© Косорукова Т., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Некоторые парни привыкли думать своими членами.

Ну, вы знаете такой типаж. Они быстро и красиво говорят, глаза бегают туда-сюда в поисках пары красивых ножек, пышной груди или упругой задницы, за которой они с удовольствием будут волочиться.

Другие слишком много думают. И этих вы встречали. До ужаса осторожные, медлительные, взвешивают каждое слово, как будто боятся, что все, что они скажут, будет использовано против них.

Я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Я всегда прислушиваюсь к своему чутью. Когда у меня внутри что-то сжимается, словно предупреждение, я действую — без колебаний. Когда дергает и толкает, я останавливаюсь и все как следует обдумываю. Когда извивается и корчится, я точно знаю, что здорово напортачил.

Мое чутье — мой лучший друг, моя совесть, моя самая смертоносная сила.

И оно никогда не подводило меня.

Чутье тащит меня к ее двери. Оно заставляет меня застыть на месте, когда я стучу. Оно подсказывает мне слова — слова мольбы, незнакомые до этого слова раскаяния, — которые я с радостью скажу, чтобы все исправить.

Чтобы вернуть ее.

Потому что, несмотря на отличное чутье, иногда я просто идиот.

Вчера был один из таких дней.

— Элли. Это я — открой, нам нужно поговорить.

Я чувствую движение по другую сторону массивной дубовой двери — это не шорохи, не движение теней под ней, а подсказка моего подсознания. Я чувствую ее там, внутри. Она стоит рядом и слушает.

— Уходи, Логан.

Голос у нее напряженный, более высокий, чем обычно. Расстроенный.

— Элли, пожалуйста. Я был придурком, я знаю… — Мне не очень нравится умолять в коридоре, но если так надо… — Прости. Впусти меня.

Элли трудно разозлить, она быстро прощает; в ней просто нет места для обид. Поэтому ее слова падают, как удар молота, — словно сбивают меня с ног.

— Нет, ты был прав. У сестры принцессы и телохранителя из Ист-Амбой нет шансов — мы долго не продержимся.

Неужели я действительно ей это сказал? Что, черт возьми, со мной не так? Мое чувство к ней — единственное, что имеет смысл в моей жизни. Что имеет значение.

Но я никогда не говорил ей об этом.

Вместо этого… вместо этого я сказал все не так, как следовало.

Я прижимаю ладонь к гладкому дереву и наклоняюсь вперед, желая быть как можно ближе к ней.

— Элли…

— Я передумала, Логан.

Если бы труп мог говорить, его голос звучал бы точно так же, как сейчас у моей Элли. Ее тон ровный, безжизненный.

— Я хочу сказку. Я хочу то, что есть у Оливии… замки и экипажи… а ты никогда не сможешь мне этого дать. Я бы просто смирилась. Ты никогда не сможешь сделать меня счастливой.

Она это несерьезно. Это мои слова — весь этот бред, в котором я ее убедил, — и она швыряет его обратно, прямо мне в лицо.

Но Боже, это чертовски больно слышать. Физически больно — слова вонзаются глубоко в живот, сдавливают грудь, перемалывают кости. Я не шутил, когда сказал, что умру за нее… и прямо сейчас мне кажется, что это чистая правда.

Я хватаюсь за дверную ручку, чтобы войти внутрь, чтобы увидеть ее лицо. Убедиться, что она не хотела всего этого говорить.

— Элли…

— Не входи! — Я никогда не слышал, чтобы она так кричала. — Я не хочу тебя видеть! Уходи, Логан. Все кончено — просто уходи!

Я тяжело дышу — как бывает, когда боль разрушает тебя, когда приходится дышать сквозь боль. Я сглатываю желчь, выпрямляюсь, разворачиваюсь и иду по коридору. Подальше от нее. Именно так, как она и хочет, как она просит. О чем она только что прокричала через дверь.

Мой мозг велит мне шевелиться — убираться отсюда к черту, минимизировать потери и зализать раны. А мое сердце — господи, этот бедный ублюдок слишком изранен, чтобы вообще что-то чувствовать.

Но потом, примерно на середине коридора, мои шаги замедляются, пока я полностью не останавливаюсь.

Потому что мое чутье… оно болезненно напрягается. Оно бунтует. Оно кричит, что все это неправильно. Это не она. Что-то не так.

И даже больше… Что-то совсем, совсем не так.

Я осматриваю тихий коридор — ни охранника, ни горничной. Я оглядываюсь на дверь. Она закрыта, тихая и неподвижная.

Я поворачиваюсь и иду прямо к ней. Я не стучу, не жду и не спрашиваю разрешения. Одним движением я поворачиваю ручку и захожу внутрь.

От того, что я там вижу, меня бросает в дрожь.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

Совсем не этого…

— Вы хотели видеть меня, принц Николас?

Хочу признаться: когда власти придержащие впервые предложили мне должность в королевской службе безопасности, меня это не интересовало. Сама мысль — сопровождать каких-то самодовольных аристократов, которые влюблены в звук собственного голоса — и в запах собственной задницы, — не привлекала меня. С моей точки зрения, телохранители лишь на ступеньку выше мальчиков-слуг, а я не слуга.

Я хотел действовать. Славы. Цели. Я хотел быть частью чего-то большего, чем я. Чего-то благородного и долговечного.

— Да, Логан, присаживайся.

Я довольно быстро проявил себя в армии. И Уинстон — глава Дворцовой охраны — обратил на меня внимание. Он сказал, они ищут людей особого склада для личной команды принца Николаса. Молодых парней, которые быстры, легки на подъем, преданны и свирепы, когда понадобится. Тех, для кого в порядке вещей захватить с собой нож на перестрелку — потому что им не понадобится ни этот гребаный нож, ни пистолет, чтобы победить.

Всего через несколько недель я стал иначе смотреть на все это. Мне стало казаться, что это призвание, долг. Особенные люди делают так, чтобы что-то происходило и дела делались — они обладают силой, с помощью которой могут облегчить жизнь не-столь-особенным-людям.

А я защищаю их, чтобы они могли это делать.

И вот молодой принц сидит напротив меня за письменным столом в библиотеке роскошного пентхауса — он особенный человек.

— Сколько тебе лет, Логан?

— В моем досье сказано, что мне двадцать пять.

Если святой Петр был ловцом человеческих душ, то у меня дар их читать. Это навык, который необходим для такой профессии — за версту чуять намерения другого человека. Уметь прочитать все по его глазам, по тому, как он переступает с ноги на ногу, узнать, на что он способен и что он за человек.

Николас Пембрук — хороший человек. До мозга костей.

И это большая редкость.

Чаще всего особенные люди — первоклассные отморозки.

У него дергается угол рта.

— Я знаю, что сказано в твоем досье. Я не об этом спрашивал.

Он не дурак: в жизни ему достаточно лгали, чтобы научиться определять на слух, что правда, а что нет.

— Сколько тебе лет на самом деле?

Я смотрю ему в глаза, гадая, к чему он клонит.

— Двадцать два.

Он медленно кивает, массируя большим пальцем ладонь другой руки, размышляя.

— Итак, ты был призван в армию… в пятнадцать? Солгал о своем возрасте? Такой молодой.

Я пожимаю плечами.

— В призывном пункте особо не разбирались. Я был высоким, крепким и умел драться.

— Ты был ребенком.

— Я не был ребенком, Ваше Высочество. Не больше, чем вы.

Детство — это когда ты должен наделать ошибок, понять, кто ты, кем ты хочешь быть. Тебе дается официальное разрешение побыть ослом. У меня не было такой привилегии, как и у Николаса. Наши судьбы были предрешены еще до нашего рождения. Разные судьбы, конечно, но независимо от того, растешь ты в конуре или во дворце, ожидания и требования окружающих, как правило, довольно быстро убивают в тебе невинность.

— Почему ты ушел из дома таким юным?

Теперь моя очередь ухмыляться. Потому что я тоже не дурак.

— Вы знаете почему. В досье об этом тоже написано.

Я умею распознавать отморозков, потому что сам из таких. Преступники не особенно везучие. Мелочные, хитрые, достаточно отчаянные и поэтому опасные — из тех, кто улыбнется тебе в лицо, похлопает по спине, а потом всадит в спину нож, как только ты отвернешься.

Мой дедушка умер в тюрьме — он сидел за убийство, совершенное во время вооруженного ограбления. Отец тоже умрет там, и чем скорее, тем лучше — он сидит за непредумышленное убийство. У меня есть дяди, которые сидели за самые разные вещи, двоюродные братья, которых убили средь бела дня прямо на улице, и тети, которые, не задумываясь, отправили своих дочерей на панель.

К тому времени, когда мне исполнилось пятнадцать, я понял, что, если останусь в этой дыре, мне конец. И тогда у меня будет только два пути: в тюрьму или на кладбище.

Ни один вариант меня не привлекал.

— Что это на самом деле значит? Все эти вопросы?

Всегда лучше сразу переходить к делу, прямо и быстро.

Его серо-зеленые глаза фокусируются на мне, он изучает меня, чуть ссутулив плечи, как будто на них сидит слон.

— Теперь, когда Генри у меня в руках, королева хочет, чтобы мы вернулись в Весско, через два дня. Ты же знаешь.

Я киваю.

— Я хочу взять Оливию с собой домой на лето.

Какое-то время я сомневался в этой симпатичной нью-йоркской булочнице. Она вложила всякие идеи в голову Николасу, сделала его безрассудным. Но она хорошая девушка — трудолюбивая, честная, — и она заботится о нем. Не о его титуле или банковском счете. Ей наплевать на них, и, вероятно, она предпочла бы, чтобы у него их не было.

Она делает его счастливым.

К тому же за те два года, что я работаю с наследным принцем, я не помню, чтобы когда-нибудь видел его по-настоящему счастливым.

— Разумно ли это? — спрашиваю я.

Оливия Хэммонд — милая девушка. А дворец… умеет превращать милое в не очень милое.

— Нет. Но я все равно хочу это сделать.

Выражение его лица грубое и открытое. Это тоска. Со стороны кажется, что все желания любого члена королевской семьи должны мгновенно исполняться. У Николаса есть частные самолеты, слуги, замки и больше денег, чем он сможет потратить за всю жизнь, — но я не могу вспомнить ни одного случая, когда он делал то, что хочет, просто так, черт возьми. Или когда он позволял себе сделать что-то, чего ему делать не следует.

Я восхищаюсь им, но не завидую ему.

— Оливия хочет поехать, но она беспокоится о том, что оставит свою сестру одну на лето. Элли еще юная, она учится в школе и… она очень наивная.

В ней тоже есть что-то дикое. Такое же яркое, как розовые локоны в ее светлых волосах, к которым присоединились сначала голубые, а потом зеленые за те два месяца, что мы были в Нью-Йорке.

— Я понял, что она притягивает неприятности, — комментирую я.

— Вот именно. Кроме того, Элли придется управлять кофейней самостоятельно, только с помощью Марти. Отец Оливии…

— Алкоголик.

Этот тип мне тоже хорошо знаком — я их чую за километр.

— Да, — вздыхает Николас. — Послушай, Логан, ты здесь достаточно долго, чтобы понять, что я не так легко доверяю людям. Но я доверяю тебе. — Он проводит рукой по своим черным волосам и встречается со мной взглядом. — Вот почему я тебя обо всем этом спрашиваю. Ты останешься в Нью-Йорке? Ты поможешь Элли, присмотришь за ней… проследишь, чтобы она была в безопасности?

Она кажется хорошей девушкой, но я уже сказал, я не слуга — и уж тем более не нянька. Защита королевской семьи — это роль, которую я выбрал; а присматривать за американской девочкой-подростком — та еще головная боль.

Николас смотрит в окно.

— Я знаю, я о многом прошу. Это не твоя работа, ты можешь сказать «нет». Но нет никого другого, кого бы я мог попросить… Ни на кого другого я не могу положиться. Так что сочту за честь, если ты согласишься.

Ах… твою мать.

У меня есть брат. Сказать, что я хотел бы, чтобы его не было, это ничего не сказать. И не так, как Николас хочет, чтобы его королевский сопливый братишка наконец повзрослел, черт возьми, или как мисс Оливия временами бесится из-за своей младшей сестры. Мир стал бы лучше, если бы в нем не было моего брата, и это желание разделяют другие люди.

Но, если бы у меня был выбор, если бы я мог собрать брата с нуля, я бы сумел создать человека, похожего на того, кто сейчас сидит напротив меня.

Вот почему, хотя я, черт возьми, об этом пожалею, мне требуется всего мгновение, прежде чем я даю ему свой ответ.

— У Джеймса дома сын — ему около года, — так что он захочет поехать домой с вами. Томми будет счастлив остаться — Бронкс почти его личный гарем. С ним и, может быть, еще с Кори и Лиамом, мы убережем девушку от неприятностей, а летом бизнес будет только процветать.

Лицо Николаса расплывается в широчайшей улыбке, и в глазах светится облегчение. Он встает, протягивает руку, чтобы пожать мою, с благодарностью хлопает меня по плечу.

— Спасибо тебе, Логан. Правда. Я этого не забуду…

По крайней мере, это лето будет… другим.

Когда дело доходит до музыки, я приверженец старой школы. В этом я виню свою мать. Одно из моих самых ранних воспоминаний — она поет мне на ночь колыбельную Led Zeppelin — «All My Love». Когда она пекла на кухне нашей семейной кофейни, которая названа в ее честь, «Амелия», ее бумбокс всегда грохотал. Иногда она слушала все подряд, но чаще это были хриплые, бередящие душу, высокооктавные женские партии, которые лились из динамиков прямо в уши мне и моей старшей сестре. Это произвело на нас неизгладимое впечатление. Если раз услышал, как Дженис Джоплин во все горло орет — «Me and Bobby McGee», пути назад уже нет.

Сегодня в четыре утра я врубила «Gloria» Лоры Брэниган. Она стучит по моим барабанным перепонкам — бодро и свежо. Мне не помешает немного бодрости духа.

Вчера Оливия уехала в Весско, и я так счастлива за нее — действительно искренне, безумно счастлива. Она этого заслуживает — чтобы ее там приняли с почестями, чтобы ее баловал и обожал прекрасный принц с грязной душой и золотым сердцем. Лив заслуживает всего мира, даже если это всего на три месяца.

Но я буду очень скучать по ней.

Есть еще одна маленькая деталь… Я не спала уже двадцать четыре часа. Глаз не сомкнула. И если прошлое — это пролог, то в моем будущем будет много бессонных ночей. Я старшеклассница — мне нужно готовиться к экзаменам, выполнять проекты, заниматься всякой внеклассной деятельностью, создавать воспоминания на всю жизнь — но теперь у меня есть бизнес, и им надо управлять.

У кого, черт возьми, в такой ситуации есть время на сон?

Я увеличиваю громкость на своем телефоне и сую столовую ложку растворимого кофе себе в рот, запивая горькие, колючие гранулы глотком черного холодного кофе. В кофейне мы не подаем растворимый кофе. Растворимый кофе отвратительный.

Но он отлично справляется со своей задачей. Мгновенный эффект. Я люблю кофеин. Люблю. Кайф, порыв, такое чувство, словно я двоюродная сестра Чудо-женщины, которая потерялась еще в детстве, и нет на свете такого дерьма, с которым я не могла бы справиться.

Я бы плотно на него подсела, если бы оно того стоило.

Я бы точно стала торчком, если бы меня не пугали гнилые зубы, разрушенная жизнь и возможная смерть от передозировки. Я старшеклассница, а не дура.

Проглотив свою мерзкую волшебную жидкость, я возвращаюсь к песне — покачиваю бедрами и плечами, мотаю русалочьими волосами с разноцветными прядями туда-сюда. Кружусь на цыпочках, покачиваюсь, я даже подпрыгиваю на носочках, как балерина — хотя если бы кто-то меня увидел, я бы все отрицала, — и одновременно вожусь с формами для пирогов, выкладывая в них вкуснющие фрукты, а еще раскатываю тесто для верхнего слоя двух дюжин пирогов, которые мне нужно испечь до открытия.

Пироги моей матери — ее авторские рецепты — это то, чем славится «Амелия», и единственная причина, по которой мы до сих пор не разорились.

Раньше мы продавали всего дюжину в день, но, когда поползли слухи о романе моей сестры с наследным принцем Весско, фанатки, любители королевской семьи, просто любопытные прохожие и психи-сталкеры повыползали бог знает откуда… прямо к нашей двери.

Бизнес процветает, но это палка о двух концах.

С деньгами теперь немного меньше проблем, но рабочая нагрузка удвоилась, и с отъездом моей сестры рабочая сила сократилась вдвое. На самом деле даже больше — осталась скорее треть, потому что именно Оливия всем заправляла. До недавнего времени я была абсолютной лентяйкой. Вот почему я была непреклонна в том, что она поедет в Весско, — я поклялась, что со всем тут справлюсь, пока ее не будет.

Я у нее в долгу, и я об этом знаю.

И если я действительно собираюсь сдержать свое обещание, мне нужно быстрее шевелить задницей и заканчивать с пирогами.

Я посыпаю тесто мукой и раскатываю его тяжелой деревянной скалкой. Как только оно становится идеального размера и толщины, я переворачиваю скалку и пою в нее, как на сцене «Американ айдол».

— Названивая Глориииии…

А потом я оборачиваюсь.

— АААААААААААААА!

Не раздумывая, я вскидываю скалку вверх и бросаю ее, как томагавк… прямо в голову парня, который стоит за кухонной дверью.

Я не слышала, как он вошел.

И он ловит летящую скалку, не дрогнув — одной рукой, как ниндзя, — всего в паре сантиметров от своего идеального лица.

Он наклоняет голову, оглядывая скалку, и встречается со мной взглядом проникновенных карих глаз.

— Хороший бросок.

Логан Сент-Джеймс.

Телохранитель. Невероятно крутой. Самый сексуальный парень, которого я видела в своей жизни — и это включая книги, фильмы и телепередачи, зарубежные и наши.

Он — идеальное сочетание мальчика-красавчика, которого я могла бы встретить у себя в школе, и чего-то горячего, мучительно таинственного. Если бы Супермена из комиксов, Джеймса Дина, Джейсона Борна и еще какого-нибудь парня с самым гладким, самым совершенным голосом в британо-шотландском стиле с вессконским акцентом объединить в одного человека, то получится гребаный Логан Сент-Джеймс.

И я только что пыталась убить его с помощью скалки, стоя за прилавком в коротких шортах от пижамы с «Риком и Морти», футболке с Винни Пухом, которую я ношу с восьми лет, и тапочках с Губкой Бобом.

И без лифчика.

Не то чтобы у меня там наверху много чего есть, но все же…

— Гребаный Иисус! — я хватаюсь за грудь, как старуха с кардиостимулятором.

Логан морщит лоб.

— Не слышал такого раньше.

О черт, он что, видел, как я танцую? И как прыгаю? Боже, убейте меня.

Я выдергиваю наушники из ушей.

— Какого черта, чувак?! Пошуми чем-нибудь, когда входишь, — дай девушке понять, что она тут не одна. У меня чуть сердечный приступ не случился. И я могла бы убить тебя своими ниндзя-приемами.

Уголок его рта кривится.

— Не могла.

Он кладет скалку на прилавок.

— Я постучал в кухонную дверь, чтобы не напугать тебя, но ты была занята своим… выступлением.

Кровь и жар приливают к моему лицу. Я хочу просто растечься по полу, а затем просочиться до самого ядра Земли.

Логан показывает на вход в кофейню.

— Дверь была не заперта. Я думал, Марти собирался заменить сломанный замок?

Испытывая облегчение от того, что у меня есть причина на него не смотреть, я поворачиваюсь и достаю из ящика разобранный замок — все еще в упаковке.

— Он купил его, но у нас было много дел, и у него не было времени его поставить.

Логан поднимает замок и вертит в руках.

— Я позабочусь об этом.

— Тебе нужна отвертка?

— Нет, у меня есть инструменты в машине.

Я опираюсь локтем на стойку, глядя на него снизу вверх. Логан действительно высокий. И не только потому, что я сама ростом метр шестьдесят. Он такой высокий-высокий. Длинный — как сексуальное дерево. И солидный — широкая грудь в черной рубашке. И ремень.

— Ты как бойскаут, да?

Это я так пытаюсь флиртовать — возможно, чуть менее успешно, чем в «Грязных танцах». Я принесла арбуз…[1]

Он снова делает эту причудливую штуку со ртом.

— Даже близко нет.

В том, как он это говорит, есть что-то от плохого парня — явный намек на запретное, — от чего у меня колотится сердце и отвисает челюсть.

Чтобы скрыть свою реакцию, я энергично киваю.

— Верно, я тоже… Никогда не была…

Слишком энергично.

Так энергично, что мой локоть скользит по муке, и я чуть не разбиваюсь насмерть. Но Логан не только большой и мускулистый — он еще и быстрый. Достаточно быстрый, чтобы успеть схватить меня за руку и талию, прежде чем я шлепнусь головой о разделочную доску.

— С тобой все в порядке, Элли?

Он наклоняется, пристально глядя на меня — взгляд, который я увижу во сне сегодня ночью… Если вообще засну. И, вау, у Логана потрясающие ресницы. Густые, длинные и черные. Держу пари, это не единственная часть тела, которая у него толстая и длинная.

Мой взгляд устремляется вниз, на землю обетованную, и на его брюки, достаточно узкие, чтобы подтвердить мои подозрения — конечно, может, у него в кармане служебный револьвер, но тогда это точно «магнум».

Ням.

— Да, я в порядке. — Я вздыхаю. — Просто… ты знаешь… я устала. Но все классно… все супер.

И я встряхиваюсь, как будто это правда.

Он кивает и отходит.

— Сейчас я сделаю замок. А потом дам тебе ключ. Храни его при себе, не теряй. С этого момента ты запираешь за собой дверь, когда уходишь, и держишь ее запертой, когда остаешься одна. Поняла?

Я снова киваю. Ливви, должно быть, с ним разговаривала. Я не виновата, что ключи постоянно от меня убегают. Я кладу их в определенное место, чтобы всегда знать, где они, — и, клянусь богом, у них тут же вырастают ноги, и они сматываются.

Скользкие, маленькие трюкачи.

После того как я достаю последний пирог из духовки и ставлю его на стеллаж, я лечу наверх, чтобы собраться в школу. У меня нет ни времени, ни классного гардероба, как у некоторых девочек в моей школе, но я по максимуму использую что есть: темные джинсы, прозрачный бледно-розовый топ с короткими рукавами и белой майкой под ним, черные ботинки без каблуков, черную кожаную куртку, которую я откопала в комиссионке в прошлом году.

Мне нравятся украшения, нравится звенеть, когда я иду, — как живая музыкальная шкатулка. На каждом пальце дешевые кольца, дешевые браслеты на запястьях и длинная серебряная цепочка.

Я не делаю контуринг и не рисую себе светлые брови темно-коричневым карандашом, как Кайли Дженнер, — я бы выглядела как сумасшедшая серийная убийца. Но я мажу консилер под глаза — выдавливаю почти целый тюбик — плюс немного туши для ресниц и светло-розовый блеск для губ.

Когда я спрыгиваю с задней лестницы за несколько минут до шести утра, Логан уже заканчивает с замком и разговаривает с нашим официантом Марти на кухне.

Марти МакФлай Гинзберг не просто наш сотрудник — он наш с Ливви старший брат от другой матери. При условии, что наша общая другая мама была бы черной, еврейкой, лесбиянкой и чертовски крутой. Марти — это бомба-точка-ком.

— Привет, Цыпленок. — Он обнимает меня. Этот парень не скупится на объятия. — Как у тебя дела? Что-нибудь слышала от Лив?

Я киваю.

— Она прислала тебе фотографию своей комнаты? — Марти вздыхает.

— Как будто она умерла и отправилась на небеса Нейта Беркуса. — Он убирает прядь моих волос с зелеными концами. — Как здесь обстояли дела прошлой ночью?

— Нормально. — Я зеваю. — Я не ложилась, но это не новость.

Марти мелет кофейные зерна, заполняет два фильтра и начинает заваривать первый из множества кофейников.

— Как там твой отец, держится?

— Да вполне, я думаю. Он не приходил домой.

Это случается не так уж часто, но достаточно, чтобы не быть событием. По крайней мере для меня.

Логан медленно поворачивается в мою сторону.

— Что ты имеешь в виду?

Я пожимаю плечами.

— Его все еще нет дома. Наверное, расстроился из-за отъезда Лив, надрался и вырубился в баре или на ближайшей скамейке. Такое иногда случается.

Глаза телохранителя, кажется, начинают искриться — как будто внутри его разгорается огонь.

— Ты хочешь сказать, что провела ночь наверху совсем одна, с незапертой гребаной дверью на первом этаже?

— Да. Но со мной был Боско.

Боско — это наша собака, смесь ши-цу и чихуа-хуа. Он не совсем подходит на роль сторожевой собаки — если только план не в том, чтобы напугать незваных гостей до смерти своей отвратительно-ванильной моськой. А уж если грабитель попытается украсть хот-доги из холодильника, он не выберется отсюда живым. За хот-доги Боско глотку разорвет.

— Да забей, Логан.

Логан смотрит на Марти, и они обмениваются тайными взглядами клуба-мужчин-и-парней. Когда он поворачивается ко мне, его лицо и голос становятся каменными. Он определенно в бешенстве.

— Мы будем работать посменно — я и парни. Мы можем оставаться здесь, в закусочной, если тебе неудобно с нами в квартире, но с этого момента кто-то будет здесь с тобой круглосуточно. Ты больше не будешь одна. Поняла?

Я медленно киваю, чувствуя, как по венам разливается тепло, как будто моя кровь становится газированной.

— Хорошо.

Так вот каково это, когда кто-то за тобой присматривает.

Не поймите меня неправильно — моя сестра словила бы за меня пулю и все равно поднялась бы и уничтожила человека, который сделал выстрел. Но это совершенно другое дело.

Он еще горячее. Больше похож на Тарзана. Более спокойный. Я — приоритет этого крутого, красивого парня. Он будет заботиться обо мне, защищать меня… как будто это его работа.

Но ведь это так.

Я знаю от Лив, что Николас считает постоянную опеку ужасной. Но для меня это просто… очень приятно.

По заднему переулку с грохотом проезжает грузовик.

— Это датская доставка, — говорит Марти. — Если он снова попытается всучить нам раздавленные в дерьмо пирожные, мне придется проломить кому-то череп. — Он хрустит костяшками пальцев. — Я скоро вернусь.

Когда он выходит через заднюю дверь, моя подруга Марлоу проскальзывает через нее на кухню.

— Эй, сучка. Ты готова идти?

— Да, пять минут.

Марлоу из богатой семьи. Ее отец — менеджер трастового фонда и в некотором роде придурок. Ее мама очень красивая и очень грустная, и я никогда не видела ее без бокала Пино Гриджио. Они не отправляют Мар в частную школу, хотя могут себе это позволить, потому что хотят, чтобы у нее была «выдержка». Уличная смекалка.

Уж не знаю, влияние ли это государственной образовательной системы или для нее это естественно, но, если бы мне пришлось ставить на девушку, которая, скорее всего, будет править миром, я бы поставила деньжат на Марлоу.

— Входная дверь заперта — что с ней?

— Логан починил замок, — говорю я ей.

Ее ярко-красный рот в форме сердечка складывается в улыбку.

— Хорошая работа, Кевин Костнер. Но тебе придется прилепить ключ Элли на лоб, иначе она его потеряет.

Она тоже вечно придумывает парням прозвища, и, когда ее любимый охранник, Томми Салливан, через несколько минут входит к нам, Марлоу использует одно из своей коллекции.

— Привет, Вкусняшка. — Она накручивает свои упругие волосы медового цвета на палец, выпячивает бедро и наклоняет голову, как пинап-модель.

Томми, веселый парень и любитель пофлиртовать, подмигивает.

— Привет, милая, несовершеннолетняя девочка. — Затем он кивает Логану и улыбается мне. — Ло… Доброе утро, мисс Элли.

— Привет, Томми.

Марлоу с важным видом выходит вперед.

— Три месяца, Томми. Три месяца до того, как я стану совершеннолетней — и тогда я попользуюсь тобой, поиздеваюсь и выброшу.

Темноволосый дьявол ухмыляется.

— Как раз так я себе и представляю идеальное свидание. — Он показывает на заднюю дверь. — Что ж, мы готовы к очередному веселому учебному дню?

Один из телохранителей провожает меня в школу с тех пор, как общественность и пресса сошли с ума от все еще-технически-неподтвержденных отношений Николаса и Оливии. Они следят за тем, чтобы ко мне никто не приставал, и еще они возят меня в тонированном пуленепробиваемом внедорожнике, когда идет дождь — это не так уж плохо.

Я хватаю свою модную сумку.

— Не могу поверить, что не подумала об этом раньше. Элль, сегодня вечером тебе просто необходима масштабная попойка, — говорит Марлоу.

Томми и Логан не смогли бы синхронизироваться лучше, даже если бы репетировали:

— Ни за что, мать вашу.

Марлоу поднимает руки ладонями вверх.

— Разве я сказала «попойка»?

— Масштабная попойка, — поправляет Томми.

— Нет, не так, черт возьми. Я имела в виду, всего парочка друзей… потусоваться. Совсем чуть-чуть. Очень по-взрослому. Ну как… почти как вместе поработать.

Я играю со своей цепочкой и говорю:

— На самом деле идея неплохая.

Устраивать вечеринку, когда родители в отъезде, — это обряд перехода в высшую школу. И после этого лета Лив, скорее всего, больше никогда не уедет. Сейчас или никогда.

— Это ужасная идея. — Логан хмурится.

Он выглядит немного пугающе, когда хмурится. Но все равно сексуально.

Возможно, даже больше.

Марлоу делает шаг вперед, ее стальные яйца гордо торчат перед ней.

— Ты не сможешь ее остановить — это не твоя работа. Это как когда близнецов Буш арестовали в том баре с фальшивыми удостоверениями личности или Малию поймали за курением травки на Коачелле. Секретная служба не имела права их останавливать; они просто должны были убедиться, что их не убьют.

Томми засовывает руки в карманы, расслабленно откидываясь назад, несмотря на конфронтацию.

— Мы можем позвонить ее сестре. Готов поспорить, она и через океан ее остановит.

— Нет! — Я слегка подпрыгиваю. — Нет, не беспокойте Лив. Я не хочу, чтобы она волновалась.

— Мы можем просто заколотить здесь все двери и окна, — предлагает Логан.

Ну это уже перебор.

Я встаю перед двумя телохранителями и излагаю свою позицию.

— Я понимаю, почему вы беспокоитесь, окей? Но у меня есть кое-что — это мой девиз. Я хочу высосать лимон.

Глаза Томми выпучиваются.

— Высосать что?

Я смеюсь, качая головой. Парни такие глупые.

— Ты знаешь поговорку: «Когда жизнь дает тебе лимоны, сделай лимонад»? Ну, вот, я хочу высосать лимон досуха.

Ни на одного из них, похоже, это не произвело особого впечатления.

— Я хочу прожить каждую секунду жизни, испытать все, что она может мне предложить, хорошее и плохое. — Я задираю джинсы, чтобы показать свою лодыжку — и маленький лимон, который я там нарисовала. — Видите? Когда мне исполнится восемнадцать, я набью татуировку по-настоящему. Как напоминание о том, что нужно жить так полно, так много и так потрясающе, как я смогу, — ничего не принимать как должное. И мои друзья сегодня вечером — часть этого плана.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Томми сдается — я это чувствую. Логан все еще как кирпичная стена.

— Маленькая вечеринка. И мы тихо — клянусь. Полностью под контролем. И кроме того, вы, ребята, будете здесь со мной. Что может пойти не так?

Все.

Все идет чертовски не так.

К десяти тридцати зал кофейни заполняется людьми, стоящими плечом к плечу. И я никого из них не знаю. На столах повсюду пустые бутылки из-под пива, а на кухне пахнет как в нарколаборатории.

Как я попадаю в такие ситуации? Почему со мной это происходит? И где, черт возьми, Марлоу?

Мимо меня протискивается матрос.

Да, настоящий гребаный моряк — как Папай — в белой форме. И сейчас даже не Неделя флота!

— Ты тоже его видишь? — Я заикаюсь, обращаясь к Логану, который с неодобрением смотрит на меня так пристально, что его лицо практически превращается в камень. И все равно он чертовски сексуален.

— Я же тебе сказал, что это плохая идея, — рычит Логан.

Я топаю ногой.

Потому что я взрослая. Ну почти.

— Ты не должен так говорить! Ты не должен говорить: «Я же тебе сказал», — это грубо!

— Мне плевать, что это грубо; ты должна меня слушаться. С этого момента делай то, что я говорю, поняла?

У меня на кончике языка вертится вопрос, что он сделает, если я не послушаюсь. Отшлепает меня? Свяжет? Прикует наручниками к себе? Если таковы последствия неповиновения специальному агенту секси-личико, то я готова стать плохой девочкой.

Прежде чем я успеваю задать этот вопрос, грохот с кухни вырывает меня из знойных извращенных фантазий и возвращает в отстойную реальность.

Музыка такая громкая, что деревянные стулья вибрируют; еще минута, и сосед вызовет полицию. Я устала, и к тому же эти сукины дети едят пироги! Я замечаю троих — нет, четверых, — они стоят, разговаривают и руками запихивают в рот завтрашние пироги. Ублюдки!

— Ты прав. Я сдаюсь. Давай успокоимся.

Темно-карие глаза Логана закатываются к потолку.

— Наконец-то.

Я складываю руки, прокручивая все в голове.

— Итак, может, сделаешь эту свою штуку пальцами, чтобы привлечь всеобщее внимание? А я встану на стул и скажу: «Спасибо вам всем, что пришли. Это здорово. Я надеюсь, что вы…»

Тут я понимаю, что Логан не слушает. Потому что он больше не стоит рядом со мной. Он стоит у стереосистемы — выключает музыку, затем складывает ладони рупором у рта.

— Убирайтесь к чертовой матери!

О, тщеславие! Имя тебе не Логан Сент-Джеймс.

— Знаешь, ты мог бы и помочь.

После того как вечеринка закончилась, Логан отправил Томми домой — сказал, что он выйдет в ночную смену, а кто-то из парней сменит его утром. Что он хочет убедиться, что все приведено в порядок.

У меня такое чувство, что Логан не слишком хорошо справляется с делегированием полномочий.

— Зачем я вообще это делаю? — спрашивает он, водя большим пальцем по экрану телефона. — Я говорил тебе не устраивать эту чертову вечеринку.

Хвала богам, я сделала домашнее задание сразу после школы, в перерывах между выполнением заказов на кухне. Завтра у меня экзамен на четвертом уроке, но я могу позаниматься за обедом. А прямо сейчас я стою на четвереньках, соскабливая и подметая липкие, расплющенные кусочки пирога, прилипшие к полу. Мусорные баки набиты до краев, кухня чистая, столы вытерты. Остался только нижний этаж.

— Это было бы по-джентльменски.

— Я не джентльмен и не подметаю чертовы полы.

— Мило.

Он поворачивает голову в сторону, как будто собирается что-то сказать, но тут в дверь входит мой отец.

Спустя двое суток.

Он вваливается внутрь — не сказать чтобы пошатывается, но нетвердо держится на ногах, глядя прямо перед собой.

Как и Логан, мой отец высокий — широкоплечий, — и он обладает грубоватой, рабочей красотой. Из тех парней, которые принимают душ после работы, а не до. По крайней мере он был таким раньше.

Теперь, особенно когда он выходит из запоя, он постоянно горбится, из-за чего выглядит сутулым и старше своих лет. Его фланелевая рубашка мятая и грязная, а черно-седые волосы свисают на глаза.

— Что это, Элли? — бормочет он.

И самое странное — я надеюсь, что он накричит на меня. Накажет. Отберет телефон. Как сделал бы нормальный родитель, обычный отец… которому не наплевать.

— У меня, э-э, тут были кое-какие гости. Мы немного повеселились. Я все уберу перед завтрашним открытием.

Он даже не смотрит в мою сторону. Просто коротко кивает, и то этот жест я замечаю только потому, что смотрю на него в упор.

— Я иду спать. Я приду, чтобы помочь Марти, когда ты уйдешь в школу.

Затем он пробирается между столами и через вращающуюся кухонную дверь идет к задней лестнице, которая ведет в нашу квартиру наверху.

Я опускаю голову и возвращаюсь к мытью пола.

Несколько минут спустя, не поднимая глаз, я говорю Логану:

— Ты не должен этого делать, ты знаешь.

— Не должен делать что?

— Волноваться. Ты весь напряжен, как будто думаешь, что он собирается меня обидеть или что-то в этом роде. Он едва может собраться с силами, чтобы просто заговорить со мной — он никогда бы меня не ударил.

Логан смотрит на меня сверху вниз своими глубокими темными глазами, как будто видит меня насквозь, читает мои мысли.

— Речь не про его кулаки. Есть множество способов причинить людям боль. Разве нет?

Обычно меня это не напрягает. Я этого не позволяю. Но последние несколько дней были не такими, как всегда. И большие, мучительные слезы выступают у меня на глазах.

— Он ненавидит меня, — тихо говорю я. Но затем рыдание сотрясает мою грудь и плечи. — Мой отец ненавидит меня.

Логан сдвигает брови и через мгновение делает глубокий вдох. Затем с грацией, удивительной для парня такого роста, он подходит и опускается на пол рядом со мной, упершись предплечьями в колени, спиной к стене.

Он наклоняется ближе и мягко шепчет:

— Не думаю, что это правда.

Я качаю головой и вытираю щеки.

— Ты не понимаешь. Я болела. В ту ночь, когда убили маму, у меня болело горло, я кашляла. Я без конца ныла. Аптека в конце квартала была закрыта на ремонт, поэтому она поехала на метро.

Когда твое детство проходит в городе, родители довольно рано проводят с тобой беседу о грабежах. О том, что никакое количество денег или драгоценностей не стоят твоей жизни. Так что, если кто-то потребует эти вещи, просто отдай их. Их можно заменить — а тебя нельзя.

— Он написал нам письмо из тюрьмы несколько лет назад — тот парень, который это сделал. Он сказал, что ему жаль, что он не хотел в нее стрелять, что пистолет просто… выстрелил.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Логан внимательно смотрит и слушает.

— Я не знаю, как кто-то вообще может подумать, что подобные вещи могут успокоить людей. Что он сожалеет. Что он не хотел делать то, что сделал. Что дело не в нас. Во всяком случае, это просто еще раз доказывает, что она оказалась не в том месте и не в то время. И что… если бы меня не существовало, любовь всей жизни моего отца была бы жива. Я не драматизирую, это просто факт. И именно поэтому он даже не может взглянуть на меня.

Несколько минут мы молчим. Я сижу на коленях, Логан смотрит прямо перед собой.

Затем он потирает шею и спрашивает:

— Ты же знаешь, говорят, что Нью-Джерси — это подмышка Америки?

— Я всегда думала, что это бред. Мне нравится Джерси.

— Там, где я вырос — Ист-Амбой, — это как лишай на теле Весско.

Я коротко хихикаю.

— Был там один парень, Алкаш Вилли — все его так называли. Он целыми днями попрошайничал, бродил по улицам и искал по канавам мелочь. Потом покупал самую большую и дешевую бутылку спиртного, какую мог достать.

Ровный звук глубокого голоса Логана, его мелодичный акцент успокаивают. Баюкают, как мрачная колыбельная.

— Но он не всегда был Алкашом Вилли. Когда-то он был Уильямом. А у Уильяма была хорошенькая жена и трое маленьких детей. Они были бедны, мы все были бедны, и они жили в крошечной квартирке с одной спальней на четвертом этаже в доме-развалюхе, но они были счастливы.

Его голос становится низким.

— Уильям работал в ночную смену в супермаркете, разгружал грузовики, заполнял полки. И однажды ночью он поцеловал на прощание свою милую жену, уложил детей в постель и отправился на работу. И когда он вернулся домой… Все, что он любил, все, ради чего он жил, превратилось в пепел.

Я ахаю, вдруг став маленькой и тихой.

— Там был пожар, плохая проводка, и все они оказались в ловушке в этой крошечной квартире и погибли. Все, кроме одного. Самый старший, Брэди, был примерно моего возраста. Он успел выпрыгнуть в окно до того, как до него добрался дым. Он переломал кости на ноге в нескольких местах, но выжил. Кажется, что, потеряв все остальное, Уильям должен был держаться за этого парня обеими руками. Не уходить, никогда не выпускать из виду.

Логан пожимает плечами.

— Вместо этого, как только Брэди выписали из больницы, Уильям позвонил в социальную службу, подписал отказ от всех прав и бросил своего единственного выжившего ребенка.

Он качает головой, его голос смягчается, когда он все вспоминает.

— Когда они пришли, чтобы забрать его, это было самое печальное, что я видел в своей жизни. Брэди стоит на тротуаре, прыгает на костылях, плачет и умоляет своего отца позволить ему остаться. Вилли даже не обернулся. Не попрощался. Просто пошел дальше… и начал искать мелочь.

— Но как же так? — восклицаю я, переживая за ребенка, которого я никогда даже не видела. — Почему он так сделал?

Логан смотрит мне в глаза.

— Чтобы наказать себя за то, что его не было рядом, когда люди, которых он любил, нуждались в нем. За то, что подвел их, не защитил… Это худший грех, который может совершить человек. Если мужчина не может уберечь тех, кто ему дороже всего… он их не заслуживает.

— Но это была не его вина.

— Он считал, что его.

Его голос мягкий. Нежный.

— Я видел лицо твоего отца, когда ты с ним рядом, Элли. Он не ненавидит тебя. Прав я или нет, но он ненавидит себя. Ты напоминаешь ему обо всем драгоценном, что он не сумел сберечь. Он так глубоко погружен в собственную боль, что не видит ни твоей боли, ни боли твоей сестры, ни того, как он все усугубляет. Он слаб, опечален и зациклен на себе, но это его дело — понимаешь? Это не имеет к тебе никакого отношения.

Конечно, все это делу не поможет. Не исправит ситуацию. Но слышать эти слова от кого-то, кто лично во всем этом не замешан и у кого нет причины лгать — облегчение, потому что все вдруг становится не так уж ужасно.

И вот тогда я чувствую усталость. Она обрушивается на меня, как стремительный поток воды — сильно и быстро, и в один миг сбивает с ног. Я ощущаю себя так, словно мне семьдесят, а не семнадцать. По крайней мере я представляю, как буду чувствовать себя в семьдесят.

Я прикрываю зевок тыльной стороной ладони.

— Иди в постель, подруга. — Логан встает, отряхивает брюки и поднимает с пола метлу. — Я тут закончу.

Я тоже поднимаюсь.

— Я думала, ты не подметаешь гребаные полы?

Логан подмигивает. И прямо там, в этой полутемной маленькой кофейне, он навсегда крадет кусочек моего сердца.

— В твоем случае я сделаю гребаное исключение.

Он начинает подметать, но, когда я подхожу к кухонной двери, я останавливаюсь.

— Спасибо, Логан. За все.

Секунду он смотрит на меня, затем легко кивает.

— Не нужно меня благодарить, я просто делаю свою работу.

В течение следующих двух недель мы привыкаем к новому ритму. Я выхожу на дежурство в кафе рано утром, вместе с Элли, а потом, как только Томми уезжает с ней в школу, помогаю Марти на кухне готовить заказы, мыть посуду. Не слишком благородная работа, но она достаточно напряженная, энергичная, и время идет быстро. Я остаюсь до ужина, когда кто-то из парней — Кори или Лиам — выходит на ночное дежурство.

Мне нравится рутина — она стабильна, предсказуема, проста в управлении. Одно и то же изо дня в день.

За исключением песен. Тех, которые Элли врубает на кухне в четыре утра, пока печет. Они всегда разные, как будто у нее бесконечный плей-лист. Некоторые из них ей, кажется, нравятся больше других, и она ставит их на повтор. Сегодня это «What a feeling» из фильма о стриптизершах восьмидесятых. Вчера было «I Want You to Want Me», а до этого была «Son of a Preacher Man».

И она постоянно танцует. Скачет вокруг, как солнечный зайчик, отражающийся от зеркал.

Однажды я спросил:

— А музыка обязательна?

И она просто улыбнулась своей милой улыбкой и ответила:

— С музыкой пироги вкуснее, глупый.

Однако этим утром Элли выглядит особенно усталой, с темными кругами — почти синяками — под своими детскими голубыми глазами. И на краю прилавка у нее разложены книги и записи, на которые она время от времени бросает взгляд, бормоча что-то себе под нос, пока готовит тесто для пирога.

— Ты много учишься, — говорю я.

Она хихикает:

— Приходится — я на финишной прямой. Я и Бренда Рэйвен отвечаем за прощальную речь. Осенью меня уже приняли в Нью-Йоркский университет, но выпуститься первой из всего класса было бы вишенкой на моем академическом торте.

На первый взгляд Элли Хэммонд выглядит… ветреной. Как будто у нее в голове слишком много воздуха. Но в ней сложно ошибиться. Она не пустоголовая; она просто… невинная. Доверчивая. Счастливая. Наверное, самая веселая девушка, которую я когда-либо встречал.

— Ты учился в колледже? — спрашивает она.

— Нет.

Воспитательница сказала мне, что у меня дислексия, когда мне было девять. Было облегчением узнать, что я не просто тупица. Она научила меня кое-как справляться, но даже сейчас чтение дается мне нелегко.

— Я был не особо хорош в школе.

Я подхожу ближе к стойке, кладу руку на ручку ее скалки.

И Элли замирает, как нежный белокурый олень.

— Дай я, — говорю я. — А ты иди готовься. Я много раз видел, как ты их делаешь, так что справлюсь.

Она смотрит на меня так, словно я только что предложил ей весь мир на блюдечке.

— Правда?

— Конечно. — Я пожимаю плечами, игнорируя поклонение в ее глазах. — Я же стою тут без дела.

Я не люблю быть бесполезным.

— Ах… ладно. Спасибо. — Она открывает ящик стола и протягивает мне белый фартук. — Но тебе стоит надеть это.

С таким же успехом она могла бы протянуть мне таракана.

— Я похож на парня, который носит фартук?

Элли пожимает плечами.

— Будь по-твоему, мистер я-слишком-сексуален-для-моего-фартука. Но твоя черная рубашка не будет выглядеть такой крутой, если ее заляпать мукой.

Я фыркаю. Но оставляю чертов фартук на прилавке. Ни за что.

В занятии выпечкой есть странное удовольствие, в котором я никогда бы не признался вслух. Это приходит мне в голову, когда я кладу последний из двух дюжин пирогов на охлаждающий стеллаж в центре прилавка. Они выглядят хорошо — с золотистыми, слегка коричневыми корочками, — а пахнут еще лучше. Элли захлопывает свой большой учебник и убирает бумаги с яркой белозубой улыбкой, занимающей половину ее лица.

— Боже, мне это было нужно. Теперь я смогу запросто сдать экзамен.

Она чувствует облегчение. И мне от этого тоже хорошо.

Мы направляемся в передний зал и снимаем стулья, стоящие вверх ножками, со столов. Ее пристальный взгляд следит за каждым моим движением — она пытается остаться незамеченной, — отводит глаза, когда я оглядываюсь, но меня так оглядывали достаточно женщин, чтобы я понял, что происходит. Интерес Элли отягощен любопытством и очарованием, как исследующее прикосновение мягких рук к моей коже. Она распахивает штору на окне, открывая толпу покупателей, которые уже собрались на тротуаре. Их меньше, чем было несколько недель назад, — общественность уже знает, что наследный принц Весско покинул здание и страну.

Элли возвращается на кухню… и орет так, как будто там кого-то убили.

— Не-е-е-е-ет!

Адреналин бьет мне в голову, и я бросаюсь на кухню, готовый к бою. Пока не вижу причину ее крика.

— Боско, неееет!

Это собака-грызун. Он пробрался на кухню, каким-то образом смог вскарабкаться на стеллаж и сейчас уничтожает четвертый пирог.

Черт возьми, впечатляет, как быстро он их слопал. И как дворняга его размера вообще могла съесть столько. Его живот выпирает от нечестно нажитого — как у змеи, проглотившей обезьяну.

— Вороватый ублюдок! — кричу я.

Элли сгребает его со стойки, и я тычу пальцем ему в морду.

— Плохая собака.

Маленький придурок просто огрызается в ответ.

Элли бросает дворняжку на ступеньки, ведущие в квартиру, и захлопывает дверь. Затем мы оба поворачиваемся и оцениваем масштаб катастрофы. Два яблочных и вишневый полностью съедены, он пооткусывал края персикового и яблочно-карамельного и оставил крошечные отпечатки лап на двух лимонных меренгах.

— Придется перепекать все семь, — говорит Элли.

Я складываю руки на груди.

— Похоже на то.

— Это займет несколько часов, — говорит она.

— Да уж.

— Но мы должны. Другого варианта нет.

Повисает тишина. Тяжелое, многозначительное молчание.

И как будто нас пронзает одна и та же мысль, в одно и то же время.

Я искоса бросаю взгляд на Элли, а она уже поглядывает на меня.

— Или… есть? — лукаво спрашивает она.

Я смотрю на то, что осталось от испорченной выпечки, взвешивая все варианты. — Если мы отрежем пожеванные кусочки…

— И разровняем меренгу…

— Положим облизанные в духовку, чтобы они высохли…

— Вы что, мать вашу, с ума сошли?

Я оборачиваюсь и вижу Марти, стоящего в проходе за нами. Он все слышал, и он в шоке. Элли пытается прикрыть нас. Но у нее плохо получается.

— Марти! Когда ты приехал? Мы не собирались делать ничего плохого.

Операции под прикрытием явно не для нее.

— Ничего плохого? — передразнивает он, входя в комнату. — А как насчет закрытия кофейни чертовым департаментом здравоохранения? Например, за то, что кормим людей пирогами с собачьей слюной — ты что, совсем сдурела?

— Это была просто мысль, — клянется Элли, начиная смеяться.

— Минутная слабость, — говорю я, поддерживая ее.

— Мы просто очень устали и…

— И слишком долго пробыли на этой кухне. — Он указывает на дверь. — Пошли вон, оба.

Когда мы не двигаемся, он идет за метлой.

— Давай-давай!

Элли хватает свой рюкзак, и я веду ее к задней двери, в то время как Марти бросается на нас, как на паразитов.

На тротуар капает дождь — легкая, противная дымка. Краем глаза я вижу, как Элли натягивает капюшон, но мой взгляд остается устремленным вперед. Если твои глаза направлены на человека, которого ты охраняешь, ты все делаешь неправильно.

Я обращаю внимание на тех, кто находится на улице, читая язык их тел, — пешеходы по дороге на работу, бездомный на углу, я не отхожу далеко от Элли, держа ее в пределах досягаемости, сканируя местность слева направо на предмет потенциальных угроз или любого, кто по глупости решит подойти слишком близко. Это как вторая натура.

— Тебе нужно уже бежать в школу?

— Еще нет. Это последняя неделя, так что у меня первый и второй уроки факультативы.

Не глядя на телефон, я пишу Томми, что отвезу Элли в школу — он должен встретить нас там.

Дождь усиливается, в сером небе вспыхивает молния.

— Есть какое-то конкретное место, куда ты хочешь пойти?

Я не хочу, чтобы она промокла и заболела.

— Я знаю одно место. — Ее маленькая ручка хватает меня за запястье. — Пошли.

К тому времени, как мы проходим через каменную арку Метрополитен-музея, уже льет как из ведра, вода стекает по ступенькам сотнями маленьких ручейков. В фойе с мраморным полом тепло и сухо. Элли стряхивает воду со своей толстовки и отжимает длинные, разноцветные волосы, и я улавливаю ее запах. В нем сладкий персик, флердоранж и дождь.

— Моя мама часто приводила сюда меня с Оливией.

Я тянусь за кошельком, но Элли показывает студенческий билет и протягивает два ваучера билетеру.

— У меня гостевые абонементы, — говорит она, — утреннее посещение для студентов.

Я никогда не был в музее — во всяком случае, не в качестве посетителя. Королевская семья посетила больше музейных мероприятий и гала-концертов, чем я могу сосчитать, но мое внимание было приковано не к экспонатам. Я иду рядом с Элли из одной похожей на пещеру комнаты в другую, и она болтает без умолку, как будто ее рот не может оставаться без движения ни секунды.

— Ты всегда хотел быть телохранителем?

— Нет, — бурчу я.

— Кем ты хотел быть?

— Хотел делать то, в чем я хорош.

Она наклоняет голову и смотрит на меня.

— Как вышло, что ты стал телохранителем Николаса?

— Я служил в армии. У меня это хорошо получалось — меня отобрали для специальной стажировки.

— Типа Джеймс Бонд, морской котик, да?

— Что-то вроде того, да.

Элли качает головой, когда думает. Ее золотистые волосы сейчас высыхают, и на них появляется мягкая волна. Она останавливается перед египетской экспозицией, свет, отраженный от саркофага, отбрасывает на ее черты теплые тени.

— Ты убивал кого-нибудь, когда служил в армии?

Я осторожен со своим ответом.

— Какая там поправка в вашей Конституции защищает людей от показаний против себя?

— Пятая.

Я киваю.

— Я ей воспользуюсь. Это окончательный ответ.

Она моргает своими длинными светлыми ресницами, глядя на меня.

— Значит, да. Черт, Логан, ты как крутой убийца.

Я фыркаю.

— Я этого не говорил.

— Ты и «нет» не сказал.

Через несколько шагов она добавляет:

— Я не думаю, что могла бы убить человека.

— Ты бы удивилась, узнав, на что ты способна в определенных ситуациях.

— Если бы ты кого-то убил… тебе было бы плохо?

Я провожу языком по внутренней стороне щеки и отвечаю честно, не заботясь о том, как это прозвучит:

— Нет. Я бы не чувствовал себя плохо. Некоторых людей нужно убивать, Элли.

Я открываю для нее дверь, и она что-то напевает себе под нос, проходя внутрь — в выставочный зал моды со слабым освещением и соблазнительными красными стенами.

— А как насчет темной одежды? — спрашивает она, когда мы идем по коридору. — Это что-то вроде обязательного дресс-кода, которому вас учат в школе телохранителей?

Я смотрю на нее сверху вниз.

— Ты задаешь много вопросов.

— Мне нравится все знать. — Она пожимает плечами. — Я общительный человек. Так что там с одеждой?

Я тереблю пальцем темно-синий галстук на шее — тот самый, который, насколько я помню, ей нравится.

— У рыцарей есть доспехи; у нас темная одежда. Мы должны смешаться с толпой.

— Невозможно! Ты слишком горяч, чтобы слиться с толпой.

Я сдерживаю улыбку. Она кокетливая маленькая штучка — дерзкая; она не умеет скрывать свои чувства и не стала бы, даже если бы умела. Если бы Элли была старше, если бы мы были другими людьми, я бы всерьез задумался о том, чтобы пофлиртовать в ответ. Мне нравится возвращать то, что я получаю.

Из любопытства я спрашиваю:

— Кем ты хочешь быть, когда окончишь школу?

Она вздыхает долго и глубоко.

— Это вопрос на миллион долларов, да? — Она мотает головой взад-вперед. — Если я хочу материальной устойчивости, мне следует пойти в финансы. Стать крутым аналитиком. Я хорошо разбираюсь в цифрах, а бизнесу всегда будут нужны аудиторы.

Я открываю для нее дверь в следующий зал.

— Звучит так, как будто сейчас будет «но».

Ее губы расплываются в улыбке.

— Ноооооо, финансы — это ведь не про меня.

— А что же про тебя, Элли Хэммонд?

— Я хочу быть психологом. Разговаривать с людьми, помогать им справляться с их проблемами. Я думаю, что это сделало бы меня счастливой.

Что-то сжимается у меня в груди, когда я смотрю на нее — на эту добрую девушку. Я хочу, чтобы у нее все получилось, она заслуживает быть счастливой.

Элли останавливается и поворачивается к экспозиции прямо перед ней. Это кровать с балдахином на четырех столбиках, богато украшенная и занавешенная замысловатой, отделанной золотом тканью королевского синего и фиолетового цветов. Она читает описание с таблички на стене.

— Постель Его Величества короля Реджинальда Второго и Королевы Маргариты Анастасии Весско. Это родители королевы Леноры, верно?

— Да.

Она снова смотрит на кровать и тоскливо вздыхает.

— Ух ты. Не могу себе представить, что можно жить так каждый день. Слуги, замки и короны — насколько это волшебно? — Она указывает на роскошную кровать. — Королева Ленора вполне могла быть зачата на этой кровати, прямо здесь!

Я вздрагиваю при этой мысли.

— Давай не будем об этом говорить.

Элли смеется — звук странный, словно мерцающий. Когда мы переходим к следующему экспонату, она спрашивает:

— Какая погода в Весско?

Я смотрю на стеклянный потолок, по которому все еще барабанит дождь.

— Вот такая. В основном мрачно, довольно прохладно — часто идет дождь.

— Я люблю дождь, — говорит она на выдохе. — От него так… уютно. Дайте мне ливень и огонь в камине, мягкое одеяло и чашку чая в крепком кирпичном доме — я бы не захотела уезжать оттуда.

Она рисует очень красивую картину.

Элли останавливается перед картиной с изображением наследного принца Весско, принца Николаса Артура Фредерика Эдварда Пембрука. Это его официальный портрет, заказанный на восемнадцатилетие. Он одет в военную форму, выглядит царственно. Но, поскольку я знаю его, я вижу отстраненность в его лице и равнодушие в его глазах.

Как заложник без надежды на освобождение.

Она пристально смотрит на портрет, и ее голос становится тихим.

— Он ведь собирается разбить сердце моей сестры на тысячу кусочков, правда?

Я делаю паузу, прежде чем ответить.

— Ненамеренно. И не только ее сердце.

У меня раскалывается голова.

Но оно того стоило. Ночные дежурства. Зубрежка. Задержка моего и без того не быстрого развития из-за слишком большого количества кофеина — все это того стоило. Потому что теперь все кончено.

Я пересекла финишную черту. Водрузила флаг на вершину горы. Воткнула последний кусочек пазла на место.

Единственная проблема в том, что… здесь нет толпы, которая могла бы реветь от восторга. Мне не с кем поделиться этой новостью. Лив спит на другом конце света, Марти на свидании, мой отец вышел — ну, то есть напился в очередном баре, — а Кори, мой дружелюбный ночной охранник, храпит за столиком в кафе.

Обо мне, вероятно, такого сразу не скажешь, но я люблю делиться. Эта необходимость как вода, воздух или попкорн из микроволновки.

Вот почему я сейчас сделаю нечто глупое. Я даже не сказала Марлоу, хотя она бы одобрила, мерзавка.

Я еду в квартиру Логана. Я знаю, что это глупо, но я просто не могу остановить себя, как магнит не может остановить свое глупое скольжение к своей единственной истинной противоположности.

Несколько недель назад, в музее, я могу поклясться, что почувствовала… что-то. Что-то между нами. Логан надел мой любимый галстук — это ведь должно что-то значить, да?

Логан дал мне адрес квартиры, которую они снимают с другими телохранителями, на случай если мне что-нибудь будет нужно. И сейчас я стою перед ней. Это приличное здание — консьержа нет, ничего особенного, но и не свалка. Я стучу в дверь квартиры 409. Осматриваю холл, шаркая ногами, все еще слыша в голове песню Флитвуд Мак «Silver Springs».

Затем дверь открывается, и я вижу не Логана, а Томми Салливана — как будто никогда не видела его раньше. Без рубашки, в джинсах с низкой посадкой, небрежно свисающих с его бедер, с сигаретой во рту.

Томми — красавчик. Не такой Адонис, как Логан, но все равно красивый мальчик.

— Элли! — Он улыбается: по-видимому, рад меня видеть. Томми всегда рад. Он вынимает сигарету изо рта. — Что ты здесь делаешь, зверек? Все в порядке?

— Да, все в порядке. Логан дома?

Томми вопросительно поднимает брови, но не задает вопросов. Вместо этого он поворачивает голову внутрь квартиры и кричит:

— Ло!

Он высовывается из двери.

— Я бы пригласил тебя войти, но тут не место для такой девушки, как ты. У нас тут все не очень прилично.

И вот мои щеки уже пылают, а воображение рисует разные картины.

Затем Логан заполняет дверной проем с удивленным видом.

Но я едва замечаю выражение его лица.

Потому что Логан тоже без рубашки. И, говоря бессмертными словам Джоуи Лоуренса: вот это да.

Гладкая, подтянутая кожа покрывает его плечи и грудь — бронзовая, за исключением потрясающего вихря красочных татуировок, которые тянутся через плечо и спускаются вниз по руке.

Его руки большие, бугрящиеся мускулами, крепкие. У него есть пресс — много-много пресса, — твердый и рельефный, какой я видела только в тех безумных роликах, рекламирующих программы тренировок.

У него прекрасное тело. Мужское тело.

Он оглядывает холл.

— Что случилось?

— Нет, я…

— Ты здесь одна?

Он, очевидно, недоволен, и я начинаю думать, что, возможно, это была не просто глупая идея, но, возможно, самая глупая идея, которая у меня когда-либо возникала. А за эти годы у меня было несколько таких.

— Да, я…

— Где Кори?

Даже если бы Кори не спал, он не тот, с кем я хотела бы делиться своими новостями. И я не хотела, чтобы он ехал со мной сюда. Мне нужно было поговорить с Логаном — наедине.

— Он остался в кофейне.

— Ты проскользнула мимо него? — спрашивает Логан, как будто сам в это не верит.

— Не совсем так.

Он складывает руки на груди.

— Тогда как ты добралась сюда без него? Ну-ка?

Я пытаюсь придумать хорошее оправдание для Кори… но вранье никогда не было моим коньком.

— Он заснул.

Неправильный ответ. Глаза Логана вспыхивают и выпучиваются.

— Он казался очень усталым. Не злись, Логан.

Он проводит рукой по своим темным волосам, и на мгновение меня поражает, насколько мягкой и мощной она выглядит. Интересно, каково будет ощущать ее между пальцами.

И тут из квартиры раздается голос — голос, который не принадлежит ни одному из парней.

— Ну где ты, Логан. Твоя очередь сдавать.

Она появляется в поле зрения, и она не просто пышногрудая — такое ощущение, что само слово было придумано специально для нее. Блестящие рыжие волосы, безупречная кожа, ноги длиной со все мое тело, обтянутые джинсами скинни, настолько узкими, как будто это боди-арт, узенькая талия и большие сиськи, прикрытые еще более узкой черной майкой.

Она похожа на главного менеджера «Хутерс» в раю для мужчин.

Ее зеленые глаза скользят от Логана ко мне, затем обратно.

— Ой, извините, я не знала, что у вас гости. — Она улыбается. — Это твоя младшая сестренка?

Знаете звук, который издает воздушный шарик, когда сдувается?

Именно его издает мое сердце прямо сейчас.

Он берет ее за обнаженную руку, и меня охватывает самое странное сочетание ощущений — печали и принуждения. Мне хочется плакать… и откусить ему руку, как будто я разъяренный шимпанзе.

— Возвращайся к ним. Скажи Томми, чтобы он сдавал.

Сдавал? Они играют в покер на раздевание?! Убейте меня, убейте меня, умри, умри, умри…

После того как она исчезает, я переступаю с ноги на ногу.

— Извини, что помешала.

— Все в порядке. — Он тихо говорит: — Что тебе нужно, Элли?

— Ничего. Не важно. Тебе следует вернуться к своей… подруге.

Логан качает головой.

— Она подруга Томми.

Но что она для него значит? Больше, чем подруга? Партнерша для секса? Любовница?

У меня сводит живот. Я такая идиотка.

— Это хорошо. Друзья — это хорошо. — Я закидываю руку за плечо. — Я ухожу. Уже сматываюсь.

Потому что ничто так не говорит о том, что ты зрелая, искушенная женщина, как слово «сматываться». Боже правый, кто-нибудь, прибейте мой язык к стене.

— Элли…

Но я уже поворачиваюсь, иду мимо лифта и направляюсь прямо к лестнице, пытаясь выглядеть достойно, одновременно стирая из памяти образ Логана, прикасающегося к этой женщине.

— Потом, Логан.

— Черт…

Звук хлопающей двери сопровождает меня вниз по лестнице.

Снаружи, на улице, воздух влажный, а машины громко сигналят. Сейчас уже одиннадцать вечера, так что на тротуаре не слишком людно, но достаточно оживленно, чтобы я могла ускользнуть от Логана, если он попытается побежать за мной.

Я смогла бы… если бы имела дело с обычным парнем.

— Элли! Подожди!

В Логане Сент-Джеймсе нет ничего обычного.

Я прохожу один квартал, прежде чем он вырастает прямо передо мной, преграждая мне путь. На нем рубашка, но она застегнута только наполовину.

— Почему ты так быстро убежала?

Я пожимаю плечами, нервно похлопывая по бедрам.

— Ты же знаешь, как это бывает — кое-куда надо успеть, кое с кем встретиться.

Логан наклоняется вперед, опускает голову, ловит мой взгляд и крепко держит его на себе.

— Зачем ты приходила? Скажи мне правду.

— Да это не так уж и важно… — Я вздыхаю, чувствуя себя маленькой и глупой.

— Все равно скажи мне.

Я смотрю вниз на потрескавшийся тротуар.

— Помнишь, на днях был последний экзамен, к которому я готовилась?

Он фыркает.

— Да. По физике, верно?

— Я получила результаты. — Я вытаскиваю бумагу из кармана, приподнимая ее. — Я сдала.

И впервые я говорю вслух:

— А еще я точно выступаю с прощальной речью.

Логан долго смотрит на бумагу. И, когда он берет ее, я чувствую прикосновение его пальца к своему.

— Только подумать, — говорит он с благоговением. — Это здорово. Ты умница. — Его большая рука движется к моему плечу, сжимает его. И я чувствую ее везде. Все тело покалывает от тепла — от кончиков ушей до кончиков пальцев ног. — Поздравляю, Элли.

Мой рот так широко растягивается в улыбке, что на глазах выступают слезы.

— Спасибо. Я просто… я хотела кому-нибудь рассказать.

Ему. Я хотела рассказать ему.

Потому что он прекрасен, даже больше — он заставляет меня чувствовать себя желанной. Ценной и важной, как будто я та, кого стоит защищать. Знать, что этот человек отдал бы свою жизнь, чтобы спасти меня, уберечь от боли и опасности — это опьяняющее ощущение. Возбуждающее, волнующее ощущение.

Я потеряла девственность с Ароном Майерсом после зимнего бала в прошлом году. Я знаю Арона с детства, он хороший парень. Но это была не настоящая любовь, это просто то, чем мы в конечном итоге занимались, и мне было приятно. Хорошие воспоминания.

Но теперь я жалею, что не подождала. Логана. Я знаю, что это глупо и это вряд ли когда-нибудь произойдет, но, если бы в какой-то перевернутой, альтернативной вселенной это случилось — я бы свернула ради него горы. Я чувствую себя более живой, просто стоя рядом с ним, и ничего подобного рядом с другими. Я могу только представлять, мечтать, каково это — оказаться в его объятиях, почувствовать силу его тела, его страсть и нежность, окутывающие меня, проникающие внутрь меня.

— Я рад, что ты мне сказала. — Его рука снова сжимается. — Давай я провожу тебя домой.

— Это не обязательно.

Как бы мне ни нравилось быть рядом с Логаном, я не хочу быть назойливой. Не хочу быть для него обузой.

— Нет, обязательно. Это небезопасно.

Я закатываю глаза к небоскребам.

— Я выросла в Нью-Йорке, это мой город, я знаю его лучше, чем ты. Ради бога, мы ведь в Трайбеке… Здесь не опасно.

— Ты молодая, красивая девушка, Элли. Весь мир опасен для тебя.

И, конечно, среди всех его слов я цепляюсь за «красивая».

Потому что я все еще идиотка.

Полчаса спустя мы заходим в кофейню, где белокурая голова Кори все еще покоится на его руках, лежащих на столе. Логан подходит прямо к нему и пинает ножку стула, чуть не опрокидывая его.

Кори вздрагивает, просыпаясь и бормоча:

— Что, кто? — Он трет глаза. — В чем дело, Ло?

— А вот в чем, — Логан говорит убийственно спокойным тоном, от которого меня бросает в дрожь, — сейчас ты потащишь свою задницу в квартиру, соберешь свое барахло и свалишь домой. Ты уволен.

Вот дерьмо.

Нет, Кори, не делай этого, это не твоя вина.

Я говорю Логану:

— Это не его вина.

Но Логан даже не поворачивается. Он пристально смотрит на бедного Кори. Холодно и безжалостно.

— Ты сам сейчас же захочешь убраться, приятель, или тебе не понравится, как я тебя выселю.

Кори хмуро смотрит на стол. Затем он выталкивает из-под себя стул — так резко, что он падает назад и грохается на пол.

Логан запирает за ним дверь.

— Зачем ты это сделал? Я же сама сбежала. Это я виновата.

Логан показывает на выход.

— Ты ударила его по голове? Подсыпала ему наркотик в чай?

— Нет.

— Тогда это он виноват, и он это знает.

— Но ты мог бы дать ему второй шанс?

— Нет. Не на этой работе. — Он придвигается ближе. — Мы должны быть внимательны и всегда быть начеку. Достаточно одного промаха, чтобы кто-то пострадал или был убит. Что, если бы он заснул, пока тут были твоя сестра и принц? — Его голос становится немного надрывным. — Что, если бы с тобой что-то случилось?

И вот оно, снова. Это чудесное тепло, которое заполняет все мои конечности. Каждым своим словом Логан заставляет меня чувствовать себя драгоценной — и каждым своим вздохом.

День окончания школы Элли выдался солнечный — один из тех ярких, ясных дней, когда небо ярко-голубое, а воздух одновременно прохладный и теплый. Я выезжаю с парковки возле нашей квартиры на черном внедорожнике и направляюсь к «Амелии», чтобы забрать Элли, Марти и ее отца. Томми на пассажирском сиденье. Примерно через десять минут езды он подозрительно смотрит на меня краем глаза.

— Это что, REO Speedwagon?

Я нажимаю на поворотник и сворачиваю налево.

— Что?

— Ты напеваешь «Не могу побороть это чувство…» REO Speedwagon, если я не ошибаюсь.

Ха. Я даже и не заметил.

Мои руки скользят по рулю, я пожимаю плечами.

— Элли составила мне плей-лист… На самом деле он не так уж и плох.

Томми опускает солнцезащитные очки на нос и смотрит на меня поверх оправы.

— Кто ты, черт возьми, сейчас?

Я смотрю на него, сильно хмурясь. Затем показываю средний палец.

Он смеется и возвращает очки на место. Минуту спустя этот придурок откидывает голову назад и напевает:

— Я все еще люблю тебя.

И я уже ищу место, где можно притормозить, чтобы запихнуть его в багажник.

Десять минут спустя я паркуюсь в переулке за кофейней, и мы с Томми входим на кухню через заднюю дверь.

Нас приветствует орущая Элли…

— Трахни меня в задницу!

Я давлюсь собственной слюной.

— Что ты только что сказала?

Она поворачивается от раковины, широко раскрыв глаза и заикаясь.

— Я не… Я хочу сказать, я никогда не делала этого…

Мои брови взлетают до линии волос.

— Это просто выражение!

Томми бормочет себе под нос:

— Американки вообще странно выражаются.

Элли поднимает вверх маленькую белую туфельку с ремешками.

— У меня сломался каблук. И у меня нет других туфель, которые подходят к этому платью! Я облажалась по полной.

Я жестом указываю на туфлю.

— Дай сюда. — Я верчу ее в руках. — У меня в машине есть суперклей — могу починить.

Она смотрит на меня с обожанием.

— Ты мой герой, Логан. Я могу поцеловать тебя прямо сейчас.

И то, как она это говорит — хрипло и нетерпеливо, — наводит меня на мысль о том, что она не просто использует очередное расхожее выражение.

Я не дурак; я знаю, что Элли по уши в меня влюблена. Я вижу, как она смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю: с таким благоговением, что мне кажется, будто я стою на пьедестале высотой в пятьдесят футов. А временами ее взгляд настолько полон желания, что он как будто бьет меня под дых.

Потому что, как бы ни была привлекательна Элли… она еще очень юная и недоступная для меня.

Поскольку мы здесь только на лето, не стоит смущать ее разговорами; я буду продолжать притворяться, что не понимаю, что происходит.

— Вы выглядите просто прелестно, мисс Элли, — говорит Томми.

И это правда. В своем простом светло-розовом платье, с обнаженными тонкими руками, с длинными цветными волосами, завитыми на концах, она выглядит как… принцесса. Ей не хватает только короны.

— Спасибо, Томми.

Марти входит через вращающуюся дверь из столовой, и гигантская связка серебряных и темно-синих воздушных шаров, на которых написаны все возможные поздравления с окончанием школы, отчаянно раскачивается.

— Тебе шариков-то хватит? — спрашиваю я.

Элли хихикает.

— Они от Оливии. Я думаю, она чувствует себя виноватой из-за того, что не сможет присутствовать, но она и не должна.

Томми смотрит на часы.

— Нам нужно идти. Ты же не можешь опоздать на свой собственный выпускной.

— А мне нужно занять место в первом ряду, чтобы посмотреть твое выступление, — добавляет Марти.

Элли работала над своей прощальной речью последние три дня, круглосуточно. Она засовывает руки в белую выпускную мантию, затем использует стеклянную дверцу шкафа в качестве зеркала, чтобы приколоть шляпу на голову. Черт возьми, она красавица.

— Где твой отец? — спрашивает Томми.

И игривая искорка, которая всегда горит в больших голубых глазах Элли… исчезает в одну секунду.

— Он спит. Он не пойдет.

Марти кашляет, бросая на меня недовольный взгляд, но не говорит ни слова. Мы все направляемся к машине.

Я разворачиваюсь к багажнику и быстро приклеиваю каблук Элли, затем передаю его ей через окно на заднем сиденье.

— Томми отвезет тебя, я догоню. — Кофейня закрыта на весь день. — Я еще раз все осмотрю, удостоверюсь, что все надежно заперто.

Она надевает солнцезащитные очки в форме сердечек.

— Хорошо, но не опаздывай. Вы, ребята, единственная группа поддержки, которая у меня есть. Я ожидаю услышать от вас серьезные «гоу, гоу, гоу».

Я киваю.

— Меня ничто не остановит.

— Вставай.

Эрик Хэммонд лежит в постели на спине, все еще одетый во вчерашнюю серую футболку и брюки — от него воняет, как от полов в барном туалете. Он не двигается с места, когда я снова его зову, а у меня нет ни времени, ни терпения, чтобы валять дурака.

— Эй. — Я шлепаю его по щеке, сдерживаясь, чтобы не врезать по лицу, потому что нокаут вряд ли ускорит процесс.

— Эй! Пойдем — поднимайся.

— Что? — Он вдыхает, фыркая, и его глаза медленно фокусируются на мне. — Какого черта ты здесь делаешь?

Я подхожу к шкафу, сдвигаю вешалки, ищу костюм.

— Твоя дочь сегодня оканчивает школу. Я проконтролирую, чтобы ты добрался туда, где тебе следует быть.

— Элли? — говорит он в замешательстве.

— О, ты знаешь, что она твоя дочь? Я просто не был уверен, что ты знаешь.

— Это сегодня? — спрашивает он, потирая лицо.

Я нахожу темно-серый костюм и белую рубашку, все еще в пакете из химчистки, и они вроде выглядят сносно.

— Это сегодня. И она произносит прощальную речь.

Он потирает щетину с проседью на подбородке. И опускает голову.

— Черт возьми. Черт возьми. — Он поднимает голову, встречаясь со мной взглядом, его голос похож на шорох наждачной бумаги. — Логан, верно?

Я киваю.

— Ты, должно быть, думаешь, что я просто кусок дерьма.

Я сжимаю челюсти.

— Не имеет значения, что я думаю.

— Ты не понимаешь. — Он открывает ящик прикроватного столика и достает фото в рамке, смотрит на него — разговаривает больше с фотографией, чем со мной.

Я смотрю на Эрика Хэммонда и вижу человека, которым он был раньше. Сильный и прямой — даже благородный. Это было до того, как тяжесть жизни согнула его пополам, превратила в унылый мешок с костями.

— Ты ошибаешься, — мягко говорю я. — Я понимаю.

Затем мой голос становится жестким.

— Мне просто все равно. На тебя. — Я указываю на дверь. — Последние шесть недель я был тут и смотрел, как ты разбиваешь сердце этой девушке каждый день, и я больше не собираюсь на это смотреть.

Моя работа — охранять Элли Хэммонд. Всю ее. Ее тело так же, как и ее милую маленькую душу. И я чертовски хорош в том, что делаю, более того, я хочу защитить ее. Потому что она добрая, умная и драгоценная… и, черт возьми… кто-то должен позаботиться о том, чтобы она была в безопасности.

— Так что ты встанешь с кровати, приведешь себя в порядок и в течение следующих нескольких часов будешь притворяться, что она тебе важна.

Он кивает, и, когда он ставит рамку на прикроватный столик, я вижу фотографию. Это семейный снимок: Оливия совсем маленькая, с кривыми зубами и растрепанными волосами; ее отец стоит позади нее, трезвый и счастливый, а на руках у него ее сестра с детскими щечками и белокурыми волосами. И меня как будто окатывает волной, когда я вижу женщину рядом с ним — смотрящую на него снизу вверх, улыбающуюся. Женщина с короткими светлыми волосами… и красивым лицом Элли. Они выглядят почти одинаково.

— Она для меня важна, — шепчет Эрик Хэммонд, проводя большим пальцем по изображению того, что когда-то было его семьей.

На выпускном вечере Элли собрались фотографы. Небольшая группа, всего трое, но они есть. Я веду мистера Хэммонда к двери спортзала, где студент-волонтер ждет, чтобы обменять наши билеты на бумажные программки.

Журналисты выкрикивают вопросы, когда мы проходим мимо:

— Мистер Хэммонд, принц Николас приедет на церемонию?

— Как вы относитесь к беременности Оливии? Ребенок от принца?

— Мистер Хэммонд, когда свадьба?

Эрик держится молодцом. Не реагирует, даже не поворачивает головы. Когда я веду его к его месту, он тихо спрашивает:

— Оливия же не по-настоящему беременна, да?

— Да.

— Это всегда так? С репортерами?

Я приподнимаю уголок рта.

— Обычно в сто раз хуже.

Во время церемонии я стою сзади, наблюдая за толпой, за поздно прибывшими и рано уходящими. Когда Элли произносит свою речь, я ловлю момент, когда она замечает своего отца, сидящего рядом с Марти. Она замолкает — лишь на мгновение, — и ненадолго на ее лице появляется выражение недоверия. А потом она улыбается. Так счастливо.

И хотя мы внутри, день вдруг кажется еще более солнечным.

Марти говорит, что поедет домой после церемонии, и прощается у школы. Но, когда Томми идет за машиной, отец Элли сообщает, что хочет вернуться в кафе пешком — такой хороший день и все такое.

Поэтому я пишу Томми, чтобы он встретил нас в кофейне, а затем следую за Элли и мистером Хэммондом на приличном расстоянии — оставляя им пространство для уединения, но держась достаточно близко, чтобы оказаться рядом, если понадоблюсь.

Элли снимает мантию и перекидывает ее через руку, размахивая дипломом и шляпой в другой руке. Примерно на полпути домой на тротуаре становится меньше людей, и я слышу, как мистер Хэммонд тихо и серьезно разговаривает со своей младшей дочерью.

— Ты прекрасно выглядела сегодня, детка.

Элли издает короткий, застенчивый смешок.

— Спасибо, папа.

А потом он смотрит на нее еще раз, его глаза становятся трезвыми и влажными.

— Ты прекрасно выглядишь каждый день. Прямо как твоя мама.

Подбородок Элли вздрагивает.

— Прости. Я знаю, что это тебя расстраивает.

И ее слова, кажется, расстраивают его еще больше. Мистер Хэммонд останавливается в крошечном сквере, на клочке зелени с несколькими скамейками и дорожкой, ведущей на соседнюю улицу. Он подводит Элли к скамейке и садится, и я слышу, как он говорит, что ему нужно ей кое-что сказать.

После этого я больше не слушаю. Я остаюсь начеку и сосредотачиваюсь на окружающей обстановке. Я держу их в поле зрения, но блокирую разговор — потому что это тоже часть работы. Единственный способ не свести людей с ума — дать тем, кого я защищаю, ощущение приватности.

Не важно, насколько близкими мы становимся, некоторые вещи просто не наше собачье дело.

Через некоторое время Элли встает, а мистер Хэммонд остается сидеть.

— Я уже потерял твою сестру. Я не хочу потерять и тебя тоже, — печально говорит он ей.

И слезы текут из глаз Элли, когда она обнимает его, даже когда она умоляет:

— Не плачь, папа. Ты не потерял Оливию и не потеряешь меня. Мы любим тебя, и мы знаем, как тебе тяжело… Как тебе грустно.

А потом я слышу глубокий голос Эрика Хэммонда, когда он вытирает лицо салфеткой и протягивает руку, чтобы похлопать Элли по руке.

— Я буду стараться, детка. Я обещаю, с этого момента все будет по-другому.

Я бы не слишком на это рассчитывал. Такие обещания даются часто, но еще чаще нарушаются.

Они возвращаются на тротуар, бок о бок, и это сигнал, чтобы пойти за ними. По пути домой Элли оглядывается на меня, но я не смотрю ей в глаза, я поворачиваюсь к улице. Потому что не хочу, чтобы она думала, что я все слышал или что мне не безразлично то, что только что произошло между ней и ее отцом, я не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко.

Когда они подходят ко входу в «Амелию», ярко-красный «Фольксваген-битл» с откидным верхом, за рулем которого сидит подруга Элли Марлоу, подъезжает и паркуется во второй ряд. Она сигналит и складывает руки чашечкой вокруг своих красных губ — того же оттенка, что и машина.

— Поехали! Выходные у Берни!

Основываясь на том, что я подслушал, их одноклассник Берни Фолджер устраивает выпускную вечеринку в доме своих родителей на берегу в Уайлдвуде, штат Нью-Джерси. Прежде чем она успевает спросить, я говорю ей:

— Ты не поедешь одна.

В этот момент Томми выходит из двери кофейни.

— Томми может поехать с нами! — кричит Марлоу. — Я даже дам ему порулить, потому что сегодня я чертовски добрая.

Томми встречается со мной взглядом — и мы оба киваем. Элли обнимает своего отца на прощание и поворачивается ко мне, застенчиво шаркая своими белыми босоножками на каблуках.

— Ну… Увидимся завтра, Логан.

Потом она спешит к машине и забирается на заднее сиденье. По пути Томми проходит мимо меня, похлопывая по руке.

— У мистера Хэммонда там посетитель. Внутри.

Он проскальзывает на водительское сиденье, и они втроем трогаются с места.

Я открываю дверь мистеру Хэммонду и следую за ним в кофейню. И вот тогда я замечаю рыжеволосого посетителя, о котором говорил Томми.

Четвертый граф Эллингтон встает со стула.

Он улыбается единственным известным ему способом — тепло и приветливо — и протягивает руку.

— Мистер Хэммонд, меня зовут Саймон Барристер. Рад с вами познакомиться. Я хотел бы поговорить с вами об одном деле, которое может быть прибыльным для нас обоих.

Эрик Хэммонд пожимает графу руку.

— Что у вас за дело, Саймон?

И голубые глаза графа Эллингтона вспыхивают.

— Я надеюсь, речь пойдет… о пирогах.

Королевская свадьба — важное событие в любой день, но когда королевская свадьба включает бывшего наследного принца, который отказался от трона ради американки, без которой он не может жить… Это сумасшедший дом.

Для таких парней, как я, это событие с высоким октановым числом — мои рефлексы обострены, находятся в состоянии повышенной готовности. Территория битком набита прессой, аристократами, высокопоставленными лицами и знаменитостями. Это то, что мы делаем — это те моменты, к которым нас готовят на тренировках и занятиях по стратегии.

Командный пункт прорабатывает все аспекты обеспечения безопасности за несколько месяцев до — как будто мы готовимся к битве. Каждый знает свою роль; у каждого своя позиция. Сегодня вечером я сосредоточусь на принце Николасе. Хотя он ни на секунду не отходит от Оливии, к ней приставлен другой человек — Томми. Оливия, теперь принцесса и герцогиня, мерцает, как красивый диско-шар — вся в белом шелке и драгоценностях. А улыбка Николаса сияет ярче, чем диадема на ее голове.

«Счастливый» покинул здание, и сегодня вечером на приеме, посвященном его королевскому бракосочетанию, принц просто в экстазе.

Хотя мои глаза сканируют зал, я все время в курсе, где находится пара. Поэтому, когда Николас поднимает руку и подзывает меня, я реагирую тут же.

— Сэр? — Я кланяюсь.

— Мы скоро разойдемся по своим комнатам, но Оливия беспокоится об Элли.

Я следил и за ней весь вечер.

В этот самый момент она стоит в баре, такая красивая в шелковом платье цвета шампанского, которое обтягивает ее во всех нужных местах.

Или… чертовски ненужных, как мне кажется.

Один за другим шикарные парни с горящими глазами предлагают ей выпить, приглашают на танец или пытаются произвести на нее впечатление своими благородными родословными.

Гребаные ублюдки.

И она использует свое новообретенное совершеннолетие с правом употреблять алкоголь в Весско с пользой для дела. Марти тоже тут, смеется и пьет рядом с ней — и ее отец, хотя он и не пьет. Вопреки моим ожиданиям он не притрагивался к выпивке уже десять месяцев — с выпускного Элли. Он проходит программу, посещает собрания даже здесь, в Весско, сохраняет трезвость. Это хорошо для него — для всех них.

— Элли назначили охрану, они проследят, чтобы с ней все было в порядке.

Я проверил, кто приставлен к ней на сегодня, чтобы лично убедиться, что это первоклассный парень.

Оливия бросает взгляд на сестру.

— Но ты знаешь ее лучше — она тебя послушает. Если она уйдет позже отца, мне будет спокойнее, если ты будешь с ней.

Я встречаюсь взглядом с Николасом.

— Мы не будем выходить из нашей комнаты всю ночь… — Он подмигивает своей невесте, — возможно, даже несколько дней. Нам обоим будет спокойнее, если ты присмотришь за Элли.

Я поднимаю руку.

— Я позабочусь об этом. Не сомневайтесь.

— Скажи мне, Элли Хэммонд, — говорит Генри, — все ведь уже законно?

Элли усмехается, поднимая свой бокал с мартини.

— Официально восемнадцать.

Принц Генри, младший брат Николаса, а теперь наследный принц Весско поднимает бровь.

— Боже милостивый, ты просто дикая кошечка. — Затем он вздыхает, глядя на нее. — Жаль, но теперь ты тоже практически мой родственник. И хотя многих из моих предков это не смутило бы, инцест не моя тема.

Элли кивает:

— Облом.

— Но, — Генри поднимает палец, — это не значит, что мы не можем классно провести время. Я покажу тебе лучшие места в Весско. Хорошие, развратные и все, что между ними. Что скажешь?

Она вся кипит от возбуждения.

— Считай, что я уже…

— Не в деле. — Я подхожу к ним. Твердый и решительный.

— Твоя сестра хочет, чтобы ты сразу вернулась в свою комнату, — говорю я Элли.

— Она будет со мной, — говорит Генри.

Как будто он не понимает, что от этого только хуже.

— Ваш брат попросил не оставлять Элли с вами.

Генри выглядит обиженным и осматривает комнату в поисках своего королевского брата.

— Этот придурок… я ему больше не доверяю. — Он качает головой. — К счастью для нас, мой брат и ее сестра будут сегодня поглощены своими делами. Им не придется беспокоиться о том, чего они не узнают.

Опасная ситуация. С одной стороны, принц Генри мой босс — теперь он выше Николаса по положению. С другой стороны, он безрассуден, склонен к саморазрушению и безответственен — и его блестящий новый титул не сгладил эти качества. Так что, черт возьми, я ни за что не вверю милую Элли его заботам.

— Я позволю себе не согласиться, Ваше Высочество.

На его лице появляется выражение легкого шока, смешанное с тенью уважения от того, что ему бросают вызов. У Генри множество недостатков, однако неспособность видеть их со стороны не входит в их число.

Он королевский придурок, но он шарит.

— Я веду ее в «Похотливого козла», агент Сент-Джеймс, а не бросаюсь в бой. Ты и остальные сотрудники службы безопасности можете сопровождать нас. Мы выпьем по бокалу — или по дюжине бокалов, — споем несколько песенок, и все будет хорошо.

— О, звучит так весело! — Элли хлопает в ладоши. Она обращает на меня взор своих огромных глаз. — Мы же пойдем? Ну пожалуйста!

На лице принца Генри закипает веселье, пока они ждут моего ответа. Потому что он любитель навести суету. Это его главное занятие, то, ради чего он вообще живет: он любит разворошить кучу дерьма, а затем молча наблюдать, как все на нем поскальзываются.

— Давай, Логан, — умоляюще скулит Элли.

Генри обнимает ее за плечи с насмешливой ухмылкой.

— Да, Логан, давай.

Ублюдок.

Два часа спустя Элли Хэммонд, младшая сестра новой герцогини Фэрстоун, и будущий король Весско стоят на сцене в пабе «Похотливый козел». Вдвоем. Подпрыгивая и распевая — «I Wanna Be Sedated» группы Рамонс.

Вот вам и гребаное королевство.

Слава богу, что Эван Макалистер, владелец паба, сумел не пустить сюда прессу. После того как песня заканчивается, пара спускается со сцены под одобрительные крики парней Генри. Высокая, пышная брюнетка прилепилась к бедру принца на всю ночь — она прижимается к нему сбоку, шепча что-то на ухо.

Я вел учет выпивки Элли — три мартини за ужином и четыре порции чистого виски в пабе. Она выпивает пятую, как воду.

— Ты викинг! — подбадривает ее Генри.

— Викинги! — кричит Элли.

Когда принц зовет бармена, чтобы заказать еще, я проталкиваюсь сквозь толпу к Генри.

— Ей хватит, — тихо говорю я ему.

— Да она в порядке. — Он машет рукой в воздухе.

— Она еще девочка, — настаиваю я.

Элли возражает, тычет в мою руку пальцем и невнятно бормочет.

— Эй! Я протестую. Я уже взрослый человек. Зрелый. Зре…лы…й.

Она наклоняет голову, задыхаясь.

— Боже мой, до меня только что дошло, что, за исключением одной буквы, зрелый и прелый это одно и то же слово! Это так странно.

Я поворачиваюсь к принцу Генри, приподнимая брови.

— Как я уже и сказал… более чем достаточно.

Он наклоняется через стойку к Элли, поднимая два пальца.

— Элли, сколько пальцев ты видишь?

Элли щурится и напрягается, пока наконец не хватает Генри за руку и не останавливает ее.

— Четыре.

— Блестящий ответ!

— Я угадала? — с надеждой спрашивает Элли.

— Нет, но, если бы ты ответила правильно, я бы всерьез забеспокоился.

Затем он стучит ладонью по стойке бара.

— Еще один раунд!

Именно в этот момент Элли соскальзывает со своего табурета. Я ловлю ее прежде, чем она падает на пол, но едва-едва. А потом я свирепо смотрю на Генри.

— Ммм… возможно, мы достигли кульминации вечера. — Он кладет руку на плечо Элли, слегка приподнимая подбородок, и говорит: — Важно выходить из паба на собственных ногах. Достоинство и все такое.

Голова Элли опускается на грудь, пока она не кладет ее мне на плечо, ее дыхание касается моего горла.

— Смммной все в пппрядке.

Во дворце тихо, когда вся троица — Генри, Элли и спутница Генри — ковыляет по коридорам в апартаменты Элли, хихикая и перешептываясь на ходу. Я открываю для них дверь, и они падают на стулья и диван в гостиной.

Генри наблюдает за Элли, и его глаза кажутся более трезвыми, чем в пабе.

— Кто хочет сыграть в карты? — спрашивает он, проверяя свои карманы. — У меня где-то здесь есть колода.

Его брюнетка недовольно надувает губы.

— Я начинаю уставать, Генри.

И похоже, его ночной перепихон под угрозой срыва.

Он показывает на Элли.

— Я не могу просто так оставить ее. Она может откинуться, как Дженис Джоплин, во сне — тогда Николас убьет меня, и у меня не будет вариантов, кроме как позволить ему это сделать.

Элли печально качает головой.

— Дженис Джоплин — какой голос.

И начинает плакать.

— Это просто так грустно.

Она закрывает лицо руками, теперь уже всхлипывая.

— Она так сильно любила Бобби Макги!

Черт возьми.

Когда я закончу с Генри, Николасу мало что останется убивать.

Чтобы удержаться от совершения тяжкого преступления, я выступаю добровольцем:

— Я присмотрю за ней, Ваше Высочество. Я на дежурстве всю ночь, и принц Николас настаивал, чтобы я присматривал за Элли лично.

Его взгляд перескакивает на меня, затем снова к Элли.

— Ну не знаю…

Элли поднимает голову, ее рыдания сразу прекращаются, она, спотыкаясь, подходит ко мне и обхватывает мою руку — она вздыхает, вдыхая ее запах, практически трахая ее.

— Ты можешь оставить меня с Логаном, Генри. Он мой герой.

Генри подозрительно наклоняет голову.

— Правда?

— Абсолютная. — Элли вздыхает, гладя меня по руке. — Мой милый, злющий ангел-хранитель.

Боже правый.

Белокурый принц оценивающе смотрит мне в глаза, как это делают мужчины. Я не отворачиваюсь, не моргаю. Через мгновение Генри кивает, хлопает ладонями по подлокотнику дивана и приподнимается.

— Ну, с меня довольно.

Элли хлопает в ладоши.

— Ура!

И чуть не падает в камин.

Я подвожу ее к антикварному креслу.

Генри демонстративно кланяется Элли, берет ее за руку и целует тыльную сторону ладони.

Она хихикает.

— Спасибо тебе за сегодняшний вечер.

Он опускается на колено.

— Тебе же было весело? Скажи, что это был лучший вечер в твоей жизни. Ты же знаешь, мне нужно поддерживать репутацию.

Элли кивает, вся такая легкомысленная и расслабленная.

— Самый лучший! Мне здесь ужасно нравится, и ты будешь потрясающим королем.

На лице Генри появляется странное выражение. Грустное, задумчивое.

— Ты добрая девочка, Элли. Тебе следует покинуть это место как можно скорее.

Но он моргает, и его шутовская улыбка возвращается на место.

Генри протягивает кулак.

— Добро пожаловать в семью, сладкая.

Элли пытается стукнуть кулачком в ответ… но промахивается и чуть не бьет Генри прямо в нос.

Смеясь, Генри держит Элли за запястье и ударяет кулаком о ее кулак.

Потом он встает, кивает в мою сторону, обнимает свою даму за плечи и выходит из комнаты.

— Эй, Логан?

— Да?

— Когда у тебя день рождения?

— Седьмого июня.

— Ого.

— Эй, Логан?

— М-м-м?

— Сколько тебе лет?

Я отвечаю не задумываясь.

— Двадцать три.

— Хм. Эй, Логан?

Это продолжается уже полчаса. Элли сидит на антикварном диване с индийским узором в огурцах, уставившись на пустой камин, а я сижу рядом с ней. Я давно снял с нее туфли, но она не сделала ни одного шага к своей кровати. В любом случае ей лучше сидеть прямо.

— Какой твой любимый цвет?

— У меня его нет.

— У всех есть.

— Синий.

— Светло- или темно-синий?

И я снова отвечаю, не подумав:

— Светло-синий.

Элли сонно поворачивает ко мне голову, ее длинные ресницы трепещут.

— А у меня светло-синие глаза.

Мои мысли на мгновение останавливаются.

— Так оно и есть.

За то время, что я провел рядом с Элли Хэммонд, я старался смотреть куда угодно, только не на нее — такова моя работа. Но в этот момент, когда я так близко, мне не на что больше смотреть.

И я смотрю.

У нее изящная шея, прямые плечи с тонкими ключицами. Ее кожа гладкая и кремовая, с естественным розовым румянцем на щеках. Брови светлые и изогнутые, глаза круглые и глубоко посажены — умные, с оттенком озорства. И у нее веснушки… Очаровательная россыпь светлых веснушек, целующих переносицу ее изящного носика.

— Эй, Логан?

— Да?

— Мне что-то нехорошо.

Вот оно. Я ожидал этого.

— Так. Не волнуйся. Как только тебя вырвет, ты почувствуешь себя намного лучше.

Ее миниатюрные черты искажаются.

— Звучит не очень весело.

— Нет.

На несколько мгновений единственным звуком в комнате становятся быстрые, резкие вдохи Элли.

И затем:

— Эй, Логан?

— Да?

— Где здесь туалет?

Она затыкает рот, и все ее тело сотрясается в конвульсиях. Я быстро подхватываю ее под руки, помогаю встать и веду в туалет. Переступив порог, она пошатывается и идет к открытому унитазу, упирается руками в сиденье, и поток алкоголя извергается из ее желудка.

Я собираю пряди ее волос и убираю их назад, нежно потирая между лопаток и бормоча ласковые слова. Хотя у меня это не входит в привычку, я бывал на ее месте — и не раз, — и это ужасно.

После еще нескольких заходов кажется, что ее желудок наконец-то пуст. Я передаю Элли комок салфеток, и она кашляет, вытирает рот и прислоняется спиной к стене.

Я тянусь, чтобы спустить воду в унитазе, но Элли стонет.

— Не надо, это так отвратительно. Я такая отвратительная.

— Прекрати, — упрекаю я, потому что она смешная.

Через некоторое время она наклоняет голову в мою сторону, все еще прикрывая рот салфетками.

— Не мог бы ты принести мне мою зубную щетку и пасту, пожалуйста? И стакан воды.

Я киваю, делая, как она просит. Зубная щетка Элли светло-розовая — того же цвета, что и лак на ее руках и ногах. После того как она почистила и прополоскала рот, я кладу все рядом с раковиной.

— Ты сможешь дойти до кровати или хочешь, чтобы я тебя отнес?

Она закрывает глаза и строит гримасу.

— Сама дойду.

Я помогаю ей подняться с пола, удерживая ее, пока она неуверенными шагами пересекает комнату.

— Жарко, — стонет она. — Мне так жарко.

Затем она отступает назад и выскальзывает из облегающего шелкового платья, позволяя ему растечься вокруг ее ног, и стоит в одних крошечных кремовых трусиках и кружевном бюстгальтере в тон. Я отвожу глаза, но вид ее гладких ног, округлого живота, аккуратной задницы в форме сердца и дерзкой груди успевает навсегда отпечататься в моем мозгу.

Соски Элли темно-розовые — изысканного лилового оттенка, — и часть меня превращается в грязного ублюдка, потому что я заостряю на этом внимание. А другая часть… чувствует что-то совершенно иное.

Мое горло судорожно сжимается, когда я сглатываю, потому что впервые Элли Хэммонд совсем не кажется мне маленькой девочкой.

Она заползает на большую кровать, оттопырив попку, и падает посередине. Я хватаюсь за край одеяла, сидя в ногах, и расправляю его, чтобы ее укрыть — ради нас обоих.

— Эй, Логан?

— Да?

— Ты ляжешь со мной?

Лечь с полуголой девушкой, которая не раз смотрела на меня так, словно я рожок мороженого и ей не терпится облизать его сверху донизу? Что может пойти не так?

Проклятые глаза Генри смотрят на меня изнутри моей головы.

— Ну не знаю…

— Пожалуйста, просто возьми меня за руку, — умоляет она, и ее голос такой тихий. — Если ты будешь держаться за меня, комната перестанет вращаться.

Это похоже на то, как будто меня разрывают надвое — тянут в противоположных направлениях. Онемевшая, затвердевшая, мозолистая сторона велит мне сказать «нет», твердит, что это опасный, чертовски безрассудный шаг. Но другая, более человеческая сторона, нежная и непрактичная, стремится дать этой девушке все, что она хочет.

Элли тихо стонет, и она выглядит такой красивой и несчастной, что я не в силах ей отказать.

Я соскальзываю на кровать и ложусь на спину, уставившись на золотые завитки на балдахине над нами, считая овец и повторяя про себя последовательность сборки винтовки — что угодно, лишь бы отвлечься от соблазнительного запретного плода рядом со мной.

Элли вытаскивает руку из-под одеяла, тянется ко мне, и я, не колеблясь, обхватываю ее маленькую мягкую ладонь своей грубой рукой.

— Спасибо, — вздыхает она, ее закрытые веки немного расслабляются.

Она придвигается ближе, кладет наши соединенные руки мне на живот, прижимая свое мягкое, податливое маленькое тело к моему. Мой член напрягается, шевелится.

Лежи, парень, говорю я дикому зверю.

— А теперь засыпай, малыш, — тихо говорю я. — С тобой все будет в порядке. Я рядом.

— И ты никогда не допустишь, чтобы со мной случилось что-то плохое, да?

Я закрываю глаза и снова сглатываю, чувствуя, как что-то незнакомое и безымянное сжимается в моей груди.

— Никогда.

Но минуту спустя, когда я бросаю взгляд на Элли, ее глаза открыты, она наблюдает за мной — радужка ее голубых глаз темнее и глубже в приглушенном свете комнаты.

— Ты всегда так делаешь, — шепчет она.

— Делаю что?

— Спасаешь меня.

Я улыбаюсь, совсем чуть-чуть.

— Я не против.

— Потому что это твоя работа? — спрашивает она.

— Да.

— И потому что, может быть, я тебе тоже немного нравлюсь? Совсем чуть-чуть?

Смешок царапает мне горло.

— Совсем чуть-чуть.

Она облизывает губы, ее глаза все еще пристально смотрят на меня.

— И, может быть, еще потому, что, когда ты спасаешь меня, мне кажется, что… я принадлежу тебе? Хоть самую малость?

Я знаю, что должен сказать, но не могу заставить себя сделать это. Она все равно этого не вспомнит. Поэтому я позволяю себе медленно провести кончиком пальца по ее прекрасному лицу, от виска к подбородку. Как будто я имею право прикасаться к ней. Как будто она принадлежит мне.

— Правильно, Элли.

Она со вздохом закрывает глаза. И они остаются закрытыми так долго, что я думаю, она заснула. Но вдруг ее сладкий голос раздается снова.

— Эй, Логан?

— Что?

— В один прекрасный день… Я тоже тебя спасу.

Я припарковываю внедорожник рядом с домом по адресу, который дала мне Элли, — здесь находится ее новая квартира. Новый семестр, новая квартира, сказала она.

После свадьбы принца Николаса и Оливии их слава сильно повлияла на Элли Хэммонд. Теперь у нее есть преданная группа фанатов, и у ее сисек появился собственный аккаунт в Твиттере: @Elliesweettits — не особенно оригинально. Папарацци, готовые рыться в грязном белье, изо всех сил стараются поближе снять эту конкретную часть ее тела, когда выпадает шанс. Это выводит меня из себя — очень сильно. Не раз мне приходилось сдерживаться, чтобы не засунуть широкоугольный объектив в задницу фотографу.

После церемонии она осталась жить со своей сестрой и ее мужем — в пентхаусе презентабельной высотки, что сильно упростило обеспечение безопасности. Почему Элли хочет переехать — за пределами моего понимания, и почему она хочет переехать в ноябре, когда на улице холоднее, чем в морозильнике, это вообще для меня загадка.

Томми как будто читает мои мысли.

— Дом принца Николаса и твоей сестры нереально шикарен — скажи-ка мне еще раз, почему ты хочешь съехать?

Элли вздыхает.

— Хотите верьте, хотите нет, но с Николасом и Оливией не так уж легко жить. Они молодожены — глубоко, отвратительно влюбленные. Их роман похож на сказку, прямо там, наверху, как у Белоснежки с принцем. А я умру в одиночестве. Это угнетает.

— А мы, получается, гномы? — спрашивает Томми.

Я поднимаю руку.

— Я ставлю на Ворчуна.

Элли хихикает и открывает свою дверь, не дожидаясь, пока я подойду и открою. Ненавижу, когда она так делает. Я встречаю ее на тротуаре, в то время как Томми вылезает и встает с другой стороны от нее. Мы втроем смотрим на большое квадратное здание, которое станет новым домом Элли, милым домом.

Дом просто какой-то ненормальный. Отвратительный. Свалка. Если это место еще никто не проклял, то, черт возьми, давно пора.

— Ты уверена, что это то самое место? — спрашиваю я.

Элли визжит:

— Вот оно! Идеальное место, чтобы найти себя.

— Больше похоже на идеальное место, чтобы повеситься.

Она машет мне рукой.

— Ой, перестань дурачиться. Давай, бери коробки.

Мы забираем коробки из внедорожника и заходим внутрь. Там еще хуже. В коридоре пахнет мокрой псиной, а на втором этаже — унылая комната с бетонными стенами и облупившейся краской. Полы кое-где прогнили, а в большинстве шкафов на кухне отсутствуют дверцы. Проводка древняя и покрыта запекшейся смазкой, так что пожар случится не сегодня завтра.

И еще Элли не очень хорошо обращается со свечами.

Я ставлю свою коробку и тихо говорю Томми:

— Я поеду поговорю с принцем.

Он кивает.

— Прямо с языка снял.

Я показываю на Элли.

— Не оставляй ее одну.

Томми хихикает.

— В этом районе? Брат, я даже моргать не собираюсь.

Некоторое время спустя я в пентхаусе, сижу напротив Николаса в библиотеке.

— Это касается новой квартиры Элли. Вы видели ее?

Он ухмыляется.

— Она все говорила и говорила об этом вчера вечером за ужином. Она, кажется, очень рада обрести некоторую независимость.

— Но вы сами не видели это место? — напираю я.

Его руки перестают перекладывать бумаги.

— Нет. Но, судя по твоему тону, полагаю, что должен.

— Чем скорее, тем лучше.

Он встает со стула, и я следую за ним в гостиную, где Оливия просматривает документы для их нового благотворительного мероприятия. С тех пор как лорд Эллингтон купил рецепты пирогов матери Элли и продает их так быстро, как только могут работать компании по доставке, в кофейне больше их не подают. Вместо этого теперь там можно поесть горячее и сэндвичи и выпить горячего кофе любому, кто войдет. Гостей просят заплатить столько, сколько они могут.

Николас протягивает руку.

— Поехали прокатимся.

Она встает, чмокая его в губы.

— Куда мы едем?

— Элли сегодня переезжает в новую квартиру, давай навестим ее.

— Она сказала, что хочет, чтобы мы подождали, пока она там все устроит.

Николас встречается со мной взглядом поверх темноволосой головы своей жены.

— Давай сделаем ей сюрприз. Твоя сестра любит сюрпризы.

Когда Оливия переступает порог квартиры с глазами размером с четвертак, становится ясно, что удивлена не только Элли.

Гулкий звук доносится снаружи — в нескольких кварталах от нас что-то произошло.

— Привет, ребята! — Элли приветствует свою сестру и шурина. — Я не хотела, чтобы вы приходили, пока я все не подготовлю. Что скажете? Разве тут не здорово?

Николас, человек, известный своим умением обращаться со словами, не может их подобрать.

— Это… что-то.

И все, что Оливия может выдавить из себя, это «вау».

С улицы снова слышен грохот. Прежде чем я успеваю прокомментировать, Николас спрашивает:

— Это же?..

— Выстрелы? — договаривает Томми. — Да. Примерно каждые двадцать минут. Как Биг-Бен для бедных.

Тощий бородатый бродяга, голый, если не считать грязного поношенного плаща, заглядывает в окно и машет рукой.

Я делаю движение в его сторону.

— Соседи вроде дружелюбные.

Оливия подходит к окну и опускает штору — карниз обрушивается на пол.

Я уже говорил, что это место, должно быть, проклято? Его нужно разбомбить.

— Почему здесь так холодно? — спрашивает Николас.

Элли слегка морщится.

— Да, есть небольшая проблема с отоплением.

— В чем проблема?

— Его тут нет. — Она поднимает палец. — Но все в порядке — у меня есть план.

Николас почесывает лоб.

— Не могу дождаться, чтобы услышать его.

— Я подумала, что притащу сюда что-то вроде мангала для костра и, конечно, поставлю его у окна, чтобы дым мог выходить наружу.

— Мангал для костра? — повторяет Николас.

— Да, — продолжает Элли. — Вы знаете, у коренных американцев раньше в вигвамах был огонь, и дым выходил через крышу, — объясняет она.

— Вигвамах? — переспрашивает Томми.

— Верно. — Николас кивает. — Ладно. Томми, не мог бы ты взять эти коробки, пожалуйста? Логан — возьми эту с той стороны, а я с другой, — говорит он, поднимая две большие коробки у своих ног.

— Что ты делаешь? — спрашивает Элли.

— Ты здесь не останешься, — говорит ей Николас.

— Я знаю, что тут неидеально… но мне же нравится, — причитает Элли.

— Мы найдем тебе новое место для поисков себя. Я даже попрошу владельца подкрутить трубы, чтобы они протекали, если это сделает тебя счастливой, но ты не можешь здесь оставаться. Ни при каких обстоятельствах.

— Но…

— Срань господня! — Оливия визжит и прыгает. — Там крыса! Огромная крыса!

— Не трогай его! — кричит Элли. — Я уже с ним познакомилась. Я буду его кормить. Я назвала его Реми — как в «Рататуе», — он милый.

— Реми не будет таким милым, когда обгрызет у тебя пальцы на ногах, пока ты спишь, — говорю я ей.

Она тычет в меня пальцем, такая милая и обиженная.

— Ты вообще не помогаешь.

Оливия начинает переупаковывать коробки.

Элли бросается к ней.

— Подожди, Лив! Поддержи меня — сестринский кодекс.

— Ты не можешь оставаться здесь, Элли. Разговор окончен.

— Но тут особая атмосфера, — хнычет Элли.

— Я думаю, что ты путаешь атмосферу с сообщением, которое серийный убийца написал на стене кровью после того, как спрятал здесь тела.

Элли хмуро смотрит на свою старшую сестру, качая головой:

— Брак с принцем сделал тебя неженкой, Лив.

Оливия смеется:

— Я никогда не была достаточно тверда духом для Реми. Никогда. — Новая принцесса щелкает пальцами. — Идем.

Затем она следует за своим мужем и Томми прямо к двери.

Пока я закрываю коробку у своих ног и поднимаю ее, Элли стоит посреди комнаты, глядя вокруг. Она тиха и кажется… крошечной в пустой квартире. Удрученной.

Я подхожу к ней сзади.

— Будут и другие места, Элль.

Ее светлые волосы с фиолетовыми кончиками колышутся на спине, когда она качает головой.

— Не такие, как это.

— Нет, они будут лучше. Более приятные, безопасные места. Ты заслуживаешь лучшего.

Она поворачивается с приливом праведного гнева. Кончики ее маленьких ушей и щеки порозовели от злости.

— Ты сдал меня Николасу, — шипит она.

Во мне сидит дьявол, который хочет подразнить ее, поиграть с ней — как мальчишка, дергающий девочек за косички, — просто чтобы посмотреть, как она отреагирует.

— Да, я так и сделал.

Элли складывает руки на груди, охваченная очаровательной яростью — хорошенькая кошечка, которая только что обнаружила у себя когти.

— Не знала, что ты стукач, Логан.

Я пожимаю плечами:

— Теперь знаешь.

Она тычет пальцем мне в грудь:

— Ты в моем черном списке, приятель. Я никогда не прощу тебя за это. Никогда.

Я наклоняюсь ближе, понижая голос:

— Поскольку теперь ты останешься жива и будешь жить все эти годы, занятая обидой на меня, я запишу себе это как победу.

Она высовывает язык, разворачивается и топает прочь.

И, господи, даже ее язычок такой милый.

Кто-нибудь, мать вашу, врежьте мне.

В течение следующих нескольких месяцев Элли никуда не переезжает, она живет в хорошо охраняемом пентхаусе с принцем Николасом и Оливией. Их жизнь идет своим чередом — светские мероприятия и конференции, а иногда исполнение королевских обязанностей. Остальное время они проводят в работе над расширением сети благотворительных закусочных «Амелия». Эрик Хэммонд, бросивший пить почти два года назад, окунулся в это дело с головой и каждый день трудится в одной из трех точек — готовит, моет посуду, общается с сотрудниками и посетителями, — делает все необходимое, чтобы поддерживать бесперебойную работу заведений.

Пресса все еще кишит вокруг королевской пары, как рой надоедливых мух, публикуя статьи, в которых нет ни слова правды.

Но Николас успешно приспосабливается к семейной жизни и своему в основном светскому американскому существованию. В то время как леди Оливия, ее отец и Элли привыкают к своему автоматическому статусу знаменитостей.

И Элли иногда… встречается с парнями.

Это больная тема. В основном потому, что меня это бесит.

Похоже, она предпочитает тощих, самодовольных, никчемных малолетних придурков. Элли Хэммонд — особый приз, она так много может предложить, но продает себя слишком дешево.

Я мрачнею всякий раз, когда на сцене появляется новый ухажер, и в течение нескольких недель становится все хуже, когда они где-то зависают вдвоем.

В такие дни Томми спрашивает, не наступили ли у меня критические дни, и я говорю ему, чтобы отвалил. Ему нравится разыгрывать из себя шутника, но он проницателен; он все замечает.

И вот однажды вечером Элли приходит домой со свидания со своим нынешним парнем, и я в одну минуту перехожу от мрачного настроения к бешенству.

— Ублюдок!

Я не одинок.

Николас, Томми и я бросаемся в гостиную, где Оливия зовет дворецкого, ее голос наэлектризован яростью.

— Где моя бита? — кричит она, прежде чем рывком открыть дверь шкафа и заорать: — Где моя чертова бейсбольная бита?

— Оливия? — Николас делает шаг к ней. — Что за…

— Иисус, Дева Мария и Иосиф, — шипит Томми.

Потому что он смотрит на лицо Элли. На багровый синяк, только обретающий форму на ее правой щеке. Я достаточно много раз дрался, чтобы понять, что случилось.

Кто-то, мать его, дал ей пощечину.

Элли.

Кто-то поднял на нее руку, и теперь он ее лишится. Я клянусь немедленно и молча — каждому святому, которого знаю.

— Оливия, пожалуйста, успокойся, — умоляет Элли.

— Дэвид, — говорит Николас дворецкому, — принеси, пожалуйста, холодный компресс.

Я перевожу взгляд на Лиама, стоящего прямо за Элли — он был ее телохранителем в этот вечер.

— Что случилось?

— Я был в холле, за дверью… Она выбежала, — объясняет Лиам. — Парень выбежал за ней, я оттолкнул его, довел ее до машины и привез сюда. Я не видел синяк, пока мы не выехали на дорогу.

Николас подходит к Элли, медленно поднимая руки.

— Можно?

Элли кивает, и Николас осторожно осматривает ее, прижимая большие пальцы к ее щеке, ощупывая кости.

— Я в порядке, — спокойно заявляет Элли. — Митчелл выпил несколько бутылок пива, мы смотрели игру — он поставил на «Метс». А я ненавижу — «Метс». Когда «Кардиналс» забили решающий гол, я рассмеялась — просто в шутку. И он… бабах… — Она замахивается рукой, и у меня внутри все сжимается.

— Он ударил меня. — Слезы подступают к ее горлу, заглушая голос. — Я просто… растерялась, понимаешь? Но уже через секунду я схватила свой телефон и убралась оттуда к чертовой матери. С ним покончено. Думаю, теперь со всеми покончено.

И тут появляется Оливия, она обнимает свою младшую сестру, прижимает ее к себе, приглаживает на затылке ее волосы с радужными кончиками.

— Кажется, ничего не сломано, — говорит Николас, гнев делает его тон похожим на звук натянутой гитарной струны. — Но ты все равно должна показаться врачу, Элли.

Она мотает головой в объятиях Оливии.

— Нет, я в порядке.

— Я пришлю врача сюда, — предлагает Николас.

— Нет. Я просто… я хочу принять ванну и забыть о том, что произошло. — Она шмыгает носом. — Я в порядке, правда.

— А как насчет полиции? — спрашивает Оливия жестко и резко. — Он на тебя напал, и этот ублюдок должен сидеть в тюрьме.

Элли поднимает руки вверх.

— Пожалуйста, Лив. Если мы подадим заявление в полицию, это будет в газетах. По всему интернету…

— К черту интернет! — шипит Оливия.

Но Элли смотрит ей в глаза.

— Я хочу просто забить. И тебя я прошу сделать то же самое. Пожалуйста.

Оливия немного сдувается. Она качает головой, недовольная, но смирившаяся.

— Если это то, чего ты хочешь…

— Так и есть. — Она глубоко вздыхает, откидывая волосы назад. — А теперь я пойду спать, хорошо?

Ее сестра морщится.

— Ладно. Хочешь, я принесу тебе чашку чая?

Элли печально улыбается. Потому что Оливия с каждым днем все больше становится похожа на своего мужа.

— Нет. Я не хочу чая. Я просто хочу спать.

А потом она выходит из комнаты и уходит по коридору.

Пока Лиам разговаривает с Томми, а Николас и Оливия что-то тихо обсуждают, склонив головы, я проскальзываю по коридору вслед за Элли. Я догоняю ее сразу за дверью.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

И в моем голосе слышится болезненная нотка — страдание и сожаление.

Ее спина выпрямляется, а рука остается на дверной ручке, когда она оборачивается. Ее голубые глаза блестят от застывших в них слез.

— Ты, должно быть, думаешь о том, какая я глупая, — шепчет она, заставляя мою грудь болезненно сжиматься.

— Я так не думаю. И никогда не думал.

Она моргает, и слеза скатывается по синяку на ее лице.

— Я всегда выбираю не то. Мне нужно повзрослеть. Потому что вот что получается…

Я опять качаю головой.

— Послушай меня, Элли. Ублюдки вроде того, кто сегодня сделал тебе больно, — они как ядовитые змеи, прячутся за безобидным окрасом. Они так выживают. Ты не виновата. Ты не могла знать заранее.

— Но ты бы знал.

Я вскидываю подбородок.

— Я взял за правило испытывать ко всем людям неприязнь, так что меня не стоит рассматривать в качестве примера.

Она смеется, даже когда шмыгает носом. И это разрывает мое гребаное сердце.

Потому что она не просто из тех девушек, которые прыгают со скалы, не оглянувшись, — она разбегается и бросается в пропасть. Руки распростерты навстречу ветру, голова откинута назад. Свободная и живая.

И у нее это никто не отнимет — я им не позволю.

— Ты видишь хорошее в людях, Элли. Ты доверяешь им. Это хорошо, это очень смело. С этого момента я буду наблюдать за тобой еще внимательнее; я позабочусь о том, чтобы такого больше никогда не повторилось. А ты просто будь той, кто ты есть. Остальное предоставь мне.

Она вытирает глаза насухо.

— Это как… ты прыгаешь, я прыгаю, как у Джека и Розы?

— Нет. — Я беру ее руку в свою, проводя большим пальцем по костяшкам ее кулачка. — Ты прыгаешь… а я буду рядом, чтобы тебя поймать.

Медленно я наклоняюсь вперед и нежно целую ее в лоб, как будто это самая естественная вещь в мире. Мои губы задерживаются на ее нежной, как лепестки, коже, и я вдыхаю аромат цветущего апельсина и жасмина.

Затем я разворачиваюсь и иду обратно по коридору.

Следующая смена охраны прибывает в одиннадцать вечера, как всегда, чтобы сменить нас с Томми. Мы спускаемся на лифте вниз, но, вместо того чтобы уйти, как обычно, мы ходим туда-сюда и ждем в переулке у задней двери. Томми закуривает сигарету и прислоняется к стене.

Я смотрю на часы и считаю: четыре, три, два…

Дверь открывается — и появляется Николас Пембрук. Я неодобрительно скрещиваю руки, пока Томми выдыхает дым изо рта.

— Нет.

— Не надо так, Ваше Высочество.

Черты его лица становятся гладкими и спокойными.

— Я не знаю, о чем вы двое вообще говорите. Я просто собирался прогуляться.

— Ага, — смеется Томми. — Пройтись по лицу этого ублюдка, который поднял руку на Элли.

Принц стискивает челюсти, и я жестом указываю на Томми и на себя.

— Вот зачем вы нас наняли.

— Чтобы уберечь вас от неприятностей, — добавляет Томми. — На нас никто не донесет — с нас и взять-то нечего.

Я пожимаю плечами. И в этой одежде мы все выглядим одинаково — никто не отличит нас друг от друга.

Николас пытается возразить, но я продолжаю:

— Кроме того, у вас есть более важные дела.

— Например, какие?

Наверху лестницы открывается дверь и через несколько секунд леди Оливия выходит на улицу. И она несет свою биту.

— Например, убедиться, что ваша герцогиня останется дома.

Принц бросает на жену раздраженный взгляд. Но она не показывает ни капли раскаяния.

— Как будто ты не подумал о том же самом.

— Очевидно, вы все думаете об одном и том же.

С верхней площадки доносится голос. Голос Элли. Она марширует вниз, скрестив руки на груди. С хмурым видом она тянется к сестре.

— Давай, Ниган, передай мне Люсиль.

Оливия закатывает глаза и отдает орудие убийства.

— Я же сказала тебе, что хочу забыть об этом. Теперь я хочу, чтобы ты пообещала, прямо сейчас, что ты не будешь ничего делать. — Сначала она смотрит на свою сестру. — Лив?

Она недовольна, но сдается.

— Ладно. Я обещаю, что ничего не сделаю.

Затем Элли бросает взгляд на своего шурина. Мужчина знает, когда у него нет шансов перед женщиной.

— Даю тебе слово, Элли.

И она не отстает ни от меня, ни от Томми.

— Я обещаю, дружок, — говорит Томми, осеняя себя крестным знамением и целуя костяшки пальцев.

Я смотрю Элли прямо в лицо.

— И я тоже.

— Скажи, что ты обещаешь, — настаивает Элли.

— Я обещаю.

Иногда я лгу.

Как только мы убеждаемся, что принц Николас, леди Оливия и Элли в безопасности и дома, мы с Томми идем в ногу по улице. И мы оба точно знаем, куда идем.

Я стучу в дверь и прислоняюсь спиной к стене, чтобы он не мог увидеть нас в глазок. И потому что Томми смотрел «Бездельника Томми» слишком много раз, он говорит пронзительным, писклявым голосом:

— Горничная.

Тупой придурок открывает дверь, совсем чуть-чуть, но этого достаточно. Как только он замечает меня, его глаза расширяются, и он пытается захлопнуть ее перед моим лицом. Но я протискиваюсь внутрь и прижимаю его к стене за шею. Его пульс бьется под моей ладонью, как сердце зайца, которого вот-вот разорвет волк.

— Ты выбрал не ту девушку, на которую можно поднять руку.

Он бормочет:

— Подождите! Я не хотел… Вы этого не сделаете. Я доложу о вас. Они вас уволят — они вас выкинут с работы.

Я сжимаю его горло крепче, смеясь, мой голос звучит маниакально даже для моих собственных ушей.

— Ты… ты выкинешь меня с работы? — Я перестаю смеяться. — Я отрежу твой член и затолкаю его тебе в глотку. Потом я буду скармливать тебя по кусочкам свиньям, пока от тебя не останется только дымящаяся куча свиного дерьма.

Он почти начинает плакать.

Томми запирает дверь и включает телевизор, увеличивая громкость. Недостаточно громко, чтобы соседи напряглись, но так, чтобы заглушить стоны, которые эта сучка вот-вот начнет издавать.

Держа его за горло, я бросаю его Томми, он толкает его обратно ко мне, и мы пинаем его, сжимая кольцо. Придурок мотает головой, глаза мечутся туда-сюда между нами.

— Да ладно, ребята, это была ошибка. Это нечестно — двое на одного. Вы мне не даете даже шанса.

— Это нечестно, — скулит Томми. — Ты знаешь, почему они наняли нас для охраны королевской семьи? Двух безвестных юнцов из ниоткуда?

— Почему?

Томми качает головой, почти жалея его.

— Потому что мы далеко не так цивилизованны, как кажемся.

Он вот-вот обмочится, что было бы паршиво, поэтому я даю ему маленький шанс.

— Разрешаю ударить первым.

У него огромные зрачки, глаза жертвы. Он не поднимает рук, не замахивается.

Терпение — не моя сильная сторона.

— Срок действия предложения истекает примерно через три секунды. Три… две…

В панике он машет кулаком, ударяя меня в подбородок, но едва сдвигает мою голову в сторону. Я смеюсь.

— Черт возьми, неудивительно, что тебе нравится шлепать маленьких девочек. Ты бьешь как девка. — Я смотрю на Томми. — Твоя сестра бьет сильнее.

Томми усмехается.

— Это несправедливо. Джейни очень даже крутая.

Я снова поворачиваюсь к мешку с дерьмом.

— Ты все делаешь неправильно. Ты работаешь бедрами и плечами. Используй все тело. Сильно не нажимай костяшками.

Я демонстрирую удар на его лице. Быстро. Жестко. Безжалостно.

На пол сыпятся зубы.

— Вот так. Видишь, как надо?

Он складывается пополам, зажимая рот обеими руками, кровь сочится сквозь его пальцы. Но все, что я вижу в своем воображении, это милое личико Элли, испорченное отвратительным синяком этого ублюдка.

— Не думаю, что он понял, Ло, — говорит Томми. — Тебе лучше показать еще раз.

Не могу не согласиться.

Пятнадцать минут спустя он превратился в стонущую груду окровавленной одежды, синяков и раздробленных костей.

— Черт возьми, — ругается Томми, вытирая пальцем пятно крови на своей светло-серой рубашке. — У тебя есть содовая? — спрашивает он у кучи.

Ответа нет, и Томми толкает его ногой.

— Эй! У тебя есть содовая?

Куча отрицательно стонет, и Томми с отвращением качает головой.

— Бесполезный ублюдок. — Он плюет на него.

— Серьезно? — спрашиваю я Томми.

— Нет, ну а что? Это моя любимая рубашка.

Возможно, в Томми есть что-то от социопата.

Я присаживаюсь на корточки и поднимаю мешок с дерьмом за воротник, мой тон мягкий и серьезный:

— Если ты еще раз подойдешь к Элли Хэммонд, если она просто увидит тебя на улице… Я прибью тебя голыми руками.

Затем мы с Томми выходим.

Выйдя на тротуар, Томми отвлекается от трагедии с испачканной рубашкой и смотрит на меня.

— Ты приложил его довольно сильно в конце.

— О чем ты?

Мы спускаемся по лестнице в метро.

— Я имею в виду, если он будет настолько глуп, чтобы снова подойти к Элли, мы, конечно, ему наваляем, но не до смерти же, правда?

Я на мгновение задумываюсь над своим ответом, прежде чем заговорить.

— Да. Конечно, мы так и сделаем. Я просто хотел подчеркнуть свои слова.

Как я уже сказал… иногда я лгу.

Логан наблюдает за мной.

В последнее время он часто это делает. Даже когда я не ловлю его за этим занятием, я чувствую это — как прикосновение руки к моей коже. От этого у меня внутри теплеет… покалывает. И то место на лбу, где он поцеловал меня той ночью… Я все еще чувствую его.

Я поговорила с Оливией о моментах, которые меняют нашу жизнь. Как важно, но трудно их распознать, когда они случаются. Вещи, которые меняют нас навсегда. Логан беспокоился, что Митчелл меня изменит. Этого не произошло.

Но он изменил то, как я смотрю на других людей. Я не могу с этим справиться. Казалось, все вышло из ниоткуда, без какого-либо предупреждения или знака. Но, может быть, были какие-то знаки, просто я их пропустила.

Теперь я знаю, что нужно заглянуть под поверхность, быть умнее, ставить под сомнение то, что снаружи; слова, которые люди говорят, и их дела могут полностью отличаться от того, что происходит у них внутри.

Я говорила об этом и с Логаном несколько дней спустя. О людях, которые лгут, вводят в заблуждение по самым разным причинам.

Он поднял два пальца на правой руке и сказал мне своим сильным, ровным голосом:

— Два гарантированных признака лжи — они ерзают или замирают. Они либо слишком много двигаются, либо стараются вообще не двигаться. Ты почувствуешь это, если обратишь внимание; что-то в их взгляде покажется неестественным… не таким. Всякий раз, когда кому-то приходится прилагать усилия, чтобы что-то сказать, можно быть уверенным, что их слова — чушь собачья.

«Fade Into You» Маззи Стар играет из моего телефона, когда я окунаю кисть в ведро с краской и веду ее вверх по стене. Это хорошая песня для рисования. Медленная и ритмичная.

Я в новой кофейне «Амелия». Оливия и Николас превратили нашу кофейню в сеть ресторанов — «заплати, сколько сможешь» по всему городу. Это будет уже третий, и торжественное открытие состоится через несколько недель, так что я помогаю. Николас и Ливви что-то делают на кухне — и строят друг другу глазки, как они постоянно делают.

Логан прислоняется к стене позади меня, скрестив руки на груди, его глаза настороженно наблюдают за мной. Когда стена уже покрыта первым слоем краски, я кладу кисть на тряпку на полу и поворачиваюсь к нему лицом.

— Что?

Он переводит взгляд с витрины, куда секунду назад якобы смотрел, на меня.

— Что «что»?

— У меня в волосах краска? — Я поворачиваюсь всем телом и смотрю на свою задницу. — Я во что-то села?

Логан усмехается:

— Нет.

— Тогда что это за глубокомысленные взгляды? Я отсюда слышу, как ты думаешь.

Он наклоняет голову и потирает подбородок.

— Тебе следует научиться драться.

— Как Ронда Роузи? Если бы Бог хотел, чтобы я стала бойцом, ты не думаешь, что он сделал бы меня побольше?

— Не как Ронда Роузи. — Логан качает головой. — Самозащита. Ты должна знать, как защитить себя.

— Я думала, что это твоя работа — защищать меня.

— Так и есть. И это часть того, как я ее делаю.

Логан скрещивает руки на груди, его бицепсы выпирают из рукавов рубашки, и он ждет моего ответа.

— Хорошо.

— Хорошо. — Он подходит ко мне так близко, что я чувствую его запах. Логан всегда так хорошо пахнет… Свежим, холодным воздухом, деревом и осенними листьями.

Он поднимает ладонь.

— Ударь меня по руке. Давай посмотрим, с чем придется работать.

Я отступаю назад, упираюсь ногами и поднимаю кулаки — подпрыгивая на месте, как боксер. Затем я собираю все свои силы и со шлепком ударяю кулаком в открытую ладонь Логана.

Это было довольно круто, насколько я могу судить.

— Это было жалко, — говорит Логан.

Хлебом не корми, дай покритиковать.

Я корчу ему рожу.

— Ты когда-нибудь дралась раньше?

— Я дернула Лив за волосы, когда мне было семь. Она собиралась сдать меня за то, что я разбила декоративную тарелку для торта нашей мамы, и когда она попыталась отомстить, я заперлась в ванной, пока папа не вернулся домой.

— Вау. — Логан поднимает бровь. — Хорошо. — Он хлопает в свои большие ладони и потирает их. Затем он делает шаг назад, расставляет ноги и смотрит мне в лицо.

— Глаза и яйца.

— Прошу прощения?

— Самые уязвимые места у мужчины — это его глаза и член.

Силой внушения мои глаза немедленно опускаются на Логана… на последний пункт.

И в его идеально облегающих брюках этот самый пункт… чертовски хорош. Внушителен. Я тайно проверяла раньше, и, хотя я никогда не видела быка в лицо, могу с уверенностью сказать, что Логан может вызвать кое у кого комплекс неполноценности.

Он замечает, куда я смотрю, и быстрый, глубокий смешок сотрясает его грудь.

— Давай пока остановимся на глазах, — говорит Логан почти насмешливо. — Над членом поработаем позже.

Поработаем над членом… Тут становится жарко или мне кажется?

В течение следующего получаса Логан показывает мне, как превратить мои большие пальцы в опасное, режущее глаза оружие. Как уклоняться, блокировать и использовать вес своего тела, чтобы оттолкнуть от себя нападающего. Как использовать ноги — самую сильную часть тела, — чтобы оглушить и убежать. Он демонстрирует, как врезать по гениталиями — большие пальцы вывернуты — и затолкать яйца парню прямо в горло.

Когда мы заканчиваем, его плечи расслаблены, а лицо менее хмурое и в голосе звучит гордость.

— Хорошо, Элли, — тихо говорит он, после того как я ставлю руку в блок, защищая лицо. — Молодец.

— Спасибо. — Я киваю.

Но затем настроение меняется, как будто воздух становится гуще, тяжелее, более… душным.

Потому что Логан медленно опускается передо мной на одно колено, все время глядя мне в глаза. В этом положении я могла бы коснуться его плеч, провести пальцами по его густым волосам. Он идеального роста, чтобы я могла наклониться и поцеловать его в губы — и чтобы он мог поцеловать меня в ответ… во многие места.

У меня перехватывает дыхание. И я раздумываю, чувствует ли он то же самое.

Раздается звук рвущейся липучки, и Логан снимает что-то со своей лодыжки — кобуру с маленьким серебряным ножом длиной около трех дюймов. Все еще стоя на колене, он вынимает нож, и солнечный свет отражается от лезвия.

— Держи это при себе, — серьезно говорит он. — На всякий случай. Если наденешь юбку, ремешок прикрепи на бедро.

Я почти смеюсь. Большинство девушек получают кольцо от парня, стоящего на коленях. Мне же дали орудие убийства. Но все равно это заставляет меня чувствовать себя в безопасности… под присмотром. Как будто я что-то драгоценное, что заслуживает защиты.

Я беру у него нож, взвешивая его в руке — он на удивление тяжелый. Я прижимаю указательный палец к кончику.

Логан крепко хватает меня за запястье.

— Осторожно. Он острый.

Маленький, безболезненный порез, крошечная капелька крови появляется на моей коже, поэтому я засовываю палец в рот и посасываю его.

Логан снова наблюдает за мной.

За моим ртом.

Его грудь, кажется, вздымается чуть быстрее, а горло подрагивает, когда он сглатывает. Он наклоняет голову, выгибает свою сильную спину, и я чувствую его руки, застегивающие ремень, на своей лодыжке. Его прикосновение теплое и уверенное. Он всегда так двигается — уверенный и опытный. Логан знает свое тело и знает, как им пользоваться.

Я почти стону. Звук застрял у меня в горле, но я не даю ему вырваться. Я не знала, что лодыжка может быть эрогенной зоной, но теперь я это точно знаю, черт возьми. Горячий пульс удовольствия исходит от пальцев Логана, скользящих по моей обнаженной коже, вверх по бедру, между ног.

Моя плоть пульсирует, набухает кровью, пока он держит меня руками.

Он это знает? Он чувствует? Он так хорошо осведомлен обо всем, всегда начеку, интересно, чувствует ли он мое возбуждение… Чувствует ли этот запах в воздухе, который висит между нами.

Логан тянет мою штанину вниз, прижимая ткань к ножу, который она теперь скрывает. И, когда он встает, чары рассеиваются. Воздух теряет свою плотность, свою глубину… и возвращается в нормальное состояние.

Мы тоже возвращаемся к обычной жизни — верный страж и сестра принцессы.

Хотя сегодня мой двадцатый день рождения и я официально-официально взрослая — подростковый возраст истек, — Ливви настаивает на том, чтобы испечь мне торт. И мы с отцом и всеми ребятами из службы безопасности, которые практически уже семья, отправляемся в пентхаус, чтобы отпраздновать в роскошном зале. Она знает, что независимо от того, сколько мне лет, я люблю такие вещи.

Серпантин, воздушные шары и цветы, двадцать свечей и еще одна на удачу, которую я должна задуть на одном дыхании — но только после того, как загадаю желание. И после того, как они все споют мне деньрожденную песню. Томми поет громче всех, потому что таков уж он.

Затем, пока дворецкий Дэвид убирает тарелки, мой папа решает подарить мне подарок. Но есть одна загвоздка.

— Ты должна закрыть глаза, — говорит он. — Не подглядывай.

В его лице эта легкость, удовлетворение и волнение, которых я не видела уже много лет. Десять лет. Я не могу представить себе, что он мне приготовил — три года трезвости уже сами по себе лучший подарок.

Но… если он хочет добавить еще что-то, кто я такая, чтобы отказываться?

Вся банда идет с нами, когда он выводит меня из квартиры, закрывая мне глаза руками, потому что… да, я подглядываю. Не глядя, я понимаю, что мы входим в лифт, и, когда мы выходим, воздух становится прохладнее, а шаги отдаются эхом.

Мы останавливаемся, и тогда он убирает руки, я открываю глаза. Я смотрю на красивую, лютиково-желтую BMW с откидным верхом, с коричневым салоном и гигантским красным бантом на бампере. Я не знаю ни модели, ни мощности, ни чего-то в этом роде — я просто вижу, что она очень красивая.

Я визжу. Так громко, что мне самой режет уши. Но да — мне все равно.

Я обнимаю отца за шею.

— Спасибо тебе! Большое тебе спасибо!

— Папа… — начинает Оливия с оттенком волнения в голосе, который говорит о том, что она не знала о подарке. Она беспокоится обо мне. Всегда.

Папа целует меня в щеку и отпускает.

— Гонорар от моей сделки с Саймоном вышел неплохой. Ей двадцать лет, Лив. Она отлично учится — она этого заслуживает.

Он снова смотрит на меня, его темно-голубые глаза — такие же, как у моей сестры, — сверкают.

— Машина от меня, но личное парковочное место любезно предоставлено Николасом.

Я подскакиваю к своему шурину и обнимаю его тоже. Всем обнимашек!

— Твои права все еще действительны, Элли? — спрашивает Оливия.

— Поверь мне, Лив, да. — И я танцую так, будто мне нужно пописать. — Итак, я могу сесть за руль? Прямо сейчас?

— Конечно, можешь, — говорит папа, улыбаясь протягивая блестящий ключ. — Она твоя, дорогая. — Он целует меня в щеку. — Я люблю тебя, Элли.

Я снова обнимаю его.

— Я тоже люблю тебя, папа.

Когда я обхожу вокруг, чтобы забраться внутрь, мой шурин предлагает:

— А, может быть, возьмешь с собой кого-то из парней? На всякий случай, если возникнут проблемы. Логан, ты не против?

Логан кивает.

— Конечно.

Я подпрыгиваю перед ним.

— Это будет так здорово!

Он выглядит немного напуганным.

— Да. Отлично. — Он поднимает кулак и издает жалкое «вау».

Я закатываю глаза и сажусь на водительское сиденье. Оно как будто сделано специально для меня.

Затем Томми осеняет Логана крестным знамением, благословляя его. На латыни.

Логан игриво пихает его.

— Придурок.

Он садится на пассажирское сиденье, и, посигналив и подняв большие пальцы, мы трогаемся.

Я выезжаю из гаража на узкую улицу с односторонним движением. Пробираюсь через Мидтаун.

Медленно.

Потому что пробкам плевать, что у тебя день рождения.

Как только мы проезжаем через туннель и выезжаем на шоссе, движение становится свободным. Я роюсь в сумочке в поисках четвертака и протягиваю его Логану.

— Что это? — спрашивает он.

Ветер раздувает мои волосы, и я задираю подбородок, наслаждаясь ощущением тепла на лице, вдыхая пропитанный солнцем воздух, в то время как из динамиков играет «Fast Car» Трейси Чепмен. Без активных техник запоминания люди забывают семьдесят процентов своей жизни. Это вопрос возможностей мозга — только такой объем может поместиться в долговременной памяти.

Но этот день — этот момент, прямо здесь — я хочу запомнить его.

— Это наш GPS. Подбрось монетку. Орел — мы едем налево, решка — направо.

Он качает головой.

— Ты такая странная птица.

— Нет, я свободная птица. Ты же был там, когда я делала татуировку: я собираюсь высосать лимон жизни, семена и все, что в нем есть. А теперь бросай по-быстрому.

Он закатывает глаза и бросает монету. Решка.

Я с визгом пересекаю три полосы шоссе — под звуки сердитых гудков, ревущих у меня за спиной, — чтобы быстро выехать на съезд справа.

Мы останавливаемся на открытом пейнтбольном поле в Джерси. Лесистое, загородное пространство, которое, вероятно, кишит комарами и клещами. Когда я узнаю, что Логан никогда раньше не играл в пейнтбол, я записываю нас обоих.

На самом деле другого варианта развития событий и быть не может.

И время идеально подходит — они как раз собираются начинать новую битву. Инструктор собирает всех игроков на поле и делит нас на две команды, раздавая тонкие синие и желтые жилеты, чтобы можно было отличить друга от врага.

Поскольку Логан и я старше остальных, мы оба становимся капитанами команд. Маленькие лица с широко раскрытыми глазами из отряда Логана следят за ним, когда он шагает взад и вперед перед своими бойцами, зачитывая инструкции, как сексуальный современный Уинстон Черчилль.

— Мы будем сражаться с ними с холмов, мы будем сражаться с ними на деревьях. Мы присядем на корточки в реке и прикончим их, как снайперы. Берегите боеприпасы — стреляйте только тогда, когда увидите белки их глаз. Шевелите мозгами.

Я поворачиваюсь к своей разношерстной команде.

— Чувствуйте сердцем. Мы отдадим им все, что у нас есть — оставьте все на поле боя. Вы знаете, что побеждает в битвах? Желание! Мужество! Сегодня мы все будем чертовыми Руди!

Светловолосый мальчик шепчет своему другу:

— Кто такой Руди?

Парень пожимает плечами.

Еще один поднимает руку.

— Мы можем начать прямо сейчас? Сегодня мой день рождения, и я хочу съесть свой торт.

— У меня тоже сегодня день рождения. — Я даю ему пять. — Близнецы!

Я поднимаю ружье.

— И да, праздничный торт будет нашим военным трофеем! Вот как все будет. — Я показываю на гиганта на другой стороне поля. — Видите того большого парня? Сходимся на нем. Работайте вместе, чтобы уничтожить его. Отрежьте ему голову, — я провожу пальцем по шее, как будто обезглавливаю себя, — и старый пес умрет.

Тощий парень в очках морщится.

— Зачем тебе убивать собаку? Зачем отрезать ему голову?

А маленькая девочка с косичками пищит:

— Мамочка! Мамочка, я больше не хочу играть.

— Нет, — пытаюсь объяснить я, — это не то, что я…

Но она уже бежит в объятия своей мамы. Женщина поднимает ее — смотрит на меня так, словно я демон, — и уносит прочь.

— Черт.

Затем тихий голос шепчет мне прямо в ухо.

— Они уже уходят от тебя в самоволку, девочка? Тебе конец.

Я поворачиваюсь лицом к смелому, жесткому Вессконцу… и он так близко, я чувствую тепло его сильного тела, вижу маленькие палочки щетины на идеальной, великолепной челюсти. Мой мозг заикается, но я нахожу в себе решимость подразнить его.

— Боже милостивый, Логан, ты улыбаешься? Осторожнее — ты можешь потянуть мышцу на лице.

А потом Логан делает кое-что, от чего у меня все внутри тает, а колени превращаются в дрожащую слизь.

Он смеется.

И это прекрасно.

Это преступление, которое он совершает нечасто. Или, может быть, благословение.

Потому что Логан Сент-Джеймс — сексуальный, потрясающий мужчина в любой день. Но когда он смеется? В такие дни ему под силу останавливать сердца.

Он уверенно отходит в сторону, и я усмехаюсь, глядя на его удаляющуюся фигуру. Работник пейнтбольного клуба в униформе дует в свисток и объясняет правила. Сначала у нас есть семь минут, чтобы спрятаться. Я взвожу курок своего пейнтбольного дробовика одной рукой — как Шарлиз Терон в долбаной «Дороге ярости» — и веду свою команду в дикую местность.

— Давайте, дети. Станем героями.

Это была настоящая бойня.

У нас не было ни единого шанса.

В конце концов мы попытались обогнать их — одолеть их, — но в итоге просто столкнулись с градом мячей, забрызгавших наши сердца и внутренности синей краской.

Но мы старались — я думаю, Руди и Шарлиз гордились бы нами.

Одна из мам отдала нам с Логаном остатки пиццы с дня рождения, так что мы уселись за стол для пикника, чтобы поесть.

— Я думаю, ты сжульничал, — говорю я ему, сердито жуя.

— Не пришлось. — Он снова улыбается и выглядит при этом моложе, по-мальчишески, я не удивлюсь, если у меня над головой уже парят мультяшные сердечки. — Хотя я не прочь сыграть грязно, если надо.

Когда я слышу, как Логан говорит «грязно» со своим акцентом, мощным, сильным ртом, у меня в животе все переворачивается, как у рыбы. Я кладу остатки пиццы на бумажную тарелку, отодвигая ее.

— Тебе нравится побеждать.

Он кивает.

— Это правда. Но ты удивила меня, Элли. Ты хорошо справилась. Ты настоящий боец — это хорошо.

Я ковыряю облупившуюся зеленую краску на столике, чувствуя себя странно застенчивой.

— Спасибо.

Голос Логана становится тихим, хриплым. Почти… интимным.

— Тебе было весело, девочка Элли? Это был хороший день рождения?

Я поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом.

— Было идеально. Я никогда его не забуду.

И я чувствую, как его темные глаза смотрят на меня, читают меня.

— Я рад.

Через мгновение он показывает на свою щеку.

— Ты испачкалась.

Я провожу рукой по щеке.

— Все?

— Нет.

Я пробую второй раз, но, должно быть, опять промахиваюсь, потому что Логан медленно протягивает руку и проводит пальцами по моей щеке, вверх к виску и мягко вниз к челюсти. Мои глаза закрываются от удовольствия. Это похоже на ласку.

Я вполне могла бы это себе придумать, но — к черту, сегодня мой день рождения, так что мне позволено мечтать — такое чувство, что его прикосновение длится немного дольше, чем нужно.

Когда я открываю глаза, он смотрит на меня с какой-то задумчивостью, жаром в его темно-карих глазах, и все это, я знаю, мне не мерещится.

Лучший. День рождения. Самый лучший.

Я в дерьме. Мне конец.

Я это подозревал… Но теперь я уверен.

— Двенадцать сантиметров! Глупое импульсивное решение — о чем я только думал?

Элли больше не Элли. Не та девушка, которую я знал, — с искоркой в глазах и звонким смехом. Та, за которой я должен был внимательно следить, чтобы она не вышла на проезжую часть, потому что увлеклась, рассказывая очередную историю.

— Что ты думаешь, Лив?

Или, может быть, она вообще никогда не была такой девушкой. Может быть, это то, что я сказал себе, сосредоточившись на том, чтобы держать дистанцию.

Оливия улыбается.

— Я думаю, ты выглядишь прекрасно.

В последнее время я могу сосредоточиться только на таких вещах: на прекрасном изгибе ее бедер, на сладком запахе ее груди, красивой попке, которую я почти чувствую рядом с собой, на аромате, который сводит меня с ума.

Элли усмехается.

— Ты говорила, что я выгляжу прекрасно, когда мне было двенадцать, и у меня был полный рот брекетов, в которых каждый день после обеда застревал хлеб.

— Ты и тогда была прекрасна — несмотря на хлеб.

Элли закатывает глаза.

— Никакого уличного кодекса.

Теперь я вижу ее в своих снах. Иногда мы в моей комнате, на моей кровати, и я нависаю над ней, двигаясь глубоко внутри ее. Иногда мы на морском берегу, в волнах, и она обвивается вокруг меня. А однажды мы были в гребаном тронном зале дворца. Но чаще всего мне снится тот стол для пикника на ее двадцатый день рождения. И во сне я целую ее так, как мне хотелось бы. Как будто знаю, что она тоже меня хотела. А потом я беру ее на руки, сажаю на тот стол, медленно избавляю ее от всей одежды и делаю с ней намного больше, чем просто поцелуй.

— Николас, что ты думаешь?

Но этого не может быть. Это изменило бы все. Все, что я построил. Мои друзья, моя работа, вся моя жизнь. Я всегда хотел быть частью чего-то большего — чего-то благородного и прочного, — и теперь так и есть. Связь с Элли уничтожила бы это.

Но девчонка-то чудная. Все еще юная. Перебегает от мальчика к мальчику, от интрижки к интрижке, как лягушка, перепрыгивающая с одной кувшинки на другую.

— Ты выглядишь потрясающе. Очень милая.

Если бы что-то произошло между нами, это не продлилось бы долго, но хаос, который это вызвало бы, остался бы навсегда.

— Милая? Боже мой! — Элли закрывает лицо руками.

Интуиция подсказывает мне, что рисковать не стоит.

Николас шепчет своей жене:

— Милая — это плохо?

Поэтому я решил, что подавлю растущее влечение к девушке, которая не может быть моей. К той, на которую мне, мать вашу, не стоит смотреть даже дважды, не то что десять раз в день.

— Конечно, милая — это плохо! — кричит Элли. — Мыши вот милые. — Она показывает на маленькую собачку, сидящую на коленях Оливии. — Боско милый!

Потому что я всегда прислушиваюсь к своей интуиции — а она никогда не ошибается.

Николас бросает взгляд на темпераментную дворняжку.

— Нет. Нет, это не так.

Оливия закрывает собаке уши и бросает на мужа суровый взгляд. Он подмигивает в ответ.

Мой план шел как по маслу — до сегодняшнего дня. До этого момента. Когда Элли ворвалась в дверь, бормоча что-то себе под нос, как сумасшедшая, орущая на голубей в парке.

Оливия напоминает, что пора искупать Боско, и они с мужем выходят из комнаты.

Элли смотрит на Томми.

— Ну? Что ты думаешь?

Она говорит о своих волосах. Она ходила в салон готовиться к большому дню — выпускной в колледже, сказала она.

Томми подмигивает.

— Я бы тебя трахнул.

Возможно, мне придется задушить его во сне сегодня ночью.

Яркие цвета, которые раньше украшали светлые волосы Элли, теперь исчезли. Появились глубокие оттенки меда и золота — теплые и мягкие. Теперь у нее такие волосы, которые так и просятся, чтобы их потрогали и накрутили на руку… Сжали в кулаке и потянули к себе.

Элли прищелкивает языком.

— Это мало о чем говорит — ты бы и труп трахнул.

Волосы спускаются чуть ниже ее плеч, обнажая лицо, делая его более угловатым, женственным — ошеломляющим. Ее кожа кажется более загорелой, плечи более изящными, грудь более полной, глаза более сладкого голубого цвета.

Томми грозит пальцем.

— Только если труп будет симпатичный. У меня тоже есть принципы.

И вот наконец она останавливается на мне, ее тонкие черты выражают и надежду, и нерешительность. Розовый язычок высовывается и потирает пухлую нижнюю губу. Я чувствую прикосновение этого языка на своем члене — движение ее влажных губ вверх и вниз по моей ноющей, твердой плоти.

В моих мечтах мы часто делаем это на столе для пикника.

— Логан?

Я так погрузился в свои размышления, что не услышал, как она произносит мое имя, и какое-то время вообще ничего не отвечал.

— Ну ладно, они ведь отрастут, — говорит она, и на ее щеках появляется румянец смущения. — Полгода поносить шляпу не такой уж плохой вариант.

Я выдавливаю комок из горла.

— Красиво.

Взгляд Элли возвращается ко мне.

— Что?

Я выдерживаю ее пристальный взгляд, мой тон обдуманный и уверенный.

— Ты прекрасно выглядишь, Элли.

Ее улыбка едва заметная.

— Правда?

Я не отрываю от нее глаз. Я бы не стал, даже если бы мог.

— Самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.

Так, так, так — мне конец.

Они устраивают вечеринку в честь выпускного в саду на крыше пентхауса — с официантами, шампанским и струнным трио, играющим в углу. Я стою у дальней стены в темных очках, наблюдаю, рассматриваю всю группу. Гостей не много — близкие друзья, сокурсники Элли, ее отец и пара знакомых семьи, а также несколько деловых партнеров из благотворительного проекта Николаса и Оливии, с которыми Элли познакомилась за эти годы.

Марлоу, ее все еще безумная подруга из средней школы, подходит ко мне, крепко зажав соломинку в вишневых губах, потягивая апельсиновый коктейль. Ее взгляд скользит по Элли, затем возвращается ко мне.

Она вертит пальцем.

— Ты молодец, Костнер. Отлично. Но я-то вижу тебя насквозь.

Моя шея вспыхивает, но лицо остается бесстрастным.

— Отвали, Марлоу.

Она не такая уж плохая, но она та еще сучка — они с принцем Генри отлично бы спелись, если бы он все еще был свободен.

Она медленно улыбается — как кошка, у которой под лапой сочная мышь, — и подкрадывается ко мне поближе.

— Это, должно быть, сводит тебя с ума.

И, как будто я загипнотизирован или проклят, мой взгляд следует за ее… прямо к Элли.

Она запрокинула голову, смеясь над чьей-то шуткой, ее глаза такие же яркие, как небо над головой. Солнечный свет целует ее волосы, придавая им золотистый блеск. Нимб.

— Не то чтобы ты не мог заполучить ее, — тихо шепчет Марлоу прямо мне в ухо.

На Элли крошечная белая юбка с дразнящим намеком на задницу, и кто-то, вроде меня, кто смотрит так же пристально, все видит. Ее прекрасная грудь проглядывает из-под воздушного черного топа — грудь, которую я мечтаю обхватить губами, провести языком сверху вниз, посасывая, пока соски не превратятся в два тугих, маленьких ноющих бутона, и она не потеряет голос, выдыхая мое имя.

— Но после всех этих лет, — говорит Марлоу, — ты можешь.

Мое горло словно забито песком, отчего голос становится хриплым.

— Не говори ей.

Это приказ, а не просьба.

Она смеется, тихо и страстно.

— Сказать ей? О, Костнер, она не поверит, даже если бы я попыталась.

Ближе к концу вечеринки, когда солнце опускается за горизонт Нью-Йорка, Оливия проговаривается о важных новостях. Когда отец протягивает ей бокал шампанского для тоста, она говорит:

— Я не могу, папа.

Они знают уже два месяца. Потому что это часть работы — знать такие вещи, и потому что я сам отвозил их на первый прием к врачу, так что я тоже знаю. Элли еще не в курсе, но я с нетерпением жду ее реакции. Я уверен, это будет нечто.

Они планировали держать это в секрете как можно дольше. Потому что, как только все раскроется, об этом узнает весь мир. Об этом будут говорить из каждого утюга.

— Конечно, можешь, — улыбается Элли. — У нас же день шампанского — отметим, давай!

Сияющие глаза Оливии встречаются с глазами Николаса, и она улыбается так ярко, что чуть не лопается. Если месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным, то счастливые новости — еда, которой лучше сразу делиться. Принц мягко кивает.

Оливия смотрит на свою младшую сестру, затем в темно-голубые глаза отца и кладет руку на живот.

— Нет… Я имею в виду мне нельзя.

Приходит осознание. А потом радость. Слезы выступают на глазах у пожилого мужчины, когда он обнимает свою дочь. И Элли меня не подводит — она пищит, подпрыгивает и кричит так сильно, что я не могу сдержать смех. Затем она протягивает руки и пытается одновременно обнять сестру и шурина.

Это прекрасная сцена. Семейная сцена.

Три месяца спустя творится чертов бардак.

Кругом хаос. За пределами здания пентхауса, вокруг каждой кофейни «Амелия», везде, где Николас и Оливия бывают или могли бы быть, — журналисты, папарацци и бешеные фанаты следуют за ними. У американцев нет королевской семьи, но они более чем счастливы сыграть роль приемной для нашей. Их укусил королевский жук-детеныш, и это сводит их всех с ума.

Мы удваиваем охрану.

После того как становится известно, что Оливия носит двойню, мы утраиваем ее. И все же ситуация кажется неуправляемой. Выходящей из-под контроля.

Чертовски опасной.

Потому что, когда один или два человека хотят пожать вам руку, это хороший жест. Когда десятки тысяч хотят пожать вам руку — это толпа. А прямо сейчас весь чертов мир полон решимости пожать Оливии и Николасу руки — даже если в итоге они погибнут в давке.

Вот почему однажды поздно вечером я стучу в дверь библиотеки, когда знаю, что Николас там.

— Войдите.

Я сажусь напротив него, и мгновение мы просто смотрим друг на друга. Потому что он знает, что я собираюсь сказать — он не хочет этого слышать, но он знает.

— Я не могу обеспечить ее безопасность здесь. Не так, как следует. Не так, как ей нужно. Все слишком публично, слишком открыто. Я могу запретить людям ездить с ней в лифте, но я не могу не пускать их в вестибюль. Нет периметра; они не позволят нам перекрыть улицу. И чем больше будет ее живот, тем будет хуже.

Принц откидывается на спинку стула и вздыхает.

— Что ты предлагаешь?

— Переехать в поместье за городом. На территорию, которую мы сможем обезопасить. Леди Оливия останется там — никто не входит и не выходит, пока мы не узнаем. Журналисты, фотографы и сумасшедшие не смогут приблизиться к ней на милю.

Николас постукивает ручкой по столу, размышляя вслух.

— Она будет изолирована.

— Она будет в безопасности, — возражаю я.

— И совершенно несчастна.

— Она может отдохнуть несколько месяцев. Смотреть «Нетфликс» и расслабиться — вы оба можете.

Николас смеется.

— На самом деле это было бы замечательно — на пару дней… а потом мы медленно начнем сходить с ума. Давай другой вариант.

Я пожимаю плечами.

— Ну… это очевидно. Дворец ведь был построен не просто для того, чтобы украшать город, — это крепость. Это ваш дом, где должны жить и рождаться члены королевской семьи. До того как вы послали традиции в задницу, все было именно так. Охрана обучена; люди в городе привыкли к присутствию королевской семьи. Они примут вас, леди Оливию и ваше потомство с распростертыми объятиями.

— Дворец не самое любимое место Оливии. Ребенок сделал ее более эмоциональной, чем обычно. Я не хочу, чтобы она расстраивалась.

И я его понимаю. Дворец полон самых отвратительных, снобистских ублюдков на планете, и Оливия однажды назвала его ворота золотой клеткой.

— Это не навсегда, — говорю я ему, — но сейчас это необходимо.

Николас медленно кивает.

— Я приму это к сведению. Спасибо тебе, Логан.

Я кланяюсь.

— Спокойной ночи, сэр.

Ему требуется две недели, чтобы подумать, две недели, чтобы убедить свою хорошенькую беременную жену в том, что это в ее интересах и интересах их будущих детей.

А потом мы собираем вещи… и отправляемся домой в Весско.

Возвращение с принцем Николасом в столицу Весско, во дворец, — это все равно что влезть в старые, поношенные ботинки. В них хорошо, знакомо, комфортно: те же события, люди и улицы.

Ты хочешь слепить снеговика…

С одним дополнением. В ботинках теперь лежит белокурый поющий камешек, который вызывает у меня грязные мысли и нереалистичные фантазии, и его зовут Элли Хэммонд.

Когда Николас принял решение вернуться домой на время беременности Оливии, мистер Хэммонд решил остаться, чтобы продолжить заниматься кофейнями. Я не знал, что будет делать Элли. Но мысль о том, чтобы уехать без нее, была… огорчительной.

Я не собираюсь к ней подкатывать, но я чувствую себя намного лучше, когда могу ее видеть. Быть рядом. Для ее безопасности, конечно же.

Оливия, невероятная женщина, предположила, что Элли будет полезно взять годик перерыва в учебе, прежде чем она начнет магистратуру по психологии. Итак, она приехала и проведет следующий год здесь, в Весско.

«Ты хочешь слепить снеговика…»

И вот мы во дворце, в столовой личных апартаментов принца Николаса, где он, Оливия и принц Генри завтракают на следующий день после нашего приезда. Я стою у двери, и звук энергичного певучего голоса Элли врывается в комнату, заставляя меня подавить довольную ухмылку.

— Она всю ночь смотрела «Холодное сердце», — объясняет Оливия, откусывая кусочек сухого тоста. — Она всегда отождествляла себя с Анной, а я, получается, Эльза. — Она хмурит брови. — Уж не знаю, хорошо это или нет.

В этот момент в дверь врывается «Анна». Мои глаза сканируют ее фигуру — светлые волосы, собранные в конский хвост, блеск губ, упругое, красивое тело, затянутое в простое темно-синее платье, которое обхватывает ее талию и завязывается сбоку.

Это будет в моих снах сегодня ночью. Потому что, если легонько потянуть за узел, платье развяжется и соскользнет с нее. Оставит ее полностью обнаженной. В моих фантазиях Элли всегда без трусиков.

— Всем доброе утро! — Она целует Оливию в щеку, затем садится за стол, и прислуга наливает ей чай. — Как вы спали прошлой ночью? Это был лучший сон в моей жизни!

Держу пари, так и есть. Она, должно быть, утомилась, намотав несколько миль по дворцовым залам за вчерашний вечер. Элли не приезжала сюда со свадьбы, и в тот раз они были так заняты приготовлениями, что у нее не было времени на осмотр. Теперь она хочет побывать везде, увидеть все сразу. «Высосать лимон Весско» — так она это описала.

— Эти старые перины потрясающие, — комментирует Элли, откусывая кусочек от своего круассана. — Таких больше не делают.

В глазах Генри появляется безрассудный, мальчишеский огонек. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Ты хочешь попробовать кое-что действительно потрясающее?

— Генри… — предупреждает Николас.

— Конечно! — Элли соглашается.

Это плохо. У меня плохое предчувствие.

Предчувствие усиливается, когда Николас, кажется, понимает, на что намекает его брат.

— Это было небезопасно, когда нам было десять; сейчас, наверное, еще опаснее. Она может сломать себе шею.

Генри пожимает плечами.

— Только если упадет. — Он протягивает Элли руку. — Давай, пойдем!

Они выскакивают из комнаты. И хотя каждый мускул в моем теле напрягается, чтобы следовать за ними, я должен получить знак от Николаса.

— Что происходит? — спрашивает Оливия.

Он кладет свою руку поверх руки жены.

— Лучше, если ты не будешь на это смотреть.

Резкий, но счастливый крик Элли — из главного коридора — врывается в комнату.

К черту ожидание. Я выбегаю из комнаты, Оливия и принц следуют за мной.

Мы в ужасе останавливаемся у подножия длинной, высокой, изогнутой двойной лестницы. Элли оседлала толстые перила из темного дерева, лицом вперед, готовая к старту.

— О боже мой! — кричит Оливия.

Николас качает головой:

— Я тебя предупреждал.

Элли отталкивается и быстрее, чем я успеваю до нее добраться — как будто она несется вниз по ледяной горке, — скользит вниз.

Если она потеряет равновесие, то упадет с высоты четырех с половиной метров на мраморный пол. Если ее вес чуть-чуть сдвинется вправо, она перевернется.

Вот на что похож сердечный приступ.

Элли летит вниз, твердо приземляясь на ноги, как кошка. Я кладу руки ей на плечи и помогаю встать прямо.

Она смеется.

— Это было… потрясающе!

— Я же говорил тебе! — Генри гордо улыбается.

— Что было потрясающе? — спрашивает леди Сара фон Титеботтум, невеста принца Генри, входя в фойе и подходя к Генри.

Генри обнимает ее за плечи и быстро целует.

— Я просто показывал Элли лучший аттракцион во дворце.

— Ты должна попробовать, Сара, — говорит Элли.

— Нет. — Генри хмурится, собственнически поглаживая длинные темные волосы Сары. — Нет, она не может. Ни в коем случае.

Сара смотрит на него сквозь свои круглые очки в черной оправе.

— Почему я не могу?

— Ты можешь сломать себе ше…

Он замолкает на полуслове, понимая, что говорит. Он щелкает пальцами и указывает на Николаса, затем на свою голову.

— О-о-о… Теперь я понимаю. Ты был прав.

— Я всегда прав, — отвечает Николас.

Вздернув подбородок, Генри смотрит на Элли и произносит лекторским тоном:

— Я не должен был показывать тебе это. И ты никогда, никогда не должна делать этого снова.

— Но… — начинает спорить Элли.

— Нет, нет, одного раза достаточно. Ты искушала судьбу и вышла сухой из воды… Только дураки испытывают удачу. Не будь дурой.

Он тянет Сару за руку.

— Скоро у нас выход на балкон, поднимемся туда. Если мы опоздаем, бабушка устроит нам всем сущий ад.

Я не могу.

Мы ждем в большом красно-кремовом бальном зале, примыкающем к главному балкону с северной стороны дворца. Так как все основные члены королевской семьи — королева, принц Генри, принц Николас и принцесса Оливия — сейчас находятся в резиденции, департамент по связям с общественностью решил, что фотосессия как раз кстати. Они все вместе должны появиться на балконе и помахать огромной толпе, собравшейся снаружи.

Из-за этой самой толпы леди Сара белая, как алебастр.

Некоторым кажется, что она немного… застенчива.

Генри сидит в антикварном кресле с подушками и читает газету.

— Все в порядке. — Он переворачивает страницу и меняет тему. — Хочешь сходить в кинотеатр на новый фильм Вина Дизеля? Премьера сегодня вечером, и я приглашен. Выглядит не так уж плохо.

Леди Сара складывает руки на груди.

— Все в порядке? Это все, что ты можешь сказать? Это одна из твоих обязанностей, Генри. — Леди Сара указывает на себя. — Это будет одной из моих обязанностей, когда мы поженимся.

Генри складывает газету и встает.

— Мы не будем женаты еще четыре долгих месяца. Сегодня ты не готова, и это нормально.

Леди Сара закусывает губу.

— Что если я никогда не буду готова?

— Давай просто принимать каждый день таким, как есть. — Генри кладет руки ей на плечи. — Ты так хорошо справилась с объявлением о помолвке, с собеседованиями…

— Одно собеседование зараз. Потому что я не знала, смогу ли встретиться с группой журналистов, не задохнувшись и не потеряв сознание.

Чем больше паникует Сара, тем спокойнее становится Генри — так она на него действует.

— Но ты прошла через это. Каждое интервью — ты была очаровательна и идеальна. Так что сегодня бабушка, Николас, Оливия и я будем теми, кого выставят напоказ, как животных в зоопарке. А ты останешься здесь… и составишь компанию Элли. — Когда Генри смотрит на нее, Элли подскакивает.

— Я была бы признательна за это, Сара. Не хочется быть здесь совсем одной. Мне будет некомфортно.

Лгунья. Ей комфортно независимо от того, одна ли она или стоит перед толпой людей на стадионе — такая уж она. Но с ее стороны очень мило попытаться помочь.

Леди Сара с разбитым сердцем смотрит на блестящие туфли Генри.

— Ты когда-нибудь думал… что, возможно, тебе следует быть с…

— Даже не думай заканчивать это предложение, — предупреждает Генри.

— Почему нет? — Она вздергивает подбородок. — Это правда.

— Правда? — передразнивает Генри. — Правда в том, что меня бы даже не было здесь, если бы не ты. Я не знаю, где бы я был и что бы делал, но уверен, что все было бы не так мило.

— Он прав, ты это знаешь, Сара. — Принц Николас подходит к ним. — До тебя Генри был настоящей катастрофой. Безрассудный, избалованный, саморазрушительный…

— Спасибо, Николас, — говорит Генри. — Я думаю, она понимает.

Николас хлопает брата по спине и нахально ухмыляется.

— Рад помочь.

Генри засовывает руки в карманы, покачивается на каблуках и говорит Саре:

— Знаешь, я мог бы сказать то же самое. Ты думаешь, я не знаю, что тебе было бы лучше с кем-то, чья повседневная жизнь не вызывает у тебя панических атак?

Сара качает головой.

— Нет, это неправда. Мне не было бы лучше ни с кем другим. Я бы не хотела. Ты мой, Генри, и я тебя никому не отдам.

На них отвратительно смотреть, но они просто чертовски искренние.

Сара теребит бриллиантовое обручальное кольцо на своем пальце.

— Я просто боюсь, что облажаюсь. Что я поставлю вас всех в неловкое положение.

Принц Николас снова вступает.

— Ты все еще не понимаешь. Ты ничего не можешь сделать — буквально ничего, чего бы Генри уже не сделал, чтобы поставить нас в неловкое положение. — Он пожимает плечами. — Мы бессмертны; у нас иммунитет.

Генри смотрит на своего брата.

— Ты прямо наслаждаешься этим, как я посмотрю.

Зеленые глаза Николаса сверкают весельем.

— Так и есть. Я должен остановиться, но просто не могу.

— Хорошо, смотри, — говорит Элли, отодвигая тяжелую малиновую занавеску и указывая в окно на балкон. — Видишь вон то растение в горшке в углу, вон там? Если тебя вырвет, Сара, наблюешь в него. Тогда Лив заблокирует тебя своим прекрасным, постоянно увеличивающимся животом — и никто не заметит.

— Или, скорее всего, — Оливия приподнимает подол своей длинной юбки в горошек и придвигается ближе к Элли и Саре, — меня стошнит вместе с тобой. Тот, кто назвал это утренней тошнотой, ничего не понимает в беременности, потому что это теперь мое обычное состояние. В газетах, вероятно, нас назовут блюющими принцессами… но звучит довольно броско, так что могло быть и хуже.

Сара смеется вместе с ними, уже меньше похожая на мертвую устрицу.

Королева влетает в комнату, одетая в бежевую юбку и жакет в тон с большой рубиновой брошью на воротнике. Ее высокий светловолосый личный секретарь Кристофер стоит позади нее с планшетом. И все останавливается. Мужчины в комнате, включая меня, кланяются, а дамы делают реверанс, как требуется при первой встрече с Ее Величеством.

Элли сгибает колени и грациозно опускается, склонив голову. Хорошая девочка. Ее расстроило, что она испортила первое впечатление Ее Величества на свадьбе Николаса и Оливии. Некоторые сотрудники все еще говорят об этом — легенда о крошечной блондинке, которая схватилась с королевой.

— Мы готовы? — спрашивает королева.

Генри делает шаг вперед.

— Ваше величество, Сара…

— Будет стараться изо всех сил, — заканчивает за него Сара.

Генри вопросительно смотрит на нее, но леди Сара ободряюще кивает.

— Я хочу попробовать. Все будет хорошо.

— Конечно, все будет хорошо, — соглашается королева, как будто, заявив об этом, она заставит обстоятельства подчиняться.

— Не нужно беспокоиться — никто не будет смотреть на тебя. На нас даже внимания не обратят. Все будут изучать живот Оливии.

— Общественный интерес свиреп, — объясняет Кристофер.

— По всему городу люди делают ставки на то, сколько герцогиня Оливия прибавляет в весе каждую неделю.

Оливия смотрит вниз на свой растущий живот.

— Отлично.

— Не обращай на это внимания, моя дорогая. — Королева движется вперед, одобрительно улыбаясь. — Ты выглядишь чудесно. Очень здоровой. Я так рада за тебя. — Она улыбается Николасу. — За вас обоих.

— Спасибо, королева Ленора. — Оливия берет мужа за руку. — Мы самые счастливые.

— Хотя, — продолжает королева, — дата родов ужасно близка ко дню свадьбы Генри и Сары. Знаете, очень важно отделить эти события друг от друга. Чтобы максимально увеличить положительный эффект.

Оливия потирает живот.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Королева похлопывает ее по предплечью.

— Я знаю, что ты будешь стараться.

— И в будущем, — добавляет Николас, — мы обязательно будем планировать супружеские отношения в соответствии с графиком, который понравится Вашему Величеству.

Он говорит с сарказмом. Но либо королева Ленора решает не придираться, либо собирается в скором времени отомстить. Эти двое одного поля ягоды.

— Я ценю это. — Она кивает. — Теперь, не пора ли нам?

Королева делает несколько шагов к балкону, останавливается и оборачивается, впервые замечая Элли. Одна тонкая бровь приподнимается, когда Ее Величество обходит девушку по кругу, разглядывая ее со всех сторон.

Элли поднимает голову.

— Я Элли Хэммонд, Ваше Величество. Для меня большая честь снова встретиться с вами.

— Да, я помню тебя. Ты уже совсем взрослая, не так ли? Очень мило.

— Спасибо. Да, я только что окончила колледж — со степенью бакалавра по психологии.

— Очень хорошо. — Королева Ленора на мгновение задумывается, прежде чем посмотреть на балкон, а затем снова на Элли. — Ты можешь встать на балконе рядом со своей сестрой, чтобы поприветствовать толпу вместе с нами. Ты родственница по браку, что дает тебе определенные привилегии. Мы должны напомнить об этом всем.

Николас хмурит брови.

И глаза Элли расширяются.

— Святое дерьмо…

Но она вовремя замолкает.

— Я имею в виду… Да, Ваше Величество. — Она снова делает реверанс.

Как только королева поворачивается спиной, глаза Элли вспыхивают, а челюсть отвисает. Она смотрит на меня, возбужденно поднимая два больших пальца вверх, подпрыгивая в своих туфлях.

Я улыбаюсь ей и киваю.

А потом они выходят на балкон. Я остаюсь внутри и наблюдаю, как Элли занимает свое место рядом с королевской семьей. Там она и должна быть.

На следующий день принц Николас и королева сидят в гостиной и играют в шахматы. Я стою в коридоре, заложив руки за спину. Дверь открыта ровно настолько, чтобы я мог слышать их разговор, и, хотя я не склонен подслушивать, упоминание одной конкретной девушки заставляет меня вести себя как старая сплетница — цепляться за каждое слово.

— Какие у вас планы относительно Элеоноры? — спрашивает королева.

— Какой Элеоноры? — рассеянно спрашивает принц Николас.

— Сестры Оливии, конечно же.

Наступает пауза, и я представляю, как он с любопытством отрывает взгляд от доски.

— Ее зовут не Элеонора.

— Нет? — удивляется ее величество. — Элоиза? Элизабет?

— Нет. И нет. Элли — ее полное имя. Просто Элли.

Как по мне, это имя ей идеально подходит. Сладкое, радостное слово. Созданное для шепота и поклонения.

Королева с этим не согласна.

— Хм. Как жаль.

Раздается щелчок мрамора по дереву, когда один из них передвигает фигуру на доске.

— В любом случае, — говорит королева Ленора, — каковы ваши планы в отношении Элли?

Николас вздыхает.

— У нас их нет. Она взяла перерыв на год; поможет Оливии, когда родятся дети.

— Две няни уже наняты, и Дворец проводит собеседования с другими прямо сейчас, пока мы разговариваем. Сколько, по мнению Оливии, ей понадобится помощи?

Похоже, Николас делает глоток чего-то — стакан издает звенящий звук, когда его ставят обратно на стол.

— Оливия не хочет нянь.

Наступает короткая пауза, а затем королева произносит одно слово, которое заменяет много предложений.

— Николас.

— Я знаю.

— Няня — это первый воспитатель ребенка. Первый уровень инструктажа о том, кто они такие, об их обязанностях, о том, как они должны себя вести.

— Я остро осознаю этот факт.

— Ожидается, что ваши дети будут посещать публичные мероприятия с раннего возраста. Носиться повсюду, как маленькие язычники, может быть, и приемлемо для Америки, но здесь такое поведение недопустимо.

Николас смеется.

— Давай сначала дадим им появиться на свет, а об их язычестве будем беспокоиться позже.

Но королеву это не забавляет.

— Ты должен поговорить с ней, Николас.

— Мы с Оливией разберемся с этим, — твердо отвечает принц. — В свое время. Тебе следовало больше сосредоточиться на игре. Шах.

Наступает тяжелая пауза, сопровождаемая быстрым шмыганьем носом.

— Вернемся к… Элли. В Абердине новый мэр.

Абердин находится на юге, второй по величине город в Весско.

— Джордж Фултон. Он молод, красив, и, судя по тому, что мне рассказывали, он прекрасный оратор. У него впереди светлое будущее. Было бы полезно заручиться его поддержкой, чтобы он был на нашей стороне в предстоящие годы. Я подумывала пригласить его во дворец на чай. И познакомить с Элли.

У меня внутри все горит — туго и неуютно.

— Сейчас не шестнадцатый век, бабушка, — сухо отвечает Николас. — Мы больше не заключаем политические союзы через брак. Шах.

— Да, спасибо, Николас, я знаю, какой сейчас год. Ты и твой брат еще не лишили меня разума. Пока.

— Однако, насколько я понимаю, он прекрасный молодой человек, — продолжает королева. — Из хорошей семьи. Уважаемый. Успешный. Не мешало бы их познакомить.

Особняк мэра в Абердине — это практически дворец, красивый и царственный. Именно в таком месте Элли следовало бы жить — со слугами, чтобы они выполняли все ее желания, с настоящей армией, чтобы защищать ее, и красноречивым мужчиной, который бы обожал ее. Да и какой мужчина не стал бы ее обожать?

Николас вздыхает.

— Хорошо.

— Превосходно.

Снова раздается звук перестановки шахматных фигур, и через несколько быстрых ходов королева торжествующе объявляет:

— Шах и мат.

Наступает молчаливая, напряженная пауза, а затем Николас заикается:

— Как… ты это сделала?

— Ты становишься слишком агрессивным, когда победа близка — упускаешь из виду все остальное. Это делает тебя уязвимым. — Слышится шуршание ткани, когда королева поднимается из-за стола. — Работай над долгой игрой, мой мальчик.

В жизни во дворце есть много удивительного. Комнаты — огромные, исторические, красивые, гламурные — лучше любой музейной выставки. Цветы — мили цветущих садов, полных растений, о существовании которых я даже не подозревала, и гигантские вазы, наполненные свежими букетами, расставленные в коридорах и на столах. Слуги — каждое утро, когда я просыпаюсь, в моей гостиной меня ждет поднос с чаем, моя кровать застелена, белье сложено без моей просьбы, и комнату убирают дважды в день.

Вот это жизнь.

Но есть и обратная сторона — быть среди элиты, которая, в отличие от меня, действительно живет во дворце.

— Сталкер? Что ты имеешь в виду, у меня есть сталкер? — спрашивает Ливви.

Мы в кабинете Уинстона. Он глава дворцовой охраны, и, насколько я могу судить, в этом он похож на Шер, у него только одно имя.

Нас собрали здесь — меня, Оливию, Николаса, Генри и Сару — для инструктажа по безопасности. Логан тоже тут, стоит у стены, за столом Уинстона. И мое сердце колотится, сбиваясь с ритма. Потому что в последнее время я почти не видела Логана. Если бы я была параноиком, я бы подумала, что он избегает меня.

— Сталкер не совсем тот термин, который я бы употребил, — говорит Логан. — Скорее… одержимый, которому ты не очень нравишься.

Николас сидит в кресле рядом с Оливией, держа ее за руку.

— Но почему я? — спрашивает она.

— Королевская беременность, как правило, приводит в бешенство всех сумасшедших, — отвечает Уинстон, седовласый, но солидный на вид мужчина.

— Сколько записок было отправлено? — спрашивает Николас.

— Это третья, — говорит ему Уинстон.

— С какой почты они приходят? — спрашивает мой шурин.

— Каждый раз по-разному — Западный Ротшир, Абердин, Бейли Глен. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК. Каждая записка содержит угрозы и адресована леди Оливии и детям.

— Что именно говорится в записках? — спрашиваю я, чувствуя подступающую тошноту.

Логан отвечает раньше, чем успевает Уинстон.

— Детали не имеют значения. Мы следим за ситуацией. Мы уведомили вас, чтобы все были в курсе, но… не волнуйтесь. Ничего плохого не случится.

— Не волнуйтесь? — повторяю я. — Это похоже на какую-то долбаную «Игру престолов». Как, черт возьми, мы должны не волноваться?

Генри объясняет:

— Это не значит, что мы не получаем писем с угрозами. Или онлайн. Это происходит постоянно. К шестнадцати годам у меня было пять сталкеров.

Генри пожимает плечами, глядя на мою сестру.

— На самом деле ты не настоящий член королевской семьи, пока у тебя нет преследователя. Добро пожаловать в клуб, Лив.

Нет. От этого мне ничуть не легче.

Несмотря на новости о психопате, преследующем Оливию и Николаса, шоу, по всей видимости, продолжается. Вот что значит быть публичной фигурой, королевской особой. Поскольку до большой королевской свадьбы Генри и Сары осталось всего несколько месяцев, было проведено множество бранчей, обедов и других мероприятий в ознаменование предстоящего события. Вот почему на следующий вечер я сижу в лимузине, чувствуя себя кинозвездой в великолепном, блестящем, серебристом коктейльном платье, а Николас и Оливия с ног до головы выглядят как королевская пара из сказки. Мы направляемся в Старлайт-Холл, где друзья Генри и Сары устраивают вечеринку в их честь.

Снаружи, в огороженных веревками зонах с оцеплением, ждут фотографы и фанаты. Я вздрагиваю, когда думаю, что мужчина, одержимый моей сестрой, может быть в толпе. Но затем дверь открывается, и Логан протягивает мне руку.

Когда я прикасаюсь к нему, когда вкладываю свою руку в его и чувствую, как его пальцы обхватывают мои, смесь волнующего электричества и тепла пробегает по моему телу. Прикасаться к нему — мой наркотик, моя зависимость, хотя я стараюсь не сходить с ума. И осознание того, что он здесь, наблюдает за нами, как могущественный, непобедимый ангел-хранитель, успокаивает нервы и, как всегда, заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Потому что Логан никогда не позволит, чтобы с кем-то из нас случилась беда.

И всем своим сердцем я верю, что нет на свете такой вещи, которая ему не под силу.

Старлайт-Холл назван так очень удачно. Это красивая комната с фресками на стенах, изображающими пышные холмистые пейзажи, и куполообразным потолком из тысяч маленьких белых стекол в железных рамах. Гости похожи на тех, что были на других мероприятиях, которые я посещала с Оливией, — смесь молодых, утонченных представителей знати и пожилых лордов и леди в массивных драгоценностях и больших замысловатых шляпах.

Мы с Оливией сидим за столом и болтаем с Саймоном Барристером и его женой Фрэнни. Я встречалась с этой парой несколько раз за эти годы — благодаря совместному бизнесу Саймона с моим отцом и потому, что он самый близкий друг Николаса. Лив познакомилась с Фрэнни во время ее первой поездки в Весско, и она была ей хорошей подругой, преданной и честной, когда моя сестра действительно нуждалась в друге. Фрэнни — самая красивая женщина, которую я видела в своей жизни, — с идеальной фарфоровой кожей, сверкающими ониксовыми глазами и волосами цвета красного дерева.

Она также одна из самых забавных. Потому что она очень прямолинейная.

Практически жестокая.

— Смерть, — решительно говорит Фрэнни моей сестре. — Роды подобны смерти. Ты будешь думать, что умираешь, и боль будет такой ужасной, что ты пожалеешь, что уже не умерла.

У Саймона и Фрэнни есть трехлетний мальчик Джек, со сверкающими голубыми глазами и рыжими волосами, как у его отца.

— Значит, ты говоришь, что все… не так уж плохо? — шутит Лив.

Фрэнни смеется, а Саймон смотрит на нее так, словно это самый волшебный звук, который он когда-либо слышал.

— Я просто пытаюсь подготовить тебя, — настаивает Фрэнни. — Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь подготовил меня.

Затем она с обожанием смотрит на своего мужа и гладит его по руке.

— Но потом, пока ты еще не умерла и они кладут тебе на грудь этот маленький комочек, ты чувствуешь себя возрожденной. Как будто только что сотворила самое совершенное, важное, чудесное, что ты когда-либо делала в своей жизни. И ты хочешь делать это снова и снова.

Потом разговор переходит к няням.

Лив держит руку Николаса в своей, поигрывая обручальным кольцом на его пальце.

— Не знаю насчет няни — не думаю, что мне она нужна.

— Она? — восклицает Фрэнни. — У тебя будут близнецы, тебе нужна целая армия нянь.

Моя сестра с сомнением качает головой из стороны в сторону.

— Не будь американской сучкой, Оливия. Няни — это часть нашей культуры, особенно для вас с Николасом. Я не могу себе представить, кем бы я стала, если бы меня оставили на воспитание матери. Это была бы катастрофа.

Саймон кивает Николасу.

— Надеюсь, вам больше повезет с постоянными нянями. Наши уходили, часто — разлетались как мухи.

Фрэнни ухмыляется, и ее красота становится еще более выразительной.

— Даже не представляю почему.

Саймон с восхищением улыбается.

— Это потому, что ты угрожаешь им, дорогая. — Он поворачивается к нам. — Когда они ведут Джека в парк, Фрэнни напоминает им, что, если с ним что-нибудь случится, по возвращении она перережет им глотки.

Фрэнни очаровательно пожимает плечами.

— Я просто говорю честно. Их следует предупредить.

Позже я остаюсь одна, потягивая водку с клюквой, в то время как моя сестра и Николас на танцполе пристально смотрят друг другу в глаза. Саймон и Фрэнни тоже там — обнявшись, покачиваются в такт музыке. Я вижу Генри в другом конце комнаты, оживленно что-то рассказывающего группе людей, которые слушают и смеются в ответ на каждое его слово. В нескольких футах Сара болтает со своей белокурой сестрой Пенелопой. Она актриса из Лос-Анджелеса, приехала всего на пару дней, а потом вернется уже на свадьбу.

Группа играет новую песню — инструментальную версию «Play That Song» Трейн. Я смотрю, как Генри покидает свою компанию и идет к Саре — подхватывает ее на руки, обнимает за бедра, нависает над ней, они оба смеются. Я не могу не улыбнуться, когда он выводит ее на танцпол и медленно спускает вниз по своему телу, пока ее ноги не касаются пола.

Если я смогу найти кого-то, кто будет смотреть на меня хотя бы с половиной того обожания, с которым Генри Пембрук смотрит на Сару фон Титеботтум, я буду счастлива до конца своих дней.

Я вздыхаю. Потому что повсюду вокруг меня любовь. А я мисс Одиночество.

И затем мой взгляд перемещается… Мне не нужно оглядывать комнату, чтобы найти Логана, я точно знаю, где он находится — как будто в мой мозг встроен круглосуточный GPS-навигатор.

Но что за сумасшедшая, потрясающая, удивительная вещь, которая заставляет мое сердце биться так громко, что заглушает звуки музыки? Когда я смотрю на Логана Сент-Джеймса через комнату, он не ищет в толпе угроз. Он не смотрит перед собой, готовый ко всему, что может произойти.

Вместо этого, когда я предаюсь своему ежедневному пристальному наблюдению за Логаном… он смотрит прямо на меня.

Час спустя я потягиваю второй коктейль и уже готова словить кайф, болтая с Сарой о ее благотворительной организации «Синие пальто» в Весско. Она запустила образовательный проект несколько лет назад, и, хотя она уже не будет путешествовать с ними, потому что они с Генри помолвлены, она все еще организует поездки с книгами и сбор средств. Невозможно представить, что однажды она станет королевой. Невероятно. Потому что она такая… нормальная. Но она также добрая, умная и искренняя — все качества, которые страна хотела бы видеть в королеве.

Она хихикает, рассказывая мне историю о своем друге Уилларде и его жене Лоре, но внезапно замолкает на полуслове. И краска отливает от ее лица — даже губы становятся меловыми.

Я кладу руку ей на плечо.

— Сара? С тобой все в порядке?

Она не отвечает.

Я не знаю, что делать. Мне известно, что Сара болезненно застенчива, и я не хочу смущать ее. Поэтому я поворачиваюсь и зову Логана. Он сразу же реагирует и сосредотачивается на Саре, как только подходит ко мне.

— Леди Сара? В чем дело? — Логан следует за ее взглядом к высокому седовласому мужчине в другом конце комнаты. — Он? Человек у двери?

Логан делает шаг вперед, и Сара в панике хватает его за руку.

— Не надо! Не подходи к нему. Он… опасен.

Я беру другую руку Сары в свою — она ледяная.

— Все в порядке. Он не причинит нам вреда. Логан не позволит. Мы здесь, с тобой. Ты в безопасности.

Она не моргает, не сводит глаз с мужчины, и я не уверена, слышала ли она меня.

— Позови Генри, — говорит мне Логан. — Сейчас же.

Я быстро сжимаю руку Сары и оставляю ее с Логаном. Затем лавирую между гостями, пока не нахожу белокурого принца, болтающего с небольшой группой друзей у бара. Я беру его под руку, широко улыбаюсь и использую преувеличенный акцент кокни, когда говорю:

— Прошу прощения, джентльмены. Придется украсть шефа, да, на минутку.

Когда я увожу его, Генри тихо спрашивает:

— Что случилось?

— Там Сара. Идем.

Мы пересекаем комнату плавно и уверенно, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания. Генри улыбается и кивает по пути, но в его чертах заметно напряжение, пока он не подходит к Саре.

— Лорд у двери, — говорит ему Логан. — Вы знаете, кто он такой?

Генри поворачивается, чтобы посмотреть, и все его тело напрягается.

— Пресвятой Джеймс, отведи леди Сару в заднюю комнату.

— Он меньше, чем я помню, — говорит Сара пугающим шепотом.

— Сара… — снова пытается Генри.

— Ты думаешь, это потому, что в последний раз, когда я видела его, я была ребенком? — спрашивает она. — Или, возможно, я создала его в своем воображении монстром, в то время как на самом деле он просто человек. Ужасный человек. — Сара прикрывает рот рукой. — Моя мать здесь… Пенни… Они не должны его видеть, они…

Генри запускает руку в ее волосы и притягивает ее лицо к своему.

— Иди в заднюю комнату с Логаном и Элли. Я позабочусь о нем.

Сара моргает, глубоко дыша. Затем она качает головой.

— Нет. Нет, я это сделаю. Я должна. Просто… останься со мной?

Генри зачесывает ее волосы назад.

— Я всегда с тобой.

По кивку Сары будущие король и королева идут рука об руку к мужчине у двери, а мы с Логаном следуем за ними. Они останавливаются в нескольких метрах от нас. Мужчина кланяется Генри и оглядывает Сару отстраненным, безразличным взглядом.

— Сара. Ты хорошо выглядишь.

Сара так крепко сжимает руку Генри, что у нее белеют костяшки пальцев.

— Тебя сюда не приглашали, — говорит она с чуть большей силой в голосе.

Мужчина поправляет манжеты.

— Я отец невесты. Я не нуждаюсь в приглашении. У меня все еще есть знакомые в городе — как бы это выглядело, если бы я не явился?

Смех Сары резок.

— Отец? Нет. — Она качает головой. — Нет, ты потерял эту привилегию в тот самый момент, когда поднял руку на мою мать. И на меня.

Моя голова резко поворачивается от этого признания. О, Сара. Лицо Логана неподвижно, и все его внимание приковано к отцу Сары.

— Теперь ты для меня ничто, — говорит она ему. — Ты даже не тень в самом дальнем уголке моего сознания. Я оставила тебя в прошлом. Все мы. Именно там ты и останешься. Я бы хотела, чтобы ты сейчас же ушел. Тебе нужно уйти.

Лорд колеблется.

— Теперь ты понимаешь…

Генри делает шаг вперед, наклоняется, его голос угрожающий и острый, как лезвие.

— Не иди — беги. Пока можешь. Если ты заговоришь с прессой или с кем-нибудь еще — если ты, мать твою, просто произнесешь ее имя, — я узнаю. И клянусь своей матерью, я похороню тебя заживо прямо тут, под дворцом, чтобы Сара могла ходить по твоей могиле каждый день.

Он пристально смотрит на Генри в течение нескольких напряженных секунд. А затем, даже не взглянув в сторону Сары, он разворачивается и уходит.

— Я думаю… — Сара почти хрипит, ее голос мягкий и задыхающийся. — Я думаю, что сейчас я хотела бы пройти в заднюю комнату.

Генри кивает и уводит ее. Логан идет впереди них, расчищая путь между гостями, а я следую за ним. Комната маленькая — небольшая зона отдыха с одним столом, кувшином воды и шезлонгом. Они называли это «кушеткой для обмороков», и мне интересно, не в эту ли комнату приводили дам и давали нюхательные соли, когда их корсеты становились слишком тесными.

Как только Логан захлопывает за нами дверь, Сара закрывает лицо руками и рыдает. Генри садится на диван и сажает ее к себе на колени, прижимая к себе, укачивая в своих объятиях. Я наливаю стакан воды из кувшина и ставлю его рядом с ним.

— Я даже не знаю, почему я плачу, — заикается она. — Это просто… накрыло меня.

Генри гладит ее по подбородку и целует в лоб, шепча:

— Ты так хорошо справилась, любовь моя. Такая храбрая. Я так горжусь тобой.

— Это в последний раз, Генри. — Сара смотрит ему в глаза. — Это последний раз, когда я из-за него плачу.

Генри кивает и прижимает Сару к себе.

Мы с Логаном осторожно выскальзываем за дверь и тихо закрываем ее за собой. Я остаюсь с ним, пока он охраняет вход, чтобы убедиться, что Генри и Сару никто не потревожит. Потому что, хотя вечеринка еще не закончилась, рядом с Логаном — единственное место, где я хочу быть.

В течение следующих двух недель королева Ленора берет меня под свое крыло. Она говорит, что у меня есть «потенциал» и она хочет, чтобы я его использовала. Не буду лукавить, мне интересно привлекать ее внимание, находиться в ее присутствии, и я начала делать заметки в телефоне о маленьких драгоценных советах, которые она дает. Она такая элегантная, сильная — я никогда не встречала женщину такую властную и с таким самообладанием. Она отлично видит границы между своими ролями. Королева, бабушка, дипломат, женская версия генерала Джорджа Паттона.

Я не знаю, какое у нее представление о моем потенциале, но, если она думает обо мне как о будущем психологе при дворце, на меня можно рассчитывать. Я действительно могла бы погрузиться в проблемы королевской семьи — конфликты в отношениях, политические конфликты, бесконечная пассивная агрессия. Это была бы работа мечты — лучше, чем доктор Мелфи, личный психиатр босса мафии Тони Сопрано.

Ничто так не иллюстрирует ее отношение, как недавний вечер, когда мы пили чай в восточном саду — я, королева Ленора, Ливви и друг королевы, мэр Джордж Фултон. Мы сидели в окружении тюльпанов и колокольчиков, за белым плетеным столом, вокруг которого порхали бабочки, прямо как на обложке «Алисы в стране чудес».

— Расскажите нам о новой транспортной инициативе, над которой вы работаете, Джордж, — говорит королева.

Джордж Фултон кажется молодым для должности мэра — ему двадцать семь или двадцать восемь. Он симпатичный, похож на высокого, светловолосого, долговязого Кеннеди. У него приятный акцент, и он легко улыбается.

Он объясняет передовую технологию, которую они устанавливают в метро: она будет приводить поезда в движение с помощью магнитной энергии вместо электричества.

— Это блестяще, — комментирует королева. — Разве это не блестяще, Элеонора?

Я не поправляю ее насчет имени. Я не специалист по этикету, но у меня такое чувство, что если невежливо поправлять хозяина, то уж поправлять королеву Весско точно не стоит.

Поэтому я киваю и улыбаюсь.

— Это действительно интересно.

— Мы планируем переименовать первую обновленную станцию в Маргарет-Анну, в честь вашей матери, Ваше Величество.

— Это было бы чудесно, — говорит королева Ленора. — Мама была дальновидным политиком — опередила свое время. — Затем она поворачивается к моей сестре, указывая на ее большой живот: — И говоря об именах, Оливия, я собиралась обсудить с тобой имена детей.

Лив ставит свою чашку на стол.

— Их имена?

— Да. Хотя мы еще не знаем, будут ли это два мальчика, две девочки или мальчик и девочка, очень важно, чтобы имена были хорошо продуманы. Символические и представительные. Семья со стороны дедушки Николаса в последние годы была забыта, так что теперь вы с ним должны будете наверстать упущенное.

— Ох… Э-э… ну, а о каких вы думали?

— Эрнствайл.

В воздухе повисает пауза — даже пчелы перестают жужжать, — и слово как бы замирает в воздухе, как неприятный запах.

Моя сестра не уверена, правильно ли она расслышала.

— Эрнствайл?

Она не ослышалась.

— Да. Прекрасное, сильное имя, за которым стоит история. А для мальчика…

— Эрнствайл — это имя для девочки? — спрашивает Лив, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Да, конечно. Прапрабабушка Николаса, Эрнствайл; она была очень жизнерадостной женщиной.

С таким именем, я думаю, у нее не было выбора.

— А для мальчика — Дамиен, — заявляет королева.

Тут хорошо бы включить музыку из «Омена».

Единственный настоящий страх Оливии. Она тайно посмотрела фильм, когда ей было девять, после того как наши родители однажды легли спать, и он напугал ее на всю жизнь. Я до сих пор помню, как она расчесывала мои волосы — мне было четыре — и искала на голове татуировку «666» — просто на всякий случай.

— Мы с Николасом подумывали о более… распространенных именах.

Королева качает головой:

— Если ты хотела назвать своих детей Бобом и Тиной, тебе следовало выйти замуж за водопроводчика. Ты вышла замуж за принца. Внука королевы. Это налагает некоторые обязательства.

Моя сестра обычно энергичная, жизнерадостная — в нашей семье живость характера очень яркая черта. Но беременность, переезд, давление, связанное с рождением нового поколения Пембруков, безжалостная пресса, которая все еще не оправилась от того, что она заполучила золотого сыночка Весско, — все это далось ей тяжело. Подорвало ее выносливость. Так что теперь Оливия… увядает на моих глазах.

— Я думаю, мне нужно ненадолго прилечь.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спрашиваю я.

— Нет. — Ее голос дрожит. — Я в порядке.

Не говоря больше ни слова, она ковыляет по тропинке ко дворцу.

Проходит около десяти минут, прежде чем мой шурин спускается вниз, его ярко-зеленые глаза сверкают.

Джордж кланяется.

— Ваше Высочество.

— Фултон. — Николас кивает, пристально глядя на свою бабушку. — Элли, Джордж, не могли бы вы нас оставить, пожалуйста?

Мы начинаем вставать, но королева поднимает руку.

— Нет. Мы же пьем чай. Я уверена, что все, что тебе нужно сказать, можно сказать при них.

— Хорошо, тогда — прекрати.

Королева выглядит озадаченной.

— Прекратить что?

— Ты знаешь что. Мы не шахматные фигуры; перестань пытаться контролировать доску.

Королева Ленора складывает руки на груди.

— Это из-за Оливии?

Николас показывает рукой в сторону дворца.

— Она сейчас в нашей комнате, плачет навзрыд.

Королева фыркает.

— Ну, это просто смешно. Она слишком ранимая.

Николас вскидывает руки.

— Конечно, она ранимая — она на седьмом с половиной месяце беременности, ждет двойню! Ей все время не по себе. Она не может спать — она едва может дышать! Папарацци уже лезут на стены дворца, пресса разрывает ее на куски, и я ни черта не могу сделать, чтобы остановить это, и еще какой-то психопат оставляет садистские записки, адресованные ей, прямо у нас на пороге. А теперь ты…

Слова королевы рассекают воздух, как удар хлыста.

— Следи. За своим. Тоном.

Мой шурин останавливается и делает глубокий вдох. Он проводит рукой по лицу и смотрит вдаль, на горизонт. Когда его взгляд возвращается к бабушке, он становится спокойнее, но говорит все еще холодно.

— Я привез ее сюда, чтобы она могла отдохнуть в безопасности. Чтобы она могла расслабиться. Если ты сделаешь это невозможным, я увезу ее в другое место. И если ты хочешь общаться со своими правнуками, то я говорю тебе сейчас, бабушка, — прекрати это. — Он делает паузу, чтобы слова дошли до ее сознания, а затем добавляет: — Мы больше не будем об этом говорить. Надеюсь, тебе все ясно.

Королева не отвечает, она просто как бы дышит — как дракон, который хочет подпалить принцу задницу.

Николас ждет, пока она кивнет, и, когда она это делает, он кланяется ей и уходит.

— Никогда не заводи детей, Элеонора, — натянуто говорит она мне. — Неблагодарные до глубины души, все они. Запиши это.

Я послушно нажимаю на свой телефон.

Затем Джордж, королева Ленора и я сидим молча. И это так неприятно.

Я пытаюсь исправить ситуацию.

— Я думаю, что Эрнствайл довольно мило. Мы могли бы называть ее… Эрни.

Ее Величество даже не улыбается.

Затем Джордж говорит.

— Мешок с яйцами.

Я инстинктивно морщусь и поворачиваюсь к нему.

— Э-э… о чем вы?

Он ухмыляется, указывая на королеву.

— Я просто согласился с вами, Ваше Величество, имена должны быть тщательно продуманы. У меня есть семья по отцовской линии — по фамилии Боллсак, что в английском означает буквально «мешок с яйцами», и они приняли неудачное решение назвать своего старшего Гарри[2]. Они вообще об этом не подумали. — Он качает головой. — И не произнесли это вслух.

Я произношу имя в своей голове и прыскаю от смеха.

Затем я вставляю свои пять копеек.

— Я ходила в школу с девочкой по имени Алотта. Алотта Буш. Она была капитаном команды чирлидерш. Странно, но это правда.

Джордж хихикает, и, хотя королева не присоединяется к нашей дискуссии, я вижу, как ее губы слегка изгибаются.

— Первую девушку, в которую был влюблен мой брат, звали Констанс Ама Наташа Тереза[3], — говорит Джордж. — Как оказалось, это была подходящая для нее аббревиатура.

И я от души смеюсь:

— О боже.

Королева потягивает чай и возобновляет нашу запланированную — не дерзкую беседу.

— Сегодня вечером в Национальном музее открывается новая выставка Моне, Джордж. Вы будете присутствовать, пока вы в городе?

Джордж ухмыляется.

— Я планировал, Ваше Величество, да.

— Ты должен взять с собой Элеонору. — Она смотрит на меня. — Ты ведь не была в музее, не так ли?

— Нет, еще не была.

Королева Ленора кивает.

— Тогда все улажено. Вы пойдете вместе и проведете чудесный вечер.

Джордж встречается со мной взглядом поверх своей чашки, и его щеки розовеют.

Потому что он чувствует то же, что и я, — нас только что по-королевски сосватали.

Не круто, Ленора… Совсем не круто.

Немного позже я иду по коридору в комнату Николаса и Оливии, чтобы проверить, как там моя сестра. И вижу Логана в противоположном конце коридора. Я не думала, что он сегодня работает; я с утра его не видела — и мое тело реагирует так, как всегда, когда он рядом: пульс разгоняется, дыхание учащается, надежда и влечение танцуют в животе, заставляя меня чувствовать легкую тошноту, но не в плохом смысле.

Уверенными шагами он идет прямо на меня. Мы встречаемся у двери спальни Оливии. Его глаза темные, почти черные от напряжения, и мне интересно, что он собирается мне сказать.

— Ты идешь на свидание с этим парнем сегодня вечером?

Не совсем то, на что я надеялась.

Но он наклоняется так близко, что в моем мозгу происходит короткое замыкание.

— С тем парнем?

— Джордж Фултон. Мэр.

— Э-э… да. Я познакомилась с ним сегодня за чаем. Королева предложила нам пойти… ну, ты знаешь… как друзья.

Я не знаю, почему я добавила последнюю часть. Логана же это не волнует. Только когда он сжимает челюсть и отводит взгляд в сторону, мне кажется, что, может, я и ошибаюсь.

— Нет никаких причин, по которым я не должна идти, не так ли? — надежда в моем голосе звучит трогательно громко.

— Нет, — тихо говорит он. — Ни одной веской причины.

Мгновение никто из нас не двигается и не моргает.

— Эй, Ло! — кричит другой охранник из другого конца коридора. — У Кэти сегодня вечером, да?

Логан кивает ему, и мой желудок сжимается.

— У Кэти? — спрашиваю я.

— Это паб. Представители высшего класса, как правило, тусуются в «Козле»; мы с ребятами зависаем у «Кэти».

— Что ж. Тогда, я думаю, у нас обоих есть планы на сегодняшний вечер.

— Похоже на то. — Он касается моей руки, слегка сжимая ее, и этот знакомый, волнующий звон пробегает по моему телу. Проходя мимо, он подходит ближе и почти шепчет мне на ухо: — Повеселись, Элли.

Затем я смотрю, как он уходит, его шаги длинные, спина прямая — а его задница… такая аппетитная.

И вмиг перспектива похода в музей сегодня вечером, похода куда угодно, где нет Логана, звучит так же скучно, как прием таблеток от похмелья.

Открытие выставки Моне в Национальном музее Весско — это большое событие, почти как «Мет Гала», только без сумасшедших нарядов. Стилист одел меня в великолепное коктейльное платье без бретелек королевского синего цвета с серебристыми туфлями на платформе. Короткий, облегающий вырез сексуально подчеркивает мою миниатюрную фигуру, в то время как юбка делает ее изящной, но не вызывающей. С распущенными и волнистыми светлыми волосами я чувствую себя уверенной, красивой — взрослой. Женщина, идущая на изысканное светское мероприятие, а не девушка на выпускной вечеринке. Это все ново для меня.

У входа толпится пресса, фотографы — они выкрикивают вопросы и борются за лучшие позиции, все они хотят узнать больше о многообещающем политике и сестре принцессы. Это будет бомбический заголовок. С самой свадьбы они интересуются мной — и моими сиськами, — хотя ни то, ни другое на самом деле не очень существенно. Это весело, это приключение, дикое приключение — урвать маленький кусочек славы Николаса и Оливии.

Но в ярких вспышках камер на меня снисходит озарение: это может быть и моя жизнь тоже.

Теперь у меня есть связи с богатыми, известными людьми — из тех, кто управляет городами, издает законы и правит странами. Вот что королева имела в виду все это время, говоря о моем потенциале — у меня есть потенциал, чтобы иметь жизнь моей сестры.

Если я этого захочу.

И это всегда вопрос, не так ли? Кем ты видишь себя через пять лет? Кем ты будешь? Что тебе вообще нужно?

Джордж Фултон — это свидание мечты. Он веселый, обаятельный, умный и внимательный. Мы обсуждаем произведения искусства и жизнь Моне, медленно переходя от одной картины к другой. Мне нравится Джордж. Его легко полюбить. Он мне нравится так же, как Томми Салливан, или Марти, или Генри.

По-дружески.

Но напряжение в его глазах не заставляет меня таять изнутри. От звука его голоса у меня не дрожат колени. Запах его кожи не заставляет меня думать о грязных, пошлых, тайных вещах.

Есть только один парень, который может сделать это со мной.

Единственный, кто когда-либо это делал.

Так что, как и на любом другом свидании, на котором я была с того раннего утра более пяти лет назад, когда спустилась по ступенькам в кофейню и столкнулась лицом к лицу с потрясающе красивым телохранителем, одетым в убийственный галстук, — мои мысли ускользают от моего спутника… и возвращаются к Логану.

На картине передо мной изображена вышивающая женщина с маленькой девочкой у ног. На стене рядом цитата — я думаю, это из Библии: «Когда я был ребенком, я говорил, думал и рассуждал как ребенок. Но когда я вырос, я отбросил все детское…»

Я опускаю взгляд на свою лодыжку, где выгравирована моя маленькая татуировка в виде лимона. Я чувствую, как сжимается кобура с ножом, обернутая вокруг моего бедра, которую я ношу как обручальное кольцо — с религиозным фанатизмом, каждый день.

Это почти поэзия.

Я мошенница. Я не высосала лимон жизни — я прячусь за кожурой. Действую осторожно. Отказываюсь воспользоваться самым большим шансом из всех.

Мне нужно избавиться от всего детского. От влюбленностей в старшей школе и мечтах о телохранителе. Я должна оставить все в прошлом.

Но единственный способ, которым я смогу это сделать, — это противостоять им — ему. Поставив все на кон, положив мое голое, бьющееся сердце на стол, чтобы он увидел. И если он разобьет его кувалдой, что ж… Эта аналогия приняла мрачный оборот… но суть в том, что Логан либо хочет меня так, как я хочу его, либо нет.

Пришло время это выяснить. Услышать это прямо из уст парня с большим членом. Тогда я смогу двигаться вперед. Двигаться дальше, с ним или без него. Но я очень, очень надеюсь, что с ним. Что я не одна все это чувствую.

Мы с Джорджем подходим к небольшой нише в углу, я кладу руку ему на плечо.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Он улыбается.

— Я как раз подумал о том же самом.

А потом мы говорим одновременно.

— Не могу дождаться, когда увижу тебя снова.

— Мне нужно идти.

Когда мои слова доходят до него, он засовывает руки в карманы и морщит лоб.

— Что ж… неудобно получилось.

— Мне жаль. Ты отличный парень — удивительный парень… но… есть кое-кто еще. У меня уже давно есть другой человек, и я понятия не имею, что он чувствует ко мне, но мне нужно это выяснить. Я должна дать ему шанс.

Джордж смотрит на меня несколько мгновений. Затем он наклоняется и целует меня в щеку.

— Кто бы он ни был, он счастливый человек.

Я улыбаюсь в знак благодарности.

— Я прикажу отвезти тебя туда, куда ты скажешь.

— Нет, все в порядке. У меня все под контролем. — Я накрываю его руку своей. — Спокойной ночи, Джордж.

Два телохранителя Джорджа, которые были с нами сегодня вечером, остаются с ним, пока я выхожу из задней двери музея и ловлю такси. Пришло время испытать свою судьбу, взять быка за рога, схватить лимон обеими руками и сосать, пока мои щеки не ввалятся… и, может быть, если все пойдет хорошо, я смогу это проглотить.

Я смотрела достаточно фильмов восьмидесятых — «Милашка в розовом», «Офицер и Джентльмен», «Шестнадцать свечей», — чтобы знать, как все будет происходить. Я должна выйти из такси, пройти через двойные двери бара, чтобы легкий ветерок откинул мои волосы назад, осмотреть зал, пока наши глаза не встретятся, а затем — бум — звучит романтическая фоновая музыка. Я поднимаю руку и подзываю его ближе, и Логан целует меня до искр из глаз и/или поднимает на руки и уносит прочь. Далее титры.

Реальность — это… не фильм восьмидесятых.

Так что, когда я выхожу из такси, мое платье цепляется за дверь, немного трескаясь по шву. Я наступаю в лужу на другой стороне дороги, нога промокает, и теперь я создаю мягкую, пердящую фоновую музыку своей ступней.

Мать вашу.

Я опускаю голову и избегаю зрительного контакта с шумной группой парней, курящих у соседнего паба, а затем складываю руки чашечкой и заглядываю в окно «Кэти».

Внутри небольшая гостиная с деревянным баром и несколькими круглыми столами и стульями. В задней части я вижу коридор, из которого выходит мужчина во фланелевой рубашке с бильярдным кием. Логан сидит в баре, его каштановые волосы падают на лоб, перед ним высокий стакан темного пива. Симпатичная барменша с каштановыми волосами до плеч опирается на локоть. А потом Логан хихикает над чем-то, что она говорит — его ровные белые зубы сверкают, а глаза щурятся от смеха.

Ревность — зеленая и мерзкая — выходит паром у меня из ушей. И хотя я отшатываюсь при виде этого, мне кажется, что мои ноги приклеены к земле, а руки — к стеклу.

Потом становится еще хуже.

Маленькая девочка с развевающимися светлыми косичками и соской во рту выбегает из-за барной стойки. Барменша бросается за ней, но Логан опережает ее, подхватывая малышку своими сильными руками. Он наклоняет голову, разговаривает с ребенком и игриво грозит ей пальцем, заставляя ее улыбаться из-под своей соски. Барменша выходит из-за стойки и встает рядом с Логаном, пристально глядя на них обоих.

Они выглядят так, как будто очень хорошо знакомы — спокойные и счастливые. Они выглядят как семья, и мне кажется, что у меня внутри все кровоточит.

Кто-то проходит мимо меня в бар, обращая внимание Логана на дверь.

На меня.

Его глаза расширяются, когда он замечает меня, затем сужаются. Он произносит мое имя одними губами, как будто не может поверить в то, что видит.

Вот дерьмо.

Я бегу. Несусь. Спасаю свою задницу.

Трусливо? Да, но это инстинкт. Я мчу по улице, как будто я снова семнадцатилетний гребаный подросток. Через тридцать секунд его голос гремит у меня за спиной.

— Элли! Эй, погоди!

Я останавливаюсь, потому что бежать нет смысла. Я делаю вдох и готовлюсь солгать. Потому что я еще не готова ему рассказать. Не так, не сейчас, не на улице рядом с мусорным контейнером, который пахнет так, словно внутри гниет мертвое тело. Я поворачиваюсь и натягиваю на лицо широкую улыбку.

— Логан! Эй! Странно встретить тебя здесь — вот уж действительно как тесен мир.

Он смотрит на мое платье, он выглядит… взволнованным. Логан никогда не волнуется.

— Что это на тебе надето?

— Платье.

— Ты выглядишь… чертовски круто.

Как только я собираюсь улыбнуться, он приходит в себя. И спецагент-всегда-на взводе снова в деле.

— Какого черта ты здесь делаешь, Элли? Ты должна быть на свидании с Фултоном.

— Наш вечер с Джорджем закончился рано. Мне там не очень понравилось. Так что я решила пойти… осмотреть достопримечательности. — Я показываю рукой на… ряд разваливающихся маленьких домиков с заросшими садами и проваленными крышами. Стоило придумать что-нибудь получше. — И я заблудилась. Ты же знаешь меня… Глупая, взбалмошная Элли.

Он упирает руки в бедра, хмуро глядя на меня сверху вниз в своей сексуальной манере.

— Ты не можешь бродить вот так, особенно здесь. Пойдем, там моя машина — я отвезу тебя домой.

Пьяница на углу бормочет:

— Я отвезу тебя домой, милая. Обхвати мой член покрепче, и я покажу тебе дорогу.

Логан и я кричим одновременно.

— Отвали!

— Да пошли вы!

Затем мы несколько мгновений идем молча, бок о бок, он смотрит вперед, я смотрю на него, пытаясь собраться с духом и сказать все, что планировала еще несколько минут назад.

Вместо этого из меня вырываются другие слова.

— Она твоя?

Брови Логана сходятся на переносице.

— Маленькая девочка, — уточняю я, чувствуя свою власть над ним, которой, я знаю, у меня нет. — Она твоя?

— Нет.

Все внутри меня расслабляется от облегчения.

— Нет, она дочка Кэтлин — барменши. Это семейный паб ее мужа. Его зовут Коннор — я проходил с ним стажировку, — он все еще служит; прямо сейчас он в части. Я навещаю их, когда бываю тут.

Ох. Жена друга и маленькая дочка. Так-то лучше. Так просто здорово.

— Это мило с твоей стороны.

Мы добираемся до парковки за баром, и Логан ведет меня к чистому серому «Ниссану-альтима». Он открывает мне дверь. Затем обходит вокруг, заводит машину и выезжает со стоянки.

— Ты живешь недалеко отсюда? — спрашиваю я, потому что только сейчас поняла, что не знаю.

— Нет. Мой дом находится за городом — примерно в двадцати минутах езды.

— Ого.

Несколько мгновений мы молчим.

Потом Логан спрашивает:

— Хочешь посмотреть, где я живу?

Секунду я не могу подобрать слова. С таким же успехом он мог бы спросить меня, хочу ли я увидеть рай. Или Диснейленд, или самого Зевса во плоти.

— Да! С удовольствием. Поехали.

Мы подъезжаем к обочине большого огороженного участка в конце тихой улицы. Лунный свет падает на двухэтажный кирпичный дом с широким крыльцом и белыми качелями на три места. Над ним горит единственная лампочка. Сбоку круглое помещение с остроконечной крышей, похожее на башню замка. К нему ведет короткая подъездная дорожка, просто земля, рядом аккуратно сложены строительные материалы, лестница и ведра.

Я стою у машины и смотрю. Пораженная.

— Ух ты.

Логан наблюдает за мной. За моим лицом, за каждой моей реакцией.

— Когда ты его купил? — спрашиваю я.

— Несколько лет назад. Мой отец оставил мне немного денег, когда умер, — как оказалось, честно заработанных, что удивительно.

— Твой отец умер в тюрьме?

Логан рассказал мне кое-что о своем отце, когда мы болтали во время моих учебных перерывов, пока я всю ночь просиживала в библиотеке Нью-Йоркского университета, а он был на дежурстве.

— Извини.

— Не стоит. Не такая уж большая потеря. Самое полезное, что этот ублюдок сделал для меня, — умер. — Он пожимает плечами. — В любом случае, помнишь, как я ездил в Весско на неделю?

Да. Я помню, мне тогда показалось, будто прошел целый месяц.

— Тогда я разбирался с документами, с похоронами. И один раз было солнечно, и я просто ехал, проветривал голову, так, куда глаза глядят… Поэтому я достал монетку и начал ее подбрасывать, чтобы узнать дорогу.

Я смеюсь.

— Мой GPS! Ты у меня научился.

Его глаза скользят по моему лицу.

— Да, это правда.

Во мне взрываются маленькие горячие вспышки — волнение, гордость, — пьянящее осознание, что Логан думал обо мне, даже когда был так далеко.

— И она привела меня сюда. Дом был выставлен на продажу как есть, даже наполовину не законченный, когда я впервые наткнулся на него, — только фундамент и первый этаж. Но это был хороший фундамент — прочный. Что-то, что простоит долго. Что-то на века.

Он смотрит на дом, а я изучаю его профиль. Сильная, прямая челюсть, полный, сочный изгиб его рта, когда он говорит с акцентом, который я обожаю.

— Я нанял строителя, чтобы закончить работу, поставить крышу; использовал первоначальные планы — они прилагались к дому. И еще садовника: он следил за домом, пока мы были в Нью-Йорке, чтобы здесь не поселились бомжи и не расплодились паразиты. Но с тех пор, как мы вернулись домой, я работаю над внутренним ремонтом. Заканчиваю, делаю пригодным для жизни.

Я смотрю на дом — он крепкий, надежный, а участок вокруг него тихий и безмятежный. Когда все будет сделано, получится хорошее место… безопасное, счастливое, замечательное место, куда можно возвращаться в конце рабочего дня.

Дом.

Мне кажется, как будто под моими ногами вдруг открывается воронка и я падаю в нее.

— Ты останешься в Весско? Когда мы все вернемся домой в Нью-Йорк, после того как родятся дети, ты… не поедешь с нами?

Он на мгновение прищуривается, как будто не понимает вопроса. Затем качает головой:

— Конечно, я поеду с тобой. С вами… я имею в виду, моя работа у принца, — он смотрит мне в глаза, — это для меня все. — Логан показывает рукой в сторону своего дома. — Это на потом, тут в конце концов можно будет остепениться. Или, может быть, это просто инвестиция.

Мои ноги снова стоят на твердой земле.

— Хочешь посмотреть, что внутри?

Я киваю так сильно, что подпрыгиваю.

— Да, с удовольствием.

Мы идем по тропинке вместе, бок о бок. Логан кладет свою большую руку мне на поясницу, и моя кожа покалывает, горит.

— Осторожно, там кое-какие обломки — не хочу, чтобы ты упала.

Но он ведь поймает меня.

Внутри дом Логана отделан в викторианском стиле — большая лестница с толстыми квадратными перилами в фойе, открытая планировка с большими комнатами, высокими потолками, деревянными полами, которые уже отшлифованы, но еще не покрыты лаком. Логан протягивает руку и дергает за шнур, зажигая голую лампочку, которая свисает с длинного провода, где однажды будет люстра. Стены не отделаны, открыты, на них видны балки из цельного дерева, кирпич и проводка.

Тихими шагами, потому что это странно похоже на прогулку по священному месту, я следую за Логаном из комнаты в комнату. В той, что будет гостиной, есть только матрас на полу, накрытый чистой простыней и сложенным одеялом. Вот где спит Логан — куда он кладет голову и тело каждую ночь. Может быть, обнаженное тело.

Этот матрас зовет меня — уговаривает меня лечь на него, прижаться кожей к той же ткани, к которой прикасался он, и свернуться клубочком, купая мое тело в его запахе.

И мне все равно, насколько безумно это звучит.

Несмотря на отсутствие бытовой техники — там, где будут стоять плита и холодильник, сейчас пустые места и торчащие провода, — в кухне уютно. Матово-серые мраморные столешницы, шкафы вишневого цвета, выложенный плиткой фартук из белой и прозрачной мелкой плитки. Над раковиной из нержавеющей стали окно с видом на задний двор, так что даже мытье посуды будет здесь приятным занятием.

— Тебе нужны занавески, — говорю я.

— У меня нет стен.

Я смеюсь.

— Шторы делают дом домом, Логан. Это как брови. Ты когда-нибудь видел, как странно кто-то выглядит без бровей? Ты ведь не поступишь так с ним — все остальные дома будут смеяться.

И он смеется — глубокий, громкий рокот в его груди, которую я хочу почувствовать своей щекой.

Кончики его пальцев скользят вверх по моей руке.

— Пойдем, лучшая часть наверху. Я хочу показать тебе.

Логан берет фонарик со стола, чтобы осветить наш путь вверх по лестнице и дальше по коридору в круглую комнату в башне. Это то, что однажды станет главной спальней. Она огромная — размером со всю нашу квартиру над кофейней в Нью-Йорке.

Но это не самое лучшее.

Лучшая часть — это потолок. Панорамное окно во всю крышу открывает темное пространство ночи и сотни мерцающих звезд, как будто небеса — это потолок.

— В стекло встроены жалюзи, — объясняет Логан. — Они закрываются нажатием кнопки, чтобы я не обгорел во сне.

— Логан… — выдыхаю я. — Это волшебно.

Он стоит рядом со мной, его рука всего в нескольких сантиметрах от моей. Его улыбка легкая и расслабленная.

— Я рад, что тебе нравится, Элли.

Мой голос становится прерывистым, я говорю, ни о чем не заботясь и не думая.

— Как раз тогда, когда я думаю, что ты больше ничем не сможешь удивить меня, ты показываешь мне это.

Он поворачивается ко мне лицом, его подбородок опускается.

— Я тебя удивляю?

— Все время. И всегда так делал.

Здесь, в этой полутемной комнате, со светом, направленным вниз, все кажется тайным и безопасным. Очаровательным и совершенным. Другой мир — другое измерение, где больше ничего и никого не существует. Только Логан и я, вместе, в этот момент, под звездами.

— Логан?

— Да.

— Ты… ты когда-нибудь думаешь обо мне?

Он не моргает и не отворачивается. Его темные глаза сияют в темноте, удерживая мой взгляд.

— Я?..

Пронзительный звук телефонного звонка прерывает его. Логан достает телефон из кармана и подносит его к уху.

— Да? — Его лоб морщится, и он прикрывает другое ухо рукой, пытаясь расслышать. — Что? Где ты? Хорошо, хорошо — я сейчас буду.

Он нажимает кнопку.

— Нам надо идти.

Мы едем в тишине, все поведение Логана изменилось с этим звонком. Он смотрит на дорогу с выражением «не трогайте меня» и мертвой хваткой держит руль. Его плечи и руки напряжены. Пока мы едем, я замечаю, что и пейзаж вокруг нас меняется. Пригородные дома превращаются в обветшалые здания с граффити, огороженные колючей проволокой участки, заброшенные дома и витрины магазинов с черными железными решетками на каждом окне.

Мы сворачиваем на темную улицу и паркуемся у обочины перед ветхим домом. Логан лезет под свое сиденье и достает маленький черный пистолет. Это мини-пистолет, довольно милый, если вообще так можно сказать об оружии — учитывая все разнообразие этих штук, способных вышибить мозги. Он поднимает мою руку и обхватывает ею рукоятку пистолета.

— Напомни-ка мне правила, — говорит он.

Я сразу же понимаю, о чем он говорит. Через несколько недель после того, как Логан показал мне, как наносить удары, и пристегнул нож к моей лодыжке, он повел меня на стрельбище. Чтобы я знала, как пользоваться оружием, если мне когда-нибудь понадобится, не выстрелив при этом в себя. Были правила, которые он заставлял меня повторять по несколько раз:

— Не класть палец на спусковой крючок, если не собираюсь его нажимать. Не направлять ни на кого оружие, если не планирую стрелять. Не стрелять ни в кого, если не хочу убить.

— Хорошо. — Он кивает.

— Ты останешься в машине с закрытыми дверьми. Если кто-то попытается разбить окно, чтобы попасть внутрь, не жди, не предупреждай, просто целься и жми на спусковой крючок — продолжай нажимать, пока пистолет не перестанет стрелять. Ты слышишь меня, Элли?

Я киваю, глядя через улицу и в окно. Затем я шепчу:

— Логан, мы в дерьме?

Уголки его рта приподнимаются.

— Да, так оно и есть. Если бы у меня был выбор, я бы не привез тебя сюда, но я не мог оставить тебя одну в доме.

Из дома доносятся грохот и крики.

— Я должен войти. — Он смотрит мне в глаза. — Оставайся в чертовой машине, Элли. Поняла?

— Да, хорошо.

И он уходит. Взбегает по ступенькам, через парадную дверь.

Тишина плотно смыкается вокруг меня. Это жутко — ни одна машина не сигналит, никто не ходит и не разговаривает, даже собаки не лают. Это все звуки города, звуки жизни. Отсутствие этих звуков означает, что жизнь ушла или слишком боится выйти наружу. В любом случае это не то место, где хочется быть.

Сетчатая дверь дома распахивается — с грохотом отскакивает и срывается с петель. Логан стоит на крыльце и буквально швыряет парня на тротуар. Тот тяжело приземляется, но быстро поднимается на ноги, сжимая в руке длинный мясницкий нож. Логан качает головой и идет за ним. Мое сердце подползает к горлу, когда парень целит ножом в живот Логану, но он отскакивает, хватает парня за руку и выкручивает ее под неестественным углом. Парень роняет нож и с криком падает на колени.

Логан поднимает его и прикладывает лицом о капот машины.

— Этого достаточно, Логан. Хватит. — Из дома выходит женщина — постарше, невысокая, в ее длинных темных волосах больше седины, чем черноты. За ней высыпают еще несколько человек, но одна девушка особенно привлекает мое внимание.

Она худая, может быть, лет тридцати, с такими же темными волосами, но ее лицо… она поразительно похожа на Логана.

И вот тогда я понимаю: эти люди — его семья. Те, о ком он никогда не говорит. Парень, все еще прижатый к капоту, тоже похож на Логана — вероятно, двоюродный брат, а может быть, родной.

Логан отбрасывает нож на землю, затем достает телефон из заднего кармана.

— Что ты делаешь? — спрашивает молодая женщина. Они все стоят вокруг него, прямо у машины.

— Я звоню копам, чтобы они его забрали.

— Нельзя этого сделать, — говорит пожилая женщина. — Он уже вышел под залог — они упекут его навсегда.

— Кому какое дело?

Женщина тычет пальцем себе в грудь.

— Мне есть дело! Он мой сын.

Логан указывает на дом.

— Он напал на своего двоюродного брата с ножом…

В разговор вмешивается женщина помоложе.

— Тебя не было слишком долго, Логан. Йен зарабатывает больше всех нас.

Из толпы раздается одобрительный гул.

— Что, черт возьми, мы с мамой должны будем делать, если его посадят?

— Найти работу, ради всего святого! Честную работу. Получить образование, жить своей жизнью!

— Это наша жизнь!

Логан с отвращением качает головой.

И его сестра усмехается.

— Ты думаешь, что ты такой сильный и могущественный? Святой гребаный Логан, трущийся задницами с королевскими особами. Ну и пошел ты — ты ничуть не лучше нас.

— О да, я такой, — хрипит Логан.

И она дает ему пощечину, сильную, громкую, прямо по лицу. Я вижу, как его голова резко дергается в сторону. Внутри меня становится пусто. Я белею от праведного гнева.

Когда эта сука снова собирается ударить Логана, я вылезаю из машины, направляю пистолет в небо и нажимаю на спусковой крючок.

БУМ!

Для маленького пистолета он чертовски хорош.

Теперь я завладела их вниманием. И все правила вылетают в трубу. Я направляю пистолет на сестру Логана.

— Ты зовешь его на помощь, он бросает все и летит сюда, а потом ты, мать твою, даешь ему пощечину? Я. Так. Не думаю.

Они не имеют права так с ним обращаться. Не тогда, когда я здесь.

— Элли… — резко говорит Логан.

— Ты больше не будешь его бить. Никогда! Поняла?

— Элли, — говорит Логан мягче, потому что теперь я кричу. И моя рука немного дрожит.

— Я хочу, чтобы ты извинилась перед ним — прямо сейчас.

Она стискивает зубы и сверлит меня взглядом.

Я опускаю руку, целясь ей в ногу. И я сделаю это, клянусь — это не убьет ее, но, держу пари, будет чертовски больно.

— И заставь меня поверить, что ты делаешь это искренне, или потеряешь пару пальцев.

— Элли! — рявкает Логан.

Но я игнорирую его.

Брат-придурок смеется, а мать, похоже, готова лично оторвать мне голову, как только подвернется момент. Но мой взгляд остается прикованным к сестре.

Медленно она поворачивается к Логану, ее голос звучит немного мягче.

— Прости, Логан.

В этот момент мой гнев рассеивается. Оставляя меня опустошенной… и грустной. Потому что так не должно быть — его должны любить, поддерживать и восхищаться. Только не так… только не эти ужасные люди.

Я качаю головой, глядя на них.

— Вы его не заслуживаете. Ни один из вас.

И опускаю пистолет.

— Пожалуйста, мы можем сейчас поехать домой, Логан?

Он отступает от того места, где все еще держит своего брата, прижимая его к машине, и брат прокрадывается в дом, прижимая руку к телу. Логан поворачивается к своей матери, тихо и твердо.

— Не звони мне больше, мам. Я не приду.

Когда мы оба садимся в машину, я протягиваю ему пистолет стволом вниз. Он берет его без комментариев, щелкает предохранителем и кладет обратно под сиденье.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Я в порядке.

Логан отъезжает от обочины, едет по улице и выезжает на шоссе. Подальше от этого печального места.

Я делаю долгий выдох.

— Так это и есть твоя семья.

— Это они.

Я наблюдаю за ним, пока он ведет машину. Потому что я могу; потому что мне нравится быть так близко к нему.

— Ты должен гордиться.

— Гордиться? — Он недоверчиво усмехается.

— Гордиться тем, что ты тот, кто ты есть. Тот, кого ты сам создал… Учитывая, с чего ты начинал.

— Спасибо, Элли, — говорит он минуту спустя. — И я благодарен тебе за то, что ты там сказала. Ты заступилась за меня… это было мило.

— Мило? — повторяю я, как будто это какое-то грязное слово.

— Очень мило? — пытается Логан.

— Я была жесткой. Я была пугающе-ужасной. Грррр.

И этот ублюдок смеется надо мной. Если бы он не выглядел так великолепно, я бы разозлилась. Но не сильно.

— Ты обещала оставаться в машине, — напоминает он мне.

— Да, но поскольку я вышла из машины и тем самым не дала тебе получить еще одну пощечину, — я делаю акцент на своих словах, подражая Логану, — я запишу себе это как победу.

Он снова смеется.

Предъявив удостоверение личности на контрольно-пропускном пункте службы безопасности, Логан въезжает через задние ворота дворца. Он сворачивает во внутренний двор Вестсайда, к внешнему входу в апартаменты Николаса и Оливии. За дверью стоит охранник в форме, но мы припарковались достаточно далеко, чтобы чувствовать себя уединенно. Интимно. Воздух в машине спертый, и я вдыхаю его запах — дерева, морозного воздуха и мужчины. Я наблюдаю, как пульсирует вена у него на шее, медленно и ровно, и мне хочется наклониться и нежно поцеловать его прямо в это место.

— Я должна тебе кое-что сказать, Логан.

— Уже поздно, Элли. Тебе следует…

— Но…

— Тебе следует идти, сейчас же.

Слова даются легче, чем я думала. Проще. Потому что это правда.

— Ты мне нравишься, Логан.

Его глаза закрываются, но он не шокирован.

— Элли…

— И всегда нравился. Только ты. Всегда.

— Ты же не хочешь…

— И более того…

— Не надо…

— Я хочу тебя. Я так сильно хочу тебя, что иногда по ночам мне кажется, что моя кожа горит. Мои кости горят.

— Черт возьми…

— Я не могу думать, не могу есть… Когда я сплю, я вижу только тебя.

Я потираю шею, и все внутри становится жаждущим и напряженным.

— Когда я трогаю себя…

— Господи, Элли… — Его голос звучит так, словно он тонет.

— …Ты — все, что я чувствую. Ты, Логан.

А потом он замолкает. Но я знаю, что он слышит меня.

— Ты тоже это чувствуешь? Ты хочешь меня, Логан?

Его горло подрагивает, когда он сглатывает, и я хочу лизнуть его там. Посасывать его губами — прямо в центре его горла, его толстый, мужественный кадык.

Когда он говорит, его зубы стиснуты.

— Нет, я этого не хочу. Это… не то, что мне нужно.

Его слова сокрушительны. Мои ребра сжимаются, а грудь сдавливает слишком сильно, чтобы я могла сделать вдох. И это больно… боже, так больно. Я надеялась и хотела… Мне показалось, что я почувствовала что-то от Логана сегодня вечером, что-то, что он чувствовал ко мне…

Но потом я не просто не делаю вдох — я задыхаюсь.

Потому что я смотрю на него — по-настоящему смотрю на него, — может быть, в первый раз. Новыми, открытыми глазами. Я смотрю в лицо человеку, который сам показал мне, как распознать лжеца.

Выражение его лица пустое и застывшее. Его карие глаза пусты. В них ничего нет.

«Что-то в их взгляде покажется неестественным… не таким. Всякий раз, когда кому-то приходится прилагать усилия, чтобы что-то сказать, можно быть уверенным, что их слова — чушь собачья», — сказал он мне в тот раз.

И медленно я улыбаюсь.

— Ты лжешь.

Она пытается убить меня.

Своими словами, своими взглядами, невинными прикосновениями — прикосновениями руки и бедра, когда она проходит мимо меня, — и крошечным, соблазнительным нарядом, который она надела сегодня. Черт возьми, у меня в голове полный бардак. Все пошло наперекосяк с тех пор, как она улыбнулась мне в машине прошлой ночью, улыбка была уверенной и твердой, а потом она назвала меня лжецом. Даже когда я отрицал это, Элли не поддалась.

— Ты же лжешь прямо сейчас, мать твою!

Мой голос холодный и резкий — ради нас обоих.

— Элли, я не чувствую…

— Я тебе нравлюсь, Логан?

Я с трудом сглатываю.

— Нет.

— Это тоже ложь! — пищит она в полном восторге. — Это как сверхсила! Вот каково это — быть тобой?

Она приближается, чтобы коснуться моей груди, и я отпрыгиваю назад в тесноту машины, как будто ее рука в огне. Плохой ход.

— Ты боишься, Логан?

Чертовски боюсь. Девушку. Маленькую, соблазнительную, красивую девушку, которая владеет мной. Которая способна меня разрушить.

— Я не боюсь.

— Я пугаю тебя. Между нами…

— Между нами ничего нет.

Она пренебрежительно машет рукой.

— Теперь ты действительно, мать твою, лжешь. Конечно, между нами что-то есть. — Она меняет тактику, наклоняясь ближе и понижая голос. — Ты хочешь поцеловать меня, Логан?

И лишь слова, простое предположение, вызывают в моем мозгу обжигающие образы — о великолепии того, чем может быть поцелуй милой Элли: сосущие губы, покусывающие зубы и влажные, ищущие языки.

Я говорю как человек, которого пытают, потому что так оно и есть — в самом прямом смысле этого слова.

— Нет.

Элли облизывает губы, и ее грудь вздымается, она приближается ко мне — мне просто нужно опустить голову всего на несколько сантиметров, чтобы попробовать ее на вкус.

— Лжец, — шепчет она.

И я рычу.

— Элли… черт.

— Да, мы дойдем до этого. — Она улыбается так мило, что я хочу целовать ее до изнеможения, потом перекинуть через колено, поднять платье и поцеловать ее и там тоже.

Я прижимаю кулаки к глазам, пытаясь прогнать эти мысли. Пытаясь восстановить контроль над ситуацией. Затем я показываю в сторону дворца.

— Элли… иди в свою комнату.

Она смеется мне в лицо.

— Ты хочешь пойти со мной?

Господи, помоги мне.

— Нет.

Каким-то чудом она выходит из машины, но, прежде чем закрыть дверь, оставляет меня с одним легкомысленным прощальным ответом.

— Это тоже ложь.

После того как Элли благополучно оказывается во дворце, я возвращаюсь к себе домой — и не нахожу покоя.

Потому что она здесь: я чувствую ее запах, как будто она пропитала стены своим ароматом флердоранжа, я вижу ее в каждой комнате, как будто она оставила здесь свою душу. Я слышу ее слова в голове — самые прекрасные слова, которые она когда-либо мне говорила.

Я так сильно хочу тебя…

Когда я прикасаюсь к себе…

А потом я делаю то же самое. Сжимаю в кулаке свой член и представляю, что это ее нежная ручка на моей горячей плоти. Я мечусь на матрасе, резко и быстро дрочу, а когда кончаю, моя спина выгибается дугой, и ее имя вырывается из меня, эхом отражаясь от пустых стен.

И все же я не могу уснуть. Я снова мастурбирую, на этот раз медленнее, растягивая процесс, представляя, как ее гибкое тело скользит по моему торсу — все то, что она сделала бы со мной, если бы я позволил. Все то, что она позволила бы мне сделать с ней. Охотно. Грязные, темные, пошлые штуки — где бы я ее трахнул, места, в которые она позволила бы мне кончить — ей в рот, на сиськи, на волосы, на ее задницу, глубоко в ее тугую, горячую вагину.

Как будто открылись шлюзы, и все желание, все мысли, которые я держал в узде, теперь вырвались на свободу и вышли из-под контроля. Было бы так легко сдаться. Просто фантастика — мне больно от того, как это было бы хорошо.

Но потом мне больно по другой причине.

Потому что я бы потерял все. Все, что построил за эти годы: мой долг, мое благородное призвание. Это все, что у меня есть. Парни из команды, члены королевской семьи — они моя единственная семья. И, если я пересеку эту черту с Элли, если выберу ее, все исчезнет. Все в дыму. Пути назад нет, только не после этого шага.

Черт меня возьми.

Я подумал о том, чтобы взять больничный, просто чтобы избежать искушения. Но это показалось трусостью.

Так что теперь, ближе к вечеру, я здесь, в «Похотливом козле», смотрю, как Элли поет и танцует на сцене — делает все возможное, чтобы сломить мое сопротивление. Чтобы соблазнить меня, подразнить, загипнотизировать.

И это работает.

Я, должно быть, гребаный трус.

— Вот Элли дает, да? — говорит Томми.

Так оно и есть. Она исполнила целый плей-лист прекрасных песен в караоке-автомате: «What About Love», «Angel of the Morning», «Silver Springs».

Я не идиот. Я знаю, о чем она поет. Поет мне.

Она начинает новую песню «Piece of My Heart». Я смотрю на нее — не могу смотреть ни на что другое. Она делает все всерьез — закрывает глаза и напевает, как Дженис, блин, Джоплин. Дергает себя за волосы, трясет задницей.

И я твердый. Как камень.

Все из-за Элли.

Она вертит тазом, и я представляю, как сжимаю эти стройные бедра и держусь за них, пока она скачет на мне. Трется своей киской прямо о мой член.

— Как будто она кому-то поет. — Томми толкает меня локтем.

Я хмыкаю.

Глаза этого придурка прямо светятся.

— Ты хочешь чем-то поделиться с классом, Ло?

— Нет.

— Возьми его… — поет Элли, словно умоляя о помощи.

Твою мать, мысль о том, как она сладко умоляет, лежа на спине и глядя на меня своими большими голубыми глазами, доводит меня до края. Я почти делаю шаг к сцене — я хочу схватить ее, перекинуть через плечо и унести ее милую задницу оттуда, как пещерный человек. Как будто она принадлежит мне.

Вместо этого я поворачиваюсь к сцене спиной, разглядывая блестящие бутылки за стойкой бара. Я никогда не был большим любителем выпить, но сейчас мне не помешало бы опрокинуть дюжину рюмок.

— Я пойду. Проверю, как дела во дворце, а потом уеду пораньше, — говорю я Томми.

И я даже не чувствую себя виноватым. Потому что инстинкт самосохранения бьет трусость по яйцам.

Томми кивает, медленно и понимающе.

— Давай. Я буду с Элли до конца вечера. Беги, Форрест, беги.

Я показываю ему средний палец.

Я выхожу за дверь, и голос Элли преследует меня.

Я оставляю машину Томми у паба и возвращаюсь во дворец. Чтобы отвлечься от мыслей об Элли, я проверяю ход расследования дела о преследователе леди Оливии и принца Николаса. Мы все еще не поймали этого ублюдка. Как будто он призрак, роняющий свои мерзкие заметки то тут, то там, а затем растворяющийся в воздухе. И дело только обостряется. Последнее письмо пришло с фотографиями. Снимки Оливии в дворцовом саду, на пикнике с ее другом Саймоном, его женой, леди Фрэнсис, и их трехлетним сыном Джеком.

Фотографии были сделаны не с помощью широкоугольного объектива, а это значит, ублюдок был на территории дворца. Вот почему он послал их: он хотел, чтобы мы знали, что он проскользнул внутрь. Что он близко. Мы усилили охрану по периметру, но это все еще гложет меня. Зудящее беспокойство. Как сказал Уинстон, одержимые психи приходят с расширением территории. Обычное дело для таких известных и могущественных людей, как королевская семья, — на каждую тысячу подданных, которые их обожают, найдется один, кто хочет увидеть, как их сожгут на костре.

Но этот неприятно настойчив. И смелый. У меня плохое предчувствие, и я делаю пометку, чтобы завтра обсудить все с Уинстоном.

Примерно во время ужина я уезжаю из дворца, но домой не возвращаюсь. Я не могу — там слишком много соблазнов. Священники всегда говорили, что мастурбация чревата слепотой, а мне нравится быть зрячим.

Вместо этого я иду в паб «Кэти». Меня приветствуют, когда я вхожу, я ослабляю галстук, беру пинту пива в баре и направляюсь в заднюю комнату, чтобы поиграть в бильярд. В комнате нет окон и темно. Отличное место, чтобы блокировать все снаружи, чтобы скоротать время — так быстро, что не осознаешь, что оно проходит. Место, где можно забыть… и спрятаться.

Я играю несколько раундов с завсегдатаями. Затем гоняю шары сам, сосредоточившись на простом акте вбивания бильярдного шара в лузу. Это расслабляет, уравновешивает — что-то вроде моего варианта йоги. Немного позже, после того как я кладу восьмой шар в угловую лузу, я выпрямляюсь и потягиваю шею. Я возвращаюсь в бар еще за одной пинтой.

Но, когда я выхожу в соседнюю комнату, я вижу других посетителей и Кэтлин, держащую свою дочь на руках, собравшихся вокруг бара. Молчаливые и серьезные, все они сосредоточены на маленьком экране, висящем на стене в углу.

Кий в моей руке с грохотом падает на пол.

Мгновение я не могу пошевелиться, не могу думать — даже, мать твою, не могу дышать.

Из-за изображения на этом экране.

Изображение черного дыма, валящего из окон «Похотливого козла». Яркое пламя, лижущее ветер и взбирающееся по стенам. Охватывающее здание, пожирающее, стирающее его с лица земли. Как будто паба там вообще никогда не было.

— Бедный Макалистер, — шепчет кто-то. — Надеюсь, с ним все в порядке.

Моя душа будто превращается в пыль, словно я статуя из песка, рассыпающаяся на ветру. Потому что я знаю — чувствую каждой клеткой, — Элли там, внутри.

В мгновение ока я вылетаю за дверь. Бегу — мышцы на пределе, они горят, — я бегу быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Как будто я спасаю свою жизнь… потому что так и есть.

Я размахиваю руками и заворачиваю за угол, мои ботинки шлепают по тротуару. Но мне кажется, что я двигаюсь сквозь плотную пелену. Сквозь желатин. Как в том кошмаре, который бывает у всех — я толкаюсь, наклоняюсь, напрягаюсь и тянусь, но не могу двигаться достаточно быстро.

Шевелись, быстрее, мать твою, быстрее!

Ее лицо вспыхивает у меня в голове. Она улыбается. Смеется. Ее танцующие глаза и порхающая походка.

Я обещал ей. Я поклялся, что буду оберегать ее. Буду ее стражем, ее стеной, чтобы она могла быть свободна. И я, черт возьми, не подведу ее.

Я чувствую запах дыма. Если я посмотрю вверх, то увижу серый туман и пепел в воздухе, но я не буду смотреть. Мой взгляд прикован к земле, одна нога перед другой. Я все ближе.

К ней.

Я иду. Я почти на месте.

Нет времени для печали или взаимных обвинений. Еще нет.

Я вижу это в своем воображении — как все будет. Как я доберусь до нее, найду ее, заключу в объятия, защищу от жара. Унесу подальше от пламени. Я буду рядом с ней.

Я спасу ее.

Потому что я такой, какой есть. Вот что я делаю. Это единственная причина, по которой я здесь.

И она принадлежит мне.

Элли — моя, чтобы держать и обнимать ее. Чтобы охранять и не отпускать. Навсегда.

Наконец я вижу перед собой «Козла». Мои глаза находят дверь, охваченную пламенем. Я толкаюсь, прыгаю и пробираюсь сквозь толпу перед пабом. Жар на моем лице, он обжигает кожу, воздух удушающий и раскаленный. Мои легкие сжимаются от едкого дыма, который пропитал все вокруг. Но мне все равно — она там, так что именно здесь я и должен быть.

Я выбираюсь из толпы людей и оказываюсь всего в нескольких шагах от двери… когда меня вдруг сбивают с ног, хватают сзади и валят на землю.

Мое сердце бешено ревет, хоть горло и не может этого сделать. Я толкаюсь и борюсь, готовый уничтожить все, что меня останавливает.

Но наваливается еще один груз, и еще один, придавливая меня.

Позже я узнаю, что это пожарные, они хватают меня, держат. Они кричат мне в ухо, но я их не слышу. Я вижу только дверь.

И тогда я начинаю кричать. Кричу так, что мои легкие разрываются.

Кричу ей. Кричу ее имя.

Но я не слышу собственного голоса.

Он заглушен, сметен адом и оглушительным звуком трескающегося дерева. Крыша «Похотливого козла» проваливается, посылая в воздух сноп темно-красных искр, как вулкан.

И все, что там внутри, поглощает пламя.

— Где ты был?

Оливия, герцогиня Фэрстоун, моя леди и даже больше, смотрит на меня сверху вниз с пепельным лицом, ее глаза похожи на два сапфира, оставленных под дождем, — твердые и влажные.

Я не знаю, хочет ли она, чтобы это прозвучало как обвинение, но я слышу это в ее голосе.

Где ты был? Почему тебя там не было? Что ты вообще делал, никчемный ублюдок?

Или, может быть… может быть, это просто мое собственное чувство вины, сжигающее меня заживо.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают комом в горле. Я должен прокашляться, чтобы говорить.

— Она была с Томми. Я рано ушел.

Мы в парадной гостиной замка Гатри. Где мы собрались все вместе — я, Оливия, Николас, Генри и Сара, — чтобы дождаться новостей, пока пожарные проведут расследование, а Уинстон и его армия в темных костюмах найдут хоть какие-то зацепки. Эван Макалистер, владелец «Козла», в больнице, он надышался дыма. Томми этажом ниже, без сознания, с сотрясением мозга от упавшей на него балки. Их обоих вытащили из горящего здания; остальные посетители выбрались самостоятельно.

Кроме Элли.

— Почему? — спрашивает Оливия.

Я протираю глаза.

— Я не… — Держи себя в руках. Не смей, мать твою, прямо здесь разрыдаться. — Я не могу вспомнить…

Когда мне было семнадцать, я служил в армии и видел, как рядом со мной умирал парень. Снайперский выстрел попал ему прямо в сердце. Я помню, что видел дыру в его куртке, ткань была опалена по краям. Он не истекал кровью, не сразу. И сначала он не упал, он остался стоять.

Мертвый парень стоял и смотрел на рану у себя в груди. Ожидая, пока истечет кровью.

Вот кто я сейчас.

Боль есть — изысканная, интенсивная агония, подобной которой я никогда не испытывал. Но я не чувствую ее, как раньше. Мне кажется, она по другую сторону стены, и я ощущаю нарастающий прилив.

Я должен продержаться, еще немного.

Я не могу думать о ней. Не могу представлять ее лицо. Эти завораживающие голубые глаза — самые красивые из всех, которые я когда-либо видел. Звук ее голоса… ее смех. Одно неверное слово, одна мысль, и боль перехлестнет через стену. Это поставит меня на колени, и я не думаю… Не могу представить, что я когда-нибудь снова встану.

Принц Николас входит в комнату с напряженным выражением лица, в его позе сквозит нерешительность. Оливия тоже это видит.

— Что? — Она бросает взгляд ему за плечо, ожидая увидеть, не следует ли кто-нибудь за ним. — Они тебе что-то сказали — я вижу это по твоему лицу. В чем дело, Николас? — Голос Оливии становится резким, на грани с истерикой, и этот звук эхом отдается в моих венах. — Скажи мне!

Он сжимает ее руку, гладит по волосам, затем кладет ладонь на ее круглый живот.

— Тише, любимая. Тише.

Затем Николас опускает взгляд в пол.

— Они нашли кое-что: телефон, который, по их мнению, может принадлежать Элли. Они хотят, чтобы ты его опознала.

Оливия кивает, и ее муж показывает на мужчину, стоящего за дверью. Он входит и протягивает прозрачный пластиковый пакет. Внутри — обугленная, искореженная куча. Когда он переворачивает его, я вижу следы бледно-розового чехла для телефона и остатки того, что раньше было буквой «Э», выведенной стразами.

Она купила его в воскресенье, в киоске на весенней ярмарке, всего через несколько дней после того, как мы приехали в Весско. Мне это показалось обычной безделушкой, но для Элли это было сокровище. Ручная работа — другого такого точно нет в мире, сказала она. И она так светло улыбалась. Такая счастливая.

Оливия смотрит на него несколько мгновений, а затем ее лицо искажается. Она прикрывает рот руками, и из ее горла вырывается этот звук — ужасный, хрипящий, пронзительный звук, какой издает собака-мать, когда у нее забирают щенков.

Николас притягивает ее к себе, но она сопротивляется, хватается и крутит его рубашку пальцами, слезы текут по ее лицу.

— Я должна была знать, Николас. Послушай меня. Я должна была почувствовать. Я бы узнала, если бы она была…

Оливия закрывает глаза и качает головой.

Моя стена слабеет и трескается.

— Я не верю, — шепчет она как молитву. — Я не верю в это.

— Ш-ш-ш… — Николас обнимает ее лицо, вытирает слезы большим пальцем и клянется: — Тогда я тоже не поверю.

Мгновение они смотрят друг другу в глаза, затем Оливия делает глубокий вдох, шмыгая носом, и пытается взять себя в руки. Одной рукой она вытирает влажные щеки, а другой обхватывает живот.

— Мой отец… Я должна позвонить ему. Я не хочу, чтобы он услышал об этом из новостей…

Генри встает, но продолжает держать за руку леди Сару, сидящую рядом с камином.

— Бабушка поговорила с твоим отцом. Самолет уже на пути в Нью-Йорк. Чтобы привезти его сюда.

Реальность того, что это значит, резко обрушивается на меня: сама королева не верит, что все закончится телефонным звонком Элли, который докажет, что это просто глупое недоразумение или несчастный случай.

Она думает, что все закончится по-другому. Поэтому нужно, чтобы Эрик Хэммонд был здесь со своей единственной оставшейся дочерью, потому что он ей понадобится. Они будут нужны друг другу.

Прилив еще на несколько дюймов выше.

Я встаю, быстро и твердо, как стойкий оловянный солдатик.

— Мне нужно идти.

Я должен выбраться отсюда.

— Я поеду в больницу, посмотрю, не очнулся ли Томми. Я доложу, если он что-нибудь скажет.

Как только принц Николас кивает мне, я выхожу за дверь. Почти бегу. Но в коридоре меня останавливает чей-то голос.

— Логан.

Это леди Сара. Медленно я поворачиваюсь к ней лицом, и ее большие карие глаза полны сострадания.

— Я просто… Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, это не твоя вина. Я знаю, сейчас тебе так может казаться, — она качает головой, — но это не так.

Она добрая девушка. Нежная. Это исходит от нее и окутывает любого, кто находится поблизости, как успокаивающее одеяло. Вот почему Генри так заботится о ней — вот почему он так тщательно охраняет ее.

Но в этот момент ее утешение может разбить меня вдребезги.

Поэтому, не говоря ни слова, я киваю, мое лицо напряженное, жесткое — вероятно, даже злое. Я быстро кланяюсь и буквально убегаю оттуда.

В стерильном, холодном отделении больницы, возле палаты Томми, я понимаю, что выгляжу как вчерашнее собачье дерьмо. Мои щека и руки в крови от ожогов, которые дополнительно повредили, когда прижимали меня к гравию. Я весь в черной саже и воняю, как адская яма. Незнакомые люди проходят мимо, окидывая меня настороженными взглядами.

Но мне, черт возьми, все равно. Я ничего не чувствую.

Где-то включен телевизор — последние новости о пожаре, но я не слушаю.

Мои глаза встречаются с ярко-зелеными глазами Джейни Салливан, огненно-рыжеволосой старшей сестры Томми, через окно его больничной палаты. Не колеблясь, Джейни выходит и обнимает меня длинными сильными руками.

— Привет, Ло.

Я поднимаю подбородок при виде Томми с закрытыми глазами, неестественно неподвижного на больничной койке.

— Как у него дела?

Джейни наклоняет голову.

— Мой брат всегда был твердолобым — на этот раз это пригодилось. Доктор говорит, что все будет в порядке…

Рядом с кроватью Томми мистер и миссис Салливан болтают без умолку, разговаривая со своим сыном, а он не произносит ни слова.

— …ну, если наши мама и папа не заговорят его до смерти.

Я фыркаю, но просто не могу выдавить улыбку. Затем лицо Джейни становится серьезным, а голос мягче.

— Говорят, сестра герцогини Оливии пропала.

Жар поднимается в моем горле, сковывая его.

Я киваю.

— Томми говорил, что вы с ней были близки?

Тысячи воспоминаний обрушиваются на меня одновременно, и я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на том, чтобы отогнать их.

— О, Логан. Мне так жаль.

Я качаю головой, потираю слезящиеся глаза.

— Они все еще ищут. Официальных итогов нет.

Джейни кладет руку мне на плечо, сжимая его.

— Если тебе что-нибудь понадобится, мы здесь. Ты тоже член семьи. В большинстве случаев ты нравишься нам даже больше, чем Томми.

Это заставляет мои губы дернуться — получается не совсем улыбка, но немного лучше, чем хмурый взгляд. Как и сказал Томми, Джейни крутая.

Я показываю на дверь в его палату.

— Могу я его увидеть?

— Да, конечно. Пойдем, я утащу родителей вниз, чтобы они что-нибудь съели, и ты сможешь немного посидеть с ним. Заодно у него уши отдохнут.

После того как Салливаны покидают палату, я сажусь на стул рядом с Томми, замечая его ужасный цвет — он почти такой же белый, как простыни. На затылке у него повязка, закрывающая пару дюжин скоб и швов, которые, как сказали, были необходимы, чтобы закрыть рану.

Я пристально смотрю на него, желая, чтобы мой лучший друг открыл глаза.

— Я тут, черт возьми, схожу с ума, Томми. Мне нужно, чтобы ты проснулся, друг. — Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что знаешь, где она. Что ты высадил ее где-то… или она ушла с каким-то парнем — мне все равно. Если она в безопасности. Если с ней все в порядке.

На мои глаза будто что-то давит, затуманивая зрение. И мой голос срывается.

— Мне просто, господи, нужно, чтобы ты это сказал. Ты — единственная надежда, которая у меня осталась.

Сожаление — самое острое лезвие. Оно колет, отрезает кусочки моих внутренностей, когда я иду домой. Темно и идет дождь. Холодный, непрекращающийся ливень, который пропитывает насквозь одежду и от которого немеет кожа.

Но я не онемел.

Потому что моя стена рухнула. Рухнула огромными, неровными кусками. Я не борюсь с болью, когда она бросается на меня, окутывает меня. Сидя в машине на подъездной дорожке перед моим домом, я погружаюсь в нее, позволяя ей поглотить меня целиком, тысячи лезвий режут меня одновременно.

Когда я выхожу, дождь пропитывает меня насквозь. Я кладу руку на крышу машины, постанывая от горя. Агония.

Мне нравится твой галстук.

Она была здесь. Она была прекрасна, драгоценная и такая живая.

Однажды… Я тоже спасу тебя.

У меня были все эти годы, все те моменты, когда я знал — я знал, что я чувствую к ней, но я был слишком осторожен, чтобы что-то предпринять.

Ты мне нравишься, Логан.

Мужчинам не положено колебаться. Не таким, как я. И не насчет таких женщин, как она. Но она была не просто какой-то девчонкой. Она никогда не была такой. С самого начала.

Ты когда-нибудь думаешь обо мне?

Ее слова проносятся в моей голове, повторяясь шепотом, как насмешливая песня, когда я поднимаюсь по тропинке к крыльцу моего дома.

Это всегда был ты. Всегда.

Так много ошибок и упущенных шансов.

Ты тоже это чувствуешь?

И мне очень жаль. Боже, мне так жаль.

Я опускаюсь на колени, потому что мои ноги больше не держат меня. Моя спина сгибается, и я поднимаю лицо к небу, позволяя дождю смешаться с сожалением и печалью, льющимися из моих глаз.

Потому что я должен был сказать ей. Я должен был сказать ей эти слова. И я бы отдал все… Я бы умер за шанс вернуться и сказать ей их сейчас. Сказать ей правду.

Я тоже это чувствую, Элли. Я всегда это чувствовал.

Я планирую поговорить с Николасом насчет Элли в тот же день, но у него запланировано выступление с речью для детской благотворительной организации, которое требует, чтобы он летел на вертолете, и у нас нет возможности поговорить наедине. На следующий день Оливия плохо себя чувствует, и они с принцем проводят весь день наедине в своей спальне.

И так происходит на следующий день, и на следующий — я пытаюсь отвести его в сторону, чтобы на пару минут остаться без посторонних, но, как это часто бывает, то одно, то другое не дает это сделать.

Но ничто не мешает нам с Элли. Я бы уничтожил все или всех, кто бы попытался. Мы держимся на расстоянии, когда находимся рядом с другими, ведем себя дружелюбно — нормально.

Затем я прихожу к ней в комнату ночью — или, когда я не могу, она приходит ко мне. Она оставляет сообщение своей сестре, что собирается в кино, и я вызываюсь охранять ее. Но вместо этого мы едем ко мне домой, где нам не нужно заботиться о наших стонах, криках и грязных словах. Мы без ума друг от друга. Ненасытные. И все так хорошо… так просто.

На четвертый день они вместе завтракают — Элли, Оливия, Николас, Генри и леди Сара. Элли посылает теплую, тайную улыбку в мою сторону, и я полон решимости рассказать все принцу сегодня.

Я тихо кашляю.

— Принц Николас…

— Для вас прибыл подарок, леди Оливия. Похоже, это для малышей. — Сильвия, новая горничная, ставит на стол перед Оливией квадратную коробку, завернутую в розово-голубую бумагу с белым бантом.

— Спасибо, Сильви.

Оливия мгновение смотрит на подарок, затем начинает рвать бумагу, открывая потертую коричневую картонную коробку со сложенной запиской, приклеенной сбоку. И что-то в этом меня напрягает. Не похоже на то, чтобы кто-то из знакомых королевской семьи мог это прислать.

Я двигаюсь вперед, выставляя руку перед Оливией, чтобы она не открыла коробку.

— Это прошло через службу безопасности? — спрашиваю я горничную.

Ее глаза широко раскрыты.

— Нет, ее только что доставили к заднему входу. Я подумала, что принесу ее прямо сюда.

Я беру коробку у Оливии. Довольно тяжелая. Я кладу ее на бюро, подальше от стола, вынимаю нож из-за ремня и лезвием слегка вспарываю один край. Достаточно, чтобы увидеть, что внутри.

И когда я это делаю — я невольно выдыхаю проклятие.

— Что там? — спрашивает Элли, вставая, ее глаза широко раскрыты — она выглядит юной, невинной, — и что-то тянет у меня внутри, просит защитить ее от этого.

— Что в коробке, Логан? — спрашивает Оливия.

Я качаю головой.

— Я позабочусь об этом, вам не нужно беспокоиться.

— Логан. — Ее голос звучит тверже, больше похоже на приказ. — Скажи мне, что там внутри.

— Да, что это, прямо как в фильме «Семь»? — шепчет Элли. — Ну же, Морган Фриман, — что в коробке?

Николас закрывает глаза, встревоженный, но хладнокровный. Затем он резко кивает мне.

— Щенки, — говорю я им, испытывая отвращение, что мне приходится произносить эти слова. — Два маленьких.

Леди Сара прикрывает рот, и Генри притягивает ее к себе.

Оливия баюкает свой тяжелый живот, где лежат ее близнецы.

— Они мертвые?

Я киваю, жестко — моя ярость нарастает.

— Что сказано в записке? — спрашивает Оливия. И в ее голосе слышится страх.

Я снова смотрю на Николаса. Он обнимает свою жену.

— Прочти, Логан.

С помощью платка, чтобы не стереть отпечатки пальцев, я отрываю записку и открываю ее.

Я смотрю прямо на Элли, обнимаю ее взглядом, давая ей понять, что все в порядке, никто не тронет ее — и ее сестру. Пока я жив.

И тогда я говорю им:

— Здесь сказано… скоро.

Стул летит в стену, посылая деревянную шрапнель в воздух. Принц Николас — мастер держать в узде свои эмоции, надевать маску безразличия, чтобы скрыть свои чувства. Он не часто выходит из себя. Но, когда такое случается, это потрясающее зрелище.

Рядом стоит приставной столик, его постигает та же участь, что и стул, и он уносит с собой фарфоровую вазу.

— Сукин сын!

Мы в офисе Уинстона, только что просмотрели запись с камер видеонаблюдения у заднего выхода, где была найдена посылка. И там нет ничего — ничего существенного.

В одну минуту задний вход пуст, затем поток людей выходит во время пересменки — и, когда последний из них проходит, коробка уже за дверью. Нет ни одного кадра, на котором кто-либо из рабочих ставит ее туда, но каждого из них тем не менее допросили.

Кто бы это ни сделал, он гребаный призрак — призрак, который хорошо знает дворец. Он внутри или был здесь раньше, и это сильно осложняет ситуацию.

Это предательство. Даже измена.

Николас направляется к двери, но его брат преграждает ему путь.

— Куда ты?

— Я собираюсь найти этого ублюдка.

— Он делает это, чтобы выманить вас, — напоминаю я ему. — Чтобы заставить оступиться, тогда он сможет подобраться ближе.

— Значит я облегчу ему задачу! — Николас сердито смотрит. — И, когда он набросится на меня, я вырву ему яремную вену.

Генри поднимает руки и говорит успокаивающе, как будто разговаривает с человеком на мосту, решившим прыгнуть.

— Я знаю, поверь мне — если бы это была Сара, я бы тоже хотел сжечь весь мир дотла. Но, Николас, если ты выйдешь на улицу не в настроении, это только усугубит ситуацию. Это приводит в бешенство… Но ты знаешь, что так будет лучше.

Лицо Николаса искажается от разочарования. Затем он подходит так, чтобы оказаться нос к носу с Уинстоном.

— Найди его! — праведно гремит его голос. Он говорит как король, которым его воспитали. — Мне все равно, что тебе придется сделать — спустить с цепи своих самых злобных собак, заглянуть в каждый шкаф, в каждый угол, перевернуть вверх дном каждый дом в этом чертовом городе, — но… Найди. Его.

Уинстон кланяется.

Он убийца на пенсии, наемный убийца — такого рода, который может выстрелить человеку в лицо, потягивая чай, и не пролить ни капли. И он полностью предан Короне.

— Будет сделано, Ваше Высочество.

Более спокойный, или, может быть, просто опустошенный, Николас кивает.

— Я пойду к своей жене.

И сегодня определенно не тот день.

Следующий день я провожу в офисе Уинстона, анализируя приготовления к официальной свадьбе принца Генри и леди Сары, до которой осталось всего пять недель. Мы рассматриваем все со всех сторон, ищем слабые места и находим способы их устранения перед лицом нынешней угрозы.

Я не вижу Элли ни разу за весь долгий день, и это отсутствие гложет меня, делает меня нуждающимся, голодным. Я хочу, чтобы она была со мной рядом, в поле моего зрения все время. И из-за того, что я уже много часов не видел ее, я взвинчен, как горячая спираль.

Затем, как только моя смена заканчивается, я получаю сообщение. Она пишет мне, чтобы я пришел встретиться с ней.

Сейчас тронный зал не используется для издания указов. Это публичная выставка, часть экскурсии, но в этот час, в половине одиннадцатого, она закрыта и пуста. Я вхожу в тусклую, гулкую комнату, освещенную только светом электрических свечей, горящих на стенах. Элли стоит на возвышении рядом с украшенным драгоценными камнями троном, проводя рукой по гладкому золотому подлокотнику.

Когда она замечает меня, она бежит. И это радостное зрелище. Я ловлю ее, когда она прыгает и обвивает меня руками и ногами, как прекрасная виноградная лоза.

Она вздыхает у моего рта.

— Я скучала по тебе.

Она тоже это чувствует. Жажду, напряжение, неприятный зуд, который утоляется только тогда, когда мы вместе.

— Ты скучал по мне? — спрашивает она.

Я стону у ее губ.

— Я сгораю от желания, милая девочка. Ты мне снишься, даже когда я не сплю.

Ее улыбка становится теплой, а румянец покрывает щеки, когда она опускает руки к моей рубашке, расстегивает пуговицы и целует мою кожу.

— Что же тебе снится? Расскажи мне.

Я несу ее к ковру из медвежьей шкуры перед незажженным камином.

— Час назад я представлял тебя у себя на кухне, одетую только в крошечные трусики и обтягивающую рубашку, которая демонстрирует твои дерзкие, фантастические сиськи.

Она хихикает у моего горла, наклоняясь, чтобы провести языком по татуировке боевого сокола на моем плече и руке.

— И ты танцевала, — говорю я ей, покусывая мочку ее уха. — Трясла своей сладкой, упругой задницей, как тогда, когда пекла пироги в кофейне.

Элли откидывает голову назад, ловя мой взгляд.

— Не думала, что ты заметил.

Я беру ее нижнюю губу зубами, провожу по ней кончиком языка.

— Это было все, что я заметил.

Я убираю ее ноги со своих бедер. Но, когда они касаются ковра, она не опускается на пол, как я думал. Вместо этого, с озорным блеском в глазах, Элли пятится к золотому трону, таща меня за руку.

— Мне тоже снился сон. Вот почему я сказала тебе встретиться со мной здесь.

Она садится в королевское кресло, ставит одну ногу на сиденье, приподнимает подол своего красивого розового платья и показывает мне голую, блестящую киску.

Злая, умная девочка.

Элли просовывает один палец в свою щель. Мой член дергается, а пульс учащается.

— Я представляла, как ты пробуешь меня, вот так, прямо здесь.

Я облизываю губы.

— Так?

— Ага. — Она дерзко улыбается, подражая моим интонациям. — А потом ты садишься, а я седлаю тебя, трахаю прямо посреди зала.

Это сакральное пространство, а трон — священная реликвия, подобная алтарю в церкви или одной из тех жутких статуй, чьи глаза следят за вами повсюду, ожидая, когда вы нарушите закон. Но в данный момент мне все равно.

— Я отправлюсь за это в ад, — бормочу я.

Элли усмехается.

— Тогда ты должен извлечь из этого максимум, прежде, чем сгоришь.

Хороший совет.

Как грешник, каким я и являюсь, я опускаюсь на колени. Раздвигаю ее ноги руками, нетерпение делает меня грубым, я закидываю ее ногу себе на плечо. И целую ее, приоткрыв рот, между ног. Она кажется такой чертовски мягкой, такой горячей и скользкой. И она сладкая — как густой, растопленный сахар.

— Святые… — начинает Элли, но не заканчивает: слова утопают в стоне.

Я сосу ее, обнимаю ее, ем ее, как пухлый летний персик. Я мог бы делать это часами; существовать только в ней. Элли сползает с трона, приподнимая бедра, предлагая себя моему рту. Я просовываю язык в ее жаркое нутро, и она задыхается, сжимаясь вокруг меня. Я сдавливаю ее бедра, скольжу по ней взад и вперед, трахаю ее ртом, царапаю нежную кожу ног щетиной на подбородке.

Затем я подношу губы к ее клитору — набухшему и полному. Жесткий, дрожащий, маленький бутончик. Я открываю ее пальцами и целую ее там, люблю ее там, провожу языком по ней идеальными, узкими маленькими кругами, пока ее ноги не начинают дрожать, а бедра дергаться.

Элли кончает с криком — диким и бесстыдным, — ее рука тянет меня за волосы, а бедра вращаются у моего рта. Я нежно облизываю ее, когда через нее проходят последние спазмы удовольствия. Я вытираю рот рукавом и оставляю один мягкий, нежный поцелуй на ее гладком лобке.

Затем я встаю и срываю с себя рубашку. Я дергаю ее изящное платье вверх, потому что мне нужно почувствовать ее — кожу на коже. Я стягиваю брюки достаточно низко, чтобы освободить свой напрягшийся член, затем поднимаю ее и занимаю ее место на троне. Ее ноги седлают мои бедра, а ее киска — такая влажная и горячая — нависает над моим членом.

Одним движением я толкаю ее вниз и напираю, погружаясь в ее прекрасную, зовущую плоть. Мы оба стонем.

Элли гладит меня по лицу, встречаясь со мной томным взглядом из-под тяжелых век.

Я хлопаю ее по бедру, достаточно сильно, чтобы было больно.

— Давай, девочка, — шиплю я. — Черт возьми, попрыгай на мне. Сделай свой сон реальностью.

Моя грязная команда тут же заводит ее. Ее таз скользит по мне, поглаживая меня от основания до кончика. Ее дыхание становится тяжелым, грудь вздымается.

Она скачет на мне быстрее, находя свой ритм, получая удовольствие.

И она прекрасна.

— Я люблю твой член, — выдыхает Элли. — Он такой большой, он наполняет меня… так хорошо… мне так хорошо.

— Мой член тоже думает, что ты классная.

Мы смеемся вместе, тайно, страстно, как могут смеяться только любовники.

Но вот больше никаких поддразниваний. Я хватаю ее за задницу, впиваясь пальцами в ее плоть, — помогаю ей двигаться. Она качается надо мной, жестче, яростнее. И жар нарастает, нарастает; мои тяжелые яйца сжимаются от желания взорваться, мой член утолщается от жажды кончить, затопить ее, наполнить ее.

— Ты кончишь со мной, Элли, — стону я. — Кончи со мной.

Я вцепляюсь в ее сосок, безжалостно посасывая его.

— О… о… о… — стонет она.

А потом она сжимается вокруг меня, доит меня, вытягивая оргазм из глубины моей гребаной души.

После этого мы немного не в себе от удовлетворения. Не усталые и не измотанные, но кружится голова. Мы стоим, целуемся и щекочемся, только нежные, дразнящие прикосновения и мягкие улыбки.

Элли наклоняется, чтобы поднять свое платье, и я так очарован видом ее задницы, что не замечаю, как открывается дверь тронного зала и в нее входят три человека.

Без рубашки, с расстегнутыми брюками, я разворачиваюсь — прячу Элли за спину, загораживая ее от посторонних взглядов.

— Логан? — спрашивает принц Николас щурясь, как будто видит привидение.

У леди Оливии и принца Генри одинаковые выражения лиц.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, Элли выглядывает из-за моей спины.

— Привет, ребята… Как дела?

— О чем ты думал?

Я не думал. Вот в чем проблема, когда позволяешь своему члену управлять ситуацией — он не думает. Или, если и так, то только об одном. Тупой ублюдок.

— Ты осознавал, насколько это безрассудно?

Конечно, осознавал. Потом.

После того как Оливия увела Элли из тронного зала для собственного допроса, меня привели сюда, в кабинет Николаса.

Я киваю.

— Это было глупо.

Так чертовски глупо.

Позади Николаса Генри расхаживает взад-вперед с большой открытой книгой в руках.

— Разве у нас нет подземелья внизу? — спрашивает белокурый принц своего старшего брата.

— Могу поклясться, что я нашел его, когда мне было шесть или семь лет. Целую неделю мне снились кошмары. — Он указывает на картинку в книге и маниакально улыбается. — Это устройство выглядит довольно кровожадно — мы закажем два.

Ха. Я думал, что Элли просто шутила насчет подземелья.

Николас игнорирует своего брата и пронзает меня осуждающим взглядом.

— Кто угодно мог застать вас врасплох, Логан. Персонал, посетители… фотографы.

У меня скручивает живот при мысли о том, что обнаженные прелести милой Элли будут сфотографированы без ее согласия — размазаны по первым полосам газет по всему миру. Боже.

— Мы все еще вешаем людей? — философски спрашивает Генри. Когда он не получает ответа, он добавляет: — Если нет, я верну эту практику.

Так вот как звучал бы Джастин Тимберлейк, если бы был серийным убийцей.

Николас вздыхает, потирая лоб.

— Как долго это продолжается?

Я вздергиваю подбородок.

— Зависит от того, что вы подразумеваете под «этим», сэр.

Генри захлопывает книгу.

— Мне не понравилось, как ты смотрел на нее на свадьбе. — Он кладет руки на стол рядом с Николасом, наклоняется и смотрит на меня. — Он имеет в виду, как долго ты пристаешь к девушке, которая нам как младшая сестра?

Я выдерживаю его яростный взгляд в течение нескольких секунд, медленно дыша.

— Это… довольно свежее событие.

Затем мой голос становится сильнее. Потому что мне не стыдно.

— Но я люблю ее очень, очень давно.

Я не хотел этого говорить, не хотел даже думать об этом… Но это правда. Простая и прямая.

И возмущенный ветер вырывается из парусов Генри.

Раздается стук в дверь.

— Войдите, — говорит Николас.

Входит леди Сара, одетая в ночную рубашку под пышным халатом цвета слоновой кости, лицо ее выражает осуждение. Ее глаза за стеклами очков сузились, она смотрит на Генри.

— Так вот как это будет? Женаты всего несколько дней, и мне уже нужно обыскивать дворец, чтобы затащить мужа в постель?

Генри идет к Саре, как будто невидимая веревка тянет его к ней.

— Затащить меня в свою постель — это то, чего тебе никогда не придется делать, любимая. Ты даже можешь привязать меня там, когда захочешь, и я буду счастлив тебе покориться.

Он целует ее в губы, и она густо и ярко краснеет. Она откидывается назад.

— Тогда почему ты здесь, внизу, а не наверху, со мной?

— Произошла чрезвычайная ситуация.

— Что за чрезвычайная ситуация?

— Ты не поверишь.

— Удиви меня.

— Логан и Элли трахаются.

Она автоматически бросает на меня взгляд, и ее щеки становятся темно-багровыми.

— Уверена, есть более деликатный способ выразить это, Генри.

Генри серьезно кивает.

— Ты права, мне очень жаль. Позволь мне попробовать еще раз: Логан и Элли совокупляются, как ненасытные похотливые кролики, по всему дворцу.

Сара качает головой.

— Ты безнадежен.

Принц широко улыбается.

— Это часть моего шарма.

— Что мне с тобой делать?

Генри снова целует ее.

— Отвести меня в постель. Очевидно.

Он кивает в сторону своего брата.

— Ты тут справишься?

— Да. Спокойной ночи, Генри, Сара.

И счастливые молодожены выходят из комнаты, оставляя нас с принцем Николасом наедине.

Он смотрит на меня через стол с мудрым, непроницаемым выражением. Этот человек, которого я уважаю и которым восхищаюсь. Который был для меня наставником, старшим братом больше, чем кто-либо из кровных родственников.

— Принц Николас…

— Я не дурак, Логан.

Я должен был сказать ему с самого начала. Найти момент, найти время. Еще до того, как я прикоснулся к ней.

— Нет, это не так.

— Я подозревал… влечение… между тобой и Элли в течение некоторого времени, возможно, до того, как ты сам это понял.

— Да. Я понимаю… — начинаю я.

— Ты — все, на что я надеялся для нее. Ты тот, о ком я молился — чтобы она встретила такого.

Мои мысли останавливаются на полпути. И голос слабеет от удивления.

— Это правда?

— Конечно. — Он кивает, улыбаясь с теплотой в глазах. — Ты хороший человек — преданный, трудолюбивый, верный. Я знаю, что ты поставишь ее счастье превыше всего, что ты будешь оберегать ее. Оливия верит в то же самое.

Это похоже на благословение. Самое лучшее из всех.

Затем черты лица Николаса мрачнеют, становятся серьезными.

— Но… Логан…

Я поднимаю руку, останавливая его, потому что я уже знаю.

— Вам не обязательно это говорить. Я понимаю. Я поговорю с Уинстоном утром, первым делом.

В моей голове стучит, стучит, ужасно стучит. Стучит во всех местах, отдаваясь эхом в черепе, как пулеметная очередь. Мне на лицо падает теплый солнечный свет, и, когда я наконец со скрипом открываю веки, мне кажется, что лазерный луч пронзает мои глазные яблоки, поджаривая мозг.

Я лежу на полу. Свет из окна над раковиной нашел меня. Я должен был повесить чертовы кухонные занавески Элли.

После того как она ушла прошлой ночью, я напился до одури… еще сильнее… на кухне. Очевидно, и спал я здесь. Я потираю руку о мое измученное лицо, вспоминая о нашей ссоре с Элли, о том, как я чуть не подрался с Джеймсом, о том, как она ушла из-за того, что я сделал — точнее, не сделал.

Господи, как я смог так быстро превратиться в такую дрянь? Это просто магия.

Стук раздается снова… Теперь он больше похож на настоящий стук… и я понимаю, что он исходит не из моей головы — он доносится от входной двери.

Кто, черт возьми, мог прийти ко мне? Итак, — я смотрю на свой телефон — в шесть утра? С языком, похожим на наждачную бумагу, я поднимаюсь и совершаю долгую, болезненную прогулку к входной двери.

Зачем я купил такой большой дом? Ах, да — потому что я придурок. Точно.

Я открываю дверь и задаюсь вопросом, не сплю ли я. Или все еще пьян.

Потому что на моем крыльце стоит принц.

— Доброе утро, Логан, — говорит Николас.

Я размышляю о том, чтобы поклониться, как мне и следовало бы, но нет — не стоит. Я свалюсь к чертовой матери, или меня на него вырвет.

— Доброе утро, Ваше Высочество. — Я смотрю ему за спину и замечаю Джеймса, стоящего у машины. Он весело машет рукой. Я поднимаю подбородок в ответ, благодарный, что нет никаких обид из-за того, что я был ослом прошлой ночью.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я.

— Я принес чай. — Он протягивает мне один из двух бумажных стаканчиков с крышкой. — Джеймс подумал, что тебе не помешает стаканчик крепкого чая.

Джеймс был прав.

— Спасибо. — Я нажимаю пальцем на край крышки. — Если вы пришли поговорить об Элли…

— На самом деле я не за этим. Но… На твоем месте я бы избегал Оливии. Она привезла свою биту из Нью-Йорка, и выросший живот никак не повлиял на ее удар.

— Спасибо за предупреждение.

Принц смотрит на крышу крыльца, затем оглядывается через мое плечо на дом.

— Я хотел посмотреть, как продвигается строительство дома.

— Дома?

Он кивает.

— Да. Элли говорила, что ты сам занимаешься внутренней отделкой.

— Да.

— Я подумал, что мог бы прийти и помочь.

Нет — слишком рано. Мой мозг не работает.

— Помочь?

Николас, кажется, оскорблен.

— Я строил дома и раньше, Логан. На трех континентах. Не такой уж я беспомощный.

Я качаю головой.

— Нет, я знаю… Я просто…

— А возведение стен — это работа для двоих. Если только кто-нибудь из других парней не придет…

— Нет. — Я качаю головой, пытаясь рассеять туман. — Нет… Мама Томми все еще не выпускает его из дома. Все остальные работают. Так что я делаю все сам.

Затем Николас говорит таким тоном, который не оставляет места для споров:

— Не сегодня, сегодня ты точно один не справишься.

После того как я показываю принцу дом, мы приступаем к работе. Развешивание гипсокартона и шпаклевка — не самое легкое упражнение, и, поскольку день, как обычно, теплый, к полудню я промокаю насквозь, вылив с потом весь яд прошлой ночи. Мы заказываем сэндвичи на рынке в нескольких кварталах отсюда, и после регидрации и горячего душа я уже меньше чувствую себя кучей мусора, на которую кто-то помочился.

Есть цитата из фильма — я забыл, из какого именно, — о том, что идеальный способ закончить тяжелый рабочий день — это выпить бутылку пива. Тот, кто это написал, знает свое дело. Потому что позже мы с Николасом сидим в саду на заднем дворе, у каждого по бутылке холодного пива, и наблюдаем за заходом солнца.

Горизонт светится темно-розовым и ярко-оранжевым — как будто Бог чиркнул спичкой и теперь все небо в огне. И я думаю об Элли… О том, как я хочу, чтобы она была здесь, смотрела на закат в моих объятиях, у меня на коленях, каждую ночь.

— Я скажу тебе кое-что, о чем я никому не рассказывал, — говорит Николас, глядя в небо. — Когда я впервые вернулся домой после отречения и посетил свое первое мероприятие, это было… странно.

Он упирается локтями в колени, смотрит на бутылку, ковыряет этикетку.

— То, как они смотрели на меня… Все изменилось. Это чувствовалось в воздухе. Не думаю, что я полностью осознавал, каким уважением я пользовался раньше, какой властью обладал — до того момента. Пока власть не стала меньше. Я чувствовал себя… кастрированным.

Я киваю, потому что это именно так — ни больше ни меньше.

Даже учитывая семью, из которой я родом, я никогда не чувствовал, что на меня смотрят свысока, с тех пор как мне исполнилось пятнадцать лет. Я много работал, я лучший в своем деле, и это важно для меня. Мысль о том, что люди подумают, что я пытаюсь пролезть в щель, взять что-то — кого-то, — чего я не заслуживаю… неприятна. Она лежит у меня в животе, как гнилая пища, которую нужно отрыгнуть.

— Ты знаешь, как долго это продолжалось? — спрашивает Николас.

— Как долго?

— Около пяти минут. Именно столько времени мне потребовалось, чтобы заметить Оливию в другом конце комнаты. И тогда я подумал — у меня будет она… Я буду с ней. Буду любить ее и буду любим ею… всегда. Эта поразительная, невероятная женщина. Тогда я спросил себя: почему мне не наплевать на мнение людей, на которых мне всегда было наплевать и до сих пор наплевать? — Он щелкает пальцами. — И вот так неуверенность получила пинок под зад. И я снова почувствовал себя самим собой.

Я делаю глоток своего пива.

— Значит, все так просто, да?

Николас задумчиво смотрит на меня.

— Когда ты смотришь на нее, весь мир как бы… исчезает? И она — единственное, что ты видишь? Единственное, что ты когда-либо хотел видеть?

Я глупо улыбаюсь.

— Да… да, так и есть.

— Тогда да, так просто.

Николас пьет свое пиво.

— Кроме того, когда все сказано и сделано… Я все еще принц, а ты все еще можешь убить любого голыми руками. Так что… — он постукивает своей бутылкой по моей, — твое здоровье.

Я просыпаюсь от тихих звуков музыки, доносящихся с кухни.

Так я узнаю, где Элли. Это началось около трех лет назад — она встает раньше меня. В большинстве случаев она на кухне, иногда в кабинете, но почти всегда из динамиков тихо играет одна из ее любимых песен. Сегодня это «Say You Won’t Let Go».

Это была наша свадебная песня.

Я смотрю вверх через панорамный потолок — темно, еще не рассвело, льет холодный дождь. Сегодня воскресенье, и, хотя каждый день — рабочий день, когда у тебя свой собственный бизнес, я не буду работать в S&S Securities сегодня. Это означает Сент-Джеймс и Салливан — или Салливан и Сент-Джеймс, в зависимости от того, кого из нас вы спросите. Томми пошел со мной в это предприятие, и мы рвали задницы, чтобы сделать его успешным. Это хорошая работа, честная работа.

У нас есть техническая команда, которая устанавливает домашние системы безопасности, но основной бизнес — обучение и заключение контрактов с личными телохранителями, а также охрана и мониторинг имущества. Даже Дворец заключил контракт с нашими ребятами — потому что у нас отличная репутация, и это вполне заслуженно.

Мы не бойцовский клуб — мы не берем кого попало. Наши люди должны обладать естественным навыком, они должны этого хотеть, они должны это заслужить.

Я скатываюсь с кровати, надеваю черные спортивные штаны и иду по коридору. Я закончил ремонт дома в первый год, когда мы тут жили, и вышло даже лучше, чем я себе представлял. Кирпич делает дом прочным и надежным, блестящие деревянные панели и спокойные оттенки делают его красивым… а присутствие Элли делает его домом. Она повесила занавески в каждой комнате, и картины в рамках на стены. Я прохожу мимо одной из спален справа от меня — которую мы вместе покрасили в синий цвет.

Когда я спускаюсь на кухню, я вижу, как она стоит у стойки, раскладывая теплые булочки на решетке, чтобы остыли. Я крадучись подхожу к ней вплотную сзади и кладу руки на ее бедра, обтянутые пижамой, притягиваю ее к себе, водя своим твердым членом по всей длине между половинок ее идеальной задницы.

Она откидывает голову мне на плечо, и волосы щекочут мне грудь.

— Ты не устал после прошлой ночи?

Я целую ее в висок и вдыхаю запах ее кожи.

— Я никогда не устану заниматься с тобой сексом, Элли.

Мои руки скользят по ней спереди, останавливаясь на маленькой твердой выпуклости, где спит наш ребенок. Элли такая милая, когда беременна. Что-то в том, как она растет вместе с малышом, которого я поместил внутрь, превращает меня в дикаря. Я не могу держать руки при себе, когда она в таком положении.

Хотя я полагаю, что это так же верно, когда она не в положении.

Когда мы решили создать семью и отказаться от противозачаточных, оказалось, что много секса… делает много детей. Она уже на четвертом месяце — носит нашего третьего.

— Давай, Деклан! Прыгай. Я тебя поймаю.

Тоненький голосок доносится из радионяни на столешнице.

— Вот так, Деклан, смотри!

Это трехлетний Финн, убеждающий полуторагодовалого Деклана сбежать из своей кроватки.

Я смеюсь в плечо Элли, и она хихикает.

Над нами раздается раскат грома, и я утыкаюсь носом в шею Элли.

— Идет дождь. Мисс принцесса Джейн будет очень расстроена, что не сможет покататься на своем пони.

Сегодня мы едем во дворец на четвертый день рождения Джейн, старшей дочери Генри и Сары. Это не публичное празднование; маленькая вечеринка — только для семьи.

— Генри просто приведет ей пони во дворец, — говорит Элли.

— Королеве это понравится, — саркастически говорю я, качая головой. — Принцесса Джейн держит Генри в своих маленьких кулачках.

— Как будто ты не сделал бы то же самое, если бы это был Финн, — поддразнивает Элли.

— Финн не хочет пони. Он хочет базуку на Рождество — он сказал мне об этом на днях. Я еще не понял, как эльфы Санты собираются выполнить эту просьбу.

Элли смеется, кивая на меня.

— Он определенно твой сын.

Я потираю глаза.

— Да, он мой, это точно. Но я думаю, что идея насчет базуки от твоего отца. Он играл с ним в войнушку на прошлой неделе.

Отец Элли приезжает в Весско раз в два месяца — он делает это уже несколько лет. Он до сих пор не пьет, все еще живет в Нью-Йорке, работает управляющим благотворительных ресторанов «Амелия», которые носят имя его любимой жены. Я верю, что так он смог наконец примириться с тем, что она погибла, — он отдает дань ее памяти, сохраняя часть причудливой кофейни, которая была ее мечтой, и делая ее живой и процветающей компанией.

Из динамика доносится звук потасовки, глухой удар, а затем триумфальные возгласы.

— Мама, папа — он сделал это! Деклан выпрыгнул из своей кроватки. Он прыгнул!

Я нежно целую свою жену в ее прелестный ротик.

— И наш бесстрашный прыгун Деклан — тоже твой сын.

Я собираюсь подняться, чтобы забрать мальчиков, но ворота наверху лестницы еще ненадолго удержат их в безопасности. Я жду, потому что Томми Салливан неуклюже проходит через нашу заднюю дверь, садится за кухонный стол, и вид у него как у мешка с мусором.

Как и многие студенты, которые делают перерыв в обучении, Элли так и не вернулась к своему диплому по психологии. Если она когда-нибудь захочет, я поддержу ее на все сто процентов, но сейчас она, кажется, довольна — счастлива — заботиться о наших мальчиках и нашем доме. И позволять мне заботиться о ней.

Но даже без диплома она слушатель, помощник и советчик для нашей семьи и друзей. Элли ставит чашку чая перед Томми и протягивает дымящуюся кружку мне.

— Я думаю, что это конец, — говорит Томми. — Возможно, теперь все кончено.

Он говорит об Эбигейл Хэддок. О докторе Эбигейл Хэддок — потрясающем враче с каштановыми волосами, которую Томми встретил в больнице пять лет назад, когда восстанавливался после удара балкой по голове. Та, которую он поцеловал, притворяясь, что был в бреду.

И с тех пор у них американские горки. Жуткая история о похоти и любви, о том, как они прятались и искали — оба слишком упрямые, чтобы признать, что думают друг о друге больше, чем хотят показать.

— Эбби говорит, что идет на свидание с тем доктором, с которым она работает. — Он смотрит на меня. — Возможно, нам придется убрать этого парня.

Я сдуваю пар со своей кружки и пожимаю плечами.

— Хорошо.

Элли хмуро переводит взгляд с меня на него и обратно.

— Нет. Нет, никто никого не будет убирать.

Я показываю Томми знак «договорились». Элли замечает это и шлепает меня по руке. Я ухмыляюсь, потому что она все еще очень милая, когда злится.

Когда я слышу, как мальчики стучат в ворота, я направляюсь к лестнице, оставляя свою жену, облокотившуюся на столешницу, с моим лучшим другом, чтобы он мог рассказать ей все о своей проблеме и чтобы она могла спасти его.

Как она спасла меня.

Как мы спасли друг друга.

Несмотря на дождь, вечеринка по случаю дня рождения принцессы Джейн была оживленной и веселой. Элли была права — принц Генри привел пони в замок, и они, вероятно, никогда не избавятся от вони в бальном зале.

Королева фыркала и хмурилась, но готов поспорить, что она наслаждается выходками своего отпрыска. Она хитрая, хорошо это скрывает, но я все равно могу прочесть это в мерцании ее глаз, случайном изгибе рта и быстром кивке, когда она думает, что никто не смотрит.

И хотя принцесса Джейн не близнец Ее Величества, она ее маленькая тень. Даже в четыре года девочка боготворит свою прабабушку, следует за ней, подражает ей, делает все возможное, чтобы быть такой же царственной и важной, как она. Королева этим гордится.

Точно так же, как Элли решила не возвращаться в университет, принц Николас и Оливия решили не возвращаться в Нью-Йорк. Отношение Оливии ко дворцу смягчилось, и теперь она рассматривает его, скорее, как страховочную сетку, чем клетку. Имея свою очаровательную молодую семью под боком, Николас больше не думает о своих королевских обязанностях как о бремени, которое он когда-то нес. Он наслаждается ими, ему нравится рассказывать своим детям об их происхождении, и он бережно готовит их к королевским ролям, которые они однажды сыграют, если захотят. Их решение остаться в Весско было радостной новостью для меня, Элли и Томми. Николас больше не мой работодатель, но он мой друг. Моя семья. А это еще лучше.

Мы с Элли не единственные, кто рожает детей так, как будто это вот-вот выйдет из моды. В дополнение к пятилетнему принцу Лэнгдону и принцессе Лиллиане, Николас и Оливия принесли миру малыша Тео шесть месяцев назад. Вслед за Джейн у Генри и Сары появился трехлетний принц Эдвард, он и мой Финн — закадычные друзья, маленькие разбойники; а также у них есть их милая новорожденная Маргарет.

Жизнь меняет нас своими поворотами и выкрутасами, и мы не всегда можем это предвидеть. Она меняет то, чего мы хотим, о чем мечтаем, вкладывает в наши руки благословения лучше и больше, чем мы могли себе представить. Сегодня я больше не думаю о том, чтобы быть частью чего-то большего. Потому что я уже часть этого. Дом, который есть у нас с Элли, семья, которую мы создали, — это самая благородная, прочная и драгоценная вещь, которую я мог себе представить. Мне больше ничего не нужно.

К тому времени, как мы возвращаемся домой с вечеринки во дворце, уже стемнело и все еще идет дождь. Мы с Элли купаем мальчиков в ванне, затем мы все прижимаемся друг к другу на диване в гостиной, я без рубашки в спальных штанах, они трое в милых хлопчатобумажных пижамах. Мы лежим под мягким одеялом, в камине горит огонь, а снаружи завывают ветер и дождь.

Пока Деклан колотит ногами и взбирается на меня, как будто я его личный спортивный мат, Элли читает Финну сказку на ночь — о злых драконах и герое, который спасает девицу… и о девице, которая спасает его в ответ.

— И жили они долго и счастливо, — произносят Элли и Финн вместе, закрывая сборник сказок.

Наш старший сын смотрит на свою прекрасную маму, как будто она всезнающая и прекрасная Королева Вселенной.

— Это потому, что они принц и принцесса? Как тетя Лив и дядя Ник? Так вот почему они победили дракона и живут счастливо?

Элли трется носом о пуговицу нашего сына и гладит его по темным волосам.

— Нет, детка. «Долго и счастливо» — это не только для членов королевской семьи. — Моя дорогая девочка смотрит на меня со всей любовью и обожанием, которые женщина может испытывать к мужчине.

— Счастливый конец для всех нас.

Цитата из культового фильма «Грязные танцы». Речь идет о сцене, в которой юная главная героиня Бэби приносит на закрытую танцевальную вечеринку арбуз.

В английском языке имя Гарри пишется как «Harry» и по звучанию совпадает с «hairy», что переводится как «волосатый».

На английском аббревиатура выглядит как «CUNT», что является нецензурным вариантом названия женских половых органов.