«Продаются детские ботиночки. Неношеные».

Прямо как у Хемингуэя, ей богу. Или кто там выдал этот лаконичный шедевр, о который спотыкаешься на каждом углу в сети, куда ни сунься?

В который уже раз это объявление лезет в глаза? Красные ботинки очень маленького размера на фоне голубого детского одеяла. Скорей бы их уже продали.

— А чего смурной-то такой?

Тюбик, что б его. Я машинально растягиваю рот в ответ на вопрос, а он не унимается:

— Тебя взяли! Тебя взя-а-али! Это Гугл парень! Я бы сейчас орал во всю глотку — пусть Москва и Подмосковье знают: «МЕНЯ ВЗЯ-А-АЛИ!». Нет, и всё-таки ты везучий сукин сын! Надо же… проекты в портфолио одинаковые, образование идентичное, опыт тоже похож — тебя они хотят, меня нет. Почему?

— Понятия не имею, — трясу башкой.

— Может, я рожей не вышел?

— У них там толерантность… black life matters и всё такое.

— Слушай, ты это… когда там будешь… замолвишь за меня словечко?

— Замолвлю.

Тюбик, он же Карнаухов, он же Слава, он же коллега и компаньон по обеденному перерыву — в целом занятный и не напрягающий персонаж. Обычно его лепет или… очередной трепет отлично развлекают в процессе принятия пищи, отвлекают на время от рабочих задач, потому что мой мозг даже в исключительно физиологические моменты занят продумыванием алгоритмов. «Креативность — это не творчество, это активный поиск возможностей сделать жизнь пользователя проще, лучше, приятнее» — девиз арт-директора Геннадия Артемьева и моей почти уже бывшей конторы.

— И что… если не секрет, прям двести штук дали на старт?

— Четыреста восемьдесят шесть.

— Мать… …. …. Это на сколько больше, чем здесь?

— В пятнадцать раз.

— На какой уровень ты попал?

— Шестой.

— А подавался на пятый?

— Да.

— Ну, знаешь… Ты когда уезжаешь-то?

— По контракту должен доработать две недели и могу валить.

— И?

— Сразу и уеду.

— Вот так сразу?

Славик ненадолго замолкает и даже становится серьёзным.

— Только не говори, что тебе будет меня не хватать! — его внезапная серьёзность трогает и веселит одновременно.

— Что, совсем ничто не держит? — спрашивает вдруг.

Меня бросает в жар. Какой… меткий вопрос задан! Словно я опять на панельном интервью, и трое прожжённых эйчаров тыкают в меня психологическими зондами.

— Квартиры своей нет. Имущества особо тоже… машину продам. Велик и кое-какое спортивное снаряжение, если хочешь, можешь забрать себе.

— Заберу, спасибо. Родственники? Ты никогда о них не говорил…

— Только дальние. И не в Москве. Да я их, честно говоря, никогда и не видел.

— Что, и личной жизни нет? А Лана?

Я пожимаю плечами.

— Ну, брат, ты даёшь. Выходит, и впрямь ничто не держит.

Помолчав с минуту, Славик считает уместным добавить:

— Я всегда знал, что ты гений и немного того… дикий что ли, — смеётся, — но что б до такой степени…

— Слава, ты никому пока не говори. Особенно начальству.

— Звучит так, будто ты не уверен… Не дури, ладно? Но, замётано, брат.

Вечером, когда мы, закинув рюкзаки на спину, спускаемся в лифте, он снова давит на больную мозоль.

— Знаешь, смотрю я на тебя сегодня, и какой-то ты сам не свой.

— Неспокойно что-то. Как-то.

— Из-за чего?

— Не знаю.

В стену лифта вмонтировано зеркало. Я в курсе, что оно тут есть, но никогда раньше в него не заглядывал. Сейчас на меня уставилось лицо. На вид лет двадцать восемь, хотя на самом деле только двадцать шесть, радужки карие, вместо зелёных, щёки, бритые только потому, что сегодня с утра была встреча по Зум с рекрутёром, и синяки под глазами, очевидно, по той же причине.

— Да не парься ты. Английский выучишь, разберёшься. Твои мозги тебя не подведут, я уверен. И всё-таки, не забывай обо мне.

— Не забуду.

Интересно, каким я был пять лет назад?

Я вглядываюсь в собственные глаза и пытаюсь вспомнить. Девчонки в интернате легко мне давались, утверждали, что красавчик. Пацаны считали смазливым и угрожали лишить девственности. Когда угрозы дошли до дела, и передо мной встал выбор драться до полусмерти или поддаться, я свою внешность возненавидел. Тот эпизод имел для меня как ожидаемые последствия — три недели в стационаре, так и неожиданные — авторитет в коллективе. От нового приобретения мне не было никакого проку: девочки давались так же активно, как и раньше, а дружбу я ни с кем не водил, потому что общество самого себя всегда ценил больше.

В этом она и упрекнула меня тогда. Я это хорошо запомнил.

— Ты чёрствый чурбан. Тебе никто не нужен, потому что у твоего сердца хватает энергии только чтобы писать код.

— Думаю, это делают мои мозги. А сердце всего-навсего качает кровь, чтобы в мозг вовремя поступали кислород и глюкоза.

— Я никогда ещё не встречала настолько холодного человека.

Мне не нужно никуда идти, даже вставать не нужно: кухня тесная — только руку протяни и шкаф с аптечкой к твоим услугам.

Она молча смотрит, как я распаковываю градусник и засовываю себе в рот.

— Говорят, в заднице измерения более точные! — комментирует мои действия, и её голос, надо сказать, не теплее меня.

Градусник пикает, я вынимаю его изо рта, проверяю — 37.1.

Показываю ей.

Она долго смотрит на моё лицо, потом резко встаёт и уходит в прихожую. Я слышу шелест куртки, молнии сапог, затем глухое, но громкое слово: «Ублюдок». Потом лязг замка, стон двери, отдалённые голоса на площадке и ещё два слова, только теперь тише и глуше: «Малину завари…».

Я ждал хлопка двери — громкой точки, но так и не дождался — она закрыла её за собой без шума.

— Почему я не могу поехать с тобой?

Потому что я не считаю это необходимым? Потому что я в принципе не способен жить с кем-то, а мебель предпочитаю покупать на новом месте новую?

После секса Лана выглядит уставшей и немолодой, хотя я старше её на год. Она проработала в одной со мной команде полгода и уволилась. На следующий день позвонила и позвала к себе. Я сказал, что не встречаюсь с девушками. Она спросила: «Что и не спишь с ними тоже?». Я ответил: «Сплю». «Ну тогда приезжай».

Карнаухов однажды наткнулся на нас с Ланой в городе — это было восьмое марта, и в качестве подарка Лана попросила «хороший дорогой ресторан». Единственный раз мы вышли развлечься вместе, и тут такая встреча. Он сказал, что Лана — самая красивая девушка из всех, кто работал в нашей конторе. Мне сложно судить о красоте — это слишком сложная для меня категория. В моей вселенной девушки делятся на две половины: те, которых я хочу, и те, которых нет.

— За два года я ни разу не была у тебя дома.

Очевидно, это потому, что моя дверь всё ещё ждёт громкого хлопка.

— Что ты молчишь? — толкает меня в плечо.

— Думаю, что тебе ответить, Лана.

— Не думай. Я отвечу за тебя! Ты эгоист, каких свет не видывал. Эмоциональный калека. Человек, не способный ценить и привязываться. Я уверена, и любить ты тоже не способен.

Это всё дурацкое объявление. Не знаю, что это, ирония судьбы или просто совпадение, но Гугл выдал контекстную рекламу барахолки, как раз в тот момент, когда я загружал резюме в почтовик, чтобы отправить рекрутёру. В объявлении была фотография с красными ботинками очень маленького детского размера, и подпись, что, мол, новые, не носили. Фото подействовало на меня странным образом: мысли и мир вокруг вдруг перестали шуметь.

Она сказала, что беременна. Я сказал, что дам денег на аборт и всё, что нужно. Чего не сказал, так это того, что она лживая стерва, и когда мужчина, способный выдавать продуктивную сперму, привычно-зубным подходом разрывает упаковку на презервативе, не нужно говорить ему, что ты на таблетках. И на вопрос: «У тебя есть парень?», не нужно отвечать: «Нет, я просто люблю, когда всё происходит естественно».

Я всё-таки отправил свой судьбоносный имейл, но, что странно, не сразу. У меня ушло на это три часа и тридцать три минуты.

У неё был серый рюкзак, и на нём коряво вышитые красными нитками «333».

— Что это? — спросил я.

— На удачу, — ответила она.

Интересно, что в действительности означает это число? Открываю Гугл.

«Время 3:33 показывает энергию роста, развития, стремление идти вперед. 333 указывает, что в жизни вы двигаетесь туда, куда следует, и не стоит сворачивать с дорожки.»

Забавно. Отправляя заявку на опубликованное в LinkedIn объявление, я ни на что не надеялся. Говорят, в Гугл с улицы не берут, а вакансии постят для галочки, новых сотрудников приглашают только по рекомендации изнутри.

Это было полгода назад. Полгода назад я увидел «Неношеные ботиночки» и вспомнил о ней — не в первый раз, но впервые за долгое время. Месяц назад меня пригласили на интервью по телефону, затем назначили интервью с эйчаром. Ещё две недели спустя состоялось финальное панельное — с моими будущими боссами. Вчера пришёл имейл от рекрутёра, что Гугл сделал мне job offer — предложение о работе, и что рекрутёр хотел бы обсудить мои дальнейшие действия по Зум сегодня утром. К письму был приложен, собственно, сам текст документа, обрисовывающий формальности, присвоенный мне уровень градации работников и соответствующую зарплату. К слову, половина этой зарплаты ежемесячно будет перечисляться на счёт рекрутингового агентства.

Я кликаю на иконку Фэйсбука и долго пялюсь на страницу. Убей не помню её фамилии.

Ксюша. Юбочка из плюша. Это всё, что мне известно.

Простой и понятный алгоритмический мозг программиста и творческая хаотичная сложность арт-директора несовместимы. Вместе с моей нелюбовью к общению это привело к тому, что мы с Геннадием ни разу не ходили на обед вместе, невзирая даже на статус «однокурсники». Думаю, за те три года, что я здесь работаю, мы и ста словами не обмолвились, да и те касались исключительно «концепции проекта». Собственно, на всех встречах, собраниях и мозговых штурмах присутствие программиста — чистая формальность. Тут главное, не заснуть вслух.

— Ген, здорово.

— О-о-о! Какие люди к нам пожа-а-аловали! Слышал-слышал! Ну, принимай мои поздравления! Это заслуженно, вне всяких сомнений заслуженно!

— Ген, ты не помнишь Ксюшу?

Улыбка прилипает к его губам и не двигается с места какое-то время.

— Какую Ксюшу?

— Была такая девочка у нас на курсе… Ксюша-юбочка из плюша. Ты её не помнишь? Мне нужно её найти.

— Понимаю, — качнув головой, Геннадий слегка закатывает глаза, в очередной раз убедив, что люди для меня — пытка.

— Гена, если тебе что-нибудь о ней известно, или ты знаешь кого-то, у кого она могла бы быть в друзьях в соцсети, прошу помоги.

Не верю своим ушам. Я впервые в жизни произнёс слова «Прошу» и «Помоги». Во рту липко, ладони потные, подмышки воняют, но земной шар не остановился.

— Фууух — долго выпускает воздух из лёгких Геннадий. — Если это та Ксения, о которой ты говоришь, а не какая-нибудь другая, то полгода назад она собирала деньги на операцию и слуховой аппарат для своей дочки.

— Она замужем? — неожиданно для самого себя роняю вопрос.

— Без понятия.

Он долго копается в своём телефоне.

— Слушай, её, похоже, нет в друзьях, хотя я мог и пропустить — восемьсот персон всё-таки. Но, мне так помнится, я пять тысяч перевёл и отписался — ну, знаешь, раздражает это мельтешение детских фоток в больнице, выбивает из творческого дзена, ха-ха! Сейчас попробую по поиску найти…

— Фамилию её не помнишь? Этого достаточно.

— Неа…

Минут пять спустя и сам он оживает, и лицо его светлеет.

— О! Нашел. Пост-попрошайка: «Полгода назад Надя заболела менингитом… э! Э! Парень, полегче!

— Я быстро, сейчас верну твою трубку, не дёргайся.

Первое, что я вижу, и что, собственно, так нетерпеливо жаждали увидеть мои глаза — это фото, прикреплённое к публикации. На нём ребёнок лет трёх с короткими светлыми волосами.

Полгода назад Надя заболела менингитом. Несмотря на лечение, возникли осложнения, которые привели к полной потере слуха. Если сделать операцию кохлеарной имплантации (по вживлению слухового аппарата), к Наденьке вернётся возможность слышать наш мир. К сожалению, в государственной квоте нам отказали. Я подала апелляцию, но операция нужна сейчас, потому что потеря слуха уже привела к нарушениям речи. Я прошу помочь тех, у кого есть такая возможность, в сборе средств на операцию.

— Когда… это было, ты говоришь?

— Посту полгода. Больше она не появлялась. Знал бы, не отписывался.

Действительно, с даты этой публикации прошло около полугода.

— Но здесь написано Александра…. Александра Новикова!

Я с раздражением сую телефон обратно Геннадию в руки.

— Мне нужна Ксения. Я хочу найти Ксению.

— Так это вроде она и есть, если мне память не изменяет.

Я снова вырываю у него из рук телефон. Кручу ленту до её начала, чтобы посмотреть фото владельца профиля. Там, как назло, только баннеры долбаной рекламы.

— Ни одной фотки нет.

— А на аватаре что?

А на аватаре у Алексанлры Новиковой рисованный персонаж. Ещё и стилизация. Генка заглядывает в собственный телефон через моё плечо.

— А ну, не удивительно. Она ж у нас дизайнер — человек творческий. По-моему, она где-то иллюстратором… а, могу и ошибаться. Саша её зовут. А Ксюша она потому, что где-то в районе начальных курсов участвовала в институтском КВН и пела эту песню Ксюш-Ксюш— Ксюша юбочка из плюша…

Геннадий двигает своей толстой задницей слишком ловко и плавно для тела мужика, к тому же тучного. Его движения, как и привычка тоннами жрать пончики с розовой глазурью, вызывают у меня прилив брезгливости и желание двинуть ему между глаз.

— Как? Ты не помнишь? — смеётся он, продолжая петь и крутить своей паршивой задницей. — Ксюш-Ксюш-Ксюша, юбочка из плюша… русая коса! Ксюша Ксюша, никого не слушай и ни с кем сегодня не гуляй!

Я вылетаю из его кабинета, как пробка из бутылки. Не был я на том КВН. И ни на каком другом тоже — все эти мероприятия с толпами народу не для меня и ничем хорошим они не заканчиваются. Ну, только раз, может…

Я влюбилась в него ещё на первом курсе. Мы — поток веб дизайна, почти все девочки, не считая кудрявого Генки, который, к слову, сейчас один из самых известных арт директоров в Москве, преподаёт на курсах и ведёт вебинары, а он — поток программистов. Тогда, на первом курсе, он был простой студент, будущий программист.

Про него говорили, что он из детдома — кто-то вычитал в документах в администрации. Сам он ни с кем, ничем и никогда не делился. Самый красивый и самый странный парень на курсе. Большинство его не замечали, но иногда в транквилизирующем дыму курилки можно было услышать похабные шуточки на тему: «Вот с кем бы я переспала, так это …». Я или выходила, или усилием воли отключала слух. Потом начались практические занятия, и тут вдруг выяснилось, что он ещё и умный. Думаю, это и стало контрольным ударом по моей психике.

Когда подруги, скривив рожи, спрашивали: «Что ты в нём нашла? Ладно, переспать, но влюбиться»? я отвечала: «Мозги и стержень».

Этот его стержень и вылез мне боком.

Мы переспали даже не на выпускном. Это была поездка за город к Виталику Карманчику на дачу. «Карманчиком» его называли за лёгкий и добродушный нрав, а на самом деле он Виталий Карманов. Карманчик так напился на своём мероприятии, что лез лапать девчонок без разбора, а на отказ реагировал грубо и пошло.

Он схватил Иру — звезду нашей группы — за руку и начал выкручивать. Не сильно, но унизительно. Хуже всего был страх: насколько проспиртовались его и без того не сильные мозги? Насколько он может ещё себя контролировать и отвечать за свои действия? Дача находилась у реки у чёрта на горах: ни пешком никуда не выйти, ни такси вызвать. Приехали мы все — однокурсники — на микроавтобусе, который организовали за собственные же деньги.

И тут вдруг возник он — боль и надежды всей моей институтской жизни — тоже выкрутил Карманчику руку, только не так «нежно». Потом, конечно, была драка, а девчонки, теперь уже, конечно, взрослые тётки, клялись, что вышли бы замуж за героя вечера без раздумий.

Я первая заняла очередь, подумалось мне тогда.

Когда безобразие закончилось, он предложил Ире отвезти её домой — он всё равно уже уезжает и может закинуть её по пути. На своих машинах в тот вечер были только вычурно обеспеченные бывшие студенты и он. Машина у него появилась ещё на первом курсе — плохонькая, но своя. Ходили слухи, что он не выносит общественный транспорт, а точнее, людей в нём. Интересно вот, как сейчас, когда вся Москва сплошная пробка? Работать он начал где-то на курсе третьем, из-за чего появляться на занятиях стал всё реже, но всё ему сходило с рук, потому что в деканате прекрасно знали, что он смыслит в программировании куда больше учителей. С тех же времён поменялась и его машина — новая, большая, чёрная.

Ира отказалась от предложения.

Он с удивлением поднял брови:

— Как хочешь.

Надо заметить, поднятые брови — это эмоции. А эмоции для этого парня — нечто немыслимое. Ну, по крайней мере, я их ни разу не видела.

— Меня подвези, пожалуйста, раз уж место свободно, — сказала я прежде даже, чем смогла об этом подумать.

— Кого ещё? — громко спросил он.

Ещё нужно было подвезти двух девочек — не я одна оказалась на том мероприятии по ошибке. Просто не верилось, что люди, с которыми пережито столько дней и лет в одних аудиториях, за соседними столами, в коридорах перед экзаменами, способны в одно мгновение ока превратиться в свиней.

На участке дачи находилось два дома: новый и старый. Почему-то сексом заниматься ходили в старый. Ещё светло было — просто вечер и даже не тёплые летние сумерки, когда однокурсники и одногруппники, местами в стельку пьяные, стали нести пошлую чушь, а из старого домика понеслись звуки.

Я не святоша и вообще-то пью. Мало, но пью, если того требует мероприятие. В тот раз, будто интуиция сработала — не проглотила ни капли из многократно предлагаемого кувшина. Судя по тому, что творилось потом, в вине могли быть провокационные вещества — стала я догадываться намного позже. Альбина — самая серая из всех мышек, божий одуванчик, глубоко верующая и созданная исключительно для учёбы и праведных дел девочка, в тот раз потеряла нить реальности и уснула прямо на столе. Её голубое платье сползло с плеча так, что стала видна грудь. Лямку поправили — угадайте, кто — а саму Альбину подпёрли тремя стульями, чтобы она не завалилась прямо на сырую землю — июнь всё-таки дождливый месяц.

Насколько я могу ориентироваться в пространстве, мой адрес не был последним по алгоритмически самому короткому маршруту от дачи Карманчика до съёмной квартиры единственного трезвого, кроме меня и ещё двух девочек, однокурсника. Однокурсника, отличившегося за этот вечер как минимум трижды. У меня была мысль поправить Альбине хотя бы платье, но она тоже была в старом домике и пискляво стонала, а во мне сработала какая-то мерзкая брезгливость. Он не побрезговал не только за платье взяться, но и за талию её держал, пока стулья подтягивал, и голову аккуратно на стол положил.

В тот вечер я увидела в нём не только ум, физическую привлекательность и стержень, но и человечность. Во всяком случае, большую порядочность, чем у меня самой.

Но сработало не это. Сработал третий адрес — тот факт, что он катал меня по городу дольше всех, хотя… логики в этом не было. Вернее, в этом могла быть только одна логика.

Он проводил меня до самой двери. Девчонок не провожал — только высадил. Мы стояли в темноте площадки — опять лампочку кто-то выкрутил — и я снова подумала: «В этом может быть только одна логика».

И сказала вслух:

— Я живу с родителями.

Он сказал:

— А я один.

— Тогда давай к тебе? — предложила я.

Он не сразу, но ответил:

— Ну… давай.

Найти Александру Новикову из Москвы в Фэйсбуке получается не так быстро, как хотелось бы. Но получается — спасибо мультяшной аватаре.

Причина, по которой я делаю это сразу, как закрылась дверь моего дома, примитивна и первобытна: мне нужно ещё раз взглянуть на фото ребёнка. Зачем? Наверное, чтобы подло искать в нём черты своего лица.

Профиль Александры Новиковой закрыт. Чтобы увидеть её публикации, я должен отправить заявку с просьбой принять меня в друзья. Отправляю. Жду.

Мой запрос не принимают ни через час, ни через два.

От меня так воняет, что я трижды за вечер иду в душ. Искать человека — это уже часть меня. Искать человека по своей вине — это уже моя карма.

Почему-то именно в душе мне легче всего принимать мысли, от которых вне его, моя крыша скрипит и уже давно грозит отъехать. Именно по этой причине на работе моя голова полностью свободна от мыслей личного содержания. Работа — мой спасательный круг. Лучший, какой удалось найти за всё время.

Возраст девочки по тому фото, которое я видел в Генкином телефоне, примерно соответствует… срокам. Но поздним зажиганием до меня доходит, что оно практически идентично тому образу, который не даёт мне жить почти столько же лет, сколько я себя помню.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть и замереть на месте. Гости у меня бывают нечасто. Точнее, никогда. Единственные люди, которые нажимают на кнопку моего звонка — это контролёры, проверяющие счётчик газа, и свидетели Иеговы.

Я впопыхах натягиваю штаны и футболку, ткань и того, и другого противно липнет к телу.

Открываю дверь — Лана.

— Если ты думаешь, что я старый чемодан — может, так оно и есть, но ручка у меня ещё крепкая! Будь уверен.

Лана толкает меня в грудь, чтобы пройти в прихожую.

— Я не позволю тебе вот так просто уехать!

Может, её визит даже к лучшему. Даже легче стало — Лана точно не даст мне сожрать себя заживо.

Она проходит в единственную в моей квартире комнату, обводит её глазами и говорит:

— Кошмар. Пусть я не знаю точно сколько ты зарабатываешь, но наверняка немало. И вот это вот всё вызывает вопрос: куда ты деваешь деньги?

Я не считаю себя обязанным на него отвечать.

— Куда ты деваешь деньги, Перстнёв-Кох?

Неужели. Кох? Ни один я, оказывается, одержимо рою информационные тоннели.

Лана проходит на кухню.

— Почему-то так и думала, что горы посуды немытой тут не увижу. Ты чистоплюй-параноик — это легко было предположить. А вот то, что одна из самых ценных голов одной из самых успешных геймерских компаний живёт в таких условиях — нет.

Вообще-то, в этой квартире я живу не так давно, и она в разы отличается от тех, которые снимал прежде. Здесь у меня есть окно во всю стену — не как в дешёвых новостройках от потолка и до пола, а только горизонтальной лентой сквозь гостиную и кухню. В какой точке своей квартиры я бы ни находился, могу наблюдать прекрасные золотые закаты над Москвой. Даже из душа, если оставить дверь открытой.

Лана стоит некоторое время, уставившись на кровать посередине гостиной. Я попросил хозяев забрать диван — ненавижу спать на них, а гости ко мне всё равно не ходят — и установил вместо него кровать с ортопедическим матрасом.

— Кинг-сайз, Перстнёв? Серьёзно? Зачем тебе кинг-сайз?

— Люблю просто, — отвечаю, не моргнув.

— Или…

— Не «или». Люблю просто и точка.

Лана долго и тяжело вздыхает.

— Я пришла поговорить с тобой начистоту, Перстнёв. Ходить вокруг да около, выбирать слова не буду. Садись.

И я усаживаюсь поудобнее на свою кровать. С радостью её послушаю — всё лучше, чем жрать свою психику.

— Я поняла, что ты мне нравишься, примерно две недели спустя, как начала работать в твоём офисе. Тебя было меньше всех слышно, но при этом, в помещении больше всех было именно тебя. Твою энергетику я чувствовала даже за стенами той комнаты. На собраниях я ждала, когда ты откроешь рот и произнесёшь хоть слово. Бесполезное занятие. Я изобретала поводы, чтобы подойти к тебе и выжать, выдавить из тебя эти слова. Да любые, хоть какие-нибудь слова. Меня возбуждает твой голос.

Ну… это приятно знать.

— У каждой девушки, Перстнёв, ладно, женщины, есть багаж. Своего рода современное приданное: внешность, смелость, ум и умение нравиться. Всё это определяет наши запросы и ожидания в том плане, какого мужчину мы выберем, на что можем претендовать. Это как уровни в твоем Гугле. Так вот, я — где-то на пятом. Я нравлюсь успешным и обеспеченным мужчинам, которые могут предложить не только приятное время провождение, интересный отпуск, но и брак. Любой женщине нужен брак, Перстнёв. Ну, может и не любой, в наш сумасшедший век, но мне он нужен. Я хочу семью и детей. Я хочу семью и детей от любимого мужчины.

Я напрягаюсь. Наверное, жрать себя было бы безопасней.

— Мой интерес к тебе был так очевиден, что его заметили все кроме тебя. И мне сказали: личные, читай, интимные отношения в компании запрещены. И я уволилась. Потому что потенциал у меня большой, компаний много, а ты такой один. Я много думала, что именно в тебе так сильно меня зацепило. Наверное, твоя печаль, грусть. Парадокс, не так ли? Как может такой человек понравиться? Нравятся лёгкие люди, весельчаки, всегда готовые дружить и смешить, умеющие флиртовать и дающие почувствовать вкус жизни. Но нравиться — это одно, а любить — другое. И я влюбилась в самого угрюмого парня на свете. Угораздило!

Лана кривится, и мне даже становится немного легче.

— Перстнёв… я делаю предложение. Не подумай, что из корыстных побуждений — уверена, те два года, что мы вместе, тому доказательство. Я… просто и без виляний люблю тебя. Хочешь, уезжай, хочешь оставайся, но я больше не могу быть девочкой, к которой ты ездишь удовлетворять свои физиологические потребности. Я человек! Я женщина, чёрт возьми! Я успешный проект-менеджер! Меня уважают и ценят на работе! Меня любят друзья! Почему единственный мужчина из всех, кто мне нужен, кто мне интересен, в кого я втрескалась по уши, не делает, б…ть, мне предложение, зная, что вот-вот уедет за полмира? Неужели я настолько мало места занимала в твоей жизни?

У неё в глазах слёзы, я набираю в грудь воздуха… побольше… ещё чуть-чуть… но в голову не приходит ни одного слова ей в ответ.

— Господи, я никогда ещё так не унижалась…

Лана роняет лоб в собственную ладонь.

Я поднимаюсь, нажимаю тридцать раз на пробел, чтобы включился экран моего ноутбука. Спустя вечность на меня смотрит Фэйсбук и детские глаза.

— Это твоя дочь?

— С вероятностью в девяноста девять процентов.

— Это говорит генетический тест?

— Это говорит моя совесть.

— И что дальше? Плати алименты. Живи своей жизнью. Не ты первый, не ты последний.

Лана, вообще, очень практичный человек. За что, собственно, её и ценят в профессии. За что, собственно, её ценил и я в личных отношениях. Но сейчас её слова будто бензопилой пропилили мне грудь и превратили мои внутренности в гуляш.

— Если эта девочка мой ребёнок, я буду её отцом. Не по воскресеньям, а каждый день.

— Если это позволит её мать.

— Согласен: если это позволит её мать.

Лана поднимается, запахивает пальто и туго затягивает пояс.

— Проводишь?

— Конечно.

Её шаги в белых огромных кроссовках такие же уверенные, как и в лаковых туфлях на высоком каблуке в офисах с радостью нанимающих её компаний.

У двери она вдруг разворачивается и прижимает нос к моей шее:

— От тебя так… божественно всегда пахнет… Я знаю твой секрет.

— Я догадался.

— На это ты тратишь все свои деньги?

— Да.

Она отталкивает меня и делает шаг на площадку.

— Мне плевать, Перстнёв-Кох. Я зарабатываю достаточно, нам хватит на двоих. И, к тому же, я уверена, твой Гугл не откажется и от меня, — криво улыбается.

— И я в этом уверен, — тоже криво улыбаюсь.

— Так что… если мама твоей девочки тебя не примет, позвони.

— Позвоню.

— И помни: я могу родить тебя пять очень красивых девочек. А если захочешь, то ещё и пять умненьких мальчиков. И у меня овуляция до пятого февраля. Имей в виду.

В три ночи я пишу сообщение.

Здравствуй, Саша. Могу я пригласить тебя на кофе?

Через двадцать минут добавляю ещё:

Прошу встретиться со мной и дать мне шанс попросить прощения за всё, за что должен.

Я закрываю крышку ноутбука и запрещаю себе поднимать её до восьми утра. На телефоне устанавливаю авиа режим из тех же соображений, но сну это не помогает. Не помогает стакан горячей воды, не спасает час стояния у окна.

С ввалившимися глазами, но свежий и пахнущий гелем для душа и лосьоном для бриться, не проспав за эту ночь ни минуты, я ровно в восемь ноль-ноль перед выездом на работу поднимаю крышку своего ноутбука.

Не ответила.

Но всё не так плохо — сообщение не прочитано. Она просто-напросто ещё не видела моего послания.

Не успеваю я ступить ногой на пол холла нашей геймерской конторы, как:

— Слушай… тут это… главный просил тебя зайти, и так получилось по-идиотски, но он уже в курсе.

— Я ж тебя просил!

— Прости, брат. Я не со зла. Ей богу, не со зла! Чёрт попутал, я только Толику в курилке… ну, такая новость, меня прям пёрло от радости за тебя, вот же ж надо было мне ляпнуть… я просил этого дебила рот держать на замке пока суд да дело… а он, кретин такой…

— Я тоже кое-кого просил рот держать на замке.

— Виноват… брат, проси, что хочешь!

— Просто свали.

— Будет выполнено!

Я киваю и поворачиваюсь спиной к нему, лицом к своему столу. Включаю мониторы.

— Ты это… словечко-то за меня замолвишь? — слышу за своей спиной.

— Подумаю.

— Чёрт…

Первым делом я загружаю страницу Фэйсбука, ввожу логин и пароль — не сохранять на этом компьютере. Моё сообщение не просмотрено.

Я добавляю в чат номер своего телефона.

И имейл. На всякий случай.

Станислав сегодня в брюках и джемпере. Сколько бы раз он ни журил нас за полный игнор корпоративной культуры в плане одежды, команда является на рабочие места в футболках и джинсах. Включая меня. Ну не может Станислав уволить весь по крупицам собранный коллектив за неповиновение нормам дресс-кода. Даже одного не может в образцово-показательных целях — это будет нарушением прав человека, ведь не соблюдают-то все. Впрочем, увольнения в отделе разработчиков случаются крайне редко — на моей памяти ни одного. Уходят отсюда исключительно по собственному желанию, и чаще уезжают далеко и безвозвратно. А там — в прекрасных далях — в гигантских офисах ходят не только в чём попало, но и занимаются спортом прямо на работе, потребляют всяческие бенефиты, и вообще живут счастливо.

— Мы можем платить тебе одному столько же, сколько готов предложить Гугель, но не можем всем остальным твоего уровня, но кому повезло меньше, и их заявку не приняли. Понимаешь, о чём я?

— Прекрасно, — вру.

На самом деле, все наши продукты — и удачные и не очень — все до единого попадают в листинг на мировом рынке, так что зарабатывает наша контора по мировым стандартам, а платит сотрудникам по российским. Если бы не жлобская натура и ничем не искоренимый менталитет, то наши зарплаты не сильно отличались бы от забугровых. Вот такой вот Гугель-мугель.

— Может, мы сможем… как-то договориться?

Тон Станислава становится каким-то по-бабски елейным, зазывающим, что ли. Что-то вроде: «Цигель, Цигель, Ай лю-лю!»

Однажды Станислав Валерьевич по неосторожности или, может, по недальновидности, поставил автоответчик на громкую связь, и весь офис услышал: «Стасик-большой-колбасик, ты соскучился по любимой жене? Если так, то на ужин тебя ждёт оливье и кое-что сладенькое!».

В нашем углу отбитых программеров, конечно, это событие вызвало такой угар, что самая передовая геймерская компания на отечественном рынке едва не лишилась своих светлых голов по причине возгорания нервной проводки.

Единственная среди нас девушка — Лариса — отдел тестирования пользовательского продукта — встала на защиту босса всей своей грудью от-нулевого-до-первого размера:

— Да пусть хоть Стасик-всегда-стоясик! Она жена — ей можно!

— Ну, «Всегда-стоясик» — это уже инвалидность… это всё очень влияет на трудосопособность — с таким диагнозом на работу не берут… — не сдержался я и моя обычная-всем-известная политика невмешательства.

— Хорошо! Стасик-только-когда-надо-всегда-стоясик! Перстнёв — ты единственный практически святой человек в этом сборище, и ты совсем мне не помогаешь!

Сослуживцы уже в прямом смысле валяются, я тоже едва за кресло держусь.

— Хорош ржать, придурки! — злится, Лариса. — По крайней мере, ему жена звонит, а не очередная шалава из паба, как некоторым!

— Просто он месяц, как замужем, Ларис! — сквозь смех и слёзы открывает ей глаза Славик. — Подожди, пройдёт пару лет, и на сообщение жены: «Заедь в Ашан купи детям оливье, я буду поздно», он будет отвечать: «Заеду, если отменится встреча с китайцами, а так она запланирована до утра. Отвези детей к маме».

— Р — Реальность. С— серые будни, — подытоживает Толик.

Я прощаю Станиславу его неподобающий статусу тон. В конце концов, ждёт его незавидная участь — надо быть милосердным.

— Может и сможем. Всё зависит от того, какое предложение готова сделать родная компания.

Станислав заметно веселеет.

— Так ты ничего ещё точно не решил?

— Решил. Но если обстоятельства изменятся, могу и передумать.

— Мы можем удвоить твою ставку… — робко предлагает Станислав.

Меня от этого предложения аж перекашивает.

— Станислав, ставки разработчиков шестого уровня легко можно найти в поисковике — они не являются секретом как раз потому, что компания рассматривает их как стимул, а не как вынужденную трату. Понимаете?

Он кивает.

— Перспективные сотрудники для них так ценны, что они покупают билет Москва-Силиконовая Долина, снимают фешенебельный апартмент и предоставляют приличное авто — всё на первое время. Ну и самое ценное, конечно же — кепочка с пропеллером.

Станислав, теперь ощутимо позеленев, молча хлопает глазами.

— Опыт работы в одной команде с гениями Гугл — что может быть ценнее? — поясняю я.

Он кивает.

— Я понял. Обсудим с владельцами. Дам знать.

— Мне можно идти?

— Вы свободны, господин Перстнёв.

Она так и не прочла мои сообщения.

Вообще, если открыть в Фэйсбуке список всех чатов, первую фразу последнего послания в любом из них можно прочесть, не входя непосредственно в чат. В этом случае и пометки «прочитано» не будет.

В моём профиле на аватаре висит маяк. Это не я помогаю найти, это мне самому нужно что-то или… кто-то, чтобы найти уже и успокоиться. Просто жить.

Я никогда не загружал свои фото в соцсети, и на это у меня есть причины. Сейчас — это впервые в жизни. Фотку я долго не выбираю — хуже, чем уже есть всё равно не будет.

После обеда, немого, к слову — Славка, видно, обиделся — я решаю заменить фото на такое, где я снят по пояс — чтобы ей легче было меня узнать.

Саша… Саша… Я всегда называл её Ксюшей. Дебил. Она ни разу не поправила.

Я лежу в своей постели и пялюсь на потолок. На нём длинный прямоугольник — отражение лунного света от деревянного лакированного подоконника вдоль всего окна. Моя цель — обнаружить его движение и доказать теорию, что Земля круглая и вращается вокруг своей оси, а Луна болтается на её орбите в своем собственном ритме. Короче, чушь всякая.

«Продаются детские ботиночки. Неношеные».

Неношеные.

Если это, чёрт возьми, было посланием вселенной, то…

Весь остаток ночи я перебираю варианты того, что могло пойти не так с операцией: всё-таки это мозг, всё-таки это голова. А может, с самой операцией по вживлению аппарата всё прошло успешно, но потом выяснилось, что есть что-то ещё, более страшное? Иммунитет ведь сниженный — были же последствия менингита…

С этого момента меня трясёт не в фигуральном, а в прямом смысле слова. Я с трудом попадаю пальцами на клавиши, пока ищу в сети все сайты, на которых появлялось дурацкое объявление барахолки. Но оно, как назло, су…, не вылезает, когда надо!

На утро лифт вываливает меня в холл нашей конторы, и я чувствую себя так, будто по мне проехались три состава с цистернами.

— И что же так лик наш невесел? Последние денёчки в родных пенатах даются с трудом?

Толик — правая рука Гены и его же левая нога — аж разворачивается ко мне всем корпусом, пока ждёт свой кофе у автомата.

— А если серьёзно, Перс, ты здоров? Херово выглядишь, брат. Ты проверься всё-таки… а то мало ли что. Вон, у сестры брата моего отчима нашли рак в двадцать четыре года. Там опухоль была в два килограмма, представляешь? А врачи не видели, советовали ей сбросить лишний вес…

— Иди на хрен!

— Некультурный. Ты тут со всей душой к нему, переживаешь за него… а он… тьфу.

— Перстнёв! — раздаётся голос по коридору.

Господин Станислав как никогда рано сегодня.

— Зайди.

Я делаю, что велено.

— Мы готовы соответствовать предложению Гугель финансово. В рублях.

— Лучше в долларах, — замечаю и вижу в его глазах отражение собственной наглости.

— Хорошо, в долларах. Но есть условие.

— Какое?

— Ты не должен разглашать информацию о своём эксклюзивном вознаграждении коллегам. Я уже объяснял, почему.

— Я понял, — киваю. — Но они не поверят, что я остался из патриотических соображений.

— И на этот счёт у нас есть идеи.

— Неужто?

— Сдаётся мне, ты ёрничаешь, Перстнёв, борзеешь. А зря! Некрасиво это. Не по-человечески! Эта компания тебя вырастила, воспитала, сделала тем, что ты есть, а Гугель вынимает из печки только готовенькие пирожки.

— Неправда. Система уровней Гугл как раз для того и создана…

— Короче, Перстнёв, денег будешь иметь столько же. С понедельника возглавляешь отдел инноваций. Остаёшься?

— Мне нужно подумать. Всё-таки кепочка с пропеллером…

— Перстнёв!

— Я только хотел сказать, что наши ребята не лыком шиты и заткнут за пояс любого гения в Гугл, но… там… пальмы ещё… океан… сёрфинг…

— Ты, Перстнёв, и так видишь эти пальмы каждое лето!

Я застываю.

— Ну, может, и не пальмы — чёрт тебя знает, где ты там загораешь, но приезжаешь как Барби Кен моей дочки! Только розовой виллы с пластмассовым бассейном и не хватает!

— Ну вот поеду в Гугель, будет и вилла, — говорю. — Я не знал, что у вас есть дочь.

— От первого брака. Решай. До конца недели.

Можно подумать, если соглашусь через месяц, их не устроит. Ха-ха. Понторезы чёртовы. Сколько бы семинаров по горизонтальному типу менеджмента они ни посещали, толку не будет — авторитарность не выбить из их голов. Только Генка, пожалуй, с его креативностью и соответствует западным стандартам. Клоуны…

Гугель. Гугель-мугель.

Только включаю монитор — на почту приходит письмо. Это рекрутёр.

— Пффф — говорю вслух, что думаю.

«Подписать и отправить подписанный документ». Целых два раза слово с корнем «подпись». Моя подпись. Ну конечно, это очень важно. Это и есть капитализм? Двести тридцать тысяч в год мне за работу и опыт, двести тридцать тысяч в год Роберту за то, что привёл меня в Гугл за ручку, потому что сам Гугл без ручки не принимает.

Л — логика. К— капитализм.

Вот так, привёз парочку рабов вроде меня, продал не за одноразовую выплату, как в стародавние времена, а за пожизненный рент, и можно спокойно остаток жизни попивать мартини на Кубе. Из Гугла ведь уходят только ногами вперёд. Кадило крутится, лавешка мутится.

Вместо ответа Роберту я лезу на все до дыр затёртые ночью сайты, и вот на тебе, с утра объявление тут как тут:

И с чего я взял, что тут было слово «неношеные»? Да ещё и ботинки…

Мать честная, кажется, я схожу с ума…

— Перс, ты чего? Уже голову ровно держать не в состоянии? Чего это она у тебя так дёргается? — тихо спрашивает Славик.

— Слава, — говорю ему, — я обязательно замолвлю за тебя словечко, если и как только представится такая возможность. Об одном прошу: заткнись и свали на хрен!

По номеру почти сразу отвечает женский голос.

— Ало?

— Здравствуйте, это по объявлению.

— Ой… туфли давно проданы, не знаю по какой причине объявление до сих пор не снято с публикации. Я уже трижды отправляла заявку!

— Извините, говорю. А вас не Саша зовут?

— Нет, не Саша.

— Ксюша?

— И не Ксюша. Вы по поводу туфлей, вообще, звоните?

— Нет. Извините. Я ошибся номером.

Я начинаю ненавидеть свой ноутбук, Фэйсбук, встроенный в него Мессенджер и Александру Новикову.

Ну прочти же, прочти!

И ответь мне хоть что-нибудь! Отвали, ты ублюдок, знать тебя не хочу, извини занята, на этой неделе никак, может быть, в следующий четверг после дождя, а может быть, через год, может, через двадцать, но точно когда-нибудь, или не точно… Ну хоть что-нибудь!

Весь остаток дня во мне живёт разумная мысль, что третью бессонную ночь мой организм попросту не переживёт. Поэтому сразу после работы, а вернее, ещё за час до её окончания, я уже еду за рулём. Пять лет прошло, вспомню ли место? Найду ли? Ведь был там только раз, и темно тогда было, хоть глаз выколи. Сам этот дом где-то у чёрта на горе, и лампочки перегорели что у подъезда, что на площадке. Мне тогда боязно стало выпускать её одну из машины в такую темень, да ещё и в таком районе — с ней пошёл. Как оказалось, не зря. Гопоты не было, но зато… иначе всё обернулось.

Минут двадцать мёрзну перед дверью в подъезд — теперь на ней установлен замок с кодом — жду, пока кто-нибудь войдёт или выйдет. Подъезжает машина, женщина за рулём. Молодая. Она выходит сама и выпускает через заднюю дверь ребёнка — девочку.

Я думаю, моё сердце не билось всё то время, пока они обе вышагивали по сугробам от парковки до подъездной двери с надувными шарами и праздничными пакетами в руках.

Как только поравнялись со мной, и мне удалось достаточно чётко разглядеть лицо женщины, я выдохнул. Не моя.

— Что? Дверь опять заело? — спрашивает меня, встревоженная.

— Нет, я это… код забыл.

— А, — говорит. — Не знал, не знал, и забыл. Ну, бывает.

Она прикладывает электронный ключ к панно, дверь отщёлкивается.

— Ты в какую квартиру? — спрашивает.

— Э… я номер не помню. По лестнице пойду… третий этаж справа.

— Ну-ну. Поди темно ещё было.

— Именно.

Женщина с девочкой протискиваются в узкий лифт, и меня вдруг осеняет: Новый Год же недавно вот только был. А я без подарка!

— Эй, девушка!

— Да?

— Я кое-что забыл… подарок ей купить… когда вернусь… короче, какой тут код на двери?

— Три тройки, — успевает она выкрикнуть, пока дверь лифта закрывается.

Три тройки. Вот же я олух.

Пока еду в машине, вспоминаю, что когда-то давно, так давно, что как будто этого вовсе и не было в моей жизни, женщина пела мне песню перед сном.

За печкою поет сверчок.

Угомонись, не плачь, сынок,

Вон за окном морозная,

Светлая ночка звездная.

Ты спи, а я спою тебе,

Как хорошо там на небе,

Как нас с тобою серый кот

В санках на месяц увезет.

Странно, но я до сих пор помню её целиком, и это единственное, что доказывает: женщина в моей жизни всё-таки была. И она любила меня. Правда, недолго.

За тот час, пока я мотался в детский мир за подарком, совсем стемнело. Пять лет прошло, а перед подъездом так и не заменили лампочку.

Дверь на третьем этаже справа открывает пожилая женщина.

— Вам кого?

— Мне… Сашу… Александру Новикову.

— Не знаем мы таких.

О Господи… всё нутро у меня ухает… аж куда-то ниже подвала этого дома.

— Она тут жила пять лет назад. Светлые волосы, голубые глаза… тоненькая такая.

— Мы въехали в эту квартиру как раз четыре года назад. Тут жила семья, они сказали, что не потянули столицу, поэтому уезжают.

— Адрес… совершенно случайно… не оставили?

— Нет, не оставили.

Я делаю шаг назад. И мне кажется, что-то во мне снова умерло. Ровно так же, как умирало уже тысячи раз. Не будь я собою, эта неудача, возможно, вообще, убила бы меня. Но я уже привык упираться в такие вещи.

— Извините… — говорю. — Хорошего вечера.

— Молодой человек! — окликает меня хозяйка квартиры, когда я уже пробежал первый пролёт лестницы. — Подождите! Пару лет назад тут была молодая женщина. Не тонкая, правда, как вы описываете, и волосы у неё были русые, а не светлые, но она оставила адрес и сказала: «Отдайте, пожалуйста тому, кто попросит».

Если купить билет хотя бы на следующую неделю, он обойдётся мне в три раза дешевле. Я привык экономить. Это уже у меня в крови. Но сейчас исключительный случай — я бы отдал за билет вообще всё, потому что… ну просто потому что за неделю крыша точно отъедет.

Спасибо за покупку. Электронный билет отправлен на Ваш имейл. Ознакомьтесь, пожалуйста, с правилами перевозки багажа.

Всю ночь — а это примерно сорок минут — мне снятся туфли для девочек.

Если раньше не давала спать по ночам только одна девочка, то теперь девочка и туфли.

Вначале обидно так сильно, что каждое воспоминание вызывает только слёзы. Я плачу и плачу, чувствую себя самой несчастной и впадаю в депрессию, но всегда помню, что всё это делаю не одна. Нас теперь двое. И хотя соблазн упростить свою жизнь абортом велик, как и давление родителей, предрекающих поломанную жизнь, потому что никому не нужна разведёнка с прицепом, а меня даже замуж не брали — я с прицепом по залёту, я всё-таки принимаю решение родить.

Почему? Потому что меня угораздило любить этого человека целых четыре года. Мои мечты сбылись… ну отчасти, конечно, но всё-таки ведь… он обратил на меня внимание. Не делают женщины аборты от любимых.

А я его пока ещё не разлюбила, хотя, конечно, ни в какую логику это не вписывается. В последнее время, я вообще сомневаюсь, что она у меня есть, эта самая логика.

В конце концов, самые тяжелые в моей жизни девять месяцев заканчиваются родами. Бессонные ночи, ноющая грудь и трещины в сосках напрочь вытесняют из головы и сердца всякое мракобесие. Себя опять очень жалко, но теперь совсем по другим поводам.

Когда становится полегче, я вдруг понимаю, что ненавижу его. Даже не столько его самого, сколько предсказуемость моей ситуации. Он ни разу не говорил, что любит, или, тем более, что хотел бы со мной будущее. Я, правда, тоже.

И в моей голове возникает и начинает активно развиваться такая философия… в очень некрасивом русле, в том плане, что в жизни, в принципе, нет хороших людей. Ну… все с гнильцой. У кого снаружи пятно, у кого два, а у кого кожица целая и румяная, но всё напрочь прогнило внутри. И наша цель, пока мы здесь, выжать из окружающих и обстоятельств максимум счастья для себя, невзирая на все пощёчины и оплеухи. Эта установка мне сильно помогла, и жизнь полилась своим чередом. Хвала интернету, в котором всегда можно найти работу, особенно если ты рисуешь: обложки, баннеры, иллюстрации для книг или календарей — работа есть. Денег не много, но их хватает, особенно если сама ты живёшь на периферии, а твои клиенты в Москве.

Я назвала дочь Эмилией, сокращённо Мила.

Примерно в то время, когда дочке исполнился год, обиды утихли, бури ненависти присмирели, я, как самый обычный слабый и, в принципе, предсказуемый человек, впервые написала его имя и фамилию на странице поисковика. Ссылок получилось много, я просматривала их бегло, убеждаясь, что совпавшее имя и фамилия — не тот парень, которого я ищу. Среди прочего на глаза попалась статья о трагедии человека, чьё имя было таким же точно, как у моего человека, а вот фамилия была двойной: Перстнёв-Кох. Следуя наработанной годами логике опытного интернет-сёрфера мне эту ссылку следовало бы сразу же пропустить, но почему-то необъяснимо к ней потянуло, и я нажала.

В статье рассказывалось о таинственном исчезновении девочки в Австралии Мелании Хорнет или Милли, как называли её в семье. Сходство с именем моей дочери меня страшно зацепило — до мурашек, и вместо того, чтобы искать в соцсетях возможные профили отца моего ребёнка, я начала собирать всё больше и больше информации о пропавшей девочке.

История рассказывает о том, как молодая многодетная мать по имени Маргарита по мужу Хорнет в девичестве Кох однажды отправилась со всеми своими четырьмя детьми на пляж. Дети играли с песком, купались. Маргарита даже сделала два фотоснимка: на одном можно увидеть всех детей — трёх мальчиков и девочку, на другом — только девочку в небесно-голубом купальнике. Внезапно поднялась буря. Все матери, отдыхавшие в тот день на пляже, бросились поспешно собирать детей и пляжные зонтики. Чтобы сэкономить время, Маргарита отправила самого старшего своего сына семи лет от роду отвести Милли в женскую раздевалку, чтобы ты сменила мокрый купальник на сухое платье, а сама осталась на пляже собирать вещи и переодевать двух других своих детей. Когда она закончила и подошла к раздевалке, сын стоял у входа, а девочки рядом с ним не было. Он сказал матери, что Милли так и не выходила из раздевалки. Маргарита вошла внутрь, но оказалось, что девочки внутри не было. Она не запаниковала, а спокойно обошла вокруг раздевалки, затем начала спрашивать прохожих, не видели ли они светленькую девочку со шрамом на лбу. Никто её не видел. Только через час, когда Милли так и не появилась, она вызвала полицию.

Расследование рассматривало три версии: девочка утонула в океане, девочка утонула в сточных водах, девочка была похищена. Вскоре нашлись свидетели, которые видели, как подозрительный высокий мужчина отнёс на руках девочку со шрамом на лбу в голубой Кадиллак и уехал. Версия похищения стала рабочей, остальные были отвергнуты за несостоятельностью доказательств и по причине того, что тело девочки так и не было найдено.

Спустя неделю в полицейский участок пришло написанное печатными буквами письмо, в котором узнавалась детская рука, требующее выкуп за Милли. Полиция раскрыла содержание письма газетчикам, и те даже сфотографировали его и разместили на главных полосах.

Весь город знал, где именно должна состояться встреча, и улицы поблизости заполнили толпы зевак — всем хотелось посмотреть, как полицейские будут проводить операцию по поимке преступника.

Разумеется, последний на встречу не явился и больше никогда не связывался с полицией.

На русском языке статей оказалось немного, да и те — краткий пересказ вышедшей на BBC серии подкастов, то есть целого фильма. Я нашла эти подкасты, купила их. Попробовала сама переводить с английского, но идея оказалась провальной — моего школьного языка не хватило. И я забросила эту затею.

Однако история пропавшей девочки мне не давала покоя, и вот однажды вечером, пока я, лёжа в постели, читала Миле книжку, меня вдруг осенила идея вбить всё то, что я уже знаю, в поисковик Ютуба.

И, конечно, мой поиск дал результаты. Видео короткое — это всего лишь рекламный анонс к подкастам, которые я уже приобрела, но на нём есть лица! Старые фото родителей, снимок самой трёхлетней Милли и её старших братьев.

После фотографий видео показывает прекрасные золотые пляжи Австралии, шум широкого прибоя, красивые голубые кусты с игольчатыми листьями, произрастающие по всему побережью. И в этой точке в кончики моих пальцев вонзаются тонкие иглы, потому что я слышу голос. Слова английские, но я никогда не спутаю этот голос ни с чьим другим.

В следующую секунду его лицо появляется на экране крупным планом.

Он выглядит немножко старше, чем я его помню, волосы короче. Ему задают вопросы, он спокойно и очень коротко, в знакомой мне холодной манере отвечает. Его спрашивают, где он стоял, где стояла девочка, он показывает. Всё это, конечно, на английском языке, и насколько я могу судить, говорит он свободно и без затруднений, без акцента.

— Я стоял вот здесь. Милли — в проходе в раздевалку, с её руки свисала сменная одежда… буквально волочилась по бетону, а она смеялась. Люди обходили её, чуть ли не спотыкаясь. Я сказал ей, что, если она будет баловаться, мама разозлится. Это подействовало. Она зашла в раздевалку, я помню, как… исчезла её маленькая фигура вон за той стеной, и всё… я больше никогда её не видел.

Мне приходит на ум Инна, которая первым окончила иняз и только потом поняла, что её призвание в дизайне. Я нахожу контакты Инны и прошу помочь с переводом подкаста, состоящего из шести серий. Обещаю заплатить. Она соглашается, но предупреждает, что скоро не будет — у неё много работы. Перевод первой серии приходит тем же вечером. Перевод второй — утром. Остальные четыре серии Инна переводит в течение ещё суток.

И звонит мне:

— Этот парень, — она плачет, — ты только не ругайся, я узнала его голос, хоть он и говорит не на русском. Он учился с нами в одном здании. Кажется, на программиста, но тусили вроде все в одной компании. И я проверила в Гугл эту статью про девочку… я узнала его на видео — это точно он. Не знаю, зачем тебе нужен этот материал… Хотела вообще-то отказаться, но потом подумала, что ты ведь всё равно к кому-то обратишься. В общем, денег не нужно. У меня только одна просьба: пожалуйста, не делай ему больно!

— Да я и не собиралась, Ин… — бормочу.

— Тогда помоги ему, если можешь и знаешь, как.

Подумав, я соображаю, что нужно ответить:

— Боюсь, помочь себе он может только сам.

Журналист, снявший подкаст, собрал такое количество информации, которое сама я никогда бы не смогла. Он берёт интервью у всех троих братьев, он поднимает старинные статьи, сплетни, он беседует с соседями, с дальней роднёй.

Двадцать три года назад Маргарита Кох познакомилась по интернету с мужчиной из Австралии. Тайлен был красавцем — его сестра, проживающая на момент съёмки в городе Лидс, Великобритания, говорит, что её подруги восхищались братом и утверждали, будто бы у него актёрская внешность. Ролик на Ютуб демонстрирует его фотографии — это действительно очень красивый мужчина, хотя к этому времени уже был бы старик. Был бы — потому что ни его самого, ни Маргариты уже нет в живых.

Но сохранились съёмки интервью с ними при жизни — исчезновение Милли имело большой резонанс. На одном из них Маргарите задают вопрос о том, что же случилось с её старшим сыном.

Она отвечает:

— Я сделала для него лучшее, что смогла.

На видео, снятом на третий день после исчезновения Милли, Тайлен Хорнет так комментирует произошедшее:

— Я хочу только одного: чтобы моя дочь вернулась домой целой и невредимой. И чем быстрее, тем лучше.

В первые недели вся семья верит, что Милли вернётся, и наваждение, страшный сон пройдёт. Спустя месяцы надежды тают, и обстановка в семье становится напряжённой. Тайлер часто возвращается домой пьяным, дети слышат ругань и скандалы родителей. Очень скоро Тайлер перестаёт скрывать, что обвиняет в случившемся старшего из детей — ведь это он просмотрел, как Милли украли из раздевалки. В один из таких скандалов он успевает прокричать:

— Ведь он даже не мой!

Выросший мальчик так комментирует эту новость:

— Когда отец уснул, я вылез из-под кровати, где прятался каждый раз, когда он возвращался…

— Почему? — уточняет голос автора подкаста.

— Ну… он бил. Всё чаще и чаще.

— Это происходило со семи детьми?

— Нет, только со мной.

— Случалось ли это до исчезновения Милли?

— Нет, только после. Он считал, что я виноват. Я и сам так считал, поэтому мне не приходило в голову, что он поступает неправильно. Но в семь лет… я всё-таки боялся боли, поэтому старался не попадаться ему на глаза.

— Что сказала мать по поводу того, что вы услышали?

— Я спросил, есть ли нечто, что мне следует знать. И она не скрывала, сразу рассказала, что познакомилась с Тайлером, когда была уже беременна мной. Я спросил, что случилось с моим биологическим отцом, и она ответила: он поставил меня перед выбором: или ты, или он. Я выбрала тебя.

Но выбирая между Тайлером, двумя другими своим сыновьями и старшим сыном, она выбрала не его. Оставлять мальчика в доме было небезопасно, поэтому Маргарита приняла решение отвезти сына к единственной живой бабке — Елене Перстнёвой, своей несостоявшейся свекрови, проживающей в Москве. Спустя ещё год Елена отдала мальчика в детский дом, сославшись на неуправляемый характер ребёнка.

— Как часто вы сюда приезжаете?

— Каждое лето.

— Продолжаете поиски?

— Да, конечно.

— Как много времени проводите в Австралии?

— У меня есть три недели официального отпуска, плюс я могу работать удалённо и обычно прошу свою компанию предоставить мне такую возможность ещё на месяц.

— Как много времени Вы тратите на поиски?

— Всё свободное.

— А когда живёте в Москве?

— От трёх до четырёх часов ежедневно.

— Как давно ведёте поиски таким образом?

— Примерно с пятнадцати лет, когда появился свой компьютер — нам в интернате как раз выдали.

— И никогда с тех пор не останавливались?

— Никогда.

— Что заставляет вас это делать?

— Я просто… думать больше ни о чём не могу, кроме как об этом. О своей вине в случившемся.

— Кто-нибудь говорил вам, что вашей вины в произошедшем нет?

— Да, говорили. Все. «Тебе было семь, ты сам был ещё ребёнком» — в таком духе. Но, я не чувствую, что это может быть оправданием. Я очень хорошо всё помню, и я очень хорошо всё понимал тогда и сейчас. Я отвернулся секунд на двадцать — знакомый парень сворачивал воздушного змея. За это время Милли и украли. Если бы я не отвернулся, она была бы жива. Она была бы со своей семьёй. Если бы я ждал её в предбаннике раздевалки — она была бы жива, и она была бы со своей семьёй. Но я не сделал ни того, ни другого, я смотрел, как парень сворачивает своего воздушного змея.

— У вас есть мечта?

— Да, она очевидна — найти Милли.

— Я о вашей мечте, которая связана с компанией Гугл…

— А ну, это только средство по достижению цели. Да, я хотел бы работать в Гугл, потому что они очень хорошо платят своим сотрудникам, и я хотел был заработать миллион и назначить вознаграждение за достоверную информацию о том, что случилось с Милли. Кто-то наверняка что-то знает и молчит. Не может человек пропасть вот так — бесследно.

— Милли искали власти в течение года, над этим делом работали десятки опытных детективов, и всё это по свежим следам. Неужели вы верите, что найдёте её после стольких лет?

— Верю. Потому что не могу иначе.

Утро дня отлёта приползло на черепашьих лапах.

Лана сказала, лучше всего я смотрюсь «в тех серых джинсах, отдающих в сиреневый», они подчёркивают мою «вредную, но крепкую задницу».

Серые джинсы оказываются в стирке. Я забрасываю их в машинку, но вместе со временем на сушку мне никак не успеть на рейс.

Я решаю, что Лана, в конце концов — не последняя инстанция в стиле. Натягиваю обычные джинсы, хотя всё-таки изредка поглядываю на табло стиралки: сколько там ещё осталось? Ну, а вдруг повезёт, и штаны высохнут до приезда такси?

Не повезло, поэтому мой зад откровенно мёрзнет в полу мокрых штанах, пока я бегу до машины такси. Ничего, пока буду лететь, досохнут на мне — я достаточно для этого горячий.

В аэропорту натыкаюсь на бутик с детской одеждой и обувью, на витрине красуются красные замшевые туфли с бантом и блестящими камнями. Думаю, ей должны понравиться.

Пока расплачиваюсь на кассе, мой телефон подпрыгивает в руке — пришло сообщение в мессенджер. Ну, может, это не телефон, а я так подпрыгнул вместе с ним.

Боже, Перс! Я узнала тебя сразу, хотя ты изменился. Выглядишь шикарно! Мне нравится прирост объёма в твоих плечах:-)

Не поверишь, я месяц как в разводе. Свободнее свободной птицы. Поэтому твоё предложение встретиться как нельзя кстати. Только не поняла фразу насчёт «прощения». Ну да ладно. С удовольствием выпью с тобой кофе.

Воскресенье после обеда тебя устроит? Только закину дочку к родителям.

Не знаю, по какой причине, но мне не хочется отвечать на сообщение, которого ждал так, что чуть с ума не сошёл. Странные мы, гомо сапиенс. Мне почему-то теперь нужно нагрянуть к ней без приглашения и без согласования, как в те старые добрые времена наших предков, когда телефон был привилегий, а не пятой конечностью. Хочу, наконец, просто увидеть их обеих — и её, и нашу дочь.

Но, если начистоту и вывернув всю свою неприглядную подноготную наизнанку, я просто надеюсь, что, если она увидит меня прежде, чем услышит, мне это как-то поможет.

В самолёте меня вырубает — наверное, за все предыдущие бессонные ночи окончательно сели батарейки. Проваливаясь в сон, я вижу нашу последнюю встречу. Она только пришла, стоит в дверном проёме, я подхожу и целую её жадно, потому что ждал. И хотя она отвечает, я чувствую некоторую напряжённость и отчуждение.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Сейчас расскажу, — обещает она. — Можно только зайти?

Я стою около двери, как истукан, и не решаюсь постучать. Проходит минута, пять, десять. Я поднимаю руку и опускаю руку. Поднимаю и опускаю.

Внезапно из-за двери слышится звук размыкаемого замка, потом что-то за ней скребётся, и дверь очень тихо сама себя открывает. Я вижу лицо. Маленькое. Это девочка. У неё карие глаза, которые на самом деле, я знаю, зелёные, и тёмные волосы.

Она смотрит на меня, я смотрю на неё. Её взгляд медленно ползёт по моей фигуре вниз до руки, в которой зажаты пакеты.

— Это мне? — спрашивает.

Я киваю. Горло чем-то зажало.

Девочка намного старше той, которую я видел на фото в Фэйсбуке и конечно, та девочка и эта — разные люди. Туфельки ей не подойдут. Надо было брать на размер больше.

Она заглядывает в пакеты, потом поднимает глаза. Не улыбается. А мне бы хотелось. Так больно в груди, что за улыбку на её лице готов сейчас отдать все свои лайф-тайм Гугл зарплаты.

Я не знаю, что говорить, поэтому молча вынимаю подарки из пакета.

Она аккуратно трогает замшу на туфлях пальцами и говорит:

— Хорошенькие. Но мне будут маловаты. Но это ничего страшного! У меня есть Кукла. Ей конечно будут велики, но она же не девочка, чтобы в них бегать.

— Как тебя зовут? — наконец, обретаю я голос, но лучше бы, ей-богу, молчал.

Она с недоумением смотрит в мои глаза.

— Мила.

И пока я до боли зажимаю зубами собственную губу, чтобы не растерять всё мужское прямо на этой лестничной площадке, она задаёт самый страшный вопрос:

— А ты разве не знал?

Я лихорадочно перебираю в голове возможные ответы. По-моему, ни один не подходит. Какой ни выбери — будет только хуже. Поэтому я поступаю как настоящий взрослый, отвечаю вопросом на вопрос:

— Почему ты открыла дверь? Я ведь не звонил.

— Я увидела тебя в окно. Я люблю смотреть в окно. Рисовать там. У нас очень широкий подоконник, на нём можно даже играть, если захочешь. Да, если очень захотеть, на нём помещается весь детский сад. Я воспитатель.

— Как ты поняла… что я иду именно к твоей двери? — хочет знать упрямый взрослый.

— Ну, это легко. Я же узнала тебя. Ты мой папа.

У меня во рту сухо, как в пустыне Сахара. В груди всё то же — температуры зашкаливают. И руки трясутся. И ноги, поэтому я опускаюсь на корточки и оказываюсь на одном уровне с моей… Милой.

— Мама показывала тебе мою фотографию?

— Да, — кивает. — Только у тебя там волосы длиннее чем сейчас.

Она трогает себя за плечо, чтобы показать длину, потом осторожно протягивает руку к моему плечу и тоже трогает. Это первое касание, самое первое во времени и истории прикосновение её молекул к моим пробивает моё дно.

— Почему ты плачешь?

— В глаз что-то попало, — не моргнув, выдает взрослый.

— Да? А я подумала, что ты это просто так сильно рад, что наконец-то меня нашел. А я знаю, это было очень нелегко. Тем более, если ты даже не знал моего имени.

— Откуда ты знаешь, что я тебя искал?

— Мама сказала. Она считает, что ты начал искать меня очень-очень давно, задолго до того, как я родилась.

Я рыдаю, как проклятый.

— Я попросила у Дедушки Мороза… вообще-то, я каждый год прошу, и у зубной феи тоже, чтобы ты поскорее меня нашел. Но этот чёртов Дед, видимо, не получает моё письмо — поэтому ты всё никак меня не находил!

— Чёртов долбанный Дед! — с чувством и согласием киваю я.

— А мама сказала, Дед ту ни при чём! Просто ты не там ищешь! А я говорю: ну давай позвоним и скажем ему, где искать. Делов-то! А она говорит: нет, мы не можем. Так это не работает.

— А как работает?

— Только если ему сердце подскажет.

Она стоит, облокотившись на дверной проём из кухни. Не знаю, может, она там и была с самого начала.

— Ксюша?

Я делаю усилие, чтобы выпрямиться, и чувствую, как настойчиво, буквально мёртвой хваткой вцепляется чья-то маленькая рука в мою ладонь.

— Здравствуй, Илья. — говорит, Ксюша. Моя Ксюша. — Мы уже заждались.