На маленькой эстраде подвального джаз-клуба, воздух которого пропитан густым дымом, под приглушенным светом Джон Колтрейн управляет своей ритм-секцией. Слегка кивая, он задает мучительно медленный ритм. Элвин Джонс расслабленно работает кистями, создавая легкий шепот на своих барабанах. Маккой Тайнер играет утонченное фортепианное вступление. Басист Джимми Гаррисон дополняет общую композицию мягким сердцебиением. Затем, сделав глубокий вздох, вступает сам Колтрейн. Звук его тенор-саксофона поражает воображение – богатый, сочный, знойный.

За угловым столиком уверенный в себе еврей смотрит в глаза соблазнительной афрокарибской женщине.

Это моя мама, Рокси Рокер, и отец, Сай Кравиц.

Он – тридцатидевятилетний журналист и продюсер телеканала NBC News, чей офис располагается в Рокфеллеровском центре в Среднем Манхэттене. Много лет назад в этом самом здании отец начинал свою карьеру в качестве прислуги. Он был человеком с активной жизненной позицией. Бывший «зеленый берет», который участвовал в Корейской войне, он также является членом резерва. Его родители, Джо и Джин Кравиц, живут в бруклинском районе Шипсхед-Бей вместе со многими другими евреями русского происхождения.

Папа в разводе. От прошлого брака у него осталось две дочери. Он живет один в однокомнатной квартире с арендной платой 350 долларов в месяц на Восточной Восемьдесят второй улице, 5, недалеко от Центрального парка в Верхнем Ист-Сайде. Выпускник Нью-Йоркского университета, модник и невероятно обаятельный человек. Он любит музыку, особенно джаз, и театр. У него есть артистические способности, но их перевешивает стремление к порядку и дисциплине.

Именно в Рокфеллеровском центре он и знакомится с Рокси Рокер, которой на тот момент было тридцать четыре года. Моя мама – эмоциональная и очень изящная женщина. Она состояла в женском обществе «Альфа-Каппа-Альфа» и изучала драматическое искусство. Окончив Говардский университет с отличием, мама поступает в Шекспировский институт в английском городе Стратфорд-апон-Эйвон и присоединяется к театральной труппе в Копенгагене. Она выступает во внебродвейских постановках и зарабатывает на жизнь, работая ассистенткой одного из боссов телеканала NBC.

Мама – идеальный исполнительный секретарь: эффективная и грациозная во всех отношениях. Она унаследовала такое отношение к работе от своих родителей. Ее отец-багамец, который всего в своей жизни добился сам, и мать, уроженка штата Джорджия и домработница по профессии, владеют домом, в котором мама выросла. Он находится в одном из районов Бруклина, Бедфорде-Стайвесанте.

Рокси никогда раньше не встречалась с белыми мужчинами. Но ее беспокоит не цвет кожи моего отца, а тот факт, что они работают в одном офисе. А еще ей немного не по себе оттого, что он был женат и развелся, а также оттого, что отец, кажется, не так уж близок со своими дочерями. Она скептически относится к нему как к личности.

Папа приводит маму на бродвейскую постановку пьесы «Суровое испытание». В клубе The Five Spot они попадают на выступление Телониуса Монка. В центре города родители видят Элвина Эйли. В 92nd Street Y они слушают, как Лэнгстон Хьюз читает стихи. Сай и Рокси – родственные души. Он полон решимости завоевать ее сердце.

Теперь, когда он встретил самую соблазнительную женщину в Нью-Йорке, Сай уверен в себе. Рокси заинтригована и польщена его вниманием. Она в восторге оттого, что человек проделывает путь до центра города специально для того, чтобы посмотреть на ее выступление в авангардной пьесе. Ее восхищает его энтузиазм и настойчивость – это те качества, которые ее научил ценить отец.

У мамы свои мечты и амбиции. Она – яркая молодая звезда: талантливая образованная актриса, страстный и уравновешенный человек. Она предлагает, а позже даже настаивает на том, чтобы Сай связался с дочерями и наладил с ними контакт. Для нее это самый настоящий камень преткновения. Он соглашается, и, несмотря на все беспокойства, между ними устанавливается прочная связь.

Магическим образом мечты Сая и Рокси сливаются воедино. Они по уши влюбляются друг в друга, и он делает ей предложение. На следующий вечер мама отправляется в кафе «Карлайл», что на Мэдисон-авеню, чтобы посоветоваться со своим дорогим приятелем Бобби Шортом, знаменитым певцом и пианистом кабаре. Что он думает о ее браке с Саем?

В своей величественной манере Шорт отвечает: «Что ж, я не могу представить, чтобы тебя позвал замуж кто-то еще».

Свадьба – скромное событие, на котором родители отца, убитые горем из-за того, что их сын женится на черной женщине (еще и не еврейке в придачу), отказались присутствовать. Они пришли в себя только после того, как родился я. Мне нравится сама мысль о том, что я, не делая ничего особенного, просто своим появлением принес мир в свою семью.

Я весьма двуликий человек: одновременно черный и белый, иудей и христианин, манхэттенец и бруклинец.

В юности моя жизнь была полна противоположностей и крайностей. В детстве все воспринимается спокойно. Так что я принял свою «близнецовскую» сущность. Я с гордостью наслаждался всеми ее преимуществами. Честно говоря, я ее просто обожал. Инь и Ян смешались в моем сердце и разуме, придавая жизни равновесие и подпитывая мою любознательность, что делало меня счастливым.

Несмотря на это, в детстве меня преследовали ночные кошмары, едва проснувшись, я всегда был полон энергии. Бодрый и живой. Готовый исследовать мир. Готовый к приключениям. Многие вспоминают, что в их детстве было полно травматических ситуаций. Я хочу поделиться с вами теми потрясениями и проблемами, с которыми столкнула меня жизнь, но моя история – это не одна сплошная тьма. Моя юность была полна радости, и окружала меня бесконечная безусловная любовь. Со стороны моей мамы и дюжины очаровательных крестных, со стороны бабушек и дедушек, со стороны соседей, которые были мне как родные тети и дяди, со стороны сестер, кузенов и друзей, которые стали моей семьей.

Отец тоже заботился обо мне, но мне потребовалось время, чтобы это понять. Он не знал, как показать свою привязанность, и наши отношения были довольно напряженными, потому что мы были слишком разные. Отец жил в рамках суровой дисциплины. Я рвался на свободу. Я с рождения был грязным и диким, как и большинство маленьких детей. Папа ненавидел беспорядок и ругал меня, увидев где-то на полу хоть одну завалявшуюся игрушку.

Дело в том, что у меня были проблемы с дисциплиной. Отец был упрям, как и я. Эта черта характера была свойственна нам обоим. Во мне бурлила такая неистовая воля, которую было невозможно сдержать. Отец обладал такой властью, которую было невозможно оспорить. Мы с папой работали над достижением диаметрально разных целей с одинаковым рвением. Со временем наши разногласия только усугублялись. Только недавно я начал понимать, насколько мы похожи. Я безмерно благодарен ему за то, что он появился в моей жизни. Отец никогда меня не бросал. В трудные минуты он был рядом и предлагал незаменимую помощь. Ссоры приводили нас в тупик, но в конце концов я становился только сильнее. Я попросту не смог бы стать тем, кем являюсь сегодня, без этой борьбы двух сил. Какими бы безобразными ни были наши стычки, каждая из них несла в себе урок. Чтобы стать собой, мне пришлось испытать на себе воспитание отца.

Некоторые называли Jackson 5 поп-жвачкой. Это было совсем не так. В основе их хитов лежали сложные мелодии и изощренные аранжировки. Даже в детстве я понимал это: басовые партии, ритм-гитара, нюансы ударных инструментов. Но помимо этого они носили одежду с яркими узорами в психоделическом стиле и выполняли сверхточные, четкие танцевальные движения. В центре всего этого был Майкл. Ему было одиннадцать, но выглядел он младше. Я чувствовал с ним какую-то связь.

В доме родителей часто играли пластинки выдающихся вокалистов, которые я с удовольствием слушал. Мама и папа обожали соул. Я знал Арету Франклин, Gladys Knight & the Pips, Эла Грина, Кертиса Мэйфилда, Отиса Реддинга и всех остальных. Вот почему могу утверждать: я знал, что Майкл был таким же крутым, как и другие выдающиеся исполнители, даже в столь молодом возрасте.

Слушая Jackson 5, я следил за разговорами между братьями и их музыкантами. Я нырял в них с головой. Я слышал, как Майкл взаимодействует с ритм-секцией. Я понимал, как все элементы соединяются воедино – струнные, сплетающиеся в фанк-мелодию, гармоничные акценты бэк-вокала братьев, соло Майкла, воспаряющее ввысь.

Я инстинктивно реагировал на их музыку. Каждый раз я бежал к шкафу, надевал черные резиновые галоши (представляя, что вместо них на мне оказываются кожаные сапоги), заворачивался в несколько маминых шарфов, хватал маркер вместо микрофона и присоединялся к группе. Подражая движениям братьев, я стал шестым Джексоном. В школе я исписывал тетрадь строками:

16 октября 1970 года. Мне было шесть лет. Папа удивил меня, встретив после школы в тот день и сказав, что мы кое-куда поедем. Мы прошли квартал до Пятой авеню, где отец поймал такси. «До Мэдисон-сквер-гарден», – сказал он водителю.

Я спросил: «А что будет в Мэдисон-сквер-гарден?»

В голове мелькали мысли о том, что нас ждет. Цирк? Ледовое шоу?

Он ни в какую не хотел признаваться.

Меня охватило неудержимое любопытство. Чем больше я спрашивал, тем меньше он отвечал, лишь улыбнулся с загадочным блеском в глазах. Я видел, каким счастливым и очаровательным был мой отец рядом с друзьями. Но такое произошло впервые. Никогда прежде он не казался мне таким счастливым рядом со мной и только со мной. Когда мы наконец вышли из такси и направились к концертному залу, мое любопытство достигло точки кипения.

В «Гардене» было полно народу, и все были очень ярко одеты. Мужчины в кожаных пальто до пола. Женщины в коротких облегающих шортах. Афро, шляпы, поражающие своим разнообразием, тюрбаны, дашики – все что угодно. Вскоре после того, как мы уселись на свои места, расположенные очень близко к сцене, вся публика вдруг заволновалась. На арену входила Королева соула. Вспыхнули огни. Все разом обернулись и зааплодировали. В зале появилась Арета Франклин в белой норковой шубе и роскошных бриллиантах. Она и ее свита заняли свои места прямо за нами. Еще до того, как заиграла музыка, когда я еще не знал, кого мы увидим, от нахождения рядом с Королевой у меня по коже пробежали мурашки.

Через несколько мгновений погас свет. На сцену вышла группа и начала играть свой репертуар. Мне нравилось их звучание. Я начал двигаться в такт, хоть и понятия не имел, кто они такие. Но это не имело значения. Мне нравилось слушать живую музыку, и я был счастлив там находиться. Когда они допели, я подумал, что представление закончилось. Папа рассмеялся и сказал: «Нет, это только начало». (Позже я узнал, что это были The Commodores, еще до того, как их представили.)

В воздухе чувствовалось волнение. Люди начали хлопать в ладоши и топать в такт. Что происходит? Внезапно свет снова погас. И тут вспыхнули ослепляющие прожекторы. Я разглядел группу парней, занимающих свои места на сцене. И тут началось.

Манхэттен и Бруклин – первые два места, которые сформировали мой характер.

Затем наступил черед Багамских островов.

Они, конечно же, были корнями дедушки Альберта. Но как только я увидел их, как только ощутил и вдохнул этот островной воздух, они тоже стали моими корнями.

Первая поездка оказалась самой захватывающей. Она совпала с Рождеством. Мне было пять лет. Я проснулся в нашей нью-йоркской квартире, выглянул в окно и увидел сильный снегопад. Мама собрала чемоданы, и мы поехали! Мы вызвали такси и направились в аэропорт Кеннеди, чтобы отправиться в Нассау. В те времена к авиаперелетам относились более торжественно. Нужно было принарядиться. Мама всегда правильно одевалась по любому случаю, и в этот раз она надела ярко-синий ансамбль. Папа был в костюме и галстуке. На мне была маленькая спортивная куртка и брюки из того же комплекта.

Прохождение мимо пятого терминала было настоящим приключением. Здание выглядело так, будто сошло прямиком из мультфильма «Джетсоны» – образец футуристической, парящей архитектуры в исполнении архитектора Ээро Сааринена, с крылатыми крышами и невероятными угловыми окнами, выходящими на взлетно-посадочные полосы. Затем, прибыв к третьему терминалу, я увидел наш Boeing 707, который напоминал машину времени. Мама пристегнула меня к сиденью. Мое сердце бешено колотилось, когда мы взлетали, пронзая облака, поднимаясь выше погодных условий, и наблюдали, как серое покрывало растворяется в сияющей синеве. Я пил содовую и листал комиксы Archie. Папа читал «Нью-Йорк Таймс». Мама изучала сценарий.

Затем, три часа спустя, гигантская птица приземлилась на остров, залитый солнечным светом. Когда нарядно одетая стюардесса открыла дверь, салон наполнился сладким воздухом. Было влажно и пахло цветами. Мы спустились по лестнице на взлетную полосу и вошли в здание аэровокзала, где нас приветствовал барабанный оркестр. Их мягкий грув звучал успокаивающе. Мамин двоюродный брат Исау, привлекательный спокойный багамец, приехал со своей двенадцатилетней дочерью Дженнифер – наши прекрасные родственники из Нассау.

Иногда мы с мамой путешествовали вдвоем, а иногда в большой компании: папа, дедушка Джо и бабушка Джин, мои сестры Лори и Теди и, конечно же, дедушка Альберт и бабушка Бесси. Много раз я уезжал на лето один и жил с Исау, Дженнифер и матерью Исау, которую мы ласково называли Рокер.

Но в тот первый раз, когда мы с мамой и папой были вместе, мы остались на острове Парадайс. В наши дни Атлантика превратила его в курорт, похожий на Диснейленд. Но тогда он излучал подлинную олдскульную энергетику. Мы остановились в отеле «Британия Бич», последнем пристанище Джеймса Бонда, где мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях играли в казино и проводили время в ночном клубе TradeWinds, слушая Ronnie Butler and the Ramblers. По всему острову выступали великие музыканты, от Count Bernadino до Trinidadian Mighty Sparrow. Ударник Peanuts Taylor, который когда-то безраздельно властвовал в «Тропикане» в дореволюционной Гаване, управлял клубом Drumbeat, где полуголые танцовщицы «выдыхали» огонь. В детстве я наблюдал это пьянящее сочетание музыки, пламени и плоти.

Нассау не всегда был раем. В первый раз я приехал к Исау с огромным афро. Он этого не одобрил. Эта прическа не соответствовала его консервативному чувству стиля. Исау тут же приказал мне выйти на задний двор и сесть на табуретку. Затем он взял большую миску, надел ее мне на голову и начал меня стричь, как овцу. Я был в ярости. Но он был старше, а меня учили слушать старших. Кроме того, я не мог долго сердиться на Исау. Он был слишком хорошим человеком.

Нассау умел расслаблять людей, даже папу. Оказавшись там, Сай Кравиц сменил свой гардероб на рубашки в цветочек с открытым воротом и белые льняные шорты. Он ел голубиный горошек с рисом и жареного луциана с лепешкой. Исау игриво называл папу Conchy Joe – так у них было принято звать белых багамцев. Папа терял бдительность и в моем воспитании. В Нассау я мог делать практически все, что захочется.

Однажды я наблюдал за тем, как мой отец и Исау проводили время в доках с местными жителями, которые лакомились жареными моллюсками, багамским деликатесом. Они вырезали мускульную часть из раковины, выжимали лайм и сауэр (гибрид лайма и апельсина) и добавляли перец пикин, прежде чем опрокинуть ее себе в рот (со всем содержимым – они считаются мощным афродизиаком). Единственным местом, где я видел отца таким же счастливым, была кухня бабушки Бесси. В душевном мире Рокеров папа потерял всю жесткость и обрел мягкую энергетику, которой ему не хватало на Манхэттене.

Исау был инженером в коммуникационной компании. Также он следил за домами для «снежных птиц» – перелетных жителей острова, спасающихся от холода. Его дом выглядел скромно и был безупречно чистым. На заднем дворе росли манговые деревья. Я забирался на эти деревья, срывал манго и ел их, пока весь не измазывался в липком нектаре. Я проводил дни на пляже, а вечером шел в кинотеатр «Вульф-Роуд», где однажды застал сразу два фильма Брюса Ли: «Кулак ярости», он же «Китайская связь», и «Путь дракона». Зрители орали на экран во всю глотку. Я кричал вместе с ними. Брюс был моим человеком.

В Нассау можно было сходить с ума в кино, но дома приходилось следить за своими манерами. На Багамах я увидел истоки безупречного этикета моей матери. «Да, сэр» и «Да, мэм», «пожалуйста» и «большое спасибо». Во время еды нужно было сидеть прямо, не опираясь локтями о стол. А говорить можно было только тогда, когда к тебе обратятся. Мама называла все это «багамским домашним обучением».

И вот оно началось и для меня. Манеры остались неизменными, как и багамский акцент. Мама была в восторге, когда я начал называть ее «мамочкой». Нассау стал моим третьим домом. Там я чувствовал себя в своей тарелке, как в Бруклине и на Манхэттене. Багамы у меня в крови. Чем старше я становился, тем теснее становилась наша связь. Эти острова никогда не переставали манить меня. Никогда не переставали формировать меня как личность и приносить душевный покой, которого я не мог найти больше нигде в этом мире.

Как только мы вернулись в Нью-Йорк, эта мягкая багамская аура улетучилась. Папа вернулся в свой мир новостей, бизнеса, порядка и дисциплины. Он постоянно кричал на меня, приказывая убраться в комнате. Я никогда не соответствовал его стандартам. Чтобы сохранить мир, мама предложила ему сделать традицией совместные прогулки отца и сына. Они так и не стали такими теплыми и уютными, как мне хотелось, но я все равно любил проводить с ним время. Как и все мальчишки, я просто хотел быть рядом с отцом.

Наше приятное совместное времяпрепровождение выглядело примерно так: мы выходили около одиннадцати часов, направляясь на Лексингтон-авеню, где отец покупал мне мороженое, какое я захочу, а потом мы шагали в маленький магазинчик с зелено-белым навесом, на котором было написано «OTB», что означало «off-track betting» – внеипподромный тотализатор. Пока я сидел в углу, папа внимательно изучал газету Daily Racing Form, прежде чем сделать ставку. Он был серьезным игроком. Позже я узнал про тайные долги, о которых даже не догадывался. Я просто думал, что он любит делать ставки на лошадей. Казалось, это такое же здоровое хобби, как и любое другое.

Следующая остановка – шопинг. Этот ритуал мне очень понравился. Мне нравилось, что у меня красивый и стильный отец. Когда старый итальянский портной суетился вокруг него со своими полосатыми фланелевыми костюмами, мой отец выглядел как президент или король. И в довершение всего, на манжетах всех его рубашек были вышиты инициалы SK.

Однажды мы решили навестить Питера Арнетта, папиного друга и коллегу-репортера, с которым они работали во Вьетнаме в 1968 году. Позже он получил известность, освещая войну в Персидском заливе из Багдада для CNN. Питер женился на вьетнамке по имени Нина, и именно в их квартире я подружился с их сыном Эндрю и дочерью Эльзой. Там я научился пользоваться палочками для еды, подслушивая, как папа и Питер обмениваются военными историями.

Также мы навещали других его приятелей. Папа умел изящно и уверенно лавировать между разными мирами. Среди них была и эта чистая, четкая культура журналистов, телевизионных продюсеров и джазовых музыкантов. Другая была более загадочной.

К ней относится дядя Винни, похожий на персонажей из фильмов Скорсезе. Я так и не узнал, как они с папой познакомились. Но было очевидно, что они друг другу нравятся, и еще очевиднее – что папа его бесконечно уважает. Поэтому Винни сблизился и со мной, и с моей мамой.

Иногда мы обедали с дядей Винни в итальянских ресторанах в центре города, а иногда навещали его дома, в Квинсе. Дядя Винни был очарован моей матерью. Он уважал ее, ценил мамино чувство стиля и красоту. Когда она участвовала в таких вечерах, дядя Винни делал все возможное, чтобы найти суперэксклюзивный ресторан, лучший стол, лучшее вино. Он с нетерпением ждал, когда слова начнут слетать с ее уст. Дядя Винни часто приносил ей подарки – шарф от Hermès или флакон Chanel № 5. Мама не могла его не любить.

Дядя Винни производил впечатление. Здоровяк, с дерзким нью-йоркским акцентом, он всегда был ласков со мной. Мне нравилась его загадочность. Еще мне нравилось, как он всегда поднимал папе настроение. Моему отцу нравилось находиться рядом с властью. Независимо от места, дядя Винни организовывал целый пир, с огромными тарелками пасты и своей свитой приятелей. Я понял, насколько он важен, когда во время одного из наших обедов появился Сэмми Дэвис-младший. Он направился прямо к нашему столику и, прежде чем поздороваться с кем-либо еще, расцеловал дядю Винни в обе щеки.

Дядя Винни был неотъемлемой частью нашей жизни. Он источал яркий свет, а одно лишь его присутствие вселяло в окружающих чувство надежности и уверенности. Папа сказал, что Винни – мой крестный отец и что он всегда будет меня защищать.

Мама одарила меня пятью крестными. Без присутствия сильных, красивых черных женщин я определенно не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Их энергия позитива и заботы, энергия черных женщин исходила из самого центра вселенной. И эта энергия окружала меня.

Я был единственным ребенком в семье, но никогда не чувствовал себя одиноким, потому что мама тщательно создавала сплоченную группу самых эффектных тетушек в мире. Сложно преувеличить то спокойствие, которое я испытывал, зная, что эти силы стихии заботятся о моем благополучии.

Первая из них – Сайсели Тайсон. Прежде чем я понял истинную глубину ее очарования и осознал ее статус иконы, я знал только то, что она напоминала мне мою маму – было что-то схожее в их физическом облике и в том, как они обе держались в обществе. Крестная мама Сайсели сразу показалась мне родной, с самых первых объятий. Она жила на углу Пятой авеню и Семьдесят девятой улицы. Рокси и Сайсели были сестрами по духу. Именно мама подменила ее в пьесе Жана Жене «Черные» в Театре святого Марка. Мы никогда не ходили в гости к крестной Сайсели. Как и никто другой. Она приходила к нам. Тот факт, что ее дом был закрыт для внешнего мира, только добавлял ей загадочности.

Я всегда смотрел на крестную Сайсели снизу вверх, но только увидев ее в «Автобиографии мисс Джейн Питтман», я понял, насколько она гениальна. Я читал о рабстве в школе и, конечно, обсуждал его дома с семьей, но никогда не видел его отражения на экране. И когда это произошло, я был поражен, опечален, а затем взбешен. Даже сейчас я отчетливо представляю себе сцену, когда теперь уже старая мисс Питтман проделывает мучительно долгий путь до фонтана с водой, которым было разрешено пользоваться только белым. Эпично.

Второй была блестящая тетя Шонель. Шонель Перри и мама вместе учились в Говарде и выступали в одной театральной труппе в Копенгагене. Тетя Шонель любила и понимала искусство, что позволило ей стать одним из голосов своего поколения. Она стала известным режиссером, писательницей и актрисой, а ее дом на Сентрал Парк-Вест, 444, стал культурной Меккой, неофициальной штаб-квартирой «Движения черных искусств». Я мог сидеть в углу гостиной тети Шонель, пока Никки Джованни читает вслух свои стихи, а артисты репетируют пьесы. Мне нравилось драматическое искусство. Эти артисты были полны энергии и оптимизма – и мама находилась в центре всего этого. Энергия и оптимизм были двумя самыми сильными ее чертами. Это была моя школа.

В огромной гостиной тети Шонель стояло высокое дерево авокадо в горшке, книжные шкафы от пола до потолка, картины и великолепные африканские маски, которые завораживали меня. Шонель назвала дочь в честь своей двоюродной сестры Лоррейн Хансберри, автора бессмертной пьесы «Изюминка на Солнце», которая послужила вдохновением для песни Нины Симон «Young, Gifted and Black». Первая афроамериканка, поставившая пьесу на Бродвее, Хансберри была одним из ведущих светил нашей литературной культуры. Она трагически умерла от рака поджелудочной железы, когда ей было всего тридцать четыре года. Мы с ее тезкой росли как брат и сестра.

Писательница Тони Моррисон была еще одной маминой близкой подругой. Они и тетя Шонель вместе учились в колледже, где стали частью театральной группы «Говардские игроки». У меня остались приятные воспоминания о том, как я бывал у нее дома и играл с ее сыновьями Дино и Слейдом.

Мама и Шонель состояли в престижной театральной компании Negro Ensemble Company вместе с Годфри Кембриджем, Адольфом Цезарем и Элом Фрименом-младшим. Я наблюдал за своей матерью, которая играла в паре с Карлом Бердом и Грэмом Брауном в постановке Behold! Cometh the Vanderkellans, а в Jamimma – с Диком Энтони Уильямсом и Арнольдом Джонсоном.

Мама никогда не подталкивала меня к тому, чтобы я становился актером, но подозревала, что у меня есть талант. Тем не менее она была настроена неоднозначно, чего нельзя было сказать о Шонель: та сняла меня в рождественском спецвыпуске с участием Осси Дэвиса и Руби Ди, который сама же и срежиссировала. В конце концов я тоже стал сниматься в рекламе игрушек Marx Toys, где играл с фигуркой Джонни Уэста. А потом мы с мамой сыграли мать и сына на шоу под названием Pets Allowed.

Несмотря на эти эпизодические выступления, актерская игра меня не заинтересовала. Я ничего не имел против внимания, но и не искал его специально. Мои чувства к актерскому мастерству были совсем не похожи на чувства к музыке. Актерская игра так и не стала направлять ход моей жизни. Музыка была моей настоящей путеводной звездой.

Моей третьей крестной матерью стала Дайан Кэрролл. Тетя Дайан гордо принимала свой успех. «Тройная угроза» – актриса, певица, танцовщица, – она получила статуэтку «Тони» (и была первой чернокожей женщиной, получившей эту награду в номинации «Лучшая женская роль»), а затем стала кинозвездой. Потом тетя Дайан начала работать над «Джулией». Это был первый в истории сериал, в центре которого была чернокожая женщина, занимавшаяся своей карьерой. Тетя Дайан была замужем четыре раза, а еще десять лет крутила роман с Сидни Пуатье. В 1974 году мне было девять лет, когда родители взяли меня на премьеру фильма «Клодин», в котором она снималась вместе с Джеймсом Эрлом Джонсом. У мамы тоже была роль в этом фильме. Я был в напряжении.

Четвертая крестная мать – Джоан Гамильтон Брукс из Лос-Анджелеса, самая старая мамина подруга. Они вместе росли в Бед-Стае, вместе ходили в школу для девочек, а потом обе работали на телеканале NBC. Мама и тетя Джоан были не разлей вода. Каждое утро они вместе ездили на метро, а во время ланча забегали в магазин «Сакс» поглазеть на витрины. Они вместе ходили на вечеринки и наслаждались всеобщим вниманием, но Джоан была более склонна к приключениям, чем мама. Ей нравилось жить на грани, и она действительно умела петь. На этом мы с ней и сошлись. Поскольку тетя Джоан всегда оставалась такой юной в душе, став постарше, я мог поговорить с ней, когда не решался обратиться к матери. С ней я действительно мог расслабиться и не ждать никакого подвоха.

Пятой крестной была Джой Гомер. Она была похожа на голливудскую старлетку. Тетя Джой и мама тоже дружили с детства и оставались сестрами до самого конца. Когда я родился, первым делом после больницы мы отправились к Джой, где пробыли целую неделю. На протяжении всей нашей жизни дом Джой в Сент-Олбанс, Квинс, был настоящим оазисом. Много раз на выходные мы с мамой ездили на двухэтажном поезде по Лонг-Айлендской железной дороге к дому Джой, прекрасному зданию в тюдоровском стиле, с бассейном. Муж Джой, Ли, владел успешным винным магазином в Бруклине, а еще они любили устраивать роскошные вечеринки для семьи и друзей. Джой была тем еще персонажем. Она с удовольствием затягивалась сигаретой Benson & Hedges с хрустальным стаканом водки в руке. Наши истории вскоре переплетутся.

Сайсели, Шонель, Дайан, Джоан и Джой. Оглядываясь назад, я представляю их в виде пятиконечной звезды с Рокси в самом центре. Их черная женская энергия – одна из причин, по которым я не терял голову даже в самые сумасшедшие времена.

Черные исторически были недопредставленной в средствах массовой информации группой либо представленной в искаженном свете. Вот почему мама отвела меня в каждый отдаленный уголок Нью-Йорка, чтобы найти наших людей и их аутентичное искусство. Мы смотрели пьесы, танцевальные преставления, читали книги, слушали стихи. Затем наступила новая волна черных фильмов.

В 1974 году тетя Дайан Кэрролл представила миру свой фильм «Клодин». В нем она играет трудолюбивую мать-одиночку, которая воспитывает шестерых детей. Бойфренд Клодин, которого играет Джеймс Эрл Джонс, работает мусорщиком. Вместе они пытаются преодолеть барьеры городской жизни. Их социального работника играет мама. Глэдис Найт стала музыкальным голосом этой истории и исполнила проникновенные песни авторства Кертиса Мэйфилда.

Я действительно чувствовал свою связь с Мэйфилдом. Музыка к кинофильму «Крутой» укрепила его статус героя в моих глазах. У моих родителей был альбом с разворотами, на обложке которого было изображено лицо Кертиса, а чуть ниже был длинноволосый Рон О’Нил в белом костюме – Янгблад Прист, персонаж фильма, стоит скрестив руки с направленным вверх пистолетом, а сексуальная Джорджия в исполнении Шейлы Фрейзер лежит у его ног.

Как и альбом What’s Going On Марвина Гэя, пластинка Кертиса была в стиле фанк, сохраняя при этом свою утонченность: стенающий Марвин в «Mercy Mercy Me» и Мэйфилд, воплощающий собой «Pusherman». Песни и фильмы той эпохи рассказывали реальные новости. Они озвучивали фантазии и разочарования своих поклонников.

Такие фильмы, как «Дай пять», отражали глубокие разногласия в сообществе черных: консервативный, строгий черный отец, перегруженная работой черная мать, которую принимают как должное, непослушная дочь и агрессивный сын. Истории о жизни черных интриговали меня, особенно те, в которых затрагивались конфликты между отцом и сыном. Я находил в них что-то близкое.

Еще мне нравились такие фильмы, как «Шафт», «Свит Свитбэк: Песня мерзавца», «На той стороне 110-й улицы» (с саундтреком Бобби Уомака, который стал одной из моих любимых песен), «Кувалда», «Trouble Man», «Сутенер», и такие песни, как «Living for the City» Стиви Уандера, «I’ll Take You There» группы The Staple Singers, «Lean on Me» Билла Уизерса, и «Yes We Can Can» группы The Pointer Sisters.

Однажды летом мама привезла меня в Калифорнию навестить крестную Джоан Гамильтон Брукс. Тетя Джоан вместе со своим мужем Бобби и дочерью Хизер жила в Санта-Монике. Мое первое впечатление о Южной Калифорнии было положительным. Мне нравился пляж. Но больше всего мне нравилась музыка, которую я слышал в «Форуме».

Встреча с Jackson 5 в «Гардене» изменила мою жизнь, как и встреча с Джеймсом Брауном в «Аполло». Но никогда прежде я не видел ничего похожего на группу Earth, Wind & Fire. Зрелище было умопомрачительным. Их песни – «Shining Star», «That’s the Way of the World», «Reasons» – были грандиозными хитами. Их костюмы были какие-то сверхъестественные: участники группы были похожи на королей с другой планеты. Меня пьянила полиритмия, чье действие усиливала пиротехника. Еще ребенком я почувствовал, что под огромными египетскими символами, пирамидами и знаками были спрятаны послания.

Аудитория EWF была более смешанной, чем у Джеймса Брауна в «Аполло», но фанк был таким же сильным, а толпа – такой же безумной. Мне нравилось смотреть, как Вердин Уайт играет на бас-гитаре, паря над сценой. Старший брат Вердина, Морис, был мастером своего дела. На своих записях он плавно сочетал несколько мелодий: вокал, струнные, духовые, ударные, фоновые звуки. В то же время его треки никогда не звучали грязно. Они дышали. Как ему это удавалось? Я должен был выяснить это. Я потратил годы, изучая его приемы.

Да, мне снились страшные сны. И я постоянно бодался с отцом. Но этим моя жизнь не ограничивалась: хорошего было больше, чем плохого. Я был веселым ребенком.

Мама была главной причиной моего счастья. Иногда суровая, но всегда готовая защитить от любых бед, она правильно меня воспитывала. Ее главный метод был прост: мама любила меня всеми фибрами души. Она всегда так мягко и спокойно разговаривала, что вы бы и сами были потрясены, если бы сидели рядом со мной в театре Брукса Аткинсона и в конце бродвейской пьесы, в которой она играла главную роль, и услышали, как с маминых губ сорвались слова, которых я от нее совсем не ожидал. Тогда ни я, ни мама даже не догадывались, что это представление изменит ее жизнь и жизнь всей нашей семьи.

Мама играла Мэтти Уильямс, главную героиню постановки «Река Нигер» производства театральной компании Negro Ensemble Company, автором которой был Джозеф А. Уокер, а режиссером – мамин напарник Дуглас Тернер Уорд. Мама получила восторженные отзывы за свою игру, была номинирована на премию «Тони» и получила премию «Оби». А сама пьеса в тот год получила статуэтку «Тони». Шел 1974 год.

В десять лет мамины выступления стали для меня привычным делом. Она была непревзойденным профессионалом, безупречным во всех ролях. Но теперь все изменилось. На этот раз она превратилась в смертельно больную раком женщину, чей муж, поэт-алкоголик, не ладил с их сыном-солдатом. Пьеса демонстрировала насущные проблемы: бедность, милитаризацию, жестокость полиции, напряженность между черным матриархатом и черной маскулинностью. В самом конце муж жертвует собой ради блага всей общины. Его жена Мэтти должна потребовать, чтобы оставшиеся в живых выполнили план ее мужа. И вот, как раз перед тем, как опустится занавес, моя мама в роли Мэтти поднялась и крикнула: «И вам лучше не облажаться!»

При этом публика вскочила со своих мест и аплодировала ей стоя. Это останется в памяти на всю мою жизнь. Однако, как оказалось, за кулисами назревало нечто большее.

В зале находился телепродюсер Норман Лир. Дело было в те времена, когда его шоу «Все в семье» стало национальной сенсацией. Лир планировал спин-офф с участием заклятого врага Арчи Банкера – Джорджа Джефферсона, которого играл друг моих родителей Шерман Хемсли. Наблюдая за Рокси Рокер на Бродвее, Лир представлял ее в роли Хелен Уиллис, соседки Джефферсонов, чья фамилия и легла в название нового ситкома.

Примерно через неделю маме позвонили из офиса Лира и спросили, не хочет ли она пройти кастинг на эту роль. Она хотела. Кое-кто из друзей предупреждал маму, что телевидение украдет ее душу. Они свысока смотрели на ситуационные комедии. Но мама не была снобом. Она была практична. Хотя мама была исключительно талантливой актрисой, в театре она никогда много не зарабатывала. Это была возможность получать достойные деньги. Отец воспитал ее так, чтобы она была самодостаточной. Мама любила цитировать песню Билли Холидей, в которой говорилось: «Боже, благослови ребенка, у которого есть только он сам».

Кроме того, она уважала Нормана Лира. Как оказалось, Лир уважал ее. Когда она прилетела в Лос-Анджелес, он присутствовал на ее прослушивании. Лир тут же предложил ей эту роль. Но он добавил, что ей нужно понять один ключевой элемент: она будет играть жену из первой межрасовой пары в истории телевидения в прайм-тайм. Ее героиня, Хелен Уиллис, замужем за белым мужчиной, которого ей придется целовать. Не будет ли это вызывать неудобства? Вместо ответа мама вытащила фотографию папы. «Это мой муж», – сказала она. Лир улыбнулся. Сделка была заключена.

Вернувшись в Нью-Йорк, она сказала, что ей придется поехать в Голливуд еще раз, чтобы сняться в пилотной серии. Это меня не слишком обрадовало. Не значит ли это, что мы переезжаем в Лос-Анджелес? Это было последнее, чего я хотел. Я должен был пойти в шестой класс, выпускной год в P. S. 6 – школе, которую я посещал в течение пяти лет. Шестиклассники были самыми крутыми и веселыми. К тому же я не хотел оставлять своих друзей в школе или в Бед-Стае. Я не хотел оставлять дедушку Альберта и бабушку Бесси.

«Не волнуйся, – сказала мама. – Снимается много пилотных серий, но большинство из них так и не находит продолжения». Были все шансы, что это окажется разовой поездкой на другое побережье. Она вернется через неделю. «Давайте просто будем делать все по порядку».

«А где все?»

Такой была моя первая мысль, когда я проснулся в Санта-Монике, вышел на балкон квартиры и не увидел ни души. Я чувствовал запах океана. Повсюду виднелись пальмы. Но никого не было видно.

Шел 1975 год, мне было одиннадцать лет. Мы с мамой поселились в доме 2901 на Четвертой улице в квартире тети Джоан, ее мужа Бобби, их дочери Хизер и мамы Джоан, которую мы звали Сарж (сокращенно от слова «сержант»). Все боялись Сарж – властной женщины, которая могла заставить шнауцера Макса, питомца семьи, ходить в туалет по команде. Сарж пугала, но в то же время она была очень обаятельной женщиной. В этот момент тетя Джоан ушла в отрыв. Она щеголяла блондинистой стрижкой пикси и носила ботинки металлического цвета высотой до бедер. В ее стиле сочетались фанк и футуризм, и выглядела она как участница группы LaBelle. Тетя Джоан полюбила Лос-Анджелес.

Мне это не удалось. Санта-Моника казалась пустынной. Я уже привык к звукам гудящих такси и реву метро. Тишина наводила ужас. Тихий океан был всего в нескольких кварталах от нашего дома, но я не слышал шума волн и не видел песка. Я был в растерянности.

Мы поселились у тети Джоан, потому что мама не была уверена, что «Джефферсоны» протянут дольше одного сезона. Всегда практичная, мама не хотела тратить деньги зря. Из-за этого мы с ней спали на раскладушке в гостиной. Я не возражал. Я привык спать на раскладушке с бабушкой Бесси. К тому же мне нравилось помогать маме с разучиванием реплик перед сном. Я играл других персонажей. Когда я читал их строки слишком мягко, она говорила: «Больше чувства!»

Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к Калифорнии. Никаких друзей, новая культура, все новое. Но мама, непревзойденный профессионал, сразу взялась за дело. Несмотря на то что она еженедельно появлялась в телесериале на национальном телевидении и имела веские основания для того, чтобы начать зазнаваться, она никогда так не делала. Голливуд никогда ее не привлекал. Она была жительницей Нью-Йорка до мозга костей. Она с гордостью носила на шее жетон метро на золотой цепочке. Мама была обычной трудолюбивой женщиной. Она не умела водить машину и в тот момент не испытывала никакого желания учиться. В общественном транспорте нет ничего плохого. Она стояла на углу и ждала автобус, на котором проезжала десять миль через Санта-Монику в район Мид-Уилшир, где переходила на другую остановку и ждала другой автобус, который отвозил ее по Фэрфакс-авеню бульвара Беверли, где располагалась телестудия CBS Television City. Поездка занимала полтора часа, но я ни разу не слышал, чтобы мама жаловалась. Напротив, все, что нужно было сделать мне, – это перейти улицу и дойти до начальной школы им. Вашингтона.

До переезда я переживал из-за того, что ухожу из P. S. 6. Хоть мне и было грустно прощаться с двумя районами, которые я называл своим домом, – с Бед-Стаем и Верхним Ист-Сайдом, – я знал, что был бы еще менее счастлив, если бы мама оставила меня в Нью-Йорке с папой. По ее мнению, об этом не могло быть и речи. Она взяла на себя всю ответственность за мое воспитание. Хотя мама никогда это и не озвучивала, она понимала, что ее муж, как бы сильно она его ни любила, не был способен уделить мне необходимое внимание или проявить привязанность. Я и подумать не мог, что моя поездка в Голливуд казалась ей бременем. Мы с мамой были неразлучны. И если ей нужно было выступать в роли матери-одиночки и одновременно стараться выполнять все строжайшие требования, предъявляемые к съемкам в еженедельном телешоу, она делала это, и делала со всей присущей ей любовью.

Следуя маминому примеру, я изучал автобусные маршруты и при любой возможности ездил в телестудию, чтобы посмотреть на нее. Весь этот новый мир закулисного телевидения казался захватывающим и веселым. Это одна из причин, почему мне начал нравиться Лос-Анджелес, хотя я и скучал по всему тому, что осталось в Нью-Йорке.

Шоу записывали дважды в день – в 5 и в 8 вечера, а финальная версия представляла собой смесь из двух выступлений. Каждая запись была событием. Зал заполняла взволнованная публика, которая с нетерпением ожидала начала представления. Затем представляли каждого актера, который выходил под взрыв аплодисментов.

А вот и Нед Вертимер в роли швейцара Ральфа!

Пол Бенедикт в роли Гарри Бентли!

Зара Калли в роли мамы Джефферсон!

Берлинда Толберт в роли Дженни Уиллис!

Майк Эванс в роли Лайонела Джефферсона!

Марла Гиббс в роли Флоренс Джонстон!

Франклин Кавер в роли Тома Уиллиса!

Рокси Рокер в роли Хелен Уиллис!

Шерман Хемсли в роли Джорджа Джефферсона!

И Изабель Санфорд в роли Луизы Джефферсон!

Изабель, королева шоу, выходила в самом конце, чтобы насладиться королевским приемом, когда весь актерский состав склонял перед ней головы.

Само шоу всегда было веселым. Зрители были готовы смеяться, а их смех был громким. Внутри этого павильона растворялся весь остальной, реальный мир.

Мама полностью погружалась в свою роль. Она играла одного из важных персонажей. Хелен Уиллис была гордой либералкой, которая всегда противостояла нетерпимости Джорджа Джефферсона. Комедийные сцены между Рокси Рокер и Шерманом Хемсли были идеальны. Неудивительно, что «Джефферсоны» стали классикой.

Появление хип-хопа стало поворотным моментом в культуре. Но мой личный поворотный момент обрел две разные формы. Эти формы столкнулись в первый год обучения в средней школе в Санта-Монике. Я говорю о рок-н-ролле и марихуане. Эта комбинация толкнула меня в совершенно другом направлении.

Во время обеденного перерыва я перепрыгнул через забор и приземлился в пустом дворе церкви с закрытыми ставнями. Со мной был Шеннон Брок, который тоже был наполовину черным и наполовину евреем – только в его случае мама была еврейкой, а отец – черным. У нас был еще один друг – наполовину белый, наполовину гаваец по имени Дерек. Его отец был хиппи и тусовался с Брайаном Уилсоном из The Beach Boys. Мы с Дереком любили кататься на скейтбордах по бульвару Линкольна до супермаркета Lucky, где он учил меня воровать в магазинах. Семья Дерека едва сводила концы с концами. Он делал это не ради развлечения. Дерек добывал еду на стол – он мог засунуть полдюжины бифштексов себе в штаны. Я пытался ему помогать, но был лишь заурядным дилетантом. Лучшее, что я мог сделать, это выйти с коробкой печенья под рубашкой. Мама, кстати, была без ума от Дерека. Она видела его лучшую сторону. Мама во всех видела только хорошее.

Во время нашего побега из школы в пустынный двор Шеннон вытащил косяк, зажег его и передал нам с Дереком. Я пробовал травку пару раз до этого, но никогда особо ничего не чувствовал. Для подростков из Санта-Моники в середине семидесятых курить травку было все равно что дышать воздухом. Я сделал затяжку и выдохнул. По-прежнему ничего. Шеннон велел задержать дыхание подольше. Я так и сделал, и на этот раз что-то изменилось. Точно в то же самое время, когда меня ударило по голове, Дерек сунул кассету в свой магнитофон.

«Black Dog».

Вот это был момент. Возможно, тот самый момент. В голове все взорвалось. Мне сорвало крышу от звука орущей гитары, безумного вокала, взрывного ритма. Будто почву выбили из-под ног. Я даже не слышал о Led Zeppelin и не знал имен Роберта Планта, Джимми Пейджа, Джона Пола Джонса и Джона Бонэма. Я знал лишь то, что эта музыка электризует каждую клеточку моего тела. Смесь из марихуаны и «Black Dog» подарила мне крылья. Небо разверзлось. Мир стал больше и красивее. Я был в полном дерьме.

Шеннон сказал, что мне нужно «поддерживать» это состояние. Поддерживать – вот это слово. Я должен был поддерживать свой кайф. При возвращении в школу, мне нужно было сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Было нелегко. Пытаясь съесть остатки сэндвича с бараниной, который мама сделала для меня утром, я не мог ни жевать, ни глотать. Когда я вошел в кабинет истории, мне показалось, что кто-то включил гигантский стробоскоп. Все двигалось, как в замедленной съемке. Мой учитель, господин Ричардс, разрешил мне пойти в туалет. Я облил лицо водой, думая, что это вернет меня с небес на землю. Но этого не произошло. Я посмотрел на себя в зеркало, и спросил, смогу ли я когда-нибудь отойти от этого? Я скорчил смешную гримасу. Улыбнулся. Рассмеялся. Хотя ничего смешного и не произошло, я нашел повод для смеха. Затем меня настигло чувство голода. Я готов был съесть целую гору пиццы. Я вернулся в кабинет, будучи все еще под кайфом, но уже в состоянии это скрывать. В первый же день после того, как меня накачали, я научился поддерживать в себе навык, который буду регулярно применять в течение многих последующих лет.

В один и тот же день, в одно и то же время я обрел зависимость и от марихуаны, и от «Зепов». К концу недели я скупил все кассеты Led Zeppelin до единой. Марихуана и рок-н-ролл стали моей постоянной диетой.

Как ни странно, папа подготовил меня к знакомству с «Зеппелинами» – когда мы еще были в Нью-Йорке, он купил пластинку Джими Хендрикса Band of Gypsies. Он привлек мое внимание, но не вызвал такого огня в душе. Теперь, когда в моей голове зазвенели «Зепы», я услышал их связь с Хендриксом. Источником был сам Хендрикс. Оказалось, что Band of Gypsies, каким бы хорошим он ни был, – альбом с живыми выступлениями, который не имел сейсмического воздействия студийных записей Хендрикса. Я по уши зарылся в «Are You Experienced», «Axis: Bold as Love» и «Electric Ladyland». Теперь я видел, как Хендрикс распахнул ворота. Он был богом гитары. Позже я узнал, что на Джими оказали влияние такие мастера, как Джонни «Гитара» Уотсон и Бадди Гай. Однако в детстве я слышал, что о нем говорят как о прорывном гении. И неважно, что он был мертв уже как восемь лет. Он жил в моей голове. Его рок перевернул мое сознание. Я не мог поверить в то, насколько насыщена его музыка. Облизывая свой Strat, разбивая его о борта гигантских маршалловских усилителей, поджигая его, искажая наш национальный гимн таким образом, что песня наконец обрела смысл.

Хендрикс по праву был героем каждого любителя рок-н-ролла. Но у меня были и другие герои, которых не принимала серфо-скейтерская культура Санта-Моники. Я любил KISS, но мои друзья говорили, что они – для педиков и что группа выглядит так, будто они нарядились для Хэллоуина. Мне было плевать. На самом деле однажды на Хэллоуин я надел мамин купальник для гимнастики, черные колготки, ботинки на платформе, обвешался цепями из скобяной лавки, нанес полный демонический грим Джина Симмонса и с гордостью вывалился на середину школьного двора. Все думали, что я сошел с ума. Я считал себя черным Джином Симмонсом.

Мне нравилось, как KISS превращали персонажей комиксов в рок-звезд. Мне нравилась их театральность. Андрогинное очарование фронтмена Пола Стэнли, то, как он распевал во все горло свои блюзовые риффы и гарцевал по сцене, сочетая кокетство с мужественностью. Кричащие гитарные соло Эйса Фрели с его авторской гитарой Les Paul с дымящимися звукоснимателями. Питер Крисс, крутой человек-кот с его идеальным бэкбитом и парящей ударной установкой. Пульсирующий бас Джина Симмонса сменялся движениями его змеиного языка и извержением крови!

Мне также нравились утонченность и изящество группы Steely Dan. Уолтер Беккер и Дональд Фаген были блестящими музыкантами и рассказчиками, которые создали свой собственный жанр джаз-рока на основе блюза. Я мог любить как самых технически совершенных музыкантов – Weather Report, Mahavishnu Orchestra, Return to Forever, – так и KISS. Одно не имело ничего общего с другим.

Каждую субботу я приходил в Guitar Center на бульваре Сансет, играл на каждой гитаре, которая попадалась на глаза, перебирал струны всех бас-гитар, пробегал пальцами по каждому клавишному инструменту, стучал по каждой ударной установке. Иногда приходила мама и терпеливо ждала меня у входа в магазин.

Я был одержим звуком, хотя понятия не имел, как смешивать те, что крутятся у меня в голове. Я слышал грув Стиви Уандера, гитарные лики Хендрикса, риффы «Зеппелинов», историю альбома Steely Dan Pretzel Logic. Как их соединить? Просто продолжать слушать. Слушать Боба Марли. Слушать The Eagles. Слушать Фиби Сноу. Слушать The Commodores. Слушать все.

Переезд из квартиры в Санта-Монике в дом типа ранчо в Болдуин-Хиллз был большим событием. Наше новое жилье представляло собой архитектурную жемчужину середины века, одноэтажный дом из стекла и дерева, который напоминал о Фрэнке Синатре в Палм-Спрингс. Этот дом раньше принадлежал доктору и фигурировал в «Архитектурном дайджесте». Это был совсем не особняк – три спальни, гостиная/столовая/кабинет, – но для меня, ребенка, выросшего в крошечной квартирке, он казался огромным. На заднем дворе были бассейн, теплица и деревья, на которых росли авокадо, лимоны и апельсины. Вид был просто сумасшедший. Дом стоял на вершине одного из самых высоких холмов Лос-Анджелеса, с которого можно было увидеть Колизей, Голливудские холмы и гряду заснеженных гор вдалеке. Весь город лежал у моих ног.

Наш новый дом находился по адресу Кловердейл-Авеню, 4061. Некоторые называли этот район «золотым гетто». Формально это был Болдуин-Виста, который считался частью более обширной территории под названием Болдуин-Хиллз. Когда мы переехали туда в 1976 году, первые белые домовладельцы активно переезжали в другие места, продавая свои дома черным представителям верхних слоев среднего класса. Нашими соседями были такие звезды, как Рэй Чарльз и блюзмен Лоуэлл Фулсон. Наш дом стоил 300 тысяч долларов. В белой части города его продали бы за миллион.

Болдуин-Виста примостился на самой высокой точке. Чуть дальше располагался другой черный район для рабочего класса – Южный Централ, главной улицей которого был бульвар Креншо. Мы находились примерно в десяти километрах к западу от центра города и примерно в шестнадцати к востоку от Тихого океана – все было под рукой.

Папе нравился этот район. Им с мамой «Кловердейл» казался идеальным домом для вечеринок. На Восемьдесят второй улице они проводили уютные встречи и не обделяли вниманием ни одного своего гостя. А вот в Кловердейле все было похоже на сцены из кинофильма. Поздно ночью, когда город загорался тысячами огней, мои родители с гордостью принимали гостей в новом доме. Тетя Дайан, сидя в гостиной, смеялась над шутками Флипа Уилсона. У бассейна крестная мать Сайсели болтала с Робертом Гийомом.

Свой дар общения я унаследовал от родителей. Гостеприимность была их образом жизни, а потом стала и моим. Это произошло неосознанно – просто, само собой. Проявлять любопытство к жизни людей, заставлять их чувствовать себя желанными, любимыми – таков был мамин путь. А во время вечеринок папу с уверенностью можно было назвать самым очаровательным мужчиной из всех присутствующих.

Я был очень общительным подростком, но не без своих проблем. Я был беспокойным и легковозбудимым. Я сопротивлялся насаждению какой-либо дисциплины, кроме тех домашних обязанностей, которые устанавливала мама. Я не смел идти против ее воли. Она напоминала мне, что у меня теперь есть собственная ванная комната, а это значит, что я сам должен чистить унитаз. Еще в мои обязанности входило мыть кухонную раковину, выносить мусор и стирать свои вещи. Если подумать, мне приходилось убирать весь дом. Ковры нужно было пропылесосить. Мне приходилось мыть машины родителей, прежде чем куда-то пойти в выходные. Если друзья уже ждали меня снаружи, я приглашал их помочь, но никуда не уходил, пока не закончу свои дела.

Однажды мама с папой вернулись с вечеринки в три часа ночи. Я уже крепко спал, но маму это не остановило, она начала трясти меня. Я проснулся, совершенно не понимая, где нахожусь. Мама была в ярости, потому что я не сделал того, о чем она просила. Я сказал, что все сделал. Прибрался на кухне. Вымыл посуду, вытер ее насухо и убрал. Она вытащила меня из постели, провела по коридору на кухню и встала перед раковиной и шкафчиками. В раковине ничего не было! Очевидно, что я выполнил свою работу. И тут мама указала на шкаф, дверца которого была чуть приоткрыта. «Закрой шкаф», – сказала она. Я прижал дверцу, и тогда она сказала: «Теперь все сделано».

В тот момент я подумал, что мама сошла с ума. Она разбудила меня посреди ночи, потому что дверца шкафа была приоткрыта всего на сантиметр. Но именно такой дотошной была моя мать, когда дело доходило до выполнения ее заданий. Позже, глубоко погрузившись в музыкальные проекты, я постоянно возвращался к этому случаю и слышал ее слова: «Если за что-то берешься, то доводи дело до конца».

У меня не было проблем с маминой версией дисциплины. Возможно, все потому, что ее суровость смягчала любовь, в то время как папина была пронизана гневом, не говоря уже о контроле. Папа, казалось, был одержим желанием меня контролировать. В то же время у меня было полно свободы. Это потому, что родители постоянно были на работе. В течение дня я был главным у нас дома. Друзья приходили поплавать в бассейне. Джем-сейшны проходили в гостиной и во внутреннем дворике. Я не переставал играть, не переставал отрабатывать свои навыки на гитаре, бас-гитаре, барабанах и клавишных. Еще я никогда не прекращал заниматься музыкой со своими приятелями в Креншо, в районе, который прозвали «джунглями», где основное внимание уделялось фанку.

Положительная сторона Кловердейла, его прекрасное расположение высоко над городом, одновременно была и его недостатком. Я все еще учился в средней школе Джона Адамса, и дорога от Санта-Моники до Болдуин-Висты занимала несколько часов. Я ехал на автобусе по бульвару Пико через половину города до перекрестка с Ла-Брея-авеню, где пересаживался на идущий на юг 212-й автобус. Лос-анджелесские автобусы были совсем не похожи на нью-йоркские. Они ходили не так часто.

Я долго стоял на одном месте. Потом расхаживал туда-сюда. Воздух был густым от смога. Движение было очень оживленным. Я чувствовал запах еды из Lucy’s Drive In, буррито и бургеров. Я хотел есть, но у меня не было денег. Я ненавидел чувство голода, ненавидел ждать этот чертов автобус. Когда он наконец приехал, я быстро заскочил внутрь, уставился в окно и включил музыку в своей голове. Я слышал мелодии без слов. Руки отбивали ритм на спинке переднего сиденья. Когда автобус тормозил в пробке, я составлял из мелодий целые дорожки, напевая себе под нос. Поездка занимала час, но музыка не давала мне скучать. К тому времени как я выходил на остановке, мое сердце пело от радости. Я проходил мимо театра «Болдуин», где, накурившись, проводил субботние вечера за просмотром старых фильмов, таких как «Блакула» и «Великий атлет».

Потом я поднимался на большой холм к нашему дому и становился еще счастливее, когда, войдя в свою комнату и не обращая внимания на беспорядок, вставлял кассету KISS с альбомом Hoter than Hell, Aja группы Steely Dan или Ballads Джона Колтрейна.

То, что произошло потом, навсегда изменило мою жизнь.

От своей подруги из нью-йоркского офиса телеканала NBC мама узнала о Калифорнийском хоре мальчиков. Зная, насколько сильно я люблю музыку, она подумала, что участие в этом хоре может оказаться полезным опытом и многому меня научить. Она взяла меня с собой на один из их концертов в Сенчери-Сити. Я не горел желанием туда идти, но она не оставила мне выбора. Оказалось, что мне нравится их музыка. Голоса сорока мальчиков сливались в единую прекрасную смесь. Их звучание меня заинтриговало. Мне нравились хитросплетения схожих гармоний. Еще мне нравился их внешний вид: строгие темно-синие костюмы, белые рубашки с оборками, черные бархатные галстуки-бабочки и лакированные туфли. Они были в ударе. Потом я познакомился с некоторыми ребятами. Мне очень нравилась атмосфера братства. Когда мама спросила, не хочу ли я записаться в этот хор, я удивил сам себя и ответил: «Да!» Я и правда видел себя там, среди них, за исполнением классических композиций.

Через неделю мама отвезла меня в офис хора, который располагался в здании Музея науки и промышленности неподалеку от Университета Южной Калифорнии. Меня представили руководителю, Дугласу Неслунду, который сел за рояль, сыграл несколько нот и попросил меня их спеть. Он услышал, что у меня есть задатки. Затем он сыграл мелодию и попросил меня ее повторить. Я прошел и это испытание.

Мистер Неслунд сказал маме, что я достаточно хорош для учебного хора и если хорошо себя зарекомендую, то у меня появится шанс попасть в концертный хор. Но до этого мне нужно было научиться читать с помощью старого метода, разработанного венгерским композитором Золтаном Кодаем, который использовал жесты для представления музыкальных нот. Поскольку многие хоровые композиции были на немецком, итальянском, французском и даже латинском языке, мне приходилось осваивать совершенно незнакомые мне разновидности произношения. Мистер Неслунд спросил, готов ли я к работе. Я не был уверен, но все равно согласился. Он напомнил мне, что предъявляет высокие требования к своим хористам. После Венского хора мальчиков Калифорнийский ансамбль был лучшим в мире. Туда допускались только опытные певцы.

По дороге домой мама спросила, готов ли я к изнурительным урокам после школы. Она хотела, чтобы я решился на это, но при этом не забывала, что по всем остальным предметам, кроме музыки, я был далеко не самым прилежным учеником. Но это же музыка. Так что я записался. Мне понравилась сама идея присоединиться к братству детей моего возраста, которые серьезно относятся к пению.

Я пошел до конца, потратил несколько месяцев на обучение, и в итоге меня приняли в концертный хор. За этим последовало целое лето еще более интенсивных репетиций. В конце того лета мы сдали тот же самый вступительный экзамен, который сдают при поступлении на музыкальное отделение Университета Южной Калифорнии. А мне было всего двенадцать. Тогда мы были готовы к концертному сезону: симфониям, операм, записям и тому подобному. Я обнаружил, что действительно понимаю и ценю классическую музыку. Родители мной гордились.

Годы, проведенные в хоре, оказались грандиозным опытом. Они стали моим единственным официальным музыкальным образованием. Формально я не обучался R&B или рок-н-роллу. Этому я учился на ощупь. Но развитие вокальных техник под руководством требовательных инструкторов оказало неоценимую помощь. Я научился петь с помощью диафрагмы. Я научился контролировать дыхание, произношение, высоту звука. И я был в восторге от того, что стоял на сцене с целым оркестром, вдыхая всю полноту его звучания, когда мы пели мелодии, написанные несколько столетий назад.

Еще одно большое преимущество заключалось в возможности завести друзей на всю жизнь. Мой приятель по хору, Финеас Ньюборн III, обладал развитым музыкальным чутьем. Его отец, в честь которого и назвали моего приятеля, был блестящим бибоп-пианистом, дядя Кэлвин был великим блюзовым гитаристом, а его крестный отец, Рэй Браун, был лучшим джазовым басистом в мире. Финеас был с характером – милый, проницательный и остроумный, – а в его душе не было ни капли подлости. Он жил в Леймерт-Парке, районе Черных искусств неподалеку от Креншо, чуть ниже по склону холма от нашего дома.

Двоюродный брат Финеаса, Джоуи Коллинз, тоже выступал в хоре. Джоуи и его мама жили в Болдуин-Хиллз, недалеко от Кловердейла. Как и Финеас, Джоуи обладал прекрасной энергетикой и проявлял большую любовь к музыке. Эти двое стали мне как братья.

«Прекрасный» – слишком слабое слово, чтобы описать следующую главу о моем опыте выступления в хоре. Подходящим словом будет «прозрение».

Август 1977 года. Тем летом мне исполнилось тринадцать, и я отправился в летний лагерь, организованный руководством Хора мальчиков, при Университете Лома Линда, почти в ста километрах к востоку от Лос-Анджелеса, где мы оттачивали репертуар для нового сезона. Нам не разрешалось слушать поп-музыку, за исключением The Beatles. Это заставило меня задуматься. Конечно, «Битлы» были гениями, но как насчет Элтона Джона? Или Билла Уизерса? Или Кэрол Кинг? Почему бы нам не послушать их пластинки? Я не спорил, но мы с Финеасом и Джоуи слушали все, что хотели. В хоровом лагере было классно – пока я не свалился с гриппом. Как и еще один мальчик, Дэвид Альба, который был на год младше меня. Чтобы не заразить остальных, нас поместили в карантин в одной из комнат общежития.

В какой-то момент к нам заглянул хормейстер Неслунд и сказал, что умер Элвис Пресли. Хотя я и не застал расцвет карьеры Элвиса, я знал, как сильно он повлиял на мир музыки. И мне было жаль, что он умер таким молодым.

Мой новый сосед по комнате, Дэвид, был латиноамериканцем из лос-анджелесского района Бойл-Хейтс. Его отец был проповедником. Дэвид был сдержанным ребенком с милым характером. Нас изолировали на три дня, и нам нечего было делать. У нас даже радио не было. Через два дня нам стало лучше, но на всякий случай нас оставили и на третий день. В тот вечер Дэвид задал мне вопрос, который никто никогда раньше не задавал.

Знал ли я Иисуса?

Я рассказал Дэвиду, как дедушка Альберт и мама водили меня в разные церкви, где Иисуса называли великим учителем. Дэвид сказал, что понял меня, но решил уточнить, знал ли я, что он был чем-то бо́льшим? Знал ли я Евангелие? На самом деле не совсем. Именно тогда Дэвид заговорил об Иисусе и его миссии. Он не пытался читать нравоучения или давить на меня. Откровенно говоря, Дэвид описал человека, Сына Божьего, который посвятил любви всю свою жизнь. Иисус всех любил, всех принимал. Он велел всем любить и прощать.

Дэвид использовал такие слова, о которых я раньше даже не задумывался, – как, например, «спасение». Он сказал, что, приняв дар благодати Христа через его жертву, мы можем обрести вечную жизнь. Все это было сказано как бы между прочим. Дэвид не пытался убедить меня в чем-то или обратить в свою веру. Это был просто разговор двух детей. Я испытывал интерес, даже некоторое очарование, но на этом все. Дэвид не просил меня встать на колени и отдать свою жизнь Христу. Он даже не попросил меня помолиться. Дэвид просто говорил от всего сердца, и говорил то, во что верил. У меня возникали вопросы, на которые он с удовольствием отвечал. Его объяснения имели смысл, но все это было для меня в новинку.

А потом случилось то, чего никто из нас не мог объяснить. Посреди разговора в комнату ворвалась сила, на удивление мощная, вибрирующая энергия, которая повергла нас в молчаливый шок. Дэвид взглянул на меня. Я посмотрел на него. Мы оба думали: неужели это происходит на самом деле? Так и есть. Вибрация стала еще более отчетливой. Мы задрожали, а потом безудержно разрыдались. Мне не было страшно. Меня переполняли эмоции. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Через минуту или две все прекратилось.

В душе я знал, что это такое. Я знал, что почувствовал в тот момент. Я почувствовал Бога. Я почувствовал живую реальность слов, сказанных Дэвидом. Думаю, Бог знал, что нужно для того, чтобы до меня достучаться, и что это больше чем просто истории. Мне нужно было встряхнуться. Мне нужен был опыт, одновременно духовный и физический.

Впоследствии я понял, что именно этого прозрения я и искал с тех пор, как, будучи маленьким мальчиком, начал видеть кошмары о том, как я застрял в гробу. Оно показало мне то, что Христос показал миру: что он победил смерть. Уверовав в его послание о всеобъемлющей любви, я победил свой страх. Это прозрение стало лекарством. Кошмары больше не возвращались.

На следующий день нас с Дэвидом выпустили из карантина, и мы присоединились к остальным хористам. Я ничего не сказал, но в глубине души знал, что родился заново.

Я был уверен, что мой дед никогда не покинет Бедфорд-Стайвесант. Альберту Рокеру нравилось быть домовладельцем в том районе, где его неофициально считали мэром. Он прожил в этом районе с 1930-х годов и говорил, что останется там навсегда. Дедушка бесстрашно бродил по улицам. Он внушал уважение, куда бы ни направлялся. И все же…

К середине семидесятых все изменилось. Дедушка и раньше становился свидетелем преступлений. Банды всегда были неотъемлемой частью жизни Бруклина, но они никогда его не пугали. Эпидемия крэка, однако, была совсем другим делом. Она несла с собой смертельную опасность. По всему кварталу были разбросаны здания, в которых когда-то жили целые семьи, а теперь они превратились в наркоманские притоны. Грабежи стали обычным явлением. Крэк сводил людей с ума. Ходили слухи, что наркоманы убивают собственных матерей. Все что угодно, лишь бы получить деньги на покупку очередной дозы.

Дедушка был уверен, что эта чума скоро закончится, но все становилось только хуже. И тут случилось то, что стало последней каплей. Он выгуливал своего пса Чабби через школьный двор и дальше по Труп-авеню. Дедушка всегда любил остановиться на пару минут и посмотреть, как играют дети. Он сидел на скамейке, когда Чабби начал лаять и тянуть поводок. Дедушка не понимал, почему собака так разволновалась. Поэтому он встал и пошел за псом в угол школьного двора, где под грудой мусора увидел торчащие ноги. Он подошел поближе, отодвинул в сторону мешки и замер как вкопанный. Он увидел мертвеца. Дедушка не знал, убили ли этого человека или он умер от передозировки. Все, что он знал, – это что нужно вызвать скорую помощь и держать детей подальше от трупа.

Когда дедушка рассказал об этом своей дочери, мама сказала: «Все, хватит, всему есть предел». Она хотела, чтобы родители переехали в Лос-Анджелес и жили рядом с нами. Они могли не продавать квартиру в Бед-Стае, но им нужно было срочно выбираться оттуда. Мама купила им симпатичный дом с тремя спальнями в Виллидж-Грин, лесистом жилом комплексе чуть ниже по склону холма от Кловердейла.

Я был так счастлив, что бабушка и дедушка снова оказались рядом. Дедушка дарил мне ту питательную отеческую энергию, в которой я так нуждался. А бабушка Бесси находится в пределах досягаемости – лучше и быть не может. Она готовила мои любимые блюда, такие как панкейки и жареные куриные крылышки на завтрак. И я получал от нее всю ее прекрасную безусловную любовь. В то же время я задавался вопросом, как мои бабушка и дедушка справятся с жизнью в Калифорнии. Для них обоих это был огромный вызов.

После того как они пробыли там пару месяцев, у дедушки случился приступ депрессии. Он не знал, почему, но чувствовал себя не в своей тарелке. Это было не похоже на него. Именно тогда его подсознание взяло верх. Он сел в машину, поехал в торговый центр «Фокс-Хиллз» и несколько часов бродил по нему, намеренно задевая людей за плечи. Он понял, что именно это ему и нужно. Ему не хватало элементарного человеческого контакта, которого не было в таком огромном городе, как Лос-Анджелес, с его изолированной автомобильной культурой. Ему просто нужно было гулять среди людей, чтобы снова почувствовать себя полноценным.

Я уверен, мама рассказала ему о моем новом духовном пути. Дедушка не задал мне никаких вопросов и не возразил против моей связи с адвентистами седьмого дня. В то же время мы вернулись к ритуалу, который начали еще в Нью-Йорке. Я ходил с ним на службу в Церковь религиозной науки на бульваре Уилшир. Мы ходили в Церковь религиозной науки Города Ангелов, где пастором был преподобный О. К. Смит, который пел джаз с Каунтом Бейси, прежде чем выпустить свой поп-хит «Little Green Apples». Смит проповедовал, что все человеческие сердца являются частью бесконечного разума, который мы можем назвать Богом, Духом или даже Сознанием Христа. Звучит замечательно, но я начал думать иначе. Я принял Иисуса как единоличного Господа и Спасителя.

Таков был заголовок под цветной фотографией мамы и папы на обложке Jet, самого популярного журнала в Черной Америке. Мама, с широкой улыбкой на лице, была одета в розовое кимоно, а ее рука лежала на плече отца. Папа казался самым счастливым человеком на земле. Подпись гласила: «Рокси Рокер и ее муж Сай Кравиц».

В статье говорилось, что брак моих родителей был «не совсем типичен для черно-белых пар. Большинство из 421 тысячи межрасовых браков (около 76 %), заключенных в нашей стране, состояли из чернокожих мужчин и белых женщин. Но в меньшинстве оказались такие пары, как Кравицы, Перл Бейли и Луи Беллсон, Лесли Уггамс и Грэм Пратт, Чака Хан и Ричард Холланд, Майя Энджелоу и Поль дю Фе, Минни Рипертон и Дик Рудольф».

В интервью папа описывал свое предложение маме так: «Когда я попросил Рокси выйти за меня замуж, она рассмеялась и сказала: «Ты, должно быть, шутишь». А ее мама сказала: «Он хороший человек, но…» А теперь мы с тещей просто самые близкие люди».

Большая часть статьи была посвящена маминой карьере, и только однажды была упомянута папина работа. Сай Кравиц, писали в Jet, «занимается продвижением музыки».

Желание папы войти в музыкальный мир нарастало с тех пор, как мы переехали на Запад. У мамы все шло настолько хорошо, что он помешался на шоу-бизнесе. Отец продолжал работать на прежнем месте, но с помощью связей попытался оставить свой собственный след в истории. И тут он обратил внимание на поп– и R&B-жанры, в которых такие певцы, как Филисс Хайман и Анджела Бофилл, выпускали один хит за другим. Вскоре папа нашел хорошую вокалистку, Филисс Бейли, привлекательную микрофонщицу, которая работала на съемочной площадке «Джефферсонов» и, как он был уверен, могла бы стать звездой.

У папы был вкус. Найдя дюжину хороших мелодий, он нанял лучших музыкантов в городе; лучшего аранжировщика, друга Барри Уайта, Джина Пейджа; и двух великих продюсеров – Чарли Колелло, который работал с Синатрой и Спрингстином, и Лесли Дрейтона, музыкального директора Марвина Гэя. Папа заплатил Филисс за серию выступлений в маленьком клубе Gardenia Restaurant and Lounge Тома Роллы, что на бульваре Санта-Моника, где он занимался прессой. Мы ходили туда каждый раз, когда должна была петь Филисс.

Филисс получила немного внимания со стороны СМИ и несколько хороших отзывов, но ее карьера так и не взлетала. Папа был раздавлен – но по-прежнему настойчив. Следующим его шагом была линия одежды. Первая состояла из нарядов, ткани и узоры которых носили скаковые жокеи. Папа был азартным игроком, и азартная ставка на смелую концепцию мужской одежды, казалось, гарантировала успех. Но это было не так. Коллекция провалилась.

Следующим шагом было купить скаковую лошадь, которая никогда не приходила к финишу первой. После этого я потерял счет его проектам. Сколько бы ни было неудач, отец всегда работал над новыми проектами, встречался с инвесторами и планировал что-то захватывающее. Пока мамина карьера процветала, папины проекты зашли в тупик. На самом деле доходы мамы окупали провалы отца.

Но каким упорным он был. Отец был непреклонен. Как и дедушка, он работал каждый день своей жизни. Отец показал мне, что, даже когда что-то не получается, нужно продолжать идти. Нельзя останавливаться, пока не достигнешь своей мечты. К сожалению, папа, как мне кажется, так ее и не достиг.

Но были и хорошие времена, которые почти всегда сопровождались своим саундтреком. Мама и папа продолжали традицию, которую начали в Нью-Йорке с Бобби Шортом, – брать меня в клубы. Мы ходили послушать Кенни Баррелла, блестящего боп-блюзового гитариста, в Parisian Room на пересечении улиц Вашингтон и Ла-Брея. Там же мы услышали Артура Прайсока, баритона и джазового певца, который пел вместе с Бейси. Мама обожала Артура Прайсока! Потом был клуб, где мы слушали Джила Аски и его оркестр. Джил прославился своими аранжировками для Дайаны Росс и ее группы The Supremes, The Temptations и Four Tops.

Мы с родителями были завсегдатаями джазового фестиваля Playboy в Голливуд-Боул. С нами часто ходила мамина близкая подруга Сильвия О’Гилви, помощница режиссера «Джефферсонов». Сильвия работала на фестивале и доставала для нас билеты. Это напоминало Old Home Week, потому что Билл Косби, тоже любитель джаза, был постоянным ведущим. Косби и мама в то время были частью сплоченного сообщества чернокожих актеров телевидения.

Джазовый фестиваль Playboy шел целый день до позднего вечера, а я мог сидеть рядом с отцом, не говоря ни слова, и наслаждаться этим чувством. Он любил музыку так же сильно, как и я. Playboy был тем местом, где я впервые увидел вживую Майлза Дэвиса, главную фигуру в моей юности. Майлз обладал безупречным стилем и как музыкант, и как мужчина. У него хватило смелости прорваться сквозь жанры. Он сломал шаблон джазового музыканта и одевался как рок-звезда. Встречи с Майлзом всегда были событием.

Затем состоялось великое воссоединение с его группой шестидесятников: Херби Хэнкоком, Уэйном Шортером, Роном Картером и Тони Уильямсом. Мне нравилось, как Майлз поворачивался спиной к зрителям. Это было частью его загадки из разряда «Мне на все плевать». К тому же я видел в этом способ привлечь внимание к тому человеку, которого он превратил в звезду: барабанщику Тони Уильямсу, чьи руки двигались в шести разных направлениях одновременно.

Мы с родителями видели, как Майлз исполняет каверы на «Human Nature» Майкла Джексона и «Time after Time» Синди Лопер. Эти песни были намного более послушными, чем его ранние фьюжн-джемы, оказавшие на меня такое мощное влияние. Именно тогда Майлз включил в этот микс все, в том числе рок-гитару и фанк-грувы. Но даже более коммерческий Майлз не терял своего обаяния. С ним всегда была его аура. Он носил облегающие солнцезащитные очки и серебристый костюм от Kohshin Satoh, напоминая своим внешним видом бога. Он был плохим засранцем.

Наша семья сблизилась с Майлзом, когда он женился на моей крестной Сайсели Тайсон. Нам иногда удавалось проводить с ним время. Помню тот момент, когда мама сказала Майлзу, что я очень увлекаюсь музыкой. Он улыбнулся и молча, но одобрительно кивнул. На протяжении многих лет Майлз всегда меня поддерживал. Многие говорили, что он был каким-то отрешенным, но я видел в нем союзника и источник вдохновения. И поскольку Майлз никогда не врал, одно ободряющее слово от него стоило десяти тысяч слов от любого другого человека.

Я только что отыграл на барабанах в одном клубе в долине Сан-Фернандо. Пока я отдыхал, ко мне подошла девушка с кожей цвета какао, пронзительными изумрудными глазами и соблазнительной улыбкой. У нее были прекрасные черты лица и потрясающая фигура. Ее голос звучал соблазнительно.

Она сказала, что хочет поговорить.

Вау. Круто.

Она спросила, сколько мне лет.

Я ответил и спросил, сколько ей.

Четырнадцать.

Я удивился: она выглядела старше.

Она сказала, что выглядит слишком взрослой для своего возраста, и спросила, есть ли у меня девушка.

Я ответил, что нет.

Она призналась, что считает меня симпатичным. Мне нравилось это слышать, но что-то в ее голосе было не так.

Сначала мне показалось, что она ко мне пристает, – что случилось впервые в моей жизни, – но потом ее поведение вдруг изменилось. После того как мы поговорили минут пятнадцать или около того, ее глаза наполнились слезами, и она расплакалась. Я хотел знать, что случилось. И тогда девушка выдала правду: сказала, что я хороший парень и что она не может так со мной поступать.

– Как поступать?

– Врать.

– О чем?

– О том, что она приставала ко мне, хотя на самом деле это было не так.

Я был в замешательстве и попросил ее все объяснить.

Девушка сказала, что все дело в моем отце.

– Моем отце?

– Да.

Джуэл сказала, что она находится под контролем сутенера, который велел ей сесть рядом со мной, чтобы потом подобраться к моему отцу. Ее сутенер видел в моем отце потенциального постоянного клиента для Джуэл.

Это заявление взорвало мой мозг. Я понятия не имел, что отец имеет дело с проститутками. Почему сутенер нацелился на папу? Джуэл ответила, что он знал его по музыкальной сцене.

У Джуэл была добрая душа. Я чувствовал ее сердце. Я видел чистоту в ее глазах. Несмотря на то что она провалила задание, которое ей дал сутенер, она сумела прорваться сквозь темноту и выйти на свет. Я видел ее такой, какая она есть.

Наш разговор заходил все дальше. Джуэл сказала, что ее первым обидчиком был собственный отец. На вечеринках с ней по очереди спали его друзья. Я был в ужасе – и ощутил странный прилив мотивации. Я должен был ее спасти.

Я говорю это не для того, чтобы показаться героем: героизм был последним, о чем я тогда думал. Все это было инстинктивной реакцией. Внутри Джуэл была так же прекрасна, как и снаружи. Я должен был помочь этой девушке. Я сказал, что она должна уйти от своего сутенера. Но как? Джуэл работала в захудалом мотеле на бульваре Вентура в неблагополучной части Долины. Сутенер держал ее под пристальным наблюдением. Я сказал, что, несмотря на его неусыпный надзор, она должна бежать. Я должен был вытащить Джуэл. Завтра.

Я разработал план. Завтра вечером я снова угоню мамину машину, чтобы забрать Джуэл. Она сказала, что это очень рискованно. Тогда я ответил, что оставаться рабом этого парня еще рискованнее. Джуэл боялась его. Я тоже, но надо было что-то делать, и делать немедленно. Это должно было случиться вечером следующего дня. Но что, если ее заставят работать? Я попросил Джуэл притвориться, что она больна. И сказал, что приеду за ней в полночь. Не уверен, что она мне тогда поверила, но все равно дала адрес мотеля. Джуэл отчаянно нуждалась в помощи.

На следующий день я не мог перестать думать о ней. Несмотря на власть, которую имел над ней сутенер, Джуэл была честна со мной. План ее сутенера заманить папу в ловушку вывел меня из себя. Я не хотел думать о том, что там говорили о моем отце. Я просто сосредоточился на своем плане.

Время тянулось невыносимо медленно. Я включил радио. Неужели я и правда знаю, что делаю? Готов ли я связываться с сутенером-убийцей? Нет. Идея состояла в том, чтобы избежать встречи с сутенером-убийцей. Но что, если он объявится? Лучше не думать об этом. Лучше просто сосредоточиться на предстоящей работе. Я был готов и полон решимости.

В тот вечер я, как обычно, прополз через спальню родителей, чтобы взять ключи от маминой машины. Родители даже не пошевелились. Я ускользнул из их спальни и поехал в Долину. Адреналин зашкаливал. Если меня остановят копы, то я не смогу показать им водительские права. Если сутенер Джуэл поймает меня, у меня не будет при себе пистолета. Черт, у меня не было даже ножа, как, собственно, и плана, я просто знал, что мне нужно вытащить Джуэл из мотеля.

Я добрался до Долины и поехал по бульвару Вентура. Весь квартал был застроен дешевыми мотелями. Тот, где остановилась Джуэл, по ее собственным словам, был освещен мигающей неоновой вывеской, которая отбрасывала зловещий зеленый оттенок на все окружающие предметы. Возникло ощущение, будто я оказался в фильме ужасов. Я припарковался перед ее комнатой и моргнул фарами. Я думал, что Джуэл будет меня ждать и сразу же выбежит. Но она этого не сделала.

Я засуетился и уже собрался выйти из машины, чтобы постучать в ее дверь, когда рядом со мной остановилась машина. Это был длинный темно-бордовый седан. Должно быть, это сутенер Джуэл. Мое сердце бешено заколотилось. Я не знал, что делать. Я хотел посмотреть, кто сидит за рулем, но вместо этого уставился прямо перед собой. Вскоре все станет ясно.

Водитель выключил двигатель. Дверь с его стороны открылась. Затем со стороны пассажира. Я затаил дыхание. Затем я услышал громкий смех – но это был женский смех. Я осторожно поднял голову. Прямо перед моей машиной стояла высокая белая женщина в сопровождении невысокого белого мужчины вдвое старше ее. Она посмотрела прямо на меня, широко улыбаясь. Он же смотрел прямо перед собой. Затем парочка прошла несколько шагов до забронированного номера и исчезла внутри здания. Я возблагодарил Бога.

Как раз в этот момент Джуэл открыла дверь. Она помахала мне рукой, и я помахал ей в ответ. Она вернулась в дом за своим чемоданом. Я выбежал ей навстречу и отнес его к машине, все еще уверенный, что скоро с ревом примчится какой-нибудь ублюдок с обрезом наперевес. Она велела мне поторопиться, потому что ее сутенер только что вышел перекусить и вот-вот вернется.

Как только Джуэл оказалась в машине, я рванул с места, как грабитель из банка. Мы плыли вниз по бульвару Вентура, свободные, как птицы. Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Джуэл хотела знать, куда мы едем, а я пока еще не придумал, куда. Я жутко нервничал, ведь, по сути, я даже не знал эту девушку, но продолжал ехать. Она не переставала благодарить меня. Я все думал, куда бы мне ее отвезти.

К друзьям было нельзя. Что скажут их родители? Нет, было только одно место, которое имело хоть какой-то смысл, но в то же время и не имело никакого смысла вообще. Мне пришлось отвезти ее к себе домой.

Джуэл было интересно, что скажут мои родители. Я ответил, что они не должны об этом узнать. Мне пришлось спрятать ее у себя в комнате. Она не возражала. Джуэл была счастлива, потому что вырвалась из ада.

Когда мы наконец подъехали к дому, я остановил машину в нескольких метрах и выключил двигатель. Затем мы с Джуэл закатили «Бьюик» на подъездную дорожку. На цыпочках мы подошли к боковой двери, которая вела в мою спальню. Все усложнял тот факт, что в то же время в нашей гостевой спальне жила дочь моего двоюродного дяди Исау, Дженнифер, пока училась в колледже в Лос-Анджелесе. Нам нужно было не разбудить трех людей.

Оказавшись в своей комнате, я показал, как высоко моя кровать стоит над полом, и там достаточно места для пары покрывал и подушки. Джуэл могла бы спать там. Она как-то странно посмотрела на меня. Почему она не может спать со мной?

Я сказал Джуэл, что она красивая, но мы не можем заниматься сексом. Речь шла о ее безопасности. Я должен был стать единственным человеком, на которого она могла бы положиться и которому можно доверять. Джуэл должна была понять, что у меня нет никаких скрытых мотивов.

Было трудно понять ее реакцию. Джуэл выглядела немного разочарованной, но, возможно, она просто была смущена. Девушка не привыкла к такому уважительному отношению.

Пока она переодевалась в ванной, я лег в постель и поставил будильник пораньше, чтобы успеть вывести Джуэл из дома до того, как проснутся родители. Измученный, я сразу же заснул.

На следующее утро все пошло по плану. Я показал Джуэл, как выйти через боковую дверь моей ванной и перелезть через забор. Она пошла своей дорогой, а я пошел в школу. Мы встретились дома во второй половине дня, до того как мои родители вернулись домой. Я убедился, что ей хватает еды.

Обстановка была безумная, но наш план работал целый месяц. Днем Джуэл проводила время с друзьями и искала какую-нибудь работу. Она сказала, что хочет начать новую жизнь, и я ей поверил. Джуэл призналась, что влюбилась в меня, и предложила сделать все возможное, чтобы заработать деньги. Это последнее, чего я хотел, но понимал, что именно так она и жила всю свою жизнь. Я попросил ее оставить все это в прошлом. Мы обнимались, а иногда она целовала меня в щеку, но дальше этого дело не заходило. Я держал свое слово. Если бы я этого не сделал, то возненавидел бы себя. Ее история разбила мне сердце. Как и многие потерянные девушки, она была обманута жадными до денег мужчинами, которые продавали ее как кусок мяса. У нее просто не было сил сопротивляться.

Я знал, что это не сможет продолжаться вечно, но в то же время не мог найти постоянного решения. Распорядок оставался прежним, и план, как мне казалось, работал… до одного рокового дня. Именно тогда Дженнифер заметила, как Джуэл перелезает через забор, чтобы попасть к нам на задний двор. Джуэл поняла, что ее заметили, и побежала прятаться у меня в шкафу. Следом внезапно врывается Дженнифер и требует рассказать, что происходит. Я ей во всем признался. Джуэл вылезла из шкафа. Дженнифер посчитала нужным рассказать об этом маме. Я попытался отговорить ее, но безуспешно.

Та ночь была тяжелой. Когда мама узнала правду, она взбесилась. К счастью, отца не было в городе. Для начала мама потребовала привести Джуэл в гостиную. Ей нужно было поговорить с этой девушкой. Джуэл в буквальном смысле трясло. Когда мы подошли к ней, мама уже оправилась от первоначального шока и теперь была спокойна. Первое, что мама спросила у Джуэл, было: «Где твоя семья? Где твои друзья?» Джуэл рассказала маме про ситуацию с отцом. Я понял, что она поверила ей, также как и я. Моя мама умела читать людей.

Следующее, что мама хотела знать, – что происходит между нами. Джуэл сказала, что я веду себя как джентльмен. Я положил одеяла и подушки под кровать. Она поклялась, что мы не любовники, и мама снова ей поверила. В то же время мама ясно дала понять, что дальше так продолжаться не может. Нужно было что-то делать. Мама была мамой, потому у нее нашлось решение.

Она рассказала Джуэл, что они с Кристиной Кроуфорд, дочерью актрисы Джоан Кроуфорд, участвуют в деятельности организации ICAN – Международного совета по проблемам жестокого обращения и беспризорности. Кристина написала книгу «Дорогая мамочка» – знаменитые мемуары, в которых она разоблачала насилие со стороны свой собственной матери-кинозвезды. Мама объяснила, что они с Кристиной работают там на добровольной основе. ICAN была первоклассной организацией, где Джуэл могла получить должный уход. Затем мама спросила, согласна ли она туда поехать. Джуэл не знала, что сказать. Это решение было очень тяжело принять. Нас только что застала мама, которая призывала ее отправиться в учреждение, где девушка не будет знать ни души. Джуэл выглядела испуганной. Перед ней стояла моя мать – звезда «Джефферсонов»! Но, вместо того чтобы впадать в истерику, мама с изяществом выкрутилась из сложившейся ситуации.

Уставившись в пол, Джуэл долго молчала, прежде чем дать ответ. Никто не проронил ни слова. Наконец она подняла глаза и тихо сказала: «Я согласна». Она была готова пойти туда, где будет безопасно. Мама взяла ее за руку и сказала: «Все будет хорошо, детка».

В тот же день она отвезла Джуэл в ICAN. Я поехал с ними, но мама взяла все на себя. Она помогла Джуэл пройти приемную комиссию и познакомила ее со своими друзьями в совете. Перед уходом мы с Джуэл обнялись в последний раз. Она обещала оставаться на связи.

Джуэл пробыла там несколько недель, а потом ее отпустили на попечение дедушки, которого ICAN нашли в районе Креншо. Мужчина был священником. На первый взгляд, вариант был хороший, но на деле все вышло не так радужно. Прошло не так уж много времени, прежде чем Джуэл попросила меня забрать ее оттуда. Что случилось? Она не могла сказать по телефону, но это было срочно.

Когда я ее забрал, Джуэл рассказала мне о том, что произошло. Дедушка зашел в ванную комнату, когда она мылась. Он говорил непристойные вещи и делал непристойные предложения. В мгновение ока она увидела ту же самую семейную болезнь, которая преследовала ее всю жизнь. Джуэл начала говорить, что все еще любит меня и что готова заниматься сексом за деньги, чтобы мы могли убежать вместе, но я попросил ее остановиться. «Нельзя продолжать в том же духе», – сказал я. В глубине души я понимал, что так она всего лишь пытается выразить свою любовь. Джуэл говорила так убедительно и была так прекрасна. Но, несмотря ни на что, мы бы не стали этого делать. И я определенно не мог больше прятать ее в своем доме.

Я высадил Джуэл у дома одного из ее друзей. Она поцеловала меня на прощание, поблагодарила и исчезла. Пройдут годы, прежде чем я снова услышу о ней.

Я собирался переходить в среднюю школу. И поскольку в нашем районе жили в основном черные, я был готов пойти в школу Дорси, в которой учились преимущественно черные. Эта идея пришлась мне по душе. У меня уже были друзья из Дорси, и, кроме того, в отличие от моей предыдущей школы, которая находилась почти в 20 километрах от дома, эта школа была рядом. Однако, как оказалось, пойти туда мне было не суждено.

Альберт Рокер хотел, чтобы его дочь получила лучшее образование, а Рокси Рокер хотела того же для своего сына. Однажды мама разговаривала с Лайлом Сатером, своим однокурсником из Говардского университета, который жил неподалеку от нас. Лайл заведовал художественным отделением Средней школы Беверли-Хиллз и убедил маму, что музыкальная и художественная программа школы не имеют себе равных.

Поскольку мы жили не в Беверли-Хиллз, мама не знала, как устроить меня туда. Зато знал Лайл. Он предложил директору школы, чтобы мама бесплатно преподавала театральное мастерство несколько раз в год. А в обмен на это они взяли бы меня. План сработал, и в сентябре я должен был пойти в школу Беверли-Хиллз. Но на дворе был май, и впереди у меня было целое лето.

Я планировал заняться случайными заработками и музыкой. Но мама решила повысить ставки. Как насчет того, чтобы провести лето в Африке?

Конечно, я бы с удовольствием посмотрел Африку, но как она собирается это организовать?

Что ж, у мамы было очень много друзей, которые ее обожали. Например, с Луисом Смоллвудом они были близки, как брат и сестра. Луис работал на съемочной площадке в качестве частного репетитора для Гэри Коулмена и Тодда Бриджеса из «Различных ходов» и Рики Шредера из «Серебряных ложек». У Луиса было много других интересов, включая партнерство с Беном Брюсом, состоятельным нигерийцем, который владел продуктовыми магазинами по всему Лагосу. Желая привезти афроамериканский R&B в Африку, Бен забронировал несколько музыкальных групп для поездки в Национальный театр искусств Нигерии на все лето. Луис предложил взять меня в качестве помощника режиссера. Хотел ли я этого? Более чем. Я не мог дождаться момента, когда мы сядем в самолет.

Подготовка, однако, оказалась суровой. Вскоре я узнал, что обладаю сверхчувствительностью к некоторым лекарствам. Обязательные прививки меня вырубили, а таблетки от малярии не помогли. (Чуть позже расскажу об этом поподробнее.) Но ничто не могло меня остановить. Я вылетел по маршруту Лос-Анджелес – Нью-Йорк – Монровия – Нигерия.

После приземления в Лагосе нас с Луисом отвезли в Ябу, оживленный пригород, напоминающий Нассау. Я жил с семьей Бена Брюса. У них был большой дом, где днем и ночью дежурила вооруженная охрана. В первую ночь я чуть не умер. Было чертовски жарко. Я спал в душной комнате на кровати, завешанной москитной сеткой. Эта сетка ни хрена не помогла. Комары ели меня живьем – часами напролет. Укусы были настолько сильные, что я начал бредить. Бену и Луису пришлось посадить меня в душ, чтобы привести в чувства.

На следующий день, несмотря на недосыпание и зудящие шишки по всей коже, я встал с твердым намерением прогуляться по городу. Первым делом я показал свою наивность. Я спросил у полицейского, где живут львы.

– В зоопарке, – ответил он. – А где же им еще быть?

Я чувствовал себя тупым американским ребенком, который не понимает, что он находится в городе с офисными зданиями и бизнесменами с портфелями в руках. Разница, конечно, была в том, что все были черными. Мне нравилось чувствовать себя уютно в стране чернокожих.

В центре Лагоса было прохладно, но в закоулках было еще прохладнее. Там я и нашел друзей. Ударники отбивали ритм на всех видах барабанов, которые я никогда раньше не видел. Я перепробовал все до единого. Я проводил ночи в танцевальном клубе, расположенном в большой лодке, вытащенной на сушу. Последним открытием того лета стал Фела Кути, нигерийский музыкант, создавший социально-политический жанр афро-бит, который зажег весь мир. Как и Боб Марли, Кути обладал универсальной энергетикой. Он олицетворял собой африканский гений. Африканская музыка глубоко укоренилась в моей душе. Африка говорила со мной. Африка была мной.

Я любил Нигерию. Мне нравились лица мужчин, женщин и детей; то, как они ходили и бегали, разговаривали и смеялись; их совершенно белые рубашки и платья, блестящие узорчатые дашики, головные уборы и уличная еда – особенно суя, суперострое мясо на палочке. Десятки раз в течение дня я чувствовал себя настолько потрясенным, что мне приходилось останавливаться и просто говорить себе: «Это мои корни». Как и на Багамах, я чувствовал чрезвычайную связь с этим местом. Я был как дома.

Что касается работы, то мне пришлось помогать группам, привезенным Беном Брюсом из дома, в том числе One Way с участием Эла Хадсона, которая исполняла танцевальные хиты типа «Pop What You Got». Это были дни R&B-фанк-групп, таких как Lakeside и Con Funk Shun.

Мне нравилось приносить музыкантам содовую и пиво. Когда я не мог найти открывалку, девушка моего возраста показала мне, как открыть бутылку зубами. Я так не мог, зато я умел играть на барабанах. Во время исполнения пары песен барабанщик One Way позволил мне сесть за инструмент. Африканские зрители сходили с ума по американскому соулу. Концерт был просто великолепен.

Я полюбил Лагос. Тем не менее некоторые элементы местного менталитета я не понимал. Я видел, как так называемые чернокожие хозяева высшего класса обращались со своими чернокожими слугами сурово и даже жестоко. Это сбивало меня с толку. Будучи американцем, я видел только случаи того, как белые так же относятся к черным. Один парень был вынужден сидеть у главных ворот под палящим солнцем, чтобы вручную открывать и закрывать ворота, а затем впускать и выпускать машины. Он даже спал на земле, чтобы всегда быть рядом. Когда я спросил домовладельца, почему он так с ним обращается, тот высокомерно ответил: «Он работает на меня. Это его обязанности».

Наверное, он думал, что имеет на это право, но меня это не на шутку обеспокоило. Меня отталкивали предубеждения одних черных против других. Также как и повсеместное присутствие военных в стране. При переходе из одной зоны города в другую нас всегда останавливали для обыска. Солдаты были грозными и вспыльчивыми. Они направляли пулеметы прямо мне в лицо. Я никогда раньше не видел ничего подобного и был напуган, но это был не просто страх. Это было угнетение общества, управляемого грубой силой.

Несмотря на это угнетение, я был глубоко вдохновлен родиной и ее яркими детьми.

По дороге домой Луис Смоллвуд решил остановиться в Амстердаме. Моя первая поездка в Европу совпала с легким, но довольно изнурительным случаем малярии. В отеле «Пулитцер» я пролежал в постели два дня, дрожа, обливаясь потом и теряя сознание. В конце концов лихорадка спала, ко мне вернулась моя гиперэнергия, и я целые сутки бегал по этому сказочному городу, поражаясь его старым мостам и каналам. Особенно меня удивил «Бульдог», знаменитый гашиш-бар, где мне вручили меню с различными сортами травы. Целое меню! Вы что, издеваетесь? Наркоман развлекается в городе, где легализована марихуана? Я кайфовал от восторга.

Будучи ребенком, живущим в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, я купался в роскоши и богатстве, но в Беверли-Хиллз все оказалось на другом уровне. Я подружился с ребятами, которые жили в особняках размером с музей и которых привозили в школу на «Бентли» с личными шоферами. Многие из них ездили на собственных «Порше» и BMW.

Одним из моих первых друзей стал Кеннеди Горди. Он был музыкантом и очень хорошим парнем, который любил импровизировать. Кеннеди пригласил меня к себе домой в Бель-Эйр. Я ехал по извилистой дороге, ведущей на вершину горы, что возвышалась над городом. Его дом был похож на дворец. Отец Кеннеди, Берри Горди, был основателем лейбла Motown.

В гостях у Горди часто можно было встретить Дайану Росс, отдыхающую возле бассейна. А в кабинете отца играли в карты Смоки Робинсон и Марвин Гэй. Этот дом был настоящим раем! В нем было все. Одна комната была выделена под игровые автоматы, включая мои любимые. Я ездил на автобусе до самого Уэствуда, чтобы потратить все карманные деньги на эти самые игры. И вот они, стоят здесь – бесплатные! Кроме того, на кухне можно было заказать любую еду в любое время, и ее принесут прямо в комнату Кеннеди. О, а его комната была напичкана новейшей техникой: стереосистемы, телевизоры и свеженький видеомагнитофон Betamax. Мы посмотрели первый в моей жизни полнометражный порнофильм «Мисти Бетховен». Лучше не придумаешь.

А еще там была комната для проведения джем-сейшнов. Она была заполнена сверкающими барабанными установками, гитарами, бас-гитарами, клавишными и усилителями. Мы могли играть всю ночь, и никто не просил нас прекратить.

В другой комнате была небольшая сцена с пианино и микрофоном. Именно там мистер Горди прослушивал начинающих артистов. Мы с Кеннеди основали свою собственную маленькую группу. Пару раз к нам заходил его отец. Он слушал нас, улыбался, говорил несколько ободряющих слов и уходил.

Маме не понравилась моя первая настоящая девушка, Пенелопа. Будучи на пару лет моложе меня, Пенелопа носила очень короткие мини-юбки, пила, курила и нюхала кокаин. А еще она была первым человеком, с которым я начал изучать секс. Мама описала ее в двух словах: «Слишком быстро».

– У этой девушки морщин на лице больше, чем у меня, – сказала она.

По ее мнению, я мог найти кого-нибудь получше. Мне же так совсем не казалось. Пенелопа любила секс и имела большой опыт. По правде говоря, с учетом того, как далеко зашли мои друзья, я даже опоздал на эту игру. Но меня это устраивало. Я никуда не торопился и не видел никакого интереса в том, чтобы убеждать или принуждать женщин. Все потому, что меня самого принудили, и мне это не понравилось.

Это случилось, когда мама с папой уехали на неделю в отпуск. Не желая оставлять меня без присмотра, мама пригласила своего друга Найджела, харизматичного актера вест-индского происхождения, побыть у нас дома и присмотреть за мной. Сама того не зная, она запустила лису в курятник! Найджел был закоренелым холостяком лет сорока с хвостиком. Ему нравились красивые двадцатилетние девушки, поэтому он устраивал вечеринки у бассейна, собирая их вместе. С каким бы трудом мне это ни давалось, я старался сохранять хладнокровие рядом с женщинами в одном бикини, которые отдыхали на заднем дворе дома моих родителей.

Однажды ночью, когда я крепко спал у себя в комнате, я почувствовал, что кто-то скользнул ко мне в постель. Я открыл глаза и увидел, что это была одна из подружек Найджела – топлес. Когда она начала снимать с меня пижаму и спускаться вниз, я остановил ее. Я сказал, что у меня есть девушка.

Она ответила, что это не имеет значения.

Я возразил.

Она рассердилась и спросила: «Я тебе что, не нравлюсь?»

Я ответил «нет», но дело было не в этом.

Так в чем было дело?

Я не хотел изменять своей девушке.

Это была правда, но, кроме того, если у меня не возникало возможности добиться расположения девушки, я не испытывал возбуждения. Мне нравился ритуал обольщения. Мне нравилась погоня: разговоры, умственное возбуждение, накопление энергии, свечи, музыка. Я не хотел, чтобы все сразу, легко и просто, оказалось у моих ног.

Она была настойчива. Но я был еще настойчивее. Я вежливо попросил ее уйти.

Вернувшись из отпуска, мама и папа спросили меня, как прошла неделя. Конечно, я не собирался выдавать Найджела и разрушать мамины иллюзии относительно ее хорошего друга. Я просто ответил, что все прошло хорошо.

Громовое столкновение с отцом произошло весной 1981 года. Мне было шестнадцать. Это случилось в тот вечер, когда мы с Дэном Доннелли собирались поехать в Анахайм, чтобы попасть на выступление легендарного Бадди Рича и его биг-бэнда в Диснейленде. Как барабанщик я стремился подражать его безупречной дроби одиночными.

Чтобы заявить о себе, мы с Дэном решили одеться в костюмы с галстуками. Когда мы уже выходили из дома, меня остановил папа.

– Ты никуда не пойдешь.

– Почему?

– Вчера вечером тебя не было дома.

– Какое это имеет отношение к сегодняшнему вечеру?

– Я сотню раз говорил о том, что тебе запрещено покидать дом, пока твоя комната находится в таком состоянии.

– Я же сказал, что все уберу позже.

Он сказал, что ему все равно. Я был наказан.

– Не сегодня, – сказал я. – Бадди Рич играет. Ты же знаешь, что он великолепен.

Папа знал, но в этот момент ему было все равно. Он был непреклонен. Мне нельзя было выходить из дома.

– Но у нас билеты.

– Отпусти Дэна, и пускай он отдаст кому-нибудь второй билет.

– Это мой билет. И я пойду на концерт.

– Никуда ты, черт возьми, не пойдешь.

– Еще как, черт возьми, пойду.

С этого момента ситуация начала обостряться. Папа посмотрел мне в глаза, но по какой-то причине меня это не испугало. Я не сдвинулся с места. И он тоже. И тут что-то щелкнуло. Я сжал кулаки. Я сказал, что устал от его дерьма и что я надеру ему задницу. Правда в том, что он мог уничтожить меня в одно мгновение. Я не мог тягаться с этим человеком. Но моя поза его шокировала. Оглядываясь назад, я понимаю, что отец меня не боялся. Он, наверное, больше боялся того, как уничтожит меня. Так что, вместо того чтобы перейти к действиям, он продолжал говорить. Отец сказал, что если я сейчас уйду, то могу не возвращаться.

Хорошо. Я был готов уйти навсегда.

Я набросал кучу вещей в спортивную сумку и вышел из дома. И на этом все. Я больше не буду жить дома у Сая Кравица.

В то время у меня не было плана «Б». У меня не было никакого плана. Я не знал, где и как буду жить. Но это не имело значения. Несмотря на ту боль, которую предстояло испытать маме, я был уверен, что я просто обязан выбраться. Мне не было страшно. Я был полон решимости.

Но сначала о главном. Давайте же отправимся в Диснейленд на выступление Бадди!

В ту ночь барабанщик был в ударе. Его группа буквально горела. Музыка звучала настолько живо, что я забыл обо всех своих проблемах. Но как только представление закончилось, мои мысли вернулись к тому, что произошло вечером.

Стычка с папой встряхнула меня, но не сломила. Я знал, что смогу выжить. Друзья пускали меня переночевать у них дома. Я мог кочевать с одного дивана на другой. А пока у меня в планах было заняться музыкой. GQ, наш дископроект для вечеринок, продолжал расти.

Я волновался только о маме. Она всегда старалась наладить отношения между мной и папой. Мое отсутствие разобьет ей сердце. В то же время я не мог оставаться ради нее. Я должен был взять жизнь в собственные руки.

Джейн уехала учиться в Швейцарию, но наша связь не ослабевала. Узнав, что я на мели и не могу позволить себе усилитель для одной из бесконечных групп, которые я в то время собирал, она решила его мне купить. Хоть она и жила теперь в другом месте, я заходил в дом Гринбергов только для того, чтобы обнять домработницу Фрэнсис.

В первые годы после того, как я ушел из дома, меня приглашали к себе пожить такие друзья, как Дейли Хендерсон, любимый мамин парикмахер, который работал в салоне Tovar в Беверли-Хиллз. Дейли был элегантным чернокожим джентльменом с юга, который обладал царственной осанкой и острым взглядом. У него был безупречный вкус во всем – от одежды до мебели. Я видел в нем настоящего законодателя моды, бесстрашного и безудержного в своем стиле.

В те дни в моде была тяжелая химия: экстремальное выпрямление волос и диковинные цвета. Дейли был настоящим алхимиком. Его прически были настоящим искусством. Он водил меня в самые крутые клубы Западного Голливуда: Studio One, Rage, Peanuts, лесбийский бар и Jewel’s Catch One на бульваре Пико, который был одним из первых черных танцевальных гей-баров в городе. Дейли поддерживал мою тягу к приключениям, приютив меня, когда мне негде было спать, и давал еду, когда мне нечего было есть. А еще благодаря ему моя прическа всегда оставалась стильной. По мере того как менялся мой облик, он ругал меня за то, что я выбрал не ту рубашку, и хвалил за то, что я надел правильные ботинки. Дейли так хорошо знал маму, что, когда я надел одно из ее ожерелий, он сразу же его узнал. Он напоминал любящего старшего брата.

Половина маминых друзей были геями. Единственная разница между ними и мной заключалась в том, что я не испытывал сексуального влечения к мужчинам. В остальном у меня с ними было больше общего, чем с большинством натуралов. Мода, музыка, фотография, дизайн – во всем этом геи помогли мне сформировать мое чувство стиля. Они были первопроходцами, теми, кто создавал авангардную культуру Лос-Анджелеса.

В поисках голубых контактных линз меня отвели к офтальмологу из Глендейла, который работал на студии Universal. Он фактически создал специальные контактные линзы, которые использовал главный герой фильма «Невероятный Халк». Его звали доктор Джозеф Симонетти. До его офиса в северной части долины Сан-Фернандо было далеко, но поездка того стоила. Доктор Симонетти, как я узнал, собственноручно раскрашивал контактные линзы. И я мог выбрать любой оттенок синего цвета.

Это было задолго до эпохи мягких линз. В то время контактные линзы были толстыми, словно бутылочные крышки. Но доктор Симонетти был мягким, добрым и терпеливым человеком, поэтому он помог мне приспособиться.

Во время визитов в его кабинет поднималась и тема Бога. Не помню как, но доктор Симонетти почувствовал, что я верующий. Когда я это подтвердил, он рассказал о группе по изучению Библии, которую создал сам. Было ли мне интересно? Еще как.

Я присоединился к ним и вскоре стал частью семьи Симонетти. Это были одни из самых теплых и заботливых людей, которых я когда-либо встречал. Сами уроки Библии проходили по средам в кабинете доктора Симонетти. Если я мог заплатить за взятый напрокат «Пинто», то приезжал к ним. Когда мне приходилось пользоваться общественным транспортом, я по два часа добирался на автобусе в Долину. Так или иначе, я проделывал этот путь. Настолько мне нравились наставления доктора Симонетти. Еще мне нравилось, насколько разнообразной была группа – от модных, молодых детей до пожилых консервативных дам. Офтальмолог с легкостью объяснял Библию. И он всегда был сосредоточен на любви.

Некоторые проповедники читают свои проповеди только для того, чтобы услышать себя. Они влюблены в звук собственного голоса и не могут удержаться от демонстрации своих знаний. Они любят спорить с другими проповедниками. Доктор Симонетти не относился ни к одному из этих типов. Он был проповедником в самом прямом смысле этого слова: доктор Симонетти страстно проповедовал Евангелие, но без тени притворства. Более того, он никогда ничего не просил, ни цента. Он возвращал Иисуса к жизни, что для меня является высшей формой проповеди.

Я отправился к доктору Симонетти из тщеславия – мне нужно было обзавестись этими голубыми глазами, которые я придумал для нового персонажа, которого я создал в своем воображении. Как только я привык к этому ощущению, мне понравился сам образ, но, по иронии судьбы, этот образ привел меня к обновлению своей духовной жизни.

Доктор Симонетти стал моим очередным отцом-наставником. Я так много о нем говорил, что мама из любопытства попросила меня пригласить его на ужин в Кловердейл. Они сразу поладили. Доктор Симонетти не навязывал ей свои духовные убеждения, а мама не навязывала ему свои убеждения из науки о человеческом разуме.

Отец, наоборот, начал подзадоривать доктора Симонетти. Папа говорил, что Библия полна бессмысленных историй. Моисей не разделял Красное море. Иисус не ходил по воде.

Доктор Симонетти не протестовал, он никогда не терял самообладания. Он просто сказал папе, что мы все имеем право на свои собственные интерпретации. В сомнении нет ничего плохого. Ведь без сомнения единственной настоящей веры не существует.

С укреплением веры в Бога менялся и мой творческий образ. Собираясь выступать сольно, я хотел изобрести себя заново, вплоть до поиска нового имени. Имя «Ленни Кравиц» было не лучшим вариантом. Оно больше подходило для какого-нибудь бухгалтера, чем для рок-музыканта. Был один популярный фильм под названием «Ученичество Дадди Кравица», в котором Ричард Дрейфус играл ботаника-еврея. Кем я только не был, но точно не ботаником. Мне нужно было что-то посвежее.

Когда мной вдруг заинтересовались девушки, друзья начали называть меня Ромео. Я решил объединить имя Ромео с фамилией гитариста Адриана Белью, которым тогда восхищался. Он играл с Фрэнком Заппой и Боуи. Я превратил «Белью» в «Блу» и получил «Ромео Блу».

Это были имя и образ, которые, как мне казалось, хорошо подходили к гламуру начала восьмидесятых. Боуи. Принс. Мадонна. Ромео.

Еще один момент: покинув отчий дом, чтобы никогда больше туда не возвращаться, я ощутил необходимость в смене имени. Это стало частью моего пути с целью выяснить, кто я такой: на Манхэттене я был Ленни, в Бед-Стае меня называли Эдди, а в Санта-Монике, Болдуин-Висте и Беверли-Хиллз – снова Ленни (в обоих случаях с – ie на конце). И теперь я был готов проложить новый путь под именем Ромео Блу. Все внимание Ромео Блу было сосредоточено на выпуске демозаписи, которая помогла бы заполучить контракт с лейблом.

Я оказался на киностудии А&М на пересечении Ла-Брея-авеню и бульвара Сансет – места, очень важного для истории Голливуда. Когда-то она принадлежала Чарли Чаплину. Это место обладало мощной энергией и в итоге стало моим домом. Ночью я отсыпался на кушетках в комнатах отдыха, просыпаясь как раз перед приходом уборщиков. Я нравился всем, особенно секретарям и инженерам. Мне казалось, будто я живу на шоколадной фабрике Вилли Вонки. Это была страна Оз. Там я познакомился с Куинси Джонсом, Брюсом Сведьеном и Сержио Мендесом, а также с The Police и The Go-Go’s. Я познакомился практически со всеми артистами из послужного списка A&M.

Я работал в «Студии С» недалеко от приемной, самой маленькой и дешевой из всех доступных. Эта маленькая комната стала моей лабораторией. Я все еще экспериментировал со звуком, который все никак не складывался воедино. Там были только я и Дэн Доннелли. Он играл на барабанах, я – на гитаре, бас-гитаре и клавишных. Принс все еще занимал главное место в моем сознании, но я быстро придумывал оригинальный материал. Хоть он все еще и был в духе новой волны, но привлекал как минимум трех женщин из A&M, которые всегда расхваливали мой талант: Полетт Рэпп, личную ассистентку Джерри Мосса (M из A&M), Айрис Диллон и Карен Клэй из отдела по контролю качества.

Если я не был занят записью своих собственных композиций, то наблюдал за сессиями других музыкантов. Дэвид Лэсли с длинной светлой гривой походил на калифорнийского серфера, но пел, как черная госпел-дива. Он слышал, как я играл на гитаре на демосессии с Сиедой Гарретт, которая написала «Man in the Mirror» и спела «I Just Can’t Stop Loving You» с Майклом Джексоном. В то время мне было девятнадцать, а Дэвиду – тридцать шесть. Он исполнял “Good Times” с группой Chic и “We Are Family” с группой Sister Sledge. Он работал с Аретой, пел с Лютером Вандроссом, своим лучшим другом, и много лет гастролировал с Джеймсом Тейлором. Еще он написал «You Bring Me Joy» для Аниты Бейкер, одну из самых милых баллад в стиле R&B.

Дэвид узнал, что у меня нет определенного места жительства. Он не хотел, чтобы я болтался на улице, и великодушно предложил мне свой диван. Дэвид писал песни для всех – от Патти Лабелль до Бонни Райт. Он научился своему ремеслу и вдохновил меня на то же самое.

Дэвид считал мои песни достаточно хорошими для заключения сделки с лейблом. Он привел меня в Almo/Irving Music, одно из подразделений A&M, где я числился автором песен. Первый (и единственный) чек, который я получил авансом, был на пять тысяч долларов. Пять тысяч!

Как всегда, не изменяя привычкам, я побежал в Maxfield, магазин, который открыла для меня Ленни Штейнберг, и спустил все деньги на пальто макси от Едзи Ямамото и психоделический костюм Неру от Жан-Поля Готье. Я не просто так мечтал об этих нарядах, мне было интересно создавать свой образ Ромео Блу. Покупки пришлись очень кстати, потому что, когда Херб Альперт (которому принадлежит буква «A» в названии лейбла – A&M) нанял меня играть на басовом синтезаторе во время его выступления с песней «Soul Train», мой образ был готов.

В Almo/Irving мне выделили отдельный кабинет. Он был маленький, зато весь мой. Там был и письменный стол с телефоном, стул, пианино и стереосистема. Это был успех. Мне платили за написание песен. Я был профессионалом. У меня был круглосуточный доступ к стоянке. Я оставил имена друзей сотрудникам службы безопасности, чтобы они могли приходить потусоваться со мной по ночам. Мы курили травку и слушали музыку до утра. Это был сон наяву.

Тем временем Дэвид Лэсли был моим наставником. Он давал бесценные советы по написанию песен. Такие же, как его взгляды на шоу-бизнес. Пока я жил с ним, он регулярно созванивался с Лютером Вандроссом, когда тот возвращался в отель после шоу. Телефон был включен на громкую связь, и я слышал, как Лютер говорил о своем одиночестве. И неважно, что женщины по всему миру сходили по нему с ума. Он сказал Дэвиду: «Слушай, дамочки кричали: «Лютер! Лютер!» – а я все хотел крикнуть в ответ: «Где твой брат? Твой брат?»» Так печально, что в то время Лютер не мог быть самим собой. Прислушиваясь к Лютеру, я понимал, что все великолепие его певческого голоса уходит корнями в самые глубины его души.

1 апреля 1984 года мы с Дэвидом ехали в его пикапе по Голливудскому бульвару. По радио гремела «Billie Jean» Майкла Джексона. Однако песню прервал диджей со словами: «Соул-певец Марвин Гэй был застрелен в доме своих родителей в Мид-Сити, Лос-Анджелес. Согласно сообщениям, его отец, священнослужитель, был взят под стражу в качестве основного подозреваемого».

Я был уверен, что это какая-то дурацкая первоапрельская шутка, но оказалось, что это правда. Узнав позже о том, что Марвин Гэй-старший действительно был убийцей своего сына, я содрогнулся. Я знал не понаслышке о гневе отца и сына. Я понимал, как этот гнев может в итоге превратиться в эпизод насилия. Но такой исход выходил за рамки моего воображения.

Я не мог вечно жить за чужой счет, даже если это был такой великодушный человек, как Дэвид Лэсли. Я всегда двигался вперед. Ангелы появлялись из ниоткуда. Однажды я поднял глаза и увидел Тину Мари.

Как бы мне ни нравилось писать песни, мне не терпелось отправиться в путь и сыграть с настоящим артистом. Вот почему я пробовался на роль гитариста Тины Мари. Я не прошел прослушивание, но у нас с Тиной установилась связь, и, когда ее тур закончился, она пригласила меня в гости. Мы стали друзьями.

В то время мне было девятнадцать, а Тине, белой певице, подписавшей контракт с лейблом Motown Records, – двадцать семь. На обложке ее дебютного альбома, Wild and Peaceful, было изображено спокойное море и штормовое небо вместо фото самого артиста. Поскольку голос Тины звучал так, будто она черная, в Motown, нацеленном на черную аудиторию, не хотели показывать ее белое лицо. Рик Джеймс, который курировал Тину, спродюсировал пластинку, а также спел вместе с ней ее хит «I’m a Sucker for Your Love». Мне очень понравилось, как на том же альбоме она исполнила песню «Déjà Vu (I’ve Been Here Before)», написанную Риком. После того как ее фото появилось на обложке второго альбома под названием Lady T, легионы черных поклонников прозвали ее Vanilla Child. Вскоре она появилась на альбоме Рика Street Songs, исполнив с ним классический дуэт «Fire and Desire». Затем она потрясла всю индустрию, подав в суд на Motown за то, что лейбл нанес ущерб ее карьере, отказавшись выпускать новый материал. Своей знаковой победой Тина проложила путь для артистов, которые хотят покинуть свой лейбл, не оказывающий им никакой поддержки. Lady T, как было написано на номерном знаке ее розового кабриолета T-Bird 1957 года выпуска, была воином.

Суперхитом Тины был «Square Biz», а главной чертой ее характера была откровенность. Она рассказала, как ей было стыдно, когда в возрасте восьми лет родители, заметив музыкальный талант Тины, водили ее по прослушиваниям. Она чувствовала себя обезьяной на сцене. Будучи подростком, Тина проводила время среди бандитов в неблагополучной части Вениса, штат Калифорния. И все же Тина была полна любви: ее любили музыканты, поклонники и все, кто попадался ей на пути.

Тина пускала меня за руль ее T-Bird, а сама, сидя на пассажирском сиденье, пела и сочиняла песни прямо на ходу. В то время она жила с сестрой Рика Джеймса, Пенни. Я прожил с ними несколько месяцев. Это был прекрасный эпизод моей жизни. Они обе заботились обо мне и безоговорочно любили. Тина брала меня на свои сессии звукозаписи. Они с Пенни возили меня к Рику домой, где он кормил нас восхитительной едой собственного приготовления. Еще мне удалось увидеть Рика в студии. Тина и Рик были провидцами, которые сами занимались своим творчеством. Мне выпала честь стать свидетелем того, как настоящие артисты руководят всей студийной работой. Это был огромный урок для меня.

Тина также привела меня на первый в моей жизни концерт группы Maze в амфитеатре Universal, который напоминал встречу родственников в лице всей черной Америки. Когда Фрэнки Беверли, вокалистка группы, начала исполнять «Happy Feelings» и «We Are One», между группой и поклонниками установилась мистическая связь. Мы стали одним целым.

Тина была мне как старшая сестра, человек, который постоянно уверял меня, что, хоть я еще и не обрел свой голос, я это обязательно сделаю. Тина обладала таким духом, из-за которого в моих глазах она выглядела скорее как черная женщина. Мама полюбила ее с первой встречи в Кловердейле. Когда мы вошли в дом, мама танцевала в одиночестве под «Sexual Healing» Марвина Гэя. Это все, что нужно было увидеть Тине. Она знала маму по сериалу «Джефферсоны», а мама слышала ее записи.

Папа тоже был поклонником Тины. Она была тем редким человеком, который смог растопить лед между мной и отцом. Во время вечеринок в Кловердейле Тина любила жарить курицу в нашей кирпичной печи. Она стала членом семьи, снискав расположение Альберта и Бесси, которые относились к ней как к своей внучке.

После переезда в Калифорнию девятью годами ранее моя семья продолжала регулярно летать в Нью-Йорк. Теперь я начал делать это в одиночку. Практически каждый месяц я ездил в LAX и покупал билет до JFK на рейс бюджетных авиалиний People Express за 99 долларов. На деньги, которые я умудрялся скопить на подработках и записях в студии, я болтался туда-сюда, как будто это был автобус, а не самолет.

В Нью-Йорке я вернулся в Бруклин, где остался дом бабушки и дедушки на пересечении Труп-авеню и Косцюшко-стрит. Там всегда была для меня комната. На Манхэттене я останавливался у Бернштейнов (моего приятеля Адама и его отца, промоутера Сида Бернштейна) в их роскошном доме на Парк-авеню, 1000. Однако, не желая злоупотреблять их гостеприимством, я двигался дальше. Когда никто из моих старых приятелей в Верхнем Ист-Сайде не имел возможности пустить меня переночевать в квартире их родителей, я спал на полу лофтов, принадлежавших моим друзьям из Ист-Виллидж. Я был повсюду сразу.

Взяв билет на самолет авиакомпании People Express за 99 долларов, я добрался до Лос-Анджелеса, вышел из аэропорта и поехал в Кловердейл, чтобы забрать кое-какие вещи. Папа не слышал, как я вошел. Мама была в Нассау, навещала Исау. Идя по коридору, я услышал, как папа разговаривает по телефону в спальне. Не знаю почему, но что-то в его голосе заставило меня подойти к двери и прислушаться.

Я начал понимать, о чем он говорит:

– Детка, детка…

Я придвигался все ближе и ближе. Я знал, что он разговаривает не с мамой. Я никогда не слышал, чтобы он называл ее «деткой», а если бы и называл, то уж точно не таким тоном.

Я слушал дальше и услышал вот что: «Я не могу спрятать последние пятьдесят тысяч».

Я перестал дышать. У меня пересохло в горле. Мое сердце бешено заколотилось. Я застыл на месте, прислушиваясь к каждому слову его разговора. У меня загорелись уши. Чем больше он говорил, тем больше я понимал, что отец разговаривает с девушкой. Я не мог разобрать каждое слово, но определенно понял суть: он изменял маме и содержал свою любовницу на ее деньги.

Я был вне себя от гнева. Я был готов взорваться. Первым, что пришло мне в голову, был пистолет, который папа прятал в своем шкафу. Я знаю, что это безумие, но именно об этом я думал в тот момент. Он предавал мою мать, женщину, которая уважала и любила его всем сердцем, женщину, которая поддерживала его в трудные минуты. Вся ярость, которую я испытывал к отцу с самого детства, весь гнев, который я копил два десятилетия, вспыхнули в моей голове. Я хотел убить его. Прямо здесь и сейчас я хотел его смерти.

Только с Божьей милостью я смог сдержать этот инстинкт. Каждая секунда, каждая минута, каждый час, каждый день, которые я провел в молитве Господу любви, дали свои плоды в этот самый момент. Я не мог проигнорировать слова, которые сказал мне тогда Бог. Яснее и быть не могло.

Не делай этого.

«Спасибо Тебе, Господи», – тихо сказал я. Я вернулся в свою комнату, взял телефон и сделал звонок.

Ответил мой двоюродный дядя Исау.

– Исау, – сказал я, – пожалуйста, дай маме трубку.

Мама слышала, что я встревожен, но я не мог назвать ей причину – не сейчас. Я должен был сделать это лично. Я попросил ее купить мне билет, чтобы той же ночью вылететь в Нассау. Она все спрашивала почему. Я сказал: «Просто поверь мне. Это очень срочно. Если ты не отправишь меня туда, к вам, кто-нибудь может погибнуть».

Я слышал, как дрожит от страха мамин голос, когда она говорила: «Я перезвоню тебе и расскажу подробности перелета».

Через несколько часов я уже летел ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Майами. Пролетая через всю страну, я поймал себя на том, что в моей голове проносятся мысли: «Почему он это делает? Как он мог? Как он посмел! Кто она такая? Как она выглядит? Сколько ей лет? Как долго это продолжается? Почему он думает, что ему это сойдет с рук?» Этот сукин сын. Этот ублюдок. Этот изменник. Все это время он пытался стать голливудской шишкой, только чтобы в итоге жить за счет успеха своей жены, только чтобы в итоге обмануть женщину, которая значит для меня больше, чем кто-либо на свете.

Я приземлился в Майами. Внезапный шторм означал, что небольшой самолет до Нассау задержится. Я попытался заснуть в зале ожидания аэропорта. Но сон все никак не приходил. Мысли не прекращали атаковать мой разум. Я смотрел на проливной дождь. Небо пронзала молния. Затем небо залилось золотым солнечным светом, а ливень превратился в легкий дождь. Я подумал о бабушке Бесси. Когда светило солнце и одновременно шел дождь, она всегда говорила: «Дьявол бьет свою жену».

Злые мысли вернулись. Две чашки кофе. Затем я прыгнул в маленький самолет и полетел над на удивление спокойным морем – я все еще чувствовал себя не в своей тарелке, все еще сходил с ума.

Мама встретила меня в аэропорту. Мы поехали в отель «Британия Бич» на острове Парадайс, где устроились в маленьком дворике. Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Я был сгустком эмоций. Сонный после долгой дороги, я должен был сбросить бомбу, которая разрушит весь мир моей матери.

Тишина стояла оглушительная.

Я обо всем ей рассказал.

Я сказал: «У папы роман с другой женщиной, и мне кажется, что он крадет твои деньги и отдает их ей».

В этот момент я увидел то, чего никогда раньше не видел. Лицо моей матери раскололось на части, а душа упала на пол. Я смотрел, как жизнь покидает ее тело. Она превратилась в пустую оболочку. Мама не шевелилась, не плакала, даже не отвечала. Ее глаза были пусты. Через несколько минут она взяла себя в руки и заговорила.

Она сказала, что отец изменял ей на протяжении всей жизни. Мама рассказала, как ей приходилось наведываться в апартаменты его любовниц, когда я был младенцем, и, держа меня на руках, звонить в домофон со словами: «Передай Саю, что время для игр закончилось. Пора возвращаться домой».

Еще она рассказала, как дедушка Джо Кравиц неоднократно изменял бабушке Джин и как Сай ненавидел за это своего отца. История повторялась.

Я спросил маму, почему она не ушла от него. Она ответила, что была предана их браку. У нее было железное багамское воспитание: развод – не выход. Она была полна решимости, главным образом из-за меня, сохранить этот брак. Кроме того, папа обещал измениться. И не сдерживал свое слово. Он совершал еще несколько неосторожных поступков, но среди них не было ничего серьезного. Мама думала, что он наконец-то исправился. Она впервые поделилась со мной такой личной информацией.

Я спросил, что она собирается делать. Мама объяснила, что сейчас лучше ничего не предпринимать – не говорить ни слова, не давать папе понять, что она знает. Мама вернется в Лос-Анджелес и будет вести себя так, будто все в порядке. А пока она наймет профессионалов, чтобы задокументировать его интрижку. Когда она призовет его к ответу, у нее будут неопровержимые доказательства. И единственный способ получить эти доказательства – убедиться, что он остается в неведении.

За удивительно короткий промежуток времени настроение мамы изменилось. Десять минут назад она была раздавлена. Теперь у нее был план.

Я не поступил в колледж, но умудрился там побывать. Я регулярно навещал своих друзей, которые учились в колледже. Элиза Штейнберг и Джейн Гринберг уехали на восточное побережье, откуда они звонили и писали, рассказывая, как им нравятся их учебные заведения. Я должен был увидеть все это своими глазами.

Это было в середине восьмидесятых. Джейн жила в Беннингтоне, штат Вермонт. Мне нравилась местная атмосфера: обшарпанный кампус, покрытые листвой деревья, студентки в юбках, перекрашенных в технике «тай-дай», профессора в твидовых пиджаках. Было здорово снова пообщаться с Джейн. Кроме того, мне удалось отлично поджемить с местными музыкантами. Именно в Беннингтоне я познакомился с Бретом Истоном Эллисом, чей роман «Ниже нуля» был посвящен помешанным на наркотиках детям праздных богачей. Несколько месяцев спустя я оказался на вечеринке Брета на Манхэттене, где впервые встретился с Энди Уорхолом. Поп-арт-художник совершил грандиозное появление с двумя статными африканскими моделями. Энди со своими светлыми волосами был королем, а они – его королевами. Втайне я мечтал когда-нибудь попасть на обложку его журнала Interview, но этого так и не случилось. Я видел в Энди бунтаря, который бросал вызов традициям. Джейн сказала, что на самом деле у него был диплом по изобразительному искусству из Университета Карнеги. Энди Уорхол учился в колледже.

В глубине души меня терзали некоторые сомнения по поводу того, что я не пошел учиться в колледж. В конце концов, мои родители получили образование. Прогуливаясь по Беннингтону, глядя на ребят с рюкзаками, набитыми книгами, я понял, что что-то пропускаю в своей жизни. Я знал, что в формальном образовании есть нечто бесценное. Я задавался вопросом, не обманываю ли я себя, решая перепрыгнуть эту ступень. В то же время я знал, что ни за что не смогу сосредоточиться на учебе. Я не мог усидеть на месте достаточно долго, чтобы протянуть хотя бы один семестр. Я был слишком нетерпеливым и слишком сильно стремился стать музыкантом.

В Барде мне понравилось так же сильно, как и в Беннингтоне. Там училась Элиза, а еще Дональд Фаген познакомился там с Уолтером Беккером, и в итоге они создали группу Steely Dan. Элиза брала меня на занятия, водила на вечеринки и познакомила со своей прекрасной подругой Минг Си Лау по прозвищу Митци.

Митци говорила с очаровательным мягким китайско-британским акцентом. Она была земной, чувственной, умной и глубоко погруженной в мир музыки и моды девушкой. Будучи дочерью богатого бизнесмена, она не была избалованной или надменной. Ее обаяние было столь же естественным, как и любовь к искусству. С того вечера, когда мы встретились в Барде, мы не могли налюбоваться друг другом. Так закрутился наш бурный роман. А началось все в колледже.

Вскоре наши жизни переплелись. Вне учебы она жила в квартире, в доме со швейцаром по адресу: Восточная Пятьдесят седьмая улица, дом 200, рядом с Третьей авеню. Она предложила мне переехать, и внезапно я снова оказался в декорациях раннего детства, на богатом Манхэттене.

Митци отвела меня в бутик, где продавалась одежда от самых современных дизайнеров – Charivari на Западной Пятьдесят седьмой улице. Учитывая, что мой гардероб был весьма скромный, она любезно одела меня по последней моде. Мы были молоды и искренне любили друг друга, но Митци стала для меня чем-то вроде благодетельницы. У меня были смешанные чувства по этому поводу. Часть меня предпочла бы оплачивать счета самостоятельно, но другой части нравилось иметь рядом с собой девушку, которая была счастлива оттого, что я счастлив. Митци без колебаний помогала осуществить мои музыкальные мечты.

Мы с Митци полетели в Лос-Анджелес, где она сняла для нас лофт в центре города, который привлекал во мне ньюйоркца. Это было задолго до того, как район стал модным. Расположенный на территории отремонтированного склада на углу Седьмой улицы и Аламеды, из окон лофта открывался вид на автобусную станцию «Грейхаунд», где бездомные ночевали в грязном зале ожидания.

Молодой архитектор и графический дизайнер Майкл Чиш жил в том же здании, в лофте с бетонным полом. Я захотел себе такой же. В одном из своих первых дизайнерских проектов я положил проволочную сетку на деревянные полы и залил их бетоном. Получилось небезопасно, грубо, но как надо.

Наш лофт был достаточно большим, поэтому в нем поместилась небольшая студия, которую я оборудовал совершенно новым 12-канальным микшерным пультом фирмы Akai. Это было открытое пространство: кухня, спальня и гостиная. Я постоянно был в студии, все еще пытаясь найти свой звук, который продолжал от меня ускользать. После продолжительных музыкальных сессий или долгих вечеров с Митци мы отправлялись в кафе «Горький», которое специализировалось на русских омлетах.

Мама устраивала мне вечеринки по случаю дня рождения с тех пор, как мне исполнился год. Независимо от того, что происходило в моей жизни, это был ритуал, которого я каждый раз ждал с нетерпением.

Двадцать один год – важный жизненный этап, и мама хотела отметить его с помпой. Она жила в Кловердейле – без отца, конечно, – и не видела причин, почему бы не провести вечеринку именно там. Наш дом был и всегда будет тем местом, где наша семья собиралась всем составом, чтобы отпраздновать важное событие.

Несмотря на всю любовь, которая меня окружала в тот день, этот вечер получился странным и немного напряженным. Естественно, я приоделся по такому случаю: я надел костюм от Ёдзи с принтом, похожим на брызги краски. Среди гостей были друзья моих родителей, а также дедушка Альберт и бабушка Бесси; друзья по хору Финеас и Джоуи; Тони Леманс; Дэн Доннелли; Кеннеди Горди; Дэвид Лэсли и Тина Мари; мои крестные матери Джоан Гамильтон Брукс, Дайан Кэрролл и Джой Гомер. А потом появилась Джуэл, которая выглядела здоровой и сильной. Будучи человеком милосердным, мама сама связалась с ней и пригласила к нам.

Интересно, появится ли папа? Когда он пришел, у меня были смешанные чувства. Он ходил и болтал со всеми, как будто все еще здесь живет. И с мамой он разговаривал и смеялся так, будто ничего не произошло. Они оба выглядели прекрасно, и на мгновение мне захотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Я уверен, что он тоже этого хотел.

После того как я задул двадцать одну свечу, пришло время для большого объявления:

Мы с Митци помолвлены!

Я купил ей старинное кольцо. Я надеялся, что мама будет рада, но увидел, что застал ее врасплох. Я не обсуждал с ней эту идею. Митци была милой, образованной и ответственной девушкой, но я уверен, что в глазах мамы мы были еще слишком молоды. Отец хранил каменное молчание.

В последующие месяцы Митци и мама очень сблизились. Тем временем в Гонконге семья Лау была не особо счастлива. Не думаю, что им хотелось видеть безработного черного музыканта в качестве своего зятя.

Моя любовь к Лизе Боне началась с мальчишеской фантазии. Но затем, каким-то непостижимым для меня образом, мир сговорился сделать эту фантазию реальностью.

Все началось с Джерила Басби. Наши пути пересеклись и в A&M, и в MCA. Теперь Джерил продвигал New Edition. Они здорово выстрелили с песнями «Candy Girl» и «Mr. Telephone Man». Джерил всегда был поклонником моей музыки, и у него была возможность обеспечить меня контрактом на звукозапись. Но он не воспринял меня как коммерческого артиста. Он считал мой стиль слишком нестандартным. В New Edition требовался барабанщик, и Джерил спросил, нет ли у меня кого-нибудь на примете. Я предложил кандидатуру Дэна Доннелли. Еще они искали гитариста, поэтому я сказал, что попробую.

Я не бросал нашу безымянную группу, а всего лишь думал, что, получив работу у New Edition, я придумаю, как смогу совместить эти два дела. Мы с Дэном отправились в Audible Sound, что в Бербанке. Я все еще выглядел как типичный представитель «новой волны»: выпрямленные волосы, убранные в хвост, золотистый цвет которых позеленел.

Я старался изо всех сил, но не получил эту работу. Меня это не удивило. Уверен, что, по их мнению, мой стиль им не подходил. В отличие от Дэна. С его сильным фоновым ритмом и ярким характером его наняли буквально с порога. Едва получив работу, он сознательно взялся за создание неординарного персонажа, которого назвал Зоро. Хоть нам и пришлось искать нового барабанщика, я был рад за брата и вернулся к группе вместе с Рафом и ребятами.

У New Edition был запланирован большой концерт в амфитеатре Universal. Естественно, Зоро получил пропуска для меня и Рокуэлла (также известного как Кеннеди Горди). Во время подготовки к шоу Рокуэлл никак не мог решить, что надеть. Он примерил как минимум четыре разных наряда. Я терял терпение. Мне до смерти хотелось посмотреть на игру Зоро. Хотя Рокуэлл был начинающей звездой – «Somebody’s Watching Me» уже стала хитом, – он не был уверен в своем внешнем виде. Наконец он подобрал удачный ансамбль, и мы отправились в путь.

Это была эпоха нью-джек-свинг, отрывистой стилизованной вариации на тему прямолинейного R&B. Студийные мастера, такие как Тедди Райли, который спродюсирует сольный хит Бобби Брауна «My Prerogative» и «Jam» Майкла Джексона, меняли игру. Джимми Джем и Терри Льюис работали над прорывным альбомом Джанет Джексон Control. Никому не удавалось приручить эти нью-джек-грувы лучше, чем Зоро.

Шоу было сногсшибательным. Когда все закончилось, я взял свой пропуск за кулисы и направился к частному лифту, ведущему вниз, к гримерным. Двери лифта открылись, я шагнул внутрь, и как раз в тот момент, когда они уже закрывались, между ними просунул руку мужчина. Двери снова открылись. Мужчина в строгом костюме с галстуком посторонился и пропустил вперед свою спутницу. Ею была Лиза Боне.

Мое сердце бешено заколотилось. Я не знал, что сказать, но должен был произнести хоть что-то. Я понимал, что эта случайная встреча была моим единственным шансом. Я не мог облажаться.

– У тебя классные волосы, – сказал я ей.

Это звучало так неуместно и глупо, одна из худших фраз в истории плохих фраз. Но именно это я и сказал.

– У тебя тоже, – ответила Лиза с улыбкой. С улыбкой! Лиза Боне мне улыбнулась!

Чуть позже, когда все столпились возле гримерки в ожидании выхода New Edition, я подошел к ней. Я представился как Ромео Блу. Мы тут же спелись. Время остановилось. Не говоря уже о том, что между нами пробежала искра. В моей жизни никогда раньше не было подобных встреч. Мы были словно из одного племени.

Прежде чем разойтись по разным сторонам, я узнал у нее номер телефона.

В Лизе не было фальши. Чем больше я думал о своем вымышленном имени, тем более искусственным оно мне казалось. Я не был Ромео. Я не был Блу. Я не был каким-то вымышленным персонажем. Я был музыкантом, твердо настроенным на то, чтобы быть настоящим. Внезапно стало ясно, что мой псевдоним мешает этому. Это был незрелый «я», который хотел показаться крутым. Но крутость идет изнутри. Ее невозможно подделать. Невозможно дать ей имя и тем самым претворить в жизнь. Ее нужно вырастить органическим путем.

Я много вложил в Ромео Блу. Я воспринимал его как альтер эго, без каких-либо из тех проблем, с которыми сталкивался Ленни. Когда мне в голову впервые пришла эта новая личность, я обрел уверенность. Но теперь она начала казаться фальшивкой. Время Ромео Блу вышло.

Но какое имя займет его место?

Сначала я думал впасть в другую крайность и назваться Леонардом Кравицким (это настоящая фамилия моего дедушки до того, как он ступил на землю острова Эллис). Я даже заказал визитки с этим именем. Однако, глядя на них, я думал, что это имя звучит как-то слишком классически, как Игорь Стравинский.

Нет, самое простое решение выглядело так: настоящий я, настоящее имя. Единственное изменение касалось написания: «Lennie» превратилось в «Lenny», потому что мне больше нравилось, как на бумаге выглядит буква «y».

Я был Ленни Кравицем. Несмотря на придуманное имя и принятый образ, я всегда был Ленни Кравицем. Но только Лиза вдохновила меня найти себя.

Так называлось телешоу с участием Лизы, но эти слова прекрасно описывают то, во что превратилась моя жизнь.

Поскольку у меня не было своей машины, Лиза позволяла мне каждое утро отвозить ее в Бербанк на ее «Мустанге» 1960-х годов и пользоваться им весь день, пока она была на съемочной площадке. Я ехал в студию в Голливуде или где-нибудь репетировал, пока не приходило время забрать ее и отвезти обратно на пляж. Моя поездка через весь город занимала несколько часов. Поэтому, чтобы было проще, она предложила мне комнату у себя дома, куда я перевез свои инструменты. Я переехал к ней. И все же мы не нарушали условий нашей дружбы.

Мы болтали с утра до вечера обо всем на свете. И это было так легко и естественно. Мы предложили друг другу безоговорочную поддержку. Это было прекрасно. Эта красота подарила еще больше песен. Я начал по-другому смотреть и слышать себя. Лиза пробуждала во мне нечто такое, чего я никогда раньше не видел. Поэзия ее души возбуждала поэзию моей души. Она подарила мне смелость, вдохновила, изменила мои взгляды на артистизм. Раньше я думал: «Как я собираюсь достичь успеха?» Лиза помогла изменить этот вопрос: «Как мне раскрыть свое истинное “я”?»

Я вернулся к поискам, глубоким раскопкам и обнаружению того, что скрывалось внутри. Как всегда, были и обходные пути. Например, пока Лиза работала над телешоу, а я – над музыкой, я узнал о прослушивании для нового фильма Спайка Ли «Школьные годы чудесные». На одну из ролей требовался человек, умеющий петь. Что мне было терять? В то время как у всех были бумбоксы и записанные заранее треки, я вошел и спел «Life on Mars» Дэвида Боуи а капелла.

Директор по кастингу понятия не имела, что она только что увидела, и произнесла лишь одно слово: «Следующий».

Наверное, нас можно было назвать хиппи. Мы с Лизой были в восторге оттого, что живем среди цыган. Среди наших друзей были ремесленники, которые работали с кристаллами и бусинами, художники по костюмам и танцоры, тайновидцы и поэты. Несмотря на то что Лиза стала важной иконой поп-культуры, наш круг общения был невелик. Мы жили в творческом коконе.

Мой образ начал меняться. Когда я познакомился с Лизой, я все еще выпрямлял волосы и убирал их в хвост. Но когда я переезжал к ней, то забыл привезти свою расческу. Я был настолько поглощен моментом, что даже не подумал про нее. Не успел я опомниться, как мои волосы начали сбиваться в пряди, похожие на дреды. Лизе они нравились, и мне тоже.

Лиза страстно поддерживала мою музыку – даже несмотря на то, что спустя столько лет я так и не добился никакого реального успеха и не выпустил ни одной пластинки. Я много времени проводил в своей комнате в пряничном домике, занимаясь музыкой. Иногда я зарабатывал немного денег в качестве студийного сессионного музыканта, а иногда нанимал инженера, который помогал мне записывать музыку, с которой я на тот момент экспериментировал.

Однажды вечером я был один в студии на темной окраине Голливуда. Остальные музыканты разошлись по домам, а я сидел за барабанной установкой, глубоко погрузившись в работу. Выглянув в окно диспетчерской, я увидел Лизу, и мы улыбнулись друг другу. Следующие полчаса она терпеливо наблюдала за моей работой. В какой-то момент я сделал перерыв и подошел к ней. Лиза спросила, где находится ванная комната. Я сказал, что провожу ее. Когда мы вышли в коридор, Лиза споткнулась о веревку и неожиданно упала мне в руки. Мы оказались лицом к лицу. Время внезапно остановилось. Мы смотрели друг другу в глаза.

Что происходит?

Что здесь творится?

В одно мгновение все изменилось.

Мы начали целоваться.

Это была самое естественное, что когда-либо происходило в моей жизни.

Ощущение было каким-то внеземным. Оглядываясь назад, я понимаю, что все произошедшее имело смысл. Мы все сделали правильно. Между нами установилась настоящая дружба. Мы открыли друг другу свои сердца и показали глубину своих душ – все хорошее, плохое и ужасное. Без анализа, без предвкушения, даже не предпринимая намеренных попыток, мы безумно влюбились друг в друга.

В тот вечер я переехал в комнату Лизы.

Сама судьба привела нас в эту точку.

С каждым часом наша любовь расцветала.

Предчувствие превратилось в пророчество.

Пророчество превратилось в блаженство.

Писать песни – это одно, а записывать их – совсем другое. Мне все еще нужно было решить вопросы со студией. Я провел больше десяти лет в студиях, работая с бесчисленными музыкантами и звукоинженерами. Теперь мне нужен был инженер, который понимал бы мое акустическое видение.

Я обратился к парню из Хобокена. Когда я начал работать с Рафом и ребятами, именно Генри Хирш предложил мне сыграть на бас-гитаре. Он уже тогда знал, что евро-поп-звук, который мы тогда создавали, был не в моем стиле. Я рассказал Генри, что в последнее время я писал другую музыку – свою собственную. Когда он попросил меня ее описать, все, что я мог сказать, – это «естественная, теплая и личная». Я сказал Генри, что хочу записать свой собственный Innervisions.

Лиза на 100 % верила в мою музыку и больше всего на свете хотела, чтобы мое видение стало реальностью. Она сделала самый прекрасный шаг и предложила покрыть расходы на аренду студии. Немного превысив бюджет, я неохотно обратился к отцу и попросил у него денег в долг. Как ни странно, он согласился, но не без своего обычного скептицизма: «Я одолжу тебе деньги, – сказал он, – но я уверен, что никогда больше их не увижу».

Генри был очень взволнован и поддержал мой новый проект. У меня была куча винтажного оборудования, которое я купил в Voltage Guitar, недалеко от бульвара Сансет: усилитель Fender с твидовым покрытием, второй усилитель для моей бас-гитары Telecaster, гитару Epiphone Sorrento и ударную установку. Мы прослушивали музыкантов, которые должны были мне аккомпанировать. Какими бы великими они ни были, никто из них не дарил того ощущения, которое я искал. После нескольких неудачных дней Генри предложил мне самому сыграть на всех инструментах.

Я был настроен скептически. Я смотрел документальные фильмы о The Beatles, The Stones, Zeppelin и о Хендриксе, и в моем воображении всегда рождался опыт работы в группе. Я хотел веселиться, чтобы вокруг меня были люди, музыканты, которые могли бы поделиться своими идеями. Но Генри увидел во мне нечто такое, чего я сам в себе не замечал. Его точка зрения заключалась в том, что на великих записях можно прочувствовать истинную личность музыкантов через их инструменты. Это трудоемкий процесс. Чтобы запись получилась абсолютно личной, он убедил меня приложить свою руку ко всем инструментам.

Так я и сделал. Я сыграл и спел все партии. Это далось мне без особых усилий. Я становился разными персонажами в зависимости от инструмента или песни. За барабанной установкой я мог быть Стиви или Ринго. С бас-гитарой в руках я становился грузным чуваком из Мемфиса с сигаретой во рту и пакетом жирных куриных крылышек, лежащим рядом. Играя на гитаре, я превращался в тощего длинноволосого белого парня из Лондона или в фанкового брата с раздутым афро из Детройта.

С моим исполнением и звуковой обработкой Генри мы нашли свой грув. Наша цель заключалась в том, чтобы создать запись, из которой бы сочилась правда. Мы с Генри знали, что лучший способ сделать это – использовать винтажное оборудование, на котором записывались наши любимые классические пластинки в жанре рок и R&B. Мы чувствовали, что именно оно было произведением искусства само по себе, в отличие от оборудования тех времен. Мы хотели тепла, мы хотели органичного звучания, которое позволило бы слушателю прочувствовать мою душу.

В тот день, когда я записал «Let Love Rule», Генри просто посмотрел на меня. Ему не пришлось сказать ни одного слова.

Конец первого раунда.

Второй раунд.

Мы с Лизой вернулись в Лос-Анджелес во время последнего триместра. Роды были запланированы в нашем прекрасном доме в Венисе. Мы усердно работали и посещали занятия по методу естественных родов Брэдли.

Для Лизы это означало, что она не будет использовать никаких лекарств и эпидуральной анестезии.

Затем время остановилось.

Все случилось в присутствии одной лишь акушерки. Роды были тяжелыми – они длились двадцать четыре часа. Несмотря на мучительную боль, Лиза была предана идее естественных родов. Она была настоящим воином.

Когда показалась голова нашего ребенка, я быстро схватил свою пленочную камеру, чтобы запечатлеть этот момент. Но когда я увидел ее лицо – что было чудом само по себе – я выронил камеру и безудержно заплакал. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Заметив, что Лиза нуждается в моей помощи, я быстро взял себя в руки и, под руководством нашей акушерки, осторожно вытащил ребенка и перерезал пуповину.

Приехала мама Лизы, Арлин, а моя мама опоздала, потому что, как она призналась позже, она не собиралась знакомиться со своей внучкой, не подобрав должный наряд. Это было так по-роксирокеровски. Со слезами на глазах мама обняла ребенка. Естественно, они с Арлин хотели узнать имя нашей дочери. Что ж, мы заранее выбрали имя, но, посмотрев на ребенка, мы поняли, что оно не подходило существу, оказавшемуся перед нами. Ее дух должен был сам назвать нам свое имя.

К нам приехали и Финеас Ньюборн с Джоуи Коллинзом из хора мальчиков. Когда мы все склонились над колыбелью моей дочери, они пошутили, что вместо трех мудрых царей ее посетили один царь и две мудрые царицы.

Та первая ночь, 1 декабря 1988 года, была драгоценной. Дочь спала у меня на груди. Я то спал, то видел сны, то смотрел на это крошечное существо у себя на руках. Шли дни, и мы с Лизой обдумывали десятки имен, пока однажды вечером Лиза не посмотрела на нашего ребенка и не сказала: «В этом ребенке – сама жизнь. Зои с греческого переводится как «жизнь». Кажется, ее зовут Зои».

Вернемся к работе. Я играл свои новые песни всем, кому только мог. Одним из первых их услышал Стив Смит, уроженец Среднего Запада, который был знаком одновременно и с мамой, и с Лизой. Он начинал свой путь в качестве ассистента художника по костюмам на съемках «Джефферсонов», а теперь работал музыкальным супервайзером сериала «Другой мир». Я знал Стива с детства, и когда он сказал, что ему нравится моя музыка, я ни с того ни с сего попросил его стать моим менеджером. Для меня не имело значения, что раньше он этим никогда не занимался. Я доверился своему инстинкту и ему.

Стив устраивал нам встречи с крупными лейблами. Кэрол Чайлдс возглавляла подразделение поиска новых исполнителей лейбла Elektra, который вот-вот выстрелил с Трейси Чэпмен. Кэрол понравилось услышанное, но она сказала, что ей нужно услышать меня живьем, с моими музыкантами. Что ж, у меня не было музыкантов. Я объяснил, что эти песни я написал, спродюсировал и спел, играя на всех инструментах самостоятельно. Разве этого недостаточно, чтобы понять, заслуживаю ли я контракта? Очевидно, нет. Elektra пролетела мимо.

Как и другие лейблы. Одни боссы говорили, что музыка была недостаточно черной, а другие – что она была недостаточно белой. Что, черт возьми, это значит?

Я не знал, в какую категорию отнести эту музыку и самого себя. Я с ужасом представлял себе, как буду ходить по городу из одного офиса в другой, включая свои композиции руководству лейблов, а они просто их не поймут.

Спустя несколько недель постоянных отказов Стив организовал нам встречу с Нэнси Джеффрис, директором подразделения поиска новых исполнителей молодого лейбла Virgin America, который принадлежал Ричарду Брэнсону. Их офис располагался на Олден-драйв в Беверли-Хиллз. Нэнси жила в Нью-Йорке и проводила будни в Лос-Анджелесе. Мы приехали в 4 часа дня. Она сказала, что собирается ехать в аэропорт и у нее осталось всего пять минут. Нэнси просила нас поторопиться.

Я вставил кассету в проигрыватель и включил «Let Love Rule».

Нэнси внимательно ее послушала. Когда песня закончилась, она попросила нас подождать и никуда не уходить. Нэнси вышла из кабинета и через несколько секунд вернулась с Джеффом Айероффом, одним из руководителей лейбла. Нэнси попросила меня снова включить эту песню для Джеффа.

Я нажал на кнопку, и Джефф, как и Нэнси, внимательно ее послушал. Когда песня закончилась, он спросил, не против ли я включить ее в третий раз. Без проблем. Он позвал своего напарника Джордана Харриса. Я снова нажал на кнопку. Нэнси, Джефф и Джордан начали двигаться в такт. Им понравилось то, что они услышали.

Нэнси спросила, есть ли у меня еще песни, и я включил «Be». Джефф передал Джордану записку. Позже он показал мне, что в ней было написано: «Звучит как Принс, смешанный с Джоном Ленноном».

Нэнси сказала, что ей нужно мчаться в аэропорт, но Джефф и Джордан знают, что делать.

Что бы это значило?

Джефф ясно дал понять. Они хотели подписать со мной контракт. Он не был уверен, как будет продавать эту музыку и будет ли она вообще продаваться. Но был уверен в том, что эта музыка настоящая.

Я был в шоке. Этого я не ожидал.

Я пожал им руки и вышел в полном оцепенении.

В тот вечер, вернувшись домой, мы устроили вечеринку. Чтобы не разливать шампанское по всему дому, мы со Стивом прыгнули в душ и обрызгивали друг друга бутылкой Dom Perignon, пока не промокли до нитки. Лиза засняла все на камеру.

Однако на следующей неделе ситуация приняла неожиданный и сложный оборот. Бенни Медина, изначально планировавший подписать со мной и Тони Лемансом тот контракт в Warner Bros., от которого я отказался, услышал о предложении Virgin. Он хотел послушать демозаписи, и когда он их услышал, то пришел в восторг и дал послушать эти песни своим боссам. Они сказали ему подписать со мной контракт.

Бенни напомнил, что вместе мы прошли долгий путь. Мы были знакомы еще со школы. Он был моим другом и поклонником, поэтому, по его мнению, именно он должен стать моим первым выбором. Бенни сказал, что Virgin – классный лейбл, но у них нет такой власти, как у Warner Bros. Кроме того, ему поручили перебить предложение Virgin.

Мы с Лизой обсуждали этот вопрос в течение нескольких часов. Я решил отложить решение на следующий день, и когда наступило утро, в моей голове многое стало на свои места. От предложения Warner Bros. было трудно отказаться. Хотя я и получил бы больше денег, я подумал, что все закончится там же, где началось, если мой первый альбом не станет хитом. Джефф и Джордан из Virgin глубоко верили в меня и мою музыку. Я чувствовал их искренность. Я видел, что они поддерживают мое развитие и дают мне время свободно расти в художественном плане. Они знали, что моя музыка идет против течения, против существующего положения вещей.

Мы начали переговоры с Virgin. После заключения сделки я получил аванс и первым делом купил тридцать акров земли на острове Эльютера, моей багамской мечты. Покупка земли означала, что, даже если я больше не заработаю ни одного доллара, мне будет где жить. Еще я купил мотоцикл, о котором всегда мечтал, – Harley Davidson. Я расплатился с отцом и выписал Митци чек за каждый цент, который она с такой щедростью на меня потратила.

Конец второго раунда.

В середине одной из сессий позвонила мама и сказала, что бабушка Бесси умерла. Я замер, прижав телефон к уху. Я не мог пошевелиться, не мог представить себе мир без бабушки Бесси. Мне только что исполнилось двадцать четыре, и никто из моих близких никогда не умирал.

Я позвонил дедушке Альберту, и он рассказал, что последние слова бабушки были о том, какую прекрасную жизнь она прожила. Дедушка Альберт был небесным философом, а бабушка Бесси – земной женщиной. Она была рядом со мной с тех пор, как я спал рядом с ней в спальне их бруклинской квартиры. Маленький мальчик, утешаемый любящей душой. Благодаря ей мой мир был безопасным.

Панихида прошла очень эмоционально, но самым эмоциональным человеком, на удивление, оказался мой отец. В первый и единственный раз в жизни я увидел, как папа плачет навзрыд. Бабушка Бесси относилась к нему как к сыну. Несмотря на то, как он поступил с моей матерью, Бесси не переставала любить его.

Я благодарил Бога за то, что бабушка дожила до появления Зои.

Помню, как-то я расспрашивал дедушку о бабушкиной богатой диете. Она была потрясающей поварихой и любила сладкую, жирную, соленую и жареную пищу. Неужели дедушка не мог помочь ей измениться?

На Багамах есть поговорка: «Если ты что-то любишь, пускай это тебя убьет».

Бесси Рокер умерла мирно. Ей было за семьдесят. Ее жизнь была насыщена разными ролями: верной жены, матери, тещи, бабушки и прабабушки. Она оказала бесконечное влияние на нашу семью.

Создание альбома – это безумный процесс, но на последних этапах я обрел чувство спокойствия. Я чувствовал себя в безопасности. Я слышал всю мощь соула, который слушал в детстве, и рока, с которым познакомился в подростковом возрасте. Песни звучали по-новому и в то же время классически, но все они были исполнены голосом, который я наконец принял за свой собственный. Дух, наполняющий песни, мелодии и тексты, был вдохновлен Богом, которого я полюбил в тот давний вечер в летнем хоровом лагере, а также моей женой, которую я любил всем сердцем.

Процесс выпуска пластинки шел медленно.

Рецензия в Rolling Stone гласила, что я похож на Элвиса Костелло. Это было просто смешно, но что я мог сказать? Я не верю в необходимость отвечать на критику.

Virgin профинансировали видеоклип на песню «Let Love Rule». Лейбл привлек Мэтта Махурина, чей запоминающийся клип на песню «Fast Car» Трейси Чэпмен обрел невероятный успех. Они хотели, чтобы клип получился в том же стиле: чтобы я был изображен в центре комнаты, исполнял песню, сидя под лучом яркого света в темном поле. Хотя мне очень нравилось это видео, оно обладало не совсем подходящей энергией. Это шло вразрез с духом песни. Ее текст гласил:

Лучше всех эту песню понимала Лиза. Она была тем духом, который за всем этим стоял. Я предложил Лизе стать режиссером этого клипа. Я сказал Джеффу, что нам нужно ощущение битловского тура Magical Mystery Tour: солнце, холмы, цветущие цветы и зеленые луга, на которых играют дети. Лиза идеально подошла бы на эту роль.

Так и вышло. Джефф дал нам зеленый свет, и в один из летних дней мы снимали на камеру Super 8 у входа в Центральный парк на пересечении Семьдесят девятой и Пятой улиц, на том самом углу, где я часто играл в детстве. Съемки прошли прекрасно, под знаком озарения. Моя крестная Сайсели Тайсон, которая жила в многоквартирном доме с видом на это место, случайно вышла на балкон и услышала музыку, доносившуюся из колонок. Она была уверена, что ей знаком этот голос. В следующее мгновение кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся и увидел улыбающееся лицо крестной.

Я был потрясен.

– Как ты поняла, что это мой голос доносится через весь парк до твоего балкона на другой стороне Пятой авеню?

– Я знаю голос своего крестника.

Мы обнялись.

Папа тоже оказался в тот день в Нью-Йорке и приехал на съемки. Он хотел понять, из-за чего весь этот ажиотаж. В отличие от крестной он не сказал, что гордится мной, но я заметил, что он приятно удивлен. Отец был в хорошем настроении. Я воспринял это как знак солидарности.

Промотур по США оказался очень утомительным, но я не жаловался. Новым артистам нужно усердно работать. Это означало разъезды по всей стране в одиночку или с промоутером, выступления на больших и маленьких радиостанциях с живыми акустическими сетами и проведение интервью. Поначалу сам альбом оставался невостребованным, в то время как сингл «Let Love Rule» начал попадать в ротацию альтернативного и университетского радио. В эпоху, когда набирал силу хип-хоп, меня было очень трудно продвигать. Но у меня была отличная команда по завоеванию радио, и возглавлял ее Майкл Плен, которого прозвали «Атакующий хомяк». Когда дело доходило до эфиров с моим участием, его было не остановить.

Как только лейбл принял решение отправить меня в Европу, я был готов двигаться вперед.

Шесть изнурительных недель я провел в поездках по Англии, Франции, Голландии и Германии, только я и моя гитара. Я участвовал в промокампании, выступал на радио и в маленьких клубах. То тут, то там мне попадались упоминания в прессе. Это была тяжелая поездка, потому что Лиза и Зои вернулись в Штаты.

Именно в туре я и принял решение. Акустические сеты – это прекрасно, но у меня всегда была группа. Я был рокером, а не певцом кабаре, и мне нужно было полноценное рок-н-ролльное шоу. Я знал, что для этого понадобится огненная группа ударных и духовых за моей спиной, которая будет дублировать запись. Основой этой группы стали барабанщик Зоро, басист Леброн Скотт, который присоединился ко мне с благословения своего босса Кертиса Мэйфилда, гитарист Адам Видофф, с которым я познакомился в Беннингтонском колледже, саксофонист Карл Денсон, игравший на записи пластинки, Кеннет Крауч, племянник легенды госпела Андре Крауча, ответственный за хаммонд-орган и клавишные, и Энджи Стоун, которая выступала в первой части клубных концертов на бэк-вокале и играла на саксофоне.

Virgin записали меня на французский музыкальный фестиваль Rencontres Trans Musicales, который проходил в Ренне, в регионе Бретань. В течение четырех дней группы из десятков стран выступали на различных площадках перед восьмьюдесятью тысячами поклонников. Фестиваль знаменит тем, что каждый год он зажигает очередную восходящую звезду. Мне сказали, что соотношение тех, кто произвел фурор в Ренне, к тем, кому это не удалось, составляло один к ста.

Мне было двадцать пять лет. Мой опыт выступлений перед публикой был довольно ограничен. Я был заперт в студии в течение последних четырех лет. Я отказался от привычного плана: собрать группу, гастролировать годами, заключить контракт, а потом записать альбом. Я обратил процесс вспять. Запись уже была готова. Сейчас нам предстояло организовать живое выступление, и чем быстрее, тем лучше. Обычно я уверен в себе, но на этот раз я немного нервничал. Чужая страна, новая группа, отсутствие времени на саундчек, отсутствие хитов и вокалист, который не был проверен на этом международном мероприятии, не говоря уже об известности.

Сцена была крошечной. Занавес был задернут, вокруг меня собралась группа. Мы все глубоко вздохнули. Помолились. Затем занавес открылся, и прямо перед моим лицом, всего в нескольких дюймах, оказались зрители. Я мог взглянуть им прямо в глаза. Непосредственность происходящего ударила мне в голову, и я отреагировал как настоящий дикарь. Мы вывернули эту площадку наружу.

Реакция толпы была сумасшедшей, но я не мог по-настоящему оценить то, что я сделал, пока на следующее утро мой менеджер Стив не принес местную газету. На первой странице была моя фотография. Рецензия была блестящей, даже лучше, чем я мог себе представить. Через несколько часов пришло известие от Virgin: это был прорыв, на который они и рассчитывали. Европейское турне было продлено. Вскоре последовало еще три прорывных концерта: в Париже, Амстердаме и Гамбурге.

За один год я прошел путь от игры в крохотном лондонском клубе Borderline до солдаута на стадионе Hammersmith Odeon. Это было нереально.

Ко мне присоединилась Лиза. Позже я привез маму, тетю Джой и дедушку Альберта. Я хотел, чтобы мои близкие были рядом со мной в это время. Мне нравилось ощущать связь с семьей.

Для моей матери это было очень эмоциональное событие. По мере развития своего звучания я не давал ей слушать то, что у меня получается. Пока я жил в Кловердейле, я всегда запирался в своей комнате и никому не позволял слушать, что я делаю. Потом, после переезда, я не приглашал ее послушать, как я работаю в студии. Поэтому после выхода Let Love Rule она была в полном шоке.

Она услышала, как все, что я испытал на своем пути, оживало в этом альбоме: Чайковский, Jackson 5, Джеймс Браун, Гарлемская школа искусств, Стиви Уандер, Gladys Knight & the Pips, Earth, Wind & Fire, Майлз Дэвис, Джими Хендрикс, Led Zeppelin, KISS, Калифорнийский хор мальчиков, Принс, Дэвид Боуи, оркестр мисс Бисли, джаз-банд Средней школы Беверли-Хиллз, волшебная искра между мной и Лизой, дух нашей дочери.

Больше, чем кто-либо на свете, мама знала, что я вложил каждую частичку своей жизни в это творение. Этого было достаточно, чтобы она гордилась. Но то, что ее по-настоящему ослепило – как и меня – это тысячи поклонников, которые мне подпевали, выкрикивая написанные мной слова, а ведь большинство из них даже не говорили по-английски.

Дедушка раньше не бывал в Европе. Энергичный, как никогда, он просидел всю ночь, поедая пиццу и болтая с водителем автобуса. Он был слишком взволнован, чтобы спать. Дедушка любовался пейзажем, пока мы с музыкантами спали на задних сиденьях. Обладая глубокими познаниями в истории, философии и политике, он увидел то, о чем читал всю свою жизнь. По дороге в Берлин дедушка попросил остановить автобус. Шел 1989 год, рушилась Берлинская стена. Размахивая кувалдами, люди, молодые и старые, сносили ее. Водитель притормозил, и дедушка вышел из автобуса, чтобы присоединиться к ним. Ему захотелось прихватить с собой кусочек истории, поэтому он поднял обломок стены и положил к себе в карман.

На моем концерте в Лондоне, когда я пригласил его на сцену, он оказался тем еще актером. Дедушка любил быть в центре внимания. Он надел костюм и вышел, танцуя и играя на бубне во время исполнения песни «Let Love Rule». Толпа его обожала. Когда мы вышли на сцену и направились к автобусу, девушки кричали: «Дедушка! Дедушка!»

Let Love Rule был продан тиражом более двух миллионов экземпляров в Европе, что послужило причиной запустить турне по США. Интересно, что на получение золотого статуса в Америке ушло еще пять лет (а это полмиллиона экземпляров). Но меня это вполне устраивало. Я обрел то, о чем давно мечтал: я вырос художником, которому было что сказать, и начал говорить тем голосом, в котором наконец узнал самого себя.

Я прожил четверть века. У меня были жена и ребенок, которых я обожал. У меня были мать и дед, которые, несмотря на мой мятежный характер, воспитали меня как надо. Конфликт с отцом был жизненно важной частью моего пути. Мама была именно той матерью, в которой я нуждался, как и папа был тем отцом, который был мне нужен. Наша стычка в тот вечер перед концертом Бадди Рича была очень важна для моего взросления. Папа по-своему подпитывал мою решимость и напористость.

Но больше всего я был благодарен Богу, той могучей силе любви, которая привела меня к Лизе и принесла ту музыку, которая спустя годы упорного труда наконец достигла слушателей.