— Державин! — рявкает грозным голосом Альбина Валерьевна, заведующая отделением детской травматологии.

Не спеша разворачиваюсь.

Её тёмные волосы собраны наверх, оголяя изящную шею, переходящую в манящее декольте.

— Степан Дмитриевич, — недовольно поправлю я, — если вдруг запамятовали.

— Зайди немедленно.

— Соскучилась? — снижаю голос.

— Прекрати, Стеф! — шикает она. — Ты достал! Жалоба опять на тебя.

Устало закрываю глаза.

— И что?

— Зайди.

— У меня обход. Последний пациент. После — всенепременно!

— Жду.

Агрессивно цокая стальными шпильками, обгоняет. Красивые бёдра, обтянутые белым халатом, ритмично двигаются. Провожаю взглядом…

Захожу в палату. Долговязый парнишка лет тринадцати. Новенький.

— Привет.

Заглядываю в карту.

— Ты Данила, так?

— Павлов… — добавляет несмело.

— А я — Стеф Дмитриевич. Вывих с отёком. Мхм… Показывай. Что ж тебе в травмпункте не вправили?

— Мамка не дала. Говорит, криворукие там. Сюда привезла.

Ощупываю под его болезненное шипение плечевой сустав. Смотрю на рентгеновский снимок.

— А зря не дала. Отёк теперь, болит, наверное, адски…

— Угу… — шмыгает носом.

— Здравствуйте… — подозрительно за спиной.

Оборачиваюсь. Заходит женщина средних лет. Недовольно смотрит на меня. Видимо, «мамка».

— Вы кто?

— Дежурный врач.

— Нам дежурный не нужен. Тем более такой молодой и неоптыный. Нам нужен специалист! Данила профессионально занимается баскетболом…

Пока она гордо вещает мне про достижения сына и его гиперценность, пересаживаю пацана на стул, бросаю на спинку полотенце и аккуратно перекладываю его руку через эту конструкцию.

— Спину выпрями, — помогаю принять правильную позу.

— Поэтому я к нему только лучшего травматолога подпущу! — финалит она свою речь. — А что это Вы делаете?

Присев, дёргаю за предплечье вниз. Хруст, вопль пацана…

Делов‑то!

— Всё‑всё… — успокаивающе хлопаю по здоровому плечу шокированного мальчишки. — Всё на месте. Мужик! Молодец… Даже не плакал! — купирую я его попытку зареветь. — Через пару недель будешь снова трёхочковые закидывать. И отёк пройдёт, и боль. Вот так прижми…

— Вы что?.. — идёт пятнами мать. — Да кто Вам позволил?..

— А в травмпункте у нас не криворукий травматолог, а вполне квалифицированный, — назидательно внушаю ей. — И вообще, сначала здоровьем сына займитесь, а потом его карьерой. У него же сколиоз…

— Что Вы себе позволяете? — задохнувшись от возмущения, переходит она на шёпот. — Вы ж ему руку сломали!

— Медсестру сейчас к тебе отправлю, — бросаю я мальчишке.

— Спасибо, — бормочет он, стесняясь стенаний матери.

— Да я на Вас жалобу напишу! — несётся вслед. — Тоже мне «платное» отделение!

— Платная у вас палата, а отделение самое обычное.

— Понабрали мясников!

Игнорирую, закатив глаза.

Иду к Альбине. Вхожу без стука, запираю за собой дверь, падаю на её роскошное кожаное кресло. Отталкиваясь кроссовками от пола, делаю оборот вокруг оси. И торможу, останавливаясь лицом к окну. Она оборачивается, потушив сигарету. Молча сверлим друг друга взглядами.

— Жалоба, — напоминаю я.

— Стеф!! Ты нахера дочери зама мэра сказал, что она толстая? Ей четырнадцать!

— Я сказал — двадцать лишних килограммов, которые деформировали скелет, расплющили ей стопу. И их срочно нужно скинуть. Что не так?

— Ты ей сказал, что такие мальчики, как ты, любят стройных!

Ах ты, мстительная маленькая стукачка! Рассказала… А я ведь и правда хотел помочь.

— Это была… мотивация, — ухмыляюсь я. — Я ей понравился!

— А если она покончит собой?? У неё теперь депрессия!

— Если ты заглянешь в азы психотерапии ожирения, Альбина, то там умные мужики написали, что пищевые наркоманы к самоубийству не прибегают. Однако юношеская влюблённость может… изменить пищевое поведение. Особенно при стресс‑факторах… А с депрессией она уже поступила к нам…

— Ты идиот, скажи мне?

— Аля, родоки откормили её, как свинью, и не готовы ничего слышать. Они её угробят. И она уже достаточно взрослая, чтобы включиться в ситуацию.

— Нет, ты точно идиот! Не надо никого спасать! Просто делай свою работу, и всё. Травматолог! Здесь и сейчас! А там — хоть передохнут пусть все!

«Не‑е‑т, это уже не жалоба, — оцениваю я её состояние. — Это что‑то личное».

— Травматолог‑ортопед, — поднимаю я палец вверх, уточняя. — Сегодня, кстати, будет ещё одна жалоба.

— На что? — закрывает она устало глаза.

— В этот раз именно на то, что молча сделал свою работу.

— Как же ты достал…

— Уволь! — развожу руками. — Если я херовый травматолог — уволь.

— Ты — лучший, — меняется её интонация на виноватую. — Но…

А вот и личное.

— Ну давай теперь про нас, — киваю я поощрительно.

Открывает шкафчик, достаёт две рюмки и бутылку с остатками коньяка, разливает.

— Не чокаясь? — уточняю я, ловя её настрой.

— Стеф, мне тридцать восемь.

— Я помню.

— А тебе двадцать шесть, — срывается её голос.

Выпиваю залпом коньяк и со стуком ставлю рюмку на стол. Началось…

— А ещё ты мой начальник, и у нас служебный роман, — подсказываю ей.

— Кошмар…

— Ночью ты другие эпитеты подбирала.

— Трахаешься ты как Бог! Но…

— Да говори уже!

— Пойми меня, пожалуйста, Державин…

— Ну?

— Я не могу сделать публичным факт нашей связи. Не могу!

— Почему? Все и так в курсе.

— Это сплетни!

— И чем же я не вышел? — сжимаю челюсти.

— Слишком большая разница в возрасте! Это просто… Да меня по костям разберут и за спиной будут пальцами тыкать! Ты что, не понимаешь, что при моей должности…

— Ну и не делай его публичным, — пожимаю плечами, — пусть сплетничают дальше.

— Нет. Дальше так продолжаться не может… Стеф, я знаю, ты умный мужчина, ты меня поймёшь.

Её пальцы и губы дрожат.

— Мне Тихорецкий предложение сделал. Если я соглашусь… Через пару лет у нас с ним будет своя частная клиника. Лучшая в городе… В крае!

— Чего?.. — обтекаю я.

Сердце колотится в груди, и шея немеет.

— Это не повлияет на наши отношения! Это просто…

— Стоп.

Поверить не могу…

— Стёпочка… Я очень тебя люблю. Но пойми меня…

— Я понимаю… — слепо смотрю на рюмку.

— И… я не могу тебе дать место моего зама теперь, понимаешь? До него дошли сплетни. Я буду выглядеть бледно…

— М, — киваю я. — А почему? Я же выполняю все его функции по факту.

— И выполняй! Я тебе буду каждый месяц премию выписывать.

А шли бы вы нахуй вместе с Тихорецким!

Встаю.

— Всех благ.

— Ты куда?..

— В отпуск. Без содержания. Заявление принесу завтра.

В моём новом кабинете много светильников и мало света. Всё оформлено в восточном, но современном стиле. «Лакшери». Веду рукой по массажной кушетке. Белоснежная настоящая кожа…

На стене несколько моих дипломов, оформленных в дорогущие рамки, и в центре чёрная с золотом табличка: «Женская клиника мануальной терапии».

— И запомни, Стеф, наши пациенты ходят на массаж не за здоровьем, а за релаксом. Поэтому используй свои знаменитые пальцы правильно. Никакой, даже обоснованной боли, только приятные ощущения.

— А я думал, за релаксом ходят в салоны.

— Мы и есть салон, но с гарантией профессиональности специалистов. Клиент должен выходить тактильно удовлетворённым. С приятным послевкусием и желанием вернуться. Я очень рад, что ты наконец‑то созрел на моё предложение.

Низенький, полноватый, но деловой Синицын протягивает мне руку. Я пожимаю. Мы вместе учились. Это клиника его отца.

— Деньги ты получаешь на карту в конце каждой недели.

— А порядок суммы?

— Твой коллега получает… — набирает мне на телефоне впечатляющее число, — столько. Думаю, у тебя клиентов будет больше.

— Почему больше?.. — вздёргиваю я бровь.

Синицын, ухмыляясь, рассматривает меня в зеркало, висящее на стене. Рубашка слишком обтягивает грудные мышцы и бицухи, замечаю я, надо сменить на размер побольше. А то как стриптизёр!

— Почему… Ты же у нас непревзойдённый спец, Державин! — с ноткой сарказма. — А если догадаешься оголить свои рельефные руки, так вообще отбоя не будет.

— Э‑э‑э… Синицын! — возмущённо ловлю его взгляд в зеркале. — Я не оказываю интимных услуг.

— И это правильно. Затрахают до смерти! Стоит только раз согласиться. Как эстафетную палочку передавать начнут. Пусть просто облизываются и представляют, насколько ты хорош. А коллега твой, по слухам, не брезгует и услугами интимного плана для некоторых респектабельных дам. Но если вдруг тебе захочется пойти по его стопам — не в рамках клиники. Наша репутация не должна скатиться к салону интимных услуг.

Оттягиваю ворот рубахи, ослабляя галстук.

Мда…

Но! Чем плоха эта работа? Временно — вполне себе. Массаж — часть моей специализации. Хорошо освоенная мной часть.

— Удачи. Надеюсь, сработаемся.

В меде мы с ним неплохо ладили. Звёзд он с неба не хватал, но был упёртым, и смог доучиться до конца. А я — хватал. Но карьера моя теперь на паузе. Как и личная жизнь.

Синицын уходит, оставляя меня одного. Изучаю свой кабинет, проводя инспекцию и записывая в блокнот всё, чего мне здесь не хватает для нормальной работы.

— Степан Дмитриевич, — заглядывает медсестра с ресепшена. — Можно?

— Конечно.

Молоденькая брюнетка, взгляд цепкий, игривый.

— Я — Зоя.

Киваю.

— До обеда, — заглядывает она в блокнот, — массаж шейно‑плечевого отдела… общий массаж тела…

Она перечисляет, стреляя в меня заигрывающими взглядами.

— Давай так. Ко мне ты отправляешь тех, кто посложнее, а к… Как его?

— Гарин?

— Да, Гарин.

Не понравился мне мой коллега. Пока курили, скормил кучу утомительной и несъедобной пошлятины про свои подвиги.

— Вот к Гарину всех, кто на релакс, а ко мне всех, кому поправить здоровье. По возможности.

— Я поняла, — улыбается она. — Там мама с девочкой тринадцатилетней записались. Сотрясение у неё.

— Вот! Отлично. Этих ко мне.

— И беременная с растяжением…

— И её ко мне.

— А ещё мужчина… Что‑то там особенное у его жены, хочет лично поговорить со специалистом. Именно с Вами.

— Тогда — тоже ко мне.

— А кофе хотите?

— Кофе, прекрасная Зоя, делает твои кости хрупкими и организует тебе дегенерацию каркаса подкожно‑жировой клетчатки. В народе — целлюлит. Поэтому не пей, Зоя, кофе и никому не предлагай.

— А что предлагать?

— Чай, лучше — зелёный. Без сахара.

— Может, Вы ещё и не курите?

— От перфекционизма Бог миловал. Курю. Врачам положено саморазрушаться. Для вселенской гармонии.

— Хорошо…

— Чего ж хорошего?

— Потому что я — тоже курю.

Хорошенькая…

Морщась, трёт шею, пытаясь размять её сзади пальцами.

Ай… какой прозрачный ход, Зоя! Ты б ещё экстренно ногу подвернула…

Мне хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь, исследуя, как далеко она зайдёт.

— Кресло неудобное… — закусывает губу. — Поправите шейку, Степан Дмитриевич?

«Шейку матки?» — практически саркастически вылетает у меня. Но я опять сдерживаюсь.

— Можно просто Стеф.

— Стеф…

Подхожу к ней в упор и, глядя в глаза, сжимаю шею, вдавливая средние пальцы в подчерепную впадину, а большие под челюсть. Тяну вверх под её тихий писк, делая несколько едва ощутимых вращательных движений.

— Расслабься…

— Ооо… — выдыхает Зоя.

Спускаюсь на трапецию, вдавливаясь в нервные окончания пальцами, в несколько плавных движений разминаю застывшие мышцы.

— Так лучше? — поднимаю бровь.

С энтузиазмом кивает.

— Руки у Вас… волшебные, — с восхищением.

Знаю…

Но что‑то не готов я больше к служебным романам. Ну его нахуй. Сердце, конечно, не разорвало, но по самолюбию ёбнуло! Поэтому игнорирую её восторженный взгляд, ухожу к раковине и долго мою с антисептиком руки, пока она не уходит.

Поработав с девочкой, что с сотрясением, выписываю им рецепт:

— Глицин, валериана и покой.

— А нам участковый мексидол прописал.

— Ну что Вы, какой мексидол? Сотрясение лёгкое, внутренней гематомы нет. Придёте ещё пару раз на правку. Не нужно ей таких тяжёлых препаратов.

— Спасибо Вам большое.

— Пожалуйста! Будьте здоровы.

Ближе к обеду Зоя приглашает следующего клиента.

Мужчина… Лет тридцати пяти. В идеально сидящей тройке. Солидный, лощёный. Линия его щетины на щеках практически фигурная. Не иначе — ко мне сразу из барбершопа.

«Хорошая осанка», — отмечаю я намётанным взглядом.

Критично осматривает помещение, не спеша здороваться. Переводит на меня требовательный давящий взгляд. Рефлексы мои взбрыкивают, требуя осадить его, но я подавляю этот всплеск.

— Вы — массажист?

— И массажист тоже, — киваю я.

Оценивающе разглядывает.

— Профессиональный? Или…

Киваю на стену с дипломами. Подходит, читает…

— Вы мне подходите.

Не уверен, что смогу ответить взаимностью. Мне неприятна его надменность. Но «клиент» же! В крайнем случае, отправлю его к коллеге в соседний кабинет.

— Я хочу заказать массаж для жены.

— Просто массаж?

— Не просто. Вы сделаете ей массаж с… «окончанием».

Не сразу врубаюсь. Он пристально вглядывается в моё лицо.

С окончанием — это… как шлюхи‑массажистки? Которые дрочат тебе после массажа?

Пф!

Не сдержавшись, брезгливо морщусь.

— Я не оказываю интимных услуг!

— А Вы сделайте исключение.

— Почему именно я? — непонимающе смотрю на него. — Вызовите эскорт!

— Мне Вас рекомендовали, как лучшего специалиста… по женскому телу. К тому же моя жена — чистая девочка, и никогда не позволит прикоснуться к себе каким‑то… жиголо.

— А мне позволит? — фыркаю я.

— Ну Вы же специалист… Расслабьте…

На стол ложится приличная пачка бабла и фото девушки.

Зависаю на фотке… Вау. Какая красивая!

Я даже забываю на пару мгновений, что ему от меня нужно. Девушка на фото захватывает все мое внимание. Большие выразительные омуты ее глаз смотрят не на фотографа, а в сторону. Открытые плечи, изящные ключицы, маняще выпирающая из разреза платья грудь… Светлые густые волосы до самого пояса роскошной волной обрамляют лицо. И губы трепетно приоткрыты, словно требуют…

Улетаю в фантазию, как прохожусь языком по этим приоткрытым губам, вдавливаясь им в её тёплый рот. И меня прёт от предвкушения головокружащей нежности! Волна крови неожиданно резко приливает в пах. Вздрагиваю. Встряхнувшись, беру фотографию в руки, поднимая на него взгляд с немым вопросом.

Нахера такой потрясной девочке массаж с окончанием? Ты чего, блять, не можешь сам трахнуть свою жену как следует?

— Вы должны её расслабить и сделать всё, чтобы она… не отказалась от удовольствия. Но… только пальцы. Никаких других прикосновений, обмена жидкостями и прочего. Просто массаж. Интимный.

— Так она… не в курсе деталей услуги?

— Нет.

Интересное кино!

— Вы извините, но я — пас. Я врач, а не…

Кручу в руках её фотку.

— Нет, — повторяю категорически.

Кладу фотку на стол поверх денег.

— Жаль, — тут же теряет он ко мне интерес. — Мне сказали, что у Вас тут два массажиста. Где кабинет второго?

Мой глаз начинает дёргаться от мысли, что он подложит эту девочку под скабрезника Гарина.

— Второй работает с обеда.

Смотрит на свой ролекс.

— Я подожду.

Сгребает со стола пачку денег и фотку и не замечает, как она выскальзывает и летит на пол. Падает картинкой вниз. Меня передергивает от ощущения, что девушка испачкана. Но я не говорю ему о том, что фотка упала. Потому что мне хочется взглянуть на неё еще разок.

Мужчина разворачивается на выход. А у меня перед глазами до сих по его жена. И фантазия начинает развиваться не в ту сторону. В этот чистый розовый ротик почему‑то теперь втрамбовывается грязный язык Гарина. Ой, фу! Мерзость какая… Совсем ёбнулись мужики! Жён своих раздают.

Клиентка «не в курсе деталей услуги». Что делать‑то?!

— Подождите! — торможу его. — А… если она не позволит? Категорически!

— Не позволит — так не позволит. Ваша задача — попробовать это сделать.

— Окей, я согласен. Я попробую.

Деньги возвращаются на мой стол.

— Завтра.

Он выходит, я поднимаю фотку и падаю в кресло. Не отводя глаз от ее лица, отталкиваюсь кроссовками от пола, пуская кресло по кругу. И еще раз… И еще раз…

Я просто сделаю ей массаж. И всё. Хороший массаж всего тела. А потом она мне «не позволит».

Договорившись с совестью, прячу фотку в карман.

На плазме курс пилатеса.

Повторяя за инструктором, тяну связки паха, преодолевая болезненные ощущения.

Борис против того, чтобы я ходила в общую группу в спортивном центре. У него бзик на моей «культурной изоляции». Он очень серьёзно относится к нашему кругу общения. И боится, что слишком обывательские пошлые подружки могут испортить меня.

Это утомляет, но не слишком принципиально для меня, и я не спорю.

С ним вообще сложно спорить. Его невозможно переспорить. Как только у него заканчиваются доводы и аргументы, он прерывает разговор, уходя в свой долбанутый телефон. И никогда не возвращается к теме, ставя точку по умолчанию.

И я уже сама, как ребёнок, которому слишком многое запрещают, начала делать многие вещи тайком. Если он узнает, разнесёт меня за инфантилизм и «глупые протесты»! Но я очень надеюсь, что мои «косяки» не столь принципиальны, чтобы это вылилось во что‑то более серьёзное, чем выговор и стандартная неделя игнора. Он всё равно почти всё время меня игнорирует, отдавая предпочтение телефону. Главное, чтобы не прилетело Илюшке. Тот ещё не выработал иммунитет к игнору отца.

Вообще‑то, Борис — хороший отец. Внимательный, требовательный… «И любящий!» — хотелось бы добавить мне. Но что такое любовь мужчины, я так до сих пор и не разобралась. Мой отец был всегда занят для меня, Борис тоже всегда занят… Но оба они утверждают, что очень меня любят. А других мужчин в моей жизни не было. Видимо, их любовь выражается в заботе о семье. Каждый же выражает её по‑своему, так?

Я — «слишком примитивно». Борис — «зрело». «Любовь — это решение двух зрелых людей посвятить себя друг другу». И я посвящаю, как могу. И он посвящает, как может — он заботится о том, чтобы наша семья «повышала свой уровень».

Иногда, когда я смотрю в зеркало, мне хочется побиться своей красивой ухоженной головой о стену.

Ну а в целом всё прекрасно. У нас показательно успешная семья, высокопоставленные друзья и прекрасный сын. Наш доход растёт. «Время — деньги». Но, видимо, лично я стою не так уж и много. Потому что времени на меня нет… А рост дохода никак, совершенно никак не отражается на «уровне моей удовлетворённости». Но это всё, конечно, потому что я «глупая девочка» и не смотрю в будущее.

Но как же быть с настоящим?

Падаю на спину, разглядывая себя в зеркальный потолок. Для чего я так убиваюсь над фигурой, если секс у нас всегда в темноте и наскоро, чтобы Борис мог расслабиться и работать спокойно дальше? Аа… ну да. Идеальная форма жены — лицо и показатель респектабельности мужа.

Швыряю полотенце, лежащее в изголовье, в стену.

Я, честно сказать, хреновая жена. Мне кажется, я начинаю презирать своего горячо любимого когда‑то мужа. Во время его убедительных монологов в моей голове всё чаще высвечивается неоновыми буквами это ужасно позорное слово «развод». Но в наших семьях не разводятся. Ничто изнутри не должно затронуть репутацию семьи. Бунтарка из меня посредственная. Никогда я не решусь на развод.

Пытаюсь вспомнить, было ли у нас когда‑нибудь по‑другому? Было. Когда я, восемнадцатилетняя дурочка, боялась и слово сказать против, заглядывая ему в рот.

Такое себе «другое».

Слышу смех сына в соседней комнате. А это значит, происходит нечто, что наверняка расстроит отца. Весёлый смех — это первый признак.

— Катюш? — кричу я. — Вы точно учите французский?

— Точно!

Прошлая гувернантка была уволена месяц назад. За несоответствие «нашему уровню». К Екатерине он тоже отнёсся отрицательно. Но это была одна из моих редчайших побед.

Мой будильник на фитнесс‑браслете пиликает восемь часов.

Борис очень пунктуален. Быстро убираю в гостиной за собой, забегаю на пять минут в душ и иду в детскую. Илья, валяясь на коврике вместе с Катей, смотрит французские мультики.

— Кать! Да ты что?.. Убери телефон немедленно. У вас же урок французского. Если Борис увидит телефон… Никаких гаджетов!! Ты же знаешь!

— Виктория Алексеевна, ему шесть, учить язык по мультикам — это самое то!

— Мамочка… — складывает Илюшка умоляюще свои маленькие пальчики. — Пожалуйста! Я не скажу папе.

В окно вижу, как во двор заезжает гелик мужа.

— Быстренько!! За стол! — командую я нервно.

Илюшка сдружился с Катей, и я очень боюсь, что Борис уволит и её.

Быстро убираю с пола пару игрушек и бросаю им на стол пропись по французскому.

Дверь открывается…

— Привет! — выхожу его встречать.

— Да… да… конечно. Через сколько? — смотрит на часы, разговаривая по гарнитуре. — Обязательно перезвоню, — нажимает кнопку, скидывая вызов.

— Добрый вечер! — ещё раз пытаюсь я, но он поднимает вверх палец, прося подождать.

Вторая линия, как обычно.

— Андрей Семёнович? Это Борис, да… мхм… Ясно‑ясно…

И мне всё ясно! Ухожу в столовую накрывать ужин. Переодевшись, он сначала заглядывает в комнату сына, о чём‑то строго разговаривает с Катей, а потом заходит ко мне. Я разогреваю ему плов.

— У тебя был свободен весь день, Тори, и ты не можешь вовремя мне подать ужин? Чтобы я пришёл и сразу сел за стол? Ты же знаешь, что…

Мысленно выключаю звук, молча игнорируя этот выпад.

— Как прошёл твой день, дорогая? — переключается он, когда я наконец‑то сервирую ему ужин и сажусь напротив со стаканом йогурта.

— В раздумьях…

Ну давай, спроси меня, о чём я думала, и что меня беспокоит! Пожалуйста!

— Женщине думать нужно только над мыслью, полученной из приличного источника. Иначе она начинает думать глупости. Каков источник?

У меня очень красивый муж. У него очень интеллигентное породистое лицо, красивые зелёные глаза, умный пронзительный взгляд, прямой нос, идеально очерченные губы, белоснежные, отполированные у лучшего стоматолога зубы…

Но как же сложно его любить, ежедневно слушая, что выходит из этого рта. А когда‑то он казался мне самым умным из мужчин!

— Ты не спрашиваешь, как прошёл мой. Почему?

— Борь… — вздыхаю я уныло.

— Борис, — поправляет он с ноткой недовольства.

— Борис. Ты скучал по мне?

— Не понял вопрос. Ты же знаешь мой график и ритм.

«А я тоже не скучала», — вдруг осознаю я. Его возвращения домой приносят всё больше нервотрёпки и напряжения, чем радости.

— Дорогой, — отставляю я в сторону йогурт. — Меня надо спасти от разочарования. Прямо сейчас. Поцелуй меня.

— Я ем. Поцелую тебя, когда ляжем в кровать. У всего, Тори, должна быть уместность.

— Чтобы лечь в кровать, должен же быть повод, Борис! Этого нужно захотеть!

— Ты опять настроена скандалить? В таком случае мне жаль, что ты не оценила времени, которое я выделил на разговор с тобой. Можешь пойти и подумать об этом. Вот тебе подходящая мысль!

— Ну что ж! Пойду подумаю, — швыряю опять с чувством полотенце. — Эту мудрую мысль.

С гарнитурой в ухе Борис ходит по кабинету, просматривая документы и разговаривая по телефону. Замираю в дверях. Эту картину я уже несколько лет лицезрею каждый вечер.

— Какой ещё выходной? Исключи это слово из своего лексикона. До финала проекта все работаем в круглосуточном режиме. Ты знаешь, сколько стоит мой час? А час работы всей команды? Посчитай, во сколько нам обойдётся выходной. Необоснованные траты!

— Борис… — негромко зову я.

Бросив взгляд, игнорирует, продолжая разговаривать.

— На нас сделали ставки партнёры, о которых мы год назад и мечтать не могли. Если мы не оправдаем их ожиданий, это будет такой откат… Удар по репутации!

— Борис.

Поднимает ладонь, тормозя меня, потом указательный палец, прося подождать окончания разговора.

— Какая ещё семья? — раздражённо. — У всех семья. Расставь приоритеты правильно, иначе тебе не место в моей команде.

Ухожу на кухню. Там Илюшка облизывается на свежеиспечённый пирог. Свежая клубника под ещё не застывшим шоколадом пахнет так заманчиво, что сынок несколько раз сглатывает слюну, нетерпеливо ёрзая на стуле.

У меня немного талантов — угольная графика, языки и выдающиеся торты. Борис признаёт только языки. Иногда хвастается тем, что я художник, если приходится к слову. Но в искусстве он понимает мало и, боясь, что я не столь хороша, чтобы мной восхищались, никогда никому не показывает моих работ. А вот кулинарию не признаёт. К сладкому он совершенно равнодушен.

— Мамочка… сколько ждать ещё?

— Не будем ждать, — хмурюсь я.

— Папа не хочет?

— Папа занят.

— Хорошо! — ляпает удовлетворённо Илюшка, погружая палец в шоколадную массу.

— Пирожок, не говори так. Папа расстроится.

— Я не люблю папу… — заговорщицки шепчет мне сын.

— Почему? — сглатываю я.

На самом деле я знаю — почему. Папа для него символ лишения радостей и удовольствий. И ещё символ принуждения к тому, что он терпеть не может. Например, этот долбанутый хоккей. Куда он упорно таскает его уже год каждую субботу. Борис упёрто настаивает, что его сын обязательно должен иметь спортивные достижения. И так как сыновья его партнёров преуспели именно в хоккее, он расчётливо использует сына как «неформальную точку сближения». А у меня едва выдерживают нервы и терпение переживать эти ужасные субботы. Три часа каждую субботу Борис посвящает сыну. Но к большому горю Илюшки эти три часа — тренировка по хоккею.

Я, конечно, согласна, что мальчик должен заниматься спортом, но… теперь я тоже люто ненавижу хоккей.

Поэтому ответ на вопрос «почему» очевиден. Но Илюшка ещё слишком мал, чтобы проанализировать, и просто пожимает плечами, доверчиво глядя на меня.

— Не говори так больше, ладно? Папа старается…

Но мой «пирожок» уже не слушает, наяривая с наслаждением торт!

— Тори! — недовольно.

Оборачиваюсь.

— Заканчивайте с тортами. У ребёнка спортивная диета. Это очень безответственно. Илья! Умываться и спать!

Илюшка расстроенно выходит из‑за стола, успевая запихать в рот кусок торта побольше. Борис с недовольством смотрит на это.

— Ты опять не следишь за его режимом. Уже десять часов, а он не спит. Я же столько раз объяснял тебе, почему это так важно. Неужели сложно услышать меня? Зачем ты это делаешь?

— Что именно делаю? Счастливым нашего сына?

— Глупости! Ты делаешь его неудачником в будущем ради сомнительного удовольствия в настоящем. Это ограниченность!

— Значит, я — ограниченная женщина.

Накрываю торт стеклянной выпуклой крышкой.

— Такие заявления — попытка снять с себя ответственность, Тори. Не ожидал!

Боже мой… Да оставь ты меня в покое!

Ухожу из кухни в спальню. Но он следует за мной, продолжая мне выговаривать. Я, как тупая кукла, смотрю ему в глаза, намеренно включив мозг, и не понимаю ни одного сказанного слова. Дождавшись маленькой паузы, вставляю:

— Давай ложиться спать. Я устала.

— Иди в душ. Я приду через час. У меня ещё конференция.

Разглядываю себя в зеркало в ванной, крутясь перед ним. Сжимаю руками пышную, совершенно не пострадавшую от кормления грудь. Веду ладонями по тонкой талии, размазывая лавандовое масло. Лобок… бёдра… голени.

Эх… Никому не важна вся эта красота и нежность моей кожи! И мне так тоскливо и обидно, словно я монашка, которой не светит познать свою женскую природу.

Но я же не монашка… И сегодня пятница. А по вторникам и пятницам у нас секс.

А может, я хочу по понедельникам!!!

С остервенением сушу волосы полотенцем. Борис не выносит, когда вода с волос капает на него или простыню.

На самом деле никак не хочу — ни по понедельникам, ни по пятницам! Потому что с нашим сексом что‑то явно не так. По ночам мне снится совсем другой секс — тягучий, горячий! И к утру я как растерзанное, но не съеденное пирожное. Вся мокрая и замученная — был у нас с ним этот чёртов секс или нет. Но с утра его уже нет в нашей кровати. И пироженое всегда остается нетронутым. Он встает в пять тридцать. А вот вечером я суха, как Сахара, и его движения внутри только раздражают!

Ложусь в кровать, скучая, открываю какой‑то взрослый роман и попадаю на сцену секса.

Господи… Всё у них фейерверки взрываются! Где они их только берут эти фейерверки?..

Борис заходит в спальню после душа, аккуратно развешивает на плечиках свой халат, с недовольством косясь на моё полотенце, брошенное комом.

Спускаясь взглядом по его красивому телу, перевожу глаза на расслабленный член. И совершенно не понимаю, за какие подвиги этим штукам поют такие оды. Самое впечатляющее, что мне прилетело — сын.

— Ты не забыла выпить противозачаточные?

— Это прелюдия? — недовольно хмурюсь я.

— Это забота, Тори. Мы же планируем второго только через три года.

— Ты планируешь.

— Но это же разумно. Илья освоится в гимназии, и у тебя будет время заниматься вторым ребёнком.

Приближаясь ко мне, он сжимает свой член, помогая ему прийти в боевое состояние.

— А мы можем во время секса не говорить о детях? — зажмуриваюсь я, пытаясь отыскать в себе хотя бы намёк на возбуждение.

— Устал сегодня, — разминает спину. — Давай ты сверху.

Ложится рядом на спину. Сажусь верхом. Кладёт руки мне на бедра.

— Где мои поцелуи? — наклоняюсь я.

Перехватив за затылок, коротко целует пару раз, лениво проходясь языком по моей губе. Чувствую, как его член становится твёрже.

Точка кипения во мне очень близко.

Глажу свою грудь, не торопясь, впускать его член внутрь.

— Почему ты никогда не трогаешь меня?

— Я трогаю…

Обводит пальцами мой сосок. Дёргаюсь от слишком резкого ощущения.

— Моё тело состоит не только из сосков, губ и вагины. Всё остальное тебе неинтересно?

— Тори… Я ласкаю то, что более чувствительно.

— Экономишь время? — разъярившись, я откидываю назад копну своих волос. Кончики задевают его лицо.

— Осторожней! — раздражается он. — В глаз попала.

Возмущённо молчу.

— Тори… — оттаивает он немного. — Давай… — гладит моё бедро. — Мне ещё японские биржи изучать.

— Возможно, если бы ты не экономил время на ласки, я бы кончала.

— Дорогая, мы обсуждали это. Значение женского оргазма очень преувеличено. Почитай сама медицинские источники. Это всего лишь… судорога. Не больше. Для женского организма это не так важно, как для мужского. А я даю тебе гораздо более значительные вещи, чем оргазм.

— А я хочу свою судорогу! — срывает меня от этой логики.

— Поласкай себя… Большинство женщин делают так. Редкие получают оргазм непосредственно от коитуса.

Беспомощно закрываю глаза. Я не могу это слушать!!!

— Судорога? Поласкать себя? — передёргивает меня. — Хорошо…

Приподнимаю бёдра и, несколько раз пройдясь по его члену вверх‑вниз, направляю внутрь себя. Закрыв глаза, двигаюсь, пытаясь получить от этого хоть какое‑то удовольствие. Но кроме раздражающего трения абсолютно ничего не чувствую. Через несколько минут ощущаю, как Борис, удерживая за бёдра, начинает снизу врываться в меня сам. И как только доходит до пика, зажмуриваясь и тяжело дыша… я просто встаю с него и с нашего супружеского ложа.

Он ошеломлённо смотрит на меня.

— Дорогая?..

— А теперь поласкай себя сам и получи свою СУДОРОГУ! — рявкаю я, вытирая брызнувшие из глаз слёзы.

— Тори…

— Не подходи ко мне!

Путаясь, натягиваю длинную футболку и сбегаю спать в кровать к сыну.

Не могу больше… Не могу!!!

По дороге домой торможу у ближайшего супермаркета и покупаю себе огромного свежего тунца. Упакованный в прозрачную плёнку хвост торчит из пакета. На стоянке женщина с пятилетней девочкой складывает пакеты из тележки в багажник машины.

— Мама! — пугливо хватается девочка за руку матери, глядя на меня.

Растерянно замираю.

— О, не обращайте внимания, — миролюбиво улыбается мне женщина. — Мила панически боится акул.

— Ну этой можешь точно не бояться, — подмигиваю я, улыбаясь девочке. — Сегодня я её съем.

— А других? — с любопытством выглядывает она из‑за бедра матери.

— Других сегодня не осилю, — развожу руками. — Но за неделю постараюсь справиться. Ни одной акулы в нашем городе не избежать моих зубов.

Щёлкаю несколько раз зубами. Мила смеётся.

— Ты — супермэн?

— О, да! — убираю в багажник пакет с продуктами. — Поедатель акул. И нас целая банда!

— Мила, в машину, — командует ей мать.

Девочка машет мне рукой из окна. Машу ей в ответ. Дети клёвые! С ними просто. А взрослых я люблю через раз. А то и через три.

Паркуюсь возле дома, в последнее мгновение замечая припаркованную чуть поодаль тачку Альбины. Выхожу, забрав пакет.

— Привет, Стёпочка… — виноватым голосом.

— Здравствуй, — поворачиваюсь я.

Глаза спрятаны за дымчатыми стёклами очков. Но я помню, у неё очень красивые глаза. Светло‑зелёные, прозрачные как море, радужка обведена тёмной каймой, делающей глаза очень выразительными. Когда‑то я запал на эти глаза. А теперь она их прячет. Но и со спрятанными глазами Альбина очень красивая женщина. Но… не моя.

— Не отвечаешь на звонки.

— Не отвечаю.

— Почему?

— Не хочу.

— Ну что ты как мальчишка обиделся?

— Нет. Это ты всё время хочешь увидеть во мне мальчишку. А я не обиделся, Альбина. Я, как взрослый адекватный мужчина, разочаровался. Но твой выбор принял.

— Стеф, — взлетает её рука в попытке погладить мою скулу.

Выразительно отстраняюсь, вопросительно дёргая бровью.

— Пригласи меня домой, поговорим.

— Не хочу.

— А говоришь — не обиделся, выбор принял…

— Окей, я поясню. Скажи мне, Аля, много ты знаешь мужчин, которые, ни разу не трахнувшись с женщиной, сделают ей предложение?

— Не поняла… — сглатывает она.

— Да всё ты поняла. Я вот не знаю ни одного. Даже молодого идиота, а уж сорокапятилетнего — тем более. Нет, ну я могу там ещё понять — невеста‑девственница и любовь невъебённая. Но это же не ваш случай, правда?

— Стеф! На что ты намекаешь?

— Да я прямо говорю. Трахалась ты с ним параллельно со мной. И мне противно. Всё, что между нами было, мне теперь противно. И ты мне противна.

Её смуглая кожа, которая, как мне казалось, не краснеет никогда, густо покрывается румянцем.

— Теперь понятна моя дистанция?

— Степан, — поджимает она губы. — Я поняла. Ты остынешь, мы поговорим. Но… ты же пациентов бросил. Так нельзя.

— Тяжёлых и особенных у нас не было.

— Из Москвы к нам в отделение девочка твоя с дисплазией вернулась.

— Дай её родителям мой телефон. Всё?

В горле горит от неприязни к происходящему. А ещё — к себе. Потому что я‑то, наивный идиот, проживал всё, что было между нами, искренне. И меня морально тошнит теперь от любого воспоминания или всплывающего эха своих чувств. Благо это не зашло так далеко, чтобы я совсем пропал в ней. И мои коротящие контакты удалось быстро разъединить. Но стягивает это всё просто пиздец!

Хотя… я рад, что выговорился. Словно выплюнул всю эту горечь. Бабы — они иногда самовыгодные суки. Надо просто смириться.

Иду к подъезду, чувствуя на спине её взгляд. Несколько раз с чувством посылаю её про себя. Пусть наслаждается теперь своим выбором и клиникой. А я лучше подрочу, блять, в одиночестве, чем пущу её ещё раз в свою постель.

Поднимаюсь на площадку. Сосед открывает дверь и выносит за шкирку моего рыжего кота. Вопли второго слышу из‑за закрытой двери.

— Слушай, Стеф, — сердито. — Эта наглая морда…

— Это — Зидан, — аккуратно забираю за шкирку своего бандита.

— … погрыз у меня на балконе всю рыбу.

Сосед — рыбак и часто вялит рыбу на балконе.

— Лёх, ну… кошак же, инстинкты. Извини. Хочешь, я тебе тунцом отдам?

Опускает взгляд на мой пакет.

— Здоровый…

— Давай я его приготовлю, а ты бери пивко и ко мне — футбол смотреть. Россия‑Бельгия.

— А… — воодушевляется сосед. — Да не вопрос! Ща сгоняю…

Зидан недовольно перебирает лапами в воздухе, требуя его отпустить. Ставлю пакет на пол. Открываю замок. Бросаю этого рыжего гада на пол. Чёрно‑белый Бэкхем настороженно обнюхивает Зидана. От того несёт рыбой.

— Ну вы чо, пацаны? — с претензией смотрю на котов. — Хорош по чужим балконам шариться!

Котяры, мурлыкая, трутся об мои ноги. Кто‑то в снег зимой выкинул около подъезда ещё котятами. Вот пришлось забрать. Пристроить так и не удалось. Так и живём.

— Жрать хотите? Ладно… пойдёмте, морды наглые.

Пинаю их мячик с колокольчиком. Оба летят наперегонки, отбирают его друг у друга лапами. Футболисты, блин…

Длинное узкое платье, подаренное Борисом, сжимает бёдра так, что мне тяжело двигаться. Я семеню, как гейша на окобо!

Господи, скорей бы закончилось это мероприятие. Нет ничего хуже дней рождения детей партнёров Бориса. Новые туфли и туго собранные наверх волосы тоже не поднимают настроения. Но в этой среде принято улыбаться. И я улыбаюсь на автомате, равнодушно глядя в окно на капли дождя.

— Виктория…

Поворачиваюсь с дежурной улыбкой. Хозяйка дома Лика подхватывает меня под локоть.

— Пойдём, подали шампанское и устриц. Мы специально заказывали их с ближайшего рейса, чтобы были живые и свежие. На дне рождения у Даниэля Алле пришлось распорядиться их запечь. Их привезли замороженными! Уж лучше бы совсем не подавала… Разве можно на таком экономить? А эти ты обязательно должна попробовать.

— Лика, я равнодушна к устрицам.

Вернее, терпеть их не могу, и меня тошнит от мысли, что я должна есть ещё живого моллюска.

— Тори… — осудительно. — Никогда и никому не говори, что ты равнодушна к устрицам! Это моветон…

Протягивает мне бокал шампанского. Спасаясь от дегустации устриц, беру во вторую руку канапешку с сыром и оливками.

Мужчины курят сигары на огромной веранде. Изредка доносится их сдержанный смех.

Та самая Алла, жена ещё одного партнёра, худощавая брюнетка с тёмно‑бордовым маникюром, выскрёбывает в свой малиновый рот несчастную устрицу. Когда она глотает, я на мгновение чувствую себя этой устрицей. Меня передёргивает.

Ещё одна из женщин, совсем ещё молоденькая Дарья, стоящая чуть поодаль, запивает таблетку бокалом шампанского.

— Полгода уже не может забеременеть, — едва слышно бормочет мне Лика, во все тридцать два улыбаясь Дарье. — Думаю, если до зимы не сможет, Погодин решится на развод. Ему сорок… Уже неприлично без наследников. Подумают, что бесплодный он!

— Господи, да ей всего девятнадцать. Ей нужно просто набрать нормальный вес. С ума они сошли, что ли, какой развод?

— Я тебя умоляю, Тори, — закатывает глаза Лика. — Погодин обожает худобу. Если она наберёт нормальный вес, развод случится уже завтра! Думаю, Дарья забыла, когда нормально ела последний раз. Ест только зелень… ты заметила?

«Больные люди…» — вздыхаю я. Но я тоже часть их. И мне стыдно быть этой частью.

— Дашенька, что ты пьёшь? — ласково и лицемерно щебечет Лика.

— Мой психоаналитик прописал мне антидепрессанты… Я так устала от всего…

Мне хочется дать Даше подзатыльник, чтобы пришла в себя, смыла косметику, выплюнула антидепрессант, шампанское и просто поела. Поджав губы, я отворачиваюсь.

— Тори! — тут же ловит меня алая Алла. — Ты не собираешься этой осенью в Египет вместе с Борисом?

— Что мне там делать? Он будет круглосуточно на своих семинарах. А Илюшка не переносит самолёты…

— Найми няню, как я. Я полечу с мужем, отлично проведём с тобой время!

Её Даниэлю два с половиной. Как можно в два с половиной бросить ребёнка няне, чтобы хорошо провести время?

— Вряд ли у меня получится, — вежливо улыбаюсь я.

— Даша, ты такая худая! — с наигранным восхищением вздыхает Лика. — Просто модель!

Модель скелета? Да у неё скоро колени назад выгнутся. Как можно подпитывать её нездоровые диеты восхищением? Но здесь принято в лицо хвалить любую дичь, а осуждать и высмеивать шёпотом и за спиной.

Спасите меня кто‑нибудь! Мне кажется, я тоже сейчас начну выделять яд и всех залью с дежурной улыбкой. Они заразные!!

Разворачиваюсь, чтобы сбежать в детскую. Но Илья уже идёт навстречу мне с шариковым ружьём наперевес.

— Мам…

С ледяным взглядом Лика натянуто улыбается.

— Что‑то наше жертвоприношение сегодня не слишком старается… Всё время бегают.

«Жертвоприношение» — это детские аниматоры. Здесь принято называть это так. Взрослые не переносят, когда дети мешают им хорошо проводить время. И детям делают человеческое жертвоприношение в виде аниматоров. Терзайте, только не мешайте!

Присаживаюсь перед сыном, чтобы спрятать его от взгляда Лики. Платье натягивается… и я чувствую, как немного лопается разрез. Боже…

— Мам, я хочу домой.

— Потерпи, детка, ладно? Поедем через час.

— Я туда не пойду.

— Почему?

— Там… один мальчик написал в шарики. Фу… А девочки говорят на Мальвину… — мнётся он и, решившись, наклоняется и шепчет мне на ухо: — «Шлюха…»

— О, Господи! — в этой аристократичной вакханалии остаётся только молиться. — Побудь со мной.

Беру его за руку, усаживая на кресло. Женщины недовольно поглядывают на меня. Мужчины возвращаются с веранды. Я присаживаюсь на подлокотник кресла, пряча свой надорванный разрез.

— Тори… ах… — с восторгом наклоняется к моей груди Алла. — Борис — щедрый мужчина! Это же бриллиант?

Машинально прикрываю подаренный на наш юбилей кулон, сжимая его в пальцах.

— Да, — киваю я.

— Шикарный «Ашер»! Сколько карат? Какой чистоты?

— Да я… не помню, если честно, — пожимаю плечами с улыбкой.

— Ой, лукавишь, — машет она мне своим длинным наманикюренным пальчиком, — кто же такое забудет? Я, скорее, имя мужа забуду! — смеётся она, жадно поглядывая на камень.

Разворачивается к подошедшему ближе Борису.

— Борис… — разводит руками. — Сразу видно — твои дела пошли в гору. Украшения жены выросли на пару карат!

Борис признательно улыбается ей… А он очень редко улыбается. Я уже и забыла, как он улыбается мне или Илюшке. И мне становится тошно. Не от ревности, нет. А вообще…

Илюшка, скучая, поднимает своё большое шариковое ружьё и, играясь, целится в шоколадный фонтан.

— Бах… бах…

— Илюшка… не надо… — тихо прошу его.

— Мамочка… я хочу домой…

— Потерпи ещё немного.

Впереди у нас ещё одно нездоровое мероприятие!

— Аукцион! — словно услышав мои мысли, радостно объявляет Лика, хлопая в ладоши. — Наша Владочка нарисовала для гостей три картины. Внимание! — игриво разворачивается она, указывая на детскую мазню на настоящих холстах и в дорогущих рамках. — Вот наши лоты: «Закат над Тегал Ванги»…

Красное пятно масляной краски над синей полосой.

— … «Букет магнолий»…

Много розово‑белых пятен над зелёным шаром.

— … «Вечер у камина»…

Непередаваемая живописная смесь коричневого и красного!

— Среди нас есть профессиональный художник! Тори, милая, дай нам скорее рецензию!

— Это… — подыскиваю я слова. — Очень мило!

— Мне кажется, Владочка будет очень талантлива в экспрессионизме!

— Безусловно, — киваю я.

— Итак, разыгрываем первый лот. «Закат над Тегал Ванги». Стартовая цена — сто евро!

Уж лучше бы откровенно поставили кубышку и попросили собрать в неё денег. Но, к сожалению, ритуал проводится не ради денег, а ради того, чтобы потом хвастать, что картина отпрыска, нарисованная им в семь лет, была продана за несколько тысяч евро. Такая вот дичь…

— Двести! — взмахивает рукой Борис, открывая аукцион.

Другие мужчины поднимают ставки.

— Восемьсот… — снова поднимает Борис.

Отворачиваюсь, гляжу на Илюшку и про себя обещаю ему, что никогда больше не буду справлять его день рождения в кругу партнёров его отца. Любой кровью! Даже если мне придётся годами не разговаривать с Борисом. Не хочу, чтобы он смотрел на это всё.

Илья поднимает опять ствол ружья и…

— Илья! — тихо и сердито рявкает на него стоящий рядом отец.

Сын пугается, и его пальчики резко сокращаются, нажимая на курок. В ужасе смотрю, как огромный шар быстро летит в шоколадный фонтан!

Шлёп!!! Все лоты и платье Лики залито жидким шоколадом…

Все шокированно поворачиваются к нам!

Мамочка…

Мы с Илюшкой сидим в машине на заднем, он испуганно прячется под моей рукой, уткнувшись носом в грудь. Успокаивающе глажу…

Меня трясёт от предстоящего разноса, но я пытаюсь отыскать в себе броню, чтобы прикрыть хотя бы сына. Что он сделал страшного, в конце концов? Он просто… ребёнок!

Но мне давно кажется, что Борис никогда не был ребёнком сам, настолько ему чужды спонтанность и непосредственность.

— Папа будет ругать… — бормочет Илюшка.

Извинившись сто тысяч раз, взмокший Борис наконец‑то садится в машину.

Тишина звенит.

Мы едем в этой тишине, как в кислоте. Я не смею её нарушить и просто обнимаю сына посильнее, чтобы перекрыть ему эту «кислоту».

Так же молча мы идём в дом.

Из сына будто вытекла вся энергия, он вялый, щёки горят. Беру его на руки.

— Поставь немедленно. Не поднимай тяжести.

Мне хочется сказать, что это не тяжесть, а мой испуганный ребёнок! Но ссориться при сыне не хочу.

Илюшка вжимается в меня крепче. Отрицательно кручу головой.

Концентрация кислоты нарастает.

— Мамочка… животик болит…

Усаживаю его на пуфик в коридоре, разуваю. У него бывает, если перенервничает.

— Я сделаю тебе чай с мятой и молоком.

— Перестань подпитывать его симуляции, Тори. Он просто пытается избежать наказания!

— Наказание для вас должно быть одинаковое. Вы в равной мере поучаствовали в трагедии. Ты его напугал!

— Не говори чушь! Илья, быстро в свою комнату.

У меня всё горит внутри от этой кислоты предстоящего наказания, порицания, отторжения. И мне страшно представить, что чувствует мой ребёнок.

Пока делаю чай, ощущаю солнечным сплетением, в котором поселилась тяжесть, что там что‑то происходит. Быстро выплёскиваю чай в алюминиевую чашку, чтобы немного остудить, выливаю снова в кружку и спешу в детскую.

Илья беззащитно стоит посреди комнаты, теребя в руках своего уже старенького тряпочного кота, словно пытаясь прикрыться им. Я шила этого кота сама, когда была беременна. До сих пор без него не засыпает.

Борис нависает над ним.

По щекам сына текут слёзы.

— Не ожидал, что мой сын станет моим позором.

— Я не хотел… — не поднимая глаз, рвано вздыхает Илюшка. — Прости, папочка.

— Мне жаль говорить это, но ты меня разочаровал. И, конечно, ты будешь наказан. Ты должен быть более ответственным и серьёзным. Думаю, лишить тебя сладкого и игрушек на неделю будет полезно… для осознания правил поведения в приличном обществе.

— Это нечестно… — рыдает сын. — Все вели себя плохо. Их никто не ругал. А я нечаянно.

— Мне плевать на «всех»! Мой сын должен вести себя достойно! Дай сюда эту тряпку, — требует он кота.

— Это Сплюшка… — делает шаг назад сын. — Его нельзя. В нём хорошие сны.

— Это не тебе решать. Дай сюда!

Выдёргивает из рук.

Сын взрывается слезами.

— Веди себя как мужчина, не смей рыдать из‑за пустяков!

— Отдай! — тянет руки Илья.

С грохотом ставлю кружку на стол. Меня трясёт. Но у нас в семье не принято противоречить друг другу при ребёнке. «Родители должны выступать единым фронтом». Впрочем, это правило работает только в одну сторону. Не смею противоречить только лишь я. А Борис постоянно позволяет себе любые поправки в мои решения и правила.

— Борис… — выразительно одёргиваю его. — Отдай ему Сплюшку.

— Выйди, Тори. Это мой сын. И я не позволю ему вырасти никчёмным клоуном.

— Это и мой сын! И я не позволю делать из него невротика. Отдай игрушку!

Борис рассерженно разворачивается. Пусть лучше направит свою кислоту на меня. Я переживу!

— Выйди! — рявкает он.

— Не надо мамочку… ругать! — обнимает меня за бедро рыдающий сын.

Отодрав его от меня, Борис подхватывает меня за локоть и молча вытаскивает за дверь детской.

— Не мешай нам разговаривать.

Дверь перед моим носом захлопывается.

У меня все трясётся внутри. Должен же быть способ остановить это всё?? Но я совершенно не умею скандалить и конфликтовать! Я очень болею после этого.

Растерянно оглядываюсь, слыша рыдания сына и то, как тихо продолжает выговаривать ему Борис. Но не кидаться же на мужа при ребёнке. Меня перекрывает от возмущения и беспомощности. И я сама начинаю плакать. Мне тоже хочется сказать, как Илюшка: «Нечестно!» Я была морально готова на игнор. Но не на это!

И, не найдя ничего лучше, чтобы отвлечь его от ребёнка, снимаю с крючка в прихожей большую стальную ложку для обуви. И, размахнувшись как клюшкой от гольфа, бью в наше огромное зеркало. Грохот, звон… Я зажмуриваюсь. Быстро вешаю её на место, стоя в груде осколков.

Борис выходит из комнаты, обескураженно оглядывает коридор.

— Как это произошло?

— Не знаю… — тяжело дышу я. — Оно просто лопнуло.

— Ты ранена?

— Не знаю…

— Мамочка… — выглядывает Илья.

— Всё хорошо, пирожок, зеркало разбилось. Попей чай и ложись.

— Тебе не больно? — волнуясь.

— Нет! — немного натянуто улыбаюсь я.

— Не двигайся, я помогу сейчас! — отмирает Борис.

Бросив в угол Сплюшку, уходит за щёткой и совком. Выразительно киваю сыну на игрушку. Подхватывает с пола и убегает в детскую.

Борис аккуратно сметает осколки. Протирает пуфик, усаживает меня, внимательно разглядывает ступни.

— Не надо вмешиваться в наши разговоры, Тори. Я его не бил, не орал на него, не унижал, не запугивал. Это нормальный воспитательный процесс. Кто ещё объяснит ему, как правильно вести себя в обществе?

— Ты наказал его!

— И это тоже нормально.

— За что, Борь?

— Борис… — поправляет он. — Мне очень жаль, что ты не понимаешь, «за что». Он опозорил нас.

— Случайным выстрелом игрушки?

— Какая разница, чем? Он должен уже понимать, как вести себя при взрослых. Всё… Ты цела. Иди в душ и поторопись, сегодня вторник. А у меня ещё тренинг в одиннадцать.

Вода льётся сверху, я просто стою, позволяя ей смывать с себя сегодняшнюю катастрофу. Тоска и возмущение во мне нарастают с новой силой. Чёртов вторник…

Откладываю лосьон в сторону. Всё равно никто ко мне не прикасается… От обиды кусаю губы. Волосы оборачиваю полотенцем, надеваю пеньюар. Захожу в комнату и останавливаюсь перед кроватью.

— Ты готова? Я в душ, сейчас приду.

«Нет, я не готова!» — хочется проорать ему вслед. Так и стою возле нашей огромной кровати, когда он возвращается.

— Давай только без истерик сегодня, мне необходимо снять стресс. Тем более что мы пропустили пятницу. Ложись.

Не глядя на меня, листает что‑то в телефоне.

— А если я не хочу?

— Достань смазку, — не отрываясь от телефона.

Что‑то во мне лопается в очередной раз.

— Нет. Я отменяю вторники и пятницы.

— Ты хочешь изменить график?

— Я хочу его отменить.

— И как ты себе это представляешь? — скептически и раздражённо ведёт бровью, отрываясь от экрана.

— Если ты делаешь так, что я хочу тебя, секс будет. Если не делаешь — не будет.

— Это утопия. Секс не зря называют супружескими обязанностями. Не догадываешься, почему?

— Не у всех так!!! — взрывает меня.

— Но у нас с тобой так.

От этой логики я безнадёжно закрываю глаза и начинаю плакать.

— Тори, — обнимает он меня за плечи. — Дорогая… Ты выдумала то, чего не существует. И страдаешь теперь от отсутствия этого. И заставляешь страдать меня! Столько лет у нас было всё хорошо…

— Плохо! Женского оргазма не существует?!

— Существует… Но он не стоит того, чтобы рушить всё, что есть между нами.

— Но ты же можешь просто попробовать сделать мне приятно.

— Если ты так чувствуешь… коитус… то здесь ничего нельзя поделать, Тори. Это либо нравится, либо нет. А создавать культ из естественной потребности я не готов. Но это потребность, и её надо справлять. И как жена ты…

— Проблема во мне?! — в шоке смотрю на него.

— Нет, возможно, не только. Но я таков, каков есть. И другим не буду. А терять всё, что я даю тебе… Поверь, это двухсекундное удовольствие не стоит того, чтобы это всё потерять!

— Откуда мне знать?! — рявкаю я зло.

— Хм… действительно. Я подумаю об этом.

— Подумай!

Подхватываю свою подушку и отправляюсь спать к сыну.

— То‑ри! — гневно.

— Я сказала — НЕТ.

Губы — как спелые ягоды виктории… Веду пальцем по нижней. Сминается, оголяя ровный ряд жемчужных зубов. Задыхаясь от возбуждения, прикусываю сочную «ягодку», лаская пленённую мякоть языком. Не прокусить бы! Тело наливается тестостероном. Пальцы рефлекторно сжимают одеяло. Меня тянет и крутит от возбуждения. Пытаюсь углубить поцелуй, но перестаю чувствовать эти сладкие губы. Только слышу, как она мурлыкает… урчит… и втыкается мокрым носом мне в ухо…

— А‑а‑ай… Зидан, зараза! — отталкиваю рыжую морду. — Такой сон обломал!

Переворачиваюсь на живот, практически вспарывая стояком диван. Страдальчески мычу в подушку. Ну не решает проблему просто подрочить! Нужен запах, упругость тела, гормоны‑феромоны… чтобы эта ненасытная скотина немного расслабилась.

Это всё эта мадам с фотографии… Нечего было облизываться на неё перед сном!

Дотягиваюсь до полки и снова разглядываю фото. Провожу пальцем по её лицу ещё раз. В сотый уже раз. Скоро фотку сотру.

Ладно тебе, Стеф, что ты, баб красивых не трахал?

Она не баба…

Но сегодня ж ты её трахнешь?

Чёрт… Нет! Ты же мне не позволишь, правда, красивая девочка?

Дотягиваюсь до телефона. Там адрес и время в сообщении мессенджера.

Ильницкий Борис.

Ой, не понять мне тебя, мужик!

Может, он какой болезный?.. Непохоже. Да и пальцами, как заказано, он её и сам трахнуть может. Все на месте.

Телефон на тумбочке дрожит и начинает ползти по поверхности от вибрации будильника.

Бекхэм со своим обычным аристократичным выражением морды с любопытством подталкивает его лапой к краю.

— Эй! — дёргаюсь я, успевая перехватить и спасти от падения. — Вредители! Бесите меня с утра…

Включаю звук. Три пропущенных от Альбины.

Вот прямо все бесите. Нахрена ты звонишь?

Гадливое ощущение предательства возвращается. А мне казалось, я только его выплюнул.

Но в руке у меня «таблетка», которая эффективно отвлекает.

А глаза‑то какие у неё. И взгляд… И глубокий, и одновременно наивный.

«Чистая девочка»…

Верю.

«Таблетка» помогает от Альбины, но обостряет эрекцию. Идеальных лекарств не бывает! Везде побочка…

Коты, обгоняя друг друга, летят вперёд меня, пытаясь заманить в кухню. Но я сворачиваю в душ. По‑любому я более голодный!

Упираясь рукой в стену душевой кабины, включаю музыку и тропический дождь. Зубная паста, слетев под водой со щётки, плюхается мне на головку, обжигая слизистую ментолом.

— Оу, фак!..

Смываю пальцами с подрагивающей от возбуждения головки пасту, но она только размазывается сильнее. Глаза закрываются от остроты ощущений. И только собираюсь расслабиться, поизвращавшись в своих фантазиях с новой пациенткой, как телефон снова начинает звонить.

Выглядываю из душевой. Пододвигаю ближе телефон, лежащий на стиральной машинке.

Пропущенный от Синицина и смска: «Стеф, подъедь пораньше, здесь пациент с острой болью».

АААА!!! Ну пиздец тебе сегодня, моя «виктория», сорвусь и загрызу! И член в тебя засуну! Да!

Ррррр…

Быстро покормив свою банду вчерашним тунцом, натягиваю на сырое тело одежду. Пинаю снова их мячик подальше, чтобы не щемили любопытные морды в дверной проём и, пока кубарем летят за ним, выхожу.

И тут новый сюрприз незадавшегося утра! Нос к носу с моей тачкой машина Тихорецкого и он собственной персоной.

Я был у него в интернатуре. Бездарный врач, но хороший менеджер. Чаще всего так и бывает, да.

Иду к своей машине, меня окутывает адреналином. Как самцу, мне хочется втащить ему. Все знали, что мы с Альбиной любовники. И он знал — не идиот же. И не обломался залезть в мою постель.

Но, блять… Имеет право, если женщина не против. Все вопросы к ней, не к нему. И всё‑таки кулаки мои сжимаются и зудят.

Узкоплечий, немного оплывший, с большими залысинами. Приторно пахнущий каким‑то сладковатым унисексом. Кривит свой капризный рот.

Не сработались мы с ним сразу. Но по работе Альбина всегда стояла между нами, помогая мне избегать прямых контактов.

— Утро доброе… Державин.

Он смотрит на меня с холодным презрением и ревностью. Пытаясь спрятать это за напускным равнодушием и деловитостью.

— Доброе, — так же прохладно отвечаю я. — Чем обязан?

— У меня к тебе предложение.

— Не много ли предложений, Валерий Петрович, на наше отделение? — срывает мне тормоза.

Его ноздри агрессивно вздрагивают.

— Я хочу предложить тебе стажировку в Китае. На год. По гранту.

— Хм…

Как щедро. Из двадцати претендентов выбрать того, кто в неоплачиваемом отпуске и трахал твою будущую жену?

— А что взамен?

— Ты останешься там. Года на три‑четыре.

И получу волчий билет на практику в России во все приличные клиники за нарушение контракта по гранту? Круто!

Я зло ухмыляюсь.

— Неинтересно. Предложи следующему…

«…её любовнику» проглатываю я, но он читает по взгляду.

— Слушай сюда, Державин… — слетает с него маска невозмутимости.

Хватает меня своей клешнёй за футболку. Мой кулак машинально сжимается. Отталкиваю его в плечо.

— Я тебя, сучонка, по статье уволю, если ты по‑хорошему не понимаешь! Я же всё знаю про вас…

— Что ж ты такой нервный, Тихорецкий? Вроде от меня к тебе она ушла, не наоборот. Да и ты в нашу постель залез, не я в вашу. Или всё‑таки не идиот и понимаешь, «что, как и почему»?

Пространство между нами взрывается животными инстинктами. Совершенно неожиданно славливаю подачу в скулу, и рефлекторно и слепо вколачиваю кулак ему в лицо в ответ. Делаю пару шагов назад, чтобы остыть и остановить эту бессмысленную и глупую сцепку.

— Нахуй она мне теперь не нужна. Можешь землю рогами не копать, Тихорецкий.

— Ты же мне нос сломал, кретин!

— До свадьбы заживёт! — хмыкаю я цинично.

— У меня же конференция!

— А нехуй кидаться рогами на грейдер.

— Рога‑то у тебя, Державин, — мстительно.

— По всем канонам должны быть. Но что‑то пошло не так, да? Иначе бы ты не суетился.

Смотрю на часы. Чёрт! Пациент же.

Оборвав этот разговор, сажусь в тачку. Выезжаю на дорогу, набирая Альбину.

— Стеф… доброе утро. Спасибо, что перезвонил.

— Я не перезвонил. Уйми своего оленя, ясно?

Скидываю.

На ресепшене меня встречает Зоя.

— Я в кабинет к Вам отправила.

— Правильно. Халат…

Подаёт мне выглаженный короткий халат и сложенные форменные брюки.

— Степан Дмитриевич… — шепчет она, — на скуле… ммм… ссадина… Где же Вы так?

— Твою мать. Мирамистин мне занеси, и пластырь. Пожалуйста.

Иду по коридору в кабинет, Зоя семенит рядом, зачитывая мне жалобы пациента.

— Понял, — открываю дверь кабинета, — и никого не записывай после четырёх. У меня вызов.

— На дом?

— По всей видимости — да.

Чем ближе к четырём, тем сильней у меня мандраж. Какого я согласился на это? Я то хватаюсь за телефон, собираясь позвонить ему и отказаться, то наоборот, пускаю как пацан слюни от предвкушения, что… что? Ведь я же не собираюсь? Я просто сделаю массаж, да?

Ловлю своё отражение в зеркале. Как гопник с разбитым лицом!

Ха… Понравиться ей хочешь?

А вот хочу!

Замужняя дама…

Всё равно хочу. Без всяких продолжений. Хочу словить те самые гормоны‑феромоны, услышать, какой у неё голос, как она разговаривает, посмотреть, как двигается, ощутить запах… Зарядиться от этой сногсшибательной батарейки. Меня выкачали до нуля… А источники попроще типа Зои не срабатывают.

И в четыре, быстро ополоснувшись в душе и переодевшись в футболку и джинсы, я закрываю кабинет и отдаю ключи на ресепшен.

— Стеф…

Разворачиваюсь.

— Что?

Но на ресепшене звонит телефон, и Зоя берёт трубку, отрицательно качая головой. Будет что‑то срочное — позвонит.

Ильницкие живут в элитном коттеджном посёлке американского типа — невысокие заборчики, обширные газоны, одинаковые, как под копирку, дома, отличающиеся только количеством цветов у входных дверей, формой бассейнов и стоящими на парковках тачками. Пару раз был здесь. Родители моих маленьких пациентов просили приехать на дом. На входе охрана. Называю адрес и фамилию. Пропускают.

Пустые, чистые, но словно немного выхолощенные улочки. Небольшой супермаркет. Пара подростков на скейтах навстречу. Рассекают прямо по проезжей части. Скидываю скорость, останавливаясь у нужного дома.

Тру ноющую скулу и телесного цвета пластырь отваливается. Да и чёрт с ним.

Забираю рюкзак с заднего сиденья и жму на кнопку звонка входной двери. Потрясывает от предвкушения так, как будто я в первый раз иду в гости к едва знакомой девушке и знаю уже, что трахну её.

Собственно, направление в меде я выбрал именно из этой логики, когда, впечатлившись профессиональным массажем, совсем потерял башню от возбуждения и прямо на сеансе отымел массажистку. Тогда мне показалось, что это прекрасный навык для молодого и всегда голодного до секса парня. И я с удовольствием практиковал его на однокурсницах, стремясь к совершенству! А потом увлекло профессионально. Но слава о моих пальцах в определённых кругах до сих пор осталась специфическая… И, возможно, именно благодаря ей я здесь!

Дверь открывается автоматически. Иду между двумя газонами к дому.

Сердцебиение ускоряется…

Входная приоткрыта.

Стукнув пару раз, захожу внутрь.

Она…

В тонком шёлковом халате в пол. Пояс, затянутый на тонкой талии, подчёркивает роскошную грудь. Волосы небрежно собраны наверх. Несколько светлых прядей спускаются вниз по точёной шее. Нервно накручивает на пальчик одну из них, с кем‑то разговаривая по телефону.

— Минуточку… — хмурясь, шепчет она.

Напряжена и заметно расстроена. Практически до слёз.

— Борис… нет. Я не соглашалась… нет… Я не хочу массаж! — срывается её голос на дрожание.

Смотрит на меня с извинением. Отводит от лица телефон.

— Простите, — с сожалением пожимает плечами. — Но… Я Вам оплачу вызов!

По специфической мимике и слишком напряжённым плечам я вижу, что у неё гипертонус некоторых мышц. Касается пальчиками виска и массирует, морщась.

Мхм…

— У Вас голова болит, да?

— Да… — растерянно касается снова головы, тут же отдёргивая пальцы.

Скидываю рюкзак на диванчик.

— Раз уж приехал, давайте хоть избавлю Вас от мигрени.

— Да?.. — поднимаются удивлённо её брови. — Вы умеете?

— Нужно поправить шею и проработать пару точек.

— А я уже три таблетки выпила…

— Таблетки не помогут. А я могу. Можно Вашу кисть?.. — протягиваю ей руку.

Борис с Илюшкой полчаса как уехали на дурацкий хоккей. И я наконец‑то одна дома. Разминаю шею, пытаясь расслабиться.

Постоянно чувствую психологический пресс от Бориса. Он молчит. Грудь моя сдавлена, словно корсетом, никак не вдохнуть полноценно. Живот всё время ноет. И такое ощущение, что меня придавило сверху бетонной плитой. Голова постоянно пытается вжаться в плечи! Их уже ломит от постоянного напряжения. И мигрень мучает меня вторые сутки.

Выпиваю очередную таблетку, прикладывая мокрую руку к виску. Хочется лечь и поплакать. Просто как‑то снять этот стресс. Мама говорит — поплакать иногда помогает.

Набираю её.

— Виктория… Дорогая… очень рада, что ты позвонила, — на своём официозном автомате.

— Мам! — раздражаюсь я.

— Что‑то срочное? У меня гости.

— Да. У меня жуткая головная боль вторые сутки. Обезболивающее не помогает.

— Какие ты приняла?

Перечисляю.

— Это всё ерунда. Выпей бокал коньяка, детка. Сверху.

— Разве не вредно смешивать алкоголь и такие таблетки?

— Вредно. Оно всё и по отдельности очень вредно. Но здесь приходится выбирать, милая. Просто выбери, что важнее.

— Ясно…

С сомнением смотрю на початую бутылку Хеннесси в баре. Терпеть не могу крепкое. Мой максимум — пара бокалов шампанского. Но сейчас я готова выпить хоть спирт, чтобы эта пульсация в голове отпустила.

Ставлю пузатенький бокал. Мне кажется, целый — это перебор. И я наливаю чуть больше половины. Задерживая дыхание, давясь, залпом выпиваю эту гадость в несколько больших глотков.

— Ооо… мерзость…

Засовываю в рот кусочек засахаренного лайма. Запиваю стаканом воды. Горячая волна идёт по телу, колени становятся мягкие. Ставлю ладони на стол. Ещё одна долька лайма… Прислушиваюсь к боли. Стала чуть тупее. Но не особенно помогло. Во рту всё горит. Голова кружится.

Звонок во входную дверь. И в комнате трезвонит телефон. Добегаю сначала до него.

— Да?

— Тори, открой входную дверь. Внешнюю я открыл с телефона. У тебя гость…

— Какой ещё гость? — растерянно приоткрываю входную дверь, дохожу до зеркала, проверить, в порядке ли я.

— Массажист. Я хочу подарить тебе массаж.

В нашем доме не бывает мужчин. Никого, кроме моего отца, который бывал здесь пару раз. И когда этот высокий молодой мужчина заходит в наш дом, мне становится очень неловко.

Он не в костюме… Я отвыкла в своём окружении от мужчин, одетых так неформально. В нашем кругу джинсы — это табу.

Мужчина смотрит на меня так, словно я голая, а он слишком хорошо воспитан, чтобы открыто шокироваться этим фактом.

Отнекиваясь от этой странной идеи с массажем, ещё раз смотрю на себя в зеркало — не голая ли. Нет, не голая. Просто немного пьяная…

Борис давяще настаивает. Но может именно потому, что я пьяная, мне плевать.

— Я не хочу массаж!

Скидываю вызов. Идея, что посторонний мужчина будет прикасаться ко мне, скорее вызывает ступор и неловкость.

Он смотрит на меня теперь изучающе. Молодой такой… и рельефный, как… Аполлон! Бицепсы растягивают рукава футболки.

Оу… как неудобно‑то вышло. Только зря человека сорвали.

— Простите! Но… я Вам оплачу вызов.

Висок опять взрывает тупой болью.

— У Вас голова болит, да?

Так запросто, открыто и тепло. Мне кажется, Борис не говорил так со мной никогда. Страшно вспомнить — даже в наш первый раз! Меня передёргивает от воспоминаний, и я растерянно смотрю на массажиста.

— Да…

Снимает с плеча небольшой эргономичный рюкзак.

— Раз уж приехал, давайте избавлю Вас от мигрени.

— Да?.. Вы умеете?

Бог послал мне ангела‑спасителя?

Кивает.

— Нужно поправить шею и проработать пару точек.

— А я уже три таблетки выпила… — делюсь я с ним зачем‑то.

Не хочется оскорбить его своей чопорностью.

— Таблетки не помогут. А я могу…

Ещё одна болевая волна…

Кому продать душу? Я согласна, чёрт возьми! Пусть попробует. Переживу я прикосновение к своей шее!

— Можно Вашу кисть?

Нерешительно протягиваю руку. Обхватывает её своими горячими ладонями. Держит. Смотрит мне в глаза. Голубоглазый… Хорошенький…

Я пьяная?..

— Что Вы делаете?

— Плохое кровообращение… Пальчики у Вас ледяные…

Начинает не спеша массировать мои пальцы.

Я стою, замерев и прислушиваясь к ощущениям от его горячих рук. От него пахнет «Эгоистом». Незаметно вдыхаю поглубже… Да, точно… Мой муж любит другие запахи. Поспокойней и поинтеллигентней. А этот слишком дерзкий…

Прикрываю глаза и вдыхаю снова. Голова кружится.

— Это из‑за спазма… Застой крови в шейно‑плечевой зоне… Я это исправлю. Мы можем где‑то присесть? — обводит он взглядом прихожую.

— О… конечно. Проходите.

Вытягиваю руку из плена его ладоней.

— Сюда, — показываю на гостиную.

— Мне нужно помыть руки.

— Тогда сначала сюда, — открываю дверь ванной.

Коньяк заставляет моё сердце истошно колотиться. Тело едва слушается.

Пока он в ванной, оглядываю гостиную. Что ему нужно? Кресло? Стул?

Вынимаю из волос шпильки, чтобы собрать их чуть потуже.

— Волосы лучше убрать… — близко за спиной проникновенным хрипловатым голосом.

Вздрагиваю.

— Или я испачкаю их маслом.

Разворачиваюсь, опуская глаза на его руки. В руках масляный спрей.

— Это не страшно… — качаю я головой.

Пару раз нажимает на дозатор. Брызги масла летят ему на ладонь. Бросает спрей на диван. И, не отводя от меня своих бездонных голубых глаз, размазывает его по кистям. Словно под гипнозом смотрю на то, как двигаются его мощные красивые кисти. Вздутые выраженные вены обвивают их, уходя на крепкие предплечья. Пару раз сжав пальцы, с хрустом разминает их.

А руки у него ласковые… Не смотря на то, что такие мощные. Они обхватывают мою шею, одна ладонь скользит дальше, ниже затылка. Он разминает меня медленными, скользящими сжатиями. И я замираю, как котёнок, которого взяли за шкирку. От неожиданно приятных ощущений мои глаза закатываются. Зажмуриваюсь, закусываю губу, чтобы не стонать, как шлюшка от удовольствия, в руках постороннего человека.

— Лицо нужно расслабить… губы приоткрыть…

Пальцы продавливают какие‑то неизвестные мне точки. Ладони сжимают меня крепче, фиксируя голову. Хруст! И я испуганно вскрикиваю от силы и яркости ощущений, не в силах различить, больно мне или приятно.

— Всё хорошо… Я не сделаю больно. Голова часто болит?

— Да.

— Вы пьёте оральные контрацептивы?

— Да.

— Их надо временно отменить. Возможно, это побочка.

— Мхм…

Борис точно не одобрит этой рекомендации! Презервативов в его мире не существует. При попытке надеть сразу пропадает эрекция…

— Вам нужен бассейн… и периодический массаж…

От его голоса и пальцев по телу идёт дрожь, и мурашки пляшут по затылку. Словно пытаясь ими управлять, одна его кисть скользит именно туда. И пальцы выводят ошеломительно приятные рисунки. Ощущение сродни щекотке, только от него импульсивно сжимается всё между бёдер.

— Так полегче?..

Судорожно вдыхаю:

— М??

— Голова?

— Аа…

А я её где‑то потеряла!

— Да, — запоздало отвечаю я. — Это всё?

Боги, в моём голосе сожаление! Я — позорище…

— Если Вы не против, я продолжу.

И, не дожидаясь ответа, скользящие пальцы сжимают мочки моих ушей, массируя и двигаясь по кромке вверх‑вниз.

Боже мой… Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. Я даже не знала, что такие ощущения живут в моём теле! Мне страшно открывать глаза, чувствуя, как полыхает лицо.

Но это же просто лечебный массаж, да?

Перемещается мне за спину. Пальцы двигаются за уши. Спускаются по шее ниже. И он разводит в стороны ворот моего халата, тяжёлые ладони ложатся на плечи, и пальцы чуть болезненно вдавливаются в спину.

Взмахиваю руками, теряя равновесие от слишком острых для меня ощущений. Тело резко расслабляется.

Его кисть тут же оказывается на моём животе, крепко вжимая в мужское тело. Я громко, судорожно вдыхаю. Чувствую спиной, как бьётся его сердце. Мои трусики становятся мокрыми, и, кажется, бёдра тоже.

— Нужно присесть… — на ушко… хрипло, тихо.

Кровь стучит в виски, голова кружится, тело как гуттаперчевая кукла.

Он усаживает меня. Я чувствую его тело спиной. Это слишком! Где‑то там глубоко я это осознаю. Но… ничего не могу сказать. Он же взялся помочь — и помогает… Голова моя больше не болит…

Пока пьяные, невнятные и противоречивые мысли несутся в моих мозгах, его смазанные маслом руки скользят по моей коже, с каждым движением всё сильнее сдвигая ткань халата по плечам вниз. Придерживаю его на груди.

Мои плечи тонут в его ладонях… И это так хорошо, что я сейчас зарыдаю… Он отыскивает какие‑то пронзительные точки…

И я ловлю себя на том, что прогибаюсь, подставляя ему шею для поцелуя. Мне кажется, если он случится сейчас, я умру от удовольствия.

Как же давно меня не целовали в шею… Только в самом начале… когда мы только начали встречаться с мужем.

Не хочу о нём думать!

Но, слава Богу, поцелуя в шею не случается. Потому что, если бы он произошёл, мне срочно пришлось бы прогнать эти ласковые умелые руки… А я не хочу.

Отпускает меня. Встаёт…

Всё???

Но второй раз я не осмеливаюсь задать этот вопрос вслух. И мы просто смотрим друг другу в глаза. Слишком долго. Слишком слишком! И он садится напротив меня, покусывая губу. Ведёт плечами, разминая их.

— Как Вас зовут?

— Виктория… — наблюдаю за ним, как кролик за удавом.

Улыбается, опуская взгляд. На щеках ямочки… Это немного расслабляет и обезоруживает.

— А Вас?

— Стеф.

— Стеф…

— Мне нужны Ваши стопы, — белые зубы скользят по губе, он облизывает её, — Виктория.

Я залипаю взглядом на этих губах. Мои непослушные глаза неконтролируемо скользят ниже на крепкую шею и выступающие под футболкой грудные мышцы. Что он просит?.. Пусть забирает всё! Только ещё немного его рук на моём теле… Стопы?

— Зачем?

— Мм… это акупунктурная зона. Нужно проработать.

Ах, да… это же массаж. Просто массаж!

Опираясь на спинку углового дивана, я нерешительно протягиваю ему ступни. Когда они оказываются в его умелых руках, не сдержав стона, закрываю глаза, уплывая в восхитительные ощущения.

Масло, пальцы, ладони…

Скольжение, теплота, давление…

От каждого его прикосновения внутри моего живота выстрелы. Как от полёта вниз на качелях… Сердце колотится…

Подхватив за щиколотку, он тянет меня на себя. Я с тихим писком съезжаю со спинки дивана на его горизонтальную поверхность. Распахиваю глаза…

— Всё хорошо… Позвоночник должен быть прямой…

Он ставит ступню себе на бедро, принимаясь за вторую.

Ох, мамочка…

Мои колени после изменения позы согнуты, и шёлк халата скользит, оголяя их. Прижимаю ткань к бёдрам.

Вдавливается в какую‑то точку под пяткой. Со стоном выгибаюсь, совершенно позабыв про то, что полы моего халата распахнуты. Это надо остановить! Прямо сейчас…

Но я чувствую, как он сжимает и массирует мои пальцы. В голове звенит, я перестаю соображать. По затылку мурашки… Тело больше не слушается. Бёдра предательски дрожат. Между ног требовательно пульсирует. Гораздо сильнее, чем после моих эротических снов.

Мне кажется, даже запах в комнате меняется… Я чувствую только «Эгоиста», оттенённого тяжёлыми нотками незнакомого мужского запаха. Он окутывает, пронзает, забирает в плен…

— Всё хорошо… Нужно расслабиться…

Попробуй не подчиниться этому голосу и волшебным рукам!

Они скользят выше, ныряя мне под халат. Вскрикнув, приподнимаюсь на локтях. Моё лоно судорожно сжимается. Теряюсь от ощущений и происходящего.

Он что‑то говорит, спокойно глядя мне в глаза.

— Что?

Растворяюсь в его взгляде, с ужасом понимая, что его ладонь давит мне на голый живот. Он подхватывает меня под колено.

— Это не больно…

Аккуратный рывок в сторону — и я чувствую тихий хруст в тазобедренном. Открываю шокированно рот. Он, управляя вторым моим коленом, делает ту же манипуляцию со вторым бедром.

Ах… массаж, да. Это нормально? Это так и должно быть?

Уже ничего не контролируя, я просто падаю на спину. Уплывая в ощущения и чувствуя, как его пальцы сдвигаются ко мне на талию. Подтягивает ещё ближе мои дрожащие бёдра… оказываясь у меня между ног. Внутри живота словно надувается большой вибрирующий шар. Большие пальцы неожиданно вдавливаются в лобок, низко‑низко… Тот самый шар взрывается! Меня прошивает судорогой удовольствия через всё тело, и немеет голова так, словно те самые мурашки, которыми он управлял, забрались под черепную коробку прямо в мозг! Я слепну… Тело встряхивает.

Господи!

Рывком присаживаюсь, влетая прямо в его объятья. Копна моих волос окутывает нас. Тяжело дыша, мы замираем губы в губы… Он медленно закрывает свои затуманенные от возбуждения глаза… И…

Не понимаю, как это вышло…

Тонкий, тёплый запах её желания, поплывший взгляд и чутко отвечающее на каждое прикосновение тело вскружили голову. В какой‑то момент я увлёкся, играя с её возбуждением, и собственное затопило меня до краёв, отключая голову и… руки сами скользнули ниже. И я… даже не прикоснулся ещё толком. Только вжал пальцы в точку на лобке, усиливающую ощущения при оргазме.

Но вот эта чувствительная девочка выгибается, содрогаясь от удовольствия. От этого горячего зрелища я забываю, кто я, где я и зачем. Остаётся только она, мой невыносимо болезненно пульсирующий член и рефлексы…

Уплывая от оргазма, она шокированно влетает в мои руки, резко присев. Теряя контроль, подхватываю её за талию, не позволяя отстраниться. Её «спелые ягоды» так близко… И судорожное дыхание…

Пальцы машинально отыскивают чувствительную точку на шее по линии роста волос и вдавливаются туда. Вздрогнув, закрывает глаза. Ловлю её бесконтрольный стон губами, утекая от яркости ощущений.

Сладенькая… испуганная, растерявшаяся… как нечаянно растаявшее мороженое! И я хаваю это, да! Мне вставляет! Мне сейчас плевать на всё… Я утонул и захлебнулся в этой эмоции!

Со стоном углубляю поцелуй, как во сне покусывая её губку и лаская языком. Она почти не отвечает, задыхаясь, и вцепляется в мои плечи. Мои пальцы вжимаются в нервные окончания. Они знают, что делать. Всё давно на уровне рефлексов. А я…

Я, блять, сейчас кончу прямо так! В голове нарастает гул, вжимаю её в себя, впиваясь в шею. Наслаждаюсь её тихими вскриками.

Иди ко мне, пожалуйста!

Тяну за бёдра ближе.

Я сдохну сейчас, если не войдут в тебя!

Мозги в нокаут…

Толчок в плечи, но я больше ничего не осознаю и едва ли ощущаю это… Тяну её трусики ниже… Да чёрт с ними, пусть будут… И просто смещаю тонкий, восхитительно мокрый насквозь перешеек этих трусиков вбок и вхожу в неё пальцами. За затылок прижимаю крепко к своим губам, слыша жалобное, возмущённое мычание.

Мне похуй сейчас…

Несколько рывков пальцами внутри горячего тела, и я снова чувствую её сладкие судороги, ловлю губами стоны. Коготки вспарывают мою кожу прямо через футболку.

— Я хочу тебя… — голос ломается от возбуждения.

Ловлю её пальцы, кладу на свою рвущуюся ширинку.

Вскрикивает, рефлекторно сжимая мой член, и тут же отдёргивает руку. Отрезвляющая пощёчина прямо по разбитой скуле. Громко вдыхаю от неожиданной боли, отстраняясь от неё.

Ошарашенно смотрю ей в глаза, ничего не соображая.

Её ресницы часто‑часто порхают, глаза блестят, и лицо стыдливо покрывается румянцем. Беспомощно закрывает лицо руками.

— Уходите…

Растерянно смотрю на неё. Я же не хотел… Как меня так снесло?.. Нет, хотел, конечно, адски! Но не собирался!

— Вика…

Ищу слова, чтобы извиниться, и не могу найти. Потому что не хочу. Хочу целовать насильно, пока не оттает, пока не сдастся! И трогать её, пока не начнёт умолять о продолжении. Вколачиваться в неё, доводя до воплей и исступления…

— Я Вам не Вика! — отнимает от лица руки. — Убирайтесь!

Расстроена и потеряна…

— Виктория… — сглатываю я.

А мне на самом деле нечего сказать. Я сжимаю её кисть, мне становится вдруг стрёмно и хреново, что она может почувствовать всю эту историю грязной.

И деньги ещё эти…

Какой‑то пиздец.

Сжимаю её кисть крепче, потому что пытается вырваться.

— Да отпустите же! — подлетает с дивана. — Не смей ко мне прикасаться! Уходи немедленно… Сейчас муж мой придёт… Он руки тебе оторвёт.

— И чем же тебе не угодили мои руки? — взрывает меня вдруг. — Ты наслаждалась сейчас ими, нет?

Слишком много во мне сейчас неслитого тестостерона, чтобы просто съехать с этой ситуации. Тоже подлетаю на ноги.

— Убирайся!

— Как скажешь! — вызывающе развожу руками. — Мавр сделал своё дело?.. — зло прищуриваюсь я. — Привет тогда мужу!

Вытаскиваю из кармана те бабки, что заплачены за массаж. Это же не финансовая история для меня. Не из‑за них я согласился. Поэтому — логично вернуть! Кидаю на диван.

— Верните их ему, Виктория! Надеюсь, следующий массажист устроит Вас больше!

Ревность захлёстывает, и меня несёт. Я долбоёб… Другое сейчас надо говорить. Но меня вынес этот «муж». И сорвало!

— Что Вы себе?.. — возмущённо задыхается она. — Да как Вы… смеете?! Ты!!! — с яростью сжимая кулаки. — Мальчик по вызову!

— Я?!

Мои брови ползут вверх.

— Вон отсюда!

С колотящимся сердцем и ощущением, что накосячил дальше некуда, но с упрямым желанием всё доломать вхлам выхожу в прихожую. Обуваюсь.

— И масло своё заберите! — обиженно и показательно брезгливо протягивает она.

— Дарю! У тебя же МУЖ! Пусть использует по назначению!

Из её глаз брызгают слёзы.

Вылетаю из дома.

«Ты дебил, Державин, — ругаю себя на чём свет стоит. — Просто идиот! Истерил, как пацан! Понятна же её реакция. Ну почему ты никогда не можешь закрыть свой рот, а? Или говорить что‑нибудь примирительное?»

Сижу в тачке напротив её дома, пытаясь отдышаться.

«Ну и забей теперь!» — пытаюсь уговорить себя.

Изначально нехуй было за неё вписываться! Чужая же женщина! И потом укосячился по всем статьям! И ты же хотел, чтобы не позволила! А в итоге обиделся, как мальчишка! Вот теперь — реально как мальчишка!

Пойти извиниться?

Сука… Не могу.

Через какое‑то время возле её дома притормаживает Кайен. Из тачки выходит муж.

Раздражённо впечатываю кулак в панель.

Открывает заднюю дверь. Оттуда выходит мальчик лет шести. Заплаканный?.. Вжимая голову в плечи, идёт до двери. Я вижу в нём черты Виктории. Сын?!.. А мне она показалась совсем ещё девчонкой!

Ильницкий открывает ему с брелока дверь. Мальчик заходит внутрь. Борис садится в тачку и уезжает.

При ребёнке объясняться нехорошо…

Поворачиваю ключ зажигания. И уезжаю отсюда с тяжёлым сердцем и бунтующим от голода телом.

Охуеть…

Сжимаю в руках это чёртово масло. Ложусь плечом на косяк и стекаю вниз. Тело непослушное, как вата, между ног пульсирует…

Закрываю лицо руками.

Я вела себя как развязная девка… Если Борис узнает об этом… Я должна рассказать? Я не смогу…

И я ненавижу мужчин сейчас. Всех! Начиная с моего всегда равнодушного отца, заканчивая этим массажистом!

От воспоминания его рук тело сводит в сладострастных судорогах, и я снова слепну, как какая‑то…

«Я хочу тебя…»

Это как дезориентирующий удар…

В этот момент меня окатило какой‑то обезволивающей волной. Никогда раньше я ощущала так близко и ярко желание и возбуждение мужчины. Чистое, ничем не завуалированное. Текущее, как расплавленный металл, из его глаз внутрь меня. Оно меня смяло, обезоружило, отключило!

И мне парадоксально стыдно перед ним, что я оттолкнула это что‑то сильное и искреннее.

Но ведь иначе и быть не могло!

И больше всех я ненавижу Бориса. За всю эту ситуацию, что он создал. Начиная с его равнодушия и холодности, заканчивая этим парнем, которого он подсунул мне! Его полную противоположность! У него даже не родилось ревности — отдать моё тело чужим рукам! Таким рукам!!! Пригласил к нам в дом постороннего! Оставил нас вдвоём!

Но дело же не в Борисе. Это я просто пытаюсь себя оправдать! Он просто подарил массаж, желая сделать приятное. А этот… Стеф! Наглец! Что он себе возомнил?! Вероятно, он привык к клиенткам, которые не против такого продолжения… Боже… Я же кончила… Я кончала в его руках, как… Ужас какой!

Я… изменила мужу??..

Растерянно захожу в гостиную. На диване рассыпавшиеся купюры. На автомате собираю их. Почему так много?

Пересчитываю. Может, Борис заказал мне курс массажа?

Мне всё равно…

Смотрю на диван. Ощущения снова накатывает яркими вспышками. Со стоном сокращаюсь.

Мне надо срочно смыть это всё с себя. Я пахну сексом! Вся эта комната пахнет сексом и «Эгоистом». От этого запаха кружится голова… Не болит. Кружится! Открываю окно, чтобы проветрить и отдышаться. Прикасаюсь пальцами к губам, сминая их. И тут же отдёргиваю! Потому что мои пальцы явно пытаются воспроизвести этот головокружительный поцелуй. Он словно мой первый. От незнакомого вкуса его губ… Мужского… Не одинаково мятного, как всегда у Бориса… а… настоящего, живого… Тело опять бесконтрольно выгибается от накатывающих ощущений! Он же засунул в мой рот язык!!! Борис никогда не делает так…

Провожу рукой по бедру. Вся скользкая и мокрая. Душ! Срочно!

Мне кажется, я никогда не смою с себя это всё… У меня на лбу будет написано! Что я падшая женщина, не контролирующая себя кошка, что я изменила своему мужу…

Застыв у окна, кладу свой горящий лоб на стекло. Слышу звук двигателя машины Бориса.

В душ я не успела! Как смотреть теперь ему в глаза?? Он же явно спросит об этом массаже. Он зациклен на своих подарках. И всегда дотошно требует, чтобы я их правильно носила, демонстрировала и использовала как можно чаще. Иначе — это неуважение к нему. Спросит и про массаж.

Истерично пытаюсь найти объяснение, почему я прогнала массажиста, и он вернул деньги — так, чтобы объехать произошедшее. Правду я сказать не могу! Вдруг муж решит потребовать объяснений или ещё что‑то… А этот Стеф… С него станется ляпнуть что‑нибудь компрометирующее обо мне!

Наговорил мне тут гадостей. А таким милым показался вначале. С мужчинами всегда так!

Я тоже, конечно… наговорила.

Так что сказать Борису? Не нахожу ни одного приличного оправдания. И решаю, что придумаю потом. А сейчас умолчу, пока меня так трясёт.

Прячу деньги в карман халата. Открываю дверь.

— Илюшка…

Один.

— А где папа?

— Поехал по делам.

С облегчением выдыхаю, присаживаясь перед сыном.

— Ты почему плакал?

— Папа сказал, что я его позорю. А я упал…

Трёт коленку.

— Мне было больно. Я заплакал.

Борис не выносит, когда Илья плачет при людях.

Обнимаю, прижимая к себе.

— Это неправда. Ты чудесный мальчик. Я тобой очень горжусь.

— Даже если я плачу, как девочка?

— Мальчики тоже плачут, когда им больно.

— И папа? — поднимает на меня удивлённые глаза.

— Папа… — вздыхаю я.

Папа у нас терминатор.

— Я не хочу эти тренировки… Я хочу гулять. Можно нам в парк?

— Пирожок… сейчас придёт Катюша. И вы поедете на шахматы. А на обратном пути немного погуляете.

Усаживаю его за стол. Вяло ковыряет тефтели на пару.

— А у меня скоро день рождения? — тоскливо.

— Скоро.

— И что будет? Как у Влады?

— Мы пока ещё не решили, — поджимаю я губы, вспоминая тот злополучный шоколадный фонтан. — А как бы ты хотел его провести?

— Я хочу в парк аттракционов. Только с тобой. И чтобы мы катались везде‑везде! А папе не сказали!

Борис запретил нам аттракционы. Необоснованная угроза жизни с его точки зрения. И отказывается идти на любые компромиссы. А хоккей с его травмоопасностью — обоснованная! И всего лишь здоровью, а не жизни. А здоровье у нас застраховано на крупные суммы. Поэтому с его точки зрения — поправимо!

И внутри меня опять начинает зреть возмущение.

Но сегодня я не готова бодаться с ним. Чувствую себя виноватой… Какой бы он ни был, он никогда не изменял мне и не давал повода беспокоиться о чистоте нашего семейного ложа.

Отдаю Илюшку Кате. Обречённо жду мужа. И через некоторое время входная дверь открывается.

— Виктория?

Выхожу…

— Почему не встречаешь? — внимательно разглядывает моё лицо.

— Голова болит, — вру я.

Не болит! Совершенно не болит эта предательница. Она покорена чуткими умелыми пальцами. Они что‑то с ней сделали. И боли больше нет.

— Не нужно было отказываться от массажиста.

— Возможно, — бормочу я.

— Я ему позвоню.

— Нет!

Одёргиваю себя от слишком бурных реакций.

— Не надо звонить. Вот… — отдаю деньги. — Он вернул. Мне не нужен массаж.

Отворачиваюсь, пряча горящее лицо. Скользя рукой по стене, иду в спальню.

— Тори, накрой стол, я голоден.

— Накрой сам, Борис, — вдруг нападают на меня апатия и безразличие. — У меня болит голова.

Чувствую спиной его ледяное возмущение.

Падаю на нашу кровать. Расслабляюсь… И меня кружит! Пальцы, голос, взгляд, запах…

— Ох, мамочка…

Простонав в подушку, отрываюсь от неё и бросаю взгляд на горящие в темноте часы. Пятый…

Весь мокрый от этих бесконечных порно-снов…

Третью ночь я в этом сладком, невыносимом аду. Стоит только закрыть глаза!

Второй раз за ночь иду в душ. Потому что от эрекции ломит пах. Не даёт мне спать эта Ягода. Чтоб её… Ядовитая оказалась… Похлеще мухомора одурманила.

Коты лениво поднимают морды, следя за мной с кресла. Ополоснувшись, перестилаю простыни. А потом, подумав, убираю постельное и собираю диван. Нет смысла ложиться. Утренний тестостерон всё равно не даст поспать.

На полке её фотка. В рамке.

Я идиот, да… Но что я должен был с ней сделать? Не вернуть же…

Переворачиваю изображением вниз. Не надо на меня так смотреть!

Закрываю веки, под них словно сыпанули песка. Но тут же накатывает очередное воспоминание или, может, слишком явственный кусок сна… Всё смешалось… Бёдра инстинктивно напрягаются, желая впечатать член во что-нибудь тесное, мокрое и горячее.

— Да упадёшь ты уже?? — поправляю его раздражённо и забираю с тумбочки сигареты.

Выхожу на балкон. Рассвет…

«Мальчик по вызову», — вспоминаю я.

Да пиздец…

Вдыхая дым, закрываю глаза. Последний мой сон — мы с ней в лифте. Как, что, почему — не помню. Помню, как нажимаю на кнопку «стоп». И впечатываю её в стену, впиваясь губами в шею. Ладони скользят по бёдрам, задирая юбку вверх. И очень явственно и оглушающе — её тонкий запах! И она сопротивляется… Это меня заводит ещё сильнее, до бесконтрольного животного азарта…

И сразу же накатывает другой сон… Там нет сюжета… только движение наших тел навстречу друг другу… мой член скользит внутрь неё, растягивая тугую плоть… и её поплывший от возбуждения взгляд… приоткрытые губы…

Со стоном открываю глаза. Эрекция оттягивает резинку шорт. Я же так сдохну!..

Мне уже пальцев на двух руках не хватит все сюжеты пересчитать!

Тушу в пепельницу сигарету. Падаю на диван. Дотягиваюсь до телефона. Выхожу в свои соцсети… Просто листаю ленту, стараясь отвлечься. Но однокурсники и друзья репостят тоже какую-то сомнительную порнушку. Кто-то женился… У кого-то родился…

А Державин, как обычно, вляпался в историю!

«Ильницкая… Виктория…» — набирают пальцы. Какие, сука, самостоятельные!

Слишком много безликих аккаунтов. Но меня не останавливает это. Сталкер внутри меня, которого трое суток лупили по рукам, ликует от возможности получить ещё хоть что-нибудь кроме этого скромного фото на полке.

«Борис Ильницкий…»

Ставлю примерный возрастной диапазон. Наш город.

И он первый.

Борис Ильницкий. Официальная страница. «Маркетинговый концерн. Сити-гид.

Партнёры. Скидки. Монополия». Открываю его аккаунт. А вот и моя Ягода. Всё очень статусно и презентабельно. С ним под руку в мерцающем вечернем платье… Второе фото — в белой норковой шубке, он приподнимает её за талию… На лицах голливудские улыбки. Третье фото — где-то на море… Белый песок, лазурная вода…

Вика в купальнике. Я зависаю.

Вау…вау… Роскошная, да… Сохраняю к себе. Листаю дальше.

Пара фоток папа-сын. Мальчишка везде с натянутой улыбкой. Смотрю фотку, где он помладше. А я думал, в четыре дети умеют улыбаться только искренне… Да и глаза Виктории не улыбаются ни на одном фото. Мальчишка — копия мамы.

В личных данных — женат на Виктории Ильницкой. Перехожу на её страницу.

Фоток нет…

Хм…

Ты не так гордишься семьёй, как твой благоверный?

А что у нас есть?

На авке портрет углём в несколько линий и штрихов. Словно созданный за минуту.

Но все черты узнаваемы. Грустная… Сохраняю к себе.

Немного музыки, ссылки на спектакли, в филармонию… Репосты из выставочных залов, галерей…

Та-а-ак… Зачем я это всё смотрю?? Я же хотел переключиться!

Закрываю её аккаунт.

В неотвеченных несколько сообщений.

Аля… Хмурясь читаю.

«Не спишь? И я не сплю… Как у тебя дела?»

Аля: Ты извини за Тихорецкого.

Стеф: Да ладно. Проехали.

Аля: Тебе надо кое-какие бумаги подписать. Заедешь?

Стеф: Ближе к вечеру.

Аля: А хочешь… я приеду сейчас? На пару часов.

Стеф: А из моей постели ты тоже к нему на пару часов ездила?

Аля: Ну что ты, мой мальчик… Твою постель только полная дура сменит на другую. Ты же всё понимаешь. Это бизнес-сделка.

Стеф: Ты говоришь, как проститутка.

Аля: Все женщины — проститутки, ты не знал? Просто не на всех есть спрос, удовлетворяющий их ценовой минимум. Это наша природа. Не осуждай меня.

Стеф: Не лечи меня этой ущербной концепцией. Это выбор. Ты сделала такой.

Другая сделает другой.

Аля: Но хочешь-то ты меня.

Стеф: Все мужчины — самцы. Их желание никогда не ограничивается одной женщиной. Но они могут волей и разумом ограничить свою животную природу и сконцентрировать себя на одну женщину. В отношении тебя я больше не вижу необходимости делать это.

Аля: У тебя другая?..

Стеф: Да.

Аля: Кто она?

Кто?.. Жена одного мудака.

Аля: Ты эгоист, Стеф. Ты понимаешь, что у нас с тобой нет будущего, и осуждаешь меня за то, что я пытаюсь устроить его себе.

Стеф: Да не осуждаю я! Ради Бога! Я осуждаю блядство, Аля. Всё, давай…

Опять открываю фотки Вики.

Зачем он это сделал? Этот вопрос не дает мне покоя.

А что, если он сделает это снова? Ебанутый… Я должен её предупредить, что её муж не в адеквате?

Стеф, это ж, блять, просто повод для встречи!

Да.

Снова листаю её ленту. Последний репост из галереи современного искусства.

Открытие выставки сегодня в шесть…

Но её же там может и не быть.

Захожу в пост. Там перечень художников, чьи работы будут выставлены. Среди них Ильницкая Виктория…

Давно я никуда не выбирался!

Вытащив из шкафа несколько платьев, раскладываю их на кровати. Мама с бокалом мартини сидит в кресле, закинув ногу на ногу.

Мама — красавица… И выглядит гораздо моложе своих. Но с каждым годом это даётся ей всё большими трудами и жертвами. Мне кажется, я бы на её месте уже немного «расслабила корсет». Но отец очень требователен к её внешности.

На выставку мы сегодня идём вдвоём. Борис занят. Как обычно…

— Как успехи у Бориса?

— Всё прекрасно у Бориса!

— Почему в твоём голосе раздражение?

— Что ещё должно быть в моём голосе, если мужчина есть у меня только номинально?

— Ты о чём?

— О нашей постели, мам…

— Моветон, милая… Нельзя обсуждать ни с кем свою постель.

— Даже если в ней ничего не происходит??

— Тем более, — многозначительно ведёт бровью мама, — если в ней ничего не происходит! Ты ударишь по статусу своего мужчины.

— Ох, мама… Достали эти статусы!

Выбираю платье цвета шампанского в греческом стиле. Самое красивое! Но юбка в пол. И нужно быть крайне осторожной, чтобы не наступить каблуком на ткань.

— Вика… ну как ты говоришь?! Как простушка! «Достали»!

— «Извлекли» будет более достойно??

— Брак, моя дорогая, это не секс. Это твой уровень жизни и защита твоих детей.

Твой доступ к достойному обществу и возможностям.

— А как же чувства??

— Ты не любишь мужа? Мне казалось, ты вышла замуж по любви.

— Мне тоже так казалось!

Натягиваю чулки.

— Но помимо своей любви, мне бы хотелось иметь и ответные чувства.

— Нельзя получить всё, милая. Борис очень заботлив и постоянен! Это уже очень много. И успешен, детка. Таких мужчин очень мало. Тебе очень повезло.

— И слава Богу! — шиплю я зло. — Что мало…

— Каждая первая с удовольствием бы поменялась с тобой местами, поверь мне.

Тебе все завидуют!

— Только лишь потому, что видят одну обложку, что он так усердно вылизывает! А внутрь книги они не заглядывали.

— Вы что, поссорились?

— Нет. Но мы отдалились. Да мы и не сближались!

1 Степфордские жены — это фильм и книга. Фильм снят скорее в жанре комедии, и имеет счастливый конец. Суть в том, что мужья заменили своих жен на кукол-роботов с той же внешностью, но послушных, аккуратных, безотказных в сексе, озабоченных только уютом в доме, холодильником, заботой о детях и угождением мужу. В фильме жен просто заперли в подвале, но потом они выбрались наружу. Любовь к реальной женщине победила. В книге все печальнее — реальных жен просто убивали. И ни одному мужчине оказалась не нужна живая жена.

— Ты обязана сгладить ситуацию, Вика. Ради сына.

— Наверное. Не знаю…

Борис уж точно ничего не будет сглаживать сам.

— Но я не могу.

Из-под пальца выстреливает стрелка! Срываю с себя чулок, чтобы надеть другой.

Мама снова наливает из бутылки в бокал.

— Это уже третий, мам! Остановись.

— Я на диете. Должна же я как-то расслабляться? Немного мартини, бассейн, массаж…

Массаж…

Лицо вспыхивает. И я снова тону в этих бесконечных микрооргазмах! Не врали книжки… Накатывает и накатывает! Словно он только что впился в меня своими нахальными губами!

Господи… я как самка… Опять все трусики мокрые!

— Вика, тебе нехорошо?

Нуууу… Тут как сказать!..

— Нормально, — сглатываю я.

Надеваю бежевые туфли.

— Оо! Louis Vuitton! Новая коллекция?? Шикарно… Они божественны! Вот, что надо ценить, дорогая… А не какой-то там пресловутый секс.

— Туфли?.. — скептически поднимаю бровь.

— Не туфли! Возможность иметь всё, что хочешь. Поехали… Мы уже опоздали.

Илюша… — покачнувшись, поднимается мама.

Сын забегает в комнату.

— Иди, я тебя поцелую. Мы уже уезжаем.

— Пока, бабушка, — подставляет он щёку.

— Это только между нами, — нажимает она ему на нос, — а при всех?

— Марина Павловна, — морщится Илюшка.

— Молодец!

— Пока, пирожок, — взъерошиваю его волосы.

— Милая… не называй его так! — возмущается мама. — «Пирожок»! Это уничижительно!

— Мам… Ему шесть. Это — ласкательно!

Мы садимся в её машину с водителем.

— В кого ты пошла? Никак не могу понять… — мама пьяна, мне кажется, она уже приехала не совсем трезвой. — Если бы я не была уверена в собственной верности твоему отцу, подумала бы, что нагуляла тебя с каким-нибудь…

— Ой, всё, хватит.

— Эдик, в галерею…

У галереи сегодня людно. Открытие. Здороваюсь с парой знакомых художников.

Один у нас преподавал, со вторым вместе учились.

Мы бродим с мамой по залам. Останавливаемся у моей скромной экспозиции.

Всего шесть картин. Я отдала их на благотворительный аукцион, который пройдёт после основной презентации.

Борис нашёл эту возможность пропиарить нашу семью. Это же так статусно — заметить в беседе «ненароком», что мы участвуем в благотворительных аукционах! Но если эти деньги кому-то помогут, то ради Бога. Я готова участвовать…

В соседнем зале на дальней стене экспозиция какого-то неизвестного художника.

Александр Корнеев. И в подписи: «Четырнадцать лет». Ух, ты… Талантливый мальчик!

С восхищением рассматриваю картины.

— Виктория, пора в конференц-зал. Через пять минут аукцион.

— Иди, мам. Я ещё немного поброжу…

— «Марина», — незаметно щипает она меня. — Что ты меня старишь этим «мама»!

Не задерживайся. Кто мне подскажет, что сейчас в тренде?

— Купи просто то, что понравится.

— А если это не подойдёт к интерьеру гостиной?

— Подаришь…

— Точно! Куплю коллекцию и подарю в какой-нибудь интернат. Отличный медиа-повод посветиться в обществе. Отец хочет избираться в мэры в следующем году. Я жду…

— Иди… — отмахиваюсь я.

Проходящий мимо официант предлагает шампанское. Забираю с подноса бокал.

Делаю глоток…

Взгляд скользит по огромному панорамному полотну с пейзажем. Вау… Вот это работа!

Но что-то отвлекает. Словно давление в спину.

— Добрый вечер… — низко, с хрипотцой.

Моя рука вздрагивает от неожиданности. В ужасе резко разворачиваюсь, вдруг понимая, чей это голос!

Тонкая шпилька цепляется за длинную юбку. И, взмахнув руками, я с вскриком падаю прямо в его объятья, обливаясь шампанским. Губы скользят по его шее, оставляя отпечатки помады на белом воротнике рубашки и на коже!

Господи…

— Что же ты такая нервная?.. — шепчет тихо, крепко держа в руках.

В моих глазах искрит от прикосновений его губ к чувствительной кромке уха.

— Я же только поздоровался.

Мой каблук скользит дальше по гладкому полу. Рефлекторно вцепляюсь в него сильнее и роняю бокал. Он разбивается вдребезги! Стоящие чуть поодаль журналисты оборачиваются. В руках одного мелькает камера.

Нет, нет, нет! Не хватало ещё попасть в новости в объятьях мальчика по вызову!

Прячу лицо на мужской груди, краем глаза замечая несколько вспышек. От знакомого запаха, который преследует теперь каждую ночь, кружится голова. Стеф поднимает меня, помогая уверенней встать на каблуки. Отталкиваю! Его брови показательно ползут вверх, а взгляд…

Опускаю свой следом.

Мокрое насквозь платье облепило грудь. И тонкий кружевной бюстгальтер совсем не спасает! Затвердевшие соски просвечивают через прилипшую ткань.

— Чёрт…

Беспомощно пытаюсь отлепить светлый шёлк от груди. Но он, как намагниченный, липнет снова! Жалобно оглядываюсь на журналистов. С любопытством смотрят в нашу сторону.

Стеф стягивает пиджак, накидывает мне на плечи. Запахиваюсь.

Тот, что с камерой, опять поднимает её к лицу, желая поймать кадр с нами.

Подхватив за талию, Стеф прижимает меня к себе и ведёт в другую сторону на выход из зала.

— Что Вы делаете?! — шепчу я в шоке.

— Спасаю твою репутацию.

Спасает? Да он её только что похоронил своим «добрым вечером»! И вообще!..

— Почему Вы мне тыкаете?..

— Мне кажется ханжеством называть друг друга на «Вы» после… ммм…

— Замолчи ради Бога! — шиплю на него.

Мимо идут Виталий с Аллой. Я обескураженно киваю им.

— Добрый вечер… — просаживается в панике мой голос. Скандала не избежать!

— Добрый, — вразнобой кивают мне с вежливыми застывшими улыбками.

— Какой кошмар… — поджимаю я губы. Чувствую, как они смотрят нам вслед.

— Иди сюда.

Приоткрыв какую-то дверь, втягивает меня в тускло освещённый лестничный пролёт. Меня срывает в нервную короткую и молчаливую истерику. Сжимаю пальцы в замок, прижимая к губам. Даже не представляю, как теперь оправдываться перед Борисом!

— И в чём же кошмар? — пытливо смотрит на меня мой мучитель, приподняв бровь.

— Уверена, такого профессионала, как ты, полгорода женщин знает в твоё смазливое лицо! Это же надо… так влипнуть! — закрывая глаза, качаю головой. — Прошествовать перед камерами в обнимку с…

— С кем же? — зло прищуривается он.

— Ну как там у вас это называют??

— А ты у мужа спроси!

— Да при чём тут муж?! Какого чёрта ты появился здесь?!

— Извини, дорогая… — с сарказмом. — Но твой оргазм — не повод указывать мне, какие события я могу посещать, а какие — нет!

— Ааах… — задыхаюсь я от возмущения.

Мне хочется врезать ему в ответ посильнее! Прямо по этому безупречно красивому лицу!

Какой самоуверенный мерзавец!

— А я вспомнила, как называется! Мальчик по вызову! — на эмоциях меня заносит, и я интуитивно нащупываю то, что вспенило его в прошлый раз.

— Ах, мальчик по вызову?.. — свирепеет он. — Окей. Раз уж в этот раз никто меня не вызывал, будьте любезны, Виктория, верните мой пиджак, и я исчезну.

Распахиваю, бросая взгляд на свою похабно облепленную грудь с яркими сосками.

— Но как же я выйду без пиджака? — растерянно смотрю на него.

— А чего Вам теперь бояться? Ведь самое страшное уже случилось, нет?

Пройтись публично в обнимку с таким, как я… Теперь хоть голой!

Издевается, гад…

— Я пришлю Вам пиджак через час, скажите адрес.

— Не пойдёт. Вдруг Вы решите преследовать меня и домогаться? Я не даю адрес клиентам! — мстительно.

— Давайте я куплю, — открываю висящий на плече клатч.

— Не продаётся.

— Всё в этом мире продаётся, — на автомате бормочу я фразу Бориса, доставая пару крупных купюр.

— Даже ты?

Поднимаю возмущённый взгляд, сталкиваясь с его голубыми глазами. Да что он себе позволяет??

— Я — исключение! — выпрямляю спину, задирая подбородок.

Его глаза нахально улыбаются.

— Хочешь мой пиджак — давай бартер.

— И что ты хочешь?.. — растерянно разглядываю свои руки с кольцами.

— Э, нет. Побрякушки оставь себе. Мне нужно кое-что более ценное.

Ставит руку на стену позади меня, нависая сверху.

— Что ты делаешь?.. — испуганно поднимаю лицо.

Его губы так близко… Я опять как кролик перед удавом. Всё кружится… и я тяжело дышу, не в силах контролировать это. Ну что за чудовище?.. Голубоглазое… красивое… наглое!!!

— Забираю свой телефон… — чувствую, как он ныряет рукой в карман пиджака, — и документы… — теперь в другой карман, — и ключи…

Засовывает это всё в карман брюк. Я растерянно опускаю взгляд, следя за его рукой. И натыкаюсь на выраженно натянутую ширинку. Зажмуриваюсь…

— Так что? Тебе всё ещё нужен мой пиджак?

— Да… — уже ничего не соображая, бормочу я, окутанная и словно сдавленная со всех сторон его энергетикой.

Конечно, нужен… Сейчас будет перерыв в аукционе, и в зал выйдет толпа знакомых и журналистов… А я… с голой грудью!

— Что ты хочешь за него?

— Поцелуй.

Распахиваю глаза, возмущённо глядя на него. Он медленно моргает, облизывая губы.

— Что?..

— На фоне того, что уже приключилось между нами, не слишком большая плата за прикрытую грудь. Кстати… она великолепна! Глаз не отвести. Думаю, оценят абсолютно все!

— Ты — мерзавец…

— Целуй, — требовательно.

Размахиваюсь, чтобы влепить ему по щеке. Но он ловко перехватывает руку и впивается мне в губы.

Мычу, оседая на дрожащих коленях. Мерзавец крепко держит за талию, второй рукой обхватив мой затылок. В глазах темнеет, и меня словно на мгновение выключает из реальности. Пальцы на моём затылке снова отыскивают какие-то отключающие волю кнопки. Его горячий язык скользит по моим губам. Мне кажется, что это всё очередной сон… Мои губы отвечают… Мы соприкасаемся языками.

Нет… нет… нет! Это не сон!

С тихим вскриком в ужасе отрываюсь от его губ, закрывая ладонью свои.

— Пиджак твой… — хрипло выдыхает он.

Вижу, как тяжело сглатывает… Как двигается его кадык… бьётся пульс на крепкой шее…

Я его целовала! Целовала!!!

Хлопнув дверью, выходит обратно в зал.

Сползаю по стене вниз.

Ох… Провалиться бы сквозь землю…

Накинув на плечи мамин шарф, смотрю в окно машины. Щёки горят.

— Ну как можно такое допустить, Вика?..

— Что я должна была сделать?

— Ты должна была уйти в дамскую комнату и позвонить мне.

— До неё надо было ещё дойти, до этой дамской комнаты! А там кругом журналисты.

Сжимаю в руках пиджак.

— Выброси его немедленно. Не домой же ты его понесёшь? — смотрит на пиджак в моих руках, как на противное насекомое.

— Его нужно вернуть, — вру я.

Рассказать маме про поцелуй не решаюсь. Я не могу это объяснить даже самой себе. Но всё внутри меня трепещет от противоречивых чувств. И я вцепилась в этот чёртов пиджак, как в спасательный круг, хотя очевидно, что он как камень, который тащит меня ко дну. Я захлёбываюсь от возмущения и возбуждения.

От Бориса смс: «Задержусь». И я выдыхаю с облегчением. Хотя когда-то впадала в депрессию от его таких задержек.

Катя уже уложила Илюшку. Отпускаю её и прячусь от всего мира в спальне.

Стягиваю с себя испорченное платье и падаю на кровать в обнимку с пиджаком.

Я — дура… Распущенная, похотливая самка… Но я не могу его выпустить из рук!

Пиджак пахнет мерзавцем с примесью «Эгоиста». Голова кружится, и тело сходит с ума, выгибаясь от желания. Закрываю глаза, вдыхая этот обволакивающий запах глубже. Теряю связь с реальностью… Чувствую, как двигаются его губы и горячий смелый язык. Это так желанно, что не могу сдержать стоны. Соски напрягаются до боли. И я сжимаю собственную грудь, пытаясь снять это сладкое мучительное напряжение. Пальцы сами двигаются ниже, пытаясь повторить то, как он касался меня там. В шоке от себя отдёргиваю руку. И, обнявшись с этим пиджаком, улетаю в фантазии…

В какой-то момент меня вырубает, погружая в эротический сон, где он шепчет мне что-то на ушко, и я слепну от ощущений. Всё кружится… Чувствую его ласковые умелые руки… Они сжимают мою грудь, размазывая по ней масло… Пальцы скользят… Ладони ритмично сдавливают…

— Я хочу тебя…

От его голоса я снова как безвольная кукла. Он проникает внутрь, покоряет, ломает, заставляет стонать и отдаваться, да!

Чувствую толчок между бёдер. Он беспощадно заполняет меня. Со стоном наслаждения прогибаюсь навстречу ощущениям. Низ живота наливается тяжестью…

Сжимаюсь, пытаясь почувствовать его сильнее… И тело прошивает сладкое удовольствие!

Подрагивая, дышу им… глубоко… жадно…

— Тори?..

Растерянно распахиваю глаза. Голос не тот… и интонация тоже.

— Тори, ты здесь?

Дверь спальни приоткрывается. Рывком сажусь, в ужасе глядя на пиджак в своих руках. Прячу за спину. Сердце испуганно срывается в тахикардию!

Борис проходит дальше к окну, не бросив на меня и взгляда. Если сегодня не тот день и час, можно надеть любое откровенное бельё и прямо при нём выгибаться здесь, как похабная кошка, но внимания моему телу будет уделено не больше, чем шторе. А нет… меньше. Потому что штору он хотя бы поправляет. И пока он делает это, я срываюсь к шкафу, открываю свою секцию и, наклонившись, прячу пиджак в его недрах.

Супер, Виктория, супер!

Какой шаг следующий?

Оплатишь услуги мерзавца и спрячешь его в этом шкафу? Эти широкие плечи попробуй спрячь! А гонор и нахальство так и подавно.

Так, надо срочно переключаться. Фантазии фантазиями, но у тебя семья и вот… реальный муж.

— Тори, мне звонил Виталий…

Аааа!

Вдыхаю поглубже, пытаясь справиться со вспыхнувшим лицом.

Это было неизбежно!

— Ты поставила меня в неприятную и глупую ситуацию.

Разворачиваюсь.

— Я и сама попала в неприятную, глупую ситуацию, Борис! — развожу я руками.

Что-то загружает на телефоне. Подходит, подносит экран к моему лицу.

Пролистывает несколько фото. Там кадры — я и мерзавец. В основном со спины. Он держит меня словно в наклоне танго. Потом ещё фото… Ведёт меня, обнимая за талию. Тоже со спины. Но на паре снимков видно моё лицо в профиль. Его, к счастью — нет.

Закрываю глаза. Тело помнит, как он уверенно держал меня.

— Платье… было испорчено. Я облила его шампанским. Он… одолжил мне свой пиджак.

— И свою руку, судя по всему?

Ах, я была бы рада, если бы это была ревность! Но это не ревность, нет. Это нежелание выглядеть в чужих глазах недостойно.

— Я поскользнулась. Он поддержал меня. Увёл от камер!

— Некачественно увёл, если эти фото доступны любому в сети! Это недопустимая оплошность! Ты не в состоянии вести себя достойно на людях? Сиди тогда дома, Тори! Занимайся сыном. А с выходом в свет мы повременим до тех пор, пока не научишься стоять на каблуках и держать дистанцию с посторонними!

Красивое и обычно холодное лицо мужа кривится от ярости.

Вглядываюсь в него внимательнее, замечая слишком идеальную линию бровей и покрасневшее явно от сеанса в солярии лицо. Кожа блестит от лосьона. И причёску сменил. Теперь его пробор выбрит чуть шире триммером, прядь волос, лежащая набок, смотрится объёмнее и лоснится. Так модно сейчас в Британии. А мне не нравится!! Это делает его ещё более холодным и асексуальным.

— На этих фото не видно лица. Люди сочтут, что это был ты.

— Мои рубашки не рвутся от натяжения, как на стриптизёре.

— Лучше бы ты замечал такие детали на женщинах!

— В самом деле? — скептически ведёт своей оформленной и чуть более тёмной теперь бровью. — С твоими капризами, боюсь, скоро это станет реальностью.

Иди к чёрту…

— А что прикажешь делать с Виталием и Аллой, которые наблюдали этот позор «а-натурель»?

— Ну они же твои друзья! — позволяю себе каплю яда. — Объяснишься.

Расслабляет туго затянутый галстук.

— Завтра у меня интервью в прямом эфире, Тори. В рамках пиар-кампании. А ты нарушаешь мою концентрацию!

Иди к чёрту!

— Я перенапряжён из-за твоих глупых, эгоистичных капризов. И ты ещё добавляешь градуса, чтобы я окончательно потерял собранность. Где моя идеальная жена?! Эта женщина меня не устраивает!

— Она умерла во мне от отсутствия мужского внимания.

Расстегнув бюстгальтер, откидываю его в сторону. Закусываю губу и слежу за его реакцией. Недовольно, практически с ненавистью смотрит на мою грудь.

Ну? Ты же мужик… Если ты хочешь секс, то возьми его! Так же нагло, как берёт мой мерзавец! Не спрашивая согласия и разрешения!

И на мгновение мне кажется, что он сделает это. И мне даже хочется, чтобы сорвал с меня трусики, распял и… оттрахал!

Зажмуриваюсь от того, как меня оглушает это слово, даже произнесённое только про себя.

— Ты не пропускала приём таблеток?

Его руки аккуратно сворачивают галстук. Меня тошнит от того, как по-паучьи двигаются его утончённые пальцы.

— Борис…

— Да?

— Иди к чёрту…

Подхватив с кровати халат, ухожу в гостиную. Буду спать здесь! Это единственное место в доме, которое ассоциируется у меня с мужчиной. Жаль, что не со своим…

Опять проснувшись ни свет ни заря, перебираюсь на пол, чтобы покачать пресс.

Как-то же надо бороться с постоянным напряжением? Коты, срубив по куску рыбы, бесятся, охотясь за моим крестиком, свисающим на цепочке сзади. И стоит мне только подняться в положение сидя, врезаясь друг в друга, подкатываются под спину.

Царапаются, гады…

Мстительно опускаюсь на спину, и они, придавленные мной, мявкая, щемятся в разные стороны. И в следующий заход лезут снова.

Смешно, но неэффективно.

Дотягиваюсь до их шарика с колокольчиком внутри. И, поднимаясь в положение сидя, запускаю в стену. Срываются следом, прыгая за ним. Отпружинивая от стены и обламывая котов, шарик летит мне в руки. На второй подъём опять кидаю в стену…

Посмеиваясь над тем, как они носятся туда-сюда, продолжаю качать пресс.

Выдыхаюсь я раньше их и, просто бросая мяч в стену, снимаю на телефон их «котовасию».

Будильник пиликает. Пора… Ненадолго заскочив в душ, подхватываю плечики с моей белой рубашкой, чтобы отвезти в химчистку. Она основательно запачкана помадой. Разглядываю отпечаток губ на воротнике. Веду по нему пальцем… И до сих пор не могу определиться — удалась или нет наша встреча. С одной стороны, миссия провалена, с другой — я выхватил поцелуй.

Ага… и очередное оскорбление.

Убираю рубашку в шкаф. Не хочу я удалять с неё эти губы!

Наследила эта Ягода в моей квартире по-полной, даже ни разу здесь не засветившись. Фотки, рубашки… Даже пиджак умудрилась стащить.

«Но это же бесперспективняк, Стеф!» — уговариваю я себя. Разговаривает как с ничтожеством!

Но целует ведь совсем по-другому… Вот пусть и целует своего благоверного!

Ладно, хватит ревновать… Чужая жена… Приеду вечером — удалю её к херам из своей жизни вместе со всеми следами и уёбком мужем. От этой мысли очень тоскливо. Но с чего я решил, что она знает его хуже меня? Да и моя затея с попыткой открыть ей глаза тоже глупая. Ну найдёт он ей ещё одного «мальчика по вызову». И тот так же отхватит от неё по щекам.

Может, у них семейное развлечение такое: он нанимает, она отшивает.

Бредятина…

Паркуюсь у клиники рядом с большим джипом, который занял место тачки Синицина с отметкой «Администрация».

И кто это у нас такой борзый?

Захожу внутрь.

— Извините… — неловко бледнеет Зоя перед рассерженным мужчиной.

Придерживаясь за поясницу, он взмахивая МРТ-снимками, рычит на испуганную Зою, что звонил ещё вчера. И что ждать не может.

— Ваш врач застрял в пробке.

— В пробке — это через сколько?

— Я не знаю, минут сорок, полтора часа…

На его лице явные следы болевого симптома — испарина, судорога, оскал. Да и поза соответствующая.

— Позвольте, — вытягиваю у него из пальцев снимки.

— Степан Дмитриевич, — с облегчением выдыхает Зоя. — Может, возьмёте на десять?

— В десять у меня, милая барышня, суд! — режет мужчина.

Вдавливаюсь ему пальцами в нервное окончание возле позвоночника.

Возмущённо вскрикивает, но тут же замирает, несмело распрямляясь. Отпускаю пальцы, его снова скручивает.

— Травма была?

— Давно.

— Невралгия из-за смещения. Я сейчас Вас возьму.

— Но сейчас у Вас Галина Евгеньевна, — стреляет Зоя взглядом на пациентку с грыжей.

— С болевым синдромом без записи. Сделай пока клиенту чай…

Разворачиваюсь к интеллигентной Галине Евгеньевне и очень быстро договариваюсь о том, что она пропустит мужчину с острой болью.

— Степан, — протягиваю ему руку.

Пожимает.

— Николай Михалыч.

— Давно Вы так?

— Третий день уже… Раньше мази помогали… да массаж.

— В этот раз не поможет. Воспаление, отёк, защемление… Лечение будет длительное. Я Вам сейчас поставлю блокаду, чтобы болевой снять. Пропишу серьёзные препараты и физио. Отнестись нужно серьёзно, иначе дотянете так и до операции. За руль не садиться. Садиться вообще несколько дней будет нельзя.

— Как же нельзя? У меня же суд…

— Так и давайте показания стоя, — набираю из пробирки анальгетик и противоотёчное. — А захотят посадить, так и скажите — врач настрого сидеть запретил!

Усмехается.

— Да уж… как прихватит, так у врача власти поболе, чем у судьи, становится.

— Аллергия на препараты есть?

— Аллергии не было.

— Николай Михалыч, — аккуратно ввожу иглу, — и на больничный. Сначала здоровье, потом — работа. Иначе здоровье отнимет возможность заниматься работой.

— Верно говоришь, — вздыхает он. — Пойду на больничный.

— И на массаж приходите. Ускорит выздоровление. Только лучше ко мне. У меня вторая специализация — неврология.

— Вроде отпускает… А первая?

— Травматолог-ортопед. Детский.

— В самом деле? А у меня внучка с серьёзным искривлением. Приходится в Москву катать.

— Приводите, посмотрю. Может, и на месте сможем корректировать.

— Добро! С полезными людьми в этом городе нужно дружить, — протягивает мне визитку.

«Районный судья Николай Михайлович Веденеев».

— Тьфу-тьфу… Уж лучше Вы к нам!..

А то угрожал тут один олень по статье уволить… Убираю визитку в стол.

— А ты юморист, доктор.

— Работа такая… Если не юморить…

Пожимаем ещё раз друг другу руки.

На перерыве открываю окно, достаю сигарету. Листаю смс. Родители моей маленькой пациентки Ксении просят приехать. Той, что в Москве недавно на терапии была. Увы, болезнь неизлечима, но корректировать можно. Отписываюсь, что буду к четырём. А живут они… в том же коттеджном посёлке, что и моя Ягода…

Да что ж меня крутит и крутит возле неё?

Останавливаюсь на пропускном пункте охраны.

— Всё в порядке, — смотрят они на мои номера, — можете проезжать.

Мне нужно по адресу, что сразу на въезде, но я, ругая себя на чём свет стоит, делаю петлю к дому Виктории. Торможу напротив. Опускаю стекло и выкуриваю сигарету, реально как сталкер пытаясь отыскать признаки жизни в этом доме. Но шторы плотно закрыты… На парковке маленький, словно только что с конвейера, вишнёвый Мини Купер.

Зачем я здесь? Чего хочу-то? Её хочу… Чтобы как в доброй сказке. Явился, значит, простой парень Степан за княжеской женой… Ну да. А она хоромы свои оставила, князя — великого монополиста, да коня вишнёвого… и поехала вместе с сыном жить в твою однушку, которую ты с двумя футболистами делишь. За красивые голубые глаза. Красивые же глаза у тебя, Державин? Так женщины говорят?

Окей. Не прокатит такая сказка. Нужно быть реалистом.

С сожалением давлю на газ, возвращаясь обратно. И мне хочется поныть, как заправской красавице, что бабы-сучки ценят во мне только пальцы, член, да красивые глазки. А вот серьёзные отношения никак не ладятся. Не успевают они мою прекрасную душу рассмотреть за всем остальным. И вот хрен им тогда, а не член, пальцы и красивые глаза!

Я теперь — недавашка! Сначала замуж, потом секс! Ну да…

Мать Ксюши Ангелина глубоко религиозна и уже сильно немолода. Ксюша — поздний и единственный ребёнок. Ангелина руководит благотворительным фондом и сама периодически помогает деньгами и другим пациентам.

Мы разговариваем в гостиной и пьём чай. Показывает мне всю макулатуру, что им отдали после госпитализации. Ксения в инвалидном кресле уныло мешает ложечкой чай.

— Ну что, Ксюха, ты теперь у нас железный человек? Три титановых импланта…

— Я буду ходить?

— Разве тебе не сказали?

— Они всё время врут, — вздыхает она. — Говорят «небольно», а делают больно. А ты правду говоришь — «будет больно».

С детьми вообще просто! С ними нужно говорить, как с равными. Пуху на себя не накидывать, но и авторитет не терять. Тогда можно обо всём договориться. По-честному. Со взрослыми так уже не прокатывает… Поэтому я больше люблю работать с детьми.

— Ну вот я тебе ещё одну правду говорю: будешь пахать — пойдёшь, заляжешь в депрессию с книжками — не пойдёшь. Мышцы атрофируются — и всё.

— Поняла… — сопит. — А ты меня опять мучить будешь?

— Придётся, — пожимаю плечами. — Раз в неделю.

Ангелина провожает, выходит со мной вместе на улицу.

— В идеале нужно купить ортопедический комплекс домой. Очень дорого, но стоит того. Вам теперь всё равно пожизненно придётся на нём работать.

— Купим, какие проблемы. Главное, чтобы помогало.

— И не в Москву надо ехать теперь, а в Израиль. Через год. Опять же — если есть возможность.

— Деньги у нас есть, Стеф, — невесело улыбается Ангелина. — У нас папа в деньги превратился. Ничего, кроме них, от него не осталось. Работа — бабки, бабки — работа… А мы с Ксюшкой словно одни живём.

— Не унывайте. Деньги в вашем случае — это тоже немало.

— Храни тебя Бог, — приобнимает меня на мгновение.

И мы оба вздрагиваем от громкого хлопка.

Разворачиваемся к дороге. Вишнёвый Мини Купер взасос слипся фарами с моей новенькой Ауди!

Ооо… Чёрт тебя возьми, Ягода! Ты издеваешься?.. Как ты могла въехать в меня на пустой дороге?! Только намеренно!

Пиздец тебе…

— Как у тебя успехи в шахматах, Илья?

Ловлю себя на том, что с недавних пор, как только Борис начинает общаться с сыном, во мне тут же вспыхивает неукротимый инстинкт встать между ними и сгладить психологическое давление Бориса.

Это же ненормально!

Но я беру себя в руки. Он же только задал вопрос. Никакого давления, по сути, не было.

— Нормально… — ковыряет Илюшка брокколи с куриным филе.

Продолжаю делать фотографии своего нового тортика. Наконец-то научилась идеально заливать глазурь! В этот раз она лавандового цвета, а сверху рисунки из банановой пасты. Подхватываю пальцем её остатки с чашки и облизываю.

— Тори, не облизывай пальцы. Какой пример ты показываешь Илье?

Лучше промолчать. Иначе сейчас начнётся спор, который закончится тем, что он просто закроет тему и оставит Илью без десерта. В назидание мне.

— И сделай селфи с тортом, выложу в инсту. Будет повод напомнить о себе подписчикам.

— Не хочу я в твою инсту. Я лучше свою заведу.

— Зачем?

— Я бы хотела… — кусаю губы, — попробовать запустить свой маленький бизнес.

Авторские торты.

— Что за фантазии, Тори? Моя жена не кухарка. Чтобы я больше не слышал этого.

Одно дело, когда моя жена умеет делать кулинарный шедевр как домохозяйка. Это повышает мой статус. И совсем другое дело, когда она становится торговкой и чужой кухаркой! Тебе что, не хватает денег? Я мало зарабатываю?

— Да какая мне разница, сколько зарабатываешь ты? Это же не имеет ко мне никакого отношения. Я должна согласовывать с тобой каждую покупку. А я хочу иметь своё дело и пусть маленькие, но свои деньги.

— Ты не будешь готовить для посторонних. Точка.

— Мам… я поел.

— Доешь до конца, — недовольно смотрит Борис на его едва тронутую в тарелке еду.

— Я больше не могу, — упрямо отодвигает от себя тарелку Илья. — Брокколи воняет как рыба, и гадкое.

— Если ты сыт и позволяешь себе критиковать еду, то выйди из-за стола и иди к себе в комнату.

— А торт?..

— Ты сыт.

Илья поднимает на меня жалобные глазёнки. Поджимая губы, стреляю ему взглядом на выход.

«Не спорить при ребёнке о решениях, которые касаются его». Сначала мне показалось это очень правильным…

— Спасибо, Виктория, — отодвигает чашку Борис.

— Пожалуйста. Торт будешь?

— Нет. Торт — это очень вредно. Как взрослый образованный человек ты должна это понимать и сама.

Встаёт из-за стола.

— Тори, мне кажется, нам пора остановить нашу холодную войну. И… чтобы замотивировать тебя на ответные компромиссы, я приготовил тебе сюрприз. Выйди через пять минут на улицу следом за мной, будь любезна.

— Хорошо, — с недоумением смотрю ему вслед.

Мне показалось, или Борис сейчас сказал, что хочет купить мою покладистость подарком?..

— Пирожок!!

Илюшка осторожно заглядывает на кухню. Отламываю большой ложкой кусок от торта в самом «вкусном» месте. И заговорщицки играю ему бровями. Несётся, радостно открывая рот. Скармливаю ему несколько ложек и даю запить своим чаем.

— Тсс… — прикладываю палец к губам.

— Это наша тайна?

Выразительно моргаю.

— А Кате торта? — оглядывается он на свою комнату.

— Кате нельзя сладкое. Брысь!

Скидываю фартук, поправляю волосы у зеркала и иду на улицу, даже не зная, чего ожидать. Вижу Бориса за нашим невысоким забором. Рядом с чужой машиной.

Выхожу… С гордым выражением лица протягивает мне ключи.

— Не поняла…

Обходит, делая несколько снимков на свой телефон — я на фоне вишнёвого Мини Купера, как идиотка, смотрю на ключи в своей руке. Отрываю от них взгляд.

— Ты купил мне машину?

— Да. Она теперь твоя!

Снова делает несколько снимков.

— Прекрати немедленно меня фотографировать! — взрываюсь я.

— Мне нужно для салона несколько фото на рекламу, они дали мне баснословную скидку.

— Я же сказала, что не хочу Мини Купер. Тем более, вишнёвый. Я хочу большой кроссовер! Пастельного цвета, а не «вырви глаз»!

— Это не женская машина, Тори. Вишнёвый Купер будет в самый раз.

— Нет!

— Глупо было не купить Купер со скидкой двадцать процентов!

— Отдай его немедленно обратно. Я его не хочу. Верни мне мой кроссовер, который подарил отец.

— Он давно устарел, я его продал, ты же знаешь. Ты будешь водить эту! — леденеет его голос. — Фото «с подарком для жены» уже выставлены, и с салоном у меня свои договорённости. Как я буду выглядеть, если не сдержу их из-за твоих глупых капризов? Я всё сказал.

— Ну что ж… Машина оформлена на меня?

— Конечно.

— Отлично. Дай мне документы.

— Они в машине.

— Пойду возьму права. Прокачусь…

Сдам этот «вырви глаз» и куплю себе кроссовер! Разницу в деньгах верну ему.

Это была моя машина, в конце концов! Я хочу её обратно!

— Страховка ещё не оформлена, Тори. Документы привезут только завтра.

— Ничего страшного, — мстительно и коротко улыбаюсь я. — Разобью — значит, не судьба!

— Что с тобой происходит?? — встряхивает меня за плечи.

А я не знаю — что со мной происходит! Я просто жить так больше не могу.

— Тебе нужен психоаналитик и антидепрессанты или успокоительные, что там? У нас есть в партнёрах приличная клиника.

— Так и воспользуйся! Это тебе нужен психоаналитик!

— Ты ведёшь себя как сумасшедшая. Скандалы… Протесты… Попустительство к сыну… Это глупое увлечение тортами…

— Ах, глупое? Тогда, пожалуй, прихвачу с собой и торт, может, отыщу кого-нибудь, кто его оценит, если ты такой… фригидный по отношению ко всему сладкому.

В шоке от своей радикальности и смелости я, боясь даже увидеть его реакцию на сказанное, отворачиваюсь и иду за правами. Внутри меня всё вскипает и колотится.

Возможно, Борис не так уж и неправ. И мне действительно нужен психоаналитик.

Но именно сейчас мне всё равно, я доведу до конца свой протест. Я же пять раз сказала ему, что хочу кроссовер! Что терпеть не могу этих мини-блох!

Забираю права, кошелёк и телефон.

Отрезаю ту половину торта, что не тронута, и кладу в красивый прозрачный контейнер с пластиковыми вилочками. На срезе между медовыми коржами сочится сметана, окрашенная свежей клубникой. Мне очень нужно, чтобы кто-нибудь оценил мои старания. Потому что я очень старалась. И мне каждый раз обидно выкидывать эти торты практически нетронутыми! Потому что я могу осилить лишь кусок, да и Илье отец запрещает съедать больше, у Кати диабет, мама бережёт фигуру, отец всегда где-то в разъездах, а сам Борис смотрит на них, как на нечто несъедобное. С брезгливым осуждением. И если мне повезёт приготовить торт во вторник или четверг, то половину я всегда отдаю детям женщины, которая у нас убирается. На этом — всё.

Кроме Илюшки никто не радуется моим шедеврам!

Ставлю торт на панель со стороны пассажирского. После того, как забеременела, ни разу не сидела за рулём. Борис был против. Мне тогда казалось — это так заботливо! Но вот уже больше года я настойчиво прошу его вернуть мне мои колёса.

Вернул…

Господи, как эта блоха заводится? Нервно разбираюсь с незнакомой панелью под вымороженным, застывшим взглядом Бориса.

Можешь даже так не смотреть! Я вскипаю гораздо сильнее сейчас, чем ты способен замораживать.

И, наконец-то, мне удаётся её завести. Пристёгиваю ремень. Немного паникуя от того, что подзабыла все навыки вождения, медленно и нелепо выруливаю на дорогу.

Главное, доехать до салона, нигде её не коцнув. Иначе точно не поменяют.

И вроде бы навыки оживают, но чувство габаритов машины так и не приходит.

Незнакомая машина слушается не очень. Как я буду на трассе?

Перевожу глаза на обочину, уже думая припарковаться… И обмираю!

Мерзавец во всей красе!

И с кем?!.. С нашей безупречной набожной замужней Ангелиной!

Открыв рот, залипаю, ловя взглядом, как они обнимаются. В груди болезненно сжимается от этой мизансцены. От возмущения мне хочется настучать ему по его щекам! «На которых, — зачем-то вспоминаю я, — обезоруживающие ямочки…» Словно он не волшебник в определённой сфере, а просто хороший парень!

А Ангелина?.. Её губы касаются его щеки, и взгляд такой благодарный, проникновенный!.. Да я думала, она монашка похлеще меня! А вот посмотри-ка — не отказывает себе в удовольствиях!

Кого ещё ты обслуживаешь здесь?? Страшно представить!

На глаза отчего-то наворачиваются слёзы обиды. Всё плывёт… Выкину его пиджак к чёрту!

Щелчок… И меня встряхивает от удара. Резко выжимаю тормоз. Растерянно смотрю перед собой в лобовое тёмной Ауди. Боже мой… Я же ей фару снесла! Чуть-чуть не разошлись…

Ооо… Я же и этой вишнёвой блохе снесла фару и погнула капот! Теперь её ни за что не заберут!

Чёртов ты… Стеф! С яростью поворачиваю лицо к обочине. Лучше бы я в тебя въехала! Это всё из-за тебя!

И он смотрит на меня тоже с яростью, плещущейся из его голубых глаз. А с чего бы?.. Сглатываю с опаской.

Решительно идёт к этой Ауди.

Это что, твоя машина, мерзавец?!..

В то мгновение, когда его рука касается ручки двери со стороны пассажирского сидения, мне приходит в голову инструкция отца, что дверь в случае аварии лучше заблокировать до приезда страховых агентов. На случай неадеквата пострадавшей стороны.

Но я не успеваю, она открывается. Он замирает, глядя на пластиковый контейнер с тортом, который слетел с панели на пассажирское сидение.

И из какой-то парадоксальной, нелогичной сейчас вежливости я поднимаю этот контейнер, забирая его на руки, чтобы он мог сесть.

Что он тут же и делает… «Эгоист» и мерзавец тут же полностью заполняют машину и меня!

Гневно сжав губы, выбивает дробь по подлокотнику.

— Судя по всему, тебе понравилось играть в бартер, да? Других объяснений этой наглости у меня нет.

— Что, прости?.. — покрываюсь я красными пятнами.

— Учти, поцелуем в этот раз не отделаешься. Ей месяц от роду… Вот ровно на месяц — в рабство!

— Я… прошу прощения, — цежу я сердито, — за то, что разбила твою машину.

— Прощения попросишь за «мальчика по вызову». А по тачке — не прокатит. Как будем отрабатывать?

— Размечтался! — фыркаю я. — Не собираюсь я ничего… отрабатывать!

— Окей, — пожимает плечами. — Не хочешь, как хочешь… Звони страховому.

Кусая губы, вспоминаю, что…

— Она не застрахована, — обессиленно ложусь на руль на предплечья.

Борис сожрёт меня теперь живьём. Много-много раз!

— Круто! — гневно прищуриваются голубые глаза. — И куда ты на ней рванула?

Мне становится так обидно, что мои планы продать эту машину, которой пытается изнасиловать меня Борис, провалились. И быть мне теперь изнасилованной ею по-любому! И ещё слушать его бесконечные и заслуженные теперь нотации. В том числе за то, что опять компрометирую его, светясь в такой компании!

А ещё этот… гад… решил окучить все грядки в моём районе! И от этого тоже щемяще больно. Потому что, как ни крути, но он тогда позаботился обо мне со своим пиджаком. И где-то там, на подсознании, опять купил этим. Как и тогда, пытаясь избавить меня от головной боли.

Опускаю глаза… Торт в контейнере смялся в неприглядную кашу. И его опять никто не попробует. Слёзы от обиды накатывают на глаза.

— Ладно, Ягода, не реви, — вздыхает мерзавец, — придумаем что-нибудь.

Набирает кого-то на телефоне.

— Лёха, привет… Слушай… с девчонкой в аварию попал. Она без страховки. Тачка новая, дорогая. Давай замутим ей задним числом? Ну и по моей, соответственно…

Мхм… Понял… скину…

Скидывает вызов.

— Документы-то хоть есть у тебя на неё?

— Есть, — шмыгаю носом.

— Давай.

— Зачем? — смотрю подозрительно.

— Агенту вышлем фотками, замутит он тебе страховку.

— Правда?.. — ловлю его хмурый взгляд. — Так можно?

— Нельзя. Но если очень нужно, то иногда можно. Тебе же нужно?

Горестно киваю.

— Чего ревёшь-то? — фотает мои документы, обнаруженные в бардачке.

— Да… — отворачиваюсь. — Плохой день. И ты тут ещё…

— Засмотрелась? — с усмешкой.

— Малоприятное зрелище.

— Так не нравлюсь?

Скорее уж, наоборот. Разглядываю его профиль.

— Номер телефона диктуй.

Послушно называю цифры.

— Ну всё, ждём… — убирает он свой.

Встречаемся взглядами. Пальцы рефлекторно сжимаются на контейнере. От его хруста испуганно вздрагиваю. С грустью разглядываю смешавшуюся со сметаной фиалковую глазурь.

— Теперь только выкинуть…

— Что это? — забирает у меня из рук.

— Был торт…

— Ммм… сама делала?

— Сама, — вздыхаю я.

— Неожиданно…

Открывает аккуратно контейнер из двух секций, забирает из второй пластиковую вилку.

— Надеюсь, там нет мышьяка?

— Для сына готовила.

Отламывает кусок и отправляет его в рот.

— Мм… — закатывает со стоном блаженства глаза.

Боже мой… Он ещё и стонет так, что у меня дыхание сбивается.

Следом за первым кусочком отправляется второй.

— Там ягоды… — мурлычет этот невозможный мужчина.

И мне, чёрт возьми, так приятно смотреть на его удовольствие. Даже от этого уже убогого, превращённого в кашу торта.

— Виктория и брусника…

— А глазурь?

— Лаванда.

— Обожаю! Так и быть, я прощаю тебя, Ягода!

Поджимаю губы, чтобы не улыбаться, всё ещё шмыгая носом.

— Но с тебя ещё один торт.

— Ладно, — смех смешивается с рыданиями от накатывающего какого-то необъяснимого релакса.

Напряжение отпускает. Мне тоже хочется сказать, что я его прощаю. За вот это вот наслаждение моей стряпнёй. И за очередную «заботу» обо мне. Которая непременно снова вылезет боком. Но я заранее прощаю!

— Ну что ты ревёшь опять?

— Нервы… — отмахиваюсь.

Протягивает влажные салфетки, продолжая уплетать торт со своими стономурлыканиями. Отламывает ещё кусочек, протягивает мне. Распахиваю от неожиданности глаза.

— Есть этот шедевр в одиночестве — это онанизм. Мне нужна компания.

Прыскаю смехом и открываю рот, позволяя засунуть в себя кусочек торта.

— Не слышу стонов!

— Прекрати! — пытаюсь прожевать я.

— Ты просто не распробовала… — снова засовывает мне в рот кусок торта. — Стони, сказал!

Смеётся надо мной. И мой смех с сомкнутыми губами и правда напоминает стоны.

На какое-то время я даже забываю, при каких обстоятельствах мы познакомились. И мне снова кажется — просто хороший парень.

Рядом с нами тормозит машина.

Возвращая контейнер мне в руки, грозно сводит брови:

— Всё не съедать. Это моё.

Выходит. Здоровается за руку с агентом. Что-то там подписывают, заполняют…

Пару раз даёт расписаться мне. Это всё без упрёков и нотаций. Спокойно… И я так благодарна, что мне не нужно звонить Борису и просить его о помощи! Потому что сама я это всё не умею и не понимаю.

После оформления Стеф пересаживает меня в свою машину на заднее. Здесь тоже пахнет им. И я глажу мягкие сиденья… А у Бориса — всегда холодная кожа.

Стеф вызывает водителя из салона, договаривается по ремонту и запчастям…

Мою машину забирают на ремонт, пообещав, что будет как новенькая.

Стеф садится рядом и по порядку перекладывает все документы мне на колени.

Объясняя «какой куда, когда и для чего».

И вот они заканчиваются…

Обрывается на полуслове… Мы снова встречаемся взглядами.

И мы отрезаны от всего мира сейчас… И кроме нас ничего как будто не существует. Он снова такой открытый… и пронзительный… И голова моя опять кружится… Его глаза становятся чуть ближе… и ещё ближе…

— Вик… — палец скользит по моей нижней губе.

Мои глаза безвольно закрываются, я сейчас, кажется, потеряю сознание от его удушающе сладкой близости… Подхватывая за затылок, прижимается губами к моим.

И вот сейчас я выполняю его команду — из горла бесконтрольно вырывается стон.

Он очень медленно… очень чувственно гладит мои губы своими. А я умираю от потребности почувствовать его глубже, сильнее… но не решаюсь отвечать. Но и оттолкнуть не могу. Не могу!!! Это так хорошо, как никогда у меня не было! И я впитываю, как губка, это божественное ощущение. Можно просто раствориться в этой тонкой ласке…

Горячий язык скользит, соприкасаясь с моим. Я забываю, кто я, кто он… что происходит… Остаётся только ощущение его губ, рук…

Звонок моего телефона — как выстрел! Только он не сносит мне голову, а возвращает её обратно. И я с тихим вскриком, делая усилие, отрываюсь от этих потрясающе нежных губ и закрываю ладонью свои. Растерянно оглядываюсь, не понимая, как я попала в эту точку событий. Он словно Каа… каждый раз гипнотизирует меня и отнимает волю! Какой опасный и профессионально обаятельный!

— Спасибо… — бормочу я.

Словно пьяная выхожу из машины. И, сжимая в руках документы и телефон, на мягких коленях, чуть пошатываясь и ничего не соображая, иду домой…

Илюшка, глядя в окно, тянет в рот пальцы. Отвожу его руку ото рта.

Между нами с Борисом очень напряжно. Илья улавливает это и начинает вести себя как невротик — грызёт ногти, плохо спит, почти не ест… А сегодня ночью описался от кошмара. И Борис наговорил ему уничижительных гадостей. И между нами теперь ледяная стена до неба.

Пальцы сына опять тянутся в рот. Забираю его руку в свои, рисую на ней буквы, Илюшка отгадывает.

От чувства вины перед сыном внутренности словно свело спазмом. Кручу на пальце обручалку. Что мне делать?! Терпеть всё молча и максимально сглаживать, как советует мама, чтобы не нервировать ребёнка? Пробовала, не помогает. Борис всё равно давит и давит…

Бунтовать? Тогда будет вот так, как сейчас!

Я, наверное, плохая мать… Жаль, у Бориса не возникает сомнений в своей отцовской стратегии! Он считает себя прекрасным отцом.

Борис тормозит у дома моих родителей. Сегодня званый ужин. Глядя на себя в зеркало, он холодно несколько раз улыбается самому себе, словно репетируя голливудскую. Молча открывает дверь, подаёт мне руку. Мне необъяснимо хочется тепла, и я поднимаю Илюшку на руки и усаживаю себе на бедро. Тяжёлый! Но я всё равно несу его так. Он, прильнув к плечу, обнимает за шею.

— Немедленно поставь его на ноги. Он не младенец.

Давно привыкнув подчиняться на людях беспрекословно, опускаю сына на ноги. И тут же опять начинаю себя винить за этот рефлекс.

Как только мы входим во двор, Борис тут же меняется в лице, приобнимая меня за талию. Так было всегда… Сначала мне тоже казалось, что это правильно. И не стоит демонстрировать какие-то семейные ссоры и проблемы. А потом это дошло до концентрированного абсурда. И именно сейчас мне тошно…

— Виктория, дорогая!.. — расцеловывает меня в щеки мама. Тем самым тройным светским поцелуем, который я не выношу. Опять не трезва…

— Борис! Наш красавец! Костюм очень хорош… — разглядывает его. — Вкус, как всегда, безупречен.

Отец уделяет тоже гораздо больше внимания Борису, чем нам с Ильёй.

Представляет других гостей:

— Моя пиар-команда, имиджмейкеры — Антон и Сергей Леонидыч.

— Алексей… — дёргается мама на его «Леонидыч».

— Перестань, Марина. Перед имиджмейкерами, как перед врачами, нужно оголяться. Я помню, откуда я вышел!

Мама недовольно морщится.

— И это плюс, Алексей Павлович. Люди не голосуют за интеллигенцию. Только за своих. Вот жена — другое дело. Не слишком молодая интеллигентная жена — это уже показатель успешности взлёта простого человека. «Американская мечта», так сказать!

Имидж Марины мы подкорректируем отдельно.

— Привет, пап, — целую его в щёку.

— Дедушка!.. — начинает щебетать Илюшка.

— Илья, — прерывает его дед, — взрослые говорят, не мешай. Иди поиграй…

Это тоже давно не цепляет. Нашему деду всегда некогда заниматься внуком. А родители Бориса живут очень далеко, и мы до сих пор не знакомы. Борис не близок с семьёй. Он категорически отказался знакомить меня с семьёй до брака под предлогом, что это очень далеко. Да и вообще, с точки зрения европейских нравов, совершенно не обязательно. А после свадьбы как-то оговорился, что стыдится мещанства родителей.

Пытаюсь сбежать вместе с Илюшкой на качели.

— Вика, ты останься.

Ещё не понимая, зачем, присаживаюсь на кресло-качалку и открываю пиликнувший телефон. Мама, не дождавшись, пока кто-то поухаживает за ней, украдкой оглянувшись, наполняет свой бокал. Мужчины что-то заинтересованно обсуждают.

В моих ушах начинает звенеть, и по телу идёт горячая волна, размягчающая его до состояния тающего зефира. Сползаю по креслу чуть ниже, обмахивая лицо ладонью. Потому что…

СТЕФ: Привет, Ягода.

Нервно поправляю волосы, портя укладку. Прижимаю ладонь к горящей щеке.

Мне нужно ответить?

Вообще-то — ни в коем случае!

А если это по машине? А если он перезвонит, если я сейчас не отвечу?? Это будет too much!

Теперь и я, точно так же, как мама, украдкой оглядываюсь на мужчин. Не замечают меня. Ладно… Ничего плохого я не делаю. Человек помог мне, в конце концов. Совершенно бескорыстно!

Но на самом деле мне хочется стонать в голос при накатывающих воспоминаниях о губах этого «человека»…

Какой всё-таки наглец! Привык позволять себе всё, что угодно!

ВИКТОРИЯ: Привет.

Внизу живота трепещет дразнящее ощущение быстрого полёта вниз. Словно я за спиной мужа целую незнакомца, и муж сейчас обернётся и…

— Тори? Тебе нехорошо? — пытливо смотрит на меня Борис. — Ты пылаешь.

— Всё хорошо, — бормочу я.

Борис снова теряет ко мне интерес, погружаясь в беседу мужчин.

СТЕФ: Машину вернут завтра вечером.

ВИКТОРИЯ: Большое спасибо!

СТЕФ: Кто-то обещал мне торт…

ВИКТОРИЯ: Какой ты хочешь?

СТЕФ: Мм… Шоколадный? С ягодами?

ВИКТОРИЯ: Шоколадный крем с белыми коржами или шоколадные коржи со сметанным кремом?

СТЕФ: Ооо… Придётся разбить твою машину ещё раз! Я не могу выбрать.

Кусая губы и рдея, прячу улыбку.

ВИКТОРИЯ: Могу сделать сборный из двух разных половинок…

СТЕФ: Обещаю кончить от гастрономического удовольствия! ДА! Сделай это…

Зажмуриваюсь… Что он пишет??.. Извращенец… В виски стучит… Если кто-то заглянет в мой телефон сейчас… Переворачиваю экраном вниз.

Кончит он…

Моя не разбалованная на этот счёт память подбрасывает соответствующие ассоциации. И я вспоминаю ощущение его твёрдого, нахально упирающегося в мою ладонь члена, когда он положил мою руку на свою ширинку!

Уверена, мерзавец очень убедителен в своих удовольствиях!

В сексе «мой торт» тоже никто не ест, а он бы наверняка делал это тоже с удовольствием, со своими чувственными тихими стонами и немигающими, пронзительными голубыми глазами.

И от воспоминаний его взгляда тогда на диване, когда его пальцы заставили меня улететь… я… с тихим стоном сжимаю бёдра в короткой и очень похожей на ту вспышке удовольствия… Ооо… Он и на расстоянии делает это со мной! Растерянно оглядываюсь, не было ли свидетелей моего очередного падения? Чувствую себя слишком открыто, растрёпанно, почти голой!

Ну что ты творишь со мной, а?!

Сглотнув, снова прячусь в телефоне.

Виктория, ты сошла с ума. Это всё — откровенная измена! Ты общаешься с мужчиной. С очень дурной репутацией. Систематически. Он флиртует! Он целует тебя, и ты позволяешь! Да он пальцы в тебя засунул, и ты… кончила! Если это выплывет, случится феерический конец света!

СТЕФ: Когда?..

ВИКТОРИЯ: Скинь мне свой адрес, я завтра отправлю с курьером. Вечером.

Часов в шесть.

СТЕФ: Заеду сам. Хороших тебе выходных, Ягода.

ВИКТОРИЯ: И тебе.

Как это заедет?! Куда это он заедет?..

Ругаю его про себя за наглость и самовольство, а пальцы сами нажимают на его фотку на аватарке. Какой же взгляд у тебя, мерзавец… Глубокий… умный… серьёзный! Как же легко одурманиться. Откуда ты только такой взялся!

— Да, Виктория?

— Что?.. — испуганно прячу телефон.

— Ты что, не слушала? — хмуро сводит брови отец.

— Слушала… — вру я.

Мужчины все вдруг оказываются сосредоточены на мне.

— Ты же не против, Борис? — протягивает ему руку отец, — мы оба выиграем от этой ситуации. Заняв должность, я буду лоббировать твои проекты. Дам тебе возможность забрать парочку крупных тендеров… оформим с тобой левую фирму и будем крутить через неё госзаказы.

— Алексей Павлович, мы и сами подумывали о втором. К выборам Тори будет уже на шестом-седьмом, и можно будет сделать отличную семейную фотосессию на баннеры.

Что?.. Продолжаю с тревогой вслушиваться в происходящее.

Очкастый Антон взмахивает бокалом.

— Как показывает анализ успешности предвыборных компаний, избиратели более толерантны к кандидатам, в близком окружении которых есть женщины в положении и с маленькими детьми. Это воспринимается как залог заботы о будущем…

— Я надеюсь, вы все сейчас не обо мне? — обтекаю я.

— Вика… — приобнимает меня за плечи мама, — ты так мила с животиком! Это покорит сердца всех! Я так сожалею, что не стала рожать второго…

— Так! — поднимаюсь я решительно с кресла.

И меня тут же сверху, словно крышкой по макушке, прихлопывает взглядами отца и Бориса. И я не решаюсь на публичный бунт. Но отец улавливает его и в зародыше.

— Вика… мне нужен ещё один внук. Срочно. Моя предвыборная будет основываться на семейственности. И побольше медиа-поводов по теме благотворительности. Антон скинет тебе список фондов, будь любезна посетить их мероприятия.

— Благотворительный спектакль для детей-колясочников на этой неделе, — подсказывает ему Антон.

— И побольше фотографий, — учтиво улыбается мне лысеющий Сергей «Леонидыч», — я отправлю с Вами профессионального фотожурналиста, Виктория Алексеевна.

— Прошу прощения, мне нехорошо! — убегаю я в дом.

Закрываюсь в ванной комнате, что недалеко от входа. Поставив руки на шкаф с прозрачной раковиной, отделанной позолотой, смотрю на себя в зеркало. Плыву и тону в возмущении! Эмоции настолько захлёстывают, что у меня даже не рождается слов, чтобы выразить их.

— Тори, ты в порядке? — стучит Борис. — Открой.

Открываю. Молча припечатываю ему пощёчину. Захлопываю дверь обратно.

— Тори… — шипит он недовольно через дверь, — не будь дурой! Это такой шанс взлететь! Это такие деньги!! Идиотами надо быть, чтобы не пытаться! От тебя не требуется ничего сверхъестественного.

— Пошёл к чёрту! Все вы — к черту!!

— Да?! — взвивается он. — А кто ты без нас?? Что с тобой будет без всех нас?! Где ты будешь?! Ты же беспомощная, неспособная ни на что наивная дура! Привыкшая, что всё у тебя появляется по щелчку пальцев. Не озабоченная ничем — няни, домработницы, гувернанты, тренеры, косметологи! Причём дура неблагодарная! Тебе дали всё! А ты устроила истерику из-за ерунды! Позоришь меня и отца!

Мне нечего возразить. Всё так… И, размазывая макияж, я рыдаю на полу, ненавидя себя за беспомощность.

Притормозив напротив дома моей Ягоды, жду, пока ей пригонят тачку. Не могу усидеть на месте. Меня всего подкидывает от того, что скоро её увижу.

Весь извёлся, медитируя на её аккаунт, чуть не переломал себе пальцы, чтобы не писать. Потому что… Ну какой у меня есть повод написать ей, если честно, чтобы она не восприняла это, как подкат от «мальчика по вызову»? Только один — её тачка и обещанный торт.

Быть может, из-за врождённого своего тельцовского упрямства, а может, по какой-то другой причине — оправдываться перед ней и объясняться — не хочу! «Мальчик» так «мальчик».

Но я опять не спал почти всю ночь, сходя с ума от накатывающего возбуждения и преодолевая соблазн написать ей ночью. Что угодно написать. Просто чтобы ответила, и я почувствовал эту связь между нами.

Моя мантра — «это бесперспективняк» — нихуя больше не помогает! А это он. Но колотящееся сердце не слышит. И лёгкие не понимают, что надо дышать глубоко и ровно. Мне этой ягоды не съесть. Трахнуть — могу. Даже не так… Трахать могу. Но заебался я так! Не хочу делить. Не умею. Противно.

И понимаю, что не стоит светить фейсом так близко и палить её перед мужем. Но не могу удержаться, выхожу из тачки. Мне глубоко внутри хочется, чтобы эта ситуация стала явной. А какая ситуация-то? Самое критичное между нами организовал он сам.

А больше ничего и не было. Пара поцелуев? Пф…

Или, может, Стеф, она тебе чего-то обещала?

Просто украденные силой поцелуи. Вот и вся ситуация!

Нервно протираю ладонями лицо. И мне по-пацански похеру сейчас, дома ли её муж, и увидит он нас или нет.

Меня топит в тестостероне. Хочется, как самцу, сорваться в драку. Выплеснуть напряжение и забрать эту самочку. Но это так не работает. Цивилизация, чтоб её.

Драка идёт не на кулаках. Она идёт через предлагаемый женщине уровень жизни и другие плюшки. А если бы Вике были важнее те плюшки, которые могу давать я, она бы вряд ли была замужем за таким человеком, как Ильницкий. И я опять бешусь! От невостребованности всего того, что горит во мне вхолостую! И вместо того, чтобы очаровывать, мне хочется орать на неё, обвинять и тоже говорить ей гадости.

Стоп… Просто, блять, прими от неё торт. Скажи «спасибо». Всё. И забудь…

Забудь нахуй! Это будет правильно.

Ну, наконец-то! Из-за угла выруливает её тачка.

Набираю ей смс: «Карета подана. Выходи».

Сердце ускоряется ещё сильнее! Поставив предплечья на крышу своей машины, не отвожу взгляда от её двери. Через некоторое время она выходит.

Аааа… Где таких девочек красивых делают?

Волосы собраны наверх. В роскошном домашнем платье, стилизованном под японский халат-кимоно. Расклешённые рукава скользят к локтям, оголяя изящные запястья и предплечья, когда она подписывает документы курьеру. Он отдаёт ей ключи, уходит…

Застыла у машины, словно боится повернуться и увидеть меня.

— Вика… — окликаю её с другой стороны дороги.

Ещё пятисекундная пауза. Разворачивается. Вижу, как ярко горят её щеки.

— Сейчас… — теряется. — Пять минут.

Сбегает.

Ну да… Сейчас отдаст торт и слиняет. А я сдохну тут нахрен!

И я заранее задыхаюсь, доставая сигарету. Жадно выкуриваю. И за минуту до её появления решительно сажусь в машину. Пусть тоже сядет!

Оглядываясь, идёт ко мне.

Обламывает тебя, да?..

Смущённо останавливается у моей двери. Опускаю стекло.

— В машину сядь.

— Нет.

— Сядь. Или ты хочешь, чтобы все наблюдали, как ты «мальчика по вызову» тортами одариваешь?

— Господи… — беспомощно всхлипывает, оглядываясь ещё раз.

Поднимаю стекло, открываю ей изнутри дверь.

Садится. Губы искусала так, что они ярко-малиновые. И опухли. Хорошенькая…

Неловко заправляет прядь за ушко.

— Это тебе, — протягивает мне торт. — Моя благодарность за помощь.

Ловлю её взгляд. Забираю торт, переставляю на заднее сиденье.

— Вик, а сын дома один у тебя сейчас?

— Что? — распахиваются её глаза.

— Сын один или с кем-то?

— С няней… — растерянно.

Нажимаю на блокировку дверей. Поворачиваю ключ зажигания и втапливаю педаль газа в пол. Е-е-е!!.. Это почти оргазм!

— Ты что делаешь?..

— Похищаю.

— Стеф! Это не смешно!

— Согласен.

— Останови немедленно!

— Сейчас будет пост охраны.

— Боже мой! Хватит! Остановись! Ну, пожалуйста!

— Если ты разложишь сиденье до конца, то камеры не увидят тебя в моей машине.

— Вот ещё!

— Как хочешь.

— Мерзавец! Так и знала, что тебе нельзя доверять!

Жалобно хныкая, дёргает за рычаг под сиденьем и падает назад, закрывая руками лицо.

Мы проезжаем пост. Я набираю скорость, моя грудная клетка вдруг решает двигаться во всю мощь, словно мы вырвались на свободу. И меня пьянит от кислорода.

— Пристегнись. И подними сиденье.

— Куда ты везёшь меня?..

— В лес.

— Зачем?!

Мне становится смешно от её испуга. Поджимаю губы.

— Стеф!

— Насиловать буду, разве непонятно?

— Зачем?.. Я не хочу!

Смеясь, закатываю глаза.

— Не хочешь, как хочешь. Тогда просто погуляем.

— Я в халате!

— Белки не оскорбятся.

— Стеф, ну хватит. Отвези меня домой…

Выкручиваю музыку на максимум, чтобы не слышать её стенаний и уговоров.

Басы колотят в грудь, разжигая мой азарт. Кайф! Бросаю на неё взгляд. Возмущённо дует опухшие губёшки. Впиться бы… Не глядя, отыскиваю свободной рукой её кисть, сжимаю, не позволяя вырвать.

Ответь мне, пожалуйста, Ягода моя. Мне очень нужно. Иначе я сейчас начну агонизировать и хрени натворю…

Но Ягода бесстрашна, блять! И мне прилетает по руке. Выдёргивает свою и «запечатывается», обнимая себя за плечи.

Не хочешь по-плохому? По-хорошему будет хуже!

Минут через десять торможу в красивом месте на берегу реки. До леса, боюсь, мы не дотянем! Машина, к чёрту, взорвётся от всего, что кипит в ней.

Делаю потише музыку. Снимаю блокировку.

— Выходи.

— З-з-зачем? — заикается она от испуга.

— Выходи, говорю! — хмурюсь я.

— Ненормальный… — бормочет обиженно. Но послушно выходит.

Прокручиваю несколько треков вперёд, выбирая медленный и романтичный.

Выхожу за ней следом. Отвернулась, смотрит на воду, всё так же обнимая себя за плечи. Решительно притягиваю её и крепко прижимаю к себе. Возмущённо выкручивается, ругая меня на чём свет стоит. И мерзавец я, и гад, и сволочь…

Слышать ничего не хочу!

Оказываемся лицом к лицу. Держу её крепко, закрываю глаза… И она ещё какое-то время дёргается… а потом замирает тоже, замолкнув на полуслове. Не открывая глаз, веду пальцами по её позвоночнику вверх… до шеи, потом так же медленно вниз…

— Потанцуй со мной, пожалуйста…

Мои объятия становятся мягче и нежнее.

— Что?.. — растерянно.

Вжимаясь губами в её скулу, делаю движения бёдрами. Она инстинктивно отвечает.

— Закрой глаза… — прижимаюсь губами к её красивой брови, глажу. — Побудь моей…

И музыка такая красивая… разносится по поверхности воды… Ощущение открытого пространства пьянит ещё сильнее! Наверное, это помогает мне. Вика вдруг расслабляется… Руки несмело скользят мне на шею… Это головокружительно сладко… Всё стирается… исчезает… Мы плавно двигаемся, касаясь друг друга бёдрами… Её глаза закрыты, ресницы дрожат…

Рефлексы сводят с ума и в какой-то момент порабощают, отнимая волю. Мои губы отыскивают её. Со стоном медленно втягиваю пухлую губку, пальцы сами рисуют узоры на её лопатках, затылке… соприкасаемся языками. Реальность окончательно гаснет.

— Ягодка моя…

— Ягодка моя…

Это так тепло и проникновенно, что во мне отключается какой-то важный предохранитель, который исправно работал с самого детства. Есть такие имена, у которых нет ласковых сокращений. Сокращения есть, а ласковых нет. И моё имя именно такое. И так вышло, что меня никогда не называли ласково. А вот в этот момент предохранитель, который всегда заставлял держать себя под контролем, вдруг неожиданно перегорает. Ещё неотвратимее, чем тогда, когда его пальцы творили что-то невообразимое с моим телом. Но там было тело. Всего лишь… А сейчас он попал гораздо глубже. В душу.

Оказываюсь беспомощной перед его нежным, настойчивым натиском. И отказать не могу ни его губам, ни его голосу!

Мне вдруг становится безразлично, кто я, кто он, что нас связывает и разделяет…

Я превращаюсь вся в это чувственное мгновение. И кажется, даже сама первая целую шепчущие нежности губы. Мне хочется раствориться в ощущениях, распасться на атомы и больше никогда не приходить в себя.

В моих ушах стучит пульс. Я жадно ловлю его двигающиеся губы. Наши стоны смешиваются.

Пусть мгновение никогда не заканчивается. Никогда-никогда…

Ощущаю кожей, как мощными толчками под моими ладонями пульсирует кровь по его крепкой раскалённой шее. Мне хочется всего его зацеловать от этой головокружительной нежности. И словно оба понимая, что всё сейчас закончится, мы срываемся, ещё более жадно и требовательно впиваясь друг другу в губы.

Его руки сжимают мои бёдра прямо под ягодицами, в каких-то неизвестных мне ранее чувствительных местах. Сквозь всё тело простреливает наслаждением. Мозг опять превращается в фейерверк. Ладони скользят на его рельефную грудь, колотящееся сердце.

Подсадив на тёплый капот своей машины, впивается губами в шею. Меня передёргивает от накатившей чувственной волны. Кусает за мочку… И я тону ещё глубже. Губы скользят по кромке ушка, опять ласковый укус. Потом обратно на шею. Я растворяюсь в разнообразных и неизведанных ощущениях, захлёстывающих меня как цунами! И когда его ладонь сжимает меня высоко в паху, и большой палец обрисовывает всё, что требовательно ноет под мокрыми трусиками, я понимаю, что мне не выплыть из этого моря чувств. Я захлебнулась. Тело больше не подчиняется мне, двигаясь навстречу его рукам, губам, выпрашивая ещё этих упоительных ощущений.

Оказываюсь распята на капоте…

Как самка покоряюсь терпкому мужскому запаху, силе, уверенности каждого его движения. Ласка мгновенно превращается в требовательную жёсткость. Пальцы сжимают меня до боли, бёдра впечатываются так, что я вскрикиваю. Сорванные трусики оставляют болезненные полосы на бёдрах. Плевать! Я хочу этого всего, я благодарна за каждое это искреннее, страстное ощущение.

Губы горят — наши поцелуи превращаются в нетерпеливые укусы.

Сорвав с плеча халат, впивается в грудь. С криком прогибаюсь навстречу. Слышу, как рывком расстёгивается его ширинка. Зажмуриваюсь, вцепляясь в него крепче.

Ожог раскалённой влажной плотью. Мы задыхаемся, громко глотая воздух.

Уверенный резкий толчок его бёдер… Мне кажется, этот твёрдый член врезается в какое-то новое место во мне. Потому что моё лоно никогда не было способно на такие ощущения. Я растянута до сладкой боли, заставляющей меня умолять его двигаться.

И, глубоко вдыхая, сжимаю его член внутри, пытаясь почувствовать его ещё болезненней, ещё ярче!

Он выпрямляется, удобнее перехватывая меня за бёдра.

Шокированно смотрю на него, всё расплывается…

Между ног вибрирует так, что мои бёдра в его руках дрожат. Не двигаясь, он полыхающим взглядом съедает мою оголённую грудь. И меня даже не беспокоит, что она неидеальна в этой позе… что она в принципе неидеальна теперь… Он смотрит та-а-ак жадно, с таким кайфом и возбуждением… И мне кажется в этот момент, что я прекрасна!

Мы встречаемся пьяными взглядами… Меня вообще не беспокоит больше ничего на свете, кроме всепоглощающего желания стать для него таким же удовольствием, как он для меня!

Подхватив мою ногу под колено, он давит, прижимая её к моей груди. Это так откровенно, что краска заливает моё лицо и грудь. Пьянею ещё сильнее. От изменения позы мне ещё чувствительнее и острее.

Двигается он так, словно хочет вколотить в меня что-то! Толстая головка ощущается, как поршень, позволяя почувствовать каждый сантиметр нашего движения навстречу друг другу.

Я больше не могу… Вот всё это не могу… Я умру сейчас от того, как это близко, красиво, пронзительно, больно, сладко…

Тот самый шар удовольствия, что взорвался во мне от его пальцев, снова начинает раздуваться, заполняя собой всю меня всё сильнее и сильнее на каждый жёсткий толчок его бёдер. И, теряя голос, я содрогаюсь от взрыва. Взрывные волны накатывают и накатывают, подчиняясь движению его члена, сводя с ума!

Тело словно кисель…

В ушах звенит…

Сердце гулко вздрагивает на каждый удар!

Но это не всё, нет… Я хочу ещё кое-что очень ценное! И с трудом разлепив веки, ловлю его остекленевший взгляд. Хочу почувствовать его оргазм… почувствовать этого мужчину!

Сжимаю его кисть, стиснувшую моё бедро. Дрожь и напряжение его тела — как подарок. Я чувствую счастье. Чистое. Мне так удивительно хорошо от осознания, что я могу давать мужчине такие ощущения! Такому мужчине! Я сомневалась, да. И практически поверила, что проблема во мне.

Вскрикиваю от слишком жёстких толчков. Пытаюсь проникнуть в его ощущения, вглядываясь, вчувствываясь в его вздрагивающее от удовольствия лицо… напряжённый изгиб бровей… застывший взгляд… налитые и расслабленные губы… И я опять взрываюсь, чувствуя, как он увеличивается внутри и скользит… Я вся там в его сперме… чувствую её запах… он бьёт в голову, отключая все страхи и сомнения.

Я хочу побыть в этом ещё немного… Ещё немного минут… Реальность, не возвращайся!

Но она возвращается. Вместе со звуком застёгивающейся ширинки.

Растерянно поднимаюсь с капота, оглядываясь вокруг. В голове всё ещё звенит. Я словно контужена…

— Вика… — прижимает меня к себе.

Я молчу… не сопротивляюсь… Всё уже произошло. Объятия ничего не изменят.

Прячу лицо у него на груди, пытаясь надышаться впрок его запахом.

Всё тело болит, как будто по мне пробежало стадо быков. Но мне почему-то очень приятны эта боль и усталость…

Обнимая его за талию, сижу на капоте. Смотрю на текущую воду… Он разбирает пальцами мои растрепавшиеся пряди. Чувствую, как прижимаясь к моей макушке носом, глубоко вдыхает запах волос.

Мои минуточки утекают вместе с водой. Реальность заполняет меня всё неотвратимее и плотнее. Дома Илюшка, Кате пора уходить, скоро приедет Борис…

— Стеф, — сглатываю я ком в горле. Отстраняюсь, отталкивая его ладонью в грудь. — Отвези меня домой. Мне нужно к сыну.

— Вика, — поднимает моё лицо ладонями, ловя взгляд. — Не сожалей об этом.

Обещаешь?

— Обещаю.

Взяв меня крепко за руку, усаживает в машину. И пока едем, он заставляет мои пальцы разжаться и соединиться в замок нашим кистям. Его руки такие тёплые и живые. Большой палец гладит, кисть сжимает меня. То сильно, то ласково. Это похоже на разговор. Это похоже на признания… И я даже замечаю, как он порывается что-то сказать. Но каждый раз прикусывает губы, передумав и отрицательно покачивая головой в своём внутреннем монологе.

В этот раз я не прячусь от камер на посте охраны. Меня всю выжгло. Эмоций не осталось. Страхи ещё не вернулись.

Мы останавливаемся там, где он забрал меня. Сдавливает мою руку до боли.

— Не возвращайся туда.

Желваки на его лице напрягаются.

— Куда возвращаться тогда?.. — непонимающе ловлю его взгляд.

Закрывает глаза, отпуская мою руку.

— Я напишу тебе, ладно?

— Зачем? — срывается мой голос.

— Что? — на лице застывает болезненная судорога.

Реальность накрывает непроглядным колпаком. Я вспоминаю, кто я и кто он. Что нас связывает и разделяет. Мой муж… Его женщины…

— Не надо писать, — прошивает меня болью от понимания, что будущее невозможно.

Мне так больно от того, что он не обычный, влюблённый в меня мужчина. А тот, кто он есть. И хочется убить его за это. За то, что только подразнил. Что за этим не стоит будущего.

— Я не твоя клиентка, Стеф. И никогда ей не стану. Как бы хорош ты ни был.

Извини… Холостой выстрел!

Открываю дверь. Едва держась на ногах, иду домой, не оборачиваясь. Колени дрожат. Реву… Моя контузия не отпускает.

Тихонечко прохожу, придерживая дверь. По бёдрам течет его сперма… Меня вдруг накрывает! Накрывает так, что я рыдаю до истерики, уткнувшись лицом в подушку. Без единой мысли и смысла. Выпуская свои эмоции.

Я не смогу без него теперь! Не смогу! Без вот этих «разговорчивых» трепетных рук, без голубых бездонных глаз. Я не хочу без него!

Дотягиваюсь до телефона, чтобы написать ему. Хоть что-нибудь. Просто чтобы ответил. Чтобы чувствовать то, что он существует.

«Абонент ограничил Вам возможность писать сообщения».

Смотрю с ужасом на эту надпись. Набираю дозвон.

Занято…

Занято…

Занято…

Занято!!!

Я заблокирована. Всё.

Мой телефон разряжен. Я не ставлю его на зарядку уже несколько часов. Боюсь сорваться…

Обнявшись с подушкой, пялюсь в телек. Коты, словно чувствуя, что я болею, всё время пытаются устроиться у меня на груди. Ноет и горит именно там, да.

В холодильнике торт. Я не прикасаюсь. Не хочу никак контактировать с ней.

Всё.

Хватит.

Стоп.

Гейм овер.

Если человек не способен рассмотреть так открыто демонстрируемых мной чувств, продолжая пороть чушь про «мальчика по вызову», значит, это не мой человек.

И я опять упираюсь в то место, где начал: трахать периодически могу, но…

Любовником я не буду. Поэтому надо просто остановиться и зафиналить эту историю.

Ощущение, словно меня опять просто поимели. Хотя, если по-честному, то это сделал я.

Мы не предохранялись…

Надеюсь, она не вняла моим советам слезть с гормонов. Потому что если от меня женщина ещё и аборт сделает, это будет вообще дно, блять!

А рожать она не станет точно.

Это мой косяк, да, что я даже не вспомнил про резинку. Но тогда, когда всё происходило, мне это не казалось косяком. Мне казалось, что я влюблён… что я чувствую взаимность… а значит…

Значит, ты идиот, Стеф. Приди в себя уже. Вика — не вариант. Найди попроще. И то, что она позволила себе разок расслабиться — это не взаимность. Это — тебя поимели. Увы. Но ты сам настаивал, поэтому психовать можешь только на себя!

Хочется повыть… Тоскливо мне… Плохо…

Переворачиваюсь на спину. Коты впиваются когтями, пытаясь не слететь.

— Зидан… — отцепляю от футболки рыжего. — Брысь!

Швыряю подальше их мячик. Срываются с меня двумя пушистыми вихрями, оставляя царапины. Глубокие… Тихо матерюсь на них. Надо обработать. Иду к холодильнику за флаконом мирамистина.

А там… Там её кулинарный шедевр.

Тупо смотрю на застывшие на ягодах потёки шоколада. Старался человек.

Несколько часов наверняка убила она на этот торт. Некрасиво будет его просто выкинуть.

Достаю, ставлю на стол, снимаю прозрачную крышку. Отрезаю кусок. Мне не хочется его есть. Вообще есть не хочется. И я лениво ковыряю его вилкой.

Проглатываю кусок, практически не жуя. Вкусный… Отставляю чашку в сторону.

Ложусь лбом на стол.

Ну почему так?..

Достаю сигареты, ухожу на балкон. Сигареты, в отличие от еды, «лезут» на «ура»!

А телефон надо зарядить. Мало ли… С работы могут позвонить.

Котяры путаются под ногами. Бекхэм, гладясь о ногу, вдавливается головой и привстаёт на задние лапы. Вспоминаю, зачем вообще пошёл на кухню. Царапины…

Тело на фоне мучительного спазма в груди словно онемело и перестало существовать.

Втыкаю зарядное в телефон.

Пинаю себя, заставляя делать ежедневные важные вещи — убраться, побриться, погладить рубашки, котов покормить…

Телек фонит какой-то назойливой музыкой. Вырубаю нахрен! Всё раздражает.

И только включаю телефон — начинает трезвонить.

Альбина.

— Добрый вечер, Степан Дмитриевич.

— Добрый…

— По документам обещал заехать…

— Извини, вылетело.

— Стёп, я тебя ещё попросить хотела… У тебя же рабочий день короткий сейчас?

— Когда как.

— Выйди в травмпункт в ночную. Некому. Одна в декрет, второй в отпуск, третий на больничный, ты сбежал. Там травматолог в две смены пашет… Выйди пару раз. Дай ему отоспаться нормально.

— Ладно.

— Спасибо, Стёпочка. С меня премия, как обычно. Как у тебя дела?

— Идут…

— Ну хорошо. Я с утра забегу, заодно распишешься мне в документах.

В нашем травмпункте я не работал уже, наверное, года два. Он на первом этаже с торца больницы и выходит на проезжую часть. Удобно. Если что-то серьёзное — сразу в отделение. И кабинет рентгена под рукой.

Ночная начинается в восемь. И сегодня я опоздал.

— Привет, Палыч! — протягиваю руку коллеге.

Он фельдшер. Но вправить может что угодно. Опыт! Многому меня научил. По студенчеству я работал здесь. Оглядываю родные пенаты. Ремонт сделали… Ширму поставили, разделив большой кабинет на две части. В соседнем кабинете, что поменьше — хирург.

— О, Степан. А говорят, что уволился.

— Уволюсь. Пока в отпуске.

— Сегодня ты, что ли, в ночную?

— Я. Езжай, отсыпайся.

А медсестра новенькая… С прошлой у нас когда-то был короткий служебный роман. Вот на этой кушетке мы трахались. И тоже не срослось… Оказалось — замужем. А дальше я уже разбираться не стал.

Такой вот у меня стабильный пиздец! Западаю не на тех женщин.

— Марина, — игриво представляется она. — А ты, знаю, Стеф, волшебник сверху.

Игнорирую её любопытный взгляд. Постарше меня. Стервозная.

— Недавно здесь?

— Месяц. С «Катера» переехала. А ты, говорят, у самой Альбины Валерьевны в любимчиках.

— Много у нас говорят.

— Массаж сделаешь? — улыбается, провокационно прищуриваясь.

Прохладно улыбаясь, кладу перед ней визитку от клиники Синицина.

— Только по записи.

— Эх… Поняла. Чай будешь?

— Буду. Спасибо.

Но попить чаю у нас не получается. Сначала вывих, потом перелом, затем — пробитая голова, распоротая икра, укус собаки…

Пара сигарет и остывший чай. И дальше в том же темпе.

К утру моих становится меньше, всё больше к хирургу. Выпиваю крепкий горький кофе. Ухожу за ширму, падаю на кушетку, закрываю глаза. От усталости ломит виски.

Вырубает. И, о счастье, без мучительных снов о Ягоде. Просто проваливаюсь в белую пустоту. И меня даже ничто не будит — ни детский плач, ни голоса, ни крики…

И последняя моя мысль — надо недельку здесь по ночам отпахать. Глядишь, и все мои болезненные трипы и бессонница отвалятся от усталости. Да… так и сделаю…

— Стёпочка… устал…

Тёплые руки гладят поверх халата. И мне кажется сквозь сон, что это Вика.

Ты как здесь оказалась, Ягодка моя?

Прижимаю ладони крепче. Ещё, пожалуйста…

Я сапожник без сапог. Мне тоже очень хочется рук, прикосновений, тёплых, женских…

— Котёнок мой…

Поцелуй в шею, в мочку… Коготки скользят по ширинке. Рефлекторно подаюсь бёдрами навстречу ощущению.

Какая, к чертям, Вика? Я же на работе!

Распахиваю глаза.

Альбина…

— Аля! — рявкаю я, отрывая от себя за плечи. — Что за херню ты творишь?

Уходит к окну, отворачивается. Присаживаюсь на кушетке, встряхивая головой. Как колокол… А теперь ещё и мучительная эрекция вдогонку.

— Подпишите… — не оборачиваясь, кивает в сторону стола, — Степан Дмитриевич.

В голосе горечь.

Ну а я при чём? Это твой выбор!

Умываюсь, сажусь за стол, читаю бумаги.

— Что это?

Сумма на порядок больше, чем должна была быть.

— Отпускные, премиальные, компенсации, стимулирующие… надбавки как молодому спецу… В течение нескольких дней придут на карту.

— М. Спасибо.

— Возвращайся. В отделении без тебя тяжело. Ты же видишь… как мы тебя… ценим.

— Только сюда, в ночные. На некоторое время.

Подписываю документы.

— Спасибо и на этом.

Стуча каблуками, уходит.

— Собери волосы, Тори. Как крестьянка…

— Не хочу.

Я прячусь в них, отгораживаюсь ими.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Да.

— Запишись к врачу.

Он не поможет. Мне нужен массажист. Совершенно конкретный массажист. Или как это называется — то, чем он занимается?

— Я хочу в отпуск.

— От чего отдыхать? Ты не работаешь.

— Я устала морально.

— Сейчас неподходящий момент. У меня большая нагрузка.

— Я хочу съездить куда-нибудь с сыном вдвоём. На пару месяцев. К морю.

— Это исключено. У нас другие задачи. Забеременеешь — тогда подумаю. А пока… нет.

Вспоминаю, что время пить противозачаточные. Молча достаю из сумки таблетку и проглатываю её без воды. Нет, я всё так же не собираюсь делить с ним кровать. Но идея забеременеть от него теперь вгоняет меня в ужас и панику. И я пью таблетки, поставив себе три будильника на телефоне, чтобы не пропустить.

— Тори. Я посоветовался со специалистом и купил тебе сеанс у семейного психоаналитика. Эти твои капризы, депрессия и воздержание никуда не годятся.

— Это плохой специалист, Борис. Я к нему не пойду.

— Почему это — плохой? Он самый дорогой в городе!

— Потому что хороший посоветовал бы прийти к нему тебе самому. Или парой.

— Со мной всё в порядке, мне не нужен психоаналитик. Он нужен тебе.

— Спасибо, но нет.

— Это глупо. Многие женщины твоего круга посещают психоаналитика…

Мысленно выключаю звук. Смотрю, как двигаются его губы. Как я могла когда-то влюбиться в этого человека? Я не понимаю. Я не могу вспомнить, во что именно я была влюблена. Может, и не была? Внутри меня лёд и отвращение. И ещё раздражение. И страх. Страх — старый рефлекс. Чего именно я боюсь? Не знаю. Это подсознательное. Раньше боялась его разочаровать и услышать резкие слова. Теперь явно чего-то другого.

— Мы поехали, будем часа через три.

Тренировки по хоккею перенесены теперь на вечер. Потому что партнёры Бориса перевели своих детей в вечернюю группу.

Выхожу проводить Илюшку. Присаживаюсь, помогая ему зашнуровать кроссовки.

— Я в твоём возрасте уже умел завязывать шнурки, — строго смотрит на нас Борис.

— Мамочка, — шепчет сын. — Я не хочу ехать.

Обессиленно обнимаю его.

Надо завтра купить ему кроссовочки на липучках, а эти, купленные Борисом, отдать куда-нибудь нуждающимся.

— Борис, — поднимаюсь на ноги. — Нашему сыну не нравится хоккей. Нам нужно сменить спортивное направление.

Поджимает недовольно губы.

— Илья.

Илюшка поднимает виноватый взгляд.

— Ты не хочешь ездить со мной на хоккей?

— Зачем ты на него давишь?

— Пусть скажет.

— Хочу… — испуганно сдаётся сын.

— Тогда не вижу проблемы.

— Я вижу!

— Да? — коснувшись гарнитуры, тут же меняет тон на дружелюбный и даже начинает улыбаться, глядя мне в глаза. — Да, Ксения. Конечно. Весь месяц, да.

Двадцать процентов… мхм…

Берёт Илью за руку, продолжая разговаривать, и выходит с сыном за дверь.

Обессиленно стекаю по стене вниз. Я — тряпка. Надо было додавить. Но сил нет…

Попробую поговорить по возвращении.

Я выгоревшая и убитая. Внутри меня всё болит.

Закрывается дверь, и я снова погружаюсь в свою глупую, безнадёжную влюблённость. Она вымотала меня… Больше не пытаюсь ему звонить. Это была минута слабости. Она прошла… Я рада, что заблокирована. Иначе умоляла бы его приехать. А так опускаться я не хочу.

Всё. Точка. Спасибо тебе, Стеф, что поставил её сам.

Только разве такие, как ты, это делают? Ничего я не знаю про таких, как ты… Быть может, это такая манипуляция?.. И через некоторое время ты позвонишь сам? И я, как мотылёк, кинусь в это пламя. Не хочу так…

Рыдая, тоже заношу его номер в чёрный список и везде блокирую.

Не могу вернуться полностью в реал. Всё время плаваю там, в том моменте, прокручивая многократно каждую деталь.

Я на границе нервного срыва. Мне кажется, если кто-то ткнёт в меня побольнее, то сойду с ума и выдам какой-нибудь неадекват.

Поэтому я ни с кем не разговариваю… И как зомби…

Вспоминаю каждый взгляд, улыбку, движения губ, ямочки на щеках, строгие хмурящиеся брови. Каждое касание его «разговорчивых» пальцев. Тёплые, лучащиеся живыми эмоциями глаза. Смех… Запах… И с каким кайфом он ел мой торт. Как жадно целовал. Как страстно и бескомпромиссно присваивал там, на капоте, не спрашивая позволения и не оставляя выбора. Не ощущаю его ни продажным, ни грязным, ни лицемерным. И мне даже не страшно, что мы не предохранялись. Никак не могу переключиться в разумный режим.

Я «просмотрела» все наши с ним «записи» сто раз. Начиная с того, как он появился на пороге моего дома, заканчивая последней сценой в машине.

И его это: «Не возвращайся туда». Болезненное, отчаянное… Тогда, за своей болью и страхами, я не считала всего этого. А сейчас я возвращаю и возвращаю тот момент. Мне кажется, если бы сейчас он оказался рядом со мной, я, забыв обо всём на свете, целовала бы его тёплые отзывчивые губы. Все его скептически и ехидные улыбочки. Беззлобные на самом деле. Просто дразнил! Я бы поцеловала каждую! И ни за что бы не отпустила.

Но в реальности этому нет места.

На стене огромный коллаж из фотографий моей семьи. Не могу на него смотреть.

Хочется вырезать из него сына, а остальное сорвать со стены и на свалку!

Мне так горько и удушающе безнадёжно теперь, что даже Борис не может ничем пробить моё равнодушие ко всему происходящему. Меня ничего не интересует. Едва нахожу в себе силы, чтобы воевать за сына. Я плохая мать…

Всё время теряю смысл происходящего.

И я очень сожалею о сказанных Стефу словах. Он ничем не заслужил их на самом деле. Уж не знаю, берёт ли он деньги за… вот это всё. Но мне он об этом даже не заикался. А заплаченные Борисом вернул. Может, я ошибаюсь?… А как же тогда Ангелина?

Я застываю, ловя свой усталый взгляд в зеркале. Борис… До меня вдруг доходит, что Стеф появился в моей жизни с лёгкой руки Бориса.

А как это могло произойти?.. Борис очень дотошен в выборе персонала. Как он мог его не проверить и пригласить к нам домой? Оставить со мной наедине. Это так странно и нелогично.

Тупо продолжаю смотреть на своё отражение. Вряд ли я решусь спросить Бориса, как так вышло. Потому что на самом деле, я хочу знать — ГДЕ он его нанял. А зачем мне эта информация?

Нет, нет… нельзя спрашивать! Это такой соблазн!

Вспоминаю слова Стефа, что он не даёт клиентам адрес, опасаясь преследования. Нет, я не ошибаюсь… Мне хочется отвесить ему несколько пощёчин и выплеснуть свою горечь на этот счёт. Я ревную? Да! Это так больно! И ужасно противно!

Достаю его пиджак. Вжимаюсь лицом и дышу моим личным «эгоистом». Надо что-то делать с этим, я становлюсь фетишисткой! Пиджак нужно тоже отдать куда-нибудь…

Словно это поможет восстановить ощущения от объятий Стефа, накидываю его на плечи.

Может быть так, чтобы такой, как Стеф, просто влюбился? В меня можно влюбиться?

Встаю перед зеркалом. Некрасивая… Волосы растрёпаны, уголки губ опущены вниз, глаза заплаканные… Небрежная какая-то… Сломанная кукла Бориса.

Волосы, что ли, обрезать?

Веду пальцами по длинным прядям. Берусь за расчёску… Полчаса мучаюсь, чтобы привести их в порядок, но без утюжка всё равно слишком пышные и не ложатся послушным глянцем. Набрав в ладони кубики льда из морозилки, иду в ванную.

Прикладываю к лицу. Хочу быть красивой… И верить в то, что меня можно полюбить так же, как я… Глупо это всё. Высыпаю в раковину лёд. Вытираю лицо. А волосы всё равно оставляю распущенными. Потому что Борис не любит, когда они распущены.

«Как крестьянка!»

Глупые детские протесты!

Хочешь протестовать, Виктория — подай документы на развод!

Меня сживут со света… Куда мы с Илюшкой пойдём? Отец с мамой никогда не поддержат такого решения. Своих денег у меня нет…

Смотрю в окно. На клумбах вянут цветы. Нажимаю на панели кнопку «полив».

Слышу, как трезвонит телефон. Не успеваю ответить на вызов. Борис…

Сердце почему-то начинает истошно колотиться. Перезваниваю.

— Тори! Не дозвониться до тебя!

Слышу на заднем фоне плач сына.

— Что случилось?!

— У Ильи травма. Срочно возьми ему чистые вещи, документы, я скину адрес, куда подъехать.

— Что за травма??

— Пока не ясно. То ли вывих, то ли перелом. Он плохо зашнуровал коньки.

— Он не умеет шнуровать коньки!! — рявкаю я с ненавистью. — Где был ты??

Почему ты не проверил!?

— У него должен быть стимул научиться, Тори!

— Ты выпустил его на лёд, не проверив снаряжение?! — шокированно вскрикиваю я. — Ааа… Ты специально позволил ему так выйти на лёд, да?!? — доходит до меня.

— Тори, не сейчас! Мы едем в травмпункт.

— Там что, нет даже врача?

— Есть. Он осмотрел и отправил на рентген. Чистые вещи не забудь. Он обмочился, я не могу в таком виде никуда идти с ним.

— Ты!.. Моральный урод! — взрывает меня. — Адрес мне, быстро!

Скидываю вызов, бросаю в сумку вещи для сына, параллельно вызывая такси.

Сама я боюсь за руль, меня всю трясёт.

К моменту, когда такси останавливается у травмпункта, я уже в состоянии мегеры.

И готова порвать Бориса, засунув коньки ему в задницу.

Расплатившись, выбегаю из машины. Пролетаю мимо вышедшего навстречу Бориса, открываю заднюю дверь. Достаю уже замученно и тихо поскуливающего Илью. Он причитает «мамочка» и всхлипывает. Кое-как переодеваю его в чистые тоненькие бриджи, стараясь не трогать распухшую щиколотку.

— Тори…

— Пошёл к черту! Ненавижу!

Поднимаю сына на руки. Он истерично и равномерно всхлипывает. Надо успокоить его. Но я молчу, сжав губы, потому что из груди рвутся рыдания.

Оглядываюсь, отыскивая взглядом крыльцо. Пролетаю опять мимо Бориса.

— Тори, стой! — дёргает меня за локоть.

Разворачиваюсь, с ненавистью глядя на него.

— Не вздумай сказать эту чушь травматологу, поняла?

— Я собираюсь сказать травматологу правду! — рявкаю я. — Что это твоя вина!

— Ты хочешь проблем с соцработниками?! Позора нашей семье?!

— Тебе!!! Позора тебе!

Неожиданно мне прилетает ладонью по лицу. Я врезаюсь челюстью в лоб Илюшки. В глазах темнеет, хватаюсь рукой за столб. Но «заботливые» руки мужа подхватывают меня за талию.

— Приди в себя! — с ненавистью рычит он. — Думай, что говоришь! Только попробуй открыть рот!

Сжимая крепче сына, истерично всхлипываю.

— Ну всё… — тут же меняет он тон на успокаивающий. — Все погорячились, да?.. — похлопывает меня по спине. — Нужно просто устранить проблему.

— Ты меня ударил… — рвано дышу я.

— Из-за твоей истерики я вынужден был сделать это при сыне. Чтобы ты пришла в себя. Это непедагогично…

— Что?!..

Открывает мне дверь травмпункта.

— Давай, дорогая… веди себя разумно. Не позорь нас.

Слёзы потоком льются из моих глаз. Илья от испуга и шока опять впадает в истерику, начиная рыдать. Я сжимаю его, шагая по серому холодному коридору…

В приёмной наконец-то пусто, нет скоропостижно умирающих и детей, и я беру перерыв на пятнадцать минут. Завариваю себе чай покрепче, открываю окно. Сажусь на подоконник, закрываю глаза.

Не надо было её блокировать. Уверен, что она и так не позвонила бы без повода.

А повода у нас нет. Кроме одного… А что, если она всё-таки бросила пить противозачаточные? Тогда это свинство, Стеф, блокировать после секса женщину.

После незащищённого секса. А вдруг…

Ты думаешь, она позвонит тебе в этом случае?! Да ты бредишь!.. Она решит эту проблему тихо, чтобы никто не знал. И ты точно никогда не узнаешь — был ли это «холостой».

Но всё равно — свинство! Шанс позвонить должен быть. Ты, вообще-то, сам должен позвонить и задать ей этот вопрос!

Ты просто ищешь повод, влюблённый идиот, чтобы переиграть свои решения!

Чтобы увидеться… Чтобы…

Но пальцы уже скользят по экрану, снимая блокировку. Сглатывая ком в горле, жму на дозвон. Нахрена?.. Неделя только прошла. Даже если… Она ещё сама не в курсе!

Занято. Перезваниваю. Я спрошу у неё, была ли она на таблетках, и всё! Я имею право знать? Ты имел право натянуть резинку, придурок!

Занято! Перезваниваю ещё. Занято… Открываю мессенджер.

«Абонент ограничил Вам возможность писать сообщения».

Заебись! Ответный щелчок по носу? Ну что ж… заслужил.

Обжигаю губы чаем, раздумывая, стоит ли её ловить для этого разговора или уже не трогать. Но понимаю, что буду искать встречи, да.

Стрёмно получилось. Накосячил по-полной на эмоциях. Сначала на восторженных, потом… Как пацан опять…

— Степан Дмитриевич! — залетает медсестра. — Разрыв артерии!

— К хирургу!

— Просит помочь.

— Реанимацию сверху вызывай.

Бросаю чай, бегом срываясь в соседний кабинет. Помогаю наложить жгут, кровь фонтаном заливает халат. Пациент отключается. Пока хирург колдует с раной, заказываем плазму, подключаем вентиляцию лёгких. Минут через пятнадцать пациента увозят.

Мы падаем с хирургом по стульям. Молча курим. Выживет или нет — непонятно.

Разрыв бедренной — это счёт на минуты. И сколько он потерял крови до нас — неизвестно.

— Привезли в сознании, — словно читая мои мысли, комментирует хирург.

— Должен выжить…

— Степан Дмитриевич, ребёнок маленький там, с травмой ноги, — заглядывает медсестра.

Тушу сигарету. Выхожу в рекреацию. Свет такой тусклый… Нужно лампы поменять. А то как в фильме ужасов. А ещё этот халат окровавленный… Напугается ещё… Да и контакт с чужой кровью… Может, у ребёнка рана открытая…

Стянув со специфическим звуком перчатки, кидаю в урну. Расстёгиваю пуговицы, чтобы снять халат, поднимаю взгляд.

Я узнаю её сразу же, даже ещё не рассмотрев. Узнает моё сердце, сбиваясь с ритма и ускоряясь.

Вика стоит спиной ко мне. Копна светлых роскошных волос закрывает её до бёдер. Сын обнимает прямо поверх их, крепко сжав руками пряди. Со страхом глядя на меня, судорожно всхлипывает.

И Вика тоже плачет. Её плечи вздрагивают. Я вижу и её мужа. Мне плевать на него. И сейчас, и в принципе. После его заказа он пустое место для меня. Не могу пересилить себя и протянуть ему руку. Хотя вроде как знакомы. Но не хочу и не буду!

— Девушка… Степан Дмитриевич… — тихо говорит ей Марина, — наш травматолог.

Мои пальцы продолжают расстёгивать пуговицы. Вика разворачивается.

— Чистый халат мне, — отдаю заляпанный медсестре в руки.

Мы смотрим с Викой друг другу в глаза. Её застыли и не моргают.

— Неожиданно, да?

Надеваю быстро протянутый Мариной свежий халат. И меня колбасит от того, как муж показательно приобнимает её за талию. Мне, блять, хочется как следует травмировать его. Прямо на крыльце нашей травматологии!

— Не прикасайся к нам! — рявкает на него Вика с ненавистью.

Срывается в рыдания, крепче прижимая сына. Мальчишка тоже ревёт.

Проглатываю весь яд, который хотелось обрушить на неё. Не до этого ей…

— Вик, дай мне его.

Она словно не в себе. Прижимает сына сильнее.

— Мамочка… — крепче вцепляется в неё мальчик.

— Вика, давай… Ты плачешь… Он боится… Отдай… Мы договоримся с ним… Я обещаю, всё будет хорошо… Вик…

— Нас на рентген сюда отправили, — слышу голос её мужа.

— Разберёмся. Вика, отдай его мне, ну! — строго нахмуриваюсь.

— Тори, отдай ребёнка врачу.

— Вика…

Глубоко вдыхает, расслабляя руки. Забираю мальчика.

— Мам!

— Я с ним пойду!

— Лучше не надо.

— Он испугается!

— Да вы уже напугали его до истерики! Тебя как зовут? — заглядываю в глаза мальчику.

— Илья… — заикаясь.

— Илюха… — снижаю я голос, чтобы слышал только он, и делаю пару шагов подальше от них. — Такие дела… Мама испугалась, плачет. Нехорошо, когда женщина из-за мужчины плачет. Пусть тут подождёт, успокоится. А мы тебе пока ногу сфотаем.

И всё. Больно не будет, обещаю!

Растерянно смотрит на меня. Но больше не плачет.

— Маму же жалко?

— Жалко…

— Давай без неё? Ты же взрослый парень. Мы с тобой вдвоём всё сделаем. Болит нога?

— Болит… — всхлипывает.

— А что случилось?

— Упал…

— Где? На лестнице?

— Нет… хоккей.

Уношу его чуть подальше.

— Ты хоккей любишь?

— Нет!

— А я тоже не люблю! Я футбол люблю. А у меня, кстати, два кота есть. Оба футболисты. Хочешь, покажу?

— Котов? Хочу…

Включаю ему на телефоне видюшку, как коты бесятся с мячом. Отдаю в руки.

Залипает…

— Смотри… Рыжий — Зидан. А лохматый — Бекхэм. Смешные?

— Да, — шмыгает носом.

— Сфотаем ногу, ладно? Специальным фотоаппаратом.

— Больно не будет? — не отрывая взгляда от экрана.

— Нет. Тебе делали флюорографию? В такой железной камере?

— Да. Когда болел.

— Вот, то же самое.

— Ладно…

— А мама пусть подождёт.

— Ладно.

— Сейчас вернёмся, — бросаю я застывшей Вике.

Пока Илья смотрит кучу моих видюшек про котов, быстро делаем всё необходимое.

Включаю ему мультики. Несу обратно. Вика с мужем яростно вполголоса спорят.

— Это всего лишь спортивная травма, Тори! В любом спорте никто не застрахован!

Не делай трагедию из этого! Или ты считаешь, что я намеренно?!..

— Да! Я так считаю! Это твоё…

Увидев нас, прерывается на полуслове и срывается нам навстречу.

— Что там? — с тревогой заглядывает мне в глаза.

— Снимки сейчас принесут, пойдём в кабинет.

Вике киваю на свой стул. Илью уношу на кушетку за ширму.

— Слушай, дружище. Вот сейчас мне надо будет тебе ногу поправить, чтобы она перестала болеть.

Смещение стопы у него. Вывих. Специфическая травма хоккеистов и фигуристов.

И без рентгена вижу. Но подтвердить, конечно, надо.

— И это уже будет больно. А чтобы небольно — надо заморозить.

Испуганно качает отрицательно головой.

Показываю ему аэрозоль для заморозки.

— Видел такое?

— Нет…

— Ты сказку про Снежную королеву читал?

— Мама читала…

— Вот Снежная королева может так подышать на человека, что он совсем не будет ничего чувствовать, кроме холода. Как Кай. Вот здесь, — встряхиваю баллончик, — её дыхание. Мы брызнем, и ты всё перестанешь чувствовать.

— И стану как Кай и папа?

Хмуро выглядываю из-за ширмы и сердито гляжу на Вику.

Ну ты и звезда! Нашла ребёнку отца!

Закрывает ладонями лицо, оставляя только свои огромные неморгающие глазища.

— Аллергия есть на лекарства?

Отрицательно качает головой.

— Нет. Не станешь, — возвращаюсь я к Илье. — Мы же не в сердце будем брызгать.

К тому же дыхание действует только минут десять. Пробуем?

— Ладно… — опасливо.

Заливаю ему травмированное место.

— Холодно…

— Ну а как ты хотел?

Ещё немного забалтываю его, пока ждём снимки. Уговариваю посмотреть крутой мульт про черепашек-ниндзя. И пока он увлечённо хихикает над ним, лёжа на животе, незаметно обкалываю ногу под предлогом осмотра. Уф… всё. Дальше проще. Десять минут подождать — и можно вправлять.

Марина приносит снимки. Убегает к хирургу, там тоже пациент.

Разглядываю на свет.

— Перелома нет. Но вывих серьёзный. Я вправлю, наложу повязку. На месяц полная отмена нагрузок. А в дальнейшем… следите за шнуровкой коньков, родители, — гневно прищуриваюсь я. — В таком возрасте у него сил не хватит их как следует затянуть.

Вика опять начинает рыдать, вставая со стула.

— Спасибо тебе… Прости меня… Прости меня, пожалуйста… И большое спасибо!

Ты просто волшебник!

— Вик, ну ты что?.. — не выдерживаю я. — Перестань. Всё хорошо будет. Через десять дней бегать будет. Гарантирую!

Мою свою кружку, наливаю ей воды. Но она не может успокоиться. Истерика.

Судорожно дышит. По щекам пятна.

Меня внезапно накрывает.

— Ягода, ну ты что?.. — перехватываю её ладонями за лицо, заглядывая ей в глаза. — Ччч… Всё уже.

Целую её в бровь, прижимая к себе. Обнимает руками меня за талию. И мы застываем так…

Моё сердце шкалит и прыгает от радости. Полоумный орган! Вот и все мои принципы к чёрту… Бережно поправляю её волосы. Губы скользят по солёным глазам.

— Вика…

— Ты — врач… — неверяще качает головой. — Прости меня. Я такая дура!

— Есть немного, — пытаюсь пошутить и немного расслабить её.

Но она только крепче сжимает меня и сильнее плачет. Мои глаза закрываются. Не могу преодолеть этот соблазн… И, как одурманенный, отыскиваю её губы.

За дверью её муж, а за ширмой сын…

Супер, Державин! Ты охуенный! Что будешь делать дальше?..

Илья тихонечко хихикает за ширмой. Меня отпускает. Рыдания, бесконтрольно рвущие мои лёгкие, вдруг затихают. И я растворяюсь в тёплом поцелуе, забывая обо всём на свете. Сердце трепещет… Вдыхаю глубже…

Я практически счастлива! Илюшка в надёжных руках, Стеф уверял, что всё будет хорошо. И я тоже в надёжных руках. Меня отпускают безнадёга, ревность, страх и боль.

Травматолог!! Это ж надо…

Стеф спокоен и уверен. И мне передаётся эта уверенность. А ещё двадцать минут назад мне казалось, что происходит что-то ужасное и неисправимое. И вообще моя жизнь ужасна!

Отрываюсь от ласковых губ Стефа. Его ладонь успокаивающе скользит по моей спине.

— Степан Дмитриевич? — жалобно свожу я брови домиком, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Беспрерывно хочется извиняться.

— Клиенткам меня не сдавай, — пытаясь улыбаться, подмигивает он. Выходит немного вынужденно. Брови хмурятся.

— Нет ведь никаких «клиенток», да?

— Ну почему? Клиентов хватает… — даёт мне свою визитку частной клиники. — Но если ты об интим-услугах, то не оказываю.

— А тогда?..

— Тогда… — вздыхает он.

Дверь неожиданно открывается. Мы синхронно разлетаемся. Медсестра…

— Марина, заполни документы, — бросает он.

Уходит за ширму… Медсестра смотрит на меня с интересом. Видела, как он обнимал меня? А мне не стыдно!

Нет, стыдно конечно… Но не за это.

Перевариваю всё, что было между нами с самого начала, невпопад отвечая на вопросы медсестры. Слышу негромкий голос Стефа. И мне не хочется, как обычно, контролировать каждый шаг врача, я ему доверяю. Я помню его руки, пальцы… аккуратные, волшебные… Он сделает всё максимально щадяще. Если я буду нужна им, он меня позовёт. Но он не зовёт. Слышу вскрик Ильи и опять успокаивающий голос Стефа. Сын не рыдает.

Слава Богу, что мы попали именно в этот травмпункт!

С любопытством заглядываю за ширму.

— Пирожок, ты как?

Увлечённо играет в какие-то стрелялки. Стеф перетягивает ему стопу.

— Мамочка, а можно мы тут ещё побудем? Я хочу поиграть. Пожалуйста! — страдальчески поднимает бровки. — Я не скажу папе…

Стеф поднимает на меня хмурый взгляд:

— И много вы не говорите папе?

— Много… — признаюсь я.

— Степан Дмитриевич, укус собаки здесь. У хирурга занято, — доносится из-за ширмы.

— Обрабатывай, ставь сыворотку. Я ещё не закончил. Потом к хирургу…

Сажусь на кушетку, прижимая к себе сына. Стеф, застыв взглядом в пространстве между нами, крутит в руках пачку сигарет. Из-за ширмы — голос мужчины и медсестры.

А мы молчим… периодически встречаясь виноватыми взглядами. Дверь кабинета хлопает.

— Вик, — сглатывает он. — Я тогда накосячил… Ты на таблетках?

Киваю, опуская глаза. От воспоминания его «косяка» бросает снова в краску.

— Точно?

— Мхм…

Илья, улавливая атмосферу, вдруг отрывает от экрана глаза. Смотрит на нас по очереди. Стеф ему улыбается. И совершенно неожиданно Илья выдаёт, доверчиво глядя ему в глаза:

— А папа маму ударил.

Улыбка на лице Стефа застывает.

Задохнувшись от стыда, я открываю рот, чтобы это опровергнуть. Отрицательно качаю головой. Это как рефлекс. Мозгами понимаю, что стыдиться надо не мне! А горит внутри так, словно это я опозорилась!

— Из-за тебя, что ли, травма? — кивает Стеф на ступню Илюшки, видимо, пытаясь отыскать хоть какое-то оправдание этому позорному факту.

— Нет! Он с Борисом был…

Сверлит меня требовательным взглядом. Но не выносить же всю ту грязь, что между мной и мужем?

— Из-за меня?! — подскакивает на ноги. — Ты рассказала??

— Нет, — покаянно отвожу взгляд. — Я позвоню с твоего, можно? Батарейка села…

— Куда?

Стук двери.

— Степан Дмитриевич, там отец ребёнка интересуется, скоро ли?

— Скажи: ещё полчаса. Под наблюдением после препарата.

Набираю отца. Скидывает несколько раз подряд. Занят…

Набираю маму.

Смяв в кулаке пачку сигарет, Стеф мечется.

— Да, дорогая? Что-то срочное? Я в гостях! Привет тебе от Галины Павловны…

— Спасибо. И ей привет. Мам… Можно мы с Ильёй у вас поживём?

— Что?..

— Я… ммм… поссорилась с Борисом. Нам некуда поехать.

— Что за бред, Вика? Что значит — поссорилась? Тебе десять лет? Извинись! И вопрос закрыт.

— Я не буду извиняться. Он ударил меня.

— Что ты такое говоришь? Я сейчас ему позвоню и всё улажу.

Мне так неловко. Телефон настроен громко, и Стеф слышит каждое слово, не сводя с меня гневного взгляда.

— Не надо ему звонить! — нервно срываюсь я. — Я всего лишь попросила приютить нас временно.

— Нет, а я позвоню! Я поговорю с ним! Пусть извинится тогда он и закроет эту ситуацию, — пьяно растягивает слова. — Ссоры бывают у всех, дорогая. Но ложиться спать нужно в одну кровать, помнишь? Иначе твоё место займёт…

Скидываю вызов. Протягиваю телефон Стефу. Он возвращает его Илюшке, присаживаясь перед ним.

— А как папа маму ударил?

— Так… — касается ладошкой его лица Илюшка.

Стеф срывается к двери. Мой адреналин подскакивает до потолка. Догоняю, перехватываю за руку.

— Не надо ничего ему говорить! Пожалуйста. Пожалуйста… — глажу его по лицу. — От этого будет ещё больше проблем. Я хочу по-другому… Мне нужно подумать… как именно.

— У меня смена до утра, Вик. Я не могу уйти.

— Конечно… — крепко держу его за руку. — Я придумаю что-нибудь.

— Не будешь ты ничего придумывать.

Вызывает по телефону такси. Называет какой-то адрес.

— Детское кресло, ребёнок, шесть лет, — уточняет оператору.

Достаёт ключи, отцепляет от связки один. Вкладывает мне в руку.

— Двадцать третья.

— Стёп, да ты что?! — шепчу я ошарашенно.

— Не разговаривай сейчас со мной! Иначе, клянусь, сломаю ему что-нибудь.

Завтра поговорим.

Пишет на бумажке полный адрес, код от подъезда, свой телефон.

— Иди сюда, дружище, — поднимает Илью. — С котами поедешь знакомиться?

— Да! — радостно хлопает в ладоши Илья.

Передаёт его мне.

— Иди.

Обескураженно выхожу из кабинета, чувствуя за спиной Стефа. Борис ни за что не даст нам уехать куда-то! Скорее уж я второй раз получу по лицу!

— Ну наконец-то! — идёт он в нашу сторону.

— Ребёнок с Вами был в момент получения травмы? — делает шаг вперёд Стеф, преграждая ему путь.

— Со мной, — Борис бросает на меня предупреждающий и мстительный взгляд.

— Пройдёмте, по травмам несовершеннолетних нужно писать объяснительную для соцслужб.

— Оу… — осаживается Борис. — Конечно.

Он уходит за Стефом. И я, ускоряя шаг, с колотящимся сердцем иду на выход.

Я боюсь Бориса? Разве он из тех мужчин, которых стоит бояться? Я уже не знаю… Но сегодня я не готова разговаривать с ним.

Чем дальше я уезжаю от Бориса, тем мне становится страшнее. Тревога холодной змеёй вертится внизу живота.

Я никогда не вырывалась из своей реальности. Я всегда была подчинена.

Сначала отцу, потом Борису. А сейчас сделан очень решительный шаг. Он будет иметь последствия. Никогда уже не станет так, как раньше. И мне страшно внутри. Я совсем не уверена, что справлюсь, и будет ли лучше. Никогда не жила самостоятельно.

Змея внизу живота становится активнее и холоднее при мысли о том, что у отца скоро выборы. И он велел нам порадовать его ещё одним внуком, а не разводиться.

Моя золотая клетка всегда была открыта: хочешь — выходи. Но я не сказать, что хотела, да и не осмеливалась, боясь, что пути назад не будет. А как там — за клеткой?

В моём кругу все уверены, что очень плохо. Гораздо хуже, чем в ней.

Но мне уже стало невыносимо в этой клетке, внутри, и вот я вышла.

Почва под ногами подвижная, и я словно в тумане. А у меня на руках ребёнок. Я не знаю, как здесь двигаться и куда идти. Мне очень нужна твоя рука, Стеф. Мне хочется верить, что она надёжная, и это не однодневная история.

А что теперь будет там, в моей прошлой реальности, мне даже страшно представить! И я, как девчонка, рада, что забыла чёртов телефон дома. Словно до меня теперь невозможно дотянуться оттуда. Мне как-то нужно всё это пережить.

И только мысль о том, что Стеф стоит за моей спиной, немного успокаивает.

Забираю из машины сонного Илюшку.

Спальный район… Типовая девятиэтажка, которых в городе не счесть. Никогда не была в таких. Сбиваясь, ввожу код от двери. В подъезде тускло светят лампы, шаги звучат гулко. Первый этаж, левая секция… Немного помучившись с сыном на руках, открываю дверь. Шарю в темноте по стене в поисках выключателя. По голени вдруг скользит что-то пушистое. От неожиданности вскрикиваю, вжимаясь спиной в стену.

— Мам?.. — испуганно поднимает голову Илья.

Коты? Он что-то говорил Илье про котов!

В нашем доме никогда не было животных, мама их не переносит.

— Ма-а-ам??

— Кота напугалась!

Нащупываю, наконец, выключатель. Жмурясь от яркого света, смотрю по очереди во внимательные глаза двух котов, которые настороженно замерли в паре метров от нас. Большие и упитанные. Смотрят словно с претензией, по-хозяйски перегородив вход из прихожей в комнату.

— Это Бекхэм, — показывает Илюшка на серого и пушистого. — А это Зидан.

Ярко-рыжий толстяк делает несколько шагов в нашу сторону, обнюхивает мои кроссовки.

— Надеюсь, они не агрессивные.

— Они хорошие! Они как собаки! В зубах приносят мячик.

Упираясь мордой в мою голень, рыжий привстаёт на задние лапы и трётся об меня.

Ладно…

Разуваюсь, понимая, что сын остался без обуви. Я забрала его из машины разутым. Нужно будет завтра купить… А у меня почти нет кэша и только кредитка Бориса с небольшим лимитом по ежедневной сумме. Я могу эту сумму воспринимать как его помощь на содержание ребёнка?.. Нужно будет срочно искать работу! Даже не представляю, как это делать. По знакомым позвонить? Это же придётся объясняться.

Кошмар.

С опаской прохожу мимо насупившегося и воротящего морду серого.

— Мамочка, можно их подержать?

— Не сразу, пирожок, только если придут сами. Нога болит?

— Мхм… немножко. А Стеф когда приедет?

— Только утром.

Заходим в комнату. Уютно, чисто… Светлое напольное покрытие. Посреди комнаты диван перед висящей на стене плазмой. Задняя стена — зеркальный шкаф-купе. Большое окно. Полка, кресло…

Усаживаю сына на кресло, разминаю отваливающиеся от перенапряжения руки.

— Мама, Стеф хороший?

— Хороший…

— А когда мы домой поедем?

— Ты хочешь домой? — расстроенно смотрю в его глаза.

— Нет… Но папа же будет ругаться?

— Не думай об этом, ладно? Я сама буду говорить с папой.

— Нет! Не надо! Папа сердится на тебя!

— Всё будет хорошо, — треплю его по волосам.

Но получается фальшиво. Не будет хорошо!

— Я кушать хочу.

— Сейчас что-нибудь придумаю.

С любопытством и замиранием в груди разглядываю комнату, пока сын «кыскает» котов. Те не спешат на руки, обнюхивая эластичный бинт на ноге Ильи.

Веду пальцами по подушке на диване. Это Стефа подушка… Мне хочется прилечь и вдохнуть его запах. На полочке флакон с «Эгоистом». Улыбаясь и сгорая от стыда за свои неконтролируемые чувства, беру в руки. Нюхаю крышечку. В груди трепещет и между бёдер сжимается. Я как пьяная, и до сих пор не могу поверить, что я у него дома, и он просто врач. Нет. Не просто! Самый лучший врач на свете!

Рядом лежит перевёрнутая фоторамка. И мне вдруг становится душно и тревожно. Кто на ней? Почему лежит фотографией вниз? Там девушка? Он с девушкой? Или, может, семья? Бывшая… Откуда он умеет так ладить с детьми?

Может, у него есть свой?..

В голову лезет множество болезненных вариантов. Агонизируя от неприятного чувства своей возможной неуместности и здесь, и в его жизни, переворачиваю фото, чтобы взглянуть. Растерянно застываю от противоречивых чувств.

Это моё фото… Откуда?.. Это и приятно и настораживает. Больше, конечно, приятно! А почему перевёрнута?.. У него были гости, которым он не хотел это демонстрировать?

Оказывается, я безумно ревнивая! Мне больно от каждой своей мысли! Возможно, как обычно, пустой! Не буду надумывать. Приедет — спрошу.

— Мамочка… кушать!

Вздрогнув, кладу, как было.

Несмело иду на кухню. Коты наперегонки несутся вперёд меня, чуть не сбивая с ног. Прижимаюсь к стене, пропуская их. Кухня в два раза меньше, чем у меня. Но не слишком крошечная. Дверь на балкон открыта.

— Что вам нужно? — присаживаюсь к пляшущим в ногах котам, глажу дружелюбного Зидана. — Голодные?..

Чашки у них пустые и чистые. Налита только вода. Открываю холодильник.

— Чем вас кормят?

Не решаюсь слишком уж активно хозяйничать. В бутылке вишнёвый йогурт.

Наливаю нам с Ильёй по стакану, остатки выливаю котам. Наверняка Стеф покормил их перед тем, как уйти.

Раскладываю диван. Шариться по чужим шкафам неловко, но что ж теперь…

Стеф, мне кажется, не из тех, кто будет напрягаться из-за этого, если уж дал мне ключ.

На стеллажах чистое бельё и запасные подушки.

Выключаю свет, оставляя ночник, он стилизован под пламя свечи. Отсветы играют по стене и потолку. Устраиваемся с сыном в обнимку. Под тёплым одеялом. На улице моросит дождь. Коты, мурлыкая, залезают сверху на одеяло, жамкая его когтями.

Мурлыкания сливаются с шумом дождя. Вдыхаю запах волос сына. А подушки всё равно пахнут Стефом… Меня кружит, словно я во сне. И это вот всё безумно уютно.

Мне становится хорошо до слёз, словно мы спрятались в очень надёжном месте от всего мира.

Засыпаем…

Смотрю в окно, как уезжает такси с Викой. Забираю у Ильницкого объяснительную. Пробегаюсь взглядом по написанному.

— Почему Вы не затянули коньки ребёнку сами?

— Разве в Вашей компетенции проводить допрос?

— Не в моей. Просто как травматолог, периодически свидетельствующий на суде по «оставлению детей в опасности», рекомендую Вам этот момент внести в объяснительную.

— А при чём тут суд?

— Может, и ни при чём, — пожимаю плечами. — Дети не могут подать в суд, к сожалению.

Предупреждающе прищуривается.

— То, что я купил у Вас одну услугу, не повод для…

— Нет. Никакой услуги я Вам не продал.

— Но, как я заметил, успели познакомиться с моей супругой.

— Да. Успел.

Его брови взлетают в показательном недоумении.

— Это было лишним. И бессмысленным.

— Не для всех!

— Вы общаетесь?

— Да.

Разглядывает меня с повышенным вниманием и показательным высокомерием.

— Вы и Виктория?.. Это нелепо. С массажистом? Вы не её круга.

— Я — врач. Вика сама прекрасно может разобраться — кто её круга, а кто нет.

Вижу, как его кроет — по дыханию и пятнам на лице. Но кроме этого ни одной эмоции не выпущено наружу.

— Врач, массажист, сантехник… Какая разница? Обслуживающий персонал.

Виктория не пойдёт на такой мезальянс. Даже в общении. Не выдавайте желаемое за действительное.

В целом я сказал всё, что хотел. Дальше пусть допрёт сам.

— Мы закончили. Вы свободны.

Присаживаюсь с сигаретой на открытое окно, наблюдая за ним. Ильницкий останавливается у своей машины и немного растерянно оглядывается. Видимо, не понимая, куда делись Вика с сыном.

Встречаемся с ним взглядами. Пытается дозвониться. Вероятно, до Вики. Но она забыла свой телефон.

Ничего не выйдет у тебя!

— Степан Дмитриевич, перелом.

Тушу сигарету… Надо работать.

На автомате делаю всё необходимое. Но все мои мысли дома, с ней. И мне уже заранее всего мало!

С утра надо купить продуктов, холодильник практически пуст, а к часу мне в клинику Синицина. И надо ещё хоть немного поспать перед этим. И до вечера опять её не увижу!

Ночь не слишком суматошная.

Заказываю на утро необходимые лекарства для Илюхи. Хороший пацан…

Под утро вырубаюсь на кушетке.

— Стеф… — будит меня Марина. — Там этот опять приехал. Ильницкий.

— Чего надо? — сонно протираю лицо.

— Тебя ищет.

Стягиваю со стола пачку сигарет и иду. Стоит в рекреации, смотрит в окно, сцепив за спиной руки.

— Ты поговорить хотел, пойдём…

Не дожидаясь его реакции, иду на крыльцо. Прикуриваю. Рассвет.

Выходит следом за мной.

— Разве мы перешли на «ты»?

— Если ты по личному вопросу, то — да. А ты по личному.

Очевидно же, о чём пойдёт речь. Ягоду ты дома не обнаружил. И к утру не дождался.

— Окей, — поджимает губы. — Ты в курсе, где моя жена?

— В курсе.

— И?

— Что — и?

— Где? — с нотами терпеливого сарказма.

— У меня.

— Мм. Ты зашёл на чужую территорию, Державин. Покусился на мою семью. Это плохо для тебя закончится.

— Может быть. Но если Вика нуждается во мне, я дам ей свою поддержку.

— Не без удовольствия, естественно?

— Это тебя оскорбляет? А мне показалось, что ты нанимал меня именно для этого.

— Отнюдь. Цель была обратной. Но, видимо, я что-то неправильно рассчитал.

— С женщинами всегда так! Никогда нельзя просчитать до конца, чем обернётся тот или иной ход.

— Да. Наверное. Вынужден согласиться, — задумчиво. — Ты неглуп. Давай договоримся.

— Это вряд ли…

— А я ещё не озвучил своего предложения. Вот… — протягивает телефон. — Это Виктории. Отдай ей, будь любезен. Пусть позвонит родителям. Я искал её у них, теперь они беспокоятся.

Забираю телефон, прячу в карман.

— Всё?

— Сейчас — да. Но я позвоню через некоторое время. Обсудим оферту.

— Вика не продаётся, — ухмыляюсь я.

— Посмотрим…

Разговор окончен. Выкидываю сигарету в урну и ухожу. Быстро пишу отчёт и нервно жду, пока придёт смена.

Сметаю с полок супермаркета всё, на что падает взгляд, не задумываясь.

Мысленно я уже дома. Очень надеюсь, что малой ещё спит, и у нас будет немного времени тет-а-тет.

Свой ключ я отдал Вике. Поэтому с непривычки застываю у двери. Тихо стучу, слыша, как негромко мяукает Зидан. Стучу ещё раз. Давай, просыпайся, Ягодка!

Звонить не хочу. Звонок громкий и разбудит Илюху.

— Стеф, ты чего? — выходит на площадку сосед, с удивлением наблюдая за тем, как я стучу.

В это время он уходит на работу. Пожимаем друг другу руки.

— Котов надрессировал дверь открывать?

— Неа… Лучше! — ухмыляюсь я.

Вика наконец-то открывает. Сонная, растрёпанная, сладенькая… окутанная облаком светлых волос.

— Ого! — слышу я сзади.

Быстро захожу, закрывая за собой дверь. Нечего мне тут… Моё!

Ставлю пакет на пол, подхватываю её за талию и вжимаю в стену.

— Привет, Ягодка… — впиваюсь в шею, громко вдыхая её запах.

С тихим вскриком прогибается, вцепляясь в плечи. Сонливость и усталость снимает как рукой. Горячая волна идёт по моему голодному телу, ускоряя пульс. Не отрываясь от неё, скидываю кроссовки.

— Я хочу тебя… — задыхаюсь от возбуждения.

— Стёп… — пытается увернуться от моих губ. — Ты что?.. Илюшка же…

— Спит!

— Эм… Комната одна…

— Какая ещё, к чертям, комната?!

Открываю дверь ванной, приподнимаю её за бедра и затаскиваю внутрь. Нащупав рукой ручку, блокирую дверь.

— Стёп… да ты что?! Я так не могу…

— Это я не могу… — возбуждённо шепчу в темноте, задирая её футболку. И расстёгивая другой рукой ширинку.

— Стой… стой… стой!

— Ягодка… пожалуйста… Я сдохну сейчас! — впиваясь в чувствительное ушко, вынуждаю обхватить пульсирующий от перевозбуждения член.

Вскрикивает, пытаясь отдёрнуть руку, но я обхватываю её сверху, не позволяя.

— Не отпускай меня… Вот так… — делаю её ладонью несколько движений вниз-вверх, проглатывая несколько несдержанных стонов удовольствия. — Блять… я кончу сейчас! Иди ко мне скорее.

— Стёпочка… — шепчет она жалобно. — Я так не умею… Мне… ммм… нужна кровать.

Возбуждённо смеясь — ну что за глупости?.. зачем нам кровать? — разворачиваю её практически силой лицом к стене.

— О, боже… — бормочет она, судорожно дыша.

Опускаюсь на колени, стягиваю с неё трусики и впиваюсь в округлую, нежную наощупь попку. Мне хочется наоставлять там засосов! Прикусываю упругую ягодицу, стараясь делать не слишком больно.

— Ай… ай…

Поглаживаю гладенькие влажные губки.

— Прогнись… ещё… сильнее, ну! Хочу твои губки.

Жадно слизываю с бёдер её пряное тёплое возбуждение. Это вставляет до головокружения! В паху требовательно ломит.

— Ты так пахнешь… Охренеть… Отрыв башки просто!

Удерживаю её ладонью за лобок, давя второй рукой на поясницу. Прогибая опять практически силой. Моя Ягода всё время пытается увернуться от ласк! Шлёпаю по непослушной попке.

— Прогнись, сказал!

Вхожу в неё пальцами, ещё раз шлёпая за непослушание.

Сдавленно стонет, сжимая бёдра.

Поднимаюсь, вдавливаюсь в неё членом под тихие вскрики. Притягиваю за бёдра, входя до упора. Головку чувствительно и сладко сдавливает со всех сторон горячей влажностью. Мошонка сжимается, подтягиваясь вверх. И я на грани… От её вкуса и запаха можно кончить, даже не двигаясь!

— Ааа… да… ммм… — скользят мои губы по её ушку.

Вскрикивает, судорожно сжимая меня, бёдра дрожат…

Закрываю ладонью рот, чтобы сильно не шумела. И, намотав копну волос на руку, прогибаю ниже, импульсивно вколачиваясь в эту потрясающе идеальную тесноту.

Наши тела дрожат…

Я так хочу её рот! Засовываю туда два пальца, оттягивая щёчку.

Ещё несколько нещадящих толчков внутрь и её иступлённых вскриков мне в руку…

Пиздец как горячо и вкусно!

Кончая, съезжаю мокрыми пальцами на её грудь, сжимаю сосок… Он выскальзывает… Снова ловлю его пальцами, чувствуя, как она догоняет меня и кончает ещё раз.

Целую влажную кожу плеча. Вместе съезжаем по стене. Сжимаю её в руках.

— В душ со мной пойдёшь? — голос сиплый…

— Господи… — хрипло бормочет она. — Боже мой… Что это было?

Устало смеюсь ей в волосы.

Вздрагиваем от стука в дверь.

— Мамочка, ты здесь?

— Да!

— Я в туалет хочу.

— Минуту… Включи свет! — шепчет мне.

— Выключатель за дверью, — застёгиваю ширинку. — Открывай.

— Ты что! Что я скажу?!

— Я скажу.

Встаю, подаю ей руку. Открываю. Илюшка, поджав перемотанную ногу, держится за стенку.

— Ой… — с любопытством смотрит на нас. — А что вы тут делали?

— Свет чинили, — выхожу, щёлкаю выключателем. — Вот видишь, снова всё работает!

Пряча улыбку, сбегаю на кухню кормить банду.

Диван разложен. На одной половине, лёжа на животе, спит Стеф. На другой — довольный Илюшка играет в приставку. В футбол!

Проходя мимо, я любуюсь то могучей рельефной спиной одного, то счастливой мордочкой другого.

Брови сына испуганно взлетают, когда джойстик начинает вибрировать в его руках, но, перехватив его покрепче, он довольно продолжает игру.

И всё это разбавлено развалившимися рядом урчащими котами.

Мне почти хорошо!

Если исключить всех тревожных птиц, что бьются у меня на подкорке. Это только передышка. На самом деле ещё ничего не началось.

Включаю телефон. Отписавшись сухо маме, что мы в порядке — обида на неё — это отдельная тема — ставлю телефон на беззвучку, чтобы не будить Стефа. И он периодически вспыхивает экраном, нервируя меня — то звонок, то сообщение. Ничего не читаю, трубку не беру. Я — страус? Ну и пусть.

Усилием воли отключаю всё, что за стенами этой квартиры. Взгляд снова прилипает к размеренно вздымающейся спине. Шорты немного съехали вниз, обнажая резной переход со спины на ягодицы. Мне хочется потрогать его, ощутить каждый перепад этого рельефа.

Вспоминаю наш секс в ванной.

Господи… Заливаюсь краской, как школьница.

Надо признаться, на мгновение мне снова показалось, что я не ошиблась в первоначальном «диагнозе». Такое творить может только «специалист»! Это было так пошло и дико возбуждающе, что я вообще потеряла себя и способность анализировать, умирая там от удовольствия, как самка. И хожу сейчас как… беременная утка! Словно его член до сих пор во мне! И всё вибрирует и сжимается, как будто по мне пропускают слабые разряды тока.

Хочется прижаться к этой спине лицом, чтобы разбавить свои чувства ещё порхающим ощущением его восторженных эмоций, струящихся из голубых глаз. И сделать миг окончательно волшебным.

Но при Илюшке не решаюсь, да и будить не хочется. Поэтому, изнывая от жажды чувствовать его руки, тело, губы, я ухожу на кухню.

Разбираю пакеты… Вытаскиваю из холодильника едва тронутый свой торт. И расстроенно смотрю на него. Не понравился?..

Выкидываю. Попробую испечь другой. Достаю две пачки творога. Может, чизкейк?

И, стараясь отвлечься, готовлю завтрак и торт, поглядывая на часы. Просил скоро разбудить.

В пакете ещё детские витамины с микроэлементами и противовоспалительная мазь.

Для сына?..

Ещё несколько сладостей, которые под угрозой расстрела запрещены Илье Борисом. Ничего, конечно, полезного в них нет. Но радость состоит не только из полезного. И я сама изредка по-тихому балую сына «химией».

Это очень приятно, что Стеф заботится и об Илье!

Вытаскиваю из игры сына, уговаривая поесть омлет.

— А когда мы поедем домой? — жалобно сводит бровки.

— Ты уже хочешь домой? — начинаю нервничать я. Так как в таком случае абсолютно не понимаю, как мне правильно поступать дальше.

Самое страшное для меня то, что Илья сам начнёт проситься к Борису.

— Нет… — опускает он глаза.

— Пирожок… а если мы будем жить отдельно от папы?.. — волнуясь, слежу за его реакцией.

— Он будет сердиться за это?

— Возможно.

— А ты меня отдашь?

— Кому? Папе?! Нет, конечно! Я тебя никогда никому не отдам.

— А можно нам тут пожить?

— Некоторое время.

— А это кому?.. — косится Илюшка на киндерсюрприз.

— Бери… — улыбаюсь я. — Стеф для тебя купил.

— А это?

— Не всё сразу! — отодвигаю подальше остальное.

Зевает… Смотрю на часы. Скоро уже пора будить Стефа.

— Поспишь, пирожок?

— Можно ещё полчасика?..

— Только полчасика — и мультики.

Хромая, уходит на свою «боевую позицию».

Запах запечённого творога разносится по квартире. Достаю золотистый пирог.

Аккуратно выкладываю на блюдо. Слышу смех Ильи. Выглядываю.

Лёжа на спине, Стеф развлекает его, поднимая на вытянутых руках котов. Те задиристо машут лапами, пытаясь зацепить друг друга. Стеф, дразня, но не позволяя им дотянуться друг до друга, разводит и сводит руки, отпуская всякие шутливые комментарии типа «брейк!», «бокс!»

Илья закатывается от хохота. Не удержавшись, тоже смеюсь над этим котошоу.

Стеф отпускает котов. Рывком садится. Встречаемся глазами. Немигающий взгляд словно срывает с меня одежду. Вижу, как вздрагивают его ноздри. Кусая губы, сбегаю на кухню, как старшеклассница после первого секса.

Это, чёрт возьми, неловко! Я как шлюшка стонала там и облизывала его нахальные пальцы! Я же не такая совсем! Или такая?

Откуда же мне знать — какая я? Он просто делает со мной что-то, и я теряю и забываю себя.

Украшаю торт глазурью. Руки трясутся.

Чувствую, как он заходит на кухню.

Колени подкашиваются, забываю, что делаю, разливая глазурь мимо. И тихо вскрикиваю от остроты ощущений, когда он обнимает меня, вцепляясь ласково зубами сзади в шею… Как самец в самку…

Всё тут же вываливается из рук!

— Привет… — влажные губы, отключая мой мозг, скользят за ушко и ниже, в основание шеи. — Ты мне снилась…

Рефлекторно обхватываю его рукой за затылок, ведя коготками по волосам. И мы в унисон стонем от ощущений.

— Пахнет… ммм! — губы касаются кромки моего уха. — Вкусно!

— Прошлый тебе не понравился? Торт… — хриплю я срывающимся голосом.

— Очень понравился!

— Ты не ел…

— Я не мог есть… Ты отняла у меня всё — покой, сон, аппетит… Я с ума сходил…

— Правда?..

— Ягодка… — шипит он болезненно. — У нас в ванной свет сломался. Пойдём починим. М?

— Мы же… только что! — недоумеваю я. — «Чинили»!

Нет, я бы, конечно, потеряла бы себя ещё раз… прямо сейчас… Хотя между ног болезненно тянет от его беспощадных вторжений.

Плевать… Я ещё хочу этой болезненной эйфории!

Его пальцы сжимают мою грудь. Закрываю глаза.

— Когда — только что?.. Он ничего не помнит!

Кладёт мою кисть на свой твёрдый, увеличивающийся в моей руке член. Сжимаю его через шорты.

— Ты же опоздаешь… Я тебе пирог испекла. И завтрак… — невпопад бормочу я. — Ты же голодный лёг.

Непослушными руками отрезаю кусок, демонстрируя. Сглатывает слюну.

Подхватив с тарелки, откусывает большой кусок со стоном удовольствия.

Проглатывает.

— Я в душ! — прищуривается. — Принеси полотенце, пожалуйста!

Смывается.

Ох… Там, в ванной, у него целая стопка свежих полотенец!

Но, переключив Илюшке плазму на мультики и уложив его, я беру в шкафу ещё одно… И… Можно было и не брать! Что я, не знаю, зачем иду?! Прекрасно знаю!

Сгорая от стыда, захожу внутрь.

Нет в этом ничего постыдного! Я хочу его… Это нормально! Так же и должно быть!

Отодвигая дверцу душевой, ставит руки по обе стороны. Распахнув глаза, смотрю на его готовый к бою инструмент с налитой тёмной головкой и толстым семенным каналом снизу. И этот откровенный его вид вгоняет меня в ступор.

— Раздевайся… — нетерпеливо.

И мне очень жаль, что я не умею делать это профессионально и красиво. А больше напоминаю стыдливую девчонку! Потому что он, без сомнения, заслуживает лучших эротических шоу в свою честь!

Не дождавшись, пока справлюсь с трусиками, втягивает меня под воду. Вскрикнув, расслабляюсь в его руках. Уж лучше расслабиться до вторжения! Сжимаюсь, вспоминая, как это было. Когда он растягивал меня, насаживая на себя.

Его губы под водой скользят по моим.

— Я грубый? — словно улавливая мой зажим.

— Нет!

— Я просто очень голодный… Мне тебя так мало… Потерпи… Я не всегда такой.

Вечером будет по-другому, обещаю.

Ещё и вечером?!

Мне хочется очень много ему сказать… Что не грубый! Что замечательный!

Именно такой, как надо мне! Но мой речевой аппарат не хочет работать, выдавая в этой пьянящей истоме только стоны.

Придерживая меня за ягодицы, приподнимает, упирая спиной в стену. И, несдержанно кусая моё плечо, насаживает…

Закрываю глаза, расслабляясь под горячими струями воды. И забываю обо всём на свете, концентрируясь только на своих ощущениях… изучая их…

В груди бьётся тяжёлым сладким удушьем на каждый его толчок внутрь.

Ощущение нарастает, разгоняя мой пульс.

— Вика… — больше чувствую, чем слышу его вздох. — Я люблю тебя…

Задохнувшись от взрыва нежности в груди, я вылетаю ощущениями за границы своего тела! Оно немеет, и его член увеличивается у меня внутри. Судорожно сжимаюсь от накатившего удовольствия, теряя ориентацию и ловя его губы. Мне кажется, я кончаю именно от ощущения его оргазма. Это такой восторг — чувствовать его таким открытым!

Голубые, остекленевшие от удовольствия глаза открываются, тревожно вглядываясь в мои.

Ну, конечно же! Конечно! До безумия! Все сомнения давно сгорели в твоём пламени!

Обнимаю его, прижимаюсь губами к скуле:

— Я люблю тебя…

Коты агрессивно рычат друг на друга, с разных сторон вгрызаясь в оброненный Илюхой кусок чизкейка.

— Пусть доедят, — торможу я метнувшуюся убрать его Вику. — Смотри, им нравится!

— Стёп, как ты думаешь, я бы могла зарабатывать этим? Делать торты на заказ.

— Вполне! Нужно сделать рекламные паблики в соцсетях и…

Такую красивую вкуснятину будут с удовольствием заказывать.

— Наверное, мне нужно испечь несколько разных для рекламной фотосъёмки?..

— Да! — восторженно переглядываемся мы с Илюхой.

— Ты наелся? — спрашиваю его.

— Наелся.

— На кресле пакет с книжками, пазлами и конструктором. Это тебе.

Нужно же ему чем-то кроме компьютерных игр заниматься, пока он обездвижен.

— Спасибо! — скачет он, припадая на одну ногу.

Нормально уже опирается. Скоро побежит. Главное, пока не нагружать.

Усаживаю Вику к себе на колени. Ловлю её аппетитную нижнюю губку. Закрывая глаза, веду по ней языком. Задумчивая…

— Ягода…

— М…

— Подай на развод.

Вздыхает, опуская глаза.

— Нет? — начинаю накаляться я.

Ласково гладит пальцами от виска, за ухом и ниже. Уворачиваюсь от этих касаний.

— Вика? Ты не хочешь разводиться?

— Хочу. Давно хочу, — опускает глаза. — Просто мне страшно. Я не умею и не знаю ничего про это. У меня нет работы, квартиры, я ужасно несамостоятельная. Я выхожу за порог дома, и если за моей спиной не стоят Борис или отец, которым могу позвонить, я как инвалид! Я же ничего никогда не делала сама. Даже симкарты себе не купила! А развод — это остаться…

— Со мной?

— Мы почти незнакомы.

— Это не мешает нам быть счастливыми сейчас.

— А потом? Ну… бывают же неприемлемые недостатки в людях?

— Всё бывает. Давай попробуем?

— А если у меня не получится стать для тебя… Твой интерес может пройти… И мы с Ильёй останемся на улице. Поэтому мне нужно принимать решение, не учитывая тебя как свой тыл. Прости. Я рассуждаю некрасиво, да? — закусывает губу. — Я на самом деле запуталась. У меня есть намерение, но никаких инструментов по его осуществлению. И я боюсь сделать неверные шаги.

— Нормально ты рассуждаешь. Как мать. Я всё понимаю. Но вот ты была замужем за своим таким крутым Борисом. Разве это даёт тебе сейчас какую-то защиту?

— Нет. Наоборот. Я чувствую скорее опасность, чем защиту. Беспомощность перед ним.

— Он тебя кинет?

— Я не знаю. Таких ситуаций у нас не было. Я не могу его просчитать. Всё зависит от отца. Как эту ситуацию воспримет отец, так и будет вести себя в ней Борис. Это всегда так.

— А ваш дом? На кого оформлен?

— Стыдно признаться, но я даже этого не знаю. Мне казалось, наш брак настолько фундаментален, что такой вопрос никогда не встанет. Борис сам бы ни за что не развёлся.

— Ясно. Дом куплен в браке?

— Да!

— Подашь на раздел имущества.

— В это всё надо вкладывать деньги. А у меня нет своих. И до развода не будет ни копейки. Все мои деньги, что отец подарил на свадьбу, на совместном счёте. Я не могу их снять без него, а он без меня. Там не слишком много, но всё же… На пару лет нам бы хватило.

— Разберёмся. У тебя есть мои деньги.

— Не можем же мы бесконечно пользоваться твоим гостеприимством?! — нервно.

— Тесно у меня для троих, да? Мы что-нибудь придумаем. Можно сдать эту и снять побольше.

— Не в этом дело, — прижимается губами к виску.

— Ягода, только давай без всякой невнятной херни, а? Я тебя у него забирал не для того, чтобы в самостоятельное плавание отправить. Твои проблемы — это мои проблемы. Решаем вместе.

— Мне будет нужен адвокат. Потому что у Бориса будет лучший. А я не уверена, что родители помогут мне. Вернее, наоборот. У отца скоро выборы… Он будет в ярости! Ты не представляешь, под чем подписываешься!

— Будем решать по ходу возникновения проблем. Ты не их вещь. Напиши мне всё, что вам нужно сейчас. Но… давай подадим заявление прямо завтра? Два заявления, — вдыхаю запах её волос.

— Два?.. В смысле… Оу… Да мы незнакомы почти, Стеф. Ты что?

Я боялся этого момента. Когда любовники — это одно, а что-то серьёзное — уже другое. Может потому, что всегда женщин выбирал выше по статусу? И в постель мою они падали с радостью, а вот дальше…

— Знакомы, незнакомы… — морщусь я. — Прямо говори. Не хочешь со мной жить?

Не устраиваю? Не говори тогда, что любишь. Как есть, говори. Я помогать не отказываюсь.

Моё тело каменеет, убираю от неё руки.

— Ну что ж ты такой резкий? — вспыхивает её лицо. — Всё устраивает. Всё… всё… всё! — скользят её губы по моему лицу. — Не говори со мной так строго, пожалуйста. Не хочу от тебя защищаться… Я только дышать свободно с тобой начала! А когда ты рычишь, мне кажется, что завтра я останусь без тебя.

— Дыши со мной, Ягодка… — сдаюсь, лаская её в ответ. — Даже если я рычу.

— Насчёт заявления… Ты сам ещё подумай. Я же не одна. У меня сын. Зачем торопиться?

— Я тоже не один. У меня коты и дурная, выматывающая работа. Которую я не брошу. И никогда не стану тем, кем является твой муж.

— Слава Богу!!

— С момента подачи заявления у нас будет много времени для более плотного знакомства. Не завтра же нас распишут. Захотим — перенесём дату дальше. Чего ты боишься? Смотри, какой я весь из себя положительный… — целую её в нос. — Не бухаю, не таскаюсь, опекаю двух девиантных дармоедов.

Отстраняю ногой одного кота от другого, не позволяя им подраться за остатки чизкейка.

— Детский врач, на секундочку, — продолжаю перечислять свои явные достоинства. — И люблю тебя до одури! — перехожу на шёпот, увлекая её в поцелуй.

Зацеловав моё лицо, Вика снимает наконец-то свою обручалку.

— Я хочу его продать. Но как — не знаю. Это бриллиант. Этих денег должно хватить на адвоката. Только документы на бриллиант в сейфе у Бориса.

— Хм… Нужен будет твой паспорт. Отнесём его в ломбард. Илья!! Гулять поедем?

На пикник хочешь?

— Да!!!

— Собирайтесь.

— Стёпочка, у него же обуви нет.

— Тоже мне проблема.

— А у меня даже расчёски нет, — сжимает заплетённую с утра косу. — И бюстгальтера… — снижая голос. — Я же в чём была, так и побежала.

— Бюстгальтера… это… очень… многообещающе… — ныряю ладонью под футболку и сжимаю её пышную грудь.

— Стеф…

— Тсс…

— Нет… нет… — ловит мои руки.

— Сиди тихо, я немножко.

Зажмуриваясь, кусает губы, пока я играюсь с пружинящими под пальцами сосками.

— Хватит, пожалуйста, — срывается её голос.

— Почему?..

— У меня и трусиков запасных нет! Эти только высохли.

— Поедешь без них… — смеюсь я ей в шею, резко сжимая сосок и наслаждаясь стонами.

Задираю длинную футболку, сжимая её лобок. Ныряю пальцами под трусики. Её глаза пьяные, веки тяжёлые. Рисую по мокрой шёлковой плоти.

— Стёпа… — тревожно и хрипло.

Пересаживаю спиной к себе.

— Обними меня, — шепчу на ушко. — Мы быстренько…

— Прямо здесь?!

— Только ты.

— О, нет! Пожалуйста… — сжимает бёдра, мешая мне.

— Разведи ноги.

Обрисовываю пальцем её пульсирующий вход.

— Здесь сожмись… — неровно дышу в её ушко.

Толкают внутрь два пальца.

— Сопротивляйся мне…

С хриплым стоном сдаётся, закидывая голову мне на плечо.

— Умница… сильней сожми… ещё… да… вот так…

Большой палец кладу на клитор и сжимаю кисть. Чувствую, как дрожат её бедра.

— У тебя такие губки… ммм… — засовываю ей в рот два пальца. — Хочу трахнуть тебя в ротик… в горло…

Прикусываю кромку ушка и трахаю, кайфуя от того, как она беспомощно в исступлении прикусывает пальцы и хватается за мои руки. С тихим вскриком выгибается и дрожит всем телом.

— Мхм… Я же обещал, что быстренько! — возбуждённо смеюсь ей в ушко.

Отпускаю. Встаёт, взмахивая руками, словно ища равновесие.

— Боже… — блуждает её рассеянный неадекватный взгляд. — У меня ноги дрожат!

Подмигиваю.

— Держи себя в руках, Ягода. Нам ещё на шопинг ехать! — смотрю на часы. — Час-полтора у нас ещё точно есть до закрытия магазинов. Бегом…

Смывается в ванную. Закрывая глаза, тру испачканные в ней пальцы друг о друга.

Хочу… Дожить бы до вечера!

Подняв Илью на руки, Вика выходит в подъезд.

— Здравствуйте! — удивлённо здоровается с ней сосед Лёха.

— Здравствуйте… — слышу неуверенный голос Вики.

Выхожу тоже, пожимаю ему руку, пока Вика спускается вниз.

— Твоя? — беззвучно и поднимая от удивления брови.

— Моя.

— Ох, накрылся наш футбол по выходным?

Виновато развожу руками и сбегаю вниз по лестнице. Остановившись у подъезда, забираю с рук Вики Илью и усаживаю его на шею под восторженный писк.

— Чего пищим? — поднимаю я бровь.

Вика встревоженно приоткрывает рот.

— Это точно безопасно, Стёп?

— При адекватности водителя — вполне.

— Мама, я выше тебя! — хлопает в ладоши Илья. — Стеф, давай листик сорвём!

Послушно подхожу к дереву, позволяя ему побаловаться с веткой.

— Здесь жук!

Солнце низко над горизонтом и слепит глаза. Придерживая Илью одной рукой, надеваю солнцезащитные очки.

— Под ветками пригибаться, держаться вот так… — даю инструкции.

Вика, взяв меня под руку, прижимается к моей колючей челюсти виском и трётся.

Замираю в этом кайфовом островке счастья.

— Спасибо, Стёп.

— Тактильно теперь… Я словами плохо усваиваю.

Несколько раз целует в плечо. Чувствую, как улыбаются её губы.

— И прости меня.

— За что?

— Про себя я обзывала тебя наглым голубоглазым чудовищем. А ты — голубоглазое наглое чудо!

— Ну… Я, честно сказать, тоже не очень лестно отзывался о тебе, — ухмыляюсь я.

— Как?..

— Э, нет… не скажу!

— Говори немедленно!

— Выкупи!

— Поцелуем? — смеётся.

Встречаемся взглядами.

— Поцелуя мало… — прищуриваюсь я. — Илюха уснёт, я тебе подробно расскажу…

— Ох… — вспыхивает она, отводя глаза.

— Но сейчас целуй.

Бросает смущённый взгляд на Илью. Но он, видимо, серьёзно занят исследованием дерева.

На мгновение прижимается губами к моим. Прикосновение языков…

— Добрый вечер, — прерывает нас недовольный женский голос с нотками брезгливости.

Вика отлетает как ужаленная, вспыхивая от смущения.

— Добрый вечер…

Эту женщину я уже видел.

— Бабушка… — растерянно выдаёт Илья.

Стеф крепче сжимает мою руку.

— Марина Богдановна, моя мама.

Лицо горит. Чувствую, как на меня тут же начинает давить её присутствие, превращая в неуверенную девочку. И мне так неловко, словно меня четырнадцатилетнюю с мальчиком поймали.

— Я понял. Приятно познакомиться. Степан, — невозмутимо и прохладно.

Мама едва контролирует брезгливость, проходясь по мне взглядом. Она и дома-то вынесла бы мне мозги за такой внешний вид!

Теряясь, тяну футболку вниз. Но соски продавливают ткань, и становится ещё хуже. Отпускаю. Чёрт с ней!

— Вика, нам нужно поговорить.

Высокомерно оглядывает Стефа. Потому что джинсы, футболка и яркие навороченные кроссы. А это «моветон»!

— Возьми Илью и сядь ко мне в машину.

— Нет, — синхронно и категорично отвечаем мы со Стефом.

Сжимаю его пальцы в благодарность за поддержку. Лицо мамы возмущённо застывает.

— Я хотела поговорить с тобой позавчера, мам. Когда нам нужна была помощь и поддержка. Но у тебя не нашлось для меня ни времени, ни понимания.

— Не при посторонних, Виктория.

— А здесь нет посторонних!

Стеф обнимает меня за плечи, притягивая ближе.

— И всё-таки удели мне полчаса, милая, — с улыбкой, но глаза ледяные.

— Здесь есть кофейня в соседнем доме, — подсказывает мне Стеф.

— Погуляешь пока с Илюшкой?

— Без проблем. А хочешь, пойдём с тобой?

А вот…

— Хочу!

Стеф усаживает на диван Илью и приносит ему сладкое меню.

Мы присаживаемся с мамой за соседний столик. Молча смотрим друг на друга, пока нам делают кофе. В её взгляде нарастает пренебрежение. В детстве меня можно было пытать этим взглядом. Но давно уже выработался иммунитет.

— С коньяком, пожалуйста, — уточняет мама, поднимая руку и изящно изгибая пальцы, чтобы привлечь внимание баристы. И меня корёжит от этого пафосного жеста. Наверное, я дошла до стадии острой аллергии на всё, что ассоциируется у меня с моей жизнью.

С коньяком? Качаю осуждающе головой.

— Ты же за рулём.

— А ты замужем! — шипит она гневно, срываясь на эмоции.

— А я развожусь.

— Вика… — машет она на покрасневшее лицо руками. — Ты сошла с ума?

— Нет, я в себе.

— Посмотри на себя! Я и не узнала тебя сразу. Ты что, в деревне на покосе?

Устало закрываю глаза.

— Это всё, что ты хотела сказать?

— Кто этот… мужчина? — вздрагивают её губы.

— Он представился.

— Хватит! Ты понимаешь, о чём я спрашиваю! Кто он тебе?

— Когда вы с папой проигнорировали мою просьбу о помощи, он на неё отозвался.

Что ещё о нём ты хочешь знать?

— Никто не игнорировал! Ты бросила трубку! Я пыталась помочь!

— Всё, мам!

— Борис был у нас. Рассказал про твою шизу: ты придумала, что он намеренно хотел навредить сыну и сбежала, украв ребёнка! Ты в точно в себе?

— Я ничего не придумала. Допусти мысль, что это правда. Что тогда?

— Это чушь! Борис любит сына! Он заботится о нём как никто другой. Он замечательный отец!

Илья закатывается от смеха за соседним столиком.

— Мам… а ты слышала, чтобы Илюшка хоть раз смеялся рядом с отцом?

— При чём здесь это? Борис не клоун! — бросает недовольный взгляд на кроссовки Стефа.

— А при том, что альтернативная версия заботы мне больше импонирует. И Илье тоже!

— Виктория… ты позоришь нашу семью.

— Я прямо ждала этих слов. Наверное. Но вам придётся принять моё решение, мам.

— У отца выборы! Как ты можешь так поступать с ним?

— Мне очень жаль, — опускаю взгляд.

— Если пресса пронюхает, что ты при живом муже живёшь у какого-то… нищего плебея… дешёвого плейбоя!! — оглядывает крепкие плечи Стефа.

— До свидания, — встаю я.

— Сядь!

Сопротивляться агрессивному командному тону так же спокойно, как реагировать на осуждение, я ещё, видимо, не могу. Плюхаюсь обратно на диванчик. Мама нервно выпивает полкружки кофе залпом. Так же, как пьёт обычно крепкий алкоголь.

— Я поговорила с отцом. Ты можешь переехать к нам, пока всё не наладится.

— Спасибо.

— Забери Илью и поехали.

— Неточно выразилась. Спасибо, но нет.

— Послушай меня, милая, — сжимает мою кисть. — Заканчивай этот позорный детский протест и поговори с мужем. Он готов… выслушать все твои претензии.

— Спасибо! — зло и холодно улыбаюсь я. — Но тоже — нет. Поздно. Я живу с другим мужчиной, мам. Полноценно. Пути обратно нет.

— Господи, какой позор… — сделав трагичное лицо, отворачивается к окну. И, вдохнув поглубже, заговорщицки снижает голос: — Об этом никто не узнает, милая…

Мы никому не скажем. Вернись… Борис не задаст тебе таких вопросов, чтобы сохранить семью. Я уверена!

— Дело в том, что я больше этого не стыжусь. Мне, наконец-то, хорошо. Я чувствую, как меня любят.

— Этот… Державин, кажется? — уже всё поведали про него! — Он не пара тебе.

— Его зовут Степан. Он детский врач. И прекрасный человек.

Раздражённо отмахивается.

— Врач… У него была подростковая судимость за драку, ты в курсе?

— Парни иногда дерутся, мам, я этот факт переживу.

— А мы с отцом — нет! Наверняка ему нужно что-то от отца, вот он и приклеился, чтобы влиться в семью! Ты же знаешь… альфонсы всегда ищут таких дур, как ты, и кружат им голову. Посмотри на него. Это же очевидно, что альфонс.

— То есть я настолько убогая, что просто так мужчина не может в меня влюбиться?

Только в возможности моего отца?!

— Женщины переоценивают значение своей внешности!

— Ты мне это говоришь? Да ты же на ней помешана!

— Это поддерживает статус отца! Я слежу за собой, потому что я — идеальная жена. Но поверь мне, осознаю, что этой монетой мужчину не купить.

— Купить, продать… Тошно! Это все сплетни и доводы? Мы можем ехать? У нас дела.

— Опомнись… Отец рвёт и мечет!

— Передай ему, что я… прошу прощения, что не так идеальна, чтобы войти в его предвыборную. Но я наконец счастлива и верю, что он найдёт в себе немного любви ко мне, чтобы простить это.

Встаю и показательно пересаживаюсь за стол к своим мужчинам, оставляя маму одну. Высказать я всё высказала, но чувствую себя и близко не так уверенно, как держалась. Меня всю колотит. От обиды, что мама не понимает. И от страха, что это только начало! Отыскиваю внимательный взгляд Стефа.

— Я люблю тебя, Ягода. Всё хорошо.

— Поехали… — хватаясь рукой за горло, беззвучно умоляю его.

Мои руки дрожат. Стеф набирает в ложку мороженого. Подносит к моим губам.

— Клубничное… — подмигивает.

На автомате обхватываю ложку губами и проглатываю, не чувствуя вкуса. Мне кажется, он намеренно дразнит сидящую за соседним столиком маму. Осуждающе рассматривающую нас.

— А почему бабушка не идёт? Ой… Марина, — поправляется Илюшка, ища у меня взглядом пояснения: «свой» Стеф или нет. И можно ли при нём называть бабушку «бабушкой». Или нужно Мариной.

— Господи… — закрываю я глаза. — Это какой-то фарс.

— Ты про что? — тяжелеет взгляд Стефа. — Про нас?

— Ну что ты… Я про ту жизнь, которой я жила. Не отпускай меня, пожалуйста, туда, — сжимаю крепче его пальцы и целую их.

— Не отпущу. Илюха, ты доел?

— Да!

— Пойдёмте отсюда.

Встаёт из-за стола, забирает Илью на руки.

— Достань в портмоне карту, — поворачивается ко мне спиной, — задний карман.

— Да я своей…

Подхожу к стойке, прижимаю карту к терминалу.

— Не проходит платёж, — поджимает губы девушка за стойкой.

Пробую ещё пару раз и с недоумением разворачиваюсь к Стефу.

— Ну возьми мою, — пожимает он плечами.

Рассчитываюсь под внимательным маминым взглядом.

— До свидания, Марина Богдановна.

— Не берите на себя так много, Степан. Свидание со мной Вам не светит. Я не так доверчива, как моя дочь.

— В самом деле? — поднимает он вызывающе бровь. — Даже на крестины внука не пожалуете?

— Какого ещё внука? — покрываясь пятнами, встаёт мама. — Вика?.. Ты что?.. — опускается её взгляд на мой живот.

Закатываю глаза и, подхватив Стефа под руку, эвакуирую нас.

— Стёп, ну ты что?? Ты представляешь, что сейчас будет?

— Не удержался! Нет, ну а что? Это же предполагается. Может, быстрее отстанет от тебя.

— Думаешь?..

Просматриваю смс с мобильного банка.

— Моя кредитка заблокирована…

— Переживём.

И мне действительно кажется, что с ним мы переживём что угодно.

— Степан, добрый день.

— Добрый день, Николай Михайлович. Как самочувствие?

— Как заново родился! У меня к тебе предложение, Степан, деловое. Ты бы поработал с нами, как семейный врач. У меня же и у жены, и у зятя, и у внучки проблемы. А я тебя хорошим людям порекомендую.

— Не вопрос. Понедельник и среда, с трёх я свободен. Но если что-то серьёзное, нужна томограмма.

— Сделаем.

— Николай Михайлович… можно у Вас профессионального совета спросить?

— Спрашивай.

— Недавно работал в травмпункте. Привезли мальчишку шести лет с серьёзным вывихом. Мать утверждает, что причина — оставление ребёнка в опасности отцом на катке, он позволил ему выйти на лёд в незашнурованных коньках. Отец утверждает — несчастный случай. Как она может доказать свою правоту?

— Честно? Да никак. Даже показания ребёнка в этом возрасте не будут являться прямым доказательством. А зачем ей это?

— Она хочет развестись. И не хочет, чтобы отец потом забирал ребёнка.

Мальчишка его боится. Мать хочет встреч только в её присутствии.

— Тогда нужны ещё факты домашнего насилия, асоциального поведения.

Свидетели какие-то. Детский психолог.

— А я могу свидетельствовать?

— Только если не являешься заинтересованной стороной. Только как врач.

— Ясно… Спасибо.

Отработав с судьёй, принимаю Ангелину с Ксюшей. Потом у меня окно. Включаю чайник, достаю контейнер с кусочком шоколадного торта. Ягодка моя постаралась…

— Степан Дмитриевич… — заглядывает Зоя. — Новая клиентка. Хочет к Вам.

Примете?

— Пятнадцать минут…

— Через сорок — следующий пациент.

— Окей, пять.

Чай попить не успею. Обойдусь сигаретой… Оперевшись на предплечья, немного высовываюсь в окно, чтобы не дымить в кабинет. В глаза бросается знакомая тачка Альбины.

Меня сводит эхом того гадкого чувства, что теперь ассоциируется с ней.

Практически отпустило. Осталась только брезгливость.

А какого ты делаешь здесь?

Стук в дверь.

— Можно?

— Ну попробуй, — разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Алей.

Шпильки, юбка-карандаш, блузка с выставленной в разрезе грудью и туго собранные наверх волосы. Яркие глаза и бесцветные губы. Да, это меня всегда заводило…

— Привет, Стёпочка.

— Проходи, — киваю на стул. — Какие жалобы?

Опускает ресницы… Улыбка, блуждающая между уязвимостью и циничностью.

— Болит…

— Что?

— Что-то болит…

Протираю лицо руками.

— Зачем ты пришла?

— Я хочу твоих рук.

— Мои руки принадлежат другой женщине.

— Но я же могу их арендовать?

— Только если я возьму тебя как пациента.

— А ты возьмёшь? — прошивает горячим взглядом.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты выходишь замуж, а я женюсь.

— Мне назло? — дёргает бровью. — Так это глупо и незрело, мой мальчик.

— В общем, график у меня забит полностью. Взять Вас не могу, — развожу руками.

Аля переводит взгляд на прозрачный контейнер с куском торта.

— Ммм. Балует тебя барышня? Молодец… Быстро оценила!

— «Желаю счастья в личной жизни!»

— А я тебе не желаю, — встаёт она. — Желаю, чтобы всё рассыпалось в прах!

— Что ж так зло, Аля?

— Потому что я люблю тебя.

— Стоп, — встаю я. — Уходи.

— Стёпочка, — бросается мне на шею. — Я не могу… Я всё это остановлю, хочешь?

Будешь только ты!!

— Аля… — аккуратно отрываю от себя руки. — Я не люблю. Я уже весь в другой утонул и захлебнулся. Извини.

Стараясь не жестить, вывожу за дверь. Неприятное чувство от её проклятий и слов переворачивает внутренности. Мне суеверно становится страшно!

Набираю Вику.

— Да?

— Ягодка, привет, — задыхаюсь я. — У вас всё хорошо?

— Бекхэм сорвал штору… — расстроенно. — Илюшка, кажется, сломал тебе джойстик. Не работает.

— Ну слава Богу! — выдыхаю я. — Штору повесим, пульт зарядим. Я сегодня вечером задержусь, у меня выезд к пациенту. Вы не ходите никуда и никому не открывайте.

— Хорошо. Что хочешь на ужин?

— Тебя, моя сладкая! И всё, что ты приготовишь. Люблю…

— И я…

Мы молчим. Моё сердце успокаивается.

— Очень… — шепчет она, я слышу в её голосе улыбку.

— И я… — улыбаюсь в ответ. — Съем тебя.

Скидываю вызов. Хочется ещё немного удержать между нами эти бурные кипящие эмоции. Отправляю ей несколько красивых эротических и откровенных гифок с сексом.

«Что это?» — смущённая мордочка смайла.

«Мои планы на тебя сегодня!»

И мы переписываемся ещё минут десять, не в силах тормознуть.

Расслабляюсь, наливаю себе чай.

— Степан Дмитриевич, пациент…

Ё-моё… Я доберусь до этого торта?

— Окей, веди…

Горячая вода расслабляет. Сбриваю щетину. Вытираю с лица остатки пены. Кожа горит от ментола. Обматываю бёдра полотенцем.

Илюшка уже уснул… Они с Викой спят на диване, а я на разложенном кресле.

Сегодня я хочу немного переиграть и украсть у Ильи до утра мою Ягодку. Пока она рядом, энергии столько, что я могу спать по три часа в сутки и не валиться с ног.

— Ты почему не пришла ко мне в душ? — кусаю губами за шею. — М?

Дышу её запахом, жмурясь как кот от кайфа.

— Ты уставший… Давай я тебя лучше покормлю?

С аппетитом наворачиваю курицу с овощами. Вика, стоя за спиной, несмело массирует в основании шеи.

— Да… — с хрустом разминаю её. — Поувереннее и чуть посильнее. Мхм… очень хорошо! Рай… — смеюсь я.

Делаю несколько глотков мятного чая.

— Ягода, я сегодня с одним хорошим человеком говорил. Нам нужны ещё какие-то доказательства неадекватности Ильницкого. И… да. Наше с тобой заявление откладывается, к сожалению. Если я заинтересованное лицо — твой жених, муж, то мои показания могут не учесть.

— А какие доказательства? — замирают её пальчики. — Борис безупречен.

— Так не бывает. Подумай… У меня, например, одно точно есть.

— Какое?

Пора, вообще-то, рассказать… Но я тяну. Неловко это всё. Хотя я ничего критичного не хотел. Но так не хочется вечер портить. Такое запросто может шокировать.

— Чуть позже поговорим.

Прогоняю с кресла котов. Разворачиваю его спинкой к дивану и тихонечко перекладываю Илью. Не просыпаясь, сопит дальше, подтягивая к себе тут же запрыгнувшего обратно Зидана. Ну и чудно… Он очень убаюкивающе урчит.

Мы гасим ночник, оставляем только свечу на столике в изголовье. Тихо включаю медленную музыку. От предвкушения кружится голова.

По-турецки садимся друг напротив друга на диван. Глядя ей в глаза, тяну вверх её футболку.

— Стеф… — неуверенно стреляет глазами на повёрнутое кресло.

— Он не проснётся, — улыбаюсь я. — А если проснётся, то мы просто погасим свечу и… Снимай… Я хочу тебя всю рассмотреть.

Закрывая глаза, позволяет стянуть с себя футболку. Пышная грудь, покачнувшись, замирает. Соски твердеют…

— Руки назад… — шепчу я. — Прогнись… ну, пожалуйста… Ты идеальна!

Двигаю за бёдра на себя, усиливая прогиб.

— О, да… — обвожу пальцами её соски, губы… — Открой рот… оближи… — проникаю в горячий рот двумя пальцами. — Пососи их.

Со стоном закатывая глаза, падает на спину. Грудь маняще покачивается…

Дыхание горячо рвётся через приоткрытые губы.

— Вот так…

Поднимаю её ноги за щиколотки, ставлю на своё плечо и стягиваю трусики, оставляя их в районе колен. Торможу её попытку снять их до конца.

— Вау… — глажу пухлые и уже скользкие губки. — Очень красиво.

Веду с давлением большим пальцем между ними, наблюдая, как он тонет в податливой плоти. Вика, рвано дыша, пытается подняться на локтях и опускает ноги, скрестив щиколотки и пряча за ступнями всю эту красоту.

— Роскошные ножки… — поднимаю их обратно, целую свод и розовый пальчик. — Пусть будут здесь.

Снимаю трусики, развожу колени и упираю пяточки в свои плечи.

Вдоль лобка тоненькая полоска. Веду по ней пальцем.

— Вот здесь… Хорошо?

Массирую по акупунктурным точкам гладкий упругий лобок. Вдавливаюсь пальцем в точку, усиливающую ощущения при оргазме, и массирую. И ниже вдоль губок ещё две…

Кусая губы, Вика мечется под моими руками. Пальчики сжимают простыню.

Я бы замутил ей множественный струйный… Это несложно… Очень хочется сорвать ей тормоза полностью! Но мы не одни, и нам нужно тихонечко, на «крейсерской скорости».

— Тихо, — предупреждаю я. — Не кричи…

Вхожу пальцами в неё, втыкаюсь в зону Джи. Она такая чувствительная… Я бы до отключки её…

Сводит колени вместе, судорожно изгибаясь, и, вскрикнув, соскальзывает с моих пальцев.

— Тебя надо распять… — шепчу я, — связать… и затрахать! Так… чтобы ты от крика потеряла голос и разум…

— Ммм… — гася стон, прячет от меня в ладонях лицо.

— Нет… Смотри на меня. Я кончаю от твоих эмоций.

Оттягиваю руки от лица. Глажу горящие щёки. Тяну за руку на себя, присаживая.

— Тебе тоже нравится смотреть на меня, да?

Тая под моими руками, согласно моргает своими густыми ресницами.

Распахиваю полотенце, освобождая член.

— Возьми его…

Обхватываю сверху её неуверенную кисть. И, соприкасаясь лицами, мы вместе разглядываем, как медленно она скользит рукой по стволу.

— И вот так… — кладу её большой палец на головку, делая им несколько круговых движений и размазывая выступающую смазку.

Прижимаюсь губами к её ушку, нетерпеливо беззвучно постанывая.

Нам, чёрт возьми, просто необходима ещё одна комната!

Немного ускоряю её руку, гася возбуждённое шипение. Тушу пальцами свечу.

— Ты хочешь его в рот? — глажу влажные губы, утекая от возбуждения.

Её рука застывает.

— Вик?.. — целую, касаясь её языка своим.

— Мне кажется, я не умею… — шепчет мне в губы. — Что-то делаю не так. Мужа особенно не впечатлило, и я остановила… попытки научиться в самом начале.

— Я не верю… Ты хочешь?

— Если тебя не впечатлит тоже… боюсь, это окончательно сломает мою самооценку.

— Это невозможно, Ягодка… — улыбаясь, покусываю её нижнюю губку. — Если ты не попытаешься его откусить, мне понравится всё, обещаю!

Задохнувшись, снова тает в моих руках. Для вдохновения заваливаю её на спину и спускаюсь губами по телу. Едва сдерживаю стоны от того, как она возбуждающе пахнет. Моё тело требовательно отзывается на её аромат. Мышцы в паху напрягаются.

Ласково целую бедро, лобок, губку.

— Стеф… — неуверенно закрывается пальцами от меня там.

— Он тоже делал что-то не так?

— Вообще не делал… — выдыхает она.

Растерянно притормаживаю, целуя её пальчики.

— Моя вкусная девочка… Я всё сделаю «так»…

Сдвигаю её кисть. Жмурясь от удовольствия, вдавливаюсь губами и целую взасос, медленно изучая её языком. Глубоко вдыхает, замирая в моих руках. Отрываюсь, оставляя несколько коротких поцелуев и… не удержавшись, снова обхватываю ртом её плоть. Вдавливаюсь языком в клитор, одновременно входя в неё пальцами. Со вскриком уворачивается.

— Не кричи! — со смехом шёпотом ругаю её.

— Нет… нет… нет… — истерично задыхаясь, уворачивается от моей следующей попытки добраться до неё.

— Ну что такое?

— Я не могу… не кричать! Оказывается…

— Я могу… — ложусь на спину.

Кладу её руку на пульсирующую от нетерпения головку. Перехватываю на затылке хвост, наматываю его на руку, чтобы не мешал ей. Тёплые влажные губы прижимаются к головке. Рефлекторно подаюсь бёдрами навстречу, вдавливаясь в горячий, немного сопротивляющийся рот.

— О… — задаю медленный ритм. — Глубже… смелее… Всё прекрасно…

Перехватываю член и сам управляя им, упираю в гладкую щёчку изнутри, толкаюсь несколько раз, растягивая её. Обрисовываю снаружи выпирающую головку пальцем. Соскальзываю в сжимающееся горло. Замираю…

— Дыши носом… сглотни… ещё… ещё…

Горло двигается. Сдавленно и тихо постанываю. С хриплым стоном выворачивается, выпуская изо рта член.

Несколько раз выхожу и вхожу полностью, чувствуя её тихие стоны. Не успевающий реагировать на мои движения рот постоянно пытается сопротивляться.

Каждый раз, как втыкаюсь внутрь, меня встречает сопротивление упругого языка.

— Ааа… — срываюсь я, теряя тормоза и ускоряя движения, входя более жёстко и ритмично. — Не сопротивляйся…

Удерживая за затылок, трахаю в рот, наслаждаясь тем, как становятся громче её шокированные стоны. Тело подёргивает, словно от разрядов, мышцы непослушно сокращаются…

Блять… Это невозможно делать тихо!

Отпускаю и её, и тормоза. Впиваюсь в опухшие губы. Я кончу сейчас…

— В «доги», сладкая, давай…

— Как?!.. — шепчет она, задыхаясь.

Разворачиваю и вжимаю в себя попкой. Давлю на спину, укладывая лицом в подушку.

Медленно вхожу до упора. Не двигаясь, продавливаю все чувствительные точки на её спине. Наслаждаясь тем, как она дрожит и стонет в подушку, сжимает меня лоном, как ноготки скребут по ткани дивана под сбитой простыней.

Обхватываю за талию, двигаюсь руками в пах и настойчиво тру, скользя по её сокам и по самым чувствительным местечкам.

— Стеф!.. Стеф… Ммм… — выгибается.

За затылок впечатываю лицом в подушку, чтобы не шумела, закрываю глаза и, низко урча от удовольствия, вбиваюсь в неё быстро, ритмично и грубо. Чувствуя давление плоти и распирающее ощущение в головке… онемение… парение… взрыв!

И сладкие её судороги!

Падаю рядом, подтягивая к себе её безвольное подрагивающее тело. Гашу стоны поцелуями, ощущая пальцами слёзы на её лице.

— Тихо… — зацеловываю её. — Всё хорошо?

— Стеф… — выдох.

— Хорошо?

— Да…

Пусть будет ещё лучше. Шепчу ей между поцелуями нежности… признания… обещания… Чувствую, как она всхлипывает.

— Любимая… ну что такое?

Отрицательно мотает головой.

— Говори.

— Страшно, что это закончится.

— Я не позволю… не бойся.

Мы засыпаем совершенно внезапно. Вдвоём. Так и не переложив Илью обратно.

Утром нас спасает моя голодная банда. Мокрый холодный нос Бекхэма с громким урчанием впечатывается в моё ухо. Вика, хныкая, отталкивает закрутившегося в копне её волос Зидана. Он вылизывает её за ухом.

Встретившись взглядами, тихо смеёмся. Помогаю распутаться им с Зиданом. Тот, принимая это за игру, кусает мои пальцы.

Идиллию мгновенно разбивает резкий звонок в дверь.

Наши улыбки стираются. Сердце несколько раз гулко бьётся в рёбра. Смотрю на часы — 7.30.

— Одевайся. В такое время с добром в гости не жалуют.

— Это по мою душу… — сжимается она.

Я знаю…

Стеф натягивает шорты и с голым торсом идёт к двери. Надеваю лёгкое короткое платье, которое мы купили вчера. Поспешно прохожусь по волосам пару раз расчёской. Но Зидан устроил там такое гнездо, которое так легко не расчесать.

Оглядываю комнату… Наши простыни пахнут сексом и смяты так, словно не вчера, а только что…

Меня разрывает противоречивыми ощущениями. Горячая волна от воспоминаний, как Стеф двигался в моём рту, делает колени мягкими. Даже подумать никогда не могла, что можно плавать в остром предоргазменном ощущении просто от того, что тебя… в рот… Боги!

Ещё один настойчивый звонок.

О чём я думаю?!? Чёрт! Да кто же это?..

Откидываю копну волос назад и с тревогой тоже бегу к двери. Мне страшно. Вдруг что-то…

Стеф приоткрывает дверь. Тишина.

— Степан… Державин? — слышу я голос отца, наполненный сдержанным недовольством.

— Чем могу?.. — прохладно, так же, как с мамой.

— Алексей Павлович Решетников, отец Виктории, — чуть высокомерно. — Могу я увидеть свою дочь?

— Вик!.. — оглядывается Стеф.

Обняв за плечи, прижимает к себе. Не смею поднять глаза на отца. Щёки вспыхивают. Впиваюсь пальцами сзади в резинку шорт Стефа. Не отдавай меня, пожалуйста! Одна я сейчас с ними всеми и с этой реальностью не справлюсь!

Звенящая тишина…

— Я могу пройти? Или в… подъезде, — пренебрежительно, — беседовать будем?

Живёт в этом доме этикет?

— Полвосьмого, Алексей Павлович, — пальцы Стефа успокаивающе скользят по моему плечу. — Этикет ещё не проснулся. Но если Вы настаиваете, мы угостим Вас кофе.

— Я настаиваю.

— Свари кофе, — целует меня в висок Стеф. — Проходите.

Прикрываю дверь в комнату и ухожу на кухню. Ставлю турку на плиту.

Трясущимися пальцами насыпаю кофе.

Отец не пьёт такой, мама помешана на «Кении», скупая дорогущие сорта. На самом деле папа не разбирается. Но делает вид, что — да. Но он и не кофе пить сюда пришёл!

Мысли сумбурно несутся в голове. Слышу, как за спиной мужчины садятся за стол.

— Однокомнатная, — комментирует отец. — Мда… Моему внуку здесь не место. В одной комнате с посторонним мужчиной.

— У него есть мама, чтобы принимать такие решения.

— У его мамы депрессия и временное помешательство, мы её вылечим.

— Как врач уверяю — цветущая и активная девушка. Никаких признаков депрессии и расстройств.

Ставлю перед ними по чашке кофе и сердито скрещиваю руки на груди.

— Что ж ты нас так позоришь, дочь? — тяжело смотрит на меня отец. — Мы столько в тебя вложили. Это благодарность? Тебе же ни в чём не отказывали…

— Разве я что-то просила?

— Степан, мы можем поговорить вдвоём?

— Вик? — Стёпа вопросительно смотрит на меня.

Обречённо киваю. Сажусь напротив отца.

— Вика…

— Я знаю всё, что ты скажешь. Не надо, пап. Я всё решила. С Борисом я жить не буду.

— Тебе в десять назначен психоаналитик. Во всех семьях бывают кризисы. И задача женщины — их смягчить.

Кладёт передо мной визитку с подписанным временем.

— Зачем он мне?

— Ты ведёшь себя нездорово! У тебя послеродовая депрессия.

— Моему ребёнку шесть! Не слишком ли поздно для послеродовой?

— Ты о сыне подумала?!

— В первую очередь!

— А о муже? Обо мне? О матери?

— Ну что ж теперь, мне своей жизнью ради вас всех пожертвовать?

— Ах, как ты заговорила! Ты забыла, что у меня выборы? Ты решила сорвать мне предвыборную? Ты знаешь, сколько я уже вложил?!

— Ну при чём здесь я?! Не меня же будут выбирать!

— Не строй из себя дуру!

— Оставьте меня просто в покое! Мне ничего не надо от вас!

— Такова твоя благодарность? Свободу почувствовала? Ты хоть знаешь, кто вам с Борисом взлёт обеспечил, и откуда он все свои связи взял, чтобы ваш бизнес построить?!

— ЕГО! Его бизнес! Я никто там!

— Ты — жена!! Я столько вложил в него ресурсов, чтобы моя дочь жила достойно! А ты решила это всё спустить в унитаз? Другого зятя я не приму! Развода не будет, ясно? Я тебя предупреждал, когда ты замуж выходила. Выбрала — живи по-человечески, а не шляйся! И внука моего не таскай по мужикам, не позорься!

Собирайся.

— Нет!

— Вика… Ты что, думаешь, я не найду способа надавить на ситуацию?

Слёзы ручьём брызгают из глаз. Не выдержав, Стеф залетает обратно.

— Так, уважаемый Алексей Павлович. Вика не шляется. Она разводится с неадекватным мужем и выходит за меня. Вам может это не нравиться. И я могу не нравиться. Но мы взрослые дееспособные люди, и сами делаем свой выбор. Вам пора.

— Так… уважаемый Степан. Внутренние проблемы моей семьи прошу не комментировать.

— Я комментирую только проблемы своей семьи — мои, Викины и Ильи.

— А что ты такой дерзкий? Ты хоть представляешь, кто с тобой говорит? — важно поднимается отец.

И мне становится так дико стыдно за него.

— Папа, уходи!

— Дееспособные, говоришь? Спорно… Вика, жду тебя с Ильёй сегодня у нас, а в десять ты должна быть у психоаналитика. И тогда я готов посодействовать вашему примирению с Борисом. Не приедешь — не обессудь. Буду решать вопрос по-другому.

Когда он уходит, я срываюсь в истерику. И, сползая по стене, рыдаю в коридоре, не представляя, что будет дальше. Отец не выносит протестов. Он будет давить и ломать. И меня, и Стефа.

— Собирайся, Ягода…

Перевожу шокированный взгляд на Стефа. Уже и прогоняет?.. Испугался?..

— Куда?.. — на автомате бормочу я.

— К психиатру.

— Не поеду! — всхлипнув, размазываю слёзы.

— Да не к этому! К судмедэксперту. К однокурснику моему. Сделаем тебе освидетельствование вменяемости и дееспособности. Не показался мне твой папа шутником. Упечёт ещё от греха подальше в частную клинику. А там тебя проколют феназепамом или ещё какой дрянью, подавляющей волю, и повезут с мужем мириться. А я против!

— Стеф…

— Мм?

— А у тебя мама есть?

— Есть, — улыбаюсь я. — И она будет тебе бабушкой. Её зовут Татьяна Ивановна.

— А папа?

— Дмитрий Михайлович. Мы к ним съездим. Вот только ногу твою долечим. А ещё у меня есть сестра Алёна. Будет тебе тётей… Хочешь, фотки покажу?

— Хочу!

Пересаживаюсь к Илье на кресло, листаю на телефоне фотки, комментируя, кто есть кто.

— А вот видишь дом на дереве? Это я строил, пацаном ещё.

Закрывая фотографию, всплывает окно переписки из мессенджера.

Борис: Степан, добрый вечер. Я обещал сделать Вам предложение.

— Ладно, засыпай.

Гашу бра над его креслом. Илья уже пару дней как перекочевал на него. Компания котов на ночь его вполне устраивает. И мы с Викой тихо отрываемся по ночам.

Ухожу на диван.

Степан: Весь во внимании.

Борис: Во внимании скорее я. Какую сумму Вы бы рассмотрели, чтобы оставить мою семью в покое? Сколько? За то, что исчезнете из жизни Виктории.

Степан: В прошлый раз Вы мне платили за то, чтобы я в её жизни возник. Отчего же такие перемены?

Борис: Вам кажется забавным происходящее? Вы разрушили мою семью.

Степан: Нет, Вашу семью разрушило Ваше решение купить для жены сексуальную утеху в моём лице.

Борис: Я и не думал её утешать. Вы ошибаетесь.

Степан: Зачем же тогда?

Борис: Это была попытка объяснить ей, что плотские утехи не столь значительны, как она себе нафантазировала, и точно не стоят того, чтобы рушить наш брак.

Степан: А в чём проблема как следует трахнуть жену самому? Такая мысль в голову не приходила? Нет?

Борис: Каждый специализируется на своей области. Вы на утехах, я на маркетинге и финансах. Не вижу причин менять специализацию на менее статусную. Успешный экономист не обязан осваивать навыки сантехника. Он может его просто нанять.

Степан: Посыл ясен. Тогда Вам следовало бы завести постоянного партнёра для жены. Или Вы, Борис, предполагали, что одного оргазма ей хватит на всю жизнь, чтобы ужаснуться и больше не страдать от его отсутствия?

Делаю несколько скринов, чтобы сохранить эту беседу. Что-то мне подсказывает, что она будет удалена. А у нас впереди суд…

Борис: Для большинства женщин этот вопрос непринципиален на фоне других возможностей. Итак, сколько?

Степан: Счастье не продаю. Мне, знаете ли, зашло недооценённое Ваше.

Борис: Отчего же недооценённое? Пятьдесят тысяч евро?

Степан: Торги! Как дёшево. Но уверен — легко найдёте себе в этот бюджет новую жену. И вопрос будет решён.

Борис: Неудачный тон для сотрудничества.

Степан: Каков посыл, таков и тон.

Борис: Окей. Давайте попробуем ещё раз. Сто тысяч. И не спешите мне отказывать. Клиника, в которой Вы работаете, скоро будет вынуждена Вас уволить. А в другие Вас не возьмут. И тогда Вы точно не потянете мою семью.

Степан: Уйду в частную практику. Не беспокойтесь за наше благополучие.

Борис: Сто и моё обещание не организовывать Вам неприятностей. Это много! А Викторию с сыном я заберу всё равно. Вопрос — какой кровью. Эти сто тысяч — попытка вернуть всё на свои места без крови. Одолжение ей, в первую очередь, и желание не травмировать сына.

Степан: Тронешь Вику…

Борис: О чём Вы? Я люблю свою жену. Готов простить ей неразумный порыв. Вот и всё! А Вы, Степан, неуместный и лишний человек. Пройдёт пара недель, и она будет стыдиться интрижки с Вами. Неужели Вы сами этого не понимаете? В наш круг Вам не войти. Здесь все начнут презирать её за этот мезальянс. Она остынет и вернётся.

Только к тому времени опозорит нашу семью. Или Вы думаете заменить ей тот уровень жизни, к которому она привыкла, парой мгновений физического удовольствия?

Степан: Если Вы забыли, то я, в некотором роде, «специалист по женскому телу».

Так что пара мгновений — это не ко мне, это, видимо, к маркетологам и экономистам.

Спасибо за беседу. Неубедительно.

Но внутри меня колотится страхом, что это, может быть, так и будет.

Борис: Как знаете, я предупредил.

Сообщения начинают исчезать с экрана. Прячу телефон под подушку, съезжая чуть ниже.

Вика выходит из душа. Садится на меня сверху. Я чувствую поясницей её влажную попку.

— Мне нужно перевернуться… Я сейчас диван проткну!

— Не нужно… — слышу в её голосе улыбку. — Я хочу научиться делать тебе так же хорошо, как ты мне, — ложатся её руки на мои плечи.

Чувствую, как на спину льётся тёплое масло. И со стонами урчу не хуже Зидана под её не слишком уверенными, но очень нежными руками.

— Ммм…

— Научи меня.

— Ооо… всё чудесно… Просто потискай меня.

Пальчики вдавливаются под лопатки. Меня простреливает удовольствием. С шипением веду плечами. Запомнила…

Зубки впиваются в мой загривок. В глазах искрит.

— Какая талантливая ученица…

Впивается в кромку уха и снова скользит на шею…

— Это хорошо?

— Ммхммм, — нечленораздельно выдаю я, плавая в наслаждении.

Пальцы скользят… Сквозь шквал ощущений улавливаю некоторые профессиональные приёмы.

— Кисонька… ты… смотрела обучающее видео про массаж, пока меня не было?

— И про минет… — шепчет она, сползая ниже.

— Вау…

Ложится мне на спину. Чувствую её твёрдые соски.

— Пора гасить свет…

Переворачиваюсь и с ходу пытаюсь воткнуться во влажные губки.

Уворачивается.

— Стёпочка, нет.

— Почему это?

— Нужен презерватив. Я пропустила таблетку вчера, прости… И сегодня не выпила вовремя. Совсем с тобой голову потеряла. Теперь надо ждать начала нового цикла.

— Сильней потеряй, — переворачиваю под себя, закрывая рот поцелуями.

Мы соприкасаемся, обжигая друг друга.

— Вика… Ты же выйдешь за меня, правда? Это же не интрижка?

Нежно и проникновенно молча целует моё лицо.

— Всё, что захочешь… Я за тобой без оглядки… Только не оставляй нас с Ильёй!

— Давай детку сделаем? — выдыхаю я.

— Что?..

— Если ты меня любишь… Если хочешь будущего со мной…

— Стёпа, да ты что… Надо же спланировать… витамины пропить… анализы сдать…

Да твою мать! Если бы все так детей делали, человечество бы вымерло к чёрту!

Распиная, закрываю поцелуем рот. Вдавливаюсь в неё, крепко перехватывая за бёдра и не позволяя выкрутиться.

— Пожалуйста, Ягодка… давай сейчас!

Впиваюсь в шею, делая толчок внутрь, и замираю. Обхватываю её ягодицы, массируя пальцами нужные точки, чтобы отключить ей мозги.

Не хочу, чтобы думала… Только чтобы чувствовала… Хочу, чтобы всё случилось вот в этом остром чувстве любви. Ну что изменят полгода-год? Это моя женщина. Я это сразу остро ощутил. И я хочу, чтобы точно так же она чувствовала и меня. И шла за мной…

— Без оглядки… как обещала… — задыхаясь, напоминаю я.

— Я, наверное, дура… — шепчет, тяжело дыша.

— Почему?..

— Я так хочу тебе родить…

Вжимаясь лицом в моё, подаётся бёдрами навстречу.

И я слетаю, растворяясь в экстазе от нахлынувших чувств, её доверия…

Мне кажется, нет ничего более крутого, чем услышать от женщины, что она хочет тебе родить. Не в дешёвых версиях женского пикапа, когда это просто способ потешить твоё чувство собственной важности. А когда вот так… Быть может, нелогично и не вовремя, только на одном доверии друг к другу и чувстве любви!

Во мне столько всего, что я хочу вложить в неё, вколотить, отдать… что у нас обязательно должно всё получиться!..

Это так интимно и лично, как никогда у меня не было.

И всё очень просто сейчас, без изысков… Тела медленно двигаются навстречу друг другу. Но весь кайф происходящего не в телах… а в трепете, в котором мы плывём, касаясь друг друга, тонем, захлёбываемся и тихо умираем… И так и не разлепляясь, мы обнимаемся крепче, вырубаясь в этой нежности.

Устроившись в обнимку на лавочке, мы смотрим, как играет с детьми Илюшка. Он никогда раньше не играл на общих площадках. И неуверенно оглядывается на нас каждые пять минут.

— Стёп, может, ты поспишь пойдёшь?

С ночной смены в травмпункте. Даже не ложился.

Поднимает наши переплетённые в замок пальцы и целует.

— Сегодня за всю ночь два пациента. Я выспался.

— Всё равно.

— Не хочу оставлять вас одних.

Мы незаметно прикасаемся губами, сжимая друг друга крепче.

— Ягодка… я кое-что всё не могу тебе рассказать.

Прижимает меня ещё сильнее.

— Что?

Тон у него такой, что мне становится тревожно.

— Степан Дмитриевич…

Оборачиваемся на недовольный женский голос. Привлекательная, стервозная, надменная… Вырез, узкая юбка, длинные ноги и шпильки. Вальяжно откидывает волосы назад. И откровенно рассматривает меня.

Чувство не из приятных.

Стеф начинает нервничать. Она переводит на него подёрнутый горечью взгляд.

Губы вздрагивают в циничной улыбке.

— Здравствуй, Альбина.

— Не представишь нас? — поднимает она вызывающе бровь.

— Ты зачем пришла?

Меня будто окатывает кипятком. И я неровно дышу, разглядывая эту по-хозяйски смотрящую на Стефа женщину. Понимая, что между ними что-то есть, было… Не знаю!

— Телефон у тебя недоступен.

— Сел.

— Мм… В общем, Ксению твою два часа как привезли на скорой. Ангелина в кардиологии с подозрением на инфаркт… У Ксении смещение импланта в шейке бедренной кости, отёк, воспаление. Неудачно упала. Готовим к экстренной операции, собираем консилиум, — смотрит на часы. — Прямо сейчас. Поучаствуешь? Твоя пациентка…

— Конечно, — хлопает себя по карманам. — Ключи от тачки дома.

— Некогда. Поехали. Вернёшься на такси.

— Вик, — сжимает на мгновение мою руку.

— Поезжай! — подгоняю его. — Мы к Ангелине съездим.

Общаемся мы не сказать, что по-дружески. Но отношения хорошие. Муж её сейчас в Англии. Мало ли чем нужно помочь.

— Домой идите, ладно?

Стеф уходит за этой Альбиной. Мне дико неприятно, что садится в её машину на переднее, рядом с ней. Нет, я всё понимаю. У всех есть прошлое. И ситуация такая, что не откажешься. Но внутри сверлит адски больно!

«Не сходи с ума, Виктория!» — уговариваю я себя. Вчера ночью вы делали ребёнка. Потому что он этого очень хотел. Он сделал тебе предложение.

Да?.. А Борис тоже хотел… И тоже сделал.

Стеф не Борис. И близко.

«У других мужчин другие тёмные стороны…» — звучит у меня в голове мамин голос, полностью разрушая ощущение тихого счастья внутри меня.

Какие тёмные стороны у Стефа? Их ведь не может не быть?

Мне очень хочется написать ему или позвонить, чтобы почувствовать нашу связь и его любовь, но мне неудобно отвлекать его в такой страшной ситуации с Ксенией. Да и телефон у него сел. Нужно отвлечься и съездить к Ангелине. Сказать ей, что Стеф рядом с Ксюшей. Меня бы это точно немного успокоило!

Переписываюсь с Ангелиной, узнаю, как самочувствие, рассказываю, что Стеф поехал к её дочери. Узнаю, что привезти…

— Илюш! Поехали?..

— Ещё чуть-чуть, мамочка!

Даю ему ещё немного пообщаться с новыми друзьями.

Встаю с лавочки. И только собираюсь позвать Илью, как…

— Виктория… доброе утро.

Задержав дыхание, разворачиваюсь.

Борис! Онемев, смотрю ему в глаза. Он в очках. А обычно носит линзы. «Очки» с ним случаются очень редко. Только в ситуации крайней усталости и стресса.

Опускает взгляд, задумчиво прикусывая губу. И поднимает снова.

— Не думал, что мы когда-нибудь окажемся в такой ситуации.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Я не хочу с тобой говорить.

— Я понимаю… — кивает. — Думаю, мне стоит начать с извинений. Прости меня. Я тебя… ударил. Это было на эмоциях. Это было неправильно. Некрасиво. Я сожалею.

Растерянно смотрю на него. Мне кажется, это первый раз в моей жизни, когда он не пытается обосновать какой-то свой косяк, а признаёт его и извиняется.

— Ладно… — недоверчиво смотрю на него. — Что тебе нужно?

— Я прошу тебя: вернись домой.

— Нет! — дёргается нервно моё лицо.

— Тори… так нельзя. У нас семья. Нельзя всё разрушить из-за одной ссоры. Ты клялась мне в верности.

— А ты мне в любви!

— Я люблю тебя.

— Никогда не смей произносить эти слова! Ты и понятия не имеешь, что за ними должно стоять!

— Каждый выражает свои чувства так, как ему это дано. Неужели ты совсем не способна оценить мою версию?

— Какую?!

— Верность, надёжность, благополучие.

— Если в этом нет живых эмоций, то это так мало для женщины…

— Это очень много. Ты поймёшь это потом, когда потеряешь почву под ногами.

Когда озаботишься вопросами выживания в этом мире.

— Может быть. Но я хочу рискнуть.

— Поехали домой, Тори. Мы обо всём поговорим там. Мы обо всём договоримся.

— Ни о чём мы не договоримся! Я живу с другим мужчиной!

— Я в курсе. Я тебе это прощаю.

— Этого тебе не прощаю Я! Потому что это твоя вина! Я любила тебя… Ты всё заморозил!

— Дома, Тори. Я готов говорить на любую тему. Но дома.

— Нет. Не поеду!

— Поедешь! — вдруг прорывается через его покаянное выражение лица гнев.

И это очень маниакально!.. Настолько, что мне кажется, сейчас лопнут стёкла его очков. Внутри отчего-то до уровня пожарной сирены нарастает тревога.

Разворачиваюсь, ища глазами Илью на площадке.

Его нет!!!

— Илья… — задыхаясь, шепчу я.

— С ним всё хорошо.

— Где он?!

— Он с твоей мамой. Марина его увезла сейчас. Не беспокойся.

Борис что-то говорит, я не слышу! Встряхивает за плечи.

— Тори, послушай меня. Если ты хочешь миром решить ситуацию с Ильёй, ты пойдёшь мне навстречу. Если же нет… то ты не увидишь его до суда. И потом я сделаю всё, чтобы ты не увидела его и после. Моему сыну не нужна мать, которая меняет семейное благополучие на ширинку.

Не веря в происходящее, в шоке смотрю на пустую детскую площадку.

— Сядь в машину, Тори.

Не двигаюсь с места. Набираю номер матери.

— Да?

— Мама… ты что… украла моего сына?

— Вика… ну что ты, дочка. Мы с отцом пока заберём внука. Не надо ему видеть твоих падений. Так будет лучше. Для всех. Одумайся и поговори с мужем. Мы делаем всё ради твоего благополучия…

— Дай ему трубку.

— Извини, дочка. Пока вы не договоритесь — нет. Не надо рвать пополам ребёнка.

— Я тебя ненавижу. Ненавижу!! — срываюсь я на крик. Скидываю вызов.

— Я позвоню в полицию, — с ненавистью смотрю в глаза Борису.

— И что? Мы в равных правах опеки. По «условиям жизни для ребёнка» до суда его оставят со мной. У тебя ни работы, ни жилья. Особенно если твои родители будут свидетельствовать в мою пользу. Но если ты рискнёшь… до суда он тебя не увидит.

Этого добиваешься? Я найму адвокатов, Тори. Ты не представляешь, что затеваешь.

И насколько пострадает наш сын в процессе этой делёжки.

— Ты — тварь…

— Нет. Я защищаю наше благополучие от твоего помешательства. Но я обещаю — всё изменится, Тори. Дай мне шанс. И мне. И моему сыну — вырасти в полноценной семье. Сядь в машину…

В моей голове гул. Я сажусь на лавочку… Карусель на детской площадке тихо кружится…

— Тори, дорогая…

Чувствую, как он берёт меня под локоть и ведёт в машину. Мне становится плохо.

В глазах темнеет. Подхватывает за талию.

— Всё будет хорошо… Всё будет иначе…

И я в его машине. Здесь привычно пахнет его парфюмом. И мне кажется, что Стеф и всё, что было между нами, мне просто приснилось. Отворачиваюсь и в прострации смотрю в окно. Машина трогается с места.

— Я хочу поговорить с сыном.

— Чуть позже… Чуть позже…

У крыльца больницы жду такси. Его долго нет. И не позвонить, не уточнить заказ.

За весь день так и не удалось зарядить телефон.

Захожу с торца в травмпункт. Прошу у хирурга телефон, чтобы позвонить ещё раз.

Замечаю, что охранник снимает видео с камер.

— Привет, — протягиваю охраннику руку. — Можешь мне видео с прошлой недели замутить? Дату и время скину.

— Зачем тебе?

— Мужик мальчишку привёз, там подозрение на статью. Жена собирает документы в суд.

— Аа… Это тот фрагмент, где он её на крыльце по лицу ударил?

— Да нет…

Пытаюсь припомнить что-то подобное. Может, не в мою смену…

— Девушка с длинными светлыми волосами и пацанчик лет шести?

— Да. Погоди… Как — ударил?

— Ну как бьют, Стеф? — цокает он.

— Мне срочно нужно это видео!

— Уже в архиве. На моих носителях стёрто. Либо по запросу суда, либо Альбину Валерьевну тряхни, — делает он мне многозначительно бровями.

— Ясно…

Забыв перезвонить в такси, выхожу в задумчивости снова на крыльцо. Недалеко припаркована машина Альбины. Она за рулём. Подхожу, пару раз стукаю в окошко.

Стекло ползёт вниз.

— Аль, мне видео нужно взять из архива. Помоги!

— Присядь… — кивает на пустое место рядом.

Со скрежетом в груди обхожу её тачку и сажусь рядом. Мы смотрим друг другу в глаза… Она показательно оглядывает тачку. Первый раз мы трахнулись прямо здесь…

Я ей юбку порвал…

— Ты помнишь? — приподнимает бровь.

Отвожу взгляд, смотрю в лобовое.

— А я помню… каким борзым и горячим ты бываешь, Стёпочка.

— Поможешь?

— Не знаю. Рассказывай…

Кратко объясняю ситуацию. Хмурясь, разглядывает маникюр на своей руке.

Выражение лица капризное.

— Это та твоя девка, что ли?

— Она не девка.

— А я думала, ты осуждаешь блядство…

— И не блядь.

— А я, значит, блядь?

— Поможешь или нет?

— Нет.

Меня взрывает от этого сучизма. Открываю дверь, чтобы выйти.

— Хотя… стоп! Подожди. Я позволю тебе это видео выкупить.

— Аля, мы его запросим по суду по-любому. Просто мне нужно быстрее.

— Запрашивайте. Пока судебная система закрутится, я уже почищу архивы, мой мальчик. Месяц… Больше мы не храним.

Внимательно вглядываюсь в её профиль. На лице застыло высокомерное выражение.

— Что… Трудно быть богом, когда ты не в фаворе у руководства? — не глядя на меня.

— Ты рекордсмен, Аля. Два раза подряд я ещё ни в одной женщине не разочаровался.

— Следите за языком, Степан Дмитриевич. И не плюйте в колодец. Вдруг ещё пригодится… воды напиться.

— Ладно. Я понял Вас, Альбина Валерьевна. Сколько Вы хотите за видео?

Смеётся. Надрывно. Зло.

— Заплатить я могу тебе и сама. Нахрен мне твои деньги, мальчик? Я хочу не деньги. Я хочу твоё тело, твои руки, член…

Молча выхожу из тачки.

Иди ты на хуй, сука!

Сжимаю кулак и, не отыскав точки приложения, разжимаю.

Кто ещё может иметь доступ к архиву? Только её ревнивый жених Тихорецкий.

Блять… Блять!

Ну наконец-то!

Моё такси подъезжает.

Вика… Почему не сказала?!

И, как назло, на дорогах пробки. И едем мы еле-еле… Нервы мои натягиваются.

Словно я опаздываю. Мы постоянно с ней на связи! Каждый час-два списываемся. А сегодня я словно слепой без телефона. Мне тревожно. Мне плохо, что я не могу написать. У меня ломка. Как у нарка. Днём был занят Ксюшей, а вот как освободился — ломка стала совсем невыносимой. Приеду и… не выпущу весь вечер из рук!

Бегом поднимаюсь по ступенькам. Вжимаю кнопку звонка. Тревога зашкаливает. Я слышу мяуканье котов, но никто не открывает. Отпираю своим ключом. Захожу в пустую квартиру. Сердце сбивается с ритма… Всё точно так же, как мы оставили.

Словно они и не возвращались сюда. И никого…

Коты трутся об мои ноги. Присаживаюсь, глажу их.

— А где хозяйка, пацаны?..

Прохожу, включаю телефон в зарядное. Живот сводит от страха. Потому что я не могу найти ни одной нормальной причины, почему их нет.

Быстро кормлю свою банду. И включаю чуть подкачанный телефон. Набираю Вику. Гудки идут…

— Да?

— Ягода! Ну наконец-то! Я тут чуть с ума не сошёл! Где вы??

— Стёп…

И так виновато и отстранённо звучит это «Стёп», что я тут же понимаю, что пиздец. Какой именно, не знаю, но…

— Я… вернулась к мужу. Извини. Мы поговорили и решили сохранить семью.

— Чего?..

— Не звони мне больше, пожалуйста.

— Вика… — стекаю я вниз по стене.

— Прощай.

В нашу дверь звонят. Периодически… Внутри у меня всё переворачивается каждый раз. Выходит всегда Борис. А иногда он просто игнорирует эти звонки.

Завернувшись в плед, лёжа на боку, я равнодушно смотрю на себя в зеркало большого шкафа. Жалюзи на всех окнах плотно закрыты, шторы задёрнуты. Я пленница. Нет, я могу выйти. Но не уверена, что смогу вернуться назад, чтобы поговорить с сыном. Такая вот подлость…

Мне кажется, я больна. Нет никаких симптомов. Кроме слабости и уныния. Но так плохо, как сейчас, я не чувствовала себя никогда.

— Да? — доносится из соседней комнаты голос Бориса. — Виктор Васильевич? Рад слышать… Конечно… Нет, не могу… Да, отпуск. Решил уделить время семье… Да.

Благодарю!

И ещё один звонок в том же духе… И ещё один…

Вот так вот время, выделенное на семью, тратится на то, чтобы всем объяснить, на что оно выделено. И услышать, какой ты молодец.

Мне плевать…

— Дорогая… — присаживается рядом.

Пальцы скользят по моему бедру. Неправильно. Не так, как нужно мне.

— Мне неприятно.

— Как сделать, чтобы было приятно?

— Никак.

— Это неконструктивно, Тори. Мы должны идти навстречу друг к другу.

— Я люблю другого мужчину.

— Это… страсть… увлечённость… Это пройдёт. Соблазн попробовать что-то новое будет всегда. Но всё приедается со временем. Брак — это нечто большее, чем банальный соблазн или страсть. Это решение. Решение быть верным, несмотря на соблазны.

Мне не хочется спорить. В целом я со всем согласна про брак. Головой. Но трагедия у меня не в голове. Она в сердце.

— Нужно встать. Нельзя лежать целыми днями. Я заказал тебе обед, только что привезли.

Значит, звонил не Стеф…

— Я хочу поговорить с сыном.

— Ты говорила утром.

— Я хочу поговорить ещё.

— Вечером, Тори. Не нужно его всё время доводить до истерики. Пусть отвлечётся.

— Ты искажаешь понятия. До истерики его доводит то, что ты нас разлучил, а не мои разговоры с ним. И я тебя ненавижу за это. И никогда не прощу.

— Да. Сейчас это больно. Но в итоге так будет лучше для Ильи и для тебя. Мы же терпим укол, чтобы вылечить болезнь? И я лечу нашу семью.

— Труп не вылечить припарками.

— Не надо так говорить. Сейчас мы едем к семейному психотерапевту. Оденься, будь любезна.

— А если я откажусь? Мой вечерний сеанс с сыном опять отменится?

Я знаю, что отменится. Это мы уже проходили. Пока я не позвонила Стефу и не сказала ему, что возвращаюсь к Борису, поговорить с сыном мне не дали.

— Тори… Ты должна встать. Одеться. Довериться мне. Нам очень нужен переводчик, чтобы понять друг друга. Я жду тебя в машине.

Я не могу забить… Илюшка плачет и ждёт моего звонка. А я даже не знаю, где он.

Может, родители увезли его куда-нибудь?

Открываю шкаф. Надеваю брюки, блузку и накидываю на плечи пиджак Стефа.

Детский протест? Плевать…

При мыслях о Стефе ноет в груди. Не знаю, поверил ли он. Не знаю, приезжал ли… Мой телефон забрал Борис.

Предательство со стороны родителей сломало меня окончательно.

Не знаю, как я решу всю эту ситуацию, и будет ли у меня шанс вернуться к Стефу.

Но пока вот так. Надо сделать всё, чтобы вернуть сына.

Распускаю волосы. Мне хочется спрятаться за них. Иду по дорожке от дома к машине, не сводя глаз с места, где парковался Стеф. Там пусто…

— Тори… ну что это такое? — вздыхает Борис, когда я сажусь в машину. — Собери волосы. Что это за пиджак?

— Это мой пиджак.

Я его выкупила!

Перекидываю волосы через плечо, вспоминая, как кайфовал от них Стеф.

— Мы едем или нет?

Борис давит на газ. Машина трогается с места. Запах Стефа встаёт в горле…

Закрываю глаза и плаваю в спасительных воспоминаниях.

— Мы едем к одному из лучших психотерапевтов. Старцева Ольга Павловна.

Доктор наук и академик. Более двадцати лет частной практики… Она нам поможет прийти к консенсусу, — не без пафоса, конечно же.

Ольга Павловна — пожилая ухоженная женщина постарше моей мамы. Строгая.

Предложив нам присесть, внимательно наблюдает.

Борис жестом предлагает мне сесть на диван, но я выбираю кресло. В кабинете работает кондиционер, и я кутаюсь в пиджак. Мне и без кондиционера везде холодно.

Энергии нет совсем. Кладу ногу на ногу, запахивая на себе пиджак.

Ольга Павловна пишет что-то в свой отрывной блокнот.

— Борис… Инициатива посещать сеансы психолога была Ваша, так?

— Так.

— Виктория, как Вы считаете, будут ли эти сеансы полезны для Вашей семьи?

— Я не знаю. Но если бы Борис не выкрал моего сына и не шантажировал меня этим, я бы на эти сеансы не пошла.

Борис вспыхивает. Лицо идёт пятнами под удивлённым взглядом психолога.

— Тори, ну что ты говоришь?

— Ты сказал — мне нужно говорить правду. Говорю.

— Борис, Вы действительно забрали ребёнка?

— Нет, конечно. Тори ведёт себя неадекватно, и пока всё не утрясётся, мы с её родителями решили, что сыну лучше пожить у них.

— Ясно… — что-то пишет в блокнот. — Борис, Вы считаете, что Ваша жена может причинить вред сыну?

— Психологический.

— Поясните.

— Она увезла его в квартиру к постороннему мужчине. Однокомнатную. Где ребёнок наблюдал за тем, как его мать… ммм… делит постель с этим мужчиной, проживая с ними в одной комнате.

— Ясно… — что-то опять записывает. — Какова цель запроса? Над чем бы Вы хотели, чтобы я поработала с Вами?

— Я хочу вернуть наш брак в исходное состояние.

— Боюсь, Вы заблуждаетесь в этом вопросе. Динамическая система никогда не возвращается в прошлые свои состояния. Она может только войти в новые точки равновесия.

— Понял. Тогда я хочу, чтобы моя жена…

Замолкает, подыскивая слова.

— Попробуйте сформулировать по-другому, Борис. В формате «Я нуждаюсь» и «Я готов дать».

— Я нуждаюсь… в… заботе о моём комфорте дома, высоком статусе моей семьи в обществе, исполнении супружеских обязанностей, признании моего лидерства и авторитета в отношениях. Разве это много?

— Продолжайте…

— Я готов дать защиту, благосостояние, верность. Это мало?

— Давайте спросим у Виктории. В чём Вы нуждаетесь?

— В любви…

— Каковы критерии её проявления, на Ваш взгляд?

— Слияние, ласка, жертвенность, когда человек важнее статусов, авторитетов, формальностей. Это просто чувствуешь. Оно тебя наполняет!

— Хм… — вздыхает Ольга Павловна. — Виктория, а вот в свете той ситуации, которая возникла в вашей семье, есть ли у Вас ко мне какой-то запрос насчёт Бориса?

— Только один!

— Какой же?

— У нас общий ребёнок. Я бы хотела, чтобы Вы поработали с Борисом на тему психологического насилия над детьми.

— Тори!!

Невозмутимо поджимаю губы. Ольга Павловна пишет что-то в свой блокнот.

— Вы считаете, Вашему ребёнку нужна помощь?

— Да, я так считаю. Мой сын — невротик. На фоне повышенной требовательности и холодности отца. Он его не любит и боится.

— Это неправда! — категорически качает головой Борис. — Кем ты меня выставляешь? Зачем?

— И я тоже невротик, если честно, — пожимаю я плечами.

— Вы считаете отношения с мужем абьюзивными? Токсичными?

— В последнее время — более чем.

— Это просто кризис! — недовольно вздыхает Борис.

— Борис, были ли случаи насилия с Вашей стороны?

— Да. Я… в аффекте дал пощёчину ей. Это было ЕДИНОЖДЫ. И больше не повторится. Тори не может мне этого простить. Отсюда и весь этот…

— Это неправда. Я могу простить пощёчину. Я не могу простить ему, что он…

Рассказываю ситуацию с Ильёй и его травмой. Борис перебивает через слово, пытаясь скормить свою версию. Ольга Павловна записывает.

— Виктория, можете ли Вы проанализировать, какие Ваши дефициты закрыл этот мужчина, к которому Вы ушли?

— Все…

— А точнее?

— Я могу рассказывать часами. Но я скажу кратко. Он — полная противоположность Борису. И для меня это — совершенство!

— Тори… — хмуро смотрит на меня Борис, пытаясь пристыдить взглядом.

— Нет, мне не стыдно. С ним я — женщина. С Борисом — безмолвная прислуга.

Все замолкают… Меня начинает трясти от эмоций. Ольга Павловна не выдала никакой реакции на мой рассказ о сыне. Мне кажется это самым важным в этой истории! Почему она ничего не сказала Борису?..

— Вы что-нибудь скажете нам? — требовательно смотрит на неё Борис. — Может быть, Виктории пропить какие-то антидепрессанты? Она отказывается от еды.

— Скажу. Виктория, Вы нужны своему сыну. Если не будете есть, у Вас не будет сил бороться за ребёнка.

Она права.

— Я буду есть.

— Вот видите, Борис. Вопрос решается просто. На мой взгляд, Виктории не нужны антидепрессанты. Она пытается поговорить с Вами, Борис. Вот рассказывая это всё мне, Ваша жена пытается показать Вам, как ситуация выглядит в её восприятии.

— Разве это важно?! Важно, чтобы Вы помогли ей воспринять ситуацию адекватно!

Помочь расставить приоритеты. Сориентировать на семейные ценности! Спасти нашу семью.

— Могу я попросить поучаствовать вас обоих в небольшом тактильном тесте? — игнорирует она его тираду. — Виктория… не отказывайтесь. Это позволит вам исследовать себя, понять. Встаньте, пожалуйста… Вика… Я могу называть Вас на «ты»?

— Конечно…

— Вика, закрой глаза, расслабься. Борис, обнимите, пожалуйста, свою жену.

— В смысле?

— Обнимите… Попробуйте через свои объятия передать ей всё, что чувствуете к ней. Если я не ошибаюсь, Вика тактильно ориентированный эмпат. На другом языке Вам не удастся договориться с ней.

— Но я не владею этим языком. Мой мне кажется содержательней.

— Просто обнимите.

— Может быть, Вы переведёте Виктории на её язык то, что я пытаюсь донести?

— Хм…

Я вдруг чувствую, как Ольга Павловна ласково обнимает меня, гладит по волосам.

— Маленькая девочка… Тебе страшно… обидно… одиноко… Я знаю. Ты хорошая… Ты ни в чём не виновата… Ты просто хочешь тепла… Ты имеешь на него право. Ты хорошая девочка…

Меня взрывает судорожными, неконтролируемыми рыданиями. Борис наблюдает, как она усаживает меня в кресло, поит чаем, закрывает пледом.

Чувствую опустошение… И — да, мне становится легче. И немного жаль, что моя мама так никогда не сможет.

— Если хотите, Борис, я могу обнять и Вас.

— Спасибо. Не нужно. Вы нам поможете?

— Только если Вы согласитесь работать.

— Мы согласимся.

— Нет, Вы не поняли. Сначала пять индивидуальных сеансов с Вами лично. Потом несколько сеансов с Викторией и вашим сыном. И только потом уже семейная психотерапия.

— Нет… это нам не подходит. Нам нужна сразу семейная.

— Вы хотите, чтобы психотерапевт подрихтовал под Вас жену? Но ни один специалист не станет этого делать. Ведь помощь нужна именно Вам.

— Что за глупости? — дёргается его лицо.

— Смените специалиста, если не доверяете мне. Он скажет Вам то же самое.

Мы молча едем домой. И уже на парковке:

— Тори, если я соглашусь работать со Старцевой… Ты обещаешь, что всё вернется в прежний формат?..

Отрицательно качаю головой.

— Я не приму тебя никогда. И никогда не прощу. И всегда буду искать способ тебя уничтожить, пока не вернёшь сына и не отпустишь нас.

— Значит, мы будем искать другого психолога…

Мы уже несколько дней не выходим из дома. Наших машин нет на парковке.

Жалюзи и портьеры закрыты намертво, словно здесь никто не живёт. Не знаю, хочу ли я, чтобы Стеф нашёл меня. Мне кажется, это может всё ещё сильнее усложнить в ситуации с Ильёй. Поэтому не подхожу к окнам.

Мне тошно… Каждый день тошнота от происходящего становится всё сильнее.

Полив творог мёдом, методично засовываю его в рот, жую, проглатываю. Я ем, да.

Но сил нет всё равно. Потому что я не понимаю, куда бежать и что делать. В полицию?

У отца там связи, вряд ли мне помогут. Всё замнут по его просьбе.

Время идёт очень медленно. Нам с Борисом тесно в нашем огромном доме. Мне кажется, мы чувствуем каждое движение друг друга. Стараюсь держаться подальше от него.

— Спокойной ночи, Пирожок, не грусти, ладно? — шепчу сыну в телефон, стараясь не реветь.

Борис из дверей слушает наш разговор на громкой связи.

— Мамочка, когда ты выздоровеешь?..

— Уже скоро… Я тебя очень люблю.

— И я тебя!

— Илюшка… а ты в доме у бабушки с дедушкой или вы уехали?

Борис дёргается, делая пару решительных шагов в мою сторону.

— Вика, дорогая, как ты себя чувствуешь? — тут же перехватывает у Ильи телефон мама.

— Я уже говорила, что презираю тебя до самой глубины души?

— Ты… неблагодарная! Вздорная! Ты сошла с ума!

— Ты там пьяная опять, что ли?

— Как ты говоришь с матерью?!

— У меня нет матери.

Скидываю вызов. Тут же перезванивает отец.

— Как ты говоришь с матерью?!

— Вы подло украли моего сына! — рявкаю я, срываясь.

— Если ты не угомонишься, клянусь, я упеку тебя в клинику на лечение.

— Пф! Пустые угрозы! Разве может дочь будущего мэра лежать в психушке?

Может, у него самого с головой не в порядке?!..

Меня трясёт от того, что я смею такое говорить отцу. Но я смею! Я всех ненавижу сейчас.

— Ах ты дрянь… Мы создали твоё настоящее. Вкладываем в твоё будущее.

Столько делаем для тебя! А ты смеешь хамить? Я не позволю тебе портить будущее моего внука. Илья поедет учиться в Англию. В интернат. Подальше от гулящей матери-истерички!

— Ты не посмеешь!

Теперь он скидывает вызов.

— Ну вот… — поджимает губы Борис. — Что ты наделала? Всё обострила ещё сильнее.

— Ты… ничтожество! У твоего сына отобрали мать! А ты пособничаешь в этом.

Меня охватывает истерика от мысли, что Илью увезут. И я рыдаю, закрыв лицо руками, сползая по стене на пол.

— Тори… — подносит мне стакан воды. — Извинись перед родителями, и вопрос решится.

Выплёскиваю воду ему в лицо. И чувствую, как он взрывается! Точно так же, как тогда на крыльце.

— А ну-ка, иди сюда, — цедит, подхватывая меня за локоть, и тащит в комнату.

Швыряет в кресло.

— Я — ничтожество? Я?! А может, это ты похотливое, недалёкое ничтожество?

Готовое променять семью и сына на кого?? Ты знаешь хоть, что это за человек, и как он попал к тебе?! Ты знаешь всех, с кем он спит помимо тебя?! Да я нанял его, чтобы он тебя просто поимел! Нанял за определённую сумму денег.

— Это неправда!

— Меня можно обвинять в разных вещах, но разве я хоть раз соврал тебе?

Нет. В этом я его обвинить не могу.

— Это какой-то бред! Да и Степан сказал, что не оказывает таких услуг.

— Ещё как оказывает. Он тебе соврал. Думаешь, только в этом?!

Показывает мне скрины каких-то переписок, мой взгляд скачет по строкам, в груди колотится. На аватарке — Стеф.

«Вашу семью разрушило Ваше решение купить для жены сексуальную утеху в моём лице»…

— Что?..

Перехватываю Бориса за запястье. Вглядываясь в строки внимательнее.

— Я не поняла…

Поднимаю на него взгляд.

— Что это?

— Это наша беседа с твоим любовником, Виктория. Из которой очевидно, что я его для тебя купил.

— Зачем?.. — обмираю я, прижимая ладонь к ноющей груди.

— Затем, чтобы показать тебе, что те пресловутые удовольствия, в погоне за которыми ты решила разрушить нашу семью, не стоят того. Всё просто! Но… кто же знал, что какое-то незначительное физическое ощущение может стать для тебя важнее мужа, сына, семьи…

— Ты больной! Нет… Это фейк. Я не верю. Степан, он… не такой.

— Да?

Листает что-то на своём телефоне.

— Вот это его начальница, она же — любовница. Альбина Валерьевна.

Полюбуйся… Он трахает её уже полгода. Вся больница в курсе.

На фото та самая женщина, которая увезла его. Несколько селфи… где они в обнимку. Стёпа с голым торсом, её руки по-хозяйски расположились на его накачанной груди. И когти впиваются в грудную мышцу возле соска.

— Откуда это?

— Спецы мне слили галерею его телефона. Вот ещё девки… Все, заметь, старше его. Все — не его уровня. Вот эта, например, Ирина, дочь Альберта Васильевича… С чего бы такой выбор? Ты знаешь, какой доход у её жениха, отца? Да там твой Державин и рядом не стоял. Только полежать мог. Эпизодически.

— У всех есть прошлое! — пытаюсь я его оправдать, отводя подальше руку Бориса с телефоном.

— Какое прошлое? Вот мой человек сделал это фото несколько дней назад. Он не скучает, пока тебя нет.

На фото Стёпа в машине той женщины…

У меня начинает невыносимо ломить в груди.

— Опомнись, Тори.

— Я не верю…

— Не веришь?

Достаёт мой телефон. Включает, открывает переписки со Стефом. Мне так гадко, что он читает наши личные нежности… Что-то набирает…

Виктория: «Степан, это правда, что мой муж нанял тебя, чтобы ты ублажил меня?»

Стеф: «Родная, ты где?!»

Дозвон. Борис скидывает вызов.

Виктория: «Ответь мне, пожалуйста, честно. Мне нужно знать правду».

Стеф: «Это так, да».

По экрану бегает карандашик, он пишет что-то ещё… Борис отключает телефон.

Я в прострации припоминаю тот день, когда Стеф пришёл… Деньги, которые вернул. Слишком много денег для массажа. И как умело он втянул меня в это всё…

Он соврал мне! Он всё-таки занимается этим. У него есть клиентки. Да, я не одна из них. Я верю, что всё было искренне между нами. Но получается, они всё равно есть?

Меня начинает тошнить. Закрываю глаза.

— Я никогда не врал тебе, Виктория.

— Да… наверное… — вяло бормочу я.

— Остановись… Мы можем уехать в Лондон втроём на месяц — я, ты и Илья. Я… готов… делать многое, чтобы ты была счастлива. Дай нам шанс.

— Илья поедет с нами?.. — не открывая глаз, шепчу я обессиленно.

— Возможно. Если у нас всё наладится. Если ты перестанешь сходить с ума.

— Я перестану.

— Обещаешь?

— Да.

— Вернись в нашу кровать, пожалуйста. Я готов попробовать реализовать твои желания.

Какие ещё к чёрту желания? Это что — шутка?.. Нет, Борис не шутит. Мне кажется, мир вокруг меня рехнулся. Мне хочется соврать, что у меня месячные. Но до меня доходит, что они реально должны были начаться уже. А их нет… Низ живота сводит от страха. Молча поднимаюсь и бегу в ванную. Закрывшись, выворачиваю полки в поисках теста на беременность. Где-то у меня был… Наконец-то нахожу.

Не понимая, о чём именно молиться: чтобы «да» или чтобы «нет», просто в тихом шоке делаю тест. Зажмурившись, жду минуту. Открываю глаза, смотрю.

Господи…

Свет в её доме не загорается… Его машины нет.

Что она там несла?! Скажи мне в глаза это, Ягода!

Мои бесы кипятят мою кровь, мне хочется написать ей в ответ пару грубых пожеланий. Но её образ внутри меня никак не хочет произносить тех слов. Словно ей в рот их вложил кто-то чужой. А если так и есть?..

Припарковавшись возле их дома, в очередной раз звоню в дверь, наблюдая за окнами. Никаких движений.

Открываю соцсети Ильницкого. Дотошно изучаю каждую фотку. Мне нужен адрес Викиных родителей. И вот на одном из фото я вижу отца и мать Вики на фоне дома.

Адреса не видно, но я запускаю фотку в поисковик и быстро получаю адрес.

Возле дома Викиных родителей охрана. Прошу, чтобы пригласили хозяина.

Представляюсь. Оперевшись на машину, жду, пока он выйдет. Уже минут пятнадцать.

Но вместо этого подъезжает ментовская тачка. Хмуро наблюдаю, как менты сначала подходят к охраннику.

— Буянит, хулиганит, кидается в драку… Алексей Павлович очень просил остудить.

И остужать подольше… доходчиво.

Менты оборачиваются на меня. Двое агрессивно помахивают дубинками.

Не понял… До меня вдруг доходит, что этот месседж охранника про меня!!

— Проедемте в участок, — подходит ко мне мент и подхватывает под локоть.

Уворачиваюсь.

— Не надо меня трогать.

Нервы и так на пределе, а эта ситуация взрывает окончательно. И я в секунде от того, чтобы сломать этому менту лицо.

— Я никого не трогаю. Это ложь.

— В участке разберёмся.

— Я проеду туда на своей машине. Следом за вами. Предварительно позвонив адвокату.

— Петрович, не тупи, — подходит второй, — видишь, клиент сопротивляется при задержании?

Замахивается дубиной.

Всё слишком быстро, без вариантов и на нервах! И я, рефлекторно выставляя блок, делаю шаг впритык к этому беспредельному менту, размахиваюсь и ломаю ему лбом нос. Дальше мясо… Удар дубинкой под колено, и, пока я падаю на руки, ещё несколько по спине.

Суки…

Мне заламывают руки и упаковывают. Охранник равнодушно взирает на происходящее. Поднимаю глаза… Вижу, как отец Вики наблюдает за нами в окно.

Из носа течёт кровь… Я не могу даже стереть её. Она щекочет губы и подбородок, пачкая толстовку.

Потом меня долго мурыжат в участке, крепя мне всё, что ни попадя. Я молчу…

Смысл выёбываться? Им дана команда — они выполняют.

У меня забирают всё из карманов, толкая в обезьянник.

— На пятнадцать суток его… Пока.

Наручники наконец-то снимают. Стираю с лица кровь.

Вечером переводят в камеру. Двухъярусные сплошные нары.

— Здравствуйте…

Оглядываю камеру. Человек десять… Разношёрстный народ.

— Здравствуй, — отвечает только один. Единственный сидящий за столом. — Ты кто? Случайный пассажир или постоянный?

— Случайный.

— Ну, проходи. Присаживайся. У нас тут мирно. Блатных нет. Все случайные.

Врёт… Судя по тому, что никто не спешит садиться к нему за большой стол, и все шкерятся по нарам, он и есть блатной.

Осторожно присаживаюсь напротив.

— Как зовут?

— Степан.

В его голосе скрытая власть. Но ни одной наколки я не вижу. Несвежая, но дорогая рубашка… След на пальце от кольца.

— Кем в миру будешь?

— Врач я детский. Травматолог.

— Хорошая профессия… Ладно, располагайся, Степан. Моё имя Руслан. Вот здесь свободно, — кивает на свёрнутый матрас.

Время опять тянется очень долго. Местную еду есть невозможно. Воротит даже от запаха. Утром приносят завтрак. И я пытаюсь уговорить мента, чтобы дал мой телефон позвонить соседу, объясняя, что за пятнадцать суток мои коты в квартире сдохнут. На что получаю ответ, что невелика потеря, заведу новых.

Меня трясёт от этого жирного, мерзкого мента. Сжимаю кулаки и отворачиваюсь, слыша, как за спиной лязгает дверь.

— Такие вот суки наши стражи порядка! — цинично ухмыляется Руслан.

— Может, у Вас есть телефон? Я заплачу за звонок.

У блатных, слышал, иногда оставляют.

Отрицательно качает головой.

И время опять тянется. Я дожидаюсь следующей смены и пробую договориться с ней.

Хер!!

Тело, не привыкшее к неподвижности, сходит с ума. Я отжимаюсь. Много, часто…

Ничего не ем. Не могу!

Ночами мне снится Вика. И говорит она мне совсем другие вещи. Вернее, не говорит ничего. А только плачет. А я здесь… Мне хочется сломать её отцу челюсть!

На четвёртые сутки к нам попадает какой-то кручёный пассажир. Потому что Руслан тут же встаёт в стойку.

Новенький — пожилой, молчаливый… На лице застывшая мука. Руслан суетится с чаем для него. И они тихо о чём-то беседуют.

Ночью новенький стонет во сне.

От голода уже тошнит и кружится голова. Съедаю невнятную жидкую кашу на воде без соли и сахара.

Пятые сутки… Вспоминаю, что Вика всегда забывала закрывать окно на балконе так же, как и я. И очень надеюсь, что забыла и сейчас. И коты мои выживут.

Выпив такую же безвкусную бурду в стакане, остаюсь за столом с этими двумя блатными.

— У Вас что-то болит? — спрашиваю у новенького, не выдерживая.

— Кто спрашивает? — поднимает на меня тяжёлый уставший взгляд.

— Врач он. Травматолог детский, — тихо подсказывает Руслан.

— Помоги снять… — бросает новенький взгляд на Руслана.

Тот помогает ему избавиться из одежды.

Всё тело забито синим. Так мне кажется на первый взгляд. Но когда приглядываюсь в тусклом свете камеры, понимаю — наколок много. Но синева не от них. Сплошной синяк!

— Ебать… — взъерошиваю волосы.

— Идеи есть?

— Могу попробовать, но…

— Пробуй.

Ощупываю пальцами спину, грудь, объясняя, где что вывихнуто, смещено, сломано. Всё — не смертельно. Но очень мучительно. Словно били умело, точечно.

Превращаю рубаху в корсет, стягиваю рёбра.

— Лекарства бы…

— Говори, какие. Люди передадут, — достаёт телефон.

Мои глаза вспыхивают. Я диктую ему, а сам думаю, как корректно попросить позвонить. Но меня опережает Руслан.

— Пацану дай позвонить. Коты у него заперты. Сдохнут. Переживает…

Отправляет смс со списком лекарств. Протягивает мне телефон.

— Спасибо большое!

Коты… Простите, пацаны, но я попробую решить задачу по-другому. Быстро скользя пальцами, отыскиваю телефон приёмной судьи, с семьёй которого работаю.

Набираю.

— Приёмная… — женский голос.

— Здравствуйте. Это срочно. Я лечащий врач Николая Михайловича, Державин.

Передайте, пожалуйста, что меня задержала полиция, и неизвестно, когда отпустят. И все сеансы отменяются.

Напрямую попросить о помощи через секретаря не решаюсь. Но сегодня сеанс у его внучки. А вчера я пропустил наш с ним сеанс…

Давай, Николай Михайлович! Что тебе стоит? Один звонок!

— Огромное Вам спасибо, — возвращаю телефон.

— Спасибо — много, доктор, — прищуривается избитый. — Выйдешь — я к тебе отправлю женщину одну с ребёнком. Посмотришь, что там к чему.

— Да не вопрос!

Только бы выйти.

Через два часа заходит конвойный.

— Державин! На выход…

Блять! Сработало! Спасибо добрым людям…

За моей дверью тихо… Коты не орут. Сердце гулко колотится. Жаль, сел телефон, так бы сразу вызвал ветеринара.

Открываю дверь. Никто не бежит мне навстречу… Даже заходить страшно…

— Мяу… — сзади приглушённо.

Это Зидан! Разворачиваюсь. Слышу, как скребутся за дверью соседа. Выдыхаю…

Он открывает дверь.

— Батя, ты чо пацанов своих бросил? — с претензией. — Твои оглоеды меня вместе с балконом чуть не сожрали. Пришлось приютить.

Бекхэм с разбегу прыгает мне на руки. Мурлыкает, трётся мордой о мой подбородок. Зидан мяукает и крутится в ногах. Живые, толстые, довольные!

— Спасибо, дружище. Менты забрали… Переживал, что сдохнут.

— Менты?.. А я тебя по больницам искал вчера. А вот в ментовку не пришло в голову позвонить. А за что?

— Не в ту женщину влюбился.

— Вечно тебя куда-то несёт. Но… красивая… Отступишься?

— Да с хрена ли? — оскаливаюсь я.

— Это правильно. Но ты ключи мне занеси на случай таких ситуаций. Мало ли…

— Спасибо! Там на полке деньги будут, если что… Сколько я тебе должен?

— Да ладно уж, не обеднел.

Долго смываю с себя тюремный запах и грязь, и это тяжёлое, мешающее дышать чувство несвободы и беспомощности.

Ну вот… Почти хорошо. Но дышать полной грудью всё равно не выходит. Мне нужна Вика…

Еда!! Мммм… Засовываю в рот бутерброд с колбасой, закатывая от удовольствия глаза. Жаль, что приготовленная Викой лазанья уже пропала.

Ну не могла она так со мной… Я помню, с какой заботой и дотошностью она здесь всё привела в идеальное состояние. Под себя. Как создавала маленький уголок для Илюшки и вместе со мной обещала ему поехать к моим родителям.

Нет… не верю. Её вынудили.

Телефон, стоящий на зарядке, трезвонит. Разгребаю дела. Звоню Синицину, который меня уже уволил. Я не обижаюсь. На него надавили. Договариваемся о внештатном сотрудничестве. Он отсылает ко мне клиентов, которым нужна помощь на дому — я отстёгиваю ему процент.

И пусть Ильницкий вместе с папашей катятся нахер. У них своя мафия, у меня своя.

Звоню отцу.

— Стёп, ну разве можно так? Мы с мамой тебя потеряли!

— Пап, менты загребли… — кратко объясняю ситуацию.

— Дела… — озадаченно.

— Поможешь?

— Чем?

— Пока не знаю. Может, Вику с Ильёй приютить при необходимости…

— Привози.

Звоню Ангелине и Ксюше…

Операция прошла хорошо. Ангелина ещё в больнице. Обещаю подключиться к реабилитации. Вика не приезжала? Нет. Позвонила, пообещала и пропала.

Вот! Вика бы так ни за что не сделала! Она очень отзывчивая и обязательная.

Несколько раз набираю её, но телефон отключён.

Потом звоню моему судье. Договариваемся о встрече, как и было запланировано.

— Ну рассказывай, Степан, как тебя в наши пенаты занесло.

Мне нужна его помощь и советы, поэтому, разминая и правя ему позвоночник, я рассказываю, не утаивая личности Викиного отца.

— Такие дела… Подскажите, как нам выиграть суд по опеке?

— Нет, Степан. До суда тебе доводить не надо. Сам факт судебной тяжбы по такому делу параллельно с предвыборной компанией — это уже её провал.

— Да похрен мне на их провалы!

— Ух! — беззлобно смеётся. — А теперь выключил эмоции и ещё раз хорошо подумал над тем, что я сказал.

— Шантажировать судом?

— Никогда не делай грязную работу своими руками. Тебе твоего врага в лоб не победить. Не дай Бог уберут с дороги. Но… враг твоего врага…

— Мой друг?

— В точку. Найди девчонку. Соберите компромат. И пригрози отдать его конкурентам. Если ее Алексей Павлович не идиот, он сам остудит зятя. Есть у тебя компромат?

— Ерунда всякая… Из серьёзного только запись, как он ударил её по лицу, когда она держала на руках ребёнка.

Но её ещё как-то нужно достать…

— Хм… Если прибавить показания девчонки и отдать хорошим журналистам — это скандал! Запись — это не голословные обвинения. Это уже улика.

— Спасибо Вам. Я понял…

Перекусив после сеанса, собираюсь ещё раз съездить до дома Ильницкого.

Телефон пиликает сообщением. Вика!!!

Ягода: «Степан, это правда, что мой муж нанял тебя, чтобы ты ублажил меня?»

Господи, разве это важно сейчас?..

Стеф: «Родная, ты где?!»

Набираю её. Скидывает вызов.

Ягода: «Ответь мне, пожалуйста, честно. Мне нужно знать правду».

Мне нет смысла врать. Я объясню, она всё поймёт! Это всё ерунда!

«Это так, да», — пишу я.

И следом начинаю быстро набирать текст, стараясь описать эту ситуацию.

Стеф: «Но это не было сделкой. Я просто запал на тебя с первого взгляда. По фотке… И обломался, что он может нанять другого массажиста для этого. Поэтому поехал. Чтобы предупредить, наверное. Но уже там, рядом с тобой, снесло крышу… Ты где, Вик?!»

Не в сети. Не прочитано.

Что за херня, Ягода?!

Ложусь на спину, зависаю взглядом на потолке. Вика бы со мной поговорила…

Может, и наехала за этот эпизод, но поговорила бы. И если она со мной не говорит, значит, ей не дают это сделать.

Глажу урчащих котов, которые, толкаясь, пытаются уместиться на моей груди.

Она словно за непроницаемой стеной. Как же прорваться сквозь эту завесу?.. Мне нужен вход в её общество. Посредник.

Ангелина!!

Ещё раз перезваниваю ей.

— Стеф?

— Помоги мне, пожалуйста.

— Чем смогу… Ты же знаешь.

— Устрой мне свидание с одним человеком.

— Я же в больнице…

— В этом и соль! Всё очень просто. Я скину тебе телефон Ильницкого Бориса.

— Есть у меня его телефон.

— Отлично!

— Позвони, пожалуйста. Скажи, что потеряла Викторию, её телефон недоступен. А она обещала тебе помощь в кое-каких женских тонкостях, связанных со здоровьем, пока ты в больнице. Попроси, чтобы позвал её к телефону. Уговори приехать к тебе завтра. Сможешь?..

— Ох, Стёпочка… Влюбился?

— Пожалуйста… — умоляю, закрывая глаза.

Других вариантов я не вижу. Не поджигать же их дом в надежде, что кто-то выскочит оттуда?

— Ладно. Я попробую.

Да!!!

Не могу прикасаться к плите. Не могу — и всё. То, что я готовлю, должны есть мои любимые люди. А здесь их нет. Поэтому у нас полный холодильник полуфабрикатов. И сейчас я заливаю мюсли молоком, не представляя, как буду запихивать в себя. Но моим детям нужна сильная, здоровая мама.

Преодолевая тошноту, методично подхватываю ложкой еду и отправляю в рот. О Стефе стараюсь не думать. Думать о нём теперь слишком больно. Мне не хочется никак опошлять то, что было между нами. Поэтому я просто выключаю себя, стараясь жить здесь и сейчас, примитивными потребностями и Ильёй. Вообще стараюсь не думать ни о чём, кроме Ильи.

— Тори, у меня дискомфорт в желудке от такой еды.

— Мне жаль… — равнодушно вздыхаю я. — Пообедай в ресторане.

— Приготовь что-нибудь, будь добра.

— Не могу.

Даже объяснять не могу, почему «не могу».

Сполоснув чашку, ставлю её на место. Ухожу, ложусь на кровать и часто сглатываю слюну, пытаясь сдержать тошноту.

— Ангелина! Приветствую… — слышу из кабинета Бориса. — Рад слышать. Да…

Да… В больнице? А Аркадий? Ах, да… Запуск проекта. Понимаю, конечно. Держитесь с дочерью. Уверен, всё будет хорошо. Виктория?.. Да, телефон временно выключен.

Договаривались? Минуту…

Подходит ко мне.

— Тори, Ангелина Забродина звонит. Говорит, ты обещала ей помощь.

Рывком сажусь на кровати. Ангелина!

Выхватываю из его рук трубку.

— Да?

— Виктория… Ты не могла бы приехать ко мне?

— Прости меня, ради Бога. Мне так неловко… Пообещала, и сама свалилась с недомоганием.

— Оу… извини.

— Нет-нет! Сейчас мне уже лучше. Я обязательно приеду, обещаю. Прямо сегодня.

Скидывай на этот номер, что привезти.

Отдаю телефон Борису.

— У Ангелины инфаркт. Мне нужно её навестить.

— У неё полно прислуги. Зачем?

— При чём здесь прислуга? Ей нужна человеческая поддержка. У неё дочь на операции!

— Ладно… — недовольно. — Но по-моему, это бестактно — просить о помощи соседей.

— А по-моему, это очень правильно. Люди должны быть людьми.

Выглядывает в окно, чуть раздвигая жалюзи.

— Собирайся, я вызову такси. Навестим её вместе.

С остервенением быстро расчёсываю копну своих волос. Стёпа любит, когда распускаю. Борис — когда собраны в кондовые укладки. А идите вы оба к чёрту…

Плету пышную расслабленную косу, выпускаю пару прядей.

Я вся какая-то отёкшая… некрасивая.

Мне всё равно.

Поездка к Ангелине — это как глоток воздуха в этом болоте безысходности. Хоть кому-то доставить радость! Заодно спрошу у неё, как мне быть и как отвоевать Илью.

Она в своём фонде постоянно работает с юристами. Может, кого посоветует. Кольцо, правда, осталось у Стефа. Но мне плевать! У меня украли ребёнка! Если нужно, я украду и деньги, и другие драгоценности из семейного сейфа, чтобы вернуть его.

Никаких культурных и моральных барьеров во мне не осталось!

Подвеска! С бриллиантом!

Быстро отыскиваю в шкатулочке, надеваю на шею. Пусть будет со мной. Вдруг что-то…

Надеваю серое длинное, бесформенное платье в стиле Бохо. Не хочу быть женщиной. Отстаньте… Прячу подвеску за высокий вырез. Она сюда совершенно не идёт.

Борис вызывает такси.

— Где моя машина?

— Пока что у отца.

— Ясно… А твоя?

— Моя мне пока не нужна. Я отогнал её на техобслуживание.

Мы садимся в такси.

— Мой сын ещё в России? — уточняю я, агонизируя от сжавшего все мои внутренности страха.

— Наш. Конечно, Тори.

— Мой. Был бы наш, ты бы загрыз за него.

— Я это и делаю.

— Нет. Ты делаешь противоположное. Пока ты грызёшь не за него, а его. Чтобы его страх остаться без мамы был моим ошейником.

— Ты так изменилась…

— Прежней я точно не стану.

— Ты сама не в состоянии понять, что для тебя благо. Близкие тебя защищают. Ты воспринимаешь это как агрессию.

— От чего защищают, прости?

— От ошибок.

— Ааа… Борис.

— М?

— Я хочу познакомиться с твоей матерью.

Вздрагивает.

— Мы это обсуждали.

— Ничего мы не обсуждали. Ты привёл пару десятков доводов почему «нет». Меня не устраивает ни один. Я хочу познакомиться.

— Зачем тебе это?

— Ты же пытаешься наладить наш брак. Вернуть взаимопонимание. Так вот, я требую знакомства с родителями. И для себя, и для их внука.

Быть может, они встанут на нашу с Ильёй сторону.

— Мои родители превратили моё детство в хаос. Это было ужасно. Я пытаюсь дать моему сыну порядок и определённость. Схемы и правила, чтобы он мог быть успешным. Мои родители — лишнее звено и в его, и в твоём мире, поверь мне.

— Не верю.

Купив по дороге в определённой церкви несколько свечей, как просила Ангелина, заезжаю ещё в пару магазинов. Покупаю несколько книг, какие-то приятные мелочи: изящную чайную ложку с красивым чайным набором, тёплый палантин…

Меня саму не радует ничего без Ильи, но бороться с унынием как-то нужно.

Быстрее выздоровеет — быстрее окажется рядом с дочерью. Подбираю для неё какие-то подбадривающие слова.

Ох! Нужно было испечь для неё и Ксении что-нибудь. Что-нибудь парное!

Половину отвезти одной, половину — второй. Пофотать их, переслать фотки. Пусть почувствуют друг друга ближе. Да! Так завтра и сделаю.

В больничном холле людно. Но мы идём к лифтам.

— Подожди здесь, — разворачиваюсь внезапно я к Борису.

— Почему? — хмурится.

— Думаю, Ангелине будет неловко лежать перед мужчиной. Именно поэтому она попросила приехать меня, а не нас.

— Хорошо…

Притормаживает. Садится в кресло, доставая планшет.

— Я жду тебя здесь.

Как только двери лифта закрываются, я вдруг начинаю глубже и уверенней дышать. Я со всем справлюсь! Лишь бы не увезли Илью! Они легко подделают разрешение на вывоз его за границу. Мне нужен юрист и… мне нужно выкрасть сына!

Как?!?

Уточнив у медсестры за стойкой, где нужная палата, иду по пустому коридору.

Двери некоторых палат открыты. Я стараюсь не заглядывать, чтобы не смущать лежащих там людей. Так… Вот здесь, кажется. Здесь вип-палаты. Дверь закрыта.

Двадцать пятая. Тихо стучусь, захожу.

В ванной комнате на входе в палату шумит вода. Наверное, она там. Прохожу глубже. Ставлю пакет на подоконник. Смотрю в окно… вниз… Там машина Стефа!

Дыхание перехватывает, в солнечном сплетении — болезненный мучительный взрыв! На глаза накатываются слёзы отчаяния и обиды. На всех!

Сзади шаги…

Прижимая ладони к горящим щекам, отворачиваюсь от окна. И… встречаюсь глазами с ним.

— Ну, привет… Ягода.

Его побелевшие губы подрагивают.

— Ты кое-что забыла у меня, — протягивает раскрытую ладонь с кольцом. — Может, хочешь вернуть на место?

Кольцо жжёт мне ладонь. Если ты возьмёшь его, Ягода… Я не знаю… Пиздец тебе.

Поднимает ладони к лицу, закрывая его и оставляя только свои большие глаза.

Мы молчим. Кольцо на моей ладони трясётся. Или, может, это рука моя трясётся. Хер знает…

Её взгляд застрял в пространстве между нами. Плечи вдруг вяло опускаются.

Ладони скользят вниз… С мёртвым взглядом тянет руку к кольцу. С отчаянным рычанием запускаю его в стену. Сердце словно обрушивается вниз как тяжёлая гиря, натягивая все жилы в груди до боли.

На хуй…

Разворачиваюсь. Решительным шагом съёбываю отсюда и из её жизни. Но в дверях мои руки самовольно врезаются в косяк, не позволяя мне выйти.

Громко, надсадно дыша, я загибаюсь, усилием воли удерживая себя в вертикальном положении, чтобы не сложиться пополам.

Чувствую, как её ладони ложатся мне на спину. Она прижимается лицом к лопаткам.

— Не трогай меня! — рявкаю срывающимся голосом.

Но она вжимается ещё сильнее. Чувствую, как мне там становится мокро. Между лопатками. Мокро?.. Плачет. Почти беззвучно. И меня, словно песочные часы, эмоционально переворачивает совсем в другую сторону. Снова сносит голову. Как будто не снесло уже минуту назад!

Разворачиваюсь. Обхватываю её лицо, поднимая его. Заглядываю в глаза.

— Стеф… — виновато.

Сколько, сука, раз я слышал этот виноватый тон и видел этот виноватый взгляд…

ААА!!

Не хочу!

— Не надо мне… — задыхаюсь я. — Вот это всё! Не смей! Ты любишь меня?..

— Ты!!.. — вдруг взрывается она в рыданиях, и мне вскользь прилетает ладонями по щекам, плечам…

От удивления даже не успеваю толком увернуться и перехватить её руки.

— Ты спишь с этой… женщиной… Альбиной! Ты обманывал!

— Ты дура, что ли, Ягода?! — наконец-то перехватываю её руки. — Нахрена мне это?!

— Ты врал мне про себя! Борис купил тебя! И другие покупали!

Теперь взрывает меня.

— Ты язык себе откусишь за эти слова!

Подхватываю её за талию, затаскиваю внутрь палаты. Мне хочется врезать ей.

Посильнее. Чтобы, блять, пришла в себя и не несла пургу.

Но я не умею. Так бы давно уже… За вот это всё!

Моя агрессия в её сторону выливается в единственный возможный для меня способ. С рычанием впиваюсь в шею и задираю вверх её платье.

— Стеф!..

Затыкаю ей рот, трахая его языком.

Отрываюсь на мгновение.

— Отвечай мне! Быстро!!

Накручиваю косу на руку, заставляя закинуть голову.

Мыча мне в рот, пытается отстраниться. Врезаюсь зубами, стискивая до боли её губу. И, держа так, рву со злостью тонкие гипюровые трусики под её возмущенный писк. Дёргаю вниз ширинку, освобождая член. Поднимаю за бёдра, усаживаю на высокий подоконник. И отпускаю её губу, только когда уже чувствую привкус железа.

Моё тело подрагивает в нетерпении от перевозбуждения и адреналина.

Перехватив за затылок, вжимаю её лицо в своё. Чувствую слёзы… неровное дыхание… Она сама отыскивает мои губы и, зажмуриваясь, со стоном впивается.

Направляю рукой член внутрь неё… Закатывая глаза, содрогаюсь от нереального ощущения её тесного, скользкого лона. Вколачиваюсь…

Нас трясёт от этого дикого голода… Мы так давно не касались… Хаотично двигаемся навстречу друг другу. Ловлю ртом её громкие надрывные стоны. Впиваясь в шею, оставляю засос.

Мне поебать! Это моя женщина.

Ставлю колено на подоконник, задираю им её бедро выше. Её руки в поисках точки опоры скользят по подоконнику. Ритмично и жёстко впечатываюсь, чувствуя, что я уже очень близок к концу. Ощущения накатывают всё ярче. Я не собираюсь сдерживаться! Перехватываю её за шею, приближаюсь своими глазами к её…

Только посмей остановить меня, Ягода! Придушу нахрен!

Но она не собирается.

— Я люблю тебя… — шепчет исступлённо, хватаясь за мои плечи.

Закрывая глаза, расслабляюсь… Кончаю в неё, испытывая нереальное удовлетворение от этого факта. Влетаю от яркой вспышки прямо в рай. В ту реальность, где она моя и любит меня. И из неё я не отпущу! Всё. Пусть хоть конец света… троянская война… или ещё что…

И от того, что она даже не пыталась сделать наш секс безопасным, я, блять, прощаю ей всё. Потому что она не распиздяйка. И если позволила — значит, любит… значит, хочет, чтобы это случилось.

Обнимаю её крепче, успокаивающе глажу по волосам. Потому что обняв меня, она опять плачет, пытаясь спрятаться в моих руках.

— Всё. Не реви… Откусывай язык.

— Неправда? — всхлипывает, заикаясь.

Открываю нашу переписку. Отдаю прочитать так и висящее непрочитанным сообщение.

— Прости… я дура… — прячет лицо у меня на груди.

— Да.

Отрываю от себя, разглядываю родные черты. Сегодня она ещё нежнее и трогательнее, чем обычно. С этими опухшими губками…

— Некрасивая?.. — сводит брови домиком. — Отёкшая…

— Самая красивая… — отрицательно качаю головой. — Самая-самая…

— Стёпа… — доверчиво смотрит в мои глаза.

— Родная моя… — обвожу пальцами черты её лица. — Я чуть с ума не сошёл…

— Стёп… а у нас ребёночек будет.

— Обязательно будет, — киваю я. — Вот сейчас весь этот геморрой разгребём и займёмся как следует.

Отрицательно качает головой. Опускает глаза.

— Я беременна. Уже.

Мои губы дёргаются в нервной улыбке.

Что?

Горячей волной окатывает с ног до головы. Сглатываю подкативший к горлу ком.

Мой взгляд опускается на её живот.

Беременна…

Там ребёнок. Мой!

Губы опять пытаются улыбнуться.

— Ты будешь папой, — заглядывает мне в глаза.

Что говорят в таких случаях? Все мои слова рассыпаются.

Сажусь рядом с ней на подоконник. Притягиваю к себе спиной. Складываю горящие ладони у неё на животе.

Мы просто молчим…

Моё сердце бьётся…

Мы словно сливаемся в одно целое, и время останавливается.

Я говорю самую банальную, но очень честную вещь:

— Я счастлив…

— А где Ангелина?.. — вздрагиваю я, возвращаясь в реальность от того, как пиликают часы на руке Стёпы.

— Скоро вернётся. Сбежала проведать дочь.

— Мне надо идти, — отстраняюсь я от него.

— Куда?

— К Борису…

— Нет.

— Стёпочка… у меня выхода нет.

Стискивает меня крепче. До боли.

— Без вариантов, Ягода. Ты не вернёшься туда.

Разворачиваюсь. Перехватываю его руки. Прижимаю ладони к своим щекам.

— Стёпа… так нужно. Отпусти.

— Нет! — взрывается, слетая с подоконника. — Нет!! Что ты хочешь от меня? Ты невозможного хочешь!

— Ничего не хочу… — отвожу взгляд. — У меня сына заберут, если я не вернусь.

— Мы его отсудим!

— Сколько лет будут длиться эти суды? Против Бориса ничего нет! Он безупречен!

Мой ребёнок сойдёт с ума без меня! Мы не виделись с ним с тех пор, как нас увезли!

Отец хочет отправить его в интернат в Англию, если я буду вести себя неправильно!

Илья — домашний мальчик. Совсем маленький. Мой! Он подумает, я его бросила! Я не могу…

Рыдания от чувства вины рвутся из груди, и слова превращаются в надрывный шёпот.

— Всё, не реви! — рявкает разъярённый Стеф. — Где Илюха?

— У родителей. Но в городе или нет, я не знаю. Нам не дают нормально поговорить.

— Мхм…

Решительный взгляд застывает на стене.

— Ты что задумал? Стёп…

— Ты почему мне не сказала, что он ударил тебя на крыльце больницы? У нас бы была сейчас запись. У меня было бы оружие!

— А сейчас этой записи нет?..

— Есть… — с отвращением оскаливается он. — Пока.

— Возьми её, пожалуйста. Больше ведь нет ничего. Ничего, кроме неё, нет!

— Ох, Вика…

— Стёп… Борис с отцом настаивают, чтобы мы всей семьёй поехали в Европу. Я боюсь, что сына я увижу только там.

— Нет. Нет, Вик!

Нервно ведёт рукой по волосам. С яростью лупит кулаком в стену. Подлетаю к нему в ужасе, обнимаю за пояс.

— Господи… Не надо… прошу…

— Ты знаешь, какой вопрос, Вик, мне сейчас страшно тебе задать?! — сжимаются его кулаки.

Отрицательно кручу головой.

— Я не сплю с ним, Стёп! Клянусь!

— Если он тронет тебя…

— Не тронет. Но… мы уезжаем в субботу. Билеты уже куплены.

С отчаяньем отворачиваюсь к окну.

— Пусть ими подотрётся, своими билетами. Ты никуда не поедешь.

Разворачивается, шепчет мне в губы между поцелуями:

— Любимая моя… я клянусь… Я разрулю это… Я заберу Илюху…

Стук в дверь. Мы вздрагиваем.

— Виктория, ты здесь?

Я вижу, как становятся безумными глаза Стефа. Как стекленеют… Как с ненавистью прищуриваются… Как вздрагивают ноздри…

— Борис, не заходи!! — выпаливаю я. — Ангелина раздета!

Закрываю ладонью рот Стефа.

— Нет… нет… нет!! Пока Илья у них — не смей! — шиплю на него гневно.

Он сорвётся сейчас, а пострадает Илья!

— Я тебе не прощу!

Прижимаюсь к нему покрепче, вдыхая едва уловимый запах «Эгоиста». И решительно отталкиваю, бросая строгий предупреждающий взгляд.

Он с отчаянием на лице стекает по стене вниз.

Делаю шаг назад от него. Оскаливаясь, перехватывает за подол платья. Достаёт свой телефон. Выключает звук. Протягивает. Забираю в полной тишине, кладу в сумочку и, не оглядываясь, ухожу.

Не глядя на Бориса, с колотящимся сердцем спешу подальше от палаты. И молюсь: только бы не встретить Ангелину! Только бы не вылетел Стёпа!

Когда-то мне казалось, что если изменю мужу, то умру от чувства стыда, вины и брезгливости к себе. А сейчас… А сейчас я готова делать это у него на глазах! Нет.

Совсем не для того, чтобы отомстить или зацепить его. Пф! Просто для того, чтобы он увидел, как я люблю Стефа, как он любит меня. Чтобы он понял, насколько его попытки собрать осколки нашего брака бесперспективны и смешны!

— Ты долго, — нагоняет меня Борис.

— Так было нужно.

— Ты растрёпана. Поправь причёску.

Рассеянно веду руками по волосам.

— И вообще… Что за нелепое платье, Тори? Не надевай его больше. Оно тебе не идёт.

— Тебе стыдно, когда я так выгляжу?

— Тори… — недовольно. — Давай без детских протестов?

— А если я буду продолжать выглядеть так, это тоже будет поводом не вернуть мне сына?

— Хватит.

Чем дальше я от Стефа, тем сильнее меня начинает трясти. Я чувствую, что теряю контроль над собой. Мне кажется, я на границе неадеквата! И скоро мне точно потребуется психиатр. Который будет обнимать меня и говорить, что я хорошая девочка и заслуживаю счастья. Слёзы льются…

Мы выходим из здания больницы в парковую зону, за полосой которой стоит наше такси.

— Да что с тобой? — косится он на моё лицо. — Тебя так расстроил визит к Ангелине?

— Нет! Мне тесно! Мне, блять… — первый раз в жизни из моего стерильного рта вылетает мат, — тесно в мире, где живут такие, как ты! Мне жмёт!

Останавливаюсь. Снимаю с себя туфли. Прохладная трава холодит ступни.

Приятно, чёрт возьми! И очень освобождающе. Но слишком мало, чтобы я почувствовала себя полноценно. С яростью и остервенением зашвыриваю эти туфли подальше. И иду в своём мешковатом платье босая к такси. Стеф сказал — я самая красивая. Если Борис этого не видит и стыдится идти рядом — его проблемы.

Мы садимся в такси. Я вижу его застывшую физиономию.

— Ты решила меня уничтожать?

— Я решила искать себя, Борис. Это же модно в наших кругах — искать себя? Вот…

Соответствую последним тенденциям.

— Тори, остановись.

Вы будете давиться мной, все, кто посмел тронуть моего сына! Пусть я не могу дать Вам сдачи как равная… но я буду максимально неудобной!

— Ты представляешь, если кто-то снял это на видео? И если это пойдёт в сеть?

Как взбеленится отец!

— В сеть?..

Хм…

Дома захожу в спальню, закрываю перед носом Бориса дверь.

— Тори! — через дверь.

— Я хочу побыть одна.

— А как же звонок Илье? Он ведь ждёт.

Сволочи!

С рычанием запускаю декоративным цветком в горшке в зеркала шкафа-купе.

Грохот… Мне становится чуть легче. Натягиваю улыбку. Открываю дверь.

— Тори… — обескураженно смотрит на битые зеркала Борис. — Ты цела?

— Вполне.

— Зачем?..

— Случайно вышло. Вызови клининг, дорогой. Пусть уберут. И да, ты прав, сын ждёт.

— Я сам… — сжимает переносицу. — Впредь постарайся быть более аккуратной.

— В доме, где нет счастья, зеркала бьются сами собой. Ничего не поделаешь.

Подметает стёкла, поглядывая на меня.

— Что у тебя на шее? Ты поранилась?

Встаю, смотрюсь в целую половину шкафа. Засос!!! Стеф!

— Это от утюжка… — придумываю я самое банальное оправдание, пожимая плечами. — Выпрямляла волосы и обожглась.

Присаживается на кровать рядом.

— Я понимаю… что тебе сейчас сложно…

— А почему ты никогда не говоришь об Илье? Что ему сложно сейчас.

— Это всё во благо, дорогая. Ты скажешь потом спасибо.

Вытягиваю из его рук телефон.

— Скажи мне пароль, пожалуйста. Я хочу позвонить сыну.

— Давай наберу.

— Скажи. Или ты что-то прячешь от меня в телефоне? — прищуриваюсь я ревниво. — У тебя любовница?

Первый раз в жизни я хочу залезть в его телефон. Если что-то и есть на него, то там! В телефоне вся его жизнь. Он бережёт его посильнее, чем нас с Ильёй вместе взятых.

— Да нет. Что за глупости. Зет и вверх… — выводит пальцами. — Пожалуйста…

— Спасибо.

Набираю дозвон отцу. Выхожу.

Лёжа на разложенном сидении и глядя в потолок тачки, тусую пазлы. И так херово, и так плохо.

Илью надо забрать. Банально похитить, короче. Но я первый попаду под раздачу… Не хватает опять в ментовку загреметь.

А как не загреметь? Нельзя ему со мной быть.

Поднимаюсь и бросаю взгляд на дом Викиных родителей. Должны же они с ним выходить куда-то?

Набираю Вике.

Стеф: Доброе утро, Ягодка… Можешь говорить? Позвоню?

Вика: Нет. Пиши.

Хм…

Стеф: А как мне понять, что телефон всё ещё в твоих руках?

Вика: …

Вика: Глубокий минет… это было так возбуждающе, что я практически кончила!

Хочу ещё… чтобы ты… это сделал со мной.

Гася стон, сокращаюсь от нахлынувшего возбуждения.

Стеф: Детка, я подыхаю без тебя…

Мне хочется повыть. Поправляю ширинку, неудобно сдавившую член. Бёдра судорожно сжимаются. И похрен моему телу, что и суток не прошло, как я был с ней!

Мне надо чаще, больше, дольше!

Стеф: Я спать не могу… Я только закрываю глаза — и всю ночь трахаю тебя. То в фантазиях, то во сне…

Вика: Очень хочу к тебе…

Стеф: Родная, помоги мне немножко. Когда и куда могут твои родители выйти с Илюхой?

Вика: Зачем тебе?

Стеф: Просто ответь.

Вика: Я не знаю. На какую-нибудь дурацкую фотосессию.

Стеф: Не пойдёт. Что-то более предсказуемое.

Вика: Хоккей?

Стеф: Ну неужели настолько идиоты? Травма ещё не зажила толком.

Вика: Катя! Няня! Катя возит его в группу французского для общения с детьми.

Завтра в шесть. Возила. Но, возможно, мама тоже возит.

Стеф: Пароли и явки.

Вика: Что?

Стеф: Адрес, говорю. И всю информацию.

Скидывает.

Вика: А что ты задумал?

Стеф: Вика, мне надо, чтобы ты записала видео. Компрометирующее, честное и жёсткое. Кто ты, кто твой отец, твой муж. Что тебя шантажируют сыном, что его отобрали. Всё-всё! И чтобы это было максимально резко и скандально. Готова сыграть в такую игру?

Вика: Это утопит отца?

Стеф: Есть вероятность. Но если он не идиот, то нет.

Вика: Я сделаю.

Стеф: И ещё… любой компромат! На него, на мужа…

Вика: Мне страшно.

Стеф: Боишься — не делай. Делаешь — уже ничего не бойся.

Вика: Ничего такого я не знаю, прости. Ну только, что мама пьёт за рулём.

Постоянно. И были уже неприятности. Отец замял.

Стеф: Плохо! О своём муже надо знать всё.

Вика: Со следующим обязательно исправлю ошибку. Стой… Борис упорно прячет своих родителей. Даже не назвал их имён. Мы незнакомы! Может, там что-то? Я нашла в его телефоне вот этот контакт: «Мать. Леч. вр. Ол. Влад.» Больше ничего похожего.

Лечащий врач?..

Стеф: Умница. Разберёмся. И последний вопрос… Родная, ты доверяешь мне Илью?

Вика: В каком смысле?

Стеф: Давай так: кому ты скорее доверишь сына? Родителям или мне?

Вика: Тебе!!

Стеф: Я тоже тебя безумно люблю. ОН выходит куда-нибудь из дома?

Вика: Очень редко и ненадолго.

Стеф: Свидетельство о рождении Ильи у тебя в доступе?

Вика: Да.

Стеф: Спрячь как следует. Скажи — не можешь найти, всё переискала. Отправь его экстренно за копией. Прямо сейчас.

Вика: Что ты задумал?

Стеф: Быстро! Как выйдет, сразу звони мне.

В этот раз я не борзею и не паркуюсь у дома Вики. Мне не надо, чтобы он меня видел. Я паркуюсь недалеко от КПП их коттеджного посёлка. Дожидаюсь смс от Вики.

А потом жду, пока проедет мимо его тачка. Еду к ней. Паркуюсь тоже подальше.

Дальше — пешком, горя от предвкушения, что прикоснусь к ней наконец-то. Кровь бушует… Не только от возбуждения, но и ещё от бешенства, что не могу забрать свою беременную женщину.

Давлю на звонок. Щелчок двери… Захожу во двор. А вот теперь… Теперь, блять, я желаю, чтобы он вернулся не вовремя. Но ведь она не уйдёт со мной! А как после такого оставить её с ним наедине?!

Суки!

В ярости сшибаю кулаком круглый белый фонарь на перилах крыльца. Стряхиваю капли крови.

Вика открывает…

Захожу. Оглядываю её. Вялая… заплаканная… С ненавистью молча оглядываю её темницу. И снова перевожу на неё взгляд. Мои ноздри вздрагивают от ярости, и лицо плывёт. Я не могу, блять… Меня начинает трясти.

— Не смотри на меня так… — закрывает лицо руками.

Захлопываю дверь, закрываю на засов. Вжимаю её в стену. Дышу ею, как зверь, теряя тормоза. Тяну вверх полы её халата.

— Стёп… ты что?..

— Вкачиваю в тебя жизнь, детка!

Агрессивно кусая плечи, рву трусики. Подхватываю за бёдра, поднимаю. Мы жарко целуемся. Несу её туда, где делал ей массаж. Опускаю.

— Мы тут кое-что не закончили.

— А если он вернётся?..

— Подождёт под дверью, — рявкаю я. — На колени на диван.

Её глаза закатываются, она оседает в моих руках. Срываю этот чёртов халат.

Разворачиваю спиной к себе. Давлю в спину.

Она ставит колено на диван… потом второе…

Оооо… моя попочка… Веду пальцем между ягодиц. Расстёгиваю ширинку, оттягиваю резинку боксёров вниз.

— Бёдра вместе… Прогнись… — сжимаю истекающий смазкой от голода член. — Руки на спинку…

Вожу головкой между её ягодиц и по мокрым губкам. Толкаюсь между плотно сведённых мокрых бёдер…

Чёрт… Красивая какая… В который раз поражаюсь…

Мудак этот смотрит на мою красивую девочку… каждый, сука, день!

Блять… только бы не сорваться и не отодрать её на этом бешеном ревнивом тестостероне!

Разводя и сжимая ягодицы, изнываю от того, как роскошно мой член растягивает её розовую плоть. Выхожу… и опять всаживаю ей, стараясь не до конца. И снова выхожу… На каждое вторжение она дёргается, дрожит и вскрикивает… Ставя ногу на диван, кусаю её между лопаток… Сжимаю член у основания в кулак, чтобы не повредить ей, вколотившись на всю длину, и срываюсь в горячий неконтролируемый трах, притягивая к себе плотнее за плечо. Хрипло крича, впивается коготками в диван.

Мм… да!

— Глубже… пожалуйста… глубже… — умоляет она.

Аа… блять… Зажмуриваюсь… и отпускаю себя… Кусая, целуя, облизывая эту чувствительную спину!

И кончая, дрожа подо мной, она шепчет исступлённо моё имя.

Расслабляюсь… сосредотачиваясь на своём кайфе… коротких оглушающих вспышках раскалённого удовольствия. Опускаю её на колени, толкаю палец в рот… веду ещё напряжённой головкой по губам.

— Оближи нас с тобой…

Закрывая глаза, обхватывает губами член. Толкаюсь пару раз поглубже.

Наклоняюсь, целую глубоко и медленно.

Моя…

Подхватив за талию, поднимаю. Открываю свой телефон.

— Вот… пиши… Доверенность на перевоз несовершеннолетнего. Паспорт свой, его свидетельство… На имя Лилии Андреевны Державиной.

— Это кто? — поднимает на меня испуганные глаза.

— Мама моя… Добрейшей души человек и тоже детский врач. Пусть Илюха у них побудет, пока ты не приедешь. В деревне.

Вика трясущимися руками пишет доверенность.

— Как ты его заберёшь? Он не напугается?..

— Не больше, чем если его увезут в Европу. Мы договоримся. Будь на связи.

Забираю свидетельство и доверенность. Силы они большой не имеют, да и, скорее всего, не понадобятся. Но родителей надо подстраховать, чтобы в случае чего претензий к ним не было.

Несколько раз жадно и коротко целую её в губы.

— Малому передай, что я люблю его! — веду пальцем по животу.

Отворачиваюсь и, не оглядываясь, вылетаю на улицу.

Завтра же заберу её!

Останавливаюсь у кабинета Альбины. Вдыхаю поглубже, занося кулак для стука.

Нет у меня ни одной убедительной заготовки для неё. Но мне, сука, необходима эта запись!

— Степан Дмитриевич… — сзади.

Разворачиваюсь. Альбина и трое парней в белых халатах. Она высокомерно кривит губы и ведёт бровью.

Мне похуй вообще!

— Доброе утро. Мы можем поговорить?

— Подождите часов приёма, — смотрит на часы, — у меня планёрка с интернами.

Потом обход.

— Хорошо, я подожду.

Отхожу к окну, складывая руки за спиной. Взгляд зависает на окнах напротив, я уплываю внутрь себя, агонизируя от того, что не могу кайфовать от Викиного положения, похвастаться родителям, потискать её, попланировать всякую уютную семейную фигню на будущее. Просто посидеть вечером, придумывая имя нашему ребёнку. Мне почему-то кажется, что это будет девочка…

Достаю телефон. Набираю номер, что скинула мне Вика. Несколько гудков…

— Да?

— Ольга Владимировна?

— Да…

— Здравствуйте. Это Вас из травматологии беспокоят. У нас пациент без сознания.

Вот по его записной книге ищем близких родственников. Вы как лечащий врач его матери записаны.

— Ммм… У меня много пациенток.

— Борис Ильницкий по паспорту. Тридцать шесть лет.

— Борис… Борис… А! Борис?! Сын Крупининой, да. А что случилось?

— Авария. Вы только матери его не сообщайте, я сам. Всё будет хорошо.

Серьёзных травм нет. Можно с ней как-то связаться?

— Дело в том, что она на лечении. И сейчас на таких препаратах, что не воспримет новость.

— Да Вы что?.. А в каком учреждении?

— У нас. В краевом психиатрическом диспансере.

— Благодарю. Понял. А про его отца Вы что-нибудь знаете?..

— Ой, там такая история… Борис просил никого не посвящать. Он ведь даже фамилию сменил. Но отца уже нет в живых. А больше, насколько я знаю, близких родственников нет. Но если искать, то по фамилии матери.

— Мхм… ясно. А давно она у вас?

— Да лет семь уже.

— Спасибо ещё раз.

Скидываю вызов. Зависаю в гугле, пытаясь отыскать странные истории семилетней давности с фамилией его матери.

Минут через сорок Альбина отпускает интернов.

— Ладно, Державин, зайди…

Молча захожу. Присаживаюсь на подоконник, а не как обычно в её кресло. В кресло садится она сама, демонстративно закидывая ногу на ногу. Полы белого халата разъезжаются, демонстрируя резинки чулок. Отвожу взгляд.

— Чего хотел? — не глядя, перебирает на столе бумаги. — Обратно не возьму…

Твоё место займёт один из этих мальчиков.

Неоднозначная фраза. Хищная улыбка.

Неа… не цепляет. Хоть со всеми тремя сразу перепихнись!

— Ради Бога! Я не за этим. Я за записью.

— А с чего ты взял, что моё предложение всё ещё актуально?

— Аль… Моя женщина беременна, — смотрю ей в глаза прямо.

Маска высокомерия слетает, обиженно поджав губы, Альбина отворачивает кресло.

— Дай, пожалуйста, эту запись. Иначе… мы с ней окажемся в очень тяжёлой ситуации. Как человека тебя прошу. И обещаю как человека уважать.

— Пф… Что мне с твоего уважения?

— А что тебе с этого одноразового траха?

— Условия я тебе озвучила, Державин.

— Я не могу.

— Боишься, не встанет? — с ненавистью.

Разворачивается, вернув себе покер-фейс.

— Аля, не мне тебя учить, ты не девчонка. И всё же. Страсть между людьми проходит, а человеческие отношения могут остаться хорошими. Не делай так. Не делай, чтобы меня тошнило от мысли о тебе. Ты и так перечеркнула всё, что было. Но вот этим… — качаю головой.

— А мне казалось, что тебе нравятся стервы.

— Стерва — это самка стервятника. Уродливая, воняющая тухлятиной курица, которая клюёт падаль. Кому она может нравиться?

— Гадёныш… — качает головой. — А ведь я тебя поддерживала.

— Так и я тебя. Разве нет? Но какой вопрос — такой и ответ.

Что, блять, я делаю?..

Ну не могу я пресмыкаться и льстить. Не умею. Правда должна решать все вопросы!

— Дай, пожалуйста, запись. Не могу я за неё заплатить тебе эту цену. Так дай.

— Значит, она тебе не слишком нужна! Вот и всё!

— Это мерзко, Аль. Шантажировать этим, зная, что…

— Сегодня же я возьму её у будущего мужа и удалю! — не даёт мне договорить. — Ты думаешь, мне от тебя теперь нужен секс?.. Пошёл вон.

— Окей.

Выхожу из кабинета. Меня начинает трясти. Ну как можно быть такой сукой?

Отодрать её?! Как Вике потом в глаза смотреть? Фу… Не могу! Даже если простит потом. Если поймёт, что так было надо!

Оперевшись спиной о стену возле кабинета, кручу в руках пачку. Трясущимися пальцами достаю сигарету. Распахиваю в рекреации окно. Прикуриваю.

Что, блять, делать-то?!

— Державин! — тихое шипение сзади, — ты совсем охуел — в детском отделении курить?..

Тихорецкий! Тушу сигарету. Разворачиваюсь.

— Ты какого тут делаешь? — с ревнивой ненавистью.

Бросаю взгляд на кабинет Альбины.

Тихорецкий…

«А почему бы и нет?» — решаюсь я.

— А у меня к тебе разговор, Тихорецкий. Взаимовыгодный. Как двое влюблённых мужиков мы должны договориться.

Молчит, соображает, лицо дёргается от раздражения.

— Давай, не тупи! Как ещё ты узнаешь, что происходит за твоей спиной?

— Пойдём, — отворачивается и быстрым шагом идёт к себе в кабинет.

Сажусь напротив него.

— Чего хотел сказать? Говори.

— У тебя в архиве есть запись. Она мне нужна для моей пациентки. Там эпизод насилия над ней и ребёнком. Эта запись нужна, чтобы муж, который это сделал, не смог отсудить у неё ребёнка. Они в травмпункт приезжали с травмой ребёнка, которая случилась по вине отца.

— Ну, допустим.

— Дай мне её. Пожалуйста. Я попросил у Альбины. Она мне отказала.

Многозначительно смотрю ему в глаза.

— Интересно, почему?

— Потому что эта пациентка… Это моя женщина. Дальше думай сам. Со своей стороны… — развожу руками, — я обещаю, что ни в ваши отношения с Альбиной, ни в ваше отделение никогда лезть не буду. Слово даю. За других её пассий, правда, отвечать не могу. Ну и любые твои условия… Заплатить надо? Заплачу!

Тихорецкий устало ведёт по голове рукой.

— Запись я тебе так дам. Без всяких условий. Это вопрос интересов ребёнка. Про остальное… Заебало меня всё. Хочешь — лезь… Не хочешь — не лезь… Никаких отношений с этого момента нет. Захочешь вернуться в отделение — приходи. Возьму.

Нормальный ты спец. Без тебя тяжело.

— Хм… Спасибо. Не ожидал… — тяну ему руку. — Я в ваши отношения и не лез никогда. Узнал о них — и на этом была точка.

Пожимает руку.

— Без обид, Державин. Бабы они такие… суки. Всех стравят.

— Не все. И у тебя будет нормальная. Карма — она такая, догоняет. Ты сейчас хорошее дело для женщины сделал.

Ищем с ним запись.

В кабинет без стука залетает Альбина. И… застывает.

— Я занят, — поднимает на неё ледяной взгляд Тихорецкий.

Её лицо течёт, губы подрагивают.

— Выйди.

Выходит, с чувством хлопая дверью.

Копирую запись. Беру у него подтверждающую расписку, когда и откуда была снята эта запись. Прикладываем выписку Ильи из травмпункта. Тихорецкий ставит печать.

Выхожу и встречаюсь в коридоре с Альбиной. Делает шаг ко мне, замахиваясь для пощёчины. Отмахиваюсь от её руки. И молча ухожу…

Её презрение я переживу легко. Викино — нет.

К утру, так и не отыскав ничего стоящего, сдаюсь и звоню одному главреду из новостей. Своему бывшему клиенту, которому лечил после аварии спину.

— Так, слёту, не вспоминаю ничего. Но через меня только громкие новости проходят. Могу посадить человека на архив. На журналистское расследование. Но работу придётся оплатить.

— Конечно. Нужно очень срочно. Ещё вчера!

— Понял. Сделаем.

Потом ещё обзваниваю несколько юристов. Ищу хорошего адвоката, который готов раскрутить яркое скандальное дело. И очень надеюсь, что он нам не понадобится. Если дело не решится в пару слушаний, то мы его просто не потянем.

И самое главное!

Список кандидатов на выборы… Пресс-центры. Скачиваю электронки.

Падаю спать. Без снов. Аут.

Два пушистых будильника будят к обеду, решив, что двухразовое питание для них режим неподходящий.

— Отстаньте… — отталкиваю урчащие морды, переворачиваясь на другой бок.

Спать хочу — жуть… Но чей-то мокрый нос утыкается в ухо, шершавый язык скользит внутрь. Меня передёргивает от щекотки.

— Брысь…

Уворачиваюсь. И с тоской вспоминаю, что раньше в ухо мне с утра утыкался не нос, а мои любимые пухлые губки. Короче, надо вставать и что-то делать, чтобы Вика вернулась в мою кровать.

Со стоном разлепляю глаза. Открываю почту.

Есть! Сканы статей, фотки, доки… Пробегаюсь наискосок.

Копаться в грязном белье Ильницкого мне противно, пусть это делают те, кому это принципиально. Просто ищу пару пунктов — стоящая ли история. Ого… Не там я искал.

Не в нашем городе, в соседнем, более провинциальном. Фамилия Ильницкий никак не фигурирует. Семья бывших цирковых артистов, выпавших из темы и так и не нашедших себе место в маленьком городке. Несколько вялотекущих скандалов с мошенничеством отца. Несколько лет назад бытовое убийство. Мать убила отца… И очень мутная история с признанием её недееспособной. Сын, фигурирующий под другой фамилией, поместил мать в клинику на лечение, продал всё и исчез…

Мда, очень плохой анамнез для человека, которому доверяют свои бабки все высокопоставленные жители города. Не этичная и не аристократичная история, я бы сказал.

Открываю сделанную Викой запись. Сразу ставлю на паузу. Не могу смотреть!

Сразу хочется убивать всех. Потому что она там плачет, пока рассказывает весь этот треш.

Заливаю в электронное письмо всё, что у меня есть. Это расследование, Викину запись, видео с крыльца травмпункта. Если это всё грамотно подать, то выборы провалены.

Пора ехать.

Оставив тачку недалеко от парковки языковой школы, жую какой-то картонный фастфуд. Вздохнув, вспоминаю Викины плюшки, тортики, кексики… Меня надо срочно откармливать, Ягодка, я сдулся на размер с этими голодовками и пиздецами. А мне скоро на руках целых двух принцесс носить!

Поглядываю на часы. Скоро должны подъехать мои. Отдам им сразу Илью.

Но первыми подъезжают не они, а «наша мама»…

Марина — красивая женщина. И на первый взгляд выглядит лет на десять старше Вики. Не больше. Пока не откроет рот. Вика очень похожа на неё. Но мимика на лице Марины и Вики — как небо и земля. И взгляд… Ясный, глубокий, живой — у Вики. И оценивающий, высокомерный и брезгливый — у Марины. Подбородок задран неестественно высоко. Отсюда ощущение, что при своём невысоком росте она всё равно смотрит сверху вниз. Губы недовольно поджаты…

Вглядываюсь внимательнее. Вроде трезвая. Но чёрт её знает.

Ведёт Илюху за руку к дверям школы.

Плана у меня никакого… Не силой же отбирать у бабушки?

Через некоторое время выходит одна. Оглядывается, останавливаясь взглядом на открытой веранде ресторанчика на противоположной стороне улицы. Переходит дорогу…

Жду, пока занятия закончатся, наблюдая, как Марина цедит что-то из высокого бокала. Можно, конечно, натравить гаишников. И нужно, вообще-то. Но именно мне это сейчас поможет мало.

Вижу машину отца. Созваниваемся… Ждут.

И вот Марина, наконец-то, дефилирует в сторону школы.

Перебрав несколько схем с похищением, отметаю все нахрен. Я, блять, так не могу. Моя телячья натура требует действовать в лоб просто на основании того, что я прав.

Опираюсь на капот её тачки. Ведя Илью за руку, с возмущением подходит ко мне.

— Добрый день, Марина Богдановна. Илюха, привет!

— Стеф! — радостно улыбается он.

— Что Вы себе позволяете?! Прочь от моей машины.

Присаживаюсь перед Ильёй.

— Мама меня попросила, чтобы я тебя забрал.

Притягиваю к себе и подхватываю на руки. Игнорируя возмущение Марины, расспрашиваю Илью.

— Как твоя нога?

— Хорошо…

— Ты скучал по мне? Я по тебе очень!

Молча обнимает меня за шею, грустно вздыхая. Кладёт голову на плечо. Глажу его по спине, глядя Марине в глаза.

— Отпусти немедленно ребёнка, иначе я вызову полицию!

— Вызывайте… Только один момент.

Отдаю ей свой телефон с загруженной в него Викиной записью.

— Посмотрите. Вот это и многое другое уйдёт через час на электронные адреса пресс-центров конкурентов Вашего мужа. Вашему мужу я уже это отправил. А конкурентам отправку буду откладывать до тех пор, пока у меня вдруг не возникнут какие-то неприятности с полицией. И я окажусь не в состоянии это сделать.

— Что здесь? — брезгливо дёргает губой, держа телефон как дохлое насекомое.

— Здесь Ваша дочь.

Запускает запись. Делаю несколько шагов в сторону, чтобы Илья этого не слышал.

— А мама заболела… — шепчет он мне доверчиво.

— Это ничего! Я же доктор. Я её быстро вылечу.

— Правда?

— Конечно. В ближайшую пару дней. А помнишь, я тебе обещал, что ты поедешь в гости к моим?

— Помню.

— Там собака Найда щенков родила. Надо бабушке помочь их кормить. Могу я рассчитывать на твою помощь?

— Да!! — радостно.

— А отец новую баню строит. Тоже нужен помощник. Гвозди умеешь забивать?

— Нет.

— О, он научит, — смеюсь я. — Знакомиться пойдём?

— Они добрые?

— Добрые. И очень тебя ждут в гости.

Марина смотрит запись, в ужасе закрыв рукой рот.

— У Вас ничего не выйдет! — разворачивается она в гневе. — Вика даст опровержение!

— Вика не даст опровержение. Вика готовит документы в суд в связи с похищением Ильи. И, как Вы догадываетесь, обвиняемый не я.

— Вы не посмеете.

— Звоните в полицию. Я же Вашего внука похищаю. Неужели репутация стоит дороже него?

Забираю из её рук телефон.

— Но ведь ему ничего не грозит?.. — растерянно бормочет она, словно пытаясь оправдать своё бездействие.

Ну что за люди?..

Отворачиваюсь и уношу Илью.

С момента, как Стёпа уехал, я вдруг парадоксально успокоилась, словно всё уже хорошо. Хотя всё ужасно. Что он задумал — страшно представить. За него страшно! За сына страшно! Забрать Илью, может, ещё и заберёт, но что дальше? Куда бежать?..

Как с ними воевать?

Но внутри меня полный штиль. Он в меня, и правда, что-то вкачал.

Сумасшедший…

Я даже чувствую аппетит, а не привычную тошноту. Хочу каперсы… В голове очень чётко рисуется картинка баночки с маринованными каперсами. Сглатываю резко приливающую слюну. На самом деле я не любитель, и едва ли могу припомнить их вкус. Но мне так хочется, что я машинально встаю. И креветки. Креветки и каперсы.

Очень срочно. Прямо сейчас!

Натягиваю джинсы и футболку. Выхожу в прихожую.

— Тори? — выглядывает Борис. — Ты куда?

Напряжённо застывает.

— В магазин.

— Зачем?

— Мне нужны каперсы и… Да какая разница? Я хочу пройтись и купить себе покушать.

— Это плохая идея, — повернув в замке ключ, забирает его. — Мы можем всё заказать, нам доставят.

— А чем плоха идея прогуляться?

— Ты же всё понимаешь.

— Открой дверь, пожалуйста.

— Ты хочешь уйти? — со скрытой угрозой в голосе.

— Ты же знаешь, что да. Хочу. Но пока не могу.

— Ты не оставила идею вернуться к этому альфонсу?

Эх… не видать мне каперсов… Не разуваясь, иду на кухню. Достаю маленькую баночку маринованных корнишонов. Открываю и, истекая слюной, жадно ем прямо из банки, глядя в глаза Борису. И это такой гастрономический оргазм!!.. Со стоном облизываю с губ острый маринад.

Телефон в заднем кармане тихо вздрагивает. Это Стеф! Трясущимися руками достаю прямо на глазах у Бориса.

«Малого забрал, через полчаса буду у тебя».

В груди оглушающе пульсирует. Я свободна! Свободна!! Не знаю, надолго ли… Но Илюшка со Стёпой!!! Моему сыну хорошо. И мне тоже! Чувствую небывалый прилив сил.

Теперь осталось выйти отсюда. Я не хочу, чтобы Стёпа сорвался на Бориса.

— Что это за телефон?

Не отвечая, прячу в задний карман.

— Борь… можно задать тебе вопрос?

— Задай.

— Пациент мёртв. Сколько ни реанимируй труп, всё равно скоро все приметят признаки разложения.

— В чём вопрос?

— Может, всё же похороним? Не позволим любоваться окружающим на гниющий и воняющий труп наших отношений? Не станем позориться?

— Мы всё наладим, — как заезженная пластинка, мантра, в которой остался только звук и потерялся смысл.

— Борь… — сползаю по стене на корточки и сажусь перед ним, — я Державина люблю. Безумно!

— Больше, чем Илью?

— Я их обоих люблю. Моё сердце не делит. Когда мы втроём, мы счастливы.

Отпусти нас с Илюшкой. И я сделаю всё, чтобы он уважал тебя как отца.

— Нет. Придётся выбрать, Тори. Семья или любовник.

— Любимый.

— Что?

— Любимый.

— Хватит. Не позорься. Мне очень неприятно это слышать.

— Отпусти нас, пожалуйста. Ни счастья, ни покоя, ни тыла у тебя больше не будет со мной. Только от всей души ненавидящая тебя женщина за спиной. Как будешь с этим жить? Сколько протянешь? Когда и как я тебя ударю в ответ, подставлю, кину? Не страшно?..

— За что ударишь?.. — опускает он взгляд. — Не я изменил тебе.

— За насилие.

— Выбор — это не насилие.

— Это не выбор. Это шантаж. Издевательство над моим сыном. Я такое не прощу.

И обязательно ударю. В самое слабое место. Это отложенная публичная казнь.

Каждый вечер я ложусь с мыслью, как уничтожить тебя. Каждую ночь я её думаю. И ведь я выжду момент и уничтожу. Тебе не страшно держать рядом врага?

— Тебе нужен психиатр.

— А психиатр считает, что он нужен тебе.

— Тори, я не могу, понимаешь?

— Почему?..

Он отходит к окну, складывая руки за спиной в замок.

— Потому что…

— Ты зациклился. У тебя даже нет ответа — зачем это всё. Неужели ты думаешь, что я подпущу тебя? Лягу с тобой в постель, начну создавать тебе уют и поддерживать твой статус?

— Ты от этого только выиграешь сама. Неужели ты не понимаешь? — устало.

— Выиграю что? Миллион?

— Значительно больше!

— Для меня это не мотивация.

— А что мотивация? Давай попробуем договориться.

— Давай… — пожимаю плечами.

— Что тебе нужно?

— Многое. Например — смех, расслабленность и счастье на лице Илюшки. Чтобы он чувствовал себя свободным от оценок и любимым просто так!

Задумчиво смотрит в окно.

— Так не бывает.

— У тебя не было?

— Нет.

— И у меня не было. А у него пусть будет, Борь! Лучше, чем у нас с тобой.

— Ты считаешь, что я плохой отец?

— А ты считаешь — хороший?

— Я стараюсь не повторять ошибок своего. Контролировать жизнь сына и уделять ему время. Вкладывать в его будущее.

— Он счастлив от этого?

— Дети неблагодарны… Но когда вырастет, он оценит моё участие в своей жизни гораздо выше твоего, Тори. Я даю ему будущее.

— Наверное, мой отец, отобрав моего ребёнка, думает точно так же, что когда-нибудь я оценю его участие.

— Именно! — оживает он, разворачиваясь ко мне с энтузиазмом на лице.

— Нет, не оценю. Идите к чёрту со своей больной заботой. Обо мне есть, кому заботиться. А… и кстати, я беременна.

— Что?..

— У нас со Стёпой будет ребёнок. Поэтому судиться тебе за сына придётся с глубоко беременной женщиной. И я тебе гарантирую — процесс будет максимально скандальным и публичным.

Он устало закрывает глаза. Трёт переносицу пальцами.

— Это же неправда, да?

— Правда! Мы очень хотели ребёнка и на порыве чувств его зачали.

Демонстративно постанывая от удовольствия, ем огурец. Когда я была беременна Ильёй, то тоже поглощала их банками.

— Какой срок?

— Какая разница?

— Он не может быть большим. Проблема ещё решаема.

— Это не проблема, это счастье, Борь. Как ты поставишь вопрос сейчас? Я должна выбрать между младшим и старшим? М? Давай, сформулируй этично. Порази меня!

— Ты сама допустила эту ситуацию!! — тихо взрывается, губы белеют.

— Борис, закопай этот труп, умоляю тебя, — складываю вместе ладони. — Я сохраню твоё достоинство максимально. Никаких скандалов. Мирный человечный развод. И хорошие отношения после. Люди пошепчутся неделю и забудут. Или… наше бельё прополоскают во всех СМИ. Месяцами будут полоскать, пока не уничтожат твою столь ценную репутацию.

— И твою!

— А мне плевать. Я готова быть распята во всех подробностях. Я не стыжусь романа со Стёпой. Он сделал мне предложение. У нас будет замечательная полная семья с двумя детьми. Пусть обсуждают.

— Отец не позволит…

— Если ты не будешь играть против Ильи на его стороне, он не сможет ничего сделать. Ему придётся принять!

— Против тестя я не пойду. Он очень много мне дал!

— Сотрудничайте дальше! Кто мешает?

— Он не станет вести со мной дела, если…

— Короче, решай, Борис. Я беременна. Я не стану выбирать между детьми.

Вынудите — я подожгу себя публично, чтобы спалить вас. Вот так…

Поставив локти на стол, прячет в ладонях лицо. Через несколько минут поднимает равнодушный утомлённый взгляд.

— Я готов воспитывать этого ребёнка как своего.

— Державин оценит твоё одолжение!

— Не говори ему.

— Поздно… Он уже в курсе. Кошмар… Жена Бориса Ильницкого беременна от массажиста! Мстительный Ильницкий отобрал у беременной женщины сына!

Покупайте партнёрский пакет услуг от холдинга Бориса Ильницкого! Наш сервис самый доброжелательный к семьям и женщинам с детьми!

— Убирайся…

— А ключ?

Протягивает. Выбегая из кухни, останавливаюсь в дверях.

— Борь!

Поднимает голову.

— Я желаю тебе любви! И счастья!

Прихватив сумку с документами, паря над землёй, счастливая вылетаю на улицу.

И пока спешу к выходу, вижу через невысокий заборчик, как притормаживает машина Стефа. Он выходит, спеша навстречу ко мне.

Но что-то не так… Сосредотачиваюсь. Сирена! Из-за поворота вылетают две машины полиции. Мы оба замедляем шаг. Поворачиваюсь на резкие звуки. Следом за полицейскими — машина отца. Окружая Стёпу кольцом, машины резко тормозят.

Быстро бегу к нему. Но его уже заваливают на капот, свернув руки…

Ну сколько же можно меня фейсом об ментовские тачки елозить?

Щекой вдавливают в горячую сталь капота, разбивая скулу. В глазах вспыхивает.

— Не трогайте его! — выбегает Вика.

Теперь вот с разбитой витриной будем ещё раз с «нашим папой» знакомиться.

Только в этот раз — с позиции силы.

Менты дёргают, поднимая меня с капота, удерживая за руки.

— Этот? — разворачивают лицом к Алексею Павловичу.

— Этот!

— В чём, простите, обвиняюсь в этот раз?

— В похищении моего внука и шантаже.

— Никого он не похищал! Отпустите! Мой сын в порядке. У моих друзей! Кто написал заявление?! — гневно разворачивается к ментам Вика. — Я сейчас ещё одно напишу! За превышение, как их там… полномочий! Отпустите немедленно!

— Виктория, иди домой, — гневно рычит на неё отец.

— Я здесь больше не живу.

— Чо делать-то, Алексей Павлович? — хватка на моих локтях становится слабее.

— А время не подскажете, Алексей Павлович? — поднимаю на него взгляд. — А то мне кажется, уже без пяти минут пиздец Вашей карьере мэра.

— Отпустите… — перекорёживает его всего. — Потусуйтесь в машине, мы пообщаемся.

Ждёт, пока менты свалят по машинам. Вика, словно пытаясь защитить меня, обнимает за талию. Прижимаю к себе.

— Что ты мне там прислал?! Ты думал, я поведусь на твой детский шантаж?!

— На мой — нет. А вот Ваши товарищи по цеху, думаю, более интересно подадут общественности всплывшие факты.

— Я же тебя уничтожу, щенок! — сверлит меня взглядом, игнорируя Вику. — На что ты рассчитываешь?

— Исключительно на Ваш незаурядный ум и умение чувствовать выгоду.

Смотрю на часы.

— Двенадцать минут до запуска шаттла с дерьмом.

— Что там?

— Там Викино видеообращение к общественности. Что её отец похитил её сына и принуждает к сожительству с человеком, который её избивает.

— Что за чушь!?

— Видео, где Ильницкий бьёт Вику, держащую на руках сына, по лицу, приложено.

Осаживается, недоверчиво глядя на Вику.

— Это правда?

— Да! — вжимается она в меня.

— А также приложено журналистское расследование, где выясняется, что Ильницкий сменил фамилию, чтобы укрыть очень некрасивую историю своей семьи.

Отец — мошенник, мать — убийца, находящаяся на принудительном лечении.

Лицо Алексея Павловича идёт пятнами.

— Такие дела… — смотрю опять на часы. — Четыре минуты.

— Вика… ты посмеешь со мной воевать?.. — неверяще.

— За сына? Естественно! Воевать, судиться, освещать всё это в прессе.

— Это же… Не ожидал такого предательства! — осуждающе.

— Поверь мне, я тоже от родителей не ожидала… Отпусти нас, пап.

— Если сейчас всплывёт твой развод, я проиграю гонку! Ты понимаешь, что люди вложили деньги? Ты понимаешь, что я останусь должен крупную сумму?!

— Мы будем вести себя очень тихо, Алексей Павлович. Всё отрицать, пока не закончится Ваша предвыборная. Наш роман будет на уровне слухов и происков конкурентов, не больше. Взамен Вы никак не трогаете нашу семью. Ни сейчас, ни потом. Иначе… Одна минута…

— Отменяй отправку! Хер с вами…

Он достаёт сигареты и, хватаясь за сердце, курит, недовольно разглядывая нас.

Захожу в телефон, переношу на сутки отправку файлов.

— Где гарантии, что ты не передумаешь, Державин?

— А где гарантии, что не передумаете Вы?

— Ушлый какой…

— Что ж делать… Приходится прокачиваться. И почту мою можете не ломать. Я подстраховался с другой.

— Я ж тебя достану, когда в кресло мэра сяду.

— А смысл? Мстить будете отцу Вашего внука за то, что он свою семью защитил?

Несолидно, Алексей Павлович. Низко. За такое судьба наказывает… Как внукам в глаза смотреть будете?

— Ты что, беременная?! — страдальчески смотрит на Вику.

— Поздравляю, — пожимает она плечами. — Ты снова будешь дедом.

— Плохо мне… — вдавливает ладонь в область сердца. Губы синеют, лицо покрывается мраморным рисунком.

— Вика, воды ему тёплой, срочно.

Вызываю скорую.

— Предынфарктное…

Помогаю ему сесть в машину. Вика убегает в дом за водой. Менты растерянно слоняются.

— Аспирин дай из аптечки, — прошу у того, что разбил мне лицо о капот.

Делаю тестю аккупунктурный массаж кисти, чтобы снять спазм.

— А ты чего меня спасаешь-то? — надсадно шепчет Алексей Павлович. — Тебе ж невыгодно.

— Я — врач, а не судья. Мне положено спасать. Делаю то, что должен. В остальном судьба распорядится. Она не дура.

— Ох, Борис… сукин сын… Так подставить меня! Кругом идиоты! Один умный — и тот во вражеском стане!

— Это Ваш выбор. Я с Вами не ссорился.

Вернувшись, Вика протягивает ему воду. Подъезжает скорая. Алексей Павлович отпускает ментов. Ему дают кислород, ставят какие-то инъекции…

Обнявшись, мы с Викой стоим чуть поодаль.

— С ним всё будет хорошо?

— Да. По крайней мере, сейчас.

— Как Илюшка?

— Да всё отлично, не переживай. Давай позвоним…

Набираю, прошу маму передать ему телефон. И Вика делает пару шагов в сторону, разговаривая с сыном. Подхожу ближе к карете скорой помощи.

— Сняли приступ?

Врач озабоченно разглядывает кардиограмму.

— Жить будет. Коллега?

— Ага. С травматологии.

Пожимаем друг другу руки.

Алексей Павлович лежит под кислородной маской. Его телефон трезвонит.

Пытается ответить.

— Нельзя, не снимайте, — одёргивает врач.

Он протягивает телефон мне:

— Ответь!

Наверное, что-то срочное.

— Да?

— Алексей Павлович?

— Да.

— Это Вадим. Марина Богдановна сбила человека. На пешеходном. Нетрезвая…

Там пресса, менты и… Что делать?..

— Перезвоню.

Опускаю телефон. А вот и судьба, которая не дура. На фоне этого скандала Викин тихий развод вообще ни о чём.

— Ну что там? — хрипит он.

— Минуту.

Отвожу врача в сторону. Советуюсь с ним, можно ли в его состоянии такое сообщать. Решаем везти сразу в реанимацию, а там уж… Скорая увозит.

Обнимаю разговаривающую по телефону Вику.

— Стёпа, когда мы поедем к ним?

— Через пару дней, Ягодка.

— Почему?..

Ну как тут сейчас всё бросить?.. Тесть в реанимации, тёща в ментовке…

— Так надо.

Сквозь сон слышу приглушённые крики петухов. Непривычно… Но всё ещё накатывающая иногда во снах тревога сразу же отпускает.

Мы у родителей…

Притягиваю спящую Вику поближе. Её упругая попка упирается мне в пах. Вдыхаю тёплый женский запах её волос, и сон сразу же развеивается. Вытягиваю медленно подушку из-под её щеки и распинаю лицом вниз. Сквозь сон что-то невнятно мурлычет.

Сползаю лицом на её поясницу. Вскрикивает, хихикая и пытаясь выкрутиться.

— Колючий! — брыкается она. — Щекотно!

— Терпи… — кусаю за ягодицу.

— Аха-ха… Ну пусти!

Позволяю ей перевернуться на спину. Целую пока ещё плоский животик в пупок и ниже.

— Мои сладкие ягодки…

— Ты уверен, что будет дочка?

— Уверен.

— А если будет сын? — приятно ведёт коготками по моей голове. — Расстроишься?

— Шутишь? Ты знаешь отцов, которые расстроились бы из-за сына?

Окно открыто. Снизу раздаются разные уютные звуки. Отец рубит дрова, мама гремит посудой. Фоном голос Илюхи.

— Как же здесь хорошо… — потягивается Вика.

— Да… круто. Один косяк, — слышу шлёпанье босых ног по лестнице к нам наверх. — Замка на двери нет!

Быстро натягиваю одеяло на Вику, пряча её голую грудь. Страдальчески постанывая, переворачиваюсь на живот.

— Мамочка? — заглядывает Илья.

— Мой пирожок, — улыбается Вика.

Забегает, запрыгивает к нам на кровать.

— О, Илюха, не скачи вхолостую. Лучше по спине потопчись.

Ложусь удобнее, ощущая, как он встаёт аккуратно на спину, держась за руку Вики.

— Мм… отлично. Ещё лет пять у меня есть личный массажист, а потом уже дочка вырастет.

— А ты чего так рано встал, пирожок? Спал бы ещё…

— Бабушка разбудила щенков кормить. А мм… Марина… вторая бабушка теперь где, что с ней будет? — настороженно.

Вчера услышал разговоры взрослых. Вика стягивает его с меня. Грустно вздыхает.

— Бабушка… Я пока не знаю, пирожок.

Вика тревожно смотрит на меня. Дотягиваюсь до телефона, смотрю сообщение от моего судьи, который взялся за дело Марины.

— Илюха, дружище, принеси стакан кефирчика для мамы, а? — выпроваживаю его. — А то её опять затошнит сейчас.

— Ла-а-адно… — тянет он. Выбегает.

— Ну что там твой судья написал? Посадят?

Читаю смс.

— Нет, не посадят. «Предварительно — принудительные работы на срок до 3-х лет с лишением права занимать определённые должности, а также заниматься определённой деятельностью на срок до 3-х лет.» Я могу сосватать её в больницу санитаркой. Там судебная система предлагает ограниченный спектр работ: уборщики, санитары, волонтёры, которые работают с бездомными…

— Ты знаешь, Стёп, я, наверное, жестокая и мстительная. Я рада! Она так далеко ушла от реальных простых людей, очерствела и окуклилась в своём мире… И сейчас, на фоне развода с отцом, быть может, вернётся в реальность благодаря этим принудительным работам.

Тесть, из последних сил пытаясь спасти репутацию и подготовить предвыборную на следующий год, оформляет экстренный развод с женой задним числом. Вернее, его юристы. Сам он до сих пор в больнице. Но вся это суета с обелением репутации — уже реанимация трупа, на мой взгляд. Скандал приобрёл широкую огласку. Марина сбила мужа одной скандальной журналистки. И та по-полной пиарится на происшествии.

Я, наверное, тоже жестокий. Меня не трогает… Главное, чтобы «условно». Не думаю, что Марина выживет в тюрьме. Для неё это слишком жестоко. Она едва пережила СИЗО.

— Мама не всегда была такой… Я помню, что в моём в детстве она была другая.

Смешливая и ласковая. А потом у отца появилось много денег… власти…

— Ну тебе это теперь не грозит — мамина судьба…

— Не нужно мне! — поспешно перебивает она.

— Но… кое-что я всё же для тебя приготовил, Ягодка.

Достаю колечко.

— В прошлый раз как-то сумбурно вышло. Исправляюсь. Смотри… пять камешков… Я, ты, Илюха… дочка и сын. Согласна?

— На всё!