У любого бегуна на длинные дистанции есть забеги, исход которых по прошествии какого-то времени невозможно объяснить. У меня их два. Первый состоялся, когда мне было тринадцать лет, на первом году обучения в старшей школе. Имея месяц тренировок за плечами, я принял участие в кроссе в Кеймбридже, в канадском Онтарио, остальные участники оказались на два года старше меня. Причем среди них был один из лучших бегунов на длинные дистанции в своей возрастной группе в нашей провинции. Даже сейчас, сорок лет спустя, я отлично помню тот забег. Пристроившись в самом начале к лидерам и не отставая от них, я бежал до полного изнеможения и каким-то непостижимым образом финишировал вторым. Я говорю «непостижимым образом», потому что тот забег так и остался единственным действительно успешным выступлением на длинную дистанцию в моей жизни, хотя моя карьера бегуна на средние дистанции в школе достойна похвалы. За все остальное время занятий бегом я не смог реализовать свой потенциал на дистанциях длиннее 1500 м.

За одним исключением. Два года назад, в пятьдесят один год, я пробежал волшебные 5 км на небольшом городском пробеге в Нью-Джерси, придя на финиш на минуту раньше, чем во всех предыдущих пятикилометровых забегах, в которых я выступал с момента возвращения к спорту в категории «мастерс». В тот летний день в Нью-Джерси я внезапно снова стал тем тринадцатилетним мальчиком, которым был сорок лет назад. Я мечтал о великом. Я поражался своим способностям в беге. А что потом? Я остался середнячком.

Как одержимый человек, особенно в том, что касается бега, я долго ломал голову над странными результатами этих двух забегов. В поисках ответа я обратился к спортивным дневникам, которые хранятся у меня с подросткового возраста. Были ли какие-то намеки на успех на раннем этапе тренировок? Делал ли я что-то особенное? Тот последний пятикилометровый забег оставил мне гораздо больше материалов: на протяжении месяцев часы Garmin сохраняли каждую тренировку из тех, что привели меня к этому старту. Еще больше данных они выдали мне с забега: темп, каденс и временные отрезки. Не раз в преддверии соревнований я пытался точно воспроизвести все, что я делал при подготовке к личному рекорду в Нью-Джерси. Я хочу, чтобы снаряд упал дважды в одно место. Этого не происходит, и я начинаю кое-что подозревать: я не совсем понимаю, как совершить подвиг выносливости. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню: я — идеальная аудитория книги Алекса Хатчинсона.

Несколько слов об Алексе. Мы оба канадцы и оба бегуны. Однако он больше канадец (поскольку все еще живет там, а я нет) и гораздо лучший бегун, чем когда-то был я. Однажды он пригласил меня на интенсивную пробежку по кладбищу в Северном Торонто, куда субботним утром он обычно зовет друзей. Насколько помню, финишировал я последним — или предпоследним, поскольку один из участников снизошел до моего темпа. После первого поворота Алекс исчез из виду. Читая далее, вы увидите, что Алекс пишет о тайнах выносливости как естествоиспытатель, фанат спорта и внимательный наблюдатель за деятельностью человека, а также как участник процесса. Он тоже знает об аномальных гонках, которые необходимо объяснить.

Однако это не книга о беге. Ему посвящено много работ, и как бегун я прочел их немало. Это своего рода рассказы для своих: как бежать, с носка или с пятки, надо ли стремиться к каденсу 180 шагов в минуту. Эти книги освещают вопросы, интересные только бегунам, которые вовлечены в процесс до кончиков пальцев ног.

Но одно из многих удовольствий от этой книги — то, как убедительно Хатчинсон раздвигает границы. В одном из моих любимых отрывков из главы о боли он пишет о попытке Йенса Фогта побить рекорд в часовой велогонке. Как известно, Фогт был равнодушен к боли. Но, как пишет Хатчинсон, когда гонщик, побив рекорд, слез с велосипеда, ему было очень тяжко: «На него обрушилась боль, которую он выталкивал на задворки сознания».

Это история о велоспорте, но Хатчинсону она позволила задать куда более глубокий и актуальный вопрос: как физиология связана с психологией? В самых разных сферах человеческой деятельности достичь успеха возможно, только выйдя из зоны комфорта. Как же мы относимся к этой боли? Как сигналы протеста, которые подает нам мозг, действуют на физическое желание продолжать движение? Чтобы оценить этот эпизод, не нужно быть одержимым велосипедистом. Эта история, вероятно, убедит вас в том, что не стоит становиться маньяком велоспорта. «Болело все, — сказал Фогт. — Шея — оттого что я держал голову низко в аэродинамической посадке. Локти — потому что я удерживал верхнюю часть корпуса в определенном положении. Легкие горели от боли и жаждали кислорода. Сердце болело оттого, что постоянно молотило. Спину жгло, а еще и задница! Я был в самом логове боли». Мне даже читать этот отрывок было больно!

Поможет ли эта книга решить загадку аномальных гонок? В каком-то смысле да. Моя проблема, как я теперь понимаю, в том, что я пытался понять смысл своих действий, используя абсурдно упрощенную модель выносливости. Моим результатом было время гонки. И поэтому я двигался в обратном направлении, пытаясь определить входящие ресурсы, благодаря которым это стало возможным. Отдыхал ли я перед гонкой день или два? Насколько быстро я бегал в гору на тренировке за неделю до гонки? Есть ли то, что можно понять, проанализировав последнюю интервальную тренировку? Данные, полученные со спортивных часов с GPS, заставляют нас еще больше думать в этом направлении: появляется желание нарисовать простую картину того, как и почему наше тело движется. Я обещаю вам: после того, как вы прочтете эту книгу, вы никогда уже не согласитесь на простую картину. Есть много того, о чем вам не расскажут часы Garmin. К счастью, для этого у нас есть Алекс Хатчинсон.

Знаменитая гоночная трасса «Формулы-1» национального автодрома Монцы уютно устроилась в лесах бывшего королевского парка к северо-востоку от Милана, а кабина спортивного комментатора на ней — бетонный островок, висящий в воздухе прямо над полотном. Сидя на этом головокружительном наблюдательном пункте, я пытаюсь придумать вразумительные комментарии для почти тринадцати миллионов человек со всего мира[1], многие из которых, чтобы посмотреть репортаж, специально поднялись с постели среди ночи. А я всё больше нервничаю.

Проходящий подо мной забег очень бурно и долго обсуждался, но уже близится к концу — и в его успех мало кто верил. Действующий олимпийский чемпион на марафонской дистанции Элиуд Кипчоге уже час сорок кружит по трассе, прячась от ветра за изысканно слаженным строем бегунов. И, что удивительно, он держит темп, позволяющий ему пробежать 42 км менее чем за два часа. Учтите, что мировой рекорд в марафоне составляет 2:02:57[2], а счет при установке новых обычно идет на дающиеся очень нелегко секунды. Понятно, почему выступление Кипчоге не дает мне спокойно, без удивления и трепета, наблюдать за происходящим. На гигантских экранах передо мной мелькают подробные статистические данные о ходе его бега, но мои мысли уносятся прочь от цифр. Мне хочется выскользнуть из кабины и оказаться рядом с трассой, почувствовать звенящее напряжение толпы, услышать хриплое дыхание пробегающего мимо спортсмена, заглянуть ему в глаза, пока он все глубже погружается в неизвестность.

В 1991 году бывший бегун из команды Университета Аризоны Майкл Джойнер, учась в ординатуре в клинике Мэйо в Миннесоте, предложил провокационный умозрительный эксперимент. По мнению физиологов, пределы выносливости в беге определяют три параметра: аэробная выносливость (максимальное потребление кислорода, или VO₂max, аналог объема автомобильного двигателя), экономичность бега (уровень его эффективности, аналог расхода бензина) и лактатный порог, который определяет, какую мощность «двигателя» вы можете поддерживать в течение долгого времени. Исследователи измеряли эти величины у многих профессиональных бегунов: те, как правило, демонстрировали очень хорошие значения по всем трем параметрам и исключительные — по одному или двум из них. Джойнер размышлял: что же произойдет[3], если один бегун будет обладать исключительными — но вполне доступными человеку — значениями по всем трем параметрам? Согласно расчетам исследователя, этот бегун сможет преодолеть марафон за 1:57:58.

Реакция на его статью, опубликованную в Journal of Applied Physiology, в основном была недоуменная. «Многие почесали в затылке», — вспоминает Джойнер[4]. Установленный в 1988 году эфиопским бегуном Белайне Денсамо мировой рекорд на марафонской дистанции составил 2:06:50. Джойнер в середине 1980-х впервые предположил, что марафон можно пробежать менее чем за два часа, и тогда никто не обратил на эту нелепую (как казалось всем) идею внимания, а статью даже не принимали к публикации. Однако указанный Джойнером и на первый взгляд невозможный результат не был обычным предсказанием. Он оказался своего рода вызовом коллегам-ученым. В некотором смысле расчеты Джойнера стали апофеозом столетних попыток количественно оценить пределы человеческой выносливости. Уравнения говорили: смотрите, как быстро может бежать человек. Так чем же объясняется пропасть между теорией и реальностью? Был ли это вопрос времени и идеальный бегун еще не появился на свет, или не случилась та самая идеальная гонка? А может, мы чего-то не понимали о выносливости?

Время шло. В 1999 году марокканский бегун Халид Ханнуши стал первым, кто выбежал из 2:06. Через четыре года кениец Пол Тергат первым пробежал быстрее 2:05; а еще через пять лет эфиопский бегун Хайле Гебреселассие преодолел рубеж 2:04. К 2011 году, когда Джойнер вместе с двумя коллегами опубликовали в Journal of Applied Physiology исправленную статью[5] под заголовком «Марафон за два часа: кто и когда?», идея уже не казалась неправдоподобной. Журнал опубликовал беспрецедентное количество — тридцать восемь (!) ответов других исследователей, размышляющих о различных факторах, которые могли бы приблизить это достижение. В конце 2014 года, вскоре после того, как кениец Деннис Киметто впервые уложился в 2:03, ассоциация во главе с британским спортивным ученым Яннисом Пициладисом объявила о планах преодолеть двухчасовую отметку в ближайшие пять лет.

Но до желаемого результата оставалось еще немало: 2 минуты 57 секунд. В 2014 году журнал Runner’s World попросил меня[6] провести всесторонний анализ физиологических, психологических и внешних факторов, одновременно необходимых для того, чтобы человек смог пробежать марафон за два часа. Изучив горы данных и проконсультировавшись с экспертами по всему миру, в том числе с Джойнером, я представил десять страниц диаграмм, графиков, схем и аргументов, предсказывая, что барьер будет преодолен в 2075 году.

Эта дата внезапно всплыла в моей голове в октябре 2016 года, когда мне неожиданно позвонил тогдашний главный редактор журнала Runner’s World Дэвид Уилли. Он сообщил, что Nike, крупнейший спортивный бренд в мире[7], готовится представить «сверхсекретный» проект, в результате которого всего за шесть месяцев будет подготовлен марафонский забег быстрее двух часов. Нам предложили заглянуть за кулисы, чтобы поддержать инициативу, которую они окрестили Breaking-2. Я не знал, смеяться мне или закатывать глаза, но отказаться не смог и согласился через несколько недель прибыть в штаб-квартиру Nike в Портленде, пригороде Бивертона, чтобы выслушать их предложение. Если кто-то и должен был развенчать популистский рекламный ход, то, как я полагал, исследование для моей предыдущей статьи в журнале Runner’s World подготовило меня для этого как нельзя лучше.

В феврале 1996 года, холодным субботним вечером, в университетском городке Шербрук провинции Квебек я — в который раз — ломал голову над одной из величайших загадок выносливости. Ее задал Джон Лэнди — крепко сложенный австралиец, второй человек в истории, пробежавший милю быстрее четырех минут, один из самых знаменитых «вторых» в спорте. Весной 1954 года, после многих лет напряженной работы, более века соревнований на время и тысячелетий эволюции, Роджер Баннистер опередил его в преодолении четырехминутного рубежа всего на сорок шесть дней. Летом того же года на Играх Содружества[10] первый и единственный раз сошлись в очном поединке два бегуна, пробегавших на тот момент милю быстрее четырех минут. Самый драматичный момент того забега запечатлен на многочисленных плакатах, а в Ванкувере даже открыли огромную статую спортсмена. На протяжении почти всего забега Лэнди лидировал, но перед самым финишем оглянулся через левое плечо — как раз в тот момент, когда Баннистер проскользнул справа. Эта секунда поражения показала лишний раз, что он, как писали в заголовках британских газет, «без малого победитель»[11].

Но тайна Лэнди не в том, что он был недостаточно хорош. Как раз наоборот — он был очень хорош. В погоне за рекордом этот спортсмен на разных соревнованиях шесть раз пробежал милю за 4:02 и в конце концов заявил: «Честно говоря, я думаю, что миля за четыре минуты — это выше моих возможностей[12]. Кажется, что две секунды — это совсем немного, но для меня это все равно что пытаться пробить кирпичную стену». Затем, менее чем через два месяца после того, как Баннистер проложил путь, Лэнди пробежал милю за 3:57,9 (официальный результат в таблице рекордов — 3:58,0, поскольку тогда было принято округлять результат до ближайшей одной пятой секунды). Он отвоевал почти четыре секунды от своего лучшего результата и почти на 14 м опередил четырехминутный темп — какая стремительная, прекрасная и одновременно с привкусом горечи перемена!

Как и многие бегуны на милю и до меня, и после, я был поклонником Баннистера. Изрядно потертое издание его биографии, которую я выучил почти наизусть, прописалось на моем прикроватном столике. Но зимой 1996 года, глядя на себя в зеркало, я все больше видел Лэнди. С пятнадцати лет я пытался преодолеть свой четырехминутный рубеж на 1500 м — более скромный, чем четыре минуты на милю, потому что эта дистанция пробегается примерно на 17 секунд быстрее. В старших классах я пробежал 1,5 км за 4:02, а потом, как и Лэнди, зашел в тупик, снова и снова повторяя свои результаты в течение четырех лет. И вот, будучи двадцатилетним студентом третьего курса Университета Макгилла, я начинал думать, что достиг своего предела. Помню, как в начале сезона во время долгой автобусной поездки из Монреаля в Шербрук, куда мы с командой отправились на мало что значащие соревнования на одной из самых медленных дорожек Канады, я смотрел в окно на кружащийся снег и задавался вопросом: наступит ли когда-нибудь мой долгожданный момент трансформации, как у Лэнди?

Мы уже слышали эту, возможно, апокрифичную историю о том, что проект дорожки для манежа в Шербруке выполнен студентами инженерного факультета университета в качестве учебного задания. Получив задачу вычислить оптимальные углы наклона виражей для двухсотметровой дорожки, они взяли данные по центростремительному ускорению спринтеров мирового уровня на дистанции 200 м, забыв о главном: некоторые бегуны бегут больше одного круга. В результате получилось нечто больше похожее на велотрек, чем на беговую дорожку. Края виражей были настолько круто подняты, что большинство спринтеров не могли бежать по внешним дорожкам, не скатываясь вниз. Для бегунов на средние дистанции, таких как я, даже внутренняя дорожка была ужасно неудобной, и забеги длиной более мили приходилось проводить на внутренней разминочной дорожке.

Чтобы уложиться в четыре минуты, мне нужно было бы бежать, четко выверяя каждый шаг, и каждый круг преодолевать в темпе всего на две десятых секунды быстрее, чем в моем лучшем забеге на 4:01,7. Я решил, что при отсутствии достойных соперников похожая на американские горки дорожка в Шербруке — это не то место, где хочется прилагать такие усилия. Я решил бежать как можно легче, экономя силы для соревнований следующей недели. В предшествующем моему забеге Тамбра Данн из нашей команды бежала 1500 м. Она почти сразу бесстрашно вышла вперед и далеко убежала от своих соперниц, как метроном отщелкивая круг за кругом в одиночестве. Тамбра финишировала, значительно улучшив личный рекорд, и выполнила норматив для участия в университетском чемпионате страны. Внезапно все разумные расчеты и бесконечные стратегии показались мне нелепыми и утомительными. Я здесь для того, чтобы соревноваться, почему бы просто не бежать в полную силу?

На пятьдесят шестой день напряженного лыжного путешествия[24] Генри Уорсли взглянул на цифровой дисплей GPS-навигатора и остановился. «Вот и все, — объявил он с горькой улыбкой, воткнув лыжную палку в снежный наст, — мы это сделали!» Дело шло к вечеру 9 января 2009 года. Ровно за сто лет до этого британский исследователь Эрнест Шеклтон установил британский флаг во имя короля Эдуарда VII на Антарктическом плато именно в этом месте: 88°23’ ю. ш., 162° в. д., всего в 180 км от Южного полюса. В 1909 году это была самая южная точка, покоренная человеком[25]. Уорсли, ветеран Особой воздушной службы Британии, известный своим резким характером и долго боготворивший Шеклтона, пустил «слезу облегчения и радости» под толстыми стеклами полярных очков в первый раз с тех пор, как ему исполнилось десять лет (позже он объяснил: «Плохое самочувствие сделало меня более чувствительным»). Тогда он и его спутники, Уил Гоу и Генри Адамс, развернули палатку и зажгли огонь под чайником. Температура воздуха была –35°C.

Шеклтон был разочарован тем, что дошел только до точки 88°23’ ю. ш. За шесть лет до этого в составе исследовательской экспедиции Роберта Фалькона Скотта он был одним из тех троих, кто установил рекорд, добравшись до самой южной точки — 82°17’. Однако Скотт объявил, что его физическая слабость не дает группе двигаться вперед, и с позором отправил Эрнеста домой[26]. Одержимый желанием доказать себе, что может превзойти наставника и дойти до полюса, Шеклтон вернулся в Антарктиду, возглавив экспедицию 1908–1909 годов. Однако она с самого начала стала тяжелым испытанием для всех четырех участников. К тому моменту, как четвертая и последняя маньчжурская пони Сокс исчезла в трещине ледника Бирдмора (через шесть недель после начала экспедиции), участники уже шли на сокращенном рационе, и вероятность достижения цели все снижалась. Но Шеклтон решил дойти как можно дальше. Он признал 9 января неизбежное. «Мы отстрелялись, — писал он в дневнике. — Наконец вернемся домой. О чем бы мы ни сожалели, мы сделали все возможное».

Столетие спустя Уорсли считал этот момент очень показательным и многое говорящим о Шеклтоне как о руководителе: «Решение повернуть назад[27], — утверждал он, — вероятно, одно из величайших решений, принятых за всю историю исследований». Уорсли был потомком шкипера корабля Шеклтона «Эндьюранс», Адамс — правнуком помощника Шеклтона в экспедиции 1909 года, а Гоу был женат на внучатой племяннице Шеклтона. Все трое решили почтить память предков и пройти маршрут длиной 1320 км без посторонней помощи. Затем они хотели сделать то, что их предкам не удалось: дойти последние 180 км до Южного полюса, откуда их должен был забрать и доставить на базу небольшой самолет Twin Otter. Шеклтону же пришлось развернуться и пройти все 1320 км до базового лагеря. Обратный путь, как и большинство маршрутов в великую эпоху исследований, превратился в отчаянную борьбу со смертью.

Каковы были пределы, с которыми столкнулся Шеклтон? Не только собачий холод. Участники экспедиции поднялись более чем на 3000 м над уровнем моря, и каждый ледяной вдох давал только две трети необходимого организму кислорода. Пони выбыли на раннем этапе пути, и участникам пришлось самим тащить сани, которые в начале пути весили около 230 кг, — постоянная серьезная нагрузка на мышцы. Они сжигали от 6000 до 10 000 калорий в день (так показывают исследования состояния современных полярных путешественников[28]), а питались половиной рациона. К концу своего безжалостного четырехмесячного путешествия они израсходовали около миллиона калорий, аналогично и в последующей экспедиции Скотта в 1911–1912 годах. Южноафриканский ученый Тим Ноукс утверждает, что эти две экспедиции были «величайшими человеческими достижениями с точки зрения длительной физической выносливости всех времен».

Шеклтон не был знаком со всеми этими факторами. Он, конечно, знал, что ему и его людям необходима пища, но остальная внутренняя работа человеческого организма для него оставалась тайной. Однако уже были сделаны первые шаги к ее раскрытию. За несколько месяцев до отплытия корабля Шеклтона «Нимрод» в Антарктиду с острова Уайт, в августе 1907 года, ученые из Кембриджского университета опубликовали отчет об исследованиях молочной кислоты[29], явного врага мышечной выносливости, так знакомого не одному поколению спортсменов. Взгляд на молочную кислоту кардинально изменился за прошедшее столетие (например, внутри организма на самом деле присутствует лактат[30] — отрицательно заряженный ион, а не молочная кислота), но эта статья ознаменовала начало новой эры исследований человеческой выносливости. Если понимать, как работает машина, можно вычислить ее конечные пределы.

Чтобы успеть на паром, Диане Ван Дерен нужно было пробежать 58 км[73], уложившись в восемь часов. Обычно это не проблема для бывалого ультрамарафонца, но тот случай был особенным: суровая местность, проливной дождь и сбивающие с ног ветры — последствия урагана «Берил». К тому же за предыдущие 19 дней и 1448 км пути по трассе Mountains-to-Sea Trail через Северную Каролину накопилась усталость и образовались ужасные мозоли. Мало того: справа от Ван Дерен из темноты раздался «дикий и злобный» рев, изрядно напугав ее. «Что это?» — крикнула она проводнику, сотруднику компании, спонсировавшей ее попытку, Чаку Миллсэпсу. Он успокоил ее, что это всего лишь самолет, но на всякий случай они пристегнулись друг к другу перед тем, как пересечь продуваемый ветром мост.

Ценой вопроса во всем этом хаосе была попытка Ван Дерен установить новый рекорд в трейле[74] длиной 1000 миль (1609,34 км): если они не успеют на паром с острова Сидар на остров Окракок в час дня, то уложиться в 24 дня, 3 часа и 50 минут не получится. Пятидесятидвухлетняя спортсменка была настоящим экспертом в медленных пытках ультрамарафонами. Она протащила двадцатикилограммовые сани 692 км по замерзшей тундре и выиграла гонку Yukon Arctic Ultra (да, она заняла второе место, но ни одна другая женщина не дошла до финиша), поднималась на пик Аконкагуа высотой 6961 м в составе исследовательской экспедиции клиники Мэйо, изучающей пределы человеческих возможностей, занимала высокие места в самых изнурительных гонках на 100 миль (161 км) — и длиннее — по всему миру. Однако, чтобы добраться до парома, нужно было совершить рывок, несмотря на убитые ноги. Диана бежала уже около трех недель от рассвета до заката, почти без остановок, лишь иногда делая паузы, чтобы дать возможность команде поддержки из North Face заклеить ее покрытые мозолями ноги пластырем и запихнуть ей в рот еду. На сон у нее уходило не более трех часов в сутки, а иногда и вовсе только час.

К счастью, у Ван Дерен было преимущество, по крайней мере, уникальная особенность, которая, видимо, и помогала ей заставить организм превзойти свои возможности, с чем не справились многие потенциальные ультрамарафонцы. Когда ей было тридцать семь, ей сделали плановую операцию на головном мозге, удалив фрагмент височной доли размером с мяч для гольфа — основную причину эпилептических приступов, от которых она страдала два-три раза в неделю в течение нескольких лет. Приступы прекратились, однако появились новые неврологические расстройства: плохая память, нарушение ориентации в пространстве и способности отслеживать время. В 2011 году журнал Runner’s World окрестил ее «дезориентированным экспрессом», отметив, что «она могла пробегать сотни миль и часто при этом не понимать, сколько уже бежит». Казалось бы, серьезная помеха, но она начала участвовать в соревнованиях именно после операции. Иными словами, чтобы понять необыкновенную выносливость этой женщины, нужно начать с мозга.

Роль мозга в вопросе выносливости, возможно, самый противоречивый вопрос спортивной науки. И это не значит, что кто-то считает, будто мозг не участвует в процессе. Все, начиная с А. В. Хилла и других основоположников системы взглядов на организм как на машину, понимали: выигрывают не всегда те, кто быстро бегает, особенно если они принимают неверные тактические решения, не умеют поддерживать нужный темп или не хотят немного пострадать. Согласно этому мнению тело устанавливает границы, а мозг диктует, как близко вы подходите к ним. Но с конца 1990-х южноафриканский врач и ученый Тим Ноукс стал утверждать, что эта картина недостаточно полная и на самом деле один только мозг определяет и обеспечивает кажущиеся физические ограничения, с которыми мы сталкиваемся во время длительной физической нагрузки. Это утверждение повлекло серьезные и неожиданные последствия, а уровень его достоверности два десятилетия спустя все еще вызывает горячие споры.

Особый тон дискуссии связан и с самим Ноуксом, который уже четыре десятилетия практически непрерывно конфликтует со своими коллегами и борется с традиционными теориями, и с его идеями. «Похоже, Тим — сам себе злейший враг, — говорит Карл Фостер, директор Лаборатории деятельности человека Университета Висконсин-Ла-Кросс и бывший президент Американского колледжа спортивной медицины, считающий Ноукса своим другом. — Он очень сильная личность, и ему в голову приходят по-настоящему стройные, новаторские идеи, но вместо того, чтобы сказать: “Ух ты, я нашел лучший способ объяснить это явление”, он говорит: “Все остальные заблуждаются”». Сам Ноукс отрицает, что когда-либо заявлял, будто все остальные неправы. «Конечно, я считаю, что они ошибаются, но не собираюсь говорить им об этом, — любезно пояснил он в электронном письме. — Я просто излагаю то, что считаю правдой». В любом случае, признает Фостер, если вы хотите бросить вызов веками накопленному знанию, «необходимо мутить воду».

Ноукс начинал заниматься греблей в студенческой команде[75] Университета Кейптауна, но его путь резко изменился, когда однажды утром в начале 1970-х тренировку отменили из-за сильного ветра. Его товарищи по команде отправились домой, а Ноукс решил остаться и побегать вокруг ближайшего озера. Через сорок минут его охватило незнакомое ощущение — классическая и неуловимая эйфория бегуна. Отчасти благодаря этой причуде химии мозга он быстро увлекся новым видом спорта и в итоге переключил свои профессиональные интересы с клинической медицины на исследования, связанные с бегом. Он пробежал более семидесяти марафонов и ультрамарафонов, в том числе семь раз финишировал на знаменитом пробеге на 90 км Comrades Marathon в Южной Африке.

В лаборатории у него довольно рано проявилась склонность к «разрушению стереотипов», как это называет Фостер. На знаменательной конференции спортивных ученых перед Нью-Йоркским марафоном 1976 года[76], в разгар первого бума бега трусцой, большинство докладчиков рассказывали о невероятной пользе бега для здоровья. Ноукс же представил отчет с описанием сердечного приступа у опытного марафонца, пошатнув популярное тогда представление о том, что бегуны на длинные дистанции не подвержены закупорке артерий. В 1981 году он сообщил о случае с сорокашестилетней Элеонорой Сэдлер[77], упавшей в обморок во время Comrades Marathon, и диагностировал ее проблему как гипонатриемию, вызванную слишком большим количеством выпитой жидкости, а не более распространенную, когда спортсмены пьют слишком мало. Потребовалось еще два десятилетия — и несколько смертей[78], — прежде чем научное сообщество полностью признало опасность чрезмерного употребления жидкости во время физических упражнений.

В том же году Ноукс стал одним из основателей Лаборатории спортивных достижений, расположенной в подсобном помещении отделения физиологии Университета Кейптауна. В их распоряжении был единственный велотренажер и почти не работающая беговая дорожка. Исследователи начали приглашать в лабораторию спортсменов и определять максимальный объем потребляемого кислорода, потому что, как считал Ноукс, «чтобы быть специалистом в области спорта в 1981 году, необходимо было иметь аппарат для определения VO₂max». Однако довольно быстро Ноукс разочаровался во взглядах А. В. Хилла. Однажды в самом начале работы лаборатории он с разницей меньше часа протестировал известного бегуна на средние дистанции Рики Робинсона[79] и победительницу ультрамарафона Comrades Исавель Рош-Келли[80]. И, несмотря на очень разную скорость бега, показатели VO₂max у них оказались одинаковые. Ноукс сделал вывод: «Ясно, что показатель VO₂max бесполезен, потому что у мужчины, пробегающего милю быстрее четырех минут, он ничуть не выше, чем у женщины, имеющей результат на миле пять минут».

В следующие десять лет Ноукс искал способы лучше предсказать и измерить уровень выносливости, а также другие объяснения очевидных пределов, в которые упирались бегуны (такие как Робинсон и Рош-Келли), когда в конце теста из-за усталости были вынуждены сойти с беговой дорожки. Хилл и его последователи сосредоточились на кислороде: на предельных режимах работы организма сердце было неспособно доставить больше кислорода к мышцам или мышцы не могли извлекать больше кислорода из кровотока. Первая идея Ноукса, как альтернатива VO₂max, появилась в конце 1980-х и заключалась в том, что ограничивающий фактор — сократительная способность[81] самих мышечных волокон; но эта теория потерпела крах.

К 1990-м Ноукс стал всемирно известным гуру бега, благодаря бессмертной классической научно-популярной «Библии бега» (Lore of Running) — фолианту на 944 страницы[82], впервые вышедшему в 1985 году. В 1996 году Тим Ноукс получил одно из самых почетных предложений в мире физиологии физической нагрузки: выступить на Мемориальных лекциях в честь Джабиза Вольфе[83] на ежегодном собрании Американского колледжа спортивной медицины. Верный своей репутации, он решил поразглагольствовать перед авторитетной аудиторией о том, как все собравшиеся упрямо придерживаются «заскорузлых и замшелых» старых теорий, которые не подтверждаются «эмпирической наукой». И при подготовке к этому выступлению он неожиданно понял, почему смерти от истощения — как та, что постигла Генри Уорсли, — столь редки. Какой бы характер ни носили наши ограничения, что-то явно мешает нам слишком сильно выйти за пределы. И это не что иное, как мозг.

История исследований мозга — это в некотором смысле история несчастных случаев и болезней. Возьмем случай Финеаса Гейджа, двадцатипятилетнего железнодорожного рабочего, у которого в 1848 году при взрыве на строительных работах железный прут длиной более метра прошел навылет через щеку и верхнюю часть черепа. Странным образом Гейдж выжил, но удивительнее всего было то, как изменилась его личность. Вежливый, квалифицированный человек после повреждения лобной доли вдруг стал грубым и ненадежным: врач сказал его друзьям, что «Гейдж перестал быть Гейджем»[84]. С тех пор мы многое узнали о том, как работает мозг, наблюдая за характерными изменениями, следующими за повреждением различных его частей. Набор странных и в основном печальных трансформаций похожего типа деликатно и человечно описаны покойным неврологом Оливером Саксом.

У Дианы Ван Дерен первые тревожные признаки появились, когда ей было всего два года и четыре месяца. Тогда во время продолжительного припадка ее отвезли в больницу, где она, обложенная льдом, почти час билась в конвульсиях. После этого какое-то время не обнаруживалось никаких видимых последствий; Ван Дерен выросла, стала известной теннисисткой, вышла замуж и родила двоих детей. Когда ей исполнилось двадцать девять и она была беременна третьим ребенком, приступы вернулись и в течение следующих нескольких лет становились все сильнее. Работая с неврологами из Университета Колорадо, она в конце концов решила сделать частичную правостороннюю лобэктомию, удалив часть мозга, отвечающую за припадки. Операция прошла успешно, приступы прекратились, но за это пришлось заплатить.

Еще до операции Ван Дерен считала бег полезным для своего здоровья. Когда она чувствовала «ауру» — необычное нетелесное ощущение, сигнализирующее о надвигающемся приступе, — ей часто удавалось справиться с ним, покинув дом и отправившись бегать, иногда в течение нескольких часов. После операции она продолжала бегать и с каждым разом забиралась все дальше по тропам вокруг дома, расположенного к югу от Денвера. Вскоре Диана преодолевала расстояния, которые испугали бы даже самых сильных бегунов, и в 2002 году она первый раз стала участницей пятидесятимильного (80 км) ультрамарафона по пересеченной местности, где, кроме нее, участвовал еще только один спортсмен. Дистанция в 50 км оказалась всего лишь ступенькой к 100 милям, что, в свою очередь, привело Ван Дерен к многодневным гонкам, таким как Yukon Arctic Ultra, а в итоге — к трехнедельному штурму трассы Mountains-to-Sea Trail в Северной Каролине в 2012 году.

В последние дни рекордного забега ноги Ван Дерен были так истерзаны, что ей приходилось сначала ползти по тропе, а возможность встать и опереться на ноги она получала, только когда начинал действовать эффект обезболивания, который дают эндорфины. И затем одна за другой начинался отсчет каждой мили. К 12:20 дня, на двадцатый день Диане и Миллсэпсу пришлось ускорить бег, потому что они находились в 6,5 км от парома на Окракок, который отчаливал в час дня, а успеть на него было необходимо. Они сели на паром за считаные минуты до отправления, и паромщик ответил им на вопрос, что за «гул самолета» они слышали: «Должно быть, вы прошли через торнадо»[85], — удивился он. Два дня спустя Ван Дерен поднялась на двадцатишестиметровую дюну в парке Jockey’s Ridge State Park и тем самым завершила маршрут с новым рекордом: 22 дня, 5 часов и 3 минуты. «Это, — сказала она небольшой группе поддержки, — самое сложное, что мне когда-либо удавалось сделать»[86].

Нейропсихолог Дон Гербер, работавший с Ван Дерен в клинике Крейга в Денвере, опубликовал статью в журнале Runner’s World. Он предположил, что именно благодаря операции на мозге она могла начать бегать лучше. Часть мозга спортсменки была повреждена, поэтому «мозг Дианы воспринимает боль не так, как ваш или мой», — писал автор.

Ван Дерен отвергает это предположение. «Все думают: “О, отлично, ты не чувствуешь боли”, — утверждала она в собственной статье. — Это ерунда. Что значит “я не чувствую боли”?[87] Я чувствую ее. Я просто прорываюсь сквозь нее». И это правда: страдания спортсменки во время гонки в Северной Каролине были очевидны.

Однако трудно отделаться от ощущения, что то, как Ван Дерен переносит требующие выносливости длительные нагрузки, в корне отличается от того, как это происходит у большинства людей. Она не может прочесть карту или определить, где именно находится сейчас на маршруте, поэтому не думает о пути, который еще предстоит преодолеть. Она также не зацикливается на уже затраченных усилиях. «Я могла бы бежать уже две недели[88], но, если бы кто-то сказал мне, что сегодня первый день гонки, — пошутила она однажды, — я бы сказала: “Отлично, давайте начнем!”». У нее просто нет выбора, кроме как сосредоточиться на задаче движения вперед: шаг, затем еще один. Из-за частичной потери способности ощущать время ей не приходилось решать задачу распределения сил по дистанции и поддержания нужного темпа. Она всегда в роли зайца, а не черепахи. Это, если отбросить Эзопову мораль[89], имеет свои преимущества.

Чтобы испытать волшебное чувство борьбы разума с мышцами, нет ничего лучше, чем стоять на финише Comrades Marathon — самого большого, старого и престижного ультрамарафона в мире[90] (он длиннее стандартной марафонской дистанции в 42 км), — когда стрелка часов приближается к двенадцати часам, моменту закрытия финиша. Когда спортсмены вбегают на крикетный стадион в прибрежном городе Дурбан, они преодолели 90 км по беспощадным холмам под яростным южноафриканским солнцем, их четырехглавые мышцы истерзаны спусками не меньше, чем легкие от подъемов (в нечетные годы маршрут проходит в обратном направлении, заканчиваясь в городе Питермарицбург, дальше от моря).

В 2010 году я был в числе тысяч зрителей на стадионе, отсчитывая последние секунды, когда директор соревнований занял свое место на финишной прямой спиной к приближающимся бегунам и направил стартовый пистолет в небо. Чтобы попасть в список пробежавших дистанцию и получить желанную медаль финишера, необходимо пересечь линию до того, как будет произведен выстрел, знаменующий истечение двенадцати часов с момента старта. Собрав последние резервы силы воли, бегуны, находящиеся уже почти у цели, изо всех сил заставляют шевелиться разбитые ноги, чтобы сделать последний, отчаянный рывок. Раздался выстрел, и один человек, пошатываясь, пересек линию в 11:59:59; в нескольких шагах позади него другой бегун под звуки вувузел, издевательски вещающих о поражении, отскочил от бесцеремонных охранников, сцепивших руки и перекрывших финишный коридор.

Я приехал в Южную Африку по заданию журнала Outside, чтобы написать о нигилистических представлениях Тима Ноукса о мозге. Зацепкой для моей истории стал дебют американского бегуна Джоша Кокса в Comrades: он только что установил впечатляющий рекорд США на 50 км — 2:47:17. Я полагал, что если он справится с дистанцией, то он и Ноукс, который также был в Дурбане и смотрел соревнование, смогут помочь четче понять природу пределов организма, которые ему пришлось преодолеть. А если нет, история получится еще лучше. «Единственное, что гарантировано в подобном мероприятии, — это боль, — слишком пророчески сказал мне Кокс, когда мы встретились за кофе за день до гонки. — Вы должны поприветствовать ее и сказать: “Ну вот и ты, мой друг”». Однако надежды Кокса угасли всего через несколько миль после старта из-за постоянных приступов желудочных колик и диареи, и он вынужден был перейти на шаг. Каким бы знакомым ни был этот провал для марафонцев, это были не те пределы, о которых я надеялся написать (в конце концов эта история не сложилась).

Однако этот забег дал мне прекрасный повод совершить паломничество в один из храмов современной физиологии физической нагрузки: на следующий день я полетел на другой конец страны, чтобы провести неделю в лаборатории Ноукса в Университете Кейптауна. У шестидесятилетнего Ноукса были седеющие виски, почти постоянная ухмылка, выражающая всю гамму эмоций — от недоверия до восторга. Из офиса на четвертом этаже открывался вид, похожий на изображение с открытки, — легендарная Столовая гора. Вдоль стен стояли шкафы с музейной коллекцией спортивных сувениров: вырезки из журналов в рамках, подписанные джерси для регби, потрепанные старые кроссовки Onitsuka Tiger. В первый день мы проговорили четыре часа почти без остановки («Обычно я стараюсь не тратить время на ланч, — сказал он немного извиняющимся тоном, когда я предложил сделать перерыв. — Но вы можете прерваться, если хотите»), и он продолжил рассказывать о происхождении теории, известной как «теория центрального регулятора».

В своей основной лекции на конференции в Американском колледже спортивной медицины в 1996 году Ноукс утверждал, что концепция А. В. Хилла относительно VO₂max в корне неверна: физическое истощение не является следствием неспособности сердца перекачивать достаточное количество кислорода к мышцам. Иначе, рассуждал он, само сердце и, возможно, мозг также будут испытывать недостаток кислорода, что приведет к катастрофическим последствиям. Он любил показывать знаменитую фотографию южноафриканского марафонца Джозии Тхагване, сделанную через несколько секунд после победы в Олимпийском марафоне 1996 года, где он бежал по дорожке рядом с серебряным призером Ли Бонг-Джу, которого опередил всего на три секунды. «Вы видите, что он не мертв? — говорил Ноукс, указывая на Ли. — И о чем это нам говорит? О том, что он мог бы бежать быстрее».

Но если представления Хилла о кислороде ошибочны, какова же альтернатива? Ноукс чувствовал, что без мозга здесь не обошлось, и в статье 1998 года он ввел понятие «центральный регулятор»[91], позаимствовав его у А. В. Хилла, использовавшего этот термин на семьдесят лет ранее. Но подробности не были ясны. В течение следующего десятилетия, работая с такими специалистами, как Алан Сен-Клэр Гибсон[92] (на тот момент сотрудник Университета Кейптауна), Фрэнк Марино[93] (Университет Чарльза Стерта в Австралии), а также с рядом других студентов и аспирантов его собственной лаборатории, он начал собирать целостную картину, основанную на двух ключевых утверждениях. Во-первых, ограничения, с которыми мы сталкиваемся во время упражнений, — это не следствие слабости мышц: они заранее устанавливаются мозгом, чтобы не дать организму достичь точки, в которой он не сможет нормально функционировать. Во-вторых, мозг налагает эти ограничения, контролируя, какая доля мышечных волокон задействована при данном уровне усилий (об этом мы подробно поговорим в главе 6).

Первое утверждение, которое Ноукс и его коллеги называют «упреждающим регулированием», довольно тонко. Стоит остановиться на нем и подробно его рассмотреть. Задолго до Ноукса исследователи предположили, что мозг воспринимает сигналы бедствия из других частей тела и прекращает все процессы, когда предупреждения превышают критический уровень. Классический пример — упражнения в жару: если вы бежите до изнеможения на дорожке в жаркой комнате, ваш мозг перестанет управлять мышцами, когда температура тела достигнет критического порога около 40°C[94]. Но Ноукс идет дальше, утверждая, что в реальных ситуациях, например во время пробежки на 10 км в жаркий день, мозг включается задолго до того, как вы достигнете этой критической температуры. Это не значит, что температура добирается до отметки 40°C и вы падаете: вы замедляетесь и бежите в темпе, который не дает температуре подняться до этой величины.

Самое спорное утверждение состоит в том, что этот инстинкт, включающийся, когда организм начинает сам регулировать темп, не полностью осознанный: мозг заставляет вас замедляться задолго до того, как вы окажетесь в реально тяжелом физиологическом состоянии. В экспериментах, проведенных под руководством Росса Такера — ученика Ноукса, — велосипедисты в случае высокой температуры с самого начала крутили педали медленнее[95]; что особенно важно, количество мышечных волокон, задействованных мозгом, также было меньше уже с первых минут. Причем они считали, что работают столь же усердно (согласно их собственной оценке уровня прилагаемых усилий), но в их ногах сокращалось меньше мышечных волокон благодаря осторожности их центрального регулятора. По мнению Такера (которое он озвучил во время моего визита в Кейптаун), разница между традиционным и новым взглядами на роль мозга заключается в том, что «они смотрят на выключатель, а мы — на регулятор силы света».

Легко заблудиться в чаще этих обсуждений. Во время визита в ЮАР я провел много времени со студентами, аспирантами и коллегами Ноукса, изучая различные свидетельства, которые подкрепляли их взгляд на участие мозга в установлении пределов выносливости. Были известны давнишние исторические аномалии, такие как загадочно низкий уровень лактата[96] у людей, которые доводили себя до изнеможения физической нагрузкой на больших высотах, вопреки тому, что предсказывала модель Хилла. Постоянно появлялись новые наблюдения: мгновенный прирост производительности, когда вы набираете в рот углеводный напиток[97], а затем обманываете мозг, выплевывая его; марафонцы, устанавливающие мировые рекорды, несмотря на предположительно критичный уровень обезвоживания[98]; воздействующие на мозг препараты[99], которые повышают выносливость без какого-либо воздействия на мышцы или сердце.

Но когда я спросил Ноукса о единственном наиболее убедительном доказательстве в пользу его теории, он без колебаний ответил: «Последний рывок». Как у участников гонки Comrades получается после 90 км ада ускориться на финише, чтобы проскочить его до двенадцати часов? Согласно традиционной физиологии, вы постепенно утомляетесь во время бега, поскольку мышечные волокна устают и запасы топлива заканчиваются. Но потом, когда конец уже виден, вы ускоряетесь. Очевидно, что ваши мышцы были способны двигаться быстрее и на предыдущих километрах, почему же они этого не сделали? «Это показывает, что наше понимание усталости совершенно неверно, — сказал Ноукс. — Должно быть, мозг сдерживает вас во время длительных усилий, а затем высвобождает последние резервы, когда вы почти на финише и опасность миновала».

Я всегда стараюсь оценивать научные теории беспристрастно, основываясь на фактах, а не историях из жизни. Но в данном случае, когда Ноукс заговорил, я непроизвольно закивал головой. Этот феномен был не просто знаком мне — он в некотором смысле стал моим заклятым врагом. В двадцать с небольшим, после того как меня несколько лет преследовали травмы, я увеличил дистанцию с 1500 до 5000 м. Но каждый раз, когда я бежал более длинную дистанцию, мой темп постепенно замедлялся ближе к концу, и тогда я пробегал последний — огненный — круг, заставляя всех (включая себя) размышлять о том, почему же я так замедлялся на предыдущих. Сначала я списывал это на неопытность, а потом на недостаток концентрации. Вероятно, оба объяснения отчасти справедливы, но мне казалось, что есть более глубокая проблема.

К тому времени, когда я пробежал 5000 м быстрее, чем когда-либо (это случилось в идеальный вечер в Пало-Альто в Калифорнии в 2003 году), я решил, что мне нужна новая ментальная стратегия: я притворюсь, что бегу только 4000 м, и не буду беспокоиться, если мне придется просто протрусить последний километр. Я хотел бежать каждый километр в темпе 2:45, и первые три я пробежал за 2:45, 2:45 и 2:47 соответственно. Момент истины наступил, когда я «встал на колени» и поклялся пройти четвертый километр что было сил, но мало-помалу я стал отставать от группы, с которой бежал. Очередной километр разочаровал — всего 2:53. Я просто не мог бежать быстрее, и когда начался последний километр, то мой темп еще замедлился. Я откусил больше, чем мог прожевать, и теперь расплачивался за это.

В большинстве гонок на стадионе судья обозначает начало заключительного четырехсотметрового круга, звоня в колокольчик над вашим ухом. Это удобный сигнал, как для собаки Павлова, который говорит вам: страдания почти закончились. И в тот вечер на Стэнфордском стадионе я снова почувствовал странное и знакомое превращение, происходящее в моих ногах, когда прозвенел колокол. Я обогнал десяток бегунов, промчавшись последний круг примерно за 57 секунд — на десять секунд быстрее своего среднего темпа на дистанции. На последнем километре я уложился в 2:42; это был самый быстрый километр, хотя я по-настоящему ускорился только на последнем круге. И — я не знаю, как еще это подчеркнуть, — я старался изо всех сил до предпоследнего круга. Подруга, которая пришла посмотреть, спросила, не пытаюсь ли я произвести на нее впечатление, сбавляя скорость к концу забега, чтобы красиво финишировать? «Нет, — ответил я, — просто…» Но у меня не было объяснения. Я и сам этого не понимал.

Как оказалось, такое случалось не только со мной. Ноукс показал мне исследование, которое он, Такер и Майкл Ламберт опубликовали в 2006 году, анализируя график изменения темпа почти во всех забегах при установлении мировых рекордов[100] мужчинами в современную эпоху на дистанциях 800 м, 1 миля, 5 км и 10 км. Для трех длинных дистанций картина была удивительно последовательной: после быстрого старта рекордсмены переходили на устойчивый темп вплоть до заключительного этапа бега. Затем они ускорялись, хотя всю дистанцию бежали быстрее, чем обычно, и их изголодавшиеся по кислороду мышцы погружались в море вызывающих усталость метаболитов. Во всех 66 рекордных забегах на 5 и 10 км, начиная с 1920-х, кроме одного, последний километр был либо самым быстрым, либо вторым по скорости (после первого километра). Я был готов списать свой неровный темп на некомпетентность, но это были лучшие бегуны в истории в лучшие дни своей беговой карьеры. Получается, это что-то глубже, чем просто неумение поддерживать темп.

Согласно анализу 2006 года в International Journal of Sports Physiology and Performance, графики мировых рекордов в беге на длинные дистанции составляют удивительно стройную схему, которая включает быстрое пробегание финальной стадии. Ускорение на финише отсутствует в более коротком беге на 800 м по причинам, которые мы обсудим в главе 6. Промежуточные отрезки на схеме показаны каждые 400 м для двух более коротких дистанций и каждые 1000 м для двух более длинных

По мнению Доминика Миклрайта, исследователя из Эссекского университета, есть все основания полагать, что поддержание необходимого темпа — это не только вопрос выбора, но и инстинкт. Миклрайт пришел в науку необычным путем, сразу после окончания средней школы поступив в Королевский военно-морской флот, где семь лет служил водолазом на атомных подводных лодках, а затем девять лет работал полицейским в Лондоне и уже потом стал изучать психологию спорта и физических упражнений. Интерес к проблеме распределения сил по дистанции у него появился еще во время обучения погружениям на флотской службе на острове Хорси, на южном побережье Великобритании. Стажерам ставилась задача проплыть под водой на другой конец тысячедвухсотметрового соленого озера, не истратив весь запас воздуха. «Если бы вас поймали в момент, когда вы выныривали из воды[101], вас бы ударили веслом по затылку или бросили в воду подводную хлопушку, чтобы напугать вас, — вспоминает он. — Имея такой стимул, вы бы неизбежно очень тщательно обдумывали задачу расхода и сил, и кислорода — как можно более экономно».

В 2012 году Миклрайт собрал более сотни детей и подростков[102] в возрасте 5–14 лет и провел серию тестов для оценки их когнитивного развития, чтобы распределить их по четырем стадиям развития интеллекта, предложенным швейцарским психологом Жаном Пиаже. Затем дети пробежали дистанцию продолжительностью около четырех минут. Младшие на двух нижних стадиях, обозначенных Пиаже, мчались со всех ног в начале дистанции, а затем бежали «на выживание», постепенно замедляясь. Но более старшие дети, на двух более высоких ступенях по классификации Пиаже, уже использовали знакомую нам U-образную схему темпа, характерную для рекордсменов: быстрый старт, постепенное замедление, затем быстрый финиш. Иными словами, примерно в возрасте 11–12 лет наш мозг уже умеет предвидеть будущие энергетические потребности и держать что-то в резерве. По мнению Миклрайта, это пережиток далекого прошлого, когда в поисках пищи нужно было расходовать энергию, сохраняя при этом ее «неприкосновенный запас».

Не все верят аргументу Ноукса о том, что схема изменения темпа — например, рывок на финише — свидетельствует о работе центрального регулятора. Скажем, вы можете ускориться в конце, потому что наконец-то используете свои драгоценные, но ограниченные запасы анаэробной энергии — высокооктанового источника топлива, питающего организм во время коротких гонок, длящихся менее минуты. Но есть и другие намеки на то, что последний рывок не просто физиологичен.

В 2014 году группа экономистов из Университета Южной Калифорнии, Калифорнийского университета в Беркли и Чикагского университета собрала данные о времени финиша более девяти миллионов марафонцев[103] по всему миру за четыре десятилетия. Распределение времени немного напоминает классическую колоколообразную кривую, но с резкими пиками. Вокруг каждого значимого результата — три, четыре часа, пять часов — число пробежавших марафон чуть быстрее «круглого» результата больше, чем предполагает нормальное распределение, а число пробежавших чуть медленнее — меньше. Схожие, но менее выраженные всплески появляются на получасовых отметках, и даже в случае с десятиминутным шагом есть едва заметная «рябь». Жестокие метаболические потребности организма во время марафона, который неизбежно истощает запасы легкодоступного топлива, приводят к тому, что большинство людей замедляются на последних километрах. Но при правильной мотивации некоторые способны ускоряться. И только мозг может реагировать на абстрактные стимулы, такие как результат быстрее четырех часов на произвольной дистанции, например 42,2 км.

Еще одна любопытная деталь: чем быстрее двигались бегуны, тем меньше была вероятность, что они «взорвутся» на финише. Из тех, кто «выбегал» из трех часов, около 30% разгонялись на последних 2,2 км гонки; из тех, кто пытался разменять четыре часа, ускорялись 35%; более 40% тех, кто пытался преодолеть пятичасовой барьер, тоже бурно финишировали. Одно из возможных объяснений таково: во время долгих часов тренировок преданные своему делу бегуны постепенно корректировали настройки центрального регулятора, учась оставлять как можно меньше сил в резерве. Возможно, это еще один, более медленный способ достижения состояния «настоящего момента», который позволяет Диане Ван Дерен бежать на пределе. Я пытался обмануть себя и якобы забыть последний километр в гонке на дистанции 5 км. Ван Дерен, увы, о нем забывает, даже если не хочет.

С самого начала теория центрального регулятора была весьма спорной. После своей речи в 1996 году Ноукс вспоминал: «Люди очень, очень рассердились». Последовали возражения, затем возражения на возражения, и цикл продолжается уже более двух десятилетий. В статье 2008 года в журнале British Journal of Sports Medicine Ноукс утверждал, что внимание физиологов к VO₂max «породило безмозглую модель выполнения физических упражнений человеком»[104]. Рой Шепард, влиятельный почетный профессор Университета Торонто, в ответ опубликовал в 2009 году статью в журнале Sports Medicine под названием «Не пора ли отключить центральный регулятор?». После дальнейшего обмена мнениями Шепард сделал вывод: «На языке моих североамериканских коллег[105], возможно, настало время для сторонников позиции “Займись делом или заткнись”».

Споры вокруг теории Ноукса усилились с тех пор, как он вышел на пенсию, уйдя из Университета Кейптауна в 2014 году. В книге о гидратации «Перенасыщенный водой» (Waterlogged) он обвинял большинство ведущих мировых исследователей процесса гидратации (включая бывших коллег и сотрудников) в поддержке производителей спортивных напитков из коммерческих интересов. Теперь он ярый сторонник низкоуглеводного высокожирового рациона для здоровья и достижения спортивных результатов. Это заставило его отказаться от глав о питании и углеводной нагрузке в книге «Библия бега», и он заслужил дисциплинарное слушание[106], где угрожали отозвать его медицинскую лицензию после того, как он написал в Twitter совет кормящей матери: отлучить детей от груди и перевести на низкоуглеводную высокожировую диету.

Потом начались другие споры, и полемика по поводу центрального регулятора отчасти отошла на задний план. Старшее поколение физиологов, ровесников Ноукса, постепенно «отходит от дел», и их не переубедить. С другой стороны, соучредитель Американского общества физиологов физической активности Роберт Робергс говорит о влиянии Ноукса: «Большинство молодых физиологов, изучающих физнагрузку, к которым я бы причислил и себя, признают, что некоторые его выводы верны». То, что мозг играет свою роль в определении пределов выносливости, больше не вызывает сомнений; сейчас идет спор о том, как он это делает.

Чтобы ответить на этот вопрос, наверное, стоило бы заглянуть внутрь мозга во время напряженных упражнений. Благодаря достижениям в области визуализации эта задача, которая до недавнего времени была невыполнимой, сейчас перешла в разряд трудновыполнимых. Функциональная магнитно-резонансная томография, фМРТ, позволяет исследователям наблюдать изменения кровотока в разных областях мозга с большой пространственной точностью, но не способна уловить изменения, которые происходят меньше чем за секунду или две. Также исследуемый должен оставаться неподвижным внутри мощного магнита — это ограничение, которое представляет серьезные проблемы при занятиях физическими упражнениями. Во время моего визита в Кейптаун Ноукс показал мне видео разработанного в Бразилии изобретения в стиле Руба Голдберга[107]^, [108], которое позволяет участникам исследования крутить педали велосипеда, находящегося в соседнем помещении (нельзя помещать металлические предметы в той же комнате, что и магнит МРТ), с помощью трехметрового приводного вала, лежа на спине, в то время как их голова находится внутри цилиндрического отверстия магнита (для сохранения неподвижности она со всех сторон зажата подушками). Но во время первых экспериментов — их результаты опубликованы в 2015 году — не удалось довести испытуемых до изнеможения, и схемы мозговой активности остались невыясненными.

Другие исследователи пытались применить электроэнцефалографию[109] (ЭЭГ), когда на голове закрепляется сеть электродов для измерения электрической активности мозга. Ее преимущество в том, что изменения можно отследить в реальном времени. Ее недостаток — она очень чувствительна к движению тела или головы, даже моргание или блуждание взгляда искажают результаты. Подобные исследования уже дают представление о зонах мозга, отвечающих за сильную усталость организма, и, как мы увидим в главе 12, даже используются при выявлении перспективных областей для электрической стимуляции в попытке повысить выносливость.

Однако эти подходы вряд ли когда-нибудь помогут понять работу центрального регулятора. «Одна из серьезных проблем с центральным регулятором заключается в том, что он изначально изображался как определенная точка, как будто должна существовать одна структура, которая за все отвечала, — сказал мне Такер. — И люди говорили: “Покажи мне эту структуру”». Но, по его мнению, выносливость — это не просто клавиша в мозге, а сложное поведение, которое задействует почти все области мозга, что доказывает: проблема его существования (или несуществования) абстрактна и сложна.

Убедительно доказать существование центрального регулятора можно, ответив на первый и самый очевидный вопрос, который возникает у людей, когда они впервые слышат об этой теории: можете ли вы изменить его настройки? Способны ли вы получить доступ хотя бы к каким-то запасам энергии, которые скрывает ваш мозг? Нет сомнений в том, что некоторые спортсмены способны выжать из своего тела больше, чем другие, и те, кто заканчивает гонку с наибольшим запасом, очень хотели бы иметь возможность уменьшить этот резерв. Но действительно ли это следствие подсознательного решения мозга перестать использовать какие-то мышцы или, как утверждает конкурирующая теория выносливости, ориентированная на мозг, просто вопрос вашего желания?

Со времен Марко Поло не появилось ни одного простого способа пройти Шелковый путь. И путешествие Сэмюэля Маркоры длиною почти 21 000 км[110] от Лондона до Пекина на мотоцикле в 2013 году не было исключением. В отличие от Поло, Маркоре не встретились ни драконы, ни люди с песьими головами. Но ему и его попутчикам пришлось 17 часов пересекать Каспийское море на сохранившейся еще с советских времен ржавой барже, преодолевать разбитые дороги и неприступную бюрократию Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана и Кыргызстана (Станы, как он ласково называет их). Две недели ползти, увязая в бесконечных песчаных и грязных тропах на высоте 5000 м над уровнем моря, шлепать по залитым муссонными дождями дорогам на финальном отрезке путешествия по Китаю. А еще он сломал лодыжку в Узбекистане и ребро по дороге из базового лагеря на Эвересте, поэтому дребезжать по похожим на стиральную доску дорогам Центральной Азии было болезненнее, чем обычно.

В каком-то смысле все эти факторы были частью плана. Их неизбежность стала причиной того, почему Маркора — специалист по физиологии спорта в группе исследования выносливости Кентского университета — присоединился к восьмидесятидневной экспедиции, проводившейся под эгидой компании GlobeBusters, которая специализируется на организации дальних путешествий на мотоциклах. На багажнике BMW R1200GS Triple Black Маркоры ехала «лаборатория в кофре», напичканная переносной научной аппаратурой для ежедневных измерений психологических и физических показателей. В качестве «лабораторных крыс» бок о бок с ним ехали тринадцать его товарищей. В кофре были капсулы, которые нужно было проглотить, чтобы измерить температуру тела, нагрудные мониторы сердечного ритма и частоты дыхания, пульсоксиметр для измерения через кожу пальца степени насыщения крови кислородом, кистевой динамометр для измерения мышечной усталости, портативный прибор, измеряющий время реакции, для оценки когнитивной усталости и многое другое.

Маркора начал интересоваться путешествиями на мотоцикле еще в подростковом возрасте и совершил первую самостоятельную длительную поездку в четырнадцать лет. Он рос в северной Италии и отправился навестить подругу из родного города рядом с Миланом к озеру Маджоре, что недалеко от швейцарской границы. Парень приклеил скотчем карту к бензобаку своего пятидесятикубового кроссового мотоцикла Fantic Caballero и проехал более 160 км по проселочным дорогам, поскольку выезд на шоссе ему пока был запрещен. Кроме того, Маркоре нравились и велосипеды, но не просто так, а в более широком контексте: его интересовала невыносимая загадка выносливости. Сэмюэль учился на физиолога, специалиста по спортивной физиологии, и в начале карьеры работал консультантом в исследовательском центре Mapei Sport Service. Этот центр осуществлял научную поддержку одной из лучших команд шоссейных велогонщиков в мире в 1990-х и начале 2000-х. Первые самостоятельные научные работы Маркоры были посвящены маунтинбайку и футболу. Его усилия, как и усилия тысяч других физиологов по всему миру, были сосредоточены на том, чтобы выяснить способы расширения границ человеческого организма на один процент здесь и на долю процента там.

Именно его мать — очень важная фигура в жизни любого итальянца, как он утверждает полушутя, — дала сыну решающий толчок в новом направлении. В 2001 году ей поставили диагноз «тромботическая тромбоцитопеническая пурпура» — это редкое аутоиммунное заболевание, вызывающее образование крошечных сгустков крови в мелких кровеносных сосудах по всему телу. После одного приступа у нее нарушилась работа почек, после чего потребовались семь лет диализа и в итоге трансплантация. Сына озадачивала субъективная на первый взгляд природа крайней усталости, которую испытывали она и другие пациенты с подобными заболеваниями. Усталость ощущалась по-разному (то сильнее, то слабее) и не была четко связана с какой-либо физической причиной, и этот разрыв напоминал другие загадочные состояния, такие как синдром хронической усталости. Чувство усталости было изматывающим, и физиологу, который занимается физической нагрузкой на ту часть организма, что ниже шеи, казалось, что исправить ничего нельзя.

Чтобы разгадать эту загадку, Маркора занялся проблемами мозга и сначала решил узнать, что уже известно специалистам и экспертам по работе мозга. В 2006 году он взял академический отпуск, ушел с поста преподавателя в Университете Бангора в Уэльсе и поступил туда же на факультет психологии. В следующие несколько лет он сформулировал новую психобиологическую модель выносливости, объединив спортивную физиологию, мотивационную психологию и когнитивную неврологию. По его мнению, решение ускориться, замедлиться или остановиться всегда произвольное, а не навязано вам отказом мышц работать. Иными словами, усталость находится в мозге, и это одинаково важно понимать и мотоциклистам, и марафонцам. Пока Маркора катался по Шелковому пути, собирая данные о психологической и физической работоспособности товарищей по приключениям, он набирал базу, подтверждающую его тезис: разум и мышцы неразрывно связаны. Этот взгляд на выносливость был основан на данных о работе мозга и похож на теорию центрального регулятора Тима Ноукса, но с несколькими ключевыми различиями.

В 2011 году я проехал через Голубые горы Австралии[111] из Сиднея, где я тогда жил, до старого городка времен золотой лихорадки Батерст в малонаселенной глубинке. В местном кампусе Университета Чарльза Стерта проходила международная конференция, название которой — «Будущее исследований утомления: определение проблемы» — отражало непрекращающиеся споры и путаницу даже вокруг основных концепций в исследованиях выносливости. «Каждый раз, когда я произношу слово “утомление”, мне приходится ставить его в кавычки, — пошутил один из ведущих, — ведь я толком не уверен, что оно означает». Ученые со всего мира собрались там, чтобы представить свои идеи и попытаться сгладить разногласия. Одним из главных спикеров и главной причиной, по которой я решил отправиться в эту поездку, был Сэмюэль Маркора.

Маркора произвел первый большой фурор два года назад, причем не только среди исследователей, но и среди читателей New York Times[112] тем, что провел провокационное исследование психологического утомления. Он попросил шестнадцать добровольцев пройти пару тестов «до отказа» на велотренажере. Перед одним из них испытуемые в течение 90 минут выполняли утомительную работу на компьютере, которая подразумевала наблюдение за буквами, мелькающими на экране: нужно было как можно быстрее нажимать разные кнопки в зависимости от того, какие буквы появлялись. Это не особенно сложная задача, но она требует постоянной концентрации, и утомительно выполнять ее в течение полутора часов. Перед другим тестом на велотренажере испытуемые те же 90 минут просматривали пару легких документальных фильмов («Поезда мирового класса: Восточный экспресс Венеция-Симплон» и «История Ferrari — окончательная история»), специально подобранных как «эмоционально нейтральные».

В зависимости от того, как вы на это смотрите, результаты можно назвать либо предсказуемыми, либо, с точки зрения учебника физиологии, необъяснимыми. После утомительной компьютерной игры испытуемые сдавались на 15,1% раньше на велотесте, останавливаясь в среднем на 10 минутах и 40 секундах; у смотревших легкие передачи этот показатель составлял 12 минут и 34 секунды. Это не было связано с какой-либо обнаруживаемой физиологической усталостью: частота сердечных сокращений, кровяное давление, потребление кислорода, уровень лактата и многие другие метаболические показатели были идентичны во время обоих испытаний. Уровень мотивации, измеренный психологическими анкетами непосредственно перед тестами, был одинаковым: ее подкреплял денежный приз в размере 50 фунтов стерлингов за лучшую производительность. Единственное различие состояло в том, что с самого первого поворота педалей психологически уставшие участники говорили о более высоком уровне напряжения. Когда их мозг был уставшим, крутить педали было труднее.

Система, которую Маркора использовал для измерения субъективной оценки физической нагрузки, называлась шкалой Борга в честь шведского психолога Гуннара Борга, который впервые применил ее в 1960-х. Есть множество ее вариаций, но первоначальная шкала Борга включала показатели от 6 («никаких усилий вообще») до 20 (предпоследнее значение, 19, было равносильно «очень, очень трудно»). Причем цифры весьма приблизительно соответствовали ожидаемому сердечному ритму, разделенному на десять. Например, оценки от 13 до 14 по этой шкале соответствуют усилию, которое вы назвали бы «весьма сильным», и частоте сердечных сокращений 130–140 ударов в минуту у большинства людей. Но Борг рассматривал шкалу усилий не просто как удобный способ для исследователей определить пульс, когда в пульсометре сели батарейки. «По моему мнению, — писал он, — субъективно воспринимаемое напряжение — лучший показатель степени физического напряжения»[113], поскольку оно объединяет информацию от мышц и суставов, сердечно-сосудистой и дыхательной систем, а также центральной нервной системы.

В общепринятом представлении о выносливости, основанном на понятии «человек-машина» (сверху), физическая усталость мышц заставляет вас замедляться или останавливаться; чувство усилия — просто случайный побочный продукт. В психобиологической модели Маркоры воспринимаемое усилие — то, что связывает физическую усталость с производительностью. Следовательно, все, что изменяет ваше восприятие усилия (сообщения подсознания, умственная усталость и т. д.), влияет на выносливость независимо от того, что именно происходит с мышцами

В выступлении на конференции в Батерсте Маркора сделал в этом споре еще один шаг вперед. Субъективно воспринимаемое напряжение — то, что мы будем называть в этой книге чувством усилия, — это не просто приближенное значение того, что происходит в остальной части организма. Это последнее слово арбитра, единственное, что имеет значение. Если усилие кажется небольшим, вы можете двигаться быстрее, если же чрезмерным, вы останавливаетесь. Это утверждение может показаться очевидным, но оно очень глубокое, потому что, как мы узнаем, есть много способов изменить чувство усилия, не изменяя того, что происходит в мышцах, таким образом раздвинув физические пределы. Пример: психологическая усталость увеличивает чувство усилия (от 1 до 2 баллов по шкале Борга в протоколе Маркоры) и тем самым снижает выносливость. Велосипедисты неизменно решали остановиться, когда их воспринимаемая нагрузка приближалась к максимальному числу — 20. Но они достигли этой точки раньше, когда были психологически утомлены.

Если усилие — инь психобиологической модели Маркоры, то мотивация — ян. Мы не всегда готовы прилагать усилия, равнозначные показателю 20, и это одна из причин, по которой спортсмены редко ставят мировые или даже личные рекорды на тренировках. В своем выступлении Маркора предложил ставшую уже классической иллюстрацию этого явления, взятую из эксперимента 1986 года, проведенного французским исследователем Мишелем Кабанаком[114]. Тот попросил добровольцев «сесть», согнув ноги и оперевшись на стену без стула, и сидеть как можно дольше. Исследователь предлагал разные вознаграждения за каждые 20 секунд, которые смогли продержаться испытуемые. Когда участникам эксперимента предлагали 0,2 франка за 20 секунд, их четырехглавые мышцы сдавались в среднем через две минуты; когда им предлагали 7,8 франка за 20 секунд, их выносливость волшебным образом удваивалась. Если момент остановки продиктован отказом работы мышц, то как они узнали о более высоком вознаграждении?

Маркора сам продемонстрировал аналогичный опыт главенства разума над мышцами[115] на примере группы элитных регбистов, проходивших тест на велоэргометре до отказа. Им было обещано денежное вознаграждение, чтобы гарантировать, что они полностью исчерпают себя. При средней целевой мощности 242 Вт, что соответствовало 80% их максимальной мощности, игроки продержались около десяти минут. Как только они останавливались, в течение трех-четырех секунд, их просили совершить пятисекундный подход на максимальную мощность. И хотя они только что объявили себя неспособными развивать 242 Вт, им удалось в среднем выдавить 731 Вт за эти пять секунд. Получается, испытуемые прекращали работу совсем не потому, что их мышцы были физически не способны вырабатывать необходимую мощность. По утверждению исследователей, значение имело восприятие усилия.

На конференции по физиологии физических упражнений в Батерсте Маркора изложил свой пример со свойственным ему рвением. Среди аудитории, состоящей почти полностью из бывших спортсменов в спортивных костюмах, он выделялся разудалой внешностью, расстегнутой рубашкой, щетиной на подбородке и небрежными замечаниями о своем плане прокатиться на мотоцикле по Великой австралийской океанской дороге после конференции. В какой-то момент он показал слайд с удивительно сложной схемой из недавней статьи[116], описывающей традиционную модель утомления от длительной физической нагрузки (схема содержала 44 различных блока, начиная от частоты сердечных сокращений и заканчивая «плотностью митохондрий / активностью ферментов»), а затем сравнил ее с уравнениями общей теории относительности и квантовой механики. «Физики могут объяснить все происходящее во Вселенной с помощью двух теорий, и это их не устраивает, — сказал он. — Выносливость — сложная штука, но она не сложнее, чем Вселенная!»

Простая альтернатива, утверждал Маркора, такова: все, что перемещает «отметку степени усилия» в вашей голове вверх или вниз, влияет на то, как далеко или быстро вы способны бежать. Все обычные физические сигналы — обезвоживание, усталость мышц, учащенное сердцебиение — определяют, насколько тяжело ощущается усилие. Спортсмены тренируют свое тело, чтобы приспособиться к этим сигналам, и со временем усилие, которое они ощущают во время бега в определенном темпе, становится ниже. Но менее очевидные факторы, такие как психологическая усталость, тоже затрудняют бег, поэтому, например, попытка удерживать марафонский темп в течение многих часов сильно утомляет мозг. Это, как сказал Маркора на конференции, наводит на радикальную мысль: если бы можно было тренировать мозг, чтобы он лучше адаптировался к психической усталости, то так же, как и тело, он бы привык и задача удержания темпа решалась бы легче. «Я знаю толк в вещах, которые на первый взгляд кажутся сумасшедшими, — сказал он. — Если я скажу кому-нибудь, что собираюсь увеличить вашу выносливость, заставляя вас сидеть перед компьютером и делать что-то на клавиатуре, вы решите, что я спятил. Но если что-то утомляет вас и вы будете делать это систематически на протяжении некоторого времени, то вы адаптируетесь и будете лучше справляться с задачей. Это основа физической подготовки. Моя идея проста: мы можем получить тот же эффект, используя психическое утомление».

Это было неожиданно смелое предположение, поэтому я поймал Маркору во время перерыва после его выступления, чтобы узнать больше. Он разрабатывал исследование, с помощью которого собирался проверить, может ли «тренировка выносливости мозга» — недели решения утомительных компьютерных задач — без каких-либо изменений в физической подготовке сделать людей быстрее. Я выспрашивал у него подробности и просился в добровольцы. Он терпеливо отвечал на мои вопросы, а затем предупредил: «С участниками эксперимента, выполняющими утомительные умственные задания, все очень плохо. Они ненавидят тебя в конце эксперимента».

В июне 1889 года, когда учебный семестр в Туринском университете подходил к концу, физиолог Анджело Моссо провел серию экспериментов[117] на своих коллегах-профессорах до и после приема устных экзаменов в конце года. Он прикрепил двухкилограммовый груз к веревке и попросил профессоров поднимать и опускать его каждые две секунды, сгибая средние пальцы, а затем повторил опыт, используя электрический заряд, заставляющий пальцы сгибаться. Количество сокращений после трех с половиной часов «маринования» студентов значительно уменьшилось по сравнению с начальными показателями — явный признак того, что «интеллектуальный труд» истощил мышечную выносливость.

Результаты Моссо, опубликованные в 1891 году в виде авторитетного издания «Усталость» (La Fatica), стали первой научной демонстрацией физических эффектов психологической усталости. Как и последующих исследователей этого явления, таких как А. В. Хилл и Дэвид Брюс Дилл, его крайне беспокоили условия труда работников промышленности, и именно это беспокойство служило для него мотивацией. Для него — выходца из рабочего класса, сына обедневшего плотника — условия труда на серных рудниках и сицилийских фермах, особенно для детей, были несправедливостью «хуже рабства, хуже подземелья». Точно так же, как психическая усталость истощает физические силы, физическая усталость, по его мнению, задерживает умственное развитие у работающих в шахтах и перегруженных детей — настолько, что «те, кто выживает, становятся злобными, подлыми и жестокими». Тщательно оценивая последствия усталости, он надеялся стимулировать принятие законов, защищающих уязвимые группы, — например, устанавливающих восьмичасовой рабочий день для детей в возрасте 9–11 лет.

В отличие от результатов, полученных Маркорой 120 лет спустя, исследования психической усталости Моссо не особо удивили. Это было еще до того, как укоренилась идея «человека-машины», поэтому мысль о том, что физическая работоспособность может зависеть как от силы воли, так и от силы мышц, казалась естественной. Однако со временем идеи Моссо были почти забыты[118], а дискуссии о роли мозга в выносливости исчезли из учебников физиологии спорта. Пальма первенства перешла к психологам, которые в конце 1800-х стали обращать внимание на спорт[119].

В 1898 году психолог из Университета Индианы Норман Триплетт[120] изучал, почему велосипедисты в группе ездят быстрее, и это исследование часто называют дебютом спортивной психологии как отдельной дисциплины. В дополнение к аэродинамике драфтинга («езды на колесе»), которую Триплетт назвал теорией всасывания, или теорией укрытия, он рассматривал психологические объяснения (такие как «беспокойство мозга»), чтобы найти связь между работой разума и мышц. Также он проверял идею о том, что тяжелые упражнения «отравляют» кровь, которая, в свою очередь, «ослабляет мозг и уменьшает его способность направлять и стимулировать мышцы». Триплетт даже предположил, что велосипедист, следующий за другим велосипедистом, может быть загипнотизирован движением колеса перед ним и в связи с этим испытывать «мышечное возбуждение», повышающее производительность. Эта область науки не сразу начала развиваться: первая специализированная Лаборатория спортивной психологии в США, основанная в 1925 году в Университете Иллинойса, прекратила свое существование в 1932 году из-за отсутствия интереса и финансирования. Однако во второй половине XX века спортивная психология была признана областью науки, имеющей собственный отдельный корпус знаний о роли мозга в выносливости.

В 1990-х, когда я учился в университете, наша легкоатлетическая команда хихикала во время групповых занятий со спортивным психологом, который познакомил нас с арсеналом техник, призванных оптимизировать работу: визуализацией, релаксацией и т. д. Мы запомнили пятиступенчатую технику внутреннего диалога для прекращения негативных мыслей, которые могут возникнуть во время соревнований: распознать, отказаться, расслабиться, переформулировать, возобновить. Именно это мы кричали каждому, кто начинал сбиваться с темпа во время долгой изнурительной тренировки. Для нас это была шутка. Никто не пытался применять эти техники всерьез, ведь победа, как мы знали, была прямым результатом прокачки наибольшего количества кислорода к наиболее приспособленным мышцам.

Маркора — дипломированный спортивный физиолог — надеялся устранить барьер между психологией и физиологией физической нагрузки, когда в разгар карьеры физиолога взял академический отпуск, посвятив его изучению психологии. Он предвидел, что, используя по-настоящему универсальную теорию выносливости, имея одну и ту же теоретическую основу, можно объяснить, как психические и физические факторы — например, самовнушение и спортивные напитки — влияют на работоспособность. И в придуманной им психобиологической модели связь между методами спортивной психологии старой школы и реальными физиологическими результатами внезапно оказалась более правдоподобной. В конце концов, субъективное восприятие усилия — главный регулятор выносливости, по мнению Маркоры, — изначально психологическое понятие.

Например, в знаменитом эксперименте 1988 года[121], проведенном психологами из Университета Мангейма и Университета Иллинойса, участникам предлагалось держать ручку либо как собака кость — в зубах (это требует активации примерно тех же мышц, что нужны для улыбки), либо как будто они сосали соломинку — в губах (работают мышцы, сморщивающие брови). Затем испытуемых попросили оценить, насколько смешна серия мультфильма «Байки с дальней стороны». Конечно, испытуемые оценивали серии как более смешные примерно на один балл выше по десятибалльной шкале, когда они (как будто) улыбались. Это иллюстрирует гипотезу «мимической обратной связи»[122], которую высказал еще Чарльз Дарвин: так же как эмоции вызывают физическую реакцию, та может усиливать или даже провоцировать соответствующую эмоцию. Связанные с этим эксперименты дали результаты, показывающие целый ряд связанных психических состояний: улыбка, например, дает ощущение радости, при этом усиливая чувство безопасности и — удивительным образом — когнитивную легкость, тесно связанную с усилием.

Относится ли это и к физическим усилиям? Маркора использовал электроды электромиографа для регистрации активности лицевых мышц, когда участники экспериментов выполняли силовые упражнения для ног или вращали педали велоэргометра. При этом ученый обнаружил прочную связь между оценкой испытуемыми уровня своего усилия и активацией мышц, сморщивающих брови при тяжелой физической нагрузке. Дальнейшее исследование тайваньских ученых[123] также выявило связь между сжатием челюстей и усилием. Неслучайно тренеры давно учат бегунов «расслаблять» лицо или челюсть. Одним из самых известных сторонников работы по расслаблению лица был легендарный тренер по спринту Бад Уинтер[124], который внедрял свои идеи, тренируя пилотов во время Второй мировой войны. «Следите за его нижней губой, — призывал Уинтер репортера журнала Sports Illustrated, посетившего одну из его тренировок в 1959 году, когда его лучший спринтер пронесся мимо. — Если нижняя губа расслаблена и рот приоткрыт, когда он бежит, верхняя часть тела свободна». Затем Уинтер показал оптимальное «беговое лицо». «Вот так, — сказал он, щелкнув пальцами по расслабленной нижней губе. — Она должна болтаться».

Улыбка и другие выражения лица могут давать и более тонкие эффекты. Это продемонстрировал один из самых удивительных экспериментов Маркоры, который он провел вместе со своими коллегами Энтони Бланчфилдом и Джеймсом Харди из Университета Бангор в Уэльсе. Исследователи заплатили тринадцати добровольцам за то, чтобы они вращали педали велоэргометра в заданном темпе как можно дольше. Подобные испытания, где проверяют время работы до отказа, хорошо зарекомендовали себя как метод измерения физических пределов, но в данном случае присутствовала и скрытая психологическая составляющая. Пока велосипедисты вращали педали, на экране перед ними периодически появлялись изображения счастливых или грустных лиц, но это были незаметные вспышки длительностью 16 миллисекунд, в 10–20 раз короче обычного времени моргания. Велосипедисты, которым показывали печальные лица, ехали[125] в среднем чуть более 22 минут. Те, кто видел счастливые лица, ехали на три минуты дольше и оценивали свои усилия в соответствующие моменты как более легкие. Вид улыбающегося лица, даже подсознательно, вызывает чувство легкости, проникающее в ваше восприятие того, насколько напряженно вы работаете над другими задачами — например, крутите педали.

Поэтому идея о том, что с помощью методов спортивной психологии можно изменить усилия, больше не кажется такой уж надуманной. Чтобы доказать это, Маркора и его коллеги исследовали внутренний диалог[126] — тот самый подход, над которым мы с товарищами по команде смеялись два десятилетия назад. Ученые провели с двадцатью четырьмя добровольцами тест до отказа на велоэргометре, а затем дали половине из них несколько простых советов, как использовать позитивный диалог с собой перед следующим тестом через две недели. Группа, которая получила советы, научилась использовать определенные фразы на начальном этапе («Чувствую себя хорошо!»), а другие — позже, уже во время гонки или тренировки («Едем вперед!»). Эти участники в тренировках опробовали разные высказывания, чтобы выяснить, какие из них им наиболее комфортно применять и какие работают лучше других. И действительно, во втором тесте группа, научившаяся это делать, продержалась на 18% дольше, чем контрольная, и оценка субъективно воспринимаемого напряжения у участников, применяющих эти фразы, росла медленнее на протяжении всего теста. Точно так же, как улыбка или хмурый взгляд, слова в голове способны влиять на чувства, которые они должны выражать.

Маркора и его коллеги, громыхая на мотоциклах по Европе и Центральной Азии, постепенно улучшали свою физическую форму: теряли вес, увеличивали силу хвата, набирали аэробную форму. Но при этом они все больше уставали. В начале и конце дня Маркора проводил тест психомоторной бдительности: его подопечные должны были как можно быстрее нажать кнопку на маленьком портативном устройстве в ответ на прерывистую серию мигающих огней. В среднем время их реакции замедлялось примерно с 300 миллисекунд утром до 350 после девяти и более часов в седле. Это значительное снижение реакции, если говорить о прохождении закрытого поворота на горной дороге или о том, как половчее увернуться от столкновения с пасущимся горным козлом. Спад был наиболее заметен, когда мотоциклисты пересекли Тибетское плато, где разреженный воздух усиливал эффект психологической усталости: в конце таких дней среднее значение по тесту психомоторной бдительности вырастало до 450 миллисекунд.

К счастью, у Маркоры имелось мощное противоядие. В багаже с лабораторным оборудованием у него был припрятан запас военной энергетической жвачки, содержащей 100 мг кофеина, быстро всасывающегося через слизистую оболочку рта. Половина жвачек были настоящими, другая была специально приготовленными плацебо без кофеина. Каждый день после обеда Маркора жевал одну за другой шесть пластинок жвачки, заранее перемешав их так, что даже он не знал, получает ли он в этот день кофеин или нет. Когда он обрабатывал данные после поездки, результаты оказались поразительными: замедление времени реакции между началом и концом дня было полностью устранено в те дни, когда его жвачка содержала кофеин.

Бодрящий эффект кофеина известен, и (мы уже говорим не о кофе как напитке) среди спортсменов распространены таблетки с кофеином[127] — одна из наиболее широко используемых легальных добавок. Но результаты показывают, как, по мнению Маркоры, все сводится к субъективному восприятию усилий. Есть несколько теорий о том, как кофеин повышает силу и выносливость. Некоторые утверждают, что он усиливает сокращение мышц, другие предполагают, что он усиливает окисление жира, обеспечивая дополнительную метаболическую энергию. По мнению Маркоры, самое убедительное объяснение связано со способностью кофеина отключать в головном мозге рецепторы, которые обнаруживают присутствие аденозина — молекулы нейромодулятора, связанной с психологической усталостью. Защита от психологической усталости, в свою очередь, снижает чувство усилия, позволяя вам напрягаться сильнее и дольше.

Как отмечает Маркора, то, что нужно для езды на мотоцикле, может показаться не связанным с типичными испытаниями на выносливость, но требования для мотоциклистов очень похожи на те, с которыми сталкиваются солдаты. В обоих случаях вам нужна сильная концентрация в течение нескольких часов, при этом необходимо выполнять умеренную физическую нагрузку в громоздкой, плохо дышащей экипировке. В обоих случаях даже мелкий промах может оказаться фатальным. В результате большая часть финансирования исследований Маркоры — от кофеиновой жвачки до «тренировки выносливости мозга» — поступает от Министерства обороны Великобритании, которое заинтересовано в способах борьбы как с психической, так и с физической усталостью.

С устойчивым вниманием, которое нужно мотоциклистам-путешественникам и солдатам, тесно связан еще один когнитивный процесс, называемый торможением ответной реакции, или способностью сознательно подавлять свои импульсы. Это один из навыков, которые психолог Стэнфордского университета Уолтер Мишель проверил с помощью своего знаменитого теста на отложенное удовольствие[128] (зефирного теста) в конце 1960-х. Исследователи предложили дошкольникам выбор: забрать одну сладость сразу или две, подождав пятнадцать минут. В течение десятилетий наблюдений дети, которые дольше всех сопротивлялись искушению, получали лучшие оценки в школе, у них был более высокий уровень образования и более низкий индекс массы тела. Другие исследования связывали низкое торможение ответной реакции с более высоким риском таких событий, как развод и даже наркомания.

Никто не проверял, были ли дети, успешно прошедшие тест, более склонны стать чемпионами по выносливости, но должно получиться именно так. Для мотоциклистов и солдат подавление импульсов крайне важно, потому что необходимо подавить желание позволить своему разуму взбрыкнуть, и аналогичная задача стоит перед марафонцами и другими спортсменами на выносливость. Рассмотрим такой пример: если вы сунете палец в пламя свечи, ваша естественная реакция — отдернуть его, как только вы начнете чувствовать жжение. Суть достижения пределов возможного в спорте, требующего выносливости, в том, чтобы научиться подавлять этот инстинкт и держать палец ближе к пламени, причем не секунды, а минуты или даже часы.

Маркора и его коллеги в 2014 году проверили эту идею экспериментально, чтобы исследовать торможение ответной реакции испытуемых[129]. Они использовали методику, называемую задачей Струпа. Та предполагает, что участники исследования видят на экране мигающие слова разных цветов. Нужно нажать определенную кнопку в ответ на каждый цвет. Хитрость в том, что и сами слова обозначают цвета: вы видите слово «зеленый», написанное синими буквами, и нужно преодолеть первоначальный импульс, чтобы нажать кнопку, соответствующую зеленому, а не синему. В ходе исследования испытуемые выполняли задание дважды: один раз с несогласованными словами и цветами, требующими торможения ответной реакции, и один раз с совпадающими словами и цветами в качестве контрольного. В обоих случаях после 30 минут прохождения теста они должны были пробежать на беговой дорожке 5 км в полную силу.

Результаты были очевидны. Хотя испытуемые не осознавали психической усталости, после той версии задачи, которая требовала торможения ответной реакции, они начинали бежать медленнее, уровень усилий на протяжении всего забега оценивали выше и итоговый результат был на 6% хуже. Это говорит о том, что торможение ответной реакции — важный ментальный компонент выносливости, этот ресурс конечен и может истощиться, если вы слишком активно его используете. Чтобы поднести палец к пламени (или сосредоточиться на сложной компьютерной задаче), нужно умственное усилие, и оно так же реально, как и усилие при движении ногами.

Есть расхожее мнение, что лучших спортсменов отличают не только мышцы, но и превосходный разум. С помощью торможения ответной реакции мы можем проверить это, что и решила сделать команда, базирующаяся в Университете Канберры, и Австралийский институт спорта, работающий с Маркорой. Ученые выбрали одиннадцать элитных профессиональных велогонщиков и сравнили их с девятью подготовленными гонщиками-любителями. Все добровольцы прошли две двадцатиминутные гонки на время, и одной из них предшествовали полчаса выполнения теста Струпа, целью которого было довести до истощения функцию торможения ответной реакции. Другая группа — контрольная — должна была в течение десяти минут смотреть на черный крест на белом экране.

Первое интересное открытие заключалось в том, что профессионалы гораздо лучше справлялись с тестом Струпа[130], набирая в среднем 705 правильных ответов в течение тридцатиминутного теста по сравнению с 576 у любителей. К списку измеримых признаков, которые отличают профи от остальных — размер сердца, количество капилляров, питающих мышцы, анаэробный порог и т. д., — добавилась способность к торможению ответной реакции.

Вторым интересным открытием было то, как велосипедисты «проезжали» гонку по завершении теста Струпа. Любители, истощенные умственным усилием во время сосредоточения на мигающих буквах, производили на 4,4% меньшую мощность, чем в контрольной гонке. Профи же не сбавляли темпа. Они могли противостоять психологической усталости (по крайней мере, в тех дозах, что генерировались тридцатиминутным тестом Струпа) и вращать педали так же быстро, как обычно.

Есть два возможных объяснения этим результатам. Первое — профессионалы от рождения превосходно тормозят ответную реакцию и сопротивляются психологической усталости, и именно поэтому они стали элитными спортсменами. Второе состоит в том, что долгие годы тренировок помогают разуму развить способность к сопротивлению психической усталости так же, как тело приспосабливается к сопротивлению физической усталости. Что же верно? Я подозреваю, что оба варианта, и некоторые факты подтверждают идею, что эти черты частично наследуются, но их можно улучшить в процессе обучения. И тут возникает действительно важный вопрос: каков же лучший способ повысить психологическую выносливость? Идея Маркоры, которую он предложил еще в 2011 году на конференции в Батерсте, звучит так: специально разработанные когнитивные задачи, такие как задача Струпа, повторяющиеся снова и снова, позволяют тренировать выносливость мозга, которая может дать спортсменам преимущество. В главе 11 я расскажу о посещении Университета Кента, где провел время в учебном лагере тренировки мозга, а затем практиковал эту технику 12 недель, готовясь к марафону. Маркора также провел серию финансируемых военными испытаний этой техники, и первые результаты говорят о том, что он на пути к чему-то большему.

Исследования, описанные в этой главе, четко показывают, что мы не можем говорить о пределах выносливости, не рассматривая мозг и субъективное восприятие усилия. Но это не обязательно означает, что психобиологическая теория Маркоры верна. Не все признают даже ее новизну. Тим Ноукс, когда я спросил его об идеях Маркоры в 2010 году, отклонил их как незначительную вариацию его модели центрального регулятора. «Единственное различие между нашей моделью и его в том, что все контролируется сознанием», — сказал он.

Различие между сознательным и бессознательным стало предметом ожесточенных споров между двумя лагерями, но оно не так велико, как кажется. С одной стороны, Маркора действительно утверждает, что решение ускориться, замедлиться или остановиться всегда сознательно и добровольно. Но такие «решения», по его признанию, могут быть навязаны вам невероятно высоким чувством усилия. И что особенно важно, они порой подвержены влиянию факторов, которые вы не осознаете. Нагляднее всего это продемонстрировал его собственный эксперимент с подсознательными образами. Ноукс и его коллеги не оспаривают важности усилий, мотивации и сознательного принятия решений. Когда вы бежите марафон, совсем не центральный регулятор предохраняет вас от слишком быстрого бега на первых 100 м (факт, продемонстрированный полными энтузиазма бегунами, которые мчатся со всех ног в начале марафона и позже расплачиваются за это).

Правда, есть серьезные различия между теориями Ноукса и Маркоры, и они наиболее очевидны на пределе полного истощения. Однако такое состояние многим даже не доводилось испытать. Представьте, что, придя в спортзал, вы устанавливаете на беговой дорожке скорость 16 км/ч и решаете бежать сколько сможете. Для большинства людей решение остановиться будет добровольным, поскольку уровень усилия окажется выше, чем они готовы терпеть. Но если вы бежите последние пару километров олимпийского марафона, плечом к плечу с соперником за золотую медаль, то труднее поверить, что бегун, который «опустит руки» первым, сделает это из-за слишком высокого чувства усилия или из-за недостаточной мотивации. Ноукс утверждал, что мозг бегуна подавляет его сознательные желания, задействуя меньше мышечных волокон, чтобы предотвратить повреждение жизненно важных органов, и этот процесс не только бессознателен, но и прямо противоречит его сознательным решениям. Любому, кто участвовал в серьезных соревнованиях, последнее объяснение покажется правильным.

Конечно, есть и другой вариант: при таком сценарии с применением максимальных усилий и мотивации вы подходите к старым добрым физическим ограничениям. А. В. Хилл почти столетие назад назвал бы в их числе мышечную усталость или ограниченное поступление кислорода, которые удерживают вас на последнем километре Олимпийских игр. Когда я только начал планировать эту книгу в 2009 году, она была посвящена Тиму Ноуксу и тому, как его идеи перевернули общепринятый взгляд на выносливость. Затем я открыл для себя работу Маркоры и понял, что никакое объяснение не может быть полным без учета психологии. А потом, копнув глубже, я познакомился с другими физиологами, которые не верят ни одному из них и чьи взгляды на человеческую выносливость все еще живут в наших сердцах, легких и мышцах. Например, физиолог Эндрю Джонс из Эксетерского университета, который помог Поле Рэдклифф установить мировой рекорд в марафоне и чьи результаты лабораторных исследований в рамках проекта Breaking-2 говорят о том, что Элиуд Кипчоге способен пробежать марафон меньше чем за два часа. И я обнаружил, что у них тоже есть веские доказательства, подтверждающие их взгляды.

Кто же прав? Короткий ответ: ученые сейчас борются за это, напряженно и иногда ожесточенно, и конца битве не видно. Более длинный — и для меня более интересный — таков: как показывает приведенное выше сравнение между бегом на дорожке в тренажерном зале и гонками на Олимпийских играх, все зависит от обстоятельств. Далее мы рассмотрим, как специфические факторы, такие как боль, кислород, жара, жажда и питание, определяют ваши пределы в различных ситуациях. Мы столкнемся с факторами, которые, похоже, подтверждают точку зрения Ноукса — например, спортивные напитки, повышающие выносливость, даже если вы их не глотаете. Мы исследуем, действительно ли паникующая мать может поднять машину, чтобы достать из-под нее своего ребенка. И мы увидим, что происходит, когда инъекция в позвоночник временно снимает ограничения, наложенные мозгом, позволяя спортсменам использовать свои мышцы до предела, — мечта, которая может обернуться ночным кошмаром.

Бездомный бродяга спит у входа в дом, его грязный коричневый спальный мешок застегнут на молнию до носа, чтобы туда не попали капли моросящего дождя. Рядом с головой, аккуратно спрятанная от непогоды, лежит новейшая, безупречно чистая пара ярких кроссовок Nike с флуоресцентными желтыми шнурками. Я говорю себе: это все, что вам нужно знать о Портленде. Я пробегаю еще несколько кварталов до гостиницы в центре города, принимаю душ и отправляюсь в компании с Дэвидом Уилли в ухоженный мегакампус штаб-квартиры компании Nike World, чтобы узнать, как именно компания планирует представить миру марафон из двух часов на полвека раньше предсказанного мною срока.

Сразу становится ясно, что проект Breaking-2 не мимолетная прихоть отдела маркетинга. Нас проводят через охрану в Лабораторию спортивных исследований Nike[131] — часть здания, которую, как заверяют нас сопровождающие, даже большинству сотрудников Nike строго запрещено посещать. Потом мы проходим по холлу, пол которого выполнен в виде синтетической беговой дорожки, приводящей к настенному панно, стилизованному в виде табло стадиона, на котором застыли цифры «1:59:59»[132]. Около двадцати человек работали над секретным проектом более или менее полный рабочий день в течение почти двух лет. Его общую стоимость компания не раскрывает, но она явно измеряется миллионами, если не десятками миллионов долларов.

Что за наука о преодолении барьеров стоит за этим планом? Как ее ни назови, здесь готовы попробовать. На ряде встреч, которые тянутся до позднего вечера, мы слышим от ведущих физиологов, биомехаников и дизайнеров продуктов компании о том, как долго они шли к тому, чтобы выжать лишние метры из истощенных мышц. Самые безумные идеи (возможно, к счастью) остались за кадром (например, прижать руки к бокам, чтобы сэкономить энергию на ненужных движениях). Испытания с участием бывшего элитного бегуна Мэтта Тегенкампа с использованием специально разработанного эластичного ремня показали измеримый рост эффективности, но «он не стал бы это носить», как говорит нам директор лаборатории Мэтью Нерс. Это выглядело как эпизод из фильма «Три комика». А команда разработчиков обуви предложила максимально облегченные «шиповки для марафона», включая один из прототипов, где почти отсутствует пятка ради экономии веса. Была только одна проблема: бегуны, которые пробовали эту модель, ненавидели ее.

В конце концов команда сосредоточилась на пяти ключевых областях: отборе лучших спортсменов, подборе оптимальной трассы и условий, выполнении тренировочной программы наилучшим образом, обеспечении правильного питания и гидратации, а также разработке ультрасовременной обуви и одежды. Каждый пункт позволяет сделать выводы, как можно улучшить рекорд Денниса Киметто, равный 2:02:57. Иногда выгоды, по общему признанию, незначительны. Переход от свободных шорт к «велосипедкам», добавление отверстий на майке и приклеивание аэродинамической ленты на голени — новшества для марафонца, которые, по словам физиолога и специалиста по спортивной одежде Дэна Джудельсона, сэкономят «от одной до шестидесяти секунд на дистанции». «Но даже секунда важна. Было бы печально не попробовать все и пробежать дистанцию за 2:00:01», — говорит он.

Гораздо больше преимуществ дают два источника. Во-первых, появилась новая обувь, с очень толстой и поглощающей удары подошвой из продвинутой пены. Эта подошва, созданная вопреки современным представлениям, бьет все предыдущие рекорды по легкости и упругости. В нее встроена изогнутая пластина из углеродного волокна, добавляющая достаточно жесткости, чтобы избежать потерь энергии, которые были бы неизбежны при беге на такой похожей на зефир подошве. Внешние тесты, тайно проведенные в Университете Колорадо[133], показывают, что обувь повышает эффективность в среднем примерно на 4%. Это ошеломляющая цифра, которая вызовет ожесточенные споры, когда обувь будет представлена публично. Люди либо не поверят, что такое возможно, либо поверят, но скажут, что такую технологию нужно запретить. На данный момент обувь не нарушает никаких существующих правил[134] — и я впервые начинаю серьезно задумываться о том, что миссия Nike имеет шанс на успех.

Второй важный фактор — драфтинг. В своем анализе 2014 года я утверждал, что потеря от преодоления сопротивления воздуха (даже в спокойный день) может составить 100 секунд на двухчасовой марафон[135]. Это может показаться преувеличением, пока вы не вспомните, что бегуны поддерживают темп около 2:50 на километр; для большинства из нас это, по сути, спринт. Исследования, проведенные еще в 1970-х, показали, что бег непосредственно за другим спортсменом может устранить[136] большую часть дополнительных усилий, но на практике трудно бежать, «дыша кому-то в затылок». И чтобы пройти двухчасовой марафон до финиша, вам нужен кто-то (лучше не один), кто сможет преодолеть эту дистанцию за такое время: правила регистрации мировых рекордов запрещают пейсерам сменяться по ходу соревнований. Nike решила отказаться от идеи установить официальный мировой рекорд, чтобы пригласить большую команду пейсеров, которые будут меняться во время забега и задавать темп избранному бегуну до самого финиша.

На Tour de France 2014 года, в труднопроходимых вересковых пустошах Йоркшира Йенc Фогт взялся за работу с самого начала первого этапа[141]. В свои сорок два немецкий велогонщик был самым старшим участником гонки, и он выходил на нее семнадцатый раз подряд, что уже было рекордом. Однако Фогт служил не просто почетным украшением гонки, как могло бы показаться. Он и еще двое участников очень быстро оторвались от пелотона и устремились к первому подъему на этапе. До финиша оставалось еще более 160 км, поэтому вряд ли эти трое смогли бы удержать преимущество. Но именно такие дерзкие решительные атаки и превратили в глазах любителей велоспорта скромного рядового спортсмена Йенса Фогта в культовую фигуру.

На вершине первой горы иллюзий не осталось. Оба компаньона Фогта легко уехали на несколько метров вперед, забрав себе очки в горной классификации на промежуточном финише, и Йенс понял, что уже не сможет соперничать с ними в спринте на следующих подъемах или на финише этапа. Спортивный директор команды по громкой связи предложил Фогту вернуться в пелотон, чтобы сэкономить силы. «Я сказал: “Нет, нет, нет, наоборот! Если я хочу получить майку “горного короля”[142], нужно поработать сейчас”», — вспоминал Фогт после гонки. И он удвоил усилия, обогнал перед следующим подъемом этих двоих и, хотя его в конце концов настигла основная группа, получил майку в горошек и приз самого активного гонщика этапа. Это было классическое выступление человека, который на вопрос датского телерепортера[143], как он справляется с усталостью во время характерных для него отрывов, ответил фирменной фразой «Заткнитесь, ноги!».

Великие велосипедисты часто выделяются благодаря особенностям физиологии или грации посадки, но единственной характеристикой Фогта за всю его восемнадцатилетнюю профессиональную карьеру стала его тяга к страданиям. По мнению журнала Cycling Weekly, его «открытое признание боли как состояния сознания, с которым нужно бороться, подавлять и в итоге преодолевать, отчасти стало причиной, по которой поклонники велоспорта почитают его как самого непреклонного в пелотоне»[144]. Сам Фогт считал, что юность, проведенная в борьбе и стремлении к результатам в суровом большом спорте Восточной Германии, оставила неизгладимый след: «За все эти годы я научился устанавливать болевой порог выше, чем у других людей, — размышлял он в своей автобиографии “Заткнитесь, ноги!”. — Думаю, мой болевой порог на 10–20% выше, чем у большинства. Не знаю, можно ли это научно доказать, но я в этом уверен».

В представлении людей (как и в языке) выносливость и страдания взаимосвязаны. «Без боли нет результата» («No pain, no gain») — девиз многих видов спорта, однако, по словам Вольфганга Фройнда, исследователя из Университетской клиники Ульма в Германии, изучающего болевые ощущения у спортсменов, чаще всего эта идея обсуждается именно в контексте профессиональных видов спорта. Например, по его мнению, у несравненного аргентинского футболиста Диего Марадоны «по крайней мере была иллюзия, что футболист не должен страдать». Велогонщики и другие спортсмены, которым требуется повышенная выносливость, неизбежно сталкиваются с болью, и то, как они с ней справляются, очень тесно связано с тем, насколько хорошо они могут показать себя. В 2013 году Фройнд опубликовал поразительное исследование[145] устойчивости к боли бегунов-ультрамарафонцев, участников гонки TransEurope Footrace. Это своего рода праздник боли, где участники пробегают 4485 км за 64 дня без выходных. Ученый попросил одиннадцать участников опустить руки в ледяную воду на три минуты, после чего они оценили уровень боли в среднем на 6 по десятибалльной шкале. При этом неспортсмены из контрольной группы сдались в среднем через 96 секунд, оценив боль на 10 баллов. Только трое из них завершили эксперимент.

Такие результаты подтверждают, что при прочих равных золотую медаль получает тот, кто готов страдать чуть больше остальных. Фройнд не единственный, кто заметил, что хорошо тренированные спортсмены способны вытерпеть более сильную боль. Другие исследователи показали, что регулярные физические нагрузки, особенно включающие неприятные высокоинтенсивные тренировки, повышают болевую устойчивость. Но связь между тем, что происходит в мышцах, и тем, что вы чувствуете и думаете, оказывается куда менее прямой, чем кажется. «Боль очень многогранна», — говорит глава Лаборатории генетики боли Университета Макгилла доктор Джеффри Могил. Это ощущение, как зрительное восприятие или касание, это эмоция, как злость или печаль, но это и «внутренний импульс», который заставляет действовать, как голод. Для спортсменов роль боли зависит от того, как в конкретной ситуации эти эффекты проявляются вместе. Иногда боль тормозит их, иногда, наоборот, заставляет двигаться к вершине.

Большую часть своей карьеры Фогт страдал ради того, чтобы превзойти достижения лидеров команды — Яна Ульриха на Олимпийских играх 2000 года, Ивана Бассо, Энди Шлека и других на гран-турах[146]. Командная тактика в велоспорте очень сложна, решающее влияние аэродинамики и рельефа трассы на скорость делает неважным время на финише, главное — занятое место. Но есть одно важное исключение — дисциплина велоспорта, в которой исключено влияние внешних факторов. Соревнуясь в ней, надо просто ответить на вопросы: как далеко можно укатить, крутя педали, за 60 минут и насколько сильную боль вы готовы причинить себе, чтобы сделать это? Поэтому понятно (или даже очевидно), что Фогт, размышляя о своем последнем профессиональном сезоне 2014 года, решил сделать своей прощальной гонкой попытку установить рекорд мира в часовой гонке (в которой определяется, какое расстояние гонщик может преодолеть на велотреке за 60 минут). «Красота этой гонки заключается в простоте[147], — объяснил Фогт. — Один велосипед, один гонщик, одна передача. Здесь нет тактики, нет товарищей по команде, нет бонусных секунд на финише. Часовой рекорд — это как раз о том, сколько боли можно вынести! Это час истины».

Теплым июльским вечером в 2006 году в Тусоне[170] Том Бойл и его жена Элизабет стояли на повороте с парковки у супермаркета на шестиполосную скоростную магистраль Саут-Колб-роуд. Chevrolet Camaro перед их пикапом с визгом тронулся, чтобы успеть вклиниться в проходящий поток машин, и тут на дорогу обрушился шквал искр. «О боже, — пролепетала Элизабет, — ты видел?» Машина врезалась в велосипедиста, едущего по встречной полосе магистрали, и теперь тащила и пострадавшего, и его велосипед. Бойл выпрыгнул из пикапа и побежал к Camaro, который наконец-то остановился в шести или девяти метрах от него.

Понятно, что было дальше. Бойл увидел велосипедиста, зажатого между передними колесами автомобиля. Им был восемнадцатилетний Кайл Холтраст. «Когда я подошел к машине, — вспоминал позже Бойл, — парень орал во все горло, потому что ему было очень больно». Бойл поднял машину. «Мистер, мистер, выше, еще выше!» — надрывался Холтраст. Когда Бойл поднял машину достаточно высоко, он позвал водителя Camaro, который, выйдя из оцепенения, вытащил парня. Затем Бойл поставил машину и держал Холтраста на руках до прибытия спасателей. Парень выжил, а подвиг Бойла вошел в историю как один из примеров «истерической силы» — многочисленных, но не поддающихся проверке.

Когда ноги не хотят идти дальше, то естественно обвинять именно их. То же справедливо в ситуации, когда вы несете пианино, крутите педали вверх на Альп-д’Юэз[171] или цепляетесь кончиками пальцев за узкую трещину в скале: порой вам кажется, что мышцы на пределе. В долгих испытаниях на выносливость это чувство затуманивается другими ощущениями, занимающими ваши синапсы: у вас колотится сердце, хрипят легкие, уходит сила воли и т. д. При кратковременном максимальном усилии картина четче: либо вы можете поднять машину, либо нет. Именно поэтому такие подвиги, как поступок Бойла, сбивают с толку: в долгих спорах о возможности использовать каждую каплю силы наших мышц такие факты подрывают все знания, которые, как нам кажется, у нас есть.

Конечно, у мышц есть пределы. В XIX веке физиологи пропускали ток через лягушачьи лапки и заставляли их «плясать» до тех пор, пока те не переставали реагировать совсем. И в те лихие времена, когда в университетах еще не появились советы по этике, оставался небольшой шаг к тому, чтобы попробовать подобные эксперименты на людях. Исследователи — например, итальянский физиолог Анджело Моссо, один из первых изучавших умственную усталость (см. главу 4), — пытались сравнить физическую силу, которую участники эксперимента производили сами по себе, с той, которую удалось получить благодаря стимуляции мышц электричеством. Если бы непроизвольные сокращения были сильнее произвольных, это показало бы, что у нас есть своего рода защитный механизм — «центральный регулятор силы», — не позволяющий нам разорвать свои сухожилия и оторвать мышцы от костей. Но методы измерения того времени[172] не позволили однозначно ответить на вопрос.

Имелись, однако, и другие намеки на то, что у нас есть резерв мышечной силы. Например, в 1939 году немецкие исследователи опубликовали результаты экспериментов с недавно разработанным препаратом под названием «первитин», показав, что выносливость в тесте на велосипеде может возрастать втрое без видимых изменений метаболизма или кровообращения. Они пришли к выводу: конечная точка любого действия никогда не бывает абсолютной фиксированной точкой — это, скорее, момент, когда все негативные факторы (например, усталость и мышечная боль) ощущаются сильнее, чем положительные — мотивация и сила воли[173].

Препарат был ранней версией кристаллического метамфетамина, и немецкие военные чиновники проявили живой интерес к результатам его исследования. В том же году его начали получать военные водители[174], участвовавшие во вторжении в Польшу (которое стало началом Второй мировой войны). Позже, убежденные в полезности препарата, нацисты и вермахт очень широко применяли его в войсках в течение всех боевых действий. Только с апреля по июль 1940 года более 35 миллионов таблеток Panzerschokolade («Танкового шоколада») подпитывали европейский блицкриг, порождая устойчивые слухи о нацистской супертаблетке, которая наделяла солдат нечеловеческой силой.

Со временем отчетливо проявились и вредные побочные последствия применения этого средства, и немецкие чиновники в 1941 году ограничили его использование, хотя до конца войны так и не отменили. Он входил в неприкосновенный запас восточногерманской армии до 1988 года.

Том Бойл не был под действием наркотиков, когда поднимал машину, но по его венам бежал адреналин. В конце 1950-х исследователи Мичио Икаи (бывший студент А. В. Хилла) и Артур Штейнхаус провели серию экспериментов, чтобы выяснить, как, находясь на грани жизни и смерти, человек резко увеличивает свою физическую силу. Исследователи дали участникам задание: сгибать предплечье как можно сильнее раз в минуту в течение получаса каждый раз, когда секундная стрелка электрического таймера проходила отметку часа. Согласно их статье в Journal of Applied Physiology, инъекции адреналина произвели статистически незначительное увеличение силы — на 6,5%, таблетки амфетамина увеличили ее более эффективно — на 13,5%. Но еще лучше сработал прием, когда один из исследователей «стоял прямо за ни о чем не подозревающим участником» и стрелял из стартового пистолета 22-го калибра за несколько секунд до момента, когда нужно было сгибать руку. В этом случае зафиксировано среднее увеличение силы на 7,4%.

Эти результаты часто преподносятся как доказательство того, что подвиги сверхчеловеческой силы возможны при определенных обстоятельствах. Однако крайне редко упоминается, что Икаи и Штейнхаус также утверждали, будто наблюдали среднее увеличение силы на 26,5% под действием гипноза, причем эффект во многом сохранялся даже после снятия этого состояния. Сила трансов была так велика, что, когда гипнотизер коснулся скептически настроенного субъекта авторучкой, сказав ему, что это раскаленная докрасна кочерга, «волдырь, появившийся в течение часа, заживал неделю и убеждал в реальности гипноза». Исследователи утверждали, будто увеличение силы произошло потому, что гипноз (как и наркотики или страх) позволил участникам эксперимента победить глубоко укоренившиеся запреты. Например, все детство мать одной «атлетически сложенной, но очень женственной» участницы предупреждала, чтобы та не переусердствовала с тренировками, а в старших классах над ней смеялись, называя ее «Мисс Футбол» за спортивное тело. Гипноз, по словам Икаи и Штейнхауса, позволил ей избавиться от возникших блоков и увеличить свою силу на 50%. Стоит отметить, что более чем полвека спустя эти результаты не удалось повторить в контролируемых условиях.

Есть также ключевое различие между тем, чтобы один раз поднять автомобиль, и «максимально» снова и снова напрягать руку. В 2014 году команда под руководством Исраэля Гальперина из Мемориального университета Ньюфаундленда[175] провела аналогичный эксперимент, в ходе которого испытуемые каждые пятнадцать секунд производили изометрическое сгибание локтя в течение пяти секунд, пытаясь преодолеть сопротивление неподвижного препятствия. Одной группе сказали, что они будут делать шесть сгибаний, другой — двенадцать, а третьей просто сказали продолжать, пока не будет дана команда остановиться. Но когда эксперимент начался, все три группы должны были выполнить упражнение по двенадцать раз. Теоретически инструкции не должны были иметь значения, потому что испытуемых постоянно и недвусмысленно инструктировали не пытаться равномерно распределить силы: каждое напряжение должно было быть максимальным, экономить силы не разрешалось.

На практике, однако, ожидания имели значение. В течение нескольких повторов те, кто думал, что выполняют упражнение шесть раз, сжимали руку намного сильнее, чем контрольная группа, которой было сказано про двенадцать повторений; те, кто не знал, как долго им продолжать, сжимали руку слабее, чем представители двух других групп. Неудивительно, что средняя сила уменьшалась с каждым последующим повтором — до последнего (и шестого, в «обманутой» группе), когда они смогли сделать «финишный рывок» и приложить больше всего сил. В целом картина выглядела очень похожей на U-образную схему, наблюдаемую на примере мировых рекордов по бегу на длинные дистанции (см. выше), и как в моем случае с ускорением на финише на дистанции 5000 м. Даже при коротком подходе, где предположительно мы выкладываемся на всех повторах, когда нам недвусмысленно предписывают не оставлять сил в резерве, мы стараемся распределить силы равномерно. Это открытие помогает объяснить, почему Икаи и Штейнхаус могли использовать скрытые резервы силы, но не объясняет, как человек может поднять автомобиль.

На соревнованиях «Самый сильный человек планеты» 1983 года в Крайстчерче (Новая Зеландия) молодой канадский пауэрлифтер Том Мэги (позже известный как Мегаман во время своей короткой карьеры во Всемирной федерации реслинга) поднял в становой тяге 535 кг местного сыра чеддер: «Достаточно для того, — невозмутимо заявил телевизионный комментатор, — чтобы заполнить огромное количество мышеловок»[176]. Этот подвиг с двумя штабелями сырных голов, соединенных гибкой штангой, расположенной в 45 см от земли, остается рекордным как самая тяжелая подтвержденная тяга — рекорды с использованием стандартных грифов и блинов[177] зафиксированы с меньшими весами. Для сравнения, типичный Camaro, даже если максимально облегчить его для дрэг-рэйсинга, весит не менее 1360 кг[178]. Если мы предположим, что в ситуации жизни или смерти человек способен проявить дополнительную силу, разрыв все равно огромен.

Часто при обсуждении оценки разницы между осознанной и действительно максимальной силой цитируют Владимира Зациорского. Этот эксперт по биомеханике тридцать лет проработал в московском Центральном институте физической культуры, где проводились основные советские научные исследования, связанные со спортом, а затем в начале 1990-х переехал в Пенсильванию. В работе 1995 года «Научные основы и практика силового тренинга» — своего рода библии тренировок, до сих пор считающейся культовой, — Зациорский писал, что большинство может использовать только около 65% имеющейся в теории максимальной силы. Тяжелоатлеты-профессионалы добиваются большего, поднимая более 80% своего максимума на тренировках, а благодаря психологическому напряжению на больших соревнованиях, согласно одному из исследований Зациорского[179], они превосходят свои лучшие результаты на тренировках еще на 12,5%. Подставьте эти значения в истории, и вы обнаружите, что Мэги под устрашающее гудение толпы мог бы поднять еще около сотни килограммов сыра. Но это все равно меньше половины веса Camaro.

Как же Зациорский определял «истинную» максимальную силу своих штангистов? Эта информация либо растворилась в тумане времени, либо похоронена в малоизвестных советских спортивных журналах середины XX века. Некоторые эксперты настроены крайне скептически: французский исследователь Гийом Милле, заведующий Лабораторией нервно-мышечной усталости Университета Калгари, называет цифры Зациорского «абсолютно сумасшедшими». В 2016 году, когда я связался с Зациорским, ему было восемьдесят три года, он уже давно вышел на пенсию и ушел из Университета Пенсильвании, но все еще вел очень активную исследовательскую деятельность. Он числился соавтором не менее семи научных статей, посвященных тонкостям контроля движения, которые были опубликованы с января по сентябрь того года. Но он не мог вспомнить детали о тех цифрах, которые чаще всего цитировали. «К сожалению, — написал он мне по электронной почте, — я не помню, кто первым упомянул эти факты». Это не означает, что цифры не верны. В конце концов, одна из причин, по которой они появляются в столь многих «научных объяснениях» сверхчеловеческой силы, заключается в том, что они звучат правдоподобно. Но правдоподобие — совсем не то же самое, что доказательство.

Лежа на спине в безмятежных тропических водах, Уильям Трубридж сделал глубокий вдох[189] и принялся лихорадочно «пить» багамское небо. С каждым глотком он втягивал воздух в рот, как карп, и глотал его, добавляя лишний литр или около того в уже полные легкие измеренной емкостью 8,1 л (среднестатистический человек может вдохнуть около 3–4 л). Наконец, закрыв глаза, он перевернулся на живот, погрузил голову в воду и нырнул. Трубридж двигался равномерно и неторопливо, сделав несколько ленивых гребков руками и ногами по-лягушачьи, чтобы опуститься на 9 м вглубь, где давление воды вдвое выше, чем давление воздуха на поверхности. Когда из-за давления воздух в легких сжался, общая плавучесть тела уменьшилась. На глубине 12 м влияние выталкивающей силы полностью изменилось: дайвер становился плотнее воды и начинал свободно падать все глубже, не прилагая усилий. Закрепленный на шее груз массой 0,4 кг удерживал его голову внизу.

В новозеландской телестудии (там как раз наступило время завтрака) родители Трубриджа с тревогой наблюдали за происходящим. За два года до этого, в 2014 году, Трубридж попытался[190] побить свой рекорд самого глубокого подводного погружения без специальных приспособлений: без ласт, без слэда, без дыхательных аппаратов. Телеканал TVNZ транслировал эту попытку в прямом эфире: Трубридж погрузился на глубину 102 м (335 футов), взял прикрепленную липучкой метку-маркер глубины, а затем поднялся. Ему не удалось довести дело до конца: дайвер потерял сознание на девятиметровой глубине, и его вытащили спасатели-водолазы. Трубридж уже попадал в похожие ситуации: в 2006 году у него остановилось дыхание более чем на 20 секунд в 12 м от поверхности воды, что, по некоторым данным, навсегда лишило его чувства вкуса (хотя сейчас он списывает это на «дурацкий назальный спрей»[191]). Теперь же Уильям пытался проделать то же погружение на 102 м, на этот раз ныряя в закрытых водах соляной пещеры у берегов Лонг-Айленда Багамских островов, снова в прямом эфире.

Когда Трубриджу было полтора года, его родители продали дом на севере Англии и купили небольшую яхту, чтобы всей семьей отправиться в долгую одиссею через Атлантику, Карибское море и, наконец, Тихий океан в Новую Зеландию. «Я вырос на лодке, — вспоминал он позже. — Я всегда был у воды, играл, нырял с маской и трубкой»[192]. И в свои тридцать шесть Трубридж — самый титулованный в мире фридайвер из ныне живущих, обладатель семнадцати мировых рекордов в различных дисциплинах этого вида спорта. (Во фридайвинге больше, чем в любом другом виде спорта, кроме бейсджампинга, важна оговорка «из ныне живущих»: дайвер Наталья Молчанова, установив сорок один мировой рекорд и затмив ничтожные заслуги Трубриджа, исчезла у берегов Испании во время учебного погружения в 2015 году.) Когда Трубридж (все еще с закрытыми глазами) приблизился к намеченной глубине, водолазные часы пискнули, предупредив его об этом. Он протянул руку, на ощупь схватил маркер и начал работать ногами на всплытие. Теперь, когда глубинное давление сдавило его легкие до размеров кулака, началась самая трудная часть: борьба с влекущей вниз силой тяжести. На полпути дайвер начал чувствовать угасание сознания: недостаток кислорода давал о себе знать. Его мать в оклендской студии тоже выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок, пытаясь отвечать на скучные вопросы ведущего утреннего шоу.

Трубридж сумел сосредоточиться и продолжил путь наверх. Наконец, проведя под водой 4 минуты и 14 секунд, он вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух и пытаясь стащить зажим с носа. «Я в порядке», — пробормотал он, подав рукой сигнал, демонстрирующий, что ситуация под контролем. Секунды мучительно тянулись в ожидании, пока, наконец, судьи не подняли белые карточки, показав, что они зафиксировали успешное погружение, и зрители — как на Багамах, так и в оклендской студии — разразились радостными овациями.

Сложно сказать, что сыграло здесь главную роль: палящее солнце Кентукки[237], как обычно свирепое в августе, или же неугомонные непослушные мальчишки, только начавшие новый учебный год, или девчонки, играющие в футбол на соседнем поле. Но по какой-то причине футболисты на поле в средней школе Pleasure Ridge Park не слушали тренера. Джейсон Стинсон, на тот момент главный тренер в пригороде Луисвилла, отработавший до этого три года помощником, призывал новичков занять свои позиции и начать схватку за мяч. В конце концов он потерял терпение. «Занять свои позиции[238], — прорычал он. — Если не будете тренироваться, заставлю бегать!»

В течение следующих 30–40 минут игроки развлекались челночным бегом, делая по четыре ускорения поперек поля. На одну серию ускорений уходило около минуты, и после восьми таких забегов некоторые мальчики переходили на шаг, чем еще больше злили Стинсона. Тренер вытащил из толпы восьмерых самых злостных нарушителей и заставил их выполнять более тяжелое упражнение: между спринтерскими забегами эти ребята должны были падать на землю и отжиматься, а другие продолжали бегать. «Будем бегать[239], — сказал он им, — пока кто-нибудь не упадет от усталости!» Во время двенадцатого круга мальчик Дэвид Энглерт, который уже трижды останавливался, но возвращался, снова перешел на шаг. «Так, так, так![240] — провозгласил Стинсон. — У нас есть победитель!»

Тренировка закончилась, игроки начали расходиться, а десятиклассник Макс Гилпин шел через поле, подбирая снятые во время этих забегов вещи. Когда у него начали подкашиваться ноги, двое товарищей по команде подхватили его и потащили в тень ближайшего дерева, где парень и потерял сознание. Ребята позвали помощников тренера, и те облили пострадавшего водой, обложили пакетами со льдом и положили в электромобиль спортивного директора школы. Приехала скорая, но было уже поздно: через три дня, 23 августа 2008 года, в детской больнице Косэир Макс Гилпин скончался от осложнений, вызванных тепловым ударом.

Самое страшное в этом случае то, что в обстоятельствах смерти Гилпина не было ничего удивительного. Согласно подсчетам Национального центра исследований катастрофических спортивных травм, в общей сложности 143 футболиста умерли от теплового удара в период с 1960 по 2016 год. Подавляющее большинство смертей наблюдалось среди старшеклассников, обычно во время летних тренировок, когда стояла самая жаркая погода, а игроки были в худшей форме. Но даже профи не застрахованы от подобного: смерть от теплового удара нападающего команды Minnesota Vikings Кори Стрингера в тренировочном лагере в 2001 году хоть и недолго, но была на первых полосах газет по всей стране.

Однако смерть Гилпина была кое в чем уникальна. Ровно через неделю после роковой тренировки главный прокурор Луисвилля объявил, что попросил местную полицию начать расследование этого дела — первое в истории спортивных смертей от жары. Пять месяцев спустя Стинсону было официально предъявлено обвинение в убийстве по неосторожности, а затем еще одно — в поведении, создавшем опасность для жизни. Гилпин вышел за пределы своих физических возможностей — или, скорее, как утверждали обвинители, его вывели за пределы возможностей «варварским обращением»: по некоторым свидетельствам очевидцев, Стинсон отказывал игрокам в воде.

Еще в 1996 году, когда Тим Ноукс готовился к своей знаменитой лекции в Американском колледже спортивной медицины, его озадачило не то, что некоторые люди доводят себя до смерти в жару, а то, что с большинством этого не происходит. Обвинение утверждало, что смерть Гилпина была прямым и предсказуемым следствием действий Стинсона; защита возражала, что это трагедия, связанная с непредвиденным отклонением от нормы. Почти сотня игроков подверглась в тот день «варварскому обращению» Стинсона, тысячи других детей выполняли это упражнение по всему штату Кентукки и более миллиона мальчиков[241] по всей стране готовились к футбольным матчам. Задача присяжных была понять, чем именно Макс Гилпин отличался от остальных.

15 августа 1905 года, за несколько часов до рассвета, Пабло Валенсия и Хесус Риос[273] покинули последний колодец, погрузив на лошадей недельный запас пиноле[274] и три галлона воды (13,6 л). Целью их путешествия была «затерянная шахта», которую Валенсия обнаружил несколькими месяцами ранее в самом удаленном уголке пустыни Сонора, недалеко от границы Аризоны с Мексикой. Продвигаясь все дальше в раскаленную духовку пустынных песков, где в горячем воздухе мгновенно пересыхали рты, компаньоны начинали осознавать, что явно недооценили свои потребности в воде. И тогда Валенсия велел Риосу взять лошадей и отправиться на водопой, расположенный почти в 50 км, чтобы наполнить фляги. Встречу назначили на дальней стороне горной гряды через сутки. Валенсия пешком дошел до места, где собрал образцы и сделал необходимые записи. Риос нашел воду и направился к месту встречи, но то ли один из компаньонов, то ли оба перепутали холм, и встреча не состоялась. Они бесцельно бродили в поисках друг друга, пока Риос не сдался и не оставил своего напарника умирать.

Человеческий организм на 50–70% состоит из воды[275], и она нужна ему почти вся. Мы постоянно хотим пить — и не только потому, что потеем. Вода выводится из организма с мочой, а также более незаметно (например, при дыхании), и в нормальных условиях вы постоянно восполняете ее запас из пищи и питья. Жидкостный баланс немного колеблется в течение дня из-за приемов пищи и физической активности, но поразительно точно соблюдается в долгие промежутки времени, день ото дня. Тело человека весом 68 кг содержит около 40 л воды, и это количество обычно постоянно с точностью до литра (исключение — колебания в течение менструального цикла у женщин, когда организм может набирать и удерживать, а затем сбрасывать более 2 л воды). Когда вы не восполняете потерянную жидкость, то испытываете жажду, а почки начинают повторно поглощать ту влагу, которая в противном случае стала бы мочой. Если этого недостаточно для восстановления внутреннего баланса, клетки начинают отдавать жидкость, которая поступает в вены и артерии для поддержания необходимого объема циркулирующей крови. Эти механизмы позволят некоторое время компенсировать недостаток воды, но в итоге концентрация и густота крови вырастают настолько, что сжимается мозг: жидкость отсасывается путем осмоса[276], разрывая тонкие мозговые сосуды, и наступает смерть. Исследования по заказу армии США, приведенные в учебнике по медицине в экстремальной среде, говорят, что теоретически без воды до достижения критической точки можно продержаться около 7 дней. Но это в идеальных условиях, в помещении, а если вы заблудились в жаркой пустыне и передвигаетесь только в ночное время, то срок, в течение которого вы сможете выжить, сокращается до 23 часов. Если же вам приходится путешествовать и днем, то срок выживаемости сокращается до 16 часов.

В свои сорок ставший старателем бывший моряк Валенсия был крепко сложен: с широкой грудью и сильными конечностями он, по описанию современника, был «одним из самых хорошо сложенных известных мне мексиканцев». Но обстоятельства складывались против него: температура днем поднималась до 37°C, а ночью едва падала до 26°C, небо было безоблачно, в воздухе почти не оставалось влаги. Уже к вечеру второго дня пребывания в пустыне, после несостоявшейся встречи с Риосом, Валенсия, чей организм был полностью обезвожен, начал полоскать горло мочой. Вместо того чтобы направиться к источнику, он решил пойти на север, к старой дороге, в надежде, что там он найдет помощь раньше. По пути Валенсия убил несколько пауков и мух, но во рту у него так пересохло, что он с трудом проглотил их. На четвертый день в пустыне он поймал и съел скорпиона, а моча, которую он продолжал пить, к этому времени была уже mucho malo — очень плоха. Валенсия и так уже прожил больше, чем можно было бы ожидать: половина жертв жажды в этом районе погибали в течение 36 часов, а за три дня умирали почти все. Но Валенсия не сдавался: он шел, потом ковылял, затем полз. Волю к жизни ему придавала мечта зарезать Риоса, который, как он полагал, предал его, чтобы присвоить потерянную шахту.

Через восемь дней после того, как Валенсия и Риос ушли от колодца, ученый Уильям Макги, который провел в пустыне уже сто дней, изучая погоду, проснулся от мучительного гортанного рева. Пробежав метров четыреста по тропе, он увидел Валенсию — совершенно голого, высохшего до состояния скелета. «Его губы исчезли, как будто их ампутировали и оставили небольшие края почерневшей ткани; зубы и десны выступали, как у ободранного животного, а плоть была черной и сухой, как кусок вяленого мяса; его нос высох и сморщился до половины своей длины; веки не двигались, взгляд остекленел, а кожа вокруг глаз так сжалась, что обнажила конъюнктиву, такую же черную, как и десны». Валенсия почти ничего не видел и не слышал, а его язык практически исчез. Он прошел пешком, по разным оценкам, 160–240 км и последние одиннадцать полз по каменистой, поросшей частыми кактусами равнине, оставляя глубокие порезы и царапины на коже — слишком сухой, чтобы кровоточить.

Но Валенсия выжил. Макги медленно привел его в себя с помощью нужного количества воды, кофе и «птичьего фрикасе с рисом и измельченным беконом». Позже, в 1906 году, ученый представил удивительный отчет об этом случае на медицинской конференции. Трудно сказать, можно ли его считать рекордом. В более старом издании Книги рекордов Гиннесса описан случай Андреаса Михавеца[277], 18-летнего австрийца, которого в 1979 году после небольшой автомобильной аварии заперли в тюрьме маленького городка, а затем, как потом рассказали арестовавшие его офицеры, о нем «просто забыли». Только через восемнадцать дней ужасная вонь, исходившая из подвала, напомнила им о присутствии Михавеца. Забытый арестант похудел почти на 23 кг, но выжил. Врачи предположили, что это ему удалось благодаря неприятной сырости в камере: он слизывал капли конденсата со стен.

В любом случае нет сомнения, что Валенсия вышел за пределы возможностей человека, так долго просуществовав без воды. И у этой истории есть еще один неожиданный поворот. Пробыв неделю на испепеляющей жаре, пройдя более 160 км пешком, Валенсия мучился от жажды, безумно хотел пить, но не получил теплового удара. Ни одна тема в современной спортивной науке не вызывает столько головной боли, как гидратация. Сто лет назад спортсменам, которым требовалась особая выносливость, специалисты настоятельно рекомендовали ни в коем случае не пить. «Не привыкайте есть или пить во время марафона[278], — предупреждал Джеймс Салливан, автор руководства по бегу на длинные дистанции, изданного в 1909 году (также его имя носит награда «Приз Джеймса Салливана», вручаемая самому выдающемуся спортсмену-любителю в США). — Некоторые великие бегуны это делают, но это не полезно». Этот популярный совет следовал такой логике: организм все равно не усвоит до окончания гонки все то, что выпил или съел спортсмен, и это может привести к расстройству желудка. Эта идея была еще жива в 1968 году, когда двадцатиоднолетний Амби Берфут пробежал Бостонский марафон в жару[279], не выпив ни капли. Он потерял почти 4,5 кг, но выиграл.

Но вскоре все изменилось. В 1965 году охранник Медицинского центра Университета Флориды Дуэйн Дуглас беседовал с одним из исследователей, специалистом по лечению почек. Дуглас — бывший игрок Philadelphia Eagles и добровольный помощник в футбольной команде Florida Gators — очень удивлялся тому, что игроки за один матч теряют очень много веса, до 8 кг; также, как деликатно выразился Дуглас, «мои футболисты ни разу не ходили по-маленькому», и этот факт тоже был ему непонятен[280]. Сомнений бывшего игрока оказалось достаточно, чтобы заинтриговать такого специалиста, как Роберт Кейд. Ученый получил разрешение на тестирование игроков во время тренировок и в конце концов придумал напиток, который должен был восполнить все, что организм спортсмена потерял с вышедшим потом. Новый напиток содержал воду, сахар и соли; чуть позже, когда выяснилось, что полученная смесь непригодна для питья, жена Кейда посоветовала добавить немного лимонного сока. С разрешения главного тренера Кейд испытал свое изобретение на команде первокурсников. Во время тренировочной игры отстававшая в первых двух четвертях команда, чьи игроки употребляли новый напиток, во второй половине вырвалась вперед, а команда, утолявшая жажду водой, явно сдавала. На следующий день новый напиток помог игрокам университетской сборной в жару 39°C выиграть матч с фаворитом турнира — командой из Луизианы, которая вначале вела со счетом 13:0. После этого напиток, теперь известный как Gatorade, становился все популярнее.

Gatorade — это не просто регидратор. Содержащийся в нем сахар также пополняет запасы «топлива», сжигаемого мышцами (эту тему мы рассмотрим в следующей главе). Благодаря его популярности началась новая эра: вырос интерес к профилактике обезвоживания у спортсменов, и результаты щедро финансируемых исследований подтвердили ее значимость. За несколько месяцев до победы в Бостонском марафоне Берфут участвовал в первом независимом научном исследовании, финансируемом компанией Gatorade[281]: он пробежал серию забегов на дорожке по 32 км (20 миль) в темпе 3:44 на 1 км (16 км/ч), при этом пил либо воду, либо Gatorade, либо ничего. Потом было проведено много других исследований, и в 1988 году компания для продвижения идеи борьбы с обезвоживанием создала свой Институт спортивных исследований. К 1996 году официальная позиция Американского колледжа спортивной медицины, который спонсировала Gatorade, заключалась в том, что спортсмены должны пить с самого начала гонки или тренировки и часто, чтобы «восполнить всю воду, потерянную при потоотделении…[282] или потреблять максимально возможное количество жидкости». И это касалось не только спортсменов: проблема обезвоживания стала повсеместной и все чаще воспринималась как бич поколения, незаметно и предательски отнимающий у детей жизненные силы и снижающий когнитивные способности офисных работников.

Затем возникла проблема гипонатриемии. Смерть двадцативосьмилетней Синтии Лусеро[283], рухнувшей в 6 км от финиша Бостонского марафона в 2002 году, привлекла внимание всего мира к нарушению, впервые выявленному более чем за двадцать лет до этого случая. Перед тем как упасть в обморок, Лусеро жаловалась на чувство «обезвоживания и резиновых ног», однако анализы выявили противоположную проблему: следуя популярному у спортсменов убеждению, она выпила столько, сколько могла проглотить во время бега, в результате уровень натрия в крови стал ниже (именно это и означает слово «гипонатриемия», или «водная интоксикация»). Легкие спортсменки наполнились жидкостью, а мозг начал опухать, что через несколько часов привело к смерти. Дальнейшие исследования показали, что это состояние (обычно не приводящее к смерти) проявлялось у бегунов почти на всех больших марафонах. В 2003 году американская ассоциация легкой атлетики U.S.A. Track and Field[284] переписала свои рекомендации, предлагая бегунам пить только тогда, когда они испытывают жажду, и не стремиться восполнить все потери от потоотделения или потреблять «максимально приемлемое количество» жидкости. Их примеру последовали другие организации, а исследователи начали тщательнее изучать укоренившееся общепринятое мнение о гидратации, придя к удивительным и до сих пор противоречивым результатам.

Сами по себе приемы пищи легкоатлета, олимпийского скорохода Эвана Данфи и его товарищей по тренировкам не были необычными. На завтрак — мюсли со сливками или яичница с беконом, на обед — сэндвич с низкоуглеводным хлебом и большим количеством авокадо. Ужины для них готовили повара Австралийского института спорта, отмеряя для каждого отдельно по граммам все продукты — от миндального соуса или спагетти из кабачков до старой доброй пиццы и бургеров. Это была простая часть рациона. «Но до и во время тренировок всё было очень странно»[317], — говорит Данфи. Перед напряженной тренировкой на 40 км он заправлялся двумя вареными яйцами и несколькими ореховыми шариками: «Орехи, какао и что-то еще, чтобы склеить всё вместе, — вспоминает спортсмен, — но это было очень даже ничего». На тренировках на средние дистанции вместо гелей и спортивных напитков у него были печенье с арахисовым маслом и сыр.

Для Данфи, двадцатипятилетнего канадца из Ванкувера, рацион был особым вопросом и одновременно рискованным моментом: у него оставалось менее десяти месяцев до Олимпийских игр 2016 года в Рио, где он рассчитывал побороться за медаль. Но профессиональные ходоки… отличаются от всех. Вид спорта, в котором нужно идти как можно быстрее, обязательно ставя одну ногу прямо, а вторую не отрывая от земли — как из-за типичной походки спортсмена с поворотом туловища, так и в целом из-за основной идеи, — часто становится предметом шуток. Спортивный комментатор NBC Боб Костас сравнил соревнования по спортивной ходьбе с состязанием на то, кто из участников умеет громче всех шептать. Лучшие представители этого вида спорта со всего мира сплачиваются, хотя на дистанции остаются яростными соперниками. «Нас вынуждают к этому, — говорит Данфи, — поскольку мы, как правило, самая маргинальная группа». И Данфи охотно согласился, когда австралийский спортсмен и действующий олимпийский чемпион по спортивной ходьбе на 50 км Джаред Таллент предложил ему вместо северной зимы полететь на тренировки в Австралию и заодно поучаствовать в необычном исследовании новой схемы спортивного питания, вызвавшей много шума и споров: низкоуглеводной высокожировой диеты, LCHF (Low Carb, High Fat).

Дискуссии по поводу низкоуглеводной диеты, не ограничивающей потребление жиров, с начала 2000-х затронули всех, кого волнует вопрос снижения веса. Потом эта тема коснулась и видов спорта на выносливость. Поначалу в спорах участвовали лишь ученые-бунтари и псевдогуру. Затем к ним присоединились эстетствующие ультрабегуны, отвергшие существующие догмы. После этого внезапно сам Тим Ноукс — автор самой влиятельной книги по бегу всех времен — с присущим ему рвением принял эту идею. «Тридцать три года я следовал идее, которую защищал в своей “Библии бега”: чтобы быть активным и здоровым, нужно есть много углеводов и мало жиров, — писал он в 2015 году. — Теперь я уверен, что этот совет был неверным. Приношу свои извинения. Я честно признаю свою ошибку»[318].

В Канберре, спокойном столичном городе, где расположены причесанные игровые поля и высокотехнологичные лаборатории Австралийского института спорта, к Данфи и Талленту присоединились девятнадцать легкоатлетов мирового уровня с пяти континентов. Все они специализировались в спортивной ходьбе, и все должны были принять участие в исследовании низкоуглеводной диеты без ограничения жиров, с условным названием Supernova[319]. Спортсмены постоянно находились в АИС и следовали стандартному плану тренировок. В течение нескольких трехнедельных периодов они соблюдали строго контролируемый рацион, который либо соответствовал общепринятым рекомендациям по питанию для тех, кто занимается видами спорта на выносливость (60–65% калорий из углеводов, 15–20% из белков и 20% из жиров), либо придерживались экстремальной низкоуглеводной диеты с высоким содержанием жиров (75–80% жиров, 15–20% белков и менее 50 г углеводов в день — эквивалент двух маленьких бананов). До и после трехнедельной диеты спортсмены сдавали анализы крови и кала, проходили серию тестов на беговой дорожке в лаборатории и подвергались единственному по-настоящему информативному испытанию, тестируя свою физическую форму, которой добились потом и кровью: соревновались в спортивной ходьбе.

Данфи трудно дался переход на рацион LCHF. Первая безуглеводная тренировка, которая должна была быть простой тридцатикилометровой прогулкой, через два с половиной часа обернулась для него «маршем смерти»[320]: на финише он упал в обморок. На той же неделе он поставил свой антирекорд и прошел свои самые медленные 10 км. Следующие недели дались Данфи немного легче, но на тренировках и пульс, и ощущение усилия у него постоянно были выше обычного. По окончании трех недель лабораторные тесты показали, что его эффективность значительно снизилась, а контрольные соревнования на 10 км он прошел намного медленнее. В целом результаты эксперимента разочаровали Данфи; вернувшись к привычному высокоуглеводному рациону, он испытал явное облегчение, самочувствие сразу улучшилось, на тренировках он стал ходить намного быстрее. Всего через 10 дней канадский скороход отправился в Мельбурн на соревнования, где, ко всеобщему удивлению, побил национальный рекорд своей страны по спортивной ходьбе на 50 км с результатом 3:43:45, что сделало его претендентом на медаль в Рио.

Перед нами в замедленном темпе разворачивается катастрофа. Вспоминая построенную в 1922 году итальянскую гоночную трассу, национальный автодром Монцы — «Храм скорости», мы слышим высокооктановый рев эпических гонок. Она видела многочисленные рекорды скорости — 372 км/ч, которых достиг колумбийский гонщик Хуан Пабло Монтойя в Гран-при Италии 2005 года (он пролетел марафон менее чем за семь минут). В первые годы существования автоспорта — вольные и ничем не ограниченные — этой трассе пришлось оплакивать гибель более 50 гонщиков и около 40 зрителей. Но в тот мартовский солнечный день в северной Италии проблема была совсем не в этом.

Кипчоге, Тадесе и Десиса уже прибыли сюда пробежать полумарафон, который должен стать генеральной репетицией главного забега на полную дистанцию, намеченного на начало мая. Nike объявила миру о своем проекте Breaking-2 в декабре прошлого года, но предпочла сохранить большинство деталей в секрете, что вызвало у большинства наблюдателей любопытство и негодование — примерно в равных пропорциях. В первую очередь потому, что организаторы держали в тайне подробности относительно обуви спортсменов, да и план забега, возникла версия, что Nike, заявляя заведомо недостижимую цель, делает себе рекламу. Или компания планирует возмутительное жульничество: что-то вроде трассы, ведущей под горку, колес на кроссовках или какого-то иного трюка. Но сегодня утром подробности этой попытки были наконец обнародованы на пресс-конференции. Теперь под пристальным наблюдением фанатов бега со всего мира научная команда Nike сможет увидеть, как все уловки, хитрые фишки и запутанные схемы, над которыми они потели в лаборатории, будут работать в реальном мире.

За несколько часов до старта Брэд Уилкинс, директор отделения Nike по исследованиям следующего поколения (Next Generation Research), дает мне краткий обзор дистанции. Почти идеально ровная 1,5-мильная (2,41 км) «Дистанция юниоров» имеет общий перепад высот всего 5,5 м за круг. Высота трассы Монца — всего 182 м над уровнем моря; это означает, что бегуны с каждым вдохом будут получать полноценную порцию кислорода, достаточную, чтобы избежать проблем, с которыми я столкнулся на высоте 580 м в Канберре (см. выше). Мы шагаем вдоль величественной финишной прямой, и Уилкинс показывает на коврики хронометража, которые каждые 400 м (а на заключительном забеге — вдвое чаще) по беспроводной сети будут передавать в реальном времени данные о темпе спортсменов. Брэд говорит, что у его команды есть две метеостанции для сбора данных непосредственно на трассе — о температуре, влажности и скорости ветра. В начале мая ожидается температура 10°C — достаточно прохладно, чтобы избежать перегрева и минимизировать риск обезвоживания. По признанию Уилкинса, ветер настолько силен, что препятствует успеху забега, и можно было бы обсудить перенос забега на другой день, если бы это было возможно. Но именно поэтому сам итоговый забег не назначается на заранее установленную дату, а будет проведен в течение трехдневного «окна». «И есть еще одна вещь, которая мне не нравится как физиологу, — поднимает он не выражающее эмоций лицо к мерцающему лазурному небу, усеянному клочками белых облаков, — это солнце. Слишком высок уровень теплового излучения».

Наконец-то, с астматическим вздохом воздушного рога, бегуны отправляются вслед за зализанным (и не выпускающим выхлопных газов) черным автомобилем Tesla[362] с пилотом-гонщиком «Формулы-1» за рулем. Первые шесть пейсмейкеров быстро формируют подобие наконечника стрелы — один человек в первом ряду, двое во втором, трое в третьем. Эта конфигурация была оптимизирована испытаниями в аэродинамической трубе, а также при помощи численного моделирования гидроаэродинамики забега, выполненного аэродинамическим гуру в Нью-Гэмпшире. Зрелище оказалось впечатляющим, но недолгим: через какое-то время один пейсмейкер захромал, а второй не выдержал взятого темпа. Остальные, даже после замены, приложили все усилия, чтобы сохранить свое жестко определенное (как в балете) положение в забеге, хотя очень неудобно двигаться с такой скоростью и так близко друг к другу. И вот «наконечник стрелы» распадается на большую рыхлую амебообразную формацию, оставляя Кипчоге и его товарищей по забегу частично открытыми.

Хуже то, что, еще не пройдя половины дистанции, Десиса начинает постепенно сползать в хвост группы. Уилкинс был непреклонен в том, что данный полумарафон — чисто логистическое упражнение. В конце концов, спортсмены на пике тяжелых тренировок (и тот же Десиса, как известно) пробегают более 300 км в неделю. «Мы не пытаемся проверять физическую форму спортсменов, — настаивает Уилкинс. — Мы проверяем себя». Тем не менее отставание Десисы от графика накапливается и растет, и финишная команда начинает обмениваться обеспокоенными взглядами. Хотя привлечены серьезные научные силы, собраны лучшие бегуны в мире, потрачены миллионы долларов, очевидно, что неудача возможна.

В начале книги я установил четкие границы между двумя взглядами на выносливость. Первый — «человек-машина»: вы достигаете пределов работоспособности, когда мышцы перестают получать достаточно кислорода и «топливный бак» пустеет. Второй подразумевает, что «все проблемы у нас в голове»; в этом случае отказ продолжать работу — либо сознательный выбор, либо акт самосохранения. В предыдущих шести главах мы рассмотрели, какой подход оптимален с учетом экстремальных сложностей, с которыми мы сталкиваемся. И, вынужден признать, ответ не так очевиден, как мне представлялось, когда я начал работать над этой книгой.

Вспомните наблюдения Тима Ноукса за серебряным призером олимпийского марафона, пробежавшим по дорожке, размахивая флагом своей страны. «Вы заметили, что он жив? — спросил исследователь. — Значит, он мог бы бежать и быстрее». Однако иногда (к счастью, редко) люди и вправду умирают, пытаясь расширить пределы собственной выносливости: Генри Уорсли, пересекающий на лыжах Антарктиду, идущий до отказа; Макс Гилпин, убегавшийся до того, что его клетки зашипели от жары; фридайверы, не всплывающие до последнего и теряющие сознание под водой. Разумеется, во всех этих случаях сыграли свою роль экстремальные обстоятельства или какие-то внешние факторы — например, инфекция. Но факт остается фактом: люди действительно иногда достигают пределов, когда ситуация становится уже необратимой. Иногда, независимо от того, кто попал под колеса, поднять машину невозможно.

Реальность иногда выбивает почву из-под ног, поэтому стоит задуматься над общей идеей, объединяющей предыдущие шесть глав. То, как именно вы достигнете конечной точки (в которой будете либо молить о пощаде, либо «упадете с бегущей дорожки»), во многом зависит от конкретных обстоятельств: испытываете ли вы кислородное голодание на горной вершине, поджариваетесь в пустыне или пытаетесь сделать еще один шаг при опустошенном «топливном баке» и неработающих мышцах. Но в любом случае задолго до того, как вы достигнете этой крайней точки, вы ощутите воздействие этих обстоятельств. Вы можете не сразу уловить едва заметные перемены, но усилия, необходимые для поддержания темпа, будут постепенно расти, пока вы не осознаете, что продолжать вечно не можете, а «неумолимая минута» в конце концов закончится. А пока температура тела по-прежнему в пределах нормы, мышцы получают в достатке топлива и кислорода, а побочные продукты метаболизма при физической нагрузке еще не достигли того уровня, который будет мешать дальнейшему движению. Но секундомер уже запущен, потому что мозг (и только он) знает о грядущих неприятностях.

Сэмюэль Маркора наверняка настаивал бы на том, что самое важное — растущее чувство усилия. Мы задаем себе темп, чтобы контролировать его, и перестаем работать, когда уже невозможно терпеть. Тим Ноукс, напротив, основываясь на работе с соавторами (например, с Аланом Сент-Клером Гибсоном[368]), рассматривает чувство усилия как осознанное проявление жестко запрограммированных нейронных схем, которые срабатывают, чтобы удержать нас от опасности. Один из основных аргументов Маркоры как раз и демонстрирует простоту его теории: он сам проводит сравнение с поиском в физике теории великого объединения[369], которая может объяснить всю Вселенную. Но есть еще одна аналогия из физики, которую мне напоминает эта дискуссия: спор между различными интерпретациями квантовой механики (копенгагенская, многомировая, де Бройля — Бома), которые сходятся на одном и том же наборе уравнений и предсказаний.

Резкий, похожий на ружейный выстрел хлопок[384] эхом отразился от стен бывшего склада. После короткой паузы все бросились к своим велосипедам смотреть, у кого лопнула покрышка. Я больше всего переживал за парня, скрючившегося в кресле зубного врача в дальнем углу. С него капал пот и свисали провода, а голова была зажата в стимуляторе мозга, похожем на ракетку для настольного тенниса с двумя основаниями. Я закрыл блокнот, в котором делал записи, и пошел узнать, что случилось: если мы только что взорвали мозг Тима Джонсона, я предпочел бы не писать об этом.

Я находился в непрестижном промышленном районе Санта-Моники в Калифорнии, в главном офисе Red Bull, где параллельно проходили и необычный научный эксперимент, призванный расширить представления о выносливости, и тренировочный лагерь, который компания окрестила «Проект “Выносливость”» (Project Endurance[385]). Пятеро велосипедистов и триатлетов мирового класса прилетели сюда (насколько я знаю, добровольно), чтобы толпа в несколько десятков исследователей подгоняла и давила на них, заставляла работать до изнеможения, измеряя каждое сокращение мышцы и считая все удары сердца. Главный вопрос, на который они так стремились ответить, звучал так: какую роль играет мозг в установлении наших физических пределов? Можем ли мы преодолеть их и выйти на другой уровень, если пропустим немного электрического тока через моторную кору головного мозга?

Чтобы найти ответы, компания пригласила Дилана Эдвардса и Дэвида Путрино — двух австралийских неврологов из Burke Rehabilitation Center и медицинского колледжа Weill Cornell в Нью-Йорке — для разработки пятидневного протокола тестирования, три дня которого проходили в штаб-квартире Red Bull в Санта-Монике, а два — на велотреке StubHub в 32 км по шоссе 405 в Карсоне. Тестирование проводилось с использованием электрической и магнитной стимуляции мозга и периферической нервной системы, ЭМГ, ЭЭГ и множества других измерительных инструментов. Его задачей было разделить проявления утомления центральной нервной системы (в мозге) и периферической (в мышцах), снова и снова подводя спортсменов к пределам их возможностей.

«Я считаю мозг инструментом», — объяснял мне шестикратный чемпион страны по циклокроссу Джонсон за несколько минут до хлопка. По его словам, гонки — это такая же борьба с ограничениями, навязанными разумом, как и соревнования с соперниками. К счастью, громкий взрыв не причинил вреда этому инструменту. Всё было наоборот: мозг Джонсона каким-то образом взорвал электросхему в одном из аппаратов стимуляции мозга. Тестирование было приостановлено на несколько часов. Пока спешно меняли аппарат, я воспользовался возможностью расспросить профессора спортивной медицины в Университете Пеппердайна Холдена Макрея, главного физиолога Red Bull, о конечных целях проекта.

«Всё дело в природе усталости, — объяснил Макрей, подтянутый южноафриканец с прямой спиной. — Почему мы сбавляем скорость? Почему принимаем решение замедлиться?» А работал Макрей — угадайте-ка, с кем?.. С Тимом Ноуксом, когда писал докторскую в Кейптауне в конце 1980-х, изучая влияние тренировок выносливости на выработку лактата. Он находился под сильным влиянием идей Ноукса о роли мозга в физических упражнениях. Но для решения поставленной Red Bull задачи — сделать спортсменов более выносливыми и обеспечить им преимущество — само существование теории «центрального регулятора» не имело значения, как и иногда приобретающие эзотерический оттенок дебаты Ноукса и Маркоры. «Мы знаем, что в мозге есть что-то, что определяет результат, — сухо сказал Макрей. — Теперь мы хотим посмотреть, можем ли мы манипулировать этим чем-то».

Вечер перед забегом Cherry Blossom 10-Mile Run[401] в 2003 году я провел, размышляя над списком сильнейших участников. В списке мужчин было более двадцати имен, большинство из них — кенийцы. Все они претендовали на денежный приз в размере 30 000 долларов, щедро предоставленный хозяином мегагонки, почтенным городом Вашингтоном. До этого я много участвовал в забегах на стадионе и в кроссах, но сейчас готовился сделать первую серьезную попытку попробовать на вкус мир, где крутятся большие деньги, — забеги на шоссе. Первые двенадцать финишеров получали свою долю, и, дочитав список имен до конца, а потом поискав в интернете описание их побед, я предположил, что окажусь в довольно щекотливом положении.

На следующее утро я в компании пятнадцати тысяч бегунов стартовал с усаженной цветущими деревьями Национальной аллеи. Элита быстро оторвалась, оставив позади толпу, но настоящая борьба еще не началась. Первые три километра все ждали и присматривались, укорачивая шаг и прислушиваясь к шумному дыханию соперников. В конце концов кенийцы Джон Корир и Ройбен Черуйот, которые по очереди выигрывали предыдущие три Cherry Blossom, вырвались вперед. Темп нарастал, плотная группа бегунов создавала всё большее нервное напряжение: началась настоящая гонка.

В определенном смысле каждый шаг на дистанции во время соревнований требует микрорешения: нужно ли ускориться? Или замедлиться? Или сохранить текущий темп? Однако одни решения более значимы, другие менее. Когда Корир и Черуйот превратились практически в точки, оставив позади горстку преследователей, мне нужно было решить, как быстро бежать. Я не думал ни о темпе, ни о времени. За последние десять лет я достаточно побегал по лезвию ножа, чтобы научиться нутром чуять: вот этот темп выдержу, а этот нет. Я был в лучшей форме и, честно говоря, хотел денег. При этом я организован и практичен. Когда окружающие меня бегуны внезапно перешли на темп, который мне казался почти спринтом, я начал равномерно ускоряться, надеясь выйти на тот максимальный темп, который я смог бы поддерживать оставшиеся 13 км. Вскоре все двадцать пять бегунов в лидирующей группе удалились на приличное расстояние. Однако я не терял надежды увидеть еще раз кого-нибудь из них.

В моей памяти до сих пор живы воспоминания о второй половине дистанции: трепет сродни тому, что испытываешь на охоте, когда я одного за другим стал нагонять и обгонять отставших. Некоторые довольно сильно упирались, другие еле бежали. Можно было практически разглядеть метафорическое облако черного дыма, клубящееся над их перегретыми двигателями. Ближе к финишу я догнал кенийца Саймона Роно, который несколькими годами ранее победил со вторым в истории забега результатом, и переместился на двенадцатое место. Я выиграл деньги! Когда до финиша оставалось несколько сотен метров, мои стоявшие на обочине друзья с криками и улюлюканьем показали на другого плетущегося к финишу кенийского бегуна. Опустив голову и бросившись в атаку, я обошел его перед самым финишем, и моя доля увеличилась с 200 до 250 долларов.

Я потом долгие годы хвастался этой историей, считая ее скромным триумфом собственной проницательности. Умение рассчитать темп, знание своих пределов и способность бежать, не выходя за них, позволили мне победить половину элитных бегунов. Остальные, как я полагал, были просто быстрее меня, я бы не обогнал их ни при каких обстоятельствах. И уже почти десять лет спустя, пробежав много похожих забегов, я наконец начал сомневаться в том, чем так гордился.

Двухчасовой марафон, придуманный специалистами Nike, невероятно скучен: он протекает равномерно и без каких-то неожиданных событий и отклонений от четко составленного сценария. Если всё идет как задумано, в забеге не будет ускорений, отрывов и попыток преследователей догнать лидеров, не будет даже малейших изменений темпа: только три человека, «наконечник стрелы» и секундомер. Однако кажется, что гонка Breaking-2 стала самым горячим неофициальным событием в Италии, хотя она и закрыта для публики. Сэмюэль Маркора, выросший в городке Бусто-Арсицио в 40 км от Монцы, взял длительный отпуск в Кентском университете, сидит дома и ухаживает за своей матерью. Я использую все свои связи, чтобы он получил аккредитацию в качестве комментатора, поскольку мне не терпится услышать его мнение об этом испытании в режиме реального времени. Только в 4 часа утра в день гонки, за 1 час и 45 минут до старта, я наконец-то могу отправить ему сообщение, подтверждающее, что всё готово. Он немедленно отвечает: «Я не спал, ждал твоего сообщения. Не мог уснуть!!!»

В предрассветном сумраке суета последних приготовлений на трассе «Формулы-1» кажется сюрреалистичным шорохом. После долгого и бессонного полета поздним рейсом, целого дня за написанием срочных отчетов и всего какой-то пары часов отдыха я как-то переборол усталость и кайфую от адреналина и круассанов с шоколадной пастой. В Twitter меня спрашивают о прогнозах, и я пишу, что у Кипчоге и прочей компании от 1 до 10% шансов на успех. А когда я не пишу о шансах, то отправляю GIF-изображением «Клаббера» Лэнга из фильма «Роки III», который говорит: «Что тебя ждет? БОЛЬ!» Я испытываю слишком знакомое чувство в животе и свинцовую тяжесть в ногах — ощущения не физические, а психологические, я знаю это из своего богатого опыта. Боль вызвана сочувствием к Кипчоге, который собирается добровольно прыгнуть в пропасть неизвестной глубины.

Гонка очень быстро входит в размеренный, вроде бы не требующий усилий ритм. После провала полумарафона автомобиль Tesla оснастили лазерами, которые высвечивают зеленые линии на трассе, очерчивая клин в 6 м позади автомобиля и показывая пейсерам, где именно бежать. Выбранные на этот забег пейсеры — тридцать из числа лучших бегунов в мире — целую неделю репетировали перестроения во время бега. В конце каждого круга в 2,4 км (1,5 мили) трое из шестерых уходят назад, а трое новых встраиваются в наконечник стрелы. Вместе с Кипчоге, Тадесе и Десисой, бесстрастно и неизменно прячущимися позади, перестановка пейсеров на высокой скорости и с реальным риском споткнуться и устроить катастрофу становится главной достопримечательностью гонки. Зрелище напоминает восхитительно гипнотический, хотя и несколько минималистский балет.

Но перемены наступают достаточно скоро, гораздо раньше, чем все надеялись. Всего через 16 км Десиса снова начинает отставать, затем, на полпути, Тадесе тоже постепенно отваливается. В гонке против времени, подобной этой, практически нет шансов, что они смогут нагнать отставание. Какое бы чудо ни пыталась сотворить компания Nike, всё внезапно оказывается очень шатким: победит Кипчоге или никто? Причем последний вариант выглядит всё более вероятным. За последние недели я прочел множество статей, объясняющих, почему цель пробежать марафон за два часа смехотворна и как много бегуны заплатят за свое высокомерие, если попытаются поддерживать такой головокружительный темп. Я боюсь бесконечных «я же вам говорил», которые услышу после неудачи.

Но когда пейсеры и их единственный оставшийся ведомый проходят половину пути за 59:54, ко мне приходит ободряющая мысль. «С каждым новым шагом Кипчоге преодолевает дистанцию, которую никто в истории не пробегал быстрее него», — пишу я в Twitter со своего телефона. За вторую половину гонки я не сделал в блокноте ни одной записи. Вместе со всеми остальными на стадионе и миллионами людей, смотрящих прямую трансляцию в интернете, я зациклился на Кипчоге: расплывшееся пятно вместо ног, отсутствие напряжения на лице, сверхъестественно спокойный взгляд. Сначала мы просто надеемся, что он сможет продержаться так достаточно долго, чтобы заслужить всеобщее уважение. Но по мере того, как он пробегает круг за кругом и секундомер тикает, появляется четкое осознание того, что мы — свидетели чего-то выдающегося. И как бы ни закончился забег, Кипчоге показывает, на что способны люди. Примерно через девяносто минут я нахожу Маркору в толпе, сгрудившейся у линии финиша. Он удивленно поднимает брови, я тоже, и мы оба молча поворачиваемся к дорожке. Мне больше нечего сказать.

Именно во время выступления моего гостя в кабине радиовещания я наконец позволяю себе подумать. Да. Не исключено, что он действительно сможет.

К тому времени, как я пробегаю через лабиринт коридоров и по лестнице спускаюсь на трассу, до финиша остается ровно два круга по 2,4 км, и почти незаметно шаг Кипчоге начинает сбиваться. Его лицо застывает от напряжения, и его улыбки на деле оказываются гримасами. Тугой наконечник стрелы пейсеров начинает распадаться, поскольку им приходится решать, следовать ли за автомобилем в темпе двухчасового марафона или замедлиться, чтобы продолжать защищать от ветра Кипчоге, который отстал от намеченного темпа чуть более чем на десять секунд.

Величайшие спортсмены на выносливость в мире, напоминаю я себе, имеют одну общую черту с 11-летними учениками Доминика Миклрайта (я писал о нем в главе 3): у них всегда есть финишный рывок. Ноги Кипчоге становятся тяжелее, количество метаболитов в мышцах растет, запасы топлива истощаются — организм говорит ему, что он достиг своего предела и больше не может поддерживать этот темп. Но есть ли в мозге последний резерв, который он высвободит, когда финиш будет в пределах досягаемости?

Это еще не конец; Кипчоге не дошел до предела, как Тадесе и Десиса, которые теперь отстают на шесть и четырнадцать минут соответственно. Но ему не удается восстановить скорость. Борясь до самого финиша, он пересекает линию в 2:00:25, делает короткую паузу, а затем бежит к своему тренеру Патрику Сангу, который молча обнимает его. Затем Кипчоге осторожно опускается на землю, ложится на спину и закрывает глаза. Вокруг меня люди обнимаются, бьют друг друга по ладоням и кричат от переполняющих их эмоций. Кипчоге не разменял два часа, и из-за пейсеров результат не станет официальным мировым рекордом, но я не сомневаюсь, что стал свидетелем переломного момента в стремлении к достижению человеческих пределов. Будущее марафона станет совсем другим после того, что сейчас произошло.

Несколько недель будут идти дебаты о причинах прорыва Кипчоге. Насколько помогли ему новые кроссовки, да и помогли ли вообще? Кипчоге в последнюю минуту решил использовать экспериментальный шведский спортивный напиток[428], который инкапсулирует углеводы в специальный гидрогель для облегчения всасывания. Помогло ли это бегуну не выдохнуться на гонке? И разве автомобиль Tesla с громоздкими часами на крыше не обеспечивал дополнительную защиту от ветра? «Они хотели знать, в чем секрет, — сокрушается бегун на милю, герой книги Джона Паркера — младшего Once a Runner, — они тысячей разных способов хотели узнать Тайну».

Даже Nike не может ответить на эти вопросы, и не столько потому, что ответы конфиденциальны (это правда), сколько потому, что они почти недостижимы. На конференции в Денвере несколько недель спустя исследователи из Университета Колорадо Ваутер Хугкамер и Роджер Крэм представили результаты испытаний кроссовок Vaporfly[429]. Они действительно повышают экономичность бега в среднем на 4%. Очевидно, что это не соответствует непосредственно улучшению времени на марафонской дистанции на 4%, если, конечно, вы не считаете, что Кипчоге в обычной обуви — просто парень, пробегающий марафон за 2:05. При этом ученые бурно спорят о том, насколько велико реальное влияние новых кроссовок. Мои приблизительные расчеты говорят о том, что обувь принесла Кипчоге около минуты, и это можно считать психологическим преимуществом, которое он получил, зная, что бежал в самых быстрых кроссовках в мире.

Однако сразу после забега у меня возник прямо противоположный вопрос: насколько быстрее мог бы бежать Кипчоге, если бы на последних двух кругах у него был соперник? В конце концов, мы знаем, что соревнование даже против виртуального соперника повышает производительность на 1–2% по сравнению со временем, которое спортсмен показывает, соревнуясь только с секундомером. Мог бы у Кипчоге в борьбе с равным получиться финишный рывок, который часто удается тем, кто ставит мировые рекорды? Однако, поразмыслив, я прихожу к выводу, что это маловероятно. Особые обстоятельства забега Nike — заданный темп, малое количество участников, отсутствие тактических соображений — позволили Кипчоге полностью раскрыть свои возможности. Не имея соперников, которых можно остерегаться, он бежал, не занимая голову ничем посторонним, пока ноги его несли. Полумарафон в марте, как утверждал бегун, был преодолен всего лишь на 60% усилий; теперь ситуация была иной.

«Сегодня всё было на сто процентов, — подтверждает он, улыбаясь, через несколько минут после окончания гонки, — но ты же знаешь, что мы люди».

Именно человеческая уязвимость сделала забег Кипчоге таким захватывающим зрелищем для всех, кто поздно лег или встал специально, чтобы посмотреть трансляцию. И это связывает всех нас, когда мы сталкиваемся с собственными ограничениями на велодорожках и горных тропах по всему миру, с теми, кто преодолевает границы возможностей нашего вида. Ничто не предопределено; ничто нельзя определить простым математическим расчетом. Я подумал, что Кипчоге только что подошел ближе всех остальных к тому, чтобы по-настоящему прикоснуться к внешним границам своих физических возможностей. И это стало причиной моего сильного воодушевления по поводу будущего: как утверждает Кипчоге, в приятной суматохе, царящей на стадионе в Монце, дело не только в нем. «Миру сейчас, — говорит он, — осталось преодолеть всего двадцать пять секунд».