Joe Abercrombie

RED COUNTRY

Copyright © 2012 by Joe Abercrombie

First published by Victor Gollancz Ltd, London

First published by Gollancz, a division of The Orion Publishing Group Ltd., London

© Bydloman, перевод на русский язык, 2013, 2022, ver.6.0

* * *

– Золото. – Вист произнес слово так, будто это загадка, у которой нет решения. – Сводит людей с ума.

Шай[1] кивнула.

– Тех, кто ещё не спятил.

Они сидели перед «Домом Тёлок Стафера» – название, возможно, навевало мысли о борделе, но на самом деле это была худшая харчевня на пятьдесят миль вокруг, а за такую репутацию ещё приходилось побороться. Шай восседала на мешках в своем фургоне, а Вист на заборе, где, казалось, он пребывал всегда, словно какой-то сучок, воткнувшийся в задницу, не давал ему спуститься. Они наблюдали за толпой.

– Я приехал сюда, чтоб быть подальше от людей, – сказал Вист.

Шай кивнула:

– А теперь гляди-ка.

Прошлым летом в городе за целый день можно было не встретить двух незнакомых человек. А то и вовсе двух человек за несколько дней и не встретишь. Многое может измениться за несколько месяцев, особенно если найдут золото. Теперь Сквердил трещал по швам от храбрых первопроходцев. Поток шёл в одну сторону, на запад, к воображаемым богатствам. Одни как можно быстрее проталкивались через суматоху, другие останавливались, внося свою лепту в торговлю и хаос. Грохотали колеса фургонов, кричали мулы, ржали лошади, орал скот, мычали волы. А ещё орали и вопили мужчины, женщины и дети всех рас и положений, на всех языках и каждый со своим нравом. Зрелище было бы весьма красочным, да вот только от клубов пыли любой оттенок приближался к одинаковому серому цвету вездесущей грязи.

Вист шумно отхлебнул из своей бутылки.

– Вот это разнообразие, а?

Шай кивнула:

– И все хотят получить что-то задаром.

Всех поразило безумие надежды. Или жадности, в зависимости от веры наблюдателя в человечество, которая в случае Шай была не очень-то сильна. Всех пьянила возможность добраться до какой-нибудь замерзающей лужи где-то там, в великой пустоте, и двумя руками загребать новую жизнь. И они оставляли на берегу всё, что было в них обыденного, словно сброшенную кожу, надеясь отыскать короткий путь к счастью.

– Охота к ним присоединиться? – спросил Вист.

Шай прижала язык к передним зубам и сплюнула через щель между ними.

– Только не мне.

Если им и удастся живыми пересечь Дальнюю Страну, велика вероятность, что они проведут зиму в ледяной воде по жопу, и не выкопают ничего, кроме грязи. А если всё-таки на лопате засверкало, что тогда? Как будто у богатых не бывает проблем.

Было время, когда и Шай думала, что получит что-то задаром. Сбросит кожу и уйдёт с улыбкой. А оказалось, короткие пути не всегда заводят туда, куда хотелось, да ещё и лежат через кровавые земли.

– Уже одни только слухи о золоте сводят их с ума. – Вист ещё раз глотнул, кадык на его тощей шее качнулся. Он посмотрел на двух будущих золотоискателей, которые дрались за последнюю кирку у конюшни, в то время как торговец тщетно пытался их разнять. – Представь, что устроят эти ублюдки, если когда-нибудь наложат свои лапы на самородок.

Шай не нужно было представлять. Она такое видела, и воспоминания её не радовали.

– Мужиков только помани, и вот они уже ведут себя как животные.

– Женщины тоже, – добавил Вист.

Шай прищурилась:

– Чего ты на меня смотришь?

– А ты на первом месте в моей голове.

– Не очень-то мне нравится быть так близко к твоей роже.

Вист рассмеялся, показав гнилые зубы, и протянул бутылку.

– Шай, почему у тебя нет мужика?

– Не особо люблю мужчин, наверное.

– Ты никого особо не любишь.

– Они это начали.

– Все?

– Мне хватило.

Шай хорошенько протерла горлышко бутылки и постаралась сделать лишь маленький глоток. Она отлично знала, как легко может маленький глоток обернуться большим, большой глоток – бутылкой, а бутылка – пробуждением в запахе мочи и с одной ногой в ручье. Есть люди, которые на неё рассчитывают, а Шай уже осточертело всех разочаровывать.

Драчунов разняли, и теперь они плевались оскорблениями, каждый на своём языке – не особо понимая детали, но улавливая общий смысл. Похоже, кирка в суматохе пропала – наверное, её стащил какой-то пройдоха, пока все смотрели в другую сторону.

– Да уж, золото может свести людей с ума, – задумчиво пробормотал Вист. – Но всё же, если земля разверзнется и что-нибудь мне предложит, то вряд ли я откажусь от самородка.

Шай подумала о ферме и обо всех делах, что нужно переделать, и о времени на все дела, которого у неё не было, и тёрла сбитыми большими пальцами обкусанные средние. На короткий миг путешествие через холмы показалось не таким уж и безумством. А что если там действительно есть золото? Валяется в бесценном изобилии на дне какой-нибудь речушки и жаждет прикосновения кончиков её зудящих пальцев? Шай Соут, самая удачливая женщина Ближней Страны…

– Ха.

Она отогнала эту мысль, словно надоедливую муху. Такую роскошь, как большие надежды, Шай не могла себе позволить.

– По моему опыту, земля ничего отдавать не торопится. Такая же сквалыга, как и все мы.

– А у тебя его полно, да?

– Чего?

– Опыта.

Она подмигнула, отдавая ему бутылку.

– Больше чем ты можешь себе представить, старик. – Чёрт возьми, уж точно намного больше, чем у большинства золотоискателей. Шай тряхнула головой, глядя, как подъезжает очередная толпа – несколько почтенных граждан Союза, одетых, судя по их виду, скорее для пикника, чем для долгого путешествия через сотни миль пустошей, на которых нет никаких законов. Этим бы людям наслаждаться своими комфортными жизнями, а они внезапно решили, что есть шанс загрести больше. Шай размышляла, скоро ли они приковыляют обратно, избитые и сломленные. Если им удастся вернуться.

– А где Галли? – спросил Вист.

– На ферме, присматривает за моими братом и сестрой.

– Давненько его не видел.

– А он давненько здесь не был. Говорит, тяжело ездить в седле.

– Стареет. Как и все мы. Когда увидишь его, скажи, что я по нему скучаю.

– Если б он был здесь, то в один глоток вылакал бы твою бутылку, а ты проклинал бы его имя.

– Наверняка. – Вист вздохнул. – Так всегда с тем, о ком скучаешь.

Тем временем Ягнёнок переходил вброд людской поток на улице. Копна его седых волос возвышалась над головами вокруг, хотя он, как всегда, сутулился, и на этот раз опустил тяжёлые плечи ещё более виновато, чем обычно.

– Сколько тебе дали? – спросила она, спрыгивая с фургона.

Ягнёнок вздрогнул, словно знал, что будет дальше.

– Двадцать семь? – грохот его голоса поднялся на конце, делая из фразы вопрос, но на самом деле он спрашивал: «Сильно я проебал?».

Шай покачала головой и надавила языком на щеку, показывая ему, что его проёб на полпути к полному.

– Ягнёнок, ты какой-то чёртов трус. – Она ударила по мешку, поднимая облако пыли от зерна. – Я два дня тащила их сюда не для того, чтобы подарить.

Он вздрогнул ещё сильнее. На седобородом обветренном лице, покрытом дорожной пылью, углубились морщины вокруг старых шрамов.

– Я не силён в торговле, Шай, ты сама знаешь.

– Напомни, в чем ты силён? – бросила она через плечо, шагая к лавке Клая. Подождала, пока мимо пройдет стадо блеющих пёстрых коз, и проскользнула сквозь толпу на другую сторону. – Только мешки таскать и можешь.

– Это уже кое-что, а? – пробормотал он.

В лавке народу толкалось даже больше, чем на улице. Тут пахло пиленым деревом, специями и многочисленными потными телами. Шай протиснулась между продавцом и каким-то очень чёрным южанином, который пытался что-то объяснить на незнакомом ей языке. Потом обогнула свисавшую с низкой балки стиральную доску, которую она небрежно задела локтем. Затем прошла мимо хмурого духа с заплетёнными в рыжие волосы ветками с остатками листвы. На всех этих людях, пробирающихся на запад, можно заработать, и горе торговцу, который встанет между Шай и её долей.

– Клай?!– взревела она. Шёпотом ничего не добьешься. – Клай!

Торговец, который взвешивал муку на весах высотой с человека, нахмурился.

– Шай Соут в Сквердиле. Неудачный денёк.

– Похоже на то. Тут ведь полный город болванов, которых тебе надо обжулить. – Она выделила последнее слово, на которое повернулось несколько голов, и Клай уткнул в бока свои большие кулаки.

– Никто никого не обжуливает, – сказал он.

– Пока я слежу за делами.

– Шай, мы с твоим отцом договорились на двадцать семь.

– Ты знаешь, что он мне не отец. И ты знаешь, что ни хрена не договорился, пока я с этим не согласилась.

Клай поднял бровь, взглянув на Ягнёнка, и северянин уставился прямо в землю, двигаясь в сторону, словно совершенно безуспешно пытался исчезнуть с глаз долой. Ягнёнок выглядел большим и сильным, но слабовольно отводил взгляд, стоило кому-нибудь посмотреть ему в глаза. Он милый, работяга, и честно заменял отца Ро и Питу, да и Шай тоже, когда она ему позволяла. Человек в целом неплохой, но, видят мёртвые, он был каким-то трусом.

Шай стыдилась за него, и из-за него, и поэтому сердилась. Она ткнула пальцем в лицо Клаю, словно обнаженным кинжалом, который без сомнений пустила бы в ход.

– Сквердил[2] – ну и название для города, где так ведут дела! В прошлом году ты платил двадцать восемь, а у тебя не было и четверти нынешних покупателей. Я возьму тридцать восемь.

– Чего? – Голос Клая взвился даже выше, чем она предполагала. – У тебя там золотые зёрна?

– Именно. Высшее качество. Намолоченные моими собственными руками, сбитыми в кровь.

– И моими, – добавил Ягнёнок.

– Цыц, – сказала Шай. – Я возьму тридцать восемь, и хрен ты меня сдвинешь.

– Ты спятила! – взбесился Клай, его жирное лицо изрезали гневные морщины. – Только потому, что я любил твою мать, предлагаю двадцать девять.

– Ты никогда не любил ничего, кроме своего кошелька. Любая цифра меньше тридцати восьми, и я лучше сяду у твоей лавки и стану предлагать всем этим прохожим чуть дешевле твоей цены.

Он знал, что она так и поступит, даже если это дорого ей встанет. Никогда не угрожай, если хотя бы наполовину не уверен, что выполнишь угрозу.

– Тридцать один, – выдохнул он.

– Тридцать пять.

– Ты задерживаешь всех этих добрых людей, самолюбивая сука! – Или она показывала добрым людям, сколько он прибыли выжуливает, и рано или поздно до них дойдёт.

– Это не люди, а отбросы, и я буду их задерживать, пока Иувин не вернётся из земли мёртвых, а это значит тридцать пять.

– Тридцать два.

– Тридцать пять.

– Тридцать три, и можешь заодно сжечь мою лавку, когда уйдёшь.

– Не искушай меня, толстяк. Тридцать три, и добавь пару тех новых лопат, а ещё немного корма для моих волов. Они жрут почти столько же, сколько ты. – Она плюнула на ладонь и протянула ему.

Клай горько скривил рот, но так же плюнул, и они пожали руки.

– Твоя мать была не лучше.

– Терпеть её не могла. – Шай локтями пробила себе дорогу назад к двери, оставляя Клая вымещать злость на следующем покупателе. – Не особо трудно, так ведь? – Бросила она Ягнёнку через плечо.

Большой старик-северянин теребил выемку в ухе.

– Думаю, я бы лучше остановился на двадцати семи.

– Это потому что ты какой-то чёртов трус. Лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним. Разве не ты мне всё время это твердил?

– Время показало мне недостатки этого совета, – пробормотал Ягнёнок, но Шай слишком увлечённо поздравляла себя.

Тридцать три это хорошая цена. Шай прикинула в уме – на тридцать три можно оставить на книги для Ро, когда они починят протекающую крышу амбара и купят пару свиней на развод, на замену зарезанным зимой. А может, хватит и на семена – можно попробовать снова высадить грядку капусты. Она ухмылялась, думая о том, что сможет выправить с этими деньгами, что сможет построить.

«Большая мечта ни к чему», – говорила её мать, когда изредка бывала в хорошем настроении, – «хватит и маленькой».

– Давай отнесём мешки, – сказала она.

Пускай Ягнёнок был уже в годах, пускай стал медлительным, как любимая старая корова, но сил у него, как всегда, хватало. Никакой вес не мог его согнуть. Шай только и оставалось, что стоять на фургоне и скидывать один за другим мешки ему на плечи, а он просто стоял и жаловался меньше, чем гружёная телега. Затем он уносил их, по четыре за раз, и скидывал Клаю во двор, так легко, словно мешки были набиты перьями. Шай весила, наверное, вдвое меньше него, и была моложе на двадцать пять лет, да и задача у неё была легче, но всё же, довольно скоро влага из неё сочилась быстрее, чем из свежевыкопанного колодца. Жилетка прилипла к спине, а волосы к лицу, руки покрылись розовыми ссадинами от мешковины и белой пылью от зерна. Она так дико чертыхалась, что язык застревал в щели между зубами.

Ягнёнок стоял с двумя мешками на одном плече и одним на другом, даже не особо запыхавшись, а в уголках его глаз от смеха собирались морщинки.

– Шай, хочешь передохнуть?

Шай со значением посмотрела на него.

– Разве что от твоего брюзжания.

– Могу сдвинуть пару мешков и соорудить тебе кроватку. Там, небось, и одеяло есть. Спел бы тебе колыбельную, как в твоей юности.

– Я и сейчас ещё молода.

– Уф-ф. Иногда я вспоминаю ту маленькую девочку, которая мне улыбалась. – Ягнёнок смотрел вдаль, качая головой. – И удивляюсь, что у нас с твоей матерью пошло не так?

– Она умерла, а ты ни на что не годишься? – Шай подняла последний мешок как можно выше и бросила ему на плечо.

Ягнёнок только ухмыльнулся, хлопнув по нему рукой.

– Может, так и есть.

Повернувшись, он чуть не врезался в другого северянина – такого же здоровенного, только куда более убогого. Тот зарычал какие-то проклятия, но остановился на полуслове. Ягнёнок брёл дальше, опустив голову вниз, как делал всегда, как только веяло неприятностями. Северянин хмуро посмотрел на Шай.

– Чего? – сказала она, уставившись в ответ.

Он хмуро глянул вслед Ягнёнку и ушёл, почесывая бороду.

***

Тени удлинились, а на западе порозовели облака, когда Шай свалила последний мешок перед ухмылявшимся Клаем, а тот протянул деньги – кожаную сумку, свисавшую на шнурке с толстого указательного пальца. Она потянулась, вытерла перчаткой лоб, затем открыла сумку и уставилась внутрь.

– Здесь всё?

– Я не собираюсь тебя грабить.

– Чёрт, вот это ты правильно. – И она принялась пересчитывать деньги. Её мать говорила: «Вора всегда узнаешь по тому, как он заботится о своих деньгах».

– Может, и мне проверить все мешки, убедиться, что в них зерно, а не дерьмо?

Шай фыркнула.

– А если бы и дерьмо, ты что, его не продал бы?

Торговец вздохнул.

– Делай, как знаешь.

– Сделаю.

– Она сделает, – добавил Ягнёнок.

В тишине лишь звенели монеты, да сменялись числа в её голове.

– Слышал, Глама Золотой выиграл ещё один бой на арене рядом с Грейером, – сказал Клай. – Говорят, он самый крутой ублюдок в Ближней Стране, а уж здесь крутых ублюдков хватает. Только дурак теперь поставит против него, какие бы ни были ставки. И только дурак выйдет против него драться.

– Вот уж точно, – пробормотал Ягнёнок. Он всегда затихал, когда речь заходила о насилии.

– Слышал это от мужика, который смотрел, как этот Золотой отколотил старого Медведя Стоклинга – у того аж кишки через жопу вылезли.

– Ну и развлечение, да? – спросила Шай.

– Это лучше, чем срать своими кишками.

– Обзор, конечно, так себе.

Клай пожал плечами.

– Слыхал я и похуже. Вы слышали об этой битве, под Ростодом?

– Что-то, – проворчала она, стараясь не сбиться со счета.

– Повстанцев опять побили, как я слышал. На этот раз сильно. Все в бегах. Кто не попался Инквизиции.

– Бедолаги, – сказал Ягнёнок.

Шай остановилась на мгновение, а затем продолжила считать. Вокруг полно бедолаг, но ей до них нет ни какого дела. Некогда лить слёзы по чужим бедам – хватало и своих забот с братом и сестрой, с Ягнёнком, с Галли и с фермой.

– Возможно, они залягут в Малкове, но надолго не останутся. – Забор скрипнул, оттого что Клай опёрся об него своей мягкой задницей, и сунул ладони под мышки, выставив большие пальцы.

– Война почти закончена, если можно назвать это войной, и многих согнали с их земель. Согнали, или выжгли, или отобрали всё, что у них было. Дороги открыты, корабли прибывают. Много народу вдруг отправилось искать богатство на западе. – Он кивнул в сторону пыльной суматохи на улице, не стихавшей даже после заката. – Это только первые ручейки. Приближается половодье.

Ягнёнок шмыгнул носом.

– Скорее всего, они поймут, что горы это не огромный цельный кусок золота, и вскоре потекут обратно.

– Кто-то да. Другие пустят корни. А потом заявится Союз. Сколько бы земли Союз не отхватил, они всегда хотят больше, а в том, что отыщут на западе, они почуют деньги. Конечно, на границе сидит злобный старый ублюдок Сармис, бряцая за Империю мечом. Но его меч вечно бряцает. Поток он не остановит, наверное. – Клай подошёл к Шай и заговорил тихим голосом, словно собирался поделиться секретом:

– Я слышал, представители Союза уже были в Хормринге, говорили о захвате земель.

– Они подкупают народ?

– Разумеется, у них монета в одной руке, но клинок в другой. У них всегда так. Нам бы подумать, что будем делать, если они придут в Сквердил. Нам, старожилам-то, надо держаться вместе.

– Я политикой не интересуюсь, – Шай не интересовалась ничем, грозившим неприятностями.

– Как и большинство из нас, – сказал Клай, – И тем не менее, иногда политика интересуется нами. Союз придёт и принесёт закон.

– Закон – это, вроде бы, не так уж и плохо, – соврала Шай.

– Может быть. Но за законом катятся налоги, как телега за ослом.

– От налогов я не в восторге.

– Всего лишь хитрая разновидность грабежа, да? Пусть уж лучше меня честно ограбят с маской и кинжалом, чем несколько равнодушных ублюдков придут за мной с пером и бумагой.

– Не знаю, – проворчала Шай. Все, кого она ограбила, явно удовольствия не испытывали, а некоторые так и вовсе радовались намного меньше, чем трупы. Она опустила монеты в сумку и туго затянула шнурок.

– Как подсчёты? – спросил Клай, – Чего-то не хватает?

– Не в этот раз. Но, пожалуй, я и дальше буду пересчитывать.

Торговец ухмыльнулся:

– Я ничего другого и не ожидал.

Она выбрала самое необходимое – соль, уксус, немного сахара (его завозили лишь изредка), кусок вяленого мяса. Ещё полмешка гвоздей, на что Клай ожидаемо пошутил – мол, Шай сама как полмешка гвоздей. На что она ожидаемо пошутила, что пригвоздит его яйца к ноге, а Ягнёнок на это ожидаемо пошутил, что в маленькие яйца Клая и гвоздём-то не попасть. Все немного похихикали над остроумием друг друга.

Её немного занесло, и Шай почти согласилась купить новую рубашку для Пита, чего они не могли себе позволить, даже со скидкой, но Ягнёнок похлопал её по руке своей ладонью в перчатке, и она купила иголки с нитками, чтобы перешить рубашку из старой Ягнёноковой. Пожалуй, из одной рубашки Ягнёнка получилось бы и пять рубашек для Пита – таким тощим рос парень. Иголки оказались нового типа. Клай сказал, их штампуют на машине в Адуе, сотнями штук за раз. Шай улыбнулась, думая, что сказал бы на это Галли, тряся седой головой: «иголки из машины, а дальше чего ещё удумают?». А Ро крутила бы их в своих ловких пальцах, хмурясь и размышляя, как их сделали.

Шай помедлила перед выпивкой и облизала губы – стекло янтарём блестело в темноте, – но заставила себя забыть и стала ещё жарче торговаться с Клаем, пока, наконец, они закончили.

– Никогда не возвращайся в эту лавку, чокнутая сука! – крикнул ей торговец, пока она взбиралась на сиденье фургона рядом с Ягнёнком. – Чёрт возьми, ты меня почти разорила!

– На следующий год?

Он махнул толстой рукой, повернувшись к покупателям.

– Ага, тогда и увидимся.

Она протянула руку, чтобы спустить тормоз, и едва не ткнулась в бороду северянина, с которым раньше чуть не столкнулся Ягнёнок. Северянин стоял прямо перед фургоном, словно пытался вспомнить что-то смутное – брови кверху, большие пальцы заткнуты за ремень, рядом с крупной, простой рукоятью меча. Грубый тип, неровный шрам от глаза через всю редкую бородёнку. Шай изобразила на лице милое выражение и достала нож, повернув лезвием так, чтобы оно скрывалось за рукой. Лучше избежать неприятностей со сталью в руке, чем нарваться на них без стали.

Северянин сказал что-то на своём языке. Ягнёнок ещё сильнее ссутулился на своём сидении, даже не повернувшись взглянуть. Северянин заговорил снова. Ягнёнок проворчал что-то в ответ, затем дёрнул поводья, фургон покатился, и Шай закачалась на трясущихся колесах. Она бросила быстрый взгляд через плечо, когда они проехали немного по улице, изрезанной колеями. Северянин всё ещё стоял в клубах пыли, хмуро глядя им вслед.

– Чего он хотел?

– Ничего.

Она убрала кинжал в ножны, положила ногу на перила и откинулась, надвинув шляпу пониже, чтобы заходящее солнце не светило в глаза.

– Да уж, в мире полно странных людей. Если тратить время, беспокоясь, что там у них в голове, то всю жизнь будешь беспокоиться.

Ягнёнок ссутулился ниже обычного, словно хотел спрятаться в своей груди.

Шай фыркнула.

– Какой же ты чёртов трус.

Он искоса посмотрел на неё и отвернулся:

– Бывают люди и похуже.

***

Они смеялись, когда с грохотом перевалили через холм, и перед ними открылась неглубокая маленькая долина. Ягнёнок что-то сказал. Он оживился, стоило выехать из города – как обычно. В толпе он всегда тушевался.

От этого и Шай повеселела. Они поднимались по дороге, которую, впрочем, и дорогой-то было сложно назвать – всего лишь две исчезающие линии в высокой траве. В юности Шай прошла чёрные времена. Беспросветно чёрные, когда она думала, что её убьют под открытым небом и оставят гнить. Или поймают, повесят и не похоронят, а выбросят на корм собакам. Не раз посреди ночи, вспотев от страха, она клялась благодарить каждый миг своей жизни, если судьба даст ей шанс снова проехать этой неприметной дорогой. Сейчас вечная признательность не очень-то возникала, но таковы уж обещания. Шай всё равно чувствовала себя немного легче, когда фургон ехал домой.

Потом они увидели ферму, и смех застрял в её горле. Они сидели молча, а ветер шелестел в траве вокруг них. Шай не могла дышать, не могла говорить, не могла думать, по венам потекла ледяная вода. Потом она спрыгнула с фургона и побежала.

– Шай! – заорал позади Ягнёнок, но она почти ничего не слышала, кроме своего хриплого дыхания. Она скатилась с холма, вокруг мелькали земля и небо. По стерне сжатого неделю назад поля. Через уроненный забор, по втоптанным в грязь куриным перьям.

Она добежала до двора – до того, что раньше было двором – и беспомощно остановилась. От дома остались лишь мёртвые обуглившиеся брёвна, да мусор, и стоял только шатающийся дымоход. Никакого дыма. Должно быть, пару дней назад прошел дождь и потушил пожар. Но всё сгорело. Шай обежала почерневшие развалины сарая, всхлипывая при каждом вздохе.

Галли висел на большом дереве за домом. Они повесили его над могилой её матери и свалили надгробие. Истыкали его стрелами. Дюжиной, а может, больше.

Шай почувствовала, будто её пнули под дых. Она согнулась, обхватила себя руками, застонала, и вместе с ней застонало дерево, листья которого тряхнул ветер, немного качнув тело Галли. Старый безобидный бедолага. Он окликнул её, когда они отъезжали на фургоне. Сказал, что волноваться нечего, за детьми он присмотрит. Она рассмеялась и ответила, что волноваться и впрямь не нужно, поскольку дети присмотрят за ним.

Шай ничего не видела – глаза болели, ветер их жалил, – и всё крепче обхватывала себя руками, внезапно почувствовав такой холод, от которого ничто не могло её согреть.

Она услышала топот – это грохотал сапогами Ягнёнок, всё медленнее и медленнее, пока не остановился возле неё.

– Где дети?

Они перекопали весь дом и сарай. Сначала медленно, размеренно и оцепенело. Ягнёнок раскидывал обуглившиеся брёвна, а Шай копалась в золе, не сомневаясь, что отыщет кости Пита и Ро. Но в доме их не было. Как и в сарае. И во дворе. Потом, всё яростней, безумнее, сдерживая страх и надежду, она металась по траве и рылась в мусоре, но нашла от брата и сестры лишь обуглившуюся игрушечную лошадку, которую Ягнёнок выстрогал Питу много лет назад, да обгоревшие страницы каких-то книг Ро. Шай разжала пальцы, и листки улетели.

Дети исчезли.

Она стояла, глядя на ветер, прижав ободранную руку ко рту, и тяжело дышала. С одной лишь мыслью.

– Их похитили, – прохрипела она.

Ягнёнок только кивнул. Его седые волосы и борода были перепачканы сажей.

– Зачем?

– Я не знаю.

Шай вытерла об рубашку почерневшие руки и сжала в кулаки.

– Надо их вернуть.

– Ага.

Она села на корточки у взрытого вокруг дерева дёрна. Вытерла нос и глаза. Прошла по следам до другого изрытого участка земли. Нашла пустую бутылку, втоптанную в грязь, отбросила в сторону. Они не старались заметать следы. Повсюду отпечатки копыт, вокруг всех развалин.

– Думаю, их около двадцати. Хотя лошадей, может и сорок. Запасных они оставляли здесь.

– Может, чтобы везти детей?

– Везти куда?

Ягнёнок лишь покачал головой.

Она продолжала, желая говорить хоть что угодно, чтобы заполнить пустоту. Желая хоть что-то делать, чтобы не думать.

– Как я погляжу, они пришли с запада и направились на юг. Убрались в спешке.

– Возьму лопаты. Похороним Галли.

Они управились быстро. Шай залезла на дерево, зная каждую опору для ног и рук. Она часто взбиралась туда, давным-давно, ещё до прихода Ягнёнка. Тогда мать смотрела, а Галли хлопал в ладоши. А сейчас мать похоронена под этим деревом, а Галли на нём повешен, и Шай знала, что каким-то образом в этом виновата. Нельзя предать забвению такое прошлое, как у неё, и думать, что уйдешь, посмеиваясь.

Шай срезала верёвку, отломала стрелы и пригладила окровавленные волосы, пока Ягнёнок копал яму рядом с её матерью. Закрыла вытаращенные глаза Галли и положила руку ему на холодную щёку. Сейчас он выглядел таким маленьким и тощим, что Шай захотелось набросить на него плащ, только под рукой ничего не оказалось. Ягнёнок опустил его, неловко обняв, и они вместе забросали яму. Потом снова поставили прямо надгробие матери и утоптали вокруг взрытую траву, а холодный ветер подхватывал чёрные и серые пятна пепла, хлестал ими по земле и уносил в никуда.

– Надо чего-то сказать? – спросила Шай.

– Мне нечего сказать, – Ягнёнок забрался на сидение фургона. Пожалуй, до заката оставалось около часа.

– Их мы не берем, – сказала Шай. – Я бегаю быстрее этих проклятых волов.

– Но не дольше, и без вещей, и ничего хорошего не выйдет, если мы поспешим. Что у них в запасе? Два, три дня форы? И они будут ехать быстро. Ты говоришь, двадцать человек? Шай, надо быть реалистом.

– Реалистом? – прошептала она, не веря своим ушам.

– Если погонимся за ними пешком, не помрём от голода или нас не смоет бурей, и если мы их поймаем – что потом? Мы даже не вооружены. Не считая твоего ножа. Нет. Будем преследовать их так быстро, как Скейл и Кальдер смогут везти. – Он кивнул на волов, которые при любой возможности щипали травку. – Посмотрим, сможем ли мы отбить парочку от стада. Выясним, что они за типы.

– Да понятно, что они за типы! – сказала она, указывая на могилу Галли. – И что будет с Ро и Питом, пока мы, блядь, преследуем?! – В конце Шай уже кричала на него, голос разорвал тишину, и с веток дерева взлетела пара ворон, ожидавших поживы.

Уголок рта Ягнёнка дёрнулся, но он не взглянул на неё.

– Мы будем их преследовать. – Словно это решённый факт. – Может, сумеем договориться. Выкупить их.

– Выкупить? Они сожгли твою ферму, повесили друга, украли твоих детей, и ты хочешь платить им за это? Какой же ты ёбаный трус!

Он по-прежнему не смотрел на неё.

– Иногда трус – это то, что нужно. – Его голос звучал грубо. Щёлкал в горле. – Никакая кровь не вернёт ферму из пепла, а Галли из петли. Это прошлое. Лучшее, что мы можем сделать, это вернуть малышей, любым способом. Целыми и невредимыми. – На этот раз подёргивание началось с его рта и пронеслось до уголка глаза по щеке, покрытой шрамами. – А там посмотрим.

Шай последний раз оглянулась, когда они уезжали навстречу заходящему солнцу. Её дом. Её надежды. Как много может изменить один день. Не осталось ничего, кроме нескольких обгорелых брёвен, торчавших на фоне розового неба. Не нужна большая мечта. Шай было плохо как никогда в жизни, а ей случалось оказаться в плохих, тёмных, мерзких местах. С трудом хватало сил, чтобы держать голову.

– Зачем было всё сжигать? – прошептала она.

– Некоторым просто нравится жечь, – ответил Ягнёнок.

Шай посмотрела на него. Под потрёпанной шляпой виднелось потрёпанное хмурое лицо, в одном глазу отражалось угасающее солнце. Она подумала, как странно, что он ведёт себя настолько невозмутимо. Человек, которому не хватало смелости торговаться, обдумывал похищение детей и смерть. Пришёл конец всему, ради чего они работали, а он старался быть реалистом.

– Как ты можешь сидеть так спокойно? – прошептала она ему. – Словно… словно ты знал, что так случится.

Он по-прежнему не смотрел на нее.

– Так всегда случается.

– Я претерпел множество разочарований. – Никомо Коска, капитан-генерал Отряда Милосердной Руки, говорил, чопорно опираясь на локоть. – Полагаю, с ними сталкивается каждый великий человек. Оставляет грёзы, разбитые предательством, и устремляется за новыми мечтами. – Он хмуро посмотрел на Малкову, на столбы дыма, поднимавшиеся из горящего города в синие небеса. – Я оставил множество грёз.

– Должно быть, это требовало потрясающего мужества, – Сворбрек блеснул очками, оторвавшись от своих заметок.

– Несомненно! Я потерял счёт случаям, когда какой-нибудь излишне оптимистичный враг преждевременно объявлял о моей смерти. Сорок лет испытаний, борьбы, вызовов и предательств. Проживи достаточно долго… и увидишь, как всё развалится. – Коска встряхнулся. – Но, по крайней мере, не было скучно! Что за приключения на этом пути, а, Темпл[3]?

Темпл поморщился. Он лично был свидетелем пяти лет редкого страха, частой скуки, периодического поноса, неудачного бегства от чумы и бегства от сражений, словно от чумы. Но платили ему не за правду. Далеко не за правду.

– Героические, – сказал он.

– Темпл мой нотариус. Он готовит контракты и следит за их соблюдением. Один из умнейших ублюдков, что я когда-либо встречал. Темпл, на скольких языках ты говоришь?

– Бегло не более чем на шести.

– Важнейший человек во всём чёртовом Отряде! После меня, разумеется. – На холм налетел лёгкий ветерок и растрепал жидкие белые волосы на макушке Коски, покрытой старческими пятнами. – Мне так не терпится рассказать вам свои истории, Сворбрек! – Темпл сдержал очередную гримасу отвращения. – Осада Дагоски! – которая окончилась полным кошмаром. – Битва при Афиери! – Постыдный разгром. – Годы Крови! – Стороны менялись, как рубашки. – Кампания в Кадри! – Пьяное фиаско. – Несколько лет я даже содержал козу. Упрямая скотина, но верная, этого у неё не отнять…

Сворбреку, который сидел, скрестив ноги, напротив куска упавшей каменной стены, удалось изобразить подобострастный поклон.

– Не сомневаюсь, что мои читатели будут трепетать от ваших подвигов.

– Их хватит на двадцать томов!

– Трёх будет более чем достаточно…

– Знаете, однажды я был великим герцогом Виссерина. – Коска отмахнулся от попыток оказать ему почести, которых на самом деле не случилось. – Не волнуйтесь, не стоит называть меня превосходительством. Мы тут, в Отряде Милосердной Руки, за церемониями не гонимся, не так ли, Темпл?

Темпл глубоко вздохнул.

– Не гонимся.

Большинство в Отряда – лжецы, все – воры, а некоторые – убийцы. Бесцеремонность не вызывала удивления.

– Сержант Балагур со мной даже дольше, чем Темпл – с тех самых пор, как мы свергли великого герцога Орсо и усадили на Талинский трон Монцкарро Меркатто.

Сворбрек почтительно посмотрел на него.

– Вы знакомы с великой герцогиней?

– Весьма близко. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я был её близким другом и наставником. Я спас ей жизнь при осаде Муриса, а она – мне! Я просто обязан как-нибудь на привале поведать вам историю её восхождения к власти, это дело чести. Есть весьма немного достойных людей, за которых или против которых я не сражался в то или иное время. Сержант Балагур?

Сержант без шеи повернул к нему лицо, которое, словно каменная плита, ничего не выражало.

– Что ты понял за время, проведённое со мной?

– Я предпочитаю тюрьму. – И он снова принялся катать свои кости – этим он мог заниматься часами напролёт.

– Каков шутник! – Коска погрозил костлявым пальцем, хотя в словах сержанта не было и намёка на шутку. За пять лет Темпл ни разу не слышал, чтобы сержант Балагур пошутил. – Сворбрек, вы увидите, что Отряд живёт добродушными шутками.

Не говоря уже о медленно кипящей вражде, изнурительной лени, жестокости, болезнях, мародёрстве, изменах, пьянстве и распутстве, от которого покраснел бы и дьявол.

– Эти пять лет, – сказал Темпл, – я смеялся без умолку.

Было время, когда истории Старика он находил весёлыми, очаровательными, вдохновляющими. Волшебным проблеском того, как можно жить без страха. Теперь же его от них тошнило. То ли Темпл узнал правду, то ли Коска забыл её, сложно сказать. Возможно, и того и другого понемногу.

– Да, вот это карьера. Как много поводов для гордости! Как много триумфов! Но и поражений. Каждый великий человек их испытывает. Сожаления – это издержки нашего дела, как всегда говорил Сазин. Люди часто обвиняют меня в непостоянстве, но я чувствую, что всегда, на каждом конкретном перекрёстке выбирал одно и то же. Ровно то, что мне нравилось.

Пока переменчивое внимание пожилого наёмника блуждало по его воображаемому прошлому, Темпл начал потихоньку отступать за сломанную колонну.

– У меня было счастливое детство, но бурная молодость, полная безобразных событий, и в семнадцать лет я оставил родину в поисках удачи, с одним лишь разумом, отвагой и верным клинком…

Звуки бахвальства милосердно стихали по мере того, как Темпл ретировался вниз по холму, выходя из тени древних руин на солнце. Что бы Коска ни говорил, добродушных шуток здесь было немного.

Темпл повидал нищету. Пережил многое. Но редко ему случалось видеть настолько жалких людей, как последняя порция пленников Отряда: дюжина закованных в цепи страшных повстанцев из Старикланда – голые, окровавленные, грязные, привязанные к вбитым в землю кольям. Сложно было представить в них угрозу величайшей державе Земного Круга. Сложно было представить их людьми. Только татуировки на предплечьях демонстрировали некие остатки тщетного вызова.

"Нахуй Союз. Нахуй короля" гласила ближайшая строчка рельефного шрифта от предплечья к запястью. Мнение, которое Темплу нравилось всё больше. У него нарастало подлое чувство, что он оказался не на той стороне. Опять. Но, делая выбор, бывает сложно угадать. Возможно, как однажды сказал ему Кадия, ты не на той стороне, как только сделал выбор. Но, как заметил Темпл, худшее доставалось застрявшим посередине. И ему надоело получать худшее.

Суфин с пустой флягой в одной руке стоял возле пленников.

– Чем занят? – спросил Темпл.

– Тратит воду, – почёсывая светлую бороду сказал Берми, который грелся на солнышке неподалеку.

– Как раз наоборот, – сказал Суфин, – я пытаюсь направить милость Божию на наших пленников.

У одного была ужасная необработанная рана в боку. Его глаза метались, губы беззвучно шептали бессмысленные приказы или бессмысленные молитвы. Если от раны пахнет, значит, надежды мало. Но прочие пленники выглядели не лучше.

– Если Бог есть, то он скользкий плут, и никогда не стоит доверять ему что-то важное, – пробормотал Темпл. – Милостью было бы убить их.

Берми согласился:

– Я говорил то же.

– Но это потребует мужества, – Суфин поднял ножны, рукоятью вперёд, предлагая взять свой меч. – Темпл, есть у тебя мужество?

Темпл фыркнул.

Суфин опустил оружие.

– Как и у меня. Поэтому даю им воду, и даже этого не хватает. Что там на вершине холма?

– Мы ждём нанимателей. Старик кормит своё тщеславие.

– Этот голод хрен утолишь, – сказал Берми, срывая и отбрасывая маргаритки.

– Всё сильнее с каждым днём. Соперничает с чувством вины Суфина.

– Это не вина, – сказал Суфин, хмуро глядя на пленников. – Это праведность. Разве священники тебя этому не учили?

– Ничто так не излечивает от праведности, как религиозное образование, – проворчал Темпл. Он вспоминал хаддиша Кадию – как тот в чистой белой комнате вёл уроки, и молодого себя – как высмеивал их. Уроки о милосердии, милости, самоотверженности. О том, что совесть – это частица Бога, которую Он вкладывает в каждого человека. Осколок божественного. Осколок, который Темпл долгие годы пытался отыскать. Он поймал взгляд кого-то из повстанцев. Женщины со спутанными на лице волосами. Она потянулась, насколько позволяли цепи. За водой или за мечом, он не понял. "Хватай свое будущее!", гласили слова, вытатуированные на её коже. Он вытащил свою флягу и нахмурился, взвесив её в руке.

– У тебя тоже есть чувство вины? – спросил Суфин.

Темпл не забыл, каково быть в цепях, хотя прошло много времени с тех пор, как он их носил.

– Давно ты в разведчиках? – бросил он.

– Восемнадцать лет.

– Мог бы понять за это время, что проводник из совести дерьмовый.

– Эту страну она уж точно не знает, – добавил Берми.

Суфин широко развёл руками.

– Кто же тогда укажет нам путь?

– Темпл! – резкий крик Коски донёсся сверху.

– Твой проводник зовёт, – сказал Суфин. – Придётся воды им дать попозже.

Темпл кинул ему флягу, направляясь вверх по холму.

– Сам дай. Позже их заберёт Инквизиция.

– Всегда выбираешь лёгкий путь, да, Темпл? – крикнул Суфин вслед.

– Всегда, – проворчал Темпл. Он не оправдывался за это.

***

– Добро пожаловать, господа, милости просим! – Коска широким жестом стащил свою огромную шляпу по прибытию прославленных нанимателей, которые ехали верхо́м плотной группой вокруг большого укреплённого фургона. Даже несмотря на то, что Старик, слава Богу, несколько месяцев назад уже в который раз завязал с выпивкой, он всё равно всегда выглядел немного пьяным. Все эти цветистые жесты узловатых рук, ленивый прищур иссохших век, бессвязная музыка речи. А ещё никогда нельзя было точно предугадать, что он дальше скажет или сделает. Когда-то Темпл находил эту постоянную неизвестность волнующей – будто следишь за колесом рулетки и думаешь, выпадет ли твоё число. Сейчас это стало больше похоже на то, как съёжился под грозовой тучей и ждёшь молнии.

– Генерал Коска, – первым спешился наставник Пайк, глава Инквизиции его августейшего величества в Старикланде и самый могущественный человек на пятьсот миль вокруг. Его лицо было обожжено до неузнаваемости – глаза темнели на пятнистой розовой маске, уголок рта кривился кверху, то ли из-за ожогов, то ли из-за улыбки. Дюжина его массивных практиков в чёрной одежде, в масках, ощетинившись оружием, бдительно распределилась вокруг руин.

Коску это не испугало, и он ухмылялся, глядя на догорающий город за долиной.

– Вижу, Малкова горит.

– Лучше пусть горит в руках Союза, чем процветает под пятой повстанцев, – сказал, спешившись, инквизитор Лорсен. Высокий, сухопарый, а его глаза светились рвением. Темпл завидовал ему. Хорошо чувствовать себя уверенным в своей правоте, в каких бы мерзостях не принимал участие.

– О, да! – сказал Коска. – Это мнение, несомненно, жители города полностью разделяют! Сержанта Балагура вы знаете, а это господин Темпл, нотариус моего отряда.

Генерал Бринт спешился последним. Это ему удавалось значительно труднее с тех пор, как он потерял в битве под Осрунгом бо́льшую часть руки, вместе со всем чувством юмора. Левый рукав алого мундира он складывал и прикалывал к плечу.

– Значит, вы готовы к юридическим спорам, – сказал он, подтягивая ремень и глядя на Темпла, будто тот – утренняя телега с чумными трупами.

– Хорошее оружие необходимо наёмнику во вторую очередь. – Коска по-отечески похлопал Темпла по плечу. – А в первую – совет хорошего юриста.

– А на каком месте отсутствие угрызений совести?

– На пятом, – сказал Темпл. – Сразу за короткой памятью и находчивостью.

Наставник Пайк рассматривал Сворбрека, который по-прежнему черкал заметки.

– А этот человек что вам советует?

– Это Спиллион Сворбрек, мой биограф.

– Всего лишь скромный рассказчик! – Сворбрек вычурно поклонился наставнику. – Хотя, признаюсь, моя проза заставляла рыдать даже взрослых мужчин.

– В хорошем смысле? – спросил Темпл.

Сочинитель не ответил, поскольку, если и услышал, слишком увлечённо восхвалял себя.

– Я пишу истории о героизме и приключениях, которые воодушевляют граждан Союза! Сейчас они получили широкое распространение посредством нового печатного пресса Римальди, который просто творит чудеса. Наверное, вы слышали о моих «Рассказах о Гароде Великом» в пяти томах? – Тишина. – В которых я извлекаю на свет легендарное величие истоков самого Союза? – Тишина. – Или восьмитомное продолжение, «Жизнь Казамира, Героя Инглии»? – Тишина. – В котором я поднимаю зеркало прошлых триумфов, обнажая моральный упадок наших дней?

– Нет. – Расплавленное лицо Пайка не выдавало никаких эмоций.

– Я поручу отправить вам экземпляры, наставник!

– Отрывками из них можно выбивать признания из заключенных, – прошептал Темпл себе под нос.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Пайк.

– Никаких беспокойств! Генерал Коска позволил мне сопровождать его в последней кампании, где он поведает мне подробности своей пленительной карьеры солдата удачи! Я собираюсь сделать его предметом моей самой выдающейся работы на сегодняшний день!

Эхо слов Сворбрека стихло в сокрушительной тишине.

– Уберите этого человека с глаз долой, – сказал Пайк. – Его манера выражаться меня раздражает.

Сворбрек, в сопровождении двух практиков, убрался с холма почти с безрассудной скоростью. Коска продолжил совершенно как ни в чём не бывало:

– Генерал Бринт! – и он обеими руками схватил оставшуюся ладонь генерала. – Как я понимаю, вы немного обеспокоены нашим участием в штурме…

– Отсутствие участия, вот что меня беспокоило! – отрезал Бринт, высвобождая пальцы.

Коска выпятил губы с видом оскорблённой невинности.

– Вы считаете, что наши действия не соответствовали контрактным обязательствам?

– Ваши действия не соответствовали понятиям чести, приличий, профессионализма…

– Не помню упоминаний о них в контракте, – сказал Темпл.

– Вам было приказано атаковать! Ваше отсутствие стоило жизней нескольким моим людям, одному личному другу!

Коска лениво махнул рукой, словно личные друзья – это нечто настолько мимолётное, что вряд ли стоит упоминания в разговоре серьёзных людей.

– Генерал Бринт, мы вели бой здесь, и весьма жаркий.

– Бескровный обмен стрелами!

– Вы говорите так, словно кровавый был бы предпочтительней. – Темпл протянул руку Балагуру. Сержант достал контракт из внутреннего кармана. – Пункт восемь, полагаю. – Он быстро нашел нужное место и предъявил в доказательство. – Технически, обмен летящими предметами входит в соглашение. Следовательно, каждый член Отряда фактически заслужил премию.

Бринт побледнел.

– Ещё и премию? Несмотря на тот факт, что ни один человек не был ранен.

Коска прочистил горло.

– У нас были случаи дизентерии.

– Это шутка?

– Не для тех, кто пострадал от опустошительных последствий дизентерии, уверяю!

– Пункт девятнадцать… – Темпл, шелестя бумагой, листал плотно исписанный документ. – "Всякий человек, выведенный из строя вследствие заболевания во время исполнения его контрактных обязательств, приравнивается к военным потерям Отряда". Таким образом, последующая оплата – это возмещение потерь. Не упоминая тех пленников, что мы захватили и доставили…

– Всё сводится к деньгам, не так ли?

Коска так сильно пожал плечами, что его позолоченные эполеты коснулись мочек уха.

– А к чему ещё всё может сводиться? Мы наёмники. Лучшие мотивы мы оставляем лучшим людям.

Явно разъярённый Бринт таращился на Темпла:

– Гуркский червь! Ты, наверное, в восторге от своих увёрток!

– Генерал, вы с радостью поставили свою подпись под условиями соглашения. – Темпл перевернул последнюю страницу и продемонстрировал вычурную подпись Бринта. – Мой восторг или его отсутствие не входят в предмет контракта. Как и мои увёртки. И, раз уж вы обращаетесь к моей родословной, я почти наверняка наполовину дагосец, наполовину стририец…

– Ты бурый ублюдок шлюхи.

Темпл лишь улыбнулся.

– Моя мать никогда не стыдилась своей профессии, так с чего бы стыдиться мне?

Генерал уставился на наставника Пайка, который присел на покрытый лишайником кусок стены, достал корку хлеба и пытался лёгким причмокиванием приманить птиц с обваливающихся руин.

– Наставник, следует ли мне понимать, что вы одобряете этот узаконенный бандитизм? Эту договорную трусость, эту возмутительную…

– Генерал Бринт. – Голос Пайка звучал тихо, но какие-то скрипящие нотки в нём, словно скрежет ржавых петель, вызывали напряжённую тишину. – Мы все признательны за усердие, проявленное вами и вашими людьми. Но война окончена. Мы победили. – Он бросил несколько крошек в траву и посмотрел, как спрыгнула мелкая птичка и стала их клевать. – Не время выискивать, кто и что сделал. Вы подписали контракт. Мы его исполним. Мы же не дикари.

– Мы – нет. – Бринт яростно взглянул на Темпла, затем на Коску, затем на Балагура. Все они на свой лад сохраняли спокойствие. – Мне нужен воздух. Здесь отвратительно воняет. – Генерал с трудом взобрался в седло, развернул лошадь и умчался прочь в сопровождении нескольких адъютантов.

– А я нахожу воздух вполне приятным, – весело сказал Темпл, которому немного полегчало оттого, что противоборство наконец-то закончилось.

– Умоляю, простите генерала, – сказал Пайк. – Он очень предан своей службе.

– Я стараюсь всегда прощать чужие слабости, – сказал Коска. – В конце концов, у меня своих хватает.

Пайк не пытался это отрицать.

– Несмотря на это, у меня есть для вас следующая работа. Инквизитор Лорсен, не могли бы вы дать объяснения? – И он повернулся к птицам, словно встречался здесь с ними, а всё остальное было лишь досадными помехами.

Лорсен шагнул вперед, несомненно, наслаждаясь своим звёздным часом.

– Восстание подавлено. Инквизиция искореняет всех несогласных. Однако несколько повстанцев сбежали, рассеявшись по ущельям и на дикий запад, где, без сомнений, они примутся возбуждать новые беспорядки.

– Трусливые ублюдки! – Коска хлопнул себя по бедру. – Неужели они не могли остаться, чтобы их зарезали, как приличных людей! Я целиком и полностью за возбуждение, но возбуждение беспорядков – это проклятое жульничество!

Лорсен прищурился, будто от встречного ветра, и продолжил:

– По политическим причинам армия Его Величества не может преследовать их.

– Политические причины, – вставил Темпл, – такие, как граница?

– Именно, – сказал Лорсен.

Коска рассматривал свои обкусанные пожелтевшие ногти.

– О, я никогда не относился к границам слишком серьёзно.

– Именно, – сказал Пайк.

– Мы хотим, чтобы Отряд Милосердной Руки пересёк горы и усмирил Ближнюю страну на западе вплоть до реки Соквайя. Эту повстанческую гниль нужно вырезать раз и навсегда.

Распаляясь, Лорсен говорил всё громче и резал воображаемую грязь ребром ладони. – Мы должны вычистить эту выгребную яму порока, которой уже слишком долго позволяли гнить на нашей территории! Этот… переполненный ночной горшок! Эти засорённые стоки, бесконечно извергающие испражнения хаоса в Союз!

Темпл подумал, что для человека, посвятившего себя противостоянию с нечистотами, инквизитор Лорсен явно наслаждается дерьмовыми метафорами.

– Ну, никто не любит засорённые стоки, – признал Коска. – Кроме золотарей, пожалуй, которые, вычищая грязь, сводят концы с концами. Прочистка засоров это наша специальность, не так ли, сержант Балагур?

Здоровяк оторвался от своих костей только чтобы пожать плечами.

– Лингвист у нас здесь Темпл, но позвольте я переведу? – Старик подкрутил двумя пальцами навощённые кончики седых усов. – Вы хотите, чтобы мы прошлись чумой по поселенцам Ближней Страны. Вы хотите, чтобы мы преподали суровые уроки каждому укрываемому повстанцу и всем, кто их укрывает. Мы должны им объяснить, что у них нет иного будущего, кроме как с милостью и благосклонностью его августейшего величества. Вы хотите, чтобы мы толкнули их в радушные объятья Союза. Я близко передал суть?

– Вполне, – пробормотал наставник Пайк.

Темпл обнаружил, что вспотел. Когда он вытирал лоб, его рука дрожала. Но что он мог поделать?

– Соглашение уже готово. – Лорсен предъявил пачку хрустящих документов с большой печатью красного воска на нижнем углу.

Коска отмахнулся.

– Мой нотариус их посмотрит. Вся эта юридическая чепуха от меня ускользает. Я простой солдат.

– Замечательно, – сказал Пайк, слегка приподняв безволосые брови.

Испачканный чернилами палец Темпла следил по каллиграфически написанным строчкам, глаза скакали с одного важного места на другое. Он понял, что начинает нервно теребить уголки страниц, и заставил себя остановиться.

– Я буду сопровождать вас в экспедиции, – сказал Лорсен. – У меня есть список поселений, подозреваемых в укрывательстве повстанцев. Или в повстанческих настроениях.

Коска ухмыльнулся.

– Нет ничего опасней настроений!

– В частности, его преосвященство Архилектор предлагает премию в пятьдесят тысяч марок за поимку живым главного зачинщика восстания, повстанца по имени Контус. Также известного как Саймок. Духи зовут его Чёрная Трава. В Ростодской резне он использовал имя…

– Больше никаких прозвищ, прошу вас! – Коска потер виски, словно они болели. – После ранения в голову в битве при Афиери я страдаю ужасной памятью на имена. Это источник постоянных затруднений. Но сержант Балагур помнит все детали. Если ваш человек, Конхус…

– Контус.

– А как я сказал?

– Конхус.

– Ну вот опять! Если он в Ближней Стране, то вы его получите.

– Живым, – отрезал Лорсен. – Он должен ответить за преступления. Он послужит уроком. Его нужно наказать публично!

– И я уверен, из него получится весьма поучительное зрелище!

Пайк бросил очередную щепотку крошек своей растущей стайке.

– Средства мы оставляем на ваше усмотрение, капитан-генерал. Попросим только оставить в золе что-нибудь пригодное для аннексии.

– Как вы уже понимаете, Отряд наёмников это скорее дубина, чем скальпель.

– Его преосвященство выбрал средство и понимает его ограничения.

– Архилектор – воодушевляющий человек. Мы, как вы знаете, близкие друзья.

– Как видите, его единственное условие, ясно обозначенное в контракте, чтобы вы избегали любых столкновений с Империей. Любых и всяких, понятно? – В голосе Пайка снова появилась та скрежещущая нотка. – Легат Сармис, как злобный призрак, всё ещё бродит вдоль границы. Не думаю, что он перейдет её, но в любом случае, он определённо не тот человек, с которым стоит шутить. Весьма неуступчивый и кровожадный противник. Его Преосвященство не желает войн в настоящее время.

– Не беспокойтесь, я избегаю сражений везде, где только возможно. – Коска радостно похлопал по эфесу. – Мечом надо грозить, а не обнажать его, а?

– Также у нас есть для вас подарок. – Наставник Пайк указал на укреплённый фургон. Это был дубовый монстр, заклёпанный железом и запряжённый восьмёркой мускулистых лошадей. Нечто среднее между транспортным средством и за́мком, с окнами-щёлочками и зубчатым парапетом наверху, из-за которого защитники могли, по всей видимости, стрелять по окружающим врагам. Далеко не самый практичный подарок, но Коска никогда не интересовался практичностью.

– Это мне? – Старик прижал морщинистые руки к позолоченному нагруднику. – Он будет моим домом в пустошах!

– Внутри него… секрет, – сказал Лорсен. –То, что его Преосвященство очень сильно хотел бы испытать.

– Обожаю сюрпризы! Ну, кроме сюрпризов с вооружёнными людьми за моей спиной. Можете передать его Преосвященству, что это будет честью для меня. – Коска встал и наморщился, громко хрустнув старыми коленями. – Что там с Соглашением?

Темпл оторвался от предпоследней страницы.

– Ну… – Контракт основывался на том, что он подготовил для предыдущего соглашения, был в каждой части недвусмысленным, а в некоторых даже более щедрым. – Несколько спорных вопросов со снабжением, – замялся он, подбирая возражения. – Пища и вооружение включены, но пункт на самом деле должен…

– Это детали. Нет причин для задержки. Давайте подпишем бумаги, и люди уже готовы выдвигаться. Чем дольше они сидят без дела, тем труднее заставить их оторвать свои задницы. Нет силы в природе столь же опасной для жизни и коммерции, как наёмник без работы.

Кроме, пожалуй, наёмника с работой.

– Было бы благоразумно позволить мне ещё немного…

Коска подошёл ближе, снова кладя руку на плечо Темпла.

– У тебя есть юридические возражения?

Темпл помедлил, подбирая слова, которые могли бы иметь значение для человека, для которого ничто не имело значения.

– Не юридические, нет.

– Финансовые? – предположил Коска.

– Нет, генерал.

– Тогда…

– Помните, как мы впервые встретились?

Коска внезапно улыбнулся той светлой улыбкой, присущей только ему – глубоко морщинистое лицо излучало благодушие и доброжелательность.

– Конечно. Я был в том голубом мундире, а ты в грязных обносках.

– Вы сказали… – Сейчас это казалось невозможным. – Вы сказали, мы будем делать добро вместе.

– А разве мы не делали, в основном? Законно и возмездно? – Словно между этими полюсами располагался весь спектр добродетелей.

– А как же… нравственность?

Лоб Старика сморщился, будто слово прозвучало на чужом языке.

– Нравственность?

– Генерал, прошу вас. – Темпл принял свой самый искренний вид, чтобы обратить внимание Коски. И Темпл знал, что может выглядеть искренним, когда верит на самом деле. Или когда есть что терять. – Умоляю. Не подписывайте эти бумаги. Это будет не война, это будет бойня.

Брови Коски поднялись.

– Велика разница для тех, кого похоронят!

– Мы не судьи! Что будет с жителями этих городов, когда к ним явятся люди, жадные до грабежа? Генерал, что будет с женщинами и детьми, которые не участвовали в восстании? Мы не такие.

– Неужели? Ты не говорил такого в Кадире. Насколько я помню, это ты убедил меня подписать тот контракт.

– Ну…

– И в Стирии, разве не ты подстрекал меня вернуть то, что когда-то было моим?

– У вас была веская причина…

– До того, как мы взяли корабль на Север, ты помогал мне убеждать людей. Ты можешь быть чертовски убедительным, когда захочешь.

– Так дайте убедить вас сейчас. Прошу вас, генерал Коска. Не подписывайте.

После долгой паузы Коска глубоко вздохнул, его лоб наморщился ещё глубже.

– Значит, отказ от службы по соображениям совести?

– А совесть…, – с надеждой пробормотал Темпл, – …это осколок божественного? – Не говоря уж о том, что совесть это дерьмовый проводник, который завёл его сейчас в опасные места. Он осознал, что под взглядом Коски нервно теребит край рубашки. – У меня просто есть чувство, что эта работа… – Он подыскивал слова, способные повернуть течение неизбежности. – Закончится плохо, – нескладно закончил он.

– Хорошая работа редко требует услуг наёмников. – Рука Коски сжалась немного сильнее на его плече, и Темпл ощутил смутное присутствие Балагура позади. Спокойное, тихое и в то же время такое отчётливое. – Может быть, людям с совестью и убеждениями лучше подходят другие работы. Но, как я понимаю, Инквизиция его величества предлагает правое дело?

Темпл сглотнул, глядя на наставника Пайка, который собрал уже целую стайку щебечущих птиц.

– Не уверен, что их сорт праведности мне подходит.

– Ну, такова суть праведности, – проговорил Коска, – у каждого свой сорт. С другой стороны, золото универсально. Исходя из моего немалого опыта, лучше беспокоиться о том, что хорошо для кошелька, чем о том, что просто… хорошо.

– Я только…

Коска сжал ещё крепче.

– Не желаю показаться грубым, Темпл, но дело не только в тебе. От меня зависит благополучие всей Отряда. Пять сотен человек.

– Пятьсот двенадцать, – сказал Балагур.

– К тому же один с дизентерией. Я не могу причинять им неудобство ради твоих чувств. Это было бы… безнравственно. Ты нужен мне, Темпл. Но если хочешь уехать… – Коска тяжко вздохнул. – Несмотря на все твои обещания, несмотря на моё великодушие, несмотря на всё, через что мы вместе прошли… – Он протянул руку в сторону горящей Малковы и поднял брови. – Полагаю, дверь всегда открыта.

Темпл сглотнул. Он мог уйти. Он мог сказать, что не хочет принимать в этом участия. Хватит, довольно, чёрт возьми! Но это потребовало бы мужества. Так он остался бы без поддержки вооруженных людей. Одинокий, слабый и снова жертва. Это было бы трудно. А Темпл всегда выбирал лёгкий путь. Даже когда знал, что путь неверный. Особенно тогда, на самом деле, поскольку лёгкий и неверный так хорошо сочетаются. Даже когда он чертовски хорошо представлял, что всё закончится скверно. Зачем думать о завтрашнем дне, если сегодняшний такой тернистый?

Возможно, Кадия нашёл бы способ остановить это. Наверняка что-нибудь с величайшим самопожертвованием. Но вряд ли стоило говорить, что Темпл не Кадия. Он вытер свежий пот, выдавил слабую улыбку и поклонился.

– Для меня служба всегда почётна.

– Превосходно! – Коска выдернул контракт из обмякшей руки Темпла и развернул, чтобы подписать в отведённом месте.

Наставник Пайк встал, стряхивая крошки со своего бесформенного чёрного плаща, отчего птицы разлетелись.

– Вы знаете, что там, на западе?

Он ненадолго подвесил вопрос в воздухе. Снизу доносились слабые позвякивания, стоны, треск – это его практики утаскивали пленников. Затем наставник сам ответил:

– Будущее. И будущее не за Старой Империей – их время прошло тысячу лет назад. И не за духами – они просто дикари. И не за беглецами, авантюристами и корыстными отбросами, которые пустили первые цепкие корни в целину. Нет. Будущее за Союзом. Мы должны завладеть им.

– И мы должны без страха сделать всё необходимое, чтобы завладеть им, – добавил Лорсен.

– Не беспокойтесь, господа. – Коска ухмыльнулся, выводя витиеватую подпись. – Мы завладеем будущим вместе.

Дождь прекратился. Шай вглядывалась – за деревьями, с которых всё ещё капала вода, за ко́злами с наполовину очищенным стволом и со скобелем, застрявшим под завитком коры – чернел остов дома.

– Выслеживать этих сволочей не трудно, – проворчал Ягнёнок. – Повсюду оставляют за собой сожжённые дома.

Возможно, они думали, что убили всех, кому захотелось бы их выслеживать. Она старалась не гадать, что могло случиться, если бы они заметили, как Ягнёнок и Шай едут за ними в тряском фургоне.

Было время, когда она продумывала всё, каждое мгновение каждого дня – себе, Ягнёнку, Галли, Питу и Ро – и отправляла каждого на своё место со своими задачами. Всегда смотрела вперёд, ведь будущее лучше, чем настоящее – и его контуры она ясно видела, словно уже построенный дом. Трудно поверить, что с того времени прошло лишь пять ночей, проведённых под хлопающим навесом в задней части повозки. Пять раз по утрам она просыпалась окоченевшая и разбитая, и каждый рассвет был похож на разверзшуюся под ногами яму. Пять дней, отыскивая следы в пустых лугах и лесах, Шай оглядывалась на свое чёрное прошлое и думала, какая его часть выползла из холодных объятий земли и украла её жизнь, пока она, ухмыляясь, глазела в будущее.

Она нервно потирала пальцами ладонь.

– Посмотрим? – на самом деле она боялась того, что может найти. Боялась посмотреть и боялась не посмотреть. Она устала, всего боялась, и там, где раньше были её надежды, теперь осталась только пустота.

– Я обойду сзади. – Ягнёнок шляпой отряхнул колени и пошёл вокруг поляны. У него под ногами хрустнули ветки, и стайка испуганных голубей взлетела в белое небо, давая всем ясный знак об их прибытии. Но там никого не было. По крайней мере, никого живого.

Сзади был заросший огород и канава глубиной по щиколотку, прокопанная в неподатливой земле. Рядом с ней лежало что-то бугристое, прикрытое мокрым одеялом, из-под которого торчала пара ботинок и пара тощих босых ног с грязью под синеватыми ногтями.

Ягнёнок присел на корточки, взялся за угол и поднял одеяло. Мужское и женское лица, серые и безжизненные, у обоих перерезаны глотки. Голова женщины наклонилась, открывая влажную пурпурную рану на шее.

– Эх. – Шай прижала язык к щели между зубами и уставилась на землю. Лишь неисправимый оптимист мог ожидать здесь чего-то иного, а уж Шай-то оптимизмом ни в коей мере не страдала. Но всё же эти лица что-то в ней надорвали. Была ли это тревога за Пита и Ро, или за себя, или же просто глупые воспоминания о глупых временах, когда трупы не были для неё такими непривычными.

– Оставьте их, сволочи!

Сначала Шай увидела блеск наконечника стрелы. Затем руку, державшую натянутый лук, и белые суставы пальцев на тёмном дереве. И, наконец, лицо – мальчик лет шестнадцати, с копной рыжеватых волос, прилипших к бледной коже.

– Я убью вас! Убью! – Он выбрался из кустов, пробуя ногой, куда ступить. Тени скользили по напряженному лицу, а его рука дрожала на луке.

Шай заставила себя стоять спокойно, что было непросто, поскольку в ней боролись два нестерпимых инстинкта: броситься на него или броситься прочь. Каждая мышца порывалась сделать то или другое, и было время, когда Шай помчалась бы, куда бы ни повели инстинкты. Но, так как обычно они заводили скверными путями прямиком в дерьмо, на этот раз она не поддалась им и просто стояла, глядя парнишке прямо в глаза. В испуганные глаза, которые, что не удивительно, были широко раскрыты и блестели в уголках. Она спросила мягким голосом, будто они встретились на танцах на празднике урожая, и между ними не было сожженных зданий, мёртвых людей или натянутых луков:

– Как тебя зовут?

Парень облизал губы, наконечник стрелы качался, и оттого грудь Шай жутко зудела там, куда он целился.

– Я Шай. Это Ягнёнок.

Глаза парня метались, и лук тоже. Ягнёнок не дрогнул, только вернул одеяло на место и медленно встал. Пацан видел его впервые, и в его глазах Ягнёнок наверняка выглядел как угодно, только не безобидно. Даже с этой спутанной седой бородой. Надо совсем уж неосторожно обращаться с бритвой, чтобы случайно нанести такие шрамы, как у Ягнёнка. Шай догадывалась, что он заработал их в какой-то войне на Севере, но если когда-то он и был бойцом, то сейчас боевого духа в нём не осталось. Какой-то трус, как она всегда говорила. Но парень-то этого не знал.

– Мы преследуем кое-каких людей. – Шай продолжала говорить мягко, мягко, возвращая взгляд парня и наконечник его стрелы на себя. – Они сожгли нашу ферму, недалеко от Сквердила. Сожгли её, убили человека, работавшего на нас, и забрали мою сестру и моего маленького брата. – Её голос надломился, пришлось сглотнуть и снова решительно продолжить. – Мы их выслеживаем.

– Похоже, здесь они тоже побывали, – сказал Ягнёнок.

– Мы за ними следили. Их, наверное, человек двадцать, двигаются быстро. – Наконечник начал опускаться. – По пути они посетили ещё парочку ферм. Там то же самое. А дальше мы поехали за ними в леса. И сюда.

– Я охотился, – тихо сказал парень.

Шай кивнула.

– Мы были в городе. Продавали урожай.

– Я вернулся, и… – Наконечник опустился к земле, к большому облегчению Шай. – Ничего не мог сделать.

– Нет.

– Они забрали моего брата.

– Как звали?

– Эвин. Ему было девять лет.

Тишину нарушали только капли, всё ещё падавшие с деревьев, и тихий скрип ослабленной парнем тетивы.

– Ты знаешь, кто они были? – спросил Ягнёнок.

– Я их не видел.

– Знаешь, почему они забрали твоего брата?

– Меня здесь не было, я же сказал! Не было меня здесь.

– Ладно, – сказала Шай, успокаивая. – Понятно.

– Вы их выслеживаете? – спросил парень.

– Стараемся, – сказал Ягнёнок.

– Хотите вернуть твоих сестру и брата?

– Рассчитываем на это, – сказала Шай, словно уверенный тон мог решить всё дело.

– Можете вернуть и моего?

Шай посмотрела на Ягнёнка, он на неё, и не сказал ничего.

– Мы можем попытаться, – сказала она.

– Наверное, тогда я иду с вами.

Снова тишина.

– Уверен? – спросил Ягнёнок.

– Могу делать что угодно, старый хрыч! – закричал парень, и вены вспучились на его шее.

Ягнёнок и глазом не повёл.

– Мы пока не знаем, что придётся сделать.

– Но, если хочешь присоединиться, в фургоне найдётся место. – Шай протянула руку парню, он немного посмотрел на неё, затем шагнул вперёд и пожал. Слишком сильно пожал, как делают мужики, когда хотят доказать, что они крепче, чем есть на самом деле.

– Меня зовут Лиф.

Шай кивнула в сторону трупов.

– Твои родные?

Парень моргнул, глядя на них.

– Я пытался их похоронить, но земля твёрдая, и мне нечем копать. – Он потёр пальцем сломанные ногти. – Я пытался.

– Помочь? – спросила она.

Его лицо покосилось, он повесил голову и кивнул, тряхнув мокрыми волосами.

– Нам всем время от времени нужна помощь, – сказал Ягнёнок. – Принесу лопаты.

Шай выбрала момент, протянула руку и мягко положила парню на плечо. Она почувствовала, как он напрягся, и подумала, что он сбросит её руку, но Лиф не сбросил, и Шай порадовалась. Возможно, ей это было нужнее, чем ему.

***

Дальше они поехали уже втроём, а в остальном мало что изменилось. Всё тот же ветер, то же небо, те же следы, всё то же тягостное молчание. Разбитые дороги добивали фургон, который, грохоча позади неутомимых волов, с каждой милей кренился всё сильнее. Одно из колёс внутри железного обода едва не развалилось. Шай тоже – снаружи сурово хмурилась, а внутри чувствовала себя разбитой на кусочки. Они распрягли волов, чтобы те пощипали траву. Ягнёнок, покряхтев, поднял одну сторону фургона и держал, пока Шай, как могла, чинила колесо с помощью своих инструментов и половины мешка гвоздей. Лиф порывался помочь, но от него требовалось лишь подавать молоток, когда она просила.

Следы привели к броду на речной отмели. Кальдер и Скейл не особо хотели туда лезть, но в конце концов Шай палкой заставила из перейти речку и направила к высокой трехэтажной мельнице. Те, за кем они гнались, не позаботились сжечь её, и колесо всё ещё весело вращалось в журчащей воде. Двух мужчин и женщину повесили вместе на чердачном окне. У одного, видно, сломалась шея – вытянулась слишком сильно, у другого обгорели ноги и качались в шаге над грязью.

Лиф таращился вверх, выпучив глаза.

– Что за люди способны на такое?

– Просто люди, – сказала Шай. – Для такого особенные не нужны. – Хотя иногда ей казалось, что они преследуют что-то иное. Какую-то дикую бурю, которая бездумно несётся по этой заброшенной стране, вздымая грязь, оставляя за собой бутылки, дерьмо, сожжённые дома и повешенных людей. Буря, которая унесла всех детей, неизвестно куда и с какой целью. – Лиф, не хочешь подняться и срезать этих ребят?

Он явно не очень-то хотел, но всё равно достал свой нож и пошёл внутрь.

– Что-то много мы хороним в последнее время, – проворчала она.

– Хорошо, что ты заставила Клая накинуть те лопаты, – сказал Ягнёнок.

Она засмеялась, тут же поняла, над чем смеётся, и зашлась в противном кашле. В окне показалась голова Лифа. Он высунулся и принялся резать верёвку, раскачивая тела.

– Что-то неправильное есть в том, что нам приходится убирать за этими ублюдками.

– Кому-то придётся. – Ягнёнок протянул ей одну из лопат. – Или предпочитаешь оставить этих ребят болтаться?

***

К вечеру, когда заходящее солнце зажгло края облаков, а деревья заплясали от ветра, рисуя на траве узоры, они наткнулись на заброшенный лагерь. Под навесом деревьев уже догорел большой костёр, оставив после себя лишь круг обуглившихся веток и намокшего пепла шириною в три шага. Пока Ягнёнок уговаривал Скейла и Кальдера остановиться, Шай спрыгнула с фургона, вынула нож и потыкала в костёр. Оказалось, несколько угольков ещё теплилось.

– Они здесь были прошлой ночью, – сказала она.

– Получается, мы их догоняем? – спросил Лиф, спрыгивая и накладывая стрелу на тетиву.

– Наверное, – хотя Шай невольно раздумывала, хорошо ли это. Она нашла в траве обрывок потрёпанной веревки, заметила порванную паутину на кустах в лесу, а затем – клочок одежды на ежевике.

– Кто-то здесь проходил? – спросил Лиф.

– И не один. И быстро. – Шай скользнула туда, и, пригибаясь, стала осторожно спускаться по грязному уклону, по скользкой земле и упавшим листьям под ногами, пытаясь балансировать и вглядываясь в сумрак…

Она увидела Пита, лежавшего ничком около упавшего дерева. Там, среди сплетенных корней, он выглядел таким маленьким. Шай хотела закричать, но пропал голос, и даже дыхание. Она побежала, съехала на боку в куче опавших листьев и снова побежала. Села перед ним на корточки. На его затылке виднелась запекшаяся кровь. Она протянула к нему дрожащую руку. Смотреть на его лицо не хотелось, но пришлось. Шай, задержав дыхание, перевернула его. Тело было маленьким, но жёстким, как доска. Неловкими пальцами она смахнула листья, прилипшие к лицу.

– Это твой брат? – тихо спросил Лиф.

– Нет. – Её едва не стошнило от облегчения. А потом от стыда за это облегчение, ведь парень был мёртв. – Не твой?

– Нет, – сказал Лиф.

Шай взяла мёртвого мальчика, подняла и с трудом полезла на склон. Лиф за ней. Между деревьями на вершине на фоне зарева заката виднелся чёрный силуэт стоявшего Ягнёнка.

– Это он? – донёсся его хриплый голос. – Это Пит?

– Нет, – Шай положила тело с раскинутыми руками и жестко закинутой головой на примятую траву.

– Клянусь мёртвыми, – Ягнёнок запустил пальцы в свои седые волосы, сжимая голову так, будто она могла лопнуть.

– Вероятно, он пытался сбежать. А они решили преподать урок остальным. – Она надеялась, что Ро не пыталась. Надеялась, что сестра слишком умна для этого. Надеялась, что она умнее, чем сама Шай была в её возрасте. Она пошла к фургону, повернувшись спиной к остальным, плотно закрыв глаза и вытирая слёзы. Достала чёртовы лопаты и вернулась к остальным.

– Заебало копать, – сплюнул Лиф, кромсая землю так, будто это она украла его брата.

– Лучше копать, чем быть закопанным, – сказал Ягнёнок.

Шай оставила их копать могилы, волов пастись, а сама стала ходить кругами, присела, запустив пальцы в холодную траву, и пыталась прочесть знаки в затухающем свете. Пыталась понять, чего они достигли и что делать дальше.

– Ягнёнок.

Он крякнул, присаживаясь рядом с ней на корточки, и вытряхнул грязь из рукавиц.

– Чего?

– Похоже, здесь трое от них откололись и направились на юго-восток. Остальные двинули прямо на запад. Что думаешь?

– Стараюсь не думать. Ты у нас следопыт. Хотя понятия не имею, когда ты так наловчилась.

– Просто задаю вопрос, который неплохо бы обдумать. – Шай не хотела признаваться, что преследовать и быть преследуемым – две стороны одной монеты, и в части последнего у неё было два года пренеприятной практики.

– Они разделились? – спросил Лиф.

Глядя на юг, Ягнёнок теребил ту выемку в своём ухе.

– Поссорились, что ли?

– Возможно, – сказала Шай. – Или их отправили покрутиться тут, проверить, не преследует ли их кто-нибудь.

Лиф потянулся к стреле, бросая взгляды на горизонт.

Ягнёнок взмахом руки остановил его.

– Если б они хотели проверить, нас бы давно заметили. – Он всё смотрел на юг, вдоль полоски леса, в сторону небольшой возвышенности, куда, по мнению Шай, отправились те трое.

– Нет. Наверное, их достало. Может быть, для них это слишком далеко зашло. Возможно, они начали думать, что их повесят следующими. Как бы то ни было, поедем за ними. Будем надеяться, что поймаем их прежде, чем колеса отвалятся от телеги. Или что-нибудь отвалится от меня, – добавил он и, морщась, залез на сидение фургона.

– С этими тремя детей нет, – сказал Лиф, замыкаясь.

– Нет, – Ягнёнок снова напялил шляпу. – Но они могут указать нам верный путь. Нам надо починить фургон, найти новых волов или лошадей. Нам нужна еда. Возможно эти трое…

– Ты старый ёбаный трус.

Последовала пауза. Затем Ягнёнок кивнул на Шай.

– Мы с ней долгие годы обсасывали эту тему, и тебе нечего добавить к этому спору.

Шай посмотрела на них – парень сердито глядел снизу вверх, здоровяк спокойно и невозмутимо смотрел вниз со своего сиденья.

Лиф скривил губу.

– Нам надо ехать за детьми, или…

– Залезай в фургон, мальчик, или поедешь за детьми один.

Лиф снова открыл рот, но Шай раньше ухватила его за руку.

– Я хочу догнать их так же сильно, как и ты, но Ягнёнок прав – там двадцать мужиков, скверных, вооружённых и готовых на всё. Там мы ничего не можем сделать.

– Но ведь рано или поздно нам придётся их догнать, так ведь? – бросил Лиф, тяжело дыша. – Может, лучше сейчас, пока мой брат или твой всё ещё живы!

Следовало признать, что резон в его словах был, но это ничего не меняло. Она выдержала его взгляд и сказала ему в лицо, спокойно, но твердо:

– Полезай в фургон, Лиф.

На этот раз он сделал, как было сказано, взобрался к вещам и молча уселся там, спиной к ним.

Шай усадила свою избитую задницу рядом с Ягнёнком, а тот дёрнул поводья, понукая Скейла и Кальдера неохотно двигаться.

– Что будем делать, когда поймаем тех троих? – тихо спросила она, чтобы Лиф их не услышал. – Скорее всего, они тоже вооружены и готовы на всё. И наверняка вооружены лучше нас.

– Думаю, нам придётся быть готовыми на большее.

Брови Шай полезли на лоб. Этот огромный, мягкий северянин, который, бывало, со смехом бегал по пшенице, усадив Пита на одно плечо и Ро на другое, который часами сидел на закате с Галли, молча передавая бутылку, который ни разу не поднял руку на Шай, хотя подростком она не раз жёстко напрашивалась – теперь он собирается обагрить руки в крови по локоть, и говорит об этом так, словно это пустяк.

Шай знала, что это не пустяк.

Она закрыла глаза и вспомнила лицо Джега после того, как зарезала его. Окровавленные поля шляпы закрывали ему глаза, и он всё кружился по улице, бормоча: «Смоук[4], Смоук…». Вспомнила того продавца в магазине, который смотрел на неё, пока его рубашка чернела от крови. И тот взгляд Додда, глупо уставившегося на её стрелу в своей груди. «За что ты так поступила?»

Шай сильно потёрла лицо рукой, внезапно вспотев. Сердце тяжело стучало, и она закуталась в засаленную одежду, словно могла укрыться от своего прошлого. Но это не помогало, и оно её настигало. Ради Пита и Ро нужно будет снова обагрить руки. Она сжала пальцами рукоять ножа, тяжело вздохнула и выпятила челюсть. Выбора не было тогда. Выбора нет и теперь. А по тем, за кем они сейчас гнались, нечего лить слёзы.

– Когда мы найдём их, – её голос тонко звучал в сгущающейся тьме, – сможешь делать, как я скажу?

– Нет, – сказал Ягнёнок.

– Чего? – он так давно делал всё по первому её слову, что она и не думала, будто может быть по-другому.

Когда она посмотрела на него, его старое, покрытое шрамами лицо кривилось, словно от боли.

– Я обещал твоей матери. Перед тем, как она умерла. Обещал присмотреть за детьми. За Питом и Ро… и я полагаю, к тебе это тоже относится, так?

– Наверное, – неуверенно прошептала она.

– Я в своей жизни нарушил много обещаний. Позволял им уплывать, как листьям по воде. – Он потёр глаза тыльной стороной перчатки. – А это обещание я намерен сдержать. Поэтому, когда мы их найдём… ты будешь делать, как я скажу. На этот раз.

– Хорошо. – Она могла так сказать, если ему так хотелось.

А затем делать то, что нужно.

– Видимо, это Сквердил, – сказал инквизитор Лорсен, хмуро глядя на карту.

– А Сквердил есть в списке наставника? – спросил Коска.

– Есть. – Лорсен постарался, чтобы в его голосе ни одну нотку нельзя было принять за неуверенность. На сотню миль вокруг только он обладал чем-то похожим на причину здесь находиться. Он не мог питать никаких сомнений.

Наставник Пайк сказал, что будущее на западе, но через окуляр инквизитора Лорсена городок Сквердил не был похож на будущее. Не выглядел он и как настоящее, для любого, у кого есть возможность выбора. Люди, влачившие существование в Ближней Стране, оказались даже беднее, чем он ожидал. Беглецы и изгои, отбросы и неудачники. Бедные настолько, что вряд ли поддержка восстания против самой сильной державы занимала важное место среди их интересов. Но Лорсен не позволял себе полагаться на вероятности. Допущения, оправдания и компромиссы также были недопустимой роскошью. Много тягостных лет он возглавлял колонию заключённых в Инглии, и понял за это время, что людей нужно делить на правых и неправых, и неправые не заслуживают никакой жалости. Это не доставляло ему никакого удовольствия, но за лучший мир приходится платить.

Он сложил карту, отчеркнул ногтем острую складку и убрал её в плащ.

– Генерал, готовьте людей к атаке.

– М-м-м.

Лорсен с удивлением увидел краем глаза, что Коска как раз делал глоток из металлической фляжки.

– Не рановато ли для спиртного? – процедил он сквозь сжатые зубы. В конце концов, прошло не больше пары часов после рассвета.

Коска пожал плечами.

– Что хорошо на полдник, определённо хорошо и на завтрак.

– Если только это не плохо, – проскрежетал Лорсен.

Пропустив эти слова мимо ушей, Коска сделал очередной глоток, а потом ещё и громко причмокнул.

– Хотя, вам лучше не упоминать от этом при Темпле. Он волнуется, благослови его бог. Считает меня практически отцом. Знаете, когда я на него наткнулся, он пребывал в состоянии крайней нужды…

– Очаровательно, – отрезал Лорсен. – Людей подготовьте.

– Так точно, инквизитор. – Почтенный наёмник закрутил крышку – плотно, словно решил никогда её больше не откручивать, – а затем, очень чопорно и не очень достойно начал сползать с холма.

Он производил впечатление омерзительного человека, и суровая рука времени его ничуть не украсила: неописуемо тщеславный, заслуживающий доверия не больше скорпиона, и абсолютно чуждый морали. Но, проведя несколько дней с Отрядом Милосердной Руки инквизитор Лорсен с сожалением пришёл к выводу, что Коска, или Старик, как его ласково называли, возможно, достойнейший среди них. Его прямые подчинённые были и того хуже. Капитан Брачио – подлый стириец, у которого глаз вечно слезился из-за старой раны. Прекрасный наездник, но жирный, как дом, поскольку самозабвенную праздность он превратил в религию. Капитан Джубаир – громадный кантиец, чёрный, как смоль, – был его противоположностью и превратил религию в самозабвенное безумие. Ходили слухи, что он бывший раб, и некогда дрался на арене. Хотя сейчас это и не ощущалось, но Лорсен подозревал, что некая часть арены осталась внутри него. Капитан Димбик, по крайней мере, был человеком Союза. Его изгнали из армии за некомпетентность и слабохарактерность, и он обижался на тех, кому вздумалось задевать его потёртую перевязь – напоминание о прошлых победах. Лысея, он отрастил длинные волосы, и вместо того, чтобы просто быть лысым, теперь выглядел и лысым, и глупым.

Насколько Лорсен мог сказать, ни один из них не верил ни во что, кроме собственной выгоды. Вопреки привязанности Коски, юрист, Темпл, был худшим из команды. Себялюбие, жадность и закулисные интриги он считал за добродетели, и был таким скользким, что мог бы работать смазкой для колёс. Лорсен содрогнулся, глядя на лица прочих наёмников, толпившихся вокруг огромного укреплённого фургона наставника Пайка: жалкие отбросы всех рас и помесей, покрытые всевозможными шрамами, больные и бесчестные, плотоядно зыркали в предвкушении грабежа и насилия.

Но ради праведных замыслов можно воспользоваться и грязными средствами, и с их помощью достигать возвышенных целей, не правда ли? Лорсен надеялся, что так и будет. Где-то в этих заброшенных землях прячется повстанец Контус – затаился и составляет планы новых мятежей и резни. Его нужно искоренить любой ценой. Наказать в назидание другим, и тогда Лорсен пожнёт всю славу от его поимки. Он последний раз взглянул через окуляр на Сквердил – всё ещё спокойный – потом сложил его и начал спуск со склона.

Внизу Темпл тихо говорил с Коской, и жалобную нотку в его голосе Лорсен находил особенно раздражающей.

– Может быть стоит… поговорить с горожанами?

– Непременно, – сказал Коска. – Сразу, как только обеспечим фураж.

– Вы имеете в виду, ограбим их.

Коска похлопал Темпла по руке.

– Юристы! Вы смотрите в самую суть!

– Должен быть способ лучше…

– Я искал его всю жизнь, и поиски привели меня сюда. Темпл, как тебе прекрасно известно, мы подписали контракт, и инквизитор Лорсен желает, чтобы мы исполнили свою часть сделки, не так ли, инквизитор?

– Я буду на этом настаивать, – проскрежетал Лорсен, ядовито глядя на Темпла.

– Если ты хотел избежать кровопролития, – сказал Коска, – то следовало высказаться заранее.

Юрист моргнул.

– Я и высказался.

Старик беспомощно всплеснул руками, указывая на наёмников, которые вооружались, садились на лошадей, пили и всячески готовились к насилию.

– Очевидно, не достаточно красноречиво. Сколько у нас людей, готовых для боя?

– Четыреста тридцать два, – тотчас сказал Балагур. В представлении Лорсена, у безшеего сержанта были две поразительные специализации: безмолвная угроза и числа. – Помимо шестидесяти четырех, которые предпочли не принимать участия в операции, одиннадцать человек дезертировали и пятеро заболели с тех пор, как мы вышли из Малковы.

Коска отмахнулся:

– Некоторая убыль неизбежна. Чем меньше нас, тем больше слава каждого, не так ли, Сворбрек?

Писатель – курьезная прихоть в этой операции – выглядел как угодно, только не убежденно.

– Э-э-э… наверное?

– Славу сложно посчитать, – сказал Балагур.

– Совершенно верно, – посетовал Коска. – Как и честь, и добродетель, и все прочие желанные непостижимости. Но чем нас меньше, тем доля добычи выше.

– Добычу можно посчитать.

– И взвесить, и почувствовать, и показать, – сказал капитан Брачио, мягко потирая свой вместительный живот.

– Из чего логически следует, – Коска завернул вощёные кончики усов, – что все существующие высокие идеалы не стоят и ломаного гроша.

Лорсен содрогнулся от сильнейшего омерзения.

– В таком мире я бы жить не смог.

Старик ухмыльнулся.

– И всё-таки вы здесь. Джубаир на месте?

– Скоро, – проворчал Брачио. – Ждём его сигнала.

Лорсен вдохнул сквозь сжатые зубы. Толпа безумцев, ждущих сигнала самого безумного.

***

– Ещё не поздно, – Суфин говорил тихо, чтобы не услышали остальные. – Мы можем остановить это.

– Зачем? – Джубаир обнажил меч и увидел страх в глазах Суфина, и почувствовал жалость и презрение к нему. Страх рождается из высокомерия. Из убеждения, что не всё совершается по воле Бога, а потому может быть изменено. Но ничего изменить нельзя. Джубаир принял это много лет назад. С тех пор он совершенно не ведал страха. – Это именно то, чего хочет Бог, – сказал он.

Большинство отказываются видеть правду. Суфин уставился на Джубаира, как на безумца.

– Зачем Богу захотелось бы наказывать невинных?

– О невинности не тебе судить. Как не дано человеку понять замысел Бога. Если Он хочет кого-то спасти, Ему нужно лишь отвести мой меч в сторону.

Суфин медленно покачал головой.

– Если это твой Бог, я в Него не верю.

– Что за Богом был бы Он, если бы твоя вера могла иметь хоть какое-либо значение? Или моя, или чья угодно? – Джубаир поднял клинок, и солнечный свет осветил длинное прямое лезвие, сверкая на множестве зарубок и засечек. – Не веруй в этот меч, но он всё равно тебя поразит. Он – Бог. И все мы идём Его путями, не взирая ни на что.

Суфин снова покачал маленькой головой, будто это могло всё изменить.

– Что за священник научил тебя такому?

– Я видел, каков мир, и сам рассудил, каким он должен быть. – Он оглянулся через плечо – в лесу собирались его люди, в доспехах, с оружием наготове, с нетерпением на лицах.

– Мы готовы атаковать?

– Я был там, – Суфин указал на Сквердил. – У них три констебля, и два из них идиоты. Вряд ли нужна решительная атака.

Действительно, укреплений было мало. Раньше город окружал забор из необструганных брёвен, но его частично снесли, чтобы дать городу расти. Крыша деревянной сторожевой башни покрылась мхом, и кто-то привязал верёвку для сушки белья к одной из её опор. Духов из этой страны давно выбили, и горожане, очевидно, не ожидали угрозы. Скоро они осознают свою ошибку.

Взгляд Джубаира скользнул по Суфину.

– Я устал от твоего брюзжания. Подавай сигнал.

У разведчика в глазах промелькнуло нежелание и горечь, но он подчинился – вытащил зеркало, и двинулся к краю леса, чтобы подать сигнал Коске и остальным. Правильно и сделал. Если бы он не подчинился, то Джубаир, скорее всего, убил бы его и был бы в своём праве.

Он закинул голову и улыбнулся голубому небу за чёрными ветвями и чёрными листьями. Он мог делать что угодно и это было правильно, потому что он по своему желанию стал марионеткой замысла Бога и тем самым освободился. Один он свободен, окружённый рабами. Достойнейший в Ближней Стране. Достойнейший в Земном Круге. Он не испытывал страха: Бог с ним.

Бог везде и всегда.

Разве может быть иначе?

***

Убедившись, что его не видно, Брачио вытянул медальон из рубашки и открыл. Два крошечных портрета настолько выцвели и покрылись пузырями, что никто иной не увидел бы ничего, кроме грязных пятен, но Брачио их знал. Он нежно потрогал пальцами эти лица, и в его мыслях они были такими, какими он их оставил так давно – приятные, совершенные и улыбающиеся.

– Не волнуйтесь, детки, – проворковал он им. – Я скоро вернусь.

Мужчина должен выбрать, что важно, а всё прочее послать ко всем чертям. Будешь беспокоиться обо всём, и не добьёшься ничего. Брачио – единственный здравомыслящий человеком в Отряде. Димбик – самовлюбленный болван. Джубаир с рассудком совершенно не дружит. А Коска, при всей своей ловкости и хитрости – мечтатель, и это дерьмо с биографом тому доказательство.

Брачио был достойнейшим из них, поскольку он знал себе цену. Ни возвышенных идеалов, ни великих иллюзий. Он был здравомыслящим человеком, со здравыми амбициями, делал то, что должен, и довольствовался этим. Только его дочери имели для него значение. Новые платья, хорошая еда, хорошее пособие и хорошая жизнь. Лучшая жизнь, чем тот ад, в котором жил он…

– Капитан Брачио! – пронзительный крик Коски, громче обычного, вернул его в настоящее. – Сигнал!

Брачио со стуком захлопнул медальон, вытер влажный глаз тыльной стороной кулака и поправил пояс, на котором висели его ножи. Коска засунул одну ногу в стремя и подпрыгивал – раз, два, три, – прежде чем снова принялся тянуть позолоченную луку седла. Его выпученные глаза поравнялись с ней, и он застыл.

– Не мог бы кто-нибудь…

Сержант Балагур подсунул руку под его задницу и без усилий забросил его в седло. Оказавшись на коне, Старик некоторое время восстанавливал дыхание, а затем с некоторым усилием вытащил клинок и поднял его ввысь.

– Обнажите мечи! – Он задумался. – Или более дешевое оружие! Давайте… сделаем что-то хорошее!

Брачио указал на гребень холма и взревел:

– Поехали!

С восторженным возгласом передний ряд пришпорил лошадей и загрохотал в ливне грязи и сухой травы. Коска, Лорсен, Брачио и остальные рысили следом, как подобает командирам.

– И это всё? – Брачио услышал ворчание Сворбрека, когда перед ними открылась жалкая долина с пёстрыми полями и пыльными маленькими поселениями. Возможно, он ожидал высокий форт с башнями из золота и стенами из адаманта. Возможно, городок таким и будет, когда он допишет сцену. – Это выглядит…

– Неужели? – бросил Темпл.

Стирийцы Брачио уже стекались энергичным галопом через поля к городу, а кантийцы Джубаира стремились к нему с другой стороны – их лошади точками чернели на фоне поднимающейся пылевой бури.

– Смотрите, как они идут! – Коска стащил шляпу и махнул ею. – Храбрые парни, а? Энергия и жар! Как бы я хотел быть там, в атаке, со всеми!

– Правда? – Брачио помнил, как командовал атакой – это была жёсткая, мучительная, опасная работа и бросалось в глаза отсутствие энергии и жара.

Коска подумал мгновение, напялил обратно шляпу на лысеющую голову и вложил меч обратно в ножны.

– Нет. Неправда.

Они закончили путь вниз шагом.

***

Если кто-то и сопротивлялся, к тому времени, как они прибыли в Сквердил, всё было кончено.

В пыли у дороги сидел мужчина, прижав окровавленные руки к лицу, и моргал, глядя на проезжающего Сворбрека. Стояла разломанная овчарня, в которой без нужды перерезали всех овец, и среди пушистых трупов уже возилась собака. Валялся опрокинутый на бок фургон, одно колесо всё ещё безнадёжно скрипело, а рядом свирепо спорили из-за разбросанного содержимого кантийский и стирийский наёмники, используя выражения, смысла которых ни один не понимал. Ещё двое стирийцев пытались сбить дверь с петель, а один взобрался на крышу и неловко рыл её топором, как лопатой. Джубаир сидел на своей огромной лошади в центре улицы, указывал своим большущим мечом и громовым голосом отдавал приказы, перемежая их малопонятными сентенциями о воле Бога.

Карандаш Сворбрека парил, его пальцы бегали по строкам, но он не мог думать о том, что написать. В конце он нацарапал нелепое: «Героизма не наблюдается».

– Что делают эти идиоты? – проворчал Темпл. Несколько кантийцев привязывали стадо мулов к опоре покрытой мхом городской сторожевой башни и хлестали их до пены, пытаясь её свалить. Пока что безуспешно.

Сворбрек заметил, что многим нравится просто ломать вещи. Чем труднее их потом починить, тем больше удовольствия. И в качестве иллюстрации этого правила четыре человека Брачио уронили кого-то на землю и неспешно били, в то время как толстяк в переднике безуспешно пытался их успокоить.

Сворбрек редко видел даже лёгкое насилие. Однажды диспут по поводу структуры повести между двумя его знакомыми писателями закончился весьма безобразно, но вряд ли это шло в сравнение с происходящим сейчас. Неожиданно обнаружив себя в центре сражения, Сворбрек почувствовал одновременно жар и холод. Очень страшно и очень волнующе. Он отворачивался от ужасного зрелища и в то же время страстно желал увидеть больше. В конце концов, разве не за этим он здесь? Чтобы своими глазами увидеть кровь, разврат и свирепость в наивысших проявлениях? Почуять вывалившиеся кишки и услышать звериные вопли? Чтобы он мог рассказывать, как сам видел всё это. Чтобы привнести в свою работу убедительность и достоверность. Чтобы сидеть потом в фешенебельных салонах Адуи и беспечно разглагольствовать о тёмной правде войны. Возможно, побуждения и не самые высокие, но определённо и не самые низменные. В конце концов, он не претендовал на звание достойнейшего человека во всём Земном Круге.

Всего лишь на звание лучшего писателя.

Коска выгрузился из седла, покряхтел, покрутил древними бёдрами, возвращая в них жизнь, а затем несколько чопорно направился к предполагаемому миротворцу в фартуке.

– Добрый день! Я Никомо Коска, капитан-генерал Отряда Милосердной Руки. – Он указал на четверых стирийцев, локти и палки которых вздымались и опускались, поскольку они продолжали избиение. – Вижу, вы уже познакомились с некоторыми из моих отважных соратников.

– Я Клай, – сказал толстяк. Его подбородок дрожал от страха. – Я тут владею лавкой…

– Лавкой? Великолепно! Можно нам посмотреть? – люди Брачио уже охапками вытаскивали товары под чутким руководством сержанта Балагура. Который, без сомнения, следил, чтобы воровство в Отряде оставалось в приемлемых пределах. Воровство вне Отряда, похоже, поощрялось в любых пределах. Сворбрек отложил карандаш. Ещё одна заметка об отсутствии героизма казалась избыточной.

– Берите всё, что нужно, – сказал Клай, демонстрируя покрытые мукой ладони. – Нет нужды в насилии. – Он замолчал, и тишину тут же нарушили звон разбитого стекла, треск дерева и хныканье человека на земле, которого изредка попинывали без особого энтузиазма. – Могу я спросить, зачем вы здесь?

Лорсен шагнул вперёд.

– Мы здесь, чтобы искоренить измену, господин Клай. Мы здесь, чтобы подавить восстание.

– Вы… из Инквизиции?

Лорсен не ответил, но тишина говорила сама за себя.

Клай сглотнул.

– Здесь нет восстания, уверяю вас. – Хотя Сворбрек почувствовал фальшь в его голосе. Нечто большее, чем понятная нервозность. – Мы не интересуемся политикой…

– Точно? – профессия Лорсена очевидно тоже требовала чутья на обман. – Закатай рукава!

– Что? – торговец попытался улыбнуться, надеясь, видимо, лёгкими движениями мясистых рук смягчить напряжённость, но Лорсен смягчаться не собирался. Он дёрнул пальцем, и двое крепких практиков в масках и капюшонах бросились вперёд.

– Раздеть его.

Клай попытался извернуться.

– Подождите…

Сворбрек вздрогнул, когда один из них бесшумно ударил торговца в живот, и тот сложился пополам. Второй сорвал его рукав и выкрутил голую руку. От запястья к локтю шла татуировка жирным текстом на Старом Языке. С годами надпись немного выцвела, но всё ещё оставалась чёткой.

Лорсен немного склонил голову и прочитал:

– «Свобода и правосудие». Благородные идеалы, с которыми все мы можем согласиться. Как они совмещаются с резнёй невинных граждан Союза, устроенной повстанцами в Ростоде?

Торговец только сейчас восстановил дыхание.

– Я никогда никого не убивал в своей жизни, клянусь! – его лицо покрылось потом. – Татуировка – глупость из молодости! Хотел произвести впечатление на женщину! Я не разговаривал с повстанцами двадцать лет!

– И ты думал, что здесь, за границами Союза, сможешь избежать расплаты за свои преступления? – Сворбрек раньше не видел улыбку Лорсена и предпочел бы её больше не видеть. – У Инквизиции его величества руки длиннее, чем ты можешь себе представить. И долгая память. Кто ещё в этой жалкой куче лачуг сочувствует повстанцам?

– Думаю, если они и не сочувствовали, когда мы прибыли, – услышал Сворбрек шёпот Темпла, – все будут, когда мы уедем.

– Ни один, – Клай тряхнул головой. – Никто не замышляет зла, и я меньше всех…

– Где в Ближней Стране найти повстанцев?

– Откуда мне знать? Я сказал бы, если б знал!

– Где главарь повстанцев Контус!

– Кто? – Вытаращил глаза торговец. – Я не знаю.

– Мы посмотрим, что ты знаешь. Уведите его внутрь. Принесите мои инструменты. Свободу я тебе обещать не могу, но, по крайней мере, правосудие здесь сегодня свершится.

Два практика утащили невезучего торговца в его лавку, которая была уже полностью разграблена. Лорсен прошествовал следом, и явно стремился приступить к своей работе с тем же нетерпением, с каким наёмники рвались к своей. Последний практик принёс в одной руке деревянный отполированный ящик с инструментами. Другой рукой он тихо закрыл дверь. Сворбрек сглотнул и решил отложить записную книжку. Он сомневался, что ему придётся сегодня что-то писать.

– Зачем повстанцы наносят себе татуировки? – пробормотал он. – Так их чертовски легко определить.

Коска косился на небо и обмахивал себя шляпой, заставляя развеваться редкие волосы.

– Гарантируют свои обязательства. Гарантируют, что пути назад не будет. Они гордятся ими. Чем больше они сражаются, тем больше татуировок добавляют. Я видел под Ростодом повешенного, у которого руки были полностью исписаны. – Старик вздохнул. – Но люди часто сгоряча совершают множество всевозможных поступков, которые потом, по трезвому размышлению, оказываются не очень-то разумным.

Сворбрек поднял брови, лизнул карандаш и записал это на бумагу. Из-за закрытой двери раздался слабый крик, затем ещё один. Они сильно мешали сосредоточиться. Несомненно, этот человек был виновен, но Сворбрек невольно ставил себя на место торговца, и ему там совсем не нравилось. Он щурился, глядя на окружающий банальный грабёж, беззаботный вандализм и случайное насилие. Поискал, обо что бы вытереть вспотевшие руки, и в конце концов вытер их об рубашку. Похоже, все его стандарты стремительно деградировали.

– Я ожидал, что это будет несколько более…

– Овеяно славой? – спросил Темпл. Юриста хмуро смотрел на лавку с выражением сильнейшего отвращения на лице.

– Друг мой, воинская слава в этих землях редка, как золото! – сказал Коска. – Или как верность в женщинах, если уж на то пошло! Можете записать это.

Сворбрек потрогал карандаш.

– Э-э-э…

– Как жаль, что вас не было со мной при осаде Дагоски! Вот там славы было на тысячу историй! – Коска тронул его за плечо и взмахнул другой рукой, словно там приближался сияющий позолотой легион, а не шайка бандитов вытаскивала барахло из дома. – На наши укрепления шли бесчисленные гурки! Мы, горстка защитников, бесстрашно выстроились на вздымающихся стенах крепости, бросив гуркам вызов! Затем, по приказу…

– Генерал Коска! – бежавший через улицу Берми отшатнулся назад, поскольку перед ним промчались две лошади, тащившие вырванную дверь, затем опять побежал, разгоняя шляпой поднятую ими пыль. – У нас проблема. Какой-то гад-северянин захватил Димбика, приставил…

– Стоп. – Коска нахмурился. – Какой-то гад-северянин?

– Точно.

– Один… гад?

Стириец почесал в грязных золотистых волосах и натянул шляпу.

– Здоровенный.

– А сколько людей у Димбика?

Пока Берми соображал, ответил Балагур:

– В подразделении Димбика сто восемнадцать человек.

Берми развел руками, снимая с себя всю ответственность.

– Если мы что-нибудь сделаем, он убьёт капитана. Он сказал привести командующего.

Коска зажал морщинистую переносицу двумя пальцами.

– Где же этот громадный похититель? Будем надеяться, его можно уговорить, пока он не уничтожил весь Отряд.

– Там.

Старик рассмотрел выцветшую вывеску над дверьми.

– "Дом Тёлок Стафера". Неаппетитное название для борделя.

Берми покосился наверх.

– Думаю, это постоялый двор.

– Ещё неаппетитнее. – Немного вдохнув, Старик шагнул через порог, звякнув позолоченными шпорами.

Глаза Сворбрека не сразу привыкли. Свет проникал через щели в обшивке стен. На полу валялись два перевёрнутых стула и стол. Вокруг стояло несколько наёмников, направив оружие – два копья, два меча, топор и два арбалета – на захватившего заложника человека, который сидел за столом в центре комнаты.

Он единственный здесь совершенно не нервничал. Действительно, здоровенный северянин. Вокруг его лица свисали волосы и смешивались с облезлым мехом накидки на плечах. Он сопел и невозмутимо жевал. Перед ним стояла тарелка мяса с яичницей. В левом кулаке он неловко, как ребенок, держал вилку. Его правый кулак намного профессиональней держал нож. Который прижимался к горлу капитана Димбика, чье лицо с беспомощно выпученными глазами было придавлено к столу.

Сворбрек задержал дыхание. Вот это если и не героизм, то уж точно бесстрашие. Сам он однажды опубликовал спорные материалы, и на это потребовалась выдающаяся сила воли, но Сворбрек мог только догадываться, как человек в подобной ситуации может сидеть с таким невозмутимым видом. Легко быть храбрым среди друзей. Настоящая храбрость – это противостоять всему миру и поступать по-своему, невзирая ни на что. Он лизнул карандаш, чтобы написать заметку об этом, но тут Северянин перевёл на него взгляд. Сворбрек заметил что-то блестящее за прядью прямых волос и оцепенел. Левый глаз мужчины был сделан из металла, блестевшего в сумраке харчевни, а его лицо обезобразил ужасный шрам. В другом глазу застыла лишь ужасная решимость. Как будто ему хотелось перерезать Димбику глотку, только чтобы посмотреть, чем это закончится, и он с большим трудом себя сдерживал.

– Не может быть! – Коска воздел руки. – Сержант Балагур, смотри-ка, это наш старый собрат по оружию!

– Коул Трясучка, – тихо сказал Балагур, не сводя глаз с северянина. Сворбрек почти не сомневался, что взглядом нельзя убить, но всё равно порадовался, что не стоит между ними.

Не убирая клинок от шеи Димбика, Трясучка неуклюже взял вилкой кусок яичницы, пожевал, словно никому из присутствующих больше нечем было заняться, и проглотил.

– Еблан пытался отнять мои яйца, – тихо проскрежетал он.

– Димбик, вы невежественная скотина! – Коска повернул один из стульев, поставил напротив Трясучки и покачал пальцем перед багровым лицом капитана. – Надеюсь, это будет вам уроком. Никогда не отнимайте яйца у человека с металлическим глазом.

Сворбрек записал этот афоризм, несмотря на его ограниченную сферу применения. Димбик попытался заговорить, возможно, представить свое мнение, но Трясучка чуть сильнее надавил костяшками пальцев и ножом на его горло, и капитану пришлось с бульканьем замолчать.

– Это твой друг? – проворчал северянин, хмуро глядя на Димбика.

Коска напыщенно пожал плечами.

– Димбик? Он небесполезен, но вряд ли могу сказать, что он достойнейший в Отряде.

***

Капитану Димбику трудно было выразить своё несогласие из-за кулака северянина, столь сильно сдавившего его горло, что он едва мог дышать, но всё же он был не согласен до глубины души. В Отряде он один хоть сколько-нибудь заботился о дисциплине, достоинстве, или надлежащем поведении, и посмотрите, чем это для него закончилось. Его душит варвар в рыгаловке в какой-то глуши.

И хуже того – по крайней мере, не лучше, – его командир, по всей видимости, готов беззаботно болтать с его противником.

– Но каковы шансы? – спрашивал Коска. – Столкнуться снова через столько лет, за столько сотен миль от тех мест, где мы впервые встретились. Балагур, как думаешь, сколько миль?

Балагур пожал плечами.

– Не хотел бы гадать.

– Я думал, ты вернулся на Север.

– Вернулся. А потом пришёл сюда. – Очевидно, Трясучка не любил приукрашивать факты.

– Зачем?

– Ищу девятипалого человека.

Коска пожал плечами.

– Ты мог бы отрезать палец Димбику и прекратить поиски.

Димбик зафыркал и изогнулся, запутавшись в своей перевязи, а Трясучка вонзил кончик ножа ему в шею, заставив снова беспомощно прижаться к столу.

– Я ищу конкретного девятипалого, – донёсся его скрипучий голос без намёка на волнение. – Слышал, он может быть здесь. У Чёрного Кальдера есть к нему счёт. Поэтому и у меня тоже.

– Мало ты в Стирии насмотрелся, как сводят счёты? Месть вредит делам. И душе, а, Темпл?

– Так говорят, – сказал юрист, которого Димбик видел лишь краем глаза. Как же Димбик ненавидел этого человека! Всегда соглашается, всегда подтверждает, всегда делает вид, будто знает, как лучше, но не говорит, как.

– Оставлю души священникам, – донёсся голос Трясучки, – а дела торговцам. Вот сведение счётов я понимаю. Блядь! – Димбик хныкнул, ожидая конца. Раздался звон, вилка северянина упала на стол, яичница свалилась на пол.

– Возможно, двумя руками тебе было бы легче. – Коска махнул наёмникам у стен. – Господа, вы свободны. Трясучка старый друг, и никто не причинит ему вреда. – Разнообразные луки, клинки и дубинки понемногу опустились. – Не мог бы ты теперь освободить капитана Димбика? Ведь один умрёт, и остальные не успокоятся. Как утята.

– В утятах боевого духа больше, чем в этом сброде, – сказал Трясучка.

– Они наёмники. Сражение – это последнее, что у них на уме. Почему бы тебе не присоединиться? Это было бы как в старые добрые времена. Товарищество, смех, волнение!

– Яд, предательство, жадность? Я понял, что лучше работаю один. – Давление на шею Димбика внезапно ослабло. Закашлявшись, он пытался сделать вдох, когда его подняли за воротник и швырнули, и он, закрутившись, полетел через комнату. Беспомощно дёрнув ногами, Димбик врезался в одного из своих ребят, и они вместе свалились на стол.

– Я дам тебе знать, если натолкнусь на любого девятипалого человека, – сказал Коска, сверкнув желтеющими зубами, и, упираясь руками в колени, поднялся на ноги.

– Дай. – Трясучка спокойно перехватил нож, который только что едва не прервал жизнь Димбика, и начал резать им мясо. – И закрой дверь, когда будешь выходить.

Димбик, тяжело дыша, медленно встал, зажав одной рукой царапину на горле, и свирепо посмотрел на Трясучку. Как ему хотелось убить это животное. Или, по крайней мере, отдать приказ убить его. Но Коска сказал, что никто не причинит ему вреда, а Коска, к добру или худу – хотя скорее к худу, – был его командиром. В отличие от остального сброда, Димбик был солдатом. Он серьёзно воспринимал такие вещи, как уважение, повиновение и устав. Даже если больше никто не воспринимал. Особенно поэтому. Он вернул измятую перевязь на место, чувствуя отвращение оттого, что потёртый шёлк испачкался в яичнице. Какой прекрасной была когда-то эта перевязь. Никто не знает. Как же он скучал по армии. По настоящей армии, а не этой извращённой пародии на военную жизнь.

В Отряде он был достойнейшим, а его презирали. Давали минимальную власть, самые худшие задания, самую жалкую долю добычи. Он выправил свой обветшалый мундир, достал расчёску и причесался, затем широким шагом покинул сцену своего позора и вышел на улицу с самым подтянутым видом, на какой только был способен.

Как он полагал, в приюте безумных нормальный человек будет выглядеть психом.

***

Суфин чуял запах дыма в воздухе. Запах наводил его на воспоминания о других битвах, случившихся много лет назад. О битвах, в которых необходимо было сражаться. Или так сейчас казалось. От сражений за свою страну он перешёл к сражениям за друзей, потом за свою жизнь, за деньги на выживание, за… за что бы он теперь не сражался.

Люди, которые пытались свалить сторожевую башню, бросили это дело и теперь мрачно сидели возле неё, передавая друг другу бутылку. Инквизитор Лорсен стоял рядом с ещё более мрачным видом.

– Ваше дело с торговцем закончено? – спросил Коска, спускаясь по ступеням постоялого дома.

– Закончено, – отрезал Лорсен.

– И что открылось?

– Он умер.

Пауза.

– Жизнь – это море печалей.

– Некоторые не могут выдержать суровый допрос.

– Я бы сказал, пороки сердца, вызванные моральным разложением.

– Итог тот же, – сказал инквизитор. – У нас есть список наставника с перечнем поселений. Следующее – Лоббери, затем Аверсток. Собирайте Отряд, генерал.

Коска нахмурил брови. Это было самое сильное беспокойство, что Суфин увидел на его лице за день.

– Можем мы, по крайней мере, остаться на ночь? Отдохнуть, насладиться гостеприимством местных…

– Новости о нашем прибытии не должны достигнуть повстанцев. Праведные не задерживаются. – Лорсен умудрился сказать это без тени иронии.

Коска надул щеки.

– Праведные трудятся без устали, да?

Суфин почувствовал опустошительную беспомощность. Внезапно он так устал, что с трудом мог поднять руки. Если бы только поблизости оказался хоть один праведный человек – но здесь один только Суфин был хоть в какой-то мере похож на праведника. Достойнейший в Отряде. Он не гордился этим. У лучшего опарыша в помойке нашлось бы больше оснований для гордости. Суфин был здесь единственным, у кого ещё оставались крохи совести. За исключением Темпла, пожалуй, но тот всё своё время пытался уверить себя и окружающих, что совести у него нет совсем. Суфин наблюдал за ним. Темпл стоял чуть позади Коски, немного ссутулившись, словно прятался, его пальцы откручивали пуговицы рубашки. Человек, который мог стать кем угодно, старался быть никем. Но посреди всего этого безрассудства и разрушения вряд ли стоило обращать внимание на то, как один человек впустую тратит свой потенциал. Может, Джубаир прав? Может, Бог – мстительный убийца, который наслаждается разрушением? В тот момент сложно было доказать обратное.

Здоровенный северянин, стоявший на крыльце перед «Домом Тёлок Стафера», наблюдал, как они садились на лошадей. Огромные кулаки сжимали поручни, и полуденное солнце сверкало на мёртвом металлическом шаре его глаза.

– Как вы это опишете? – спрашивал Темпл.

Сворбрек с карандашом в руке хмуро посмотрел в записную книжку, а потом тщательно закрыл её.

– Возможно, придётся навести глянец на этот эпизод.

Суфин фыркнул.

– Надеюсь, глянца вы привезли с собой немало.

Хотя, следовало признать, Отряд Милосердной Руки проявил в этот день необыкновенную сдержанность. Они покидали Сквердил, лишь немного жалуясь на скудность добычи. Голое тело торговца повесили на сторожевой башне, и табличка на шее провозглашала его участь уроком для повстанцев Ближней Страны. Суфин не знал услышат ли этот урок повстанцы, и что они могли бы из него извлечь, даже если бы услышали. Рядом с торговцем висели ещё два человека.

– Кем они были? – спросил Темпл, хмуро оглядываясь назад.

– Кажется, молодого застрелили, когда он убегал. Не уверен насчёт другого.

Темпл скривился, дёрнулся и потеребил потёртый рукав.

– И что мы можем поделать?

– Только следовать за своей совестью.

Темпл зло обернулся на него.

– Для наёмника ты слишком много говоришь о совести!

– К чему переживать – если только твоя совесть тебя не гложет?

– Насколько мне известно, ты всё ещё берёшь деньги Коски!

– Если я перестану, то перестанешь ли ты?

Темпл открыл рот, затем бесшумно закрыл и мрачно уставился на горизонт, теребя рукав, снова и снова.

Суфин вздохнул.

– Видит Бог, я никогда не утверждал, что я хороший человек. – Вдалеке подожгли пару домов, и он смотрел, как в небо поднимаются столбы дыма. – Всего лишь достойнейший в Отряде.

Пошёл сильный дождь. Он заливал колеи от колёс и глубокие следы от сапог и копыт, пока они не превратились в сплошное болото. Ещё немного, и главную улицу можно было бы называть рекой. Дождь накрыл город серым занавесом, редкие фонари тускнели, словно в тумане, а в сотнях тысяч луж призрачно плясали оранжевые отблески. Дождь грязными потоками лился с крыш из водосточных труб, и с крыш без водостоков, и с полей шляпы промокшего насквозь Ягнёнка, который молча сутулился на сидении фургона. Дождь маленькими каплями стекал по вывеске, висевшей на деревянной арке, сколоченной из корявых досок. Вывеска гласила, что эти жалкие останки города называются Аверсток. Дождь впитывался в заляпанные грязью шкуры волов – Кальдер теперь сильно хромал на заднюю ногу, и Скейл шёл немногим лучше. Дождь падал на лошадей, привязанных к перилам перед лачугой, притворявшейся таверной. Шкуры трёх несчастных лошадей почернели от влаги.

– Это они? – спросил Лиф. – Это их лошади?

– Это они, – сказала Шай. В своей промокшей куртке она чувствовала себя холодной и липкой, как покойница.

– Что будем делать? – Лиф пытался скрыть нотку волнения в голосе и не преуспел.

Ягнёнок ему не ответил. Вместо этого он близко придвинулся к Шай и тихо заговорил:

– Если бы ты дала два обещания, и не могла сдержать одно, не нарушив другого. Что бы ты сделала?

На взгляд Шай, вопрос был довольно причудливым, с учётом ближайшей задачи. Она пожала плечами, коснувшись ими мокрой рубашки.

– Наверное, сдержала бы то, что важнее.

– Ага, – пробормотал он, глядя через это болото, в которую превратилась улица. – Просто листья на воде, да? Вечно никакого выбора. – Они немного посидели, занимаясь только тем, что промокали ещё больше, а потом Ягнёнок повернулся на сидении:

– Я пойду первым. Привяжите волов, затем вы идите за мной, только тихо. – Он выпрыгнул из фургона, плюхнувшись сапогами в грязь. – Если только не хотите остаться здесь. Это было бы лучше всего.

– Я своё дело сделаю, – отрезал Лиф.

– Ты знаешь, что это может быть за дело? Ты когда-нибудь убивал человека?

– А ты?

– Просто не стой у меня на пути. – Ягнёнок как-то изменился. Больше не горбился. Стал выше. Больше. По плечам плаща барабанил дождь, слабый отблеск освещал одну сторону сурового лица, всё остальное во тьме. – Не стойте у меня на пути. Вам придётся пообещать мне это.

– Хорошо, – сказал Лиф, странно взглянув на Шай.

– Хорошо, – сказала Шай.

Ягнёнок говорил что-то необычное. В любой сезон окота овец полно ягнят, более норовистых, чем он. Но мужики бывают странными со своей гордостью. Самой Шай на гордость всегда было плевать. Поэтому, думала она, пусть себе болтает, что хочет, и пускай заходит первым. В конце концов, при продаже зерна это срабатывало неплохо. Пусть думает, что хочет, а она проскользнёт следом. Шай спрятала нож в рукав и смотрела, как старый северянин тяжело месит сапогами болотистую улицу, раскинув руки для равновесия.

Когда Ягнёнок оплошает, она сделает то, что нужно. Она ведь уже делала это раньше, и причины тогда были менее серьёзными, и с люди заслуживали этого куда меньше. Шай проверила, что нож свободно выскальзывает из мокрого рукава. В ушах отдавал стук сердца. Она сможет снова это сделать. Должна сделать, снова.

Снаружи таверна выглядела как разваленный сарай, и внутри впечатление не сильно менялось. Это место вызвало в Шай тоску по «Дому Тёлок Стафера» – она и не думала, что когда-либо испытает такое чувство. В безвозвратно почерневшем очаге извивался жалкий язычок пламени. Стоял кислый запах дыма, сырости и вонючих тел, никогда не знавших мыла. Барной стойкой служил старый горбыль, за долгие годы потрескавшийся, отполированный локтями до блеска и прогнувшийся посередине. За ним стоял трактирщик, или, вернее, сарайщик, и протирал кружки.

Тесное заведение с низкими потолками было заполнено далеко не под завязку – жалкое зрелище в такой ненастный вечер. За самым дальним столом склонились над похлёбкой пять человек с двумя женщинами – Шай приняла их за торговцев, и не из удачливых. Костлявый мужик потрепанного вида сидел один на один с кружкой. По его отражению в запятнанном зеркале, какое и у неё когда-то было, она решила, что это фермер. Человек за следующим столом практически утопал в огромной шубе – над ней виднелась лишь копна седых волос и шляпа с парой засаленных перьев под тесьмой. На столе перед ним стояла полупустая бутылка. Напротив него сидела, выпрямившись, как судья на процессе, старая женщина-дух со сломанным носом. Её седые волосы были перевязаны чем-то вроде клочков старого имперского знамени, а лицо избороздили такие глубокие морщины, что его можно было использовать в качестве сушилки для тарелок. Если только твои тарелки не сожгли вместе с зеркалом и со всем остальным имуществом.

Шай медленно перевела взгляд на последних участников весёлой компании, будто хотела притвориться, что их там вовсе и нет. Но они там были. Трое мужиков жались друг к другу. Они выглядели, как люди Союза, если, конечно, можно понять, где родился человек, которого обтесали несколько лет в грязи и непогоде Ближней Страны. Двое были молоды. Один с копной рыжих волос и дёрганый, будто с шилом в заднице. Другой отличался красивой формой лица, насколько Шай могла судить сбоку. Овечью куртку он перетянул щеголеватым поясом, отделанным металлом. Третий был старше и с бородой. Высокую шляпу в мокрых пятнах он заломил набок, будто много о себе воображал. Впрочем, это не удивительно – чем меньше от мужика толку, тем больше он о себе воображает.

Шай заметила у него меч – потёртый латунный кончик ножен торчал из прорези в плаще. У Красавчика был топор и тяжёлый нож, засунутый за пояс рядом с мотком веревки. Рыжий сидел к ней спиной, так что она не могла сказать точно, но, несомненно, и у него имелся клинок-другой.

Шай поверить не могла, насколько они оказались обычными. Какими они оказались повседневными, грязными и скучными, и насколько похожими на тысячи других бродяг, которых она видела в Сквердиле. Она смотрела, как Красавчик заткнул большой палец за свой модный пояс. Кто угодно мог бы так стоять, прислонившись к барной стойке после долгого пути. Вот только его путь пролегал прямиком через её сожжённую ферму, через её разбитые надежды, и он похитил её брата и сестру в чёрт знает какую тьму.

Она сильно выпятила челюсть и осторожно вошла в комнату, держась в тени, особо не прячась, но и не привлекая к себе внимания. Это было несложно, поскольку Ягнёнок делал прямо противоположное, вопреки своему обыкновению. Он прогулялся до другого конца барной стойки и облокотился на неё, положив большие кулаки на треснувшее дерево.

– Хороший вечерок нынче, – сказал он трактирщику, снимая шляпу, и так громко стряхнул с неё воду, что все уставились на него. Только глубоко посаженные глаза старой женщины-духа следили за Шай, которая кралась вдоль стены.

– Немного дождливый, нет? – сказал трактирщик.

– Если польёт ещё сильнее, то сможешь подрабатывать переправой через улицу.

Трактирщик недовольно глянул на посетителей.

– Мог бы, если б это приносило прибыль. Говорят, через Ближнюю Страну люди валят толпами, вот только здесь они что-то не толпятся. Хочешь выпить?

Ягнёнок стянул перчатки и беспечно бросил их на прилавок.

– Мне пива.

Трактирщик потянулся к металлической чашке, отполированной до блеска.

– Не эту, – Ягнёнок указал на большую старомодную глиняную кружку, которая пылилась на верхней полке. – Мне нравится то, за что можно ухватиться.

– Мы сейчас о кружках или о бабах? – спросил трактирщик, и вытянулся, чтобы достать её.

– А почему бы не о том и о другом? – ухмыльнулся Ягнёнок. Как он может сейчас улыбаться? Шай зыркнула на троих мужиков у другого конца барной стойки, которые молча склонились над своими кружками.

– Ты откуда? – спросил трактирщик.

– С востока. – Ягнёнок сбросил промокший плащ. – Северо-восток, рядом со Сквердилом.

Один из троих, с рыжими волосами, посмотрел на Ягнёнка, шмыгнул носом и отвернулся.

– Далековато. Сотня миль, не меньше.

– Может и больше, особенно по той дороге, что я выбрал, да ещё на воловьей повозке, чёрт бы её побрал. Моя старая задница превратилась в фарш.

– Ну, если думаешь двигаться дальше на запад, то я бы подумал ещё раз. Много народу направляется туда, жадных до золота. Говорят, они распалили духов.

– Это точно?

– Точнее не бывает, друг, – встрял человек в шубе, высовывая голову, как черепаха из панциря. Он говорил самым глубоким, самым скрипучим голосом из всех, что Шай когда-либо слышала, а уж она в своё время наслушалась всяких. – Они распалились по всей Дальней Стране, будто кто-то разворошил муравейник. Злятся, объединяются и ищут, кому бы отрезать уши, как в старые времена. Я слышал, даже Санджид снова обнажил свой меч.

– Санджид? – Трактирщик повертел головой, будто воротник стал слишком тесным.

– Император равнин собственной персоной. – Шай показалось, что старый ублюдок наслаждается своими страшилками. – Его духи вырезали целый караван старателей в пустыне не далее как пару недель назад. Тридцать человек, наверное. Отрезали им уши и носы, и не удивлюсь, если и члены тоже.

– Какого чёрта они потом с ними делают? – спросил, передёрнувшись, фермер и уставился на старую женщину-духа. Она не ответила. Даже не пошевелилась.

– Если уж ты твёрдо решил ехать на запад, то я бы поехал в большой компании и удостоверился бы, что у этой компании есть немного добродушия и много доброй стали, вот что я бы сделал. – И старик убрался обратно в свою шубу.

– Хороший совет, – Ягнёнок поднял ту большую кружку и медленно отхлебнул. Шай сглотнула вместе с ним, ей внезапно тоже сильно захотелось пива. Чёрт, ей хотелось убраться отсюда. Убраться или взяться уже за дело. Но Ягнёнок отчего-то вёл себя так спокойно, как если бы он пахал. – Но я пока не решил, куда направляюсь.

– А что привело тебя так далеко? – спросил трактирщик.

Ягнёнок начал закручивать влажные рукава рубашки, большие мускулы перекатывались на его предплечьях, покрытых седыми волосами.

– Преследую тут кое-кого.

Рыжий снова обернулся, подергиваясь от плеча до лица, и на этот раз он не отвёл глаз. Шай дала ножу выскользнуть из рукава, за рукой, чтобы никто не увидел, и обхватила рукоять горячими липкими пальцами.

– Зачем тебе это? – спросил трактирщик.

– Они сожгли мою ферму. Украли моих детей. Повесили моего друга. – Ягнёнок говорил так, будто тут не о чем особо болтать, а затем поднял свою кружку.

Комната провалилась в такую тишину, что стало вдруг слышно, как он глотает. Один из торговцев обернулся посмотреть, тревожно изогнув брови. Высокая Шляпа потянулся к своей кружке и так крепко её схватил, что Шай увидела сухожилия на его руке. В этот момент в дверь проскользнул мокрый и бледный Лиф и замер на пороге, не зная, что ему делать. Но все не сводили глаз с Ягнёнка, так что на него не обратили внимания.

– Скверные люди, это точно, – продолжил Ягнёнок. – Они крали детей по всей Ближней Стране, а взрослых вешали. Наверное, дюжину я похоронил за последние несколько дней.

– Сколько этих гадов?

– Около двадцати.

– Может, собрать команду и выследить их? – Хотя трактирщик явно предпочел бы остаться, и дальше вытирать свои кружки, да и кто бы стал его винить?

Ягнёнок покачал головой.

– Нет смысла. Они уже давно свалили.

– Точно. Ну… полагаю, правосудие настигнет их, рано или поздно. Говорят, правосудие всегда настигает.

– Правосудие пусть забирает то, что останется, когда я закончу. – Ягнёнок завернул, наконец, рукава так, как ему хотелось, повернулся и небрежно облокотился на барную стойку, глядя прямо на тех троих у другого конца. Шай ожидала всякого, но только не этого. Только не Ягнёнка, который просто ухмылялся и болтал, как ни в чём не бывало.

– Когда я сказал, что они свалили, это была не вполне правда. Трое от них откололись.

– Это точно? – заговорил Высокая Шляпа, уводя разговор от трактирщика, как вор уводит кошелёк.

Ягнёнок встретился с ним глазами.

– Точнее не бывает.

– Говоришь, три человека? – рука Красавчика суетливо нашаривала топор на поясе. Настрой вокруг быстро менялся, бремя приближающегося насилия, как грозовая туча, тяжело повисло в этой маленькой комнате.

– Слушайте, – сказал трактирщик, – Я не хочу неприятностей в моей…

– Я тоже не хотел никаких неприятностей, – сказал Ягнёнок. – Их всё равно принесло. С неприятностями всегда так. – Он откинул мокрые волосы с лица. Его широко раскрытые глаза ярко сияли. Рот тоже приоткрылся, Ягнёнок часто дышал и улыбался. Не как человек, перед тяжёлой задачей. А как человек, который наслаждается приятным делом, смакует его, словно прекрасную еду. И Шай внезапно по-новому посмотрела на все эти шрамы, почувствовав, как по рукам поднимается холод и опускается по спине, и каждый волосок на её теле встал дыбом.

– Я отследил тех троих, – сказал Ягнёнок. – Взял их след и шёл по нему два дня.

Ещё одна бездыханная пауза, и трактирщик отступил на шаг назад. Чашка и тряпка всё ещё болтались в его руках, призрак улыбки цеплялся за лицо, а в остальном он пребывал в сомнениях. Трое немного расступились, повернувшись лицами к Ягнёнку, спинами к Шай, и она поняла, что крадётся вперёд, из тени к ним, будто пробирается сквозь мёд, положив дрожащие пальцы на ручку кинжала. Каждое мгновение тянулось целый век, дыхание раздирало горло.

– И куда привёл след? – спросил Высокая Шляпа. Его голос в конце надломился и затих.

Улыбка Ягнёнка растянулась шире. Улыбка человека, который получил в точности то, что хотел на день рождения.

– К твоим ёбаным ногам.

Высокая Шляпа отбросил плащ, ткань вскинулась, когда он потянулся за своим мечом.

Ягнёнок неожиданно швырнул в него большую кружку, которая ударилась об голову, и тот рухнул в фонтане пива.

Заскрипел стул, когда фермер отшатнулся и в итоге свалился с него.

Рыжий парень отступил назад, освобождая место или просто от страха, а Шай прижала нож к его шее, крепко обхватив его другой рукой.

Кто-то закричал.

Ягнёнок одним прыжком пересёк комнату. Он поймал и выкрутил запястье Красавчика, сразу как только тот вытащил топор, а другой рукой выхватил нож с его модного пояса, вогнал ему в пах и протащил клинок вверх, вспоров живот и забрызгав кровью их обоих. Красавчик издал булькающий крик, ужасно громкий в этом узком помещении, и упал на колени, выпучив глаза и стараясь удержать внутри свои кишки. Ягнёнок изо всех сил ударил его рукояткой ножа по затылку, прервав крик, и Красавчик свалился на пол.

Одна из торговых женщин подпрыгнула, зажав руками рот.

Рыжий, которого держала Шай, задёргался. «Цыц», – прошептала она, сжав его покрепче и надавив кончиком ножа на шею.

Высокая Шляпа нетвёрдо поднялся, уже без шляпы, кровь струилась из раны, оставленной кружкой на лбу. Ягнёнок схватил его за шею, легко поднял, словно тот был из тряпья, и впечатал лицом в барную стойку. Потом ещё раз, с хрустом, будто разбился горшок. И ещё – голова уже болталась, как у куклы. Кровь забрызгала фартук трактирщика и стену за ним, и потолок. Ягнёнок высоко поднял нож, мелькнуло его лицо, всё ещё растянутое в том сумасшедшем оскале. Клинок расплылся металлическим пятном, прошёл через спину и с ужасным треском расколол барную стойку по всей длине, только щепки полетели. Ягнёнок так и оставил его висеть – колени не доставали до пола, ботинки касались досок, кровь капала вокруг, как пролитое пойло.

Всё заняло не дольше, чем Шай понадобилось бы на три хороших вдоха, если б она не задержала дыхание. Её бросило в жар, голова кружилась, и мир стал слишком ярок. Она моргала. Не в силах полностью осознать, что произошло. Она не двинулась с места. Не пошевелилась. Никто не шевелился. Только Ягнёнок шёл вперёд – глаза блестели от слёз, одна сторона лица была забрызгана и заляпана чёрным, оскаленные зубы сияли в безумной улыбке, и каждый вздох выходил из горла с тихим рычанием, как у любовника.

Рыжий хныкал: «Блядь, блядь», а Шай сильнее прижала нож к его шее, и снова шикнула на него. У него за пояс был заткнут здоровенный клинок, почти меч, и свободной рукой она его вытащила. Тут над ними навис Ягнёнок, едва не касавшийся головой низких балок, схватил парня за шиворот и вырвал из слабой хватки Шай.

– Говори. – И он шлёпнул парня ладонью по лицу – от такого удара тот бы свалился, если бы Ягнёнок его не держал.

– Я… – пробормотал парень.

Ягнёнок ударил снова, звук был громкий, как хлопок, торговцы в дальнем углу вздрогнули, но никто не двинулся.

– Говори.

– Чего тебе…

– Кто у вас главный?

– Кантлисс. Так его зовут. – Торопливо заговорил парень, запинаясь и всхлипывая. – Грега Кантлисс. Я не знал, что они насколько плохие, просто хотел убраться отсюда и заработать чуток деньжат. Я работал на пароме, на востоке, и однажды пошёл дождь, паром унесло, и... – Шлепок. – Мы не хотели этого, поверьте… – Шлепок. – С ними есть настоящие гады. Северянин по кличке Блэкпоинт, он пускал стрелы в старика. Они все смеялись.

– Я, по-твоему, смеюсь? – сказал Ягнёнок и снова влепил затрещину.

Рыжий прикрывался дрожащей рукой.

– Я не смеялся ни разу! Мы не хотели принимать участия во всех этих убийствах, потому и откололись! Предполагалось, что будет лишь немного грабежа, Кантлисс так говорил, но оказалось, что мы воровали детей, и…

Ягнёнок заткнул его ударом.

– Зачем он забирает детей? – Очередным шлепком он заставил парня говорить. Веснушчатое лицо уже распухло с одной стороны, из носа сочилась кровь.

– Говорил, у него есть на них покупатель, и мы будем богаты, если доставим детей туда. Говорил, им не сделают ничего плохого, волос не упадет с головы. Хотел, чтоб они идеально перенесли путешествие.

Ягнёнок снова шлёпнул его.

– Куда?

– Он сказал, в Криз[5], для начала.

– Это в верховьях Соквайи, – сказала Шай. – Через всю Дальнюю Страну.

– Кантлисса ждёт лодка. Доставит его вверх по реке… вверх по реке…

– В Криз, а затем куда?

Рыжий парень почти потерял сознание, его веки дрожали. Ягнёнок снова ударил его вполсилы, и потряс его за рубашку.

– В Криз, а куда затем?

– Он не говорил. Не мне. Возможно, Тавернеру. – Он поглядел на мужчину, прибитого к стойке бара, у которого из спины торчала рукоять ножа. Шай сомневалась, что тот теперь сможет что-то рассказать.

– Кто покупает детей? – спросил Ягнёнок.

Рыжеволосый пьяно качнул опухшей головой. Ягнёнок шлёпнул его ещё, и ещё, и ещё. Одна из торговок закрыла лицо руками. Другая вытаращилась, замерев от ужаса. Мужчина, сидевший рядом, усадил её обратно на стул.

– Кто покупает?

– Не знаю, – прошепелявил парень, пуская кровавую слюну с разбитых губ.

– Оставайся здесь, – Ягнёнок отпустил парня и направился к Высокой Шляпе, ступив сапогами в лужу крови, отстегнул его меч, взял нож из-под плаща. Затем перевернул ногой Красавчика, и тот уставился безжизненным взглядом в потолок. Уже далеко не такой красивый, с внутренностями наружу. Ягнёнок взял окровавленную веревку с его пояса, вернулся к рыжему парню и принялся обматывать один конец вокруг его шеи. Шай просто на него смотрела, оцепенев и чувствуя слабость. Узлы он завязывал не хитрые, но надёжные, потом дёрнул парня к двери, и тот пошёл, не протестуя, как побитая собака.

Потом пришлось остановиться. Трактирщик обошёл барную стойку и загородил выход. Лишний раз доказывая – никогда не знаешь, что человек выкинет, или когда. Он вцепился в свою тряпочку для протирки, словно это щит против зла. Шай сомневалась, что это сработает, но немного зауважала его за то, что у него кишка не тонка. Лишь надеялась, что Ягнёнок не добавит эту кишку к разбросанным в крови по доскам кишкам Красавчика.

– Это неправильно, – сказал трактирщик.

– И как ты это исправишь, если будешь мёртв? – Ягнёнок говорил спокойно и тихо, словно не угрожал, а просто задал вопрос. Не нужно было кричать. Два мертвеца кричали за него.

Глаза трактирщика забегали, но героев ему на подмогу не нашлось. Все выглядели испуганными, будто Ягнёнок был самой смертью. И только старая женщина-дух сидела, выпрямившись, на своем стуле и просто смотрела, да её компаньон в шубе закинул ногу на ногу и, не делая резких движений, наливал себе очередной стакан.

– Неправильно, – но голос трактирщика был слабым, как разбавленное водой пиво.

– Это правильно, раз случилось, – сказал Ягнёнок.

– Мы должны собрать присяжных, судить его, как положено, спросить кого-то…

Ягнёнок двинулся вперёд.

– Спросить тебе нужно лишь одно – хочешь ли ты стоять у меня на пути. – Трактирщик отступил, и Ягнёнок протащил парня мимо него. Шай, внезапно оттаяв, поспешила следом, мимо Лифа, стоявшего в дверях с раскрытым ртом.

Дождь снаружи ослаб и теперь размеренно моросил. Ягнёнок тянул Рыжего через заболоченную улицу к арке из корявых досок, на которой висела вывеска. Арка была достаточно высокой, чтобы проехал человек на лошади. Или чтобы повесить одного пешего.

– Ягнёнок! – Шай спрыгнула с крыльца таверны, сапоги увязли по щиколотку. – Ягнёнок! – Он взвесил веревку в руке, затем набросил на перекладину. – Ягнёнок! – Шай пробиралась через улицу, грязь чавкала у неё под ногами. Он поймал свободный конец веревки и натянул её. Рыжий парень споткнулся, когда петля затянулась на его шее, опухшее лицо выглядело глупо, будто он не мог понять, где находится.

– Разве не насмотрелись мы на повешенных? – крикнула Шай, когда добралась. Ягнёнок не ответил, не взглянул на неё, просто наматывал свободный конец веревки на руку.

– Это неправильно, – сказала она. Ягнёнок вздохнул и принялся тянуть парня в воздух. Шай схватила петлю у шеи парня и начала пилить коротким мечом. Он оказался острым. Перерезать верёвку удалось быстро.

– Беги.

Парень удивлённо смотрел на неё.

– Беги, ёбаный идиот! – Она пнула его по заднице, он прошлёпал несколько шагов и свалился ничком, с трудом поднялся и, спотыкаясь, ушёл в темноту, с ошейником из верёвки на шее.

Шай повернулась к Ягнёнку. Держа в одной руке украденный меч, а в другой остаток верёвки, он смотрел на неё, но словно не видел. Как будто даже не был собой. Как он мог быть тем же человеком, который ухаживал за Ро, когда она лежала в горячке, как мог петь ей? Пусть плохо, но всё-таки пел, и его лицо заботливо морщилось? А сейчас Шай смотрела в эти чёрные глаза, и внезапно к ней подкрался ужас, словно она смотрела в пустоту. Она стояла на краю пустоты, и потребовалась каждая крупица храбрости, чтобы не сбежать.

– Приведи их лошадей! – крикнула она Лифу, который торчал на крыльце с плащом и шляпой Ягнёнка в руках. – Всех троих, живо! – И он бросился выполнять. Ягнёнок просто стоял, глядя вслед рыжему парню, а дождь начал смывать кровь с его лица. Когда Лиф привел самую крупную лошадь, он схватился за луку седла и начал подниматься. Лошадь взбрыкнула, лягнулась, а Ягнёнок крякнул, разжав хватку, и повалился назад. Попытался схватиться за качнувшееся стремя, но не удержался на ногах и грузно шлёпнулся в грязь на бок. Шай села перед ним на колени, пока он пытался подняться на карачки.

– Ты ранен?

Он посмотрел вверх на неё, в его глазах были слезы, и он прошептал:

– Клянусь мёртвыми, Шай. Мёртвыми... – Она, как могла, попыталась поднять его – задачка не из лёгких, поскольку внезапно оказалось, что весит он, как покойник. Когда, наконец, Шай его поставила, Ягнёнок схватил её за плащ и притянул к себе. – Обещай мне, – прошептал он, – обещай, что больше никогда не встанешь на моем пути.

– Не встану. – Она положила руку на его покрытую шрамами щёку. – Хотя уздечку для тебя подержу. – Так она и сделала, а ещё гладила морду лошади, и успокаивала её, жалея, что её-то саму успокоить некому, пока Ягнёнок медленно и устало взбирался в седло, стиснув зубы, словно от натуги. Взобравшись, он сгорбился, положил правую руку на поводья, а левой закрыл плащ у шеи. Он снова выглядел стариком. Старше, чем когда-либо. Старик, которому на сгорбленные плечи легли ужасная тяжесть и тревоги.

– Он в порядке? – Лиф говорил едва не шёпотом, словно боялся, что его подслушают.

– Я не знаю, – сказала Шай. Казалось, Ягнёнок ничего не слышал – он морщился, глядя на горизонт, почти слившийся уже с чёрным небом.

– А ты в порядке? – прошептал ей Лиф.

– Тоже не знаю, – она чувствовала, что мир разбит, и всё смыло водой, а её носит по незнакомым морям, далеко от земли. – А ты?

Лиф покачал головой и посмотрел круглыми глазами вниз.

– Лучше всего забрать из фургона то, что нужно, и ехать на лошадях, так?

– А как же Скейл и Кальдер?

– Они еле дышат, а нам надо спешить. Оставим их.

Ветер швырнул в лицо капли дождя. Шай натянула поля шляпы вниз и выпятила челюсть. Её брат и сестра, вот на чём надо сосредоточиться. Они – звёзды, по которым Шай прокладывала свой курс, две точки света в черноте. Только они и имели значение.

Так что она пришпорила свою новую лошадь и повела их в сгущающуюся ночь. Не успели они отъехать, как Шай услышала за порывами ветра шум и пустила лошадь шагом. Ягнёнок подъехал к ней и достал меч. Это была старая сабля, длинная и тяжёлая, заточенная с одной стороны.

– Кто-то едет за нами! – сказал Лиф, неуклюже доставая лук.

– Убери его! В таком свете ты, скорее, себя застрелишь. Или, ещё хуже, меня. – Шай услышала стук копыт и грохот фургона на дороге сзади и увидела за деревьями мерцание факела. Погоня из Аверстока? Трактирщик любит закон сильнее, чем казалось? Она вытащила короткий меч из седельных ножен, металл сверкнул от последних красных касаний сумерек. Шай понятия не имела, чего ждать. Если бы Иувин лично вышел из темноты и пожелал им доброго вечера, она пожала бы плечами и спросила, куда он направляется.

– Подождите! – донесся самый глубокий и грубый голос из тех, что Шай когда-либо слышала. Не Иувин. Человек в шубе. Он появился на свет, верхом на лошади, с факелом в руке. – Я друг! – сказал он, пуская лошадь шагом.

– Ты мне не друг, – сказала она в ответ.

– Тогда давай для начала исправим это, – он покопался в седельной сумке и кинул Шай полупустую бутылку. Следом выкатился фургон, запряжённый парой лошадей. Поводья держала старая женщина-дух, и её морщинистое лицо было таким же невозмутимым, как и в харчевне. В зубах она зажала старую обожжённую трубку для чагги – не курила, просто жевала.

Они немного посидели в темноте, затем Ягнёнок сказал:

– Чего вам надо?

Незнакомец медленно поднял руку и сдвинул шляпу назад.

– Здоровяк, на сегодня хватит кровопролитий, мы вам не враги. А если б я и был врагом, то, пожалуй, к этому времени уже пересмотрел бы своё отношение. Просто хочу поговорить, вот и всё. Сделать предложение, которое может принести выгоду нам всем.

– Тогда выкладывай, – сказала Шай, вытаскивая зубами пробку из бутылки, но держа меч под рукой.

– Так и сделаю. Меня зовут Даб Свит.

– Что? – сказал Лиф. – Как того разведчика, о котором рассказывают истории?

– В точности. Я это он.

Шай даже пить перестала.

– Ты Даб Свит? Тот, который первым увидел Чёрные Горы? – она передала бутылку Ягнёнку, который передал её Лифу, а тот сделал большой глоток и закашлялся.

Свит сухо усмехнулся.

– Полагаю, горы увидели меня первыми. Но духи жили там за несколько сотен лет до меня, а имперцы и ещё раньше. А перед Старыми Временами – кто знает? Кто может сказать, что он здесь хоть в чём-то был первым?

– Но вы же убили того огромного бурого медведя у истока Соквайи голыми руками? – спросил Лиф, передавая бутылку обратно Шай.

– У истоков я бывал Соквайи много раз, это правда, но конкретно эта байка мне немного обидна. – Свит ухмыльнулся, на его обветренном лице расплылись дружелюбные морщины. – Как по мне – драться голыми руками даже с маленьким медведем не очень-то умно. Для меня лучший подход к медведям – особенно к самым опасным – быть там, где их нет. Но много странной воды утекло за все эти годы, и моя память уже не та, это тоже правда.

– Может, ты и имя своё перепутал? – сказала Шай и глотнула ещё. Ей чертовски хотелось пить.

– Женщина, я бы сказал, что это весьма вероятно, если б оно не было напечатано на моём старом седле. – И он дружелюбно похлопал потёртую кожу. – Даб Свит.

– Из того, что я слышала, мне казалось, ты должен быть повыше.

– Из того, что слышал я, во мне должно быть полмили роста. Народ любит болтать. И когда они болтают, уже от меня не очень-то зависит, каким я вырасту в их байках, так ведь?

– Что это за старуха с тобой? – спросила Шай.

Медленно и торжественно, словно произнося речь на похоронах, женщина-дух произнесла:

– Он моя жена.

Свит снова скрипуче рассмеялся.

– Стоит признать, иногда мне так и кажется. Это дух по имени Плачущая Скала. Мы побывали в каждой точке Дальней Страны, и Ближней Страны, и во многих странах без названий. Сейчас мы нанялись разведчиками, охотниками и проводниками и провожаем Сообщество старателей через равнины в Криз.

Шай сузила глаза.

– Что с того?

– Я там услышал, что вы направляетесь туда же. Лодку вам не найти, по крайней мере никто не остановится, чтобы вас подбросить. И это означает, что придётся пересечь равнину в полном одиночестве, на копытах, на колёсах или пешком. А с учетом разъярённых духов – вам понадобится компания.

– То есть ты.

– Я, может, и не буду душить медведей по дороге, но я знаю Дальнюю Страну. Как мало кто другой. Если уж кто и доставит вас в Криз с ушами на голове, так это я.

Плачущая Скала прокашлялась, сдвинув языком свою трубку с одной стороны рта на другую.

– Я и Плачущая Скала.

– И что же тебя заставило оказать нам такую любезность? – спросила Шай. Особенно после всего, что они недавно видели.

Свит почесал колючую бороду.

– Экспедиция собиралась, когда на равнинах ещё всё было спокойно, а теперь там проблем – полно. Некоторые старатели захватили с собой железо, но у них мало опыта и слишком много груза. – Он оценивающим взглядом посмотрел на Ягнёнка. Так Клай мог бы оценивать урожай зерна.

– Нынче в Дальней Стране неспокойно, и нам пригодился бы человек, который не падает в обморок от вида крови. – Он перевёл взгляд на Шай. – И у меня есть чувство, что ты тоже можешь держать клинок ровно, когда придётся.

Она взвесила меч в руке.

– Только и сдерживаюсь, чтобы не уронить. Что ты предлагаешь?

– Обычно люди привносят в компанию свои умения, или оплачивают дорогу. А ещё все делятся продуктами, помогают друг другу по возможности. Здоровяк…

– Ягнёнок.

Свит поднял брови.

– Правда?

– Имя, как имя, – сказал Ягнёнок.

– Спорить не стану, и ты можешь ехать бесплатно. Я сам видел, насколько ты полезен. Женщина, ты можешь заплатить полцены, и полную стоимость за парня, так что вместе… – Свит наморщился, считая в уме.

Сегодня вечером Шай пришлось смотреть, как убили двоих, спасти жизнь одному, её до сих пор тошнило, и голова от этого кружилась, но она не позволит обвести себя вокруг пальца.

– Мы все поедем бесплатно.

– Что?

– Лиф – самый охрененный лучник из всех, что ты видел. Он полезен.

Свит явно в этом сильно сомневался.

– Он?

– Я? – пробормотал Лиф.

– Мы все едем бесплатно, – Шай снова глотнула и бросила бутылку обратно. – Или так, или никак.

Свит прищурился, сделал долгий, медленный глоток и снова посмотрел на Ягнёнка. Он сидел в темноте, и лишь отблески факела плясали в уголках его глаз. Наконец он вздохнул.

– А ты любишь торговаться, да?

– Для меня лучший подход к плохим сделкам – быть там, где их нет.

Свит снова усмехнулся, выдвинул лошадь вперёд, зажал бутылку локтем, стащил перчатку зубами и хлопнул рукой по её руке.

– Договорились. Думаю, девочка, ты мне понравишься. Как тебя звать?

– Шай Соут.

Свит снова поднял брови.

– Шай? Скромняшка?

– Это имя, старик, не описание. А теперь отдай-ка сюда эту бутылку.

Итак, они направились в ночь. Даб Свит рассказывал байки своим скрежещущим басом. Все много болтали, не говоря ничего дельного, и смеялись, словно не оставили позади двух человек убитыми менее часа назад. И они передавали бутылку, пока та не кончилась, и Шай забросила её в ночь, чувствуя тепло в животе. Когда от Аверстока осталась лишь горстка огоньков позади, она придержала лошадь, поравнявшись с тем, кого больше прочих могла бы назвать отцом.

– Тебя ведь не всегда звали Ягнёнком, не так ли?

Он посмотрел на неё, и отвернулся. Сгорбился ещё сильнее. Сильнее сжал плащ. Большой палец снова и снова потирал обрубок среднего пальца. Недостающего.

– У всех есть прошлое, – сказал он.

Слишком верно.

Детей оставляли безмолвной кучкой, каждый раз, как Кантлисс отправлялся сгонять новых. Сгонять – вот как он это называл, будто они были всего лишь ничейными коровами, и убийства для этого не требовались. Как будто и не было ничего из того, что случилось на ферме. Как будто не смеялись, когда приводили новых малышей. Уж Блэкпоинт-то смеялся всегда, криво открывая рот, поскольку у него не хватало двух передних зубов. Хохотал, будто для него убийство – самая смешная шутка.

Сначала Ро пыталась угадать, где они находятся. Может даже оставить знаки тем, кто едет за ними. Но леса и поля сменились поросшей кустарником пустотой, в которой единственным ориентиром был очередной куст. Они направлялись на запад, это она поняла, но больше ничего. Нужно было думать о Пите и о других детях, и она старалась изо всех сил, чтобы они были сытые, чистые и тихие.

Дети были разные, ни одного старше десяти. Двадцать один, пока тот мальчик по имени Кейр не попытался сбежать, и Блэкпоинт не вернулся после погони за ним весь в крови. Так их стало двадцать, и больше сбежать никто не пытался.

С ними была женщина, которую звали Пчёлка. Ничего такая, даже несмотря на шрамы от сифилиса на руках. Пчёлка иногда обнимала детей. Не Ро, поскольку её не нужно было обнимать, и не Пита, потому что у него для этого была Ро. Но некоторым младшим это было нужно, и она шептала им что-то успокаивающее, когда они плакали, потому что до усрачки боялась Кантлисса. Он бил её время от времени, и после этого, утирая кровь из носа, она выдумывала для него оправдания. Она говорила, какая трудная у него была жизнь, что от него отрекались его люди, что в детстве его били, и всё такое. По мнению Ро, от такого бить других не захочешь, но она догадывалась, что у всех есть свои оправдания. Пусть даже и невнятные.

По мнению Ро, в Кантлиссе не было ни хрена сто́ящего. Он ехал впереди в своей модно сшитой одежде, будто он какой-то большой человек с важными делами, а не похититель детей, убийца и худший из худших, который собирает вокруг себя отбросы ещё хуже себя, чтобы выглядеть на их фоне особенным. По ночам он разводил огромный костёр, потому что любил смотреть, как что-то горит, напивался, и, напившись, горько кривил рот, и жаловался. О том, какая жизнь несправедливая, и как банкир лишил его наследства, и как ничто никогда не идёт так, как он хочет.

Они остановились на день перед широкой рекой, и Ро спросила его:

– Куда вы нас везёте?

И он просто ответил:

– Вверх по течению.

Лодку отвязали от берега, и они поплыли вверх по течению. Несколько жилистых мужчин отталкивались шестами и гребли, пока равнина проносилась мимо, и плыли, плыли на север, туда, где в тумане виднелись три голубых пика на фоне неба.

Ро думала, как хорошо будет не трястись больше в седле, но теперь им только и оставалось, что сидеть. Сидеть под навесом и смотреть на воду. На то, как проносится земля, унося их старые жизни всё дальше и дальше. Лица тех, кого они знали, было всё сложнее вызвать в памяти, пока прошлое не стало казаться сном, а будущее – неведомым кошмаром.

Время от времени Блэкпоинт сходил на берег, прихватив свой лук и пару помощников. Они возвращались позже, с дичью, которую удавалось подстрелить. Остальное время он сидел и курил, и смотрел за детьми, и скалился часами напролет. Когда Ро увидела отсутствующие зубы в этой ухмылке, она подумала, что это он застрелил Галли и оставил его, утыканного стрелами, качаться на дереве. Когда она подумала об этом, то захотела плакать, но знала, что нельзя, потому что она старшая, и младшие смотрят на неё, и Ро собиралась быть сильной. Казалось, что если она не заплачет, то это будет её способ победить. Маленькая победа, но Шай всегда говорила, что выигрыш есть выигрыш.

Через несколько дней на лодке они увидели, как что-то горело вдалеке, столбы дыма струились вверх и опадали в этой безбрежной высоте, и чёрные точки птиц кружились и кружились. Главный лодочник сказал, что надо повернуть, и что он волнуется насчёт духов, а Кантлисс только рассмеялся, заткнул нож за пояс и сказал, что есть о чём беспокоиться и поближе, и на этом беседа закончилась.

Тем вечером один человек растолкал её и начал говорить, как она напоминает ему кого-то, улыбался, хотя у него было что-то с глазом, и от него воняло выпивкой. Он схватил её за руку, и Питу пришлось ударить его так сильно, как он только мог, а мог он не сильно. Пчёлка проснулась и закричала, Кантлисс подошёл и оттащил мужика, а Блэкпоинт бил его, пока тот не прекратил двигаться, и столкнул его в реку. Кантлисс крикнул остальным, чтоб они оставили товар в покое и не тянули свои ёбаные лапы, потому что иначе денег ни за одного ублюдка не дадут, можете на это поспорить.

Он знала, что ей не следует ничего говорить об этом, но она не могла ничего с собой поделать и вспыхнула:

– Моя сестра идёт за мной, на это можешь поспорить, если уж так хочешь спорить! Она тебя отыщет!

Она думала, что Кантлисс её ударит, но он только посмотрел на неё, словно она была последним из множества бедствий, посланных ему судьбой, и сказал:

– Малышка, прошлое прошло, утекло, как та вода. Чем быстрее ты вобьёшь это в свои крошечные мозги, тем счастливее будешь. У тебя теперь нет сестры. Никто не идёт за тобой. – И он ушёл и встал на носу, чертыхаясь, пытаясь оттереть влажной тряпкой пятна крови со своей модной одежды.

– Это правда? – спросил Пит. – Никто не идёт за нами?

– Шай идёт. – Ро никогда в этом не сомневалась, потому что лучше верить. Но на самом деле Ро отчасти надеялась, что Шай за ними не идёт. Потому что не хотела, чтобы её сестру утыкали стрелами, и на самом деле не знала, что поделать со всем этим. Поскольку даже с теми тремя, что ушли, и двумя, что увели на продажу большинство лошадей, и одним, которого убил Блэкпоинт, у Кантлисса всё ещё оставалось тринадцать человек. Она не знала, что хоть кто-нибудь может с этим поделать.

Ей хотелось, чтобы Ягнёнок был с ними, потому что он мог бы улыбнуться и сказать: «Всё в порядке. Не волнуйся», – как он делал, когда был ураган, и она не могла уснуть. Это было бы здорово.

– Молишься?

Суфин вздохнул.

– Нет, варю здесь овсянку, стоя на коленях с закрытыми глазами. Да, молюсь. – Он приоткрыл один глаз и взглянул на Темпла. – Хочешь присоединиться?

– Я же не верю в Бога, ты забыл? – Темпл заметил, что снова теребит край рубахи, и остановил себя. – Скажи честно, Он хоть пальцем пошевелил когда-нибудь, чтобы тебе помочь?

– Не обязательно любить Бога, чтобы в него верить. Кроме того, я знаю, что мне уже не помочь.

– О чём же ты молишься?

Суфин накрыл лицо покрывалом для молитвы, глядя на Темпла через бахрому.

– Я молюсь за тебя, брат. Похоже, тебе это нужно.

– Мне тут… немного неспокойно. – Темпл заметил, что теребит рукав, и отдёрнул руку. Бога ради, неужто пальцы не успокоятся, пока не распустят все рубашки? – У тебя бывало чувство, что над тобой висит чудовищный груз…

– Часто.

– …и может упасть в любой момент…

– Постоянно.

– … и ты просто не знаешь, как убраться из-под него?

– Но ты-то знаешь. – Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Нет, – сказал Темпл, отступая назад. – Нет, нет.

– Старик тебя слушает.

– Нет!

– Ты мог бы с ним поговорить, заставить его прекратить это…

– Я пытался, он и слышать не хочет!

– Быть может, ты плохо пытался. – Темпл зажал уши руками, а Суфин их оттащил.

– Лёгкий путь ведёт в никуда!

– Тогда сам поговори с ним!

– Я просто разведчик!

– А я просто юрист! И никогда не называл себя праведником.

– Ни один праведник не называет.

Темпл высвободился и зашагал по лесу.

– Если Бог хочет, чтобы это прекратилось, так пусть Он и прекратит! Разве Он не всемогущ?

– Никогда не оставляй на Бога то, что можешь сделать сам! – услышал он крик Суфина и обхватил себя за плечи, будто в него летели не слова, а камни из пращи. Этот человек начинал говорить, как Кадия. Темпл надеялся только, что не кончит так же.

В Отряде явно больше никто горел желанием избежать насилия. Леса полнились рвущимися в бой людьми – они подгоняли изношенные ремни, точили оружие, натягивали луки. Двое северян с красными рожами разогревались, восторженно колотя друг друга. Двое кантийцев читали свои молитвы, стоя на коленях перед молитвенным камнем, который они с великой осторожностью поставили на пень вверх дном. Каждый человек берёт Бога в союзники, в какую бы сторону он не смотрел.

На поляну втащили огромный фургон, тягловые лошади уже ели из своих торб. Возле одного колеса наряжался Коска, обрисовывая планы атаки на Аверсток верхушке командования Отряда. Он легко переходил со стирийского языка на общий, экспрессивными жестами руки и взмахами шляпы поясняя тем, кто не говорил ни на том, ни на другом. Рядом с ним склонился над валуном Сворбрек с карандашом в руке, готовый запечатлеть великого человека за работой.

– …и тогда личный состав капитана Димбика сможет легко зайти с запада, вдоль реки!

– Да, сир, – произнёс Димбик, зачёсывая мизинцем на место несколько засаленных волос.

– Брачио единовременно поведёт своих людей в атаку с востока!

– Едино… чего? – проворчал стириец, трогая языком гнилой зуб.

– В то же время, – сказал Балагур.

– А-а…

– И Джубаир нанесёт удар со склона, из-за деревьев, замыкая окружение! – перо на шляпе Коски взметнулось, словно он метафорически добился полной победы над войсками тьмы.

– Не дайте никому уйти, – подкрепил Лорсен. – Всех нужно проверить.

– Конечно. – Коска выпятил челюсть и задумчиво почесал шею, где появилось бледное пятнышко розовой сыпи. – И все трофеи должны быть предъявлены, оценены, и должным образом отмечены, чтобы их можно было поделить согласно Правилу Четвертей. Вопросы?

– Сколько человек запытает сегодня до смерти инквизитор Лорсен? – звенящим голосом вопросил Суфин. Темпл уставился на него, разинув рот, и не он один.

Коска продолжал чесаться.

– Я имел в виду вопросы, связанные с тактикой…

– Столько, сколько будет необходимо, – остановил его инквизитор. – Думаете, я тут развлекаюсь? Мир – это серое место. Место полуправды. Полузаблуждений и полуистин. И всё же здесь есть вещи, за которые стоит сражаться, и к ним надо стремиться со всей нашей страстью и приверженностью. Полумерами ничего не достичь.

– Что если там нет повстанцев? – Темпл яростно дёрнул Суфина за рукав, но тот от него отмахнулся. – Что если вы ошибётесь?

– Иногда я ошибаюсь, – просто ответил Лорсен. – Мужество заключается в том, чтобы платить эту цену. Все мы о чём-то сожалеем, но не все могут позволить сожалениям себя искалечить. Иногда приходится идти на мелкие преступления, чтобы избежать крупных. Иногда меньшее зло – это большее благо. Человек принципов должен делать непростой выбор и отвечать за последствия. Или можешь сидеть и ныть о том, как мир несправедлив.

– Мне помогает, – сказал Темпл, притворно рассмеявшись.

– Мне не поможет. – У Суфина было странное выражение, словно он смотрел сквозь собрание на что-то вдали, и Темпл ощутил дурное предчувствие. Даже ещё дурнее, чем обычно. – Генерал Коска, я хочу направиться в Аверсток.

– Как и все мы! Разве ты не слышал мою речь?

– Перед атакой.

– Зачем? – вопросил Лорсен.

– Поговорить с горожанами, – сказал Суфин. – Дать им шанс сдать всех повстанцев.

Темпл содрогнулся. Боже, это звучало нелепо. Благородно, праведно, мужественно и нелепо. – Чтобы они могли избежать участи Сквердила…

– Я-то думал, что в Сквердиле мы вели себя безупречно. – Ошеломлённо сказал Коска. – Отряд котят не мог действовать мягче! Сворбрек, разве вы так не считаете?

Писатель поправил очки и, запинаясь, произнёс:

– Поразительная сдержанность.

– Это бедный город. – Суфин указал на деревья слегка трясущимся пальцем. – У них нет ничего ценного.

Димбик, хмурясь, тёр ногтем пятно на перевязи:

– Не узнаешь, пока не посмотришь.

– Просто дайте мне шанс. Умоляю вас. – Суфин сложил руки и посмотрел Коске в глаза. – Молю.

– Молитва – это самонадеянность, – нараспев произнёс Джубаир. – Надежда человека изменить волю Божию. Но план Бога определён, и Его слова уже произнесены.

– Тогда ебал я Его в рот! – отрезал Суфин.

Джубаир кротко поднял одну бровь.

– О, ты ещё поймешь, что это Бог ебёт.

Повисла тишина, слышался только металлический лязг военных приготовлений среди деревьев, да утреннее пение птиц.

Старик вздохнул и потёр переносицу.

– Ты, похоже, настроен решительно.

Суфин повторил слова Лорсена:

– Человек принципов должен делать непростой выбор и отвечать за последствия.

– А если я соглашусь на это, что тогда? Твоя совесть и дальше будет колоть нас в задницы на всём пути через Ближнюю Страну и обратно? Поскольку это определённо может стать утомительным. Совесть бывает мучительной, но и триппер тоже. Взрослый человек должен переносить свои страдания про себя и не причинять ими неудобств друзьям и коллегам.

– Совесть и триппер вряд ли равнозначны, – раздражённо сказал Лорсен.

– В самом деле, – многозначительно сказал Коска. – Триппер редко смертелен.

Лицо инквизитора побледнело даже сильнее обычного.

– Правильно ли я понимаю, что вы всерьёз рассматриваете данное безрассудство?

– Правильно, рассматриваю. В конце концов, город окружён, никто не убежит. Возможно, это сделает наши жизни чуть легче. Темпл, что думаешь?

Темпл моргнул.

– Я?

– Я смотрю на тебя и говорю твоё имя.

– Да, но… я? – Имелась серьёзная причина, по которой он перестал делать трудный выбор – он всегда выбирал неправильно. Тридцать лет нищеты и страха среди несчастий, которые привели его в это затруднительное положение, были достаточным тому доказательством. Он смотрел на Суфина, Коску, Лорсена и снова на Суфина. Где выгода больше? Где меньше опасности? Кто на самом деле… прав? Чертовски сложно выбрать лёгкий путь в этой путанице.

– Ну…

Коска надул щёки.

– Человек совести и человек сомнений. Боже помоги нам. У вас есть час.

– Я должен выразить протест! – рявкнул Лорсен.

– Если вы должны, значит должны, но боюсь, я не смогу вас услышать за всем этим шумом.

– Каким шумом?

Коска заткнул пальцами уши.

– Бла-ли-ла-ли-ла-ли-ла!..

Он всё кричал, а Темпл уже мчался прочь среди высоких деревьев следом за Суфином. Под их сапогами хрустели упавшие ветки, сгнившие шишки, почерневшие сосновые иголки. Звуки, издаваемые людьми, постепенно стихали, и наконец остался только шелест веток наверху, щебет и пение птиц.

– Ты спятил? – прошептал Темпл, стараясь не отставать.

– Наоборот, взялся за ум.

– Что ты будешь делать?

– Поговорю с ними.

– С кем?

– С кем угодно, кто послушает.

– Разговорами мир не исправишь!

– А чем исправишь? Огнём и мечом? Соглашениями?

Они прошли последнюю группу озадаченных часовых, Берми вопросительно посмотрел, и Темпл ответил лишь беспомощным пожатием плеч. Затем они вышли на опушку и солнечный свет неожиданно осветил их лица. Внизу несколько дюжин домов Аверстока цеплялось к излучине реки. Впрочем, назвать большинство из них «домами» было бы слишком великодушно. Чуть лучше лачуг, и между ними грязь. А точнее – натуральные лачуги, и между ними дерьмо. И Суфин уже целенаправленно шагал по холму в их сторону.

– Какого чёрта он собрался делать?.. – прошипел Берми из безопасной тени деревьев.

– Думаю, он следует за своей совестью, – сказал Темпл.

Стирийца это явно не убедило.

– Проводник из совести дерьмовый.

– Я часто говорил ему это. – Вот только Суфина это не остановило. – О, Боже, – пробормотал Темпл, содрогаясь и глядя на голубые небеса. – О, Боже, Боже. – И запрыгал следом в высокой траве по маленьким белым цветам, названия которых не знал.

– Самопожертвование – это не благородно! – крикнул он, догнав разведчика. – Я видел, как оно уродливо, бессмысленно, и никто не поблагодарит тебя за него!

– Может, Бог поблагодарит.

– Если Бог и существует, то у него есть заботы и поважнее людей вроде нас!

Суфин прибавил, не глядя ни влево, ни вправо.

– Темпл, возвращайся. Это не лёгкий путь.

– Это, блядь, я уже понял! – Он схватил Суфина за рукав. – Давай вернёмся вместе!

Суфин стряхнул его руку и пошёл дальше.

– Нет.

– Тогда я с тобой!

– Хорошо.

– Блядь! – И Темпл помчался догонять его. Город приближался и всё меньше и меньше походил на то, ради чего стоило рисковать жизнью.

– Какой у тебя план? У тебя ведь есть план?

– Есть… частично.

– Это не слишком обнадёживает.

– Я не ставил себе цели обнадёживать тебя.

– Тогда, мой друг, ты охуенно успешен. – Они прошли под аркой из грубо обработанных досок, служившей воротами. Надпись на вывеске под ней гласила: "Аверсток". Они обошли самые заболоченные части заболоченной главной улицы между просевшими маленькими зданиями, которые большей частью были сделаны из корявых сосновых досок. Все – одноэтажные, а некоторые и того меньше.

– Боже, какое бедное место, – пробормотал Суфин.

– Напоминает мне о доме, – прошептал Темпл. Что было совсем не хорошо. Высушенный солнцем Нижний город Дагоски, бурлящие трущобы Стирии, труднодоступные деревни Ближней Страны. Все страны богаты по-своему, но бедны одинаково.

Женщина обдирала обсиженную тушку кролика или кошки, и Темпл чувствовал, что ей это было не важно. Пара полуголых детей бессмысленно колотили друг друга деревянными мечами посреди улицы. На крыльце одного из немногих каменных домов строгал палку длинноволосый древний пьянчуга, и за ним у стены стоял меч, определённо не похожий на игрушку. Все они смотрели на Суфина и Темпла с мрачной подозрительностью. Несколько ставней со стуком закрылись, и сердце Темпла заколотилось. Затем залаяла собака, и он чуть не обосрался. Пронёсся зловонный ветерок, и на лбу выступил холодный пот. А что если этот поступок – глупейший в его жизни, и без того наполненной идиотизмом? В верху списка, решил Темпл, и ещё полно времени, чтобы он пробился на вершину.

Блистающим сердцем Аверстока был сарай с пивной кружкой, нарисованной на доске над входом, и с незадачливыми посетителями. За одним столом сидела парочка, которую Темпл принял за фермера и его сына – оба рыжие и костлявые. У парня на плече сумка. Они и ели явно чёрствый хлеб с несвежим сыром. За другим столом склонился над кружкой печальный мужик, наряженный в одежду, украшенную потёртыми лентами. Темпл принял его за странствующего барда и надеялся, что он специализируется на грустных песнях, поскольку мог вызвать слезы одним своим видом. Женщина готовила на огне в чёрном очаге и бросила кислый взгляд на Темпла, когда он вошёл.

Роль барной стойки играл покорёженный горбыль со свежей трещиной по всей длине и большим пятном, неприятно похожим на кровь. За ней трактирщик тщательно вытирал тряпкой кружки.

– Ещё не поздно, – прошептал Темпл. – Можно просто проглотить стакан той мочи, которую здесь продают, поскорее убраться отсюда, и никто не пострадает.

– Пока не прибудут остальные из Отряда.

– Я имел в виду, не пострадает никто из нас… – но Суфин уже направился к барной стойке, а Темплу оставалось только тихо чертыхнуться в дверях и с неохотой последовать за ним.

– Чем могу помочь? – спросил трактирщик.

– Около четырёх сотен наёмников окружили ваш город и намерены атаковать, – сказал Суфин, вдребезги разбив надежды Темпла избежать катастрофы.

Повисла многозначительная пауза. Очень многозначительная.

– Неделя выдалась не из лучших, – проворчал трактирщик. – Я не в настроении шутить.

– Если б мы хотели посмеяться, думаю, мы бы придумали что получше, – тихо сказал Темпл.

Суфин перебил его:

– Это Отряд Милосердной Руки под предводительством печально известного наёмника Никомо Коски. Их наняла Инквизиция Его Величества, чтобы искоренить повстанцев Ближней Страны. Если только вы не окажете им полного содействия, ваша плохая неделя станет намного хуже.

Теперь трактирщик обратил на них внимание. Все в таверне обратили на них внимание, и вряд ли собирались отвлекаться. Ещё предстояло выяснить, хорошо это или плохо, но Темпл на лучшее не надеялся. Он уже забыл, когда в последний раз надеялся на лучшее.

– А если в городе есть повстанцы? – фермер прислонился к барной стойке рядом с ними, многозначительно закатывая рукав. На жилистом предплечье красовалась татуировка. Независимость, свобода, правосудие. Значит, вот он, бич могучего Союза, коварный враг Лорсена, ужасный повстанец во плоти. Темпл посмотрел ему в глаза. Если это лицо зла, то оно было весьма измождённое.

Суфин осторожно подбирал слова:

– Тогда у них есть менее часа, чтобы сдаться и уберечь людей этого города от кровопролития.

Костлявый мужик улыбнулся. В его улыбке не хватало радости и нескольких зубов.

– Я могу отвести вас к Шилу. Пусть он решает, чему верить.

Видимо, он не верил ни единому слову. А может, даже, и не всё понял.

– Тогда веди нас к Шилу, – сказал Суфин. – Хорошо.

– Хорошо? – прошептал Темпл. Он едва не задыхался от чувства грядущей катастрофы. Или от вони изо рта повстанца. Вот уж точно, дыхание зла.

– Вам придётся сдать оружие, – сказал он.

– При всём моём уважении, – сказал Темпл, – Я не уверен…

– Сдавай. – О с удивлением увидел, что женщина у огня держит заряженный арбалет, решительно направив на него.

– Теперь уверен, – прохрипел он, вытаскивая двумя пальцами нож из-под ремня. – У меня лишь один, очень маленький.

– Не важен размер, – сказал костлявый, вырывая нож из руки Темпла, – главное, куда его воткнуть. – Суфин расстегнул пояс для меча, и тот его тоже забрал. – Пойдём. И будет хорошо, если без резких движений.

Темпл поднял ладони.

– Я всегда стараюсь их избегать.

– Как я помню, одно ты сделал, когда пошёл за мной сюда, – сказал Суфин.

– И жалею теперь об этом.

– Заткнитесь. – Костлявый повстанец повёл их к двери, женщина шла на безопасном расстоянии, держа их на прицеле. Темпл уловил синеву татуировки на её запястье. Парень шёл позади, припадая на перемотанную ногу, и крепко прижимал сумку к груди. Если б не страх смерти, эта процессия выглядела бы забавно. Темпл всегда считал страх смерти лучшим средством против комизма.

Шил оказался тем самым стариком, который наблюдал, как они входили в город, несколькими минутами раньше. Какими счастливыми они казались сейчас. Он натянуто встал, отгоняя муху, а затем, словно в раздумье, даже ещё более натянуто наклонился к своему мечу и шагнул с крыльца.

– Что тут, Данард? – флегматично спросил он каркающим голосом.

– Поймал этих двоих на постоялом дворе, – сказал костлявый.

– Поймал? – спросил Темпл.

– Заткнись, – сказал Данард.

– Сам заткнись, – сказал Суфин.

Шил то ли откашлялся, то ли срыгнул, а потом с трудом проглотил.

– Слушайте, давайте-ка попробуем найти разумную середину между тем, чтобы болтать слишком много и не говорить вовсе. Я Шил. Я говорю от имени здешних повстанцев.

– Всех четверых? – спросил Темпл.

– Было больше. – Он казался скорее грустным, чем злым. Казалось, он полностью выжат и, оставалось только надеяться, готов сдаться.

– Меня зовут Суфин, и я пришел предупредить тебя…

– Мы, похоже, окружены, – усмехнулся Данард. – Сдадимся Инквизиции, и Аверсток простоит следующий день.

Шил посмотрел на Темпла серыми водянистыми глазами.

– Согласись, история притянута за уши.

Неважно, каким извилистым путём они сюда попали, лёгким или тяжёлым, был только один способ закончить начатое – убедить этого человека в том, что они говорят правду. Темпл посмотрел на него с самым искренним выражением лица. С тем самым, которым он убедил Кадию, что не будет больше воровать. С таким же выражением лица он убедил жену, что всё будет хорошо, и говорил Коске, что ему можно доверять. И разве все они ему не поверили?

– Мой друг говорит правду, – сказал он медленно и осторожно, словно они говорили наедине. – Пойдёмте с нами, и мы сможем спасти жизни.

– Он врёт. – Костлявый ткнул Темпла в бок навершием меча Суфина. – Там никого нет.

– Зачем нам приходить сюда, просто чтобы соврать? – Темпл проигнорировал тычок и продолжил смотреть на истощенное лицо старика. – Что бы мы с этого получили?

– А зачем вообще это делать? – спросил Шил.

Темпл, приоткрыв рот, замешкался. Почему бы не сказать правду? По крайней мере, это оригинально.

– Нас уже тошнит оттого, что мы этого не делали.

– Ух. – Похоже, эти слова что-то в нём задели. Старик убрал ладонь с рукояти меча. Ещё не капитуляция. До капитуляции далеко, но это уже что-то.

– Если ты говоришь правду, и мы сдадимся, что тогда?

Слишком много правды тоже плохо. Темпл добавил искренности:

– Людей Аверстока пощадят, обещаю.

Старик снова прокашлялся. Боже, плохой кашель. Неужели он начал верить? Неужели слова на самом деле работают? Может, они не только переживут этот день, но ещё и спасут жизни при помощи сделки? Может, он сделает то, чем Кадия бы гордился? Эта мысль на миг принесла Темплу чувство гордости. Он отважился на улыбку. Когда в последний раз он чувствовал гордость? Хоть когда-нибудь?

Шил открыл рот, чтобы заговорить, признать, сдаться… затем замер, хмуро глядя Темплу через плечо.

Ветер донёс едва слышный звук. Стук копыт. Копыта лошадей. Темпл проследил за взглядом старого повстанца и увидел, как вверху по заросшему травой склону долины галопом мчится наездник. Шил тоже его увидел, и озадаченно наморщил лоб. Всё больше всадников появлялось вслед за первым и скатывалось по склону – сначала дюжина, а потом ещё и ещё.

– Нет, – прошептал Темпл.

– Темпл! – прошипел Суфин.

Глаза Шила расширились.

– Сволочи!

Темпл поднял руки.

– Нет!

Он услышал хрип и повернулся сказать Суфину, что сейчас не время, но увидел, что его друг с Данардом схватились, шатаются и рычат. Разинув рот, он уставился на них.

Им обещали час.

Шил неуклюже вытащил меч, но ударить не смог – Темпл поймал его руку и боднул в лицо.

Не мелькнуло ни одной мысли, это просто случилось.

Мир встряхнулся, хриплое дыхание Шила грело щёку. Они боролись, потом разошлись, а потом Темпла по лицу ударил кулак, и в ушах зазвенело. Он снова боднул, почувствовав, как под его лбом треснул нос. Внезапно Шил споткнулся, а рядом стоял Суфин с мечом в руках и весьма удивленным лицом.

Темпл постоял минуту, пытаясь понять, как они сюда попали. Потом – что теперь делать.

Он услышал тетиву арбалета, а может и тихий шелест болта.

Потом он увидел, как Данард старается подняться.

– Ты, ёбаный…, – и его голова раскололась.

Темпл моргнул, ему на лицо брызнула кровь. Увидел, как Шил тянется к ножу. Суфин ударил его, и старик хрипло кашлянул, когда металл вошел в его бок. Он с перекошенным лицом попытался зажать рану, и кровь потекла между пальцев.

Он что-то неразборчиво забормотал, попытался снова вынуть нож, и тут меч ударил его чуть выше глаза.

– Ох, – сказал он, кровь полилась по лицу из щели на лбу. – Ох. – Капли брызнули на грязь, старик повалился в сторону, стукнулся о крыльцо, упал, перекатился и выгнулся, качая одной рукой.

Суфин уставился на него.

– Мы собирались спасать людей, – пробормотал он. На его губах была кровь. Он упал на колени, и меч выпал из его безвольной руки.

Темпл схватил его.

– Что…

Из-под под рёбер Суфина торчала рукоять ножа, который Темпл отдал Данарду, а рубашка быстро чернела. Очень маленький нож, по любым меркам. Но его оказалось более чем достаточно.

Собака по-прежнему лаяла. Суфин завалился ничком. Женщина с арбалетом исчезла. Может, заряжает его где-то, и вот-вот выскочит снова? Темплу, наверное, следовало укрыться.

Он не двинулся с места.

Топот копыт усилился. Кровь грязной лужей разливалась вокруг разбитой головы Шила. Парень медленно попятился и внезапно перешёл на быстрый шаг, волоча изуродованную ногу. Темпл просто смотрел, как он уходит.

Затем из-за постоялого двора выехал Джубаир с высоко поднятым мечом, грязь разлеталась из-под копыт его огромной лошади. Парень снова попытался повернуться и сделал ещё один отчаянный шаг, прежде чем клинок попал ему в плечо и отбросил через улицу. Джубаир пронёсся мимо, что-то крича. За ним неслись другие всадники. Люди бежали. Кричали. За грохотом копыт их крики почти не было слышно.

Им же обещали час.

Темпл встал перед Суфином на колени, чтобы перевернуть его, проверить раны, сорвать бинт – в общем, сделать всё то, чему давным-давно учил его Кадия. Но лишь взглянув на лицо Суфина, понял, что тот мёртв.

Наёмники проносились по городу, завывая, как стая собак, размахивая оружием, будто это выигрышные карты в игре. Он почуял дым.

Темпл подобрал меч Шила – зазубренный клинок покрывали красные точки – поднялся и пошёл к хромому парню. Тот полз в сторону постоялого двора, одна рука не двигалась. Парень увидел Темпла и захныкал, загребая здоровой рукой навоз. Его сумка раскрылась, и из неё вывалились монеты. Серебро рассыпалось по грязи.

– Помоги мне, – прошептал парень. – Помоги мне!

– Нет.

– Они убьют меня. Они…

– Завали ебало! – Темпл толкнул парня в спину мечом, и тот захлебнулся, съёжился, и чем сильнее он съёживался, тем больше Темплу хотелось проткнуть его мечом. Который оказался на удивление лёгким. Так просто было это сделать. Парень увидел это по выражению его лица, съёжился ещё сильнее, и Темпл снова его ткнул.

– Заткнись, еблан! Заткнись!

– Темпл! Ты в порядке? – Над ним показался Коска на своей высокой серой лошади. – Ты весь в крови.

Темпл посмотрел вниз и увидел, что рукав его рубашки порван, по руке сочится кровь. Он не знал, как это случилось.

– Суфин мёртв, – промямлил он.

– Отчего Судьбы вечно забирают лучших из нас…? – Но внимание Коски было приковано к блеску монет в грязи. Он протянул руку Балагуру, и сержант помог ему спуститься с позолоченного седла. Старик наклонился, выловил двумя пальцами одну из монеток, энергично стряхнул навоз и улыбнулся той светлой улыбкой, присущей только ему – глубоко морщинистое лицо излучало благодушие и доброжелательность.

– Да, – услышал Темпл его шёпот.

Балагур сорвал сумку со спины парня и резко открыл. Слабый звон сообщил о том, что внутри ещё много монет.

Бум, бум, бум – несколько наёмников пинали в дверь постоялого двора. Один с проклятием отпрыгнул, стащил грязный ботинок и схватился за пальцы ноги. Коска присел на корточки.

– Откуда эти деньги?

– Мы шли в набег, – пробормотал парень. – Всё пошло наперекосяк. – Послышался грохот, дверь трактира сдалась, и с радостными криками люди повалили в открытый проход.

– Наперекосяк?

– Только четверо из нас вернулось. Так что у нас было две дюжины лошадей на продажу. Человек по имени Грега Кантлисс купил их у нас в Грейере.

– Кантлисс? – Ставни разбились, через окно трактира пролетел стул и упал перед ними. Балагур покосился на дыру, которую тот оставил, но Коска даже не дёрнулся. Будто в мире остались только он, парень и монеты. – Что за человек этот Кантлисс? Повстанец?

– Нет. Одежда у него красивая. С ним был какой-то северянин с дикими глазами. За лошадей он заплатил этими монетами.

– Где он их взял?

– Он не сказал.

Коска закатал рукав на раненой руке парня, открыв татуировку.

– Но он точно не был одним из повстанцев?

Парень только покачал головой.

– Этот ответ не обрадует инквизитора Лорсена. – Коска мягко, почти незаметно кивнул. Балагур положил руки парню на шею. Собака всё ещё где-то лаяла. Гав, гав, гав. Темплу хотелось, чтобы кто-нибудь её застрелил. На другой стороне улицы трое кантийцев свирепо избивали мужчину на глазах у пары детей.

– Надо остановить их, – пробормотал Темпл, а сам уселся прямо на дороге.

– Как? – У Коски набрал ещё больше монет и теперь тщательно их сортировал. – Я генерал, а не Бог. Многие генералы путались в этом смысле, но, поверь мне, я давным-давно излечился от неправильных представлений. – Из ближайшего дома тащили за волосы кричащую женщину. – Люди расстроены. Это как с потопом: безопаснее смириться с течением, чем пытаться его сдерживать. Если у них не будет канала для злости, что ж, она может направиться куда угодно. Даже на меня.

Он закряхтел, когда Балагур помогал ему встать:

– И вряд ли всё это по моей вине, не так ли?

В голове Темпла стучало. Он так устал, что едва мог двигаться.

– По моей?

– Я знаю, что у тебя были добрые намерения. – Языки пламени уже жадно лизали карниз крыши постоялого двора. – Но с добрыми намерениями всегда так. Будем надеяться, сегодня все мы получили здесь урок. – Коска достал фляжку и начал вдумчиво откручивать крышку. – Я потакаю тебе. Ты потакаешь себе. – Он поднял её и размеренно отхлебнул.

– Вы снова пьёте? – пробормотал Темпл.

– Ты слишком много суетишься. Глоток ещё никому не повредил. – Коска высосал последние капли и бросил пустую фляжку Балагуру, чтобы тот снова её наполнил. – Инквизитор Лорсен! Я так рад, что вы смогли к нам присоединиться!

– Вы в ответе за этот разгром! – отрезал Лорсен, свирепо осадив лошадь посреди улицы.

– И это далеко не впервые, – сказал Старик. – Мне придётся жить с этим позором.

– Вряд ли здесь уместны шутки!

Коска хихикнул.

– Мой старый командир Сазин однажды сказал однажды, что смеяться нужно каждое мгновенье, пока живёшь, поскольку потом с этим будет трудновато. На войне такое бывает. У меня есть такое чувство, что случилась некая неразбериха с сигналами. Как бы тщательно ни планировал, всегда бывают сюрпризы. – Словно для иллюстрации этого, по улице проскакал гуркский наёмник в украшенной лентами куртке барда. – Но этот парень успел сказал нам кое-что перед смертью. – Серебро блеснуло в перчатке Коски. – Имперские монеты. Отданы этим повстанцам человеком по имени …

– Грега Кантлисс, – вставил Балагур.

– Это было в городе Грейер.

Лорсен сильно нахмурился.

– Вы говорите, повстанцев снабжают имперцы? Наставник Пайк предельно ясно сказал, что мы должны избегать любых столкновений с Империей.

Коска подержал монету на свету.

– Видите это лицо? Император Остус Второй. Он умер около четырёх сотен лет назад.

– Не знал, что вы настолько страстный поклонник истории, – сказал Лорсен.

– Я страстный поклонник денег. Это древние монеты. Возможно, повстанцы наткнулись на гробницу. Великих людей прошлого иногда хоронили вместе с их богатствами.

– Великие люди прошлого нас не касаются, – сказал Лорсен. – Мы здесь за нынешними повстанцами.

Двое наёмников из Союза кричали на человека, стоявшего на коленях – спрашивали его, где деньги. Один из них ударил его доской из его собственной выломанной двери, и когда тот нетвёрдо поднялся, по лицу текла кровь. Они снова его спросили. Снова ударили – шлёп, шлёп, шлёп.

Сворбрек, биограф, смотрел на них, зажав рукой рот.

– Боже мой, – шептал он сквозь пальцы.

– Восстание, как и всё прочее, – объяснял Коска, – стоит денег. Еда, одежда, оружие, укрытия. Фанатикам нужно то же, что и всем нам. Немножко меньше, раз их кормят возвышенные идеалы, но суть не меняется. Следуй за деньгами и найдёшь предводителей. Грейер всё равно есть в списке наставника Пайка, не так ли? И возможно этот Кантлисс приведёт нас к этому… вашему Консусу.

Лорсен оживился.

– Контусу.

– Кроме того, – Коска лёгким взмахом меча указал на трупы повстанцев, едва не отхватив нос Сворбрека. – Сомневаюсь, что мы сможем получить ещё какие-нибудь указания от этих троих. Жизнь редко поворачивается так, как мы ожидаем. Мы должны склониться перед обстоятельствами.

Лорсен с отвращением хрюкнул:

– Очень хорошо. Покамест будем следовать за деньгами. – Он повернул свою лошадь и крикнул одному из своих практиков: – Чёрт возьми, обследуйте трупы на предмет татуировок, найдите мне живых повстанцев!

Тремя домами вниз по улице человек взобрался на крышу дома и разбирал трубу, а другие толпились у двери. Тем временем Коска направлялся к Сворбреку.

– Я разделяю ваше отвращение, поверьте. Я принимал непосредственное участие в сожжении нескольких древнейших и прекраснейших городов мира. Вам стоило увидеть Оприл в огне – он освещал небо на многие мили вокруг! А это – всего лишь блик на моей карьере.

Джубаир стащил несколько трупов в ряд и невыразительно отрубал им головы. Бух, бух, бух, опускался его тяжёлый меч. Двое из его людей вырвали арку, стоявшую над дорогой, и строгали концы досок на колья. Один уже вбили в землю, и на нём красовалась голова Шила со странно надутыми губами.

– Боже мой, – снова шепнул Сворбрек.

– Отрубленные головы, – объяснял Коска, – никогда не выходят из моды. Если использовать их вдумчиво и с художественным вкусом, то они могут донести смысл гораздо красноречивей, чем те, что ещё на плечах. Запишите это. Почему вы не пишете?

Из горящего здания выползла старая женщина с перепачканным сажей лицом, а несколько мужиков встали в круг и принялись толкать её туда-сюда.

– Какая жалость, – горько сетовал Лорсен одному из своих практиков. – Какой прекрасной может быть эта земля под правильным управлением. С твёрдым управлением и последними технологиями сельского хозяйства и лесоводства. В Срединных Землях есть молотильная машина, способная за день с одним оператором сделать то, на что дюжине крестьян требуется неделя.

– А что делать остальным одиннадцати? – спросил Темпл. Его рот двигался сам по себе.

– Найти другую работу, – проворчал практик.

Позади него ещё одна голова отправилась на кол, длинные волосы развевались. Темпл не узнал лицо. Дом, окутанный дымом, теперь весело горел, взвивались языки пламени, воздух мерцал, а наёмники отступили, защищаясь руками от жара, позволив женщине уползти.

– Найти другую работу, – прошептал себе Темпл.

Коска ухватил Брачио за локоть и кричал ему в ухо сквозь шум:

– Собери своих людей! Нам надо выдвигаться на северо-запад к Грейеру и отыскать сведения об этом Греге Кантлиссе.

– Понадобится время, чтобы их успокоить.

– Один час, а затем я попрошу сержанта Балагура принести отставших по кусочкам, если понадобится. Дисциплина, Сворбрек, жизненно важна для войска!

Темпл закрыл глаза. Боже, как воняло. Дым и кровь, ярость и дым. Ему хотелось пить. Он обернулся попросить Суфина и увидел его труп в грязи в нескольких шагах. Человек принципов должен делать непростой выбор и отвечать за последствия.

– Мы привели твою лошадь, – сказал Коска, словно это могло исправить, по крайней мере, некоторые из неудач этого дня. – Если хочешь моего совета, продолжай жить. Оставь это место позади так быстро, как только возможно.

– Как мне забыть это?

– О, это слишком сложный вопрос. Хитрость в обучении состоит в том, чтобы просто… – Коска осторожно отошёл назад, поскольку мимо, улюлюкая, пронёсся стириец с привязанным к лошади трупом. – Наплевать.

– Мне надо похоронить Суфина.

– Да, пожалуй. Но быстро. Сейчас светло, и нельзя терять ни минуты. Джубаир! Прекрати! – И Старик пошёл через улицу, махая мечом. – Сожгите всё, что нужно сжечь, и по коням! Мы выдвигаемся на восток!

Когда Темпл повернулся, Балагур без слов протягивал ему лопату. Собака, наконец, перестала лаять. Здоровенный северянин – татуированное животное из-за Кринны – наколол её голову на копье рядом с головами повстанцев и со смехом показывал на неё.

Темпл взял Суфина за запястья, поднял на плечо и затащил в седло своей испуганной лошади. Нелёгкое задание, но легче, чем он ожидал. При жизни Суфин казался крупнее от разговоров, движений и смеха. После смерти он словно не весил ничего.

– Как ты? – Берми трогал его за руку.

Его касание разбудило в Темпле желание заплакать.

– Я не ранен. Но Суфин мёртв. – Вот такая справедливость.

Двое северян уронили сундук с подштанниками и дрались за его содержимое, разбрасывая порванные тряпки по грязной улице. Татуированный мужик привязал палку под собачьей головой и тщательно вешал на неё лучшую рубашку с оборками. На его лице застыла сосредоточенность художника.

– Ты уверен, что в порядке? – спросил Берми с середины захламленной улицы.

Лучше не бывает.

***

Темпл вывел лошадь из города, затем сошёл с дороги, если можно так назвать две колеи в грязи. Лающие звуки приказов, шум пожаров и голоса людей, неохотно готовящихся уехать, затухали за ним, сменяясь журчанием воды. Он шёл вдоль реки вверх по течению, пока не отыскал достаточно милую полянку между двух деревьев, ветви которых тянулись до воды. Он стащил тело Суфина и перевернул на спину.

– Извини, – сказал он, и бросил лопату в реку. Затем взобрался в седло.

Суфину было бы всё равно, где он лежит и как. Если есть Бог, теперь он с Ним, и наверняка требует ответа, почему Он так облажался с наведением порядка в мире. Северо-восток, сказал Коска. Темпл повернул лошадь на запад, ударил каблуками и поскакал галопом прочь от жирной завесы дыма, поднимающейся над руинами Аверстока.

Прочь от Отряда Милосердной Руки. Прочь от Димбика, Брачио и Джубаира. Прочь от инквизитора Лорсена и его праведной миссии.

У него в мыслях не было направления. Куда угодно, только не с Никомо Коской.

– А вот и Сообщество, – сказал Свит, осаживая лошадь.

По дну долины на милю или около того растянулась вереница фургонов. Три десятка, если не больше – одни покрыты грязной парусиной, другие раскрашены в яркие цвета. Оранжевые и пурпурные точки с мерцающей позолотой на пыльном коричневом ландшафте. Между ними пятнышки пешеходов, а впереди – всадники. Сзади шли животные – лошади, запасные волы, приличное стадо коров. И прямо за ними лёгкий ветерок поднимал в синеву нарастающее облако пыли, возвещая миру о приближении Сообщества.

– Только гляньте! – Лиф, стоя на стременах с ухмылкой во все лицо, выгнал лошадь вперёд. – Видали? – Шай раньше не видела его улыбки, и с ней он выглядел молодо. Не столько мужчина, сколько мальчик, кем он вероятно и был. Это и её заставило улыбнуться.

– Я вижу, – сказала она.

– Целый город на колёсах!

– Так и есть, это настоящий срез общества, – сказал Свит, ёрзая своей старой задницей в седле. – Кто честный, кто хитрый, кто богатый, кто бедный, кто умный, кто не очень. Много старателей. Несколько пастухов и фермеров. Немного торговцев. Все хотят новой жизни там, за горизонтом. У нас тут даже есть Первый из Магов.

Ягнёнок дёрнул головой.

– Чего?

– Знаменитый актёр. Йозив Лестек. Видимо, в роли Байяза он очаровывал толпы в Адуе. – Свит скрипуче хихикнул. – Сотню чёртовых лет назад. Как я слышал, он надеется принести театр в Дальнюю Страну. Но, говоря по секрету между нами – ну, между мной и половиной населения Союза – его силы уже не те.

– Уже не убедителен в роли Байяза? – спросила Шай.

– Он не особо убедителен в роли Йозива Лестека. – Свит пожал плечами. – Но что я понимаю в актёрстве?

– Даже твой Даб Свит не более чем сносный.

– Поехали туда! – сказал Лиф. – Посмотрим поближе!

Вблизи романтики оказалось гораздо меньше. Впрочем, разве это не относится к чему угодно? Люди и скот производили огромное количество отходов, и уж точно никто не захотел бы их нюхать без веской причины. Звери поменьше и менее обаятельные – в основном собаки и мухи, хотя несомненно и блохи – не оставались в стороне, но удваивали впечатление, стоило оказаться посреди этого. Шай задумалась, а что если Сообщество – это отважная, но безрассудная попытка вывезти все худшие изъяны городской жизни в неиспорченные дикие места?

Наверное поэтому несколько старших участников Сообщества отъехали шагов на пятьдесят вперёд от основного каравана, чтобы обсудить курс (то есть поспорить о нём, прихватив выпивку), и теперь чесали головы над большой картой.

– Прочь от этой карты, пока сами себя не поранили! – крикнул Свит, когда они подъехали. – Я вернулся, а вы на три долины к югу от курса.

– Всего на три? Лучше, чем я смел надеяться. – Вперёд вышел высокий мускулистый кантиец с красивой формой головы и лысый, как яйцо. Он пристально посмотрел на Шай, Ягнёнка и Лифа. – Гляжу, ты захватил друзей.

– Это Ягнёнок и его дочь Шай. – Она не потрудилась поправить его ошибку. – Имя этого парня, должен признаться, на данный момент ускользнуло из моей памяти…

– Лиф.

– Точно! А это мой… наниматель. – Свит сказал это слово так, словно даже признание его существования слишком ограничивало его свободу. – Нераскаявшийся бандит по имени Абрам Маджуд.

– Рад нашему знакомству. – Маджуд продемонстрировал добродушие и золотой зуб, раскланиваясь с каждым из них. – И уверяю вас, я раскаиваюсь постоянно с тех пор, как организовал это Сообщество. – Его чёрные глаза посмотрели вдаль, словно он вглядывался назад через все пройденные мили. – В Колоне, вместе с моим партнёром, Карнсбиком. Тяжёлый человек, но умный. Он, среди прочего, изобрёл портативную кузницу. Я везу её в Криз, чтобы основать там дело по металлообработке. А может, ещё застолбим в горах какой-нибудь участок с полезными ископаемыми.

– Золото? – спросила Шай.

– Железо и медь. – Маджуд придвинулся, чтобы говорить тише. – По моему скромнейшему мнению, только дураки думают, что богатство в золоте. Вы намерены присоединиться к нашему Сообществу?

– Намерены, – сказала Шай. – У нас есть дело в Кризе.

– Мы всем рады! Стоимость составляет…

– Ягнёнок серьёзный боец, – вставил Свит.

Маджуд подумал, губы сжались в оценивающую линию.

– Без обид, он выглядит немного… старым.

– Тут не поспоришь, – сказал Ягнёнок.

– Я сам скучаю по поре расцвета, – добавил Свит. – И ты тоже не дитя, коли уж на то пошло. Если тебе нужна юность, то этот пацан с ним как раз подойдёт.

Судя по всему, Лиф произвёл на Маджуда ещё меньшее впечатление.

– Я ищу золотую середину.

Свит фыркнул.

– Здесь ты её не найдешь. У нас мало бойцов. Когда духи жаждут крови, не время снижать расходы. Поверь мне, старый Санджид не остановится, чтобы поторговаться с тобой. Ягнёнок в деле, или я выхожу, и кружи там сколько хочешь в поисках дороги, пока фургоны не развалятся.

Маджуд поднял глаза на Ягнёнка, а тот спокойно и невозмутимо посмотрел в ответ. Похоже, свой слабовольный взгляд он оставил в Сквердиле. Поразмыслив несколько секунд, Маджуд увидел, что хотел.

– Тогда господин Ягнёнок поедет бесплатно. Две остальные доли…

Свит морщась, почесал шею.

– Я заключил сделку с Шай, что они втроём едут бесплатно.

Маджуд перевёл на неё взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде злобного уважения.

– Похоже, в этих переговорах она взяла верх.

– Я разведчик, а не торговец.

– Может, тогда тебе следует оставить торговлю торговцам.

– Судя по всему, я торговался чертовски лучше, чем ты разведывал.

Маджуд потряс своей красивой головой.

– Понятия не имею, как объясню это моему партнёру Карнсбику. – Он отошёл, подняв палец. – Карнсбик не из тех, кто шутит с расходами!

– Клянусь мёртвыми, – проворчал Свит, – вы слышали когда-нибудь такое брюзжание? Кто угодно подумал бы, что мы отправляемся на прогулку с бабами.

– Похоже, так оно и есть, – сказала Шай. Мимо прогрохотал один из самых ярких фургонов – алый с позолоченными креплениями – с двумя женщинами на сиденьях. Одна была в наряде шлюхи, рукой держала шляпу, и улыбка блуждала по её раскрашенному лицу. Предположительно, рекламируя её доступность для секса за деньги в походных условиях. Другая была одета более скромно, для путешествия, и спокойно держала поводья, как кучер. Между ними сидел мужчина в куртке в цвет фургона, с бородой и тяжелым взглядом. Шай решила, что это сутенёр. Он без сомнения имел сутенёрский вид. Она наклонилась и сплюнула через щель между зубами.

Идея заниматься этим в трясущемся фургоне – забитом гремящей посудой и другими людьми, которые занимаются тем же самым, – не сильно разжигала в Шай огонь страсти. Впрочем, конкретно эти угольки тлели так давно и так тускло, что, наверное, уже и вовсе погасли. Работа на ферме с двумя детьми и двумя стариками, несомненно может высушить всю романтику.

Свит махнул дамам, приподняв поля шляпы шишковатыми пальцами, и едва слышно сказал:

– Чёрт возьми, всё уже не так, как раньше. Бабы и щегольские одежды, плуги и портативные кузницы, и кто знает, какие ужасы будут дальше. Было время, когда здесь ничего не было, только земля и небо, звери и духи, и широкий простор, где можно дышать. Чёрт, я проводил двенадцать месяцев в году в компании с одной лишь лошадью.

Шай снова сплюнула.

– Никогда в жизни мне не было так жалко лошадь. Пожалуй, прокачусь-ка я вокруг, поприветствую Сообщество. Посмотрю, не слышал ли кто-нибудь о детях.

– Или о Греге Кантлиссе. – Ягнёнок нахмурился, сказав это имя.

– Хорошо, – сказал Свит. – Только ты там поосторожней, слышишь?

– Я могу о себе позаботиться, – сказала Шай.

Обветренное лицо старого разведчика сморщилось в улыбке.

– Я волновался за остальных.

***

Ближайший фургон принадлежал человеку по имени Джентили, древнему стирийцу с четырьмя кузенами, которых он звал мальчиками, хотя они были не намного его моложе, и c виду на него совершенно не похожи. Он решительно намеревался выкопать себе в горах новую жизнь, и его оптимизм поражал – ведь он и на сухой земле с трудом держался на ногах, что уж говорить о ледяном потоке, в котором придётся стоять по пояс в воде. Он не слышал об украденных детях. Она сомневалась, что он слышал вопросы. На прощание он предложил Шай разделить с ним новую жизнь в качестве его пятой жены. Она вежливо отказалась.

Лорда Ингелстада, видимо, преследовали неудачи. Когда он произносил это слово, леди Ингелстад – женщина, не рождённая для трудностей, но всё равно решительно настроенная их растоптать – сердито смотрела на него, словно её преследовали все его неудачи и вдобавок ещё замужество. По мнению Шай, от его неудач за версту несло игральными костями и долгами, но, поскольку и её жизненный путь не назвать идеальным, она решила попридержать критику и оставить неудачи в покое. О бандитах, которые крадут детей, он совершенно ничего не знал, как и о многом другом. На прощание он пригласил их с Ягнёнком сыграть вечером в карты. Он пообещал, что ставки будут маленькими, хотя, по опыту Шай, они всегда начинаются с малого, и им не нужно сильно расти, чтобы у всех начались неприятности. Она вежливо отклонила и это, намекнув, что человек, которого преследуют неудачи, не должен навлекать на себя новые. Он, покраснев, принял намёк благодушно и предложил то же самое Джентили и мальчикам. Леди Ингелстад выглядела так, будто загрызла бы их всех при виде первой же раздачи.

Следующий фургон был, пожалуй, самым большим в Сообществе, со стеклянными окнами и надписью «Знаменитый Йозив Лестек», пурпурная краска которой уже облупилась. Шай казалось, что такому знаменитому человеку нет нужды писать своё имя на фургоне, но раз уж её слава ограничивалась лишь повсеместно расклеенными объявлениями об её розыске, вряд ли ей стоило считать себя экспертом.

Правил лохматый парень, а великий человек сидел, покачиваясь, рядом с ним – старый, сухопарый, бесцветный, закутанный в изношенное одеяло духов. Когда Шай и Ягнёнок подъехали, он оживился при возможности похвастать.

– Я… Йозив Лестек. – Королевский рокот из этой иссохшей головы производил впечатление – властный, глубокий и смачный, как сливовый соус. – Полагаю, это имя вам знакомо.

– Извините, мы не часто ходим в театр, – сказал Ягнёнок.

– Что ведёт вас в Дальнюю Страну? – спросила Шай.

– Я был вынужден отказаться от роли в Доме Драмы Адуи по причине болезни. Труппа, конечно, сокрушалась от этой утраты, сильно сокрушалась, но я полностью восстановился.

– Это хорошо. – Страшно было представить его до восстановления. Сейчас он выглядел, как труп, поднятый колдовством.

– Я еду в Криз, чтобы принять ведущее участие в культурной феерии!

– Культурной? – Шай приподняла поля шляпы, чтобы взглянуть на пустынную местность впереди, на серую траву, больной кустарник и опалённые бока бурых валунов. Никаких признаков жизни, если не считать пары ястребов, кружащих в вышине в надежде на поживу. – Там?

– Даже ничтожнейшие сердца жаждут отблесков возвышенного, – сообщил он.

– Поверю вам на слово, – сказал Ягнёнок.

Лестек улыбался краснеющему горизонту, прижав к груди бледную, почти прозрачную руку. У Шай сложилось чувство, что он был одним из тех, кому не нужны собеседники.

– Моё величайшее представление ещё впереди, это я знаю точно.

– Вот уж ждём с нетерпением, – пробормотала Шай, поворачивая лошадь.

Возле прогнившего на вид фургона толпилась примерно дюжина сулджуков, наблюдавших за торговлей. На общем языке они не разговаривали, а Шай не могла даже разобрать ни слова на сулджукском, не говоря уже о том, чтобы понять, так что она просто кивнула им, проезжая мимо, а они кивнули в ответ, приятно непостижимые друг другу.

Гуркский священник Ашжид хотел первым принести слово Пророка на запад, до самого Криза. А точнее вторым, поскольку человек по имени Октаади сдался после трёх месяцев в тех местах, и духи содрали с него кожу на пути назад. Ашжид усердно пытался распространять слово Пророка в Сообществе посредством ежедневных благословений, хотя пока его новообращённым стал лишь забавный недоумок, ответственный за сбор питьевой воды. У него не было никакой информации, кроме толкования писаний, но он попросил Бога благословить их поиски, и Шай поблагодарила его за это. Благословения ей нравились больше, чем проклятья.

Священник представил сурового типа на аккуратном фургоне как Савиана, человека, с которым лучше не шутить. У него на боку висел длинный меч, который явно повидал немало стычек, а его лицо с коротко стриженными седыми волосами явно повидало стычек ещё больше. Из тени низко надвинутой шляпы смотрели прищуренные глаза.

– Меня зовут Шай Соут, это Ягнёнок. – Савиан лишь кивнул, словно принял это как вероятность, но ещё не составил своего мнения на этот счёт. – Я ищу брата и сестру. Шесть лет и десять. – На это он даже не кивнул. Да уж, неразговорчивый ублюдок. – Их похитил человек по имени Грега Кантлисс.

– Не могу помочь. – С едва заметным имперским акцентом сказал Савиан, и всё это время, не отрываясь, смотрел на неё, словно оценивал, и она не произвела на него впечатления. Затем посмотрел на Ягнёнка, тоже оценил, и тоже не был впечатлён. Прикрыл кулаком рот и долго скрипуче закашлялся.

– Этот кашель звучит хреново, – сказала она.

– А какой кашель звучит хорошо?

Шай заметила рядом ним арбалет, прикрепленный к сидению. Не заряжен, но взведён и с клином в спусковом крючке. Готовый настолько, насколько надо.

– Готов к бою?

– Надеюсь, не понадобится. – Хотя весь его вид говорил о том, что надежды на этот счёт не всегда сбывались.

– Что за дураки надеются подраться, да?

– К сожалению, один или два всегда найдутся.

Ягнёнок фыркнул.

– Горькая правда.

– Что за дела у вас в Дальней Стране? – спросила Шай, пытаясь вытянуть что-нибудь ещё из этого дубового лица.

– Мои дела. – И он снова закашлялся. Даже в это время его рот почти не двигался. Она даже задумалась, есть ли вообще мышцы на его лице.

– Хотим попробовать себя в старательстве. – Из фургона высунула лицо женщина. Тощая и сильная, волосы пострижены коротко. Её ярко-голубые глаза явно повидали немало. – Я Корлин.

– Моя племянница, – добавил Савиан, хотя было что-то странное в том, как они смотрели друг на друга. Шай не могла точно понять, что.

– Старательство? – спросила она, отодвигая шляпу назад. – Не много я видала женщин в этом деле.

– Хочешь сказать – женщина не на всё способна? – спросила Корлин.

Шай подняла брови:

– Скорее, не на всё у неё хватит дури.

– Зато, похоже, ни у одного пола нет монополии на спесь.

– Похоже на то, – сказала Шай себе под нос, – Какого бы хуя это ни значило. – Она поклонилась им обоим и грубо одёрнула лошадь. – Увидимся в пути.

Ни Корлин, ни её дядя не ответили, лишь соревновались между собой в том, кто посмотрит на неё суровей.

– Что-то странное в этих двоих, – проговорила она Ягнёнку, когда они отъехали. – Не видать инструментов для горных работ.

– Может, они собираются купить их в Кризе.

– И переплатить впятеро? Ты смотрел им в глаза? Вряд ли эти двое дадут себя обжулить.

– А от тебя ничего не ускользнёт, да?

– Я бы их остерегалась, а то, часом, выкинут чего-нибудь. Думаешь, от них стоит ждать неприятностей?

Ягнёнок пожал плечами.

– Я думаю, лучше относиться к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе, а дальше уж пусть сами решают. Неприятностей так или иначе стоит ждать от всех нас. Половина этих людей может поведать печальную историю. А с чего бы ещё они попёрлись за тридевять земель в компании с такими, как мы?

Рейнальт Бакхорм говорил только о своих надеждах, хотя и тут не мог не заикаться. Он владел половиной коров Сообщества и нанял кучу народу, чтобы перегнать их. Он уже в пятый раз ехал в Криз, где, по его словам, всегда есть спрос на мясо. В этот раз он взял жену и детей, планируя там остаться. Точное число детей было сложно определить, но складывалось впечатление, что их много. Бакхорм спросил Ягнёнка, видел ли тот траву в Дальней Стране? Лучшая чёртова трава во всем Земном Круге, так он считал. И лучшая вода. Ради такой травы и воды не страшно столкнуться с непогодой, духами и убийственными расстояниями. Когда Шай сказала ему про Грегу Кантлисса и его банду, он покачал головой и сказал, что до сих пор удивляется, как глубоко люди могут пасть. Жена Бакхорма, Лулин обладала гигантской улыбкой и таким крошечным телом, что трудно было поверить, как это ей удалось произвести на свет весь этот выводок. Она тоже покачала головой и сказала, что в жизни не слышала ничего ужаснее. Ей хотелось бы что-нибудь сделать, и, возможно даже, обнять Шай, если бы не лошадь между ними. Затем она дала Шай небольшой пирог и предложила поговорить с Хеджесом.

Хеджес оказался ловким типом с изнурённым мулом, недостатком инструментов и неприятной привычкой говорить, наклонив голову. Он никогда не слышал о Греге Кантлиссе, но показал на свою искалеченную ногу, поврежденную, по его словам, когда он вёл атаку в битве под Осрунгом. Шай засомневалась в этой истории. Хотя, её мать говорила: «Надо искать в людях лучшее», и это был хороший совет, даже если сама она никогда им не пользовалась. Так что Шай предложила Хеджесу пирог Лулин Бакхорм, а он посмотрел ей в глаза и сказал:

– А ты нормальная.

– Не дай пирогу себя одурачить. – Но когда она уезжала, он всё ещё смотрел на пирог в своей грязной ладони, будто это так много значило, что у него рука не поднималась отправить его в рот.

Шай ездила вокруг них, пока голос не осип от рассказов о её бедах, и уши не завяли от чужих надежд. Она полагала, что "Сообщество" – это хорошее название, потому что в целом люди в нём оказались добродушные и компанейские. Неопытные, странные и глупые, некоторые из них, но все одержимы поиском лучшего завтра. Даже Шай чувствовала это, несмотря на то, что её ожесточили время и беды, потрепали работа и непогода и тяготили волнения за будущее Пита и Ро и за прошлое Ягнёнка. Ветер перемен дул в лицо, в ушах звенели новые надежды, и Шай обнаружила, что, пока она пробиралась между фургонами, раскланивалась с людьми, которых не знала, и хлопала по спинам тех, кого только что встретила, под нос ей прокралась глупая улыбка. Она стёрла улыбку, как только вспомнила, зачем сюда приехала, но вскоре обнаружила, что та вернулась, как вспугнутые голуби на только что засеянное поле.

Довольно скоро Шай перестала и пытаться. В самом деле, голуби портят посевы, а от улыбки какой вред?

Так что она позволила ей остаться. Улыбка явно ей шла.

– Много сочувствия, – сказала она, когда они поговорили почти с каждым, и солнце опустилось в позолоченную расщелину впереди, и зажглись первые факелы, чтобы Сообщество могло проехать ещё милю перед ночёвкой. – Много сочувствия, но мало помощи.

– Пожалуй, сочувствие это уже что-то, – сказал Ягнёнок. Она ждала большего, но он лишь сидел, сгорбившись и кивая в такт медленно бредущей лошади.

– В целом они вроде ничего. – Шай болтала, только чтобы заполнить пустоту, и злилась оттого, что ей это надо. – Не знаю, как они справятся, если придут духи, и всё обернется скверно, но они вроде нормальные.

– Наверное, никогда не известно, как люди справятся, если всё обернется скверно.

Она взглянула на него.

– Тут ты чертовски прав.

Он на мгновение поймал её взгляд, потом виновато отвернулся. Она открыла рот, но не успела сказать ни слова, как в сумерках гулко раздался сильный голос Свита, возвещавший остановку.

Темпл вывернулся назад, сидя в седле, его сердце заколотилось…

И ничего не увидел, кроме лунного света на качавшихся ветвях. Да и его-то почти не было видно в такой темноте. Неизвестно, что услышал Темпл – ветер шелестел ветвями, или кролик занимался безобидными ночными делами в кустах, или это смертоносный дикарь-дух, вымазанный кровью невинно зарезанных, собирался заживо содрать с него кожу и носить потом его лицо вместо шляпы.

Темпл съёжился под очередным порывом холодного ветра, который закачал сосны и пронзил его до самых костей. Отряд Милосердной Руки держал Темпла в своих мерзких объятьях так долго, что он стал воспринимать физическую безопасность, которую тот обеспечивал, всецело как должное. И теперь остро ощущал её утрату. Есть много вещей в жизни, которые не ценишь, пока высокомерно не отбросишь прочь. Как хорошую куртку. Или очень маленький нож. Или нескольких закалённых убийц и страдающего старческими болезнями любезного негодяя.

В первый день он ехал быстро и боялся лишь, что его поймают. Потом, когда второй рассвет встретил его холодной и бескрайней пустотой, уже боялся, что не поймают. На третье утро почувствовал глубокую обиду от мысли, что они, возможно, даже и не пытались. Побег из Отряда, без направления и без припасов, в ненанесённые на карты пустоши, всё меньше и меньше напоминал лёгкий путь к чему бы то ни было.

За тридцать лет своей несчастной жизни Темпл сменил много ролей. Был попрошайкой, вором, неверующим учеником священника, неумелым хирургом, отвратительным мясником, криворуким плотником. Недолго побыл любящим мужем и ещё меньше – слепо любящим отцом, став сразу вслед за этим несчастным плакальщиком, горьким пьяницей, самонадеянным мошенником, заключенным Инквизиции, а затем их информатором, переводчиком, счетоводом и юристом. Сотрудничал со множеством разных сторон, и всякий раз выбирал не ту. Да, становился соучастником массовых убийств, а ещё совсем недавно крайне неудачно побыл человеком совести. Но отважный путешественник в списке ещё не появлялся.

Темпл даже не захватил ничего, чтобы развести костёр. А если б и захватил, то не знал, как его разводить. И всё равно ему нечего было готовить. И сейчас он потерялся, во всех смыслах этого слова. Позывы голода, холод и страх быстро стали его безмерно беспокоить, сильнее, чем когда-либо беспокоили немощные уколы совести. Наверное, ему следовало думать тщательнее, прежде чем бежать, но побег и тщательное обдумывание, как вода и масло – весьма трудно смешиваются. Он винил Коску. Винил Лорсена. Винил Джубаира, и Шила, и Суфина. Он винил любого уёбка, кого только мог вспомнить, за исключением, разумеется, того, кого на самом деле следовало винить – того, кто сидел в его седле, мёрз, голодал, и с каждым неприятным мигом терялся всё больше и больше.

– Бля! – прорычал он в пустоту.

Его лошадь остановилась, дёрнула ушами и побрела дальше. Она всё покорней и равнодушней относилась к его вспышкам. Темпл уставился вверх, на луну за изогнутыми ветвями, которая светила из-за полос быстро летящих облаков.

– Бог? – пробормотал он, слишком отчаявшись, чтобы чувствовать себя глупо. – Ты меня слышишь? – Нет ответа, разумеется. Бог не отвечает, особенно таким как он. – Я знаю, что не был достойнейшим человеком. И даже хорошим… – Он вздрогнул. Согласившись с тем, что Он – там, и всё знает, и всё видит и так далее, следует, наверное, согласиться и с тем, что нет смысла приукрашивать для Него правду.

– Ладно, я довольно жалок, но… далеко не худший? – Самодовольное бахвальство. Отличная вышла бы надпись на могильном камне. Вот только, разумеется, некому будет её вырезать, когда он помрёт в одиночестве и сгниёт под открытым небом. – И я уверен, что мог бы стать лучше, если бы ты просто нашёл способ дать мне… ещё один шанс? – Лесть, лесть… – Всего лишь… ещё один?

Ответа нет, но очередной леденящий порыв ветра зашелестел листвой деревьев. Если Бог и был, Он был молчаливым ублюдком, и…

Темпл уловил слабый дрожащий оранжевый отблеск за деревьями.

Огонь! В груди пробудилось ликование.

Которое тут же задушила осторожность.

Чей костёр? Варваров, которые коллекционируют уши и стоя́т лишь на ступеньку выше диких животных?

Донёсся слабый запах готовящегося мяса, и желудок глухо заурчал – так громко, что Темпл испугался, как бы этот звук его не выдал. В молодости он часто голодал и стал знатоком по этой части, но, как и во многом другом, чтобы оставаться в форме, тут нужно практиковаться.

Он мягко натянул поводья, как можно тише соскользнул с седла и привязал уздечку к ветке. Пригибаясь, пробирался через кустарник и сучья деревьев, тянувших к нему когтистые тени, и шептал ругательства, когда цеплялся за ветки одеждой, сапогами или лицом.

Посреди узкой поляны горел костёр. Над ним на прутике висел аккуратно освежёванный мелкий зверёк. Темпл подавил сильный позыв вонзить в него зубы. Между костром и потёртым седлом лежало расстеленное одеяло. У дерева стоял круглый щит, у которого металлический обод и деревянная основа покрылись зарубками от частого использования. Рядом лежал топор с сильно зазубренным лезвием. Тут и без эксперта по оружию ясно – этим инструментом не деревья рубят, а людей.

Вещи принадлежали только одному человеку, но воровать у такого ужин, очевидно – плохая идея.

Взгляд Темпла метался от мяса к топору и обратно, и его рот почти болезненно наполнился слюной. Тут в любой миг грозила смерть от топора, но прямо сейчас смерть от голода определённо казалась страшнее. Он осторожно разогнулся, готовясь к…

– Славная ночка. – Хриплый шёпот северных слов, прямо за ухом Темпла.

Он замер, волоски на его шее встали дыбом.

– Но ветреная, – удалось ему прохрипеть.

– Видал я и похуже. – Холодное и ужасное острие ткнулось Темплу в поясницу. – Давай-ка посмотрим твоё оружие. Медленно, как улитка зимой.

– Я… безоружен.

Пауза.

– Ты – чего?

– У меня был ножик, но… – Он отдал нож костлявому фермеру, который убил им его лучшего друга. – Я его потерял.

– В большой пустоте и без клинка? – Словно это так же странно, как быть без носа. Темпл по-девчачьи пискнул, когда большая кисть скользнула под его руку и начала похлопывать. – Или у тебя ничего нет, или ты прячешь его в своей жопе. – Неприятное мнение. – Там я смотреть не буду. – Это успокаивало. – Ты безумец?

– Я юрист.

– Одно ведь не мешает другому?

Само собой.

– Ну… наверное.

Ещё пауза.

– Юрист Коски?

– Был.

– Ух. – Острие убралось, оставив покалывающую точку на спине Темпла. Видимо даже отсутствие неприятных вещей может быть болезненным, если проживёшь с ними достаточно долго.

Человек отошёл от Темпла. Огромная, чёрная, косматая фигура, блеск кинжала в одной руке. Он вытащил длинный меч из-за пояса, бросил на одеяло и сел, скрестив ноги. Красные и жёлтые отблески огня мерцали в зеркале его металлического глаза.

– Жизнь кидает странными путями, да? – сказал он.

– Коул Трясучка, – пробормотал Темпл, совершенно не зная, радоваться или грустить.

Трясучка потянулся и покрутил пальцами вертел, жир закапал в огонь.

– Голоден?

Темпл облизал губы.

– Это вопрос или… приглашение?

– У меня тут больше, чем я могу съесть. Привёл бы ты лошадь, пока она не сбежала. Но смотри, куда ступаешь. – Северянин тряхнул головой в сторону деревьев. – Там обрыв, шагов двадцать в глубину, и сильное течение на дне.

Темпл привёл лошадь, стреножил, и, сняв седло и мокрое одеяло, отпустил искать любую траву, до которой сможет дотянуться. Печальный факт, но чем голодней человек, тем меньше ему есть дело до голода других. Трясучка срезал мясо до костей и ел кончиком ножа из жестяной тарелки. С другой стороны костра на какой-то коре тоже блестело мясо. Темпл упал перед ним на колени, будто перед самым священным алтарём.

– Огромное спасибо. – Он закрыл глаза, начав есть, вкушая сок из каждого кусочка. – Начал думать, что умру здесь.

– А кто сказал, что не помрёшь?

Мясо попало Темплу в горло, и он неуклюже закашлялся.

– Ты один? – выдавил он. Что угодно, лишь бы не эта гнетущая тишина.

– Я понял, что спутник из меня так себе.

– Не беспокоишься насчёт духов?

Северянин покачал головой.

– Говорят, они убили много людей в Дальней Стране.

– Когда убьют меня, забеспокоюсь. – Трясучка отбросил тарелку и опёрся на локоть, сдвинув изуродованное лицо дальше в темноту. – Можно постоянно бздеть о том, что произойдёт, но какой в этом смысл?

И в самом деле, какой?

– А ты всё ещё охотишься на своего девятипалого?

– Он убил моего брата.

Темпл остановил очередной кусок мяса на полпути ко рту.

– Мне жаль.

– Значит, тебе сильнее жаль, чем мне. Мой брат был говном. Но семья есть семья.

– Не знаю. – Родственники Темпла редко оставались в его жизни надолго. Мать мертва, жена мертва, дочь мертва. – У меня из тех, кого я мог бы назвать семьёй, только… – Он понял, что собирался сказать «Суфин», но тот сейчас тоже был мёртв. – Никомо Коска.

Трясучка фыркнул. Почти хихикнул.

– По моему опыту, он не самый надёжный человек.

– А что за опыт?

– Нас обоих наняли, чтобы убить несколько человек. В Стирии, лет десять назад или около того. Балагура тоже. Ещё нескольких. Отравителя. Палача.

– Судя по всему, весёленькая компания.

– Я не такой весельчак, каким выгляжу. Всё пошло… – Трясучка очень нежно потёр шрам под своим металлическим глазом. – Немного неприятно.

– С Коской вечно всё идёт неприятно.

– И без него такое бывает.

– Но с ним чаще, – пробормотал Темпл, глядя в огонь. – Он никогда ни о чём особо не беспокоился, но раньше его хоть что-то волновало. Он становится хуже.

– Как и все люди.

– Не все.

– А. – Трясучка сверкнул зубами. – Ты один из тех оптимистов, о которых я слышал.

– Нет-нет, только не я, – сказал Темпл. – Я всегда выбираю лёгкий путь.

– Очень мудро. Стоит только на что-то понадеяться, как обязательно случится обратное. – Северянин медленно повернул кольцо на мизинце, камень сверкал цветом крови. – Я мечтал стать лучше, давным-давно.

– И что случилось?

Трясучка вытянулся перед огнём, положив сапоги на седло и стал закутываться в одеяло.

– Я проснулся.

***

Темпл проснулся от первого серо-голубого прикосновения рассвета и обнаружил, что улыбается. Земля была холодной и твёрдой, одеяло – слишком маленьким и сильно воняло лошадью, ужин был скудным, но всё-таки он давно уже так крепко не спал. Птицы щебетали, ветер шелестел, и из-за деревьев едва слышно доносилось журчание воды.

Побег из Отряда внезапно показался отличным планом, отважно исполненным. Темпл выгнулся под одеялом. Если есть Бог, то, оказалось, Он – парень великодушный, как Кадия всегда и…

Меч и щит Трясучки пропали, и на его одеяле сидел на корточках другой человек.

По пояс голый, а бледное тело казалось сплошным переплетением мышц. Снизу одет в грязное женское платье, разрезанное посередине и сшитое верёвкой, чтобы получились свободные штаны. Одна сторона головы выбрита, а на другой рыжие волосы скатаны в плотные шипы при помощи какого-то жира. В одной руке топорик, в другой – блестящий нож.

Значит, дух.

Не мигая, он пронзительно смотрел голубыми глазами на Темпла поверх потухшего костра. Темпл смотрел в ответ определённо менее пронзительно, и обнаружил, что обоими руками медленно натянул до подбородка своё воняющее лошадью одеяло.

Из-за деревьев тихо выскользнули ещё два человека. Один носил что-то вроде шлема, хотя вряд ли для защиты от земного оружия – открытый ящик из прутьев с перьями на углах, прикреплённый к воротнику из старого ремня. Другой сам себе располосовал щёки шрамами. В иных обстоятельствах – например, на сцене, на стирийском карнавале – они вызвали бы сильный смех. Здесь, в нехоженых глубинах Дальней Страны, и с единственным зрителем, веселья как-то не наблюдалось.

– Ноай. – Четвёртый дух появился из ниоткуда. То ли мужчина, то ли мальчишка, со светлыми волосами и полосой высохшей коричневой краски под глазами. Темпл надеялся, что это была краска. К рубашке, сделанной из мешка, были пришиты кости какого-то мелкого животного и постукивали, когда он пританцовывал, переступая с ноги на ногу, лучезарно улыбаясь во всю ширь. Он зна́ком показал Темплу встать.

– Ноай.

Темпл очень медленно поднялся на ноги, улыбаясь парню в ответ, а затем и остальным. Улыбайся, улыбайся, улыбайся, дружелюбие важнее всего.

– Ноай? – рискнул он.

Парень ударил его в голову.

Темпл свалился скорее от потрясения, чем от удара. Так он сам себе сказал. От потрясения и какого-то примитивного понимания, что нет никакого смысла стоять. Он лежал, а мир качался. Волосы щекотали. Темпл потрогал голову, и на пальцах осталась кровь.

Потом он увидел, что парень держал в руке камень. Раскрашенный голубыми кольцами. А теперь ещё и несколькими каплями крови Темпла.

– Ноай! – крикнул парень, снова поманив.

Темпл не спешил вставать.

– Слушай, – сказал он, сначала на общем. Парень шлёпнул его свободной рукой. – Слушай! – по-стирийски. Парень снова его шлёпнул. Темпл попробовал кантийский. – У меня нет ничего… – Парень снова ударил его камнем, попал по щеке и повалил на бок.

Темпл покачал головой, словно пьяный. Плохо слышно.

Он схватился за первое, что попалось под руку. Возможно, за ногу парня.

Поднялся на колени. Его колени, или парня. Чьи-то колени.

Во рту вкус крови. Лицо пульсировало. Не болело на самом деле. Онемело.

Парень что-то говорил остальным, поднимая руки, словно спрашивал одобрения.

Тот, что с шипами из волос на голове, важно кивнул и открыл рот, чтобы ответить, но тут его голова слетела с плеч.

Дух рядом с ним хотел повернуться, но ему немного помешал шлем из прутьев. Меч Трясучки отрубил ему руку выше локтя и глубоко вонзился в грудь, кровь полилась из раны. Он без слов повалился назад с застрявшим в рёбрах клинком.

Дух со шрамами на лице налетел на Трясучку, попытался ударить ножом, вцепившись в щит, и они стали топтаться по поляне, вышибая ногами искры из углей костра.

И всё это за один невероятный неровный вздох или два, а затем парень снова ударил Темпла по голове. Это казалось нечестно до смешного. Как будто Темпл здесь – главная угроза. Он поднялся на ноги на волне оскорблённой невинности. Трясучка уже поверг на колени покрытого шрамами духа, и теперь, как тараном, разбивал его голову ободом щита. Парень снова ударил Темпла, но он вцепился в украшенную костями рубашку, и тут его колени подкосились.

Они упали, царапаясь, дубася и колотя друг друга. Темпл оказался снизу, зубы сжаты. Он засунул большой палец духу в нос, свалил его с себя, и всё это время невольно думал, как удивительно глупо и расточительно всё это было. А ещё – что грамотные бойцы, наверное, философствуют после боя.

Дух стоял перед ним на коленях, крича на своём языке, и тут они покатились меж деревьев, заскользили вниз с холма. Темпл бил окровавленными костяшками духу по окровавленному лицу и завизжал, когда тот схватил его руку и впился зубами. А потом деревья кончились, и осталась только рыхлая земля, и тут звук реки стал очень громким, земля пропала вовсе, и они полетели вниз.

Он смутно вспомнил, как Трясучка говорил что-то насчёт обрыва.

Ветер свистел, а он невесомо поворачивался, и с ним – камни, листья и белая вода. Темпл отпустил духа, оба падали без звука. Всё это было так необычно. Похоже на сон. Может, сейчас он проснётся от встряски, снова в Отряде…

Тряхнуло, когда он ударился об воду. Ногами, по счастливой случайности. Темпл ушёл под воду, его охватил холод и сдавило ревущее течение, которое так сильно тянуло одновременно в пяти направлениях, что, казалось, вывернет руки из суставов. Снова и снова его кружило в потоке, словно беспомощный лист.

Голова вдруг поднялась над потоком, и он судорожно глотнул воздуха. Брызги в лицо, неистовый рёв воды. Его снова утащило под воду, что-то сильно ударило в плечо, закрутило, и на мгновение показалось небо. Конечности отяжелели, появилось мучительное искушение перестать сражаться. Темпл никогда не был бойцом.

Краем глаза он заметил плавник –плывущую корягу, высушенную и отбеленную солнцем и водой до цвета кости – и ухватился за неё, когда его повернуло правым боком кверху. Лёгкие горели огнём. Это оказалась часть дерева. Целый ствол с ветками без листьев. Ему удалось, кашляя, отплевываясь и царапая лицо о сгнившую древесину, втащить на него грудь.

Он дышал. Несколько вздохов. Час. Сотню лет.

Вода плескалась вокруг него, щекотала. Он поднял голову и увидел небо. Как тяжело. По глубокой безучастной синеве двигались облака.

– Это так ты себе представляешь охуенную шутку? – прохрипел он, и тут же волна шлёпнула его в лицо, заставив наглотаться воды. Значит, никаких шуток. Он просто лежал. Так устал и изранился, что сил больше не оставалось. По крайней мере, вода теперь успокоилась. Река стала шире, медленней, берега ниже, до самой гальки расстилалась высокая трава.

Темпл позволил всему проноситься мимо. Доверился Богу, раз больше никого не было. Надеялся на небеса.

Но всецело ожидал противоположного.

– Тпру! – крикнула Шай. – Тпррру!

То ли из-за шума реки, то ли каким-то образом чувствуя, что она совершала в своей жизни низменные поступки, но волы, как обычно, и ухом не повели, продолжая поворачивать в глубокую воду. Чёрт бы побрал тупую упрямую скотину! Вобьют себе что-то в голову, и прут туда, как ни гони их в другую сторону. Может, природа так даёт Шай попробовать, какова на вкус её собственная стряпня? С природы станется выражать недовольство таким способом.

– Тпру, я сказала, сволочи! – она вцепилась промокшими ногами в промокшее седло, пару раз обернув веревку вокруг правого предплечья, и сильно потянула. Другой конец был крепко привязан к передней паре волов. Верёвка, щёлкнув, натянулась и брызнула водой. В то же время Лиф подогнал своего пони с другой стороны и легонько щёлкнул хворостиной. Оказалось, у него неплохая сноровка погонщика. Вол из передней пары возмущенно фыркнул, но его тупой нос двинулся влево, назад к выбранному курсу, в сторону полоски разбитой колёсами гальки на дальнем берегу, где уже собралась перешедшая реку половина Сообщества.

Среди них стоял священник Ашжид, воздев руки к небесам, словно его работа здесь была самой важной. Он пел молитву, чтобы успокоить во́ды. Шай не замечала никакого эффекта. Воды не успокаивались, как и она сама, чёрт возьми!

– Держи их прямо! – прорычал Свит, который вывел свою мокрую лошадь на песчаную отмель и теперь отдыхал – что делал раздражающе часто.

– Держи их прямо! – вторил Маджуд сзади, так крепко держась за сидение фургона, что было удивительно, как он его не вырвал. Очевидно, с водой он не дружил, что для колониста – большой недостаток.

– А я чем, по-вашему, занимаюсь ленивые старые хуилы? – прошипела Шай, направляя лошадь влево и снова дёрнув за веревку. – Смотрю, как всех нас снесёт в море?

Это казалось вполне вероятным. Количество волов уже удвоили. Самые тяжёлые грузы тащили упряжки в шесть, восемь или даже дюжину голов, но все равно дело двигалось туго. Если фургоны не срывались на глубину, угрожая уплыть, то увязали на мелководье.

Один из фургонов Бакхорма сейчас сидел на мели, и Ягнёнок в реке по пояс с натугой приподнимал заднюю ось, а Савиан наклонился с лошади, и шлёпнул переднего вола по крупу. Ударил так сильно, что Шай заволновалась, как бы он не сломал животному спину, но вол, в конце концов, шатаясь, пошёл, и Ягнёнок устало похлюпал к своей лошади. Тяжёлой работы повсюду полно, если только тебя зовут не Даб Свит.

Но Шай ведь никогда не боялась работы. Она рано поняла, что получив задание, лучше всего полностью посвятить себя ему. Тогда время летит быстрее, и меньше шансов получить взбучку. Так что она вкалывала на побегушках с тех пор, как научилась бегать. А потом на ферме, когда выросла. И в промежутке, когда грабила людей, и чертовски в этом преуспевала, хотя на этом, наверное, лучше не останавливаться. Сейчас её работа заключалась в том, чтобы найти брата и сестру, но коли судьба тем временем предназначила ей перевести волов через реку, то Шай собиралась стараться изо всех сил, несмотря на вонь, усталость в больных руках, и заливающую жопу ледяную воду.

Они, наконец, добрели до песчаной отмели посреди реки. Животные двигались и пыхтели, колёса скрипели на гальке, лошадь под Шай дрожала, а ведь это уже вторая за сегодняшний день.

– Чёрт возьми, и ты называешь это бродом? – крикнула она Свиту, перекрикивая шум воды.

Он ухмыльнулся в ответ, жесткое лицо добродушно сморщилось.

– А ты бы как это назвала?

– Обычный участок реки, такой же, как и везде, и годится, только чтобы утонуть.

– Надо было сказать, если не умеешь плавать.

– Я-то умею, но этот фургон ни хуя не лосось, вот что я тебе скажу.

Свит повернул лошадь легчайшим движением пятки.

– Ты разочаровываешь меня, девочка. Я-то записал тебя в любители приключений!

– Только не по своей воле. Ты готов? – крикнула она Лифу. Парень кивнул. – А ты?

Маджуд махнул слабой рукой:

– Боюсь, я никогда не буду готов. Пошли. Пошли.

Так что Шай снова обернула веревку, хорошенько вздохнула, вспомнила лица Пита и Ро, и направилась за Свитом. Холод добрался до икр, затем до бёдер, волы нервно вглядывались в дальний берег, лошадь фыркала и трясла головой, и никто из них не горел желанием снова окунуться. Лиф работал хворостиной, крича:

– Тише, тише.

Последний участок был самый глубокий, вода бурлила вокруг волов, вспениваясь белыми бурунами. Шай потянула верёвку, заставляя животных войти в поток по диагонали, чтобы потом выйти на прямой курс. Фургон затрясся по неровному дну – колёса наполовину под водой, затем под воду ушли и скрипящие оси, а потом и весь он почти поплыл. И лодка из него получалась хреновая.

Шай увидела, что один из волов поплыл, вытянув шею и стараясь удержать раздувающиеся ноздри над водой, а за ним и второй, глядя на неё испуганными глазами. Следом поплыл и третий, и она почувствовала, как верёвка сильно натянулась – Шай сильнее обернула её вокруг предплечья и налегла всем своим весом. Пенька сжала перчатку, врезаясь в кожу над ней.

– Лиф! – прорычала она сквозь зубы, – Давай к…

Один из вожаков поскользнулся, его лопатки заходили ходуном, когда он старался встать на ноги. Он повернул направо, сбил с ног соседа, и их понесло в сторону по реке. Верёвка дёрнулась едва не вырвав из сустава правую руку Шай, и она чуть не вывалилась из седла, прежде чем поняла, что произошло.

Теперь передние волы барахтались, брызгались, утаскивая следующую пару с пути, а Лиф визжал на них и стегал хворостиной. Возможно, с тем же успехом можно было стегать реку, что по большей части он и делал. Шай потащила изо всех сил. С тем же успехом можно было тянуть дюжину мёртвых волов. Что скоро и будет.

– Блядь! – выдохнула она. Верёвка внезапно соскользнула по руке и пронеслась вокруг предплечья, едва удалось её удержать. Кровь на пеньке смешалась с вспененной водой, лицо и мокрые волосы окатило брызгами. Животные испуганно замычали, а Маджуд испуганно завопил.

Фургон потащило в сторону, он заскрипел, почти поплыл, почти перевернулся. Первое животное как-то нащупало дно, и Савиан шлёпал его, громко рыча. Шай вытянула шею назад и тащила, тащила. Верёвка врезалась в руку, лошадь под ней дрожала. Мелькнул дальний берег – люди махали руками. Их крики, её дыхание и барахтанье животных сливались в голове в одно гулкое эхо.

– Шай. – голос Ягнёнка. Сильная рука обняла её, и теперь она знала, что можно отпустить.

Как тогда, когда она упала с крыши сарая, и Ягнёнок поднял её. «Уже всё хорошо. Тише, тише». Солнце мерцало сквозь веки, и во рту стоял привкус крови, но страх прошёл. Позже, много лет спустя, он перевязывал ожоги на её спине. «Это пройдёт, пройдёт». И как она подходила к ферме после всех тех чёрных лет, не зная, что или кого там найдёт, и увидела Ягнёнка, который сидел у двери с той же улыбкой, что и всегда. «Хорошо, что ты вернулась», – словно она просто вышла минутой раньше. Он тогда крепко обнял её, и она чувствовала уколы слёз под закрытыми веками.

– Шай?

– Уф. – Ягнёнок сажал её на берег, вокруг мелькали размытые лица.

– Ты в порядке, Шай? – кричал Лиф. – Она в порядке?

– Дайте ей немного места.

– Заставьте её дышать, быстрее.

– Я дышу, – проворчала она, отмахиваясь от хватающих рук, и попыталась сесть, хотя и не представляла, что из этого выйдет.

– Может, тебе лучше не шевелиться какое-то время? – спросил Ягнёнок. – Тебе нужно…

– Я в порядке, – отрезала она, подавив рвотный позыв. – Гордость слегка задета, но это пройдёт. – В конце концов, шрамов на ней уже и так немало. – Руку поцарапала. – Она застонала, стаскивая зубами перчатку. Каждый сустав правой руки пульсировал от боли. Охнула, пошевелив дрожащими пальцами. Вокруг предплечья вился кровоточащий ожог от верёвки, словно змея на ветке.

– Плохая царапина. – Лиф хлопнул себя по лбу. – Моя вина! Если б я…

– Никто, кроме меня, не виноват. Надо было отпустить чёртову веревку.

– Я, например, признателен тебе, что ты этого не сделала, – Маджуд, видимо, наконец-то оторвал пальцы от сиденья фургона и теперь накидывал одеяло на плечи Шай. – Пловец из меня неважный.

Шай покосилась на него, отчего в горле снова появилось жжение, так что она снова уставилась на мокрую гальку между коленями.

– Ты не думал, что ошибкой было отправляться в путешествие через двадцать рек без мостов?

– Думаю каждый раз, как мы пересекаем очередную. Но что может поделать торговец, когда чует на другой стороне возможность? Какое бы отвращение я не питал к трудностям, выгоду я люблю больше.

– Как раз то, что нам здесь нужно. – Свит прочно напялил шляпу обратно на голову и стоял рядом. – Побольше жадности. Ладно! Эй, все, спектакль окончен, она жива! Расцепляйте упряжки и ведите назад! Остальные фургоны сами не перелетят!

Между Ягнёнком и Лифом протиснулась Корлин с сумкой, присела на колени рядом с Шай, взяла её руку и хмуро на неё посмотрела. Она вела себя так, словно точно знала, что к чему – у такой и в голову не придёт спрашивать, что же она делает.

– Как ты? – спросил Лиф.

Шай отмахнулась от него.

– Иди, работай. Все валите. – Она знала, что некоторые любят, когда их постоянно жалеют, но сама от этого всегда чувствовала себя чертовски неловко.

– Уверена? – спросил Ягнёнок, глядя на неё сверху вниз. Сейчас он казался очень высоким.

– Мне кажется, тебе есть чем заняться, кроме как мешать мне, – отрезала Корлин, зачищая порезы.

Они отвалили к броду, Ягнёнок в последний раз взволнованно глянул через плечо. А Корлин быстрыми ловкими движениями стала перевязывать руку Шай, не теряя времени и без ошибок.

– Думала, они никогда не уйдут. – Она вытащила маленькую бутылку из сумки и сунула в свободную руку Шай.

– Вот это хорошее лечение. – Шай исподтишка глотнула, и скривила губы от жгучего вкуса.

– А зачем хоть что-то делать плохо?

– Некоторые по-другому и не могут, вот что поразительно.

– Точно. – Корлин взглянула на брод, где вручную перетаскивали хрупкий фургон Джентили. Один из древних старателей замахал своими тонкими руками, когда колесо застряло на мелководье. – В этой поездке такие тоже есть.

– Думаю, у большинства из них добрые намеренья.

– Попробуй построить лодку из добрых намерений, и погляди, как она поплывёт.

– Пыталась. Она потонула вместе со мной.

Уголок рта Корлин дёрнулся вверх.

– Думаю, и я могла быть в том плавании. Водичка-то нынче ледяная, а? – Ягнёнок зашёл в воду за Савианом. Два старика тянули застрявшее колесо, и весь фургон сотрясался от их усилий. – Здесь в глуши полно сильных мужчин. Трапперы и охотники на своём веку не проводят под крышей и одной ночи. Эти люди сделаны из дерева и кожи. Но сомневаюсь, что видела кого-то сильнее твоего отца.

– Он мне не отец, – пробормотала Шай, снова глотая из бутылки. – И твой дядя с виду не слабее.

Корлин отрезала бинт лёгким взмахом блестящего маленького ножа.

– Может, стоит отпустить волов и заставить этих двоих стариканов тянуть фургоны.

– Пожалуй, тогда приехали бы побыстрее.

– По-твоему, ты могла бы запрячь Ягнёнка?

– Легко. Но не знаю, как Савиан отреагирует на хлыст.

– Скорее всего, ты свой хлыст об него сломаешь.

Фургон, наконец, освободился и покатился. Старый кузен Джентили болтался на сидении. Позади, в воде, Савиан одобрительно хлопал Ягнёнка по плечу.

– А они там неплохо подружились, – сказала Шай. – Для двоих, которые и словом не перекинулись.

– Ага, безмолвное братство ветеранов.

– Почему ты думаешь, что Ягнёнок ветеран?

– По всему. – И Корлин аккуратно закрепила бинт булавкой, чтобы он не развязался. – Готово. – Она оглянулась на реку, где мужчины кричали и брызгались в воде. Внезапно она вскочила и вскрикнула:

– Дядя, твоя рубашка!

Терять голову из-за порванного рукава – это какая-то безумная скромность, когда половина мужчин Сообщества разделись по пояс, а пара и вовсе блистала голыми задницами. Но потом, когда Савиан повернулся посмотреть, Шай мельком увидела его голое предплечье. Оно было сине-чёрным от вытатуированных букв.

Ни к чему спрашивать, ветераном чего он был. Повстанец. Скорее всего, сражался в Старикланде и был в бегах. И, насколько понимала Шай, Инквизиция Его Величества яростно его искала.

Она посмотрела вверх, Корлин вниз, и ни одной из них не удалось полностью скрыть свои мысли.

– Просто рубаха порвалась. Не о чем беспокоиться. – Но Корлин прищурила свои ярко-голубые глаза, и Шай поняла, что та всё ещё держит в руке маленький блестящий нож, и внезапно ей захотелось очень тщательно подбирать слова.

– Думаю, у каждого из нас в прошлом что-то рвалось. – Шай вернула бутылку Корлин и медленно встала. – Чужие швы меня не касаются. Их дело – это их дело.

Корлин глотнула, глядя на Шай поверх бутылки.

– Прекрасная позиция.

– А это прекрасная повязка. – Шай ухмыльнулась, пошевелив пальцами. – Вряд ли меня хоть раз перевязывали лучше.

– А часто бывало?

– Резали часто, но обычно я просто оставляла их заживать просто так. Наверное, перевязывать меня никому не хотелось.

– Грустная история.

– О, я могу их весь день рассказывать… – Она нахмурилась, глядя на реку. – Что это там?

К ним медленно дрейфовало мёртвое дерево, зацепилось на отмели, а потом поплыло дальше. В ветвях застряли клубки покрытой пеной травы, и что-то лежало на стволе. Точнее, кто-то – сзади волочились ноги. Шай сбросила одеяло и побежала на берег. Скатилась в воду, и сразу задрожала, поскольку холод снова сковал ноги.

Она побрела по воде, схватилась за ветку и вздрогнула, когда боль пронзила все суставы правой руки, отдаваясь в рёбрах. Пришлось побарахтаться, чтобы схватиться левой.

Пассажиром оказался мужчина. Голова с копной чёрных волос повёрнута так, что лица не видно. Мокрая рубашка задралась, демонстрируя коричневую полоску живота.

– Забавная рыбка, – сказала с берега Корлин, уперев руки в бока.

– Может, отложишь шутки и поможешь вытащить его на берег?

– Кто он?

– Император ёбаных гурков! Откуда мне знать?

– Именно об этом я и говорю.

– Может, получится спросить его, когда вытащим?

– Возможно, будет уже поздно.

– Когда его смоет в море – вот тогда точно будет поздно!

Корлин кисло всосала воздух через зубы и шагнула с берега в реку.

– Если он окажется убийцей, это будет на твоей совести.

– Уж конечно, будет. – Вместе они с трудом втащили дерево вместе с грузом на берег, оставляя сломанными ветками борозды на гальке.

Промокнув насквозь, они стояли и смотрели сверху вниз. С каждым вздохом мокрая рубашка Шай неприятно липла к животу.

– Ладно. – Корлин нагнулась и подхватила мужчину под руки. – Держи нож наготове.

– Мой нож всегда наготове, – сказала Шай.

Корлин, охнув, приподняла и перевернула его на спину, одна нога плюхнулась следом.

– Как, по-твоему, выглядит император гурков?

– Ест получше, – проворчала Шай. Он выглядел тощим: жилы на вытянутой шее, острые скулы с уродливым порезом на одной из них.

– Лучше одет, – сказала Корлин. На нём не было ничего, кроме рваной одежды и одного ботинка. – И ещё постарше. – Ему не могло быть сильно за тридцать, на щеках короткая чёрная борода, в волосах седые пряди.

– Менее… искренний, – сказала Шай. Ничего точнее об это лице она подобрать не могла. Он выглядел почти умиротворённым, несмотря на порез. Словно только что закрыл глаза, чтобы минуту пофилософствовать.

– За искренними с виду мерзавцами нужно приглядывать особо. – Корлин наклонила его лицо в одну сторону, потом в другую. – Но он симпатичный. Для топляка. – Она наклонилась, чтобы послушать его дыхание, потом качнулась назад, обдумывая.

– Он жив? – спросила Шай.

– Есть лишь один способ узнать это. – Корлин шлёпнула его по лицу, и не очень-то нежно.

***

Открыв глаза, Темпл увидел лишь слепящий свет.

Небеса!

Но почему на небесах так больно?

Значит, ад.

Но в аду ведь должно быть жарко?

А ему было очень холодно.

Он попытался поднять голову и решил, что для этого нужно слишком большое усилие. Попытался пошевелить языком – и решил, что это не лучше. В поле зрения появилась призрачная фигура, окружённая сверкающим ореолом, на которую больно было смотреть.

– Бог? – прохрипел Темпл.

От пощёчины в голове загудело, щёку словно охватило огнём, а зрение прояснилось.

Не Бог.

Во всяком случае, рисуют Его обычно не таким.

А тут женщина, и к тому же с бледной кожей. По годам не старая, но Темпл почувствовал, что годы её помотали. Длинное заострённое лицо, которое казалось ещё длиннее из-за висящих вокруг него рыжих волос, прилипших к бледным мокрым щекам. На потрёпанной шляпе – соляные разводы вокруг тесьмы. Женщина хмуро и подозрительно скривила губы, а слабые морщинки по уголкам рта указывали, что он так кривится часто. С виду привычна к тяжёлой работе и тяжёлым решениям, но на её узкой переносице виднелась россыпь веснушек.

Позади маячило другое женское лицо, старше и квадратнее. Ветер разметал короткие волосы, а голубые глаза выглядели так, словно их разметать ничем невозможно.

Обе женщины были мокрыми. Как и Темпл. Как и галька под ним. Он слышал течение реки, и на его фоне чуть тише раздавались крики людей и скота. Оставалось лишь одно объяснение, которое пришло постепенно, долгим путём исключений.

Он всё ещё жив.

Улыбка, появившаяся в тот миг на его лице, была такой слабой, водянистой и неубедительной, что вряд ли эти две женщины могли её разглядеть.

– Привет, – прохрипел он.

– Я Шай, – сказала та, что помоложе.

– Шай? Скромняшка? Скромность здесь ни к чему, – сказал Темпл. – Я чувствую, что мы уже неплохо друг друга узнали.

Она не улыбнулась, хотя ему-то казалось, что в этих условиях попытка отличная. Люди редко находят забавными шутки, основанные на их именах. В конце концов, они слышали их тысячу раз.

– Меня зовут Темпл. – Он снова попытался подняться, и на этот раз сдался только после того, как смог подняться на локти.

– Значит, не император гурков, – почему-то проворчала старшая женщина.

– Я… – Он попытался сообразить, кто же он сейчас. – Юрист.

– Вот тебе и искренность.

– Кажется, увидеть юриста так близко мне раньше не доводилось, – сказала Шай.

– А ты только об этом и мечтала? – спросила другая женщина.

– Пока что впечатление так себе.

– Вы застали меня не в лучшей форме. – С небольшой помощью женщин он уселся, занервничав оттого, что заметил, как Шай держит одну руку на рукояти ножа. Нескромного ножа, судя по ножнам. И, глядя на её сурово поджатые губы, Темпл подумал, что она не поскромничает пустить его в ход.

Он старался не делать резких движений. Это было нетрудно – осторожные тоже давались с трудом.

– Как юрист попал в реку? – спросила старшая женщина. – Дал плохой совет?

– Это хорошие советы обычно приносят беды. – Он снова попытался выдавить улыбку, что-то близкое к своей выигрышной формуле. – Вы не назвали своего имени.

У неё выиграть ничего не удалось.

– Нет. Значит, тебя не толкали?

– Мы с другим человеком… вроде как… толкнули друг друга.

– Что случилось с ним?

Темпл беспомощно пожал плечами.

– Насколько мне известно, он до сих пор плывёт.

– Ты вооружён?

– Он даже не обут, – сказала Шай.

Темпл уставился вниз на свою босую ногу, пошевелил пальцами, и под кожей выступили сухожилия.

– У меня был очень маленький нож, но… это обернулось не очень хорошо. Думаю, не ошибусь, если скажу, что… неделя у меня выдалась неудачная.

– Какие-то дни удаются. – Шай принялась помогать ему подняться. – Какие-то нет.

– Ты уверена? – спросила её напарница.

– А какие варианты? Бросить его обратно в воду?

– Я слыхала идеи и похуже.

– Тогда оставайся здесь. – Шай закинула руку Темпла себе на плечи и поставила его на ноги.

Боже, как было больно. Голова, словно дыня, по которой ударили молотком. Боже, как было холодно. Вряд ли было бы холоднее, даже если бы он умер в реке. Боже, как он ослаб. Колени так сильно дрожали, что слышно было, как они шлёпают изнутри по мокрым штанам. И хорошо, что можно опереться на Шай. Уж она-то вряд ли свалится в ближайшее время. Её плечо под его рукой казалось крепким, как дерево.

– Спасибо, – от всего сердца сказал он. – Большое тебе спасибо. – Лучше всего он себя проявлял с теми, на кого можно опереться. Так цветущий вьюнок украшает глубоко укоренившееся дерево. Или певчая птичка, сидящая на роге быка. Или пиявка на лошадиной заднице.

Они с трудом взобрались на берег. Его ноги – обутая и босая – шаркали по грязи. Следом через реку переводили коров – всадники наклонялись в седлах, махая шляпами или веревками, кричали и улюлюкали. Животные толпились, плыли и взбирались друг на друга, поднимая фонтаны брызг.

– Добро пожаловать в наше маленькое Сообщество, – сказала Шай.

Фургоны, животные и люди собрались под защитой кривых от ветра деревьев рощицы прямо у реки. Кто-то рубил деревья для починки имущества. Кто-то запрягал упрямых волов. Некоторые переодевали намокшую во время перехода одежду – на голых руках и ногах виднелись полоски загара. Пара женщин варила суп на костре, и в желудке Темпла от запаха болезненно заурчало. Двое детей смеялись, гоняя кругами трёхногую собаку.

Шай помогала ему пробраться мимо них, придерживая здоровой рукой, а он изо всех сил улыбался, кивал и пытался втереться в доверие, но собрал только несколько любопытных хмурых взглядов. В основном эти люди думали только о работе – все они стремились тем или иным тяжёлым трудом выцарапать прибыль из этой суровой новой земли. Темпл содрогнулся, и не только от боли и холода. К Никомо Коске он записывался с пониманием, что никогда больше и близко не подойдёт к тяжёлой работе.

– Куда направляется Сообщество? – спросил он. Было бы как раз в духе его удачи услышать Сквердил или Аверсток – поселения, с чьими оставшимися жителями он бы предпочёл больше не видеться.

– На запад, – сказала Шай. – Через Дальнюю Страну в Криз. Тебе подходит?

Темпл никогда не слышал о Кризе –лучшая рекомендация для этого места.

– Мне подходит что угодно, кроме тех мест, откуда я прибыл. Запад подойдёт чудесно. Если ты меня возьмёшь.

– Не меня тебе нужно убедить. А вот этих старых хрычей.

Их было пятеро, и они стояли особняком во главе колонны. Темпл слегка занервничал, увидев, что ближайшая из них – долговязая и тощая женщина-дух, потрёпанное лицо которой стало жёстким, как кожа седла. Ясные глаза смотрели прямо сквозь Темпла и далеко за горизонт. Рядом с ней, стоял закутанный в огромную шубу невысокий бородатый мужчина с копной седых волос, парой ножей и охотничьим мечом в позолоченных ножнах на поясе. Он усмехался так, будто Темпл это несмешная шутка, но хмуриться нельзя из вежливости.

– Это знаменитый разведчик Даб Свит и его напарница Плачущая Скала. А это – глава нашего весёлого Сообщества, Абрам Маджуд. – Жилистый лысый кантиец, у которого лицо – сплошь неумолимые углы, и два внимательных раскосых глаза посередине.

– Это Савиан. – Высокий мужчина, с железно-седой щетиной и взглядом, как молот.

– А это… – Шай запнулась, словно подбирая правильное слово. – Ягнёнок.

Ягнёнок, здоровенный старый северянин, немного сутулился, словно старался казаться меньше. У него не хватало кусочка уха, а лицо сквозь путаницу волос и бороду выглядело так, словно им, как жерновом, долго мололи зерно. Темпла бросало в дрожь от одного только взгляда на эту коллекцию переломов, порезов и шрамов, но он всё равно ухмыльнулся, глядя на них, как профессионал, кем он и был. А потом улыбнулся каждому из этих старых искателей приключений, будто никогда не видел в одном месте столько красивых и многообещающих людей.

– Господа и… – он взглянул на Плачущую Скалу, поняв, что слово вряд ли подходит, но он уже загнал себя в угол. – Дама… для меня большая честь встретить вас здесь. Меня зовут Темпл.

– Болтает складно, а? – прогремел Свит так, будто уже выписал ему чёрную метку.

– Где ты его нашла? – прорычал Савиан. Многочисленные неудачи в разных профессиях научили Темпла распознавать опасных людей, и этого человека он испугался немедленно.

– Выловила из реки, – сказала Шай.

– И по какой причине ты не бросила его обратно?

– Наверное, не хотела убивать.

Савиан твёрдо посмотрел прямо на Темпла и пожал плечами.

– Это не убийство. Просто дала бы ему утонуть.

Опустилась тишина, в которой Темпл обдумывал эти слова, пока ветер продувал мокрые штаны, а пятеро почтенных стариков рассматривали его, каждый по-своему, оценивая, подозревая или презирая.

Маджуд заговорил первым.

– И откуда вы плыли, господин Темпл? Вы не похожи на уроженца этих мест.

– Как и вы, сэр. Я родился в Дагоске.

– Этот город в своё время был прекрасным местом для торговли, хотя после кончины гильдии Торговцев Пряностями он стал несколько хуже. И как же дагосец оказался здесь?

В этом и состоит вечная проблема с желанием предать прошлое забвению – кто-нибудь постоянно пытается его разворошить.

– Должен признаться… Я попал в плохую компанию.

Маджуд указал на компаньонов изящным жестом.

– Это случается и с лучшими из нас.

– Бандиты? – спросил Савиан.

Самые отпетые, и даже хуже.

– Солдаты, – сказал Темпл, стараясь представить это в лучшем свете, не переходя на откровенную ложь. – Я оставил их, и в одиночку потерпел неудачу. На меня напали духи, я покатился по склону и… упал с обрыва. – Он мягко коснулся разбитого лица, вспоминая тот отвратительный миг, когда земля под ним закончилась. – Затем последовало долгое падение в воду.

– У меня такое бывало, – проворчал Ягнёнок, глядя вдаль.

Свит выпятил грудь и подтянул ремень.

– Где ты встретился с теми духами?

Темплу оставалось лишь пожать плечами.

– Выше по течению?

– Как далеко и сколько их было?

– Я видел четверых. Это случилось на рассвете, а потом я плыл.

– Вряд ли больше двадцати миль к югу. – Свит раздражённо посмотрел с тревогой на Плачущую Скалу, а та ответила ему каменно-пустым взглядом. – Мы лучше съездим и глянем, что там, да как.

– Хм-м, – прошелестела старуха.

– Ждёшь беды? – спросил Маджуд.

– Всегда. Так все сюрпризы будут только приятными. – Свит прошёл между Ягнёнком и Савианом, похлопав каждого по плечу. – Неплохо сработали на реке. Надеюсь, дожив до ваших лет, буду так же полезен. Он хлопнул и Шай. – Ну а ты, девочка, в следующий раз лучше отпускай верёвку! – Только тогда Темпл отметил окровавленный бинт на её безвольной руке. Чужие болячки его обычно не особенно волновали.

Маджуд, улыбнувшись, блеснул золотым передним зубом.

– Как я полагаю, ты бы хотел путешествовать с нашим Сообществом?

Темпл облегчённо расслабился.

– Очень хотел бы.

– Каждый участник или платит за переезд, или вносит вклад своими умениями.

Темпл напрягся.

– А-а.

– У тебя есть профессия?

– У меня было несколько. – Он мысленно быстро прошёлся по списку в поисках тех, что с меньшей вероятностью отправили бы его немедленно обратно в реку. – Ученик священника, хирург-любитель…

– У нас есть хирург, – сказал Савиан.

– И священник. Скорее, к сожалению, – сказала Шай.

– Мясник…

– У нас есть охотники, – сказал Маджуд.

– Плотник…

– По фургонам?

Темпл поморщился.

– Строитель.

– Нам здесь дома не нужны. Твоя последняя работа?

У наёмника обычно мало друзей.

– Я был юристом, – сказал он, прежде чем понял, что у юристов друзей часто ещё меньше.

Савиан точно не был одним из них.

– Здесь нет законов, кроме тех, которые человек приносит с собой.

– Ты водил волов? – спросил Маджуд.

– Боюсь, нет.

– Пас коров?

– К сожалению, нет.

– Управлял лошадьми?

– Одной за раз?

– Опыт в битвах? – проскрежетал Савиан.

– Очень маленький, и это намного больше, чем мне бы хотелось. – Он боялся, что это собеседование показывает его не в лучшем свете, если такой свет вообще был. – Но… я решительно настроен всё начать с нуля, заработать себе место, вкалывать, как и любой мужчина здесь – или женщина, и… очень хочу учиться, – закончил он, раздумывая, встречалось ли раньше в одном предложении столько преувеличений.

– Желаю тебя всяческих успехов в твоём обучении, – сказал Маджуд, – но пассажиры платят сто пятьдесят марок.

На миг опустилась тишина, пока все, особенно Темпл, прикидывали вероятность того, что он достанет такую сумму. Затем он похлопал себя по мокрым карманам штанов.

– У меня немного не хватает.

– Сколько?

– Э-э-э, ста пятидесяти марок?

– Ты дал нам ехать бесплатно, и, думаю, отбил свои деньги, – сказала Шай.

– Ту сделку заключал Свит. – Маджуд оценивающе посмотрел на Темпла, который вдруг понял, что пытается спрятать босую ногу за обутую. Безуспешно.

– И у вас, по крайней мере, было по паре ботинок на каждого. Этому будет нужна одежда, обувь, и средство передвижения. Мы просто не можем себе позволить подбирать всякого заблудшего, который встретится на пути.

Темпл моргнул, не до конца понимая, что с ним будет.

– Что с ним будет? – спросила Шай.

– Останется у брода ждать Сообщество с другими требованиями.

– Или другую шайку духов?

Маджуд развел руками.

– Если б это зависело от меня, я бы не колебался и помог тебе, но мне нужно принимать во внимание чувства моего партнёра Карнсбика, а у него железное сердце во всём, что касается бизнеса. Мне жаль. – Он выглядел так, будто ему и правда немного жаль. Но менять своё решение явно не собирался.

Шай глянула в сторону Темпла. Ему оставалось только смотреть в ответ, так искренне, как только возможно.

– Бля. – Она упёрла руки в бока, покачала головой, глядя в небо, потом отжала верхнюю губу, демонстрируя заметную щель между передними зубами, и смачно сплюнула через неё. – Тогда я заплачу за него.

– В самом деле? – спросил Маджуд, подняв брови.

– В самом деле? – спросил Темпл, потрясённый ничуть не меньше.

– Точно, – отрезала она. – Хочешь деньги сейчас?

– О, не беспокойся. – Я знаю твой подход к цифрам.

–Мне это не нравится. – Савиан положил ладонь на рукоять одного из ножей. – Этот ублюдок может быть кем угодно.

– Как и ты, – сказала Шай. – Я понятия не имею, что ты делал в прошлом месяце, что будешь делать в следующем, и это уж точно не моё дело. Я плачу, он остаётся. Если тебе это не нравится, то можешь сам плыть вниз по течению, как тебе такое? – Всё это время она злобно таращилась прямо в каменное лицо Савиана, и Темпл подумал, что она нравится ему всё больше и больше.

Савиан поджал тонкие губы.

– Ягнёнок, есть, что сказать на это?

Старый северянин медленно перевёл взгляд с Темпла на Шай и обратно. Похоже, он ничего не делал второпях.

– Думаю, каждому следует дать шанс, – сказал он.

– Даже тем, кто этого не заслуживает?

– Особенно им, наверное.

– Можете мне верить, – сказал Темпл, обращаясь к старику со своим самым искренним видом. – Я вас не подведу, обещаю. – В конце концов, след его нарушенных обещаний тянется через половину Земного Круга. Вряд ли ещё одно закроет ему дорогу на небеса.

– Ты так говоришь, но это ещё не означает, что сделаешь. – Савиан подался вперёд, прищурив глаза ещё сильнее, хотя ещё минуту назад такое казалось невозможным. – Я слежу за тобой, парень.

– Это… громадное утешение, – пропищал Темпл, когда тот медленно отступил. Шай уже повернулась на пятках, и он поспешил за ней.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Правда. Даже не знаю, что и сделать, чтобы с тобой расплатиться.

– Расплатись.

Он прочистил горло.

– Да. Конечно.

– И четверть суммы сверху. Я не благотворительная организация.

Теперь она нравилась ему меньше.

– Начинаю понимать. Основная сумма плюс четверть. Более чем честно. Я всегда плачу долги. – За исключением финансовых, пожалуй.

– Ты и правда очень хочешь учиться?

Ему больше хотелось забыть.

– Очень.

– И вкалывать, как и любой мужчина здесь?

Судя по пыльному, потному, опалённому загаром и сильно потрёпанному виду большинства мужчин, с этим обещанием он явно слегка поспешил.

– Да?

– Хорошо. Потому что я займу тебя работой, на этот счёт не волнуйся.

Он волновался по нескольким поводам, но недостатка тяжёлой работы среди них не было.

– Я… с нетерпением жду, когда можно будет начать. – У Темпла появилось отчётливое ощущение, что стоило ему вынуть шею из одной петли, как другая тут же плотно на ней затянулась. Раньше жизнь казалась ему чередой изобретательных побегов, а теперь больше походила на непрерывный ряд таких петель, большей частью завязанных им самим. Хотя, завязанные своими руками петли душат не хуже прочих.

Шай массировала раненую руку и составляла стратегию.

– Возможно, у Хеджеса найдётся одежда. У Джентили есть старое седло, которое ещё послужит, а у Бакхорма есть мул, которого он надеюсь, продаст.

– Мул?

– Если мул для тебя недостаточно презентабелен, то пиздуй до Криза пешком.

Темпл подумал, что пешком у него вряд ли получится добраться дальше, чем на муле, а потому через боль улыбнулся и утешил себя мыслью, что он ей отплатит. Если не за деньги, то за презрение.

– Я буду чувствовать признательность за каждый миг, проведённый на благородном звере, – выдавил он.

– Вот и чувствуй, – отрезала она.

– Я буду.

– Хорошо, – сказала она.

– Хорошо.

Молчание.

– Хорошо.

– Вот это страна, а?

– По мне так чересчур до хрена этой страны, – сказал Лиф.

Свит раскинул руки и сделал такой глубокий вдох, что казалось, может всосать весь мир через нос.

– Дальняя Страна, вот уж точно! Дальняя, поскольку она так чертовски далеко от любого места, куда захотелось бы приехать цивилизованному человеку. И Дальняя, поскольку так чертовски далеко отсюда до любого места, куда ещё он хотел бы съездить.

– Дальняя потому, что она чертовски далеко вообще от всего, – сказала Шай, глядя на этот бескрайний простор травы, мягко колыхавшейся на ветру. И на далёкую-далёкую серую полоску холмов, такую тусклую, что возможно она была всего лишь мечтой.

– Но чёрт бы побрал этих цивилизованных людей, а, Ягнёнок?

Ягнёнок спокойно поднял брови.

– Разве нельзя на них просто наплевать?

– Может, даже займём у них как-нибудь немного горячей воды, – пробормотала Шай, почесывая подмышку. На ней теперь ехало несколько новых пассажиров, и это не говоря о пыли, въевшейся в каждую частицу тела, и о привкусе солёной грязи и смерти от жажды на зубах.

– К чёрту их, говорю, и горячую воду тоже! Если уж совсем невмоготу, то сворачивайте на юг, в Империю, и попросите о ванне старого легата Сармиса. Или езжайте назад на восток, в Союз, и просите Инквизицию.

– У них водичка слишком горячая, мыться неприятно, – пробормотала Шай.

– Просто скажите, где ещё человек может чувствовать себя так свободно!

– Думаю, нигде, – признала она, хотя, по её мнению, в этой бескрайней пустоте ощущалось что-то дикое. Эта необъятная ширь начинала подавлять.

Но только не Даба Свита. Он ещё раз наполнил лёгкие до отказа.

– В неё легко влюбиться, в Дальнюю Страну-то, но она жестокая хозяйка. Вечно впутывает во что-то. Вот как меня, когда я был моложе Лифа. Лучшая трава всегда за горизонтом. Самая вкусная вода в следующей реке. Самое синее небо где-то за другой горой. – Он глубоко вздохнул. – И не успеешь оглянуться, как твои суставы уже щёлкают по утрам, и ты плохо спишь, потому что каждые два часа надо отлить. И тогда внезапно осознаёшь, что лучшая страна для тебя где-то позади, а ты её даже никогда не замечал, и проезжал по ней, глядя куда-то вдаль.

– Минувшие годы любят собираться вместе, – задумчиво сказал Ягнёнок, почёсывая звездообразный шрам на щетинистой щеке. – Так всегда, стоит только оглянуться назад, а там этих гадов всё больше.

– Всё начинает напоминать о чём-то в прошлом. О ком-то в прошлом. О каких-то местах... А может, даже, и тебя самого – каким ты был когда-то. Настоящее становится призрачным, а прошлое – всё более и более реальным. Будущее стирается в пыль.

Ягнёнок смотрел вдаль, и в уголке его рта застыла слабая улыбка.

– Счастливые долины прошлого, – прошептал он.

– Люблю, как старые ублюдки треплются, – Шай приподняла бровь, посмотрев на Лифа. – Чувствую себя здоровой.

– А вы, молодые козявки, думаете, что завтрашний день можно откладывать вечно, – проворчал Свит. – Много времени, это как деньги из банка. Вы ещё поймёте.

– Если духи не перебьют нас раньше, – сказал Лиф.

– Спасибо что вспомнил про эту счастливую возможность, – сказал Свит. – Если не годится философия, то у меня есть для тебя другое занятие.

– Какое?

Старый разведчик кивнул вниз. В траве виднелся обильный урожай коровьих лепёшек – плоских, белых и сухих – тёплых напоминаний о каком-то диком стаде, бродившем по этому лугу.

– Собирать дерьмо.

Шай фыркнула.

– А то мало он дерьма набрался, слушая, как вы с Ягнёнком поёте оды минувшим годам?

– Нежные воспоминания нельзя сжечь, а то они бы уютно согревали меня каждую ночь. – Свит махнул рукой, указывая на однообразную равнину вокруг, на бесконечный простор, где вдаль тянулись только земля и небо, небо и земля. – Ни единой палки на сотни миль. Будем жечь коровьи лепёшки, пока не перейдём мост Сиктуса.

– И готовить тоже на них?

– То, что мы тут едим, от этого только лучше пахнуть будет, – сказал Ягнёнок.

– Все грани очарования, – сказал Свит. – Как бы то ни было, вся молодёжь собирает топливо.

Лиф взглянул на Шай.

– Я не молодёжь. – И как бы в доказательство потрогал подбородок, где уже начал любовно выращивать скудный урожай светлых волос.

Шай подумала, что даже она смогла бы вырастить бороду побольше, и Свита успехи парня оставили равнодушным.

– Парень, ты молод достаточно, чтобы ради Сообщества испачкать руки в дерьме! – И хлопнул Лифа по спине, к его огорчению. – Да ладно, коричневые ладони – знак большого мужества и отличия! Медаль равнин!

– Хочешь, юрист поможет? – спросила Шай. – За три медяка он твой до обеда.

Свит сощурился.

– За него я дам тебе два.

– Идёт, – сказала она. Не было смысла торговаться, когда цены столь низки.

– Думаю, ему это понравится, юристу-то, – сказал Ягнёнок, когда Лиф и Свит направились назад к Сообществу, причём разведчик снова принялся рассуждать о том, каким чудесным всё было раньше.

– Он здесь не для собственного удовольствия.

– Наверное, как и все мы.

Они некоторое время ехали в тишине. Только они вдвоём и небо, такое большое и глубокое, что казалось, вот-вот не останется ничего, что держало бы тебя на земле, и можно будет просто упасть в него и никогда не останавливаться. Шай чуть пошевелила правой рукой – в плече и локте всё ещё чувствовалась слабость, и боль из них отдавалась в шею и в рёбра, но с каждым днём становилась всё легче. Уж точно, бывало и хуже.

– Мне жаль, – сказал Ягнёнок из ниоткуда.

Шай посмотрела на него – сгорбленный и поникший, словно у него на шее висел якорь.

– Я всегда так и думала.

– Я серьёзно, Шай. Извини. За то, что случилось в Аверстоке. За то, что я сделал. И за то, чего не сделал, тоже. – Он говорил всё медленней и медленней, пока у Шай не появилось чувство, что каждое слово даётся ему в тяжёлой борьбе. – Извини, что никогда не говорил тебе, кем был… до того, как пришёл на ферму к твоей матери… – Она смотрела на него с пересохшим ртом, но он лишь хмуро глядел на свою левую руку, снова и снова потирая большим пальцем обрубок среднего. – Я хотел только одного – оставить прошлое в забвении. Быть никем и ничем. Ты можешь это понять?

Шай сглотнула. Несколько воспоминаний из своего прошлого она была бы не прочь утопить в болоте.

– Наверное.

– Но семена прошлого всегда дают урожай в настоящем, как говорил мой отец. Я просто дурак, который снова и снова получает один и тот же урок – и всё равно продолжает ссать против ветра. Прошлое никогда не остаётся в забвении. По крайней мере, такое, как моё. Кровь всегда тебя отыщет.

– Кем ты был? – На этом просторе её голос прохрипел едва слышно. – Солдатом?

Ягнёнок нахмурился ещё суровей.

– Убийцей. Давай говорить прямо.

– Ты дрался в войнах? Там, на Севере?

– В войнах, в стычках, в поединках – везде, где предлагали. Когда сражения заканчивались, я сам начинал новые. А когда заканчивались враги, я делал врагами друзей.

Раньше она думала, что любые ответы лучше, чем ничего. Теперь она в этом сомневалась.

– Наверное, у тебя были на то причины, – пробормотала она, так тихо, что это превратилось во вкрадчивый вопрос.

– Сначала хорошие. Затем плохие. Потом я обнаружил, что можно проливать кровь и без них, и полностью отказался от этой хрени.

– Ну, теперь-то у тебя есть причина.

– Ага. Теперь у меня есть причина. – Он вздохнул и выпрямился. – Эти дети… они – единственное добро, что я сделал в жизни. Ро и Пит. И ты.

Шай фыркнула.

– Если причисляешь меня к своим добрым делам, то ты, наверное, безнадёжен.

– Так и есть. – Ягнёнок посмотрел на неё таким сосредоточенным и пронзительным взглядом, что ей было трудно смотреть ему в глаза. – Но так уж вышло – ты, пожалуй, лучший человек из тех, кого я знаю.

Она отвернулась, снова массируя негнущееся плечо. Ей всегда казалось, что ласковые слова гораздо труднее проглотить, чем резкие. Тут, наверное, вопрос в том, к чему ты привык.

– У тебя чертовски ограниченный круг друзей.

– Враги мне привычнее. Но всё равно. Шай, я не знаю, как так вышло, но у тебя доброе сердце.

Она подумала о том, как он нёс её от того дерева, как пел детям, как бинтовал ей спину.

– Как и у тебя.

– О-о, я могу дурить народ. Видят мёртвые, я могу обдурить даже себя. – Он снова посмотрел на ровный горизонт. – Но нет, Шай, у меня не доброе сердце. Там, куда мы едем, нас ждут неприятности. Если повезёт, то небольшие, но с везением у меня всегда не складывалось. Так что слушай. Когда в следующий раз я скажу не стоять у меня на пути, ты не стой, слышишь?

– Почему? Ты убьёшь меня? – Она хотела сказать это полушутя, но от его ледяного голоса смеяться расхотелось.

– Неизвестно, что я сделаю.

В тишине налетел порыв ветра, пустивший высокую траву волнами, и Шай показалось, что он принёс отголоски криков. Безошибочную нотку паники.

– Слышал?

Ягнёнок повернул лошадь к Сообществу.

– Что я говорил о везении?

***

В Сообществе всё смешалось. Все сбивались в кучу и перекрикивались, ехали друг на друга и сталкивались фургонами. Собаки сновали под колёсами, дети плакали, и царило такое настроение ужаса, будто сам Гластрод восстал из могилы и собрался их уничтожить.

– Духи! – услышала Шай чей-то вопль. – Они отрежут наши уши!

– Успокойтесь! – кричал Свит. – Это не чёртовы духи, и им не нужны ваши уши! Путешественники, как мы, вот и всё!

Присмотревшись, Шай увидела на севере полоску медленно движущихся всадников – извивающуюся цепочку маленьких пятнышек между безбрежной чёрной землей и безбрежным белым небом.

– Откуда ты знаешь? – взвизгнул лорд Ингелстад, прижимая к груди несколько ценных вещей, будто готов был ради них броситься со всех ног, хотя неизвестно, куда бы он побежал.

– Потому что кровожадные духи не разъезжают просто так по равнине! Все вы, сидите здесь, не разбредайтесь и попытайтесь себя не поранить. Мы с Плачущей Скалой поедем на переговоры.

– Возможно, эти путешественники знают что-то про детей, – сказал Ягнёнок и пришпорил лошадь вслед за разведчиками, а Шай поехала следом.

Она-то считала, что их Сообщество потрёпанное и грязное, но оно выглядело королевской свитой на фоне колонны измождённых оборванцев с лихорадочными взглядами, на которых они наткнулись. Их лошади так отощали, что были видны рёбра и желтизна на зубах. За ними катилась горстка шатких фургонов, и в конце тащилось немного засиженных мухами коров. Да уж, Сообщество проклятых.

– Как дела? – сказал Свит.

– Как дела? – Их главный – здоровенный ублюдок в оборванном плаще солдата Союза с потрёпанными золотыми галунами на рукавах – остановил лошадь.

– Как дела? – Он спустился с лошади и плюнул. – С тех пор, как отправились в ту сторону, мы на год постарели, и, блядь, ни на час не разбогатели, вот как дела. Хватит Дальней Страны с этих парней. Направляемся назад, в Старикланд. Хотите нашего совета – поступайте также.

– Золота там нет? – спросила Шай.

– Может, что-то и есть, девочка, да только я не собираюсь за него помирать.

– Никто за просто так ничего не отдаст, – сказал Свит. – Риск есть всегда.

Человек фыркнул.

– Я смеялся над риском, когда выехал в прошлом году. Заметно, чтоб я смеялся сейчас? – Шай не замечала. – В Кризе кровавая война, убивают каждую ночь, и каждый день всё больше людей ввязывается в драку. Они даже трупы уже не особо хоронят.

– Насколько я помню, им там всегда больше нравилось выкапывать, чем закапывать, – сказал Свит.

– Ну, стало только хуже. Мы поднялись в Маяк, в холмы, чтобы найти работу. Там было полно людей, которые надеялись на то же самое.

– В Маяке-то? – Свит фыркнул, – когда я туда заезжал в последний раз, там стояло не больше трёх палаток.

– Ну, а теперь это целый город. По крайней мере был.

– Был?

– Мы остановились там на ночь или две, а потом отправились в дикие места. Проверили несколько заводей, не нашли ничего, кроме холодной грязи и вернулись в город… – Он замолчал и просто смотрел в никуда. Один из его сообщников снял шляпу с наполовину оторванными полями и посмотрел в неё. Странно было видеть слёзы в глазах на таком выкованном лице.

– И? – спросил Свит.

– Все исчезли. Две сотни людей в том лагере, если не больше. Просто исчезли, понимаете?

– Исчезли куда?

– В ад, блядь, куда ещё? И мы не собираемся к ним присоединяться. Там пусто, говорю вам. Еда стоит на столах, и бельё всё ещё сушится. А посреди площади мы нашли нарисованный Круг Дракона десяти шагов в ширину. – Мужчина содрогнулся. – Нахуй это, вот что я скажу.

– Нахуй, ко всем чертям, – согласился его сосед, напяливая драную шляпу.

– Народ Дракона не видели уже много лет, – сказал Свит, но выглядел немного озабоченно. Он никогда не выглядел озабоченно.

– Народ Дракона? – спросила Шай. – Кто это? Вроде духов?

– Вроде, – проворчала Плачущая Скала.

– Они живут к северу, – сказал Свит. – Высоко в горах. С ними шутки плохи.

– Я бы лучше пошутил с самим Гластродом, – сказал человек в плаще Союза. – Я дрался в войне с северянами, и с духами на равнинах, и с людьми Папы Кольца в Кризе, и ни перед кем из них не отступлю. – Он покачал головой. – Но я не стал бы драться с драконьими ублюдками. Даже если б горы были сделаны из золота. Колдуны, вот они кто. Чародеи и черти, и я не стану иметь с ними дел.

– Мы благодарны за предупреждение, – сказал Свит, – но мы зашли уже далеко, и, наверное, продолжим.

– Желаю всем вам разбогатеть, как Валинт и Балк вместе взятые, но только без меня. – Он махнул рукой кучке своих спутников. – Поехали!

Ягнёнок поймал его за руку, когда он поворачивался.

– Ты слышал о Греге Кантлиссе?

Мужчина выдернул рукав.

– Он работает на Папу Кольцо, и во всей Дальней Стране не найти такого злобного ублюдка. Прошлым летом в холмах неподалеку от Криза убили и ограбили Сообщество из тридцати человек. Отрезали уши, содрали кожу, изнасиловали. Папа Кольцо сказал, что это, наверное, были духи, и никто не доказал обратного. Но ходил слушок, что это дело рук Кантлисса.

– У нас с ним есть дельце, – сказала Шай.

Человек повернул на неё впалые глаза.

– Тогда мне жаль вас, но я несколько месяцев его не видел, и не собираюсь когда-нибудь увидеть этого гада снова. Ни его, ни Криз, ни любую другую часть этой проклятой страны.

Он цокнул языком и направился на восток.

Они с минуту посидели, глядя, как потерпевшие неудачу плетутся назад к цивилизации. Такое зрелище вряд ли вселило бы оптимизм насчёт пункта назначения даже в самых оптимистичных людей, а у Шай склонности к оптимизму не было.

– Ты, вроде бы, знаешь каждого в Дальней Стране? – сказала она Свиту.

Старый разведчик пожал плечами.

– Тех, кто здесь уже давно.

– Но не этого Грегу Кантлисса?

Он пожал плечами сильнее.

– Криз кишит убийцами, как пень мокрицами. Я там бываю не так часто, чтобы отличать одну от другой. Если мы оба доберёмся до туда живыми, могу представить тебя Мэру. Может, тогда получите некоторые ответы.

– Мэру?

– Мэр заправляет в Кризе. Ну, Мэр и Папа Кольцо. Так было с тех пор, как там впервые сколотили пару досок, и всё это время они друг к другу особого дружелюбия не проявляли. Похоже, дружелюбнее они не стали.

– Мэр поможет нам найти Кантлисса? – спросил Ягнёнок.

Свит пожал плечами ещё сильнее. Ещё чуть-чуть, и он стряхнул бы шляпу.

– Мэр всегда может помочь, если ты можешь помочь Мэру. – Он ударил пятками лошадь и рысью поехал обратно к Сообществу.

– Просыпайся.

– Нет. – Темпл постарался натянуть свой жалкий клочок одеяла на лицо. – Пожалуйста, Боже, нет.

– Ты должен мне сто пятьдесят три марки, – сказала Шай, глядя вниз. Каждое утро одно и то же. Если только можно назвать это утром. В Отряде Милосердной Руки мало кто пошевелился бы, пока солнце хорошенько не поднимется, если только на горизонте не маячила добыча, и нотариус шевелился последним. В Сообществе всё делали по-другому. Над Шай ещё мерцали яркие звёзды, а небо вокруг было лишь слегка светлее, чем смоль.

– Каков был изначальный долг? – проворчал он, пытаясь вычистить из горла вчерашнюю пыль.

– Сто пятьдесят шесть.

– Что? – Девять дней спиноломного, кромсающего лёгкие, обдирающего ягодицы труда, и он уменьшил долг меньше чем на три марки. Можно говорить что угодно о Никомо Коске, но старый мерзавец был щедрым нанимателем.

– Бакхорм приплюсовал тебе три за ту корову, что ты вчера потерял.

– Я словно раб, – тихо прошептал Темпл.

– Хуже. Раба можно продать. – Шай пнула его ногой, и Темпл недовольно поднялся. Натянул слишком большие сапоги на ноги, покрытые росой оттого, что высовывались из-под слишком маленького одеяла. Накинул куртку поверх единственной засохшей от пота рубахи и захромал к фургону повара, потирая задубевшую от седла задницу. Сильно хотелось заплакать, но он не стал, чтобы не доставлять Шай удовольствия. Если хоть что-то могло доставить ей удовольствие.

Темпл стоял, разбитый и несчастный, и с трудом глотал холодную воду и полусырое мясо, закопанное с вечера в углях. Люди вокруг готовились к дневной работе, и, выдыхая пар от рассветной прохлады, приглушённо говорили о золоте, которое ждало их в конце путешествия. Говорили с широко раскрытыми глазами, будто речь шла не о жёлтом металле, а о тайне бытия, высеченной на скалах в тех местах, которые не найдёшь ни на одной карте.

– Ты снова гонишь стадо, – сказала Шай.

Многочисленные прежние профессии Темпла предполагали выполнение грязной, опасной и бесперспективной работы, но ни одна из них даже не приближалась по своей мучительной смеси лишений, скуки, и мизерной оплаты к перегону стада позади Сообщества.

– Снова? – его плечи поникли, словно ему сказали, что он проведёт утро в аду. В какой-то мере так оно и было.

– Нет, я шучу. Твои юридические навыки пользуются большим спросом. Хеджес хочет, чтобы ты от его лица подал прошение Королю Союза, Лестек решил создать новую страну и нуждается в совете по Конституции, а Плачущая Скала просит написать дополнение к завещанию.

Они стояли почти в темноте. Гулявший на просторе ветер задувал в дыру рядом с подмышкой Темпла.

– Я гоню стадо.

– Да.

Темпл испытывал искушение поумолять, но в этот раз гордость устояла. Возможно, умолять он будет за обедом. Вместо этого он взял кучу захудалой кожи, которая служила ему и седлом и подушкой, и поплёлся к своему мулу. Тот следил за его приближением. В глазах зверя полыхала ненависть.

Темпл изо всех сил старался сделать мула своим напарником в этом неудачном деле, но эту скотину было ничем не пронять. Мул считал его своим заклятым врагом и при любой возможности кусал или брыкался. А как-то раз умудрился попи́сать на сапоги, пока Темпл пытался на него взобраться. К тому времени как он оседлал и повернул упрямое животное в конец колонны, передние фургоны уже катились, а их скрипящие колёса уже поднимали пыль.

О Боже, пыль.

Даб Свит, который беспокоился о духах после стычки Темпла, повёл Сообщество по просторам выжженной досуха травы и выгоревшей на солнце ежевики, где клубы пыли поднимались от одного взгляда на высушенную землю. Чем дальше к хвосту колонны, тем ближе приходилось знакомиться с пылью, а Темпл провёл шесть дней в самом конце. Большую часть времени пыль заслоняла солнце, погребая всё в плотном бесконечном мраке. Вся земля вокруг стиралась, фургоны исчезали, и даже коровы впереди часто выглядели как зыбкие призраки. Каждую частичку Темпла высушил ветер и пропитала пыль. А там, где не задушит пыль, дело довершит вонь от скотины.

Того же эффекта можно достичь, если четырнадцать часов кряду натирать задницу проволочной мочалкой и поедать смесь песка с коровьим дерьмом.

Несомненно, следовало радоваться удаче и благодарить Бога за то, что он жив. И всё же трудно было испытывать признательность за эту пытку пылью. В конце концов, благодарность и чувство обиды – вечные братья. Снова и снова он размышлял о том, как мог бы сбежать, ускользнуть от удушающего долга и найти свободу, но никакого пути на волю не было, тем более лёгкого. Чистое поле на сотни миль вокруг – и Темпл был лишён свободы так же надёжно, как если бы сидел в клетке. Он горько жаловался каждому, кто стал бы слушать – то есть никому. Ближайшим всадником был Лиф. Этот парень, очевидно, страдал от подростковой влюблённости к Шай, воспринимая её кем-то между возлюбленной и матерью. Всякий раз, как она говорила или шутила с другим мужчиной – что, к несчастью для Лифа, случалось часто – он устраивал почти комичные сцены ревности. Хотя здесь ему нечего было опасаться. Темпл не строил романтических планов на свою главную мучительницу.

Хотя, признаться, эта её быстрая, сильная, уверенная манера вызывала какой-то странный интерес. Всегда в движении, первая в работе, последняя на отдыхе. Стоит, когда другие сидят. Вертит в руках шляпу, пояс, нож или пуговицы рубашки. Иногда он ловил себя на мысли – вся ли она такая твёрдая, каким было её плечо под его рукой? Как её бок, который прижимался к нему? А целуется она так же неистово, как торгуется?..

Когда Свит, наконец, вывел их к жалкой струйке, которую называл ручьём, от давки у воды едва удавалось удержать как скотину, так и людей. Животные вклинивались, карабкались друг на друга и баламутили горькую воду. Дети Бакхорма веселились и плескались. Ашжид благодарил Бога за щедрость, а его дурачок кивал, хихикал и наполнял питьевые бочки. Йозив Лестек промокал своё бледное лицо, цитируя пасторальные стихи целиком. Темпл нашёл местечко выше по течению и плюхнулся на спину в мшистую траву, широко улыбаясь оттого, что влага пропитывала его одежду. За последние несколько недель его планка приятных ощущений определённо опустилась. На самом деле он радовался даже солнцу, ласкавшему лицо, пока его внезапно что-то не закрыло.

– Вижу, моя дочь выбивает из тебя то, что за тебя заплатила? – Над ним стоял Ягнёнок. Лулин Бакхорм этим утром стригла своим детям волосы, и северянин неохотно позволил поставить себя в конец очереди. С постриженными седыми волосами и бородой он выглядел ещё выше, ещё суровее и даже казалось, что шрамов у него ещё больше.

– Думаю, своё она получит, даже если придётся продать меня на мясо.

– Не стал бы исключать такую возможность, – сказал Ягнёнок, протянув флягу.

– Она суровая женщина, – сказал Темпл, принимая её.

– Не совсем. Тебя ведь она спасла?

– Спасла, – пришлось ему признать, хотя он думал, что смерть, возможно, была бы милосерднее.

– Значит, она довольно добрая?

Темпл прополоскал рот водой.

– Она явно из-за чего-то злится.

– Её часто разочаровывали.

– К сожалению, я вряд ли исправлю эту тенденцию. Я всегда глубоко разочаровываю людей.

– Я знаю это чувство. – Ягнёнок медленно почёсывал постриженную бороду. – Но всегда есть завтра. В другой раз делай лучше. Такова жизнь.

– Поэтому вы с ней здесь? – спросил Темпл, передавая флягу назад. – Чтобы начать всё с нуля?

Ягнёнок резко уставился на него.

– Шай тебе не сказала?

– Если она и говорит со мной, то по большей части о моём долге, и о том, как медленно я по нему расплачиваюсь.

– Слышал, дело идёт не быстро.

– Каждая марка – как год жизни.

Ягнёнок сел на корточки перед ручьём.

– У Шай есть брат и сестра. Их… забрали. – Он опустил флягу под воду, из неё стали подниматься пузыри. – Бандиты похитили их, сожгли нашу ферму и убили нашего друга. Они украли, наверное, двадцать детей и забрали их вверх по реке в сторону Криза. Мы едем за ними.

– Что будет, когда вы их найдёте?

Ягнёнок с такой силой заткнул пробкой флягу, что побелели покрытые шрамами суставы пальцев огромной правой руки.

– Всё, что понадобится. Я пообещал их матери охранять этих детей. В своё время я нарушил много обещаний. А это собираюсь сдержать. – Он глубоко вздохнул. – А у тебя как вышло, что ты оказался в реке? Я всегда неважно судил по людям, но ты явно не из тех, кто борется за новую жизнь на целине.

– Я убегал. Так или иначе, у меня это вошло в привычку.

– Мне тоже довелось побегать. Но я понял одно, куда бы ни ты не прибежал… там всегда будешь ты сам, в этом-то и беда. – Ягнёнок протянул руку, чтобы помочь Темплу подняться, он потянулся к ней и замер.

– У тебя девять пальцев.

Внезапно Ягнёнок уже хмуро смотрел на него, и больше не был похож на неторопливого и дружелюбного старика.

– Ты любитель утраченных пальцев?

– Нет, но… Возможно, одного такого встречал. Он сказал, что его послали в Дальнюю Страну, найди девятипалого человека.

– Наверное, я не единственный человек без пальца в Дальней Стране.

Темплу захотелось подбирать слова очень тщательно.

– Мне кажется, что ты из тех, кого такие, как он, могли бы искать. У него металлический глаз.

Ни тени узнавания.

– Человек без глаза ищет человека без пальца. Вроде как я слышал такую песню. Он назвался?

– Коул Трясучка.

Лицо Ягнёнка скривилось, словно он впился во что-то кислое.

– Клянусь мёртвыми. Прошлому не лежится спокойно там, где его оставишь.

– Так ты его знаешь?

– Знал. Давным-давно. Но, как говорится – старое молоко киснет, а старые счёты лишь становятся слаще.

– Кстати, о счётах. – На него упала вторая тень, и Темпл повернулся. Шай снова стояла над ним, держа руки на бёдрах. – Сто пятьдесят две марки. И восемь монет.

– О Боже! Почему ты просто не оставила меня в реке?

– Этот вопрос я задаю себе каждое утро. – Её остроконечный сапог пнул его в спину. – Вставай, живо. Маджуду нужен билль о праве собственности на табун лошадей.

– Правда? – спросил он, и надежда замерцала в его груди.

– Нет.

– Я снова еду за стадом.

Шай лишь ухмыльнулась, повернулась и ушла.

– Довольно добрая, говоришь? – проворчал Темпл.

Ягнёнок стоял, насухо вытирая руки о штаны.

– Всегда есть завтра.

– Я преувеличивал? – спросил Свит.

– В кои-то веки, – сказала Корлин, – нет.

– Действительно, здоровенный, – проворчал Ягнёнок.

– Точно, – добавила Шай. Она была не из тех женщин, на кого легко произвести впечатление, но Имперский мост в Сиктусе являл собой внушительное зрелище, особенно для тех, кто неделями не видел ничего похожего на здание. Пять пролётов парили над широкой медленной рекой в такой вышине, что трудно было вообразить его чудовищный размер. Скульптуры на испещрённых пьедесталах истёрлись от ветра в оплывшие глыбы, каменная кладка поросла кустами с розовыми цветами, вьюнками и даже целыми деревьями. И по всей длине и на обоих концах мост кишел кочующими людьми. Пускай время его и потрепало, но он оставался величественным и внушал трепет. Казалось, что это скорее чудо природы, чем конструкция, которую человек способен замыслить в своём тщеславии, не говоря о том, чтобы создать своими руками.

– Стои́т тут больше тыщи лет, – сказал Свит.

Шай фыркнула.

– Почти столько же, сколько ты сидишь в этом седле.

– И за всё это время я сменил свои штаны лишь дважды.

Ягнёнок покачал головой.

– Я такое не одобряю.

– Менять их так редко? – спросила Шай.

– Вообще менять их.

– Здесь наш последний шанс поторговаться до самого Криза, – сказал Свит. – Если только не повезёт наткнуться на дружелюбную компанию.

– На везение рассчитывать никогда не стоит, – сказал Ягнёнок.

– Особенно в Дальней Стране. Поэтому постарайтесь купить всё, что нужно, и не покупать то, чего не нужно. – Свит кивнул на полированный комод, брошенный у дороги, стыки которого разъехались от дождей, и в нём, похоже, обосновалась колония огромных муравьев. Сообщество уже несколько миль проезжало мимо всевозможных тяжёлых пожитков, разбросанных, словно деревья после потопа. Людям, расстававшимся с цивилизацией, казалось, что им не прожить без этих вещей. Но изысканная мебель выглядит намного менее привлекательной, когда приходится её тащить. – Как говорил мне старый Корли Болл – никогда не владей вещью, с которой не сможешь переплыть реку.

– И что с ним сталось? – спросила Шай.

– Потонул, насколько мне известно.

– Люди редко следуют своим советам, – пробормотал Ягнёнок, держа руку на рукояти меча.

– Ага, – бросила Шай, взглянув на него. – Поехали, и будем надеяться, что отправимся с той стороны до сумерек. – Она повернулась и махнула Сообществу двигаться.

– Ещё немного, и она примется командовать, да? – услышала она бормотание Свита.

– Если только тебе не повезёт, – сказал Ягнёнок.

Люди толпами валили к мосту, как мухи на помойку. Тянулись со всех концов дикой и ветреной страны, чтобы торговаться и выпивать, драться и трахаться, смеяться и плакать, и заниматься всем, чем занимается народ, попадая в компанию после долгих недель, месяцев или даже лет без неё. Туда сходились трапперы, охотники и авантюристы, в разных диких одеждах и по-своему дико лохматые, но ото всех одинаково дико воняло. Туда направлялись миролюбивые духи, которые собирались продавать меха, выпрашивать объедки или спустить всё до нитки, напившись в говно. Одни люди, полные надежд, ехали на золотые прииски и хотели стремительно разбогатеть, а другие, озлобленные, возвращались обратно и стремились забыть неудачи. А ещё торговцы, игроки и шлюхи, которые хотели сколотить состояние и на тех, и на других, и на всех подряд. Все шумели, словно мир заканчивался завтра, и толпились у дымных костров, среди шкур, которые там сушили и складывали для долгого путешествия назад, где из них сделают шляпу какому-нибудь богатому болвану в Адуе, чтобы его соседи сгорели от зависти.

– Даб Свит! – прорычал парень с похожей на ковёр бородой.

– Даб Свит! – крикнула маленькая женщина, сдиравшая шкуру с туши в пять раз больше себя.

– Даб Свит! – взвизгнул полуголый старик, сооружавший костёр из сломанных картинных рам. Старый разведчик кивнул в ответ и поприветствовал каждого. По всей видимости, он был близко знаком с половиной равнин.

Предприимчивые торговцы вместо ларьков ставили обитые яркими тканями фургоны на покоробленных плитах ведущей к мосту имперской дороги, превратив её в базар. Здесь выкрикивали цены, жалобно мычал скот, гремели товары и звенели монеты. За столом, сделанным из старой двери, сидела женщина в очках, выставив перед собой сушёные зашитые головы. Надпись над ними гласила: «Черепа духов продам/куплю». Еда, оружие, одежда, лошади, запчасти для фургонов и всё для выживания в Дальней Стране здесь продавалось впятеро дороже своей стоимости. Ценные предметы от ножей до оконных стёкол, оставленные наивными колонистами, продавались хитрыми корыстолюбцами практически за бесценок.

– Пожалуй, можно неслабо навариться, если возить сюда мечи и отвозить обратно мебель, – проворчала Шай.

– А у тебя на сделки глаз намётан, –ухмыльнулась Корлин, искоса глядя на неё. В трудной ситуации не найдёшь головы светлее, но в остальное время в этой женщине бесила привычка вечно делать вид, что она всё знает лучше всех.

– Сами они меня не найдут. – Шай отклонилась в седле, так как на дорогу перед её лошадью брызнула струйка птичьего дерьма. Стаи птиц были здесь повсюду. Огромные и мелкие, они пронзительно кричали и щебетали, кружили в вышине или сидели рядами, глядя на всех глазами-бусинками, клевали друг друга вокруг куч мусора или расхаживали, желая стащить всё, что не приколочено, и даже то немногое, что приколочено. И мост, и палатки, и даже многие люди были исчерчены полосами и покрыты серыми экскрементами.

– Вам пригодится один из них! – торговец, державший за шкирку рассерженного кота, старался сунуть его Шай. Вокруг высились башни клеток, из которых испуганно смотрели другие шелудивые экземпляры, выглядевшие, как заключённые на долгий срок. – Криз кишит крысами размером с лошадь!

– Тогда нужны кошки побольше! – крикнула Корлин в ответ, а потом сказала Шай: – Куда твой раб запропастился?

– Наверное, помогает Бакхорму провести коров через этот хаос. И он не раб, – добавила она придирчиво. Видимо, её вечно будет тянуть защищать от других человека, которого сама бы она охотно прибила.

– Ладно, твой шлюха-мужик.

– Тоже нет, насколько мне известно. – Шай хмуро посмотрела на одного типа в распахнутой до пуза рубашке, который глазел из грязной палатки. – Хотя он часто говорил, что у него много профессий…

– Может, пора ему этим заняться. Во всяком случае, я не вижу, как ещё он мог бы вернуть тебе долг.

– Посмотрим, – сказала Шай. Хотя она уже начинала думать, что Темпл – не лучшее вложение денег. Этот долг он будет выплачивать до судного дня, если не помрёт раньше – что выглядело вероятным, – или прибьётся к другому дурачку и ускользнет в ночь – что выглядело ещё более вероятным. Раньше она вечно называла Ягнёнка трусом, но он, по крайней мере, никогда не боялся работы. Никогда не жаловался, насколько она помнила. А Темпл и рта не мог раскрыть, не ноя о пыли, о погоде, о долге или о своей больной заднице.

– Я покажу ему больную жопу, – проворчала она, – бесполезный ублюдок…

Наверное надо искать в людях что-то хорошее. Но если в Темпле что-то хорошее и было, то он это отлично прятал. До сих пор. А кого ожидать, вылавливая людей из реки? Героев?

На каждом конце моста раньше стояло по две дозорные башни. С ближней стороны у них были разрушены верхушки, и разбросанные вокруг упавшие камни давно поросли травой. Между ними установили самодельные ворота – и Шай в жизни не видела такой дрянной работы плотника, а ведь она и сама поломала в своё время немало досок. Куски старого фургона, ящики и бочки щетинились кривыми гвоздями, а спереди даже было привязано колесо. Наверху обломанной колонны сидел парень, грозно смотревший на толпу с самым воинственным видом из всех, что Шай когда-либо видела.

– Па, клиенты! – крикнул он, когда приблизились Ягнёнок, Свит и Шай, а за ними подтягивались в толкучке фургоны Сообщества.

– Я вижу их, сынок. Хорошая работа. – Говорил гигантский мужик, даже больше Ягнёнка, с всклокоченной рыжей бородой. Рядом с ним стоял жилистый тип с весьма пухлыми щеками, в шлеме, который явно был сделан для человека с щеками средней пухлости и сидел на нём, как чашка на булаве. Другой достойный человек показался на вершине одной из башен, с луком в руке. Рыжая Борода вышел перед воротами. Наконечник его копья не указывал прямо на них, но уж точно не был направлен и в другую сторону.

– Это наш мост, – сказал он.

– Вот это да. – Ягнёнок стянул шляпу и вытер лоб. – Никак бы не подумал, что вы, парни, можете строить из камня такие громадины.

Рыжая Борода нахмурился, не понимая, было ли это оскорблением.

– Мы его не строили.

– Но он наш! – крикнул Пухлощёкий, словно крик делал эти слова истиной.

– Здоровенный болван! – добавил парень с колонны.

– Кто сказал, что ваш? – спросил Свит.

– А кто сказал, что нет? – отрезал Пухлощекий. – Закон на стороне владельца[6]!

Шай оглянулась, но Темпл всё ещё был сзади со стадом.

– Ух. Когда нужен чёртов юрист, ни одного нет под рукой…

– Если хотите проехать, платите пошлину. Марка с человека, две марки с животного, три с фургона.

– Ага! – прорычал мальчишка.

– Что творится. – Свит покачал головой, будто все ценное пришло в упадок. – Брать плату с человека только за то, что он хочет проехать, куда ему надо.

– Некоторые готовы получать прибыль с чего угодно. – Темпл наконец-то прибыл верхом на своём муле и стащил тряпку с тёмного лица – жёлтая полоса пыли вокруг глаз придавала ему клоунский вид. Жиденькую улыбку он преподнёс так, будто это дар, за который Шай должна чувствовать благодарность.

– Сто сорок четыре марки, – сказала она. Улыбка соскользнула, и Шай почувствовала себя немного лучше.

– Пожалуй, нам лучше перекинуться словечком с Маджудом, – сказал Свит. – Посмотрим что там с этой пошлиной.

– Погоди-ка, – сказала Шай, махнув ему рукой. – Эти ворота явно так себе. Даже я могла бы их сломать.

Рыжая Борода поставил конец копья на землю и хмуро посмотрел на неё.

– Хочешь попробовать, женщина?

– Попробуй, сука! – крикнул парень, и его голос уже начал бесить Шай.

Она подняла ладони.

– Нам насилие ни к чему, но, как я слышала, духи в последнее время не столь миролюбивы … – Она вдохнула, чтобы тишина доделала за неё работу. – Санджид снова обнажил свой меч.

Рыжая Борода нервно дёрнулся.

– Санджид?

– Он самый, – подыграл Темпл – Ужас Дальней Страны! Сообщество в пятьдесят человек вырезали не далее как в дне пути отсюда. – Он очень широко раскрыл глаза и поднял руки к ушам. – Ушей – как не бывало!

– Мы видели своими глазами, – вставил Свит. – Они надругались над трупами, больно вспоминать.

– Надругались, – сказал Ягнёнок. – Меня стошнило.

– Его, – сказала Шай, – стошнило. В такой ситуации мне бы хотелось сидеть за нормальными воротами. Те, что на другом конце, такие же хреновые?

– На другом конце нет ворот, – ляпнул мальчишка, прежде чем Рыжая Борода заткнул его злобным взглядом.

Но сказанного не воротишь. Шай коротко вздохнула.

– Ну, дело ваше. Это ведь ваш мост. Но…

– Что? – выпалил Пухлощёкий.

– Вышло так, что среди нас есть человек по имени Абрам Маджуд. Прекрасный кузнец, среди прочего.

Рыжая Борода фыркнул.

– И он привёз с собой кузницу?

– Именно, привёз, – сказала Шай. – Патентованную портативную кузницу Карнсбика.

– Чего?

– Такое же чудесное произведение современности, как ваш мост – произведение древности, – очень искренне сказал Темпл.

– Полдня, – сказала Шай, – и он сделает вам такой набор ободьев, болтов и петель для обоих концов моста, что без армии здесь будет не пройти.

Рыжая Борода облизнул губы и посмотрел на Пухлощёкого, и тот тоже облизнулся. – Ладно, тогда вот что. Полцены, если почините наши ворота.

– Мы проедем бесплатно, или не поедем вовсе.

– Полцены, – прорычал Рыжая Борода.

– Сука! – добавил его сын.

Шай прищурилась.

– Свит, что думаешь?

– Думаю, что меня и раньше грабили, но, по крайней мере, они не обставляли это как…

– Свит? – угроза в голосе Рыжей Бороды сменилась на лесть. – Ты Даб Свит, разведчик?

– Который убил бурого медведя? – спросил Пухлощёкий.

Свит подтянулся в седле.

– Открутил голову бешеному уёбку вот этими самыми пальцами.

– Он? – крикнул парень. – Да он же чёртов карлик!

Отец заткнул его взмахом руки.

– Всем плевать на его рост. Вот что, можем мы использовать твоё имя на мосту? – Он провёл рукой по воздуху, будто уже видел нарисованную вывеску. – Назовем это «Переход Свита».

Прославленного первопроходца это сильно озадачило.

– Друг, он здесь тысячу лет. Никто не поверит, что я его построил.

– Зато поверят, что ты им пользовался. Что каждый раз, переходя реку, ты идёшь здесь.

– Я иду там, где лучше всего в этот раз. Думаю, хреновый был бы из меня проводник, поступай я по-другому, не так ли?

– А мы будем говорить, что ты ходишь здесь!

Свит вздохнул.

– Как по мне, так это чушь собачья, но, наверное, это всего лишь имя.

– Обычно за его использование он берёт пятьсот марок, – вставила Шай.

– Что? – сказал Рыжая Борода.

– Что? – сказал Свит.

– А что, – сказал Темпл, ухвативший идею, – в Адуе есть производитель печенья, который платит ему тысячу марок в год, просто за его портрет на коробке.

– Чего? – сказал Пухлощёкий.

– Чего? – сказал Свит.

– Но, – продолжила Шай, – учитывая, что мы сами едем по вашему мосту…

– И это чудо древних веков, – вставил Темпл.

– …можем сделать скидку. Всего лишь сто пятьдесят марок, наше Сообщество проезжает бесплатно, и вы рисуете его имя на мосту. Как вам такое? Заработали триста пятьдесят марок за день и даже не пошевелились!

Пухлощёкий явно был в восторге от такой прибыли. Рыжая Борода сомневался.

– Мы заплатим вам, а что помешает тебе продавать своё имя каждому мосту, броду и переправе в Дальней Стране?

– Мы заключим контракт, всё честь по чести, и все заработаем на этом деньжат.

– Кон… тракт? – Он с трудом выговорил это слово, настолько оно было ему непривычно. – Где, чёрт возьми, вы здесь найдёте юриста?

Какие-то дни не удаются. Какие-то наоборот. Шай хлопнула Темпла по плечу, он ухмыльнулся ей, и она ухмыльнулась в ответ.

– К счастью, мы путешествуем с лучшим чёртовым юристом к западу от Старикланда!

– Он похож на ёбаного попрошайку, – глумился мальчишка.

– Внешность бывает обманчива, – сказал Ягнёнок.

– Как и юристы, – сказал Свит. – У этих сволочей ложь – вторая натура.

– Он может составить бумаги, – сказала Шай. – Всего за двадцать пять марок. – Она плюнула в свободную ладонь и протянула руку.

– Ладно. – Рыжая Борода улыбнулся – по крайней мере, казалось, словно где-то под бородой появилась улыбка. Он тоже плюнул, и они пожали руки.

– На каком языке написать бумаги? – спросил Темпл.

Рыжая Борода посмотрел на Пухлощёкого и пожал плечами.

– Неважно. Читать у нас тут никто не умеет. – И они повернулись, чтобы открыть ворота.

– Сто девятнадцать марок, – пробормотал Темпл ей в ухо и, пока никто не видел, направил мула вперёд, привстал в стременах, и смахнул парня с его насеста прямо в грязь у ворот. – Прошу прощения, – сказал он. – Я тебя не заметил.

Наверное, не следовало этого делать, но Шай потом обнаружила, что он довольно сильно поднялся в её глазах.

Хеджес ненавидел это Сообщество. И вонючего бурого ублюдка Маджуда, и еблана-заику Бакхорма, и старого шарлатана Свита, и их дебильные правила. Когда есть, когда останавливаться, когда пить и где срать, и какого размера у тебя может быть собака. Хуже, чем в проклятой армии. Странная штука с этой армией – когда он служил в ней, ему не терпелось оттуда свалить, но как только свалил, сразу начал скучать.

Он поморщился, потирая ногу, пытаясь унять боль, которая, словно в насмешку, никак не уходила. Проклятье, как же его тошнило от насмешек над ним. Знать бы, что рана загноится, ни за что не стал бы себя резать. Считал себя умнее всех, когда смотрел на батальон, несущийся в атаку за этим говнюком Танни. Маленький укол ножом в ногу намного лучше, чем большой в сердце, не так ли? Вот только той ночью враг убрался со стены, и им даже не пришлось драться. Битва завершилась, и он оказался единственным раненым, а потому его выпнули из армии с одной здоровой ногой и без перспектив. Неудачи. Они всегда его преследовали.

Хотя не всё Сообщество было плохим. Он повернулся в своём потрёпанном седле и посмотрел на Шай Соут, которая ехала сзади рядом с коровой. Не красавица, но что-то в ней есть. Ей плевать на всё: короткая рубашка пропотела и не скрывала форм тела – очень даже неплохого тела, насколько он мог судить. Ему всегда нравились сильные женщины. Она и не ленивая, всегда чем-то занята. Непонятно, над чем она там смеялась с этим поедателем пряностей, говнюком Темплом. Бесполезный бурый еблан. Шла бы лучше к Хеджесу, уж он-то дал бы ей кое-что весёлое.

Хеджес снова потёр ногу, поёрзал в седле и сплюнул. Она-то ничего, а вот большинство из них – просто сволочи. Он отыскал глазами Савиана, который раскачивался на сидении фургона, рядом со своей насмешливой сукой. Задирает нос, будто она лучше всех вообще и Хеджеса в частности. Он снова сплюнул. За слюну здесь денег не брали, так что можно плевать сколько угодно.

Люди говорили так, будто его нет, смотрели сквозь него, и, когда передавали бутылку по кругу, она никогда не попадала к нему. Но глаза-то у него есть, и уши тоже, и Хеджес видел этого Савиана в Ростоде, после резни, где тот раздавал приказы, как большой начальник. И эта безжалостная сука, его племянница, тоже вроде там ошивалась. И он слышал имя Контус. Слышал, как его произносили вполголоса, и повстанцы скребли носами пропитанную кровью землю, будто это великий Эус собственной персоной. Он видел то, что видел, и слышал то, что слышал. Нет, этот старый ублюдок – не просто очередной странник, мечтающий о золоте. Его мечты намного кровавее. Худший из повстанцев, и кто знает, известно ли об этом кому-нибудь ещё. Гляньте-ка на него, сидит себе, будто он – последнее слово в споре. Но последнее слово останется за Хеджесом. Да, у него бывали неудачи, но он чуял возможность. Надо просто улучить момент и обратить свою тайну в золото.

А пока – ждать, улыбаться и думать, как сильно он ненавидит этого еблана-заику Бакхорма.

***

Иногда Рейнальт Бакхорм ненавидел свою лошадь, хотя знал, что это напрасная трата сил, которых у него и так не было. Он ненавидел лошадь, ненавидел седло, и флягу, и ботинки, и шляпу, и повязку на лицо. Но он знал, что его жизнь зависит от них так же, как жизнь скалолаза от верёвки. В Дальней Стране множество эффектных способов умереть – духи сдерут кожу, или ударит молния, или унесёт поток. Но большинство смертей здесь – скучная история. Могла убить норовистая лошадь. Могла убить порванная подпруга. Могла убить змея под босой ногой. Он знал, что будет нелегко. Все так говорили, качая головами и цокая, словно он спятил, когда решил поехать. Но одно дело слушать, и совсем другое – жить. Работа, трудности и вечно плохая погода. Жжёт солнце, мочит дождь и вечно терзает ветер, несущийся по равнинам в никуда.

Иногда Бакхорм смотрел на карающую пустоту впереди и думал – стоял ли кто-нибудь здесь раньше? Мысль кружила ему голову. Далеко ли они заехали? Далеко ли ещё ехать? Что будет, если Свит не вернётся из очередного трёхдневного рейда? Смогут ли они без него найти путь через этот океан травы?

Хотя нужно выглядеть твёрдым, оставаться весёлым, быть сильным. Как Ягнёнок. Он искоса посмотрел на большого северянина, который спешился, чтобы выкатить из колеи фургон лорда Ингелстада. Бакхорм думал, что сам он даже вместе со всеми сыновьями не смог бы тут управиться, но Ягнёнок без слов просто вытащил фургон. Старше Бакхорма по меньшей мере на десять лет, но всё ещё словно высечен из камня – никогда не устаёт, никогда не жалуется. Люди брали с Бакхорма пример, и если он даст слабину, то и другие могут тоже. И что тогда? Повернуть назад? Он оглянулся через плечо, и, хотя все направления выглядели одинаково, в той стороне Бакхорм видел поражение.

Видел он и свою жену – она и ещё несколько женщин брели в сторону от колонны, чтобы справить малую нужду. Бакхорм чувствовал, что она несчастлива, и это висело на нём тяжким бременем и сбивало с толку. Ему что ли всё это нужно? Бакхорма всё устраивало и в Хормринге, но мужчина должен стараться дать своей жене и детям то, чего у них нет, должен обеспечить для них лучшее будущее, и он видел это будущее там, на западе. Что ещё сделать, чтобы она была счастлива? Разве он не исполнял супружеские обязанности каждую ночь, болен он или здоров, устал или не устал?

Иногда Бакхорм чувствовал желание спросить её – а чего ты хочешь? Вопрос вертелся на его неловком языке, но чёртово заикание тогда бы усилилось, и он никогда бы это не выговорил. Ему хотелось слезть и немного прогуляться с ней, поговорить, как когда-то, но кто в таком случае заставил бы коров шевелиться? Темпл? Бакхорм от этой мысли безрадостно усмехнулся, взглянув на плывуна. Вот один из тех парней, которые думают, что мир задолжал им лёгкую поездку. Из тех людей, которые, словно прелестные бабочки, порхают от одного бедствия к другому, оставляя другим разгребать за собой. Этому парню даже плевать на работу, за которую ему платят – знай себе едет на своём муле и дурачится с Шай Соут. Бакхорм покачал головой, глядя на эту странную парочку. Из них двоих, без сомнений, она была лучшим человеком.

***

Лулин Бакхорм заняла своё место в круге, внимательно глядя по сторонам.

Её фургон стоял, как и всегда, если только она сама не заставляла его двигаться силой воли. Трое её старших детей дрались за поводья, их бессмысленные крики разносились над травой.

Иногда она ненавидела своих детей. Это их постоянное нытьё, болячки и бесконечные, всепоглощающие, сокрушительные нужды. Когда стоянка? Когда будем есть? Когда доберёмся до Криза? И их нетерпение было ещё невыносимее из-за её собственного. Отчаянно хотелось чего угодно, что нарушило бы бесконечное утомительное однообразие путешествия. Должно быть, уже давно осень, но как здесь определить время года? Разве что порывы ветра стали чуть холоднее… Такая плоская равнина, такая бесконечно плоская, и всё же Лулин чувствовала, что они постоянно поднимаются, и наклон становился всё круче с каждым днём тяжёлого пути.

Она услышала, как леди Ингелстад опустила юбки и почувствовала толчок с её стороны. Великий уравнитель, эта Дальняя Страна. Здесь они пи́сали вместе с женщиной, которая там, в цивилизации, не удостоила бы Лулин даже взглядом, и чей муж сидел в Закрытом Совете Союза, хоть и был дураком. Сисбет Пег заняла своё место в центре круга и присела над ведром, скрытым от любопытных глаз. Ей было не больше шестнадцати, и она уже вышла замуж. Такая неопытная в любви, и говорила так, будто её муж – это ответ на все вопросы, глупышка. Она ещё поймёт.

Лулин заметила, что этот омерзительный Хеджес пялится в их сторону, направляясь к своему паршивому мулу. Она сурово нахмурилась в ответ и плотно примкнула к плечу леди Ингелстад, уперев руки в бока, стараясь казаться большой, насколько возможно, чтобы он не заметил ничего, кроме порицания. Затем подбежал Рейнальт, встал между Хеджесом и женщинами и начал, запинаясь, что-то говорить.

– Ваш муж хороший человек, – одобрительно сказала леди Ингелстад. – Всегда можно рассчитывать, что он поступит пристойно.

– Это так, – сказала Лулин, постаравшись, чтобы в голосе прозвучала гордость, как и подобает любой жене.

Иногда она ненавидела мужа, за досадное непонимание её тягот, за раздражающие представления о женской и мужской работе. Словно настоящий труд – это вбить гвоздь в забор и на радостях напиться, а день и ночь присматривать за толпой детишек – это забава, за которую следует быть признательной. Она подняла голову и увидела высоко в небе белых птиц, которые летели клином неизвестно куда. Вот бы умчаться с ними! Сколько уже шагов она прошла перед фургоном?

Ей нравилось в Хормринге – хорошие друзья и дом, и на это она потратила многие годы. Но никто никогда не спрашивал, о чём мечтала она, о нет. От неё ждали только одно – что она продаст своё хорошее кресло и очаг, перед которым оно стояло, и последует за мужем. Лулин смотрела, как он ехал рысью в голову колонны, указывая на что-то Маджуду. Большие люди, с большими мечтами.

Неужели ему ни разу не приходило на ум, что ей, может, хочется скакать верхом навстречу свежему ветру, улыбаться бескрайним просторам, вязать коров, обсуждать маршрут и выступать на собраниях, пока он плетётся за скрипучим фургоном, меняет младшему загаженные пелёнки на свежие, и кричит на остальных троих, чтоб прекратили кричать, а его соски каждый час или два изжеваны в мясо, да ещё от него ждут хорошего ужина и исполнения супружеских обязанностей, каждую чёртову ночь, болен он или здоров, устал или не устал?

Глупый вопрос. Такое никогда не приходило ему в голову. А когда приходило ей, что бывало часто, всегда что-то останавливало её язык так же верно, как если бы она заикалась. И тогда ей оставалось лишь пожать плечами и молча надуться.

– Только посмотрите, – прошептала леди Ингелстад. В дюжине шагов от колонны Шай Соут спрыгнула с седла, присела в длинной траве в тени своей лошади, и тут же полетели брызги. Поводья в зубах, штаны спущены до колен, и отлично видна часть бледной задницы.

– Невероятно, – пробормотал кто-то.

Она натянула штаны, приветливо махнула рукой, застегнула ремень, выплюнула поводья в руку и тут же вскочила в седло. Всё дело не заняло времени вообще, и прошло в точности там и так, как она хотела. Лулин Бакхорм хмуро посмотрела на внешний круг женщин, которые менялись, чтобы одна из шлюх могла занять своё место над ведром.

– Есть ли причина, по которой мы не можем делать то же? – пробормотала она.

Леди Ингелстад сурово нахмурилась.

– Непременно есть! – Они смотрели, как Шай Соут ускакала, крича Свиту о том, что надо сомкнуть фургоны. – Хотя, должна признаться, прямо сейчас она от меня ускользает.

Со стороны колонны раздался тоненький крик. Похоже, кричала её старшая дочь, и сердце Лулин едва не выскочило из груди. Она в дикой панике дёрнулась в ту сторону, а затем увидела, что дети просто снова дерутся на сидении фургона, визжат и хохочут.

– Не волнуйтесь, – сказала леди Ингелстад и похлопала её по руке, когда она шагнула назад, на своё место в круге. – Всё хорошо.

– Просто здесь столько опасностей. – Лулин вздохнула и постаралась успокоить бьющееся сердце. – Столько всего может пойти не так. – Иногда она ненавидела свою семью, а иногда её любовь к ним была почти мучительной. Наверное, это загадка без решения.

– Ваша очередь, – сказала леди Ингелстад.

– Точно. – Круг сомкнулся, и Лулин начала поднимать юбки. Проклятье, столько трудностей, чтобы просто попи́сать!

***

Знаменитый Йозив Лестек закряхтел, стиснул и, наконец, выдавил ещё несколько капель в банку.

– Да… да…

Но тут вагон тряхнуло, тарелки и ящики загрохотали, и он отпустил член, чтобы схватиться за перила, а когда принял устойчивое положение, миг удовольствия уже полностью прекратился.

– За что проклятье старости на человеке? – прошептал он, цитируя последнюю сцену из «Кончины Нищего». О, в какой тишине шептал он эти слова в расцвете сил! О, какими аплодисментами взрывалась публика! Оглушительные овации. А сейчас? Когда его труппа посещала провинции Срединных Земель, он полагал, что находится в диких местах, но совершенно не имел представления, какими бывают места по-настоящему дикие. За окном тянулся бесконечный океан травы. В поле зрения попали огромные руины – какой-то забытый осколок Империи, заброшенный давным-давно. Поваленные колонны, поросшие травой стены. Сколько таких развалин в этой части Дальней Страны – их слава увяла, их истории неизвестны, их останки не вызывают даже интереса. Реликты давно минувшей эпохи. Такие же, как он.

С сильнейшей тоской он вспоминал времена, когда мог напи́сать полное ведро. Лил, как из шланга, даже не задумываясь, а затем убегал на сцену, греться в отблесках ароматных ламп на китовом жиру, вызывать вздохи публики, купаться в жарких аплодисментах. Драматург и управляющий, эта уродливая парочка мелких троллей, упрашивали его остаться ещё на один сезон. Умоляли, пресмыкались и предлагали больше денег, а он не удостаивал их ответом, припудривая лицо. Его пригласили в Агрионт, выступить на сцене самого дворца, перед Его Августейшим Величеством и всем Закрытым Советом! Он играл Первого из Магов перед самим Первым из Магов – сколько актёров могут похвастаться тем же? Он надменно ходил по мостовой из униженных критиков, поверженных конкурентов и восторженных поклонников, и почти не замечал их под ногами. Неудачи были не для него.

А потом его стали подводить колени, потом живот, потом мочевой пузырь, потом публика. Драматург ухмылялся, предлагая на главную роль актёра помоложе – конечно с почётной ролью второго плана для Лестека, только пока он не наберётся сил. Он шатался по сцене, запинаясь на репликах, и потел в сиянии вонючих ламп. А затем управляющий ухмылялся, предлагая разойтись. Как много лет продолжалось это замечательное сотрудничество! Какие отзывы! Какая публика! Но пришло время искать новые успехи, гнаться за новыми мечтами.

– О, вероломство, твой лик премерзкий явлен…

Фургон вильнул, и жалкие капли, которые он выдавливал последний час, выплеснулись из банки на его руку. Лестек даже почти не заметил. Он теребил вспотевший подбородок. Надо побриться. Некоторые стандарты нужно поддерживать. Он ведь несёт культуру в пустоши! Лестек достал письмо Камлинга и вновь просмотрел его, проговаривая слова себе под нос. Этот Камлинг изъяснялся чересчур вычурным стилем, но не скупился на подобострастные похвалы и высокие оценки, обещал прекрасное обращение и рассказывал о планах эпохального представления, которое будет поставлено в древнем имперском амфитеатре в Кризе. Представление века, как он выражался. Культурная феерия!

С Йозивом Лестеком ещё не кончено! О, нет! Возвращение может случиться в самых неподходящих для этого местах. И галлюцинаций не было уже довольно долго. Определённо, на поправку! Лестек отложил письмо и снова храбро схватил член, пристально глядя через окно на медленно удалявшиеся руины.

– Моё лучшее представление ещё впереди… – проворчал он, сжимая зубы, и выдавил ещё несколько капель в банку.

***

– Интересно, каково это, – сказала Саллит, жадно глядя на ярко раскрашенный фургон, на боку которого было написано сиреневыми буквами: «Знаменитый Йозив Лестек». Читать она не умела, но это, по словам Лулин Бакхорм, было там написано.

– Что каково? – спросила Голди, трогая поводья.

– Быть актёром. Подниматься на сцену перед публикой и всё такое. – Однажды она видела каких-то актёров. Мать с отцом взяли её с собой. Перед тем, как умерли. Конечно, перед тем. Актёры не из большого города, но всё же. Она хлопала, пока не заболели руки.

Голди убрала выскочивший локон обратно под потрёпанную шляпку.

– Разве ты не играешь роль с каждым клиентом?

– Это не совсем одно и то же, разве нет?

– Публики меньше, а во всём остальном разница не большая. – В конце фургона стонала Наджис, обслуживая одного из старых кузенов Джентили. – Изобразишь, что тебе это нравится, и, возможно, получишь чаевые. – Во всяком случае, был шанс, что так быстрее закончится. Это тоже хорошо.

– Никогда не умела притворяться, – пробормотала Саллит. По крайней мере, не притворялась, что это ей нравится. Разве что представляла себе, что её там вовсе не было.

– Речь не всегда о ёбле. Не всегда. Во всяком случае, не только о ёбле. – Голди многое повидала. Она была чертовски практична. Хотела бы Саллит быть такой практичной. Может и станет. – Просто относись к ним так, словно они что-то из себя представляют. Им больше ничего и не нужно.

– Наверное. – Хотела бы Саллит, чтобы к ней так относились, а не как к вещи. Люди смотрели на неё и видели только шлюху. Она задумывалась, знает ли хоть кто-то в Сообществе, как её зовут. Чувств меньше, чем к корове, и стоит дешевле. Как бы отреагировали её родители, узнав, что их девочка шлюха? Но они потеряли право голоса, когда умерли, и было похоже, что Саллит тоже его потеряла. Она догадывалась, что бывает и хуже.

– Просто выживание. Вот как надо на это смотреть. Ты молода, милочка. У тебя есть время поработать. – Вдоль колонны бежала течная сука, а следом с надеждой бежало вприпрыжку больше дюжины псов всех размеров и мастей. – Таков мир, – сказала Голди, глядя, как они пробегают. – Напрягись, поработай, и можешь стать богатой. Во всяком случае, достаточно богатой, чтобы с комфортом уйти на пенсию. Вот это мечта.

– Да ну? – На взгляд Саллит мечта была так себе. Если не худшей.

– Да, сейчас работы не много, но вот увидишь, когда прибудем в Криз, деньги потекут рекой. Ланклан знает, что почём, не волнуйся на этот счёт.

Все хотели попасть в Криз. Просыпаясь, они говорили о маршруте, спрашивали Свита, сколько миль уже проехали, сколько ещё осталось, считали их, как дни сурового приговора. Но Саллит это место внушало ужас. Иногда Ланклан говорил о том, как много там одиноких мужчин с горящими глазами, и как у них будет пятьдесят клиентов за день, будто об этом можно только мечтать. Для Саллит это звучало как ад. Иногда ей не очень нравился Ланклан, но Голди говорила, что как сутенёр он нормальный.

Визги Наджис достигли апогея, который стало невозможно игнорировать.

– Сколько осталось ехать? – спросила Саллит, пытаясь заглушить их разговором.

Голди нахмурилась, глядя на горизонт.

– Много земли и много рек.

– Это ты говорила несколько недель назад.

– Это было правда тогда, и это правда сейчас. Не волнуйся, милочка. Даб Свит приведёт нас.

Саллит надеялась, что не приведёт. Она надеялась, старый разведчик проведёт их по огромному кругу обратно в Новый Колон, и мать с отцом улыбнутся ей в дверях старого дома. Вот и всё, чего она хотела. Но они умерли от лихорадки, а здесь, в огромной пустоте, мечтам не место. Она глубоко вздохнула и вытерла нос, стараясь не заплакать. В конце концов, это не честно. Слезы не помогают, не так ли?

– Старый добрый Даб Свит. – Голди дёрнула поводья и цокнула волам. – Слышала, он ни разу в жизни не заблудился.

***

– Значит, не заблудились, – сказала Плачущая Скала.

Свит отвёл взгляд от приближающегося всадника и покосился на неё. Она сидела на одной из полуразваленных стен, качая свободной ногой. Позади неё заходило солнце. В кои-то веки тот старый флаг не укрывал её голову, и серебристые волосы с несколькими золотыми прядями распустились во всю длину.

– Когда это, по-твоему, бывало такое, чтоб я заблудился?

– Когда меня нет рядом, чтобы указать путь?

Он печально ухмыльнулся. За эту поездку ему лишь пару раз пришлось ускользнуть в темноте в ясную ночь, чтобы повозиться со своей астролябией и взять правильное направление. Он выиграл её в карты у капитана, который отошёл от дел, и за эти годы она доказала свою чертовскую полезность. Иногда равнины похожи на море. Только небо, горизонт, и проклятый стонущий груз. Нужна уловка-другая чтобы соответствовать легенде.

Бурый медведь? Он убил его копьём, а не голыми руками, и зверь был старый, медлительный и не особо большой. Но это был медведь, и он его убил, ладно. Почему народу этого мало? Даб Свит убил медведя! Но нет, им с каждым пересказом надо выдумать всё более и более невероятную картину. Голыми руками! Спасал женщину! Там было три медведя! И в итоге сам он рядом с этой байкой оказывался разочарованием. Свит прислонился спиной к сломанной колонне, сложил руки и смотрел, как галопом приближается всадник – без седла, на манер духов. В животе нарастало неприятное чувство.

– Кто сделал из меня ёбаную знаменитость? – пробормотал он. – Уж точно не я.

– Хм, – сказала Плачущая Скала.

– Никогда в жизни у меня не было возвышенных мотивов.

– Ха.

Было время, когда он, услышав байку о Дабе Свите, совал пальцы за ремень и задирал нос, обманывая себя, что такой его жизнь и была. Но тяжёлые годы шли по прежнему, и у него в запасе их оставалось всё меньше, а баек копилось всё больше, пока они не стали историями о человеке, которого он никогда не встречал, и который добился того, о чём Свит никогда и не помышлял. Иногда эти байки навевали осколки воспоминаний о сумасшедших и отчаянных сражениях, об утомительных тропах в никуда, или об изнурительных переходах в холоде и голоде, и он тряс головой и удивлялся, что за ёбаная алхимия превратила эти эпизоды обычной жизни в благородные приключения.

– Что получили они? – спросил он. – Кучу баек для своего удовольствия. Что получил я? Ничего, с чем можно уйти на покой, вот уж точно. Только изношенное седло, и мешок чужой лжи.

– Ха, – сказала Плачущая Скала, словно так всё и должно быть.

– Не честно. Просто не честно.

– Почему должно быть честно?

Свит проворчал что-то в знак согласия. Он теперь не старел. Он уже был старым. Ноги болели, когда он просыпался, и грудь болела, когда ложился, и холод пробирался вглубь него. Свит оглядывался на прошедшие дни и видел, насколько их больше, чем тех, что впереди. Он понятия не имел, сколько ещё ночей сможет спать под безжалостным небом, но люди всё ещё смотрели на него с благоговением, словно он сам великий Иувин, и, если они попадут в настоящую передрягу, то он утихомирит бурю или уничтожит духов молнией из задницы. Вот только молний него не было, и иногда после разговора с Маджудом, отыграв роль человека, который всё знает и ни перед чем не отступает – лучше, чем смог бы сыграть сам Йозив Лестек, – Свит с дрожащими руками взбирался на лошадь, в глазах темнело, и он говорил Плачущей Скале:

– Я уже не тот, – и она кивала, словно так всё и должно быть.

– Раньше я был кем-то, так ведь? – пробормотал он.

– Ты всё ещё кто-то, – сказала Плачущая Скала.

– Кто же?

Всадник остановился в нескольких шагах неподалеку, хмуро глядя на Свита, на Плачущую Скалу и на руины вокруг. Подозрительный, как напуганный олень. Затем перекинул ногу и соскользнул вниз.

– Даб Свит, – сказал дух.

– Локвей, – сказал Свит. Это наверняка он. Один из нового мрачного поколения, во всём видит только плохое. – Почему здесь не Санджид?

– Ты можешь говорить со мной.

– Я-то могу, но зачем?

Локвей ощетинился, весь гневный и надутый, какими всегда бывают молодые. Скорее всего Свит в молодости был таким же. Скорее всего, даже хуже, но чёрт возьми, как всё это позёрство утомляло его сейчас. Он махнул духу рукой.

– Ладно, ладно, мы поговорим.

Он вздохнул, и то неприятное чувство не стало слаще. Он долго планировал это, спорил с каждой из сторон, выбирал путь, но последний шаг был самым важным.

– Говори тогда, – сказал Локвей.

– Я веду Сообщество, может, в дне быстрой скачки к югу отсюда. У них есть деньги.

– Тогда мы их заберём, – сказал Локвей.

– Ты сделаешь так, блядь, как тебе скажут, – отрезал Свит. – Передай Санджиду быть у места, где мы договорились. Они чертовски напуганы. Просто покажитесь в боевой раскраске, поскачите вокруг, покричите побольше, пустите стрелу-другую, и они будут готовы заплатить. Не усложняй всё, ты понял?

– Я понял, – сказал Локвей, но Свит сомневался, что тот понимает значение слов «не усложнять».

Он близко подошел к духу – их лица оказались на одном уровне, поскольку он, к счастью, стоял на уклоне – засунул большие пальцы за ремень и выпятил челюсть.

– Никаких убийств, ты слышал? Мило и просто, и все получат оплату. Половина тебе, половина мне. Передай это Санджиду.

– Передам, – сказал Локвей, с вызовом глядя в ответ. У Свита возникло искушение ударить его ножом, и к чёрту всё дело. Но здравый смысл возобладал.

– Что скажешь на это? – спросил Локвей у Плачущей Скалы, волосы которой разметал ветерок.

Она посмотрела на него сверху вниз, продолжая качать ногой. Словно он вообще не говорил. Свит хихикнул.

– Ты смеёшься надо мной, маленький человек? – бросил Локвей.

– Я смеюсь, а ты здесь, – сказал Свит. – Делай, блядь, выводы. А теперь вали и передай Санджиду мои слова.

Он долго хмурился вслед Локвею, глядя, как дух и его лошадь уменьшились до чёрной точки в закате, и думал, как этот эпизод войдёт в легенду о Дабе Свите. То неприятное чувство усилилось. Но что он мог поделать? Нельзя водить Сообщества вечно, не так ли?

– Надо иметь что-то на пенсию, – пробормотал он. – Не слишком жадная мечта, а?

Он покосился на Плачущую Скалу, которая снова завязывала волосы в тот скрученный флаг. Большинство мужчин не увидели бы ничего, наверное. Но он знал её столько лет, и уловил на лице разочарование. Или, может, это было его разочарование, отражённое, как в спокойной луже.

– Блядь, я никогда не был героем, – бросил он. – Чтобы ни говорили.

Она лишь кивнула, словно так всё и должно быть.

***

Народ стоял лагерем среди руин, а высокое жилище Санджида – в сгибе упавшей руки огромной статуи. Никто не знал, чья это была статуя. Какого-то старого Бога, который умер и канул в прошлое, и у Локвея складывалось чувство, что Народ скоро последует за ним.

В лагере стояла тишина, ведь хижин было немного, а молодые мужчины уходили далеко, на охоту. Сушились скудные полоски мяса. Щёлкали и стучали челноки ткачей, деля время на уродливые отрезки. Вот до чего дошли те, кто должен править равнинами. Ткали за мелкую плату и воровали деньги, чтобы купить у своих губителей то, что и так должно принадлежать им.

Зимой пришли чёрные пятна и унесли половину детей, которые стонали и потели. Люди жгли хижины, рисовали священные круги на земле, и сказали все нужные слова, но перемен не добились. Мир менялся, и в старых ритуалах не осталось силы. Дети всё так же умирали, женщины всё так же копали, мужчины оплакивали мёртвых, и Локвей плакал горше всех.

Санджид положил руку ему на плечо и сказал:

– Я боюсь не за себя. Моё время прошло. Я боюсь за тебя и за молодых, которые пойдут после меня, и которые увидит конец всего. – Локвей тоже боялся. Иногда он чувствовал, что вся его жизнь пропитана страхом. Что это за путь для воина?

Он оставил лошадь и прошёл по лагерю. Две сильные дочери Санджида принесли его на плечах из вигвама. Его душа уходила часть за частью. Каждое утро от него оставалось всё меньше. Усохло могучее тело, от которого дрожал мир, и осталась только оболочка.

– Что сказал Свит? – прошептал он.

– Что Сообщество приближается и заплатит. Я не верю ему.

– Он был другом Народу. – Одна из дочерей Санджида вытерла слюну из уголка его слабого рта. – Мы встретим его. – И он уже засыпал.

– Мы встретим его, – сказал Локвей, но боялся того, что может случиться.

Он боялся за своего маленького сына, который лишь три ночи назад впервые засмеялся, и значит стал одним из Народа. В такой миг нужно радоваться, но Локвей чувствовал только страх. Разве в таком мире стоит рождаться? В его юности стада и отары Народа были сильными и многочисленными, а сейчас их украли новоприбывшие. Хорошие пастбища уничтожены проезжающими Сообществами, зверям не на что охотиться, а Народ рассеян и вовлечён в постыдные дела. Раньше будущее всегда было похоже на прошлое. Сейчас он знал, что прошлое было намного лучше, а будущее полно страха и смерти.

Но Народ не сдастся без борьбы. Так что Локвей сидел перед своей женой и сыном, под открытыми звёздами, и мечтал о лучшем будущем, которое, он знал, никогда не наступит.

– Не нравится мне, как выглядит эта туча! – крикнул Лиф, откинув волосы с лица, но ветер тут же швырнул их обратно.

– Если в аду есть тучи, – пробормотал Темпл, – то они выглядят точно так же. – Она выглядела как чёрно-серая гора на горизонте, тёмная башня, бурлившая прямо до самых небес, от которой солнце стало мутным пятном, а небо окрасилось в странные воинственные цвета. Всякий раз, как Темпл оглядывался, она оказывалась всё ближе. Вся бесконечная, бесприютная Дальняя Страна погружалась в тень, и где же ещё пройти этой туче, если не прямо над его головой? Поистине, он необъяснимым образом притягивал опасности.

– Зажигаем огни, и назад к фургонам! – крикнул он, будто несколько досок, укрытых парусиной, смогут всерьёз защитить от надвигающейся ярости небес. К тому же сильно мешал ветер. А ещё морось, которая пошла мгновением позже. И дождь, начавшийся следом, который лил сразу отовсюду и проникал сквозь поношенную куртку Темпла, словно никой одежды вовсе не было. Он, чертыхаясь, согнулся над маленькой кучкой коровьих лепёшек, а те в его руках быстро размокали до оригинального, более благоухающего состояния, пока он тыкал в них гаснущей палкой.

– Не очень-то весело разводить костёр дерьмом, а? – крикнул Лиф.

– У меня были работы и получше! – Хотя сейчас Темпл вдруг понял, что от большинства из них возникало то же неприятное ощущение тщетности.

Он услышал звук копыт и увидел, как Шай спрыгнула с седла, придерживая шляпу. Ей пришлось подойти ближе и перекрикивать поднимающийся ветер, а Темпл обнаружил, что его моментально сбила с толку её рубашка, которая намокла и плотно прилипла к телу. Одна пуговица расстегнулась, демонстрируя под горлом маленький смуглый треугольник кожи, дальше становившейся более бледной. Острые линии ключицы слабо блестели, как бы намекая на…

– Я сказала, где стадо? – прокричала она ему в лицо.

– Э… – Темпл показал большим пальцем за плечо. – Примерно в миле за нами!

– Они боятся бури. – Лиф прищурился – и не поймёшь, то ли от ветра, то ли из-за Темпла.

– Бакхорм переживал, что они могут разбежаться. Он послал нас зажечь огни вокруг лагеря. – Темпл указал на полумесяц из девяти или десяти костров, что им удалось разжечь до начала дождя. – Может, отгонит стадо, если они запаникуют! – Хотя тлеющие плоды их трудов вряд ли могли отогнать даже отару овец. Ветер лупил как бешеный, развевал по равнине дым костров и молотил длинной травой, унося волнами и спиралями танцующие головки семян. – Где Свит?

– Без понятия. Придётся справляться самим. – Она потащила его за мокрую рубашку. – Тут ты больше костров не разведёшь! Надо возвращаться к фургонам!

Они втроём продирались под хлеставшим ливнем, через порывы бившего и жалившего ветра, а Шай ещё тянула за уздечку перепуганную лошадь. На равнину опустился странный мрак, и они почти не различали фургоны, пока не наткнулись на них. Люди отчаянно тянули волов, пытались стреножить паникующих лошадей, привязывали вырывающийся скот или боролись с собственными плащами и накидками, которые ветер превращал в сильных противников.

В середине застыл Ашжид. Он страстно выпучил глаза и воздел мускулистые руки вверх, к изливающимся небесам. У его ног стоял на коленях местный дурачок. Всё вместе выглядело, как скульптура какого-то мученика.

– От неба не убежать! – орал Ашжид, подняв палец. – От Бога не спрятаться! Бог всегда смотрит!

Темпл подумал, что Ашжид из самых опасных священников – из тех, кто на самом деле верит.

– Обрати внимание, Бог только и делает, что смотрит, – крикнул он, – а помощи от него не дождёшься!

– У нас есть заботы поважнее, чем этот болван и его дурачок, – отрезала Шай. – Надо сомкнуть фургоны – кто знает, что случится, если здесь побежит стадо!

Дождь теперь лил пеленой, и Темпл так промок, словно его окунули в ванну. Впервые за несколько недель, подумать только. Он увидел Корлин – зубы сжаты, волосы прилипли к голове. Она воевала с верёвками, пытаясь схватить хлопающий брезент. Рядом с ней Ягнёнок упирался тяжёлым плечом в фургон, словно мог сдвинуть его один. И даже сдвинул, немного. Затем к нему подскочило двое перепачканных сулджуков, и с их помощью фургон покатился. Лулин Бакхорм поднимала в него детей, и Темпл побежал на помощь, убирая волосы с глаз.

– Покайтесь! – визжал Ашжид. – Это не буря, это гнев Божий!

Савиан дёрнул его к себе за изодранную мантию.

– Это буря. Будешь болтать, и я покажу тебе гнев Божий! – И он толкнул старика на землю.

– Надо… – Рот Шай продолжал двигаться, но ветер украл её слова. Она рванула Темпла, и он, шатаясь, побрёл за ней, всего несколько шагов, но с таким же успехом они могли быть милями. Стало черно́, как ночью, вода струилась по лицу, он дрожал от холода и страха, руки беспомощно болтались. Он повернулся, внезапно потерял направление, и его охватила паника.

В какой стороне фургоны? Где Шай?

Рядом дымился один из его костров, искры вылетали в темноту, и Темпл побрёл в ту сторону. Дунуло так, словно по нему хлопнула дверь, а он толкал и давил, цепляясь за ветер, как один пьянчуга цепляется за другого. И тут ветер, как ловкий обманщик, внезапно дунул с другой стороны и повалил его. Темпл трепыхался в траве, а в ушах эхом звучали дикие вопли Ашжида, взывавшего к Богу покарать неверующего.

Звучало сурово. Ведь как можно просто уверовать по своей воле?

Он с трудом поднялся на карачки, не смея вставать, чтобы его не унесло в небо и не бросило вниз где-то далеко, где кости потом будут белеть на земле, на которую не ступала нога человека. Темноту расколола вспышка, капли застыли полосами, фургоны обрамились белым, фигуры замерли в напряжении, как на каком-то сумасшедшем полотне, а затем всё снова погрузилось во мрак, хлеставший дождём.

Мгновением позже рванул и загрохотал гром, от которого колени Темпла обратились в желе, и, казалось, затрясётся сама земля. Но гром обычно заканчивается, а этот барабанил всё громче и громче, земля затряслась на самом деле, и Темпл понял, что это не гром, а копыта. Сотни копыт стучали по земле – коровы взбесились от бури, дюжины тонн мяса неслись на него, а он беспомощно валялся на коленях. Новая вспышка, и он увидел их – на фоне темноты они выглядели дьявольски, как одно движущееся животное с сотнями пронзающих рогов, как неистовая масса, бурлившая по равнине в его сторону.

– О, Боже, – прошептал он, и не сомневался, что уж теперь-то, когда он такой скользкий, смерть вцепилась в него ледяной хваткой. – О, Боже.

– Вставай, ёбаный болван!

Кто-то рванул его, и очередная вспышка осветила лицо Шай. Без шляпы, волосы слиплись, губы скривились – сама непреклонная решимость. Никогда в жизни он так не радовался оскорблению. Темпл заковылял вместе с ней, а ветер толкал и бросал их, как щепки в реке. Дождь превратился в ливень из Писания, подобный мифическому потопу, которым Бог покарал высокомерие старого Сиппота. Гром копыт сливался с громом рассерженного неба в один ужасающий грохот.

Двойная вспышка молнии осветила заднюю часть фургона, где бешено дёргался парусиновый навес, и под ним виднелось лицо Лифа с выпученными глазами, который тянул руку наружу и выкрикивал слова поддержки, потонувшие в ветре.

Внезапно эта рука схватила руку Темпла, и его втащили внутрь. Ещё одна вспышка осветила Лулин Бакхорм и кого-то из её детей. Они сбились в кучку посреди мешков и бочек вместе с двумя шлюхами и одним из кузенов Джентили. Все были мокрые, как пловцы. Следом в фургон вползла Шай, а Лиф тащил её под руки. Снаружи доносился шум настоящей реки, бурлившей вокруг колёс. Общими усилиями удалось закрыть хлопающий брезент.

В кромешной тьме Темпл повалился на спину, и кто-то навис над ним. Он слышал их дыхание. Может это Шай, или Лиф, или кузен Джентили, и его не особо беспокоило, кто именно.

– Божьи зубы, – пробормотал он, – ну и погодка там снаружи.

Никто не ответил. Нечего было сказать, или все слишком устали, или просто его не слышали из-за топота пробегающих коров и града, барабанившего по вощёной парусине над головами.

***

Путь, который выбрало стадо, было несложно отследить – полоса грязной вытоптанной земли огибала лагерь и расширялась за ним, так как коровы разбежались в разные стороны. Тут и там валялись туши мёртвых коров, влажно блестевшие и сияющие в утренних лучах.

– Видимо, добрым людям Криза придётся ещё немного подождать слова Божьего, – сказала Корлин.

– Похоже на то. – Шай первым делом направилась к куче мокрого тряпья. Но, наклонившись перед ним, увидела угол чёрной ткани, расшитый белой окантовкой, и узнала мантию Ашжида. Сняла шляпу. Показалось, что нужно отдать эту дань уважения. – Не много от него осталось.

– Наверное, такое случается, когда несколько сотен коров пробегают по человеку.

– Напомни мне не пробовать этого. – Шай постояла и натянула шляпу обратно. – Пожалуй, надо бы сказать остальным.

Лагерь бурлил – люди чинили поломанное бурей, собирали разбросанное ею. Некоторые животные могли убежать на несколько миль, и Лиф с другими собирали их обратно. Ягнёнок, Савиан, Маджуд и Темпл занимались починкой фургона, который ветром оттащило в канаву. Ну, Ягнёнок и Савиан поднимали, а Маджуд нацеливался на ось с тисками и молотком. Темпл держал гвозди.

– Всё в порядке? – спросил он, когда они подошли.

– Ашжид мёртв, – сказала Шай.

– Мёртв? – проворчал Ягнёнок, опуская фургон и сводя руки.

– Точно, – сказала Корлин. – По нему пробежало стадо.

– Говорил же ему оставаться на месте, – прорычал Савиан. Само сочувствие.

– Кто же теперь будет за нас молиться? – Маджуд, казалось, даже встревожился.

– Тебе нужно, чтобы за тебя молились? – спросила Шай. – Не думала, что ты набожен.

Торговец потёр острый подбородок. – Рай, конечно, на дне полного кошелька, но… Я уже стал привыкать к утренней молитве.

– И я, – встрял Бакхорм, который подошёл с парой средних сыновей.

– Кто бы мог подумать, – пробормотал Темпл. – Он всё-таки обратил несколько человек.

– Кстати, юрист! – вскрикнула Шай. – Разве среди твоих прошлых профессий не было священника?

Темпл вздрогнул и наклонился, чтобы говорить потише.

– Да, но из множества постыдных эпизодов в моём прошлом, этого я стыжусь больше всего.

Шай пожала плечами.

– Всегда есть место позади стада, если это больше тебе подходит.

Темпл немного подумал, затем повернулся к Маджуду. – В течение нескольких лет обучения мне давал личные наставления Кадия, верховный хаддиш Великого Храма Дагоски, всемирно известный оратор и богослов.

– Ну… – Бакхорм средним сдвинул шляпу назад. – Кхм… ты можешь прочесть молитву или нет?

Темпл вздохнул.

– Да. Да, могу. – И он добавил вполголоса для Шай. – Молитву от неверующего священника неверующей пастве из национальностей, которые не верят в разные вещи.

Шай пожала плечами.

– Мы сейчас в Дальней Стране. Полагаю, пора народу посомневаться в чём-то новом. – И обернулась к остальным: – Он прочтёт лучшую чёртову молитву из всех, что вы когда-либо слышали! Его имя Темпл, и оно означает «храм»! Что может быть ещё религиознее?

Маджуд и Бакхорм обменялись скептическими взглядами.

– Если Пророк мог упасть с неба, то наверное и из реки его могли выловить.

– Ну, с неба нынче пророки на нас не валятся…

– Зато воды оттуда налило знатно, – сказал Ягнёнок, уставившись в небеса.

– А каково будет моё вознаграждение?

Маджуд нахмурился.

– Мы не платили Ашжиду.

– Ашжида заботился только о Боге. А мне ещё надо заботиться о себе.

– Не говоря о твоих долгах, – добавила Шай.

– Не говоря о них. – Темпл убедительно глянул на Маджуда. – И, в конце концов, ты ясно продемонстрировал своё отношение к благотворительности, когда отказался помочь утопающему.

– Уверяю тебя, я милосерден как никто, но есть чувства моего партнёра Карнсбика, с которыми я должен считаться, а Карнсбик считает каждую монету.

– Как ты часто нам говоришь.

– И в то время ты уже не тонул, а просто был мокрым.

– Можно быть милосердным и к мокрому.

– А ты не был, – добавила Шай.

Маджуд потряс головой.

– Вы вдвоём продадите очки слепому.

– Которые ему так же полезны, как и молитвы злодеям, – вставил Темпл, набожно взмахнув ресницами.

Торговец потёр свой лысый череп.

– Ладно. Но я ничего не покупаю без демонстрации. Молитву сейчас, и если слова убедят меня, я заплачу честную цену этим утром и каждым следующим утром. Надеюсь, спишу это на непредвиденные издержки.

– Непредвиденные и есть. – Шай наклонилась близко к Темплу. – Тебе же надоело наблюдать за стадом, и ты хотел перерыва, а эта может принести стабильный доход. Юрист, придай этому немного веры.

– Хорошо, – пробормотал Темпл в ответ. – Но если я новый священник, то требую ботинки старого. – Он взобрался на один из фургонов, а импровизированная паства выстроилась перед ним неровным полумесяцем. К удивлению Шай, тут собралась почти половина Сообщества. Ничто так не толкает людей к молитве, как смерть, поняла она, а ещё на посещаемости отразилась вчерашняя ночная демонстрация Божьего гнева. Пришли все сулджуки. Большинство шлюх и их сутенёр тоже, хотя Шай предположила, что его больше интересует свой товар, чем любовь Всемогущего.

Опустившуюся тишину подчеркивали только звуки ножа Хеджеса, который свежевал мёртвую корову на мясо, и звуки лопаты Савиана, который хоронил останки предыдущего духовного наставника Сообщества. Без ботинок. Темпл сложил ладони и кротко поднял лицо к небесам. К глубоким и чистым небесам, без следа вчерашней ярости.

– Боже…

– Почти, но нет! – В этот момент прискакал Даб Свит, державший поводья двумя пальцами. – Доброе утро, мои храбрые компаньоны!

– Где, чёрт возьми, ты был? – крикнул Маджуд.

– Разведывал. Разве не за это ты мне платишь?

– За это, и за помощь в бурю.

– Я не могу держать тебя за руку каждую милю в Дальней Стране. Мы были на севере, – он ткнул большим пальцем за плечо.

– На севере, – эхом откликнулась Плачущая Скала, которая в полной тишине каким-то образом умудрилась въехать в расположение лагеря с другой стороны.

– Ехали по кое-каким следам духов, пытаясь провести вас чисто, без всяких неприятных сюрпризов.

– Следы духов? – спросил Темпл, слегка побледнев.

Свит поднял руку, успокаивая.

– Пока обсираться рано. Это Дальняя Страна, здесь всегда вокруг духи. Вопрос в том, какие и сколько. Мы беспокоились, что те следы могут принадлежать людям Санджида.

– И? – спросила Корлин.

– Прежде чем мы смогли их увидеть, началась та буря. Нам оставалось только найти скалу, спрятаться, и пропустить бурю мимо.

– Ха-ху, – проворчала Плачущая Скала, видимо, соглашаясь.

– Вам следовало быть здесь, – прорычал лорд Ингелстад.

– Даже я не могу быть повсюду, ваша светлость. Но продолжайте выражать недовольство, пожалуйста. Презрение – доля разведчика. Все вокруг знают, как и что лучше делать, до тех пор, пока не потребуется сказать, что конкретно. Мы предполагали, что для борьбы с непогодой в Сообществе достаточно смелых людей и светлых голов – не то чтобы я причислял вашу светлость к любой из этих групп – и что мы видим? – Свит выпятил нижнюю губу и обвёл взглядом мокрый лагерь и его перепачканных обитателей. – Несколько коров потеряно, но и буря прошлой ночью прошла неслабая. Могло быть намного хуже.

– Мне слезть? – спросил Темпл.

– Не за мой счёт. Кстати, что ты там делаешь?

– Он собирался прочесть утреннюю молитву, – сказала Шай.

– Да? А что сталось с другим Божиим приставалой? Как там его зовут?

– По нему ночью пробежало стадо, – сказала Корлин, не тратя эмоций по этому поводу.

– Понятно. – Свит потянулся в седельную сумку и достал полупустую бутылку. – Ну, тогда вперёд, юрист. – И сделал долгий глоток.

Темпл вздохнул и посмотрел на Шай. Она пожала плечами и показала ему губами: «Стадо». Он снова вздохнул и повернул глаза к небу.

– Боже, – начал он во второй раз. – По причинам, ведомым лишь тебе, ты решил послать в мир много плохих людей. Людей, которые предпочитают украсть, а не сделать. Которые предпочитают сломать, а не вырастить. Людей, которые начинают пожар, только чтобы посмотреть на огонь. Я знаю. Я встречал таких. Ездил с ними. – Темпл посмотрел вниз. – Наверное, я был одним из них.

– О, а он хорош, – пробормотал Свит, передавая бутылку Шай. Она попробовала на вкус, стараясь не отхлебнуть слишком много.

– Возможно, эти люди кажутся чудовищами. – Темпл повышал и понижал голос, воздевал и ронял руки, указывал пальцем, и Шай оставалось только признать, что это привлекало внимание. – Но на самом деле не нужно волшебства, чтобы заставить людей делать плохие вещи. Плохая компания. Плохие решения. Неудача. И всего лишь средний уровень трусости. – Шай протянула бутылку Ягнёнку, но он так увлёкся проповедью, что даже не заметил. Корлин взяла вместо него.

– Но сегодня здесь собрались и смиренно просят твоей милости, как видишь, разные люди. – Причём, всё более разные, поскольку толпа постоянно росла. – Не совершенные, конечно. У всех свои недостатки. Одни немилосердны. – И Темпл сурово взглянул на Маджуда. – Другие склонны к пьянству. – Корлин замерла с бутылкой на полпути ко рту. – Третьи немного жадничают. – Его взгляд упал на Шай, и чёрт возьми, пришлось даже приложить усилия, чтобы не чувствовать себя в тот момент слегка пристыженной.

– Но каждый из этих людей пришёл сюда, чтобы чего-то добиться! – по Сообществу прокатился одобрительный гул, многие закивали. – Каждый из них выбрал трудный путь! Правильный путь! – А он и правда хорош. Шай поверить не могла, что тот же человек, который по десять раз на дню ныл из-за пыли, теперь изливал сердце, словно в нём на самом деле звучало слово Божье. – Они храбро встречают опасности дикой природы, чтобы своими руками, по́том и праведными усилиями построить новую жизнь! – Темпл широко развёл руки, словно обнимая собравшихся. – Это добрые люди, Боже! Пред тобой стоят Твои дети, исполненные надежд и упорства! Защити их от бури! Проведи сквозь испытания дня нынешнего и всех грядущих!

– Ур-ра! – вскричал идиот, подпрыгнув и ударив воздух. Его вера беспрепятственно переключилась на нового Пророка, он улюлюкал, веселился и кричал. – Добрые люди! Добрые люди! – пока Корлин не схватила его и не заткнула.

– Хорошо сказано, – сказал Ягнёнок, когда Темпл спрыгивал с фургона. – Клянусь мёртвыми, отличные слова.

– В основном чужие, если быть честным.

– Ну, говоришь ты так, будто веришь в них, – сказала Шай.

– Поезди несколько дней за стадом, и поверишь во что угодно, – пробормотал он. Паства расходилась по своим делам, и некоторые, проходя мимо, благодарили Темпла. Остался Маджуд, оценивающе поджавший губы.

– Убедился? – спросила Шай.

Торговец потянулся к кошельку – что само по себе выглядело почти как чудо – и вытащил что-то похожее на монету в две марки.

– Тебе следует заниматься молитвами, – сказал он Темплу. – На них здесь куда больший спрос, чем на законы. – Он подбросил монету, и та закрутилась в воздухе, мерцая в лучах утреннего солнца.

Темпл ухмыльнулся, протянув руку, чтобы поймать её.

Шай первая выхватила монету из воздуха.

– Сто двенадцать, – сказала она.

– Ты должен мне…

– Сто две марки, – сказал Темпл, поворачиваясь.

Он уже проснулся. В последнее время он начал просыпаться ещё до рассвета, готовясь к моменту, когда его глаза откроются.

– Точно. Подымайся. Тебя ждут.

– Я всегда так действовал на женщин. Это проклятие.

– Несомненно, для них.

Темпл вздохнул, сворачивая одеяло. Ему было немного больно, но это пройдёт. От работы он стал сильнее. Стал твёрдым в тех местах, которые долгое время были мягкими. Пришлось подтянуть ремень на пару делений. Ну, не то чтобы делений, но он дважды перемещал изогнутый гвоздь, служивший пряжкой в старой подпруге, которая служила ему ремнём.

– Только не говори, – сказал он, – что я еду за стадом.

– Нет. Когда прочитаешь Сообществу молитву, Ягнёнок даст тебе взаймы свою лошадь. Сегодня ты со мной и Свитом поедешь охотиться.

– Тебе обязательно каждое утро насмехаться надо мной? – спросил он, натягивая сапоги. – Отчего ты стала такой?

Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него.

– Свит нашел полоску леса, вон там, и полагает, что там можно найти дичь. Если предпочитаешь ехать за стадом, езжай за стадом. Подумала, ты порадуешься перерыву, но как знаешь. – Она повернулась и зашагала прочь.

– Постой, ты серьёзно? – Он пытался спешить за ней и одновременно натягивать второй сапог.

– Стала бы я играть с твоими чувствами?

– Я еду на охоту? – Суфин сто раз предлагал ему поохотиться, но каждый раз Темпл отвечал, что представить не может ничего скучнее. После нескольких недель в пыли он бы с радостью помчался через равнины, даже если бы оказался дичью.

– Успокойся, – сказала Шай. – Давать тебе лук дураков нет. Мы со Свитом будем стрелять, а Плачущая Скала поднимать дичь. Ты и Лиф поедете следом, чтобы свежевать, разделывать и отвозить. Ещё неплохо бы набрать дров на костёр-другой, не воняющий говном.

– Свежевание, разделка и неговённые костры! Да, моя королева! – Темпл помнил те несколько месяцев, когда разделывал коров в душном мясном районе Дагоски, помнил вонь и мух, непосильный труд и ужасный шум. Тогда он думал, что это ад. А сейчас пал на колени, схватил Шай руку и целовал в благодарность за такую возможность.

Она выдернула руку.

– Хватит паясничать. – Было ещё темно, её лица не видно, и всё же, судя по голосу, ему показалось, что она улыбается. Шай вытащила из-под ремня нож в ножнах. – Тебе понадобится.

– Мой собственный нож! – И какой большой! – Он стоял на коленях и вздымал кулаки к небу. – Я еду на охоту!

Один из почтенных кузенов Джентили, который шаркал мимо, чтобы опорожнить мочевой пузырь, покачал головой и проворчал:

– А кого это ебёт?

Когда небо прочертили первые признаки рассвета, и завертелись колёса Сообщества, они впятером поехали через поросшую кустарником траву. Лиф правил пустым фургоном, на котором собирались везти туши, а Темпл пытался убедить лошадь Ягнёнка, что они на одной стороне. Они въехали на край того, что здесь сошло бы за долину, но в любом другом месте считалось бы просто канавой. На дне кучно росли болезненные деревья, все корявые и обожжённые солнцем. Свит сидел в седле, высматривая что-то в этих малообещающих лесах. Только Богу известно, что.

– С виду, вроде, нормально? – проворчал он Плачущей Скале.

– Вроде. – Она стукнула пятками свою старую лошадь, и они поехали вниз по длинному склону.

Тощие олени, выскакивавшие из зарослей прямо на болты Свита и стрелы Шай, выглядели не так, как большие мягкие туши, которые качались на крючьях в вонючих складах Дагоски, но навыки вернулись довольно быстро. Вскоре Темпл быстро делал ножом несколько разрезов, затем срезал всю шкуру, а Лиф держал передние копыта. Он даже почувствовал гордость за то, как ему удавалось извлекать кишки из туш одной массой, парящей на утренней прохладе. Темпл показал Лифу этот приём, и вскоре они – с руками в крови по локоть – смеялись и бросались кишками друг в друга, как пара мальчишек.

Довольно скоро в задней части фургона блестело пять растянутых туш, маленьких и жёстких, и ещё одну уже обезглавили и освежевали. Рядом валялась куча обсиженных мухами потрохов и красно-коричневый клубок шкур – будто люди, которым не терпелось поплавать, побросали здесь одежду.

Темпл вытер нож Шай об одну из них и кивнул наверх.

– Посмотрю-ка я, что там эти двое задерживаются.

– А я разделаю последнюю. – Лиф ухмыльнулся, когда Темпл взбирался на лошадь Ягнёнка. – Спасибо за науку.

– Преподавание – благороднейшее призвание, как говорил мне хаддиш Кадия.

– Кто это?

Темпл задумался.

– Хороший мёртвый человек, который отдал свою жизнь за мою.

– Довольно дерьмовая сделка, – сказал Лиф.

Темпл фыркнул.

– Даже я так думаю. Скоро вернусь, ты и не заметишь. – Он поднялся вдоль полосы леса из долины, наслаждаясь скоростью лошади Ягнёнка, и поздравил себя с тем, что в конце концов подружился с этим парнем. В сотне шагов впереди он увидел Свита и Шай. Со своих лошадей они смотрели на деревья.

– Бездельники! Не можете убивать побыстрее? – крикнул он им.

– А тех вы уже разделали? – спросила Шай.

– Освежеваны, выпотрошены и просятся в котёл.

– Будь я проклят, – проворчал Свит, уперев в бедро арбалет с ручкой из слоновьей кости. – Думаю, неплохо бы кому-то, кто знает в этом толк, проверить рукоделие юриста. А то вдруг он там освежевал по ошибке Лифа.

Шай развернула лошадь, и они поскакали обратно к фургону.

– Неплохо, – сказала она, одобрительно кивая. Вполне возможно, такое было впервые, и он обнаружил, что ему это нравится. – Пожалуй, мы ещё сделаем из тебя жителя равнин.

– Возможно. Или я сделаю из вас хнычущих горожан.

– Для этого понадобится материал покрепче того, из которого ты сделан.

– Да уж, я сделан из довольно хилого материала.

– Не знаю. – Она смотрела на него сбоку, оценивающе подняв бровь. – Я начинаю думать, что под этой бумагой ещё может скрываться какой-то металл.

Он стукнул в грудь кулаком.

– Может, жесть.

– Ну, меч из неё не выкуешь, но пристойное ведро – вполне.

– Или ванну.

Она закрыла глаза.

– Клянусь мёртвыми, ванна...

– Или крышу.

– Клянусь мёртвыми, крыша, – они поднялись и посмотрели вниз на деревья. – Ты помнишь, какая крыша…

В поле зрения попал фургон внизу, куча шкур, и рядом с ними лежавший на земле Лиф. Темпл только по сапогам понял, что это он, а остальное закрывали две склонившиеся над ним фигуры. Сначала он подумал, что Лиф упал, а двое других помогают ему встать.

А потом один из них повернулся. Одетый в дюжину криво сшитых кусков шкур, а в руке – красный нож. Он дьявольски завыл – пронзительно, высунув кончик языка из разинутого рта, от души, как волк на луну – и бросился к ним по склону.

Оцепеневший Темпл вытаращился на карабкавшегося к ним духа, а потом увидел выпученные глаза на лице, размалёванном красной краской. Прямо над ухом прожужжала тетива Шай, мелькнула стрела и, пролетев несколько шагов, вонзилась в обнаженную грудь духа и остановила его, как удар в лицо.

Взгляд Темпла метнулся к другому духу в накидке из травы и костей, который уже поднялся и теперь, скидывая со спины лук, тянулся к стреле в кожаном колчане, висевшем на его голой ноге. Шай помчалась вниз по холму, крича почти так же дико, как дух, и вытаскивая на скаку свой короткий меч.

Дух достал стрелу, но тут же развернулся и присел. Темпл оглянулся и увидел, как Свит опускает арбалет.

– Их будет больше! – крикнул он, цепляя сапогом стремя арбалета, и одной рукой натянул тетиву. Дёрнув уздечку другой рукой, он повернул лошадь и стал осматривать лес.

Дух попытался поднять стрелу, выронил её и потянулся за другой, не в силах выпрямить руку, поскольку из неё торчал болт. Прокричал что-то подъехавшей к нему Шай, и она ударила его мечом поперёк лица, свалив наземь.

Темпл пришпорил лошадь, спустился по склону вслед за Шай и возле Лифа соскочил с седла. Одна нога парня дёрнулась, будто он пытался встать. Шай склонилась над ним, а он тронул её руку и открыл рот, но из него лишь полилась кровь. Кровь лилась изо рта, и из носа, и из рваных ошмётков, где раньше были его уши, и из порезов на руках, и из раны от стрелы на груди. Темпл смотрел вниз, заламывая руки в тупой беспомощности.

– Давай его на твою лошадь! – прорычала Шай. Темпл очнулся и схватил Лифа под руки. Откуда-то появилась Плачущая Скала и теперь била дубинкой духа, которого подстрелила Шай. Темпл услышал хруст, когда начал затаскивать Лифа на лошадь, споткнулся, упал, с трудом поднялся и начал снова.

– Оставь его! – крикнул Свит. – Ему конец, это и дураку ясно!

Темпл проигнорировал его и сжал зубы, пытаясь поднять Лифа на лошадь за ремень и окровавленную рубашку. Для тощего паренька тот был весьма тяжёл.

– Не оставлю его, – прошипел Темпл. – Не оставлю… не оставлю…

В мире остались только он, Лиф и лошадь. Только ноющие мышцы, тяжесть парня и бессмысленные булькающие стоны. Темпл услышал удаляющийся звук копыт лошади Свита. Слышал крики на незнакомом языке, непохожие на человеческие голоса. Лиф свисал и съезжал, лошадь двигалась, а затем рядом оказалась Шай. Рыча от натуги, страха и злости, вдвоем они подняли Лифа на луку седла. На фоне неба чернело древко сломанной стрелы.

Руки Темпла покрылись кровью. Какое-то время он стоял и глядел на них.

– Езжай! – проорала Шай. – Езжай, долбоёб!

Он взобрался в седло, хватая поводья липкими пальцами, стукнул пятками и едва не упал со своей лошади – с лошади Ягнёнка, – когда она дёрнулась вперёд. А потом он скакал, скакал, и ветер хлестал по лицу, выбивая из его рта невнятные крики, выбивая слёзы из глаз. Ровный горизонт дёргался и дрожал, Лифа подбрасывало в седле. Свит и Плачущая Скала стали двумя изогнутыми пятнышками на фоне неба. Шай скакала впереди, низко склонившись в седле, хвост её лошади развевался. Она бросила взгляд назад, и Темпл увидел страх на её лице. Сам оглядываться не хотел, но пришлось.

Они гнались по пятам, словно посланцы ада. Раскрашенные лица, раскрашенные лошади, по-детски размалёванные и увешанные шкурами, перьями, костями, зубами. У одного на шее подскакивала высушенная и сморщенная человеческая рука, другой был в головном уборе из бычьих рогов, у третьего на груди блестела и сверкала на солнце медная тарелка. Развевались рыжие и светлые волосы, взмывало оружие – крючковатое, остроконечное, зазубренное. Духи яростно кричали, явно намереваясь убить его самым ужасным способом, и холод пробрал Темпла до самой задницы.

– Боже, Боже, блядь, о Боже…

Безмозглое богохульство колотилось в такт копытам его лошади – лошади Ягнёнка – и тут же мимо пролетела стрела и упала в траву. Шай закричала на него через плечо, но слова унесло ветром. Он вцепился в поводья, в рубашку на спине Лифа, дыхание ухало, плечи зудели, и Темпл точно знал, что он уже покойник, и даже хуже, чем покойник. И думать он мог только о том, что всё-таки надо было ехать за стадом. Надо было остаться на холме над Аверстоком. Надо было шагнуть вперёд, когда гурки пришли за Кадией, а не стоять в безмолвном, беспомощном ряду, умирая от стыда вместе со всеми остальными.

Тут он заметил движение впереди и понял, что это Сообщество – силуэты фургонов и коров на ровном горизонте, всадники, выехавшие им навстречу. Он глянул через плечо и увидел, как духи отступают, отдаляются, слышал их вопли. Один из них послал стрелу, которая дугой пролетела рядом с ним и упала довольно близко. Темпл всхлипнул от облегчения. Самообладания хватило лишь на то, чтобы остановиться, когда он подъехал. Его лошадь – лошадь Ягнёнка – дрожала почти так же сильно, как он сам.

Среди фургонов царил хаос. Паника распространялась, словно там было шесть сотен духов, а не шесть. Лулин Бакхорм звала пропавшего ребёнка. Джентили путался с покрытым ржавчиной нагрудником, который казался даже старше его. Пара коров отвязалась и бегала в толпе. Маджуд стоял на сидении фургона и пронзительно призывал успокоиться, но никто его не слушал.

– Что случилось?! – прорычал Ягнёнок, спокойный, как всегда, и Темпл в ответ смог лишь потрясти головой. Слов не было. Пришлось приложить усилие, чтобы больная ладонь разжалась и отпустила рубаху Лифа. Ягнёнок снял того с лошади и уложил на землю.

– Где Корлин? – выкрикивала Шай, и Темпл соскользнул с седла. Ноги онемели, как две сухие палки. Ягнёнок резал рубаху Лифа, ткань рвалась под лезвием. Темпл наклонился, вытер кровь у древка стрелы, вытер снова, но сколько бы не вытирал, натекало ещё больше, и всё тело Лифа уже ей покрылось.

– Дай мне нож, – он щёлкнул пальцами. Ягнёнок вложил нож ему в руку, а Темпл уставился на стрелу. Что делать, что делать, вытащить, вырезать, или протолкнуть. Он пытался вспомнить, что Кадия говорил ему о ранах от стрел, о том, что в таких случаях лучше всего… лучше всего… но не получалось сосредоточиться ни на чём. А глаза Лифа остекленели, рот перекосило, и волосы покрылись кровью.

Шай протиснулась к нему и сказала:

– Лиф? Лиф? – Ягнёнок мягко положил его, Темпл воткнул нож в землю и покачнулся на пятках. На него разом свалилось всё то, что он знал о мальчишке. Что тот был влюблён в Шай, и что Темпл начал уже обходить его. Что парень потерял родителей и пытался найти брата, украденного бандитами. Что он хорошо обращался со скотиной и усердно работал… Но теперь всё это одним махом разрублено и никогда не разрешится. Все мечты, надежды и страхи Лифа закончились здесь, на утоптанной траве, и вырваны из мира навсегда.

Чертовски жаль.

***

Савиан рычал и кашлял, и тыкал во все стороны арбалетом, пытаясь собрать фургоны в некое подобие форта. Показывал, как ставить штабелями бочки, сундуки и мотки верёвки, чтобы прятаться за ними. Коров загоняли внутрь, а женщин и детей отвели в безопасное место, хотя Шай понятия не имела, где здесь найти такое. Все вокруг путались, будто мысль о духах никогда раньше не обсуждалась – бегали, делая то, что им сказано, или в точности то, что сказано не делать. Тащили упрямых животных, искали сложенное оружие, спасали пожитки, детей, или просто таращились, обхватив себя руками, словно их уже зарубили и отрезали уши.

Большой фургон Йозива Лестека попал в канаву, и пара мужиков пыталась его вытащить.

– Оставьте его! – крикнул Савиан. – Спектаклями нам не спастись! – И они оставили пустым равнинам эту красочную рекламу лучшего в мире театрального представления.

Шай протолкнулась через это безумие и поднялась на фургон Маджуда. Вдалеке к югу, по волнам колышущейся травы ездили кругами три духа. Один тряс рогатой пикой, и Шай показалось, что она слышит, как они поют высокими и радостными голосами. Свит смотрел в их сторону, на его колене лежал заряженный арбалет. Он тёр бородатый подбородок, и казалось, что вокруг разведчика образовался маленький островок спокойствия, где она с радостью присела на корточки.

– Как парень?

– Умер, – сказала Шай, и ей стало тошно оттого, что больше нечего сказать.

– Ах, чёрт. – Свит горько скривился, закрыл глаза и надавил на них пальцами. – Чёрт. – Затем, качая головой, он посмотрел в сторону духов на лошадях на горизонте. – Давайте постараемся, чтобы и остальные не отправились следом.

Вокруг гремел трескучий голос Савиана. Люди карабкались на фургоны с луками в непривычных руках – с новыми, ни разу не использованными, или древними, давно не стрелявшими.

– О чем они поют? – спросила Шай, доставая стрелу из колчана, и медленно стала крутить её в пальцах, заново ощущая шершавость, словно прежде никогда не трогала дерева.

Свит фыркнул.

– О нашей насильственной смерти. Они полагают, до неё рукой подать.

– Это так? – она не могла не спросить.

– Это зависит… – Борода Свита зашевелилась, а затем он медленно и спокойно сплюнул. – От того, эти трое из основного войска Санджида, или он разделил его на мелкие части.

– И?

– Думаю, мы посчитаем их, когда они покажутся, и если их будет несколько дюжин, значит у нас есть шанс, а если их несколько сотен, то у нас, блядь, возникнут серьёзные сомнения.

На фургон взобрался Бакхорм в кольчуге, которая не подходила ему по размеру, да ещё хлопала по бёдрам.

– Почему мы просто ждём? – прошипел он, и, видимо, духи временно излечили его заикание. – Почему не двигаемся?

Свит медленно поднял на него серые глаза.

– А куда двигаться? Крепостей поблизости нету. – Он посмотрел назад на равнины, пустые во всех направлениях, и на трёх духов, кружащих на краю той мелкой долины. Над пустым травяным простором разносились слабые отголоски песни. – Один клочок земли ничего ничуть не лучше для смерти, чем любой другой.

– Лучше потратить время на подготовку к встрече, чем на попытки убежать от неё. – Ягнёнок выпрямился в полный рост на соседнем фургоне. За последние несколько недель он собрал внушительную коллекцию ножей и сейчас проверял их один за другим. Такой спокойный, как будто собирался вспахать поле позади фермы, а не драться за жизнь в дикой и беззаконной стране. Не просто спокойный, подумала Шай. Словно это поле он давно уже мечтал вспахать, и вот теперь получил такую возможность.

– Кто ты? – спросила она.

На миг он отвлёкся от своих ножей и посмотрел на неё.

– Ты меня знаешь.

– Я знаю большого ласкового северянина, который боится ударить мула хлыстом. Я знаю попрошайку, который ночью пришёл к нам на ферму, чтобы работать за сухари. Я знаю человека, который держал моего брата и пел ему, когда у того был жар. Ты не тот человек.

– Это я. – Он перешагнул проём между фургонами, крепко обнял её, и она услышала его шёпот на ухо: – Но это не весь я. Не стой у меня на пути, Шай. – Затем он спрыгнул с фургона. – Охраняй её хорошенько, – крикнул он Свиту.

– Ты шутишь? – Старый разведчик разглядывал свой арбалет. – Я рассчитываю, что это она спасёт меня!

Сразу вслед за этим пронзительно крикнула Плачущая Скала, указывая на юг, и с гребня долины, как из какого-то кошмара, хлынули духи. Реликты диких веков, минувших давным-давно, оскалившиеся сотней украденных зазубренных клинков, каменными топорами и острыми сверкающими стрелами. И вместе с ними хлынули все истории о резне, над которыми раньше смеялись, и у Шай перехватило дух.

– Нам всем отрежут уши! – завопил кто-то.

– А на что они тебе, если сейчас ты ими не пользуешься? – Свит, мрачно улыбнувшись, поднял арбалет. – Похоже, несколько дюжин.

Шай, стоя на коленях, пыталась сосчитать их, но у одних лошадей на боках были нарисованы другие лошади, некоторые ехали без всадников, на каких-то сидело по двое, или были чучела вместо людей. Над другими хлопала натянутая на палках парусина, делая из них разбухших, как утопленники, великанов. Всё плыло и размывалось перед её слезящимися глазами – бессмысленное, смертоносное и непостижимое, как чума.

Шай показалось, что она слышит, как молится Темпл. Знать бы ещё, как это делается.

– Спокойно! – кричал Савиан. – Спокойно! – Шай не понимала, что он имел в виду. Один дух в капюшоне, покрытом осколками разбитого стекла, которые сверкали словно драгоценности, разинул рот и пронзительно закричал, брызгая слюной. – Стойте и живите! Бегите и умрите! – Шай всегда предпочитала бежать, а стоять ей не хватало отваги. И если уж когда и нужно убегать, то сейчас всё её тело говорило, что это время настало. – Под этой ёбаной раскраской они всего лишь люди! – Какой-то дух стоял – или стояла, или стояло – в стременах и тряс оперённой пикой. Голый, если не считать раскраски, и на его шее подпрыгивало и качалось ожерелье из человеческих ушей.

– Сплотитесь или умрите поодиночке! – рычал Савиан. Одна из шлюх, чьё имя Шай забыла, стояла с луком в руке. Её светлые волосы разметал ветер, она кивнула Шай, и Шай кивнула ей в ответ. Голди, точно. Сплотиться. Поэтому они и называются Сообществом, не так ли?

Первую тетиву спустили в панике и не целясь, стрела сильно не долетела. Потом полетели другие, и Шай сама выстрелила в толпу, не особо выбирая цель. Стрелы мелькали и погружались в волны травы, и в несущуюся плоть. Тут и там из седла выпадала фигура, или лошадь меняла курс. Дух в капюшоне свалился назад – болт Савиана прошёл сквозь его раскрашенную грудь – но остальные кишели у хилого кольца фургонов и в итоге охватили его полностью. Они кружились, поднимались на дыбы и вздымали клубы пыли, пока, наконец, и сами, и их раскрашенные лошади, не стали действительно похожи на призраков. Их крики, вопли и животные завывания звучали бессмысленно и обманчиво, как голоса, что слышат безумцы.

Стрелы падали, свистели и стучали вокруг Шай. Одна попала в ящик, другая вонзилась в мешок прямо позади неё, третья задрожала в сидении фургона. Она натянула тетиву и снова выстрелила, и снова, и снова. Стреляла в никуда, куда угодно, крича от страха и злости стиснув зубы. В ушах звенели чьи-то радостные улюлюканья и её проклятья. Завязший фургон Лестека казался теперь красным бугром, и вокруг него толпились фигуры, размахивали топорами и кололи его копьями, как охотники, завалившие какого-то огромного зверя.

Мимо проковыляла пони, утыканная стрелами, врезалась в соседку, и, пока Шай на неё смотрела, на фургон с грохотом запрыгнул косматый человек. Она увидела лишь выпученный глаз на лице, раскрашенном в виде красного глаза, и вцепилась в него. Палец попал в рот, врезался в щёку, и вместе с духом они упали с фургона и покатились в пыли. Сильные руки обхватили её голову, подняли и повернули, а она рычала и пыталась достать нож. Внезапно её голова взорвалась светом, и весь мир стал тихим и странным – сплошные топающие ноги и удушливая пыль. Шай почувствовала жжение, острую боль под ухом, и закричала, задёргалась, попробовала укусить, но никак не могла освободиться.

А потом тяжесть исчезла, и она увидела, как с духом борется Темпл – оба держались за красный нож. Она медленно, как прорастающее зерно, поднялась, вытащила меч, шагнула через качающийся мир, ударила духа и тут же поняла, что это был Темпл, так они сплелись. Шай схватила духа за горло, притянула к себе и вонзила меч ему в спину, тянула и толкала, царапая кость, пока клинок целиком не погрузился в тело, а её рука не стала скользкой и горячей.

Стрелы, тихие, как бабочки, порхали с неба, падали среди коров, и те недовольно мычали и несчастно толкались, а на некоторых виднелись кровь и перья. Один из старых кузенов Джентили упал на колени с двумя стрелами в боку, одна из которых висела сломанная.

– Там! Там! – И она увидела, как что-то шевелится под фургоном, когтистая рука. Шай топнула по ней сапогом и чуть не упала. Один из старателей рядом с ней рубил лопатой. Какие-то шлюхи тыкали во что-то копьями, вереща при этом так, словно охотились крысу.

Краем глаза Шай заметила прореху между фургонами, а за ней – горланящую толпу пеших духов. Она слышала, как Темпл выдохнул что-то на своём языке, а рядом с ней застонала женщина – или это был голос самой Шай? Сердце выскакивало из груди, и она отступила назад, будто ещё один шаг грязи мог защитить. Все мысли о том, что нужно выстоять, остались в исчезнувшем прошлом, когда перед ней появился первый дух, сжимавший в раскрашенных руках огромный древний меч, бурый от ржавчины. Его лицо вместо маски закрывал человеческий череп.

И тут посреди них оказался Ягнёнок. Он рычал и хохотал, а его перекошенное лицо стало глумливой пародией на того человека, которого она знала, и внушало ужас ещё сильнее, чем любая маска духов. Взмах меча – и лицо-череп взорвалось брызгами черноты, а тело обвисло, как пустой мешок. Савиан на фургоне колол копьём визжащую толпу, Плачущая Скала била дубинкой, а остальные резали и выкрикивали проклятия на всех языках Земного Круга, оттесняя духов назад, выталкивая наружу. Ягнёнок снова махнул мечом, сложив косматую фигуру пополам, и отопнул труп, на котором стала видна огромная рана в спине с белыми обломками кости в красном. Он кромсал и крошил направо и налево, а потом поднял извивающегося духа и ударил его головой об обод бочки. Шай знала, что должна помочь, но вместо этого села на колесо фургона и стала блевать, а Темпл смотрел на неё, лежа на боку, и держался за зад, куда она ему попала мечом.

Шай увидела Корлин с ниткой в зубах, которая зашивала порез на ноге Маджуда – как всегда спокойная, рукава по локоть в красных пятнах от вылеченных ею ран. Савиан уже выкрикивал резким охрипшим голосом, что надо сомкнуть фургоны, заткнуть прореху, выпихнуть тела и показать духам, что они готовы на большее. Шай сомневалась, что готова на большее. Она сидела, обхватив колени руками, чтобы унять дрожь. Струйка крови щекотала щёку, волосы слиплись, и она смотрела на труп убитого ею духа.

Всего лишь люди, как Савиан и сказал. Сейчас, приглядевшись, она увидела, что этот был просто мальчишкой, не старше Лифа. Не старше, чем был Лиф. Пятерых из Сообщества убили. Кузена Джентили подстрелили. Двоих детей Бакхорма нашли под фургоном с отрезанными ушами. Одну из шлюх утащили, и никто не знал, как или когда.

Мало кому не досталось порезов или царапин, и все до конца своих дней будут вскакивать, услышав волчий вой. Шай никак не могла унять дрожь в руках, и ухо горело в том месте, где его начал отрезать дух. Она не знала – там всего лишь зарубка, или ухо висит на лоскутке, и боялась выяснять.

Но нужно было встать. Шай подумала о Пите и Ро, которые где-то далеко в диких землях, испуганные, как и она сама, и это придало ей сил. Она сжала зубы, зашевелила ногами, и зарычала, влезая на фургон Маджуда.

Она почти ожидала, что духи исчезли, уплыли прочь, как дым на ветру, но они всё ещё были там, такие же земные. И в этот раз, пусть даже в это верилось с трудом, хаотично кружились или ярились на траве, пели и завывали друг другу, размахивая мерцающей сталью.

– Значит, уши ещё на месте? – спросил Свит, и нахмурился, ткнув пальцем возле пореза, отчего её передёрнуло. – Практически.

– Они нападут снова, – пробормотала она, заставляя себя посмотреть на кошмарные фигуры.

– Может да, а может и нет. Они просто проверяют нас. Раздумывают, хотят ли они предпринять серьёзную попытку.

Савиан взобрался рядом с ним. Лицо ещё суровей, и глаза прищурены даже сильнее, чем обычно.

– На их месте я бы не остановился, пока мы все не помрём.

Свит продолжал смотреть на равнину. Казалось, он создан для этой цели.

– К счастью для нас, они не ты. Это может показаться диким, но средний дух мыслит практично. Они быстро злятся, но не держат злобы. Мы доказали, что можем убивать, и, вероятнее всего, они постараются поговорить. Получить, что возможно, деньгами и мясом, и двигаться дальше за более лёгкой добычей.

– Мы можем выкупить путь отсюда? – спросила Шай.

– Мало что из созданного Богом нельзя купить, если есть монеты, – сказал Свит, и добавил себе под нос: – Надеюсь.

– А если мы заплатим, – прорычал Савиан, – что помешает им и дальше нас преследовать и перебить, когда захотят?

Свит пожал плечами.

– Если ты хотел предсказуемости, тебе следовало остаться в Старикланде. Это Дальняя Страна.

В этот момент изрубленная топорами дверь фургона Лестека с грохотом раскрылась, и выбрался знаменитый актёр в ночной рубашке, с дикими слезящимися глазами и взъерошенными седыми волосами.

– Проклятые критики! – пророкотал он, потрясая пустой банкой в сторону духов.

***

– Всё будет хорошо, – сказал Темпл сыну Бакхорма. Второму сыну, подумал он. Не одному их мёртвых. Конечно нет, потому что для мёртвых хорошо уже ничего не будет, они уже всё потеряли. Вряд ли эта мысль утешила бы их брата, так что Темпл снова сказал: «Всё будет хорошо», и попытался сделать это искренне, хотя его голос дрожал от болезненных ударов сердца, не говоря о раненой ягодице. Звучит смешно, раненая ягодица. Ничего смешного.

– Все будет хорошо, – сказал он, словно выразительность сделает эти слова явью. Он помнил, как такие же слова говорил ему Кадия, когда началась осада, и по всей Дагоске горели пожары, и было мучительно ясно, что ничего не будет хорошо. Это помогало – знать, что у кого-то есть силы сказать ложь. Так что Темпл сжал плечо второго сына Бакхорма и сказал:

– Всё… будет… хорошо, – на этот раз получилось уверенней. Парень кивнул, и Темпл сам почувствовал себя сильнее оттого, что смог придать кому-то сил. А потом подумал, насколько хватит этой силы, когда снова придут духи.

Бакхорм бросил лопату в пыль перед могилами. Он всё ещё не снял свою старую кольчугу, по-прежнему перекошенную на груди из-за неправильно застегнутых пряжек. Вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони, размазывая пыль.

– Я думаю, многие из нас хотели бы, чтоб ты… сказал что-нибудь.

Темпл моргнул, глядя на него.

– Да? – Но, в конце концов, и из бесполезных уст могут исходить полезные слова.

Большинство участников Сообщества чинили укрепления, если можно было их так назвать, или смотрели на горизонт, обгрызая ногти до крови, или так паниковали, ожидая неминуемой гибели, что чужая смерть их уже не волновала. Вокруг пяти холмиков земли собрались Бакхорм, его потрясённая жена с заплаканными глазами, и восемь оставшихся детей в разном настроении, от горя и ужаса до добродушного непонимания. Ещё две шлюхи и их сутенёр, которого не было видно во время атаки, но, по крайней мере, он помогал копать. Джентили с двумя кузенами и Шай, которая хмуро смотрела на холм земли над могилой Лифа, сильно сжимая лопату побелевшими пальцами. Темпл внезапно отметил, какие у неё маленькие руки, и почувствовал к ней странную симпатию. А может это была просто жалость к себе. Последнее более вероятно.

– Боже, – прохрипел он, и пришлось прокашляться. – Иногда… кажется … что тебя здесь нет. – Темплу, с учётом всей той крови и смертей, которые он повидал, и вовсе казалось, что Его нет нигде. – Но я знаю, что ты есть, – соврал он. Ему платили не за правду. – Ты везде. Вокруг нас, и в нас, и присматриваешь за нами. – Не много же Он делает, заметьте, но таков уж Бог. – Я прошу тебя… я тебя умоляю, присмотри за этими мальчиками, похороненными в чужой земле, под чужими небесами. И за этими мужчинами и женщинами. Ты знаешь, у них были недостатки. Но они хотели сделать что-то в диких местах. – Темпл сам почувствовал укол слёз, и ему пришлось на миг прикусить губу, посмотреть в небо и смахнуть влагу. – Прими их в руки свои, и даруй им покой. Никто не заслуживает этого больше.

Некоторое время они стояли в тишине. Ветер дёргал и трепал край куртки Темпла и бросал волосы Шай ей на лицо. А затем Бакхорм поднял ладонь, в которой блестели монеты.

– Спасибо.

Темпл закрыл загрубевшую руку погонщика своими ладонями.

– Это честь для меня. – Слова ничего не делали. Дети по-прежнему мертвы. Он не взял бы за это деньги, какими бы ни были долги.

Уже смеркалось, когда Свит слез с фургона Маджуда. Небо на западе порозовело, и по нему, как буруны на спокойном море, расходились полоски чёрных облаков.

– Они хотят говорить! – крикнул он. – Они зажгли огонь на полпути к их лагерю, и ждут нас! – Он выглядел чертовски довольным. Возможно и Темплу следовало порадоваться, но он сидел у могилы Лифа, и вес неприятно смещался на раненую ягодицу, поэтому казалось, что ничто уже не доставит ему удовольствия.

– Теперь они хотят говорить, – горько сказала Лулин Бакхорм. – Теперь, когда двое моих мальчиков мертвы.

Свит поморщился.

– Это лучше, чем если бы все твои мальчики были мертвы. Лучше всего мне пойти туда.

– Я иду, – сказал Ягнёнок, высохшая кровь всё ещё виднелась на его лице.

– И я, – сказал Савиан. – Надо убедиться, что эти гады ничего не попытаются выкинуть.

Свит почесал пальцами в бороде.

– Разумно. Не повредит, если покажем им, что у нас есть железо.

– Я тоже пойду. – приковылял Маджуд кривясь так, что блеснул золотой зуб. Разрезанная Корлин штанина хлопала по ноге. – Клянусь, никогда больше не доверю тебе заключать сделки от моего имени.

– Чёрта с два ты пойдёшь, – сказал Свит. – Если всё пойдёт хреново, то нам придётся убегать, а ты никуда не добежишь.

Маджуд перенёс немного веса на повреждённую ногу, снова скривился, затем кивнул на Шай.

– Тогда она пойдёт вместо меня.

– Я? – пробормотала она, оглядываясь. – Говорить с этими уёбками?

– Торговаться я больше никому не доверю. Мой партнёр Карнсбик настаивал бы на лучшей цене.

– Мне начинает не нравиться этот Карнсбик, хоть я с ним ни разу и не встречалась.

Свит покачал головой.

– Санджиду не понравится присутствие женщины.

Темплу показалось, что именно это решило вопрос для Шай.

– Если он мыслит практично, то переживёт.

***

Они сели полукругом вокруг потрескивающего костра, может быть в сотне шагов от самодельного форта Сообщества. Вдалеке тускнел мерцающий свет их лагеря. Духи. Ужасный бич равнин. Мифические дикари Дальней Страны.

Шай изо всех сил пыталась разжечь неистовую ненависть к ним. Но, думая о холодном Лифе под землей, она чувствовала только боль потери и беспокойство за его брата. И за своего – ведь оба мальчика до сих пор не найдены. А ещё она чувствовала себя измотанной, разбитой и опустошённой. Поэтому, и оттого, что теперь духи сидели спокойно, не издавали смертельных криков и не потрясали оружием, они выглядели кучкой настолько жалких людей, каких ей редко доводилось видеть – а уж Шай-то провела большую часть жизни в отчаянной нужде, а другую часть – в нищете.

Они носили плохо выделанные шкуры, драные меха и изношенные части от множества разных украденных костюмов. Под этим тряпьём виднелась голая кожа, бледная и туго обтягивающая кости. Один улыбался, возможно, предвкушая богатство, которое им скоро перепадёт, а во рту у него остался единственный гнилой зуб. Другой торжественно хмурился под шлемом, сделанным из медного чайника, носик которого торчал посреди лба. Старого духа в центре Шай приняла за Санджида. На нём была накидка из перьев поверх потускневшего нагрудника, который выглядел так, будто им гордился какой-то генерал Империи тысячу лет назад. Три ожерелья из человеческих ушей, как предположила Шай, служили доказательством великой доблести, вот только его лучшие годы остались далеко позади. Она слышала его дыхание, тяжёлое и хриплое, половина морщинистого лица обвисла, а в поникшем уголке рта блестела слюна.

Неужели эти нелепые маленькие люди одной плоти и крови с кричащими монстрами, которые явились за ними на равнине? Вот урок, который ей следовало вынести из своего бандитского прошлого – от ужасного до жалкого один шаг, и по большей части всё зависит от того, как на это посмотреть.

Если уж на то пошло, старики по её сторону костра сейчас пугали намного больше – в свете языков пламени их лица с глубокими морщинами стали дьявольски незнакомыми. В залитых тенью впадинах блестели глаза. Холодно сверкал наконечник болта в заряженном арбалете Савиана. Лицо Ягнёнка, перекошенное, как потрёпанное непогодой дерево, и вытравленное старыми шрамами, не выражало ни намёка на его мысли, даже для Шай, знавшей его все эти годы. Возможно, особенно для неё.

Свит качнул головой и сказал несколько слов на языке духов, размашисто жестикулируя. Санджид медленно и скрипуче проговорил что-то в ответ, закашлялся и добавил пару слов.

– Просто обменялись приветствиями, – объяснил Свит.

– Ничего приветливого здесь нет, – отрезала Шай. – Давайте закончим и вернёмся.

– Мы можем говорить вашими словами, – сказал один из духов на странном общем, будто набрал полный рот щебня. Он был молод, сидел ближе всего к Санджиду и хмуро смотрел поверх костра. Его сын, наверное. – Моё имя Локвей.

– Ладно, – сказал Свит, прочищая горло. – Значит, у нас тут ёбаный проёб, а, Локвей? Сегодня не было нужды никому погибать. А теперь погляди – трупы с обеих сторон, и мы пришли к тому, с чего могли бы начать, если б ты просто сказал «привет».

– Знает, на что идёт, каждый человек, который посягает на наши земли, – сказал Локвей. Он явно считал себя весьма могучим – и это человек в порванных кавалерийских штанах Союза с бобровой шкурой в промежности.

Свит фыркнул.

– Парень, я скитался по этим равнинам задолго до того, как ты начал сосать сиську. А теперь ты будешь указывать мне, где я могу ездить? – Он свернул язык и плюнул в огонь.

– Кого ебёт, кто где ездит? – бросила Шай. – На эту землю никто в здравом уме посягать не станет.

Молодой дух нахмурился, посмотрев на неё.

– У неё неприятный язык.

– Отъебись.

– Хватит, – прорычал Савиан. – Если мы собрались заключать сделку, давайте заключим и разойдёмся.

Локвей сурово посмотрел на Шай, а затем наклонился к уху Санджида. Так называемый Император Равнин немного обдумывал его слова, а потом что-то прохрипел ответ.

– Пять тысяч ваших серебряных марок, – сказал Локвей, – и двадцать коров, и двадцать лошадей, и вы уедете с ушами. Вот слово грозного Санджида. – Старый дух поднял подбородок и заворчал.

– Мы дадим две тысячи, – сказала Шай.

– Тогда три тысячи, и животные. – Торговался он почти так же хреново, как и одевался.

– Мои люди согласны на две. Это то, что вы получите. Что касается коров, берите ту дюжину, которых вы сдуру утыкали стрелами, это всё. Лошадей – нет.

– Тогда может мы придём и заберём всё, – сказал Локвей.

– Ты можешь прийти и, блядь, попытаться.

Его лицо скривилось, он открыл было рот, но Санджид потрогал его за плечо и промямлил несколько слов, не отрывая глаз от Свита. Старый разведчик кивнул ему, и молодой дух кисло пошевелил губами.

– Великий Санджид принимает ваше предложение.

Свит вытер руки об скрещенные ноги и улыбнулся.

– Значит, ладно. Хорошо.

– Ух. – Санджид криво ухмыльнулся.

– Мы договорились, – сказал Локвей, не улыбаясь.

– Ладно, – сказала Шай, хотя ей это удовольствия не доставило. Она по горло утомилась и хотела просто уснуть. Духи зашевелились, слегка расслабившись, а тот, что с гнилым зубом, ухмылялся ещё шире.

Ягнёнок медленно встал. На фоне заката он выглядел, как огромная чернота с кровавым ореолом.

– У меня есть предложение получше, – сказал он, и прыгнул в костёр.

Щёлкнули каблуки, искры взвились столбом, мелькнула оранжевая сталь, и Санджид вцепился в шею, заваливаясь назад. Савиан спустил тетиву, и дух с чайником на голове упал с болтом во рту. Другой вскочил, но Ягнёнок погрузил свой нож в верхушку его головы с таким треском, словно расколол чурбан.

Локвей поднялся на ноги одновременно с Шай, но Савиан нырнул к нему, схватил за шею, перекатился на спину и утащил за собой. А дух молотил руками и ногами, дёргался, размахивал топориком, но ничего не мог поделать, кроме как рычать на небо.

– Что вы творите? – закричал Свит, хотя на этот счёт уже не осталось никаких сомнений. Ягнёнок одной рукой держал последнего духа, а другой колотил его, выбив последнюю пару зубов. Бил так быстро, что и не сосчитать, сколько раз. Рукав хлопал по руке, большой кулак с хрустом врезался и врезался в чёрный силуэт лица, потерявшего всякую форму. Наконец, Ягнёнок отбросил тело в костёр, где оно тут же зашипело.

Свит отшатнулся от фонтана из искр.

– Блядь! – Его руки вцепились в седые волосы, словно он поверить не мог в то, что видит. Шай тоже не могла поверить. Её всю пронзил холод, она замерла, каждый вдох ухал в горле. Локвей всё ещё рычал и боролся в плотном захвате Савиана, как муха в меду.

Санджид нетвёрдо поднялся, зажимая рукой разрезанное горло. Когтистые пальцы блестели от крови. У него был нож, но Ягнёнок ожидал этого – он поймал его запястье, словно это было предопределено, выкрутил и заставил Санджида опуститься на колени. Кровь сочилась на траву. Ягнёнок упёрся сапогом старому духу в подмышку, обнажил слабо лязгнувший меч, немного помедлил, потягивая шею из стороны в сторону, а затем поднял клинок и с глухим звуком опустил его. Затем снова. Затем ещё раз. Ягнёнок отпустил обмякшую руку Санджида, потянулся вниз и взял его изуродованную голову за волосы. Одна щека оказалась рассечена каким-то неточным ударом Ягнёнка.

– Это тебе, – сказал он, и бросил голову молодому духу в колени.

Локвей смотрел на неё, грудь вздымалась под рукой Савиана, под задравшимся рукавом старика виднелась полоса татуировки. Дух перевел взгляд от головы к лицу Ягнёнка, оскалил зубы и прошипел: – Мы придём за вами! Перед рассветом, в темноте, мы придём за вами!

– Нет. – Ягнёнок улыбнулся. Его зубы, и его глаза, и полоски крови, стекавшей по лицу, блестели в свете костра. – Перед рассветом… – Он присел на корточках перед беспомощным Локвеем. – В темноте… – Он мягко коснулся лица духа, три пальца левой руки оставили три чёрные полосы на бледной щеке. – Я приду за тобой.

***

Они прислушивались к звукам из ночной темноты. Сначала доносились приглушённые ветром разговоры. Одни люди тут же требовали узнать, что там говорится, а другие шикали на них, чтобы помолчали. Затем Темпл услышал крик и вцепился в плечо Корлин. Она отмахнулась от него.

– Что происходит? – вопросил Лестек.

– Откуда нам знать? – огрызнулся в ответ Маджуд.

Вокруг костра замелькали тени, и люди в Сообществе заохали.

– Это ловушка! – вскричала леди Ингелстад, и один из сулджуков начал вопить словами, значения которых даже Темпл не мог понять. Вспыхнула искра паники, все отпрянули назад, и Темпл, к своему стыду, принял в этом самое живое участие.

– Не надо было им туда идти! – прохрипел Хеджес, словно он был против этого с самого начала.

– Всем спокойно. – Голос Корлин звучал сурово и твёрдо, она и не думала дёргаться.

– Кто-то идёт! – Маджуд указал в темноту. Новая искра паники, снова все отпрянули, и снова Темпл оказался главным участником.

– Не стрелять! – гулко донёсся из темноты сердитый бас Свита. – Только этого мне и не хватало в довершение этого блядского дня! – И в свет факелов шагнул старый разведчик с поднятыми руками, Шай за ним.

Сообщество разом вздохнуло от облегчения, и Темпл вздохнул едва ли не громче всех. Потом откатили две бочки, чтобы впустить переговорщиков в импровизированный форт.

– Что случилось?

– Они согласились говорить?

– Мы в безопасности?

Свит просто стоял, уперев руки в бёдра, и медленно покачивал головой. Шай хмурилась, глядя в никуда. Савиан пришёл следом, его прищуренные глаза выдавали так же мало, как и обычно.

– Ну? – спросил Маджуд. – Мы заключили сделку?

– Они её обдумывают, – донёсся сзади голос Ягнёнка.

– Что вы предложили? Что случилось, чёрт возьми?

– Он убил их, – пробормотала Шай.

Опустилась озадаченная тишина.

– Кто убил кого? – пискнул лорд Ингелстад.

– Ягнёнок убил духов.

– Не преувеличивай, – сказал Свит. – Одного он отпустил. – И он сдвинул шляпу на затылок и опустился на колесо фургона.

– Санджид? – проворчала Плачущая Скала. Свит покачал головой. – Ох, – сказала она.

– Ты… убил их? – спросил Темпл.

Ягнёнок пожал плечами.

– Возможно, здесь, когда человек пытается тебя убить, вы платите ему деньги. Там, откуда я пришёл, такие вопросы решают по-другому.

– Он убил их? – спросил Бакхорм, распахнув глаза от ужаса.

– Хорошо! – крикнула его жена, потрясая маленьким кулачком. – Хорошо, что хоть у кого-то хватило духу это сделать! Они получили то, за чем пришли! За двух моих мёртвых мальчиков!

– У нас ещё восемь, о которых надо думать! – сказал её муж.

– Не говоря о каждом человеке в этом Сообществе! – добавил лорд Ингелстад.

– Он поступил правильно, – прорычал Савиан. – За тех, кто умер, и ради всех, кто ещё жив. Вы верите этим ёбаным животным? Заплати человеку, который тебя ранил, и добьёшься только того, что научишь его поступать так же. Пусть лучше они научатся нас бояться.

– Так ты говоришь! – бросил Хеджес.

– Говорю, – сказал Савиан, спокойно и холодно. – Посмотрите на хорошую сторону – мы, возможно, сохранили огромное количество денег.

– Скудное утешение, если это, кх… если это будет стоить нам наших жизней! – бросил Бакхорм.

Но финансовый аргумент, похоже, сильно повлиял на то, чтобы убедить Маджуда.

– Нам следовало вместе сделать выбор, – сказал он.

– Выбор между убийством и смертью – это вовсе не выбор. – И Ягнёнок прошёл через собравшихся, словно их там и не было, к пустому участку травы перед ближайшим костром.

– Игра с охуенно высокими ставками, разве нет?

– Игра с нашими жизнями!

– Шанс того стоил.

– Ты здесь специалист, – сказал Маджуд Свиту. – Что скажешь на это?

Старый разведчик почесал шею сзади.

– Что сказать? Дело сделано. Назад не вернёшь. Разве что твоя племянница настолько хороша, что может пришить голову Санджида на место?

Савиан не ответил.

– Я так и думал. – Свит забрался на фургон Маджуда, уселся на его место возле утыканного стрелами ящика, и уставился на чёрную равнину, отличавшуюся теперь от чёрного неба только отсутствием звёзд.

Темпл уже перенёс в жизни несколько длинных бессонных ночей. Ночь, когда гурки, наконец, пробили стену и едоки пришли за Кадией. Ночь, когда Инквизиция зачищала трущобы Дагоски в поисках предателя. Ночь, когда умерла дочь, и ночь вскоре, когда за ней последовала жена. Но такой длинной ночи, как эта, ему переживать ещё не приходилось.

Люди вперивали взгляды в чернильное ничто и часто вскакивали, затаив дыхание, от какого-либо воображаемого движения. И всё это время не прекращались захлебывающиеся крики одного из старателей, которого ранило стрелой в живот. Корлин сомневалась, что он протянет до рассвета. По приказу Савиана, который перестал давать предложения и принял неоспоримое командование, Сообщество зажгло факелы и бросило их в траву за фургонами. Их мерцающий свет был почти что хуже темноты, потому что по его краям всегда таилась смерть.

Темпл и Шай сидели вместе в тишине. Там, где раньше сидел Лиф, теперь была осязаемая пустота. Довольный храп Ягнёнка тянулся бесконечно долго. В конце концов Шай мотнула головой, прислонилась к Темплу и заснула. Он подумал было, не отпихнуть ли её в костёр, но отказался от этой мысли. В конце концов, может это его последний шанс почувствовать прикосновение другого человека. Если не считать духа, который убьёт его завтра.

***

Как только в сером рассвете стало хоть что-то видно, Свит, Плачущая Скала и Савиан сели на лошадей и направились к деревьям. Остальное Сообщество собралось на фургонах. Все, затаив дыхание, смотрели ввалившимися от страха и недосыпа глазами, вцепившись в оружие или друг в друга. Вскоре трое всадников вернулись, крича, что под защитой леса всё ещё дымятся костры, на которых духи сожгли своих мёртвых.

Но они ушли. Оказалось, что в конце концов они мыслили практично.

Теперь уже все единодушно одобряли отважный и стремительный поступок Ягнёнка. Лулин Бакхорм и её муж со слезами на глазах благодарили от имени своих мёртвых сыновей. Джентили, очевидно, сделал бы то же самое, будь он помоложе. Хеджес сделал бы то же, если б не нога, повреждённая на воинской службе в битве под Осрунгом. Две шлюхи предлагали своего рода вознаграждение, которое Ягнёнок, казалось, собирался принять, пока Шай не отклонила от его имени. Затем Лестек взобрался на фургон и дрожащим голосом предложил, что Ягнёнок должен быть вознаграждён четырьмя сотнями марок из сохранённых денег, от которых он, казалось, собирался отказаться, пока Шай не приняла награду от его имени.

Лорд Ингелстад хлопнул Ягнёнка по спине и предложил глотнуть бренди из его лучшей бутылки, которая хранилась две сотни лет в фамильных подвалах далеко в Колоне, которые теперь, увы, стали собственностью кредиторов.

– Друг мой, – сказал аристократ, – да ты чёртов герой!

Ягнёнок искоса поглядел на него, поднимая бутылку.

– Я чёртов[7], это точно.

В этих холмах было адски холодно. Замёрзшие, напуганные дети сбивались на ночь поближе к кострам, грели порозовевшие щёки и дышали па́ром в лица друг другу. Ро брала ладони Пита, тёрла их своими, дышала на них и в темноте пыталась как можно плотнее закутать в плешивые меха.

Вскоре после того, как они сошли с лодки, пришёл человек и сказал, что Папе Кольцу нужны все. Кантлисс чертыхнулся, на что всегда не требовалось много причин, и отослал семерых из своих людей. Их теперь оставалось лишь шестеро, включая ублюдка Блэкпоинта, но о побеге уже никто не говорил. Вообще, говорили мало, словно с каждой милей, проведённой в лодке, на лошади или пешком, детей покидала сила духа, а затем и мысли, и они становились всего лишь живым мясом, которое безвольно и безучастно бредёт на ту скотобойню, куда укажет Кантлисс.

Женщину по имени Пчёлка тоже отослали. Она плакала и спрашивала Кантлисса: «Куда вы забираете детей?», а он усмехался: «Возвращайся в Криз и занимайся своим делом, будь ты проклята». Так что теперь присматривать за волдырями и страхами малышей пришлось Ро, мальчику Эвину, и ещё паре старших.

Они поднялись высоко в холмы, а потом ещё выше, и кружили по малохоженным тропам, прорезанным водой когда-то давным-давно. Вставали лагерем среди огромных скал, которые были похожи на упавшие здания, и у зданий, древних, как сами горы. Деревья тянулись всё выше и выше, пока не стали колоннами из леса. Казалось, что они прокалывают небо, их нижние ветки росли высоко над головой, поскрипывали в тихом лесу, без кустов, без животных, без насекомых.

– Куда вы нас ведёте? – спросила Ро Кантлисса в сотый раз, и в сотый раз он ей ответил: «Вперёд», дёрнув небритым лицом в сторону серых очертаний пиков впереди. Его модная одежда износилась в лохмотья.

Они прошли через какой-то город, весь построенный из дерева, и построенный не очень хорошо. На них гавкнула тощая собака, но людей там не было, ни одного. Блэкпоинт нахмурился, глядя на пустые окна, лизнул прореху в зубах и сказал:

– Куда они все делись? – Он говорил на северном языке, но Ягнёнок научил Ро достаточно, чтобы это понять. – Мне это не нравится.

Кантлисс лишь фыркнул.

– Тебе и не нужно.

Они поднимались всё выше, где высокие деревья сначала сменились бурыми чахлыми сосенками, потом корявыми хворостинками, а потом деревьев уже и вовсе не стало. После ледяного холода стало удивительно тепло. На склоне горы дул мягкий, как дыхание, ветерок, который затем стал слишком горячим. Дети шли с трудом, розовые лица покрывались потом. Вверх тянулись голые склоны из жёлтого камня с потёками серы, а земля была теплой, как живая плоть. Из трещин, похожих на рты, с треском и шипением вырывался пар. В чашевидных камнях стояли покрытые солью лужи. Вода в них булькала вонючим газом, пузырилась разноцветными маслами, и Кантлисс предупредил, что пить её нельзя, так как это яд.

– Это место неправильное, – сказал Пит.

– Это просто место. – Но Ро видела страх в глазах остальных детей, и в глазах людей Кантлисса, и сама тоже чувствовала. Мёртвое место.

– Шай всё ещё идёт за нами?

– Конечно, идёт. – Но Ро уже так не думала – ей не зайти так далеко. Настолько далеко, что казалось, будто они уже покинули мир. Она почти не помнила, как выглядит Шай, или Ягнёнок, или какой была ферма. Начинала думать, что всё исчезло, как сон, как шёпот, а вокруг лишь только это.

Путь стал слишком крутым для лошадей, а затем и для мулов, так что один человек остался ждать с животными. Они влезли в глубокую голую долину, где утёсы были испещрены дырами слишком правильной формы для природных. Груды дроблёного камня у тропинки навели Ро на мысль об отвалах из шахт. Но что за древние шахтёры копали здесь, и для чего вынимали грунт в этом проклятом месте, она не догадывалась.

Целый день дыша едкими испарениями, от вони которых уже обжигало носы и глотки, они вышли к огромной остроконечной скале в тупике, изрытой непогодой и временем, лишённой мха, лишайника или каких-либо растений. Когда они неуверенно подошли ближе, Ро увидела, что скала покрыта буквами. И хотя прочесть их она не могла, но знала, что это предупреждение. В каменных стенах – таких высоких, что голубое небо было очень далеко – виднелись другие дыры, очень много дыр, и платформы на огромных, скрипучих подмостках из старого дерева, а ещё верёвки и вёдра, и свидетельства свежих раскопок.

Кантлисс поднял руку:

– Стоять здесь.

– Что теперь? – спросил Блэкпоинт, теребя рукоять меча.

– Теперь мы ждём.

– Долго?

– Не долго, брат. – У скалы, непринуждённо к ней прислонившись, стоял мужчина. Ро не понимала, как могла его не заметить, поскольку он не был маленьким. Очень высокий, кожа тёмная, на выбритой голове короткая серебристая щетина, одет в простую робу из некрашеной ткани. В одной мускулистой руке посох, такой же длинный, как и сам мужчина, в другой – маленькое морщинистое яблоко. Он куснул его, и с набитым ртом сказал:

– Приветствую. – Он улыбался Кантлиссу, и Блэкпоинту, и остальным людям. Дружелюбные морщинки на его лице не подходили мрачной обстановке. Он улыбался детям, и Ро в частности, как ей показалось. – Здравствуйте, дети.

– Мне нужны мои деньги, – сказал Кантлисс.

Улыбка не покинула лицо старика.

– Конечно. Поскольку в тебе есть дыра, и ты веришь, что золото её заполнит.

– Поскольку у меня есть долг, и если я его не заплачу, я покойник.

– Мы все покойники, брат, в своё время. Как мы туда попадём – вот что важно. Но ты получишь справедливую цену. – Он перевёл взгляд на детей. – Я насчитал только двадцать.

– Долгое путешествие, – сказал Блэкпоинт, держа одну руку на мече. – Потери неизбежны.

– Неизбежного нет, брат. Всё случается из-за выбора, который мы делаем.

– Это не я не покупаю детей.

– Я покупаю. Но я не убиваю их. Причинение боли слабым заполняет дыру в тебе?

– Во мне нет никаких дыр, – сказал Блэкпоинт.

Старик последний раз укусил яблоко.

– Нет? – И он бросил огрызок Блэкпоинту. Северянин инстинктивно потянулся за ним, а потом охнул. Старик двумя молниеносными шагами покрыл расстояние между ними и ударил его в грудь концом посоха.

Блэкпоинт содрогнулся, уронил огрызок, нащупывая меч, но у него не осталось сил его вытащить. И Ро увидела, что это был не посох, а копьё – длинное окровавленное лезвие торчало из спины Блэкпоинта. Старик опустил его на землю, мягко положил руку ему на лицо и закрыл глаза.

– Тяжело такое говорить, но мне кажется, что мир стал лучше без него.

Ро посмотрела на труп северянина, одежда которого уже потемнела от крови, и поняла, что радуется его смерти, и не знала, что это значит.

– Клянусь мёртвыми, – выдохнул один из людей Кантлисса, и Ро, подняв голову, увидела много фигур, которые бесшумно вышли из шахт на леса и смотрели вниз. Мужчины и женщины всех рас и возрастов, но все в одинаковых коричневых одеждах, и все с обритыми налысо головами.

– Несколько друзей, – сказал старик, поднимаясь.

Кантлисс заговорил дрогнувшим голосом, высоким и заискивающим:

– Мы сделали всё что могли.

– Меня огорчает, что вы могли только это.

– Мне нужны лишь деньги.

– Меня огорчает, что человеку могут быть нужны только деньги.

– Мы заключили сделку.

– Это также огорчает меня, но мы действительно её заключили. Твои деньги здесь. – И старик указал на деревянный ящик, стоявший на камне, мимо которого они прошли. – Желаю тебе радости от них.

Кантлисс схватил ящик, и Ро увидела внутри блеск золота. Он улыбнулся, его грязное лицо озарилось отражённым светом.

– Пошли. – И он со своими людьми попятился назад.

Одна малышка захныкала, потому что маленькие дети начинают любить даже ненавистных, если у них больше никого нет. Ро положила руку ей на плечо и сказала: «Ш-ш-ш…», и постаралась быть храброй, когда старик подошёл и остановился, возвышаясь над ней.

Пит сцепил свои маленькие кулачки и сказал:

– Не тронь мою сестру!

Мужчина, который вблизи выглядел громадным, поспешно опустился на колени, так, что его лысая голова оказалась на одном уровне с Ро. Он нежно положил одну огромную руку на плечо Ро, другую на плечо Пита и сказал:

– Дети, меня зовут Ваердинур. Я – тридцать девятая Десница Делателя, и я никогда не причиню вреда ни одному из вас, и никому не позволю. Я поклялся в этом. Я поклялся защищать эту священную землю, и людей на ней, до последней капли крови и до последнего вздоха, и только смерть остановит меня.

Он достал красивую цепочку и повесил её на шею Ро. На грудь опустилась подвеска из тусклого серого металла в форме слезинки.

– Что это? – спросила она.

– Это чешуйка дракона.

– Настоящая?

– Да, настоящая. У нас у всех есть такие. – Он сунул пальцы за ворот робы и вытащил свою чешуйку.

– Зачем она мне?

Он улыбнулся, в его глазах блеснули слезы.

– Потому что теперь ты моя дочь. – Он обнял её и очень крепко сжал.

Криз ночью?

Представьте ад по дешёвке. И добавьте побольше шлюх.

Самое большое поселение новых рубежей, рай старателей, долгожданный пункт назначения Сообщества втиснулся в изогнутую долину, крутые склоны которой усеивали пеньки от срубленных сосен. Это было место дикой развязности, дикой надежды и дикого отчаяния. Сплошные крайности и никакой умеренности. Здесь мечты втаптывали в навоз, а новые высасывали из бутылки, только чтобы снова выблевать и растоптать. Здесь необычность была обыденной, а заурядность – неестественной. Там, где завтра может нагрянуть смерть, сегодня лучше веселиться по полной.

Город в своих грязных границах состоял по большей части из жалких палаток, внутренний вид которых оскорблял человеческий взгляд через закрывавшие вход тряпки, качавшиеся на ветру. Здания были небрежно сколочены из распиленных сосен и больших надежд, и поддерживались пьянчугами, которые валялись с обеих сторон. С шатких балконов, рискуя своими жизнями, наклонялись женщины, заманивая желающих.

– Он стал больше, – сказала Корлин, глядя на скопление мокрого транспорта, забившего главную улицу.

– Намного больше, – проворчал Савиан.

– Хотя, не сказала бы, что лучше.

Шай попыталась представить, что может быть хуже. Вокруг них по вездесущей грязи кружил парад безумцев. Лица как из какого-то кошмарного представления. В городе постоянно царил какой-то чокнутый карнавал. Пьяную ночь то и дело пронзал неестественный смех, стоны удовольствия или ужаса, крики ростовщиков и фырканье скота, скрип старых кроватей и пиликанье старых скрипок. Всё сливалось в отчаянную музыку, лившуюся через плохо прилаженные двери и окна, и в ней не нашлось бы и двух одинаковых тактов. Раскаты смеха в ответ на шутку или на удачный поворот колеса рулетки сложно было отличить от гневных воплей при виде плохих карт.

– Небеса милосердные, – пробормотал Маджуд, прикрывая рукавом лицо от вечно меняющейся вони.

– Достаточно, чтобы поверить в Бога, – сказал Темпл. – И что Он сейчас где-то в другом месте.

Во влажной ночи проступали очертания руин. По обе стороны главной улицы высились колонны нечеловеческих размеров – такие толстые, что три человека, сцепив руки, не смогли бы их обхватить. Какие-то из них обвалились у основания, другие были срезаны на высоте в десять шагов, а некоторые всё ещё стояли – такие высокие, что вершины терялись в темноте. Свет мерцающих факелов выхватывал грязную резьбу, письмена и руны на алфавитах, забытых столетия назад. Покрытые тысячелетней пылью напоминания о древних событиях, победителях и проигравших.

– Каким раньше было это место? – пробормотала Шай, которая уже так насмотрелась вверх, что заболела шея.

– Почище, надо полагать, – сказал Ягнёнок.

Вокруг этих древних колонн росли лачуги, как поганки из стволов мёртвых деревьев. Люди строили на колоннах шаткие настилы, врезали наклонные подпорки, вешали верёвки и даже перебрасывали между ними висячие мостики. Некоторые лачуги полностью скрывались под этими корявыми конструкциями, превратившись в кошмарные корабли, севшие на мель в тысяче миль от моря, украшенные факелами, фонариками и яркой рекламой всех мыслимых пороков. Всё такое ненадёжное, что видно было, как здания шевелятся, когда дует ветер.

Остатки Сообщества пробирались всё дальше в открывшуюся долину. Настроение в городе перерастало во что-то среднее между оргией, бунтом и вспышкой лихорадки. Гуляки с дикими глазами летели на всё это, разинув рот, и спешили веселиться на всю катушку до самого восхода, словно наутро жестокость и дебоши прекратятся.

Шай подозревала, что не прекратятся.

– Похоже на битву, – проворчал Савиан.

– Только без враждующих сторон, – сказала Корлин.

– И без победы, – сказал Ягнёнок.

– Лишь миллион поражений, – пробормотал Темпл.

Люди хромали и вихлялись, шатались и ковыляли походками гротескными или комическими. Упившиеся сверх меры, больные на голову или телесно, обезумевшие от долгих месяцев, проведённых в одиночестве в высокогорьях, где от слов были только воспоминания. Шай направила лошадь в объезд мужика, который брызгал прямо на свои голые ноги, его спущенные до щиколоток штаны валялись в грязи. Одной дрожащей рукой он держал член, а другой подносил ко рту бутылку, в которую пускал слюни.

– И где, чёрт возьми, ты начнёшь? – услышала Шай, как Голди спрашивает сутенера. Он не ответил.

Конкуренция скромная, ага. Женщины всех форм, цветов и возрастов в национальных костюмах разных народов выставляли напоказ акры голой плоти. В основном гусиную кожу, поскольку погода становилась прохладной. Одни ворковали, жеманно улыбались и посылали воздушные поцелуи. Другие в свете факелов выкрикивали неубедительные обещания качества своих услуг. Остальные отвергали даже такую скудную нежность и с воинственными выражениями демонстрировали проезжающему Сообществу свои бёдра. Одна выставила за перила балкона пару сисек, покрытых венами, и кричала, покачивая ими:

– Как вам они?

Шай подумала, что они смотрелись так же привлекательно, как пара тухлых окороков. Впрочем, никогда не знаешь, что зажжёт огонь страсти в разных людях. Один мужик жадно смотрел вверх, а его рука в кармане штанов отчётливо дёргалась. Другие люди шагали мимо него, будто дрочить посреди улицы – обычное дело. Шай надула щёки.

– Я бывала в разных мерзких местах, и наделала там много всякого мерзкого говна, но никогда не видела ничего подобного.

– Я тоже, – пробормотал Ягнёнок, хмуро глядя вокруг. Одну руку он держал на рукояти меча, и Шай подумала, что в последнее время он слишком уж часто держит её там, и руке там уже вполне уютно. Конечно, не он один не расставался со сталью. Опасность разливалась воздухе настолько густо, хоть жуй. Перед домами ошивались банды мужиков с мерзкими лицами и мерзкими замыслами, все вооружённые до зубов, и все сурово зыркали на шайки по другую сторону дороги, получая в ответ такие же хмурые взгляды.

Когда Шай с остальными остановились подождать, пока рассосётся затор, к фургону Маджуда подошёл головорез с излишне крупным подбородком и очень узким лбом и прорычал:

– Вы на какой стороне улицы?

Маджуд, совершенно не склонный к спешке, немного подумал перед ответом:

– Я купил участок, на котором намерен открыть бизнес, но до тех пор, пока я его не увижу…

– Он не об участках, болван, – фыркнул другой головорез с такими засаленными волосами, будто обмакнул голову в холодную похлёбку. – Тут вопрос – вы на стороне Мэра или Папы Кольцо?

– Я приехал делать дело. – Маджуд дёрнул поводья, и фургон покатился. – А не выбирать стороны.

– Ни на чьей стороне улицы здесь только стоки! – крикнул Подбородок ему вслед. – Хочешь пиздануть в стоки, да?

Дорога расширилась, но и народу на ней стало больше – прямо кишащее море навоза. Колонны здесь вздымались ещё выше, а впереди, где долина расходилась на две части, в склоне холма виднелись руины древнего театра.

Свит ждал возле здания, похожего на расползшуюся кучу – будто сотню лачуг навалили друг на дружку. Казалось, какой-то оптимист захотел побелить его извёсткой, но сдался на полпути, а оставшаяся часть медленно облезала, словно гигантская ящерица посреди линьки.

– Это «Торговый Центр Любви, Песен и Мануфактуры Папы Кольцо», известный так же как Белый Дом. – Свит проинформировал Шай, пока она привязывала лошадь. – А там – Церковь Азарта, принадлежащая Мэру. – И старый разведчик кивнул через ручей, разбивающий улицу на две части, который служил одновременно источником питьевой воды и стоками. Для перехода через него использовали камни, мокрые доски и небрежно сколоченные мостики.

Мэр занимал руины какого-то старого храма, от которого остались колонны с половиной замшелого фронтона наверху. Промежутки между ними заколотили безумным наслоением досок, и посвятили это место поклонения совершенно другим идолам.

– Хотя, если быть честным, – продолжил Свит, – оба предлагают еблю, выпивку и азартные игры, так что различие по большей части в названиях. Пойдёмте, Мэру не терпится встретиться с вами. – Он отступил назад – чтобы мимо с грохотом промчался фургон, поливавший грязью из-под задних колес всё вокруг – а затем направился на другую сторону улицы.

– А мне что делать? – крикнул Темпл. Он с паническим видом всё ещё сидел на муле.

– Осматривай достопримечательности. Думаю, для проповедника тут материала хватит на всю жизнь. Но если чей-то пример тебя соблазнит, не забудь про свои долги! – Шай перешла дорогу вслед за Ягнёнком, пытаясь выбирать самые надёжные места, поскольку грязь грозила засосать её сапоги. Обходя чудовищный валун, она поняла, что это голова упавшей статуи, половина лица которой потонула в грязи, а другая всё ещё смотрела хмурым взглядом, полным величия. И, наконец, поднялась по ступенькам мэровой Церкви Азарта, между двумя группами суровых головорезов, и вышла на свет.

В лицо ударил жар и такая вонь потных тел, от которой привычной к немытости Шай на миг показалось, что в ней можно утонуть. В вышине горели факелы, и от них в воздухе стоял дым, и дым чагги, и дым дешёвых ламп, в которых с шипением и свистом горело дешёвое масло, и от этого смога глаза Шай тут же начали слезиться. На грязных стенах – наполовину из свежих досок, наполовину из замшелого камня – блестели капли влаги от отчаянного дыхания. Вверху, над толпами людей, в альковах стояла дюжина покрытых пылью полных имперских доспехов, должно быть принадлежавших какому-то древнему генералу и его охранникам. Безликое благородное прошлое неодобрительно взирало на жалкое настоящее.

– Здесь становится хуже? – пробормотал Ягнёнок.

– А что становится лучше? – спросил Свит.

Воздух звенел от грохота – здесь бросали кости и выкрикивали ставки, бросали оскорбления и выкрикивали угрозы. Местные музыканты наяривали так усердно, словно на кону стояли их жизни, а вместе с ними пели несколько пьяных старателей, которые не знали и четверти слов, и вместо недостающих орали ругательства. Мимо проковылял мужик, зажимавший разбитый нос – он на ощупь двигался к барной стойке. Эта блестящая доска, пожалуй, единственная здесь, что можно было назвать почти чистым. Казалось, она тянется на полмили, и на каждом дюйме толпились клиенты, требующие выпивки. Отступив назад, Шай едва не врезалась в картёжников. На одном из игроков сидела женщина, которая так присосалась к его губам, будто у него в горле застрял золотой самородок, и она вот-вот подцепит его языком, надо только немного поднажать.

– Даб Свит? – крикнул мужик с бородой почти до глаз, хлопая разведчика по руке. – Смотрите, Свит вернулся!

– Ага, и привёл Сообщество.

– Со старым Санджидом на пути не сталкивался?

– Сталкивался, – сказал Свит. – В результате он умер.

– Умер?

– Точно. – Он указал пальцем на Ягнёнка. – Вот этот парень…

Но мужик с бородой уже карабкался на ближайший стол, со звоном скидывая карты, стаканы и фишки.

– Слушайте все! Даб Свит убил этого уёбка Санджида! Старый душара помер!

– За Даба Свита! – проорал кто-то. Волна одобрения взметнулась к прогнившим балкам, и музыканты заиграли ещё яростнее, чем раньше.

– Погодите, – сказал Свит, – Это не я убил его…

Ягнёнок направил его дальше.

– Как говорится, молчание – лучшее оружие воина. Просто отведи нас к Мэру.

Они пробрались через бурлящую толпу, мимо клетки, где пара приказчиков взвешивала золотой песок и монеты сотен разных стран, трансформируя их при помощи алхимии счёт в игральные фишки и обратно. Несколько человек, которых Ягнёнок небрежно смахнул с дороги, повернулись, чтобы сказать грубое слово, но передумали, увидев его лицо. То же самое дряблое и жалкое лицо, над которым в Сквердиле смеялись мальчишки. Да уж, он сильно изменился за эти дни. Или просто открыл своё настоящее лицо.

Пара бдительных головорезов загородила вход на лестницу, но Свит крикнул:

– Эти двое здесь, чтоб повидаться с Мэром! – и, похлопывая по спинам, направил Шай и Ягнёнка вверх, вдоль балкона с видом на кишащий холл, к тяжёлой двери, перед которой стояло ещё два суровых охранника.

– Нам сюда, – сказал Свит и постучал.

Ответила им женщина:

– Добро пожаловать в Криз, – сказала она.

На ней было чёрное платье из блестящей ткани, с длинными рукавами и пуговицами до горла. Далеко за сорок, подумала Шай, в волосах проступала седина. Тем не менее, в своё время, должно быть, она была весьма красива, и её время ещё полностью не прошло. Одной рукой она взяла руку Шай, сжала другой и сказала:

– Вы, наверное, Шай. И Ягнёнок. – Она проделала то же с лапой Ягнёнка, и он запоздало поблагодарил её хриплым голосом. Подумав, снял свою потёртую шляпу, и во все стороны разлетелись редкие нестриженные волосы.

Но женщина улыбнулась, словно к ней никогда не обращались так галантно. Закрыла дверь, и с её щелчком безумие снаружи отгородилось – стало тихо и благопристойно.

– Прошу, садитесь. Господин Свит рассказал мне о ваших неприятностях. Ваши украденные дети. Это ужасно. – И на её лице отразилась такая боль, что можно было подумать, будто это её детки пропали.

– Ага, – пробормотала Шай, не зная, как относится к такой прорве сочувствия.

– Не желает ли кто-нибудь из вас выпить? – она налила четыре больших порции алкоголя, не дожидаясь ответа. – Пожалуйста, простите за обстановку. Как вы можете себе представить, здесь довольно трудно найти хорошую мебель.

– Думаю, мы переживём, – сказала Шай, хотя это было самое удобное кресло из тех, на которых ей приходилось сидеть, и, к тому же, наверное, самая красивая комната. Кантийские занавеси на окнах, свечи в лампах из цветного стекла, большой стол, обитый чёрной кожей, лишь немного испачканный пятнами бутылочных колец.

У этой женщины и в самом деле прекрасные манеры, подумала Шай, когда та подавала выпивку. Не как высокомерные и презрительные, которые идиоты считают способом подняться над толпой. Её манеры заставляли почувствовать, что ты тоже чего-то стоишь, даже если ты устала, как собака и грязная, как собака, и твоя задница почти вываливается из штанов, и ты даже не можешь представить, сколько сотен миль пыльных равнин проехала с тех пор, как последний раз мылась в ванне.

Шай сделала глоток, отметив, что выпивка также выше её уровня, как и всё остальное, закашлялась и сказала: – Мы надеялись увидеть Мэра.

Женщина уселась на край стола – Шай почувствовала, что она выглядела бы спокойно, сидя и на раскрытой бритве – и сказала:

– Вы уже.

– Надеемся?

– Видите её.

Ягнёнок неуклюже поёрзал в своём кресле, словно оно для него было слишком удобным, чтобы чувствовать себя удобно.

– Вы женщина? – спросила Шай. Мысли в голове слегка путались от ада снаружи и чистого спокойствия здесь.

Мэр лишь улыбнулась. Она улыбалась часто, но каким-то образом это не утомляло.

– На другой стороне улицы используют другие слова для описания того, кто я, но да. – Она так лихо опрокинула стакан, что стало ясно – он у неё не первый, не последний, и большой разницы всё равно не будет.

– Свит сказал, что вы ищете кое-кого.

– Человека по имени Грега Кантлисс, – сказала Шай.

– Я знаю Кантлисса. Самодовольный мерзавец. Он грабит и убивает для Папы Кольцо.

– Где мы можем его найти? – спросил Ягнёнок.

– Полагаю, его нет в городе. Но ожидаю, что он вскоре вернётся.

– О каком сроке мы говорим? – спросила Шай.

– Сорок три дня.

Это выбило из неё дух. Она настроила себя на хорошие новости, или, по крайней мере, на новости. Только мысли об улыбках на лицах Пита и Ро, и о счастливых объятиях при встрече и помогали ей держаться. Кому как не ей знать всё о напрасных надеждах, но они ведь как выпивка – старайся как угодно удержать её снаружи, всегда немного просочится внутрь. Она опрокинула остаток пойла, уже совсем не сладкого, и прошипела:

– Бля.

– Мы прошли долгий путь. – Ягнёнок аккуратно поставил свой стакан на стол, и Шай беспокойно отметила, что костяшки его пальцев побелели от напряжения. – Я ценю ваше гостеприимство, правда ценю, но я не в настроении страдать хуйнёй. Где Кантлисс?

– Я тоже редко бываю в настроении страдать хуйнёй. – Грубое слово звучало вдвойне грубо в утончённом голосе Мэра, и она выдержала взгляд Ягнёнка так, словно, не смотря манеры, она не тот человек, на которого можно давить. – Кантлисс вернётся через сорок три дня.

Шай никогда не отличалась склонностью похандрить. Всего мгновение она трогала языком щель между зубами и размышляла обо всех несправедливостях, которые мир свалил на её незаслуживающую задницу, а потом перешла к насущному.

– В чем магия сорока трех дней?

– Тогда в Кризе всё достигнет апогея.

Шай кивнула в сторону окна, из-за которого доносились звуки безумия.

– Сдаётся мне, тут всегда апогей.

– Не такой, как этот.

Мэр встала и протянула бутылку.

– Почему бы и нет? – сказала Шай. Ягнёнок со Свитом тоже были не против. Похоже, в Кризе отказ от выпивки считался такой же ошибкой, как отказ дышать. Особенно, когда выпивка такая прекрасная, а атмосфера такая дерьмовая.

– Восемь лет мы жили здесь, Папа Кольцо и я, глядя друг на друга через улицу. – Мэр продрейфовала к окну и посмотрела наружу, на шумную потасовку внизу. Как-то ей удавалось ходить настолько плавно и грациозно, что казалось, для этого скорее нужны колёса, чем ноги. – Когда мы сюда приехали, здесь на карте не было ничего, кроме старого русла реки. Двадцать лачуг среди руин, где трапперы могли переждать зиму.

Свит хихикнул:

– Ты среди них выделялась.

– Скоро они ко мне привыкли. Восемь лет, пока город рос вокруг нас. Мы пережили чуму и четыре набега духов, два набега бандитов и снова чуму. После большого пожара мы отстроились заново, ещё больше и лучше. Когда нашли золото, и стали прибывать люди, мы были готовы. Восемь лет мы глядели друг на друга через улицу, плевали друг в друга, и в конце дело подошло к войне.

– Будете решать вопрос? – спросила Шай.

– Наша вражда плохо сказывается на бизнесе. Мы договорились уладить дело по законам горного права. Кроме них здесь сейчас никаких нет, и уверяю вас, люди воспринимают эти законы весьма серьёзно. Мы рассматриваем город, как участок с двумя притязающими конкурентами. Победитель забирает всё.

– Победитель чего? – спросил Ягнёнок.

– Поединка. Это не мой выбор, но Папа Кольцо хитростью подвёл меня к нему. Поединок, боец на бойца, с голыми кулаками, в Круге, в старом амфитеатре.

– Поединок в Круге, – пробормотал Ягнёнок. – До смерти, наверное?

– Как я понимаю, чаще всего именно этим дело и заканчивается. Господин Свит сказал мне, что у тебя может быть некий опыт в этой области.

Ягнёнок посмотрел на Свита, затем глянул на Шай, снова на Мэра и проворчал:

– Некий.

Было время, не так давно, когда Шай надорвала бы задницу от хохота, только услышав о Ягнёнке в поединке до смерти. Сейчас не было ничего менее смешного.

Хотя Свит хихикнул, ставя пустой стакан.

– Думаю, можно уже отбросить притворство, а?

– Какое притворство? – спросила Шай.

– Ягнёнок, – сказал Свит. – Вот какое. Знаешь, кого я называю волком в овечьей шкуре?

Ягнёнок посмотрел на него в ответ.

– Знаешь, оставь-ка ты лучше ответ при себе.

– Волка. – Старый разведчик погрозил пальцем, и выглядел при этом весьма довольным собой. – Когда я увидел здоровенного девятипалого северянина, который ко всем чертям убил двух бродяг в Аверстоке, меня осенила безумная догадка. Когда я увидел, как ты раздавил Санджида, словно жука, я уже не сомневался. Должен признать, это приходило на ум, когда я говорил, что вы с Мэром можете быть полезными друг другу…

– Хитрожопый мелкий ублюдок! – прорычал Ягнёнок. Его глаза горели, и на толстой шее разом вздулись вены. – Будь осторожен, когда снимаешь эту шкуру, еблан, тебе может не понравиться то, что под ней!

Свит дёрнулся, Шай вздрогнула, и внезапно показалось, что уютная комната вот-вот превратится в бойцовскую яму, а это весьма опасное место для беседы. Затем Мэр улыбнулась, словно это всего лишь шутка старых друзей, мягко взяла дрожащую руку Ягнёнка и наполнила его стакан. Её пальцы всего лишь на миг задержались на его ладони.

– Папа Кольцо нашёл человека, который будет за него драться, – продолжала она, спокойная, как всегда. – Северянина по имени Золотой.

– Глама Золотой? – Ягнёнок отпрянул в кресло, словно застеснялся своего нрава.

– Я слышала это имя, – сказала Шай. – Говорят, только последний болван поставит против него в поединке.

– Это зависит от того, с кем он дерётся. Ни один из моих людей ему не ровня, но ты… – Она наклонилась вперёд, донёсся сладкий запах парфюма, редкий, как золото, среди вони Криза, и даже Шай стало немного жарко под воротником. – Что ж, из того, что говорил мне Свит, ты более чем ровня кому угодно.

Было время, когда Шай надорвала бы задницу от хохота и над этими словами. Сейчас она даже не хихикнула.

– Мои лучшие годы, наверное, позади, – пробормотал Ягнёнок.

– Да ладно. Не думаю, что у кого-то из нас уже всё позади. Мне нужна твоя помощь. А я могу помочь тебе. – Мэр посмотрела Ягнёнку в глаза, и он посмотрел в ответ, словно рядом никого не было. Тогда Шай почувствовала беспокойство. Словно эта женщина каким-то образом её переторговала, даже не называя цен.

– А что помешает нам искать детей по-другому? – бросила она, и её голос прозвучал резко, как у кладбищенского ворона.

– Ничего, – просто ответила Мэр. – Но если вам нужен Кантлисс, то Папа Кольцо встанет у вас на пути. И только я смогу убрать его оттуда. Даб, по-твоему это справедливо?

– Я бы сказал, что это правда, – сказал Свит. Он выглядел всё ещё слегка не в своей тарелке. – Справедливость оставлю более достойным судьям.

– Но вам не обязательно решать сейчас. Я устрою для вас комнату в гостинице Камлинга. Она ближе всего к понятию "нейтральная территория". Если сможете найти ваших детей без моей помощи, то ступайте с моим благословением. Если нет… – И Мэр снова им улыбнулась. – Я буду здесь.

– Пока Папа Кольцо не выпнет тебя из города.

Она бросила взгляд Шай, и в нём полыхнула злость, жаркая и острая. Лишь на мгновение, а потом Мэр пожала плечами:

– Я всё же надеюсь остаться. – И она разлила очередную порцию выпивки.

– Это участок, – сказал Темпл.

Маджуд медленно кивнул.

– Несомненно.

– Помимо этого, – сказал Темпл, – я бы не рискнул ничего утверждать.

Маджуд медленно покачал головой.

– Я тоже. Даже как его владелец.

Похоже, слухи сильно преувеличивали количество золота в Кризе, зато никто не мог отрицать, что здесь залегала грандиозная грязевая жила. Главную улицу составляла вероломная жижа, по которой всем приходилось с риском пробираться, чертыхаясь и увязая. Из-под каждого колеса фургона во время дождя на невообразимые высоты били фонтаном брызги грязи, заливавшие все дома, колонны, животных и людей. От земли поднималось коварное водянистое дерьмо, которое пропитывало дерево и брезент, вылезало наружу лишайником и плесенью и оставляло чёрные разводы на подолах каждого платья в городе. Навоз, говно, дерьмо и нечистоты любых цветов и форм поставлялись бесперебойно, и часто в самые неожиданные места. И наконец, конечно же, всепроникающая моральная грязь.

Участок Маджуда с лихвой изобиловал ими всеми.

На участке беспорядочно стояло несколько жалких палаток. Из одной выполз неописуемо осунувшийся субъект, оглушительно прокашлялся и плюнул на захламлённую грязь. Затем он весьма воинственно посмотрел на Темпла и Маджуда, поскрёб в своей кишащей блохами бороде, подтянул прогнившую рубаху, которая немедленно снова свалилась, и вернулся в невыразимую тьму, из которой вылез.

– Место хорошее, – сказал Маджуд.

– Превосходное, – сказал Темпл.

– Прямо на Главной улице. – Хотя Криз был таким узким, что это была в сущности единственная улица. В дневном свете эта главная артерия города выглядела несколько иначе: не чище, чем ночью, а возможно даже грязнее, но, по крайней мере, утихло ощущение бунта в сумасшедшем доме. Бурный поток хмельных преступников между разрушенными колоннами превратился в более респектабельный ручеёк. Конечно, бордели, игорные дома, курильни шелухи и притоны для пьяниц всё ещё принимали клиентов, но не завлекали их так, словно мир закончится завтра. На передний план вышли заведения с менее эффектной стратегией надувания проезжих: харчевни, менялы, ломбарды, кузницы, конюшни, мясные лавки, конюшни совмещенные с мясными лавками, крысоловы и шляпники, торговцы животными и мехами, агенты по продаже земельных участков и консультанты по минералам, торговцы снаряжением для рудокопов самого отвратительного качества, и почта, чей представитель, как однажды видел Темпл, вываливал письма в ручей практически в черте города. Группы измождённых старателей печально брели назад на свои участки, вероятно рассчитывая наскрести достаточно золотого песка со дна ледяных ручьёв, чтобы хватило на очередную ночь безумия. Время от времени в город въезжало очередное растрёпанное Сообщество в погоне за своими разнообразными мечтами, с тем же выражением ужаса и изумления на лицах, как и Маджуд с Темплом, когда впервые здесь оказались.

Таков был Криз. Место, где каждый всего лишь проездом.

– У меня есть вывеска, – сказал Маджуд, нежно её поглаживая. Надпись позолоченными буквами на снежно-белом фоне гласила: Маджуд и Карнсбик. Металлообработка, Петли, Гвозди, Инструменты, Починка Фургонов, Высококачественная ковка любых видов. Ниже слово "Металлообработка" на пяти разных языках – благоразумная предусмотрительность в Кризе, где иногда казалось, не сыскать двух людей, которые говорят на одном наречии, а не то что читают. На северном языке было написано с ошибкой, но всё же вывеска выглядела невообразимо лучше большинства безвкусных дощечек с надписями, висевших на Главной улице. Здание через дорогу щеголяло красной вывеской, на которой жёлтые буквы снизу стекали каплями. Там было написано просто: "Дворец Ёбли".

– Я привёз её из самой Адуи, – сказал Маджуд.

– Вывеска знатная, и олицетворяет твои высокие достижения в таком длительном путешествии. Тебе нужно только здание, на котором её можно повесить.

Торговец откашлялся, дёрнув своим выдающимся кадыком.

– Помнится, в твоём впечатляющем списке прошлых профессий был и строитель.

– Помнится, на тебя этот список впечатления не произвёл, – сказал Темпл. – «Нам здесь дома не нужны», так ты и сказал.

– У тебя хорошая память на собеседования.

– В частности на те, от которых зависит моя жизнь.

– Я перед каждыми переговорами с тобой должен извиняться?

– Не вижу ни одной существенной причины, почему бы нет.

– Тогда приношу свои извинения. Я был неправ. Ты показал себя настоящим товарищем в путешествии, и к тому же ты ценный проповедник. – На участок забрела хромая бездомная собака, понюхала кучку дерьма, добавила своего и двинулась дальше. – Так вот, насчёт плотника…

– Бывшего плотника.

– … как бы ты начал строительство на этом участке?

– Если бы ты приставил нож к моему горлу? – Темпл шагнул вперёд. Сапог провалился почти по лодыжку и громко чавкнул, когда с трудом удалось его вытащить.

– Земля не лучшая, – нехотя признал Маджуд.

– Земля всегда сгодится, если вкопаться достаточно глубоко. Для начала пришлось бы забить сваи из сырого твёрдого дерева.

– Для такой задачи нужен крепкий парень. Я узнаю, сможет ли господин Ягнёнок уделить нам денёк-другой.

– Он крепкий парень.

– Не хотел бы я оказаться сваей под его молотом.

– Я тоже. – Темпл постоянно чувствовал себя, как свая под молотом, с тех пор, как покинул Отряд Милосердной Руки, и теперь надеялся расстаться с этим чувством. – Значит, на сваи – каркас из твёрдого дерева. Крепим и заклиниваем балки, а на них пол из сосновых досок, чтобы уберечь твоих клиентов от грязи. Переднюю часть нижнего этажа под магазин, заднюю – под офис и мастерскую. Нанять каменщика для дымовой трубы и для каменной пристройки к дому для твоей кузницы. На верхнем этаже комнаты для тебя. Здесь, похоже, в моде балкон с видом на улицу. Можешь украсить его полуголыми женщинами, если пожелаешь.

– Пожалуй, до такой степени соблюдать местные традиции я не стану.

– Крутая крыша убережёт от зимних дождей, и там можно сделать чердак под кладовку или комнату для постояльцев. – В воображении Темпла вырисовывались очертания будущего здания, и его рука схематично обрисовывала примерные пропорции. Эффект лишь немного подпортил выводок беспризорных детей духов, которые голышом резвились в наполненном дерьмом ручье за участком.

Маджуд одобрительно кивнул.

– Надо было тебе сказать, что ты «архитектор», а не «плотник».

– От этого что-нибудь изменилось бы?

– Для меня да.

– Только не говори, что не для Карнсбика.

– У него железное сердце…

– Нашёл! – в город по улице въехал покрытый грязью индивид, понукавший свою запыхавшуюся лошадку хромать как можно быстрее. Одну руку он вздымал так, словно в ней было слово Всемогущего. – Нашёл! – снова взревел он. Темпл заметил блеск золота в его руке. Люди вяло аплодировали, вяло выкрикивали поздравления, собирались вокруг старателя, когда тот соскользнул с лошадки, и хлопали по спине, надеясь, наверное, что его удача перейдёт и на них.

– Один из счастливчиков, – сказал Маджуд, глядя, как кривоногий старатель вразвалочку поднимается по ступенькам мэровой Церкви Азарта, а за ним – разношёрстная толпа желающих хотя бы одним глазком увидеть самородок.

– Я абсолютно уверен, что его обчистят к обеду, – сказал Темпл.

– Даёшь ему так много времени?

Откинулся полог одной палатки. Оттуда донёсся хрип, ударила струя мочи, забрызгавшая стенку соседней палатки, окропила грязь, ослабла до капель и остановилась. Полог закрылся.

Маджуд тяжело вздохнул.

– Возвращаясь к обсуждению твоей помощи в сооружении строения, я был бы рад платить тебе марку в день.

Темпл фыркнул.

– Значит, Карнсбик ещё не изгнал всё милосердие Земного Круга.

– Пусть Сообщество и распущено, но я чувствую определённую обязанность заботиться о тех, с кем путешествовал.

– Возможно. Или ты собирался найти плотника здесь, но теперь осознал, что здешнее мастерство… хуже. – Темпл вскинул бровь, глядя на здание рядом с участком: перекошенные двери, кривые оконные проёмы и наклонившиеся стены, сильно просевшие в землю, несмотря на древние каменные блоки в основании. – Наверное, для твоего дела тебе нужно помещение, которое не смоет следующим ливнем. Как думаешь, зимы здесь суровые?

Опустилась тишина, и только дул холодный ветер, от которого хлопали пологи палаток и тревожно скрипели доски окружающих зданий.

– Сколько бы ты потребовал? – спросил Маджуд.

Темпл серьёзно подумывал удрать и оставить долг перед Шай Соут застывшим на семидесяти трёх марках. Вот только, как это ни печально, удирать ему было некуда, и не с кем, а в одиночку толку от него даже меньше, чем в компании. Значит, оставалось искать деньги.

– Три марки в день. – Четверть того, что ему платил Коска, но в десять раз больше его доходов погонщика.

Маджуд цокнул языком.

– Нелепо. Это в тебе говорит юрист.

– Он близкий друг плотника.

– Откуда мне знать, что твоя работа будет стоить этих денег?

– Так найди хоть кого-нибудь, кто не удовлетворён качеством моего строительства.

– Ты не строил здесь домов!

– Значит, твой будет уникальным. Клиенты повалят, чтобы посмотреть на него.

– Полторы марки в день. Иначе Карнсбик оторвёт мне голову!

– Я бы не хотел, чтобы твоя смерть была на моей совести. Пусть будет две, с едой и жильём. – И Темпл протянул руку.

Маджуд без энтузиазма посмотрел на неё.

– Шай Соут создала опасный прецедент в переговорах.

– Она почти столь же безжалостна, как и господин Карнсбик. Возможно, им стоит вместе вести дела.

– Если два шакала смогут поделить тушу. – Они пожали руки. Затем снова обсудили участок. За последние минуты он ни в коей мере не улучшился.

– Первым делом надо расчистить землю, – сказал Маджуд.

– Согласен. Её теперешнее состояние – подлинное преступление против Бога. Не говоря уже о здравоохранении. – Очередной обитатель возник из конструкции из гнилых лохмотьев, провисших так сильно, что они, должно быть, практически касались грязи внутри. На человеке ничего не было, кроме длинной седой бороды, недостаточно длинной, чтобы прикрыть его достоинство, или по крайней мере чьё угодно ещё, и пояса с большим ножом в ножнах. Он уселся на грязь, и принялся свирепо грызть кость. – Помощь господина Ягнёнка и здесь бы не помешала.

– Несомненно. – Маджуд хлопнул его по плечу. – Я поищу северянина, а ты принимайся за уборку.

– Я?

– А кто ещё?

– Я плотник, а не судебный пристав!

– День назад ты был священником и пастухом, а только что – юристом! Я уверен, человек с таким множеством талантов найдёт способ. – И Маджуд уже оживлённо прыгал по улице.

Темпл поднял взгляд от земного мусора, который предстояло вычистить, к голубым небесам.

– Я не говорю, что не заслуживаю этого, но ты определённо любишь испытывать людей. – Затем он подтянул штанины и осторожно шагнул к голому нищему с костью, немного прихрамывая, поскольку ягодица, в которую ткнула Шай на равнинах, всё ещё беспокоила его по утрам.

– Добрый день! – крикнул он.

Человек покосился на него, обсасывая полоску хряща на кости.

– Я так не думаю, блядь. Есть выпить?

– Я подумал, что лучше остановиться.

– Тогда, мальчик, тебе нужна охуенно хорошая причина, чтобы лезть ко мне.

– У меня есть причина. И я глубоко сомневаюсь, что вы сочтёте её хорошей.

– Можешь попытаться.

– Дело в том, – рискнул Темпл, – что мы скоро будем застраивать этот участок.

– И как ты это провернёшь это, пока я здесь?

– Я надеялся, что вас можно убедить переехать.

Нищий тщательно изучил свою кость в поисках съедобного, и, не найдя ничего, бросил её в Темпла. Она отскочила от его рубахи.

– Без выпивки ты ни в чём меня не убедишь.

– Дело в том, что участок принадлежит моему нанимателю, Абраму Маджуду, и…

– Кто это говорит?

– Кто… говорит?

– Я что, блядь, заикаюсь? – Человек вынул нож, будто тот нужен ему для какого-то повседневного занятия, но подтекст был ясен. Это был действительно очень большой клинок, и, с учётом грязи, господствующей в радиусе десяти шагов, поразительно чистый – лезвие сверкало в лучах утреннего солнца. – Я спросил, кто это говорит?

Темпл отшатнулся назад. Прямо во что-то очень твёрдое. Он обернулся, ожидая увидеть другого обитателя палатки, возможно даже с ещё большим ножом – видит Бог, в Кризе было полно ножей, практически не отличавшихся размерами от мечей – и испытал сильнейшее облегчение, обнаружив возвышающегося над ним Ягнёнка.

– Я говорю, – сказал Ягнёнок нищему. – Можешь игнорировать меня. Можешь ещё помахать этим ножиком. Но тогда, возможно, он окажется в твоей жопе.

Мужик посмотрел на клинок, уже, наверное, жалея, что тот такой большой. Затем робко убрал его.

– Пожалуй, мне пора.

Ягнёнок кивнул.

– Пожалуй.

– Можно взять штаны?

– Да уж, блядь, возьми.

Нищий нырнул в палатку, и выскочил оттуда, застёгивая самый рваный предмет одежды из всех, что Темпл когда-либо видел.

– Я оставлю палатку, если не возражаете. Она не особо хорошая.

– И не говори, – сказал Темпл.

Человек замешкался.

– Если есть шанс насчёт выпивки…

– Исчезни, – прорычал Ягнёнок, и нищий помчался прочь, словно за ним по пятам гнались собаки.

– А вот и ты, господин Ягнёнок! – Маджуд переходил вброд, держа штанины обеими руками, сверкая тощими грязными икрами. – Я-то надеялся убедить тебя поработать на меня, а ты уже здесь и усердно трудишься!

– Это неважно, – сказал Ягнёнок.

– И всё же, если бы ты помог нам расчистить здесь, я был бы счастлив заплатить …

– Не волнуйся об этом.

– Правда? – бледное солнце отразилось от золотого зуба Маджуда. – Если ты окажешь мне эту услугу, я буду считать тебя другом на всю жизнь!

– Должен предупредить, быть моим другом опасно.

– Как мне кажется, риск того стоит.

– Если это сбережёт пару монет, – вставил Темпл.

– Денег мне хватает, – сказал Ягнёнок, – а вот друзей мне всегда не хватало. – Он хмуро посмотрел на бродягу в нижнем белье, только что высунувшего голову из палатки. – Ты! – И человек убрался обратно, как черепаха в панцирь.

Маджуд поднял брови на Темпла.

– Если бы все были столь любезны.

– Не каждому пришлось продать себя в рабство.

– Ты мог и отказаться. – Шай, скрестив ноги, стояла на шатком крыльце здания напротив, облокотившись на перила и свесив кисти рук. Сперва Темпл с трудом её узнал. На ней была новая рубашка с закатанными рукавами, открывавшими загорелые руки, и на одной розовел заживший ожог от верёвки. Сверху – жилетка из овечьей кожи, которая, судя по всему, несомненно была жёлтой, но посреди всей этой грязи казалась белой, как божественное явление. Та же грязная шляпа, только заломленная назад, и под ней на ветру шевелились волосы – уже не такие засаленные и намного более рыжие.

Темпл стоял и смотрел на неё, и понял, что это ему нравится.

– Ты выглядишь…

– Чистой?

– Что-то типа того.

– Ты выглядишь… удивлённым.

– Есть немного.

– Ты думал, я в любом случае буду вонять?

– Нет, я думал, ты сама не справишься.

Она изящно плюнула сквозь щель между передними зубами, чуть-чуть промахнувшись мимо его ботинка. – Значит ты понял свою ошибку. Мэр любезно одолжила мне свою ванну.

– Купалась с Мэром, а?

Она подмигнула.

– Расту понемножку.

Темпл потеребил свою рубаху, которая не разваливалась только из-за стойких пятен.

– Как думаешь, мне она даст ванну?

– Можешь попросить. Но, по-моему, четыре из пяти, что она тебя убьёт.

– Мне нравятся такие шансы. Большинство людей поставили бы пять из пяти на мою безвременную кончину.

– Это из-за того, что ты юрист?

– Да будет тебе известно, что на сегодняшний день я плотник и архитектор.

– Что ж, профессии ты скидываешь с той же лёгкостью, как шлюха панталоны.

– Нужно не упускать возможности. – Он повернулся и воздушным взмахом руки обвёл участок. – Меня наняли, чтобы построить на этом непревзойдённом месте резиденцию и торговое помещение для фирмы Маджуда и Карнсбика.

– Мои поздравления с тем, что оставил профессию юриста и становишься респектабельным членом общества.

– Разве такое есть в Кризе?

– Пока нет, но, полагаю, создаётся. Помести вместе пачку пьяных убийц, и спустя немного времени некоторые из них превратятся в воров, потом в лгунов, потом в сквернословов, и довольно скоро они станут процветающими рассудительными семействами, и будут честно зарабатывать себе на жизнь.

– Да, это скользкая дорожка. – Темпл смотрел, как Ягнёнок уводил с участка пьяницу со спутанными волосами, за которым волочились по грязи скудные пожитки. – Мэр поможет тебе отыскать брата и сестру?

Шай глубоко вздохнула.

– Возможно. Но у неё есть цена.

– Ничто не даётся бесплатно.

– Ничто. А как платят плотнику?

Темпл поморщился.

– Едва хватает чтобы выкарабкаться, к сожалению…

– Две марки в день плюс еда! – крикнул Маджуд, разбирая только что освободившуюся палатку. – Я знал бандитов, которые были добрее к своим жертвам!

– Две марки от этого сквалыги? – Шай одобрительно кивнула. – Неплохо. Я возьму марку в день в счёт долга.

– Марку, – выдавил Темпл. – Весьма разумно. – Если и есть Бог, то щедрость Его никогда не даруется, а лишь даётся взаймы.

– Я думал, Сообщество распущено! – Даб Свит остановил лошадь перед участком, а Плачущая Скала ехала за ним следом. Не похоже было, что хоть один из них принял ванну или сменил одежду. Темплу это показалось странно обнадёживающим. – Бакхорм за городом со своей травой и водой, Лестек готовит театр для великого дебюта, остальные по большей части разделились, и каждый по-своему копает золото, но вы четверо здесь и по-прежнему неразлучны. Мне греет сердце то, что я выковал в диких землях такое товарищество.

– Не притворяйся, будто у тебя есть сердце, – сказала Шай.

– Что-то ведь гоняет чёрный яд по моим венам?

– Ах! – воскликнул Маджуд. – Это же новый Император Равнин, победитель великого Санджида, Даб Свит!

Разведчик нервно покосился на Ягнёнка.

– Я не старался распространять этот слух.

– И тем не менее, он пронёсся по городу, как огонь по сухостою! Я слышал полдюжины версий, ни одна не близка к моим воспоминаниям. В последний раз мне говорили, что ты застрелил духа с дистанции в милю и с сильным боковым ветром.

– А я слышала, что ты насадил его на рога бешеного быка, – сказала Шай.

– А в новейшей версии, достигшей моих ушей, – сказал Темпл, – ты убил его на дуэли за доброе имя женщины.

Свит фыркнул.

– Где, чёрт возьми, они берут эту чушь? Всякий знает, что среди моих знакомых нет женщин с доброе именем. Это твой участок?

– Да, – сказал Маджуд.

– Это участок, – торжественно сказала Плачущая Скала.

– Маджуд нанял меня построить здесь магазин, – сказал Темпл.

– Ещё здания? – Свит передёрнул плечами. – Чёртовы крыши нависают над вами. Стены давят. Как вы можете дышать в этих штуках?

Плачущая Скала покачала головой.

– Здания.

– В них ни о чём невозможно думать, кроме того, как оттуда выбраться. Я странник и это факт. Рождённый жить под открытым небом. – Свит посмотрел, как Ягнёнок одной рукой тащит очередного извивающегося пьяницу из палатки, швыряет, и тот катится по улице. – Нужно быть тем, кто ты есть, не так ли?

Шай нахмурилась.

– Можно попробовать измениться.

– Но чаще всего ничего не выходит. Все эти попытки, день за днём – это выматывает. – Старый разведчик подмигнул ей. – Ягнёнок принимает предложение Мэра?

– Мы размышляем над этим, – отрезала она.

Темпл переводил взгляд с одного на другую.

– Я что-то пропустил?

– Как обычно, – сказала Шай, не спуская глаз со Свита. – Если уезжаешь из города, то не позволяй нам тебя задерживать.

– И в мыслях не было. – Старый разведчик указал на Главную улицу, по которой с течением дня ехало всё больше и больше народу. От слабого солнца поднимался пар из влажной грязи, с влажных лошадей и с влажных крыш. – Мы договорились вести Сообщество старателей в холмы. В Кризе проводникам всегда есть работа. Каждый здесь хочет оказаться где-то в другом месте.

– Только не я, – сказал Маджуд и ухмыльнулся, глядя, как Ягнёнок пинком опрокинул очередную палатку.

– О, нет, – Свит последний раз глянул на участок, улыбка блуждала в уголке его рта. – Уж вы-то все на своём месте. – Он рысью поехал прочь из города, и Плачущая Скала с ним.

Шай не очень любила показуху и была не в восторге от грязи, которая проползала во все щели. Столовая Гостиницы Камлинга представляла собой печальный союз того и другого, и куда более уродливый, чем если б они были поодиночке. Столы отполированы до благонравного блеска, но пол покрыт грязью с ботинок. Столовые приборы с костяными ручками, но стены по пояс заляпаны древней едой. На стене висела картина в позолоченной раме с обнажённой женщиной, которая чему-то глупо улыбалась, но из-за прорехи сверху штукатурка под ней вздулась волдырями плесени.

– Ну и местечко, – пробормотал Ягнёнок.

– Добро пожаловать в Криз, – сказала Шай. – Всё шиворот-навыворот.

По дороге сюда ей все уши прожужжали, что дно рек в холмах усеяно самородками, которые только и ждут, когда жадные пальцы вытащат их наружу. Может, редкие везунчики в Кризе и находили золото в земле, но Шай казалось, что большинство находили его у других людей. Не старатели толпились в столовой Камлинга и сердито стояли в очереди, а сутенёры и игроки, вымогатели и ростовщики, а ещё торговцы, толкавшие тот же товар, что и везде, только вдвое худшего качества и вчетверо дороже.

– Жуликов тут слишком дохрена, – пробормотала Шай, перешагивая через пару грязных сапог и уклоняясь от небрежного локтя. – И это будущее Дальней Страны?

– Любой страны, – проворчал Ягнёнок.

– Прошу, прошу вас, друзья мои, присаживайтесь! – Камлинг, владелец, оказался длинным льстивым ублюдком в костюме с протёртыми локтями и имел привычку тянуть шаловливые ручки туда, где их никто не ждал, за что уже чуть не заработал от Шай кулаком по морде. Он стряхивал крошки со стола, установленного на кусок древней колонны каким-то творческим плотником. – Мы стараемся держать нейтралитет, но поистине, всякий друг Мэра – мой друг!

– Я сяду лицом к двери, – сказал Ягнёнок, передвигая стул.

Камлинг пододвинул другой для Шай.

– И могу ли я сказать, что этим утром вы положительно лучезарны?

– Сказать-то ты можешь, но сомневаюсь, что твои слова перевесят мои ощущения.

Она с трудом уселась – это было непросто, поскольку древняя резьба на колонне впивалась в колени.

– Напротив, вы – украшение моей скромной столовой.

Шай нахмурилась. Она легко могла снести пощёчину, но всей этой лести ни на йоту не верила.

– Может, ты уже принесёшь еду и прекратишь нести вздор?

Камлинг прокашлялся.

– Конечно. – И ускользнул в толпу.

– Это там Корлин?

Та забилась в тёмный угол и смотрела на собравшихся, сжав губы в плотную линию, словно вытянуть из неё хоть слово не смогли бы и два мужика с киркой и ломом.

– Как скажешь, – сказал Ягнёнок, покосившись в ту сторону. – Мои глаза не те, что прежде.

– Скажу. И Савиан тоже там. Они, вроде как, собирались искать золото?

– А ты, вроде как, в это не верила?

– Похоже, я была права.

– Как обычно.

– Клянусь, она меня видела.

– И?

– Даже не кивнула.

– Может, она хотела бы тебя не видеть.

– Одним желанием ей меня не развидеть. – Шай выскользнула из-за стола, и ей тут же пришлось увернуться от здоровенного лысого ублюдка, который считал, что может размахивать вилкой во время разговора.

– … некоторые всё ещё вступают, но меньше, чем мы надеялись. Нельзя сказать точно, сколько ещё поднимется. Похоже, Малкова был плохой… – Савиан остановился, увидев, что идёт Шай. Между ним и Корлин, под занавешенным окном, ещё глубже в тени сидел незнакомец.

– Корлин, – сказала Шай.

– Шай, – сказала Корлин.

– Савиан, – сказала Шай.

Он лишь кивнул.

– А я-то думала, что вы двое копаете?

– Мы отложили это на некоторое время. – Корлин выдержала взгляд Шай. – Возможно, уедем на этой неделе. Или позже.

– Тут полно народу носится с теми же мыслями. Но если хочешь найти что-то, кроме грязи, то лучше отправляться в холмы.

– Холмы стоят здесь с тех пор, как великий Эус изгнал демонов из мира, – сказал незнакомец. – Предсказываю, что они простоят и следующую неделю. – Он выглядел странно – выпученные глаза, длинная путаница седой бороды и волос, и такие же длинные брови. И ещё сильнее Шай подивила пара маленьких птиц – ручные, как щеночки, они клевали семена из его открытой ладони.

– А вы? – спросила Шай.

– Меня зовут Захарус.

– Как мага?

– В точности.

Глуповато брать имя легендарного волшебника, но то же можно сказать и о женщине, названной в честь неуклюжести в общении.

– Шай Соут. – Она протянула ладонь, и тут же из его рукава выскочила совсем маленькая птичка и клюнула её за палец, чертовски шокировав и вынудив отдёрнуть руку. – И, э-э-э, вон там Ягнёнок. Мы прикатили из Ближней Страны в Сообществе с этими двумя. Сражались с духами, бурями, реками и ужасной скукой. Весёлое времечко, а?

– Обхохочешься, – сказала Корлин, сощурив глаза в голубые щёлки. Они явно хотели, чтобы она оказалась где-нибудь в другом месте, и это заставило Шай остаться.

– А вы чем занимаетесь, господин Захарус?

– Вращением веков. – Он говорил с лёгким имперским акцентом, но каким-то странным, хрустящим, как старые бумаги. – Течениями судьбы. Расцветом и упадком стран.

– И что, этим можно заработать на хорошую жизнь?

На его лице мелькнула лёгкая безумная улыбка, открыв множество острых желтых зубов.

– Нет плохой жизни, как нет хорошей смерти.

– Ага, точно. А что это за птицы?

– Они общаются со мной, поют, когда мне грустно, приносят новости и, иногда, материалы для гнезда.

– У вас есть гнездо?

– Нет, но они думают, что должно быть.

– Ясное дело. – Старик был безумен, как гриб, но вряд ли такие практичные люди, как Корлин и Савиан, стали бы тратить время на него, если б на этом дело и заканчивалось. Что-то сбивало с толку в том, как таращились эти птицы, склонив голову и не мигая, словно держали её за полную идиотку.

Она подумала, что старик разделяет их мнение.

– Что привело тебя сюда, Шай Соут?

– Ищу двух детей, похищенных с нашей фермы.

– Успехи есть? – спросила Корлин.

– Шесть дней я брожу вверх-вниз по улице на стороне Мэра и спрашиваю всех подряд. Но дети здесь не очень-то часто встречаются, и никто их не видел. Или мне не говорят. А когда я упоминаю Грегу Кантлисса, они затыкаются, словно я наложила заклинание тишины.

– Заклинания тишины трудно соткать, – задумчиво сказал Захарус, хмуро глядя в пустой угол. – Так много переменных. – Снаружи раздалось хлопанье крыльев, через занавески просунул голову голубь и трескуче проворковал. – Она говорит, что они в горах.

– Кто?

– Дети. Но голуби врунишки. Они говорят лишь то, что хочешь услышать. – Старик сунул язык в семечки на ладони, и начал шелушить их жёлтыми передними зубами.

Шай уже собиралась ретироваться, когда сзади крикнул Камлинг:

– Ваш завтрак!

– Как думаешь, что эти двое здесь затевают? – спросила Шай, скользнув на свой стул и стряхнув пару крошек, которые хозяин пропустил.

– Золото собираются искать, вроде бы, – сказал Ягнёнок.

– Ты меня совсем не слушал, что ли?

– Я пытаюсь избегать этого. Если им понадобится наша помощь, то, наверное, они попросят. А до тех пор это не наше дело.

– Ты можешь представить себе, как любой из них просит о помощи?

– Нет, – сказал Ягнёнок. – Так что, наверное, это никогда не будет нашим делом, так ведь?

– Определённо. Поэтому я хочу знать.

– Я был любопытным. Давным-давно.

– И что случилось?

Ягнёнок указал четырехпалой рукой на своё покрытое шрамами лицо.

На завтрак принесли холодную овсянку, сопливую яичницу и серый бекон. Овсянка не самая свежая, и бекон, вполне возможно, не из свиньи. Всё появилось перед Шай на заграничных тарелках, разрисованных позолотой деревьями и цветами. Камлинг стоял рядом, излучая подобострастную гордость, словно еды лучше не сыскать нигде во всём Земном Круге.

– Это из лошади? – пробормотала она Ягнёнку, тыкая в мясо и почти ожидая, что оно попросит так не делать.

– Скажи спасибо, что не из всадника.

– В пути мы ели говно, но, по крайней мере, там было честное говно. А это что за хрень?

– Нечестное говно?

– Добро пожаловать в Криз. Подадут прекрасные сулджукские тарелки, но есть с них придётся помои. Всё возвращается в чёртов… – Тут Шай заметила, что вся болтовня стихла, и раздавался только скрежет её вилки. Волосы на загривке встали дыбом, и она медленно повернулась.

Шесть мужчин оставляли отпечатки сапог на заляпанном грязью полу. Пятеро головорезов, каких много увидишь в Кризе, рассаживались за теми столиками, откуда удобнее наблюдать. Каждый бдительно сутулился, как бы говоря, что они лучше тебя, потому что их больше и у них есть клинки. Шестой выглядел иначе. Коротышка, но весьма широкоплечий и с большим животом. Его костюм из прекрасной ткани топорщился на всех пуговицах, словно портной брал мерки чересчур оптимистично. Чернокожий, со щетиной седых волос. Одну мочку уха оттягивало толстое золотое кольцо, в которое Шай практически могла бы просунуть кулак.

Он выглядел довольным собой донельзя, и улыбался всему, словно всё происходило в точности так, как ему хотелось. Шай он сразу не понравился. Скорее всего, из-за зависти. Ведь никогда ничего не происходило так, как хотелось ей.

– Не волнуйтесь, – добродушие в его голосе лилось через край, – вы все, продолжайте есть! Если хотите день-деньской срать поносом! – Он расхохотался и хлопнул одного из своих людей по спине, едва не вколотив его в тарелку с завтраком какого-то болвана. Он шёл между столами, приветствовал людей по именам, пожимал руки и похлопывал по плечам. Длинная трость с костяным набалдашником стучала по доскам.

Глядя, как он идёт, Шай устроилась на стуле посвободнее и расстегнула нижнюю пуговицу жилетки, чтобы рукоять ножа явно и дерзко высунулась наружу. Ягнёнок просто сидел и ел, не отрывая взгляда от тарелки. Не поднял глаз, даже когда толстяк остановился прямо перед их столом и сказал:

– Я Папа Кольцо.

– Я догадалась, – сказала Шай.

– Ты Шай Соут.

– Это не тайна.

– А ты, должно быть, Ягнёнок.

– Если должно, то, наверное, должно.

– Мне сказали, ищи охуенно здорового северянина с лицом, как колода для рубки мяса. – Папа Кольцо повернул свободный стул от соседнего стола. – Не возражаете, если я сяду?

– А если я возражаю? – спросила Шай.

Он помедлил на полпути, тяжело опираясь на свою трость.

– Скорее всего, я скажу «извините», но всё равно сяду. Извините. – И он опустился. – Мне говорят, у меня ни хуя нету манер. Спросите кого угодно. Никаких, блядь, манер.

Шай быстро глянула в другой конец комнаты. Савиан даже не смотрел вверх, но она заметила под столом слабый блеск клинка. От этого ей немного полегчало. В лицо он не много говорил, этот Савиан, но хорошо прикрывал спину.

В отличие от Камлинга. Гордый хозяин заведения спешил к ним, так сильно потирая руки, что Шай слышала их шелест.

– Добро пожаловать, Папа, вам здесь очень рады.

– А с чего бы мне были не рады?

– Ни с чего, совершенно ни с чего! – если бы Камлинг потёр руки ещё немного сильнее, то смог бы добыть огонь. – Пока нет никаких… неприятностей.

– А кому нужны неприятности? Я здесь, чтобы поговорить.

– С разговоров всё и начинается.

– Меня заботит, как всё закончится.

– Как узнать об этом, пока идёт разговор? – спросил Ягнёнок, по-прежнему не поднимая глаз.

– Совершенно верно, – сказал Папа Кольцо, улыбаясь так, словно это лучший день его жизни.

– Хорошо, – неохотно сказал Камлинг. – Будете заказывать еду?

Ринг фыркнул.

– Твоя еда говно, как только что узнали эти двое неудачников. Можешь проваливать.

– Слушайте, Папа, это моё заведение…

– Как удачно. – Внезапно показалось, что улыбка Папы заострилась. – Тогда ты знаешь, куда именно проваливать.

Камлинг сглотнул и уковылял прочь с кислым выражением лица. Разговоры вокруг потихоньку вернулись, но стали теперь немного напряжёнными.

– Существование Леннарта Камлинга я всегда считал одним из сильнейших аргументов, в пользу того, что Бога нет, – проворчал Папа Кольцо, глядя, как хозяин уходит. Его добродушие вернулось, и жалобно скрипнул стул, когда он откинулся на спинку. – Итак, как вам Криз?

– Грязный, во всех смыслах. – Шай оттолкнула бекон, положила вилку и тарелку тоже оттолкнула. Решила, что расстояние между ней и этим беконом не может быть слишком большим. Потом уронила руки под стол, где одна совершенно случайно улеглась прямо на рукоять ножа. Подумать только.

– Грязный, как нам нравится. Вы встречались с Мэром?

– Я не знаю, – сказала Шай, – мы встречались?

– Я знаю, что встречались.

– Зачем тогда спрашиваешь?

– Слежу за своими манерами, уж какие они есть. Хотя я не обманываю себя, что они так же хороши, как и у неё. Вот у неё-то отличные манеры, у нашего Мэра-то, а? – И Ринг мягко потёр ладонью полированное дерево стола. – Гладкие, как зеркало. Когда она говорит, чувствуешь, будто тебя завернули в одеяло из гусиного пуха, так ведь? Все достойнейшие люди здесь тянутся к ней. Манеры то, любезность сё. Достойные люди хавают эту херню. Но давайте не будем притворяться, будто вы из достойных, а?

– Может, мы стремимся стать достойнее, – сказала Шай.

– Я целиком и полностью за стремление, – сказал Ринг. – Видит Бог, я пришёл сюда ни с чем. Но Мэр не будет помогать вам стать лучше.

– А ты будешь?

Ринг хохотнул, низко и радостно, как добрый дядюшка. – Нет-нет-нет. Но, по крайней мере, я буду честен на этот счёт.

– Ты будешь честен насчёт своей бесчестности?

– Я всегда хотел только продавать людям то, чего они хотят, и не судить за их желания. Думаю, Мэр создала у вас впечатление, будто я злобный мерзавец.

– Такое впечатление мы можем составить и сами, – сказала Шай.

Ринг ухмыльнулся ей.

– А ты быстрая, не так ли?

– Постараюсь не отставать от тебя.

– Она всегда ведёт все разговоры?

– В основном, – пробурчал Ягнёнок уголком рта.

– А он, может, ждёт чего-то важного, на что есть смысл ответить, – сказала Шай.

Ринг продолжал ухмыляться.

– Что ж, весьма разумное поведение. Вы с виду разумные ребята.

Ягнёнок пожал плечами.

– Ты ещё нас по-настоящему не знаешь.

– Я здесь по этой самой причине. Узнать вас получше. И, может быть, просто предложить некий дружеский совет.

– Староват я становлюсь для советов, – сказал Ягнёнок. – Даже для дружеских.

– Ты и для драк уже староват, но я слышал байку, что ты, вроде как, хочешь влезть в некое дельце с голыми кулаками, которое намечается у нас в Кризе.

Ягнёнок снова пожал плечами.

– Я дрался раз или два в юности.

– Я вижу, – сказал Ринг, глядя на избитое лицо Ягнёнка. – Сам я давний поклонник кулачных боёв, но предпочёл бы, чтобы этот бой вовсе не состоялся.

– Беспокоишься, что твой человек может проиграть? – спросила Шай.

У Шай совсем не получилось стащить с Кольца его ухмылку.

– Не особо. Мой человек знаменит победами над многими знаменитыми людьми, и побеждал их круто. Но дело в том, что я бы предпочел позволить Мэру собраться тихо и мирно. Не поймите меня неправильно, я не прочь посмотреть, как прольётся немного крови. Но когда крови слишком много, это ужасно для бизнеса. А у меня есть планы на этот город. Хорошие планы… Но вам на это наплевать, не так ли?

– У всех есть планы, – сказала Шай, – и все считают их хорошими. Но когда один хороший план противоречит другому, всё летит под откос.

– Тогда просто ответьте мне, и если ответ «да», то я оставлю вас с миром наслаждаться этим говённым завтраком. Вы уже твёрдо ответили Мэру «да», или я всё ещё могу сделать предложение получше? – Ринг переводил взгляд с одного на другую, все промолчали, и он принял это за одобрение. А может это оно и было. – Возможно, у меня нет манер, но я всегда готов договориться. Просто скажите мне, что она вам обещала.

Ягнёнок впервые посмотрел на него.

– Грегу Кантлисса.

Шай внимательно следила за ним, и увидела, как от этого имени улыбка Кольцо пропала.

– Значит, ты его знаешь? – спросила она.

– Он работает на меня. Работал, время от времени.

– Он работал на тебя, когда сжёг мою ферму, убил моего друга и похитил у меня двух детей? – спросил Ягнёнок.

Ринг откинулся назад, почёсывая подбородок, и слегка нахмурился.

– Серьёзное обвинение. Похищение детей. Могу сказать, что я бы в таком участия принимать не стал.

– И всё-таки, похоже, уже принял, – сказала Шай.

– Это всего лишь ваше слово. Что за человеком был бы я, если бы сдавал своих людей, просто поверив кому-то на слово?

– Мне абсолютно похуй, что ты за человек, – прорычал Ягнёнок, сжав побелевшими пальцами столовый нож. Люди Кольца беспокойно зашевелились, и Шай увидела, как Савиан настороженно приподнимается, но Ягнёнок не обратил на это внимания. – Отдай мне Кантлисса, и мы закончим. Встанешь у меня на пути, и жди беды. – И он нахмурился, увидев, что согнул нож об стол под прямым углом.

Ринг кротко поднял брови.

– Ты очень самоуверен. С учётом того, что о тебе никто не слышал.

– Я раньше через это проходил. Хорошо представляю, чем такое заканчивается.

– Мой человек – не согнутый нож.

– Он будет.

– Просто скажи, где Кантлисс, – сказала Шай, – и мы пойдём своим путём, и уберемся с твоего.

Папа Кольцо впервые выглядел так, словно у него кончалось терпение.

– Девочка, а ты можешь просто посидеть, и дать мне с твоим отцом закончить разговор?

– Вряд ли. Может, во мне говорит кровь духов, но я постоянно делаю всё наперекор – это сущее проклятие. Если люди запрещают мне что-то, то я сразу начинаю думать, как бы это провернуть. Ничего не могу с собой поделать.

Ринг глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться.

– Я понимаю. Если бы кто-то украл моих детей, то эти сволочи не скрылись бы во всём Земном Круге. Но не делайте из меня врага, когда я с тем же успехом могу быть вашим другом. Я не могу просто отдать вам Кантлисса. Может быть, Мэр поступила бы именно так, но я не могу. Предлагаю вот что: в следующий раз, когда он приедет в город, мы все сядем и обговорим всё это. Докопаемся до правды и посмотрим, как найти ваших малышей. Я помогу, чем только можно, даю вам своё слово.

– Твоё слово? – Шай скривила губу, и плюнула на холодный бекон. Если это был бекон.

– У меня нет манер, но у меня есть моё слово. – И Ринг ткнул по столу толстым указательным пальцем. – Вот на чём всё стоит на моей стороне улицы. Народ верен мне, потому что я верен к ним. Разрушь это, и я ничего не получу. Разрушь это, и я буду никем. – Он придвинулся ближе и поманил их, словно собирался сделать предложение, от которого нельзя отказаться.

– Но забудьте о моём слове и просто посмотрите вот с какой стороны: если вы хотите получить помощь Мэра, то тебе придётся драться, и поверь, это будет адски тяжёлый бой. Хотите моей помощи? – Он так сильно пожал большими плечами, словно даже обсуждать другой вариант было безумием. – Всё что вам нужно, это не драться.

Шай этот ублюдок совсем не нравился, но и Мэр ей совсем не нравилась. И, следовало признать, в его словах что-то было.

Ягнёнок кивнул, выпрямил двумя пальцами нож и бросил на тарелку. Затем он встал.

– А что если я предпочту драться? – И он зашагал к двери. Очередь за завтраком расступилась, чтобы пропустить его.

Ринг моргнул, его брови озадаченно полезли на лоб.

– Кто предпочёл бы драться? – Шай оставила эти слова без ответа и поспешила следом. – Просто подумай об этом, вот и всё, о чём я прошу! Будь разумным!

И они оказались на улице.

– Ягнёнок, постой! Ягнёнок!

Ей пришлось проталкиваться через блеющее стадо маленьких серых овец, а потом отпрянуть назад и пропустить пару фургонов. Шай заметила Темпла, сидевшего верхом на большой балке с молотком в руке. Прочный квадратный каркас магазина Маджуда был уже выше любого просевшего здания на обеих сторонах. Он махнул ей рукой.

– Семьдесят! – проорала она ему. Его лица она не видела, но плечи силуэта опустились, и это её немного порадовало.

– Ты остановишься? – Она поймала Ягнёнка за руку, как раз когда он приближался к мэровой Церкви Азарта. Возле двери стояли головорезы и сурово смотрели на них. Сложно было отличить их от тех, что пришли с Папой Рингом. – Что, по-твоему, ты делаешь?

– Принимаю предложение Мэра.

– Только потому, что этот жирный болван раздражал тебя?

Ягнёнок подошел близко, и внезапно показалось, что он смотрит на неё с большой высоты.

– Да, а ещё потому, что его человек украл твоих брата и сестру.

– Думаешь, мне это нравится? – прошипела она, начиная злиться. – Но мы не знаем деталей! Он говорит, в общем-то, довольно разумно.

Ягнёнок нахмурился, глядя назад на гостиницу Камлинга.

– Некоторые люди понимают только язык насилия.

– А некоторые только на нём и говорят. Никогда не думала, что ты один из них. Мы пришли за Питом и Ро или за кровью?

Она хотела лишь подчеркнуть свою точку зрения, а не задавать вопрос, но Ягнёнок как будто на миг задумался, что ответить.

– Я думаю, можно получить всё сразу.

Она уставилась на него.

– Да кто ты, блядь, такой? Раньше кто угодно мог вымазать твоё лицо навозом, и ты бы поблагодарил его и попросил ещё.

– И знаешь, что? – Он отцепил её пальцы от своей руки, сжав их почти до боли. – Я тут вспомнил, что мне это не особо нравилось. – И потопал грязными сапогами по лестнице мэрова заведения, оставив Шай на улице.

Темпл срезал ещё несколько стружек со стыка, затем кивнул Ягнёнку, и вместе они опустили балку – шип аккуратно вошёл в паз.

– Ха! – Ягнёнок хлопнул Темпла по спине. – Нет ничего приятнее, чем видеть хорошо сделанную работу. У тебя золотые руки, парень! Чертовски золотые для человека, которого прибило течением к берегу. С такими тебе что угодно по плечу. – Он посмотрел на свою большую, разбитую, четырехпалую руку и сжал её в кулак. – А мои всегда были по-настоящему хороши лишь для одного. – И он стучал по балке, пока та не встала на место.

Темпл ожидал, что строить будет почти так же скучно, как следить за стадом, но, пришлось признать, он стал получать удовольствие, и с каждым днём становилось всё труднее притворяться в обратном. Что-то в запахе свежераспиленного дерева развеивало его удушливые сожаления, давая дышать свободно – когда в долину залетал горный ветерок, и удавалось унюхать что-нибудь кроме дерьма. Руки вспомнили забытые навыки работы с молотком и стамеской, и Темпл изучил свойства местного дерева – светлого, прямого и крепкого. Наёмные работники Маджуда молчаливо согласились, что он дело знает, и вскоре принимали его команды с полуслова. Их навыки работы на лесах и с блоками были скромными, зато энтузиазм большим, так что каркас рос в два раза быстрее и в два раза лучше, чем Темпл надеялся.

– Где Шай? – спросил он, мимоходом, словно и не раздумывал, как уклониться от очередной выплаты. Это становилось игрой между ними. В которой, похоже, он никогда не выиграет.

– Всё ещё обходит город, задаёт вопросы о Пите и Ро. Каждый день прибывают новые люди, которых можно порасспрашивать. Сейчас она, возможно, пытает удачу на стороне улицы Папы Кольцо.

– Это опасно?

– Может быть.

– Тебе не следует её остановить?

Ягнёнок фыркнул и толкнул колышек в подставленную руку Темпла.

– Последний раз я пытался остановить Шай, когда ей было десять лет, и даже тогда ничего не вышло.

Темпл вставил колышек в отверстие.

– Если ей в голову что-то втемяшится, то она на полпути не остановится.

– За это её и стоит любить. – С гордостью сказал Ягнёнок, передавая колотушку. – Эта девчонка не трусиха.

– Так почему ты помогаешь мне, а не ей?

– Потому что, думается, я уже нашёл способ отыскать Пита и Ро. И теперь лишь жду, что Шай согласится с ценой.

– Что за цена?

– Мэру нужна услуга. – Опустилось долгое молчание. Удары колотушки Темпла отмеряли мгновения, ей вторили другие молотки вдалеке, на других, куда более неряшливых участках строительства, разбросанных по городу. – Она и Папа Кольцо поставили Криз на бой.

Темпл оглянулся.

– Они спорят на Криз?

– Каждый из них владеет примерно половиной города. – Ягнёнок окинул взглядом город, легкомысленно втиснутый на оба склона извилистой долины, похожей на невероятные внутренности: с одного конца набивались люди, товары и животные, а с другого выдавливало дерьмо, нищих и деньги. – Но чем больше получаешь, тем больше хочется. И каждый из них хочет только одно: чужую половину.

Темпл надул щёки, забивая следующий колышек.

– Думаю, один из них точно будет разочарован.

– По меньшей мере один. Худшие враги живут за соседней дверью, как говорил мне отец. Эти двое ссорились долгие годы, и ни один из них не победил, так что они поставили на поединок. Победитель получает всё. – Несколько недоцивилизованных духов вывалились из дверей одного из худших борделей – лучший не пустил бы их на порог. С ножами в руках они насмехаясь друг над другом на общем, не зная ничего, кроме ругательств и языка жестокости. Чтобы жить в Кризе, этого вполне хватало.

– Двое в Круге, – пробормотал Ягнёнок, – скорее всего с кучей публики и множеством побочных ставок. Один выходит живым, другой наоборот, а все остальные уходят, довольные зрелищем.

– Вот дерьмо, – выдохнул Темпл.

– Папа Кольцо нашёл человека по имени Глама Золотой. Северянин. Знаменитый в своё время человек. Я слышал, он дрался за деньги на аренах и площадках по всей Ближней Стране, и принёс немало побед. А Мэр, ну, она искала кого угодно, кто бы постоял за неё… – Он пристально посмотрел на Темпла, и остальное угадать было несложно.

– Дерьмо. – Одно дело драться за жизнь где-то там на равнинах, когда наступают духи и других возможностей нет. И совсем другое – несколько недель ждать того момента, когда придётся выйти перед толпой и своими руками колотить, крутить и выбивать жизнь из человека. – У тебя есть опыт в … такого рода делах?

– К счастью – такое уж моё счастье – полным-полно.

– А ты уверен, что Мэр на правой стороне? – спросил Темпл, думая о всех случаях, когда сам выбирал неправильную сторону.

Ягнёнок хмуро посмотрел на духов, которые, очевидно, решили свои разногласия без кровопролития и шумно обнимались.

– По моему опыту, редко бывает такая штука, как правая сторона, а когда такая и есть, я обычно опрометчиво выбираю другую. Я знаю только, что Грега Кантлисс убил моего друга, сжег мою ферму и похитил двух детей, которых я поклялся защищать. – В голосе Ягнёнка появилась холодная грань, когда он сместил хмурый взгляд на Белый Дом. Такая холодная, что по телу Темпла пошла гусиная кожа. – Папа Кольцо стоит за ним, так что он сделал меня своим врагом. Мэр против него, и это делает её моим другом.

– Неужели всё действительно так просто?

– Когда вступаешь в Круг с намерением убить человека, лучше, чтобы так и было.

– Темпл? – Солнце опустилось низко, так что понадобилось мгновение, чтобы понять, кто кричит из толпы снизу. – Темпл? – ещё мгновение, прежде чем он обнаружил улыбающееся лицо, пробирающееся к нему, со светлыми глазами и кустистой светлой бородой. – Это ты там? – ещё мгновение, прежде чем соединил мир, в котором знал этого человека, с миром, в котором жил сейчас, и узнавание обдало его, как мирно спящего человека ведро ледяной воды.

– Берми? – выдохнул он.

– Твой друг? – спросил Ягнёнок.

– Мы знаем друг друга, – удалось прошептать Темплу.

Он соскользнул с лестницы, с трясущимися руками, все время испытывая кроличьи позывы убежать. Но куда? Ему сильно повезло, когда он выжил, покинув Отряд Милосердной Руки, и сложно было поверить, что его божественная поддержка сработает ещё раз. Он неохотно пошел к Берми маленькими шажками, щипая край рубахи, как ребенок, который знает, что его ждет подзатыльник, и он его скорее всего заслуживает.

– Ты в порядке? – спросил стириец. – Выглядишь больным.

– Коска с тобой? – Темпл с трудом подбирал слова, чувствуя тошноту. Бог возможно благословил его золотыми руками, но проклял слабым желудком.

Впрочем, Берми весь улыбался.

– Счастлив сказать что нет, как и никто из тех ублюдков. Я бы сказал, он всё ещё барахтается по Ближней Стране, хвастаясь тому чёртову биографу и отыскивая древнее золото, которое он никогда не найдёт. Если только ещё не сдался и не вернулся в Старикланд чтобы напиться.

Темпл закрыл глаза и издал глубокий выдох сильнейшего облегчения.

– Слава небесам.

Он положил руку на плечо стирийца, наклонился, согнувшись почти вдвое, голова кружилась.

– Ты точно в порядке?

– Да. – Он обхватил Берми и крепко обнял. – Лучше, чем в порядке!

Он был в экстазе! Снова дышал свободно! Он поцеловал бородатую щеку Берми шумным чмоком.

– Какой чёрт занес тебя в эту жопу мира?

– Ты показал мне путь. После того города – как там его?

– Аверсток, – пробормотал Темпл.

Берми виновато покосился.

– Я делал вещи, которыми не горжусь, но это? Одни убийства. После этого Коска отправил меня найти тебя.

– Отправил?

– Сказал, что ты был самым важным человеком во всём чёртовом Отряде. После него, разумеется. Через два дня я вступил в Сообщество, которое ехало на запад, чтобы искать золото. Половина из них были их Пуранти – из моего родного города, представь себе! Словно по воле Божьей!

– Почти что.

– Я оставил Отряд Ёбаного Пальца, и мы поехали.

– Ты оставил Коску позади. – Очередное ускользание от смерти дало Темплу лёгкое пьянящее чувство. – Далеко-далеко позади.

– Так ты теперь плотник?

– Единственный способ расплатиться с долгами.

– Да насри на те долги, брат. Мы направляемся в холмы. Там у нас участок на реке Буроводной. Люди там просто просеивают самородки из грязи! – Он шлёпнул Темпла по плечу. – Тебе стоит поехать с нами! Для плотника с чувством юмора всегда найдётся место. У нас есть багажное отделение, но придётся поработать.

Темпл сглотнул. Как часто в путешествии, вдыхая пыль от стада Бакхорма или терпя колкости Шай, он мечтал о подобном предложении? Лёгкий путь, разворачивающийся под его ногами.

– Когда вы отправляетесь?

– Через пять дней, возможно шесть.

– Что нужно брать с собой?

– Лишь хорошую одежду и лопату, остальное у нас есть.

Темпл искал обман в лице Берми, но и намёка на него не находил. Возможно, Бог всё-таки есть.

– Неужели всё на самом деле так просто?

Берми засмеялся.

– Это ты всегда любил всё усложнять. Здесь новые рубежи, друг мой, страна возможностей. Тебя здесь что-нибудь держит?

– Полагаю, нет. – Темпл взглянул на Ягнёнка, на большую чёрную фигуру на срубе здания Маджуда. – Ничего, кроме долгов.

– Я ищу пару детей.

Пустые лица.

– Их имена Ро и Пит.

Грустные покачивания головой.

– Им десять и шесть. Точнее семь. Ему уже семь.

Сочувственное бормотание.

– Их украл человек по имени Грега Кантлисс.

Проблеск испуганных глаз, захлопнутая перед носом дверь.

Следовало признать, что усталость брала своё. Шай почти сносила сапоги, бродя вверх и вниз по изогнутой главной улице, которая с каждым днём извивалась всё сильнее и дальше, по мере того, как люди приезжали с равнин, устанавливали палатки, вклинивали новые сараи в узкие полоски грязи или просто бросали свои фургоны гнить вдоль тракта. Плечи Шай покрылись синяками от ушибов в толкучке, ноги болели от подъёмов для разговоров с народом в лачугах, цеплявшихся за склоны долины. Её голос охрип от одних и тех же вопросов, которые она повторяла снова и снова – в игральных залах, в курильнях хаски, в питейных сараях, и с трудом уже получалось отличить одно от другого. В несколько заведений её уже просто не пускали. Сказали, что она распугивает посетителей. Возможно, так оно и было. Возможно, Ягнёнок имел право просто ждать, когда Кантлисс придёт к нему, но у Шай такое всегда плохо получалось. Это твоя кровь духов, сказала бы мать. Но мать и сама не очень-то умела ждать.

– Смотрите-ка, Шай Соут.

– Как дела, Хеджес? – хотя всё было ясно с первого взгляда. Успешным он никогда не выглядел, но в пути у него мелькала хоть искра надежды. С тех пор она угасла, а Хеджес посерел и поистрепался. Надежды в Кризе не укреплялись. По мнению Шай, здесь вообще ничего не укреплялось. – Ты, вроде как, работу искал?

– Не нашёл ничего. Мужику с такой ногой тут ничего не найти. А ты и не подумала бы, что я командовал атакой под Осрунгом, а? – Она бы не подумала, но он это уже рассказывал, так что она промолчала. – Всё ещё ищешь своих малышей?

– И буду искать, пока не найду. Ты ничего не слышал?

– Ты первая за неделю, кто сказал мне больше пяти слов подряд. И не подумала бы, что я командовал атакой, а? И не подумала бы. – Они неловко постояли, отлично понимая, что будет дальше. Впрочем, ничего не делали, чтобы это прекратить. – Одолжишь пару монет?

– Ага, немного. – Она покопалась в карманах, отдала ему монеты, которые Темпл заплатил ей час назад, и быстро ушла. Никто не любит стоять близко к неудаче, не так ли? А то вдруг ещё на тебя перескочит.

– И даже не скажешь, чтобы я не пропил их? – крикнул он ей вслед.

– Я не проповедник. Пускай каждый сам выбирает метод саморазрушения по своему вкусу.

– Точно. А ты не такая уж и плохая, Шай Соут, ты ничего!

– Этим мы и отличаемся, – пробормотала она, а Хеджес заковылял к ближайшей пьянчужной дыре – в Кризе для этого не нужно было долго шагать, даже человеку, чьи шаги такие мелкие, как у него.

– Я ищу пару детей.

– Не могу вам помочь, но у меня есть другие новости! – Эта женщина выглядела странно: её одежда в своё время, наверное, смотрелась прекрасно, но то время давно прошло, и с тех пор минули месяцы, полные грязи и случайной еды. Она театрально откинула отвисший плащ и достала пачку мятой бумаги.

– Что это? Новостные листки? – Шай уже жалела, что заговорила с этой женщиной, но её большое пузо загораживало весь проход – а точнее узкую полоску грязи между сточным ручьём и прогнившим крыльцом.

– У вас острый глаз на качество. Хотите сделать покупку?

– Не особо.

– Может, интересуют далёкие события из области политики и власти?

– Они никогда сильно не влияли на то, что я делаю.

– Возможно, ваше невнимание к текущему состоянию дел и привело вас сюда?

– Я всегда считала, что это были жадность, лень, и дурной нрав других людей, плюс некоторое количество неудачи, но полагаю, вы считаете иначе.

– Все считают иначе. – Но женщина не двинулась с места.

Шай вздохнула. У неё был талант бесить людей, и она подумала, что в кои-то веки можно попытаться проявить терпимость.

– Ладно, избавьте меня от неведенья.

Женщина продемонстрировала верхний листок, и заговорила с огромным апломбом.

– Под Малковой побеждены повстанцы – разбиты наголову войсками Союза под руководством генерала Бринта! Как вам такое?

– Если только их не разбили во второй раз, то это случилось ещё до того, как я уехала из Ближней Страны. Все это знают.

– Леди требует что-то посвежее, – пробормотала старуха, листая свою пачку. – Стирийский конфликт завершён! Сипани открывает врата Талинской Змее!

– Это было больше двух лет назад. – Шай начала думать, что эта женщина повредилась головой, если это имело значение в месте, где большинство были счастливо-безумными, мрачно-безумными или больны ещё каким безумием, не поддающимся дальнейшему описанию.

– Это настоящий вызов. – Женщина лизнула грязный палец, чтобы перелистать свои товары, и вытащила листок, выглядевший поистине древним. – Легат Сармис угрожает границам Ближней Страны? Угроза имперского вторжения?

– Сармис угрожает десятилетиями. Он самый угрожающий легат из всех, о ком только слышно.

– Значит это правда, как и всегда!

– Подруга, новости киснут быстро, как молоко.

– А я говорю, что они становятся лучше, если их бережно хранить, как вино.

– Я рада, что вам нравится винтаж, но я не покупаю вчерашние новости.

Женщина укрыла бумаги, как мать прячет дитя от атаки птиц, и когда она наклонилась вперед, Шай увидела, что верх её высокой шляпы был оторван и через нее открывался вид самой паршивой кожи на голове, который только можно вообразить, и запах гниения почти сбивал с ног.

– Не хуже, чем завтрашние, так ведь? – Женщина оттолкнула её и зашагала, махая своими старыми листками над головой. – Новости! У меня есть новости!

Шай сделала глубокий вдох и отправилась дальше. Проклятье, как же она устала. В Кризе сложно избавиться от усталости, насколько она могла сказать.

– Я ищу пару детей.

Тот что в середине, косил на неё похотливым взглядом.

– Я достану тебе детей, девочка.

Тот, что слева, зашелся в смехе. Тот, что справа, ухмыльнулся, и из его рта упала на бороду капля сока чагги. По виду его бороды было ясно, что это не первая капля. Ладно, трио малообещающее, но если бы Шай разговаривала только многообещающими, она бы закончила с Кризом в первый день.

– Их похитили с нашей фермы.

– Наверное, больше и красть-то было нечего.

– Честно говоря, пожалуй, вы правы. Их похитил человек по имени Грега Кантлисс.

Всё веселье мгновенно улетучилось. Тот, что справа, выпрямился и нахмурился. Тот, что слева, сплюнул сок через перила. Косой посмотрел ещё более косо.

– А ты дерзкая, девчонка. Охуенно дерзкая.

– Ты не первый, кто так говорит. Пожалуй, заберу-ка я свою дерзость и пойду вниз по улице.

Шай собралась уйти, но он сошёл с крыльца и перегородил ей путь, тыкая пальцем в лицо.

– Знаешь что, ты слегка смахиваешь на духа.

– Наполовину, пожалуй, – пробурчал один из его друзей.

Шай выпятила челюсть.

– На четверть, если уж на то пошло.

Рожу Косого перекосило.

– Ну, нам на этой стороне улицы плевать на таких, как ты.

– Конечно, уж лучше на четверть дух, чем полный мудак.

А вот и талант бесить людей. Брови Косого поднялись, и он шагнул к ней.

– Чего, ты, чёртова…

Не думая, она положила правую руку на рукоять кинжала и сказала:

– Лучше стой прямо там.

Его глаза сощурились. Раздосадованно. Словно он не ожидал открытого сопротивления, но не мог отступить на глазах своих друзей.

– Убрала бы ты руку с ножа, девочка, если только не собираешься пустить его в ход.

– Пущу я его в ход или нет, зависит от того, остановишься ты или нет. Мои надежды не высоки, но, может, ты умнее, чем выглядишь.

– Оставьте её. – В дверях стоял здоровяк. Впрочем, слово «здоровяк» не очень его описывало. С виду его кулак был не меньше головы Шай.

– Ты мог бы и не встревать, – сказал Косой.

– Мог бы, но встрял. Ты сказала, ищешь Кантлисса? – спросил он, переводя взгляд на Шай.

– Не говори ей ничего! – бросил Косой.

Взгляд здоровяка вернулся к нему.

– Ты мог бы и заткнуться… – Ему пришлось наклониться, чтобы пройти через дверь. – Или я могу тебя заткнуть. – Двое других отступили, чтобы дать ему места – а места ему требовалось много. Он вышел из тени и теперь выглядел ещё больше, даже выше Ягнёнка, и может быть шире в груди и в плечах. Настоящий монстр, но говорил при этом тихо, с сильным северным акцентом. – Выкинь этих дураков из головы. Они храбры драться с теми, кого наверняка победят, но с другими не сильнее зубочистки.

Он спустился на пару шагов – доски стонали под его громадными сапогами – и встал, возвышаясь над Косым.

– Кантлисс из того же теста, – сказал он. – Надутый болван с кучей пороков. – Несмотря на все размеры, его лицо как-то грустно провисало. Обвисшие светлые усы, печальная седина щетины. – Если уж на то пошло, я и сам примерно таким же был когда-то. Он должен Папе Кольцо много денег, как я слышал. Хотя его не было здесь какое-то время. Большего не могу тебе сказать.

– Что ж, и на том спасибо.

– С удовольствием. – Здоровяк направил свои усталые голубые глаза на Косого. – Убирайся с её пути.

Косой как-то особо мерзко покосился на Шай, но на неё в своё время часто таращились такие рожи, что через какое-то время это перестало задевать. Косой хотел подняться по ступенькам, но здоровяк ему не позволил.

– Убирайся с её пути туда. – И он кивнул в ручей.

– В стоки? – сказал Косой.

– В стоки. Или я положу тебя туда.

Косой ругнулся себе под нос, карабкаясь по скользким камням, и встал по колено в дерьмовой воде. Здоровяк положил одну руку себе на грудь, а другой махнул Шай на свободный проход.

– Благодарю, – сказала она, шагая мимо. – Хорошо, что я нашла приличного человека по эту сторону улицы.

Мужчина грустно фыркнул.

– Не дай мелкой любезности тебя одурачить. Ты говорила, что ищешь детей?

– Брата и сестру. А что?

– Возможно, я могу помочь.

Шай научилась принимать помощь, но со здоровой подозрительностью.

– С чего бы?

– Потому что я знаю, что значит потерять семью. Всё равно что потерять часть себя, не так ли? – Она подумала и решила, что он прав. – Пришлось оставить свою позади, на Севере. Знаю, так было лучше для них. По-другому никак. Но мне всё ещё больно. Даже и не думал, что будет больно. Не могу сказать, что особо ценил их, когда они у меня были. Но это больно.

Его большие плечи так грустно обвисли, что Шай стало его жалко.

– Что ж, приятно будет прогуляться с тобой, наверное. По моим наблюдениям, народ воспринимает меня куда серьёзнее, когда мне через плечо смотрит здоровенный ублюдок.

– К сожалению, это везде так, – сказал он, пытаясь идти с ней в ногу – два его шага были как три её. – Ты здесь одна?

– Приехала с отцом. Ну, типа того.

– Как кто-то может быть типа отца?

– Ему удалось.

– Он отец тем двум, кого ты ищешь?

– Тоже типа того, – сказала Шай.

– Он разве не должен помогать в поисках?

– Он помогает, по-своему. Строит дом, на той стороне улицы.

– Тот самый новый дом, который, как я видел, растёт?

– Металлообработка Маджуда и Карнсбика.

– Хорошее здание. А это здесь редкость. Хотя не ясно, как это поможет отыскать твоих младших.

– Он верит, что кое-кто ему в этом поможет.

– Кто?

Обычно Шай не светила бы свои карты, так сказать, но что-то в его манерах заставило её раскрыться.

– Мэр.

Он глубоко вздохнул.

– Я бы скорее доверил змее свои яйца, чем этой женщине что угодно.

– Она уж точно чересчур скользкая.

– Никогда не доверяй тем, кто не использует своё настоящее имя, так я всегда говорил.

– Своё ты мне ещё не назвал.

Здоровяк устало вздохнул.

– Я надеялся избежать этого. Люди обычно смотрят на меня по-другому, лишь узнав его.

– Одно из этих забавных? Жоупен, что ли?

– Это было бы удачей. К сожалению, моё имя никого не заставляет смеяться. Никогда не поверишь, сколько я работал, раздувая его ещё больше. Годы. А теперь из-под его тени не выбраться. Я сам сковал звенья своей собственной цепи.

– Пожалуй, все мы к такому склонны.

– Скорее всего. – Он остановился и протянул ей огромную руку. Шай взяла, её рука казалась маленькой, словно детской, в его теплой громадной хватке. – Меня зовут…

– Глама Золотой!

Шай увидела, как здоровяк вздрогнул, его плечи сгорбились, затем он медленно повернулся. На улице позади него стоял молодой парень. Крупный, со шрамом на губах и оборванной курткой. Он выглядел неустойчиво, и поэтому Шай подумала, что он сильно напился. Может, чтобы набраться храбрости – хотя народ в Кризе редко искал повод для выпивки. Он указал на них дрожащим пальцем, держа другую ладонь на рукояти большого ножа на поясе.

– И это ты убил Медведя Стоклинга? – усмехнулся он. – Ты выиграл все эти поединки? – Он плюнул в грязь прямо рядом с их ногами. – Выглядишь так себе!

– А я и есть так себе, – мягко сказал здоровяк.

Парень моргнул, не зная, как это понимать.

– Ну… я, блядь, вызываю тебя, ты. Ублюдок!

– А что если я не слушаю?

Парень окинул хмурым взглядом людей на крылечках, которые бросили все дела ради такого зрелища. Он неуверенно облизал губы. Затем посмотрел на Шай и снова ткнул пальцем.

– А это чё за сука? Твоя ёбаная…

– Не заставляй меня убивать тебя, мальчик. – Золотой не угрожал. Он почти умолял, и его глаза были грустнее обычного.

Парень задрожал и побледнел, его пальцы задёргались. Бутылка – хитрый банкир, она может одолжить храбрости, но любит внезапно потребовать возврата долга. Парень отступил и снова сплюнул.

– Оно, блядь, того не стоит, – бросил он.

– Нет, не стоит. – Золотой смотрел на парня, как тот медленно пятился, затем повернулся и быстро пошёл прочь. Несколько вздохов облегчения, несколько пожатий плечами, и болтовня вернулась.

Шай сглотнула, её рот неожиданно пересох.

– Ты Глама Золотой?

Он медленно кивнул.

– Хотя я отлично знаю, сейчас вокруг меня не много золотого. – Глядя, как парень затерялся в толпе, Золотой потёр большие руки, и Шай заметила, что они тряслись.

– Ну и херь эта чёртова известность. Ну и херь.

– Так ты тот, кто будет драться от имени Папы Кольцо в поединке?

– Это я. Хотя, должен сказать, я надеюсь, он не состоится. Слышал, Мэр не нашла никого, чтобы драться за неё. – Его светлые глаза сощурились, и он посмотрел на Шай. – А ты что-то слышала?

– Ничего, – сказала она, изо всех сил пытаясь улыбнуться, и потерпев неудачу. – Совсем ничего.

Это было прямо перед ясным и холодным рассветом, когда грязь покрылась инеем. Лампы в окнах в основном догорали. Угасли факелы, подсвечивающие вывески. На небе ярко сияли звёзды. Сотни и сотни звёзд, чёткие, как драгоценные камни, складывались в водовороты, потоки и мерцающие созвездия. Темпл открыл рот, холод щипал его щёки. Он поворачивался и поворачивался, впитывая красоту небес, пока не закружилась голова. Странно, что он не обращал на них внимания раньше. Возможно, просто его взгляд всегда был прикован к земле.

– Думаешь, там есть ответ? – спросил Берми. В рассветной прохладе поднимался пар его дыхания и дыхания его лошади.

– Я не знаю, где ответ, – сказал Темпл.

– Ты готов?

Он посмотрел на дом. Уже подняли большие балки, почти все стропила, окно, и дверные проёмы. Каркас здания гордо чернел на фоне усеянного звёздами неба. Как раз этим утром Маджуд говорил ему, какую замечательную работу он делает, и даже Карнсбик сочтёт, что его деньги потрачены не зря. Темпл ощутил прилив гордости и задумался, когда чувствовал такое в последний раз. Но он ведь постоянно всё бросал на полпути. Это давно установленный факт.

– Можешь ехать на вьючной лошади. До холмов всего день или два пути.

– А почему бы и нет? – После нескольких сот миль на муле его задница стала деревянной.

Впереди в амфитеатре плотники уже бессистемно начинали работы. Они возводили новый ряд сидений на открытой стороне, чтобы можно было впихнуть чуть больше зрителей – на фоне тёмных холмов виднелись косые и плохо сколоченные опоры и перемычки, а среди досок без веток встречались даже нормально обструганные.

– Осталась всего пара недель до большого боя.

– Жаль, что мы его пропустим, – сказал Берми. – Лучше выдвигаться, остальные парни уже, наверное, далеко впереди.

Темпл заталкивал новую лопату под ремень вьючной лошади, двигаясь всё медленней и медленней, и, наконец, совсем остановился. Прошёл уже день или два с тех пор, как он видел Шай, но даже в её отсутствие продолжал напоминать себе о долге. Он подумал, что она где-то там, всё ещё упрямо разыскивает детей. Можно только восхищаться человеком, который проявляет такое упорство, невзирая на цену, невзирая на шансы. Особенно если сам ты никогда не упорствовал ни в чём. Даже когда хотел.

Темпл немного подумал об этом, неподвижно стоя по лодыжку в полузамёрзшей грязи. Затем подошёл к Берми и хлопнул стирийца рукой по плечу.

– Я не еду. Безмерно благодарен за предложение, но мне нужно закончить здание. И расплатиться с долгами.

– С каких это пор ты платишь долги?

– Думаю, с этих.

Берми озадаченно посмотрел на него, словно пытался понять, где здесь шутка.

– Я могу тебя переубедить?

– Нет.

– Тебя раньше и лёгкий ветерок мог переубедить.

– Похоже, человек может вырасти.

– А как же твоя лопата?

– Считай, что это подарок.

Берми сощурился.

– Тут замешана женщина, да?

– Да, но не так, как ты думаешь.

– А что она думает?

Темпл фыркнул.

– Не это.

– Посмотрим. – Берми взобрался в седло. – Думаю, ты об этом пожалеешь, когда мы вернёмся с самородками размером с какашки.

– Скорее всего я пожалею гораздо раньше. Такова жизнь.

– В этом ты прав. – Стириец снял шляпу и высоко поднял, салютуя. – Не поспоришь с этой сволочью! – И он уехал из города по Главной улице, рассеяв на пути кучку пьяных вусмерть старателей, и только грязь брызгала из-под копыт его лошади.

Темпл глубоко вздохнул. Пожалуй, он уже начал жалеть. Затем нахмурился. Один из тех шатающихся старателей выглядел знакомо: старик с бутылкой в руке и следами слёз на щеках.

– Йозив Лестек? – Темпл задрал штаны, и захлюпал по улице. – Что с вами случилось?

– Бесчестье! – прохрипел актёр, стуча себя в грудь. – Статисты… никудышные. Моё представление… ужасное. Культурная феерия… фиаско. – Он вцепился в рубашку Темпла. – Меня забросали на сцене. Меня! Йозива Лестека! Который правил театрами Срединных Земель, словно они были его собственностью! – Он вцепился в свою испачканную спереди рубашку. – Забросан фекалиями. Заменен на трио девчонок с голыми грудями. Под восторженные аплодисменты, должен добавить. И это всё, чего хочет публика в эти дни? Груди?

– Полагаю, они всегда пользовались успехом…

– Всё кончено! – завыл Лестек на небо.

– Заткнись нахуй! – кто-то зарычал из верхнего окна.

Темпл взял актёра за руку.

– Позвольте отвести вас обратно к Камлингу…

– Камлинг! – Лестек вырвался, размахивая бутылкой. – Проклятый опарыш! Чокнутый предатель! Он выкинул меня из своей гостиницы! Меня! Лестека! Но я ему отомщу!

– Несомненно.

– Он увидит! Они все увидят! Моё лучшее представление ждёт меня впереди!

– Вы им всем покажете, но, может быть, утром. Есть другие гостиницы…

– Я без гроша! Я продал фургон, спустил реквизит, заложил костюмы! – Лестек упал на колени в грязь. – У меня нет ничего, кроме лохмотьев, которые на мне!

Темпл выдохнул пар и снова посмотрел в испещрённые звёздами небеса. Видимо, он встал на трудный путь. Эта мысль странным образом доставила ему удовольствие. Он потянулся вниз и помог старику подняться на ноги.

– У меня в палатке места хватит на двоих, если вы сможете вынести мой храп.

Мгновение Лестек стоял, качаясь.

– Я не заслуживаю такой доброты.

Темпл пожал плечами.

– Как и я.

– Мальчик мой, – со слезами на глазах прошелестел актёр, широко разводя руки.

И его стошнило Темплу на рубашку.

***

Шай нахмурилась. Она не сомневалась, что Темпл собирался забраться на эту вьючную лошадь и ускакать из города, растоптав копытами её детскую веру, и уж конечно больше она бы о нём не услышала. Но он всего лишь отдал человеку лопату и помахал ему рукой. Потом втащил какого-то измазанного дерьмом старого пьянчугу в каркас здания Маджуда. Что ж, люди загадка, и решения нет.

Ночами она теперь по большей части не спала. Наблюдала за улицей. Может, думала, что увидит въезжающего Кантлисса – хотя даже представления не имела, как он выглядит. Или надеялась, что мельком увидит Пита и Ро, если ещё сможет их узнать. Но в основном просто перебирала свои тревоги. О брате и сестре, о Ягнёнке, о приближающемся поединке. О вещах и местах, и о лицах, которые предпочла бы забыть.

Вспоминала, как Джег с натянутой по самые глаза шляпой всё повторял: «Смоук? Смоук?». И как удивился Додд, что она его застрелила. И как тот человек из банка вежливо говорил: «Боюсь, я не могу вам помочь», и ещё озадаченно улыбался, словно она леди и пришла за ссудой, а не воровка, которая в итоге убила его ни за что. А ещё ту девчонку, которую повесили вместо неё, и чьё имя Шай никогда не узнала. Она качалась там с отметиной на шее, и её мёртвые глаза спрашивали: «Почему я, а не ты?» – а Шай понятия не имела, ни сейчас, ни тогда.

В эти медленные, тёмные часы её голову заливали сомнения, как болотная вода гнилую шлюпку. Она шла ко дну, ко дну, как бы неистово не вычерпывала воду. Всё думала о мёртвом Ягнёнке, будто это уже случилось, и о том, что Ро с Питом гниют где-то в пустоте, и чувствовала себя предателем, оттого что думала об этом – но как остановить мысль, которая уже пришла?

Смерть была здесь единственной определённостью. Единственным фактом среди вероятностей, шансов, ставок и планов. Лиф, сыновья Бакхорма и неизвестно сколько духов на равнинах. Люди в драках в Кризе, или умершие от лихорадки, или по глупой случайности, как тот загонщик, которого вчера лягнула в голову лошадь его брата, или торговец обувью, которого нашли утопленным в стоках. Смерть гуляла здесь ежедневно, и неизбежно придёт за каждым.

По улице застучали копыта, и Шай вытянула шею, чтобы посмотреть – несколько мерцающих факелов, люди на своих крылечках укрывались от брызг грязи дюжины всадников. Она обернулась взглянуть на Ягнёнка, на большую фигуру под одеялом, в складках которого собирались тени. Со стороны головы видно было только ухо с большой выемкой. Слышалось лишь тихое медленное дыхание.

– Ты проснулся?

Он вздохнул поглубже.

– Теперь да.

Люди остановились перед Церковью Азарта, свет от факелов блуждал по их потрёпанным упрямым лицам, и Шай отскочила. Ни Пита, ни Ро, ни Кантлисса.

– К Мэру прибыли новые головорезы.

– Головорезов вокруг много, – проворчал Ягнёнок. – Не нужен толкователь рун, чтобы понять: кровь близко.

По улице застучали копыта, раздался хохот, закричала женщина, затем наступила тишина. Лишь быстрые звуки ударов молотка от амфитеатра напоминали, что большое шоу на подходе.

– Что случится, если Кантлисс не приедет? – Она говорила в темноте. – Как мы тогда найдём Пита и Ро?

Ягнёнок медленно сел, почесывая пальцами в седых волосах.

– Нам просто придётся продолжать искать.

– Что если… – За всё время её размышлений это не оформлялось в слова, до сих пор. – Что если они мертвы?

– Мы будем искать, пока не убедимся.

– Что если они умерли там на равнинах, и мы никогда точно узнаем? Чем больше проходит месяцев, тем больше шансов, что мы никогда не узнаем, не так ли? Больше шансов, что они пропадут, и их будет не найти. – Её голос срывался на визг, но она ничего не могла с собой поделать и кричала всё громче и громче. – Они могут быть где угодно, так ведь? Живые или мёртвые? Как мы найдём двух детей в этой пустоте, которой даже на картах нет? Когда мы остановимся, вот о чём я спрашиваю? Когда мы можем остановиться?

Он откинул одеяло, сложил его и поморщился, садясь на корточки, а потом посмотрел ей в лицо.

– Шай, ты можешь остановиться, когда захочешь. Ты прошла так далеко, такой долгий и трудный путь, и скорее всего впереди тоже долгий трудный путь. Я дал обещание твоей матери, и я сдержу его. Зайду так далеко, насколько потребуется. Не то чтобы мне в дверь стучались предложения получше. Но ты всё ещё молода. У тебя жизнь впереди. Если ты остановишься, никто тебя винить не посмеет.

– Я посмею. – Тогда она засмеялась и вытерла слезу тыльной стороной ладони. – И у меня ведь тоже другой жизни-то нету?

– В этом ты похожа на меня, – сказал он, укладывая покрывало на её кровать, – дочь ты мне или нет.

– Думаю, я просто устала.

– А кто бы не устал?

– Я просто хочу их вернуть, – и она скользнула под одеяло.

– Мы их вернём, – сказал он, укрывая её, и положил тяжёлую руку ей на плечо. Она почти верила ему. – Поспи немного, Шай.

В комнате было темно, не считая первого прикосновения рассвета, который крался серой линией между занавесками и по покрывалу Ягнёнка.

– Ты в самом деле будешь драться с этим человеком, с Золотым? – спросила она, через какое-то время. – По мне так он вроде нормальный.

Ягнёнок молчал довольно долго, так что она решила, что он заснул. Затем он сказал:

– Печально, но я убивал лучших людей по худшим причинам.

В целом Темплу оставалось только признать, что он из тех людей, кто не в состоянии жить по своим же собственным высоким стандартам. Или даже по низким. Он принимался за множество разнообразных прожектов, большинства из которых приличный человек постыдился бы. Из прочих он не вспомнил бы ни один, который из-за неудач, нетерпения или одержимости следующим прожектом не окончился разочарованием, крахом или полной катастрофой.

Поэтому магазин Маджуда по мере приближения к завершению становился весьма приятной неожиданностью.

Один из сулджуков, сопровождавших Сообщество через равнины, оказался специалистом по крышам. Ягнёнок всеми девятью пальцами приложился к каменной кладке, и оказалось, что он в этом не промах. А потом в полном составе явились Бакхормы и помогли распилить и прибить обшивку. Даже лорд Ингелстад в кои-то веки ненадолго перестал просаживать деньги в карты и дал совет в части покраски. Плохой совет, но всё же.

Темпл вышел на улицу, глядя на почти законченный фасад – там не хватало лишь перил на балконе и стёкол в окнах, – и ухмыльнулся широчайшей и самодовольнейшей из всех ухмылок за последнее время. И чуть не упал от дружеского удара по плечу.

Он обернулся, не сомневаясь, что услышит брюзжание Шай о том, как медленно он выплачивает долг, и тут его ждал второй сюрприз.

Позади него стоял мужчина. Не высокий, но широкоплечий обладатель взрывных рыжих бакенбард. Его глаза за толстыми очками казались маленькими, а улыбка в сравнении с ними – огромной. Он носил шитый на заказ костюм, но его тяжёлые руки были покрыты царапинами от тяжёлой работы.

– Я и не надеялся найти здесь приличного плотника! – Он неодобрительно кивнул в сторону новых трибун, беспорядочно торчавших на фоне неба вокруг древнего амфитеатра. – И что тут найдёшь, в таком упадке? – Он сжал руками Темпла и указал назад, на магазин Маджуда. – Но это воодушевляющий пример плотницкого мастерства! Дерзкий замысел, прилежное исполнение и безрассудный сплав стилей, прекрасно отражающий многокультурный характер авантюристов, бросающих вызов этим девственным землям. И всё это от моего имени! Сэр, я просто поражён!

– От вашего… имени?

– Совершенно верно! – Он указал на знак над передней дверью. – Я Хонриг Карнсбик, лучшая часть Маджуда и Карнсбика! – он обхватил Темпла руками и расцеловал в обе щёки, затем порылся в кармане жилетки и достал монету. – Кое-что сверху за ваше беспокойство. Как я всегда говорил, щедрость себя окупает!

Темпл удивлённо моргнул, глядя на монету. Пять марок серебром.

– Вы говорили?

– Да! Не всегда в финансовом плане, не всегда немедленно, но в доброжелательности и дружбе, которые, в конечном счете, бесценны!

– Бесценны? В смысле… вы думаете, что они бесценны?

– Конечно! Где мой партнёр, Маджуд? Где этот старый скупердяй с каменным сердцем?

– Вряд ли он ожидал вашего прибытия…

– Как и я! Но как же я мог оставаться в Адуе, в то время как… это, – и он широко раскинул руки, словно хотел охватить весь этот кишащий, шумный, вонючий Криз, – …всё это происходит без меня? Кстати, у меня есть обворожительная идея, которую надо с ним обсудить. Пар, вот что сейчас нужно.

– Пар?

– Инженерное сообщество гудит после демонстрации нового угольного поршневого аппарата Скибгарда!

– Чьего кого?

Карнсбик поднял очки на широкий лоб и посмотрел на холмы за городом.

– Результаты первых разведок полезных ископаемых весьма многообещающи. Я ожидаю, что золото в этих горах чёрное, мой мальчик! Чёрное, как… – Он умолк, глядя на ступеньки дома. – Нет… может ли это быть… – Он неуклюже опустил очки и разинул рот. – Знаменитый Йозив Лестек?

Актёр, завернутый в одеяло, и с многодневной седой щетиной на щеках, моргал в дверях.

– Ну, да…

– Мой дорогой сэр! – Карнсбик взбежал по ступенькам, сунул марку одному из сыновей Бакхорма, отчего тот едва не выронил молоток, схватил актёра за руку и сдавил её решительней, чем любой поршневой аппарат. – Какая честь составить с вами знакомство, сэр, истинная честь! Я был в восторге от вашего Байяза, в Адуе. Поистине, в восторге!

– Вы слишком добры ко мне, – шелестел Лестек, пока безжалостно милый партнёр Маджуда заталкивал его в магазин. – Хотя я чувствую уверенность, что моя лучшая работа ещё впереди…

Темпл, удивлённо моргая, смотрел им вслед. Карнсбик оказался далеко не таким, как он себе представлял. Но в конце концов, так часто бывает в жизни.

Темпл ещё раз отошёл назад, снова растворяясь в счастливом созерцании своего здания, и чуть не свалился наземь от очередного шлепка по плечу. Он обернулся к Шай, на этот раз сильно рассердившись.

– Да получишь ты свои деньги, кровопийца…

За его спиной стоял монструозный парень с крошечным лицом, сидящем на огромной лысой голове.

– Мэр… хочет… тебя видеть, – протянул он, словно зачитывал реплику плохо заученной роли.

Темпл уже мысленно перебрал кучу причин, по которым кто-то могущественный мог желать его смерти.

– Ты уверен, что именно меня? – Человек кивнул. Темпл сглотнул. – Она сказала почему?

– Не сказала. Не спрашивал.

– А если я предпочту остаться здесь?

Маленькое личико сморщилось и стало ещё меньше от почти болезненного умственного усилия.

– Эту возможность… она не обсуждала.

Темпл быстро глянул вокруг, но помощи в пределах досягаемости не было видно, и в любом случае, Мэр была одной из этих неизбежных людей. Если она хочет его видеть, то увидит достаточно быстро. Он пожал плечами, ещё раз беспомощно вздрогнул, как лист на ветрах судьбы, и доверился Богу – по одному Ему ведомым причинам, Он в последнее время помогал Темплу.

***

Мэр в тишине очень долго задумчиво смотрела через разделяющий их стол.

Люди с раздутым самомнением наверняка получают удовольствие, когда на них так смотрят, и мысленно выслушивают многочисленные чудесные эпитеты, от которых смотрящий, видимо, и онемел. Для Темпла же это была пытка. В этом оценивающем взгляде для него отражалось всё разочарование в себе, и он извивался в кресле, желая, чтобы испытание прекратилось.

– Я весьма польщён любезным приглашением, ваше… Мэр…ство, – рискнул он, не в силах больше это выносить, – но…

– Зачем мы здесь?

У окна со скрежетом хихикнул старик, который до этого ничем не выдавал своего присутствия.

– Иувин и его брат Бедеш спорили об этом самом вопросе семь лет подряд, и чем дольше они обсуждали, тем дальше уходили от ответа. Я Захарус. Он наклонился вперёд, протягивая шишковатую руку. Под его ногтями укоренились чёрные полумесяцы грязи.

– Как маг? – спросил Темпл, неуверенно протянув свою.

– В точности. – Старик сжал его руку, повернул и пощупал мозоль на среднем пальце, которая всё ещё ощущалась, хотя Темпл не держал ручки уже несколько недель. – Грамотей, – сказал Захарус. С этими словами на подоконник вспорхнула стайка голубей – все как один в ярости и все хлопали крыльями друг по другу.

– У меня было… несколько профессий. – Темпл умудрился вытащить руку из неожиданно мощной хватки старика. – Хаддиш Кадия учил меня истории, теологии и законам в Великом Храме Дагоски. – Мэр резко подняла глаза на это имя. – Вы его знали?

– Целую жизнь тому назад. Человек, которым я искренне восхищалась. Он всегда проповедовал и практиковал одно и то же. Он делал то, что считал правильным, и неважно, насколько это было трудно.

– Моё зеркальное отражение, – пробормотал Темпл.

– Разные задачи требуют разных талантов, – обратила внимание Мэр. – У тебя есть опыт работы с конвенциями?

– Так случилось, что я заключал соглашение о мире и согласовал границу или две в последний раз, как был в Стирии. – Он послужил инструментом в постыдном и совершенно незаконном захвате земли, но честность – удел плотников и священников, а не юристов.

– Я хочу, чтобы ты подготовил для меня конвенцию, – сказала Мэр. – Такую, которая приведёт Криз и часть Дальней Страны вокруг него, в империю и под её защиту.

– В Старую Империю? Большинство поселенцев пришло из Союза. Не логичнее ли…

– Абсолютно точно не Союз.

– Понимаю. Не хочу договориться до неприятностей – а у меня это получается довольно часто – но… люди здесь, похоже, уважают лишь те законы, у которых есть острие на конце.

– Сейчас, возможно. – Мэр величаво прошла к окну и посмотрела вниз на кишащую улицу. – Но золото кончится, и старатели свалят. Пушные звери сбегут, и трапперы тоже свалят. За ними игроки, потом головорезы, потом шлюхи. Кто останется? Такие, как твой друг Бакхорм, кто построил дом и выращивает коров в дне пути от города. Или как твой друг Маджуд, об чей весьма замечательный магазин и кузницу ты мозолил руки последние недели. Люди, которые выращивают, продают, делают. – По пути назад она изящно взяла стакан и бутылку. – И такие люди любят законы. Они не очень любят юристов, но принимают их как неизбежное зло. Как и я.

Она налила порцию, но Темпл отказался.

– Мы с выпивкой долго мучительно спорили и пришли к выводу, что просто не можем прийти к согласию.

– Мы с выпивкой тоже не можем прийти к согласию. – Она пожала плечами и налила себе. – Но продолжаем спорить.

– У меня есть набросок… – Захарус порылся в своем плаще, предъявив слабый запах плесневелого лука и неопрятную пачку бумаг странного размера, исписанных каракулями самого неразборчивого почерка, какой только можно вообразить. – Как ты видишь, основные пункты отражены. В идеале нужен статус полунезависимого анклава под протекцией, платящего номинальные налоги имперскому правительству. Есть прецедент. Город Калкис обладает таким статусом. Так что есть… была… как она называется? Такая штука. Ну, ты знаешь. – Он зажмурился и хлопнул по голове, словно мог выбить ответ.

– У вас есть некоторый опыт с законами, – сказал Темпл, пробежавшись по документу.

Старик отмахнулся рукой, испачканной в подливе.

– Имперские законы, и давным-давно. А эта конвенция должна также увязывать законы Союза и традиции рудокопов.

– Сделаю, что смогу. Она, конечно, не будет значить ничего до подписания представителем местного населения и, ну, императором, наверное.

– Имперский легат говорит от имени императора.

– У вас тут есть такой поблизости?

Захарус и Мэр обменялись взглядами.

– Говорят, легионы легата Сармиса в четырёх неделях похода.

– Как я понимаю, Сармис… не тот человек, которого стоит приглашать по своей воле. А тем более его легионы.

Мэр безропотно пожала плечами.

– Воля тут ни при чем. Папа Кольцо намерен привести Криз в Союз. Как я понимаю, его переговоры в этом направлении продвинулись далеко. Этого нельзя допустить.

– Я понимаю, – сказал Темпл. Что их обостряющиеся споры приобрели межнациональный размах и могут обостриться и дальше. Но обострение споров – это мясо и выпивка для юриста. Ему пришлось признаться что он испытывает некий трепет от мысли возвращения к этой профессии, но это определённо выглядело как лёгкий путь.

– Сколько времени займёт подготовка документа? – спросила Мэр.

– Несколько дней. Мне нужно закончить магазин Маджуда…

– Сделай документ приоритетом. Твоё вознаграждение составит две сотни марок.

– Две… сотни?

– Этого достаточно?

Совершенно точно лёгкий путь. Темпл прокашлялся и сказал слегка охрипшим голосом:

– Это будет адекватно, но… сначала я должен закончить здание. – Он удивился своим словам даже больше, чем размером вознаграждения Мэра.

Захарус одобрительно кивнул.

– Человек, который любит доводить дело до конца.

Темпл мог лишь улыбнуться.

– Совсем наоборот, но… мне всегда хотелось таким стать.

Пришли все, более или менее. Всё Сообщество воссоединилось. Ну, кроме Лифа, конечно, и других, оставшихся в земле на равнине. Но остальные пришли. Все смеялись, хлопали друг друга по спинам и врали о том, как хорошо у них идут дела. Одни пускали слезу по тому, как всё было на пути, представляя всё в розовом свете. Другие отмечали, в каком замечательном здании будет работать фирма Маджуда и Карнсбика. Наверное, Шай следовало весело посмеиваться вместе с остальными. В конце концов, сколько времени прошло с тех пор, как она веселилась? Но ей всегда было проще говорить о веселье и ожидать его, чем на самом деле веселиться.

Даб Свит жаловался на предательство старателей, которых он проводил в горы, и которые кинули его с оплатой прежде, чем он смог кинуть их. Плачущая Скала кивала и ворчала, «М-м-м», на всех неправильных моментах. Йозив Лестек пытался произвести впечатление на одну из шлюх рассказами о своём расцвете на сцене. Она спрашивала, было ли это до того, как построили амфитеатр, что по всем оценкам случилось больше тысячи лет назад. В одном углу Савиан хрипло перекидывался словечками с Ягнёнком, и они стояли так близко, словно знали друг друга с детства. Хеджес скрывался в другом углу, посасывая бутылку. Выводок Бакхорма и его жены практически в полном составе по-прежнему путался в ногах у народа, за исключением тех, кого они потеряли в диких землях.

Шай вздохнула и молча снова выпила за Лифа и остальных, кто не мог быть здесь. Возможно, прямо сейчас компания мёртвых подходила ей лучше.

– Когда-то я следил за стадом позади как раз такой же группы!

Она повернулась к двери и сильно удивилась. Там стоял более успешный близнец Темпла – в чёрном костюме, опрятный, как принцесса, а его пыльная копна волос и борода теперь были коротко пострижены. Он где-то обзавёлся новой шляпой, да ещё и новыми манерами, и расхаживал с важным видом, будто он тут владелец, а не строитель.

Вскоре она почувствовала укол разочарования, и даже не потому, что увидела его таким необычным, а из-за того, как сильно предвкушала увидеть его прежним.

– Темпл! – раздались весёлые крики, и все окружили его, чтобы поприветствовать.

– Кто бы мог подумать, что можно выловить из реки такого плотника? – спрашивал Карнсбик, держа руку на плече Темпла, словно знал его всю жизнь.

– Действительно, удачная находка! – сказал Маджуд, словно это он его выловил и одолжил денег, а Шай в то время была где-то в дюжине миль.

Она поводила языком во рту, размышляя о том, как нелегко получить даже заслуженную благодарность, наклонилась, чтобы сплюнуть в щель между зубами, увидела Лулин Бакхорм с предостерегающе поднятой бровью, и вместо этого сглотнула.

Возможно, следовало порадоваться, что она спасла утопающего человека и втолкнула его в лучшую жизнь, вопреки всем несогласным. Казалось бы, ура! Но вместо этого у Шай появилось такое чувство, будто её личный секрет внезапно стал известен всем, и она вдруг поняла, что размышляет, как бы Темплу всё это изгадить. Вела себя, как обиженный ребёнок, и за это разозлилась на себя ещё сильнее. Отвернулась лицом к стене и снова глотнула кислого пойла. В конце концов, бутылка не станет внезапно меняться. Она всегда разочаровывает одинаково.

– Шай?

Она постаралась состроить достаточно удивлённое лицо, словно и понятия не имела, что он в комнате.

– Ну и ну, если тут у нас не всеми любимый сплавной чурбан, то это сам великий архитектор.

– Он самый, – сказал Темпл, касаясь новой шляпы.

– Выпьешь? – спросила она его, предлагая бутылку.

– Мне не следует.

– Слишком хорош, чтобы выпить со мной?

– Недостаточно хорош. Никогда не могу остановиться на полпути.

– На полпути куда?

– Мордой в дерьме – вот мой обычный пункт назначения.

– Ты глотни, а я постараюсь тебя поймать, если упадёшь. Как тебе такой вариант?

– Что ж, это будет не впервые. – Он взял бутылку, глотнул и скорчил рожу, словно Шай ударила его по яйцам. – Боже! Из чего это сделано, чёрт возьми?

– Я решила, что это один из тех вопросов, без ответа на которые живёшь счастливее. Как, например, сколько стоит твой наряд.

– Я упорно торговался, – он ткнул большим пальцем в грудь, пытаясь вернуть голос. – Ты бы мной гордилась.

Шай фыркнула.

– Гордость это не моё. И всё-таки, он должен стоить до фига для человека с долгами.

– Долги, говоришь?

По крайней мере, в этой теме она чувствовала себя привычно.

– В последний раз, как мы говорили, это было…

– Сорок три марки? – Его глаза триумфально блестели, он вытянул палец. На кончике качался кошелек.

Она удивлённо моргнула, глядя на него, затем схватила и раскрыла. Внутри блестело множество разных монет, обычных для Криза, но в основном серебро. На первый взгляд там могло легко оказаться и шестьдесят марок.

– Ты занялся воровством?

– Ещё хуже. Законами. Я положил десять сверху за покровительство. В конце концов, ты спасла мне жизнь.

Она знала, что надо бы улыбнуться, но почему-то, наоборот, нахмурилась.

– Ты уверен, что твоя жизнь так дорого стоит?

– Только для меня. А ты думала, я никогда не заплачу́?

– Я думала, ты при первой же возможности сбежишь в ночи. Или, возможно, умрёшь раньше.

Темпл приподнял брови.

– Я думал о том же. Похоже, я удивил нас обоих. Хотя, надеюсь, приятно.

– Конечно, – соврала она, пряча кошелёк в карман.

– Не пересчитаешь?

– Я тебе верю.

– Да ну? – он явно сильно удивился. Шай и сама удивилась своим словам, но поняла, что это правда. Правда для многих в этой комнате.

– Если там чего-то не хватает, я всегда могу выследить тебя и убить.

– Приятно знать о такой возможности.

Они молча стояли бок о бок, прислонившись к стене, и наблюдали за болтовнёй друзей в комнате. Она глянула на него, он медленно покосился на неё, словно проверял, смотрит ли она, и когда он повернулся, она притворилась, что смотрела мимо него на Хеджеса. Внезапно её напрягло, что он рядом. Будто без того долга они стояли слишком близко для того, чтобы это было комфортно.

– Ты проделал отличную работу с этим зданием, – перебрав возможные темы для разговора, ничего лучше ей в голову не пришло.

– Отличная работа и оплаченные долги. Есть несколько знакомых, которые меня бы не узнали.

– Не уверена, что узнаю тебя.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю. – Повисла долгая тишина. В комнате делалось всё жарче и жарче от всего болтающего в ней народа, и лицо Шай уже начинало гореть. Она передала Темплу бутылку, он пожал плечами, глотнул, и передал обратно. Она хлебнула ещё. – О чём нам теперь говорить, когда ты не должен мне денег?

– О том же, что и все, наверное.

– А о чём они говорят?

Он нахмурился, глядя на переполненную комнату.

– Сейчас пользуется успехом обсуждение высочайшего качества моего искусства…

– Если твоя голова от зазнайства набухнет ещё больше, ты не сможешь стоять.

– Многие говорят об этом приближающемся поединке…

– Я слышала о нём более чем достаточно.

– Всегда остается погода.

– На Главной улице грязно, как я недавно заметила.

– А я слышал, будет ещё грязнее. – Он ухмыльнулся в её сторону, она ухмыльнулась в ответ, и расстояние уже не казалось таким большим.

– Ты скажешь несколько слов, прежде чем начнётся веселье? – Когда Карнсбик внезапно появился из ниоткуда, Шай поняла, что уже немного перепила.

– Слов о чём? – спросила она.

– Прошу прощения, моя дорогая, но я говорил с этим джентльменом. Ты как будто удивилась.

– Не уверена, что поразило меня больше, что я дорогая, или что он джентльмен.

– Я настаиваю на обоих терминах, – сказал изобретатель, хотя Шай не до конца поняла, что он имел в виду. – И кому, как не как бывшему духовному наставнику этого бывшего Сообщества, и архитектору, и главному плотнику этого выдающегося строения, лучше обратится к нашему маленькому собранию по поводу завершения строительства?

Темпл беспомощно воздел ладони, когда Карнсбик повёл его прочь, и Шай глотнула ещё раз. Бутылка с каждым разом становилась всё легче. А Шай всё меньше злилась.

Возможно, тут имелась какая-то связь.

***

– Мой старый учитель говорил, что человека познаёшь по его друзьям! – Крикнул Темпл в комнату. – Похоже, я не такое говно, как сам о себе думал!

Несколько смешков и выкрики: «Такое! Такое!»

– Совсем недавно я не знал почти ни одного человека, кого мог бы назвать приличным. Теперь у меня их полная комната, которую я сам и построил. Когда-то я удивлялся, зачем людям добровольно ехать в эту Богом забытую жопу мира. Теперь знаю. Они едут, чтобы стать частью чего-то нового. Жить в своей стране. Стать новыми людьми. Я чуть не умер на равнинах, и вряд ли по мне кто-то заплакал бы. Но Сообщество приняло меня и дало ещё один шанс, который я вряд ли заслуживал. Стоит признать, мало кто рвался дать мне этот шанс, но… одна была, и этого хватило. Мой старый учитель говорил: узнаешь праведных по тому, что они дают людям, которые не могут вернуть. Я всегда считал Шай Соут праведной, хотя вряд ли с этим согласится любой, кому довелось с ней торговаться.

Пронёсся в целом одобрительный шёпот, поднялось несколько бокалов, и Темпл увидел, как Корлин хлопнула по спине Шай, которая выглядела невероятно кисло.

– Мой старый учитель говорил, что нет лучше поступка, чем построить хорошее здание. Оно даёт что-то тем, кто живёт в нём, и тем, кто в него приходит, и даже тем, кто проходит мимо. В жизни я редко старался по-настоящему, но здесь старался построить хорошее здание. Надеюсь, оно простоит немного дольше, чем другие здания здесь. Пусть Бог улыбается, глядя на него, как Он улыбался, глядя на меня с тех пор, как я упал в ту реку, и пусть Он принесёт приют и процветание его жильцам.

– И выпивка для всех бесплатно! – проревел Карнсбик. Жалобы потрясённого Маджуда утонули в толкучке возле стола, на котором стояли бутылки. – Особенно для самого господина плотника. – Изобретатель как по волшебству материализовал стакан в руке Темпла и налил огромную порцию, улыбаясь так широко, что Темпл не мог отказать. У него с выпивкой имелись разногласия, но если бутылка всегда готова прощать, то почему бы и ему не поступить также? Разве прощение не соседствует с божественным? Как сильно можно захмелеть с одного стакана?

Как оказалось, одного стакана достаточно, чтобы взять следующий.

– Хорошее здание, парень, я всегда знал, что у тебя есть скрытые таланты, – сбивчиво говорил Свит, плеская третью порцию в стакан Темпла. – Хорошо скрытые, но какой смысл в явных скрытых талантах?

– В самом деле, какой? – согласился Темпл, проглатывая четвёртую. Он всё ещё не мог назвать пойло приятным на вкус, но уже не было такого чувства, словно глотаешь раскалённую докрасна проволочную мочалку. Как бы то ни было, как можно захмелеть с четырёх стаканов?

Бакхорм достал скрипку и теперь яростно пиликал, а Плачущая Скала на заднем плане жестоко избивала барабан. Начались танцы. Или по крайней мере исполненный благих намерений топот под музыку, пусть и не совсем в такт. Добрый судья назвал бы это танцами, а Темпл сейчас чувствовал себя добрым судьёй, и с каждым стаканом – он потерял счёт точным числам – становился всё более добрым и менее осуждающим. Так что когда Лулин Бакхорм положила на него маленькие, но сильные руки, он не возражал и на деле испытал напольные доски, которые сам положил лишь пару дней назад.

В комнате становилось всё жарче и громче, сияющие от пота лица со смехом наплывали на Темпла, и, чёрт возьми, он радовался, и не мог вспомнить, когда ещё такое было. Возможно, той ночью, когда он присоединился к Отряду Милосердной Руки, и казалось, что в жизни наёмника хорошие люди вместе встречают риск, смеются над миром, и в ней нет ничего общего с воровством, насилием и убийствами в промышленных масштабах. Лестек попытался добавить к музыке свою дудку, но закашлялся, и пришлось его вывести на воздух. Темплу показалось, что он видел Мэра, которая тихо разговаривала с Ягнёнком под бдительными взглядами нескольких головорезов. Он танцевал с одной из шлюх, нахваливая её одежду, которая была отвратительно вульгарной, а она всё равно его не слышала и всё кричала: "Что? Что?". Затем он танцевал с одним из кузенов Джентили, и нахваливал его одежду, покрытую чиркотинами грязи и вонявшую, как свежеразрытая могила – но тот всё равно радостно улыбнулся от комплимента. Корлин протанцевала мимо в величественной схватке с Плачущей Скалой, обе выглядели важно, как судьи, обе старались вести, и Темпл чуть не подавился языком от несходства этой пары. Затем внезапно он уже танцевал с Шай, и у них, на его взгляд, неплохо получалось, хотя он в руке держал наполовину полный стакан, а она – наполовину пустую бутылку.

– Никогда бы не подумал, что ты танцуешь, – крикнул он ей в ухо. – Слишком уж ты жёсткая.

– Про тебя я бы тоже никогда не подумала, – она жарко дыхнула ему на щёку. – Слишком мягкий.

– Ты совершенно права. Меня научила моя жена.

На мгновение она напряглась.

– У тебя есть жена?

– Была. И дочь. Они умерли. Давным-давно. Хотя иногда кажется, что совсем недавно.

Она выпила, искоса глядя на Темпла поверх бутылки, и было в этом взгляде что-то такое, отчего у него перехватило дыхание. Он наклонился сказать что-то, а она обхватила его за голову и весьма свирепо поцеловала. Если б у него было время, он бы сообразил, что она не создана для нежных поцелуев – но пока он раздумывал, поцеловать её в ответ или оттолкнуть, или хотя бы понять, чего хотелось бы ему самому, она уже отпустила его голову и танцевала с Маджудом, а сам он наткнулся на Корлин.

– Если думаешь, что получишь ещё один от меня, тебе придётся подумать ещё раз, – прорычала она.

Темпл прислонился к стене. Голова кружилась, по лицу стекал пот, сердце стучало, словно разыгралась лихорадка. Странно, к чему может привести небольшой обмен слюной. Ну, вместе с несколькими порциями крепкой выпивки для человека, который десять лет не пил. Он посмотрел в стакан, подумав, что лучше было бы вылить остатки под стену, но вместо этого он решил их выпить.

– Ты в порядке?

– Она меня поцеловала, – пробормотал он.

– Шай?

Темпл кивнул и только тогда понял, что говорит с Ягнёнком, а потом до него дошло, что говорить это было не очень-то умно.

Но большой северянин лишь ухмыльнулся.

– Ну, это наименее удивительное из всего, что я слышал. Все в Сообществе видели, к чему всё идёт. Окрики, перепалки и придирки по поводу долга. Классический случай.

– Почему никто не сказал?

– Некоторые только об этом и говорили.

– Я имею в виду, мне.

– Что касается меня, так я поспорил с Савианом на то, когда это случится. Мы оба думали, что намного раньше, но я выиграл. Он довольно забавный ублюдок, Савиан-то.

– Он… что? – Темпл не знал, что потрясло его сильнее – что поцелуй Шай не был сюрпризом, или что Савиан может быть забавным. – Жаль, что я такой предсказуемый.

– Народ обычно предпочитает очевидный выход. Нужна твёрдость, чтобы противостоять ожиданиям.

– Я имел в виду, что у меня её нет.

Ягнёнок лишь пожал плечами, словно вопрос вряд ли нуждался в ответе. Затем натянул потёртую шляпу.

– Ты куда? – спросил Темпл.

– Разве я не имею право на своё веселье? – Он положил руку на плечо Темплу. Дружеская, отеческая рука, но и пугающе твёрдая. – Будь осторожен с ней. Она не такая жёсткая, как кажется.

– А как же я? Я жёстким даже не кажусь.

– Это так. Но если Шай причинит тебе боль, я не стану ломать ей ноги.

К тому времени, как до Темпла дошло, Ягнёнка уже не было. Даб Свит изъял скрипку и плясал на столе, топая так, что тарелки прыгали. И пилил по струнам так, словно ими обмотали шею его возлюбленной, и на её спасение осталось несколько секунд.

– Мы вроде бы танцевали?

Щёки Шай порозовели, глаза сияли глубиной и темнотой, и Темпл не стал бы выяснять почему, хотя наверняка причины не могли быть очень уж сложными. Как бы то ни было, прямо сейчас она выглядела на его взгляд опасно прекрасной. Так что, похуй на всё, он мужественно опрокинул стакан, тут же обнаружил, что тот был пуст, отбросил его, схватил её бутылку, она схватила его руку, и они потащили друг друга в середину неуклюже двигающихся тел.

***

Прошло много времени с тех пор, как Шай всерьёз напивалась, но выяснилось, что в этом деле сноровка возвращается довольно быстро. Ставить одну ногу перед другой стало довольно сложной задачей, но если она внимательно смотрела на землю и в самом деле думала об этом, то не падала слишком часто. В гостинице было слишком ярко, и Камлинг говорил что-то о правилах насчёт гостей, а она рассмеялась ему в лицо, сказав, что в этом ёбаном заведении шлюх больше, чем постояльцев. Темпл засмеялся и фыркнул так, что сопли упали на бороду. Затем он гнался за ней по лестнице, держась рукой за её задницу, что поначалу было забавно, но потом стало немного раздражать. Она шлёпнула его и чуть не столкнула со ступенек, так он удивился, но она его поймала за рубашку и попросила прощения за шлепок, а он сказал: «какой шлепок?», и начал целовать её на верхней площадке, и был на вкус как выпивка. Что, на её вкус, было не так уж плохо.

– Разве Ягнёнка здесь нет?

– Ночует нынче у Мэра.

К этому времени всё уже кружилось ко всем чертям. Шай нащупывала ключ в своих штанах и смеялась, а потом щупала в его штанах, и они стояли у стены и снова целовались. Она чувствовала во рту его дыхание, его язык и свои волосы. Затем дверь распахнулась, они ввалились в комнату и упали на слабо освещённые доски пола. Шай взобралась на него, они заурчали, комната закружилась, и в глубине горла началось жжение тошноты, но она сглотнула, не особо переживая, поскольку на вкус это было не хуже, чем пойло на вечеринке. И Темпл, кажется, жаловаться не собирался, а то и вовсе не заметил – он слишком увлечённо боролся с пуговицами на её рубашке, и побеждал с таким трудом, словно они были размером с булавочную головку.

Она заметила, что дверь всё ещё открыта и пнула её, но неправильно оценила расстояние, пробила дыру в штукатурке и снова расхохоталась. От следующего пинка дверь с грохотом закрылась, а Темпл, наконец, распахнул её рубашку и теперь целовал ей грудь – на самом деле это было немного щекотно. Своё тело казалось ей бледным и чужим. Шай пыталась вспомнить, когда в последний раз занималась чем-то подобным, и решила, что это было слишком давно. Потом Темпл остановился и посмотрел в темноту, лишь пара его глаз мерцала.

– Мы поступаем правильно? – спросил он, настолько комически серьёзно, что ей на миг снова захотелось рассмеяться.

– Блядь, ну откуда же мне знать? Снимай штаны.

Сама она пыталась высвободиться из своих, но мешали сапоги. Шай запутывалась всё сильнее, зная, что сначала надо снять сапоги, но теперь уже было немного поздно, так что оставалось только ругаться и дёргать ногой. Её пояс метался вокруг, как змея, разрубленная пополам, а с конца слетел нож и ударился об стену. Наконец она стащила один сапог и одну штанину, что для её цели выглядело довольно неплохо.

Они кое-как добрались до кровати, скорее раздевшись, чем нет, переплелись друг с другом, такие тёплые, и стали приятно извиваться. Он просунул руку ей между ног, а она водила бёдрами. Оба уже меньше смеялись и больше стонали, медленно и хрипло. Стоило прикрыть веки, как начинали кружиться яркие точки, так что пришлось открыть глаза, а то казалось, будто она вот-вот свалится с кровати на потолок. С открытыми глазами стало ещё хуже, комната вертелась, дыхание звучало громко, как и удары сердца. Кожа тепло тёрлась о кожу, и жалобно скрипели пружины старого матраса, но всем было насрать на их жалобы.

Что-то насчёт брата и сестры беспокоило Шай, а ещё качающийся Галли, и Ягнёнок, и поединок, но она позволила всему этому рассеяться, как дыму, и закружилась вместе с потолком.

В конце концов, сколько времени прошло с тех пор, как она веселилась?

***

– О, – вымолвил Темпл. – О, нет.

Он жалобно застонал, как про́клятые мертвецы в аду, которые оказались перед вечностью страданий и горько сожалеют о жизни во грехе.

– Боже, помоги мне.

Но Богу хватало праведников, которым нужно помогать, а Темпл не мог притворяться, будто бы он тоже в этой категории. Уж точно не после вчерашнего веселья.

Всё причиняло ему боль. Одеяло на голых ногах. Муха, тихо жужжащая под потолком. Солнце, подкрадывающееся из-за краёв занавесок. И за ними звуки жизни Криза и смерти Криза. Он вспомнил, как бросил пить. Чего он не мог вспомнить, так это почему ему показалось хорошей идеей начать снова.

Он поморщился от разбудивших его резких булькающих звуков, умудрился поднять голову на несколько градусов и увидел Шай, которая склонилась над ночным горшком. Она была голой за исключением одного сапога, и штанов, спутанных вокруг лодыжки. Она блевала, её рёбра сильно выступали. Полоска света из окна попала ей на лопатку и ярко осветила большой шрам, горящий, как перевёрнутая буква.

Она откинулась, повернулась к нему – под глазами были тёмные круги – и вытерла струйку слюны с уголка рта.

– Ещё поцелуй?

Он издал совершенно неописуемый звук: смех с отрыжкой и со стоном. Такой не повторить и после года тренировок. Да и к чему такое повторять?

– Нужен воздух. – Шай натянула штаны, не завязав пояс, и они сползли с её задницы, когда она заковыляла к окну.

– Не надо, – простонал Темпл, но её было не остановить. Для этого надо было двигаться, а это было невообразимо. Она отдёрнула занавески и широко раскрыла окно, а Темпл немощно пытался прикрыть глаза от безжалостного света.

Шай чертыхалась, вылавливая что-то под другой кроватью. Темпл глазам своим не мог поверить, когда она пришла с бутылкой, наполненной на четверть, вытащила зубами пробку и села, собираясь с духом, как пловец перед ледяной заводью.

– Ты же не собираешься…

Шай подняла бутылку, глотнула, хлопнула тыльной стороной ладони по рту, мышцы её живота задрожали, она рыгнула, скривилась, передёрнулась и предложила ему.

– Будешь? – спросила она, и, судя по голосу, её едва не стошнило.

Его же тошнило от одного вида бутылки.

– Боже, нет.

– Только это и поможет.

– Разве резаную рану вылечит ещё одна?

– Начав себя резать, бывает сложно остановиться.

Шай натянула рубашку поверх того шрама, но, застегнув пару пуговиц, обнаружила, что засунула их не в те дырки, и весь перед перекосился. Тогда она сдалась и упала на соседнюю кровать. Темпл никогда не видел, чтобы кто-нибудь выглядел таким потрёпанным и разбитым. Даже в зеркале.

Он раздумывал, стоит ли надевать одежду. Несколько грязных лохмотьев на досках пола немного напоминали часть его нового костюма, но сложно было сказать наверняка. Что угодно сложно было сказать наверняка. Темпл заставил себя сесть и стащил ноги с кровати, словно они были сделаны из свинца. Когда он убедился, что живот временно не бунтует, он посмотрел на Шай и сказал:

– Ты их найдёшь, не сомневайся.

– Откуда мне знать?

– Потому что никто не заслуживает удачи больше тебя.

– Откуда тебе знать, чего я заслуживаю. – Она откинулась на локти и подняла тощие плечи. – Откуда тебе знать, что я делала.

– Вряд ли это хуже того, что ты делала со мной прошлой ночью.

Она не засмеялась. Она смотрела мимо него, сфокусировав глаза вдаль.

– Когда мне было семнадцать, я убила мальчишку.

Темпл сглотнул.

– Ну, да, это хуже.

– Я сбежала с фермы. Ненавидела её. Ненавидела суку-мать. Ненавидела отчима-ублюдка.

– Ягнёнка?

– Нет, первого. Моя мать сменила их немало. У меня была глупая идея, что я открою лавку. Всё сразу пошло не так. Я не собиралась убивать того парня, но испугалась и зарезала. – Она рассеянно потёрла подбородок кончиком пальца. – Он истёк кровью.

– Он это заслужил?

– Должно быть. Получил же, разве нет? Но у него была семья, и они меня преследовали, а я бежала, и голодала, так что стала воровать. – Она бубнила смертельно монотонным голосом. – Через некоторое время до меня дошло, что за просто так ничего не получишь, а отбирать легче, чем создавать. Я попала в одну дрянную компанию, и затянула их ещё глубже. Больше грабежей, больше убийств. Кто-то из них, может, и сам бы до такого докатился, а некоторые нет. Кто получает то, что заслуживает?

Темпл подумал о Кадии.

– Стоит признать, Бог в этом смысле бывает куском говна.

– В итоге чуть ли не по всей Ближней Стране висели листовки о моём розыске. Смоук, так меня называли, словно меня надо бояться, и за мою голову назначили цену. Наверное, единственное время в моей жизни, когда кто-то думал, что я чего-то стою. – Она скривила губы. – Они поймали какую-то женщину и повесили её вместо меня. Она даже не была на меня похожа, но её убили, а я просто свалила, и не знаю почему.

Затем повисла тяжёлая тишина. Шай подняла бутылку, пару раз хорошенько глотнула, у неё перехватило дух и глаза заслезились. Лучший момент для Темпла, чтобы пробормотать извинения и сбежать. Несколько месяцев назад дверь бы уже качалась. В конце концов, долги уплачены, и это уже лучше, чем его обычный уход. Но на этот раз он понял, что уходить не хочет.

– Если хочешь, чтобы я разделил твоё невысокое мнение о себе, – сказал он, – то боюсь, я не могу согласиться. По мне, так ты просто совершала ошибки.

– Ты называешь всё это ошибками?

– Довольно глупыми, но да. Ты никогда не выбирала зло.

– А кто выбирает зло?

– Я. Передай мне бутылку.

– Это что? – спросила она, передавая. – Соревнование, у кого прошлое говённей?

– Да, и я победил. – Он закрыл глаза и сделал глоток жгучего пойла, о которого перехватило дыхание. – После того, как умерла моя жена, я провёл год как самый жалкий пьянчуга из всех, что ты видела.

– Я видела нескольких охуенно жалких.

– Тогда представь ещё хуже. И я-то думал, что ниже падать некуда, но, нанявшись юристом в компанию наёмников, понял, что есть куда. – Он поднял бутылку в салюте. – Отряд Милосердной Руки, под предводительством капитан-генерала Никомо Коски! О, благородное братство! – Он выпил снова. Это оказалось даже неплохо в каком-то отвратительном смысле, примерно как сковыривать струп.

– Звучит роскошно.

– Так и я подумал.

– А вышло не так?

– Такого отвратительного сборища человеческих отбросов ты не видела никогда.

– Я видела нескольких охуенно отвратительных.

– Тогда представь ещё хуже. Вначале я верил, что были благородные причины, по которым они это делали. Что мы делали. Потом я убеждал себя, что были хорошие причины. Потом я узнал, что не было даже хороших оправданий, но всё равно продолжал, поскольку был слишком труслив, чтобы остановиться. Нас послали в Ближнюю Страну, чтобы приструнить повстанцев. Мой друг пытался спасти нескольких человек. Его убили. И их. Они убили друг друга. Но я уполз, как обычно, бежал как трус, да я и есть трус, и упал в реку. И Бог, по причинам, которые известны только Ему, послал женщину, чтобы выловить мою бесполезную тушу.

– Уточню, что Бог послал убийцу-рецидивиста.

– Что ж, Его пути чертовски неисповедимы. Да, я не могу сказать, что принял тебя сразу, но начинаю думать, что Бог послал в точности то, что было нужно. – Темпл встал. Это было нелегко, но ему удалось. – Кажется, я всю свою жизнь бегал. Возможно, пришло время остановиться. Попытаться, по крайней мере. – Он опустился рядом с ней, и скрип кровати словно пронзил его насквозь. – Мне плевать, что ты сделала. Я должен тебе. Теперь только мою жизнь, но всё же. Позволь мне остановиться. – Он отбросил пустую бутылку, глубоко вздохнул, лизнул большой и указательный пальцы и поправил бороду. – Боже, помоги мне, но я получу тот поцелуй.

Она покосилась на него. Все цвета на её лице были неправильные – кожа желтоватая, глаза розоватые, губы синюшные.

– Ты серьёзно?

– Пусть я и болван, но не позволю женщине, которая может наполнить горшок блевотиной, не пролив ни капли, пройти мимо меня. Вытри рот и иди сюда.

Он придвинулся к ней, кто-то затопал в коридоре снаружи, и её губы расплылись в улыбке. Она наклонилась к нему – волосы щекотали плечо, изо рта воняло, но ему было всё равно. Дверная ручка повернулась и затряслась, и Шай зарычала так близко и пронзительно, что Темплу показалось, будто в лоб вонзился топорик:

– Ты ошибся комнатой, еблан!

Против всех ожиданий дверь всё равно распахнулась, и в комнату шагнул человек. Высокий мужчина с коротко постриженными волосами в суровой одежде. Выглядел он тоже сурово, а его глаза не спеша оглядывали помещение, словно это была его комната, и он разозлился и удивился, обнаружив, что в ней кто-то ебётся.

– Думаю, я по адресу, – сказал он. В дверях появились ещё двое, и ни одного из них не захочешь встретить нигде, а уж тем более в своём гостиничном номере. – Я слышал, ты меня искала.

– Чё ты за хуй? – прорычала Шай, зыркая глазами в угол, где на полу лежал в ножнах её нож.

Новоприбывший улыбнулся, как фокусник, который собрался показать невероятный фокус.

– Грега Кантлисс.

Затем одновременно случилось несколько вещей. Шай бросила бутылку в дверь и прыгнула за ножом. Кантлисс прыгнул за ней, а двое других столкнулись в дверном проёме.

А Темпл прыгнул в окно.

Вопреки заявлениям о желании остановиться, он оказался снаружи ещё прежде, чем понял, что к чему, и, пока он падал, воздух вырывался из его глотки воплем ужаса. Потом Темпл покатился по холодной грязи, поднялся и голым побежал по Главной улице, что в большинстве городов считалось бы странным, но в Кризе не было особо примечательным. Он услышал, как кто-то завопил, и припустил сильнее, оступаясь и оскальзываясь, а сердце стучало так сильно, что создавалось впечатление, будто череп вот-вот взорвётся. Церковь Азарта приближалась.

Охранники улыбнулись, увидев его перед дверью, затем нахмурились, а потом поймали его, когда он стал карабкаться по ступенькам.

– У Мэра есть правило насчёт штанов…

– Я должен увидеть Ягнёнка. Ягнёнок!

Один из них ударил Темпла в зубы, его голова дёрнулась назад, и он свалился перед дверным проёмом. Он знал, что заслужил это больше, чем когда-либо, но отчего-то кулак в лицо всегда оказывается неожиданностью.

– Ягнёнок! – провизжал он снова, закрывая голову, насколько возможно. – Я-я-я…оф. – Другой кулак попал в живот, согнул его пополам, выбил из лёгких воздух и свалил Темпла на колени, пускать кровавые пузыри. Пока он в бездыханной тишине рассматривал камни, один из охранников схватил его за волосы и начал поднимать, высоко подняв кулак.

– Оставьте его. – К величайшему облегчению Темпла, Савиан своей шишковатой рукой поймал кулак охранника прежде, чем тот опустился. – Он со мной.

Другой рукой он подхватил Темпла подмышку и потащил его внутрь, сбрасывая свой плащ и накидывая его на плечи Темпла. – Какого чёрта произошло?

– Кантлисс, – прохрипел Темпл, хромая в игральный зал, и махнул слабой рукой в сторону гостиницы. Воздуха хватало только на одно слово за выдох. – Шай…

– Что случилось? – Ягнёнок топал по ступенькам из комнаты Мэра, босиком и в наполовину застегнутой рубахе. Сначала Темпл раздумывал, почему он вышел именно оттуда, а потом увидел обнажённый меч в кулаке Ягнёнка и очень испугался, а затем увидел что-то в лице Ягнёнка и от этого испугался ещё сильнее.

– Кантлисс… у Камлинга… – удалось ему пролепетать.

Секунду Ягнёнок стоял с широко раскрытыми глазами, а потом зашагал к двери, отбрасывая охранников с пути, и Савиан шагал следом.

– Всё в порядке? – Мэр в гуркском платье стояла на балконе своих комнат. В ложбинке между её ключицами виднелся бледный шрам. Темпл удивлённо моргнул, раздумывая, не с ней ли там провёл ночь Ягнёнок. Потом запахнул одолженный плащ и без слов поспешил за остальными. – Надень штаны! – крикнула Мэр ему вслед.

Когда Темпл взобрался по ступенькам гостиницы, Ягнёнок уже протащил Камлинга за воротник почти по всей стойке, держа в другой руке меч, а владелец отчаянно визжал:

– Они просто забрали её! В Белый Дом, наверное, я без понятия, я ничего не делал!

Ягнёнок оттолкнул Камлинга прочь, и встал. Дыхание рокотало в его горле. Затем он аккуратно положил меч на стойку, перед ним положил ладони, расставив пальцы, и дерево блестело там, где не хватало среднего. Савиан зашёл за стойку, вытолкнул плечом Камлинга, взял стакан и бутылку из высокого шкафа, дунул на стакан, вынул пробку из бутылки.

– Если тебе нужна рука, у тебя есть моя, – прорычал он, наливая.

Ягнёнок кивнул.

– Только знай, что помощь мне может оказаться вредной для твоего здоровья.

Савиан кашлянул, подталкивая стакан.

– Моё здоровье – и так дерьмо.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Темпл.

– Выпить. – Ягнёнок взял стакан, осушил его, дёрнулся кадык, покрытый белой щетиной. Савиан наклонил бутылку, чтобы налить ещё.

– Ягнёнок! – немного покачиваясь зашёл бледный лорд Ингелстад в грязном жилете. – Он сказал, ты будешь здесь!

– Кто сказал?

Ингелстад беспомощно кашлянул, бросая шляпу на стойку, несколько пучков волос остались вертикально торчать на его голове.

– Странное дело. После того веселья у Маджуда я играл в карты в заведении Папы Кольцо. Совершенно потерял счёт времени, и, признаю, у меня кончились финансы. Зашёл джентльмен, прошептал Папе что-то, а тот сказал, что забудет мой долг, если я доставлю тебе сообщение.

– Что за сообщение? – Ягнёнок опять выпил, и Савиан снова наполнил его стакан.

Ингелстад покосился на стену.

– Он сказал, что принимает в гостях твоего друга… и очень хотел бы быть любезным хозяином… но тебе придётся поцеловать грязь завтра вечером. Он сказал, что ты упадёшь в любом случае, и поэтому лучше тебе упасть по своей воле, и тогда вы оба сможете покинуть Криз свободными людьми. Он сказал, что даёт слово. Он обратил на это особое внимание. Очевидно, у тебя есть его слово.

– Вот свезло, так свезло, – сказал Ягнёнок.

Лорд Ингелстад покосился на Темпла, словно только сейчас обратил внимание на его необычное облачение.

– Похоже, у некоторых была ещё более бурная ночь, чем у меня.

– Можете доставить сообщение в ответ? – спросил Ягнёнок.

– Пожалуй, с характером леди Ингелстад, несколько минут не составят разницы. Я обречён в любом случае.

– Тогда скажите Папе Кольцо, что я сохраню его слово в целости и сохранности. И надеюсь, он сделает то же для гостя.

Аристократ зевнул, натягивая шляпу.

– Загадки, загадки.

И он с важным видом вышел на улицу.

– Что ты собираешься делать? – прошептал Темпл.

– Было время, когда я пошёл бы туда в атаку, не задумываясь о цене, и залил бы всё кровью. – Ягнёнок поднял стакан и некоторое время смотрел на него. – Но мой отец всегда говорил, что терпение – это особый вид добродетели. Нужно быть реалистом. Нужно.

– Так что ты собираешься делать?

– Ждать. Думать. Готовиться. – Ягнёнок проглотил последний глоток и стиснул зубы перед стаканом. – А потом залить всё кровью.

– Подровнять? – спросил Фаукин, глядя в зеркало с пустой, вежливой, профессиональной улыбкой на лице. – Или что-то более радикальное?

– Сбривай всё, волосы и бороду, как можно короче.

Фаукин кивнул, словно и сам бы это посоветовал. В конце концов, клиент всегда прав.

– Значит, влажное бритьё головы.

– Не хочу давать тому ублюдку возможность за что-то схватиться. И думаю, мой видок уже ничем не испортишь, а?

Фаукин издал пустой, вежливый, профессиональный смешок и начал стричь. Гребень с трудом продирался сквозь путаницу густых волос Ягнёнка, звуки ножниц разрезали тишину на ровные маленькие части. За окном усиливался шум растущей толпы, становился всё более взвинченным, а вместе с ним росло и напряжение в комнате. Седые космы падали на простыню и разлетались по доскам волнующими узорами, и в них как будто содержался смысл, который невозможно ухватить.

Ягнёнок пошевелил их ногой.

– Куда всё уходит, а?

– Время или волосы?

– И то и другое.

– Что касается времени, то я бы спрашивал философа, а не цирюльника. Что касается волос, то их подметут и выбросят. Если только у кого-то нет подруги, которая сохранит их под замком…

Ягнёнок взглянул на Мэра. Она стояла у окна, одним глазком наблюдая за приготовлениями Ягнёнка, а другим – за приготовлениями на улице. Стройный силуэт на фоне заката. Он отверг замечание Фаукина громким фырканьем.

– В один миг – это часть тебя, а в следующий – уже мусор.

– Мы ко всем людям относимся как к мусору, что уж говорить про их волосы.

Ягнёнок вздохнул.

– Думаю, тут ты прав.

Фаукин хорошенько провёл бритвой по ремню. Клиенты обычно высоко ценят показуху – отражённая вспышка света на стали, капля драматизма в процедуре.

– Осторожно, – сказала Мэр, которой сегодня явно и без того драматизма хватало. Фаукин признал, что боялся её значительно сильнее, чем Ягнёнка. Северянина он знал, как жестокого убийцу, но подозревал, что в нём есть что-то вроде принципов. Насчёт Мэра у него таких подозрений не было. Так что он пусто, вежливо, профессионально поклонился, прекращая заточку, заправил кожаный фартук под волосы и бороду Ягнёнка, и начал сбривать их терпеливыми, осторожными движениями.

– Тебя не беспокоит, что они всегда отрастают обратно? – спросил Ягнёнок. – Их не победить, разве нет?

– Разве нельзя сказать то же самое о любой профессии? Торговец продает вещь, чтобы продать другую. Фермер собирает зерно, чтобы посадить новое. Кузнец…

– Убей человека, и он останется мёртвым, – просто сказал Ягнёнок.

– Не хочу вас обидеть… но… позвольте обратить внимание, убийцы редко останавливаются на одном. Лишь начни, и всегда найдётся ещё кто-то, кого надо убить.

Взгляд Ягнёнка встретился в зеркале со взглядом Фаукина.

– Всё-таки ты философ.

– Абсолютно начинающий. – Фаукин вытер тёплым полотенцем с вышивкой и продемонстрировал побритого Ягнёнка, который теперь представлял собой по-настоящему устрашающую обнажённую коллекцию шрамов. За всё время работы цирюльником, включая три года в компании наёмников, он никогда не обслуживал голову столь побитую, помятую и всячески потрёпанную.

– Ух. – Ягнёнок наклонился ближе к зеркалу, пошевелил кривобокой челюстью и сморщил сломанный нос, словно убеждая себя, что это действительно его отражение. – Лицо злобного ублюдка, а?

– Я рискнул бы сказать, что в лице злобы не больше, чем в плаще. В расчёт идёт только человек и его действия.

– Так и есть. – Ягнёнок на миг взглянул на Фаукина, а потом снова на себя. – И это лицо злобного ублюдка. Ты сделал лучшее из возможного. В том, с чем тебе пришлось работать, твоей вины нет.

– Я просто выполняю работу в точности так, как хотел бы, чтобы её сделали для меня.

– Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе, и ты не сможешь слишком накосячить, так говорил мне мой отец. Похоже, наши работы всё-таки различаются. Моя цель – сделать другому человеку в точности то, что мне бы понравилось меньше всего.

– Ты готов? – Мэр тихо продрейфовала ближе и смотрела на них в зеркале.

Ягнёнок пожал плечами.

– Человек или всегда готов к такому, или никогда не будет.

– Неплохо. – Она подошла ближе и пожала руку Фаукину. Он почувствовал сильное желание отступить, но ещё на мгновение вцепился в свой пустой, любезный профессионализм. – Есть ли ещё работа на сегодня?

Фаукин сглотнул.

– Только одна.

– Через улицу?

Он кивнул.

Мэр втиснула монету ему в ладонь и наклонилась ближе.

– Быстро подходит время, когда каждый в Кризе будет должен выбрать одну сторону улицы. Надеюсь, твой выбор будет мудр.

Закат придал городу атмосферу карнавала. Толпы пьяных и алчных текли единым потоком к амфитеатру. Проходя мимо, Фаукин видел Круг, отмеченный в центре на древних булыжниках, шириной в шесть шагов. На столбах вокруг горели факелы, которые отмечали границу и освещали представление. Древние скамейки из камня и новые шаткие трибуны из плохо сколоченных досок уже кишели публикой, и такого количества народа это место не видело уже долгие века. Игроки вопили предложения и рисовали ставки мелом на огромных досках. Лоточники продавали выпивку и горячие хрящи по ценам, возмутительным даже для этой родины возмутительных цен.

Фаукин смотрел на всех этих кишащих людей, большинство из которых вряд ли имело представление о том, кто такой «цирюльник», и уж точно им не пришло бы в голову его нанять. И в сотый раз за этот день, в тысячный раз за неделю, в миллионный раз с тех пор, как сюда приехал, он подумал о том, что не следовало сюда приезжать. А потом крепко вцепился в свою сумку и поспешил дальше.

Папа Кольцо был одним из тех людей, кто тем меньше любит тратить деньги, чем больше их имеет. По сравнению с апартаментами Мэра его жильё казалось поистине скромным – сколоченная из чего попало мебель, низкий потолок, бугристый, как старое покрывало. Глама Золотой сидел перед треснувшим зеркалом в свете коптящих свечей. Было что-то слегка абсурдное в этом огромном теле, водружённом на табуретку и покрытом изношенной простынёй – создавалось впечатление, что его голова качается на вершине, как вишенка на кремовом пироге.

Ринг встал у окна в точности, как Мэр, сжал большие кулаки за спиной и сказал:

– Сбривай всё.

– Кроме усов. – Золотой приподнял простыню и ткнул себя в верхнюю губу большим и указательным пальцем. – Они были у меня всю жизнь, тут и останутся.

– Прекраснейший образец лицевых волос, – сказал Фаукин, хотя, по правде говоря, в тусклом свете он видел только несколько седых волосин. – Глубочайшим сожалением было бы удалять их.

Золотой встретился в зеркале с ним взглядом, и в его глазах Фаукин увидел странную загнанную сырость, хотя этого северянина считали несомненным фаворитом в предстоящем поединке.

– У тебя есть сожаления?

Фаукин на миг забыл про свою пустую, любезную, профессиональную улыбку.

– Как и у всех нас, сир? – Он начал стричь. – Но полагаю, сожаления, по крайней мере, позволяют не допускать повторения одних и тех же ошибок.

Золотой нахмурился, глядя на себя в треснувшем зеркале.

– Я заметил, что сколько бы сожалений не испытал, всё равно совершаю одни и те же ошибки, снова и снова.

У Фаукина не было ответа на это, но у цирюльника в таких обстоятельствах есть преимущество: он мог позволить ножницам заполнить молчание. Вжик, вжик, и светлые космы разлетелись по доскам волнующими узорами, и в них как будто бы содержался смысл, который невозможно ухватить.

– Уже был там, у Мэра? – спросил Папа Кольцо.

– Да, сир, был.

– Как она выглядит?

Фаукин подумал о манерах Мэра и, главное, о том, что Папа Кольцо хочет услышать. Хороший цирюльник никогда не ставит правду выше надежд клиентов.

– Она выглядит весьма напряжённой.

Ринг оглянулся от окна, его пальцы нервно шевелились за спиной.

– Ну ещё бы.

– А что насчёт другого? – спросил Золотой. – Того, с кем я дерусь?

Фаукин на мгновение перестал стричь.

– Он выглядел задумчивым. Печальным. Но сосредоточенным на цели. Если честно… он выглядел очень похожим на вас. – Фаукин не упомянул о том, что сейчас только что произошло.

Что он с большой вероятностью сделал одному из них последнюю стрижку в жизни.

***

Пчёлка убиралась, когда он прошёл мимо двери. Она его заметила лишь мельком, узнав по походке.

– Грега? – Она бросилась в холл, сердце до боли застучало. – Грега!

Он повернулся и передёрнулся, словно его тошнило от того, что она произнесла его имя. Он выглядел усталым, сильно пьяным и больным. Она всегда знала его настроение.

– Чего?

Пчёлка придумывала всевозможные маленькие истории о том, как они снова встретятся. В одной он обхватывал её руками и говорил, что теперь они могли бы пожениться. В другой его ранили, а она его вылечила. Или как они спорили, или как смеялись, или где он плакал и просил прощения за то, как к ней относился.

Но она не выдумала историю, в которой её просто игнорировали.

– Это всё, что ты можешь мне сказать?

– А что ещё? – Он даже не смотрел ей в глаза. – Я должен поговорить с Папой Рингом. – И он вышел из холла.

Она поймала его за руку.

– Где дети? – Её голос звенел и сочился разочарованием.

– Занимайся своим делом.

– Я и занимаюсь. Ты же сам заставил меня помогать! Ты заставил меня приводить их!

– Ты могла сказать «нет». – Она знала, что это правда. Она так стремилась угодить ему, что прыгнула бы в огонь, если б он попросил. Затем он слегка улыбнулся, словно подумал о чём-то забавном.

– Но, если хочешь знать, я их продал.

Она почувствовала холод в животе.

– Кому?

– Тем духам в холмах. Драконовым уёбкам.

Её горло перехватило, она едва могла говорить.

– Что они с ними сделают?

– Я не знаю. Выебут? Съедят? Какая мне разница? А ты думала, что я собирался сделать? Открыть приют? – Её лицо горело, словно он её ударил. – Ты такая тупая свинья. Вряд ли я встречал кого-то тупее тебя. Ты тупее чем…

Она прыгнула на него и впилась ему в лицо ногтями, и может даже укусила бы его, но он ударил первым, прямо над глазом, и Пчёлка отлетела в угол, ударившись носом об пол.

– Чокнутая сука! – Она начала нетвёрдо подниматься, лицо знакомо пульсировало, а он трогал оцарапанную щёку, словно никак не мог поверить. – Зачем ты это сделала?

Потом он потряс пальцами.

– Блядь, ты поранила мне руку! – Он шагнул к Пчёлке, когда она попыталась встать, и пнул её по ребрам, и она, задыхаясь, сжалась в клубок вокруг его сапога.

– Я тебя ненавижу, – удалось ей прошептать, когда прошёл кашель.

– И? – Он посмотрел на неё, как на опарыша.

Пчёлка вспомнила тот день, когда на танцах он из всех выбрал её. До этого ей никогда так хорошо не было. А сейчас она вдруг словно заново увидела всю картину, и он показался таким уродливым, мелким, тщеславным и непомерно эгоистичным. Он просто использовал людей и отбрасывал их, оставляя за собой след из разрушенных жизней. Как она могла любить его? Лишь за пару моментов, когда он заставил её чувствовать себя чуть выше дерьма. В остальное время она опускалась намного ниже.

– Ты такой маленький, – прошептала она ему. – Как я этого не замечала?

Это укололо его тщеславие, и он снова шагнул к ней, но Пчёлка отыскала и выхватила свой нож. Он увидел лезвие, и на мгновение явно удивился, затем разозлился, а потом рассмеялся, словно Пчёлка это просто весёлая шутка.

– Будто тебе хватит духу пустить его в ход! – И он медленно прошёл мимо, давая ей достаточно времени, чтобы ударить его, если бы она хотела. Но Пчёлка лишь упала на колени, кровь капала у неё из носа и падала на платье. Её лучшее платье, которое она носила три дня подряд, поскольку знала, что он приедет.

Когда головокружение прошло, она поднялась и пошла на кухню. Её трясло, но Пчёлка выносила и побои куда сильнее, и более сильное разочарование. Никто даже бровью не повёл, увидев её разбитый нос. Таков уж Белый Дом.

– Папа Кольцо сказал, что я должна накормить ту женщину.

– Суп в кастрюле, – проворчал поварёнок, который стоял на ящике и смотрел в высокое маленькое окошко, где он мог видеть лишь сапоги прохожих.

Так что она положила миску и чашку воды на поднос и понесла вниз по пахнущим сыростью ступенькам, в подвал, мимо больших бочек в темноте и блестевших в свете факела бутылок на полках.

Женщина в клетке расправила ноги и встала, подняв по шесту туго связанные за спиной руки. Сквозь волосы, спутанные на лице сверкал один глаз, когда она смотрела, как Пчёлка подходит ближе. Варп сидел за своим столом, притворяясь, будто читает книгу. На столе лежало кольцо с ключами. Он любил притворяться, думая, что это делает его особенным, но даже Пчёлка, которая не интересовалась буквами, понимала, что он держит книгу вверх ногами.

– Чего тебе? – И он скривился, словно Пчёлка была опарышем в его завтраке.

– Папа Кольцо велел накормить её.

Она почти видела, как его мозги шевелятся в большой жирной башке.

– Зачем? Будто она долго здесь пробудет.

– Думаешь, он говорит мне зачем? – отрезала она. – Но я вернусь и скажу Папе, что ты не пустил меня…

– Ладно, тогда валяй. Но я слежу за тобой. – Он наклонился ближе и дохнул на неё гнилым дыханием. – Обоими глазами.

Он отомкнул ворота, со скрежетом открыл, и Пчёлка, наклонившись, прошла внутрь с подносом. Женщина наблюдала за ней. Она не могла отойти далеко от шеста. Клетка воняла по́том, мочой и страхом – женщины и тех, кого содержали здесь до неё, и среди них ни у кого не было светлого будущего, вот уж точно. Никакого светлого будущего ни у кого здесь.

Пчёлка поставила поднос и подала чашку воды. Женщина жадно выпила её – никакой гордости в ней не осталось, если раньше и была. Гордость в Белом Доме не задерживается надолго, и особенно здесь, в подвале. Пчёлка придвинулась ближе и зашептала:

– Ты спрашивала меня о Кантлиссе. О Кантлиссе и о детях.

Женщина прекратила глотать, и её блестящие дикие глаза впились в Пчёлку.

– Он продал детей Народу Дракона. Так он сказал. – Пчёлка посмотрела через плечо, но Варп уже сидел за столом, потягивая из кувшина, и вовсе не смотрел на неё. Он бы и не подумал, что Пчёлка может сделать что-то стоящее, ведь она прислуживала всю жизнь. Сейчас это работало на неё. Она шагнула ближе, незаметно вытащила нож и распилила веревку на одном натёртом запястье женщины.

– Зачем? – прошептала та.

– Потому что Кантлиссу нужно причинить боль. – Даже сейчас она не смогла произнести «убить», но обе знали, что имелось в виду. – Я не могу этого сделать. – Пчёлка сунула нож рукояткой вперёд в свободную руку женщины, и он спрятался у той за спиной. – А ты, наверное, сможешь.

***

Папа Кольцо беспокойно теребил кольцо в ухе – старая привычка ещё с тех дней, когда он был бандитом в Бесплодных Землях. Беспокойство росло комком в горле по мере того, как усиливался шум. Он много играл в карты, не раз катал кости, часто крутил колесо рулетки – возможно сейчас шансы и на его стороне, но ставки никогда не были так высоки. Он размышлял, нервничает ли она, Мэр. Признаков этого не было. Она стояла одна на освещённом балконе, прямая, как стрела, и эта её упрямая гордость была видна даже на таком расстоянии. Но она должна бояться. Должна.

В конце концов, как часто они стояли здесь, глядя через разделительную линию, строили планы уничтожения друг друга любыми средствами – честными или грязными? Количество людей, которым они платили, всё удваивалось и удваивалось. Ставки всё росли. Сотни убийств, уловки, маневры и паутина мелких союзов, сломанных и перезаключённых. И, наконец, всё свелось к этому.

Мысли соскользнули в любимую колею – что он сделает с Мэром, когда победит. Повесить её в назидание другим? Избить её, раздеть догола и провести по городу, как свинью? Оставить в качестве своей шлюхи? Или в качестве общей шлюхи? Но он знал, что всё это иллюзии. Папа Кольцо дал слово, что она уйдёт, и он это слово сдержит. Пускай народ на стороне улицы Мэра считает его низменным ублюдком, и, возможно, они правы, но всю жизнь он держал своё слово.

Данное тобой слово может принести к трудностям. Может загнать в места, где не хотелось оказаться. Может задать загадки там, где нелегко выбрать правильный путь. Но тут дело не в том, что просто, а в том, что правильно. К сожалению, слишком многие всегда выбирают то, что легче.

Грега Кантлисс, например.

Папа Кольцо кисло покосился в сторону. Вот и он – как всегда опоздал на три дня, завалился на балкон Кольца, плюхнулся, словно без костей, и теперь ковырялся щепкой в зубах. Несмотря на новый костюм, он выглядел больным и старым, на лице блестели свежие царапины, и от него воняло. Некоторые быстро опускаются. Но он вернул весь долг и неплохо накинул сверху. Вот почему он по-прежнему дышал. В конце концов, Ринг дал своё слово.

Бойцы уже выходили, и толпа взревела ещё громче. Поверх толпы покачивалась большая бритая голова Золотого. Вокруг него группа людей Кольца расчищала дорогу к театру. Оранжевый закат подсвечивал старые камни. Ринг не упомянул Золотому о женщине. Пускай он и кудесник по части кулачной драки, но у него есть дурная привычка отвлекаться на всякое. Так что Ринг лишь попросил его оставить старика в живых, если представится возможность, и считал, что тем самым сдержал своё обещание. Мужчина должен держать слово, но в этом должна быть гибкость, или ничего не выйдет.

Теперь он увидел и Ягнёнка. Тот спускался по ступенькам заведения Мэра между древними колоннами, окружённый группой головорезов. Ринг снова потёр ухо. Он беспокоился, что северянин из тех ублюдков, которым нельзя доверить сделать что-то разумное. Настоящий джокер, и Папа Кольцо хотел знать, в чьей колоде. Особенно, когда ставки так высоки.

– Мне не нравится, как выглядит этот старый ублюдок, – сказал Кантлисс.

Папа Кольцо нахмурился, глядя на него.

– Знаешь, что? Мне тоже.

– Ты уверен, что Золотой с ним справится?

– Золотой справится с любым, так ведь?

– Наверно. Хотя грустновато он выглядит для победителя.

Рингу только ворчания этого дурака о его тревогах и не хватало.

– Вот почему я заставил тебя украсть женщину, не так ли? На всякий случай.

Кантлисс потёр покрытый щетиной подбородок.

– Всё равно риск кажется чертовски большим.

– И мне не пришлось бы на него идти, если б тебе не приспичило красть детей этого старого ублюдка и продавать их дикарям.

Голова Кантлисса дёрнулась от удивления.

– Я могу сложить два и два, – прорычал Ринг и почувствовал дрожь, словно он был грязным и не мог отмыться. – Как можно пасть так низко? Продажа детей?

Кантлисс выглядел глубоко обиженным.

– Это охуенно нечестно! Ты просто сказал достать денег к зиме, или я сдохну. Ты не интересовался их источником. Хочешь отдать мне деньги назад и отмазаться от их происхождения?

Ринг посмотрел на старую коробку на столе, подумал о блестящем золоте внутри и хмуро обернулся в сторону улицы. Он не сидел был бы там, где сейчас, возвращая деньги назад.

– Вот именно. – Кантлисс тряхнул головой, будто кража детей это прекрасная деловая схема, за которую он заслуживал более тёплых поздравлений. – Откуда я мог знать, что этот старый ублюдок проберётся по длинной траве?

– Потому что, – очень медленно и холодно сказал Ринг, – тебе следовало уже запомнить, что когда творишь хуйню, бывают последствия, и что мужику нельзя бродить по жизни, заглядывая вперёд не дальше головки своего хуя!

Кантлисс пошевелил челюстью, пробормотав: «Как охуенно нечестно», и Ринг задумался – когда он последний раз бил человека по морде. Ему очень, очень хотелось. Но он знал, что это ничего не решит. Вот почему он прекратил бить морды сам и стал платить другим людям за то, чтобы они это делали для него.

– Ты что, ребёнок? Чё ты разнылся о честности? – спросил он. – Думаешь, честно, что мне нужно вступаться за человека, который не может отличить хорошего расклада от плохого, но тем не менее ставит огромную кучу денег, которых у него нет? Честно, что мне приходится угрожать жизнью каких-то девчонок, чтобы не сомневаться в исходе поединка? Как это отразится на мне, а? Что это за начало моей новой эры? Честно, что я должен держать слово, данное людям, которых ни хрена не волнует их слово? А? О какой, нахуй, честности идет речь? Поди, приведи женщину.

– Я?

– Твое чёртово дерьмо я собираюсь вычистить, не так ли? Приведи её сюда, чтобы наш друг Ягнёнок мог видеть, что Папа Кольцо – человек своего слова.

– Я могу пропустить начало, – сказал Кантлисс, словно поверить не мог, что пара весьма вероятных покойников причинят ему столько неудобств.

– Будешь болтать – пропустишь остаток своей ёбаной жизни, мальчик. Приведи женщину.

Кантлисс потопал к двери, и до Ринга донеслось его бормотание: «Нечестно».

Он сжал зубы, повернувшись к театру. Этот ублюдок создавал проблемы везде, где появлялся, и, должно быть, плохо кончит. И Ринг начинал надеяться, что лучше бы это произошло поскорее. Он расправил манжеты, и утешил себя мыслью, что когда Мэр проиграет, худшие бандиты уйдут с рынка, и он сможет позволить себе нанять головорезов получше. Толпа теперь затихла, Ринг потянулся к уху, но остановил себя, заставив успокоиться. Он не сомневался, что все шансы на его стороне, но ставки никогда не были выше.

***

– Приветствуем всех! – Проревел Камлинг, очень довольный тем, что его голос отражался до самых небес. – Здесь, в историческом театре Криза! За много веков с момента его постройки он редко видел столь важное событие, как то, что скоро разыграется перед вашими счастливыми глазами!

Могут ли глаза быть счастливыми отдельно от их владельцев? На мгновение Камлинг задумался над этим вопросом, но тут же выбросил его из головы. Нельзя отвлекаться. Это его миг – освещённая факелами чаша наполнена зрителями, позади вся улица забита людьми, встававшими на цыпочки, чтобы хоть что-то увидеть, деревья на склонах долины до самых верхних ветвей гнутся под бесстрашными наблюдателями, и все ловят каждое его слово. Да, он известный владелец гостиницы, но в искусстве представлений ему, к несчастью, явно не везло.

– Бой, мои друзья и соседи! И что за бой! Состязание в силе и хитрости между двумя достойными чемпионами! А скромно судить его буду я, Леннарт Камлинг, известный своей беспристрастностью общепризнанный лидер граждан этого сообщества!

Ему показалось, что кто-то крикнул «Хуйлинг!», но он это проигнорировал.

– Состязание, призванное урегулировать спор о правах между двумя сторонами, согласно законам старателей…

– Кончай нахуй! – крикнул кто-то.

Раздались разрозненные смешки, крики «буууээ» и глумёж. Камлинг выдержал длинную паузу, подняв подбородок, преподав дикарям урок культурной торжественности. Раньше он надеялся, что такой урок мог бы преподать Йозив Лестек, но в какой же фарс это у него вылилось.

– За Папу Кольцо выступает человек, не нуждающийся в представлении…

– Зачем тогда представляешь? – Снова смех.

…который создал себе ужасное имя на аренах, в клетках и в Кругах Ближней и Дальней Страны, с тех пор, как покинул родной Север. Человек, непобеждённый в двадцати двух поединках. Глама… Золотой!

Золотой протолкался к Кругу и разделся по пояс. Его громадное тело было намазано жиром, чтобы не дать сопернику ухватиться. Огромные белые пласты мышц блестели в свете факелов и напоминали Камлингу гигантских слизней-альбиносов, которых он иногда видел в своём подвале и которых безотчётно боялся. С учётом побритого черепа, роскошные усы северянина казались нелепыми и вычурными, но громкость рёва толпы лишь увеличивалась. От безумства у зрителей захватывало дух, и без сомнения они приветствовали бы даже слизня-альбиноса, если б думали, что он может пускать кровь для их развлечения.

– И его оппонент, выступающий за Мэра… Ягнёнок. – Намного меньше восторженных криков раздавалось, когда второй боец вступил в Круг, вызвав последнюю череду безумных ставок. Тоже выбрит наголо и намазан жиром. Многочисленные шрамы настолько густо покрывали его тело, что даже безо всякой славы бойца сомнений быть не могло – с насилием он знаком не понаслышке.

Камлинг наклонился ближе и прошептал:

– Имени получше не нашлось?

– Имя, как имя, – сказал старый северянин, не отводя твёрдого взгляда от противника.

Несомненно, все считали его аутсайдером. Определённо Камлинг почти не принимал его в расчёт до этого самого момента: старше, меньше, худее, и ставки большинства игроков были против него. Но сейчас в его глазах блеснуло что-то, отчего Камлинг застыл. Жадный взгляд, словно он ужасно голоден, а Золотой это еда.

На лице другого здоровяка, напротив, блуждали сомнения, когда Камлинг вёл обоих бойцов к центру Круга.

– Я тебя знаю? – крикнул тот. – Как твоё настоящее имя?

Ягнёнок наклонил шею в одну сторону, потом в другую.

– Может оно тебе откроется.

Камлинг высоко держал одну руку.

– Пусть победит лучший! – взвизгнул он.

Сквозь внезапный рев он услышал, как Ягнёнок сказал:

– Здесь побеждает худший.

***

Это будет последний бой Золотого. Вот и всё, что он знал.

Они кружили друг напротив друга – шаг, ещё, шаг и финт, каждый хочет разгадать другого. Дикий рёв толпы, качающиеся кулаки, и перекошенные лица. Толпа, без сомнения, жаждет, чтобы бой начался. Толпа не понимает, что часто бой выигрывается или проигрывается здесь, в медленные мгновения до того, как бойцы даже коснулись друг друга.

Хотя, видят мёртвые, Золотой устал. Неудачи и сожаления, которые тащились за ним, как цепи за пловцом, становились всё тяжелее с каждым днём, с каждым вздохом. Этот бой должен стать его последним. Он слышал, в Дальней Стране можно исполнить свои мечты, и пришёл сюда в поисках возможности вернуть то, что потерял. Но вот и всё, что он нашёл: Глама Золотой, могучий военный вождь, герой Олленсанда, прославленный в песнях и на поле боя, которым восторгались и которого боялись в равной мере, теперь катается в грязи для увеселения недоумков.

Поворот туловища и наклон плеч, пара ленивых покачиваний, оценка возможностей противника. Этот Ягнёнок двигался хорошо, несмотря на возраст. Не новичок в этом деле – в его движениях энергия и самообладание, и не тратит усилий понапрасну. Интересно, а у него какие были неудачи и сожаления? Какую мечту он преследовал в Круге?

«Если сможешь, оставь его в живых», – сказал Папа Кольцо, и это говорило лишь о том, как мало он понимал, несмотря на бесконечное бахвальство насчёт своего слова. В боях, таких как этот, не бывает выбора – жизнь и смерть на весах Уравнителя. Здесь нет места жалости, нет места сомнениям. Он видел в глазах Ягнёнка, что тот это знает. Когда двое мужчин вступают в Круг, ничто за его границами не важно, ни прошлое, ни будущее. Всё случается, как случается.

Золотой повидал достаточно.

Он сжал зубы и бросился в центр Круга. Старик уклонился хорошо, но Золотой всё же попал ему в ухо, и добавил тяжелый левый по рёбрам, почувствовав отдачу в руке, разогревшую каждый сустав. Ягнёнок ответил, Золотой отбил, и, так же быстро, как сошлись, они разбежались, а теперь снова ходили кругами и наблюдали. Вокруг театра завывал ветер, вытягивая пламя факелов.

Этот старик умел держать удар. По-прежнему двигался спокойно и ровно, не показывая боли. Возможно, придётся его ломать постепенно, бить издалека, но для начала и так неплохо. Он разогревался. Дыхание участилось, и он зарычал, издал боевой рёв, набирая силу и избавляясь от сомнений. Весь стыд и разочарование стали трутом для его гнева.

Золотой сильно хлопнул ладонями, сделал ложный выпад вправо, зашипел, метнувшись вперёд, быстрее и точнее, чем прежде, нанёс старику два сильных удара, разбив его нос в кровь и ошеломив, и отпрыгнул назад, прежде чем тот успел подумать об ответном ударе. Каменная чаша взорвалась криками восторга, оскорблениями и новыми ставками на дюжине языков.

Золотой настроился на дело. На его стороне него длина рук, вес и возраст, но он ничего не собирался пускать на самотёк. Он будет осторожным. Он всё сделает наверняка.

В конце концов, это будет его последний бой.

***

– Да иду я, ублюдок, иду! – крикнул Пэйн, хромая по коридору на своей кривой ноге.

Дно кучи, вот кто он такой. Но, надо полагать, у всякой кучи должен быть кто-то на дне, и Пэйн, возможно, не заслужил места выше. Дверь тряслась от ударов снаружи. Давно пора было сделать щель, чтобы смотреть, кто снаружи. Он уже предлагал это, но никто не обратил внимания. Наверное, просто не расслышали через всю толпу народа над ним. Так что пришлось отодвинуть задвижку и приоткрыть дверь, чтобы посмотреть, кто там кричит.

Снаружи стоял старый пьяница. Высокий, костлявый, седые волосы прилизаны на одну сторону. Большие руки тряслись, а потёртый плащ измазан в чём-то похожем на засохшую блевотину с одной стороны и свежую с другой.

– Хочу поебстись, – сказал он таким голосом, как раскалывается сгнившее дерево.

– Не буду тебе мешать, – и Пэйн захлопнул дверь.

Старик сунул сапог, и дверь снова открылась. – Я сказал, хочу ебаться!

– Мы закрыты.

– Вы – чего? – Вытянул шею старик – скорее всего, не только пьяный, а ещё и глухой.

Пэйну пришлось открыть дверь пошире, чтобы крикнуть:

– Там бой идёт, если ты не в курсе. Мы закрыты!

– Я в курсе, и мне насрать. Я хочу ебаться и хочу сейчас. У меня есть золотой песок, и я слышал, что Белый Дом никогда не бывает закрыт для тех, кто может заплатить. Никогда.

– Бля, – прошипел Пэйн. Это была правда. «Никогда не закрыт», – всегда говорил им Папа Кольцо. Но с другой стороны, им говорили быть осторожными, и втройне осторожными сегодня. «Сегодня будьте втройне осторожны», – сказал им всем Папа. «Я терпеть не могу, когда человек неосторожен». Что звучало странно, поскольку осторожностью здесь ни от кого даже не пахло.

– Я хочу ебаться, – прорычал старик, настолько пьяный, что едва держался на ногах. Пэйн пожалел девочку, которой достанется такая работа – пьянчуга вонял, как всё говно Криза. Обычно на двери стояло трое охранников, но сейчас остальные свалили смотреть бой, и оставили его одного. Дно чёртовой кучи, вот кто он такой.

Он сдавленно простонал от расстройства и повернулся, чтобы крикнуть кого-нибудь чуть выше в куче, но тут, к огромному и далеко не приятному удивлению, его шею крепко обхватила рука, холодное острие прижалось к горлу, и он услышал, как сзади захлопнулась дверь.

– Где женщина, которую вы схватили? – Дыхание старика воняло, как перегонный куб, но руки были твердыми, как тиски. – Шай Соут, тощая девица с большим ртом. Где она?

– Я ничего не знаю ни о какой женщине, – пролепетал Пэйн, пытаясь говорить громче, чтобы привлечь чьё-нибудь внимание, но проглатывая половину слов от удушья.

– Видимо, тогда лучше тебя пришить, – и Пэйн почувствовал, как кончик ножа впивается под челюсть.

– Блядь! Ладно! Она в подвале!

– Веди. – И старик толкнул его вперёд. Шаг, другой, и внезапно до Пэйна дошло, что это чёртово унижение превыше всего в его жизни, и, не думая, он начал извиваться, толкаться и отпихиваться локтями. Он боролся так, будто получил шанс выбраться со дна кучи, и стать, наконец, кем-то достойным уважения, по крайней мере в своих глазах.

Но старик оказался сделан из железа. Эта узловатая рука так сдавила горло Пэйна, что оставалось только булькать, и он почувствовал, как острие ножа жжёт его лицо, прямо под глазом.

– Порыпайся ещё, и этот глаз вылетит, – в голосе старика звучал ужасный холод, заморозивший всё желание сопротивляться. – Ты просто болван, который открывает дверь. А значит, наверное, не должен Папе Кольцо слишком много. Ему в любом случае конец. Приведи меня к женщине и не делай глупостей, и тогда будешь болваном, который открывает ещё чью-то дверь. Врубаешься?

Рука отпустила настолько, чтобы он закашлялся.

– Врубаюсь. – Пэйн действительно врубался. Он тут сопротивлялся так, как никогда в жизни, и куда это его привело? Он просто болван, который открывает дверь.

Дно кучи.

***

Золотой жестоко до крови разбил лицо старика. Капли мороси, блестевшие в свете факелов, охлаждали ему лоб, но внутри полыхал жар, сжигавший все сомнения. Он уже оценил Ягнёнка, и теперь даже кровь во рту была со вкусом победы.

Это будет его последний бой. Он вернётся на север с деньгами Кольца, отвоюет потерянную честь и потерянных детей, отомстит Кейрму Железноголовому и Чёрному Кальдеру – при мысли об этих ненавистных именах и лицах пламя ярости вспыхнуло с новой силой.

Золотой взревел, и толпа взревела вместе с ним, и его понесло через Круг, как на гребне волны. Старик отбил один удар, ускользнул от другого и схватил Золотого за руку. Они били и толкались, пальцы искали возможность ухватиться, руки скользили от жира и мороси, ноги двигались в поисках опоры понадёжнее. Золотой напрягся, поднялся и, наконец, с рёвом сбил Ягнёнка с ног, но старик, падая, зацепил его за ногу, и они вместе с грохотом упали на камни. Толпа подскочила от радости.

Золотой оказался сверху. Он пытался схватить старика рукой за горло или вцепиться в выемку на его ухе, пытался порвать её, но оно было слишком скользким. Потом попробовал медленно сдвинуть руку на лицо Ягнёнка, чтобы попасть ногтем ему в глаз – так же, как вышло весной с тем здоровенным старателем. И вдруг его голову потянуло вниз, а у рта начало нарастать острое жжение. Он взревел, скрутился, зарычал, вцепился ногтями в запястье Ягнёнка, и со вспышкой жалящей ослепительной боли, пронзившей губу до самых дёсен, освободился и отскочил.

Когда Ягнёнок откатился, Золотой увидел, что в кулаке старика зажаты светлые волосы, и понял, что один его ус вырван. В толпе раздался хохот, но он слышал только смех, под который много лет назад уходил в изгнание из Зала Скарлинга.

Ярость раскалилась добела, и Золотой с криком бросился вперёд, и не осталось никаких мыслей, кроме необходимости размазать Ягнёнка кулаками. Он ударил старика прямо в лицо, отбросив за пределы Круга, а люди на передних каменных скамейках разбежались, как скворцы. Золотой пошёл за ним, изрыгая проклятия и сыпля ударами – кулаки били Ягнёнка слева и справа, словно тот был сделан из тряпок. Руки старика опустились, лицо осунулось, глаза остекленели и Золотой понял, что момент настал. Он подошёл, размахнулся изо всех сил, и нанёс отца всех ударов прямо в челюсть Ягнёнка.

Он увидел, как старик споткнулся, разжав кулаки, и ждал, пока колени Ягнёнка согнутся, чтобы можно было броситься на него и положить этому конец.

Но Ягнёнок не падал. Он отошёл в Круг на шаг или на два и стоял, покачиваясь. Кровь лилась из открытого рта, а его лицо склонилось в тень. И тут сквозь гром толпы Золотой уловил нечто. Мягкое и тихое, но ошибки быть не могло.

Старик смеялся.

Золотой выпрямился, его грудь вздымалась, ноги ослабли, руки отяжелели от напряжения, и его обдал озноб сомнения, потому что он не знал, сможет ли ударить человека ещё сильнее, чем уже ударил.

– Кто ты? – взревел он. Кулаки болели, словно он колотил ими по дереву. Ягнёнок улыбнулся, и эта улыбка была похожа на открытую могилу. Высунул красный язык и длинными полосами размазал кровь с него по щеке. Поднял левую руку и нежно расправил. Его широко раскрытые влажные глаза, как две чёрные ямы с углём, смотрели на Золотого через прореху, где должен быть средний палец.

Толпа погрузилась в зловещую тишину, а сомнения Золотого превратились в жуткий ужас, потому что он, наконец, узнал имя старика.

– Клянусь мёртвыми, – прошептал он, – этого не может быть.

Но он знал, что это так. Ты можешь стать каким угодно быстрым, сильным и ужасным, но всегда найдётся кто-то ещё быстрее, сильнее и ужаснее. И чем больше ты дерёшься, тем быстрее его встретишь. Нельзя вечно ускользать от Великого Уравнителя, и Глама Золотой почувствовал, что пот на нём стал холодным, а огонь внутри погас, оставив только пепел.

И теперь он точно знал, что это действительно будет его последний бой.

***

– Так охуенно нечестно, – бормотал Кантлисс про себя.

Он с таким трудом дотащил этих хнычущих надоед через Дальнюю Страну, столько рисковал, чтобы привести их к Народу Дракона, выплатил всё до последней монеты, да ещё сверху накинул, и что в благодарность? Только бесконечное нытьё Папы Кольцо и в придачу очередное дерьмовое задание. Как ни старайся, вечно всё получается не так, как хочешь.

– Неужели нельзя, чтобы всё просто было по-честному? – бросил он в никуда, и от этих слов лицо заболело. Он осторожно потрогал царапины, от этого заболела рука, и он горько подумал о тупоголовой глупости женщин.

– После всего, что я сделал для этой шлюхи…

Этот идиот Варп делал вид, что читает, когда Кантлисс вышел из-за угла.

– Вставай, идиот!

Женщина всё ещё сидела в клетке, по-прежнему связанная и беспомощная, но смотрела на него так, что разозлила ещё сильнее – спокойная и твердая, словно у неё на уме не только страх. Словно у неё есть план, и Кантлисс – его часть.

– На что уставилась, сука? – бросил он.

Она ответила ясно и холодно:

– На ёбаного труса.

Он замер, удивлённо моргая, и поначалу не мог поверить своим ушам. Даже эта тощая девица его презирает? Даже она, которая должна умолять о пощаде? Если не можешь добиться уважения женщины, даже связав её и избив, то как, блядь, его вообще добиться?

– Чего? – прошептал он, холодея.

Она наклонилась вперёд, не отводя насмешливых глаз, скривила губу, прижала язык к щели между зубами и, дёрнув головой, плюнула через всю клетку и через прутья, попав прямо на новую рубашку Кантлисса.

– Пизда трусливая, – сказала она.

Одно дело выслушивать Папу Кольцо. Но тут совсем другое.

– Открой клетку! – взревел он, задыхаясь от ярости.

– Щас. – Варп возился со связкой ключей, пытаясь найти нужный. Там их было только три. Кантлисс вырвал связку из его руки, воткнул ключ в замок и отпер ворота, край стукнул о стену и лязгнул.

– Я тебя проучу, блядь! – крикнул он, но женщина всё равно таращилась на него, оскалив зубы и так тяжело дыша, что виднелись пятна слюны на её губах. Он схватил её за шиворот и дёрнул вверх, затрещали швы. Другой рукой сжал ей челюсть, сдавливая пальцами рот, словно хотел раздавить лицо в кашу, и…

Боль пронзила бедро, и он взвизгнул. Ещё удар, и нога обмякла, так что до стены он едва доковылял.

– Чего ты… – начал Варп.

Услышал звуки драки и хрип, Кантлисс повернулся, едва держась на ногах из-за боли в паху.

Варп стоял напротив клетки с выражением глупого удивления на лице, а женщина одной рукой держала его, а другой била в живот. С каждым ударом она брызгала слюной, а он, покосившись, булькал. Кантлисс увидел, что у неё есть нож, с которого лились струйки крови и брызгали на пол всякий раз, когда она колола Варпа. Кантлисс понял, что женщина и его ударила, и застонал, возмущенный болью и несправедливостью. Он прыгнул на одной ноге, бросился на неё, схватил за спину, и они выпали за дверь клетки и вместе обрушились на грязный пол снаружи, а нож со стуком откатился прочь.

Она была скользкая, как форель, выскользнула наверх и дважды сильно врезала ему в челюсть, стукнув головой об пол, прежде чем Кантлисс понял, где он. Потом бросилась за ножом, но он поймал её за рубашку, подтащил обратно, почти разорвав драную тряпку, и они оба поползли по грязному полу к столу, рыча и плюясь. Женщина снова его ударила, но попала только по макушке, а он вцепился ей в волосы и потащил голову вбок. Она завизжала и замолотила кулаками, но теперь Кантлисс крепко держал её и впечатал её голову в ножку стола, и ещё раз. Она обмякла на какое-то время, которого хватило, чтобы ему удалось подмять её под себя, охая всякий раз, когда опирался на раненую ногу, всю влажную и тёплую от текущей крови.

Оба напрягались изо всех сил, и Кантлисс слышал хриплое дыхание женщины. Она поднялась перед ним на колени, но он на неё навалился, и, наконец, прижал предплечье к её шее и начал давить. Потом передвинулся всем телом, вытянул другую руку и дотянулся пальцами до ножа. Он хихикнул, когда пальцы сомкнулась на рукояти, потому что знал – это победа.

– А феперь мы бляфь посмофрим, – прошипел Кантлисс, немного шепелявя из-за разбитых и распухших губ. Он поднял лезвие так, чтобы она на него посмотрела. Её лицо порозовело от недостатка кислорода, к нему прилипли окровавленные волосы, выпученные глаза следили за острием. Женщина задёргалась под его рукой, но всё слабее и слабее. Он высоко поднял нож и сделал пару обманных ударов, чтобы посмеяться над ней, наслаждаясь, как её лицо каждый раз кривилось. – Феперь мы посмофрим! – Он поднял нож ещё выше, чтобы ударить по-настоящему.

Запястье Кантлисса внезапно резко вывернулось, и он задохнулся от боли. Его стащили с женщины, а когда он открыл рот, что-то ударило его, и всё закружилось. Он потряс головой, слыша, как она кашляет, эхо звучало далеко-далеко. Он увидел нож на полу и потянулся за ним.

Большой сапог опустился и вдавил его руку в грязный пол. Ещё одно движение – и носок откинул нож прочь. Кантлисс застонал и попытался пошевелить рукой, но не смог.

– Хочешь, чтобы я его убил? – спросил старик, глядя сверху вниз.

– Нет, – хрипло сказала она, наклоняясь за ножом. – Я сама хочу убить его. – И она шагнула к Кантлиссу, сплёвывая кровь на его лицо через щель между зубами.

– Нет! – завизжал он, пытаясь отползти назад, дёргая своей бесполезной ногой, но его бесполезная рука всё ещё была зажата под сапогом здоровяка. – Я нужен тебе! Ты ведь хочешь вернуть детей, да? Да? – Он видел её лицо и знал, что ему есть за что зацепиться. – Туда не просто добраться! Я покажу дорогу! Я нужен тебе! Я помогу! Я всё исправлю! Я не виноват, это всё Ринг. Он сказал, что убьёт меня! У меня не было выбора! Я тебе нужен! – Он болтал, рыдал, умолял, но не чувствовал стыда, потому что когда нет выбора, благоразумный человек умоляет, как последний ублюдок.

– Что за тварь, – пробормотал старик, презрительно скривив губы.

Девчонка вернулась из клетки с верёвкой, которой была связана.

– Лучше сохранять все возможности открытыми.

– Берем его с собой?

Она присела на корточки и улыбнулась Кантлиссу кровавой улыбкой.

– Мы всегда можем убить его позже.

***

Абрам Маджуд сильно переживал. Не о результате, который больше не вызывал сомнений. А о том, что будет после.

С каждым обменом ударами Золотой выглядел всё слабее. Его лицо превратилось в маску страха, насколько можно было судить сквозь кровь и опухоли. И, как жуткая противоположность, улыбка Ягнёнка ширилась с каждым ударом, нанесённым или полученным. Она стала безумной ухмылкой алкаша, сумасшедшего, демона. Не осталось ни следа человека, с которым Маджуд смеялся на равнинах. Выражение столь чудовищное, что зрители на переднем ряду карабкались назад на скамейки позади, стоило только Ягнёнку приблизиться.

Публика становилась такой же страшной, как и представление. Маджуд ужаснулся, представив общую сумму ставок, и он уже видел, что среди зрителей тут и там начинались драки. Ощущение коллективного безумия стало сильно напоминать ему битву – место, которое он очень надеялся никогда не посещать вновь – а он знал, что в битве всегда есть пострадавшие.

Ягнёнок тяжёлым ударом правой сбил Золотого с ног, поймал его перед падением, зацепил пальцем рот и широко порвал щёку. Кровь брызнула на ближайших зрителей.

– Боже, – сказал Карнсбик, наблюдая за боем через расставленные пальцы.

– Нам надо идти. – Но Маджуд не видел простого выхода отсюда. Ягнёнок выкручивал руку Золотого, давил на неё своей, вынуждая того встать на колени. Другая рука Золотого беспомощно висела. Маджуд услышал булькающий крик, затем резкий хруст, когда локоть Золотого выгнулся в другую сторону, и кожа страшно вздыбилась вокруг сустава.

Ягнёнок висел на нём, как волк-убийца – хихикал, сжимая горло Золотого, а потом отклонился назад и ударил его лбом в лицо, и снова, и снова. Толпа вопила – от радости, или от ужаса.

Маджуд услышал вопль, увидел поднимавшиеся на трибунах тела, что выглядело, будто два человека кололи третьего. Вдруг небо осветилось расцветом такого яркого оранжевого пламени, что, казалось, можно было почувствовать жар. Мгновение спустя оглушительный грохот сотряс арену и вселил ужас в зрителей, которые бросились вниз, зажав руками головы. Кровожадные крики сменились испуганными воплями.

В Круг, шатаясь, вышел мужчина, вцепившийся в свой живот, и упал недалеко от места, где Ягнёнок увлечённо пытался голыми руками оторвать голову Золотого. На стороне улицы Папы Кольцо под дождем плясал и метался огонь. В двух шагах какому-то парню в голову попал осколок.

– Взрывной порошок, – пробормотал Карнсбик. В его очках отражались языки пламени.

Маджуд схватил его за руку и потащил вдоль сидений. В просветы между подымающимися телами он видел разбитую улыбку Ягнёнка, освещённую угасающим факелом – тот с методичным хрустом бил чью-то голову об колонну, оставляя на камне чёрные потёки. Маджуд предположил, что жертвой стал Камлинг. Время судейства определённо давно прошло.

– О боже, – бормотал Карнсбик. – Боже.

Маджуд вытащил меч. Тот самый, который дал ему генерал Мальзагурт в благодарность за спасение своей жизни. Маджуд ненавидел чёртову штуку, но был рад, что сейчас она с ним. Человеческая изобретательность всё ещё не сделала лучшего инструмента, которым можно убрать людей с дороги, чем полоска заострённой стали.

Возбуждение со скоростью оползня переросло в панику. На другой стороне Круга стали опасно качаться новые трибуны, а люди начали с них прыгать и топтать друг друга, спеша убраться. С мучительным треском вся конструкция зашаталась и накренилась. Балки ломались, как спички, скручивались и заваливались. Люди бросались через неумело сколоченные перила и обрушивались в темноту.

Маджуд тащил Карнсбика через всё это, игнорируя дерущихся, раненых и женщину, которая, опираясь на локти, уставилась на обломок кости, торчавший из её ноги. Здесь каждый за себя, и при случае за своих ближних, а всех прочих оставалось только предоставить Богу, поскольку никаких других возможностей не было.

– О, боже, – булькал Карнсбик.

Происходящее на улице уже не просто походило на битву – оно и стало битвой. Неразборчиво кричащие люди бросались сквозь безумие, освещённое расходящимся пламенем со стороны улицы Кольца. Сверкали клинки, люди сталкивались, падали, катились, тонули в ручье, стороны было невозможно разобрать. Маджуд увидел, как кто-то бросил на крышу горящую бутылку, где она разбилась, и языки пламени зазмеились по соломе, жадно набрасываясь на неё, несмотря на сырость.

Маджуд мельком увидел Мэра, которая по-прежнему смотрела с балкона через безумствующую улицу. Она указала на что-то, разговаривая с человеком рядом с ней, спокойно отдавала приказания. У Маджуда сложилось стойкое впечатление, что она вовсе и не планировала просто сидеть, откинувшись, и смиренно ожидать результата.

В темноте мелькали стрелы. Одна, пылая, вонзилась в грязь перед ними. В ушах Маджуда звенели слова на языках, которых он не знал. Потом раздался ещё один оглушительный взрыв, и Маджуд съёжился – щепки взмыли вверх, во влажное небо повалили густые клубы дыма.

Кто-то схватил женщину за волосы и тащил по навозу, а она дёргала ногами, пытаясь вырваться.

– О, боже, – повторял Карнсбик снова и снова.

В лодыжку Маджуда вцепилась рука, он плашмя ударил по ней мечом, освободился и продолжил двигаться дальше, не оглядываясь назад, держась поближе к домам на стороне улицы Мэра. Высоко наверху, на вершине ближайшей колонны, виднелись три человека – двое с луками, а третий поджигал их обмазанные смолой стрелы, так что они могли спокойно пускать их через дорогу.

Здание с вывеской, которая гласила «Дворец Ёбли», огонь охватил полностью. С балкона выскочила женщина и, завывая, рухнула в грязь. Рядом лежали два трупа. Четверо стояли с обнаженными мечами и наблюдали. Один курил трубку. Маджуду показалось, что это крупье из мэровой Церкви Азарта.

Карнсбик старался высвободить руку.

– Нам следует…

– Нет! – отрезал Маджуд и потащил его дальше. – Не следует.

Милосердие вместе со всеми остальными признаками цивилизованного поведения стало роскошью, которую они не могли себе позволить.

Маджуд вытащил ключ от их магазина и сунул в дрожащую руку Карнсбика, а сам, подняв меч, оглядывал улицу.

– О, боже, – говорил изобретатель, ковыряясь в замке, – о, боже.

Они ввалились внутрь, в спокойную безопасность. Темнота магазина мерцала вспышками оранжевого, жёлтого и красного. Маджуд закрыл плечом дверь, с облегчением выдохнул, услышав, что щеколда упала, а потом, почувствовав чью-то руку на своём плече, повернулся, и едва не отрубил мечом голову Темплу.

– Какого чёрта происходит? – полоска света блуждала по половине перепуганного лица Темпла. – Кто победил?

Маджуд, тяжело дыша, поставил кончик меча на пол и оперся на эфес.

– Ягнёнок порвал Золотого. Буквально.

– О, боже, – хныкал Карнсбик, сползая по стене, пока его задница не шлёпнулась на пол.

– А Шай? – спросил Темпл.

– Не имею представления. Ни о чём не имею представления. – Маджуд со скрипом приоткрыл дверь и выглянул наружу. – Но, подозреваю, Мэр занялась уборкой в доме.

Пламя на стороне улицы Папы Кольцо освещало весь город в яркие цвета. Белый Дом полыхал до верхнего этажа. Алчный, убийственный огонь вырывался в небо. Наверху по склонам горели деревья, а пепел и угли сыпались вместе с дождём.

– Нам разве не следует помочь? – прошептал Темпл.

– Настоящий деловой человек всегда остаётся нейтральным.

– Случаются моменты, когда надо перестать быть настоящим деловым человеком и постараться быть просто настоящим человеком.

– Возможно. – Маджуд снова захлопнул дверь. – Но это не тот момент.

– Ну что ж! – крикнул Папа Кольцо, сглотнул и поморгал, глядя на солнце. – Ну, вот, наверное, и всё! – Его лоб блестел от пота, но Темпл вряд ли мог его винить за это. – Я не всегда всё делал правильно! – Кто-то вырвал у него кольцо из уха, и исковерканная мочка свободно болталась, когда он поворачивал голову. – Думаю, большинство из вас нисколько не будет скучать по мне! Но я, по крайней мере, всегда делал всё, что мог, чтобы сдержать своё слово! Вы должны признать, что я всегда держал своё…

Темпл слышал, как Мэр щёлкнула пальцами, её человек пнул Кольца в спину и тот закачался, упав с помоста. Петля крепко затянулась, Ринг дёргался и извивался, верёвка скрипела, и моча побежала из одной грязной штанины, когда он исполнял танец повешенного. Маленькие люди и большие, храбрые и трусы, могущественные и слабые – все они висят довольно одинаково. Одиннадцать болтались. Ринг, девять его прихвостней и женщина, которая была главной над шлюхами. Из толпы раздался нерешительный возглас, скорее по привычке, чем от энтузиазма. События прошлой ночи даже аппетит Криза к смерти утолили более чем полностью.

– Ну вот и конец, – сказала Мэр себе под нос.

– Конец многому, – сказал Темпл. Одна из древних колонн, между которым стоял Белый Дом, повалилась от жара. Другая высилась странно голая, потрескавшаяся и почерневшая от сажи. Обуглившиеся руины настоящего смешались с руинами прошлого. Добрую половину зданий на стороне улицы Кольца постигла та же участь: среди множества деревянных лачуг и хибар выгорели зияющие бреши, среди обломков сновали падальщики.

– Мы отстроимся, – сказала Мэр. – Да, у нас получится. Конвенция уже готова?

– Практически, – удалось сказать Темплу.

– Хорошо. Этот кусок бумаги может спасти множество жизней.

– Вижу, спасение жизней – наша единственная забота. – Он устало пошёл назад, не ожидая ответа. Он не проливал слёз по Папе Кольцо, но и дальше смотреть, как того пинают, у него не было никакого желания.

Множество жителей города умерло в драках, сгорели или были повешены. Ещё больше людей сбежало, и даже ещё больше готовилось уехать. А большинство оставшихся бродили по улице и смотрели на итог великой вражды. В Церкви Азарта царила зловещая пустота, шаги Темпла эхом отражались от закопчённых балок. Даб Свит, Плачущая Скала и Корлин сидели за одним столом и играли в карты под безжизненными взорами древних доспехов, расставленных по стенам.

– Не смотрели повешенье? – спросил Темпл.

Корлин покосилась на него и что-то презрительно прошипела. Вполне вероятно, она слышала историю о его забеге голышом по улице.

– Меня и самого однажды едва не повесили, неподалёку от Надежды, – сказал Свит. – Как оказалось, по недоразумению, но всё же. – Старый разведчик ослабил воротник, засунув туда палец. – Это удавило мой интерес к таким развлечениям.

– Не повезло, – нараспев сказала Плачущая Скала, казалось, глядя прямо сквозь карты, половина из которых была повернута к ней, половина наружу. Она не уточнила – не повезло Свиту, что у него пропал интерес, или что его едва не повесили, или в целом людям, которых вешают. Склонностью к уточнениям эта женщина не отличалась.

– И когда снаружи смерть, самое время побыть здесь. – Свит качнул стул назад и положил грязные сапоги на стол. – Пожалуй, это место прокисло. Скоро больше денег заработаешь, провожая народ отсюда, чем приводя сюда. Всего-то и надо собрать несколько бедолаг, отчаянно желающих снова увидеть цивилизацию, и мы поедем обратно в Ближнюю Страну.

– Возможно, я присоединюсь, – сказал Темпл. Толпа неудачников – идеальная компания для него.

– Всегда пожалуйста.

Плачущая Скала уронила карту и начала загребать фишки. Лицо у неё при этом было точно такое же уставшее, как если бы она проиграла. Свит с отвращением всплеснул рукой.

– Двадцать лет я проигрываю этой чёртовой шельмовке, и она до сих пор притворяется, будто не умеет играть!

Савиан и Ягнёнок стояли у стойки, разогреваясь бутылкой. Без волос и бороды северянин казался моложе, даже ещё крупнее, и намного неприятней. Кроме того он выглядел так, словно изо всех сил пытался свалить дерево своим лицом. Оно стало уродливой коркой струпьев и синяков с грубо зашитой рваной раной на одной щеке. Обе руки были замотаны грязными бинтами.

– И всё-таки, – ворчал он раздутыми губами, – я много тебе должен.

– Думаю, найдётся способ, как тебе расплатиться, – ответил Савиан. – К какой стороне в политике ты ближе?

– Сейчас я стараюсь держаться как можно дальше ото всех...

Увидев Темпла, они замолчали.

– Где Шай? – спросил он.

Ягнёнок посмотрел на него. Один его глаз опух так, что почти заплыл, а другой едва не закрывался от бесконечной усталости.

– Наверху, в комнате Мэра.

– Она со мной встретится?

– Это зависит от неё.

Темпл кивнул.

– И мои тебе благодарности, – сказал он Савиану. – За всё, что того стоит.

– Все мы даём, что можем.

Темплу показалось, что это было сказано, чтобы его ужалить. В такие моменты жалит всё. Он оставил стариков и пошёл по лестнице. Позади бормотал Савиан:

– Я говорю о восстании в Старикланде.

– О том, которое закончилось?

– О нём, и о следующем…

Темпл поднял кулак перед дверью и замер. Ничто не мешало ему бросить всё и ускакать из города. Например, на участок Берми, или ещё куда-нибудь, где никто не знал, какой он подлый хрен. Если в Земном Круге ещё осталось такое место. Он заставил себя постучать, пока желание выбрать лёгкий путь не взяло верх.

Исцарапанное и опухшее лицо Шай выглядело немногим лучше, чем у Ягнёнка. На переносице порез, шея – сплошной синяк. Смотреть на это было больно. Не так больно, как если бы побили его, конечно. Но всё же больно. Она не расстроилась, увидев его. Глянула равнодушно. Оставила дверь открытой, отошла, прихрамывая, и, оскалившись, упала на лавку под окном. Босые ноги на фоне половиц выглядели очень бледными.

– Как прошло повешенье? – спросила она.

Он шагнул внутрь и осторожно закрыл дверь.

– По большей части, как всегда.

– Никогда не понимала, что в них привлекательного.

– Возможно, так люди чувствуют себя победителями – видя, что кому-то другому настолько хуже, чем им.

– Я и без того знаю всё о том, кому хуже.

– Как ты?

Она посмотрела на него, и он едва не отвёл взгляд.

– Немного болит.

– Ты злишься на меня. – Произнес он, как провинившийся ребёнок.

– Нет. Мне просто больно.

– Чем бы я помог, если бы остался?

Она облизала разбитую губу.

– Думаю, тебя бы просто убили.

– Точно. Вместо этого я побежал за помощью.

– Бежал ты хорошо, это я подтверждаю.

– Я привёл Савиана.

– А Савиан вытащил меня. Как раз вовремя.

– Точно.

– Точно. – Держась за бок, Шай достала один сапог и начала его натягивать.

– Так что, видимо, мы говорим о том, что я обязана тебе своей жизнью. Спасибо, Темпл, ты охуенный герой. В следующий раз, как увижу голую жопу в моём окне, буду просто лежать и ждать спасения.

Они в тишине смотрели друг на друга, пока толпа на улице, наблюдавшая за казнью, не начала расходиться. Затем он упал на стул перед ней.

– Мне охуенно стыдно.

– Как отрадно это слышать. Проложу твой стыд как припарку к моим царапинам.

– Мне нет прощения.

– И всё же я чувствую, оно уже на подходе.

Он скорчил гримасу.

– Я просто трус. Я убегал так долго, что это вошло в привычку. Нелегко менять старые привычки. Как бы сильно мы не…

– Не утруждайся. – Она болезненно вздохнула. – У меня невысокие ожидания. Если честно, ты уже превысил их, когда отдал долг. Ну, трусоват. А кто нет? Ты не храбрый рыцарь, и я не обморочная дева, и это не сказка, вот что точно. Ты прощён. Можешь идти. – И она махнула ему на дверь исцарапанной рукой.

Это было ближе к прощению, чем он надеялся, но Темпл обнаружил, что не двигается.

– Я не хочу уходить.

– Я не прошу тебя снова прыгать, можешь воспользоваться лестницей.

– Позволь мне всё сделать правильно.

Она посмотрела на него исподлобья.

– Мы направляемся в горы, Темпл. Этот ублюдок Кантлисс покажет нам, где там этот Народ Дракона. Попытаемся вернуть моих брата и сестру, и я не могу обещать, что вообще хоть что-нибудь там будет правильно. Несколько обещаний я могу дать – будет тяжело, холодно и опасно, и там даже не найдёшь никаких окон, из которых можно выпрыгнуть. Ты нам будешь так же полезен, как горелая спичка, и давай не будем грешить против истины, притворяясь в обратном.

– Пожалуйста. – Он вкрадчиво шагнул к ней, – Пожалуйста, дай мне ещё…

– Оставь меня, – сказала она, прикрыв глаза. – Я лишь хочу спокойно сидеть и болеть.

Ну вот и всё. Может, следовало бороться сильнее, но Темпл никогда не был бойцом. Так что он кивнул, глядя в пол, тихо закрыл за собой дверь и спустился по лестнице к стойке.

– Получил, что хотел? – спросил Ягнёнок.

– Нет, – сказал Темпл, вывалив полный карман мелочи на стойку. – Что заслуживал. – И начал пить.

Краем уха он услышал глухой топот копыт на улице, выкрики и звон сбруи. Какое-то новое Сообщество въезжает в город. Какой-то очередной набор будущих разочарований. Но ему и своих хватало, поэтому он даже не взглянул в ту сторону и сказал человеку за стойкой оставить бутылку.

В этот раз некого было винить. Ни Бога, ни Коску, и уж точно не Шай. Ягнёнок был прав. Куда бы ни ты не убежал… там всегда будешь ты сам, в этом-то и беда. Проблемой Темпла всегда был сам Темпл. Он слышал тяжёлые шаги, звон шпор, требования выпивки и женщин, но игнорировал их. Опрокинул очередной обжигающий стакан в глотку, стукнул им, глаза заслезились, и он потянулся к бутылке.

Кто-то другой схватил её первым.

– Лучше не трогай, – прорычал Темпл.

– Тогда как же я её выпью?

И звук этого голоса ужасным холодом пронзил хребет. Темпл увидел руку на бутылке – старую, в пятнах, с грязью под ногтями, с вычурным кольцом на указательном пальце. Он скользнул взглядом по неряшливой шнуровке на рукаве, по заляпанной грязью ткани, по нагруднику с облупившейся позолотой, по костлявой покрытой сыпью шее, и, наконец, остановился на лице. Это ужасно знакомое, ввалившееся лицо: острый нос, светлые глаза, поседевшие навощённые усы с завитыми кончиками.

– О, Боже, – выдохнул Темпл.

– Почти, – сказал Никомо Коска, и улыбнулся той светлой улыбкой, присущей только ему – глубоко морщинистое лицо излучало благодушие и доброжелательность. – Мальчики, гляньте-ка, кто у нас здесь!

По меньшей мере две дюжины хорошо знакомых и глубоко ненавистных фигур подошли следом за Стариком.

– Невероятно! – сказал Брачио, демонстрируя жёлтые зубы. У него на ремне висело на пару ножей меньше, чем когда Темпл оставил Отряд, но в остальном он не изменился.

– Возрадуйтесь, правоверные, – прогромыхал Джубаир, цитируя писание на кантийском, – ибо заблудший вернулся.

– Ведёшь разведку? – усмехнулся Димбик, приглаживая облизанным пальцем волосы и поправляя перевязь, которая превратилась в засаленные лохмотья неопределённого цвета. – Ищешь нам путь к славе?

– И пьёт, пьёт, пьёт…– Коска сделал долгий изящный глоток из бутылки Темпла. – Разве я тебе не говорил? Подожди достаточно долго, и увидишь, что всё возвращается на своё место. Утратив свой Отряд, я несколько лет скитался без гроша, гонимый ветрами судьбы, весьма грубо гонимый, Сворбрек, отметьте это. – Писатель нащупал карандаш. С тех пор, как они виделись в прошлый раз, его волосы отросли и торчали теперь во все стороны, одежда поистрепалась, ноздри порозовели, а руки стали дрожать сильнее. – Но вот я здесь, снова командую отрядом благородных бойцов! Вряд ли вы поверите, но сержант Балагур однажды оказался вовлечён в криминальное сообщество. – Безшеий сержант чуть приподнял одну бровь. – Но теперь он со мной, мой верный спутник, рождённый для этой роли. Ну а ты, Темпл? Какая роль может соответствовать твоим высоким талантам и низкому характеру не хуже, чем мой советник по законам?

Темпл беспомощно пожал плечами.

– В голову никакая не приходит.

– Так давай отпразднуем наше неизбежное воссоединение! За меня. – Старик сделал очередной внушительный глоток, затем ухмыльнулся, капнув мельчайшую каплю спиртного в стакан Темпла. – И за тебя. Я думал, ты бросил пить.

– Мне показалось, самое время начать снова, – прохрипел Темпл.

Он-то думал, что Коска прикажет его убить, но, похоже, Отряд Милосердной Руки просто заново впитает его, не сбиваясь с шага, и это было ещё хуже. Если Бог и есть, то в последние годы Он явно недолюбливал Темпла. Но вряд ли стоило Его винить. Сам Темпл себя тоже всё больше и больше недолюбливал.

– Господа, добро пожаловать в Криз! – Мэр стремительно прошла в дверной проём. – Я должна извиниться за беспорядок, но у нас был… – Она увидела Старика, и её лицо совершенно обесцветилось. До этого Темпл ни разу не видел её хотя бы немного удивлённой. – Никомо Коска, – выдохнула она.

– И никто иной. А вы, должно быть, Мэр. – Он чопорно поклонился, а затем, лукаво глядя вверх, добавил. – Ну и денёчки. Это, очевидно, утро воссоединений.

– Вы друг друга знаете? – спросил Темпл.

– Ну, – пробормотала Мэр. – Что за… поразительная удача.

– Правду говорят, что удача – женщина, – проворчал Старик Темплу, тыкая его в ребра горлышком его бутылки. – Её тянет к тем, кто меньше всех её заслуживает!

Уголком глаза Темпл заметил, как Шай хромает вниз по лестнице к Ягнёнку, который, настороженно не говоря ни слова, вместе с Савианом наблюдал за новоприбывшими. Тем временем Коска с важным видом направился к окнам, звеня шпорами. Он глубоко вздохнул, очевидно наслаждаясь ароматом обуглившегося дерева, и начал мягко поворачивать голову в такт скрипу тел на их эшафоте.

– Как здорово вы обустроили этот город, – крикнул он Мэру. – Очень… апокалиптично. Похоже, у вас уже вошло в привычку превращать поселения, которыми вы управляете, в дымящиеся руины.

Их явно что-то связывало, насколько мог судить Темпл. Он вдруг заметил, что теребит нитки, которыми пришиты пуговицы, и заставил себя остановиться.

– Эти господа – всё ваше войско? – спросила Мэр, глядя, как немытые, косящиеся, царапающие и плюющие наёмники разгуливают по её игральному залу.

– Боже мой, нет! Мы потеряли нескольких на пути в Дальнюю Страну – неизбежное дезертирство, вспышка лихорадки, небольшие проблемы с духами – но эти приверженцы лишь показательный пример. Остальных я разместил за пределами города, потому что, если бы я привёл сюда три сотни…

– Двести шестьдесят, – сказал Балагур. Мэр побледнела ещё сильнее, услышав это число.

– Считая инквизитора Лорсена и его практиков?

– Двести шестьдесят восемь. – При упоминании Инквизиции лицо Мэра стало совершенно как у трупа.

– Если бы я привёл двести шестьдесят восемь раздражённых путешествием бойцов в город вроде этого, там случилось бы, откровенно говоря, побоище.

– И весьма нехорошее, – вставил Брачио, промокая слезящийся глаз.

– А бывают хорошие? – прошептала Мэр.

Коска вдумчиво покрутил кончик одного уса большим и указательным пальцами.

– В любом случае, есть… степени. А вот и он!

Его чёрный плащ потрепала непогода, полинялая светло-седая борода на щеках выросла длиннее, чем обычно, но глаза инквизитора Лорсена сверкали так же целеустремлённо, как и в день, когда их Отряд покинул Малкову. Даже сильнее, если уж на то пошло.

– Это инквизитор Лорсен. – Коска вдумчиво почесал покрытую сыпью шею. – Мой нынешний наниматель.

– Какая честь. – Хотя Темпл уловил легчайшее напряжение в голосе Мэра. – Позвольте поинтересоваться, какие заботы могли привести в Криз Инквизицию Его Величества?

– Мы охотимся на сбежавших повстанцев! – крикнул Лорсен на всю комнату. – Изменников Союза!

– Мы здесь далеко от Союза.

Улыбка инквизитора, казалось, охладила всё помещение.

– Область влияния его Преосвященства расширяется год от года. За поимку определённых личностей назначены большие вознаграждения. Списки будут развешены по всему городу, и во главе него изменник, убийца и главный подстрекатель к восстанию, Контус!

Савиан приглушённо закашлялся, и Ягнёнок шлёпнул его по спине, но Лорсен был слишком занят, хмуро глядя на Темпла. – Я вижу, вы теперь снова с этим скользким лжецом.

– Да ладно вам. – Коска отечески сжал плечо Темпла. – Учёная степень по скользкости, и, конечно, по лживости – истинное благо для нотариуса. И под всем этим скрывается человек с такой совестью и нравственным бесстрашием, каких ещё свет не видывал. Я бы доверил ему свою жизнь. Или, по меньшей мере, шляпу. – С этими словами он смахнул её и повесил на стакан Темпла.

– Главное, моих дел ему не доверяйте. – Лорсен махнул своим практикам. – Пойдём. Есть вопросы, которые надо задать.

– С виду он очарователен, – сказала Мэр, глядя вслед инквизитору.

Коска снова поскрёб свою сыпь и поднёс ногти к глазам, чтобы оценить результат.

– Инквизиция знает толк в нанимании самых благовоспитанных фанатичных палачей.

– И, как видно, самых плохо воспитанных старых наёмников.

– Работа есть работа. Но у меня имеются и свои причины здесь находиться. Я пришёл в поисках человека по имени Грега Кантлисс.

Опустилась долгая тишина, пока это имя, словно холодный снегопад, оседало в помещении.

– Блядь, – услышал Темпл, как выдохнула Шай.

Коска выглядел ожидающе.

– Значит о нём тут слышали?

– Он иногда здесь проезжает. – Мэр явно очень тщательно выбирала слова. – Если вы его найдёте, что тогда?

– Тогда я и мой нотариус – не говоря уже о моём нанимателе, благородном инквизиторе Лорсене – скорее всего, уйдём с вашей дороги. Боюсь, у наёмников плохая репутация, но поверьте, мы здесь не для того, чтобы создавать неприятности. – Он лениво покачал остатками спиртного на дне бутылки. – Так как, известно ли вам что-нибудь о расположении Кантлисса?

Пока все обменивались долгими взглядами, висела тяжёлая тишина. Затем Ягнёнок медленно поднял подбородок. Лицо Шай затвердело. Мэр удостоила их легчайшим извинительным пожатием плеч.

– Он заперт в моём подвале.

– Сука, – выдохнула Шай.

– Кантлисс наш. – Ягнёнок оттолкнулся от стойки и встал прямо. Перевязанная левая рука свободно лежала на рукояти меча.

Несколько наёмников набычились каждый по-своему и приняли разные вызывающие позы, словно коты, которые выясняют отношения на освещённой луной улочке. Балагур просто смотрел пустыми глазами, в его кулаке негромко щёлкали игральные кости, которые он крутил друг вокруг друга.

– Ваш? – спросил Коска.

– Он сжёг мою ферму, украл моих сына и дочь и продал их дикарям. Мы выследили его из Ближней Страны. Он отведёт нас в горы и покажет, где этот Народ Дракона.

Пускай тело Старика с годами утратило свою былую подвижность, но его брови по-прежнему оставались самыми гибкими в мире, и сейчас достигли в этом новых высот.

– Вы говорите, Народ Дракона? Возможно, мы сумеем помочь друг другу?

Ягнёнок взглянул на грязные, покрытые шрамами бородатые лица.

– Думаю, союзников никогда не бывает слишком много.

– Именно так! Заблудший в пустыне должен принимать ту воду, которую ему предлагают, верно, Темпл?

– Пожалуй, я бы предпочла сдохнуть от жажды, – пробормотала Шай.

– Меня зовут Ягнёнок. Это Шай. – Северянин поднял стакан. Несмотря на бинты, был хорошо виден обрубок его среднего пальца.

– Девятипалый северянин, – задумчиво проговорил капитан-генерал. – Полагаю, вас искал парень по имени Трясучка в Ближней Стране.

– Не видал его.

– А-а. – Коска махнул бутылкой, указывая на повреждения Ягнёнка. – Думал, может быть, это его работа.

– Нет.

– Похоже, у вас много врагов, господин Ягнёнок.

– Иногда кажется, что нельзя посрать, не нажив ещё парочку.

– Предполагаю, это зависит от того, на кого вы срёте? Грозный парень, этот Коул Трясучка. Не сказал бы, что годы его размягчили. Мы с ним были знакомы, давно, в Стирии. Иногда кажется, что я встречал каждого в этом мире, и каждое новое место населено старыми лицами. – Его оценивающий взгляд перешёл на Савиана. – Хотя этого господина я не узнаю.

– Я Савиан. – И он кашлянул в кулак.

– И что же привело вас в Дальнюю Страну? Ваше здоровье?

Савиан помедлил, приоткрыв рот. Неловкая тишина затягивалась. Несколько наёмников всё ещё держали руки поблизости от оружия, и внезапно Шай сказала:

– Кантлисс забрал и его ребёнка. Савиан выслеживал его вместе с нами. Парня звали Коллем.

Тишина длилась немного дольше, а затем Савиан неохотно добавил:

– Мой парень, Коллем. – Он снова кашлянул и скрежещуще прочистил горло. – Надеюсь, что Кантлисс приведёт нас к нему.

Вид двоих головорезов Мэра, которые тащили бандита через игральный зал принёс почти облегчение. Наручники сковывали его запястья, некогда изящная одежда стала грязными лохмотьями, всё лицо покрылось синяками, как у Ягнёнка, одна рука беспомощно висела плетью, а одна нога волочилась по доскам пола.

– Неуловимый Грега Кантлисс! – выкрикнул Коска, когда люди Мэра швырнули к его ногам съёжившегося бандита. – Не бойся. Я Никомо Коска, печально известный солдат удачи, и так далее и так далее, и у меня есть к тебе вопросы. Советую тебе тщательно обдумывать ответы, поскольку твоя жизнь может зависеть от них, и всё такое.

Кантлисс глянул на Шай, Савиана, Ягнёнка и на пару десятков наёмников, и с инстинктом труса, который Темпл отлично распознал, быстро отметил перестановку в балансе сил и энергично кивнул.

– Несколько месяцев назад ты купил несколько лошадей в городе под названием Грейер. Ты расплатился вот такими монетами. – Коска достал маленький золотой кусочек с магическим орнаментом. – Так вышло, что это древние имперские монеты.

Взгляд Кантлисса метался по лицу Коски, словно он пытался прочесть неразборчивый почерк.

– Да. Это факт.

– Ты купил этих лошадей у повстанцев, которые сражаются за освобождение Старикланда от Союза.

– Да?

– Да.

– Да!

Коска придвинулся ближе.

– Откуда были монеты?

– Мне ими заплатил Народ Дракона, – сказал Кантлисс. – Дикари в горах за Маяком.

– Заплатили за что?

Он облизал покрытые коркой губы.

– За детей.

– Отвратительный промысел, – пробормотал Сворбрек.

– Как и большинство из них, – сказал Коска, придвигаясь ближе и ближе к Кантлиссу. – У них есть ещё такие монеты?

– Всё, что только можно пожелать, так он сказал.

– Кто сказал?

– Ваердинур. Он у них главный.

– Всё, что только можно пожелать. – Глаза Коски блестели, как воображаемое им золото. – Так ты говоришь мне, что эти Люди Дракона в союзе с повстанцами?

– Чего?

– Что эти дикари финансируют и, возможно, укрывают самого Контуса, главаря повстанцев?

Пока Кантлисс удивлённо моргал, стояла тишина.

– Э-э-э… да?

Коска улыбнулся во весь рот.

– Да. И когда мой наниматель инквизитор Лорсен задаст тебе тот же вопрос, каков будет ответ?

Теперь Кантлисс тоже улыбнулся, чувствуя, что его шансы значительно улучшились.

– Да! Этот Контус там у них, не сомневаюсь! Чёрт, он наверное собирается использовать их деньги, чтобы начать новую войну!

– Я так и знал! – Коска налил порцию алкоголя в пустой стакан Ягнёнка. – Мы должны сопровождать вас в горы и вырвать сам корень восстания! Этот несчастный человек будет нашим проводником и тем самым завоюет себе свободу.

– Да, точно! – крикнул Кантлисс, ухмыляясь Шай, Ягнёнку и Савиану, а затем вскрикнул, встав на раненую ногу, когда Брачио поднял его и грубо потащил в сторону двери.

– Уёбки, – прошептала Шай.

– Будь реалистом, – прошипел Ягнёнок ей, держа её за локоть.

– Как же нам всем повезло, – пояснял Коска, – что я прибыл как раз в то время, когда вы собирались уезжать!

– О, я всегда был везунчиком, – пробормотал Темпл.

– И я, – прошептала Шай.

– Реалистом, – прошипел Ягнёнок.

– Группу из четырёх человек легко прогнать, – говорил Коска. – Группу из трёх сотен – намного сложнее!

– Двести семьдесят два, – сказал Балагур.

– Могу я взять слово? – Даб Свит приблизился к стойке. – Если вы планируете направиться в горы, то вам понадобится более опытный проводник, чем полумёртвый убийца. Я готов и желаю предложить свои услуги.

– Как великодушно, – сказал Коска. – А вы…?

– Даб Свит. – И знаменитый разведчик снял шляпу, демонстрируя свои истончённые локоны. Очевидно, он почуял запах более прибыльной возможности, чем сопровождение отчаявшихся обратно в Старикланд.

– Знаменитый пограничник? – спросил Сворбрек, отрывая взгляд от бумаг. – Я думал, вы моложе.

Свит вздохнул.

– Я и был, когда-то.

– Вы о нём знаете? – спросил Коска.

Биограф задрал нос к потолку.

– Человек по имени Мартин Глэнхорм – я отказываюсь применять термин «писатель» по отношению к нему – сочинил несколько весьма низких и притянутых за уши работ, базирующихся на его предполагаемых деяниях.

– Они были написаны без разрешения, – сказал Свит. – Но кое-что я содеял, это правда. Я ступал на каждый клочок этой Дальней Страны, куда поместится сапог, включая те самые горы. – Он поманил Коску ближе, заговорил тише. – Почти до самого Ашранка, где живёт этот Народ Дракона. Их заветная земля. А моя напарница, Плачущая Скала – она была ещё дальше. Видите ли… – Он выдержал театральную паузу. – Она была одной из них.

– Правда, – проворчала Плачущая Скала, всё ещё сидевшая за столом, хотя Корлин исчезла, оставив лишь свои карты.

– Выросла там, – сказал Свит. – Жила там.

– Родилась там, а? – спросил Коска.

Плачущая Скала торжественно покачала головой.

– Никто не рождается в Ашранке. – И она зажала зубами свою пустую трубку для чагги, как будто сказала своё последнее слово по данному вопросу.

– И всё-таки она знает тайные пути туда, и вам они понадобятся. Потому что от этих Драконовых ублюдков не ждите тёплого приема, когда вступите на их землю. Это странная, дьявольская земля, но они ревнивы на её счёт, как медведь-шатун, точно говорю.

– Значит, вы двое будете неоценимым добавлением к нашей экспедиции, – сказал Коска. – Каковы будут ваши условия?

– Мы отправимся за двадцатую часть всех найденных ценностей.

– Наша цель выкорчевать восстание, а не ценности!

Свит улыбнулся.

– В каждом предприятии есть риск разочарования.

– Тогда добро пожаловать на борт! Мой нотариус подготовит соглашение.

– Двести семьдесят четыре, – задумчиво проговорил Балагур. Его пустые глаза остановились на Темпле. – И ты.

Коска начал наливать выпивку.

– Почему все по-настоящему интересные люди всегда пожилые? – Он толкнул Темпла локтем в рёбра. – В самом деле, твоё поколение не производит ничего сто́ящего.

– В тени гигантов мы съёживаемся и чувствуем наши недостатки особенно остро.

– О, как тебя не хватало, Темпл! За сорок лет войны я усвоил, что нужно смотреть на забавную сторону вещей. А язык этого человека! В разговорном плане, я имею в виду, не в сексуальном, за него я не могу ручаться. Не включайте это, Сворбрек! – биограф угрюмо вычеркнул что-то. – Мы уедем, как только люди отдохнут, и соберут припасы!

– Возможно, лучше подождать, пока не кончится зима, – сказал Свит.

Коска придвинулся ближе.

– Вы имеете представление, что случится, если я оставлю мою Отряд здесь жить на четыре месяца? Нынешнее состояние этого места покажется цветочками.

– А вы имеете представление, что случится, если три сотни человек попадут в настоящую зимнюю бурю в горах? – проворчал Свит, запуская пальцы в бороду.

– Ни малейшего, – сказал Коска, – но мне не терпится это выяснить. Надо ловить момент! Это всегда был мой девиз. Запишите это, Сворбрек.

Свит поднял брови.

– Возможно, пройдёт немного времени, и вашим девизом станет «Я нихуя не чувствую своих ступней».

Но капитан-генерал, как обычно, не слушал.

– У меня есть предчувствие, что в этих горах мы все найдём то, что ищем! – Он положил одну руку на плечи Савиана, а другую на Ягнёнка. – Лорсен отыщет своих повстанцев, я – моё золото, а эти достойные люди – своих детей. Тост за наш союз! – И он поднял почти пустую бутылку Темпла.

– Вот говно, – выдохнула Шай сквозь сжатые зубы.

Темплу оставалось лишь согласиться. Но похоже, добавить ему было нечего.

Ро сняла цепочку с чешуйкой дракона и аккуратно положила на шкуры. Шай однажды сказала, что можно потратить жизнь, ожидая нужного момента. Этот миг не хуже любого другого.

Она тронула в темноте щёку Пита, и он пошевелился. Его лицо озарилось слабой улыбкой. Он был здесь счастлив. Возможно, по малолетству он ещё мог забыть. Здесь он будет в безопасности, по крайней мере, настолько, насколько это возможно. В этом мире нет определённости. Ро хотела попрощаться, но беспокоилась, что он заплачет. Так что она собрала узел и выскользнула в ночь.

Воздух был свежим. Снег мягко падал, но таял, как только касался горячей земли, и через миг высыхал. Из некоторых домов лился свет. Здесь не нуждались в стёклах или ставнях ни окна, вырезанные в горе, ни окна в стенах, таких старых, что Ро не смогла бы отличить их от горы. Она держалась в тени. Обёрнутые тряпками ноги тихо ступали по древней мостовой, мимо огромной чёрной плиты для готовки, поверхность которой за многие годы отполировалась до блеска – от неё, когда падал снег, поднимался пар.

Когда Ро проходила мимо Длинного Дома, скрипнула дверь, и она вжалась в изрытую ямами стену. Сквозь окно доносились голоса старейшин на Совете. Всего три месяца здесь, и Ро уже знает их язык.

– Шанка размножились в подземных тоннелях. – Голос Уто. Она всегда выступала за осторожность.

– Значит, нужно их выбить. – Акош. Она всегда отличалась отвагой.

– Если мы отправим достаточно воинов для такой задачи, то здесь останется мало. Однажды снаружи могут прийти люди.

– Мы избавились от них в месте, которое они называют Маяк.

– Или раззадорили их любопытство.

– Когда мы разбудим Дракона, это не будет иметь значения.

– Мне полагается сделать выбор. – Глубокий голос Ваердинура. – Делатель оставил здесь наших предшественников не для того, чтобы его работы пришли в упадок. Мы должны быть храбрыми. Акош, ты возьмешь три сотни на север в подземелья, выбьешь шанка и продолжишь копать всю зиму. После потепления ты вернёшься.

– Я волнуюсь, – сказала Уто. – Мне были видения.

– Ты всегда волнуешься…

Их слова угасли в ночи, когда Ро ушла прочь, по огромным листам потускневшей бронзы, на которых маленькими буквами были выбиты имена – тысячи и тысячи имён тянулись в туман веков. Она знала, что на страже сегодня Икарай, и догадывалась, что он будет пьян, как всегда. Он сидел в проходе под аркой, голова качалась, копьё приставлено к стене, между ног пустая бутылка. В конце концов, Народ Дракона это просто люди, и у каждого есть свои недостатки, как и у других.

Ро оглянулась один раз и подумала, как тут красиво – освещённые жёлтым окна на чёрной поверхности обрыва, тёмная резьба на крутых крышах на фоне неба, сияющего звёздами. Но это не её дом. Она не сдастся.

Она прокралась мимо Икарая и пошла вниз по ступенькам. Рука задевала тёплую скалу справа, потому что слева, как она знала, обрыв глубиной в сотню шагов.

Ро дошла до утёса и нашла потайную лестницу, выступающую из крутого склона. Она не казалась особо потайной, но Ваердинур сказал, что в ней есть магия, и никто не увидит эту лестницу, пока им её не покажут. Шай всегда говорила, что магов или демонов не существует, и всё это сказки, но здесь, в этом далёком, высоком уголке мира, магия была повсюду. Отрицать это было так же глупо, как отрицать небо.

Вниз по извилистой лестнице, покачиваясь вперёд-назад, прочь из Ашранка. Камни под ногами становились всё холоднее. В лес – на голых склонах стояли огромные деревья, корни ловили её за пальцы ног и опутывали лодыжки. Ро бежала вдоль серного ручья, журчавшего среди скал, покрытых солью. Остановилась, когда от дыхания начал подниматься пар, а от холода стало больно в груди. Она ещё теплее замотала ноги, раскатала шкуру и укрыла ею плечи. Поела и попила, завязала узел и поспешила вперёд. На ходу думала о Ягнёнке, который снова и снова неутомимо шёл за плугом, и о Шай, махавшей косой – о том, как пот капал с её бровей, а она всё повторяла сквозь сжатые зубы: «Просто продолжай. Не думай останавливаться. Просто продолжай». И Ро продолжала.

Тут и там уже виднелись проталины, с веток капало – кап-кап, и как же Ро мечтала о нормальных сапогах. Она услышала вдалеке грустную песнь волков и побежала быстрее. Ступни промокли, и ноги заболели. Всё ниже и ниже под откос, то карабкаясь по острым скалам, то соскальзывая по щебню. Путь сверяла по звездам, как её однажды научил Галли. Тогда она не могла уснуть и сидела перед амбаром в темноте ночи.

Снег перестал падать, но лежал теперь глубокими сугробами, которые блестели в лучах рассвета, пробиравшегося по лесу. Под ногами хрустело, лицо кололо от холода. Лес впереди стал редеть, и она побежала, надеясь, быть может, увидеть за ними поля или цветущие долины, или весёлый поселок, уютно устроившийся в холмах.

Ро выскочила на край головокружительного утёса и уставилась вдаль, на высокую и бесплодную землю, на которой остроконечный чёрный лес и голые чёрные скалы, разрезанные и расколотые белым снегом, терялись в долгой серой мгле без следа людей или цвета. Ни намёка на мир, который она знала, ни надежды на освобождение, ни тепла от земли. Здесь остался только холод внутри и снаружи. Ро подышала на дрожащие руки и подумала, не это ли конец мира.

– Рад тебя видеть, дочь моя. – Позади неё сидел Ваердинур, скрестив ноги и прислонившись спиной к дереву. Его посох, или копьё – Ро до сих пор точно не знала, что это – покоилось в сгибе руки. – Есть ли мясо в твоём узелке? Я не подготовился к путешествию, а ты заставила меня побегать.

Она молча дала ему полоску мяса и села рядом с ним. Они вместе поели, и Ро поняла, как рада тому, что он пришёл.

Через некоторое время он сказал:

– Бывает трудно выкинуть это всё из головы. Но ты должна понять: прошлое закончилось. – И он вытащил драконью чешуйку, которую она оставила, и надел цепочку ей на шею, и Ро не попыталась его остановить.

– Шай придёт… – Но её голос звучал слабо, истончённый холодом, приглушённый снегом, затерянный в великой пустоте.

– Может быть. Но знаешь ли ты, сколько детей приходило сюда за мою жизнь?

Ро ничего не сказала.

– Сотни. И знаешь, сколько семей пришло, чтобы потребовать их обратно?

Ро сглотнула и ничего не сказала.

– Ни одной. – Ваердинур положил ей на плечи большую руку и крепко сжал. – Теперь ты одна из нас. Иногда люди нас покидают. Иногда они уходят. Моя сестра ушла. Если ты на самом деле захочешь уйти, никто тебя не остановит. Но это длинный, трудный путь, и к чему? Мир там – это красная страна, без правосудия, без смысла.

Ро кивнула. Примерно это ей довелось увидеть.

– Здесь у жизни есть цель. Здесь ты нужна нам. – Он встал и протянул руку. – Могу ли я показать тебе нечто изумительное?

– Что?

– Причину, по которой Делатель оставил нас здесь. Причину, из-за которой мы остались.

Она взяла его руку, и он легко посадил её себе на плечи. Она положила ладонь на ровную щетину на его голове и сказала:

– Мы можем завтра побрить мне голову?

– В любое время, как будешь готова. – И он пошёл обратно, вверх по холму, ступая по её следам на снегу.

– Блядь, как холодно, – прошептала Шай.

Они нашли спокойное местечко между промёрзшими корнями деревьев, но всё равно, когда ветер хлестал, ощущалось, как пощёчина. Не спасал даже кусок одеяла, дважды обёрнутый вокруг головы, так что оставались только глаза – лицо Шай покраснело и саднило, как после хорошего удара. Она лежала на боку. Хотелось отлить, но она не смела снять штаны, поскольку, вдобавок ко всем неудобствам, это закончилось бы жёлтой сосулькой, торчащей из её жопы. Она туго запахнула плащ и покрытую инеем волчью шкуру, что дал ей Свит, скрючила онемелые пальцы ног в ледяных сапогах и прижала омертвевшие кончики пальцев рук ко рту, чтобы хоть немного отогреть их остатками дыхания, пока ещё могла дышать.

– Блядь, как холодно.

– Это ещё ничего, – проворчал Свит. – Однажды я на два месяца застрял в сугробах в горах неподалёку от Хайтауна. Было так холодно, что спиртное замерзало в бутылках. Приходилось бить стекло и передавать выпивку по кругу кусками.

– Ш-ш-ш, – прошептала Плачущая Скала, и едва заметное облачко пара слетело с её посиневших губ. До этого момента Шай думала, не замёрзла ли та насмерть много часов назад с зажатой во рту трубкой. За всё утро она вряд ли даже моргнула, глядя на Маяк из подлеска, в котором они укрылись прошлой ночью.

Смотреть там было особо не на что. Лагерь выглядел мёртвым. На единственной улице снег замёл двери и толстыми сугробами скопился на крышах, оскалившись блестящими сосульками. Он лежал нетронутым, не считая следов одного любопытного волка. Ни дыма из труб, ни света из промёрзших пологов наполовину погребённых палаток. Древние курганы завалило так, что они стали просто белыми холмами. В разрушенной башне, вероятно служившей в каком-то забытом прошлом маяком, в честь которого и назвали это место, не было ничего, кроме снега. Здесь было тихо, как в могиле Иувина – только уныло завывал ветер в чахлых соснах, да какой-то ставень издавал «стук-стук-стук».

Не секрет, что Шай всегда не отличалась умением выжидать, но то, как они лежали здесь в кустах и наблюдали, слишком сильно напоминало ей о днях вне закона. Вот так же она лежала на животе в пыли, рядом с Джегом и Нири. Джег вечно жевал и жевал, сплёвывал и снова жевал у неё над ухом, а с Нири лилось нечеловеческое количество солёного пота. Они поджидали сбившихся с пути путешественников, неудачно заехавших на дорогу внизу. Она притворялась преступницей, Смоук, полубезумной от жестокости, хотя на самом деле чувствовала себя болезненно неудачливой маленькой девочкой, полубезумной от постоянного страха. От страха перед теми, кто её преследовал, и перед теми, кто рядом с ней, и больше всего от страха перед собой. Потому что понятия не имела, что сделает дальше. Словно какой-то злобный сумасшедший управлял её голосом и руками, как марионеткой. От этой мысли ей хотелось выбраться из своей воспалённой кожи.

– Лежи спокойно, – прошептал Ягнёнок, неподвижный, как упавшее дерево.

– Зачем? Ни черта там нет, город вымер, как…

Плачущая Скала подняла узловатый палец, подержала его перед лицом Шай, затем мягко наклонила в сторону деревьев на дальней стороне лагеря.

– Видишь те две большие сосны? – прошептал Свит. – И между ними три скалы, похожие на пальцы? Вот где укрытие.

Шай вглядывалась в эту бесцветную мешанину камня, снега и дерева, пока не заболели глаза. А потом уловила едва заметное движение.

– Это один из них? – выдохнула она.

Плачущая Скала подняла два пальца.

– Они ходят парами, – сказал Свит.

– О, а она хороша, – прошептала Шай, чувствуя себя в этой компании настоящим новичком.

– Лучшая.

– Как мы выгоним их оттуда?

– Они сами себя выгонят. Как только пьяный безумец Коска выполнит свою часть.

– Выполнит ли, – пробормотала Шай. Несмотря на всю болтовню Коски о спешке, его люди целых две недели вились у Криза, как мухи у навоза, «для пополнения запасов» – то есть устраивали всевозможные сомнительные беспорядки и постоянно опустошали всё подряд. Ещё больше времени они тащились несколько дюжин миль по высокому плато между Кризом и Маяком, когда становилось уже всё холоднее и холоднее. И следом за ними увязалось множество самых амбициозных шлюх Криза, игроков и торговцев, надеявшихся урвать любые деньги, которые наёмники ещё каким-то образом не потратили. И всё это время Старик улыбался, глядя на медлительную неразбериху, словно всё шло в точности по задуманному плану, и травил бородатые байки о своём славном прошлом идиоту-биографу. – На мой взгляд, слова и действия у этого ублюдка совсем не вяжутся…

– Тс-с-с, – прошипел Ягнёнок.

Шай прижалась земле, увидев, как стая потревоженных ворон с карканьем взлетела в морозное небо. Донеслись приглушённые ветром крики, звон упряжи, а затем в поле зрения появились всадники. Двадцать или больше человек пробирались по снегу, которого так много нанесло в долину, что ехать по нему было чертовски сложно. Всадники проваливались, вылезали и постоянно стегали лошадей по испускающим пар бокам, заставляя их идти дальше.

– Пьяный безумец явился, – пробормотал Ягнёнок.

– На этот раз. – У Шай было сильное чувство, что у Коски это не вошло в привычку.

Наёмники слезли с лошадей и рассредоточились по лагерю – откапывали двери и окна, вспарывали промёрзшую до твёрдости дерева ткань палаток, издавали крики и вопли, которые в этой зимней безжизненности звучали так громко, словно битва конца времён. То, что эти отбросы с ней на одной стороне, заставляло Шай задаваться вопросом – на правильной ли она стороне? Но уж где есть, там и есть. Выбирать лучшее из разных видов дерьма – вот история её жизни.

Ягнёнок коснулся её руки, и Шай посмотрела на укрытие, куда указывал его палец. Заметила тёмную фигуру, которая, низко пригибаясь, мелькала среди деревьев и быстро исчезла в путанице веток и теней.

– Один пошёл, – проворчал Свит, не сдерживая голос, поскольку наёмники устроили ад. – Если повезёт, этот побежит прямо к их скрытым местам. Прямо в Ашранк, и скажет Народу Дракона, что в Маяке двадцать всадников.

– Иногда сильный кажется слабым, – пробормотал Ягнёнок, – а иногда слабый кажется сильным.

– А что со вторым? – спросила Шай.

Плачущая Скала убрала трубку, достала крючковатую дубинку как красноречивый ответ, а затем гибко, словно змея, ускользнула за дерево, к которому до этого прислонялась.

– За работу, – сказал Свит и начал пробираться за ней, и двигался он намного проворнее и быстрее, чем Шай когда-либо видела. Она смотрела, как два старых разведчика ползли к укрытию между чёрными стволами деревьев, по снегу и по упавшим сосновым иголкам, и вскоре исчезли из вида.

А дрожащая Шай осталась на промёрзшей земле рядом с Ягнёнком.

После Криза он стал брить голову, и, казалось, вместе с волосами сбривал и все чувства. Суровые морщины, суровые кости и суровое прошлое были теперь на виду. Савиан снял ножом швы, и следы боя с Гламой Золотым быстро спадали – скоро они затеряются среди остальных шрамов. История жизни, наполненной насилием, была настолько ясно написана на этой избитой наковальне лица, что Шай теперь не могла понять, как не прочла этого раньше.

Трудно поверить, как легко было когда-то с ним разговаривать. Или, по крайней мере, говорить что-то ему. Старый добрый трусливый Ягнёнок, он никогда не удивит. Надёжный и уютный, как будто разговариваешь сам с собой. А теперь с каждым днём пропасть между ними становилась всё шире и опаснее. Так много вопросов кружилось в голове, но когда Шай открыла рот, с губ сорвался тот, ответ на который не сильно её волновал.

– Значит, ты выебал Мэра?

Ягнёнок долго не отвечал, так что она подумала, что он и не собирается.

– Со всех сторон, и ничуть не жалею.

– Что ж, наверное, и для людей в возрасте ебля всё ещё может быть чудесным занятием.

– Несомненно. Особенно если прежде случалась нечасто.

– Вот только это не помешало Мэру воткнуть нож тебе в спину, когда ей это было удобно.

– А Темпл много тебе наобещал, прежде чем выскочил в окно?

Теперь уже Шай пришлось помолчать.

– Да нет.

– Хм. Думаю, если ебёшь кого-то, это ещё не означает, что он не станет тебя наёбывать.

Она тяжело вздохнула, выпустив облачко пара.

– У некоторых это, похоже, только увеличивает шансы…

Из-за сосен возле укрытия показался Свит в своей огромной шубе и неловко махнул рукой. За ним вышла Плачущая Скала, наклонилась и стала чистить дубинку в снегу, оставляя лёгкое розовое пятно на чистом белом.

– Похоже, всё кончено, – сказал Ягнёнок и поморщился, садясь на корточки.

– Похоже. – Шай крепко обхватила себя руками. Слишком холодно, чтобы чувствовать что-то кроме холода. Она повернулась, впервые взглянув на него с тех пор, как они начали говорить. – Могу я задать тебе вопрос?

Его желваки заходили.

– Иногда неведенье это лучшее лекарство. – Он посмотрел на неё этим странным, больным, виноватым взглядом, словно человек, которого застали за совершением убийства, и он знает, что игра окончена. – Но я не знаю, как тебя остановить. – У Шай засосало под ложечкой, и она с трудом могла заставить себя говорить, но и стоять молча тоже не могла.

– Кто ты? – прошептала она. – Я имею в виду… кем ты был? Я имею в виду – чёрт!

Краем глаза она заметила движение – между деревьями к Свиту и Плачущей Скале неслась фигура.

– Бля! – И Шай, спотыкаясь, побежала. На краю ложбины зацепилась онемевшей ступнёй за корягу, пролетела через кусты, поднялась и помчалась по голому склону. Ноги так увязали в снегу, что казалось, она тащит позади два гигантских каменных сапога.

– Свит! – прохрипела она. Человек вывалился из леса и по нетронутому снегу помчался к старому разведчику. Мелькнуло рычащее лицо, блеснул клинок. Никаким способом Шай не могла попасть туда вовремя. Она ничего не могла сделать.

– Свит! – скорбно крикнула она ещё раз, и он с улыбкой посмотрел вверх, потом вбок, глаза внезапно расширились, он отскочил, и на него налетела тёмная фигура, но вдруг закрутилась в воздухе, резко упала и закувыркалась по снегу. Плачущая Скала подбежала к ней и ударила дубинкой по голове. Мигом позже Шай услышала резкий хруст.

Савиан убрал с пути несколько веток и побрёл к ним по снегу, хмуро глядя на деревья и спокойно взводя свой арбалет.

– Хороший выстрел, – крикнула Плачущая Скала, засовывая дубинку за пояс и зажимая зубами трубку.

Свит натянул обратно шляпу.

– Она говорит, хороший выстрел! Чёрт возьми, я чуть не обосрался!

Шай стояла, уперев руки в бока, пытаясь восстановить парящее дыхание. Грудь горела от ледяного холода.

Ягнёнок шёл позади неё, убирая меч в ножны.

– Похоже, иногда они ходят тройками.

– Они не похожи на демонов. – Коска ткнул ногой щёку женщины из Народа Дракона и посмотрел, как откинулась назад обритая наголо голова. – Ни чешуи. Ни раздвоенных языков. Ни огненного дыхания. Я слегка разочарован.

– Обычные дикари, – проворчал Джубаир.

– Как и те, что на равнинах. – Брачио глотнул вина и пристально уставился на стакан. – Ступенькой выше животных, и это не самая высокая ступенька.

Темпл прочистил своё больное горло.

– Меч не варварский. – Он присел на корточки и покрутил клинок в руках: прямой, идеально сбалансированный, тщательно отточенный.

– Это не обычные духи, – сказал Свит. – На самом деле они вообще не духи. Они стремятся убить и знают, как. Они ничего не боятся и знают каждый камень в этой стране. Они без особого сопротивления покончили со всеми старателями в Маяке.

– Но, очевидно, из них течёт кровь. – Коска вставил палец в дыру, оставленную болтом из арбалета Савиана, и вытащил обратно. Кончик пальца блестел красным. – И, очевидно, они умирают.

Брачио пожал плечами.

– Из всех течёт кровь. Все умирают.

– В жизни это единственный несомненный факт, – прогрохотал Джубаир, закатывая глаза к небесам. Или, по крайней мере, к заплесневелому потолку.

– Что это за металл? – Сворбрек стащил с воротника женщины Дракона амулет – серый лист, смутно блестевший в свете ламп. – Он очень тонкий, но… – Он напрягся, показав зубы. – Я не могу согнуть его. Совсем. Поразительное искусство.

Коска отвернулся.

– Сталь и золото – единственные металлы, которые меня интересуют. Похороните тела за лагерем. Сворбрек, за сорок лет войны я усвоил, что нужно хоронить тела за лагерем. – Он плотно затянул накидку, поскольку в открытую дверь дунул ледяной ветер. – Чёрт побери этот холод. – Жадно склонившись над огнём, он выглядел в точности как старая ведьма над котелком. Тонкие волосы дрябло свисали, скрюченные пальцы, как чёрные когти, тянулись к пламени. – Напоминает мне Север, и в этом нет ничего хорошего, а, Темпл?

– Да, генерал. – По мнению Темпла, ничего хорошего не могло быть в напоминании о любой секунде за прошедшие десять лет. Целая пустыня жестокости, потерь и вины. За исключением, возможно, тех моментов, когда, сидя в седле, он смотрел на бескрайние равнины. Или на Криз с каркаса магазина Маджуда. Или спорил с Шай о своём долге. Танцевал, тесно прижимаясь к ней. Наклонялся, чтобы поцеловать её, и она улыбалась, наклоняясь, и целовала его в ответ… Он встряхнулся. Всё полностью, безнадежно проёбано. Поистине, никогда не ценишь то, что имеешь, пока не выпрыгнешь из её окна.

– Это проклятое отступление. – Коска боролся со своими неудачами. Их было предостаточно. – Тот чёртов снег. Тот вероломный ублюдок Чёрный Кальдер. Так много хороших людей пропало, а, Темпл? Как… ну… я забыл имена, но мысль понятна. – Он повернулся и злобно крикнул через плечо. – Когда вы сказали «форт», я ожидал чего-то более… прочного.

Главное здание Маяка представляло собой, фактически, большую бревенчатую хижину в полтора этажа высотой, разделённую на комнаты висящими шкурами животных. А ещё в форте была тяжёлая дверь, узкие окна, проход в сломанную башню в углу и ужасное множество сквозняков.

Свит пожал плечами.

– В Дальней Стране стандарты невысоки, генерал. Здесь воткнёшь рядом три палки, вот тебе и форт.

– Что ж, полагаю, мы должны радоваться тому приюту, который у нас есть. Ещё одна ночь под открытым небом, и разморозить меня вам удалось бы только весной. О, как я скучаю по башням прекрасного Виссерина! Благоуханная летняя ночь у реки! Вы знаете, Сворбрек, этот город однажды был моим!

Писатель сморщился.

– Думаю, вы об этом упоминали.

– Никомо Коска, великий герцог Виссерина! – Старик сделал паузу, чтобы снова глотнуть из фляжки. – И он снова будет моим. Мои башни, мой дворец и моё уважение. Я часто испытывал разочарование, это правда. Моё прошлое – это сплетение метафорических шрамов. Но время ещё есть, не так ли?

– Конечно. – Сворбрек фальшиво хихикнул. – У вас впереди множество успешных лет, я уверен!

– И всё же, как мало времени, чтобы всё исправить… – Коска уставился на морщинистую тыльную часть ладони, и, сморщившись, пошевелил узловатыми пальцами. – Знаете, Сворбрек, когда-то я чудесно метал нож. Мог попасть в муху с двадцати шагов. А сейчас? – Он громко фыркнул. – Я с трудом вижу на двадцать шагов в ясный день. Это самое ужасное предательство из всех. Предательство собственной плоти. Проживи достаточно долго, и увидишь, как всё развалится …

Очередной вихрь возвестил о прибытии сержанта Балагура. Его тупой нос и плоские уши слегка порозовели, но в остальном, казалось, холод ему нипочём. Казалось, солнце, дождь или буря – для него всё едино.

– Последние отставшие уже в лагере вместе с багажом Отряда, – произнёс он.

Брачио налил себе ещё выпивки.

– Рой прихлебателей. Сползлись, как опарыши на падаль.

– Мне не очень-то по душе представление о нашем благородном братстве, как о гниющей туше, – сказал Коска.

– Каким бы точным оно ни было, – пробормотал Темпл.

– Кому удалось сюда добраться?

Балагур начал считать.

– Девятнадцать шлюх и четыре сутенёра…

– Им найдётся работа, – сказал Коска.

– …двадцать два кучера и грузчика, включая калеку Хеджеса, который продолжает настаивать на разговоре с вами…

– Все хотят кусочек меня! Можно подумать, я смородиновый пирог на праздник!

– …тринадцать разных торговцев, разносчиков и жестянщиков, шестеро из которых жалуются, что их ограбили члены Отряда…

– Я окружён преступниками! А был великим герцогом, вы же знаете. Так много разочарований.

– …два кузнеца, торговец лошадьми, торговец мехами, гробовщик и цирюльник, который утверждает, что ему знакомо ремесло хирурга. Ещё пара прачек, виноторговец без запасов, и семнадцать личностей неустановленных профессий.

– Бродяги и бездельники, надеющиеся разжиреть на моих крохах! Неужели чести совсем не осталось, Темпл?

– Очень мало, – сказал Темпл. Его собственный запас уж точно был постыдно скуден.

– А прибыл ли в лагерь… – Коска наклонился близко к Балагуру, и, глотнув ещё из фляжки, прошептал, совершенно внятно, – …секретный фургон наставника Пайка?

– Прибыл, – сказал Балагур.

– Поместите его под охрану.

– А всё-таки, что в нём? – спросил Брачио, вытирая ногтем каплю со слезящегося глаза.

– Если б я поделился информацией, то это был бы уже не секретный фургон, а просто… фургон. Думаю, все согласятся, что это убивает таинственность.

– Где все эти бродяги найдут приют? – пожелал знать Джубаир. – Здесь и для бойцов мало места.

– А как насчёт курганов? – спросил Старик.

– Пусты, – сказал Свит. – Разграблены много веков назад.

– Как мне кажется, они неплохо согреют. Какая ирония, а, Темпл? Вчерашних героев выпинывают из могил сегодняшние шлюхи!

– Я потрясён до глубины души, – пробормотал Темпл. Его передёргивало от мысли о том, что можно спать во влажных внутренностях этих древних гробниц, а уж тем более там трахаться.

– Не желаю портить ваши приготовления, генерал, – сказал Свит, – но я бы лучше отправился в путь.

– Конечно! Слава, как хлеб, черствеет с годами! Это Фаранс сказал или Столикус? Каков ваш план?

– Я надеюсь, что тот разведчик побежит прямо к себе, и скажет своим Драконьим друзьям, что нас здесь не больше двадцати.

– Лучший противник – сбитый с толку и запутанный! Это был Фаранс? Или Бьяловельд? – Коска презрительно посмотрел на Сворбрека, занятого своими записями. – Все эти писаки один другого стоят. Что вы там говорили?

– Полагаю, они будут решать – остаться ли в Ашранке и проигнорировать нас, или спуститься и уничтожить.

– Как они будут поражены, если попытаются, – захихикал Брачио, тряся щеками.

– Это как раз то, что мы от них и хотим, – сказал Свит. – Но они не захотят спускаться без веской причины. Небольшое посягательство на их землю должно их зацепить. Насчёт своей земли они адски раздражительны. Плачущая Скала знает дорогу. Она знает тайные пути и в сам Ашранк, но это чертовски опасно. Поэтому мы всего лишь прокрадёмся в горы и оставим знак, который они не пропустят. Прогоревший костёр, какие-нибудь ясные следы на их тропе…

– Дерьмо, – Джубаир произнёс это слово так торжественно, словно изрёк имя пророка.

Коска поднял флягу.

– Изумительно! Заманим их дерьмом! Я точно уверен, что Столикус никогда не советовал такого, а, Темпл?

Брачио задумчиво зажал нижнюю губу двумя пальцами.

– А вы уверены, что они попадутся в эту дерьмовую ловушку?

– Они всегда были здесь главными, – сказал Свит. – Резали духов и отпугивали старателей. Из-за всех этих побед они стали заносчивыми. Застыли в прошлом. Но они по-прежнему опасны. Вам лучше быть наготове. Не спугните их, пока они не заглотят крючок.

Коска кивнул.

– Поверьте мне, я бывал с обеих сторон засады и прекрасно понимаю принципы. Каково будет ваше мнение об этой схеме, господин Кантлисс?

Бандит выглядел жалко, его одежда разошлась по швам и была набита соломой для защиты от холода. До этого момента он сидел в углу комнаты, качал свою сломанную руку и тихо похныкивал. При звуке своего имени он вскинул голову и яростно кивнул, словно его поддержка могла помочь любому делу.

– Звучит неплохо. Они думают, что владеют этими холмами, с этим я могу согласиться. И этот Ваердинур убил моего друга Блэкпоинта. Убил спокойно, как ни в чём не бывало. Можно мне… – облизывая покрытые коростой губы, он потянулся к фляжке Коски.

– Конечно, – сказал Коска, осушил её и перевернул, показывая, что она пуста, а затем пожал плечами.

– Капитан Джубаир выберет восемь самых компетентных людей, которые составят вам компанию.

Свит скептически покосился на огромного кантийца.

– Я бы предпочёл взять людей, на которых могу рассчитывать.

– Как и все мы, но есть ли на самом деле такие в жизни, а, Темпл?

– Очень мало. – Темпл уж точно не мог причислить к ним ни себя, ни кого-либо ещё в этой комнате.

Свит принял вид оскорблённой невинности.

– Вы нам не верите?

– Я часто испытывал разочарование в людях, – сказал Коска. – С тех самых пор, как меня предала великая герцогиня Сефелина и отравила мою возлюбленную, я старался никогда не усложнять рабочие отношения грузом доверия.

Брачио протяжно рыгнул.

– Лучше всего бдительно следить друг за другом, держать оружие наготове, подозревать всех и считать, что мы действуем главным образом из наших разнообразных эгоистических интересов.

– Превосходно сказано! – Коска хлопнул себя по бедру. – А доверие сделаем нашим тайным оружием на случай непредвиденных обстоятельств! Как нож в носке.

– Я пробовал носить нож в носке, – пробормотал Брачио, похлопывая клинки на своём ремне. – Ужасно натирает.

– Так нам выдвигаться? – прогудел Джубаир. – Время уходит, а ещё полно Божьей работы.

– Во всяком случае, работы полно, – сказал Свит, поднимая до ушей воротник своей большой шубы, и вынырнул в ночь.

Коса приложился к фляжке, обнаружил, что она пуста, и поднял её для дозаправки.

– Принесите мне ещё спиртного! И Темпл, подойди, поговори со мной, как когда-то. Утешь меня, Темпл, дай мне совет.

Темпл глубоко вздохнул.

– Даже и не знаю, какой совет я могу дать. Закон сюда не дотягивается.

– Я говорю не о законе, парень, но о праведном пути! Спасибо. – Это было сержанту Балагуру, который с поразительной точностью начал переливать свежеоткрытую бутылку в качающуюся флягу Коски. – Я чувствую, что дрейфую по незнакомым морям, и мой моральный компас крутится, точно ненормальный! Темпл, найди мне нравственную звезду, за которой я последую! Что там с Богом, парень, что там с Богом?

– Боюсь, сюда Бог тоже не дотягивается, – пробормотал Темпл, направляясь к двери. Когда он открыл её, внутрь, крепко вцепившись в остатки шляпы, проковылял Хеджес, и выглядел он ещё более больным, чем обычно, если такое возможно.

– Кто там ещё? – провозгласил Коска, уставившись в тень.

– Меня зовут Хеджес, капитан-генерал, сир, загонщик из Криза. Ранен под Осрунгом, сир, командовал атакой.

– Именно по этой причине командование атаками лучше оставить другим.

Хеджес робко прошел в комнату, глаза его нервно метались.

– Не могу не согласиться, сир. Позвольте отнять у вас минутку? – Обрадовавшись, что Коску отвлекли, Темпл выскользнул в кромешную тьму.

На единственной улице лагеря о скрытности явно не заботились. Люди, закутанные в плащи и шкуры, замотанные в изношенные одеяла и неподходящие доспехи, чертыхались, вытаптывали снег в чёрную слякоть, высоко поднимали потрескивающие факелы, тянули строптивых лошадей и разгружали сундуки и бочки с накренившихся фургонов. Вокруг их замотанных лиц поднимался пар от дыхания.

– Могу я составить вам компанию? – спросил Сворбрек, следуя за Темплом сквозь хаос.

– Если не боитесь, что моя неудачливость заразна.

– Вряд ли она хуже моей, – горько сказал биограф.

Они прошли мимо лачуги без одной стены, в которой кучка народа играла в кости на постель. Дальше человек точил клинки на визжащем точильном камне – искры потоком лились в ночь. Ещё дальше три женщины спорили, как лучше развести огонь для готовки, и ни одна не знала, как именно.

– Вы когда-нибудь чувствовали… – проговорил Сворбрек, уткнув лицо в потёртый воротник куртки, – что каким-то образом по ошибке попали в крайне нежелательную ситуацию, но не видите, как из неё выбраться?

Темпл покосился на писателя.

– В последнее время – каждый миг каждого дня.

– Словно вас бьют, но вы не можете понять за что.

– Я знаю за что, – пробормотал Темпл.

– Я не должен здесь находиться, – сказал Сворбрек.

– Хотел бы я сказать то же самое. Но боюсь, что я должен.

От входа одного из курганов откидали снег, и в его покрытом мхом своде мерцали факелы. Вход другого завешивал потёртой шкурой один из сутенеров, а снаружи уже формировалась беспорядочная очередь. Между курганами сидел дрожащий разносчик, который выкрикивал в равнодушную ночь предложения о продаже ремней и полировке обуви. Торговля никогда не спит.

Темпл уловил хриплый голос инквизитора Лорсена, доносящиеся из полуоткрытой двери хижины:

– Димбик, вы в самом деле верите, что повстанцы в этих горах?

– Вера – это роскошь, которую я уже некоторое время не могу себе позволить, инквизитор. Я просто делаю, как мне велено.

– Кем велено, капитан, кем – вот в чём вопрос. Я, в конце концов, подчиняюсь наставнику Пайку, а наставник самому архилектору, а приказ архилектора… – Его замыслы стали невнятным бормотанием.

В темноте на краю лагеря старые приятели Темпла уже седлали лошадей. Снова пошёл снег, и белые пятнышки мягко ложились на гривы лошадей, на седые волосы Плачущей Скалы и на старый флаг, которым они были перевязаны, на плечи Шай, которая сгорбилась, твёрдо отказываясь поднять взгляд, и на тюки, которые Ягнёнок навешивал на лошадь.

– Едешь с нами? – спросил Савиан, наблюдавший за приближением Темпла.

– Хочу всем сердцем, но у остальных частей моего тела хватает здравого смысла, чтобы вежливо отказаться.

– Плачущая Скала! – Сворбрек достал записную книжку с орнаментом. – Весьма интригующее имя!

Она пристально посмотрела на него.

– Да.

– Осмелюсь предположить, за ним скрывается интригующая история.

– Да.

– Вы не могли бы ею поделиться?

Плачущая Скала медленно отъехала в сгущающуюся темноту.

– Я бы сказала, что ответ «нет», – сказала Шай.

Сворбрек вздохнул.

– Писатель должен научиться сносить презрение. Ни один пассаж, предложение или даже слово не могут понравиться каждому читателю. Господин Ягнёнок, у вас когда-нибудь брал интервью писатель?

– Мы сталкивались практически со всеми остальными типами лжецов, – сказала Шай.

Биограф упорствовал.

– Я слышал, у вас больше опыта в поединках, чем у любого живущего.

Ягнёнок туго затянул последний ремень.

– Вы верите всему, что слышите?

– Значит, вы это отрицаете?

Ягнёнок промолчал.

– Можете дать моим читателям какой-нибудь полезный совет об этом смертельном ремесле?

– Не занимайтесь им.

Сворбрек подошел ближе.

– Но это правда, что генерал Коска сказал мне?

– Судя по тому, что я видел, на образец честности он не похож.

– Он сказал мне, что однажды вы были королём.

Темпл вскинул брови. Свит прокашлялся. Шай расхохоталась, но увидела, что Ягнёнок не смеётся, и умолкла.

– Он сказал мне, что вы были поединщиком короля Севера, – продолжил Сворбрек, – и что вы победили от его имени в десяти поединках в Круге. Потом он вас предал, но вы выжили, и в конце концов убили его и заняли его место.

Ягнёнок медленно влез в седло и нахмурился, глядя в ночь.

– Люди ненадолго надели на меня золотую цепь и преклонили колени, поскольку это было им удобно. В жестокие времена народ любит преклоняться перед жестокими людьми. А в мирное время они вспоминают, что стоять им нравится больше.

– Вы их вините за это?

– Я давно уже никого не виню. Просто люди такие. – Ягнёнок посмотрел на Темпла. – Как думаешь, можем мы рассчитывать на этого вашего Коску?

– Ни в коем случае, – сказал Темпл.

– Было чувство, что ты так и скажешь. – И Ягнёнок направил свою лошадь вверх по холму, в темноту.

– А ещё говорят, что это у меня истории, – проворчал Свит, последовав за ним.

Сворбрек минуту смотрел ему вслед, а потом вытащил карандаш и начал возбуждённо писать.

Темпл встретился глазами с Шай, которая разворачивала лошадь.

– Надеюсь, ты найдёшь их! – выпалил он. – Детей.

– Найдём. Надеюсь, ты найдёшь… ну, чего ты там ищешь.

– Думаю, я нашёл, – сказал он тихо. – И отбросил прочь.

Она будто раздумывала, что сказать, а затем цокнула языком, и её лошадь пошла вперёд.

– Удачи! – крикнул он вслед. – Береги себя там, среди дикарей!

Она глянула на форт, из которого уже доносились звуки фальшивого пения, и подняла одну бровь.

– Ты тоже.

Первый день они ехали через лес исполинских деревьев. Шай таких высоких никогда не видела – ветка над веткой, ветка над веткой, которые не пропускали солнце, и казалось, она крадётся через священный и мрачный склеп какого-то гиганта. Снег падал в тишине и намёл уже между древними стволами сугробы по пояс. Блестящая корка на них обдирала ноги лошадям, так что приходилось петлять в поисках твёрдой земли. Тут и там собирался холодный туман, клубился вокруг людей и лошадей, жадный до их тепла, когда они, словно призраки, проезжали мимо. А тепла и без того не хватало. Когда кто-либо собирался заговорить, Плачущая Скала предупреждающе шипела, так что оставалось только печально кивать под хруст снега, хрип лошадей, кашель Савиана и тихое бормотание Джубаира, которое Шай принимала за молитву. Набожный ублюдок, этот здоровенный кантиец, тут не поспоришь. Но стал ли он от набожности надёжным человеком? Шай в этом сильно сомневалась. Самые набожные из её знакомых скорее пытались оправдать религией неправильные поступки, а не искали в ней причину их не совершать.

Лишь когда свет почти совсем померк, Свит завел их в неглубокую пещеру под скальным выступом и позволил отдохнуть. К тому времени и лошади под седлом и заводные уже запыхались и дрожали, да и Шай чувствовала себя немногим лучше: всё тело болело, затекло и занемело – сплошное состязание болячек.

Огонь разводить было нельзя. Ели сырое мясо с чёрствым хлебом и передавали бутылку по кругу. Савиан, закашлявшись, сурово нахмурился, как обычно, вот только Шай видела, что он обеспокоен, и его бледные руки плотно сжимали плащ у горла.

Один из наёмников, стириец с выступающей челюстью по имени Сакри, который по мнению Шай был из тех, кому комфортно лишь когда другим дискомфортно, ухмыльнулся и сказал:

– У тебя кашель, старик. Может, хочешь вернуться?

– Закрой рот, – сказала Шай со всей страстью, какую могла в себе найти, то есть, с небольшой.

– А что ты сделаешь? – покосился он на неё. – Ударишь меня?

Это добавило ей огоньку.

– Именно. Топором, блядь. А теперь закрой рот.

На этот раз он заткнулся, но когда засияла луна, Шай сделала вывод, что он раздумывает, как свести счёт, и решила, что спиной к нему лучше не поворачиваться.

Они стояли в дозоре парами – один наёмник, один из бывшего Сообщества, – и следили друг за другом так же пристально, как как вглядывались в ночь в ожидании Народа Дракона. Шай отметила время, когда Свит захрапел, потрясла Ягнёнка и прошептала ему в ухо.

– Просыпайтесь, Ваше Величество.

Он закряхтел и вздохнул.

– Всё думал, сколько времени пройдёт, пока это снова всплывёт.

– Извините глупость неразумной селянки. Я переполнена чувствами от того, что король Севера храпит под моим одеялом.

– Я в десять раз больше времени провёл в нищете и без единого друга. Почему никто не хочет говорить об этом?

– В моём случае потому, что я отлично знаю, каково это. А вот корону поносить случая не представилось.

– Мне тоже, – сказал он, медленно выползая из-под одеяла. – У меня была цепь.

– Золотая?

– Вот с таким бриллиантом. – Он показал пальцами кольцо размером с куриное яйцо и посмотрел сквозь неё.

Шай всё ещё не верилось, что это не какая-то шутка.

– Ты.

– Я.

– Который проходил всю зиму в одних штанах.

Он пожал плечами.

– К тому времени цепи у меня уже не было.

– Должна я как-то по-особенному себя вести в присутствии королевской особы?

– Лишний реверанс не помешает.

Она фыркнула.

– Отъебись.

– Отъебитесь, ваше величество.

– Король Ягнёнок, – пробормотала она, заползая в одеяла, чтобы сохранить их почти ушедшее тепло. – Король Ягнёнок.

– У меня было другое имя.

Она посмотрела вбок на него.

– Какое?

Его сгорбленный силуэт у широкого входа пещеры чернел на фоне звёздной ночи, и Шай не могла угадать, что написано на его лице.

– Не важно, – сказал он. – Ничего хорошего от него никогда не было.

Следующим утром со всех сторон налетал ветер, ожесточённый, как разорившийся лавочник, и швырялся снегом. Они залезли на лошадей и радостно, как на собственную казнь, поехали – всё вверх и вверх. Лес поредел, деревья стали меньше, засохли и скрючились, как люди от боли. Тропа вела через голые скалы и постоянно сужалась – возможно, это было старое русло реки, хотя иногда казалось, что когда-то люди вырезали здесь ступеньки, которые время и непогода почти совсем разгладили. Джубаир отправил одного из своих людей обратно с лошадьми, и Шай почти хотела поехать с ним. Остальные пешком побрели дальше.

– Какого чёрта эти Драконовы ублюдки делают там наверху? – проворчала Шай Свиту. Сюда и просто так никому не захотелось бы переться, а уж тем более жить здесь.

– Точно не знаю… почему они там. – Старому разведчику приходилось говорить быстро, между частыми вдохами. – Но они здесь уже очень давно.

– Это она тебе сказала? – спросила Шай, кивая на Плачущую Скалу, которая упорно шагала впереди.

– Думаю… она со мной столько лет… потому что… я не задаю такие вопросы…

– Уж точно не за твою прекрасную внешность.

– В жизни есть вещи поважнее, чем внешность. – Он искоса взглянул на неё. – К счастью для нас обоих.

– Что им нужно от детей?

Он остановился, глотнул воды и протянул флягу ей, пока наёмники топали мимо них под тяжестью своего разнообразного вооружения.

– Как я слышал, дети здесь не рождаются. Что-то с землёй. Они становятся бесплодными. Всех людей Дракона забрали из разных мест, в то или иное время. Раньше это в основном были духи, иногда имперцы, редко северяне, отклонившиеся от моря Зубов. Похоже, с тех пор, как старатели выгнали духов, Народ Дракона раскинул сети дальше. Покупают детей, как у Кантлисса.

– Меньше болтать! – прошипела сверху Плачущая Скала. – Больше шагать!

Снег валил ещё гуще, но сугробы здесь уже не были такими глубокими, и когда Шай сняла обмотки, то обнаружила, что ветер уже далеко не такой сильный.

Час спустя от снега осталась только скользкая слизь на влажных скалах. Шай стащила промокшие перчатки и всё равно чувствовала кончики пальцев. Ещё час спустя снег падал по-прежнему, но земля оставалась голой, и Шай довольно быстро вспотела, так что ей пришлось снять плащ и сложить в узел. Остальные делали то же. Она наклонилась и приложила ладонь к земле и почувствовала странное тепло, словно это стена пекарни, а с другой стороны топилась печь.

– Там внизу огонь, – сказала Плачущая Скала.

– Да? – Шай отдёрнула руку, словно пламя могло вырваться из грязи здесь и сейчас. – Не сказать, что от такого переполняет оптимизм.

– Это лучше, чем когда дерьмо замерзает прямо в жопе, не так ли? – сказал Свит, стаскивая рубашку, чтобы открыть другую поддёвку. Шай удивлялась, сколько их на нём. Или он так и будет их стаскивать, пока весь не исчезнет?

– Поэтому Народ Дракона живёт здесь наверху? – Савиан прижал ладонь к тёплой земле. – Из-за огня?

– Или здесь огонь из-за того, что они живут здесь. – Плачущая Скала смотрела на склон – на голый камень и щебень, на жёлтые разводы серы, над которым высилась громада скалы.

– За этой дорогой, возможно, наблюдают.

– Определённо так и есть, – сказал Джубаир. – Бог видит всё.

– Не Бог воткнет тебе в жопу стрелу, если мы пойдём этим путём, – сказал Свит.

Джубаир пожал плечами.

– Бог помещает все вещи туда, где они должны быть.

– Тогда что теперь? – спросил Савиан.

Плачущая Скала уже разматывала веревку из своего узла.

– Теперь лезем вверх.

Шай потёрла виски.

– Так и знала, что она это скажет.

Чёрт возьми, но карабкаться оказалось даже труднее, чем подниматься пешком, а обрыв внизу пугал сильнее. Плачущая Скала взбиралась, как паук, и Ягнёнок от неё почти не отставал. Эти двое в горах смотрелись вполне как дома и готовили верёвки для остальных. Шай вместе с Савианом поднимали последних, чертыхаясь и пытаясь найти опору на скользкой скале. Руки болели от напряжения, кисти жгло от верёвок.

– Всё не представлялось случая поблагодарить тебя, – сказала она, ожидая на выступе.

Он не издал ни звука, только верёвка шелестела по его шишковатым рукам.

– За то, что ты сделал там, в Кризе. – Тишина. – Мою жизнь не так часто спасали, такое не забывается. – Тишина. – Помнишь?

Ей показалось, что он едва заметно пожал плечами.

– Складывается ощущение, что ты старался не говорить об этом.

Тишина. Он старался не говорить ни о чём.

– Возможно, ты не очень любишь принимать благодарности.

Снова тишина.

– А может, я не очень-то умею их раздавать.

– Ты просто не спешишь с ними.

– В общем, спасибо. Думаю, если б не ты, меня бы пристукнули.

Савиан сжал губы ещё плотнее и проворчал:

– Думаю, и ты и твой отец сделали бы для меня то же самое.

– Он не мой отец.

– Это ваше дело. Но если тебе интересно, то по-моему, бывает и хуже.

Шай фыркнула.

– Я раньше так и думала.

– Знаешь, он этого не хотел. Или того чтобы это случилось так.

– Раньше я и так тоже думала, но теперь уже сомневаюсь. Семья, да?

– Семья.

– Куда отправилась Корлин?

– Она может за себя постоять.

– О, не сомневаюсь. – Шай заговорила тише. – Слушай, Савиан, я знаю, кто вы.

Он сурово посмотрел в ответ.

– Да?

– Я знаю, что у тебя там, – и показала глазами на его предплечья. Шай знала, что под курткой они синие от татуировок.

– Не могу понять, о чём ты, – но поправил при этом один рукав.

Она пододвинулась ближе и зашептала:

– Тогда просто представь, что можешь. Когда Коска принялся болтать о повстанцах, ну, мой ёбаный длинный язык понесло, как всегда. Я хотела, как лучше, пытаясь помочь, как всегда… но не помогла, так ведь?

– Не очень.

– Ты в это вляпался по моей вине. А если ублюдок Лорсен прознает, что у тебя там… Я к тому, что тебе лучше уйти. Это не твой бой. Ничто не помешает тебе ускользнуть, и тут полно мест, где скрыться.

– И что ты скажешь? Что я забыл про своего потерянного сына? От такого у них только разыграется любопытство. У вас появятся проблемы. И в конечном счёте у меня тоже. Думаю, лучше мне просто держать голову пониже, и рукава тоже, и держаться вас. Со всех сторон лучше.

– Мой ёбаный длинный язык, – прошипела она себе под нос.

Савиан ухмыльнулся. Возможно, Шай впервые видела его улыбку. Словно открыли фонарь: морщины на его обветренном лице разгладились, глаза внезапно засияли.

– Знаешь, что? Твой ёбаный длинный язык не всякому по вкусу, но мне он почти нравится. – Савиан положил руку ей на плечо и сжал. – Но лучше остерегайся этого хрена, Сакри. Не думаю, что он настроен так же.

Она тоже не думала. Вскоре после этого сверху с грохотом свалился булыжник, едва не задев её голову. Она увидела, что сверху ухмыляется Сакри, и не сомневалась, что он пнул камень намеренно. При первой возможности она ему это сказала, и пояснила, куда именно воткнёт свой нож, если прилетит ещё хоть один булыжник. А других наёмников её острые словечки сильно позабавили.

– Надо бы поучить тебя манерам, девочка, – бросил Сакри и ещё сильнее выпятил выступающую челюсть, в попытке спасти лицо.

– Блядь, учить манерам можно только если они у тебя есть.

Он положил руку на меч, скорее для вида, чем всерьёз, но прежде чем он даже получил шанс, между ними возник Джубаир.

– Клинки покинут ножны, Сакри, – сказал он, – но только когда я скажу, и против кого я скажу. Это наши союзники. Они нужны нам, чтобы показать путь. Оставь женщину, или мы с тобой поссоримся, а ссора со мной – тяжёлая ноша.

– Извини, капитан, – сказал Сакри, нахмурившись.

Джубаир открытой рукой махнул на тропу.

– Сожаление – это врата к спасению.

Пока они спорили, Ягнёнок почти даже не смотрел, и как только они закончили, побрёл дальше, словно его это не касалось.

– Спасибо за помощь, – бросила она ему, когда догнала.

– Я бы помог, если бы потребовалось. Ты это знаешь.

– Словечко-другое не повредило бы.

Он наклонился ближе.

– Как я понимаю, у нас два выбора. Либо использовать этих ублюдков, либо убить их всех. Резкие слова ещё никогда не выигрывали битву, зато несколько сражений проиграли. Если собираешься убить человека, не стоит говорить ему об этом.

И Ягнёнок зашагал дальше, оставив её в раздумьях.

Они разбили лагерь у ручья, испускающего пар, пить из которого Свит запретил. Вряд ли кто-то хотел попробовать, поскольку ручей вонял, как пердёж на празднике. Всю ночь вода журчала рядом с Шай, и ей снилось падение. Она проснулась вся в поту, с саднящей от жары и вони глоткой, и увидела Сакри на страже. Он за ней наблюдал, и Шай показалось, что в его руке блеснул металл. После этого она до утра не смыкала глаз и не выпускала ножа. Как проводила ночи давным-давно, в бегах. А она так надеялась, что такого уже не повторится. И Шай поняла, что хочет, чтобы Темпл был здесь. Уж конечно этот мужик не герой, но каким-то образом рядом с ним она становилась храбрее.

Утром над ними показались серые тени утёсов. За дрожащей пеленой снега они были похожи на развалины стен, башен, крепостей. В скалах были вырезаны отверстия, слишком квадратные для естественных, и рядом с ними насыпаны холмы грунта.

– Сюда добирались старатели? – спросил один из наёмников.

Свит покачал головой.

– Старатели здесь и близко не бывали. Эти раскопки старше.

– Насколько?

– Намного, – сказала Плачущая Скала.

– Похоже, чем ближе мы подбираемся, тем сильнее я беспокоюсь, – кисло пробормотала Шай Ягнёнку, когда они отправились дальше.

Он кивнул.

– Начинаешь думать о том, сколько всего может пойти не так.

– Боюсь, что мы их не найдём.

– Или боишься, что найдём.

– Или просто боюсь, – пробормотала она.

– Бояться хорошо, – сказал он. – Мёртвые бесстрашны, и я не хочу, чтобы кто-то из нас к ним присоединился.

Они остановились перед глубоким ущельем. Издалека снизу доносилось журчание воды, поднимался пар, и везде стояла вонь от серы. Через каньон была перекинута скользкая от влаги арка из чёрного камня с бородой известковых сосулек. Посередине висела огромная цепь со звеньями длиною в шаг. Ржавый металл тихо поскрипывал на ветру. Савиан сидел, закинув голову назад, и тяжело дышал. Наёмники слонялись рядом, передавая друг другу фляжку.

– А вот и она! – хихикнул Сакри. – Охотница за детьми! – Шай посмотрела на него и на обрыв рядом ним и подумала, как сильно ей хотелось бы их познакомить. – Какой дурак понадеется найти здесь детей живыми?

– Почему длинные языки и маленькие мозги так часто ходят вместе? – пробормотала она, но вспомнила о словах Ягнёнка и поняла, что этот вопрос с тем же успехом можно применить и к ней, и потому в кои-то веки прикусила язык.

– Нечего сказать? – Сакри ухмыльнулся, поднимая фляжку. – По крайней мере, ты научилась хоть…

Джубаир вытянул огромную руку и столкнул его с обрыва. Стириец сдавленно крикнул, выронив флягу из руки, и исчез. Тяжёлый удар, грохот камней, потом ещё и ещё – и звуки затихли в ущелье.

Наёмники уставились в ту сторону. Один застыл с куском сушеного мяса у открытого рта. У Шай побежали мурашки, когда Джубаир, задумчиво поджав губы, шагнул к краю и посмотрел вниз.

– Мир полон опрометчивости и утрат, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы пошатнуть веру.

– Ты убил его, – сказал один из наёмников. У некоторых людей есть талант выражать очевидное.

– Бог убил его. Я был всего лишь инструментом.

– Видать, Бог бывает колючей сволочью, да? – прохрипел Савиан.

Джубаир важно кивнул.

– Ужасен и безжалостен Бог, и всё подчиняется Его замыслу.

– От Его замысла у нас на одного человека меньше, – сказал Свит.

Джубаир стряхнул узел с плеч.

– Это лучше, чем ссоры. Мы должны быть все вместе. Как Бог поможет нам всем, если мы не согласны между собой? – Он махнул Плачущей Скале идти вперёд и пропустил мимо себя своих оставшихся людей, которые сильно нервничали и сглатывали, поглядывая в пропасть.

Джубаир поднял с края обрыва упавшую фляжку Сакри.

– В городе Уль-Наб в Гуркхуле, где я родился, слава Всемогущему, смерть – это великая вещь. Все достижения покойного кладут рядом с телом, и семья причитает, и процессия плакальщиков следует по усыпанному цветами пути к месту погребения. А здесь смерть – это незначительная вещь. Глуп тот, кто рассчитывает больше, чем на один шанс. – Он хмуро покосился на громадную арку, на оборванную цепь, и задумчиво глотнул. – Чем дальше я захожу в пределы этой страны, которых нет ни на одной карте, тем больше убеждаюсь, что это последние времена.

Ягнёнок выхватил флягу из руки Джубаира, осушил и бросил вслед за владельцем.

– Все времена для кого-то последние.

***

Они сидели на корточках среди разрушенных стен, между камней, покрытых потёками соли и коростой, и смотрели на долину. Казалось, они уже целую вечность вглядывались в вязкий туман. Плачущая Скала постоянно шипела, чтоб они сидели потише, чтобы спрятались, чтобы заткнули рты. Шай уже немного устала от этого шипения. Она вообще немного устала. Устала, измоталась, и нервы уже стали ни к чёрту от страха, тревоги и надежды. Надежда изводила хуже всего.

Савиан то и дело приглушённо кашлял, и Шай вряд ли могла его винить. Сама долина, казалось, дышала. Из невидимых трещин поднимался едкий пар, превращавший сломанные валуны в фантомы, и спускался вниз, собирался туманом над озером на дне долины, где и развеивался, только чтобы снова сгущаться.

Огромный и терпеливый Джубаир сидел, скрестив ноги, закрыв глаза и сложив руки. Губы тихо шевелились, на лбу блестел пот. Все вокруг потели. Рубашка Шай липла к спине, а волосы к лицу. Верилось с трудом, что день или два назад казалось, будто она вот-вот умрёт от холода. Теперь Шай отдала бы зубы за возможность раздеться и прыгнуть в сугроб. Она по влажным тёплым камням подползла к Плачущей Скале.

– Они близко?

Дух поводила хмурым лицом вверх и вниз.

– Где?

– Если бы я знала, мне не нужно было бы смотреть.

– Скоро мы оставим эту приманку?

– Скоро.

– Надеюсь, на самом деле ты не дерьмо имеешь в виду, – проворчал Свит, который теперь разделся уж точно до последней рубашки, – Потому что снимать здесь ещё и штаны не очень-то хочется.

– Заткнись, – прошептала Плачущая Скала, вытягивая перед собой руку.

По склону долины во мраке двигалась тень – с валуна на валун прыгал человек. С такого расстояния и из-за тумана было трудно определить, но, похоже, мужчина – высокий и крепко сбитый, с тёмной кожей, побритый налысо, с посохом в одной руке.

– Он свистит? – пробормотала Шай.

– Тс-с-с, – прошипела Плачущая Скала.

Старик оставил посох перед плоской скалой на краю воды, сбросил робу и аккуратно сложил на плоский камень, затем немного потанцевал голышом, кружась между обломков колонн на берегу.

– С виду не такой уж и страшный, – прошептала Шай.

– О, он страшный, – сказала Плачущая Скала. – Это Ваердинур. Мой брат.

Шай глянула на её кожу – бледную, как парное молоко, – и снова перевела взгляд на темнокожего мужчину, который всё ещё насвистывал, заходя в воду.

– Не очень-то вы похожи.

– Мы из разных утроб.

– Это хорошо.

– Что хорошо?

– Складывалось ощущение, что ты вылупилась из яйца, настолько ты нечувствительная к боли.

– Я чувствую боль, – сказала Плачущая Скала. – Но она должны служить мне, а не наоборот. – C этими словами она воткнула пятнистый ствол трубки между зубов и плотно сжала.

– Что делает Ягнёнок? – донёсся голос Джубаира.

Шай повернулась и оторопела. Уже шагах в двадцати от них Ягнёнок быстро бежал между валунами вниз к воде.

– Ох, чёрт, – пробормотал Свит.

– Бля! – Шай разогнула затекшие колени и перепрыгнула через ветхую стену. Свит схватил её, но она ударила по его руке и побежала вслед за Ягнёнком, одним глазом наблюдая за стариком, который по-прежнему радостно плескался перед ними. В тумане разносился его свист. Она вздрагивала и спотыкалась на скользких камнях, едва не падая на четвереньки. Ступни подворачивались, и потому лодыжки уже ныли. Она порывалась крикнуть Ягнёнку, но знала, что не может и пискнуть.

Он её слишком опередил – не догнать, – и уже пробежал до самой кромки воды. Шай оставалось только смотреть, как он взобрался на тот плоский камень, уселся на сложенную робу, как на подушку, положил на колено обнажённый меч, достал точило и лизнул его. Шай вздрогнула, когда он приставил его к лезвию и со скрежетом чиркнул.

Шай увидела, как Ваердинур удивлённо дёрнул плечами, но не двинулся с места. Лишь когда второй звук разрезал тишину, он медленно повернулся. Доброе лицо, сказала бы Шай, но она повидала много невинных на первый взгляд людей, которые совершали чертовски подлые поступки.

– Вот так сюрприз. – Хотя он выглядел больше озадаченным, чем потрясённым. Он переводил взгляд тёмных глаз то на Ягнёнка, то на Шай. – Откуда вы прибыли?

– Издалека, из Ближней Страны, – сказал Ягнёнок.

– Название, которое ничего для меня не значит. – Ваердинур говорил на общем без особого акцента. Весьма вероятно, что он говорил лучше Шай. – Есть только здесь и не здесь. Как вы попали сюда?

– Сначала ехали, потом шли, – проворчал Ягнёнок. – Или ты имеешь в виду, каким образом мы попали сюда так, что ты не знал? – Он ещё раз со скрежетом провёл по мечу. – Возможно ты не настолько умён, как думаешь.

Ваердинур пожал широкими плечами.

– Лишь глупец полагает, что знает всё.

Ягнёнок поднял меч, проверил одну сторону, другую – лезвие сверкало.

– Несколько друзей ждут меня в Маяке.

– Я слышал.

– Убийцы и воры, никчемные людишки. Они пришли за твоим золотом.

– Кто сказал, что оно у нас есть?

– Человек по имени Кантлисс.

– А-а. – Ваердинур плеснул водой на плечи и продолжил мыться. – Это человек без смысла. Ветер унесёт его. Хотя, мне кажется, ты не такой. – Он перевёл взгляд на Шай, оценивая её. Ни капли страха вообще. – Как и ты. Вряд ли вы пришли за золотом.

– Мы пришли за моими братом и сестрой, – голос Шай скрежетал, как точильный камень по клинку.

– А-а. – Ваердинура рассматривал её, и его улыбка медленно угасала. Потом он склонил голову, и вода капала с бритой кожи. – Ты Шай. Она сказала, что ты придёшь, а я не поверил.

– Ро сказала? – Её горло сжалось от этих слов. – Она жива?

– Жива и здорова, невредима и оценена по достоинству. Её брат тоже.

Колени Шай подкосились, и ей пришлось прислониться к камню рядом с Ягнёнком.

– Вы проделали длинный и трудный путь, – сказал Ваердинур. – Ваше мужество вызывает уважение.

– Нахуй твоё уважение! – она плюнула в него. – Мы пришли за детьми!

– Я знаю. Но им лучше с нами.

– Думаешь, мне не похуй? – Лицо Ягнёнка вдруг стало таким злобным – как у старой бойцовской собаки, – что Шай пробрал озноб. – Дело не в них. Ты украл у меня, еблан. У меня! – Слюна брызнула из-за его оскаленных зубов, и он ткнул пальцем в грудь. – Я верну своё, или будет кровь.

Ваердинур прищурился.

– Ты. Тебя она не упоминала.

– Моё лицо легко забывается. Приведи детей в Маяк, и тоже можешь его забыть.

– Я сожалею, но не могу. Теперь они мои дети. Они Люди Дракона, и я поклялся защищать эту сокровенную землю и тех, кто на ней, до последней капли крови и до последнего вздоха. Только смерть остановит меня.

– Она не остановит меня. – Ягнёнок ещё раз со скрежетом чиркнул по мечу. – У неё была тысяча шансов, и она не воспользовалась ни одним.

– Думаешь, смерть тебя боится?

– Смерть меня любит. – Ягнёнок улыбнулся, чёрные глаза увлажнились. Его улыбка была даже страшнее, чем оскал. – Я славно для неё поработал… Послал ей толпы людей… Она знает, что у неё нет друзей лучше.

Вождь Народа Дракона грустно посмотрел назад.

– Если мы должны драться, это будет… досадно.

– Как и многое в жизни, – сказал Ягнёнок. – Я давным-давно бросил попытки изменить это. – Он встал и убрал меч обратно в ножны со скрежещущим звуком. – Три дня на то, чтобы привести детей в Маяк. Затем я вернусь на твою сокровенную землю. – Он скривил губу и плюнул в воду. – И принесу с собой смерть. – И направился к руинам.

Шай и Ваердинур ещё мгновение смотрели друг на друга.

– Мне жаль, – сказал он. – Того что случилось, и того, что теперь должно случиться.

Она повернулась и побежала догонять Ягнёнка. А что ещё ей оставалось?

– Ты же не имел это в виду на самом деле? – прошипела она ему в спину, поскальзываясь на битых камнях. – Насчёт детей? Что дело не в них? Что дело в крови? – Она споткнулась и ободрала голень, ругнулась и заковыляла дальше. – Скажи, что ты не это имел это в виду!

– Он понял, что я имел в виду, – отрезал Ягнёнок через плечо. – Поверь мне.

Но проблема заключалась в том, что Шай с каждым днём становилось всё труднее ему верить.

– Разве не ты говорил, что, если собираешься убить человека, то говорить ему об этом не стоит?

Ягнёнок пожал плечами.

– Любые правила иногда нужно нарушить.

Когда они вскарабкались обратно в руины Свит, запустив руку в мокрые волосы, прошипел:

– Какого чёрта ты наделал?

Остальные тоже явно не обрадовались их незапланированной вылазке.

– Я оставил приманку, которую ему придётся заглотить, – сказал Ягнёнок.

Шай оглянулась назад, в сторону воды, через пролом. Ваердинур ещё только добрёл до берега, стряхнул воду и не спеша накинул робу. Поднял посох, недолго посмотрел в сторону руин, затем повернулся и зашагал по камням прочь.

– Ты всё усложнил. – Плачущая Скала уже уложила трубку и затягивала ремни для похода назад. – Теперь они придут, и быстро. Мы должны вернуться в Маяк.

– Я не возвращаюсь, – сказал Ягнёнок.

– Что? – спросила Шай.

– Было соглашение, – сказал Джубаир. – Что мы выманим их.

– Вы их выманите. Задержка порождает крах, и я не буду ждать, пока пьяный Коска приплетётся сюда, и из-за него моих детей убьют.

– Какого чёрта? – Шай уже осточертело не знать, что Ягнёнок выкинет в следующий миг. – Тогда какой теперь план?

– Когда слишком сильно полагаешься на планы, они разваливаются, – сказал Ягнёнок. – Нам просто придётся выдумать новый.

Кантиец чертовски нахмурился.

– Я не люблю людей, которые нарушают соглашения.

– Попробуй и меня столкнуть с обрыва. – Ягнёнок уставился на Джубаира. – Вот и выясним, кого Бог любит больше.

Джубаир прижал один палец к губам и долго молча раздумывал. Потом пожал плечами.

– Я предпочитаю не беспокоить Бога по таким пустякам.

– Я доделал копьё! – крикнул Пит, старательно выговаривая новые слова, которым его научила Ро, и протянул оружие отцу, чтобы тот посмотрел. Копьё получилось хорошее. Шебат помог ему с обвязкой и утверждал, что оно превосходно. Все говорили, что больше Шебата об оружии знал только один человек – сам Делатель, который, конечно, обо всём знал больше кого угодно. В общем, смысл в том, что Шебат много знал об оружии, и если он сказал, что оно хорошее, значит, должно быть, так оно и есть.

– Хорошо, – сказал отец Пита, но сам даже не взглянул. Он быстро шёл, шлёпая босыми ногами по древней бронзе, и хмурился. Пит не помнил, чтобы тот когда-нибудь хмурился. Пит раздумывал, что сделал не так. Может быть, отец считает, что его новое имя всё ещё звучит для него непривычно? Он чувствовал себя неблагодарным и виноватым, и переживал, что невольно сделал что-то очень плохое.

– Что я сделал? – спросил он. Приходилось спешить, чтобы не отстать, и он обнаружил, что перешёл на старый язык, сам того не заметив.

Его отец нахмурился ещё сильнее, и было похоже, что он хмурится уже давно.

– Кто такой Ягнёнок?

Пит удивлённо моргнул. Такого вопроса от отца он совершенно не ожидал.

– Ягнёнок мой отец, – сказал он, не думая, но затем поправился: – был моим отцом, наверное… но Шай всегда говорила, что не был. – Может, ни один из них не был его отцом, а может, оба были. Мысль о Шай привела к мыслям о ферме, и обо всём плохом – о том, как Галли кричал: «Бегите! Бегите!», и о путешествии через равнины, в горы, и о смеющемся Кантлиссе. Пит не знал, что сделал не так, и начал плакать. Потом устыдился и заплакал ещё сильнее, и сказал: – Не отправляй меня назад.

– Нет! – сказал отец Пита. – Никогда! – Потому что он был отцом Пита, это было видно по боли на его лице. – Только смерть нас разлучит, понимаешь?

Пит ничего не понимал, но всё равно кивнул, плача теперь от облегчения, что всё будет хорошо. Его отец улыбнулся, встал перед ним на колено и положил руку Питу на голову.

***

– Прости. – И Ваердинур на самом деле сожалел, правда, и он даже говорил на языке Чужаков, поскольку знал, что так легче для мальчика. – Это замечательное копьё, и ты замечательный сын. – И он похлопал своего сына по бритой голове. – Мы пойдём охотиться, и очень скоро, но есть дело, которое я должен сделать раньше, потому что весь Народ Дракона – моя семья. Поиграй со своей сестрой, пока я тебя не позову, хорошо?

Тот кивнул, моргая заплаканными глазами. Мальчик легко начинал плакать, и это было прекрасно, поскольку Делатель учил, что близость к чувствам ребенка – это близость к божественному.

– Хорошо. И… не говори с ней об этом.

Ваердинур, снова нахмурившись, зашагал в Длинный Дом. На гладких камнях вокруг очага сидели шестеро из Совета – в клубах горячего пара смутно виднелись их обнажённые тела. Они слушали, как Уто поёт слова учения отца Делателя, всемогущего Эуза, который разделил миры и произнёс Первый Закон. Когда Ваердинур вошёл, она запнулась.

– У Озера Поиска были чужаки, – проворчал он, снимая робу и не беспокоясь о том, что пренебрёг должными церемониями.

Остальные потрясённо уставились на него. И неудивительно.

– Ты уверен? – от Пара Прозрения хриплый голос Улстала стал ещё более хриплым.

– Я говорил с ними! Скарлаер?

Молодой охотник встал. Высокий и сильный, и с жаром в глазах. Иногда он напоминал Ваердинуру его самого в молодости. Как будто смотришь в стекло Иувина, через которое, как говорят, можно заглянуть в прошлое.

– Возьми лучших следопытов и отыщи их. Чужаки были в руинах на северном склоне долины.

– Я их выслежу, – сказал Скарлаер.

– Это были старик и молодая женщина, но они могут быть не одни. Иди с оружием и будь осторожен. Они опасны. – Он подумал о мёртвой улыбке мужчины и о его чёрных глазах – таких, словно смотришь в великую бездну, – и почувствовал сильную тревогу. – Очень опасны.

– Я их поймаю, – сказал охотник. – Можешь на меня положиться.

– Да. Иди.

Он вышел из зала, и Ваердинур занял его место у очага. Жар здесь едва можно было терпеть. Ваердинур сидел на закруглённом камне, где разместиться удобно не получалось, ибо сказал Делатель: удобство не для тех, кто решает великие вопросы. Он взял черпак и вылил немного воды на угли. В зале потемнело от пара, разнеслись ароматы мяты, сосны и всех священных специй. Ваердинур уже потел и тихо просил Делателя, чтобы пот вывел всю его глупость и гордость, позволив сделать чистый выбор.

– Чужаки у Озера Поиска? – морщинистое лицо Хирфак скривилось от недоверия. – Как они прошли на священную землю?

– Они пришли к курганам с двадцатью Чужаками, – сказал Ваердинур. – Как они прошли дальше, я не могу сказать.

– Наше решение об этих двадцати Чужаках стало более неотложным. – Акарин сощурил слепые глаза. Все знали, какое решение он бы одобрил. Акарин тяготел к крови, и с каждой прошедшей зимой всё сильнее и сильнее. Возраст иногда очищает человека – спокойного делает более спокойным, а жестокого более жестоким.

– Почему они пришли? – Уто наклонилась в свет, тень скрыла впадины её черепа. – Что они хотят?

Ваердинур глянул на старые лица в капельках пота и облизнул губы. Если бы они узнали, что мужчина и женщина пришли за его детьми, они могли бы попросить его отдать их. Призрачный шанс, но шанс, а он не отдаст их никому, кроме смерти. Было запрещено лгать Совету, но Делатель не установил запретов на то, чтобы говорить половину правды.

– Чего хотят всё чужаки, – сказал Ваердинур. – Золота.

Хирфак развела заскорузлые руки.

– Возможно, стоит дать его им? У нас золота достаточно.

– Они захотят больше. – Голос Шебата был низким и грустным. – Их голод никогда не утолить.

Пока они раздумывали, стояла тишина, и в очаге шипели угли, и искры кружились и светились в темноте, и сладкий запах Пара Прозрения разливался среди них.

Акарин кивнул, и по его лицу скользнули отблески огня.

– Мы должны послать всех, кто может держать клинок. Из тех, кто не отправился воевать с шанка, здесь восемьдесят человек, готовых сражаться, так?

– Восемьдесят мечей на моих стойках, – Шебат покачал головой, будто сожалел об этом.

– Меня беспокоит, что Ашранк будет охраняться лишь стариками и детьми, – сказала Хирфак. – Нас теперь так мало…

– Скоро мы разбудим Дракона, – Улстал улыбнулся от этой мысли.

– Скоро.

– Скоро.

– Следующим летом, – сказал Ваердинур. – или возможно через лето. Но сейчас мы должны защитить себя.

– Мы должны их изгнать! – Акарин шлёпнул узловатым кулаком по ладони. – Мы должны отправиться к курганам и изгнать дикарей.

– Изгнать? – фыркнула Уто. – Называй это как есть, коль ты не будешь среди тех, кто держит меч.

– Я достаточно держал меч в своё время. Значит, убить их, если ты предпочитаешь называть это так. Убить их всех.

– Мы убили их всех, и вот их уже больше.

– Что нам тогда делать? – спросил он, насмехаясь над ней. – Пригласить их в наши священные земли с распростёртыми объятьями?

– Возможно, пришло время рассмотреть эту мысль. – Акарин фыркнул с отвращением, Улстал наморщился, как от богохульства, Хирфак покачала головой, но Уто продолжала: – Разве все мы не родились дикарями? Разве Делатель не учил нас сначала говорить мирно?

– Учил, – сказал Шебат.

– Я не буду это слушать! – Улстал с трудом поднялся на ноги, тяжело дыша.

– Будешь. – Ваердинур взмахом руки вернул его. – Ты сядешь, и будешь потеть, и слушать, так же как все здесь сидят и слушают. Уто заслужила своё право говорить. – И Ваердинур посмотрел ей в глаза. – Но она ошибается. Дикари у Озера Поиска? Сапоги Чужаков на священной земле? На камнях, где ступала нога Делателя? – Остальные охали с каждым новым словом, и Ваердинур знал, что зацепил их. – Что нам следует сделать, Уто?

– Мне не нравится, что здесь выбор делают только шестеро…

– Шестерых достаточно, – сказал Акарин.

Уто видела, что все остановились на пути стали, вздохнула и неохотно кивнула.

– Мы убьём их всех.

– Тогда Совет высказался. – Ваердинур поднялся, взял священный кисет с алтаря, встал на колени и сгрёб с пола пригоршню земли – священной земли Ашранка, тёплой и влажной, – положил в кисет и протянул Уто. – Ты возражала, тебе и вести.

Она соскользнула с камня и взяла кисет.

– Меня это не радует, – сказала она.

– Радоваться не обязательно. Нужно лишь сделать. Приготовь оружие. – И Ваердинур положил руку на плечо Шебат.

***

Шебат медленно кивнул, медленно поднялся, медленно надел робу. Он был уже немолод, и получилось не быстро, тем более что в его сердце не было страсти, пусть даже он и видел необходимость. Он знал, что смерть к нему близко, слишком близко, чтобы наслаждаться, принося её другим.

Из клубов пара он заковылял в проход под аркой, когда резко и скрипуче зазвучал горн: «К оружию! К оружию!». Молодые люди откладывали свои дела и шагали в вечер, готовясь к путешествию, целуя близких на прощание. Останется не более шестидесяти человек, только дети и старики. Старые, бесполезные и сидящие у смерти на пороге, как и сам Шебат.

Он прошёл мимо Сердцедрева, ласково похлопав его, и вдруг захотел поработать над ним. Так что он вынул нож, подумал и наконец срезал маленькую стружку. Сегодняшнее изменение. Завтрашний день может принести другое. Интересно, сколько Людей Дракона работало над Сердцедревом до рождения Шебата. И сколько будет работать после его смерти.

Он шёл в каменную тьму, над ним нависало бремя гор, мерцающие масляные фитили освещали чертежи Делателя, вплавленные в камень пола трижды благословенным металлом. Шаги Шебата эхом отзывались в тишине, он шёл через первый зал к оружейной, подволакивая больную ногу. Старая рана – старая рана, которая никогда не заживает. Слава победы длится мгновение, раны остаются навсегда. И хотя он любил оружие – поскольку Делатель учил любить металл и хорошо сделанные вещи, – но выдавал его с сожалением.

– Поскольку Делатель также учил, что каждый нанесённый удар – это поражение, – тихо пропел он, доставая по очереди мечи со стойки, отполированной пальцами его прародителей. – Победа лишь в протянутой руке, в тихих словах, в искренних дарах. – Но он смотрел на горячие и страстные лица юнцов, которые брали у него инструменты смерти, и боялся, что они слышали его слова, но упустили смысл. Слишком часто в последнее время Совет говорил на языке стали.

Уто пришла последней, как и подобает вожаку. Шебат всё ещё думал, что это ей следовало быть Десницей, но в такие тяжёлые дни тихие слова редко кто готов слушать. Шебат передал ей последний клинок.

– Этот я сберёг для тебя. Выкованный моими собственными руками, когда я был молод и силен, и не ведал сомнений. Моя лучшая работа. Иногда металл… – и он потёр сухие пальцы, словно подбирал слова, – выходит правильно.

Она грустно улыбнулась и взяла меч.

– Выйдет ли сейчас правильно, как думаешь?

– Остаётся только надеяться.

– Я беспокоюсь, что мы утратили свой путь. Когда-то я была так уверена в пути, что стоило только сделать шаг, и вот я уже на нём. Сейчас я окружена сомнениями, и не знаю, на какой путь свернуть.

– Ваердинур хочет того, что лучше для нас. – Но Шебат думал, что этим он старается убедить сам себя.

– Как и все мы. Но мы расходимся в том, что именно лучше, и как этого достичь. Ваердинур хороший человек, сильный, любящий, и им можно восхищаться по многим причинам.

– Ты говоришь так, будто в этом есть что-то плохое.

– Это скорее заставляет нас соглашаться, когда нужно лучше обдумать. Тихие голоса теряются в болтовне. Потому что Ваердинур полон огня. Он горит, чтобы разбудить Дракона. Чтобы сделать мир таким, каким он был.

– Разве это было бы плохо?

– Нет. Но мир не вернётся. – Она подняла полученный клинок и посмотрела на него. На её лице мерцали отражения языков пламени. – Я боюсь.

– Ты? – сказал он. – Не может быть!

– Может. Не наших врагов. Нас самих.

– Делатель учил нас, что важен не страх, но то, как мы его встречаем. Ступай с миром, мой старый друг. – И он заключил Уто в объятья и захотел снова вернуться в молодость.

***

Они быстро и уверенно прошли через Высокие Врата, поскольку, раз Совет обсудил доводы и вынес суждение, в задержке не было смысла. Они маршировали с заточенными мечами и щитами в руках, так же, как в древние дни, когда жил прапрадед прапрадеда Уто. Они маршировали по именам их прародителей, вытравленным в бронзе, и Уто спрашивала себя, встал бы Народ Дракона прошлого плечом к плечу по таким причинам? Послали бы Советы прошлого их убивать? Возможно. Времена редко меняются так сильно, как нам кажется.

Они оставили Ашранк позади, но несли Ашранк с собой – священную землю их до́ма в кисете Уто. Они маршировали быстро и уверенно, и вскоре достигли долины Озера Поиска. В зеркале поверхности отражался кусок неба. Скарлаер ждал в руинах.

– Ты поймал их? – спросила Уто.

– Нет. – Молодой охотник хмурился, словно побег Чужаков был оскорблением ему одному. Некоторые люди, особенно молодые, всё воспринимают как обиду, от ливня до упавшего дерева. Из этой обиды они могут создать оправдание любой глупости и любому насилию. За ним придётся наблюдать. – Но мы нашли их следы.

– Сколько их?

Маслингал сел на корточки, плотно сжав губы.

– Знаки странные. Иногда кажется, будто двое пытаются выглядеть, как дюжина, а иногда – будто дюжина пытается выглядеть, как двое. Иногда создаётся ощущение беспечности, а иногда – желания, чтобы их преследовали.

– Значит, их желание исполнится, и даже сверх того, – прорычал Скарлаер.

– Лучше никогда не давать врагу то, чего он желает больше всего. – Но Уто знала, что у неё нет выбора. А у кого есть выбор, в конце концов? – Идём за ними. Но будем осторожными.

Лишь когда пошёл снег и скрыл луну, Уто дала знак остановиться. Она лежала, но под грузом лидерства не могла заснуть. Время текло, а она чувствовала тепло земли и боялась того, что случится.

Утром они впервые почувствовали прохладу, и Уто знаком приказала остальным надеть меховые накидки. Они оставили священную землю и с тихим шелестом побежали по лесу. Скарлаер быстро и безжалостно вёл по следам – всегда впереди, всегда звал их дальше за собой. Уто дрожала от боли и тяжело дышала, размышляя, сколько ещё лет сможет так бегать.

Поесть остановились около места, где не было деревьев, только незапятнанный снег. Поле белой невинности, но Уто знала, что кроется под ним. Корка замороженной земли, а под ней тела. Гниющие останки Чужаков, которые пришли копать землю, рыться в ручьях, срубать деревья и ставить свои гнилые лачуги среди старых курганов почтенных мертвецов, истощая мир, истощая друг друга и распространяя чуму жадности в священные земли.

Уто села на корточки и посмотрела на чистую белизну. Раз Совет обговорил доводы и вынес суждение, то сожалениям нет места, и всё же они у неё оставались. Она часто их обдумывала и шлифовала, и хранила так же ревностно, как скупердяй свои запасы. Наверное, только они принадлежали лично ей.

Народ Дракона всегда сражался. Всегда побеждал. Они сражались, защищая священную землю. Защищая места, где добывали пищу Дракона. Забирая детей, чтобы передавать учение и работу Делателя, и не растерять, как дым на ветру времени. Бронзовые листы напоминали о тех, кто сражался, и о тех, кто пал. О победах и утратах в тех битвах минувших веков, вплоть до Старого Времени и раньше. Уто думала, что Народ Дракона никогда не убивал так много и по таким мелким поводам, как здесь.

В лагере старателей была малышка, но она умерла. И два мальчика, которых взял Ашод, и с ними всё было в порядке. А ещё одна кудрявая девочка с умоляющими глазами, уже почти девушка. Уто предлагала взять её, но девочке уже исполнилось тринадцать, а даже десять зим это рискованно. Все помнили сестру Ваердинура, взятую у духов слишком взрослой, которая не смогла измениться и носила в себе ярость мести, пока не пришлось её изгнать. Так что Уто пришлось перерезать девочке горло, нежно положить её в яму и снова думать о том, что не смела сказать – как может быть правильным учение, которое ведёт к такому?

В предрассветных сумерках они увидели внизу Маяк. Снег прекратился, но тучи на небе сгущались всё сильнее. На вершине сломанной башни мерцало пламя, и Уто насчитала ещё четыре освещённых окна, но в остальном там было темно. Она видела очертания фургонов. Один из них очень большой, почти как дом на колёсах. Несколько лошадей топтались у коновязи. Всё, что она ожидала от двадцати беспечных мужчин, за исключением…

В сумерках слабо искрились следы. Свежий снег почти завалил их, так что остались только ямки, но Уто увидела один, а затем ещё и ещё – это как увидеть одно насекомое, а потом заметить, что вся земля ими усеяна. Следы покрывали всю долину от леса до леса и обратно. Вокруг курганов и перед ними. И снег у входов был расчищен. Теперь Уто разглядела, что улица между лачугами изрыта и утоптана, и древняя дорога до самого лагеря не лучше. Снег на крышах таял от тепла внутри. На всех крышах.

Слишком много следов для двадцати человек. Слишком, слишком много, даже для беспечных Чужаков. Что-то здесь не так. Поэтому она подняла руку, приказывая остановиться, наблюдая, изучая.

И тут она почувствовала, как рядом с ней двигается Скарлаер. Уто оглянулась и увидела, что он уже проскальзывает через кусты без её разрешения.

– Стой! – прошипела она ему.

Он фыркнул на неё:

– Совет принял решение.

– И они решили, что я – вождь! Я сказала ждать!

Он презрительно фыркнул и направился к лагерю, а она бросилась за ним по пятам.

***

Уто схватила его, но из-за её слабости и медлительности Скарлаер легко смахнул дрожащую руку. Возможно, в своё время она чего-то стоила, но это время давно прошло, и сегодня настал его день. Он быстро и тихо помчался вниз по склону, почти не оставляя отметин на снегу, прямо к углу ближайшей лачуги.

Он чувствовал силу своего тела, силу бьющегося сердца, силу стали в руке. Это его надо было послать на север, сражаться с шанка. Он был готов. Он докажет это, что бы эта усохшая старая карга Уто ни говорила. Он напишет это кровью Чужаков и заставит их пожалеть о посягательстве на священную землю. Они пожалеют, в миг перед смертью.

Ни звука не доносилось из лачуги, настолько неумело построенной из рассохшейся сосны и потрескавшейся глины, что на неё было больно смотреть. Скарлаер низко пригнулся и проскользнул к стене, под капающий карниз, и выглянул из-за угла на улицу. Тонкий слой свежего снега, несколько новых отпечатков сапог, и много-много старых следов. Дыхание Делателя, как же они беспечны и непристойны, эти Чужаки! Повсюду оставляют разбросанный навоз! Так мало животных, и при этом так много навоза! Скарлаер подумал, что, видимо, эти люди даже гадили на улице.

– Дикари, – прошептал он, морща нос от запаха их огней, от их сгоревшей еды, от их немытых тел. Ни признака людей, хотя, сомнений нет, все они напились и беспробудно спят. Такие высокомерные, и никто не готов. Ставни и двери закрыты крепко, свет сочится из трещин наружу в синий рассвет.

– Ты чёртов глупец! – тяжело дыша, выбежала Уто, пар клубился перед её лицом. Но кровь Скарлаера бурлила, и упрёки его не волновали. – Подожди! – На этот раз он уклонился от её руки и перебежал через улицу в тень другой лачуги. Глянул через плечо и увидел, как Уто делает знак рукой, а остальные неслышными тенями распределяются по лагерю.

Скарлаер улыбнулся, сгорая от нетерпения. Как же эти Чужаки поплатятся!

– Это не игра! – прорычала Уто, а он лишь снова улыбнулся и побежал к обитой железом двери самого большого здания, слыша позади шелест своих людей, многочисленных и решительных…

Дверь открылась, и Скарлаер на мгновение застыл в полившемся свете ламп.

– Доброе утро! – К косяку прислонился старик с редкими волосами, в грязной шубе, из-под которой торчал позолоченный нагрудник кирасы, покрытый пятнами ржавчины. На боку у него висел меч, но в руке старик держал только бутылку. Он поднял её, внутри плескалось спиртное. – Добро пожаловать в Маяк!

Скарлаер поднял клинок и открыл рот, чтобы выкрикнуть боевой клич, но тут на вершине башни вспыхнуло, в ушах хлопнуло, его сильно ударило в грудь, и он обнаружил, что лежит на спине.

Он застонал, но стона не услышал, только гудела голова. Сел и уставился на густой дым.

Изарульт помогала готовить на плите и улыбалась ему, когда он приносил кровавую добычу, а иногда и он улыбался в ответ, когда был в хорошем настроении. Её разорвало на части. По щиту на руке можно было понять, что это её тело, но голову оторвало, и другую руку тоже, и одну ногу – даже не верилось, что это когда-то было человеком. Какая-то груда мяса. Снег вокруг заляпан, забрызган кровью и усыпан волосами, щепками и обломками металла. Остатки друзей, возлюбленных и соперников разорвало и раскидало, и теперь они тлели на снегу.

Тофрик, которого считали лучшим скорняком, сделал два шага на негнущихся ногах и упал на колени. Его меховая накидка потемнела от дюжины ран, а из пореза под глазом накапала чёрная полоса. Он смотрел перед собой и казалось, что он не ранен, а скорее опечален и озадачен тем, как мир внезапно изменился. Всюду тишина, кругом безмолвие. И Скарлаер думал: «Что это за волшебство?».

Уто лежала рядом с ним. Он положил руку ей под голову и поднял её. Она вздрогнула, дёрнулась, сжав зубы, на губах выступила красная пена. Она попыталась передать ему благословенный кисет, но тот порвался, и священная земля Ашранка рассыпалась по окровавленному снегу.

– Уто? Уто? – Он не слышал своего голоса.

Скарлаер видел друзей, которые бежали на помощь по улице. Во главе – Канто, храбрый и лучше всех может прикрывать спину. «Какой же я дурак», – подумал Скарлаер. «Как хорошо, что у меня есть такие друзья». А потом, когда они проходили мимо одного кургана, из его входа вырвался дым, и Канто отбросило прочь, на крышу соседней лачуги. Остальные попадали, завертелись, закрутились, слепо моргая, или вытягивались, как по ветру, закрывая лица руками.

Скарлаер увидел, как открылись ставни, блеснул металл. Через улицу тихо полетели стрелы, которые впивались в деревянные стены, безвредно вонзались в снег или находили пошатывающиеся цели. Люди падали на колени, ничком, хватались за древки, вскрикивали, тихо стонали.

Он с трудом встал на ноги. Лагерь разительно изменился. Старик всё ещё стоял в дверях и что-то говорил, указывая бутылкой. Скарлаер поднял меч, но тот показался слишком лёгким, и когда он посмотрел на окровавленную руку, она была пуста. Попытался отыскать меч и увидел, что в ноге торчит короткая стрела. Больно не было, но его окатило, как холодной водой – что он может проиграть. А затем, что он может умереть. И внезапно, как тяжкий груз, навалился страх.

Шатаясь, он добрался до ближайшей стены и увидел, как мелькнула стрела и попала в снег. Он с трудом побрёл дальше, дрожа и спотыкаясь на склоне. Бросил взгляд через плечо. Лагерь был окутан дымом, как Совет –паром Прозрения, и там двигались гигантские тени. Кто-то из его людей, спотыкаясь и падая, отчаянно бежал к лесу. А затем в клубящемся дыму появились фигуры, как огромные бесы – люди и лошади сливались в одно ужасное целое. Скарлаер слышал истории о таких непристойных союзах и смеялся над их глупостью, но сейчас увидел своими глазами, и его пронзил страх. Мелькали копья и мечи, блестели доспехи. Фигуры высились над бегущими и рубили их.

Скарлаер ковылял дальше, но пробитая стрелой нога еле шевелилась, и по склону за ним стелился кровавый след, по которому ехал человек-конь – его копыта месили снег, в его руке был клинок.

Скарлаеру следовало повернуться и по крайней мере оказать сопротивление, показать, что он гордый охотник Народа Дракона. Куда пропала его храбрость? Когда-то казалось, что ей нет конца. Сейчас осталась только потребность бежать, такая же отчаянная, как для утопающего – потребность дышать. Он не слышал всадника позади, но почувствовал резкий удар поперёк спины, и упал лицом в холодный-холодный снег.

Рядом застучали копыта и объехали его, окатывали белой пылью. Он, дрожа от напряжения, пытался встать, но удалось подняться только на четвереньки. Спина не разгибалась, полыхая от боли. Скарлаер хныкал и злился на свою беспомощность. Слёзы оставляли тонкие дырки в снегу под лицом, и кто-то схватил его за волосы.

***

Брачио поставил колено парню на спину и прижал его к снегу. Достал нож и, стараясь не испортить – что было непросто, поскольку парень всё ещё сопротивлялся и хрипел – отрезал ему уши. Затем вытер нож о снег и вернул в пояс, отметив про себя, что пояс для ножей – чертовски полезная вещь в этом деле, и удивительно, что они не вошли в моду повсеместно. Когда Брачио, морщась и кряхтя, взгромоздился своей тушей в седло, парень, возможно, ещё не помер, но куда он денется? С таким-то порезом на спине.

По дороге к лагерю Брачио хихикнул, подумав, как весело будет пугать дочерей такими трофеями, когда он благодаря Коске разбогатеет и, наконец, вернётся домой в Пуранти. Настоящие уши духов, как вам такое? Он представлял, как будет со смехом гоняться за ними по гостиной – в его воображении они всё ещё оставались маленькими девочками, и печалила мысль, что они будут уже почти женщинами, когда он их снова увидит.

– Куда уходит время? – пробормотал он себе под нос.

На краю лагеря стоял Сворбрек и, разинув рот, смотрел, как всадники на опушке догоняют последних дикарей. Этот забавный коротышка уже начинал нравиться Брачио.

– Вы человек учёный, – крикнул он, подъезжая, и высоко поднял отрезанные уши. – Что, по-вашему, с ними сделать? Засушить? Засолить?

Сворбрек не ответил, и казалось, что его вот-вот стошнит. Брачио вылез из седла. Ещё нужно было ехать, но будь он проклят, если станет спешить. И так уже выдохся. С годами никто не молодеет.

– Веселее, – сказал он. – Мы победили, так ведь? – И он хлопнул писателя по костлявой спине.

***

Сворбрек споткнулся, выставил руку, почувствовал тепло и обнаружил, что угодил пальцами в испускающие пар кишки дикаря, лежавшие на некотором расстоянии от изувеченного тела.

Коска снова хорошенько глотнул из бутылки – если Сворбрек прочел бы на бумаге о том количестве спиртного, что Старик теперь выпивал каждый день, то проклял бы её за возмутительную ложь – и откатил труп ногой, а затем, морща порозовевший нос, вытер сапог о стену ближайшего сарая.

– Я сражался с северянами, имперцами, людьми Союза, гурками, всевозможными стирийцами и ещё со многими, чьё происхождение не мог проследить. – Коска вздохнул. – И приходится признать, что Народ Дракона в качестве противника чрезвычайно переоценен. Можете меня здесь процитировать. – Сворбрек, пока Старик бубнил, как раз проглотил очередной позыв тошноты. – С другой стороны, в тщательно установленной засаде мужество часто может послужить против человека. Храбрость, как сказал Вертурио, это достоинство мертвецов – Ах, вы… в замешательстве. Иногда я забываю, что не всякий привычен к сценам, подобным этой. Но вы ведь хотели своими глазами увидеть битву, разве нет? Битва… не всегда восхитительна. Генерал должен быть реалистом. Победа прежде всего, вы понимаете?

– Конечно, – обнаружил, что бормочет Сворбрек. Он уже достиг такой точки, когда инстинктивно соглашался с любыми высказываниями Коски, даже с самыми грязными, нелепыми или возмутительными. Он раздумывал, ненавидел ли когда-нибудь кого-то хотя бы вполовину также сильно, как старого наёмника? И полагался ли на кого-нибудь столь же всецело во всём? Несомненно, между этими вещами имелась связь. – Победа прежде всего.

– Проигравшие всегда злодеи, Сворбрек. Лишь победители могут быть героями.

– Вы абсолютно правы, конечно. Лишь победители.

– Воевать надо только так, чтобы твой враг оказался убит, а ты мог дышать и смеяться…

Сворбрек пришёл, чтобы увидеть лицо героизма, а вместо этого увидел зло. Видел его, говорил с ним, жил с ним бок о бок. Оказалось, зло вовсе не что-то грандиозное. Это не презрительные императоры, замышляющие поработить весь мир. Не гогочущие демоны, строящие козни во тьме за миром. Зло – это мелкие люди с их мелкими делами и мелкими причинами. Эгоизм, невнимательность и расточительство. Невезение, некомпетентность и глупость. Жестокость в отрыве от совести или рассуждений. И даже высокие идеалы и низкие методы.

Сворбрек смотрел, как среди тел энергично двигается инквизитор Лорсен, который поворачивал их, чтобы посмотреть на лица, размахивал руками, развеивая вонючий дым, закатывал мертвецам рукава в поисках татуировок.

– Здесь нет никаких повстанцев! – проскрежетал он Коске. – Только эти дикари!

Старику удалось отделить губы от бутылки достаточно надолго, чтобы выпалить в ответ:

– В горах, как сказал наш друг Кантлисс! В их так называемых священных местах! В том городе, что они называют Ашранк! Мы начнём погоню немедленно!

Свит отвернулся от трупов и кивнул.

– Плачущая Скала и остальные будут ждать нас.

– Тогда будет грубостью задерживаться! Особенно когда противник столь открыт. Скольких мы убили, Балагур?

Сержант водил толстым указательным пальцем, пытаясь сосчитать мертвецов.

– Сложно сказать, где чей кусок.

– Невозможно. Зато, по крайней мере, мы можем сказать наставнику Пайку, что его новое оружие чрезвычайно успешно. Результаты вряд ли сравнимы с тем, как я взорвал подкоп под фортом Фонтезармо, но ведь и усилия тоже, а? Берут взрывной порошок, Сворбрек, и наполняют полый шар, который при взрыве вдребезги разлетается и осколки – бум! – Коска продемонстрировал это взмахом обеих рук. Совершенно ненужная демонстрация, поскольку доказательства эффективности оружия – кровавые и сырые, и часто вовсе непохожие на человеческие останки – валялись по улице во всех направлениях.

– Так вот как выглядит успех, – услышал Сворбрек бормотание Темпла. – Я часто его себе представлял.

Юрист понимал. Как он смотрел на зрелище у склепа – с широко раскрытыми глазами, плотно сжатой челюстью, слегка перекошенным ртом. Было некоторым утешением знать, что хотя бы один человек из этой банды в лучшей компании мог бы стать приличным, но здесь он оказался столь же беспомощен, как и Сворбрек. Им только и оставалось что смотреть и, не делая ничего больше, сострадать. Но как можно было остановить это? Он съёжился, когда мимо прогремела лошадь, окатывая его окровавленным снегом. Он всего лишь человек, и никогда не был бойцом. Его единственное оружие – это карандаш, силу которого высоко ценят писатели, но в поединке карандаш не сравнить с топором и доспехами. Если Сворбрек что-либо и усвоил за последние несколько месяцев, так именно это.

– Димбик! – завопил Коска, и ещё раз глотнул из бутылки. Он фляжки он давно отказался, поскольку она уже не отвечала его нуждам, и без сомнений вскоре стал бы сосать прямо из бочонка. – Димбик? Вот вы где! Выдвигайтесь и уничтожьте любого из этих созданий, оставшихся в лесах. Брачио, приготовьте людей к поездке! Господин Свит покажет нам путь! Джубаир и остальные ждут, чтобы открыть ворота! Там золото, мальчики, нельзя терять время! И повстанцы! – спешно добавил он. – Повстанцы, конечно, тоже. Темпл, со мной, я хочу быть уверен в условиях контракта в части оценки трофеев. Сворбрек, возможно будет лучше, если вы останетесь здесь. Если у вас духу не хватает на это, ну…

– Конечно, – сказал Сворбрек. Он чувствовал себя таким уставшим. Так далеко от дома. Адуя, и его ясный кабинет с чистыми стенами и новым печатным прессом Римальди, которым он особенно гордился. Так далеко, за безмерным заливом пространства, времени и мыслей. Там отутюженный воротничок кажется важным делом, а плохой отзыв – катастрофой. Как такие фантастические сферы могут обитать в том же мире, что и эта скотобойня? Он смотрел на свои руки: мозолистые, запачканные кровью, оцарапанные землей. Неужели эти же руки, покрытые чернилами на кончиках пальцев, бережно выставляли шрифт? Смогут ли они снова делать это?

Он бессильно опустил их, слишком уставший, чтобы ехать, не говоря уже о том, чтобы писа́ть. Люди не осознают, как тяжело творить. С какой мучительной болью приходится вытягивать слова из разума. И в любом случае, кто здесь читает книги? Возможно, лучше ему прилечь. И Сворбрек заковылял к форту.

– Берегите себя, писатель, – сказал Темпл, мрачно глядя с лошади.

– Вы тоже, юрист, – сказал Сворбрек и похлопал его по ноге, когда тот проезжал мимо.

– Когда пойдём? – прошептала Шай.

– Когда Савиан скажет, – донёсся голос Ягнёнка. Он был довольно близко, так что она почти ощущала его дыхание, но в темноте тоннеля видела лишь призрачное очертание его щетинистого черепа. – Как только он увидит, что Свит привёл людей Коски в долину.

– Разве эти ублюдки Дракона их тоже не увидят?

– Я рассчитываю на это.

Она в сотый раз вытерла лоб, стирая влагу с бровей. Чёрт, как же жарко. Всё равно что сидеть на корточках в печи. Пот щекотал, руки скользили по дереву лука, рот неприятно пересох от жары и волнения.

– Терпение, Шай. Горы за день не перейдёшь.

– Легко сказать, – прошипела она в ответ. Сколько они тут торчат? Может час, а может и неделю. Уже дважды им приходилось ускользать назад в глубокую черноту тоннеля, когда близко проходили люди Дракона. В такие минуты приходилось в жгучей панике жаться друг к другу, а её сердце билось так сильно, что стучали зубы. Столько всего могло пойти не так, что она едва могла дышать от этой тяжести.

– Что будем делать, когда Савиан даст знак? – спросила она.

– Откроем ворота. Удержим ворота.

– А затем? – при условии, что они будут ещё живы, на что она бы денег не поставила.

– Найдём детей, – сказал Ягнёнок.

Длинная пауза.

– Всё меньше и меньше это похоже на план, а?

– Значит, делай, что можешь, с тем, что у тебя есть.

В ответ на это она надула щёки.

– История всей моей жизни.

Она ждала ответа, но не дождалась. Шай понимала, что опасность заставляет некоторых болтать без умолку, а некоторые от неё затыкаются. К сожалению, она была из лагеря первых и окружена последними. Она проползла вперёд на четвереньках по горячему камню прямо к Плачущей Скале, снова удивляясь, какой интерес у женщины-духа во всём этом. Не похоже, что её интересовало золото, повстанцы или дети. И никакого способа узнать, что кроется за этой морщинистой маской лица.

– На что похож этот город Ашранк? – спросила Шай.

– Город, вырезанный в горе.

– Сколько их там?

– Тысячи, когда-то. Мало теперь. Судя по тем, кто ушёл, очень мало, и, в основном юнцы и старики. Нет хороших бойцов.

– Плохой боец воткнет в тебя копьё, и будешь такой же мёртвой, как если это сделал хороший.

– Значит, не дай себя проткнуть.

– Да ты просто кладезь полезных советов, а?

– Не бойся, – донёсся голос Джубаира. В проходе она видела лишь блеск его глаз и блеск обнажённого меча, но была уверена, что он улыбается. – Если Бог с нами, Он станет нашим щитом.

– А если Он против? – спросила Шай.

– Тогда никакой щит не сможет защитить нас.

Прежде чем Шай смогла сказать ему, каким огромным утешением будет драться позади него, раздался трескучий голос Савиана:

– Пора. Люди Коски в долине.

– Все? – спросил Джубаир.

– Достаточно.

– Ты уверен? – от волнения у Шай так перехватило дыхание, что она едва не задохнулась. Многие месяцы она ставила всё, что у неё было, на то, чтобы найти Пита и Ро. Сейчас, когда наступал тот самый миг, она всё бы отдала за то, чтобы его отсрочить.

– Чёрт, конечно, я уверен! Вперёд!

В спину толкнула рука, Шай врезалась в кого-то, чуть не упала, пробежала несколько шагов и едва удержалась пальцами за камень. Тоннель повернул, и она внезапно почувствовала на лице прохладный воздух, а потом уже моргала на свету.

Ашранк оказался громадной пастью в склоне горы, пещерой, разрезанной напополам. Её пол был усыпан каменными зданиями, огромный выступ скалы затенял всё сверху. Перед ними, за устрашающей пропастью, открывался громадный простор неба и гор. Позади утёс пронизывали отверстия – двери, окна, лестницы, мосты, множество стен и дорожек на дюжине уровней, наполовину встроенные в скалу дома – город, утонувший в камне.

На них уставился бритый налысо старик, сигнальный рог застыл на полпути к его рту. Он что-то пробормотал, потрясённо шагнул назад, а затем меч Джубаира отрубил ему голову, и старик опрокинулся в фонтане крови, выронив рог из руки.

Плачущая Скала бросилась вправо, и Шай за ней. Кто-то шептал «чёрт, чёрт, чёрт» ей в ухо, и она поняла, что это была она сама. Шай, тяжело дыша, мчалась вдоль ветхой стены. Каждая частичка её тела кричала от непереносимого страха, паники и ярости, такой дикой и сильной, что казалось, может разорвать изнутри, выйти с рвотой или мочой. Сверху раздались крики. Крики отовсюду. Её сапоги стучали по гладко отполированным и покрытым письменами металлическим пластинам, песок летел из-под пяток. Потом она, содрогаясь, бежала по высокому арочному проходу в расщелине скал. Тяжёлая двойная дверь, одна створка уже закрыта, и два человека старались быстро закрыть другую. Третий на стене сверху указывал на них, держа в руке лук. Шай бросилась на колено, наложила свою стрелу. Вниз полетело чужое древко и, не попав в одного из бегущих наёмников, застучало по бронзе. Тетива щёлкнула, и Шай смотрела, как полетела её стрела, зависая в спокойном воздухе. Она попала лучнику в бок, и та взвизгнула – женский голос, или детский – зашаталась, выпала за парапет, ударилась о скалу и упала, изломанная, перед воротами.

Двое из Народа Дракона, которые закрывали двери, схватили своё оружие. Теперь стало ясно, что это старики, и очень древние. Джубаир рубанул одного, и тот покатился по камням. Двое наёмников догнали другого, свалили наземь и, чертыхаясь, принялись рубить и топтать.

Шай смотрела на лежавшую девочку, которую подстрелила. Видимо, немногим старше Ро. Частично дух, наверное, судя по белизне кожи и разрезу глаз. Прямо как Шай. Чёрт подери эту кровь духов. Она смотрела вниз, а девочка смотрела вверх, дыша часто и неглубоко, ничего не говоря. Глаза такие тёмные и влажные, и на шее кровь. Свободная рука Шай бесцельно сжималась в кулак и разжималась.

– Сюда! – зарычал Джубаир, поднимая руку. Шай услышала слабый ответный крик, увидела через ворота людей, взбиравшихся по склону горы. Люди Коски с клинками наголо. Возможно уловила, как карабкается Свит. Другие наёмники принялись широко распахивать двери, чтобы впустить всех внутрь. Двери из металла толщиной в четыре пальца, но открывались легко, как крышка сундука.

– С нами Бог, – сказал Джубаир, ухмыляясь окровавленным ртом.

Бог-то, может, и с ними, но Ягнёнка нигде не было видно.

– Где Ягнёнок? – спросила она, оглядываясь.

– Не знаю. – С трудом выдавил Савиан. Он наклонился и тяжело дышал. – Пошёл другим путём.

Она снова сорвалась с места.

– Подожди! – прохрипел Савиан вслед, но никуда не побежал. Шай бросилась к ближайшему дому. В гудящей голове хватило мозгов, чтобы закинуть лук на плечо и достать короткий меч. Приходилось ли ей раньше всерьёз махать мечом? Разве что в тот раз, когда она убила духа, убившего Лифа. И почему она об этом сейчас думает? Шай глубоко вдохнула и ворвалась за полог из шкуры в дверном проёме, выставив перед собой меч.

Возможно, она ожидала увидеть Пита и Ро, утирающих благодарные слезы, а вместо этого обнаружила пустую комнату, и только полосы света на пыльном полу.

Она вломилась в следующий дом, такой же пустой, как и первый.

Бросилась вверх по ступенькам и через арку в скале. В этой комнате была мебель, отполированная временем, аккуратно сложенные миски, и никаких признаков жизни.

Из следующей двери прямо на Шай наощупь вышел старик, поскользнулся и упал. Из его рук выпал большой горшок и разбился о землю. Старик пополз прочь, подняв дрожащую руку, и забормотал что-то – то ли проклинал Шай, то ли молил сохранить ему жизнь, то ли взывал к какому-то забытому богу. Шай подняла меч, стоя над ним. Потребовалось усилие воли, чтобы не убить его. Её тело жаждало сделать это. Но нужно было найти детей. Прежде чем люди Коски вольются сюда и подхватят убийственную лихорадку. Нужно было найти детей. Если они ещё здесь. Она позволила старику уползти в дверь.

– Пит! – закричала Шай хрипящим голосом. Назад по ступенькам и в следующую тёмную, жаркую, пустую комнату. Арочный проход в конце вёл в следующую. Целый лабиринт. Город был построен для тысяч жителей, как и сказала Плачущая Скала. Как, чёрт возьми, найти здесь двоих детей? Откуда-то донёсся рёв, странный, отражающийся эхом.

– Ягнёнок? – она откинула с лица вспотевшие от бега волосы.

Кто-то панически завизжал. Из дверей невысоких домов выбегали люди, одни с оружием, другие с инструментами. Одна седоволосая женщина выбежала с ребёнком в руках. Одни озирались по сторонам, не понимая, что происходит. Другие спешили прочь, от ворот, от Шай, к высокому арочному проходу в скале, в дальнем конце открытой пещеры.

Перед проходом стоял чернокожий человек с посохом в руке, который направлял людей в темноту. Ваердинур. И рядом с ним фигура намного ниже ростом, тощая и бледная, бритоголовая. Но Шай всё равно её узнала.

– Ро! – закричала она, но её голос затерялся среди звуков битвы, которые эхом отражались от каменного потолка, отскакивали от зданий, приходили отовсюду и улетали в никуда. Шай перемахнула через перила, перескочила канал, по которому текла вода, и вздрогнула, увидев, что над ней возвышается огромная фигура. Сообразив, что это статуя в форме искажённого человека, вырезанная из ствола дерева, она выбежала на открытое место перед длинным низким зданием и остановилась.

Перед ней стояло несколько человек из Народа Дракона. Три старика, две старые женщины и мальчик. Все бритоголовые, все вооружённые, и ни один из них явно не планировал двинуться с места.

Она подняла меч и заорала:

– Нахуй с дороги!

Она знала, что обычно не производит особого впечатления, поэтому её немного удивило, что они попятились. Затем арбалетный болт ударил в живот одному из стариков, и он схватился за древко, уронив копьё. Остальные повернулись и побежали. Шай услышала топот ног позади, и мимо, крича и улюлюкая, пронеслись наёмники. Один из них рубанул поперёк спины старую женщину, которая пыталась уковылять прочь.

Шай посмотрела на залитый мраком проход под аркой между чёрными колоннами. Ваердинур исчез внутри, и Ро тоже, если это была она. Наверняка она!

Шай побежала.

***

Всё самое лучшее в Коске проявлялось при опасности. Темпл шёл следом, низко наклонившись и прижимаясь так близко к стенам, что мог случайно поцарапать о них лицо. Ногти настолько сильно теребили край рубашки, что ещё немного, и она вся распустится. Брачио ступал, согнувшись почти пополам. Даже Балагур крался, подозрительно ссутулив плечи. Но Старик не ведал страха. Во всяком случае, страха смерти. Он шагал по древнему поселению, не обращая внимания на то и дело пролетавшие стрелы. Подбородок высоко задран, глаза блестят, ноги совсем чуть-чуть заплетаются от выпивки. Выкрикивает действительно осмысленные приказы.

– Снять ту лучницу! – указывая мечом на старуху на вершине здания.

– Очистить тоннели! – Взмах в сторону тенистого отверстия перед ними.

– По возможности детей не убивать, сделка есть сделка! – назидательный взмах пальцем в сторону кантийцев, уже перепачканных кровью.

Трудно сказать, обращал ли кто-нибудь на него внимание. Отряд Милосердной Руки и в лучшие дни не отличался послушанием, а нынешние дни не назовёшь даже хорошими.

В Темпле при опасности ничего хорошего не проявлялось. Он чувствовал себя так же, как в Дагоске, во время осады. Тогда он потел в том вонючем госпитале, чертыхался, неумело возился с бинтами и рвал на новые бинты одежды мертвецов. Ночами напролёт передавал вёдра в свете пожаров, вода плескалась, и всё впустую. Всё сгорело. Он оплакивал каждую смерть. Рыдал от горя. Лил слёзы благодарности за то, что это убили не его. От страха, что будет следующим. Долгие месяцы в страхе, всегда в страхе. С тех пор он не переставал бояться.

Несколько наёмников собралось вокруг древнего старца, который рычал неясные оскорбления сквозь сжатые зубы, на языке, похожем на старый имперский, и яростно махал копьём, держа его обеими руками. Темпл быстро понял, что старик слеп. Кто-нибудь из наёмников подбегал, тыкал его оружием в спину и отскакивал, а когда он поворачивался, другой делал то же самое. Роба старика уже потемнела от крови.

– Может, надо их остановить? – пробормотал Темпл.

– Конечно, – сказал Коска. – Балагур?

Сержант одной большой рукой поймал под наконечником копьё слепого, другой вытащил из куртки тесак и одним эффективным движением рассёк его голову пополам, уронил тело на землю, а копьё со стуком отбросил в сторону.

– О, Боже, – пробормотал Темпл.

– У нас дел невпроворот! – крикнул Старик разочарованным наёмникам. – Найдите золото!

Темпл с трудом выпустил из рук рубашку и стал скрести голову, царапать её и вцепился в волосы. После Аверстока он пообещал себе, что никогда не будет снова просто стоять и смотреть на всё это. То же самое он пообещал себе и в Кадире. А до этого в Стирии. И вот он безропотно стоит здесь. И смотрит. Впрочем, сдерживать обещания у него всегда получалось плохо.

Нос Темпла чесался и свербел. Он тёр его ладонью, пока не потекла кровь, и тот снова зачесался. Он старался смотреть только в землю, но звуки заставляли коситься влажными глазами по сторонам. Оборачиваться на грохот, крики, смех и рёв, на хныканье, бульканье, всхлипы и визги. Через окна и двери он мельком замечал такое, что, как он знал, будет с ним до конца его дней. И Темпл снова опускал слезящиеся глаза и шептал себе под нос:

– О, Боже…

Как часто он шептал это во время осады? Повторял снова и снова, когда бежал через выжженные развалины Нижнего Города. Когда земля сотрясалась от басовитого грохота взрывного порошка, а Темпл перекатывал тела в поисках выживших – и когда он находил обожжённых, испуганных и умирающих людей, что он мог поделать? Темпл усвоил, что он не кудесник. О, Боже, о Боже. Помощь не пришла тогда. Помощь не придёт и сейчас.

– Давайте их сожжём? – спросил кривоногий стириец, подпрыгивая, как ребёнок, который хочет пойти поиграть. Он указывал на странные и прекрасные резные фигуры из древних стволов деревьев, отполированные годами до блеска.

Коска пожал плечами.

– Если хотите. Для чего, в конце концов, нужно дерево, как не для огня? – он смотрел, как наёмник поливает маслом ближайший ствол и достает трутницу. – Печальнее всего то, что меня это в любом случае уже не особо волнует. Это скучно.

Темпл вздрогнул, когда рядом с ним упал на землю голый мальчик. Живой или мёртвый, сложно было сказать.

– О, Боже, – прошептал он.

– Осторожно! – взревел Балагур, хмуро глядя на здания слева.

Коска, почти не сбиваясь в своих рассуждениях, смотрел, как от трупа с проломленным черепом растекается кровь.

– Я гляжу на вещи вроде этой и чувствую лишь… лёгкую опустошённость. Мой разум блуждает в мыслях о том, что будет на обед, или о постоянном зуде в ноге, или о том, где и когда мне в следующий раз отсосут. – Он начал рассеянно чесать свою шею, затем сдался. – Какой ужас, а, когда в скуку вгоняет такое? – Пламя весело взбиралось по боку ближайшей резной фигуры, а стириец-поджигатель радостно подскочил к следующей. – Жестокость, вероломство и расточительство, вот что я видел. Они меня совершенно опустошили. Я беспомощен. Вот почему ты мне нужен, Темпл. Ты должен быть моей совестью. Я хочу верить хоть во что-то!

Он хлопнул ладонью по плечу Темпла, и тот дёрнулся. Тут же услышал визг и повернулся, увидев, как старую женщину пинком сбросили с обрыва.

– О, Боже.

– Именно это я и имел в виду! – Коска снова хлопнул его по плечу. – Но если Бог есть, то почему все эти годы Он не поднял свою руку, и не остановил меня?

– Возможно, мы и есть Его рука, – проворчал Джубаир, который вышел из дверей, вытирая тряпкой кровь с меча. – Его пути неисповедимы.

Коска фыркнул.

– Шлюха под вуалью неисповедима. Пути Господни скорее… безумны.

Ароматный дым горящего дерева щекотал нос Темпла. Так же пахло в Дагоске, когда гурки наконец вломились в город. Пламя заливало дома в трущобах, заливало жителей трущоб, охваченные огнём люди бросались разрушенных причалов в море. Звуки битвы приближались. Остальные молились тихим шёпотом. Оранжевого отблески освещали лицо Кадии. Темпл, тянул его за рукав и говорил: «Вы должны уходить, они вот-вот придут», а старый священник тряс головой, улыбался, сжимая плечо Темпла, и отвечал: «Именно поэтому я должен остаться».

Что он мог поделать тогда? Что мог сделать сейчас?

Он краем глаза уловил движение, увидел маленькую фигуру, мелькнувшую между двумя низкими каменными зданиями.

– Это был ребёнок? – пробормотал он, уже оставляя остальных позади.

– Отчего все так носятся с детьми? – крикнул Коска ему вслед. – Дети становятся такими же старыми и бесполезными, как и все остальные!

Темпл не очень-то слушал. Он потерпел неудачу с Суфином, с Кадией, потерпел неудачу с женой и дочерью, он поклялся всегда выбирать лёгкий путь, но возможно на этот раз… он завернул за угол здания.

Там стоял бритоголовый мальчик. Бледнокожий. С рыжими бровями, как у Шай. Нужный возраст, возможно, это…

Темпл увидел копьё в его руках. Короткое копьё, но он держал его с удивительной целеустремленностью. В кои-то веки беспокойство за других пересилило в Темпле страх за себя. Возможно, это демонстрировало некий уровень личностного роста. Однако, поздравлять себя, наверное, было рановато.

– Мне страшно, – сказал он, и ему даже не пришлось притворяться. – Тебе страшно?

Никакого ответа. Темпл мягко протянул руки ладонями кверху.

– Ты Пит?

Лицо мальчика потрясённо передёрнулось. Темпл медленно встал на колени и попытался призвать на помощь свою старую искренность, что было непросто со всеми звуками разрушения, доносившимися отовсюду. – Меня зовут Темпл. Я друг Шай. – От этих слов лицо ребёнка снова передёрнулось. – Хороший друг. – Сильное преувеличение, но простительное. Кончик копья закачался. – И Ягнёнка тоже. – Оно начало опускаться. – Они пришли, чтобы найти тебя. И я пришёл с ними.

– Они здесь? – Было странно слышать, как мальчик говорит на общем с акцентом Ближней Страны.

– Они здесь, – сказал он. – Они пришли за тобой.

– У тебя из носа течет кровь.

– Я знаю. – Темпл снова вытер её запястьем. – Не нужно волноваться.

Пит опустил копьё, подошёл к Темплу и крепко его обнял. Темпл удивлённо моргнул, а затем нерешительно положил руки на мальчика и прижал.

– Теперь ты в безопасности, – сказал он. – Ты будешь в безопасности.

Далеко не первая ложь из тех, что он сказал в своей жизни.

***

Шай спускалась по коридору. Ей отчаянно хотелось бежать дальше, но она боялась до усрачки и изо всех сил сжимала скользкую рукоять меча. Здесь светили только маленькие мерцающие лампы, бросавшие отблески на металлические узоры в полу – круги в кругах, буквы и линии – и на кровь, разлитую между ними. Взгляд метался между обманчивыми тенями, перескакивал с тела на тело – люди Дракона и наёмники, разрубленные, пронзённые и всё ещё истекающие кровью.

– Ягнёнок? – прошептала она, но так тихо, что даже сама почти не услышала свой голос.

От горячих камней отражались звуки, текущие от входа до другой стороны – сквозь стены сочились крики и грохот, шипение пара, всхлипы и смех. Смех хуже всего.

– Ягнёнок?

Она двинулась к арке в конце коридора и перед ней прижалась к стене. Дул горячий ветер. Она снова откинула влажные волосы с воспалённых глаз, стряхнула пот с пальцев и собрала все остатки мужества. Для Пита и Ро. Теперь пути назад не было.

Она проскользнула под арку и от удивления разинула рот. Перед ней открылась огромная пустота, громадная пропасть, бездна внутри горы. Выступ впереди усеивали скамейки, наковальни, кузнечные инструменты. За ним зиял чёрный провал, через который вёл мост без перил, шириной не больше двух шагов. Он изгибался над мраком и опускался к другому выступу и другой арке в полусотне шагов впереди. Стояла сокрушительная жара. Мост снизу подсвечивали огни, рычавшие далеко за пределами видимости. В каменных стенах искрились прожилки кристаллов, и на всём металлическом – от молотов, наковален и болванок, до меча Шай, – плясали отблески плавильной печи. Шай сглотнула, когда дошла до бездны, и увидела, как дальняя стена уходит вниз, вниз, вниз. Словно это какой-то верхний уровень ада, куда живым никогда не следовало заглядывать.

– Могли бы, блядь, подумать о перилах, – пробормотала она.

На мосту, закрывая путь, стоял Ваердинур за огромным квадратным щитом с изображением дракона, из-за которого торчал чёрный наконечник копья. Перед ним лежал один мёртвый наёмник, а другой пытался отступить назад, в безопасность, яростно размахивая алебардой. Третий стоял на коленях недалеко от Шай, заряжая арбалет. Ваердинур сделал выпад и мягко пронзил алебардщика копьём, затем шагнул вперёд и смахнул его с моста. Тот упал беззвучно. Ни крика, ни удара о дно.

Ваердинур снова встал. Опустил большой щит, клацнув нижним краем по мосту, и крикнул через плечо несколько слов, которых Шай не поняла. Позади него в тень уходили люди – старики, дети, – и последней бежала девочка.

– Ро! – крик Шай умер в клокочущей жаре, а девочка бежала дальше, пока её не поглотили тени на дальнем конце моста.

Ваердинур стоял, низко склонившись за щитом, глядя на неё поверх обода. Шай стиснула зубы и зашипела в бессильной ярости. Подойти так близко и не найти дороги!

– Получи, мудак! – Последний наёмник навёл арбалет, болт отскочил от драконова щита Ваердинура и улетел в темноту, крутясь, как лёгкая оранжевая вспышка в чернильной пустоте. – Что ж, никуда он не денется. – Лучник достал болт из колчана и принялся снова заряжать арбалет. – Ещё пара луков, и мы его достанем. Рано или поздно. Не беспокойся, блядь, насчёт…

Шай краем глаза увидела блеск, и наёмник отшатнулся к стене – копьё Ваердинура, проткнуло его насквозь. Он охнул и сел, аккуратно положив арбалет на землю. Только Шай собиралась шагнуть к нему, как почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

За спиной стоял Ягнёнок, но ничего обнадёживающего в этом не было. Он потерял плащ и стоял в кожаной жилетке – сплошные шрамы и сплетения сухожилий. Его меч сломался пополам, обломок лезвия и рука были измазаны в крови по локоть.

– Ягнёнок? – прошептала Шай. Он на неё даже не взглянул, лишь отодвинул с дороги тыльной стороной ладони. Чёрные глаза отражали огненное мерцание и неотрывно смотрели на мост. На шее выпирали мышцы, голова склонилась набок, бледная кожа покрылась потом и пятнами крови. Оскаленные зубы сияли в ухмылке черепа. Шай отскочила с его пути, словно это сама смерть пришла и потрогала её за плечо. Может, так оно и было.

С таким видом, словно эта встреча давно готовилась, Ваердинур достал меч – прямой и тусклый, у рукояти блестело серебряное клеймо.

– У меня тоже раньше был такой. – Ягнёнок отбросил сломанный меч, тот покатился по полу и свалился через край в пустоту.

– Работа самого мастера Делателя, – сказал Ваердинур. – Надо было его беречь.

– Мой друг украл его. – Ягнёнок шагнул к одной наковальне, его пальцы побелели, сомкнувшись на огромном железном пруте длиной с Шай. – И всё остальное тоже. – Металл скрежетал, когда он тащил его за собой к мосту. – И это было лучше, чем я заслуживал.

Шай хотела его удержать, но не могла сказать ни слова. Словно ей не хватало воздуха, чтобы говорить. Но другого пути не было, и она не собиралась поворачивать назад. Так что она убрала меч в ножны и сбросила лук с плеча. Ваердинур видел это и сделал несколько осторожных шагов назад, легко, на носочках, словно шёл по танцевальной площадке, а не по каменной полоске, настолько узкой, что не проедет и самый маленький фургон.

– Я говорил тебе, что вернусь, – сказал Ягнёнок, шагнув на мост. Конец металлического прута с грохотом волочился за ним.

– И ты вернулся, – сказал Ваердинур.

Ягнёнок сапогом столкнул труп наёмника с пути, и тот беззвучно упал в бездну. – Говорил, что принесу с собой смерть.

– И принёс. Ты, наверное, доволен.

– Я буду доволен, когда ты уберёшься с моего пути. – Ягнёнок остановился в паре шагов от Ваердинура. За ним тянулась цепочка блестящих следов. Два старика смотрели друг другу в лицо посреди огромной пустоты.

– Ты в самом деле думаешь, что правда на твоей стороне? – спросил Человек Дракона.

– Кого волнует правда? – И Ягнёнок прыгнул, высоко подняв эту большую полосу металла, и опустил её на щит Ваердинура с таким грохотом, от которого Шай вздрогнула. На изображении дракона осталась огромная вмятина, один угол щита загнулся. Ваердинур свалился и задёргал ногами, отползая от края. Прежде чем отзвучало эхо, Ягнёнок зарычал и прыгнул снова.

Однако на этот раз Ваердинур был готов –наклонил щит так, что прут только блеснул, ничего не задев, и ударил в ответ. Ягнёнок по-змеиному быстро отпрыгнул – меч на волос прошёл мимо, – и по-змеиному быстро бросился вперёд, попав кулаком Ваердинуру под челюсть. Тот зашатался и сплюнул кровью, но быстро оправился, хлестнул слева и справа. От прута, которым закрылся Ягнёнок полетели искры и осколки.

Шай прицелилась, но даже с такого расстояния было неясно, в кого она попадёт, если пустит стрелу – два старика двигались слишком быстро, смертельно, убийственно-быстро, так, что каждый шаг или рывок мог стать последним. Она подбежала ближе к мосту и водила рукой, пытаясь поймать шанс, но всегда отставала на несколько мгновений. Пот щекотал дрожащие веки, когда она переводила взгляд от боя на бездну под ногами.

Ваердинур угадал направление следующего удара и ускользнул, удивительно проворно для своих размеров. Прут с пронзительным грохотом ударил по мосту, высекая искры. Ягнёнок на миг утратил равновесие, и Ваердинуру этого хватило на ответный взмах. Ягнёнок отдёрнул голову, и блестящий кончик, вместо того, чтобы раскроить его череп пополам, оставил красную полосу на лице. Капли крови упали в пустоту. Он отшатнулся на три шага, пятка остановилась на самом краю. Расстояние между мужчинами открылось лишь на один вздох, поскольку Ваердинур тут же нанёс удар мечом.

Пусть у Шай всегда плохо получалось ждать, зато, когда наступал момент, в дело вступал талант действовать без размышлений. Она выстрелила не задумываясь. Её стрела полетела через темноту, мелькнула у края щита и попала в руку Ваердинура, держащую меч. Тот охнул, и меч царапнул мост кончиком клинка. Шай опустила лук, с трудом веря, что выстрелила и тем более попала в цель.

Ягнёнок взревел, как бешеный бык, размахивая металлическим прутом, словно тот весил не больше ивовой ветки. Бил Ваердинура и так и этак, заставляя его уворачиваться и пятиться по мосту, не давая ответить – даже если б тот мог, со стрелой Шай в руке. Не давая сделать хоть что-то, кроме как стараться устоять на ногах. Ягнёнок неутомимо и, безжалостно наседал, вытесняя его с моста на выступ с другой стороны. Последний удар вырвал из руки Ваердинура щит, который закувыркался в темноте. А сам он споткнулся и прижался к стене. Меч со стуком выпал из обмякшей руки, по которой из раны от стрелы текла кровь.

Из мрака под аркой, сверкая ножом, выскочила фигурка и прыгнула на Ягнёнка. Он отшатнулся назад к обрыву, схватил её и отбросил к стене. Бритоголовая девочка съёжилась на полу. Она изменилась, она так изменилась, но Шай сразу узнала её.

Она бросила лук и побежала, уже не думая о провале слева и справа, не думая ни о чём, кроме разделяющего их пространства.

Ягнёнок вырвал ножик из плеча, не обращая внимания на брызнувшую струйку крови, и отбросил прочь, как использованную зубочистку. На лице – всё та же застывшая красная улыбка, кровавая, как свежая рана. Он ничего не видел, ни о чём не волновался. Не этот человек столько миль трясся рядом с Шай в фургоне, терпеливо пахал поле, пел детям или убеждал её, что надо быть реалистом. Здесь был другой человек, если вообще человек. Тот, кто убил двух бандитов в Аверстоке, кто отрубил голову Санджида на равнинах, кто голыми руками убил Гламу Золотого в Круге. Действительно, лучший друг смерти.

Он по дуге прошёл обратно, держа в руках металлический прут, на котором злобно блестели зарубки и засечки от меча Делателя. Шай закричала, но лишь понапрасну сотрясала воздух. Милосердия в нём осталось не больше, чем в зиме. После всех пройденных миль, после всех оставленных позади земель, осталось лишь несколько шагов, и их оказалось слишком много, когда Ягнёнок со свистом опустил прут.

Ваердинур бросился закрыть собой Ро, металл попал в его большое предплечье и сломал, как хворостинку, врезался в плечо и оставил огромную рану под головой. Ваердинур упал без чувств. Ягнёнок с пеной на перекошенных губах снова поднял прут, и тут Шай, спрыгнув с моста, схватила другой конец железки и вскрикнула, когда её резко подняло в воздух. Зашумел ветер, перевернулась раскалённая пещера, и Шай вверх ногами врезалась в камень.

И всё стихло.

Лишь лёгкий звон.

Шарканье сапог.

Вставай, Шай.

Нельзя просто валяться весь день.

На ферме много работы.

Но даже дыхание давалось ей с трудом.

Она оттолкнулась от стены, или от пола, или от потолка, и мир перевернулся, и всё закрутилось, как лист в потоке.

Она стояла? Нет. Лежала на спине. Одна рука свисала. Свисала над краем пропасти – перед глазами чернота и крошечный огонь в далёкой глубине. Плохая идея. Она откатилась обратно. Удалось подняться на колени. Всё качалось. Шай потрясла головой, пытаясь разогнать в ней туман.

Кричали люди, голоса были невнятные, приглушённые. Что-то стукнуло перед ней, и она чуть снова не упала.

Куча-мала людей, двигающихся, борющихся. Ягнёнок в центре, лицо дикое, как у животного, и залито кровью из длинного пореза. Он хрипел и булькал, и эти звуки ничуть не напоминали ругательства.

Большой сержант Коски, Балагур, держал его сзади одной рукой за горло. Пот катился со лба от напряжения, но он лишь немного хмурился, словно подсчитывал в уме что-то сложное.

Свит пытался удержаться на левой руке Ягнёнка, и его таскало, как человека, заарканившего дикого скакуна. Савиан держал правую руку Ягнёнка и хрипел:

– Стой! Стой, ёбаный псих!

Шай видела, что он держит наготове нож, и вряд ли ей удалось бы его остановить. Вряд ли ей хотелось его останавливать.

Ягнёнок пытался убить Ро. После всех испытаний, которые они прошли, чтобы найти её, он пытался её убить. Он убил бы и Шай, что бы там ни пообещал её матери. Он убил бы их всех. Она этого не понимала. И не хотела понимать.

Тут Ягнёнок напрягся и едва не утащил Свита за край утёса. Под дрожащими веками показались белки его глаз. Затем он обмяк, задыхаясь и всхлипывая, закрыл себе лицо окровавленной четырехпалой рукой, и вся битва внезапно закончилась.

И Савиан хлопнул Ягнёнка по груди, всё ещё держа обнаженный нож за спиной, и сказал:

– Тише, тише.

Шай поднялась, шатаясь. Мир более или менее остановился, но голова пульсировала. С затылка капала кровь.

– Тише, тише.

Правая рука двигалась с трудом, рёбра болели так, что трудно было дышать, но она направилась к арке. Позади раздавались всхлипывания Ягнёнка.

– Тише… тише…

В узком проходе было жарко, как в кузнице, и темно, если не считать отблесков впереди, да мерцающих пятен на полу. Кровь Ваердинура. Шай ковыляла мимо. Вспомнила про свой меч, умудрилась его вытащить, но удерживать в онемевшей правой руке не получалось. Тогда она кое-как сжала рукоять левой и пошла дальше, всё твёрже и твёрже, и вскоре почти перешла на бег – в тоннеле становилось всё светлее, ещё жарче, а впереди показался выход, из которого на камни лился золотой свет. Выскочив туда, она так резко остановилась, что упала на задницу и легла, опираясь на локти, разинув рот.

– Охуеть, – выдохнула Шай.

Она знала, конечно, что их называли Народом Дракона, но никогда бы и не подумала, что у них на самом деле есть дракон.

Он лежал в центре громадного сводчатого зала, как на развороте из сказки – прекрасный, ужасный и удивительный. Тысячи тысяч его металлических чешуек тускло блестели в свете огней.

Сложно было судить о его размерах, поскольку он свернулся кольцами, но конусообразная голова на вид казалась длиной в человеческий рост. Зубы – клинки кинжалов. Никаких когтей. Каждая из многочисленных лап заканчивалась кистью с изящными металлическими пальцами, унизанными золотыми кольцами. Под сложенными бумажными крыльями тихо щёлкали и позвякивали шестерёнки и медленно-медленно поворачивались колёса. Из ноздрей-клапанов поднимались едва заметные струйки пара. Едва слышно дребезжал кончик языка, выглядевший, как раздвоённая цепь. Под каждым из четырёх металлических век виднелся крошечный разрез изумрудного глаза.

– Охуеть, – снова прошептала Шай и перевела взгляд на ложе дракона, которое ещё больше напоминало детскую мечту, чем само чудище. Гора денег. Древние золотые и серебряные пластинки. Цепочки и чаши, монеты и короны. Золочёное оружие и доспехи, инкрустированные драгоценными камнями. Вверх под задорным углом пробивалось серебряное знамя какого-то давно потерянного легиона. Валялся перевёрнутый трон из редких сортов дерева, украшенный золотой листвой. Просто до нелепости много всего. От такого количества бесценные сокровища стали безвкусным мусором.

– Охуеть, – пробормотала она в последний раз, ожидая, что это металлическое чудище проснётся и обрушится в пламенеющей ярости на мелкого нарушителя. Но дракон не шевелился, и Шай опустила взгляд на пол. Капли крови сливались в пятна, затем в полоску. И вот она увидела Ваердинура, привалившегося спиной к передней лапе дракона. А рядом с ним – Ро, у которой всё лицо было перепачкано кровью из пореза на голове.

Шай с трудом поднялась и побрела по чашеобразному полу зала, по письменам, вытравленным на камнях под ногами. Она крепко держалась за меч, словно этот ненадёжный кусок стали был чем-то кроме жалкого утешения.

Когда она подошла ближе, то увидела среди богатств и другие предметы. Бумаги с тяжёлыми печатями. Расписки старателей. Банковские счета. Документы на давно разрушенные здания. Завещания на давно растраченное имущество. Доли в Сообществах, компаниях и предприятиях, давно умерших. И черепа. Дюжины. Сотни. Из их пустых глазниц лились монеты и драгоценные камни, огранённые и необработанные. Что может быть ценнее смерти?

Дыхание Ваердинура стало неглубоким, роба промокла от крови, искалеченная рука висела плетью, и Ро вцепилась в другую. В плече всё ещё торчала сломанная стрела Шай.

– Это я, – негромко прошептала Шай, шагнула вперёд и протянула руку. – Ро, это я.

Та не отпускала руку старика. Поэтому он с трудом мягко высвободил кисть, подтолкнул её к Шай. Тихо сказал несколько слов на своём языке и толкнул снова, более настойчиво. Ещё несколько слов, и Ро со слезами на глазах повесила бритую голову отодвинулась от него.

Ваердинур посмотрел на Шай воспалёнными от боли глазами.

– Мы хотели, как лучше для них.

Шай встала на колени и обняла девочку. Ро стала тощей, напряжённой и неприступной – ничего не осталось от сестры, которую она знала так давно. Вряд ли Шай мечтала о таком воссоединении. Но всё же оно произошло.

– Охуеть! – Никомо Коска стоял у входа в зал, разглядывая дракона и его ложе.

Сержант Балагур, доставая из куртки тяжёлый тесак, подошёл к чудищу, с хрустом поставил ногу на ложе из золота, костей и бумаг, устроив небольшой обвал монет под сапогом, и, вытянув руку, тронул дракона за морду.

Нож лязгнул, как он прикосновения к наковальне.

– Это машина, – сказал он, хмурясь.

– Самое священное из творений Делателя, – прохрипел Ваердинур. – Чудесное, могущественное…

– Несомненно. – С широкой улыбкой на лице Коска вошёл в зал, обмахивая себя шляпой. Но не дракон приковывал его взгляд. А его ложе. – Балагур, как думаешь, сколько тут золота?

Сержант воздел брови и глубоко вдохнул через нос.

– Очень много. Мне пересчитать?

– Возможно, позже.

Балагур выглядел слегка разочарованным.

– Послушайте… – Ваердинур постарался выпрямиться, из раны на его плече потекла кровь, заливая блестящее золото позади него. – Нам скоро удастся разбудить дракона. Очень скоро! Это работа веков. В этом году… возможно, в следующем. Вы представить себе не можете его мощь. Мы могли бы… мы могли бы разделить её между собой!

Коска скорчил гримасу.

– По моему опыту, я плохо умею делиться.

– Мы изгоним Чужаков из гор, и мир снова станет правильным, как было в Старые Времена. А вы… всё, что пожелаете, будет вашим!

Коска улыбнулся, глядя на дракона, уперев руки в бока.

– Это, конечно, замечательная диковинка. Великолепная реликвия. Но против чего её использовать на равнинах? Против легиона тупиц? Торговцев и фермеров, ремесленников и бумажных крыс? Против бесконечного потока жадных маленьких людишек? – Он махнул рукой в сторону дракона. – Такие вещи, как эта, бесполезны, как корова против полчища муравьев. В мире скоро не останется места для магического, загадочного и удивительного. Люди придут в священные места и построят… магазины одежды. И бакалейные лавки. И юридические конторы. Из этих мест сделают безликие копии всего остального. – Старый наёмник задумчиво почесал покрытую сыпью шею. – Может быть, вы этого не хотите. И я тоже не хочу. Но это так. Я устал от того, что всё идёт прахом. Время таких людей, как я, проходит. А время таких, как вы? – Он вычистил немного засохшей крови из-под ногтя. – Прошло так давно, что кажется, будто его никогда и не было.

Ваердинур попытался вытянуть ладонь, которая болталась на сломанном предплечье, кожа натянулась на расщепленных костях.

– Вы не понимаете, что я вам предлагаю!

– Прекрасно понимаю. – Коска поставил сапог на золочёный шлем в куче и улыбнулся, глядя сверху вниз на Десницу Делателя. – Возможно, вы удивитесь, но мне делали множество необычайных предложений. Спрятанные богатства, почётные должности, выгодные торговые права по всему побережью Кадира, а однажды целый город, только представьте, хотя и в совершенно отвратительном состоянии. Я пришёл к пониманию… – и он пристально уставился на нос дракона, из которого шёл пар, – и оно оказалось болезненным, поскольку фантастические мечты нравятся мне так же сильно, как и всем… – он выловил золотую монету и поднял на свет. – Что одна марка стоит намного дороже тысячи обещаний.

Ваердинур медленно уронил сломанную руку.

– Я пытался… поступать как можно лучше.

– Конечно. – Коска обнадёживающе кивнул и бросил монету обратно в кучу. – Как и все мы, верите вы или нет. Балагур?

Сержант наклонился и аккуратно разрубил голову Ваердинура своим тесаком.

– Нет! – крикнула Ро, и стала так сильно вырываться, что Шай едва её удержала.

Коску заминка явно несколько раздосадовала.

– Наверное, лучше вам забрать её отсюда. В самом деле, ребёнку здесь не место.

Они возвращались весёлой толпой, улыбались и хохотали, поздравляли друг друга, сравнивали трофеи – золото и куски плоти, украденные у мёртвых. Ро не могла себе представить, что когда-либо в жизни встретит человека хуже, чем Грега Кантлисс. А теперь они были повсюду. Один украл свирель Акарина и играл на ней бессмысленную джигу в три ноты. Под эту музыку некоторые приплясывали и прыгали от радости по долине, а их одежда стала пёстрой от крови семьи Ро.

Ашранк лежал в руинах – вся резьба разгромлена, от Сердцедрев только угли дымились, бронзовые панели выдолблены и Длинный Дом сожжён благословенными углями из очага. Всё навечно окрасилось смертью. Они ограбили даже самые священные пещеры и опрокинули Дракона, чтобы украсть монеты из его ложа. Затем они завалили его пещеру и взорвали мост горящим порошком, и сама земля затряслась в ужасе от такого святотатства.

– Лучше обезопасить себя, – сказал убийца Коска, затем нагнулся к старику по имени Савиан и спросил: – Вы нашли вашего мальчика? Мой нотариус спас нескольких детей. Как оказалось, у него в этом просто талант.

Савиан покачал головой.

– Жаль. Вы продолжите поиски?

– Сказал себе, дойду досюда. Не дальше.

– Что ж. У каждого человека есть предел, так ведь? – И Коска дружелюбно похлопал его по руке, затем потрепал Ро по подбородку и сказал: – Веселей, твои волосы со временем отрастут!

И Ро смотрела, как он уходит, жалея, что у неё не хватит мужества, хладнокровия или гнева, чтобы найти нож и ударить его. Или исцарапать его ногтями. Или искусать ему морду.

Выдвинулись они довольно быстро, но – уставшие, израненные и пресытившиеся разрушением – вскоре замедлились. Под тяжестью добычи они горбились и потели, их тюки и карманы разбухли от монет. Вскоре они уже толкались, проклинали друг друга и ругались из-за упавших драгоценностей. Один человек отнял свирель и разбил её о скалу, а тот, что играл, ударил его, и огромному чёрному человеку пришлось их растаскивать. Здоровяк говорил о Боге, и о том, что Он смотрит, а Ро подумала – если Бог видит всё, то почему же Он смотрит на это?

Шай всё говорила и говорила. Она сильно изменилась. Израненная, бледная, измученная, как почти догоревшая свеча, побитая, как собака. Сразу и не узнаешь. Похожая на женщину, которую Ро однажды видела во сне. В кошмаре. Шай нервно болтала, неестественно и глупо улыбалась. Попросила девятерых детей назвать имена, и одни назвали старые, а другие – новые, потому что, наверное, уже и сами не помнили, кем были раньше.

Шай присела на корточки перед Эвином, когда тот назвал своё имя, и сказала:

– Твой брат Лиф был с нами… недолго. – Она прижала ладонь ко рту, и Ро заметила, что та дрожит. Он умер на равнинах. Мы похоронили его… в хорошем месте, наверное. Лучше там и не найдёшь. Потом обняла Ро за плечи и сказала:

– Я хотела принести тебе книгу или что-нибудь, но… не получилось. – Мир, в котором были книги, уже почти стёрся из памяти, зато лица мёртвых стояли, и Ро не могла этого понять.

– Извини… что понадобилось так много времени. – Шай посмотрела на неё влажными покрасневшими глазами и сказала: – Скажи хоть что-нибудь, а?

– Я тебя ненавижу, – сказала Ро на языке Народа Дракона, чтобы Шай не поняла.

Темнокожий мужчина по имени Темпл печально посмотрел на неё и сказал на том же языке:

– Твоя сестра проделала долгий путь, чтобы найти тебя. Долгие месяцы она только о тебе и думала.

Ро сказала:

– У меня нет сестры. Скажи ей.

Темпл покачал головой.

– Сама скажи.

Всё это время старый северянин смотрел на них широко раскрытыми глазами, но эти глаза глядели сквозь неё, словно он видел что-то ужасное вдалеке. Ро вспоминала, как он стоял перед ней с той дьявольской улыбкой, и как отец отдал жизнь за неё, и удивлялась, кто этот молчаливый убийца, который выглядит так похоже на Ягнёнка. Когда порез на его лице начал кровоточить, Савиан присел рядом с ним, чтобы зашить рану, и сказал:

– В конце концов, никакие они не демоны, этот Народ Дракона.

Человек, который выглядел как Ягнёнок, не дёрнулся, когда иголка проткнула его кожу.

– Настоящих демонов приносишь с собой.

Лёжа в темноте, даже зажав пальцами уши, Ро постоянно слышала, как кричала Хирфак, когда её жгли на плите, и воздух казался сладким от запаха мяса. Даже закрыв руками глаза, она видела только грустное и благородное лицо Улстала, когда они столкнули его копьями с обрыва, и он упал без единого звука. Там, у подножья, лежали изломанные тела – хорошие люди, с которыми она веселилась, каждый по-своему мудрый. Все они стали бесполезным мясом, и Ро никак не могла принять потерю. Казалось бы, надо всем сердцем ненавидеть этих Чужаков, но каким-то образом она лишь оцепенела и ссохлась изнутри, и стала такой же мёртвой, как её семья, сброшенная с утёса, как её отец с разрубленной головой, как Галли, качающийся на дереве.

Следующим утром пропало несколько человек, а с ними золото и продукты. Одни говорили, что они дезертировали, другие – что их заманили призраки в ночи, а третьи – что их преследуют выжившие из Народа Дракона, желая отомстить. Пока они спорили, Ро посмотрела назад, на Ашранк. Над горой в бледно-голубом небе по-прежнему висел столб дыма, и Ро показалось, что её снова украли из дома. Она сунула пальцы под робу и вцепилась в холодившую кожу чешуйку дракона, подаренную отцом.

Рядом на камне стояла старая женщина-дух и хмурилась.

– Слишком долго смотреть назад – плохая примета, девочка, – сказал человек с белой бородой по имени Свит. Хотя Ро полагала, что старухе по меньшей мере лет пятьдесят, и среди её перевязанных тряпкой седин осталось лишь несколько светлых волос.

– Это не так приятно, как я думала.

– Когда полжизни мечтаешь о чём-то, воплощение мечты редко оправдывает надежды.

Ро увидела, как Шай посмотрела на неё, затем опустила глаза, выпятила губу и сплюнула через щель между зубами. Тогда пришли незваные воспоминания о том, как Шай и Галли устроили состязание по плевкам в горшок, как Ро смеялась, и Пит смеялся, а Ягнёнок смотрел и улыбался. Ро почувствовала боль в груди и отвела взгляд, сама не зная почему.

– Возможно, деньги принесут радость, – говорил Свит.

Старая женщина-дух покачала головой.

– Богатый дурак остаётся дураком. Вот увидишь.

Устав ждать пропавших друзей, люди пошли дальше. Открывали бутылки, напивались и шли всё медленнее. Под тяжестью награбленного, изнывая от жары, они тащились по обломкам камней. Они мучились и чертыхались под тяжёлой ношей, словно золото для них было ценнее собственных тел и жизней. Но всё равно они оставляли за собой ставшие ненужными побрякушки, которые блестели, как следы слизня. Иногда кто-нибудь позади подбирал их – лишь для того, чтобы выбросить через милю. Ночью снова пропали продукты и вода, и все переругались из-за того, что осталось. Ломоть хлеба отдавали за вес золота, а потом в десять раз дороже. Драгоценные камни меняли на фляжку спиртного. Один человек убил другого за яблоко, и Коска приказал его повесить. Они оставили тело позади, и оно покачивалось, позвякивая серебряными цепочками на шее.

– Нужно соблюдать дисциплину! – говорил Коска каждому, пьяно качаясь в седле своей неказистой лошадки.

На плече Ягнёнка улыбался Пит, и Ро поняла, что давно уже не видела его улыбки.

Священные места остались позади, и начался лес. Пошёл снег, тепло Дракона пропало из земли, и стало довольно холодно. Деревья редели, становились всё выше и выше, и Темпл с Шай раздали детям меховые накидки. Некоторые наёмники выбросили куртки, чтобы унести больше золота, и теперь дрожали так же сильно, как раньше потели. На холоде разлетались проклятья, холодный туман наступал на пятки.

Двоих нашли мёртвыми в лесу – их застрелили в спину, когда они гадили. Теми самыми стрелами, которые наёмники бросили в Ашранке, чтобы набить колчаны награбленным.

Нескольких человек отправили найти и убить стрелявших, но они не вернулись назад. И остальные через некоторое время пошли дальше, но теперь в страхе, держа оружие в руках, вглядываясь в чащу и шарахаясь от каждой тени. Люди продолжали исчезать, один за другим. Один человек принял другого за врага и подстрелил, а Коска развёл руками и сказал:

– На войне бывает всякое.

Пока спорили, нужно ли тащить раненого или оставить его здесь, он уже умер, так что им осталось только снять всё ценное с тела и сбросить его в расселину.

Некоторые дети переглядывались, ухмыляясь, поскольку знали, что их преследует кто-то из семьи – трупы оставались, как послание. Эвин подошёл к Ро поближе и сказал на языке Народа Дракона:

– Ночью мы сбежим, – и она кивнула.

Опустилась темнота, без звёзд и без луны. Валил густой пушистый снег. Ро ждала и дрожала от желания убежать и от страха быть пойманной. Отсчитывала бесконечное время вдохами и выдохами спящих Чужаков – Шай, которая дышала часто и размеренно, Савиана, из груди которого доносились громкие хрипы, и женщины-духа, которая бормотала, когда переворачивалась с боку на бок, и потому во сне болтала больше, чем на ходу. Наконец, старик Свит, который, по мнению Ро, бегал медленнее всех, поднялся в дозор и с ворчанием направился на противоположную сторону лагеря. Тогда она тронула Эвина за плечо, он кивнул ей и стал расталкивать остальных, которые, поднявшись, тихо уходили в темноту.

Она потрясла Пита, он проснулся и сел. – Время идти. – Но он только моргал. – Время идти! – прошипела она, сжимая ему руку.

Он покачал головой.

– Нет.

Она потащила его, а он упирался, а потом закричал:

– Я не пойду! Шай!

Кто-то выскочил из-под одеяла, звякнула кастрюля, и лагерь зашумел. Ро выпустила руку Пита и побежала, проваливаясь в снег, прочь, в чащу, споткнулась о корень и покатилась, снова и снова. С трудом пробиралась вперёд. На этот раз она убежит. А потом что-то ужасно тяжёлое обхватило её за колени, и она упала.

Ро визжала, пиналась и колотила, но с тем же успехом могла драться с камнем, с деревом, или с само́й могучей землёй. Тяжесть навалилась ей на бёдра, затем на грудь, не оставляя возможности сопротивляться. Показалось, что в вихре снега мелькнул Эвин, оглянулся назад, и она протянула к нему руку и закричала:

– Помоги!

Потом он пропал в темноте. Или она пропала.

– Будь ты проклят! – прорычала Ро, и заплакала, продолжая вырываться, но всё напрасно.

Над ухом раздался голос Ягнёнка:

– Я уже проклят. Но снова я тебя не отпущу. – И он держал её так крепко, что Ро почти не могла пошевелиться, с трудом могла дышать.

Так что всё кончилось.

Они учуяли Маяк задолго до того, как увидели. На запах готовящегося мяса голодная колонна ломанулась с холма прямо через лес. Люди поскальзывались, спотыкались, в спешке сбивали друг друга с ног, поднимая фонтаны снега.

На склоне над лагерем предприимчивая торговка решила приготовить полоски мяса. К её сожалению, наёмники не собирались платить, и, отмахнувшись от её протестов, уничтожили всё до последнего хряща, почище полчища саранчи. Дрались даже за ещё сырые куски мяса и тут же жадно их поедали, как волки. В давке один человек прижал руку к раскалённой жаровне и теперь стонал, сидя на коленях в снегу и сжимая ладонь, покрытую чёрными полосами. Темпл ковылял мимо него, поёживаясь от холода.

– Ну и люди, – пробормотала Шай. – Богаче Хермона, и всё равно предпочитают красть.

– Дурные поступки входят в привычку, – ответил Темпл, стуча зубами.

Запах наживы, наверное, добрался до Криза, поскольку лагерь рос как на дрожжах. Здесь откопали ещё несколько курганов, возвели несколько новых лачуг, и их трубы деловито дымили. Новые торговцы поставили магазины, новые шлюхи расстелили тюфяки, и радостно столпились, предлагая помощь бравым завоевателям. Цены тайно корректировались, когда торговцы – все как один изумительно жадные – узнавали вес принесённых золота и серебра.

Коска единственный ехал в седле, возглавляя процессию на потрёпанном муле.

– Приветствую! – Он порылся в седельной сумке и беспечным движением запястья отправил в воздух фонтан древних монет. – И всех с днём рождения!

Люди рванули за падающими монетами, опрокинув прилавок. Загремели горшки и посуда. Все толкались возле копыт мула Старика, как голуби у горсти семян. Тощий скрипач, невзирая на отсутствие части струн, запилил весёлую джигу и принялся скакать среди наёмников, скалясь беззубой улыбкой.

Под знакомой вывеской, гласившей: «Металлообработка Маджуда и Карнсбика», к которой аккуратно было добавлено: «Оружие и Доспехи. Производство и Починка», стоял Абрам Маджуд. На узкой полоске земли за его спиной пара наёмных работников поддерживала жар в патентованной портативной кузнице.

– Вижу, ты нашёл новый участок, – сказал Темпл.

– Маленький. Построишь мне на нём дом?

– Возможно, чуть позже. – Темпл пожал торговцу руку, и с лёгкой ностальгией вспомнил дни честной работы на не очень честного хозяина. Ностальгия становилась его любимым хобби. Странно, что лучшие моменты жизни мы если и замечаем, то лишь когда оглядываемся назад.

– Это те самые дети? – спросил Маджуд, приседая перед Питом и Ро.

– Мы нашли их, – сказала Шай без особого воодушевления.

– Я рад. – Маджуд протянул мальчику руку. – Ты, должно быть, Пит?

– Да, – сказал он, важно пожимая протянутую ладонь.

– А ты – Ро.

Девочка нахмурилась и не ответила.

– Это она, – сказала Шай. – Или… была.

Маджуд шлёпнул по коленям.

– И я уверен, будет снова. Люди меняются.

– Ты уверен? – спросил Темпл.

Торговец положил руку ему на плечо.

– А разве передо мной не стоит лучшее тому доказательство?

Он раздумывал – шутка это или комплимент, когда раздался знакомый визг Коски:

– Темпл!

– Твой хозяин зовёт, – сказала Шай.

Имело ли смысл с этим спорить? Темпл виновато кивнул и поплёлся к форту, как побитая собака, кем он и был. Прошёл мимо человека с блестевшим от жира лицом, который раздирал руками жареного цыпленка. Ещё двое дрались за фляжку с элем и нечаянно выдернули затычку, а третий прыгнул между ними с открытым ртом в тщетной попытке поймать пролитое. Раздались одобрительные выкрики, когда шлюха, украшенная древним золотом и с диадемой набекрень, забралась на плечи трех мужиков и проорала: «Я королева ёбаного Союза! Я ёбаная королева ёбаного Союза!»

– Рад видеть, что у вас всё хорошо, – Сворбрек похлопал его по руке, и явно сделал это искренне.

– Жив, по крайней мере. – Прошло довольно много времени с тех пор, как Темпл в последний раз чувствовал себя хорошо.

– Как там было?

Темпл задумался.

– Боюсь, историй о героизме вам тут не записать.

– Я оставил надежду отыскать хоть одну.

– Надежду лучше оставить как можно раньше, – пробормотал Темпл.

Старик заговорщически подозвал троих слегка пованивающих капитанов в тень огромного укреплённого фургона наставника Пайка.

– Мои верные друзья, – начал он со лжи, чтобы ею и продолжить. – Мы взобрались на пьянящую вершину успеха. Но скажу как человек, который часто на ней стоял – это самое ненадёжное положение. Здесь стоит только пошатнуться, и падать будет очень долго. Успех – это намного более трудное испытание для дружбы, чем неудача. Нам нужно вдвое бдительнее обращаться со своими людьми, и втрое осторожнее – с чужаками.

– Согласен, – кивнул Брачио, тряхнув щеками.

– Так и есть, – усмехнулся Димбик. Его острый нос порозовел от холода.

– Видит Бог, это так, – прогремел Джубаир, закатывая глаза к небесам.

– Неудача мне не грозит, когда меня поддерживают такие три столпа! Первым делом нужно собрать добычу. Если оставим её парням, то они к рассвету большую часть раздадут по мелочам этим стервятникам.

Под одобрительные вопли рядом открыли огромную бочку вина и, усеивая снег красными пятнами, стали радостно продавать его по цене вдесятеро больше бочонка за каждую налитую кружку.

– К тому времени они уже глубоко влезут в долги, – заметил Димбик, заглаживая прядь волос влажным пальцем.

– Тогда предлагаю незамедлительно собрать все ценности, а затем, после того как сержант Балагур пересчитает их в нашем присутствии, и это заверит господин Темпл, запереть их в этом фургоне под тройной замок. – И, словно в подтверждение разумности и надёжности своего предложения, Коска стукнул по твёрдому дереву, из которого был сделан фургон. – Димбик, на охрану поставьте самых верных людей.

Брачио посмотрел на парня, который оборачивал голову блестящей золотой цепью с драгоценностями:

– Охотно свою добычу они не отдадут.

– Конечно, но если мы будем заодно и сможем отвлечь их внимание, то они уступят. Сколько у нас сейчас человек, Балагур?

– Сто сорок три, – сказал сержант.

Джубаир покачал тяжёлой головой, словно сокрушаясь такой бесчестности человечества.

– Отряд опасно сокращается.

– Мы не можем допустить дальнейшего дезертирства, – сказал Коска. – Я предлагаю, собрать всех лошадей, загнать в загон под охрану верных и бдительных стражников.

– Рискованно. – Брачио обеспокоенно почесал складку между подбородками. – Среди них есть норовистые…

– Лошади есть лошади. Проследите за этим. Джубаир, расставьте дюжину своих лучших людей, чтобы наш маленький сюрприз прошёл по плану.

– Уже ждут вашего слова.

– Что за сюрприз? – спросил Темпл. Видит Бог, вряд ли он сможет вынести ещё больше волнений.

Капитан-генерал ухмыльнулся.

– Сюрприз, о котором рассказали, уже вовсе и не сюрприз. Не волнуйся! Я уверен, тебе понравится. – Темпл сильно в этом сомневался. В его представлении Коска и что-либо хорошее с каждым днём пересекались всё меньше. – Итак, все за работу, а я выступлю перед людьми.

По мере того, как три капитана удалялись, улыбка Коски медленно спадала, а его глаза так и остались подозрительно сощуренными.

– Я с этими ублюдками и посрать бы рядом не сел.

– И я, – сказал Балагур.

– Я тоже, – сказал Темпл. На самом деле единственный человек, кому он доверял ещё меньше, стоял сейчас рядом с ним.

– Я хочу, чтобы вы двое пересчитали сокровища. Каждый медный грош должен быть тщательно учтён, отмечен и отправлен на хранение.

– И посчитан? – сказал Балагур.

– Совершенно верно, мой старый друг. А ещё проследите, чтобы в фургоне была еда и вода, и чтобы наготове стояла упряжка лошадей. Если всё здесь пойдёт… скверно, нам может потребоваться стремительное отступление.

– Восемь лошадей, – сказал Балагур. – Четыре пары.

– А теперь помогите мне. Нужно сказать речь.

Сильно гримасничая и громко ворча, Старик взобрался на сидение, а затем на крышу фургона и встал лицом к лагерю, положив руки на деревянный парапет. К этому времени наёмники радостно запели в его честь, размахивая оружием, бутылками и недоеденными кусками. Только что коронованную королеву Союза бесцеремонно низвергли и освободили от взятых взаймы драгоценностей. Ей же осталось только визжать в грязи.

– Коска! Коска! Коска! – орали они, когда капитан-генерал снял свою шляпу, расправил седые клочки волос вдоль головы и широко раскинул руки, принимая их лесть. Кто-то выхватил у оборванца скрипку, вдребезги разбил её, и ударом в челюсть обеспечил дальнейшую тишину.

– Мои славные товарищи! – взревел Старик. Возможно, время и притупило какие-то его качества, но громкость голоса осталась прежней. – Мы молодцы!

Раздались восторженные крики. Кто-то бросил деньги в воздух, вызвав безобразную стычку.

– Сегодня мы празднуем! Будем пить, петь и пировать, как и подобает праздновать победителям, достойным героев древности! – снова крики, братские объятья и хлопки по спинам. Темпл раздумывал: а стали бы герои древности праздновать то, как они сбросили с утёса две дюжины стариков? Скорее всего. Это же герои.

Коска поднял шишковатую руку, требуя тишины. В итоге все стихли, и только какая-то парочка, начавшая празднование слишком рано, продолжала тихо целоваться.

– Но, к моему сожалению, перед пиром нужно произвести подсчёт. – Настроение немедленно сменилось. – Каждый сдаст свою добычу… – Раздались сердитые возгласы. – Всю добычу! – Крики стали ещё злее. – Никаких проглоченных камней, никаких монет в жопах! Никого не порадует, если придётся там искать. – Несколько возмущённых восклицаний. – И тогда наш грандиозный улов можно будет тщательно оценить, переписать и надёжно сберечь под тройным замком в этом самом фургоне. А когда доберёмся до цивилизации, поделим всё, как полагается!

Настроение становилось угрожающим. Темпл заметил нескольких людей Джубаира, которые настороженно проталкивались через толпу.

– Мы выдвигаемся завтра утром! – проревел Коска. – А сегодня ночью каждый получит по сто марок премиальных и потратит, как захочет! – После этих слов настроение несколько улучшилось. – Давайте не будем омрачать триумф разногласиями! Если останемся сплочёнными, то сможем покинуть эту отсталую страну богатыми сверх самых жадных мечтаний. А если повернёмся друг против друга, то нашей единственной наградой станут поражение, стыд и смерть. – Коска стукнул кулаком по нагруднику. – Меня, как всегда, заботит только безопасность нашего благородного братства! Чем скорее пересчитают вашу добычу, тем раньше начнётся веселье!

– А что насчёт повстанцев? – раздался пронзительный голос. Через толпу к фургону прокладывал путь Инквизитор Лорсен, и, судя по выражению его сухопарого лица, веселью не скоро суждено было начаться. – Где повстанцы, Коска?

– Повстанцы? Ах, да. Странная штука. Мы прочесали Ашранк сверху донизу. Темпл, как считаешь, слово «прочесали» здесь уместно?

– Да, – сказал Темпл. Они разбили всё, во что можно спрятать монету, не говоря уж о повстанце.

– Но не нашли ни следа? – прорычал Лорсен.

– Нас ввели в заблуждение! – Коска сокрушённо хлопнул по парапету. – Чёрт возьми, но эти повстанцы такие скользкие! Союз между ними и Народом Дракона оказался уловкой.

– Их уловкой или вашей?

– Инквизитор, вы меня не правильно поняли! Я разочарован, как и вы…

– Это вряд ли! – отрезал Лорсен. – В конце концов, вы набили карманы.

Коска беспомощно развёл руками.

– Мы же наёмники.

Некоторые из Отряда рассмеялись, но их наниматель не был расположен к веселью.

– Вы сделали меня соучастником ограбления! Убийства! Резни!

– Я не держал кинжала у вашей шеи. Насколько я помню, наставник Пайк и просил хаоса…

– Но с целью! А вы устроили бессмысленную бойню!

– Осмысленная бойня определённо была бы ещё хуже, не так ли? – прыснул Коска, но практики Лорсена в чёрных масках, стоявшие в тенях вокруг, были начисто лишены чувства юмора.

Инквизитор дождался тишины.

– Верите ли вы во что-нибудь?

– Нет, когда это возможно. Вера сама по себе не предмет для гордости, инквизитор. Вера без доказательств – настоящий признак дикости.

Лорсен изумлённо потряс головой.

– Вы поистине отвратительны.

– Я последним стал бы возражать, но неужели не понимаете, что вы ещё хуже? Никто не способен на бо́льшее зло, чем тот, кто уверен в своей правоте. Чем выше цель, тем она ужаснее. Я с лёгкостью признаю́, что я злодей. Поэтому вы меня и наняли. Но я не ханжа. – Коска махнул рукой в сторону остатков своего Отряда, которые притихли, наблюдая за спором. – Мне нужно кормить много ртов. А вы можете отправляться домой. Если так хотите творить добро, то сделайте что-нибудь, чем будете гордиться. Откройте пекарню. Свежий хлеб каждое утро – вот благородное дело!

Тонкие губы инквизитора Лорсена скривились.

– Неужели и в самом деле в вас нет ничего, что отделяет человека от животного? Вы утратили совесть. Совершенно отсутствует мораль. У вас нет принципов, кроме эгоистичных.

Коска, помрачнев, наклонился вперёд.

– Инквизитор, когда вы перенесёте такое количество разочарований и переживёте столько предательств, как я, то увидите: все принципы эгоистичны, и все люди – звери. Совесть – это ноша, которую мы несём по своей воле. Мораль – это ложь, которую мы внушаем сами себе, чтобы облегчить ношу. Много раз в своей жизни я желал, чтобы это было не так. Но это так.

Лорсен медленно кивнул, не сводя с Коски горящего взгляда.

– Кто-то за это заплатит.

– Я на это рассчитываю. Ведь наставник Пайк обещал мне пятьдесят тысяч марок, хотя они сейчас и кажутся смехотворной мелочью.

– За поимку главаря повстанцев Контуса!

– Точно. А вот и он.

Лязгнула сталь, щёлкнули затворы, загремели доспехи дюжины шагнувших вперёд людей Джубаира. Круг обнажённых мечей, взведённых арбалетов, опущенных алебард внезапно направленных на Ягнёнка, Свита, Шай и Савиана. Маджуд осторожно потянул удивлённых детей поближе к себе.

– Господин Савиан! – крикнул Коска. – С глубоким сожалением я вынужден попросить вас сложить оружие. Всё оружие, будьте любезны.

Савиан с каменным лицом медленно расстегнул пряжку на перевязи – арбалет и болты грохнулись в грязь. Ягнёнок посмотрел на это и спокойно вонзил зубы в ножку цыпленка. Несомненно, стоять и смотреть – это самый лёгкий путь. Видит Бог, Темпл часто выбирал его. Возможно, слишком часто…

Он влез на фургон и зашипел Коске в ухо.

– Вы не обязаны это делать!

– Обязан? Нет.

– Прошу вас! Как это вам поможет?

– Поможет мне? – Старик посмотрел на Темпла, приподняв одну бровь, пока Савиан расстегивал плащ и бросал один клинок за другим. – Это вовсе мне не помогает. Это квинтэссенция самоотверженности и милосердия.

Темплу оставалось только удивлённо моргать.

– Разве не ты вечно твердил мне, что нужно поступать правильно? – спросил Коска. – Разве мы не подписали контракт? Разве мы не взялись за благородное дело инквизитора Лорсена, как за своё собственное? Разве не помогали ему в весёлой погоне верх и вниз по этой заброшенной прорве расстояний? Умоляю, Темпл, помолчи. Никогда не думал, что скажу такое, но ты мешаешь моему моральному росту. – Он повернулся и крикнул: – Господин Савиан, будьте любезны, закатайте рукава!

Савиан прокашлялся – наёмники, гремя металлом, нервно поёжились – взялся за пуговицу на воротнике, расстегнул её, затем следующую и следующую. Бойцы, торговцы и шлюхи молча наблюдали разыгрывающийся спектакль. Темпл отметил, что и Хеджес почему-то тоже, с улыбкой возбужденного удовлетворения на лице. Савиан скинул рубашку и стоял раздетый по пояс. Всё его тело, от бледной шеи до бледных рук, было покрыто письменами – большими и маленькими буквами, слоганами на дюжине языков: "Смерть Союзу, Смерть королю. Хороший срединноземец – мёртвый. Никогда не преклоняй колени. Не сдавайся. Нет жалости. Нет мира. Свобода. Правосудие. Кровь". От них он весь казался синим.

– Я просил только рукава, – сказал Коска, – но, чувствую, смысл ясен.

Савиан едва заметно улыбнулся.

– А если я скажу, что я не Контус?

– Сомневаюсь, что мы вам поверим. – Старик посмотрел на Лорсена, который жадно уставился на Савиана. – Сильно сомневаюсь. Господин Свит, вы хотите возразить?

Свит, моргая, посмотрел на весь этот острый металл и выбрал лёгкий путь.

– Нет. Я, как и все, потрясён этим удивительным поворотом событий.

– Конечно, кто угодно расстроится, узнав, что всё это время путешествовал с серийным убийцей. – Коска ухмыльнулся. – А точнее, с двумя, да, господин Ягнёнок? – Северянин по-прежнему доедал ножку, будто и не было никакой стали, направленной в его сторону. – Что-нибудь скажете в защиту вашего друга?

– Большинство моих друзей я убил, – сказал Ягнёнок с набитым ртом. – Я пришёл за детьми. Остальное – грязь.

Коска печально прижал одну ладонь к нагруднику.

– Я и сам бывал в таком же положении, господин Савиан, и полностью вам сочувствую. В конце мы остаёмся совсем одни.

– Жестокий ёбаный мир, – сказал Савиан, не глядя ни влево, ни вправо.

– Взять его, – проревел Лорсен, и его практики бросились вперёд, как свора собак. На миг показалось, что ладонь Шай тянется к ножу, но Ягнёнок, не поднимая взгляд, держал её руку своей, пока практики уводили Савиана в форт. Инквизитор Лорсен, хищно улыбаясь, проследовал за ними внутрь и громко хлопнул дверью.

Коска покачал головой.

– Даже спасибо не сказал. Видишь, Темпл, я всегда говорил, что правильные поступки заводят в тупик. В очередь, мальчики, время подсчётов!

Брачио и Димбик стали выстраивать в очередь недовольных людей. Возбуждение от ареста Савиана уже спадало. Темпл уставился на Шай, а она на него, но что они могли поделать?

– Нам понадобятся мешки и коробки! – кричал Коска. – Откройте фургон и найдите стол для подсчётов. Дверь на подмостки? Пойдет! Сворбрек? Доставайте ручку, чернила и бухгалтерскую книгу. Вы будете писать не сочинение, но эта задача не менее благородная!

– Исключительно благородная, – прохрипел писатель с таким видом, будто его слегка мутило.

– Нам надо бы выдвигаться. – Даб Свит прошёл к фургону и посмотрел вверх. – Отведём детей обратно в Криз, наверное.

– Конечно, друг мой, – ухмыляясь, сказал Коска. – Вас будет сильно не хватать. Без ваших навыков – не говоря об ужасающих талантах господина Ягнёнка – задача была бы практически невыполнимой. Байки в вашем случае не преувеличивают, а, Сворбрек?

– Они – воплощённые легенды, капитан-генерал, – пробормотал писатель.

– И мы сами добавим в эти легенды свою главу. А то и две! От всего сердца желаю удачи вам и вашим компаньонам. Я буду рекомендовать вас, куда бы ни пошёл! – Коска отвернулся, словно говорить больше не о чем.

Свит посмотрел на Темпла, и тот лишь пожал плечами. Он тоже ничего не мог с этим поделать.

Старый разведчик прокашлялся.

– Остался ещё вопрос о нашей доле. Насколько я помню, мы обсуждали двадцатую…

– А как насчёт моей доли? – Кантлисс протолкнулся мимо Свита и уставился вверх. – Это я сказал, что там повстанцы! Я вывел на этих ублюдков!

– Точно, вывел! – сказал Коска. – Ты – истинный пророк-детокрад, и мы обязаны тебе всем нашим успехом!

Налитые кровью глаза Кантлисса засветились огнём жадности.

– Так… что мне причитается?

Сзади подошёл Балагур и непринуждённо накинул петлю ему на шею. А когда Кантлисс оглянулся, Джубаир всем своим весом потянул за верёвку, переброшенную через балку, которая торчала из стены разрушенной башни. Заскрипела пенька, когда бандит оторвался от земли. Одной ногой он задел чернильницу, из которой брызнул фонтан чёрных капель на бухгалтерскую книгу Сворбрека. Писатель вскочил и побледнел, глядя как Кантлисс с выпученными глазами тянется сломанной рукой к петле.

– Оплачено сполна! – крикнул Коска. Кто-то из наёмников одобрительно крикнул, впрочем, не очень искренне. Пара человек засмеялась. Один кинул огрызок яблока и промазал. Большинство и бровью не повели.

– О, Боже, – прошептал Темпл, теребя нитки на пуговицах и уставившись на просмолённые доски под ногами. Но там он видел тень Кантлисса. – О, Боже.

Балагур обмотал верёвку вокруг пня и завязал узлом. Хеджес, который собирался направиться к фургону, прокашлялся и осторожно ретировался, больше не улыбаясь. Шай сплюнула через щель между зубами и отвернулась. Ягнёнок стоял и смотрел, пока Кантлисс не перестал извиваться. Одна рука лежала на рукояти меча, который он взял у Народа Дракона. Затем хмуро посмотрел в сторону двери, через которую увели Савиана, и отбросил объеденную кость цыпленка в грязь.

– Семнадцать раз, – сказал Балагур, хмуро глядя вверх.

– Семнадцать раз чего? – спросил Коска.

– Он дёрнулся. Не считая последнего.

– Последний был скорее судорогой, – сказал Джубаир.

– Семнадцать это много? – спросил Старик.

Балагур пожал плечами.

– Средне.

Коска посмотрел на Свита, высоко подняв седые брови.

– Я так понял, вы что-то говорили о своей доле?

Старый разведчик посмотрел, как тело Кантлисса качается вперёд-назад, слегка ослабил воротник крючковатым пальцем и снова предпочёл лёгкий путь.

– Наверное, что-то перепутал. Пожалуй, я просто отправлюсь в Криз, если вам всё равно.

– Как пожелаете. – Внизу первый человек в очереди открыл свой тюк и вывалил на стол блестящую кучу золота и серебра. Генерал-капитан напялил свою шляпу и поправил поля.

– Счастливого пути!

– Ёбаный старый говноёб! – проворчал Свит и ударил палкой ветку, нависшую над дорогой, окатив себя фонтаном снега. – Ёбаный Херомо Хуёска! Херов старый жопоёб!

– Вроде это ты уже говорил, – пробормотала Шай.

– Он говорил: «Старая жопа хероёба», – сказала Плачущая Скала.

– Моя ошибка, – сказала Шай. – Это совершенно другое.

– Ты, блядь, не согласна, что ли? – бросил Свит.

– Да нет, согласна, – сказала Шай. – Он адское хуйло, ладно.

– Говно… блядь… говно… блядь… – Свит пнул свою лошадь и в гневе хлестнул по стволу дерева, мимо которого проезжал. – Я поквитаюсь с этим гнилым ублюдком, точно говорю!

– Забудь, – проворчал Ягнёнок. – Не всё можно изменить. Надо быть реалистом.

– У меня там украли мою пенсию!

– Ты всё ещё дышишь, так ведь?

– Легко тебе говорить! Ты не потерял состояние!

Ягнёнок посмотрел на него.

– Я много чего терял.

Свит пошевелил губами, потом в последний раз крикнул: «Блядь!» – и забросил палку в лес.

Опустилась холодная и тяжёлая тишина. Скрипели железные ободья фургона Маджуда, позади стучали под парусиновой тряпкой какие-то незакреплённые части аппарата Карнсбика, хрустели по снегу копыта лошади на дороге, изрезанной колёсами дельцов, ехавших из Криза. Пит и Ро лежали сзади на одеяле, прижавшись лицами друг к другу. Сейчас, во сне, они казались такими умиротворёнными. Шай смотрела, как они тихонько покачивались в такт фургону.

– Похоже, у нас получилось, – сказала она.

– Ага, – сказал Ягнёнок, но вид у него был далеко не радостным. – Похоже на то.

Они миновали очередной большой поворот, дорога ещё раз вильнула и круто пошла вниз с холмов вдоль полузамёрзшего ручья – с каждого берега торчали белые зубья льда, почти смыкавшиеся на середине.

Шай не хотела ничего говорить. Но если какая-то мысль засела в голове, то удерживать её там у Шай никогда не получалось, а уж эта конкретная мысль свербела с тех самых пор, как они покинули Маяк.

– Они будут пытать его, да? Во время допроса.

– Савиана?

– Кого же ещё?

Покрытое шрамами лицо Ягнёнка немного дёрнулось.

– Это факт.

– Не очень приятный.

– Факты часто такие.

– Он спас меня.

– Ага.

– И тебя.

– Это правда.

– И что, блядь, мы в самом деле его бросим?

Лицо Ягнёнка снова дёрнулось, заходили желваки, он хмуро посмотрел вперёд. Чем дальше они съезжали с гор, тем тоньше становились деревья. В ясном небе, усеянном звёздами, над высоким плато разливала свет полная луна. Широкий простор засохшей грязи и колючего кустарника и искрящегося снега выглядел так, словно на нём никогда не было жизни. По центру белела полоса старой имперской дороги, прямая, как разрез от меча – шрам на земле тянулся в сторону Криза, зажатого где-то в чёрной веренице холмов на горизонте.

Лошадь Ягнёнка замедлила шаг, а потом встала.

– Остановка? – спросил Маджуд.

– Ты сказал мне, что будешь моим другом на всю жизнь, – сказал Ягнёнок.

Торговец удивлённо моргнул.

– И я сказал это искренне.

– Тогда езжай дальше. – Ягнёнок повернулся в седле и посмотрел назад. Там, где-то высоко в складках лесистых гребней полыхало зарево. Это наёмники развели в центре Маяка огромный костер, чтобы осветить свой праздник. – Дорога хорошая, и луна светит ясно. Если быстро и без остановок поедете всю ночь, то завтра к вечеру доберётесь до Криза.

– А куда спешить?

Ягнёнок глубоко вздохнул, посмотрел в звёздное небо и хрипло выдохнул пар.

– Будут неприятности.

– Мы возвращаемся? – спросила Шай.

– Ты нет. – Тень от шляпы закрыла его лицо, и только два глаза ярко блестели. – Возвращаюсь я.

– Чего?

– Ты берёшь детей. Я возвращаюсь.

– Ты с самого начала так и задумал?

Он кивнул.

– Просто хотел увести нас подальше...

– У меня было мало друзей, Шай. И ещё меньше раз я поступал правильно. Можно пересчитать по пальцам одной руки. – Он повернул левую руку и посмотрел на обрубок пальца. – Даже этой. Так всё и должно быть.

– Ничего не должно. Я не отпущу тебя одного.

– Отпустишь. – Глядя Шай в глаза, он заставил лошадь подойти ближе. – Знаешь, что я почувствовал, когда мы переехали тот холм и увидели, что вся ферма сожжена? Первое, что я почувствовал, до тревоги, страха и жажды мести?

Она сглотнула пересохшим ртом, не желая отвечать, не желая знать ответ.

– Радость, – прошептал Ягнёнок. – Радость и облегчение. Потому что я точно знал, что должен сделать. Кем я должен быть. Точно знал, что могу положить конец десяти годам лжи. Человек должен быть тем, кто он есть, Шай. – Он вновь посмотрел на руку и сжал её в четырехпалый кулак. – Я не… чувствую себя злодеем. Но то, что я делал… Как ещё можно это назвать?

– Ты не злой, – прошептала она. – Ты просто…

– Если бы не Савиан, я бы убил тебя в тех пещерах. Тебя, и Ро.

Шай сглотнула. Она это отлично знала.

– Если бы не ты, мы бы никогда не вернули детей назад.

Ягнёнок посмотрел на них – Ро обнимала Пита. Щетина волос уже стала чёрной, почти закрыв царапину на голове. Оба так изменились.

– А мы их вернули? – спросил он грубым голосом. – Иногда я думаю, что мы и себя потеряли.

– Я та, кем была.

Ягнёнок кивнул, и, казалось, в его глазах блеснули слёзы.

– Ты – да, может быть. Но вряд ли для меня есть путь назад. – Он наклонился в седле и крепко стиснул её. – Я люблю тебя. И их. Но такую ношу, как моя любовь, никому носить не пожелаешь. Удачи, Шай. – Он отпустил её, повернул лошадь, и поскакал прочь, по следам, обратно к деревьям, к холмам, к расплате, которая ждала впереди.

– Чёрт возьми, а как насчёт того, что надо быть реалистом? – крикнула она ему.

Он остановился всего на миг – одинокая фигура в лунном свете:

– Всегда казалось хорошей идеей, но, если честно… Никогда для меня не работало.

Шай медленно и оцепенело повернулась к нему спиной. Повернулась и поехала по плато, за фургоном и наёмными рабочими Маджуда, за Свитом и Плачущей Скалой, глядя на белую дорогу впереди, но не видя ничего. Язык шарил по щели между зубами. От холодного ночного воздуха грудь с каждым вздохом наполнялась холодом. Холод и пустота. Шай раздумывала о том, что сказал ей Ягнёнок. О том, что она сказала Савиану. Обо всех долгих милях, пройденных за последние несколько месяцев, и об опасностях, с которыми она столкнулась, чтобы забраться так далеко. Что она могла поделать? Так всё и должно быть.

Вот только, когда кто-то говорил Шай, как всё должно быть, она сразу начинала думать, как сделать всё наоборот.

Фургон наехал на камень, и грохот разбудил Пита. Он сел, поморгал, озираясь по сторонам, а потом спросил:

– Где Ягнёнок? – И тут руки Шай, державшие поводья, обмякли. Её лошадь замедлилась, затем остановилась, а Шай торжественно застыла в седле.

Маджуд оглянулся через плечо:

– Ягнёнок сказал ехать дальше!

– Ты должен делать всё, что он скажет? Он ведь не твой отец, так?

– Так, наверное, – сказал торговец, останавливая лошадей.

– Зато мой, – пробормотала Шай. Так оно и было. Может, не тот отец, какого она сама себе хотела. Но другого-то не было. У них троих другого не было. А Шай и без того хватало в жизни сожалений.

– Я должна вернуться, – сказала она.

– Безумие! – бросил Свит, останавливая лошадь неподалёку. – Чёртово безумие!

– Несомненно. И ты едешь со мной.

Тишина.

– Ты ведь знаешь, что там больше сотни наёмников? И все сплошь убийцы?

– Тот Даб Свит, о котором я слышала столько баек, не испугался бы нескольких наёмников.

– Не знаю, заметила ли ты, но тот Даб Свит, о котором ты слышала байки, не очень похож на человека в моей шубе.

– Как я слышала, когда-то ты им был. – Она подъехала к нему вплотную и остановилась. – Я слышала, ты был настоящим мужиком.

Плачущая Скала медленно кивнула.

– Это правда.

Свит нахмурился, глядя на старую женщину-духа, хмуро посмотрел на Шай, и, наконец, хмуро опустил взгляд на землю, почёсывая в бороде и мало-помалу обмякая в седле.

– Был когда-то. Ты молода и, все твои мечты ещё впереди. Ты не знаешь, каково это. Сначала ты что-то из себя представляешь. Такой молодой и полный задора, такой большой, что мир слишком мал для тебя. А потом, ещё не узнав, что ты состарился, вдруг понимаешь, что уже никогда не достигнешь всего того, что собирался сделать. Все те двери, для которых ты казался слишком большим, уже закрыты. Лишь одна осталась открытой, и она ведёт в никуда. – Он стянул шляпу и почесал седые волосы грязными ногтями. – Теряешь силу духа. А раз она ушла, где её найти? Мне страшно, Шай Соут. Стоит однажды испугаться, и пути назад уже нет, просто нет…

Шай схватила его за воротник шубы и подтащила поближе.

– Я вот так не сдаюсь, слышишь меня? Сдаваться, блядь, это просто не для меня! А теперь мне нужен тот ублюдок, который голыми руками убил бурого медведя у истоков Соквайи, было это на самом деле или нет, чёрт возьми! Ты слышишь меня, старый говнюк?

Он удивлённо заморгал.

– Я слышу тебя.

– Ну? Ты хотел посчитаться с Коской или просто хотел покряхтеть об этом?

Плачущая Скала подвела лошадь ближе.

– Может, сделать это ради Лифа, – сказала она. – И ради всех, кто остался на равнинах.

Свит долго смотрел на её обветренное лицо, отчего-то со странным призрачным выражением глаз. Затем его губы изогнулись в улыбке.

– Как же вышло, что после стольких лет ты всё ещё так чертовски красива? – спросил он.

Плачущая Скала лишь пожала плечами – мол, что есть, то есть, – и зажала зубами свою трубку.

Свит отбросил руку Шай, расправил шубу. Наклонился с седла и сплюнул. Посмотрел прищуренными глазами в сторону Маяка и выпятил челюсть.

– Если меня убьют, то я буду преследовать твою тощую жопу всю жизнь.

– Если тебя убьют, то вряд ли моя жизнь затянется надолго. – Шай соскользнула с седла, по хрустящему снегу прошла на негнущихся ногах к фургону и встала, глядя на брата и сестру. – Надо кое о чём позаботиться, – сказала она, ласково положив руку на каждого из них. – Вы поезжайте с Маджудом. Он слегка прижимист, но человек хороший.

– Куда ты едешь? – спросил Пит.

– Забыла кое-что.

– Ты надолго?

Ей удалось улыбнуться.

– Ненадолго. Прости меня, Ро. Прости меня за всё.

– Я ты меня тоже, – сказала Ро. Уже хоть что-то. И сейчас уж точно ничего другого не будет.

Она тронула щеку Пита. Лишь коснулась кончиками пальцев.

– Увидимся в Кризе. Вы даже не заметите, что меня не было.

Сонная и сердитая Ро посопела и не стала встречаться с ней взглядом. А Пит смотрел на неё, и по его лицу текли слезы. Шай думала, увидит ли она их в Кризе. Безумие, как Свит и сказал – проделать весь этот путь и просто отпустить их. Но в долгих прощаниях никакого смысла. Иногда лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним. Так всегда говорил Ягнёнок.

– Езжай! – крикнула она Маджуду, прежде чем у него появился шанс переменить её мнение. Он кивнул, дёрнул поводьями и фургон покатился.

– Лучше сделать дело, – прошептала она в ночное небо, взобралась в седло, повернула лошадь и ударила пятками.

Темпл надрался. Он так напился, как напивался после смерти жены. Словно на дне бутылки было что-то, в чём он отчаянно нуждался. Словно это гонка, на которую он поставил свою жизнь. Словно пьянство это профессия, в которой он собрался достичь самых вершин. Другие-то уже почти все перепробовал, не так ли?

– Вам стоило бы остановиться, – обеспокоенно сказал Сворбрек.

– Вам стоило бы начать, – сказал Темпл и рассмеялся, хотя смеяться совершенно не хотелось. Затем рыгнул, чуть сблеванул и смыл вкус очередным глотком.

– Тебе надо сдерживаться, – сказал Коска, который в последнее время не сдерживался ни в коей мере. – Выпивка – это искусство, а не наука. Ты ласкаешь бутылку. Дразнишь её. Ухаживаешь за ней. Вино… вино… вино… – он целовал воздух с каждым повторением, его веки дрожали. – Выпивка – это как… любовь.

– Хули вы знаете о любви?

– Больше, чем хотелось бы, – ответил Старик, рассеянно посмотрел пожелтевшими глазами и горько рассмеялся. – Негодяи тоже любят, Темпл. Тоже чувствуют боль. У них на сердце тоже есть раны. У негодяев, возможно, больше всех. – Он хлопнул Темпла по спине, хлебнул жгучего пойла, которое попало «не в то горло», и болезненно закашлялся. – Но не будем распускать сопли! Мы богачи, мой мальчик! Все богачи. А богачи не должны извиняться. Это мне за Виссерин. Вернул то, что потерял. Всё, что было украдено.

– Что вы отбросили, – тихо пробормотал Темпл, чтобы за всем шумом его не расслышали.

– Да, – задумчиво проговорил Коска. – Скоро освободится место для нового капитан- генерала. – Он обвёл шумную, переполненную, душную комнату широким жестом. – Всё это будет твоим.

Картина дебоша, втиснутого в однокомнатную хибару, производила впечатление. Свет единственной угасающей лампы едва пробивался через завесу дыма чагги. Отовсюду доносился смех и разговоры на нескольких языках. Боролись два здоровенных северянина – то ли понарошку, то ли собираясь убить друг друга, – и с их пути то и дело отскакивали люди. Кто-то едва не опрокинул бутылки, задев столик, за которым резались в карты два наёмника из Союза и один имперец, и теперь они громко возмущались. Три полусонных стирийца блаженно развалились на разорванном матрасе в углу и передавали по кругу трубку с хаской. Балагур сидел, скрестив ноги, и бросал между ними свои кости, снова, и снова, и снова. Он с яростной сосредоточенностью хмуро смотрел вниз, словно на дюжине граней вот-вот проявятся ответы на все вопросы.

– Погодите, – пробормотал Темпл. Опьянённый мозг только сейчас начинал соображать. – Моим?

– А кто ещё подходит? Ты учился у лучших, мой мальчик! Темпл, ты во многом похож на меня, я всегда говорил. Великие люди часто движутся в одном направлении, это ведь слова Столикуса?

– На вас? – прошептал Темпл.

Коска тронул свои засаленные седые волосы:

– Мозги, мой мальчик, у тебя есть мозги. Пускай твои моральные устои иногда жестковаты, но они смягчатся, когда придётся делать нелёгкий выбор. Ты хорошо умеешь говорить, ты знаешь, как надавить на человеческие слабости, и, кроме всего прочего, ты разбираешься в законах. Методы сильной руки выходят из моды. Ну, то есть, для них всегда останется место, но законы, Темпл – вот где будут деньги.

– Как насчёт Брачио?

– Семья в Пуранти.

– Серьёзно? – Темпл удивлённо моргнул, взглянув на Брачио, который энергично обнимался с крупной кантийской женщиной. – Он никогда о них не говорил.

– Жена и двое дочерей. Кто же станет разговаривать о семье с отбросами вроде нас?

– А как насчёт Димбика?

– Ха! У него нет чувства юмора.

– Джубаир?

– Безумен, как сливовое желе.

– Но я не солдат. Я ёбаный трус!

– Замечательное качество для наёмника. – Коска задрал подбородок и почесал покрытую сыпью шею кончиками пожелтевших ногтей. – Со здоровым уважением к опасностям я достиг бы гораздо большего. Ты же не будешь сам размахивать сталью. Всё дело в разговорах. Бла-бла-бла и большие шляпы. А ещё – понимание того, когда не надо держать слово. – Он покачал узловатым пальцем. – Я всегда чертовски сильно поддавался чувствам. Слишком лоялен, чёрт возьми. Но ты? Ты вероломный ублюдок, Темпл.

– Я?

– Ты кинул меня при первом удобном случае и нашёл новых друзей, а потом при первом же удобном случае ты кинул их, вернулся назад и даже не извинился!

Темпл удивлённо моргнул.

– Мне показалось, что иначе вы бы меня убили.

Коска отмахнулся.

– Детали! Я решил, что через некоторое время ты будешь моим преемником.

– Но… никто меня не уважает.

– Потому что ты не уважаешь себя. Сомнения, Темпл. Нерешительность. Ты просто слишком много волнуешься. Рано или поздно тебе придётся что-то сделать, или ты никогда ничего не добьёшься. Преодолей это, и будешь чудесным капитан-генералом. Одним из великих. Лучше, чем я. Лучше, чем Сазин. Даже лучше, чем Меркатто. Хотя тебе, возможно, придётся завязать с выпивкой. – Коска отбросил пустую бутылку, вытащил зубами пробку из другой и сплюнул на пол. – Отвратительная привычка.

– Я не хочу больше этим заниматься, – прошептал Темпл.

Коска отмахнулся:

– Ты всё время это говоришь. И всё же ты здесь.

Темпл, шатаясь, поднялся.

– Надо отлить.

Холодный воздух так сильно врезал по лицу, что он чуть не упал перед охранником, который стоял с кислым лицом из-за того, что пришлось оставаться трезвым. Темпл ковылял вдоль деревянного бока монструозного фургона наставника Пайка, думая о том, насколько близок он к сокровищам. Прошёл мимо нервных лошадей, из ноздрей которых валил пар, сделал несколько мелких шажков в сторону леса, и звуки попойки за спиной стали тише. Он сунул бутылку в снег и дрожащими пальцами развязал шнуровку штанов. Было всё ещё чертовски холодно. Он запрокинул голову и посмотрел на небо, где поверх чёрных ветвей кружились и плясали яркие звезды.

Капитан-генерал Темпл. Что подумал бы об этом хаддиш Кадия? Что подумал бы об этом Бог? Как же Темпл до этого дошёл? Ведь его намерения всегда были добрыми, не так ли? Он всегда хотел как лучше.

Просто лучшее всегда оказывалось дерьмом.

– Бог? – завопил он в небо. – Ты там, ублюдок? – В конце концов, может Он и на самом деле тот злобный громила, каким его выставляет Джубаир. – Просто… подай мне знак, а? Хоть маленький. Просто направь меня на правильный путь. Просто… подтолкни меня.

– Я тебя подтолкну.

Он замер на миг, всё ещё поливая снег.

– Бог? Это ты?

– Нет, болван.

Раздался хруст – кто-то вытащил его бутылку из снега.

Он повернулся.

– Я думал, ты уехала.

– Вернулась. – Шай подняла бутылку и глотнула. Одна сторона её лица скрывалась в темноте, а другую освещал мерцающий костёр лагеря. – Думала, ты никогда сюда не выйдешь, – сказала она, вытирая губы.

– Ждала?

– Немного. Ты пьян?

– Немного.

– Это нам на руку.

– Это на руку мне.

– Я вижу, – сказала она, глянув вниз.

Он обнаружил, что не завязал ширинку и начал неловко зашнуровывать.

– Если уж так сильно хотела посмотреть мой член, могла бы просто попросить.

– Он, конечно, прекрасен, но я пришла не за этим.

– Подыскала окно, через которое надо выпрыгнуть?

– Нет. Возможно, мне понадобится твоя помощь.

– Возможно?

– Если всё пойдёт гладко, то ты просто уползёшь обратно, заливать своё горе.

– Часто ли у тебя всё шло гладко?

– Не часто.

– Видимо, будет опасно?

– Есть немного.

– Точно немного?

Она снова глотнула.

– Нет. Очень опасно.

– Это насчёт Савиана?

– Есть немного.

– О, Боже, – пробормотал он, потирая переносицу и желая, чтобы тёмный мир остановился. Сомнения – вот в чём заключалась его проблема. Нерешительность. Излишнее волнение. Он пожалел, что слишком пьян. И тут же пожалел, что не выпил больше. Он ведь просил знак, не так ли? А почему он просил знак? Потому что не ожидал получить его.

– Что тебе нужно? – пробормотал он очень тихим голосом.

Практик Вайл засунул палец под маску и почесал мелкие ссадины. Не худшая часть работы, но близко к тому.

– Ага, вот так, – сказал он, переставляя свои карты, словно это могло исправить гнилую раздачу, – Думаю, она уже нашла кого-то.

– Конечно, если у неё есть голова на плечах, – проворчал Паут.

Вайл чуть ударил по столу, но испугался, что ушибётся, и вовремя остановился.

– Вот что я называю «принижать»! Предполагается, что мы должны быть друг за друга горой, но ты вечно меня поддеваешь!

– В клятвах ничего не было о том, что нельзя тебя поддевать, – сказал Паут, сбрасывая пару карт и сгребая ещё пару со стола.

– Там есть верность Его Величеству, – вставил Болдер, – повиновение Его Преосвященству и безжалостное искоренение измен. Но ничего ни о том, что кто-то должен стоять горой за кого-то.

– Это не значит, что это плохая идея, – проворчал Вайл, переставляя карты в своей гнилой раздаче.

– Ты путаешь идеальный мир твоей мечты с настоящим миром, – сказал Болдер. – Снова.

– Немного солидарности – вот и всё, о чём я прошу. Мы все сидим в одной дырявой лодке.

– Тогда начинай вычерпывать воду и прекрати скулить, чёрт возьми. – Паут хорошенько почесал под своей маской. – За всё время здесь ты только и делаешь, что скулишь. То еда. То холод. То твоя маска жмёт. То твоя возлюбленная. Мой храп. Привычки Болдера. Характер Лорсена. Такое кого угодно разозлит.

– Как будто и без того не на что позлиться, – поддакнул Ферринг, который не играл и большую часть часа сидел, закинув сапоги на стол. Он обладал поразительным терпением по части ничегонеделания.

Паут посмотрел на него.

– Твои сапоги тоже чертовски злят.

Ферринг посмотрел на него в ответ. Эти его острые голубые глаза.

– Сапоги как сапоги.

– Сапоги как сапоги? Что вообще это значит? Сапоги как сапоги?

– Если вам двоим нечего сказать, попробуйте ничего не говорить. – Болдер кивнул своей шишковатой головой в сторону пленника. – Вырви страницу из его книги. – Старик не ответил ни слова на вопросы Лорсена. Только кряхтел, когда его прижигали. Просто смотрел, сощурив глаза, и сырая плоть блестела посреди его татуировок.

Ферринг перевёл взгляд на Вайла.

– А ты смог бы так же долго терпеть калёное железо?

Вайл не ответил. Он не любил размышлять о калёном железе. Не любил прижигать людей, какие бы клятвы он ни принёс, и в каких бы изменах, убийствах или резне этот человек не был повинен. Одно дело тащиться за тысячу миль ради правосудия. И совсем другое – прижимать раскалённый металл к плоти. Вайл просто совершенно не любил об этом думать.

«Инквизиция – это спокойная жизнь», – говорил ему отец. «Лучше задавать вопросы, чем давать ответы, а?». И они вместе смеялись, хотя Вайл не видел в этом ничего смешного. Он, бывало, смеялся над многими несмешными вещами, что говорил его отец. Сейчас он не стал бы смеяться. Или, может, преувеличивал свои силы. Такое с ним нередко случалось.

Иногда Вайл раздумывал, а точно ли его дело правое, раз оно требует жечь, резать и всячески уродовать людей? Вряд ли со стороны такие методы похожи на справедливость, не так ли? И в любом случае, толку от них обычно не много. Если только ты здесь не ради боли, страха, ненависти и уродования. А может, они здесь действительно ради этого.

Иногда Вайл размышлял – а что если пытки и стали причиной всех восстаний, которые Инквизиция пыталась остановить? Но это мнение он держал при себе. Нужна отвага, чтобы возглавить атаку, но там вместе с тобой бегут люди. А чтобы встать и сказать: «Мне не нравится наша работа» – нужен совсем другой, более редкий вид отваги. Особенно если говорить это придётся мастерам пыточных дел. У Вайла никакой отваги не было. Так что он просто выполнял приказы, пытался не задумываться об этом, и размышлял: каково это, иметь работу, в которую веришь?

У Ферринга таких проблем не было. Он любил свою работу. Это было видно по его ярко-голубым глазам. Сейчас он ухмыльнулся, глядя на татуированного человека, и сказал:

– Вряд ли у него хватит сил так же долго терпеть калёное железо к тому времени, как он вернётся в Старикланд. – Пленник просто сидел и смотрел. Синие от татуировок рёбра поднимались и опускались от хриплого дыхания. – Впереди у нас много ночей. Много калёного железа. Да уж. Думаю, он станет покладистым и разговорчивым к…

– Я уже предлагал тебе заткнуться, – сказал Болдер. – Теперь подумываю о приказе. Что ты…

Раздался стук в дверь. Точнее, три быстрых удара. Практики удивлённо переглянулись. Видимо, Лорсен вернулся с множеством вопросов. Когда Лорсену приходил на ум вопрос, он не любил дождаться ответа.

– Откроешь? – спросил Паут Ферринга.

– А что это я?

– Ты ближе.

– А ты ниже.

– Блядь, при чём здесь мой рост?

– Это меня забавляет.

– А может, мой нож в твоей жопе позабавит меня! – И Паут, словно по волшебству, извлёк нож из рукава. Он любил такие фокусы. Чёртов хвастун.

– Ребятишки, заткнитесь, пожалуйста. – Болдер хлопнул картами по столу, с трудом оторвался от стула и отмахнулся от ножа Паута. – Я уехал отдохнуть от своих чёртовых детей, а не возиться ещё с тремя.

Вайл снова перетасовал свои карты, раздумывая, есть ли способ победить. Одна победа, разве это слишком много? Но какая же гнилая раздача. Его отец всегда говорил: «не бывает гнилых раздач, бывают гнилые игроки», но Вайл верил, что это не так.

Снова раздался настойчивый стук.

– Хватит, открываю! – бросил Болдер, отодвигая засовы. – Это не…

Раздался грохот, и Вайл увидел, как Болдер растерянно отшатнулся к стене, и кто-то проталкивается мимо него. Выглядело это слегка грубовато, даже с учетом того, как долго открывали дверь. Болдер, видимо, тоже так считал, поскольку открыл рот, чтобы обругать наглеца, а потом сильно удивился, когда вместо этого залил всё кровью. Тогда Вайл и заметил, что из его жирного горла торчит рукоятка ножа.

Он уронил карты.

– А? – сказал Ферринг, пытаясь встать, но задел сапогами стол. Как оказалось, в дверь стучал не Лорсен, а тот огромный северянин, весь покрытый шрамами. Он, оскалившись, шагнул в комнату, и хрусть! Нож торчит в лице Ферринга по рукоять, под ней расплющен нос, кровь течёт ручьём. Ферринг захрипел, выгнулся назад и опрокинул стол, разбрасывая карты и монеты.

Вайл неуклюже поднялся, и северянин перевёл взгляд на него. Его лицо было забрызгано кровью. Он достал ещё один нож из-под плаща, и…

– Стой! – прошипел Паут. – Или я убью его! – Каким-то образом он добрался до пленника, встал на колени за стулом, к которому тот был привязан, и приставил к его шее лезвие ножа. Этот Паут всегда соображал быстро. Хорошо, хоть кто-то.

Болдер сполз по стенке на пол, хрюкая и пуская кровавые пузыри. Лужа под ним становилась всё больше.

Вайл понял, что задержал дыхание, и глубоко вдохнул.

Покрытый шрамами северянин перевёл взгляд с Вайла на Паута, потом назад, приподнял подбородок и медленно опустил лезвие.

– Иди за помощью! – крикнул Паут, схватил пленника за седые волосы, дёрнул его голову назад и пощекотал щетинистую шею кончиком ножа. – Я пригляжу за ним.

На трясущихся ногах Вайл обошёл северянина, стараясь держаться от него как можно дальше, и отодвинул одну из шкур, разделявших нижний этаж форта на комнаты. Едва не упал, поскользнувшись на крови Болдера, вынырнул из открытой двери и побежал.

– На помощь! – завопил он. – Помогите!

Один из наёмников опустил бутылку и уставился на него пьяным взором.

– Чё? – Гулянка всё ещё вяло продолжалась, женщины смеялись, мужики пели, кричали и валялись в пьяном угаре. Уже никто не получал удовольствия, но в ярком свете палящего костра они всё равно двигались, как труп, который дёргается и никак не может остановиться. Вайл поскользнулся в грязи, с трудом поднялся и стащил маску, чтобы крикнуть громче:

– Помогите! Северянин! Пленник!

Кто-то тыкал в него пальцем и смеялся, кто-то требовал заткнуться, а кто-то блевал на стенку палатки. Вайл выглядывал кого-нибудь, кто бы мог установить хоть какой-то порядок в этом хаосе, и внезапно почувствовал, как его схватили за руку.

– Ты чего тут тараторишь? – Генерал Коска собственной персоной – влажные глаза блестели в свете костра, одна впалая щека, покрытая сыпью, измазана в белой пудре.

– Тот северянин! – визжал Вайл, хватая капитан-генерала за грязную рубашку. – Ягнёнок! Он убил Болдера! И Ферринга! – Он указал дрожащим пальцем на форт. – Там!

Надо отдать ему должное, Коску не потребовалось убеждать.

– Враги в лагере! – взревел он, отбрасывая пустую бутылку. – Окружить форт! Ты, прикрывай дверь, чтобы оттуда никто не вышел! Димбик, людей к задней стене! Ты, положи женщину! К оружию, негодяи!

Кто-то бросился подчиняться. Двое нашли луки и неуверенно направили на дверь. Один случайно пустил стрелу в огонь. Другие озадаченно озирались, продолжали пьянку, или стояли и скалились, решив, что это хорошо продуманная шутка.

– Какого чёрта происходит? – Это выскочил дико взъерошенный Лорсен в чёрном плаще поверх ночной рубашки.

– Похоже, наш друг Ягнёнок пытается спасти вашего пленника, – сказал Коска. – Отойдите от двери, идиоты! Думаете, это шутка?

– Спасти? – пробормотал Сворбрек, поднимая брови под перекошенными очками. Очевидно, он только что выполз из постели.

– Спасти? – воскликнул Лорсен, хватая Вайла за воротник.

– Паут захватил пленника… в плен. Он присматривает за ним…

Из открытой двери форта вывалился человек и сделал несколько нетвёрдых шагов. Глаза под маской широко раскрыты, руки прижаты к груди. Паут. Он упал на лицо, и кровь окрасила снег вокруг него в розовый цвет.

– Что вы говорили? – бросил Коска. Завизжала женщина и отпрянула назад, зажимая рот рукой. Мужчины с затуманенными глазами начали вылезать из палаток и лачуг, натягивали одежду и части доспехов, возились с оружием. Пар от их дыхания клубился на холоде.

– Тащите сюда побольше луков! – проорал Коска, скребя ногтями свою покрытую волдырями шею. – Утыкайте стрелами всё, что только высунется! И гражданских уберите на хрен!

Лорсен прошипел Вайлу в лицо:

– Контус всё ещё жив?

– Я так думаю… был жив, когда я… когда я…

– Малодушно сбежал? Наденьте вашу маску, чёрт возьми, позорище!

Возможно, инквизитор был прав, и Вайл – позор всех практиков. Если и так, то он чувствовал от этого странную гордость.

– Господин Ягнёнок, вы меня слышите? – крикнул Коска, когда сержант Балагур помог ему влезть в позолоченный ржавый нагрудник – такое сочетание роскоши и угасания лучше всего характеризовало этого человека.

– Ага, – донёсся голос северянина от задней двери форта. Над лагерем установилось некое подобие тишины – впервые со вчерашнего триумфального возвращения наёмников.

– Я так рад, что вы снова почтили нас своим присутствием! – Капитан-генерал дал знак полуодетым лучникам, чтобы они шли вокруг лачуг. – Жаль, что вы не послали весточку о своём прибытии, тогда мы могли бы подготовить более подходящий приём!

– Хотел вас удивить.

– И мы оценили! Но, должен сказать, у меня тут сто пятьдесят бойцов! – Коска оглядел качающиеся луки, влажные глаза, пожелтевшие лица Отряда. – Некоторые из них очень пьяны, но всё же. И пусть я давний поклонник безнадёжных дел, но я и правда не представляю, как это может завершиться для вас счастливым концом!

– Со счастливыми концами мне никогда не везло, – проворчал Ягнёнок. Вайл не понимал, как человек мог оставаться таким спокойным в таких обстоятельствах.

– Мне тоже, но, возможно, мы могли бы устроить его между нами! – Парой жестов Коска отправил ещё людей по обе стороны форта и приказал принести свежую бутылку. – Отчего бы вам обоим не сложить оружие и не выйти? И тогда мы обсудим всё, как цивилизованные люди!

– И с цивилизацией мне тоже никогда не везло, – крикнул Ягнёнок. – Полагаю, вам придётся прийти ко мне.

– Чёртов северянин, – пробормотал Коска, вытаскивая из последней бутылки пробку и отбрасывая её прочь. – Димбик, среди ваших людей есть трезвые?

– Вы сами сказали, чтобы они напились от всей души, – сказал капитан, запутавшийся в своей перепачканной перевязи, которая никак не желала надеться.

– Теперь они нужны мне трезвыми.

– Возможно, несколько были на страже…

– Шлите их сюда.

– И Контус нужен нам живым! – гавкнул Лорсен.

Димбик поклонился.

– Мы сделаем всё возможное, инквизитор.

– Но обещать не будем. – Коска сделал долгий глоток из бутылки, не отрывая взгляда от дома. – Мы заставим этого северного ублюдка пожалеть, что он вернулся.

***

– Зря ты вернулся, – проворчал Савиан, заряжая арбалет.

Ягнёнок приоткрыл дверь, чтобы посмотреть.

– Уже жалею. – Удар, щепки, и между досками показался блестящий наконечник арбалетного болта. Ягнёнок отдёрнул голову и пинком закрыл дверь. – Вышло немного не так, как я надеялся.

– То же самое можно сказать почти обо всём в жизни.

– В моей жизни – уж точно.

Ягнёнок взялся на ручку ножа в шее практика, вытащил, вытер о чёрную куртку мертвеца и бросил Савиану. Тот поймал и сунул за пояс.

– Никогда не бывает слишком много ножей, – сказал Ягнёнок.

– Это правило, по которому стоит жить.

– Или умереть, – сказал Ягнёнок, бросая следующий. – Нужна рубашка?

Савиан потянул руки, глядя, как двигаются татуировки. Слова, по которым он старался прожить жизнь.

– Какой смысл накалывать их, если нет возможности показать? Я скрывал их слишком долго.

– Думаю, человек должен быть тем, кто он есть.

Савиан кивнул.

– Хотел бы я, чтобы мы встретились тридцать лет назад.

– Нет, не хотел бы. Тогда я был чокнутым уёбком.

– А теперь?

Ягнёнок воткнул кинжал в стол.

– Мне казалось, я чему-то научился. – Он вонзил другой в дверной проём. – Но вот я здесь, раскладываю ножи.

– Ты выбираешь путь. – Савиан начал натягивать тетиву на другом арбалете. – И думаешь, что это лишь до завтра. А затем, тридцать лет спустя, оглядываешься назад и видишь, что выбрал путь на всю жизнь. Если б знал тогда, то, возможно, думал бы тщательнее.

– Возможно. Если честно, думать тщательно у меня всегда получалось неважно.

Савиан наконец отвёл тетиву, взглянув на слово «свобода», вытатуированное, как браслет, вокруг его запястья. – Всегда думал, что умру, воюя за правое дело.

– Ты и умрешь, – сказал Ягнёнок, всё ещё раскладывая оружие по комнате. – За правое дело по спасению моей старой жирной задницы.

– Благородная цель. – Савиан вложил болт в арбалет. – Поднимусь-ка я наверх.

– Давай. – Ягнёнок вытащил меч, взятый у Ваердинура. На длинном и тусклом клинке блестела серебряная буква. – На всю ночь не затянется.

– Ты тут справишься?

– Возможно тебе будет лучше оставаться наверху. Чокнутый уёбок из прошлого иногда приходит погостить.

– Тогда не буду вам двоим мешать. Зря ты вернулся. – Савиан протянул руку. – Но я этому рад.

– Ни за что не пропустил бы этого. – Ягнёнок схватил руку Савиана и сжал. Они посмотрели друг другу в глаза. В этот момент казалось, что между ними было такое понимание, словно они впервые встретились тридцать лет назад. Но время для дружбы прошло. Савиан всегда уделял больше внимания врагам, и сейчас снаружи их хватало с лихвой. Он повернулся и побежал по лестнице на чердак, перескакивая через три ступеньки. В каждой руке по арбалету и сумка с болтами за плечом.

Четыре окна, два в передней стене, два в задней. Соломенные тюфяки вдоль стен и низкий столик с горящей лампой. В её мерцающем свете на нем лежал охотничий лук, колчан стрел, и блестел металл шипастой булавы. Удобная привычка у наёмников – они оставляют оружие там, куда идут. Савиан, пригнувшись, подкрался к фасаду и аккуратно разместил один из арбалетов под левым окном, а со вторым подбежал к правому, открыл ставни и выглянул наружу.

Внизу царил полный хаос. Кружились искры огромного костра, и в его свете туда-сюда бегали люди. Похоже, некоторые из тех, кто собирался разбогатеть на объедках Отряда, не рассчитывали, что окажутся посреди сражения. Недалеко от входа валялся труп одного из практиков, но Савиан не лил по нему слёз. Будь он ребёнком, наверняка бы заплакал, но за долгие годы его глаза пересохли. Ещё бы не пересохли. Он столько всего повидал, и столько всякого натворил, что во всём мире не хватило бы солёной воды.

Он увидел стрелков, сидевших на корточках возле лачуг, направивших луки на форт. Савиан быстро прикинул расстояние, углы, запомнил позиции врагов. Затем увидел бегущих вперёд людей с топорами наперевес. Он схватил лампу со стола, бросил её в темноту и увидел, как она разбилась на соломенной крыше одной из лачуг, и как жадно взвились языки пламени.

– Они идут к двери! – крикнул он.

– Сколько? – донёсся снизу голос Ягнёнка.

– Может, пятеро, – Он вглядывался в тени вокруг огромного костра. – Шесть!

Он упёр в плечо приклад арбалета, спокойно и твёрдо обхватил его, тепло обвил знакомые изгибы, как обнимал бы любовницу. Жаль, что не удалось провести больше времени, обнимая любовницу, и меньше с арбалетом, но он сам выбрал свой путь, и сейчас всего лишь делал очередной шаг. Савиан нажал на спусковой крючок и почувствовал, как дёрнулся арбалет. Один человек с топором отшатнулся вбок и сел.

– Пять! – крикнул Савиан, отскакивая от окна. Перебежал к другому, уложил первый арбалет и взял второй. Услышал, как в раму позади вонзились стрелы, а одна закувыркалась в темноте комнаты. Он поднял арбалет, поймал на прицел тёмную фигуру на фоне огня, почувствовал выстрел. Наёмник отшатнулся назад и опрокинулся в пламя. И даже в этом шуме Савиан слышал, как тот кричит от боли, сгорая в огне.

Он скользнул вниз, привалился к стене под окном и увидел, как над головой влетела стрела и задрожала, вонзившись в балку. На миг Савиана сразил приступ кашля, и когда удалось его унять, дыхание в груди громко скрежетало. Свежие ожоги на рёбрах жутко болели. Снизу донеслись удары топоров по двери. Ими пускай занимается Ягнёнок. Из всех живых людей только ему Савиан мог доверить эту задачу. Он услышал голоса позади – негромкие, но вполне различимые. Поднялся на ноги и бросился к задней стене, поднимая охотничий лук. Не было времени застёгивать колчан, пришлось просто сунуть его за ремень.

Он с громким хрипом глубоко вдохнул, подавил очередной приступ кашля, задержав дыхание, взял стрелу, натянул тетиву, одним движением высунул кончик лука перед ставнями и распахнул их, встал, наклонился наружу и медленно выдавил воздух через сжатые губы.

В темноте у подножия задней стены прятались наёмники. Один круглолицый посмотрел вверх, выпучил глаза, и Савиан выстрелил в его открытый рот с расстояния не больше пары шагов. Взял следующую стрелу. Мимо промелькнула чужая, чиркнув по волосам. Он спокойно и твёрдо натянул тетиву. Свет блеснул на наконечнике стрелы лучника, который целился в него. Выстрелил ему в грудь. Достал следующую стрелу. Мимо быстро бежал человек. Подстрелил и его, и увидел, как тот рухнул в снег. Хрустя по снегу, последний из них помчался прочь. Савиан прицелился и выстрелил ему в спину. Наёмник пополз, захныкал и закашлял. Савиан наложил стрелу и выстрелил в него второй раз, локтями закрыл ставни и снова вдохнул.

Снова напал приступ кашля, и оставалось только привалиться к стене и стоять, содрогаясь всем телом. Снизу доносились рёв, лязг стали, брань, грохот, удары, звуки борьбы.

Он снова доковылял до фасадного окна, натянул тетиву, увидел двух мужиков, бегущих к двери, выстрелил одному в лицо, и ноги у того подкосились. Другой затормозил и поспешно отбежал в сторону. Савиан уже скрылся, когда по фасаду здания застучали стрелы.

Раздался треск, и ставни в заднем окне распахнулись, открыв квадрат ночного неба. Савиан увидел руку на подоконнике, уронил лук, схватил на бегу булаву, и, быстро взмахнув ею как можно ниже, чтобы не попасть по стропилам, врезал по голове в шлеме, когда та показалась. От удара кто-то улетел в ночь.

Он развернулся, и в окне появилась чёрная фигура – в мансарду пробрался человек с ножом в зубах. Савиан бросился на него, но попал рукоятью булавы по плечу, от которого та отскочила. Они схватились и стали бороться, рыча друг на друга. Вдруг Савиан почувствовал жгучую боль в животе, под тяжестью врага привалился спиной к стене и потянулся к ножу на поясе. В свете огня он видел половину лица рычащего наёмника и ударил по ней, надрезав кожу, которая повисла чёрным лоскутом, а человек слепо заметался по мансарде. Савиан вцепился в него, повалил, придавив своим весом, и, кашляя, бил ножом, пока тот не перестал шевелиться. А потом стоял на нём на коленях, и кашель отзывался болью в порезанном животе.

Внизу раздался булькающий крик и чей-то отчаянный визг вперемешку с рыданиями: «Нет! Нет! Нет!», а потом ворчание Ягнёнка: «Да, еблан!». Два тяжёлых удара, а затем долгая тишина.

Ягнёнок внизу издал что-то вроде стона, потом снова раздался грохот, словно он пинком что-то опрокинул.

– Ты как? – крикнул Савиан, его собственный голос звучал тяжело и непривычно.

– Всё ещё дышу! – донёсся голос Ягнёнка, ещё более непривычный. – А ты?

– Подцепил царапину. – Савиан убрал руку от татуированного живота, где блестела чёрным кровь. Много крови.

Хотел бы он в последний раз поговорить с Корлин. Сказать ей всё то, о чём думаешь, но никогда не говоришь, потому что это тяжело, потому что потом ещё будет время. Как он гордился тем, чего она достигла. Как гордилась бы её мать. Продолжать бой. Он поморщился. Или, может быть, сдаться? Ведь жизнь всего одна, и кому захочется, оглянувшись назад, видеть только кровь на своих руках?

Но поздно говорить что-либо. Он выбрал путь, который заканчивался здесь. Недурное представление получилось, все так говорили. Что-то хорошее, что-то плохое, тут гордость, там стыд – как у большинства людей. Он, кашляя, прополз вперёд, взял один из арбалетов и начал натягивать тетиву клейкими от крови руками. Чёртовы руки. Нет в них силы, которая была когда-то.

Савиан встал перед окном. Внизу всё ещё суетились люди. Лачуга, в которую он швырнул лампу, теперь была объята ревущим пламенем. Он заорал в ночь:

– Это всё, на что вы способны?

– К несчастью для вас, нет! – донёсся голос Коски.

Что-то заискрилось, зашипело в темноте, вспыхнуло, и стало светло, как днём.

***

Раздался шум, подобный гласу Бога, который, как говорят писания, одним лишь шёпотом сровнял с землёй дерзкий город Немай. Джубаир убрал ладони от ушей, в которых всё ещё звенело, и покосился на форт, поскольку удушающий дым уже начал рассеиваться.

Здание получило сильные повреждения. Стены нижнего этажа усеивали дыры размером с палец, и с кулак, и с голову. Половина верхнего этажа покинула этот мир. Кое-где тлели расщепленные доски, а в одном углу всё ещё цеплялись друг за друга три расколотые балки, сохраняя прежние очертания здания. Потом раздался треск, и половина крыши упала, куски дранки с грохотом свалились на землю.

– Впечатляет, – сказал Брачио.

– Запряжённая молния, – прошептал Джубаир, хмуро глядя на латунную трубу. От силы взрыва она почти соскочила со своего лафета, и сейчас косо стояла на нём. Из почерневшего жерла всё ещё тихонько выходил дым. – Такая мощь должна принадлежать лишь Богу.

Он почувствовал руку Коски на плече.

– И всё же Он даёт нам её взаймы, чтобы мы выполняли Его работу. Возьмите людей и найдите этих старых ублюдков.

– Контус мне нужен живым! – бросил Лорсен.

– Если это возможно. – Старик наклонился ближе и прошептал: – Но мёртвым тоже хорошо.

Джубаир кивнул. Он уже давно пришёл к выводу, что Бог иногда говорит устами Никомо Коски. Не похож на пророка, сказал бы кто-то – вероломный, попирающий законы, красномордый пьяница, который за всю свою длинную жизнь не произнёс ни слова молитвы. Но с первого взгляда, как Джубаир увидел его в битве, и понял, что тот не ведает страха, он почувствовал в нём осколок божественного. Капитан-генерал явно ходил в тени Бога, как Пророк Кхалюль, который нагим прошёл сквозь дождь стрел под защитой одной лишь веры, не получив ни царапины, и заставил таким образом императора гурков выполнить обещание и преклонить колени перед Всемогущим.

– Вы трое, – сказал он, указав пальцем на своих людей, – по моему сигналу заходите через дверь. Вы трое, идёте со мной.

Один из них, северянин, покачал головой, а его глаза округлились, как полная луна.

– Это… он, – прошептал он.

– Он?

– Д… д…, – и в мёртвой тишине зажал средний палец левой руки.

Джубаир фыркнул.

– Тогда оставайся, глупец.

Он побежал вокруг форта. Там становилось всё темнее и темнее, но для Джубаира это не составляло никакой разницы, ибо он нёс внутри себя свет Бога. Его люди бросали на здание испуганные взгляды и тяжело дышали. Им казалось, что мир это сложное место, полное опасностей. Джубаир жалел их. Мир прост. Единственная опасность – противиться воле Бога.

На снегу перед зданием валялись щепки, обломки и пыль. А ещё – несколько застреленных людей. Один сидел у стены и тихо булькал, держась за древко, торчащее у него изо рта. Не обращая на них внимания, Джубаир тихо изучил заднюю стену форта. Бесшумно осмотрел разрушенную мансарду – мебель разломана, солома из тюфяков разбросана, признаков жизни нет. Смахнул несколько угольков и влез наверх. Вытащил меч, и металл блеснул в ночи – бесстрашно, праведно, благочестиво. Джубаир двинулся вперёд, глядя на лестницу, черневшую в тени, и услышал звук снизу – размеренные удары, бум, бум, бум.

Он нагнулся у края здания и увидел внизу троих своих людей. Шикнул на них, и тогда передний пнул дверь ногой и бросился внутрь. Оставшимся двоим Джубаир указал на лестничный пролёт, а потом, повернувшись, почувствовал что-то под подошвой сапога. Рука. Наклонился и раздвинул обломки.

– Контус здесь! – крикнул он.

– Живой? – донеслось пронзительное блеяние Лорсена.

– Мёртвый.

– Чёрт возьми!

Джубаир поднял то, что осталось от повстанца, и перекатил через неровный обломок стены. Тело свалилось в снег рядом со стеной здания – изломанное и окровавленное, татуировки разорваны многочисленными ранами. Джубаир вспомнил притчу о гордом человеке. Кара Божья настигает и великих, и простецов, все одинаково беспомощны перед Всемогущим, неумолимым и необратимым. Так оно и есть, так и есть. Теперь остался лишь северянин, и каким бы ужасным он ни был, приговор уже в сознании Бога…

Крик расколол ночь. Снизу донеслись грохот, рычание и стоны, скрежет металла, а затем странный трескучий смех и ещё один крик. Джубаир зашагал к лестнице. Теперь внизу раздался вопль, ужасный, словно грешник отправлялся в ад, а потом рыдания стихли. Острие меча Джубаира указывало путь. Бесстрашно, праведно… Но он засомневался, облизывая губы. Чувствовать страх означало остаться без веры. Человеку не дано понять замысел Бога. Нужно лишь принять своё место в нём.

Так что Джубаир крепко сжал челюсти и пошёл вниз по ступенькам.

Внизу было черно, как в аду. Через дыры в стене фасада проникали лучи мерцающего красного, оранжевого, жёлтого света, создавая причудливые тени. Черно, как в аду, и как в аду воняло смертью – вонь стояла такая сильная, что казалась твёрдой. Джубаир почти совсем затаил дыхание, шаг за шагом спускаясь по скрипучим ступенькам. Глаза постепенно привыкали к темноте.

Что ему откроется?

Разделявшие комнату кожаные занавески висели порванные, залитые и забрызганные чёрным, и чуть шевелились, как от ветра, хотя воздух казался спокойным. Сапог за что-то задел, и Джубаир посмотрел вниз. Отрубленная рука. Нахмурившись, он проследил блестящую полосу от неё до чёрного пятна – там лежала груда бесчеловечно изуродованной плоти, изрубленной и сплетённой в нечестивых сочетаниях, и повсюду блестели вытащенные внутренности, разложенные кольцами.

В середине комнаты стоял стол, и на нём лежала куча голов. В свете огней снаружи они смотрели на Джубаира с разными выражениями лиц – кто с ужасающей отрешённостью, кто с безумной ухмылкой, а кто с немым укором или яростной ненавистью.

– Боже… – сказал он. Джубаир не раз устраивал резню во имя Всемогущего, но до сих пор не видел ничего подобного. О таком не говорилось ни в одном писании, за исключением, возможно, запретной седьмой части семикнижья, запечатанной в раке Великого Храма Шаффы, где описано то, что Гластрод принёс из ада.

– Боже… – пробормотал он. Из теней забулькал неровный смех, шкуры затряслись, и загремели кольца, на которых они держались. Джубаир метнулся вперёд, ударил, рубанул, ткнул в темноту и никуда не попал, кроме качающихся шкур, а клинок запутался в коже. Он поскользнулся на крови, упал и тут же вскочил. Повернулся раз, другой – смех раздавался словно отовсюду.

– Бог? – промямлил Джубаир. Священное слово едва удалось выговорить из-за странного чувства, которое зародилось в животе и поползло вверх по хребту. От этого чувства в ушах зазвенело, а колени затряслись. И оно было тем ужаснее, что о нём сохранились лишь туманные воспоминания. Что-то из детства, затерянное в темноте. Ибо, как сказал Пророк, тот, кто познаёт страх каждый день, становится к нему привычен. А тот, кто страха не ведает – как встретится с этим ужасным незнакомцем?

– Бог… – всхлипнул Джубаир, пятясь назад к лестнице. И внезапно его обхватили руки.

– Ушёл, – донёсся шёпот. – Но я здесь.

***

– Чёрт возьми! – снова огрызнулся Лорсен. Заветная мечта представить злодея Контуса перед Открытым Советом – в цепях, униженного и покрытого татуировками, которые вполне можно прочесть как «дайте инквизитору Лорсену повышение, которого он так давно заслуживает» – развеялась вместе с дымом. Или утонула в крови. Тринадцать лет он управлял штрафной колонией в Инглии. Потом терпел все эти скачки, жертвы, унижения. И, несмотря на все его усилия, вся экспедиция обратилась в фарс. И нет сомнений, на чью несчастную голову свалится вся вина. Лорсен в ярости хлопнул по ноге.

– Мне он нужен был живым!

– Мне тоже, замечу. – Коска, прищурившись, смотрел сквозь дым на разрушенный форт. – Судьба не всегда к нам добра.

– Вам легко говорить, – отрезал Лорсен.

Что ещё хуже – если такое возможно – он за одну ночь потерял половину практиков, и это была лучшая половина. Он хмуро посмотрел на Вайла, который, как обычно, чесал под маской. Как может практик выглядеть настолько жалко и безобидно? Этот человек просто излучал сомнение. И этого достаточно, чтобы посеять сомнения во всех вокруг. У Лорсена за долгие годы и своих сомнений хватало, но он упрятал их в плотный маленький свёрток глубоко внутри, откуда они не могли просочиться наружу и отравить его.

Дверь медленно со скрипом открылась, и лучники Димбика нервно дёрнулись, направив арбалеты в этот прямоугольник темноты.

– Джубаир? – рявкнул Коска. – Джубаир, вы его взяли? Отвечай, чёрт возьми!

Что-то вылетело, с гулким звуком отскочило от земли, покатилось по снегу и остановилось у костра.

– Что это? – спросил Лорсен.

Коска пожевал губу.

– Голова Джубаира.

– Судьба не всегда добра, – пробормотал Брачио.

Ещё одна голова вылетела по дуге из двери и упала в огонь. Третья приземлилась на крыше одной из лачуг, покатилась вниз и остановилась в водосточном желобе. Четвертая упала среди лучников – один из них, отшатнувшись, спустил арбалет, и болт вонзился в ближайшую бочку. Полетели всё новые и новые головы, с развевающимися волосами и вываленными языками, крутились, плясали и разбрызгивали кровь.

Последняя голова высоко отскочила, прокатилась вокруг костра и остановилась прямо напротив Коски. Лорсен был не из тех, кто пугается от вида капли крови, но даже ему пришлось признать, что эта показная жестокость заставляет немного нервничать.

Менее брезгливый капитан-генерал шагнул вперёд и злобно пнул голову в огонь.

– Сколько человек убили эти два старых ублюдка? – Хотя, несомненно, Старик был намного старше любого из них.

– Уже около двадцати, – сказал Брачио.

– Такими темпами мы скоро закончимся нахуй! – Коска яростно повернулся к Сворбреку, который неистово строчил в своём блокноте. – Какого чёрта вы там пишете?

Писатель поднял голову. В линзах его очков плясало отражённое пламя.

– Ну, это… довольно драматично.

– Вы находите?

Сворбрек слабо указал на разрушенный форт.

– Он пришёл на помощь другу, несмотря на отсутствие шансов…

– И добился, что того убили. По-моему тот, кто прёт против всех, когда нет никаких шансов, обычно считается непроходимым идиотом, а не героем, разве не так?

– Разница между ними всегда призрачна… – пробормотал Брачио.

Сворбрек поднял ладони.

– Я ехал за историей, которая расшевелит кровь…

– И разве я не смог вам угодить? – отрезал Коска, – Даже мой чёртов биограф бросает меня! Похоже, в итоге я окажусь злодеем в книге, которую сам же поручил написать, а вон того безумца-головореза станут прославлять до небес! Как тебе это нравится, Темпл? Темпл? Куда запропастился мой чёртов юрист? А вы что скажете, Брачио?

Стириец вытер свежую слезу из влажного глаза.

– Думаю, пришло время положить конец балладе о девятипалом северянине.

– Наконец-то здравый смысл! Принесите другую трубу. Я хочу, чтобы форт сровняли с землей. Я хочу, чтобы из этого болвана, который лезет не в своё дело, сделали кашу, слышите? Кто-нибудь, принесите мне ещё бутылку. Заебало, что меня не принимают всерьёз! – Коска выбил блокнот из рук Сворбрека. – Я прошу лишь каплю уважения, разве это слишком много? – Вдобавок он отвесил биографу пощёчину, и тот резко осел в снег, удивлённо прижав ладонь к лицу.

– Что за шум? – сказал Лорсен, поднимая ладонь, чтобы все замолчали. Из мрака донеслись топот и грохот, и быстро становились всё громче и громче. Лорсен нервно шагнул к ближайшей лачуге.

– Чёрт побери, – сказал Димбик.

Из темноты с грохотом показалась лошадь с дикими глазами. Спустя миг уже дюжины лошадей, вздымая снег, катились волной со склона в сторону лагеря – бурлящая масса животных, поток лошадиных тел, несущихся галопом.

Люди побросали оружие и кинулись врассыпную в поисках любого укрытия. Лорсен запутался в полах плаща и растянулся в грязи. Он услышал вопли и мельком заметил Даба Свита, который верхом объезжал лагерь позади табуна, дико ухмыляясь и размахивая шляпой. Затем лошади оказались среди зданий, и всё превратилось в ад – всюду били, молотили и топали копыта, животные кричали, метались и вставали на дыбы. Лорсен беспомощно распластался у ближайшего сарая, вцепившись ногтями в грубо обструганные доски.

Что-то ударило по голове, и он чуть не вырубился, но всё равно продолжал цеплялся, а вокруг стоял такой шум, словно разверзся конец света, и сама земля содрогалась от мощи всех этих взбесившихся животных. Лорсен задыхался, хрипел, до боли стискивал зубы и зажмуривал глаза, а щепки, грязь и камни жалили его щёку.

А затем внезапно наступила тишина. Пульсирующая, звенящая тишина. Лорсен оторвался от стены лачуги, и нетвёрдо проковылял шаг или два по разбитой копытами земле, вглядываясь во мглу из дыма и оседающей пыли.

– Они напугали лошадей, – пробормотал он.

– Да неужели, блядь?! – взвизгнул Коска, который, пошатываясь, вывалился из ближайшей двери.

Лагерь был опустошён. Несколько палаток исчезло, их парусину и содержимое – как людей, так и вещи – втоптали в снег. Разрушенный форт по-прежнему дымился. Огонь полностью охватил две лачуги, падала горящая солома – повсюду мерцали маленькие огоньки. Между зданиями валялись тела – растоптанные мужчины и женщины в разорванных одеждах. Ошеломлённые и окровавленные раненые завывали или бродили туда-сюда. Тут и там, слабо подёргиваясь, лежали покалеченные лошади.

Лорсен прикоснулся к голове. Волосы были липкими, бровь щекотала струйка крови.

– Ёбаный Даб Свит! – прорычал Коска.

– Я говорил, что у него серьёзная репутация, – пробормотал Сворбрек, вылавливая из грязи помятый блокнот.

– Возможно, следовало заплатить ему его долю, – задумчиво сказал Балагур.

– Можешь отнести ему её сейчас, если хочешь! – Коска указал когтистым пальцем. – Она в… фургоне. – Его голос стихал, и последнее слово он уже недоумённо прохрипел.

Укреплённый фургон, дар наставника Пайка, в котором везли огненные трубы, за надёжные стены которого сложили громадные сокровища Народа Дракона…

Фургон исчез. Перед фортом остался только примечательно пустой участок темноты.

– Где он? – Коска смёл с пути Сворбрека и побежал туда, где раньше стоял фургон. В снежной грязи среди отпечатков копыт отчётливо выделялись две глубокие колеи от колёс, которые вели вниз по склону в сторону имперской дороги.

– Брачио, – голос Коски взвивался, пока не стал безумным визгом, – найди несколько ёбаных лошадей и отправляйся за ними!

Стириец таращился.

– Вы же приказали собрать всех лошадей вместе. Они все сбежали!

– Некоторые наверняка отбились от табуна! Найди полдюжины и отправляйся за этими ублюдками! Живо! Живо! Живо! – И он так яростно стал пинать снег в Брачио, что чуть не упал. – Где, чёрт возьми, Темпл?

Балагур перестал разглядывать следы фургона и посмотрел на него, приподняв бровь.

Коска сжал руки в дрожащие кулаки.

– Все, кто может, готовьтесь выдвигаться!

Димбик взволнованно переглянулся с Лорсеном:

– Пешком? До самого Криза?

– Соберём лошадей по пути!

– А как же раненые?

– Те, кто может идти, добро пожаловать. Кто не может… что ж, значит, доли остальных станут больше. А теперь за дело, чёртов болван!

– Да, сир, – пробормотал Димбик, а потом стащил и кисло выбросил свою перевязь, которая и так уже совсем разваливалась, да ещё вся перепачкалась в навозе, когда он пытался укрыться от лошадей.

Балагур кивнул в сторону форта.

– А северянин?

– Нахуй северянина, – прошипел Коска. – Облить здание маслом и сжечь. Они украли наше золото! Они украли мои мечты, понимаешь? – Он хмуро посмотрел на имперскую дорогу, на следы фургона, исчезавшие в темноте. – Я не буду снова разочарован.

Лорсен подавил искушение повторить утверждение Коски о том, что судьба не всегда добра. Вместо этого, пока наёмники суетились, собираясь в путь, он стоял и смотрел на забытое изуродованное тело Контуса, лежавшее перед фортом.

– Какая потеря, – пробормотал он. Во всех возможных смыслах. Но инквизитор Лорсен всегда был практичным человеком. Человеком, который не уклоняется от трудностей и тяжёлой работы. Он собрал свои разочарования, затолкал их в тот маленький свёрток к сомнениям и направил все мысли на то, что ещё можно спасти.

– Ты за это поплатишься, Коска, – пробормотал он в спину генерал-капитану. – Ты поплатишься.

В этом чудовищном фургоне стучали, звенели или скрипели все болты, подшипники, доски и крепления, и эти звуки сливались в такую оглушительную и безумную какофонию, что Темпл почти не слышал свои вопли ужаса. Сиденье колотило его под зад, подбрасывало, как груду тряпья, и от этой тряски его зубы так стучали, что, казалось, вот-вот повылетают. Из темноты хлестали ветви деревьев, цеплялись за стенки фургона, бичевали Темпла по лицу. Веткой сбило шляпу с головы Шай, и теперь волосы лезли ей в широко раскрытые глаза, мешая смотреть на дорогу. Она скалилась и крыла лошадей самыми забористыми ругательствами.

Темпл боялся даже представить себе вес дерева, металла и, главное, золота, на котором они мчались с горы. Фургон сейчас явно подвергался испытаниям за пределами человеческого инженерного искусства и в любой момент мог развалиться на части, прихватив с собой и Темпла с Шай. Но ужас давно стал постоянным элементом жизни Темпла, и к тому же, что ещё ему сейчас оставалось, кроме как цепляться за эту скачущую машину смерти? Мышцы от кончиков пальцев до подмышек горели огнём, желудок крутило от выпивки и страха. И не ясно, что страшнее – закрыть глаза или открыть.

– Держись! – крикнула на него Шай.

– А хули по-твоему, я…

Она потянула рычаг тормоза, уперев сапоги в подножку, а плечи – в спинку сидения. Жилы на шее напряглись от напряжения. Ободья взвизгнули, словно мертвецы в аду, с обеих сторон посыпались искры, как фейерверки на день рождения императора. Другой рукой Шай дёрнула поводья, весь мир начал поворачиваться, потом крениться, и два огромных колеса оторвались от земли.

Время замедлилось. Темпл визжал. Шай визжала. Фургон визжал. На них бешено мчались деревья на обочине поворота, и смерть была среди них. Затем колеса ударились о землю, и Темпл едва не перелетел через подножку прямо под молотящие копыта лошадей. Он прикусил язык и, задыхаясь своим собственным криком, упал обратно на сиденье.

Шай отпустила тормоз и дёрнула поводья.

– Пожалуй, этот поворот забрали слегка быстровато! – крикнула она ему в ухо.

Черта между ужасом и ликованием всегда призрачна, и Темпл внезапно обнаружил, что пересек её. Он ударил кулаком воздух и завыл в ночь:

– Пошёл нахуй, Кооскааааа! – Он кричал, пока не выдохся и не закашлялся.

– Полегчало? – спросила Шай.

– Я жив! Я свободен! Я богат! – Бог точно есть. Благосклонный, понимающий, добрый дедушка Бог, который смотрит на него со снисходительной улыбкой, даже сейчас. «Рано или поздно тебе придётся что-то сделать, или ты никогда ничего не добьёшься», – сказал Коска. Интересно, он имел в виду это? Вряд ли. Темпл схватил Шай, сжал в объятьях и крикнул ей на ухо:

– Получилось!

– Уверен? – проворчала она, снова дёргая поводья.

– Всё же закончилось?

– Лёгкая часть.

– Э?

– Они ведь это так просто не оставят, а? – Лошади ускоряли шаг, и ей пришлось перекрикивать стремительный ветер. – Только не деньги! Только не оскорбление!

– Они погонятся за нами, – пробормотал он.

– Так мы и задумывали!

Темпл осторожно приподнялся, чтобы посмотреть назад, и пожалел, что он настолько пьян. Только снег и грязь, летящие из-под грохочущих колес, да исчезающие в темноте деревья по обеим сторонам дороги.

– У них же нет лошадей? – Его полный надежд голос в конце сорвался на лёгкий всхлип.

– Свит задержал их, но они всё равно погонятся! А эта приспособа не быстрая!

Темпл ещё раз посмотрел назад, жалея, что он не пьян ещё сильнее. Черта между ликованием и ужасом стала ещё призрачнее, и он быстро пересекал её обратно.

– Может, нам остановить фургон? Взять двух лошадей! Бросить деньги! Бо́льшую часть по крайней мере…

– Ты забыл? Нам нужно выиграть время для Ягнёнка и Савиана!

– Ах, да. Точно. – Проблема с отважным самопожертвованием заключалась в части про самопожертвование. Оно просто никогда не было ему присуще. От следующего толчка обжигающая рвота поднялась к горлу Темпла. Он попытался её проглотить, поперхнулся, прыснул и с дрожью почувствовал, как она жжётся, выходя через нос. Глянул на небо – звёзды уже исчезли, оно из чёрного становилось железно-серым, поскольку наступал рассвет.

– Воааа! – Из мрака неожиданно показался очередной поворот, и Шай снова потянула визжащий тормоз. Темпл услышал, как позади скользит и звенит драгоценный груз, когда фургон накренился на бок, всем своим весом желая обрушиться вниз с горы, захватив их с собой.

Когда они с грохотом выпрямились, раздался жуткий треск, и Шай зашаталась на своём сидении. Одну её ногу подбросило, и она закричала, вываливаясь из фургона. Рука Темпла схватила её за пояс и втащила обратно. Конец лука, перекинутого через её плечо, чуть не выбил ему глаз, и она упала рядом с ним. Поводья хлопали.

Она держала что-то в руках. Рычаг тормоза. И к фургону он явно уже не крепился.

– Видимо, вот и всё!

– Что нам делать?

Она бросила деревяшку через плечо, и та укатилась на дорогу.

– Не останавливаться?

Фургон вылетел из леса на плато. С востока полились первые проблески рассвета. Над холмами показался яркий край солнца, от которого грязно-серое небо окрашивалось полинявшей голубизной, полоски облаков становились розоватыми, и заблестел твёрдый наст, укрывавший равнину.

Шай яростно взмахнула поводьями и снова прикрикнула на лошадей. Сперва Темплу это показалось слегка нечестным, пока он не вспомнил, что и на него крики действовали куда лучше, чем похвалы. Головы опускались, гривы взлетали, и фургон набирал всё большую скорость. Колёса на ровной дороге крутились всё быстрее и быстрее. Мимо проносился заснеженный кустарник, ветер бил Темпла в лицо, щипал за щёки и задувал в его замёрзший нос.

Далеко впереди он увидел рассеянных по равнине лошадей – а Свит и Плачущая Скала, наверняка, уже уехали ещё дальше с бо́льшей частью табуна. Конечно, это не драконье золото для пенсии, но за пару сотен лошадей они выручат неплохую прибыль. Люди здесь всегда больше интересовались ценой скота, а не происхождением.

– Кто-нибудь за нами гонится? – крикнула Шай, не отрывая глаз от дороги.

Темплу удалось оторвать руку от сидения и подняться, чтобы посмотреть назад. Только зубчатая чернота деревьев и быстро растущее пространство ровной белизны между лесом и фургоном.

– Нет! – крикнул он. Самоуверенность начала потихоньку возвращаться. – Никого… погоди-ка! – Он заметил движение. Всадник. – О, Боже, – пробормотал он. Самоуверенность мигом испарилась. Ещё всадники. – О, Боже!

– Сколько?

– Три! Нет! Пять! Нет! Семь! – Они всё ещё отставали на несколько сотен шагов, но быстро нагоняли. – О, Боже, – сказал он снова, падая на трясущееся сидение. – Какой план теперь?

– Мы уже проехали конец плана!

– У меня было скверное чувство, что ты так и скажешь.

– Держи поводья! – крикнула она, бросая их ему.

Он отдернул руки:

– И что делать?

– Править можешь?

– Плохо!

– Я думала, ты занимался всем!

– Плохо!

– Блядь, мне остановиться и дать тебе урок? Правь! – Она вытащила нож из-за пояса и сунула ему. – Или можешь драться.

Темпл сглотнул. Затем взял поводья.

– Буду править. – Бог точно есть. Жалкий мелкий обманщик, который хохочет до упада над потугами Темпла. И наверняка не в первый раз.

***

Шай размышляла, сколько времени в жизни она потратила на сожаления о последнем решении. Явно слишком много. И, похоже, сегодня ей грозили те же старые грабли.

Она перелезла через деревянный парапет на залитую смолой крышу фургона, который скакал под её ногами, как норовистый бык, пытающийся сбросить седока. Она добралась до заднего края, сдёрнула лук с плеча, отбросила с лица развевающиеся волосы и прищурилась, глядя на плато.

– Вот дерьмо, – пробормотала она.

Семь всадников, прямо как и сказал Темпл, и они нагоняли. Теперь им нужно только заехать перед фургоном, сбить лошадь или две в упряжке, и всё. Всадники были ещё вне зоны обстрела, особенно если стрелять с фургона, который качало, как плот на стремнине. Шай неплохо управлялась с луком, но и волшебницей не была. На глаза ей попался люк в крыше, она бросила лук и помчалась к нему на четвереньках. Вытащила меч и пихнула под проушину, на которой висел замок. Слишком крепкая и тяжёлая. Впрочем, смола вокруг петель была намазана небрежно, и древесина сильно подгнила. Шай вонзила туда кончик меча, провертела, подолбила, поддела крепления, потыкала в другую петлю.

– Они гонятся? – услышала она визг Темпла.

– Нет! – выдавила она сквозь сжатые зубы, поскольку подсунула меч под петлю и теперь пыталась её вырвать. – Я пришила их всех!

– Правда?

– Нет, нихуя не правда! – И она упала на задницу – решётка оторвалась от петель, и люк открылся. Шай отбросила совершенно изогнутый меч, кончиками пальцев подняла решётку и начала спускаться в темноту. Фургон налетел на что-то и с треском дёрнулся, лестницу вырвало из рук, и Шай свалилась ничком.

Сверху сквозь трещины вокруг ставней на узких окнах пробивался свет. С обеих сторон за тяжёлыми решётками на замках всё было забито сундуками, коробками, седельными сумками, которые подпрыгивали, сталкивались и звенели, а сокровища из них высыпа́лись, золото блестело, камни мерцали, монеты скользили по доскам пола. Здесь хватило бы денег, чтобы выкупить пять королей и осталось бы ещё на дворец-другой. Пара мешков, набитых деньгами, валялась прямо под Шай. Она поднялась, болтаясь между решетками из стороны в сторону, поскольку фургон шатался влево-вправо на стонущих рессорах, и стала оттаскивать ближайший мешок в сторону яркой полосы света между задними дверями. Адски тяжёлый, но Шай в своё время перетаска́ла много мешков и решила, что не позволит этому мешку себя победить. Её частенько побеждали, и это ей никогда не нравилось.

Она, чертыхаясь, выдернула задвижки. Пот заливал глаза. Упёрлась в решётку за спиной и ударом сапога распахнула двери настежь. Хлестнул ледяной ветер, и открылась яркая, белая пустота плато, пятна стучащих колёс, из-под которых разлетался снег, и чёрные фигуры всадников, преследующих фургон. Теперь уже ближе. Намного ближе.

Шай выхватила нож, разрезала мешок, запустила туда руку и швырнула за дверь пригоршню монет, и ещё одну, и ещё другой рукой, а потом стала разбрасывать золото обеими руками, как сеяла зерно на ферме. Ей пришло в голову, как тяжело приходилось сражаться в бандитской шайке, надрываться на ферме или спорить по мелочам с каждым торговцем за крупицу того, что сейчас она выбрасывала каждый миг. И следующую горсть Шай сунула себе в карман, поскольку – ну, отчего бы не помереть богатой? Затем загребла ещё золота обеими руками, выбросила пустой мешок и пошла за вторым.

Фургон соскочил в колею, а Шай подбросило вверх, ударило головой о низкий потолок, и она растянулась на полу. Какое-то время всё кружилось, а затем она поднялась и потащила следующий мешок к хлопающим дверям, проклиная фургон, потолок и свою кровоточащую голову. Она упёрлась в решётку и пинком отправила мешок наружу. Он разорвался на снегу и осыпал золотом пустую равнину.

Пара всадников остановилась, один уже слез с лошади и ползал на четвереньках, собирая монеты, быстро пропадая из видимости. Но остальные всё равно продолжали погоню, и намного решительнее, чем хотелось бы Шай. С надеждами всегда так.

Уже почти можно было разглядеть лицо ближайшего наёмника, склонившегося над качающейся головой лошади. Оставив двери открытыми, Шай вскарабкалась по лестнице на крышу.

– Они ещё гонятся за нами? – взвизгнул Темпл.

– Да!

– Что ты делаешь?

– Блядь, ложусь, пока они нас догнали!

Фургон с грохотом выехал на изломанную местность – плато здесь было изрезано мелкими ручейками, усеяно валунами и кривобокими колоннами скал. Дорога нырнула в небольшую долину – мимо мелькали крутые склоны, и колёса здесь стучали ещё громче прежнего. Шай вытерла тыльной стороной ладони кровь со лба, проползла по трясущейся крыше к задней части фургона, подхватила лук, вытащила стрелу и немного посидела на корточках, тяжело дыша.

Лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним. Лучше сделать.

Она поднялась. Ближайший всадник был уже в пяти шагах от качающихся дверей. От её вида его глаза расширились. Светлые волосы развевались на ветру, широкий подбородок и щёки раскраснелись. Кажется, она видела его в Маяке. Он тогда писал письмо и плакал. Шай всадила стрелу в грудь его лошади, которая вскинула голову, зацепила одним копытом другое и упала вместе со всадником, покатившись кувырком. Ремни и упряжь спутались. Остальные наёмники разъехались, объезжая останки, а Шай пригнулась за следующей стрелой и услышала, как Темпл что-то бормочет.

– Ты молишься?

– Нет!

– Тогда начинай! – Она снова поднялась, и тут же в ограждении прямо перед ней задрожала стрела. С ними поравнялся всадник, чёрный на фоне неба над долиной. Копыта его лошади размылись пятнами. Он мастерски стоял в стременах и уже снова натягивал тетиву.

– Чёрт! – Шай упала, и стрела, пролетев над её головой, уткнулась в парапет на другой стороне. Спустя миг к ней присоединилась ещё одна. Крики остальных всадников теперь доносились прямо из-за фургона. Шай высунула голову, чтобы посмотреть, и тут же стрела пробила дерево. Между двумя досками всего в ладони от лица Шай торчал наконечник – пришлось опять пригнуться. Она видывала духов, которые чертовски хорошо стреляли с седла, но настолько отличного стрелка не встречала никогда. Охренительно нечестно! Но в бою до смерти от честности всё равно никакого проку.

Она наложила стрелу на тетиву, вдохнула и подняла лук над парапетом. Между луком и тетивой тут же пролетела стрела, и Шай поднялась. Она знала, что стреляет намного хуже, но сейчас это не имело значения. Лошадь довольно крупная мишень.

Её стрела вонзилась лошади между рёбер, та споткнулась, упала набок, всадник с воплем вылетел из седла, его лук закрутился в воздухе, и оба покатились по склону долины позади фургона.

Шай крикнула: «Ха!», и повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как за её спиной через парапет перелез человек.

Она бросила на него взгляд. Кантиец, с прищуренными глазами. Белые зубы за чёрной бородой. В каждой руке по кривому клинку, и, похоже, с их помощью он забирался по стенке мчавшегося фургона – трюк, который был бы достоин восхищения, если бы только этот наёмник не собирался убить Шай. Под угрозой смерти как-то сложно восхищаться.

Она бросила в него лук, но он отбил его локтем, бросился на неё и ударил другой рукой наотмашь. Шай отшатнулась в сторону, и лезвие ударило в парапет. Она перехватила его другую руку и ударила по рёбрам, проскользнув мимо. Фургон тряхнуло, и Шай повалило на бок. Наёмник дёрнул изогнутый клинок, но высвободить из дерева не смог, и тогда вытащил руку из ремня на запястье. К тому времени Шай уже стояла в стойке, вытащила нож и рисовала кончиком небольшие круги в воздухе. Они с наёмником смотрели друг на друга. Оба широко расставили ноги и согнули колени, поскольку трясущийся фургон грозил повалить их с ног, а ветер едва не сдувал с крыши.

– Чёрт, ну и местечко для драки на ножах, – пробормотала она.

Фургон тряхнуло, наёмник чуть оступился и отвёл взгляд от Шай. Она тут же бросилась на него, подняв нож, словно собиралась ударить наотмашь, а потом нырнула вниз и проскочила мимо, рубанув его по ногам. Повернулась, чтобы ударить его в спину, но тут фургон подпрыгнул и закрутил её, ударив о парапет.

Когда Шай повернулась, наёмник приближался, рыча и рассекая воздух кинжалом. Она отпрыгнула назад от первого удара и уклонилась от второго, неотрывно следя за этим размытым пятном металла. Крыша фургона под пятками была вероломной, как зыбучий песок. Третий удар Шай приняла на свой клинок, сталь заскрежетала о сталь, кривой кинжал соскользнул и вспорол рукав, надрезав её предплечье.

Они снова стояли лицом к лицу – теперь оба тяжело дышали, оба немного порезаны, но в целом мало что изменилось. Рука заныла, когда Шай сжала окровавленные пальцы, но они ещё работали. Она сделала ложный выпад, и ещё один, пытаясь вынудить наёмника ошибиться, но тот продолжал наблюдать, размахивая перед собой изогнутым ножом, словно хотел почистить рыбу. По обе стороны от фургона по-прежнему проносилась изломанная долина.

Фургон сильно тряхнуло, Шай на миг потеряла равновесие и с криком свалилась в сторону. Наёмник рубанул по ней, но промахнулся, а она ударила его, и лезвие лишь царапнуло его щёку. От следующего толчка они повалились друг на друга, и он свободной рукой поймал её запястье. Попытался ударить, но кривой кинжал запутался в её куртке. Шай схватила его запястье и вывернула – оно ей нахуй не сдалось, но теперь уже было не отпустить. Их ножи, в полосках крови друг друга, безнадёжно болтались вверху, а сами они, шатаясь, пытались устоять на брыкающейся крыше.

Она пнула наёмника по колену, вынудив отступить, но он был силён, и, качаясь, шаг за шагом прижимал её к парапету, а потом начал склоняться над ней, наваливаясь всем своим весом. Он повернул свой нож, освободившись из её захвата. Оба рычали друг на друга. Дерево вгрызалось ей в спину, и колёса фургона стучали по земле не так уж далеко за её головой. Комья грязи жалили щёку. Рычащее лицо наёмника всё приближалось и приближалось, всё ближе, и ближе...

Она бросилась вперёд и впилась зубами ему в нос, и кусала, кусала, а во рту стало солоно от крови. Наёмник рычал, извивался, вырывался, а Шай вдруг повалилась назад и ухнула, упав за парапет, со стоном грохнулась о стенку фургона, и дыхание перехватило. Нож чиркнул по дороге и каким-то образом остался в сжатых пальцах. Все жилы в плече натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут.

Шай качалась и извивалась, а под ней пролетала дорога. Сквозь сжатые зубы вырывались какие-то безумные звуки, ноги молотили в воздухе, она пыталась достать другой рукой до парапета. Попробовала схватиться и промахнулась, её качнуло, и крутящееся колесо резко ударило по сапогу, едва не сдёрнув с фургона. Она ещё раз схватилась, зацепилась пальцами и со стонами и всхлипами подтянулась, выбиваясь из сил. Всё онемело, но её ещё не победили, и Шай зарычала, влезая обратно на крышу.

Наёмник стоял, шатаясь, вокруг его шеи обвилась рука, а позади виднелось лицо Темпла, и оба рычали сквозь сжатые зубы. Шай бросилась – или даже почти упала – на него, схватила обеими руками его кулак с ножом и вывернула, вывернула вниз, напрягаясь изо всех сил. Подбородок наёмника дрожал, из разбитого носа сочилась кровь, глаза скосились в сторону кончика ножа, который Шай направила к нему. Он сказал что-то на кантийском, качая головой, всё повторял одно и то же слово снова и снова, но она не собиралась слушать, даже если бы понимала. Кантиец захрипел, когда кончик ножа прорезался сквозь его рубашку в грудь, рот широко раскрылся, когда лезвие проникло дальше, по самую крестовину. Шай упала на него, и кровь плёнкой покрыла крышу фургона.

Во рту что-то осталось. Кончик носа. Она его выплюнула и промямлила Темплу:

– А кто правит?

Фургон наклонился, резко толкнуло, и Шай полетела.

***

Темпл застонал, переворачиваясь на спину, и уставился в небо, широко раскинув руки. Снег приятно холодил голую шею…

– О-ох! – Он сел, морщась от острой боли в самых разных местах, и исступлённо осмотрелся вокруг.

Мелкий каньон со стенами из прожилистого камня, земли и снежных заплаток, по центру – дорога, остальное покрыто галькой и усеяно колючим кустарником. Фургон лежал на боку в дюжине шагов впереди. Одну дверь сорвало, другая висела, широко распахнутая. Одного колеса наверху не было, другое всё ещё медленно вращалось. Дышло оборвалось, а лошади всё ещё бежали, уже где-то далеко на дороге и уменьшались вдали, несомненно довольные внезапным освобождением.

До дна каньона как раз добрались солнечные лучи, от которых заблестело золото – за поломанным фургоном шагов на тридцать или около того тянулся след сокровищ. Шай сидела посреди них.

Темпл побежал к ней и тут же упал, набрав полный рот снега. Выплюнул маленькую золотую монету и попробовал подняться. Шай пыталась встать, но зацепилась порванной курткой за колючий куст и откинулась обратно, когда он до неё добрался.

– Моей ноге пиздец, – выдавила она сквозь сжатые зубы. Её волосы спутались, и лицо было заляпано кровью.

– Можешь на неё встать?

– Нет. Потому и пиздец.

Темпл обхватил её рукой и с большим трудом умудрился подняться вместе с ней. Шай стояла на одной ноге, он на двух дрожащих.

– Уже есть план?

– Убить тебя и спрятаться в твоём теле?

– Лучше всего, что есть у меня. – Он посмотрел на стены каньона в поисках путей отступления и направился к самому многообещающему месту вместе с Шай, которая прыгала на одной ноге рядом ним. Оба тяжело дышали от боли и напряжения. Это, наверное, было бы даже забавно, не знай он, что его прежние коллеги, скорее всего, неподалёку. Но Темпл знал. Так что ничего забавного.

– Прости, что втянула тебя, – сказала она.

– Я сам себя втянул. Давным-давно. – Он схватился за торчащий куст, но тот вырвался и безнадёжно упал вниз, окатив Темпла землёй, большая часть которой попала прямо ему в рот.

– Оставь меня и беги, – сказала Шай.

– Заманчиво… – Он искал другой путь наверх. – Но это я уже пробовал, и вышло не очень хорошо. – Он схватился за какие-то корни, и сразу посыпался гравий – склон казался таким же ненадёжным, каким был и сам Темпл все эти годы. – Я нынче стараюсь не повторять одинаковых ошибок …

– И как, получается? – проворчала она.

– Прямо сейчас могло быть и лучше. – Кромка обрыва была всего-то в паре шагов над головой, но с тем же успехом она могла быть в миле, и никак…

– Эй, эй, Темпл!

Между колеями, оставленными колёсами фургона на дорогу спокойным шагом выехал одинокий всадник. С выезда из Старикланда все остальные похудели, но только не Брачио. Он остановился неподалёку, наклонился в седле и заговорил по-стирийски:

– Вот это погоня. Не думал, что ты на такое способен.

– Капитан Брачио! Какая приятная встреча! – Темпл, изогнувшись, встал между Шай и наёмником. Он даже немного устыдился такого жалкого проявления галантности. Хотя Шай в ответ взяла его за руку липкими от крови пальцами, и он был ей признателен, даже если она просто хотела сохранить равновесие.

Позади осыпалась земля. Темпл оглянулся и увидел сверху ещё одного всадника с заряженным арбалетом в руках. Он понял, что колени трясутся. Боже, как ему хотелось быть храбрым человеком. Хотя бы в эти последние мгновения.

Брачио лениво направил лошадь вперёд.

– Я говорил Старику, что тебе нельзя доверять, но ты всегда был его слабым местом.

– Ну, хорошего юриста трудно найти. – Темпл во все глаза смотрел по сторонам, словно средства их спасения могли сами внезапно проявиться. Они не проявлялись. Он попытался вложить немного уверенности в хрипящий голос:

– Отвези нас к Коске, и, может, я смогу всё утрясти…

– Не в этот раз. – Брачио вытащил тяжёлый меч, звякнула сталь, и пальцы Шай сжались на пальцах Темпла. Она, может, и не понимала слов, но обнажённый клинок не нуждается в переводе. – Коска в пути, и думаю, он хочет, чтобы всё утряслось, когда он сюда прибудет. Это значит, чтоб ты помер, если ты вдруг не догадался.

– Да, я сообразил, – прохрипел Темпл. – Когда ты достал меч. Но спасибо за объяснение.

– Меньшее, что я мог сделать. Ты мне нравишься, Темпл. И всегда нравился. Ты легко нравишься людям.

– Но ты всё равно собираешься меня убить.

– Ты так говоришь, как будто есть выбор.

– Я виню себя. Как всегда. Просто… – Темпл облизнул губы, высвободил руку из ладони Шай, посмотрел в усталые глаза Брачио и попытался призвать всю свою искренность. – Может, отпустишь девчонку? Это ты мог бы сделать.

Брачио хмуро посмотрел на Шай, которая отступила к насыпи и сидела тихо.

– Я хотел бы. Веришь или нет, но я не получаю удовольствия, убивая женщин.

– Конечно. Ты не хочешь, чтобы нечто подобное случилось с твоими дочерями. – Брачио неуютно поводил плечами, ножи задвигались на его животе, и Темпл почувствовал слабину, над которой стоило поработать. Он упал на колени в снег, сложил руки и молча помолился. Не за себя, за Шай. Она и в самом деле заслуживала спасения. – Это всё была моя идея. Всё я. Я втянул её в это. Ты же знаешь, я в этом мастак, а она наивна, как дитя. Бедняжка. Отпусти её. И ты будешь чувствовать себя лучше в долгом походе. Отпусти её. Я умоляю тебя.

Брачио поднял брови.

– Фактически, это было довольно трогательно. Я ожидал, что ты станешь во всём винить её.

– Я немного тронут, – согласился человек с арбалетом.

– Мы не чудовища. – Брачио потянулся и вытер слезу из больного глаза. Однако другой оставался сухим. – Но она пыталась нас ограбить, чья бы это ни была идея. Да ещё проблемы с её отцом… Нет. Коска не поймёт. И вряд ли ты сможешь отплатить эту услугу, так ведь?

– Нет, – пробормотал Темпл. – Это вряд ли. – Он подыскивал слова, способные хотя бы задержать неотвратимое. Выгадать хотя бы несколько мгновений. Только лишний вдох. Странно. Не настолько сам себе нравился. – Поможет ли, если я скажу, что был сильно пьян?

Брачио тряхнул головой.

– Все мы напились.

– Дерьмовое детство?

– Мама запирала меня в шкафу.

– Дерьмовая юность?

– А у кого другая? – Брачио ещё подвинул лошадь вперёд, её огромная тень упала на Темпла.

– Лучше встань, ладно? Я бы предпочел покончить побыстрее. Он размял плечо. – Никто из нас не хочет, чтобы я промахнулся.

Темпл оглянулся на перепачканную в крови Шай, которая обессилено сидела.

– Что он сказал? – спросила она.

Он устало пожал плечами. Она устало кивнула. Выглядело так, что даже она вышла из боя. Темпл моргнул, посмотрев на небо, и поднялся на ноги. Обыкновенное сероватое небо. Если и есть Бог, то Он банкир без чувства юмора. Равнодушный педант, вычеркивающий долги в какой-то космической бухгалтерской книге. Все берут займы, и в конце все должны заплатить.

– Ничего личного, – сказал Брачио.

Темпл закрыл глаза, солнце светило розовым сквозь веки.

– Такое трудно не воспринимать как личное.

– Наверное.

Раздался грохот. Темпл вздрогнул. Он всегда мечтал встретить смерть достойно, как Кадия. Но достоинство требует практики, которой у Темпла не было. Он съёживался всё сильнее и никак не мог остановиться. Всё думал, насколько это больно, когда отрубают голову? Почувствуешь ли? Он услышал пару щелчков, хрип, и съёжился ещё сильнее. Как можно такое не почувствовать? Лошадь Брачио засопела, ударив копытом землю, а затем раздался металлический звон от падающего меча.

Темпл открыл один глаз. Брачио удивленно смотрел вниз. В его шее торчала стрела, и ещё две в груди. Он открыл рот, и на рубашку потекла пенящаяся кровь. Затем он медленно выпал из седла и рухнул лицом вниз на землю у сапог Темпла. Одна нога зацепилась в стремени.

Темпл оглянулся. Человек с арбалетом исчез. Его лошадь мирно стояла без всадника на краю обрыва.

– Вот это сюрприз, – прохрипела Шай.

К ним приближалась лошадь. В седле, скрестив руки на передней луке, сидела Корлин. Ветер развевал короткие волосы вокруг хмурого острого лица.

– Приятный, надеюсь.

– Немного запоздалый. – Шай взялась за мягкую руку Темпла, опёрлась на неё и, морщась, поднялась. – Но думаю, опоздание мы переживём.

По краям долины появились лошади, на лошадях сидели всадники, примерно три дюжины, все хорошо вооружённые и некоторые в доспехах. Мужчины и женщины, старые и молодые. Некоторые лица были знакомы Темплу по Кризу, другие неизвестны. Трое или четверо держали луки наготове. Они не были направлены на Темпла. Но и в другую сторону не указывали. У некоторых на предплечьях можно было разглядеть татуировки. «Смерть Союзу. Смерть королю. Поднимайтесь!»

– Повстанцы, – прошептал Темпл.

– Ты всегда любил утверждать очевидное. – Корлин соскользнула с седла, пинком выбила ногу Брачио из стремени и перекатила его труп сапогом. Жирное лицо перепачкалось грязью, глаза таращились в небо. – Рука в порядке?

Шай зубами отогнула порванный рукав и показала длинный порез, из которого всё ещё сочилась кровь к пальцам. От вида раны колени Темпла ослабли. Или даже обмякли. В общем удивительно, что он всё ещё стоял.

– Немного болит, – сказала она.

Корлин достала моток бинтов из кармана.

– Кажется, мы это уже проходили, а? – Она посмотрела на Темпла своими ярко-голубыми глазами, обматывая бинтом руку Шай. Похоже, эта женщина никогда не моргала. Темпл решил бы, что это лишает силы духа, если б у него ещё оставалась хоть капля. – Где мой дядя?

– В Маяке, – прохрипел Темпл. Повстанцы спе́шились и стали сводить своих лошадей по крутым склонам каньона, разбрасывая грязь.

– Живой?

– Мы не знаем, – сказала Шай. – Они обнаружили, что он Контус.

– Вот как? – Корлин взяла мягкую руку Темпла и сжала на запястье Шай. – Подержи-ка. – И начала расстёгивать куртку.

– Ягнёнок поехал за ним, но начались неприятности. Тогда мы забрали фургон. Свит напугал лошадей, чтобы дать им… немного времени.

Корлин сняла куртку и бросила на шею лошади. Её жилистые руки были синими от букв, слов, слоганов от плеч до запястий.

– Я Контус, – сказала она, вытаскивая нож из ремня.

Опустилась тишина.

– О-о, – сказал Темпл.

– А-а, – сказала Шай.

Корлин – или Контус – одним быстрым движением разрезала бинт и закрепила его булавкой. Прищурившись, она перевела взгляд на остатки фургона, спокойно осматривая золото, блестящее в снегу.

– Похоже, вы получили в наследство деньжат.

Темпл прокашлялся.

– Немного. Гонорары юристов недавно выросли…

– Нам бы пригодилась пара лошадей. – Шай выдернула замотанную руку из захвата Темпла и пошевелила пальцами. – Никомо Коска не отстанет надолго.

– Вы, видимо, не можете просто держаться подальше от неприятностей, а? – Корлин тронула лошадь Брачио за шею. – У нас есть парочка свободных, но это не бесплатно.

– Вряд ли ты в настроении торговаться?

– С тобой? Вряд ли. Давай просто назовём это великодушным пожертвованием в дело освобождения Старикланда. – Она дёрнула головой в сторону своих приятелей, и те поспешили вперёд, с мешками и седельными сумками наготове. Один большой парень в спешке плечом едва не сбил Темпла с ног. Некоторые уже на четвереньках загребали золото, разбросанное вокруг обломков фургона. Другие забрались внутрь, и вскоре донёсся треск решетки и удары по сундукам – драконье золото крали в третий раз за неделю.

Несколько минут назад Темпл был богат превыше любых самых жадных надежд. Зато несколько минут спустя он едва не лишился головы, и на такой исход было бы грубо жаловаться.

– Благородное дело, – прошептал он. – Прошу, не стесняйтесь.

Мэр стояла на привычном месте на балконе, положив руки на знакомые отполированные участки перил. Она смотрела, как люди Карнсбика вкалывали на его новой мануфактуре. Огромный каркас уже возвышался над амфитеатром, новый поверх древнего, затянутый лесами на месте, которое когда-то занимал Белый Дом Папы Кольцо. То было отвратительное здание во всех смыслах. Здание, на которое она годами направляла всю свою ненависть, коварство и ярость. И как же она по нему скучала.

Помимо должности Мэра, она стала королевой Дальней Страны, как только Ринг перестал качаться. Но стоило схватить триумфальный венок, как тот ссохся, превратившись в увядшие ветки. Убийства и огонь выгнали половину населения. Слухи о золоте иссякли. Затем дошли слухи о жиле к югу от Надежды, и внезапно люди стали утекать из Криза сотнями. Когда драться стало не с кем, пришлось распустить почти всех головорезов. Они озлобились и на пути из города развлекались поджогами, спалив большую часть того, что ещё уцелело. И всё равно, остались пустые здания, и денег не поступало. Места в городе и участки в холмах, за которые раньше люди готовы были убивать, за ночь потеряли всю свою ценность. Игральные залы и дома терпимости заколотили досками. В Церкви Азарта, где раньше она гребла деньги, словно сама их чеканила, теперь осталась лишь тоненькая струйка клиентов.

Криз стал её единовластной вотчиной. И не стоил почти ничего.

Иногда Мэру казалось, что всю свою жизнь она по́том и кровью строила, лишь для того, чтобы смотреть, как всё рушится. Из-за своего высокомерия, из-за мстительности других, из-за переменчивых метаний слепого головореза по имени судьба. Мэр убегала от одного фиаско к другому. В конце потеряла даже имя. И сейчас у неё всегда был наготове упакованный чемодан. Она осушила стакан и налила себе другой.

Вот что такое мужество. Принимать разочарования и поражения, вину и стыд, все раны, нанесённые и полученные, и топить их в прошлом. Начинать заново. Проклиная вчерашний день и встречая завтрашний с высоко поднятой головой. Времена меняются. Они для тех, кто видит их приход, планирует и изменяется сам, чтобы соответствовать процветанию. Так что она заключила сделку с Карнсбиком и снова разделила свою с таким трудом завоёванную маленькую империю, не произнеся ни единого грубого слова.

К тому времени его меньшая мануфактура – которая выглядела чертовски огромной, когда он перестроил опустевший бордель, – уже изрыгала чёрный дым из двух жестяных и трёх кирпичных труб. В безветренный день смог окутывал всю долину, прогоняя с балконов нескольких шлюх, всё ещё упорно занимавшихся торговлей, несмотря на упавший спрос.

А у новой мануфактуры, судя по виду, будет в два раза больше труб. Самое большое здание на сотню миль в округе. Мэр даже не знала, для чего оно, за исключением того, что дело было связано с углём. Как оказалось, холмы таили в себе очень мало золота, зато эту чёрную дрянь выдавали в изумительных количествах. Когда тени мануфактуры удлинились, Мэр задумалась – а, может, с Папой Рингом через дорогу ей было бы лучше? Его, по крайней мере, она понимала. Но Ринг умер, и мир, за который они сражались, исчез вместе с ним, рассеявшись, как дым на ветру. Карнсбик приводил людей, чтобы строить, копать и топить его печи. Более чистые, спокойные и трезвые люди, чем те, к которым Криз привык, но всё же и они нуждались в развлечениях.

– Времена меняются, а? – Она подняла стакан, салютуя неизвестно кому. Папе Кольцо, возможно. Или той себе, когда у неё ещё было имя. Она заметила что-то через искажающее окно стакана, и опустила его. По главной улице ехали два всадника. Они выглядели так, словно проделали длинный путь. Один прижимал к груди перевязанную руку. Это была девчонка, Шай Соут. А с ней и Темпл, юрист.

Мэр нахмурилась. Двадцать лет она старалась избегать катастроф, и теперь могла учуять опасность за тысячу шагов – когда эти два всадника остановились перед её дверью, в носу что-то свирепо защекотало. Темпл соскользнул с лошади, упал в грязь, с трудом поднялся и помог спуститься Шай, которая сильно хромала.

Мэр осушила стакан и высосала ликер из зубов. Проходя по своим комнатам и плотно застёгивая воротник, она глянула на шкаф, где держала собранный чемодан, и подумала, не настал ли его день.

Некоторые люди постоянно создают проблемы. Никомо Коска из таких. Ягнёнок тоже. А ещё есть люди, которые сами проблем не создают, но всегда умудряются впустить их, только открыв твою дверь. Темпл, как всегда подозревала Мэр, относился именно к таким. Она сбежала по лестнице, прислонилась к барной стойке в тоскливо-пустынном игральном зале, и, посмотрев на юриста, полностью уверилась в этом. Его порванная и окровавленная одежда перепачкалась в грязи, на лице застыло безумное выражение, грудь тяжело вздымалась.

– Выглядишь так, будто ты спешил, – сказала Мэр.

Он глянул на неё, и в его глазах мелькнул отблеск угрызений совести.

– Можно и так сказать.

– И попал в неприятности по пути.

– И так тоже можно сказать. Могу я попросить выпить?

– Ты можешь заплатить?

– Нет.

– Я не благотворительная организация. Что вы здесь делаете?

Он немного подготовился, а затем, словно фокусник, состряпал на лице выражение глубокой искренности. Это немедленно заставило Мэра насторожиться.

– Мне больше некуда идти.

– Ты уверен, что искал тщательно? – Она прищурилась. – Где Коска?

Он сглотнул.

– Забавно, что ты спросила.

– Что-то я не смеюсь.

– Да уж.

– Так это не забавно?

– Нет. – Он явно отказался от искренности и остановился на простом страхе. – Я бы предположил, что он отстаёт от нас не более чем на несколько часов.

– Он едет сюда?

– Думаю, да.

– Со всеми своими людьми?

– С теми, что остались.

– Это сколько?

– Некоторые умерли в горах, некоторые дезертировали…

– Сколько?

– Я бы предположил, что не меньше сотни.

Мэр сжала кулаки, и ногти впились в ладони.

– А инквизитор?

– Очень даже с ними, насколько мне известно.

– Чего они хотят?

– Инквизитор хочет пытками выбить себе путь в светлое будущее.

– А Коска?

– Коска хочет вернуть богатство, древнее золото, которое он украл у Народа Дракона, и которое… – Темпл нервно потеребил потёртый воротник, – …я украл у него.

– И где теперь это дважды украденное богатство?

Темпл скривился.

– Украдено. Женщина по имени Корлин забрала его. Она оказалась главарём повстанцев, Контусом. Это был день сюрпризов, – запинаясь, закончил он.

– Похоже… на… то… – прошептала Мэр. – Где Корлин?

Темпл, по своему обыкновению, беспомощно пожал плечами.

– Спроси у ветра.

На Мэра этот жест не произвёл впечатления.

– У меня нет людей, чтобы сражаться с ним, – сказала она. – У меня нет денег, чтобы от него откупиться. У меня нет древних кладов для чёртова Никомо Коски, и уж точно, чёрт возьми, нет никакого светлого будущего для ёбаного инквизитора Лорсена! Есть ли шанс, что им хватит твоей головы?

Темпл сглотнул.

– Боюсь, что нет.

– Я тоже. Но раз нет предложений лучше, мне придётся попробовать это.

– Так уж вышло… – Темпл облизал губы. – Что у меня есть предложение.

Мэр схватила Темпла за ворот рубашки и подтащила ближе.

– Хорошее? Это лучшее предложение из тех, что я слышала?

– Очень сильно сомневаюсь, но обстоятельства таковы… У тебя осталась та конвенция?

***

– Я устал, – сказал капрал Брайт, безучастно окинув взглядом нагромождение лачуг Криза.

– Ага, – проворчал в ответ Старый Ког. С большим трудом ему удавалось удерживать тяжёлые веки, которые так и норовили захлопнуться после вчерашней попойки, бегства испуганных животных, долгого пешего перехода и изнурительной поездки верхом.

– И весь в грязи, – сказал Брайт.

– Ага. – Дым вчерашних костров, беготня по кустам от напуганных лошадей, и постоянные фонтаны грязи из-под копыт едущих впереди.

– Всё болит, – сказал Брайт.

– Несомненно. – Опять же, попойка прошлой ночью, опять же скачка, и рука Кога после падения в горах всё ещё болела, и старая рана в его заднице ныла постоянно. Кто бы мог подумать, что рана от стрелы в жопе будет изводить тебя всю жизнь? Но это так. Доспех на жопу. Вот ключ к жизни наёмника.

– Тяжёлая выдалась кампания, – сказал Ког.

– Если можно так назвать полгода жутких переездов, жутких пьянок, убийств и грабежей.

– А как ещё это можно назвать?

Брайт немного поразмыслил.

– Верно. Хотя, бывало ли хуже? Ты же с Коской давно.

– На Севере было холоднее. В Кадире – су́ше. Последняя стирийская резня была кровавее. Чуть не дошло до бунта в Отряде. – Он пошевелил наручники на ремне. – Замучились заковывать в цепи и пришлось за каждое нарушение вешать. Но, принимая во внимание всё, то нет. Хуже не было. – Ког втянул носом сопли, задумчиво покатал их во рту, добиваясь нужной консистенции, затем наклонился и плюнул по дуге в открытое окно лачуги.

– Никогда не видел, чтобы кто-то плевал, как ты, – сказал Брайт.

– Всё дело в тренировках, – сказал Ког. – Это везде так.

– Шевелитесь! – проревел Коска через плечо из головы колонны. Если можно назвать восемнадцать человек колонной. И это им ещё повезло. Остальные из Отряда, скорее всего, до сих пор бредут пешком через плато. По крайней мере, те, кто ещё живы.

Мысли Брайта, несомненно, двигались в том же направлении.

– Сколько отличных парней потеряли за последние недели.

– Ну, «отличных» – это ты загнул.

– Сам знаешь, о чём я. Не могу поверить, что Брачио нет.

– Да, большая потеря.

– И Джубаира.

– Не очень-то жаль, что голова этого чёрного ублюдка больше не на месте.

– Да, он был странным, но хороший союзник, когда приходилось туго.

– Я предпочитаю держаться подальше от мест, где приходится туго.

Брайт искоса посмотрел на него, а затем придержал лошадь, чтобы остальные впереди его не видели.

– Не могу не согласиться. Хочу домой, вот что я говорю.

– Где дом для таких, как мы?

– Тогда куда угодно, лишь бы отсюда.

Ког взглянул на мешанину досок и развалин под названием Криз. Культурного человека этот город и раньше бы не порадовал, а сейчас и подавно – многое тут сгорело, а прочее по большей части пришло в запустение. Те, кто здесь остались, выглядели как люди, которые не смогли уехать или слишком тяжело болели. Несколько шагов за ними следом хромал бродяга исключительной бедности с протянутой рукой, пока не упал в канаву. На другой стороне улицы без умолку смеялась беззубая старуха. Спятила. Или услышала что-то действительно смешное. Но скорее всё-таки спятила.

– Я с тобой согласен, – сказал Ког. – Но нам нужно отыскать те деньги. – Хотя он сильно сомневался, что хочет их искать. Всю жизнь он цеплялся за каждый медяк, до которого только мог дотянуться своими бородавчатыми пальцами. А затем внезапно у него оказалось столько золота, что оно уже словно утратило всякую ценность. Так много, что, казалось, в его свете весь мир ничего не значил.

– Разве ты не припрятал чуток?

– Конечно. Немного. – На самом деле не так уж и немного – мешок под мышкой был тяжёлым от монет. Не настолько тяжёлым, чтобы вспотеть, но улов порядочный.

– Как и все мы, – пробормотал Брайт. – И, получается, на самом деле мы едем за деньгами Коски, не так ли?

Ког нахмурился.

– Есть же принципы, и всё такое.

– Принципы? Серьёзно?

– Нельзя давать людям просто взять и ограбить себя.

– Мы же сами украли это золото, не так ли? – сказал Брайт. С этим утверждением Ког никоим образом не мог поспорить.

– Говорю тебе, оно про́клято. С момента, как мы наложили на него лапу, всё стало идти говённей и говённей.

– Проклятий не бывает.

– Расскажи об этом Брачио и Джубаиру. Сколько нас выехало из Старикланда?

– Больше четырёх сотен, если верить Балагуру, а Балагур в подсчётах не ошибается.

– А сколько сейчас?

Ког открыл рот, потом закрыл. Смысл был очевиден всем.

– Точно, – сказал Брайт. – Если будем и дальше здесь болтаться, то не останется никого.

Ког шмыгнул носом, вздохнул и снова плюнул, прямо в окно первого этажа. В конце концов, артист должен ставить перед собой сложные задачи.

– Я давно уже с Коской.

– Времена меняются. Посмотри вокруг. – Брайт кивнул на пустые хижины, которые месяц или два назад кишели людьми. – Что это за вонь?

Ког наморщил нос. Конечно, здесь всегда воняло, но тот сильнейший, вдохновляющий аромат говна и бедной жизни всегда навевал на него воспоминания о доме. А сейчас в воздухе стоял какой-то резкий запах, и всюду висел покров бурого дыма.

– Не знаю. И, в общем-то, мне совершенно плевать.

– Хочу домой, – прискорбно сказал Брайт.

Колонна приближалась к центру города, если только здесь и был какой-либо центр. На одной стороне грязной улицы что-то строили – высоко поднимались шаткие леса и брёвна. На другой стороне всё ещё стояла Церковь Азарта, где Ког месяц или два назад провёл несколько весьма приятных вечеров. Коска поднял кулак, приказывая всем остановиться перед ней. Потом с помощью сержанта Балагура вылез из седла и чопорно спустился на землю.

Мэр ожидала, стоя на лестнице в чёрном платье, застёгнутом под горло. Что за женщина. Леди, сказал бы, наверное, Ког, смахивая пыль с этого слова в глубочайших уголках своей памяти.

– Генерал Коска, – сказала она, тепло улыбаясь. – Я и не думала…

– Не притворяйся, что ты удивлена! – отрезал он.

– Удивлена. Вы пришли в несколько неподходящее время, мы ожидали…

– Где моё золото?

– Прошу прощения?

– Конечно, пожалуйста, разыгрывай удивленную невинность. Но мы-то знаем... Где мой чёртов юрист?

– Внутри, но…

Старик прошёл мимо, толкнув её плечом, и, недовольно ворча, захромал вверх по ступенькам. Балагур, Сворбрек и капитан Димбик последовали за ним.

Мэр поймала руку Лорсена свой мягкой рукой.

– Инквизитор Лорсен, я вынуждена протестовать.

Тот хмуро посмотрел в ответ.

– Моя дорогая госпожа Мэр, я протестовал месяцами. Ничего хорошего мне это не принесло.

Коска, похоже, не обратил внимания на полдюжины хмурых головорезов, которые околачивались по обе стороны от двери. Но Ког-то хорошо их заметил, взбираясь по лестнице следом за остальными. И, судя по обеспокоенному виду Брайта, тот их тоже заметил. Пускай за Отрядом перевес в численности, и ещё больше наёмников шли через плато со всей возможной скоростью – но драться здесь и сейчас Когу не хотелось.

Драться ему не хотелось совершенно.

***

Капитан Димбик одёрнул мундир. Пускай спереди он был покрыт грязью. Пускай он расходился по швам. Пускай Димбик уже не служил в армии, не защищал никакую страну и дрался без причин и принципов, в которые мог бы поверить разумный человек. Пускай он был совершенно потерян и отчаянно скрывал бездонную ненависть и жалость к самому себе. Пускай.

Лучше прямо, чем криво.

Это заведение изменилось с тех пор, как он в последний раз его посещал. Игральный зал был почти пуст – столы для игральных костей и карт сдвинули к стенам, женщин лёгкого поведения выпроводили, клиенты испарились, и осталось только большое пространство со скрипучим полом. Из головорезов Мэра осталось человек десять или около того. Вооруженные до зубов, они стояли наготове в пустых альковах. За длинной стойкой человек протирал стаканы. И в центре стоял одинокий стол – его недавно натёрли до блеска, но пятна от долгого использования всё равно остались. За столом перед пачкой бумаг сидел Темпл и на удивление беспечно наблюдал, как его окружали люди Димбика.

Можно ли вообще называть их людьми? Невероятно потрёпанные и измученные, а их боевой дух, который и так-то не был высок, теперь пришёл в полный упадок. Даже с учётом того, что их никогда нельзя было назвать примерами для подражания. Давным-давно Димбик пытался навязать им некую дисциплину. После отставки из армии. После своего позора. Он смутно, словно через туман, помнил первый день в мундире. Такой красивый в зеркале, раздувшийся от историй об отчаянной храбрости. Перед ним лежала блестящая карьера. Димбик ещё раз печально разгладил засаленные остатки мундира. Как же он мог так низко пасть? Даже не в отбросы. Лакей у отбросов.

Он смотрел, как бесчестный Никомо Коска шагает по пустому залу, звеня погнутыми шпорами и не отрывая глаз от Темпла. На его крысином лице застыло выражение мстительной ненависти. Он отправился к стойке, конечно, куда же ещё? Взял бутылку, выплюнул пробку и выпил добрую четверть содержимого одним глотком.

– А вот и он! – проскрежетал Старик. – Кукушка в гнезде! Змея на груди! Э… э…

– Опарыш в дерьме? – предположил Темпл.

– Почему бы нет, коли ты сам сказал? Как говорил Вертурио? Никогда не бойтесь ваших врагов, но друзей – всегда! Он, несомненно, мудрее, чем я! Я простил тебя! Простил тебя, и как ты мне отплатил? Я надеюсь, вы пишете заметки, Сворбрек! Вы могли бы сделать небольшую притчу, или миф об искуплении и цене предательства. – Писатель полез за карандашом, а мрачная улыбка Коски померкла, и выражение лица стало просто мрачным. – Где моё золото, Темпл?

– У меня его нет. – Нотариус поднял пачку бумаг. – Но у меня есть это.

– Надеюсь, оно ценное, – отрезал Коска, делая ещё глоток. Сержант Балагур прогулялся до стола с игральными костями и теперь раскладывал их в столбики, очевидно не обращая внимания на растущее напряжение. Вошёл инквизитор Лорсен и коротко кивнул Димбику. Тот уважительно кивнул в ответ, лизнул палец и убрал на место чёлку, раздумывая, серьёзно ли говорил инквизитор о том, что организует ему офицерское звание в Личном Королевском, когда они вернутся в Адую. Скорее всего нет, но всем нам нужны прекрасные мечты, за которые можно цепляться. Надежда на второй шанс, если уж не сам шанс…

– Это конвенция. – Темпл говорил довольно громко, чтобы было слышно во всей комнате. – Согласно которой Криз и окрестности входят в Империю. Полагаю, Его Сиятельство император будет сильно недоволен, обнаружив, что вооружённое подразделение, спонсируемое Союзом, вторглось на его территорию.

– Я устрою тебе вторжение, которое ты нескоро забудешь. – Коска уронил ладонь на рукоять меча. – Где, чёрт возьми, моё золото?

Атмосфера накалялась, и дело неотвратимо двигалось к резне. Распахивались куртки, ползли к рукояткам зудящие пальцы, клинки покидали ножны, глаза прищуривались. Два человека Димбика вынули клинья из спусковых крючков взведённых арбалетов. Вытиратель стаканов тайком положил руку на какой-то предмет под стойкой, и Димбик не сомневался, что у этого предмета есть острие на конце. Он наблюдал с беспомощным чувством нарастающего ужаса. Он ненавидел насилие. Солдатом он стал ради формы. Эполеты, марши, оркестры…

– Подождите! – бросил Лорсен, шагая по залу. Димбик почувствовал облегчение оттого, что хоть кто-то из начальства всё ещё держится за благоразумие. – Наставник Пайк совершенно ясно сказал, что не должно быть никаких осложнений с Империей! – Он выхватил конвенцию из руки Темпла. – В этой экспедиции было достаточно несчастий, не хватало ещё развязать войну!

– Вы же не хотите сказать, что верите в этот балаган? – усмехнулся Коска. – Он врёт, спасая свою шкуру!

– Не в этот раз. – Мэр вплыла в комнату ещё с парой мужиков. У одного из них не хватало глаза, но от этого выглядел весьма угрожающе. – Этот документ утверждён выбранными представителями горожан Криза и носит обязательный характер.

– Считаю, что это моя лучшая работа. – Темпл, если даже и врал, выглядел самодовольнее, чем обычно. – Он использует принцип неприкосновенности собственности, использованный при образовании Союза, отсылает к прежним правам Империи на эти земли, и даже полностью соответствует законам старателей. Я уверен, что в любом суде его признают неопровержимым.

– Увы, мой юрист бросил меня в тяжёлом положении, – выдавил Коска сквозь сжатые зубы. – Если мы станем вести дискуссию о твоей конвенции, она будет проходить в суде с острыми краями.

Лорсен фыркнул.

– Она даже не подписана. – И бросил документ на стол.

Коска прищурил налитые кровью глаза.

– А если бы и была? Темпл, ты лучше всех должен бы понимать, что значение имеют только те законы, которые подкреплены силой. Ближайшие имперские войска в неделях пути отсюда.

Улыбка Темпла лишь расширилась.

– О-о, они немного ближе.

Двери внезапно распахнулись, и, под недоверчивыми взглядами вооружённых до зубов зрителей, в Церковь Азарта с грохотом вошли солдаты. Имперские войска в позолоченных нагрудниках и поножах, с копьями в руках, с короткими мечами на поясах, с круглыми щитами, помеченными рукой Иувина, пятью молниями и снопом пшеницы. Все они выглядели так, словно маршировали прямиком из са́мой древности.

– Какого хера… – пробормотал Коска.

В центре этого причудливого почётного караула шагал старый мужчина с белой, как снег, короткой бородой и в позолоченном шлеме, украшенном высоким плюмажем. Он шёл медленно, сосредоточенно, словно это причиняло ему боль, но держался идеально прямо. Он не смотрел ни влево, ни вправо, словно Коска и его люди, Мэр и её люди, Темпл и Лорсен и все остальные тут просто насекомые, совершенно недостойные его внимания. Словно он – бог, вынужденный ненадолго спуститься к отбросам человечества. Наёмники нервно отступили, не столько от страха перед легионами императора, сколько от ауры непререкаемой власти этого старика.

Мэр распростёрлась у его ног, шелестя юбками.

– Легат Сармис, – выдохнула она. – Ваше превосходительство, ваше присутствие делает нам невероятную честь…

Челюсть Димбика упала. Легат Сармис, который сокрушил врагов императора в Третьей Битве при Дармиуме и приказал казнить всех пленных. Который по всему Земному Кругу славился своим военным искусством и своей жестокостью. Который, как все предполагали, находился за много сотен миль к югу. А он стоял перед ними, во плоти. Димбику показалось, что где-то раньше он видел это величественное лицо. Может быть, на монете.

– Оно действительно делает вам честь, – произнёс старик, – поскольку моё присутствие, это присутствие его сиятельства императора Голтуса Первого. – Пускай тело легата и усохло с годами, но его голос, с едва заметным имперским акцентом, звучал колоссально, отражался от высоких балок и повергал в трепет, как сильный гром с расстояния вытянутой руки. Колени Димбика всегда слабели перед командирами, а сейчас так и норовили подкоситься.

– Где документ? – произнёс легат.

Мэр поднялась и смиренно указала на стол, где Темпл подготовил перо и бумагу. Сармис закряхтел и сухо наклонился над документом.

– Я подписываю именем Голтуса, ибо эта рука – рука императора. – Свои слова он подкрепил жестом, возмутительным в любых других обстоятельствах, после чего поставил подпись. – Итак, готово. Теперь вы на земле Империи, и вы – подданные Империи под защитой Его Сиятельства! Согретые его щедростью. Покорные его законам.

Звенящее эхо утихло, и он нахмурился, словно только сейчас заметил наёмников. Его безжалостный взгляд упал на них, и Димбика пробрало холодом до самых костей.

Сармис выговаривал слова с ужасающей четкостью:

– Кто эти… люди?

От театральности момента даже Коска притих, но теперь, ко всеобщему беспокойству, снова обрёл голос, который звучал хрипло, слабо, почти нелепо после голоса легата, но Старик всё же заговорил, размахивая полупустой бутылкой, чтобы подчеркнуть свои мысли.

– Я Никомо Коска, капитан-генерал Отряда Милосердной Руки, и…

– И мы как раз уходим! – бросил Лорсен, хватая Коску за локоть.

Старик не дал сдвинуть себя с места.

– Без моего золота? Сильно сомневаюсь!

Димбику совершенно не нравилось, как всё развивалось. Возможно, никому не нравилось. Раздался тихий стук – это Балагур бросил кости. У одноглазого головореза неожиданно оказался нож в руке. Всё хуже и хуже.

– Довольно! – прошипел Лорсен, подхватив Старика под руку. – Когда мы доберёмся до Старикланда, каждый человек получит премию! Каждый!

Сворбрек скрючился за стойкой, видимо пытаясь слиться с полом, и бешено строчил в блокноте. Сержант Ког отступал к двери – чутьё у него всегда было отличное. Шансы поменялись, и не к лучшему. А ведь Димбик умолял старого дурака Коску подождать, когда прибудет больше людей, но с тем же успехом можно было спорить с приливом. А теперь достаточно было кому-нибудь случайно пустить стрелу, и здесь начнётся кровавая баня.

Димбик положил руку на плечо арбалетчика, словно успокаивал норовистую лошадь.

– Тише…

– Срал я на вашу премию! – прорычал Коска, и, теряя всякие остатки достоинства, попытался вырваться из рук Лорсена. – Где, блядь, моё золото?

Мэр отступила, прижав бледную руку к груди, но Сармис, казалось, только вырос, его белые брови сошлись:

– Что это за дерзость?

– Примите наши извинения, – затараторил Темпл, – мы…

Сармис ударил его по лицу ладонью, сбив с ног.

– На колени, когда обращаешься ко мне!

Рот Димбика пересох, в голове стучало. То, что он умрёт за абсурдные амбиции Коски, казалось ужасно нечестным. Его перевязь уже отдала свою жизнь за сомнительное дело, и эта жертва казалась более чем достаточной. Димбику однажды говорили, что лучшие солдаты редко бывают отважны. Ещё когда он не сомневался, что армия станет его карьерой. Он потянул руку к мечу, совершенно не понимая, что будет делать, когда она достигнет рукояти.

– Я не потерплю новых разочарований! – взвизгнул Старик, пытаясь добраться до своего эфеса, но одну руку удерживал Лорсен, а во второй всё ещё была зажата полупустая бутылка. – Люди Милосердной Руки! Обнажите…

– Нет! – гаркнул Лорсен, словно хлопнул дверью. – Капитан-генерал Димбик, возьмите предателя Никомо Коску под арест!

Последовала небольшая пауза.

Всего-то на один вздох, наверное, хотя казалось, она тянулась намного дольше. Пока все оценивали шансы и возможные исходы. Пока все судили, у кого сейчас переходящая власть. Пока всё устаканилось в голове Димбика, и, несомненно, в головах каждого присутствующего. Один вздох, и всё поменялось.

– Слушаюсь, инквизитор, – сказал Димбик. Два арбалетчика подняли оружие, направив его на Коску. Они явно сами немного удивились, что выполняют приказ, но всё равно подчинились.

Балагур оторвался от своих костей и нахмурился.

– Два, – сказал он.

Коска, разинув рот, глазел на Димбика.

– Так вот оно как? – Бутылка выпала из его нервных пальцев, ударилась об пол и покатилась, разливая спиртное. – Вот оно как, да?

– А как же иначе? – сказал Димбик. – Сержант Ког?

Почтенный солдат шагнул вперёд, поразив военной расторопностью.

– Сир?

– Прошу, разоружите господина Коску, господина Балагура и господина Сворбрека.

– Заключите их в кандалы на время поездки, – сказал Лорсен. – По возвращению их ждёт судебный процесс.

– Почему я? – пропищал Сворбрек. Его глаза были размером с блюдца.

– А почему бы и нет? – капрал Брайт посмотрел на писателя и, не найдя оружия, вырвал из его руки карандаш, швырнул на пол, и устроил целое представление, растаптывая каблуком.

– Заключённый? – пробормотал Балагур. По какой-то причине, когда наручники защёлкнулись вокруг его запястий, на его лице играла лёгкая улыбка.

– Я вернусь! – рычал Старик, извиваясь и брызгая слюной через плечо, когда Ког потащил его прочь. Пустые ножны хлопали его по ногам. – Смейтесь, пока можете, но Никомо Коска всегда смеётся последним! Я отомщу вам всем! Я не потерплю новых разочарований! Я… – Дверь качнулась и закрылась за ним.

– Кто был этот пьянчуга? – спросил Сармис.

– Никомо Коска, Ваше Превосходительство, – пробормотал Темпл, всё ещё стоя на коленях и прижимая одну руку к окровавленному рту. – Печально известный солдат удачи.

Легат проворчал:

– Никогда о нём не слышал.

Лорсен прижал руку к груди и низко поклонился.

– Ваше Превосходительство, молю, чтобы вы приняли мои извинения за любые неудобства, посягательства и…

– У вас есть восемь недель, чтобы покинуть территорию Империи, – сказал Сармис. – Любой из вас, кого после этого обнаружат в пределах наших границ, будет похоронен заживо. – Он хлопнул по нагруднику, выбив пыль. – Есть у вас такая штука, как ванна?

– Конечно, Ваше Превосходительство, – промурлыкала Мэр, едва не падая ниц. – Мы сделаем лучшее из возможного. – Провожая легата к лестнице, она перевела взгляд на Димбика и прошипела: – Выметайтесь.

Новый капитан-генерал ни в коем случае не собирался с этим спорить. С величайшим облегчением он и его люди вывалились на улицу и приготовили усталых лошадей к отъезду из города. Коску втащили в седло. Его редкие волосы растрепались, и он ошеломлённо и расстроенно глядел на Димбика.

– Я помню, как нанял вас, – пробормотал он. – Пьяного, растоптанного и бесполезного. Я милосердно предложил свою руку. – Он попытался продемонстрировать предложение руки, но этому помешали наручники.

Димбик пригладил волосы.

– Времена меняются.

– Вот такое правосудие, а, Сворбрек? Вот такая верность! Хорошенько посмотрите, все вы, вот куда приводит милосердие! Плоды учтивого поведения и заботы о последователях!

– Ради бога, кто-нибудь заткните его, – бросил Лорсен. Ког наклонился в седле и запихал пару носков Коске в рот.

Димбик придвинулся ближе к инквизитору.

– Возможно, лучше будет, если мы убьём их. У Коски всё ещё есть друзья в Отряде, и…

– Смысл ясно изложен и понятен, но нет. Посмотрите на него. – В самом деле, печально известный наёмник представлял собой жалкую картину. Он сидел, сгорбившись, на лошади, держа перед собой руки, закованные в кандалы. Его порванный и перепачканный плащ перекосился, позолота на кирасе облупилась, и под ней виднелась ржавчина. Морщинистая кожа на лице покрылась пятнами сыпи, изо рта свисал носок Кога.

– Человек прошлого, если он вообще когда-либо чего-то стоил. И в любом случае, мой дорогой капитан-генерал… – Димбик приосанился и расправил форму, услышав титул. Ему очень нравилось его звучание. – Нам нужен тот, на кого можно повесить обвинения.

***

Несмотря на сильную боль в желудке, ломоту в ногах и обильно текущий под доспехами пот, он идеально прямо стоял на балконе, твёрдый, как могучий дуб, пока, много времени спустя, колонна наёмников не скрылась в тумане. Мог ли великий легат Сармис, безжалостный командир, непобеждённый генерал, правая рука императора, внушающий страх всему Земному Кругу, позволить себе продемонстрировать хоть малейший признак слабости?

Казалось, мучения длятся уже целый век, а потом Мэр вышла на балкон вместе с Темплом и сказала долгожданные слова:

– Они уехали.

Каждая частичка его тела обмякла, и из самой глубины души поднялся стон. Он снял нелепый шлем, дрожащей рукой вытер пот со лба. Вряд ли за все годы в театре ему доводилось надевать более абсурдный костюм. И пускай в этот раз восхищённая публика не бросала ему гирлянды цветов, как на широкую сцену Дома Драмы Адуи после каждого выступления в роли Первого из Магов, но он чувствовал не менее полное удовлетворение.

– Я же говорил, что во мне ещё есть силы на одно великое представление! – сказал Лестек.

– И вы его показали, – сказала Мэр.

– Хотя, вы оба неплохо подыграли мне, для новичков. Смею заметить, у вас есть будущее в театре.

– А обязательно нужно было меня бить? – спросил Темпл, щупая разбитую губу.

– Кому-то надо было, – пробормотала Мэр.

– Спросите лучше себя, ударил бы вас ужасный легат Сармис, и вините его за вашу боль, – сказал Лестек. – Суть представления – в деталях, мой мальчик, всё в деталях! В роль нужно погружаться полностью. Пожалуй, стоит поблагодарить мой маленький легион перед роспуском, это был наш общий успех.

– Из этих пятерых плотников, трёх разорившихся старателей, цирюльника и пьяницы получился весьма внушительный почётный караул, – сказал Темпл.

– Тот пьяница отмылся на удивление тщательно, – сказал Лестек.

– Хорошая находка, – добавила Мэр.

– Это в самом деле сработало? – к ним, хромая, подошла Шай Соут и прислонилась к дверному косяку.

– Я же говорил, что сработает, – сказал Темпл.

– Но ты, очевидно, в это не верил.

– Нет, – признал он, глядя в небеса. – И в самом деле, наверное, Бог есть.

– А они точно поверят? – спросила Мэр. – Когда объединятся с остальными из Отряда, и будет время всё обдумать?

– Люди верят в то, во что хотят верить, – сказал Темпл. – Коске пришёл конец. И все эти ублюдки хотят домой.

– Победа культуры над варварством! – сказал Лестек, щёлкая по плюмажу на шлеме.

– Победа закона над хаосом, – сказал Темпл, обмахиваясь бесполезной конвенцией.

– Победа лжи, – сказал Мэр.

Шай Соут пожала плечами и сказала, со свойственным ей талантом всё упрощать:

– Победа есть победа.

– И это тоже правда! – Лестек глубоко вдохнул через нос, несмотря на боль, даже зная, что ему недолго осталось – а может именно потому, что он знал это, – и выдохнул с чувством полного удовлетворения. – В молодости я находил счастливые концы тошнотворными. А теперь можете называть меня сентиментальным, но с годами я начинаю ценить их всё больше и больше.

Шай зачерпнула воды, брызнула на лицо, и застонала от того, что та оказалась почти ледяной. Потрогала пальцами воспалённые веки, ноющие от боли щёки, разбитые губы. Она стояла, наклонившись над миской, и её слабое отражение расплывалось от капель с лица. Вода порозовела от крови. Сложно сказать, из каких именно ран. Последние несколько месяцев её избивали, как бойца за вознаграждение. Только без вознаграждения.

Вокруг одного предплечья вился длинный ожог от веревки, а на другом кровоточил через повязку новый порез. Кисти рук изрезаны вдоль и поперёк, костяшки пальцев покрыты струпьями, ногти поломаны. Шай тронула шрам под ухом – подарок от духа на равнинах. И ведь ему едва не досталось на память о ней ухо целиком. Она чувствовала все шишки и струпья на голове, все царапины на лице и уже даже не помнила, как получила некоторые из них. Она опустила плечи и сгорбилась. Все бесчисленные болячки, царапины и синяки изводили её, словно хор тоненьких противных голосков.

Шай выглянула на улицу и некоторое время наблюдала за детьми. Маджуд нашёл им новую одежду – тёмный костюм с рубашкой для Пита и зелёное платье с тесьмой на рукавах для Ро. Шай никогда не могла им купить такую. Они сошли бы за детей богатея, если б не бритые головы – тёмный пушок только начал отрастать. Карнсбик показывал своё громадное новое здание, и сопровождал свою речь широкими, восторженными жестами. Ро смотрела и важно слушала, впитывая всё это, а Пит тем временем пинал камень по грязи.

Шай вдохнула носом, сглотнула и брызнула на лицо ещё воды. Она же не плакала, раз глаза уже были влажные, не так ли? Хотя стоило прыгать от радости. Ведь, несмотря на маленькие шансы, трудности и опасности, она вернула детей.

Но думать могла только о цене.

Сколько людей они потеряли... По кому-то она будет скучать, но по большинству – нет. Некоторых даже можно было назвать злыми, но никто ведь не злой сам по себе? Они теперь мёртвые, и не могли уже сделать ничего хорошего, ничего исправить, никаких ошибок, которые натворили за всю жизнь. Теперь эти люди вырваны из мира и стали грязью. Санджид и его духи. Папа Кольцо и его жулики. Ваердинур и Народ Дракона. Лиф остался под землёй на равнинах, и Грега Кантлисс исполняет танец повешенного, и Брачио со стрелами внутри, и…

Она уткнула лицо в тряпку и стала тереть, словно могла вытереть их всех из головы, но они намертво там засели. Вытатуировались так же прочно, как повстанческие слоганы на руках Корлин.

Была ли в этом её вина? Неужели это из-за неё всё покатилось, когда она пришла сюда, словно из-за камушка, который начинает лавину? Или это была вина Кантлисса? Или Ваердинура, или Ягнёнка? Или всех? Голова Шай раскалывалась от попыток расплести узор всего, что случилось и проследить в нём свою тоненькую грязненькую ниточку. Она лихорадочно искала корень вины, так же, как старатель просеивает песок дне ручья. Конечно, смысла ковырять это было не больше, чем ковырять струп. И тем не менее, теперь всё уже осталось позади, а Шай никак не могла прекратить оглядываться.

Она дохромала до кровати и села, под стоны старых пружин. Обхватила себя руками, морщась и дёргаясь всякий раз, когда перед глазами мелькали события, словно они происходили прямо сейчас.

Кантлисс бьёт её об ножку стола. Её нож вонзается в плоть. Кто-то рычит ей в лицо. Всё, что пришлось сделать. Борьба с чокнутым духом. Лиф без ушей. Голова Санджида отлетает и падает с глухим ударом. Или они, или Шай. Девочка, которую она подстрелила, чуть старше Ро. Стрела в лошадь, и всадник катится. Никакого выбора, у неё не было выбора. Ягнёнок бросает её в стену, череп Ваердинура раскалывается, щёлкает, и она летит через фургон, снова и снова, и снова…

Услышав стук, она дёрнула головой и вытерла глаза бинтом.

– Кто там? – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал, как в любое другое утро.

– Твой юрист. – Темпл открыл дверь с этим своим искренним выражением на лице. Шай всегда сомневалась, не поддельное ли оно. – Ты в порядке?

– Бывали годы и полегче.

– Могу я что-нибудь сделать?

– Думаю, поздновато просить тебя держать тот фургон на дороге.

– Немного. – Он подошёл и сел на кровать рядом с ней. Она не почувствовала никакой неловкости. Впрочем, о какой неловкости можно говорить между людьми, которые через столько прошли вместе. – Мэр хочет, чтобы мы ушли. Она говорит, что мы приносим неудачу.

– С ней сложно спорить. Удивлена, что она тебя не убила.

– Наверное, ещё не поздно.

– Просто мне надо немного подождать. – Шай закряхтела, сунув ногу в сапог, и попыталась понять, насколько сильно болит лодыжка. Болело так сильно, что она прекратила попытки. – Только пока Ягнёнок не вернётся.

Повисла тишина. Тишина, в которой Темпл не говорил: «Ты в самом деле думаешь, что он вернётся?», – вместо этого он просто кивнул, словно Ягнёнок точно придёт завтра, и Шай была весьма за это признательна.

– А потом куда отправишься?

– Вот в чём вопрос. – Как оказалось, новая жизнь на западе не очень-то отличается от старой. Никаких коротких путей к богатству, по крайней мере таких, что подойдут нормальной женщине. И детям здесь тоже не место. Шай никогда бы не подумала, что фермерство будет привлекательной возможностью, но теперь пожала плечами. – Пожалуй, в Ближнюю Страну. Жизнь там не сахар, но ничего легче я не видела.

– Слышал, Даб Свит и Плачущая Скала собирают Сообщество для путешествия назад. Маджуд с ними, чтобы заключить какие-то сделки в Адуе. Лорд Ингелстад тоже.

– Если нагрянут духи, то окочурятся от одного хмурого вида его жены.

– Она остаётся. Слышал, она купила за бесценок гостиницу Камлинга.

– Неплохо.

– Остальные отправятся на восток в течение недели.

– Сейчас? Ведь погода меняется?

– Свит говорит, сейчас самое время, пока реки не вышли из берегов, и духи снова не осерчали.

Шай глубоко вздохнула. Она бы провалялась год или два в постели, но жизнь нечасто подавала ей то, что она заказывала.

– Возможно, я подпишусь.

Темпл посмотрел из-под бровей. Почти нервно.

– Может… и я увяжусь?

– Мне ведь тебя не отговорить, да?

– А ты хотела бы?

Она подумала об этом.

– Нет. Вдруг понадобится кто-то, чтобы гнать стадо. Или прыгнуть в окно. Или сбросить с дороги набитый золотом фургон.

Он приосанился.

– Так уж вышло, что я специалист во всём этом. Поговорю со Свитом и дам ему знать, что мы присоединимся. Хотя, вряд ли он оценит мои навыки так же высоко, как ты… и, возможно, мне придётся купить себе место.

Они посмотрели друг на друга.

– А ты поиздержался?

– Ты не дала мне времени собраться. У меня нет ничего, кроме вещей, которые на мне.

– К счастью для тебя, я всегда готова помочь. – Она полезла в карман и вытащила несколько древних монет, которые взяла, пока фургон мчался через плато. – Этого хватит?

– Наверное. – Он взял их большим и указательным пальцами, но она не отпустила.

– Похоже, ты снова должен мне пару сотен марок.

Он уставился на неё.

– Ты пытаешься меня расстроить?

– Я могу расстраивать тебя, и не пытаясь. – И она отпустила монеты.

– Думаю, человек должен заниматься тем, что у него хорошо получается. – Он улыбнулся, подбросил одну из монет и выхватил её из воздуха. – Похоже, у меня лучше всего получается залезать в долги.

– Вот что я тебе скажу. – Она схватила бутылку со столика у кровати и засунула в карман рубашки. – Заплачу тебе марку, если поможешь мне спуститься.

***

Снаружи моросил дождь со снегом. Вокруг чадящих труб Карнсбика падали коричневые снежинки. Его рабочие трудились в грязи на дальней стороне улицы. Темпл помог Шай дойти до перил. Она облокотилась на них и стала смотреть. Забавно. Ей не хотелось его отпускать.

– Мне скучно, – сказал Пит.

– Однажды, молодой человек, ты поймёшь, какая это роскошь, скучать. – Темпл протянул ему руку. – Почему бы тебе не помочь мне отыскать знаменитого разведчика и первопроходца Даба Свита? Там даже, может быть, найдётся имбирный пряник для тебя. Я недавно обзавёлся деньгами.

– Хорошо. – Темпл поднял мальчика на плечи, и они едва ли не бегом направились вниз с крыльца. Пит подскакивал и смеялся.

А он умеет ладить с детьми, Темпл-то. Похоже, лучше, чем она. Шай допрыгала до скамьи у дома, упала на неё, вытянула больную ногу перед собой и откинулась назад. Захрипела, медленно расслабляя мышцы, а потом вытащила пробку из бутылки с тем самым гулким «чпок», от которого рот наполняется слюной. О, как приятно ничего не делать. Не думать ни о чём. Шай решила, что может позволить себе отдохнуть.

Последние несколько месяцев ей приходилось несладко.

Она опустила бутылку, глядя на улицу. Спиртное обжигало порезы во рту, и это было не так уж и неприятно. Из мрака дымовой завесы и дождя показался всадник. Он ехал медленным шагом и сильно сутулился. Чем ближе подъезжал всадник, тем яснее становилось, какой он огромный, старый и побитый. Его плащ был порван, перепачкан и заляпан пеплом. Он потерял свою шляпу. Капли крови и дождя заливали короткую щетину седых волос. Всё лицо в грязи, синяках, струпьях и ссадинах.

Шай снова глотнула из бутылки.

– А я всё думала, когда же ты вернёшься.

– Можешь больше не думать, – проворчал Ягнёнок и остановился. Его старая лошадь выглядела так, словно не сможет больше сделать ни шагу. – С детьми всё в порядке?

– Насколько это возможно.

– А ты как?

– Не знаю, когда я в последний раз была в порядке, но я всё ещё практически жива. А ты?

– Практически. – Он, стиснув зубы, слез с лошади и не даже позаботился её привязать. – Хочешь сказать про меня что-то одно – скажи, что я умею выживать. – Он схватился за рёбра и захромал по ступенькам на крыльцо. Посмотрел на скамейку, потом на меч, и, поняв, что не сможет сесть с ним, начал возиться с пряжкой на ремне. Короста покрывала его пальцы, а два из них всё ещё были туго перемотаны бинтом и не сгибались.

– Клянусь… ебучими…

– Вот. – Она наклонилась и расстегнула пряжку. Он снял меч, посмотрел, куда бы его положить, но в итоге сдался и бросил на доски. Не застёгивая ремень, опустился рядом с Шай и медленно-медленно вытянул свои ноги рядом с её ногами.

– Савиан? – спросила она.

Ягнёнок едва заметно покачал головой. Словно даже такое покачивание причиняло ему сильную боль.

– Где Коска?

– Нету. – Она передала ему бутылку. – Темпл его зазаконил.

– Зазаконил?

– С небольшой помощью Мэра и великолепного заключительного представления.

– Ну, я бы так никогда не мог. – Ягнёнок сделал большой глоток, вытер покрытые коростой губы, посмотрел через дорогу на мануфактуру Карнсбика. Парой дверей ниже по улице над старым игральным залом вешали вывеску, гласящую: «Валинт и Балк, банкиры». Ягнёнок сделал ещё глоток. – Времена точно меняются.

– Чувствуешь, что не поспеваешь за ними?

Он покосился на неё почти совсем заплывшим, налитым кровью глазом и передал бутылку обратно.

– И уже давненько.

Они сидели, глядя друг на друга, как два выживших после лавины.

– Что там случилось, Ягнёнок?

Он открыл рот, словно думал, откуда начать, а затем пожал плечами. Выглядел он даже ещё более усталым и раненным, чем она.

– Это важно?

Если сказать нечего, зачем докучать? Она подняла бутылку.

– Нет. Думаю, нет.

– Прямо как в старые добрые времена, а? – сказал Свит, с ухмылкой оглядывая покрытые снегом окрестности.

– Только холоднее, – сказала Шай, кутаясь в новую куртку.

– И побольше шрамов, – сказал Ягнёнок и поморщился, осторожно потирая розовую кожу вокруг свежих порезов на лице.

– А долгов ещё больше, – сказал Темпл, хлопая по пустым карманам.

Свит хихикнул.

– Чёртовы нытики. Вы всё ещё живы, разве нет? И нашли ваших детей. А впереди расстилается Дальняя Страна. Я бы сказал, неплохой итог.

Ягнёнок хмуро смотрел в сторону горизонта. Шай неохотно проворчала что-то в знак согласия. Темпл улыбнулся про себя, закрыл глаза и откинул голову назад, чтобы солнце светило розовым через веки. Он жив. Он свободен. Он в долгах глубже, чем когда-либо, но всё же итог неплохой. Если Бог и есть, то Он – терпеливый отец, который всегда прощает, как бы сильно не заблудились Его дети.

– Похоже, наш старый друг Бакхорм процветает, – сказал Ягнёнок, когда они закончили подниматься и посмотрели вниз на его усадьбу.

Несколько крепких на вид построек аккуратно стояли квадратом перед ручьём. Узкие окна наружу, промежутки между зданиями закрыты изгородью из заострённых палок. И деревянная вышка в два человеческих роста перед воротами. Безопасное, цивилизованное и с виду уютное место. Из трубы мягко клубился дым и коптил небо. Долину вокруг, насколько хватало взгляда, устилал ковёр высокой зелёной травы с участками белого снега в низинах. Тут и там виднелись бурые точки коров.

– Похоже, у него есть скот на продажу, – сказала Шай.

Свит привстал на стременах, разглядывая ближайшую корову.

– Причём, замечу, неплохой скот. Жду не дождусь, когда можно будет их съесть. – Корова подозрительно оглянулась – её, очевидно, эта идея не так воодушевила.

– Может, взять несколько лишних, – сказала Шай. – Собрать и отвести в Ближнюю Страну.

– Всегда держишь ухо востро насчёт выгоды, да? – спросил Свит.

– А зачем его затыкать? Особенно когда у нас сидит без дела один из лучших в мире погонщиков скота.

– О, Боже, – пробормотал Темпл.

– Бакхорм? – взревел Свит, когда они вчетвером подъехали к усадьбе. – Ты тут? – Но никто не ответил. Приоткрытые ворота слабо поскрипывали на ветру, вдали мычали коровы, а в остальном стояла тишина.

Затем Ягнёнок с тихим скрежетом достал свой меч.

– Что-то не так.

– Ага, – сказал Свит, и с этими словами спокойно опустил арбалет на колени и уложил болт в желобок.

– Точно. – Шай стряхнула свой лук с плеча и выбила коленом стрелу из колчана.

– О, Боже, – сказал Темпл, стараясь проехать через ворота последним. Подмороженная грязь хлюпала и хрустела под копытами лошадей. Неужели этому не будет конца? Он смотрел на двери и в окна, кривился от предчувствия и ожидал появления любого ужаса – от кучи бандитов или орды духов, до мстительного дракона Ваердинура, вылезающего из земли, чтобы потребовать свои деньги обратно.

– Где моё золото, Темпл?

Уж лучше бы здесь оказался дракон, а не этот ужасный призрак, который, пригнувшись под низким косяком двери дома Бакхорма, вышел на свет. Кто же ещё, как не печально известный солдат удачи Никомо Коска?

Его некогда прекрасный наряд превратился в грязные обноски. Изъеденный ржавчиной нагрудник пропал. На грязной рубашке осталось две пуговицы. Одна штанина порвалась, демонстрируя часть костлявой дрожащей белой лодыжки. От великолепной шляпы осталось только воспоминание. Редкие пряди седых волос, которые он так тщательно оберегал, чтобы скрывать покрытую пятнами голову, теперь торчали над черепом, словно засаленный нимб. Сыпь стала тёмно-красной, покрылась коростой и следами ногтей, шелушилась и расползалась по одной стороне головы на восковое лицо, как плесень по тюремной стене. Рука на двери дрожала, колени подкашивались, и вообще он не сильно отличался от свежевыкопанного трупа, которого подняли колдовским вмешательством и превратили в пародию на живое существо.

Он перевёл на Темпла взгляд своих диких, блестящих, лихорадочных глаз, и хлопнул по эфесу меча. Единственный атрибут былой славы, который ему удалось сохранить.

– Как финал дешёвой сказки, а, Сворбрек? – Писатель выполз из темноты позади Коски, такой же грязный, жалкий и к тому же босой. Одна линза его очков треснула, пустые ладони нервно тёрлись друг о друга. – Последнее выступление злодеев!

Сворбрек облизнул губы и промолчал. Возможно, не понимал, кого следует считать злодеями конкретно в этой метафоре.

– Где Бакхорм? – бросила Шай, направив лук на Коску, отчего его биограф съёжился за его спиной, стараясь укрыться.

Старик ничуть не смутился.

– Как я понял, ведёт каких-то коров в Надежду с тремя старшими сыновьями. Хозяйка дома внутри, но, увы, в настоящий момент не может встретить посетителей. Потому что немного связана. – Он облизнул обветренные губы. – Вряд ли у кого-то из вас есть под рукой выпивка?

– Оставила свою наверху, с остальными в Сообществе. – Шай мотнула головой в сторону запада. – Оказалось, что когда она со мной, я её выпиваю.

– У меня всегда та же самая проблема, – сказал Коска. – Я бы попросил одного из моих людей налить мне стаканчик, но благодаря ужасающим талантам господина Ягнёнка и коварным махинациям господина Темпла, мой Отряд несколько уменьшился.

– Вы тоже приложили к этому руку, – сказал Темпл.

– Несомненно. Проживи достаточно долго и увидишь, как всё развалится. Но у меня ещё есть несколько козырей. – Коска пронзительно свистнул.

Дверь амбара распахнулась, и во двор вышло несколько младших детей Бакхорма с расширенными от страха глазами. На их лицах блестели слёзы. Их вывел сержант Балагур. Одно его толстое запястье всё ещё сковывал наручник, а другой, пустой, качался на цепи. Лезвие тесака тускло блеснуло на солнце.

– Привет, Темпл, – сказал он, проявляя так мало эмоций, словно они встретились за стойкой таверны.

– Привет, – прохрипел Темпл.

– И господин Хеджес любезно присоединился к нам. – Коска указал куда-то за них, но его палец так сильно дрожал, что сложно было понять, куда именно. Оглянувшись, Темпл увидел чёрный силуэт на маленькой башенке у ворот. Самопровозглашённый герой битвы при Осрунге направил на них арбалет.

– Мне правда очень жаль! – крикнул он.

– Если тебе так жаль, то бросай лук, – прорычала Шай.

– Я всего лишь хочу то, что мне причитается! – крикнул он в ответ.

– Я сейчас дам, что тебе, блядь, причитается, вероломный…

– Может, устанавливать, что кому причитается, мы станем, когда все деньги будут возвращены? – предложил Коска. – И, думаю, в качестве первого шага вам стоит бросить оружие, как это принято по традиции?

Шай плюнула через щель между зубами.

– Иди на хуй. – Наконечник её стрелы не пошевелился ни на волос.

Ягнёнок потянул шею в одну сторону. Потом в другую.

– Мы не очень-то придерживаемся традиций.

Коска нахмурился.

– Сержант Балагур? Если они не положат оружие на счёт пять, убейте одного из детей.

Балагур пошевелил пальцами на рукояти ножа.

– Которого?

– Какая разница? Сам выбирай.

– Я бы предпочёл этого не делать.

Коска закатил глаза.

– Тогда самого здорового. Неужели я должен вникать во все детали?

– Я имею в виду, что предпочёл бы не…

– Раз! – отрезал Старик.

Никто даже не сделал вид, что собирается опустить оружие. Как раз наоборот. Шай слегка привстала в стременах, хмуро глядя на стрелу.

– Если хоть один ребёнок умрет, то ты следующий.

– Два!

– А потом ты! – Голос Хеджеса, называвшего себя героем войны, взвился до совершенно негероических высот.

– А потом, блядь, все вы, – прорычал Ягнёнок, поднимая свой тяжёлый меч.

Сворбрек смотрел на Темпла из-за плеча Коски, вытянув ладони вперёд, как бы говоря: «Что разумные люди могут поделать в таких обстоятельствах?».

– Три!

– Подождите! – крикнул Темпл. – Просто… подождите, чёрт возьми! – И слез со своей лошади.

– Какого чёрта ты делаешь? – прорычала Шай в оперение своей стрелы.

– Выбираю трудный путь.

Темпл медленно пошёл по двору. Под сапогами хлюпали грязь и солома, ветер развевал волосы, дыхание стыло в груди. У него не получилось идти с улыбкой, как шёл Кадия, отдавая свою жизнь за жизни своих учеников, к едокам, которые чёрными фигурами во тьме ворвались в Великий Храм. Темплу было очень тяжело, он морщился, словно преодолевал ураганный ветер. Но он всё-таки шёл.

Солнце отыскало просвет в облаках и заблестело на обнажённой стали, отчего все клинки и наконечники засверкали мучительно ярко. Темпл очень боялся. Раздумывал, что от любого шага может обмочиться. Это был далеко не лёгкий путь. Совсем не лёгкий. Но это правильный путь. Если Бог есть, то Он бесстрастный судья и смотрит, чтобы каждый человек получал по заслугам. Так что Темпл встал на колени в навоз перед Никомо Коской, посмотрел в налитые кровью глаза и задумался, скольких людей тот убил за всю его долгую карьеру.

– Чего вы хотите? – спросил он.

Экс-капитан нахмурился.

– Моё золото, конечно.

– Мне очень жаль, – сказал Темпл. Ему даже на самом деле было немного жаль. – Но его нет. Оно у Контуса.

– Контус мёртв.

– Нет. Вы взяли не того. Деньги у Контуса, и они не вернутся. – Он не пытался казаться искренним, а просто пристально смотрел на дряхлое лицо Коски и говорил правду. И, несмотря на страх, на высокую вероятность немедленной смерти и ледяную воду, проникающую сквозь штаны на коленях, он чувствовал себя хорошо.

Висела тяжёлая роковая тишина. Коска смотрел на Темпла, Шай на Коску, Хеджес на Шай, Свит на Хеджеса, Балагур на Свита, Ягнёнок на Балагура, и Сворбрек на всех. Все в нерешительности, все наготове, все затаили дыхание.

– Ты предал меня, – сказал Коска.

– Да.

– После всего, что я для тебя сделал.

– Да.

Дрожащие пальцы Старика потянулись к рукояти меча.

– Я должен тебя убить.

– Возможно, – вынужден был признать Темпл.

– Мне нужны мои деньги, – сказал Коска, но в его голос закралась едва заметная жалобная нотка.

– Это не ваши деньги. И никогда вашими не были. Зачем они вообще вам?

Коска удивлённо моргнул, неопределённо взмахнув рукой.

– Ну… с ними я могу вернуть своё герцогство…

– Вам не было нужно герцогство, когда оно у вас было.

– Это… деньги.

– Вам деньги даже не нравятся. Как только вы их получаете, так сразу принимаетесь ими сорить.

Коска открыл было рот, чтобы опровергнуть это утверждение, но потом вынужден был признать его очевидную истинность. Он стоял, весь покрытый сыпью, дрожащий, сгорбленный, казавшийся даже старше своих значительных лет, и смотрел на Темпла так, словно видел его впервые.

– Иногда, – пробормотал он, – я думаю, что ты совсем не такой как я.

– Я стараюсь. Чего вы хотите?

– Я хочу… – Коска удивлённо посмотрел на детей, на Балагура, который одну руку положил на плечо старшему, а во второй держал тесак. Затем на Ягнёнка с обнажённым мечом, зловещего, как могильщик. Потом на Шай, с направленным на него луком, и на Хеджеса, с арбалетом, направленным на неё. Костлявые плечи Коски поникли.

– Мне нужен шанс сделать всё заново. Сделать всё… правильно. – На глазах Старика выступили слёзы. – Как вообще всё пошло настолько неправильно, Темпл? У меня было столько преимуществ. Столько возможностей. Всё безрассудно растрачено. Всё утекло, как песок сквозь пальцы. Так много разочарований…

– Большинство из них вы навлекли на себя сами.

– Конечно, – Коска устало вздохнул. – Но эти ранят сильнее всех. – И он потянулся за мечом…

…и не нашёл его. Он хмуро и озадаченно посмотрел вниз.

– Где мой… ох?

Клинок показался из его груди. Коска и Темпл вместе смотрели на него, одинаково потрясённые. Солнце блестело на лезвии, кровь быстро пропитывала грязную рубашку. Сворбрек с раскрытым ртом отпустил эфес и шагнул назад.

– Ох, – сказал Коска, падая на колени. – Вот же он.

Позади Темпл услышал щелчок арбалета, и, почти одновременно, другого. Он неловко повернулся и упал на один локоть в навоз.

Хеджес вскрикнул, арбалет выпал из его руки. Из другой ладони торчал болт. Свит опустил арбалет, и потрясённое выражение его лица быстро сменилось самодовольным.

– Я заколол его, – пробормотал Сворбрек.

– Меня подстрелили? – спросила Шай.

– Будешь жить, – сказал Ягнёнок, проследив траекторию арбалетного болта Хеджеса, который торчал из её седельной луки.

– Мои последние слова… – Со слабым стоном Коска завалился на бок в грязь рядом с Темплом. – У меня приготовлены чудесные… репетировал… Что за слова? – И он улыбнулся той светлой улыбкой, присущей только ему – глубоко морщинистое лицо излучало благодушие и доброжелательность. – А! Вспомнил…

И больше ничего. Застыл.

– Он мёртв, – ровным голосом сказал Темпл. – Больше никаких разочарований.

– Ты был последним, – сказал Балагур. – А я говорил ему, что в тюрьме нам было бы лучше. – Он отбросил нож в навоз и похлопал старшего сына Бакхорма по плечу. – Вы, четверо, можете идти внутрь, к матери.

– Ты подстрелил меня! – взвизгнул Хеджес, вцепляясь в скрюченную руку.

Сворбрек поправил сломанные очки, словно никак не мог поверить в своим глазам.

– Изумительное мастерство!

– Я целился в грудь, – пробормотал разведчик себе под нос.

Писатель осторожно обошёл труп Коски.

– Господин Свит, могу ли я поговорить с вами о книге, которую я задумал?

– Сейчас? Я в самом деле не понимаю…

– Щедрая доля от прибыли воспоследует.

– …как могу вам отказать.

Холодная вода просачивалась через ткань штанов Темпла, сковав его задницу ледяными объятьями, но он вдруг понял, что не может пошевелиться. Так бывает, когда смотришь смерти в лицо. Особенно если большую часть жизни старался не смотреть в лицо никаким опасностям.

Он заметил, что перед ним стоит Балагур и хмуро смотрит на тело Коски.

– Что мне теперь делать? – спросил он.

– Я не знаю, – сказал Темпл. – А что делают другие?

– Я планирую создать аутентичное описание живности и поселений Дальней Страны, – болтал Сворбрек. – История на века! В которой вы будете играть стержневую роль.

– Ладно, я стержневой, – сказал Свит. – Что такое стержневой?

– Моя рука! – визжал Хеджес.

– Тебе повезло, что не в лицо, – сказал Ягнёнок.

Откуда-то изнутри доносился плач детей Бакхорма, которые воссоединились со своей матерью. Хорошие новости, решил Темпл. Хороший итог.

– Мои читатели придут в трепет от ваших героических деяний!

– Я уже трепещу за них, – фыркнула Шай. – В героический масштаб твоих пищеварительных газов на востоке никогда не поверят.

Темпл посмотрел вверх, на летящие облака. Если Бог и есть, то мир, похоже, в точности такой же, как если бы его не было.

– Я настаиваю на абсолютной честности. Не приму никаких преувеличений! Правда, господин Свит – вот сердце всех великих произведений искусства.

– Полностью поддерживаю. И поэтому мне интересно – а вы слышали о тех временах, когда я убил огромного бурого медведя вот этими двумя руками…

Ничто не осталось таким, как она помнила. Всё казалось меньше. Скучнее. Всё изменилось.

Какие-то новые люди построили дом и новый амбар там, где раньше стояла их ферма. Распахали пару полей и, судя по всему, посевы давали неплохие всходы. Вокруг дерева, на котором повесили Галли, расцветали цветы. Дерево, рядом с которым была похоронена мать Ро.

Они сидели на лошадях, хмуро глядя вниз, и Шай сказала:

– Почему-то я думала, что всё будет так, как мы оставили.

– Время не стоит на месте, – сказал Ягнёнок.

– Милый участок, – сказал Темпл.

– Нет, не милый, – сказала Шай.

– Спустимся вниз?

Шай повернула лошадь прочь.

– Зачем?

Волосы Ро отросли в бесформенную копну. Однажды утром она взяла бритву Ягнёнка, собираясь снова побрить голову, а вместо этого долго сидела у воды, держала перед собой свою чешуйку дракона и думала о Ваердинуре. И не смогла вспомнить его лицо. Не смогла вспомнить его голос или уроки Делателя, которым он так тщательно её учил. Как всё могло забыться так быстро? В конце концов она просто вернула бритву назад и оставила волосы расти.

Время не стоит на месте, не так ли?

Да уж, в Сквердиле оно на месте не стояло. Большинство земель расчистили, осушили и поставили под плуг. В округе повсюду выросли новые здания. Новые лица проходили мимо, останавливались здесь, или же обосновывались тут и чем только не занимались.

Впрочем, процветали далеко не все. Клай исчез, и его лавкой управлял вечно пьяный болван. В ней не было товара, и половина крыши провалилась. Шай сбила цену до одного имперского золотого и дюжины бутылок дешёвой выпивки, и выкупила заведение, как действующее предприятие. Ну, во всяком случае, почти действующее. Следующим утром все принялись за работу, словно наступил последний день творения. Шай безжалостно придиралась, Пит и Ро смеялись, сметая пыль друг на друга, Темпл и Ягнёнок стучали по дереву. И довольно скоро всё стало немного похоже на то, как было раньше. Ро и представить себе не могла, что получится настолько похоже.

Вот только иногда она думала о горах и плакала. И Ягнёнок по-прежнему носил меч. Тот самый, который забрал у её отца.

Темпл снял комнату через дорогу, и повесил над дверью вывеску: «Темпл и Кадия: Договоры, Письма и Плотницкие работы».

Ро спросила его:

– Этот Кадия нечасто здесь бывает?

– И не будет, – сказал Темпл. – Но нужен кто-то, на кого можно повесить обвинения.

Он начал выполнять работу юриста, и с тем же успехом мог заниматься магией, настолько это заинтересовало всех вокруг. Даже дети глазели в окно, наблюдая, как он пишет при свете свечи. Иногда и Ро ходила туда и слушала, как он говорит о звёздах, о Боге, о древесине, о законе и о всех дальних местах, где он бывал в своих путешествиях, на языках, которых она никогда прежде не слышала.

– Да кому нужен учитель? – спросила Шай. – Меня учил ремень.

– И посмотри, во что это вылилось, – сказала Ро. – Он много знает.

Шай фыркнула.

– Для мудреца он чертовски глуп.

Но однажды Ро проснулась ночью, никак не могла заснуть, спустилась и увидела, как они целовались. И, судя по тому, как Шай к нему прикасалась, она не считала его таким уж глупцом, как говорила.

Иногда они ездили по фермам, продавали и покупали – новые здания росли каждую неделю. Пит и Ро тряслись на сидении фургона рядом с Шай, а Ягнёнок ехал рядом верхом, всегда хмуро глядя на горизонт, держа руку на том мече.

Шай сказала ему:

– Не о чем беспокоиться.

И не глядя на нее, он ответил:

– Именно тогда лучше начинать беспокоиться.

Однажды они вернулись перед закрытием, когда над головой розовели длинные облака, на западе садилось солнце, а одинокий ветерок вздыхал, поднимал по улице пыль и заставлял скрипеть ржавый флюгер. Сообщества здесь больше не проезжали, и в городе стояла тишина и спокойствие. Где-то смеялись чьи-то дети, да какая-то бабушка скрипела креслом-качалкой на крыльце. И только одна лошадь, которую Ро не знала, была привязана к покоробленным перилам.

– Некоторые дни удаются, – сказала Шай, оглядываясь на почти пустой фургон.

– Некоторые нет, – закончила Ро за неё.

В лавке было спокойно, и только раздавался тихий храп Виста, который лежал в кресле, закинув сапоги на прилавок. Шай сбросила их, резко разбудив его.

– Всё в порядке?

– Медленный день, – сказал старик, потирая глаза.

– Все твои дни медленные, – сказал Ягнёнок.

– Будто твои охрененно быстрые. О, кто-то ждёт тебя. Говорит у него с тобой дело.

– Ждёт меня? – спросила Шай, и Ро услышала шаги в конце лавки.

– Нет, Ягнёнка. Как там тебя зовут?

Человек отодвинул висевший моток верёвки и вышел на свет. Огромный, высокий мужик, который почти задевал головой нижние балки. На боку висел меч с рукоятью из шершавого серого металла, прямо как у Ягнёнка. Прямо как у отца Ро. Через всё лицо мужика шёл огромный шрам, а в его глазу мерцало угасающее пламя свечи. В серебристом глазу, как в зеркале.

– Меня зовут Коул Трясучка, – сказал он тихим и хриплым голосом, и каждый волосок на голове Ро встал дыбом.

– Что у тебя за дело?

Трясучка посмотрел на руку Ягнёнка и на обрубок пальца, и сказал:

– Ты знаешь, что у меня за дело, так ведь?

Ягнёнок лишь мрачно и спокойно кивнул в ответ.

– Если тебе нужны проблемы, то ты, блядь, их получишь! – хрипло, как ворона, крикнула Шай. – Слышишь меня, ублюдок! На нас столько проблем свалилось, что и тебе…

Ягнёнок положил ладонь на её руку. На ту, вокруг которой вился шрам.

– Всё в порядке.

– Всё в порядке, если он хочет получить мой нож прямо в…

– Шай, не лезь. Это старый долг между нами. – Затем он заговорил с Трясучкой на северном наречии. – Что бы ни было между нами, это их не касается.

Трясучка посмотрел на Шай и на Ро, и, казалось, в его живом глазу было не больше чувств, чем в мёртвом.

– Это их не касается. Пойдём наружу?

Они спустились по лестнице с крыльца, не медленно и не быстро, держась на расстоянии, и всё время не сводили друг с друга глаз. Ро, Шай, Пит и Вист прокрались следом за ними на крыльцо и все вместе стали молча смотреть.

– Ягнёнок, а? – сказал Трясучка.

– Имя, как имя.

– О, не скажи, не скажи. Тридуба, и Бетод, и Жужело из Блая и все остальные забыты. Но люди всё ещё поют песни о тебе. Как думаешь, почему?

– Потому что люди глупцы, – сказал Ягнёнок.

Ветер где-то стукнул неприколоченной доской. Два северянина смотрели друг на друга. Рука Ягнёнка свободно висела сбоку, обрубок пальца касался рукояти меча. Трясучка слегка отодвинул полу плаща, приоткрыв своё оружие.

– Это у тебя там мой старый меч? – спросил Ягнёнок.

Трясучка пожал плечами.

– Взял его у Чёрного Доу. Похоже, всё повторяется, а?

– Всегда. – Ягнёнок потянул шею в одну сторону, потом в другую. – Всегда повторяется.

Время тянулось и тянулось. Где-то по-прежнему смеялись дети, а потом донеслось эхо крика – кажется, это мать звала их домой. Качалка старухи тихонько поскрипывала на крыльце. Флюгер резко повизгивал. Подул ветерок, поднял пыль на улице и потрепал плащи двух мужчин. Между ними было всего-то четыре или пять шагов по грязи.

– Что происходит? – прошептал Пит, и никто не ответил.

Трясучка оскалился. Ягнёнок прищурил глаза. Рука Шай почти до боли стиснула плечо Ро. В голове пульсировала кровь, дыхание перехватывало в горле. Медленно-медленно скрипела качалка, постукивала та неприколоченная доска, и где-то гавкала собака.

– Ну? – прорычал Ягнёнок.

Трясучка повернул голову и покосился здоровым глазом на Ро. Долгий миг смотрел на неё. Она сжала кулаки, стиснула зубы и поняла, как сильно хочет, чтобы он убил Ягнёнка. Хотела этого всей своей душой. Снова подул ветер и растрепал его волосы, захлестнув их на лицо.

Визг. Скрип. Стук.

Трясучка пожал плечами.

– Ну, поеду-ка я, пожалуй.

– Э?

– До дому ехать долго. Придётся рассказать им, что тот девятипалый ублюдок вернулся в грязь. Вы так не думаете, господин Ягнёнок?

Ягнёнок сжал левую руку в кулак – так, чтобы обрубок пальца не было видно, и сглотнул.

– Давно помер и сгинул.

– Всё к лучшему, так я думаю. Кому охота снова с ним столкнуться? – И вот так просто Трясучка пошел к своей лошади и взобрался на нее. – Сказал бы, увидимся, но… думаю, лучше не стоит.

Ягнёнок всё ещё стоял там и смотрел.

– Да уж.

– Некоторым просто не суждено делать что-то хорошее. – Трясучка глубоко вздохнул и улыбнулся. Странно было видеть улыбку на его искалеченном лице. – Но всё равно, полегчало. Приятно с чем-то покончить. – Он повернул лошадь и направился на восток из города.

Некоторое время они все стояли, как стадо. Дул ветер, скрипела качалка и садилось солнце. А затем Вист громко выдохнул и сказал:

– Чёрт возьми, я чуть не обосрался!

Ко всем словно вернулась способность дышать. Шай с Питом обнялись, но Ро не улыбалась. Она смотрела на Ягнёнка. Он тоже не улыбался. Лишь хмуро смотрел на пыль, поднятую Трясучкой. Затем он повернулся к лавке, поднялся по ступенькам и скрылся внутри, не говоря ни слова. Шай побежала за ним. Он собирал вещи с полок, будто сильно спешил. Сушёное мясо, еду, воду и скатанное одеяло. Всё, что нужно в путешествии.

– Ягнёнок, ты куда собрался? – спросила Шай.

Он виновато глянул на неё и вернулся к сборам.

– Ради вас я всегда старался делать самое лучшее, – сказал он. – Такое обещание я дал твоей матери. Лучшее, что я могу сделать сейчас, это уехать.

– Куда?

– Я не знаю. – Он замер, глядя на обрубок среднего пальца. – Кто-нибудь придёт, Шай. Рано или поздно. Надо быть реалистом. Нельзя делать то, что я делал, и просто уйти с улыбкой на лице. Беды всегда будут меня преследовать. Остаётся только одно – забрать их с собой.

– Не притворяйся, что это ради нас, – сказала Шай.

Ягнёнок сморщился.

– Человек должен быть тем, кто он есть. Должен. Попрощайся за меня с Темплом. Думаю, у вас с ним всё будет хорошо.

Он сгрёб вещи в охапку, вернулся на улицу и убрал их в седельную сумку. Вот и все сборы.

– Я не понимаю, – сказал Пит, со слезами на глазах.

– Я знаю. – Ягнёнок встал перед ним на колени, и, казалось, его глаза тоже были влажные. – И мне тоже жаль. Простите за всё. – Он наклонился и неловко обнял всех троих.

– Видят мёртвые, я совершал ошибки, – сказал Ягнёнок. – Думаю, если кто-нибудь принимал все решения, которых не принял я, то у него вышла бы идеальная жизнь. Но я никогда не буду жалеть, что помогал вам троим. И не жалею, что вернул вас назад. Чего бы это не стоило.

– Ты нужен нам, – сказала Шай.

Ягнёнок покачал головой.

– Нет, не нужен. Мне гордиться нечем, но тобой я горжусь. А это чего-то да стоит. – Он повернулся, вытер лицо и взобрался на лошадь.

– Я всегда говорила, что ты какой-то трус, – сказала Шай.

Он посмотрел на них, потом кивнул.

– А я никогда этого не отрицал.

Он вздохнул и поехал рысью в сторону заката. Ро стояла на крыльце, держа Пита за руку, а ладонь Шай лежала у неё на плече. Они смотрели ему вслед.

Пока он не скрылся из вида.

Как обычно, четверым, без которых я не смог бы:

Брену Аберкромби, чьи глаза разболелись от чтения этого;

Нику Аберкромби, чьи уши разболелись, слыша это;

Робу Аберкромби, чьи пальцы разболелись, листая эти страницы;

Луи Аберкромби, чьи руки разболелись, поддерживая меня.

Теперь мои сердечные благодарности:

Всем замечательным и талантливым людям в британских издательствах Gollancz и Orion Publishing Group, а именно: Симону Спантону, Джону Уэйру, Джену МакМенеми, Марку Стэю и Джону Вуду. И конечно, всем тем, кто помогает верстать, издавать, рекламировать, переводить и, главное, продавать мои книги по всему миру.

Художникам, благодаря которым мои книги выглядят классно: Дидье Граффе, Дэйву Сеньору и Лоре Бретт.

Редакторам за океаном: Дэви Пилэй и Луи Андерсу.

Тому, кто держит волка с правильной стороны двери, – Роберту Кирби.

Всем писателям, кто пересекался со мной в Интернете, в баре, за столом, где играют в Dungeons & Dragons, или на стрельбище. Кто помогал, поддерживал, дарил шутки и идеи, достаточно ценные, чтобы их украсть.

И наконецто:

Моему сообщнику в преступлениях против фэнтези Гиллиан Редфирн. Я имею в виду, что убивать одного Буча Кэссиди было бы не так зрелищно, верно?

Shy – скромная, робкая, застенчивая, подозрительная.

Squaredeal – честная сделка.

Temple – храм.

Smoke – дым.

Crease – складка, загиб, старое русло реки.

"Possession is most o' the law" – речь о пословице, которая в оригинале звучит как "Possession is nine-tenth of the law" (Собственность – это девять десятых закона), и означает, что при прочих равных закон на стороне фактического владельца имущества.

Игра слов: лорд Ингелстад говорит Ягнёнку, что тот "bloody hero" (в данном случае ближе всего по смыслу "чёртов герой"). А Ягнёнок отвечает: "I’m bloody, all right", вспоминая прозвище Логена Девятипалого из предыдущих книг серии – Bloody Nine (в официальном переводе "Девять Смертей").