Original Title: The Making of Mollie

First published by The O’Brien Press Ltd., Dublin, Ireland, 2016

Published in agreement with The O’Brien Press Ltd.

Действие книги разворачивается в Дублине в 1912 году. В то время Ирландия была частью Соединённого Королевства, но среди её жителей уже росла настоятельная потребность в так называемом гомруле (Home Rule, то есть «самоуправление»). Это означало, что Ирландия, оставаясь частью Великобритании, получила бы собственный парламент в Дублине.

В 1912 году голосовать на всеобщих выборах в Соединённом Королевстве могли только мужчины (и даже не все мужчины, а лишь те, кто имел или арендовал недвижимость определённой стоимости). Однако за право голосовать агитировали и многие женщины: они получили известность как суфражистки или суфражетки[1].

Дорогая Фрэнсис,

как же я ненавижу своего брата! Понимаю, не слишком-то прилично начинать с этого письмо: я должна сперва спросить, как ты поживаешь и выиграла ли твоя школа последний хоккейный матч[2], рассказать о своём здоровье и о том, какая стоит погода, но сейчас я просто киплю от ярости и не могу думать ни о чём другом. Знаю, тебе кажется, что Гарри не так уж плох, но всё дело в том, Фрэнсис, что ты — единственный ребёнок в семье. Будь у тебя брат вроде Гарри, уверена, ты бы тоже его ненавидела. Конечно, он всегда меня бесит: обожает помыкать мной и делать вид, будто старше лет на десять, а не всего на два года, да к тому же демонстративно наслаждается тем, что ему позволено делать всё что захочется (ну, или практически всё), в то время как мне приходится постоянно спрашивать разрешения и никогда его не получать (ну, или получать крайне редко).

Но на этот раз он превзошёл самого себя. На ужин у нас была жареная курица (как ты знаешь, это моё самое любимое блюдо), и, пока папа резал её, я спросила, нельзя ли мне получить кусочек грудки (поскольку это моя любимая часть моего любимого блюда). Но мама, как обычно, сказала:

— Подожди, Молли, сперва спросим папу и Гарри.

— О, не волнуйся, Роуз, я не против, — ответил папа.

Зато Гарри заявил:

— А я, разумеется, очень даже.

Не будь там мамы и папы, я бы велела ему заткнуться, но, раз уж они там были, просто скорчила гримасу, едва они отвернулись. Этого явно оказалось недостаточно, чтобы он перестал надо мной издеваться: даже когда папа дал нам с Филлис по кусочку грудки (мне досталась ещё и ножка, которую я тоже люблю, но далеко не так сильно, как грудку), Гарри всё продолжал распространяться о растраченной впустую, на девчонок, хорошей еде, хотя мужчинам, то есть ему и папе, нужно подкреплять силы. И никак не умолкал, хотя мама сказала: «Гарри, не дразни сестру».

Не знаю, почему его поведение так меня разозлило. В нём ведь, по сути, не было ничего нового: такие разговоры за столом случаются чуть ли не каждую неделю. Гарри всегда выбирает лучшие куски раньше нас, девочек, а значит, вечно их и получает. Но почему-то именно сегодня меня это особенно взбесило. Филлис тоже была не в восторге, особенно когда Гарри заговорил о мужчинах.

— Вряд ли речь о тебе, — сухо бросила она. — Ты ведь ещё школьник.

— Филлис в следующем году поступит в университет, — добавила я, — а ты по-прежнему будешь просиживать штаны в классе. Не очень-то мужское дело.

Гарри, похоже, это рассердило, но не успел он ответить, как папа сказал: «Так, дети, хватит ссориться», а мама завела рассказ о вялотекущих планах тёти Джозефины начать рисовать акварелью. Наверное, мне стоило бы сильнее обрадоваться этой новости, ведь, если тётя Джозефина начнёт тратить каждую свободную минутку на этюды Доллимаунт-Стрэнд, у неё не останется времени названивать сюда каждый день и по пунктам объяснять нам, что мы делаем неправильно. Не будь у меня отвратительного брата, я бы никогда не поверила, что у такого в высшей степени порядочного человека, как папа, может быть настолько ужасная сестра: они ни капельки не похожи.

Но я отвлеклась. Остаток ужина прошёл мирно (хотя и скучно). После мама сыграла на пианино несколько новых песен, а мы все пели (ну, во всяком случае, мы с Филлис: Джулия сейчас желает петь только гимны, а Гарри и вовсе закатил глаза, едва мама достала ноты). А вот потом, когда мы напелись до хрипоты, мама объявила, что Филлис, я и Джулия должны помочь ей со штопкой. Знаешь, как скучно штопать одежду? К тому же папе вечером пришлось просматривать какие-то документы из департамента, поэтому он даже не мог сидеть рядом и развлекать нас, читая свежие главы своего эпического романа. А значит, работа сделалась ещё более скучной, чем обычно.

Ума не приложу, почему штопки всегда так много. Не то чтобы мы все специально рвали одежду, но почему-то постоянно находятся вещи, которые нужно починить, заштопать или подшить, или сделать ещё что-нибудь мелкое, но утомительное. И худшее всегда достаётся на нашу с Филлис долю. (Джулия штопает только вещи вроде старых кухонных полотенец, где не так важно, насколько идеально ложатся стежки. Хотя ей уже двенадцать, мама убеждена, что она бедная крошка, которая в состоянии выполнять лишь самую простую работу. Разумеется, когда двенадцать было мне, она так не думала.) Кое-кто из соседей отдаёт чинить вещи швее, но мама говорит, что это пустая трата денег.

«У меня самой дома три прекрасные швеи», — заявляет она и смеётся, будто это удачная шутка. Я сказала ей, что с радостью обошлась бы без этой ужасной новой шляпки, если бы это помогло скопить денег на швею, но она ответила, что новая шляпка мне нужна для школы и, кроме того, она вовсе не ужасна (что неправда).

В общем, мы сидели у камина, закрепляя несколько почти оторвавшихся от моей самой нелюбимой блузки пуговиц (я), подшивая подол юбки (Филлис) и штопая прореху в полотенце (Джулия — думаю, она нарочно их рвёт, чтобы на вечер всегда оставалась лёгкая работа и у мамы не было соблазна выдать ей что-то посложнее, вроде кружевной юбки). И тут врывается Гарри со своим другом Фрэнком Ньюджентом (который вечно появляется в нашем доме, я бы сказала, каким-то загадочным образом, словно из ниоткуда) и ШВЫРЯЕТ КУЧУ СВОИХ ВОНЮЧИХ НОСКОВ ПРЯМО МНЕ В ЛИЦО.

— На-ка, заштопай, — велел он, мерзко хихикая.

Фрэнк хихикать не стал. По правде говоря, он выглядел слегка смущённым.

— По мне, Гарри, это немного… — начал он, но в этот момент вошла мама.

— Гарри бросил в меня эти гадкие носки! — завопила я.

— Я просто сказал, что их нужно заштопать, — безмятежно возразил Гарри.

Выражение его лица было совершенно невинным: никогда не подумаешь, что всего несколько секунд назад он злорадно швырялся носками.

— Часть из них даже нестираная! — возмутилась я. — Воняют ужасно!

— Гарри, ты не должен кидать носки в сестру, — строго сказала мама.

Я бросила на Гарри торжествующий взгляд. Но мой триумф оказался недолгим, поскольку мама тотчас же взяла серый носок и первым делом проверила пятку: та была сношена практически до дыр.

— Но, Молли, их и правда нужно починить, — заявила она, — так что можешь заняться прямо сейчас. Во всяком случае, чистыми.

Гарри расплылся в тошнотворной улыбке, и я ответила ему самым свирепым взглядом, на какой только была способна. Должно быть, он получился действительно страшным: Фрэнк, похоже, чуточку испугался. А вот Гарри, к сожалению, нет.

— Мама, я иду к Фрэнку, — сообщил он. — Мы хотим погонять друг друга по французским глаголам.

— Не уверена, что после такого ребячества тебя вообще стоит куда-либо отпускать, — проворчала мама.

— Ну мам, я же только дразнился, — жалобно заныл Гарри.

— Ладно, — сдалась она. — Но допоздна не задерживайся.

Если бы я швырнула кому-нибудь в лицо носки, а потом заявила, что иду в гости к Норе, меня бы точно никто не отпустил.

— Постараюсь, — ответил Гарри. — Но у нас очень большое задание.

И, снова ухмыльнувшись мне и Филлис, вышел за дверь.

Фрэнк, уходя, помахал нам рукой, словно извинялся. Иногда мне кажется, что он и в самом деле вполне приличный мальчик. Но разве можно быть приличным, если дружишь с Гарри?

Как бы то ни было, я прекрасно знала, что Гарри вовсе не собирается учить французские глаголы или что-либо ещё. Наверняка они снова решили покурить трубку отца Фрэнка: на прошлой неделе мы с Норой застали их за этим занятием у церковной ограды, и выглядели они скверно. Чего, впрочем, и заслужили.

Но маме я, конечно, не стала об этом рассказывать: я же, в конце концов, не ябеда, даже если кое-кто вполне заслуживает, чтобы на него наябедничали. Вместо этого я сидела и штопала его дурацкие носки. Стоило бы прихватить парой стежков мысок, чтобы, когда он в следующий раз станет надевать эту пару, она оказалась ему тесна. Но, в отличие от Гарри, я не подлый и злорадный монстр, поэтому ушивала мыски лишь в собственном воображении, а это вовсе не так весело.

Вот почему я была так зла. А теперь, записав всё это, чувствую себя гораздо лучше. Я вообще заметила, что мне легче, когда я пишу. Даже думала завести дневник, но Гарри, скорее всего, найдёт его и прочтёт, а потом станет дразниться, превратив мою жизнь в сплошные страдания. А если не он, то уж наверняка Джулия, поскольку мы с ней до сих пор вынуждены жить в одной комнате. Ужасно несправедливо, что приходится делить спальню с малявкой, всё ещё играющей в куклы, хотя я уже практически взрослая (или, по крайней мере, давно не в младшей школе). И кстати, спать с ней в одной комнате мне мешает не только её малолетство: в последнее время она стала чересчур религиозной и занудной. Вечно бурчит, что мы должны больше молиться и ежедневно ходить к мессе, громоздит вокруг кровати всё новые и новые образки, ладанки и тому подобные вещи и каждый вечер до второго пришествия читает молитвы.

Я, конечно, тоже молюсь, но всегда укладываюсь в три минуты, и потом приходится терпеть, пока Джулия, укоризненно посматривая на меня своими огромными зелёными глазами, не закончит молитвы, а она всё бормочет, и бормочет, и бормочет. Но сегодня вечером было даже хуже обычного. Улёгшись наконец в кровать, она бросила на меня через всю комнату тяжёлый взгляд (а я, уже сидя в постели, погрузилась в «Трое в лодке, не считая собаки»[3] — ужасно смешная книга, обязательно выясни, есть ли она в вашей школьной библиотеке) и заявила:

— Знаешь, тебе стоило бы читать молитвы как положено.

— А с чего ты взяла, что я читаю неправильно? — спросила я, не отрываясь от книги.

— Чересчур торопишься, — сказала она. — Я сегодня смотрела на часы: всего две минуты.

— И чего ради ты это делала? Мне казалось, тебе тоже нужно было молиться.

На это она ничего не сказала. Иногда я думаю, что добрая половина её религиозности — всего лишь спектакль, но убеждать в этом взрослых нет никакого смысла. Тётя Джозефина вообще считает Джулию идеальным ребёнком. На прошлой неделе она дошла до того, что спросила, не стоит ли мне брать с сестры пример, что сочла перебором даже мама.

— Молли на самом деле очень хорошая девочка, хотя это не значит, что ей не нужно над собой работать, — сказала она, всем своим видом показывая, что в этих словах есть некоторая доля шутки. — Не всем же быть такими набожными, как Джулия.

Разумеется, монашки в школе Джулию обожают, несмотря на то что она с этими своими распущенными, как у ангелочка, светлыми волосами выглядит по-дурацки. Я в её возрасте никогда так не выглядела. Как ты знаешь, у всех остальных Карберри густые каштановые шевелюры — точь-в-точь швабры (даже у тёти Джозефины: по крайней мере, я предполагаю, что именно так и будут выглядеть её волосы, если она когда-нибудь их распустит. В чём я лично сомневаюсь: держу пари, она и спит с этим сложным пучком). Но папа говорит, что, когда он был маленьким, у его мамы (которая умерла ещё до моего рождения) были такие же светлые волосы, как у Джулии. Честно говоря, если бы не это, я бы решила, что Джулию каким-то образом подменили при рождении на другого ребёнка (хотя она родилась в этом самом доме, так что не знаю, на кого бы её могли подменить). Она и правда не похожа ни на кого из нас — хотя бы своей пресловутой примерностью: даже наедине с подругой, Кристиной, никогда не делает ничего стоящего упоминания.

Несколько лет назад Норин старший брат наговорил ей, будто, когда она была маленькой, служанка оставила коляску у магазина, а потом забрала домой не ту, и Нора почти год этому верила. Она была тогда совершенно убеждена, что не является кровной родственницей остальным Кентуэллам, хотя у неё такие же рыжие волосы и тёмно-синие глаза, как у её тёти Алисы. На самом деле Нора всегда жалуется, что не может понять, как это можно быть настолько похожей на тётю Алису, редкостную красавицу (и это правда: мужчины вечно посвящают ей стихи, сравнивая с самой Ирландией), и быть при этом такой некрасивой. Хотя Нору никак не назовёшь дурнушкой — я, например, считаю её очень симпатичной, — сама она уверена, что нос у неё чересчур крупный для такого лица (а он вовсе и не такой уж крупный), ноги слишком короткие, а волосы постоянно выбиваются из-под ленты (ладно, последнее отчасти верно). Зато вот ты точно знаешь, что тебя не подменили: у вас с родителями такие чудесные смоляные кудряшки.

Но вернёмся к ужасам совместного проживания. На днях, после того как Джулия скинула с нашего общего туалетного столика все мои вещи и устроила там небольшой храм Пресвятой Богородицы, я спросила маму, нельзя ли мне занять комнату Гарри, если тот уедет в пансион. Мама ответила, что я говорю ерунду, хотя бы потому, что Гарри не собирается никуда уезжать: всего в двух милях от нас есть очень приличная школа. И добавила, что, даже если он уедет, на каникулах ему всё равно понадобится комната. В принципе, это справедливо — точнее, было бы, если бы речь шла не о Гарри. По крайней мере, мама сказала Джулии, что нельзя превращать наш туалетный столик в святилище, — уже хорошо. Джулия переместила все свои статуэтки и образки к себе на книжную полку, и это меня полностью устраивает.

Да, знаю, с твоего последнего письма прошёл уже, кажется, целый век, и мне ужасно стыдно, что я не написала тебе раньше, но, если честно, жизнь моя невероятно скучна, о ней совершенно нечего рассказать. Вот список того, что я делаю изо дня в день.

Дорогая Фрэнсис,

знаю, последнее письмо было от начала до конца посвящено тому, как скучна моя жизнь. Но теперь в нашем доме происходит что-то очень странное, и в этом замешана Филлис. Да, понимаю, о чём ты думаешь: она вечно делает что-нибудь странное, хотя при ближайшем рассмотрении ни капельки не интересное. Все мы прекрасно помним то лето, когда она заявила, что собирается стать поэтессой, ходила в чудных кельтских мантиях и твердила о «Золотой заре»[4] и тому подобной ерунде. Но теперь она ведёт себя даже более странно, чем обычно, и это обещает быть довольно занятным. Я пока не выяснила, завела она тайный роман или стала кем-то вроде революционерки, а то, может, даже воровкой, но ты должна признать, что все эти варианты звучат весьма захватывающе (по крайней мере до тех пор, пока её не арестуют).

Всё началось в прошлую среду, около половины седьмого. Мама была на кухне, обсуждала с Мэгги завтрашний обед. Ты ведь помнишь Мэгги, правда? Это наша прислуга и главная кухарка в доме. Мама говорит, что без неё нам не обойтись, и это чистейшая правда, поскольку Мэгги берёт на себя практически все домашние хлопоты, включая такие неприятные дела, как чистка каминов (а самую грубую работу выполняет приходящая раз в неделю женщина, миссис Карр). Так что Мэгги приходится вставать в половине седьмого, чтобы растопить камин и приготовить завтрак. К тому же готовит она гораздо лучше, чем мама. Или Филлис. Или я, если уж на то пошло.

Мама говорит, что Мэгги — практически член семьи (хотя спит она, в отличие от нас, в крошечной каморке и целыми днями трудится ради нашего блага). Правда, у неё гораздо больше свободного времени, чем у любой другой знакомой мне прислуги. Например, у Агнес, горничной в Норином доме, выходной только воскресным вечером, и то раз в две недели, а Мэгги приходит и уходит, когда ей заблагорассудится, если, конечно, вся работа сделана вовремя (а именно так всегда и есть).

В общем, они с мамой были на кухне, а Джулия в гостиной с тётей Джозефиной (уверена, тётя рассказывала Джулии, какая та замечательная, — ни мне, ни Филлис она ничего подобного не говорит). Папа ещё не вернулся с работы, Гарри после школы пошёл к своему другу Фрэнку, а я в столовой корпела над упражнением по латыни (мне по-прежнему кажется, что несправедливо задавать уроки на дом. Думаю, весь смысл ходить в обычную школу, а не жить в пансионе вроде твоего в том, чтобы можно было забывать об уроках, едва выйдешь за дверь). Я как раз продиралась через один особенно раздражающий фрагмент из Вергилия, когда в комнату с загадочным видом вошла Филлис в какой-то нелепой шляпе.

— Что это, скажи на милость, у тебя на голове? — поинтересовалась я.

— Ты что здесь делаешь? — воскликнула она, подпрыгнув от неожиданности чуть ли не до потолка. — Чего в темноте прячешься?

В столовой у нас всегда темновато, поскольку она выходит на север и весь дневной свет, который мог бы попасть внутрь, остаётся на кухне.

— Я здесь живу, — обиделась я. — И вовсе не прячусь, просто закопалась с латынью и пока не удосужилась зажечь свет. Да и темнеть ещё только начинает. И вообще, если кто тут и прячется, то это ты. Почему ты не включила свет, когда вошла? От кого скрываешься?

На самом-то деле я не включала свет, потому что всегда чуть-чуть нервничаю, зажигая газ (а вдруг он взорвётся?), но ей в этом признаваться не собиралась.

— Свет я не включила, потому что это ужасно расточительно — сейчас только половина седьмого, — надулась в ответ Филлис. — И я вовсе не скрываюсь.

Но при этом подозрительно быстро отвернулась к окну, и я сразу поняла: что-то здесь не так. Всё-таки врать она совершенно не умеет.

— В любом случае, если скрываешься, а ты именно это и делала, стоит надевать менее эффектную шляпу, — хмыкнула я. — Эта выглядит так, словно ты нацепила половинку курицы.

— Мне нравится эта шляпа! — возмущённо воскликнула она. — Её Кэтлин расшила!

Не уверена, помнишь ли ты Кэтлин: это подруга Филлис, высокая брюнетка с чудесными длинными ресницами, считающая себя великой художницей, хотя, кажется, единственное, что она пока делает, — это чудовищные шляпы. Филлис проводит с ней всё свободное время (впрочем, на этой неделе Кэтлин слегла с ужасной простудой и гостей принимать не может).

— Кэтлин? Что ж, это всё объясняет. В любом случае давай иди куда шла. У меня ещё куча дурацких латинских переводов, мне нужно сосредоточиться.

— Может, тебе стоит передохнуть? Спускайся к Мэгги, попроси чашку чая. Выглядишь так, словно сидишь здесь уже несколько часов.

Вот теперь я была совершенно уверена: что-то здесь не так. Обычно Филлис не особенно заботится о моём благополучии. На самом деле скорее наоборот. И если уж она предлагает мне сделать перерыв на чай, то лишь потому, что хочет выгнать из комнаты.

— Ладно, — сказала я. — А ты не хочешь чашечку?

— Что? А, нет-нет, — встрепенулась Филлис. — Думаю, мне бы… прилечь. Не слишком хорошо себя чувствую. Наверное, подцепила от Кэтлин простуду.

Как я уже сказала, врать она совершенно не умеет.

— Выглядишь бледной, — кивнула я, выходя из комнаты. Но дверь за собой до конца прикрывать не стала. И на кухню не пошла, а осталась в коридоре, подглядывая в щёлочку. И потому увидела, как Филлис распахнула окно, вылезла на задний двор, пробежала через сад, а затем, потихоньку приоткрыв калитку, прокралась — да-да, никаким другим словом этого не опишешь — в переулок позади дома. И ушла себе бог знает куда.

Вообще-то Филлис и в лучшие времена не была особой любительницей бегать и лазать, и раз уж она выбралась из дома через окно, то лишь потому, что очень-очень не хотела, чтобы увидела мама. Но куда же она пошла? Это мне ещё предстоит выяснить. Точно не в гости к Кэтлин: тогда ей не пришлось бы красться. Да и потом, все уже в курсе, что Кэтлин больна.

Но мало того, что я не знаю, куда ушла Филлис, — я не знаю даже, как она вернулась домой. Должно быть, проскользнула через чёрный ход в кухне, потому что, когда часов в девять я спустилась в гостиную пожелать родителям спокойной ночи, она уже сидела там и читала, словно благовоспитанная молодая леди, которой и в голову не придёт вылезать в окно.

Таинственно ещё и то, что в воскресенье Филлис снова ушла, на этот раз вместе с уже оправившейся от простуды Кэтлин. Предполагалось, что они проведут весь день в гостях у тётки Кэтлин: к этой самой тётке приехал какой-то друг из Англии, профессиональный певец, который собирался исполнить для узкого круга приглашённых несколько песен на стихи Томаса Мура. Но на следующее утро, пока Филлис в столовой заканчивала завтракать, я заглянула к ней в комнату, чтобы одолжить ленту для волос (она мне действительно понадобилась! Я в чужие комнаты не прокрадываюсь!), и увидела на шкафу ту шляпу, в которой сестра была накануне. И на ней, среди всех этих перьев и шитья, заметила нечто определённо похожее на смесь муки и гнилых капустных листьев омерзительного вида. Пожалуй, такая отделка несколько эксцентрична даже по меркам Кэтлин. И кроме того, прошлым утром никакой капусты там не было.

Если же и этого недостаточно, чтобы вызвать подозрение у всякой разумной девушки (а я думаю, Фрэнсис, ты согласишься, что я обычно вполне разумна), то скажу, что за последнее время это далеко не единственная связанная с Филлис загадка. И с Мэгги всё тоже довольно странно.

Хоть мне и кажется, что я помню Мэгги всю свою жизнь, совсем как родителей, на самом деле она устроилась к нам только когда мне было года четыре, и по возрасту она ближе к Филлис, чем к маме, — думаю, ей сейчас что-то около тридцати. С Филлис они всегда прекрасно ладили, но в последнее время, кажется, стали ещё ближе. Вот уже несколько недель, заходя на кухню, я обнаруживаю, что они сидят за столом и очень тихо ведут какой-то серьёзный разговор, а едва заметив меня, сразу меняют тему. И я никак не могу избавиться от мысли, что вся эта таинственность связана с новой манерой Филлис вылезать из окон и бегать по саду. В смысле, не многовато ли совпадений, а? С чего бы им так секретничать?

Вот что пока получается. Возможно, Филлис за вела тайную любовную связь, а Мэгги ей помогает — как кормилица в «Ромео и Джульетте»[5], хотя, надеюсь, с меньшим количеством смертей и яда в финале (мама с папой явно не одобрили бы свиданий с молодым человеком, да ещё наедине). Или, может, Филлис — революционерка, а то и преступница, и они с Мэгги готовят какой-то заговор… Впрочем, должна признать, ни один из этих вариантов не кажется мне вероятным — особенно что касается заговора: насколько я знаю Филлис, политика её ни в малейшей степени не интересует. Но пока другой причины, которая могла бы заставить её ускользнуть из дома без ведома родителей, я придумать не могу. И ещё не очень понимаю, как сюда вписывается капуста, — это самая загадочная деталь.

Может, я слишком много об этом думаю, — Нора определённо считает, что да. Говорит, я делаю из мухи слона, а всё наверняка объяснится очень просто. Но Нора у нас вообще всезнайка. Держу пари, увидев вылезающую из окна сестру, она заговорила бы по-другому, хотя и не склонна к «диким полётам фантазии», как она довольно едко назвала мои абсолютно логичные умозаключения.

«Должно быть, Мэгги просто помогает ей с новым платьем или чем-то в этом роде, — заявила Нора. — Ты же знаешь, как беспомощна Филлис за швейной машиной. А в окно она, наверное, вылезла потому, что, пройдя через гостиную, была бы вынуждена поговорить с тётей Джозефиной, — думаю, я бы тоже постаралась этого избежать».

Что ж, надо признать, объяснение неплохое. Я и са ма не жажду общаться с тётей Джозефиной (а задание по латыни оказалось вполне сносным предлогом держаться от неё подальше). Но с чего бы Филлис с Мэгги так скрытничать, если они всего-навсего шьют новое платье? Как-то я сомневаюсь, что моя сестра стала бы вылезать в окно (рискуя порвать пальто или помять эту отвратительную шляпу, поскольку она и в самом деле не сильна в лазании и вполне могла бы за что-нибудь зацепиться) только ради того, чтобы избежать встречи с тётей Джозефиной. К тому же мама — далеко не самый наблюдательный в мире человек, и стоило тёте Джозефине пуститься в рассуждения о нынешних девушках (то есть о нас с Филлис) и о том, какие они ужасные бесстыдницы и безбожницы, мама бы даже и не заметила, как открылась и закрылась входная дверь. Но с этим не угадаешь.

Как бы то ни было, только что прозвучал гонг (мама постоянно говорит Мэгги, что это не обязательно, но для Мэгги особое удовольствие, наработавшись, изо всех сил грохнуть в гонг), а это, как я полагаю, означает, что чай готов и мне пора заканчивать. Учителя ведь не читают ваших писем? Или это только в тюрьме читают? Слово «пансион» звучит для меня как «тюрьма», хотя в нашей школе пансионеркам, кажется, нравится. Монашки иногда водят их на спектакли или лекции, и на следующий день девочки пытаются вызвать в нас зависть бесконечными рассказами о восхитительно проведённом вечере. Я вот не могу представить, что занятного можно найти в том, чтобы высидеть лекцию о Древней Греции, особенно когда рядом учителя. Хотя некоторые спектакли вроде бы неплохи.

А ты в последнее время куда-нибудь выезжала? Подозреваю, что из сельского захолустья труднее добраться до какого-нибудь интересного места. Наши пансионерки, по крайней мере, могут сходить в театр: думаю, в этом смысле пансион в центре города имеет свои преимущества. Хотя, конечно, когда шанс всё-таки подворачивается, ты можешь съездить в Лондон, а это гораздо интереснее. Я до сих пор ужасно завидую твоей прошлогодней экскурсии в Национальную галерею на Трафальгарской площади, даже несмотря на то, что ты тогда споткнулась и чуть не рухнула прямо на картину Рафаэля.

Огромное тебе спасибо за рекомендации. С некоторыми книгами я, правда, уже знакома: например, пару месяцев назад прочла «Нортенгерское аббатство»[6]. Разве она не прекрасна? Мне вообще нравится читать о девушках нашего возраста — ну, почти нашего. Хорошо бы таких книг было побольше!

Пиши скорее!

C любовью,

P. S.

Должна сказать, что с того вечера я внимательно следила за Филлис, но, похоже, больше таким (или каким-либо ещё) странным образом она дом не покидала. Сказать по правде, никто с тех пор не вёл себя странно (по крайней мере, не более странно, чем обычно). Даже Гарри сравнительно поутих. Сегодня вечером мы все собрались в гостиной и слушали, как папа читает последнюю главу своего эпического романа. Интересно, что сказало бы его начальство в департаменте, узнай они о его литературных амбициях? Есть у меня подозрение, что иногда он пишет роман даже у себя в кабинете, хотя должен заниматься тем, чем обычно занимаются в течение дня государственные служащие (я, правда, не очень понимаю, чем именно).

— Если бы только я раньше отыскал своё призвание, — заявил он сегодня, — то зарабатывал бы себе на корку хлеба пером, а не стал бы обычным винтиком правительственной машины (это у папы такое цветистое выражение, означающее «государственный служащий»). Честно говоря, я подумываю однажды всё-таки написать мистеру Рэдли заявление об отставке и посвятить себя искусству (мистер Рэдли — это постоянный секретарь его департамента).

— Не думаю, что это хорошая идея, — вмешалась Джулия, которая искренне заволновалась, хотя остальные-то понимали, что папа шутит (по крайней мере отчасти).

— Я тоже, — подхватила я, — тем более что достаточно большой корки этим не заработать. Норин дядя Джеймс — писатель, но видел бы ты его костюмы: сплошные заплатки.

Это, конечно, некоторое преувеличение, хотя и не слишком большое. Норин дядя Джеймс ужасно милый, но дела его идут не очень (а костюмы и впрямь выглядят поношенными: манжеты так и вовсе протёрты до дыр). Впрочем, по-моему, он журналист, а не знаменитый писатель, каким хочет быть папа.

— О, не волнуйся, — сказал папа. — Я по-прежнему буду тянуть эту правительственную лямку и содержать вас всех с тем шиком, к какому вы, судя по всему, привыкли. А теперь кто хочет услышать десятую главу?

И хотя все мы, как обычно, застонали, сделав вид, что вообще не желаем ничего слышать, на самом деле мы этого очень даже хотели, потому что папин роман действительно весьма неплох. Честно говоря, он так хорош, что иногда я даже задаюсь вопросом: может быть, папа и впрямь СМОГ бы заработать пером на корочку хлеба весьма приличных размеров? Главный герой там — молодой человек, которого ложно обвиняют в краже драгоценностей (папа говорит, что на это его вдохновил «Лунный камень»[7] Уилки Коллинза, который тоже очень хорош и тоже рассказывает об украденных драгоценностях). Молодой человек из папиного романа (его зовут Питер Фицджеральд) вынужден пуститься в бега, и теперь его преследуют как силы правопорядка, так и банда воров, которые убеждены, что драгоценности у него при себе (что, конечно, неправда, поскольку он их даже не крал).

Мы как раз дошли до того, что Питер Фицджеральд скрывается в домике некой таинственной старушки. Гарри считает, что она выдаст его банде, «поскольку у женщин нет чувства чести», но я с ним категорически не согласна. А папа, конечно, ничего не рассказывает: говорит, нам придётся подождать и услышать всё самим. Интересно, догадывается ли он, что в его собственном доме с его старшей дочерью происходит нечто загадочное?

Дорогая Фрэнсис,

спасибо тебе за письмо. Какое облегчение узнать, что учителя не читают вашей корреспонденции! Хотя Нора сказала, что, наверное, мне следовало бы это проверить до того, как что-нибудь тебе отправлять. Вроде бы в большинстве школ письма всё-таки читают, что, мне кажется, совершенно незаконно. Но Нора говорит, что в школе подобные законы ничего не значат, — по-моему, это ужасно несправедливо.

А ещё твои чудесные учителя везут тебя в Стратфорд![8] Просто потрясающе! Раньше я считала Шекспира ужасно скучным, но в этом году мы как раз читали «Ромео и Джульетту», и оказалось, что он очень неплох, честно-честно. «Как вам это понравится»[9] вообще прекрасна, так что, думаю, увидев её в шекспировском родном краю (если можно так сказать), ты ощутишь прилив вдохновения и всё-таки начнёшь писать пьесу для театрального кружка. А написать её, я абсолютно согласна, тебе стоит. Но не расстраивайся, если одноклассницы решат по ставить что-нибудь испытанное, проверенное временем (то есть старое): в своём отечестве, как иногда говорит нам на уроках английского профессор Шилдс, пророка нет.

Да, если тебе интересно, Филлис теперь ведёт себя ещё более загадочно. Честно говоря, я считала, что капуста на шляпе и вылезание из окна уже сами по себе выглядят странными, но теперь она ещё и получает таинственные посылки! Представь, иду я вчера из школы по Драмкондра-роуд и вдруг замечаю чуть впереди Филлис с какой-то незнакомой женщиной в тёмно-зелёном пальто, судя по всему, увлечённых беседой. И когда они дошли до угла Клонлифф-роуд, та женщина передала Филлис какой-то свёрток. Я не смогла разглядеть, что это, но свёрток был не слишком большим, и Филлис тотчас же сунула его в свою сумочку. Потом таинственная женщина пересекла улицу и удалилась по Клонлифф-роуд, а Филлис пошла в сторону нашего дома.

Однако я успела перехватить сестру ещё до того, как она туда добралась, и Филлис аж подпрыгнула, когда я похлопала её по плечу.

— Это всего лишь я. А ты кого ждала? Полисмена?

Но напрасно я надеялась, что она, побледнев от чувства вины, сразу раскроет мне все свои страшные тайны, — она выглядела скорее раздражённой.

— Не говори ерунды. Я просто не ожидала, что кто-то подкрадётся ко мне со спины, вот и всё.

— И где же ты была? — поинтересовалась я.

— С Кэтлин, — быстро ответила Филлис. — Мы ходили в одну чайную в центре.

— А мне показалось, ты с кем-то разговаривала. Какая-то незнакомка в зелёном пальто.

Вот тут Филлис действительно побледнела. По край ней мере, стала чуть бледнее обычного. Но только на секунду.

— О, я наткнулась на одну из подруг Кэтлин, и та передала мне книгу, которую пообещала ей одолжить. Сама она зайти не может: не хочет подхватить грипп. Сестра Кэтлин как раз с ним слегла. Похоже, их семья чересчур восприимчива к микробам.

Ну, я, конечно, в жизни бы не доказала, что это неправда: может, та женщина в пальто и в самом деле подруга Кэтлин, ужасно боящаяся микробов, может, внутри свёртка и впрямь была всего лишь книга (хотя выглядело не особенно похоже), однако я абсолютно точно знала, что Филлис соврала. Но ей говорить ничего не стала.

Зато сегодня в школе я рассказала об этом Норе, и она (хотя склонности к фантазиям у неё нет) была вынуждена признать, что всё это довольно подозрительно:

— Может, она действительно стала революционеркой?

Но я сказала, что не думаю, будто у Филлис вообще есть политические взгляды.

— Она о таких вещах никогда даже не упоминала.

— При тебе, — возразила Нора. — Но это не значит, что у неё их нет. Может, она решила, что ты всё равно не поймёшь. И, вероятно, была права.

Я, разумеется, почувствовала себя несколько оскорблённой: как она могла подумать, что я не из тех сестёр, которым революционерки могут доверять?

— Уж я бы, конечно, маме с папой ничего не сказала. Ну, скорее всего. Если бы только не решила, что она затевает что-то опасное.

— Вот видишь.

— В нашей семье вообще в политике не разбираются. Не то что твоя тётя. Родители, как и все вокруг, за старый добрый гомруль.

— Это ещё ничего не значит, — настаивала Нора. — Людям не обязательно придерживаться тех же политических взглядов, что и их родители. Иначе в мире вообще ничего не изменится.

Нора, конечно, иногда любит строить из себя всезнайку, но это она очень точно подметила. Что, впрочем, ещё не означает, будто Филлис и в самом деле решила затеять революцию. Просто теперь я буду за ней наблюдать.

— Ты имеешь в виду шпионить, — кивнула Нора. Прозвучало грубо, но что тут поделаешь: особой разницы между наблюдением за Филлис и слежкой я не вижу. Хотя, как я сказала Норе: «Ничего по-настоящему подлого и бесчестного, вроде как читать её письма или что-нибудь в том же духе, я делать не собираюсь. Просто буду и дальше отмечать всё более-менее загадочное в её поведении». Так я и собираюсь поступить.

Ты ведь не думаешь, что она могла вляпаться в историю с кражей драгоценностей, как Питер Фицджеральд? Всё бы разом и объяснилось. Хотя, конечно, это кажется даже менее вероятным, чем её революционная деятельность.

Правда ужасно то, что случилось с «Титаником»[10]? Джулия прочитала пару газетных репортажей, и ей потом снились кошмары. По правде сказать, я и сама не могу перестать об этом думать. Вот ведь бедняги! Мы все молились за них. Говорят, тётя одной девочки из старшего класса плыла на том корабле, но они получили телеграмму, что ей удалось спастись.

Вы молодцы, что выиграли хоккейный матч. Поскольку моя школа находится прямо в центре города (ну, от Эклс-стрит до Сэквилл-стрит можно дойти минут за пятнадцать), территория у нас не такая большая, как в вашей английской глуши, но тоже есть свой теннисный корт и хоккейная команда (старшие девочки подумывают собрать ещё команду по хёрлингу[11], это что-то вроде хоккея, но дальше разговоров дело пока не пошло). К счастью, играть в хоккей нас не заставляют — как ты знаешь, мне такое не по душе. Зато два раза в неделю гоняют на гимнастику и танцы, а с гимнастикой, которая в целом сводится к нескольким глупым упражнениям, у меня просто катастрофа (хотя в танцах я весьма хороша, что даже Нора признаёт). Может, после окончания школы мне стать профессиональной танцовщицей? Стоит заявить, что собираюсь, — хотя бы ради того, чтобы увидеть лицо тёти Джозефины…

Пиши скорее!

С наилучшими пожеланиями,

P. S.

Мама вечно твердит мне, что не надо оставлять письма в ящике стола, потому что они могут пролежать там целую вечность, пока я их отправлю. Но в этот раз моя дурная привычка оказалась даже к лучшему: вчера вечером я сделала потрясающее открытие и, к счастью, ещё не запечатала это письмо в конверт, так что теперь могу добавить постскриптум и всё тебе рассказать.

Во-первых, увидев у Филлис тот свёрток, я сразу поняла, что это не книга, и оказалась права. Во всяком случае, не только книга — хотя книга там тоже могла быть. Но по большей части это оказались листовки. И теперь я это точно знаю, потому что своими глазами видела, как Филлис отдала их Мэгги. Я сидела в столовой, корпела над алгеброй и была настолько поглощена иксами и игреками, что даже голова разболелась, поэтому пошла на кухню за стаканом воды. Дверь на кухню оказалась приоткрыта, и когда я спустилась по лестнице, то услышала, как Филлис о чём-то говорит с Мэгги. И вот, уже второй раз всего за пару недель, я притаилась за дверью и тихонько заглянула внутрь.

Мэгги помешивала что-то на плите, а Филлис прислонилась к стене между ней и большим посудным шкафом. И в руках у неё был знакомый свёрток — тот самый, что всего несколько часов назад дала ей таинственная женщина.

— Не стоило приносить их сюда, — ворчала Мэгги. — Говорила я тебе, хватит уже обсуждать дома такие вещи.

— О, не волнуйся, Мэгги, мама никогда ничего не замечает, — ответила Филлис, но запнулась. — А вот Молли видела, как миссис Даффи передала мне свёрток.

Мэгги резко обернулась.

— Поосторожней с этим, Филлис! — воскликнула она. — Если твоя мать узнает, я могу потерять место, а ты останешься без университета. И с делом тоже можешь попрощаться. Стоит кому-нибудь что-нибудь заподозрить, тебя закупорят подальше отсюда в компании одной из этих твоих тёток, и к митингам ты тогда даже на пушечный выстрел не подойдёшь.

— Молли никому не скажет, — уверенно заявила Филлис. — Она хороший ребёнок и вовсе не ябеда. Кроме того, я её заверила, что это книга для Кэтлин.

Должна сказать, после таких слов я почувствовала себя низкой, подлой шпионкой. Филлис меня хвалила (в лицо она, конечно, ничего столь же милого мне никогда не говорила), а я подслушивала под дверью! Но при этом заставить себя уйти я не могла.

— И всё равно, ты почти попалась, — буркнула Мэгги и, вздохнув, добавила: — Как они хоть выглядят?

Филлис отогнула край свёртка и достала какие-то листовки.

— Вот, сама погляди.

Мэгги взяла одну, но она стояла ко мне спиной, и я не смогла понять, что там написано. Хотя ей, похоже, понравилось.

— Ну, должна признать, отличная работа, — кивнула она. — Но, как я уже сказала, пора перестать обсуждать это дома. В любой момент может кто-нибудь войти.

И, взяв у Филлис свёрток, она положила его в ящик шкафа. И повернулась к двери. Я тотчас же отскочила назад, а потом, очень громко топая, практически печатая шаг, двинулась в их сторону и распахнула дверь.

— Привет! Мэгги, а можно мне стакан воды?

Я боялась, что голос прозвучит слишком бодро, но Мэгги с Филлис, казалось, были так потрясены моим появлением, что вряд ли заметили, насколько я сама нервничаю.

— Конечно, можно, — ответила Мэгги и полезла в буфет за стаканом.

— Я пойду к себе, — пробормотала Филлис. — Нужно столько писем написать… — и, даже не кивнув, вышла из комнаты.

Я ещё некоторое время пробыла на кухне, беседуя с Мэгги и уплетая вкуснейшее печенье, которое она приготовила с утра. Но всё то время, пока Мэгги рас спрашивала меня о школе, а я рассказывала ей о Грейс Молиньё и о том, как безобразно та вела себя по отношению к нам с Норой на занятиях гимнастикой и танцами (жаловалась мисс Норен, будто мы больше болтаем, чем взмахиваем руками, отлынивая от столь полезных для здоровья упражнений), я могла думать лишь о свёртке с листовками, лежащем совсем близко, в ящике шкафа. И хотя я знала, что так делают только подлые шпионки, но всё равно поклялась себе, что чуть позже, когда все лягут спать, обязательно на них взгляну.

Но не смогла. Я прикладывала безумные усилия, лишь бы допоздна не ложиться в постель, пыталась придумывать всякие интересные и захватывающие истории, чтобы не уснуть, но предыдущие шпионские вылазки так меня измотали, что веки стали смыкаться сами собой. А в следующую секунду я обнаружила, что на часах семь утра. Я, конечно, знала, что Мэгги уже на ногах, протирает пыль в столовой и разжигает камин, но всё-таки, накинув халат и тапоч ки, так тихо, как только могла, прокралась на цыпочках через спящий дом. А добравшись до холла и услышав, как в столовой громыхает кочерга, поняла, что ещё по крайней мере пару минут Мэгги там пробудет, и быстро сбежала по ступенькам на кухню.

Однако, открыв ящик шкафа, чтобы взглянуть на листовки, я увидела, что их уже нет! Можно было догадаться, что Мэгги не оставит их там, где любой смо жет найти, — раз она так обеспокоена самим фактом, что они в доме. Наверное, она вернула их Филлис или спрятала в более безопасном месте. А до того, чтобы рыться в её личных вещах, я опускаться всё-таки не собиралась.

Закрыв ящик, я намазала маслом ломоть подсохшего хлеба: когда ешь, всегда лучше думается. Мэгги уже заварила чай, и он даже ещё не остыл, поэтому я налила себе чашку и уселась за кухонный стол. Задача шпионить за Мэгги и Филлис меня, если честно, не особенно радовала — ни раньше, ни теперь, но, начав расследовать эту тайну, остановиться я и впрямь уже не могу. Интересно, а смогу я разом всё это бросить? Или, например, подойти и в лоб спросить у Филлис или Мэгги, что происходит? Хотя, подумала я, тщательно пережёвывая бутерброд, даже сделай я это, они наверняка ничего мне не скажут. Собственно, я всё ещё размышляла об этом, когда дверь кухни отворилась и вошла Мэгги. И, увидев меня, чуть не выронила совок.

— А ты что здесь делаешь? — воскликнула она. — Тебя же по утрам из постели не вытащишь!

— Не спится, — сказала я. Очередная ложь. — Ничего, что я пью твой чай?

— Нет, конечно, — ответила Мэгги. — В чайнике ещё много. Но хлеб только вчерашний.

— Да я не против.

— Если что, пекарь скоро принесёт свежий. А пока, уж прости меня, ранняя пташка, мне нужно подмести лестницу, — и она направилась к двери. Я хотела было спросить её о листовках, но не хватило духу: стоило только об этом заикнуться, она бы сразу поняла, что я за ней шпионила, а мне и без того было стыдно. Но я по-прежнему хочу выяснить, к чему это всё. Похоже, Филлис с Мэгги действительно революционерки. Иначе зачем им листовки?

А вот теперь я решительно намерена запечатать и отправить это письмо. И напишу снова, как только что-нибудь случится. Я ведь очень скоро всё выясню, правда?

Дорогая Фрэнсис,

огромное тебе спасибо за замечательное письмо. Мне уже нравится эта твоя новая учительница ан глий ского. Похоже, с ней гораздо веселее, чем с про фессором Шилдс, которая преподаёт у нас английский и французский и у которой глаза как у ястреба, а уши — как у летучей мыши (в смысле, такие же чувствительные: выглядят-то они совершенно обычно). Ей около тридцати, и она довольно симпатичная, но в классе у неё невозможно ни поболтать, ни записку незаметно передать. Впрочем, должна признать, если не считать поразительной способности замечать каждую мелочь, профессор Шилдс ещё ничего. По крайней мере, она не так плоха, как учившая нас в прошлом году сестра Огастина, обладательница самого скучного в мире голоса. Хотя мне вообще непросто думать про школу с тех пор, как я узнала правду о Филлис и Мэгги. Да, теперь я знаю всё (или, по крайней мере, думаю, что знаю), и это потрясающе! Оказывается, они и правда революционерки — ну, вроде того. Они СУФРАЖЕТКИ!

Да-да! Настоящие суфражетки! По крайней мере, Филлис точно, а Мэгги её поддерживает. Не могу поверить, что я раньше об этом не догадалась (хотя и Нора тоже: не одной же мне быть такой бестолковой)! Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это всё объясняет. Может, Филлис и не интересуется политикой, но она определённо сочувствует женщинам, способным делать то, что мужчины не считают для них подходящим. Смотри сама: она ведь настояла на поступлении в университет. А пару лет назад купила велосипед, хотя отец Томас (наш дядя, священник) сказал папе, что женщины на велосипедах — это просто стыд и срам и чтобы мы знали: в следующий раз Филлис напялит брюки и закурит сигару (ни того ни другого она, насколько мне известно, пока не делала, но кто знает, может, ещё сделает? Теперь уже и не знаешь, чего от неё ждать).

В общем, то, что Филлис оказалась суфражеткой, ничуть не удивительно. Но всё-таки я до сих пор несколько потрясена: ведь желание поступить в университет ещё не означает, что ты хочешь получить право голоса, а даже если такое желание у тебя есть, это ещё не значит, что ты и вправду будешь ходить на митинги, писать лозунги на тротуарах и маршировать с плакатом, рассказывая об этом прохожим, а также делать всё прочее, что, похоже, устраивают суфражетки. Многие люди чего-то хотят, но ничего для этого не предпринимают. А Филлис определённо что-то делает, и Мэгги ей помогает. И мне ужасно трудно в это поверить.

Вот как я обо всём узнала. Это произошло сегодня вечером — хотя кажется, что прошло уже гораздо больше времени. Мы выпили чаю, и я осталась в столовой доделывать латынь (на этот раз Овидия, разглагольствующего о своей последней ночи в Риме). Мама в гостиной без конца играла «Турецкий марш» Моцарта, причём очень громко: верный признак хорошего настроения; эти громовые раскаты я слышала даже сквозь тяжёлые деревянные двери, отделяющие гостиную от столовой. Латинская поэзия, как ты знаешь, ужасно занудна, а от сочетания Овидия с Моцартом я и вовсе никак не могла сосредоточиться больше чем на пару минут, постоянно обнаруживая, что смотрю в окно. Тогда-то я и увидела, как Филлис осторожно закрывает заднюю дверь и тихонько направляется к калитке. И сразу поняла, что нужно сделать. Овидию придётся подождать (насколько я понимаю, он вообще может ждать вечно, хотя в данном случае, вернувшись домой, мне пришлось его доделать).

Ты, Фрэнсис, конечно, можешь подумать, что дальнейшие мои действия были подлостью и низостью. И, честно говоря, так оно, наверное, и было (знаю, в последнее время я вообще веду себя довольно подло). Но я всё равно это сделала: вскочила со стула, ринулась в холл, подхватила пальто (которое кинула на лестнице, даже не повесив на вешалку), крикнула: «Мам, я к Норе за учебником», — и, прежде чем она успела что-либо сказать (или хотя бы дать мне понять, что услышала), выскользнула из дома через заднюю дверь (Мэгги мыла посуду, так что мне не пришлось врать ей, куда я иду). Потом юркнула в калитку и бросилась бежать по переулку. Может, я и не очень сильна в гимнастике и танцах, но, как ты, наверное, помнишь, в беге мне равных нет. Так что, когда я выскочила из переулка, Филлис даже ещё не успела добраться до перекрёстка.

Мне не хотелось, чтобы она меня видела, поэтому я держалась на расстоянии (на самом деле особого выбора у меня не было: я так задыхалась, что едва могла идти. Я способна выиграть любой забег, но только очень короткий). В любом случае на то, чтобы следовать за Филлис по широкой улице, дыхания мне хватало. На миг я испугалась, что она перейдёт дорогу и сядет на трамвай (это сорвало бы весь мой план, поскольку денег на проезд у меня в кармане не оказалось), но она этого не сделала, а отправилась в сторону центра города пешком.

До сегодняшнего дня мне не разрешали гулять одной. Папа не очень-то рад, даже когда это делает Филлис, — потому она, наверное, и выбирается через заднюю дверь. Я, конечно, хожу в школу, но только вдвоём с Норой, а вот Джулию, которая заканчивает раньше, забирает Мэгги. Дай тёте Джозефине волю, Мэгги пришлось бы потом возвращаться и за мной, но мама считает это бессмысленной тратой времени, а я и с Норой прекрасно дойду.

Правда, между нашим домом и Сэквилл-стрит много улиц, «вовсе не подходящих для девушек вроде тебя», как сказала бы тётя Джозефина. Но мне так хотелось узнать, что скрывает Филлис, что я не бросала слежки. На самом деле всё оказалось не так уж и страшно, хотя после Эклс-стрит нам попадалось всё больше и больше детей (а иногда даже мужчин и женщин) без обуви. Пару раз мальчишки-оборванцы выкрикивали что-то грубое про ленты в моих волосах, когда я проходила мимо, но я не обращала на них внимания.

Я преследовала Филлис через Ратленд-сквер на Сэквилл-стрит. На улице было полно народу, и в какой-то момент я даже решила, что могу её упустить. Но, к счастью, Филлис надела одну из нелепых шляп Кэтлин, украшенную чем-то похожим на ботву ананаса, так что найти её в людской толчее оказалось проще простого. Она прошла улицу до конца, мимо всех цветочных лавок, потом миновала колонну, повернула налево, на набережную Иден-куэй, и спустилась к таможне. Я уже понемногу начала нервничать, поскольку прогуляться в центр — это одно, а бродить по докам, куда, похоже, и направлялась Филлис, — совсем другое. И если я выделялась из толпы даже на улицах, где было полно жилых домов, то там я выделялась бы ещё больше — как, впрочем, и Филлис.

Однако, дойдя до конца набережной, буквально напротив таможни, Филлис остановилась у большого здания со свеженарисованной вывеской, гласящей, что здесь находится штаб-квартира профсоюза. Я уви дела, что там её встретила какая-то женщина — примерно маминого возраста, то есть того же, что и незнакомка в зелёном пальто: высокая, худощавая, с длинными тёмно-русыми волосами, торчащими из-под огромной соломенной шляпы. Я спросила себя, не та ли это женщина, которую я застала пару недель назад за передачей Филлис свёртка. И тотчас же окончательно в этом убедилась, поскольку она дала Филлис ещё один свёрток: на этот раз я ясно увидела, что в нём были газеты или журналы. Потом они вместе перешли улицу по направлению к таможне. Я, разумеется, последовала за ними, хотя к тому времени была уже порядком напугана и, переходя улицу, ЧУТЬ не попала под автобус.

Но ещё до того, как выскочить из-под автобуса, я заметила у ограды таможни скопление людей и сперва подумала, что смогу среди них затеряться. Но вскоре осознала, что все эти люди были теми, кого мама с папой называли «работягами», и затеряться среди них четырнадцатилетней девочке в лаковых туфлях и новом пальто будет решительно невозможно. Как, впрочем, и Филлис (хотя готова поспорить, в этой нелепой шляпе она нигде бы не смогла затеряться). Что здесь вообще происходит?

Подойдя поближе, я наконец увидела, ради чего эти люди здесь собрались: стоявшая на каком-то ящике женщина произносила речь. Она была довольно молодой — наверное, чуть за тридцать, в очень симпатичном пальто и очках. На лацкане пальто виднелась зелёно-бело-оранжевая розетка. Я стала протискиваться сквозь толпу, одновременно стараясь не попасться на глаза Филлис, которая теперь стояла у самого ящика. Некоторые мужчины провожали ме ня недоумёнными взглядами, но никто ничего не говорил, пока один, повернувшись к товарищу, не бросил: «Уже и таких молоденьких в самую свару тащат!» Но прозвучало это не зло или неодобрительно: казалось, он почти восхищён.

Теперь я слышала, что говорит женщина.

— Мы, женщины, — такие же разумные и работящие люди, как мужчины. И всё же к нам относятся как к детям. Если мы работаем, то должны платить налоги, но не имеем права решать, как эти налоги расходовать. Нам с детства твердят, что нужно во всём полагаться на мужчин.

И я вдруг подумала о Гарри, который всегда забирал себе лучшие куски курицы.

— Но у нас тоже есть потребности, у нас есть собственный голос, — выкрикивала женщина. — Мы здесь не для того, чтобы отнять то, что принадлежит мужчинам. А для того, чтобы потребовать то, что по справедливости должно быть нашим: право высказывать своё мнение. Право голосовать!

— Чертовски много богатеньких дамочек и так имеют право голоса, — взревел мужчина рядом со мной, — хотя у работяги вроде меня и того нет.

А ведь мужчины, не владеющие собственностью, тоже не могут голосовать, вспомнила я.

— Мы, женщины, требуем права голоса на тех же условиях, что и у мужчин, какими бы эти условия ни были, — ответила женщина на импровизированной трибуне. Я увидела, что на её розетке написано «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН». — И если эти условия после билля о гомруле изменятся, то пусть меняются и для женщин.

Я даже слегка опешила. Так вот в чём разгадка! Выходит, Филлис (а вместе с ней, полагаю, и Мэгги, поскольку обе в этом замешаны) — вовсе не революционерка-фения[12], а суфражетка?

Честно говоря, не знаю, что тебе известно о суфражетках. Должна признать, до вчерашнего вече ра у меня о них складывалось совершенно иное впечатление. Взрослые всякий раз упоминали их далеко не одобрительно. Помню, однажды папа, увидев фотографию в журнале, сказал: мол, если женщины и в самом деле хотят доказать, что заслуживают права голоса, им не следует выставлять себя на посмешище, маршируя по улицам с плакатами. Мама тогда ничего не ответила, но и с ним не согласилась. Ещё, помню, слышала, как тётя Джозефина разглагольствует о «бестолковых женщинах, которые должны сидеть дома, с детьми — если, конечно, они у них есть». Она не раз говорила маме, что те «как мартышки, просто копируют англичанок, пытаясь криками и воплями выбить себе право голоса». А ещё постоянно твердит, что женщины вполне могут воспользоваться правом голоса, наставляя своих мужчин и давая им полезные советы (что мне лично всегда казалось далеко не самым эффективным способом донести до общества своё мнение). Не могу, правда, вспомнить, что отвечала на всё это мама. Помню только, что послушать тётю Джозефину, так суфражетки — это всего лишь кучка взбалмошных истеричек, способных разве что на глупые ребяческие выходки.

Но стоявшая на ящике женщина вовсе не выглядела истеричкой. Она была просто изумительна. Кое-кто из мужчин отпускал в её сторону грубые замечания (по крайней мере, я посчитала их грубыми, поскольку некоторые даже не смогла понять), но многие казались искренне заинтересованными и задавали массу вопросов. Вскоре я уже совсем забыла про Филлис и только слушала эту даму. А она говорила о том, что мужчин и женщин в мире поровну, и спрашивала, почему в таком случае женщин лишают власти (и лучших кусочков курицы, думала я), упоминала об умных, талантливых женщинах, чьи способности так и не проявились, «поскольку не могли найти себе выхода». В общем, она заставила меня задуматься о вещах, которые мне никогда раньше и в голову не приходили.

Когда я слышу, как взрослые люди говорят о политике, речь по большей части идёт о гомруле и независимости, то есть о вещах, с реальной жизнью не связанных. Но слова этой женщины заставили меня задуматься о том, что политика может иметь отношение и к реальной жизни: даже к нам, девочкам, подающим Гарри и папе вкусные обеды, к нам, штопающим их носки, к Филлис, которой приходится бороться за право поступать в университет, хотя Гарри считает своё поступление само собой разумеющимся. Почему мама не должна иметь права голоса, если тот же Гарри через пять лет его получит? И почему, спрашивается, мы никогда не говорили о таких вещах? Может, потому, что с самого детства считаем, будто мальчикам уготовано одно, а девочкам — совершенно другое, не столь интересное?

Когда дама закончила, многие мужчины захлопали, хотя было и несколько неодобрительных выкриков. Я сама хлопала так сильно, как только могла. А потом вспомнила про Филлис: она по-прежнему стояла возле импровизированной трибуны с пачкой журналов в руках. Вот мужчина, одетый чуть лучше большинства остальных, подошёл к ней и вручил монету, а она дала ему журнал. На обратном пути он прошёл мимо меня, и я увидела, что журнал называется «Право голоса для женщин». Но только я собралась улизнуть, чтобы поскорее добраться домой, как Филлис меня заметила. Она на секунду замерла, а потом с перекошенным от ярости лицом бросилась ко мне. Кажется, я в жизни не видела, чтобы она так злилась, даже когда однажды обнаружила, что мы с Норой примеряем её кружевные воротнички.

— Ты что здесь делаешь? — прошипела она. — Следила за мной? Впрочем, можешь не утруждаться ответом: я и так всё знаю, подлая ты мелкая шпионка!

Я почувствовала, что краснею, потому что она, разумеется, была права.

— Я знала, что ты что-то скрываешь, — пробормотала я, но сама поняла, насколько беспомощно это прозвучало.

— Это не твоя забота, — отрезала Филлис. — А здесь тебе и вовсе нечего делать. Неподходящее место для девушки. — Она говорила совсем как тётя Джозефина.

— Так значит, и для тебя, если уж на то пошло.

— Ты же не наябедничаешь папе с мамой, правда? Лучше и не думай, бессовестная шпионка!

— Конечно нет! — воскликнула я. — О Филлис, знаю, мне не стоило за тобой следить, но чего я точно не хочу, так это чтобы ты влипла в неприятности. Я никому не скажу, честно-честно!

Филлис слегка смягчилась, но не сильно.

— Думаю, мне лучше отвезти тебя домой, — и она подозвала другую девушку, тоже державшую пачку журналов. — Мейбл, ты не могла бы взять и мою партию? Очень тебя прошу. Тут объявилась моя сестра, а я никак не могу отправить её домой одну.

— Конечно, — ответила Мейбл, высокая блондинка с милой улыбкой, примерно тех же лет, что Филлис. Моя сестра отдала ей журналы и крохотную выручку.

— Я продала только один, — извиняющимся тоном проговорила она. — И ещё один купила для себя.

— По средам на митингах никогда много не покупают, — сказала Мейбл. — Но разве миссис Джойс не прекрасна?

Миссис Джойс, вероятно, была та женщина, что произносила речь. Филлис согласилась, что она вос хитительна, попрощалась с Мейбл, потом молча схватила меня за руку, и мы направились обратно по набережной Иден-куэй. Она не произнесла ни слова, пока мы не добрались до Сэквилл-стрит, и только там, резко обернувшись ко мне, поинтересовалась:

— Деньги-то у тебя есть?

Я покачала головой.

— Отлично, — поморщилась Филлис. — Мне ещё и за трамвай платить.

Трамвайная остановка оказалась рядом, прямо на Сэквилл-стрит. Мы молча уселись рядом. Филлис держала в руках только что купленный журнал, и я принялась с интересом его разглядывать. Раньше мне ещё не приходилось слышать о журнале суфражеток. Папа иногда покупает «Блэквуд» или «Стрэнд»[13], а кое-кто из девочек время от времени приносит в школу женские журналы: сплошь мелодраматичные рассказы, модные наряды да новости из Лондона. Монашки всего этого не одобряют, поэтому девочкам приходится их прятать и тайком передавать из рук в руки. Кроме того, есть всевозможные религиозные журналы с историями из жизни святых и миссионеров. Но я как-то не могла себе представить, чтобы журнал суфражеток оказался на них похож. Как, впрочем, и на женские журналы.

Мы были уже на полпути домой, но до сих пор не сказали друг другу ни слова. Филлис выглядела слишком рассерженной, чтобы что-либо обсуждать, я чувствовала себя слишком виноватой. Но в итоге всё-таки решилась:

— Филлис?

Прошло несколько секунд, и я уже думала, что ответа не будет, но она наконец сказала:

— Что тебе?

— Как долго ты… — она с такой яростью взглянула на меня, что я запнулась и постаралась побыстрее закончить: — …этим занимаешься?

— Странно, что ты этого ещё не выяснила, — хмыкнула Филлис, вскидывая голову. — Похоже, ты уже давно следишь за каждым моим шагом.

При этом у неё выпала шпилька: такое вообще частенько случалось с тех пор, как Филлис начала укладывать волосы, поскольку у неё типичные для Карберри непослушные кудри. Но на этот раз я не посмела ей об этом сказать.

— А зачем уходить через сад? — спросила я. — Ты и несколько недель назад так улизнула, я видела.

— Потому что так короче. А я опаздывала.

Об этом я как-то не подумала.

— Но на прошлой неделе ты вообще вылезла из окна.

— Просто мама знала, что Кэтлин болеет, а если бы они с тётей Джозефиной поняли, что я ухожу одна, то назадавали бы мне уйму дурацких вопросов, — призналась Филлис. — Так что ни через переднюю, ни через заднюю дверь я выйти не могла: пришлось бы пройти мимо одной из них. И всё-таки, как давно ты за мной шпионишь?

— О, не будь такой, Филлис, — заныла я. — Мне правда очень жаль. И ещё ужасно интересно.

— Да ну? — недоверчиво переспросила Филлис.

— О, ещё как, — заверила её я. — Та женщина произнесла прекрасную речь.

— Вот уж не думала, что тебе это может быть интересно.

— Я, по правде сказать, тоже. Но, мне кажется, ничего подобного я раньше и не слышала.

— Ты меня удивляешь. Неужели учителя в этой твоей школе…

— При мне они точно об этом не упоминали. А теперь расскажи, пожалуйста, как ты в это ввязалась. Ну, в смысле, стала суфражеткой.

— Мне, если честно, не особенно нравится это слово, — поморщилась Филлис. — Хотя, конечно, многие из нас его употребляют. Но придумали его не мы, а наши противники.

Должна признаться, мне слово тогда скорее понравилось, да и сейчас тоже.

— И всё же, как ты начала бороться за право голоса для женщин? — поинтересовалась я. Мы уже добрались до Дорсет-стрит, скоро будем дома, и кто знает, расскажет ли тогда Филлис хоть что-нибудь.

— Это всё Агнес, тётя Кэтлин.

— Такая высокая, с кудряшками? — переспросила я: мы встречались в прошлом году на рождественском вечере в доме Кэтлин, она была тогда очень элегантно одета.

— Именно, — подтвердила Филлис. — Мы с Кэтлин несколько месяцев назад заходили к ней на чай, и я заговорила об университете и о том, что очень хочу, ну, знаешь, чтобы у девочек была возможность делать то же, что и мальчики. И тогда она дала мне почитать одну книгу…

— О том, как стать суфражеткой? То есть… о праве голоса для женщин?

— Нет, роман. Его написала женщина по имени Констанс Мод, называется «Не сдавайся». Речь там идёт о суфражетках в Англии, хотя одна из них — ирландка. Ну, она ужасно напыщенная, но главное, что ирландка. В общем, после этого я… даже не знаю… стала смотреть на всё несколько иначе. Замечать такие вещи, которые раньше не замечала.

Совсем как я, послушав миссис Джойс возле здания таможни, подумала я.

— А однажды их заметив, — продолжала Филлис, — я уже не могла перестать замечать. Поэтому в следующий раз, когда встретила Агнес в гостях у Кэтлин, рассказала ей, что книга мне очень понравилась и что вся эта суфражистская тема меня очень заинтересовала. А она взглянула на меня и говорит: «Хочешь чем-нибудь помочь?» Ну я и помогаю.

Вскоре, как объяснила мне Филлис, она прочла множество книг, статей и брошюр о суфражетках (знаю, она не одобряет этого слова, но всё же довольно часто его употребляет), даже начала покупать «Право голоса для женщин» — это такой английский журнал: на Грейт-Бритейн-стрит есть газетный киоск, где он продаётся. Потом стала посещать митинги: похоже, они проходят почти каждую неделю, по средам, субботам и воскресеньям — в Феникс-парке. А несколько недель назад вышла с плакатом на какую-то демонстрацию, устроенную Джоном Редмондом (ты должна его знать, он лидер Ирландской парламентской партии). Иногда они с Кэтлин ходят в центр и крупными буквами пишут мелом на тротуаре суфражистские лозунги или объявления о митингах.

— А Мэгги-то как в этом замешана? — спросила я.

— Она нашла у меня номер «Права голоса для женщин», — призналась Филлис. — А когда я попросила не рассказывать об этом маме, заявила, что ей бы такое и в страшном сне не приснилось. И мы вроде как поглядели друг на друга минутку, а потом Мэгги сказала, что и сама очень интересуется нашим делом, но времени на реальную помощь у неё не хватает. Ты же знаешь, у неё сестра в профсоюзе.

— Дженни? — удивлённо воскликнула я. — Нет, я не знала.

Сестра иногда навещает Мэгги, мы её уже тысячу лет знаем.

— Ну, в общем, она в профсоюзе и тоже нас поддерживает. Так что я приносила Мэгги листовки и всё остальное, и часть она отдавала Дженни.

Тут трамвай как раз подошёл к нашей остановке. Когда мы вышли, Филлис, похоже, вспомнила, что злится на меня, и по дороге до дома почти ничего не сказала, хоть я и пыталась её расспрашивать.

О нет! Я слышу мамины шаги на лестнице, хотя уже час как должна спать. А я ещё даже не помолилась! Допишу завтра.

Дорогая Фрэнсис,

спасибо тебе за письмо от 10-го числа. Конечно, твоя школа всегда отличалась от моей: и тем, что находится не в городе, и тем, что в ней нет ни монахинь, ни приходящих учениц. Но я была очень удивлена — и впечатлена, — прочтя, как увлечена «делом» ваша мисс Бриджес. Даже представить не могу, чтобы кто-то из моих учителей принёс в класс суфражистские журналы. Правда, с тех пор, как я в последний раз тебе писала, мне и самой удалось увидеть парочку. И книги — ладно, всего одну. А ЕЩЁ мы с Норой побывали на митинге (хотя услышала я совсем мало) — в общем, столько всего произошло!

Боюсь, письмо снова получится очень длинным. Но ты ведь не станешь возражать? Хотя бы будет что почитать, пока другие играют в хоккей. Какое же всё-таки невезение! Надеюсь, сейчас твоей лодыжке уже легче: уж я-то знаю, что вывихи болят просто невыносимо.

Помнишь то лето, когда мы втроём, я, ты и Нора, зачитывались «Островом сокровищ»[14] и назначили дерево у Норы в саду пиратским кораблём? Я тогда решила соскользнуть с «мачты» по верёвке и неудачно приземлилась: левая лодыжка целую неделю напоминала воздушный шар, я даже ботинок не могла надеть. Хотелось бы верить, что твоя нога не так раздулась. А к тому времени, как вы начнёте репетировать пьесу, она уж точно совсем пройдёт. Мне, конечно, очень жаль, что твоё творение отвергли, но, может быть, это и к лучшему? Попрактикуешься на чужом материале и за следующий год отточишь свой стиль. Раз уж в итоге решили взять другого драматурга, то почему бы и не Шекспира? Я только что прочитала «Гамлета»[15] — просто потрясающе.

В общем, как я и сказала выше, с моего последнего письма произошло очень много интересного. На чём я в прошлый раз закончила? Ах да, я тогда ещё не поговорила с Филлис о том, что значит быть суфражеткой. Ну, в субботу днём она наконец явилась домой рано, так что после чая я двинулась следом за ней в комнату. Что, как я сейчас думаю, было не лучшим решением, поскольку она ничего не замечала, пока не обернулась, чтобы закрыть дверь, и не увидела меня прямо у себя за спиной (на мне были домашние туфли, а шаг у меня лёгкий — должно быть, сказываются школьные уроки гимнастики и танцев).

— Молли! — чуть не вскрикнула она.

— Я думала, ты знаешь, что я за тобой пошла, — пробормотала я извиняющимся тоном.

— Ну а я не знала. То есть ты за мной кралась. Снова.

— Но, Филлис, на этот раз я и правда не кралась! Честное слово, я считала, что ты меня видишь, и просто хотела поговорить.

— Тогда заходи, — сказала она, смерив меня скептическим взглядом.

Я вошла в комнату. Она закрыла дверь и выжидательно сложила руки на груди:

— Ну, давай. О чём ты там хотела поговорить?

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, чтобы не ошибиться и не разозлить её.

— Я с самой среды всё думала…

— Приятная перемена, — заметила Филлис.

Но я не обратила внимания на эту насмешку и продолжала:

— Я думала о том, что говорила на том митинге миссис Джойс. И, в общем, мне всё это показалось вполне логичным. То есть я вижу, как это сочетается с другими вещами, вроде как… ну, например, когда Гарри забирает себе куриную грудку, — я осеклась. — Знаю, это звучит глупо…

Однако, к моему облегчению и, должна признаться, удивлению, Филлис только покачала головой:

— Нет, это действительно логично.

— О… — пробормотала я. — В общем, я рассказала об этом Норе, и мы обе хотели бы узнать об этом побольше. И внести свой вклад.

Сказав это, я вдруг поняла, что и правда хочу сделать что-нибудь, чтобы мир стал справедливее. Но, поскольку не была уверена, что Нора к этому готова, добавила:

— По крайней мере, что касается меня. Нора для начала хотела бы просто побольше об этом узнать.

— Ты серьёзно? — переспросила Филлис. — Как-то ты раньше не проявляла интереса к политике.

— До сих пор политика для меня никогда не была связана с жизнью, — попыталась объяснить я. — В смысле, с обычной жизнью. По крайней мере, с моей. Но миссис Джойс говорила о женщинах, лишённых возможности делать то же, что и мужчины, — а это я вижу каждый день. Просто, полагаю, никогда не задумывалась об этом. Ну, раньше.

— Только знаешь, это не детские игрушки, — сказала Филлис. — Это серьёзно. А иногда ещё и опасно.

— Понимаю! — воскликнула я. Но Филлис замотала головой (естественно, потеряв при этом очередную шпильку):

— Сомневаюсь, что понимаешь. Ты видела всего один митинг, да и тот весьма цивилизованный. Но шесть недель назад, когда Редмонд и его команда устраивали митинг в центре, мы попытались пройти с плакатами по Доусон-стрит, и с нами обошлись ужасно грубо.

— Насколько грубо? — испуганно переспросила я.

Филлис (выронив ещё одну шпильку) присела на край кровати.

— Распорядители пытались нас прогнать, — вздохнула она. — Я имею в виду, силой. У нас отбирали плакаты, рвали их. Миссис Джойс упала, но ей не помогли подняться, даже не извинились, а только смеялись и рвали её плакат.

Я представила, как эта величавая женщина лежит на земле, а толпа мужчин над ней насмехается, и меня слегка замутило.

— А что полиция?

— Оказались на удивление приличными людьми — не то что в Англии. Вмешались и вывели нас оттуда. Правда, не раньше, чем толпа нас слегка попинала. — Она оглядела манжеты и принялась возиться с пуговицей. — И забросала каким-то отвратительным мусором.

— Вроде мерзкой тухлой капусты? — спросила я, вспомнив, как выглядела её шляпа.

Филлис округлила глаза:

— Между прочим, да. Но ты-то откуда знаешь?

— Пара клочков в тот вечер осталась на шляпе. Я всё гадала, что бы это могло быть.

— Ну, теперь ты знаешь, — вздохнула Филлис.

— Но кто это был? Приспешники Редмонда?

Филлис горько усмехнулась. В книжках люди вроде Шерлока Холмса всегда горько усмехаются, но, думаю, я до сих пор ещё не видела, чтобы кто-то так делал в реальной жизни.

— Члены Древнего хибернианского ордена[16].

О таком ордене я никогда раньше не слышала. Звучало, конечно, весьма по-рыцарски, но как-то я сразу засомневалась, что благородные рыцари станут швырять женщин на мостовую.

— И кто это такие?

— Просто клуб выживших из ума стариков, которые не хотят перемен, — объяснила Филлис. — Кое-кто даже зовёт их «Древним хулиганским орденом».

— Вот уж не думала, что кто-нибудь может считать нормальным толкать и пинать женщин!

— Милая моя девочка, похоже, ты не слишком-то много знаешь о борьбе, — с жалостью сказала Филлис (что было несколько несправедливо, поскольку я и сама уже призналась, что знаю совсем мало). Она поднялась с кровати, подошла к книжному шкафу и достала с верхней полки довольно пухлый том, протянув его мне. Я взглянула на титульный лист — это была книга, о которой она упомянула в среду, «Не сдавайся». — Вот, прочти-ка. Действие происходит в Англии, так что всё не совсем так, как здесь: для начала, их полицейские намного, намного грубее. Но по крайней мере получишь представление о том, против кого мы выступаем. И о том, как ужасно полиция и власти обращаются там с ирландками.

Тогда-то я и задала вопрос, который на самом деле должна была задать ещё в среду вечером:

— А всё-таки, кто такие эти «мы»? В смысле, вы все состоите в какой-то организации, обществе? Или как?

Судя по выражению лица Филлис, она готова была снова горько усмехнуться.

— Так ты и этого не знаешь? — переспросила она. Разумеется, не знаю, потому и спрашиваю, подумала я. Но ничего не сказала. — Да, у нас есть организации. Сейчас существует много суфражистских объединений, но я вступила в Ирландскую женскую лигу избирательного права. Ту, что организовала митинг в среду.

— Лигу?

— Помнишь, я упоминала о миссис Шихи-Скеффингтон? Она когда-то учила старшую сестру Кэтлин в школе на Эклс-стрит. Мы с ней несколько раз встречались.

Я кивнула. Сестра всегда очень гордилась тем, что знакома с миссис Шихи-Скеффингтон, чей отец был членом парламента от ирландской партии. Тогда Филлис, кажется, говорила, что она из тех учителей, кто поощряет девочек думать самостоятельно.

— В общем, она — одна из основательниц Лиги, хотя вряд ли её отец это одобряет. Зато муж поддерживает.

Но порасспросить её я не успела: на лестнице послышались быстрые шаги, и, едва я сунула книгу под кардиган (зажав её под мышкой), дверь распахнулась. Вошла Джулия.

Главная проблема с Джулией в том, что у неё ангельская внешность и она изо всех сил старается ей соответствовать (может быть, это и сделало её такой набожной). Я вполне довольна своими не очень-то правильными чертами лица — по крайней мере не рискую превратиться в гипсового ангелочка. Вообще, глядя на меня, как-то не ожидаешь особенного благородства натуры. Если честно, Мэгги вообще говорит, что у меня «бесстыжая физиономия», — сомневаюсь, что это комплимент, но всё-таки лучше, чем могло бы быть.

— Мама вас ищет, — заявила Джулия. — Опять скопилось много штопки.

А когда, интересно, бывало иначе? По правде сказать, я едва сдерживаю подозрения, что мама на самом деле рвёт всё подряд, чтобы только нас чем-нибудь занять. Как, спрашивается, в одном доме может рваться или изнашиваться столько вещей? Но с мамой спорить бесполезно, так что мы с Филлис последовали за Джулией в гостиную, где нас уже ждала корзина с мощами носков (хотя и вовсе не святыми, как нравится Джулии) и оборванными кружевами.

Гарри, разумеется, не показывался: наверняка зашёл после матча к какому-нибудь однокласснику, а мы тут работай. Сам ничего по дому не делает, зато мы, девочки, должны ему кальсоны штопать. Держу пари, будь у девочек право голоса и возможность принимать законы, мальчишкам бы такие штуки с рук не сошли.

И только когда со штопкой было покончено и ма ма заиграла несколько странную, но красивую музыку французского композитора по фамилии Дебюсси, мне наконец удалось открыть книгу. Я даже немного волновалась: а вдруг кто-нибудь спросит, что я читаю? Конечно, я могла бы соврать (как ты помнишь, недавно выяснилось, что мне это удивительно хорошо удаётся), но, чтобы раскусить мою ложь, достаточно взглянуть на корешок. Поэтому мне нелегко было сосредоточиться на тексте, и лишь когда мы с Джулией легли в постели и она принялась за «Краткие жития святых» (потому что удовольствие моя сестрица получает только от такого типа книг), я наконец-то начала вчитываться.

А раз начав, уже не могла остановиться. Сюжет захватил меня уже с первых страниц. Он вращался вокруг довольно знатной молодой ирландки (которая почему-то жила в Англии) и бедной работницы прядильной фабрики из Ланкашира, причём обе они стали суфражетками. Через какое-то время, услышав знакомое похрапывание Джулии, я поняла, что она заснула с книгой в руках. Это было очень кстати (не считая, конечно, того факта, что пришлось слушать её хрюканье), поскольку означало, что не обязательно тушить свет и можно читать сколько вздумается. Хотя на всякий случай я всё-таки заложила покрывалом нижнюю часть двери, чтобы мама с папой по дороге в спальню ничего не заметили. Был уже, наверное, час ночи, когда мои собственные глаза постепенно начали закрываться и я, неохотно убрав книгу под подушку, погасила свет.

Той ночью мне снились кошмары: будто меня арестовали и я колотила в дверь, умоляя меня выпустить. А потом поняла, что в дверь спальни действительно кто-то стучит, и услышала крики Гарри:

— Поднимайтесь, лежебоки!

Оказывается, мы с Джулией каким-то образом умудрились проспать и теперь опаздывали к мессе. За походом в церковь последовал традиционный воскресный визит к тёте Джозефине (на протяжении которого она только и говорила о «никудышном поведении современных девушек»), так что к роману я смогла вернуться лишь ближе к вечеру.

Естественно, мне нужно было что-нибудь бодрящее, чтобы уравновесить ту чушь, которую мы целый день выслушивали от тёти Джозефины: к середине её пространной речи о том, что для девочек образование — лишь пустая трата времени, терпение, кажется, кончилось даже у мамы.

— Уж я-то повидала этих девушек с Эклс-стрит, Роуз, — говорила тётя Джозефина. — Синие чулки, конторские крысы. А эта отвратительная миссис Шихи-Скеффингтон, или как там её зовут? Опасное занятие — забивать нежные девичьи головки всяким мусором, который они и понять-то никогда не смогут. Куда лучше отправить их в какое-нибудь приятное местечко, где они научатся быть хорошими жёнами и матерями без всякой книжной чепухи.

— Мы с Робертом полагаем, что образование для девочки крайне важно, — ответила мама тоном, какой обычно использует, если кто-нибудь из нас прилюдно набедокурил, а ей не хочется терять лицо перед подругами.

Тётя Джозефина рассмеялась, но вовсе не весело.

— Что ж, полагаю, это зависит от того, что считать образованием. Речь ведь не идёт о том, что им придётся зарабатывать этим на жизнь. Впрочем, большинство мужчин предпочтёт жениться на девушке, посвятившей себя семье и детям. И, разумеется, Богу, — добавила она.

Маме стоило огромных усилий, чтобы не огрызнуться. Уж я-то её знаю.

— Ни один мужчина не захочет жениться на невежде, — ответила она.

— Это ты сейчас так говоришь, Роуз, — напирала тётя Джозефина. — Но через несколько лет, когда Филлис и Молли придёт пора выходить замуж, ты можешь об этом пожалеть. Как и о том, что разрешила Филлис этот её университет.

Разумеется, мама не особенно обрадовалась, когда Филлис сообщила ей, что она намерена поступить в университет, но по взгляду, который она бросила на тётю Джозефину, ты бы никогда об этом не догадалась.

— Филлис намерена изучать английскую литературу, — надменно сказала она. — И я бы предпочла, чтобы она вышла замуж за человека, разделяющего её любовь к книгам, как в своё время я вышла замуж за человека, который разделяет мою страсть к музыке.

Конечно, это было некоторым преувеличением, поскольку папа вовсе не так уж страстно увлечён музыкой, но, когда мы поём под пианино, он с удовольствием присоединяется. И мамину игру тоже любит слушать. Уж во всяком случае, в сильном преувеличении я бы её обвинять не стала: все средства хороши, лишь бы стереть с лица тёти Джозефины эту гримасу превосходства! Но, разумеется, надолго её стереть всё равно не получилось. Тётя Джозефина лишь тихонько рассмеялась:

— Как скажешь, Роуз.

Это, насколько я могла видеть, только сильнее раздосадовало маму, хотя она и не ответила. Не думаю, что ей так уж нравится тётя Джозефина. Ведь мама никогда не заходит к ней в гости, кроме воскресных семейных визитов вместе с папой, и сомневаюсь, чтобы она приглашала тётю Джозефину к нам. Тётя Джозефина, как бы это сказать… является сама. Вроде как Дракула, возникающий из ниоткуда в доме у Люси Вестерн.

Да, кстати, если ты ещё не читала «Дракулу»[17], НЕ ЧИТАЙ! Пару месяцев назад я нашла эту книжку у Гарри и проглотила за несколько дней, пока мой братец не спохватился, что её нет на полке. Это было очень, очень захватывающе, просто не оторваться, но потом мне две недели снились кошмары и я не могла заснуть, не спрятав под подушку чётки на случай, если явится вампир.

Хотя, конечно, у меня бывали кошмары и о тёте Джозефине, а против неё чётки бесполезны. Нора сказала, что человек, написавший «Дракулу», на самом деле из Дублина и от той части города до нас не слишком далеко. Интересно, не встречал ли он тётю Джозефину?

Как бы то ни было, в тот день, кажется, от тёти Джо зефины устал даже папа, а ему ведь не приходится говорить с ней на неделе, поскольку она заходит днём, когда он на работе, так что худших её проявлений он не застаёт. Домой он вернулся с головной болью (вероятно, переслушал монологов тёти Джозефины) и сразу лёг, поскольку был слишком измотан, чтобы читать нам о приключениях Питера Фицджеральда. Но я была не против пропустить П. Ф.: по крайней мере, смогу спокойно почитать «Не сдавайся».

Это был обычный тихий вечер. Папа храпел наверху, мама играла на пианино что-то успокаивающее из Баха, Джулия читала свои жития святых, а Филлис вышивала то, что ко дню рождения Кэтлин станет поясом ей в подарок. Даже Гарри на сей раз помалкивал: читал в свежем выпуске «Магнита» очередной рассказ о Гарри Уортоне и его приятелях. Он, правда, притворяется, что уже слишком взрослый для «всех этих глупых школьных баек», но я прекрасно знаю, что время от времени он покупает «Магнит» и «Жемчужину». Я даже сделала себе мысленную пометку потом пролистать журнал, поскольку я, может, тоже слишком взрослая для школьных баек, но рассказы о Гарри Уортоне, Бобе Черри и Билли Бантере мне по-прежнему нравятся. Вот только сейчас мне куда интереснее читать о Мэри О’Нил, прядильщице Джен ни и других смелых суфражетках.

О Фрэнсис, тебе непременно нужно достать эту книгу! Я плакала над ней от скорби и ненависти к ужасам, которые творятся с этими женщинами и девочками, — а ведь они всего лишь хотят отстоять то, что правильно и справедливо. Даже и не знаю, как кто-то может прочесть это и не проникнуться сочувствием к их делу.

На следующий день, придя в школу, я почувствовала жгучее желание разбить пару окон или приковать себя цепями к перилам. И пока мы сидели в гардеробной в ожидании второго звонка, сообщила об этом Норе.

— Думаю, бить окна или что-то ещё — не такая уж хорошая идея, — сказала она, когда я передала ей книгу, велев читать побыстрее, чтобы я могла вернуть её Филлис. — А то, другое, тебе определённо не сделать: у нас же нет цепей.

— Я могу воспользоваться скакалкой!

— Это не так эффектно. Хотя, смею заметить, некоторую сенсацию всё-таки создаст.

— Только представь, что будет, если я привяжу себя к воротам Дублинского замка, — и я живописала ей в лицах эту душераздирающую сцену: как я кричу: «Не сдавайся!» — пока полицейский пытается развязать верёвки. — Вот будет переполох!

— Особенно если твой папа увидит, — заметила Нора.

Об этом я не подумала. И вспомнила бы, только уже приковав (или привязав) себя к перилам. А ведь ему часто приходится туда ходить, он всё-таки государственный служащий. Ладно, но есть же и другие государственные учреждения, к перилам которых можно себя приковать. Даже почтовое отделение сойдёт.

— Эй там, привет! О чём шепчетесь? — произнёс прямо над ухом знакомый вкрадчивый голос. И принадлежал он, конечно, Грейс. Вечно она за всеми шпионит, пытаясь подловить на неверном действии или слове, чтобы потом притвориться, будто сожалеет о такой распущенности, и/или наябедничать учителям. Но я вдруг почувствовала жгучее желание дать ей тему для пересудов.

— Если тебе так уж хочется знать, мы говорили о суфражетках.

— Уверена, вы не могли увлечься столь отвратительными женщинами, — в ужасе отшатнулась Грейс.

— О, мы должны были догадаться, что ты их не одобришь, — закатила глаза Нора. — Когда это тебе нравилось то, что интересно?

Грейс сочувственно улыбнулась.

— Ну, если ты считаешь интересным выставлять себя на всеобщее посмешище…

— Разумеется, считаю. Если честно, я этим просто восхищена.

И как я сразу не подумала, что лучший способ заставить Нору загореться моим новым увлечением — показать, что Грейс его не одобряет? Наверное, стоило бы поблагодарить эту вредину.

— Ты явно не в своём уме, — заявила Грейс. — Кажется, мне и правда нужно рассказать обо всём твоей маме.

Это она перегнула палку.

— Ну давай, расскажи ей, — прорычала Нора, окинув Грейс таким свирепым взглядом, что та попятилась. Но потом всё-таки взяла себя в руки и, поправив свои до безобразия идеальные локоны, улыбнулась нам так омерзительно, как умеет она одна.

— Бедняжка. Но я не снизойду до ответа. Лучше найду Мэй и Герти, — и она удалилась из гардеробной. Вернее, попыталась удалиться, но тут с крючка упало пальто Мэри Маккарти, и Грейс об него споткнулась. Должна признать, подняться ей удалось с куда большим достоинством, чем мне, окажись я на её месте.

Когда Грейс ушла, я обернулась к Норе.

— Это правда? Ты действительно восхищаешься суфражетками?

— Ну да… полагаю, что да. Хотя отчасти я это сказала, чтобы позлить Грейс.

— О, — только и ответила я.

— Честно говоря, я долго думала над тем, о чём ты говорила, — о братьях, о праве голоса и всём таком прочем. И считаю, что это правильно. В смысле, почему это мы, когда вырастем, не можем иметь права голоса? Оглянись: вокруг полно парней один другого нелепее. А они и будут всем заправлять?

— Именно так! — я была ужасно рада. Идеи этого суфражистского движения меня настолько захватили, что мне захотелось, чтобы и Нора разделила мой восторг: ведь всегда приятнее, если подруга разделяет твои интересы. Конечно, мы с Норой не во всём сходимся: например, она ненавидит вязание, а я, по правде сказать, считаю постукивание спиц весьма расслабляющим (кроме того, покончив с расслабляющей частью, ты ВДОБАВОК получаешь кардиган, шарф или пару носков).

Ещё Норе нравится учить французский. Какое-то время назад она даже заявила, что хочет после окончания школы поехать в Париж (это было ещё до того, как она решила стать врачом. И до желания стать первой женщиной-мэром). Я тогда сказала ей, что фразы, которые мы изучаем в школе, в Париже не особенно пригодятся.

— Ты ведь не станешь с ними говорить о тётиных авторучках, а захочешь спросить, как добраться до вокзала и сколько стоит буханка хлеба.

Но Нора ответила, что быстро всему научится, лишь бы только туда добраться.

Впрочем, вернёмся в гардеробную.

— И с чего мы начнём? — спросила Нора. — Раз уж теперь мы хотим активнее во всём этом участвовать, я имею в виду.

— Ну, есть, к примеру, митинги. Вроде того, на котором я следила за Филлис.

— Думаю, мы не так уж много сможем посетить, — скептически заметила Нора. — Во всяком случае, если они и дальше будут проходить в среду вечером у ворот таможни.

И она права. До чего же несправедливо, что Гарри выскакивает из дома когда ему захочется: то в гости к Фрэнку (и наоборот), то на регбийный матч или бог знает куда там ещё, но, если я вдруг решу пойти куда-нибудь, кроме как к Норе, мама всегда найдёт причину меня не пустить. А бывает, что и к Норе не отпускает.

— Но митинги ведь бывают и в других местах, — вспомнила я. — Менее, скажем так, грубых: например, по выходным в Феникс-парке. Туда мы запросто можем сходить.

Нора, казалось, задумалась, но прежде чем она успела что-либо сказать, из-за висящих пальто вдруг высунулась светловолосая голова, так нас напугавшая, что мы обе вскрикнули (хотя и не слишком громко. Я вообще редко кричу изо всех сил, что бы там ни утверждал Гарри).

— Стелла! — укоризненно сказала я, когда сердце немного успокоилось.

— Простите, — пробормотала Стелла. — Я услышала ваши голоса, и мне показалось, что протиснуться под вешалкой быстрее, чем обойти. Так о чём вы говорили?

Мы с Норой переглянулись и поняли, что думаем об одном и том же: как много можно открыть Стелле? С одной стороны, она — наша подруга, а значит, ужасно жестоко скрывать от неё нечто столь большое и важное, особенно если мы собираемся начать действовать и приковывать себя к перилам. С другой стороны, я вовсе не была уверена, что Стелла одобрит нашу новую страсть. Может, она и наша подруга, но это не мешает ей быть слегка… ну, в общем, когда мы с Норой сокрушаемся, как это ей приходится всё время торчать в школе и делить спальню с Герти Хейден, она заявляет, что совершенно не чувствует себя обделённой, что в школе ей НРАВИТСЯ, и что в спальне всегда можно пошалить, и что сестринство (это нечто вроде религиозного клуба: вряд ли у вас в Англии они есть) — очень милая традиция, а Герти не так уж плоха, если рядом нет Грейс, и что монахини к ним очень добры. Уверена, всё это правда, но не найти ни единого плохого слова в адрес Герти… В общем, я хочу сказать, Стелла никогда не была такой уж бунтаркой. Она даже школьных правил не нарушает. Вернее, мне кажется, правила ей скорее нравятся. И что она подумает, если мы сообщим, что с десяток из них собираемся нарушить?

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за какую-то пару секунд, но по окончании этих секунд я поняла, чего хочу. Дружба со Стеллой — вот что было важно, а кому доверять, если не подругам? Кроме того, мы ведь вовсе не просили её присоединиться. И даже если она не одобрит наших планов, я точно знала, что она не расскажет о них никому, кто мог бы доставить нам неприятности. Поэтому слегка кивнула Норе, она кивнула в ответ и, повернувшись к Стелле, торжественно произнесла:

— Мы хотим стать суфражетками.

Стелла выглядела скорее озадаченной, нежели потрясённой.

— Суфражетками? — переспросила она. — Как те лондонские женщины, что выходят на улицы с плакатами? А потом брыкаются и визжат, когда их утаскивает полиция?

— Ну да, вроде того, — сказала я. — По крайней мере, я надеюсь, что нас полицейские никуда не утащат. И, знаешь, у нас в Ирландии тоже есть суфражетки.

— О, конечно, знаю, — пробормотала Стелла, теребя кончик своей толстой русой косы (как всегда, когда она усердно думает). — Они, правда, не такие эффектные, как англичанки. Даже, кажется, стёкол не бьют.

— Это пока, — усмехнулась Нора.

Я была приятно удивлена Нориным настроем. С тех пор, как она решила принять участие в движении, её энтузиазм, похоже, рос с каждой секундой.

— Но разве они не против гомруля? — спросила Стелла. — Ну, эти… суфражетки. На прошлой неде ле одна из старших пансионерок читала газету, а потом сказала, что, если суфражетки не прекратят свою возню за право голоса для женщин, мы даже самоуправления не получим.

Я была вынуждена признать, что не слишком-то в этом разбираюсь. Подозреваю, что, лишь недавно задумавшись о том, насколько важно справедливое отношение к женщинам, я просто не удосужилась узнать о чём-то ещё (впрочем, Нора тоже этого не знала). Но потом я кое-что вспомнила.

— На суфражистском митинге у таможни мне показалось, что женщина, которая произносила речь, определённо была за гомруль. И я точно знаю, что Филлис всегда его поддерживала. Кроме того, одна из лидеров суфражеток — дочь члена парламента.

Едва выпалив всё это, я осознала, что мои слова прозвучали так, будто я сама приняла смелое и даже дерзкое решение отправиться на суфражистский митинг, а не шпионила за Филлис и, стало быть, попала туда совершенно случайно. Но мне не хотелось рассказывать Стелле историю от начала до конца. А также упоминать о словах Филлис, которая говорила, что мистер Шихи не слишком-то одобряет действия дочери.

— Так это секрет? — спросила Стелла, по-прежнему теребя косу. — В смысле, что вы хотите стать суфражетками.

— Не сказала бы, — ответила я. — В конце концов, даже Грейс уже в курсе. Хотя на самом деле пока и говорить-то не о чем: мы всего лишь стараемся побольше об этом разузнать. Нора вообще только что решила присоединиться.

— Молли оказалась очень убедительной, — добавила Нора.

Мне было очень приятно это слышать. Кто знал, что у меня такой талант убеждать людей? До сих пор я даже собственным примером не всегда могла их увлечь. А если бы могла, давно бы использовала все силы, чтобы убедить Гарри и Грейс стать хотя бы чуточку менее отвратительными. Интересно, не значит ли это, что со временем мне суждено сделать карьеру в политике? Я как раз раздумывала, что «Молли Карберри, член парламента» звучит весьма неплохо, когда вдруг поняла, что Нора машет рукой прямо у меня перед носом.

— Молли, ты вообще меня слышишь?

— Я тут задумалась, не смогу ли пройти в парламент.

— Ну-ка притормози! — встревоженно воскликнула Нора. — Я пока согласилась только поучаствовать в женском движении! И вовсе не имела в виду, что собираюсь помогать тебе баллотироваться в парламент! Да и в любом случае ты ещё слишком молода.

— Без тебя знаю, гусыня ты этакая. Я имела в виду, когда-нибудь в далёком будущем, — парировала я и, обернувшись к Стелле, добавила: — Впрочем, наверное, стоит позаботиться, чтобы монашки и учителя ничего не узнали. Хотя не думаю, что Грейс или Герти посмеют наябедничать.

— А даже если они и узнают, никакой катастрофы не будет, — возразила Нора. — За собственное мнение не исключают: учителя ведь сами постоянно требуют, чтобы мы думали своей головой.

Я не была в этом уверена, но, возможно, она всё-таки права. А потом прозвенел звонок, пришлось вернуться в класс, и до конца дня у нас не было возможности снова об этом поговорить. Но Нора взяла почитать «Не сдавайся», а наутро выглядела совершенно измотанной.

— Всю ночь не спала, — театрально провозгласила она. — Ну, почти всю. Так поздно легла, что уже и керосин в лампе кончился.

Я подумала, что она несколько преувеличивает, но ничего не сказала.

— Но разве это не ужасно грустно? И в то же время отвратительно: так относиться ко всем этим несчастным женщинам!

— Да, чудовищно несправедливо, — с жаром поддержала меня Нора. — Бедная сестрёнка Дженни! И ведь правительство обрекает их на подобную жуть лишь потому, что они хотят иметь те же права, что и мужчины! Думаю, я до сих пор даже не сознавала, насколько это несправедливо!

— Именно так, — кивнула я, довольная тем, что подруга разделяет мои чувства.

— Так когда, говоришь, следующий митинг? — поинтересовалась Нора.

— Завтра, только он у таможни. Но мы могли бы пойти в субботу. Держу пари, поводов сходить в парк мы найдём предостаточно. Или, может, даже напросимся с Филлис.

— Тогда тебе стоит начать её умасливать.

— Вечером и начну, — сказала я. И словами не ограничилась, хотя результаты оказались несколько неоднозначными. Гарри отсутствовал (должно быть, наконец вышел на поле), папа снова был на каком-то деловом обеде, так что дома остались только Филлис, мама, Джулия и я. Мама, как обычно, играла на пианино (что-то ужасно громкое из Бетховена), Джулия сосредоточенно возводила карточный домик на маленьком и угрожающе шатком столе, а мы с Филлис читали. Я начала «Джейн Эйр»[18] — прекрасная вещь. На неё в школьной библиотеке была очередь, потому-то мне до сих пор и не удавалось её прочесть. А ты уже читала? Речь там идёт о несчастной забитой сироте, страдающей от выходок отвратительных кузенов (немного похожих на Гарри, только хуже). Потом она едет в ещё более отвратительную школу, где приходится есть подгоревшую кашу, и заводит дружбу с одной очень набожной девочкой. Знаю, звучит так себе, но на самом деле книга очень хороша, особенно с того момента, как она нанимается в гувернантки к богатому и довольно грубому, но интересному мужчине по имени мистер Рочестер. Джейн — обычная юная девушка, от которой не ждут больших дел, но внутри у неё горит неистовое пламя. Уж я-то знаю, каково это.

Однако, как ни хороша «Джейн Эйр», я не могла на ней сосредоточиться, поскольку пыталась придумать способ умаслить Филлис (совершенно поглощённую чтением «Комнаты с видом»[19]). Спрашивать, не возьмёт ли она нас с собой, разумеется, бесполезно: мне кажется, она уже сожалеет о том, что дала мне роман Констанс Мод. Поэтому я начала издалека:

— Какие же у тебя потрясающие волосы, Фил.

Но вместо того чтобы польщённо улыбнуться и сказать: «О, большое спасибо, Молли», — она взглянула на меня весьма подозрительно и поинтересовалась:

— Чего тебе?

— Да ничего! — воскликнула я. — Я просто надеялась, что, когда начну укладывать волосы, они будут выглядеть так же хорошо, как твои.

Уже на середине этой фразы я вдруг поняла, что не могу винить Филлис в необоснованных подозрениях: её волосы давно выбились из-под шпилек, а одна особенно непослушная прядь всё время падала на глаза. В очередной раз её поправив, Филлис поинтересовалась:

— Это сарказм? Звучит похоже. — Тут прядь снова выбилась из-под шпильки и упала ей на глаза.

— Вовсе нет! Я просто пыталась проявить любезность. Но, похоже, — раздражённо добавила я, — растрачивать на тебя комплименты бесполезно.

Как ни странно, моё возмущение возымело положительный эффект, поскольку Филлис сказала:

— Тогда извини, сперва я тебе не поверила.

А я ответила:

— Ладно, ничего, — в полной уверенности, что первый этап миссии по умасливанию Филлис завершился успешно.

Назавтра я сделала следующий шаг. Была только среда, времени оставалось предостаточно, и я подумала, что лучше не торопиться. Тихо черепаха хо дит, а уходит далеко, как любит говорить папа. Ес ли раньше ты этого выражения не слышала, с настоящими черепахами оно (к сожалению) не связа но, а означает, что лучший способ получить то, чего хочешь, — двигаться к цели медленно и уверенно. Я понимала, что вечером Филлис, скорее всего, пойдёт на митинг, поэтому, проходя мимо неё по лестнице, когда спускалась к завтраку, едва слышно шепнула:

— Удачи!

Филлис снова окинула меня весьма подозрительным взглядом. Мне даже начало казаться, что по-другому она на меня уже не смотрит.

— Удачи в чём? — поинтересовалась она.

— На митинге у таможни, — пробормотала я, уже раскаиваясь, что завела этот разговор. — Ты же пойдёшь?

— Заткнись! — шикнула Филлис. — А вдруг кто услышит?

— Некому слушать, — зашептала я в ответ, — все уже внизу. Слушай, Фил, я же обещала, что никому не расскажу о твоих… гм… действиях, и я своё слово сдержу. Можешь мне довериться, честно.

И прежде чем Филлис успела ответить, я сбежала вниз по лестнице: не хотела давить на неё слишком уж сильно. Как я и сказала Норе, когда дошла до школы, лучше подкрасться тихой черепахой. Впрочем, она была в этом не столь убеждена.

— Только не перестарайся, — заявила она. — Суббота уже не за горами. Впрочем, тебе-то чего волноваться: даже если этот способ не сработает, ты на митинге уже бывала. А вот я — нет!

— Да прекрати ты суетиться. Я её уговорю. Держу пари, мы даже в самом худшем случае найдём предлог, чтобы в субботу выбраться в парк.

— А разве ты не наказана за то, что улизнула на прошлой неделе?

— Ну, не совсем, — пробормотала я.

Вообще говоря, Нора подняла очень важный вопрос. Как правило, у нас в семье после отбытия наказания (вроде того, как я пропустила день рождения Нелли) родители больше не упоминают о проступках, которые к этому привели. Но я всё равно сомневалась, что они с радостью отпустят меня гулять с Норой. На мгновение я даже подумала попросить Мэгги сходить с нами в парк, но тут же поняла, что это будет нечестно по отношению к Мэгги. А даже если бы я могла заставить себя пойти на такую низость, она, скорее всего, сразу раскусила бы мой хитрый замысел и всё равно отказалась бы. Так что Филлис оставалась нашей единственной надеждой.

Тем вечером она пришла домой поздно, и у меня не было возможности поговорить с ней наедине (конечно, я могла ворваться к ней в комнату, но не думаю, что это пошло бы мне на пользу), так что нужную тему удалось поднять только в четверг, когда мы наконец остались одни. Мама обсуждала с Мэгги завтрашний обед, Гарри где-то пропадал с Фрэнком, у папы снова разболелась голова, и он пошёл прилечь, а Джулия делала уроки в столовой.

— Филлис?

— М-м-м? — рассеянно откликнулась она, не отрываясь от «Комнаты с видом», которая явно была интереснее разговора с младшей сестрой.

— Помнишь, ты говорила мне про митинги, которые проводит Лига?

Это её всё-таки отвлекло, и она внимательно взглянула на меня.

— И что с ними?

— Мы с Норой очень хотели бы пойти на тот, что будет в субботу. Просто посмотреть, на что это похоже.

— Это что, шутка? — нахмурилась Филлис.

— Да брось, Фил! — заныла я. — Это же Феникс-парк! По субботам там полно народу. И это будет днём — куда лучше, чем бродить по центру города в темноте!

Судя по всему, Филлис задумалась. Мне показалось, что одна её половинка искренне обрадовалась возможности завербовать меня для столь важного дела. Но вот другая не слишком-то хотела, чтобы под ногами болталась назойливая младшая сестра. Не то чтобы я была такой уж назойливой — просто большинство людей не в восторге от младших братьев и сестёр (я так точно). В общем, поняв, что Филлис вот-вот согласится, я ничего больше не сказала, чтобы она не дай бог не переметнулась в лагерь противников назойливых сестёр, а просто умоляюще уставилась на неё. И это сработало!

— Ладно, вы обе можете пойти, — сказала она, сделав строгое лицо. — Но только если будете там, где я смогу вас видеть, и не станете ввязываться в неприятности. И только один раз, чтобы покончить с этой темой. На другие митинги я тебя таскать не собираюсь. Договорились?

А это мы ещё посмотрим, подумала я. Но возражать не стала, а просто сказала:

— Спасибо, Фил. Мы будем тише воды ниже травы, — и вышла из комнаты, прежде чем она успела передумать. Я была так рада, что поскакала вверх по лестнице на одной ножке, и, пока скакала, поймала себя на том, что мурлыкаю «Танец Керри», но вместо привычных слов напеваю: «Да, мы боремся за права женщин! Да, и на митинг мы тоже пойдём» (хотя и очень тихо, чтобы никто не услышал).

На следующий день, едва встретившись с Норой, я поделилась с ней хорошими новостями.

— Говорила же, что смогу её убедить, — без конца повторяла я.

— Ладно, ладно, только не задавайся, — ворчала Нора. — Но ты, конечно, молодчина.

— Я тут подумала… Знаю, нам не стоит ходить с плакатами и всё такое или бить окна, как в Англии. Но, может, мы могли бы сделать что-нибудь ещё, чтобы почувствовать свою причастность? Что-нибудь этакое…

— Какое?

— Например, написать песню, — и я пересказала Норе мою версию «Танца Керри».

— По-моему, звучит не очень, — усомнилась она. — Ну-ка напой.

Я так и сделала.

— А что, запоминается, — вынуждена была признать Нора.

— Конечно, запоминается. Не я же её написала.

Нора просияла:

— Думаю, не хватает ещё пары куплетов. Давай допишем, пусть будет гимном борьбы ирландских женщин за избирательное право!

— Вот это настрой! — воскликнула я.

Тем временем мы дошли до школы и поплелись на урок английской литературы, где читали этого ужасного Вальтера Скотта[20], которого все ненавидят. Вот бы вместо него почитать «Джейн Эйр» — она намного лучше. Но даже Вальтер Скотт не может длиться вечно (хотя иногда так кажется), и на перемене, перекусив, мы отыскали в саду укромный уголок (погода была настолько хорошей, что прятаться под крышу не стали). Нора достала тетрадь и карандаш.

— Это очень бодрая песня, так что и слова нужны эффектные, — заявила она, напевая мелодию. — Как насчёт (я пока просто думаю вслух) чего-нибудь вроде «Ирландские женщины и девушки, услышьте суфражеток зов»?

— Неплохо.

— Даже очень неплохо. — Нора ещё раз пропела эти строчки и записала их в тетрадь. — Что рифмуется с «зов»?

Мы обе немного подумали, но подобрать рифму оказалось на удивление непросто. Наконец мне пришло в голову слово «колоколов».

— Немногим лучше, чем ничего, — хмыкнула Нора.

— Ты и того не придумала, — огрызнулась я. — Ну-ка… «Выходите танцевать под гром барабанов и колоколов»?

— Нет у нас никаких барабанов. Да и колоколов, если на то пошло.

— Ты чего, Нора?! — воскликнула я. — Это всего лишь песня! Эта… как там её… метафора!

— Метафора чего? — поинтересовалась Нора.

На этот вопрос я и сама не могла ответить. Наконец меня осенило:

— Шума! Ну, знаешь, чтобы привлечь внимание.

— Понимаю, — кивнула она.

— И ещё, мне кажется, нужно добавить про то, что наши братья не считают нас достойными права голоса.

— Но ты ведь не обсуждала это с Гарри, правда? — возразила Нора. — Может, он вовсе не против того, чтобы ты голосовала. А что думает мой брат, я и вовсе не знаю.

Она почему-то воспринимала всё слишком буквально, что было на неё совсем не похоже.

— Я имею в виду братьев в целом, — сказала я. — И отцов. Разве не очевидно, что большая их часть не считает, что мы должны иметь право голоса? Иначе мы бы его уже получили.

— Резонно. Что там рифмуется с «голосовать»?

Пару минут спустя у нас уже был куплет и припев.

— Боже! — воскликнула Нора. — А ведь и правда хорошо получилось.

— Вполне может понравиться людям. Или даже стать гимном суфражеток!

И мы спели её от начала до конца.

— Я не уверена насчёт торжества, — покачала головой Нора. — Не очень-то вежливо.

— Если женщины получат право голоса, я лично буду торжествовать, — твёрдо сказала я. — Нужно быть честными.

Правда, убедить Нору мне не удалось, но она согласилась оставить так, пока мы не придумаем лучшего варианта с рифмой к «голосовать».

— Можем попробовать исполнить её в субботу, — добавила она. — Если, конечно, всё пройдёт хорошо. Надеюсь, нам ничто не помешает попасть на этот митинг.

Я тоже на это надеялась. Мы обе спросили у родителей разрешения пойти с Филлис в парк, и они согласились, но это вовсе не означало, что они не могут внезапно передумать. Так что к утру волнение и нервозность довели меня до небольшого головокружения. После завтрака Филлис даже пришлось вытащить меня в холл, чтобы успокоить.

— Мама с папой считают, что это всего лишь прогулка в парке, — прошипела она. — Но, если ты не прекратишь эти глубокомысленные взгляды и мерзкие подмигивания, они решат, что дело нечисто.

— Это были вовсе не подмигивания! Тем более не мерзкие! Я просто улыбалась, чтобы тебя приободрить!

— Ну, выглядело мерзко и весьма подозрительно. Успокойся, иначе я тебя с собой не возьму.

Так я и сделала: села в кресло и принялась за поучительную книгу под названием «Ежегодник тёти Джуди», хотя понятия не имею, кто такая эта тётя Джуди. Впрочем, кем бы она ни была, её книга оказалась не слишком интересной (ты бы точно заскучала) и уж точно не тем, что стала бы читать дерзкая суфражетка, — я надеялась, что это собьёт родителей со следа и отметёт подозрения относительно моих планов на день. Полагаю, заодно тётя Джуди помогла мне немного расслабиться в ожидании Филлис, которая ближе к трём часам наконец-то появилась из своей комнаты.

— Ну, пошли, — сказала она. — И поменьше восторгов: мы всего лишь идём на прогулку. Точнее, едем на трамвае — надеюсь, у тебя есть деньги.

И как отучить Филлис делать вид, будто я у неё что-то выклянчиваю? А ведь это вовсе не так. Я неплохо умею экономить (поскольку на те деньги, что мне изредка дают, ничего интересного не купишь), так что уж на трамвай всегда хватает. Когда мы надевали пальто, в холл вдруг вышли родители, и я на мгновение подумала, что они предложат нам взять с собой Гарри или Джулию. Но они этого не сделали. Вскоре мы вышли из дома и лёгкой рысцой направились к трамвайной остановке. Вернее, Филлис просто быстро шла, а я рысила за ней, стараясь не отставать.

— Давай-давай, — подбадривала меня она. — Мне ещё сегодня «Право голоса для женщин» продавать.

— Но у тебя же нет с собой никаких журналов!

— Я их на месте заберу, — хмыкнула Филлис, покачав головой, словно не могла поверить, какой идиоткой может быть её сестра. — А вот и Нора.

Чтобы сэкономить время, мы договорились встретиться с Норой на углу, а не заходить к ней домой.

— Огромное спасибо, что взяла нас с собой, Филлис, — сказала она, когда мы подошли.

— Надеюсь, мне не придётся об этом пожалеть.

— Смотрите, трамвай!

Нам пришлось пробежаться, чтобы успеть на него, но, когда мы наконец сели, я спросила:

— Так что это будет за митинг? Такой же, как я уже видела?

— Думаю, более-менее да, — ответила Филлис. — Обычно планируется три-четыре выступающих. Иногда подгоняют грузовик, тогда они забираются в кузов.

Я решила, что это должно выглядеть совсем как на театральных подмостках, и сообщила об этом Филлис.

— Что ж, возможно, — согласилась она. — Но только это не всегда хорошо. Так что, если заметите хоть малейший намёк на неприятности, сразу идите в чайную, чуть попозже я вас там найду. Если меня, конечно, не арестуют.

Ну нет, так мы не договаривались.

— Тебя что, могут арестовать? — в ужасе переспросила я.

— Скорее всего, нет, но случиться может всякое. И ещё кое-что, — тут она строго взглянула на меня. — Обещай, что, если увидишь кого-то знакомого — того, кто может потом рассказать об этом родителям, — тут же побежишь в чайную.

— А как же ты?

— Я готова рискнуть. Но в какие бы неприятности я из-за этого ни вляпалась, они будут стократ хуже, если кто-нибудь решит, что я и вас обеих в это втянула.

И она была права.

— Ладно, — сдалась я. — Обещаю.

— И я тоже, — поддакнула Нора.

Мы как раз добрались до остановки, где должны были пересесть на другой маршрут. И пока ждали трамвая, я сказала:

— Знаешь, Фил, мы с Норой написали суфражистскую песню.

— Что, правда? — закатила глаза Филлис. — Боже милостивый.

— Точнее, мы написали слова, — вмешалась Нора. — На мелодию «Танца Керри».

— Я должна это услышать. Давайте, спойте, пока трамвай не пришёл.

— Ладно, — сказала я. — Только тихо. Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал, пока мы её не отшлифуем.

И мы спели так тихо, как только могли. К тому времени, как мы закончили, выражение лица Филлис стало весьма… гм… своеобразным. Она вроде как закашлялась, а потом сказала:

— Извините, что-то в горле… В общем… ну, я не вполне уверена насчёт торжества.

— Я ей говорила, что это чересчур! — ликующе воскликнула Нора.

— Мне кажется, это не совсем правильный посыл, — добавила Филлис. — Но в целом неплохо.

— Думаю, мы можем изменить эту строчку, — кивнула я, когда подошёл трамвай. — Нужно просто придумать другую рифму к «голосовать».

(Но пока я не нашла ничего подходящего, так что, Фрэнсис, любые предложения будут приняты с благодарностью.)

Наконец мы добрались до парка. Казалось, за его воротами бесцельно слоняются сотни, если не тысячи людей. Я отчётливо расслышала, как рычат львы в зоопарке, и поинтересовалась:

— А где обычно проходят митинги?

— Придётся прогуляться, — ответила Филлис, пробираясь сквозь толпу. И путь действительно оказался неблизким, но в конце концов я всё же увидела грузовик, вокруг которого стояли несколько мужчин и женщин. Кто-то держал плакаты. Я узнала Мейбл с митинга у таможни: теперь она помогала разворачивать большой транспарант с надписью «ИРЛАНДСКАЯ ЖЕНСКАЯ ЛИГА ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ПРАВА», закреплённый на двух шестах, чтобы его легче было удерживать в толпе.

— Так, вы двое, стойте здесь. И помните, что я велела, — бросила Филлис и присоединилась к товарищам.

— Как это захватывающе! — воскликнула Нора. — Смотри, Филлис держит транспарант!

Должна признать, с шестом в руках Филлис выглядела очень впечатляюще. Правда, волосы опять начали выбиваться из-под шпилек, но это только усиливало эффект: она стала похожа на Жанну д’Арк. Только без доспехов. И волосы не короткие. В общем, наверное, не совсем Жанна д’Арк. Но вид у неё всё равно был такой выразительный, что кое-кто из прохожих даже начал останавливаться, с интересом поглядывая на группу суфражеток.

Мгновение спустя поднявшаяся в кузов грузовика женщина в очках закричала:

— Дамы и господа! — Голос у неё оказался такой громкий и звонкий, что, безусловно, должен был привлечь внимание гуляющих. — Сегодня я хочу объяснить вам, почему женщины должны и будут голосовать.

В толпе засвистели, кто-то недовольно шикнул, но приветственных возгласов было больше. Несколько дам даже прервали прогулку и подошли ближе к импровизированной сцене.

— Как вы знаете, — продолжала женщина, — с прошлой зимы ирландки получили право голосовать на выборах в местные и окружные советы. Но этого недостаточно!

Публика прислушалась.

— Скоро Ирландия получит гомруль, — выкрикнула женщина. Послышалось несколько радостных воплей. — Но какая ирландским женщинам польза от ирландского парламента, если мы не можем голосовать за его членов? — продолжала она с ещё большим пылом. — Как Ирландия может обрести свободу, если половина её населения не свободна? Если к нам относятся как к детям или сумасшедшим? Если не дают нам даже малейшего шанса?

— Она изумительна, — прошептала Нора, стиснув мою руку.

Я обернулась к ней, собираясь сказать, что полностью согласна, и вдруг увидела через плечо нечто невообразимо ужасное. Эти мохнатые уши я узнала бы на любом расстоянии, особенно когда к ним прилагается внушительная стать миссис Шеффилд, по выходным лично выгуливавшей свою отвратительную собаку.

— О нет! — воскликнула я. — Лихо!

— Что? — переспросила Нора.

— Псина, которая живёт по соседству! И сейчас идёт прямо сюда!

— И это всё? — заворчала Нора. — Кого волнует бестолковый пёс? Я хочу речь послушать, — и она отвернулась к грузовику.

— Ты не понимаешь! — зашипела я, схватив её за плечо. — Он же с хозяйкой! Маминой подругой!

— Что же ты сразу не сказала? — Нора огляделась. — Вон тот, пушистый? Не думаю, что его хозяйка нас заметила. Они слишком далеко.

— И лучше бы ей меня не видеть, — буркнула я. И тут же остолбенела: — Ни меня, ни Филлис.

— Филлис велела нам идти в чайную, если заметим кого-нибудь из знакомых!

— Мы не можем допустить, чтобы она попала в бе ду. Это было бы несправедливо. — Я знала, что, стоит миссис Шеффилд увидеть Филлис с суфражистским транспарантом, она сразу побежит ябедничать маме.

Но как, спрашивается, спасти Филлис? Она ведь не может так просто сбежать — уж точно не с транспарантом в руках. Я надвинула на глаза шляпу и снова взглянула в сторону миссис Шеффилд и Лиха. К счастью, шли они медленно (хотя я видела, что Лихо изо всех сил натягивает поводок, как всегда пытаясь умчаться вперёд), и до них ещё оставалось несколько десятков ярдов.

— Пошли, — велела я, потянув Нору за руку.

— Ты куда? Чайная в другую сторону!

— А Филлис — в эту!

Мы стали быстро пробираться сквозь толпу, направляясь к грузовику. Сейчас миссис Шеффилд не смогла бы нас заметить, но Филлис и её транспарант по-прежнему были видны издалека. И если миссис Шеффилд, проходя мимо, бросит хоть один взгляд на выступающих, Филлис она ни за что не пропустит.

— Если обойдём вокруг, сможем подобраться к ней сзади.

Мы были уже в первых рядах. Женщина закончила свою речь, и на сцену поднялся усатый мужчина.

— Но тогда подруга твоей мамы увидит нас! — возразила Нора.

— Нет, если мы поползём. Давай! — и я, опустившись на четвереньки, ползком двинулась вперёд так быстро, как только могла. К счастью, усач оказался очень хорошим оратором, так что не думаю, чтобы кто-нибудь из зрителей заметил, как мы пробираемся за грузовиком, скрывавшим нас от зрителей ничуть не менее надёжно, чем юбки, сумки и плакаты других суфражеток. Оставалось всего несколько футов.

— Филлис! — прошипела я так громко, как только осмелилась. Она даже не повернула головы. Тогда я попробовала ещё, чуть громче: — Филлис!

На этот раз она услышала, посмотрела в нашу сторону, и растерянное выражение её лица сменилось ужасом, когда она обнаружила, что мы практически валяемся на траве.

— Что ты, скажи на милость… — начала она свирепым шёпотом, но я перебила:

— Здесь миссис Шеффилд. Прямо здесь, в парке. Прикрой лицо!

Филлис оглядела публику и, должно быть, что-то увидела, поскольку тотчас же прикрыла лицо краем транспаранта, пряча его от зрителей.

— Идите в чайную! — бросила она. — Сейчас же!

— Но мы же почти ничего не услышали, — зашептала я в ответ. Филлис обернулась ко мне, по-прежнему прикрывая лицо.

— А шестом получить не хочешь? — прорычала она, совершенно перестав быть похожей на Жанну д’Арк. Теперь она выглядела просто злющей старшей сестрой.

— Нет. Но я думаю, что это совершенно несправедливо. Пойдём, Нора.

И мы поползли. И ползли до тех пор, пока Нора не сказала:

— А почему бы нам не пойти? Подруга твоей мамы наверняка уже прошла мимо.

Но когда мы встали, то осознали, что юбки спереди перепачканы травой. Увидев такое, наши мамы точно не обрадуются.

— Мы могли бы обойти толпу по краю и послушать другие выступления, — сказала я. — Ну, чтобы эти пятна хотя бы были не зря.

Так мы и сделали. Усатого мужчину проводили аплодисментами, и сейчас другая дама говорила, что, если у женщин не будет права голоса, их нужды и нужды детей попросту проигнорируют.

— В нашем городе полно голодных, не знающих грамоты детей. Выбирая достойных, мы, женщины, можем это изменить.

Я вспомнила оборванцев, которых видела, когда пару недель назад следила за Филлис. Женщине много хлопали, хотя слышались и насмешливые выкрики. Но в её голосе и голосах других ораторов было нечто заставлявшее вас почувствовать надежду, поверить, что несправедливость исчезнет и всем станет лучше. Когда она закончила, мы тоже громко хлопали, но когда объявили последнюю выступающую — миссис Казинс, поняли, что пора уходить, пока Филлис не заметила, что мы до сих пор ошиваемся поблизости.

Поэтому мы всё-таки пошли в чайную. Идти пришлось долго, зато у Норы помимо денег на трамвай нашёлся шиллинг, и мы взяли по чёрствой булочке и по чашке чаю.

— Я ужасно рада, что мы пошли, — сказала Нора, набив булочкой рот. — Хотя и услышали далеко не всё.

— Ораторы были чертовски хороши, — согласилась я. — И большая часть собравшихся, похоже, с ними заодно.

— Вот теперь мы настоящие суфражистки. Или правильно суфражетки? В чём между ними разница?

— Филлис не нравится слово «суфражетки». А мне скорее наоборот. Ну, просто как слово. Если не вникать в подробности, суфражистки — это те, кто верит, что можно изменить мир… даже не знаю… написав письмо члену парламента или как-нибудь ещё в том же роде. А суфражетки предпочитают действие: ну, вроде разбитых окон, цепей и всего такого.

— Может, в следующий раз, когда пойдём на митинг, нам стоит замаскироваться? — предложила Нора, подливая себе чаю. — На случай, если снова появится кто-нибудь из знакомых. Хотя даже не представляю, как именно.

— Можно попросить Кэтлин сделать для нас пару шляп, — хихикнула я. — С гигантским ананасом, капустой или чем-нибудь подобным на голове нас всё равно никто не узнает: все будут слишком заняты разглядыванием войлочных овощей.

— Тс-с-с! — шепнула Нора, указывая на дверь. Я обернулась и увидела, что в чайную входит та самая Кэтлин, а следом за ней и Филлис.

— О, вот вы где, — сказала она.

— Ты сама велела нам сюда прийти! — возмущённо воскликнула я.

— Но я вовсе не была уверена, что тебе можно доверять.

— Ну, должна сказать, это весьма недурной способ завести беседу с человеком, который только что спас тебе жизнь.

— Спас тебе жизнь? — сквозь смех повторила Кэтлин. Смех у неё ужасно раздражающий. Сомневаюсь, чтобы она когда-либо воспринимала меня всерьёз.

Я рассказала ей о миссис Шеффилд и Барнаби. У Филлис хватило совести слегка потупиться.

— Прости, ты права, — признала она. — Спасибо вам обеим, что предупредили. Я предпочла бы без крайней необходимости с родителями не ссориться.

И протянула мне экземпляр «Права голоса для женщин»:

— На, почитай, а мы пока отойдём.

Они направились в крохотную уборную, а мы с Норой принялись листать журнал. Он оказался ужасно интересным, с множеством рассказов о драматических событиях в Лондоне.

— Совсем как в «Не сдавайся»! — ахнула Нора. — Только по-настоящему!

Потом Филлис и Кэтлин вернулись, и Филлис снова убрала «Право голоса для женщин» в сумку.

— Ладно, девочки, — сказала она. — Пора по домам.

— Что, даже чаю не попьёте? — удивилась я.

— Нет времени, — отрезала Филлис. — Если вернёмся слишком поздно, мама с папой начнут задавать вопросы.

Сказать по правде, я вовсе не возражала против возвращения домой, поскольку совершенно вымоталась за день. Оказывается, быть активной суфражеткой (а по мне, ползать на четвереньках, чтобы спасти Филлис, — явное проявление активности) весьма утомительно. В общем, добравшись до дома, я так устала, что едва ли смогла бы оправдаться перед мамой, сразу заметившей пятна от травы у меня на юбке. К счастью, Филлис проявила порядочность и за меня заступилась.

— Это всё моя вина, мам, — сказала она. — Мы гуляли по лужайке, и я её отвлекла, хотела показать лорда-лейтенанта, вот она и споткнулась о корень. А это оказался вовсе не лорд-лейтенант, — добавила она. — А просто какой-то мужчина в цилиндре.

— Ох, беда с вами, — сказала мама. — Надеюсь, в будущем вы обе будете внимательнее. А теперь идите переоденьтесь и выпейте чаю.

Пока мы с Филлис поднимались наверх, я сказала:

— Спасибо, Фил.

— Ты это заслужила. Но, — добавила она суровым тоном, — больше я тебя на митинг не возьму.

— Ну Филлис! — взмолилась я.

— Пойми, это чудесно, что ты помогаешь нашему делу. Но, если ввяжешься в то, чего мама с папой не одобрят, я за тебя отдуваться не буду. Так что, пока не подрастёшь, придётся поддерживать нас только мысленно. Хотя я надеюсь, что к тому времени у нас уже будет право голоса.

— Ну ещё разок!

Но Филлис молча ушла к себе в комнату. Впрочем, держу пари, я заставлю её передумать. Как сказала Нора, я могу быть очень убедительной.

Однако времени на раздумья у меня оказалось не слишком много, поскольку на следующий день после мессы нам пришлось нанести еженедельный визит тёте Джозефине.

— Похоже, с утра шёл дождь, — сказала мама, пока мы тащились по бесконечно длинной дороге, ведущей к дому тёти Джозефины. — Какая удача, что он уже кончился.

Я вовсе не считала удачей необходимость битый час сидеть в душной гостиной тёти Джозефины, выслушивая её жалобы на слуг. Их у неё двое, хотя живёт она одна: сын в армии, а муж, дядя Джерард, несколько лет назад умер. Он был куда лучше тёти Джозефины, хотя тоже довольно скучный. В общем, сейчас у тёти Джозефины есть кухарка и горничная, а для чёрной работы ещё и подёнщица, приходящая два раза в неделю, — это в два с лишним раза больше прислуги, чем у нас, а нас как-никак шестеро. При этом у тёти Джозефины нет даже собаки или кошки.

— Не знаю, за что я плачу этой девчонке, — ворчала она. — Спускаюсь на днях на кухню, а она спит себе, уронив голову на кухонный стол, хотя должна бы полировать серебро.

«Эта девчонка», между прочим, — мамина ровесница, а если она и уснула, то лишь потому, что тётя Джозефина заставляет прислугу вставать в половине пятого и разжигать все камины, чтобы к её пробуждению дом «должным образом прогрелся». Камины у неё в каждой комнате и горят практически круглый год, поскольку она утверждает, что ей зябко. Кроме того, прислуге не разрешается ложиться, пока тётя Джозефина не уснёт, а у неё бессонница, так что им приходится сидеть допоздна и греть ей молоко. Ужасная тиранша.

— Мне кажется, ты совсем её загоняла, — сказала мама. Что, разумеется, совершенно не понравилось тёте Джозефине.

— Из того, что я не позволяю им сесть мне на шею, ещё не вытекает, что я их загоняла, — ледяным тоном заявила она. — А ты свою разбаловала.

— Мэгги — прекрасная служанка, — твёрдо ответила мама.

— О, поверь, она ещё устроит тебе весёлую жизнь, — мерзко хохотнула тётя Джозефина. — Уж и не знаю, о чём ты только думаешь, позволяя ей принимать посетителей у тебя на кухне. А там, глядишь, и воздыхатели пойдут, помяни моё слово.

— Мэгги безупречно воспитана, — сказала мама, поднимаясь из-за стола. — А теперь, Джозефина, думаю, нам пора откланяться, — и она взглянула на папу, продремавшего всю эту перепалку над газетой. — Пойдём, Роберт.

Направляясь домой, мама чуть ли не пританцовывала — так она была рада избавиться наконец от тёти Джозефины.

— Не устроить ли нам сегодня пиратский чай? — предложила она.

И хотя мы с Гарри уже слишком стары для детских забав, но всё равно обрадовались. Пиратский чай — превосходная игра, которую мы очень любили, пока я была маленькой. Вместо того чтобы чинно сесть за стол, мы натягивали старую одежду, повязывали головы шарфами, превращали сушилку для белья в некое подобие пещеры, а потом садились в кружок на полу и устраивали пир, наделав целую кучу тостов с маслом (правда, когда я была ещё совсем малышкой, мне не разрешали брать вилку для тостов — вдруг обожгусь. Но это было очень давно).

В общем, это лучшее из возможных противоядий от послеобеденных визитов к тёте Джозефине, и я была ужасно рада, что мама его предложила. Нам было так весело, что даже Гарри, забыв про свою грубость и назойливость, рассказал довольно забавную историю о мальчиках из своего класса. К тому времени, как мы, наевшись до отвала и окончательно перемазавшись маслом, развалились на подушках, я чувствовала себя абсолютно счастливой и довольной (и, честно говоря, до сих пор чувствую, дописывая это письмо). И я совершенно уверена, что смогу убедить Филлис позволить нам участвовать в нашем общем деле.

Да здравствует право голоса для женщин!

Любящая тебя

Дорогая Фрэнсис,

огромное спасибо тебе за письмо. Какое облегчение узнать, что ты не возражаешь против моих бесконечных рассуждений! Но я уверена, что однажды эта кампания закончится, мы получим право голоса (это ведь займёт не так уж много времени, правда?) и моя жизнь вернётся в своё скучное старое русло, а письма — к нормальному размеру.

Я очень рада, что твоя нога идёт на поправку и что вы начали репетировать спектакль. Здорово, что ты играешь Полония![21] Момент, когда он, стоя за шторой, получает кинжал в грудь, ужасно эффектный. Ты непременно должна рассказать мне о своей трактовке: неужели накладная борода и всё такое?

В прошлых письмах я даже не пыталась рассказывать хоть что-нибудь о школе, иначе они были бы ещё длиннее. Но не сомневайся: мы по-прежнему занимаемся математикой, латынью, этой бестолковой гимнастикой и танцами — в общем, обычной школьной рутиной. Ах да, монашки сообщили Грейс, что с такими хорошими оценками и примерным поведением у неё есть очень неплохие шансы выиграть тот дурацкий кубок, которым она так одержима.

— Знаю, они просто хотели сделать мне комплимент, — заявила она Герти и Мэй, причём во весь голос, чтобы все в столовой осознали её скромность. — Но, конечно, слышать такое очень приятно. Я только надеюсь, что остальные тоже сосредоточатся на учёбе и не станут отвлекаться на глупости, — тут она выразительно посмотрела на Нору и улыбнулась ей одной из самых фальшивых своих улыбок.

Но, разумеется, самые важные мои новости — о нашем движении. Совсем скоро, первого июня, пройдёт большой митинг. Филлис говорит, съедутся суфражетки со всей Ирландии (как юнионистки, так и националистки). А ИЖЛИП (Ирландская женская лига избирательного права — ну, знаешь, организация, в которую вступила Филлис) издаёт теперь новый журнал, ужасно увлекательный, под названием «Ирландский гражданин»: об этом мы на днях узнали от Мейбл (это подруга Филлис). Мы все сидели в гостиной, читали и слушали, как мама играет на пианино, как вдруг в дверь позвонили, и через мгновение Мэгги впустила ужасно взволнованную Мейбл с большим свёртком в руках. Филлис, похоже, была совершенно ошеломлена.

— Мейбл! — воскликнула она. — Я тебя не ждала. Мама, это моя подруга Мейбл Пёрселл.

— Как поживаете? — осведомилась Мейбл, изрядно покраснев.

— Очень хорошо, спасибо, Мейбл. Не присядете? — спросила мама, потому что Мейбл так и стояла в дверях, вцепившись в свой свёрток.

— Думаю, нам лучше пойти ко мне в комнату, — вмешалась Филлис. — Мейбл скоро выходит замуж и хотела… — я видела, что она старается побыстрее что-нибудь придумать, — …хотела показать мне своё… гм… свадебный наряд, вот!

Уверена, мама решила, что несколько странно со стороны Мейбл носить с собой свёрток с платьем вместо того, чтобы пригласить Филлис полюбоваться им на вешалке. Да и сам свёрток, который принесла Мейбл, на мой взгляд, не слишком напоминал одежду. Но мама, похоже, ничего не заподозрила, а только кивнула:

— Как мило. Ну, потом спускайтесь, выпейте чаю.

— Спасибо, миссис Карберри, — успела пробормотать Мейбл, прежде чем Филлис буквально вытолкала её из гостиной и закрыла дверь.

Я сгорала от любопытства, пытаясь понять, что происходит. И, конечно, это имеет отношение к ИЖЛИП. Но, разумеется, пришлось сидеть в гостиной и делать вид, что поглощена книгой, поскольку Джулия попросила маму сыграть «Славься, Царица небесная» (это латинская молитва-гимн, которую мы часто поём в школе: так Джулия представляет себе весёлую песню). Впрочем, мама не слишком обрадовалась и сказала, что такие песни исполняют сами по себе, без всякого пианино. Тогда я попросила её сыграть «Дейзи, Дейзи». Но эстрадные песни маме тоже не очень нравятся, так что она ещё немного поиграла Моцарта. Не то чтобы я её слушала — просто ждала, пока Филлис и Мейбл спустятся вниз, чтобы я могла понять, что происходит. Наконец они появились и устроились на диване. Филлис теперь выглядела такой же взволнованной, хотя и пыталась это скрыть.

— Ну, Мейбл, расскажите нам, когда вы выходите замуж, — сказала мама. — Полагаю, это значит, что вы не собираетесь поступать в университет, как Филлис?

— О, что вы, конечно, собираюсь, — ответила Мейбл, но, поймав взгляд Филлис, добавила: — Мой… гм… мой жених уже студент, и мы будем учиться вместе, когда поженимся… Что случится… гм… в сентябре.

— Да-да, — вмешалась Филлис, — всего за пару недель до начала занятий.

— Как это современно, — сказала мама, слегка опешив.

— Очень милый мальчик, мама, — не отступала Филлис. — Его отец — адвокат.

Мама, похоже, была поражена, но не успела она засыпать Мейбл вопросами о воображаемом женихе и его семье, как Филлис отвлекла её, поинтересовавшись, хорошо ли идёт церковная ярмарка, и мне пришлось дожидаться, пока Мейбл не покончит с чашкой чая и двумя приличных размеров бисквитами, прежде чем удалось отвести Филлис в сторону и спросить, что, собственно, происходит.

— Что там за дело у Мейбл? Только не говори, что она хотела показать тебе свадебное платье: я прекрасно знаю, что ты всё это придумала.

— А мама догадалась?

Я покачала головой.

— У Мейбл хотя бы жених-то есть? Держу пари, что нет.

— Нет, — вздохнула Филлис. — Я сказала первое, что пришло в голову.

— Ясное дело, — хмыкнула я. — Так чего она хотела?

Филлис заколебалась.

— Да ладно, Фил, скажи уже.

— Ладно. Пойдём, — и, войдя к себе в комнату, она достала с верхней полки платяного шкафа стопку журналов, а потом протянула один мне. — Вот! Буду завтра продавать.

— Боже! — воскликнула я. Журнал назывался «Ирландский гражданин», а на первой странице огромными буквами было написано: «У МУЖЧИН И У ЖЕНЩИН РАВНЫЕ ПРАВА. У МУЖЧИН И У ЖЕНЩИН РАВНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ» — довольно многословный способ сказать, что только равноправные люди могут одинаково хорошо служить своей стране. В отличие от сегодняшнего дня, когда женщины должны соблюдать законы и платить налоги правительству, которое даже не могут сами выбрать.

— Редактор у них мистер Шихи-Скеффингтон, — сказала Филлис. — Точнее, один из редакторов. А другой — муж миссис Казинс (миссис Казинс — тоже заметная фигура в ИЖЛИП).

— О Фил! — возмутилась я. — Поверить не могу, что ты могла это от меня скрыть! Наверняка ведь знала!

— Конечно, знала. Но вы с Норой уже и так в курсе слишком многих наших дел. Должны же быть какие-то границы.

— Ну а почитать-то можно?

Но Филлис, похоже, была не в восторге от такой перспективы.

— Откуда мне знать, что ты не оставишь его на кровати или где-нибудь ещё? — спросила она. — Или не станешь читать прямо у камина в гостиной?

— Не говори глупостей. Читать я буду только у себя в комнате и только когда рядом нет Джулии, а потом спрячу под матрас: туда разве что Мэгги заглядывает, когда простыни меняет, но она вряд ли что-нибудь скажет.

— Тогда ладно, — как я и ожидала, кивнула Филлис. — Но тебе придётся за него заплатить.

Я подумала было, что это уже чересчур, но решила не спорить, поэтому достала из копилки пенни и протянула ей, а она вручила мне журнал.

— Не стоило, конечно, тебе его показывать, даже за деньги. Официально он ещё несколько дней не поступит в продажу.

— И ты собираешься продавать его на митингах? — поинтересовалась я.

Филлис кивнула.

— А в субботу мы с Мейбл собираемся в центр, тоже попробуем что-нибудь продать, — сказала она (тут-то у меня и возникла одна неплохая идея, о которой я расскажу тебе чуть позже). — А теперь стоит спуститься вниз, пока Джулия или Гарри нас не выследили.

Так мы и поступили, но сперва я сбегала в свою комнату и сунула журнал под матрас. Правда, хотя бы немного почитать его мне удалось только после ужина, когда Джулия наконец убедила маму попеть с ней латинские гимны, а я улизнула к себе (к счастью, это был вечер без Питера Фицджеральда, поэтому не имело значения, что я не сижу в гостиной вместе с остальными). Журнал оказался ужасно интересным: там приводилась информация о всевозможных суфражистских группах и упоминалось, что в Ирландии насчитывается уже около 3000 активных суфражисток, что, кажется, достаточно много (и это ещё, я уверена, не считая девушек вроде нас с Норой, которые лишь недавно узнали об этом движении и просто не успели принять в нём участие).

Когда наутро я сообщила об этом Норе и Стелле, Нора совершенно со мной согласилась.

— Кроме того, — заявила она, — я уверена, что суфражеток было бы ещё больше, если бы девушки знали, что происходит на самом деле, а не слышали ту чепуху, которую говорят взрослые, только читающие газеты.

— Думаю, я могу быть одной из них, — потупилась Стелла.

Мы удивлённо уставились на неё.

— Ну, может, я не настоящая суфражетка, — поправилась она. — Не думаю, что мне нравится бить окна, приковывать себя к перилам и ходить с огромным плакатом: ни на что подобное я бы не согласилась.

— Что ж, это честно, — кивнула я.

— Но я считаю, что у женщин должно быть право голоса. В смысле, это же логично, правда? Посмотрите на профессора Шилдс или мать Антонину — они ведь ужасно умные. Если кто и должен голосовать, то именно они.

— Совершенно верно! — воскликнула Нора. — Браво, Стелла.

— Но про битьё стёкол я правда очень-очень серьёзно, — сглотнула Стелла, словно ожидала, будто мы немедленно потащим её в Дублинский замок и вложим в руку кирпич.

— Не переживай, — успокоила её я. — Поверь, мы тоже не собираемся ничего бить.

Хотя… есть одна штука, подумала я (но вслух, конечно, не сказала). Не то чтобы мне действительно нравилось бить окна, но настоящего дела всё-таки хотелось. И я рассказала Норе и Стелле, какого именно.

— В субботу Филлис собирается в центр, будет продавать журналы. Она говорила, где-то в районе Сэквилл-стрит. Почему бы нам после школы не пойти взглянуть? Вдруг сможем чем-нибудь помочь?

— А ты уверена, что она разрешит? — спросила Нора.

— Нет, если мы спросим заранее. А если просто придём, уверена, она не откажется. В конце концов, мы ведь спасли её на последнем митинге.

— Мне из школы не выбраться, — с явным облегчением вздохнула Стелла.

— Не волнуйся, я на тебя и не рассчитывала.

— А мы с тобой, думаю, вполне могли бы, — обрадовалась Нора. — Отлично, давай попробуем!

В общем, субботним днём и мама, и миссис Кэнтвелл были на удивление рады хотя бы на пару часов от нас избавиться, особенно когда мы обе сказали, что идём друг к другу в гости. Поэтому мы смогли отправиться в центр, едва закончились уроки.

— Как думаешь, где она? — спросила Нора, когда мы добрались до Ратленд-сквер.

— Ну, явно не в переулке — место должно быть людное. Может, даже прямо на площади.

Мы обошли всю Ратленд-сквер, но Филлис не обнаружили — только мальчишку-газетчика, торговца спичками и шарманщика. Но долго искать не пришлось: мы увидели её, как только свернули на Сэквилл-стрит. Филлис стояла возле отеля «Грэшем», держа в руках экземпляр «Ирландского гражданина». Через плечо у неё висела сумка на длинном ремне, откуда торчала ещё пачка журналов.

— Поддержите борьбу ирландских женщин за право голоса! — кричала Филлис. — Покупайте «Ирландского гражданина»!

Потом она взглянула в нашу сторону, и, увидев выражение её лица, я вдруг засомневалась, так ли уж хороша была моя затея.

— А ты что здесь делаешь? — сейчас её голос больше напоминал шипение. — Опять шпионишь?

Мне это показалось ужасно несправедливым, особенно после того, что случилось на прошлой неделе.

— Ты же сама мне сказала, что сегодня будешь продавать журналы! Вот мы тебя и искали, а вовсе не шпионили. И кроме того, мы же помочь хотим!

— Ох, ради всего святого… — вздохнула Филлис.

— Да брось, Фил! — воскликнула я. — Ты уже могла убедиться, что мы и в самом деле хотим помочь Лиге. А на прошлой неделе мы не дали миссис Шеффилд тебя застукать. Может, мы, я не знаю, хоть сумку подержим или вроде того?

Сумка действительно выглядела очень тяжёлой — возможно, поэтому Филлис чуть смягчилась.

— А что, если кто-то из знакомых увидит? — спросила она. — Какая-нибудь очередная мамина подруга? А то и вовсе тётя Джозефина?

— Сама же знаешь, по субботам тётя Джозефина в центре не появляется, она ненавидит толчею. Кроме того, разве к тебе всё это не относится? Ты ведь не хочешь, чтобы родители знали, чем ты занимаешься, но тем не менее пришла.

— Сколько раз тебе повторять: я готова рискнуть, но только сама! И дело вовсе не в том, что я не ценю твою помощь на прошлой неделе. Но тогда мы едва успели, и, если это случится снова, я не хочу, чтобы ты была рядом.

— Ну Филлис, пожалуйста, — заныла Нора.

— А если кто спросит, мы скажем, что журналы у тебя отобрали силой, — добавила я. — Или вообще где-нибудь украли.

Филлис тяжело вздохнула, но всё-таки сняла сумку и поставила её у моих ног.

— Ладно, можешь присмотреть за ней, пока я схожу в уборную. Но если бы мне не нужно было отойти, я бы ни за что так не поступила, — и, достав из кармана пальто многократно сложенный листок, она бросила на него быстрый взгляд.

— Это что у тебя?

— Список уборных. Всё, стой здесь и присмотри за сумкой. И. Не. Вздумай. Что-нибудь. Продать. Я вернусь минут через десять.

И не успела я спросить, что такое список уборных, как она уже мчалась по Сэквилл-стрит в направлении моста. Мы с Норой переглянулись.

— И что теперь? — спросила она.

— Боюсь, придётся сделать так, как она велела, — печально сказала я. Какая всё-таки досада — стоять на улице с сумкой, полной суфражистских журналов, и ничего не делать! Хотя, едва я подумала о том, чтобы в самом деле протянуть незнакомому человеку журнал и попросить его купить, у меня от волнения свело живот, так что, наверное, оно и к лучшему.

— Как считаешь, ты смогла бы заставить себя их продавать? — спросила Нора, явно размышлявшая о том же самом.

— Ну, если Филлис может… — начала я, но сразу поняла, что с Норой должна быть абсолютно честной. — Думаю, нет. Пока нет. Может, после небольшой тренировки, раздав сперва что-нибудь бесплатное. Вроде листовок.

Нам сразу стало интересно, нет ли в сумке листовок, чтобы сразу начать, но, заглянув внутрь, мы ничего, кроме журналов, не обнаружили.

— Наверное, даже хорошо, что их там нет, — призналась я. — Филлис была бы в ярости. Хотя про листовки она нам ничего не говорила.

— Может, стоит держать за ручку? — спросила Нора, внимательно оглядывая сумку у наших ног. — А то вдруг кто-то попытается её украсть?

Я не считала это слишком уж вероятным, но до сих пор я вообще нечасто гуляла по центральным улицам, а сумки, насколько мне известно, воруют везде, и воров вряд ли отпугнёт тот факт, что сумка явно набита одними журналами. Поэтому, просто спокойствия ради, я нагнулась и взялась за крепкий кожаный ремень, а когда снова поднялась, чей-то голос над ухом произнёс:

— А ты не сестра Филлис Карберри?

Это была Мейбл, та, что с фальшивым женихом. И она с некоторой тревогой оглядывала сумку с пачкой «Ирландского гражданина».

— М-м-м, да. Филлис попросила их посторожить, — сказала я, не вполне уверенная, стоит ли упоминать при Мейбл, что Филлис отлучилась в уборную. — Через пару минуту она вернётся.

— Не подумайте, мы их не крали, ничего такого, — вмешалась Нора. Я пнула её, чтобы она заткнулась, хотя на самом деле и сама задавалась вопросом, не пытается ли Мейбл выяснить, где мы их достали. Полагаю, выглядело это странновато: две четырнадцатилетние девушки, не члены Лиги, околачиваются на улице с сумкой, полной журналов ИЖЛИП.

— Я ничего и не думала, — ответила Мейбл. — Но предполагалось, что она будет продавать их вместе с Кэтлин.

Тут я заметила у неё такую же сумку.

— Так вы тоже их продаёте?

— В конце улицы Вестморленд-стрит, неподалёку от Тринити-колледжа, — кивнула Мейбл. — Неплохо берут.

— А проблем не было? — спросила Нора. — Со стороны людей, которые, ну, знаете, не поддерживают наше дело?

Проблем у Мейбл не было.

— Пара насмешливых взглядов, но и всё, — пожала плечами она. — А, ещё какой-то мужчина сказал, что из-за нас отложат гомруль, но друг осадил его и сказал, что не пристало в таком тоне обращаться к юной леди.

Всё-таки Мейбл и Филлис ужасно храбрые. Встань я продавать эти журналы, только бы и переживала из-за незнакомцев, отпускающих в мой адрес непристойности. Впрочем, насмешливые взгляды тоже не сахар.

— Знаете, мы всей душой поддерживаем движение, — сказала я Мейбл, чтобы она не подумала, будто Филлис готова так просто оставить сумку с «Гражданином» сестре, какого бы возраста та ни была. — Просто хотели бы помочь и делом.

— Думаю, работа найдётся.

— Какая, например? — поинтересовалась Нора.

— Может, делать розетки или что-нибудь подобное? — неуверенно предположила Мейбл.

Я сразу вспомнила, как Нора ненавидит вязание и вообще всё связанное с рукоделием.

— Пожалуй, к этому у нас нет… гм… природного таланта.

— Ну, в любом случае должна сказать: приятно видеть интерес к движению у девушек вашего возраста. Уверена, вы найдёте занятие, которое поможет вам повзрослеть.

В этот момент вернулась Филлис.

— Прости, Мейбл, — смущённо сказала она. — Мне пришлось ненадолго оставить свой пост. Надеюсь, эта парочка ничего не натворила?

— Разумеется, нет, — фыркнула Мейбл. Я улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой: похоже, она была куда приятнее остальных подруг Филлис. Кэтлин так вообще считает нас с Норой редкостными надоедами. — А где Кэтлин?

— Ей пришлось помогать маме выбирать шляпу в «Свитцерс». Надеюсь, на обратном пути её мама не заметила меня из окна трамвая — он буквально в двух шагах проходит.

— Об этом не беспокойся. Кэтлин прекрасно знает, где ты стоишь, и, конечно, смогла отвлечь маму, пока трамвай шёл мимо. Когда ты заканчиваешь?

— Хоть сейчас, — вздохнула Филлис. — Поначалу шло неплохо, а потом как отрезало. К тому же я проголодалась и просто умираю от жары.

— А я вот что скажу: может, пойдём в «Фермерское подворье»? Это прямо за углом. Могли бы и молодое пополнение пригласить, — добавила Мейбл, оглядев нас с Норой.

Просить Филлис взять нас с собой я бы не посмела из опасения, что она рассердится и отправит меня домой, но сдержать умоляющего взгляда не смогла. И Нора смотрела с тем же выражением. В конце концов Филлис закатила глаза и сказала:

— Ладно, почему бы и нет, будет хоть какое-то приключение. Полагаю, они заслуживают поощрения за то, что выручили меня в парке.

От души её поблагодарив, мы с Норой двинулись вслед за девушками по Сэквилл-стрит. Я всё никак не могла понять, что они называют «Фермерским подворьем»: ведь в округе, разумеется, не было ни единой фермы (если не брать в расчёт мелких городских сыроварен, которые содержат коров в ужасных условиях прямо в крошечном сарае за домом). Но это место оказалось вовсе не фермой, а магазинчиком под названием «Ирландское фермерское подворье», ярдах в ста вниз по Генри-стрит, и кафе при нём, где Филлис и Мейбл тепло встретили, как давних знакомых.

— Мы частенько сюда заходим, — объяснила Фил лис, когда мы уселись за столик. — Суфражеток здесь любят. И даже рекламу в «Ирландском гражданине» печатают.

— И в списке уборных они есть, — заметила Мейбл.

— Что это за список такой? — переспросила Нора.

Филлис и Мейбл с улыбкой переглянулись.

— Так мы с Филлис и Кэтлин называем список тех заведений в центре, где нам позволяют пользоваться уборной. Полезная вещь, если часами раздаёшь листовки, пишешь мелом лозунги или что там ещё, — сказала Мейбл. — Магазины, кафе и так далее.

— Вы не поверите, как их много, — добавила Филлис.

— И как часто их приходится посещать, когда весь день проводишь на улице. Даже если с самого утра не выпила ни капли.

Подошла официантка, и Филлис заказала чаю с пирожными. Я была приятно удивлена, что всем досталось по целому, хотя и маленькому, — не только потому, что я люблю пирожные (хотя, конечно, люблю), но и потому, что в тех редких случаях, когда мама возила нас с Джулией за новой шляпой, бельём или зимним пальто, мы всегда пили чай в «Бьюли» и ели одно крошечное пирожное на двоих, разрезав его пополам, чтобы не ссориться. Я уверяла её, что все вокруг удивляются такой скупости, но она говорила, что это чепуха и что остальные посетители слишком заняты собственными пирожными (хотя я по-прежнему считаю, что нет).

В общем, может, из-за того, что Филлис тоже много лет терпела мамину скупость, она взяла нам по целому пирожному, что с её стороны было очень щедро (не в последнюю очередь потому, что денег у нас с Норой хватало только на обратный билет на трамвай, так что сами мы и чёрствой булочки купить не могли).

— Так значит, вы, девочки, собираетесь на большой митинг? — спросила Мейбл, пока мы пили чай и ели пирожные (вкуснейшие).

— Разумеется, нет! — воскликнула Филлис.

— Ты нас не остановишь! — возмутилась я. — Мы можем купить билеты, как все остальные.

— Я могу отказаться брать вас с собой. И непременно это сделаю. И ещё пожелать удачи: посмотрим, как вас отпустят одних в субботу вечером.

Ссориться с Филлис на глазах у Мейбл мне не хотелось, тем более что обе они были к нам добры, поэтому я только заявила:

— Думаю, мы можем обсудить это позже, — как говорят взрослые, что Филлис и Мейбл, кажется, нашли весьма забавным.

— Что ж, уверена, Филлис вам всё расскажет, — утешительным тоном сказала Мейбл. — Зрелище обещает быть впечатляющим.

— Если нам вообще удастся заполнить зал, — возразила Филлис. — Мы с Кэтлин собираемся завтра писать объявления. Просто чтобы люди знали.

— Да уж, лучше, чтобы зал был полон. Многие знаменитости шлют нам телеграммы с поддержкой. И выступающие как на подбор.

— Это может стать проблемой. Особенно если заявятся эти древние хибернианцы, — посетовала Филлис и, строго взглянув на нас, добавила: — Вот почему я не хочу тащить вас с собой.

В общем, несмотря на то, что Филлис решительно отказалась брать нас на митинг, день выдался удачным. Они с Мейбл ещё долго говорили о Лиге и множестве важных для движения людей — некоторых из них мы даже слышали, когда ходили на митинг в Феникс-парке. Кроме того, Мейбл, просто засыпавшая нас вопросами, была очень впечатлена планами Норы стать врачом (да-да, не прошло и нескольких недель увлечения ветеринарией, как она вернулась к мыслям о том, чтобы лечить людей, — не помню, говорила я тебе или нет. За её планами не угонишься). Я, конечно, напомнила, что на прошлой неделе она чуть не потеряла сознание, когда Агнес О’Хара порезалась битым стеклом на перемене, но она пнула меня под столом и сказала Мейбл и Филлис, что старается победить свою боязнь крови (что они, как мне казалось, тоже нашли забавным. Иногда я вообще не понимаю девушек их возраста).

В конце концов Филлис осознала, что мы уже почти час как разделались с пирожными и чаем и что, вероятно, даже в таком благосклонном к суфражеткам месте не будут рады, если люди станут часами просиживать за столиками, ничего не заказывая, поэтому они с Мейбл расплатились, и мы вышли. И пока поднимались по Генри-стрит в сторону Сэквилл-стрит, я сказала:

— Спасибо вам обеим, что угостили нас чаем. Это было очень мило.

— Главное, чтобы это не переросло в привычку, — сухо ответила Филлис. — И тебе бы стоило перестать за мной шпионить. Второй раз уже.

— О Филлис, да я только разок шпионила, и это было сто лет назад!

— Может быть, может быть. Но в следующий раз чаем я тебя поить не стану.

Ну, по крайней мере честно. Мы распрощались с Мейбл на Сэквилл-стрит (ей предстоял долгий путь домой, в Клонтарф), а потом и сами забрались в трамвай. Я хотела подняться наверх, но Филлис сказала, что там слишком ветрено, а ветер постоянно творит с её шляпами всякие ужасы (что и неудивительно, учитывая нелепые украшения, которые нашивает на них Кэтлин), поэтому мы уселись в скучном нижнем салоне.

Впрочем, Филлис была в превосходном настроении, а когда мы вышли из трамвая и добрались до Нориного поворота, даже сказала: «Всегда пожалуйста», — в ответ на благодарность за чай и пирожное. Но стоило ли беспокоиться о том, чтобы ветер не повредил шляпу, если из-за жары, пыли и влажности к тому времени, как мы добрались до дома, её декор начал отваливаться сам по себе? Филлис открыла дверь своим ключом (а она — единственная из нас, у кого есть собственный ключ), и мы, одинаково взмокшие, раскрасневшиеся и чумазые, направились в гостиную, где, судя по доносившимся оттуда звукам, мама играла на пианино. Но не успела Филлис сказать: «Смотри, кого я нашла по дороге домой», — как я поняла, что у нас гость.

Возле пианино стоял Фрэнк: судя по всему, он переворачивал маме ноты, — а Гарри (как обычно) развалился в самом удобном кресле. Только тут я осознала, что вспотела и пропылилась, что чулки сползли к лодыжкам и те уже напоминают слоновьи ноги, что волосы от жары растрепались даже больше обычного, и вовсе не так, как у всех этих миловидных актрис на открытках. И от того, что Гарри при виде нас мерзко хихикнул: «Только взгляните на себя! Вы что, бегали наперегонки?» — лучше, разумеется, не стало. Как и от маминых слов: «Молли! Ты чем это занималась? Ну-ка иди умойся», — словно мне пять лет. Но я знала, что, если начну с ней спорить, буду выглядеть совсем по-детски, поэтому пришлось идти наверх оттирать лицо и руки. К счастью, от холодной воды кожа слегка побледнела, но всё ещё лоснилась, а волосы даже после того, как я несколько раз продрала их гребешком, по-прежнему выглядели совершенно растрёпанными. Впрочем, при такой влажности и духоте ничего с ними не поделаешь, но можно хотя бы сменить чулки, чтобы не показаться неряхой. Всё это отняло так много времени, что, когда я в относительно презентабельном виде вернулась в гостиную, Фрэнк уже надевал пиджак.

— Прекрасная музыка, миссис Карберри, — как раз вежливо говорил он. — И спасибо за чай.

— Мы всегда тебе рады, Фрэнк. Спасибо, что пере ворачивал для меня ноты, — ласково отвечала мама. Держу пари, она бы очень хотела, чтобы её собственный отвратительный сын вырос хотя бы вполовину таким же вежливым и дружелюбным, как Фрэнк. И наверняка сначала попросила помочь Гарри, но тот отказался.

— Давай, Ньюджент. Жду тебя на улице, — бросил мой брат, выскакивая в холл. Фрэнк последовал было за ним, но, увидев меня, задержался и сказал:

— Простите, что я ухожу, едва только вы появились, — и, очень мило улыбнувшись, присоединился к Гарри. Что, впрочем, не помешало мне почувствовать горячую волну смущения. Потом мама начала расспрашивать меня, о чём мы говорили за чаем в гостях у Норы, и мне пришлось срочно что-то изобретать, так что времени на раздумья о Фрэнке и моём раскрасневшемся лице попросту не осталось.

Всё это случилось несколько дней назад, и с тех пор мы с Норой думали, что бы нам такого сделать и как помочь движению, но придумать не могли. В самом деле, не можем же мы продавать на улицах журналы, как Филлис и Мейбл, выходить с плакатами или выступать на митингах: мы ещё слишком молоды. Но ведь нужно не только это! Я уже подумывала, не привязать ли себя к перилам, однако быстро поняла, что верёвки в таких случаях бессмысленны. Интересно, как это делали женщины в Англии? Пользовались цепями, вроде тех, какими стягивают створки ворот? А вокруг какой части тела захлёстывали? В общем, я не удержалась и спросила Филлис.

— Кое-кто надевал кожаные пояса с приклёпанными к ним цепями, — объяснила она. — Такие делают только на заказ.

М-да, этот номер не пройдёт. А жаль. Но должно же быть что-то, что мы можем сделать сами! Оставалось только придумать, что именно.

И всё-таки мы вышли на улицы! Да, мы наконец-то отыскали себе занятие: пошли писать мелом на тротуарах. Как говорят английские суфражетки: «Не словом, а делом». И правда, после всех этих бесконечных разговоров нам просто необходимо было заняться каким-то делом (кстати, а как у вас говорят: «заниматься делом» или «делать дело»? Впрочем, полагаю, сейчас уже не важно). К тому же нашёлся веский повод: как я уже говорила, в эту субботу будет большой митинг, а со слов Филлис и Мейбл мы знали, что на него нужно собрать как можно больше людей. Причём митинг не бесплатный (за вход берут шиллинг и шесть пенсов), так что объявлений понадобится много: в отличие от тех митингов, что проходят под открытым небом, случайными прохожими тут не обойдёшься. А значит, у нас с Норой есть прекрасная возможность постоять за правое дело (точнее, встать ради него на колени).

Это решение мы приняли вчера в школе. Вернее, нам помогла Стелла: мы и ей рассказали о митинге.

— И что, вы туда собираетесь? — поинтересовалась она.

— Если сможем, — ответила я. — Денег как раз хватает на билет.

— У меня тоже, — добавила Нора. — А возможность увидеть всех этих ораторов и по-настоящему почувствовать себя… ну, знаешь, частью движения — она определённо стоит шиллинга и шести пенсов.

Похоже, Стеллу мы не убедили, но из вежливости она решила ничего не говорить.

— Проблема только в том, чтобы заставить Филлис взять нас с собой. А ты её знаешь: постоянна, как ртуть. Особенно после того, что мы устроили в субботу.

— Эх, выйти бы на сцену и рассказать о том, что мы чувствуем, — мечтательно вздохнула Нора. — Только представь: мы — молодые политики будущего!

— Хуже и быть не может, — ахнула Стелла. — Коленки трясутся от одной мысли о том, чтобы стоять перед столькими людьми.

— Что ж, важных выступлений там хватит и без нас. Я только надеюсь, что люди придут. Ужасно выступать перед полупустым залом — только время тратить.

— А как вообще узнаю́т о таких митингах? — поинтересовалась Стелла. — В смысле, есть какие-то афиши, объявления в газетах или что?

— Конечно, — ответила я. — Но есть и другие способы: например, плакаты. Помнишь тех женщин с картонками за спиной? А некоторые ещё расписывают всё в деталях мелом на тротуарах.

И только я это сказала, меня как громом поразило. Судя по всему, Нора подумала о том же, поскольку, расширив глаза, воскликнула:

— Почему бы и нет?

Какую-то долю секунды я колебалась. Знаю, мы только что мечтали приковывать себя к зданиям и выступать с грузовиков, но это-то не пустые мечтания. Готова ли я к столь публичным действиям? Смогу ли присесть у всех на глазах и выписывать мелом лозунги? А что скажут прохожие? Вдруг они станут нам мешать? Но потом упрекнула себя за трусость: хватит уже воображать, пора действовать. Ан глийские суфражетки с их «Не словом, а делом» определённо правы: ну, может, не насчёт того, чтобы поджигать почтовые ящики (только представь, что сгорело бы одно из твоих писем), но во многих других случаях точно.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала я, надеясь, что голос не сорвётся. — Нам ведь нужен только мел.

На том мы и порешили. А чтобы не терять времени, договорились заняться этим уже на следующий день, сразу после школы.

Найти мел было несложно: несколько кусочков всегда лежали в комоде, стоявшем у стены в столовой, вместе с обрывками шпагата, запасными перьями для ручки и полупустой чернильницей, забытой так давно, что чернила, похоже, превратились в смолу. Перед завтраком я пробралась туда, завернула несколько брусочков в носовой платок и сунула в карман, чтобы не перепачкать одежду ещё до того, как мы отправимся исполнять нашу миссию (хотя потом некоторое время опасалась, что раздавлю их, сев завтракать, и в итоге получу только горсть крошек).

— Ты не забыла, что после школы я иду к Норе на чай? — спросила я. Мы с Норой договорились, что я сошлюсь на неё, а она скажет своей маме, что придёт сюда: мы так часто звали друг друга в гости без предупреждения, что родители вряд ли стали бы нас подозревать.

— Нет, — ответила мама. Но едва я с некоторым беспокойством подумала о том, как легко в последнее время убедить наших мам позволить нам пить чай друг у друга в гостях (словно они сами ХОТЯТ от нас ненадолго избавиться), она добавила нечто такое, от чего кровь застыла у меня в жилах: — Впрочем, кажется, мы излишне докучаем миссис Кентуэлл, позволяя тебе так часто у них бывать. Мо жет, мне стоит написать ей записку и объяснить, что Нора — более чем желанная гостья у нас в доме?

У меня свело живот. Последнее, чего мы с Норой хотим, — это чтобы наши родители поняли, что, когда мы время от времени говорим, будто идём друг к другу в гости, на самом деле слоняемся по улицам, вляпываясь в бог знает какие неприятности. Мы нарадоваться не могли, что наши мамы не слишком-то хорошо знакомы. И, разумеется, вовсе не жаждем, чтобы ситуация изменилась.

— О, совершенно незачем, — наконец выдавила я. — Она говорит, что, пока Джордж в пансионе, в доме слишком тихо, и ей приятно, что я их навещаю.

— Как-то с трудом верится, — вмешался сидевший рядом со мной Гарри.

— Прекрати, Гарри, — оборвал его папа.

— Бьюсь об заклад, Кентуэллы только и мечтают об ещё одной визжащей и пищащей девчонке, — пробормотал Гарри в мою сторону, но совсем тихо, чтобы родители точно не услышали. Что, конечно, позволило им сделать вид, будто он ничего и не сказал. Подобные выходки всегда сходят ему с рук.

Как бы то ни было, больше мама с папой о записке для Кентуэллов не упоминали, и мы с мелом добрались до школы без происшествий. На перемене я показала свою добычу Норе и Стелле. Мы отошли к кабинету музыки, куда в такой час обычно никто не заходит.

— Прекрасно! — воскликнула Нора, взяв себе кусок мела.

— У меня их три, по одному на каждую, и запасной, если вдруг один потеряем.

— Как же мне хочется пойти с вами, — вздохнула Стелла. — Только не писать, а просто постоять рядом на случай, если кто-нибудь решит вам помешать.

Бедняжка Стелла! Всё-таки жизнь пансионерки — не сахар, сколько бы пьес они ни посмотрели и в какие бы наряды ни одевались (хотя, как я уже говорила, на первый взгляд всё это может показаться даже забавным).

— А ты не можешь сказать, что пошла к одной из нас в гости? — спросила Нора.

Но Стелла только покачала головой.

— О таких вещах нужно предупреждать заранее. Ты же знаешь, монашки нас просто так не отпускают, всегда тщательно проверяют, куда именно мы идём. В конце концов, им ведь за нас отвечать.

— Жаль, что ты не можешь пойти, — сказала я совершенно искренне, хотя в глубине души подумала, что Стелла может в последнюю минуту всё испортить: временами она трусливей мыши. Так что, может, и к лучшему, что она останется в школе вместе со своим вязанием.

— Кстати, а что именно ты вяжешь? — поинтересовалась Нора, заглянув в вышитую сумку, из которой торчали спицы и клубки шерсти: Стелла часто носит её с собой, чтобы успеть на перемене провязать хотя бы несколько рядов. Мне был виден только моток довольно милой тёмно-зелёной пряжи и аккуратно сложенное нечто платочной вязки.

— О, всего лишь шарф, — поспешно ответила Стелла. — Ну, точнее, два шарфа. В подарок.

— Шарфы? — удивилась я. — Мне казалось, тебе уже пора переходить на что-нибудь более сложное.

— Ты прекрасно знаешь, что шарфы тоже бывают достаточно сложными, — заявила она с оскорблённым видом. — Зависит от узора. А он здесь весьма непростой.

Я решила поверить ей на слово, хотя для такой опытной вязальщицы, как Стелла, задача всё равно казалась не слишком интересной.

— Что ж, тогда приятно провести время, — сказала Нора.

— Я бы пожелала вам того же, но это звучит слишком легкомысленно для такого серьёзного дела, — сказала Стелла. — Вас же не арестуют, правда?

— А за что? Мел ведь легко смывается, не то что краска. Ничего противозаконного. — Я встревоженно обернулась к Норе. — Или нет?

— Не беспокойся, — уверенно кивнула Нора. — Бояться нам нечего.

Но тем не менее, когда мимо нас прошли Грейс, Герти и бедная Мэй Салливан, которой так и не удалось выскользнуть из их когтей, она быстро сунула мел в карман. Правда, не раньше, чем Грейс это заметила.

— Что это у вас там? — ехидно поинтересовалась Грейс. — У тебя из кармана какая-то пыль сыплется.

Похоже, Нора всё-таки раскрошила мел, взметнув белёсое облачко.

— Не твоё дело, — буркнула Нора, отряхивая юбку.

— И вовсе не обязательно быть такой грубой, Нора, — надулась Грейс. — Я просто не хотела, чтобы ты всю юбку перепачкала.

— Взгляни — ни пятнышка, — ответила Нора. — Но спасибо.

И трио прошествовало дальше.

— Тебе и правда стоит перестать дразнить Грейс, — с упрёком сказала я. — Она только и ждёт повода на тебя наябедничать.

— Я всё надеюсь вынудить её показать Мэй своё настоящее лицо, — смутилась Нора.

— Оно того не стоит. Особенно если Грейс наябедничает твоей маме и тебя на пару месяцев даже на улицу не выпустят.

К концу уроков мы все немного нервничали. И больше всех Стелла, которая никуда не собиралась.

— Вы уверены, что это не опасно? — спросила она, провожая нас до ворот.

— А было опасно, когда миссис Панкхёрст заковали в кандалы? — торжественно провозгласила Нора. Но, уверена, под всей этой театральностью скрывался страх. Не говоря уже о том, что очутиться в кандалах ни одна из нас почему-то не желала.

— Пральна! — выпалила я так быстро, как только могла. — Давай уже пойдём и сделаем это!

Мы распрощались со Стеллой, поспешившей об ратно в школу, к своему вязанию, и двинулись в сторону центра. И только тогда осознали, что так и не выбрали, где напишем первое объявление. Нора предложила Сэквилл-стрит. Я возразила, что там вечно толпятся цветочницы, да и прохожих хватает, свободного места не найдёшь, и предложила Стивенз-Грин, но Нора сказала, что это чересчур далеко, а денег на трамвай у нас нет и мы провозимся слишком долго (я всё ещё считаю, что это ерунда: не так уж далеко этот Стивенз-Грин. Уверена, к шести мы уже были бы дома. Но её не переспоришь).

В конце концов мы решили начать ровно посередине: на углу Вестморленд-стрит, неподалёку от Колледж-Грин, как раз напротив того места, где, по словам Мейбл, она всегда продавала суфражистские журналы (хотя когда мы, разгорячённые и запылившиеся после прогулки, всё-таки туда добрались, то её не увидели. Что, вероятно, и к лучшему: я вовсе не была уверена, что собираюсь рассказывать Филлис о нашей акции).

— Подойдёт, — выдохнула я, когда мы добрались до перекрёстка. Улица оказалась весьма оживлённой: клерки и банковские служащие уже направлялись домой, а мостовую запрудили грузовики, фургоны, велосипеды и огромное количество автомобилей.

— Ладно, — кивнула Нора. — Кто первый?

— Я, — ответила я, сунув руку в карман и достав из запылившегося носового платка мел.

Мы присели на корточки, и я принялась выводить заглавными буквами:

Какое-то время мы разглядывали надпись, потом поднялись. Прохожие уже начали с интересом посматривать на нас, пытаясь понять, что мы такое делаем.

— Ладно, — вздохнула Нора. — Пойдём-ка напишем ещё одну, пока к нам кто-нибудь не пристал.

Мы перебежали через дорогу к Тринити-колледжу, едва увернувшись от фургона прачечной, и остановились, не доходя до ворот. Тротуар здесь оказался у́же, чем тот, на котором красовалось предыдущее объявление, но людей было поменьше, и мы опустились на колени у самой ограды. Нора достала мел. Пока она выводила слова, уже написанные мной несколько минут назад, я услышала, как кто-то остановился у нас за спиной.

— Взгляни только на этих достойных юных леди, — зарокотал низкий уверенный голос. — Молятся прямо на улице! И, уверен, за души этих язычников из Тринити-колледжа.

Мы с Норой поднялись и отряхнули колени, намереваясь двигаться дальше.

— Должен признаться, — начал человек, оказавшийся пожилым джентльменом в строгом костюме под руку с богато одетой дамой того же возраста, как я полагаю, женой, — весьма приятно встретить таких набожных…

Но закончить фразу ему не удалось, поскольку теперь он видел, что именно мы делали, стоя на коленях.

— Господи, спаси и сохрани нас, грешных! — воскликнул он. — Теперь, значит, эти бесстыжие потаскухи и до детей добрались? Вам должно быть стыдно!

— Боюсь, что нам — нет, — бросила Нора. — Пойдём, Молли.

— А выглядели такими порядочными маленькими девочками, — пробормотала женщина. Мне показалось, она чуть не плакала от ужаса.

— Мы вовсе не маленькие, но, поверьте, очень порядочные, — усмехнулась я. — Как и те женщины, что будут выступать на митинге. Приходите и убедитесь сами.

Джентльмен и его жена лишились дара речи.

— Пойдём, Молли! — повторила Нора, и мы постарались как можно быстрее проскочить мимо ворот Тринити-колледжа. Пока мы шли, речь к женщине вернулась, и она завопила:

— Вот уж не думала, что доживу до этого дня! При личные ирландские девушки, а ведут себя будто хулиганки малолетние!

Свернув за угол, мы расхохотались.

— Молились, надо же! — воскликнула Нора.

— Ну, в некотором смысле так оно и было, — ответила я с вызовом. — Молились, чтобы люди пришли на митинг.

— Не уверена, что учителя в школе посмотрят на это именно так, — возразила Нора. — Или наши родители, если на то пошло. Уж скорее они согласятся с этой парочкой.

— Ну что, ещё одну? — спросила я, разглядывая оживлённую Графтон-стрит, по которой текли потоки людей, лошадей и транспорта, как моторизированного, так и гужевого. Тротуары здесь были слишком узкими и слишком переполненными, чтобы на них можно было писать. Разве что нам пришло бы в голову сделать это на стене какого-нибудь магазина — то есть несомненно вляпаться в неприятности.

— Давай просто напишем «Право голоса для женщин», — предложила Нора. — Так гораздо быстрее.

Что мы и сделали. Я опустилась на колени и огромными буквами вывела на тротуаре:

А потом, отряхнув платье (и стараясь не обращать внимания на любопытные и, надо сказать, удивлённые взгляды прохожих), была вынуждена признать, что время действительно позднее и пора идти домой.

Родители, безусловно, рассердились бы, узнай они, что я слоняюсь по городу, но на самом деле здесь мне ничего не грозит. Они вечно рассуждают о поджидающих на улицах опасностях, хотя я даже не представляю, что, по их мнению, может с нами случиться: уж точно не ограбление, поскольку денег у нас всё равно нет.

Я поделилась этой мыслью с Норой, но она не согласилась:

— А как насчёт Флоренс Домби в «Домби и сын»[23]? Какая-то отвратительная старуха завлекает её в переулок, чтобы украсть и продать её хорошенькое платьице.

Книгу я, конечно, читала, но и подумать не могла, что подобное может с нами случиться.

— Флоренс было всего шесть! — воскликнула я. — Уверена, даже Диккенс не думал, что старухи-воровки могут заманить в своё логово четырнадцатилетних.

Нас действительно никто никуда не пытался заманить, хотя какие-то мужчины довольно угрожающего вида и бросали нам вслед непонятные, но, судя по их ухмылкам, весьма забавные слова. А едва мы свернули на Дорсет-стрит, за нами увязалась ватага оборванных ребятишек, которые тотчас же принялись выпрашивать у нас мелочь.

— Ну же, барышня! — выкрикнула одна девчушка с огненно-рыжими, как у Норы, волосами. — Дай нам хоть полпенни!

— У нас и фартинга нет, — развела руками Нора.

— Простите, — добавила я так вежливо, как только могла.

Но сердце всё равно защемило, такими они были тощими и грязными. Я вспомнила, как однажды Дженни, сестра Мэгги, рассказывала, что в этой части города есть дома ненамного больше нашего, где живут десятки людей и на всех лишь одна уборная. Как жаль, что у меня не было для них пары монет! Хотя пара монет здесь ничего бы не решила. Будь у меня деньги, я бы с ними поделилась, но я даже не знала, как им это сказать, чтобы слова не прозвучали насмешкой или презрительным фырканьем. К тому же — хоть мне и было стыдно за это чувство — я их, таких шумных и таких грязных, немного побаивалась. Что, как я понимаю, было с моей стороны весьма глупо и заносчиво. Я и сама была бы грязной и, скорее всего, чересчур шумной, если бы росла в крошечной каморке в окружении множества других людей.

Впрочем, они быстро поняли, что денег у нас и вправду нет. «Раз вы в такой нужде, мы, так уж и быть, скинемся кто сколько может, наскребём для вас пару шиллингов», — хихикнула рыжая девчушка, и они, хохоча, побрели обратно на свою улицу. Может, если бы у женщин было право голоса, такие дети жили бы лучше, подумала я. Но потом вспомнила про тётю Джозефину, любившую говорить, что бедняки просто ленивы и что она не может понять, почему бы им почаще не мыться и не стирать одежду. Такие, как она, никогда не станут голосовать, чтобы улучшить их жизнь.

Вот бы я посмотрела, как сама тётя Джозефина стирает себе платье, живя в тесноте, без водопровода и без гроша за душой. Уж конечно, она ни разу в жизни даже платочка не постирала: всё отправляет в ту же прачечную, что и мы. А кружева заставляет горничную отбеливать вручную. Не слишком ли высокомерно с её стороны попрекать других нежеланием мыться?

— Ты что-то притихла, — сказала Нора, когда мы подошли к её переулку.

— Думала про тётю Джозефину, — рассеянно ответила я.

— Ну перестань. Подумай лучше, как нам отпроситься на тот большой митинг.

— А я уже подумала. Уговорю Филлис взять нас с собой.

Судя по всему, моя гениальная схема Нору не впечатлила.

— С чего ты взяла, что она согласится, раз уже отказалась? Я так понимаю, она считает, что мы слишком этим увлекаемся и, если попадём на митинг, твои родители тотчас же обо всём узнают. И что же может заставить её передумать?

— Шантаж, — самодовольно бросила я.

Да, согласна, слово отвратительное, но работает же!

Вечером, после того как отец дочитал очередную захватывающую историю о приключениях Питера Фицджеральда (тот спрятался от бандитов в каминную трубу, но теперь горничная, не подозревая о Питере, собирается разжечь под ним огонь), я зажала Филлис в углу.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— В самом деле? — устало переспросила Филлис.

— Да. Я хочу, чтобы ты взяла нас с Норой на субботний митинг.

— Сколько можно повторять? Нет и ещё раз нет. Ни одну из вас я с собой больше не возьму. Это слишком рискованно.

— Но почему? — возмутилась я. — Мы же всей душой поддерживаем движение.

— Вам всего четырнадцать.

— И что? Это нам не мешает. В конце концов, если мы победим, то через семь лет сможем голосовать.

— Какая чудовищная перспектива. От одной мысли, что вы получите право голоса, хочется раз и навсегда бросить весь этот суфражизм. Хотя, может, ты и права…

— Ещё как!

— Но я совершенно не хочу отвечать за вашу парочку. На митинге могут возникнуть беспорядки. Или вдруг эти ужасные хибернианцы явятся…

Об этом я не подумала. Но даже если так, мне всё равно хотелось туда попасть.

— Тебе не придётся за нами приглядывать, мы вполне способны сами о себе позаботиться.

— Если тебя отвезут в больницу в карете скорой помощи, родители первым делом обвинят меня, — сказала Филлис, явно несколько преувеличивая: скорая помощь после протестных акций не понадобилась ещё ни одной суфражетке (насколько мне известно). — Даже того, что я взяла тебя на митинг в парке и в «Фермерское подворье», хватит, чтобы в октябре меня не отпустили в университет.

Я как знала, что именно это она и скажет. Поэтому глубоко вдохнула и, выпрямившись во весь рост (всё ещё на три дюйма ниже Филлис), театрально объявила:

— В таком случае у меня нет выбора. Если не возьмёшь нас с Норой на митинг, я всё расскажу нашим престарелым родителям.

— Нет! — в ужасе отшатнулась Филлис.

— Определённо да, — подтвердила я. Хотя на самом деле, конечно, не стала бы: уж слишком это низко, подло и жестоко. Оставалось надеяться, что Филлис поверит в реальность моих угроз и блеф не вскроется. — Да ладно, Филлис! Мы не станем ввязываться в неприятности. Вот честное слово!

— Ты просто чудовище, — простонала Филлис.

— Ну пожалуйста, Филлис, — заныла я. — Всего один митинг. При первом же намёке на беспорядки мы улизнём из зала и поедем домой. Ты же знаешь, даже эти ужасные древние хибернианцы не станут бить девушек. По крайней мере, не моего возраста, — во всяком случае, я на это очень надеялась.

— Я подумаю, подлая ты мелкая тварь.

Но я совершенно уверена, что она нас возьмёт. Сейчас отправляюсь спать с неприятным осадком из-за всего этого шантажа, но на что не пойдёшь ради доброго дела? Попрошу Бога простить меня, когда стану молиться.

Дорогая Фрэнсис,

мне совсем не пишется, настолько я сердита и разочарована, но, наверное, имеет смысл рассказать тебе о моих обидах, пока они ещё свежи. В общем, вчерашний вечер вылился в полнейшую катастро фу. Не сам митинг — он-то прошёл хорошо (по крайней мере, так я поняла со слов Филлис), просто мы с Норой ничегошеньки не увидели И ДАЖЕ успели поссориться, а всё из-за этой дуры Мейбл. Ладно, она не дура и в прошлом была с нами очень мила. И с Норой мы поссорились не по её вине. Но в данный момент я и правда ужасно на неё сержусь.

Сейчас всё это кажется далёким, словно случилось много лет назад. Я так сгорала от нетерпения пойти наконец на настоящий митинг и стать частью движения, что считала минуты до выхода. К несчастью, после обеда к нам заглянула выпить чаю тётя Джозефина, и, едва мама упомянула, что Филлис ведёт меня вечером на концерт, я застыла от ужаса.

— Мне кажется, Филлис ещё недостаточно взрослая, чтобы водить Молли в общественные места, — фыркнула тётя Джозефина.

Я испуганно затаила дыхание, ожидая, что мама скажет: «А ведь ты права, Джозефина, не стоит мне её отпускать», но она ответила: «О, не волнуйся, Джозефина, я своим девочкам полностью доверяю», — и я с облегчением выдохнула. Правда, почувствовала себя при этом несколько виноватой, поскольку мы всё-таки врали маме, и немало. Впрочем, к тому времени, как я собралась, это неприятное чувство исчезло. Я надела своё лучшее платье с новым летним пальто, и мама сказала, что я выгляжу очень элегантно, хотя она не понимает, что я такое делаю со шляпными лентами, которые вечно выглядят так, будто их кто-то жевал.

— Но, уж конечно, не ты, — и она улыбнулась, давая мне понять, что готова закрыть глаза на шляпные ленты. Тем более что они были вовсе не так ужасны, просто немного поистрепались по краям. И мы с Филлис наконец вышли в тёплый солнечный вечер.

— Мы сделали это! — воскликнула я, едва за нами закрылась входная дверь.

Но Филлис прошипела, чтобы я заткнулась, и практически волоком стащила меня с крыльца.

— Какая же ты неосторожная! Там ведь окно открыто! — возмутилась она, отойдя чуть подальше от дома. — Мама, наверное, слышала каждое слово!

— Прости, Филлис, — пробормотала я, дав себе слово впредь быть благоразумнее, но надолго моего благоразумия не хватило. Мне хотелось бежать вприпрыжку, хотя, конечно, я для такого уже слишком взрослая. Но шла я всё равно очень быстро — настолько, что Филлис была вынуждена меня притормозить.

— Мы ведь ещё даже до Нориного дома не добрались, — сказала она. — Если будешь и дальше нестись с такой скоростью, на митинг мы заявимся пунцовыми и насквозь пропотевшими.

— Филлис! — потрясённо отшатнулась я.

— Ладно, пусть будет испарина, — хмыкнула Филлис. — В любом случае давай-ка помедленнее.

Я подумала, что и впрямь не хотела бы выделяться на митинге раскрасневшимся лицом и запахом пота, поэтому немного притормозила. Но до чего же трудно было вести себя прилично и воспитанно, особенно когда мы захватили и Нору, тоже едва не подпрыгивающую от волнения! Филлис это совсем не понравилось.

— Успокойтесь уже, девочки, — строго сказала она. — Я пообещала взять вас на митинг, поскольку считала, что вы умеете вести себя прилично. Пожалуйста, не заставляйте меня об этом пожалеть.

Так что нам пришлось перестать скакать, хотя это было ужасно сложно, особенно когда Филлис начала перечислять ораторов, которые должны были там выступать.

— Графиня Маркевич, конечно. Говорят, она ужасно любит эффектные появления. Я слышала, в Англии она явилась на суфражистский митинг, управляя четвёркой[26] белых лошадей.

Мне, разумеется, хотелось бы увидеть нечто подобное и сегодня вечером, но Филлис сказала, что это маловероятно.

— А ты и правда считаешь, что могут быть стычки? — спросила Нора, когда мы сели в трамвай, понёсший нас по Дорсет-стрит. — В смысле, с противниками митинга.

— Не знаю, осмелятся ли они явиться, — пожала плечами Филлис. — Они обычно приходят, когда мы протестуем против других вещей: например, заседаний Ирландской партии в резиденции лорда-мэра. Но на сей раз мы явно будем превосходить их числом. Однако помните, при первых признаках беспорядков вы должны немедленно уйти.

Мы вышли на Колледж-Грин и вдоль высокой стены Тринити-колледжа направились к Грейт-Брансуик-стрит, судя по часам на фасаде, уже немного опаздывая. Наверное, стоило всё-таки поспешить, когда была такая возможность, хотя я не решилась сказать об этом Филлис: вдруг ещё откажется отдавать нам билеты (такой возможности исключать не стоило). Тем более что она уже и так тревожно озиралась по сторонам.

На подходах к залу я заметила ещё нескольких идущих на митинг женщин с суфражистскими значками на лацканах пальто. У одной была даже зелёно-бело-оранжевая, цветов ИЖЛИП, розетка с надписью «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН», и мне ужасно захотелось такую же, хотя я понимала, что никогда не смогу набраться смелости носить её на глазах у родителей. Вообще, я уже не в первый раз спрашивала себя, не слишком ли моё поведение трусливо для тайной суфражетки (во всяком случае, большинство домашних не в курсе), но тотчас же вспоминала, что, если бы мама с папой узнали о моих взглядах, они бы меня даже из дома не выпустили. И чего ради тогда откровенничать? Нора явно подумала о том же, поскольку задумчиво произнесла: «Жаль, у нас нет таких розеток».

— Ну, вот мы и на месте, — объявила Филлис, взглянув на свои очаровательные часики, подарок к восемнадцатилетию. — Как раз вовремя: уже почти восемь.

У входа Филлис ожидала женщина в зелёном пальто, которую я однажды застала с листовками (кажется, что это было уже так давно). Увидев нас, она была несколько удивлена.

— Здравствуйте, Филлис и… не помню, чтобы мы встречались.

— Это моя сестра Молли, — представила меня Филлис. — И её подруга Нора. Девочки, это миссис Даффи.

— Вы ведь знаете, что здесь сегодня будет, правда? — нахмурилась миссис Даффи. — Это не какой-то там концерт, девочки.

— Конечно, знаем! — возмущённо воскликнула я. — И пришли поддержать движение.

Похоже, Нора собиралась добавить что-то очень резкое, но тут, к счастью, из вестибюля показалась Мейбл. Миссис Даффи кивнула ей и Филлис, сказав, что встретится с ними внутри, и вошла в здание.

— Ну, где билеты?

— В смысле, и на девочек тоже? — переспросила Мейбл.

— Именно! Я ведь даже деньги тебе отдала.

Тогда-то всё и пошло не так. Я поняла это по виноватому виду Мейбл.

— Мне так жаль, — пролепетала она, — но я не знала, что билеты для них. Я думала, это для Кэтлин и Маргарет.

— Уверена, они могут сами позаботиться о билетах, — перебила её Филлис.

— Нет, ты не понимаешь! — воскликнула Мейбл. — Я уже отдала им два билета, которые ты просила купить. И они уже внутри. Более того, я их и убедила, что билеты ты просила оставить именно для них.

— Что за легкомысленность, Мейбл? На тебя это совсем не похоже, — заявила Филлис. — Должно быть, сказывается дурное влияние твоего воображаемого жениха. Что ж, полагаю, нам придётся купить ещё два билета.

Но когда она дошла до кассы, ей сказали, что билетов больше нет!

— Ни единого свободного места! Даже стоячих, на галёрке!

Должна признать, для глашатая дурных известий её сожаление выглядело вполне искренним, особенно если учесть, что изначально она вообще не собиралась брать нас с собой и только при помощи шантажа мне удалось заставить её передумать. Может, теперь она даже корила себя, что не последовала моему примеру и не пошла быстрее.

— И что же нам делать? — спросила Нора.

Мне кажется, мы обе до последнего ждали, что столь нужные нам кресла вдруг появятся из ниоткуда, как по волшебству.

— Что ж, домой вам одним нельзя, — задумчиво пробормотала Филлис. — А бродить по улицам так поздно я вам уж точно не позволю. — И тут её осенило: — Придумала! Может, вы сможете подождать в вестибюле? Скорее всего, даже речи услышите.

Мы вошли в вестибюль, и через открытую дверь, ведущую в огромный зал, я увидела, что он весь увешан чудесными плакатами и транспарантами. В этот момент объявили, что митинг вот-вот начнётся и всем пора занять свои места.

— Ужасно жаль, но мне пора, — сказала Филлис. — Извините, сэр! — к ней уже спешил служитель. — Не возражаете, если моя сестра с подругой посидят здесь, пока идёт митинг?

— У нас здесь не зал ожидания, — недовольно ответил тот.

— О, пожалуйста, сэр, — взмолилась Филлис, широко распахнув глаза. — Они будут тише воды ниже травы.

— Хотелось бы верить, — проворчал мужчина и отвернулся.

— Ну вот, — кивнула Филлис. — Мне правда очень жаль.

И она ушла, закрыв за собой дверь. Нам только и оставалось, что сидеть в скучном старом вестибюле под пристальным взглядом служителя. Полагаю, мы должны были поблагодарить его хотя бы за то, что там были стулья и нам не пришлось сидеть на полу. Мгновение спустя раздался гром аплодисментов и едва слышный голос: кто-то обращался к залу. Но мы так и не смогли разобрать ни слова.

— Даже хуже, чем в прошлый раз, — обиженно сказала я. — Тогда мы по крайней мере хоть что-то слышали, пока по земле ползали.

— Да и в парке слегка поинтереснее, чем здесь, — согласилась Нора.

Разумеется, мы могли бы открыть дверь и пробраться внутрь или просто уйти гулять по городу.

— Вот только, памятуя о нашей везучести, нас тотчас же вышвырнут, если мы проберёмся внутрь, или раздавит трамвай, если выйдем наружу, — мрачно процедила Нора. — И в обоих случаях родители об этом узнают.

К несчастью, она была права.

— И это после всего, что мы сделали для этого митинга! — вздохнула я. — Может, не стоило выдумывать эту возню с мелом? Готова поспорить, кое-кто из увидевших наши объявления сидит сейчас в зале вместо нас.

— Может, даже тот джентльмен, что читал нам нотации, — усмехнулась Нора. — А что? Вдруг мы его переубедили?

Мысль показалась мне забавной, хотя я была совершенно уверена, что уж его-то там точно нет. А потом навалилось горькое разочарование.

— Держу пари, там сидят люди, не сделавшие и половины того, что сделали мы, — проворчала я. — И даже те, кто вообще ничего не сделал.

Ворчание меня несколько утешило, но запала хватило ненадолго. Казалось, мы сидим в вестибюле уже пятый час (хотя на самом деле, конечно, гораздо меньше). Естественно, мы так и не услышали ни единого слова из выступлений ораторов, хотя время от времени до нас доносились издевательски громкие возгласы или аплодисменты. До чего же несправедливо!

Обычно мы с Норой можем часами болтать без умолку, но сейчас обе были настолько подавлены тем, что нас не пустили в зал, что через некоторое время уже не могли найти темы для разговора. Потом (уж и не знаю почему) я вдруг спросила:

— А тебе нравится Фрэнк?

— Какой ещё Фрэнк? — растерялась Нора.

— Фрэнк Ньюджент. Ну, знаешь, приятель Гарри.

— Ах, этот… Я его почти не знаю и уже целую вечность не видела. Мне казалось, ты с ним тоже едва знакома.

И тут я поняла, что, хотя в последние пару недель частенько думала о Фрэнке, Норе я о нём не сказала. Может, это потому, что он (да-да, приходится признать) мне нравится, а нам ещё рановато думать о мальчиках. Понимаю, я уже и тебе о нём писала, но беседа с глазу на глаз — совсем другое дело: как будто все твои слова неким образом обретают плоть и кровь. Вот потому-то я ничего и не говорила Норе. Но отступать было поздно.

— Честно говоря, я тут пару раз с ним сталкивалась, — осторожно начала я. — И он оказался ужасно милым.

— Да ты вся покраснела! — воскликнула Нора, уставившись на меня во все глаза. — Молли! Ты что, влюбилась в Фрэнка Ньюджента?

Я почувствовала, что багровею. Нормальные люди так не краснеют, это какая-то аномалия! Мо жет, у меня страшная болезнь, вроде чахотки? От неё краснеешь или бледнеешь? Никак не могу вспомнить. Надо спросить завтра у Мэгги, она наверняка знает.

— Конечно, нет, — выдавила я. — Мне всего четырнадцать!

— Джульетте было всего четырнадцать, когда она познакомилась с Ромео, — возразила Нора. — А мне ты почему не сказала, что влюбилась?

— И вовсе я не влюбилась! — рассердилась я. — Он мне просто нравится, вот и всё. Просто он куда более милый, чем ожидаешь от приятеля Гарри. И он поддерживает наше дело.

— Да ну? — удивлённо переспросила Нора.

— Ну да! — и я рассказала, как встретилась с Фрэн ком, когда выгуливала Барнаби, и потом, во время второй моей вылазки в город. Нора, похоже, обиделась.

— Поверить не могу, что ты от меня это скрывала, — заявила она. — Мы вроде подруги, а у тебя, оказывается… тайная интрижка.

— Нора! — в ужасе воскликнула я. — Что за отвратительные мысли! Ужас просто! Ты словно дешёвых журнальных романов начиталась! И никаких тайных интрижек у меня НЕТ.

Я так разозлилась из-за этих намёков, что даже смотреть на неё не хотела, и несколько минут мы просидели в тишине. Но потом мой гнев понемногу начал стихать, и я подумала, что, если бы Нора, ничего мне не сказав, постоянно встречалась и общалась с каким-нибудь мальчиком, я бы тоже обиделась. Поэтому, хотя всё ещё сердилась на то, какую чушь она несла о моей влюблённости, пробормотала:

— Прости, что не рассказала тебе о встречах с Фрэнком.

— И ты прости, мне не стоило говорить, что ты в него влюбилась, — ответила Нора.

И мы ещё немного помолчали.

— Не знаю, почему я тебе не сказала, — наконец выдавила я. — Наверное, не хотела, чтобы ты считала, будто я навыдумывала каких-то романтических бредней или что-нибудь вроде этого. Потому что я-то так не считаю.

— Уверена? — переспросила Нора.

— Ну, он определённо нравится мне больше всех прочих знакомых мальчиков, — вздохнула я. — Но, во-первых, я и мальчиков-то почти не встречала, а во-вторых, насколько мне известно, мы ещё слишком молоды, чтобы вообще на них заглядываться. Во всяком случае, все говорят именно так. И не надо опять про Джульетту — это не одну сотню лет назад было. В двадцатом веке, знаешь ли, всё по-другому, — и я вдруг задумалась, как изменился бы мир, будь влюблённости четырнадцатилетних девушек в порядке вещей, но так и не смогла представить, что бы мы тогда делали.

— И как он отреагировал, застав тебя с мелом в руках? — спросила после очередной паузы Нора.

— Встал приглядывать, не идёт ли полицейский. Говорю же, он и правда за нас.

— Гм… Тогда я, наверное, не против, — заявила она таким театральным тоном, что я рассмеялась.

Тут из зала вдруг послышались особенно громкие возгласы, аплодисменты, потом что-то вроде топота. Наконец двери открылись, и публика потекла наружу. В основном это были женщины, хотя и мужчин тоже хватало. Многие с жаром обсуждали увиденное: кажется, митинг им очень понравился. Что, безусловно, было очень полезно для дела, но во мне только снова пробудило зависть. В конце концов показались и Филлис с Кэтлин, Мейбл и ещё одной девушкой (как оказалось, Маргарет). Их глаза восторженно сверкали.

— А, вот и вы! — Похоже, Филлис совершенно обо мне забыла. — Смотри, вон мистер Шихи-Скеффингтон, — воскликнула она, указывая на бородатого мужчину, который с серьёзным видом втолковывал что-то даме в изящной шляпе. — Ну, помнишь, редактор «Гражданина».

— Как прошло? — сухо спросила я.

— Чудесно, — защебетала Мейбл, которой, правда, хватило совести виновато потупиться. — Уж простите великодушно, что отдала ваши места.

— Мы не против, — великодушно ответила Нора, хотя это явно было не так. Уж я-то точно не скоро прощу Мейбл её бестолковость.

— Маргарет приглашает на чай, — продолжала Мейбл, поглядывая на нас с Норой. — Почему бы нам не пойти всем вместе? Митинга это, конечно, вам не заменит, но, может, хотя бы немного развлечёт. Тётя Кэтлин обещала принести вкуснейший пирог, который сама испекла…

Только представь, суфражистские посиделки допоздна! Ради такого я бы, может, даже простила Мейбл. Но тут, как назло, в Филлис проснулась ответственная старшая сестра.

— Прости, Мейбл, — сказала она, — но, если девочки задержатся, родители меня убьют. Уж лучше я отвезу их домой.

Так что посиделки мы тоже пропустили. А хуже всего то, что, когда мы пришли домой, мама с папой, конечно, первым делом начали расспрашивать меня, как прошёл концерт, и мне пришлось радостно уверять, что всё было просто замечательно.

— Как же приятно, что Филлис взяла тебя с собой, — сказала мама.

— Да уж, Джозефина меня в твоём возрасте никуда не водила, — усмехнулся папа. И мне пришлось, улыбнувшись в ответ, поддакнуть:

— Повезло, что у меня есть Филлис.

Должна признать, отчасти это правда: без Филлис мы никогда бы не узнали о движении. Кроме того, она ведь взяла нас на митинг, несмотря на мой «почти шантаж»… Но всё же я была ужасно разочарована и едва скрывала уныние. А скрывать его пришлось до тех самых пор, пока я не легла в постель (к счастью, Джулия быстро уснула) и, дав волю чувствам, не разрыдалась, хоть и всего на минутку.

Вот и весь рассказ. Я посетила самый большой, самый важный суфражистский митинг этого года, но не увидела и не услышала ни единого выступления. А заодно чуть не поссорилась с Норой (хотя тут я скорее рада, что могу больше не скрывать правду о встречах с Фрэнком). Представь, мы даже той очаровательной графини не видели (на этот раз она обошлась без белых коней — которых мы по крайней мере могли бы рассмотреть, поскольку сидели у самого входа, — но речь, если верить Филлис, произнесла отличную). Временами я уже почти жалею о нашей затее с мелом. Ну ладно, не жалею, но мы так старались… Вот ведь невезуха! Я выжата как лимон. Триумф был столь грандиозным, что теперь крупных суфражистских акций можно не устраивать хоть целую вечность. Пытаюсь убедить себя, что главное — это успех митинга: пришло много людей, а отвратительные древние хибернианцы всё-таки НЕ появились и НЕ испортили праздник, забросав собравшихся яйцами, листьями салата и прочим мусором, — но в душе один сплошной мрак. Что ж, продолжу завтра, если окончательно не впаду в уныние.

Дорогая Фрэнсис,

прежде чем написать ещё хоть слово, я хочу, чтобы ты поклялась всем самым для тебя дорогим, что никому не позволишь увидеть это письмо. Или даже сожжёшь его, если понадобится. Потому что ты должна быть единственной (кроме меня и Норы), кто знает, что случилось в четверг утром.

Поклялась? Тогда я продолжу. Прошу прощения за все эти шпионские страсти, но они и правда необходимы. Потому что мы всё-таки сделали это! Мы перешли к боевым действиям и наконец-то стали настоящими суфражетками! Причём, как оказалось, не единственными, кто вышел тем утром на улицы (но об этом я расскажу чуть позже).

А пока давай по порядку. Думаю, началось всё с Гарри и его болезни. В понедельник он вышел из дома пораньше, поскольку должен был вместе со своей юниорской командой ехать на поезде в Дандолк, на регбийный матч с какой-то тамошней школой. Наш дядя Пирс, мамин брат, который как раз служит адвокатом в Дандолке, собирался их поддержать, а потом сводить Гарри с Фрэнком пообедать. Но Гарри чуть не остался дома, потому что за завтраком едва прикоснулся к тосту, а это крайне необычно для мальчишки, каждое утро в один присест заглатывающего полбуханки хлеба.

Мама, заметив, как мало он съел, встревожилась:

— Ты что-то бледен, дорогой. Не знаю, стоит ли тебе ехать.

Похоже, Гарри её слова здорово напугали.

— Что ты, я совершенно здоров, просто нервничаю из-за матча, — пробормотал он и, сунув в рот ещё один тост, принялся усердно жевать. Но когда глотал, выглядел так, словно его сейчас стошнит.

— Ладно. Но, если плохо себя почувствуешь, на поле не выходи, — велела мама. Наверное, она просто не хотела затевать с ним спор — очередное доказательство того, насколько избалован Гарри. Меня, например, уложили бы в постель при первых признаках слабости, сколько бы я ни возмущалась! Но мама верит всему, что он скажет.

И чуть позже она об этом пожалела, поскольку вечером, когда мы сели послушать про Питера Фицджеральда, из Дандолка пришла телеграмма. Я с нетерпением ждала Питера, потому что школа в тот день была просто кошмаром. Сперва я наляпала ошибок в латыни, а профессор Бреннан была ко мне так строга, что практически довела до слёз. Потом замечталась на математике (вовсе не о какой-то высокой политике, а всего лишь о мистере Рочестере из «Джейн Эйр» — я её почти дочитала), и профессор Коркоран огорошила меня сложной задачей, решить которую я, разумеется, не смогла. А потом она спросила Нору, но та тоже замечталась и тоже не смогла ответить. В итоге нам обеим пришлось вечером решать дополнительные задачи.

Из более позитивного стоит отметить, что одноклассницы перестали дразнить нас суфражетками. С другой стороны, это несколько удручает, поскольку наше дело их, похоже, не слишком интересует. Или вообще не интересует.

В общем, я была в довольно мрачном настроении. И тут посыльный приносит телеграмму. Мэгги вручила конверт маме, но та вдруг побледнела, да и мне, надо сказать, сделалось нехорошо, когда она распечатала его и воскликнула: «Боже мой, Гарри!..» Я сразу поняла, что случилось нечто ужасное. Знаю, иногда от Гарри просто житья нет, но я ведь не хочу, чтобы он УМЕР! А что, если поезд сошёл с рельсов? Такое иногда случается, и многие пассажиры гибнут.

— Он цел? — мой голос дрогнул так, что я сама удивилась.

Джулия расплакалась. Папа обнял её, прошептав: «Всё в порядке, мышонок», но выглядел при этом очень обеспокоенным, и от волнения у меня засосало под ложечкой.

— Ему стало так плохо во время матча, что он не смог ехать домой, — выдавила мама. — Пирс забрал его к себе.

— Это серьёзно? — спросил папа.

До ответа прошла, может, какая-то секунда, но за это время мой разум успел навоображать всевозможных ужасов: Гарри мечется в чудовищной лихорадке, Гарри вопит от боли, Гарри кашляет кровью и умирает от чахотки, как мама Дейзи Редмонд…

— Пирс считает, просто желудочный грипп, — сказала мама, протягивая папе телеграмму.

— А это серьёзно? — спросила я. И голос почему-то по-прежнему дрожал.

— Вовсе нет, хотя и не слишком приятно, — ответил папа и поцеловал Джулию в макушку. — А те перь почему бы вам обеим не устроиться поудобнее? Я бы рассказал вам, как дела у Питера Фицд жеральда.

Но Джулия не хотела слушать про Питера Фицджеральда.

— Нечестно про него читать, пока Гарри нет, — заявила она с таким видом, словно опять собиралась расплакаться.

— Что ж, справедливо. А как насчёт «Общества „Будем послушными“»? — спросил папа, снова её обняв.

Мы все любим книги Эдит Несбит — даже Джулия, хотя дети в них часто проказничают, чего она совершенно не одобряет. Но папа очень хорошо читает вслух, так что к концу главы мы даже немного взбодрились.

Впрочем, я могла только догадываться, не притворялись ли мама с папой, чтобы не расстраивать меня и Джулию. Знаю, взрослые делают это исключительно из добрых побуждений. Но проблема в том, что никогда не знаешь, огорчены они или нет: вечно твердят, что всё в порядке, вот только можно ли им верить? Родители в тот вечер, разумеется, вели себя как обычно, но ведь и восемь лет назад, когда Джулия заболела корью и чуть не умерла, они вели себя ровно так же. Лишь вбежав в мамину комнату без стука и застав её в слезах, я поняла, как она испугалась.

В общем, я старалась не думать о Гарри, а слушать о приключениях Бастейблов, и это почти сработало: хорошие книги способны как рукой снимать беспокойство. На Джулию, похоже, Бастейблы тоже подействовали, потому что к тому времени, как пришла пора ложиться, она выглядела вполне нормально. Мама поднялась с ней наверх, и, пока папа ставил книгу на полку, я быстро взглянула на телеграмму, так и оставшуюся лежать на столике возле камина. Она гласила:

Телеграмма доказывала, что родители и правда не притворялись. Должна признаться, увидев её, я почувствовала такое облегчение, что сама чуть не расплакалась. А главное, теперь я могла снова ненавидеть Гарри (ну или вроде того).

Но чуть позже, отправившись вслед за Джулией в постель, я ещё из-за двери услышала её всхлипывания. И хотя она ужасно назойливая задавака, а никаких поводов думать, что Гарри умрёт, не было (в конце концов, все мы время от времени жалуемся на желудок), я поспешила войти и, обнаружив её на коленях возле кровати, присела рядом, обняв за трясущиеся плечи.

— Ох, Джулия, какая же ты нелепая гусыня (нет, разумеется, ничего такого противного я не сказала). У Гарри всё будет хорошо. И он остался в Дандолке только потому, что нельзя же садиться в поезд больным. Представь, тебе пришлось бы делить купе с человеком, который вечно шмыгает носом, — и я громко шмыгнула носом (очень естественно, я ведь и впрямь прирождённая актриса).

Но Джулия не засмеялась и даже не велела мне прекратить эти отвратительные звуки. Она просто утёрла слезы и ещё раз всхлипнула.

— А почему бы тебе не прочесть за него декаду розария?[27] — предложила я и, будучи великодушной старшей сестрой, добавила: — Я тоже с тобой помолюсь, — хотя на самом деле хотела только как можно скорее прочитать ежедневную молитву и лечь спать. Джулия кивнула, достала из маленькой шкатулки на прикроватном столике свои чётки, и мы прочли за него декаду.

Но должна признаться, что всё время, пока мы бормотали эти «Аве Мария», я непрестанно думала: «Раз уж Гарри несколько дней не будет, можно стащить его будильник». Надеюсь, это не смертный грех. Хотя есть у меня ощущение, что это он самый и есть. Думать о чём-то во время молитвы и без того не слишком-то хорошо, а уж замышлять кражу у собственного больного брата… Ужасная из меня сестра. Правда, дядя Пирс, кажется, был совершенно уверен, что с Гарри всё в порядке… В общем, в следующий раз, как пойду к исповеди, обязательно упомяну, что думала о неподобающих вещах, пока читала розарий: поглядим, что скажет священник.

На следующий день ко времени моего ухода в школу от Гарри ещё не было известий, но мама объяснила, что этого и следовало ожидать, поскольку дядя Пирс собирался выйти на связь только в случае каких-либо изменений. Так что отсутствие новостей было на самом деле хорошей новостью.

— Может, Гарри уже совсем поправился, — сказала она, — и сегодня днём приедет домой.

Но я всё-таки надеялась, что он не приедет. Хотя бы потому, что это испортило бы весь мой часопохитительный план.

По дороге в школу я посвятила Нору в детали. Она тоже сразу подумала о часах:

— Удача нам улыбается!

Я, однако, напомнила ей, что мама считает скорое возвращение Гарри весьма вероятным. Подходя к школе, мы ещё обсуждали, как долго обычно поправляются после желудочного гриппа, но, едва распахнув дверь, обнаружили, что внутри царит полнейший хаос. Кругом сломя голову носились ученицы, монашки и учителя, повсюду были грязные мокрые следы.

— Что тут, скажите на милость, происходит? — воскликнула Нора, увидев торопливо проходящую мимо мать Антонину в насквозь промокшей на шесть дюймов от пола рясе.

— Вон профессор Шилдс, — сказала я. — Уж она-то точно знает. Профессор Шилдс, подождите!

Профессор Шилдс тащила огромную стопку книг и выглядела очень усталой, но ни на секунду не забывала о вежливости:

— Да, Молли?

— Что происходит? Всё в порядке?

— Вы ведь слышали о профилактических работах на водопроводе? — вздохнула профессор Шилдс. На лицо ей упала прядь волос, которую она немедленно заправила за ухо. Знаешь, если причёска профессора Шилдс не идеальна, значит, дело и впрямь плохо. Сказать по правде, по сравнению с обычным состоянием её даже можно было назвать растрёпанной, а профессорская мантия и вовсе сбилась набок.

О профилактике мы знали. Какие-то люди делают что-то замысловатое с трубами. На прошлой неделе в подвале стоял ужасный грохот, а одна из уборных была закрыта.

— В общем, рабочие случайно повредили трубы, — объяснила профессор Шилдс. — Так что теперь у нас в одной части школы потоп, а в другой нет ни капли воды. И это весьма неудобно, особенно с учётом предстоящих экзаменов.

— А как же наши уроки? — спросила Нора.

— Возможно, придётся отправить всех вас, девочки, по домам. И не притворяйтесь, что не рады, — добавила она, заметив, что мы старательно делаем вид, будто нам всё равно. — Уж я-то на вашем месте точно была бы рада. — Сейчас, когда в школе разразился кризис, она казалась куда более человечной.

В любом случае, сказала профессор Шилдс, нам лучше пройти в класс, так что мы с Норой поспешили к кабинету музыки, где наткнулись на Стеллу и нескольких других пансионерок, столпившихся вокруг доски объявлений.

— Прямо с утра началось, — пожаловалась Стел ла. — Дейзи пошла в уборную, а смыть за собой не смогла. Потом и остальные потянулись, смотрим — а воды-то и нет.

Я ещё никогда не была так рада оказаться приходящей ученицей. У нас дома, может, и шумно, но хотя бы с уборной всё в порядке.

— Никому из нас даже умыться как следует не удалось, — добавила Дейзи. — Пришлось как-то вытираться сухими полотенцами. Я чувствую себя ужасной неряхой.

Вот ведь ужасная мысль! Я с нежностью подумала о большом кувшине тёплой воды, который Мэгги приносит мне по утрам.

— Надеюсь, это ненадолго, — вздохнула Стелла. — Я уже вся чёрная от грязи.

Я же, напротив, надеялась, что катастрофа продлится ещё какое-то время (хотя было бы неплохо как-нибудь устроить, чтобы девочки могли помыться: нам целую вечность пришлось уверять Стеллу, что она вовсе не выглядит грязной). Ведь, если школу закроют, у нас с Норой будет больше времени на нашу… гм… деятельность. Но времени обсудить с ней это у меня не осталось, поскольку прозвенел второй звонок и нам пришлось поспешить в класс.

Странный выдался денёк: учителя, как один, ходят рассеянные, в некоторые классы не зайти из-за текущих труб… На большой перемене нас всех созвали в зал и объявили, что по окончании занятий школа из-за чрезвычайных обстоятельств будет закрыта до понедельника, поскольку чинить прорванные трубы и устранять нанесённый ущерб будут аж до пятницы.

— Но не думайте, что у вас каникулы, — строго сказала мать Антонина. — Мы надеемся, что остаток недели вы все посвятите учёбе. В конце концов, многих из вас во вторник ждут экзамены.

Для пансионерок, которые на эти несколько дней не смогут уехать домой (а таких было большинство), организуют образовательные экскурсии. Учиться же они будут в библиотеке одного из доминиканских монастырей, чтобы до следующей недели, когда начнутся экзамены, по возможности разгрузить школу (и её водопровод).

Так что, когда после уроков мы с Норой и Стеллой шагали по коридору в сторону библиотеки, настроение у нас было просто отличное. Стелла тащила свою сумку с вязанием, которая выглядела ещё более громоздкой, чем обычно.

— Что у тебя там такое, Стелла? — поинтересовалась я. — Не может же быть, чтобы только вязание.

— Я тут тетрадку нашла, знаете, ту, толстую, куда Грейс задания записывает. Она её на исторической географии забыла. Отдам в гардеробной.

— Как это благородно с твоей стороны. Я бы не удержалась и спустила её в унитаз.

— Да брось, Молли, ты не такая! — воскликнула Стелла. И была права. Наверное.

— Уж подумала бы об этом обязательно.

— Да кого волнует Грейс и её дурацкая тетрадь? — вмешалась Нора. — У нас впереди целая неделя полной свободы! Ну, почти целая.

— И вовсе не полной. Сама знаешь, мамы нам работу найдут.

— Ну хорошо, частичной свободы, — поморщилась Нора. А потом вдруг остолбенело уставилась на меня: — Слушай, Молли, это наш шанс.

— На что? — бестолково переспросила я, но, взглянув на неё, всё поняла: — Ты имеешь в виду… с краской?

Нора кивнула:

— Просто идеально: у нас теперь есть время на подготовку, а Гарри, бьюсь об заклад, не вернётся ещё пару дней, так что ты сможешь взять его часы. А в самом худшем случае, если всё пойдёт наперекосяк и нас арестуют, даже не придётся пропускать школу.

— Ты права, это просто идеально, — подтвердила я (хотя, конечно, очень надеялась избежать ареста) и, значительно посмотрев на Стеллу, добавила: — И не пытайся нас отговорить, Стелла! Мы сделаем это, даже если попадём в тюрьму!

— В тюрьму?! — ахнул кто-то у нас за спиной.

Обернувшись (при этом Стелла больно стукнула меня по ноге своей тяжеленной сумкой с вязанием), мы увидели Грейс, Герти и Мэй. Герти ухмылялась, Грейс, казалось, готова была вот-вот разрыдаться от ужаса (притворного, конечно), а Мэй неловко потупилась.

— Кто тут собирается в тюрьму? — спросила Грейс. — Вы что это задумали?

— Ничего, — ответила я.

— Ох, лучше не ври, Молли! Знаешь же, что это грех, — уныло протянула Грейс. — Я прекрасно слышала, что вы обсуждали какие-то приготовления и велели Стелле вас не отговаривать.

— Подслушивать нехорошо, — вмешалась Нора.

— Это для вашего же блага, — отмахнулась Грейс и даже протянула руку, чтобы схватить Нору за локоть, но та вырвалась. — Я не допущу, чтобы ты попала в беду! А что скажет тётя Кэтрин, когда узнает, что ты собираешься сделать что-то… — тут Грейс пару секунд помедлила, прежде чем ужасно драматичным тоном закончить: — …противозаконное?!

— А она не узнает, — недрогнувшим голосом заявила Нора, — если ты ей не скажешь. Потому что нас не арестуют.

— Но ведь могут, — возразила Грейс. — Ой, Нора, это ведь не ваша суфражистская ерунда, правда?

Тут она нас поймала. В ответ на прямой вопрос ни я, ни Нора не могли отречься от своих убеждений — почти как (я сказала «почти») святой Пётр от Господа нашего.

— А даже если так, тебе-то какое дело? — спросила я. — Нора же сказала, нас не арестуют.

— Ну да, конечно, — захихикала Герти. — Вы ведь у нас такие опытные преступники. Потому-то и обсуждаете свои дурацкие планы во весь голос прямо у дверей библиотеки.

Если честно, она была права, но я не собиралась этого признавать.

— В любом случае я не могу этого допустить, — покачала головой Грейс. — Я просто обязана спасти вас от самих себя. Прости, Нора, на сей раз у меня нет выбора. Мне придётся сообщить тёте Кэтрин, что ты собираешься нарушить закон.

Должна сказать, Нора держалась просто изумительно. Уверена, она боялась, что Грейс может наябедничать её маме (я бы тоже боялась), но прекрасно это скрывала.

— Ты ничего не докажешь, даже не старайся! — выкрикнула она, словно Питер Фицджеральд перед бандой грабителей. Но, похоже, Грейс уже поняла, что Нора блефует.

— А мне и не нужно доказывать. Достаточно сказать твоей маме, пусть она сама разбирается. Я ведь прекрасно знаю, что, если кто спросит, ты не станешь отрицать свои дурацкие делишки, как бы ты их ни называла.

И что тут возразишь?

Но вдруг Стелла, до сих пор с ужасом взиравшая на всю эту сцену, наконец подала голос.

— Поверить не могу, что ты такая… такая отвратительная мерзкая тварь, Грейс! — воскликнула она дрожащим от захлестнувших эмоций голосом.

— Ох, уж ты-то помолчи, Стелла, — огрызнулась Грейс, сбросив свою приторно-обеспокоенную маску.

— Какая разница, что делают Нора и Молли? К тебе это никакого отношения не имеет!

— Нора — моя кузина! — взвизгнула Грейс. — А Кубок средней школы никогда не вручат той, кто связан с… с… с преступницей!

Так вот оно что! Я должна была догадаться, что у Грейс есть особая причина набрасываться на нас с Норой по любому поводу: от записок во время урока до намерения стать суфражетками! Всё дело в этом нелепом кубке и её шансах на выигрыш! Она просто не хотела, чтобы мы (точнее, Нора) выкинули какой-нибудь фортель, который мог бы унизить её семью в глазах учителей! Я так разозлилась, что и слова не могла сказать.

Зато смогла Стелла.

— Экзамены только на следующей неделе, — её голос всё ещё слегка дрожал. — И ты не знаешь, как их сдашь. Может, ни о каком кубке и речи не будет. Особенно без этого.

И она достала из сумки толстую тетрадь Грейс. Та ахнула — честно-пречестно, прямо ахнула, как в пьесе. А потом завопила:

— Моя тетрадь!

— Клянись… клянись жизнью матери, что никому не расскажешь о Норе и Молли, — теперь голос Стеллы звучал гораздо увереннее, — или я сейчас добегу до уборной и спущу тетрадь в унитаз. А ты прекрасно знаешь, что бегаю я гораздо быстрее тебя.

Грейс попыталась выхватить тетрадь, но мы с Норой бросились вперёд и преградили ей дорогу.

— Вы — просто шайка злобных шантажисток! — воскликнула она.

И тут мы впервые услышали голос Мэй.

— Ой, не мели чепухи, Грейс, — сказала она. — Ты ведь собиралась на них донести!

Грейс выглядела так, словно на неё зарычала мышь. Точнее, две мыши, если по-прежнему считать Стеллу мышью, чего я больше никогда делать не буду. Знаю, раньше она казалась мне плаксой и тихоней, но в тот момент, Фрэнсис, она была настоящей львицей. Это было восхитительно. Особенно когда Грейс пробормотала:

— Ну и ладно. Я пообещаю. Даже жизнью матери поклянусь. Но я вас всех ненавижу.

— Абсолютно взаимно, — хмыкнула Нора, что несколько напоминало попытку пнуть лежачего. Но я не могла её винить.

— А если посмеешь нарушить клятву и сказать что-нибудь о Молли и Норе, — сказала Стелла, протягивая Грейс тетрадь, — я выкраду её и сожгу.

Это было весьма впечатляюще. Я и вправду ей поверила, хотя теперь, когда всё уже кончено, не могу представить, как она что-либо ворует или сжигает. Во всяком случае, Грейс и Герти не сказали больше ни слова. Они молча побрели по коридору, и только Мэй, прежде чем поспешить за ними, оглянулась и пробормотала:

— Простите.

Мы с Норой бросились к Стелле.

— Ты нам жизнь спасла! — закричала я.

— Ну, не в буквальном смысле, — поправила Нора. — Но ты и правда нас спасла, Стелла. Огромнейшее тебе спасибо.

— Да, спасибо, спасибо! — подхватила я.

Стелла покраснела (значит, не только я при первом удобном случае становлюсь пунцовой).

— Я поступила так, как поступают подруги. И то, что я не собираюсь писать лозунги на тротуарах или приковывать себя к дверям почтового отделения, ещё не значит, что я не на вашей стороне.

— Мы знаем.

— Вот почему, — продолжала Стелла, — я связала вам это, — и, снова сунув руку в сумку, она принялась распутывать нечто похожее на большой тёмно-зелёный клубок.

— О, те сложные шарфы! — пробормотала я. — Право, не стоило… Уж точно не для нас…

— Это не просто какие-то там шарфы. Вот, глядите. — Стелле наконец удалось разделить два полотна с бело-оранжевым кружевом на концах. — Они цветов ИЖЛИП!

— Стелла! — задохнулась от восхищения Нора. — Это самые замечательные шарфы, какие я только видела!

Стелла покраснела ещё гуще.

— Но это ещё не всё, — сказала она, поднимая шарф, чтобы мы могли получше его рассмотреть. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы увидеть то, что она показывала. Но когда я это увидела, то выдохнула: «О, Стелла!» — и чуть не расплакалась.

Основная часть каждого шарфа была платочной вязки, но ближе к концам Стелла изнаночными петлями провязала буквы, которые казались напечатанными прямо на полотне. И эти буквы складывались в слова «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН». Их можно было увидеть, только если очень внимательно вглядываться, — и всё же наш лозунг был там.

— Как ты это сделала? — спросила, едва дыша, Нора.

— Я нарисовала буквы по сетке, — ответила Стелла. — Взяла в библиотеке бумаги в клеточку и… В общем, на самом деле это было легко.

— Ты просто гений, — сказала я, ничуть не кривя душой, и обернула шарф вокруг шеи. Нора сделала то же самое. — Я теперь всё время буду его носить.

— Пожалуй, сейчас для них несколько жарковато, — хихикнула Стелла, — но до осени лозунг никуда не денется. А если к тому времени вы достигнете цели, сможете надеть шарфы в честь праздника.

В этот момент в коридоре показалась внушительная фигура матери Антонины, и, увидев нас, она была крайне удивлена.

— Что это вы, девочки, здесь делаете? Последний звонок прозвенел уже десять минут назад.

— Простите, мать Антонина, — смиренно потупились мы.

— А шарфы зачем надели? На улице уже за семьдесят[28].

— Это я их связала, — быстро ответила Стелла. — В подарок.

Суровое лицо матери Антонины смягчилось, но только слегка.

— Понятно, — сказала она. — Что ж, это очень мило с вашей стороны, мисс Донован, но ваши подруги заработают тепловой удар, если продолжат кутаться в шарфы. Даже такие красивые, — она протянула руку и пощупала кружевной конец шарфа Норы. — Очень симпатичное кружево. Сестра Тереза определённо хорошо вас научила.

Но тут её внимание привлекло кое-что другое. Она наклонилась и принялась очень внимательно разглядывать шарф. У меня скрутило живот: может, мать Антонина и не обладала таким ужасным орлиным взором, как профессор Шилдс, но по-своему была очень наблюдательна. Потом она выпрямилась и, не глядя на нас, сказала:

— Как вы знаете, девочки, мы в этой школе надеемся, что сможем научить вас быть полезными — Богу, вашим родителям, вашим мужьям и семьям, когда они у вас появятся.

— Да, мать Антонина, — нестройно пробормотали мы.

— Но мы также призываем вас быть независимыми, иметь своё мнение и служить обществу в более широком смысле, — продолжала мать Антонина. — Некоторые полагают, что право решать, как управлять страной, тоже часть этого служения. — Она замолчала, впервые поглядев на нас. — А теперь бегите. Наверное, вашим мамам уже интересно, где это вы задержались.

— Моей-то уж точно нет. Я постоянно задерживаюсь, — выпалила я не задумываясь.

Мать Антонина вскинула бровь (может, все взрослые так умеют? Надеюсь, я тоже скоро научусь).

— Не думаю, что вам стоит это повторять, мисс Карберри, — сказала она. — А теперь марш отсюда. Вам же, — она перевела взгляд на Стеллу, — имеет смысл собираться: после обеда пансионерки идут на прогулку. Ну же!

И она двинулась обратно в главный корпус школы. Стелла семенила за ней по пятам. А мы с Норой со всех ног бросились по коридору в холл, а оттуда — за дверь, и только там решились открыть рот.

— Ну и ну! — выдохнула Нора.

— Она же имела в виду… Ведь имела же?

— Думаю, да. Господи, у меня голова кругом…

— Только не падай в обморок или вроде того. Нам нужно всё спланировать. Мне кажется, после такого мы просто обязаны что-нибудь сделать.

И вот, топая по Драмкондра-роуд, мы решили, что именно сделаем. Нора, как договаривались ранее, достанет краску. А я должна обеспечить ранний подъём, то есть сперва стащить у Гарри будильник, а потом разбудить Нору, бросая камушки ей в окно. Правда, по поводу последней части у меня возникли серьёзные сомнения.

— Я не очень-то сильна в метании камней. В смысле, если нужно кинуть в определённом направлении. Я даже мячик точно бросить не могу, а он вообще-то для того и сделан.

— Ну, тебе же не в монетку попасть: окно у меня довольно большое.

— Ага, как и окно твоих родителей. И оно совсем рядом. Что, если я в него попаду?

— Не попадёшь, — уверенно сказала Нора.

— А если попаду куда надо, но ты не проснёшься? Или брошу слишком сильно и разобью стекло?

— Не разобьёшь. — Нора, резко остановившись, повернулась ко мне. — Ты ведь тоже хочешь это провернуть, правда?

— Конечно, хочу! Это ведь я познакомила тебя с движением!

— Ну что ж, в таком случае мы знаем, что идём на страшный риск, но должны собраться с силами. И верить, что всё получится.

— Думаю, мы справимся, — кивнула я.

Нора сказала, что заберёт краску ближе к вечеру, а вот с будильником мне придётся дождаться среды: мы посчитали, что пропажу часов заметят с куда большей вероятностью, так что лучше взять их в последний момент. Если же по какой-то случайности Гарри к тому времени уже вернётся домой и мы останемся без будильника, придётся не спать всю ночь (лично я сильно сомневалась, что смогу это сделать).

— А что, если нас поймают за приготовлениями? — нервно спросила я.

— И что скажут? Что плохого в том, что у тебя есть немного краски или будильник? Они могут быть нам нужны для совершенно невинной цели. Надо только придумать отговорку.

Но так случилось, что отговорки нам не понадобились. Нора просто дождалась, пока её мама уйдёт в гости к подруге, а Агнес займётся бельём, чтобы никто не заметил, как она проберётся в сарай. Она достала банку с краской (та оказалась в дальнем углу самой верхней полки, и мы решили, что шансы мистера О’Шонесси обнаружить её исчезновение довольно малы), юркнула обратно в дом и спрятала банку в комоде, под зимними свитерами, куда в это время года точно никто не стал бы заглядывать.

Тем временем пришли известия от Гарри. Дядя Пирс, похоже, куда более экстравагантный, чем его сестра (все эти телеграммы, должно быть, стоили ему уйму денег), написал:

— Что ж, это огромное облегчение, правда, Джулия? — сказала мама, прочитав телеграмму вслух.

— Видишь? Я же говорила, что он не умрёт, — проворчала я, хотя тоже рада была видеть, как с личика сестры сползает печальная гримаса. И ещё немного тому, что уж теперь-то с Гарри всё точно будет в порядке.

Примерно через полчаса пришла ещё одна телеграмма, на этот раз совершенно ненужная, от самого Гарри: очевидно, тот убедил экстравагантного дядю Пирса заплатить и за неё, поскольку его карманных денег, разумеется, не хватило бы на всю эту переписку.

Если бы я лежала в постели с желудочным гриппом, очень сомневаюсь, что мне взбрело бы в голову откопать старые учебники моего кузена. На какое-то мгновение я и впрямь пожалела Гарри, который вынужден был учиться в перерывах между приступами болезни (хотя часть меня считала, что он заслужил наказание за все те случаи, когда швырял в меня носки и отпускал грубые шуточки).

Впрочем, я тоже засела за книги. Как и предполагалось, услышав о прорвавшихся трубах, наши с Норой мамы ясно дали понять, что раз уж официально эта неделя учебная, то никаких каникул нам не положено. Пришлось сидеть взаперти и корпеть над домашними заданиями — «проявлять усердие», как назвала это мама. Так что большую часть среды я провела за латынью и попытками вспомнить даты по истории. Правда, после обеда нам с Норой всё-таки удалось выбраться на небольшую прогулку, чтобы глотнуть свежего воздуха, и я сообщила ей, что Гарри ещё несколько дней будет благополучно отсутствовать.

— Удача на нашей стороне! — воскликнула Нора. — На сколько ставим будильник?

— На половину пятого, — ответила я, поскольку уже размышляла об этом. — Как раз успеем вернуться, пока не встанет прислуга.

— Времени хватит с запасом.

Пару секунд мы молчали, и я успела подумать: каково это — красться по пустынным улицам? А что, если нас поймает полисмен? По спине вдруг побежали мурашки.

— Ты ведь и правда этого хочешь?

— Конечно, хочу, — хмыкнула Нора. — Что ты заладила одно и то же? Это ведь я тебя на днях спрашивала.

— Помню. Просто я всё это заварила и не хочу, чтобы ты считала… ну, знаешь… будто я тебя во что-то втягиваю.

— Ничего подобного, — кажется, Нора обиделась. — Признаю, если бы не ты, я бы никогда об этом не задумалась. Но у меня своя голова на плечах. И эта голова считает, что завтра мы должны разрисовать почтовый ящик.

В общем, на обратном пути я уже чувствовала себя гораздо смелее и энергичнее. Но с самого начала всё пошло не слишком гладко. Я почему-то считала само собой разумеющимся, что смогу без особых проблем стянуть будильник с прикроватного столика, поэтому была просто в шоке, когда вечером, войдя в комнату Гарри, не смогла его найти. В момент наибольшего ужаса я даже задумалась, не мог ли Гарри взять его с собой в Дандолк (хотя с чего бы? Ведь он считал, что едет всего на один день). Но потом, приглядевшись, поняла, что будильник упал со столика и застрял между ним и изголовьем кровати: должно быть, свалился, пока Гарри складывал в сумку спортивную форму. Это меня несколько обнадёжило, поскольку означало, что ни Мэгги, ни мама не заметят пропажи, даже если по какой-нибудь странной случайности решат зайти в комнату в течение следующих суток.

Я схватила будильник и как можно тише выскользнула из комнаты. Сердце колотилось как сумасшедшее: похоже, таскать чужое — занятие ужасно нервное. Даже не представляю, как воры и прочие жулики с этим справляются. Потом я постучалась к себе в комнату — просто на всякий случай: вдруг Джулия молится или занята чем-нибудь в том же роде (было всего два часа пополудни, но с ней ведь никогда не знаешь). К счастью, комната оказалась пуста, так что я быстро установила будильник на половину пятого, завернула его в два толстых шерстяных кардигана, а потом сунула под подушку, к ночной рубашке. Оставалось только надеяться, что кардиганы и подушка приглушат звук и Джулия не проснётся.

Остаток дня моим расшатанным нервам облегчения не принёс. Вечер снова был посвящён Питеру Фицджеральду (папа пообещал, что по возвращении Гарри обязательно даст ему прочитать пропущенные главы): Питер обнаружил, что в поезде вместе с ним едет один из самых опасных членов банды воров, укравших драгоценности. Питер надеялся остаться неузнанным, поскольку отрастил окладистую бороду, однако по понятным причинам опасался, что его всё-таки обнаружат: он был уверен, что лицо его выдаст. И я, конечно, сразу задумалась: а что, если и со мной та же история? У меня ведь даже бороды нет, чтобы за ней спрятаться. Должно быть, я оказалась права, считая, что моё беспокойство просто обязано отразиться на лице, потому что на середине главы, в особенно волнующий момент, папа вдруг бросил читать и воскликнул:

— Что с тобой, Молли? Ты так побледнела…

— Надеюсь, ты не от Гарри заразилась? — добавила мама.

— Всё хорошо, — пробормотала я, изо всех сил стараясь казаться расслабленной. Правда, не думаю, что это сработало, поскольку оба они, и папа, и мама, на протяжении всей главы продолжали обеспокоенно на меня поглядывать. А закончив читать (преступник, несмотря на бороду, всё-таки узнал Питера Фицджеральда, и ему — я имею в виду Питера Ф., а не бандита — пришлось, выскочив из вагона, ползти по крыше движущегося поезда. Эпизод был настолько захватывающим, что я почти забыла о беспокойстве, хотя и не до конца), папа повернулся ко мне и сказал:

— Думаю, Молли, тебе стоит лечь спать пораньше. Выглядишь совершенно измученной.

— Вот уж не знаю почему, — надулась Джулия. — По-моему, она сегодня не слишком-то напрягалась.

— Я и правда устала, — вздохнула я. — Наверное, пойду лягу.

Все удивлённо уставились на меня, поскольку обычно я стараюсь как можно дольше не ложиться в постель. Но сегодня, конечно, всё было иначе. К тому же, отправляясь спать раньше Джулии, я могла надеть ночную рубашку прямо поверх платья (что сэкономило бы время на утреннее одевание) — в книгах я не раз читала о людях, которые так поступали. Но, как выяснилось, в жизни это жутко неудобно. Во-первых, на мне оказалось столько громоздкой одежды, что она едва уместилась под ночной рубашкой. А во-вторых, в ней сразу стало ужасно жарко — слишком жарко, чтобы после молитвы забираться под одеяло (кстати, я добавила к молитве ещё пару фраз, в которых просила Господа приглядывать за нами с Норой во время нашей вылазки, хотя вовсе не была уверена, что это правильно. В смысле, можно ли просить Бога помочь тебе нарушить закон, пусть даже и по уважительной причине? Не думаю, чтобы Господь Бог был сейчас мной доволен. Особенно если вспомнить, что и вчера, читая розарий, я придумала стащить у Гарри будильник).

Так что, покончив с молитвами, я просто уселась в кровати и принялась дочитывать «Джейн Эйр», пока не услышала шаги Джулии, а потом быстро натянула одеяло, надеясь, что она не заметит, сколько всего на мне надето. Но Джулия, разумеется, догадалась, что что-то не так.

— А ты уверена, что тебе не стало хуже? — спросила она. — Ты вся раскраснелась.

— Всё в порядке, — ответила я, хотя это было не так.

— Если хочешь, я за тебя помолюсь, — предложила она самым благочестивым голосом. — Выглядишь не очень.

— О, спасибо тебе огромное! — искренне воскликнула я, что было совсем не в моём духе. Джулия окинула меня весьма подозрительным взглядом, но, видимо, она и сама очень устала, потому что через несколько минут, помолившись, легла в постель, а едва погас свет, громогласно и вовсе не благочестиво захрапела.

Как назло, стоило мне наконец закрыть глаза, сон будто рукой сняло. И не только потому, что я изнывала от жары, а Джулия принялась издавать хрюкающие звуки, которые иначе чем «безбожными» не назовёшь. Сперва меня тревожило, что не сработает будильник, потом я вдруг забеспокоилась, что он прозвенит слишком громко и разбудит Джулию. А потом — что я не смогу разбудить Нору или попаду камнем прямо в окно спальни её родителей.

Мне показалось, что я пролежала без сна до самого утра, но, должно быть, в какой-то момент всё-таки отключилась, потому что мне начал сниться весьма странный сон, в котором я, зачем-то привязав накладную бороду, ехала в поезде вместе с миссис Шихи-Скеффингтон и Питером Фицджеральдом. Питер Фицджеральд уже успел обвинить меня в краже плаката с надписью «Право голоса для женщин», как вдруг под подушкой что-то затряслось, заурчало, и я проснулась. Звука не было слышно: кардиганы отлично справились со своей задачей. Но только теперь я поняла, как трудно будет выключить будильник, не достав его из-под подушки. А если я его достану, Джулия непременно проснётся.

Времени на раздумья не было. Сунув руку в шерстяной свёрток, я принялась отчаянно давить на кнопки и крутить рычажки. И, к своему величайшему облегчению, каким-то чудом нащупала нужную штуковину. Будильник замолк и перестал трястись. Но в этот момент Джулия вдруг повернулась и беспокойно хрюкнула, словно готова была вот-вот проснуться. Я замерла и довольно долго лежала, не решаясь даже вздохнуть. Потом Джулия наконец захрапела ровнее, и я поняла, что опасность миновала — по крайней мере, на время. Спрятав свёрток под подушку, я стянула ночную рубашку и выскользнула из комнаты. Потом, прокравшись в ванную, плеснула в лицо холодной водой в надежде, что это меня немного взбодрит. Чего, в общем-то, и добилась.

Мои туфли стояли в холле, поэтому я на цыпочках спустилась по лестнице в одних чулках и натянула их. Теперь следующее испытание: выбраться из дома. Что делать, если папиных ключей на столике не окажется? Вылезти из окна нетрудно, куда труднее вернуться обратно. Но удача снова мне улыбнулась: связка ключей с кожаным брелоком была на месте. Я поглядела на часы в холле: без двадцати пять. У меня есть полтора часа, чтобы встретиться с Норой, добраться до нашей цели, сделать дело и вернуться домой до того, как встанет Мэгги, а это очень много времени. Пока всё было неплохо, но я знала, что ещё многое может пойти не так.

Я повернула ключ в замке, сняла тяжёлую цепочку и как можно осторожнее потянула входную дверь на себя, мысленно взмолившись: «Пожалуйста, ну ПОЖАЛУЙСТА, не скрипи сегодня!» Но она скрипнула. И очень громко. Я замерла, ожидая, что услышу, как папа или Мэгги, опрометью спрыгнув с постели, бегут вниз, чтобы выяснить, что происходит. Но в доме было тихо, и примерно через минуту я вышла, прикрыв за собой дверь. Хвала небесам, на этот раз она скрипнула совсем тихо.

Небо только начинало светлеть, и никто не видел, как я промчалась по дороге к Нориному дому. В этот тоскливый предрассветный час всё вокруг казалось непривычным и даже несколько пугающим. Уже добравшись до кирпичного особняка Кентуэллов, я вдруг поняла, что стоило, наверное, заранее набрать мелких камешков: сколько я ни осматривалась, ни одного поблизости не увидела. Я даже стала прикидывать, смогу ли так кинуть в окно туфлю, чтобы не разбить стекло и не лишиться обуви, но тут заметила, что площадка между эркером и изгородью Нориных соседей усыпана мелким гравием. Я тут же сгребла горсть и бросила её в окно, стараясь попасть как можно точнее.

Камешки звонко застучали по стеклу, я даже решила было, что оно треснет, но мгновение спустя шторы разошлись, и в просвет выглянула Нора, радостно помахавшая мне рукой. Скорее всего, под ночной рубашкой у неё тоже было надето платье, по скольку через минуту она уже выскользнула из парадной двери с небольшой сумкой в руках.

— Выбралась без происшествий? — спросила я.

— Я же тебе говорила, родители спят как сурки. А у тебя?

Я рассказала ей про будильник и скрипучую дверь, но мы сошлись во мнении, что могло быть и хуже.

— А представь, если бы Джулия всё-таки проснулась?

От этой мысли я вздрогнула. А если честно, немного и от холода.

— Стоило захватить один из тех кардиганов, в которые я завернула будильник. Или Стеллин шарф. Как-то я не подумала, что рано утром можно замёрзнуть.

— Ничего, прогулка нас согреет, — заявила Нора. — Или бег, — иронически добавила она, — если придётся удирать от полисмена.

Я тревожно огляделась, но ни одного полисмена в поле зрения не оказалось. Да и никого другого, если уж на то пошло. Было так тихо, что всякий раз, как мы заговаривали друг с другом, даже шёпотом, казалось, будто наши голоса громом разносятся по переулкам, так что болтали мы мало. Но, уже выбравшись на широкую улицу, стали чаще замечать фургоны и телеги. А прямо перед Северной кольцевой нас обогнал фургон, полный угля. Возница удивлённо оглядел нас и, проезжая мимо, даже крикнул:

— У вас всё в порядке, девочки?

— Пойдём-ка побыстрее, — предложила я.

Мы ускорили шаг и вскоре очутились у почтового ящика на углу Нельсон-стрит и Эклс-стрит.

— Отлично, — сказала Нора, — вот мы и на месте.

Но тут нас словно сковал паралич.

— Ты краску-то принесла? — прошептала я.

Нора кивнула и достала небольшую банку. Я осмотрелась по сторонам: улица казалась пустынной.

— Ладно, начнём.

Нора открутила крышку и окунула кисть в краску.

— Хочешь, давай ты первая? В конце концов, изначально это была твоя идея.

Я покачала головой.

— Мы уже обе в этом по уши. Так что ты пиши первую часть, а я потом допишу несколько слов.

Нервно оглянувшись через плечо, Нора принялась большими буквами выводить на почтовом ящике: «ПРАВО ГОЛОСА».

— Вот, теперь твоя очередь. Быстрее, пока никто не пришёл!

Она протянула мне кисть. Я глубоко вдохнула: по сравнению с этим наше дурачество с песней и даже написанные мелом лозунги были мелочью, ерундой. Но теперь мы и вправду нарушали закон. Теперь мы — как там говорил Фрэнк? — портили государственную собственность. А значит, на самом деле включились в движение.

Что ж, прекрасно.

Я сунула кисть в банку и ещё бóльшими буквами написала: «ДЛЯ ИРЛАНДСКИХ ЖЕНЩИН».

Мы замерли, не отрывая глаз от почтового ящика, потом переглянулись.

— Ладно, — шепнула я, — пошли отсюда.

И, бросив банку с краской и кисть за чью-то изгородь, мы понеслись по улице. И бежали со всех ног (что, как я уже говорила, я умею делать действительно быстро по крайней мере на коротких дистанциях), пока не выбились из сил.

— Стоп-стоп-стоп, — прохрипела я, сбрасывая скорость. — Я больше не могу.

— Я тоже, — выдавила Нора, запыхавшаяся ничуть не меньше.

Мы прислонились к стене. Потом Нора взглянула на меня, я — на неё, и мы расхохотались (хотя и не слишком громко, чтобы никого не разбудить).

— Мы сделали это! — воскликнула я. — Мы и в самом деле это сделали!

— Мы теперь бойцы! — подхватила Нора. — Совсем как миссис Панкхёрст. Только никто нас в тюрьму не волочёт.

— По крайней мере, пока, — пробормотала я. Эта мысль нас слегка отрезвила, но только на мгновение. Теперь, когда угроза немедленного разоблачения миновала, мы с Норой вдруг почувствовали, как внутри всё зашипело, запузырилось, словно после газировки, и снова расхохотались.

— Ох, как же больно, — воскликнула Нора. — Я до сих пор не могу отдышаться.

И мы постарались взять себя в руки. На улицах становилось всё светлее и многолюднее: мимо шла прислуга, разносчики, пронеслось даже несколько весьма оборванных ребятишек. Проехал хлебный фургон Боланда, возница которого оглядел нас с некоторым любопытством: ему (как и всем остальным), вероятно, было непонятно, что делают две прилично одетые девушки на улице одни в столь ранний час.

— Пойдём-ка домой, — сказала я.

И мы пошли — перейти на шаг показалось безопаснее. В конце концов почтовый ящик остался далеко позади, и, даже если бы кто-то поинтересовался, с чего это мы слоняемся по утрам, никто не связал бы нас с произошедшим вандализмом. Но на случай, ес ли кто-нибудь всё-таки заметил наш дерзкий по ступок и решил за нами проследить, домой мы вер нулись обходным путём.

Дойдя до угла, где нужно было попрощаться с Норой, и удостоверившись в отсутствии слежки, я спросила:

— Как думаешь, это попадёт в газеты?

— Вполне может. Это ведь не какой-то там мел, а самая настоящая краска.

Тут зазвонили колокола.

— Шесть часов! — воскликнула я. — Мэгги сейчас проснётся!

И, договорившись встретиться позже, мы бросились по домам. К счастью, когда я входила в дом, дверь наконец-то решила вести себя прилично и открылась без единого звука. Я понимала, что вероятность разбудить кого-нибудь сейчас, ближе к обычному времени подъёма, гораздо выше, чем когда я уходила из дома, поэтому на цыпочках прокралась через холл и спустилась в кухню, чтобы налить себе чашку чая. Но разумеется, ни плиту, ни камин ещё не разжигали, а возиться с растопкой мне не хотелось, так что чайник вскипятить не удалось: я просто отрезала себе ломоть хлеба, достала с ледника масла и молока и уже сидела за столом, попивая молоко и уплетая бутерброд, когда, зевая и протирая заспанные глаза, в кухню вошла Мэгги.

— Доброе утро!

Бедняжка Мэгги подскочила чуть ли не до потолка.

— Что это ты здесь делаешь? — спросила она.

— Рано проснулась и не могла больше заснуть. Я в это время года всегда просыпаюсь с рассветом. — Надо сказать, оба эти утверждения были чистейшей правдой.

Вскоре Мэгги разожгла камины и растопила плиту. Я спросила, не могу ли чем-нибудь помочь, но она, смерив меня взглядом, заявила, что, если я останусь за столом, проблем будет меньше. У меня внутри всё по-прежнему шипело и бурлило от восторга, так шипело и бурлило, что я чуть было не выболтала наш секрет Мэгги. Но вовремя поняла, что было бы нечестно обременять её душу тем, что мы с Норой сделали, даже если бы она это одобрила (а я чув ствовала, что она одобрит).

Я съела ещё бутерброд, стараясь не думать о несчастных английских суфражетках, объявивших голодовку. Мэгги приготовила чай и, склонившись над кастрюлями, снова принялась меня разглядывать.

— Ладно, что ты там задумала? — вздохнув, спро сила она. — Хотя, знаешь, не рассказывай. Мне лучше не знать. А это что, краска?

Она перегнулась через стол и схватила меня за косичку. Время вдруг остановилось. Мне казалось, что я уже целую вечность молча смотрю Мэгги в глаза, но в конце концов она не стала ни о чём расспрашивать, а просто сказала:

— Честное слово, не понимаю, где такая аккуратная девочка, как ты, вечно находит всякую грязь, — и, достав чистую посудную тряпку, вытерла ею мои волосы. — Ну, вот и всё. Теперь иди и сделай что-нибудь полезное. А то мне нужно обувь чистить и завтрак готовить.

Пришлось идти. Усевшись в гостиной, я попыталась дочитать последние несколько страниц «Джейн Эйр», но никак не могла сосредоточиться. И даже представить, что когда-нибудь снова смогу на чём-нибудь сосредоточиться: слишком уж меня выбили из колеи события последних нескольких дней. И только когда к завтраку начали спускаться остальные члены семьи, мне стало легче, хотя все они, казалось, настолько не ожидали меня увидеть, что я даже немного обиделась.

— Я всего-навсего проснулась с рассветом! Сейчас, знаете ли, середина лета, светает рано.

— Хотела бы я, чтобы тебя и во время учебного года было так же легко вытащить из постели, — усмехнулась мама.

Потом Джулия заявила, что собирается каждый божий день вставать в шесть, чтобы ходить к мессе, а мама возразила, что это, конечно, очень мило, но только кто станет её отводить, и их перепалка немного отвлекла от меня всеобщее внимание. Что было весьма кстати, поскольку к тому моменту всё шипение и бурление испарилось и меня охватил чудовищный страх. А если нас кто-нибудь видел? И теперь найдёт? Какие ещё улики мы могли оставить, если я умудрилась перепачкать краской волосы и ни я сама, ни Нора этого не заметили? До смерти перепугавшись, что могла уронить носовой платок или что-нибудь другое (хотя все платочки у меня белые с вышитыми цветами, без инициалов или других примет, по которым можно установить владельца, поэтому, если бы я его и уронила, никто всё равно не понял бы, что это мой), я даже выскочила проверить карманы пальто, чтобы удостовериться, лежит ли там платок. (И он там был. Всё такой же белый, с вышитыми в уголке анютиными глазками.)

Остаток утра я не находила себе места от волнения. Около одиннадцати мама велела мне отвести Джулию в гости к Кристине, что я и сделала, хотя это и не сильно меня отвлекло, поскольку, едва мы вышли из дома, Джулия тут же спросила:

— Что у тебя случилось?

— Ничего, — ответила я. — Заткнись и шагай себе.

Джулия смерила меня ужасно скучным, полным благочестия взглядом, в котором читалось: «Ты ужасно груба, но раз уж я такая добродетельная и набожная, то не стану об этом упоминать».

— А я уверена, что случилось, — заявила она. — Но если твою совесть что-нибудь тяготит, тебе стоит сходить к исповеди или хотя бы поговорить об этом с кем-нибудь из монашек в школе.

Я глубоко вздохнула, пытаясь сохранять спокойствие, и не моргнув глазом ответила:

— Моя совесть совершенно чиста. Ничего плохого я не делала.

— Точно? — переспросила Джулия.

Кулаки сжались сами собой. Я знала, что, если потеряю самообладание, вполне могу в ярости выболтать правду.

— Абсолютно точно. Теперь хватит болтать, пойдём.

К счастью, мы как раз добрались до Кристининого дома, так что Джулия вошла внутрь (вероятно, чтобы помолиться за мою грешную душу), а я медленно побрела домой, в сотый раз перебирая в памяти утренние события. И к тому времени, как вернулась домой, окончательно убедила себя, что никаких улик мы не оставили. Отголоски беспокойства так меня и не покинули, но страшно уже не было.

А потом, примерно часа в два, когда мы с Филлис сидели в гостиной (она без интереса листала роман, я пыталась учить французский), а мама играла на пианино что-то не-слишком-расслабленное из Бетховена, всё и случилось. В дверь громко постучали, и едва Мэгги успела открыть, как в комнату влетела Мейбл, выглядевшая ужасно возбуждённой и взволнованной.

— Филлис, мне нужно с тобой поговорить, — с порога заявила она.

— Ну, Мейбл, — укоризненно сказала мама. — Что за манеры?

Мейбл покраснела ещё сильнее.

— Ужасно сожалею, миссис Карберри, но мне нужно срочно поговорить с Филлис.

— Пойдём, — кивнула Филлис. — Прости, мам.

И они поднялись к Филлис.

— Чем раньше эта девушка выйдет замуж, тем лучше, — проворчала мама. — Мне кажется, для юной леди она слишком уж легкомысленна.

Я, однако, почти её не слышала, поскольку сгорала от любопытства, что же такое Мейбл сейчас рассказывала Филлис. Уверена, не случись чего-то важного, она не бросилась бы опрометью сюда. Я даже подумывала прокрасться наверх и подслушать под дверью, но осознала, что такое поведение недостойно суфражетки. А именно суфражеткой я теперь официально и являюсь. Кроме того, я знала, что, если речь об ИЖЛИП, Филлис рано или поздно перескажет мне все новости. И я оказалась права. Примерно через полчаса, когда Мейбл и Филлис спустились в гостиную, глаза у Филлис горели от едва сдерживаемого возбуждения.

— Простите, что я вот так к вам ворвалась, — пробормотала Мейбл. — Это больше не повторится.

— Ну что вы, Мейбл, всё в порядке, — сказала мама. — Но, думаю, вам стоит немного успокоиться. Подобная суета ужасно вредит пищеварению.

— Конечно, миссис Карберри, — потупилась Мейбл. — До свидания.

— Помолвка Мейбл ещё в силе? — поинтересовалась мама, когда закрылась дверь.

— Что? — переспросила Филлис. — Ах да, всё в порядке. Она просто хотела сказать, что… гм… что медовый месяц они проведут в Париже.

— В Париже! — воскликнула мама. — Боже правый, какая роскошь! Мы с вашим отцом уехали в Килларни и думали, что нам очень повезло.

Но прежде чем она успела погрузиться в воспоминания о старых добрых деньках девятнадцатого века, я многозначительно взглянула на сестру:

— Филлис, не поможешь мне поискать ту ленту, что я потеряла? Никак не могу её найти.

— Что? — удивилась Филлис. Я посмотрела на неё ещё более многозначительно и даже несколько раз вскинула брови (обе, к сожалению, хотя пыталась поднять только одну), пока она не кивнула:

— О, конечно.

Мы поднялись к ней в комнату и закрыли дверь.

— Чего хотела Мейбл?

— Тс-с-с, не так громко! — шикнула Филлис. Потом глубоко вздохнула и с жаром зашептала: — Это случилось! Начались боевые действия!

Меня вдруг захлестнули ужасно необычные и противоречивые чувства. Мне было одновременно и жарко, и холодно, а живот скрутило так, будто он сам себя связал морским узлом.

— Какие действия? — спросила или, вернее, каркнула я, поскольку во рту совершенно пересохло. Я почему-то вовсе не ожидала, что вести о том, как мы расписали почтовый ящик, разлетятся так быстро, и теперь, столкнувшись с реальностью, была несколько ошеломлена.

— Миссис Шихи-Скеффингтон, миссис Палмер и несколько других дам перебили множество окон. На Главном почтамте, в правительственных зданиях и куче других мест.

— Что? — на мгновение я решила, что ослышалась.

— Их всех арестовали, — продолжала Филлис, почти дрожа от восторга. — Я не знала, что они это планируют. Хотя, разумеется, никто из нас не знал.

— Поверить не могу, — ошеломлённо проговорила я. Разве могли мы предсказать, что совершим столь дерзкий поступок в то самое утро, когда лидеры движения перейдут к боевым действиям? Хотя вряд ли они ставили свои планы в зависимость от отъезда Гарри и прорыва труб на Эклс-стрит (по крайней мере, это было бы очень странно).

— Разве это не чудесно? — спросила Филлис. — Они такие героини. Теперь все узнают, насколько серьёзной силой стало наше движение.

— А они сделали ещё что-нибудь? В смысле, помимо разбитых окон.

— А что, этого мало? Это уже больше, чем сделали остальные.

— Конечно, не мало, — быстро ответила я. — Просто было интересно.

— Ну, насколько я знаю, это всё. Хотела бы и я что-нибудь сделать… Но они, разумеется, не могли никого посвятить в свои планы — уж во всяком случае не рядовых членов, вроде меня, Кэтлин и Мейбл.

— Разумеется.

— Я должна сходить к Кэтлин. У Мейбл не было возможности ей сообщить, хотя её тётя, должно быть, уже обо всём слышала и всё ей рассказала. По правде сказать, все скоро узнают: это будет в вечерних газетах.

Пару минут спустя она практически вприпрыжку бросилась к дому Кэтлин и выглядела при этом совершенно счастливой. А вот я не понимала, что и чувствовать, кроме некоторого остолбенения. Мне хотелось побыстрее сообщить новости Норе, но мама всё ещё не оставила мыслей насчёт «проявить усердие». На этот раз, очевидно, имелось в виду, что я должна помочь ей подшить шляпу, которую я носила прошлым летом, чтобы та «выглядела презентабельно» (я-то считала, что она и так выглядит вполне презентабельно, но мама сказала, что она похожа на старую тряпку, а это, по мне, несколько резковато).

Неудивительно, что, сколько бы я ни отмеряла ленту, это не помогало успокоить мои мысли, и они кружили, словно волчок. Но едва я приложила новую ленту к старой, чтобы сравнить длину, как меня поразила ужасная мысль: а что, если миссис Шихи-Скеффингтон и других дам, бивших вместе с ней окна, обвинят в том, что сделали мы? Что, если наш лозунг на почтовом ящике увеличит срок их пребывания в тюрьме? От этой мысли меня замутило, и, судя по всему, совершенно явственно, потому что мама вдруг сказала:

— С тобой всё в порядке, Молли? Ты очень побледнела. Я и в самом деле думаю, что ты подхватила от Гарри грипп.

— Всё в полном порядке, — соврала я. — Мам, можно мне чуть позже сходить к Норе? Хочу узнать у неё кое-что насчёт школы.

— Снова гулянки? — нахмурилась мама. — По-моему, ты и так слишком много гуляешь.

— Ой, мам, ты говоришь совсем как тётя Джозефина.

Мама в ужасе отшатнулась (думаю, я её страшно оскорбила), потом глубоко вздохнула и сказала:

— Что ж, полагаю, ты можешь позвать её погулять на часок, если миссис Кентуэлл не против.

— А она никогда не против, — кивнула я, поднимаясь со стула, но мама тотчас же протянула руку и усадила меня обратно:

— Но не раньше, чем закончишь помогать мне с этой шляпой, — что, думаю, было достаточно честно.

Пятнадцать минут спустя я уже стучалась в дверь Нориного дома. Агнес ушла её позвать, и вскоре моя подруга, прыгая через две ступеньки, уже слетала вниз по лестнице.

— Новая шляпа? — первым делом поинтересовалась она.

— Прошлогодняя, я только что помогла маме её перешить, — ответила я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушает: Агнес уже вернулась на кухню, но рядом могла быть миссис Кентуэлл, а рисковать я не хотела, поэтому прошептала: — У меня новости. Очень важные новости о… сама знаешь о чём. Пойдём к тебе.

Нора и сама, казалось, была совершенно в том же состоянии, в каком с утра находилась я.

— Нас кто-нибудь видел? — спросила она, когда мы поднялись в комнату.

— Нет. Всё гораздо серьёзнее, — и я рассказала ей о том, что узнала, и о том, как волновалась, что теперь этих дам обвинят ещё и в написании лозунгов.

— Что ж, если это случится, — храбро заявила Нора, — мы просто возьмём вину на себя.

— Конечно. Нельзя же ведь допустить, чтобы их наказали за то, что сделали мы. Хотя кое-кто, наверное, сказал бы, что нам в любом случае стоит признать вину. Я имею в виду, предполагается, что мы должны иметь мужество постоять за свои убеждения.

— Ну, насчёт этого я как-то не уверена.

— Честно говоря, я тоже, — согласилась я. — Но совершенно уверена в первой части: мы не можем допустить, чтобы их обвинили в том, чего они не делали, даже если они одобряют, когда это делаем мы. Если ты понимаешь, о чём я.

Нора кивнула, что поняла.

— И когда это будет известно? В смысле, в чём их обвиняют.

— Это должно быть в газетах. Вечером или, может, завтра.

Мы нервно переглянулись.

— Ты ведь не жалеешь, правда? — спросила я.

Норе, похоже, наконец удалось собраться с духом.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Ни за что. Это лучшее из всего, что мы когда-либо сделали.

И, услышав это, я вдруг поняла, что Нора права. Мы ведь всю свою жизнь делали совершенно обычные вещи: ходили в школу, читали книги, играли, лазали по деревьям, заводили врагов (Грейс), подруг (Стелла), терпели надоедливых старших братьев (сама знаешь кто). Но ничто из того, что мы делали раньше, не было столь важным: важнее нас самих, важнее всех, кого мы знали. А выступать за права всех женщин (не только за то, какой мы хотим видеть свою жизнь, когда вырастем, но и за остальных женщин тоже) куда важнее, чем за наши собственные. И пусть мы всего лишь накалякали что-то на почтовом ящике, а это, по большому счёту, не слишком-то много, но, увидев этот почтовый ящик, люди узнают, что есть на свете те, для кого получение женщинами права голоса имеет очень большое значение. То, что мы сделали, было вовсе не таким смелым и серьёзным, как акция миссис Шихи-Скеффингтон и остальных. Но для нас это был огромный шаг, и я ужасно обрадовалась, что мы всё-таки его сделали. И если бы пришлось, заявила бы об этом даже в полиции.

Я не стала долго засиживаться у Норы (мы надеялись, что её папа принесёт вечернюю газету, но он в тот день работал допоздна), договорившись встретиться с ней завтра с утра.

— К тому времени мы уже точно узнаем, что про исходит. Даже если мне придётся сбегать и разориться на газету.

— А деньги-то у тебя есть? — спросила Нора. — Ты совершенно не умеешь экономить.

— В копилке ещё два шиллинга шесть пенсов! — возмущённо воскликнула я.

Тогда Нора попросила прощения за то, что во мне сомневалась, и сказала, что тоже постарается купить газету.

Но, дойдя домой, я уже места себе не находила от беспокойства. Мама даже снова поинтересовалась, здорова ли я.

— Всё в порядке, просто перезанималась.

— Неужели? — удивилась мама, едва сдерживая совершенно неуместный смех. — Что ж, надеюсь, эти старания отразятся на экзаменационных оценках.

Когда она вышла из комнаты, я спросила Филлис, нет ли у неё каких-нибудь известий об арестованных, но она ничего не знала: никто из её подруг к нам не заходил, а вечернюю газету папа почему-то не принёс.

— Не думаю, что до завтра мы узнаем что-нибудь новое, — заключила она. — Я сказала маме, что хочу вечером сходить к Кэтлин, но она велела мне остаться дома и помочь ей перебрать старые простыни. А я не хотела бы сейчас с ней ссориться, поскольку на следующей неделе, похоже, и без того дел будет невпроворот.

Так что нам оставалось только дожидаться утра. Даже очередная глава приключений Питера Фицджеральда, пускай и насыщенная пугающе драматичными событиями (в ней главарь воровской банды преследовал Питера через всю Аравийскую пустыню), не смогла отвлечь меня от тяжёлых мыслей. За бравшись в постель, я целую вечность не могла уснуть, а когда наконец провалилась в сон, ещё долго мучилась кошмарами о том, как меня, по уши перемазанную в краске, преследуют полисмены.

Так что наутро я чувствовала себя совершенно измотанной, словно и вправду целую ночь удирала от погони. А спустившись к завтраку, обнаружила, что Филлис тоже не спалось. Однако, покончив с едой и уже собираясь выйти из столовой, она бросила на меня весьма многозначительный взгляд, и я поднялась вслед за ней в комнату. На кровати лежала свежая газета.

— Шестая страница, — бросила Филлис.

Схватив газету, я суетливо зашуршала страницами (вот же оно, прямо под статьёй о расследовании гибели «Титаника»!) и принялась читать вслух:

— «Вчера в полицейском суде Северного Дублина Хильде Уэбб, Мод Ллойд, Марджори Хеслер и Кэтлин Хьюстон были предъявлены обвинения в том, что между пятью и шестью часами утра в рамках акции в поддержку суфражистского движения они разбили окна в зданиях таможни, почтамта и местного управления торгового флота…» Мне казалось, ты упоминала, что миссис Шихи-Скеффингтон тоже арестована?

— Она в другом суде. Читай дальше.

Я опустила глаза — и правда:

— «В Южном суде Маргарет Палмер, Джейн Мёрфи, Ханне Шихи-Скеффингтон и Маргарет Мёр фи были предъявлены обвинения в том, что они в рамках той же акции разбили окна в зданиях Земельной комиссии и военных казармах на Шип-стрит. Все они были отпущены под залог». И что это значит? — спросила я.

— Это значит, что пока они свободны. Их отпустили до суда.

Я снова пробежала глазами отчёт.

— Здесь сказано, что их обвиняют только в том, что они били окна.

— Ну да, разумеется. Они ведь ничего больше и не делали. В смысле, противозаконного.

Меня накрыла волна облегчения: значит, в порче почтовых ящиков никого не обвинили и наши с Норой действия не вовлекли дам в ещё большие неприятности.

— А теперь мне и правда нужно повидаться с Кэтлин, — сказала Филлис. — Не может же мама снова заставить меня помогать по дому!

Она ушла, а я, вздохнув, отправилась в столовую, собираясь посидеть над латынью, но едва успела прочесть одну строфу из «Последней ночи в Риме» Овидия, как раздался стук в дверь, и мгновение спустя в комнату влетела Нора.

— Мэгги сказала, что ты здесь, — пропыхтела она. — Видела? Их не обвинили!

— Да, знаю. Это такое облегчение.

— Для меня тоже. Я по дороге встретила Кэтлин и Филлис: они были так возбуждены, что даже соизволили поговорить со мной. Похоже, они — я имею в виду арестованных дам — завтра будут выступать на митинге в Феникс-парке.

— Надо идти, — заявила я.

— Конечно, надо, — согласилась Нора. — Мы же теперь их сёстры по оружию.

Мы переглянулись, вдруг почувствовав себя ужасно гордыми этим новым званием.

— Мне кажется, самое время исполнить нашу песню.

— Лучше не надо: вдруг кто-то услышит. Но я буду мурлыкать её всю дорогу до дома.

И именно в этот момент раздался ужасно громкий стук в дверь. Мы с Норой снова переглянулись.

— Не может же это быть… — мой голос сорвался на полуслове.

— Полиция? Конечно, нет. С чего бы? — Но в Нориных словах тоже не чувствовалось той уверенности, на которую я надеялась.

Потом я услышала, как дверь открылась и по дому разлетелся громовой возглас Гарри:

— Я дома!

Мы с Норой обе вздохнули с облегчением.

— Никогда ещё не была так рада слышать этот мерзкий голос.

— Я тоже, — кивнула Нора. — Мне показалось или ты говорила, что до воскресенья он не вернётся?

— Не должен был. Может, дядя Пирс не вынес его чудовищных выходок и отослал домой?

К сожалению, причина, как я узнала, едва мы спустились вниз, оказалась вовсе не в этом: Гарри вернулся, хотя и не успел до конца оправиться, поскольку из Франции приехала моя кузина Маргарет, которая тотчас же подхватила скарлатину. Что, конечно, очень серьёзно, но Гарри, кажется, до этого не было никакого дела.

— Уверен, всё с ней будет хорошо, — заявил он. — И потом, должен же я был сбежать от этой заразы: я ведь и сам только-только выздоровел.

— Но, Гарри, почему же ты не послал телеграмму? — спросила мама, как только убедилась, что Гар ри не общался с Маргарет, а значит, не успел на браться скарлатинных бацилл. — Отправить тебя домой без единого слова — это так не похоже на Пирса…

Гарри, как мне показалось, слегка смутился, что для него крайне нетипично.

— Ну, вообще-то дядя Пирс дал мне вчера денег на телеграмму, но я подумал, что не стоит так тратиться, раз я скоро тебя увижу, — пробормотал он. — А потом я… гм… перекусил в поезде.

Мама очень рассердилась и сказала, что ему придётся вернуть дяде Пирсу деньги из собственного кармана. Не стану притворяться, я была только рада видеть эту головомойку: с ним ведь такое нечасто случается.

— Можно мне пойти к Фрэнку? — спросил Гарри, едва успев торжественно пообещать отправить дяде Пирсу деньги, которые, по сути, украл. — Мы не виделись с тех пор, как меня стошнило прямо ему на бутсы.

Бедняга Фрэнк! И без того неприятно, когда кого-то тошнит тебе на бутсы, но когда это делает Гар ри!.. Должно быть, ему пришлось потом сжечь свою обувь.

— И вовсе не обязательно было упоминать о столь отвратительных вещах, Гарри! — воскликнула мама. — Ладно, можешь идти, но чтобы непременно был дома к ужину.

Что ж, всё вернулось на круги своя: если бы я призналась, что вместо телеграммы потратила деньги на сладости, меня бы в гости к Норе точно не отпустили.

Письмо становится всё длиннее и длиннее, но я просто обязана рассказать тебе о вчерашнем митинге. Прежде всего, туда оказалось на удивление легко выбраться, поскольку мама вдруг решила, что я осунулась и мне необходим свежий воздух. Я чуть было не ляпнула, что выгляжу осунувшейся (сомневаюсь, кстати, что это так: по-моему, некоторая бледность только добавляет мне привлекательности) лишь из-за того, что последние несколько дней она никуда меня не выпускает. Но решила не спорить, вдруг ещё передумает, а только на всякий случай спросила, могу ли погулять с Норой в парке, и мама сказала, что могу.

— Может, вы и Джулию возьмёте? — добавила она.

Моё сердце рухнуло в пятки.

— Ой, мам, не надо, пожалуйста, — заныла я. — Она опять заладит, что мне нужно присоединиться к школьной сестринской общине и что я недостаточно прочувствованно читаю молитвы во время мессы.

Увидев выражение маминого лица, я в который раз задумалась, уж не потому ли она просит меня сводить Джулию на прогулку, что сама устала слушать её стенания по поводу того, как мало мы молимся (хотя на самом деле все мы ежедневно читаем молитвы, и не по одной. Даже Гарри молится по вечерам — правда, не видно, чтобы это шло ему на пользу).

— Ладно, — вздохнула мама. — Филлис как раз говорила, что собирается погулять в парке. Может, она и тебя возьмёт.

— Спасибо, мам! — воскликнула я и поскорее сбежала, пока она не передумала. Мне хотелось как можно скорее поделиться новостями с Норой. Эх, если бы у нас был телефон… Представь только, я бы запросто звонила и разговаривала с Норой когда захочу. Конечно, можно послать ей телеграмму, но, даже если бы я могла себе это позволить (а я не могу), её дом как раз на полпути к почтовому отделению, так что глупо идти мимо, чтобы отправить ей сообщение. Грейс говорит, что у неё дома телефон есть, но я ей не верю.

На этот раз Филлис и Кэтлин не возражали против того, чтобы захватить нас с Норой: вероятно, всё ещё чувствовали свою вину за то, что нам пришлось сидеть в холле, пока они наслаждались выступлениями ораторов.

— Фил сказала, мне достался твой билет, — сказала Кэтлин. — Ты уж прости. Должна сказать, я была поражена, что ты вообще собиралась туда пойти.

— Что ж, большое спасибо, — сказала я, изо всех сил стараясь не пялиться на её новую шляпу, украшенную огромным куском сатина, напоминавшим капустный лист, и войлочной морковкой. Но старалась я явно недостаточно, поскольку Кэтлин поинтересовалась:

— Вижу, тебе нравится моя новая шляпа? Это напоминание о вечере, когда на нас напали те отвратительные молодчики из Древнего ордена.

— О… очень впечатляющая, — пробормотала я, на этот раз нисколько не покривив душой. В смысле, не каждый день встречаешь девушку с войлочной морковкой на шляпе. Однако, выходя из трамвая около парка, мы с Норой на всякий случай решили держаться от Кэтлин на некотором расстоянии, особенно когда мальчишки принялись кричать ей вслед что-то вроде: «Мисс, вы обед себе на голову надели!»

— Не обращай внимания, Кэтлин, они просто завидуют, — фыркнула Филлис. Это была откровенная ложь, но Кэтлин, похоже, крики мальчишек не тронули: полагаю, она привыкла к тому, что люди грубо отзываются о её шляпах. По правде сказать, я почти восхищаюсь тем, что она, невзирая на насмешки, продолжает их носить: я бы, наверное, давно вернулась к обычным фасонам.

День выдался очень жарким, и к тому времени, как мы добрались до парка, я просто умирала от жажды. Филлис и Кэтлин пообещали купить нам чаю и булочек, «чтобы вознаградить за то, что вы так стоически пересидели тот митинг», но чайная была слишком далеко, и мы сразу направились туда, где собирались выступать дамы. А почти добравшись до нужного места, увидели двух полисменов.

— Может, они считают, что мы опять станем швыряться камнями? — хмыкнула Нора.

— Швыряться камнями здесь бессмысленно, — в тон ей ответила Кэтлин. — Окон в этой части парка нет, бить нечего.

Мы встали почти у самого грузовика, с которого должны были выступать женщины. Собралась очень большая толпа, в которой попадались люди довольно задиристого вида. Ещё два полисмена с интересом наблюдали за происходящим. Мы увидели мистера Шихи-Скеффингтона и нескольких дам из ИЖЛИП: похоже, при виде такого скопления публики они чувствовали себя не слишком уютно.

— Думаю, вам, девочки, стоит встать подальше, — сказала Филлис, обернувшись к нам с Норой. — Похоже, может даже случиться небольшая… гм… потасовка. У меня ужасное чувство, что хибернианцы уже здесь.

— Мы не боимся! — возмущённо воскликнула Нора.

— Ну а я боюсь, что мне придётся объяснять маме (и, кстати, миссис Кентуэлл тоже), почему это вы обе в капустных листьях или, что ещё хуже, в синяках. Так что идите, — и она окинула нас столь суровым взглядом, что мы сочли за лучшее сделать, как она велела, хотя и ворчали себе под нос, пробираясь в задние ряды. Вид на грузовик с небольшого пригорка был гораздо лучше, но кое-кто из мужчин проводил нас недобрыми взглядами.

— Пришли поглазеть на балаган, девочки? — поинтересовался один, с налитым кровью лицом. — Не беспокойтесь, если снова начнут швыряться камнями, я вас прикрою.

Но отвечать ему нам не пришлось, поскольку впе реди возникла какая-то стычка.

— Что там происходит? — спросила я Нору: это был один из тех моментов, когда её преимущество в росте имело значение.

— Они набросились на мистера Шихи-Скеффингтона! — воскликнула она. — Думаю, Филлис была права: это молодчики из Древнего ордена.

Большая часть собравшихся помалкивала и соблюдала приличия, но у самой сцены раздавались громкие выкрики, и, похоже, их целью был мистер Шихи-Скеффингтон.

— Отрежьте ему усы! — вопил особенно наглый тип. — Он не мужчина!

— О господи, — выдохнула я. Мне было ужасно жаль мистера Шихи-Скеффингтона. Вот ведь сборище неотёсанных грубиянов! Только представь, заявить кому-то, что он не мужчина, лишь потому, что выступает за права женщин!

— Наденьте на него штаны! — выкрикнул другой.

— Нет! — проревел третий. — Лучше стянуть с не го штаны и найти юбку!

Толкотня в передних рядах становилась всё сильнее, люди вокруг нас, пытаясь понять, что происходит, тоже начали продвигаться вперёд.

— Шли бы вы отсюда, деточки, — буркнул ещё один мужчина, заметив нас, но мы не обратили на него внимания.

— Где же полисмены? Они ведь были рядом буквально пару минут назад.

Нора огляделась по сторонам.

— Так и стоят. Но ничего не делают.

Мы с ней поднялись ещё выше по склону, чтобы получше разглядеть эту ужасную картину. Похоже, крикливые дебоширы пытались помешать ораторам пройти к грузовику, а мистер Шихи-Скеффингтон и дамы старались оттеснить их подальше, хотя и без особого успеха. Наконец миссис Шихи-Скеффингтон удалось пробраться к импровизированной сцене. Она взобралась наверх и презрительно оглядела толпу.

— Что же это у нас за законы, — воскликнула она, — позволяющие нападать на женщин прямо на глазах у полиции?

Похоже, её гневная отповедь (впрочем, вполне заслуженная) возымела некое действие на полицейских: спустя пару минут четверо из них, три констебля и инспектор, уже оттеснили наглецов, нападавших на суфражеток.

— Ну-ка потише, ребята, — велел инспектор.

Хулиганы в ответ только хохотали и отпускали всякие грубости. Но толкаться и пихаться они перестали — по крайней мере, на время.

В этот момент появились торговки апельсинами. В парке по выходным всегда продают фрукты, но эти, похоже, нашли новый способ прорекламировать свой товар.

— Суфрагейтские апельсины! — кричала одна. — Две штуки за пенни!

— Они не то говорят, — заметила Нора. — Люди могут запутаться.

И мы спустились к торговке.

— Простите, — сказала ей Нора, — вы неправильно это слово произносите.

— А как же их, прости господи, зовут? — недоумённо переспросила женщина.

— Суфражетки, — объяснила я, протягивая ей пенни. — Можно нам два?

Торговка отдала нам апельсины, мы поблагодарили её и двинулись обратно на наш наблюдательный пункт, но не успели добраться туда, как она снова начала кричать:

— Пара суфрагейтских апельсинов за пенни!

— Эх! — вздохнула я. — Она даже не попыталась. А мы ведь и апельсины у неё купили…

Впрочем, апельсины оказались свежими и сочными. Мы как раз начали их чистить, когда на грузовик поднялась миссис Казинс, ещё одна женщина, бившая окна. Обратившись к публике, она зачитала длинное заявление о том, что женщины определённо должны иметь право голоса, но громилы в первых рядах продолжали заглушать её своими возгласами.

— Иди домой детей нянчить! — выкрикнул мужчина, стоявший рядом с нами. Кое-кто из собравшихся (точнее, кое-кто из мужчин), расхохотавшись, принялся подбадривать его, но множество других велели ему замолчать. Мы же с Норой взглянули на него очень свирепо (а ты знаешь, какой у Норы свирепый взгляд), но мужчина только посмеялся.

— Девчонкам вроде вас здесь не место, — заявил он. Мы проигнорировали и его. Мы вообще неплохо поднаторели в игнорировании грубых и невежественных мужчин.

Затем миссис Казинс представила поднявшуюся на грузовик миссис Палмер, и насмешки дебоширов стали громче. Некоторые даже засвистели, осознав, что перед ними ещё одна арестованная в четверг женщина.

— Кирпичи принесла? — выкрикнул один остряк.

— Нет, все на стёкла ушли, — во весь голос ответила миссис Палмер, и толпа снова расхохоталась, но на этот раз совершенно иначе. Теперь они смеялись вместе с миссис Палмер, а не над ней.

Миссис Палмер сообщила, что нам несказанно повезло в один день услышать сразу двух преступниц: её и миссис Шихи-Скеффингтон. Но тут стоявшие перед нами принялись громко переговариваться, так что мы не могли расслышать, что она сказала потом, уловили только слова «тюрьма Маунтджой» — именно там, несомненно, и будут вскоре томиться бравые разбивательницы окон.

— Подходящее местечко, чтобы упрятать тебя на всю жизнь! — выкрикнул ещё один мужчина впереди. Кто-то из приятелей поддержал его одобрительными возгласами, но миссис Палмер не испугалась их грубости. Это было впечатляюще и в то же время от вратительно: несмотря на всю её храбрость, эти ужасные люди только хохотали над ней, мешая добропорядочной публике, пришедшей послушать ораторов. К счастью, большая часть публики хотела именно слушать, так что миссис Палмер, не обращая внимания на хамские выкрики, продолжила рассказывать: по большей части о том, зачем они с подругами били окна («чтобы отстоять наше право голосовать и наиболее очевидным способом обратить внимание правительства на наши требования»), и о том, что совершенно уверена: ирландцы не захотят получить гомруль, если он не будет включать прав женщин.

Но это только вызвало у дебоширов новый взрыв хохота. Меня даже немного замутило от их реакции: я ведь считала то, что мы сделали в четверг, ужасно смелым, но вдруг поняла, что эти отвратительные люди просто рассмеются нам в лицо, если об этом узнают.

— Разбив пару стёкол, права голоса не получишь! — выкрикнул кто-то.

Это было обескураживающе — по крайней мере, я бы так решила. Но миссис Палмер, похоже, их грубость нисколько не заботила: она просто передала слово вновь взобравшейся на грузовик миссис Шихи-Скеффингтон.

— Леди и джентльмены! А также полицейские наблюдатели, — добавила она, оглядев всё ещё стоявших в первых рядах полисменов.

В толпе засмеялись, в том числе кое-кто из хулиганов.

— Что ж, — продолжила миссис Шихи-Скеффингтон, — если говорить о количестве собравшихся, это самый многолюдный митинг из всех, что мы когда-либо проводили в парке.

Дебоширы засвистели, раздалось также несколько одобрительных возгласов (честно говоря, с этого момента ты можешь быть уверена, что так происходило почти каждый раз, когда кто-нибудь из женщин раскрывал рот).

— Вы все знаете, что и как мы сделали, — заявила миссис Ш.-С. (я не стану больше писать её фамилию, потому что она слишком длинная). — А теперь народ хочет знать, зачем мы это сделали.

— Лучше скажите, почему вы занимались этим в предрассветной тьме? — выкрикнул кто-то.

— Точно! — завопил другой. — При свете дня кишка тонка?

— Сомневаюсь, что в половине пятого в июне на улице так уж темно, — ответила миссис Ш.-С.

— Да вы просто решили, что не попадётесь полисменам, — воскликнул ещё один мужчина.

— Это очень серьёзный вопрос, — продолжала миссис Ш.-С., стараясь не обращать на них внимания. — Ещё до конца недели многие из тех женщин, что стоят сейчас здесь, окажутся в тюрьме.

— Слушайте, слушайте! — послышались голоса дебоширов.

Я ненавидела их, всех и каждого.

Миссис Ш.-С. объяснила, что никогда не перешла бы к боевым действиям, если бы не считала их единственным средством изменить положение дел, «когда все законные способы сделать это потерпели неудачу». Но, как она заметила, «гомруль, предоставления которого мы ждём со дня на день, как раз и стал результатом боевых действий. Если бы мой отец не попал в своё время в тюрьму за поддержку гомруля, я никогда не прониклась бы его воинственным духом. Я очень рада, что этот дух передаётся по женской линии так же, как и по мужской. И я готова отправиться в тюрьму за свои убеждения — а именно за право женщин голосовать на выборах в парламент».

Мы с Норой кричали и хлопали так громко, как только могли, хотя члены Древнего хибернианского ордена и их приятели, вопившие что-то вроде: «Вот тебе двенадцать месяцев каторги!» или «Иди домой детей нянчить!» — практически заглушили наши одобрительные возгласы.

Потом миссис Ш.-С. упомянула о Вольфе Тоне, Роберте Эммете и других ирландских героях, заявив: «Интересно, понимает ли Ирландская партия, что, будь с ними ирландские женщины, гомруль мог бы принести людям много хорошего? Но раз ирландских женщин с ними нет, билль, может, и пройдёт, но обернётся ужасным фиаско».

После этих слов хулиганы засвистели и загудели так громко, что мы какое-то время не слышали, о чём говорит миссис Ш.-С.

Но потом они чуть притихли — как раз настолько, чтобы до нас донеслось: «Движение, способное породить женщин, готовых ради своих прав даже к тюремному заключению, просто так не остановишь. Вспомните: людям наши активистки не причинили никакого вреда. Бить стёкла — исторический метод протеста против действий правительства. Именно поэтому мы не трогали витрины магазинов — мы били только окна правительственных зданий». Мис сис Ш.-С. как раз пыталась объяснить, что они нарочно выбрали время, когда в этих зданиях не было служащих, чтобы никого не ранить, когда из передних рядов вдруг раздался совершенно невероятный звук, разом заглушивший её слова. Это был какой-то визгливый музыкальный инструмент, наигрывавший крайне неприятную мелодию.

— Господи, это ещё что? — вздрогнула Нора.

Даже с высокого пригорка мы едва могли разглядеть, что там происходит, и подпрыгивали до тех пор, пока наконец какой-то мужчина не сжалился над нами, пробурчав:

— Да это же мелодион.

Честно сказать, я не знаю, всегда ли мелодионы так звучат, но этот конкретный был просто отвратительным. Казалось, визг никогда не кончится. Мы даже решили было, что дамам придётся вообще свернуть митинг, потому что слов миссис Ш.-С. всё равно никто не мог расслышать. Но в итоге мелодионист сдался, и она смогла продолжить выступление, сообщив, что в Дублин скоро приедет премьер-министр, мистер Асквит, и что суфражетки определённо настроены ознакомить его со своими мыслями.

— Вот только он не посмеет явиться на митинг в Феникс-парке и обратиться к народу Ирландии! — воскликнула она, а потом упомянула, что скоро отправится в тюрьму, «место, где сразу и не скажешь, синее снаружи небо или серое», но суфражистское движение «в результате наших акций расцветёт с новой силой!».

Послышался смех, но много было и одобрительных возгласов. Потом из толпы посыпались вопросы, причём некоторые — вполне вежливые. Так, кто-то спросил, не безответственно ли громить чужую собственность, на что миссис Ш.-С. заметила, что раз уж по закону женщины приравнены к сумасшедшим, то и в их безответственных методах нет ничего удивительного. Кроме того, по её словам, к борьбе присоединяется всё больше и больше женщин.

— Несколько лет назад во всём Дублине едва набралось бы три сотни суфражеток, — выкрикнула она. — А теперь нас уже тысяча!

И в этих словах было столько смелости и оптимизма, что, даже если бы я ещё не посвятила себя движению, думаю, ей удалось бы меня убедить. Многие мужчины аплодировали. Потом снова начались вопросы (большинство из которых мы не смогли услышать, поскольку были слишком далеко сзади), дамы на них ответили, и на этом митинг закончился.

Мы стали пробираться через толпу к Филлис и Кэт лин, которые вместе с другими женщинами окружили ораторов чем-то вроде кольца, пока те шли к выходу из парка. Полисмены возглавляли процессию.

— Подождите нас в чайной, — крикнула Филлис, заметив нас. Полагаю, она опасалась, что мы можем пострадать (и это казалось весьма вероятным, поскольку кое-кто из дебоширов пытался протолкнуться следом за ними). Глядя, как она удаляется в сторону ворот, я задумалась было, не стоит ли нам всё-таки к ней присоединиться (вряд ли те мужчины попытаются напасть на ораторов, если рядом будут совсем юные девушки), когда знакомый голос вдруг произнёс:

— Я так и думал, что это вы. Пришли послушать?

Я обернулась и увидела Фрэнка. Он казался даже выше, чем я помнила. Светлые волосы, как обычно, спадали ему на глаза, а щёки раскраснелись, словно после бега (как оказалось, так оно и было).

— Кажется, мы не встречались? — сказал он, протянув Норе руку. — Я Фрэнк Ньюджент, друг Гарри. А вы ведь Нора, правда?

— Здравствуйте, — вежливо ответила Нора. Ну, у неё этот тон называется вежливым.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, немного волнуясь, поскольку Фрэнк и Нора впервые встретились с тех пор, как она узнала, что я рассказала ему о нашей суфражистской деятельности.

— Играл в футбол на площадке, а на обратном пути заскочил послушать выступления. Надо сказать, эти суфражетки дали сегодня жару, да?

— Ещё как, судя по тому, что мы слышали, — хмыкнула Нора.

— Да, не самая восприимчивая публика, — сухо кивнул Фрэнк, поглядев вслед хулиганам, по-прежнему задиравшим суфражеток и тех, кто их защищал. А потом, набрав побольше воздуха, выкрикнул: — Право голоса для женщин!

Кто-то из тех мужчин обернулся и показал ему непристойный жест.

— Очаровательно, — поморщился Фрэнк. — Вы сейчас домой?

— Мы собирались в чайную дожидаться мою сестру. Она сейчас там, — ответила я, кивнув в сторону людей, окруживших ораторов.

— Ах, вон оно что. Могу я вас проводить?

— Вы непременно должны выпить с нами чаю, — чрезвычайно смело предложила Нора.

Похоже, Фрэнк слегка опешил, хотя и не в худшем смысле.

— Я бы и не прочь, но обещал родителям, что не стану задерживаться после футбола. Может, в другой раз?

Теперь пришла Норина очередь краснеть.

В общем, мы пошли к чайной. По пути Фрэнк спросил о здоровье Гарри.

— Он что-то неважно выглядел, когда заскакивал сегодня.

— Да всё с ним в порядке, — отмахнулась я. — Думаю, просто решил прогулять школу.

Но Фрэнк возразил: мол, нет, Гарри и в самом деле был настолько болен, что никак не мог возвращаться поездом вместе с остальной командой.

— Что ж, сейчас он определённо выздоровел.

— Знаете, Гарри на самом деле не так уж и плох, — рассмеялся Фрэнк. — Хотя, признаю, как брат он оставляет желать лучшего.

— Этот митинг он бы явно не одобрил, — сказала я, махнув рукой в сторону места недавнего действия.

— Вероятно, вы правы. Ну да ладно, может, в конце концов вы его переубедите.

— Сомневаюсь. — Мы почти дошли до чайной. — А что вы думаете насчёт… гм… битья окон?

Фрэнк сказал, что впечатлён действиями суфражистских лидеров.

— Неужели? — удивлённо переспросила Нора.

— Не уверен, что одобряю подобные действия в целом, но это было очень смело. И, безусловно, привлекло внимание публики.

— Что тоже не всегда хорошо, — кивнула я, вспомнив о грубиянах в толпе.

— Точно, — улыбнулся мне Фрэнк. — Хотя после ваших дел с мелом я почти ожидал услышать, что это вы и били стёкла.

На этот раз мы с Норой определённо покраснели обе. Я на мгновение даже задумалась, сможем ли мы когда-нибудь рассказать Фрэнку всю правду, но решила, что, наверное, это не слишком-то удачная мысль: чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Поэтому просто рассмеялась (не думаю, что очень убедительно) и заявила:

— О, мы ничего подобного делать не собираемся.

— Да уж, — добавила Нора. — С нас и мела предостаточно.

— Что ж, Молли, надеюсь, мы скоро увидимся, — сказал Фрэнк, прощаясь с нами у чайной. — Расскажете мне побольше о вашем крестовом походе.

— Конечно. — Даже если не упоминать о том, как мы расписали почтовый ящик, всегда можно рассказать о пропущенном митинге, подумала я. Ес ли честно, я была совершенно уверена, что у нас нашлось бы много тем для разговора.

— До свидания, Нора. Приятно было познакомиться.

— До свидания, — улыбнулась в ответ Нора.

— До свидания, Молли. Если вам снова понадобится моя помощь в поимке каких-нибудь чудовищных псов, непременно дайте мне знать.

И, махнув на прощание рукой, он удалился в сторону Северной кольцевой. Надеюсь, мы скоро увидимся, лишь бы только Барнаби не имел к этому отношения.

— Ну и ну! — воскликнула Нора.

— Ох, Нора, хватит уже про Ромео и Джульетту, это просто смешно.

— Ладно, не буду. Но, — добавила она августейшим тоном, — даю вам своё благословение.

Я стукнула её по руке, но и сама не смогла удержаться от смеха, поскольку она ужасно забавная, когда разговаривает будто какая-нибудь герцогиня. К тому времени вернулись раскрасневшиеся, едва переводящие дух Кэтлин и Филлис.

— Ну что ж, они преспокойно уехали на трамвае, — сказала Кэтлин. — И те негодяи, похоже, на этот раз быстро сдались. В какой-то момент я было решила, что они собираются разбить в нём все стёкла.

— Давайте-ка теперь выпьем чаю, — предложила Филлис. — А потом я, пожалуй, отвезу вас обеих домой. У вас ведь экзамены на этой неделе, да?

Так что, прикончив пару на удивление приличных булочек, мы на двух трамваях добрались домой. Полная тревог и волнений неделя закончилась для меня французскими глаголами, латинской поэзией и, разумеется, этим письмом. Думаю, пора бы его заканчивать, поскольку вся следующая неделя будет посвящена экзаменам, а я сомневаюсь, что смогу написать о них что-нибудь интересное.

Надеюсь, всё остальное ты интересным находишь: я вечно беспокоюсь, что мои письма слишком большие, хоть ты и говоришь, что предпочитаешь длинные письма коротким. Как бы то ни было, завтра по дороге в школу я его отправлю. Надеюсь, у тебя всё хорошо и твои собственные экзамены не слишком ужасны. Просто помни, что скоро каникулы, и кто знает, что будет потом?

Любящая тебя

P. S.

Понедельник

Знаю, это письмо и без того длиннее обычного (а это о чём-то да говорит), но я рада, что забыла отправить его с утра, поскольку сегодня произошло нечто заставившее меня осознать, сколько всего изменилось за последние несколько месяцев. И не только для меня или Норы: меняется и мир вокруг.

Но начну с начала. До чего же странно было возвращаться сегодня в школу: слишком уж многое произошло с тех пор, как мы там в последний раз были. Лучше бы нас просто пораньше отпустили на каникулы. В смысле, так ли уж важны эти летние экзамены? Хотя, наверное, нельзя же бросать на произвол судьбы девочек, которым, чтобы поступать в старшую школу, нужно получить промежуточный сертификат (экзамены для них начнутся только через неделю или около того).

В общем, мы с этим ничего поделать не можем. Равно как и с Грейс (к сожалению).

— Я смотрю, на прошлой неделе ваши суфражетки опять натворили дел, — презрительно заявила она, отбросив свою притворную любезность, пока мы с Норой вешали в гардеробной шляпы. — Мне кажется, позор для женщин швыряться камнями, словно мальчишки.

— Мы и не надеялись, что ты поймёшь, — надменно ответила Нора.

— А я рада, что не понимаю этой гнусной чепухи.

Тут прозвенел звонок на первый урок: историческая география, один из моих самых нелюбимых предметов. Было очень жарко, и классные комнаты казались ещё более душными и затхлыми, чем обычно. Сказать по правде, я с самого утра чувствовала себя до странности усталой и подавленной. Всего пару дней назад мы были отчаянными суфражетками (или по крайней мере ощущали себя таковыми), но теперь вернулись в школу, к начинающимся завтра экзаменам, в то время как наши лидеры, скорее всего, через несколько дней отправятся в тюрьму. И кому какое до этого дело? Ни единому человеку из той толпы дебоширов. И уж точно не Грейс.

Чем мы вообще занимаемся? Вот о чём я думала, наблюдая за назойливой мухой, с неутомимым жужжанием бившейся в надраенное до блеска оконное стекло. Какой в этом смысл? Имеет ли хоть какое-нибудь значение тот факт, что две девочки стараются ходить на митинги, раздражая этим своих одноклассниц, писать мелом лозунги на тротуарах или даже разрисовывать почтовые ящики? Разве кто-нибудь это заметит? А если и заметит, то просто рассмеётся или, того больше, поиздевается, как те отвратительные люди в воскресенье. В смысле, если они позволяют себе высмеивать таких отважных леди (и мистера Шихи-Скеффингтона), что изменят наши поступки? Нам ведь даже не удалось изменить тех, кого мы знаем лично: Грейс по-прежнему Грейс, только ещё хуже, Гарри — всё тот же Гарри.

А у нас с Норой не хватило смелости даже на то, чтобы защитить наши собственные убеждения. Будь мы настоящими суфражетками, думала я, мы не стали бы бросать краску и со всех ног бежать домой. Нет, мы бы гордо остались на месте преступления дожидаться ареста, а пока нас тащили бы в тюрьму, кричали бы: «Право голоса для женщин!» А потом, возможно, произнесли бы речь на субботнем митинге, вместо того чтобы стоять себе в сторонке и лопать «суфрагейтские апельсины», как послушные маленькие девочки. Я вздохнула.

— С вами всё в порядке, мисс Карберри? — поинтересовалась профессор Костелло.

— Да, профессор Костелло, простите, — мигом выпрямилась я.

Профессор Костелло окинула меня строгим взглядом и продолжила рассказывать о долине реки Бойн или ещё какой-то ерунде. Я откинулась на спинку стула, стараясь не обращать внимания на Грейс, которая, как я видела, самодовольно наблюдала за мной с соседней парты. А утро всё текло, медлительное и жаркое.

Это случилось позже, на перемене. Я оставила Нору рассказывать Стелле обо всём, что произошло на прошлой неделе, и направилась в уборную. Там царила благословенная прохлада, поэтому, вымыв руки, я на мгновение прижалась пылающим лбом к зеркалу над раковиной. И краем глаза заметила в отражении что-то розовое. Я обернулась и увидела, что на двери кабинки кто-то заглавными буквами вывел розовым мелом: «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН СЕГОДНЯ!»

Должно быть, это Нора, подумала я. Или, может, даже Стелла. Хотя странно — ни одна из них не сообщила, что собирается писать лозунги в школе. А на обратном пути, открывая тяжёлую дверь в конце коридора, я увидела, что кто-то нацарапал «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ЖЕНЩИН» и в углу одной из её стеклянных панелей. Это меня очень впечатлило (ведь от царапин на стекле избавиться гораздо сложнее, чем от мела или даже краски), но, опять-таки, показалось странным, что Нора со Стеллой об этом не упомянули. И всё же сам вид этих надписей немного поднял мне настроение. Когда я вернулась в столовую, подруги сидели в углу с молоком и булочками.

— Нора как раз рассказала мне, чтó вы устроили с почтовым ящиком, — с жаром прошептала Стелла. — Вы такие отчаянные! Отлично сработано!

— Я говорила, что нужно было надеть шарфы. Вот уж не думала, что по утрам бывает так холодно.

— Кто из вас это сделал? — перебила я.

— Что сделал? — не поняла Стелла.

— Это точно одна из вас. Ты, Нора?

— Молли, дорогая, я понятия не имею, о чём ты.

— Может, у тебя солнечный удар? — взволнованно поинтересовалась Стелла. — Наверное, мать Антонина была права, когда на прошлой неделе говорила про шарфы в такую жару.

— В уборной! — воскликнула я. — Розовым мелом! И на дверном стекле.

Теперь встревожилась и Нора.

— Точно солнечный удар.

— Вовсе нет, — сердито ответила я и рассказала им о том, что увидела в уборной и на двери.

— Это не я. Думаю, у меня бы духу не хватило, — пробормотала Стелла. И быстро добавила: — По крайней мере пока.

— И не я, — поддержала её Нора. — Я не стала бы этого делать, не сказав тебе.

Мы, расширив глаза, уставились друг на друга.

— Вы же понимаете, что это значит? — спросила Нора. — Это кто-то другой. Или даже другие.

— Причём кто-то, кого мы не знаем, — добавила я. — То есть по крайней мере одна из них должна быть нам знакома, поскольку мелом написали в уборной для средней школы, хотя мы и не знаем, кто именно.

— Но кто это может быть? — недоумённо переспросила Стелла.

Мы оглядели класс: Мейси, Мэй, Джоанну, Дейзи и всех остальных. В груди по крайней мере одной из этих девушек (а то и двух, трёх, пяти или даже десяти) билось сердце настоящей суфражетки. Я, Нора, Стелла — мы больше не были одни. Возможно, то, что мы делали, обрело значение именно здесь. Возможно, наши идеи распространялись — как желудочный грипп или насморк (только, конечно, в хорошем смысле). Возможно, кто-то, подслушав наши разговоры о суфражетках, впервые задумался, почему для женщин настолько важно получить право голоса (как произошло со мной после выступления той дамы на митинге у таможни. Или с Фрэнком, внезапно вспомнила я, который всё осознал только после нашего с ним разговора). А может, та девушка всегда понимала, как это важно, но считала, что она такая одна, пока не услышала нас. Или, может, это вообще не имело к нам никакого отношения: просто кто-то из нашего класса ни с того ни с сего вдруг поверил, что женщины должны иметь возможность влиять на то, как вертится мир. Причина не важна, важно только то, что нас, небезразличных и готовых действовать, теперь много. Ну, по крайней мере четверо: я, Нора, Стелла и таинственная писательница/царапальщица. Что уже на четыре больше, чем в прошлом году или даже несколько месяцев назад. И это добрый знак.

Как бы то ни было, мой мрачный настрой исчез. Конечно, я не знаю, что будет дальше. Но я рада, что Стелла связала нам суфражистские шарфы. Рада, что те отважные леди разбили где нужно стёкла. Рада, что мы расписали тот почтовый ящик. Рада, что таинственная школьница-суфражетка написала «Право голоса для женщин» в уборной и на двери в коридоре. Мне кажется, всё, что случилось на прошлой неделе, хотя бы на шаг приблизило нас к обретению собственного голоса. И пусть это займёт месяцы или даже годы, но мы свою битву выиграем. Я точно знаю.

То-то взбесятся Грейс, тётя Джозефина и Гарри, когда мы это сделаем!

Да здравствует право голоса для женщин!

Любящая тебя

Молли

Ханна Шихи-Скеффингтон и другие активные суфражетки, упомянутые в книге, действительно существовали, в то время как Молли, Нора, их подруги, семьи и учителя — всего лишь плод моего воображения.

А вот школа, в которой учатся девочки, вполне реальна, и я тоже там училась. Доминиканский колледж был основан в 1883 году на Эклс-стрит, но столетие спустя, в 1984 го ду, переехал чуть дальше от центра, на Гриффит-авеню в Драмкондре. Я поступила туда четыре года спустя, но только в XXI веке обнаружила, что более ста лет назад Ханна Шихи-Скеффингтон была в этой школе сперва ученицей, а затем и учительницей.

Одна из учениц Шихи-Скеффингтон, активистка феминистического движения и педагог Луиза Гэван Даф фи, по ступила на Эклс-стрит в 1907 году. Позднее она писала, что «это было потрясающее место с совершенно новой для меня жизнью: там училось множество девушек со всех концов Ирландии, там чувствовалось лёгкое дуновение политики, уроки у нас вели прекрасные женщины, которым мы обязаны куда бóльшим, чем тогда понимали, и которые, наряду с выдающимся уровнем преподавания своего предмета, всегда оставляли место для глотка свежего воздуха».

Пока я собирала материал для будущей книги, школьный архивариус, сестра Кэтрин Гибсон, весьма любезно позволила мне пролистать подшивку «Лампады», старого ежегодника времён Эклс-стрит. Помимо подробной информации о повседневной жизни школы и предметах, которые изучали воспитанницы, а также фотографий классных комнат, ежегодники содержали увлекательные и зачастую ужасно смешные статьи, написанные самими девушками и полные тогдашнего школьного сленга. Ими же вдохновлены и имена персонажей «Молли имеет право» (кроме мужчин, названных исключительно в честь моих родственников). Так что если вам интересно, употреб ляли ли в 1912 году ирландские девушки слово «малявка», имея в виду ребёнка, и использовали ли выражения вроде «в смысле» и «ужасно», могу вас заверить: ещё как использовали!

Роман Констанс Мод «Не сдавайся», вдохновивший Мол ли и Нору, тоже существует на самом деле. Впервые он был опубликован в 1911 году, а в 2011 году перевыпущен издательством «Персефон Букс» (подробнее об этом вы можете узнать на сайте www.persephonebooks.co.uk[29]).

Несмотря на то, что приключения Молли и Норы вымышлены, они происходят на фоне реальных событий. Марш с участием Филлис, который был сорван Древним хибернианским орденом, состоялся весной 1912 года, и дублинская полиция тогда защитила суфражеток от бесчинствовавшей толпы. Дублинские суфражетки действительно делились информацией обо всех кафе, ресторанах и магазинах, которые позволяли им пользоваться своими уборными, а также исписывали тротуары по всему городу лозунгами и объявлениями о своих митингах. Эпизод, в котором прохожий считает, что Молли и Нора молятся, основан на реальном случае: о нём даже сообщалось в дублинской газете!

Большой суфражистский митинг в Старом концертном зале, на который Молли и Норе так и не удалось попасть, состоялся 1 июня 1912 года и имел большой успех (среди выступавших была и Луиза Гэван Даффи). ИЖЛИП каждые выходные проводила митинги в Феникс-парке, а по средам — у здания таможни. Несколько отчётов об этих митингах имеется в издававшемся ИЖЛИП журнале «Ирландский гражданин» (выходившем с 25 мая 1912 года), хотя эти отчёты не слишком подробны.

Большинство суфражистских митингов, которые я описываю в книге, полностью вымышленны, за исключением самого последнего, который состоялся всего через несколько дней после ареста членов ИЖЛИП за битьё окон. Этот эпизод в книге максимально точно воспроизводит отчёт «Айриш Таймс» о митинге, прошедшем 17 июня 1912 года. Все речи и выдержки из них являются прямыми цитатами этой публикации. В том же отчёте упоминается о мелодионе и торговках «суфрагейтскими апельсинами»: автор пишет, что молодая суфражетка вежливо поправила произношение, но её совет был проигнорирован. Имя юной активистки не указывалось, поэтому я решила, что это могла бы сделать Нора!

Наконец, согласно отчёту «Ирландского гражданина» о выступлении суфражеток в полицейском суде в день, когда по всему городу были разбиты окна, судья был поставлен в известность, что в то же утро несколько почтовых ящиков в разных районах были исписаны словами «ПРАВО ГОЛОСА ДЛЯ ИРЛАНДСКИХ ЖЕНЩИН», «однако полиция не смогла выявить правонарушителя».

Мне хотелось бы от всего сердца поблагодарить Сьюзен Хоулден, Эмму Бирн и всех сотрудников The O’Brien Press, которые поверили в Молли после того, как я бросила другой цикл и заявила им, что теперь хочу писать о девочках-суфражетках; Лорен О’Нил — за настолько идеальную обложку, что я расплакалась от счастья; Сару Уэбб и Мариан Киз, дававших мне весьма ценные советы, пока я корпела над совершенно новым для себя (после «Ребекки») типом прозы; Хелен Карр — за то, что, как обычно, подбадривала меня (и выслушивала моё нытьё); всех поддержавших меня пользователей «Твиттера»; а также Элизабет Гилберт, чей роман «Большое волшебство» вдохновлял меня, пока я воевала со вступлением.

Эта книга никогда бы не была написана без щедрости двух человек. Одна из них — сестра Кэтрин Гибсон, подарившая мне восхитительное утро в доминиканском монастыре на Гриффит-авеню за поеданием вкуснейшего печенья и листанием выпусков «Лампады» (ежегодника Доминиканского колледжа) за 1913–1917 годы. Другая — доктор Сения Пашета из колледжа Святого Хью в Оксфорде, долго и терпеливо отвечавшая по телефону и электронной почте на мои многочисленные вопросы об ирландском избирательном праве и предоставившая мне горы удивительно полезной и вдохновляющей информации, которой я иначе никогда бы не узнала. Так что все исторические неточности — исключительно на моей совести. Спасибо также Киарану О’Нилу, который любезно представил меня доктору Пашете. Надеюсь, книга им понравится.

И, как всегда, благодарю большую семью Кэри/Фрейн, особенно Патрика, — за всё.

Суфражистки и суфражетки (истор.) — активистки движения за предоставление женщинам избирательных прав, распространённого во второй половине XIX века. Разница между ними — в способах борьбы. Первые боролись при помощи убеждения, пропаганды, переговоров, вторые предпочитали радикальные, часто агрессивные методы. (Здесь и далее примеч. ред. и перев.)

Имеется в виду хоккей на траве, весьма популярный в Ирландии в начале ХХ века, в том числе и в женском варианте.

«Трое в лодке, не считая собаки», 1889 — юмористическая повесть Джерома К. Джерома (1859–1927).

Герметический орден «Золотая заря», популярный в Великобритании в конце XIX — начале XX веков, практиковал магию и оккультизм. В него входили многие знаменитости: писатели, актёры.

«Ромео и Джульетта» — трагедия У. Шекспира.

«Нортенгерское аббатство», 1817 — готический любовный роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817), классика английской литературы.

«Лунный камень», 1868 — считается первым детективным романом в английской литературе.

Стратфорд-на-Эйвоне — город в графстве Уорикшир в Великобритании, родина У. Шекспира.

«Как вам это понравится», 1623 — комедия У. Шекспира.

«Титаник» — британский роскошный трансатлантический лайнер, построенный в 1912 году. Потерпел крушение в Северной Атлантике в ночь с 14 на 15 апреля 1912 года во время первого рейса.

Хёрлинг (англ. hurling) — традиционная кельтская спортивная игра с деревянными клюшками и маленьким мячом, похожая на хоккей на траве. Распространена преимущественно в Ирландии, а также в других англоговорящих странах.

Фениями (в честь легендарной дружины древнеирландского героя Финна Маккула) называли себя ирландские революционеры, выступавшие за отделение от Великобритании и создание самостоятельной Ирландской Республики.

Ежемесячные литературные журналы.

«Остров сокровищ» — приключенческий роман Роберта Льюиса Стивенсона, впервые вышедший в 1883 году и входящий теперь в ряд классических произведений мировой приключенческой литературы.

«Гамлет», 1603 — трагедия У. Шекспира.

Древний хибернианский орден — ирландская реакционная католическая организация, основанная в 1836 году. После того как Ирландия обрела независимость, орден частично перевёл свою деятельность в США, где до 1968 года считался самым мощным лоббистским объединением, членами которого были даже президенты Р. Никсон, Дж. Кеннеди и Б. Клинтон.

«Дрáкула» — роман ирландского писателя Брэма Стокера, впервые опубликованный в 1897 году.

«Джен Эйр» — роман английской писательницы Шарлотты Бронте, впервые опубликованный в 1847 году и популярный во всём мире до сих пор.

«Комната с видом» — роман английского писателя Эдварда М. Форстера, впервые опубликованный в 1908 году.

Вальтер Скотт — всемирно известный шотландский прозаик, поэт, историк XVIII–XIX веков. Автор романов «Айвенго», «Квентин Дорвард» и многих других, основоположник жанра исторического романа.

Полоний — действующее лицо трагедии У. Шекспира «Гамлет».

В данном случае это обозначение цены билета: 1 шиллинг и 6 пенсов.

«Домби и сын» — роман Чарльза Диккенса, впервые опубликованный в 1848 году, полное название романа «Торговый дом „Домби и сын“. Торговля оптом, в розницу и на экспорт».

«Пятеро детей и Оно», «Искатели сокровищ» — романы английской писательницы XIX–XX веков Эдит Несбит, автора множества произведений для детей, несколько из которых были экранизированы в конце ХХ века.

«Двенадцатая ночь», 1623 — комедия У. Шекспира.

В Англии выражение «править четвёркой» также означало «найти способ обойти закон». Когда кто-то из мужчин прервал выступление Констанс Джорджины Маркевич на митинге вопросом, сможет ли она приготовить ужин, графиня ответила: «Не хуже, чем вы — править четвёркой» (или «…обойти закон»), — а затем проехала по Манчестеру, управляя антикварной каретой, запряжённой четвёркой белых лошадей.

Свод католических молитв, читаемый с помощью особых чёток, разделённых на десятки (декады).

Температура по шкале Фаренгейта, соответствует 21 °C.

No Surrender by Constance Maud. Книга не переводилась на русский язык.