Jutta Richter

Frau Wolle und der Duft von Schokolade

Ходили слухи, что чёрный магазин Гезины Волькенштайн глотает детей. Зое Зоденкамп даже утверждала, что знала двух таких детей. Но это вряд ли, потому что Зое Зоденкамп на Заячью улицу переехала совсем недавно. А мы тут всегда жили.

Если живёшь на Заячьей улице, то в школу идёшь по Ястребиному переулку. Мимо синего дома, мимо жёлтого и красного, мимо зелёной кованой калитки семейства Тоцци, за которой лает такса. Она скачет как бешеная и яростно царапает решётку, поднимая страшный шум. А потом нужно пройти мимо чёрного магазина Гезины Волькенштайн.

Взявшись за руки, опустив головы и затаив дыхание, мы стараемся незаметно пробежать мимо. И первый вдох делаем, лишь когда добегаем до ратуши.

Там широко распахнуты окна, и летнее солнце, искрясь как сумасшедшее, рассыпает пригоршни лучей по мостовой…

Зое Зоденкамп и её мама жили под самой крышей. Соседей у них не было. А квартирка – самая крошечная на свете. Поэтому мы у неё никогда не играли.

– Если мы с мамой обе дома, в квартире не повернуться. Я тебя позову, когда она уйдёт.

Но мама Зое никогда не уходила. Не то что наша.

В тот день мама, как всегда, была на работе и вернулась домой усталая, с тёмными кругами под глазами.

– Как дела в школе? – спросила она.

– Хорошо, – ответили мы.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего.

– Записка от учительницы есть?

– Да.

– О боже! – вздохнула мама, прочитав записку. – Опять надо нести угощение для школьного праздника. Только этого не хватало!

– Мы же всегда как-то выкручивались, – успокаивали мы её.

– Горчица и салфетки?

– Да, горчица и салфетки.

– В конце концов, ты же мать-одиночка, – напомнил Мориц.

– Мама Селины вообще ничего не делает, – добавила я. – Она мать-одиночка, да ещё кормящая.

– Вот как? – Мама вскинула брови. – У неё что, ещё ребёнок родился?

– Месяц назад. Селина говорит, он кричит ночами напролёт.

– Кошмар! – вздохнула мама. – Ну ладно, пусть будет горчица и салфетки. А теперь мне надо прилечь отдохнуть. У вас всё?

Мы с Морицем кивнули и отправились на кухню делать бутерброды. Маленькую тарелку для мамы и большую для себя. Мама любит, когда за ней вечером ухаживают. Бутерброды с копчёной колбасой. Кусочки бананов, четвертинки помидоров. Стакан холодной воды.

Мы с Морицем знали, что нужно маме.

– Спать, и без разговоров! – кричала мама. Каждый вечер. – Я сказала: без разговоров!

Мы с Морицем лежали в кроватях. Было темно, хоть глаз выколи, лишь полоска света пробивалась под дверью. Мы прислушались. Вот раздались мамины шаги. Она открыла и закрыла холодильник. Потом пошла в гостиную, опустилась в кресло и включила телевизор.

– Пора, – решил Мориц, откинул одеяло и перебрался ко мне на кровать. Мы натянули на себя одеяло и включили радиоприёмник.

Приёмник – это папин подарок на Рождество. Прощальный, как оказалось, но тогда мы этого не знали. Папа просто вручил нам пакет и сказал:

– Мерле, отдаю тебе, ведь ты старшая, но подарок – вам обоим.

Я сразу сорвала обёрточную бумагу, а Мориц заглядывал мне через плечо. В коробке оказалось обыкновенное радио.

Мориц надулся:

– Ну, папа, зачем оно нам? У нас же есть музыкальный центр!

– Это всеволновый приёмник, – объяснил папа. – По такому можно слушать передачи со всего света: из Африки или с Аляски, из Финляндии или с Огненной Земли. А если знаешь французский, можешь поймать даже сигнал полицейской рации из Парижа.

– Это и в интернете есть.

– Всё не так просто, малыш, – возразил папа. – Для интернет-радио нужен интернет, а для приёмника – только батарейки.

Сперва приёмник только трещал. Я стала очень медленно вращать колёсико настройки. И вот среди шума послышалось какое-то попискивание, потом – тихий голос. Он становился всё громче. Какая-то певица вопила:

«О-о-о!»

– Давай дальше, – шепнул Мориц.

Я стала крутить медленнее. Миллиметр за миллиметром.

Вдруг из приёмника раздался папин голос. Сперва немножко хриплый, потом – всё чётче и чётче.

– Это же он! – обрадовался Мориц.

Низкий голос звучал совсем близко, словно папа лежал рядом с нами. На миг нам показалось, будто всё стало как прежде, когда мы по воскресеньям забирались утром к нему в постель. Мы клали головы папе на грудь, а он рассказывал нам разные истории из Бедокурии, Небыляндии, Тьмутаракани или Чёртовых Куличек, потому что наш папа всегда мечтал о дальних странах.

«Дорогие радиослушатели! Где бы вы ни были, я проведу с вами всю эту ночь. Вместе мы совершим музыкальное путешествие от Санкт-Петербурга до Стамбула и Тимбукту, посетим Буркина-Фасо – говорят, там живут самые честные люди на свете – и побываем в музыкальной Одессе. На нашем маршруте также Палермо и Тунис. Если вы готовы путешествовать с нами, пакуйте чемоданы! Я обещаю вам необыкновенную ночь. Вы не пожалеете, что не спали: мир огромен и прекрасен, и за горизонтом нас ждут музыкальные приключения…»

– Это он к нам обращался? – спросил Мориц, когда зазвучала музыка. – Думаешь, он знает, что мы его слушаем?

– Конечно, – прошептала я.

Мориц вздохнул с облегчением, притулился ко мне и засопел. А я лежала не шевелясь, слушала дыхание Морица и музыку, которую папа передавал из Санкт-Петербурга, и ждала: вдруг он снова заговорит?

Мама сидела за кухонным столом непричёсанная, в халате и то и дело проводила ладонью по волосам. Перед ней лежала ручка и стопка бумаги.

– Мне с этим не справиться, – бормотала она. – Это будет катастрофа.

Она смяла листок и взяла новый.

– А ты знаешь, что в Буркина-Фасо живут самые честные люди на свете? – спросил Мориц.

Мама пристально посмотрела на Морица, словно впервые его видела.

– Что ты сказал?

– В Буркина-Фасо живут самые честные люди на свете, – повторил Мориц.

– Кто тебе сказал? – спросила мама.

– Папа, – ответил Мориц.

Мама вскинула голову:

– Он что, вернулся? Ты с ним виделся? Ну-ка, рассказывай!

– Нет, – ответил Мориц и улыбнулся.

– Что – нет?

– Папа мне это раньше рассказывал. Давно.

– Вот как.

Мама снова склонилась над столом. Она грызла кончик ручки, хотя нам это строго-настрого запрещала.

– А что ты пишешь? – поинтересовалась я.

Мама не ответила.

– Какие-то дурацкие бумажки! – фыркнул Мориц, пожав плечами.

Часы на церкви пробили одиннадцать. Этак скоро воскресенье пройдёт! Мы переглянулись, встали и пошли в большую комнату смотреть телевизор. Но на самом интересном месте мама заслонила нам экран.

– Ну мама! – возмутился Мориц и попытался как-то выглянуть из-за неё. Но мама стояла как стена.

– Вот что, детки, – начала она и щёлкнула пультом телевизора, – выключу-ка я его ненадолго.

– Это нечестно! – заныли мы с Морицем.

– Но вы же эту сказку сто раз видели, – сказала мама. – А вот этого не видели! – И она высоко подняла исписанный листок. – Послушайте-ка!

Мы с Морицем, конечно, приуныли. Ну скажите, пожалуйста, зачем нам какая-то няня? Мама наверняка заранее знала: нам это не понравится.

– Зачем тогда ты нас спрашиваешь? – проворчал Мориц. – Чего спрашивать, если всё уже решено?

– Да нас же в школе засмеют! – выпалила я. – Будут показывать пальцем: «Посмотрите, вон идут Мерле и Мориц! Ну, где же ваша нянечка?»

– А как они узнают? – удивилась мама.

– Да уж наверняка узнают! – буркнула я.

– Прекратите, – перебил Мориц и добавил: – Вот бы папа был здесь…

Но это он сказал совсем тихо: у нас был уговор – об этом не говорить.

Слава богу, вешать объявления на домах у нас запрещено, иначе бы мамино «Срочно ищу няню!» прочитал весь город.

И всё-таки пришлось повесить объявление на доску в супермаркете. Внизу на двадцати отрывных полосках был написан номер маминого мобильника, чтобы тот, кто ищет работу, мог оторвать кусочек.

Каждый день по дороге домой из школы мы с Морицем делали двадцатиминутный крюк: проверить, не оторвал ли кто номер. Так прошло пять дней. Мы уже начали надеяться, что желающих стать няней всё-таки не найдётся.

Но на шестой день наша надежда лопнула, как мыльный пузырь: мамин номер оторвали дважды. Теперь низ объявления стал похож на щербатую улыбку.

– Аккуратно оторвано, – заметил Мориц. – Это явно не дети, а тот, кто действительно ищет работу.

Предчувствуя недоброе, мы метались по квартире, как тигры в клетке, и то и дело выглядывали в окно. Мы ждали маму. Секунда утекала за секундой. Я поминутно смотрела на часы в кухне, но стрелки словно застыли на месте.

– А вдруг она симпатичная? – пробормотал Мориц. – Может, даже супермодель.

– Ага, или инопланетянка, – съязвила я, постучав себе пальцем по лбу.

– И разрешит нам телик смотреть, – не унимался Мориц. – А может, она маме ещё и не понравится…

– Только если окажется инопланетянкой-супермоделью.

– Это вряд ли, – вздохнул Мориц.

И я тоже так считала.

Наконец мы услышали, как звякнули мамины ключи, и, словно по команде, раскрыли тетрадки.

– Дети, я дома! – крикнула с порога мама. – Есть тут кто? – Она поднялась по лестнице. – Где же вы?

Мама распахнула дверь детской. Щёки её пылали, глаза блестели. Мы уткнулись в тетрадки.

– Ну-ка догадайтесь, кто сейчас к нам придёт? – прощебетала мама.

Мы сразу поняли: надвигается катастрофа.

– Няня, – прошептал Мориц.

– Верно, – рассмеялась мама. – Вот увидите: она вам понравится.

– А имя у неё есть? – спросила я.

– Естественно! Но пока я вам не скажу. Пусть будет сюрприз. Я вас позову, когда она придёт.

Из нашего окна был виден кусочек улицы. Мы прижались носами к стеклу. Фрау Тоцци, которая жила в Ястребином переулке, выгуливала свою жирную таксу. Вот она подошла к нашей двери. Мы с Морицем затаили дыхание.

– Уходи. Пожалуйста, иди дальше! – прошептала я.

Пёс задрал лапу и пописал на фонарный столб. Фрау Тоцци потянула его за собой.

– Уф, пронесло, – сказал Мориц.

Потом мы увидели Зое Зоденкамп. Они с мамой садились в машину. Зое подняла голову и махнула нам, а мы помахали ей в ответ. Следующим из-за поворота показался господин Полинг, бывший хозяин обувного магазина на Ратушной площади. Сегодня на нём была светлая соломенная шляпа. Он ходил, немного подволакивая левую ногу, и брызгал слюной, когда говорил, поэтому мы старались обходить его стороной.

Тут как раз фрау Веренбольд выкатила на край тротуара свой мусорный контейнер. Господин Полинг попытался завести с ней беседу, но она не остановилась. Лишь махнула рукой, словно отгоняя надоедливых мух, и покачала головой. А потом дверь за ней захлопнулась.

После этого долго ничего не происходило. Катастрофа не спешила.

Мориц снова уселся за стол.

– Сделаю пока домашку, – пробормотал он и выудил из портфеля учебник по математике.

Я плюхнулась на кровать и приготовилась к худшему. Вот если бы папа был здесь, нам бы никакая няня не понадобилась!

– Детям надо доверять, – сказал он с улыбкой в тот день, когда я забралась на каштан.

Под деревом, разинув рот, стояла фрау Шнемилх, смотрела на меня во все глаза и повторяла:

– Надо же что-то делать! Надо вызвать пожарных!

Это случилось на дне рождения Себастиана Шнемилха. Мы играли в «холодно – горячо», и мне достался утешительный приз – какой-то дурацкий ластик. Поэтому, когда стали играть в прятки, я решила взять реванш. У того дерева была шероховатая кора и полным-полно сучков и веток, так что взобраться на него оказалось парой пустяков. Сверху мне видно было полгорода. Я уселась, прислонившись спиной к толстой ветке. Лицо обдувал прохладный ветерок. Подо мной было голубиное гнездо. Голубица сидела в нём, не шевелясь. Солнечные зайчики плясали на листьях.

Себастиан и другие дети проискали меня битый час.

– Мерле, Мерле, где ты? – звали они.

А я не отвечала. Постепенно голоса стали звучать всё тише.

Здорово было сидеть так высоко-высоко над миром и знать: первый приз у тебя в кармане! Тебя никогда не найдут.

В конце концов фрау Шнемилх позвала на помощь папу.

– Мерле, детка, пискни разочек! – окликнул он меня.

Это были папины волшебные слова.

В ответ я загукала словно голубь, только погромче. И папа сразу меня нашёл.

– Ах, что же делать? Ребёнок может шею сломать! Надо немедленно вызывать пожарных! – запричитала фрау Шнемилх, всплеснув руками.

Но папу её слова только насмешили.

– Детям надо доверять, – сказал он, улыбаясь, а потом сделал строгое лицо и рявкнул: – Живо слезай, Мерле Нойман, поняла?

Нет, будь папа с нами, о няне и речи бы не шло, это точно.

Ясное дело, мы проморгали тот момент, когда она появилась на нашей улице.

Мы вздрогнули от маминого крика, когда она позвала нас:

– Мерле, Мориц! Подойдите сюда, пожалуйста.

Я останавливалась на каждой ступеньке. Мориц, словно улитка, полз за мной следом.

Мама стояла в дверях кухни. Она махнула нам, приглашая войти.

– Ну же, идите сюда!

Я почувствовала, как сердце ушло в пятки. Замерла, схватила Морица за плечи и, прежде чем войти в кухню, выставила его перед собой как щит.

Гостья сидела за большим кухонным столом на папином стуле. Держа ложечку костлявой рукой, она размешивала сахар в чае.

У неё были тонкие губы, зелёные, как трава, глаза, а на кончике носа – очки в тонкой золотой оправе.

С краю к столу была прислонена чёрная трость с серебряной ручкой.

Мы всё могли предположить, но только не это.

Её-то мы знали.

И сразу поняли, кто она.

Владелица того самого чёрного магазина, в котором исчезали дети. Она жила в Ястребином переулке. Звали её Гезина Волькенштайн.

Я услышала, как Мориц тихонько застонал.

Глаза Гезины Волькенштайн изменили цвет. Они внезапно потемнели и сделались чёрными. Голос у неё был хриплым и строгим:

– Мориц, помнишь, что сказал осёл, когда пришёл на мельницу? Тебя ведь Мориц зовут, верно?

«Что за дурацкий вопрос?» – подумала я.

Но Мориц не мог вымолвить ни слова.

– Ну, Мерле, ты-то, конечно, должна знать, что сказал осёл!

– «Иа-иа», – ответила я.

Гезина Волькенштайн и мама рассмеялись. Это был неприятный смех, в нём звучала издёвка. Гезина Волькенштайн явно потешалась над нами. Но только мама поняла её шутку.

Я почувствовала, как мурашки поползли у меня по рукам и по спине.

Хотя в кухне было тепло, я вдруг поняла, что зябну.

И тут я заметила, что от смеха глаза Гезины Волькенштайн снова изменили цвет.

Теперь они стали голубыми и прозрачными, как вода в наших новых синих стаканах.

«Как она это делает? – удивилась я. – Жутковатое зрелище».

Мама перестала смеяться.

– Ну, мои дорогие, – сказала она, – не стойте столбом. Поздоровайтесь, пожалуйста, с фрау Волькенштайн. Я очень рада, что она станет вашей няней. Надеюсь, вы с ней быстро подружитесь. Ну же!

Гезина Волькенштайн схватила мою руку и сжала так крепко, что я чуть не рухнула на колени. Потом настал черёд Морица.

– Добрый день, фрау Волькенштайн, – пробормотал он и попытался отнять руку.

Но фрау Волькенштайн её не выпускала.

– Добрый день, Мориц, – проговорила она. – Рада с тобой познакомиться. Думаю, мы с тобой найдём общий язык, правда?

Мориц кивнул и попробовал улыбнуться, но улыбка вышла кривоватая.

Гезина Волькенштайн выпустила руку Морица и раскрыла свою большую чёрную сумку.

Немного порывшись в ней, она достала две обёрнутые в блестящую золотую фольгу шоколадки. Задумчиво их оглядела, словно взвешивая на руке. Глаза её снова стали зелёными.

– Вот, Мерле. – Она протянула мне шоколадку. – Это тебе.

– Спасибо, фрау Волькенштайн, – сказала я.

– А это, Мориц, – тебе.

– Спасибо, фрау Волькенштайн, – пробормотал Мориц.

– Ну, можете идти делать уроки, – сказала мама, наливая себе ещё кофе. – Завтра фрау Волькенштайн впервые будет у нас ночевать.

Мы кивнули.

– Не вешайте нос, – добавила фрау Волькенштайн. – У нас всё будет хорошо, верно? – И она посмотрела на нас так, словно видела насквозь. – А что сказал осёл, когда уходил с мельницы?

– «До свидания», – хором ответили мы с Морицем.

Мы зажали в руках шоколадки и, опустив головы, молча поднялись по лестнице. Мориц плотно закрыл дверь нашей комнаты, а потом сказал:

– Во всяком случае, тут ей не магазин, и мы не исчезнем.

– Кто знает, – ответила я. – Нам ведь придётся каждую ночь оставаться с ней наедине…

– Нас всё-таки двое, а утром обязательно вернётся мама.

Я опасливо осмотрела свою шоколадку и положила её на письменный стол.

– Заметил, какие у неё глаза?

Мориц покачал головой:

– А что с ними не так?

– Они меняют цвет.

– Ничего себе!

– Сам увидишь.

Мориц надулся:

– Будешь меня пугать, я маме пожалуюсь.

– Не собираюсь я тебя пугать, но…

– А я всё-таки съем шоколадку, – решил Мориц и разорвал золотую фольгу.

– Не надо! Вдруг она заколдованная? Мориц, пожалуйста, не надо!

Я вспомнила ту сказку про братца и сестрицу, которую нам часто рассказывал папа: «Братец, не пей водичку, а то превратишься в зверя и разорвёшь меня на клочки!»

Я видела, что Мориц колеблется.

– Помнишь сказку про братца и сестрицу – ту, в которой вода была заколдована?

– Ох, Мерле, не говори ерунды!

Мориц усмехнулся, закатил глаза, зарычал, как здоровенный пёс, и медленно поднёс шоколадку ко рту.

– Не ешь! – крикнула я.

Но поздно: он уже откусил кусок.

Я ждала, что вот-вот мой брат обратится в льва или волка. И не сводила глаз с его рук. В кино всё всегда начинается с рук. Ногти превращаются в когти, потом вырастает тёмная шерсть…

Мориц зажмурился и громко чавкал.

– Ого! Эшо луший шоколаш в моей шизни!

Я всё ещё ждала превращения. Но ничего не произошло.

По крайней мере, внешне ничего не изменилось. Только мой брат вдруг сказал:

– Может, и неплохо, что фрау Волькенштайн теперь наша няня. Если она всякий раз будет приносить такие шоколадки, пусть приходит…

Я закрыла лицо руками.

Фрау Волькенштайн заколдовала моего брата! Это произошло у меня на глазах, и я ничего не могу с этим поделать.

– И чтобы мне на вас не жаловались!

И делайте всё, что вам скажут!

И почистите зубы!

И чтоб никакой канители!

И покажите всё фрау Волькенштайн!

И будьте с ней вежливы, чтобы она чувствовала себя у нас как дома.

И не забудьте завести будильник!

И соберите портфель, прежде чем ляжете спать!

И вставайте вовремя!

И как следует позавтракайте!

И возьмите в школу бутерброды!

Выпалив всё это, мама ушла на работу. Но наверняка она и в машине всё ещё твердила себе под нос какие-нибудь указания. Никто другой не способен придумать столько разных наставлений. Мориц даже пытался внести маму в Книгу рекордов Гиннесса. Он написал письмо в редакцию, но издатели ему отказали, потому что у них нет подходящей категории.

Хорошо хоть, мама разрешила нам телевизор смотреть.

– До скольких? – спросили мы.

– Пока фрау Волькенштайн не придёт.

– А если она явится на самом интересном месте?

– Тогда вы уж с ней сами договаривайтесь.

Мы сидели в пижамах перед телевизором и жевали бутерброды.

Шёл любимый мультик Морица – «Салиносы».

Маленькие пятнистые зверьки с большими глазами и громкими голосами скакали по экрану и пытались спасти свою Страну Жвачки от чёрного рыцаря Лакрицы, но каждый вечер рыцарь придумывал новые пакости, чтобы расправиться с недотёпами салиносами. На самом деле салиносы были давно обречены, но они этого не знали, и Мориц тоже не знал, поэтому каждый вечер с замиранием сердца смотрел очередную серию, ожидая хорошего конца.

Я бы с большим удовольствием переключила на что-нибудь другое. Например, на «Троваторес» – сериал про итальянское семейство детективов, которые ловко разгадывали самые сложные преступления без всяких там киношных выдумок. Или «Бриз любви» – про бедную горничную из отеля, которая безнадёжно влюблена в богатого повара. Но об этом ни с Морицем, ни с мамой не договоришься.

Так что мне оставалось только пялиться на этих жутких пятнистых зверюшек, орущих громкими голосами.

А потом в гостиной вдруг появилась она.

Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Она была мастерица подкрадываться, могла бесшумно распахнуть дверь и окно, и даже скрипучая садовая калитка у неё открывалась беззвучно.

Итак, в гостиной, опираясь на чёрную трость с серебряной ручкой, стояла Гезина Волькенштайн. В другой руке у неё была большая чёрная сумка со старомодной защёлкой. Серебристые седые волосы уложены в пучок на затылке. На ней были тёмно-зелёные брюки и светло-зелёная вязаная кофта – пушистая, как будто из пуха зелёных зимородков, живущих в вольере в зоомагазине Петерса. Я попробовала представить, сколько птичек пришлось бы ощипать, чтобы хватило на целую кофту.

Каблуки её ботинок на шнуровке были разной высоты – ещё одна странность. Я посмотрела, какого цвета у неё глаза. На этот раз зелёные – в тон кофты.

– Добрый вечер, дети, – произнесла фрау Волькенштайн глухим, бархатистым голосом и указала на телевизор: – Что наяву увидишь, то и во сне пригрезится. А от таких фильмов одни кошмары снятся.

Она протянула руку, и Мориц послушно, с ясной улыбкой, отдал ей пульт от телевизора.

– Но это же «Салиносы»! Нам можно смотреть! Так мама сказала! – возмутилась я.

Фрау Волькенштайн, словно в замедленной съёмке, наклонилась ко мне и заглянула прямо в глаза.

– Хочешь, чтобы кошмары снились?

– Нет.

– А ты съела шоколадку?

Я помотала головой.

– Так я и думала.

И глаза её сделались чёрными, как вода в ручье зимой.

– Ты должна была съесть шоколадку. Это помогло бы тебе заснуть.

– Не нужна мне никакая помощь!

– Конечно нужна. Нехорошо полночи лежать и ждать, когда услышишь чей-то голос.

Я вздрогнула. Откуда ей про это известно? Откуда она знает о папином голосе в радиоприёмнике? Это же наша тайна!

Фрау Волькенштайн опёрлась на свою трость:

– Пойдёмте в кухню, дети. Я сварю вам какао.

Мориц побежал за ней, словно собачка.

– Здорово! – закричал он. – Какао! Какао! Обожаю какао!

Я поплелась следом.

Спустя пять минут я обеими руками держала чашку. Горячее какао, просачиваясь через шапку взбитых сливок, остывало, прежде чем коснуться губ. Аромат корицы и ванили щекотал нос.

В кухне больше не пахло кислой капустой, которую мы ели на ужин. Нет, теперь тут пахло, как на той шоколадной фабрике на Цюрихском озере. Там, где из бетонных стен растут серебристые трубы. Из них день и ночь валит шоколадный пар от огромных цистерн, в которых варят шоколад. Мы там были однажды, когда ездили в отпуск в Италию. Папа на обратном пути специально сделал крюк, чтобы заехать туда. Припарковал автомобиль и провёл нас по огромной фабрике. Мы даже постояли перед теми трубами, через которые уходил шоколадный пар. Потом мы с Морицем ещё долго пахли шоколадом. Может быть, этот запах и навсегда бы в нас въелся, но мама отправила нас в ванную и велела как следует вымыться.

Какао Гезины Волькенштайн было таким вкусным, что пробудило во мне воспоминания о том путешествии.

В Италии каждый день ярко светит солнце. В Италии тепло, а небо – синее-пресинее, какого-то особого летнего цвета. Ласточки кричат – «рии-рии» – и режут воздух своими крыльями, похожими на ножи. Над синими полями лаванды жужжат пчёлы, а когда смеркается, начинают стрекотать цикады.

А ещё там полным-полно светлячков. Мы с Морицем ловили их и сажали в банку из-под варенья. Папа просверлил в крышке отверстия для воздуха. Наш палаточный лагерь был в дюнах, море начиналось прямо за ним и не кончалось до самого горизонта, где оно соединялось с небом. По утрам мы с Морицем рано-рано выбирались из нашей детской палатки, усаживались на песок и следили за лодками со снежно-белыми парусами, которые проплывали мимо, направляясь в соседнюю гавань. Возле нас шуршали маленькие, юркие ящерицы. Если мы не шевелились, они подползали ближе, грелись на солнышке и наблюдали за нами. Но поймать их было невозможно. Только соберёшься схватить, как ящерица отбрасывает хвост и мгновенно исчезает.

– Не беда, вырастет новый, – говорил папа, заметив наши огорчённые лица. – Ящерицы – очень свободолюбивые создания.

Это был самый замечательный отпуск! Мы каждый день ели спагетти, папа и мама ни разу не поругались, даже когда папа, найдя на карте короткий путь, выехал вдруг к какой-то лестнице и нам пришлось возвращаться обратно. Итальянцы высовывались из окон и смеялись над нами, и мама смеялась вместе с ними. А в конце путешествия, когда мы усаживались в машину, чтобы ехать домой, нам стало так грустно, что не хотелось ни говорить, ни петь. Тогда папа посмотрел в зеркало заднего вида, встретился с нами взглядом и сказал:

– Подождите немного. Конец – делу венец.

Он свернул с шоссе, и мы оказались у шоколадной фабрики на Цюрихском озере, где на нас с Морицем пахну́ло шоколадом.

– Конец – делу венец, верно, Мерле? – Фрау Волькенштайн пронзила меня взглядом. Она словно читала мои мысли!

В свете кухонной лампы её глаза вдруг сделались голубыми. У меня мурашки поползли по спине.

Фрау Волькенштайн взяла наши пустые чашки и поставила их в раковину.

– А теперь отправляйтесь в ванную чистить зубы. Время ложиться спать неумолимо приближается.

От нас пахло зубной пастой. Только ради этого мы чистили зубы перед сном. Как будто тебе разрешили пожевать во сне жвачку. Так говорил папа. А ещё он говорил: «Люблю детей, от которых пахнет зубной пастой».

Я улеглась в постель. Вдруг мне стало так тоскливо, как никогда прежде.

– Почему тебе не нравится фрау Волькенштайн? – спросил Мориц. – Она же страшно милая.

– Ты что, забыл? Она владелица того чёрного магазина, в котором исчезают дети. И глаза у неё постоянно меняют цвет.

– Зато она варит первоклассное какао!

– Какой же ты предатель!

– Вовсе нет!

– Самый настоящий предатель! «Какао! Какао! Обожаю какао!» – передразнила я. – Жалкий маленький предатель! Подлиза и слизняк! Смотри не поскользнись на своей слизи и не свались с лестницы!

– Я маме пожалуюсь!

– Да жалуйся! Будешь ещё и ябеда!

Мориц натянул на голову одеяло.

В коридоре послышались шаркающие шаги фрау Волькенштайн. Они приближались. Потом она постучала в дверь нашей комнаты.

Мориц живо стянул с головы одеяло и расплылся в лучезарной улыбке.

– Войдите!

Фрау Волькенштайн открыла дверь, просунула нос в комнату, принюхалась и сказала:

– Люблю детей, от которых пахнет зубной пастой.

Я поморщилась. Не имеет она права так говорить! Это папины слова. К горлу подступил комок, во рту пересохло от злости.

– Ну-ну. – Фрау Волькенштайн примирительно подняла руки. – Разве можно так злиться, да ещё перед сном? Не надо волноваться, золотце, успокойся.

Я уставилась на неё. В голосе звучала нежность, но глаза были ядовито-зелёными.

– Я же ничего не сказала!

– Но ведь подумала, золотце, подумала.

– Откуда вам знать, что я думаю?

– У тебя это на лице написано, – сказала фрау Волькенштайн. – Я могу по твоему лицу читать, как по книге.

Я покосилась на Морица, призывая его на помощь, но он лишь гаденько усмехнулся и сделал вид, будто не расслышал, что она мне сказала.

– Фрау Волькенштайн, – проблеял Мориц, стараясь говорить, как маленький: по слогам и растягивая слова, – фрау Волькенштайн, расскажите нам какую-нибудь историю, пожалуйста!

Она погладила Морица по головке.

«Как собачонку», – подумала я.

– Ну нет, ничего я вам рассказывать не стану! Уже слишком поздно. Вам пора спать. Быстренько закрывайте глаза, Мориц и Мерле Нойман. Спокойной ночи.

Фрау Волькенштайн положила руку на дверную ручку, ещё раз оглянулась, и я снова увидела её глаза… На этот раз они светились жёлтым, словно мамино янтарное ожерелье. И тут на меня навалилась свинцовая усталость.

Я проснулась потому, что затрещал радиоприёмник. И потому, что Мориц присел на краешек моей кровати. И ещё потому, что что-то было не так.

На самом деле я до сих пор не понимаю, почему проснулась. У меня в голове словно зазвенел будильник.

Я обнаружила, что прижимаю к себе радиоприёмник.

– Держи крепче, – прошептал Мориц. – Папа хочет с нами поговорить.

Только теперь я заметила, что дрожу.

– Что стряслось?

Мориц указал на полоску света под дверью. Это был не обычный свет. На этот раз он пылал, словно за дверью держали факел или горел костёр.

«Надеюсь, это не пожар», – подумала я.

– Посмотри, что там, – попросил Мориц.

– Если это пожар, мы должны сразу убежать из квартиры. Но нельзя открывать другие двери, чтобы пламя не распространилось.

– Это не пожар, Мерле. Дымом-то не пахнет.

Я принюхалась. В самом деле. Мориц был прав. Никакого дыма.

– Посмотри, – повторил он. – Я сам не могу, мне страшно. И дверь совсем не похожа на нашу…

Мориц осветил дверь фонариком. Когда я засыпала, она была белая. А теперь – чёрная. И сверху донизу украшена резьбой. В середине вьющиеся цветы обвивали птичье гнездо. А вместо обычной дверной ручки теперь был золотой шарик. Казалось, эта дверь намного больше, чем дверь в нашу комнату. Над гнездом красовалась золочёная табличка.

– Посвети-ка, Мориц, – попросила я и взобралась на стул, стоявший у письменного стола.

Мориц поднял фонарик повыше, и я смогла прочитать, что написано. На двери было одно-единственное слово, мы оба его знали:

БЕДОКУРИЯ

– Я всегда думал, что папа её придумал, – сказал Мориц.

Ну не знаю. Папа был чемпионом мира по всяким выдумкам. И знал ответы на все вопросы. Но он никогда не рассказывал нам, где находится эта самая Бедокурия. Когда мы его об этом спрашивали, он лишь таинственно улыбался и говорил:

«Вы сами должны её найти, вы же умненькие везунчики».

Я слезла со стула и кивнула Морицу.

– Пойдём откроем эту дверь!

Левой рукой я держала потрескивавший радиоприёмник, а правой потянула за золочёную ручку. Ничего не произошло. Дверь не шелохнулась. Мориц попятился.

– Она заржавела. Давай лучше вернёмся в кровать. Пожалуйста, Мерле! – взмолился он.

– Трус, – прошипела я. – Уже забыл? На табличке написано «Бедокурия». Нам папа о ней столько рассказывал. Я хочу там побывать.

– Но папа говорил, что в Бедокурии полным-полно опасностей и что там живут неведомые существа – неизвестно, добрые они или злые. А ещё он рассказывал про клыкастых троллей.

– Послушай-ка, Мориц! Папа всех этих троллей выдумал, он просто хотел нас попугать. Если за этой дверью и правда Бедокурия, ничего опасного там нет. Папа бы не допустил, чтобы всякие чудовища жили у нас за стенкой.

Однако, говоря это, я вдруг почувствовала, что на самом деле не очень-то в этом уверена. Папа много чего допускал. Допустил же он, что мы теперь должны без него со всем управляться. И что мама теперь плачет по ночам. А Гезина Волькенштайн охраняет наш сон.

– Ну же, Мориц, помоги мне!

Мы вдвоём навалились на дверь, и она открылась. Со скрипом и стоном, как открываются двери, которые долго были заперты.

Эту дверь явно целую вечность не открывали. Мы с Морицем застыли на пороге. На миг нам захотелось вернуться назад, забраться в тёплые постели, натянуть на голову одеяла и заснуть.

Но этот миг быстро прошёл. Мы с Морицем вытаращили глаза от изумления: перед нами был очень необычный коридор с сапфирово-синими стенами, по которым непрерывно двигались золотые стрелки. Они бежали по стене, как красные буквы в витрине обувного магазина Полинга.

Мшисто-зелёный ковёр, мягкий, как облако, вёл в бесконечную даль, а мерцающие свечи разрисовывали потолок узором причудливых теней. Коридор был такой длинный, что мы не видели, где он заканчивается. Он постепенно сужался.

В десяти шагах от нас в синей стене блестела белоснежная дверь. Маленькая золотая стрелочка остановилась возле неё, словно хотела показать: надо туда войти.

От изумления мы потеряли дар речи. Мориц крепко держал меня за руку, а я крепко держала радиоприёмник.

Вдруг послышался треск и из динамика раздался низкий бархатистый голос – как у Гезины Волькенштайн.

«Добро пожаловать в Бедокурию, Мерле и Мориц Нойман, – произнёс голос из радиоприёмника. – Добро пожаловать в страну безграничных возможностей. Здесь каждый найдёт то, что ищет. Вы встретитесь с клыкастыми троллями. Они любят стихи и захотят вас испытать. Слушайте их внимательно, ведите себя дружелюбно и скромно, а главное – будьте начеку».

Я почувствовала, как ладонь Морица в моей руке задрожала. На лбу у него появились капельки пота.

– Клыкастые тролли, – прошептал он. – Я так и знал! Клыкастые тролли…

– Может, они всё-таки добрее, чем ты думаешь, – сказала я.

В самом конце – там, где коридор сужался, – мы различили маленькие точки. Они медленно, но верно приближались. Скоро мы услышали тихие голоса. Они пели какую-то песню, становились всё громче и отчётливее. Вот что они пели:

Теперь клыкастые тролли остановились напротив нас с Морицем. Пятнадцать человечков ростом с куклу. Они задрали головы и таращились на нас злыми блестящими глазками. Лица у всех были старые и сморщенные, а уголки губ угрюмо скривлены вниз.

– Здравствуйте, дорогие клыкастые тролли, – выдохнули мы с Морицем и попытались изобразить самую приветливую улыбку.

– Вы в подземелье троллей! И здесь без своеволий! Кто хочет жить, Тот должен в рифму Слова сложить! —

ответили клыкастые тролли.

У предводителя троллей была козлиная бородка. Он держался особенно неприветливо и брызгал слюной, когда говорил, – совсем как господин Полинг. Но поскольку он был таким коротышкой, слюна попадала нам лишь на колени, и это было не так противно.

Я покосилась на Морица. А Мориц – на меня. В глазах у него стояли слёзы.

– Я не умею говорить в рифму! – прошептал он. – А ты?

Я покачала головой. Вдруг меня словно осенило, я нашла выход!

– «К вам пришёл из леса я…» – шепнула я Морицу на ухо. – Помнишь, как ты перед Рождеством выучил наизусть стишок про Рупрехта?

Мориц озадаченно посмотрел на меня.

– Ну-ка, давай, расскажи его! – прошипела я. – «К вам пришёл из леса я…»

Мориц наконец понял меня и просиял. Он поспешно стал читать стихотворение:

– К вам пришёл из леса я, Леса своего, Песенку известную Спеть про Рождество.

Я одёрнула его:

– Не части, Мориц! Медленнее!

– С неба на меня взглянул Маленький Христос, Над высокой елью он Звонко произнёс: «Рупрехт, брат, поторопись! Ангел-шестикрылец Полетит с тобой. Ступай, Песню эту распевай! Свечи все уже зажглись, И врата раскрылись!

Пока мой брат своим милым голоском без запинки читал стихотворение про Рупрехта, клыкастые тролли подходили к нам ближе и ближе. Их угрюмые лица прояснились, злые глаза засветились. Они улыбнулись и стали осторожно пощипывать Морица за штаны.

– Пусть отложат люди труд, Пусть сегодня отдохнут! —

читал Мориц. Предводитель клыкастых троллей шевелил губами, беззвучно повторяя за ним слова.

– Передай им: всех люблю, Всех на этом свете! Завтра к каждому приду — Рождество отметим!» Я сказал ему: «Христос, Все подарки я разнёс. Лишь один остался город, И туда отправлюсь скоро». Он ответил: «Хорошо! Не забыл с собой мешок?» «Вот, – я показал, – в мешке Сколько у меня всего: И конфеты, и печенье Для послушных малышей — Праздничное угощенье В радостное Рождество!»

Предводитель клыкастых троллей поднял руку и сделал знак. Мориц замолчал. И клыкастые тролли тут же пришли в движение. Выстроившись в шеренгу по двое, они устремились прочь по синему коридору. Предводитель подмигнул Морицу, улыбнулся и сказал:

– И печенье, и конфеты — Мило для начала это! В песенке твоей слова Кто-то славно срифмовал. За стихотворение Вам вознаграждение: Мы покажем чудеса, Скрытые за дверью, Шоколадом угостим, Сладкой карамелью!

Он протянул Морицу руку, и тот её пожал. А я просто стояла рядом. Ну и хорошо, что клыкастый тролль не обращал на меня внимания, потому что, даже улыбаясь, он всё равно оставался отвратительным, и мне совсем не хотелось приближаться к нему.

Клыкастые тролли вернулись не с пустыми руками. Они несли тарелки и миски, чашки и блюдца, полные разных сладостей, какие только можно себе представить. И все они были из шоколада.

Тут были медали из тёмного шоколада и тонкие плитки белого шоколада. Малина в белом шоколаде и бананы в тёмном. Шоколадки с карамелью, миндалём и лесными орехами. Шоколадные яйца со взбитыми сливками. Яблоки из красного и зелёного шоколада – на вид совсем как настоящие, словно только что с ветки. Воздушный пористый шоколад и тяжёлые шоколадные шарики с нугой. Светло-коричневые шоколадные зайцы и тёмно-коричневые медведи. Горячий шоколад в серебряном кувшинчике, от которого шёл пар. Чашечки из тёмного шоколада, наполненные белоснежными взбитыми сливками.

Предводитель клыкастых троллей щёлкнул пальцами, и его помощники расстелили роскошную, расшитую золотом скатерть на зелёном ковре и разложили все эти богатства. А для нас приготовили большие подушки и ждали, когда мы усядемся. Только когда мы сели, клыкастые тролли тоже опустились на ковёр.

В воздухе витал нежный аромат шоколада, откуда-то доносились звуки арфы.

Предводитель троллей откашлялся и сказал дрожащим голосом:

– Вот миндальный шоколад — Сладкое приветствие! Каждый тролль вам очень рад В нашем королевстве!

Мориц было потянулся к угощению обеими руками, но меня вдруг охватило тревожное предчувствие – словно в голове громко и пронзительно завыла сирена.

– Братец, не ешь! А то они превратятся в диких зверей и разорвут тебя на части, – предупредила я.

Мориц недоумённо уставился на меня:

– Что снова не так?

– Это же испытание! Помнишь, голос из приёмника нас предупреждал: они захотят нас испытать. Тролли любят скромных детей, так голос сказал.

– И что нам теперь делать? Ничегошеньки так и не попробовать?

– Нет, это будет невежливо. Просто нам надо держаться поскромнее. Ты же знаешь, как это. Представь, что мы в гостях у Шульце-Бётелей.

Господин Шульце-Бётель и его жена прежде были нашими соседями. Детей у них не было, зато были две собаки – Дженни и Джонни, страшно кусачие. Мы этих псов обходили за версту, чтобы они не лаяли и не рычали. Дженни и Джонни разрешалось всё: они спали в хозяйской постели, сидели на детских стульчиках за общим столом и уплетали мясное рагу из фарфоровых мисок.

По праздникам фрау Шульце-Бётель всегда приглашала нас на пикник: во-первых, чтобы показать, какая она добрая в глубине души, а во-вторых, чтобы, воспользовавшись случаем, нас хорошенько расспросить.

Даже если погода была прекрасная, это всё равно был самый ужасный вечер за лето. Мы усаживались на новый плетёный диван из ротанга в их саду и должны были отвечать на все вопросы фрау Шульце-Бётель. Нам нельзя было пошевелиться, ведь Дженни и Джонни не спускали с нас глаз. Собаки неподвижно сидели перед нами и следили за каждым нашим движением своими злыми янтарно-жёлтыми глазами.

– Только не набрасывайтесь на еду, – предупреждала нас мама. – Наесться досыта сможете и дома. Одну колбаску да стакан лимонада – и достаточно. Иначе соседи решат, что вы нескромные дети.

– Ладно, – вздохнул Мориц. – Притворюсь, будто мы у Шульце-Бётелей. Но только ради тебя.

Мы взяли по шоколадной карамельке, поднесли их, растопырив пальцы, ко рту и долго-долго сосали.

Клыкастые тролли сперва недовольно заворчали, а потом принялись нас подбадривать:

– Ну-ка ешьте, ну-ка пейте! Разве не обжоры вы? Налетай на шоколад, На конфеты – всё подряд! Ешьте сладости с сиропом — Как же это здорово!

Мы переглянулись, и оба поняли: что-то здесь не так.

Я мысленно перебирала в голове разные сказки. Слава богу, папа, прежде чем исчезнуть, рассказал нам их немало. Но ничего подобного в них ни разу не встречалось. Да, там были злые карлики, но чтобы они угощали шоколадом и обижались, если вы не съедали всё подчистую… Ни в одной сказке про такое речи не было.

Я спрашивала себя: почему клыкастые тролли вдруг так рассердились? Может, мы нарушили их план? А план у них был, это точно.

И по их плану мы должны были наесться шоколаду до отвала. Но зачем? Потому что все дети жадные? Ерунда! Ну а если бы мы съели весь шоколад? Что бы случилось потом?

Зое Зоденкамп наверняка ответила бы: у вас прыщи бы повыскакивали! И вы бы растолстели! Зое Зоденкамп больше всего на свете боится потолстеть и покрыться прыщами. Может быть, потому, что в их крошечной квартире толстая девочка просто не поместилась бы.

И всё равно непонятно. Нет, тут что-то другое.

Я осторожно откусила кусочек шоколадной конфеты, продолжая ломать голову: что же задумали клыкастые тролли? А они тем временем ревели всё громче:

– Дети, жуйте шоколад! Он полезен для ребят! Раз кусочек! Два кусочек! Быстро в рот! Без проволочек!

Мориц второй раз потянулся к миске с шоколадом, взял три белые пористые шоколадки, сунул их в рот и стал жевать. Шоколад похрустывал у него на зубах. И тут я увидела: уши Морица начали расти!

Они менялись на глазах. Ушная раковина была уже не овальная, верхняя её часть заострилась, как у кошки, и стала вытягиваться – всё выше и выше. У моего братца росли ослиные уши! Неужто они станут такими, как у клыкастых троллей?

Да, точь-в-точь как у них! Теперь я разгадала их коварный план: шоколад должен был превратить нас в клыкастых троллей!

Не мешкая ни секунды, я обхватила Морица рукой за шею. Он замолотил ногами, но я крепко зажала его голову под мышкой. Правой рукой я открыла ему рот, сунула внутрь два пальца и вынула остатки шоколадок.

Клыкастые тролли отчаянно взвыли. С перекошенными от злости лицами они ринулись на нас. В руках у них вдруг появились крохотные кинжалы из тёмного шоколада.

– Бежим! – крикнула я и бросилась наутёк, потянув за собой Морица. Он тяжёлым мешком повис у меня на руке. Мне пришлось его волочь. Спотыкаясь о мягкий, как облако, ковёр, я спешила к двери. Золотые стрелки отделились от сапфирово-синей стены и налетели на нас, будто снежный вихрь. Словно какая-то злая сила хотела помешать нам добраться до двери. Но я упорно шла вперёд. Клыкастые тролли всё-таки догнали нас и стали колоть своими шоколадными клинками мои ноги. Казалось, я бегу сквозь чертополох.

Сделав последний рывок, я подбежала к двери, и та вдруг открылась словно сама собой. Я перетащила Морица через порог, и дверь с громким хлопком закрылась за нами.

Я вздохнула с облегчением. Бедокурия нас выплюнула.

В комнате всё было по-прежнему. Чёрная дверь в Бедокурию исчезла.

Я лежала в своей постели и смотрела на белую дверь нашей комнаты. На ней висели наши расписания уроков. Над дверной ручкой была наклеена этикетка от папиного радиоприёмника, а рядом – белый голубь мира на синем фоне, это мне Зое Зоденкамп подарила. На ручке висела сетка с баскетбольным мячом Морица. Часы показывали четыре часа тридцать две минуты.

В первых солнечных лучах, проникавших сквозь щель между шторами, танцевали у меня перед глазами пылинки. Я прислушалась к дыханию Морица. Он крепко спал и слегка посапывал во сне. Я перевела взгляд на его уши: круглые и маленькие, совершенно нормальные.

«Неужели это всё только сон? – подумала я и покачала головой. – Клыкастые тролли, говорившие стихами! Какая чушь! Дверь в Бедокурию прямо в нашей комнате! Невероятно!»

Но ноги у меня болели. Я села, осторожно провела рукой по коже и нащупала свежие следы крохотных уколов. На пальце осталась кровь.

Я вскочила и разбудила брата.

– Мориц, посмотри! Мориц! Полюбуйся, что клыкастые тролли сделали своими шоколадными кинжалами!

Мориц поглядел на меня, словно сквозь туман. Он всё ещё был в Стране снов и, похоже, не понимал, о чём я говорю. Да и что он должен был понять? В конце концов, это был мой сон, моё приключение, моя Бедокурия. Но я ошиблась. Мориц вдруг поморщился. Казалось, он вот-вот заплачет. Он показал мне свои ноги. Они тоже были все в царапинах, словно кто-то исколол их булавками.

– И мне досталось от троллей, – прошептал он. – Жутко больно.

– Так, значит, и тебе приснились клыкастые тролли?

– Это был не сон. Посмотри на наши ноги. И они говорили стихами. А их предводитель брызгал слюной, когда говорил. Я хотел попробовать их шоколад, но ты вытащила его у меня изо рта. Тогда они обиделись и выхватили шоколадные кинжалы. Больше я ничего не помню, – вздохнул Мориц. – Это было невероятно! Бесконечный тёмно-синий коридор, зелёный ковёр, мягкий, словно облако. А ещё там были белые двери и золотые стрелки, которые двигались по стене, словно красные буквы на табло в витрине обувного магазина Полинга.

Всё, что он описал, точь-в-точь совпадало с тем, что видела я.

– А ты помнишь голос из приёмника? – спросил Мориц. – Он был похож на голос фрау Волькенштайн.

Я кивнула.

– Может, мы ещё его услышим?

Неплохая идея. Я подошла к своей кровати, чтобы взять радиоприёмник, и подняла подушку. Но под ней оказалось пусто. Я сбросила одеяло на пол. Приёмника на постели не было. Я отодвинула кровать. Может, он завалился в щель между стеной и матрасом? Нет. Радиоприёмник исчез. Я почувствовала, что меня охватывает паника. Мы с Морицем плюхнулись на пол и принялись вертеть головами во все стороны. Никаких следов.

У меня навернулись слёзы. Мориц взял меня за руку.

– Мы его потеряли, – прошептал он. – Наш приёмник остался в Бедокурии.

В коридоре послышались шаркающие шаги фрау Волькенштайн. Мы вскочили. Короткий стук в дверь, и вот она уже стоит в нашей комнате. На этот раз на ней была яично-жёлтая вязаная кофта – такая пушистая, словно из пуха цыплят, которых Себастиан Шнемилх держит в ящике под лампой у себя на кухне.

– Доброе утро, дети.

– Доброе утро, фрау Волькенштайн, – хором отозвались мы с Морицем.

Фрау Волькенштайн с шумом подняла шторы.

В комнату ворвалось солнце.

В его сверкающих лучах я не могла разглядеть, какого цвета на этот раз у неё глаза.

– Поторопитесь, – сказала фрау Волькенштайн. – Какао скоро остынет.

Она вышла и совершенно бесшумно закрыла за собой дверь.

У меня возникло дурное предчувствие: похоже, этот день не сулит нам ничего хорошего, сколько бы чашек шоколада ни ждало нас на кухне. Радиоприёмник пропал, а с ним и единственный способ связаться с папой.

– Камень или перо? – спросил Мориц.

– Камень, – ответила я.

Мориц кивнул.

Раньше папа каждое утро играл с нами в «камень-или-перо». Пока мама пила на ходу кофе, чтобы поскорее бежать в больницу, мы с папой усаживались за кухонный стол и не спеша завтракали. От папы пахло ночным дежурством, кофе, сахаром и табаком.

– Ну, везунчики, что вам предстоит сегодня?

Состроив рожу, он взмахивал рукой и доставал у меня из-за уха перо.

– Ох, Мерле, как ты могла спать с пером за ухом? Неужели тебе не было щекотно?

Мориц прыскал со смеху.

– Погоди, Мориц Нойман. Теперь твой черёд.

Папа быстро проводил ладонью по волосам Морица, и – глядь! – в его руке оказывался гладкий чёрный камешек.

– Ого, мой сынок растит камни у себя на затылке! Как же ты выучишь таблицу умножения, если у тебя камень в голове?

Папа клал камень рядом с пером на кухонный стол.

– А теперь, дорогие мои, решайте, каким будет этот день. Камень или перо?

Тут уж мы долго не раздумывали: в ту пору все дни были лёгкими, словно пёрышки, а радость была похожа на бабочку павлиний глаз. Она садилась нам на плечи и не улетала.

В кухне пахло шоколадом и ванилью. На наши тарелки фрау Волькенштайн положила два маленьких сине-зелёных пёрышка.

– Что это ещё? – удивился Мориц.

– Перья зимородка, – ответила фрау Волькенштайн. – Они очень редкие и поэтому самые действенные. От всего помогают.

– От чего? – спросил Мориц.

– От многого. Спрячьте хорошенько да не потеряйте!

Фрау Волькенштайн кряхтя уселась на папин стул. Теперь окно было у неё за спиной. Она казалась чёрной тенью, и её силуэт был очень похож на папин.

Но Мориц, кажется, этого не замечал. Он внимательно разглядывал своё сине-зелёное пёрышко.

– И всё-таки – от чего именно оно помогает?

– Например, если потеряешь радиоприёмник или если выдастся денёк, тяжёлый, словно камень, – сказала фрау Волькенштайн.

Но произнесла она это не своим голосом, а папиным. Я просто ушам своим не поверила!

– Мне ведь не надо объяснять тебе, Мерле, как это бывает, когда день, словно камень?

Разинув рот, я смотрела на тёмный силуэт передо мной. Секундная стрелка кухонных часов на миг застыла. Время остановилось.

Я услышала звяканье маминых ключей, и секундная стрелка тут же скакнула вперёд. Солнце закрыла туча. Фрау Волькенштайн снова стала сама собой. Теперь я смогла рассмотреть цвет её глаз. Они были зелёные. Самые обыкновенные.

Я торопливо сунула перо зимородка в карман куртки. Не знаю как, но я догадалась: мама не должна видеть перья. Так они стали первым общим секретом – нашим и фрау Волькенштайн.

Мама вошла в кухню, мы бросились к ней.

– Тише, тише, – улыбнулась мама. – Меня всего-то одну ночь не было, мои дорогие.

Она обняла нас и погладила по спине, а мы уткнулись носами в её футболку, вдыхая мамин запах.

– Доброе утро, фрау Волькенштайн, – сказала мама, отстраняя нас. – Никаких происшествий?

Мы с Морицем переглянулись.

– Всё было просто замечательно, – ответила фрау Волькенштайн. – Детям нужен крепкий сон, иначе они потом весь день будут клевать носом. А теперь им, кажется, пора поторопиться в школу. Самое время, верно?

Она протянула нам коробки с бутербродами. Мы послушно их взяли и так вежливо попрощались, что мама в изумлении вскинула брови. Мы были уже на пороге кухни, когда мамин крик заставил нас остановиться.

– Господи! На что похожи ваши ноги! Какой ужас! Как это вас угораздило?

Фрау Волькенштайн нацепила очки в золотой оправе и подалась вперёд, чтобы получше разглядеть красные точки у нас на ногах.

– Комариные укусы, – сказала она. – Наверняка. Хотя должна признать: в таком количестве я их редко встречала. Такое случается с теми, у кого особенно сладкая кровь. Если спать с открытым окном. – Она открыла свою большую сумку и принялась в ней рыться. – Минуточку.

Мама опустилась на кухонный стул и утёрла пот со лба. Она побледнела как мел. Так всегда бывало, стоило нам пораниться.

– Это от жалости, – пояснила она. – В больнице со мной такого не случается.

– И слава богу, – сказал Мориц, – а то бы ты осталась без работы. Врачу, который не переносит вида крови, нечего делать в больнице.

Наконец фрау Волькенштайн нашла то, что искала: маленький коричневый пузырёк. Она отвернула крышку, налила жёлтую жидкость себе на ладонь и принялась быстро втирать её нам в кожу. Через пару секунд шрамов как не бывало.

– Ну и ну! – удивилась мама. – Что это за чудодейственное средство?

– Ничего особенного, – отвечала фрау Волькенштайн. – Гомеопатические капли. Могу оставить вам пузырёк.

Мы с Морицем закрыли за собой дверь и припустили по Ястребиному переулку. Мимо синего дома, мимо жёлтого и красного, мимо зелёной кованой калитки Тоцци, где заливалась лаем такса, скакала от злости и яростно скребла землю когтями, потом мимо чёрного магазина фрау Волькенштайн…

Но на этот раз мы не затаили дыхание и не схватились за руки, чтобы прошмыгнуть незаметно. Наоборот, мы даже пошли медленнее, повернули головы и попытались разглядеть сквозь витринные стёкла, что там, внутри. В магазине было темно, но мы всё-таки увидели прилавок – громоздкий, как в старинных лавках. А на нём – кассовый аппарат с серебряными клавишами, тоже словно из прошлого.

Зое Зоденкамп ждала нас на Ратушной площади. Она налетела на меня, чуть не лопаясь от любопытства.

– Ну, рассказывай, как там ваша новая няня? Хорошая? Можно вам теперь дольше телевизор смотреть? Моя няня раньше мне всё позволяла. Телевизор смотреть, пока врач не придёт, и всё такое. Потому что сама могла тогда сколько хочешь болтать со своим дружком. Ваша такая же? Как её хоть зовут? Выкладывай!

– Откуда ты знаешь про няню?

Я не помнила, чтобы говорила об этом Зое.

– От мамы. Она сказала, что ваше объявление больше не висит в супермаркете. Ну же, выкладывай! – теребила меня Зое.

Я покосилась на Морица. Он закатил глаза, состроил рожу и поднял вверх большой палец.

– Ты правда хочешь знать, как её зовут? Обещаешь, что никому не проболтаешься? Ни словечком?

– Ну конечно, говори же, не тяни!

– Её зовут Гезина Волькенштайн, – сказала я.

Зое выпустила мою руку и закрыла ладонью рот.

– Та самая Гезина Волькенштайн? У которой чёрный магазин, где исчезают дети?

Мы с Морицем кивнули.

– Гезина Волькенштайн, – охнула Зое. – Да ваша мама, наверное, сошла с ума, если оставляет вас на целую ночь с Гезиной Волькенштайн!

На большой перемене о нашей няне знала уже вся школа. Зое Зоденкамп, не сомневаясь ни секунды, нарушила своё обещание.

Ученики стояли группками и шептались, а когда я или Мориц подходили ближе, сразу умолкали, и повисала какая-то неловкая тишина.

Первоклашки, завидев нас, разбегались. Старшие ученики сторонились, уступая нам дорогу. Они держались от нас подальше, словно боялись, что умение колдовать, которое приписывалось Гезине Волькенштайн, передалось и нам.

Морицу, похоже, это даже нравилось. Когда ему встретились первоклашки, он скорчил им рожу, пробормотал какую-то тарабарщину и потом был страшно доволен, что малышня с криками разбежалась. Старшие забавляли его ещё больше. Те, кто ещё вчера его задирали, теперь расступались, когда он проходил мимо, направляясь в класс.

Мне же всё это радости не доставляло. Даже Зое Зоденкамп не желала больше сидеть со мной и попросила у фрау Падберг разрешения пересесть. Но тут её ждало разочарование.

– Через две недели мы будем заново распределять места, Зое. А пока посиди с Мерле.

Тогда Зое соорудила посередине нашей парты стену из учебников, коробки для бутербродов и молочного пакета. Стена получилась такая высокая, что голова Зое совершенно за ней скрылась.

Только Себастиан Шнемилх – единственный в классе – пропускал мимо ушей россказни про Гезину Волькенштайн.

Он, как обычно, подошёл к нам на большой перемене и предложил поменяться бутербродами.

Отец Себастиана был мясником, поэтому ему всегда давали хлеб с толстым ломтём колбасы. А Себастиан колбасу терпеть не мог.

У меня же обычно были бутерброды с сыром и кружками маринованного огурца. Так что я охотно с ним менялась.

Развернув свой бутерброд, я обнаружила на сыре сложенную записку. Я поспешно сунула её в тетрадку и протянула бутерброд Себастиану.

Когда он ушёл, я достала записку. Старинным почерком с завитушками на бумаге было написано моё имя. Дрожащими руками я развернула листок и прочитала:

ПРАВИЛА БЕДОКУРИИ:

1. Троллям ты не доверяй. 2. Если страшно, оглянись! 3. И за лисом ты ступай, Если он ушаст, как рысь. 4. Если радио звучит, Значит, слушай и молчи! 5. А в беде не позабудь: Всех погубит средний путь!

Мерлюша, дружочек…

Странно. Как Гезина Волькенштайн узнала, что случилось прошлой ночью? Она же сама сказала, что нас покусали комары. А о клыкастых троллях и речи не было, не говоря уж о Бедокурии. Это наш с папой секрет. Мама всегда называла нас заговорщиками и, вскинув голову, выходила из комнаты, когда папа нам что-нибудь рассказывал. Название «Бедокурия» тоже придумал папа. И Мерлюшей меня только он называл. И что означает эта фраза: «А в беде не позабудь: всех погубит средний путь!»?

Я сидела за стеной, воздвигнутой Зое Зоденкамп, и трясла головой. Но напрасно: мысли не желали приходить в порядок. И я не могла разгадать эту загадку.

Я читала и перечитывала записку, пока не затвердила правила наизусть. Буквы начали расплываться, я закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть. А когда открыла, передо мной лежал чистый лист бумаги. Буквы исчезли…

Если бы папа не уехал…

Если бы маме не приходилось работать по ночам…

Если бы Гезина Волькенштайн не была нашей соседкой…

Если бы я не потеряла радиоприёмник… тогда…

Тогда бы мы ни за что не открыли во второй раз чёрную дверь в Бедокурию.

Посреди ночи меня разбудил какой-то шорох. Мне почудилось, что кто-то маленький прошмыгнул через комнату. А потом я услыхала чей-то тихий писк и шёпот, но не смогла разобрать ни слова. Я крепко сжала перо зимородка и села на кровати.

Всё сразу стихло. Ни шороха, ни шёпота, ни писка, ни беготни. Только ровное дыхание спящего Морица. Больше ничего.

Я не удивилась, когда снова увидела чёрную дверь. Я так и знала. Мой взгляд упал на латунную табличку «БЕДОКУРИЯ».

Свет уличного фонаря, просачиваясь сквозь шторы, рисовал на стене причудливые узоры. Где-то вдалеке ухала сова. Я встала, пересекла комнату, присела на край кровати Морица и потрепала его по щеке.

– Эй, Мориц, просыпайся, – прошептала я. – Просыпайся. Нам пора идти.

Он открыл глаза и сонно посмотрел на меня.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. Пора!

– А если мне страшно?

– Нам надо быть храбрыми. Где твоё перо?

– В руке.

– Тогда пошли!

Сквозь щель под чёрной дверью на деревянный пол падала полоска света. Он был золотой, тёплый и манящий.

Мы с Морицем, держась за руки, стояли перед дверью в Бедокурию. Казалось, она нас ждала. Стоило мне коснуться позолоченной ручки, как дверь, словно по волшебству, распахнулась.

Я затаила дыхание. Сегодня всё выглядело ещё таинственнее, чем вчера. Стены коридора были уже не синие, а алые. Вместо золотых стрелок – золотистые саламандры; они сновали по стенам, словно танцуя под какую-то неслышную музыку.

– Клыкастым троллям, наверное, пришлось весь день коридор перекрашивать, – прошептал Мориц.

Я потрогала стену. Она была сухая.

– Может быть, это другой коридор?

– Вряд ли, – возразил Мориц. – Мы ведь вошли через ту же самую дверь.

Я вдруг вспомнила, как мы с папой ходили в театр. Там была вращающаяся сцена – такой большой круг, на котором помещались разные комнаты. И ещё лес. Актёры переходили из одной комнаты в другую, а потом устроили в лесу большой праздник, и всё это они смогли сделать потому, что сцена вращалась.

«А что, если Бедокурия устроена так же? – подумала я. – Может быть, она за день немного повернулась, поэтому мы и оказались теперь в этом алом коридоре».

Мягкий, словно облако, зелёный ковёр, как и вчера, тянулся бесконечно, на алой стене сверкали белые двери.

Но где же клыкастые тролли? Сколько мы ни вытягивали шеи, никого в конце коридора не увидели и не услышали. Ни маленьких точек, ни тихого пения, которое постепенно становилось бы громче.

– Надо найти клыкастых троллей, – сказал Мориц. – Они знают, где радиоприёмник.

Взявшись за руки, мы побежали по коридору мимо мерцавших свечей. Но мы словно и не двигались вперёд. У бесконечности нет конца, а я забыла сосчитать двери, мимо которых мы пробежали.

Вдруг Мориц остановился, высвободил свою руку и указал на стену.

– Посмотри-ка туда, Мерле! Там что-то написано.

И правда. На алой стене на уровне глаз висела позолоченная рама. Старинными буквами с завитушками на холсте было что-то написано. В неровном свете свечей нелегко было разобрать этот витиеватый почерк, но первые два слова я разобрала. Я их столько раз читала, что выучила наизусть.

ПРАВИЛА БЕДОКУРИИ:

1. Троллям ты не доверяй. 2. Если страшно, оглянись! 3. И за лисом ты ступай, Если он ушаст, как рысь. 4. Если радио звучит, Значит, слушай и молчи! 5. А в беде не позабудь: Всех погубит средний путь!

– Что всё это значит, Мерле? – спросил Мориц дрожащим голосом.

– Ты же сам видишь. Это правила Бедокурии.

– Но это же не правила, а какая-то загадка. Что ещё за ушастый лис? И какой ещё средний путь?

– Может быть, есть ещё верхний и нижний путь? Не знаю, Мориц. Не имею понятия.

Глаза Морица наполнились слезами.

– Я хочу домой, Мерле! Не желаю здесь оставаться!

– Мы не можем вернуться домой с пустыми руками. Нам надо отыскать приёмник.

Вот только как его найти, я не знала. Мы потеряли радиоприёмник в сапфирово-синем коридоре. Если Бедокурия устроена как вращающаяся сцена, разделённая на четыре части, то в синем коридоре мы окажемся лишь послезавтра. Когда…

В алом коридоре вдруг подул ледяной ветер. Половина свечей погасла. Мы оказались в полумраке.

Золотистые саламандры метнулись вверх по стенам, собрались на потолке и замерли там.

Мы с Морицем отпрянули и застыли в ужасе. К нам приближалось нечто сверхъестественное и явно опасное. У меня волосы на руках встали дыбом и побежали мурашки. По спине тёк холодный пот.

Когда папа рассказывал нам сказки про Бедокурию, он всегда говорил, что на первый взгляд всё может выглядеть иначе, чем на самом деле. И заклинал нас никогда не доверяться первому впечатлению, не судить по внешнему виду, кого бы мы ни встретили.

«Безобиднейшее на первый взгляд существо может оказаться кровожадным чудовищем, – предупреждал папа. – И наоборот: те, кто кажутся кровожадными, могут на самом деле стать заботливыми друзьями. Нам слишком мало известно о запредельном мире, – объяснял он. – В большинстве случаев мы можем лишь строить догадки, но не знаем наверняка, насколько они верны. Когда-нибудь вы откроете дверь в Бедокурию и тогда сможете проверить, насколько справедливы мои предположения».

– Что бы ни случилось, не верь своим глазам, Мориц, – прошептала я на ухо брату. – Помнишь, о чём предупреждал папа?

Мориц кивнул и прошептал:

Мы обернулись одновременно.

И тут с громкими злобными криками на нас набросились клыкастые тролли. Они бесшумно подкрались к нам сзади и теперь показали свои истинные, перекошенные от злости лица.

Мы с Морицем отбивались, как могли: пинали их ногами, кусались, молотили кулаками, тянули за бороды – ничего не помогало. Их было слишком много.

Клыкастые тролли нас одолели, связали нам руки за спиной верёвками и, громко распевая, пустились в пляс, радуясь своей победе.

Мориц тихонько заплакал.

Я тщетно искала путь к спасению, но ничего не могла придумать. Тролли собирались напичкать нас шоколадом, это было ясно. Они будут пихать его нам в рот. Со связанными руками мы не сможем сопротивляться. Я стояла, повесив голову, и разглядывала свои ноги.

Вдруг меня осенило: ноги-то нам тролли не связали! Так что у нас был всё-таки один-единственный шанс, пусть и крошечный.

Предводитель клыкастых троллей взмахнул рукой, и тролли моментально нас окружили. Они опустили глаза и перестали злорадно хихикать. Предводитель откашлялся и заговорил:

Клыкастые тролли затопали в знак одобрения. Но их топот поглощал мягкий ковёр.

Мориц стал белым как мел. Я встала рядом с братом и, задрав голову, посмотрела на потолок. Там всё ещё сидели золотые саламандры, но теперь они расположились так, что составили надпись. «СТУПАЙ ЗА ЛИСОМ», – прочитала я.

Пока я это читала, тролли пришли в волнение. Они нервно перешёптывались и шушукались. Их тесный круг распался. В десяти метрах от нас вдруг открылась белая дверь, и в коридор вышел лис. У него был серебристо-бурый мех, большие уши, острая мордочка, а вокруг умных блестящих глаз – словно чёрная полумаска.

Я услышала, как клыкастые тролли в испуге зашептали:

– Ну-ка разойдись! Это не волк, не рысь! Это не кто-то из Рыжих обычных шкур! Это ЛИС СЕРЕБУР!

– Падайте ниц, клыкастые тролли! – приказал их повелитель. – Перед вами – любимец фрау Волле.

В один миг всё переменилось. Тролли упали на пол и уткнули свои гадкие морды в мягкий ковёр.

Мы с Морицем переглянулись, а потом протянули к лису наши связанные руки.

Сначала показалось, что ему не до нас: грозно рыча, он расталкивал троллей. Но потом мы услышали его голос – низкий и звучный. Мне показалось, что он похож на голос папы в радиоприёмнике.

– Расступитесь! – приказал лис. – Дайте мне пройти по коридору. Я забираю детей. Фрау Волле хочет их видеть.

– Расступитесь! – повторил приказ предводитель троллей. – Дайте ему пройти по коридору. Он забирает детей. Фрау Волле хочет их видеть.

С этими словами предводитель так низко поклонился, что его длинный нос совершенно утонул в зелёном ковре.

Серебристый лис остановился и подмигнул нам, а затем поднял правую лапу и разрезал острыми когтями наши верёвки.

– Поспешите! Скорее, скорее! – поторапливал он нас. – Воспользуемся их испугом. Тролли – тугодумы. Нам надо их опередить: когда они поймут, что я на самом деле вас освободил, они будут вне себя от ярости.

Он усмехнулся. Смех его был точь-вточь как у папы.

Лис припустил вперёд, а мы с Морицем за ним следом. Может, из-за его голоса, а может, потому, что он повёл себя как друг, наш страх внезапно совершенно прошёл. Я была готова идти за этим лисом хоть на край земли и была уверена: Серебур нас защитит.

– Правило номер два! – прошептал Мориц. – «И за лисом ты ступай, если он ушаст, как рысь».

– Потому что на меня можно положиться, – сказал лис.

Белая дверь, через которую он вошёл в коридор, захлопнулась за нами. Краем глаза я заметила, что её закрыли две золотые саламандры.

– Эти саламандры – привратники в Бедокурии, – объяснил лис. – Но кажется, мне пора представиться: меня зовут Серебур. Фрау Волле сказала, что вы Мерле и Мориц.

– Да. Я Мерле, – ответила я.

– А я Мориц!

– Можете спокойно оглядеться, Мерле и Мориц, – громко сказал лис Серебур. – Скоро вы будете в безопасности. Эти саламандры слушаются лишь фрау Волле и меня. А клыкастые тролли, что бы они там ни говорили, не умеют открывать двери.

Случившееся вчера казалось просто невероятным, но сегодня нас ждали события ещё более невероятные. И комната, в которой мы очутились, была невероятнее всего.

От пола до самого потолка шли тёмные деревянные полки. Они были расставлены так, что образовывали лабиринт. Все полки были завалены игрушками. Куклы – большие и маленькие, старые и новые, длиннорукие обезьянки-акробаты, мишки-панды, пасхальные кролики, плюшевые львы и котята, динозавры, мячи, юла, педальный автомобиль, новенькие самокаты, старинные кукольные домики, игральные шарики, прилавок для игры в магазин, принц и принцесса, стеклянный шар со снегом внутри, коробки с конструктором, игрушечные машинки, лего, лошадки-качалки, одежда для кукол, волшебные палочки, светящиеся мечи, рыцарские замки, ящики для фокусов, настольные игры, велосипеды, игрушечные часы, железная дорога и машинка для выдувания мыльных пузырей.

С потолка спускались канаты для лазанья, качели и верёвочные лестницы. Казалось, будто мы в старом, предназначенном под снос доме, заросшем паутиной. Разинув рты от удивления, двигались мы шаг за шагом по этому лабиринту. Мы лишились дара речи и оба понимали: никогда больше мы ничего подобного не увидим.

Внезапно Мориц громко вскрикнул от неожиданности:

– Фидибус! Это же мой Фидибус!

Дрожащим пальцем он указывал на полку в конце ряда, где на самом верху сидел пёстрый деревянный жираф в круглой голубой шапочке. У него не было правой передней ноги.

Сколько я себя помню, Фидибус всегда жил у нас в детской. Мориц пробовал свои первые зубы о его рожки, а тот терпел. Несмотря ни на что, он охранял Морица по ночам, носил шарф, когда у Морица была ангина, или луковый компресс, когда у Морица болело ухо. Верный Фидибус всегда был рядом с Морицем – и когда у того была температура, и когда из носа шла кровь.

«Твой Фидибус – сплошное сострадание!» – часто повторял папа.

Так, наверное, это и было. Когда толстяк Оскар в детском саду наехал Морицу на ногу своим педальным автомобилем, Фидибус первым бросился его утешать.

Но как-то раз в апреле Фидибус пропал. Вечером мы ходили с папой в парк на пикник, а когда вернулись домой, Фидибуса не было. Папа взял фонарик, прошёл весь путь назад и всё обыскал, но Фидибуса не нашёл. И на следующий день мы его тоже не нашли, и через день, и ещё через день – никогда. Сколько мы ни расспрашивали, никто его не видел. Ни высокий сторож в парке, ни толстая тётя с болонкой. Фидибус как сквозь землю провалился.

Мориц был безутешен. Не ел, не пил и каждый вечер плакал перед сном. Мама, папа и я чего только не перепробовали, чтобы его развеселить, но всё напрасно. В конце концов Мориц серьёзно заболел, у него было воспаление лёгких. В первый раз он болел, а Фидибуса рядом не было. Мама с папой попеременно ночью и днём сидели у его постели, поили его через трубочку апельсиновым соком и делали ему согревающие компрессы. Им даже пришлось взять отпуск на две недели, пока Мориц не поправился.

Но и потом ещё целый месяц я просыпалась по ночам от того, что Мориц громко звал Фидибуса во сне.

– Фидибус! – закричал Мориц, и по щекам у него потекли слёзы, но на этот раз от радости.

Серебур быстро подтянул верёвочную лестницу, висевшую в конце прохода. Только теперь я заметила, что канаты, качели и верёвочные лестницы крепились на рельсах так, чтобы их можно было передвигать, если надо достать какую-нибудь игрушку.

У Морица подгибались ноги, когда он медленно поднимался по лестнице. Мы с лисом держали её внизу, чтобы не раскачивалась.

– Ты, наверное, ломаешь голову, что это за комната? – сказал лис мелодичным голосом и посмотрел на меня.

Я кивнула.

– Фрау Волле называет её комнатой потерянных любимцев. Все игрушки на этих полках когда-то были потеряны. По ночам фрау Волле обходит город и подбирает их. Она лучший в мире собиратель потерянных игрушек, хотя уже немолода и ноги у неё не такие резвые, как прежде. Она даже завела себе трость для дальних прогулок, а ещё она завела меня. – Сказав это, Серебур задрал морду – пожалуй, чуть выше, чем обычные лисы, – и широко улыбнулся. – Впрочем, ей нужны в первую очередь мои глаза, ведь её собственные уже плоховаты. А кто ничего не видит, ничего и не найдёт, верно?

– Но как же фрау Волле поднимается по верёвочным лестницам, когда надо прибраться на полках? Даже Морицу это сделать непросто, а уж старушке-то…

Лис рассмеялся:

– Фрау Волле сама этим не занимается. На это у неё есть эти простаки – клыкастые тролли.

Мы с лисом подняли головы. Мориц наконец добрался до верхней полки. Протянул руку, схватил деревянного жирафа и крепко прижал к себе.

Мы услышали, как Мориц с облегчением вздохнул, и от его радости в комнате словно стало светлее.

Итак, Мориц стал самым счастливым ребёнком на свете. Он сиял. Глаза его лучились от радости. Щёки раскраснелись. Он прижимал к себе Фидибуса и не желал его больше отпускать.

– Теперь осталось только отыскать приёмник, – сказала я.

– Это будет непросто, – нахмурился лис.

– Да пустяки, – рассмеялся Мориц и ударил себя в грудь. – Кто нашёл Фидибуса, тот и приёмник найдёт!

– Нет, – возразил Серебур. – Так просто не получится. Радиоприёмник-то не на складе у фрау Волле. Клыкастые тролли захватили его как трофей. И спрятали в своём подземелье. Думаю, вернуть его будет непросто.

– Но мы должны его найти! – сказала я.

– Знаю, Мерле. – Серебур посмотрел на меня. – Мне известно, что приёмник – единственная ваша связь с отцом. Но и тролли об этом прознали. А они злобные, подлые, и сердца у них холодные и бесчувственные. Поэтому всё не так просто. Тролли – изворотливые обманщики. В подземелье, где они живут, полным-полно тайников и ловушек.

– Но с нами теперь Фидибус, – сказал Мориц. – И у нас есть ты. Мы помним правила. Так что – вперёд, за приёмником!

– Тише, тише! Не торопись, юный друг. Уж больно ты спешишь. Прежде чем отправляться на поиски, надо придумать план. А лучше два или даже три, – сказал лис.

Он достал блокнот с ближайшей полки. Потом помахал лапой перед моим носом и вынул у меня из-за уха карандаш.

– Ох, Мерле, разве не опасно вот так разгуливать с острым карандашом за ухом? – сказал он с укоризной.

Я открыла рот от изумления.

– Закрой рот, – велел лис. – А то как бы я не нашёл ещё и ластик у тебя под языком.

Мориц улыбнулся от уха до уха и исчез среди полок. Серебур задумался, покусывая кончик карандаша, – точь-в-точь как папа.

– Мерле, иди сюда! – позвал меня Мориц.

Он нашёл граммофон и осматривал его со всех сторон. Позолоченный звукосниматель был поднят, на граммофонном диске лежала старинная пластинка.

– «Бертольд Брехт. „Песня о тщетности человеческих усилий“», – прочитала я на этикетке.

Мориц покрутил ручку граммофона и осторожно опустил иголку на край пластинки. Послышался треск, а потом чей-то голос запел:

– Придумай первый план, Определи задачи. И план второй себе составь, А сделай всё иначе!

В этом месте на пластинке была царапина. Мориц снова поставил иглу в самое начало.

– Придумай первый план, —

снова запел голос, —

Определи задачи. И план второй себе составь, А сделай всё иначе… иначе… иначе… иначе…

Голос явно принадлежал какому-то клыкастому троллю.

– Прекратите сейчас же! – рявкнул Серебур. – Выключите музыку!

Голова Морица высунулась из-за полок.

– Почему?

– Потому что это очень прилипчивая мелодия, – проворчал лис. – Она въедается в мысли и заставляет отказаться от борьбы. Известная тактика клыкастых троллей.

Серебур сунул нам под нос свой план. Выглядел он странно. Лис своей неуклюжей лапой нарисовал на листе бумаги какие-то круги и закорючки.

Мы с Морицем в недоумении их разглядывали, пытаясь разгадать, в чём тут смысл.

– Понимаете? – спросил лис. – Это, конечно, непросто, но, если мы сделаем так, как я тут написал, всё пойдёт как по маслу. Надо только знать, какой подземный тоннель ведёт к выходу. Я тут всё указал. Теперь вам надо это дважды переписать, тогда у нас будет три плана.

– Три плана, – пробормотал Мориц. – А тут всё точно?

– Естественно, – отвечал лис. – Я чемпион мира по рисованию планов. Фрау Волле от них в восторге. Они ей часто помогали.

– Ну-ну, – буркнул Мориц.

– Что значит «ну-ну»? – спросил лис.

– А то, что нам не так легко разобрать твой план, как фрау Волле, – объяснила я.

– Как же так? – Серебур наморщил нос. – Вы же ходите в школу, неужели вас не учили читать планы?

– Учили, но у тебя очень странный почерк.

– Ну, возможно, – сказал лис и сунул нам с Морицем карандаши. – А теперь – переписывайте. Когда закончите, отправимся на поиски.

Две золотистые саламандры открыли запор белой двери в комнате потерянных любимцев. Серебур уверенно провёл нас по лабиринту между полок и поглядел в щёлку двери: нет ли опасности. Затем он широко распахнул дверь и сделал нам знак следовать за ним.

Мы опять оказались в сапфирово-синем коридоре. Золотистые саламандры превратились в золотые стрелки. Тёмно-зелёный ковёр у нас под ногами был таким же мягким, как вчера. И, как и вчера, казалось, что коридор тянется бесконечно.

Нам с Морицем нелегко было поспевать за лисом, но мы не могли пожаловаться, ведь он запретил нам разговаривать в коридоре.

– Ведите себя тихо, как мышки, – предупредил он. – Чем позже они нас обнаружат, тем лучше.

Пройдя до конца коридора, мы оказались перед лестницей, которая круто спускалась вниз, словно вела в загробный мир.

Мориц обнял Фидибуса, а я покрепче ухватилась за перила. Серебур остановился и обернулся – убедиться, что мы следуем за ним. Он поднял план повыше и ткнул лапой в какую-то закорючку. Мы не поняли, что он имел в виду, но послушно кивнули и зашагали вниз по лестнице.

Чем ниже мы спускались, тем более жутким становилось подземелье: грязные стены, обрывки паутины, пыльные ступени. Лишь посередине на ступенях не было пыли – там, где клыкастые тролли бегали вверх и вниз своими маленькими ножками.

В стенах были ниши, как в церкви. Но стояли там не статуи святых, а фигуры детей, похожие на набитые чучела. Маленький толстый мальчик в коротких штанишках, с белым ёршиком волос на голове и с перепачканным шоколадом лицом. Кареглазая девочка в красном цветастом летнем платье – у неё были тугие чёрные косы, а рот тоже испачкан шоколадом. В руке она держала большую надкусанную шоколадку. Возле каждой ниши висела латунная табличка.

– «Мелисса – Ассилем, седьмое сентября две тысячи шестого», – прочитала я.

А рядом с мальчиком было написано: «Аксел – Леска, 13 апреля 2001».

Мы с Морицем, пока спускались, успели насчитать четырнадцать имён.

Мелисса – Ассилем

Аксел – Леска

Ноел – Леон

Селина – Анилес

Мирко – Окрим

Марсел – Лесрам

Оле – Ело

Макси – Искам

Ида – Ади

и так далее.

Нам сделалось не по себе: если бы с Морицем не было Фидибуса и если бы лис не шёл впереди, мы бы ни за что на свете не решились спуститься по этой лестнице.

В самом низу от лестницы расходились три тоннеля.

На уровне колена были таблички с названиями: «Верхний» вёл направо, «Нижний» – налево, а «Средний» – прямо.

Лис сверился со своим планом. Повертел листок так и эдак, словно сомневался, какой тоннель выбрать. Мориц посмотрел на таблички, потом наклонился ко мне и тихо проговорил:

– А в беде не позабудь: Всех погубит средний путь!

Лис хлопнул себя лапой по лбу:

– Конечно! Как я сам не догадался!

Склонив друг к дружке головы, мы обсудили шёпотом, как поступить дальше.

Лис был убеждён, что клыкастые тролли спрятали радиоприёмник в среднем тоннеле.

– Поверьте мне, им известно это правило, и они знают, что вам тоже. Так что лучшего места не найти. И не бойтесь: смертельных опасностей в Бедокурии нет.

– Всё равно мне страшно, – сказал Мориц.

– Это даже хорошо. Страх делает тебя осторожным. Фрау Волле всегда говорит: опасенье – половина спасенья.

– Но…

– Никаких «но». Клыкастые тролли хитрые, лукавые, злобные и подлые, но ведь они в четыре раза меньше вас. Так что – смело вперёд!

И Серебур побежал по среднему тоннелю. Через пять метров он задрал морду, понюхал воздух и позвал нас следовать за ним.

Мориц правой рукой обнимал Фидибуса, а левой так крепко сжал мою руку, что у меня из глаз брызнули слёзы. Средний тоннель был широким и просторным. Настоящая подземная улица. Тоннель походил на один из тех, по которому мы ехали по пути в Италию. Самым длинным на нашем маршруте был тоннель под Сен-Готардом – 17 километров. Мне всё время казалось, что мы вот-вот в нём застрянем.

«Не волнуйтесь, – успокаивал нас папа. – Здесь повсюду эвакуационные выходы, а за ними лестницы, по которым можно выбраться наружу».

Но у тоннеля, в который мы попали теперь, таких выходов не было. Лишь в самом конце брезжил какой-то свет. И чем дальше мы шли, тем яснее слышали голоса клыкастых троллей. Они хихикали и дружно твердили что-то в рифму.

Вдруг Серебур остановился, прижался к стене тоннеля и знаком приказал нам сделать то же самое. Стена была холодной и скользкой, по камням стекали капли воды. Лис указал на потолок.

И тут мы увидели ужасных пауков. Никогда в жизни таких гадких не встречала! Их были сотни. Они выползали из трещин в покрытых мхом камнях и заполоняли весь тоннель. У каждого на спине был красный крест.

– Мальтийские пауки, – прошептал лис. – Не шевелитесь!

Мы понятия не имели, кто такие мальтийские пауки, но в глазах Серебура впервые мелькнул испуг. Лишь позднее он рассказал нам, насколько эти пауки ядовиты. Оказывается, клыкастые тролли используют их как датчики движения, поэтому нам пришлось неподвижно замереть у стены. Теперь мы заметили, что весь тоннель пересекают натянутые серебристые нити.

– Лучше задержите дыхание, – прошептал лис.

Больше он ничего сказать не успел, потому что мальтийские пауки тут же принялись опутывать его паутиной. Они оплели нашего друга тонкой густой сетью и потащили туда, где брезжил свет, – к клыкастым троллям.

Мы с Морицем не решались вздохнуть до тех пор, пока последний паук не исчез в конце тоннеля.

И тогда словно пелена упала с наших глаз. Мы поняли: Серебур пожертвовал собой ради нас.

Теперь мы могли рассчитывать только на себя.

Мы опустились на холодные камни и прижались друг к дружке. Мориц крепко держал Фидибуса. В лужице неподалёку лежал план лиса. Он совсем промок, но, может быть поэтому, теперь чётче стали видны все круги и закорючки.

Дрожащей рукой Мориц выудил намокший листок из лужи и принялся рассматривать.

– Посмотри-ка, Мерле! – прошептал он взволнованно. – Это же та стена, что напротив нас!

И точно. Теперь можно было ясно различить кусок противоположной стены тоннеля. Я кивнула.

– И ещё, посмотри! – снова зашептал Мориц. – Вот тут камень помечен крестом.

Да, верно! На плане и на стене один грубый камень был помечен жёлтым крестиком. Мы с Морицем переглянулись. Мы знали, о чём мы оба подумали.

Это было то укромное место, которое мы искали. Тайник, где тролли спрятали радио. Надо лишь отодвинуть камень и унести наш драгоценный приёмник домой.

Мы осторожно переползли на другую сторону тоннеля.

Пока нас никто не заметил. Я ухватилась за камень и попробовала его отодвинуть. Он совершенно свободно сидел в стене. Вытащить его оказалось проще простого.

За ним в самом деле оказалось углубление, в котором я нащупала радиоприёмник. И с трудом удержалась, чтобы не закричать от радости.

Я вынула приёмник и подняла его над головой, словно кубок. Мориц просиял. Даже Фидибус, казалось, улыбнулся.

И тут в одну секунду всё переменилось.

Клыкастые тролли, выстроившись в шеренгу по двое, с громким пением маршировали прямо на нас.

Мы с Морицем застыли как вкопанные посреди тоннеля, как вдруг из радиоприёмника послышался треск, а потом раздался знакомый нам с самого детства голос. Сомнений не было: это папа, он говорил с нами по радио.

«Внимание! Внимание!» – разнёсся по тоннелю папин голос.

Марш клыкастых троллей разом оборвался.

– Рота, стой! Напра-во!

Тролли запутались. Они явно не знали, где лево, где право. Одни повернулись направо, другие налево и оказались, естественно, друг напротив друга. Я крепко держала радиоприёмник.

«Мерле! Мориц! Бегите! – крикнул папин голос. – Бегите туда, откуда пришли!»

Ему не пришлось повторять дважды. Мы развернулись и припустили во весь дух по тёмному тоннелю.

«Быстрее! Быстрее! – торопил нас папа. – Мориц, вспомни о Фидибусе, поднажми!»

Мне казалось, что мои ноги летят над камнями.

Теперь папа стал похож на спортивного комментатора. Раньше он изображал его на наших днях рождения. Папа мог превратить дурацкий бег в мешках в олимпийскую дисциплину, а бег с яйцом в ложке – в настоящие спортивные соревнования. Он стоял с мегафоном, и все дети втайне нам завидовали. Такой папа встречается лишь раз в жизни, он живёт на Заячьей улице и принадлежит нам.

«Дорогие радиослушатели! А теперь в лидеры вырвалась быстроногая Мерле Нойман! Она вот-вот покажет лучшее время и поставит новый мировой рекорд. Да она побила все рекорды! Но ей на пятки наступает Мориц Нойман! Кто бы мог подумать, что родной брат станет главным соперником Мерле! Рекордсмены приближаются к финишу, оставив далеко позади спортсменов из Бедокурии. Но вот из толпы клыкастых троллей вырывается один бегун, он широкими шагами приближается к лидирующей паре! Дамы и господа, это бегун под номером тринадцать, это Серебур! В самом начале чемпионата он перенёс травму, но, похоже, поправился. Он догоняет Мерле и Морица! Приближается метр за метром. Это сенсация! Никто на такое не рассчитывал! На последних метрах ситуация снова меняется! Номер тринадцатый проносится мимо Мерле Нойман и первым приходит к финишу! Новым чемпионом мира становится Серебур! Он высоко поднимает лапу. И по праву, дорогие слушатели! Какой забег! Какая победа!»

С трудом переводя дух, мы остановились у подножия лестницы. Мориц с Фидибусом, лис по имени Серебур и я с чудесным радиоприёмником в руках.

Тут наши пути должны были разойтись. На лисьем мехе всё ещё висели обрывки приклеившейся паутины.

Серебур наморщил нос и сказал:

– Дальше вы пойдёте одни. А я останусь тут и задержу клыкастых троллей.

– Но какой путь нам выбрать? – спросила я. – Верхний или нижний?

Лис пожал плечами.

– Не знаю, Мерле! Я никогда не покидал Бедокурию один. С фрау Волле мы всегда выходили через главный вход – там, наверху. – Он указал на лестницу. – Больше я ничем вам помочь не могу. Вы сами должны найти выход.

Сказав это, лис повернулся и мгновенно исчез в темноте.

– И что теперь? – спросил Мориц.

Я задумалась, но ничего не могла сообразить. Попробовала тряхнуть головой.

– Перья! – воскликнула я. – Мориц, у нас же есть перья фрау Волькенштайн! Я знаю, что делать. Надо подбросить перья и идти за ними.

– Перья зимородка?

– Да, Мориц. Помнишь историю о Шёлковой Лапке? Там кот подкинул перо, когда не знал, куда идти. Нам же папа про это читал.

– Точно! – обрадовался Мориц. – Папа нам часто читал про этого кота.

Он пощупал карман своей пижамной рубашки и вынул перо. А я достала своё. Оно таинственно поблёскивало.

– Давай!

Мы одновременно подбросили перья. Внезапный порыв ветра подхватил их, поднял ввысь и указал нам путь – верхний.

Мы устремились наверх. Казалось, ветер несёт и нас тоже. Или что перья тянут нас за собой.

И вот мы уже стоим перед дверью и глядим через стеклянное окошко.

В комнате очень темно, так что кажется, будто она чёрная. Но всё-таки можно разглядеть прилавок – такие были раньше в старинных магазинах. На прилавке – касса с серебряными кнопками, она тоже словно из прошлого. Мы с Морицем переглянулись: мы всё это уже однажды видели. Только не помнили где.

Неужели мы вернёмся в наш мир? И в наше время. Что нас ждёт там, за дверью?

Этот магазин был не похож на современные. Мы прижались носами к стеклу и попытались разглядеть, что там, внутри. В полумраке мы увидели полки, доверху заполненные игрушками. Большие куклы, маленькие куклы, пасхальные кролики, мячи, юла, кукольные домики, разноцветные шарики, игрушечный прилавок для игры в магазин, стеклянный шар со снегом внутри, педальные автомобили, лошадки-качалки, деревянные мечи, волшебные палочки, рыцарские замки, игрушечные часы и машинка для выдувания мыльных пузырей. Но всё это было из давно прошедших времён.

– Пошли, – сказал Мориц. – Неважно, что там, мы должны открыть эту дверь.

Хотите верьте, хотите нет, но мы очутились в магазине Гезины Волькенштайн!

Вот где заканчивалась Бедокурия. Ещё три шага, вот сейчас мы подойдём к двери магазина. Она не заперта.

Звякнул колокольчик, и мы оказались на улице.

Глубоко вздохнув, мы взялись за руки и побежали домой. Мимо зелёной кованой калитки Тоцци, за которой лаяла и отчаянно скакала такса, мимо красного дома, мимо жёлтого и синего. А потом свернули на Заячью улицу – Мориц с Фидибусом, а я – с радиоприёмником. И остановились у нашей двери.

Не успели мы нажать кнопку звонка, как дверь открылась.

– А, вот и вы наконец, – сказала фрау Волькенштайн.

На ней был синий вязаный жакет, очень пушистый, словно из пуха голубых волнистых попугайчиков, которые в зоомагазине Петерса прыгают с жёрдочки на жёрдочку и кричат. А глаза фрау Волькенштайн были светлыми, как у лиса, которого звали Серебур.

Когда я была маленькой, мой папа каждое воскресное утро доставал с полки толстую книгу: «Истории из Бедокурии» Ганса Фаллады. И читал мне её – по одной истории каждое воскресенье. А ещё он рассказал мне, что Ганс Фаллада сочинил эти сказки для своих детей. Когда книга закончилась, я стала просить папу сочинить для меня новые истории. Так что в детстве я каждое воскресенье проводила полчаса в Бедокурии, за что до сих пор благодарна своему отцу и удивительному сказочнику Гансу Фалладе.

Апрель 2018 г. Ютта Рихтер