Научный редактор Ольга Сергеева

Я заглянул в недра человеческого тела в первый день учебы в медицинском институте: у нас было занятие в анатомической лаборатории, на котором мне предстояло препарировать труп. В тот день мы с моими однокурсниками добрались только до мышц, но уже тогда нам открылась удивительная механика движений рук и позвоночника. Тот опыт был сродни взгляду из-за кулис на саму жизнь, и еще до окончания урока я решил, что пожертвую свое тело после смерти медицинскому образовательному учреждению для подобного препарирования.

В течение следующих месяцев мы все тщательнее изучали тело и исследовали внутренние органы один за другим – каждый скрытый механизм, ежедневно работающий на протяжении всей нашей жизни и поддерживающий наше здоровье. Печень, желудок, кишечник, легкие, сердце, почки – все органы казались уникальными обитателями исследуемого мной нового мира и выполняли особую роль в сохранении жизни. Человеческое тело представлялось мне сценой, а внутренние органы – главными действующими лицами.

Форма нашего тела сложна: луковицеобразная голова, четыре смутно напоминающих цилиндры конечности и выступающие головки костей очень далеки от простой геометрии. Однако фактически тело можно разделить всего лишь на две части: внутреннюю и внешнюю. Внешняя начинается на поверхности кожи и ежедневно контактирует с воздухом, природой и другими людьми, позволяет нам воспринимать образы извне и участвовать в разговорах. Большинство людей сосредоточены только на внешнем мире, но обучение медицине предполагает обязательный фокус на внутренней жизнедеятельности организма – той, которую многие игнорируют до той самой минуты, пока какой-нибудь симптом не привлечет внимание и не внушит страх перед жутким и таинственным глубинным процессом. Несмотря на то что мы видим внутренние органы только в операционных или после серьезных травм, они составляют биологическую основу человеческого тела.

Я подробно запоминал структуру и функции каждой части тела, работал с анатомическими моделями, законсервированными образцами и изучал клеточное строение под микроскопом. Я постигал функции каждого органа в здоровом и больном состоянии, а затем подробно воспроизводил полученные знания на сложном экзамене, перед тем как перейти к следующему. В процессе учебы я все ближе знакомился с внутренними органами, и каждый из них заинтриговывал меня.

Когда я только начал изучать анатомию человека в медицинском институте, строение одной части тела казалось мне особенно глупым. Я говорю о горле. Через него мы проглатываем пищу и вдыхаем воздух, которые, поступая в организм через одно и то же отверстие (рот), далее проходят по разным путям – по пищеводу и трахее. В горле отверстие пищевода, куда поступает проглоченная пища, находится прямо за отверстием трахеи. Они как две соломинки, открытые концы которых прилегают друг к другу, а разделяют их лишь несколько миллиметров ткани. В моем учебнике по медицине были подробные картинки глотки – важного участка, где при каждом акте глотания пища и жидкость проходят прямо над входом в трахею, едва не попадая в нее. Малейшая ошибка может привести к удушью, асфиксии и смерти.

Столь опасное строение глотки резко контрастировало с идеальным устройством других частей тела, о которых я узнавал. Например, человеческая кисть и предплечье представляют собой удивительную архитектонику из костей, мышц и сухожилий и обладают потрясающей способностью как держать рабочие инструменты, так и играть джаз на фортепиано. С таким же изяществом сердце и легкие, работая в унисон, доставляют кислород во все отдаленные участки тела. Все анатомические механизмы казались мне точно продуманными для поддержания жизни и выживания. Все, но не горло. Когда мой профессор анатомии шутил по поводу «дурацкого» строения человеческой глотки, я смеялся вместе с сокурсниками.

Но годами позже, будучи госпиталистом (врачом, работающим исключительно с госпитализированными пациентами), я так часто был вынужден бороться с последствиями несовершенной конструкции горла, что мне было уже не до смеха. Я нередко сталкивался с аспирацией (медицинский термин, означающий попадание пищи в дыхательные пути) у пожилых и немощных пациентов. Можно поперхнуться крупными кусками еды, которые резко перекрывают поток воздуха в трахее, однако в большинстве случаев пациенты вдыхали лишь небольшое количество пищи, жидкости или слюны. В этом случае вместо внезапного удушья возникал медленный последовательный процесс, растягивающийся на несколько недель или месяцев, который часто не замечали ни сиделки, ни сами пациенты. Из-за невозможности разделения в горле пищи и воздуха у таких пациентов развивались проблемы с дыханием, и они часто оказывались под моим наблюдением, что только усугубляло мое недоумение по поводу сложного анатомического строения глотки. Но одна пожилая пациентка по имени Сюзанна навсегда изменила мое мнение.

Человеческое тело – это глубокая пещера, напоминающая лабиринт и изрезанная каналами и проходами, через которые протекают различные биологические жидкости. Многочисленные заболевания организма, которые я изучал, в основном сводятся к вариантам нарушения потока этих жидкостей. Сбои в потоке мочи вызывают почечную недостаточность и инфекции мочевыводящих путей. Скопление жидкости в полости среднего уха приводит к ушным инфекциям, то же самое происходит и при забитых пазухах носа. Застой слизи в легких вызывает пневмонию, а камни в желчном пузыре, почках и слюнных железах затрудняют потоки соответствующих жидкостей, причиняя неописуемые страдания. Аппендицит, дивертикулит, абсцесс, запор – все это результат заблокированного потока разных жидкостей, движущихся по руслам организма.

Необходимость поддержания потока отражена и в традиционной китайской медицине, где застой энергии ци считается причиной большинства заболеваний. В западной медицине действует тот же принцип: здоровье человека зависит от стабильного движения жидкостей в организме, и задача врача при лечении болезни – устранить застой и возобновить их правильную циркуляцию. Другими словами, в большинстве медицинских случаев необходимо устранить засор.

Одна из самых фатальных проблем – сердечный приступ. Впервые я поставил этот диагноз, когда торопился уйти домой. Спустя несколько месяцев после окончания ординатуры я был новоиспеченным врачом в центре неотложной помощи за пределами Бостона. У меня выдался долгий тяжелый день, я устал и ворчал на медсестру, когда перед самым закрытием центра в дверь вошла пара средних лет.

Джаред был моим последним пациентом в тот день. В надежде как можно быстрее закончить визит я пригласил его в кабинет, представился и спросил, что его беспокоит. Он ответил, что утром у него было странное ощущение в груди. Сначала он списывал это на изжогу и сопротивлялся уговорам жены обратиться к врачу. Однако ощущение сохранялось и постепенно переросло в боль, которая распространилась от груди в область плеч. Только ко второй половине дня он уступил жене и обратился за помощью в нашу клинику, расположенную на соседней от его дома улице.

Пока медсестра размещала электроды для ЭКГ на руках, ногах и левой стороне груди пациента, я продолжал расспрашивать его о боли, чтобы точнее установить ее причину: «Это скорее режущая боль или ощущение жжения или давления? Ухудшается ли состояние при физической активности? Наблюдались ли также повышенное потоотделение или одышка?»

Боль в груди – одна из самых распространенных причин обращения за медицинской помощью. В основном потому, что это единственный симптом, который чаще всего ассоциируется с внезапной смертью. Тем не менее в большинстве случаев боль в груди не связана с серьезными или смертельными заболеваниями. Я искал подсказки, которые помогли бы отличить угрожающий жизни сердечный приступ от менее опасных причин симптомов Джареда, таких как кислотный рефлюкс или растяжение грудных мышц. Некоторые его ответы указывали на сердечный приступ: он говорил, что боль усиливалась во время подъема по лестнице и ослабевала в покое. Меня также особенно тревожило, что его боль распространялась от груди к плечам.

Пока он говорил, жена сверлила его взглядом, который я нередко замечал у супругов упрямых пациентов.

Через три минуты после их прихода мы получили пленку ЭКГ – запись проходящих через сердце Джареда импульсов, заставляющих миокард сокращаться с каждым ударом: черные загогулины на полоске блестящей красной бумаги. Я взял ее и поднес ближе к лицу. Когда я вгляделся в колебания электрических потенциалов, я замер, а мои глаза округлились. На ЭКГ были видны слабые, но четкие признаки сердечного приступа.

Я не хотел, чтобы Джаред и его жена заметили тревогу, моментально отразившуюся на моем лице, поэтому не отрывал взгляд от бумажной полоски. Я просмотрел запись снова, чтобы убедиться, что сделал правильный вывод. В ординатуре я привык, что меня контролировал более опытный врач, подтверждая или опровергая мое первоначальное предположение о диагнозе пациента. Теперь, когда я был один, мой разум не решался сделать окончательный вывод, который был у меня перед глазами. Я знал, что диагностирование сердечного приступа немедленно привело бы к череде последующих действий: я бы попросил медсестру дать пациенту аспирин и поставить капельницу, затем связался бы с кардиологом в крупной больнице в Бостоне, который подготовит лабораторию катетеризации сердца, что потребует мобилизации команды из пяти или более человек, в это время я бы вызвал скорую помощь, чтобы отвезти пациента в больницу, и – неизбежный первый шаг в этом каскаде событий – я бы до смерти напугал Джареда и его жену.

Вся последовательность действий пронеслась у меня в голове, прежде чем я наконец оторвал взгляд от электрокардиограммы. «У вас сердечный приступ», – сказал я. Гнев во взгляде его жены мгновенно сменился страхом.

Меня учили прямо и ясно сообщать диагноз, не тратить время и не прятаться за заумными медицинскими терминами, но я чувствовал себя неуверенно и сильно нервничал. Хотя на пленке были однозначные признаки, какая-то часть меня боялась совершить ошибку. Работа врача – сообщать пациентам информацию об их состоянии, и я знал, что очень важно выглядеть уверенно – независимо от того, как далеко это от действительности, – чтобы доносить до людей то, что они имеют право знать.

Из всех физикальных обследований, которые я учился проводить в студенческие годы, больше всего пугало ректальное исследование. Я видел, как его проводят, и, хотя оно казалось технически простым для врача и лишь доставляло небольшие неудобства для пациента, мысль о том, чтобы затронуть эту тему с пациентом, приводила меня в ужас так же, как и само действие. Мы с однокурсниками часто шутили по поводу этого обряда посвящения, которого никто из нас не предвкушал.

Я знал, что в конце концов мне придется сдать этот экзамен, но мой обряд случился раньше, чем я ожидал, – на третьем курсе, во время практики по внутренним болезням. За день до этого в отделение скорой помощи поступила пожилая женщина с ноющей болью в груди. Результаты первоначального обследования не позволяли определить, был ли у нее сердечный приступ, поэтому ее перевели в наш стационар для дальнейшего наблюдения и обследований. Просматривая утром результаты ее лабораторных анализов, я обнаружил, что уровень гемоглобина снизился с десяти до восьми, что свидетельствовало о серьезной и внезапной анемии, требующей немедленного вмешательства. Я сообщил об этом врачу, которая курировала мою работу. Она вздохнула: к ее и без того загруженному утру добавилась еще одна задача.

«Это может быть желудочно-кишечное кровотечение», – сказала она, имея в виду, что причиной снижения уровня гемоглобина может быть кровопотеря из желудочно-кишечного тракта (ЖКТ) пациентки. «Нужно провести ректальное обследование. Сообщите мне о результатах», – бросила она и продолжила печатать на компьютере. Час икс настал.

Я осторожно постучал в дверь, прежде чем войти в палату к пациентке. Она лежала на кровати и смотрела уставшим взглядом. Ее седые волосы были растрепаны после сна. «Бедная женщина, – подумал я. – Мало того что у нее, возможно, сердечный приступ и желудочно-кишечное кровотечение, так еще и ее первой процедурой сегодня утром будет первое в моей практике ректальное обследование». Я с облегчением отметил, что вторая койка в палате пуста: никто не будет наблюдать за моими неуклюжими попытками и нашим совместным унижением.

«Ваш уровень гемоглобина сегодня ниже, чем вчера, – сказал я. – Мы беспокоимся, что у вас может быть кровотечение в кишечнике, поэтому мне нужно проверить…» Я запнулся. Все слова, которые приходили на ум – анус, прямая кишка, стул, кал, – казались невероятно глупыми, и я не решался сказать их этой милой и незнакомой мне пожилой женщине. Я уставился на свои руки, в которых держал упаковку со смазкой, и наконец выдавил: «Мне нужно провести ректальное обследование».

Я был уверен, что она откажется или по крайней мере решительно возразит.

«Делайте все, что считаете нужным», – ответила она немного раздраженно. Прежде чем я сказал ей, что нужно сделать, она перевернулась на бок, – похоже, для нее это было не впервой.

«Приспустите нижнее белье», – сказал я и скривился от того, как по-идиотски это прозвучало. Она начала снимать трусы, но это давалось ей с трудом, и я помог ей. «Подтяните колени к груди», – попросил я, чтобы получить нужный угол для обследования. Стоя на коленях позади нее, я надел перчатки и достал из кармана халата маленькую бумажную карточку. Мне нужно было ввести палец в ее анус, взять мазок кала и нанести на карточку, чтобы проверить его на наличие следов крови.

Я хорошо знал анатомию заднего прохода: сморщенное анальное отверстие, несколько слоев сфинктеров за ним и бугристая зубчатая линия в конце, которую нужно было преодолеть, чтобы добраться до прямой кишки, где удерживается кал. Но когда я приподнял дряблую ягодицу пациентки, на месте анального отверстия я увидел множество небольших пурпурных шишковидных образований – это был худший случай геморроя, который я когда-либо видел. Нанеся каплю липкой смазки на кончик пальца, я пробрался сквозь гроздь геморроидальных узлов и нашел отверстие, где мой палец легко скользнул внутрь. Добравшись до бугристой прямой кишки, я нащупал кал консистенции плотной глины. Когда я вынул палец, перчатка была покрыта черными как уголь каловыми массами.

Меня охватило волнение: я сразу понял, что это мелена – черный стул, который сигнализирует о кровотечении из верхних отделов желудочно-кишечного тракта, как правило из желудка. За прошлый год я много раз отвечал на вопросы о мелене в тестах, но это был первый раз, когда я увидел ее собственными глазами. Каловые массы оказались более липкими, чем я думал. Я нанес образец на карточку и капнул несколько капель прозрачной жидкости из маленькой бутылочки, которую держал в кармане, – мазок окрасился в синий цвет. Это подтверждало правоту моего куратора: у пациентки было кровотечение из желудочно-кишечного тракта.

Осторожно снимая перчатки, стараясь ничего не испачкать, я поспешно сообщил пациентке о результатах обследования и моих опасениях. Я вымыл руки с мылом, нервно поблагодарил ее (не знаю за что) и быстро вышел из палаты.

Когда я сообщил о результатах куратору, она назначила пациентке мощный антацид внутривенно, повторный анализ на уровень гемоглобина каждые шесть часов, консультацию гастроэнтеролога и анализ на группу крови на случай, если кровотечение продолжится и пациентке потребуется срочное переливание крови. На следующий день специалист отделения гастроэнтерологии ввел пациентке через рот гастроскопическую трубку и провел ее через весь пищевод, чтобы осмотреть желудок. Позже в тот день этот врач рассказал мне, что обнаружил в ее желудке кровоточащую язву и с помощью оптической системы наложил клипсу, чтобы остановить кровотечение. Когда боль, на которую жаловалась больная, прекратилась, мы предположили, что она, скорее всего, была вызвана язвой, а не сердечным приступом. Уровень гемоглобина у пациентки больше не снижался, и мы выписали ее домой в стабильном состоянии.

Этот случай открыл мне глаза на важность фекалий в медицинской практике. Благодаря анализу испражнений можно получить важнейшие подсказки о состоянии внутренних органов пациентов, позволяющие быстрее принимать клинические решения по диагностике и лечению. И когда я справился с первым ректальным обследованием, я уже был готов к следующему.

Будучи ординатором в педиатрическом отделении, я провел много времени в родильных залах, смотря на влагалища незнакомых мне женщин. Пока женщины тужились изо всех сил, а головка ребенка нерешительно продвигалась к свету, пытаясь преодолеть несколько последних изнурительных сантиметров, я стоял в стороне и нервно ждал. Формально ребенок являлся пациентом акушера до момента рождения, но после этого ответственность за уход за новорожденным переходила ко мне. Я не сводил глаз с половых губ, через которые должен был появиться мой пациент, и мысленно готовился к своему ребенку.

Рождение – это не только один из самых волнующих и нервных моментов в жизни человека, но и один из самых напряженных во всей медицинской практике. Обычно меня вызывали в родильный зал, когда акушера беспокоил какой-то признак, свидетельствующий о состоянии будущего ребенка. Иногда это был поток мутной жидкости во время отхождения околоплодных вод, что указывало на испражнение плода внутри утробы. В других случаях причиной был аномально медленный ритм сердцебиения плода на фетальном мониторе, датчики от которого закрепляли на животе роженицы. Когда я получал на пейджер сообщение с номером палаты и причиной вызова, я торопился, чтобы присутствовать в момент родов и быть готовым к появлению ребенка из утробы матери.

Новорожденные дети – фактически творение наших гениталий. Момент рождения – это кульминационная точка периода примерно из девяти месяцев, в течение которых плод рос и созревал в половых путях матери, подобно фрукту. Моей непосредственной задачей после родов – и главной причиной, по которой меня вызывал акушер, – было убедиться, что ребенок начал дышать.

При рождении каждый младенец попадает в совершенно новый мир со своей атмосферой, а я должен был помогать новорожденным, которым было тяжело осилить этот грандиозный переход. В подавляющем большинстве случаев, даже при наличии очень тревожных признаков, после рождения раздавался ритмичный плач, который свидетельствовал о том, что ребенок правильно вдыхал и выдыхал. Этот звук говорил о том, что моя работа в родильном зале заканчивалась, не успев начаться. Когда я слышал плач, я снимал по-прежнему чистые перчатки, поздравлял новоиспеченных родителей и выходил из родильного зала, не прикоснувшись к ребенку и не сделав ровным счетом ничего.

Впервые я увидел человеческую печень в анатомической лаборатории, будучи студентом. Она была бордово-коричневой и блестящей и располагалась в правом верхнем углу брюшной полости трупа, чуть ниже грудной клетки. Казалось, она главенствует над всеми остальными пищеварительными органами, находящимися в ее ведении. Из-под мясистого края печени виднелся ее ассистент – желчный пузырь, сосуд для хранения желчи, вырабатываемой печенью для переваривания и всасывания питательных веществ из кишечника.

В последующие месяцы я в мельчайших подробностях изучил этот орган. Я познакомился со всеми близлежащими анатомическими структурами: правой почкой позади печени, кишечником, проходящим у ее основания, и артериями и венами, связывающими ее с остальной сосудистой системой организма. На занятиях по гистологии, где мы изучали ткани на микроскопическом уровне, я видел увеличенные изображения разных структур печени. На парах по биохимии я изучал, как печень контролирует метаболизм в организме и поддерживает сложный гомеостатический баланс. Печень также выступает в роли привратника организма: каждый кусочек пищи, который поступает через рот и расщепляется в кишечнике, проходит через этот контрольный пункт, где питательные вещества сортируются, преобразуются, метаболизируются и распределяются по всем уголкам тела.

Как и многие другие части тела, печень стала для меня другом, о котором, как мне казалось, я знал почти все. Я мог мысленно разделить ее на отдельные части и компоненты и собрать их обратно в цельный функционирующий орган. Но, несмотря на это, в ней оставалось нечто неопределенное. Даже после того, как я запомнил всю необходимую информацию о печени, я продолжил знакомиться с этим органом и в итоге изучил его от и до: начиная с клеток, из которых состоит печень, и заканчивая ее функционированием в жизнедеятельности всего организма. Это изменило мой взгляд на жизнь, заболевания и, что удивительно, на пищу.

В свой первый рабочий день в больнице, еще будучи студентом третьего курса, я проснулся ни свет ни заря. На часах было 05:45.

Пока я принимал душ и одевался, темное небо едва окрасилось солнечным светом на востоке, и, когда я уже шел по пустынным городским улицам, которые в утренних сумерках казались постапокалиптическими, мне казалось, что я все еще не проснулся. Когда я добрался до больницы, рассветный полумрак развеялся и небо из темно-синего стало светло-аквамариновым, как будто день, а вместе с ним и я наконец вынырнули из океанских глубин. Я вот-вот должен был начать свою первую практику по внутренней медицине, и знакомый дневной цвет неба казался странно успокаивающим.

Пересменка – когда ночные ординаторы передают пациентов утренней бригаде ординаторов и студентов – была ровно в 06:30. Я не был жаворонком, но опоздание приравнивалось к тяжкому преступлению: измученные ординаторы, заканчивающие ночную смену, нуждались во сне гораздо больше, чем я, независимо от того, во сколько я вставал и как мне было жаль себя.

Тогда и началась моя тренировка циркадных ритмов.

За мной был закреплен один пациент – пожилой мужчина с пневмонией. После двух лет в университетских аудиториях мне наконец предстояла практика. Я зашел в палату, чтобы взять историю болезни и провести физикальный осмотр. Результаты я должен был предоставить лечащему врачу, который курировал мою работу. Я вошел как можно тише: пациент спал с кислородной трубкой в носу. В руке я держал планшет с нелепо длинным списком вопросов, который я распечатал накануне. До встречи с лечащим врачом мне нужно было пройтись по всем пунктам, но я не решался разбудить мужчину. Он мирно спал и громко храпел, а мягкий утренний свет освещал сквозь окно половину его тела. Я знал, что храп может указывать на обструктивное апноэ сна, но на мониторе рядом с его койкой отображался достаточный уровень кислорода, несмотря на пневмонию и храп.

Я потрогал его за стопу, но храп не прекратился. Я подумывал уйти и спросить у курирующего меня ординатора, что делать, но знал, что он просто скажет мне попробовать еще. У ординаторов был свой длинный список пациентов, которых нужно было обойти перед встречей с лечащим врачом, поэтому я решил справиться с этой единственной задачей самостоятельно.

«Сэр?» – робко сказал я. Ответа не последовало. Я потряс его за ногу. И снова ничего.

«Сэр?!» – громко крикнул я.

Он резко проснулся. Я представился и сразу начал засыпать его вопросами, невзирая на его заторможенность после пробуждения. Закончив со шквалом вопросов, я отодвинул одеяло в сторону и осмотрел пациента. Я послушал его сердце и легкие и пропальпировал живот, как меня учили. Это был мой первый опыт общения с пациентом, и первое, что я сделал, – это выдернул больного человека из глубокого и мирного сна.

Оставив его лежать с потрепанным видом и сонным взглядом, я поспешил на обход и прошатался в измученном состоянии до конца утра. Утренний график не подходил мне так же, как и моя новая униформа: рубашка с воротничком, галстук, стягивающий мои сонные артерии, как удавка, и жесткие черные ботинки, в которых мои ноги ныли во время многочасового обхода. Кофе был уже не утренней роскошью, а фармакологической необходимостью, позволяющей выдержать обход. Я регулярно хватался за теплую чашку, как за костыль.

Моя хирургическая практика была еще хуже. Каждый вечер перед сном я заводил будильник на безбожно раннее время – 04:30. Вместо официальных рубашки и галстука, принятых в отделении терапии, я надевал светло-голубую медицинскую униформу, напоминающую пижаму и отлично подходящую для поездки на поезде в 05:00 в полудреме. Каждое утро я прибывал на станцию возле больницы, мечтая, чтобы поездка была чуть дольше и у меня было больше времени, чтобы проснуться. Когда я шел в сторону больницы и очередного марафона обходов, на абсолютно черном небе лишь мерцало несколько звезд и не было и намека на восход солнца.

Вместе с группой студентов я поднимался вслед за хирургом и ординаторами по этажам больницы, пробуждая одного пациента за другим для послеоперационного наблюдения. Нашей главной задачей было выяснить, начали ли у пациентов отходить газы после операции, что было признаком пробуждения кишечника после ожидаемого нарушения моторики. Пациенты не успевали проснуться, а мы уже заваливали их вопросами и прослушивали стетоскопами. Зачастую кишечник у них еще не просыпался, впрочем как и я.

Но в этих обходах было одно утешение. В такие утра сквозь свой затуманенный разум и повторяющиеся разговоры о газах я наслаждался восходом солнца. Мои уставшие глаза с трудом фокусировались на близлежащих объектах и инстинктивно расслаблялись, смотря вдаль, где через окна больничных палат были видны огненные всполохи, растекающиеся на горизонте ярко-малиновыми красками вперемежку с оранжевыми бликами. В ясные дни из каждой палаты, окна которой выходили на восток, открывался захватывающий пейзаж, на мгновение отвлекающий от тяжелого рабочего ритуала. Именно здесь, в каменных стенах хирургического отделения в Камдене, штат Нью-Джерси, я научился ценить утреннее представление солнца, огненной пилюли, которую каждое утро выкашливает восточный горизонт, а вечером снова проглатывает западный.

Высоко в Гималаях головная боль – это не просто головная боль, а признак того, что организм не в порядке. Когда я работал в медицинской клинике на самом популярном трекинговом маршруте в Непале, у меня каждый день были пациенты с головной болью, тошнотой и головокружением. В отделении скорой помощи на уровне моря эти симптомы могли бы встревожить меня и навести на мысль о серьезной черепно-мозговой травме. Но на высоте диагноз был намного проще: недомогание пациентов было связано с нахождением в горах.

Я согласился на эту работу во многом из любви к горам и путешествиям, но также и для того, чтобы больше узнать о любопытном воздействии экстремальных условий на организм человека. Моя поездка началась на небольшой высоте в жаркой и пыльной столице Непала Катманду, где меня обучили диагностике и лечению высотной болезни. Сохранение здоровья на большой высоте – это отдельная категория медицины, о которой мне практически ничего не рассказывали в институте.

Высота влияет на мозг больше, чем на любой другой орган, что кажется вполне логичным: мозг находится на самой большой высоте относительно всех внутренних органов, по крайней мере когда мы стоим. Кроме того, это наиболее возвышенный орган и в других отношениях: он контролирует все остальные части нашего тела, восседая на своем месте в черепной коробке. Мозг стоит за штурвалом организма, дергает за рычаги и нажимает на кнопки. Это капитан, чей корабль – человеческое тело. Даже нейроны, разветвленные электрически возбудимые клетки, из которых состоит мозг, кажутся более сложными и монументальными, чем любой другой тип клеток в организме. Если бы у органов была кастовая система, подобная строгой социальной иерархии в Индии и Непале, мозг был бы брахманом.

Тем не менее функции мозга до сих пор не до конца изучены даже в самых передовых неврологических исследованиях. Он остается черным ящиком, хотя мы и живем под его руководством. Мы до сих пор не знаем, как в этом органе формируется сознание, и продолжаем искать отправную точку, где заканчивается мозг и начинается разум. Но одно мы знаем наверняка: чем выше мы находимся над уровнем моря, тем больше увеличивается объем мозга.

Для скорняка бессмысленная смерть животного – это источник материала для ремесла. Это был лишь один из многих уроков, которые я вынес из курса выживания в дикой природе, на который записался в сельской местности Нью-Джерси летом после окончания университета. С тех пор как я познакомился с дикими съедобными растениями в Центральном парке, я хотел узнать больше о жизни в мире природы, и выживание в дикой местности казалось логичным следующим шагом.

На второй день курса у нас было занятие по выделке шкур. Инструктора звали Гэри, и он очень напоминал дровосека: длинная всклокоченная борода цеплялась за его красную фланелевую рубашку, когда он стоял на коленях на влажной траве рядом со сбитым на дороге оленем. Ранее в тот же день другой инструктор проезжал мимо, недалеко от того места, где мы остановились. Он притормозил на обочине и загрузил животное в свой пикап, чтобы показать на курсе выживания в качестве демонстрационного образца. Инструкторы отнеслись к этой предыстории спокойно: подбирание сбитых животных не казалось им чем-то необычным. Меня же это и удивляло, и пугало одновременно. На тот момент это был первый раз, когда я видел тушу животного вблизи.

Небольшим перочинным ножом Гэри разрезал кожу оленя вокруг лодыжек и шеи, затем по внутренней стороне каждой конечности. Еще один разрез проходил прямо по животу и соединял все остальные разрезы. Он отложил нож в сторону и начал с силой сдирать шкуру своими грубыми руками. При каждом рывке янтарная шкура постепенно отделялась от красных мышц и белой соединительной ткани. Шкура снималась с тела животного так же легко, как кожура с банана, или, как я узнал ранее на занятиях по изготовлению охотничьих луков, так же чисто, как кора дерева в начале лета. Я никогда раньше не видел, как снимают шкуру с животных, и, к моему удивлению, это было быстро и без крови.

Когда шкура освободилась от плоти, она напоминала большое пальто. Гэри проделал отверстия по периметру и закрепил шкуру на большой прямоугольной деревянной раме, растянув ее во всех направлениях, как меховой батут. С группой студентов, шедших за ним, он отнес раму на солнце и прислонил к дереву, где она сохла в течение следующих двух дней.

Позже днем, в перерыве между занятиями по изготовлению орудий из камня и оленьего рога, я подошел к сохнущей шкуре. За мгновение до снятия она имела сложную геометрию, повторяющую очертания шеи, туловища и конечностей, но теперь была идеально ровной. Она уже начала напоминать лоскут ткани. В этом и была цель выделки шкур с незапамятных времен.

Густой янтарный мех был грубым на ощупь, и я заметил, что на кончике каждого волоска были тонкие черные и белые полосы – идеальный лесной камуфляж. Я смахнул несколько прилипших сосновых иголок. Обойдя раму с другой стороны, я нерешительно коснулся влажной и лишенной шерсти внутренней поверхности кожи. В отличие от готового материала, еще свежая и увлажненная кожа была на ощупь резиновой: при надавливании она упруго пружинила. По ней змейкой вился кровеносный сосуд, и мухи исследовали гладкую быстро высыхающую поверхность в поисках благоприятного участка, на котором можно отложить яйца.

Только что снятая с плоти, эта кожа была телесным периметром, в пределах которого олень прожил свою жизнь. Я внимательнее присмотрелся к небольшому шраму, на который указал Гэри, – беловатому бугристому участку на спине животного. Этот шрам говорил о каком-то происшествии из жизни оленя: возможно, о встрече с острой веткой, колючей проволокой или агрессивным самцом в брачный сезон.

Через два дня и несколько лекций о диких съедобных растениях шкура стала сухой, жесткой и твердой, как картон. Новый инструктор, Лори, продолжила занятие по выделке шкур в том месте, где остановился Гэри. Она была одета в комбинезон, а на ее худеньких плечах лежали две косы.

«Мы называем это сыромятной кожей», – сказала она, проведя пальцем по голой стороне шкуры. Раздался слабый приглушенный звук, напоминающий звон гонга. Она держала в руках острый стальной инструмент, который мы использовали для следующего этапа выделки – мездрения. Лори длинными ровными движениями стала скрести лезвием по меху, и клочки шерсти и тонкие полосы кожи начали падать и быстро скапливаться у ее ног.

«Знание слоев кожи – это ключ к качественной выделке шкуры, – сказала Лори, – и к тому, чтобы не разорвать шкуру в клочья».

Она указывала на множество слоев кожи, снимая их: сразу под мехом был темный слой, под ним еще один с черно-белыми вкраплениями, а затем желтый. По мере обнажения каждого нового слоя она указывала на различия в цвете и текстуре, которые были неразличимы для моего глаза, хотя я кивал вместе с другими студентами. Наконец Лори достигла ярко-белого слоя. Мы добрались до дермы.

«Вот тот момент, когда пора остановиться, – сказала она, задыхаясь от усталости. – Нам нужен этот прекрасный белый цвет по всей поверхности шкуры. Это ключевой момент: соскребете слишком мало – шкура ни за что не получится мягкой, соскребете слишком много – продырявите ее. Все дело в слоях».

Она перевернула раму и начала скрести сторону без меха, снимая слой тонкой мембраны, которая когда-то покрывала мышцы и сухожилия.

Как объяснила Лори, проблема превращения кожи в пригодную для использования ткань заключается в том, что после отделения от тела животного у кожи есть только два пути: либо она высыхает и превращается в сыромять, не подверженную гниению (но при этом приобретает твердую консистенцию дерева), либо остается влажной и податливой (но при этом гниет). Ни то ни другое не пригодно для создания материала для пошива. Чтобы кожа мертвого животного обрела вторую жизнь в качестве одежды, она должна стать одновременно и сухой, и эластичной.

Ключ к решению этой загадки был найден, когда Лори вынула из белого пластикового ведерка розовый блестящий комок желеобразной плоти – мозг оленя. Он был размером с большой апельсин, но гораздо меньше, чем человеческий, который размером с канталупу[19] (его я буду препарировать много лет спустя, будучи студентом). Она бережно держала мозг в сомкнутых ладонях, чтобы все могли его видеть, и старалась не касаться косами его влажной извилистой поверхности. По ее словам, мозг был необходимым ингредиентом для магического превращения сырой вонючей шкуры в роскошную кожу. Этот процесс называется мозговым дублением. В результате должен был получиться тот самый мягкий материал, в который одевались люди на протяжении всей доисторической эпохи, а также в колониальной Америке.

Лори положила мозг обратно в ведро и стала безжалостно колотить по нему рукой. Она мяла и выжимала его сквозь пальцы, периодически добавляя воду, пока он не превратился в густой коктейль клубничного цвета из взбитых нейронов. Затем она обильным слоем с каждой стороны размазала розовую жижу по шкуре, которую предварительно открепила от рамы и расстелила на земле. После этого Лори аккуратно свернула шкуру и положила в белое ведро. Мухи вились в неистовом ожидании.

На следующий день произошла трансформация, которая ошеломила меня. Лори вынула влажную шкуру из ведра, вытерла излишки мозга с ее поверхности и туго скрутила, чтобы выжать. Затем она вернула шкуру на деревянную раму, и начался этап размягчения. Под ее руководством мы с другими студентами по очереди мяли шкуру руками, тыкали в нее палочками и терли ее поверхность шершавым куском песчаника. Лори сказала нам, что, когда волокна переходят из влажного состояния в сухое, нужно поддерживать их в постоянном интенсивном движении. Медлить было нельзя, иначе мы бы получили кусок жесткой и непригодной для носки сыромяти.

Через несколько часов шкура полностью высохла, сверкала белизной и была мягкой, как самая высококачественная замша. Пока Лори открепляла кожу от деревянной рамы, она перечисляла некоторые из безграничных возможностей ее применения: одежда, чехлы, ножны для ножей, сумки, колчаны для стрел, шляпы, перчатки, завязки, обивка и многое другое. Многогранность кожи впечатлила меня, но я был заворожен удивительной метаморфозой, в которой поучаствовал. Отвратительные исходные ингредиенты превратились в роскошный мягкий и прочный материал, обладающий огромным разнообразием повседневного применения. Я был поражен тем, что, объединив два органа из тела одного сбитого животного на обочине дороги, нам удалось создать тонкую ткань, немыслимо далекую от своего отвратительного анатомического происхождения. Меня это зацепило.

После курса выживания в дикой природе я получил базовые знания по различным древним навыкам, но выделка шкур мне понравилась больше всего. Кожа как объект ремесла стала моим единственным увлечением, и после этого я несколько лет практиковал выделку шкур вплоть до начала моего медицинского образования.

У большинства людей нет любимой биологической жидкости: все они, как правило, считаются отвратительными. Даже в медицине есть старая пословица, что врачи выбирают специальность, исходя из того, какая биологическая жидкость им менее противна. Поскольку каждый специалист имеет дело с определенной жидкостью, врач, испытывающий отвращение к калу и мокроте, но способный выносить вид крови, может стать гематологом, в то время как врач, которого отталкивают моча и желчь, но который терпимо относится к мокроте, может тяготеть к пульмонологии.

Однако, будучи студентом, я предпочитал думать, что некоторые врачи активно интересуются определенными биологическими жидкостями, потому что заинтригованы их уникальными диагностическими тайнами. От гноя при инфекционных заболеваниях до дренажа носа при ЛОР-операциях – все многочисленные выделения, секреты и нагноения организма являются важным источником информации, которую врачи используют для диагностики и, следовательно, лечения заболеваний. Биологические жидкости, которые обычно удаляют и презирают, являются средой врачебного ремесла, и каждая из них имеет свой язык, позволяющий врачам понять, что не так с пациентом. Быть специалистом – значит свободно владеть диалектом одной конкретной жидкости, научиться интерпретировать ее цвета, текстуры и консистенции и посвятить свою карьеру размышлениям о ее секретах.

Выбор медицинской специальности был подобен выбору биологической жидкости. И хотя я не хотел останавливаться на чем-то одном (я остался врачом общей практики), я всегда был неравнодушен к моче.

Моча образуется в почках – паре бобовидных органов, расположенных в задней части брюшной полости. Моча состоит в основном из воды, отфильтрованной из кровотока, а также растворимых продуктов жизнедеятельности организма, которые определяют ее цвет и запах. Моча отходит от почек по мочеточникам и скапливается в мочевом пузыре, откуда ее без применения игл собирают путем мочеиспускания в пластиковые стаканчики для анализа. Моча отличается тем, что предоставляет врачам огромное количество информации о состоянии пациента.

Я помню, как впервые наблюдал за тем, как нефролог – специалист по болезням почек – превращает образец мочи в диагноз. Во время факультатива по нефрологии в институте я следовал за ним, пока он нес маленький пластиковый стаканчик с мочой в лабораторию отделения нефрологии. Он мчался по коридорам больницы, а его длинный белый халат развевался за спиной. Он погрузил в жидкость тест-полоску, которая показала следы крови и белка, невидимые невооруженным глазом. Затем с помощью пластиковой пипетки он поместил небольшое количество мочи в центрифугу: она быстро вращалась и концентрировала отдельные клетки в осадок на дне пробирки. Посмотрев в микроскоп на одну каплю полученного вещества и отметив случайные частицы клеточного мусора в поле зрения, он сложил исчерпывающую диагностическую историю, которая охватывала все симптомы и отклонения лабораторных показателей у пациента. Диагнозом был гломерулонефрит, одна из форм заболевания почек. Нефролог, казалось, смог заглянуть внутрь этого пациента с помощью ясновидения, используя мочу в качестве хрустального шара. С того момента я твердо решил изучить секретный язык этой жидкости.

В последующие месяцы я практиковался в работе с тест-полосками и центрифугой и тренировал глаза, чтобы распознавать подсказки под микроскопом. Я подружился с лаборантами в больничной лаборатории и попросил их сохранять интересные образцы мочи, которые могли бы расширить мои представления о заболеваниях почек. Вскоре в холодильнике лаборатории появился отдельный стаканчик с моим именем, и каждый день в обеденный перерыв я заходил изучить свежие находки.

Однажды, вглядываясь в объектив микроскопа, я обнаружил растущие дрожжи в моче тяжелобольного пациента с грибковой инфекцией в кровотоке. На фоне заболевания, которое оказалось смертельным, возможно, грибок просочился в почки и проник в мочу. В другой день я увидел паразитов, передающихся половым путем: каплевидные существа, называемые трихомонадами, плавали и выделывали пируэты, как синхронные пловчихи, в моче мужчины. Образец свидетельствовал о незащищенном сексе, и мне стало интересно, со сколькими еще случайными партнерами пациент поделился своим заболеванием. Исходя из моих начальных знаний о трихомонадной инфекции, я предположил, что он мог обратиться за медицинской помощью из-за жжения при мочеиспускании, а может, как это часто бывает, у него и вовсе не было симптомов. Мне казалось, что по результатам анализа мочи я узнаю о жизнях людей, которых никогда не встречу, просто исследуя их отходы в качестве улик. Каждое новое открытие приводило меня в восторг и давало ощущение, что разрозненные кусочки пазла внезапно собираются в картину. Вероятно, нечто похожее испытывает детектив, когда натыкается на ключевую подсказку.

Когда моим пациентам нужно было сделать общий анализ мочи, я проводил его сам, вместо того чтобы отправить образцы в лабораторию и получить результаты в электронном виде. Своими руками (в перчатках) я относил еще теплые образцы по коридору в лабораторию для микроскопического исследования и лично извлекал из них улики. Проводя анализ самостоятельно, я лучше понимал патологии в организмах моих пациентов, а повторение ритуала с использованием тест-полосок и центрифуги сближало меня с ними и внушало все большее уважение к моей любимой биологической жидкости.

Я быстро начал понимать тайный язык мочи: лейкоциты на тест-полоске говорили об инфекции мочевыводящих путей, а кристаллы под микроскопом могли указывать на наличие камней в почках и объяснять некоторые случаи боли в боку. Каждый результат анализа был важным диагностическим сообщением на языке мочи.

Конечно, это не единственная биологическая жидкость, которая позволяет врачу косвенно заглянуть внутрь человеческого организма и диагностировать заболевание. Кал предоставляет врачу информацию о состоянии всего желудочно-кишечного тракта от рта и носа до толстой кишки, мокрота доставляет новости из трахеобронхиального дерева, а спинномозговая жидкость рассказывает о труднодоступной центральной нервной системе. Как и моча, эти выделения передают врачу сведения о заболевании. Это более примитивная и первичная альтернатива диагностическим инструментам, вводимым в отверстия тела.

Но в большей степени, чем любая другая жидкость, моча дает информацию не только о проблемах на своем пути к выходу через мочеиспускательный канал, но и о состоянии организма в целом, даже о системных и на первый взгляд не связанных между собой заболеваниях. Красный цвет мочи может указывать на такие проблемы, как камни в почках или рак мочевого пузыря, а также на генетический дефект мембран эритроцитов, разрушение мышечной ткани организма или недавнее употребление свеклы. Анализ мочи способен выявить причину инфекции в легких, сообщить о недавнем употреблении наркотиков или при сахарном диабете рассказать о неполадках в расположенной в отдалении поджелудочной железе. В прошлые века врачи диагностировали сахарный диабет, если отмечали у мочи сладкий привкус: в те времена единственным инструментом анализа были вкусовые рецепторы. Сегодня, к счастью, в этом уже нет необходимости, хотя разгадывание всех секретов мочи по-прежнему часто напоминает работу сомелье.

Однажды я шел по улице в городе Барроу на Аляске. Свернув за угол, я увидел это: кучи блестящего китового жира, разложенные на заснеженном газоне перед небольшим зеленым трейлером. Каждая полоса была длиной с человека, шириной в два фута, толщиной почти в фут[21] и пестрела оттенками розового и желтого. Я ткнул пальцем в одну из полосок: она была твердой, маслянистой и прохладной на ощупь. Среди кусков жира виднелись останки гренландского кита: куски мяса, черные пластины китового уса, которые животное использовало для отцеживания пищи из морской воды, и массивное сердце размером с фитбол с выходящим из него остатком аорты диаметром с мое бедро. Рядом стояли деревянные сани, на которых все это перевезли с морских льдин, а возле них на окровавленном снегу лежал нож с длинным лезвием.

В этот штат меня привела работа в Анкоридже. У меня был факультатив по исследованию общественного здравоохранения, где мы изучали риски инфицирования среди коренных народов Аляски (меня всегда интересовало влияние экстремальных условий на организм человека). Во время перерыва в исследовании я решил посетить Барроу, самый северный город США. Там я узнал, как суровые погодные условия и географическое расположение сформировали уникальную диету.

Пока я глазел на жир, входная дверь открылась и из трейлера вышел мужчина в бейсболке и темных солнцезащитных очках с большим металлическим крюком в правой руке. Он подошел к лежащему на земле куску жира размером с футбольный мяч, взялся за него, вогнал острие крюка в кусок, который содрогнулся от удара, и вернулся в трейлер со свисающим с крюка жиром. Все это время из металлической трубы над домом валил дым. Для людей, живших в зеленом трейлере, этот жир был едой и обеспечивал пропитание на долгие месяцы.

До того как жители запада открыли для себя арктическую Аляску, инупиаты – народ этого региона – жили полностью за счет суши и моря. Здесь в изобилии водятся киты, моржи и тюлени, но практически нет фруктов, овощей и зерновых. Традиционная диета инупиатов отражала эти реалии. Практически вся пища тут животного происхождения, и, как и в диете Аткинса или неандертальской диете, в ней мало углеводов и очень много белков и жиров; животный жир составляет более половины всех потребляемых калорий. Тот же жир, который служил морским млекопитающим для сохранения энергии при жизни, после их гибели заполнил подземный ледяной погреб семьи инупиатов и стал еще одним видом хранилища жизненно необходимой энергии, полученным человеком из мира природы.

Традиционный рацион инупиатов противоречит всем догмам о здоровье и питании, которые я изучал в медицинском институте. Как врач я был обучен ограждать пациентов от диет с высоким содержанием жиров, особенно животных, чтобы снизить риск инфаркта, инсульта и нарушений обмена веществ. Меня также учили всегда рассказывать пациентам о рисках ожирения. Тем не менее по окончании института у меня было лишь смутное представление о том, как именно жир в рационе связан с жиром на теле при ожирении или как и тот и другой связаны с жиром в крови в виде холестерина и триглицеридов. Последние данные из области нутрициологии содержали лишь запутанные и противоречивые объяснения с малым количеством доказательств в отношении моих рекомендаций пациентам. Ясно было одно: жир во всех его проявлениях – враг.

Однако в Арктике жир всегда означал здоровье и выживание. Несмотря на то что питание жителей Барроу больше не зависит исключительно от суши и моря, газон, покрытый китовым жиром, все еще эквивалентен ровно подстриженному зеленому газону в пригороде с умеренным климатом, вызывающему гордость у его владельца. Я привык к тому, что жир – самое пагубное вещество в организме и виновник эпидемии ожирения, но здесь его воспевали. История жизни, особенно человеческой, в Арктике – это, по сути, история использования жира.

В 1969 году Министерство сельского хозяйства США начало исследование легких скота, чтобы выяснить, пригодны ли они для употребления в пищу человеком[28]. Хотя, согласно требованиям министерства, все органы и мясо животных, предназначенные для потребления человеком, проходят определенную проверку, в данном исследовании оценка проводилась гораздо тщательнее, чем обычно. Патологоанатомы государственных учреждений собрали несколько сотен легких крупного рогатого скота с различных скотобоен и тщательно препарировали их, просматривая дыхательные пути, ответвляющиеся в легкие, вплоть до самых глубоких микроскопических воздушных полостей – альвеол. Им нужно было установить с научной точки зрения, безопасны ли легкие для использования в пищевой промышленности и потребления людьми.

В большинстве образцов патологоанатомы обнаружили пыль и споры плесени, которые вдыхали животные, а также небольшое количество содержимого желудка, попавшего в легкие в результате аспирации до или после забоя. Еще больше правительственных ученых встревожило, что многие загрязняющие вещества содержались в мелких дыхательных путях глубоко в легких, где инспектор по контролю за мясом мог и не заметить их во время стандартной проверки. Они повторили исследование с легкими овец и телят и обнаружили те же инородные вещества.

Для бюрократов министерства, приказавших провести исследование, существовало только одно решение: чтобы защитить права потребителей и учесть непрактичность вскрытия каждого легкого, они решили, что использование легких в пищевой промышленности должно быть запрещено. Хотя до этого люди употребляли легкие в пищу много веков, в 1971 году это правило было внесено в Свод федеральных нормативных актов США и остается в силе по сей день. Собаки все еще могут есть легкие (многие владельцы собак клянутся, что в магазинах для животных часто продаются сушеные легкие в кубиках), но для людей эти органы включены в очень короткий кулинарный черный список Министерства сельского хозяйства США, как и вымя лактирующих животных[29]. С другой стороны, вымя нелактирующих животных все еще разрешено употреблять в пищу.

Когда я читал об этом в документах министерства и Своде федеральных нормативных актов, меня удивило медицинское обоснование закона. Мы все ежедневно вдыхаем споры грибов и пыль, и, хотя вдыхать их в больших количествах может быть вредно для здоровья, употребление их в пищу не кажется мне особенно опасным. То же самое касается и содержимого желудка: люди до сих пор широко употребляют в пищу рубец – отдел желудка животного со слизистой оболочкой, постоянно контактирующей с «загрязняющими веществами», содержание которых в легких обеспокоило патологоанатомов. На мой взгляд, запрет на употребление легких больше связан с тем, чтобы законодательно окрестить что-то «мерзким», чем с защитой людей от опасности.

По словам Фреда, последнее, что он увидел, был сноп искр. Он работал мастером по обработке металла на заказ в сельской местности в Пенсильвании. В тот день он держал грубое вращающееся колесо шлифовального станка, обрабатывая новый набор дверных петель, когда по мастерской пронесся залп раскаленных обломков металла и рассыпался по полу, как шрапнель. Когда Фред изменил положение шлифовального станка, чтобы обработать петли под другим углом, диск снова ушел вниз, и он мгновенно почувствовал мучительное жжение в правом глазу. Несмотря на боль, он доехал с закрытым глазом от своего дома до отделения скорой помощи, где я работал.

Когда я впервые увидел Фреда, он в ярости мерил шагами кабинет, пересказывая случившееся.

«Такое ощущение, что этот кусок металла раздирает мне глаз изнутри!» – кричал он. Его короткие грязные светлые волосы склеились от пота. Ладонью, испачканной в смазке, он держался за поврежденный глаз. Фред был на голову выше меня и заставлял меня нервничать, мечась по комнате, как дикий зверь, раненный в самую чувствительную часть тела. Несмотря на мои увещевания, он отказывался сесть.

Диагностика и лечение заболеваний глаз противоречат простому факту о человеческом теле: каждой фиброй организм пытается уберечь глаза от попадания в них чего-либо, включая руки врачей. Но я беспокоился, что давление правой руки Фреда и смазка на ней могут еще больше повредить глаз, который уже пострадал от летящих металлических осколков: люди очень часто повторно травмируют глаза в результате трения после первоначальной травмы или раздражения. Пообещав облегчить боль, я наконец уговорил его сесть на койку и смог осторожно отвести его руку от лица. Он едва мог держать правый глаз открытым, но на мгновение я разглядел повреждение: между его спазмированными веками виднелся кроваво-красный цвет.

Кристиану восемнадцать, и первое, что он делает каждое утро, – разбирается со слизью. Его ритуал начинается с применения трех разных небулайзеров подряд, каждый из которых доставляет лекарственное средство в форме аэрозоля глубоко в легкие, чтобы размягчить мокроту, скопившуюся в темных слизистых полостях. Во время этих процедур Кристиан непрерывно кашляет, иногда настолько сильно, что это приводит к растяжению мышц груди и спины. Далее следует пневможилет – надеваемое устройство, которое генерирует резкие колебания давления воздуха в ячейках жилета для вибрации туловища. Кристиан регулярно терпит двадцать минут этой мозготряски, чтобы избавиться от мокроты перед походом в школу.

Единственная цель этого ритуала – вывести слизь. По подсчетам Кристиана, каждое утро у него выходит около двух рюмок слизи различных оттенков зеленого. Он прилежно выполняет это каждое утро, потому что в противном случае будет задыхаться при ходьбе по лестнице и сильно кашлять в течение дня, мешая одноклассникам.

У Кристиана муковисцидоз – заболевание, характеризующееся выработкой самой вязкой слизи, которую можно представить. Как и все пациенты с муковисцидозом, он родился с генетической мутацией, из-за которой легочная слизь становится более густой и вязкой, чем обычно. В результате слизь задерживается в дыхательных путях, что приводит к неблагоприятным последствиям. Ежедневное расписание Кристиана строится вокруг того факта, что даже малейшее изменение состава слизи разрушает организм.

Я никогда не осознавал свои пальцы рук и ног так отчетливо, как во время первой поездки в Россию. Я приехал в Санкт-Петербург под Новый год, когда температура в городе была значительно ниже нуля. Каждый раз, когда я покидал теплое помещение, мои пальцы быстро холодели и немели, и постоянный дискомфорт портил мне впечатление от поездки.

Вскоре после окончания колледжа я отправился в Россию, чтобы пройти практику в центре социальных исследований, где мне предстояло изучать влияние организаций по защите окружающей среды на российскую лесную промышленность. О медицинском институте я тогда еще не думал. Через несколько дней после приезда мои коллеги Тоня и Ваня, семейная пара, пригласили меня отпраздновать русское православное Рождество с их друзьями и родственниками. Они собирались отмечать праздник в деревне где-то в глуши на северо-западе России. Я охотно принял приглашение.

Мы с Тоней, Ваней и их двумя маленькими дочками Сашей и Машей сели на ночной поезд, после чего долго ехали на автобусе, из которого вышли уже к вечеру, когда дорога уперлась в заснеженный лес. Было темно, но в свете автобусных фар было видно, что наш путь по лесу пролегает через нерасчищенные сугробы. К тому времени мои пальцы на руках и ногах уже озябли в стареньком продуваемом автобусе, и мысль о том, чтобы идти по глубокому снегу, пугала меня. Ваня с густой бородой до груди, который совсем не говорил по-английски, первым погрузился в снежный наст. Тоня жестом указала мне следовать за ним. Снег доходил мне до середины бедер, мы с Ваней шли впереди, периодически обгоняя друг друга и с каждым шагом упираясь коленом в нетронутый, девственный снег, а Тоня, Саша и Маша шли за нами.

Через некоторое время я с удивлением ощутил, что моему телу тепло, даже пальцам. И действительно, мои перчатки и ботинки были мокры от пота. Впервые с момента приезда в Россию моим пальцам было комфортно на улице, и произошло это в темном лесу, ночью, когда я был почти по пояс в снегу. Когда мы остановились передохнуть, я тяжело дышал от усталости, изо рта вырывался пар и меня снова начал быстро пробирать холод. Через минуту мои пальцы остыли и мне стало некомфортно, но, как только мы продолжили идти, они быстро согрелись. Пока я продолжал двигаться, мне было хорошо и я мог наслаждаться окружающей зимней сказкой с заснеженными вечнозелеными деревьями, устремленными к морозному звездному небу.

Мы вышли на поляну среди деревьев, и я увидел вдалеке одинокий бревенчатый домик, в окне которого горел свет, а из трубы валил дым. Друзья Тони и Вани уже приехали на лыжах и начали обогревать дом. Где-то в перерыве между огнем, который они развели в печке, и объятиями и приветствиями от совершенно незнакомых людей я почувствовал облегчение от того, что снова оказался в тепле и все мои пальцы были целы.

В домике было четыре небольших комнаты, расположенных кольцом вокруг дровяной печи, которая занимала всю центральную часть. Печка представляла собой кирпичный куб высотой с меня, такой же глубины и ширины, с небольшим отверстием со стороны кухни для подкидывания дров, и служила единственным источником тепла в доме. Проснувшись на следующее утро, еще лежа в кровати, я увидел Тоню.

Она разводила огонь, а на голове у нее был ярко-красный платок. Я наблюдал, как она длинной деревянной лопаткой кладет бледные сосновые дрова в закопченное отверстие в печи. Она засунула горящую газету под сооруженную ею решетку, и та быстро загорелась и заискрилась тем же цветом, что и ее головной убор. Живительное тепло прорывалось из тусклых, безжизненных оттенков дерева.

Огонь, который развела Тоня, поддерживался в течение дня, а тепло от него исходило из центра дома в окружающие комнаты, просачиваясь в каждый уголок. Печка обогревала даже короткий темный коридор, ведущий к далекой входной двери – «пальцам» дома. Эти традиционные печи сконструированы таким образом, чтобы получать все возможное тепло из горящих дров. Кроме того, она создавала уют и обеспечивала тепло в доме, несмотря на то что температура на улице опускалась до тридцати семи градусов. Печка была расположена по центру, будто в знак почтения теплу в царстве мерзлоты и хрупкости человеческой жизни и конечностей (особенно пальцев) при экстремально низких температурах.

В ординатуре до меня доходили слухи о том, что в больничной аптеке продаются живые пиявки, но я думал, что это шутка. Я никогда раньше не видел пиявок и знал об этих кровососущих только из исторических данных о тех временах, когда врачи почти ничего не знали о заболеваниях. Много веков они ошибочно полагали, что все болезни возникают из-за дисбаланса четырех «гуморов» организма – совокупности не поддающихся четкому описанию и количественной оценке загадочных жидкостей, которые якобы текут по всему человеческому телу. Из четырех составляющих (крови, желтой желчи, черной желчи и флегмы) избыток крови чаще всего считали причиной всех бед – от головной боли до подагры и психических заболеваний[34]. Очевидным решением этой проблемы была терапия, известная как кровопускание, при которой пациенту разрезали вены острым лезвием ланцета и кровь вытекала из них до тех пор, пока врач не считал, что удалено достаточно для восстановления гуморального баланса.

Пиявки, которых собирали в дикой природе и накладывали на кожу пациента, были более щадящим методом достижения той же цели. Обитающие в озерах, прудах и водоемах всего мира, пиявки – это черви, похожие на слизней, которые питаются тем, что высасывают кровь из всего, что появляется в их среде обитания. Ставить пиявки и позволять им удалять кровь было менее болезненным, чем делать надрезы ланцетом, и врачи тех времен назначали определенное количество пиявок в соответствии с диагнозом пациента, что сродни подбору дозы лекарственного средства в миллиграммах. В средневековой Европе так часто применяли это лечение, что и самих врачей в просторечии называли пиявками, а медицинские учебники – учебниками по пиявкам[35]. Доктора и пиявки образовали уникальную межвидовую связь, партнерство в области целительства, основанное на ошибочной в корне одержимости удалением крови из человеческого тела.

Гуморальная теория развития заболеваний и практика кровопускания утратили популярность, поскольку врачи узнали больше о здоровье и болезнях. Из всех биологических жидкостей кровь наиболее важна: поступая к каждой части тела, она обеспечивает все необходимое для поддержания жизни. Ее целенаправленное удаление может вызвать анемию, при которой в организме недостаточно эритроцитов для переноса кислорода к тканям. Историки медицины утверждают, что вплоть до XX века врачи скорее вредили, чем помогали пациентам, и это, вероятно, было в значительной степени связано с кровопусканием[36].

Для меня пиявки олицетворяли варварство и невежество жутких времен в истории медицины. Именно поэтому, когда я услышал о пиявках в больничной аптеке, мне нужно было убедиться, что это правда. Я позвонил в аптеку, как часто делал, чтобы получить совет о дозировке или времени приема препаратов. Однако на этот раз я спросил фармацевта о том, правдивы ли слухи о пиявках. «Да, они у нас есть», – усмехнулась она.

Мысль о живых существах среди таблеток, порошков и ампул с инъекционными препаратами, которые я привык выписывать пациентам, взбудоражила меня. В больничной аптеке были представлены одни из самых передовых и мощных лекарств, известных человечеству: химиотерапевтические средства, иммуномодуляторы и антибиотики, поэтому казалось нелепым держать среди них живого паразита, которого врачи использовали для того, чтобы тот питался человеческой кровью.

«Кто их использует?» – спросил я и получил ответ: «Пластические хирурги».

Я немедленно связался с дежурным пластическим хирургом доктором Эдвардом Кобреем, чтобы разузнать больше. Хотя у большинства людей пластическая хирургия ассоциируется с изменениями формы носа и груди, основная задача, как сказал Кобрей, заключается в «перемещении тканей». Пластические хирурги могут пересаживать мышцы и кожу из одной части тела в другую для устранения дефектов, оставшихся после хронических ран, ожогов или операций. Однако, чтобы пересаженная ткань прижилась в новом месте, необходим правильный приток крови, и в этом могут помочь пиявки.

Я попросил понаблюдать за сеансом лечения пиявками, но, к сожалению, в тот момент у Кобрея не было пациентов, получающих эту терапию. Тем не менее через два дня он перезвонил мне: накануне вечером к нему поступил пациент с серьезной травмой пальца, и Кобрей начал лечение пиявками, чтобы сохранить поврежденный орган. Он назвал мне имя пациента, Майкл, и номер палаты. Я поспешил в отделение пластической хирургии.

Многие люди за прошедшие десятилетия внесли свой вклад в то, чтобы эта книга стала реальностью. Я благодарен всем, кто делился со мной знаниями о человеческом теле, начиная с человека, которого я препарировал во время учебы, и заканчивая каждым пациентом, которого я когда-либо обследовал.

Несколько врачей значительно повлияли на мою медицинскую карьеру, включая Ларри Вайсберга и Уильяма Суркиса, которые первыми дали мне общее понимание профессии врача, Джима Уизерса, вдохновившего меня на выбор профессии, и Джека Прегера, который показал мне, сколько добра может сотворить один врач.

Мне посчастливилось обрести много наставников и проводников в моих исследованиях окружающего мира, но самым значимым был Марк Гуссен. Он не только научил меня определять съедобные растения в дикой природе и мастерить лук, но и дал мне более глубокое понимание места человека в мире природы. Я благодарен Марии Тысячнюк, которая научила меня путешествовать и тем самым изменила мою жизнь, и Ларри Миллману, который подпитывал мой интерес к отдаленным географическим точкам, непривычным блюдам и написанию заметок о путешествиях. Многие люди расширили мой кругозор, в том числе Лесли Ван Гелдер, Том Браун – младший, Антонина и Иван Кулясовы, Герман Ахсоак, Стив Брилл, Джим Риггс, Мэтт Ричардс, Килин и Дейв Маррон, Крейг Джордж, Гленн Шихан, Энн Дженсен, доктор Н. Стюарт Харрис, доктор Уоррен Заполь, «Леди-пиявка», доктор Том Хеннесси, доктора Кахаби Исангула и Вивек Кришнан, доктор Санни Джайн и все студенты-медики, с которыми я познакомился в Мумбаи.

Сандра Барк оказала неоценимую помощь в редактировании и структурировании материала при написании этой книги. Я благодарен Лорен Биттрич за то, что она приняла этот проект и довела его до конца, а также Ноа Икеру, Саре Мёрфи, Меган Линч и Бобу Миллеру из издательства Flatiron Books за то, что они поверили в эту книгу. Спасибо моему литературному агенту Джеффу Силберману, который подтолкнул меня к ее написанию. Мне посчастливилось получить полезные отзывы о рукописи от Эли Кинтиша, Бретта Мола, Вивиан Райзман, а также докторов Бенджамина Юдкоффа, Тамара Райзмана и Дэниела Флиса.

Создание этой книги мотивировало меня познакомиться с самыми разными людьми и засыпать их странными вопросами на нестандартные темы. Я искренне благодарен всем, кто уделил мне время: Ари Миллеру, Кики Араните, Айрису Кацнеру, Сандре Моул, Эйгло Гейре, Синтии Грабер, Николе Твилли, доктору Нилу Юдкоффу и Дженнифер Кирби за обсуждение необычных продуктов питания; докторам Будде Басняту и Кену Зафрену за обучение оказанию медицинской помощи в горах; докторам Евангелии Беллас, Либби Хохманн, Эдварду Кобрею, Дэвиду Дингесу, Джону Мак-Гиннису, Ли Каплану, Дугласу Кацу, Томашу Стрыевски, Кахаби Исангула, Шрираму Мачинени, Полу Янми, Хоссейну Садеги, Мусе Юнеси, Шарлотте Нуссбаум, Дэниелу Крошински и Саре Гилпин за ответы на мои нестандартные вопросы о кале, жире, слизи и т. д.; Ричарду Блейксли, Дэвиду Вейту, Ани Чотен, Теодору Ругеру, Оуэну Патерсону и докторам Анкуру Калра, Нимешу Везувала, Юлии Слоновой, Дэвиду Барнсу, Томми Хейну, Бернарду Кинейну и Марджори Бравард за то, что с юмором относились к моим необычным вопросам обо всем – от водопроводной системы и сна в больницах до религии и закона о питании. Я также благодарен Мэрилин Зейдель за новый взгляд на аспирацию и Танесвару Бандхари, Соне Бекер и доктору Аливе Де за помощь в проведении интервью.

За объяснение еврейских законов я благодарен Иегуде Векслеру, доктору Шайе Векслер, Чайе Векслер и раввину Шломо Векслеру. В поиске федеральных документов, относящихся к легким, мне помогали библиотекарь юридического факультета Пенсильванского университета Сьюзан Гуалтье, а также Кирстин Нельсон и Эшли Джонсон из Министерства сельского хозяйства США. С историческими справками мне помогла Сьюзан Кавано из Медицинской школы Купера, а Лорен Стейнфельд и Хелен Оскиславски предоставили юридические консультации.

И наконец, спасибо Анне – главному источнику вдохновения, благодаря которому эта книга увидела свет. Я не могу выразить словами всю мою благодарность за то, что она была для меня поддержкой, редактором, спутницей жизни и музой. Она помогала мне сохранять реальный взгляд на вещи, сосредоточенность и благоразумие, как и во всем остальном, что я делал в жизни с момента нашего знакомства. Я бесконечно благодарен ей за огромную любовь и поддержку.

Джонатан Райсмен, доктор медицинских наук, терапевт и педиатр. Вел медицинскую практику в самых отдаленных уголках мира: в Арктике, горах Непала, городских трущобах Калькутты и племени оглала-сиу в Южной Дакоте. Возглавляет некоммерческую организацию по развитию системы здравоохранения и образования в Индии. Автор статей в The New York Times, Slate и The Washington Post.

Живет в Филадельфии с женой и детьми.

Женское сердце

Анджела Маас

Больницы такого типа аффилированы с медицинскими университетами, на базе которых происходит обучение студентов, медицинских сестер и ординаторов. Прим. пер.

Finucane T. E., Bynum J. P. W. Use of tube feeding to prevent aspiration pneumonia // Lancet, 1996, Nov 23; 348 (9039):1421–1424. James A., Kapur K., Hawthorne A. B. Long-term outcome of percutaneous endoscopic gastrostomy feeding in patients with dysphagic stroke // Age Ageing, 1998, Nov; 27(6):671.

Periyakoil V. S., Neri E., Fong A., Kraemer H. (2014). Do unto others: doctors’ personal end-of-life resuscitation preferences and their attitudes toward advance directives // PLoS ONE, 2014; 9(5): e98246.

Ричард Альперт (1931–2019), более известный как Баба Рам Дасс, – американский гуру, профессор психологии Гарвардского университета, автор бестселлера «Быть здесь и сейчас» (Be Here Now, 1971). В 1960-х годах жил какое-то время в Индии, где обратился в индуизм. Прим. ред.

Lakshminarayanan S., Jayalakshmy R. Diarrheal disease among children in India: current scenario and future perspectives // J Nat Sci Biol Med, 2015, Jan-Jun; 6(1):24–28. Million Death Study Collaborators. Causes of neonatal and child mortality in India: nationally representative mortality survey // Lancet, 2010, Nov 27; 376(9755):1853–1860.

Следует понимать, что микрофлора каждого человека индивидуальна и подобрать донора для подобной процедуры далеко не так просто. Прим. науч. ред.

Pochobradsky J. Independence of human menstruation on lunar phases and days of the week // Am J Obstet Gynecol, 1974, Apr 15; 118(8):1136. Gunn D. L., Jenkin P. M., Gunn A. L. Menstrual periodicity: Statistical observations on a large sample of normal cases // J Obstet Gynecol Br Emp, 1937, Oct; 44:839.

Ziomkiewicz A. Menstrual synchrony: Fact or artifact? // Hum Nat, 2006, Dec; 17(4):419–432. Yang Z., Schank J. C. Women do not synchronize their menstrual cycles // Hum Nat, 2006, Dec; 17(4):433–477.

Отсылка к цитате из поэмы Уильяма Блейка «Бракосочетание Рая и Ада» (1793): «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть, – бесконечным» (пер. М. Немцова). Прим. пер.

Gabel V., Maire M., Reichert C. F., et al. Effects of artificial dawn and morning blue light on daytime cognitive performance, well-being, cortisol and melatonin levels // Chronobiol Int, 2013, Oct; 30(8):988–997.

Hoevenaar-Blom M. P., Spijkerman A. M., Kromhout D., Verschuren W. M. Sufficient sleep duration contributes to lower cardiovascular disease risk in addition to four traditional lifestyle factors: The MORGEN study // Eur J Prev Cardiol, 2014; 21(11):1367. Knutson K. L., Van Cauter E., Rathouz P. J., et al. Association between sleep and blood pressure in midlife: The CARDIA sleep study // Arch Intern Med, 2009, Jun 8; 169(11):1055. King C. R., Knutson K. L., Rathouz P. J., Sidney S., Liu K., Lauderdale D. S. Short sleep duration and incident coronary artery calcification // JAMA, 2008, Dec 24; 300(24):2859. Lao X. Q., Liu X., Deng H. B., et al. Sleep quality, sleep duration, and the risk of coronary heart disease: A prospective cohort study with 60,586 adults // J Clin Sleep Med, 2018, Jan 15; 14(1):109. Sabanayagam C., Shankar A. Sleep duration and cardiovascular disease: Results from the National Health Interview Survey // Sleep, 2010; 33(8):1037. Patel S. R., Hu F. B. Short sleep duration and weight gain: a systematic review // Obesity (Silver Spring), 2008, Mar; 16(3):643–653. Cappuccio F. P., Taggart F. M., Kandala N. B., et al. Meta-analysis of short sleep duration and obesity in children and adults // Sleep, 2008, May; 31(5):619. Spiegel K., Tasali E., Penev P., Van Cauter E. Brief communication: Sleep curtailment in healthy young men is associated with decreased leptin levels, elevated ghrelin levels, and increased hunger and appetite // Ann Intern Med, 2004, Dec 24; 300(24):2859. Greer S. M., Goldstein A. N., Walker M. P. The impact of sleep deprivation on food desire in the human brain // Nat Commun, 2013, Aug 13; 4:2259. Cappuccio F. P., D’Elia L., Strazzullo P., Miller M. A. Quantity and quality of sleep and incidence of type 2 diabetes: A systematic review and meta-analysis // Diabetes Care, 2010, Feb; 33(2):414–420.

Guerrero J. M., Reiter R. J. Melatonin-immune system relationships // Curr Top Med Chem, 2002, Feb; 2(2):167–179. Besedovsky L., Lange T., Born J. Sleep and immune function // Pflugers Arch, 2012, Jan; 463(1):121–137. Spiegel K., Sheridan J. F., Van Cauter E. Effect of sleep deprivation on response to immunization // JAMA, 2002, Sep 25; 288(12):1471–1472. Cohen S., Doyle W. J., Alper C. M., Janicki-Deverts D., Turner R. B. Sleep habits and susceptibility to the common cold // Arch Intern Med, 2009, Jan 12; 169(1):62. Rechtschaffen A., Bergmann B. M., Everson C. A., Kushida C. A., Gilliland M. A. Sleep deprivation in the rat: Integration and discussion of the findings // Sleep, 1989, Feb; 12(1):68. Rechtschaffen A., Bergmann B. M. Sleep deprivation in the rat: An update of the 1989 paper // Sleep, 2002, Feb 1; 25(1):18–24.

Bartsch H., Bartsch C. Effect of melatonin on experimental tumors under different photoperiods and times of administration // J Neural Transm, 1981; 52:269–279. Lissoni P., Chilelli M., Villa S., et al. Five years survival in metastatic non-small cell lung cancer patients treated with chemotherapy alone or chemotherapy and melatonin: A randomized trial // J Pineal Res, 2003, Aug; 35:12–15.

Кольцо Аннапурны – один из самых популярных и имеющих мировую известность многодневных пеших туристских маршрутов в Непале. Маршрут проходит в Гималаях по тропам, соединяющим населенные пункты в окрестностях горного массива Аннапурна. Прим. ред.

Honigman B., Theis M. K., Koziol-McLain J., et al. Acute mountain sickness in a general tourist population at moderate altitudes // Ann Intern Med, 1994, Apr 15; 120(8):698. Hackett P. H., Rennie D., Levine H. D. The incidence, importance, and prophylaxis of acute mountain sickness // Lancet, 1976, Nov 27; 2(7996):1149–1155.

Shukitt-Hale B., Lieberman H. R. The effect of altitude on cognitive performance and mood states. In: Marriott B. M., Carlson S. J., eds. Nutritional Needs in Cold and In High-Altitude Environments: Applications for Military Personnel in Field Operation. Washington, DC: Institute of Medicine (US) Committee on Military Nutrition Research, National Academies Press, 1996. www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK232882.

Pun M., Guadagni V., Bettauer K. M., et al. Effects on cognitive functioning of acute, subacute and repeated exposures to high altitude // Front Physiol, 2018, Aug 21; 9:1131.

Лама – религиозный учитель в тибетском буддизме. Прим. ред.

Канталупа – растение семейства тыквенных, разновидность дыни. Прим. ред.

В XIX веке шахтеры, спускаясь в шахту, брали с собой канарейку в клетке. Более чувствительная к опасным газам, она погибала при повышении концентрации отравляющих веществ – так шахтеры заранее узнавали об опасности. Прим. ред.

1 фут = 30,48 см. Прим. ред.

1 дюйм = 2,5 см. Прим. ред.

Dutton G. R., Kim Y., Jacobs F. R., et al. 25-year weight gain in a racially balanced sample of U.S. adults: The CARDIA study // Obesity, 2016, Sep; 24(9):1962–1968.

Fumagalli M., Moltke I., Grarup N., et al. Greenlandic Inuit show genetic signatures of diet and climate adaptation // Science, 2015, Sep 18; 349(6254):1343–1347.

Более 225 кг. Прим. ред.

Более 360 кг. Прим. пер.

Около 450 кг. Прим. пер.

9 C.F.R. § 310, 325 (lungs).

9 C.F.R. § 310.17 (mammary glands).

Shulchan Aruch, Code of Jewish Law, Yoreh De’ah, 39:1. Found at: www.sefaria.org/Shulchan_Arukh%2C_Yoreh_De’ah39?lang=bi. Accessed August 18, 2020.

Блюдо американской кухни, густой суп со специями. Окра – один из его основных ингредиентов. Прим. пер.

Отсылка к английской пословице «Кровь гуще воды» (англ. Blood is thicker than water), означающей, что узы кровного родства сильнее любых других. Прим. пер.

Hershkowitz M. Penile frostbite, an unforeseen hazard of jogging // N Engl J Med, 1977, Jan 20; 296(3):178.

Leech. In: Britannica, T. Editors of Encyclopedia. Encyclopedia Britannica. Britannica Website. http://www.britannica.com/animal/leech. Accessed August 18, 2020.

Magner L. M. A History of Medicine. 2nd ed. New York: Informa Healthcare, 2007.

Wootton D. Bad Medicine: Doctors Doing Harm Since Hippocrates. New York: Oxford University Press, 2007. Kang L. Quackery: A Brief History of the Worst Ways to Cure Everything. New York: Workman Publishing, 2017.

Mode of Action. Leeches USA. http://www.leechesusa.com/information/mode-of-action. Accessed August 25, 2020.

Nowak G., Schrör K. Hirudin-the long and stony way from an anticoagulant peptide in the saliva of medicinal leech to a recombinant drug and beyond. A historical piece // Thromb Haemost, 2007, Jul; 98(1):116–119. Jacobj C. Verfahren zur Darstellung des die Blutgerinnung aufhebenden Bestandtheiles des Blutegels. D. R. P., 1902; Patent Nr. 136103, Klasse 30h/204. Jacobj C. Über hirudin // Dtsch Med Wochenschr, 1904; 33:1786–1787.