— Значит, все-таки силой Катерину готов удерживать? Уверен, что так будет правильно? — негромко спрашивает Федор. И, будто формирование этих вопросов само по себе дает ответы, добавляет: — Прости, брат, забылся. У тебя ведь все решения взвешенные.

Он принимается за еду, я же, поблагодарив официанта, делаю крупный глоток холодной минералки и погружаюсь в мрачные размышления. На самом деле впервые в жизни действовал, позволив эмоциям в какой-то момент выйти на первый план. Вслух этого, безусловно, не озвучиваю. Какой смысл? Что сделано, то сделано. Углубляться и бросаться постфактум в какие-то сожаления чревато еще большим разбродом.

— Когда я сказал, что Катерина на связь не выйдет и, собственно, не вернется на родину без моего позволения, старик подал запрос в консульство. Спасает то, что он ни имен, под которыми мы находимся в Европе, ни точек перемещения не знает. Принял на веру, что такая конфиденциальность необходима в целях безопасности его дочери. С консульством удалось поработать, чтобы фотографии с именем Катерины Волковой не разлетелись по всем новостным каналам, но осторожность лишней не бывает. И да, по факту сейчас она моя пленница. Не вижу смысла выкручиваться. Привык называть вещи своими именами.

— Знаю, брат, — откладывая приборы, Федор сосредотачивает все свое внимание на мне. — Ты ее сейчас в известность относительно отца поставил. Надеешься, что по итогам сработает на твоей стороне? — поднимает резонный вопрос.

— Думаю, никуда она не денется. Почудит, конечно. Не без этого. Удивлюсь, если будет тихо сидеть. Умеет она шороха навести. Собственно, в этом вся Катя.

Не в первый раз мысли о ней приводят в движение лицевую мускулатуру. Игнорирую, как и разливающийся в груди жар. Эмоциональность — это не про меня.

Тогда какого хрена происходит?

— Хм, — издавая сипловатый смешок, Федор качает головой. — Если удастся заполучить верность Катерины, знаешь, она из тех, кто за тебя город-миллионник взорвет.

Похоже, брат ее за полтора месяца неплохо изучил.

— Окстись, — бросаю резковато и вновь за стакан с водой хватаюсь.

— Ну, это лучше, чем против тебя, — разводя руки, продолжает веселиться. — А когда Волков поймет, что ты его нагнул…

— Когда поймет, должен сидеть за решеткой, — высекаю жестче, чем следует. — Рассчитывал, что его уже плотно в оборот взяли. Оказалось, выпустили под залог. Дело раскручивают, так он, гнида паскудная, наскоком мощного союзника отыскал — мужа для Катерины. Потому и домой зазывает.

Тогда… Услышав эту информацию от Волкова, сам не понял, что внутри произошло. Будто какой-то массивный валун сошел с места и обрушился. Заполнив грудь по самое горло горячими, как раскаленные угли, камнями. Обожгло. До боли расперло ребра. Постепенно эта боль расползлась по всему организму. Какое-то время вдохнуть не получалось. Замолчал, и молчал долго. Домой пришел и все ждал, что получится задавить эти ощущения. А Катя все плясала вокруг со своими вопросами… Все мельтешила перед глазами… Огнем все тело охватило. Осознанность, конечно, не терял. Понимал, что делаю. Понимал, но остановиться не мог.

— Волков империю спасает, — хмыкает Федор, продолжая рассуждения.

— Хрена лысого у него что-то получится. Закончим здесь, камня на камне от этой империи не оставлю.

Распрощавшись с братом, покидаю ресторан и направляюсь в сторону лифтов. День близится к концу. Но это не означает, что дома меня ждут тишина и релакс.

Не с Катенькой. Мать ее…

Вхожу в квартиру и первым делом нахожу царевну взглядом. Она сидит у подсвечиваемых панорамных окон на коврике для йоги.

Привычной реакции в виде обескураживающей радости третий день не выказывает. Продолжая злиться, демонстративно меня игнорирует. Впрочем, на сдержанное прощание Януша, который дежурил, пока меня не было, тоже никак не отзывается.

Неохота вступать в очередную конфронтацию. Мозг и прочее, мать ее, Катенька умеет выносить мастерски. Даже мне, привыкшему любую ситуацию воспринимать сухими фактами без эмоций. Неохота, и все же подхожу к ней, инициируя диалог.

— Чем быстрее ты начнешь сотрудничать, тем быстрее сможешь вернуться к отцу.

Запрокинув голову, царевна вскидывает на меня разгоряченный взгляд. И тут мое гребаное сознание решает позабавиться, выталкивая из глубин памяти тот единственный раз, когда она так же сидела передо мной на коленях.

Безумно красивая. Изумленная. Любопытная. Возбужденная.

Оголенная грудь, торчащие соски… Густые потоки моей спермы на них.

Сцепив зубы, медленно и максимально глубоко вдыхаю. Пытаюсь перекрыть беспорядочный поток устаревшей информации. Вместо этого воспроизвожу рваные и горячие выдохи, что опаляли мой член. А затем и вишневые губы, неумело всасывающие раскаленную головку и одним этим фактом доводящие меня до дикого исступления.

Нахожу единственный способ подавить агрессивный скачок похоти и помутнение рассудка, которые она вызывает. Подхватываю Катерину под руки и рывком ставлю на ноги. Толкаю к узкому шершавому полотну между огромными окнами, только потому что так проще ее контролировать.

Царевна, может, и собиралась дальше давить меня молчанием, но оказавшись припертой к стенке, не способна удержать эмоции. Когда волнение захлестывает, как обычно, срывается на быструю возбужденную речь.

— Сотрудничать? А если нет? Никогда нет?! Не станешь же ты держать меня при себе вечно? — выплескивает, прожигая взглядом.

— А ты сама готова находиться при мне вечно?

Не так часто Катерине требуется время на раздумывания. Пока она молчит, изучаю красивое личико, хотя и без того в мелких деталях могу ее описать. Помню совсем юной девчонкой. Не то чтобы в пятнадцать у меня, здорового мужика, на нее подрывался член. Нет, конечно. В то время чем-то другим она зацепила. Не объяснить даже, просто влезла в душу, стоило один раз в глаза посмотреть. А как подросла, стала доводить до бешенства своими выходками и тем, что меня, хладнокровного мудака, в принципе вся эта ерунда пронимает.

Взмахнув пушистыми ресницами, Катя сдвигает брови и закусывает нижнюю губу, будто и правда серьезно прикидывает перспективы. Затем, шумно вздохнув, сердито качает головой и снова взглядом меня шпарит.

— Не пошел бы ты с такими вопросами?!

— Аккуратнее, Катенька, аккуратнее, — не пытаюсь смягчить то, что рвется. Звучу, как есть, приглушенно и угрожающе.

Царевна вздрагивает и, отшатываясь в сторону, намеревается сбежать. Я должен ее отпустить, вместо этого ловлю за руку. Ловлю и удерживаю, несмотря на то, что по ощущениям, будто раскаленный прут стискиваю. Стискиваю, пока глаза девчонки не заполняются слезами. Тогда лишь понимаю, что чрезмерную силу применяю.

Резко разжимаю пальцы. И ее рука так же стремительно опадает вниз.

Суетливо растирая запястье, Катерина больше не совершает попыток ускользнуть. Продолжаю смотреть в бушующие эмоциями ореховые глаза, и, как ни глушу, всплывает ее горячее и отчаянное: «Что ты наделал? Я в тебя влюбилась».

Предполагал, конечно. Можно сказать, чувствовал. И намеренно довел ее до этого осознания. Зачем? На этот вопрос полностью правдивого ответа так и не нашел. Вроде как действовал с определённым расчетом. Но это ведь не все. Далеко не все.

И стоило Кате оформить свои чувства в слова, мой устойчивый мир пошатнулся. Весь гребаный шар сорвался с орбиты и полетел кубарем.

Никогда в жизни с такой силой не припечатывало.

Никогда в жизни не доводилось ломаться перед обстоятельствами.

Никогда в жизни не думал, что самым опасным противником может оказаться женщина.

А повидал ведь немало. Предпочитаю нокаутирующие удары. Любой контрманевр против себя на первых секундах останавливаю. Но с Катей… Прилетела такая отдача, третий день пытаюсь остановить и подавить.

Успешно.

— Ты, я так понимаю, не ужинала?

Решая дать ей, и себе заодно, пространство, ухожу в кухонную зону.

— Я не голодная, — выпаливает девчонка слишком яростно для простой констатации.

Я спокойно вынимаю из холодильника мясной рулет, сыр и колбасную нарезку в вакууме. Из бара достаю бутылку красного вина. Царевна тотчас настороженно замирает.

Поймав ее прищуренный взгляд, сухо информирую:

— Голодать мне назло не обязательно.

Вгоняя штопор, боковым зрением привычно держу ее на контроле.

— А выводить меня обязательно? Таи-и-и-р-р!

— Рычи, Катенька, рычи, — проговариваю весьма мрачно, ибо отзывается во мне это ее давнее поддразнивание. Выдернув пробку, продолжаю ровным обезличенным тоном. — Ты мне живьем нужна. С эмоциями. Мертвой бесполезна.

— Я. Сейчас. Взорвусь, — сообщает с нажимом и резкими расстановками. — Так ты меня бесишь… Не пережить это! Не пережить!

Не знаю, как и почему это происходит. Подобный механизм мне попросту не знаком. Осознаю, что смеюсь, когда клокочущая вибрация проходит через грудь, продирает горло и оседает коротким хрипловатым тоном в ушах.

— Выдыхай, Катенька, выдыхай.

Она вместо этого распахивает широко глаза и цепенеет, словно на нее несется локомотив.

— Гордей…

Вот только нытья мне сейчас не хватало. В груди сходу все стынет.

— Катя…

Будто почувствовав, что ничего хорошего ей не скажу, перебивает, налетая с вопросами, которые я порядком утомился слушать.

— Что именно от меня требуется? Почему ты говоришь, что я нужна тебе? Чего добиваешься?

— Все, что от тебя требуется на данном этапе — дальше продолжать играть роль моей жены и сопровождать меня на различных мероприятиях. Неукоснительно выполнять все, что я говорю.

— Но зачем? Какой во всем этом смысл??? Чем ты занимаешься? Это… Ты работаешь против папы?

— Этого я тебе рассказать не могу. Когда-нибудь ты все узнаешь.

— Когда? Почему не сейчас? Как я после всего могу продолжать тут находиться? Как???

— Когда-нибудь ты все узнаешь, — повторяю с нажимом. — А сейчас сядь и поешь, — еще сильнее сгущая тон, давлю практически беспощадно. — Если не хочешь, чтобы я тебя силой кормил.

— Никогда не думала, что ты такой…

— Какой?

— Жестокий. После того, как я тебе сказала, что влю… — не договаривает, но у меня внутри сходу процесс кипения запускается.

«Что ты наделал? Я в тебя влюбилась…»

Рвется все одним стремительным потоком по груди. Ударяет в голову. На какой-то краткий миг оглушает и ослепляет, лишает привычных ориентиров.

— Знаешь, забудь! Неправда это! Я ошиблась. На эмоциях показалось! А так… Ничего нет! Я тебя наоборот… Я тебя ненавижу!

Сцепляя зубы, намеренно отвожу взгляд.

С каких пор мне, блядь, чтобы продолжить разговор, требуется переводить дыхание?

— Сядь за стол, Катя.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Понял, о чем я?

— Понял, — каждое слово сейчас горло скребет, будто наждаком.

— Отлично! — приземляя свою задницу на стул, мелкая зараза имеет смелость улыбаться. Подхватывая ломтик сыра, взвинченным тоном разглагольствует: — Смею предположить, эти чертовы европейские каникулы будут худшим воспоминанием в моей жизни! Если ты меня не отпустишь, я тебя…

— Определенно, отпечатаются, — желая остудить ее, вновь звучу жестко и угрожающе.

— О, поверь, Гордей, ты меня тоже никогда не забудешь!

Утром следующего дня долго делаю вид, что сплю. Учитывая мою природную активность, дается это крайне сложно. И все же нет никакого желания встречаться с Тарским. Хватает того, что приходится спать с ним в одной кровати. Он меня не трогает. Но сама по себе эта близость смущает как никогда сильно.

Только Таир уходит, на вахту заступает мисс Совершенство — Элиза Бах. Я хоть в последнее время и сбавила обороты своей неприязни к ней, сегодня не настроена контактировать. Да и не обязана после всего, в статусе пленницы, любезничать.

— Ты могла бы попросить Тарского меня отпустить.

— И зачем мне это нужно? — приторно улыбается блондинка.

— Затем, что ты, дурочка, в него безнадежно влюблена. А он спит со мной.

По милому личику девушки мимолетно пробегает тень, но она весьма быстро возвращает себе самообладание.

— В этом нет ничего особенного. Ты — часть его работы.

К горлу подступает горечь, но я делаю над собой усилие, чтобы рассмеяться.

— Сама понимаешь, как это звучит?

Сейчас, когда я страдаю, мне вдруг очень сильно хочется вывернуть ее наизнанку. Возможно, в лице Элизы я лишь восполняю эмоциональный баланс. Ведь сам Тарский с того вечера, как поцеловал меня, со всех сторон закрылся.

Однако и с суперблонди мне это не удается. Несмотря на мелькнувшее в ее глазах сомнение, она буквально сражает меня снисходительно-жалостливой улыбкой.

— Ты слишком юная, чрезвычайно импульсивная и чересчур наивная, Катя. Гордею такие не по душе. Поверь мне на слово. Я знаю его очень много лет.

— И сколько же? — наплевав на вызванную ее словами боль, пытаюсь хоть какую-то пользу поиметь. — Конкретнее скажешь? Или так болтаешь, лишь бы говорить?

— Мы вместе выросли.

— Надо же… — сердце принимается стучать слишком быстро. — Ты, он, Януш, Федор, Ульяна… — иду наобум. — Кто еще?

— Больше никого. Нас было пятеро.

— И где же именно проходило ваше детство?

— В Мурманске.

— Вы же не родные по крови? Тогда что вас объединяло?

— Нет. По крови родные только Гордей и Ульяна. Нас всех усыновили.

— Бахтияровы воспитали Гордея? — не могу скрыть удивления.

— Да, как и всех нас.

Это известие меня действительно разбивает. Вспоминаю, как себя вела перед Бахтияровыми и волей-неволей ощущаю дикий стыд. Если они фактически родители Таира, пусть и приемные, как-то гадко получается.

Впрочем, я же не по-настоящему за ним замужем… Это всего лишь фикция. Боже, все сплошной обман! И столько этой фальши, что трудно уже в голове уложить.

— И что это за тупая система давать всем детям разные фамилии? Россияне, немцы, поляки… Не семья, а бродячий цирк, — конечно же, так резко выражаюсь лишь потому, что меня саму захлестывают эмоции.

Скулы Элизы слегка розовеют, но в остальном она своих чувств не выдает.

— Так было нужно.

— Ну да, ну да… Пойду я, прилягу. Готова разболелась. Не скучай.

Хотя, конечно, мне абсолютно наплевать, будет ли она томиться от скуки. В конце концов, я ее не приглашала. Она такой же конвоир, как и все остальные.

Вернувшись в спальню, мечусь по периметру. Пытаюсь собрать разбредающиеся мысли в какую-то разумную цепочку. Получается откровенно плохо. Тогда, поддавшись порыву, бросаюсь обшаривать комнату. Начинаю с письменного стола. Осторожно выдвигаю один за другим ящики, перебираю старую корреспонденцию. Ничего другого попросту нет. Непонятно, с какой целью Гордей, он же Йен Ланге, все это хранит. Ничего стоящего! Коммунальные счета, письма из страховой, из налоговой, открытки от друзей… Просто хлам!

В спальне мало мебели. Я работаю усердно. Просматриваю даже кровать. Приподнимаю матрас со всех сторон. Но раз за разом меня ждет разочарование.

Отчаявшись что-либо отыскать, направляюсь в гардеробную. С той же скрупулёзностью принимаюсь копаться в вещах. За шорохом одежды не слышу, как открывается дверь в спальню. Натуральным образом верещу, когда рядом внезапно возникает Тарский.

— Что ты делаешь? — прорезает мой визг его сильный и выдержанный голос.

Отпираться бессмысленно. Он поймал меня на горячем.

Сглотнув, нападаю в ответ:

— А что мне еще остается?

Голос звучит достаточно громко, но я при этом неосознанно пячусь. Таир надвигается следом. Не прикасается, однако я и без того съеживаюсь.

— Ты должна это прекратить, — жестко произносит он. Кажется, что этот тон колючим полотном на спину ложится. Задерживаясь на коже, заставляет вздрогнуть. — Не пытайся мне противостоять, Катя. Не стоит тебе со мной воевать.

— Ты мне угрожаешь? — уточняю, хоть и так все понятно.

Меня ведь и без какого-либо физического воздействия вот-вот в клочья разорвет. Те самые чувства, что Тарский во мне поселил и всполошил. Как ни злюсь, как ни настраиваюсь, подавить их не получается! Кажется, что избавиться от этой любви можно, лишь вырвав из груди сердце. Оно в последние дни стало неестественно тяжелым и объемным. То и дело барахлит. Замирает от каждого его взгляда и безумно колотится от каждого слова.

— Остерегаю.

— По-моему, сейчас это одно и то же, — выдыхаю прерывистым шепотом. — Я долго верила, что ты обо мне заботишься… Сейчас мне просто смешно! Господи, я такая дурочка! — впору заплакать от разъедающей душу горечи. — Я ведь считала тебя близким человеком. Доверяла тебе.

Скулы и подбородок Гордея приобретают острые черты. В глазах появляется тот самый блеск, из-за которого у меня все слова стопорятся в горле вместе с дыханием.

— Ты и сейчас должна мне доверять. Остальное, — выдерживает ощутимую паузу, — не додумывай.

— Как я могу доверять, если ты удерживаешь меня против моей воли?! И не говоришь, что мы тут делаем. Мы находимся в Европе уже три месяца!

— И задержимся еще дольше, если ты будешь тянуть время, нянчась со своими обидами.

— Обидами? Так ты это называешь? У тебя вообще души нет? Ты только физически существуешь? Делаешь только то, что нужно, и ничего не чувствуешь? Ну, прости, я так не умею!

— Мне нужно, чтобы ты, как раньше, выходила со мной в люди, — сухо реагирует Тарский на мою срывающуюся речь.

Попросту непрошибаемый!

Но я ведь знаю, что так не всегда… Уже получалось пошатнуть его казалось бы непоколебимую стойкость.

Эти мысли придают сил и веры в себя.

— Окей! Куда? И зачем? — меняю тон с потерянного на ироничный.

— Затем, что так нужно.

— Если ты не дашь мне хоть какую-то информацию…

— Ты тут не командуешь, — напоминает то, что я уже не раз слышала. И вроде не повышает голос, не примешивает мат, а пробирает этот его тон яростью и беспощадностью сильнее любого крика.

— Да пожалуйста… — фыркаю, хотя охота спрятаться и зажмуриться. — Не командую! Не командую, значит, и содействовать не обязана.

Моя ошибка в том, что позволяя эмоциям поглотить себя, я теряю элементарную осторожность. Забываю, что Гордей все еще рядом. Не замечаю, как приближается и хватает за руку. В следующую секунду машинально перебираю ногами, чтобы повторить заданную траекторию.

Тарский вытаскивает меня в гостиную.

Элизы нет. Мы одни.

Не в первый раз, но отчего-то именно сейчас начинаю волноваться еще сильнее. Подтащив к барной стойке, Таир подхватывает меня и усаживает на высокий стул. Пока я, учащенно дыша, заторможенно осмысливаю происходящее, толкает вместе с предметом мебели к стене и втискивается между моих бедер.

Что ему надо? Это какое-то место пыток?

— Не воюй со мной, Катя, — повторяет то, что уже было сказано, совсем другим тоном. — Сломаю при первой же атаке, — смотрит и до костей пронизывает ледяным холодом. А потом… Не знаю, намеренно ли, или у него самого непредвиденно что-то внутри меняется, на контрасте прожигает огненными стрелами. Не справляясь, опускаю глаза настолько, что ощущаю, как ресницы щекочут щеки. Глубоко вдыхаю, пока он молчит. И судорожно выдыхаю, когда, приблизив лицо, продолжает говорить. — Думаешь, я не хотел бы, чтобы все было иначе? — этот вопрос выговаривает приглушенным и каким-то незнакомым интимным тоном. — Думаешь, я тебя не хочу? — еще тише и гуще.

И этот вопрос, как самое неподвластное обстоятельствам признание, прижигает все органы восприятия. Разбавляет своей ядовитой горячностью кровь. Прошивает каким-то убийственным стимулятором сердце. Распаляет внутри меня сумасшедшее волнение.

По спине толпами сходят мурашки.

Рваное дыхание ударяется Тарскому в подбородок и, отбиваясь, возвращается на мои губы. Внутри становится очень жарко. Настолько, что эта температура вызывает боль в висках и головокружение. О том, как горят щеки, молчу… Не знаю, как реагировать. И не должна! Стоит сделать вид, что я не понимаю, о чем он говорит. Стоит… Но я не могу! Поднимая веки, в очередной раз разбиваюсь под напором эмоций, которые он умышленно или бесконтрольно выпускает.

Неужели я все же что-то значу для него?

Сколько еще раз я буду задавать себе этот вопрос и снова обжигаться?

Снова надежды. Снова сомнения. Снова глупые мечты.

— Думаю… — сиплю едва-едва слышно. Запинаясь, прочищаю горло. — Думаю, это ничего для нас не меняет.

— Правильно, Катенька, правильно, — Тарскому словно тоже приходится прилагать усилия, чтобы нормально говорить. Хоть он и делает это достаточно ровно, долгие паузы между словами с задержкой дыхания подсказывают, что от спокойствия внутри него и следа не осталось. — Умная моя девочка.

— Митюхина пора брать, — негромко, в своей растянутой манере, проговаривает Януш.

Долго молчу, обдумывая сказанное. Сунув в рот сигарету, чиркаю зажигалкой, но прежде чем прикурить, некоторое время бесцельно смотрю на пляшущий в полумраке автомобильного салона огонек.

— Рано, — выдыхаю только после второй глубокой затяжки вместе с потоком табачного дыма. — Если сейчас повяжем, есть риск, что Потоцкий смекнёт, что к чему, и зашнуруется где-нибудь в дальней провинции. Нам эта осторожность все дело положит. Толку рвать руки и ноги, если голова останется? — вновь неторопливо затягиваюсь и медленно выдыхаю.

Когда заканчиваю, в машине повисает тишина. Заостряется. Потрескивает.

— С каких пор ты снова куришь?

Не поворачивая головы, по интонациям понимаю, что брат в недоумении. А это с его флегматичной натурой крайне редко случается.

— С таких.

— И что поспособствовало?

— Ты жаждешь подробностей?

— Весьма.

— Ты их не получишь, — прибиваю с шумным выдохом никотина. — Не лезь мне в душу, Ян. Не понравится.

— А она у тебя есть?

Я бросаю в его сторону мрачный взгляд.

— Это из-за этой… Из-за Катерины? — произносит Януш так же лениво, как и всегда. Но при этом с жирным флером пренебрежения. — Изначально как-то туго у тебя с ней пошло. Давно пора обозначить углы и штырем ее поставить. Не пойму, чего с ней нянькаться? Станешь тянуть резину, все завалим. Мне-то по барабану. Ты мое отношение к этому вопросу знаешь: сражаемся с ветряными мельницами. Только охота быстрее свернуть это дело, и домой.

— Придержи свое вечное ученье «Мы все умрем, и слава богу» для кого-то другого. Знаешь же, что я не терплю, когда мне кто-то советы раздает.

Памятуя, что на брата трудно воздействовать вербально, нет смысла давить интонациями. Но я давлю. Только потому что испытываю такую потребность, а это, стоит заметить, достаточно странно.

— Если бы не знал тебя, решил бы, что ты в нее вляпался, — брезгливо заключает Януш после всего.

Впервые в жизни охота вмазать ему по роже. А это уже полнейшая дичь. Учитывая мою стальную сдержанность и его хроническую флегматичность, подобных прецедентов не случалось даже в детстве.

— Но ты меня знаешь, — высекаю хладнокровно после емкой паузы. — На этом давай вернемся к работе.

— Вернемся, — так же монотонно тянет брат.

Скомкав в пепельнице окурок, продолжаю с отличительной собранностью:

— Первым нужно взять Потоцкого. Только потом всех остальных.

— Да только этого Потоцкого еще найти нужно. Три месяца работы, а зацепок с гулькин хрен.

— Мы знаем, что он в Берлине. И осведомлены насчет его специфических сексуальных предпочтений.

Собственно, именно возле указанного информаторами свингер-клуба «Wunschzimmer[1]» мы с Янушем сейчас и находимся. Пока лишь наблюдаем за прибывающими посетителями. Отбрасываем пары, которые светятся, как новички, и выделяем тех, кто шагает в здание, как к себе домой.

— Бесполезно, — угрюмо резюмирует Ян. — Если мы не знаем, как он выглядит, трудно за кого-то конкретного зацепиться. Именно поэтому пришла пора серьезно надавить на Катерину. Молчишь? Молчи. Знаешь, что я прав. Мы не можем торчать здесь год.

Вернувшись посреди ночи домой, чувствую себя так, будто на коже толстым слоем грязь принес. Хочется двинуть плечами, развернуть грудь, за раз все сбросить. Если понадобится, вместе с кожей. Что-то останавливает, заставляя вариться в этом липком месиве. Чем дольше сохраняю неподвижность, тем грубее слой. Нарастает, как костный панцирь. Защищает от внешних факторов, но вместе с тем сковывает и душит эта броня.

Долго стою у открытого окна. Курю, поглощая вместе с никотином холодный октябрьский воздух.

Правда в том, что я, как ни отпирайся, сам заложник обстоятельств. Три года назад, когда сестру убили, и мне пришлось в одиночку заканчивать текущее задание, зарекся возвращаться в Германию. Улетел на родину и сходу подал рапорт с прошением переназначить в пределах страны.

Понимал, что полностью выйти из системы, не получив при этом черную метку, невозможно. Ждал задание, над которым бы можно было работать, не пересекая границу. От недвижимости в Европе не избавился только потому, что на тот момент не хотел этим заниматься.

Смежная с нами структура в то время аккурат взяла в разработку несколько крупных криминальных группировок. Главой одной из них являлся Александр Волков. Не то чтобы в нашем деле давался какой-то особый выбор и учитывались личные пожелания, но глава управления, подполковник Рязанцев, приходился мне кровным родственником — дедом по материнской линии. В тот момент я посчитал, что он пошел мне навстречу, минуя внутренний устав. Побухтел, безусловно, что внутри страны для таких, как я, слишком мелко. Сетовал, уговаривая продолжать раскатывать заграницу. Но постепенно сдался.

Так я думал тогда.

Когда приступаешь к работе под грифом «особо секретно», в целях безопасности редко дают информацию дальше, чем на несколько ходов. На первом этапе мне поручили втереться в доверие к Александру Волкову, войти в состав группировки и стать руководящим звеном. Я справился с этим достаточно быстро.

Но о том, что основная цель системы — Катерина, узнал лишь три месяца назад.

Когда случились первые покушения, принял их за обычные в той среде криминальные разборки. Частота, интенсивность и агрессивность вызвали первые подозрения. Действовали так, словно не было конечной цели убить. Больше походило, что делали подвязку на непрерывную угрозу жизни Катерины.

Кому и зачем это было нужно?

Долго ломать голову не пришлось. Едва Волков озвучил решение вывезти дочь за границу, прозрел. Уточняя фамилию товарища, который якобы дал дружеский совет, не удивился, услышав фамилию деда.

Меня, мать вашу, тупо прижали к ногтю. Выйти из проекта по Волкову до завершения у меня не было правомерных причин. Одно перетекало во второе, и не в моих полномочиях было возникать. Плюс, оставаясь честным до конца, доверить кому-то другому безопасность Кати уже на тот момент не мог. Несмотря на отведенную ей роль, планировал вытащить девчонку из этого дела живой и невредимой. Что бы ни случилось, этим решением не поступлюсь. Но… Время поджимает, и как-либо нежничать у меня попросту нет права.

Понимаю, что Катя так или иначе пострадает. И как бы паршиво это не отбивалось в душе, источником этой боли в первую очередь буду именно я.

Затушив сигарету, быстро и уверенно двигаюсь в сторону спальни. Едва удается различить знакомые очертания, за грудиной, словно в попытке остановить, что-то протестующе проворачивается. Сглатываю под этот ржавый и жгучий скрежет, планомерно перевожу дыхание и сдергиваю с царевны одеяло.

— Гордей… — доверчиво шелестит она сквозь сон. — Что ты делаешь?

— Вставай.

— Зачем? — в голос примешиваются растерянность и едкие вкрапления беспокойства.

Сцепив зубы, протягиваю руку и дергаю за цепочку над изголовьем. Механизм щелкает сухо, словно затвор винтовки, и спустя секунду постель заливает мягкий желтый свет.

С двухсторонними приглушенными выдохами встречаемся глазами. Но я не позволяю Катерине копаться в моих в поисках ответов. То, что я в тот момент даю, очевидно, пугает ее. Суетливо одергивая сорочку, она неловко принимает сидячее положение и замирает. С самым ублюдочным выражением, на которое только способен, равнодушно скольжу по полуголому телу взглядом. Только вот правда в том, что несмотря ни на какие установки, у меня на нее встает.

— Гордей…

— Поднимайся и иди за мной, если не хочешь, чтобы я тебя волок силой.

После короткого шумного вздоха, глаза Катерины становятся стеклянными. Охота отвернуться, чтобы не видеть очевидного испуга и полной растерянности. Но сейчас я не имею права на подобные маневры. Вместо этого протягиваю к девчонке руки и рывком стягиваю с кровати.

Настоящая свобода — это не иметь ничего. Никаких привязанностей. Никаких кровососущих связей. Духовных в первую очередь. После гибели сестры долгое время так и жил. Сейчас же… Проведя с Катей три месяца, я утратил свободу.

Катя не сопротивляется, но и не рвется выполнять указания. А я в кои-то веки не настроен ждать. Януш прав, слишком затянул с этим вопросом. В гостиную царевну все же приходится тянуть силой. Втащив в небольшой круг света, который дает последний уцелевший напольный торшер, сваливаю ее перед собой на колени.

— Что ты делаешь? — оживает возмущениями, хоть и растерянность еще слышится.

Я кладу руки на ремень, отщелкиваю металлическую пряжку, и Катерина, реагируя на этот звук, машинально опускает взгляд и стопорится им в районе моего паха. Меня и без того сегодня переполняют эмоции, которые я совершенно точно не должен испытывать. Ничего в принципе к ней не должен чувствовать. А тут еще снова всплывает тот самый раз, и меня бесповоротно кроет. Сознание расшатывает какой-то дурман.

Если нормально, чтобы так штырило от женщины, то почему я, блядь, только в тридцать два об этом узнал?

Не могу прекратить ловить реакции самой Кати. Малейшее изменение в лице, каждую мелькнувшую эмоцию, тени растерянности, удивления и опасения, трепет длинных ресниц… На характерном хрусте молнии царевна выразительно вздрагивает и судорожно сглатывает.

Напоминаю себе: то, что я делаю, не обусловлено желанием получить удовольствие. Те самые внешние обстоятельства толкают нас в новые рамки. Избежать близости не получится. Я не могу взять Катерину в «Комнату[2]» неподготовленной.

Это просто часть моей работы, какой бы дикостью подобное не казалось. Я должен действовать хладнокровно и собранно. Чтобы удержать самообладание, напоминаю себе и то, кем я на самом деле являюсь. На ум приходит не одна из десятков успешных операций. Вспоминаю первое жесткое задание в учебном лагере: поймать зайца, убить его ударом о дерево, быстро отрезать голову и, задержав дыхание, выпить кровь.

Катя… По основополагающим инстинктам и разболтанным эмоциям тот самый заяц, которого, как живое и безвинное существо, все еще жалко. Будто сам я снова — восемнадцатилетний пацаненок, до конца не осознающий, что в будущем ему придется при определенных обстоятельствах без промедления и каких-либо эмоций убивать людей. Нередко, во избежание разоблачения, даже мирных.

Все эти мысли, эмоции, ощущения… Все это мне не нравится. Все это должно прекратиться.

Сцепляю зубы и освобождаю налитый похотью член. Вижу, как Катерина сначала заторможенно моргает. Потом, напротив, проделывает это раз за разом — чаще и чаще. Бурно выдыхает, и этот выдох влажным паром шпарит мне член. Не успеваю сгруппироваться и тормознуть восприятие, как горячее покалывание распространяется по всему телу.

Морщусь и неосознанно резко втягиваю воздух. Пришедшие в движения мышцы лица каменеют, лишь когда Катя вскидывает ко мне изумленный взгляд.

Отражаю его.

Безусловно, она не понимает, что происходит. После всего, что было, и что я сам ей говорил… Она ведь не знает, что заставило меня изменить тактику. Ощущаю себя тупым, непоследовательным мудаком и все же говорю:

— Сейчас, Катенька, я хочу, чтобы ты мне отсосала.

Реакция царевны удивляет. Не то чтобы я рассчитывал, что она незамедлительно приступит к работе. Однако вспышку столь яростного раздражения тоже не предполагал. Ее лицо буквально загорается, бровки сталкивают кожу, формируя на переносице небольшую борозду, ноздри трепещут на каждом вдохе, а пухлые вишневые губы быстро и агрессивно двигаются, выталкивая заряженные эмоциями слова:

— Ты идиот! Не буду я ничего делать.

Ни одна женщина до Катерины не осмеливалась бросать мне в лицо подобные оскорбления. Да и в принципе как-либо возникать. Обычно все они рассудительно предпочитают помалкивать. Очевидно, я не тот человек, который располагает к диалогу. Но, мать ее, Катенька — совершенно другая стихия. Эта девчонка переполнена атомной энергией и лишена основного инстинкта самосохранения. Ей бесполезно зачитывать инструктаж и требовать его соблюдать. Она назло сделает все наоборот.

Стоит заметить, что и мне до нее не доводилось испытывать столь противоречивых эмоций. Как ни парадоксально, не всегда получается их блокировать. Вот и сейчас своим непослушанием и руганью Катя поднимает внутри меня гнев, а смелостью и непосредственностью — какие-то неопознанные, но однозначно не менее мощные эмоции.

Поддаваясь порыву, делаю совсем не то, что планировал. Прихватывая девчонку под руки, подрываю ее обратно на ноги. Встречая активное сопротивление, лишь жестче напираю. Вжимаясь в лицо царевны своим лицом, думаю о том, что не должен ее целовать. Думаю и целую. Захватываю ее рот, прежде чем сознание выстраивает адекватную цепь поведения. Катя на короткий миг цепенеет, а потом возобновляет и усиливает борьбу.

— Боишься меня? — спрашиваю, прижимая до хруста крепко. От губ практически не отрываюсь. Давлю на них. Бью словами и дыханием. — Отвечай!

— Конечно, нет! Просто ты скотина!

Именно этой дерзости я и жду. Отпустил бы, если бы призналась. А раз отрицает, значит, боится лишь своих эмоций и ощущений. То, как больно рвутся тонкие душевные струны, мы уже проходили. Но этого, к сожалению, не миновать. Идем на повторение.

Чтобы раздеть царевну, не приходится ничего рвать. Едва сжимаю узкие плечи, тесемки сорочки сами собой спадают. От ее же возни сползает лиф и полностью оголяется грудь. Твердые соски впечатываются в мою рубашку, и я, придерживая дыхание, представляю, как почувствую их голой кожей.

Одна моя ладонь фиксирует Катин затылок, вторая ложится поперек спины и притискивает, не оставляя возможности двигаться. Лихорадочно дрожа, она пытается сомкнуть губы. Когда и это не удается осуществить, норовит укусить.

— Катя, — голосом давлю. — Прекращай, твою мать… — дожимаю жестко. А потом очередное помутнение рассудка дает незнакомые команды. Оказывается, мой голос при случае тоже способен ломаться. — Подчиняйся, заяц… Давай, девочка, расслабься.

Она вздрагивает и зажмуривается.

— Пожалуйста, не надо… — мотает головой. — Пожалуйста, я и так тебя… Я тебя…

— Катя, — то ли остановить, то ли дальше толкнуть пытаюсь. Сам ни хрена не соображаю. Больше ничего кроме имени ее не могу произнести. — Катя, — совсем странными интонациями играю. — Катя…

Она замирает, будто цепенеет под действием каких-то паралитических препаратов. Молчит, постепенно возобновляя густое и рваное дыхание. Кажется, несмотря на свою болтливую натуру, ничего произнести не способна.

— Катя… — медленно и хрипловато перекатываю звуки.

Испустив особо тяжелый вздох, с каким-то сокрушающим отчаянием сдается. Прежде чем размыкает губы, этими звуками заочно душу мне сворачивает. Не желая думать и анализировать всю эту ебучую хренотень, прикрываю глаза и сходу врываюсь в ее рот языком.

Катя вздрагивает с такой силой, будто ее подключили к электропитанию высоковольтной линии. Я же понимаю, что абсолютно не способен контролировать то, что творится внутри меня. В груди сквозняк гуляет. Проносится пыльным порывом, как свирепый вихрь перед бурей. А потом сворачивает нутряк дикой тряской. Трещит все настолько, что камни летят. В голове возникает гул, и раскручиваются необъяснимые вращения.

Физически тошно от всей этой муторной дрожи. И вместе с тем штырит удовольствием, как никогда прежде.

Непонятно, чего больше. Непонятно вообще ничего.

Не прекращая целовать, заставляю Катю выпрямить руки, чтобы беспрепятственно скатить по ее телу шелковую сорочку, пока та не падает на пол. Оставляя на ней трусы, принимаюсь за свою одежду. Выдергиваю из петель верхние пуговицы рубашки и стаскиваю ее через голову. Так же торопливо избавляюсь от брюк и белья. Переступив через ворох тряпок, подтягиваю Катю к креслу. Но, прежде чем сесть и устроить девчонку к себе на колени, сдергиваю все же с нее трусы, хотя изначально этого делать не планировал.

Лишать ее невинности в мои планы никогда не входило. Да и сейчас рассчитываю, что до этого она дойдет как-нибудь без меня.

Когда оказываемся полностью обнаженными, Катя пытается неловко увернуться, но полный контакт все же происходит. Захватывая ртом ее губы, нажимаю ладонями на бедра и подтягиваю к паху. Горячая и нежная плоть влажно скользит по моему разбухшему и болезненно пульсирующему члену. Я давлюсь кислородом, замираю и, выцеживая хриплыми рывками застрявший в груди воздух, непреднамеренно пускаю в ход зубы. Не знаю, как не прокусываю девичьи губы до крови. Впервые сталкиваюсь с каким-то звериным желанием загрести все, что можно.

Эта, мать ее, Катенька… Мать ее… Мать… Даже ее пальцы обжигают. Оставляют следы на моей груди и на плечах. Быстро ловлю нежные ладони и, заведя их ей за спину, сковываю одной рукой, будто наручниками. В следующий раз стоит озадачиться этим изначально. Ничего не могу с собой поделать, похоже, мне нравится ее обездвиживать, контролировать полностью, крепко держать, давая себе и ей понимание, что главный здесь именно я.

Что за, на хрен, больное стремление?

Второй ладонью давлю Кате между лопаток. Она напрягается, сражаясь с силой моего давления, хотя должна понимать, что лишь оттягивает неизбежное. Стоит слегка увеличить напор, с задушенным вскриком падает мне на грудь, и ее вздернутые соски, наконец, вжимаются в мою разгоряченную кожу.

— Катя, расслабься, — и это не просьба, откровенное требование, которое я выдыхаю прямо в ее искусанные губы.

— Я с тобой не могу…

— А с кем можешь? — сам не соображаю, зачем подобное спрашиваю.

Знаю ведь, что являюсь первым и пока еще единственным, кто посмел ее коснуться. Катя думает над ответом. Слишком долго думает. А меня вновь ослепляет юродивой вспышкой-желанием забрать у нее все, что только можно.

— Дурак ты, Таир… — горячо выдыхает она и при этом тихо так, глядя прямо в глаза. — Дурак… Я ведь только тебя…

Буря внутри меня нарастает. Со свистящим воем ветра сметает все самые стойкие сооружения. Не нахожу иного выхода эмоциям, как толкнуть ее обратно к себе и остановить все слова поцелуем. Жду, что Катя возобновит сопротивление. Но она в очередной раз удивляет, гостеприимно принимая мой язык. Встречая напор, отвечает на поцелуй, заставляя меня самого в какой-то момент замереть. Все еще обездвиженная, полностью мной скованная, одним своим ртом перехватывает контроль. Когда начинает ездить на мне бедрами, не препятствую. Только всем телом напрягаюсь, чтобы не кончить на первом же скольжении ее промежности по моему члену.

Подобный контакт для меня далеко не в новинку. Тогда какого хрена именно с ней я получаю абсолютно ошеломляющие физические реакции? Непрерывно приходится тормозить закипающее в яйцах семя.

Особенно когда царевна полностью отпускает себя и между слюнявыми поцелуями принимается с привычным томным придыханием делать совершенно глупые признания.

— Ты такой большой… Гордей… Ты такой твердый… Таи-и-и-р-р…

Сам нахожусь на грани безумия, когда понимаю, что Катерина приближается к разрядке. Болтливость ее не утихает, но становится слишком рваной и, в конечном итоге, переходит на короткие бессвязные звуки. Движения увеличивают амплитуду и приобретают резкость. При этом течет царевна так, что мокрым и липким оказывается не только мой член, а весь пах.

Кончая, замирает. Прекращая целовать, задушенно хватает губами кислород. Содрогается всем телом. Громко стонет, располовинивая воздух на две противоборствующие массы — горячую и ледяную. Первая влетает в меня на выдохе и удушающими комками сгущается в легких. Вторая жжет холодом покрытую испариной кожу.

— Надеюсь, теперь ты, Катенька, будешь так любезна и отсосешь мне? — выталкиваю не без злости.

Не потому, что реально в ярости нахожусь. Просто в данный момент я, мать вашу, даже полноценно дышать не решаюсь.

Даю Катерине не больше минуты, чтобы обрести самообладание и иметь трезвую возможность отказаться. После чего, отлепив ее от своего паха, спускаю между ног на колени.

Приподнимаю рукой ноющий член. Сжимаю в бесполезной попытке сбавить накал возбуждения. Ощутив под пальцами вязкую и скользкую влагу, необдуманно веду ладонью вниз и тотчас с шипящим выдохом возвращаюсь обратно к головке. Стискиваю до онемения.

В глазах сыплет искрами. По коже пробегает дрожь.

Поймав горячечный взгляд Кати, пытаюсь сфокусировать на ней свой собственный. Реагируя на эмоциональную наполненность этого обращения, она расширяет глаза и громко втягивает воздух. Вдобавок проходится по распухшим губам языком, я едва сдерживаю рвущий горло стон.

— Ладно, — шепчет чуть слышно. — Я помогу тебе…

Подавшись вперед, перехватывает мой член рукой, и я сразу же убираю свою ладонь.

Помощница, мать вашу… Альтруистка всея Руси…

Осознаю, что долго не продержусь, да и не собираюсь в этом деле демонстрировать характер. Минет — не поле боя, чтобы геройствовать. Однако существует все же, вопреки всем установкам, элементарное желание получить удовольствие от самого процесса.

Едва Катя наклоняется к моему члену, теряю всякую выдержку. Прикасается к головке губами, и у меня в глазах темнеет, хотя я их не закрывал. Резко втянутый воздух сверлящей воронкой входит в грудь и что-то там дробит на куски.

Чему я, мать вашу, могу ее научить, если готов кончить при первом же контакте?

Царевна прикрывает глаза и принимается самозабвенно кружить по головке языком. Одуряюще действует, хоть это и не то, чего я ожидал. Пробивает по каким-то точкам, плавит тот самый панцирь, которым только сегодня довелось обзавестись.

Она старается… Несмотря на то, что я в последнее время веду себя как мудак. Несмотря на то, что не понимает, чего от нее хочу. Несмотря на то, что держу ее под замком и не отпускаю к отцу.

Конечно же, облизывание члена на манер леденца — это не то, чего жаждет взрослый половозрелый мужик. Но я наслаждаюсь даже этим, потому что это она… Да, блядь, открытие хреновее некуда. Сцепляя зубы, некоторое время позволяю Кате без спешки исследовать свой член. Сам за этим лишь наблюдаю.

Сердце при этом по всей груди мечется. И тормозить его бесполезно. Все еще пытаясь держать контроль на своей стороне, накрываю Катину ладонь рукой. Направляя, двигаю по всей длине члена и менторско-скотским тоном руковожу:

— Возьми полностью в рот и соси.

Царевна с пошлым причмокиванием отрывается от разбухшей и покрасневшей головки. Смотрит на меня в какой-то мере возмущенно, в какой-то мере — растерянно.

— Тебе не нравится?

Я на этот провокационный вопрос отвечать не собираюсь. Вместо этого сухо вношу рациональную точность:

— Мне нравится, когда берут глубоко в горло и усердно сосут.

Вижу, что ее задевает мой тон. Но, стоит отдать должное, недолго царевна обиду катает. Кивает и возвращается к делу. Только теперь смотрит на мой член, как на сверхсложную задачу. Выглядит все это неожиданно забавно и дико пошло одновременно.

— И давай больше слюны, — добавляю уже просто, чтобы задержать в ее глазах эту занимательную озадаченность.

— Хорошо… — растянуто шепчет Катя.

И, мать ее, заглатывает. Вбирает, конечно, не полностью. Едва задней стенки горла касаюсь, огромные ореховые глаза в изумлении становятся еще больше.

Мать вашу…

В спину ударяет волна жара. Горячим покалыванием переползает по плечам и шее к груди. Скатывается, словно кусок растаявшего масла, вниз живота. Кожа вновь приобретает блестящую и охлаждающую влажность.

Я держусь, как могу, забывая, кем на сегодняшний день являюсь. То, что со мной происходит сейчас, ощущается острее, чем самый первый минет. И я не хочу это незамедлительно анализировать.

На самом деле спасает то, что сижу, иначе не сдержался бы. Натянул бы ее жестче. Сейчас стараюсь об этом даже не думать и в принципе не двигаться. Хватает и того, что от этих неумелых ласк внутри все органы приходят в движение. Кровь превращается в жидкое пламя и, расширяя потоки, стремительно несется по венам. Сгущая внизу живота кипучую лаву удовольствия, по максимуму забивает член.

Не уверен, что когда-либо доходил до подобного предела.

Пока Катя покорно следует указаниям, дышу надсадно и часто. Не контролирую даже этот процесс. Из-под потяжелевших век и призму порочного морока наблюдаю за тем, как царевна сжимает вокруг моего члена свои идеальные вишневые губы и старательно сосет. Слюны при этом выделяет действительно много. На каждом рваном движении та стекает вниз, покрывая влагой ее и мои пальцы. Не замечаю, как в какой-то момент принимаюсь с силой сжимать хрупкую девичью ладонь вокруг ствола и активно двигать ею вниз-вверх.

Вторую свою руку опускаю Кате на затылок и все же вынуждаю ее вобрать больше, чем она рассчитывает. Она давится и в итоге закашливается. Красивые доверчивые глаза краснеют и заполняются слезами. Те даже проливаются. Выкатываются крупными каплями и сбегают тонкими ручейками по ее раскрасневшимся щекам. Однако я на этом не собираюсь останавливаться. Как бы странно это не звучало, просто не могу. Да и сама Катя не совершает ни одной попытки уклониться. Отрывается лишь на пару секунд, чтобы восстановить дыхание.

Ей всего-навсего необходим кислород, чтобы продолжать. Для меня же эта пауза вдруг затягивается вечностью.

— Давай дальше… Катя… Давай, девочка…

Не дождавшись реакции, сам притягиваю ее голову обратно.

— Ох, черт…

Издав еще какой-то сдавленный мурлычущий звук, с готовностью принимает меня обратно. Теплота и нежность ее рта после перерыва на этом круге действуют еще разрушительнее. Срываясь, напрягаю бедра и задаю темп. Скорость Катиных движений синхронно увеличивается. Каждый раз быстро соскальзывает по моему члену вниз, а дойдя до комфортного максимума, плотно сжимает губки вокруг ствола, чтобы я не толкался дальше.

Препятствие, конечно, так себе.

Но я читаю этот знак и принимаю. Дальше не напираю, царевна и так вся в слезах и слюнях. Без стеснения и каких-либо предрассудков охотно позволяет мне трахать свой рот.

— Дыши через нос, — подсказываю на очередном приступе кашля, потому как она, по всей вероятности, растерянная моим напором и новизной ситуации, скорее задохнется, чем вовремя сообразит.

Спуская мне на член невероятное количество слюны, судорожно сглатывает и жадными рывками шумно глотает воздух. Кивает, давая понять, что услышала. Смахивает свободной рукой слезы, вторую ее руку я не отпускаю. Она, умница, уже сама ею отлично работает. Но мне нравится направлять. Да и просто в этот момент к ней прикасаться.

Заглатывая обратно член, Катя с отчетливым пыхтением тянет кислород носом и продолжает сосать. Внутри меня к этому моменту ноет каждая мышца и пульсирует каждый мало-мальски значимый орган. Понимаю, что больше не в силах сдерживаться. Как ни оттягиваю пик, уровень наслаждения достигает критического максимума.

Тогда прихватываю Катин затылок и оттягиваю ее голову от своего члена.

— Открой рот пошире.

Кончать непосредственно в процессе опасаюсь, чтобы не захлебнулась. Кроме того, хочу это видеть. Глядя на ее лицо, зацепляю большим пальцем уголок распухших губ, слегка оттягиваю в сторону и вниз. С громким рычащим стоном кончаю, направляя ей в рот густые струи семени.

Катя от неожиданности вздрагивает, на миг зажмуривается, но не пытается освободиться или как-то увильнуть. Инстинктивно сглатывает и принимает все до последней капли.

Когда все стихает, я, должен признать, нахожусь в не меньшем шоке, чем она. Только у нее все на лице написано, а мне удается в какой-то момент запереть весь этот беспредел под неподвижной маской хладнокровия.

Медленно разжав закостеневшие пальцы, отпускаю Катерину. Банально радуюсь тому, что сижу. Впервые в жизни после оргазма пульсирует не только мой член, все мышцы дрожат — руки, живот, бедра, икры. Высоко и натужно вздымается грудь.

Катя поднимается и, пошатываясь, отходит, чтобы подобрать одежду. Натягивает сорочку молча. Я же не спешу одеваться. Как только в кистях стихает тремор, хватаю со столика сигареты. Подкуриваю на ходу.

— И… Почему ты сделал это сейчас? Что изменилось?

Конечно, она девочка неглупая. Понимает, что свои решения просто так не меняю.

Не собираюсь скрывать, что причины есть. Ведь они очень веские. Совершая несколько глубоких затяжек никотина, удерживаю ее взгляд.

— Если бы был другой путь, я бы никогда не вынудил тебя проходить именно этот, — начинаю издалека, оттягивая момент сурового прозрения. Хочу, чтобы Катя уяснила, что я, несмотря ни на что, всегда буду блюсти ее интересы. — Нам обоим будет проще, если ты примешь это отстраненно, как работу. Не стоит подпускать слишком близко к сердцу.

— Да к чему ты, черт возьми, ведешь?

Вижу, что ее мой сдержанный и ровный тон не только не успокаивает, а заставляет еще больше волноваться.

— Завтра мы пойдем в клуб, где тебе, возможно, придется раздеться и принять участие в сексуальных играх.

— Ты… — в какой-то момент мне кажется, что Катя подбежит и треснет меня по роже. Подвох, конечно, искала, но явно не ожидала чего-то подобного. Глаза буквально выкатываются из орбит. — Ты в своем уме? Решил меня подучить? Поэтому все… Совсем больной, что ли?

— У меня нет ни времени, ни желания препираться с тобой, Катя, — начало не задается, потому как у меня самого нервы натянуты. Трещат и искрят, пока пытаюсь сохранять внешнее хладнокровие. Сделав еще одну затяжку, продолжаю жестче, четко расставляя акценты: — Первое — ты должна безоговорочно доверять мне. Делать все, что я скажу. И я обещаю, что выведу нас из этой ситуации с минимальными потерями. Никому не позволю причинить тебе боль и сделать с тобой что-то неприятное. Помню, что ты девственница, поэтому полного сексуального контакта тоже не допущу. Возможно…

— Да пошел ты в жопу!

— Возможно, — давлю интонациями, игнорируя вспышку ее гнева, — ничего делать не придется. Пока это лишь допущение, что нам нужно будет взаимодействовать с другими парами. Я постараюсь этого избежать. Но… Ты должна быть готова.

— Как к этому можно быть готовой?

— Достаточно просто доверять мне! — даже этот крик на самом деле выдаю с расчетом.

Катя вздрагивает и слегка сдает позиции, чего я и добивался.

— Как я могу доверять, если ты ничего не говоришь? Не доверяю хотя бы потому, что не понимаю, зачем ты это делаешь!

— Я ищу одного человека, — решаю выдать еще часть правды.

— И при чем здесь я?

— Шесть лет назад была инсценирована его смерть. Позже появилась информация, что он жив и находится в Европе. Сейчас мы точно знаем, что здесь, в Берлине. Завсегдатай того самого клуба, в который мы завтра отправимся. Только опознать внешне его невозможно. Хирург перекроил настолько, что родная мама бы не признала. Поэтому, возможно, нам придется посетить это заведение не один раз.

— Как тогда ты сам собираешься его узнать?

— У меня свои методы.

— Но при чем здесь я? — повторяет вопрос, на который я пока не могу ответить. Не думаю, что ей понравится, если скажу, что, будучи копией своей матери, она является живой приманкой. — Бери свою Элизу. Она точно не будет против!

— Мне нужна именно ты. И ты пойдешь. Так что все твои психи сейчас бесполезны. Пойдешь, и точка, — ставлю перед фактом, потому как времени на поиски других вариантов у меня действительно не осталось.

Уловив, что дело принимает неизбежный оборот, Катя всем телом содрогается, обхватывает себя руками и на мгновение неподвижно застывает. Смотрит мне в глаза в очередной попытке что-то там откопать. А я просто стою и невозмутимо держу эту штормовую волну, хотя внутри с не меньшей силой все бушует.

— Так, значит? — выдыхает убитым голосом. Я на это реагировать не собираюсь. Скользнув по ее лицу равнодушным взглядом, отворачиваюсь к окну. Только курю слишком часто, не скроешь этого. — А как ты сам на это смотришь? Готов, чтобы другой мужчина меня касался? Позволишь? Хочешь, чтобы я его трогала и делала то, что только для тебя… Хочешь?

Бьет неожиданно, и я пропускаю. Предельно точно прилетает в одну уязвимую точку, а трескается вся броня. Рассыпается, подрывая пластами крепкую сталь.

Весь вечер и всю ночь я держал мысли далеко от разрушительной визуализации. Все это время… После этих вопросов прогрузилось полное осознание, и вырвались чувства, которые я попросту не могу остановить на полпути. Звериным ревом они кричат внутри меня одно-единственное слово, которое меня же самого и оглушает.

МОЯ.

Незнакомое, сумасшедшее, собственническое, абсолютно бесконтрольное, чужеродное чувство. Оно вытесняет рассудительность и лишает всякого равновесия. Вместо них вытаскивает за собой несвойственную мне ревность. А за ней еще и еще… Нечто такое, что я, здоровенный стокилограммовый мужик, не понимаю и в тот миг попросту опасаюсь идентифицировать.

Как это запереть обратно?

Я уже видел Катерину в руках другого мужчины, когда ее пытались изнасиловать. Тогда прилетело нечто похожее. Но я ведь списал все на гнев, адекватное беспокойство, жалость и привычное желание защищать. Думал, что по большей части из-за сестры этот триггер сработал. В несколько приходов удалось все перекрыть и усмирить.

А сейчас как?

Когда смотрю на Катю, все внутри чернотой затягивает. Я, блядь, ревную ее одуряющими авансами и никак, мать вашу, не могу это остановить.

— Если готов, тогда отлично, — отзывается с дрожью и горечью. — Нет проблем! Я с удовольствием исполню твой долбаный приказ. Надеюсь, у тебя разорвётся сердце!

— Почему оно должно у меня разорваться, Катя? Это ведь ты меня любишь. Не я тебя.

Из ее глаз выкатываются слезы, но она быстро их сметает ладонями.

— Я от тебя бесконечно устала, Тарский… Сделаю это, только чтобы навсегда избавиться от твоего отравляющего общества! И… Я тебя ненавижу больше, чем люблю! Больше, чем это в принципе возможно! Больше, чем все на свете! Понятно тебе??? Знай это! Еще увидим, кто кого… Хотя я предпочла бы… Просто никогда-никогда тебя не знать… Никогда…

Убегает со слезами, а я испытываю облегчение только от того, что мне не нужно больше стоять перед ней и делать вид, что все это меня не задевает.

Задевает ли? Раскатывает, вашу мать.

— Постарайся расслабиться, — произносит Таир, заглушив мотор перед старинным двухэтажным особняком.

Это не просьба. Скорее совет.

Чувствую, что смотрит на меня. Но сама к нему не поворачиваюсь. Нет сил смотреть в глаза. Едва собрала себя после вчерашнего. Боюсь, что любой контакт может спровоцировать новый эмоциональный взрыв.

Направляю взгляд на величественное здание с огромными асимметричными окнами. Никаких вывесок и прямых указателей на то, что здесь предаются каким-то порокам, не обнаруживаю. Стараюсь не воображать то, что меня ждет за этими стенами. Не думаю, что могу почувствовать себя хуже, чем есть сейчас.

— Катя? — окликает Тарский, так и не дождавшись от меня никакой реакции.

— Я тебя услышала, — проговариваю несколько отрешенным тоном.

Он открывает дверь, выбирается из автомобиля. А я продолжаю сидеть, планомерно втягивая сырой холодный воздух, который успел скользнуть в салон. Надеюсь, что он перебьет засевший на рецепторах аромат мужского парфюма.

Дверь с моей стороны открывается, и я практически вслепую вкладываю свою руку в протянутую мужскую ладонь. Физический контакт ранит: кожа вспыхивает и жутко саднит, кончики пальцев до онемения покалывают.

Сердце гулко отстукивает в груди.

Сосредоточенность на выживании скрадывает машинальную череду действий и шагов по направлению к зданию. Очнуться удается лишь в фойе, где Тарский помогает мне снять пальто.

Приветливая улыбка администратора разбивает сформированный вокруг нас двоих вакуум. В ушах звенит с такой силой, словно я снова в том самом автомобиле во время аварии, где лопаются и крошатся стекла.

И я начинаю задыхаться, впервые полновесно принимая реальность.

Сердце резко толкается в ребра и, будто напоровшись на острые грани лезвий, разрывается. Пульсирующими сгустками разлетается по груди, каждый держится на тонкой ниточке и все еще передает боль работающей сердцевине.

Как я смогу сделать это? Как он может быть таким бессердечным?

Горячая ладонь Гордея прижигает голую кожу поясницы. Он уверенно шагает сам и твердо ведет меня по коридору, изысканную отделку которого я сейчас воспринимаю смазанно. Все еще пытаюсь восстановить нормальный ритм дыхания и сердцебиения, когда мы проходим через массивную резную дверь в зал, погруженный в атмосферу мягкого полумрака.

Подняв глаза, впечатываюсь взглядом в наше зеркальное отражение. Внешне я выгляжу как никогда идеально. Платье из нежного кремового кружева глубоким декольте красиво подчеркивает грудь и плавно стекает по бедрам до самого пола. Волосы я убрала в низкий воздушный пучок, оставив свободными лишь несколько локонов. Смотреть на лицо является ошибкой. Паника, которая на нем читается, поднимает температуру моего волнения до критического максимума. Инстинктивно отвожу взгляд и натыкаюсь на Тарского. Он, в отличие от меня, выглядит абсолютно спокойным. Расслабленным и уверенным, даже когда наши глаза встречаются, и внутри меня возникает дополнительное ноющее дребезжание.

Я задыхаюсь. Теряю остатки контроля. Мелко и выразительно дрожу, не в силах это больше скрывать.

Именно в этот момент Тарский прижимает вторую руку к моему животу и разворачивает к себе. Первым обволакивает его запах. Машинально прекращаю дышать, пока он сам не замещает собой все помещение. Опутывает своей силой, властью и огненной энергетикой. Затягивает в темные порталы своего мира. Падая, я громко вдыхаю, наполняя, наконец, горящие от недостатка кислорода легкие.

Ничего не говорит ведь. Просто смотрит, оцепляя мое сознание. Завладевает мыслями и эмоциями. Испытываю странное онемение, когда Таир вдруг наклоняется и накрывает мой рот поцелуем. Не загораюсь и не возбуждаюсь. Короткая яркая вспышка за ребрами, и тишина. Да и Гордей в своих действиях не углубляется и не задерживается. Сминая мои губы, лишь раз проходится по ним языком. Когда отстраняется, мне почему-то кажется, что он сам не планировал этот поцелуй.

По каким же причинам поцеловал? Еще и на виду у всех…

С нравами местной публики я, конечно, не успела ознакомиться, но кожей ощущаю, что мы привлекли внимание многих.

Это не главное.

Самое удивительное, я успокаиваюсь. Мысленно замираю в каком-то отрешенном состоянии, будто сам Таир мне своими действиями нечто значимое передал.

Мы садимся за свободный столик, и у меня появляется возможность оглядеться. Несмотря на мои опасения, обнаженных совокупляющих тел не обнаруживаю. Да и в целом обстановка не кажется вульгарной. Красивые утонченные женщины и интеллигентные ухоженные мужчины, так же, как и мы, сидят за столами, выпивают и непринужденно общаются.

На нас посматривают, но это не пристальное внимание. Скользящие заинтересованные взгляды не задерживаются дольше нескольких секунд. Гордей тоже откидывается на спинку дивана и беспрепятственно изучает присутствующих. Я же вхожу в очередной режим заморозки. Даже когда к нам подходит официант, ничего выговорить не пытаюсь. Тарский делает заказ за двоих. Вскоре нам приносят вино и какие-то закуски. Я к своему бокалу сначала боюсь прикоснуться, хотя во рту возникает такая сухость, что сглотнуть нечем. Растущий в горле ком забивает дыхание, и я решаюсь слегка пригубить. Но за первым глотком рассудительность перекрывает растущая потребность, и я в итоге осушаю весь бокал.

Зрение расплывается, когда к нашему столику подходит женщина. Пытаясь сфокусироваться, рассматриваю гладкий вишневый шелк ее платья в районе бедер и заторможенно вбираю слова, что она говорит.

— Вы в первый раз?

— Да, — грубоватый голос Гордея по каким-то причинам звучит мягче, чем обычно, и по моей спине сбегает озноб.

— Вот я и подумала, что если бы вы бывали раньше, я бы запомнила, — замечает девушка, тихонько посмеиваясь. — Могу я составить вам компанию? — нотки заигрывания на этом вопросе особенно выделяются, и я, захлебываясь резкой и неконтролируемой волной ревности, вскидываю взгляд вверх.

На лице женщины, которая оказывается старше, чем я предполагала, отражается замешательство, но она все же растягивает губы в улыбке и опускается рядом со мной на диван.

— Я ведь не помешала? Вы еще никого не выбрали?

— Нет. Мы пока присматриваемся, — отвечает ей Тарский, глядя при этом на меня.

— Тоже правильно. Я в свой первый раз так и не решилась на близость. А вот со второго… — девушка смеется, а я морщусь. — Меня, кстати, Нора зовут.

— Я — Йен, моя жена — Катрин, — называет Таир наши фальшивые имена.

— Вы давно женаты?

— Несколько месяцев.

— И уже здесь! Вау!

Как же меня раздражают ее болтовня и смех. В какой-то момент даже радуюсь, когда за наш столик подсаживается мужчина. Расслабиться у меня, конечно, ни на секунду не получается. Сижу в напряжении, но, по крайней мере, удается достаточно ровно дышать.

Все меняется, когда лампы плавно гаснут, и вместо них вспыхивает красноватая подсветка. Некоторые пары выходят из-за столов, но не покидают зал, а направляются к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Оставшиеся же… Они вдруг принимаются снимать друг с друга одежду.

Через короткое мгновение, во время которого я слышу лишь отрывистый стук собственного сердца, одна из женщин ложится на стол в центре зала и принимает в себя сразу двух мужчин.

— Некоторым нравится, чтобы на них смотрели, — с хрипловатым смешком комментирует происходящее мужчина, имя которого я не запомнила. — Это возбуждает больше, чем сам процесс.

Если мое сердце к концу этого вечера выдержит нагрузку, то тело наверняка утратит способность двигаться. Потому как я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Деревенею. Коченею. Живу лишь внутренними процессами.

До этого момента обнаженным я видела только Таира. И, конечно же, мне никогда не доводилось наблюдать за процессом совокупления. Иначе назвать трудно, в этом нет никакой любви. Они даже не целуются. Рот женщины занят толстым членом шумно сопящего возле нее мужчины. С этим актом я успела познакомиться, но сейчас со стороны подобные ласки видятся мне крайне неприятными.

— Ну, так как? Не желаете присоединиться? — дерзко озвучивает Нора.

Я судорожно вздыхаю и стремительно веду взгляд к Тарскому. Едва сталкиваемся, без раздумий открываю душу.

Нет, пожалуйста… Нет…

Вслух я этого произнести не могу. Но так надеюсь, что он прочтет во взгляде. Прочтет и передумает, иначе я скорее умру, чем позволю подобному произойти.

Гордей ни на миг не меняется в лице. Вот только эмоции, которые удается поймать в его взгляде, заставляют меня содрогнуться. Сердце мучительно переворачивается в груди и теперь уж точно разлетается на миллионы кусочков, забивая этими разбухающими пульсирующими ошметками весь организм.

— Девочка стеснительная. Предлагаю подняться наверх. В одну из спален.

Мы вернулись домой больше получаса назад, а меня до сих пор трясет так, что зубы стучат. В поисках какого-то успокоения забираюсь в ванну. Отмокаю долго, не желая выбираться, даже когда вода остывает. Тарский, конечно же, и тут не позволяет мне уединиться. Закрываться давно запретил, и я, зная его, не пытаюсь это требование игнорировать.

За время, которое нахожусь в ванной, сам Таир успевает принять душ и побриться.

Не знаю, зачем наблюдаю за ним. Не знаю, зачем продолжаю все это. Не знаю, что буду делать завтра, послезавтра, через месяц, через год…

Тарский не позволил этому произойти.

Сегодня.

Но что меня ждет завтра?

Не хочу, чтобы так было, но, вопреки всей боли и обидам, по-прежнему безоговорочно доверяю ему. И, похоже, это доверие становится каким-то ненормальным.

«Если я говорю «Не смотри» — ты закрываешь глаза. Если говорю «Не дыши» — ты прекращаешь дышать. Если говорю «Падай» — ты, мать твою, падаешь».

Именно так и происходит у нас. Таир своего добился. Я снова и снова падаю… Разбиваюсь. Не дышу, пока он не поднимет на руки и не посчитает нужным воскресить и исцелить.

Ведь сначала, когда тот мужчина, назвав меня стеснительной, предложил подняться в одну из спален, я чуть сознание от страха не потеряла. А потом вдруг подумала: да будь, что будет! И это нездоровое повиновение, вкупе с отчаянным желанием доставить Тарскому хоть часть той же боли, какую он приносит мне, испугало сильнее того, что может произойти. Потому что знаю, после такой мести я сама не выживу.

Сейчас же меня затапливает такое облегчение, что все эмоции притупляются. Нет, полностью все не уходит, но и нет больше того всепоглощающего ужаса.

Расслабляюсь и дышу достаточно спокойно.

Отбросив влажное полотенце, Гордей выходит из ванной полностью нагим. Много раз видела эту мощную махину, которая если и сойдет за представителя людской расы, то только за какого-то сверхчеловека. Много раз видела и все равно смущаюсь. Глаза оторвать, конечно же, не могу. С какой-то бессильной злобой завороженно слежу за тем, как эта гора мышц покидает ванную.

— Зачем ты сделал его таким идеальным? — прикрывая веки, сокрушаюсь, обращаясь непосредственно к Богу. — Хотя, скорее всего, не ты… Дьявол! Настрелять бы ему за это по рогам!

— С кем разговариваешь?

Конечно же, я не заметила, как сверхчеловек вернулся.

Резко распахиваю глаза, чтобы увидеть нависшего над ванной Тарского. Теперь на нем черные брюки и синяя рубашка. Присаживаясь на мраморный бортик, он зачем-то впивается в мое лицо взглядом.

— У меня вечерняя молитва, — фыркаю и раздраженно вздыхаю, проклиная свою чертову особенность — чуть что, краснеть в его присутствии.

— Не усердствуй.

Почему-то, как и всегда, его слова воспринимаются мною двусмысленно. С ответом нахожусь не сразу. Лишь пожав с видимым безразличием плечами, созреваю на то, чтобы выпалить:

— А я вполсилы не умею.

— Точно, — соглашается Гордей, продолжая изучать мое лицо и наращивая тем самым дурацкое волнение. — Либо чело в поклонах разобьешь, либо с бесами спляшешь.

— К счастью, знакома пока только с одним. С ним и пляшу между поклонами.

Тарский посыл, безусловно, улавливает. Не раз ведь его так называла. Понимает, что на него все стрелки перевела, но не желает комментировать. Впрочем, давно очевидно, что его мои шпильки попросту мало заботят.

— Ты умница, заяц. Хорошо сегодня держалась, — проговаривает медленно, не сбавляя подавляющей серьезности.

Мы оба знаем, что это неправда. Держалась я хуже некуда… Пару раз чуть коньки там не откинула! Но в его чертовом одобрении я теперь не нуждаюсь!!! Убеждаю себя так крепко, аж сердце по новой расходится, как бы между делом напоминая о своей целости и впечатляющей живучести. Только это не значит, что я буду покорно умирать по пять раз на дню!

Сейчас предпочитаю промолчать. Не желаю спорить только потому, что все закончилось благополучно. Не хочу лишний раз ни увиденные мерзости воспроизводить, ни свои эмоции.

Все. Идем дальше.

Идем и спотыкаемся, когда Таир говорит:

— Сейчас отдыхай. Завтра повторим попытку.

Ну, естественно. Цель ведь еще не достигнута. А когда это Тарский свои дела до победы сворачивал? Сегодня он сказал этим извращугам, что мы еще не готовы. А в следующий раз что будет?

— Я видела, как ты забрал окурки, которые оставил этот мужик. Зачем? Неужели у тебя есть возможность проверить его ДНК? — Молчит, а молчание Тарского, как мы знаем, это всегда «да». — Кто ты такой, черт возьми?

Не в первый раз задаю этот вопрос, но ответа, конечно, не получаю. Я его в принципе и не жду уже.

— Я ухожу. На вахте остается Федор. Если что, обращайся к нему.

Молчу, словно мне все равно. По тому, что оделся, ведь уже догадалась, что собрался куда-то среди ночи.

И пусть… Плевать.

— Конечно, — выдыхаю, потому как он, похоже, ждет какой-то реакции. — Война продолжается, — заключаю сердито. Но он и после этого не уходит. Вот чего ему сейчас надо? Зачем сообщать об уходе и продолжать сверлить меня взглядом? — Ты идешь? Вода остыла, я замерзла.

— Выбирайся, — невозмутимо отбивает. — Или тебе помочь подняться?

Безусловно, какое-либо стеснение после всего, что было, не имеет никакого смысла. И все же мне неловко вставать, когда Тарский так пристально наблюдает. Только злость и выталкивает. Поднимаюсь и, не глядя на него, перешагиваю бортик. В спешке свалилась бы, он придерживает. Не благодарю, наоборот, отталкиваю и хватаю с крючка махровый халат. Набрасываю прямо на мокрое тело и опрометью вылетаю из ванной.

Пока одеваюсь, слышу трель звонка, и вскоре из прихожей доносятся приглушенные голоса. Решаюсь выйти только после того, как дверь хлопает второй раз.

— Привет!

Собиралась, не дожидаясь Гордея, уйти спать. Однако Федор своей улыбкой пробуждает внутри меня тоску, которую я в своей груди пригрела, как змею. Захлебываясь одиночеством, мечтаю с кем-либо спокойно поговорить, хоть и понимаю, что Федя, каким бы милым и любезным ни казался, с Тарским заодно.

— Не улыбайся!

В ответ на это обиженное требование мужчина смеется и шагает ко мне.

— Кто тут у нас не в настроении?

— И прекрати со мной разговаривать, как с пятилеткой! Кстати, твой акцент ужасен!

— Прискорбно, — неизменно строит из себя добряка.

— Что именно?

— То, что ты злишься на меня.

— Будто тебе не все равно… — ворчу и зачем-то усаживаюсь на диван, словно собираюсь задержаться.

— Нет, не все равно, — Федор опускается в кресло напротив. — Я, в отличие от брата, понимаю, что с тобой лучше дружить.

— Не напоминай о нем. Дай отдышаться свободно.

— Как скажешь, Катрин. Хочешь, посмотрим что-нибудь по телевизору? — бросает быстрый взгляд на часы, стрелки которых перемахивают полночь. — Или ты устала?

— Не знаю… — неуверенно отвечаю я. — Устала, но… Честно говоря, я голодная.

— Прекрасно! Не могу упустить возможность продемонстрировать свой кулинарный талант.

— Ты умеешь готовить?

Смотрю Федору в спину, так как он уже направляется в кухонную зону.

— Целых три блюда. Омлет, глазунью и манную кашу.

— О, впечатляюще!

— На самом деле да. Ты не представляешь, как сложно в первом варианте не сжечь низ. Сохранить желтки целыми и жидкими — во втором. А в третьем — приготовить эту бесячую крупу без комков. Последнее вообще высший пилотаж!

— Нет, не представляю, тут ты прав, — со вздохом сажусь за барную стойку. Подперев ладонью лицо, лениво наблюдаю за тем, как Федор достает из холодильника яйца и ветчину. Сама-то я вообще ничего не умею. К плите подхожу, только чтобы вскипятить чайник. — Почему Тарский такой непрошибаемый? Расскажи о нем хоть что-нибудь… — выдаю вдруг и тотчас замолкаю.

Федор слегка хмурится, но от ответа не уходит.

— Думаю, тип характера такой. Не подвержен сильным эмоциональным колебаниям. Собран, уравновешен, целеустремлен. Фокусируется на том, что имеет первостепенную важность. Жестокость без крайней нужды не проявляет.

— Тоже так думала. Раньше, — с горечью делюсь своими личными наблюдениями. — Сейчас вижу немного иначе.

Федор молча взбивает яйца, что-то к ним подмешивает, ставит на плиту сковороду, ждет, пока та разогреется, выливает смесь и только после этого вновь смотрит на меня.

— Сложно объяснить, Катя. На самом деле сложно. Сейчас ты не понимаешь, но значишь для него больше, чем думаешь. Больше, чем я сам мог когда-либо предположить.

Многим позже я лежу в кровати и без конца прокручиваю в голове то, что услышала. Никак эти слова не натянешь на то, что вижу я сама. На то, как поступает Гордей, и какие жестокие вещи порой говорит.

«Это ведь ты меня любишь. Не я тебя».

Сердце раз за разом сжимается и кровоточит, когда эти слова воспроизвожу. Тут никакого многоточия не поставить. Никаких запасных вариантов не обнаружить. Никакой надежды не отыскать.

Но я, как ни стараюсь, не могу свои чувства просто взять и выкорчевать. Засело настолько глубоко, что невозможно иссечь, не травмировав окружающие волокна. Может, оно как-то само со временем иссохнет и превратится в черствую точку, с которой можно прожить до так называемой старости?

Нужно просто перетерпеть. Нужно.

Скоро все закончится.

Я уеду, и мы больше никогда-никогда не пересечемся. Никогда не увижу суровое лицо Тарского. Не поймаю пронизывающий и будоражащий взгляд. Не услышу сильный голос и его неподражаемое, грубоватое и требовательное «Катенька».

Только почему от одной мысли об этом мне становится еще хуже?

По спине слетает дрожь, когда улавливаю за спиной тихие шаги. Пока Таир раздевается, не разворачиваюсь и никак не выдаю того, что еще не сплю. Матрас пружинит и, мелко вибрируя, посылает по моей коже новую волну мурашек.

Одеяло натягивается, и я машинально задерживаю дыхание. Не то чтобы у меня есть возможность не дышать на протяжении всей ночи. Думаю, что таким образом можно подготовиться, прежде чем дыхательные пути и сами легкие заполнит мужской запах.

— Дыши, Катя.

Нет, не срабатывает. Обволакивает и кружит голову.

— Откуда ты знаешь, что я не сплю? — спрашиваю, оборачиваясь.

Ничего не могу с собой поделать. Пытаюсь рассмотреть его лицо в проникающем через окна слабоватом лунном свете. Гордей лежит на спине, закинув одну руку за голову. Спустя пару секунд скашивает только взгляд, оставаясь в том же положении.

— Во сне ты не напрягаешься, не дрожишь и не задерживаешь дыхание.

Слабо киваю, не зная, что ответить. Продолжаю смотреть, даже когда он закрывает глаза.

— Спи, Катя.

— Угу.

— Не угу, а спи.

Шумно перевожу дыхание.

— Пусть тебе приснится какая-нибудь жесть!

— И тебе сладких снов, Катенька.

Зашит изнутри. Только при взгляде на Катю эти швы воспаляются и кровят, норовя разойтись.

Странно.

Держу сердце и дыхание в одном ритме. Мысли фильтрую. Думаю лишь о том, что важно и очень важно — отстраненно и строго по фактам. Переработанные и бесполезные эмоции густыми потоками стекают по венам.

Я спокоен. Мрачен и предельно свободен. Сосредоточен исключительно на работе, на скорейшем ее завершении и благополучном возвращении Кати на родину. Облажаться, как никогда, прав не имею. Никому другому перепоручить царевну не позволю. Ни флегматику Янушу, который впервые поставил под сомнения мой профессионализм и вздумал тянуть одеяло на себя. Ни добряку Федору, который в критических ситуациях способен принимать сомнительные решения. Ни честолюбивой Элизе, которая при выполнении задания умеет действовать крайне жестоко. Никому.

Не думал, что когда-нибудь выстрою барьер между собой и семьей. Но сейчас именно это и происходит. Огородился. Более того, достаточно хладнокровно принимаю этот факт.

«Комнату» вчера посетили в третий раз, пока без результатов. Но и это меня не беспокоит. Знаю, что рано или поздно Потоцкий появится. И реакция на Катерину будет. Не может не быть. Изученные материалы не оставляют сомнений: связь с Ириной Волковой была не простой интрижкой. В угоду каким-то чувствам, оба поставили под угрозу не только свои семьи, но и жизни. Ими, собственно, и расплатились. Только Потоцкому удалось залатать раны, перекроить рожу и под новой личиной продолжить отравлять мир.

Изначально возникали предположения, что Катя может быть вовсе не Волковой, а Потоцкой, настолько давней и затяжной оказалась эта связь. Но сравнение ДНК, которые были проведены нашими экспертами, опровергли эти подозрения.

Волкова она, хоть внешне ничего от старого хрена не взяла. Кровь его.

Ядовитая моя Катенька. Мать ее…

— Доедай и отправляйся в спальню. Сегодня выходной, — сообщаю за ужином.

Катерина смотрит, сжимая столовые приборы до белизны в костяшках, словно готова воткнуть их мне в грудь.

— Почему сразу не сказал?

Потому что не знал. Выдал решение на этапе формирования. Сам не понял, как и зачем подобное принял, если сроки и без того горят.

— Таи-и-и-р-р? — рычит сквозь зубы. Со звоном бросает на тарелку нож. Чуть позже вилку. Я спокойно за этим наблюдаю, проглатываю пищу и тянусь за стаканом с вишневым соком. Медленно отпивая, слегка морщусь. Но не от этой кислоты, а от верещания царевны. — Ты собираешься отвечать? — так и не дождавшись какой-то реакции, подскакивает и будто пружина выстреливает из-за стола. — Нравится держать меня в постоянном напряжении? Я целый день до вечера на нервах нахожусь! Ты специально это делаешь?

Поднимаюсь и собираю тарелки. Знаю, что Катерина убраться не додумается. Хотя пора бы уже научить ее элементарным вещам.

Сложив посуду в раковину, возвращаю к ней взгляд.

— Иди сюда, Катя.

Она колеблется, но недолго. Надо отдать должное, то ли смелость ее подгоняет, то ли любопытство, всегда идет, когда зову.

Замерев на расстоянии нескольких шагов, задирает подбородок и с вызовом смотрит в глаза.

— Что тебе надо?

— Хочу, чтобы ты вымыла эту посуду.

Ее лицо в течение нескольких секунд выражает едва ли не большую степень шока, чем в первый день в «Комнате», когда на ее глазах даме засадили сразу два члена.

— С ума сошел? Я не умею… И учиться не хочу…

— В этом нет ничего сложного, — поймав за запястье, подтягиваю девчонку к раковине. Приставив вплотную, фиксирую сзади своим телом. Она вцепляется пальцами в край тумбы, замирает и прекращает дышать. А у меня, блядь, несмотря на все пристрелянные мантры и профпримочки, срабатывает та часть тела, которую рядом с ней никак не удается контролировать. Конечно же, Катя это чувствует. Громко выдыхая, еще сильнее напрягается. — Открой кран. Возьми губку. Смочи ее в воде и налей чистящее средство.

— Не буду, — дрожит сердитым шепотом. Сопротивление у нее в крови, никак иначе. — Я тебе прислуживать не нанималась!

— Не надо мне. За собой убери, царевна, твою мать!

— Сам убирай!

Первым из скрипучих железных оков вырывается гнев. Сам не знаю, какими обходными путями это происходит. Просто срывает петли, и меня уже несет.

Бью пальцами по рычагу смесителя. Катя вздрагивает и что-то пищит, до того как вода с шумом ударяется по металлическому дну раковины. Грубо подцепляя ее руку, шмякаю в насильно раскрытую ладонь губку.

— Таи-и-и-р-р…

— Молчи, — рявкаю над девичьей головой.

Стискивая хрупкую кисть, подставляю ее под ледяные струи. Улавливаю шипящий вдох, а после него начинается по-настоящему одуряющая возня. Чтобы налить чистящее средство, приходится сжать царевну со всех сторон. Одной рукой сдавливаю ладонь с губкой, второй без какого-либо чувства меры хлещу на нее зеленый ароматизированный гель.

— Идиот… Пусти… Сейчас же… — в яростных попытках отпихнуть Катя верещит, толкается и отчаянно вертится. Пальцами свободной кисти вцепляется мне в предплечье. Неистово скребет кожу ногтями. — Козел… Тупое животное… Ты сломаешь мне руку… — помимо этих слов, захлебывается какими-то гортанными звуками и громко взбивает надсадным дыханием воздух. — Таи-и-и-р-р… — прорычав последнее, поворачивает голову и вгрызается мне в бицепс зубами.

— Твою мать… Катя! Уймись ты! — уверен, что под рубашкой след оставляет.

— Сам уймись…

Разбрызгиваемая резкими движениями и рывками вода летит во все стороны, щедро орошая ледяной влагой нашу одежду, руки, лица и волосы. Кожа стынет, но внутри ведь все огнем полыхает. И на этом контрасте трясет уже не только Катю. Меня самого едва заметно, но пробирает.

Кто-то должен это прекратить, и этот кто-то, безусловно, как и всегда, я. Только я в какой-то момент сам захлебываюсь. Настолько глубоко ухожу, дна не ощущаю. Не от чего оттолкнуться. Не за что зацепиться.

Будто действительно с ума сошел.

Не могу ее отпустить.

НЕ МОГУ ЕЕ ОТПУСТИТЬ.

Что, если эта уборка и стремление приучить к какому-то порядку — только повод? Да быть такого не может! На хрена мне это нужно?!

Оторвав от своего предплечья тонкие озябшие пальцы, втискиваю в них тарелку. Только Катя ее, конечно же, без раздумий разбивает. Замахивается и швыряет в угол раковины. Слух забивает звенящим грохотом вперемешку с диким девчачьим визгом. Осколки летят непосредственно на нас, и я, стискивая Катю, отшагиваю вместе с ней назад.

Разворачивая к себе лицом, встряхиваю с такой силой, что у нее несколько раз клацают зубы.

— Что ты творишь? — неожиданно для самого себя ору до надрывной хрипоты.

Катерина всхлипывает. У нее дрожат губы, но она упрямо задирает голову и, не сбавляя оборотов, смотрит мне в глаза.

— А ты? Что делаешь ты?

Ответа у меня, как и у нее, нет. Только нехарактерная кипучая ярость. Затапливает по самую макушку. Обжигая слизистые, ощутимо и выразительно затрудняет дыхание. Моя грудь на каждом вдохе берет высокие рывки. Но Катина, маячащая под мокрым сарафаном округлостью и торчащими сосками, интересует меня гораздо больше.

Гораздо больше, чем я в принципе могу себе позволить.

Горячей волной накатывает отупляющая похоть. Слепит глаза. Перекрывает остатки трезвых мыслей. Сворачивает сознание.

Не вижу иного выхода, кроме как промолчать, задушив в себе все слова. По-скотски ухожу. Дверь в ванную притягиваю с яростным грохотом. Жаль, нет задвижек, способных меня в случае чего удержать. Одна надежда на то, что удастся втихую перегореть и восстановить равновесие.

Твою мать, Катенька…

Резкими движениями срываю с тела мокрую рубашку. Не глядя, отбрасываю и упираюсь ладонями в мраморную столешницу. Избегая зеркал, склоняюсь над раковиной и медленно цежу сквозь стиснутые зубы воздух.

Поток эмоций не то чтобы не утихает… Выкатывает больше и больше.

Вчера, чтобы не вызывать подозрения, пришлось прибегнуть к помощи Януша и Элизы. Они, под видом незнакомой семейной пары, подсели к нам за столик ближе к закрытию «Комнаты», когда шансы на обнаружение объекта оставались мизерными. Выждав еще пятнадцать минут, мы поднялись вчетвером в один из номеров. Оказавшись в замкнутом пространстве вульгарной бордово-золотистой коробки, «весельчак» Януш предложил даже раздеться, чтобы время быстрее прошло. Шутку оценила лишь Катя. Рассмеялась нервно и предупредила, что после этого серьезно его воспринимать не сможет, какие бы умные речи он позже не толкал.

Не то чтобы я рассчитываю выкручиваться подобным образом каждый раз. По возможности берегу ее, но при этом помню цель нашего нахождения в Европе.

Она не моя.

ОНА НЕ МОЯ.

Я не из тех ушлепков, что живут инстинктами и руководствуются желаниями. Это, совершенно очевидно, просто какой-то временный сбой. И позволять чему-то подобному собой управлять я не намерен.

Раньше, когда возникали первые звоночки, и что-то внутри меня гулко щелкало и протестовало против того, чтобы к Катерине прикасался кто-нибудь кроме меня, думал, что это побочка той чертовой, все еще непонятной для меня привязанности. Какое-то гипертрофированное стремление защищать ее от каждой ебаной твари. Поздно осознал, что эти чувства перемахнули во что-то нездоровое.

Я, блядь, не супергерой, и она мне никто.

Возможно, проблема в том, что к Кате никто, кроме меня, не прикасался. Допускаю подобную мысль. Сепарирую. Оставляю лишь самое важное. Выношу задачу — отпустить.

Дышу на разрыв.

Дышу.

Держу волну.

Держу.

Натыкаюсь взглядом на ряд фигурных баночек-скляночек.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Медленно веду глазами дальше. Выцепляю цветное кружево на змеевике.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Сердце выбивает в груди дыру. Растекаясь магмой по периметру, плавит остатки монолитной стойкости.

Не соображая, что творю, выпрямляюсь и шагаю обратно к двери.

Ловлю себя уже на пути в кухонную зону. Ловлю мысленно, но не останавливаю. Склоняясь, выдыхаю всю злость Кате в затылок. Стоя у раковины, она не успевает обернуться. Лишь испуганно визжит, когда выбрасываю руки и повторно блокирую ее у злосчастной тумбы.

— Я все сделала! Убралась! — выкрикивает с неким отчаяньем, как только разворачиваю к себе лицом.

Но меня это больше не интересует. С душой нараспашку, едва притрагиваюсь, теряюсь в ощущениях, воспоминаниях, живучих образах и желаниях. Стискивая руками талию, поднимаю и опускаю на столешницу. Сминаю пальцами мокрую ткань сарафана, Катя даже не удосужилась переодеться. Хрипло выдыхая, веду ладонями по часто вздымающейся груди. Сдергивая вниз лиф, оголяю упругую и подрагивающую плоть с напряженными вишневыми сосками.

— Боже, Гордей… — этот шепот походит на задушенный стон. — Что ты делаешь?..

Кто бы мне ответил… Просто действую.

Снова пропускаю тот внутренний толчок, который вынуждает наклониться и завладеть ее губами. Принимаю по факту, когда Катя уже открывается и с тихим всхлипыванием впускает мой язык. Оказавшись в сладкой теплоте ее рта, жадно захватываю дурманящий вкус.

Сознательно задыхаюсь. Сознательно захлебываюсь. Сознательно отравляюсь.

Скольжу вокруг ее ядовитого язычка, по всей полости нежного рта, пока она не начинает сама ко мне жаться. Тогда устремляюсь ниже. К шее, по ключицам, упругой мягкости груди. Сминаю тонкую кожу, кусаю, прихватываю губами сосок. Всасываю со всей дури, которую, по всей видимости, храню в себе лишь для этой маленькой смертоносной девочки.

— Зачем ты трогаешь меня? — мычит и задыхается над моей головой Катерина.

Машинально прихватываю пальцами ее шею. Вытягивая, фиксирую, пока веду губами обратную дорожку к лицу. По пути действую не менее агрессивно. Оставляю на чувствительной коже кровоподтеки. Несколько раз прихватываю зубами острый подбородок.

Катя дрожит настолько, что ловить ее тело приходится. Вызывает желание сжать до хруста, закрепить в неподвижном положении и отогреть. Только она сама еще не определяется с действиями: то стучит по моим плечам кулаками, то ласково гладит ладонями, то притягивает к себе, то снова отталкивает и дальше кричит:

— Если ничего не значу, зачем трогаешь? Зачем?

Игнорировать этот надрыв невозможно.

Отрываюсь.

Выпрямляюсь, но не отпускаю.

Сталкиваемся взглядами. Дышим внатяжку. С нахлестом. Не успевая выдыхать, жадно вдыхаем.

Запах ее ловлю и клубящийся вокруг нас дурман.

— Затем, — давлю интонациями.

— Рвет тебя, да? — обличает натянутым хрипом. — Признайся! Признайся…

Затыкая ладонью ее рот, выдергиваю из петель череду мелких пуговиц и стаскиваю с дрожащего тела мокрый сарафан. Не прекращая трогать, ощущаю, как разогревается Катина кожа. Она по мне своими ладонями все это время тоже елозит. Мычит какую-то дичь, желая освободиться. Но я не хочу, чтобы она сейчас говорила. Не позволяя увернуться и отдернуть ото рта свою руку, крепко прикладываю затылком к навесному шкафчику. Тогда эта дьяволица, сверкнув глазищами, высовывает язык и касается им моей раскрытой ладони. Сладко зажмуриваясь, скользит зигзагами и кругами.

Лижет кожу. Прикусывает. Снова лижет.

Высекает искры. Кипучей волной с головы до пят окатывает. Ноги, мать вашу, слабеют. Да что там… Весь костно-мышечный корсет в подтаявшее желе превращается.

Выдаю реакции, содрогаясь всем телом. Склоняясь, словно прилетело в солнечное сплетение, с грубым матом отдергиваю ладонь.

— Признайся… Признайся… — шелестит царевна, закидывая руки мне за шею. Прижимается грудью к моей груди. Кожа к коже. Влажно. И уже горячо. Током шмалит. — Чувствую… Ты меня… Гордей…

— Молчи, сказал.

— Не буду… Не буду… Ты меня тоже… Тоже…

В непрекращающейся возне и пререканиях сдергиваю с нее трусы. Оставляя полностью голой, снова отстраняюсь и застываю, удерживая руками за плечи, чтобы насмотреться. Пожираю взглядом подрагивающую грудь со сморщенными сосками, подернутую мурашками кожу, плавные изгибы, бесстыдно раздвинутые бедра. Упираясь пятками в шкафчик, она пытается свести их. Я не позволяю. Придвигаясь, блокирую ладонями.

Поднимая залитые похотью глаза к Катиному лицу, распускаю ремень.

— Я буду кричать… — сообщает на выдохе, глотая гласные.

— Будешь, конечно.

Стянув брюки и белье, подтаскиваю ее к самому краю. Расчетливо вынуждаю хвататься за себя руками, чтобы не свалиться. Взяв в руку член, приставляю его к ее промежности. Визуально прослеживая, раскрываю влажную розовую плоть. Нет, не собираюсь лишать ее девственности. Существует масса других способов получить удовольствие. Не собираюсь и вдруг напираю, вталкивая в нее всю, мать вашу, головку. Катя громко и болезненно вскрикивает. В попытках ослабить давление, вновь инстинктивно упирается пятками в шкафчик и руками мне в плечи. Приподнимаясь, вытягивается надо мной полусогнутой дрожащей струной. А я замираю у той самой преграды, которую рушить не должен. Смотрю то вниз на свой член между ее половых губ, то в ее изумленное лицо. Забываю все разумные доводы, которые сам себе ежеминутно втираю.

Твою ж мать…

Сражаясь с волной безумной похоти, с хриплым стоном прикрываю веки.

Тяжело отступить, потому как внутри горит порыв не просто очередную разрядку получить. Нет, как ни торможу себя, ощущаю непреодолимую потребность лишить царевну невинности. Снести этот барьер. Ворваться в желанное тело. Пометить собой. Запятнать. Присвоить на пожизненное.

Это дикое стремление туманит сознание и шумным приливом распространяется по всему организму. Подавляя нервную систему, словно неизведанный вирус, задает телу команды, инициирует непроизвольные движения и мышечные сокращения.

Меня натуральным образом лихорадит. Изнутри и снаружи.

Сносит все блокпосты.

— Оттолкни меня, — сиплю на выдохе, прижимаясь к Катиному лицу.

— Ч-что?

— Давай! — рявкаю так, что она вздрагивает и выходит в новый круг затяжной дрожи. — Не позволяй мне. Отталкивай!

— Ты ненормальный! — кричит и с силой бьет меня в плечи ладонями.

С густым и горячим вдохом подаюсь назад, освобождая ее тело. Изнутри, но не снаружи. Закрывая поцелуем рот, скольжу к промежности ладонью. Долго ласкать не приходится. Спустя несколько минут Катя с замученным криком взрывается. Разлепив веки, наблюдаю за тем, как заходится до хрипоты и икоты. В попытке сжать бедра, стискивает ими мою руку и еще ярче содрогается.

Не думал, что это может так откликаться. Каждый раз острее и острее. На грани боли и неприятия хочу ее. До дрожи, головокружения и перманентной тошноты.

Позволяя совершить лишь несколько полноценных вдохов, вновь завладеваю истерзанными губами. Катя замученно стонет, но поддается. Даже как-то отвечает. Раскатываю по члену ее смазку. Вся кисть в ней. В воздухе тоже она. Забивает дыхание. Взрывает восприятие. Веду ладонью вверх-вниз, сжимаю головку, и обратно. В считанные секунды довожу себя до пика.

Но удовлетворение является непродолжительным. Стоит отстраниться и пройтись взглядом по обнаженному дрожащему телу Кати в брызгах моей спермы, словно ненасытный зверь, ловлю новый приход голода.

Мать вашу…

Вдали над горизонтом замирает красноватое зарево восходящего солнца, но видимость сохраняется слабая. На гравий с тонким звоном осыпаются гильзы. После второго выстрела машинально отщелкиваю початый магазин и резким прямым движением вставляю полный. Только после этого возвращаю пистолет в наплечную кобуру.

— Я думал, ты решил оставить их на десерт, — лениво протягивает Януш и приседает, чтобы собрать отстрелянные гильзы.

— Палец соскользнул, — мрачно иронизирую я.

Шагаю к неподвижным мужским телам. Под ботинками тихо шуршит гравий. Над головой с верхушек высоких тополей без устали каркают вороны. Прислушиваюсь, фильтруя звуки на естественные и нежелательные. Дыхание не улавливается, но я все же нащупываю артерию на шее одного, затем второго. Убедившись, что пульс у обоих отсутствует, без каких-либо эмоций прохожусь по карманам.

— Есть что-нибудь интересное? — опускается рядом Януш.

— Есть. Собери в пакет, — бросаю телефоны, карманную записную книжку, документы и пейджер. — Будем «оформлять», пока не рассвело.

— Правильная зачистка — превыше всего, — припоминает Ян нараспев слова, которые нам внушали многие годы назад.

Дома, едва переступив порог, застаю Катин задорный писк и звонкий смех. Понимаю внезапно, что давно этого не слышал. Неосознанно торможу, чтобы вобрать подольше. Знаю ведь, что при мне сразу скиснет.

— Оно брызжет… А-а-а… Мне страшно… Ох… Точно над сковородой разбивать? А-а-а… Ой… Целое! Не растеклось! Получилось! Ай-ай! Зараза… — звучит вперемешку со смехом.

Проседаю в вязкой топи эмоций. Поглощает медленно, но уверенно. Сантиметр за сантиметром. Пока не смыкается над головой. Все внутренние процессы ускоряются, но силы своей не теряют. Сохраняя относительно ровное дыхание, неторопливо шагаю в сторону кухонной зоны.

Катерина стоит у плиты, Федор за ее спиной, сжимая плечи, удерживает ее на месте и вместе с ней смеется.

— Не бойся. Давай. Ну же! Еще одно, амазонка.

Катя морщится и ударяет ножом по скорлупе. С причитаниями неловко высвобождает содержимое и отправляет на шкворчащую сковородку.

— Доброе утро, брат, — замечает меня Федор.

— Доброе, — угрюмо отбиваю я.

Как и предполагал, при виде меня настроение девчонки кардинально меняется. Смех стихает. Улыбка медленно вянет. Напоровшись взглядом, отступает незамедлительно и осторожно, будто от колючей изгороди под напряжением. Отворачиваясь, подходит к раковине, якобы затем, чтобы вымыть руки. На самом деле полностью меня игнорирует, даже не здоровается.

— Учу Катю готовить, — благодушия не теряет лишь Федор. — Позавтракаешь с нами?

— Не голоден, — бросаю в ответ и направляюсь в ванную.

Разговор и суета на кухне возобновляются еще до того, как я закрываю дверь. Без лишних рывков избавляюсь от одежды и становлюсь под теплые струи. В душе, как правило, позволяю себе больше, чем в реальном движении мира. Думаю о Кате совсем не так, как должен. Закрывая глаза, представляю… Нет, был период, когда и против этого протестовал. Но в какой-то момент, не видя другого выхода, поддался этой слабости. Смирился с ней. Сжился. Пристрастился, пока не понял, что этого становится мало. Критически мало.

Сегодня давлю всплывающие образы. Без того разболтан. В связи с этим заканчиваю быстрее обычного. Обернув бедра полотенцем, выхожу из ванной и направляюсь прямиком в спальню.

Едва успеваю натянуть штаны, в дверь стучат.

— Входи.

Не испытываю разочарования, когда в спальню входит Федор.

Конечно, нет.

Мать вашу…

— Чего тебе?

— Катя поделилась мечтой научиться кататься верхом. Я подумал, может, в следующий раз свозить ее на ипподром? Завтра, например? Что скажешь?

Случайным образом так плотно стискиваю зубы, что эмаль скрипит.

«Катя поделилась мечтой…»

Вашу мать, блядь…

— Не думаю, что это безопасно.

— Да почему? — искренне недоумевает Федор. — Не опаснее, чем гулять по городу. Я бы даже сказал…

— Сегодня готовка, завтра ипподром, — резко перебиваю его. — Что за херня, брат? Дальше что? — непреднамеренно шагаю ближе, словно собираюсь подавлять не только словом, но и делом. — Может, у тебя какая-то личная игра? Так ты не заиграйся, — выдаю тише и жестче, чем должен.

Федор растерянно замирает. Смотрит на меня, не мигая. По лицу стремительно расползаются красные пятна.

— Какая игра? — уточняет, как только удается справиться с замешательством. Тянет лыбу во все лицо. — Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав[3], — прибегает к своей любимой древней философии, не гнушаясь цитатами. — Совсем несвойственная для тебя реакция.

Капитан Очевидность, блядь.

— Не додумывай того, чего нет, Федя. С чего мне сердиться? Предупреждаю тебя. С Катей… — прочищаю горло и зачем-то понижаю голос. — С Катей следует быть осторожным.

— Осторожным?

В какой-то момент кажется, что брат готов рассмеяться, и если это так, я готов врезать ему по лицу.

— Ты слышал, что я сказал. Повторять не собираюсь.

— Может, хочешь просто поговорить?

— О чем, блядь?

— О чем-то, — разводит руками, будто животрепещущие темы находятся в воздухе. — Знай, что я всегда готов выслушать.

Прищурившись, смотрю на него, как на малохольного.

— У меня нет потребности что-то с тобой обсуждать. Так достаточно понятно?

— Окей, — поднимая руки, выставляет их ладонями наружу. — Усек, — быстро и легко соглашается, словно действительно не видит смысла спорить. Но потом под нос себе бормочет: — Значит, позже.

Сглатываю и плавно перевожу дыхание.

— По поводу ипподрома, — возвращаюсь к первоначальному вопросу. Снова сглатываю и загребаю крупный глоток воздуха. — Если она хочет, можешь организовать, — по каким-то причинам это решение дается труднее, чем я мог себе представить подобную ерунду.

— Отлично, — сцепляю зубы, потому как довольная рожа Федора неожиданно еще сильнее меня раздражает. — Тогда до завтра. Я ведь не нужен вечером? Вы идете вдвоем?

— Да. Ты свободен.

По пути к выходу машинально нахожу глазами Катю. Она сидит на ковре у низкого журнального столика и что-то пишет.

— До завтра, Катрин!

— Пока, Федя! — быстро мажет взглядом от меня к Федору. Улыбается ему и, махнув на прощание рукой, возвращается к своему занятию.

Не то чтобы я собираюсь с ней о чем-то разговаривать, но, закрыв за братом дверь, иду в гостиную. Нависаю тенью над столом. Катя замирает, но головы не поднимает. Перекатывая в руках карандаш, заметно нервничает в ожидании того, что я ей скажу. Я же с некоторым удивлением стопорюсь взглядом на бумаге, по которой пару секунд назад она шуршала грифелем.

— Что это? — спрашиваю на автомате.

Блядь, вот обязательно ей постоянно на полу сидеть?

Твою мать…

И все равно, как долбаный мазохист, жду, когда поднимет голову и посмотрит мне в глаза.

— Это конь, — поясняет обиженным тоном.

Да я не спрашивал, кто именно. Изумился тому, что она в принципе рисует.

— Ну, положим, пока только полконя, — поправляю, за каким-то хером орудую нехарактерным мне сарказмом.

— Сам ты… — возмущаясь, вскидывает-таки взгляд. И тут же теряется, замолкая. Краснея, резко и шумно вдыхает. У меня точно так же естественный процесс вентиляции вызывает неестественные трудности. Какие-то важные клапаны перекрывает. Легкие сворачивает. А заглатываемый воздух в горле штырем встает. — Я только начала. Федор, как услышал, что моя мама художник, альбом подарил.

Опять Федор.

Принимаю это спокойно, только за грудиной какое-то расхлябанное месиво огнем загорается.

— Будь готова сегодня вечером к половине девятого.

— Хорошо, — буркнув, утыкается обратно взглядом в стол.

Еще какое-то время нависаю, рассматривая. Не укрывается от меня, конечно, ни то, как Катя нервно стискивает пальцы, ни то, как часто вздымается ее грудь. Снова без лифчика, что ли? Словно в ответ на мой вопрос, ее кожу стягивает дрожь, и через ткань футболки остро проступают соски.

Отворачиваюсь и ухожу в кухонную зону.

Подальше от царевны. Туда, где не заденет. Ни образом, ни запахом.

Черт возьми…

Все еще слишком отчетливо помню, что почувствовал вчера, когда почти ворвался в ее тело. Шелковую влажность. Тугой жар. Болезненное сопротивление. Одуряющую похоть.

Вашу мать…

Что за чертовщина?

Кажется, что происходящее должно примелькаться и с каждым последующим визитом вызывать меньшую степень изумления и неприятия. Но в случае с «Комнатой желаний» регулярность почему-то работает иначе. Раздражителями становятся абсолютно все: и специфическое освещение, и знакомые лица, и навязчивая фоновая музыка, и приглушенный гомон томных голосов. Детали незначительные, а откладываются где-то на подкорке и при первом же воспроизведении вызывают адовое отторжение.

О том, что происходит после полуночи, я и вовсе молчу. Сейчас мне смешно, что когда-то я хотела раздобыть видеокассету с порно, чтобы разобрать процесс досконально и чему-то там научиться. Наблюдение за тем, как люди занимаются сексом, вызывает весьма странные чувства. Первостепенным является омерзение, но со временем зарождаются и другие ощущения, которые прежде мне доводилось испытывать лишь благодаря Тарскому. Я возбуждаюсь. Только если с ним этот жар головокружительный, всепоглощающий, с яркими вспышками эйфории, то здесь какой-то тошнотворный, мучительный, постыдный и опустошающий.

Задерживаю взгляд на Таире. Как ни одергиваю себя, сколько внутренних монологов с собой ни провожу, хочу смотреть на него. Особенно если он, как сейчас, не замечает этого.

Гордей гораздо крупнее и сильнее обычного среднестатистического мужчины. Сумасшедшее сочетание пугающей и покоряющей мощи, сдержанной и парализующей ярости, мужественной красоты.

Волосы всегда коротко стриженые, но такие темные, что никаких просветов не оставляют. Вкупе с такими же темными широкими бровями и густой небритостью оттеняют смуглую кожу и придают лицу какую-то грубоватую яркость.

Губы четко очерченные и твердые. Хочется ласкать их пальцами и своими губами. Хочется подчиняться им. Плавиться под ними. Гореть. Тонуть.

Глаза… Глаза у Тарского такие, что одним лишь взглядом любую эмоцию продавить может. Менять психологическое состояние. Управлять настроением. Вызывать запретные и очень часто попросту безумные желания.

Кожа горячая. Вызывает стойкое стремление прикасаться. Греться. Заряжаться. Впитывать ощущения.

Хочется непрерывно находиться внутри уникального энергетического поля, которое он создает. Вбирать в себя силу и уверенность, которые источает.

Сопротивляться этой тяге буквально невозможно. И при этом где-то на задворках всегда присутствует страх. Быть рядом с Тарским — все равно что находиться рядом с огнем. Он согревает и завораживает, но при этом ты понимаешь, что если потеряешь осторожность и перестанешь его контролировать, он тебя сожжет. Ужасающий трепет.

По телу прокатывается волна дрожи, когда Гордей ловит мой взгляд. Удерживает дольше, чем способно вынести мое растревоженное сердце. Но разорвать связь первой не могу. Вместо этого, поддаваясь какому-то непреодолимому, как мне видится, спасительному порыву, скольжу рукой по скрипучей коже дивана и касаюсь его сильной ладони. Таир реагирует с некой долей удивления. Опуская взгляд, освобождает меня, чтобы зрительно считать инициативу, которую я неожиданно проявила.

Разворачивает свою ладонь и, будто взвешивая мою кисть, едва заметно качает ее вверх-вниз. А затем крепко, почти до боли сжимает и замирает.

Меня бросает в жар. Горячее покалывание зарождается в кончиках пальцев, ползет стремительной дрожью по кисти, на запястье, предплечье, плечи, обкидывает мурашками спину и, наконец, захватывает все тело.

Когда Гордей вновь поднимает взгляд и заставляет меня инстинктивно сделать то же самое, трясти начинает и внутри.

Зачем-то вспоминаю о том, каким живым и требовательным он бывает в моменты плотской близости. Теряет самообладание. Горит. Обжигает эмоциями. Сокрушает страстью.

Тарский не просто хочет меня. Иногда он как будто полностью теряет над собой контроль. Это понимание усиливает мои собственные ощущения, как ни торможу себя. Это окрыляет. Это сводит с ума.

Ломаю голову над тем, что произошло бы, если бы я его не оттолкнула. Изменилось бы что-то? Как бы это было? Каким бы он был? Что бы я чувствовала?

Не могу не думать об этом. Не могу не фантазировать. Не могу.

Ощущая сгущающееся напряжение, невольно стискиваю бедра, что не укрывается от Гордея. Хочу его там… И, кажется, он это сейчас отчетливо понимает.

Януш с Элизой сегодня снова в «Комнате желаний». И, к сожалению, они выбирают абсолютно не подходящий момент, чтобы подсесть к нам за столик и прервать волнующую близость. А за пару минут до начала привычной секс-вакханалии приваливает еще и Нора. Позавчера она принимала участие в одной из групповых оргий прямо в зале, и сейчас кажется мне еще более неприятной, чем при первом знакомстве.

Выдернув свою руку из ладони Тарского, отодвигаюсь подальше, так как эта девушка занимает свободное место по другую сторону от него. Одновременно с моим перемещением двигается Януш. Подсаживается вплотную и вдруг закидывает руку на спинку дивана позади меня.

— Брачный период приматов начинается, — иронизирует он, и я, едва ли не впервые, готова его поддержать.

Элиза сидит прямее датской королевы на троне, но белеет точно мраморная статуя в Летнем саду. Мне же гнев придает сил. Слушая характерные шлепки и громкие стоны, с каким-то злорадством думаю, что справляюсь лучше железной леди.

До тех пор, пока не смелеет Нора.

Когда ее маленькая изящная кисть ложится Тарскому на колено и целенаправленно движется вверх по бедру, невольно подаюсь вперед. Только вот Януш, сгружая мне на плечо руку, не дает оторваться от спинки.

— Тихо сиди, — шелестит в ухо.

Понимаю, зачем он умостился так близко ко мне, и прекращаю дышать.

Тарский поползновениям Норы никак не препятствует. Сохраняет ту же уверенную и расслабленную позу, что и всегда. Равнодушно и даже как-то лениво наблюдает за тем, как девушка, полностью развернувшись, трется грудью о его рубашку.

Судорожно вдыхаю, когда она тянется к нему губами.

Если поцелует, я этого не переживу…

Нет, мне должно быть все равно!

Пусть целует!

Нет, я не вынесу!

Может, этот мучительный урок отвадит меня от него. Избавит от этой больной любви. Может… Но сначала мне придется умереть.

Яркие губы Норы оказываются в нескольких миллиметрах от губ Тарского.

Мое сердце берет болезненную паузу. Стынет и тотчас вспыхивает, когда он от нее отворачивается. Не успеваю полноценно вдохнуть, как Таир сталкивает девушку на пол между своих широко расставленных коленей.

Нора, конечно же, в отличие от меня, не тормозит. Без каких-либо уточнений и подсказок быстро соображает, что от нее требуется. Уверенно кладет руки на ремень и, соблазнительно улыбаясь, проворно высвобождает его из петель.

Чувствуя, как начинают дрожать губы, поднимаю взгляд к лицу Гордея.

Немым криком требую, чтобы посмотрел на меня. Призываю. Молю.

Как ты можешь? Не делай! Остановись! Я здесь! Взгляни же на меня!

И он смотрит. Стальные глаза мерцают темнотой. Таир зол. Или… крайне сильно возбужден.

В груди тотчас заламывает и ноет с такой силой, едва удается сдержать реальный стон. Все внутренности переворачиваются и как будто разваливаются, теряя силу, свойства и форму.

Опускаю веки. Сейчас не хочу, чтобы он меня затягивал. Если позволит ей… Я в этом участвовать не буду. Пусть хоть приставляет к виску пистолет и стреляет.

Как ни абстрагируюсь, слышу и из-под опущенных ресниц вижу, что Тарский подается ближе к краю дивана. Нора, качнувшись ему навстречу, довольно скребет наманикюренными пальчиками по его боксерам. А затем… Поддевает широкую резинку, являя всем присутствующим эрегированный член.

— Ого… М-м-м, какой большой мальчик… — пошло смеется эта сучка.

Таир никак на это не реагирует. Он с ней вообще не разговаривает. Наверное, потому, что ей не нужно рассказывать, что делать.

Я задыхаюсь. Мне кажется, что все происходящее просто страшный сон и даже не мой. Я не здесь. Не с ними.

Господи, ну неужели Тарскому все равно, с кем, где, и сколько человек за этим наблюдает?

Мое истерзанное сердце переживает очередную остановку, чтобы спустя мучительное мгновение броситься в бешеную скачку. Мечется, как одержимое, по всей грудной клетке. Отбивает одуряющие ритмы, к которым я не готова ни физически, ни эмоционально.

Закусываю изнутри губы, но полностью закрыть глаза не могу. Вижу, как Нора наклоняется и вбирает член в рот. Преданно выкатывая глаза, заглатывает практически до основания.

Я же шумно выдыхаю и, наконец, зажмуриваюсь. Рот заполняется кровью, так сильно вгрызаюсь в губы. Пальцы бессильно загребают воздух и сворачивают ладони в кулаки. Как могу, отчаянно давлю душевную боль, переключаясь на любую другую физическую.

Только от звуков отключиться невозможно. Отслеживаю помимо своей воли. Сопение, мычание, гудение, стоны и еще какую-то возню Норы. Гордея не слышу и тешу себя мыслями, что ему это тоже не нравится. Со мной ведь он не держится так тихо. Думаю об этом и тут же сама себя ругаю.

Ненавижу его! Ненавижу! Ненавижу!

Мне не хватает элементарной концентрации, чтобы оглядеться и оценить реакцию остальных. Я вязну в своих эмоциях и ощущениях. Стараюсь вовремя вдыхать и выдыхать. Просто оставаться в сознании.

Но самое ужасное происходит дальше. Дыхание Тарского постепенно утяжеляется, и я понимаю, что он приближается к разрядке.

Мое тело становится ледяным и одновременно влажным от выступившей перед этим испарины. В голову ударяет кровь, распирая болью череп. Особенно в висках давит, словно в попытке разнести черепушку в щепки. К горлу подкатывает тошнота. И глаза, отказываясь выполнять команды горящего сознания, словно сами собой открываются.

Боже… Ничего хуже со мной никогда не происходило.

Нора глотает сперму Тарского. Со смехом собирает то, что в процессе пролилось из ее распухшего и покрасневшего рта. Смачно облизывает губы.

— Ты вкусный, — говорит с придыханием.

А во мне что-то умирает.

Тарский останавливается у выхода, чтобы придержать для меня дверь, и я, так и не подняв на него взгляда, шагаю через порог адовой «Комнаты желаний». Ледяной порыв ветра обдает мои горячие щеки холодом, но отнюдь не остужает их. Вызывает лишь жгучее покалывание кожи.

В каком-то коматозном оцепенении двигаюсь в сторону машины, а добравшись, понимаю, что не вынесу этой поездки.

Не хочу находиться с Гордеем наедине. Не хочу смотреть на него. Не хочу ощущать запах. Кажется, любая близость с ним меня сейчас способна убить.

— Отпусти меня сегодня с Элизой, — выпаливаю первое, что приходит в голову. — Она давно приглашала погостить.

Глаз не поднимаю, но периферийно улавливаю, что родня Тарского замирает вместе с ним, так и не дойдя до машин. Рискую взглянуть на блондинку, отношения с которой, если не враждебными, то лишь нейтральными можно назвать. Никак не дружескими. Она в этой чертовой «Комнате желаний» тоже пострадала. Читаю в треснувшей маске ее обычно невозмутимого лица боль, огорчение и жалость. Последняя адресована мне, Екатерине Волковой — какая дикость. Только внутри все уже переломано, чтобы как-то реагировать еще и на это.

В другой раз Элиза бы наверняка отвергла мою ложь. Сейчас же молчит, позволяя несуразной выдумке окрепнуть и превратиться в правду. Я же окончательно убеждаю себя, что мне плевать на то, как именно она ко мне относится. Лишь бы свалить подальше от Таира. И когда Элиза переводит взгляд на него, мое сердце в ожидании ответа колотится с такой силой, словно озадачилось выработать энергию для электроснабжения всей Европы. Каждый уголок тела этим стуком забивает. Каждый миллиметр кожи электризует.

— Исключено. Садись в машину, Катерина, — жестко высекает Гордей.

— Но…

Хочу напомнить, что Элизе он доверяет и часто оставляет меня с ней, вот только не успеваю выдать ни одного вразумительного слова.

— Я сказал, садись в машину, — перебивает Тарский голосом, которым при желании можно порезать на полоски металл.

В зоне видимости находятся лишь воротничок его белой рубашки, напряженная шея и твердые линии подбородка, но этого хватает, чтобы прочувствовать, что он крайне недоволен ситуацией.

Дверь дома распахивается, и на парковку высыпают люди. Опасаясь узнать среди них Нору и понимая, что тут свою позицию мне отстоять не удастся, делаю над собой колоссальное усилие и быстро забираюсь в салон. Оказавшись в одиночестве, шумно перевожу дыхание. Затем уже более осознанно и медленно втягиваю жизненно необходимый кислород, но это, конечно же, не способствует готовности к той удушающей стремительности, с которой Гордей, как обычно, не прилагая никаких усилий, захватывает все свободное пространство. Он просто садится в машину и притягивает за собой дверь, а кажется, будто отрезает нас от внешнего мира.

Тошнота и головокружение возвращаются. Я судорожно соображаю, как выбраться из плена Тарского. Сейчас мне не нужен умный и результативный план. Боль сильнее страха и рассудительности. Мечтаю лишь освободиться и оказаться вдали от источника своей боли. Иначе меня попросту разорвет на куски.

— Останови машину. Мне плохо, — шепчу, заторможенно шевеля губами.

Не вру ведь. Едва автомобиль прекращает движение, выскакиваю из салона и сгибаюсь у обочины пополам. Меня выворачивает. Горечь, словно кислота, разъедает горло. Слезы опаляют глаза и щеки. В какой-то момент кажется, что я выплескиваю на пожелтевшую траву не просто содержимое желудка, а заодно и душу.

Лишь бы стало легче… Хоть на час. Хоть на минуту.

Только спазмы стихают, рядом с моим лицом появляется небольшая прозрачная бутылка. Прежде чем принять из рук Тарского воду, осторожно скашиваю взгляд. Веду им по черным брюкам и едва сдерживаю новый приступ тошноты.

Буквально выхватываю бутылку и, выпрямляясь, продолжаю незаметно оглядываться.

Кусты, деревья, темнота.

Набираю в рот воды, споласкиваю, выплевываю.

Кусты, деревья, темнота.

Набираю в рот воды, споласкиваю, выплевываю.

Кусты, деревья, темнота.

— Даже не думай, — мрачно предостерегает Таир за полсекунды до того, как я швыряю в него бутылку и бросаюсь бежать.

Врываясь в гущу леса, несколько удивляюсь тому, что он не пускается сразу следом. Позже догадаюсь: по каким-то соображениям просто дает мне фору.

До города не меньше десяти километров, а я куда-то несусь. На что рассчитываю? Не имею ни малейшего понятия. Забираться слишком далеко опасаюсь. Вдруг потом не найду обратной дороги? Да и перемещаться на шпильках по мягкой почве проблематично. Рассчитывая на то, что достаточно оторвалась, сворачиваю немного в сторону и прячусь за толстым стволом дерева. Прижимая к груди руки, пытаюсь выровнять безумное сердцебиение, как вдруг слышу совсем рядом с собой чье-то тяжелое дыхание.

Боже…

Из темноты на меня смотрят желтоватые глаза. И не одна пара. К счастью или сожалению, но, впадая в истерику, я не могу сосчитать точное количество особей.

— Мама… Мамочка… — шепчу неосознанно. Потом в отчаянии обращаюсь к напряженно замершей стае, будто они способны меня понимать. — Пожалуйста, не трогайте меня… Я скоро уйду… Я ненадолго… Больше вас не побеспокою… Я не опасная… И мяса на мне очень мало…

В ответ на свой безумный лепет получаю враждебное рычание. Я, конечно, не рассчитывала, что они ответят, но все-таки…

— Зачем так злиться? — выдыхаю почти возмущенно. Обхватывая шершавый ствол позади себя, впечатываюсь в него спиной с диким желанием просочиться внутрь. — Ухожу уже… Ухожу…

Сердце по новой заходится в груди. Даже оно меня ругает.

Какая беспечность! Какая безответственность! Какая беспросветная глупость!

Вдруг совсем рядом со мной раздаются выстрелы, и свирепая стая с утробным воем бросается наутек. На одно ухо я точно пожизненно глохну. Потому и не слышу, как подходит сам Тарский. Притиснув меня, дрожащую и растерянную, к дереву, прижимает к моей щеке все еще теплый после выстрелов пистолет.

Тут уже взгляда его никак не избежать. Предусмотрительно обездвиживает меня в выгодном для себя положении. Вынуждает смотреть в глаза. Они горят в ночной темноте ярче тех самых опасных волчьих. Он опаснее. Он полыхает и обжигает яростью. Раздает трескучее напряжение, погружая мое тело в состояние абсолютного паралича. В какой-то миг понимаю, что не могла бы пошевелиться, даже если бы Таир мне это позволил.

— Ты что, мать твою, Катенька, вытворяешь?

— Ты что, мать твою, Катенька, вытворяешь?

С его разгневанным голосом оживаю. В груди сходу такая ответная реакция следует… Злюсь на Тарского настолько, буквально по швам трещу.

— Не хочу находиться рядом с тобой, — собственный голос со звоном бьет по нервам. Я почти кричу. Если бы хватило дыхания, точно бы орала во всю глотку. — В одном измерении! На одной планете!

Что-то во взгляде Гордея меняется… Сворачивая бушующий огонь, заливает зрачки беспроглядной чернотой. Мгновение, и так же резко эту тьму раскалывает неоновый, словно небесная молния, разряд.

— Ты думаешь, меня, блядь, волнуют твои желания?

Я не могу понять: кричит Таир или просто с жестким надрывом выдыхает это мне в лицо. Знаю лишь, что ощущаю его слишком близко. Давление пистолета исчезает. Но общее напряжение не спадает. Твердые мужские губы практически касаются моих губ. Желаю увернуться от них, но не могу. Ладонь Гордея до упора задирает мой подбородок и сдавливает пальцами шею, фиксируя лицо в удобной для него позиции, словно он намеревается меня сожрать.

— Ты скотина. Я тебя ненавижу!

Все, что могу — гореть эмоциями и бить словами.

— Это я уже слышал.

— Так послушай еще! И еще! И еще! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! — кричу не я, душа моя этой болью расходится. Пытается выплеснуть то, что не вытолкнула тошнота. Зачем же так любить? Зачем эти чувства? Вдруг никогда не пройдет? Невыносимо! — Каждый день будешь слышать от меня только это! Ненавижу тебя, Гордей Тарский!

Стискивая челюсти, свирепо расширяет ноздри и…

— Это хорошо, хорошо, — как будто поощряет, только вот голос вибрирует все той же задавленной злостью.

Он практически рычит, как те самые волки. А потом… Зачем-то целует меня. Не позволяя ни отвернуться, ни хоть на миллиметр сдвинуться, ни полноценно вдохнуть после выброса выматывающего количества энергии. В этот поцелуй Тарский те же эмоции вкладывает. Со злостью сминает мои губы. Агрессивно раздирает мой рот. Этот контакт физически болезненный и безумно желанный душевно. Вмиг выносит из моего сердца все, что, вопреки обидам и запретам, упорно живет там. Разбрасывает по груди противоречивые и очень сильные чувства. Растирает их до крови. Перемалывает и смешивает.

Люблю и ненавижу.

Ненавижу и люблю.

Люблю…

Ненавижу…

Люблю…

Цепляюсь ладонями за мощные плечи. Царапаю ногтями. Ласково скольжу по напряженной груди. Сгребая пальцы в кулаки, так же самоотверженно, как и целую, колошмачу каменные мышцы.

Никакая боль не помогает держаться безразличной. Ничего не помогает. Его губы, его запах, его руки — мое лекарство. Я все принимаю, потому как нуждаюсь в этом исцелении. Не могу иначе, каким бы сумасшествием все это не казалось.

Мысленно его умоляю…

Дыши на меня. В меня. Останься во мне навсегда. Навек.

Пусть и он дрожит, как сейчас. Мелко, едва различимо, но дрожит ведь. Чувствую и впитываю. Боже, я чувствую и задыхаюсь восторгом!

Какое безумие…

Сотри мои губы в кровь. Сотри их до полного отсутствия вкуса. Сотри меня. Сотри же…

Но ничего не может длиться вечно. И Тарский отрывается от меня. Не могу понять: то ли по-своему желанию, то ли я его все же отталкиваю. Ничего не соображаю.

— Зачем ты это сделал? — выкрикиваю, как только удается сфокусировать взгляд на его лице. — Зачем ты позволил ей? Зачем? Ты хоть представляешь, что сделал со мной? Гордей? Не молчи же! Не молчи!

Тяжело и хрипло дышим друг другу в губы.

— Я не обязан это с тобой обсуждать.

Этому холодному и бессердечному ответу противоречит его взгляд. В залитых темнотой глазах люто сражаются две силы: хроническая беспощадность и ожесточенная звериная тоска. Такого отклика я от него еще не получала. И он вызывает куда более острые эмоции, чем все прочее. Содрогаюсь с такой силой, что кажется, по коже какая-то физическая сила проносится и сдирает весь верхний слой.

— Ты уверен? — уточняю очень тихо.

Из глаз выкатываются слезы, но я даю ему еще один шанс по-человечески объясниться.

— Уверен, — незамедлительно выталкивает Тарский.

— А целовать меня обязан? — даже угроза неминуемой смерти не способна остановить мою ладонь от яростной встречи с его щекой. Бью с такой силой, что пальцы немеют. — Обязан???

Замахиваюсь еще раз. В этот раз хочется размазать его гнев. Вытрясти все. Пусть взорвется и меня разнесет. Плевать уже.

Однако едва кожа оживает жжением, Таир с грубыми матами ловит мою кисть. Переплетая наши пальцы, так крепко сжимает, что в какой-то момент кажется, переломит мне все косточки. Со стоном пытаюсь выдернуть, но он не отпускает, а зачем-то прижимает к своей опаленной ударами щеке.

— Пусти… Не хочу я к тебе прикасаться… — и так всем тело его ощущаю. Не только внешне, внутри все горит и одуряюще пульсирует, как ни отторгаю я эти ощущения. — Пусти, сказала! Ты мне противен! Ненавижу тебя!

— Закрой рот, Катенька, — цедит Тарский с приглушенным скрежетом, как будто сквозь зубы.

— И не подумаю, — выдергиваю, наконец, руку. В процессе едва ли не покалечиться приходится, пока он ее отпускает. — Не замолчу!

— Катерина! — в этот раз одергивает свирепым ревом. Припечатывая к дереву, разъяренно лупит ладонями ствол по бокам от моего лица.

Чувствую, как на подъеме вибрирует и гремит его грудь. И сама, словно в предсмертной агонии, трястись начинаю. Однако и это меня не останавливает. Напротив, придает какого-то отчаяния. Вижу, что Таир на грани взрыва, и подношу к искрящему фитилю спичку.

— Тебе было хорошо? Тебе понравилось? — в глаза смотрю, но по голосу понятно, какую боль мне самой причиняют эти вопросы. Вырываю из груди с мясом и кровью. — Скажи…

— Катя, блядь… Не спрашивай, — рявкает охрипшим от переполняющих эмоций голосом.

— Скажи!

Вместо этого замолкает. Тяжело дыша, выдерживает затяжную паузу. А я ведь уже знаю, что ничего хорошего после этого не последует.

— Ты сама все видела, — очень спокойно, без особых эмоций, однако все еще сипловато выдает он.

Конечно, видела… Но это не тот ответ, на который я рассчитывала. Надеялась, что Таир как-то обесценит произошедшее и свое более чем очевидное удовольствие.

Несвойственно долго молчу. И Тарскому едва ли не впервые приходится забивать образовавшуюся между нами пропасть. Хотя нет, конечно, это мне только кажется, что он что-то там забивает. На самом деле он целенаправленно меня добивает:

— Только ты, мать твою, Катенька, способна бежать среди ночи в лес. Только ты, блядь, способна вести переговоры с наступающей волчьей стаей. Только ты, сука, способна нападать, наперед зная, что не выдержишь сдачу. Только ты, черт тебя подери, способна задавать глупые и абсолютно неуместные вопросы, а после обижаться на правду.

Я продолжаю молчать. У меня не осталось слов. Прикрывая глаза, просто жду, когда Таир отойдет. И он отходит. Наклоняясь, подбирает с земли пистолет и, не оглядываясь, шагает обратно в сторону дороги. Я покорно плетусь следом, ощущая себя еще более несчастной и разрушенной, чем до этого марш-броска. Кроме того, сейчас я чувствую себя еще и очень глупой.

Как бы горько ни было это признавать, Тарский прав. По всем пунктам.

Час спустя стою в душе и рыдаю навзрыд под оглушающий шум воды. Горько оплакиваю свое разбитое сердце. Сегодня на меня всей своей громадной массой обрушилось ужасающее прозрение: Гордей никогда меня не полюбит. Он считает меня глупой и проблемной. А удовольствие ему способна доставить любая. У меня нет никаких преимуществ и отличительных достоинств. Впервые понимаю, что я, Екатерина Волкова — избалованная и оборзевшая идиотка, возомнившая однажды, что весь мир у ее ног. Оказывается, что вовсе не весь. Центр вселенной, вокруг которого мне хочется вращаться, готов сжечь меня и растоптать.

Неторопливо приближаюсь к уличному загону с лошадьми. Территория расчищена. Если не считать нескольких сотрудников ипподрома, посторонних нет. Похоже, я все же дошел до той степени ответственности, когда Катерина либо под моим личным контролем, либо ото всех изолирована. Никому не доверяю полностью.

Выхватываю взглядом знакомую девичью фигурку. Впиваюсь в счастливое лицо. Выделяю среди прочих звуков один-единственный — ее радостный смех.

Холодный ветер в грудь ударяет. Но сердце изнутри горячит настолько, что кожа пылает.

— У тебя хорошо получается, — Федор, как всегда, щедр на похвалу.

Наверное, поэтому он Кате и нравится. С ним она смеется и много болтает. Раньше так вела себя и со мной.

Снова что-то за грудиной скручивает. Воспаляется и капает жгучим воском.

— Хорошо? Да я прирожденная наездница, Феденька!

— Амазонка, — поддерживает беззаботное веселье брат. — Молодец, Катрин!

— Ты тоже ничего! Ой, рыцарь, не свались только… — коротко взвизгнув, хохочет. — Не свались же!

Звонкий смех резко обрывается. Вот он, отрезвляющий момент — Катя замечает меня. Отрывисто вздыхает. Даже морщится, словно не в силах без этого справиться с огорчением. Прежде чем густые ресницы с трепетом ложатся на раскрасневшиеся щеки, в глазах все искорки гаснут.

Больше на меня не смотрит.

Вдыхаю глубже и напоминаю себе, что это никак на мой внутренний баланс не влияет.

— Пора домой.

Катя не спорит. С помощью тренера молча соскальзывает с лошади на землю и идет ко мне. Я так же молча прослеживаю этот путь.

Разлетающиеся на ветру волосы. Плавное покачивание бедер.

Медленно вдыхаю. Медленно выдыхаю.

Один раз, будто опомнившись, царевна оборачивается, чтобы махнуть Федору на прощание. Я, уловив на его лице выражение какого-то долбаного сожаления, поджимаю губы. Перехватывая взгляд, мрачно прищуриваюсь. Брат, мотнув головой, разводит руками. Я круто разворачиваюсь и иду за Катей.

— Погостим за городом. В доме Сильвии и Виктора, — зачем-то сообщаю ей в машине. — Там есть сауна и бассейн. Отдохнешь.

Заканчиваю и чувствую, как внутри поднимается та самая нехарактерная, необоснованная и совершенно бесполезная злость. Не обязан держать перед Катериной отчет относительно своих действий. Тогда какого хрена я делаю сейчас?

А ей вдруг словно и дела нет. Никак не реагирует. Непрерывно смотрит в окно. Хоть бы что-то сказала… Да пусть молчит. Так и должно быть.

Не ударяется Катя в расспросы, даже когда подъезжаем к дому. Раньше своим любопытством взорвала бы мне мозг. А тут будто все равно ей, куда идти и где находиться. Напрягается лишь, когда преодолев лабиринты коридоров, веду ее на нижний уровень. Заметно волнуется, но все же не пытается упираться. Идет за мной.

Неосознанно стискиваю прохладную ладонь. Ответное пожатие следует с опозданием. Слабое, едва различимое, но оно есть.

Сглатываю и резко вбираю кислород. На мгновение торможу все процессы. Пытаюсь спокойно и незаметно вытолкнуть переработанный воздух обратно. Получается, только горло обжигает.

— Там душевые и раздевалка, — кивком головы указываю в нужную сторону. — Есть все необходимое. Переоденься пока. Я буду здесь.

— Хорошо, — так же покорно соглашается на это, как и на все остальное в последние дни.

По привычке наблюдаю за тем, как царевна идет к двери. Лишь убедившись, что удачно добралась, направляюсь к развалившемуся у бассейна Янушу.

— Какие люди и без охраны, — проговаривает он с нескрываемым скепсисом. И сразу переходит к делу: — Вы два дня не были в «Комнате». И не дозвониться до тебя. Какие проблемы?

— Вообще-то я уже объяснял. Кате нужен перерыв.

— Сдаешь, брат, — фыркает Ян.

Сжимаю зубы так крепко, что слышу их скрежет.

— Не тебе делать оценку моей работе.

— Какого черта ей нужен отдых? Разве ты заставлял ее там в чем-то участвовать? А, погоди… Принцесса расстроилась из-за того, что ты напихал той сучке? Банальные бабские манипуляции, — пренебрежительно раскатывает по слогам. — И ты ведешься, отстрачивая нашу цель.

— Будь добр, свали на хрен на пару дней. Мне нужен дом, — все, что я выдаю в ответ на его тупой треп.

Ян морщится и неохотно поднимается с лежака.

— Свалю, если сегодня вы будете в «Комнате», — имеет наглость ставить мне условия.

— Завтра, — информирую по факту.

— Что завтра?

— Завтра будем, — так я решил, и так будет.

Брат недовольно вздыхает. Набрасывая на спину полотенце, пытается пробрать меня осуждающим взглядом.

— Я правда не понимаю, что с тобой происходит. Какого хрена ты с ней носишься? Она, блядь, какая-то особенная? Инопланетная? Она, сука, даже не одна из нас. Она дочь вора и убийцы! Ничего ей не будет, — расходится Януш сильнее обычного.

Я какое-то время неподвижно стою, задерживая дыхание. Намерен подавить в себе мигом вскипевшую ярость. Не привык чуть что давать ей выход. Но в последнее время, стоит признать, ее столько скапливается, не успеваю переваривать и выдыхать.

Злит уже не просто то, что Януш смеет говорить что-то о Кате. То, что он пытается управлять моими эмоциями и играть моим отношением к ней. То, что он, мать вашу, замахнулся вырвать ее у меня из груди, тогда как даже я сам не в силах ее у себя отобрать.

— Заткнись и вали, Ян, — выдыхаю жестко, тихо и медленно.

— Считаю, ее нужно включить непосредственно в процесс. Тогда сразу прозреет. Может, даже подобреет. Спесь свою королевскую скинет. Не хер там сидеть с постной миной. Потоцкий, если и зацепится за нее взглядом, подойти не решится, — все это выдает между делом, не прекращая натирать полотенцем шею и собирать свои манатки. Хотя на мгновение он все же останавливается. Смотрит на меня с видом, будто гениальную идею сгенерировал. — Слушай, правда, надо, чтобы она хотела секса. Сделай так. Ты же знаешь, как работает на мужика, когда девка голодная, — вскинув брови, ухмыляется. — Раскрепости, пусть потечет. И пусть каждый это почувствует, — распинается, не подозревая, что внутри меня бурлит ярость на пару с дикой ревностью. Тем самым чувством, которое я так и не принял и не научился контролировать. Оно рвет в клочья грудь, продирая путь внутреннему зверю. Вновь задерживаю дыхание, понимаю, что рвануть может в любую секунду. А Януш после короткой, но многозначительной паузы вдруг добивает: — Сделай. Или сделаю я.

Давая выход скопившемуся гневу, действую исключительно рефлекторно. Удар приходится Яну прямиком в нос и незамедлительно сбивает его с ног. Громко крякнув, растягивается на влажном кафеле в форме звезды. С дрожащим стоном вскидывает ладонь и пытается остановить заливающую лицо кровь.

— Ты сломал мне нос, — гундосит с изумлением.

Поражение Яна, безусловно, такое же отрешенное, как и все остальные его эмоции. Но удивляться, на самом деле, есть чему. Никогда ему от меня не прилетало. Выбить меня из равновесия до недавнего времени было невозможно. А просто так решать вопросы кулаками — не мой стиль.

— Стоило сломать тебе его еще во Франкфурте, когда ты оставил Катерине ключи и сдал той твари мой адрес, — выдохнув это, шагаю мимо распростертого тела брата к выбежавшей из раздевалки девчонке.

— Что случилось? — испуганно шепчет Катя, влетая мне грудь.

— Порядок, — сжимая хрупкие плечи, не позволяю заглянуть себе за спину. — Пойдем. Перекусим, пока Януш соберет свои кости и уберется на хрен.

Взяв ее за руку, веду обратно на этаж выше. Веду неторопливо и, кажется, будто спокойно. Словно внутри меня в эту секунду не происходят новые смещения каменных плит. Словно ничего критического не происходит. Словно я в это самое мгновение не подбираюсь к пониманию, что мы с ней медленно и неотвратимо летим с обрыва.

Естественно, в моей голове роятся сотни вопросов. Почему он называет своих родителей, пусть и не биологических, по именам — Сильвия и Виктор? Почему, в отличие от Федора, Элизы и даже дубины Януша, всегда как будто особняком держится? Почему мы приехали в этот дом? Почему третий день не идем в чертову «Комнату желаний»? Почему он прогнал Януша? И, наконец, за что он его ударил?

В последние дни Тарский излучает какую-то особо мрачную энергетику. Не то что говорить, нет сил смотреть на него. Я все еще пытаюсь собрать обломки своего разбитого сердца, но оно раскрошилось в мелкую крошку, как стекла того самого автомобиля во время аварии. Раскрошилось и рассыпалось по всему телу, раня и причиняя боль при каждом движении.

Я просто учусь с этим жить. Хочу так же смеяться, радоваться простым мелочам, мечтать и верить в хорошее. Иногда, несмотря на притаившуюся в глубинах души грусть, у меня все получается. А потом появляется Тарский, и будто черная туча затягивает собой яркое солнце и безмятежное небо.

Когда мы после легкого перекуса возвращаемся с Таиром к бассейну, никаких следов крови, к счастью, не обнаруживаю.

У бортика приходится снять халат. Не сидеть же в ожидании теплового шока. Вот только оказавшись перед Гордеем в купальнике, мне вдруг хочется сжаться в крохотную точку и исчезнуть. Сама себя ругаю за это нелепое смущение. К чему сейчас, если он видел меня полностью голой? Куда подевались мои смелость и дерзость? Раньше я, дурачась, вмиг сама перед ним обнажалась. Воспоминания слепят глаза, вызывая еще больший стыд.

— Не входи в воду пока. Я переоденусь и вернусь.

Хочу возразить, что я не ребенок. Но опять же не решаюсь с ним сцепляться. Знаю, что сейчас сил не хватит тягаться. Молча киваю и усаживаюсь на кушетку. Обхватывая себя руками, радуюсь, что таким образом можно хоть немного закрыться.

Гордей возвращается быстро.

Цепенею, теряя способность дышать, пока он идет ко мне в одних лишь коротких плавательных шортах. Невозможно не замирать перед этой движимой силой. Ноги, руки, плечи, грудь, шея — все мощью налитое. Всего его хочется касаться… Опять эти глупые мысли… Очень-очень глупые мысли!

Ругаю себя и отворачиваюсь.

Зачем привез сюда, где мы совсем одни? Не хочу так…

— Сюда иди, — перебивает все мои установки. Машинально вскакиваю на ноги. И вновь себя ругаю. Торможу после нескольких шагов. Не обязана нестись к нему, словно собачонка! В груди возрождается злость. — Катя, — то ли зовет, то ли авансом предупреждение выносит. Приглушенно так, с рокочущими нотками. Взгляд из-подо лба. Ждет.

Невыносимый человек!

Опуская взгляд, подхожу и замираю, стараясь не дышать и не смотреть на него. Только совсем ведь не ослепнешь. В поле моего зрения находятся рельефный живот и… шорты. Не мое дело, конечно… Но у него эрекция.

Черт возьми…

Шумно выдыхая, чувствую, как вспыхивают щеки.

— Забирайся в воду.

Стой тут… Иди сюда… Сделай это…

Бесит! Но я решила игнорировать все эмоции, даже злость. Не идут они мне на пользу. Чаще всего откровенно вредят.

Подхожу и молча прыгаю. Едва вода смыкается над головой, сердцебиение учащается. В кровь выбрасывает смесь каких-то гормонов. Это все инстинктивное, так-то я не волнуюсь. Спокойно выныриваю и нахожу глазами Тарского. Заметила, что он вошел в воду за мной. Сейчас держится достаточно близко, но некую дистанцию все же сохраняет. И все равно это происходит… Мне вдруг кажется, что пространство вокруг нас сужается до крохотной коробки, внутри которой скоропалительно заканчивается живительный кислород.

Гордей движется ко мне. Я неосознанно отступаю. Отплываю до тех пор, пока спина и ягодицы не касаются стенки бассейна. Прижимая к кафелю ладони, громко вздыхаю, и Таир застывает, оставляя между нами около полуметра. Его взгляд становится жестче, словно я его разозлила. Чем?

— Зачем тебе верховая езда?

Я не сразу могу ответить.

— Просто, — роняю так неуверенно, что сама в своей адекватности сомневаюсь.

Гордей не сводит с меня взгляда, и мне из-за этого все труднее дышать. Вцепляется так, что я пошевелиться боюсь.

— Чем ты все-таки планируешься заниматься, когда вернешься в домой?

— Тем, чем занималась до отъезда, — выдаю практически шепотом. — Продолжу учебу.

— Зачем тогда все это? Рисование? Верховая езда? Ты говорила о каких-то курсах. Что выбрала?

Только сейчас понимаю, зачем он привел меня в бассейн. Потому что я упоминала когда-то, что хочу пойти на плавание.

— Пока нет… Нужно ведь чем-то занять время… Кроме того, — беру небольшую паузу, чтобы определиться относительно правильности такой откровенности. Не нахожу решения и все же продолжаю. — Моя мама это любила. Есть вещи, которые я делаю, чтобы помнить ее, быть ближе, улавливать ее настроение… Потому что она не была плохой. Не была! Ненавижу, когда о ней говорят плохо. Тетя Люда и папа — они ошибаются. Они о ней ничего не знают… — спохватившись, резко обрываю свою исповедь. — Прости, я заболталась. Тебе, конечно, все это неинтересно. Я не умею говорить тезисно, как ты. Прости, прости, — тяжело сглатывая, опускаю взгляд.

— Продолжай.

Не могу понять, требование это или нечто иное. Одно точно: от его взгляда мне не укрыться. Даже если закрываю глаза, повсеместно его ощущаю. Тарский словно внутрь меня пробирается.

— Что? Зачем тебе?

— Продолжай.

И у меня нет шанса ослушаться.

— Когда я читаю книги, которые читала мама, часто ловлю себя на том, что пытаюсь представить, что она думала по поводу того или иного персонажа. Считала ли, как и я, Дейзи Энэрэмей великолепной, а Оскара Бофорта отвратительным? Хотелось ей быть похожей на Мелиссу Линд или же на Мэри Кэдрик? — мое дыхание незаметно достигает максимальной частоты. Я волнуюсь, но остановиться уже не могу. Как только вбираю в легкие новую порцию кислорода, продолжаю. — Я представляю, о чем мама думала, когда писала полотна… Поэтому я повторяю ее картины. У меня плохо получается. Да просто ужасно! — сама над собой смеюсь, но этот звук получается коротким. В горле жутко продирает и сдавливает, перехватывая дыхание. — Но важно не это. Сам процесс, понимаешь? И потом… Когда я впервые оседлала лошадь, ощутила такую свободу, — голос от волнения и восторга буквально вибрирует. — Это невероятно. Непередаваемо. Необъяснимо. Понимаю, почему нравилось маме.

Я замолкаю, потому как мысль свою закончила, но Таир вновь требует:

— Продолжай.

И тогда я неожиданно говорю:

— Я очень жалею о том, как вела себя с тобой. Это было жалко, вульгарно и глупо, — вот я произнесла это. Почти не больно. Но очень стыдно и горько. — Это… Это никак не оправдать. Мне не стоило… Я понимаю, что для тебя это лишь работа. Хуже оков…

— Хуже оков, да, — резко перебивает меня Гордей. Я, безусловно, и сама все осознаю, но его жестокость в эту секунду меня попросту добивает. Неужели нельзя принять мое раскаяние как-то более благородно? Да хотя бы равнодушно! Нет, он решил в очередной раз меня растоптать. Собравшись с силами, поднимаю веки и встречаюсь с ним глазами. Если бы он понимал, как болит… Зрение замыливает, но я, сердито моргая, прогоняю дурацкие слезы. Открыто смотрю, даже с каким-то вызовом, не стереть этого. Умирать буду с гордо поднятой головой. Тарский вроде как в лице не меняется, но одновременно с этим оно как будто становится жестче. — Да, ты хуже оков, Катя. Ты — пульс на запястьях. Рвешь вены.

Мое тело вспыхивает. И следом за этим по нему прокатывается озноб. Не могу понять, как реагировать. Почему-то мне кажется, что еще мгновение, и Гордей меня поцелует. Он смотрит на мои губы… Он точно хочет это сделать. Я не должна, но тоже хочу. И знаю, что позволю ему, как бы сильно ни обижалась. Он ведь сам… Это не я. Предусмотрительно втягиваю воздух, прикрываю глаза и приоткрываю губы. Сердце выламывает ребра, но мне плевать… Становится очень жарко. Живот охватывает болезненным спазмом…

— Ты должна подумать, чем помимо учебы займешься после возвращения. Отец больше тебе указывать не будет. Никто не будет.

Следующим до моего слуха долетает всплеск воды, и я, словно пробудившись ото сна, резко распахиваю глаза.

Тарский выбирается из воды. И остаток дня проводит на шезлонге. Неотступно, конечно же, за мной наблюдая. Наматывая круги по бассейну, чувствую себя, будто на соревнованиях по плаванию. Только никак не пойму, с кем и за что я борюсь.

В этот вечер все иначе. С другим настроением вхожу в зал адовой «Комнаты желаний». Отрешенно и смиренно занимаю свое уже ставшее привычным место. Безразлично оглядываюсь по сторонам. Возможно, мое излишнее спокойствие — результат действия седативного препарата, которое я нашла в одной из ванных комнат дома Бахтияровых. Должно быть, это что-то сильное — мне плевать. Никто и ничего не вызывает у меня никаких эмоций, и это главное.

Ночь вдали от Тарского была тяжелой. Можно было, конечно, наплевав на гордость, пробраться в его спальню. Он бы не прогнал, никогда не отказывал мне в утешении и успокоении. Но я решила, что пришла пора эту привычку искоренить. Скоро все закончится, и мне придется спать без него до конца жизни. Закалка началась. Особо тяжела только первая ночь. Потом будет легче.

Из-под груза неотвязных мыслей меня вырывает незнакомый мужчина. Он идет к нашему столику, не сводя с меня взгляда. В какой-то момент я даже решаю, что мы уже знакомы — так он смотрит. Но нет, сфокусировавшись внимательно на лице, понимаю, что я его никогда прежде не встречала.

— Карл, — протягивает Тарскому ладонь для рукопожатия.

Гордей встает, чтобы ответить на это приветствие, и приглашает мужчину вместе с его спутницей Эммой за наш стол. Я все так же достаточно ровно воспринимаю то, что девушка сразу же жмется к нему, а мужчина — ближе ко мне.

— Вы очень красивы, Катрин. Можно я буду называть вас Кати?

— Как вам угодно, — даю разрешение и машинально подношу ко рту бокал с вином.

Едва делаю глоток, как прилетает следующий вопрос, который волей-неволей заставляет меня напрячься.

— Вы давно в Берлине?

— Я здесь родилась, — пытаюсь выдерживать старую легенду.

— Надо же, — произносит он с непонятной интонацией и стопорится на моем лице взглядом.

Очень пристально рассматривает. Это вызывает дискомфорт, и я неосознанно оглядываюсь в поисках поддержки. Только Таир в нашу сторону даже не смотрит. Увлечен беседой с новой знакомой. Как ни цепляюсь, искусственно созданное равнодушие рассеивается, и грудь резко затапливает ревность. Она же вытаскивает остальные эмоции, среди которых самыми весомыми кажутся обида и злость.

Не отдавая отчета своим действиям, резко вскакиваю на ноги. Однако покинуть зал мне не позволяют. Едва совершаю шаг, Тарский вырастает передо мной скалой и, преграждая путь, не дает пройти. Буквально налетаю на него. С дрожью выдыхаю, заглядывая в глаза.

Темнота, что там плещется, не сулит мне ничего хорошего.

— Вернись на место, — требует Таир приглушенно и крайне настойчиво.

Отступаю инстинктивно. Медленно опускаюсь обратно на диван. Еще какое-то время дышать не могу. Кажется, что если выдохну, сорвусь на рыдания.

Как же больно…

Едва-едва нахожу в себе силы запустить естественные процессы жизнедеятельности. Приток кислорода подхватывает тлеющий в груди фитилек. Раскатывает огонь по ребрам. Лижет языками внутренние органы.

Что ж… Если это то, что тебе нужно, Таир, ты это получишь.

Повернувшись к Карлу, выжимаю улыбку. Он значительно старше Тарского. И, безусловно, проигрывает ему по всем параметрам. Но мне плевать. Ведь я сама не ищу варианты и не пытаюсь заместить дыру в груди. Просто делаю то, что от меня ждут.

«Чем быстрее ты начнешь сотрудничать, тем быстрее сможешь вернуться домой».

Пора, пора…

Настраиваю в своем подсознании: «Хватит цепляться за Таира и заметать все дороги к дому. Пусть он делает, что ему, черт возьми, заблагорассудится, а я должна вернуться к отцу».

Жаль, что кроме как улыбку, больше ничего не способна из себя выдавить. Никогда не страдала косноязычием. Напротив, всегда умела поддержать беседу практически в любой компании. Но здесь, с этим мужчиной, слова не идут. Он отпивает из стакана бурбон и закуривает сигарету, а я продолжаю до ломоты в скулах держать одну и ту же эмоцию.

Что же дальше? Что?

Господи, помоги мне!

Умышленно или нечаянно пепел слетает прямиком мне на ногу. Не успеваю моргнуть, как Карл скользит по моему колену, якобы чтобы смахнуть с тонкого капрона несгораемые остатки табака. Цепенею, когда ладонь остается. Раскрывая пальцы, ползет вверх по моему бедру. Целенаправленно подбирается к подолу платья и, лишь перейдя эту границу, тормозит.

С дрожью выдыхаю, когда лицо мужчины приближается к моему. Чувствую запах алкоголя, никотина и слабые нотки еще чего-то незнакомого. Ничего откровенно неприятного, хотя, возможно, я испытываю слишком сильный шок, чтобы полноценно анализировать свои ощущения.

Неужели Тарский позволит этому случиться?

Смотрю на тонкие мужские губы. Сталкиваюсь с хмельными глазами. Зажмуриваюсь до того, как рот Карла накрывает мой.

Неужели ЕМУ все равно???

Сердцебиение безумно разгоняется, но мне плевать, даже если проклятое сердце вырвется, наконец, из груди и заберет из моего тела остатки жизни. В эту самую секунду часть моей истерзанной души желает, чтобы все прекратилось. Вторая же часть горячо и отчаянно жаждет отмщения.

Да пусть же будет ЕМУ хоть чуточку больно!

Пусть будет!

Какой бы глупой, жалкой и безрассудной не выглядела эта месть, я собираюсь ею нас обоих уничтожить.

ТЕБЕ ведь больно?

Знаю… Чувствую…

Смотрит… Смотрит и сворачивает пространство своей яростью…

Я задыхаюсь… Кончик мужского языка мягко раздвигает мои губы и проталкивается внутрь рта. Одновременно с этим тяжелая ладонь неторопливо двигается выше по бедру и доходит практически до белья.

Вздрагиваю всем телом, но не пытаюсь Карла остановить.

ТЫ сам этого захотел… Сам…

Внешне себе кажусь деревяной, неподвижной, ледяной, а внутри кострами дикими разгораюсь. До конца вечера точно сгорю, не вынесу этой игры. Не вынесу… И пусть!

Но… Поцелуй внезапно прерывается. Какая-то невидимая сила резко отдергивает от меня Карла. Разжимая веки, понимаю, что это сделал Тарский. Едва встречаю залитые пылающей чернотой глаза, как он дергает меня за руку, вынуждая подняться, и молча выволакивает из зала.

Наверное, в холле мы замедляемся. Не могу понять… Сердце своей сумасшедшей скоростью все иные показатели сбивает. В голове нарастает звон. По телу распространяется болезненный гул.

Позволяю запихнуть себя в машину. Слепо пялюсь в лобовое стекло, пока покидаем парковку. На трассе свет фар встречных машин жжет глаза. Но не он заставляет их переполняться слезами.

Тарский все молчит и молчит. Никак не комментирует произошедшее. Не произносит ни единого слова. Хотя я чувствую, что внутри него что-то происходит. Как бы ни старался заглушить, его эмоции трескучей энергией раскалывают сжатое вокруг нас пространство.

Срываюсь непреднамеренно.

Разорванно вздыхаю, судорожно всхлипываю и начинаю громко плакать.

Катины рыдания не стихают до самого дома. Рвет нутряк на ошметки, а там ведь и без того лютый шквал душу загребает, словно все силы природы, весь вселенский беспредел за грудину каким-то шальным ветром замело. Как это без зверства вывезти? Опасаясь того, что царевна может увидеть в моих глазах, взгляда ее избегаю. Сжимая рулевое колесо, фокусируюсь исключительно на дороге.

Катя… Катерина… Катенька, мать ее… Катенька… Катенька…

Сглатываю и, приоткрывая губы, ртом и носом одновременно медленно вбираю минимальную порцию воздуха.

Знаю, что ее вины в произошедшем нет. Знаю, что не имею права на нее злиться. Знаю, что, напротив, должен успокоить. Вот только… Словно зверь, разодрать ее жажду. Заведомо буду не прав, но, если доберусь, разорву. Да не просто кровь выпью, я ее, мать вашу, сожру до последней косточки. Понимаю это и сам в ужас прихожу.

Нездоровые чувства, эмоции, мироощущения… Кроет меня, устоявшегося прагматика и хладнокровного ублюдка, с такой силой, что в глазах темнеет. Но хуже всего, что за всей этой одуряющей массой трепыхается раздирающая сердце тоска.

Тремор кисти разбивает. Чтобы остановить это, крепче вцепляюсь в руль и на миг перекрываю приток кислорода. Задерживаю дыхание до легкого жжения в груди, а когда снова вдыхаю, кажется, что вместо насыщения внутренности кипятком обдает.

Не думал, что такое возможно.

Что это за наплыв, вашу мать? Откуда столько? Кто отвесил? Куда меня, черт возьми, несет? Как это мирно загасить?

В холле, стоит поймать Катино лицо в ярком свете ламп, грудную клетку в сотый раз тисками сдавливает. Да так, что кости трещат. Сжимаю зубы, смотрю на нее, просто потому что уже не нахожу сил отвернуться. Катерина во мне, очевидно, тоже что-то улавливает. Содрогается, настороженно пятится и все же… Разрывая тишину, пытается перераспределить эмоции, которых у нас на двоих на поверку оказывается критически много:

— Ты ведь знаешь, что я этого не хотела… И если бы не твоя чертова работа, никогда бы никому не позволила! Это все твоя вина, твои долбаные тайны… Я тебя ненавижу! Слышишь меня? Таи-и-и-р-р? Таир… — срывается, в какой-то одуряющий миг растеряв злость. — Гордей… — ласковым тоном сильнее припечатывает, чем предшествующим ему криком.

Сорвавшись с места, Катя сокращает между нами расстояние. Вижу это, просчитываю заранее урон, который она способна нанести, но остановить ее не могу.

Подходит вплотную. Касается ладонями моей груди. Раскатывает по напряженным мышцам дрожь.

— Что творишь? — едва нахожу силы выдохнуть.

Севший на эмоциях голос колышет загустевший вокруг нас воздух колючим сипом и низкими вибрациями. Прикладываю титанические усилия для того, чтобы прогнать выедающие глаза, мозг и душу воспоминания, как к ней, моей чистой и нежной царевне, притрагивался другой мужик.

— Поговори со мной.

— Не стоит сейчас. Завтра.

Как ни ломаю себя, оттолкнуть ее не способен. Стою и позволяю ей своим присутствием, запахом, взглядом, жгучими касаниями доламывать остатки своего загрубевшего нутра.

— Я хочу услышать тебя сейчас, — шепчет Катя. Приподнимаясь на носочки, в душу вламывается. Я, мать вашу, сам своих реакций опасаюсь. Не в том состоянии, чтобы еще и обсуждать это. Не о себе, о ней же беспокоюсь. — Мне это очень нужно…

Договорить царевна не успевает. Сжимаю, наконец, тонкие запястья и решительно отвожу от своей груди. От себя ее спасаю.

— Зачем подставляешься, Катя? Понимаешь же, что не закончится это сейчас нормально. Хорошо не закончится!

— Что ты мне сделаешь? Уничтожишь? Ну-ну… Таи-и-и-р-р… Я тебя не боюсь, — как-то отрешенно поддевает в этот раз. Ее лицо все еще хранит последствия истерики, оставаясь покрасневшим, припухшим, нежным и очень хрупким. Смотрит, конечно же, прямо в глаза. — Поговори со мной. Скажи, что чувствуешь. Мне плевать, какими жестокими будут слова, просто скажи правду. Не могу больше вариться в этой неопределённости.

А я не могу излить то, что чувствую. Не только не имею на это права. Я, черт возьми, попросту не умею этого делать.

— Мне нечего тебе сказать.

— Ты лжешь. Ты снова лжешь…

— Катя, остановись…

— Ты забрал меня оттуда! Вырвал из рук этого мужчины, несмотря на свою чертову работу! Ты ревновал? Тебе было больно? Теперь ты понимаешь, что чувствовала я?

— Не задавай таких вопросов, — с такой яростью выталкиваю, что голос на последних звуках хрипнет, и за раз весь воздух из легких уходит. — Ты, мать твою, не знаешь, что будет, если я все это вытащу. Ты себе даже не представляешь, Катя!

Смотрю на вишневые губы, которые меньше часа назад целовал другой мужик — со скрипом и ревом душу сворачивает. Взгляд как будто кровью замыливает. Заливает глаза, формируя красную пелену. Слабо контролируя свои действия, прихватываю ладонью кукольное личико и скольжу большим пальцем к ее рту. Заламываю нижнюю губу, остервенело растираю и грубо тяну вниз.

Катя начинает дрожать. Издает какие-то звуки. Пытается что-то сказать. Не позволяю. Сметая какие-то грани, набрасываюсь на ее рот. В ту секунду никаких принципов, законов, правил и элементарной осторожности не соблюдаю. В кровь губы царевны стираю, алчно перекрывая ее и свои ощущения. За грудиной дикий вой стоит, сердце острыми спицами пронизывает, каждая мышца в теле дрожит, но я ни на секунду не ослабляю напор.

Забираю. Воссоздаю. Наполняю собой.

Эта агрессия, пропитанная жестокостью и безумием, никаких приятных ощущений не должна приносить. Но она приносит. На каком-то животном и запретном уровне подрывает ураганный ветер в душе.

Отпускаю, когда Катя, всхлипывая и постанывая, вырываться начинает — бьет меня по плечам, хлещет по лицу, отчаянно толкает ладонями.

Сердце сжимается и протестующе толкается, когда вижу, что натворил.

Кровь на губах и подбородке. Слезы на щеках.

Визуально эффект равносилен удару молота в грудь.

— Не нравится, Катенька? — намеренно себя и ее добиваю.

Если грусть можно увидеть, то вот она — в ее глазах.

— А тебе? — парирует, но как-то бесхитростно и очень тихо, вынуждая задерживать дыхание и в который раз сцеплять зубы. — Если тебе так легче, то продолжай. Я выдержу. Давай, — кроет остатки того, что еще осталось внутри меня невредимым. — Мне важно чувствовать тебя. Не имеет значения, как. Хочу, чтобы ты меня тоже почувствовал…

— Почувствовал? Да я только тебя и чувствую, ты это, мать твою, понимаешь? — выдаю рывками — негромко и как будто задушенно. Воздух из груди, словно пар от кипящей воды, испаряется. Не задерживаясь там, где он жизненно необходим, огненным духом устремляется сквозь мышцы и кости наружу. И все равно не могу ее не касаться. Скрепляя ладонями плечи, грубо дергаю на себя, пока не сталкиваемся лицами. — Все нутро ты мне, Катенька, разодрала. Заполнила до краев, — выдыхаю, глядя в глаза. — Но даже там ты сидеть спокойно не способна. Ты же непоседливая, мать твою. Ненасытная. Импульсивная и безрассудная. Расшатываешь, не думая о последствиях. Ни о чем ты, блядь, не думаешь!

— А ты думаешь? — кричит, а я в какой-то степени рад. Пусть что угодно делает. Лишь бы не плакала. — Я разодрала? Я? Кто виноват во всем этом? Кто? Только ты!

Вот он — сокрушающий удар. Принимаю его, на секунду прикрывая веки. Медленно вдыхаю и так же медленно выдыхаю, прежде чем открыть глаза и взвалить к тому, что есть, еще и этот крест.

— Ты права. Относительно того, что случилось сегодня — исключительно моя вина, — признаю сухим тоном, каким привык перед начальством докладывать. — Иди к себе, Катя, — на финише и вовсе звучу абсолютно обезличенно.

Не дожидаясь ответа, отступаю и направляюсь к лестнице, чтобы спуститься на цокольный этаж. По дороге ослабляю ворот, расстегиваю манжеты и, наконец, выдергиваю из-за пояса рубашку. Стянув через голову, нетерпеливо швыряю на шезлонг.

Только Катя ведь не будет Катей, если не потащится следом.

— Это еще не все! Мы не решили, что делать дальше, — царевна, мать ее, не закончила. — Больше я в эту адовую «Комнату» не поеду!

Понимаю, что растрясло Катерину капитально, но сил держать эту волну не осталось.

Не в состоянии успокаивать. Не в состоянии давать какие-то пояснения и обещания. Не в состоянии в принципе что-то обсуждать.

Все еще варюсь в трескучем осознании того, к чему ее принуждал, к чему это привело и чем при худшем раскладе могло закончиться.

Оборачиваюсь к Кате, впиваюсь взглядом, и такая карусель перед глазами раскручивается — парад планет, вашу мать.

— Стоять! Назад! Быстро! — рявкаю, надрывая нутро. Она вздрагивает и резко останавливается. Замирает, но бежать обратно не спешит. И взгляд свой демонический не отводит. Снова что-то сжимается и отрывисто пульсирует в груди. Одна крохотная точка всю душу выворачивает, да с такой силой, что мне едва дышать удается. — Делай ты, мать твою, хоть иногда, о чем прошу! Подчиняйся, блядь! — свирепо втягивая носом раскаленный воздух, прослеживаю череду резких содроганий, которые Катя совершает неосознанно, словно получая физические удары. — Не вынуждай меня превращаться в конченого ублюдка. Я с этим справлюсь, поверь мне, Катенька. Я многое пережить способен, ты — нет, — сотни щитов трескаются и крошатся, когда смотрю в ее заплаканное и перепуганное лицо. — Сейчас поднимись в спальню. Закрой дверь на замок. До утра не показывайся. Иначе быть беде! Так тебе понятно?! Теперь тебе понятно?! — кивает несколько раз кряду, будто осознает весь ужас ситуации, и продолжает стоять. — Давай! Беги!

Когда же разворачивается и стремительно несется к лестнице, все силы кладу на то, чтобы не броситься следом. Не смыкая губ, поверхностно вдыхаю и быстро выдыхаю. При более глубоком глотке кислорода рискую разлететься на куски.

Да, самый страшный удар тот, которого ты не видишь. Припечатывает, разворачивая на сто восемьдесят градусов. Короткий вдох, и ты уже на полу, а над головой кто-то ведет отсчет.

Встанешь?

Полчаса спустя яростными гребками рассекаю прохладную воду бассейна. Дохожу до борта, отталкиваюсь и без каких-либо заминок плыву в обратную сторону. Мышцы ноют и горят от нагрузки, но останавливаться я не имею права. Пытаюсь восстановить душевное равновесие. Собрать все, что разбросало.

Не помогает.

По венам вместо крови огненные потоки стекают. Поджигают тело. Топят душу в адовой агонии. Стук сердца все внешние звуки замещает.

Я ведь сразу заметил, когда он ее увидел. Его внимание было столь пристальным и столь очевидным, что не оставалось почти никаких сомнений — мы его нашли. Должен был дожать, собрать какие-то образцы ДНК. Только не рассчитывал, что этот хрен без каких-либо вступлений полезет к Кате, а она не оттолкнет. Полнейшее безумие, я ведь понимаю, почему она позволила себя целовать, и все равно тяжело этот момент переживаю.

Впервые эмоции полностью перекрыли служебный долг и трезвость мысли. Когда уводил царевну, уже не думал о глобальной миссии, которую наша группа осуществляет в Европе. Сообразил лишь подать Янушу знак, чтобы вместе с Элизой мигрировал к нашему столику, и занялся мудаком. Брат хотел было сморщить перебитый нос, но, реагируя на боль, быстро опомнился. Брезгливо закатив глаза, покачал головой, гаденыш. Позже скинул сообщение, что все закончил.

Будем надеяться, что это действительно Потоцкий.

Понимаю, что никуда больше Катю не потащу. Не смогу. А если предположить, что поиски придется продолжить, Януш будет действовать согласно протоколу: донесет в управление, что я не справляюсь, и будет ходатайствовать о переназначении себя главным по операции. Тронуть ему Катю я не позволю, а это уже грозит поистине катастрофическими последствиями. Провал задания, препятствие в работе, измена родине — трибунал.

Даже подобное развитие событий я воспринимаю отстраненно, с тем самым привычным хладнокровием: надо будет — пойду этим путем и приму последствия. Только в чувствах к девчонке разбиваюсь. И понимаю, что прежде всего из-за нее не могу так подставляться. Кто ее потом вытянет?

Как ни пытаюсь вытолкнуть из сознания застопорившуюся картинку вечера, ни хрена не получается. Вижу руки и губы долбаного мудака на Кате. Болезненное и беспомощное это чувство — ревность. Никак не могу к нему привыкнуть. Никак не могу заблокировать. Душит изнутри, забивает каждый миллиметр тела. Ломает и складывает горкой обломков тот металлический каркас, который годами держал. Уничтожает собственное представление о том, кем я, мать вашу, являюсь. Остаются лишь ошкуренная звериная сущность и голые инстинкты.

Я будто пьян, хотя полностью трезв.

МОЯ.

Перед глазами, в сознании, в душе образ ее маячит.

Выбираюсь из воды, когда сил грести уже попросту не остается. Хочется растянуться на лежаке и попытаться отдышаться. Однако то, что рвет изнутри, не позволяет сохранять неподвижность.

Медленно шагаю вдоль борта. Шум в голове нарастает. Сердцебиение гулом играет в ребрах. Слушаю эту безумную песню. Слушаю и увязаю в каких-то очень давних, но отчего-то крайне значительных воспоминаниях.

Едва переступаю порог бильярдной, улавливаю стремительное движение и колебание воздуха справа от себя. В полумраке силуэт размыт. Определяю лишь, что это что-то мелкое и… волосатое.

— Атас, мама мия! Расступись! Кремль горит!

Юркнув мне под руку, вертлявое существо пытается пробиться к двери и сбежать. Перехватываю машинально. Стискивая плечи, вытягиваю перед собой струной.

Девочка… Девочка…

Пока я заторможенно осознаю этот, казалось бы, обыденный факт, она расширяет глаза до такой степени, что кажется, все лицо они заполняют.

Моргает изумленно, и я неосознанно моргаю. Вдыхает резко, и я за ней вдыхаю.

— Ух, ты кто такой? — выпаливает с несуразным восторгом. Пока я, ощущая себя вдруг каким-то умственно отсталым мудаком, молча продолжаю изучать ее лицо, принимается тарахтеть с такой частотой, что в ушах звенит. — Меня зовут Катя. А тебя? Нет, не отвечай! Дай я угадаю… М-м-м… Нет, не угадаю. Ты ни на кого не похож. Надо ж такое! Я тебя увидела, и сердце оборвалось. Шу-у-х-х-х… и нет его, — смеется, словно ее это забавляет. Но в то же время по всем параметрам испуг улавливаю. — У тебя есть пистолет? У меня есть, и я отлично стреляю, — сложив пальцы, приставляет к моей груди воображаемый ствол. — Бэнг-бэнг…

Понять бы, когда все-таки прострелила. Хотя чем это поможет? Очевидно, что ни одна латка в том месте не держится.

— Таи-и-и-и-р-р… — рычит Катя, вынырнув из-за угла. — Попался!

— Что ты делаешь? — остужаю ее тоном и взглядом, в то время как сердце какие-то нереальные обороты набирает. — Давай, иди, поиграй у себя в комнате. Нечего тут шастать.

— Где хочу, там и хожу! Не разговаривай со мной, как с ребенком. Это уже не смешно.

— Катерина, у меня нет времени с тобой препираться.

— Ну-ну, — презрительно фыркает. — У тебя никогда нет времени! Ни одной минуточки! Стой-стой, — хватает за руки. Никак не пойму, почему она так смело позволяет себе ко мне прикасаться. — Замри. Смотри на меня и слушай, — улыбка у нее… кажется, будто ярче солнца, которое жарит над нашими головами. — Знаешь, «иногда одна минутка значит больше, чем года», — напевает со смехом. — О-о, — генерирует очередную гениальную идею. — Может, тебе жениться на мне?

— Нельзя. Тебе шестнадцать лет, — выговариваю суровым тоном, словно это единственный, мать вашу, аргумент.

— Это сейчас. Но я же когда-то вырасту…

Все было нормально, пока расчетливая и хладнокровная государственная тварь в лице моего кровного деда не сообщила, что я должен использовать ее доверие в интересах страны.

— Чего рыдаем?

При виде меня Катя шустро утирает слезы со щек, но они тотчас выступают вновь. А у меня за грудиной какой-то винт клинит. Прежде чем сердце дает дальнейший ход, скрипит и обрывается незнакомый чувствительный нерв.

— У подруги день рождения. А папа меня не пускает. Достал просто! — сердито шмыгнув носом, шумно переводит дыхание и выходит из-за стола. — Иди во двор. Я сейчас с балкона выброшусь.

На какой-то затяжной миг внутри меня все процессы стопорятся.

— Я тебе, мать твою, выброшусь.

— Пф-ф-у-х… — выдает странный, свойственный ей одной свистяще-пыхтящий звук. — Ну, ты же меня поймаешь.

Ноги сами к лестнице несут. Шагаю медленно, давая себе последнюю возможность успокоиться и передумать, когда понимаю, что и без того в груди некий штиль застыл. Злость и прочая шелуха тяжелым осадком опали в душе.

Осознанно двигаюсь. Принимая свои эмоции и чувства. Совсем другими намерениями руководствуюсь. Представляю, как сожму Катю до хруста и притисну к груди, замостив образовавшуюся там дыру.

Если она послушалась, и дверь окажется запертой, вернусь обратно. Но если не закрыла… Давлю на ручку, и она подается.

В очередной раз рвано втягиваю воздух и, на подъеме грудной клетки, ненадолго застываю неподвижно. В густом полумраке спальни глаза слепит белизна постельного белья и яркая синева Катиной ночной сорочки. Когда удается сфокусироваться на ее лице, вены, словно струны, натягивает термоядерная смесь какой-то физиологической гормональной ширки.

В груди проворачивается нечто сокрушающе-мягкое, крайне трепетное, щекочуще-зыбкое и одуряюще-жгучее.

Шагаю молча.

Катя садится, внимательно и настороженно прослеживает мое приближение. По взгляду вижу, что не спала. Несколько часов прошло, скоро светать начнет, а она еще не спала.

Ждала? Ждала. Несмотря ни на что.

— Ты не закрыла дверь.

— Я не закрыла дверь, — повторяет, углубляя гуляющее между нами трескучее напряжение.

— Почему? — не должен, но вновь повышаю и ожесточаю голос.

Катя шумно вздыхает, на мгновение отводит взгляд, а когда вновь смотрит мне в лицо, отрывисто рубит воздух:

— Потому что я люблю тебя!

Тогда как я, сгорая, по привычке держу этот удар, поднимается и наступает. Не двигаюсь, когда скользит ладонями мне за шею, приподнимается на носочки и обнимает. Меня пробивает дрожью.

Истерзанными губами Катя мягко прикасается к моим. Задерживается на короткий миг и отстраняется, чтобы вновь заглянуть в глаза. Не в курсе, что выдаю визуально, но внутри все трещит и сыплется обломками от этого взаимодействия.

— А ты — меня… Признай.

Не отрывая от Катерины взгляда, с трудом сглатываю и, стискивая челюсти, свирепо тяну носом воздух. Кладу ладони ей на спину и грубо сгребаю сорочку в кулаки.

— Признаю.

Осознаю ли я то, что с этого момента наш путь уходит в сторону?

Осознаю. Полновесно принимаю по всем пунктам. И как только это происходит, мозг возвращается в первоначально-трезвое состояние. Запускаются хладнокровное мыслеобразование и активная работа на перспективу.

Катя же после озвученного захлебывается на вдохе воздухом. Хватает его и тотчас выплескивает с громкими дрожащими всхлипами. Впервые без каких-либо внутренних протестов позволяю себе ее обнимать. Распахивая душу, принимаю это удовольствие, но строить холодные расчеты не прекращаю.

— Я люблю тебя… Так сильно люблю, Тарский… Ты себе просто не представляешь… — шепчет царевна, тыкаясь лицом мне в шею.

Ознобом все тело пробирает. Сотрясая подтаявшие, будто студень, внутренности. И следом жаром все обволакивает. Внутри и снаружи этот пожар охватывает. Не перестаю удивляться тому, как Кате, по сути, мелкой девчонке, в который раз удается превратить сердце — казалось бы, обыкновенную рабочую мышцу — в сверхчувствительный управляющий центр.

— Не стоит, Катя, — выдыхаю так же тихо, как и она, стараясь сохранить окутавшую нас атмосферу безграничной близости и доверия. С трудом из себя эти слова выдираю. С трудом, потому что противоречат они тому, чего я на самом деле хочу. — Не заслуживаю. Не люби меня.

На глотку себе наступаю, потому как сам желаю, чтобы любила. Говорю с учетом фактов, как лучше для нее. Последняя осознанная попытка уберечь. Понимаю ведь, что никогда не смогу отбросить весь сопутствующий груз, который несу с собой годами.

Катя отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо.

— Просто сказать «не люби», — выдает, как обычно, порывисто, но все еще шепотом. — Не могу я. И ты не в праве мне запретить. Не получится. Люблю.

Ерзает в моих руках. Из-за влаги, которую я принес с собой из бассейна, тонкая сорочка моментально промокла, и сейчас я остро, всем своим существом, ощущаю ее дрожащее тело. Задевает все нервные точки. Пронизывает все болевые. Голову шумом наполняет. Хочу ее, и это желание больше не давит. Принято, как и все остальное. Разжигает кровь и наполняет тело какой-то одуряющей истомой.

— Тихо, — прошу в попытках выдержать хоть какой-то баланс. Склоняясь, касаюсь ее лба своим. — Я понял. Молчи об этом. Не надо сейчас.

— А что сейчас? Что мы будем делать?

— Взвешиваем и принимаем.

— Что именно?

— Все. Готова принять меня, как есть? Вслепую по факту, — напоминаю, что она не знает, кто я такой и чем занимаюсь. — Знай, потом уже не отпущу, Катенька. Так что думай, — призываю так же тихо и спокойно, хотя внутри все огнем горит и пульсирует. — Хорошо думай.

— Готова, — выпаливает едва слышно, но без заминки.

Я прикрываю глаза и задерживаю в легких воздух. Катя же громко и судорожно вздыхает, разбивая застывшую тишину и позволяя мне тем самым скрыть собственную неровность дыхания.

Поймав новый приход дрожи, выпрямляюсь и отпускаю Катерину. Бросаю быстрый взгляд в окно. Когда возвращаю внимание обратно к царевне, смотрю, должно быть, излишне серьезно. Концентрируюсь на задачах, которые формирует исключительно мозг.

— Оденься. Мы уезжаем.

— Куда?

— Ты должна покинуть Германию.

— Отправишь меня домой?

Огорчена, и не пытается это скрыть.

— Нет. Туда пока нельзя.

— Тогда куда?

— Пересечем границу. Есть безопасное место. В Польше. Побудешь там, пока я здесь все решу, — выдаю сухо не потому, что равнодушно принимаю этот план. Попросту привык в любых ситуациях орудовать голыми фактами. — Одевайся, — поторапливаю.

— Без тебя не хочу, — вздрагивает и моментально меняется в лице. — Не хочу… Пожалуйста…

— Катя, — обхватывая ладонями ее лицо, собираю все внимание. — Это недалеко. Я буду с тобой, но придется часто мотаться.

— Честно? Обещаешь? — накрывает мои руки своими. — Пообещай.

— Обещаю.

— А в остальное время? С кем я там буду?

— Решим. Возможно, Федора перетянем.

Четверть часа спустя движемся на автомобиле в сторону границы. Непрерывно ощущаю беспокойство, которое разбивает Катерину. Волнами через кожу проникает.

То и дело поглядывая на меня, она пытается поймать взгляд. Не могу ей в этом отказать. Смотрю так часто, как позволяет дорога. Удерживаю уровень ее равновесия своим спокойствием. Внутри меня и правда все словно застыло. Лишь крохотная червоточина тревоги точит где-то в груди, но я понимаю, что это инстинкты. Воспринимаю положительно, потому как именно они вынуждают сохранять осторожность.

Подчиняясь тем же инстинктам, застываю, когда в какой-то момент Катя накрывает мою руку своей. Стопоря все внешние реакции, отпускаю рычаг коробки передач. Бесшумно выдыхаю и, раскрывая ладонь, переворачиваю ее, чтобы сжать тонкие подрагивающие пальцы.

Встречаемся взглядами.

— Все под контролем, заяц.

— Честно?

Нет.

— Честно.

Ради нее я из шкуры вывернусь, чтобы все благополучно разрешить.

— Никто не знает, что мы уехали, и…

— Не думай об этом.

— Но я переживаю за тебя, — после этого признания не спешу смотреть на нее. Задерживаю взгляд на раскатываемой светом фар трассе. — Твоя семья… У вас какой-то свой синдикат, я понимаю это. Как и то, что внутри этого существуют свои правила.

Никак не свыкнусь с удушающей мыслью, что она принимает меня за криминального элемента. Напоминаю себе, что так рассуждает только потому, что ничего иного не знает. Выросла внутри этой системы. Пропиталась и сформировала определенные взгляды на жизнь. Чего только стоит манера всех, кто при погонах, именовать «мусорками».

Ничего. Когда-то и это исправлю. Сейчас же смотрю на нее, отбрасывая все личные принципы.

— Это мои проблемы, — сам понимаю, что звучу грубовато. На следующей фразе пытаюсь максимально смягчить голос: — Не беспокойся, я все решу. Серьезно, Кать, от твоих переживаний мне легче не будет. Напротив, усложняешь задачи. Я ведь о тебе тоже волнуюсь. Хочу, чтобы ты улыбалась, понимаешь?

— Да, — кивает. — Хорошо.

— Никаких вопросов и нервов, хорошо? Просто доверься мне, и я все решу.

— Хорошо.

На самом деле едва ли не впервые разговариваем в спокойных тонах. Раньше, чтобы подчинилась, приходилось давить и выдвигать жесткие требования.

— Умница.

Сжимаю девичьи пальцы и незаметно пробиваю по зеркалам, привычно оценивая ситуацию. Убедившись в отсутствии хвоста, снова перевожу взгляд к Катерине. С целью приободрить — подмигиваю, и она, наконец, улыбается. Не так беззаботно, как обычно, но уже что-то.

Пройдя границу, делаем остановку на первой АЗС. Катя идет в уборную, а я, расплатившись за топливо, заказываю два кофе и бисквит. Жду ее, продолжая курсировать взглядом по помещению. Благодаря стеклянным стенам не упускаю из вида и то, что происходит на улице. Кроме нас, на территории станции еще две машины. Ни один водитель подозрения не вызывает, но с Катей я не настроен рисковать.

— Ой, — удивляется при виде меня. — Тарский, я могу сама дойти до машины. Не сбегу и не потеряюсь.

Смущена, но улыбается. Я пытаюсь тоже, чтобы расслабить ее. Должен сказать, мышцы легко поддаются.

— Знаю, заяц. Считай, что я за тобой ухаживаю.

Ее щеки розовеют.

— А ты ухаживаешь?

Вместо ответа протягиваю ей кофе и бисквит.

— Спасибо, — еще сильнее смущается.

Приобнимаю Катю за плечи и веду в сторону парковки, куда предварительно отогнал машину, чтобы не занимать колонку. Слева поле, и за ним лес. Над верхушками деревьев уже тянется оранжевый обод света.

— Пойдем, царевна, рассвет встречать.

— Рассвет? Как здорово!

Оказывается, ей много для радости не нужно. Улыбается все время, пока завтракаем. Глаза так сияют — у меня за грудиной заламывает. По большей части молчу, лишь наблюдаю за ней. Расправившись с бисквитом, Катя подходит ближе. Присаживается рядом на капот и, бросая на меня взволнованные взгляды, сжимает обеими руками стакан.

— У нас ведь теперь все иначе?

Вроде как пытается улыбнуться, но еще испытывает сомнения. Тогда улыбаюсь я. Осознаю это постфактум.

— Иди сюда.

Отставив кофе, охотно тянется. Нырнув руками мне под куртку, прижимается к груди.

— Иначе? — повторяет после серии шумных вздохов. — Я твоя?

— Сегодня станешь.

Щецин, Польша,

16 км от границы с Германией

Сон сваливает ненадолго. Едва в вязкую дрему забытья прорывается короткий сигнал входящего сообщения, тотчас открываю глаза. Первым делом проверяю Катю.

На месте.

При виде царевны сходу возникают неконтролируемые физические реакции. Сердце гулко толкается в ребра. Внутренности жаром осыпает. Только сейчас эта ломка — тягучая, как патока, и, вероятно, столь же сладкая. Растекается по всей груди и скатывается в низ живота. Член моментально кровью наливается.

Отвожу взгляд до того, как мозги размазывают воспоминания. Проверяю телефон.

«Порядок. Буду завтра утром».

Выдыхаю свободнее. На Федора всегда можно было положиться, но сейчас ситуация нестандартная, и без объяснений, которые у нас с братом впереди, понятно, что риски для всех нас достаточно большие.

Несколько часов отдыха против изнурительных суток на ногах являются меньше ничтожного минимума, но уснуть больше не удается. Сажусь, задерживая таки внимание на Кате.

В сердце медленно крадется колкая дрожь, какие-то особо чувствительные нервы там задевает.

Жизнь наложила отпечаток — просыпаюсь даже под тяжестью взгляда. А уж передвижение, малейшее копошение в пределах слуховой досягаемости и прочее никогда не пропущу. Только с Катей волей-неволей усиливаю осторожность, отношусь ко всему с повышенной дотошностью. Если бы представлялось возможным, глаз бы с нее не спускал, даже во сне.

Спит красивая. Спит маленькая… Уставшая, дышит едва слышно. Только хмурится во сне. Что беспокоит? Все забрать бы. Осознанное и неосознанное. Подчистую выгрести. Вычистить. Если бы мог… Когда-нибудь все сотру. Сделаю так, чтобы всегда улыбалась.

Натянув штаны, подхватываю с тумбочки сигареты и выхожу из спальни, чтобы пройти через кухню на псевдобалкон общей площадью в полтора квадрата. Только на покурить и тянет эта конструкция. Неспешно вбирая легкими никотин, попутно с удовольствием впитываю скользящий по голой коже холод. Освежает и бодрит лучше любого стимулятора. Распрямляя плечи, сбрасываю скопившееся между лопаток напряжение.

Белый день в самом разгаре. Под домом базарная площадь, толкутся и шумят люди. На автомате прислушиваюсь, улавливая знакомую с детства речь. Сильвия научила нас всех польскому и сама по большей части всю жизнь говорит исключительно на нем. Виктор фразу на русском, она ему в ответ — на польском. Так и живут.

Словно вдогонку воспоминаний, едва возвращаюсь в спальню, прилетает сообщение от отца.

«Мы в Берлине. Ждем объяснений».

«Завтра утром буду».

«Соблюдай осторожность».

«Всегда».

— Все хорошо? — доносится до меня сонный голос.

За грудиной что-то продирает, словно зверь, пробуждаясь, когтями скребет по ребрам. Откликаюсь, как ни пытаюсь во благо глушить разброд эмоций. Еще до того, как оборачиваюсь, низ живота стягивает узлом.

Встречаемся глазами, и в груди фитиль вспыхивает. Слишком много физических воспоминаний теперь хранит тело. Знаю, как это — быть в ней. Обладать безраздельно. Выбивать крики и стоны, чувственную дрожь. Доводить до вершины.

Не разрывая зрительного контакта, иду к кровати. Катя лежит, прижимая к обнаженной груди одеяло. Одежды у нее здесь нет, поэтому после душа вопросов относительно мнимых барьеров в виде пижамы не возникло. Напоминаю себе: съездить до вечера в магазин и купить какой-то минимум, иначе Федора завтра придется встречать так же — завернутой в одеяло.

Ложусь рядом. Неспешно веду ладонью от шеи к груди, поздно понимаю, что принес с собой ноябрьский холод. Царевна вздрагивает и тихо стонет. Я же неосознанно замираю, прослеживая за тем, как на нежной коже проступают мурашки и сморщиваются крохотные соски.

— Гордей…

Томный взмах ресниц. Глаза набирают яркости.

— Как ты? Нормально? — мой голос охрипший.

Розовеет от смущения.

— Да… Прекрасно…

Наклоняясь, прижимаюсь к ее груди губами.

— Ты пахнешь иначе, — говорю, как только приходит в голову, хотя не привык сходу мысли выдавать.

— Как?

— Иначе.

— Тобой…

— Мной. Моя.

Ловлю ртом тугой сосок, всасываю. Второй сжимаю пальцами.

— Ах… — вздыхает Катя рвано, а у меня по спине озноб летит.

— Хочу тебя.

Не спрашиваю. Вероятно, должен. Но вместо этого просто ставлю ее перед фактом.

— Давай, — раскрывая бедра, тянется ко мне руками.

Сжимает плечи, и я заваливаюсь сверху. Морщусь, когда царапает ногтями шею. Стараюсь помнить о том, чтобы не напирать слишком агрессивно.

И…

Врываюсь неоправданно резко. Катя охает и инстинктивно напрягается, продирая на моей коже кровавые борозды. Чувствую ее — удовольствие, колкое и дурманящее, спазмами по всему телу идет.

— Оф-ф-ф… Ты такой большой…

Поджимая губы, медленно тяну носом воздух и закрываю ей рот поцелуем. От ощущений разрывает, слушать ее чистосердечную невинную болтовню — выше моих сил. Пока Катя с задушенными стонами затискивает влагалищем мой член, я, не без содроганий, ласкаю ее рот. Проталкиваю язык, вылизываю изнутри. Все последующие звуки, которые она щедро выдает, врываются мне в грудь. Тону в ее тепле, ее вкусе, ее нежности, ее податливости. Еще толком не трахал, только заполнил, уже в глазах искрит и в голове звенит.

— Нормально? — выдыхаю спустя пару минут сиропных ласк, когда сохранять неподвижность становится все труднее.

Внутри меня вместо выдержки — песочные часы. Предполагаю, что как только весь песок осыплется, сорвусь. Пытаюсь урегулировать вопрос Катиной безопасности до этого обвала. Если выдаст болезненные реакции, смогу отступить. Потом — нет.

— Да… Продолжай… У меня вообще ничегошеньки не болит…

Врет ведь. Как минимум, лукавит. По глазам вижу. Смаргивает, но они то и дело стекленеют. Зрачки расширены. Знать бы, что реакция эта — следствие одного лишь возбуждения.

— Никогда не смей терпеть.

— Я не терплю… Привыкаю… Мне очень хорошо… Пожалуйста…

Это служит последней каплей. Подхватывая ее под ягодицы, плавно выскальзываю, чтобы с новой силой толкнуться внутрь. Думал, что утолив первый голод, снова смогу мыслить мозгом, а не членом. Должен признать, не особо мне это удается. Так еще Катя… Мать-ее-Катенька закидывает ноги мне на спину, пятками пришпоривает.

— Давай, как первый раз… Мне понравилось… Не сдерживайся… Хочу, чтобы тебе было хорошо…

Раз подгоняет и выпрашивает «максимум» — таю надежду, что выдержит. Трахаю, как того требуют собственные животные инстинкты. Толкнув вверх Катины колени, раскрываю бедра и припечатываю их ладонями к постели. Поглаживая большими пальцами впадины между ее ног, быстро и жестко вколачиваюсь. Каждый раз, доходя до упора, чувствую, как мошонка сталкивается с ее влажными ягодицами. Влажными, потому что моя мать-ее-Катенька отчаянно течет и усиленно потеет. Кожа становится очень скользкой и по ощущениям еще более упругой. Ее бесстыжие и громкие стоны, тонкие, будто изумленные вскрики, громкие и частые шлепки между нашими телами, густые и шумные выдохи, смешанные острые запахи, рваные поцелуи и жадные укусы — все это охренеть, как возбуждает. Словно космос в ней открыл. Ошеломляющие эмоции и ощущения. Сносит голову Катенька… Сносит, мать ее… Смертоносная дьяволица… Моя.

В следующий раз сон прерывается резко. Словно нечто осязаемое выталкивает меня из пучины забытья. Разговор, переезд, близость… Неужели все это мне приснилось? Сердце набирает сумасшедшие обороты. Наполняя душу мучительным разочарованием, с оглушающим гулом куда-то скачет.

Поймав пальцами одеяло, притискиваю его к обнаженной груди. Сажусь, машинально подтягивая под себя колени. До того как удается обойти взглядом незнакомую обстановку, выдыхаю с облегчением — все тело сладко ноет. Радость быстро выносит огорчение и сомнения.

Но где же Тарский?

Судя по тому, что вижу сейчас в окно, я проспала весь день.

Выбравшись из постели, подхожу к шкафу. Открывая створку, упираюсь взглядом в шеренгу мужских рубашек. Стягиваю с плечиков белую, надеваю и отправляюсь на поиски хозяина жилища. Оно, к слову, действительно гораздо скромнее всех предыдущих квартир, в которых мы останавливались. Может, прежде я бы даже возмутилась и посмеялась над некоторыми вещами. Но сейчас эстетика и удобства — последнее, что меня волнует.

По пути забредаю в ванную. Быстро умываюсь и споласкиваю рот. Мне так не терпится увидеть Гордея, что даже необходимость облегчиться вызывает досадливое раздражение. Выполняю все привычные действия в спешке.

Пробежавшись по квартире, осознаю, что нахожусь в жилище одна. Расстроиться не успеваю — скрежещет ключ в замке, и пустующее пространство заполняет Тарский. Едва закрыв дверь, застывает у порога при виде меня. Окидывает взглядом с головы до ног. Последовав обратно, задерживается на лице.

Я же стою, сцепив за спиной руки, и пытаюсь скрыть искрящийся всплеск восторга, что обжег мою грудную клетку.

— Выспалась? — звук любимого голоса во сто крат усиливает эмоции.

Прекращая их контролировать, счастливо смеюсь и подпрыгиваю на месте, прежде чем броситься к Гордею на шею.

— Где ты был? Я соскучилась. И немножко испугалась, — тараторю, прижимаясь к нему всем телом.

Чувствую, что Тарский даже опешил по первой. Привычно замирает без движения. Грудная клетка выразительно поднимается на вдохе и каменеет. Затем все же бросает принесенные пакеты на пол и вдавливает в мою спину ладони. Они обжигают даже сквозь рубашку, вызывают дрожь удовольствия и страстного предвкушения.

У нас впереди еще целая ночь… Нет, у нас впереди целая жизнь!

— Если каждый раз так будешь встречать, я всегда буду возвращаться, — выдыхает Гордей мне в волосы.

— Конечно, будешь! — восклицаю со всей горячностью.

Слегка отстраняюсь, чтобы заглянуть в лицо. Он, как и всегда, предельно скуп в мимике. Только глаза выдают нужные мне эмоции. Всю глубину и вес сказанного. А ведь разговор сейчас вовсе не об обещаниях вечной любви. Догадываюсь, что опасность, которая окружает нас, серьезнее, чем Тарский ее подает для меня. Я смогу его держать? Смогу и буду.

— Если бы это было возможным, я бы тебя вообще никогда никуда не отпускала.

— Если бы это было возможным, я бы никогда не уходил.

— Ты сказал, что я внутри тебя все разворошила, — смягчаю на свой манер, но все равно смущаюсь. Шумно вздыхаю, прежде чем продолжить. — Я всегда там буду. Не избавишься.

— Знаю, Катенька, — на имени моем, как обычно, нажим усиливает.

Приподнимая, сводит брови. Хмурится, а затем… Борозда на переносице исчезает, и Тарский улыбается. Поддавшись порыву, подношу к его лицу пальцы. Вбираю физически эту эмоцию. Когда вижу, что ускользает, губами ловлю. Целую… Да, целую. Вкладываю в эту ласку все, что у меня есть. А там ведь очень много. Скользнув ладонями по шее Гордея, ловлю мурашки. Сердце тотчас радостно подпрыгивает. Как важно все-таки постоянно получать его отклик!

— Я купил тебе кое-какую одежду, — сообщает Таир пару минут спустя на кухне, пока я помогаю ему разобрать пакеты с едой. Попутно с голоду на ходу жую булочку. — В рубашке больше не ходи, — сам же задерживает взгляд сначала на вырезе, который я умышленно оставила слишком глубоким, затем на моих голых ногах.

Смеюсь, как только удается проглотить очередной жадный кусок.

— Ты хотел сказать, не ходить перед Федором?

Еще громче смеюсь, когда Гордей подхватывает и сажает меня на стол. Визжу, ощущая его руки под рубашкой. Эмоций сходу слишком много. Смеюсь и попискиваю, в то время как горячие ладони проходятся по бедрам и крепко стискивают ягодицы.

— Осторожно, Катенька.

— Зачем же? — выдыхаю уже ему в губы. Притягиваю к себе руками. Сжимаю ногами. — С тобой… не хочу я быть осторожной. Не хочу.

— Катя…

— Таи-и-и-р-р…

Затыкает меня поцелуем. Со стоном язык его принимаю и вздрагиваю. Сжимает руками, как будто всю сминает. Моя очередь покрываться мурашками. Они у меня безумные и огромные. Внизу живота моментально пожар вспыхивает. Хочу его там. Везде. Каждой клеточкой тела почувствовать. И он дает мне это. Он ведь тоже хочет. Когда дело касается меня, сдает позиции мой Тарский. Не способен противостоять простым человеческих желаниям. Как же эта мысль меня пьянит. Сильнее влажных обжигающих поцелуев, которые он оставляет на моей груди. Нет, не сильнее… Не знаю. Теряю способность думать, когда доходит до сосков. Они и без того уже припухшие, как будто воспаленные. Да что там… Все мое тело воспалено. Каждое касание и ласка острее некуда.

— Будет больно, говори, — рвано выдыхает мне в губы Гордей и толкается внутрь меня.

— Ах… — низ живота простреливает жаркой волной. То ли удовольствие это, то ли боль все же — не пойму. Неважно. В эти минуты все неважно. — Ах… Ничего я тебе не скажу…

— Катя… — взывая к моему разуму, пытается отстраниться.

Тремся раздраженной плотью еще плотнее, когда ловлю его, а он, вопреки всему, не желает покидать мое тело.

— Боже, Гордей… Просто продолжай… Пожалуйста…

Проводит сквозь меня ток. Не выжить после этого. Не выстоять. Искрю и дергаюсь. Каждым мускулом дрожу. Отдаюсь и откликаюсь. Все, что можно, в себя вбираю. Не стремлюсь достигнуть верхней точки наслаждения, немало получила днем. Сейчас кажется, что еще один оргазм меня попросту убьет. Но тело не спрашивает. В какой-то миг чувственный восторг переполняет, и я взрываюсь. Кричу громче и сиплее, голос сорван. Гордей практически сразу же за мной кончает. Стон его удовольствия подбрасывает меня еще выше в моем размноженном блаженстве. Едва не теряю сознание. Хорошо, что Тарский держит.

Отдышаться долго не можем. Снова мокрые, изнеможденные и пресыщенные. Не раньше чем через десять минут друг от друга отлипаем и начинаем двигаться. Какое-то время едим молча, лишь поглядываем друг на друга. Кажется, сейчас каждое слово, как бензин у открытого огня.

— Откуда ты столько языков знаешь? — спрашиваю, когда напряжение спадает. Обхватывая кружку с чаем ладонями, не свожу с Гордея взгляда. Влюбленного, наверное… Как иначе? Сама над собой смеюсь. — Вот польский, он же такой заковыристый. А у тебя, кажется, даже акцента нет.

— Польский — заслуга Сильвии. Отлично владею, но, признаться, изъясняться на нем не люблю.

— Почему?

— Какой-то он шипящий и мягкий. Многие слова в разговорной речи принято сокращать до уменьшительно-ласкательных форм.

— О, тогда понятно! Гордей Тарский слишком суров для этой страны. То ли дело немецкий… — Передразниваю его парой жестких фраз, которые часто слышала от него на немецком. Глядя в прищуренные глаза, улыбаюсь. — Что? Уймись, да?

— Уймись, да.

Боже… Его тон и взгляд меня смущают. Не могу объяснить причин. Только Таир так умеет. Только он… Теряю нить разговора и мысли, когда слуховое пространство забивает очередной взрыв музыки.

— Металлика! Какие веселые у нас соседи, — восклицаю и смеюсь.

— Да уж, — косится на стену с таким видом, словно решает, стоит ли наведаться в гости.

— Потанцуй со мной, — выпаливаю и соскакиваю со стула.

Тарский хмурится, но поднимается. Потянувшись, висну у него на шее и сама начинаю раскачиваться. А этот чувак, молодец вообще, делает музыку еще громче. Гордей практически не двигается, но обнимает меня. В глаза друг другу смотрим. Говорить невозможно. Да Боже мой, за нас сейчас музыка говорит. Там такие слова, что у меня сердце переполняется и в очередной раз лопается. А потом снова и снова наполняется. Наверное, с Тарским так будет всегда. И пусть. Я очень счастлива!

Forever trusting who we are, аnd nothing else matters[5]…

— Что происходит? — так уж повелось, что, несмотря на то, кто является главным по текущему заданию, разговор, на правах отца, начинает Виктор. Вопрос адресован мне, и все внимание, соответственно, сосредоточено на мне. Этот вопрос, как полагается, должен сдвинуть с мертвой точки царящую за столом тишину, ибо она с момента сбора семьи нездорово затянулась. Однако я намеренно жду уточнения. И оно следует: — Где Катерина?

— В безопасном месте, — сухо информирую, хладнокровно выдерживая перекрестные взгляды. — И останется там до возвращения на родину.

— И, — Виктор, углубляя повисшее напряжение, тянет паузу, — как это понимать?

— Она свою миссию выполнила. Считаю, хватит с нее, — говорю отличительно спокойно, но внутри желудок и ближайшие к нему органы скручивает в запутанный ноющий узел. — Я предупреждал сразу, что по Волковой решаю сам. И то, что выведу ее, как только появится возможность, озвучивал. Перед управлением относительно дальнейших действий отчитался вчера, — обвожу взглядом всю семью. — Надеюсь, со своими воевать не придется, — умышленно выстраиваю предложение подобным образом.

Не «с вами», а именно «со своими». Прицельно давлю на какие-никакие родственные связи.

Молчат. На отца поглядывают. Ждут, какое решение он вынесет. Я тоже сосредотачиваю на нем внимание. Пистолет в кобуре внезапно становится тяжелым и как будто горячим. Прожигает сквозь все слои, до самых ребер. Готов при необходимости выхватить. А стрелять?

Одно из основных правил обращения с оружием твердит: не доставай ствол, если не собираешься стрелять.

Смотрим с Виктором друг другу в глаза. Негласно обмениваемся последней оглушающей информацией. Она даже меня по мозгу шандарахнула, а уж для отца, помимо всех предыдущих предупреждений относительно Катерины, является ошеломляющей. Хоть и выдерживаем привычное хладнокровие, понимаем друг друга по глазам.

— Значит, у тебя есть все данные по Потоцкому? — рассуждает Виктор взвешенно и рационально. — Внешность? Отличительные знаки? Местоположение?

— Пока нет, — стараюсь звучать так же ровно, как и до этого. — Но я уверен, что мы его обнаружили. Скоро будет готов результат генетической экспертизы.

— Уверен?

В нашем деле этот глагол допустимо использовать только в случае стопроцентной убежденности по всем точкам. Я это знаю. Виктор это знает.

— Да, — впервые иду на риск, подводя черту, когда у меня лишь девяносто семь.

— Даже если это так, — снова пауза из разряда тех, которые так любит отец, — вы должны были закрепить контакт. Как ты собираешься найти его сейчас, не посещая клуб?

— У меня есть план.

— Какой план? — встревает Януш, и я перевожу на него взгляд, словно прицел. Быстро и одновременно плавно. Замираю, тормозя все внутренние процессы. Осечка недопустима. — Ты провалил задание, — выплевывает брат, как обычно, не озадачиваясь подбором слов. — Именно это необходимо сообщить руководству.

Невероятное количество сил уходит на то, чтобы усидеть на месте, сохраняя тот же беспристрастный вид, когда внутри все требует вскочить и перемахнуть через треклятый стол. Спокойно смотрю на перебитый нос брата и представляю, как сворачиваю его в другую сторону.

— Погоди, Ян, — останавливает его Виктор. — Твое мнение я спрошу позже.

— А что ждать? — не унимается Януш. И ладно бы его действительно задевала эта ситуация. Циничный сучёныш все слова выплевывает снисходительно-равнодушным тоном. — Если бы не я, забор данных не был бы осуществлен.

— Он был осуществлен, потому что мы с Катей предоставили такую возможность, и потому что я велел тебе это сделать, — продавливаю свою правоту. — Ты, как член группы и подконтрольное звено, просто выполнил свою часть работы. Не преувеличивай.

— Да? — щурится Ян. И вдруг горланит нехарактерно-эмоциональным тоном: — Только трахаться с Потоцким пришлось Элизе, а не твоей драгоценной шлюхе!

Это все же происходит. Вскакиваю на ноги, стул позади с грохотом отлетает. Брат за мной подрывается. Замираем друг напротив друга, с шумом вентилируя воздух. Стол служит слабой преградой, когда сердце дает отмашку на уничтожение.

— Януш! Гордей! — отцовский голос в последнюю секунду отрезвляет.

— Ты меня, блядь, своими свежеприобретенными истериками на понт не бери, — все еще бешусь, но каким-то образом удается говорить, не повышая голоса. — Элиза, как и все мы, выполняет свою работу. Знает, на что подписывалась. Катя, — неосознанно с нажимом ее имя выделяю, — гражданская. Ни перед кем из вас обязательств не имеет.

— Только перед тобой, значит?

— Только передо мной.

— Сядьте оба, — привставая, режет гневными интонациями отец, что случается крайне редко.

Дождавшись, когда брат шлепнется обратно на задницу, поднимаю свой стул. Только тогда сажусь. Но взгляда с него не свожу.

— Значит, ты не собираешься ее втягивать в систему? — подает голос Элиза.

Ответить не успеваю.

— Она дурная, и кровь у нее гнилая, — отбивает вместо меня Януш.

— Ян! — вновь одергивает его Виктор.

Я же ощущаю приток неконтролируемой силы, которая разворачивает нутро, как ядро снаряда после взрыва.

— Тебе напомнить, что никто из нас досконально не знает, какая генетика течет в нас самих? — приглушенно цежу.

— У нас воспитание, — продолжает ворочать Ян сомнительными аргументами.

— В твоем случае я бы поспорил. Когда ты стал такой тварью?

Брат заторможенно моргает, словно не находясь с молниеносным ответом, и Виктор, улучив момент, снова перетягивает внимание всех собравшихся на себя.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы закрыть это задание? — смотрит на меня.

— С Потоцким решится в течение двух недель, — беру с запасом. — Если к тому времени не справлюсь, оставляю за вами право сообщить в управление.

— Ты давай, не горячись, — ворчит отец. — «Сообщить в управление…», «не справлюсь…», — повторяет с явным недовольством. Трет задумчиво подбородок, а потом, взмахнув рукой, резко бьет ладонью по столешнице. — Голосуем, кто согласен с таким раскладом.

Сам же первым выражает свою добрую волю, потянув кисть вверх. За ним — Сильвия. Поколебавшись, присоединяется и Элиза.

— Понял. Умываю руки, — бубнит Януш, вставая из-за стола и стремительно покидая столовую.

— Мне нужен список всех посетителей за девятое ноября, — без каких-либо предисловий выдаю администратору «Комнаты» цель своего визита в нерабочее для них время.

— Простите, но у нас закрытый клуб, и эта информация является конфиденциальной, — вышколено улыбается рыжеволосая фрау.

— А если так? — бросаю на стол пачку зеленых банкнот.

Улыбка госпожи сначала смазывается изумлением, а через пару секунд становится еще шире. Отодвинув ящик, легким движением руки смахивает деньги в стол.

— Я надеюсь, вы не из прессы, — тянет будто бы озабоченным тоном.

На самом деле плевать ей уже, кто я такой.

— Не из прессы.

Десять минут спустя еду по первому адресу. Судя по полученной информации, в тот вечер «Комнату» посетили трое мужчин с именем Карл. В целях экономии времени планирую вычислить местонахождение «Потоцкого» до того, как придет результат экспертизы. Провожу остаток дня, наблюдая за домом «объекта № 1». Уезжаю ни с чем, но это и неудивительно. Быстрых результатов я не жду. Главное, процесс пошел.

Как ни «гоню лошадей», добираюсь во временное пристанище ближе к ночи.

— Ну, как прошло? — тихо спрашивает Федор, едва вхожу.

— Нормально прошло.

— Что, даже перья не летели? — посмеивается.

— С Януша? — вскидываю бровь, только сейчас ощущая, как постепенно отпускает напряжение. — С Януша летели. Как без этого? — тут уже чистая риторика. — Катя спит? — ловлю себя на том, что, заглядывая в гостиную, ищу ее глазами.

— В ванной, — взмахивает брат рукой в направлении санузла. — Ладно, пойду я.

— Куда спешишь? Тебе два этажа спуститься, — не то чтобы стремлюсь его надолго задержать. Подбираю слова, которых вдруг становится критически недостаточно, чтобы узнать то, что действительно важно. — Как она?

Грудь жаром опаливает. Машинально делаю вдох, но и он облегчения не приносит. Пора бы уже привыкнуть, да что-то никак.

Благо Федор реагирует без изворотов.

— Молодец она, — и улыбается.

Похлопав меня по плечу, выходит. Щелкаю замком и иду, ориентируясь на шум воды. Не потому что не знаю, где находится чертова ванная комната. Знаю, конечно, только после короткого переключения режимов руководствуюсь инстинктами.

Пара затяжных размахов сердца… Смотрю на обнаженную царевну. Она стирает с лица влагу и, выпячивая локти, отводит назад мокрые пряди волос. Вода продолжает стекать по ее голому телу, и я прослеживаю этот путь, добираясь до самых стоп. Затем так же неторопливо поднимаюсь обратно.

Встречаемся глазами. Пульс в виски ударяет.

— Почему не закрываешься?

— Так сломан замок… — голос мягко стихает на последнем слоге.

Молчим, пока я освобождаюсь от одежды. Шагаю к Кате в душевую, она взволнованно вздыхает. Визуально это прослеживаю и на слух улавливаю, несмотря на шум льющейся воды.

— Я скучала… — выдыхает Катя за полсекунды до того, как я запечатываю ее рот своим.

Каждый день Гордей уезжает рано утром и возвращается поздним вечером. Большую часть суток провожу с Федором. С ним легко и весело, но не проходит ни одной минуты, чтобы я не думала о Тарском. Моя любовь к нему — неотключаемая функция, взявшая под контроль все остальные жизненно необходимые процессы. Кажется, именно она является основополагающей. Когда его вижу, дыхание вмиг сбивается, а сердце топит, словно гоночный болид «Формулы-1». Оно хочет быть первым. Только не на финише. На протяжении всей жизни. Всегда и везде.

Помимо того, что наступает день моего рождения, утро встречает чудесной новостью — Тарский впервые за прошедшую неделю остается дома. Причина банальна — Федор уехал в Берлин, и некому за мной присматривать, но я все равно радуюсь этому удивительному совпадению, словно ребенок.

Мы долго гуляем по городу. Держимся за руки, как настоящая пара. На набережной ловлю себя на том, что попросту не могу прекратить улыбаться. В груди все бурлит от счастья. Никогда еще такого со мной не происходило. Никогда!

— У меня красивые губы? Тебе нравится меня целовать? — преграждая путь, задираю голову и заваливаю Гордея провокационными вопросами. Он все время молчит, а я не могу без слов. Наверное, в этом вся я. Без того ведь знаю, что нравится. Губы у меня практически постоянно теперь припухшие. Целует железный человек ночи напролет. В течение дня в зеркале себя ловлю и сразу вспоминаю, что творили вместе. От этого в животе все клокочет, а грудь воздушными пузырьками заполняется. — Таи-и-и-р-р… Ну, скажи, что у меня красивые губы.

Этот характерный прищур, вызывающий у меня полчище колких мурашек. Этот хищный, звериный взгляд, заставляющий сердце замирать перед новым безумным стартом. Это негласное головокружительное обещание.

— У тебя вкусные губы, — тихо произносит Тарский.

И скопившееся волнение вырывается из моей груди звонким дребезжащим смехом. Отбивается от жесткого мужского подбородка, когда Гордей притягивает меня ближе к себе.

— М-м-м… И красивые? — не могу остановиться.

Все мне мало.

— Красивые.

— Ах, — театрально вздыхаю. — Нет слов, как приятно!

— Не может быть, — с привычным спокойствием замечает он.

— Что?

— Что у тебя нет слов.

— А-а, ну, да, — снова смеюсь. — Это я поспешила тебя обрадовать. Есть, конечно! Я бомбически, нереально счастлива!

Гордей в противовес моей беззаботности смотрит как-то слишком серьезно.

— Замерзла? — спрашивает и, не дожидаясь ответа, притягивает к себе под пальто. Машинально скользнув руками, попутно натыкаюсь на кобуру, но отбрасываю подкрадывающиеся дурные мысли. Просто утыкаюсь лицом в каменную грудь и прижимаю ледяные пальцы к горячей спине. Дышу глубоко и неторопливо. Слушаю размеренный и мощный стук сердца. — Как у тебя с Федором?

— Нормально, — пожимаю плечами. — Учит меня польскому. Вчера я даже сама обратилась к продавцу на рынке. Вот еще… Запомнила… — дыхание от волнения вдруг резко сбивается. Но я все равно шепчу: — Кохам че[6].

Ничего нового, но мне чудится, будто сердцебиение у Тарского сбивается. Ну, или мне просто хочется, чтобы мои слова производили на него такой эффект.

— Этому тебя тоже Федор научил?

— Ну, да, — тяну растеряно, но отчего-то улыбаюсь. — Я попросила перевести некоторые фразы. Еще песню одну учу, но это потом… Пока коряво получается.

Тарский совершенно точно издает короткий отрывистый смешок. А потом… Он что-то говорит на польском, а я, черт возьми, не понимаю ни одного слова.

— Что? — пытаюсь не суетиться, но вряд ли удается. Слишком сильно меня волнуют тон и хрипота. Грубый голос Тарского как будто мягче, и все эти «ш-ш-ш»… Либо я отчаянная фантазерка, либо он действительно произнес нечто важное. — Что это?

— Выучишь, узнаешь.

— Но я не запомнила!

На эмоциях отстраняюсь. Возмущаюсь и пытаюсь по его лицу что-то понять. Бесполезно.

— Я тебе потом повторю.

— А сейчас нельзя? На русском, блин! По-нашему, — выпрашиваю, а ему хоть бы что! — Таи-и-и-р-р… Ну, пожалуйста…

— Переводить нельзя.

— Прям военная тайна, — бубню разочарованно и уворачиваюсь от поцелуя в нос.

— Именно.

Делаю глубокий вдох и возмущенный выдох. Еще что-то сказать не успеваю. Тарский закрывает мой рот своим. Поддаюсь, конечно же. Принимаю его горячий язык. Он так контрастирует с холодными губами, что вызывает дрожь. Напор, дыхание, волнующая влага, вкус — становлюсь зависимой. Невозможно насытиться этой лаской. Хочется, чтобы длился этот контакт бесконечно. Особенно, когда улавливаю реакции Гордея. Научилась читать по самым незначительным деталям — напряжение в мышцах, утяжеляющееся дыхание, мурашки, требовательный и нарастающий в процессе голод. Пронимает его так же сильно, как и меня. Я вздрагиваю от каждого движения его языка, внутренне замираю и взрываюсь, словно фейерверк.

Когда размыкаем губы, часто дышу и подрагиваю.

— Замерзла? — дыхание Тарского тоже сбивается.

Улыбаюсь и мотаю головой.

— Наоборот. Жарко стало.

Реакцию по глазам читаю. Яркая вспышка в потемневших глубинах. В остальном, как обычно, невозмутим.

— А завтра ты будешь дома? Или поедешь в Берлин?

— Поеду.

Ежусь, как будто от налетевшего порыва ветра. На самом же деле изнутри пробирает.

— У тебя ведь все хорошо?

— Все под контролем.

— Не обманываешь?

— Катя, — выдыхает и паузу какую-то берет. У меня в этот промежуток едва укладываются допустимые сердечные показатели. — Ты же понимаешь, что на каком-то этапе могут случиться сложности? Понимаешь. Ты девочка эмоциональная, это мы знаем, — снова эта напряженная пауза. — Я многое могу просчитать и предвидеть, но порой самый жесткий выход является самым безопасным. Помни это, Катя. И при любых раскладах, несмотря ни на что, верь мне. Мне, — акцентирует и настаивает. — И в меня. А не тому, что увидишь и услышишь.

— Пугаешь, Тарский, — шепчу сипло, едва слышно. Стараюсь смягчить улыбкой, для себя в первую очередь. — Пугаешь.

— Это жизнь, Катя. Она далека от сказки. Случается всякое. Волноваться на ровном месте, безусловно, не стоит, — выдерживает паузу, как всегда, когда хочет подчеркнуть важную фразу. — Сейчас не думай. На потом отложи. Запомнишь?

Киваю без колебаний.

Я смогу. Смогу.

Раз, два, три…

Сглатываю, набираю полные легкие воздуха и делюсь своими собственными мыслями:

— Иногда жизнь — самая настоящая сказка. Как сейчас. Немножко жутковатая, но сказка. Братьев Гримм, знаешь? У них есть такие, атмосферные и тяжелые, но от этого не менее волшебные, — громко перевожу дыхание. — С тобой так же, Тарский. Порой страшно, капец — почти падение с обрыва. Кажется, сердце разорвется. А потом за спиной будто парашют раскрывается. По инерции встряхивает, и все — ты уже паришь над облаками. В груди так… — замираю, подбирая описание. Таир внимательно слушает, не сводит с меня взгляда, но я в этот миг сосредоточена только на своих ощущениях, потому снова улыбаюсь. — Так… щекотно-щекотно, — выдыхаю с восторгом.

Комментариев своему выплеску со стороны Тарского не получаю. Зато вечером, после ужина, который он для нас сам приготовил, уже в спальне Гордей подходит со спины и просит меня убрать волосы. Повинуясь, прикрываю глаза. Кожи касается прохладный металл.

— Что это? — руки дрожат, когда приподнимаю и трогаю пальцами повисшую на тонкой цепочке серебряную ладанку.

— Подарок.

Щелчок за спиной свидетельствует о том, что он более чем успешно вручен. Сказать, что я удивлена — ничего не сказать. Подарков не ждала и… Почему-то сейчас тянет расплакаться. Причем так конкретно — навзрыд. Дура потому что, слишком тронута вниманием.

— Ты веришь в Бога? — спрашиваю, чтобы как-то переключиться.

Успела обернуться к Гордею лицом, но в глаза взглянуть еще не решаюсь. Изучаю лик Богородицы.

— Я верю в себя. Но тебе защита не помешает.

— Сам не веришь, но меня вверяешь.

Все, на что я сейчас способна — юморить. Только Тарский предельно серьезен. Замечаю это, когда поднимаю взгляд.

— Моя бы воля, никому бы не доверил. Ни Богу, ни черту.

— Но из двух зол… — усмехаюсь я. — Понимаю.

— Меня учили, что он есть, — негромко проговаривает. — Надеюсь получить доказательства.

— А ты…

— Я не смогу всегда быть рядом.

Сердце тревожно толкается. Это вроде как не новость. Но из его уст под этим взглядом меня словно ледяной и колючий дождь по спине бьет. Пробирает до дрожи.

— Понимаю.

Гордей больше ничего не говорит.

Целует… Целует жарко. Прогоняет то, что у нас по устной договоренности будет «потом». Сейчас… Сейчас все чудесно. Плавит… Плавит естественные защитные покровы.

Раз, два, три…

Сливаемся… Сливаемся в одно целое.

— Кича-кича[7]? — повторяю за Федором. Зажмурившись, морщусь и мотаю головой, словно мне газировка ударила в нос. — Забавно! Ну, забавно же, — хохочу. — Мне определенно нравится польский! Кича-кича… Кича-кича… — повторяю вновь и вновь, чтобы запомнить.

Не то чтобы умение подозвать кота выручит меня в сложной ситуации… Просто это так мило и одновременно дерзко звучит. Я учусь быть серьезной и предусмотрительной, но не действовать же теперь во всем исключительно по расчету.

Зато Федору со мной весело. Иногда мне даже кажется, что его отношение выходит за рамки дружбы. Нет, ничего лишнего он себе не позволяет, только вот взгляд… Не знаю, как на это реагировать, поэтому чаще всего делаю вид, что не замечаю ничего особенного.

В один из дней, едва Тарский уезжает, Федор обращается ко мне со странной просьбой.

— Ты помнишь того мужчину? Карла?

— Конечно, — отвечаю, сходу ощущая дискомфорт и тревожность.

Плохое не люблю вспоминать. Вот и тот вечер просто перечеркнула, не возвращалась ни разу с момента переезда.

— А ты могла бы его нарисовать?

Изначально этот вопрос вызывает у меня ступор. Я рассказывала Феде о том, что обладаю своего рода уникальной особенностью: быстро и достаточно подробно запоминать увиденное. И сейчас он желает получить портрет этого мужчины. Только вот в рисовании я слабо продвинулась. Повторяла лишь то, что писала мама. Мне казалось, это легко, потому что ее работы я помню детально, буквально по штрихам. Пару дней назад попробовала писать красками, и опять-таки получилось только потому, что я «видела» ключевые моменты и самые выразительные мазки. Рисовать с натуры не пробовала никогда.

— Это все-таки он? Тот, кто вам нужен?

— Да. Мы получили подтверждение. Но возникла новая проблема. Гордей проверил всех мужчин с именем Карл, которые находились в «Комнате» в тот вечер — мимо. Затем он перебрал всех членов клуба с этим именем — снова ничего.

— Карл оказался не Карлом? — озвучиваю свои догадки. — Он представился другим именем.

— Именно. Поэтому сейчас нам нужен какой-то крючок, чтобы выйти на его след. Портрет пришелся бы очень кстати, — взгляд Федора меняет свою интенсивность. Становится настолько мягким, что мне даже неловко. — Если тебе тяжело вспоминать…

— Нет, — поспешно отмахиваюсь. — Все нормально. Я попробую.

Ничего запредельно ужасного со мной там не произошло. И если я могу помочь, то готова жертвовать многим. Лишь бы все это закончилось, и мы с Гордеем скорее вернулись в родную страну.

Садимся с Федей на пол у журнального стола. Я прикрываю веки, позволяя сознанию вытянуть из закромов памяти лицо того мужчины. Получается довольно быстро, без особых ухищрений. Перед мысленным взором четко и ярко формируется образ. Прилагаю усилие лишь для того, чтобы задержать визуализацию.

Пару минут спустя распахиваю глаза и прижимаю грифель к листу. Рука движется сама собой. Периодически дышать прекращаю, настолько сосредоточена на работе. Черточка за черточкой, формируется портрет. Федор все время молча следит за процессом. Я даже забываю, что он находится рядом. Себя физически не ощущаю. Один сплошной поток подсознания, пока не приближаюсь к финишу.

— Кажется, готово, — рука с дрожью стынет над листом.

— Хорошо, Кать, — шепчет Федор. — Очень хорошо.

— Правда? — спрашиваю зачем-то, хотя сама вижу, что удалось передать образ практически с фотографической точностью.

— Я возьму?

Кивая, позволяю Бахтиярову подтянуть рисунок к себе. Долго молчит, разглядывая портрет.

— Его глаза… — шепчу я, не в силах уцепиться за какую-то ускользающую мысль. — Я их где-то видела, — неосознанно растираю виски. — До «Комнаты»… Какая-то чертовщина…

На щеках и шее Федора проступают красные пятна. Шумно вздыхает, прежде чем посмотреть на меня. Почему? Очень странная суетливость с его стороны.

— Ты отлично поработала, Катюш, — прячет рисунок в папку. — На этом все. Закроем тему.

Помимо воли задерживаю на нем взгляд, он же свой вдруг отводит.

Что такое?

Стараюсь переключиться и не думать обо всей этой ситуации. Мне это ни к чему. Не хочу зацикливаться на плохом, но реакция Тарского снимает с меня последнюю шелуху и скручивает нервы в один тревожный узел. Едва Федор показывает ему портрет, меняется в лице. Без какой-либо выразительной мимики мрачнеет на глазах. Взгляд сгущается и темнеет, становится до жути холодным.

— Катя, выйди, — бросает мне и поворачивается к Федору.

Повинуюсь, чтобы не накалять атмосферу еще больше. Однако обрывки напряженного диалога все равно улавливаю.

— Я просил ее больше не вмешивать, — цедит Таир таким жестким тоном, что я вздрагиваю и покрываюсь с ног до головы мурашками.

Не представляю, как там Федор держится.

— У нас осталось мало времени, — говорит вроде как спокойно. — Ты же «перебрал» всех Карлов. Этот черт представился не своим именем, как его еще найти? С портретом у нас есть хоть что-то. Завтра подключим остальных, кто-то его обязательно узнает…

— Она не должна была это вспоминать, — с тем же давлением. — Ты же осведомлен относительно, — пауза настолько длинная, что мне кажется, будто я просто не слышу продолжения, — всех тонкостей.

— Мы поговорили, и Катя согласилась помочь.

— Согласилась, блядь, — после этого следует глухой удар, и я снова вздрагиваю. Надеюсь, что этот выплеск достался только столу. Судя по характеру звуков, он там точно задействован. Вопрос лишь в том, не послужил ли Федя проводником. — Если ее «понесет», голову с тебя сниму.

Что это значит?

Начиная слишком сильно волноваться, решаюсь все же выйти обратно. Сталкиваюсь с Бахтияровым в дверях кухни. К счастью, он невредим и направляется домой. Дурацких вопросов не озвучиваю. Просто прощаюсь и желаю доброй ночи. А вот грозит ли покой мне, только предстоит выяснить.

— Катя, иди, ложись. Я скоро буду.

Все это Тарский выдает, не глядя на меня. Курит у открытого окна. Вместе с дуновением промозглого ветра физически ощущаю и его ярость.

— Ты сердишься на меня? — не могу не спросить.

— Нет.

— По голосу не скажешь.

— Я сержусь не на тебя, — поясняет. Затягивается и повторяет на выдохе чуть сипловатым голосом: — Иди спать, Катя. Мне нужно побыть одному.

— Нет, не нужно, — впечатываюсь ему в спину.

Скользнув ладонями под руки, прижимаю их к напряженной груди.

— Катя, — выдыхает и на мгновение цепенеет, не выдавая ни слов, ни эмоций.

— Позволь мне просто постоять с тобой. Обещаю, не буду ничего спрашивать.

Хотя внутри меня уже зерна посеяны. Хочу понять, что все это значит. Хочу и боюсь. Гордей просил верить ему и в него. Наверное, этот момент один из тех, в которые я должна закрыть глаза и падать. Он не позволит разбиться.

Его грудь медленно вздымается на вдохе и так же медленно опадает. Знаю, что это отмашка одобрения, и расслабляюсь. Не прогонит. Так и стоим — неподвижно и молча. Лишь повышенный тонус внушительной мышечной массы выдает напряжение. Брошенная в пепельницу сигарета догорает впустую. Вот бы с эмоциями, как с табаком — дотла. Нет, их нам приходится прорабатывать самостоятельно.

Когда Гордей расцепляет мои занемевшие ладони и оборачивается ко мне лицом, неосознанно вздрагиваю. Иногда меня разбивают сомнения. Начинает казаться, будто он угождает мне, чтобы спасти от безумия. Но потом я ловлю этот взгляд, и все — душу сворачивает трепет. Снова верю в то, что между нами все взаимно.

— Значит, ничего не спросишь?

— Ты можешь ответить?

— Нет.

— Зачем тогда мне спрашивать?

— Сама что думаешь?

— Не думаю. Не хочу думать.

Вижу, что его еще не отпустило окончательно. Лишь первая волна схлынула, позволив говорить и двигаться без откровенной агрессивности. Вот только внутри еще кипит.

Ничего не говорю, когда резко подхватывает на руки и так же грубовато отбрасывает, усаживая на стол. Молчу, скрещивая лодыжки и впиваясь ладонями в крышку, пока Гордей достает из шкафчика бутылку вина.

С тихим хлопком выдергивается пробка. Бокал один — для меня.

— Это что — успокоительное? — нервно шучу, прежде чем отпить. — Или снотворное? — смех получается с хрипловатыми нотками.

— Обезболивающее.

— М-м-м… Лечишь меня? — еще один глоток.

Напрягаюсь, чтобы не поморщиться от терпкости — слишком много хлебнула.

— Притупляю чувствительность. Могу быть грубым сегодня.

Дрожь по коже. И следом — жар.

В горле ком. И взгляд отвести сил нет.

— Я готова.

— Еще нет. Допивай. До дна.

Ради Бога…

Я лишь от его взгляда и прозвучавшего предупреждения во всех местах взмокла.

Ради Бога…

Махом опрокидываю и отставляю бокал за спину.

— Теперь? — голос звучит приглушенно, скачками — из-за участившегося дыхания.

Голова кругами идет. Не уверена, что от одного вина.

— Сейчас проверим.

— Снимай, — глухо ударяется мне в висок. — Все снимай.

Не пытаюсь торговаться. Подчиняюсь без какого-либо лукавства, выказывая готовность позволить ему сегодня все, что потребует. Это не игра. Это самая настоящая жизнь. Здесь и сейчас. На пределе.

Собственное потяжелевшее дыхание становится для меня слишком громким. Забивает слух, расщепляя другие звуки. Шороха своей одежды не улавливаю, хотя стягиваю предмет за предметом, действуя быстро и без остановок. По всему телу пьянящими отголосками идут отрывистые удары сердца. Кажется, что оно размножается на сотни маленьких чувствительных импульсов.

Раздевшись, застываю в той же позе, что держала до этого. Вцепляясь пальцами в столешницу, смотрю прямо в лицо Тарскому и позволяю себя разглядывать. Электричество в кухне выключено пару минут назад — уверена, что лампочки еще не остыли. Не беря в расчет заглядывающую в окно луну, освещение крадется из коридора густой желтой полосой. До нас не дотянуться ему, но видеть друг друга позволяет в мельчайших деталях. Это будоражит, так как погашен свет не для того, чтобы что-то скрыть. Думаю, своего рода нагнетание и обострение чувств. Работает.

Сидеть вот так на столе перед Тарским абсолютно голой — все равно, что забраться к зверю в клетку. Именно так это ощущается сейчас. Страх провоцирует выброс адреналина в кровь, простреливающими толчками разгоняет ее по неподвижному телу, однако это чувство слишком слабо против всего остального, что бродит внутри меня. Не дотягивает до той черточки, за которой возникает желание бежать. Нет, напротив, я жду этой близости.

Горячие ладони ложатся мне на бедра и, не распределяя силы, до боли жестко их сжимают. Нельзя сказать, что Тарский себя не контролирует. Действует грубее обычного, потому что нуждается именно в таком контакте сейчас. Раздвигая мои бедра, дергает ближе к краю стола, идеальную высоту которого нам уже довелось познать.

Звякает пряжка. Скрежещет молния. С шорохом расходится и съезжает ткань.

Все как-то слишком резко и чрезвычайно остро воспринимается. Меня потряхивает. Черт, да меня натуральным образом колотит.

Мельком вижу член, когда Гордей спускает белье. Толстая головка поблескивает и раскачивается в неоновых световых заломах любопытной луны. Судорожно вдыхаю и машинально развожу бедра шире. Подставляюсь, маня его своей растаявшей женственностью. Еще немного — буду капать возбуждением на стол. Соприкасаемся плотью — Тарский это чувствует. Жестко втягивает пряный аромат и врывается в мое тело. Резко и яростно. Одним мощным и глубоким толчком. Не заполняет, а натягивает, выбивая нас обоих за границы физического комфорта. Все, что он делал раньше… В общем, в прошлые разы столько силы в нем не кипело, столько он ее в меня не вкладывал. Сейчас же кажется, будто сам Таир стал больше, а я, напротив, мельче и уже. Страх, расталкивая закостеневший восторг, извивающейся змейкой выползает из зоны отчуждения и, опутывая бешено колотящееся сердце, занимает почетное первое место.

Гордей же, пробив дно моей чувственности, за чертой боли замирает. Считывает мои реакции и прощупывает границы дозволенного. Похоже, зря я понадеялась, что повышенное состояние возбуждения и обилие смазки смягчат агрессивное вторжение.

Его уже слишком много.

— Кричать будешь?

— Надо?

Понимаю, что это последняя возможность его остановить. Дальше таких шансов он мне не предоставит. Понимаю и не знаю, что делать. Гордей как-то сказал, что терпеть и принимать больше, чем могу выдержать, я не должна. Если сейчас попрошу, он покинет мое тело. Просто покинет, потому как к другому контакту явно не готов. Ему нужно именно так — грубо и жестко. Ему это нужно…

— Катя?

Ноги дрожат, как никогда прежде. Они сейчас словно отдельно от меня существуют, не могу унять или хоть чуточку притупить эту тряску. Чтобы как-то зафиксировать, поднимаю их и упираю пятками в край стола.

Взгляд Тарского становится еще гуще и темнее. Выказывая одобрение, перехватывает своими руками мои бедра чуть выше коленей. Прижимает их к своим бокам.

— Катя?

— Да… Давай…

Успеваю вцепиться руками в мощную шею и вдохнуть родной запах. На первом же толчке вскрикиваю и раздираю ногтями напряженную спину. Пауз нет. Гордей со старта двигается непрерывно, в который раз заставляя усомниться в своей принадлежности к человеческой расе. Сейчас он действует, будто какой-то совершенный технический механизм. Я до этого не представляла, что такая скорость и бесперебойная сила возможны. У меня клацают зубы и вырываются странные звуки. В голове творится полнейшая каша, внизу живота — пожар. По лицу катятся слезы, по телу — пот. Я уже не понимаю, больно мне или все же приятно. Сейчас происходящее действительно ощущается грязно и жестоко. Тарский даже не целует меня. С таким темпом это физически невозможно. Но он трется о мое лицо своим и… словно животное, нюхает меня.

Не знаю, в скорости ли дело, в грубости или новом угле проникновения, а возможно, работает все вместе взятое, но его член задевает какую-то новую точку внутри меня. Натирает и воспаляет, с каждым новым толчком увеличивая ее поразительную чувствительность. Она будто растет в объемах. С последующими выпадами простреливает током, скручивая все мои внутренности в пылающий моток.

— О Боже… О Боже… О Боже…

Рывками горланю, беспорядочно что-то вещаю и хаотично дергаюсь в его руках. Превращаюсь в нечто бессознательное, трескучий оголенный нерв, существо, зацикленное исключительно на плотском удовольствии.

— О Боже… О Боже… О Боже…

Оргазм сметает ошеломляющей волной удовольствия, оно в прямом смысле выплескивается из меня теплыми брызгами. Тарский впервые за всю близость стонет, но темпа не сбавляет. Взбивает и расплескивает его между нашими телами.

Лишь когда я, продолжая пульсировать и дрожать, теряю силы кричать, резко останавливается. Ловит ладонью мой затылок, рывком притягивает к себе и целует.

Очевидно, мое сердце не разорвалось раньше, чтобы сделать это сейчас.

Тарский напирает жестко, но вместе с тем столько чувств в эту любовную ласку вкладывает, что я теряю последние точки опоры. Себе не принадлежу. Лишаюсь контроля над физической оболочкой. В порыве объять необъятное, разлетаюсь и заполняю собой все пространство.

Наверное, я пьяная. От любви и от Тарского, конечно. Вино — плацебо.

Тарский же пьет меня. Поглощает. Кажется, так же дуреет. Я подставляюсь, давая ему максимум, помогая утолить эту жажду. Он своего пика удовольствия еще не достиг. Кипит изнутри — каждой клеточкой это чувствую.

— Порядок? — все, что спрашивает, отрываясь.

Мои пятки соскальзывают со стола. Руки безвольно опадают. Я ведь понимаю, что это только начало.

— Да, — даю севшим голосом отмашку.

Гордей выдергивает член и стягивает меня на пол. Разворачивая, укладывает на столешницу грудью. Соприкоснувшись с твердой и прохладной поверхностью, вздрагиваю и шумно цежу воздух. Задерживаю дыхание и замираю, когда Тарский трогает между ягодиц. Вскрикиваю, когда вновь заполняет собой. Внутри все еще горит и пульсирует после первого оргазма, а я уже подбираюсь к следующему.

Не думала, что в этом положении все ощущается острее. Так он меня еще не брал. То, что он делает, вроде как смущает и одновременно возбуждает. Очень сильно возбуждает.

— Боже, да… Боже, еще… Боже…

Голос с хрипом выдает какие-то слова, для стонов он давно сорван. Сознание затягивает гул, перед глазами начинает искрить.

Тазовые косточки на каждом выпаде Гордея ударяются в тупые края столешницы, но я на этой боли сейчас не могу сконцентрироваться. Мне на нее плевать. Слишком много удовольствия захлестывает. Прикрывая веки, издаю какие-то крякающие и булькающие звуки. Тону в горячих волнах наслаждения. Захлебываюсь.

Чувствую ладони Тарского на своей спине, ягодицах, между ними… Не противлюсь ничему, даже когда он вдавливает в мой анус палец. И двигается, двигается… Второй оргазм, как облегчение. Стекает с моего тела, будто горячая и липкая масса. Лишает уже не просто сознания, превращает меня в какую-то бестелесную материю.

Не знаю, сколько секунд, минут или часов плаваю в этом забытье. Чувствительность возвращается с грубым и протяжным хрипом Гордея. Вздрагиваю и сдавленно стону, ощущая на спине и ягодицах брызги семени.

Но и это еще не конец. В три глотка воздуха отдышавшись, Тарский сгребает меня на руки и направляется в ванную. Стоять я не способна, он это понимает. Придерживает у стены.

— Порядок? — даже шум падающей воды не скрадывает хрипоту его звенящего от напряжения голоса.

Знаю, что это лишь короткая пауза перед следующей скачкой.

— Да… — выдыхаю, встречая темный взгляд. — Но завтра ко мне не подходи.

Улыбается, вырывая у меня этой редкой эмоцией сердце.

— Договорились.

В душе мой голос окончательно садится. Впопыхах утоляю жажду на кухне, не замечая терпкости вновь предложенного Тарским вина. Последующая близость на контрасте со всеми предыдущими губительно тягучая. Пронизывает плавными толчками, словно слабыми разрядами тока. Вызывает мелкую пьянящую дрожь в теле. Позволяет восстановить силы и поймать трепетную негу наслаждения.

— Я тебя люблю… — в этот раз нет криков и громких стонов, лишь тихий шепот. — Люблю тебя… Люблю…

Таир ловит мои признания губами. Ласково лижет мой рот. Терзает влажными поцелуями подбородок и шею.

Эта ночь кажется бесконечной, ведь оставляет он меня в покое только на рассвете. Слышу, как одевается, но разомкнуть глаза уже не получается. Даже когда чувствую, как прижимается к моему рту в прощальном поцелуе.

— Кать, Катенька, Катюша, дышишь?

На слова сил нет. Просто вытягиваю губы и дую ему в лицо.

— Да, реакции на месте, — смеется, а я покрываюсь мурашками. — Скажешь мне что-то?

Мотаю головой, припадая плотнее к подушке. Чудится, словно проваливаюсь в невесомость.

— Ладно, — и снова задерживается. — Я уехал, заяц. До вечера, — последнее, что я слышу, перед тем как на полдня отрубиться.

Но вечером Тарский домой не возвращается.

Скрежещущая трель телефона застает меня посреди сеанса гипноза, который я пытаюсь провести над сидящим за окном голубем. Вообще-то принимать звонки мне строго запретили, но Федя как раз вышел, а я не могу сдержать воодушевления, думая о том, что это может быть Гордей.

— Халло? — выпаливаю и замираю бездыханно. В трубке слышится треск, а затем… игривое насвистывание. Мелодия знакомая, но в тот момент сосредоточиться на ней не получается. — Халло? Слухам? — повторяю несколько раз, каждый раз раздраженнее и требовательнее, но насвистывание не прекращается.

Честно говоря, подмывает хорошенько выматериться. На нашем, естественно. Зато звонившему, похоже, весело. Оборвав свист, мужчина мерзко гогочет. Пока я сражаюсь со своим характером, вызов, к счастью, завершается. Шпарит по накаленным нервам короткими гудками. Возвращая трубку на телефонный аппарат, отмечаю дрожь в руках и ускоренное сердцебиение.

«Просто кто-то ошибся», — убеждаю себя.

Однако Федору о звонке отчего-то решаю не говорить. Сначала колеблюсь, а потом он выбивает меня из равновесия сообщением, что Гордей не приедет, и я попросту забываю об этой ерунде.

Сплю ужасно. Еще и мужчина этот снится… Карл, который не Карл. Преследует почему-то не просто его образ, только взгляд. Я ведь хорошо его помню, но во сне вижу лишь глаза, остальное размыто.

Федя заверил, что у Тарского все хорошо, но я не могу избавиться от тревоги. Да и спать без него отвыкла. Сную по квартире. Свет не включаю — Бахтияров дрыхнет на диване, храпит на всю гостиную. Я же, как приведение — туда-сюда. От одного окна к другому. И так до самого утра.

В какой-то момент понимаю, что с Гордеем так будет всегда. Отца тоже никогда дома не было, но за него мне не приходилось столь сильно беспокоиться. Должно быть, в своей родной стране я саму опасность воспринимала трезвее. Там много союзников, все кругом схвачено. Тут же… Я не знаю, кто друг, а кто враг.

Таир, Таир…

Ну, почему он не позвонил мне? Если бы я услышала хотя бы его голос, уверена, было бы гораздо легче.

«Верь мне и в меня…»

Я стараюсь. Скоро все это закончится, и мы вернемся на родину. А там… Я уверена, Тарский с папой сумеют договориться. Между ними всегда было уважение и понимание. Если я попрошу, раздел власти разрешится мирно. Гордей ведь не какой-то стервятник, у него есть принципы. А папа… Не может он пойти против моих интересов.

День проходит не легче. Под вечер готова плакать от бессилия. Задавить слезы получается только злостью.

Ну, вот что, ему трудно позвонить???

Нет, парочка горячих капель все же стекает по щекам. Я их сердито размазываю и смотрю обвинительно на ни в чем не повинного Федора.

— Так ведь нельзя… Нельзя так, — голос предательски дрожит. — Он должен позвонить, правда? Позвонит?

— Я не знаю, Кать.

Вижу, что и сам как на иголках вторые сутки.

— Бедный ты, Федя, бедный, — выговариваю, не определяясь с интонациями: то ли ругаю, то ли проявляю милосердие. — Не повезло тебе.

— С чем?

— Со мной.

— Не выдумывай, — у него еще хватает благородства улыбаться.

— Раз ты знаешь Тарского с пеленок, расскажи мне о нем что-нибудь позитивное, — пытаюсь переключиться, иначе точно выйду из берегов. — Он ведь был маленьким? Он правда был маленьким?

Бахтияров смеется.

— Соразмерно со мной он всегда был как двустворчатый шкаф против тумбочки. Но судя по тому, что мы оба посещали сад, он все же был ребенком.

— Слава Богу! А то я иногда думаю, что он прилетел с какой-то другой планеты.

— Если и прилетел, то в младенчестве.

Тут уже вместе смеемся.

— А у Тарского раньше были отношения? Ну, в смысле — прям серьезные? — спрашиваю для себя самой неожиданно.

Будто мало мне переживаний, я решила еще и ревностью озадачиться.

— Ничего такого не припоминаю, — пожимает Федя плечами.

Вижу, что не лукавит. И раз уж мы ступили на тропу откровенности, спрашиваю следующее:

— Почему он так разозлился из-за этого рисунка? Как это связано со мной?

Вот после этого вопроса Бахтияров отводит взгляд и готовится изворачиваться.

— Там до рисунка проблем хватало, — проговаривает то, что я чувствовала. Накопилось? — Плюс Гордей не любит, когда что-то происходит за его спиной. Надо было мне спросить у него.

И все же это не все. Я уверена, что существуют серьезные причины. Раздосадованно качаю головой.

— Федюня, я слышала, что он говорил, — ставлю перед фактом. — «Если ее «понесет», голову с тебя сниму», — сама не ожидала, что эта фраза настолько врежется в память. — Это обо мне? Что значит? — по коже озноб проносится.

Лицо Федора приобретает пунцовый оттенок.

— Сложный момент, — бросает неопределенно.

Знаю, что именно он может дать мне ответы, стоит только надавить. Но, по правде, не могу понять: нужно ли мне это? Почему-то есть ощущение, что эта информация неприятная. Готова ли я к ней? Не уверена. Да и… Как-то все это неправильно: снова поднимать эту тему в обход Тарского. А как правильно — не знаю.

— Ладно-ладно, не говори ничего, — порывисто отмахиваюсь. — Давай лучше попрактикуемся с польским.

Какое-то время натуральным образом себя «насилую», пытаясь концентрироваться за новых фразах, тогда как все мысли расползаются и устремляются в одном направлении.

— Надеюсь, мой акцент в польском не столь явен, как твой в русском, — шучу даже. Хотя чувство такое, что на каждом выдохе сердце останавливается — за окном уже темень беспроглядная. Неужели впереди еще одна ночь без Гордея? А если не одна? — Что скажешь?

Федя, конечно, намного добрее меня. Увиливает.

— Слегка заметен на некоторых словах. Вот где окончания — ен и — ом проговариваешь слишком четко. В быстрой разговорной речи поляки сглаживают, как будто бросают на гласной.

— Угу, — киваю. — Замечала что-то такое. Сейчас попробуем.

В груди такой холодец, в голове полнейшая сумятица, а я пыжусь, старательно проговаривая эти слова. Только бы не расплакаться, не захлебнуться в собственной горечи, не поехать кукухой… Знаю ведь не понаслышке, как это бывает.

А потом… Тарский неожиданно появляется, тогда как я уже отчаялась его сегодня увидеть. Разом обо всем забываю. Такой восторг захлестывает, кажется, что вибрации из моей груди воздух колышут. Словно одна я, маленькая часть бытия, мир сотрясаю. Перед глазами все плывет, но это слезы радости. Бросаюсь Гордею на шею. Он обнимает в ответ, и я, подпрыгивая, обхватываю его еще и ногами. Целоваться на глазах у Федора не осмеливаюсь, и пару секунд спустя мой рот вываливает на Тарского тонну информации и миллион вопросов.

Наш чудный сосед, будто предчувствуя грядущий апокалипсис, врубает музыку. Если бы не он, не спастись Гордею от меня. Когда громкость спадает, я уже перегораю и добровольно оставляю мужчин поговорить. А ночью… Тарский снова весь мой.

— Не уезжай больше… Не уезжай, пожалуйста… — бесконечно шепчу между поцелуями.

Понимаю, что прошу о невозможном, и все же не могу удержать в себе. Но Гордей удивляет. Ловит пальцами мой подбородок, смотрит в глаза, словно кипящую смолу в меня вливает.

— С Берлином все, Кать. Тут по месту мелкие дела остались, и полетим домой.

Я дар речи теряю от неожиданности. И снова хочу плакать. Да что ж я за дурочка такая! Все время глаза на мокром месте.

— Правда? Правда-правда?

— Правда.

Можно завалить его вопросами относительно этого Потоцкого.

Где он? Что и как? Зачем? Почему?

Но в тот момент мне важнее, что все позади. Почти. Теперь мы будем много времени проводить вместе, и опасности нет. Нет же?

Витаю в облаках? Пусть. И розовые очки мне сейчас очень нравятся. Уверена, что к лицу мне. Вон как Тарский меня ласкает… Словно так же сильно, как и я его, любит. Любит же? Хоть и не говорит, чувствую. Убеждаю себя, что это гораздо важнее слов.

Еще не осознаю, что вокруг меня разворачивается настоящая катастрофа…

Задержание Потоцкого тихим и мирным, как того требовали в управлении, не получилось. Когда передавали его по официальным каналам, позади семнадцать свежих трупов насчитывалось, а в его загородном доме еще работала группа саперов. Наши имена, как и положено, остались в тени, хотя известие о поимке человека, который организовал и проспонсировал, по предварительным данным, только за последний год больше сотни террористических атак на территории Федерации, обнародовали через двенадцать часов после экстрадиции.

Виктор с Элизой занялись зачисткой остальных, нам же с Янушем вдогонку, как нередко случается, прислали дополнительное задание. Когда увидел локализацию, не удивился, но пришел в тихую ярость.

Polska, Szczecin, ul. Belzacka 79/34[8].

Дали понять, что наше с Катей перемещение не прошло для них незаметно. Само по себе задание плевое, только для того и поручено, чтобы носом ткнуть.

— Уже уходишь?

Не открывая глаза, царевна перекатывается на живот, бесстыдно являя мне свою голую задницу. Неосознанно разбиваю воздух шумным выдохом.

Трудно, оказывается, обзаведясь зазнобой, покидать утром теплую койку.

— Ухожу, — в подтверждение своих намерений резко набрасываю на плечи рубашку.

— Надолго? — проводя рукой по всклоченным волосам, зевает в подушку.

— Не могу точно сказать.

Катя застывает, а потом медленно, словно бы ленясь, оборачивается. Принимая сидячее положение, разводит ноги. Знаю, что делает это ненамеренно, так проще держать равновесие. Особенно после сна. Однако моих похотливых реакций это не умаляет.

— Я тут подумала, — выдыхает и замирает, выказывая волнение. Кажется, словно на ходу составляет какой-то план. — В церковь хочу сходить.

Сведя брови, хмуро смотрю на царевну, пытаясь расщепить посыл.

— Зачем?

— Испытываю непреодолимый порыв исповедаться! День без этого не переживу, — восклицает со смехом.

Не уверен, что после крещения хоть раз посещала церковь. Дурачится или выдает реальные намерения — трудно понять. Именно эта неопределенность вызывает у меня крайнюю степень недоумения.

— Зачем? — повторяю вопрос.

— Ну, как зачем? — поднявшись с кровати, суетливо собирает с пола одежду — что-то складывает на кровать, что-то бросает к двери, чтобы унести позже в ванную. Процесс сдабривает беззаботной на первый взгляд трескотней: — Замолить грехи, м? Все же вне брака предаюсь любви, м? — снова смеется. — Так мне надо. Хочу.

— Катя, — тоном призываю к какой-то серьезности. — Какие грехи, Катя?

— Ой, ты только не волнуйся, — отмахивается с той же беспечностью. Пока я поджимаю губы и давлю раздражение, накидывает халат и, не стягивая полы, подходит ко мне. Обвивая руками мою шею, прямой взгляд не выдерживает. Скашивая его мне на плечо, принимается разглаживать там какие-то маловероятные заломы. — Твоего имени названо не будет. Все в общих чертах, м? Конфиденциально. Я так хочу!

Вроде улыбается, но как-то натянуто. Нет в ней былой легкости. Происходит что-то неладное. Может, действительно эта тема беспокоит?

Ловлю пальцами подбородок, чтобы прекратила, наконец, мельтешить и смотрела в глаза.

— Скажу Федору. Он тебя отведет, — проговариваю, не позволяя разорвать зрительный контакт.

— Сегодня? Хочу на вечернюю службу… — стоит мне прищуриться, как будто оправдываться принимается: — Слышала, что на вечерней службе меньше людей.

— Хорошо.

— Значит, ты все же до вечера не вернешься?

— У меня несколько дел в течение дня. Возможно, зайду между ними.

— А-а-а, — протягивает, словно скрывая истинные эмоции, не определяется, как на самом деле реагировать. — Это хорошо, — улыбается. — Ну, если получится… — нервно сглатывает.

— Что не так? — спрашиваю прямо.

Катя резко меняется в лице, чрезвычайно активно демонстрируя радость.

— Все отлично!

Мне же так не кажется. Сейчас уверен: ее тревожит нечто серьезное. Выдерживая паузу, смотрю на часы. Время поджимает.

— Поговорим, когда вернусь.

Скользнув рукой по щеке, завожу ей за ухо волосы. Катя тотчас поддается этой ласке и, прикрывая глаза, трется о мою ладонь.

— Не хочу, чтобы ты уходил, — именно с этой фразой выдает истинные эмоции. Хмурится и с силой сжимает веки.

Впрочем, быстро возвращает себе самообладание.

— Ты же понимаешь, что я не могу остаться?

Расслабляет лицо, прежде чем медленно открыть глаза. Смотрит на меня и молчит. Долго молчит. Затем вдруг смеется.

— Да… Да, я понимаю, — часто кивает. На вдохе замирает, взглядом какую-то тоску выказывает. — Поцелуешь меня? — выдыхает едва слышно. До того, как накрываю ее рот, добавляет: — Только крепко-крепко.

Сама не двигается. Не отвечает. Не дышит вовсе. Принимая поцелуй, лишь крепко в мои плечи вцепляется. Кажется, что живет этой лаской.

В который раз удивляюсь, с каким креном эта ее податливость и ранимость перекашивают мой внутренний баланс. Сердце, словно колотушка в чашу гонга, гулкими раскатами врезается в ребра. Горячими вибрациями резонирует по мышцам. Нагрузка плевая, а дыхание сбивается и ощутимо частит.

Не должен увлекаться, но на долгое мгновение выпадаю. На слух, на вкус, на ощупь — поглощаю ее.

Провожая меня до двери, Катя снова шутит и хохочет. Прошло чуть больше недели, как я вернулся из Берлина. В последние дни такая переменчивая постоянно, но сегодня уже крайне тревожно все это выглядит. Стараюсь сохранять хладнокровие, чтобы не вызывать у нее еще большее беспокойство. Но выкручивает меня уже настолько, что трогать ее не решаюсь. Когда она, прощаясь, сама делает шаг и повисает на мне, лишь сдержанно скольжу ладонью по спине.

— Пока, — шепчет куда-то в шею.

— Не скучай.

С Янушем встречаемся в кафе. Как и вчера, занимаем столик у окна и продолжаем наблюдение за объектом. Обстоятельная неторопливая подготовка в нашем деле — половина успеха.

— Ну и? Как там твоя Катенька? Оклемалась?

На фоне всего произошедшего и с учетом гнусного характера брата, нет в этом ни грамма банального человеческого участия. Увозя царевну из Берлина, стремился к тому, чтобы как можно дальше находился именно Януш.

Впервые здесь заводит разговор о Кате. Смотрю на него и понимаю, что, несмотря на благополучное завершение предыдущего задания, не поостыла в нем какая-то нехарактерная одержимая ненависть к девчонке.

— Ты отстранен, — спокойно оповещаю, глядя Яну прямо в глаза.

— Что? — судя по прорыву каких-то эмоций, явно не ожидал подобного.

— Ты отстранен, — давлю, не теряя хладнокровия. Давно стоило это сделать. На правах главного обладаю такими полномочиями. — Съезди отдохни. Мозги в порядок приведи.

— Это я… — выдыхает Януш, упирая указательный палец в стол. — Я мог тебя заложить. Я! Но я этого не сделал! Не сливал тебя руководству. А ты…

— Не путай божий дар с яичницей. Я тебя тоже никому не сливаю. Рапорт будет «белым», — жестко останавливаю. — Мозги проветри и психи свои утихомирь, иначе в будущем непременно встанет вопрос о твоей профпригодности.

— Это о моей-то? Так, значит? — на вдохе грудь раздувает — того и гляди пуговицы на рубашке полетят.

— Именно так.

— Что ж… — Ян резко выходит из-за стола, но, обойдя угол, притормаживает. — Либо ты ее вводишь в систему, либо выводишь, — в последнее вкладывает мрачный посыл. Оба знаем, что это означает. — Третьего не дано. Держать одновременно два берега не под силу даже тебе, — глубокая пауза. И после, словно плевок: — Брат.

Вхожу в храм и немного теряюсь. Образа, кресты, высоченный купол, лепнина, обилие «золота», дрожащие огни свечей, церковное пение, дымный запах — непривычная атмосфера. Все время, что длится служба, незаметно изучаю помещение. Людей действительно немного, хоть в этом не солгала. Не считая нас с Федором и батюшки с певчими, в храме находятся еще двое мужчин и пожилая семейная пара.

Несмотря на то, что батюшка читает молитвы на русском языке, понимаю лишь отдельные части пения. Я не научена, в каких моментах должна креститься, а бездумно повторять за другими не решаюсь, поэтому всю службу выстаиваю натянутой струной, сцепив перед собой вспотевшие кисти.

Все еще сомневаюсь, правильно ли я поступаю…

Второй телефонный звонок разрушает тишину, когда я вновь нахожусь в квартире одна.

Так странно это все происходит… Федора будто нарочито выдергивают в этот момент. Пиликает пейджер, он выходит буквально на семь-восемь минут к себе, и вот…

— Халло?

— Здравствуй, Катерина.

Это… Януш.

Я удивлена и растеряна.

— Федя вышел, — сообщаю ему, делая какие-то свои выводы.

Только Мельцаж на это не реагирует.

— Если готова к правде, приходи завтра в церковь на Петраковской, — быстро произносит он.

— Какой еще правде?

— О, поверь мне, Катрин, то, что я скажу, изменит твое представление о многих! Это изменит все.

Звучит пафосно и завуалированно, что вполне в стиле Яна, но… Ему удается меня взволновать.

— И что это значит? — мой голос начинает дрожать.

— Вечерняя служба начинается в пять, я буду ждать тебя за храмом до шести. Естественно, об этом никто не должен знать. Особенно Гордей.

Что? Почему? Что за ерунда?

Они ведь братья. Пусть не родные, Тарский ему доверяет. Раньше часто оставлял меня с ним.

— Я в такие игры не играю, — твердо произношу. — Я доверяю Гордею и ничего у него за спиной делать не собираюсь.

Ответом служит противный смех.

— Наивная глупая девочка… Ты даже не представляешь, кто он. Не знаешь, кто такой Гордей Тарский. Не знаешь, кто ты такая, и почему нам нужна была именно ты, — глумливо бьет словами. — Кроме того… — вновь смеется, тогда как у меня по телу озноб ползет. — Тебе же интересно узнать, ходил ли твой Гордей в «Комнату» после того, как сплавил тебя в Польшу? — беспощадно добивает.

— Говори.

— Не по телефону, Катрин.

— Я не могу выйти из дома одна.

Боже, неужели я думаю о возможности встретиться с ним?

«Верь мне и в меня…»

Но эта адская «Комната»… То, что там было до моего отъезда… Если Гордей еще что-то такое позволил после того, как мы переспали? Допускаю ли я это? Не верю ему? Я не знаю… В тот момент червь сомнений выедает душу. Стоит лишь подумать об этом, сердце кровью обливается.

Осознаю, что Януш расчетливо надавил на самые болезненные точки, но… Добровольно устремляюсь в гостеприимно расставленный капкан.

— На какой улице эта церковь?

Просто схожу и послушаю, что он скажет. Это еще ничего не значит.

— На Петраковской. В храме, сбоку от алтаря, есть подсобное помещение, через него можно выйти на улицу…

Дверь, которая мне нужна, трудно обнаружить. На первый взгляд она кажется частью стены с той же лепниной и прочими кренделями. Если бы Януш не подсказал, не заметила бы, скорее всего.

Осталось придумать, как туда попасть, не вызвав подозрения у Федора.

К сожалению, служба заканчивается быстрее, чем меня осеняет толковая идея. Приходится импровизировать.

— Я хочу исповедаться, — шепчу батюшке, когда люди покидают церковь.

— Исповедь проходит по воскресеньям перед утренней службой.

— Но мне очень нужно сегодня, — настойчиво выговариваю я. — Прямо сейчас, — набравшись наглости, хватаю его за руку. — Я в отчаянии, батюшка!

— Ладно, — кивает, справившись с недоумением. — Пойдем, дочка.

У небольшой трибуны, к которой он меня подводит, оборачиваюсь. Расслабленно выдыхаю, увидев, что Федор занял лавку рядом с каким-то столом. Он ободряюще улыбается мне, я ему — тоже, лелея слабую надежду, что гримаса удачная.

Чувствую себя вселенским злом, запертым в теле нарочито милой девушки.

— У меня так много грехов, — лепечу, чтобы как-то начать исповедь. — Можно перечислять?

— Конечно. Приступай, дочка.

Едва дождавшись одобрения, начинаю нести откровенную дичь:

— Страшно ревную, батюшка! Люблю мужчину вне брака. Так люблю, что убить за него готова! И… Еще замуж за него хочу и пятерых детей.

Бедный священнослужитель. Таких идиоток, как я, ему, очевидно, еще не встречалось. Мой напор и откровенный бред явно приводят его в замешательство, но он все же достаточно быстро с этим справляется.

— Если ты осознала, что является грехом, всей душой воспротивилась этим порокам, ты на пути прощения и очищения.

— Да-да-да, — шепчу не в тему и снова оглядываюсь. Федор на том же месте, пристально за нами наблюдает. — Хочу войти в алтарь! Это поможет мне обрести покой, — дергаю за позолоченный рукав.

Увидев глаза батюшки, мысленно прошу у него прощение. Надеюсь, он не сложит сан после общения со мной.

— Не положено, дочка.

— А рядом с алтарем? — осторожно тычу пальцем в нужную дверь.

— Это подсобка.

— Подходит! Вот мне туда надо. Я через стену напитаюсь. Заведите меня.

Чтобы получить согласие до того, как батюшка придет в себя, вновь хватаю его за руку и сама тащу к злосчастной двери. Помня о неусыпном наблюдении со стороны Федора, создавая видимость каких-то особых обрядов, склоняю голову и накидываю себе на голову кусок вышитой рясы священнослужителя.

— Быстрее, — шепчу достаточно громко и слишком нервно.

Кажется, еще немного, и батюшка вызовет неврологическую скорую.

Господи… Помоги же мне…

Тихо щелкает замок, и я, наконец, оказываюсь внутри небольшого помещения.

— А теперь мне нужно уйти, — сообщаю в ту же секунду, как дверь закрывается. — Вы должны мне помочь. Не выходите какое-то время обратно, чтобы тот мужчина, с которым я пришла, не бросился меня искать. Иначе… — неосознанно отмечаю, что священнослужитель моложе, чем мне вначале показалось. Наверное, у него есть жена и дети. Должен же он сжалиться надо мной. — Я в беде!

— Хорошо, дочка. Я помогу тебе.

С облегчением выдыхаю часть скопившегося напряжения.

— Простите, если оскорбила своими эмоциональными и глупыми речами. Мне жаль… — последнее, что говорю, прежде чем выскочить на улицу.

И едва я хватаю губами морозный воздух, кто-то хватает меня за руку и уволакивает в сторону жилых пятиэтажек. Нет возможности даже пальто застегнуть. Все силы уходят на то, чтобы подавить желание закричать. Пришла ведь добровольно. Хочу получить ответы, иначе уже не успокоюсь. Молчу, пока петляем по улочкам, уходя все дальше от церкви. Но, как только садимся в автомобиль, припаркованный в каком-то закоулке, разворачиваюсь к Янушу и требую:

— Говори. У меня не так много времени.

— Гордей Тарский, — выдает ухмылку, от которой меня пробирает озноб, — агент спецслужбы.

Эта информация — словно ушат холодной воды. Обрушивается, махом сбивая все мысли и чувства. Заковывает тело в ледяную корку. На долгое мгновение умертвляет. Смотрю на Мельжеца без всего живого. Просто смотрю и как кукла хлопаю ресницами.

Когда же грудь обжигает первыми эмоциями, понять и осознать все и сразу не получается.

— Это невозможно… Он у папы… Что за бред? — выдыхаю потерянно. По щеке вдруг тянутся слезинки. Со смешком смахиваю их. Сглатываю. Прочищаю горло от саднящего кома, чтобы иметь возможность что-то говорить. Кажется, без слов не сложу эти пазлы. — Мусор, что ли? Мусор? Нет… Ну, бред же… Мой Тарский из «погонов»? Бред… Бред… Бред… — повторяю бесконечно. — Я не верю… Не верю… — не хочу верить.

— Не просто мусор, — в то время как меня трясет, Януш явно доволен произведенным эффектом. — Майор разведки. Секретные спецоперации.

— Как Джеймс Бонд? — снова смеюсь, хотя мне ни черта не смешно.

— Именно, — восклицает с каким-то скрежещущим весельем.

Секунда тишины, и салон разрывает наш дружный хохот. Гогочем, как обезумевшие, пока из глаз не брызгают слезы. В легких заканчивается кислород, а горло раздирает едкое жжение.

— Не надо так шутить, — сипло прошу я, когда удается успокоиться. Вроде слезы утерла, и смех отпустил, только трясет всю, словно голой на сорокаградусном морозе нахожусь. — Не смешно.

Это просто дурной сон…. Просто дурной сон…

Не хочу, чтобы Януш еще что-то говорил. Хочу, чтобы исчез к чертям и сгорел в аду! Но он говорит.

— Гордей обхаживал твоего отца три года. Все покушения на тебя были провокацией, чтобы вывезти из страны.

— Зачем? — едва нахожу силы, чтобы выдохнуть.

Прижимаю к губам ладонь, иначе кажется, что закричу. А может, стоит… Выплеснуть скопившийся ужас. Вдруг полегчает? Отнимаю ладонь, но крик стынет в груди. Словно булыжник оттягивает легкие и не дает вытолкнуть наружу всю ту боль, что сейчас разрывает.

— Катрин, Катрин… — а вот Януш снова смеется. — Твое личико нужно было для приманки Потоцкого.

— Почему именно я?

Разве он не видит, что я на грани? Разве не может солгать? А еще лучше — заткнуться!

— Потому что Потоцкий много лет был любовником твоей мамочки. А ты, Катрин, на нее так похожа.

Можно ли чувствовать себя хуже? Можно, когда в голове, словно огненные вспышки, загораются образы. Вот откуда я помню эти глаза — мама его рисовала. Лицо другое, но глаза… Содрогаюсь всем телом. Обхватываю себя руками и принимаюсь непроизвольно раскачиваться.

— Это омерзительно… — кричать, к сожалению, так и не получается. Выдыхаю с каждым звуком свою слабость. — Просто отвратительно… «Комната»… Гордей там еще?.. — не в состоянии сформулировать четкий вопрос.

Януш противно гогочет, а у меня в ушах закладывает. И кажется, что вот-вот лопнут перепонки. Если сердце не опередит.

— Врать не люблю. Кроме того отсоса — чист.

Я даже не понимаю, что чувствую после этой информации. Если облегчение, то имеет ли оно сейчас какой-то смысл? После того, что я уже узнала, это ли важно?

Господи, как жить дальше?

— Я тебе не верю… Нет, не верю, — иду в глухую оборону. Веки прикрываю, а перед взором горят глаза того мужчины. Как избавиться теперь? — Зачем тебе все это мне рассказывать? Если бы было правдой, ты бы не выдал Гордея… Ты бы… Я не верю… Не верю…

— Что ж… — впервые отчетливо слышу в его голосе злость. — Поехали. Сама увидишь.

Еще до того, как мы входим в квартиру, которую Януш открывает своим ключом, полученная информация просеивается, становится осязаемой и оседает новыми шрамами на сердце. Из дальней комнаты доносится чей-то жуткий мычащий стон. Движемся на этот звук в кромешной темноте. Под ботинками что-то противно скрипит. По ощущениям кажется, что битое стекло, но проверить — возможности нет. Да и неважно это… На какой-то миг обезумевшие удары сердца становятся всем, что я способна воспринимать.

Не знаю, какие цели преследует Януш. Да и на самом деле никакие доказательства мне больше не нужны. Мы выходим на свет и… Хватает того, что я вижу в глазах Тарского, когда наши взгляды пересекаются.

Он не удивлен, нет. Возможно, ему звонил Федор… Возможно, сам Януш предупредил… Возможно даже, что все происходит по его собственному указанию. Уже ничему не удивлюсь.

«Гордей обхаживал твоего отца три года. Все покушения на тебя были провокацией, чтобы вывезти из страны…»

Едва держусь на ногах. И без того презираю всю эту законную власть. Сейчас же ко всему добавляется удушающее понимание — Тарский меня использовал. Он просто использовал меня. Он меня использовал!

— Я твоя?

— Сегодня станешь…

«Потоцкий много лет был любовником твоей мамочки. А ты, Катрин, на нее так похожа…»

— Верь мне и в меня…

«Твое личико было нужно для приманки Потоцкого…»

— Я люблю тебя! А ты — меня. Признай.

— Признаю…

«Даже твое похищение во Франкфурте — часть плана…»

— Красивая ты… Самая красивая… Красивая моя… Катя-Катенька…

Нет, я не просто презираю «погоны». Теперь я их люто ненавижу!

Голову кружит совокупность жутких запахов — цветочный, железистый и жженой кожи. Краем глаза вижу в центре комнаты привязанного к стулу мужчину, но, честно говоря, сосредоточиться на нем в этой разрушающей ситуации не получается. Не в силах оторвать взгляд от Тарского.

Как ты мог?! Как же ты мог?!

— Мы с Катрин все же решили тебе помочь, — заявляет Януш, разбавляя трескучую тишину тем самым странным смехом. Мне бы впору поддержать его в этом веселье. Вдруг легче станет? Только я ни одну эмоцию не могу высвободить. — Мы ведь одна команда. Правда, Катрин?

Я не отвечаю. Гордей тоже молчит.

«Агент спецслужбы… Майор разведки… Секретные операции…»

Не его действия подтверждают слова Януша, а то, как он держится. Как смотрит на нас… С тем леденящим холодом и ужасающей безжалостностью, которые я впервые увидела в нем после нашего первого поцелуя.

«Я просто делаю свою работу…»

Сейчас это безэмоциональное заявление играет новыми красками. Теперь я понимаю, что Тарский имел в виду каждый раз, когда бросал мне эту фразу. Теперь я понимаю… И это очень больно.

«Как только она будет выполнена, все закончится…»

Улавливаю стон и неосознанно реагирую, переключая внимание на связанного мужчину. Он находится в сознании, но при этом глаза у него мутные. Лишенные какой-либо сознательности, будто пьяные от боли. На лице и на груди алеет несколько отчетливых отпечатков… от утюга. Об остальных методах пыток, которые Тарский на нем испытывал, трудно судить — кожа во многих местах залита кровью.

— Вижу, что тут все, — флегматично протягивает Януш.

Таир отворачивается. Собирает со стола какие-то вещи. Действует вроде как спокойно, но я буквально ощущаю исходящую от него ярость. Защелкнув кейс, он достает из кобуры пистолет, неспешно накручивает глушитель и стреляет этому человеку в голову.

— Да-а… Точно все, — глумливо отбив поклон, Януш направляется к выходу.

Я же еще какое-то время стою. Просто не могу пошевелиться. Как бы цинично это не звучало, смерть меня не пугает. Столько их перевидала… Пугает то, что ждет нас после. Осознаю, что не готова к разговору. Мне необходимо еще время, чтобы полностью принять ситуацию.

Он меня не любит… Любила только я… У него работа… Он меня использовал…

Так больше и не взглянув в лицо Тарскому, разворачиваюсь и выбегаю из квартиры. Не помню, как оказываюсь на улице. Какое-то время даже холода не ощущаю, хотя стоит приличный «минус». Шаги постепенно замедляются. Плетусь, сбивая носки ботинок о мощеное покрытие. Не разбирая дороги, пытаюсь добраться домой. Куда мне еще идти?

Нужно все обдумать и принять какое-то решение. Но думать не получается.

Несколько раз оглянувшись, вижу, что Тарский идет следом. Позволяет мне наворачивать бессмысленные круги по району. Не нагоняет, хотя мой темп и сократившееся расстояние между нами оставляют такую возможность. Не знаю, дает ли он время мне или же использует его, чтобы самому успокоиться. Я больше ничего не понимаю. Боюсь, что никогда и не понимала.

Глупая… Какая же я глупая… Сейчас смешно, когда вспоминаю, как думала, что понимаю, чего хочет Гордей. Конечно же, он манипулировал мной и показывал лишь то, что нужно. Там в «Комнате» его тоже все устраивало… В какой-то момент грудь такой болью сворачивает, продохнуть не могу. Когда же получается это сделать, меня снова пробивает на истеричный хохот. Вместе со слезами выплескиваю острые, словно стекло, эмоции.

Ну, что за наивная идиотка? Как можно быть настолько глупой?

Вот как теперь жить? Как???

Не знаю, что за чудо меня выводит, но спустя какое-то время я все же добредаю до дома. В последний раз оглядываюсь — Тарский совсем близко. Дергаю дверь подъезда и вдруг снова перехожу на бег.

Сердце вылетает. Тело вибрирует от нервного напряжения. Дыхание срывается. Но я не прекращаю бежать по мраморным ступеням наверх. Промахнувшись, с задушенным вскриком хватаюсь вспотевшей ладонью за перила. Замешкавшись лишь на секунду, несусь выше.

Здесь останавливаться нельзя.

Тарский следом поднимается. Нас разделяет какая-то пара пролетов. Уверена, что он зол, и прекрасно осознаю, во что это для меня выльется. Буду ли я сопротивляться? Не знаю, не знаю… Совсем ничего не соображаю.

Ключ в личинку замка с первой попытки не попадает.

— Черт, черт… — отчаянно сокрушаюсь я.

— Цо ту ше, курва, джейе[9]? — гневно ворчит выглянувшая из соседней квартиры женщина.

— Гитлер капут, бабчя[10]! — запыханно выпаливаю и на нервах звонко смеюсь.

Когда, наконец, удается открыть дверь и влететь в квартиру, в безопасности себя не ощущаю. Не пытаюсь баррикадироваться или как-то прятаться. Столкновение неизбежно. Отбрасывая ключи на тумбу, скидываю куртку и ботинки. Машинально цепляюсь взглядом за тонкую «стрелку» на зеленых колготках.

Да плевать уже…

Метнувшись из стороны в сторону, выбираю между кухней и дальней комнатой все же последнюю.

Едва пересекаю спальню, слышу позади себя твердые шаги своего фиктивного супруга. Взвизгнув на эмоциях, со смехом оборачиваюсь. Сердце сжимается и замирает, когда встречаюсь с Таиром взглядом. В груди, словно после разрыва какого-то органа, жгучее тепло разливается.

— Кича-кича[11]… — дрожа от страха, умудряюсь дразнить и улыбаться.

Ничего не поделать. Голову на плаху положу так, чтобы на колени не упасть.

Спиной в шкаф вжимаюсь. Тарский же, в несколько шагов пересекая комнату, прихватывает меня за плечи и буквально вдавливает в лаковое полотнище. Кажется, еще чуть-чуть, и щепки за спиной полетят.

— Я знаю, кто ты, — с жаром предъявляю, глядя прямо в глаза.

Как будто это может послужить аргументом, чтобы пощадить меня… Нет, это движимый инструмент против. Спусковой механизм. Кроме того, он и сам в курсе, что я его раскусила.

— Лучше тебе этого не озвучивать, — предупреждает жестким и приглушенным тоном.

Мои глаза, словно в попытке наглядеться, жадно исследуют свирепое лицо. Даже сейчас больше всего на свете хочу целовать его. Разгладить пальцами залом между бровями и пройтись губами по всему лицу. А потом и ниже… Шею, плечи, грудь, живот… Он ведь мой. Весь мой.

Теперь нет. Возможность упущена. После такого отец никогда не позволит быть нам вместе. Господи, я сама не смогу! Или смогу… Если сейчас снова солжет, если скажет, что все неправда… Что любит меня…

Мне бы помолчать… Да не могу я молчать! Внутри все клокочет.

— Если бы папа знал, никогда бы тебе меня не доверил… Он бы тебя уничтожил… Уничтожит!

— Бога ради, заткнись, Катерина, — рассекает пространство с той же затаенной яростью. — Не сотрясай зазря воздух.

— Иначе что? Меня тоже к стулу пристегнешь и горячим утюгом по лицу прокатишься? А потом пулю в лоб? Так? — лихо вопрошаю. — Когда мы были в Берлине… — голос на эмоциях звенит и резко срывается. Не могу я выговорить! — Тогда? Тогда?!

Глаза не только от страха слезятся. Хочу, чтобы Тарский обнял, к сердцу прижал, сказал, что никуда меня не отпустит. Пусть запрет, силой удерживает, память сотрет… Что угодно, только не разлука.

— Скажи уже что-то! — имею безрассудство ударить его кулаками в грудь. — Гордей… Каменная ты глыба! Отвечай! Меня тоже истязать будешь?

Крупная горячая ладонь, которая меньше суток назад ласкала и доводила до сладкой дрожи, решительно обхватывает мою тонкую шею. Припечатывая к шкафу затылком, фиксирует и полностью обездвиживает.

Инстинктивно дышать перестаю, но вынуждаю себя смотреть в затянутые бурей зеленые глаза.

У него там тоже война. Меня сокрушает.

Я сдаюсь. Ну же… Забирай.

За прошедшие пять месяцев столько всего вместе пережили. Неужели для него ничего не значит?

Пока я себя на лоскутки рву, Тарский продолжает затягивать тишину. Как же это невыносимо!

— Будешь мучить, значит… — саму себя оглушаю догадкой.

Таир на какое-то мгновение прикрывает веки. А после смотрит так, что уже никаких слов не нужно.

— Разве я могу, Катенька? Тебя мне придется просто убить.

Тарский отшагивает. Я зажмуриваюсь. И он стреляет… Дважды. Без глушителя со столь близкого расстояния выстрел гремит на всю мощь. Звуковые волны разрывают сознание раньше, чем приходит физическая боль.

Почти сразу возвращается давление его тела. Меня такой шок охватывает — весь мой мир разрушен, ничего не понимаю. Дрожа губами, заторможенно моргаю. Смотрю Таиру в глаза — такие темные и такие родные — пока из собственных не выкатываются слезы. Осознаю лишь потому, что видимость на какое-то мгновение размывается, разгоряченные щеки разлиновывают влажные дорожки.

Закричать не успеваю, Тарский запечатывает мне рот ладонью.

— Тихо, тихо, заяц… Тихо… Терпи… — только после этих слов ощущаю непереносимое жжение в плече. Кожу будто огонь пожирает. А когда Гордей с силой стискивает чуть выше раны, огонь проникает и в мышцы. Простреливает жгучими импульсами до кости. А он все давит, будто вознамерился выжать из меня всю кровь. Пока она стекает по руке и капает на пол, захлебываюсь слезами.

Смотрю в его глаза непрерывно. Воспаленные, дикие, дающие столько чувств сейчас… Жаль, что все это уже не в счет.

— Терпи, девочка… Терпи, маленькая…

Трясет меня. Мелко и непрерывно. Голова кружится. Если бы не держал, давно свалилась бы на пол. Боль из груди с криком рвется, но когда Тарский наконец отпускает, испытываю такое облегчение, что орать попросту не хватает сил. Издаю лишь какие-то сдавленные хныкающие звуки, пока он дергает мою раненую руку вверх. Обернув чистой рубашкой, сгибает в локте и крепко затискивает между нашими телами. Вновь наваливаясь, толкает меня, вынуждая смещаться в сторону к стене. Либо я теряю сознание, либо что-то с ней происходит… Мы будто проваливаемся в темноту. Мой созревший испуганный крик прерывает крепкая ладонь Гордея. Истерично мычу в нее, пока он толкает нас все глубже в удушливый мрак.

«Не волнуйся, Катерина. В ад я один не пойду. Тебя с собой заберу…»

Почему-то именно это грозное обещание полугодичной давности всплывает. Мы определенно где-то в аду. Запахи, темнота, теснота, температура — все соответствует моим представлениям о мире грешников. Хотя, судя по всему, мы все же еще в пути. Продвигаясь узкими коридорами, Тарский то и дело прочесывает своими широкими плечами стены. Не знаю, как в принципе проходит и какими органами восприятия руководствуется, чтобы ориентироваться.

Я сдаюсь. Просто жду того момента, когда будем падать. Почему-то именно таким вижу финал. Но вместо этого Таир выталкивает нас на свет. После ржавого скрипа сначала теряется ощущение скованности, а после уже спадает мутная пелена с глаз. Их слепят желтые лампы.

Рвано всхлипывая, оглядываюсь. В незнакомой ванной комнате находимся. Круги ада позади? Вряд ли. Подспудно понимаю, что это лишь временное пристанище.

Сопротивляюсь, когда Гордей принимается меня раздевать. Знаю, что шансов нет, и все равно отталкиваю, слепо хлещу ладонями.

— Не смей меня трогать!

— Успокойся!

Кожу внутренней стороны кисти жжет, но в груди пылает сильнее. Я просто в истерике. И тогда он заталкивает меня в душ в одежде. Настраивает лейку так, что на нас обрушивается сразу мощный поток холодной воды. Вздрагиваю и визжу. Неосознанно припадаю к его груди в поисках укрытия и какого-то тепла.

— Тихо ты… Тихо, — впервые слышу, чтобы Таир так растягивал слова. Гладит меня по волосам и крепко прижимает к себе. — Тихо, — повторяет бессчетное количество раз.

— Ненавижу…

— Понял уже. Стой спокойно.

Регулирует воду на теплую, но я уже продрогла до костей — разве что зубами не стучу. Позволяю себя раздеть и вымыть. Молчу даже после того, как выбираемся. Гордей тоже ни слова не произносит. Промывает и обрабатывает нанесенное мне ранение. Как и всегда, все сделал с точным расчетом — задеты лишь мягкие ткани. И моя психика.

Напряжение вновь нарастает постепенно. Встретимся взглядами, и в воздухе будто разряды молнии сталкиваются.

— Зачем? — шиплю, когда спадает первый шок.

Стараюсь не орать, хотя так и подмывает сорваться на крик. Таир тем временем заканчивает с перевязкой.

— Нормально? Не туго? — проводит большим пальцем по коже над повязкой, а у меня мурашки выступают.

— Зачем?

Посчитав это отрицательным ответом, Тарский возобновляет молчание. Обращается словно с куклой — одевает меня в халат, распутывает пальцами влажные волосы.

— Зачем??? — повышаю голос.

Но он просто гасит свет и выводит меня из ванной в комнату.

Пустые стены, голый пол и одинокая лампочка под потолком. Шторы плотно задвинуты. Из мебели — затрапезная кровать и лакированный стол. Гордей выуживает из-под потрескавшейся крышки сигареты и… пистолет. Оборачиваясь ко мне лицом, упирается задом в стол, кладет пушку неподалеку и спокойно подкуривает. Невольно покупаюсь на его, казалось бы, расслабленную позу. Веду взглядом по объемным плечами и мощной груди. Спускаюсь даже ниже — по обернутым полотенцем бедрам к скрещенным лодыжкам.

Обманчива эта безмятежность. Выдержанная и дальновидная. Он как зверь, в любой момент может наброситься. Жаль, меня это никогда не останавливает.

— Зачем? — повторяю вопрос, встречая его пристальный взгляд.

Умудряется оценивать мое психологическое состояние.

— Сама все понимаешь. По факту ты раскрыла целую группу. Никто после этого живым не уходит.

Понимала и понимаю, но все еще на что-то надеюсь. Он спас меня? Зачем?

— Я бы молчала!

— Януш знал, что делает! — тут и Тарский срывается. Выдохнув облако сизого дыма, повышает и ожесточает голос. — За нами уже тянулся хвост. Если бы не я, тебя бы убрал другой агент. Ян обдумывал это не день и не два, приказ уже прислали! На этом этапе его отменить невозможно. Если у агента на руках директива, слова, блядь, перестают работать.

Сегодня я, по собственным ощущениям, уже была обеими ногами в могиле, но когда сам Гордей все это озвучивает, паника не просто возвращается… Она усиливается, сбивая внутри меня все режимы и нарушая терморегуляцию — то жаром заливает, то холодом окатывает. Бесконечно сотрясает мое тело, даже когда стягиваю плотнее ворот халата, обхватываю себя руками и растираю ладонями плечи.

— Если ты хочешь, чтобы они думали, что ты меня пристрелил… — голос срывается, и я содрогаюсь. — Разве им не нужен труп?

Пытаюсь убедить себя, что даже если Таир действительно спасал меня, верить ему больше не следует. Как бы больно ни было это признавать, у него, очевидно, на все найдутся веские и рациональные причины. Не чувства.

Не любовь…

— В Польше полиция быстро реагирует. После выстрелов шум поднимется. Соберут показания по соседям, произведут забор крови, исследуют пули. Этого достаточно, чтобы выиграть время.

— Какое время?

— Ты должна исчезнуть.

— Каким образом? — конечно же, его слова меня пугают.

Хотя, казалось, готова умереть. За что я цепляюсь? За что? Настолько потеряна, что не сразу замечаю, как Тарский тушит в хрустальной пепельнице третий окурок, снова шарит ладонью под крышкой и, выудив какой-то красный блокнот, направляется с ним ко мне. Опуская взгляд, вижу, что это загранник немецкого образца.

— На рассвете пересечем границу с Германией. Отправишься в миграционную службу и добровольно сдашься, предъявив этот паспорт.

Открываю и замираю.

— Что? — фотография моя, но имя… Урсула Майер. — Что это значит?

— Доверься мне.

— Нет, я так больше не могу! Либо ты объясняешь мне, либо стреляй уже в голову, — выпаливаю, не скрывая отчаяния. — Что это значит? Разве твоя сестра не числится погибшей?

— Она числится в розыске, как агент. О том, что она мертва, в Германии не знают.

— Меня же сразу повяжут!

— Да, — спокойно подтверждает Тарский. — Урсула Майер — крупная добыча. Первым делом они свяжутся с нашим управлением. Сообщат, что ты у них. А потом… Тебя начнут допрашивать, Катя, — информирует, неразрывно глядя мне в глаза. — Не волнуйся, физический вред тебе не причинят. Но допрашивать будут очень долго. Давить психологически. Запутывать и вести расчет на усталость. У нас там есть свой человек. Ты, безусловно, не поймешь, кто именно. Но он обязательно с тобой встретится. Я научу тебя, что говорить, потому что от того, что ты расскажешь, будет зависеть решение нашего управления.

— И каким оно должно быть? — сухо уточняю, будто не услышала сейчас, что Тарский намеревается бросить меня в самое пекло.

— Если МИД подтвердит твою личность, предложат обмен заключенными. Это обычная практика.

— А если не подтвердит? Они-то знают, что Урсулы нет в живых!

— К тому времени, как ситуация развернется, я отправлю рапорт и все решу, Катя.

— Но если они не захотят… — мне очень страшно просто представить развитие событий, которое Тарский оговаривает. А он вынуждает меня через все это пройти в одиночку. — Сталин сына из плена на фельдмаршала не выменял, потому что тот был обычным рядовым. А я вообще никто!

— Ошибаешься, Катенька.

— И что это значит?

Гордей тяжело и сердито выдыхает.

— Мать твою, Катя… Научись уже мне доверять!

— Доверять? Думаешь, теперь это возможно??? — выкрикиваю, разбиваясь в боли. — Ты меня использовал! И все это время просил верить… Что ты молчишь???

— А что ты хочешь услышать? — рявкает в ответ. — Да, ты не должна была вспоминать этого мужика. Не должна была узнать о том, что он был любовником твоей матери. Не должна была догадаться, что конкретно ты сама служила эксклюзивной приманкой.

— Поэтому ты тогда разозлился, да? Когда Федор попросил нарисовать его портрет, ты понимал, что я могу вспомнить, где на самом деле видела Потоцкого! Только поэтому… Ты боялся разоблачения, а я думала, что ты обо мне беспокоишься, — от саднящей душу боли голос садится.

Тарский прищуривается и совершает выразительно-глубокий и отличительно-медленный вдох.

— Не стоит сейчас махом обесценивать все, что я делал и говорил на протяжении трех лет.

— Ты мне угрожаешь?

Звучит именно так.

— Я сказал, тормозни, Катенька.

Ярость Таира дает выход моей. Выламывает последний шлюз, взмывает огненным валуном вверх и выплескивается наружу.

— Да пошел ты со своими предупреждениями, — размахнувшись, бью его по щеке. — Товарищ майор, твою мать! Скотина ты ментовская! Ненавижу твои погоны!

Второй раз ударить не позволяет. Хватает оба запястья и дергает меня на себя. Лицами сталкиваемся. Едва ли не губами… Глаза черные, голодные и дикие. Прожигают яростью и страстью.

— Осторожно, Катенька. Тебе на этих погонах еще ноги царапать придется.

Знаю ведь, каким становится Тарский, если его разозлить. Помню, каким путем выход эмоциям дает. Но остановиться не могу. Слишком много чувств вырвалось, чересчур много образовалось новых — горючих и непреодолимых. Я утратила контроль над тем самым пламенем. Сегодня оно меня облизало языками. До ночи сожжет. А завтра? Завтра может не настать…

— Даже не надейся, что я еще когда-то позволю тебе к себе прикоснуться, — запальчиво выговариваю я.

Тарский в ответ так смотрит, что выдержать этот взгляд не получается. Опуская веки, громко выдыхаю. Не знаю, какого ответа жду… Да какие ответы? Гордей лишь крепче сжимает мои запястья, словно требует смотреть на него. А я не могу. На саму себя злюсь. Он меня использовал. Растоптал. А теперь еще намекает, что трахать будет в своем чертовом кителе! А я все стою и чего-то жду…

Поднимая взгляд, вроде как готова к той сумасшедшей энергетике, которую Гордей излучает, и все равно… Вопреки всему сердце екает. Едва успеваю вдохнуть, как он прижимается к моему рту своим. По телу пьянящая волна несется. Ударяет в голову знакомым хмелем. Отливая обратно, рассыпается по коже мурашками.

— Не смей… — пытаюсь отвернуться.

Тарский подталкивает к кровати и, напирая, толкает меня на нее. Почему-то в этот момент кажется, что время замедляется, и я долго в воздухе нахожусь. То самое падение… Приземлившись, вскрикиваю. Увернуться не успеваю, Гордей наваливается сверху.

— Я сказала, не смей меня трогать… Таи-и-и-р-р…

— Замолчи, — дергает полы халата в стороны.

Задыхаюсь, ощущая грубые прикосновения на груди. Сопротивляясь, отчаянно верчу головой. Хотя понимаю, что он не отпустит. Да и у самой внизу живота мучительно сводит. Это не просто вожделение, секса у нас с Тарским было предостаточно. Душа рвется к безграничной близости. Сейчас сильнее всего именно это нужно. В последний раз… Последний… А потом что?

— Нет… Пусти, пусти…

— Катя… Катя…

Скользнув ладонью по бедру, Тарский пробирается к промежности и лишает меня последней возможности отвергнуть его. Теперь ведь не солжешь, что не хочу. Сам все чувствует.

С шумом переводя дыхание, перестраиваюсь. Сдаюсь. В последний раз… Чтобы не расплакаться, перерабатываю излишки эмоций в злость.

— Я же тебя любила… — выдыхаю сердито.

— А сейчас что? Резко разлюбила? — ловит пальцами мой подбородок.

Фиксирует, не позволяя отвернуться.

— Разлюбила!

— Врешь, Катя. Любишь.

— Нет!

— Любишь.

Оттягивая пальцами мой подбородок, заставляет распахнуть рот и сходу врывается внутрь горячим языком. Все еще пытаюсь абстрагироваться, наивная… В груди уже взлетают фейерверки. Он целует, и я отвечаю. Не впервые эта ласка наполнена ядреной смесью чувств, но впервые она заставляет меня желать любить его и одновременно убить. А потом самой умереть. Потому что я не знаю, как жить дальше.

— Разведи ноги шире… Катя… — эти отрывистые просьбы сейчас, словно ток.

— Нет, нет… — и выполняю.

Знаю, что вторжение будет резким и на первых секундах болезненным, но все равно не могу сдержать стона.

— Таи-и-и-р-р… — выгибаюсь и замираю, пытаясь расслабиться и полностью принять его. — Расцарапаю и всего искусаю… Живого места на тебе не оставлю…

Молчит. Знаю, почему. Если я в пиковые моменты слишком много звуков издаю, то он, напротив, даже дыхание задерживает. Когда же срывается и начинает двигаться, сталкиваемся стонами. Его хриплый — словно электрошок. Мой дрожащий — все чувства выдает. Выполняю угрозы, продирая ногтями литые плечи и кусая везде, где только достаю.

Трахает долго, в этом ничего нового. Удивляет сам темп — размашистый и тягучий. Растягивает не просто процесс, каждый толчок смакует. Поцелуи при этом чередуются: то до боли грубые, то до дрожи ласковые.

Наши сплетенные тела горячие и мокрые. Настолько накаленные, что достигнуть разрядки не получается. Чувствую, как она томительно крадется и раз за разом убегает. После каждого отлива силы уходят, но отпускать Тарского не хочу. И он не отступает. Целует с таким жгучим трепетом, пронизывает насквозь. А когда удовольствие наконец переполняет все допустимые нормы, раньше меня это понимает. С громким стоном завершает акт любви, окончательно распиная меня — душевно и физически. Кажется, что мир переворачивается и обваливается на нас золой истлевших пород. Едва пульсация стихает, блаженство плавно переходит в истерику, и я начинаю плакать. Выплескиваю все, что могу. Таир все это время обнимает и гладит меня — по-своему утешает.

Конечно же, я люблю его… Несмотря ни на что. Потому боль настолько сильная, а грядущая разлука смерти подобна. Чем залить эти раны? Каким антисептиком обработать, чтобы быстрее затянулось? Как обезболить? К сожалению, нет таких лекарств. Сердце раздроблено на мелкие осколки. Чтобы каждый извлечь, немало времени понадобиться.

Едва я успокаиваюсь, Тарский снова отключает всю чувствительность и превращается в рабочую машину. Хладнокровно проводит подробный инструктаж. Учит, что должна буду говорить на допросах в Германии и на родине.

— Еще раз повтори. Без эмоций, — сидим друг напротив друга за столом в крохотной кухне. — Отключай их. Катя? — конечно же, у меня не получается. Гордей снова и снова повторяет: — Отключай. И в глаза мне смотри. Не суетись. Куда? — жестко высекает, едва в середине предложения увожу взгляд. — В глаза, Катя.

— Я не могу!

— Можешь, — давит не только голосом, но и взглядом. — Жить хочешь?

— Не знаю…

— Я тебе, мать твою, дам «не знаю»!

— Я устала!

— Именно на это и будут вести расчет при допросе, — акцентирует с расстановками. — Давай, начинай сначала.

Раз за разом заставляет повторять ключевые фразы. Если что-то не получается запомнить, пишет на листках и требует, чтобы я читала. Как только удается воспроизвести без шпаргалки, сжигает. Регулирует все во мне, не только интонации и взгляд. Положение рук, разворот плеч, наклон головы.

Перед рассветом Гордей много курит. А я, вернувшись из душа, сижу спиной к нему по другую сторону кровати. С пола тянет, но я не шевелюсь, позволяя холоду через стопы пробираться внутрь. Рядом лежат новые вещи, Тарский принес их в пакетах из прихожей, что в очередной раз подтверждает — он все предусмотрел заранее.

— Не плачь, — подобравшись сзади, Таир обхватывает меня поверх плеч руками. Сжимает крепко и одновременно мягко. — И жди меня. Дома. Жди.

— Пошел ты… — всхлипывая, смахиваю ладонью слезы. — Не буду… Не буду я тебя ждать.

— Будешь. — Беззвучно плача, мотаю головой. Гордей останавливает, прижимаясь к затылку губами. — Будешь, Катенька.

В Германии у здания миграционной службы достойно уйти не получается.

— Мы точно не можем улететь вместе? По паспортам Ланге… — понимаю, что веду себя как ребенок, но остановить это не могу.

С полным отчаянием взираю на Тарского, но он на меня нет. Не отрывая ладоней от руля, смотрит прямо перед собой в лобовое стекло.

— Не можем, Катя. Это единственный вариант.

— Как ты… Тебе угрожает опасность?

— Обо мне не беспокойся.

Тишина. Напряженная пауза.

— Гордей… — сама не знаю, что хочу сказать.

Просто не могу уйти. Он это понимает. Так и не взглянув в мою сторону, жестко высекает:

— Выходи из машины, Катя.

— Посмотри на меня…

Вижу, как дергается его кадык. Сжимает челюсти. И наконец поворачивается. Обжигает.

Мое сердце подскакивает и развивает неизведанную скорость.

— Прощай, — едва нахожу силы выжать из себя.

Тарский шумно выдыхает через нос и еще плотнее стискивает зубы.

— Иди.

И я иду. Осторожно прикрываю дверь и медленно бреду к величественному зданию с развевающимся на ветру флагом. С каждым шагом осколки разбитого сердца впиваются в живые ткани и причиняют невероятную боль, но я продолжаю двигаться. Лишь поднявшись на мраморное крыльцо, у самой двери оборачиваюсь. Расстояние не позволяет увидеть выражение глаз Тарского, однако мне хватает того, что он смотрит мне вслед.

— Прощай, — беззвучно шевелю губами и вхожу в здание.

Месяц спустя

— Почему ты пришла к нам? Три года о тебе не было никаких вестей, — свет лампы слепит глаза, не позволяя смотреть в лицо немецкому офицеру. Хотя, по сути, после шестнадцати часов не прекращающего давления и череды повторяющихся вопросов зрачки уже слабо реагируют на этот раздражитель. Веки часто дрожат и все дольше задерживаются в закрытом положении. — Что послужило причиной прихода к нам?

— Хочу узнать имя агента, который меня сдал.

— Почему сейчас? Почему не три года назад? Почему ты думаешь, что мы тебе его назовем?

— Долго сопротивлялась. Надеялась, что ситуацию можно исправить. Но моя страна больше мне не доверяет. Я не могу работать. Хочу получить возможность покинуть Германию, — повторяю то же, что и в самом начале допроса.

Для правдоподобности заменяю лишь некоторые слова, чтобы текст не звучал заученно.

— Больше трех лет ты не покидала Германию, как поддерживала связь со своим управлением? Как получала задания? Каким было твое последнее задание?

— Никак. Мое последнее задание было три года назад.

— В чем оно заключалось? Где? Когда? Кто еще работал с тобой? Подробно.

Слишком долго все это по новой рассказывать. Я не выдержу. Свалюсь прямо на стол.

— Можем мы хотя бы на пару часов прерваться? Мне нужно поспать, — отзываюсь слабым голосом.

— Ты — солдат. Ты должна ответить на все вопросы и тогда сможешь поспать…

Открыв глаза, медленно моргаю и направляю взгляд в окно. Перестала заслонять шторы, чтобы по утрам в комнату сразу проникал свет, иначе тяжело выползать из-под одеяла и возвращаться в реальность.

Кладу ладонь на живот. Когда лежу на спине, он и вовсе ощущается впалым.

— Доброе утро.

Сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается.

— Все хорошо.

Пока готовится каша, делаю грифельный набросок комнаты для допросов. Узкое помещение. Часы на стене. Яркая лампа под потолком. Черные объективы камер, мерцающая зеленая кнопка ведущейся записи. Прорезанные морщинами, будто скомканные губы мужчины. Руки с множеством мелких шрамов и небольшой татуировкой между большим и указательным пальцами в форме русского твердого знака. Давние потертости и несколько глубоких царапин на столе.

Закончив, шумно выдыхаю. Некоторое время смотрю на частичку своего прошлого и, наконец, откладываю в коробку к десяткам других рисунков.

— Привет, пап, — с улыбкой жду, пока отец садится напротив меня. — Я принесла тебе чистые и теплые вещи.

— Что с Орловским? — грубо обрывает он.

Машинально поднимаю взгляд на застывших рядом охранников. Папе плевать, что они могут услышать. Он все еще верит в то, что все в этом мире решаемо, нужно просто задействовать нужных людей, и плевать, кто и что об этом думает.

— Мы встречаемся сегодня вечером. Обсудим некоторые детали и назначим дату.

— Отлично, — восклицает и довольно трескает ладонью по столу. Мне моментально становится стыдно. Он ведь думает, что вопрос закрыт. — Надеюсь, меня выпустят из этой богадельни до свадьбы. Хочу отвести свою красавицу под венец. Платье выбрала?

— Еще нет, — несмотря на эмоции, чувствую, как машинально замыкаюсь и говорю с холодком.

— А почему? Если проблема с деньгами, я свяжусь с Людкой, она даст сколько нужно. Зря я, что ли, ее столько лет кормил да по заграницам катал?

Только тети Люды мне не хватало…

— Нет, не нужно. Денег хватит.

— Все равно. Пусть Людка поможет выбрать, — настаивает отец. — Она же держала салон, пока не разжирела на моих хлебах и не ударилась в эту… хиромантию, мать ее.

— Тарологию.

— Один черт… Все ее расклады — полная лажа! Ничего не работает…

Прощаемся сухо. Я снова обещаю решить все в ближайшее время. На том и расходимся. Но вместо бессмысленного визита к тетке еду к Рязанцеву. На КПП приходится снова спорить с каким-то зеленым солдафоном. Он прекрасно помнит меня, но ни в какую не хочет открывать ворота. Заставляет торчать за забором, пока связывается с подполковником и спрашивает позволения.

— Выдайте мне уже какой-то пропуск, — с порога требую я. — Невыносимо каждый раз препираться с этим мелким упыренышем!

— И тебе доброго дня, Катерина, — с привычной усмешкой приветствует Рязанцев. — Чем обязан?

— Мне нужно дальнейшее руководство, — по лицу подполковника вижу, что ничего нового мне сегодня не откроют. — На крайний случай, парочка советов относительно сегодняшней встречи.

— Пойдем, — бросает и идет к выходу на застекленную веранду. — Погуляем по оранжерее.

— Так вы скажете, в чем именно моя задача? Как быть с датой свадьбы? Настаивать на помощи сейчас или продолжать играть дурочку? — потеряв самообладание, возвращаюсь к старой привычке вываливать за раз все вопросы.

Рязанцев, неспешно обхаживая горшки с какими-то растениями, ухмыляется.

— Тараторишь, Катерина.

Сцепляя за спиной ладони, выпрямляю плечи и вздергиваю подбородок.

— Сдержанно тараторю, — чеканю я.

Над стойкой мне, очевидно, следует поработать. Нынешняя вызывает у старика смех.

— Подай мне ножницы, — указывает рукой на деревянную полку. Пока я вожусь в поисках ножниц, продолжает говорить. — Твоя задача — тянуть время. До суда обе стороны, Орловские и Волковские, должны думать, что все идет согласно их планам.

— А если свадьбу назначат до суда, прикажете мне замуж за этого человека выходить?

Хорошо, что я успеваю передать подполковнику найденные ножницы, потому как его ответ у меня, конечно же, вызывает гнев и неприятие.

— Больше ты себе не принадлежишь, Катерина. Теперь ты — часть иммунной системы государства. Надо будет, пойдешь и замуж.

— Замечательно, — едко отзываюсь я.

— Но, — акцентирует Рязанцев, — мы, конечно, будем работать и постараемся этого не допустить.

Больше говорить не о чем. Старик, орудуя секатором, насвистывает. А я молчу, так как остальные вопросы, которые меня волнуют, являются слишком личными. Не обсуждать же с ним то, что я тяжело переживаю тот факт, что скоро мой отец будет считать меня предателем наравне с Тарским, которого он, в первую нашу встречу в тюрьме, грозился при ближайшей возможности убить. Понимаю, что ничем ему помочь не могу, и что в какой-то мере папа сам виноват, заигрался в бога.

Наша беседа так бы и закончилась, если бы не сообщение Рязанцева, которое он, продолжая насвистывать и работать ножницами, как бы между делом бросает:

— Тарский в столице.

И все. С трудом наращенная броня под вспыхнувшим внутри меня жаром тает, словно ледяная корка, и дрожащей волной резво стекает по телу.

Пытаюсь сделать вид, что эта новость не заставила меня ощутить себя в эпицентре торнадо.

— Когда?

Ответить Рязанцев не успевает, потому как… В дверях оранжереи возникает сам Тарский. Мое сердце за секунду превращается в хрупкое стекло и от первого, все еще достаточно далекого зрительного контакта разлетается вдребезги.

Это он… Это он… Это невозможно… Я не готова… Не сейчас…

— А вот и он, — суховато отмечает подполковник, словно только этого и ждал.

Таир идет к нам. Неотвратимо приближается. А я не могу оторвать от него взгляд. Его глаза, нос, губы, покрытый щетиной подбородок…

Это он… Он…

Пытаюсь незаметно перевести дыхание, но резкое движение груди выдает волнение.

Такой же большой, как я помню. Замещает собой пространство. И он в форме… Темно-серый мундир, погоны, петлицы и другие знаки отличия, фуражка с кокардой. Такой он… Такой… Все еще ненавижу разного рода военнослужащих, но при виде Тарского в форме вдруг ощущаю невообразимую и совершенно неуместную волну горячего трепета.

«Осторожно, Катенька. Тебе на этих погонах еще ноги царапать придется…»

Нет… Нет… Пошел ты к черту!

Я улыбаюсь. Да, улыбаюсь, но эта эмоция — едкое отражение горечи, обиды и боли. Надеюсь, ему понятно, что я нисколько не тронута этой встречей.

— Мне пора, — объявляю достаточно сдержанно и тотчас направляюсь к выходу.

Мимо Тарского прохожу, задержав дыхание — всего-то делов.

— Насчет пропуска зайди в двести пятый, — окликает меня старик. — Должен быть готов.

Киваю, не оборачиваясь, и, наконец, покидаю удушающее пространство. Надо ли говорить, что в действительности откровенно бегу? Главное, что это очевидно лишь для меня. Я отлично справилась. Можно расслабиться. Но расслабиться не получается. Тарский перед глазами стоит. Да и понимание, что теперь он настолько близко, крайне расшатывает самообладание. Все внутри огнем горит, дышать трудно. Благо коридоры пустые, и никто кроме меня самой эти запыханные вдохи и рваные выдохи не слышит.

— Добрый день, — с улыбкой прохожу в центр кабинета. — Я за пропуском.

— Волкова?

— Да. Катерина Александровна.

Странно, здесь работают обычные люди. Три обыкновенные на вид женщины. Одна кофе пьет, вторая что-то набирает на компьютере, третья, вышедшая из-за стола мне навстречу, и вовсе напоминает мать моей бывшей одноклассницы.

Немного растерянно взираю на кусок заламинированной картонки. Удивляет, что на ней нет ни фотографии, ни фамилии. Только шестизначный номер.

— Это все? — верчу прямоугольник в руках.

— Угу. Только распишитесь в получении. Здесь и здесь.

— Может, мне еще форму выдадут? — оставив росчерк в указанных графах, шучу я.

— Это уже не к нам.

По взгляду вижу, что их в принципе шокирует мое нахождение внутри этого сверхсекретного объекта.

— Как вас зовут? — спрашиваю максимально беспечным тоном. Сдалось мне их еще больше шокировать… — Ну, на будущее.

— Ирина Николаевна, — растерянно протягивает женщина.

— Что ж, спасибо, Ирина Николаевна. И до свидания.

— До свидания.

Бодрым шагом направляюсь к двери. Однако едва выхожу в коридор, чуть сознание там не теряю.

Тарский… Снова он.

Стоит прямо напротив, в критической близости от меня.

Поймал… Поймал…

Не могу поднять взгляд к его лицу. Мельком посмотрела, в груди от тех эмоций, что в глазах его хватанула, так защемило, до сих пор продохнуть не получается. Его запах — родной, отравляющий, парализующий. Всю носоглотку и грудь щекочет. Вот бы расчихаться, пусть думает, что у меня на него банальная аллергия. Но нет же… Щиплет и кружит внутри, но на выход не дает этот раздражитель вытолкнуть.

— Катя, — мороз по коже, когда приглушенным тоном по имени зовет. Вот зачем? Господи… — Нам нужно поговорить.

— Это по работе? — бойко отзываюсь.

Еще бы дыхание не частило так явно…

— Не только.

— В любом случае, я сейчас не могу. Извини. Спешу очень.

Пройти не удается.

— Катя, — выставляя руку, Тарский упирает ладонь в стену.

— Чего тебе, я не пойму? — шиплю ему в плечо.

На противоположном конце коридора из кабинета выходит группа офицеров. Тарский бросает в их сторону взгляд, но быстро теряет интерес. Снова на меня смотрит. Чувствую это, но все еще не решаюсь встретиться глазами.

— Вечером зайду.

— Не вздумай, — конечно же, он в курсе, где я живу. Ничего удивительного. От мысли, что мы можем оказаться наедине, меня пробивает током. — Вечером я буду занята, — жаль, что причины ему пока неизвестны. — Да и не о чем нам говорить… Рада, что ты вернулся. Со мной, как видишь, тоже все нормально. Не беспокойся. На этом все.

— Катя, — он вроде как одергивает меня, словно противного ребенка.

Это, конечно же, возмущает… Решаю по-быстрому закрыть неозвученные вопросы. Метнувшись взглядом в сторону удаляющихся мужчин, рискую взглянуть Тарскому в глаза просто потому, что именно так мои слова будут иметь должный вес.

— Знаешь, я ведь сильнее тебя, — заявляю слегка осипшим голосом. На самом деле и не знаю, откуда эти силы берутся, чтобы говорить настолько равнодушно. Тарский смотрит внимательно. А мне кажется, что все мои физические реакции сейчас гипертрофированы и как будто расщеплены во времени. Звенят и ощущаются, как эхо. Размноженно и волнообразно. Выше и выше, при этом заторможенно, словно кнопку космического старта заклинило. Сердце с отмашкой бухает. Пульс западает и сигналами Морзе оглушает. А грудь раз за разом обжигает. Отслеживаю все это и спокойно продолжаю. — Потому что ты пытался и не смог меня тогда разлюбить. А я тебя смогла. Как только узнала, кто ты, пелена с глаз упала. Перегорело в один день. Сначала цеплялась за эти чувства… И та наша последняя ночь, — стараюсь, чтобы голос звучал абсолютно ровно, — думала, отболит, и вернется все… Нет. Ничего нет. Не люблю больше.

Грудь стискивает. Сердце протестующе подскакивает. Колотится в горле, раздавая по всему телу дребезжащие вибрации. Хочется отвернуться, но я заставляю себя до последнего смотреть Тарскому в глаза.

— Совсем кровожадной ты стала. Молодец, Катенька.

Его голос, будоражащая хрипота сдерживаемых эмоций и то, как он меня называет, жгут кожу и проникают внутрь горячими иголками. Задевая воспалённые нервы, перемыкают какие-то контакты. Вздрагиваю, но убеждаю себя, что для Гордея это незаметно.

— Ты меня столько раз ранил, — после этой фразы делаю паузу. Раньше бы вставила «Таи-и-и-р-р», сейчас — не могу. — Было бы странно, если бы не стала.

Держим зрительный контакт. Воздух между нами звенит и трещит.

— Катя… — пытается взять меня за руку.

— Пусти… — отчаяние все же прорывается. Едва-едва удается совладать с эмоциями. Второй раз требую уже ледяным тоном: — Пусти сейчас же!

Тарский еще какое-то время прожигает меня взглядом. Не пойму, убить меня готов или поцеловать… Неважно… Неважно… Но как же трудно проглотить едкое разочарование, когда он все же разжимает пальцы и отшагивает, позволяя мне уйти. Глупая дурочка, готова броситься ему на шею и расплакаться.

Уношу ноги так быстро, как только могу. Боюсь, что если задержусь хоть на секунду, то просто сорвусь. Сорвусь и все ему расскажу. Как люблю, как скучала… Что жду от него ребенка…

Нельзя… Нельзя…

Как же после этого столкновения идти вечером на встречу с Орловским? Как жить, зная, что он рядом? Еще тяжелее. Невыносимо!

«Не люблю больше…»

Знаю, что лжет, но в одно мгновение, когда сознание только-только принимает эти слова, за грудиной с такой силой колет, дышать прекращаю. Тело сковывает напряжением, мышцы преобразуются в застывший гипс. И уж тогда сердце расходится. Бьется, словно обезумевший зверь в прутья клетки. Выламывает, мало заботясь о последствиях.

Не так я себе представлял нашу первую встречу. Хотя удивляться все же нечему. Это ведь, мать ее, Катенька… Яркая молния. Смертельный разряд. Буря, которую не каждому под силу вынести.

Не понимает она, что для меня этот чертов месяц тоже был адом. А я такой человек, что вывалить на нее все свои чувства не могу. Не умею. Словами не выдам ничего, а лаской не позволит сейчас. Разве что силой преодолевать первое сопротивление… Мысль крайне заманчивая, сходу план зреет. Если унести Катю в комнату для допросов, никто посторонний войти не посмеет. Только ведь осознаю, что неправильно это. После всего, что ей уже пришлось пережить, подобные меры будут слишком уж жесткими.

Пока смотрю на нее, отстраненную и холодную, память воскрешает все те слова, что она говорила до произошедшего между нами разлома. Все, что я запрещал себе до сегодняшнего дня вспоминать.

«Кохам че…»

«У меня красивые губы? Тебе нравится меня целовать?»

«Доведу тебя… Сведу с ума…»

«Таи-и-и-р-р…»

«Я люблю тебя… Так сильно люблю, Тарский… Ты себе просто не представляешь…»

Чтобы не причинить вред, в тот момент приходится Катю отпустить. Но после сообщения, которым со мной позже делится Рязанцев, успеваю сто раз пожалеть.

— Мы пока не решили судьбу Катерины. Думаем. А чтобы время не терять, решили раскрутить планы Волкова.

— Катя за Орловского замуж не пойдет, — отрезаю сухим тоном.

— Это все временно, ты же понимаешь…

Дед намеревается, как обычно, долго размазывать мысль по древу, но я жестко прерываю его.

— Даже временно.

— А что ты предлагаешь? — останавливая на мне задумчивый взгляд, застывает практически неподвижно. — Хочешь ее забрать? — Я не отвечаю. Думаю, по взгляду все понятно, потому он и заключает: — Хочешь. Ну и? С Европой ты, конечно, молодец. Тонко все обставил. А дальше что? У тебя есть годный план?

— Есть, — заверяю я.

— Именно потому ты здесь, — заключает Рязанцем.

— Именно потому я здесь.

Вечерами в «Черном лебеде» не протолкнуться. Вхожу с готовностью оказаться в тесном окружении знакомых криминальных рож. Меня, безусловно, тоже узнают. За время, что «окучивал» Волкова, прижился, и какой-никакой авторитет среди этой знати заимел. Многие даже сейчас, зная, что я из органов, здороваются и притихают. Задел такой, что в открытую никто не попрет, хоть в одиночку здесь нахожусь. Тем более сейчас, когда метут одного за другим. Арест Волкова — более чем показательный. Пусть, блядь, свыкаются с мыслью, что никого закон не минует. И если по фактам, у меня на половину присутствующих компромат имеется.

Заметный кипиш поднимается среди гоняющих по лузам шары. Расчетливо медленно двигаюсь мимо них вглубь зала. Все разговоры обрываются. Лишь косящий под типичного урку кент продолжает разрывать микрофон приевшимся еще полгода назад хитом.

Катя среди всей этой блататы, словно в насмешку, в белый наряд облаченная. Едва встречаемся взглядами, сердце отрывистым и гулким ритмом срывается. Пульс шкалит, сбивая естественное восприятие и снижая реакции. Вижу, что злится царевна, прожигает глазами. Я же делаю вид, что мне до нее дела нет, и спокойно сажусь за соседний стол. Только Катя была бы не Катей, если бы в отместку не выкинула какой-то финт. Говорит что-то Орловскому, он в ответ ухмыляется и важно кивает. Еще до того, как она выходит из-за стола, знаю, что собирается делать. Конечно же, она без какого-либо стеснения пускается танцевать перед всей этой пиздобратией. Совсем как тогда, когда случился первый обстрел.

В какой-то миг кажется, что вижу ту самую безбашенную и дерзкую царевну, которую полгода назад увозил в Европу. Разница лишь в том, что сейчас она находится здесь не с отцом, а в компании похотливого мужика.

Стискивая зубы, медленно цежу воздух. Взгляда с нее не свожу, а в груди ведь уже пожар разгорается. Заказываю кофе, проклятый трубадур успевает закончить одну и начать вторую «марсельезу», а Катя все танцует.

У меня кровь медленно и неотвратимо закипает. Она ведь это прекрасно понимает. Хоть внешне сохраняю хладнокровие, всегда чувствует. Намеренно на нервах играет.

А может, и правда, ничего не осталось, и плевать ей, что пришел за ней? Эту мысль тяжелее всех ее выходок пережить.

Нет… Быть такого не может.

Обижена, конечно. Много боли и горечи по моей вине хватанула, но не выдала ведь. В Германии продержалась и здесь о многом умолчала. И продолжает молчать. По правде, все, что нам пришлось пережить — отличная проверка. Она действительно сильнее. Только не соразмерно мне. Сильнее, чем я изначально предполагал.

Моя девочка… МОЯ.

Хрен кто отнимет. Сейчас уж точно нет. Самое трудное прошли.

Едва Катя возвращается за свой стол, рядом с моим нарисовывается один из ее охранников и по совместительству гнида, которую я, будучи правой рукой Волкова, лично дрессировал.

— Слушай, Таир. Нам не нужны проблемы, но Орел хочет, чтобы ты ушел.

— Перехочет.

— Таир…

— Свали на хрен, пока я не развел тут настоящий шмон, — пересекаюсь взглядами с Орловским. — Стой, — торможу гонца, когда он уже готов откланяться. — Орлу мои слова передай.

Вполне очевидно, что того мое послание приводит в бешенство. Даже перед Катериной бросает понты колотить. Трет что-то со своими людьми, пока она напряженно сидит рядом. Никак не реагирует, когда царевна, уронив какую-то фразу, поднимается и направляется к выходу из зала.

Мимо меня проходит, не поднимая взгляда. Бледная и совершенно расфокусированная. Подмечаю, как тяжело дышит, и как высоко вздымается стиснутая тугим корсетом грудь.

Мать ее…

Дабы не привлекать лишнего внимания, выжидаю пару минут, поднимаюсь и выхожу из ресторана. Обогнув хорошо знакомое здание, возвращаюсь через черный ход. Двигаюсь по коридору прямиком к уборным.

Удачно получается, Катя в этот момент как раз выходит. Выглядит не многим лучше, чем пять минут назад. Увидев меня, заметно пугается. Вздрагивает всем телом и, приглушенно вскрикнув, когда наступаю, отчаянно пытается просочиться в зал. Ловлю ее и припечатываю к стене, прежде чем успеваю обдумать, что намереваюсь делать дальше.

— Ты пьяна? — скользнув по голым плечам ладонями, заставляю повернуться лицом. — Тебе плохо?

Игнорируя собственные разрывные эмоции и бьющую по всем точкам восприятия долгожданную близость, отстраненно оцениваю исключительно Катино физическое состояние. Запаха алкоголя не улавливаю. Неужели эта мразь ей что-то подсыпала?

— Не твое дело, — рычит царевна.

Уж не знаю, что способствует этой смелости, но больше взгляд при близком контакте не прячет. Глаза ясные, зрачки не расширены — уже хорошо.

— Нормально отвечай, — жестко встряхиваю, выдавая одуряющее беспокойство за злость. — Тошнит? Голова кружится? Пальцы немеют? Знобит? Что?

— Голова! Просто голова закружилась, — выпаливает сердито, понимая, что не отпущу без ответа. — Из-за тебя все! Зачем ты пришел?! Зачем? Все знают, кто ты такой. Точнее, из-за отца они думают, что ты конченый мусор! Хорошо еще, что меня ментовкой не зовут!

Только Катеньке, мать ее, удается меня из состояния злости перебросить в состояние бурлящей ярости.

— Будут скоро, — обещаю мрачно.

— Что? Я тебя не выдала! А ты… Не подставляй меня! Не ходи за мной. Не смотри даже! Не хватало, чтобы они решили, что между нами что-то было…

Могу предположить, что тараторить она собирается без остановок еще долго. Жаль, я, блядь, таким запасом времени не располагаю. А то бы, несомненно, с интересом, мать ее, послушал.

Мать ее… Мать…

— Иди, скажи, что устала. Домой тебя отвезу.

— Что? — сама не пойму, чего в этом выдохе больше — испуга или возмущения.

Не думала, что Тарский посмеет вот так вот забрать меня, учитывая причины моего нахождения здесь и десятки, если не сотни, глаз вокруг.

— Я сказал, прощайся с этим ряженым, — выговаривает, понижая голос до обжигающего шепота.

Не просто слышу, а ощущаю. Слишком близко он. Держит крепко. В какой-то момент и вовсе всем телом прижимается. Медленно и плавно прикипает ко мне, словно раскаленный сплав. Неосознанно затихая, лишь шумно выдыхаю, когда лбом к моей переносице прикасается, завершая слияние.

В висках начинает яростно стучать. Сердце, будто потерявшись и никак не определяясь со своим физиологическим предназначением, замирает. Мне срочно нужен допинг, какая-то стимуляции — физическая или психологическая… Иначе не найду в себе силы, чтобы оттолкнуть Таира и унести ноги. Отчаянно копаюсь в себе, но так и не обнаруживаю резерва, откуда их почерпнуть. Не могу. Или не хочу… Даю себе передышку, прекрасно осознавая, что затягивая эту рвущую душу и телу близость, только хуже делаю.

Если бы можно было поставить на паузу, безболезненно надышаться, а потом промотать к моменту, где я снова владею собой… Чтобы сам Тарский ничего не понял. Боже, я ведь… Как же сильно я по нему истосковалась! Столько эмоций обрушилось, впору расплакаться. Кожа под его пальцами горит. Этот огонь быстро распространяется дальше, захватывая каждый сантиметр. И мне так хочется, чтобы он и дальше касался… Но я не могу! Не могу позволить себе раствориться, после будет очень больно.

— Поехали, Катя, — напирает тем временем Таир.

— Знаешь что? — голос звенит, выдавая эмоции. — Прошло время, когда ты имел право мне указывать! Кроме того, я тут по твоей вине, — язвительно напоминаю в первую очередь для себя.

Надеюсь, звучит не слишком отчаянно.

— А я думал, по вине своего отца, — не остается в долгу Гордей. Методично бомбит. Мне ли с ним тягаться? По телу дрожь скатывается, когда в очередной раз выдыхает мне в губы. Он это, конечно же, подмечает и снова выдыхает, тяжело и густо, уже свои эмоции выдавая.

— Прекрати… Прекрати сейчас же…

Не могу сформулировать, что именно прошу. Однако Таир и без того понимает. Отстраняется совсем немного, но это уже приносит облегчение. И сожаление.

— Ты ведь помогала бы отцу и без давления внешних факторов. Без указки управления. В любом случае.

Ох, Тарский… Стыдно признать, думает обо мне лучше, чем я есть. Не помогала бы. Не сумела бы, если бы выбор был. Ни одной секунды рядом с Орловским не провела бы. Но Гордею об этом ни за что не скажу.

— А это уже не твое дело, — выпаливаю сердито. В пылу эмоций окончательно с мыслей сбиваюсь. Сама не соображаю, что говорю: — Знаешь, мне так даже удобно. Что еще делать? Отца посадят, а я привыкла к хорошей жизни. Выйду замуж, и дел-то!

— Не переигрывай, — приглушенный и охрипший голос Гордея тоже много лишнего выдает.

Злится и ревнует, а я вдруг радуюсь этим эмоциям. Улыбаюсь почти сыто. Временное удовольствие, но безграничное.

Он переводит взгляд на мои губы, медленно вдыхает и сглатывает, будто голодный зверь при виде куска мяса.

— Надеюсь, Орловский держит себя в руках?

— Должен? Похож на того, кто будет церемониться с той, которая сама ему навязывается? — поддеваю с видимым наслаждением. — Я с ним уже трижды переспала. Не считая минета, конечно. Это же моя работа. Как у тебя… Там, в Берлине…

— Я тебя сейчас удавлю, — сжимает мои плечи настолько, что у меня перед глазами темнеет. Если бы держал ладони на шее, я бы уже задыхалась. — Уймись уже. Не доводи меня, — так яростно шепчет, у меня по спине озноб летит.

— Втянул меня в эту грязь, а теперь дави… — смотрю прямо в глаза, хоть слезы и мешают ясно видеть. — Дави…

Вместо этого Тарский резко отпускает меня. Судорожно выдыхаю, когда отступает сразу на несколько шагов назад. Воздух контрастным холодом замещает ускользающее тепло, и я неосознанно обхватываю себя руками.

— Снова ты, Катенька, берега путаешь. Воюешь со мной. А со мной тебе воевать нельзя, — спокойный и крайне сосредоточенный тон Гордея, вкупе со взглядом, буквально парализует меня. Замираю, неотрывно глядя ему в глаза. — Выбора у тебя нет. У нас обоих его нет. Ты согласие свое давала навсегда. Может, забыла уже, не отнеслась тогда серьезно. А я помню. Я, Катенька, все помню.

После этих слов мне вдруг становится жарко. И тошнота, которая неожиданно возникла в зале, возвращается. Голова следом кружится. Жадно заглатываемый воздух ощущается слишком плотным и тяжелым.

— Когда обещала, я не знала, кто ты и что делаешь!

— Я всегда действую в твоих интересах. Всегда. Даже сейчас.

Неожиданно сокращает расстояние. В этот раз, помимо привычной уверенности и настойчивости, действует мягко. Именно это меня размазывает. Не вырываюсь. И вдруг понимаю, что по щекам стекают слезы.

— Ты молодец, — шепчет Таир очень тихо, практически на ухо. — Справилась, моя девочка. Умница.

Киваю, позволяя себе со всей полнотой впитать эти слова.

— Ты не спросишь? — выдыхаю я, и он замирает, моментально догадываясь, к чему я веду. — Не спросишь, кто подставил твою сестру?

— Я уже знаю, — эти слова самые скупые на интонации. Такие сдержанные и сухие, что мне вдруг больно становится. За него. — Спасибо.

— Что с ним? — рискую поинтересоваться. — Почему он сдал немецкой агентуре только имя? Почему он не сказал им, что она мертва? Это был его козырь? Причастен ли он к убийству? — Тарский, конечно же, уходит от ответа. Отводит взгляд и какое-то время, играя желваками, смотрит в сторону. — Я никогда вас не пойму…

— Януш работал на три государства. Одним имя, другим тело, для третьих — национальный герой, — с трудом представляю, чего ему стоит эта якобы хладнокровная речь. Предпочел бы об этом не вспоминать, но пересиливает себя ради меня. — Урсула была младшей среди нас и, по его мнению, слабым звеном. Ян посчитал, что, сдав ее, мы ничего не потеряем, а только выиграем.

Это настолько цинично и жестоко, что никаких реакций у меня не вызывает, кроме вопроса:

— Ты убил его?

— Я ничего ему не сделал, — выталкивает слишком яростно. Хотел бы, несомненно. — Отец, — на этом слове голос падает и как бы оставляет многоточие.

— Ясно, — шепчу едва слышно, просто чтобы подвести черту и навсегда закрыть эту тему.

Вместе переводим дыхание.

— Скоро все закончится, и мы вдвоем отсюда уедем, — заверяет Тарский после небольшой паузы. — Доверься мне.

Надежда и безумная радость, которые вспыхивают в моей груди, пугают и приводят в состояние паники.

— Не надо… Не обещай мне ничего… Не смей! Я больше не хочу это слышать… Лучше оставь меня в покое! Пожалуйста… Еще раз я все это не выдержу…

— Выдержишь, Катя. Кто, если не мы? — последнее на вопрос не похоже.

Гордей просто подводит меня к краю и в очередной раз дает понимание, что другой дороги нет. Я все это осознаю и все равно злюсь.

— Оставь меня… Хотя бы на сегодня… Пусти ты! — толкаю в грудь, в отчаянии прикладывая все свои силы. — Я сейчас поеду домой. Одна! И не смей за мной ехать… Слышишь меня? Не смей!!!

Вновь при взгляде на него изнутри разрываюсь. И сказать больше ничего не могу. Да и последнее, что якобы кричала, на самом деле вышло надорванным хрипом. И Гордей молчит. Понимает, что если еще что-то весомое скажет, у меня случится настоящий нервный срыв. Кажется, что долго молчит. Себя ведь ломает.

— Слышу.

Впервые думаю, что именно по этим интонациям, умению говорить вот так вот четко и конкретно, без эмоций, и должна была догадаться, кто он такой.

Вырвавшись, не оглядываясь, бегу в зал. Орловский, судя по всему, даже не думал беспокоиться и искать меня. За его столом уже находятся несколько мужчин, они что-то напряженно обсуждают. Меня это лишь радует. Дату мы оговорили до прихода Тарского. Мелкие детали тоже. Кроме того, Орел снова четко дал понять, что до брачной ночи я должна оставаться невинной. С ужасом представляю его реакцию, если обстоятельства вынудят меня все же перешагнуть эту черту.

— Все нормально? — похоже, вспоминает обо мне Орловский, лишь когда возникаю в непосредственной близости.

— Да, — улыбаюсь я. — Устала. Если не возражаешь, поеду домой.

— Поехали, — заключает Орловский и поднимается из-за стола. Застегивая пиджак, поясняет: — Бойцов твоих отпустил. Сам отвезу.

На какой-то миг у меня все стынет внутри. Но я быстро напоминаю себе о его бзике относительно невинности и снова улыбаюсь. Сейчас бояться мне нечего.

— Точно? — обвожу взглядом сидящих за столом мужчин. — Не хотелось бы доставлять лишние хлопоты. Я могу и скромно, на такси.

После разговора с Тарским чувствую себя настолько измотанной психологически, словно танк по мне прошелся. Хочу как можно скорее оказаться в одиночестве, иметь возможность сбросить маску и спокойно выдохнуть. Но Орел настаивает и все же везет меня домой лично. Несколько раз оглядываюсь у ресторана и позже на парковке у дома. Благо Таир все же не последовал за мной. Отступил. Только вот надолго ли…

— Почему это задание было поручено тебе? Ты работала в паре? Кто курировал? Называй имена.

— Фридрих Вагнер. Я работала с ним.

— Он мертв, — немец явно разочарован моим ответом. — Или, может быть, нет?

— Мертв.

— Ты вскроешь хоть одного рабочего агента? — давление усиливается. Интонации становятся резкими и высокими. — Нам нужен живой агент.

— Разве вам недостаточно меня?

Утро начинается привычно. Тревога не спадает. Никак не пойму, почему мне продолжают сниться допросы, если днем я об этом не думаю. Да, было тяжело, но сейчас у меня ничуть не меньше проблем. Еще и Тарский… Едва врывается в сознание, сердцебиение вновь набирает обороты.

С трепетом, который саму меня немножко изумляет, глажу низ живота. Почему-то кажется, что малыш уже может это чувствовать. Я все чаще говорю с ним, признаюсь в любви. Первые разы это было как-то неловко и странно. Сейчас почти неосознанно — утром и вечером. Если возникает такая потребность, то почему нет?

Никак не могу перестать гадать о том, как бы отреагировал Таир, узнай он о ребенке. Сколько ни думаю, не могу представить реалистичную реакцию. Мы никогда не говорили о детях и почти все время предохранялись. Я даже не в курсе, любит ли он их в принципе и планировал ли когда-то заводить семью.

Боже… Чем больше я об это размышляю, тем сильнее расстраиваюсь. Наверное, лучше отбросить пока. Очевидно, что сейчас неподходящее время. И… Нужно быть готовой, что подходящим оно не будет никогда.

После той встречи в ресторане Тарский куда-то пропал. Больше недели прошло, не видела его. Чем занимается? В то, что отступил, ни за что не поверю. Это и злит, и греет душу. Как бы то ни было, я всегда знала, что он будет рядом и в случае чего оградит от любой опасности. Как ни ругаю себя, держусь за эту уверенность. Особенно когда в общественных местах возникает необъяснимое ощущение слежки. Раньше бы меня это испугало, сейчас же, напротив — успокаивает.

Вот и сегодня… Выхожу из дома на прогулку. Пока иду к парку, страсть как охота обернуться. Затылок и спину жжет чей-то взгляд, но я уже знаю, что ничего сама не выясню. Поэтому, сунув ладони в карманы пальто, продолжаю медленно брести по тротуару. На улице не так уж и много людей, в парке и того меньше. Время, да и погода не способствуют. Мороз трещит, ветер то и дело хрустит сухими кронами нависающих над головой деревьев. Ни одна мамочка не додумалась выбраться с коляской, лишь изредка какой-нибудь собачник встретится.

Самой себе не могу объяснить, зачем я сворачиваю с центральной аллеи на узкую тропинку, ведущую вглубь густых кустарников, которые даже зимой без листьев формируют непроглядную чащу. Иду медленно, но не останавливаюсь. Пульс ускоряется. Дыхание становится тяжелым. Сердце отрывисто стучит в ребра.

Я слышу шаги. Кто-то помимо меня трамбует скрипучий позавчерашний снег. Ломается ветка. С моих губ срывается громкий вздох. Желудок сжимается в тугой пульсирующий узел. К горлу подкатывает тошнота. Все во мне кричит и призывает спасаться. Машинально ускоряюсь, но по-прежнему не оглядываюсь. Идущий следом человек делает то же самое… Шагаю все чаще и быстрее, но он столь же методично сокращает расстояние.

Когда колотящееся в груди сердце, взорванный пульс и надсадное дыхание отбирают возможность слышать что-нибудь вне своего организма, перехожу на бег. Только все мои движения ощущаются заторможенными, словно преследующий меня человек на веревке держит, не позволяя отдалиться.

Вскрикиваю коротко, когда обхватывает сзади руками, и тотчас прикусываю губу, чтобы инстинктивно не разораться на весь парк. Зажмуриваюсь, когда прокручивает, разворачивая к себе лицом. Судорожно вдыхаю и шумно выдыхаю. Скольжу пальцами по холодной коже куртки. Снова вдыхаю, захватываю максимальное количество кислорода и его запаха… Резко распахиваю глаза.

— Что творишь, Катенька? — по губам читаю. Взбесившееся сердце не позволяет его слышать. Либо же Тарский говорит слишком тихо. Не знаю… Очень медленно поднимаю взгляд к мерцающей стали глаз. — Катя? — встряхивает так, что у меня перед глазами рябит, и желудок моментально бунтует.

— Что ты делаешь? — шиплю и морщусь, словно встревоженная кошка. — Хочешь увидеть, что я ела на завтрак?

— Я спрашиваю, зачем ты бродишь в таких местах в одиночку?

— Может, я соскучилась? — с вызовов выпаливаю. — А ты всегда приходишь, когда я оказываюсь в опасности.

Таир замирает, явно не зная, как реагировать на мое признание.

— Ты сейчас серьезно, блядь? — приглушенно выдыхает.

— Нет! Просто пошутила, — не менее резко шепчу. Почему-то хочется говорить именно так — тихо. Чтобы никто не услышал. — Все. Отпусти. Нагляделась.

А сама ведь продолжаю смотреть. Каждую черточку впитываю, словно без того, едва закрыв глаза, не вижу его одного. Глаза и губы, складку между бровями, твердый подбородок, характерную мимику, выразительные взгляды…

— Кажется, я схожу с ума, — запоздало понимаю, что выдаю мысли вслух.

— Почему тебе так кажется?

— Потому что… — едва слышно шепчу, и голос срывается. — Потому что я хочу тебя поцеловать…

Гордей, тяжело выдохнув, прожигает меня взглядом. На губы смотрит — их сходу начинает будто от мороза пощипывать. Но я-то знаю, что это не физическая реакция. Все он виноват.

Оглянувшись по сторонам, Тарский вдруг берет меня за руку и увлекает дальше по тропинке. Я ничего не спрашиваю. Вероятно, у меня просто окончательно отключается мозг. Позволяю ему приволочь себя к большому черному внедорожнику с затемненными окнами и затолкать на пассажирское сиденье.

— Я через неделю замуж выхожу, помнишь? — выпаливаю, когда Таир садится на место водителя и притягивает дверь.

Не знаю, какой реакции жду. Но точно не того, что он схватит меня и потащит на себя. Больно ударяюсь коленкой, пока перебираюсь, запутываюсь в длинном пальто и дышу так, словно кричу.

Едва задница оказывается на бедрах Тарского, с губ слетают следующие слова:

— Меня ждет шикарная брачная ночь…

— Осторожно, мать твою, Катенька, — рычит Тарский, когда я его стараниями оказываюсь на нем верхом. — Я тебя до брачной ночи вдовой сделаю.

— Орловский превосходный любовник… — продолжаю его доводить.

— Закрой рот, — жестко расчерчивает слоги.

— А целуется как, м-м-м…

— Мать твою… Катя… Что ты делаешь? — рявкает так, что я вмиг притихаю. Как тот заяц, которым он меня раньше называл, ошарашенно гляжу в его блестящие, будто воспаленные глаза. Ладонями лицо мое сжимает. Скользит пальцами в волосы, вызывая по всему телу мурашки. — Что ты делаешь? — спрашивает уже тихо, с каким-то надрывом.

— Если бы я сама понимала… — выдыхаю в тон.

Тарский дергает меня на себя. Дергает грубо, но прислоняет к своему лицу безумно ласково.

— Ждала меня?

— Нет… — мотаю головой и прерывисто вздыхаю.

— Ждала ведь.

— Нет… — новый вздох кажется всхлипом. — Не ждала…

— Ждала, Катенька, — улыбается и… целует.

Это просто сон. Я сплю. Во сне можно все.

Я дрожу. Он напирает. И я распахиваю губы. Принимаю его вкус и тепло. Безумный коктейль. Настоящий дурман. В груди что-то взрывается и осыпается жгучими искрами. Решетит плоть. Задевает самые чувствительные точки. Внизу живота безумный вихрь закручивается.

Гордей не торопится. Он, словно так же, как и я, мечтает насладиться каждым мгновением долгожданной близости. Страстно и сладко целует. Бесконечно… Бесконечно целует. Наверное, мы оба боимся остановиться. Тогда могут прозвучать слова — плохие и жестокие. Они способны все разрушить.

Лишь когда первый голод стихает, начинаю замечать другие, казалось бы, более чем очевидные вещи. Его жадные руки по всему моему телу. Каменный член, вжимающийся в шов моих джинсов и заставляющий на каждом движении содрогаться.

— Замерзла? — спрашивает между поцелуями.

Нет, мне не холодно. Мне очень жарко. И я не хочу, чтобы он останавливался, поэтому просто мотаю головой.

— Поехали со мной, — шепчет таким тоном, от которого меня еще сильнее дрожь пробирает. — Катя? Поехали.

— Я не могу…

— Катя… Катенька… Поехали…

— Я… Я не знаю… — боюсь, но вопреки всему желаю этого больше всего на свете. Закрыться от всего мира. Ощутить его всем своим телом, каждым сантиметром голой кожи. И внутри его почувствовать. До боли. До хрипа. До одуряющей дрожи. Хочу настолько сильно, что плоть пульсирует и пропитывает жаркой влагой белье. — Только если ты не примешь это за любовь… Просто секс… — сама в шоке от того, что говорю.

Точно схожу с ума. И кажется, Тарскому снова хочется меня убить. Руки до боли сжимают плечи. Губы прекращают ласкать. Слышу скрип его зубов.

— Хорошо. Будь по-твоему, Катерина. Просто секс.

— Едем? — все еще не верю.

Но он заключает уверенно:

— Едем.

Практически всю дорогу сижу с закрытыми глазами. Со стороны, наверное, кажется, что расслабилась или даже уснула. На самом деле, попросту не хочу запоминать дорогу. Мне это ни к чему. То, что я еду к Тарскому, ничего не значит. Иногда люди идут на поводу у своей слабости. Я тоже имею на это право. Главное, не забывать, что это лишь физическое удовлетворение.

Труднее всего не оглядываться на парковке. Боюсь узнать район. Не говоря уже о точном расположении. Идем в тишине. Тарский, потому что привык молчать, а я, потому что сдерживаюсь. Но чем ближе мы подходим к черной глянцевой двери в конце просторного коридора, тем яснее я осознаю, что не смогу просто переспать с ним. Чувства вырываются, как ни блокирую их. От этого душу вновь разбивает страх.

Таир пропускает меня внутрь первой и закрывает за собой дверь. Дважды щелкает замок. Меня бросает в жар. Реально ощущаю, как спина мокнет. Не раздеваясь и не снимая обувь, прислоняюсь к стене.

— Это твоя квартира? — спрашиваю зачем-то.

— Моя.

— Для себя или для дела?

— Это важно? — делая шаг в сторону, становится напротив.

Смотрит в глаза. Разбирает на части, пытаясь понять, что лежит в основе этого вопроса. А я и сама не до конца понимаю. Мне ведь должно быть все равно.

— Просто интересно, почему я раньше тут не бывала.

— Наверное, потому что до Европы я не планировал тебя трахать.

— Исчерпывающий ответ, — стараюсь, чтобы голос звучал так же ровно, как у него.

— Думаю, да.

— А знаешь… — где-то в комнате раздражающе тикают часы. И выдох мой слышится бесяче громким. — Зря я приехала. Не подумала, — улыбаюсь. Мать вашу, сколько сил это отнимает! — Прости. Я пойду.

Делаю шаг в сторону, смыкаю пальцы на ключе, но провернуть его не удается. Тарский толкает меня к двери. Припечатывает своим телом к массивному деревянному полотну и застывает.

— Стой. Не двигайся, — грубоватую команду завершает хриплый выдох.

Жесткая щетина царапает щеку. Губы касаются шеи, после чего сильные руки стягивают с моих плеч пальто. Пару секунд спустя отшвыривают его куда-то в сторону, задирают свитер и находят пояс моих джинсов.

Натуральным образом задыхаюсь. В глазах на мгновение темнеет. Хватая ртом воздух, позволяю ему… Разрешаю себя раздевать прямо у проклятой двери. Все происходит в суматохе, очень быстро. Резко скрипит молния, и вот Таир уже сдергивает с меня штаны вместе с колготками и трусами.

Зажмуриваюсь, когда разворачивает к себе лицом.

— Открой глаза, — не просит. Как обычно, требует. — Катя?

Как только я их распахиваю, подхватывает меня на руки и несет вглубь квартиры. Да, это не вежливый визит… Все, что мне удается увидеть — потолок. Все, что почувствовать — колючее покрывало. Морщусь, когда Тарский, стягивая скатанные на лодыжках вещи, бесцеремонно протаскивает меня по нему. Спину и ягодицы жжет, будто от укусов муравьев.

— Ладно, ладно… — бормочу самой себе и широко раскрываю согнутые в коленях ноги.

Все правильно. Ничего личного.

— Твою мать…

Когда Таир нависает надо мной, замечаю, что на нем тоже больше нет одежды. Смотрит в глаза. Вжимает в жутко кусачий плед, от которого мне уже хочется чесаться. Он что, связал его из чьих-то волос?

— Катя, — ведет ладонью по щеке.

Слишком нежно прикасается. Слишком…

— Не надо так… — вцепляюсь пальцами в крепкое запястье, но Таир не дает отстранить.

— Как?

Мои глаза наполняются слезами. В груди зреет что-то непонятное. Тот самый вулкан… Вот-вот извержение произойдет. Ненавижу это.

Не понимаю, почему он еще не во мне. Чувствую ведь, насколько желает. Его тяжелый и горячий член трется между моих ног.

Пора начинать. И заканчивать.

— Мне нравится, когда ты причиняешь боль, — лгу ему. А лгу ли… — Будь грубым. Жестко хочу.

Слеза выкатывается и быстро стекает по виску в волосы.

— Нет, не хочешь. Сейчас не хочешь.

Я вздергиваю подбородок и перевожу взгляд на потолок, чтобы какое-то время не видеть его лицо. Громко выдыхаю. Гордей сжимает мой подбородок и мягко возвращает в предыдущее положение.

И снова эта пытка — глаза в глаза.

Затем трогает ладонями грудь. Едва не вою, настолько чувствительной она, оказывается, стала. Удовольствие прошивает тело, даже ступни дергаются. Низ живота наполняется ноющей тяжестью. Между ног снова мокро и горячо становится. И я уже дышу, как большая мохнатая собака в адски жаркий день.

— Твоя грудь… — замечает вдруг Тарский, а я замираю. — Забыл, какая она красивая.

Облегчение быстро трансформируется в злость.

— Я здесь не для того, чтобы ты меня разглядывал, — сердито выпаливаю.

Не прекращая ласкать ладонями, прижимается лицом к моему лицу. До боли давит лбом в переносицу. Думает, меня это сломает? Да хоть череп мне раскрои.

Только и я забываю. Забываю, что Таир чрезвычайно хорошо меня знает. И как пробить броню, осведомлен лучше, чем я сама.

— Дурилка ты… Красивая… — и целует, срывая стоны и дрожащие выдохи.

Не собиралась сама его трогать. Верила, что выдержу все на механике, но не могу. В меня проникает его вкус, его тепло, его запах… И я жадно хватаю все, что можно. Сама лезу к нему руками. Оглаживаю мускулистые плечи, тяну ближе к себе, вынуждая вжаться всем весом. Черт с ним, с изуверским покрывалом… Тарский толкается в мой рот языком — охотно облизываю и посасываю, пока его слюны в моем рту не становится больше, чем моей собственной.

Он ведь сходу меня пьянит. Так, что голова кружится и в ушах возникает звон. Кровь по венам бешеными потоками несется, раскаляя и утяжеляя тело.

Когда Таир приподнимается, чтобы толкнуть мои колени выше и придвинуть член к промежности, лихорадочно ищу его глаза. Он уже смотрит мне в лицо. Смотрит и давит во влагалище разбухшей головкой.

— Ты моя.

Сильным и плавным ударом загоняет в меня член. Я дергаюсь. Из губ срывается крик безмерного удовольствия. Спрятав на мощной груди лицо, руками и ногами в него вцепляюсь. По-своему пытаюсь обездвижить, потому что сейчас не переживу взрыва чувств. Украдкой слезы роняю. Тарский, конечно же, понимает, поэтому не спешит двигаться. Постепенно начинает, чутко улавливая, когда я к этому оказываюсь готовой.

И я обо всем забываю. Отдаюсь, как раньше. Всем своим существом — душой и телом. Чем жестче он двигается, тем сильнее мое удовольствие. Оно накаляет мое тело, заставляет меня дрожать и извиваться. Громко и бесстыдно стонать, что-то требовать. Не могу я молчать. Голова превращается в кипящий котелок. По венам, словно по проводам, несется электричество. Искрит и трещит. В самых чувствительных местах вызывает короткие замыкания.

Я деру ногтями его шею и плечи. Кусаю и всасываю плотную солоноватую кожу.

— Пожалуйста… Пожалуйста… Таи-и-и-и-р-р…

Тот самый вулкан…. Все мои чувства… Они вырываются и, вступая в химическую реакцию между собой, вызывают в моем теле атомный взрыв. Размазывает так, что я не чувствую, когда темп Тарского меняется, становясь отрывистым и частым. Прихожу в себя, когда он кусает меня за ухо и так громко в него стонет, что я не меньше, чем на минуту, глохну.

Раньше я больше всего любила эти финальные ноты и последующее ленивое восстановление. Счастливый стук сердца. Сытые поцелуи. Нежные объятия. Сейчас же… пытаюсь сразу же выбраться из-под Гордея.

— Все, — выдыхаю. — Все. Отпусти.

— Прекрати эту бомбежку, Катя. Хватит, — он так сильно понижает голос, почти шепчет, а у меня от этих интонаций как всегда ломается воля. И так слабая после оргазма, а он еще… Практически готова умолять меня любить. Все в груди дрожит и стонет. Но то, что Тарский делает дальше… — Выходи за меня.

Мою грудь разрывает. Сердце, легкие, кости, душа — все в фарш. Горячий ком толкается в горло, и я понимаю, что все — сейчас разрыдаюсь.

— Мне нужно в туалет, — крайне спокойно сообщаю ему.

На короткое мгновение даже удается в лицо взглянуть. Пусть знает, что мне на его предложение по барабану. Ни капельки не трогает.

— Ладно. Пойдем.

У меня не находится слов, когда Тарский встает и поднимает меня на руки. Когда ставит в ванной на ноги, жду, что уберется и оставит меня на какое-то время. Но он не собирается выходить. А меня уже последние силы покидают. Успеваю лишь закрыть ладонями лицо и отвернуться. Хотела бы сделать это тихо… Но нет же, столько всего в груди скопилось, а сейчас вырывается с громкими рваными всхлипами. Еще и чертов Таир обхватывает сзади руками.

— Думаешь, мне тогда сердце не разорвало? В кровь! И сейчас каждый раз, как тебя увижу — месиво в груди.

— Не надо! Не говори… — мой плач уже походит на вой.

А он все продолжает.

— Не могу я без тебя, Катенька. Пойми ты это, мать твою, наконец!

Резко разворачивая, вновь притискивает к себе.

— Не хочу… Ничего не должна понимать… — горячо выдыхаю ему в грудь. — Не обязана…

— Покричи, покричи, — монотонно шепчет, продолжая обнимать. — Все, что думаешь, что беспокоит — как есть говори. Плачь, легче будет.

— Я не плачу… Еще я из-за тебя не плакала…

Детский сад. До икоты ведь рыдаю. А он обнимает и гладит, забирая большую часть боли и наполняя вместо нее своим теплом. Едва затихаю, в душ заводит. Второй раз до исступления доводит. Знаю, что ему сложно насытиться. Мне тоже хочется продлить момент близости. Тяжело отказывать своему телу, своим привычкам… Таир научил давать ему максимум. Хотеть этого, упиваться каждой секундой. Конечно же, это не механика. Наслаждение гораздо глубже. И как ты ни старайся, задевает самые тонкие струны.

После душа не могу заставить свое тело двигаться. Тарский ложится, выключает свет, а я все твержу, что ухожу. На деле же сижу на углу кровати, рядом с принесенными из прихожей вещами. Долго сижу, совсем как тогда, в Польше.

— Останься. На рассвете отвезу тебя, — вот теперь просит. Больше не требует. Мало душу мне порвал, гад… Молчу. Но одеваться все так же не спешу. В какой-то момент оборачиваюсь. Он смотрит так, что внутри меня какие-то крючки сердце поддевают и снова тянут его наружу.

Зажмуриваюсь и… бросаюсь к нему.

— Обнимешь меня? Крепко обними, — шепчу, забираясь к нему под одеяло. — Только ничего не говори. Ничего! Просто обнимай.

— Обнимаю, — тяжело выдыхает. — Обнимаю, Катенька.

Третий раз за неделю просыпаюсь у Тарского. В третий раз говорю себе, что в последний. И сама же себе не верю. Позавчера удалось проявить твердость характера. Осталась дома, всю ночь не спала. А встретила Таира у Рязанцева, не смогла отказаться, когда предложил подвезти. Конечно же, разозлилась, что «подвезти» оказалось не ко мне домой, а к себе. Да кого я обманываю… Сколько минут злилась?

— Что ты себе позволяешь? Зачем привел сюда?

— Можем мы хоть раз пропустить вступительную часть твоего выступления? — завелся в ответ. — Закрой рот и иди сюда, Катенька.

Скрутив мне руки, обездвиживает. Как же меня это бесит!

— Таи-и-и-р-р… Я тебя сейчас…

— Давай, — жарко выдохнул мне в губы. — А потом я тебя.

Набросились друг на друга, едва до спальни дошли. Только к ночи и успокоились. Меня одолел сильнейший голод, в последнее время такое часто бывает. Не было шансов перетерпеть, иначе возникают тошнота и слабость. Хорошо, что Тарский, заслышав, как мой желудок яростно требует пищу, среагировал незамедлительно.

— Накинь что-нибудь, — скомандовал, натягивая штаны.

— Я уже домой поеду, — попыталась возразить, хотя при одной мысли об этом внутри все еще агрессивнее сжалось и задрожало.

— Давай, не начинай, царевна. Пошли. Накормлю, а то еще грохнешься где-то по дороге в голодный обморок, — намеренно небрежно бросил мне свою футболку. Я уже знаю, что он тоже подстраивается. Вроде и настаивает, но моментами кажется, боится спугнуть. — После отвезу.

Обманул, как всегда. После горы бутербродов с чаем затянул обратно в спальню. А позже, когда в моем теле еще пульсировал каждый нерв, и люстра над головой кружилась, я себя оправдывала тем, что слишком устала, чтобы тащиться среди ночи домой.

Утром, едва заметив, что Таир открыл глаза, всеми силами пытаюсь принять отстраненный вид, будто это вовсе не я несколько часов назад бесстыдно стонала под ним и просила о продолжении.

— Куда ты так спешишь опять? Шести нет, — припечатывает к матрасу тяжелой рукой.

Секунд пять смотрю в его сонное лицо. Сердце рвется, так не хочу уходить. Если бы только существовала такая возможность, осталась бы с ним тут на всю жизнь.

— Мне пора. С тетей Людой на девять договорилась, — решительно отпихиваю его руку и, приняв сидячее положение, подбираюсь к самому краю кровати. Суматошно выворачиваю сброшенные вчера впопыхах вещи. — Домой нужно успеть заскочить, переодеться, — отчитываюсь зачем-то. — Затянула с платьем, папа ругается. Да и вообще… У меня через два дня свадьба, помнишь?

Смотрю на него через плечо. Он отвечает. Сверлим друг друга взглядами.

— Кровопийца, — произносит Тарский. А затем, схватив меня за плечи, заваливает обратно на спину. Нависает, опаляя дыханием. — Не надоело?

— Нет!

Неторопливо ведет ладонью по моей шее, так же плавно надавливает на гортань и на контрасте резко припадает к губам. Целует так, что задыхаюсь. Оттолкнуть сразу не могу. Скребу ногтями по плечам, не потому что пытаюсь ранить. Не контролирую себя. Дрожь предательская вновь атакует все тело, а Тарский ведь чувствует. Гладит по плечам, собирает чертовых мурашек.

— Ты тосковал? — ругаю себя и все равно спрашиваю, как только позволяет вдохнуть.

Он вновь действует волнующе медленно. Ласково ведет большими пальцами вдоль моих щек — вниз и снова вверх.

— Очень, — произносит, непрерывно глядя в глаза.

Я задыхаюсь.

— Поверю тебе, а потом что? — рвано тяну воздух. — Окажется, что ты снова для дела стараешься?

— Катя, — зовет по имени и замолкает. После внушительной паузы, продолжает уже спокойнее: — Послушай меня, Катя. Отца твоего обрабатывал, признаю. С этой целью и пришел в ваш дом. Но о тебе не знал до последнего. Когда понял, поздно уже было. Пришлось думать, как вытаскивать, — это так похоже на исповедь, трудно не прислушиваться. Ловлю каждое тихое слово, интонации его читаю. — Сама понимаешь теперь, как эта система работает. На полном ходу не остановишь. Если бы выдернул сразу, меня бы отстранили, а тебя передали другому агенту.

— А сейчас ты доволен? Доволен? — сдавленно вопрошаю, выдавая больше эмоций, чем хотела бы. — Мне приказано замуж за Орловского идти! Ты это понимаешь?!

— Не выйдешь ты за него, — обрубает уверенно. — Это вообще не наша стезя. Тебя проверяют.

— Опять? Сколько можно?

— Им нужно знать, готова ли ты выполнять приказы.

Мне так хочется крепко-крепко обнять его и умолять, чтобы пообещал, что не допустит этой свадьбы! Но я лежу неподвижно. Только взглядом, вероятно, выдаю себя. Потому что Тарский шумно выдыхает и сам обнимает.

— Обещаю, что вытащу тебя, — прижимается лицом к моей шее.

— Нас, — поправляю его раньше, чем удается себя остановить. Он замирает, но внимание на этом не заостряет. Телом — реагирует, а словом — никак. Чувствует, что не стоит сейчас. Я едва держусь. — Все… Отпусти, — стараюсь говорить равнодушно. Получается немного резковато. А потом, напротив, что-то внутри окончательно обрывается: — Пожалуйста… Мне правда пора ехать…

Больше Тарский меня не задерживает. Как и в прошлые разы, настаивает, что отвезет — на этом все. По дороге бережем тишину. И ухожу я тоже молча. Выскакиваю из машины, чтобы не размякнуть и вновь не выдать что-нибудь сокровенное.

Я расслабилась и потеряла бдительность. Решила, раз Тарский никаких изменений не замечает, значит, со стороны ничего и не видно. Но, едва я раздеваюсь, чтобы примерить ненавистное свадебное платье, лицо тети Люды сереет.

— Матерь божья… — уже это звучит обвинительно. Затем тон ее физиономии приобретает насыщенный пунцовый цвет, а голос и вовсе сочится ядом: — Твоя грудь! Ты же беременна!

Из ее уст это состояние равно заражению каким-то смертельно опасным вирусом. Не сразу нахожусь с достойной реакцией.

— Что вы выдумываете!

Пальцем у виска кручу — вот, что она заслужила. Мерзкая гадина всегда меня ненавидела, а с недавних пор вообще каждый раз кажется, что когтями своими акриловыми жаждет мне глаза выцарапать.

— Я тебя с маленькой знаю, столько раз обнаженной видела… Ты меня не обманешь! — трясет перед моим лицом кривым пальцем. С видимым спокойствием прикрываю грудь дурацким платьем, не позволяя ей себя рассматривать. — Орловский ждет невинную невесту, а ты… Господи, за что это нам?! — самым натуральным образом голосит на всю примерочную. — Мой бедный брат в тюрьме, дочь в могиле, я скоро без гроша останусь — последние тебе отдаю, а ты, грязная неблагодарная дрянь, нагуляла ублюдка!

Клянусь, что сдержаться после этих слов выше моих сил. Отвешиваю такую затрещину, кисть огнем обжигает, а секунды спустя тупой болью пронизывает.

— Не смей никому рассказывать, — угрожающе надвигаюсь.

Тетя Люда, пребывая в полнейшем шоке, прижимает к щеке ладонь и отступает. Вижу, как ее глаза наполняются слезами, но жалости к ней не испытываю. Настолько отрешенно себя ощущаю, еще немного, и во мне все человеческое умрет.

Пока тетка зашуганно косится на меня из угла примерочной, быстро одеваюсь и, подхватив платье, несусь к кассе.

— Уже определились? Так быстро? — изумленно таращит глаза девушка-продавец. Видимо, таких пофигистически настроенных невест ей еще не доводилось встречать. — Вы уверены? Возможно, нужно что-то подправить, ушить? Мы можем…

— Ничего не нужно, — резко перебиваю ее я. — Оформляйте.

Ухожу из салона, не дожидаясь тетю Люду. По дороге домой тревога разбивает, как ни стараюсь ее отогнать. Нельзя было соглашаться на эту затею отца. Надо было настоять, что сама справлюсь. А теперь-то что? Сомневаюсь, что тетка будет молчать. Папе так точно доложит.

Но не убивать же ее теперь?

Хотя, может, и стоило бы…

— Таир, — увидев меня, яростно выплевывает Волков. Если бы не сопровождающий конвой, наверняка бы в глотку вцепился. — Явился, мать… Я тебе, как самому себе, доверял. А ты мою дочь… — затыкается и громко крякает, когда один из милиционеров грубо сваливает его на стул. Дернув плечами, сосредотачивает на мне полный ненависти взгляд. — Сука ты легавая, — сипит, набирая полные щеки воздуха. — Как ты посмел ее тронуть?!

— Наша встреча предполагает другую тему разговора, — сухо отрезаю, не позволяя старику поднять внутри меня какие-либо эмоции. — Существует ряд документов, которые в твоих интересах подписать до суда.

— Думаешь, после того, как ты мою дочь подмял и обрюхатил, я тебе какие-то малявы подписывать стану? — рвет глотку так, что морда багровеет.

К этой информации я оказываюсь не готовым. Привычное хладнокровие вместе с духом вышибает. А сердце превращается в гранату без чеки.

Катя беременна? Беременна? Беременна?

Никак не удается разгрести все, что разбросало, и полноценно осмыслить сдетонировавшую внутри меня новость.

Почему я не заметил? Почему она сама ничего не сказала?

— Мало того, что ей жизнь поломал… Ты, блядь, меня подставил! Что я теперь Орловскому предложу? Он ждал невинную невесту, а тут товар не то что подпорчен! С червем мусорским!

На этих словах отмираю. Подозреваю, что в лице меняюсь, потому что Волков отшатывается до того, как я яростно луплю ладонью по столу.

— Пасть закрой, гнида! — буром на него иду. Хватаю за грудки и дергаю с такой силой, едва на разделяющий нас стол не затягиваю. Кровь свирепо долбит виски. В голове образуется шум. А за грудиной будто ураганный ветер срывается. Все, что взорвалось, разносит. — Если не хочешь, чтобы я тебе глотку вырвал, ни Катю, ни моего ребенка ни перед одной живой душой больше не упоминай! Даже имя ее, тварь ты конченая, всуе, блядь, не произноси!

— Это ты мне запретишь… — пытается хорохориться, будто я не вижу, как у него руки задрожали, и морда все цвета радуги «перебрала». — Мне… Мою дочь…

— Какая она тебе дочь, если ты ее, как товар, продал? — цежу, готовый придушить прямо в этой комнатушке, на глазах у правоохранителей. — Подложил под мудака этого, чтобы шкуру свою спасти. Какая дочь? Что ты за отец?! Мразь поганая.

— Орловский — хороший вариант. Я так решил… — мнет губы в попытке звучать твердо.

— Ты так решил, потому что тебе это выгодно. А о ней ты подумал, тварь ты продажная? Если сам считаешь, что действовал не только себе во благо, поднимай жопу и вали, на хрен, обратно в камеру. Я уговаривать не стану, без тебя решу все. Но, если хоть капля совести затерялась, если действительно хоть немного тепла к дочери осталось, ты, мать твою, подпишешь эти документы и не допустишь, чтобы она проходила через всю эту чернуху, — резко выдыхаю и, отбросив Волкова обратно на стул, пододвигаю папку.

Он дергано поправляет воротник рубашки и приглаживает растрепанные волосы. Смотрит на документы. Затем снова на меня. Обратно на папку. Кивает выразительно и поднимается из-за стола.

Мать вашу…

Волков уходит, и я тоже встаю. Мне срочно нужно выйти на улицу. Глотнуть свежего морозного воздуха. Затушить то, что все еще горит в груди. Только спасает слабо. Оставляю пальто расстегнутым. Холод пронизывает до костей, а все равно тело пылает.

Звоню Кате, раз за разом ее номер набираю — тщетно. Наплевав на все, еду прямиком домой. Но консьерж сообщает, что нет ее. Ушла утром и больше не появлялась, а на улице, тем временем, уже сумерки сгущаются.

Вот где она, мать ее, может быть?

Если бы была запланирована встреча с Орловским, я бы знал. Может, с друзьями какими-то засиделась? Людка, сестра Волкова, при виде меня чуть в обморок не валится. Заверяет, что не знает, где Катя может быть, и захлопывает дверь. Несколько секунд думаю, стоит ли выносить замки и проверять самому. Прихожу к заключению все же, что ничем это не поможет. Не стала бы царевна у нее прятаться. Отношения с теткой у нее весьма натянутые. Хуже, чем у меня с дедом. Ему тоже звоню. Старый сыч смеется и велит мне ехать домой. Конечно же, стоило это сделать перво-наперво. Мне ли не знать, что в управлении секут каждый шаг.

Увидев Катю подпирающей стену у двери своей квартиры, не удивляюсь. Но в груди что-то екает и заламывает. Она сидит прямо на полу и сосредоточенно рисует. Услышав мои шаги, поднимает взгляд.

— Привет, — здоровается без улыбки, но вместе с тем чувствуется в ней какая-то благодушная радость, и такой она еще маленькой в этот момент кажется, сердце сжимается и трещит по швам.

Царевна вскакивает, а я так и не вывожу ни слова. Пристально ее рассматриваю, пытаясь увидеть какие-то изменения. Ничего необычного не отмечаю. Красивая она, вот и все.

— Где твой телефон? С обеда звоню.

— А-а, разрядился, — отмахивается. — Я тебя тут полдня жду. Ну, пару часов точно.

Чувствую, что обеспокоена чем-то. Может, из-за беременности как раз и расстроена? Странное нетерпение жжет грудь до самого горла, только не допытывать же ее прямо в коридоре. Открываю дверь и приглашаю в квартиру.

— Голодная? — спрашиваю и помогаю снять пальто.

— Очень.

— Пошли.

Иду сам в кухню, но слышу, что семенит следом. Набираю в кастрюлю воды и, поставив ее на огонь, сажусь на стул и притягиваю Катю к себе на колени.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — подхожу к вопросу крайне серьезно.

Но царевна мотает головой и смотрит так, будто от меня каких-то слов ждет.

— Катенька, — кладу руку ей на талию, неосознанно веду по животу и замираю в самом низу. Она расширяет глаза и прекращает дышать. Я и сам торможу все процессы, пока смотрю на свою ладонь. Никогда не думал, что столько чувств может поднять одна мысль о том, что внутри женщины растет ребенок. Черт возьми, но это моя Катя и мой ребенок. Поднимаю взгляд обратно к ее лицу. — Ты беременна? — спрашиваю негромко, и кажется, что спокойно. На самом деле, едва проговариваю это вслух, внутри снова все вспыхивает жаром. Реакция царевны меня удивляет. Она вздрагивает, словно я ее ударил, округляет в ужасе глаза, а потом и вовсе срывается на плач. — Катя… — не позволяя ей встать, крепко прижимаю к себе. Не могу подобрать слов. В груди все рвется, а она все громче голосит, словно я своим вопросом сорвал последнюю защитную пленку. — Катя… Ну чего ты? Катя? — удерживая, ласково глажу по плечам и спине.

— Пусти меня, — эти слова едва удается разобрать — мычит, глотая звуки. — Пусти…

— Никуда я тебя не пущу, — изо всех сил стараюсь проявлять терпение. И то самое щемящее чувство помогает. В голос просачивается эта нежность. — Почему ты плачешь? Катя, скажи мне, — уговариваю, как ребенка. Она утыкается мне в плечо и судорожно переводит дыхание. Наконец, немного затихает и обвивает мою шею руками. — Не можешь сказать? — Мотает головой. — Тогда кивни.

Сцепляет руки еще крепче и кивает. А у меня перед глазами все расплывается. По телу разряды тока несутся. В грудь пули летят — все навылет, сердце в решето. И сам сказать ничего не в силах. Громко выдыхаю и просто обнимаю ее. Вдруг думаю, что в это самое мгновение и не надо никаких слов. Больше этот миг осознания никогда не повторится. Но совершенно точно отложится на всю жизнь.

Вода кипит. Слышу это, отреагировать не могу. Кухня наполняется паром. Душно становится. И дышать все тяжелее. Ощущаю, как мокнет спина. Но продолжаю сидеть и гладить свою царевну.

Слова приходят позже. Значительно позже.

— Ничего не бойся. Ни о чем не беспокойся. Будем рожать.

Притихшая было Катя замирает, а потом вдруг смеется.

— Вместе, что ли? — выпрямляясь, пронизывает сверкающим взглядом. Впервые за долгое время безграничное счастье в ее глазах вижу. — Я уж как-то сама, Тарский.

— Я тебе дам «сама», — уже неосознанно рука тянется к ее волосам. Убирая их от лица, зарывается между густых шелковистых прядей. — Сначала польский доучи, потом будешь «сама».

— Это значит… — делает резкий вдох. — Мы вернемся в Польшу?

— Да, — подтверждаю. — Это все, Катя. Больше не могу пока сказать. Подожди, — поднимая ее, сажаю на стол, а сам подхожу к плите, чтобы забросить в бурлящую воду пельмени.

— Если я соглашусь выйти за тебя замуж, ты всегда будешь готовить? — сражает царевна вопросом, когда возвращаюсь и, прижимая ладони к ее ягодицам, подтягиваю ближе к краю стола. — Потому что я все-таки не люблю это дело.

— Буду, — обещаю севшим на эмоциях голосом.

— Тогда я подумаю, — заявляет Катенька. — Ты подождешь?

Мать вашу…

— Недолго.

— Недолго?

— Очень недолго, — заверяю, не вдаваясь в подробности. — Как ты себя чувствуешь? — скользнув по бедру, просовываю ладонь ей под свитер и прижимаю к животу. — Давно знаешь?

— Один вопрос за раз, — передразнивает меня и снова плачет. В этот раз хоть не голосит, лишь несколько капель из глаз проливаются. — Отлично! Иногда резко голод нападает. Иногда тошнит. Иногда слабость вырубает.

— Это отлично? — хмурюсь я.

— Ну, я читала, что это вполне нормально. Бывает гораздо хуже, — докладывает Катя серьезно. — Недели две, как сделала тест. А откуда ты узнал?

— От твоего отца. Был у него сегодня.

— Черт… Значит, тетя Люда все-таки проболталась, — закусывает нижнюю губу. — Он злится?

— Тебя это не должно волновать.

— И все же…

— Лучше скажи, ты сама как отреагировала? Рада? — спрашиваю и понимаю, насколько для меня важен ее ответ.

Грудь по-новой продирает всполохами жара.

— Конечно. Только за эту новость и держалась, — выдыхает Катя со всей эмоциональностью. — А ты? Хочешь его? Или просто… ради меня согласен?.. — губы дрожат, пока заканчивает вопрос.

— Ты еще сомневаешься, Катенька? Хочу и тебя, и его.

Кошмарный сон наяву. Стою в свадебном платье и нервно сжимаю букет. Улыбаюсь, как того требует ситуация, и с каждой секундой теряю веру в то, что этот ужас не завершится печатью в моем паспорте.

— В жизни каждого человека есть незабываемые дни, которые навсегда остаются в памяти. Сегодня именно такой день. Сегодня создается ваша семья, — торжественным тоном произносит регистратор, и у меня начинает кружиться голова. Фоном играет легкая музыка, но даже она сейчас кажется разрушительной. — Как представитель государства, прошу ответить, является ли ваше желание вступить в брак свободным и взаимным? — улыбка женщины ослепляет. У меня слезятся глаза. Пусть думают, что от радости. Я справлюсь. — Прошу ответить вас, Станислав Олегович, готовы ли вы взять в жены Катерину Александровну?

— Да, — без промедления отвечает Орловский.

— Готовы ли вы, Катерина Александровна, взять в мужья Станислава Олеговича?

В моем горле застревает ком. Пытаюсь незаметно сглотнуть его и дать ответ, но чем сильнее затягивается пауза, тем труднее мне это сделать. Чувствую, как все присутствующие, включая регистратора, смотрят на меня, и не могу ничего выговорить. Стою, пошатываясь, как тонкое деревце на ветру.

Наконец, мне удается разомкнуть губы и сделать резкий вдох. Когда я уже готова выговорить проклятое «да», двустворчатые лаковые двери резко распахиваются, и торжественный зал актов регистрации гражданского состояния заполняют десятки мужчин в экипировке с оружием наперевес.

— Всем лежать! Лежать! Морды в пол. Руки за голову.

Они так быстро работают, что пока я выкидываю букет, большинство гостей и охрана уже покрывают штабелями блестящий паркет.

— Орловский Станислав Олегович, вы арестованы по подозрению в вымогательстве, заказных убийствах и наркоторговле, — произносит подошедший к нам «мундир» и цепляет на моего несостоявшегося мужа наручники. На мне внимание практически не заостряет. — Катерина Александровна, — отбив честь, выводит сыпящего угрозами Орла из зала.

Ловлю ошарашенный взгляд регистратора.

— Упс, — крайне мило ей улыбаюсь.

Подхватывая пышные юбки, собираюсь выйти за всеми, как вдруг рядом возникает Тарский и командует:

— Продолжаем.

Хочу разозлиться, но отвешенная челюсть госслужащей слегка сбивает этот настрой. В какой-то момент меня подмывает даже рассмеяться, но я ведь обещала себе и ему, что легко не сдамся.

— Что значит, продолжаем? Вообще охамел? — ругаюсь шепотом в сторону Гордея.

Понимаю, что он в своих кругах важная шишка. Позорить перед нижестоящими не намерена. Но то, что он делает, меня, конечно, возмущает. Я еще ни на что не соглашалась. И вообще!

— Все нормально. Продолжайте, — схватив меня за руку, повторяет раскрасневшейся женщине.

— Нет, не продолжайте, — выпаливаю, когда та поправляет очки и открывает рот, чтобы продолжать. — Я его не знаю! — с вызовом смотрю на Тарского. — Ты зачем в форме пришел?

— Катенька, — иногда мне кажется, что он мое имя произносит как отборное ругательство. Вот сейчас именно так. Пальцами крепче мою ладонь сжимает, не вырвешься. — Сейчас не начинай, ладно, Катенька? Потом будешь возмущаться. Дома.

— Конечно, буду! И очень долго!

— Договорились, — дает обещание.

Затем опускает взгляд на мою грудь и выразительно вздыхает. Знаю, что чертово платье маловато оказалось. Едва вместила все добро, а сейчас еще, когда я взволнована, стиснутые полушария на каждом вдохе высоко вздымаются. Пусть только попробует что-то сказать… Вместо этого Тарский наклоняется и целует меня. Раскрывает рот и быстро прижимается к моим губам языком. Невольно цепляюсь пальцами за погоны. Допрыгалась… Не успеваю как-то среагировать — ни ответить, ни оттолкнуть. Вбираю запах Гордея и неохотно его выдыхаю, когда он сам меня отпускает.

— Все. Продолжаем, — приказывает застывшей перед нами женщине.

Позади слышатся тихие вздохи и перешептывания гостей, которым группа захвата позволила подняться с пола и остаться.

— Ваш паспорт, господин майор? — то ли просит, то ли неловко задает вопрос регистратор.

— Уже перед вами, — указывает он на документ.

— Хм… — раскрывает и сразу же переходит к делу. — Тарский Гордей Мирославович, готовы ли вы взять в жены Волкову Катерину Александровну?

Растерянно перевожу взгляд с госслужащей на Таира.

— Да.

Его голос звучит твердо, я же ощущаю себя еще более взбудоражено, чем каких-то пятнадцать минут рядом с Орловским. Но решение принимаю молниеносно. Если не смогу говорить, буду активно кивать. Надеюсь, это сойдет за согласие.

— Катерина Александровна, — брови женщины приподнимаются из-за изящной золотой оправы очков. — Готовы ли вы взять в мужья Гордея Мирославовича?

Возможно, я себе надумываю, но кажется, что она иронизирует: «Гордея Мирославовича-то вы готовы взять? Или этот тоже не подходит?».

К черту! Очень даже подходит.

Но мхатовской паузы избежать все же не получается. Если бы в помещении находилась хоть одна муха, ее противное «бз-бз» услышал бы каждый переполошенный гость.

— Да, — удается мне каким-то чудом вымолвить.

До того, как регистратор продолжает, улавливаю еще один тяжелый выдох Тарского. Сколько со мной еще таких будет? Хочется повернуться к нему и спросить: «Ты хорошо подумал?» Но… Я что, враг себе? Дрожащие губы растягивает улыбка.

— Катенька, — теперь уж точно себе под нос, как ругательство, выдыхает.

Перевожу на него взгляд, беру в фокус хмурое лицо и смеюсь. Даже часть финальной речи пропускаю. Хорошо, что мое хихиканье госслужащую не останавливает. Вероятно, она просто твердо намерена как можно скорее от нас избавиться.

— На основании общего заявления, а также по взаимному согласию молодых, брак регистрируется! — тон, словно у судьи. Вот-вот шарахнет молоточком. — Прошу вас поставить свои подписи в записи актов о заключении брака!

Предполагаю, что обычно этот момент проходит с определенным пафосом, но мы с Тарским все делаем быстро. Ни недовольно поджатые губы регистратора, ни тишина в рядах гостей не могут испортить мне настроение. Особенно когда Гордей достает кольца. Продолжаю веселиться, пока надеваем их друг другу на безымянные пальцы.

— Хорошо подумал? — все-таки спрашиваю с озорной улыбкой. — Таи-и-и-р-р…

— Более чем, Катенька.

— В полном соответствии с семейным кодексом, в присутствии свидетелей и гостей, объявляю вас мужем и женой! Поздравляю! — во всю силу голоса, едва ли не истерично, тараторит регистратор.

Секундную тишину взрывает громоподобный проигрыш, и сразу за ним растекается красивая лирическая композиция. Тарский меня обнимает, прижимает к груди, и тогда я начинаю плакать.

— Все, Катенька. Теперь все, — ласково выдыхает мне в ухо. — Ты молодец.

— Я тебя… — хочу сказать, что ненавижу, но никак не могу выговорить это лживое слово. Пальцы вновь находят ненавистные погоны. За них, оказывается, удобно держаться. — Как же я тебя… — надеюсь, по интонации понимает.

Понимает. По-своему.

— Я тебя тоже, — и целует.

Коротко, но крепко. Это действие с его стороны, будто печать. Дышать невозможно. Да и не нужно. Все не могу поверить, что отныне по-настоящему ему принадлежу.

Оркестр еще продолжает играть, когда Тарский берет меня за руку и ведет сквозь толпу на выход. Нас никто не поздравляет. Гости продолжают молчать, словно не на торжестве присутствуют, а на чьих-то поминках. Но меня все это совершенно не печалит. Даже перекошенное от бешенства лицо тети Люды. В глубине души надеюсь, что никогда больше ее не увижу.

Как только устраиваемся с Гордеем на заднем сиденье его служебной машины, интересуюсь дальнейшими планами.

— Куда мы сейчас?

— Домой, — сжимая мои пальцы, усмехается. — Я же обещал, что позволю тебе там попсиховать.

— Да, — киваю и изо всех сил изображаю недовольство. — Готовься, кстати.

— Я всегда готов, Катенька.

— Кажется, ты просто в Европе без меня слишком наотдыхался, — цокаю языком. И никак не могу оторвать взгляда от его улыбки. — Заскучал по проблемам, вижу. Даже жениться надумал.

— Жениться надумал гораздо раньше.

— Когда же? — не получается скрыть любопытство.

— Когда в Польшу тебя увозил, — заявляет со всей серьезностью. — Перед тем, как мы впервые переспали.

Я вроде не из стыдливых, но вкупе с волнением отчаянно смущаюсь. За рулем ведь какой-то левый мужик сидит. Хоть кажется, что не реагирует на наш разговор, однако мне все равно неловко. Таир это, конечно же, замечает. Притягивает меня к себе, позволяя спрятать на своей груди лицо.

— Пять минут до дома, — сообщает, чтобы успокоить.

— Пять минут до крика, — поправляю его я.

— Катенька…

В квартире слишком тихо. Жду, что Катя, как грозилась, разбавит эту тишину взрывными эмоциями. Однако, переступив порог, она вдруг становится необычайно молчаливой. С пристальным вниманием прослеживаю за тем, как царевна, шурша юбками, направляется прямиком в спальню. Продвигаюсь следом и замираю в дверях.

Катя начинает раздеваться. Развязывает широкий атласный пояс и принимается отстегивать от лифа пышные юбки. Когда те падают на пол, образуя вокруг ее ног пышную груду фатина, просто переступает через них и неподвижно застывает передо мной. Прожигает меня своими черными глазищами. Непреднамеренно опускаю взгляд и скольжу им по прозрачному кружеву белья, голым бедрам и белому капрону чулок.

Грудь в тиски зажимает. Изнутри кипятком обдает.

— Поможешь? — спрашивает, оборачиваясь и указывая на шнуровку на спине.

— Ты же собиралась устроить скандал, — замечаю я и шагаю к ней.

— Сначала мне нужно освободиться от этого корсета, иначе он меня удушит… — на очередном бурном вдохе ее грудь едва не выпрыгивает из лифа.

— Твою мать, Катенька, — выговариваю сердито. — На хрена такое платье?

— Думаешь, я специально? — краснеет от негодования. Зайдя ей за спину, дергаю тесемки, чтобы распустить. Катя тем временем продолжает задушено тараторить: — Не было времени примерять. Раньше это был мой размер, но теперь… Чашки слишком мелкими оказались. И поняла я это, только когда утром надела наряд, — резко и громко выдыхает, когда ослабленный мной корсет спадает.

Ловит его, чтобы прикрыть оголившуюся грудь, и морщится.

— Что не так?

— Ноет очень, — шепчет и вновь розовеет. — Дай скорее что-нибудь набросить…

— Ты стесняешься, что ли?

Царевна не отвечает, только прищуривается недовольно. Мне эти ее внезапные загоны тоже не в радость. Извлекаю из шкафа первую попавшую рубашку, только чтобы ее не мучить. Набросив на худые плечи, отворачиваюсь под предлогом того, что самому нужно освободиться от кителя.

— Я еще в душ хочу. Отмыться от всех этих ядовитых взглядов.

— Иди, — бросаю и направляюсь в сторону лоджии.

— А ты? — прилетает ее взволнованное в спину.

— Раз выяснение отношений откладывается, перекурю.

Но когда я возвращаюсь, Катя сидит на кровати. Все в той же рубашке, что я ей дал. Ноги голые. Пройдясь взглядом по спальне, вижу, что платье и прочие аксессуары валяются в центре. Да, убирать за собой царевна так и не научилась. Но сейчас это, безусловно, меньше всего меня заботит.

— Почему ты не в душе?

— Потому что… — вскидывая ко мне взгляд, нервно поджимает губы, — решила подождать тебя.

Подхожу ближе, но останавливаюсь на достаточном расстоянии, чтобы она имела возможность смотреть мне в глаза, не запрокидывая голову до ломоты в шее.

— Тогда пойдем.

Поднимается царевна неуверенно, но в протянутую мной руку свою ладонь вкладывает без промедления. В ванную идем молча.

Я начинаю раздеваться, Катя не спешит делать то же. Смотрит на меня до последнего. Лишь после того, как я остаюсь полностью нагим, поддевает пуговицы на рубашке и позволяет той соскользнуть с плеч.

— Трусы зачем оставила? — спрашиваю тихо, когда забираемся в душевую кабину.

Едва заметно вздрогнув, пожимает плечами и поворачивается ко мне спиной. Включает воду и, потянувшись к флакону с гелем, принимается мыться. Вероятно, ей действительно не терпится очистить тело. Молча следую ее примеру. Стараюсь не глазеть на практически голое тело и не думать о том, что сегодня мы переступили последний рубеж. Безгранично моя. Хочется, безусловно, закрепить союз физически. Но с тех самых пор, как узнал, что она беременна, сомневаюсь в благоразумности подобного проявления чувств. Да и без того много переживаний на нее свалилось. Кроме того, сама Катя… Зачем-то же оставила эти чертовы трусы.

Заканчиваю, а царевна еще елозит грудь и живот. Неужели ждет, что выйду? Поэтому не снимает белье? Зачем тогда звала с собой, если преграды эти строит? Внизу живота неприятно ноет. Все тело такое напряжение стягивает, вены рвет. Голова наливается тяжестью. В висках искры высекает.

Шумно выдохнув, шагаю к Кате. Пока она цепенеет с флаконом геля в руке, я скольжу ладонью по ее животу и бережно прижимаю спиной к своей груди.

МОЯ.

Как только соприкасаемся, пах простреливает похотью. Чувствует, конечно. Вздрагивает ощутимо.

— Помогу тебе, — голос режет слух хрипотой, не способен сейчас его контролировать.

Выставляю вторую руку перед царевной. Терпеливо жду, пока она отомрет и нальет гель. Невольно задерживаю дыхание и ныряю ладонью под резинку ее белья. Катя дергается, словно пораженная электричеством. Поднимается на носочки и с шумным выдохом прикрывает глаза.

— Помнишь? — шепчу ей в ухо, наблюдая за тем, как трепещут мокрые ресницы.

У самого по коже дрожь расползается.

Австрия. Моя рука в ее трусах. Голая влажная спина. Наш первый физический контакт.

Царевна сглатывает и кивает, а я раздвигаю пальцами нежные складки. Намыливаю неторопливо, заставляя ее ежиться, переминаться с ноги на ногу и хвататься ладонями за стену.

— Хватит…

— Уверена?

Быстро мотает головой.

— Не знаю…

Я поддеваю пальцами резинку и стаскиваю с нее трусы. Даже когда едва касаюсь пальцами, чтобы смыть с ее плоти гель, вздрагивает и морщится.

— Хочешь кончить? Тебе можно?

Еще активнее кивает.

Прихватывая губами влажную шею, сжимаю одной ладонью грудь, а пальцем второй массирую пульсирующую вершинку клитора. Катя рвано мычит и толкается ко мне ягодицами. Член болью отзывается. Распирает жаром каленого возбуждения так, что зубы стискивать приходится. А царевна все трется и все громче стонет. Всем телом дрожит. В какой-то момент будто задыхается, замирает и, бурно содрогаясь, кончает.

Не давая ей опомниться, подхватываю на руки и выношу из ванной. Сдергиваю покрывало с кровати и скидываю на нее царевну. Забираюсь сверху и нахожу губами ее губы.

Катя отвечает. Едва подаюсь назад, чтобы не давить всем своим весом, тянется за мной следом. Ловит руками и ногами. Все еще мокрые, сразу запутываемся в простынях. Не могу сдержать мучительный стон, когда член упирается ей в промежность. А она еще двигает бедрами, усиливая трение и тесноту.

— Тебе можно? — снова спрашиваю, шумно выдыхая ей в рот.

— Да…

И я направляю в нее член. Как обычно, толкаюсь до самого основания. И застываю, сжимая челюсти. Перевожу дыхание и пытаюсь взять под контроль вырывающиеся эмоции, чтобы не кончить на первом толчке.

— Я сейчас… кричать буду…

— Больно?

— Хорошо…

— Тогда кричи. Обещала мне. Кричи и запоминай, что отныне кричать будешь только так. Война закончилась. Слышишь меня, Катенька?

— Слышу…

Тогда подхватываю ее под ягодицы и начинаю двигаться. Знаю, что долго не выдержу. Изо всех сил стараюсь сдерживаться. Но каждый толчок, Катины физические и голосовые реакции повышают градус. Мышцы горят и вибрируют от напряжения. Продолжаю в одном ритме толкаться, пока царевну не накрывает новая волна удовольствия. Лишь тогда себя отпускаю. Изливаясь в нее, ловлю чрезвычайно яркие и агрессивные реакции. Прошивает все тело, в глазах темнеет, и голова кругом идет.

После того, как дыхание выравнивается, поднимаюсь и натягиваю спортивные штаны. Кате предлагаю халат. Глядя на то, как суетливо она прячется в махровую ткань, вспоминаю, что она может быть голодной. Об этом и спрашиваю, намереваясь позвать в кухню. Но она мотает головой и садится на кровать.

— Я… — начинает говорить и замолкает. На мгновение опускает взгляд, а потом упирается им в меня и замирает. Чувствую, что только сейчас все свои эмоции отпускает. Готовлюсь к этому выбросу, понимая, что заденет меня нехило. Глубоко вдыхаю и застываю. Но стоит Кате начать говорить, у меня всю грудь прошивает всполохами. — Я так боялась, что ты не успеешь. И все это время… после Януша… каждый день в диком напряжении провела. Но мучительнее всего было в те минуты, когда я думала, что ты меня не любишь… Все-таки любишь?

Не хочу, чтобы она плакала. Но если бы сейчас царевна не транслировала удушающую ранимость, а плакала, у меня была бы возможность перевести дыхание, которое сначала колом в груди встает и долгие секунды спустя прет наружу, обжигая внутренности.

— Люблю, — еще никогда у меня столько сил не уходило на то, чтобы просто контролировать тональность голоса. И все равно получается слишком низко, с выразительной хрипотой.

— Любишь? — округляет глаза в счастливом изумлении, будто до этого все, что я сделал, засчитывалось каким-то иным макаром.

— Люблю, — повторяю жестче и громче.

— Любишь? — прижимает к щекам ладони и смеется.

Глаза все еще ошарашенные и вместе с тем блестящие от восторга.

— Люблю.

Мысленно задаюсь вопросом, сколько раз еще мне это придется сегодня повторить, прежде чем Катя успокоится. Как вдруг царевна подскакивает на ноги и налетает на меня с такой скоростью, что я успеваю забеспокоиться, не причинила ли она вред ребенку из-за этого столкновения.

— По-настоящему любишь? Правда? — обжигает дыханием мне плечо.

— Катенька, — с этим выдохом, как мне кажется, все свои чувства выдаю. Но она поднимает взгляд и ждет слов. В голове не укладывается то, что может до сих пор сомневаться. Суровый мудак во мне, для чистоты операции, подбивает перечислить по фактам все, что сделал ради нее, но преобладающий здравый смысл тормозит этот порыв. — Люблю я тебя. Без всякого злого умысла сейчас говорю. По этой причине женился. По этой же причине планирую прожить с тобой столько дней, сколько бог отмерит на этой земле. Сейчас я достаточно ясно выражаюсь? — серьезно спрашиваю, понижая голос практически до шепота.

— Ты редко улыбаешься, — выдает Катерина в ответ. — И мне кажется, что ты рядом со мной не настолько счастлив, как счастлива я.

— Редко улыбаюсь, потому что привык много всего держать в голове, постоянно контролировать и анализировать ситуацию, — поясняю терпеливо. Предвидя ее реакцию, добавляю: — Не тебя. А то, что происходит или может произойти за рамками наших отношений.

— Значит… Сегодня… Сейчас ты счастлив?

— Счастлив, — абсолютно уверенно говорю я.

Выпустив вздох облегчения, Катя прижимает лоб к моему подбородку.

— Можно я поплачу? — голос уже дрожит.

Твою мать…

У меня внутри все судорогой сводит и приходит в движение.

— Плачь, если нужно.

— Я просто перенервничала… И если сейчас не… — не договорив, замолкает.

Пару секунд не издает ни звука, даже не двигается. А потом вцепляется пальцами мне в плечи и сходу захлебывается в рыданиях. Никогда не знал, что говорить в таких случаях и как утешать, если у самого сердце на куски рвется. Держу ее и надеюсь, что это не продлится долго.

— Помнишь, ты сказал, когда я выучу польский, повторишь ту абракадабру… — выдает Катя между икотой и рваными всхлипами. — Так вот, я выучила. До твоего возвращения. Не говорила, потому что не хотела, чтобы ты знал, что я… ждала тебя, — признается, понижая голос.

В очередной раз ломит за грудиной.

— Ждала? — знаю ответ, но не могу не спросить.

Хочу услышать.

— Ждала, конечно, — окончательно сдается.

Прикрываю глаза и медленно тяну носом воздух. Улыбаюсь, потому что счастлив, и потому что она, наконец, затихает. Прижимаю к груди и после небольшой паузы повторяю то, что царевна когда-то не поняла…

— Это что еще за черт? — шепчу Таиру в плечо.

Инстинктивно приникаю ближе. Приближающийся к нам мужчина внешне не страшный, а очень даже привлекательный. Но при этом такая от него энергетика исходит, что внутри все замирает и звенит от напряжения. Особенно, когда он останавливается перед нами и перемещает на меня взгляд.

— Таир, — отбивает как приветствие — коротко и сухо. У меня что-то дергается и судорожно сокращается чуть выше пупка. А когда мужчина ухмыляется и протягивает следующую фразу, это что-то растекается по мышцам горячей жидкостью. — Добро пожаловать во Владивосток.

— Спасибо, что встретил, — благодарит Гордей и отвечает на рукопожатие. Лишь сейчас замечаю, что незнакомец прибыл в аэропорт не один. За его спиной не меньше шести человек топчется. Все как один по комплекции не уступают, но внушают меньшую опасность. — Моя жена — Катерина, — произносит Тарский, прижимая к моей пояснице ладонь, а я от неожиданности задыхаюсь. Впервые так меня представляет. Думала, что после фикции в Европе никакой новизны в этом не прочувствую. Но сейчас ведь все иначе. По-настоящему. — Саульский Роман Викторович.

— Рада знакомству, — отзываюсь машинально.

Но мужчина, кроме всего прочего, протягивает мне, так же, как и Гордею, руку. В Европе к подобному привыкла, но тут как-то теряюсь. Не сразу соображаю, что делать. С заминкой вкладываю подрагивающую кисть в горячую ладонь.

— Тарская Катерина, — проговаривает Саульский, вглядываясь мне в лицо. Слегка сжимает мои пальцы и резюмирует уже явно не для меня: — Красивая у тебя мурка.

Воздухом давлюсь и отчаянно краснею. Не могу понять: то ли от негодования, то ли от смущения. Вроде и оскорбиться не получается — слишком мягко он это сказал, без пренебрежения и ощутимого желания обидеть. Но сам факт… Может, это местный жаргон?

Пока я в растерянности ломаю голову над загадочным выражением, Саульский отпускает мою ладонь и возвращает внимание к Гордею.

— Куда поплывете, брат?

— Интересует Балтийское море.

— Оно большое, — негромко замечает мужчина. — Если можно, точнее укажи.

— Гданьск.

— Понял, — кивает Саульский. — Есть подходящее предложение.

Разворачивается и идет к машине. Тарский подталкивает меня идти следом.

— В смысле? Мы морем поплывем в Польшу? — шепчу, как только оказываемся на заднем сиденье тонированного автомобиля. — Ты шутишь? Как я это переживу?

— А в чем проблема? Если раньше у тебя на водном транспорте проблем с вестибулярным аппаратом не возникало, сейчас тоже быть не должно.

— Тарский, я беременна, — пытаюсь говорить спокойно, но получается не совсем успешно — высекаю каждое слово.

— Наконец-то, ты смогла мне это сказать, — усмехается и оставляет на моих губах быстрый поцелуй. — Не волнуйся, заяц. Уверен, моему сыну путешествие понравится.

Последняя фраза отодвигает все прочее на задний план и провоцирует вспышку жара в моей груди.

— Твоему сыну? Мы еще не знаем, кто у нас будет, — шепчу взволнованно, выделяя притяжательную форму местоимения.

На следующий день после свадьбы Тарский настоял на том, чтобы я посетила гинеколога. К счастью, она оценила мое состояние положительно. Ультразвуковое исследование дало нам возможность увидеть малыша и подтвердило, что все показатели в норме, но пол установить не удалось. Врач заверил, что для этого еще слишком рано.

— Просто расслабься, Катя. Обещаю, что все будет нормально.

— Ты все контролируешь? — догадываюсь я.

— Именно.

Глянув на водителя и сидящего на пассажирском сиденье человека из охраны Саульского, пытаюсь сдержаться… И все же смеюсь.

— Ну, не пол же ребенка. Это спрогнозировать невозможно.

— Ты права. Невозможно, — соглашается Таир спокойно. — В этом деле работает другое.

— Что же?

— Чутье.

— Мм-м… — тяну неопределенно. Но мысль об этом тотчас захватывает мой мозг. Сердцебиение учащается, и дыхание становится отрывистым. — Правда так чувствуешь? — улыбаюсь во весь рот.

У нас будет сын? Сын… На кого он будет похож? Боже, сын…

— Правда.

В груди что-то лопается и разлетается бабочками. Я смеюсь, но все же замечаю:

— Что ж… Через семь месяцев проверим вашу чуйку, Гордей Мирославович.

Чувствую себя так воодушевленно и легко, будто тело теряет физическую тяжесть. И мне очень хочется, чтобы эта легкость если не осталась во мне навсегда, то по крайней мере задержалась подольше. Да, я понимаю, что наша совместная жизнь никогда не будет безоблачной и простой, но надеюсь, что передышки будут такими же счастливыми островками, как этот.

Судно, на котором нам с Тарским предстоит провести не меньше двух недель, оказывается огромным контейнеровозом. Я не расспрашиваю, почему он выбрал такой путь. Понимаю, что Гордей всегда все просчитывает заранее. Значит, несмотря на новые документы, есть необходимость в том, чтобы попасть в Польшу именно через море. Догадываюсь, что мы должны сойти на берег незаметно. Оспаривать цели и эффективность их достижения больше не испытываю потребности. Просто доверяю. После всего, что было, доверяю безгранично.

Саульский провожает нас на борт, перебрасывается с капитаном парой непримечательных фраз, желает нам приятного пути и сходит обратно на берег. А мы с Тарским еще долго стоим на палубе. Смотрим на отдаляющийся причал, пока в сгущающейся темноте не гаснут последние огоньки.

Гордей был против того, чтобы я прощалась с отцом. Однако я понимала, что если не сделаю этого, буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Ведь, скорее всего, больше никогда не увижу родину. Только вот папа со мной так и не заговорил. Просидел отведенное время молча. Лишь смотрел с укором, пока я пыталась объясниться. В глубине души осознаю, что ничего плохого не сделала. Его арест — результат его собственных решений и поступков. Помочь ему я не в силах. И все же тяжело мне далось это прощание. До последнего надеялась, что отец хоть как-нибудь отреагирует на мой отъезд. Зря. Ушла со слезами на глазах.

Если бы не Гордей, расклеилась бы совсем. Он, как обычно, поддержал и нашел нужные слова. Сейчас понимаю, несмотря на свою немногословность, Тарский всегда чувствует, что именно необходимо сделать и сказать. Чего только стоит та фраза, которую он для меня, наконец, повторил после свадьбы…

Кеды то вшыстко ше сконьчи, купимы дом над можем, вэжьмемы пса и роджимы джечи[12].

Никогда не забуду этих слов. Важно то, что он обещал мне это, хоть я и не понимала, еще в начале наших отношений, когда ситуация была неустойчивой и страшной. Теперь я знаю, что бы ни происходило, все именно так и будет.

— Проголодалась? — спрашивает Тарский, когда спускаемся вниз.

— Немного.

— Давай отведу тебя и возьму ужин в каюту.

И я ему за это благодарна. Слишком много впечатлений получила, буду знакомиться с командой завтра. А сегодня хочется поскорее спрятаться ото всех и очутиться в крепких объятиях мужа. Он исполняет мое желание, как только заканчиваем с ужином и принимаем душ. Каюта совсем крохотная, но как же, оказывается, здорово лежать в темноте на узкой койке, прижиматься к любимому, чувствовать мягкие раскачивания моря, тихо разговаривать и ловить в иллюминаторе лунные блики.

— Люблю тебя, — шепчу какое-то время спустя, ощущая, как меня настойчиво утягивает в царство Морфея.

— Люблю тебя, — раздается в тишине сипловатый ответ Тарского.

Это лучшее, что можно услышать перед сном. Никакое «спокойной ночи» не сравнится. Что бы ни происходило за день, именно так он должен заканчиваться. Перед тем как отключиться, обещаю себе, что сберегу эту традицию на долгие-долгие годы.

Гданьск, Польша,

две недели спустя

— Мамушю, мамушю, — тоненьким звоночком прорывается в сон голос младшего сына. — Мамушю…

— Цо ше стало, Тобиаш[13]? — отзываюсь, с трудом разлепляя веки.

При виде заплаканного личика малыша сонливость вмиг улетучивается. Организм мобилизует резервные силы, задвигая усталость на задний план.

— Хэй, — сажусь и поднимаю сына на руки. — Ну, цо ше стало, кохане?

— Хце погласкач песка, але он цалы час учека[14], — выдает малыш, а я, не скрывая облегчения, выдыхаю.

— Тшеба мечь черпливошьчь, Тоби[15], — напоминаю, поглаживая крепкие плечики.

— Вем, — поджимает сын губы. И после небольшой паузы признает, словно поражение: — Тата тэж то муви[16].

Терпение… Похоже, все наши дети обделены этой добродетелью. Поэтому нашему папе приходится свое исключительное терпение взращивать, чтобы хватило на нас всех.

— И где сейчас папа? — продолжаю на польском.

За годы жизни в Польше свыклась с языком и со своим статусом. Даже в полубессознательном состоянии изъясняться буду лишь на польском. Наши дети не владеют русским. И вряд ли когда-либо узнают о своих корнях. Но с этим я давно смирилась. Не это важно. Самое главное, что мы вместе и в безопасности.

— В кухне. С Кубой и Алисией.

— Погоди минуту, — со всей серьезностью обращаюсь к четырехлетнему сыну. По тону он должен понять, что это важно. — Никуда не уходи сам, — опускаю его на кровать. — Я умоюсь, почищу зубы, и пойдем к ним.

— Хорошо. Может, мне удастся поймать Рэя.

— О, нет, не стоит сейчас, — останавливаю малыша, когда он уже намеревается в поисках щенка забраться под кровать. — Ты напугаешь Рэя, и потом еще труднее будет добиться его доверия. Лучше давай так: я выйду, и отнесем его к маме. Он боится без нее, помнишь?

— Потому что он еще маленький?

— Именно.

— Ладно. Я жду!

По интонации понимаю, что мне следует поторопиться. Управляюсь быстро, однако Ронда, наша любимая восьмилетняя хаски, оказывается еще проворнее меня. Когда я выхожу из ванной, она уже уносит своего «украденного ребенка».

— Как Ронда поняла, что Рэй здесь? — удивляется Тобиаш, а я смеюсь.

— Потому что мама всегда чувствует.

Спустившись на первый этаж, двигаюсь не столько на ориентир, который дал мне Тоби, сколько на шум. Из кухни доносится увлеченная тарабарщина старшего сына. Алисия еще не умеет говорить, поэтому поддерживает любые разговоры набором громких звуков, которые успела освоить к своим неполным восьми месяцам. Реплики Гордея, которого я практически десять лет, даже в порыве страсти, называю исключительно Владеком, звучат, как всегда, значительно реже, спокойнее и весомее.

Улыбка расползается на моем лице задолго до того, как я вхожу в нашу большую светлую кухню. Все потому, что в груди сходу разливается тепло, а сердце переполняется любовью.

Тарский, придерживая одной рукой Алисию, ловко орудует лопаткой у плиты и при этом обсуждает что-то с Кубой. Последнему в сентябре исполнится девять, все чаще он поднимает серьезные темы. Порой приходится задумываться над ответом.

— Почему бабушка с дедушкой так редко к нам приезжают? — ловлю один из вопросов Кубы.

— Ты же знаешь, сын, что у них круглый год наплыв туристов, — спокойно отзывается Гордей.

— Тогда почему мы к ним никогда не ездим? Мы же можем. Я хочу в Австрию.

— Зимой встретимся с ними в Альпах, — так же невозмутимо продолжает Тарский. — Все уже оговорено и спланировано.

— А раньше никак? — Куба таким раскладом явно разочарован.

Не только слышу по голосу, но и вижу по лицу.

— Раньше никак, сын.

— М-м-м, — иду мужу на выручку. — И чем это так вкусно пахнет?

Оборачиваясь, тот на мгновение застывает, прослеживая наше с Тоби приближение.

— Разбудил? — не ругает, но смотрит на младшего сына с укором.

— Сорри, — отзывается тот пристыжено. — Я вообще случайно… — выкручивается, а я смеюсь.

— Не слышала, когда ты уходил, — быстро меняю тему, переключая внимание Гордея на себя. — Алисия плакала?

— Часов в шесть проснулась. Мы успели прогуляться к морю.

Тоби соскакивает на пол и, как ему кажется, незаметно подбирается к тарелке с блинчиками. Я же целую Кубу, Алисию и, наконец, Таира. Прижимая ладонь к его плечу, на миг задерживаюсь. Когда взглядами встречаемся, без фраз обмен происходит. Тысячи слов передаем, которые в удобное время мы, конечно же, не стесняемся озвучивать. Но при детях только так — глаза в глаза, с оттяжкой дыхания и мирового времени.

— Зато я раньше Кубы проснулся! — выкрикивает Тобиаш, уплетая блинчик.

— Неправда, — протестует старший сын. — Ты дрых, когда я уходил.

— А вот и правда! Я притворялся!

— А ну, ша, — строго окликает их Гордей. На его голос реагируют все, даже Алисия и забежавшая в поисках вкусняшек Ронда. Дочь быстрее остальных сдается. Пару секунд спустя продолжает по-своему лепетать. К счастью, мы уже привыкли к этому бесконечному звуковому сопровождению. Да и, по правде, с тех пор как родился Куба, у нас не было ни одного тихого дня. — Мойте руки и за стол.

Мальчики один перед другим бросаются к раковине, а я забираю у мужа дочь.

— Как хорошо, что сегодня суббота, — смеюсь я.

Выходные мы всегда проводим вместе. В будни же я остаюсь с детьми одна. По крайней мере, в июле и в августе. У старшего сына каникулы, а младшего совесть не позволяет выпихнуть в сад. Вот и возимся дни напролет. Спасает лишь то, что уборкой и готовкой занимается приходящая работница. Но выходных я все равно жду с нетерпением. Мало мне Тарского вечерами и ночами. Хочу его на сорок восемь часов.

Усадив Алисию в стульчик для кормления, провожаю взглядом рассаживающихся по своим местам сыновей и возвращаюсь к Гордею. Обнимая со спины, прижимаюсь к его сильному телу.

— Надеюсь, тебе не хочется открутить время на десять лет назад и, сделав иной выбор, остаться свободным крутым агентом, — шутливо шепчу, пытаясь ущипнуть за каменный пресс. — Мотался бы сейчас по Европе и горя не знал.

— Глупости не говори, — одергивает тем же строгим голосом, который использовал с детьми. Ловит мою ладонь уже на паху и слегка сжимает пальцы. — И не дразни меня.

— Хоть подразню, — смеюсь и кусаю его за лопатку. — День сегодня будет сумасшедшим, — оглядываюсь на перешептывающихся за столом детей. Этот их шепот с каждой секундой становится громче и выразительнее. Вот-вот вновь возьмутся спорить. — Не уверена, что к вечеру сохраню возможность дышать. А если еще и ночку Алисия нам устроит «зубную», то я сдаюсь.

Закончив накладывать омлет по тарелкам, поворачивается.

— Я тебе сдамся, — сжимает пальцами мой подбородок и оставляет на губах короткий и звонкий поцелуй. Дети за спиной хихикают. — Справимся.

— Спасибо, у меня сразу сил прибавилось, — заявляю полусерьезным тоном. — Хотя, кажется, ты их, — киваю на смеющуюся ребятню, — и рожал за меня.

— Так и было, — хмыкает Гордей и снова крепче сжимает меня.

— Ну, правда, — восклицаю на эмоциях. — Я ничего не помню!

Муж больше ничего не говорит. Просто целует, успевая задеть языком кончик моего языка. Вроде как быстро все это происходит, буквально мимолетно, но так жадно и властно, что у меня сбивается дыхание, и пробегает по телу дрожь.

— Все, — незаметно шлепает меня по заднице. Теперь я понимаю, зачем нам на самом деле закрытая барная стойка посередине кухни. — За стол, заяц.

Совместные трапезы у нас, как и все прочее совместное времяпровождение, проходят шумно и весело. Порой дети что-то вытворяют в самый неподходящий момент, и смех разбирает, к примеру, когда рот занят чаем. Пока я делаю попытки проглотить его, Гордей пытается оставаться серьезным. Лишь брови вздергивает и губы втягивает.

После завтрака мы выходим на задний двор и направляемся к морю. Гордей несет Алисию и сумку с предметами первой необходимости, а я — плед. Мальчишки, забегая наперед, на ходу раздеваются. Качая головой, вовсю улыбаюсь.

Расстелив плед, забираю малышку и усаживаюсь лицом к воде. А муж входит за мальчишками в море. Знаю, что плавать будут долго. Мы с Алисией успеем заскучать. Хорошо, что дочка становится старше, и ее уже можно заинтересовать играми в песке. Главное, следить, чтобы не наелась. С мальчиками таких проблем не возникало, а эта мартышка все в рот тянет — землю, песок, разных букашек, собачий корм… Нужен глаз да глаз, чтобы вовремя пресечь нелегальный прикорм.

— Салют красавицам!

Первой реакцией на русскую речь является дрожь и стремительно ускорившееся сердцебиение. Обернувшись к Федору, даже выразить своего возмущения не могу.

— Она же еще не понимает? — оправдывается он.

Вроде не понимает, но нехарактерно застыла и внимает незнакомому языку.

— Прекрати, — шепотом ругаю деверя. И не сдержавшись, поддеваю: — Десять лет прошло, но твой русский по-прежнему ужасен.

— Чудо, что я его вообще не забыл.

За смехом не замечаем, как мальчишки выходят из моря. Хорошо, что они вовремя включают эмоции и с привычным ором несутся к нам, пока Гордей делает финальный заплыв. Любуюсь размашистыми и сильными гребками, которые он совершает, стремительно отдаляясь от берега.

— Привет, дядя, — налетают на Федора мальчишки. — Ты один? А где Франек? Тетя Ола?

— Скоро подъедут, — поясняет тот. — Они заезжали с утра к бабушке, а я мотался в офис.

— Супер! Будем играть в приставку? — захлебываясь эмоциями, тараторит Куба. — Ты же позволишь, мам?

— Только недолго, — выдыхаю я, перехватывая мимоходом руку Алисии с пригоршней песка. Личико дочки тотчас обиженно морщится, и вскоре нас оглушает громкий плач.

Спасает ситуацию, как всегда, Гордей. Выйдя из воды, не успевает отдышаться. Только поздоровавшись с братом, подхватывает дочку на руки.

— Что за крики, принцесса? Ты что, голодная? Ты не голодная.

Не знаю, как много способны дети понимать в этом возрасте, но, как ни удивительно, Алисия всегда внимает, что бы Тарский ни говорил. Мне кажется, она вслушивается именно в интонации. Очевидно, что они ее успокаивают. Я так не умею. А Гордею без проколов каждый раз удается этот трюк. Дочка затихает и следит глазами-пуговками за тем, как двигаются его губы. Если он делает паузу, она трогает пальчиками его лицо и издает какие-то мягкие мурчащие звуки, будто требует продолжать.

С приездом Фединой семьи мы с мужем внезапно оказываемся наедине. Мальчишек они забирают, а Алисия, вытребовав все-таки докорм, засыпает у Тарского на руках. Такая она маленькая в сравнении с ним, попросту крошечная. Спит, причмокивая губками. Внушительный бицепс отца в объеме превосходит обхват ее животика. Уже сейчас в миниатюрных чертах Алисии угадывается поразительное сходство с Гордеем. Думаю, со временем это будет становиться лишь более очевидным.

Муж обнимает меня свободной рукой, и я охотно опираюсь на его плечо. Выворачивая голову, с улыбкой заглядываю в глаза.

— Не верится, что эта тишина реальна, — шепчу, подставляя губы. Тарский тут же прижимается ко мне ртом. — Все время кажется, что из ниоткуда выпрыгнет кто-то из детей и завопит так, что сердце лопнет.

— Пусть вопят, — отзывается муж с усмешкой. — На то и детство, чтобы всю дурь выдать.

— Да, наверное… — сегодня мне не хочется вспоминать свое. Поэтому я притихаю, вслушиваясь в умиротворяющий шум волн. — Ты счастлив? Мне порой кажется, что наш обмен не равнозначен. Я недодаю, — выдыхаю то, что действительно беспокоит.

— Ошибаешься, Катенька[17], — тихо проговаривает Таир. — Ты очень много отдала. Отказалась от своей земли, от родного языка. Чтобы иметь возможность просто ждать меня дома, пережила то, что не каждый мужик выдержит, — такой глубиной наполняет сказанное, невозможно не проникнуться. С годами ведь все забывается. И не видится ничего подвигом. Но вот Тарский все это произносит, и воспоминания накрывают нас обоих с головой. Кружат, словно ветром подхваченные. — Я уж молчу о том, какой прорыв ты совершила, смирившись с моими погонами, — решает, вероятно, разбавить ситуацию юмором.

Я громко охаю, а потом, извернувшись, осторожно обнимаю обеими руками за шею и приникаю к крепкому плечу.

— Ради тебя я все на свете выдержу, — выдыхаю с жаром. — Все на свете.

— Уснула? — изумленно шепчет вышедшая из ванной Катя. По ее же словам, не меньше двух часов «билась» над Алисией, чтобы уложить ее спать. А время ведь за полночь перевалило, когда я вернулся. В будни, к сожалению, такое случается нередко. Подхватив дочку, отправил жену в душ. — Ну, не верю… — склонившись над кроваткой, задерживает выдох. — Черт возьми! Признайся все же, каким методикам тебя обучали? — шпарит тем же шепотом, но крайне эмоционально.

— Иди сюда, — тяну к двери. Улыбаюсь, наверное. Нет надобности за этим следить. Счастлив, и не гнушаюсь это проявлять. — Третий ребенок, а ты еще удивляешься, Катенька? — едва замок щелкает, сгребаю жену в охапку.

Взвизгнув, она смеется. Пока не очерчиваю свои намерения, бросая на кровать и нависая сверху.

— Катя, Катерина, Катенька…

Как в той самой песне — в омут с головою. С ней же в эту пучину. До жжения в груди и дрожи в мышцах. Потом обратно тащу. Баланс за двоих держу. Катя в остальном много отдает. Наполняет духовно. Вот, что я без зазрения совести десять лет подряд жадно беру.

Лукавая улыбка, огонь в глазах… С каждым годом только краше царевна становится. До сих пор как взглянет, дух перехватывает. А если руками прикасается — как сейчас, по шее на затылок скользит — лаской такой окутывает, тело будто эфирным становится.

— Осторожно. Я люблю тебя, — выговариваю тихо. Кажется, что и дыхание стынет. Только сердце гулко стучит, выбивая четкий, будто механический, ритм.

Не разрывая зрительный контакт, практически касаюсь лбом Катиного лба.

— Я тебя тоже. Очень-очень!

Едва выговаривает, целую. Проникая в теплую и сладкую влагу рта языком, тяну с плеч халат. Ладонями по рукам вниз веду и непроизвольно нащупываю старый шрам.

— Помнишь? — отрываясь, снова смотрю в глаза.

Хочу, чтобы заверила, что не держит тот ужас в памяти. Но Катя идет иным путем:

— Помню, как впервые увидела тебя — сразу влюбилась. Не поняла тогда. Долго не знала, а ты знал. Чувствовал, правда? — шепчет все быстрее. Я втягиваю и поджимаю губы. Глубоко вдыхаю и киваю. — Помню, как ты впервые меня поцеловал — эмоции потрясли. Помню, что делал всегда все, чтобы спасти меня. А шрамы… Шрамы — это ерунда. Главное, что? Я цвету, Таи-и-и-р-р…

Слишком долго не называла так. Пробивает, как раньше, будто электричеством. Не скрыть эту дрожь по телу.

— Цветешь, Катенька.

— Для тебя цвету, — улыбаясь, обхватывает ладонями мое лицо. — Крепко связаны? — не первый раз спрашивает.

И у меня есть ответ для нее.

— Крепче просто не бывает, — заверяю, прежде чем снова приникнуть к губам и прикипеть к телу.

Соединившись, вобрать максимум ее тепла и нежности. Завтра утром вновь будут «погоны», непробиваемая броня и несгибаемая воля. А сегодня я всего лишь мужчина, который нуждается в ласке любимой женщины.

Милой. Родной. Единственной.

Моей. На веки вечные. Не бумаги и не люди, сам бог тому свидетель. Никто не оспорит. Потому что негде. Нет таких инстанций.

Она моя. И этим все границы подведены.

Вот и пришло время поставить точку еще в одной истории. Тарские счастливы и с ними счастлива я. Это настоящее чудо иметь возможность прожить чью-то жизнь. Надеюсь, что вам время, которое вы провели с героями, принесло удовольствие.

Сердечно благодарю каждого из вас за ваш личный вклад в процесс создания истории Тарских — поддержку, дискуссии, юмор, крутую графику, ассоциации, сердечки и награды! Это бесценно. Вы — мой двигатель и мой кислород.

Всегда жду вас.

Крепко обнимаю, ваша Е. Тодорова.

Wunschzimmer(нем.) — Комната желаний.

Здесь: сокращенный перевод Wunschzimmer.

Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав — впервые встречается в одной из древних сатир Лукиана. Обычно адресуется тому, кто излишне горячится в споре, показывая тем самым, что, помимо эмоций, у него нет никаких доказательств своей правоты (шутл. — ирон.).

Whatever happens, don't let go of my hand (англ.) — Что бы ни случилось, не отпускай мою руку. Майкл Джексон «Whatever happens».

Forever trusting who we are, аnd nothing else matters (англ.) — Наше доверие друг к другу вечно, остальное неважно. Metallica «Nothing else matters».

Кохам че (польс.) — Люблю тебя.

Кича-кича (польск.) — кис-кис.

Польша, г. Щецин, ул. Бельзацкая 79/34.

Цо ту ше, курва, джейе?(польск.) — Что тут, блядь, происходит?

Бабчя (польск.) — бабушка.

Кича-кича (польск.) — кис-кис.

Kiedy to wszystko się skończy, kupimy dom nad morzem, weźmiemy psa i rodzimy dzieci (польск.) — Когда это все закончится, купим дом над морем, заведем собаку и родим детей.

Co się stało? (польск.) — Что случилось?

Chcę pogłaskać pieska, ale on cały czas ucieka (польск.) — Хочу погладить собачку, но она все время убегает.

Musisz mieć cierpliwość, Tobi (польск.) — Ты должен иметь терпение, Тоби.

Wiem. Tata też to mówi (польск.) — Знаю. Папа тоже так говорит.

Здесь: учитывая, что герои говорят на польском, уменьшительно-ласкательное от Катерины звучит, как Кашенька.