Придя домой, Лев Георгиевич продолжал думать о том настырном мальчишке и, разумеется, о Любе. Последнее удивляло больше всего. Он не мог выбросить из головы эту излишне сентиментальную, неуверенную в себе женщину, носящую черный балахон и искренне верящую, что этот балахон скрывает отсутствие фигуры. Лев Георгиевич не мог спрятать ее портрет за мишурой формул, физический законов. Ежесекундно поступали приказы из главного штаба – мозга – прекратить тратить время и умственные ресурсы на бессмысленные рассуждения. Но – наверное, в первый раз в жизни – эти приказы ничего не значили.

Всю дорогу до дома он не мог перестать думать о Любе и злился.

Жил Лев Георгиевич в сорока шести минутах ходьбы от школы; он снимал комнату у глуховатой старушки. Ипполита Ивановна, названная отцом-механиком в честь царицы амазонок, обожала своего единственного жильца. После смерти мужа Ипполита Ивановна осталась одна в чужом сером городе, где она никого не знала (а если и знала кого-то, то эти «кто-то» ей были неприятны).

Однажды в дверь постучал молодой (но выглядящий немолодо), угрюмый человек. За спиной у него была сумка, в левой руке – портфель, а в правой – сорванное объявление.

– Вы все еще сдаете комнату? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Да, – кивнула Ипполита Ивановна, прижимая руки к груди. Она уже не надеялась, не ждала гостей, вышла в халате, непричесанная.

Молодой человек ей сначала не понравился, было в нем что-то отталкивающее. Металлический голос, отсутствие мимики и хороших манер. Ипполита Ивановна хотела громко хлопнуть дверью прямо перед его длиннющим носом, но передумала. Вдове нужны были деньги (она вышла замуж в семнадцать лет, так что не имела ни образования, ни представления, что такое работа).

– Цена та же, что в объявлении?

– Да.

– Я сниму комнату на неопределенный срок. Готов заплатить за месяц вперед. И доплачу столько, сколько потребуется, если будете готовить мне завтрак.

Ипполита Ивановна вспыхнула. Она не умела готовить, но умолчала об этом. Справится как-нибудь, проглотит, переварит! Из трех комнат нахал выбрал самую маленькую, с единственным преимуществом – застекленным балконом. Павлуша (муж Ипполиты Ивановны) любил курить на этом балконе, а она не переносила запах табачного дыма.

– Вы курите? – спросила неприязненно Ипполита Ивановна.

– Да, курить буду на балконе, – констатировал нахал, поставил дорожную сумку на чистое покрывало, достал несколько вещей, кошелек, расплатился, как и обещал, за месяц.

Поначалу вдова недолюбливала Льва Георгиевича (он представился спустя шесть дней, невзначай, когда забирал завтрак с кухни). Однажды Ипполита Ивановна хотела плюнуть ему в чай, но сдержалась. Человек он был неприятный, но жилец – мечта. Тихий, спокойный, способный починить любую вещь в доме, стоит только попросить. Да, грубоват. Да, курит. Да, порой ведет себя, как бесчувственная машина. Но за шесть лет совместной жизни Ипполита Ивановна полюбила жильца, как родного племянника.

– Лева Жорикович! – приветствовала его Ипполита Ивановна. – Ты сегодня рано, дорогой.

– Сокращенные уроки, – ответил Лев Георгиевич задумчиво, повышая до нужной громкости голос, снял мокрое пальто, разулся.

Ипполита Ивановна сразу заметила: что-то стряслось.

– Левушка, у тебя что-то случилось? – спросила она озабоченно, кутаясь в шаль.

– Нет.

– Уверен? Ты сегодня более угрюмый, чем обычно, а я не уверена, что такое вообще возможно!

– Я в порядке.

Голос и мимика, как у Железного Дровосека. Кажется, все как всегда. Но женское сердце невозможно обмануть!

– Ты уверен?

– Да.

Он уже прошел в свою комнату, оставил портфель у стола, снял пиджак, жилет и, оставшись в одних брюках и легонькой рубашке, вышел на балкон. Даже не надел тапочки!

– Простынешь же, Лева, а мне потом тебя выхаживать, – ворчала хозяйка, вынося домашние тапки на балкон.

– Мне не холодно, – ответил равнодушно тот, закуривая.

– Все вы так говорите, а потом простужаетесь!

С минуту молчали. Лева смотрел на горизонт, о чем-то задумавшись. Но не так, как обычно. Было что-то в этой задумчивости печальное, неопределенное.

– Шли бы вы, Ипполита Ивановна, я окно хочу открыть, а вы в одной шали. Я за больными ухаживать не умею, пропадете.

Так по-сыновьи прозвучали его слова, что Ипполита Ивановна растаяла.

– Есть-то будешь? – спросила она.

– Да.

С улицы задувало дух опавших листьев. Недалеко пронесся трамвай. Залаяла собака. Ипполита Ивановна зашаркала на кухню. Загремела кухонная утварь. Что-то стеклянное упало на пол, по звуку не разбилось. Все идет своим чередом. Однако в этой осени, оголяющихся деревьях Лев Георгиевич видел нечто большее, чем смену времен года. Он предчувствовал что-то, но никак не мог понять, что именно. Будто расстройство желудка, только не в желудке, а чуть выше, где-то в груди.

– Рита твоя звонила сегодня, – прокряхтела с характерным выражением лица Ипполита Ивановна, стоя в дверном проеме, кутаясь уже в две шали. – Просила, чтоб ты ей перезвонил. Ты, Лева, будь добр, скажи ей, чтобы она больше не звонила и не приходила сюда, пока не извинится за свой тон! Ты меня понял? И пусть запомнит, что я – Ипполита Ивановна, не Ипполина, не И-Полина, не Иппонина! Ипполита Ивановна! И-п-п-о-л-и-та! Пусть зарубит себе на носу!

От горячности слов волосы хозяйки растрепались.

– Ты меня слышал, Лева?

– Что? – переспросил тот. Он погрузился в чужие бесформенные мысли, не имеющие логического строя. – Простите, задумался.

Ипполита Ивановна махнула рукой, пошла на кухню. Завизжал чайник.

– Ох, ох, что с ним, – причитала старушка, осторожно переливая кипяток, – хороший же парень: красивый, хоть и носатый; умный, хоть и нудный; рукастый, в доме все чинит… А что-то не так с ним, ох, не так. Будто сломалось что-то в человеке…

– Сломалось, – повторил задумчиво Лев Георгиевич.

«Когда, если не сейчас?» – подумал он, вернулся в комнату. Закрыл дверь на щеколду. Быстро прошел к комоду, героически закрывавшему проплешину на обоях, открыл нижний ящик, до которого Ипполита Ивановна во время уборки не могла дотянуться из-за больной спины, и достал оттуда маленький сверток. Неуверенно осмотрел его содержимое – баночку мыльных пузырей, которую купил в киоске на другом конце города. Купил, пожалел, застыдился, спрятал, но не выбросил.

Однажды он увидел Любовь Григорьевну, пускающую мыльные пузыри с видом неподдельной умиротворенности. Она, заметив его, спрятала бутылочку, улыбнулась, сказала лишь: «Это расслабляет!»; и убежала.

«А что я теряю?» – подумал Лев Георгиевич, вышел на балкон, взболтал баночку и выпустил рой маленький пузыриков, подхваченных ветром и унесенных куда-то далеко. Ничего. Выпустил еще. Ничего. «Может, нужно смотреть на них, пока не лопнут?» – предположил Лев Георгиевич и выпустил дюжину мыльных пузырей вглубь комнаты. Смотрел, не моргая, пока последний не лопнул. Ничего.

Невозможно радоваться, словно какому-то чуду, тому, чье устройство ты понимаешь. Раздутое мыло. Интерференция света на тонкой пленке. Ничего более. Нет возбуждающего интереса, восхищения, ощущения близости чего-то волшебного и необыкновенного.

– Будто сломалось что-то в человеке… – прошептал Лев Георгиевич.

Среда. Любочка всегда любила среды. Сама не знала почему, но любила. Среда ассоциировалась у нее с желтым цветом. Пять темно-зеленых букв на желтом – цвете солнца, радости и символе болезни, увядания, бедности и страдания у Достоевского. Среда была желтой.

По средам всегда происходило что-то хорошее (или менее плохое, чем в остальные дни). В школе было меньше уроков – и в детстве, и на работе. По средам мама готовила курочку и любимое Любочкино печенье. Среда – хороший день.

В среду человек работающий успевает войти в режим с понедельника и еще не так сильно устает, как в пятницу. Бездельнику же просто нравится слово «среда».

Конечно, мысль, что половина каникул прошла, омрачала отдых, но Любовь Григорьевна старалась не думать о плохом.

В эту среду Любочка решила выполнить самые важные задачи на каникулы: подстричь Бубу и навестить мать. С утра Любочка позавтракала, подхватила коротконогого шпица на руки и пошла в салон «Собачий рай». Она терпеть не могла это место, как и его название, но в «Собачьем рае» работала Рита, ее давняя подруга. Они сидели за одной партой. В той школе, в которой теперь Любочка работала, в той школе, из которой, влюбившись, сбежала Рита.

Салон находился недалеко от дома, всего в двадцати минутах ходьбы. Это подкупало. Да и Рита по старой дружбе делала небольшую скидку.

Тучи нависали над городом, угрожая излить из себя дождь, но угроз своих не выполняли. Желтая вывеска «Собачий рай» моргала.

Звонок, висящий на двери, издал негромкое троекратное «дзинь», когда Любочка с Бубой зашли в салон – зашла Люба, собачка торчала у нее из-под мышки, тявкая на яркий свет и знакомый запах.

В салоне горели желтые лампы, некрасиво оттеняли оливковые диваны, которые неприятно смотрелись в окружении стен канареечного цвета.

Желтый день, желтая вывеска, желтые стены, желтые листья, шуршащие под ногами. Все было желтым в эту среду.

Со стен на входящих смотрели собачьи морды, подстриженные по последней собачьей моде, завитые, ухоженные. Обстановка в комнате ожидания была скудной. Всего два диванчика друг напротив друга, стойка с кассовым аппаратом, перегоревший торшер и горшок с чахлым растением. Самое интересное происходило за стенкой, где собак мыли, стригли, фотографировали. Там же была кладовая.

Клиентов сегодня было немного (как всегда). Лишь двое мужчин. Один стоял с задумчивым видом у горшка, силясь понять, что за несчастное растение похоронено в нем. Второй сидел на диване, согнувшись над журнальчиком. У него была остриженная «под ежик» голова, на затылке виднелись проплешины. От черных кудрей не осталось и следа.

Любочке потребовалось несколько минут, чтобы снять плащ, успокоить возбужденную Бубу, сесть с ней на диван, всмотреться хорошенько в лицо человека напротив.

– Лев Георгиевич, это вы? – спросила с сомнением она, гладя Бубу, скачущую по ее мягким коленям.

Человек с проплешинами не поднял головы от журнала, который он, к слову, не читал. Он издал звук, похожий на «угу».

– Рада вас видеть, – улыбнулась Любочка. – Простите, что сразу не узнала… – она с трудом сдержала смех. – У вас новая прическа? Вам очень идет.

Для убедительности она трижды кивнула, издав-таки на втором кивке кряхтение прорывающегося смеха.

– Благодарю.

То, что женщина не рассмеялась вслух, Лев Георгиевич оценил.

Да, стоило найти настоящего мастера. О чем он думал, когда позволил Рите подстричь себя? Ей даже пуделей не доверяли! Она стригла тех собак, которым шерсть нужно только укоротить, а не привести в конкретную затейливую форму. Для стрижки пуделей нужны фантазия и ловкие пальцы. Ни того, ни другого Рита не имела.

Любочка хотела сказать что-то еще, но не успела, стеклянная белая дверь открылась. Выбрел кокер-спаниель с неровно подреженной шерстью. За ним шествовала Рита, держа зачем-то ножницы с ярко-желтыми кольцами в поднятой руке. Пес осуждающе смотрел на хозяина, который стоял у растения. Рита, закатывая глаза, прошла к кассовому аппарату, дала сдачу с видом великомученицы.

Рита не любила свою работу и не скрывала этого. Она мечтала причесывать известных актрис, моделей в элитном салоне красоты. Однако женщина, не умея ни стричь, ни причесывать, угодила в «Собачий рай» – Ритин ад.

Ворчащий человек и его пес покинули салон, обиталище желтого. Лев Георгиевич проводил глазами спаниеля. «Как я тебя понимаю», – подумал он, почесав голову. Еще позавчера ему мешали густые кудри. И чем они ему не угодили?

Рита даже не попрощалась с уходящими. Плохие манеры ей простительны. Она была красавицей. Густые волосы коротко острижены и «небрежно» причесаны. Миловидное личико. Бесформенная кисейная блуза неприлично облегала силуэт роскошного тела, хотя и была призвана скрыть его. Вся шея Риты была увешана сиреневыми, розовыми, красными шнурками с лимонными бусинами, руки ее звенели браслетами. Все в ее облике говорило о незаурядности и эксцентричности.

– Здравствуй, Рита, – улыбнулась Любовь Григорьевна.

Она неуклюже поднялась, подошла к подруге, с которой не виделась почти полгода.

– Ты что здесь делаешь?!

Любочка растерялась. Ее смущало присутствие Льва Георгиевича.

– Ну, я… У Бубы шерсть так отросла, надо бы подстричь… И я…

– Да я не про салон, Люба! – нетерпеливо перебила Рита.

Любочка и забыла, как ей неприятны постоянные жестикуляции подруги.

– Что ты делаешь в городе? А-а, к матери приехала на каникулы? Дело хорошее. А почему меня только сейчас навестила?

«Она не заметила, что я звоню со своего домашнего телефона? – удивилась Люба. – Но она сама звонила мне раза два…»

Любовь Григорьевна опустила Бубочку на пол, та поскакала, словно маленький оживший помпон, куда-то за белую дверь, любопытно обнюхивая все вокруг.

– Ты не поняла, Рита, – сказала чуть слышно Люба, поправляя прическу. – Я не уезжала. Совсем. Прости, что не сказала раньше и не навещала. Работа, сама понимаешь…

– Что-о-о?! – протянула Рита, как это делают невоспитанные люди. – Почему?! Разве тебе не предложили место в той заумной гимназии?

Любочка несчастно вздохнула. Она не хотела говорить о гимназии в присутствии Льва Георгиевича.

– Предложили, но я отказалась, – сказала Любочка, разглядывая туфли. – Не хотела маму оставлять одну, – она печально взглянула на Льва Георгиевича.

Разумеется, она осталась не ради матери. Та, узнав об отказе, очень расстроилась, даже разозлилась и дала первый в жизни подзатыльник дочери. Такой шанс!

– Да и к переезду я не готова, – кашлянула Люба. – Может, в следующем году. Директор обещал, что будет ждать меня. Я подружилась с его нелюдимой женой, так что меня готовы принять, как только я буду готова, даже посередине года.

– Ну, хоть так. Может, еще одумаешься.

Минута молчания по опущенной возможности работать в престижном учебном заведении из-за невзаимной любви к бесчувственному человеку была прервана бесцеремонной, равнодушной к чужим переживаниям Ритой.

– А я тебя и не заметила! – пропела она голосом блудницы. – Почему ты не сказал, что придешь, м? Решил подкрасться ко мне со спины, мой тигр?

И она, такая легкая, прыгнула на Льва Георгиевича. Рита сидела на его коленях и, сама того не понимая, втаптывала в грязь мечты подруги.

Любочку спасла Бубочка. Она опрокинула что-то за стеклянной дверью, залаяла.

– Подстриги мою собаку, будь любезна, – бесстрастно сказала Люба, садясь на прежнее место.

Рита даже не заметила перемены в ее голосе. Она поцеловала Льва Георгиевича, впервые в жизни испытывающего такой стыд. Рита вспорхнула, зацокала во вторую комнату салона, захлопнула за собой дверь. Послышался писк Бубы.

Да, Рита всегда была красивее Любы. Да, у нее было много друзей и поклонников. Да, Рита отняла последнюю радость Любочки – любовь и малейшую надежду на взаимность. Да, у Любочки были поводы разрыдаться на месте, возненавидеть Риту, бросить злое слово Льву Георгиевичу, собрать вещи и уехать навсегда из города.

– Знаете, я и предположить не могла, что вы и Рита… – Люба, к своему удивлению, говорила спокойно, голос не дрожал, не выдавал волнения. – Рита не раз говорила мне о своей новой пассии. И теперь, зная, что это вы, забавно вспоминать некоторые ее слова… И как я не догадалась, не понимаю… Мне это и в голову не приходило! Я совсем по-другому представляла вашу возможную… кхм, спутницу. Не то чтобы я думала об этом, но…

– Да, я понимаю.

По карнизу застучали капли дождя. Серый мир мок. В «Собачьем рае» было сухо и желто. До ушей Любочки доносилось тявканье. Буба не любила стричься, иногда даже пыталась кусаться. Сегодня при мысли о Ритиной крови – хотя бы тонкой струйке из пальца – Любочка улыбнулась.

– Можно задать вопрос? – спросила она.

– Если хотите.

Лев Георгиевич уткнулся в журнал, открытый на той же самой странице. Он отчего-то был уверен: ему не стоит смотреть на Любу.

– Почему тигр? Это не мое дело, но… Почему? Было бы логичнее называть вас львом, Лев Георгиевич. Хотя это банальнее, но все же. Я знаю, как вы цените логику…

– Рита – глупая женщина, и вам это известно.

«Но ты все равно выбрал ее!» – подумала Любовь Григорьевна, но вслух не сказала.

«До чего оскорбительно, унизительно, обидно! Ты думала, он не любил тебя, потому что неспособен любить, а оказывается, все дело в тебе, – язвил Голос в голове. – У него есть женщина, и это не ты. Это Рита! Безмозглая кокетка! Он предпочел ее. И это не тот случай, когда судьба свела вас слишком поздно, он был обручен. С Ритой они познакомились максимум месяц назад, ведь до этого она встречалась с Васей. Не обманывай себя. Ты не героиня любовного романа! Вы знакомы годы, но он и не смотрел на тебя. Ведь ты – Пузыриха! Пузыриха. Пузыриха. Пузыриха. Все дело в тебе! Ты глупая и глупо выглядишь! Благодари Бога за то, что он хотя бы не знает о твоих чувствах. И о твоей глупости. И о ее размерах».

Слушая издевки Голоса и соглашаясь с ним, Любочка не почувствовала на себе тяжелого взгляда тусклых глаз.

– Наверное, вы ждете, что я принесу извинения за грубый ответ? – прохрипел Лев. – Но вы могли ожидать его, когда подсылали ко мне мальчишку. Вы же знаете: я не люблю детей.

– Простите, я не понимаю, о чем вы…

– О мальчике, которого вы подослали ко мне в прошлую пятницу. Каринов вроде. Он предложил «незабываемо провести вечер». От вашего имени.

Язвительный Голос задыхался в приступе гомерического смеха.

– Что? – пролепетала Любочка. – Я?! Лев Георгиевич, вы же знаете я бы никогда… Да и привлекать ребенка!.. Нет, нет! Ну что вы! Я… ничего не знала об этом. Я… я бы никогда, Лев Георгиевич!

И почему кудахтанья этой сердобольной женщины вызывали у него не только раздражение? Да, было что-то еще, но Лев Георгиевич никак не мог понять, что именно.

– Верю. Не беспокойтесь. Я заподозрил мальчишку в самодеятельности сразу. Рад, что мы все выяснили и что я был прав.

– Да. Вы всегда правы, Лев Георгиевич. Не понимаю, откуда у Дениса взялись такие мысли. Мне очень неловко, – Любочка постаралась улыбнуться. – Боюсь представить, какого вы теперь обо мне мнения…

Лев не смог сказать: «Не переживайте. Мое отношение к вам не изменилось. Не будем говорить об этом инциденте!» Еще давно Георгий Павлович выбил из своих сыновей, словно из пыльного коврика, умение и желание врать.

Они молчали. Дождь перестал. Бубочка больше не лаяла. Рита кончила стричь и чертыхаться. «Собачий рай» погрузился в тишину. Давящую, неловкую, вязкую, пугающую тишину.

Наконец раздались скрип двери и быстрые прыжки когтистых лапок. Люба даже не посмотрела на собаку, погладила ее, вынула из кармана платья заранее приготовленные деньги.

Кажется, Рита что-то говорила. Любочка не слушала. Она думала о том, что нужно за два часа занести Бубу домой, покормить ее и к обеду успеть дойти до матери (без собаки, она вызывала у женщины икоту). Люба думала о том, что теперь у нее меньше на одну причину жить, и о том, что забыла зонтик.

Она обернулась один раз. Риты в комнате ожидания уже не было. Лев Георгиевич стоял между диванами. Любочка не смогла понять выражение его глаз, да и это было уже неважно.

Любочка уходила, когда он спросил:

– Вы не уехали, потому что не хотели оставлять мать?

– Нет. Врать не буду: не из-за нее. До свидания, Лев Георгиевич.

Отряхнув рукав плаща, подхватив на руки Бубу, она вышла под дождь (как непостоянна погода!), облегченно выдохнула и пошла в сторону дома.

– Любовь Григорьевна, а вы что здесь делаете? – удивился Дениска.

Он не ожидал увидеть учительницу так далеко от места ее юрисдикции. Буквально в двух шагах от двери своей квартиры. Лампочка моргала, тускло горела, желтя все вокруг, но в том, что полная женщина в темном плаще, из-под которого торчало черное платье, была Любовью Григорьевной, Дениска был уверен.

– Привет, Денис. – Он был единственным учеником, которому она говорила «привет». – Это моя обитель печали и жалости, – проговорила Любочка наигранно-трагично, но с улыбкой. – Моя мать – твоя соседка.

– Вы дочь старухи Тони?! – воскликнул Денис.

Осознав, как громко он сказал это, весь сжался. Кажется, старуха Тоня не услышала. Пронесло!

– Для тебя она старуха Антонина Васильевна, – строго поправила Люба. – То есть просто Антонина Васильевна!.. Но да, суть ты понял.

– Но вы… но как… – пыхтел Денис, комично шевеля руками, словно заржавевший Железный Дровосек. – Вы… вы же такая, она – такая!! Ооох, – выдохнул.

– И ты еще спрашиваешь, за что я тебе тройки ставлю? – усмехнулась Любовь Григорьевна, громко цокая каблуками.

Она была неуклюжей. И громкой. И в этом была какая-то прелесть.

– Вы такая добрая, а старуха То.. Антонина Васильевна она же жуть какая злобная, вредная и… и еще ябеда!

Люба улыбнулась, глядя под ноги, боясь оступиться.

– Нехорошо так говорить о пожилой женщине. Да, с ней нелегко, но она хорошая. Правда.

«А я и не знала, что мама – гроза подъезда», – хмыкнула Люба.

Антонина Васильевна постоянно спорила с мужем из-за мелочей. Они любили друг друга, прожили без измен больше двадцати лет, воспитали дочь. И они не то чтоб грызлись, брызжа слюной на всю кухню и разрывая друг другу глотки, но цапались достаточно. А как мужа после похорон мужа не на кого стало желчь переливать, Антонина Васильевна переключилась на соседей, аптекарей, кассиров, подростков, хозяев лающих собак и других несчастных. Только меня дочке единственной не срывалась.

– Ты не суди ее строго, Денис, она многое пережила, – сказала Любовь Григорьевна. – И в любом случае оскорблять старших – нехорошее дело.

«Как же часто я говорю: хороший и нехороший», – заметила Любовь Григорьевна и укорила себя за это. Этим же она грешила, когда учила немецкий в школе. На все вопросы она отвечала «гут», хотя знала много других слов: «шён», «прима», «херлих», «классе», «вундершён» и так далее. Но она всегда говорила: «гут». Потому что в ее жизни все было «гут». Не было ни «вундершён», ни «шлехт». И это угнетало.

– Ты понял? – спросила женщина со всей строгостью, на которую была способна, но строгости не было и в помине.

Любовь Григорьевна была мягким черным облачком – не тучей, а черным облачком. Денис всегда мысленно называл ее так. Черное облачко. А не Пузырихой. Она не похожа на Пузыриху!

Дениска угукнул, смотря под ноги. Развязался шнурок. Пришлось остановиться у перил. Любовь Григорьевна тоже остановилась, подождала его. Дениска побоялся даже, что лицо его треснет от улыбки. Она подождала его!

В один момент улыбка сменилась плаксивой мордашкой трехлетнего мальчика, уронившего любимую игрушку, пытавшегося поймать ее, споткнувшегося обо что-то и упавшего на пол, приземлившись к холодным доскам не чем иным, как мордашкой.

– Любовь Григорьевна… Вы простите, что я… ну, что я… ну, я… я рассказал, что… ну, что…

Голос куда-то пропал, сделался совсем тихим и смятым. Денис даже побоялся, что Любовь Григорьевна не услышала, и придется повторить.

– Ничего страшного, Денис, я уже знаю. И я понимаю: ты хотел как лучше. И это… печалит меня больше всего, но не будем о грустном.

Чувство вины, что гложило мальчика последние четыре дня, как рукой сняло.

Они спустились. Любовь Григорьевна бойко стучала каблуками, можно сказать, даже топала по подгнившему деревянному настилу. Дениска заметил легкую одышку у нее. Железная дверь завизжала.

На улице шел дождь, хотя не так – для этого природного явления писатели, филологи, лингвисты или просто мудрые люди подобрали более точное слово – «моросило».

Любочка была готова к июльской жаре, к лютой зиме, но моросящая осень вызывала в ней отчаяние. Она была неуверенной женщиной, боящейся показаться глупой. Когда моросило, она выходила из-под козырька подъезда, доходила, не раскрывая зонта, до арки дома, там замечала, что все прохожие открыли свои зонты, сворачивала налево, открывая зонтик (она ненавидела это дело почти так же, как закрывать мокрый зонт), проходила до ближайшей дороги (машины всегда обливали ей чулки), у светофора она понимала, что все уже закрыли зонты, поспешно складывала свой и прятала его полой плаща, ведь нет ничего глупее, чем идти под дождем (пускай и моросящим) с закрытым зонтом. А еще она не умела аккуратно складывать зонт, она вымокала при этом занятии так, будто всю дорогу шла без злополучного аксессуара.

– Любовь Григорьевна, у вас есть зонтик? – спросил Дениска, заметив нерешительность замеревшей под козырьком женщины.

– Д-да, конечно.

Она поспешно, но без особой радости, достала зонт из сумки. Раскрыла.

Дениска, захотев поиграть в джентльмена, схватил зонт, но оказался неджентльменского роста и окончательно испортил прическу Любочке, зацепившись за нее спицами и вытянув три пряди.

– А куда это ты в такую погоду без зонта? – полюбопытствовала Любочка, заботливо отводя зонт влево (теперь его несла она), подставляя под плевки дождя праву руку, часть шеи и сумочку. Дениска по-джентельменски поднялся на носки и толкнул зонт вправо от себя, снова зацепив спицами клок Любочкиных волос.

– К Ваське Пеплу, он в гости пригласил, до самого вечера, а может и до ночи, если спящим притворюсь, – он расплылся в хитрой улыбке.

– Ваське Пеплу? – удивилась Любочка. – Странное прозвище для мальчика. Ты знаешь, что есть такой персонаж у Горького? Он вор, дважды сидел в тюрьме, живет в ночлежке, да и конец его истории оставляет желать лучшего…

– А почему?

– Потому что он – герой русской классики, а в ней ничто хорошо не кончается. Ты хоть представляешь, сколько я перечитала сочинений на темы: «Почему Такой-то умер так-то?»; «Почему Такой-то покончил с собой?»; «Как считаете, зачем автор так детально описывает сцену гибели Такого-то?»; «Как смерть Такого-то повиляла на судьбы других героев?» и так далее. Это, Дениска, классика русской литературы.

– Жуть!

– И не говори. Ну ладно, мне здесь налево. Или хочешь, могу проводить тебя? – она тряхнула легонько зонтом, с купола его посыпались мелкие капли.

– Не, мне тут недалеко, спасибо. Хороших каникул, Любовь Григорьевна!

– И тебе!

Ее слов мальчик уже не слышал, он с диким воем выпрыгнул под дождь и побежал по лужам к старому красному дому у аптеки. Любочка подождала, потом пошла домой. Она улыбалась.

«В Фиш-Шуппене Зои Бертесс жила с самого рождения. Она, как и все коренные жители зловонного городка, была циничной, алчной и готовой ко всем жизненным неприятностям.

Мать родила ее на рынке. Домой малышку Зои принесли в той же корзинке, что и протухшую рыбу.

Зои Бертесс жила в нищете, ее братьев отдали в подмастерья. Там от тяжелой работы, скудной пищи, жизни в кромешной темноте подвала, где всю работу приходилось выполнять на ощупь, и от жестоких побоев младший брат Бертесс умер в возрасте одиннадцати лет. Второй мальчик, увидев, к чему может привести недостаточное усердие, смог побороть страх, голод и закончил свое обучение. Однако мастером юноша пробыл недолго. Выйдя на свободу, вновь увидев мутное солнце на сером небе, он начал пить и кутить. Бог знает, откуда у нищего взялись на это деньги.

Однажды Бертесс перерезал горло тому, кого винил во всем. Его застали на месте преступления, мочащегося на труп мастера. Его повесили на городской площади на глазах сотен зевак, среди которых была и его сестренка, Зои Бертесс.

Все эти годы, пока братья страдали в темнице кровожадного мастера, Зои Бертесс жила в родительском доме. Работала она не меньше: готовила, убирала, стирала, штопала, ходила на рынок, таскала пьяную тушу отца домой из харчевни – она делала все.

Матери всегда доставляло удовольствие бить Зои. За любой проступок дочь расплачивалась синяками, ушибами и даже выбитыми зубами. Поэтому малышка Бертесс предпочитала отца.

Старик Бертесс все время проводил в кабаке. За столько лет Зои так и не поняла, была ли у него хоть какая-то работа. Она видала его лишь пьяным на улице, пьяным в распивочной и пьяным дома, занятым побоями или же отвратительными ласками жены. По непонятной причине Зои Бертесс любила своего отца, лишь в нем она чувствовала некое подобие родительской заботы. Он часто воровал на рынке или вытаскивал из чужих колясок игрушки для Зои. Он позволял дочери ходить за собой по пятам.

Зои Бертесс нравились ежедневные походы в таверну с отцом. Ах, как она это любила! Отец садился за самый дальний стол, а Зои делала все, что ей только хотелось! Он слушала песни, ругательные частушки, пьяные выкрики. Для нее они были слаще любой музыки! Многие посетители разрешали ей играть с ними в карты, кости. Все в кабаке «Морская волчица» обожали Зою Бертесс, ее смех, ее голос, ее тело, ее наивность; с годами она стала неотъемлемой частью этого отвратительного места. Должно быть, именно время, проведенное в «Морской волчице», сделала ее такой, какой она стала».

Мечта Любочки сбывалась. Конечно, все шло не совсем так, как ей хотелось: на лбу вскочил прыщик, волосы не лежали, во сне она потянула шею, странное серое пятно неизвестного происхождения отказывалось оттираться от любимых Любочкиных башмачков. Она опаздывала, нервничала, раздражалась на каждую мелочь, была готова отказаться от всего, расплакаться и умереть в одиночестве в темной маленькой квартирке, лишь бы не появляться перед любимым человеком в таком виде. Стоя перед зеркалом, она казалась себе толще обычного. Толще и некрасивее. Волнуясь и торопясь, она неудачно накрасилась. Все шло не так, как она хотела.

Но мечта исполнялась. Сегодня вечером она ужинала со Львом Георгиевичем в ресторане «Добрая чета». Сегодня исполнялась ее давняя мечта!

Лев Георгиевич приехал за ней ровно в восемь: ни минутой раньше, ни минутой позже. Он любезно подождал Любочку, хотя любезности ни в его лице, ни в голосе Любочка не заметила.

– Вы опоздали, – констатировал он, не поздоровавшись.

С обритой головой (все лучше проплешин) он походил на Маяковского. Издалека, если прищуриться.

«Добрая чета» – очаровательный семейный ресторанчик – находился всего в пяти километрах от Любочкиного дома. Погода была на удивление хорошая. Гут! Небо серело, но не внушало тоску и беспокойство. Ни ветра, ни дождя. Природа сжалилась над Любочкой, ее платьем, незадавшимися макияжем и прической.

Ресторанчик был маленьким, но уютным, теплым. По всему залу, неровным полукругом, натыканы круглые деревянные столики с бежевыми скатертями. В дальнем углу на невысокой эстрадке расположился музыкальный ансамбль: седеющий контрабас, рослый аккордеон в черном котелке и беременная скрипка.

После первого блюда и третьего бокала вина Лев Георгиевич пригласил Любочку на танец.

Танцевать он не любил, но делал это отменно. Отец всегда говорил, что достойный мужчина должен быть образованным и развитым во всем. Льву Георгиевичу танцы дались быстрее, чем его брату. Он никогда не отвлекался на партнершу, на ее слова, трепетные вздохи и влажные руки. Он знал движения более тридцати танцев и умел, повторяя за другими парами, учиться на ходу. Он двигался уверенно, вымеряя каждый шаг, каждый поворот головы. Со стороны он выглядел профессиональным танцором.

О Любочке такого сказать нельзя было. Неуклюжесть ее не покидала. С каждым движением она чувствовала, как бока и ноги тряслись под черным платьем.

– Вы представляете, как комично мы смотримся? – спросила она, хихикая.

– Почему?

– Вы такой высокий и мускулистый, а я маленькая и… антоним слова «мускулистый».

– Возможно, – согласился он и улыбнулся, оголяя идеально ровные зубы. Улыбнулся широко, неестественно. Он редко улыбался.

Окружающие смотрели на Льва и Любу, но не с насмешкой, а умилением. Их вид вызывал теплое чувство, даже уверенность в том, что все будет хорошо, что любовь существует.

Они танцевали около двадцати минут, пока Любочкины уставшие ножки не попросились назад, к столику.

Все было чудесно. Они говорили – говорила Любочка, Лев Георгиевич слушал и кивал. Горели свечи. За ужином Любочка посадила на скатерть всего два пятнышка и смогла скрыть их. Все было чудесно!

– Я хочу предложить вам вступить в отношения, – сказал в ходе беседы, монотонно, не повышая голос, Лев Георгиевич.

Долгожданные слова наконец-то прозвучали не во сне и не в фантазии. Любочка растерялась, задыхаясь собственным счастьем.

– Неужели! – вырвалось у нее. Сердце бешено колотилось. – Так сразу… Прошли всего сутки с тех пор, как вы были с Ритой…

– Не понимаю, причем здесь Рита. – Его красивый лоб сморщился. – Вы увлечены мной. Я – вами. Почему вы отказываетесь?

– Я не отказываюсь! – вскрикнула Люба. Парочки с соседних столиков недоуменно посмотрели в их сторону. Опомнившись, Любочка раскраснелась, пригладила волосы и продолжила тише, но сохраняя прежний пыл: – Этого предложения я ждала несколько лет, Лев Георгиевич. И я ни в коем случае не отказываюсь. Но!.. Разве вам не жаль Риту? Она любила вас – по-своему, но любила. И она моя подруга. Может, нам стоит немного подождать?..

«Зачем, ЗАЧЕМ ты это говоришь, дура?! – гремел Голос в голове. – Столько лет ждала – что тебе мешает? Рита? Эта самодовольная кокетка уже завтра найдет себе кого-то другого! А для тебя он – последний шанс!! ПОСЛЕДНИЙ!!»

Перед глазами стояла Рита. Вернее, ее додуманный образ. В ушах звучал ее голос. Она позвонила вчера ночью. Вся в слезах. Сказала: «тигреночек» бросил ее. Бросил холодно, жестоко. Так, как мог сделать только он.

Любочка не знала, чего больше боялась: спугнуть свое счастье или поступить плохо, уведя у подруги ее любовника. Она чувствовала вину, хотя и не отрицала жестокого торжества, испытываемого некрасивой женщиной в подобных случаях. Такой, как Рита, он предпочел Любочку. Он выбрал ее!!! Эти слова хотелось прокричать Рите в лицо (или хотя бы в телефонную трубку, как получится). Но совесть и порядочность не позволили Любочке сделать этого. Она от всей души посочувствовала подруге, попрощалась с ней, подготовила лучшее платье к завтрашнему свиданию и легла спать в обнимку со шпицем, мечтая о счастливом.

Что же изменилось? Куда подевалась ее радость? Ее торжество? Почему в тот миг, который Любочка ждала несколько лет, она думала о Рите, которую и подругой-то назвать не могла.

– Зачем нам ждать? Любовь Григорьевна, я не понимаю. Я порвал отношения с Ритой…

– Я знаю, но…

– Я попрошу не перебивать меня, – холодно, не повышая голоса, оборвал он и продолжил: – Я могу предположить, что именно вас смущает, но все это – глупости. Мы разошлись мирно. О вас я не сказал ни слова. Да и в роли женщины, способной увести кавалера, она не додумается вас представить. Следовательно, вашей «дружбе» ничего не угрожает. Через неделю Рита обо мне забудет. Не беспокойтесь. Она нашла замену мне, я – ей. Рита не будет помехой.

Не будь Лев Георгиевич собой, он бы заметил перемену в лице Любочки. Ее губы задрожали, расплылись в невеселой улыбке.

– К-как вы сказали… – прохрипела она чуть слышно. – Замену? Вы видите во мне лишь замену Рите?

– Технически это так.

Грустная усмешка застыла на Любочкином лице. Она чему-то легонько кивала.

«Господи, да ведь он меня не любит. Что меня – он же вообще никого не любит», – думала Люба, не переставая усмехаться собственной глупости. Она попыталась вспомнить хоть какие-то эмоции Льва Георгиевича, но не смогла. Как он смотрел на Риту, говорил с ней; как работал; как он ходил; как смотрел на банальнейшие вещи – все пронеслось в памяти Любочки. Он ничего не чувствовал! И дело не в панцире, скрывающем изнеженную душу. Лев Георгиевич не носил панциря. Он и есть панцирь.

Посмотрев отрезвленным взглядом на человека, которого обожала всем сердцем еще минуту назад, Любочка пробормотала:

– Лев Георгиевич, простите, что отняла у вас время. И за то, что бросили ради меня Риту. Я… Кажется, я перечитала романов…

– С вашей профессией это простительно.

– Ну да! – Любочка нервно рассмеялась. Еще раз убедилась в своей правоте. – Спасибо за чудесный вечер. И за шанс. Прощайте.

Опьяненная слезами и негодованием от собственных поступков, Любочка, обогнула по кривой официанта с пустым подносом, забежала в гардеробную, забрала плащ, выскочила на улицу.

Лев Георгиевич, молча смотрел ей вслед, ничего не понимая. К его ужасу, это чувство становилось привычным. Особенно в отношении Любы.

«О чем ты думала, дура?!» – кричал Голос в голове, но Любочка его не слушала. Старалась не слушать. Верхняя пуговица не хотела застегиваться, доводила до истерики. Из ее уст вырвался страдальческий стон. «Откуда взялась эта гордость? – негодовал Голос. – Откуда, дорогуша? Еще вчера ты была готова на все, чтобы не быть одинокой, готова быть чьей угодно, лишь бы чьей-то. И что ты делаешь сейчас? Убегаешь от него! Ты же любила его! Так что ты творишь?! Недостаточно острых ощущений? Поводов быть несчастной? Завидовала, что не было в жизни упущенных возможностей, так решила наделать их себе?! ДУРА!!»

Никогда в жизни Любочка не ощущала себя настолько тяжелой и неуклюжей. Она топала громче обычного, скользила, оставляя разбросанные по узкой полосе тротуара следы.

– Люба!

Впервые в этом голосе прозвучали хоть какие-то эмоции. Впервые он назвал ее по имени, без отчества. Любочка в надежде и изумлении обернулась.

Он, высокой, широкоплечий, в черном длинном пальто, пересек всего в три шага путь исчерченный маленькими Любочкиными каблучками по первому выпавшему снегу.

– Люба, я вас не понимаю. Я ничего не понимаю. Вы же хотели быть со мной. Я расстался ради вас с Ритой, которая устраивала меня во всех отношениях. Я выбрал вас. Пригласил на ужин. Был галантен. Мы танцевали, а я ненавижу танцы. Вы сами сказали, что вечер был чудесным. Но уходите. Это нелогично. Объяснитесь.

– Нелогично?! – закричала Любочка. Эмоции переполняли ее. Она, к своему удивлению, больше не плакала. От печали не осталось и следа. Был лишь гнев. И разочарование. – Да, это нелогично! Не смею спорить!! – она утратила последние миловидные черты, сделавшись почти безобразной. Даже Лев Георгиевич смутился. Любочка, заметив это, сделалась сдержанней, сказала почти спокойно, почти отчаянно: – Я думала, такой расклад меня устроит, но ошиблась. Ошиблась! Думала, моей любви хватит на нас двоих. Но снова ошиблась. Я надеялась, что смогу исправить вас. Но и это было ошибкой! – она постояла, смотря на снежинку, белеющую на черном башмачке. – Вас и не нужно исправлять, Лев Георгиевич, – проговорила она задумчиво. – Мне стыдно за все. За мое поведение и за то, что сейчас наговорила вам. Простите, если сможете.

Она в последний раз окинула его взглядом. Красив, умен, харизматичен, но, увы, холоден, бесстрастен и равнодушен.

– Прощайте, Лев Георгиевич. Прощайте.

И она ушла. Это был последний раз, когда Любочка видела Льва Георгиевича.

Он звал ее по имени еще дважды. Поняв, что она не вернется, отправился домой. Лев не переставал думать о ней, пытаться понять. Но не понимал.

«Интересно, о чем она думала? – Даниил глядел в темный потолок. – Куда она постоянно смотрела? Представляла ли она что-то? Наверное, да. Ото сна меня удерживают только эти самые мысли. А она не спала. Она никогда не спала. О чем она думала? Может, в ее голове выстраивался другой мир? Или она воссоздавала Фиш-Шуппен в миниатюре со всеми его жителями?»

Нависающую тишину утренней комнаты, заполненной прохладой и ароматом гниющих листьев, нарушил, заполнил собой, словно поднимающиеся дрожжи в печи, деликатный, но настойчивый стук. Из щели под дверью пробивался желтоватый свет, прерывающийся на двух темных отрезках – ногах в тапках на мягкой подошве.

– Тук-тук, где дядин дудук? – послышалось из-за двери.

Не нужно было спрашивать, кто там. Только один человек так стучал в дверь: проговаривая «тук-тук», добавляя глупую, но почему-то забавную присказку, вызывающую, можно сказать, насильно вытягивающую, умильную улыбку.

– Тук-тук, за окном кричит петух!

Даниил лежал на кровати, сдерживая ладонями смех.

– Тук-тук, обленился барчук!

Даниил расхохотался.

– Заходите, Петр Николаевич, открыто.

Дверь тихонько скрипнула, и в ее открытой пасти появился Петр Николаевич Ровин, человек внушительного возраста и внушительных размеров. Его умное, проницательное, ухоженное лицо, сохранившее черты необычайной красоты Дон Жуана, никак не сочеталось с тучным телом, похожим на вазу, в центре своем имеющую настоящую окружность, но с зауженными горлышком и подставкой. Он носил усы, какие рисуют Павлу Кирсанову, да и вообще, во многом был схож с тургеневским героем. Как будто кто-то, ловко орудуя ножницами, вырезал с одной из иллюстраций голову «светского льва» и приклеил чем-то невероятно прочным к шее провинциального старичка, ничего не умеющего и живущего за счет жены покойного брата.

– Ты все сидишь, Даня? – спросил, недовольно ворча, Петр Николаевич. – Как давно на улице был? – бормотал старик, расшторивая окна. – Не помню, чтобы ты вообще за порогом бывал хоть раз… Гм, зачахнешь же, как девица в башне…

– Девиц спасают принцы, – возразил Даниил, зевая и потягиваясь.

Так всегда: уют теплой постели и приятной для глаз темноты почувствовался лишь тогда, когда что-то громкое и упертое пожелало его разрушить. В веках, нависающих над красными глазами, начала потихоньку рождаться дремота, о которой Даниил молил Бога всю ночь. И прошлую ночь. И ночью в прошлый четверг. И среду.

За пару мгновений, в которые Даниил был готов вот-вот погрузиться в блаженное забытье, он почти отдохнул. Ему почти удалось заснуть.

– Ты-то не девица, – фыркнул Петр Николаевич. – Снова писал? – старик с неприязнью посмотрел на машинку, разбросанные, скомканные черновики, предательские чистовики, которые просили спасения торчащими из мусорной корзины руками-уголками, словно рабы на галерах, запертые в трюме. – Закончил хоть?

– Если б закончил, то не торчал в этой дыре. Не обижайтесь. Ваша дыра очень мила. Но вдохновения в ней нет ни капли!

Сон окончательно развеялся, не оставив после себя ничего: ни отдыха, ни очищения сознания. Ноги затекли, не сгибались. Зацепили за себя одеяло, словно сучья страшного леса –платье красавицы из сказки. Стащили его на пол. Откуда-то из складок пододеяльника – этого необъятного предмета – вынырнула рамочка. Лицо Нины ударилось об пол. Как славно, это была лишь фотография. И Нина не почувствовала боли от тупого удара об пол. Да, славно.

Появление третьего лица не ускользнуло от подслеповатых глаз Николая Петровича. Он посмотрел на упавшую рамку, на Даниила, на рамку, и, ловко встав на колени (невзирая на боль и хруст в них), взял в руки Нину. Немного поморщился. Спросил, вертя в руках портрет, смотря на него с разных углов и не переставая морщиться:

– Ты снова страдал по ней?..

– Что? – сонно (хотя он и не спал) спросил Даниил. – А. Нина. Нет, не страдал, просто… просто захотелось повспоминать немного… и… Да, повспоминать. Заняться-то мне все равно нечем. Работа не идет… – Он с ожесточением тер глаза, лоб. – Не могу и двух слов связать. Думаю, мне пора уже на покой…

– Для литературы потеря ты небольшая. Не обижайся.

– Да что уж… Правда ведь.

Минуты две молчали. Петр Николаевич было открыл рот, чтобы извиниться, утешить парня, сказать, что это он, старик, наверное, чего-то не понимает, и книги хороши, но передумал, закрыл рот и продолжил молчать. Его тошнило от «Историй жителей зловонного городка». Заслышав, что в комнате на третьем этаже живет настоящий и более-менее состоявшийся писатель, Петр Николаевич побежал в библиотеку, но там работ молодого автора не нашел – женщина в роговых очках только неоднозначно крякнула и сказала: «Такого не держим». Тогда Петр Николаевич, подстегнутый любопытством, купил два сборника на последние деньги, которые удалось незаметно стащить у Зинаиды Аполлоновны.

Петр Николаевич, повидавший многое, не смог дочитать и первый попавшийся рассказ с интересным, почти сказочным названием – «Увлекательные приключения мельника Лика». Петр Николаевич любил сказки. И от рассказа с таким дружелюбным названием, написанным очаровательным, вежливым постояльцем с ямочками на щеках, Петр Николаевич никак не ожидал историю о жестокосердном горбуне, который работал на мельнице и отравлял ради забавы зерно. Чем кончилось, Петр Николаевич так и не узнал.

Старик прочистил горло, спросил:

– Когда ты перестал писать?

– Не знаю, наверное, год… С тех пор, как мы с Ниной расстались.

Петр Николаевич выдержал паузу, наклонив свою красивую голову набок. Потом не выдержал:

– Не хочешь рассказать, что случилось? Возможно, станет легче.

– Думаете?

– Да, конечно, – протараторил любопытный старик. – Рассказывай!

Даниил с сомнением посмотрел на него. Хмыкнул. Перевел взгляд на рабочий стол. Вздохнул.

– Не знаю, с чего начать…

Даниил протянул руку через маленькую комнату к гостю, сидевшему в стареньком кресле у противоположной стены. Он неожиданности, что у писателя такие длинные руки, Петр Николаевич сначала одернулся, потом догадался – отдал рамку.

Даниил несколько минут держал в руках рамочку лицом в пол, удивляясь тому, какой непривычно теплой она казалась после чужих рук.

– Нина была художницей.

– О, – понимающе кивнул Петр Николаевич.

– Сюрреалисткой.

– О-о!

– Поклонницей моего творчества.

– О-о-о! Я мог бы сказать: «Не продолжай, мой мальчик, и так все ясно!». Но продолжай, мне любопытно.

Даниил усмехнулся. Встал, не оправляя пижаму, достал откуда-то из недр дорожной сумки портсигар. Закурил.

– Это были нездоровые отношения. И дело не в отсутствии пылающей страсти, романтических признаний в свете луны и карамельных мечтаний. Я не люблю это выражение, но нам… было наплевать друг на друга. Ей наплевать на мои чувства, потребности, творческий кризис. Мне, в свою очередь, – на ее ментальные самопытки.

– Само-что?

– Самопытки. Она изводила себя. Жаловалась на душевную пустоту. Понятия не имею, что это вообще значит, но, по словам Нины, это ужасно. Бывали периоды, когда она лежала, ничего не делая, смотря в потолок. Да, она всегда смотрела в потолок, в какую-то одну точку… Мы путешествовали, часто переезжали, потолки менялись, но я уверен, что в выборе точки была какая-то система. Три пальца к окну от сердцевины люстры? Да, примерно так. Она смотрела туда. Ничего не делая, ничего не говоря. Ничего. Ее будто покидала жизнь. Но не-е-т, мертвые не могут причинять столько дискомфорта живым! Она душила меня, давила на жалость, связывала меня, приковывала к себе. И это было невыносимее всего.

Он затянулся. Дым сгущался, образовывал тугой узел, пробку, перекрывающую дыхание. Даниил бросил бы курить уже давно, но мысли о Нине заставляли тянуться к портсигару, толкали в объятья вредной привычки, которая затягивала его, как курильщик затягивает дым.

– Эти «периоды», я так и не смог понять, с чего они вдруг у нее появились. Была ли это болезнь, был ли у нее какой-то существенный диагноз, или Нине просто нравилось издеваться надо мной, нравилось смотреть, как я унижаюсь, говоря заученные фразы, исполняя все ее желания, а перед этим выпрашивая, чуть ли не выпытывая их. Я терпел почти пять лет. А потом… Не знаю, все изменилось. Сколько помню, я мечтал ее бросить, но не мог. Боялся остаться один, наверное…

Он держал в руках портрет Нины. Ее рыбьи глаза смотрели исподлобья, голова наклонена, волосы растрепаны. В руках она держала книги, много книг. Все – его авторства. Все – ее любимые. Она прижимала их к груди обеими руками. Мифическая красота. Попроси Даниила представить молодую кикимору, духа леса или же бесполого инопланетянина с иллюстрации фантастических романов, он непременно бы представил Нину. Было в ее чертах что-то такое, что-то притягательное, за что он полюбил ее шесть лет назад. Что-то необъяснимое, уловимое только при живом общении.

– В последние три года я придумал систему… Да, систему. Не самое подходящее слово для отношений молодой пары, но что я могу поделать… Во времена этих «периодов» – право, не знаю, как еще назвать, – я игнорировал ее, как мог. Уходил из дома по любому поводу. Задерживался где угодно, насколько возможно. Дома играл задумчивость, озабоченность чем-то серьезным. Ссылался на работу над книгами (для нее это священно), даже если не писал. Садился к ней спиной и бил по клавишам незаправленной машинки. Как вам такая любовь? Мне стыдно за свое поведение, правда.

Он посмотрел на Петра Николаевича, что он, осуждает ли, понимает ли. Петр Николаевич сидел неподвижно, глаза его выражали один лишь интерес к тому, что будет дальше.

– Я говорил о ее, – Даниил перемешал что-то невидимое возле правого виска, – переживаниях каждые четыре дня. Не раньше. Не позже. Четыре дня. Это был срок моей службы. Мой, так сказать, график. Только в эти дни я говорил с ней, выслушивал ее, смотрел на ее… страдания. Простите мой тон, Петр Николаевич… Я просто не понимаю ее. Да, у нее было тяжелое детство; да, в ее жизни не все удачно сгладывалось; и мне жаль ее. Правда. Мне жаль. Но что я, черт возьми, мог исправить? Что? Я любил ее, возил за границу, покупал все, что она хотела, делал все, чтобы она была, мать ее, счастлива. Но она никогда не была счастлива. Никогда.

Адовы котлы гнева, обиды, раздражения закипали в душе Даниила, густое, смолянистое варево бурлило в них, готовое вот-вот выплеснуться.

– Конечно, мне легко судить ее с высоты богатства и благополучия. Мой отец был богат, он оплатил мне лучшее образование, позволял мне ездить по Европе и веселиться. Выпорхнул из-под родительского крыла я в двадцать лет, когда был более-менее известным, способным прокормить себя писательством. Мне незнакомы нужда, голод, унижения. Это правда, я не знаю их, но я почему-то уверен: вырвавшись, поднявшись с самого дна, человек гораздо больше ценит деньги, уважение и любовь. Разве нет? Почему Нина не ценила этого? Почему не ценила меня? Почему она страдала? Я не понимаю!

Он замолчал, погрузившись в раздумья. Он пытался вспомнить, когда в последний раз был счастлив с Ниной. Но не мог.

– Так что же было дальше? – деликатно кашлянул Петр Николаевич.

– Я же романтик, сострадающий романтик, Петр Николаевич. Таким, по красней мере, я был шесть лет назад. Когда я в первый раз увидел Нину на кушетке, лежащую, будто впав в летаргию, я подбежал к ней, пал на колени, обнял ее, проверил, дышит ли она, проверил пульс. Когда я в первый раз услышал о чувстве пустоты в ее душе, о бездонной яме, образовавшейся вдоль позвоночника, поглощающей все мысли, эмоции, жизненные силы, я был удивлен, напуган, я сделал все, что было в моих силах, сказал все слова утешения, которые смог подобрать. С годами я привык, выдумал график, превратил общение с любимой женщиной в обязанность. Эти ее печали, смотрение в одну точку на потолке, вздохи больше не трогали меня. Совсем. Они вызывали отвращение, раздражение и желание ударить ее чем-то тяжелым. Мне было стыдно. Я делал все, чтобы снова полюбить ее. Но не мог.

Возможно, я просил слишком много. Возможно, не зная других печалей, я просто не мог быть счастлив в любви. И это, если подумать, справедливо…

Я был готов терпеть ее… Я ведь понимал, Петр Николаевич, что прав, скорее всего, не я. Я понимал это. И поэтому терпел. Поэтому я утешал ее. Да, лишь по графику. Но утешал. Я ведь не бросил Нину, хотя хотел! Я содержал ее. Писал, что приводило ее в восторг. Если подумать, я не такой уж плохой человек…

Я ведь смирился. Смирился с отсутствием… гм, физической близости. Смирился с отсутствием развлечений – в «периоды» Нина отказывалась выходить из дома, а ходить без нее в кафе, театры и парки мне не позволяла совесть. Я смирился со всем этим. Но… Я – поэт в душе, хоть и прозаик в творчестве. Такие, как я, нуждаются в том, чтобы их слушали. Хотя бы иногда.

Настал момент, когда я не мог говорить с Ниной ни о чем, кроме ее страданий. Рассказать что-то веселое значило показать ей, как я развлекаюсь без нее в большом мире. Рассказать что-то интересное о работе значило указать на то, что она, бездельница, забросила свои картины. Рассказать плохие новости значило ввести ее в еще большую тоску, если такое вообще возможно.

Я не мог с ней ничем поделиться. Я оптимист, но тоже порой предаюсь грустным чувствам. Встаньте на мое место: меня мучают головные боли, я раздражаюсь, но не могу сказать ей об этом; у меня очередной творческий кризис, я не могу сказать ей об этом. Порой я плакал, сидя спиной к ней, долбя пальцами по клавишам незаправленной машинки… Только представьте себе эту картину… Так и вижу ее, нарисованную маслом, вставленную в золотую раму с маленькой табличкой: «Молодая пара».

Нервный смешок пробрал Даниила. За окном светило тусклое солнце, освещая серые улицы провинциального городка, укутанного серым дымом фабрик. Петр Николаевич не произнес ни слова.

– Знаете, – продолжил, смотря в окно, Даниил, – бабушка учила меня: «Если ты больше не чувствуешь любви к человеку, но хочешь оценить его по достоинству, представь, какой будет твоя жизнь без него. Представь, представь хорошенько, и тогда твое отношение изменится». Я представил себе жизнь без Нины и…

– Почувствовал облегчение? – догадался Петр Николаевич, хмыкнув.

– Да! Да, именно его. Я рад, что вы меня понимаете, – облегченно выдохнул Даниил. – Она была… словно паразит, злотворное насекомое, впившееся в меня зубами. Я не мог оторвать ее от себя. Она продолжала сосать мою жизненную силу, питаться ей. Когда нас кусают клещи, мы обращаемся к врачам, но что делать, когда паразит – твоя женщина?

– И что же ты сделал?

– Ничего. Она сама ослабила хватку, разжала в сердцах ядовитые клычки, и я вырвался. Я начну издалека, Петр Николаевич, надеюсь, вы не возражаете.

Тот «период» тянулся дольше обычного. Чаще всего они длились недели по две, ну, может, месяц, может – два, но тот «период» тянулся пять месяцев. Пять месяцев! Нина снова думала о смерти. Я боролся с искушением хотя бы раз, хотя бы один чертов раз, сказать: «А почему бы и нет? Раз ты так хочешь, почему нет? Вставай и прыгай, дорогуша, ты меня достала!» Но я держался – говорил заученные слова. Она обвиняла меня в том, что я ее не понимаю, что я просто не могу понять, что она испытывает. Что ж, это была правда, которую я слышал уже в тридцать восьмой раз за «период». В тот день, в четвертый день, я не выдержал. Сам не знаю, что на меня нашло. Видимо, «терпение лопнуло». Я начал собирать вещи. И она успокоилась. За минуту. Как по щелчку. Стала просить прощения, ласкаться, обнимать меня. Сложно верить в искренность человека, когда она так похожа на притворство… Я знаю, вы удивлены. Думали, я уйду прямо сейчас. Но нет, я остался. Я начал издалека.

Даниил провел пальцами по мутному от отпечатков стеклу. Нинины глаза были пустыми, бездушными, выпученными, как у рыбы. В то лето она была красивее, или так кажется. Даниил не мог вспомнить, как за пять лет менялась внешность Нины, и менялась ли она вообще, или все зависело от ее или его настроения, от падающего света, выпитого вина.

– Мы пошли в кино, чего не делали полгода, – продолжил Даниил-рассказчик. – Выпили кофе. Все как на первом свидании. Вернулись домой и она в очередной раз доказала, что вернулась в норму, если вы понимаете, о чем я, – его брови многозначительно поднялись. – Все наладилось. Нина улыбалась, смеялась. Представляете? Это было чудесно! Мне даже начало казаться, что я снова люблю ее. Мы поехали в Париж, в город влюбленных. Мы гуляли, пили вино, спали в одной постели – я храплю и чаще всего сплю в отдельной комнате…

– В этом доме очень тонкие стены, ни для кого не секрет, что ты храпишь, сынок, – перебил его Петр Николаевич, хохотнув в седые усы.

– Да, простите, – смущенно рассмеялся Даниил. На щеках его показались по-детски очаровательные ямочки.

На мгновение Даниилу показалось, что он счастлив. Знаете, эту беспричинно нахлынувшую волну мимолетного счастья? Она появляется неожиданно, совсем маленькой на далеком горизонте, молниеносно приближается, разрастается, накрывает с головой, засасывая в пучину все печали и невзгоды. Но море забирает свои дары, всасывает соленые волны, разбившиеся о камни. Море живет. Море дышит: после выдоха следует вдох. Вода уходит, оставляя лишь белую пену на мокром песке. И печали, эти злобные карлики, вновь выстраивают башни, преграждающие путь к морю, возвращая к реальности.

– Только мне показалось, что я полюбил ее как раньше… – сокрушенно, словно заново пережив все печальные воспоминания, прошептал писатель.

– Что же произошло?

– Знаете журналы в цветастых обложках, которые покупают только тринадцатилетние девочки и старые девы? Так вот, в одном из таких журнальчиков я наткнулся на «тест, определяющий тебя как личность» или что-то в этом роде. Там был вопрос: «Способны ли вы утешить близкого вам человека?» Глупый вопрос, ведь я не знаю, способен ли я, это должны сказать те, кого я утешал или же пытался утешить. Я спросил Нину, мол, как я ей в утешении, могу ли я развеять ее печали…

Они сидели в кафе, за столиком под зонтиком, не спасающим от слепящего солнца. Нина не переставала щуриться, недовольно моргать. В удивительно жаркое лето, в лучах солнца, Нина пила горячий кофе. Перелистывала «Крысолова».

– Она расхохоталась мне в лицо, – сказал наконец Даниил. – И сказала бесчувственно, бесстрастно: «Нет. Ты, конечно, стараешься, но твои попытки делают только хуже. Так что пиши: н-е-т». Ночью я собрал вещи и уехал навсегда, не попрощавшись, без записки. Я оставил смехотворную сумму денег – такую, на которую нельзя жить, но можно красиво уйти из жизни. Я не знаю, где она сейчас, жива ли она… Я ужасный человек, эгоист, эгоист!

Слезы хлынули из его глаз. Петр Николаевич сидел молча, насупившись, теребя засаленные подтяжки.

– Да, ты поступил эгоистично, оставив женщину с суицидальными наклонностями в чужой стране без денег, – ответил он с расстановкой, – но не мне тебя судить. В моих глазах ты герой и глупец, раз терпел ее столько лет. Ты поступил правильно. Давно надо было разорвать нити, связывающие вас. Так лучше для вас обоих. Ну, для тебя точно.

– Вы не осуждаете меня? – поразился Даниил. Слезы продолжали течь из его глаз. Но не от чувства. По привычке.

– Надо быть либо полным кретином, не знающим, как устроена жизнь, либо женщиной, чтобы осуждать тебя. Ты ведь не был счастлив. Ты терпел ее через силу. Только представь, какой была бы твоя жизнь, если бы ты не бросил ее? Был бы ты счастлив? Нет. Ты, Даня, до сих избегал бы ее, прятался в любых темных углах, вероятно, спутался бы не с той компанией, только бы домой не возвращаться.

Мне семьдесят шесть лет, и знаешь, что я усвоил за столько лет? Человека нельзя изменить. Вот нельзя и все. Это невозможно. Сколько ни пытайся, человека не изменить. Если твоей Нине нравится ни во что тебя не ставить и жаловаться на жизнь, лежа на диване, она не изменится. Никогда. Люди не меняются, если это им не выгодно. Любовь – это не самопожертвование и не готовность исправиться, подстроиться друг к другу, нет. Любовь – это совместимость, не больше. Не веришь?

Приведу пример. Зинаида Аполлоновна и мой брат Шурик, картежник и бездельник. Я был на их свадьбе свидетелем, так что смог хорошенько рассмотреть жениха и невесту. Зина стояла, кутаясь в фату, хвалясь собственной важностью. Она была уверена, что красотой и принуждением избавит Шурика от пристрастий к играм, приучит его к работе. Он же мечтал о том, как в браке научит женушку нежности и послушанию. Знаешь, чем все кончилось? Спустя тридцать пять лет, он лежал на смертном одре, пряча колоду под подушкой, а она клевала его в лысину за не помытую посуду. На похоронах Зина скрывала облегчение. Шурик нередко пил и проигрывал деньги, она кричала на него, била, выклевывала остатки мозга, изменяла ему. Не могу сказать точно, сколько именно раз, но измен за тринадцать ручаюсь – это был я. Да… Паршивая семейка, не стоило брать в пример. Но ты понял, к чему я. Глупо портить себе же жизнь, приковывая себя к неприятному человеку в надежде, что он когда-нибудь исправится. Это очень глупо. А ты хоть и романтик, писатель, но не дурак, Даня, и должен это понимать.

– И что же мне делать?

– Для начала, избавься от фотографии. Отдохни, поспи. Может, выпей, если очень захочется. Сходи в парк, или лучше в лес. Да, в лесу сейчас очень красиво! Желтеющая листва, птички не надоедают, тишина… Сходи в лес, Даня. Может, познакомишься с кем-нибудь. Сейчас же каникулы! Мамочки с детьми, молодые учительницы, старшеклассницы… Хе-хе, найдешь, чем заняться!

Безвылазное сидение дома сказалось на психике. Даниил отвык от дневного света, осеннего ветра, запаха песка, пыли, сырой земли. Кажется, за два месяца в его хрупком сознании творческой личности развилось нечто наподобие агорафобии. Его пугала сама мысль – подняв голову, он не увидит потолка, а вытянув руки, не коснется стен. Количество прохожих, увиденных лиц, нечаянно подслушанных, но будто украденных обрывков чьих-то разговоров будоражило воображение.

По совету Петра Николаевича Даниил вышел на прогулку. Впервые за долгое время. Не совсем добровольно: Петр Николаевич выпнул его за дверь, забрав перед этим ключи, и сказал до полуночи не возвращаться. Суровая, но отеческая забота. Даниил был благодарен.

Во многих городках средней полосы столбы вечной памяти природы – деревья, собирающиеся стаями в леса и парки, – сожительствовали со столбами нового времени – фабричными трубами. Первые закрывали зеленой грудью вторых, как несчастная мать – сына-воришку. Трубы, привыкшие к защите леса, не стеснялись дымить, загрязняя воздух и легкие.

Жил Даниил Николаевич, как оказалось, недалеко от леса – хотя в маленьких городах все недалеко друг от друга, до любого места можно дойти пешком.

Лес оказался хвойным. В большей мере хвойным. Даниил, любивший по юности красоты природы, живший с родителями летом в глуши, не видал ни одного русского леса, в котором не встретились бы хоть один дуб или береза.

У прохожей женщины в желтом берете Даниил выспросил, где пряталась от него тропинка «Олеся» – про нее рассказал Петр Николаевич. По его словам, если искать людей не диких, а цивилизованных, но бегущих в дикие края от цивилизации, то искать надо именно на «Олесе».

Тропа оказалась асфальтированной, с прелестными серыми фонариками и грязными, но очень удобными лавочками. Даниил не смог сразу решить, возмущает его это или подкупает удобством. Он решил подумать на досуге. «Олесю» окружали сосны, высокие, с кудрявыми макушками. На западе виднелись трубы фабрики. Вернее, дым от них. Со стороны казалось: сосны курят.

Лавочки пустовали. Прохожих было немного. Даниила одолевало странное предвкушение чего-то важного, близость духовного просветления и единения с Первозданным. Он был уверен, что вот-вот излечатся все его раны, пиявки несчастья, присосавшиеся к нему, ослабят мелкозубые пасти и опадут, насадившись маленькими извивающими тельцами на хвойные иглы.

«Сейчас, сейчас все будет хорошо, – повторял про себя Даниил. – Как же хорошо. Сейчас все будет хорошо».

Он бессильно опустился на скамейку, как тяжело больной, неуверенный, что выдержит посадку и сможет вновь подняться на ноги. Холодный ветерок отрезвлял, развеивал дурные мысли. Шум копошившихся дождевых червей, бухающего где-то (далеко-далеко) грома, глухого шушуканья веток, перешептывания стволов, игл, смолы, травы – все внушало уверенность в покое, безопасности. Даниил, размякнув, откинув голову, закрыв глаза, был готов заснуть прямо здесь, на влажной от дождевых капель скамье, посреди леса, под защитой сосен, втайне любивших табак.

Из состояния благоговейного покоя, граничащего с покоем смерти, его вырвало звонкое, назойливое тявканье. Он, растерявшись, с досадой открыл глаза. Через его вытянутую ногу перепрыгивал маленький шпиц. Зверек то подпрыгивал, преодолевая для своих размеров невероятное препятствие, то пролезал, прижавшись пушистым брюшком к земле, под коленом Даниила, легонько задевая штанину виляющим хвостом.

– Буба, ко мне! – прозвучал женский голос (довольно приятный) где-то за деревьями, в другом конце заворачивающей на восток тропы. – Буба!

Шпиц, громко тявкнув, по направлению голоса, потом на ногу Даниила, на него самого, поспешил к хозяйке, пачкаясь в грязи, перебирая короткими лапами.

Даниил, потерявший возможность, как и желание, заснуть, забыв об усталости, о бессонных ночах, последовал за собакой.

Шпиц принадлежал одинокой женщине в черном. Она сидела на лавочке, совсем одна, в дальнем завитке тропы «Олеся». Женщина показалась Даниилу меланхоличной, задумчивой. Миловидной. Не красавицей, но миловидной. Она пускала мыльные пузыри. Даниил с детства любил эту забаву.

– Доброе утро, – поздоровался он и улыбнулся. У него были ямочки на щеках, очаровывающие любого собеседника, даже самого грустного и самого одинокого.

Женщина от неожиданности вздрогнула, неуверенно, на одну щеку, улыбнулась. С сомнением посмотрела на маленькие наручные часики.

– Сейчас четыре часа пополудни. Поздновато для утра, вам не кажется?

– Не люблю день, не люблю вечер. Вернее, день мне абсолютно безразличен, а вечер внушает жутковато-сладковатое предчувствие ночи, легкую тоску, снотворную усталость, от которой тяжелеет тело, и иррациональный страх перед завтрашним днем, ведь завтра – это будущее. А будущее для неуверенного в нем человека – страшная вещь. Поэтому я всегда говорю «утро». Ведь утро – символ начала, яркого солнца и блеска росы.

Пухлые губы приоткрылись. Она заворожено слушала, забыв о пластмассовом колечке, с которого мыло капало на асфальт, оставляя совсем не радужные и совсем не волшебные темные пятна.

– Доброе утро, – ответила она, улыбаясь. На ее коленях лежала книга в дешевой обложке. Такой знакомой обложке. – Присядете?

– С удовольствием.

Он сел справа от нее, на расстоянии четырех кулаков, одной ступни Даниила или полторы ступни Любочки.

– Меня, кстати, Люба зовут, – сказала она тихо, пуская пузыри. Они разлетались в разные стороны, маленькие, мокрые, быстрые. – А вас?

Любочка посматривала за Бубой, прыгающей в кустах.

– Даниил, – рассеянно ответил он.

Обложка казалась знакомой до боли в глазах. Красный корешок. Мелкий шрифт.

– Что вы читаете? – не выдержал он.

Любочка от неожиданности вздрогнула. Она совсем забыла о книге, лежавшей у нее на коленях.

– «Мастерская таксидермиста» Клавинского.

«Неужели и она?..» – Даниил внимательно, насколько мог внимательно, всмотрелся в мягкое доброе лицо. Никаких признаков безумия и жажды крови.

– Вам нравится? – не своим голосом спросил он.

– Конечно, нет! – с пылом, даже с некоторой обидой ответила Любочка, бессознательно прижимая книгу к животу. – Вы это читали вообще? Сумасшедший старик убивает детей и делает из их тел чучела, называя каждого Пиноккио № Такой-то. Как такое вообще может нравиться?

– Тогда зачем вы читаете ее? – удивился Даниил. – Закладка на середине, я наблюдательный.

Ее мягкий подбородок дрогнул:

– Это прозвучит глупо.

– Не стесняйтесь, я часто сталкиваюсь с глупостями, так что мне не привыкать.

Она с недоверием и интересом посмотрела на него, выпустила очередной косяк мыльных рыб, плывущих по течению ветра. Ухмыльнулась.

– Я ищу в них смысл. Глубокий смысл. Года три назад я прочла книгу Клавинского. «Обнаженная Венера» – так она называлась. – Сердце Даниила сжалось. – Я до того момента вообще ничего не слышала о нем. Клавинский тогда был довольно молодым писателем. И стал причиной настоящего переполоха в литературном мире. Критики жесткого раскритиковали (уж простите за тавтологию) это произведение, его, кажется, сначала даже отказались печатать. И Клавинский сам издал его, в небольшом тираже – книг двенадцать, если не ошибаюсь. Моя знакомая, коллега, купила одну, она большая поклонница Клавинского, и вы не представляете, как я была удивлена, когда услышала ее весьма, весьма негативные отзывы. В тот день я впервые за шесть лет знакомства услышала от нее две вещи: нецензурную лексику и упреки в адрес ее обожаемого Клавинского. Я отнеслась к этому скептически, ведь я видела обложки его книг, да и репутация у него, знаете ли… Ну, вы понимаете.

– Да, – прохрипел Даниил, – понимаю. Я читал.

– Да, – повторила она. Улыбнулась. – Поэтому я с большими сомнениями взялась за этот рассказ, или повесть, или даже роман – я не знаю, каким словом это описать. Ведь на достаточно небольшим количестве страниц раскрывается столько тем, столько героев, ярких, незабываемых образов, схожесть с которыми может обнаружить каждый думающий человек. Я знаю классику, великую русскую классику, но… ничего подобного не испытывала никогда. Столько боли, отчаяния, мысли и… надежды на что-то, сама не знаю на что… На то, что жизнь не бессмысленна, наверное. И нужно радоваться каждому моменту, даже если он кажется скучным и незначительным. Видеть в каждой минуте драгоценную крупицу жизни и сознания самого себя… Это… это нечто невообразимое, это невозможно описать словами! Но Клавинский смог. Я раз десять перечитывала «Обнаженную Венеру», и перечитаю снова, как только покончу с этим, – она метнула взгляд, полный презрения и брезгливости, на «Мастерскую таксидермиста».

Даниил боялся смотреть на нее, отводил взгляд на что угодно: на торчащий из-за дерева хвост спрятавшейся Бубы, на рослость сосен, на дым. Только бы не смотреть не нее. Он был не готов. С Ниной ведь все начиналось так же: она разглядела в нем талант, она, как Даниилу казалось, единственная поняла его. И чем все кончилось?

– Клавинский не писал больше ничего похожего, – с ненавистью сказал Даниил. – «Обнаженная Венера» – единственный проблеск таланта во всей черной-черной смоле его бульварного – даже «кабачного» – творчества, способного прийтись по душе только сумасшедшим или недоразвитым.

– Вы слишком строги, – мягко возразила Любочка. Мягко. Все в ней было «мягко»: и тело, и голос, и характер. – В остальном его творчестве, кончено, тоже что-то есть. Мне нравится, как Клавинский передает характер героев, их внешность. Если не искать чего-то возвышенного и не сравнивать прочитанное с «Обнаженной Венерой», то во всех «Историях жителей зловонного городка» можно найти любопытное, скрашивающее досуг.

– Даже в этом? – он ткнул пальцем в обложку «Мастерской таксидермиста». От одного несильного удара его узловатого пальца мягкость, обтянутая черной тканью и твидовым зимним пальто, взволновалась, словно «блинчики» на речной глади.

– Да, даже в этом.

– И что же, интересно, образованная женщина может счесть привлекательным в… в… этом?

На минуту она задумалась, сжав губки. Собирались тучи. «Хоть бы не моросящий», – подумала Любочка. Редкие гуляющие потихоньку начинали собираться. Мимо процокала высокими каблуками женщина в дорогом пальто, с накрашенными губами, за ней бежала маленькая коротконогая девочка лет трех, ее кудряшки-пружинки прыгали при каждом шаге. Ярко-желтый дождевик развивался на ветру. Красные резиновые сапожки недовольно семенили, мелькая друг перед другом. Левый, правый, левый, правый. Малышка была похожа на утенка, не поспевающего за важной мамой-уткой. Любочка улыбнулась, провожая взглядом девчушку.

– Например, он точно описывает поведение детей, их ужимки, привычки. Я много лет работаю с детьми, поверьте, я, как никто другой, способна оценить точность их описания… И то, что большинство из них убивают.

Даниил удивленно посмотрел на нее и расхохотался. Она присоединилась.

– Учительница? – спросил он, продолжая смеяться.

Она кивнула.

– Литературы?

– Ну не физики же, – фыркнула Любочка, вспомнила Льва Георгиевича, загрустила.

Рядом с Даниилом она впервые за два дня забыла о неудавшемся по ее вине свидании, о том, что она наговорила Льву Георгиевичу, и о том, что дома ее ждут собранные чемоданы.

– Зря вы так, – задумчиво проговорил Даниил. – У меня в школе учительница была, физичка, неприятная женщина. Стерва, скажу вам по секрету. Не любила она ни детей, ни физику. Мы все – и ученики, и учителя, и директор – дивились, что она в школе-то забыла? Однажды – уже в конце года, разумеется, – я спросил у нее. Знаете, что она ответила? Что с детства мечтала понять радугу и научить этому других… И так мне ее жалко стало. Старая женщина. Она верила в волшебство, но, ударившись в науку, осознала, что никакого волшебства нет. Ученые – больше, чем циники. Они, по моему мнению, вообще не люди. Возможно, я не прав. Возможно, вы меня осуждаете. Но я не понимаю, зачем мне знать, что такое радуга? В школьные года я был прилежным мальчиком и сейчас могу сказать вам, как на духу: радуга – атмосферное, оптическое и метеорологическое явление, наблюдаемое при освещении ярким источником света множества водяных капель. Но в чем тогда прелесть? Какой смысл смотреть мне в окно после дождя, затаив дыхание, если я знаю, что это – не чудо, что это – физика? Какой тогда в этом смысл? Какой тогда смысл вообще во всей моей жизни, если я не могу радоваться таким мелочам? Я не хочу считать рождение ребенка – продолжением рода, вследствие оплодотворения яйцеклетки, а любовь – совместимостью; я не хочу, чтобы ваши мыльные пузыри были для меня интерференцией света на тонкой пленке; я не хочу знать, как работает телефон, плита, как едет поезд; не хочу я знать, как природа меняет времена года, и откуда берутся облака. Сейчас для меня все это – чудо! А я не могу жить без чудес!

– Вы романтик, – заметила Любочка. – И я не могу с вами спорить.

– Я рад. К сожалению, таких, как мы с вами, с каждым годом все меньше и меньше. Мне порой становится невыносимо страшно от мысли, что когда-нибудь люди перестают мечтать, чувствовать, верить в чудеса. Каким же станет наш мир! Ни искусства, ни любви!

Знаете, в моем классе мальчик один был, за партой вместе сидели – имени не вспомню, да оно вам ничего и не скажет. Умный был. Веселый был, болтливый. Мы в детстве дружили. А потом… Не знаю. Видимо, Елена Игоревна на него так повлияла. (Так звали учительницу.) Не знаю… У него отец был строгий, очень. Мать умерла. Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина – таким он вырос. Причем именно он. Я с братом его год (или два?) назад виделся. Женат, румян, с тремя детьми. Не знаю… Странно все это… я даже писать обо всем этом хотел, но руки не дошли…

– Так вы писатель?

– Не знаю. Наверное, нет. Писатель – человек искусства, а искусство – это донесение глубоких чувств и самого сокровенного через образы. Мне никогда это не удавалось. Так я думал до сегодняшнего дня, – он посмотрел Любочке в глаза. Она засмущалась.

– Думаю, вы слишком строги к себе. Или скромничаете.

– Ну, скромность – сестра таланта!

– Разве не краткость? – усомнилась Любочка, приподняв правую бровь. – По-моему, Чехов говорил: краткость – сестра таланта.

– А что, у таланта не может быть двух сестер? – искренне удивился Даниил. И рассмеялся. Любочка тоже. – Какие у вас планы на сегодняшний вечер?

– Нужно Бубу до дома довести, покормить, а потом – никаких. А у вас есть предложение?

– Можно и так сказать.

Мягкие щечки и щеки с ямочками улыбались друг другу.

Если бы вы оказались на улице Бровинской 37, у подъезда №3, в любой день, в любое время дня и ночи, вы бы не увидели ничего интересного. Сонный городок, с численностью населения, не превышающей двадцать тысяч. Но сегодня вам повезло, сегодня вы станете созерцателем спектакля, насладитесь игрой наших лучших актеров. Они вжились в свои роли, они как будто проживают свои же жизни, а наш спектакль – не хитроумное пересечение сюжетных линий, придуманных одиноким, скучающим писателем-затворником, а бесцеремонное подглядывание.

Итак, мы начинаем. Сцена первая: любовная. Возлюбленные бредут по тротуару, огибая лужи, изменяя траекторию с прямой на дуги, но продолжают говорить, смотреть друг на друга, смеяться, тихо хихикать и молчать, выдерживая многозначительные паузы, говорящие об их любви больше, чем слова. Дошли до подъезда, женщина, полная, миловидная, светящаяся в темноте от счастья, уже достала ключи, но держит их в мягкой руке, не решаясь оборвать лучший день в жизни. Ноги в чулках дрожат от холода, трутся коленками друг об друга; но она стоит. Мы бы могли приблизиться, вслушаться в их влюбленное щебетанье, но оставим это. А то спугнем еще!

Наконец-то движение! Он обнял ее за плечи, боясь сжать слишком сильно или прикоснуться недостаточно, не передав тепло и любовь через толстое пальто, застряв где-то между драпом и подкладкой. Он наклонился к ней (почти на полметра; пришлось согнуть ноги в коленях), поцеловал в холодную щеку, выпрямился, постоял, наклонился снова, теперь ко второй щеке, снова встал, потупив взор, и прильнул к обветренным губам, соленым от тонких полосочек крови. Не первая любовь, но первый поцелуй.

Сцена вторая: драма. Покинем ненадолго влюбленных, дадим им насладиться друг другом. Обратим внимание на темную фигуру, стоящую невдалеке. Черное длинное пальто стояло, уныло опустив рукава. Букет алых роз тонул в луже, захлебываясь темной водой. Из-под козырька кепи видны лишь длинный нос и блеск единственной слезы.

Сцена третья: простившись со спутницей, окрыленный влюбленный шепчет себе что-то под нос. Мы не простые зрители, мы можем расслышать его слова: «Завтра скажу ей, завтра! И уедем, навсегда! Да, завтра!» Жизнерадостно смеясь, он развернулся на каблуках, вытряхнул в мусорный бак из портсигара сигареты, немного подумал, выбросил и его. Широкими шагами вышел на дорогу, издав звук неподдельной радости. Заметил черную фигуру, отвернулся, зашагал в другую сторону. Остановился, обернулся, прищурился.

– Лёвка? Лёвка Туринов, ты? – спросил он неуверенно, усиленно вглядываясь. Фигура не ответила. – Простите, обознался! Хорошего вечера!

Черная фигура долго смотрела вслед уходящему счастливцу, не в силах пошевелиться.

За углом, за мусорными баками раздался детский смех. Подул ветер. Откуда-то запахло сыром.

Розы тонули в грязной воде, не смея барахтаться, сопротивляться. Конечно, они были давно мертвы. Конечно, они не могли захлебнуться, ведь у них не было ни рта, ни легких. И все же приятнее думать, что розы лишались жизни именно сейчас, тонув в холодной, грязной воде с радужными разводами, которые, в свою очередь, были не радугой, а горючим, коварно вытекшим из чьего-то автомобиля. До этого момента они были живы, мы верим.