Два месяца назад.

Савелий.

Изрядно подустав, веду малярным валиком вдоль стены, окрашивая ту в противный грязно-зелёный цвет.

– Ветров, не спи! – Голос Демьяныча, местного завхоза, гулким эхом разносится между этажами и волной протеста разливается по венам. Эта дурацкая отработка кажется вечной.

– Я не сплю, – огрызаюсь в ответ, перехватывая валик в левую руку. Я просто устал! Пока Демьяныч прохлаждается, создавая иллюзию своей причастности к ремонту, я заканчиваю окрашивание последнего лестничного пролёта. Только завхоза это ничуть не беспокоит. Моё перевоспитание у него в приоритете! Ещё бы! Непокорный, своевольный, взбалмошный. Грубый, неотёсанный, жестокий. Именно таким меня привыкли воспринимать окружающие. Именно таким я хочу, чтобы они меня видели!

– Я всё! – сиплю равнодушно и небрежно бросаю валик в ведро с краской. От удара вонючая болотно-зелёная жижа мелкими брызгами разлетается в стороны и оседает на сером полу и потёртых ботинках завхоза. Реакция Демьяныча не заставляет себя долго ждать. Опалив озверевшим взглядом, мужик отпускает в мой адрес пару нелестных выражений и с остервенением хватает за ворот футболки.

– Поганый щенок! – цедит он сквозь зубы, до треска стягивая ткань в кулаке.

Да только не ему диктовать, каким мне быть и что чувствовать! Моя нахальная ухмылка в ответ – лишнее тому подтверждение. Глаза напротив наливаются кровью, багровые пятна расползаются по морщинистому лицу, ещё немного и чеку сорвёт, а я получу очередную порцию наказания. Демьяныч пыхтит, раздувая ноздри на корявом носу, и вижу по недоброму взгляду, придумал, как поставить меня на место, но стук каблуков директрисы нашего детского дома бесцеремонно его прерывает.

– Савелий! Ветров! Бросай тут всё и ко мне в кабинет! – взволнованно щебечет Ольга Владимировна. Обычно статная и неприступная, сегодня она выглядит окрылённой и даже счастливой. Что ж, её компания мне определённо нравится больше. Подмигиваю Демьянычу и, стянув рабочие перчатки, спешу туда, где не воняет краской.

Уже позже, ближе к ночи, втайне ото всех забираюсь на чердак. Поджав колени к груди, сижу на дощатом полу и смотрю на звёзды сквозь маленькое овальное окошко под самой крышей. В голове кавардак из мыслей и страхов, а к небесам только один вопрос: за что?

На прошлой неделе мне исполнилось семнадцать, а сегодня ровно пять лет, как я оказался здесь. Идеальная семья, любящие родители, шикарный дом, больше похожий на дворец, престижная школа и самые современные гаджеты в кармане – всё это с боем курантов превратилось в пыль. Я остался один!

Всеми позабытый и никому не нужный. Сам за себя! Против всех! Тогда, в свои двенадцать, я никак не мог поверить, что такое вообще возможно! Мне казалось, это просто сон! Жуткий, нереальный! Я был уверен, что вот-вот проснусь! Только мой кошмар затянулся! А сегодня и вовсе свернул не туда.

– Ветер, вот ты где! – криво скалится Федька, с любопытством просовывая голову в люк. – Зачем директриса вызывала?

Парень ловко карабкается выше и уже через несколько секунд плюхается рядом, отряхивая потрёпанные джинсы.

– Опять что ль из ментовки приходили? – следом слышится осипший бас Рыжего. С трудом взобравшись, Костик наваливается животом на металлическую перекладину и, с интересом вылупив на меня глаза, тяжело дышит. Как ни крути, но с его весом чердак – закрытая территория.

– Я те говорил, Федь, что Ветер опять кому-то кости переломал, – пыхтит он, морща рябой нос. – Поди-ка, Демьянычу, да? Старый хрыч совсем озверел! Поделом ему!

– Не гони, Рыжий! – осекает толстяка Федя. – Ветер не идиот, чтобы так подставляться! Завхоз неделю на больничном отдыхать будет, а Савку старая грымза в колонию упечёт, как и мечтала. Нечего ей козыри в руки совать!

– Нормально всё, – прекращаю бессмысленный спор и снова задираю нос к звёздам: от этой парочки хулиганов скрыться в стенах детдома нереально, даже когда очень хочется.

– Директриса нашла более веский повод от меня избавиться.

– Погоди, – Отдышавшись, Рыжий подходит ближе. Тыльной стороной ладони трёт лоб, призывая шестерёнки в мозгах соображать быстрее. – Тебя что, того? Забирают?

– Да быть такого не может! – Федя запускает пятерню в свою густую шевелюру и вышагивает из угла в угол. – Кому мы нафиг нужны, лбы здоровые?

– Ты, Федюня, с собой не сравнивай! – Рыжий падает рядом и внаглую закидывает увесистую руку на моё плечо. – Это мы без роду, без племени, а Ветер наш не из простых.

– Ага, – киваю. – Из сложных. Костик, не неси чушь.

– Ну а чё, я неправ? – закипает парень. – Федьку в роддоме забыли, меня едва откачали, когда мать перепутала детскую бутылочку со своим пойлом, а ты домашний.

– Рыжий, какой я тебе домашний? – Скидываю ладонь друга и вскакиваю как ужаленный. Это вечное напоминание, что нюхал нормальную жизнь, бесит до чёртиков. – Как и вы, я никому не нужен! Или думаешь, этой лощёной роже, что директрисе лыбилась сегодня во все свои тридцать два, нужен? Ага, очнись, Костян! Таких, как мы, берут для своей выгоды. А иначе зачем? Да и мне на кой чёрт папочка и мамочка, когда до свободы рукой подать?

– Так и скажи директрисе! Немаленький! Право голоса имеешь! – Федька смотрит на меня с жалостью. Это ещё в десять он мечтал, что на пороге детдома объявится заблудшая мать и заберёт его в любящую семью, да только сегодня вера в чудо, да и вообще в людей, напрочь отбита у каждого из нас.

– Право? – угрюмо уточняю, упираясь лбом в холодную стену.

– Да не спеши, Ветер! – Рыжий грузно поднимается и, потирая затылок, топчется на месте. – Если это тот самый мужик, что в обед приезжал, так нормальный он!

– Все они нормальные, пока нас к себе не забрали, – сплёвывает Федя. – А как дверь закроется, так и узнаешь, что никто за человека тебя не считал и считать не собирается.

– Я этого мужика по телевизору видел, – пытается объяснить Рыжий. – Ну помнишь, про завод сюжет показывали, куда на практику ходили.

– И чё? – ухмыляется парень. – Думаешь, раз по тв засветился…

– Может, и нормальный, – обрываю Федю на полуслове. – Не спорьте. Он отца моего знал.

– Я же говорил! – На веснушчатом лице Костика расползается довольная улыбка.

– Ветер, ты чё согласился? – Федя морщится, как от гнилой картошки.

– Согласился! – выдыхаю свой приговор. – Ольга права, мне в универ поступать. Вот пусть новенький папочка и позаботится об этом!

Марьяна.

Наши дни.

– Пап, высади на перекрёстке! – Отстёгиваю ремень безопасности и в предвкушении скорой встречи с подругой придвигаюсь ближе к двери.

– Марьяна, до лицея почти два квартала! Пристегнись обратно! – не отвлекаясь от дороги, поучительным тоном произносит отец. – Да и погода нелётная! Опоздаешь!

– Не переживай, папуль, – Ёрзаю на месте, сгорая от нетерпения. – Мы со Златой дворами быстрее добежим, чем ты по пробкам проедешь. Ну, пожалуйста!

– Ладно, – Решает уступить и даже улыбается мне в зеркале заднего вида. Что и будет? Вечно занятой, строгий, холодный, отец всё чаще напоминает мне робота, запрограммированного управлять заводом и командовать дочерью. – После уроков сразу домой, поняла?

– Семейный ужин в обновлённом составе, – чеканю, как молодой солдат на плацу. – Я помню, пап!

Стоит дверце отцовского авто звонко хлопнуть за спиной, как по телу разливается непередаваемое ощущение свободы! Нет, я люблю и мать, и отца! Но их стремление решать за меня, как жить, и уверенность, что они знают обо всём на свете лучше меня, катастрофически раздражают. На зелёный перебегаю по зебре и тут же упираюсь в спину Смирновой. Подруга стоит чуть поодаль и считает ворон, ожидая меня с другой стороны перекрёстка.

– Бу! – Ладони опускаются на тонкие плечи девчонки, а уши моментально скручиваются в трубочку от её дикого визга. Тут и испуг, и сумасшедшая радость встречи. Ещё бы! Мы не виделись слишком долго!

– Марьянка! – верещит брюнетка на голову выше меня и с ходу стискивает в жадных объятиях. – Ты вернулась! Почему не позвонила раньше? А? Я была убеждена, что ты ещё на солнышке загораешь!

Рюкзак валится из рук, а идеально уложенные волосы, того и гляди, примут ужасающий вид. Годы идут, а Смирнова никак не научится контролировать свои эмоции.

– Задушишь, Злат! – Аккуратно ослабляю хватку девушки, скользя по ее щекам невесомыми касаниями губ. – Прости, замоталась.

– Ты когда прилетела? – Подруга по привычке переплетает наши ладони и с заразительной улыбкой от уха до уха тащит к зданию лицея.

– Сегодня утром, – устало вздыхаю.

Последние два месяца я провела в гостях у маминой подруги на побережье Испании. Пока родители решали вопрос с опекой над каким-то несчастным мальчуганом, я наслаждалась лазурным морем, солёным бризом и абсолютной свободой! И если бы не начало учебного года, до сих пор ни за что бы не вернулась в серые будни.

– Мне так хотелось сегодня хотя бы выспаться с дороги, – канючу, сжимая ладонь Златы, чтобы Смирнова поняла причины моего сварливого настроения. – Но отец словно белены объелся! Столько времени меня не видел, а злой как собака! Пришлось наспех собираться на учёбу.

– Да ладно тебе, – щебечет девчонка. – Ты и так на неделю себе каникулы продлила. Мальчишку видела уже?

– Нет, – пренебрежительно фыркаю, отмечая, как настроение на бешеной скорости начинает нестись вниз.

Идею родителей на старости лет взять в дом беспризорника я с первого дня считала провальной. Наверно поэтому никогда не проявляла интереса к этой теме. И вообще, была уверена, что предки за два месяца моего отсутствия наиграются и поймут, что несчастному ребёнку не место в нашей семье.

– Мама увезла парнишку к психологу, поэтому знакомство с малышом запланировано на вечер!

– Малышом? – умиляется Злата. – Сколько ему?

– Пять? Десять? Не знаю, Смирнова! – отмахиваюсь от подруги. – Но раз посещает психолога, период ношения подгузников точно остался позади!

Весело смеясь, мы незаметно для себя минуем один квартал за другим и подходим к воротам лицея.

– Тебе совсем неинтересно, Марьян, да? Мальчуган же теперь… Ну, как бы сказать… Он тебе почти брат.

– Ещё чего! – вспыхиваю спичкой. – Этот несчастный ребенок – просто очередная игрушка родителей! Я выросла – им стало скучно, только и всего. Ясно? Никогда он не станет моим братом! Да и речи об усыновлении, вроде, не шло!

Настроение забирается под плинтус!

– Лучше расскажи, что новенького? – Стремительно перевожу тему с неугодной мне. Я не готова ни с кем обсуждать происходящее в семье, да и давать лишний повод для сплетен любопытным ушам не хочу. – Тоха уже нашёл мне замену? А Лизка всё также дуется? Погоди, самое-то главное!

Хватаю Смирнову за локоть и вынуждаю остановиться в двух шагах от массивной двери.

– Мне тут Синичка на хвосте принесла, что у нас в классе новенький появился? Симпатичный? Или так себе?

Синичка, а точнее, Синичкина Алевтина Ивановна, наш классный руководитель и по совместительству учитель русского и литературы. Каждый день на протяжении последней недели она упорно доставала меня звонками, поторапливая вернуться к занятиям. Мотивация, что на носу одиннадцатый класс и серьёзные экзамены, в моём случае совершенно не работала! Как бы я ни окончила школу, в какой бы ВУЗ ни мечтала поступить, родители давно все решили за меня! А возвращаться в дом, где за лето всё кардинально изменилось и, увы, не в мою пользу, совершенно не хотелось. Наверно поэтому Синичка и обмолвилась о новеньком.

– А что Алевтина Ивановна не рассказала, какой он из себя? – Злата хихикает и тянет за собой. До звонка минут пять, а нам еще менять обувь.

– Злат, не смеши! Ты портреты в ее кабинете на стенах видела? Толстой, Пушкин, Некрасов… Думаешь, наша классная реально в парнях понимает? Как его зовут? Ну, новенького…

– Сава Ветров, – Имя с необычайной легкостью слетает с губ подруги, напоминая дуновение слабого морского бриза.

– Сава – это Савелий? – уточняю на всякий, замечая, как щёки Златки начинают наливаться краской. Она может уже ничего не говорить! Я и так теперь знаю, новенький – весьма хорош собой!

– Да, Савелий, – смущённо кивает Смирнова, а я сгораю от желания поскорее увидеть Ветрова своими глазами.

– И как он тебе? – притворяюсь, что не замечаю Златкиной симпатии.

– Странный, – Подруга пожимает плечами и прячет одну и ту же прядь длинных каштановых волос за ухо.

– Очередной заучка?

– Нет, – спешит заступиться за новенького Смирнова. – Он просто странный. Ни с кем не разговаривает почти, взгляд такой тяжёлый и колючий, а ещё у него на шее татуировка.

– Ого! – вскрикиваю чуть громче дозволенного в стенах лицея и тут же ладонью прикрываю рот. – В полку плохишей прибыло?

– Не думаю, что Сава плохой, – мечтательно тянет Злата, остановившись у кабинета физики. Мы совсем чуточку не рассчитали время и пропустили звонок. – Но, знаешь, он кажется очень опасным!

– Всё, как я люблю, – Подмигиваю девчонке и смело стучу в дверь.

– Здравствуйте, Дмитрий Венедиктович, извините за опоздание! Можно нам войти?

Нос кверху, в глазах – уверенность. И пока Златка стыдливо топчется рядом, я, не дожидаясь ответа учителя, делаю шаг вперёд. Это пусть Смирнова краснеет за минутную задержку. Ей положено! Как-никак дочка директора лицея.

– Свиридова! – расплывается в улыбке пожилой мужчина в клетчатом пиджаке. – Неужели вспомнила об учёбе?

– Поняла, что жуть как соскучилась по физике, – по классу тут же проносятся смешки и перешёптывания. Ну, конечно, перемыть мне косточки – великое дело!

– Ты не представляешь, как греет душу твоё признание, – ехидно замечает физик и ладонью указывает, чтобы мы поскорее заняли свои места.

Красная, как помидор, Смирнова тут же шмыгает за первую парту, а я, на мгновение замерев, осматриваю класс. Как и следовало ожидать, Синичка всех пересадила, и где сейчас моё место – непонятно.

– А ты теперь со мной сидишь, – вальяжно развалившись на стуле, гогочет Тоха. На лице наглая улыбка, а в глазах нехороший такой огонёк.

Звезда сборной лицея по баскетболу, отличник, сын губернатора области, да плюс ко всему сногсшибательный красавчик, – любая прыгала бы от счастья и светилась, как начищенный самовар, от такого стечения обстоятельств, да только не я.

В десятом классе мне хватило глупости в него влюбиться, а этому негодяю – растрезвонить на весь лицей, что я совершенно не умею целоваться. Наши несчастные два свидания обернулись для меня кромешным позором и несносным унижением. И только Синичке могло прийти в голову посадить нас за одну парту.

– Свиридова! – окрик учителя напоминает о моей нерешительности. Но даже под конвоем, рядом с Булатовым я не сяду ни за что!

Поправляю рюкзак на плече и, сжав губы в равнодушную ухмылку, иду к единственной свободной парте на последнем ряду.

– О! Тоха, тебя походу кинули! Плакать не будешь? – заливается Димка Симонов, лучший друг Булатова, и тыкает парня в спину кончиком авторучки.

– Отвали, придурок! – выплёвывает мой несостоявшийся бойфренд.

– Любовь прошла, завяли помидоры? – продолжает подтрунивать Митя, а класс тем временем заходится в гулком смехе.

Подобное внимание одноклассников раздражает, но понимаю, что этим шутникам только дай повод – сожрут! Потому пропускаю мимо ушей колкие замечания и поскорее занимаю место на галёрке.

– Тишина! – стучит указкой по столу Дмитрий Венедиктович и приступает к теме урока.

Фи-зи-ка! Всего три слога или шесть букв, но более непонятного слова, а точнее, предмета школьной программы, в своей жизни я ещё не встречала. Бесконечные формулы и законы, бессмысленные лабораторные и непонятные опыты – как баран на новые ворота я смотрю на доску и ни черта не понимаю. Я честно пытаюсь, но, видимо, в моём мозгу не хватает определённых извилин, отвечающих за понимание этого нудного предмета.

Вот и сейчас, отчаявшись, в очередной раз уловить ход мыслей учителя, я с тоской начинаю смотреть по сторонам. Замечаю, как за лето вытянулись наши мальчишки, как похорошели девчонки. Подмигиваю Лизке, что то и дело оборачивается в мою сторону с третьей парты. И даже успеваю нарисовать на полях кучу непонятных закорючек. Единственное, так и не нахожу среди знакомых лиц одноклассников новенького.

– Можно? – глубокий, немного грубоватый голос внезапно нарушает размеренное звучание речи учителя, а на пороге кабинета вырастает крепкая фигура парня с гнездом чёрных волос на голове и отрешённым взглядом.

Ни стука в дверь, ни элементарного «здрасте» или «простите», да и до звонка остаётся не больше пятнадцати минут, – так на урок физики может ворваться либо очень крутой, либо напрочь отмороженный ученик лицея.

– Проходи, Сава! – совершенно в несвойственной для себя, спокойной манере отвечает физик, подтверждая мои догадки: Савелий Ветров отнюдь не простой парень с улицы.

Закусив кончик карандаша, откровенно рассматриваю новенького. Одет с иголочки, рюкзак с лейблом известной фирмы, походка донельзя наглая и уверенная, впрочем, как и взгляд. Злата была права, он у Ветрова тяжёлый, неподъёмный и въедливый. Именно таким парень в упор смотрит в мою сторону и недовольно раздувает ноздри. По всему – я заняла место этого опасного мажорчика с драконьим взглядом. Что ж, чем не повод познакомиться поближе?

Аккуратно перекидываю длинные волосы цвета молочной карамели на одно плечо, распрямляю спину, ощущая лёгкое волнение, импульсами пробегающее по телу, и слегка наклонив голову набок, обворожительно улыбаюсь. По крайней мере, мне так кажется. Жаль, на Ветрова мои манипуляции не производят никакого эффекта. С нечитаемым выражением лица парень бросает рюкзак под парту, а сам садится рядом, устремив неподвижный взор к доске.

– Привет, – не отпуская с лица улыбки, поворачиваюсь к своему новому соседу и зависаю, заметив тонкие линии затейливого узора на его шее. – Я Марьяна.

Сухой кивок вместо ответа хоть и кажется немного обидным, но ещё больше распаляет интерес.

– Прости, я, похоже, заняла твоё место, – от волнения облизываю губы, но Ветров продолжает упорно делать вид, что меня не существует. Ни авторучки, ни учебника, ни тетради – этот странный парень ничего достал из рюкзака и, судя по всему, не собирается. Скрестив на груди руки, Сава смотрит в одну точку и сосредоточенно слушает учителя.

– Просто Синичка посадила меня с Булатовым, – оправдываться не в моих правилах, но отчего-то хочется быть приветливой и милой. Показать зубки ещё успею. – А мне, понимаешь, с ним никак нельзя пересекаться.

– Мне плевать, – отрезает, не глядя в мою сторону, Ветров. Грубо. Пренебрежительно. Холодно.

– А мне тем более, – фыркаю оскорблённо. Никогда и никому я не позволю разговаривать с собой в таком тоне, будь передо мной хоть трижды красавчик. – Я к тому, новенький, что теперь это и моё место тоже! И мне плевать, нравится тебе или нет!

Сава наконец отвлекается от доски и буквально на мгновение бросает взгляд на меня. И как бы я ни храбрилась, как бы высоко ни задирала нос, мне становится не по себе от арктического холода и безразличия в его глазах.

– А на этот вопрос нам ответит Свиридова! – строгий баритон учителя барабанной дробью врывается в сознание. Как ошпаренная перевожу взгляд на пожилого физика и по привычке встаю. – Ну же, Марьяна, мы ждём!

– Извините! – тереблю за спиной простой карандаш, которым ещё недавно выводила на полях тетради узоры. – А можно повторить вопрос?

– А есть смысл? – усмехается учитель, привлекая всё внимание класса ко мне. – Свиридова, как определить модуль вектора магнитной индукции?

Карандаш трещит в моих руках, пока пытаюсь сообразить на каком языке прозвучал вопрос, ибо ни слова не понимаю.

– Если бы ты, Свиридова, с таким восхищением смотрела на меня, а не на своего нового соседа по парте, то успела бы записать формулу, о которой я битый час здесь распинаюсь!

В ушах шумит от неприятия ситуации. Дурацкие смешки со всех сторон вводят в ступор, а глупые намёки учителя вызывают желание провалиться под землю. В этой агонии переживаний не сразу замечаю, как карандаш выскальзывает из рук.

– Марьяна, либо ты сейчас мне зачитываешь формулу из тетради, либо твой учебный год начнётся с очаровательной двойки по моему предмету!

Только вот незадача: чтобы что-то прочитать из тетради, это туда для начала нужно было записать, а я весь урок витала в облаках. Виновато опускаю глаза и мысленно подбираю слова, чтобы с достоинством принять последствия своего тунеядства, но тут же замечаю в тетради формулу с пояснениями, небрежно начирканную простым карандашом.

– Модуль вектора магнитной индукции определяется отношением максимальной силы, действующей со стороны магнитного поля на отрезок проводника с током, – с трудом разбираю, что произношу, но ещё больше недоумеваю, когда Ветров успел написать это в моей тетради и, главное, зачем?

– Садись, Свиридова! – недослушав бросает Дмитрий Венедиктович и возвращается к объяснениям. А я смотрю во все глаза на Ветрова и понимаю, что пропала!

– Спасибо! – шепчу тихо, но Сава снова меня игнорирует, а после, со звонком, вскакивает с места и вылетает из класса.

Спроси любого, что больше всего ему нравится в школьной жизни, уверена, почти каждый ответит, не раздумывая, – перемены! Шумные, взбалмошные, несправедливо короткие. Золотые десятиминутки нашего детства! Одни пропитаны запахами свежеиспечённых булочек с сахарной посыпкой, другие наполнены болтовнёй подруг, а третьи – лёгкой чередой колючих мурашек от случайного взгляда парня, который тебе нравится. Моя сейчас вобрала в себя сразу всё!

Вместо того чтобы бежать к Синичке и просить классную меня экстренно пересадить от Булатова, с девчонками спускаюсь в столовую. Мы не виделись целое лето. Оттого на лицах сияют улыбки, а мысли стаей аквариумных рыбок носятся туда-сюда. Мы немного сумбурно прыгаем с темы на тему, пытаясь впихнуть в эти волшебные несколько минут события трёх месяцев.

Лиза Соколова, наша умница и первая красавица в классе, никак не может отойти от впечатлений от летней жизни у берегов Байкала. Вита, этакая толстушка – хохотушка, рассказывает о загородном лагере и напевает отрядную песню. Машка Зотова тонким голоском трезвонит о щенке лабрадора, которого родители подарили той за отличную учёбу. Я же едва успеваю следить за бесконечными перипетиями событий и имён в жизни девчонок, и в какой-то момент перевожу взгляд на Злату.

Немного задумчивая и скованная, подруга сидит совсем смирно и, потихоньку отламывая от сосиски в тесте это самое тесто, смотрит мимо нас.

– Ты чего? – спрашиваю негромко, чтобы не привлекать внимание остальных.

– А? – Злата вздрагивает от неожиданности и с опаской смотрит по сторонам. – Звонок? Да?

– Нет, – хихикаю, собирая крошки за Смирновой. – Ты чего зависла?

– Скажи честно, тебе Ветров на физике помог?

– Ага, – не вижу смысла скрывать.

– Я же говорила, что он хороший, – голосок подруги мечтательный, сладкий.

– Ты говорила, что он опасный, – ловлю на слове Смирнову и делаю глоток остывшего чая.

– И это тоже!

Хорошего в этом парне кот наплакал, даже несмотря на благородную подсказку! Его грубое «плевать» до сих пор звенит в ушах, а от ледяного взгляда озноб пробегает вдоль спины. И всё же в нём что-то есть! Любопытный экземпляр этот Ветров!

Стоит только вспомнить о новеньком, как он тут же появляется в поле зрения. Купив себе чай и пирожок, Сава проходит мимо нашего импровизированного застолья и садится напротив. Между нами всего один пустой столик и почти осязаемое напряжение.

– Он не для тебя, Злат, – зачарованно смотрю в глаза Ветрову и шепчу одними губами, но знаю, Смирнова слышит. – Взгляни на него! Грубый, наглый, наблюдает за всеми свысока, с каким-то пренебрежением, что ли. А ты нежная, ранимая. Одно его неосторожное слово причинит тебе боль, а этот индюк даже не заметит.

– Ты просто его не знаешь! – нервно покусывая губы, Злата опускает голову, прячась за каштановым шёлком волос. Как она собирается покорять неотёсанное сердце Ветрова, если даже боится встретиться с парнем взглядом?

– А ты знаешь? – спешу со встречным вопросом, замечая, как и у самой сбивается дыхание, стоит Ветрову снова посмотреть в мою сторону.

– Хочу узнать, – признаётся Злата, и отчего-то это её признание волной протеста разливается по телу. – Мне думается, это только обёртка! Чтобы не трогали, в душу не лезли, а настоящий Сава другой!

– А если нет, Злат? – кожу покалывает иголками от колючего взгляда парня. Такого израненного и безразличного, что не на шутку становится жутко.

– Больше двух – говорят вслух! – в наше со Смирновой перешёптывание бесцеремонно врывается звонкоголосая Вита. – Новенького обсуждаете? Понравился? Симпатичный, да? Только взгляд у него, как у побитой собаки.

Вита даже не замечает, что говорит чересчур громко, а столовая слишком маленькая. Злата ещё больше заливается краской оттого, что посторонние заметили её симпатию к Ветрову, я же не могу отвести глаз от парня. Перестав жевать, он с кривой ухмылкой заглядывает в душу, отчего ту сводит судорогами. Ещё никогда я так не боялась, и в то же время не хотела идти дальше.

– Ходят слухи, девочки, что Ветров сын местного криминального авторитета! – с видом заправского шпиона шепчет Лиза. – А иначе откуда у парня татуировки?

– А мне кажется, он просто избалованный мажорчик, а мы все тут ему неровня. Вот и нос воротит! – заговорщически произносит Зотова.

– Эти его рисунки – не что иное, как защита от боли, – шелестит Злата еле живым голосом.

– Какой ещё боли? Что ты несёшь? Просто цену себе набивает! – Вита снова горланит на всю столовую.

– А давайте соревнование устроим? – предлагает Лиза. – Кто первый разгадает секрет Ветрова, тот победил!

– Лиза, – вспыхивает Злата. – Так нельзя!

– А я согласна! – Вита в предвкушении потирает ладони.

– Мы же спорим на него, Злат! – решаю поддержать девчонок. – Просто попытаемся узнать новенького получше. Может, ты и права, и за бронёй высокомерного засранца скрывается белый и пушистый зайчонок.

– Делайте что хотите, – недовольно мотает головой подруга, но возразить не успевает.

Раздирающий ушные перепонки звонок так некстати прерывает наши посиделки и планы. Как угорелые, сорвавшись с места, летим на урок. Под недовольные причитания Синички врываемся в кабинет русского и литературы и рассаживаемся по местам. Я напрочь забываю, что должна сесть за парту с Булатовым и уверенно иду на галёрку. Но самое странное – Алевтина Ивановна позволяет мне это сделать и даже одобрительно кивает.

Ещё немного поворчав, она приступает к обсуждению произведений Бунина, а я безотрывно сверлю взглядом дверь, ожидая появления Савы. Соревновательный дух у меня в крови! А значит, я просто обязана первой докопаться до истины!

– Марьяна, задержись! – просит Алевтина Ивановна, как только утихает звонок с урока.

Скидываю в рюкзак тетради, и пока Синичка объясняет Мише Смолину его ошибки в сочинении, листаю новостную ленту в социальной сети.

– И где Савелий? – Голос классной совершенно некстати внедряется между летними фотографиями Лизы и анонсом нового фильма.

– Что? – Смартфон небрежно летит в карман, а удивление – в гору. – Вы меня спрашиваете?

Никогда бы не подумала, что должна отчитываться за чужие прогулы. То, что Ветров решил спокойно поесть вместо того, чтобы с упоением слушать лекцию по литературе двадцатого века, только его выбор и ответственность.

– Марьяна, ну конечно! – Синичка поправляет очки на переносице, при этом забавно хмурясь. – Скажу честно, я не ожидала от тебя такой самоотдачи по отношению к Савелию. Ты меня приятно удивила!

– Самоотдачи? – Вытягиваю шею в абсолютном недоумении. Неужели классная решила, что, заняв место рядом с новеньким, я автоматически взяла шефство над парнем? Вот ещё!

– Я же всё понимаю, – деликатно кивает Алевтина Ивановна. – Ветров мальчик непростой! Да и тебе сложно сейчас! Не каждая семья готова принять в свой устоявшийся мир чужого ребёнка.

– Вы что, в курсе? – Разочарованно морщу нос. Только этого мне сейчас не хватало, чтобы все в классе прознали про выходку моих родителей. И для чего, спрашивается, было вводить в курс дела сотрудников лицея?

– Само собой! – отрезает Синичкина, но заметив на моём лице полнейшую растерянность, добавляет:

– Не бойся, я не собираюсь делать это деликатное событие достоянием класса. Это вопрос исключительно семейный, я всё понимаю! Кощеев! Отойди от Гоголя!

Алевтина Ивановна с силой стучит авторучкой по столу, а мелкий пакостник из 6 "Г" тут же отбегает от портрета писателя.

– Но всё же, Марьяна! – Классная снова переводит взгляд на меня. – Прогуливать занятия не дело! Уверена, отец снимет с парня три шкуры, если узнает! Поговори с Савелием, хорошо?

И пусть я совершенно не улавливаю связи между опекой моих родителей над каким-то мальчуганом и этим мажором Ветровым, всё же киваю, чтобы поскорее отделаться от нудных нотаций.

Под окрики Синички в адрес Кощеева, которому всё же удаётся пририсовать несчастному Гоголю дурацкую бородку, вылетаю из кабинета и, сверившись с расписанием, спешу на следующий урок.

В классе шумно и суетливо. Ребята разделились на небольшие группки и болтают о своём. Девчонки хохочут, пацаны спорят. Несколько самых ответственных ребят пытаются повторить домашнее задание. До начала урока минут пять, и каждый спешит использовать это время по максимуму.

Не привлекая к себе излишнего внимания, иду к ставшей уже родной последней парте, за которой, как ни странно, сидит Ветров. Разумеется, на столе пусто, а сам парень совершенно безэмоционально смотрит в одну точку. Вот и о чём я могу с ним поговорить?

Подхожу ближе и, поставив рюкзак на стол, начинаю выискивать тетрадь по алгебре.

– Ты пропустил литературу, – между делом бубню под нос. – Синичка ругалась.

Рюкзак летит на пол, а я сажусь рядом с парнем.

– Вообще-то, прогуливать уроки нельзя! – Краем глаза наблюдаю за мажором, но тот даже не шелохнётся. Сидит весь такой важный, гордый, аж противно!

– Пропустил ты, а досталось мне! – говорю чуть громче и ёрзаю на стуле, разворачиваясь лицом к парню. – Сава, ты меня слышишь?

– Слышу, – глухо отвечает тот, глядя в пустоту.

– И? – тяну нараспев в ожидании ответа, которого нет. – Ты сожалеешь? Больше так не будешь? Верно?

– Неверно, – бубнит Ветров, но так и не удосуживается даже взглянуть на меня.

– О чём спор? – Массивная фигура Виты вырастает, откуда ни возьмись. – Марьян, забыла совсем сказать, мы сегодня с ребятами собираемся у меня. Отец укатил на очередной симпозиум, а мама с мелким – в сад, на картошку. Так что жду! Тебя, Ветров, кстати, тоже! Пора вливаться в нашу дружную компанию!

– Я не смогу. – С сожалением пожимаю плечами. – Родители сегодня устраивают семейный ужин.

– И что празднуете? – С другой стороны парты подбегает Лиза.

– Ничего, скорее пыль в глаза пускаем! – Этот ужин мне, как кость поперёк горла, и была бы на то моя воля, с радостью променяла бы его на вечер в компании друзей.

– Жаль, – шумно вздыхает Вита и, стащив из моего пенала линейку, игриво тыкает в Ветрова. – А ты придёшь?

Парень лишь сильнее сжимает ладони в замок и продолжает молча смотреть вперёд.

– А Сава у нас, похоже, немой, – щебечет Лизавета и тут же поднимает указательный палец в воздух. – Кстати, Марьян, всё забываю спросить! Твои всё-таки взяли сироту из приюта или передумали?

На свою беду, ещё в мае я проболталась девчонкам о планах родителей, но до последнего надеялась, что они позабудут об этом дурацком разговоре.

– Лиз, давай не сейчас! – Киваю в сторону Ветрова. Меньше всего на свете мне бы хотелось, чтобы он знал о моей сердобольной семейке.

– Савелий у нас не только немой, но и глухой, – хохочет девчонка. – Не веришь? Учись, Марьяш! Планета Земля вызывает Ветрова! Слышишь?

Лиза воодушевлённо смотрит на меня.

– Что? – уточняю на всякий случай.

– В том-то и дело, что ничего! Сава наш глух и нем, так что рассказывай! Взяли несчастного? Просто если да, то я к тебе пока ни ногой. Ты прости, Марьяш, но я органически не выношу всех этих ущербных и убогих.

– Да ладно тебе, – вступается Вита. – Обычные дети, которым не повезло. Тем более, маленькие и вовсе не безнадёжны. Это те, которые всю жизнь в детдоме сидят, на обозлённых волчат похожи. Но у Марьяны не тот случай, я уверена! Так что? Появился у тебя приёмный братик?

– Да, – отвечаю понуро и еле слышно, сгорая от стыда.

– Марьяш, мне так жаль, – тянет Лиза.

– Держись! – Понимающе качает головой Вита.

– Да ладно вам! – Отмахиваюсь от жалости подруг с натянутой улыбкой.

– Благотворительность – дело похвальное! – Неловко пожимает плечами Вита. – Не каждый может вот так… чужого… да в свой дом…

– Ага! Я бы не смогла, – поддакивает Лиза, а мне вконец становится тошно. Вот и за что, спрашивается, родители поставили меня в это идиотское положение?

– Так меня, девочки, никто и не спрашивал! –начинаю оправдываться, в душе проклиная жалостливость матери ко всем обделённым. – Предки просто взяли и притащили в квартиру бездомного оборванца, а сейчас носятся с ним как со списанной торбой! Лучшую комнату отдали, мать к психологу возит, отец примерной сестрёнкой вынуждает притворяться!

Взглядом утыкаюсь в парту. Начудили родители, а краснеть приходится мне!

– Тошнит меня от этой благотворительности! – Последнее слово беру в воображаемые кавычки и глубоко выдыхаю, а затем гордо задираю нос, чтобы в глазах подруг не выглядеть слабой. – С другой стороны, никогда не поздно мальчугана обратно сдать, если вести себя будет плохо. Нужно только предкам глаза на него раскрыть!

– Чувствую, парнишка скоро отправится восвояси, – хихикает Лиза.

– А то! – заявляю уверенно, но тут же вздрагиваю.

– Я приду, – внезапно рычит Ветров. Хрипло. Грубо. Отрешённо. И зачем-то смотрит на меня, да так, что во рту мигом пересыхает.

– Это тебе к Вите, – робко указываю пальчиком в сторону подруги и в то же время не могу оторваться от необычного цвета глаз парня: серые и холодные у самого края радужки они обжигают пряным оттенком арабских специй ближе к зрачку.

– Я немного задержусь, – цедит сквозь зубы Ветров, не обращая внимания на мой жест, пока я зачарованно зависаю в калейдоскопе его глаз. – Но приду.

Сава резко встаёт, чем немало удивляет девчонок, и, схватив с пола рюкзак, широкими шагами уносится прочь, сшибая на своём пути учителя математики и совершенно игнорируя звонок на урок.

– Фух, – шумно выдыхает Вита, ошарашенно провожая взглядом Ветрова. – Чувствую, зря я его позвала! Ох, зря!

Марьяна.

– Есть кто дома? – Ключи летят в сторону, а тяжеленный пакет с учебниками с грохотом приземляется под ноги. Безобразие! В наш век информационных технологий заниматься по громоздким учебникам в тонну весом – верх безумия. – Эй, есть кто живой?

На часах начало третьего и, видимо, дома меня никто не ждёт. В квартире тихо, свет нигде не горит. Папа ещё на работе, мама наверняка в очередном салоне красоты, ну а мелкий новоявленный паразит в яслях или детском саду. Стягиваю обувь и, наслаждаясь покоем, иду на кухню. Обожаю такие моменты одиночества. Из холодильника достаю минералку и, перелив ту в стакан, медленно обхожу владения. За два месяца моего отсутствия здесь совершенно ничего не изменилось. В гостиной порядок, на кухне всё на своих местах. Ни разваленных по полу игрушек, ни детской одежды, даже посуды с изображением медвежат или супергероев и той нигде не замечаю. И это странно…

Захватив из прихожей рюкзак, поднимаюсь к себе. Раньше второй этаж нашей квартиры был полностью в моём распоряжении: напротив моей комнаты располагался домашний кинотеатр, в котором, как правило, я зависала с подругами. Сейчас же из шикарного медиакоролевства родители сделали детскую и отдали её в лапы беспризорнику. Э-эх! Сердце сжимается от тоски, но вместе с тем, внутри просыпается любопытство, а потому, закатив чемодан в комнату, тихонько крадусь к двери напротив. Но не успеваю повернуть ручку, как снизу слышится шум, а после, голос мамы:

– Нана! Несносная девчонка! Не успела вернуться, как опять всё раскидано!

Вот уж кому точно не помешает психолог, так это моей матери! Помешанная на чистоте и порядке, она порой забывает о самом главном.

– Мамочка! – Со скоростью света сбега́ю вниз и кидаюсь ей на шею. – Я так скучала! Мама!

– Нана, ты помнёшь мне блузку! Аккуратнее, дочка! – Она отстраняется от меня на расстояние вытянутой руки, при этом заботливо заправляет мои волосы за ухо. – Я тоже скучала, родная! Как долетела?

– Нормально. – Спиной прижимаюсь к прохладной стене, наблюдая, как мама сначала переодевает обувь, а затем какое-то время крутится перед зеркалом. Её привычный ритуал сейчас до чёртиков раздражает и кажется не уместным, но я так рада встрече, что терпеливо жду своей очереди. – А вы как тут?

– Ой, – вздыхает мама. – Сложно.

– Понимаю, – продолжаю ловить взглядом каждое её движение. – Тебе помочь с ужином?

– Нет, милая, я всё заказала. – Поправив причёску, мама проходит в гостиную. – Скоро привезут.

– Папа на работе? – Так и не дождавшись своей порции внимания, отталкиваюсь от стены и иду следом.

– Да. – Мама присаживается на край кресла и вытягивает ноги, блаженно прикрывая глаза: целый день на высоких каблуках даёт о себе знать. – Не переживай, Тата, он обещал приехать немного раньше.

– А этот? – не могу подобрать слово, чтобы назвать приёмного парнишку. Только сейчас осознаю, что не знаю даже его имени.

– Этот? – Мама наконец отвлекается от своей персоны и удостаивает меня негодующим взглядом. – У «этого» есть имя, Нана!

– Ну хоть что-то своё у него есть, – огрызаюсь в ответ.

– Марьяна! – повышает голос мама, видимо, ожидая от меня дифирамбов в адрес приёмыша. Вот только откуда им взяться, если никто ни разу даже не спросил меня: а хочу ли я, чтоб этот убогий поселился в нашем доме!

– Мам, давай без нравоучений, ладно? – Радость встречи с матерью слишком быстро сходит на нет. Вместо того чтобы сесть рядом и поговорить, я срываюсь к лестнице. – Если помощь с ужином не нужна, я буду у себя!

– Нана, – слышу в спину. – Я надеялась, лето у Софи пойдёт тебе на пользу, но ты вернулась ещё более жестокой и неуправляемой!

– А что ты хотела? – Замираю между этажами и сверху вниз смотрю на хрупкий силуэт матери.

Ухоженная с ног до головы, одетая с иголочки, причёска волосок к волоску… У неё всегда есть время на себя, но никогда – для меня!

– Я по памяти могу назвать даты и продолжительность твоих звонков, мама, – в горле отчего-то начинает щипать. – Сколько раз за лето ты вспомнила, что я у тебя есть? Пять? Шесть от силы! Прости, что в те редкие минуты я не успела спросить, как зовут этого жалкого оборванца!

– Нана! – осекает мама грозным голосом. Отлично! Я теперь ещё и виновата! – Ты же знаешь, что мы с отцом были заняты вопросами оформления опеки. Или ты думаешь, что это так просто?

– Я вообще не хочу об этом думать! – Ощущаю, как щёки становятся влажными от слёз. И чтобы не выглядеть жалкой, бегу вверх, продолжая доказывать свою правоту. – Завели себе новую игрушку – расхлёбывайте! А меня оставьте в покое!

От хлопка двери дребезжат стены. Щёки горят, а перед глазами пелена из глупых слёз. Мне больно и обидно, да только разве это кого-то волнует? Нет! Как всегда, нет…

Расхаживаю из угла в угол, со злости пинаю чемодан, но ничего не помогает! Сейчас слишком остро ощущаю, что тёплое лето на морском побережье, было не чем иным, как ссылкой! Гораздо проще с глаз долой убрать мою недовольную рожицу, чем попытаться меня понять!

– Марьян, что с тобой? – Злата прилипает носом к экрану планшета, разглядывая моё распухшее от слёз лицо. – Ты прости, я не вовремя!

– Нормально всё! – Шмыгаю носом, устанавливая гаджет поровнее. Общаться по видеосвязи после школы – наша со Смирновой завсегдашняя традиция! И нарушать её только из-за ссоры с матерью, я не собираюсь!

– По тебе не скажешь! – Злата тыкает себе под глазами пальчиком, пытаясь показать, что у меня размазалась тушь.

– Наплевать! – ворчу почище дряхлой старушки и по-турецки усаживаюсь на кровать, развернувшись спиной к двери. – Рассказывай!

– А что рассказывать? – Пожимает плечами Злата. – Вот, к Вите собираюсь. Думаю, что лучше надеть. Марьяш, может, тебе всё-таки удастся сбежать от своих?

– Исключено, – выдыхаю с досадой. После ссоры с мамой отец однозначно посадит меня под домашний арест. Это же только взрослым разрешено срываться и уставать!

– Жаль, – тянет Злата и робко опускает взгляд. – Я слышала, Вита Савелия позвала.

– А я слышала, что он согласился прийти, – подмигиваю подруге и, стянув с края кровати плед, укрываю им плечи.

– Ты чего? Замёрзла? – подмечает девчонка, смущённо накручивая на палец прядь длинных волос.

– Откуда-то дует, – отмахиваюсь от Смирновой. Наверняка мама решила проветрить комнату мальчишки к возвращению того из садика. По крайней мере, сквозняк в моей спальне раньше всегда возникал именно по этой причине. – Так что там с вечеринкой у Виты? Кто ещё придёт?

– Многие собирались. Тоха хотел прийти. Так что, может, и к лучшему, что у тебя не получится.

– Не напоминай мне о нём! – Подношу ко рту два пальца, изображая рвотные позывы. – Блин, я так и не попросила Синичку меня пересадить.

– А что с Ветровым плохо сидится? – И снова этот румянец на щеках Смирновой. И почему, спрашивается, он вызывает у меня волну негодования?

– Я была бы счастлива оказаться на твоём месте, – помолчав пару секунд, бормочет она еле слышно.

– Злат, ты опять? – плотно сжимаю губы, чтобы не взболтнуть лишнего и не обидеть подругу.

– Знаю-знаю! Сейчас начнёшь говорить, что Ветров не для меня, что такой плохиш, как Сава, на такую, как я, даже не посмотрит, а если и посмотрит, то ничего хорошего не выйдет. Я всё понимаю, Марьян, честно!

– Ни убавить, ни прибавить, – киваю в ответ и хочу перевести тему разговора в более нейтральное русло, даже вспоминаю, что привезла подруге сувенир из Испании, но стук в дверь путает все планы.

– Нана, ужинать! – с недовольным выражением лица командует мама, однако, переступить порог моей комнаты не решается.

– Сейчас! – бросаю равнодушно и снова перевожу внимание к экрану.

– Знаешь, Злат, скажу по секрету: мне этот парнишка тоже понравился! – сочиняю на ходу, чтобы позлить маму. Ощущаю, как горит спина от её пронзительного взгляда, а значит, я на верном пути. Мало, что я сижу с ногами на незаправленной кровати, вместо того, чтобы разобрать чемодан или взяться за уроки, так ещё и завела при ней разговор о мальчиках. А это – табу! По крайней мере, так было до моего отъезда. Уверена, мама готова рвать и метать в эту самую секунду, да только присутствие Златы вынуждает её держать себя в руках.

– Правда? – несмело уточняет Смирнова, с опаской заглядывая за моё плечо. Отлично! Значит, интуиция сработала верно, и мама всё ещё стоит там.

– Да, Злат! Я, кажется, влюбилась в Ветрова! – Невинно пожимаю плечами. Вижу, как меняется в лице Смирнова, но это неважно! Потом я ей всё объясню! Она поймёт.

– Этот Сава такой симпатичный, – продолжаю мечтательно, прикрыв глаза, чтобы не рассмеяться. – А ещё смелый и очень отважный. А этот его взгляд? Обжигающий и ледяной одновременно. Я думала: сегодня утону в его глазах. Уже молчу про его бархатистый голос и таинственный рисунок на шее. Злат, веришь, я едва сдержалась, чтобы кончиком пальца не затронуть замысловатый узор на его коже.

– Марьян, – шелестит Смирнова, но я не даю ей вставить и слова. Этот спектакль для мамы, только та упорно не реагирует!

– Так бывает, Злат, понимаешь? Наверно, это любовь с первого взгляда!

– Марьяна, – чуть громче повторяет девчонка, но я снова её перебиваю. Догадываюсь, как неприятно ей слушать мою ложь, но останавливаться поздно.

– Ты мне не веришь? – Решительно открываю глаза и широко улыбаюсь подруге. – Я сама себе удивляюсь! Со мной такое впервые!

Подмигиваю Смирновой и понимаю, что перестаралась: Злата ошарашенно смотрит на меня с экрана планшета и, не веря ни единому слову, качает головой, прикрывая ладошкой рот. Мне бы остановиться! Перевести всё в шутку! Но злость на маму перевешивает.

– Я так хочу поцеловать Саву, Злат! – стараюсь не выдать своего волнения, хотя то изрядно зашкаливает. Я ступаю по неизведанной территории слишком широкими и неосторожными шагами, но разве могу остановиться? – По-настоящему поцеловать, как в кино. Долго. Нежно. До искр из глаз и бабочек в животе!

– Прямо сейчас или сначала поужинаем? – до жути знакомый голос с небрежной хрипотцой и издевательской усмешкой врывается в сознание, лишая дара речи и способности нормально соображать. Медленно, будто это поможет развеять морок, оборачиваюсь и стеклянным взглядом упираюсь в крепкую фигуру Ветрова…

Я едва не падаю с кровати, устремив взгляд в сторону парня. В растянутой футболке с корявой надписью и драных джинсах он, как не в чём ни бывало, спиной подпирает дверной косяк моей комнаты. Не веря, мотаю головой и беззвучно открываю рот, но ни одно слово сейчас не способно передать моего состояния. Удивление и абсолютное непонимание граничат с шоком и ежесекундно нарастающим чувством стыда.

И пока мои щёки позорно алеют, а трясущиеся пальцы невпопад пытаются отключить Злату от созерцания моего падения, парень с наглым прищуром по-хозяйски осматривает комнату.

– Я выбираю сейчас, Марьяна, – со скучающим видом произносит Ветров и останавливает на мне свой колючий взор.

Под его взглядом внутри всё сжимается до размеров пшеничного зёрнышка. Да я и сама сейчас хочу просто исчезнуть, испариться. Боже! Вспоминаю свои последние слова и шумно сглатываю. Это конец! Мне никогда не отмыться от этого позора. Никогда!

– Я жду, – нагло смеётся Сава и, оттолкнувшись от косяка, делает шаг в мою сторону.

Успеваю шумно втянуть носом воздух и хочу закричать, чтоб не смел даже близко ко мне подходить, но тут же замечаю, что ступает парень по мягкому ворсу моего нежно-персикового ковролина голыми пятками. Какого чёрта?

– Что ты там хотела? – подаёт голос Сава, и мне приходится снова столкнуться с его невыносимо тяжёлым взглядом.

Пазл в моей голове складывается сию минуту: нет никакого малыша с поломанной судьбой! Я ошиблась! Есть здоровый лоб с татуировками на теле и хаосом вместо здравого смысла в мозгах! Оттого и взгляд у парня неподъёмный, и повадки дикие! Вон как приближается ко мне, будто оголодавший волчонок к добыче!

– Ну-ка, напомни! – Ветров останавливается у самого края кровати. – Коснуться меня хотела? Где? Здесь?

Сава наклоняет голову набок, оголяя шею, и нарочито медленно проводит пальцами по витиеватому рисунку. Из моей груди вырывается рваный выдох, а глаза непроизвольно следят за жилистой ладонью парня. Да что ж такое?!

– Хотя переходи сразу к делу, Нана! – моё имя, которым до этого момента называла меня только мама, Ветров выплёвывает по слогам. Прерывисто! С нескрываемой неприязнью! Ещё бы! Господи, я столько лишнего наговорила сегодня при нём! – Хотела поцеловать? Целуй!

Дыры на его джинсах становятся шире и безобразней, стоит Ветрову коленями встать на мою кровать. Он так пугающе близко, что хочется закричать! Позвать на помощь! Но как назло, во рту пересохло.

– Ну, давай, детка, действуй! – продолжает подначивать Сава. – Или передумала? Ещё бы! Одно дело целовать избалованного мажорчика! У него и губы слаще, и руки нежнее, да?

– Не подходи! – шепчу и тут же вскакиваю. Пячусь по упругому матрасу назад, пока не падаю с чёртовой кровати. К счастью, удаётся удержаться на ногах, да только это ничуть не облегчает моей участи. Тело не слушается, а руки никак не находят места! Меня колотит от нервной дрожи и напора, с которым Ветров продолжает наступать. Кожа горит от его въедливого взгляда, а мысли до невозможного путаются. Чувство позорной неловкости перерастает в настоящую панику. Я ничего не понимаю, но ощущаю, как по телу липкой патокой расползается страх.

– Бум! – издевается Ветров, стоит мне упереться спиной в стену. – Вот и пришло время отвечать за свои слова, да, Марьяна?

Сава так близко, что его горячее дыхание смешивается с моим неровным. От волнения облизываю губы и тут же ловлю на них взгляд Ветрова. Он не шутит! Ещё немного и парень без спроса возьмёт то, что я пообещала!

– Иди к чёрту, Ветров! Это была шутка! – со всей дури колочу его в грудь, наивно полагая, что это поможет мне убежать. Да только Сава даже не шелохнётся. Мои потуги – детский лепет по сравнению с его мощью.– Никогда я тебя не поцелую, слышишь?

Ветров снисходительно улыбается и бесцеремонно подцепляет указательным пальцем мой подбородок.

– Это я никогда не позволю себя поцеловать такой, как ты, – цедит сквозь зубы, царапая взглядом, настолько холодным и безразличным, что мороз пробирает по коже. И пока я растерянно хлопаю глазами, Сава меня отпускает и, развернувшись на пятках, идёт прочь.

– Тебя Мать к ужину звала, – бросает он у порога, не обернувшись, и скрывается из вида. Тихо сползаю по стене на корточки и, обняв руками колени, пытаюсь унять дрожь, а за одним уложить в голове поганую новость: отныне Савелий Ветров неотъемлемый кошмар моей жизни.

Вот только показывать свою слабость не собираюсь! В конце концов, это Ветров ураганом ворвался в мою жизнь! Я его не звала. В сердце огнём пылает желание сделать всё, чтобы Сава пожалел о своих словах и вернулся восвояси! Его место там, среди таких же неотёсанных грубиянов, как и он сам! Цель выжить беспризорника из дома теперь остра как никогда! Не знаю, отчего сознание родителей помутилось, и вместо малыша они притащили в дом это великовозрастное чудовище, но я решительно настроена открыть им глаза на Ветрова во что бы то ни стало!

Поднимаюсь с пола и подлетаю к зеркалу. Волосы приглаживаю расчёской, на губы капаю немного блеска. Домашний костюм меняю на очаровательное платье с воротником под горло и улыбаюсь своему отражению: красивая и примерная – идеальная дочь!

– Нана, ты в своём репертуаре! – не глядя в мою сторону, фыркает мама, когда спустя десять минут я всё же спускаюсь к ужину.

Вместе с Ветровым родители сидят за столом и не смеют приступить к еде, ожидая меня.

– Простите за опоздание, – произношу елейным голоском и, чмокнув отца в щеку, сажусь на своё место, которое теперь в аккурат напротив Ветрова.

– Наконец-то мы собрались за столом всей семьёй! – отец довольным взглядом окидывает собравшихся. – Надеюсь, отныне это станет нашей традицией!

– И я, дорого́й, надеюсь! – кивает мама и смотрит на нас с Ветровым по очереди. – А вы что скажете, дети? Даёшь новую семейную традицию?!

– Чудесная идея, мамочка! – расплываюсь в притворной улыбке и с брезгливостью смотрю, как парень лениво накручивает на вилку спагетти. На лице Ветрова не единой эмоции. Этому засранцу невдомёк, что весь это цирк с ужинами только ради него! Бесчувственный чурбан! Раньше я отца видела исключительно по выходным или за завтраком, да и мама никогда так не суетилась для меня. Да только Ветрову наплевать! Всем своим видом он даёт понять, что делает нам одолжение, сидя с нами за одним столом.

– Что с лицом, Марьяна? – уточняет отец, делая глоток воды. – Случилось что?

– Случилось? – переспрашиваю слегка нервно. Я даже не заметила, как уголки моих губ опустились в презрительной гримасе. Тут же беру себя в руки и поднимаю взгляд на отца. – Нет, папочка! Просто устала. Я же с дороги.

– Как дела в школе? – прожевав кусочек говядины, интересуется мужчина.

– Всё замечательно! Учебники получила, все пропущенные записи с уроков восстановила. Я даже не думала, что так соскучилась по школе.

– Это хорошо, – соглашается отец и смотрит на Ветрова. – А у тебя, Савелий, как дела?

– Нормально, – рявкает парень и продолжает ковыряться в тарелке.

– С алгеброй разобрался?

– Да!

– Ребята больше не лезут?

– Нет!

– Отлично! – подводит черту папа.

– А между собой как? Поладили? – осторожно уточняет мама. – А то я переживаю за вас. Мало ли… Всё-таки первая встреча… По уму, конечно, тебе, Марьяна, стоило вернуться до начала учебного года и как следует узнать Савелия.

– Ну что ты, мамуль! Всё нормально! Никаких проблем. Я как прилежная сестрёнка сразу заняла место за одной партой с братом и всегда готова ему помочь! Жаль, правда, что Сава с уроков сбега́ет. – Строю из себя наивную овечку и, закинув в рот оливку, обращаюсь к Ветрову: – Родители же в курсе, что сегодня ты посетил только физику и то опоздал на полчаса?

– Сава! Мы же с тобой договаривались! – грозно выдыхает отец, качая головой. По его выражению лица становится ясно, что я наступила на любимую мозоль. Отлично! То ли ещё будет!

– Всё хорошо, милый, – мама поспешно кладёт свою ладонь поверх папиной. – Это моя вина́! Сегодня у психолога состоялся очень сложный для нас с Савелием разговор. Уверена, мальчику было просто тяжело настроиться на рабочий лад. Правда, Сава?

– Да, – скрипит парень, продолжая вилкой гонять еду по тарелке.

– Вот и хорошо! – кудахчет мама и моментально переводит тему. – Милый, расскажи лучше, как прошли переговоры с немцами!

Папа сию минуту переключается и битый час рассказывает нам о непростых буднях директора завода. Только я его не слушаю. Мне обидно, что прогулы Ветрова остаются безнаказанными! А ещё до горечи во рту неприятно, что никого не интересует, как прошло моё лето вдали от дома. Никому не важно, что я на самом деле чувствую и чем живу. В этом вылизанном подобии семьи я в очередной раз остаюсь один на один со своими проблемами и страхами.

Украдкой наблюдаю за Ветровым. Голова парня опущена, взгляд неподвижно сверлит содержимое тарелки. За весь ужин он ни крошки не положил в рот и не проронил больше ни слова. Впрочем, сей факт тоже мало волнует родителей.

– Спасибо, – спустя несколько минут Сава отодвигает от себя тарелку, полную еды, и встаёт.

Отец кивает, а парень спокойно начинает подниматься на второй этаж.

– Он всегда такой? – спрашиваю задумчиво, не ожидая ответа от родителей, продолжающих и дальше беседовать между собой.

– Какой такой? – мама встаёт следом за Ветровым и начинает убирать со стола.

– Угрюмый, злой, нелюдимый, – пожимаю плечами, а сама мысленно жду, когда с характе́рным хлопком закроется дверь в комнату парня. Да только Ветров не спешит: либо намеренно подслушивает, либо оставил дверь нараспашку. – Такое ощущение, что этот парень не из детдома, а из зверинца сбежал.

– Он хороший малый, – вступается отец. – Просто ему тяжело перестроиться. Погоди немного, дочка, и увидишь, какой Савелий на самом деле.

– Ага, – скептически киваю. Уже увидела! – А вообще, пап, неужели в приюте не нашлось кого помладше и посимпатичнее? Обязательно этого было брать?

– В каком смысле? – непонимающе смотрит на меня отец, а мама недовольно фыркает.

– Ну, мне кажется, что лепить из этого оборванца нормального человека уже поздно! Не находишь?

– Господи, дочка! – качает головой отец. – Что за мысли?

– Разве я неправа? – краем глаза замечаю Ветрова. Он стоит между этажами и внимательно впитывает каждое моё слово. Что ж, любитель погреть уши, слушай! – Посмотри на него, пап! Взгляд безумный! Всё тело в татуировках! Двух слов нормально связать не может! Уроки прогуливает, да и в школе от него все шарахаются! Лично меня пугает соседство с таким парнем! Кто знает, что у него на уме? А вдруг он наркоман? А что если он…

– Марьяна! – папа тяжело вздыхает и начинает растирать ладонями виски. Отец явно собирается мне что-то сказать, но шум шагов на лестнице вынуждает того замолчать на полуслове.

– Сава, ты куда? – беспокоится мама, но парень не особо настроен на разговоры. Он молча врывается в прихожую, наспех шнурует кроссовки и, накинув джинсовку, хватает ключи.

– Всё нормально, Ирина! – отвечает отец за Ветрова. – Я разрешил.

– Ты отпустил его к Вите? Да? Тогда я тоже пойду! – моментально вылетаю из-за стола, но тут же замираю, уловив на себе недобрый взгляд приёмыша.

– Сядь, Марьяна! – командует отец, а на лице парня проскальзывает довольная ухмылка. Всё опять оборачивается против меня! – Уже поздно и ты, кажется, устала с дороги. Да и компания, сама говоришь, неподходящая.

– Но папа, – пытаюсь возразить, да только знаю, что бесполезно.

– Сава, в одиннадцать чтоб был дома! – бросает отец в спину парня, а я вздрагиваю от долгожданного хлопка двери, правда, немного не той.

Марьяна

– Пап, меня на перекрёстке высади! – смотрю, как капли дождя безудержно стекают по лобовому, и невольно ёжусь.

– Марьяна, ты в своём уме? Простыть захотела? – ворчит отец и недовольно качает головой.

Желания спорить с ним нет совершенно. Нужно быть абсолютной дурой, чтобы по доброй воле отказаться от комфортных условий и по грязным лужам добираться до школы. Да только выбора у меня нет.

– Пап, это всего лишь дождь! Тем более меня Злата ждёт! – говорю как есть. Встречаться со Смирновой перед уроками – незыблемая традиция! Хотя, что греха таить, всё утро я пыталась до неё дозвониться и отменить встречу. После такой прогулки мы обе придём в школу как мокрые курицы!

– Дурацкая затея! – продолжает упираться старик и, возможно, я бы отступилась, но гнусная ухмылка на лице Ветрова не даёт повернуть назад.

Парень сидит рядом с идеально прямой спиной и увлечённо с кем-то переписывается. Надо же! Оказывается, Сава умеет улыбаться! Придурок!

– Чего смешного? – цежу сквозь зубы, поворачиваясь к парню.

– Все твои затеи дурацкие, – не отрывая взгляда от экрана мобильного, тихо, так чтобы слышала только я, бубнит Ветров.

– Иди в баню, дефективный! – плюю в его сторону и снова начинаю канючить. – Пап, ну пап! У меня зонт есть, да и Златка ждёт!

Отец бросает строгий взгляд через зеркало заднего вида, но всё же тормозит у светофора.

Не глядя на Ветрова, прощаюсь с отцом и вылетаю на улицу, тут же задыхаясь от свирепого порыва ветра и хаотичных капель дождя, мгновенно облепляющих лицо и оседающих на волосах. Раскрываю зонт и прямо по лужам шлёпаю к пешеходному переходу. На той стороне дороги – наше место встречи со Златой, но сегодня подруга меня не ждёт. Зато я долго и упорно переступаю с ноги на ногу, борясь с холодом, и до последней минуты верю, что она придёт. Вот только всё зря!

Когда времени остаётся в обрез, а надежда дозвониться до Смирновой растворяется в серых каплях дождя, понуро бреду в сторону лицея одна. Крепче держу зонт, который совершенно не спасает от вездесущей сырости и постоянно норовит вылететь из рук, и в сотый раз проклинаю тот день, когда порог нашего дома переступил Ветров! Все мои беды и несчастья, так или иначе, связаны с ним! Вот и Златка, видимо, поверив в мою ложь про неземную любовь к парню, приревновала и обиделась! Ну ничего! Ветров ответит мне и за испорченные лужами кеды, и за мучительный озноб, что сковывает продрогшее тело, и за моё очередное опоздание!

Звонок прозвенел минут десять назад, а потому в здании лицея тихо, и лишь в раздевалке такие же, как я, несчастные и замёрзшие учащиеся наспех меняют обувь и сдают зонты и ветровки, а потом разбегаются по кабинетам. Но в отличие от них, я не спешу. Ещё минут пять привожу себя в порядок, поправляя спутанные от ветра волосы. Вымокшие от дождя, они забавно начинают виться у самых кончиков и пушиться по всей длине. В такие моменты я похожа на маленького цыплёнка и, уверена, девчонки непременно мне об этом напомнят. И лишь, когда собственное отражение начинает казаться более-менее привычным, я направляюсь на урок.

Первым по расписанию стоит английский. В моей подгруппе этот предмет ведёт молоденькая и весьма робкая Анна Игоревна. Вчерашняя выпускница универа, мягкая и кроткая, она слишком лояльна к ученикам, а потому все наши без страха и угрызений совести постоянно опаздывают на её уроки. Как и следовало ожидать, она отчитывает меня для видимости, но тут же позволяет занять свободное место и продолжает опрос.

– Симонов, за чтение только три, – вздыхает учительница, стоит парнишке перестать мучить отрывок из «Тома Сойера» своим монотонно-медленным прочтением. – Ощущение, что текст ты видишь впервые!

– Так и есть! – доносится с задних парт и отзывается смешками по рядам. И пока Анна Игоревна решает, кто следующий продолжить читать классику в оригинале, я осматриваюсь по сторонам. На уроки английского и французского наш класс делится на подгруппы и Ветров, как назло, оказывается в моей. С каменным выражением лица парень снова сидит на галёрке и сверлит взглядом пустоту. И почему его присутствие так сильно меня напрягает?

– Марьяна, давай ты, продолжай! – командует англичанка и мне приходится вернуться к уроку. В отличие от Симонова я читаю бегло и без единой ошибки, за что и получаю заслуженную пятёрку и похвалу от учителя.

– Вот, Симонов, равняйся на Свиридову! – бросает она в заключение и опять скользит кончиком авторучки по журналу в поисках новой жертвы. – Савелий, попробуешь?

– Это что за поблажки новичкам? – возмущается с места Симонов. – Раз он новенький, то можно отказаться?

– Дима! – осекает Анна Игоревна. – Вам было дано целое лето на прочтение, а ему – нет, имей совесть! Ветров, мы слушаем!

В классе как по команде повисает гробовая тишина, а я смело оборачиваюсь и смотрю на оборванца. Интересно, в той дыре, откуда он вылез, английский преподавали так же хорошо, как и физику? Сава опускает взгляд к тексту, но читать не спешит. Скулы на его лице заостряются от напряжения, пальцы с силой сжимают края книги. По всему видно, что Ветров волнуется, но только когда с его губ слетают первые слова, я начинаю понимать почему.

– Стоп, стоп, стоп! – машет руками Анна Игоревна, а класс утопает в истеричном смехе. – Сава, что за «саид»? Правильно, «сэд»! «Хи сэд» – он сказал! И что это за «анд» такой? Это же обыкновенный союз «и»! Скажи честно, ты издеваешься?

Но Ветров традиционно молчит. Насупившись, смотрит себе под нос и даже не пытается оправдаться. Зато на моём лице расцветает ехидная улыбка! Есть справедливость на свете! И сейчас Ветрова мне ничуть не жаль!

– Савелий, я с тобой разговариваю! – англичанка встаёт с места и подходит к парню, видимо, чтобы убедиться в наличии у того нужного отрывка для чтения. – Нет, я всё понимаю: разница в программах имеет место! Я даже могу предположить, что уровень твоих знаний несколько отличается от привычного в стенах нашего лицея! Но, Савелий, это же прописные истины!

– Может, он учил немецкий? – подкалывает парня Митя.

– Или и в своей школе постоянно прогуливал уроки? – подпеваю Симонову под одобрительные возгласы других учеников.

– А может, ему просто нужна помощь? – подаёт голосок с первой парты Злата. – Анна Игоревна, я готова позаниматься с Савелием!

– Вот и ответ! – гогочет Симонов. – Ветров, да ты мастер пикапа! Круто! Смотрите-ка! Вчера только Смирнову гулял, сегодня она сама за него горой! Учитесь пацаны!

– Тишина в классе! – возмущается учительница, но в гуле голосов – её безнадёжно теряется.

– Прикидываешься дурачком, только чтоб Златку нашу до конца охмурить? – не останавливается парень. – А эта-то и рада!

– Симонов, ты дурак! – вспыхивает Злата и стыдливо заливается краской.

– А что щёчки-то запылали? А? – продолжает Митя. – Что тебе Ветер пообещал, когда вчера от Виты с ним сбежала? Любовь до гроба? Это ты, Смирнова, дура! Тебя пальцем поманили, ты и рада бежать! Интересно, мамочка твоя знает, как ты с плохими мальчиками по ночам шатаешься, а потом под благовидным предлогом ещё и на шею к ним вешаешься?

– Симонов! Вон из класса! – верещит Анна Игоревна, позабыв про Ветрова. Впрочем, я тоже про него забываю, с презрением глядя на девчонку, которая ещё вчера была моей лучшей подругой!

Вижу, как в глазах девушки блестят слёзы, как больно задевают её обвинения Мити, и в любой другой ситуации вступилась бы за неё! Мы всегда были горой друг за друга! Но сейчас продолжаю молчать! Во мне что-то треснуло, надломилось… Мне до зубного скрежета обидно, что за целый вечер и утро Смирнова не нашла минуты, чтобы ответить на мои звонки и СМС, наплевала на нашу традицию встречаться перед уроками, и даже не подумала меня предупредить! И всё это из-за какого-то оборванца!

Нас всех спасает звонок! Громкий, неожиданный… Анна Игоревна возвращается на место, а Митя покорно кидает на учительский стол дневник. Раскрасневшаяся Злата суетливо пихает в рюкзак пенал, не смея поднять глаз. Ветров же широченными шагами, проносится мимо своей заступницы и вылетает из кабинета. Молча. Ему всё равно! Наплевать! Что и требовалось доказать!

Хватаю рюкзак и направляюсь к выходу, на долю секунды замерев возле Златы.

– Надеюсь, оно того стоило, – интонация пропитана ядом.

– Ты о чём? – Смирнова прикидывается невинной овечкой, но взгляда на меня не поднимает.

– О нашей разрушенной дружбе, Злата! – поправляю все ещё влажные от дождя волосы. – О чём же ещё!

Комок в горле мешает вымолвить хоть слово. И почему моя жизнь так стремительно катится под откос? Мы не ссорились со Смирновой с восьмого класса: всегда вместе, не разлей вода… А сейчас она, румяная от стыда и с поникшим взглядом, даже не находит слов в своё оправдание. Ей, как и Ветрову, наплевать!

Поджимаю губы и, развернувшись на пятках, выхожу из класса, где-то в глубине души лелея надежду, что вот-вот за спиной раздастся родной голосок Златы, что она всё-таки придумает отговорку, отмотает время вспять и всё исправит! Но подобно Саве, она молчит!

Не оглядываюсь. Просто иду. Мимо снуёт малышня, чьи-то громкие голоса то и дело врываются в сознание. Ещё вчера перемена была моим любимым временем в школе, а сейчас на душе пусто и одиноко. Вместо того чтобы отправиться к кабинету истории на третий этаж, спускаюсь на первый. Там, между крылом начальной школы и спортзалом, есть тихий уголок – небольшой коридор с крохотным окном во двор и одиноким диванчиком. Это укромное местечко для отдыха и милования влюблённых парочек, среди старшеклассников прозванное «каютой», как правило, не избаловано вниманием и даёт возможность побыть наедине с собой. Вот и сейчас здесь нет ни души. Присаживаюсь на самый край обитого кожей сиденья и, закрыв ладонями лицо, даю волю слезам. На сердце неприятно саднит, а путаница в голове достигает своего апогея. Мне обидно за нашу со Смирновой дружбу, а ещё не по себе, что девчонка наверняка знает, кто такой Ветров, и в курсе, что он делал вчера в моей комнате. И пусть Злата не из болтливых, всё равно боязно, что наше «родство» с Савой отныне может стать достоянием всей школы… А значит, скорого позора не избежать!

За ручейками слёз не замечаю, как летит время, и лишь отголоски школьного звонка возвращают в реальность. Нехотя встаю с насиженного места и плетусь на урок. Я снова опаздываю и, уверена, выгляжу отвратительно: к беспорядку на голове смело можно добавить распухший нос и покрасневшие глаза. И всё же, уговариваю себя не сбега́ть! Это Ветрову родители спускают с рук прогулы, меня же может ждать суровое наказание! Плавали-знаем!

– Разрешите? – мнусь у порога в кабинет истории, не смея поднять глаз на преподавателя. Олег Валентинович, наш учитель и по совместительству завуч по воспитательной работе, мужчина весьма суровый и строгий, и чем-то напоминает мне отца. С такими, как он, лучше не спорить и упаси бог начать доказывать свою правоту! Олег Валентинович привычно хмурится, смотрит на часы, потом на меня, потом снова на часы и недовольно качает седой головой.

– Свиридова, в чём проблема? Почему опаздываем? – он поучительным тоном начинает свои нравоучения, пока я делаю вид, что сгораю от стыда. Глаза в пол, в руках – лямка тяжёлого рюкзака, а сама судорожно соображаю, куда же мне сесть. Задняя парта рядом Ветровым – табу, а больше в классе свободных мест нет. Хотя…

– Такое больше не повторится, простите, – виновато бурчу, избегая каких-либо объяснений.

Олег Валентинович кивает, а я, до хруста сжав зубы, переступаю через свою гордость и сажусь за парту с Булатовым. Мерзкое хихиканье и унизительное перешёптывание волнами расходятся по рядам. Мои одноклассники порой бывают слишком жестокими! Они будто не понимают, что выбора у меня нет! Спина горит от внимательных взглядов, а уши – от обидных слов. Достаю пенал и тетрадку и на мгновение прикрываю глаза. Стараюсь не думать, не чувствовать и даже забываю дышать, ожидая реакции парня, что сидит по левую руку от меня. И она не заставляет себя ждать. Гнусный смешок сменяется липким взглядом и отвратным шёпотом:

– Умница, девочка! Правильный выбор!

От одного запаха его туалетной воды моментально начинает тошнить! От ехидно-довольного взгляда хочется провалиться под землю! А за грязные шуточки, что беспрестанно летят в мой адрес со всех сторон, – каждому без разбора расцарапать лицо! И всё же, это лучше, чем компания Ветрова!

– Не обольщайся, Тоха! – доносится сзади противный голос Симонова. Он как паршивая гиена трётся рядом с Булатовым и издаёт скрипучий смех в угоду более сильному хищнику. – Просто Ветер не оценил прелестей Марьяны, Смирнову выбрал. Вот и вернулась Свиридова к тебе побитой псиной!

– Пасть закрой! – громогласно рычит Тоха, наплевав на урок. – А то сам закрою! Не понравится!

– Булатов! – повышает голос Олег Валентинович. – Ты, часом, не забыл, где находишься!

– Простите! – басит Антон, сжимая под партой кулаки.

Ловлю на себе взгляд Смирновой. Беглый, робкий. Она на миг оборачивается в мою сторону с первой парты. Поджав губки, стреляет глазками и всё понимает! Вот она разница! Вот оно гнилое нутро Ветрова! Даже Тоха, каким бы придурком он ни был, не побоялся за меня заступиться!

Как мало, оказывается, нужно, чтобы тут же распрямить плечи и перестать ощущать себя раздавленной грязным тапком букашкой. Горделиво вытягиваю шею и, закусив кончик авторучки, пытаюсь вникнуть в слова учителя. Правда, особенности развития агрокомплекса экономики нашей страны на рубеже двадцатого века, так и не находят своего места в моей голове.

– Марьяш, пойдёшь в столовую? – не успевает Олег Валентинович произнести свою коронную фразу, что звонок – для учителя, как Лиза моментально оказывается рядом. Кокетливо поправляет волосы, смахивает с короткой юбки невидимую пылинку и тонкими пальчиками изящно постукивает по парте, поторапливая меня с ответом.

– Пошли, Марьян, – Антон по-свойски закидывает мне тяжеленную руку на плечо. – Отметим долгожданное перемирие томатным соком. Я угощаю.

– Нет никакого перемирия, – брезгливо скидываю ладонь Булатова, – и быть не может! Никогда!

Пелена временного помешательства спадает с глаз! Я лучше всех в этом классе знаю, что за личиной крутого парня скрывается самый настоящий подонок! И свою вину передо мной Булатов еще долго не сможет искупить!

– Как хочешь! Я десять раз предлагать не буду! – пожимает плечами тот и под очередное улюлюканье Симонова, внаглую протискивается к выходу между мной и Лизой.

– Э, Булатов, попроще иди! – огрызается Вита, как и мы, ставшая жертвой Антона, а точнее, его бесцеремонного локтя, коим он оттолкнул и её со своего пути.

– Да не обращай внимания, – тянет Лиза. – Булатов и джентльмен – понятия несовместимые!

– Это я знаю. Идём? – Вита присаживается на край соседней парты.

– Ага, сейчас Марьяна отвиснет, – хихикает Лиза и щёлкает перед моим лицом пальцами. – Свиридова, очнись!

– А что вообще происходит? Марьян? – Вита недоумённо ведёт плечами и начинает качать ногами в воздухе. Парта под её немалым весом трещит, но девчонка сосредоточенно смотрит только на меня. А я… Всё моё внимание приковано к первой парте, где ещё недавно Злата аккуратно складывала в пенал авторучки, а сейчас мило воркует с Ветровым. Снова этот дурацкий румянец на её щеках и несмелая улыбка. Сава стоит ко мне боком и частично закрывает своей спиной обзор, но то, что он улыбается Смирновой, вижу! То, что говорит с ней не обрывками грубых фраз, а весьма себе мило, тоже! Чувствую, как к горлу подступает комок из обиды и отравляющей зависти. Но вишенкой на торте становятся их переплетённые руки!

– Антон! – вырывается слишком резко из моей груди. Булатов замирает у самого выхода из кабинета и оборачивается. Смотрит на меня с довольным прищуром, предчувствуя победу. – Я передумала! Что ты там говорил про сок?

Расстояние до столовой кажется нескончаемым! Ладонь Булатова, слегка влажная и шероховатая, бесцеремонно сжимает мою. Я едва поспеваю за его размашистыми шагами и стараюсь не поднимать головы. Ещё несколько месяцев назад я отдала бы дьяволу душу, чтобы окружающие видели нас с Антоном вместе. Сейчас же всё изменилось! Завистливые взгляды десятиклассниц скорее раздражают, а одобрительное улюлюканье парней в спину – бьёт в самое сердце! Каждый шаг в компании Булатова, как плевок в душу, но вырваться и убежать не позволяет гордость. В конечном счёте это мой выбор! Да и мы просто перекусим в столовой. Это не свидание, и ничего не меняет.

– Томатный, верно? – Антон подводит меня к дальнему столику возле окна, где обычно зависает со своей компанией. Но пока мы здесь одни. Молча киваю и занимаю местечко в самом углу.

– Видишь? Я помню, Марьяна! – Наклоняется к моему уху Булатов и противно так шепчет. В носу покалывает от мятного дыхания парня и его намёков: – Я ничего не забыл!

– Я тоже, – цежу сквозь зубы, вжимаясь в стул. Моя смелость рядом с этим чудовищем вмиг испаряется, а дерзкий язычок лениво размякает во рту. Мне ничего не сто́ит встать и уйти, да только я сама наломала дров, возобновив с парнем общение, и сбега́ть с позором – глупо.

– Ты всё ещё дуешься? – тянет Антон, ладонью касаясь моих волос. Я вздрагиваю, а на лице парня расцветает ехидная улыбка. – Мне казалось, лето пошло тебе на пользу.

– Дуюсь? На тебя, что ли? – Пересиливая себя, смотрю в глаза Булатову. Этому засранцу довелось уродиться слишком красивым! Русые волосы отдают золотом и задорными, слегка волнистыми прядями обрамляют правильные черты лица. Аккуратный прямой нос вкупе с заострёнными скулами и янтарным взглядом придаёт образу Тоши мужественности, а дерзкие, слегка припухлые губы так и манят к себе девичьи взоры. И это я молчу о его мощной, сногсшибательной фигуре, отточенной изнуряющими тренировками в зале. Жаль, что за шикарным фантиком дорогущей конфеты спрятан протухший финик.

– Вот и я думаю, с чего бы? – Парень лениво наматывает белокурую прядь моих волос на указательный палец. – Мы же идеально друг другу подходим, Марьяна!

– Ты белены объелся? – Дёргаюсь и пытаюсь встать. Поиграли и хватит! Но куда там!

– Нет, – цедит Булатов и наклоняется ближе, не позволяя мне сбежать, а потом и вовсе касается губами кожи возле виска. Всё внутри сковывает от отвращения и глупого бессилия.

– Я просто скучал, – выдыхает парень, продолжая насмехаться.

– Не над кем было издеваться в моё отсутствие? – Дрожь в голосе выдаёт моё лихорадочное волнение. И где все его друзья, где Лиза с Витой, когда они так нужны? Почему никого нет? Находиться с Булатовым наедине невыносимо!

– Ты просто слишком остро отреагировала на мои слова, Марьяна, – насмешливо нашёптывает Тоша, питаясь моим страхом. – Глупо обижаться на шутку!

– Глупо шутить, когда Бог обделил тебя чувством юмора, – огрызаюсь в ответ, не теряя надежды сбежать, да только Булатов продолжает нависать надо мной грозовой тучей. – Мне было не смешно.

В памяти проносятся отрывки воспоминаний… Однажды я уже поверила этому монстру и жестоко за это поплатилась. Какая же я идиотка, что снова наступила на те же грабли!

– Работай над собой! – басит придурок, резко потянув на себя накрученную на палец прядь волос. От боли и неожиданности вскрикиваю, но мой жалобный писк тонет в грохоте тарелок и переливах чужих голосов. – Ко мне какие претензии? Или ждёшь, что начну извиняться? Не начну, Марьяна! Но так и быть дам тебе ещё один шанс! Подумай как следует.

– Да пошёл ты! Руки от меня свои убери! – Моя очередная попытка сбежать терпит поражение.

– Потише, детка! – мерзко хмыкает Булатов. – Я могу тебя защитить и сделать королевой, а могу настроить против тебя всех!

– Что за бред?! Отойди от меня!

– Бред – это решение твоих родителей взять Ветрова на воспитание и притащить ублюдка в наш лицей! Как думаешь, если все вокруг узна́ют, что парень не крутой мажор, а обычный подзаборный беспризорник без прошлого и будущего, с которым ты, Марьяна, отныне делишь крышу над головой, то чью сторону они займут?

– Что? – Внезапный непереносимый страх окутывает каждую клеточку моего тела. Ртом хватаю воздух, пытаясь восстановить дыхание, но ничего не выходит! – Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Кто ещё в курсе?

К горлу подступает тошнота, а перед глазами всё идёт пятнами. Зажмуриваюсь, ладонью прикрывая рот, и тихо стону. Ну, конечно, с таким связями, как у отца Антона, достать любую информацию – не проблема!

– Дважды предлагать не стану. Или ты снова со мной, или сегодня же поделюсь новостями с Димкой. А у этого шакала язык без костей, тебе ли не знать?

– Ненавижу тебя! – бросаю в сердцах.

– Ответ неверный, Марьяна! – хохочет Булатов и наконец отходит от меня. – Я за соком. У тебя есть пара минут. Не ошибись!

Ладонями закрываю лицо и даже не пытаюсь сдержать слёз. Второй день об меня вытирают ноги все кому не лень! Это мучительно больно! И несправедливо! В чём я виновата?

Меня переполняют эмоции, а желание спрятаться, убежать ото всех становится невыносимым. Стоит только представить себя рядом с Булатовым, как начинает тошнить. Я не вынесу его компанию! Не смогу притворяться! Его прикосновения мне противны, его голос до чёртиков раздражает. Я потеряю себя, если снова увязну в этом болоте! Но и отказаться не могу. Мне ли не знать, как умеет Булатов выворачивать наизнанку правду, как больно бьют по живому сплетни, как тяжело быть изгоем в классе…

Меня скручивает от ужаса и тупой безысходности. Что бы я сейчас ни выбрала – я уже проиграла.

– Марьяна, – сквозь всхлипывания слышу голос Златы. – У тебя всё нормально?

Смирнова переступает с ноги на ногу и, не переставая теребить лямку рюкзака, кусает губы. Смотрю на неё распухшими от слёз глазами и поражаюсь человеческой наглости! Она первая кинула в меня камень, а сейчас что? Издевается?

– Ты сегодня сама не своя! Что-то случилось? – Злата наивно хлопает глазками и явно сомневается в желании сесть рядом. Мы обе знаем, что этот столик только для избранных, и Смирнова может здорово схлопотать.

– Тебе мало? Решила добить?

– Марьян, ты чего? Ну, правда! После английского наговорила мне ерунды какой-то и убежала. Сейчас с Булатовым связалась, – Она всё же садится рядом и, бросив рюкзак на пол, берёт мои ладони в свои. – Что с тобой?

– А с тобой что? – огрызаюсь, скидывая ладони Смирновой. Её жалость – последнее, что мне сейчас нужно. – Я к тебе подошла? Да! Я дала тебе шанс всё объяснить? Да! Какого лешего ты хочешь от меня сейчас? Или тоже прибежала шантажировать?

– Марьяна, я не понимаю! – В замешательстве мотает головой Злата, а я с отвращением морщу нос: и как так получилось, что вокруг меня сплошняком предатели и лицемеры?

– Дуру включай перед Ветровым своим! У тебя отлично получается! Передо мной не надо! – шмыгаю носом, замечая Булатова, с подносом отходящего от кассы. Тут же вскакиваю на ноги и, небрежно отодвинув стул, закидываю рюкзак на плечо. – Если хоть кому-нибудь расскажешь обо мне и Ветрове, Тоха не посмотрит, что ты директорская дочка, – шею свернёт! Поняла?

– Нет, – растерянно пищит Злата. – Я вообще тебя сегодня не понимаю! Так дело в Саве?

Только слушать блеянье бывшей подруги мне совершенно не хочется! Я по горло сыта её предательством и притворной заботой! Перекидываю волосы на одно плечо, на губы из последних сил натягиваю очаровательную улыбку и с гордо поднятым носом иду навстречу Булатову.

– Я согласна! – говорю ласково, хотя одному Богу известно, как тяжело мне это дается. Кончиками пальцев касаюсь руки парня, а после поднимаюсь на носочки и у всех на виду целую его в щеку. Еще немного и меня вырвет, но знаю, что Смирнова внимательно за мной наблюдает, а значит, у нее не должно остаться сомнений в серьёзности моих слов. Антон напрягается, сильнее сжимая край подноса, но с торжествующим оскалом победителя на лощёной роже кивает. Сделка заключена! Обратного пути нет!

Марьяна.

Во рту медленно тает картофельное пюре. Нежное, с ярким сливочным вкусом. Мама опять заказала еду из ресторана, вместо того, чтобы пару часов провести у плиты. Да и чистить картошку – беда для её маникюра, это понятно. Она снова без умолку рассказывает о своём фонде, несчастных детях, которым сумела собрать деньги на лечение, и в очередной раз не замечает меня. Впрочем, как и отец…

– Прости, дорогая! – папа вытирает салфеткой рот и поспешно встаёт из-за стола. Трель телефонного звонка бесцеремонно нарушает мирный ход беседы родителей и дарит мне надежду, что мама наконец поговорит со мной. Сегодня её внимание мне нужно как никогда!

– Мам, – начинаю первой, перекатывая кусочек отбивной по тарелке. За столом мы вдвоём: папа увлечён разговором в дальнем углу гостиной, а Ветров не соизволил вернуться домой к ужину, и где его носит, не имею понятия. Наверно поэтому набираюсь смелости и хочу всё рассказать маме. – Я сегодня…

– Нана, передай соль! – перебивает меня она и недовольно качает головой. – Безобразие! Мясо жёсткое, несолёное! Вот скажи, дочь, за что я плачу деньги? Помяни моё слово, больше в этой забегаловке ничего не куплю!

Мама хмурится и старательно пытается отрезать кусочек мяса, но тот явно против…

– Ты хотела что-то спросить, Нана? – с обречённым видом она отодвигает от себя тарелку и берёт в руки бокал с бордовым содержимым. – Ох, ну и день! Сплошные проблемы! Я так устала, Нана, взваливать на свои плечи чужие беды. Одного выслушай, второму подскажи, третьего перенаправь… Кошмар! Так что ты хотела, дочь?

– Я? – наблюдаю, как мама пальцами играет с бокалом и отрешённо смотрит в окно, за которым алыми всполохами за высокие крыши заходит солнце.

– Погода вроде налаживается, – произносит задумчиво. Как и всегда, она видит всё и всем успевает помочь, но отчего-то совершенно не замечает меня.

– Я хотела спросить твоего совета,– отложив приборы, кусаю губы. Может, тот факт, что она смотрит не на меня, даже к лучшему! Не так боязно во всём признаться…

– Ты когда планируешь вернуться на лёд? Уже два дня в городе, а все дома сидишь, – с прохладцей в голосе мама снова меняет тему. На глаза наворачиваются слёзы: почему меня никто никогда не слышит?

– Нана? – мать ставит бокал на стол и всё же переводит взгляд в мою сторону. – Ты сообщила Юлии Петровне, что уже вернулась? Или опять забыла? А Костя в курсе?

– Мама! – комок в горле мешает нормально говорить. Какой к чёрту лёд! У меня рушится жизнь! А она только и думает о никому не нужных тренировках.

– Нана, а что «мама»? Ты уже не маленькая! Тренеру сама можешь позвонить! Или опять всё на мои плечи хочешь взвалить?

Мотаю головой: не хочу! И на лёд возвращаться не хочу! Я ненавижу фигурное катание! Терпеть не могу холод, не выношу бесконечные твизлы и вращения, я боюсь выполнять эти рисковые поддержи и совершенно не доверяю своему партнёру по танцам на льду Косте, который во всех неудачах всегда винит только меня.

– Сегодня же позвони! – командует мать и снова хватается за бокал.

– Вы с папой обещали, что я смогу заняться чем-то другим, если закончу десятый на отлично, – робко напоминаю матери её же слова.

– А ты закончила?

– Всего одна четвёрка по физике, мам! Но ты же знаешь, что для меня она как десять пятёрок. Пожалуйста!

– Разговор не о чём, – снисходительно улыбается она и делает глоток.

– Но, мама…

– Марьяна! – мою попытку уговорить мать прерывает бешеный рык отца. Сжимая мобильный в ладони, он размашистыми шагами возвращается в столовую и не сводит с меня разъярённого взгляда. Синичка!

– Дорого́й, что случилось? – мама подскакивает с места и подлетает к мужу.

– Эта дрянь сбежала сегодня с уроков! – вопит отец не своим голосом. – Я только что битый час слушал нотации Алевтины Ивановны.

– Я не сбежала, – съёжившись, пытаюсь оправдаться, но получается слишком сумбурно. – Не сбежала! Меня медсестра отпустила. Мне стало плохо после столовой. Я отпросилась. Записку из медкабинета Синичке передала. Папа, пожалуйста!

Но мои слова со скоростью света несутся в пустоту! Отец меня не слышит! В моменты, когда гнев заволакивает глаза, он превращается в настоящего монстра. Несмотря на все старания мамы и мои тщетные попытки хоть что-то объяснить, он решительно приближается ко мне и с размаху влепляет пощёчину.

– За враньё! – орёт отец, растирая ладони.

– Я тебе не врала! – срываюсь в ответ, закрывая лицо руками. Щека горит от боли, а всё внутри сводит от унижения. За что?

Да, я сбежала с уроков, чтобы только не видеть Булатова! Да, соврала медсестре, что отравилась! Но мне, правда, было плохо! Меня тошнило и не было никаких сил оставаться в этом паршивом лицее! Но разве отцу это важно? Всё, что его сейчас волнует, это безупречная репутация, так смачно подорванная мной в глазах Синички. Не стесняясь в выражениях, отец начинает пересказывать слова классной, попутно вымещая на мне свою злость.

– Такое поведение недопустимо! – как безродного котёнка он за шиворот вытаскивает меня из-за стола и выкидывает в гостиную. Я отлетаю к стене и скрючиваюсь на полу, продолжая зажимать руками лицо. Знаю, что он больше меня не тронет, что его истерика вот-вот пойдёт на спад, но это становится последней каплей. Я задыхаюсь от слёз, от своего бессилия, этой проклятой несправедливости и навязчивого ощущения, что больше просто не выдержу!

– Опаздывать на уроки нельзя! Сколько тебе повторять? – надрывается отец и, схватив первую попавшуюся вещь, швыряет ту в стену. Глухой удар вынуждает сильнее сжаться. – А тем более прогуливать! Это вообще, что за новости!? Стало плохо – позвони! Почему я должен выслушивать нотации от твоей классной?

– Милый, тише! – мама пытается его утихомирить, хватает за руку, останавливает. Но мы обе знаем, что это бесполезно. Пока отец не выпустит пар – не угомонится.

– Ирина, не лезь! – и снова удар. На этот раз в стену летит ваза и разбивается на тысячу осколков. – Что эта пигалица о себе возомнила? Ещё наглости хватает сидеть с нами за одним столом!

– Игорь, прошу, не надо!

– Что «не надо»? – мозг взрывается от громкости отцовского рыка. – Может, она тебе позвонила и поставила в известность? Что молчишь? Эта дрянь предупредила тебя, что заболела?

Отец буквально на мгновение замолкает, давая маме возможность ответить. Правда, вместо неё весьма равнодушно отвечает Ветров, возвращение которого за криками отца никто не заметил.

– Она меня предупредила. Простите, забыл передать.

Не обращая внимания на погром, Сава спокойно переступает через горы битого стекла и уходит к себе.

Как ни странно, но на смену отцовской агонии моментально приходит затишье. Мама начинает собирать осколки разбитой вазы, сетуя, как дорога та была для неё и напоминала о поездке в Бельгию. Папа же, окинув растерянным взглядом гостиную, молча направляется в свой кабинет.

– Почему? – произношу, запинаясь, и обнимаю себя руками. Глаза щиплет от слёз, а непонимание душит наравне с обидой. Я продолжаю сидеть на полу, ощущая себя до невозможности никчёмной и одинокой. – Почему ему вы верите, а мне нет? Чем он лучше меня?

– Не говори ерунды, Нана, – фыркает мать, не отвлекаясь от уборки. – Посудомойку загрузи и можешь быть свободна.

– Мама, пожалуйста! – Слёз становится чересчур много. Они бесстыдно стекают по щекам и раздирают горло. Разве я прошу невозможного? Просто поговорить со мной…

– Нана, у меня всего две руки! – Мама отказывается меня понимать. Не слышит. Не замечает. – Мне нужна помощь! Неужели так сложно собрать посуду со стола?

– Несложно! – огрызаюсь в ответ и бегу на кухню.

Тарелки, бокалы, ножи и вилки с грохотом летят в посудомойку, а я, ничего не различая вокруг, – в свою комнату, точнее, в ванную, к которой на втором этаже есть доступ только через мою спальню. Маленький укромный уголок, в котором я могу спрятаться от всего мира. Включаю воду и робко смотрю на своё отражение в зеркале над раковиной. Карие глазки-бусинки, всегда озорные и жизнерадостные, сейчас красные и опухшие, маленький, чуть вздёрнутый носик теперь всё сильнее напоминает бесформенную картошку, а пострадавшая щека предательски алеет, не позволяя забыть об унизительной пощёчине. Я похожа на чучело, не иначе! В дрожащие ладони набираю ледяной воды и умываюсь. Пальцы немеют от холода, но я снова и снова пытаюсь стереть с лица следы чудовищного вечера. Только всё напрасно. Эта грязь гораздо глубже – водой её не отмоешь!

В какой-то момент ощущаю на себе посторонний взгляд. Я больше в своём убежище не одна! Резко выключаю воду и через зеркальное отражение замечаю мать. Не решаясь подойти, она стоит у порога и задумчиво за мной наблюдает.

– Ты хотела мне что-то рассказать, Нана, – произносит несмело. Неужели она вспомнила, что я её дочь?!

– Уже неважно, – хриплю в ответ, одеревенелыми от холодной воды пальцами прикасаясь к щеке.

– Не сердись на отца, – просит мама и подходит ближе. Она всё так же неотрывно смотрит на меня и осторожно проводит ладонью вдоль моей руки. И снова глаза наполняются слезами, а в душе робко проклёвывается надежда, что меня всё-таки любят. Правда, хрупкому ростку так и не суждено окрепнуть.

– Нана, ты сама виновата, – шепчет мать. Её слова проходятся по сердцу очередной пощёчиной. – Вспомни правила, дочь! Любое опоздание или замечание в дневнике чреваты наказанием! Ну а прогулы – это табу, Марьяна! На какую реакцию отца ты рассчитывала?

– Вчера я сказала, что Сава пропускает уроки, – закипаю с новой силой. – И что? Вы его отругали? Или, может, отец спустил собак на парня? Нет! Вы сделали вид, что так и надо! Ему, получается, можно всё, а мне? Вы даже не спросили, что случилось!

– Не сравнивай, Нана! – Мать опускает руки и качает головой. Она отходит немного в сторону и запросто разрывает зрительный контакт.

– Почему? – Разворачиваюсь к ней и, скрестив на груди руки, требую ответа. – Почему ему можно всё? Опаздывать, прогуливать, врать, шляться не пойми где, ночами пропадать, а мне вот это всё…

– Потому что он нам никто, Нана! – срывается мать и моментально прикрывает ладонью рот. Уверена, она сама от себя не ожидала подобного признания, но слово не воробей…

– Мама! – вырывается на выдохе. Не сказать, что я удивлена. Кому как ни мне знать, что это – самая настоящая правда? Но слышать подобное из уст матери всё равно дико.

– Звучит жестоко, согласна! – Суетливо кивает мама, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь. Она взволнована и совершенно точно не собиралась переводить разговор в это русло, но теперь выбора у неё не остаётся. – Нет, ты не подумай ничего плохого! Мы хорошо относимся к Савелию, и нам небезразлично его будущее. Просто пойми, за него душа отца не болит так, как за тебя! Как бы мы ни привязались к парню, он навсегда останется просто приёмным мальчуганом, а ты – единственной дочерью. Нам с отцом не всё равно, какой ты станешь, понимаешь?

– А каким станет Ветров, наплевать? – Признание матери не укладывается в голове. Как бы сильно ни бесил меня этот придурок, такого отношения парень не заслужил. – Тогда зачем Сава здесь? Для чего весь этот фарс? Твоя очередная благотворительная программа?

– Нет, что ты! – Мать в растерянности потирает лоб. – Мы с Игорем знали родителей Савы. Только не смейся, но когда-то давно и вы с ним играли в одной песочнице.

– Ещё скажи, что ходили на один горшок! – фыркаю с неприязнью.

– Это очень давно было, Нана. Мы тогда ещё жили с бабушкой, ты наверно, не помнишь.

– Помню! – Тёплые воспоминания моментально согревают душу. – У бабули был свой дом на окраине и милый рыжий кот.

– Верно. Ты родилась там и жила класса до первого. А потом отец основал завод, и мы переехали.

Киваю. Я отлично помню маленький прибрежный городок на севере страны, холодные ветра и неприветливое море, уютный дворик и бабушкино варенье из брусники, вот только никакого Ветрова в моей жизни не было точно.

– Семья Ветровых жила по соседству, а ваши отцы одно время вели совместный бизнес. Ничего серьёзного, да и дороги наши давно разошлись.

– Вы что по старой дружбе Саву взяли?

– Можно и так сказать, – задумчиво тянет мама. – Я случайно нашла его данные в базе. Мы с Игорем даже представить не могли, что парнишка попал в детдом и, конечно, оставить его там одного тоже было выше наших сил. Только подумай, сколько парень натерпелся в стенах интерната…

– А что с его родителями? – перебиваю маму, ибо её жалостливые речи после недавнего признания слушать противно.

– Неважно, – торопливо отвечает мать.

– Они погибли? – не отстаю.

– Нана! – Мама упорно уходит от ответа, заламывая пальцы на руках.

– Что я такого спросила? Мне интересно!

– Да, Нана, погибли.

– Как? – продолжаю задавать неудобные вопросы, пристально наблюдая за матерью. Возможно, я ошибаюсь, но эта тема вызывает у неё беспокойство. – Несчастный случай?

– Я не знаю подробностей. – Мама отходит к полке возле душевой кабинки и с интересом рассматривает флаконы с шампунем и масками для волос. Действительно, так гораздо проще, чем открыто смотреть мне в глаза. – Да и правильней будет, Нана, если Сава сам тебе расскажет.

– Этот расскажет…, – разочарованно вздыхаю, вспоминая отрывки наших с Ветровым перепалок.

– Почему нет? – Стоило теме разговора немного сменить направление, как в голосе матери тут же слышится облегчение. – Сава отлично умеет разговаривать.

– Ладно, проехали! – На сегодня лимит откровений исчерпан. Оттолкнувшись от края раковины, возвращаюсь в спальню и на верхней полке зеркального шкафа выискиваю любимую пижаму с медвежатами. – Я хочу спать! Завтра поговорим.

– Хорошо. – Мама спешит к выходу, но у порога останавливается. – Не забывай про тренировки, Нана! Утром позвони Юлии Петровне!

– Мама! Я не хочу возвращаться на лёд, – ною и назло хватаю с полки вместо пижамы шелковый комплект, который мне подарила Вита на день рождения. Я еще нескоро позабуду, как мама чуть не потеряла дар речи, однажды заприметив меня в нём, и строго велела выбросить. Вот, пригодился! Демонстративно прикладываю к себе топ на тонких бретельках и ничего не скрывающие шортики в ожидании бурной реакции, только мама даже не смотрит в мою сторону.

– Это не обсуждается! И так целое лето профилонила! Ни тренировок, ни сборов – всё пропустила! А на носу новый сезон. Завтра же на лёд!

Дверь равнодушно закрывается, а я остаюсь одна. В носу снова начинает щипать, а мысли хаотично разбегаются в разные стороны. Расчёсываю волосы и наспех натягиваю дурацкий комплект. Видно, Вита подбирала его под себя: лямки безбожно спадают с плеч, а шортики едва держатся на талии. Плюс ко всему шёлк непривычно холодит кожу. Первое желание – послушаться мать и выкинуть это недоразумение на помойку, но стремление насолить родителям, сделать наперекор, в конечном счёте побеждает.

Кутаюсь в одеяло и как заведённая ворочаюсь в кровати. Мне неуютно, да и сон ни в какую не идёт. Не помогает ни тишина, ни приглушённый свет ночника. Я то и дело думаю о Булатове и пытаюсь понять его мотивы: зачем я ему? Влюбился? Тогда почему за целый день не позвонил, не спросил как здоровье? Тоже мне бойфренд недоделанный!

Потом вспоминаю о Смирновой… Мысли о бывшей подруге неприятно царапают, но как их не гоню, ничего не выходит. Никогда не думала, что разочаровываться в людях так больно! Этой предательнице хватило ума мне прислать СМС! Ей, видите ли, интересно стало, почему я ушла с уроков! Тьфу! Ну ничего, пусть думает что хочет! Пусть побудет в моей шкуре!

К мыслям о Злате прибавляется нудное жжение кожи на щеке, а к боли от предательства – стойкое разочарование в собственной семье. В памяти вновь вспыхивают картинки минувшего вечера: разъярённый взгляд отца, его безудержный гнев, пощёчина, крики, а ещё слова Ветрова. Простые. Казалось бы, ни о чём. Но именно они остановили отца. Интересно, зачем Ветров взял вину на себя?

Этот вопрос занимает меня всё сильнее, а жажда получить ответ становится нестерпимой. Не глядя на время и позабыв о своём внешнем виде, вскакиваю с кровати и, сунув ноги в мягкие тапочки, спешу к комнате напротив: я потребую от парня ответ здесь и сейчас!

В небольшом коридоре, что разделяет наши с Ветровым спальни, темно и прохладно. Правда, дверь в комнату парня слегка приоткрыта, а сквозь узкую щёлку пробивается свет. Сава не спит, и это несказанно радует. Не даю себе времени на раздумья, не стучу, не подбираю слов! Иначе передумаю и сбегу! С ходу тяну на себя ручку двери и зажмурившись врываюсь в чужую спальню.

– Ветров, кто тебя просил лезть не в своё дело! – Сжимаю кулаки, вкладывая в вопрос всю накопившуюся за день злость, а затем открываю глаза и издаю разочарованный стон: Ветрова снова нет дома! Кровать аккуратно заправлена, на рабочем столе – идеальный порядок. Ни разбросанной одежды, ни небрежно сваленных тетрадей. Впрочем, и самого подкидыша в комнате тоже нет. Опять ушёл гулять со Златой или тусить с одноклассниками? Интересно, узнай они, что Ветров неотёсанный беспризорник, все равно стали бы звать парня в свою компанию? Ну ничего, рано или поздно, всё тайное станет явным, и Сава поймёт, где его место!

– Лучше поздно, – бормочу в ответ на собственные мысли и печально вздыхаю. Как ни крути, но теперь мы в одной связке. И если ребята отвернутся от Ветрова, меня будет ждать та же самая участь.

Аккуратно прикрываю за собой дверь и ни с чем возвращаюсь к себе, но прежде чем снова попытаться заснуть, решаю спуститься на кухню, чтобы немного попить.

Вымеряю каждый шаг, ступая по тонким ступенькам: в квартире темно, а тягучая тишина откровенно намекает, что родители давно спят. Через гостиную медленно крадусь на кухню и вслепую тянусь к холодильнику. Хорошо, что внутри него горит свет, и мне не приходится искать минералку на ощупь. Проворачиваю крышку, умоляя газировку пшикать потише, и с неимоверным наслаждением прикасаюсь иссохшими губами к живительной влаге.

– Пьёшь в одиночку? – Насмешливый голос Ветрова пугает до чёртиков! – Такая себе привычка, Нана.

Подпрыгиваю от неожиданности, позволяя бутылке выскользнуть из рук, предварительно облив меня холодной минералкой с ног до головы.

– Какого дьявола! – верещу, наплевав на родительский сон! Внутри до сих пор всё клокочет от перенесённого испуга и очередной волны злости на парня. Позабыв про осторожность, бегу к выключателю и врубаю свет на полную. – Ты совсем больной, Ветров?

Стискиваю зубы и, стряхивая с рук капли ледяной воды, сверлю придурка разгневанным взглядом. Теперь понимаю: он никуда не уходил. В домашних трениках и растянутой футболке Сава стоит у окна. Волосы парня влажные и торчат в разные стороны, на его обнажённых руках переливаются одинокие капли воды, а через плечо перекинуто полотенце. Ну конечно, Ветров принимал душ! А поскольку ванная комната на втором этаже только моя, ему пришлось воспользоваться общей на первом.

Взгляд невольно цепляется за рисунок, что сквозь капли тянется по коже Ветрова от локтя до самой шеи. Извилистый, непонятный, выполненный так тонко, что не терпится подойти ближе и внимательно его рассмотреть. Но мерзкий треск пластика моментально приводит в чувство. Перевожу взор на ладони парня, которыми тот неистово сжимает точно такую же бутылку с водой, что ещё минуту назад холодной лужицей разлилась у моих ног. Но не это привлекает моё внимание. С ужасом сглатываю, замечая, что ладони Савы сплошняком сбиты в кровь. На выпирающих костяшках просто нет живого места. Ветров дрался! Но с кем? Когда?

Понимаю, что смотрю на парня неприлично долго, но шокированная нашей внезапной встречей и его ссадинами, не могу отвести глаз.

– Чего уставилась? – бросает небрежно Сава, а я снова вздрагиваю. – Всё ещё надеешься на поцелуй? Или решила отблагодарить за помощь с предками?

– Что? – От его грубой наглости перехватывает дыхание. Облизываю губы и порываюсь высказать придурку всё, что накипело за эти дни, да только Ветров меня опережает.

– Не впечатляет! – Парень нахально кивает в мою сторону и начинает хохотать. А я наконец вспоминаю, что стою перед ним в чёртовой шелковой пижаме, оголяющей всё, что только можно. Выгляжу пошло и до безумия глупо. Но это ещё полбеды! Намокший от пролитой минералки шёлк бесстыдно прилипает к телу и наверняка просвечивает. Отчаянно втягиваю носом воздух и прикрываю глаза.

Ну что, привет, моя очередная порция позора!

Мы в ответе за свой выбор. А он есть всегда! Я могла признать поражение и сбежать, а потом ещё долго стыдливо опускать глаза при встрече с Ветровым. Но проигрывать – не в моих правилах! Да и было бы кому! Что он видел там, в своём детском доме? На каких девушек смотрел? В любом случае, все его слова – фарс! Я знаю себе цену и от комплексов относительно внешности не страдаю! Спортивная фигура, вымуштрованная вечными диетами и изнуряющими тренировками, без ложной скромности почти идеальна! Ухоженные волосы, шелковистая кожа… Не впечатляет? Ну это мы сейчас проверим!

– Что именно тебя не впечатляет, Ветров?

Как там в голливудских мелодрамах: шёпот с хрипотцой, зубками касаюсь нижней губы. Игриво, уверенно. И пусть внутри всё сводит от дикого смущения, я через силу расправляю плечи и смело смотрю в глаза парню.

Треск пластика в его руках – лучший ответ! Сава врёт: ему до безумия нравится то, что он видит. Отлично! Сейчас узнаем, у кого из нас кишка тонка дойти до конца!

– Тебе что-то не нравится? Здесь? – Наивно округляю глаза и пробегаю подушечками пальцев по оголённой шее, слегка приподняв подбородок. Затем томно вздыхаю и начинаю приближаться, ненароком касаясь промокшего топа. – Или здесь?

Ветров стискивает челюсти и продолжает неотрывно наблюдать за моим представлением. Глупый! Если он думает, что я струшу, то сильно заблуждается! И в доказательство своих намерений, будто случайно затрагиваю тонкую бретельку топа. Та поспешно слетает с точёного плечика, обнажая чуть больше нежной кожи, чем допустимо, но всё же оставляет место для фантазий. Сава шумно выдыхает, а я делаю ещё несколько шагов ему навстречу.

– Упс! – Ладошкой прикрываю рот, а кончиками пальцев задерживаюсь на губах, притягивая к ним всё внимание парня.

Крылья его носа раздуваются, остекленелый взгляд прикован к моему приоткрытому рту. Оглушаемая биением собственного сердца, замираю в полуметре от Ветрова. Смешное расстояние. Ещё не поздно обратить слова в шутку и убежать. Да и Саве ничего не стоит отойти, сморозить очередную глупость и снова заставить меня покраснеть. Но мы оба молчим, отчаянно не понимая, что делать дальше!

В носу щекочет от аромата мужского геля для душа. Немного терпкого и освежающего, с нотками лайма и мяты. Глазами собираю одинокие капли воды, в тусклом свете поблескивающие на упругой коже парня, и снова теряюсь взглядом в лабиринтах узора на крепкой шее.

Рваное дыхание Ветрова придаёт уверенности, а напряжённые скулы на его лице выдают Саву с головой. Он обескуражен, растерян, взволнован. И как бы сильно ни хотел мне нахамить, сейчас его мысли всецело заняты тем, что он видит. Его мозг в отключке! Вот он мой шанс победить!

Понимаю, что если хочу утереть самозванцу нос, должна идти до конца. Ещё шаг. Одно дыхание на двоих. Тепло его губ в нескольких миллиметрах от моих, и пропитанное отвращением «Никогда». Далее едкий смех и сладкое ощущение отмщения. Я же этого хочу? Верно?

Но как назло, взгляд падает на его разбитые ладони, а в голову настойчиво лезет мысль, что в жизни Ветрова, как и в моей, и без того слишком много боли. И я ошибаюсь… Протягиваю руку и зачем-то касаюсь бесформенных ссадин на его пальцах.

– Больно? – Ненавижу себя за слабость и никчёмную жалость. Я только что отдала свою победу в грязные лапы Ветрова! Дура! Нашла кого жалеть! Но иначе не могу! Впрочем, это не означает, что не может он.

– Не твоё дело! – хрипит Сава и выдирает свои ладони из моих.

Как ни в чём не бывало он отходит от меня и уверенно идёт к раковине, открывает дверцу шкафчика под ней и в мусорное ведро кидает помятую бутылку, а после, скрестив на груди руки, оценивающим взглядом вбивает гвозди в мою излишнюю самоуверенность. Отморозок чувствует, что я дала слабину и бьёт по живому: – Это всё, на что ты способна, На-На? Цирковое представление окончено? Можно по кроваткам и спать?

Мерзкая горечь поражения болотной тиной расползается в сознании, но Ветров не думает замолкать:

– Повторяю для тупых: ты не в моём вкусе, девочка, – произносит он надменно и медленно начинает сокращать расстояние между нами, как делала я всего минуту назад. – Не старайся! Прибереги свои дешёвые приёмчики для Булатова. На нём сработает.

– Ты… – пытаюсь подобрать слова пообиднее, да только в голове, кроме удушливой пустоты, нет ничего. Сжимаю кулаки, до боли впиваясь острыми ноготками в нежную кожу. Но эта боль ничтожна по сравнению с той, что душит изнутри от поганых слов парня.

– Хотя ходят слухи, – не останавливается Ветров и жестоко улыбается. – Так вот. Ходят слухи, что ты себя ему уже не раз предлагала. Но даже Тохе ты не сгодилась!

Его слова хлёсткой пощёчиной обжигают сердце, волнами нестерпимого жара расходясь по телу. Слухи? От кого? От Златы? Об этом они мило болтают на переменах?

– Грязный оборванец! – Хватаю со стола яблоко и без зазрения совести швыряю в Ветрова. Я задыхаюсь от обиды и даже не думаю прятать слёзы. Спасти меня от гнева отца, чтобы позже сломать самому, – вот его цель!

– Избалованная дрянь! – Сава ловко уворачивается и продолжает наступать.

– Жалкий бродяга! Подкидыш! – шиплю в отчаянии и спиной упираюсь в стену. – Я тебя…

Хочу сказать "ненавижу", но слова тонут в свирепом взгляде напротив, насквозь пропитанном арктическим холодом.

– Давай, Марьяна, скажи! Это же так просто! – насмехается парень.

И снова между нами ничтожное расстояние. Тяжёлое дыхание. И бьющий в нос аромат лайма и мяты. А ещё боль, что колючей проволокой сковывает сердце, и горькое понимание, что быть такой же жестокой, как Сава, не хочу.

– Все как один твердят, что ты хороший! Что тебе просто не повезло! – Притворяться сильной больше не выходит. – Что нужно понять тебя и дать немного времени. Но, Ветров, ты монстр! В тебе нет ничего человеческого!

– Может, ты просто плохо искала, Нана?

– Не называй меня так! – Отталкиваю с дороги подонка и хочу убежать. С меня довольно его унижений! – Ты мне никто, слышишь? Никто!

– Что за шум? Что здесь происходит? – Сонный голос отца из гостиной как по команде остужает мой порыв. Я, наверно, рождена под созвездием птицы "обломинго"! Ноги немеют и неподвижными столбами прирастают к полу. Сердце пропускает удар за ударом, а кожу вдоль позвоночника холодит мелкая дрожь. Всё это – только начало! Стоит только отцу увидеть меня полуголой в компании парня, и пощёчиной отделаться не удастся. Закрываю глаза и, отсчитывая его шаги из гостиной, мысленно готовлюсь к худшему …

– Игорь Александрович, простите! Моя вина! – Ветров резко разворачивается, неуклюже задевая плечом, и скрывает меня от отца за своей широкой спиной. – Я спустился попить, но разлил минералку и напугал Марьяну.

– Разлил – убери! – зевает отец у порога, лениво скользя по нам с Савой взглядом. Он, разумеется, замечает меня, но всё, что видит, – это мои перепуганные глаза из-за плеча Савелия. – А ты спать иди, дочь! Завтра в школу!

Савелий.

Десять лет назад. 

Парагвайский ветер мне в спину, как скучно! Ни одного пацана! Ни одной нормальной игрушки! Всё вокруг в розовых тонах и нелепых воздушных шариках. И сколько глаза не три, ничего не меняется!

Навалился спиной на высокий забор и, закусив в зубах колосок, в десятый раз из букв на огромных флажках, растянутых между яблонь, пытаюсь составить слово.

«Марьяне 7 лет».

Это что за имя такое у девчонки? Глупое, несуразное, так впору кликать мартышек в зоопарке! Смакую его на языке и хочу сплюнуть, как горькую таблетку! И зачем, спрашивается, родители притащили меня сюда?

Ах да! У папы дела с дядей Игорем, у мамы – лишний повод покрасоваться перед подругами в новом платье. А я? Кто-нибудь подумал обо мне? Мне скоро восемь, и проводить вечер в компании волшебных единорогов и воздушных зефирок как минимум странно.

Уже битый час пинаю ветер, слоняясь у заднего двора небольшого загородного дома. Я давно объел всю малину с кустов и собрал в спичечный коробок несколько божьих коровок и одного муравья, но этот дурацкий вечер даже не думает подходить к концу. Конечно, я могу вернуться на праздник. Но что меня там ждёт? Глупые шутки глупых подруг именинницы? Сюсюканье их мамочек? Сахарная вата розового цвета? Или торт с пряничным пони, тоже, кстати, розовым? Поочерёдно закрываю ладонью глаза, внимательно приглядываясь к серому кирпичу, небрежно брошенному возле цветочной клумбы. Я – не я, если под ним не найду дождевого червяка!

Вот только находка вгоняет в уныние! Этот вертлявый гад тоже розовый, как и всё вокруг! Дурацкий цвет для дурацких девчонок! Терпеть их не могу! Вообще, не понимаю, для чего они нужны? Правда, ну какой от них толк? Уверен, от дождевого червяка пользы куда больше, чем от девчонок! С этими капризулями даже разговаривать скучно! А эти их вечные «фи»? Да пацаны сейчас оторвали бы с руками мой коробок, а эти? Давай визжать, плакать, ябедничать. Ну нет, в этот замок розовых соплей я больше ни ногой!

– Вот ты где, проказник! – отцовский голос сменяется увесистой ладонью на моей спине.– Как улов?

– Негусто, – пожимаю плечами и, поместив червяка в коробок, прячу тот в карман шорт. – Может, домой?

– Ещё немного потерпи, малыш, – отец ерошит мне волосы на голове, как маленькому, честное слово! – Поиграй пока с Марьяной!

– С девчонкой? – брезгливо морщусь. – Да меня тошнит от одного её имени!

– А мне она показалась хорошей.

– Папа, это называется иллюзия! Не бывает хороших девчонок!

– Бывает! – смеётся отец.

– Враки! – отвечаю уверенно! Да что тут спорить? Но у отца, как всегда, наготове железная отговорка:

– А как же мама?

– Ха! Мама не девчонка! – заявляю, с важным видом, упирая руки в боки.

– А кто же тогда? – растерянно округляет глаза отец и изо всех сил старается не рассмеяться.

– Мама – это мама, папа! Что непонятного? – развожу руки в стороны. Вот уж эти взрослые! Всё им приходится объяснять!

– Ну ладно, сын, будь по-твоему, – папа признаёт поражение. – И всё же пойдём за стол.

– Нет, я лучше тут.

– Уверен? – да что за привычка: переспрашивать всё по миллиону раз?

– Да!

– Ну, смотри сам, конечно! – подозрительно быстро соглашается отец и даже спешит вернуться к гостям.

– Кстати, ты в курсе? – Замирает он возле бочки с водой, – папа Марьяны обещал минут через двадцать запустить фейерверк.

– Фейерверк? – С этого и нужно было начинать! – Салютную батарею или фонтан? А залпов сколько? Откуда он его будет запускать?

– Пойдём,– кивает папа и протягивает ладонь, – вместе у него всё разузнаем.

– Ладно, идём!

Один-ноль в пользу отца! Хватаю его за руку и, сжав губы, позволяю вернуть себя на праздник.

Чувствую, как всё внутри меня противится приближаться к этому розовому царству. Девчачий визг даже издалека разрывает ушные перепонки, а глупые песенки сказочных принцесс будят во мне зловещего Дарт Вейдера, готового в любую секунду достать свой световой меч и показать, кто тут самый крутой.

– Так, Савёлка, жди здесь, – отец подводит меня к батуту, на котором скачет повизгивая рыжеволосая девчонка. Слабачка! – Пойду поищу дядю Игоря. Только не убегай больше, сын! Хорошо?

Отец внимательно осматривается по сторонам, а я киваю и достаю из кармана коробок. Бросить бы его содержимое к ногам рыжухи! Вот смеху-то было бы! Но в последний момент, мне становиться жалко несчастного червяка и одиноких божьих коровок. Не для того я ползал в крапиву, а они старательно убегали, чтобы наши общие усилия пали жертвой визжащих пяток глупой девчонки!

И всё же стоять без дела не могу. Нет, я помню, что обещал ждать отца здесь. Но уверен, к тому моменту, когда папа найдёт дядю Игоря, я уже вернусь на место, а пока…

Оббега́ю батут и с видом неуловимого шпиона крадусь к небольшому сараю у самого забора. Здесь никого, да и визг не так режет уши. Но только выдыхаю, как в сознание без спроса врывается чьё-то всхлипывание. Чтобы не спугнуть несчастного, тихо ступаю по высокой траве и аккуратно выглядываю из-за угла. Среди огромных лопухов замечаю девчонку. Она сидит на корточках и, опустив голову к коленям, плачет. Светлые волосы, длиной наверно до пяток, закрывают её лицо и как-то по-волшебному, что ли, отдают золотом в лучах вечернего солнца. Капризуля так увлечённо рыдает, что даже не замечает, как близко я к ней подошёл. Да что там! Она даже не чувствует, как наглый комар безжалостно пьёт её кровь на тонкой ладошке. И вроде хочу уйти… Девчоночьи слёзы меня не трогают, но жирный комар так и просится стать ещё одним экземпляром моей коллекции.

– Не шевелись! – командным голосом нарушаю уединение рёвы-коровы и тут же накрываю её ладонь своей. Чувствую, как комарик начинает испуганно жужжать и улыбаюсь.

– Ты чего? – всхлипывает девочка и с удивлением смотрит на меня. Я узнаю́ её сразу. Та самая именинница с обезьяньим именем и глупыми подружками! Правда, глядя в огромные глаза цвета бельгийского шоколада, который я обожаю таскать из маминого ящика, мне становится её жаль. Глупое чувство! Уж лучше привычное раздражение! Но нет.

– Просто не шевелись и всё! – ворчу, как старый дед и пытаюсь захватить комара в кулак.

– Я думала, ты уже ушёл, – шмыгает распухшим от слёз носом Марьяна.

– Индюк тоже думал и в суп попал, – огрызаюсь в ответ и свободной рукой лезу в карман за коробком. – А вообще, вам, девчонкам, думать вредно! Оставьте это нам, мужчинам!

– Что ты делаешь? – Марьяна пропускает мои слова мимо ушей и, вытерев слёзы, поднимается на ноги. – Что там у тебя?

– Не твоё дело! – отворачиваюсь от любопытной мартышки и, слегка приоткрыв коробок, пытаюсь засунуть кровопийцу внутрь.

– Покажи! Покажи! – не унимается Марьяна.

– Покажу, если скажешь, чего плакала! – прячу коробок за спиной и готовлюсь от души посмеяться.

– Не скажу! – девочка обнимает себя за плечи и обиженно отворачивается. – Не твоё дело, Савёлка!

– Какой я тебе Савёлка? – чувствую, как вместо воздуха выдыхаю клубы огня. Этого ещё не хватало, чтобы какая-то девчонка меня так называла.

– Твоя мама за столом нам все уши прожужжала, – пожимает плечиками. – Где Савёлка? Никто не видел Савёлку?

– Меня Савелием зовут! Постарайся запомнить!

– Ладно! – кивает и снова начинает выглядывать коробок. – Так что там у тебя?

– Почему плакала?

– Отец отругал, доволен? – фыркает Марьяна и тянется к коробку.

– За что? – продолжаю сжимать картонную драгоценность.

– Покажи, что в коробке, и расскажу! Секрет на секрет!

Вот же настырная! Даже плакать перестала, чтобы тайну мою разгадать. Ну ничего! Не знает она, о чём просит.

– Уверена? – протягиваю коробок на раскрытой ладони. – Опять же заноешь!

– Ещё чего! Я не плакса!

– Ну, смотри! – отодвигаю крышку, с довольной ухмылкой ожидая сумасшедшего визга.

– Ух ты! Божья коровка! И ещё одна! Давай их отпустим? – Марьяна тут же лезет пальцами к насекомым, напрочь ломая моё представление о девчонках. – Я знаю, как правильно! Божья коровка, полетай на небо…

– Ещё чего! – наспех закрываю коробок и суетливо засовываю его в карман. – Не ты их ловила – не тебе отпускать!

– Ты похож на ёжика, Савелий, – Марьяна улыбается и запускает руку в мои взъерошенные отцом волосы. – Такой же колючий и постоянно пыхтишь! Но мне кажется, ты хороший, и мы могли бы подружиться с тобой.

Её касание лёгкое, почти невесомое, а ещё оно кажется приятным и совершенно не раздражает. Как и её улыбка… Сбой в системе, не иначе!

– Никогда! – я всё-таки скидываю её руку. Но вместо облегчения ощущаю пустоту и холод.

– Почему? – Марьяна отходит на шаг назад и снова обхватывает себя за плечи. Выглядит беззащитной и хрупкой. И, чёрт побери, красивой. Наверно ради таких принцесс рыцари и сражались с драконами.

– Потому что я не дружу с девчонками, – и всё же остаюсь верным себе. – Тем более с такими капризными, как ты!

– Нана! – наш разговор прерывает голос её матери. – Пойдём, скорее дочка! Сейчас будет салют! И ты, Сава, идём с нами!

Киваю, а сам повторяю, как заколдованный: «Нана». А ещё ощущаю себя обманутым: я так и не узнал её секрет.

Марьяна.

– Ты почему не ешь, Нана? – Мама кладёт кусочек омлета в рот и даже не смотрит на меня. Впрочем, как и отец. По обыкновению за завтраком он внимательно изучает свежую прессу, а за неимением таковой, новостную ленту в смартфоне. Конечно, события в мире куда важнее дел семейных.

– Нет аппетита. – Откладываю вилку и нож и смотрю на пустое место напротив. – Где Ветров?

Из-за него ночью я не сомкнула глаз, а утром до дрожи в коленках боялась спуститься к завтраку.

– На тренировке, разумеется! – Мама приподнимает брови и наконец замечает меня. Правда, лучше бы она и дальше смотрела в тарелку. От одного слова «тренировка» и тона маминого голоса становится неуютно.

– И чем он занимается? – Спешу перевести стрелки на Саву. – Боксом?

– Боксом? – Ещё немного и брови матери вылезут за пределы лба. – Что за глупости, Нана? Конечно, нет.

Так и хочется съязвить: «Ага, а руки в кровь он разбил, играя в шахматы или плавая брасом»

Но решаю промолчать.

– Сейчас Савелий в сборной лицея по баскетболу, – не без гордости в голосе продолжает мама.

Хмыкаю! Небось, как и меня, парня поставили перед фактом, чтобы было чем похвастаться перед друзьями. Уж я то знаю, как формируется наша сборная, и почему капитаном там числится Булатов. А вообще, Ветрова становится даже жаль… Ну какой из него баскетболист? Посмешище для местных мажоров, да и только!

– Интересно, он хоть представляет, чем баскетбольный мяч отличается от футбольного? – иронизирую, но мама моих намёков не понимает.

– Он молодец, – откашливается отец, на мгновение оторвавшись от чтения.

– И вы с мамой тоже! Наверно, помогаете парню воплотить в реальность мечту детства, верно?

Отец награждает меня тяжёлым взглядом, но обходится без замечаний.

– Мечту детства? – переспрашивает мама, пережевав ещё один кусочек омлета. – Не думаю, Нана, что он об этом грезил. Насколько мне известно, Сава подавал неплохие надежды в хоккее. Ну, ещё до того, как попал в детский дом. Но, увы, мальчишка наотрез отказался снова брать клюшку в руки.

– А как давно он попал в детдом?– после маминых откровений я была уверена, что совсем маленьким. Тогда о каких надеждах в хоккее может идти речь?

– Ему было двенадцать или около того…

– Давайте закроем тему! – гаркает отец и откладывает газету в сторону. – Обсуждать парня за его спиной не есть хорошо.

– Ты прав, милый! – кивает мать. – Лучше расскажи нам Марьяна, что тебе ответила Юлия Петровна. Когда на лёд?

Вот же! Так и хочется сорваться и закричать «никогда», сказать, что меня отчислили из спортшколы за летние прогулы. Но, во-первых, мать всё равно не поверит. А во-вторых, получить ещё одну оплеуху за обман не хочу.

– Я ей пока не звонила. – Поджимаю пальцы на ногах в ожидании очередного скандала.

– Марьяна! – Ну вот, я опять в центре внимания. А судя по взгляду отца, даже переплюнула местные экономические новости.

– Я со вчера неважно себя чувствую. – И снова правда, да только кому она нужна? Моя беспечная прогулка под дождём сегодня отдаётся резью в горле и тяжестью в голове.

– Сочинять будешь на уроках русского и литературы! – вспыхивает мама и вскакивает с места, чтобы убрать со стола. – Впрочем, я поняла, что всё опять ложится на мои плечи! И когда ты уже возьмёшься за ум, Нана?!

Молчу. Знаю, что бы я сейчас ни сказала, станет только хуже. Помогаю собрать грязную посуду и бегу к себе. Наспех переодеваюсь, хватаю рюкзак и ещё минут пять жду в прихожей отца.

Дорога до лицея проходит в безмолвной тишине. Я всё ещё обижена на папу за пощёчину и обидные слова, его же голова занята своими мыслями, и, скорее всего, в них не так много места занимаю я. Лишь на мгновение отец тормозит возле перекрёстка и кивком головы предлагает выйти. На той стороне дороги замечаю Злату. Она как ни в чём не бывало стоит на нашем с ней месте и ждёт меня. Ну конечно, Ветров же на тренировке! От её лицемерия начинает тошнить. И в этот момент я благодарна отцу, что просто везёт меня дальше и не лезет с расспросами в душу.

Первым уроком у нас русский. Я прихожу без опозданий, но долго не решаюсь зайти в кабинет, слоняясь по школьному коридору. Необходимость изображать из себя девушку Булатова, да просто дышать с ним одним воздухом, сидя за одной партой, медленно отравляет сознание. Я согласна ещё на тысячу отцовских ударов, лишь бы не Тоха рядом!

– Ты чего Свиридова здесь стоишь? Урок через пять минут! – грозным голосом подцепляет меня Синичка. Указательным пальцем она поправляет очки на переносице и недовольно вздыхает. Думает, наверно, что напрасно вчера прочищала мозги моему отцу.

– Доброе утро, Алевтина Ивановна! – Заглушаю в себе желание высказать ей всё и даже улыбаюсь, а потом забегаю в кабинет.

Тихое «привет» в адрес одноклассников с трудом слетает с губ. Опускаю голову и бреду на своё место. Краем глаза замечаю Булатова у окна в компании пацанов. Он так увлечён пустой болтовнёй, что даже не смотрит в мою сторону. Но не успеваю вздохнуть с облегчением, как иголками по коже ощущаю оценивающий взгляд Ветрова! Подобно статуе он недвижимо сидит за последней партой и, подперев ладонями подбородок, криво улыбается. От его насмешливого взгляда, пропитанного отвращением, к щекам приливает кровь, от гадких воспоминаний щекочет в носу, а от моей вчерашней смелости не остаётся и следа!

Суетливо достаю тетрадь и пенал и поскорее сажусь за парту. В руки беру карандаш и начинаю на полях выводить узоры. Рисование всегда придавало мне сил, а ещё помогало забыться. Но только не сегодня.

– Разве так хорошие девочки здороваются с любимыми мальчиками, Марьяна?

Вздрагиваю от противных лап Булатова, что скользят по спине, и почти перестаю дышать.

– Даже не поцелуешь? – Тоха собирает мои распущенные волосы, которые помогали спрятаться от назойливого взгляда Савы, и не сильно тянет за них, запрокидывая мою голову наверх. Сто́ит открыть глаза, натыкаюсь на пошлую ухмылку Антона. Придурок навис надо мной и кончиком языка медленно проводит по своим губам.

– Да пошёл ты, Булатов! – шиплю в ответ тихо, так чтобы слышал только он. Я помню о своём обещании, но разве это даёт придурку право меня унижать?

– Как грубо, – тянет тот и перехватывает жилистыми пальцами за подбородок. – Ну ничего, скоро станешь ласковой и покладистой. Правда, детка?

Ещё немного и от напряжения карандаш сломается в моей руке. Сгораю от стыда и не могу совладать со своим телом, которое дрожит как сумасшедшее от чужих взглядов, очередных перешёптываний и почти осязаемой ненависти Ветрова… Казалось бы, да какое мне дело до мнения чумазого оборванца, но именно его слова всплывают в памяти и больно ранят. Мне хочется доказать Саве, что вчера он был неправ. Я красивая! Я могу нравиться! Я достойна чего-то большего, чем обидные замечания и оскорбления!

Крепче сжимаю зубы, чтобы сдержаться и не стать посмешищем в глазах Ветрова, да и всех одноклассников, а потом киваю. И даже не сопротивляюсь, когда Булатов оставляет на моих наглухо сомкнутых губах мокрый след от поцелуя.

– Умница, – шелестит на ухо Тоха и довольный садиться рядом.

В ушах отдаётся биение сердца. Совершенно позабыв о правильном ритме, оно на бешеной скорости врезается в грудную клетку и с диким шумом отскакивает обратно. Я ничего не слышу. С трудом различаю дребезжание звонка и на автомате отзываюсь на перекличке. Булатов, как специально, придвигается всё ближе и постоянно касается моей руки.

– Ты чего дёргаешься? – шепчет Тоха, пока Синичка выводит на доске тему урока. – Не выспалась?

– Антон, я…

Наверно, это предел! Мне так противно от само́й себя, что готова гореть в аду вместе с Ветровым, лишь бы не близость Булатова. Быть с ним – выше моих сил. Но старания разорвать наш уговор прерываются стуком в дверь.

На пороге Смирнова. Растерянный взгляд. Несмелые попытки объяснить опоздание. Злата спешит на своё место, но прежде чем сесть, с сожалением смотрит на меня. На мгновение становится неловко: она задержалась по моей вине. На задворках сознания мельтешит мысль, что пора нам уже мириться. Но внезапно Смирнова переводит взгляд в сторону Ветрова и робко тому улыбается. Не мне. Ему! А Сава отвечает. Кивком, приподнятыми уголками губ и по-человечески тёплым взглядом. От обиды всё внутри сворачивается в тугой узел.

– Что ты хотела сказать? – напоминает о себе Антон, а я до боли кусаю губы и нестерпимо хочу отомстить Ветрову! За то, что лишил подруги! За то, что рядом со мной Тоха! За мои слёзы этой ночью и подорванную веру в себя! Я не пойду ко дну в одиночку! Ни сегодня, никогда!

– А? – Отворачиваюсь от Златы и дарю улыбку Тохе. Пусть через силу, до рвотных позывов и желания испариться. Булатов мой шанс поставить Ветрова и Смирнову на место, и я его не упущу. – Да, Тоша, не выспалась.

– Я тоже. – Вальяжно растягивается на стуле Антон. – Эти утренние тренировки меня когда-нибудь доконают!

– Ветров теперь с вами?

– Ага, по протекции твоего папочки! Жесть, у этого доходяги руки явно растут из…

– Не надо! Не продолжай! – отмахиваюсь от парня и перевожу внимание к доске.

Синичка наконец дописывает тему урока и, применив всё своё красноречие, пытается донести до нас морфологические особенности разговорной речи. Да только уроку русского сегодня, видимо, не суждено начаться.

Прекрасные порывы Алевтины Ивановны вновь бесцеремонно нарушает стук. Как по команде, все взгляды учеников обращаются к двери. По рядам волнами проносятся смешки и колкие замечания, но все они стихают, стоит на пороге нарисоваться Симонову. Он, как и Злата, опоздал. Но вовсе не это вынуждает девчонок прикрыть ладошками рты, а парней скривить носы. В классе повисает гробовая тишина. Синичка, обомлев, плюхается за учительский стол. Дрожащей рукой она стягивает с носа очки и начинает натирать линзы плюшевой салфеткой.

– Митя? – пищит она, не с первой попытки вернув очки на место. – Что случилось? Кто? Кто это с тобой сделал? Когда?

– Неважно, – шепелявит разбитыми губами парень. – Я могу войти?

– Д-да, конечно, – суетится классная.

– Чего уставились? – бурчит Митя, размеренно проходя между рядов, но все вокруг продолжают смотреть на его обезображенное синяками лицо, замазанное зелёнкой и сплошь заклеенное кусочками пластыря. Зрелище, прямо сказать, не для слабонервных.

– Кто тебя так? За что?

– Под машину попал?

– Ага, катком нашего Митьку переехало!

– Не смешно! Симонов, больно?

– В полицию надо!

– Да какая полиция, пацаны? Пусть скажет, кто, и мы сами ему уши надерём! Верно?

– Хватит! – шипит Симонов и садится прямиком за Тохой. В отличие от остальных ребят, Булатов не задаёт вопросов, лишь напряжённо сжимает кулаки, мысленно раздирая обидчиков Митьки на куски. Интересно, он догадывается, чьих это рук дело?

Зато я знаю наверняка! Сбитые костяшки пальцев, волчий взгляд… Я была права: Ветров не человек – монстр!

Глубокий вдох и медленный выдох. Ещё раз. И ещё. В мыслях только один вопрос: за что? За длинный язык? За Злату? За меня? Горькая улыбка и тошнотворное осознание правды: нет, конечно, не за меня! Новая волна злости и неконтролируемой зависти накрывает с головой.

Тем временем разговоры среди одноклассников не смолкают. И даже просьбы Синички вернуться к уроку остаются не у дел. Атмосфера в классе пропитана всеобщим любопытством и накалена до предела.

– Хорош трепаться! – внезапно голосит Симонов, видимо, устав от пристального внимания одноклассников. – За дело я получил, ясно?

– Да за какое такое дело можно так изуродовать человека?

– Ты что, Митька, в продуктовом колбасу украл?

– Да не, ребят, это ему от бати привет за трояк по инглишу.

– Скажешь тоже, Стасян! За двояк тогда Митьку вообще кастрируют, что ли?

– Хватит! Хватит! Угомонитесь! – взвизгивает Синичка. – А ты, Симонов, либо признавайся, либо к директору с родителями! Сегодня же!

– Чё сразу к директору? Обиделся один влюблённый придурок, что я лишнее на уроке ляпнул в адрес его крали, вот и сорвался!

– И кто это у нас такой влюблённый в классе, а? – ехидно уточняет Вита, а сама глазками в мою сторону стреляет. Глупая, мимо целится!

– Я! – Всего одна грубо брошенная буква, но в кабинете моментально воцаряется тишина.

– Это ложь! – Растерянные слова срываются с губ, но тут же тонут в гуле голосов одноклассников.

Все с ходу позабыли о несчастном Митьке, отыскав для себя более интересную персону для сплетен. Ну, конечно!

– Булатов, я не ожидала от тебя подобной жестокости! Митя же твой друг! – Качает головой Алевтина Ивановна и пытается перекричать толпу учеников. Увы, тщетно.

– Это ложь! – повторяю чуть громче, но снова в пустоту.

– Симонов мне, конечно, друг, – басит Антон напыщенным индюком. – Но честь любимой девушки дороже!

Кабинет русского наполняется одобрительным свистом пацанов и восторженными стонами девчонок. Лицемеры! Ещё минуту назад они горели желанием поквитаться с обидчиками Митьки, а сейчас готовы пятки целовать Булатову.

– Тишина! – призывает к порядку Синичка, а я зажимаю уши, сгорая от стыда.

Этим дурам, моим одноклассницам, ещё хватает ума мне искренне завидовать. Лариса с третьей парты рисует пальцами в воздухе сердечко. Вита вздыхает. Лизка, мечтательно закусив губу, смотрит на нас с Булатовым, как на самый вкусный пончик в кондитерской. И так каждая… За исключением Златы. Смирнова морщится и с новой порцией жалости качает головой. Ну, конечно! Она, как и я, знает правду, видит, что Булатов играет не по правилам. Не моя честь красуется на лице Симонова синюшными разводами, а её! Не меня любят – её!

– Булатов и Симонов, после урока задержитесь!– Положение обязывает Алевтину Ивановну наказать Антона, но голос её дрожит. И вряд ли от потрясения. Дураку понятно, это страх! Делать замечания сыну губернатора чревато разговором с его отцом, а такая перспектива мало кому улыбается. Наверно поэтому и я на время замолкаю. Нет, я не боюсь отца Тоши, скорее хорошо знаю своего! И если правда всплывёт наружу, от Савы останутся ножки да рожки.

– Понял, не проблема, – пренебрежительно кивает Антон, вытягивая ноги, и по-барски откидывается на спинку стула.

– Возвращаемся к теме урока! – более уверенно голосит Синичка, постукивая авторучкой по столу, и постепенно в класс возвращается тишина.

Алевтина Ивановна бегло объясняет новый материал. По всему видно, произошедшее с Димкой занимает куда больше мыслей в её голове. А потом даёт нам несколько упражнений для самостоятельной работы.

– Надеюсь, ты оценила мой жест, Марьяна! – придвинувшись вплотную, скрипит над ухом Антон. – Придумала уже, как будешь благодарить?

Его голос острым лезвием проходится по напряжённым нервам. Чёртов показушник! Лжец! Негодяй!

– Ты соврал, – выдыхаю отчаянно, специально остановив внимание на руках парня: немного обветренные ладони, коротко остриженные ногти и не одной ссадины. – Зачем, Тош?

– Что за бред? – огрызается Булатов.

– Вот незадача, – шепчу в ответ, делая вид, что списываю текст упражнения. – Взял на себя чужую вину и зря: любимая девушка не оценила.

– Совсем страх потеряла, Свиридова? – рычит Антон и захлопывает перед моим носом учебник. – Доброе отношение вообще разучилась ценить? Раздавлю!

Понимаю, что Булатов не шутит. С чувством юмора у парня совсем туго. Зато с памятью проблем нет. И если сказал «раздавлю», то надеяться на авось бессмысленно.

– Митька! – Игнорирую нападки мажора и оборачиваюсь к Симонову.

Погибать, так с музыкой! Получать по ушам, так за компанию с Ветровым. И если мне предстоит отвечать перед Булатовым, то пусть Сава пресмыкается перед отцом. Мне нужна правда! – Это же не Тоха тебя? Зачем он врёт? – Получается чуть громче, чем нужно, но, может, это и к лучшему. Пусть все знают, что Булатов ведёт нечестную игру.

Однако на побитом лице Симонова никаких эмоций. От прежнего заносчивого болтуна не остаётся и следа. Понурый взгляд в стол. Уродующие внешность синяки. Митька крутит в руках мобильный и угрюмо молчит.

– Симонов, скажи правду! – прошу, накрыв своей ладонью его. Телефон глухо приземляется на парту, а взгляд парня начинает бегать между мной и напряжённой спиной Булатова.

– Свиридова, вообще-то, идёт урок! – напоминает о себе Синичка. Мой отец не губернатор – поблажек не будет! Но я продолжаю сидеть спиной к учителю.

– Просто кивни, Дим, если я права!

Но Симонов добивает меня молчанием, замерев в неподвижной позе.

– Свиридова, дневник на стол! – От визга классной закладывает уши. Отлично, она наконец нашла на ком сорвать злость. А я в очередной раз села в лужу! Теперь мне и от отца влетит, и Булатов обязательно ткнёт носом в грязь!

– Трус! – бормочу в отчаянии и возвращаюсь на место.

С края стола хватаю дневник и встаю, чтобы отнести тот Синичке. И в этот момент взглядом налетаю на Ветрова. Точно свирепый хищник Сава настороженно за мной наблюдает. Ноздри расширены, волосы дыбом. Разбитые ладони сжаты в замок и уверенно лежат на парте. Оборванец даже не пытается их спрятать, вот только никому до ссадин на его пальцах нет дела. Факты ничтожны против простого слова Булатова.

– Свиридова, заблудилась? – подъедает Синичка. – Дневник сюда давай!

Ощущаю себя идиоткой! В поисках никому не нужной правды в который раз умудряюсь влипнуть в неприятности. Ну и кто меня дёрнул лезть в чужие разборки? Наверно, ещё не поздно включить хитрую стерву, пустить слезу и извиниться… Сначала перед учительницей, потом перед Тошей. Быть может, тогда Синичка махнёт на меня рукой, а Булатов простит… Ради чего усложнять себе жизнь? Вот только снисходительная ухмылка на губах Ветрова подстёгивает задрать нос кверху и поступить вопреки здравому смыслу.

Марьяна.

– Свиридова, дневник забери!

Мой полет из кабинета русского прерывает нудный голос Алевтины Ивановны. Подбегаю к учительскому столу. Смотрю на классную исподлобья: мало того, что своим замечанием она усугубила и без того напряженные отношения с отцом, так еще по ее вине я упущу Ветрова. Не знаю, как этому несчастному удается так быстро ускользать из вида, но сегодня он от меня не сбежит. В моей голове слишком много вопросов, и сейчас я жажду получить ответ!

– Марьяна, ты куда так спешишь?– Синичка смотрит на меня через свои окуляры и цепкими пальчиками крепко держит в плену дневник.

Недовольно выдыхаю, поглядывая на исчезающую из вида спину Ветрова, и нервно переступаю с ноги на ногу, всем своим давая понять учительнице, что слушать ее нотации во время законной перемены не желаю. Но разве мое мнение имеет значение?

– Алевтина Ивановна, у нас сейчас физкультура, я же опоздаю! – Давлю на жалость и аккуратно пытаюсь выудить из учительских рук дневник.

– Я только хотела сказать, что ничего тебе не написала. Давай сделаем скидку на всеобщее волнение. Но если ты еще раз позволишь себе…

– Не позволю! – Выдергиваю дневник и сломя голову несусь прочь, громко бросая на ходу: – Спасибо!

Но выскочив в коридор, понимаю, что опоздала! Сава исчез из зоны видимости, просто испарился! Вот и как это понимать? Дома Ветров наглый и борзый, после школы квасит одноклассникам носы, а внутри лицея тихий и почти неприметный.

Поправляю рюкзак на плече и продолжаю оглядываться. Конечно, никто не мешает мне поговорить с парнем на другой перемене или даже за ужином, или ворваться к нему в комнату глухой ночью и окатить того ледяной водой из кастрюли, а после потребовать ответы, но проблема в том, что я себя знаю. Уже через пять минут запал пройдет, а еще через час я и вовсе передумаю подходить к оборванцу. Разочарованно вздыхаю и хочу уже отправиться вниз, к раздевалкам, чтобы успеть натянуть спортивную форму, как ощущаю робкое прикосновение к своему плечу и замечаю Злату.

– Марьяна, погоди! – Смирнова совершенно точно волнуется и боится, что я снова ее оттолкну. – Нам надо поговорить!

– О чем? – фыркаю и, не глядя на девчонку, отдергиваю руку. Опаздывать на физкультуру по вине Златы я не намерена!

– Ты обижаешься на меня, да? – Продолжает бежать рядом Злата. – А я тебя ждала сегодня на перекрестке!

– Я ждала тебя там вчера! – язвительно выплевываю. Хочу казаться равнодушной, но каждое слово отзывается тягучей болью в сердце.

– Вчера же ливень был, Марьяна!

– И давно дождь стал помехой для дружбы? – Резко останавливаюсь, чтобы заглянуть в лживые глаза подруги. – Молчишь? А хочешь, я скажу, как было на самом деле? Вчера тебе было не до меня, верно? Вчера ты променяла меня на Ветрова. А сегодня, когда ему пришлось утро провести в спортзале, ты наконец вспомнила, что есть я!

– Все не так! – Мотает головой Смирнова. – Я вообще не понимаю при чём тут Ветров. Ты второй день мне говоришь про него…

Опять ложь! Как же она достала! Почему сегодня каждый норовит меня обмануть?

– Не надоело прикидываться овечкой, Злата? – Недослушав разворачиваюсь и забегаю в раздевалку. Проталкиваюсь через других девчонок к своему шкафчику в самом дальнем углу и начинаю раздеваться.

– Это из-за слов Симонова на английском? – Злата снова меня догоняет и как специально занимает соседнее свободное место. – Да? Ты ему поверила? Этому пустомеле?

– Зачем мне кому-то верить? – Стягиваю водолазку, застревая головой в узком воротнике. – Я и так все вижу!

– И что ты видишь?

– У вас любовь, а я побоку! – Пытаюсь пригладить ладонью наэлектризованные волосы. Ненавижу водолазки!

– Глупости! – Смирнова подходит ближе и проводит рукой по моим взбунтовавшимся прядям, а потом достает из кармана резинку для волос и протягивает мне. Знает, что свою я опять забыла дома. – Нет у нас никакой любви! У Савы вообще девушка есть! А меня он всего лишь до остановки проводил, да и то всю дорогу просил никому не говорить, что к тебе в тот вечер заходил за конспектами. А на следующий день он мне просто мобильный вернул. Видимо, выронила, когда в автобус садилась! Я, между прочим, потому тебе и не отвечала, что телефон был у Савы!

– А сегодня тогда зачем ему улыбалась? – продолжаю дуться, но резинку беру и даже умудряюсь забрать кульку на голове.

– А что нельзя? – Пожимает плечами Злата и вешает на крючок блузку. – Я и тебе улыбалась!

– Ты, правда, не с ним? – Ощущаю, как постепенно обида отступает, а желание обнять Смирнову множится в разы.

– Говорю же, у него девушка есть. – С досадой вздыхает Злата и принимается шнуровать кроссовки. – Мы когда от Виты вышли, я ему попыталась объяснить, что ты про влюбленность свою пошутила, чтобы маму позлить. Так ведь было?

– Так.

– Ну вот. А Ветров ответил, что ему ровно до твоих признаний и что у него уже давно есть любимая девушка.

И вроде от откровений Златы становится легче дышать: она меня не предавала! Но новость о подруге Ветрова неприятно царапает.

– Тогда получается, он не за тебя заступался? – рассуждаю вслух.

– Заступался? – Злата заканчивает со шнурками, и мы спешим на улицу. Сентябрь – время изматывающих кроссов на школьном стадионе. – Ты о чем?

– Ну это же он Митьке лицо разукрасил.

– Да ну, глупости!

Мы подходим к другим девчонкам, столпившимся возле турников в ожидании учителя, но держимся немного в стороне.

– Глупости? А разбитые кулаки у Савы видела? – переспрашиваю Злату, повиснув на лестнице. Легкий осенний ветерок приятно холодит кожу и отрезвляет мысли. От моей обиды на Злату не остается и следа, зато интерес к персоне Ветрова растет как на дрожжах.

– Нет, я же опоздала. – Подруга зацепляется за перекладину рядом и удивленно качает головой.

– А я видела! Живого места нет! Прямо как на лице Митьки. Или, думаешь, это простое совпадение?

– Думаю, да. Зачем Ветрову бить Симонова?

– Я была уверена, что из-за тебя.

– Эх, если бы, – мечтательно тянет Злата. – Но ты сама слышала, что сказал Митька: его обидчик вступился за любимую девушку. Так что, не Ветров ему нос разбил, Марьян. Либо Симонов распустил свой поганый язык далеко за пределами лицея. Впрочем, в признание Тохи тоже верится с трудом. Булатов никогда своими руками проблемы не решал, и что сейчас? А вообще плевать! Ты мне лучше скажи: у нас с тобой мир?

– Мир!

– И долго вы тут стоять собираетесь, принцессы! – суровый бас физрука мигом вынуждает нас спрыгнуть на землю и вытянуться по стойке смирно. – Два круга вне очереди, болтушки, бегом марш!

– Интересно, какая она девушка Ветрова? – Злата ковыряет вилкой капустный салат и мечтательно смотрит в окно.

Вместо того чтобы идти домой после уроков, мы отсиживаемся в столовой. Точнее, Смирнова дожидается, когда начнется факультатив по английскому, а я всячески избегаю встречи с Булатовым. Весь день Антон строил из себя обиженного и недооцененного рыцаря, что было весьма на руку, но сейчас упорно караулит меня у выхода из лицея, беспрестанно названивая.

– Если исходить из того факта, что влюбленные обычно похожи между собой, – с жадностью надкусываю пирожок с рисом, – то она что-то среднее между Малефисентой и обезьяной.

– Да ну! – хихикает Злата и отодвигает тарелку. – Все, с меня хватит!

И пока я жую пирожок, Смирнова с упоением рассказывает, какой она видит избранницу Савы. А я почти ее не слушаю. Думаю про себя, что безумно рада снова обрести подругу.

Весь урок физкультуры я дотошно выспрашивала Смирнову о ее отношениях с Ветровым и странном поведении, но, как оказалось, я все неправильно поняла. Никаких свиданий у них не было, да и за руки они не держались. Ветров просто вернул Злате мобильный и извинился за английский… А все эти их взгляды – игра моего воспаленного воображения!

– А еще мне кажется, что она блондинка. Хрупкая, невысокая, как ты.

– Что? – Пирожок застревает посреди горла. – Ты о чем?

– О любимой девушке Ветрова, конечно! Не смейся, но я, когда вас увидела вместе…

– Где? – Нет, я точно сегодня подавлюсь. Сава не рассказал ни Смирновой, никому из класса, что теперь живет в моем доме. И будет лучше, если эта тайна останется закопанной глубоко-глубоко.

– На экране, Марьяш! Когда ты говорила, что влюбилась в него, – Злата смущенно опускает глаза. – Он в этот момент так смотрел на тебя… Обычно нахмуренный и какой-то отрешенный, тогда он показался мне окрыленным, что ли.

– Ну-ну, – хмыкаю и, засунув в рот последний кусочек, наконец вытираю салфеткой руки. – И фто фты фнем нафла?

– Марьян, прожуй сначала! – С замашками строгой учительницы командует Злата.

– Ой, ладно! Не уходи от темы! – Запиваю кусок теста чаем и четко повторяю вопрос: – Что ты в нем нашла, Смирнова?

– А что ты нашла в Тохе? Он же придурок!

– Он извинился, – вру на ходу.

– А ты и поверила?

– Просто дала ему шанс!

– Ага, поэтому сидишь тут со мной, да? – Злата кивает в сторону окна во двор, где все еще пинает ветер Тоха.

– Мы… мы поругались…

– Марьян, бросай его пока не поздно! Не верю я ему, понимаешь?

– Не могу. – Встаю из-за стола, не желая продолжать тему. Не могу обсуждать это со Златой, не могу бросить Булатова, не могу позволить правде про Саву вылезти наружу – ничего не могу! И от этого бессилия становится не по себе. – Я пойду, наверно.

– К нему?

– К нему, Злата! К нему.

Савелий.

Десять лет назад.

– Савелий, повторяй за мной: cat – кошка, car – автомобиль…

От этой толстухи с огненными волосами слишком сильно пахнет духами. И запах такой удушающий, сладкий, что лишний раз стараюсь не открывать рта и не впускать в лёгкие отраву.

– Чуть громче, малыш, я тебя не слышу!

Анна Львовна, как специально, наклоняется ко мне ближе и суёт под нос карточки с простейшими словами на английском. Я такие в полтора года щёлкал, как орехи! Неужели нельзя было предупредить мою новую няню, что мне уже почти восемь? А ещё сообщить, что бо́льшую часть своей жизни я провёл в Северной Дакоте, в маленьком городке на границе с Канадой… И лучше бы эта милая дама сейчас учила меня русскому алфавиту, чем выставляла себя полной дурой, да ещё и отвратительно пахнущей!

– Савушка, я специально подобрала для тебя самые простые слова. Попробуй повторить их за мной! Cat…

Закрываю глаза и притворяюсь, что заснул. Но видимо, рыжая надзирательница абсолютно не понимает намёков!

– Сава, тебе через месяц в первый класс!

Знакомая песня! С этой школой все как с ума посходили! Мама скупает карандаши и тетради в округе. Отец постоянно повторяет, что я наконец стану взрослым и самостоятельным. И даже бабушка умудряется вспомнить, с каким портфелем пошёл в первый класс дед, и как этот самый портфель, прилетевший однажды бабуле по голове, навсегда соединил их вместе. Вот только у меня желания идти в школу нет совершенно. Жаль, что лето не может длиться вечно!

– Ответь мне, Сава, что ты будешь делать? – Разводит руками Анна Львовна. Открываю глаза и смотрю на неё непонимающе. Каюсь, прослушал! Няня качает головой и начинает причитать, все ещё лелея надежду пробудить во мне интерес к английскому: – Савочка, ты только представь! Все ребята на уроках начнут хвастаться своими знаниями, а ты? Будешь сидеть и молчать? Давай хотя бы пару слов выучим?

Обречённо вздыхаю и облокачиваюсь на стол, ладонями упираясь в щёки. Те кривятся, а я нехотя начинаю бубнить:

– Hello! I’m Sava. I’m seven years old. Two years ago I came from Belcourt with my parents. By the way, Belcourt is a town on the border with Canada, in the state of North Dakota. Do you have any questions?¹

Склонив голову набок, с любопытством наблюдаю, как челюсть моей незадачливой няни опускается всё ниже и ниже. Пухлыми пальцами она суетливо собирает со стола аккуратно разложенные карточки, а перед моим носом неожиданно вырастает пульт от телевизора.

– Будем считать, что уроки сделаны! – щебечет растерянно няня. – Можно и мультминутку себе устроить, правда?

Отодвигаю пульт и с чистой совестью встаю из-за стола. Я не смотрю мультики… Но об этом толстуха тоже не знает.

Грустный август! И очень скучный! Папа с утра до ночи на работе, мама тоже. Прокашливаюсь и с завистью смотрю в окно: там, во дворе, бегают дети. Я тоже хочу гулять: освоить наконец скейтборд или достать из чулана велик, но вынужден сидеть дома в удручающей компании няни и несколько раз в день пить гадкую микстуру. Дурацкий бронхит!

– Я тебя понимаю! – И снова этот слащавый запах слишком близко. – Тебе хочется на улицу, да?

– Нет! – Резко отталкиваюсь от подоконника и бреду на кухню. Ещё не хватало, чтобы меня жалела малознакомая тётка. Уверенно залезаю на табурет и с верхней полки достаю любимую кружку со Спайдерменом. Наклонившись, наливаю из крана воду и, поглядывая на настенные часы, медленно пью. Родители придут ещё нескоро, а значит, хочешь не хочешь, придётся терпеть эту ванильную рыжуху. Правда, тут же слышу скрип ключа в замочной скважине и чуть не падаю с табурета.

– Папа! – Голос ещё немного хриплый, но это мелочи. Я несусь по длинному коридору и с разбега цепляюсь за отцовское поло, прыгая от радости, как заяц при виде морковки. – Ты пораньше вернулся? Круто! Анна Львовна, вы свободны!

– Савёлка, тише! – Отец треплет меня по волосам и улыбается. – Милый мой, я на минутку заскочил. За документами. У меня ещё одна встреча сегодня.

– Папа, я тут помру со скуки! – Не хочу ничего знать! Топаю ногами и начинаю нарочито дуться. Мне нужно, чтобы отец меня услышал!

– Почитай, фильм какой-нибудь посмотри.

Он проходит мимо. Прямо в обуви шагает в гостиную и на полке возле компьютера начинает перебирать свои бумажки. Неужели они важнее меня?

– Это всё не то! – ору ему в спину и снова закашливаюсь.– Я как хомяк в клетке, пап! Не бросай меня одного!

Отец задумчиво смотрит на часы, потом на меня, потом снова на часы и, почесав нос, обращается к няне:

– Анна Львовна, а идите-ка вы домой.

Сработало! Я сумел разбудить в папе папу!

– Но…

– Идите-идите. Я Савёлку с собой возьму.

– А как же его бронхит? Ему в пять снова микстуру…

– Я проконтролирую, не волнуйтесь.

***

– Куда мы едем? – слежу за дорогой, воображая, что рулю сам. Мимо пролетают высокие дома, а от транспорта, проезжающего навстречу, клубами стоит пыль. Жаркий август плавит асфальт, но в салоне отцовского автомобиля в меру свежо и комфортно.

– Помнишь, дядю Игоря? Свиридова?

Отец бросает на меня беглый взгляд в зеркало заднего вида и подмигивает. Ох, и достанется ему вечером от мамы за нарушение моего домашнего режима.

– Это у которого дочь с обезьяньим именем?

– Савелий! – ворчит папа, сжимая руль, а я улыбаюсь своим воспоминаниям. Конечно, я ничего не забыл, а об этой упрямой девчонке даже наводил справки у мамы, осторожно, чтобы сохранить лицо главного девчонконенавистника нашего города. Правда, мама мне так толком ничего и не рассказала.

– У нас с отцом Марьяны сейчас один проект в разработке. В банке завернули договора без его подписи, а у Игоря, как назло, выходной.

– Мы к ним домой едем? В деревню? – Получается чуть громче и как-то взволнованно. Всё дело в сладкой малине и отборных червяках, верно?

– Нет, Сава, – смеётся отец, явно заметив неладное. Плохой из меня конспиратор! – В спортшколу. Дочка дяди Игоря занимается фигурным катанием, поэтому он сейчас там. Это всего на пять минут, не переживай.

– А что, эту плаксу больше некому на занятия водить? – Спешу доказать отцу, что мне все так же противны девчонки. Ничего не изменилось! – Да и вообще, она уже не маленькая, чтобы на тренировки с папой ходить! Девчонки все слабачки и трусихи, я же говорил!

На лице отца снова улыбка. Хитрая такая, словно ему есть что мне возразить. Ну, конечно, сейчас он вспомнит про няню и утрёт мне нос! Но папа оказывается умнее и не начинает спор.

Он паркует автомобиль на полупустой парковке возле невысокого здания спортшколы, больше похожего на промышленный ангар, и, в очередной раз подмигнув мне, просит:

– Подожди меня здесь, ладно? Там внутри прохладно, а у тебя бронхит. Я быстро!

– Только машину не закрывай!

– Договорились!

Собрав в охапку свои документы, отец спешит к дяде Игорю, а я со скучающим видом осматриваюсь по сторонам и послушно жду. Минуту. Две. Три. Но по правде, сидеть без дела невыносимо! За окном жаркое лето, а значит, если немного погуляю возле катка, хуже моему бронхиту точно не станет.

Отстёгиваю ремень безопасности и, аккуратно прикрыв дверцу авто, выскакиваю на раскалённый асфальт. Как канатоходец, расставив руки в стороны, иду по бордюру, а потом, воображая себя спецагентом разведки, прячусь за кустами и неприметно крадусь к зданию спортивной школы, с интересом заглядывая в окна на первом этаже.

За одним из них замечаю сердитую старушку. Её задача – следить за ключами, что ровными рядами висят на стене, и никого не впускать, но бабка – явно засланный шпион противника: вместо наблюдения за вверенным ей добром, раскрыв рот, она смотрит какой-то сериал, где Дон Педро признаётся в любви некой Марии. Заходи, кто хочешь! Бери, что нравится!

Пожимаю плечами и сквозь кусты пробираюсь дальше. За другим окном различаю склад инвентаря, а в следующем умудряюсь рассмотреть сломанные клюшки, непонятные конструкции, видимо, для точки коньков и разбросанные вещи. Короче говоря, хлам. Интерес к операции медленно угасает, а желание вернуться к машине всё сильнее проникает в сознание. На улице слишком жарко, да и папа может вернуться в любой момент. Однако внезапный громкий голос, грозным лаем долетающий до моих ушей из последнего, слегка приоткрытого окна, не даёт сменить курс. Так обычно по телевизору кричат разгневанные тренера на нерадивых футболистов или хоккеистов, проигравших решающий матч. Но каково же моё удивление, когда в пустой раздевалке на самой обыкновенной скамейке замечаю маленькую девочку с зарёванным лицом и орущего на неё мужика в деловом костюме. Тот самый дядя Игорь, который сейчас должен подписывать с отцом документы, свирепым львом размахивает пластиковыми чехлами от коньков и что есть дури, выпучив глаза, орёт на дочь. Марьяна, съёжившись от страха, прижимает к груди колени и беспрестанно шмыгает носом. Плакса! Размазня! Девчонка! Сегодня её волосы забраны в тугой пучок на затылке, а вместо нарядного платья – чёрный костюм в облипку. Нисколько не красивый! Мрачный, скучный! Разве не должны фигуристки порхать в коротких разноцветных юбочках, расшитых сверкающими камушками? Но если честно, про невзрачный костюм невзрачной девчонки я буквально сразу забываю, стоит заметить рядом с её голыми пятками белоснежные коньки и такого же цвета бумажные салфетки, правда, со следами крови. Это же кровь, верно? Я даже подтягиваюсь на руках, цепляясь за оконную раму, чтобы лучше рассмотреть все детали.

– Марьяна, ты всё время ищешь отговорки, лишь бы нормально не заниматься! А мне приходится за тебя краснеть! – пыжится отец девочки. – То тебе холодно! То ты не выспалась! То лёд скользкий! Надоело, честное слово! Я неделю уговаривал тренера с тобой позаниматься индивидуально, и что в итоге?

– Пап, но мне, правда, очень больно! – хнычет Нана, прикладывая к ободранной коже на ступне очередную салфетку. – Коньки новые. Жмут еще.

– Ты же сама их просила!

– Старые малы…

– Те малы, эти велики! Сама не знаешь, чего тебе надо! – Пластиковые чехлы с размаху летят в стену и с глухим ударом приземляются на пол. От неожиданности вздрагиваю и чуть не падаю. Марьяна же утирает слезы и начинает копаться в огромном рюкзаке с блестящей балериной на боковом кармане.

– Пять минут, дочь! И только попробуй не вернуться на лёд! Я за себя не ручаюсь! Поняла? – Дядя Игорь решительно разворачивается и вылетает в коридор.

– Да! – забитым зверьком отзывается девчонка и достаёт из рюкзака пластырь. Снова всхлипывает, а потом со знанием дела заклеивает ссадины. Морщится, натягивая тонкий носок, и шипит, просовывая ногу в ботинок. Рукавом смахивает слезы и ловко шнурует коньки, то и дело затягивая те изо всех сил. Потом прихрамывая поднимает с пола те самые чехлы, брошенные её отцом в стену, и, одёрнув олимпийку, бредёт к выходу. Нана осторожно приступает на больную ногу, а я никак не могу понять, отчего так дерёт горло: от слез или дурацкого бронхита. А ещё ощущаю себя неимоверным слабаком, который ноет из-за того, что летним днём вынужден сидеть дома и смотреть телевизор.

Как оголтелый спрыгиваю вниз и несусь ко входу в спортшколу. Пока старушка вздыхает над сюжетом всё того же сериала, проползаю под перекладиной электронного турникета и наобум бегу по коридору вглубь спорткомплекса. На ходу пытаюсь прочитать указатели, чтобы найти выход на лёд, но получается медленно и нескладно.

И только когда кожа на голых руках от плеча и до кончиков пальцев начинает скукоживаться, покрываясь мурашками, понимаю: я на месте! Приложив немалые усилия, отворяю массивную металлическую дверь и едва не задыхаюсь от ледяного потока воздуха, ударившего в нос и окончательно сковавшего тело. Так быстро из жаркого лета в морозную зиму мне ещё не приходилось нырять. Обнимаю себя за плечи и резво подбегаю к высокому борту.

Не знаю, что я хочу увидеть… Наверно, что Марьяна сдалась: пожаловалась тренеру и сейчас отсиживается где-нибудь, мотая сопли на кулак. Она же девчонка! Они все такие! Но то, что открывается моему жадному взгляду, окончательно ломает моё представление о Нане, да и о самом себе.

Гордо задрав нос, она на приличной скорости скользит по льду за ручку с каким-то парнишкой, чуть старше неё. На каждый счёт тренера они синхронно отталкиваются и совершенно одинаково поднимают ноги. Раз пять они проносятся мимо, не обращая на меня никакого внимания. Лезвия их коньков шумно царапают лёд, в спины, то и дело, прилетают замечания тренера. Я бы давно сдался, замёрз и сбежал, но эти двое стойко продолжают кататься. Очередная команда эхом разносится по ледовой арене. Ребята разъединяют руки и, посильнее оттолкнувшись, на одной ноге начинают вращаться, продолжая продвигаться вперед. Парню удаётся ловко обернуться раза два и устоять, Нана же падает. Звонко. Грубо. Я даже на миг прикрываю глаза, представляя, как, должно быть, ей сейчас больно. Я бы не встал! Точно! Прямо там сел бы и разревелся! Марьяна же поднимается на ноги. Поджимает губы, но не плачет. Она снова разгоняется, позабыв про содранные в кровь пятки и, уверен, саднящие коленки.

Очередной толчок, руки вверх, правая нога согнута и прижата к левой. И снова падение. Смех парнишки, ещё минуту назад державшего Нану за руку, заглушается надрывным голосом тренера. Ни капли жалости и сострадания! Сухое перечисление ошибок и бездушное требование – повторить!

Меня распирает от желания сорваться на лёд, чтобы помочь Нане встать, врезать с размаху ее дружку, а тренеру открыть глаза на здоровье девочки. Так, как они, нельзя! Это слишком жестоко! Как злобные тролли, все вокруг потешаются над неудачами Наны, вместо того, чтобы протянуть ей руку. Но больше всего врезается в память недовольная физиономия дяди Игоря. Мужчина занял место зрителя на пятом ряду трибуны и, не сводя глаз с дочери, разочарованно покачивает головой. Смотрю на него широко распахнутыми глазами и отчего-то боюсь… Зачем отец с ним дружит? Какие дела могут быть у нашей семьи с этим монстром? Свиридов будто слышит, о чем я думаю, и как по команде оборачивается в мою сторону. Взгляд пустой, на губах ожесточённая улыбка! Он похож на клоуна из фильма ужасов: вроде добрый, но страшнее никого нет!

Внутри замирает каждая клеточка, зубы ритмично стучат то ли от холода, то ли от страха, ноги пристывают к полу, а сердце своим биением заглушает все вокруг. Глубоко дышу, краем глаза замечая, что Нана встала и снова начинает разгоняться, чтобы доказать всем, каждому: она всё может! Она сильная! Смелая! Намного сильнее меня и любого из присутствующих! Хоть и девчонка…

– Какого лешего ты здесь делаешь, Савелий! – из леденящего кровь кошмара меня выдёргивает голос отца. – Мы же договорились, что ты ждёшь меня в машине! Я битый час ищу тебя по всему спорткомплексу!

Папа бесцеремонно хватает меня за руку, холодную и напряжённую, и тащит к выходу. Я упираюсь ногами, пытаюсь объяснить, что там, на льду, этой мелкой мартышке нужна помощь, но голос осип. От проклятого бронхита или всё тех же слез, разрывающих горло, неважно! Отец меня не слышит. Он взбешён и уверен, что прав. И как назло, наши с ним силы не равны.

Дорога до дома кажется вечной. Только в салоне авто начинаю понимать, как замёрз. Меня трясёт, а воздуха мучительно не хватает. Лёгкие горят от желания прокашляться, но сил попросту нет…

– Зачем? – бьёт ладонью по рулю отец, пока мы стоим на перекрестке на красный. – Савка, на тебе же лица нет!

С пассажирского кресла он хватает свой пиджак и бросает мне, чтобы я наконец согрелся.

– Всё нормально, – шевелю губами и даже улыбаюсь. – Пап, я хочу, как Нана, на лед!

– Ну какой тебе лед, Савка? Чувствую, ждёт тебя взбучка от мамы и новая порция микстуры!

– Пап, я серьёзно! Мне надо!

– Ладно, сын. Придумаем что-нибудь. Ты только не раскисай!

Уже позже врачи диагностируют у меня воспаление легких. Четырнадцать долгих дней и ночей я проведу вдали от дома, один на один с уколами и противными таблетками. А после начнется школа и занятия хоккеем. Для фигурного катания мой возраст окажется сродни пенсионному! Но все это будет пустым и бесполезным… Нана уедет из города навсегда, в очередной раз в сухую меня обыграв.

***

¹ – Привет! Я Сава. Мне семь лет. Два года назад я приехал из Белкорта вместе с родителями. Кстати, Белкорт это городок на границе с Канадой, в штате Северная Дакота. У вас остались еще вопросы? (Перевод с английского)

Марьяна.

– Не меня ждёшь? – Нехотя подхожу к Булатову. Изрядно утомившись слоняться без дела, Антон навалился на кирпичную стену лицея в двух шагах от двери и сейчас сосредоточенно строчит что-то в мобильном.

– Явилась, наконец-то! – Он награждает меня беглым взглядом и снова переводит внимание к телефону. Отлично! Поправляю на плече лямку рюкзака и прохожу мимо: если Тоха думает, что я начну извиняться, то сильно ошибается.

– Ты, наверно, решила, что я шутки шучу, Марьяна? – Раздаётся за спиной противный голос. И как я могла считать его волшебным всего несколько месяцев назад? – Я тебя возвожу на пьедестал, а ты откровенно плюёшь в душу!

Не останавливаюсь, хоть и понимаю, что парень идёт следом. Мне нечего ответить Булатову: его пьедестал мне не нужен, как и он сам, но и в яму вместе с Ветровым лететь я не готова.

– Свиридова, я с тобой разговариваю,– взбешенно шипит Булатов и резко дёргает меня за рюкзак.

– Чего тебе? – огрызаюсь в ответ, едва не свалившись. Мне не хватило совсем немного, чтобы улизнуть со школьного двора, а значит, мы – в эпицентре внимания.

– Ты сегодня выставила меня полным идиотом в глазах парней! – Как тряпичную куклу, Антон разворачивает меня лицом к себе. Однозначно работает на публику. Грубо.

– Ты всё сам сделал! – Пытаюсь скинуть его руку, ну куда там. Мёртвой хваткой парень удерживает меня на месте. – Не надо было врать!

– Врать? – Булатов притягивает меня ближе и, раздражая кожу мятным дыханием, цедит:

– А с чего ты взяла, что это неправда? Ты там была? Сама видела, как Симонова бил не я?

– Нет, но…

– Тогда впредь не распускай свой язычок, не подумав, уяснила? – Не позволяет вставить и слова придурок. Его ладонь, ещё секунду назад удерживающая меня за рюкзак, сейчас грубо сдавливает шею сзади. И вроде, не больно, но до рези в глазах унизительно. А ещё обидно, что ничего не могу изменить! Я сама согласилась на эти нездоровые отношения! Кого винить?

– Отпусти! – И всё же дёргаюсь, наивно полагая, что Булатов послушает, но тот, напротив, лишь сильнее сводит пальцы и силой сокращает расстояние между нашими лицами. И если со стороны, мы похожи на влюблённых, губы которых вот-вот соединяться в поцелуе, то по факту подонок просто мстит мне за выходку на русском, в очередной раз смешивая меня с грязью. Антон прекрасно знает, что здесь, возле лицея, всегда дополна зевак, а значит, о его «подвиге» уже завтра заговорят все, разукрашивая правду лживыми красками.

– Какой же ты мерзкий! – срывается с губ. А я глупая, раз в очередной раз трясу красной тряпкой перед носом быка и надеюсь на пощаду.

– Мерзкий, значит? – Губы Булатова растягиваются в ехидной ухмылке. – Хочешь аннулировать наш договор?

– Хоч…

Ответ так и рвётся наружу, но заглушается мимолётным касанием чужим губ.

– Тшш, –  мычит Булатов, отравляя своим дыханием. – Условия поменялись, детка! Я за тебя впрягся, репутацию едва не угробил, другу нос сломал, опять же.

Внезапно Антона пробивает на смех. Гнусный. Озлобленный.

– Хочешь уйти – вали! – Он перестаёт улыбаться, а шею с новой силой начинает сводить от давления его пальцев. – На кону твоё доброе имя, Марьяна! Не моё!

– Плевать! – заявляю уверенно и иду ва-банк. – Нет ничего постыдного в том, что Ветров живёт в моём доме. Подумаешь, очередной благотворительный проект матери. Иди, трепли языком!

– Я не об этом, дурочка! – И снова на лице парня недобрый оскал.

– Да всем наплевать, что он беспризорник! – не унимаюсь, хоть и дрожь в коленках становится всё сильнее. Я блефую: мне не плевать! Мне стыдно! И я не хочу, чтобы все вокруг тыкали в меня пальцем и сторонились, как чумной. Но вопреки своим страхам, стараюсь казаться уверенной и лишить Булатова рычагов давления. – Хоть в газете напечатай эту новость! Подумаешь!

– При чём тут Ветров, Марьяна? – Тоха наконец отпускает мою измученную шею, но не меня. –  Разве я говорил про него?

– Но…

– Сегодня в семь! – Мои возражения вязнут в приказном тоне парня.

– Что «сегодня в семь»? – Меня воротит от его дыхания и шероховатых пальцев, которыми Антон то и дело касается моей щеки.

– У нас с тобой свидание, – обманчиво нежно шепчет на ухо.

– Ты глухой? Какое ещё свидание? – Руками упираюсь в крепкие плечи, чтобы оттолкнуть придурка от себя, но в очередной раз проигрываю.

– Это ты туго соображаешь. – Ладонь Булатова скользит по моей спине, не позволяя ни сбежать, ни хоть на сантиметр увеличить дистанцию. – В семь я буду ждать тебя возле «Марса»: сходим в кино, пожуём попкорн и, возможно, если будешь хорошей девочкой, потом я провожу тебя до дома.

– Чокнутый! Жуй сам свой попкорн!

– И опять ты спешишь с ответом, Марьяна! – Липкий смешок не предвещает ничего хорошего. – Давай, я расскажу тебе, что будет, если ты не придёшь.

Булатов поправляет лямку моего рюкзака, который то и дело норовит сорваться с плеча, а после обнимает за талию и, намертво прижав к себе, ведёт в сторону школьного забора, к воротам, попутно кивая знакомым ребятам. Он ничего не говорит, но и не думает меня выпускать. Не размыкая объятий, тащит за собой по узкому тротуару до автобусной остановки, а на все мои вопросы лишь нагло ухмыляется, продолжая строить из себя заботливого бойфренда. Он даже галантно помогает подняться на подножку нужного мне автобуса, правда, и сам запрыгивает следом, хоть ему и не по пути. И лишь усевшись поудобнее на заднем сидении, он наклоняется ко мне ближе и шепчет:

– Все видели, как мы уехали вместе.

– И что? – Теснюсь к окну, подальше от Тохи. – Вот всем не фиолетово?

– Я считал тебя умнее, Марьяна!

– А я тебя порядочнее. Что дальше?

Булатов поджимает губы и глухо хмыкает.

– Один твой неверный шаг, Марьяна, и я расскажу всем, куда мы с тобой уехали. Не удивляйся, если завтра каждый в нашем лицее будет знать, как этим вечером ты вымаливала моё прощение, предлагая себя, а я вышвырнул тебя, как поганую собачонку, за дверь. Разумеется, наперёд получив своё!

– Ты не посмеешь! – Внутри всё сворачивается в тугой узел. Я ещё не отошла от тупых сплетен про своё неумение целоваться и грязные намёки Ветрова, а тут такое… Легче сегодня же собрать чемодан и сбежать из дома, чем завтра переступить порог лицея.

– Хочешь проверить? – Наслаждается своей гнилостью Булатов. Его не трогают мои слёзы и дрожащий голос, ему совершенно наплевать на мои чувства и тем более репутацию.

– Тебе никто не поверит! – отчаянно бормочу.

– С Митькой же поверили! А с тобой и подавно! – хохочет Тоха и встаёт. Держась за поручень, он продвигается к выходу, а стоит автобусу затормозить, выскакивает на улицу. Но прежде орёт на весь салон: –  Сегодня в семь, Марьяна!

В голове шумит. Слёзы непослушно стекают по щекам. Лбом упираюсь в стекло и смотрю в пустоту. Пропускаю свою остановку и никак не могу собраться с мыслями. Я уезжаю чёрт знает куда, на окраину города, и долгое время бесцельно брожу по малознакомым улицам, пытаясь понять, что делать дальше. Внутри полный раздрай и опустошённость. Страх. Отчаяние. И непомерная злость. На Булатова, на себя, на родителей и, конечно, на Ветрова! На него я злюсь больше всего! Это он во всём виноват!

Я возвращаюсь домой ближе к пяти часам. В прихожей бросаю рюкзак и небрежно снимаю кеды. Как дура, радуюсь, что родителей всё ещё нет. Их замечания и вечные упрёки давно поперёк горла! Игнорирую своё отражение в зеркале. Знаю, что выгляжу жутко! Но мне всё равно. Обнимаю себя за плечи и захожу в гостиную.

На диване замечаю Ветрова. В домашних шортах и вытянутой футболке он вальяжно раскинул руки и с упоением следит за хоккейным матчем по спортивному каналу. Парень настолько увлечён игрой, что не видит, как я крадусь мимо него к лестнице. Скрипучий голос комментатора, гулким эхом вылетающий из огромного телевизора на стене, то и дело сменяется ударом клюшек и криками болельщиков с трибун и напрочь заглушает мои шаги.

Вокруг жуткий беспорядок: скомканный плед под ногами парня, фантики от конфет на полу и груды каких-то вещей. Прямо на диване рядом с Ветровым валяется бутылка минералки, а под ней рассыпанная упаковка жирного крекера. Жаль, мама не видит! Есть в гостиной – табу! Наводить беспорядок – получить как минимум наряд на уборку всей квартиры вне очереди. А уж раскидывать еду на диване сродни смертному приговору! Ветров то ли не знает правил нашего дома, то ли специально нарывается! Но зачем? Мне ничего не сто́ит сделать снимок на мобильный и переслать компромат матери, а вечером потирать ладошки, когда наконец терпение родителей лопнет. Взбучка придурку не повредит точно, тем более сейчас, когда по его вине мне приходится не по-детски огребать от Тохи.

И всё же я просто плетусь мимо. На душе так погано, что, кажется, ещё одна пакость – и мой мир окончательно падёт! Незаметно пробираюсь к лестнице и невесомыми шагами поднимаюсь к себе. Всё, что я сейчас хочу, – это тишины и уединения! А ещё дурацких ответов…

– Какого чёрта ты промолчал? – надрывно ору между этажами. Знаю, отсюда Ветрову меня не видно, а за стеной хоккейного гула, наверно, и неслышно. Но всё-таки становится чуть легче на сердце: я спросила!

Оставшиеся ступеньки преодолеваю за считаные секунды и подбегаю к двери в свою комнату. У порога зачем-то замираю и прислушиваюсь к звукам из гостиной: ничего не изменилось.

– Трус! – разочарованно кричу в пустоту и с грохотом закрываю за собой дверь.

Загнанным в клетку зверем мечусь по комнате, не находя себе места. Несколько раз открываю шкаф, чтобы придумать, в чём пойти на свидание с Тохой, и столько же закрываю, презирая себя за слабость. Подбегаю к зеркалу в ванной и остервенело умываю глаза  прохладной водой, чтобы хоть немного снять красноту, но ничего не помогает. Зарёванная, распухшая, лохматая, я похожа на чучело. Впрочем, и чувствую себя не лучше. Щёки горят, а тело колотит от холода. От гнетущих мыслей разрывается голова, а от чёртовых слёз с новой силой дерёт горло. Я устала! Запуталась! И ничего не хочу решать в таком состоянии.

Выскакиваю из ванной и обессиленно падаю на кровать, зарываясь носом в подушки. До встречи с Булатовым у торгового центра чуть больше часа, а значит, могу себе позволить побыть слабой хотя бы десять минут. Закрываю глаза и теряю счёт времени…

Сквозь дрему ощущаю осторожные поглаживания по голове. Наверное, мама. Она так давно не была со мной ласковой, что не спешу просыпаться, наслаждаясь моментом. Тепло её рук успокаивает и согревает. Забываю про озноб и Булатова, а ещё отчаянно верю, что всё будет хорошо. Я не одна. Мама сможет помочь, найти нужные слова и подсказать. Её касания пропитаны трепетной нежностью и безграничной любовью. Такие родные. Такие необходимые. Не могу сдержать улыбку и, не открывая глаз, мурлычу разнеженной на солнышке довольной кошкой:

– Я люблю тебя!

В этот же миг мамина ладонь замирает, а в следующий – ложится на мой лоб.

– У тебя жар, Нана. – Нежность прикосновений сменяется грубым голосом Ветрова. – Простыла?

– Ты? Почему здесь? Где мама? – Испуганно распахиваю глаза и суматошно занимаю сидячее положение, едва не ударившись головой о лохматую башку беспризорника.

– Не знаю. Родители ещё не пришли. – Пожимает плечами Ветров, даже не думая вставать с кровати. Сидит возле меня и что-то ищет своим неподъёмным взглядом в моих глазах. – Ты кричала во сне.

– И? Это повод врываться в мою комнату? Убирайся!

Сава плотно сжимает губы и, опустив голову, о чём-то думает.

– Ветров, ты оглох? Вон из комнаты!

Ветров молчит. Разочарованно качает головой и вместо того, чтобы просто уйти, снова смотрит на меня.

– Ты спросила, почему я промолчал. – Мне кажется, или каждое слово ему даётся с трудом. Уверена, ему хочется послать меня лесом и свалить, но что-то удерживает на месте.

– Потому что трус! – шиплю и отползаю к изголовью кровати, подальше от этого типа.

– Думай, как знаешь! – Ветров морщит нос и встаёт. – Трус так трус. А ещё, видимо, дурак, раз пришёл к тебе с ответами.

Широкими шагами он решительно идёт прочь, а я смотрю ему в спину и борюсь с желанием его остановить. Просто позвать, извиниться, выслушать – наверно, именно так поступают взрослые, но куда мне до них? Кусаю губы, наблюдая, как Ветров тянется к двери, и не нахожу ничего лучше, чем схватить подушку и со всего духу запустить её в чёрную шевелюру парня.

– Почему ты всё время сбега́ешь, Ветров?

Удар. По чистой случайности я попадаю прямо по затылку оборванца. Наверно, ему больно. Хотя вряд ли. Но то, что ему неприятно, это точно! Он останавливается, задержав ладонь на ручке двери. Тяжело дышит, но не оборачивается. Снова зубами впиваюсь в губы и жду. И с каждой секундой треклятого ожидания всё больше понимаю, что перешла черту. Ветров ответит! Но вряд ли его ответ придётся мне по душе.

– Молчишь? – Терять мне нечего, и в Саву летит ещё одна подушка. На сей раз я попадаю ему в спину. Ветров опускает руки вдоль тела и ритмично сжимает кулаки. Он разъярён!

По коже проносятся странные импульсы. Дикий страх вперемешку с небывалой лёгкостью побуждают меня схватить третью, последнюю, подушку и, спрыгнув с кровати, подбежать к парню ближе.

– Всё, что ты можешь, это бить словами, пока никто не видит! Конечно, большого ума оскорбить девчонку не надо! А как слово сказать при всех, да против Булатова, так кишка тонка? – Заношу подушку над головой, чтобы с размаху опустить её на плечи Ветрова, но парень внезапно разворачивается.

– Только попробуй! – цедит сквозь зубы и обжигает взглядом. – Пожалеешь!

– Куда хуже-то? – ухмыляюсь и приземляю подушку на голову парня. Его растерянный вид наряду с напряжёнными скулами и разъярённым взглядом вызывает у меня приступ смеха. И пока Ветров пышет паром от возмущения, я снова и снова наношу перьевые удары по его телу. Наверно, это именно то, что мне сейчас нужно! Выместить всю злобу на придурке, отомстить за все его поганые слова в мой адрес и хотя бы на минутку забыть о дурацком шантаже Булатова. В запале наносимых ударов не обращаю внимания на действия Савы. Вот он наклоняется, вот закрывает лицо руками, вот пытается отойти – все это только разжигает во мне азарт. Наверно, поэтому не сразу замечаю, как Ветров поднимает с пола другую подушку, и прихожу в себя, когда получаю ответный удар в плечо. Это и правда не больно, но теперь – это повод не прекращать борьбу! Остаться в живых должен только один!

– Слабак! – Отмахиваюсь от парня, нанося ответный удар!

– Заноза! – И снова мне прилетает вбок.

– Это все, на что ты способен? – Целюсь по голове противника, но Ветров уворачивается, и вместо цели я попадаю по острому краю комода за его спиной. Наволочка трещит, а из подушки начинают лететь перья.

– Мазила! – Смеётся Сава и заряжает мне по ногам. Ловлю себя на мысли, что впервые слышу его смех, и в результате пропускаю ещё удар, уже с другой стороны.

– Да я тебя в порошок сотру! – Закипаю с новой силой и замахиваюсь в парня. От столкновения с целью дыра на подушке становится только шире. Перья стремительно вырываются на свободу и забавно оседают на волосах и лице Ветрова.

– Так тебе! – Хохочу и, пока парень сдувает с носа пушинки, продолжаю атаку.

– Кукарекать, так на пару! – Ветров отбрасывает своё орудие на пол и пытается отобрать моё. – Давай сюда!

– Размечтался! – Упорно тяну подушку в свою сторону, отчего та практически распадается на две части. Перья слежавшимися горстками летят на пол, а моя уютная комната всё больше напоминает курятник или утятник. Неважно! Думать об этом некогда, да и совершенно не хочется. Одной рукой перетягивая остатки подушки на себя, второй загребаю побольше перьев и швыряю в лицо Ветрова, умирая со смеха.

– Ты за это ответишь! – невнятно бормочет Сава, свободной рукой очищая лицо.

– Ага! – ехидно поддакиваю и резко выпускаю из рук свой край подушки. От неожиданности Ветров падает на пол, а я запрыгиваю на кровать, чтобы обеспечить себя новой ударной силой. Правда, подушек больше нет.

– Попалась? – Поднявшись на ноги, наступает Сава с остатками растрёпанной подушки в руках, а я не могу перестать хохотать.

– Боюсь, боюсь! – Изображаю испуг на лице, а сама то и дело прыскаю со смеха. – О, великий и ужасный повелитель утиных перьев, пощади!

– Пощады не будет! – Выплёвывая изо рта пух, басит Ветров и всё же наносит удар, укутывая меня в белое перьевое облако, от которого щекочет в носу и слезится в глазах. Но всё это глупости! Я стою на кровати, задрав голову к потолку, и, раскинув руки в стороны, смеюсь, впервые за долгое время, ощущая себя счастливой.

– Марьяна! – Громогласный возглас отца мигом возвращает в реальность. Смотрю, как медленно кружась, перья опускаются на пол, и ощущаю, как моё перепуганное сердце приземляется в пятки. Глупое счастье оказалось слишком коротким.

– Ты что здесь устроила, дочь? – продолжает свирепствовать папа.

– Боже, что тут произошло? – вторит ему мама писклявым визгом.

Улыбка спадает с губ, а кончики пальцев начинает неистово покалывать. Кручу головой, не сразу соображая, что голоса родителей доносятся с первого этажа.

– Игорь Александрович, это я смотрел телевизор и не убрал! – сотрясая стены, голосит Ветров. – Сейчас спущусь!

Продолжая чему-то улыбаться, Сава стряхивает с головы и одежды вездесущие перья, но тех не становится меньше.

– Может, поможешь? – Кивает в мою сторону, а я тут же спрыгиваю на пол и начинаю смахивать перья со спины парня.

– Тебе достанется! – предупреждаю, вспоминая, какой бедлам Ветров устроил в гостиной.

– Зато никому не будет дела до твоего дневника, – бубнит он в ответ, и стряхнув последние пёрышки с шорт, спешит к выходу.

– Дневника? – непонимающе переспрашиваю.

– Я про замечание. – Подмигивает парень и несётся вниз.

– Нет никакого замечания, Ветров! – шепчу ему вслед, но Сава уже не слышит.

Глава 11. Свидание

Марьяна.

Оглядываюсь по сторонам: всё вокруг усыпано перьями и раскиданными вещами. Что мы наделали? Боже! Здесь уборки на несколько часов.

«Часов!» – нещадно цепляюсь за слово и, вспомнив про Булатова, с опаской смотрю на будильник. Без десяти семь. Просто не прийти на свидание – непозволительная глупость! Но даже если выбегу на улицу вся в перьях, добежать до торгового центра, возле которого подонок назначил встречу, не успею. «Марс» – в двух кварталах от моего дома, а я здесь, посреди перьевых сугробов, да и сама напоминаю крякву! Начинаю носиться из угла в угол в поисках мобильного, чтобы предупредить Тоху об опоздании, а ещё лучше перенести наше «свидание» на другой день, но найти телефон не могу. Позабыв про перья под ногами, вываливаю содержимое рюкзака на пол. Выворачиваю карманы школьной формы. Перетряхиваю постельное бельё. Я помню, что копалась в мобильном перед тем, как заснуть, но сейчас его нигде нет. Щёки пылают от волнения, а глаза снова на мокром месте. Мне страшно от одной только мысли, что ждёт меня завтра. Наплевав на бедлам, хватаю из шкафа первые попавшиеся джинсы и тёплый свитшот. В ванной наспех переодеваюсь и грубо вычёсываю щёткой из волос утиный пух. Уже ровно семь, а я все ещё дома! Беглый взгляд на своё измученное отражение, и вот уже дверь в мою комнату с грохотом закрывается за спиной.

Но спуститься не решаюсь. Там, внизу, родители сейчас, должно быть, чихвостят Ветрова за устроенный парнем беспорядок, а попадаться им под руку – такое себе удовольствие! Настороженно прислушиваюсь к звукам из гостиной. На удивление отец не орёт, а мама читает свои нотации непривычно мягким и понимающим голосом. Мне бы выдохнуть! Всё обошлось! Но тут же неуправляемой волной накатывает злость, что Саву опять простили. Этому оборванцу всё сходит с рук! И мне неважно, причина кроется в родительском безразличии или взятых на себя обязательствах. Мне обидно, что ему можно всё, а мне – ничего! Сжалившись над парнем сейчас, уже через минуту отец найдёт на ком сорвать свою злость! А перьевые завалы в моей комнате – отличный повод.

Сжимаю полированные перила и не знаю, как поступить. Я могу вернуться к себе и навести порядок. Тогда у родителей не останется причин для моего наказания. Но что со мной будет завтра в лицее? Ветров опять промолчит, пока Тоха будет выливать на мою голову помои! Им всем на меня наплевать! Это моя жизнь завтра грозит превратиться в ад, а не их! А значит, я в первую очередь должна думать о себе!

Бегом срываюсь вниз. Ветров, виновато опустив голову, делает вид, что внимательно слушает нравоучения матери. Отец, скрестив на груди руки, одобрительно кивает. Родители так увлечены воспитанием беспризорника, что не сразу замечают меня.

– Боже, какой разгром? – Наигранно прикрываю ладонями рот, с притворным удивлением осматривая гостиную. – Ветров, ты и здесь всё перевернул вверх дном?

– Здесь? – Мама переводит на меня растерянный взгляд. Чистота в доме – её пунктик, и к новым потрясениям она явно не готова. – Савелий, ты где-то ещё навёл беспорядок?

– Давай, Сава, расскажи родителям правду! – задрав нос кверху, держу курс в прихожую.

– Савелий, что ещё? – рычит отец, пока Ветров хлопает глазами, сжимая кулаки. Что ж, его пресловутое молчание сейчас мне только на руку.

– Сначала этот остолоп разнёс мою комнату в пух и прах, а уж потом принялся за гостиную. – Затаив дыхание, прохожу мимо парня.

– Что? – рявкает папа, закипая на глазах.

– Я пришла из школы и чуть не упала: всё перевёрнуто, подушки разодраны в клочья. Вы бы видели, на что похожа моя спальня! – Сосредоточенно шнурую кеды, чтобы только не смотреть Ветрову в глаза. Я вру. Мы оба знаем. Но теперь вопрос: кому поверят родители?

– Щенок! – цедит отец, пока мать мотает головой.

– Я было начала прибираться, чтобы вас не расстраивать. – Хитрой лисой выворачиваю наизнанку правду. Щёки горят огнём, голова гудит от каждого слова, от собственного вранья тошно, но на чаше весов слишком много всего. Хватаю с полки ключи и бросаю взгляд на отца. – А потом подумала: почему мусорит Ветров, а прибираться должна я? Где справедливость?

– Сава, это правда? – пищит мать, а у меня всё каменеет внутри.

– Да, – выдаёт Ветров не своим голосом, а я вновь начинаю дышать. Почему он солгал? Зачем согласился взять на себя ещё и это? Хотя мне-то какая разница? Одной головной болью меньше, и хорошо! Наши с Савой взгляды сталкиваются лишь на мгновение. Мой, непонимающий и благодарный, и его – разочарованный и презрительный. Пусть так! В этом мире каждый выживает как может! Ветров просто оказался слабее!

И снова задираю горделиво нос, вплотную подбираясь к выходу. Моё честное имя висит на волоске – нужно бежать!

– А ты куда собралась? – Отец наконец соображает, что я пытаюсь улизнуть. Чёрт, как не вовремя!

– У меня свидание, папа. – Едва справляясь с внутренней дрожью, натягиваю на лицо улыбку, и пока отец зеленеет на глазах, добавляю:

– С Антоном Булатовым, моим одноклассником.

– Булатовым? – переспрашивает предок с растерянным видом. Ну, конечно, заботливый папа внутри него вступил в неравный бой с расчётливым бизнесменом. Уверена, назови я любую другую фамилию, и меня за шкирку бы вернули в свою комнату, а тут… – Тем самым? Сыном Алексея Михайловича?

– Да, папа! Но из-за проделок твоего «сына», – последнее слово пальцами беру в воображаемые кавычки, – я сильно опаздываю!

– Ты собралась на свидание с мальчиком в таком виде? – вставляет свои пять копеек мама, внезапно позабыв про беспорядок вокруг.

– А что делать? – Развожу руками. – В моей комнате всё в перьях! Это единственное, что уцелело. Ну так что? Я могу идти?

– Иди! – отмахивается отец.

– Нет! – возражает мама. – Позвони своему кавалеру и предупреди, что задержишься на полчаса. Негоже встречаться с сыном губернатора в таком виде!

***

К торгово-развлекательному комплексу я приезжаю к восьми. Мне не приходится бежать по тёмным улицам или толкаться в переполненном автобусе: на свидание к Булатову меня привозит отец. Вместо джинсов и свитшота на мне короткое платье, а вместо кед – балетки. Волосы забраны в высокий хвост, а на губах – капля блеска. Меня, как просроченный товар, упаковали в яркую обёртку, чтобы суметь продать подороже. Отец даже выхватил мамин мобильный из моих рук, когда пыталась объяснить Булатову, почему опоздаю.

«Молодой человек, это моя вина! Марьяна будет к восьми. И огромная просьба, вернуть мою дочь домой не позже одиннадцати», – протараторил он с важным видом, пока я следила за тем, как орудует пылесосом Ветров. Конечно, оборванцу хватило ума врубить тот в самый неподходящий момент.

– Ты опоздала, – ворчит Булатов вместо приветствия, а сам скользит по мне равнодушным взглядом. – По твоей вине я слоняюсь по торговому центру, как дурак, уже битый час.

– Прости, – теряюсь с ответом.

Мне неуютно в этом месте и рядом с этим парнем, а ещё до безумия холодно и страшно. Я не понимаю, зачем нужен весь этот фарс, а ещё у меня чертовски сильно болит голова, да и горло разрывается на куски.

– Ладно! – хмыкает Булатов и, схватив меня за руку, притягивает к себе. Его ладонь немного влажная и грубая, а губы, что касаются щёки, отвратительно чужие. – Ещё успеваем на сеанс, идём!

Как и обещал, Тоха ведёт меня в кинотеатр. Современный блокбастер, ведро попкорна в руках и места в самом центре. Булатов больше не пытается меня поцеловать, с неподдельным интересом смотрит фильм и пьёт колу. Он не старается произвести на меня впечатление или доказать окружающим, что мы пара. Антон даже не замечает, что я засыпаю посреди фильма, а после, когда в кинозале вновь загорается свет, переплетает наши пальцы и провожает до дома, по пути рассказывая какие-то байки.

Не знаю, то ли от усталости, то ли от плохого самочувствия, но поведение Антона кажется мне до невозможного странным! Нормальное для обычных людей, для Булатова оно совершенно несвойственное. Сейчас рядом со мной другой человек: тихий, адекватный, местами даже интересный… Этот парень, что идёт рядом, впервые не пытается задеть меня словом или оскорбить, не распускает руки и даже замечает, что я вся горю, когда возле подъезда снова касается губами щеки. Наверно, моя реальность просто искажена простуженным сознанием. Всему виной жар! А иначе, как объяснить поведение Булатова? Ещё утром он грязно шантажировал меня, беспечно обнимая у всех на виду, а сейчас робко держит за руку и благодарит за вечер.

– Зачем я тебе, Тош? Что вообще происходит?

– А что происходит? – Включает дурака Булатов и смотрит по сторонам, засунув руки в карманы.

– Тебе не с кем было сходить в кино?

– Свиридова, не лезь туда, куда не просят! – грубо отвечает Антон, вновь становясь прежним. – Тебе что-то не понравилось, не пойму?

– Я просто хочу тебя понять.

– А не надо меня понимать! Не нравится, когда с тобой по-хорошему, так могу и по-плохому.

– Не сомневаюсь! – бурчу под нос и захожу в подъезд, подальше от Булатова и его сумасшедших тараканов.

Едва дожидаюсь лифт. Навалившись на зеркальную стену, с трудом удерживаю вертикальное положение, пока тот неспешно везёт меня на нужный этаж. Я устала! Дико, нестерпимо! Головная боль и слабость по всему телу с каждой секундой дают о себе знать всё сильнее. С сотого раза попадаю ключом в замочную скважину и отпираю замок. Меня никто не встречает. Из родительской спальни доносятся приглушённые голоса, а с кухни в гостиную падает тонкий луч света. Там, на столе, мама оставила для меня ужин, но сил притронуться к нему нет. Мне стоит неимоверных усилий подняться на второй этаж и нащупать выключатель в своей спальне. В глаза тут же бьёт яркий свет. Он ослепляет и вынуждает зажмуриться. А когда решаюсь открыть глаза, то нахожу свою комнату в идеальном порядке: ни разбросанных вещей, ни следов от перьевой войнушки. На тумбочке около кровати замечаю свой мобильный, а возле окна – Ветрова. Сава стоит ко мне спиной и внимательно смотрит вниз. Точнее, смотрел. И наверное, видел, как мы с Тохой разговаривали у подъезда. Одной рукой Ветров крепко сжимает тонкий тюль, второй ударяет по тёмному стеклу, в котором сейчас отражается вся моя комната вместе со мной.

Хочу возмутиться, выгнать придурка из собственной спальни, а ещё желательно из нашего дома и своей жизни, но вместо этого обессиленно по стене оседаю на пол и тихо прошу:

– Уходи!

Пять лет назад.

Савелий.

– Мы крутые! – кричит Лёня, снова и снова подпрыгивая на кровати. – Мы круче всех!

Старая металлическая сетка отлично пружинит под голыми пятками парня, но до зубного скрежета раздражает своим скрипом. Впрочем, Смирнов так орёт, что ещё большой вопрос: кто кого?

– Громче, пацаны! – Не унимается правый защитник нашей хоккейной команды. – Ну! «Олимпия» – чемпионы!

– Да! Мы лучшие! – вторит ему Гриша и тоже принимается скакать. – Круче нас только Халк! Ветер, давай с нами!

– Детский сад! – Мотаю головой, едва сдерживая смех.

– Кто не с нами – тот против нас, Ветер! – вопит Лёня, напоминая негласный девиз нашей команды. – Ну же, кто тут самый крутой?

– Придурки! – отрезаю, давясь от смеха, и всё же, скинув кроссовки, забираюсь на матрас.

– Не слышу, Ветер! – чеканит Смирнов и швыряет в меня видавшей виды подушкой. Постельное бельё мы сдали ещё утром, а потому от столкновения с моим коленом из посеревшего наперника в разные стороны летит пух.

– Мы крутые! – Отдаюсь с головой захлестнувшим эмоциям и теряю связь с реальностью. – «Олимпия» – чемпионы!

– Да! Вот так! – гогочет Лёня и ловко уворачивается от ответного удара подушкой. – Давай, пацаны, ещё громче! Олимпия! Олимпия!

Нам плевать, что кровати под нами держатся на честном слове, а наши возгласы эхом разносятся по третьему этажу спортивной гостиницы. Мы продолжаем оголтело скакать и, срывая голоса, радоваться победе, о которой бредили последние полгода! За спиной важная игра со сборной соседнего региона, а впереди – целый месяц отдыха. Уже вечером огромный двухэтажный автобус отвезёт нас в домой, а завтра утром я вместе с родителями отправлюсь к морю. Я заслужил! Идеальный сын, гордость школы, а теперь ещё и лучший игрок сезона – я ли не молодец?!

– А пошлите гулять? – Раскрасневшийся Гришка Зотов, наш бессменный вратарь, плюхается на кровать и раскидывает руки в стороны. – А то сейчас докричимся, и Сан Саныч из нас отбивную сделает!

– Думаешь, Саныч в отеле сидит? Ага! – Шмыгает вечно простуженным носом Лёня. – Спорим, тренер нас всех в гостиницу загнал, а сам отмечает победу!

– Да какая разница, всё равно старая грымза-администратор никуда нас не выпустит. – Подпрыгиваю напоследок и, поджав ноги, ничком падаю на матрас. – Первый раз, что ли?

– Жаль, – канючит Гриша. В свои тринадцать он выглядит как старшеклассник. Высокий, мощный, с едва заметной порослью над верхней губой. Да и голос у парня низкий, с хрипотцой. Всё это никак не вяжется с прыжками на кровати и нелепым нытьём. – А я в «МакДак» хотел сходить. Верите, ни разу бургер не пробовал?

– Было бы, что там пробовать? Хлеб да котлета.

– Давайте лучше остальных найдём. А там и придумаем, как время до вечера скоротать. – Закидываю ноги на спинку кровати, а руки – за голову. Нас приехало на игру восемнадцать человек, но все, как сквозь землю провалились.

– А что их искать? – фыркает Гриша. – Саня ещё вчера кичился, что если обыграем этих слюнтяев, то пойдёт покорять сердца местных фигуристочек со второго этажа.

– Фигуристочек? – К этим самоотверженным девочкам у меня с детства трепетное отношение.

– Ага, со всей страны понаехали. У них тут что-то вроде летних сборов.

– Да ну, скучно! – Отдохнув немного, Лёня снова начинает прыгать. – О чём нам с ними говорить? Ну на фиг!

– За что купил, за то продаю! – возмущается Гриша. Парень всё время забывает, что мы с Ленькой немного младше, а потому драки подушками нам куда интереснее каких-то там девчонок. – Вы спросили, где Саня, – я ответил! Не хотите, давайте дальше с ума сходить.

И всё же через десять минут мы плетёмся на второй этаж к остальным ребятам из команды. Громкие голоса парней и девичий смех безошибочно указывают на номер в конце коридора. Но не успевает наша дружная троица приблизиться к цели, как дверь номера с грохотом отворяется, а на нас выбегает толпа визжащих подростков.

– Я считаю до пяти, – доносится им вдогонку басовитый голос Сани, центрального нападающего и капитана «Олимпии». – Кто не спрятался, я не виноват. Раз…

– Вы чего встали как вкопанные, – щебечет рыжеволосая девчушка лет десяти и тянет Гришу за собой. – Прячемся. Скорее.

– Зачем? – Послушно семенит за малявкой вратарь.

– Кого Саша первым найдёт, тому голым по этажу бежать. Ну же, скорее!

– Вот чёрт! – хохочет Лёня. – Этот заставит! Айда врассыпную, пацаны!

Мы тут же подрываемся с места и несёмся за шумной толпой, а уже через несколько секунд разбегаемся по разным этажам. Лёня и Гриша устремляются наверх, а я отчего-то спускаюсь сначала на первый, а потом ещё ниже, на цокольный этаж. Адреналин в крови штормит, а дыхание непослушно сбивается. Найди Саня кого другого – пожалел бы, но только не меня. С первого дня, как я ступил на лёд, парень видит во мне конкурента, а потому нет никаких сомнений: не спрячусь как следует – сверкать голой попой перед пацанами придётся однозначно! Но как назло, на этаже ни одного закоулка, а двери все наглухо закрыты. Взбудораженное воображение играет со мной злую шутку: мне чудится, что за спиной раздаются шаги. Дёргаю каждую дверь в надежде найти спасение. И какова же моя радость, когда самая крайняя и невзрачная всё же открывается. Я влетаю внутрь не глядя и лишь спустя мгновение понимаю, что вокруг темно. Ладонью скольжу по стене, пытаясь найти выключатель, но его нет! Зато есть какие-то стеллажи, забитые хламом. Тот начинает с грохотом падать, вынуждая и без того шальное сердце биться быстрее.

– Может, угомонишься уже! – Тонкий девичий голосок, пропитанный тревогой и страхом, разрывает темноту. – Из-за тебя нас найдут! Замри, балбес!

Я прикрываю глаза и покорно выполняю указание девчонки.

«Дожили!» – смеюсь про себя, но уже через считаные секунды за дверью слышу шаги. Ещё немного, и нас найдут! Уверен, мы оба затаили дыхание и мысленно молимся всем богам, чтобы обошлось!

Уже в следующее мгновение, в замочной скважине проворачивается ключ, но вместо того, чтобы нас найти, некто с тяжёлой походкой запирает нас в тёмном чулане. Нам требуется время, чтобы это осознать. На мою невольную соседку понимание накатывает чуть раньше: спотыкаясь обо что-то шуршащее, она подбегает к двери и, пнув ту с размаха, собирается закричать, чтобы нас выпустили. Но тут в коридоре раздаётся голос Сани, а я спешу накрыть губы девчонки своей ладонью:

– Тшш! Не сейчас! – шепчу ей ухо, а сам ощущаю, как она вся дрожит.

– Никого постороннего тут не видели? – басит Саня.

– Нет! – Скрипучий старческий голос доносится в ответ. – И ты вали, парень, отсюда! Читать разучился: служебное помещение. Пошли-пошли, нечего тут выглядывать!

А дальше звук удаляющихся шагов, темнота и аромат спелых яблок от распущенных волос незнакомки.

– И что теперь? – Вырывается из плена егоза и что есть мочи толкает дверь. – Кто нас отсюда выпустит?

– Да ладно тебе истерить!

Стараюсь казаться смелым и безразличным, а самого колотит от страха. Я ненавижу темноту и замкнутые пространства!

– Истерить? – возмущается подруга по несчастью. – У меня лёд через час! Не приду – конец мне!

– Тогда нечего было в прятки играть! Сидела бы в номере!

– Тебя забыла спросить, придурок! – Она самозабвенно пинает дверь и то ли от отчаяния, то ли от болезненного столкновения ноги с металлом тихо постанывает. Жду слёз и продолжения обвинений, но вместо этого, девчонка шумно выдыхает и бросается на дверь с новой силой.

– Так и будешь стоять без дела? – кидает с укором. – Помогай выламывать!

– Выламывать? – Меня разбирает дикий смех. – Дверь? Металлическую? Ты больная, что ли?

– Ты зато здоровый,– пыхтит из последних сил. – Но вот незадача: тупой!

– Может, хватит уже меня оскорблять?

Отхожу вглубь чулана, постепенно привыкая к темноте. Мне даже удаётся разглядеть силуэт мелкой занозы, что самозабвенно пытается вынести дверь одной своей девчоночьей силой.

– Да я ещё не начинала! – огрызается и снова тарабанит: – Помогите!

– Ты слепая? – Зачем-то хватаю её за плечи, спиной прижимая к своей груди. – Или с закрытыми глазами сюда бежала? Мы в самом хвосте подвала. Здесь нет никого. Какой толк орать?

– А что ты предлагаешь? – Она тяжело дышит, но кричать перестаёт. – Ждать, когда нас крысы сожрут?

– Крысы? – зато вскрикиваю я. Этих безмозглых тварей я боюсь до ужаса. Тут же вспоминаю наш коттедж, куда мы переехали год назад из городской квартиры, и подвал, из которого отец выводил мышей битых полгода. И то были мыши, а тут крысы! Фу!

– Испугался, что ли? – смеётся в моих руках незнакомка, да так задорно, что становится стыдно.

– Вот ещё! – Отпускаю тонкие плечи и сую руки в карманы брюк. И пока девчонка хохочет, на всякий случай переступаю с ноги на ногу, чтобы ни один грызун не смел ко мне подобраться.

– Поверь, крысы – это не самое страшное в жизни!

Смех стихает слишком резко, а от звенящей тишины кожа вновь покрывается мурашками. Чёртовы девчонки! Вечно от них одни проблемы!

– Что может быть страшнее? – спрашиваю, чтобы разбавить молчание, а сам понимаю, что не хочу знать. Меня и так пугает любой шорох!

Я не трус! Темнота, теснота, крысы – этого боится каждый! И уверен, мелкая зазнавшаяся выскочка не исключение. Просто издевается надо мной! Но то, с какой болью в голосе она отвечает, напрочь сбивает с меня всю спесь:

– Страшнее крыс в тёмном чулане – мой отец, если узнает, что я здесь с тобой сижу вместо того, чтобы тренироваться.

– Скажешь тоже! – И хотя на сердце становится как-то неуютно, делаю вид, что проблемы девчонки не стоят выеденного яйца. – Если тебе будет легче, у меня автобус через пару часов. Тоже, знаешь ли, от тренера попадёт, если опоздаю.

– Тогда нам обоим нужно поскорее найти выход!

– И что ты предлагаешь? Набивать синяки, выламывая дверь? Орать, как умалишённые?

– Твоё предложение?

– Ждать и не тратить вхолостую силы! Пацаны меня потеряют по-любому и пойдут искать. Если будем сидеть тихо, услышим их шаги, тогда и заорём! А пока нам нужно найти выключатель и осмотреться: вдруг здесь есть ещё один выход. Согласна?

– Ладно, твоя взяла!

Осторожно, сантиметр за сантиметром мы ощупываем стены возле двери, но заветного выключателя так и не находим. Исследовать коморку дальше от выхода в кромешной темноте не решаемся – в памяти свежи разговоры о крысах, а потому, подперев дверь спинами, садимся на пол и ждём.

– А у меня нет друзей. Совсем, – произносит девчонка немного грустно.

– Ты это к чему? – спрашиваю, монотонно стуча затылком по прохладной поверхности металла.

– Просто так.

– Просто так даже мухи не летают.

– Ты сказал, что друзья тебя будут искать. Меня никто не станет… Если только тренер. Да и то, потому что ей положено за мной следить.

– Без друзей погано, – констатирую факт. – Да и скучно.

– Кому ты рассказываешь? – соглашается и, усаживаясь поудобнее, случайно касается меня плечом. – Прости!

– Хочешь, я стану твоим другом по темноте? – вырывается спонтанно.

– Не откажусь! Когда темно, друг особенно необходим.

Она хихикает, а я нахожу её ладонь своей и зачем-то сжимаю. А потом вдруг понимаю, что совершенно ничего не знаю о своей новой подруге.

– Как тебя зовут?

– Ма…– начинает девчонка, но внезапно замолкает.

– Маша?

– Нет.

– Марина?

– Нет, погоди! Всё так необычно, – она снова елозит, но руки из моей ладони не выдёргивает. – Мы, как слепые котята, жмёмся друг к другу и пытаемся казаться смелыми. Хотя я наперёд знаю, что ты боишься крыс, а я… я тоже боюсь. Не крыс – одиночества! Я бы сошла с ума, если бы этот старик запер меня здесь одну. Честно! А ещё, я никогда и никому не признавалась в том, о чём тебе сказала так легко.

– Ты о друзьях?

– Нет, но и это неважно! Ты только подумай: вокруг – целый мир. Яркий, огромный, шумный! А наш внезапно сузился до размеров чулана. Пусть тёмного и местами страшного! Но в этой темноте каждый из нас волен быть самим собой и в то же время может не переживать, что его осудят. Ты меня понимаешь?

– Нет, – отвечаю честно.

– Не будет имён! – воодушевлённо щебечет девчонка. – Хотя мы можем их выдумать! А ещё никакой конкретики! Нас найдут – и мы разбежимся! Навсегда! Но поклянись, всё, что ты узнаешь от своего друга по темноте, не расскажешь никому и никогда!

– А без всех этих сложностей нельзя?

– Нельзя! – Обрубает на корню все сомнения.

– Ладно, – отмахиваюсь от зануды. Кто знает, сколько нам ещё здесь сидеть, и уж лучше провести это время за мирной беседой, нежели в ссоре. – Выдуманные имена, говоришь? Тогда меня зови Ураган!

– Пффф, – пшикает со смеху так называемая подруга.

– Что «пффф»?

– Какой из тебя ураган? – Продолжает смеяться. – Так, летний бриз.

– Ну, знаешь! – ворчу и, отпустив ладонь девчонки, скрещиваю на груди руки.

– Ладно! – Решает сжалиться. – Ураган так Ураган.

Хмыкаю и даже не спорю.

– А сама-то ты кто?

– Нана, – произносит смущённо.

– Нана?

Сколько раз за сегодня я вспоминал это имя, хотя думал, что давно о нём позабыл? Фигурное катание, отец, внушающий страх… Да не сойти мне со скамейки запасных, если рядом со мной сидит не та самая Нана из моего детства!

– Меня так мама называет, – робко поясняет принцесса из прошлого.

Как же я тогда переживал, что больше никогда её не увижу! Как много хотел сказать. Даже письмо ей пытался написать, пока лежал с воспалением лёгких в больнице. Правда, мои каракули тогда не смог разобрать даже отец. Я злился. Пытался переписать. Но лучше никак не выходило.

– Нана. – На губах расцветает улыбка, а на душе становится светло, несмотря на темень вокруг.

– Ты чего завис? – Пихает меня острым локотком в бок.

– Нана – это от Марьяны? – уточняю, окрылённый надеждой.

– Нет! – вскрикивает слишком резко. – И вообще, мы же договорились: никаких имён.

– Ладно, – выдыхаю, а сам подбираюсь к правде с другой стороны. – Какая ты, Нана? Опиши себя!

– Фу, как банально! – И снова тупи́к. Хотя… – Попробуй ты меня описать, Ураган!

– Я же тебя не видел! – беспечно вру, пробуждая в памяти образ семилетней девчонки.

– В этом и интерес. Ты расскажешь обо мне, а я о тебе! Победит тот, кто больше угадает!

– И какая награда ждёт победителя?

– Желание! Но, – спохватывается на ходу, – приличное! Никаких пробежек голышом, уяснил?

– Ладно. Ты первая!

– Слабак! – усмехается Нана и снова копошится рядом. Но не успеваю раскрыть рта, как ощущаю лёгкие прикосновения тонких пальцев к своему лицу.

– Ты что делаешь? – испуганно выдыхаю.

– Составляю твой портрет! – отвечает, как ни в чём не бывало, а сама пропускает сквозь пальцы непослушные пряди моих коротких волос. – Не переживай, ты потом сможешь воспользоваться моим запатентованным методом.

И пока я теряюсь в незнакомых доселе ощущениях, Нана настырно продолжает изучать меня, вкрадчиво окутывая теплом своих пальцев каждый миллиметр кожи. Её медлительная нежность сродни пытке! Нана точно издеваясь, неспешно проводит подушечкой пальца по моему носу и спускается к губам, игриво обрисовывая их контур. Тыльной стороной ладони скользит по щеке и, слегка царапая кожу ноготками, тормошит мои уши. А затем, пуская по телу табун бешеных мурашек, кончиками пальцев выводит замысловатые узоры на моей шее. Я невольно прикрываю глаза, а после внезапно вздрагиваю, когда второй рукой Нана проводит по моему плечу.

– Довольно! – Вскакиваю на ноги, бесцеремонно скидывая с себя руки девчонки. – Твоё время вышло!

Голос хрипит, а дыхание сорвано, как после двухчасовой тренировки. Позабыв про крыс, я делаю шаг назад и с грохотом падаю, запнувшись то ли о ведро, то ли о какой-то контейнер.

– Ты там живой? – Смеётся от души мелкая ведьма и давит на больную мозоль: – Поднимайся скорее, а то крысы загрызут!

– Вот поэтому у тебя и нет друзей! Ты же самая настоящая язва! – бросаю в сердцах и в панике поднимаюсь.

Нана молчит. Перестаёт смеяться. А я с силой стискиваю зубы, коря себя за несдержанность.

– Ты красивый. – Внезапно начинает моё описание Нана. Вот только в её голосе больше нет былой лёгкости, да и слова вылетают будто сквозь слёзы. – У тебя волевой подбородок. Такие бывают у великих людей. И ты многого добьёшься, вот увидишь! Если, конечно, перестанешь всего бояться. У тебя жёсткие непослушные волосы, такие же, как и ты сам. Наверно, они русые, ближе в светлому. А глаза голубые и очень добрые. А ещё, мне кажется, твой нос усыпан веснушками. Я угадала?

Нет! Она промахнулась на все сто! Но мне становится так стыдно за свои недавние слова, что я соглашаюсь. Бубню «прости» и снова сажусь рядом.

– Моя очередь, – своим плечом задеваю её. Странное дело: сидеть на полу рядом с Наной совсем нестрашно. Я мгновенно забываю про крыс, а темнота из пугающей становится скорее манящей.

– Ты невысокая, да и вообще, мелкая и худая. У тебя волосы цвета молочной ириски. Они мягкие, длинные и пахнут яблоками, а ещё немного вьются на самых кончиках. Только ты часто прячешь их в нелепых пучках на макушке, перетягивая резинками.

Воскрешаю в памяти образ пятилетней давности. Мне не нужно касаться Наны и ничего выдумывать. Какая она – я знаю, помню, как будто видел только вчера.

– Твои глаза ярко-карие, с оттенком бельгийского шоколада. Большие и выразительные. А ещё у тебя маленький вздёрнутый нос! Ты часто его задираешь кверху, чтобы казаться сильной и смелой, отважной и гордой. За этой бронёй ты прячешь от мира свои слёзы, боишься показаться слабой, стесняешься быть собой. Поэтому никого не подпускаешь близко. Я прав?

– Нет, – вскрикивает испуганно, предчувствуя поражение, а потом врёт: – Я совсем другая. Да, невысокая и тощая, но волосы у меня почти чёрные, а глаза серые. Я не задираю нос и не прячу никаких слёз. Я не плакса! Всё мимо, Ураган!

– Значит, эту битву ты выиграла! С меня желание!

Нана соглашается и проваливается с головой в собственные мысли. Наверно, думает, что загадать. В каморке снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Мы всё так же сидим рядом, возле двери, едва касаясь плечами друг друга, и терпеливо ждём спасения. Теряемся во времени, не замечая минут, проносящихся со скоростью света. И даже не знаем, ищут ли нас или просто забыли. Каждый шорох в этом проклятом чулане будоражит фантазию, отсылая к фильмам ужасов, и напоминает о крысах. Я снова и снова завидую смелости Наны и её выдержке, ощущая себя слабым и трусливым. Мне необходим её тонкий голос, смех, колючие фразы. Глупо, но она мой свет в этой кромешной темноте!

– В свой десятый день рождения я просидела в тесной кладовке всю ночь, – Нана как чувствует, что нужна мне, и начинает говорить. – В разгар праздника меня заперла в ней подруга, которой я верила, как себе.

– Случайно заперла?

– Наивный!

– И что никто не заметил твоей пропажи? Родители? Другие гости? – То, о чём рассказывает Нана, не укладывается в голове.

– Мама устроила мне пижамную вечеринку с ночёвкой. Все подумали, что я просто ушла спать, и продолжили веселиться. Это к вопросу, почему у меня нет друзей. А откуда у тебя страх крыс?

– Не страх, – Мотаю головой. – Просто неприятие. Мерзкие животные, да ещё и заразу всякую разносят.

– Есть такое!

Нана вытягивает ноги, а головой наваливается на моё плечо.

– Прости мне мои слова про друзей, – Мне до сих пор совестно, что ляпнул сгоряча ерунду.

– Проехали.

– Я обещаю тебя не предавать. Друзья по темноте – это серьёзно! А если что, клянусь сидеть с тобой в страшной кладовке на пару.

– Ловлю на слове! – А вот и её долгожданный смех. Так-то лучше!

– Ты тоже мне что-нибудь пообещай, Нана!

– Например?

– Например, что друзья по темноте – это навсегда!

– Глупости! Нас скоро найдут, и мы больше никогда не увидимся. Давай лучше я научу тебя ничего не бояться.

– Да сколько тебе повторять? Я и так ничего не боюсь! – Снова закипаю. Что же за невыносимый характер такой у девчонки?

– Я серьёзно! Кто знает, что ждёт тебя завтра. Вдруг тебя похитят инопланетяне? Или соперник подкинет крысу в ботинок конька?

– Ладно! Чувствую, тебя легче выслушать, чем переспорить.

Следующие минут двадцать Нана с упоением рассказывает, как на месте крысы научиться представлять пушистого цыплёнка, как правильно дышать, чтобы страх отступил, а напоследок, когда каша в моей голове начинает сочиться из ушей, добавляет:

– А если всё это не поможет, просто прошепчи: «Нана». Я услышу. Обещаю. Где бы я ни была, мысленно возьму тебя за руку. Вот так. – Нана переплетает наши пальцы и придвигается чуть ближе. – Вдвоём не так страшно, правда?

Ещё часа три, а может, и четыре мы перебираем всякую ерунду: говорим о фильмах и книгах, любимых играх и ненавистных уроках, мы спорим, смеёмся и снова спорим; стараемся не думать, почему нас до сих пор не нашли, и притворяемся, что не слышим, как урчит в животах от голода. А потом засыпаем. Точнее, засыпает Нана, уютно устроившись на моих коленях. Я же ещё какое-то время продолжаю прислушиваться к звукам за дверью, еле слышно шепчу «Нана», когда страх берёт надо мной верх, а потом сдаюсь.

Нас будят громкие голоса и ржавый скрежет ключа в замке. Спросонья не сразу соображаем, что делать. Успеваем вскочить на ноги и вновь переплетаем наши пальцы. Яркий свет, внезапно ворвавшийся в тёмную обитель, безжалостно режет глаза. Мы щуримся, прикрывая лица руками.

И снова голоса. А после обжигающая боль: Сан Саныч хватает меня за ухо и силой вытаскивает в коридор. Размашистыми шагами он ведёт меня за собой, не позволяя обернуться, а я, растерянный и уставший, не нахожу в себе сил на сопротивление. Минуя длинные коридоры гостиницы, мы выходим на улицу. Не сбавляя темпа и не ослабляя хватки, сквозь ночную тьму Саныч гонит меня к автобусу, в котором измученные ожиданием сидят ребята. Мы должны были выехать в начале пятого, сейчас – глубокая ночь. Кто-то, навалившись на тёмные окна, дремлет, кто-то копается в телефоне, а некоторые сверлят меня недобрым взглядом, обвиняя во всех смертных грехах. Их неудобные позы, спёртый воздух, пропитанный потом и чипсами – это всё из-за меня, знаю!

Саныч старательно бьёт словами, грозится отчислить и всё произошедшее трактует по-своему. Я не спорю. Занимаю свободное место и снова проваливаюсь в сон. Беспокойный, липкий, страшный…

В наш городок мы возвращаемся ранним утром. Автобус размеренно заезжает на парковку возле ледовой арены, где уже столпились обеспокоенные родители. Ещё бы! Они ждали, что мы вернёмся накануне поздно вечером. И пусть Сан Саныч предупредил их о задержке, на лицах взрослых красуется неподдельное волнение за своих детей. Взглядом выискиваю отца. Я подвёл не только ребят, но, возможно, сорвал и наш семейный отдых. Во сколько там у нас поезд? В одиннадцать? Навряд ли теперь успеем. Впрочем, в толпе малознакомых лиц родное не нахожу.

Пока ребята потягиваясь собирают вещи, спешу на выход. Продолжаю глазами искать отца, но, увы, меня никто не встречает. Игнорирую тревожные звоночки и жду, когда водитель откроет грузовой отсек автобуса, чтобы забрать свои вещи. И в этот момент моего плеча касается холодная костлявая рука совершенно незнакомой мне тётки.

– Савелий? Ветров? – Голос бесцветный и нетерпящий возражений. – Меня зовут Нелли. Я социальный работник. Тебе придётся пойти со мной.

– Никуда я с вами не пойду! – пытаюсь освободиться и жадно смотрю по сторонам. Где это видано, чтобы детей похищали вот так, на виду у всех. Но до меня нет никому дела. Радость встречи со своими отпрысками затмевает глаза чужих мам и пап, а мои, как назло, где-то задерживаются.

– Поверь, Сава, так надо! – не унимается женщина. Тощая, немного сутулая, с мышиным цветом волос, забранных в скучный хвост. На её носу красуются очки, а в руках – что-то наподобие папки. Она пытается мне улыбнуться, но выходит натянуто и как-то жалко. За спиной настырной тётки замечаю сотрудника полиции в форме, и сразу всё встаёт на свои места. Резко вырываюсь из рук дотошной метёлки и, расталкивая встречающих локтями, несусь к Санычу. Я виноват, не спорю! Но привлекать полицию – перебор!

Сан Саныч стоит у раскрытой двери автобуса и напряжённо что-то объясняет ещё одному полицейскому, а затем оборачивается ко мне. От его неподъёмного взгляда по спине бегут иголки и становится трудно дышать. Кто бы мог подумать, что невинная шалость с прятками приведёт к таким серьёзным последствиям.

Слегка замедляю ход, но продолжаю протискиваться ближе.

– Сан Саныч, я же не сам себя запер в этом дурацком чулане! В чём моя вина́? Зачем полиция? – Голос тревожно сипит. Меня отчаянно пугает взгляд тренера. В нём больше не вижу агрессии и злости – только жалость!

Саныч протягивает руку, подзывая к себе, и крепко обнимает за плечи. Ничего не понимаю! Кручу головой, снова и снова выискивая в толпе отца.

– Савка, – хрипит Саныч, не находя слов. – Тут такое дело…

– Я не виноват! Слышите? – перекрикиваю чужой смех и трель голосов. – Сейчас родители приедут! Они вам все объяснят!

– Они не приедут, Сава! – руки тренера до хруста сжимают мои плечи, а голос кривым гвоздём царапает сознание. – Больше никогда не приедут. Ваш дом сгорел этой ночью. Они погибли, парень! Прости!

Наши дни.

Савелий.

Я уже давно не боюсь темноты. Но и света в моей жизни не так и много. Редкие звонки бабушке, Рыжий с Федькой, да глупые мечты – это всё, что осталось у меня в этой жизни. Теперь знаю, что крысы – это не самое страшное, а одиночество гораздо теснее и темнее самого жуткого чулана. У меня было предостаточно времени, чтобы вкусить его горечь на все сто! Мой личный ад длиной в пять лет слишком быстро заставил меня повзрослеть, алой лентой невыносимой боли разделив моё существование на «до» и «после».

Помню, в первые несколько недель после трагедии я ещё умудрялся верить, что кошмар развеется, а прежняя жизнь вернётся на круги своя. Терпеливо ждал бабушку и готовился уехать с ней в Штаты. С утра до вечера я смотрел в окно, выглядывая в прохожих родной силуэт. Почти не ел. Мало спал. Много плакал. И каждому пытался доказать, что я нормальный! Не сирота! Не оборванец! И никогда ими не стану!

В интернате, куда меня поместили на время, я стал белой вороной. Взрослые меня поначалу жалели, дети – с ходу возненавидели. Я не соглашался жить по правилам: знал, что скоро уеду! С лёгкостью нарушал субординацию и нажил слишком много врагов! Мне были противны рябые лица сирот! Они казались жалкими и недалёкими, грязными, борзыми и обозлёнными! Я не хотел быть таким! Отвращение к этому месту считывалось с перекошенного выражения моего лица, небрежных жестов, с нежелания по утрам есть овсянку, похожую на отрыжку повара; с дерзких слов, за которыми даже не пытался следить. Я думал, что был выше, значимее, что это не моя история! Я должен был уехать…

Несколько недель меня не трогали – терпели. Для всех я был неприкосновенным мальчиком, которого вот-вот отправят в Штаты. Но судьба жестоко рассмеялась мне в лицо. Этой суке было мало лишить меня родителей и дома! Она забрала всё!

Стоило новости об инсульте моей единственной живой родственницы разлететься по интернату, как местные поспешили снять с моей головы корону. Меня безжалостно пытались сломать, согнуть под формат системы, поставить на место! Меня унижали. Все. От соседа по комнате до завхоза. Я раздражал. Бесил. Не повиновался. Об меня вытирали ноги, указывая, где мне теперь место. Я же продолжал быть собой. Упрямо. Вопреки всему.

То немногое, что осталось из прошлой жизни, было украдено, а я сам стал посмешищем и мальчиком для битья. Ночи в подвале, осколки стекла в валенках, дохлые крысы под подушкой, постоянные фингалы и ссадины. Моя тьма казалась вечной и беспробудной, а желание жить – угасало с каждым днём.

Это потом я научился сдавать сдачи. Потом завёл друзей. Сбега́л. Слонялся по подворотням, пробуя на вкус настоящую жизнь. Всё это было не сразу. Сначала была темнота и тихое «Нана», отчаянно слетавшее с потресканных губ.

Каким же я был дураком! Наивным, доверчивым, смешным! Только я мог на полном серьёзе все эти годы шептать её имя, когда земля уходила из-под ног.

Вместо молитвы.

Вместо света.

А порой вместо воды и еды.

С именем Наны на губах я вставал после драк: раз она семилетняя и мелкая с изодранными в кровь ногами могла крутить твизлы на льду, то значит, мог и я! С её обещанием держать меня за руку, я терпел насмешки и боролся со страхами. Сидел в тесных шкафах ночи напролёт и представлял, что не один. Я хотел быть смелее. Верил, что смогу, как она… И я смог.

Вот только слова Марьяны оказались ложью, а обещание – пустым звуком! Нет, я не ждал, что спустя пять лет Нана меня узнает, но до последнего верил, что её свет не погас.

Лбом прикасаюсь к прохладному стеклу. Вокруг слишком тихо и снова темно. Воздух пропитан духами Марьяны и нашим недавним смехом. Секунды счастья и нелепой надежды слишком быстро сменились очередной порцией мерзкой лжи.

Смотрю в окно, привычно цепляясь взглядом за одинокие качели во дворе. Никому не нужные, всеми позабытые и нескладные, ночами они изрядно напоминают меня самого. Сколько раз за эти два месяца, когда бессонница сводила с ума, я приходил в комнату Наны и часами смотрел в это самое окно. Позволял себе мечтать. Надеялся, что выбрал правильный путь. А ещё отчаянно ждал возвращения Наны из Испании. Тогда я верил, что вот-вот света в моей жизни станет немногим больше.

Марьяна вернулась, но вокруг всё так же темно.

Кручу в руках её мобильный. Я нашёл его под кроватью, пока отбывал наказание по уборке. Розовый чехол, а на заставке – закат, огненными всполохами света озаряющий морскую гладь. Я и тут сплоховал: сколько ни пытался взломать пароль – всё мимо. В отличие от своей подруги Марьяне точно есть что скрывать… Впрочем, из сообщений Златы я тоже узнал немало. Идиот! Стащил телефон Смирновой, чтобы защитить Нану от очередного разочарования в подруге, да вот только сполна разочаровался сам. Девичьи сплетни порой информативнее выпуска новостей. И всё же читать чужую переписку было тошно! Зато теперь знаю, как сильно раздражаю своим присутствием Нану, как не хотела она возвращаться домой, как жалко ей было отдавать одну из своих комнат никчёмному беспризорнику. Но больнее всего задели слова о Булатове… Вот он её идеал: русые волосы, голубые глаза, волевой подбородок. Это его она описывала, прикасаясь ко мне той роковой ночью. О нём грезила уже тогда. Ему подарила свои первый поцелуй. А потом в тёмной кухне решила поиграть со мной… Маленькая лживая дрянь!

Небрежно швыряю мобильный на тумбочку и хочу уйти. Какой смысл стоять посреди комнаты Наны и изводить себя пустыми мечтами. Это я жил воспоминаниями, не она. Я вообразил, что мы друзья, не она. Я нарисовал её светлый и чистый образ в своём сознании, только мне и отвечать…

И всё же неведомая сила снова тянет к окну. Меня грызёт беспокойство. За неё. За ту, которой на меня наплевать. Вспоминаю, как горел лоб девчонки, когда она заснула, и никак не могу скинуть с плеч груз ответственности за неё. Я обещал защищать Нану! Не предавать! Пусть давно! Пусть она сама ни черта не помнит. Но слово Ветра – это навсегда!

В дрожащем сиянии фонарей различаю её силуэт. Маленький, хрупкий, обманчиво светлый. Нана держит Булатова за руку и неспешно подходит к подъезду. Парень по-свойски целует её в щеку. Не пошло. Не нагло. Скорее по-дружески… Это кажется странным и совершенно не вяжется с тем, что я видел в школе. И снова за грудиной жжёт. С Булатовым Нана настоящая. С ним ей хорошо. А я просто никчёмный оборванец, без спроса ворвавшийся в её жизнь, сибирский валенок, напрасно сохранивший в памяти то, что давно следовало отпустить.

Сжимаю в ладони занавеску и не сразу соображаю, что в комнате становится светло. В зеркальной поверхности стекла вижу нас: крупным планом себя, угрюмого и потерянного, а чуть поодаль – Нану. Различаю её испуганный взгляд, а после слышу тихое «Уходи».

Шумно выдыхаю, в своём отчаянии достигая пика, и, оттолкнувшись от подоконника, спешу на выход. Я лишний. Чужой. Ненужный.

Стараюсь не смотреть на девчонку. Моё сострадание к ней – дополнительный повод для Марьяны ударить побольнее. Но всё равно замечаю, как она обессиленно оседает на пол, как алеют щёки на её поникшем лице, как острые коленки подпирают подбородок, а тонкие пальцы путаются в волосах. Здесь и слепому ясно: ей плохо! И всё же сжимаю кулаки и прохожу мимо.

– Прости, – шепчет сдавленно, стоит мне дойти до двери. – Ты хотел помочь, а я поступила по-свински. Просто у меня не было выбора. Да и знала, что тебя не тронут.

Киваю и по обыкновению молчу. Выбор есть всегда! И каждый из нас его сделал этим вечером.

– Мне стыдно! Доволен? – срывается в хрип и смотрит на меня снизу вверх. Глаза воспалённые, уставшие, бесцветные. Губы сжаты в узкую линию, а подбородок дрожит.

– Опять молчишь? – Мотает головой, а в уголках ее глаз замечаю слёзы. – Какого чёрта ты вечно молчишь, Ветров?

Она хочет встать, но сил не хватает. Снова падает на пол и закрывает лицо руками. Тихо всхлипывает и что-то неразборчиво бубнит. Мысленно уговариваю себя уйти. Хватит! Сегодня уже сполна поплатился за свою жалость к Марьяне!

Но вместо того, чтобы открыть дверь, я запираю ее на замок, выключаю в комнате свет и зачем-то сажусь рядом с Наной, нарочно задевая девчонку плечом. Та вздрагивает, но не сбега́ет. Уверен, хочет спросить, какого лешего я творю, но робко молчит.

Битый час мы сидим в темноте. Просто рядом, как когда-то давно, в прошлой жизни, от которой остались жалкие осколки воспоминаний. Но как же мне хочется, чтобы именно сейчас своими острыми гранями они врезались в сознание Наны.

– Ты хотела поговорить? Спрашивай! – Затылком упираюсь в стену. – Я отвечу всего на три твоих вопроса: не ошибись с ними, Нана.

Девчонка недовольно хмыкает. Возможно, бесится, что я вновь назвал ее Наной. А быть может, не желает играть по моим правилам. Что ж, по чужим я не играю давно.

– Это ты избил Симонова?

Моя очередь усмехаться: неужели расквашенный нос болтливого мерзавца – сто́ящая тема для разговора?

– Да, – отвечаю сухо. Гордиться особо нечем, но я ни капли не жалею, что преподнёс уроду урок.

– Зачем? – спешит с уточнением Марьяна.

– Это уже второй вопрос, – напоминаю на всякий случай. К горлу волнами подкатывает разочарование. Я зря надеялся, что Нана хоть что-то вспомнит…

– И ладно. Отвечай! – небрежно бросает и, разумеется, не видит, как я морщу нос.

– Симонов болтун и пустомеля. Я просто научил его держать язык за зубами.

Рассказывать Марьяне об истинных мотивах драки не хочу. Этой зазнайке вовсе не обязательно знать, что причина в ней.

– А почему промолчал?

– Это последний вопрос, Нана.

– Что за глупые правила? – Она сердито хлопает себя по коленкам и пытается встать. На сей раз ей это удаётся. – Почему нельзя нормально поговорить, Ветров?

– Я запутался, на какой вопрос отвечать? – Смеюсь и следом поднимаюсь на ноги. Глаза давно привыкли к темноте, да и уличные фонари в достаточной мере освещают комнату, чтобы видеть силуэт Наны весьма чётко.

– Ветров, ты издеваешься? – Она суетливо вскидывает руки и спешит к окну.

– Нет. – Борюсь с желанием подойти ближе. – Просто даю тебе шанс задать действительно важный вопрос.

– То есть в школе ты струсил, верно? Тоху испугался, да?

– Нет! – получается грубо. Какая же она всё-таки глупая, с ветряной мельницей вместо мозгов! – Я давно перестал бояться темноты, тишины и крыс. А ещё, Нана, я научился думать прежде, чем говорить. Потому и промолчал!

– Что ты сказал? – настороженно переспрашивает и оборачивается в мою сторону. – Крыс? Каких ещё крыс?

– Навроде твоего Булатова, – я отступаю от правил и отвечаю на четвёртый вопрос.

На этом всё! Точка! Да сколько можно искать этот долбанный свет в чёрной, насквозь протухшей душе Наны. Я устал! Я больше не вижу смысла!

– Разговор окончен, Марьяна! Сладких снов! – На ощупь нахожу замок и отпираю дверь, а после не оглядываясь иду к себе.

Марьяна.

Меня будит дождь, точнее, жуткий грохот, с которым безудержные капли бьются в окно моей спальни. С трудом открываю глаза, но мало что могу разглядеть: всё плывёт и кружится. Чувствую себя отвратительно: голова гудит, горло сковало колючей проволокой, а тело ломит, будто всю ночь меня били палками.

Мне требуется минут десять, чтобы сесть. Ещё столько же, чтобы сообразить, что время на часах давно перевалило за девять, а значит, я проспала. На дрожащих ногах бреду в ванную, пытаюсь умыться, на ходу придумывая отговорки для родителей, но с каждой секундой ощущаю себя всё хуже. Ноги не держат, а желание – лечь обратно в постель – перекрывает собой страх отцовского гнева.

– Потом, всё потом, – уговариваю себя ни о чём не думать и плетусь обратно к кровати. С головой заворачиваюсь в одеяло и, присев на самый край, голыми ступнями утопаю в мягкости пушистого ковра. Затуманенным взглядом осматриваю комнату. Вчера мне не показалось: здесь и правда прибрано. Всё лежит на своих местах, а от перьевых завалов не осталось и следа. Из общей картины идеального порядка выбивается лишь полупрозрачная занавеска, что неаккуратно сдвинута и слегка помята в том месте, где вчера её сжимал Ветров. Задерживаюсь взглядом на тонкой ткани, отмечая про себя, что погода за окном вновь ни к чёрту: низкое небо вобрало в себе все оттенки сизого, верхушки деревьев обречённо сгибаются под необузданными порывами ветра. Хмыкаю. Вчера я и сама была похожа на тонкую ветку, что едва не сломилась под тяжестью встречи с Ветровым. Странный, непонятный парень с переломанной судьбой и трепетным светом во взгляде. Он будто видит меня насквозь, знает все мои тайны и раз за разом даёт мне шанс не оступиться, но всё зря. Ещё эти «крысы» и темнота… Что это? Совпадение? Никогда бы не подумала, что один и тот же человек способен так неистово отталкивать от себя и манить одновременно.

Мотаю головой, отгоняя тяжёлые мысли. Одеяло спадает на плечи, а волосы липнут к разгорячённым щекам и лбу, покрытому испариной. Сквозь острую боль в горле пытаюсь сглотнуть и, тихо постанывая, тянусь к мобильному. Тут же на тумбочке рядом с телефоном замечаю градусник и записку от мамы:

«Нана, врач придёт к одиннадцати. Не проспи. Разогрей молока и сделай себе бульон. Постараюсь освободиться пораньше. Мама».

На удивление становится легче дышать, а боль немного стихает. Наплевав на предостережение родительницы, плюхаюсь на подушку и закрываю глаза: меня официально признали больной, а значит, могу с чистой совестью ещё немного поспать, не заботясь об уроках и опозданиях.

В объятия Морфея проваливаюсь моментально. Мне снятся странные сны. Темнота сменяется яркими вспышками из прошлого. Такими внезапными и мимолётными, что не успеваю за них толком зацепиться. Я вижу крыс и воздушные шарики, божьих коровок в спичечном коробке и узоры на шее Ветрова. Меня уносит в далёкие воспоминания. Летние сборы. Игра в прятки. Мальчишка-хоккеист рядом. Мы держимся за руки, чтобы было не так страшно, и говорим, говорим, говорим! Его голос успокаивает, а крепкое плечо рядом дарит надежду, что нас обязательно найдут. Мои пальцы путаются в его волосах, скользят по лицу. Я мысленно рисую его портрет: прямой нос, угловатые скулы, ямочка на подбородке… Обещаю себе, что запомню, навсегда сохраню в памяти своего друга по темноте, но отчего-то забываю о нём уже через месяц, а может, и раньше.

И снова звенящая темнота. Неспокойная. Тревожная. Хочется спрятаться, закричать, убежать. Но только пытаюсь позвать на помощь, как вдали замечаю огонь. Алыми разводами он подбирается ближе, лишая меня дара речи, и напрочь стирает все детские воспоминания, превращая те в пепел. Мне страшно и душно. И вдруг сквозь немыслимую тишину начинают пробиваться знакомые голоса: отцовские наставления сменяются гнусными угрозами Булатова, а звонкие возгласы школьных подруг стихают до отчаянного шёпота. Низкого, хриплого, на разрыв. Я слышу, как меня кто-то зовёт, беспрестанно повторяя «Нана». Так горько, безнадёжно и с каждой секундой всё тише, что сердце сводит мучительной болью, а с моих губ всё же слетает протяжный крик.

– Всё хорошо, Марьяна! Успокойся! – Чьи-то руки жадно гладят меня по голове. – Всё хорошо!

Я резко выныриваю из кошмара и вижу перед собой обеспокоенное лицо Марии Филипповны, нашего семейного доктора. Женщина заботливо проводит морщинистой ладонью по моему горячему лбу, убирая с него растрёпанные пряди волос, и ласково приговаривает:

– Это просто сон, девочка! Тише! Тише!

Да куда там? Мой ночной кошмар тут же обретает реальные очертания!

– Я проспала! Простите! – испуганно бормочу и с опаской смотрю на пожилую женщину.

Я снова ослушалась мать! Подвела её, уснув так некстати. И раз Мария Филипповна сидит возле моей кровати, значит, кто-то впустил её в квартиру. Но в одиннадцать дома по определению никого не может быть. Значит, за окном уже вечер, и врач пришла повторно, а внизу меня ждёт разочарованная мать или очередная взбучка от отца. Да что же мне так не везёт?

Судорожно пытаюсь встать, чтобы выглянуть в окно или посмотреть на часы, но Мария Филипповна удерживает за плечи.

– Не волнуйся, Марьяна. Это просто реакция организма на высокую температуру! Давай я лучше тебя осмотрю.

Обречённо вздыхаю. Она права: бессмысленно сейчас биться в истерике – что сделано, то сделано. Послушно открываю рот, под мышкой зажимаю градусник и даже не морщусь, когда прохладный фонендоскоп касается раскалённой кожи. И всё же краем глаза выхватываю показания будильника: начало двенадцатого… Неужели маме удалось оставить свои дела ради меня?

– В лёгких чисто, Марьяна. Это очень хорошо, – с облегчением произносит Мария Филипповна. Она роется в своей огромной сумке и выуживает из неё рецептурный бланк. – Я выпишу тебе лекарства. Рецепт передай маме, хорошо? Как придёт с работы, пусть купит всё, а если возникнут вопросы, мне позвонит.

– А разве она не дома? – настороженно уточняю.

– Я её не видела.

Мария Филипповна передаёт мне рецепт и начинает собираться.

– А кто вас пустил? Папа?– Тонкий бланк трепещет в моей руке.

– Твой приёмный братишка, – улыбается доктор.

– Никакой он мне не братишка!

– Неважно! Замечательный мальчуган. Вы с родителями большие молодцы, что отважились на такой шаг. Поверь, это дорогого стоит!

– А разве Ветров уже дома? – Пропускаю хвалебные речи мимо ушей, не понимая, почему Сава не в школе.

– Ладно, Марьяна! – Игнорирует мой вопрос Мария Филипповна. – Я пошла. Поправляйся!

Она улыбается мне на прощание и уже через мгновение скрывается за дверью. Прислушиваюсь к её шагам, но ничего не слышу. Пытаюсь снова заснуть, но сколько ни закрываю глаза, сон обходит меня стороной. Когда ворочаться в кровати изрядно надоедает, решаю последовать совету мамы и спуститься на кухню за молоком. На бульон моих сил не хватит точно.

И снова кутаюсь в одеяло. В бесполезных попытках найти тапки, решаю идти босиком. Шаги, как назло, медленные и короткие. Каждый по усилиям сродни стометровке на уроке физкультуры. Мне требуется немало времени, чтобы дойти до двери своей комнаты, а перспектива добраться до кухни и вовсе кажется весьма призрачной. И всё же дёргаю ручку двери, но ступить за порог спальни не успеваю.

– Какого лешего ты здесь трёшься? – сиплю простуженным голосом, едва устояв на ногах от столкновения с Ветровым. – Проверяешь, не отдала ли я Богу душу? Не дождёшься!

– Мозги от жара совсем перестали соображать? – бубнит под нос парень, удерживая в руках огромную отцовскую кружку. Не знаю, что там у него. Наверно, пока никого нет, Ветров налил себе чай и решил потешить самолюбие, глядя на то, как я тут загибаюсь.

– Зачем встала? – грубо цедит, продолжая стоять слишком близко.

– Тебя забыла спросить! – Каждое слово отзывается резью в горле, но желание казаться сильной и несломленной придаёт сил. – Иди куда шёл, Ветров! Тут тебе не цирк с обезьянками!

Но мои замечания разбиваются о стену абсолютного безразличия.

– Врачиха сказала занести, – Ветров протягивает мне кружку и ждёт, когда возьму.

– Что это? – Сильнее цепляюсь за одеяло и не спешу выполнять желания Ветрова.

– Куриный бульон, Марьяна, что ж ещё? – раздражённо фыркает и проходит мимо меня вглубь спальни.

– Бульон? – тарахчу ему в спину.

– Пей давай, а то на привидение похожа. – Сава оставляет кружку на письменном столе и, засунув руки в карманы домашних брюк, поворачивается ко мне. – Чего уставилась, обезьянка?

– Ты сам его сварил? – Ошарашенно переступаю с ноги на ногу.

– Вот ещё! – бросает небрежно Ветров и снова подходит ко мне вплотную. Смотрит снисходительно, а я зависаю, разглядывая ямочку на его подбородке. – Делать мне нечего! В холодильнике нашёл!

– Спасибо! – шепчу, понимая, что Сава врёт: проще слона научить кататься на самокате, чем найти в нашем холодильнике бульон. Мама редко готовит сама, а папа предпочитает супы понаваристее. Впрочем, это неважно. Сейчас всё моё внимание сосредоточено на лице парня. Я даже перехватываю одеяло в одну руку, чтобы второй дотянутся до манящей ямочки на его подбородке. Сейчас как никогда, уверена, что к ней я уже прикасалась в прошлом.

– Ага! – бурчит невнятно Ветров и, действуя на опережение, поспешно уходит к себе.

Смотрю ему вслед, продолжая на весу держать руку, и пытаюсь понять, что происходит. Со мной. С Ветровым. С нами. Кусаю губы, но так и не решаюсь пойти следом за Савой, чтобы утолить своё любопытство. Вместо этого, с жадностью выпиваю куриный бульон. Ароматный, вкусный, в меру горячий. Он приятно смягчает горло и успокаивает голодный желудок. А после снова ложусь в кровать и с мыслями о Саве засыпаю.

Мой постельный режим растягивается на пару дней. Бесконечных, скучных, пропитанных запахом лекарств и унылым одиночеством. Лишь изредка ко мне заходит мама. Она приносит еду и лекарства, а перед сном сидит со мной чуть дольше обычного. И пускай говорит всё больше о своём фонде и отцовских делах, я рада, что она рядом. А ещё каждый день после уроков звонит Злата. Подруга скидывает домашку и без умолку трещит о школьных буднях. С упоением ловлю каждое её слово, но стесняюсь спросить о Саве, а Смирнова будто специально совершенно о нём не вспоминает. Впрочем, как и Ветров обо мне…

К вечеру пятницы я готова волком выть от скуки и лезть на стены от одиночества. Под действием лекарств жар спал, а боль в горле стихла. Наверно поэтому, вопреки маминой просьбе – не разносить по дому заразу, я всё же спускаюсь к ужину.

– Марьяна! Дочка!

Первым меня замечает отец. По обыкновению он сидит во главе стола и, не переставая орудовать ножом и вилкой, скользит по мне изучающим взглядом.

– Как себя чувствуешь? Уже лучше?

Уверенно киваю и прошу папу меня не выгонять. Под недовольные причитания матери отец все же позволяет мне присоединиться к ужину, а я тут же спешу занять своё место напротив Савы.

Пока мама приносит недостающие приборы, с пристрастием рассматриваю парня. Тихий, примерный, Ветров лениво ковыряет в тарелке бифштекс и явно витает в облаках. Уверена, он даже не заметил, что за столом стало на одного человека больше. Странный. Взъерошенный. Непонятный. Неужели Сава не чувствует, как я пожираю его глазами? Или притворяется?

– И всё-таки, Нана, ты ещё не до конца окрепла! Могла бы поесть в своей комнате, а не подвергать неоправданному риску близких. – Мама внаглую перетягивает внимание на себя.

– Ирина, оставь её в покое! – Вмешивается отец. – Раз проголодалась и нашла в себе силы спуститься, значит, идёт на поправку. Верно, Марьяна?

– Да, папа. Некогда болеть.

– Оно и верно! Учёбу стоит только запустить, потом не нагонишь. Да и тренировки не ждут, правду говорю?

– Всё так! – Через силу кладу кусочек котлеты в рот. На самом деле, мой аппетит никуда не годится, но выдавать себя не хочу.

– Какой же ты наивный, Игорь! – хихикает мама. – Наша девочка просто влюбилась, вот и торопится встать на ноги поскорее.

И всё же несчастный бифштекс попадает не в то горло. Закашливаюсь, улавливая на губах Ветрова намёк на улыбку. Вот же засранец!

– Ну, влюбиться в сына Алексея Михайловича – не грех. – Потягивает вино из бокала отец. – Да и Антон, я уверен, места себе без нашей девочки не находит. Признавайся, Марьяна, небось парнишка весь телефон оборвал – скучает?

– Ага, – беспечно вру.

Ни к чему родителям знать, что Булатов даже не заметил моего отсутствия в лицее. Зато мою ложь замечает Ветров. Он усмехается своим мыслям и, потирая шею, переводит взгляд на меня. Несколько секунд с наглым прищуром следит, как я притворяюсь, что ем, а потом заявляет:

– Надеюсь, Марьяна, ты не успела заразить Тоху, пока целовалась с ним возле подъезда, а то у нас скоро важный матч.

Вилка из моих рук с грохотом приземляется на тарелку, а щёки начинают гореть куда сильнее, чем от простого жара.

– Нана! – Отец тотчас вспыхивает спичкой. – Возле подъезда? На виду у всех?

– Игорь, ну что ты заводишься на пустом месте. Дело молодое! Ты нас вспомни в её годы, – смеётся мама и даже умудряется взять отца за руку. – Да и разве не ты говорил, что Антону не страшно доверить нашу девочку?

– И всё же! – В тонкую линию сжимает губы глава семейства. – Неудобно будет перед Алексеем Михайловичем, если по вине нашей дочери его сын окажется на больничной койке.

– Это да, – соглашается мама и с укоризной смотрит на меня, а я позабыв про бифштекс на тарелке судорожно соображаю, чем бы ответить Ветрову. Впрочем, Сава, сам того не ведая, подаёт идею.

– Спасибо, всё было очень вкусно! – Парень встаёт из-за стола и собирает за собой посуду. – Я за уроки! А то накопилось…

– Конечно, Сава, иди! – лебезит мама, да только у меня иные планы на парня!

– То, что у тебя накопилось, Ветров, за год не наверстать!

– Проблемы с учёбой, Сава? – настороженно уточняет отец, а парень как вкопанный замирает на месте.

– Никаких!

– Выше крыши!

Произносим с Ветровым одновременно. И снова ловлю на себе его взгляд, напоминающий грозовую тучу, готовую вот-вот разрядиться громом и молнией.

– А как же английский, Сава? – ехидно давлю на больную мозоль. – Надеешься на русский авось? Так в нашем лицее такое не прокатывает!

Довольная своей маленькой местью, расплываюсь в улыбке. Устроившись поудобнее, скрещиваю на груди руки и внимательно слежу за реакцией родителей.

– А что с английским? – интересуется папа. – Не справляешься с программой! Если нужен репетитор, только скажи!

– Английский? – вторит ему мама, распахнув от удивления глаза. – Странно? У тебя же мать была…

– Ничего не надо! – гремит Ветров. – Я сам справлюсь!

– Ну-ну, – подзуживаю и с насмешкой в голосе добавляю: – У тебя уровень первоклассника! Да я на китайском больше слов знаю, чем ты на английском. Странно, что Анна Игоревна ещё папу в школу не пригласила для деликатного разговора.

Моё замечание достигает цели: ноздри отца раздуваются от негодования, а вилка в его руке, того и гляди, согнётся пополам.

– Мы же договорились, парень! – цедит он сквозь зубы. – Возникают сложности с учёбой – сообщаешь! Сразу! Что непонятного?

– Всё ясно, – покорно отвечает Ветров. Он как нашкодивший щенок виновато стоит перед нами с пустой тарелкой в руках, не смея поднять глаз.

– Я всё равно не понимаю, как такое возможно? – сокрушается мама. – Сава, а как же…

– Это просто разница в программах, – снова перебивает её Ветров и тут же осмелев бросает на меня недобрый взгляд. – И вообще, я уже договорился: Злата, моя одноклассница, позанимается со мной.

– Смирнова? С тобой? Не может быть!

От услышанного начинает неприятно свербить внутри. Меня задевает, что подруга вновь утаила своё общение с Ветровым. Но куда сильнее тревожит тот факт, что этого самого общения сейчас станет между ними гораздо больше.

– Злата очень хорошая девочка! – Добавляет неприятных ощущений мама. – Замечательный выбор, Сава!

– Еще и красивая, – подмигивает отец, тут же позабыв о своем раздражении. – Надеюсь, это не помешает вашим занятиям. А, пацан?

– Да у Смирновой у самой проблемы с произношением! – раздражённо влезаю в разговор.

– Правда? – недоумевает мама. – Разве не ты рассказывала, что Злата в прошлом году городскую олимпиаду по английскому выиграла.

– Она…, – мешкаю с ответом. Злата моя подруга и она действительно знает предмет на отлично. Но сейчас меня неистово распирает сделать всё, чтобы Ветрову наняли обычного репетитора вместо Смирновой, а потому снова вру: – Она у меня списала. Думаете, почему у нас с ней баллов было поровну? А так Анна Игоревна вечно поправляет её произношение! Да и с временами у неё манная каша в голове!

– В любом случае хуже не будет, если она со мной позанимается, – прерывает мой поклёп на подругу Ветров.

– Согласен, – добивает отец. – Когда приступите? И где планируете заниматься? У нас?

– Нет! – вскрикиваю от неожиданности. – У нас нельзя! Я же болею!

Становится до дрожи страшно, что Смирнова узнает правду про Ветрова.

– Тогда у неё. – С видом победителя пожимает плечами Сава, а я снова мотаю головой.

– Марьяна, да что с тобой? – пресекает отец.

– Я сама! Сама позанимаюсь с Савой! Не надо никого напрягать и выносить сор из избы. Мы же теперь одна семья и должны помогать друг другу!

– И то верно! – соглашается папа. – Сава, ты не против?

– Нет, – ухмыляется Ветров и резко выходит из-за стола.

Марьяна.

Бессонная ночь незаметно растворяется в первых лучах субботнего солнца, а я всё никак не обрету покой. Всю ночь я ворочалась с боку на бок и корила себя за несдержанность! Ну кто, спрашивается, тянул меня за язык? Какие занятия? Какой английский? Мы же с Ветровым и двух минут не можем мирно существовать рядом!

Пропустив завтрак, я сто раз порываюсь выйти к Саве и столько же – возвращаюсь к себе. Дома только мы, вдвоём: родители ещё утром уехали на открытие конного клуба, а назначенное для урока английского время давно вышло. Коленки дрожат, губы искусаны, а сердце неистово клокочет в груди. Я и сама не знаю, чего боюсь больше: прослыть в глазах Ветрова трусихой или просто остаться с ним наедине. И всё же, прижимая к груди стопку учебников, в начале первого спускаюсь в гостиную.

– Договаривались на одиннадцать, – заметив моё приближение, ворчит Сава и с издёвкой улыбается, продолжая при этом вальяжно сидеть на диване. С толикой небрежности он осматривает меня снизу доверху, а затем сцепляет руки в замок за головой и смеётся:

– Я уж было подумал, что ты струсила, Нана!

– Кто? Я? – швыряю книги на журнальный столик и сажусь в кресло напротив парня. Спину выпрямляю, а нос уверенно задираю кверху, чтобы вдребезги развеять оскорбительные подозрения Ветрова, а потом отвечаю колкостью на колкость: – Просто пришлось поднапрячься, чтобы найти для тебя учебники за начальную школу.

Уголки губ подрагивают в жалком подобии улыбки, пока мысленно придумываю, чем бы ещё задеть оборванца. В том, что Сава попытается отыграться, не сомневаюсь. Вот он уже поджимает губы и немного нервно тормошит и без того взъерошенные волосы. Уверена, он согласился на эти уроки исключительно из-за родителей и сейчас обязательно разразится пучиной оскорблений в мой адрес. Да только шестерёнки в его голове, видимо, заржавели. Вместо острых слов с его губ слетает лишь тихий выдох:

– Брось, Нана!

Сава сладко потягивается и придвигается ближе к столу. С интересом перебирает учебники и не перестаёт улыбаться.

– Я не настолько безнадёжен! – Тон его голоса вполне миролюбивый, а взгляд – немного сонный, будто и ему этой ночью было не до сна. Сава кажется странным, уютным, что ли, и домашним, что идёт вразрез с тем, каким я успела узнать Ветрова.

Впадаю в ступор и прячу заготовленные подковырки в дальний угол.

– Тогда приступим? – покусывая кончик простого карандаша, решаю сразу перейти к делу.

– Давай! – воодушевлённо потирает ладони Ветров и игриво подмигивает, будто впереди не урок английского, а партия в аэрохоккей. А я никак не могу отделаться от странного ощущения, что впервые вижу Саву настоящим.

Несколько часов мы безвылазно штудируем пройденный материал, попутно отрабатывая навыки чтения. Знания парня настолько мизерные, что порой на меня накатывает отчаяние: сложно поверить, что в выпускном классе можно настолько плохо знать предмет. В голове то и дело мелькает мысль, что Ветров просто издевается надо мной, испытывает на прочность: повторять одно и то же миллион раз и не видеть отдачи – сложно. И всё же не опускаю руки. Моя детская несбыточная мечта – стать учителем – сейчас кажется, как никогда, реальной. А потому глубоко вдыхаю и с новыми силами начинаю объяснять прописные истины. Сава забавно пыжится, местами даже старается, но следует признать: английский – это не его конёк!

– Ветров, и всё-таки ты безнадёжен! – вздыхаю, стоит парню домучить очередной кусок текста, и придвигаюсь ближе, чтобы объяснять ему его же ошибки. Они глупые, нелепые, бессистемные. Оттого снова и снова самозабвенно пытаюсь достучаться до Ветрова.

Я давно пересела с кресла на диван и перестала ждать от Савы подвоха: на время учёбы мы зарыли топор войны глубоко-глубоко. Нас объединяет одна цель. Она же стирает границы. Мы водим пальцами по одному и тому же тексту, вырываем карандаш друг у друга из рук и наперебой ищем непонятные слова в словаре. Сава с лёгкостью признаёт ошибки и внимательно слушает мои объяснения. Наши плечи то и дело соприкасаются, а голые коленки бьются друг о дружку. Но мы ничего не замечаем…

– На сегодня хватит! – обессиленно откидываюсь на спинку дивана. В ушах гудит от корявого произношения Ветрова, больное горло то и дело даёт о себе знать неприятным жжением, а в животе предательски урчит от голода.

– Завтра продолжим? – в отличие от меня Ветров полон сил.

– А есть смысл? Ты же сам понимаешь, как запущен язык. Мне кажется, тебе нужен хороший репетитор. Ни я, ни Злата не справимся!

– Дай мне шанс, Нана! – просит Сава, обволакивая теплом своего взгляда. – Поверь, я способен тебя удивить.

Ветров смотрит на меня с неприкрытой надеждой, а я снова ловлю себя на мысли, что совершенно его не знаю. Сама налепила ярлыки и спрятала парня под маску неотёсанного неандертальца, но разве Ветров такой? За  его тяжёлым взглядом, уверена, спрятана боль, а его рисунки на теле – просто броня. От таких, как я, от жестокости этого мира.

От собственных рассуждений становится неловко. Резко встаю и начинаю собирать со стола книги. Мои движения сумбурные под стать беспорядку в голове, и Ветров это замечает. Слышу, как хмыкает, а после начинает помогать.

– Как насчёт завтра, Нана? – он кладёт поверх собранной мной стопки книг толстый словарь, случайно касаясь шероховатыми пальцами моей ладони. – Повторим?

Вздрагиваю и резко прижимаю учебники к груди. Хочу сказать «нет», но всё ещё боюсь, что моё место займёт Злата, а потому нерешительно мотаю головой и молчу.

– Неужели сдаёшься? – Бросает вызов Ветров и, склонив голову набок, смотрит на меня в упор.

– Ещё чего! – реагирую мгновенно, не желая выглядеть в глазах парня слабой и трусливой. – Я – не я, если на следующем уроке Анна Игоревна не поставит тебе пятёрку! Завтра в это же время, на этом же месте.

– Годится! – кивает Ветров, продолжая сверлить взглядом. Понимаю, что нужно разорвать зрительный контакт и уйти: отнести учебники, отдохнуть, поболтать со Смирновой, а может, даже выйти на прогулку. Но заглушив голос разума, отдаюсь внутреннему желанию остаться.

Нашу игру в гляделки нарушает протяжное урчание в моём желудке.

– Может, пиццу закажешь? – предлагаю смутившись. – Мой организм требует компенсацию за потраченное на твоё обучение время.

– Угу, – соглашается Сава, немного сникнув, и берёт в руки мобильный. – Ты какую любишь?

– С грибами. А ты?

– Не знаю, – пожимает плечами. – Любую, наверно. Я пиццу не ел лет пять…

– Прости, – улыбка спадает с моего лица, а градус неловкости между нами достигает своего пика. – Я не подумала. Давай, я сама закажу.

– Тебе не за что извиняться, – Сава встаёт и, зацепившись пальцами за шлёвки бермудов, переступает с ноги на ногу. Ему, как и мне, не по себе. – Это я отстал от жизни, Нана, а не ты.

Учебники небрежно летят на диван. Из кармана джинсовых шорт выуживаю мобильный и вбиваю в строку поисковика название ближайшей пиццерии.

– Наверстаешь, – бормочу себе под нос и наспех оформляю заказ, включив в него, вместо одной грибной, сразу три разные пиццы.

Телефон летит к учебникам, а сама я решительно подхожу ближе к Ветрову. Правда, моей смелости хватает ровно до того момента, пока Сава не вытягивает перед собой руку, останавливая мое приближение.

– Меня не надо жалеть, поняла? – его приветливый голос вмиг становится чёрствым, а взгляд тугой удавкой сжимает шею. Я не подумав содрала с его раны огромную коросту, выпустив на свободу новую порцию боли.

– Жалеть? Тебя? Ты в своём уме?– замираю в полуметре от парня и пытаюсь выкрутиться. Дура! И зачем, спрашивается, поддалась эмоциям.

– Тогда чего тебе? – сипит Ветров, сильнее раскачиваясь на пятках. Ещё немного и он снова закроется от меня, станет прежним: молчаливым, угрюмым, колючим. Его прошлое уродливыми монстрами вылазит из-под всех щелей и грозится испоганить настоящее. И как бы мне ни хотелось сейчас послать Саву к чёрту и с гордо поднятым носом уйти к себе, через силу делаю шаг вперёд. В ушах гулко звенит, а мысли путаются, как нитки. Ещё не поздно уйти, но я выбираю – остаться.

– Я хочу её увидеть, – произношу тихо и, вопреки здравому смыслу, касаюсь татуировки на жилистой шее. – Всю. Целиком. Покажешь?

Упругая кожа парня тут же покрывается мурашками. Кончиками пальцев ощущаю, как напрягаются его мышцы, как шустро пульсирует артерия. Да что там! Я и сама сейчас напоминаю комок нервов. Не понимаю себя совершенно: всё как в тумане. Что я творю? Зачем?

Боюсь посмотреть Ветрову в глаза. Потому скольжу взглядом по извилистым линиям татуировки: закручиваясь в тонкие спирали у самого подбородка, они стремительно уходят вниз, скрываясь под одеждой парня. Остаётся только догадываться, в какой рисунок они там переплетаются.

Ветров молчит. Его грудь, обтянутая чёрной тканью футболки, ритмично вздымается, выдавая с головой волнение парня. О чём он думает, – не знаю. Что сделает в следующее мгновение: оттолкнёт или станет ближе, – не имею понятия. Но чувствую, что не хочу уходить.

Его молчание, как спасение. Впервые, так проще. Впервые оно придаёт мне смелости.

Подушечки пальцев горят огнём, когда неумело начинаю обводить каждую линию узора, медленно продвигаясь ниже. И снова перед глазами проносятся обрывки детских воспоминаний: тёмная подсобка, незнакомый мальчишка и наши обещания, которые стерлись из памяти с первыми лучами солнца.

– Довольно! – хрипит Ветров и грубо скидывает мою ладонь со своего плеча. Я зашла слишком далеко: забыла, кто передо мной, наплевала на свои принципы и абсолютно упустила из вида, что у Ветрова есть любимая девушка.

Сава отступает в сторону. Криво улыбается и совершенно точно готовится ткнуть меня носом в суровую реальность.

– Почему тогда, в моей комнате, ты разрешил мне задать тебе только три вопроса? – тараторю, опережая претензии Ветрова. Сегодня я наломала достаточно дров – поздно сворачивать назад!

– Надеялся, что ты вспомнишь, но в твоей голове, Нана, вечный сквозняк, – скалится парень. От милого, домашнего мальчика, что забавно коверкал слова ещё несколько минут назад, не остаётся и следа.

– А если я скажу, что вспомнила, заберёшь свои слова обратно?

– Заберу!

– Я тебя вспомнила, Ветров! Ты – Ураган, мой друг по темноте из далёкого детства.

Савелий.

«Я тебя вспомнила, Ветров», – слова Наны обжигают слух, разрядами в двести двадцать сотрясая тело. Разве не этого я хотел? Не эти её слова мечтал услышать? Тогда отчего всё сковало внутри стальными скобами, а рой шальных подозрений отравляет разум?

– И давно? – не узнаю свой голос. И без того низкий для моих семнадцати, сейчас он спустился ещё на несколько октав. – Давно ты о нас вспомнила?

– Когда в темноте ты сел рядом, а потом заговорил про крыс, – неуверенно отвечает Марьяна и теребит край коротких шорт.  Она опять слишком близко. Взволнованно дышит и по-детски грызёт ногти. Огромными глазищами заглядывает прямо в душу и даже не представляет, как переворачивает мой мир здесь и сейчас. А он, этот самый мир, нужно сказать, давно трещит по швам!

Я никогда не влюблялся. Было как-то не до того. До детдома вообще считал, что любовь – это не про меня! Глупое чувство, лишающее человека разума и воли. Я смотрел на влюблённых пацанов из старшей хоккейной лиги и откровенно над ними потешался!  Да и как не смеяться, когда здоровенный лоб, способный с локтя уложить на лопатки нападающего чужой команды, после игры сюсюкал с какой-нибудь расфуфыренной куклой, талым эскимо растекаясь у её ног. Едва сдерживая рвотные позывы, в такие моменты я обещал сам себе, что никогда не позволю какой-то там девчонке отравить мою жизнь.

Впрочем, попав в интернат, сдержать данное себе слово оказалось проще простого. Детский дом – это вообще не место для любви. Она обходит его стороной, как прокажённого больного! Нет, конечно, я общался со сверстницами и порой весьма откровенно, но никогда не чувствовал и малой доли того, что сейчас сводит меня с ума!

Я спрашиваю у Наны, когда она меня вспомнила, а сам пытаюсь понять, когда стал зависим от неё. В ту ночь на кухне или в момент удара подушкой по ушам? А может, на физике, когда впервые смотрел в её глаза вживую? Нет! Всё случилось немного раньше. В начале лета. В сером убогом кабинете Ольги Владимировны, директрисы нашего детдома, когда та, разложив перед моим носом фотографии семьи Свиридовых красочно расписывала преимущества переезда. Наивная, она уже не знала, как от меня избавиться, а я смотрел на подросшую девчонку с обезьяньим именем и уже тогда был готов на всё. Вот только я не учёл, что Нана за эти годы сильно изменилась и, к сожалению, не только внешне.

Беспощадный коктейль из её красоты и нескрываемого отвращения, проблесков человечности и унизительной жалости, трепетных касаний и лжи слишком убийственный для меня одного. Я запутался! Устал ошибаться, разочаровываться и постоянно прятаться за доспехами плохого парня – я не такой! Сложный, противоречивый, молчаливый и настырный – да! Но грубый и подлый – никогда! Однако рядом с Наной я перестаю быть собой!

Запускаю пятерню в волосы и жадно пытаюсь их вырвать! Чёрт! Как же меня ломает! От наивного её взгляда, который в любую секунду грозит придавить тонной высокомерия; от её ангельского личика, за которым так мастерски скрывается настоящая мегера; от касаний, таких нежных и ласковых, что кожа горит огнём, а мозги плавятся и стекают не туда.

Я слабак! Я снова готов дать ей шанс, хоть и знаю, что пожалею! Уже оступался и не раз! Потому и делаю шаг вперёд и десять назад. Потому и клянусь себе выкинуть её из головы, а сам не могу заснуть, понимая, что она ворочается за стенкой. Схожу с ума от ревности и ненавижу себя за слабость. Нарушая клятву, долбанным мороженым таю у ног Наны,  стоит только девчонке коснуться меня взглядом.  Хочу оберегать её, защищать, быть всегда рядом. А потом падаю, больно ударяясь о реальную жизнь!

Стоит признать: я понятия не имею, какая Нана настоящая! Та, что хамит и унижает, или та, что сейчас стоит передо мной и как заведённая кусает губы? За эти летние месяцы я слепил её образ из обрывков воспоминаний и фотографий, которые нашёл в её комнате, и наверно, ошибся: Нана в жизни совершенно другая, непохожая на себя в прошлом, а тем более, на девочку из моих снов.  Меня распирает от желания схватить эту лживую обезьянку за плечи и вытрясти из неё правду, а вместе с ней всю злобу и заносчивость, чтобы снова увидеть в Марьяне Свиридовой мою Нану! Ту самую девочку, смелую и отважную, честную и отзывчивую, которая была моим светом все эти чёрные годы.

– Ты опять молчишь, Ветров!  – несмело упрекает она и поджимает губки. Старается на меня не смотреть и продолжает мять джинсовую ткань шорт. Нам обоим неловко. Вдвоём. Наедине. В этой тесной гостиной необъятных размеров, где каждый глоток кислорода пропитан нашим смущением.

– А разве ты о чём-то спросила? – Губы невольно расползаются в улыбке. Смешная! И почему она всегда ворчит, когда я молчу?

– Ты обещал, что заберёшь свои слова обратно!

Боже, да когда она уже перестанет кусать губы! Такие нежные, аккуратно очерченные и слегка припухлые, они так и манят попробовать их на вкус! И снова в груди неприятно ёкает: пока я мечтаю, Булатов уже давно всё распробовал.

Отворачиваюсь. С силой сжимаю и разжимаю пальцы, разгоняя по телу кровь. Мне нужно отвлечься! Не думать о Нане, забыть о Булатове, вспомнить о себе!

– Раз обещал, значит, забираю! – Взглядом цепляюсь за фарфоровую статуэтку на полке.

– Все? – пищит за спиной Марьяна.

– Что «все»? – Неосторожно оборачиваюсь на тонкий голос и пропадаю в шоколадной бездне её глаз.

– Все слова забираешь?

Нана смотрит на меня неотрывно и доверчиво. Так по-настоящему и искренне, что посылаю лесом все опасения и позволяю себе поверить, что здесь, в эту самую минуту, вижу  Марьяну настоящей! Заглушаю скрипучий шёпот интуиции, уверяющей, что ещё не раз пожалею о своём решении, и, полностью развернувшись к девчонке, игриво щёлкаю ту по вздёрнутому кончику носа пальцем.

– Все! – Не спешу отдёргивать руку от её лица и осторожно убираю за ухо выбившуюся прядь волос. – Я забираю назад все слова,Нана,  которые когда-то тебя обидели.

– Я тоже, – заворожённо бормочет в ответ и снова впивается белоснежными зубками в алую мякоть нижней губы. – Мир?

Улыбаюсь и хочу кивнуть, но трель дверного звонка меня опережает.

– Пицца, – произносим враз.

Нана бежит в прихожую встречать курьера, а я – на кухню. Ставлю чайник и накрываю на стол, а позже невольно зажмуриваюсь, вдыхая аромат принесённой на кухню «Маргариты».

– Ветров, у меня сейчас желудок сам себя съест, а ты спишь! Доставай тарелки! – командует мартышка и выставляет на стол три коробки с пиццей.

– Куда так много? – Приподнимаю брови, попутно выполняя приказ Наны.

– Будем навёрстывать упущенное, Сава! – Пожимает плечами и втягивает носом ароматный, пропитанный плавленым сыром и свежеиспечённой булкой воздух. – Чувствую, мы ещё за добавкой побежим!

Нана нетерпеливо облизывается и потирает ладони.

– Сава! – жалобно стонет. – Тарелки!

– А! – смеюсь и протягиваю те Нане, а потом случайно ляпаю лишнее: – Прости, засмотрелся!

Шею вжимаю в плечи и невольно морщусь —вот идиот! Но Нана, видимо, настолько голодная, что ничего не замечает.

– Понимаю! – кивает она и пытается достать из коробки огромный кусок грибной пиццы. Тот обжигает её пальцы и не поддаётся, тягучими нитями сыра цепляясь за основание. – Я тоже не могу от этой вкуснятины  глаз отвести! Налетай, Ветров, а то всё сама слопаю!

Нана бросает на меня хитрый взгляд и тут же начинает смеяться. Искренне. От души. Совершенно  не думая, как выглядит со стороны, и не оглядываясь на мнение окружающих. Вот она настоящая! Живая! Эмоциональная!  Сажусь напротив и, позабыв про голод, неустанно смотрю на её улыбку, ямочки на щеках и в сотый раз убеждаюсь, что идея с английским вышла весьма крутой! У пускай изображать из себя полного дурака было непросто, сейчас смело могу заявить: игра стоила свеч!  А то ли ещё будет, когда Нана оценит результаты своих усилий на уроках в лицее.

– Ты мне так и не рассказал про татуировку, – с набитым ртом произносит Нана.

– А что с ней не так? – Откусываю огромный кусок от «Маргариты» – любимой пиццы отца. Глупо, конечно, но мысли о нём и маме ранеными птицами бьются в сознании.

– Тебе всего семнадцать, – Нана делает глоток сладкого чая. – Когда ты успел её нанести?

– Набить, – хмыкаю и тянусь за вторым куском пиццы.

– Что? – переспрашивает Нана и, оторвав губы от края чашки, вопросительно смотрит на меня.

– Татуировку набивают. Тонкой иглой.

– Фу, это должно быть больно? – Нана морщит нос, внимательно рассматривая рисунок на моей шее.

– Не больнее жизни, – усмехаюсь её наивности и тут же понимаю, что снова всё испортил.

Поза девчонки из расслабленной и немного вальяжной моментально становится напряжённой. Марьяна отодвигает от себя чашку и, сжав губы в тонкую полоску, отворачивается к окну.

Гнетущее молчание заполоняет собой пространство вокруг, а наше общение снова грозит откатиться на прежний уровень.

– Я набил её год назад. На свой шестнадцатый день рождения, – первым начинаю разговор.

– Так просто? – Марьяна продолжает смотреть в окно и нервно теребить пальцы. – Разве можно в шестнадцать?

– А кто мне мог запретить? – едва сдерживаю смех. – Ты меня плохо знаешь

– Я не о том, Ветров! – Нана возвращает своё внимание ко мне. –  Ни один тату-мастер не возьмёт подростка без разрешения родителей, разве нет? Я как-то заикнулась, что хочу бабочку на плече, так меня чуть в порошок не стёрли. А у тебя вся шея в узорах!

– Так то тату-мастер в каком-нибудь салоне. Мне мою Сивый набил, в подвале. Мы тогда Федькой в бегах были. Почти неделю по подворотням слонялись. Нас, конечно, нашли, а тату, вот,  осталась. Ох, и получил я тогда! – меня всё же пробивает на смех. И хотя ничего весёлого в той ситуации не было, меня забавляет ошарашенное личико Наны.

– Дурак! – бросает она и надувает губки.

– Тебе же вроде нравится татушка? – Ладонью касаюсь шеи. – Нет?

– При чём здесь твоя татушка? – краснеет девчонка. —Ты, Ветров, дурак! Зачем ты сбегал? Неужели грязные подвалы лучше детского дома?

– Лучше не подвалы – люди. Когда сидишь в четырёх стенах, как заключённый, а воспитатели то и дело примеряют на себя роль надзирателей, Сивый и такие, как он, кажутся спасением.

Чувствую, что разговор заходит в тупик, а пропасть между нашими мирами множится с адской силой. Вот поэтому и я люблю молчать! Поэтому хватаю очередной кусок пиццы и набиваю им рот. Хватит! И так напугал девчонку до чёртиков.

– Сколько тебе было? – Нана выискивает в чашке чаинки, не смея на меня взглянуть.

Я же молчу, не сразу уловив суть вопроса.

– Когда ты попал в детдом? – переспрашивает чуть настойчивее.

– В двенадцать, – чавкаю в ответ. Я хочу сменить тему, а не вдаваться в подробности.

– В двенадцать? – вскрикивает Нана. Она  всё же набирается смелости и заглядывает мне в глаза.  В её – вижу страх и застывшие в уголках слезы.

– Да, – и снова отвечаю односложно.

– Нет, – бубнит Марьяна, сквозь пальцы, прижатые ко рту, и мотает головой.  – А что случилось с твоими родителями!

– Они погибли.

– И что никого не было, кто мог бы тебя забрать? Бабушки, дедушки, дальние родственники?

– Только бабушка, – печально улыбаюсь. –  Она хотела меня увезти, но не успела.

– Тоже умерла? – одними губами произносит Марьяна, а в карих глазах плещется ужас.

– Нет! – Поспешно мотаю головой, чтобы дурёха перестала себя накручивать. – Бабуля жива, но из-за инсульта частично парализована и сама теперь находится на попечении государства.

– Мне жаль. Правда.

– Всё нормально.

– Родители разрешают тебе её навещать? – Не отстаёт мелкая заноза.

– Это невозможно, Нана.

– Она твой единственный близкий человек, а ты говоришь «невозможно»? – Читать нотации с важным видом Марьяна, верно, научилась от матери.

– Она живёт очень далеко. Но я иногда ей звоню.

– Сава, это неправильно…

– Погоди, обезьянка! – нагло прерываю нравоучения Марьяны и пальцем касаюсь своего подбородка. – У тебя вот тут соус!

– Тут? – Нана тыкает пальчиком, но всё мимо.

– Не-а, левее! Чуть ниже! Мимо, Нана! – наигранно сокрушаюсь , а сам переваливаюсь через стол и, замерев от девчонки в паре сантиметров, мизинцем смахиваю капельку соуса с её лица.

– Чего зависла?

Я уже давно вернулся на место и успел откусить ещё немного от своей пиццы, а Нана всё молчит.

– Мама рассказывала, что наши семьи дружили, – Марьяна обхватывает себя руками и откидывается на спинку стула.

– Это так.

– Тогда почему я тебя не узнала в двенадцать? Да и сейчас не могу вспомнить ничего из детства, – рассуждает вслух.

– Так бывает.

– А ты? Ты помнишь что-нибудь из нашего детства?

– О да! – Подобно Нане откидываюсь назад и вытираю салфеткой пальцы. – В свои седьмой день рождения ты рыдала возле сараюшки, а потом пыталась присвоить моих божьих коровок.

– Коробок! – вспыхивает Марьяна. – Да, что-то припоминаю. Мелкий, заносчивый мальчишка с наглой улыбкой!   Так это был ты, Ветров?

Я хмурюсь, а Нана смеётся. Пусть так! Это лучше, чем больные воспоминания из детского дома. Тогда, в свои семь, я был счастлив, тогда у меня была семья!

– Почему мы не виделись после?

– Вы переехали, а мы остались в городе. Допрос окончен?

– Погоди! Я всё равно не понимаю, если наши отцы дружили, то почему мои родители узнали о тебе только сейчас? Почему не забрали из детского дома тогда, в  двенадцать?

– Не знаю. —Я и сам не припомню, чтобы имя Игоря Свиридова звучало в нашем доме. Единственное исключение – поездка с отцом на каток.  Но засорять голову Наны ненужными воспоминаниями, не хочу, а потому отмахиваюсь:

– Возможно, к тому времени их дружба себя изжила.

– Настолько, что мои родители не знали о смерти твоих? – не унимается Марьяна и задумчиво хмурится, будто никак не может вспомнить суть закона всемирного тяготения.

– Да мало ли что! – Смеющейся Нана мне нравилась больше. –  Не помню, чтобы наши семьи к тому времени поддерживали какие-то отношения.

– И всё же, Сава, это  как-то странно, не находишь? Им не было дела до тебя в двенадцать, зато сейчас ты у нас. – Я отрицательно кручу головой, а Марьяна продолжает искать зацепку:

– Как погибли твои  родители, Ветров?

Нана даже не представляет, как больно мне говорить об этом: то, что для неё лишь праздное любопытство, для меня – целая жизнь. И всё же перешагиваю через себя и возвращаюсь в события пятилетней давности:

– Наш дом сгорел дотла. Дело было ночью. Как мне тогда сказали: мама и папа даже не проснулись – отравились угарным газом.

– Как страшно, Сава! – Марьяна округляет глаза, а потом задаёт вопрос, который и мне не давал покоя все эти годы : – А ты? Как тебе удалось выжить?

– Той ночью я сидел с тобой в подсобке спортивной гостиницы. Глупая игра в прятки спасла мне жизнь.

«Ты спасла мне жизнь», – мысленно добавляю и, бросив в коробку недоеденный кусок пиццы,  ухожу к себе. Резко. Не прощаясь. Не оглядываясь на Марьяну. Чёртовы картинки из прошлого слишком близко подобрались к горлу, раздирая то солёными  кристаллами  слёз. Никто! Никто и никогда не должен видеть меня уязвимым! Тем более Нана…

Марьяна.

Ветров уходит, а я чувствую себя виноватой. Он до последнего крепился и старался от меня не закрываться, но я не рассчитала силы: моё глупое любопытство болью отозвалось в его сердце.

«Марьяна, ты идиотка!» – облокотившись о стол, пальцами впиваюсь в виски и не знаю, что делать дальше. Наверно, мне сто́ит оставить Ветрова в покое. Саве нужно побыть одному, чтобы выдохнуть, дать тяжёлым, некстати взъерошенным воспоминаниям немного улечься. Я тоже хороша! Налетела, как голодная чайка и давай совать свой клюв, куда не звали. И всё же меня распирает от недосказанности, что так и пари́т в воздухе. Ветров прервал разговор на самом интересном…

По-быстрому прибираю на кухне: остатки пиццы сую в холодильник, а чашки – в посудомойку. Сама же прокручиваю в голове слова парня: что-то во всей этой истории явно не сходится. Я пытаюсь воскресить в памяти ту роковую ночь, когда Ветров стал сиротой, но картинка сбивается и путается, проносясь перед глазами бессмысленными обрывками. Вот мы сидим с ним в чулане и без умолку перебираем всякую ерунду, а потом засыпаем. Вот нас находят: яркий свет, резь в глазах, чужие голоса. Саву уводят первым, меня продолжают отчитывать. А что потом? Не помню! Провал! Отчего-то следом в памяти всплывает отец – сердитый, недовольный. Мы едем домой. Почему-то ночью. Отец молчит, крепко сжимая руль, а я боюсь! Его гнева, неотвратимости наказания, а ещё странного запаха, которым пропитан салон автомобиля. Что это? Дым?

Трясу головой, чтобы избавиться от морока прошлого, и возвращаюсь в реальность. Это все глупости! Нелепое совпадение! Моя дурацкая впечатлительность, помноженная на простуду и пустые сны. Да и что голову ломать, когда можно просто спросить. Уверена, отец расскажет, всё объяснит, успокоит!

Растираю виски и бессмысленно мерю шагами гостиную. Родители, как назло, задерживаются, а подняться к себе не хватает духу. Выглядываю в окно, за которым сгущаются сумерки, копаюсь в мобильном, отвечая на глупые сообщения подруг, и жадно прислушиваюсь к каждому шороху. Вот только наверху всё так же тихо, словно дома я совершенно одна.

Устав слоняться без дела, крадусь к лестнице. Беззвучно и осторожно, как грабитель. Мне не терпится прошмыгнуть в свою комнату, но отчего-то тревожно попасться на глаза Ветрову. За эти несколько часов мы стали ближе, и я невольно ощущаю ответственность за его состояние. Чувствую, что должна постучаться в его дверь, узнать, как он, но коленки предательски дрожат, да и сердце до одури бьётся о рёбра от одной только мысли об этом сложном и непонятном парне. Потому снимаю тапки и на носочках невесомо поднимаюсь на второй этаж.

Ступенька. Ещё одна. Я замираю и снова слушаю тишину. Делаю очередной шаг, немного успокаиваюсь и вновь поднимаюсь. Когда до двери в мою спальню остаётся всего четыре ступеньки, скрещиваю пальцы и стараюсь не дышать, но тут же испуганно взвизгиваю и чуть не падаю: неразборчивый щелчок откуда-то сверху сменяется кромешной темнотой.

– С тобой всё нормально?

Пока визжала, не заметила, как Сава вышел из комнаты.

– Да. Наверно. Просто внезапно стало темно.

– Пробки выбило. Не бойся! – самоуверенно произносит парень и, судя по всему, подходит ближе.

– И что теперь? – Цепляюсь за перила, не решаясь сдвинуться с места. И почему так темно? Наверно, с непривычки! Впрочем, здесь, в коридоре, нет окон, а потому и тьма кажется непроглядной.

– Руку давай, я помогу подняться!

Кожу обжигают шероховатые и немного грубые пальцы Ветрова. Он пытается найти меня на ощупь, отчего движения его слегка неуверенные и осторожные.

– Я сама! – ору, как умалишённая, и резко скидываю с себя ладонь Савы, а затем лезу в карман за телефоном, чтобы уже в следующую секунду врубить фонарик.

– Ну как знаешь, – морщится Ветров, пытаясь увернуться от ослепляющего потока света. – Где у вас электрощиток?

– Электро… Кто?

– Ладно, сам найду,– отмахивается он и пробирается мимо меня вниз по ступенькам, на ходу уточняя: – До своей комнаты, надеюсь, дойти сама сможешь?

– Разумеется! – шиплю в ответ, но никак не решаюсь выпустить перила из рук. И вроде не маленькая и давно не боюсь темноты, но в голову так и лезут холодящие кровь картинки: того и гляди, сейчас раздастся жалобный вой или дикий, с издёвкой смех, из-под кровати начнут тянуться лохматые лапы, а мой истошный визг так и останется неуслышанным. А иначе, кто и зачем вырубил электричество в нашей квартире?

– Ветров, ну что там? – кричу на пределе, не переставая трястись, как осиновый листок. Дурацкая тишина заводит мою фантазию в самые жуткие дали.

– Не молчи, Сава! – требую ответа, вновь и вновь разрывая темноту своими возгласами и трясущимся светом фонарика. – Что там с пробками?

Но Ветрова либо сожрали инопланетяне, либо он специально играет с моими нервами, доводя меня до истерики. Ладони вспотели, губы дрожат. Уже бы и рада убежать к себе, но окаменевшее тело словно приросло к полу и отказывается слушаться.

– Господи, Ветров! – Жадно хватаю ртом воздух, ощущая, как по щекам стекают слёзы. – Где ты?

Шмыгаю носом и пытаюсь успокоиться. Уговариваю себя, что это просто пробки, что сейчас станет светло, Ветров найдётся, а родители вот-вот вернутся. Но видимо, мои эмоции давно искали выход, и эта темнота стала последней каплей.

– Сава, – шепчу на выдохе, не надеясь на ответ, и закрываю глаза. Если не видеть страшное, то его, вроде как, и нет.

– Я здесь. – Неожиданно совсем близко раздаётся негромкий голос Ветрова, а меня окатывает новой порцией ужаса.

– Ааа! – взвизгиваю и, резко распахнув глаза, интуитивно хочу отскочить в сторону, но в темноте оступаюсь и ничком лечу вниз. Мысленно готовлюсь сосчитать подбородком все ступени до первого этажа, но тут же ощущаю, как меня подхватывают крепкие руки Савы.

– Марьян, ты чего? – бормочет тот испуганно и сильнее прижимает к себе. От него приятно пахнет гелем для душа, а мощные удары сердца, размеренные и громкие, заглушают мои, трусливые и сбивчивые.

– Почему ты не отвечал, Ветров? – ворчу обиженно, а сама не спешу выбираться из объятий парня. В его руках мне намного спокойнее и совсем не страшно.

– Прости, я выходил на лестничную клетку. Наверно, не слышал.

– Я испугалась! Сильно! Думала, тебя уже того… кто-нибудь сожрал… или похитил.

– Трусишка! – откровенно забавляется Ветров и, немного отпрянув от меня, ладонями начинает растирать мои плечи, покрытые гусиной кожей. – Ты вся дрожишь, Нана!

– Я чуть с ума не сошла, – признаюсь, мысленно умоляя Саву меня не отпускать. – Ты нашёл щиток?

– Бесполезно, мартышка! – Ветров перехватывает меня за руку и помогает подняться. – Электричества нет во всём квартале. Так что предлагаю, не тратить время зря и отправиться спать.

Он подводит меня к моей комнате и небрежно открывает дверь. Там, внутри, темнота, пусть и разбавленная уличным светом. Блики от фонарей перемежаются с тенями и ещё больше наводят страх. Я не хочу оставаться одна. Не хочу бояться и вздрагивать от любого шума, вновь и вновь придумывая мистические оправдания каждому шороху. Но и попросить Саву не уходить, у меня не хватает смелости.

– Если опять что привидится, зови! – насмешливо роняет парень и с лёгкостью отпускает мою руку. Спокойно и бесстрашно он идёт к своей комнате, пока внутри у меня всё скукоживается от страха.

Свечу в широкую спину фонариком и до боли кусаю губы: мне нужен повод остановить Ветрова , но в голову ничего не приходит.

– Сава! – Я всё же срываюсь, стоит парню переступить порог своей спальни. – Не оставляй меня, прошу.

Разумеется, Ветров молчит, правда, и не уходит. Прерывисто дёргает ручку двери и чего-то ждёт. Жаль, я не вижу его лица! Наверняка смеётся надо мной! Ничего! Я заслужила! Трусиха и истеричка!

– Ко мне пойдёшь? – спрашивает спустя вечность.

– Пойду!

Вытянув перед собой руки, делаю шаг навстречу. Это в комнату свет немного падает с улицы, а здесь, в коридоре, темно, и глаза, как назло, никак не привыкнут. Как слепой котёнок, медленно крадусь вперёд. Сава с шумом выдыхает и перехватывает мои ладони в свои. Забавно, но в этот же миг становится легче на сердце, а страхи разбегаются, как тараканы от дихлофоса. Мои шаги всё более уверенные, а на лице расцветает улыбка. Странная реакция, и хорошо, что Ветров ни черта не видит. Я позволяю ему вести меня за собой и отчего-то не хочу, чтобы он отпускал мою руку. И всё же, дойдя до дивана, Сава размыкает наши ладони и небрежно плюхается вниз.

– Так и будешь стоять? – хмыкает он и, судя по глухим хлопкам, постукивает по дивану рядом с собой.

– Мы, что, будем просто сидеть на диване? – ляпаю первое, что приходит в голову. Только сейчас понимаю, как двусмысленно выглядела просьба – не оставлять меня – со стороны.

– Есть ещё вариант: полежать на кровати, – сквозь неуёмный смех прорывается наглый голос парня. – Выбирай, Нана!

– Ветров, ты нахал! Я вообще не это имела в виду! – задыхаюсь от возмущения.

Чувствую, как от тяжёлого дыхания раздуваются ноздри, а кожа на щеках пылает огнём. Что я творю? Зачем пришла сюда? Неужели темнота опаснее компании Ветрова?

– Да я понял, – продолжает смеяться Сава. – Садись уже. Я не кусаюсь.

Впервые радуюсь темноте и тому, как надёжно она скрывает мои разодранные чувства. Заламываю пальцы на руках от волнения и всё же сажусь: иначе, сбежав к себе, дам лишний повод над собой посмеяться.

Спина напряжена, а взгляд бесцельно мечется по чёрной комнате, цепляясь за отголоски городских огней за окном. Глубокий вдох. Мне нужно взять себя в руки, но лёгкий аромат лайма вперемешку с освежающим ментолом кружит голову: здесь всё пропитано Ветровым, а сам он сидит пугающе близко от меня. Отчётливо ощущаю чужое тепло и, кажется, слышу, как беспокойно колотится сердце Савы. Хотя, быть может, это моё.

– Поговорим? – внезапно предлагает Ветров.

– Давай, – выдыхаю, сильнее сжимая коленки. Напряжение между нами можно резать ножом. – О чём?

– О чём угодно. – Сава наваливается на спинку дивана, устраиваясь поудобнее. В отличие от меня, он чувствует себя комфортно и совершенно точно ощущает превосходство. – О погоде. Об учёбе. О спорте. Мне всё равно.

– Я не хочу об этом. – И вроде понимаю, что любой разговор лучше тягостного молчания, но впустую перебирать нудные темы, делая вид, что мне интересно, не горю желанием. Да ещё этот тон, с которым Ветров со мной говорит: так и хочется сделать всё наперекор. – Давай лучше поиграем!

– Поиграем? – с долей удивления произносит он и, кажется, придвигается ближе. – Во что, Нана?

– Мы со Златой, когда нечего делать, играем в «Выбери лучшее». По очереди задаём друг другу нелепые вопросы и предлагаем на выбор ответ. Получается забавно, да и время пролетает незаметно. Попробуем?

– Давай! Только ты первая.

Ветров закидывает руки за голову, случайно касаясь моего плеча. А может, и не случайно…Прокля́тая темнота!

– Ладно! – Потираю ладони в предвкушении. – Твой любимый цвет розовый или персиковый?

– Ни тот ни другой, – фыркает Сава, а я улыбаюсь.

– В этом и суть: ты должен был выбрать один из двух вариантов, даже если оба мимо.

– Тогда розовый, – недовольно елозит рядом Ветров. – Моя очередь! Твой гель для душа пахнет колбасой или пивом?

– Фу, Сава! Хочу возмутиться и очертить границы дозволенного, но парень меня опережает:

– Это тебе за розовый! Отвечай!

– Колбасой! – ворчу себе под нос, но отпускаю ситуацию. Если Ветров хочет играть без правил, пусть будет так! – Твой нос больше похож на картошку или стручок гороха?

– Картошку! – Входит во вкус Ветров и тут же бросает встречный вызов: – Кем бы ты хотела стать в следующей жизни: пиявкой или мухой?

– Пиявкой. Что вкуснее: дождевой червяк или тухлый огурец?

– Червяк, – смачно облизывается Сава, а комната мгновенно заполняется нашим смехом.

Минут двадцать мы издеваемся друг над другом, придумывая всевозможные вариации. Я узнаю, что Сава любит борщ и терпеть не может бананы, отвратительно поёт в душе басом и никогда не видел верблюдов. Ветров же придумывает мне смешные прозвища и лишний раз подтверждает свои догадки, что я совершенный профан в физике. Но постепенно вопросы становятся все серьёзнее, а ответы даются сложнее.

– Зима или лето, Нана?

– Лето! Звёзды или радуга?

– Радуга! Любовь или деньги?

– Любовь! Если мечта недосягаема, отпустишь или будешь бороться до последнего, зная, что проиграешь?

– Не проиграю! Не отпущу! Кого ты больше любишь, Нана? Маму или папу?

– Глупый вопрос! – Локтем толкаю Ветрова, чтобы тот спросил что-нибудь другое, но Сава подобен нерушимой скале. Напряжение, что мучительно обволакивало вначале и давно сошло на нет в процессе игры, сейчас снова щекочет нервы. – Я не буду отвечать!

– Так нечестно, Марьяна, – тянет Сава, не обращая на мои тычки внимания. – Отвечай или отправлю к себе, невзирая на темноту!

– Отца!

 Не то чтобы угрозы меня испугали, просто рядом с Ветровым мне постоянно хочется быть смелее и, наверно, честнее, хотя бы с само́й собой.

– Но…, – Сава замолкает и, придвинувшись ближе,  локтями упирается в колени. – Он же тебя…

– Бьёт? – помогаю Ветрову закончить предложение. – Папа суровый, ты прав,  и порой не может сдержать свои эмоции. Он срывается и частенько на мне. Но знаешь, Ветров, это лучше, чем быть невидимкой для собственной матери, которая закрывает глаза на безумия мужа.

Прямо сейчас ненавижу Ветрова за то, что вынудил меня ответить,  и ещё больше за то, что снова молчит.

– Дурацкая игра, – порываюсь встать, но Сава удерживает меня за руку. Кожу обжигает его уверенное касание шероховатых пальцев, а вдоль позвоночника бегут непослушные мурашки.

– Прости, – шепчет глухо и тянет меня обратно. – Не уходи! Хочешь, задай мне два вопроса подряд.

– Ладно!

Мне и само́й не хочется убегать: электричества всё ещё нет, да и родители прислали СМС, что приедут только под утро.

– Хоккей или баскетбол? – надеюсь вернуться к лёгким, ничего незначащим вопросам, но сама не ведая, снова задеваю за живое.

– Хоккей!

– Тогда почему ты отказался ездить на лёд?

– В качестве кого, Нана? – ухмыляясь, Сава пожимает плечами и вертит головой. – Я был лучшим. Мог стать чемпионом, но всё потерял.

– Но почему баскетбол? – Сердце неприятно сжимается. Мне бы свернуть к дождевым червякам и любимым фильмам, но я снова ляпаю, не подумав: – Тоха сказал, что играть ты не умеешь от слова «совсем».

– Научусь! Я упёртый! – отмахивается Сава, а потом прокашлявшись добавляет: – А вообще Булатов много что говорит, но стоит ли всему верить?

– У меня бонусный ход, – спешу исправить свою оплошность и перевести разговор в иное русло. Вспоминать о моём якобы парне, который так ни разу мне и не позвонил, противно, впрочем, как и тормошить ненужные воспоминания Савы. – Твоя девушка – блондинка или брюнетка?

– Девушка? – удивленно переспрашивает Ветров. – Какая девушка?

– Ну, видимо, любимая, – цокаю языком, а сама ловлю себя на мысли, что не хочу знать ответ: что бы Сава сейчас не выбрал, мне будет неприятно это услышать.

– Блондинка, – уверенно кидает парень, вынуждая меня с силой прикусить губу. Но этого Ветрову мало! – Очень красивая. Знаешь, она из тех, в кого влюбляются с первого взгляда и навсегда.

– Подробности меня не интересуют! – обрываю придурка на полуслове. – Твой ход!

– Ок, – смеётся он и, взяв несколько секунд на раздумья, спрашивает: – Чего ты боишься больше: темноты или тишины?

– Темноты, – отвечаю с лёгкостью, а потом признаюсь: – Хотя рядом с тобой, Ветров, и темнота не так ужасна.

– С тобой тоже, – бормочет Сава, пропадая в своих мыслях на какое-то время.

– Почему ты никому не сказал, что теперь живёшь у нас? – нарушаю тишину.

– Варианты будут?

– Испугался, что засмеют? – рассуждаю вслух. – Или тебе просто нравится пускать пыль в глаза, притворяясь сыном крутого мафиози?

– Опять всё мимо! – Сава нервно барабанит пальцами по краю дивана.

– Выбирай, что ближе! – не отступаю, как и он сам совсем недавно.

– Первое.

– Серьёзно? – усмехаюсь. – Я думала великий и ужасный Ветров ничего не боится.

– Дело не во мне, – бросает он в оправдание и елозит на месте.

– Ладно, проехали! – Освобождаю Саву от нелепых объяснений: мне не нравится, когда наше общение сводится к глупым оправданиям и разборкам. – Задавай вопрос!

– Что больше всего тебя цепляет в Тохе? – немного подумав, Ветров снова заставляет вспомнить о Булатове. – Смазливая физиономия или сила его фамилии?

– Сила фамилии? – непонимающе вскидываю брови.

– Престижно, наверно, встречаться с сыном губернатора? – язвительно поясняет Сава.

– Считай, как хочешь! Но ни то ни другое! – Меня задевают его слова, а ещё больше, что именно такой меня видит Ветров.

– Ага, давай расскажи ещё о светлой душе Булатова и богатом внутреннем мире! – брюзжит он предвзято. – Марьяна, не смеши! Выбирай!

– Фамилия, – огрызаюсь в ответ. Внутри всё дрожит: я ненавижу врать, а тем более наговаривать на себя чёрт-те что, но что остаётся, когда моя правда никому не нужна? – С Булатовым не стыдно. Это, как знак качества, понимаешь? Все мне завидуют и пресмыкаются. Доволен?

– Более чем! – Мне кажется, или расстояние между нами внезапно стало больше. – Твоя очередь!

– Я тебе противна? Да или нет?

Мне казалось, что за эти дни мы с Ветровым стали ближе, если не друзьями, то перестали быть врагами точно. Но этот его вопрос про Булатова спутал все карты.

– Нет, глупости! – спешит с ответом Ветров, и я чувствую, что не врёт. – А ты всё ещё стыдишься меня?

– Нет! – Вылетает раньше, чем успеваю обдумать свой ответ. Я не стыжусь, верно? Гадкие сомнения плесенью покрывают душу. Я соврала. Снова! Но никогда не признаюсь. – Мне надоело играть, Ветров! Давай просто помолчим.

– Без проблем, – кивает парень, но внезапно берёт меня за руку и сжимает тонкие пальцы своими огромными и немного грубыми. – Давай, по последнему вопросу и закончим на этом. Только пускай это будет самый нескромный и откровенный вопрос, какой сможешь придумать.

– Не хочу. Ветров, я устала! – Мне хватает угрызений совести и так, ещё большей откровенности просто не выдержу!

– Так и скажи, что струсила! – подъедает Сава с хитрыми нотками в голосе.

– А вот и нет! – Ведусь на провокацию. – Давай свой вопрос!

– Ты первая, Нана.

– Если бы ты не был влюблён в свою девушку неземной красоты, то смог бы заинтересоваться Смирновой? Да или нет?

– Нет, – тут же отвечает Ветров, словно иных вариантов и не может быть, а я заметно выдыхаю. Мне бы расстроиться за подругу и её разбитые мечты, но вместо этого на губах зарождается улыбка.

– Без обид, ладно? – неправильно толкует моё молчание Ветров. – Злата, конечно, твоя подруга и вообще классная, но не в моём вкусе совершенно.

Меня так и распирает спросить, а кто же тогда в его вкусе, но пока собираюсь с силами, Ветров озвучивает свой вопрос:

– Кто лучше целуется: я или Булатов?

– Пффф! – едва не давлюсь от неожиданности. – Откуда мне знать?

Пальцы Савы чуть сильнее сжимают мои:

– Это обычная игра, Нана. Ты можешь просто предположить!

Ветров прав: от моего ответа ничего не зависит, но как же сложно его дать. Я не могу выбрать Саву: парень зазнается, да и вообще подумает обо мне невесть что. Но и назвать Булатова, не поворачивается язык: самые гнусные и тошнотворные поцелуи принадлежат ему.

– Долго думаешь, Нана! – издевается Ветров.

– Ты просто задал самый идиотский вопрос из всех! – Тяну время в надежде уйти от ответа. Вмиг мой мир сузился до размеров небольшой комнаты и парня, что сидит рядом уже битый час. В этой темноте, наполненной только нашими тихими голосами и теплом его руки, мне хочется верить, что хотя бы в умении целоваться Ветрову повезло больше, чем Булатову, но признаться в этом не хватает смелости.

– Отвечать всё равно придётся, – не отступает Сава.

– Просто люблю быть объективной, а в этом вопросе не располагаю полной информацией!

Я снова будто в кабинете физики стою перед всем классом и пытаюсь ответить на каверзный вопрос учителя. В голове пустота, но просто сесть на место – непозволительная роскошь.

– Я могу помочь, – шепчет Ветров и я соглашаюсь.

– Помоги!

Не узнаю свой голос. Да что там, я себя не узнаю! Разве могла я вот так, запросто, согласиться на поцелуй, да ещё и с Ветровым? Нет! Мне нужно, просто жизненно необходимо отыграть всё назад: обратить слова Савы в шутку и не дать случится тому, о чём при свете мы пожалеем оба. Вот только лохматая башка Ветрова плавно, словно играючи подбирается всё ближе и ближе к моему лицу, а я, как дура, ловлю пересохшими губами раскалённый до предела воздух и молчу.

 Жар волнами накрывает тело, огнём невыносимого стыда сжигая остатки разума в голове. Перед глазами всё плывёт и тянется, как в замедленной съёмке. Не могу убежать: моя ладонь всё ещё сжимается пальцами Ветрова, да и прослыть трусихой – тошно. А потому закрываю глаза и подаюсь немного вперёд, подставляя губы для неизбежного поцелуя: решаю выйти из игры победительницей!

Мысленно отсчитываю мгновения «до», рвано выдыхая пропитанный нашим безумием воздух, и жду. Вот только Ветров не спешит меня целовать.

– Я лучше Булатова во всём! Даю слово, – шепчет придурок мне на ухо и смеётся.

Так вот о какой помощи он говорил! Негодяй! Чёртов обманщик! Ненавижу! Мало того что обвёл вокруг пальца и выставил меня идиоткой, так теперь ещё и потешается!

– Ты предлагаешь поверить тебе на слово? – включаю стерву. Ну уж нет, делать из себя посмешище я ему не позволю!

– Ты сомневаешься во мне? – Ветров запросто отпускает мою ладонь и беспечно откидывается на спинку дивана. – Зря! Слово Ветра – кремень!

– И всё же, Сава, в таких вопросах слово – пустой звук! – невинно веду плечами и тоже отклоняюсь назад. Пытаюсь расслабиться, но ничего не выходит: внутри всё кипит от желания поставить парня на место. – Получается, Ветров, ты предлагаешь мне сравнить между собой пустоту и сладость губ любимого парня? Что ж, пожалуй, выбор очевиден!

Теперь моя очередь смеяться! Скрещиваю руки на груди и, не скрывая довольной ухмылки, победно заявляю:

– Сава, увы, эту битву ты про…

Но досказать Ветров не позволяет. Молниеносным, нахрапистым рывком он разворачивает меня к себе и начинает целовать, выбивая почву из-под ног. Его губы, слегка обветренные и сухие, с жадностью захватывают в плен мои, тогда как цепкие пальцы вплетаются в волосы, лишая меня пути к отступлению. Ветров резок и настойчив, но при этом невероятно нежен со мной и искусен. Не в силах пошевелиться, я тону в своих ощущениях, растворяюсь в пьянящих прикосновениях его губ, про себя отмечая, как идеально те сочетаются в своём неуёмном танце с моими.

Сава отстраняется от меня также внезапно и дерзко. Пока я пытаюсь собрать себя по кусочкам, он как ни в чём не бывало встаёт, тормошит волосы на затылке и отходит к окну.

– Никогда больше не сомневайся во мне, Нана! – произносит глухо. Его голос сквозным ветром холодит сердце: такой чужой и отстранённый. Ну конечно! На смену безудержному порыву пришла горечь раскаяния. В попытке переплюнуть Булатова Сава совершенно позабыл про свою девушку и сейчас корит себя за несдержанность, да и меня, наверно, за компанию.

Зачем-то встаю следом и на негнущихся ногах подхожу ближе, не смея поднять глаз. Губы горят от недавних ласк, а в ушах набатом отдаётся гул растерзанного сердца: Ветрову невдомёк, что вместе с поцелуем он украл и его.

– Ты победил, – признаюсь честно, замерев от парня на расстоянии вздоха. В глазах стоят слёзы, а внутри всё стянуло в тугой узел: мы с Ветровым слишком разные, чересчур чужие, невозможные…

Схожу с ума от желания коснуться его рукой, вынудить обернуться и помочь принять неизбежное, но внезапно включившийся свет разбивает мои планы вдребезги. Щурюсь с непривычки и делаю шаг назад. Ещё. И ещё. Это в темноте я казалась себе смелой, а сейчас хочу испариться. Разворачиваюсь на пятках и несусь к двери, дёргаю ручку и вырываюсь на свободу. На сегодня хватит!

***

– Дорогой, передай, пожалуйста, сахар!

Мама мило улыбается, слегка склонив голову набок, и с нескрываемой нежностью смотрит на отца.

– Держи, любимая! – щебечет тот, передавая сахарницу. Впервые за завтраком он не копается в телефоне и не читает новости. Вчерашний вечер явно пошёл родителям на пользу, что нельзя сказать про нас с Ветровым. Мы как два сыча сидим молча и не смеем поднять друг на друга глаз.

– Ребятки, а вы чего такие пришибленные? – интересуется папа, делая глоток горячего кофе. – Не выспались? Или опять поссорились?

– Всё нормально, – кивает Ветров и даже умудряется закинуть в рот ложку кукурузных хлопьев.

– Нана? – между делом уточняет мама. – У тебя, дочка, всё хорошо?

Молча киваю и продолжаю равнодушно смотреть на еду: положить хоть кусочек в рот – выше моих сил.

– Ты вся горишь, Нана! – не унимается мама. – Щёки, как переспелые помидоры! Неужели температура вернулась?

Слышу, как напротив хмыкает Ветров, и перестаю себя контролировать.

– Говорю же: всё хорошо! – огрызаюсь, но тут же натыкаюсь на недовольный взгляд отца. Подперев кулаком подбородок, он внимательно смотрит то на меня, то на Ветрова и о чём-то сосредоточенно думает.

– Как ваши занятия продвигаются? – наконец решается заговорить.

– У Савы серьёзные пробелы в знаниях, – тут же спешу отчитаться и впервые позволяю себе украдкой взглянуть на парня. – Будет правильнее, папа, нанять профессионала.

– Глупости! – качает головой Сава и нагло подмигивает. – Марьяна отлично справляется с ролью репетитора! Ещё пара занятий, и я стану отличником. Вот увидите!

– Хочется верить, Савелий! А ты что думаешь, дочь?

Не переставая зачарованно смотреть в хитрющие глаза Ветрова, пропускаю мимо ушей вопрос отца.

– Марьяна! – напоминает о себе тот, а Сава расползается в довольной улыбке.

– Да, папа! – бормочу, ощущая, как новая порция краски безжалостно приливает к многострадальным щекам, а всё потому, что по собственной глупости упустила нить разговора с отцом. Папа, разумеется, замечает неладное и начинает постукивать кончиком чайной ложки по блюдцу. Виновато кошусь на отца, а затем снова утыкаюсь взглядом в тарелку с плавающими в молоке мюсли.

– Игорь Александрович,– приходит на выручку Ветров, – Марьяна просто не верит в свои силы.

– Неправда! – вспыхиваю, вновь спотыкаясь о пристальный взгляд Савы.

– Тогда, выходит, сомневаешься во мне? – хрустит хлопьями Ветров, и что-то мне подсказывает, что говорит он сейчас совсем не об английском.

– Нет! – мотаю головой, а мысленно добавляю: – В себе.

Потеряв к нам интерес, отец в очередной раз занимает позицию Савы и настоятельно просит продолжить наши занятия, а мне ничего не остаётся, как согласиться.

После завтрака мы снова приступаем к зубрёжке английского. Собираемся по привычке в гостиной и, обложившись книгами и словарями, старательно делаем вид, что думаем об учёбе. Впрочем, под строгим надзором отца, который под благовидным предлогом решает оставить открытой дверь в свой кабинет, мы с Савой и правда весьма быстро погружаемся в рабочую атмосферу. Стараюсь лишний раз не смотреть на Ветрова, да и сижу от него на пионерском расстоянии. И пусть с губ слетают правила чтения и монотонные исправления, все мои мысли, так или иначе, вертятся вокруг нашего вчерашнего поцелуя, который сейчас, при свете дня, кажется обрывком нереального сна.

– Согласись, Нана, я стал читать значительно лучше! – справившись на твёрдую тройку с очередным куском текста, слишком громко, видимо, чтобы порадовать приёмного папочку, произносит Сава.

– Не знаю, – ворчу под нос, подбирая для Ветрова новое упражнение. – Вот, попробуй этот отрывок теперь.

Парень послушно приступает к чтению и на удивление почти не коверкает слова. Единственное, продолжает звучать на повышенных тонах.

– Сава, я не глухая! – фыркаю между строк, но остаюсь неуслышанной.

И лишь минут через десять начинаю понимать, чего добивался Ветров. Зажав мобильный между ухом и плечом, отец с утомлённым видом закрывает дверь в кабинет, оставляя нас с Савой наедине. Снова.

Ветров старательно дочитывает очередной абзац и внезапно смолкает.

– Скучно! – признаётся шёпотом.

– Если устал, давай сделаем перерыв.

– Я не устал. Мне скучно. Не хватает стимула, что ли.

– Пятёрка по английскому – лучший стимул.

– Серьёзно? – хохочет парень.

– Что?

– Ты серьёзно считаешь, что «отлично» в дневнике способно сделать кого-то счастливым?

– Делать тебя счастливым не входит в мои обязанности! – чеканю, тыкая карандашом по абзацу, на котором прервал чтение нерадивый ученик.

– Не входит! – соглашается Ветров и захлопывает учебник вместе с моей импровизированной указкой. – Но ты уже сделала.

– Сава! – только и могу пропищать, ошарашенно взирая на парня.

– Тшш! – он игриво прикладывает указательный палец к губам, тем самым, мысли о которых гоню прочь целый день. – Нана, я всю ночь не спал – думал, веришь?

– Нет! – язвительно отвечаю. – Как показывает практика, думать ты не умеешь!

– Мы неверно начали, Нана! – игнорирует моё замечание Ветров. – С упрёков, лжи, ненужных обид. А зачем? Можно, я буду честен? Ты мне нравишься. Очень. С того самого дня, как решила похитить божьих коровок из коробка.

Сава взлохмачивает волосы на голове и встаёт. Правда, тут же садится обратно. Видно, что он волнуется, а слова даются с трудом. И всё же он продолжает:

– В том тёмном гостиничном чулане я тебя тоже сразу узнал, а вчера обманул, сказав, что у меня есть девушка. Просто поддержал твою игру. У меня никого нет, Нана. Вообще никого.

Это его «никого» острым лезвием проходится по натянутым нервам. Сама не понимаю, как из заклятых врагов мы вдруг стали настолько близкими, что второй день доверяем друг другу самое сокровенное.

– Не смотри так! – Сава ловит мой вопрошающий взгляд и криво, правым уголком губ улыбается. – К одиночеству привыкаешь, как и к ощущению собственной ненужности.

Он на мгновение прикрывает глаза и задирает голову к потолку. А я всё так же продолжаю смотреть на него, окончательно запутавшись в своих чувствах. Ещё несколько дней назад Ветров был мне противен и омерзителен, а сейчас я едва удерживаю себя на месте, чтобы не подбежать к нему и не обнять. Глупо, конечно, но мне до зуда в ладонях хочется взять его за руку и прошептать, что он не один.

– А вообще, – Сава резко открывает глаза и наклоняется ко мне, – не об этом я хотел поговорить! Я извиниться должен за вчерашнее. Не сдержался. Прости!

– Всё нормально, – скованно шевелю губами в ответ. – Это же просто игра. Я всё понимаю.

– И-Г-Р-А, – повторяет по буквам Ветров и, закусив нижнюю губу, всё же встаёт на ноги. – Пусть так, Нана. Пусть будет, как ты хочешь.

Он улыбается своим каким-то мыслям, а потом хватает тетрадь и молча идёт к себе.

– Ветров, вернись! Мы не закончили!

– Завтра, Нана! – бросает он на ходу. – Завтра!

Всю следующую неделю я провожу на больничном и каждый день живу от английского до английского. Как ревнивая жена, караулю Ветрова из школы и тут же стучусь в его комнату с учебниками под мышкой. Впрочем, наши уроки становятся обоюдными: пока Сава копается в словаре, я покоряю законы физики и ломаю голову над задачками по геометрии. А когда сил на учёбу не остаётся, мы залазим с ногами на диван и, укрывшись мягким пледом, говорим…

В комнате пять на пять метров я с лёгкостью забываю, что между нами огромная про́пасть, и просто наслаждаюсь каждым мгновением. Мы смеёмся, обсуждая школьные новости, и мечтаем о будущем. Я делюсь с Савой самым сокровенным, а он раскрывает свои секреты. Мы спускаемся к ужину, когда мама, изрядно устав нас звать, начинает повышать голос. А после снова сидим до темноты в комнате Ветрова и, закинув учебники в дальний угол, увлечённо болтаем обо всём на свете. Кроме нас…

Наши отношения – хрупкий лёд. Как бы хорошо и уютно нам ни было вместе, мы оба подсознательно боимся, что всё рухнет, стоит только заговорить о нас. Мы не вспоминаем о нашем случайном поцелуе, но уверена, оба мечтаем, чтобы он повторился. Я не слепая – вижу, как Сава смотрит на меня, да и сама медленно схожу с ума от переполняющих сердце совершенно новых и незнакомых доселе эмоций. И в то же время в воздухе витает нечто, способное на раз-два разрушить всё.

У каждого из нас есть свой якорь. Мой – я сама! А ещё Булатов… Прыгать в новые отношения, не поставив точку в старых, – неправильно. Но как завершить то, что началось против моей воли, не имею ни малейшего представления.

 Несколько раз я пыталась заговорить с Савой о Тохе, рассказать почему я с ним, признаться, что никакая мы не пара, но в последний момент замолкала на полуслове или трусливо меняла тему. Это в небольшой комнате, вдали от чужих глаз, я могу быть собой и честно говорить о своей симпатии к Ветрову, но что будет там, в школе? Я не готова противостоять одноклассникам, их насмешкам и нападкам. Я до жути боюсь, что отвергнутый мной Булатов раскроет рот и разболтает постыдную тайну Ветрова, да и обо мне пустит грязные слухи, от которых в жизнь не отмоешься. И самое страшное: Сава первым же разочаруется во мне.

– Марьяна! Дочка! – отец убавляет громкость автомагнитолы и оборачивается в мою сторону. – Приехали! Опоздаешь!

– Прости, задумалась! – впопыхах хватаю рюкзак и выпрыгиваю из отцовского седана.

Мой первый учебный день с самого утра идёт наперекосяк. Сначала я не услышала будильник и чуть не проспала. Потом, пока чистила зубы, упустила из виду Ветрова, умчавшегося спозаранку на тренировку. А сейчас не глядя выпрыгнула прямо в лужу, омерзительно забрызгав тонкий капрон колготок.

– А-а-а! Свиридова! Марьяна!– не успеваю отчистить грязь, как со всех сторон меня окружают девчонки во главе со Смирновой. Это она, болтушка, растрезвонила остальным, что меня выписали, и сейчас с улыбкой от уха до уха наблюдает, как Вита сжимает меня в своих массивных объятиях.

– Марьяш, ты точно болела? – скрупулёзно осматривает меня с ног до головы Лиза. – Выглядишь, будто с курорта вернулась, а не антибиотики неделю ела.

– Ага! Посвежела, похорошела, – мурлычет ей в такт Маша Зотова.

– А глазки-то как блестят! – подзуживает Вита, наконец выпустив меня из кольца рук. – Девочки, это любовь!

– Не выдумывайте! – моментально смущаюсь под напором подруг. – Это просто полноценный сон и отсутствие уроков!

– Тоже верно! Может, и мне с каким-нибудь ОРЗ на недельку слинять с учёбы, – вздыхает Маша, а Злата подхватывает меня под локоть и тащит к входу в лицей:

– Пошлите скорее! Звонок через десять минут!

Под несмолкаемые разговоры и смех минуем школьный двор и сдаём одежду в гардероб.

– Я вас догоню, девочки! – кричу возле лестницы, сворачивая к туалету, чтобы очистить заляпанные колготки, но пока вожусь с грязью, раздаётся звонок.

Как оголтелая несусь на второй этаж и с пеной у рта врываюсь в кабинет физики: я обещала отцу взяться за ум и больше не опаздывать. Каково же моё удивление, когда замечаю, что учитель и сам немного задерживается. Выдыхаю, поправляя рюкзак на плече, и с улыбкой машу одноклассникам, которые заметно оживляются при виде меня. Взглядом скольжу по ребятам, про себя отмечая, что соскучилась, а потом замираю, наткнувшись на хитрющую улыбку Ветрова. Он, как обычно, сидит на галёрке, но сегодня не выглядит потерянным. Напротив, немного взъерошенный и невыспавшийся, он кажется счастливым и уверенным в себе. На столе замечаю раскрытый учебник и тетради, а в глазах парня – азартный огонёк. Сава запускает пятерню в волосы и кивает мне, наивно полагая, что я сяду рядом. И видит Бог, моё сердце рвётся к Ветрову, на заднюю парту, но разум вопит, что подобная вольность слишком дорого обойдётся нам обоим. Улыбка моментально слетает с моего лица, а губы беззвучно шепчут «Прости». Каждый шаг в сторону от Ветрова жгучей болью отдаётся в груди, но поступить иначе не могу: выпрямив спину и горделиво задрав нос, я сажусь рядом с Булатовым.

– Ну наконец-то, детка, – небрежно бросает тот, придвинувшись максимально близко, и сухо чмокает меня в щеку. – Я скучал.

В нос бьёт резкий, совершенно чужой аромат туалетной воды и жевательной резинки. Тоха бесцеремонно закидывает тяжеленную ручищу мне на плечо, а кончиком носа скользит по щеке, всем и каждому давая понять, что мы вместе. Мне бы скинуть его руку, честно послать лесом и, собрав вещи, пересесть к Ветрову, но я боюсь.

– Чего выражение лица такое кислое, а? – с насмешкой шепчет на ухо Булатов. – Неужели не соскучилась?

Стиснув зубы, мотаю головой, но ответить как следует, не успеваю: с испариной на лбу в кабинет влетает учитель физики и сразу начинает урок.

Пытаюсь вникнуть в слова Дмитрия Венедиктовича о проводниках, но все мои мысли занимает парень с задней парты. Я больше не стыжусь его – только себя! Боюсь оглянуться: чувствую, что Ветрову, как и мне, в эту минуту не до законов физики – в нашем случае они просто не работают. Вон как горит спина от его разочарованного взгляда!

Время, как назло, тянется мучительно медленно, с каждой новой секундой все больше убеждая меня в совершенной ошибке. Понимаю, что подвела Саву, обманула, предала, а ещё, что хочу всё исправить. Мне противно сидеть рядом с Булатовым, тошно дышать с ним одним воздухом, но больше всего меня воротит от самой себя, своей слабости и трусости. Безжалостно грызу простой карандаш, мысленно представляя, как отважно на перемене пошлю угрозы Тохи к чёрту. Гори они всё синим пламенем: на следующем уроке я сяду к Ветрову и будь что будет! Но в который раз судьба безразлично смеётся мне в лицо.

  Со звонком вскакиваю, как ошпаренная, и наспех скидываю вещи в рюкзак. Заправляю волосы за ухо, одёргиваю короткую юбку и, затаив дыхание, оборачиваюсь к Саве: понимаю, что должна ему всё объяснить здесь и сейчас.

– Не расходимся, пацаны! – горланит Владик Осин, форвард нашей сборной по баскетболу и по совместительству правая рука Булатова. – Все помнят, что сегодня игра с сорок шестой гимназией?

Влад, как специально, встаёт в проходе между рядами, мешая мне приблизиться к Ветрову.

– Тот факт, что победа будет за нами, сомнений ни у кого, надеюсь, не вызывает? – хохочет он и бесцеремонно наваливается пятой точкой на соседнюю парту, ногами, как шлагбаумами, перекрывая мне дорогу. – Ну а после игры по традиции собираемся у меня.

– Замётано, – бурчит Симонов и с важным видом садится напротив Влада.

– Тоха, ты в теме?

Осин кивает в нашу сторону, привлекая внимание всех ребят к нам.

– Ясное дело! – басит Булатов и по-свойски обвивает меня руками за талию. Пытаюсь воспротивиться, но придурок лишь сильнее прижимает меня к себе, колючей щекой царапая тонкую кожу на шее. – Мы  с Марьяной будем. За одним отметим ее выздоровление.

– Отлично! – кивает Владик, не обращая внимания на мои невнятные попытки возразить, а затем разворачивается к Саве. – А ты, Ветер, с нами?

– Я пас! – равнодушно хрипит он и, растолкав парней плечами, уходит, даже не взглянув на меня.

– Нашим легче, – гогочет Булатов.

– А то! – поддакивает Митя. – Хата у Владика нерезиновая, чтоб всякий сброд собирать.

– Да ладно вам, – тушуется Осин. – Ветер, вроде нормальный.

– Ага! Придурок он самоуверенный, которому давно крылышки пора пообломать, – ржёт Булатов и, сам того не замечая, ослабляет хватку на моей талии.

– Сам ты придурок! – Вырываюсь на свободу и несусь следом за Савой: ещё не поздно все исправить. Только выбежав в коридор, Ветрова нигде не вижу.

Как ужаленная бегу к кабинету русского, но и там Савы нет. Спускаюсь в столовую, заглядываю в раздевалку, но снова всё мимо. Отчаявшись найти Ветрова, понуро бреду обратно. В глубине души успокаиваю себя, что сейчас, на уроке русского, я сяду к Саве и все-все объясню. Но когда прохожу мимо спортзала, натыкаюсь на смазливую и весьма недовольную рожу Булатова.

– Поговорим? – Тоха грубо хватает меня за лямку рюкзака и как нашкодившего котёнка зашвыривает в «каюту».

Едва не упав, хватаюсь за край дивана и встаю спиной к распахнутому настежь окну во двор.

– Поговорим? – переспрашиваю  подонка. – О чём нам с тобой говорить?

– О нас, Марьяна! – выплёвывает Булатов. – О том, что твоё хамское поведение меня начинает бесить!

– Нет никаких «нас»! – отчаянно развожу руками. – Нет! Неделю от тебя не было ни слуху ни духу! Ни звонка, ни СМС! Что это за отношения? Кому они нужны?

– Мне.

– Зачем, Антон? Наши с тобой отношения – подделка, неужели не ясно?

– Вполне, – соглашается Булатов и, засунув руки в карманы брюк, подходит ближе. – Только меня это устраивает!

Непонимающе морщу нос: бред!

– Отец поставил ультиматум, – продолжает Тоха. – Или я перестаю дурить, или после школы в военное училище со свистом отправлюсь.

– Отлично! – заявляю язвительно. – При чём здесь я?

– Скажем так: батя обозначил программу-минимум, – усмехается безрадостно Булатов. – Одним из пунктов было наличие порядочной девушки рядом. Видишь ли, моя личная жизнь отцу показалась слишком неразборчивой и буйной.

– И ты решил использовать меня? – моему возмущению нет предела. – Да тебе нужно было просто свистнуть, Тоша, и выстроилась бы очередь из желающих, заметь, весьма порядочных твоих поклонниц.

– А на фига козе баян, Марьяна? Сопли, слезы, упрёки, притянутая за уши романтика – оно мне надо? Не создан я для моногамных отношений, а ты для отвода отцовских глаз идеально подходишь. Вот только слишком часто выставляешь меня в не лучшем свете!

– Да пошёл ты, Тоха! – моя очередь смеяться ему в лицо. – Вместе со своим больным отцом, понятно?

– Тише, Марьяна, тише! – с издёвкой произносит Булатов и снова сокращает дистанцию между нами. – У нас с тобой деловое соглашение, не забывай!

– Хватит! Ты заигрался! Я живая, понимаешь? Меня от тебя тошнит, от прикосновений твоих коробит! Я официально ставлю точку в наших недоотношениях! Не терпится всем рассказать, кто такой Ветров, – валяй! Мечтаешь меня сравнять с куском дерьма – вперёд! Но быть с тобой я больше не хочу!

– А с кем хочешь? С беспризорником своим? – Булатов равнодушно смотрит мимо меня в раскрытое окно, а затем слишком просто соглашается. – Ладно. Что это я правда к тебе привязался. Не хочешь быть моей – не надо!

– Ты серьёзно?

– Да, – пожимает плечами. – Я тебя отпущу, если выполнишь мою единственную просьбу.

– Какую? – настороженно уточняю.

– Поцелуй меня на прощание, Марьяна. Нежно, вкусно, чтобы у меня не осталось ни малейшего желания впредь называть тебя неумёхой.

Пока я ошарашенно хлопаю глазами, поражаясь Булатовской наглости и глупости, Антон протягивает руку и костяшкой указательного пальца подцепляет меня за подбородок.

– Считай, это компенсацией морального вреда: мне теперь искать новую девочку, оправдываться перед отцом, да и перед пацанами неудобно.

– Булатов, ты офигел?

Мимо ушей пропускаю звонок на урок и даже перестаю чувствовать ветер, бьющий промозглым холодом в спину.

– Выбирай, Марьяна, – не унимается Тоха. – Или ты делаешь, как я хочу, и мы расстаёмся с миром, или всё остаётся как есть. По крайней мере, пока не спишу тебя в утиль. Цена твоей свободы – один поцелуй.

– И никаких слухов и сплетен ни обо мне, ни о Ветрове? Мы просто разбегаемся, да?

– Даю слово, Марьяна! – расплывается в довольной ухмылке ублюдок: понимает, как сильно я мечтаю от него избавиться, и испытывает удовольствие, унижая меня.

Мысленно взвешиваю все за и против: одним поцелуем больше – одним меньше, но если сейчас  не отделаюсь от Булатова, то поцелуи с ним станут моим проклятьем.

Оглядываюсь по сторонам: после звонка ни в коридоре, ни возле спортзала никого нет, а значит, дальше «каюты» минута моего позора никуда не уйдёт. Стараюсь не дышать и ни о чём не думать. Поднимаюсь на носочки, а после сама касаюсь губами ненавистных губ Тохи. Булатов тут же перехватывает инициативу в свои руки и бесстыдно углубляет поцелуй. Мокрый, солёный от моих слёз и весьма грубый. Хотя уверена, такие как Антон, называют это страстью.

– Готово! – тыльной стороной ладони вытираю губы. – Я свободна?

– Вполне, – победно улыбается Булатов и, сплюнув, вразвалочку идёт на урок, правда через пару метров останавливается и, не глядя на меня, бросает:

– В окно посмотри, дура!

Савелий. 

Пустота.

В мыслях.

В чувствах.

Да даже вокруг меня.

Обречённо болтаюсь в вакууме своего одиночества, глубоко вдыхая прохладный осенний воздух. Порывистый ветер пробирает до костей, но остаётся беспомощным перед жгучей болью, дотла сжигающей душу. В лицо бьёт мелкая морось, заменяя немые слёзы – парни не плачут, верно?

Дурак! Я вышел во двор, чтобы немного остыть, сгоряча не наломать дров. Как наивный простачок, весь урок смотрел на Нану и уговаривал себя не спешить с выводами, верил в неё, в нас. Решил, что она всего лишь испугалась, захотела для начала поговорить с Булатовым, да просто растерялась… Я готов был понять всё, но только не этот её поцелуй, по доброй воле адресованный другому.

Закрываю глаза. Хватит! Смотреть, как эти двое страстно обмениваются слюнями, до зубного скрежета мерзко. Какая же всё-таки Нана лживая дрянь! Как ловко она обвела меня вокруг пальца! Ночами прижималась к моему плечу и, нежно бормоча ерунду на ушко, продолжала думать о Булатове. О нём мечтала, кутаясь со мной в один плед. Всё – ложь! Её долбанная игра! А я лишь временное лекарство от скуки.

На пятках разворачиваюсь и, не разбирая дороги, иду прочь. Плевать на уроки, на обещания Свиридову не прогуливать, на Марьяну! Я хочу испариться, не чувствовать, не думать. Хотя бы на миг ощутить себя нормальным, а не вечным аутсайдером, которому нет места в этой чёртовой жизни. А ещё наконец выкинуть Нану из головы! Только этой стерве всё мало!

– Сава! – истошно орёт мне в спину, видимо, устав лобызаться с Булатовым. – Сава!

Не останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Даю себе клятву, что больше никогда не куплюсь на дешёвые слова девчонки, когда-то по ошибке заменившей мне свет.

– Пожалуйста, не уходи! – Её голос, обманчиво жалобный и надрывный, заглушается гулом ветра и хлюпаньем моих ботинок по грязным лужам.

– Сава! – не замолкает Марьяна, с каждой секундой всё сильнее проворачивая нож в моём сердце. – Я могу объяснить!

Усмехаюсь. Да что там! Ржу в голос: объяснит она! Конечно! Только мне до её оправданий дела больше нет!

Сворачиваю за угол и спешу к остановке. В кармане нащупываю мелочь и запрыгиваю в первый попавшийся автобус. Просто уехать! Сбежать от дерьма, что обволакивает душу, и никогда не возвращаться. Теперь понимаю: переезд к Свиридовым – моя самая досадная ошибка в жизни.

Лбом упираюсь в холодное стекло – мутное, заляпанное ошмётками грязи. Закрыв глаза, пытаюсь придумать, что делать дальше. Решение приходит само собой.

Автовокзал. Рейсовый автобус. И вот я уже протискиваюсь сквозь узкую щель в деревянном заборе. Старый, покосившийся от времени сарай, скрипучие двери и наше с пацанами тайное место.

Федька с Рыжим уже здесь. Устроившись поудобнее на груде старых покрышек, они увлечённо спорят между собой и не сразу замечают меня. Сколько мы не виделись? Недели три? В первое время я частенько сбегал от Свиридовых, но с началом учебного года резко сменил ориентиры. Зря!

– Здорово, пацаны!

 Наплевав на идеальные брюки, что красуются на моей заднице благодаря приёмным родителям, плюхаюсь на грязные шины рядом с друзьями.

– Ветер! – верещит Федька и, подорвавшись с места, бросается мне на шею. С этим парнем мы прошли бок о бок огонь и воду: сколько раз он возвращал меня к жизни, а я променял его на  короткую юбку Наны. Идиот!

– Привет-привет!– Приложив немало усилий, следом с кучи хлама спускается Костик и с нескрываемой радостью жмёт мне руку. Рыжий вообще герой! Пробраться через расщелину в заборе с его весом – дорогого стоит!

– Ты чё такой потерянный, Ветер? – сипит он, перекатывая в зубах соломинку.

– Костян, не лезь! – вступается Федя, усаживаясь напротив меня. – Захочет – расскажет!

– Не сейчас, – киваю пацанам, и они все понимают: не лезут в душу с расспросами, а напротив, помогают отвлечься, собирая в кучу последние новости.

За то время, что я пинал воздух, наслаждаясь сытой жизнью и компанией Наны, Федька успел засветиться в местном отделении полиции за драку, а Рыжий – полежать в больнице с поджелудочной. Пацаны рассказывают про воспитателей и ребят из детдома, сетуют на сложности с учёбой и вконец озверевшего завхоза. А ещё смеются. По-доброму. Открыто. От души. В их компании я снова чувствую себя человеком – нужным, интересным, своим. Постепенно отпускаю ситуацию и вновь дышу полной грудью, а после всё же делюсь с Федькой и Рыжим своими переживаниями.

– Да, брат, дела! – Чешет затылок Костик. – Влюбился, значит?

– А говорил: любовь не для меня!

– Завали, Федь! А может, ну его, этого приёмного папочку, возвращайся к нам, Ветер?

– Ага! Тут его Демьяныч и добьёт! Соображай, Рыжий, что предлагаешь! – ерепенится Федя и даже вскакивает с насиженного места. – Ветер, а давай со мной на волю, как в старые добрые времена!

– Куда ты опять лыжи навострил? – Качаю головой, прекрасно понимая, от себя не убежишь. Пробовал – без толку!

– У меня всё схвачено, ты не думай! – воодушевлённо чешет языком Федька. – Я когда в ментовке сидел, с пареньком одним контакты навёл – он обещал помочь!

– Ветер, ну скажи ты этому идиоту, – Рыжий грузно встаёт и взволнованно потирает затылок. – Побег – дорога в никуда! Ну сколько нам осталось? Этот год доучимся, и поминай, как знали.

– Федька! – окликаю беглеца. – Костян прав! Потерпи немного, ладно?

– А давайте, вы не будете меня учить! Умные самые, да? – взрывается на ровном месте парень. – Чё, Рыжий, так смотришь? Знаешь, как ещё можно Ветру помочь? А? Я хоть что-то предложил!

– А вот и знаю! – огрызается толстяк.

– Ну конечно! – ржёт Федька. – Ты же у нас ас по общению с девушками. Давай преподай нам с Ветром урок! Чё молчишь?

– Хорош! – осекаю пацана, в запале перешедшего границы допустимого. – Сам разберусь! Зря я завёл этот разговор!

– Правильно, что поделился. – Рыжий подходит к смутному подобию окна, а точнее, просто дыре в стене. – Я, может, и не спец по амурным делам – рожей не вышел, знаю, – но девки – существа ревнивые. Просто найди себе другую, Ветер! Или хотя бы сделай вид! Покажи этой Нане, что она потеряла, отдав тебя в руки другой, и увидишь: прибежит с повинной, да ещё и в ногах валяться будет.

– Не надо мне в ногах! – Встаю, схватив брошенный между покрышками рюкзак, и отряхивая брюки, начинаю ещё больше жалеть, что вовсе заговорил про Марьяну. – Проехали, пацаны! И вообще, мне пора, да и вам лучше вернуться, пока никто не спохватился, что вас нет.

Про игру по баскетболу между привилегированными командами лучших школ города деликатно молчу. Со дна рюкзака достаю карманные деньги, которые Свиридов еженедельно суёт мне пачками, и отдаю пацанам – им нужнее. А после, под моросящим дождём снова тащусь к остановке.

В город я возвращаюсь под вечер. До пресловутой игры не больше часа, а в рюкзаке – небрежно свёрнутая после утренней тренировки, пропахшая потом несвежая форма, А потому со всех ног спешу домой. Совершенно позабыв про Нану, залетаю в квартиру. В прихожей наспех скидываю обувь и, перепрыгивая через ступеньки, несусь к себе.

– Сава! – Меня встречает темнота и тихий голос Свиридовой. Похожая на привидение Нана вскакивает при виде меня с дивана и бежит навстречу. – Выслушай меня!

– Прости, мне некогда. – Щёлкаю выключателем и стремительно подхожу к шкафу, стараясь не смотреть на девчонку. Сейчас не до неё! Да и к новой порции боли пока не готов!

– Это важно, Сава! – не отстаёт Марьяна. – Это касается нас!

– Нас? – рявкаю пренебрежительно, продолжая копаться в вещах.

С полки достаю чистую форму и как можно скорее бросаю её в спортивную сумку.

– А разве «мы» есть? – хмыкаю себе под нос и, рывком перекинув сумку через плечо, ухожу.

– Пожалуйста! – Бежит за мной Нана и бесцеремонно цепляется за рукав толстовки, дёргает меня на себя, вынуждая остановиться. – Не всё то, что ты видел, правда.

– Да всё нормально, Марьяна! – стряхиваю с себя девчоночью хватку, как некогда грязь со штанин. – Я же помню: со мной ты всего лишь играла, пока тоскливо сидела в четырёх стенах.

– Всё не так! Мы с Булатовым расстались! – назойливо зудит над ухом, не понимая, насколько жалко сейчас выглядит.

– Я видел! – усмехаюсь ей в лицо, невольно вспоминая, как нежно та касалась губами смазливого ублюдка. И чтобы не сойти с ума сломя голову бегу вниз – подальше от лживой девочки с окаменевшим сердцем.

– Это моя плата за свободу! – кричит Нана мне в спину, только я ей больше не верю!

– Мне уже всё равно! – почти не вру.

– Неправда! – Нагоняет меня в прихожей. – Ты просто пытаешься уколоть меня побольнее в отместку. Так?

– Уколоть? В отместку? Не суди по себе, Свиридова! – продолжаю насмехаться и, опустив голову вниз, как можно быстрее шнурую кроссовки.

– Тогда что, Сава? – шепчет растерянно и подходит вплотную.

Прикрываю глаза, чтобы не видеть её стройных ног, и стараюсь не дышать: лёгкий аромат цветочных духов подобно наркозу отключает сознание, а мне нужна трезвая и холодная голова на плечах! Марьяна чувствует своё превосходство и проводит пальчиками по моим волосам, не догадываясь, что тем самым срывает чеку.

– Не смей! – Чёрт с ними, со шнурками! Перехватываю тонкие запястья и с силой сжимаю их до красных отметин, до синяков, чтобы глупая и заносчивая девчонка запомнила раз и навсегда:

– Ты была моим маяком, Нана, когда тьма сгущалась, когда сил не хватало дышать. Маленькая девочка с огромным сердцем. Стойкая. Смелая. Только твой свет оказался обманом. Все эти годы я плыл не туда…

Меня впервые не трогают её слезы. Я спокойно переступаю через них и, схватив сумку, громко хлопаю за собой дверью.

Вылизанный до блеска подъезд, бесшумный лифт, ровный ряд почтовых ящиков – в этом доме всё до тошноты идеально, вот только под красивой обёрткой спрятано гнилое нутро. Да я и сам стал гнить на корню…

Ладони горят огнём, перед глазами – мутная пелена. Я так сильно боялся, что Нана увидит меня слабым и зависимым, что выбрал своим оружием грубость и физическую силу. И чем же тогда я лучше Свиридовой?

Пока толкаюсь в переполненном автобусе, беспрестанно думаю о Нане. Размашистыми шагами спеша к лицею, прокручиваю в голове её слова.  Что, если Марьяна сказала правду, а я ошибся?

Но стоит мне свернуть к спортзалу и заметить тот самый закоулок, в котором Булатов сегодня так смачно целовал Нану, как снова чернота заполняет душу. Я разрываюсь между фактами и слепой надеждой. Корчусь от боли и желания отмотать всё назад. Как заблудший в пустыне странник, я изнываю от жажды навсегда позабыть ее имя, но как неизлечимо больной, продолжаю тянуться к свету, хоть и понимаю, что уже бесполезно.

Сворачиваю к раздевалке. Дверь приоткрыта, а изнутри доносятся басовитые голоса пацанов. Сгрудившись возле капитанского шкафчика, они шумно гогочут, перекрикивая друг друга. Весёлые, бодрые – каждый здесь на своём месте, а я чужой! Тихо и незаметно прохожу в свой угол и шустро начинаю переодеваться. Я обещал тренеру быть на игре, а значит, не имею права его подвести. Майка, шорты, полосатые носки и белоснежные кроссовки – на всё уходит не больше двух минут. Остаются пресловутые шнурки. Наклонившись вниз как следует затягиваю их, невольно прислушиваясь к разговору парней.

– Я не понял, – повышает голос Осин, обращаясь к Булатову. – Тебя ждать или нет после игры?

– Я же сказал, что приду! – отрезает Тоха. – Просто один!

– А Свиридова что? – уточняет Влад. – Поругались?

– Нормально всё, – угрюмо цедит Булатов, а я напрягаюсь всем телом, жадно выхватывая каждое слово. Согнутый в три погибели в тёмном углу раздевалки я почти сливаюсь с разбросанными повсюду вещами и остаюсь невидимкой для остальных.

– Нормально? – язвительно переспрашивает Симонов. – Ну-ну!

– Не лезь, куда не просят, Митя! – предостерегает Булатов, но местный шакал решает показать зубки.

– Да бросила она тебя, Тоха! Признайся уже! Променяла на Ветра.

Внутри всё обрывается, а шнурки юрко выскальзывают из рук. Взглядом кошусь в сторону своры, но прихвостни Булатова так увлечены болтовнёй, что всё своё внимание устремили к капитану. Тем лучше! Тем больше шансов узнать чёртову правду из первых уст!

– Не верите мне? – возбухает Симонов. – Так сами подумайте: на игру Свиридова не пришла, Тоху одного на вечеринку отпустила, а весь день ходила как побитая собака, заливаясь слезами.

– Симонов, заткнись! – рычит Булатов. – А не то сам заскулишь, как бродячий пес!

– Что, Тоша, правда глаза режет? – наезжает на друга Митя. В окружении других пацанов он обманчиво смел и ловко хватается за возможность утопить непотопляемого Булатова. А мне даже интересно, надолго ли хватит его запала?

– А ведь и правда, Тох, какого лешего Марьяна сегодня на всех уроках на месте Ветрова сидела, а не с тобой?

Слова Осина кипятком ошпаривают душу: по всему получается, что Нана не обманула, а я, дурак, не дал ей и слова сказать.

– Ладно! Правды хотите? – ни в какую не признаёт поражение Булатов. – Будет вам правда!

Мысленно усмехаюсь. Всё вмиг становится ясным, и сколько бы Тоха сейчас ни выкручивался, долбанная правда лежит на поверхности: Нана выбрала меня! Я готов нарушить слово, данное тренеру, и со всех ног мчаться домой, чтобы прижать девчонку к сердцу и впредь никогда не отпускать. Выпрямляюсь, не желая больше прятаться, и тянусь за мобильным. Вполуха слушая сказки Булатова, набираю «Прости», но отправить сообщение Нане не успеваю.

– Это игра у нас такая, понятно? – пренебрежительно бросает Булатов.

– Игра?

– Ну да! – кичится Тоха. – Поспорили мы с Марьяной, ясно?

– Что ещё придумаешь? – не верит Симонов.

– А конкретнее? – перебивают другие ребята.

– Сказал «А» – говори «Б».

Мотаю головой: вот идиоты! Понятное дело, что Булатов сочиняет на ходу, а эти остолопы слушают развесив уши.

– Я проболтался Марьяне, что Ветру нравится Смирнова. А Свиридова втемяшила себе в голову, что Сава на неё запал. Вот мы и поспорили: если Марьяна разведёт Ветра на поцелуй, то, считай, выиграла.

Понимаю, что бред! По голосу слышу, что Булатов лжёт, но отчего-то мне хочется сжаться до размеров перепелиного яйца и снова стать невидимым, а главное – прекратить сомневаться! Но ничего не выходит. Роем назойливых мух в голову лезут ненужные мысли: неужели Нана спрашивала меня о Злате, а потом вынудила её поцеловать в угоду дебильному спору? Ощущаю себя коровьей лепёшкой, раздавленной случайным прохожим, и, согнувшись пополам, продолжаю прислушиваться к перепалке парней.

– Да ну, вздор! – голосит Влад, зарождая в моём сердце напрасную надежду.

– Да погоди ты, Осин! – подаёт голос Миха Копосов, который с Лизой, подружкой Марьяны, сидит за одной партой. Парень он серьёзный и ранее в пустом перебирании сплетен замечен мной не был. – Соколова тоже что-то про спор говорила, помнишь? Мол, Марьяна поклялась, что выведет Ветра на чистую воду.

– Ну да, было дело! – кивает Владик, а я забываю, что должен дышать. Чёртовы американские горки то поднимают к вершинам счастья, то на бешеной скорости окунают с головой в бездонную канаву.

– А на что поспорили, Тоха? – не унимаются сволочи. Сколько их там? Человек десять? И все как один греют уши, обсуждая Свиридову, а её ублюдок-недопарень преспокойно позволяет им это делать.

– Если Ветер клюнет на прелести Свиридовой, то с меня новые наушники и семейный ужин с предками.

– У Марьяны губа не дура! Так и до свадьбы недалеко! – противно ржёт Симонов. Мало я ему рожу начистил – надо бы повторить!

– Пусть для начала спор выиграет! – чванливо подмечает Булатов. – Я её сегодня на грешную землю-то спустил! Хрен ей, а не Ветер!

Еле сдерживаюсь, чтоб не надрать ему мажористый зад прямо сейчас. Но понимаю, что не выйду победителем. Десять против одного – неравные условия!

– Погоди, – влезает в разговор Осин. – А что Свиридова тебе пообещала в случае своего проигрыша?

Во рту мгновенно пересыхает, а телефон выпадает из рук: верить, что всё это – ложь, становится сложнее с каждой минутой.

– Себя, разумеется! – лезвием по сердцу без анестезии проходит Булатов.

До алых отметин сжимаю кулаки, не понимая, кого в эту секунду готов задушить первым: сына губернатора или Свиридову. Дура! Какая же Марьяна дура, если хоть капля правды есть в словах этой гниды.

– Думаете, чего она психовала сегодня? – не замолкает урод. – Поняла, крошка, что продула, а должок отдавать боится: первый раз всё же. Вот и на игру не пришла. Ну ничего, расплатится – никуда не денется.

Как болванчик, повторяю про себя, что всё ложь! Резко встаю и снова сажусь, жадно дёргаю на башке волосы и рывками хватаюсь за развязанные шнурки. В этой пропахшей потом и человеческой подлостью раздевалке я отчаянно задыхаюсь, но всё так же остаюсь для всех невидимкой. Паскудный хохот Булатовских прихвостней и их лживые овации заглушают мой стон: в эту минуту в центре внимания другой герой – не я.

– Развёл нашу неприступную блондиночку на раз-два! Ай-да, Булатов!

– Вот это я понимаю – мужик!

– Круто!

– Гонишь ты всё, Тоха! – сквозь одобряющие возгласы проникает тихий голос Митьки. Не знаю, что сегодня нашло на Симонова, но его дружба с Булатовым точно дала трещину.

– Я за свои слова отвечаю! – зло огрызается смазливый подонок, а в раздевалке тем временем моментально воцаряется настороженная тишина.

– Отвечаешь? Тогда докажи!

– Брейк, пацаны! – вступается Осин. – Игра с минуты на минуту начнётся. Симонов, тебе больше всех надо? Мало тебя Тоха разукрасил? Добавку просишь?

– Давай, Тош, – не унимается  Митька. – При всех расскажи в подробностях, как ты меня разукрашивал! Слабо?

– Доказательства тебе нужны? – сипит загнанный в угол Булатов. – Будут! После игры у Владика на даче. Осин, комнату мне отдельную организуй! А ты Митька диктофон наготове держи, будешь стоны Свиридовой записывать. Она у меня девочка громкая, тебе понравится!

– Ты же сказал, что Марьяна не придёт? – взволнованно пищит Осин.

– А я поманю пальчиком, и прибежит! Свиридова от меня без ума!

– Ну смотри, Тоха! – голосит Симонов. – Никто тебя за язык не тянул! Не придёт вечером Марьянка – быть тебе до выпуска брехлом, понял?

– Э, девочки! Какого чёрта мы в раздевалке прячемся, когда команда противника уже на поле? – суровый бас физрука сотрясает стены.– Считаю до трёх, пацаны! Кто не выйдет, останется на второй год с парашей по физкультуре! Раз! Два!

«Три» произносить разгневанному тренеру не приходится: отложив разборки в дальний угол, в момент притихшие атлеты ровным строем выбегают из раздевалки. Только я судорожно шнурую прокля́тые кроссовки в своем углу.

– Ветров, пошевеливайся! – командует школьный надзиратель в тот самый момент, когда последним из раздевалки выходит Булатов. На долю секунды Тоха замирает в дверях, громко ухмыляется и обернувшись презрительно смотрит мне прямо в глаза.

– Лузер, – произносит он одними губами и, не переставая лыбиться, идёт в зал.

– Ветров, очнись! Чего завис? – вопит физрук.

– Я и правда лузер, – зашнуровав наконец кроссовки, признаю своё поражение.

Игра проходит на автопилоте: пробежки, штрафные броски, разрывающий ушные перепонки  свисток судьи – всё как в тумане. Несколько раз меня выпускают на поле и столько же удаляют на скамейку запасных. Я не могу думать о баскетболе – только о Нане, только о её предательстве…

– Это не бокс, парень! Полегче! – пытается достучаться до меня тренер, но проще научить ёжика разговаривать, чем умерить мой пыл. Я глух. Зол. На пределе. Моя цель – не кольцо, а наглая рожа Булатова.

Его масляная ухмылка победителя будит во мне зверя, а ехидные гнусности, ненароком долетающие до моих ушей,  – лишают рассудка.

«Она меня любит».

«Съел, беспризорник?»

«Думаешь, не придёт?»

«Забегай после игры  к Осину, послушай, как нам хорошо вместе».

Подонок, он знает, куда бить, чтобы вывести меня из равновесия и нагло этим пользуется.

– Хватит! – надсаживает глотку тренер, окончательно удаляя меня из зала. Оно и к лучшему!

Порываюсь уйти, чтобы со всех ног рвануть домой. Единственное, что хочу, – это вытрясти из Наны правду и понять, кто лжёт. Но на выходе из спортзала натыкаюсь на Смирнову, с опозданием забежавшую поболеть за наших.

Робкая улыбка, несмелый взмах рукой. Она хорошая девчонка, и было бы правильнее, мне влюбиться в неё, но разве сердцу можно приказать? А даже если и дать команду, то неужели оно послушает?

– Привет! – подхожу первым и лихорадочно оглядываюсь, выискивая поблизости Марьяну. – Ты одна?

– Да, – неуверенно бормочет Злата и как по команде заливается краской. Смущённо отводит взгляд и искренне улыбается.

Милая, скромная, честная – какого дьявола моя душа пропитана не ей?

– Ты кого-то ищешь, Сава? – всего на мгновение мы встречаемся взглядом. Её чистый, влюблённый, умоляющий задержаться, и мой – равнодушный и дотла выжженный болью.

– Не имеет значения, забудь! – хочу протиснуться мимо и уйти: нам не о чем разговаривать, но неведомая сила меня тормозит. – Злата, если я попрошу тебя ответить честно на один вопрос, сможешь?

Смирнова поспешно кивает.

– Уверена? – и снова её безмолвное согласие. – Даже если не захочешь отвечать?

– Спрашивай, Сава! – глупышка смотрит мне в рот, не понимая, на что подписывается. – Я клянусь, что не совру.

– Это правда, что Свиридова пообещала вывести меня на чистую воду? – спрашиваю в лоб, не сводя пристального взгляда со Златы: я пойму, если решить обмануть!

– Кто? Марьяна? – Смирнова меняется в лице.

– Да!

– Сава, ты… я… там такое дело, – перепуганно мямлит, не желая сдавать подругу. Мне бы обрадоваться за Нану, но сейчас я готов свернуть в бараний рог любого!

– Свиридова на меня спорила или нет? – отчаянно хватаю девчонку за плечи и начинаю трясти. – Отвечай! Ты обещала!

– Да, – вырывается из девичьей груди вместе с отчаянным всхлипом. – Только ты не подумай ничего плохого. Марьяна не со зла. Это простое любопытство!

Но я не слушаю. Слова Смирновой бьют в десятку. Лишают меня способности думать и принимать адекватные решения.

Не знаю, как нахожу дорогу до раздевалки: в голове шум, перед глазами – пелена из боли и отчаяния. Не в силах сдержать рвущийся на волю гнев, начинаю крушить все вокруг: я бью кулаками по шкафчикам, всё, что только можно поднять, швыряю в стены; пинаю скамейки и отчаянно вою, отказываясь верить, что так сильно ошибался в Марьяне.

Я прихожу в себя только тогда, когда физрук резко притягивает меня к своей груди. Не орёт. Не читает нотаций. Просто подходит ближе и подставляет плечо. Под глумливые взгляды столпившихся у входа в раздевалку пацанов, он уводит меня к себе в тренерскую и, усадив в потёртое кресло, протягивает стакан воды. Он что-то говорит, наверно, задаёт вопросы, но мозг отказывается воспринимать информацию: я безвозвратно проваливаюсь в темноту своего разочарования и ничего не слышу.

– Иди домой, Сава, а то отец потеряет, – физрук хлопает меня по спине, осознав тщетность своих попыток меня разговорить.

Как зомби, медленно поднимаюсь на ноги и не прощаясь плетусь к выходу.

– Ветров! – окликает тренер. – Ночь не бывает вечной, Сава. Вот увидишь, всё придёт в норму!

Сухо киваю. Он не обязан со мной возиться, но все же тратит своё время и силы. Я благодарен, правда! Но отвечать не хочу, да и не знаю, что принято говорить в таких случаях.

 Из опустевшей раздевалки забираю сумку и пешком тащусь домой. Промозглый ветер пронизывает насквозь, кроссовки тонут в грязных лужах. С каждым шагом я уговариваю себя забыть, не думать, не повторять её нежное имя в тысячный раз, но снова и снова мыслями возвращаюсь к Нане. И пусть понимаю, что факты упрямо твердят об одном, я всё ещё лелею надежду, что разговоры про спор – это нелепое недоразумение.

В начале десятого подхожу к дому. Первым делом выискиваю в темноте окна Наны и глупо улыбаюсь, заметив в них свет. Марьяна у себя, а не на чёртовой вечеринке. Она не ушла! Не побежала за Булатовым! Значит, у меня есть шанс! Окрылённый призрачной надеждой, сажусь на скрипучие качели напротив подъезда и алчно наблюдаю за мерцанием ночника через тонкие занавески. Собираюсь с мыслями и пытаюсь придумать оправдания Нане. Уверен, скажи она сейчас, что слова Булатова – пустой звук, и я поверю. Безоговорочно.

В жёлтом сиянии различаю её силуэт и, крепко вцепившись в стальные цепи качели, почти не дышу. Одинокая, беззащитная, хрупкая она смотрит в окно и с кем-то говорит по телефону. Неважно! Главное, Нана дома! Я так увлечён наблюдением за ней, что не сразу замечаю машину такси, практически бесшумно припарковавшуюся возле подъезда, и отмираю только тогда, когда образ Наны в окне погружается в темноту. Мне бы хотелось думать, что она просто легла спать, но, увы, буквально через минуту я слышу писк домофона и вижу её, красивую, немного взволнованную и совершенно чужую. Марьяна с улыбкой наклоняется к водителю, что-то уточняет, а потом изящно заскакивает в салон и растворяется в ночи.

Всё происходит так быстро, что не успеваю осмыслить увиденное. Едва не падаю с качелей и, не чувствуя ног, забегаю в подъезд. На одном дыхании миную лестничные пролёты и врываюсь в квартиру, нос к носу сталкиваясь с отцом Марьяны.

– Куда она уехала? – с ходу набрасываюсь на Свиридова с вопросами, не догоняя, как тот мог отпустить единственную дочь непонятно куда и с кем в такой поздний час.

– И тебе добрый вечер, Савелий! – поучительным тоном вкупе с недовольным блеском прищуренных глаз проходится по мне опекун и идёт на кухню.

– Куда уехала Нана? – забываю снять обувь и бегу следом. Я плевать хотел на приличия и воспитание, какой сейчас от них прок?

– Савелий! – хмурится приёмный папаша, но в последний момент решает отложить нравоучения на потом и с налётом скуки отмахивается от меня небрежно. – У Марьяны свидание с Антоном.

Как ни в чём не бывало Свиридов берёт с полки стакан, а из холодильника достаёт минералку. Его медлительность взвинчивает нервы! Его тугодумие – сводит с ума!

– И вы отпустили её? – чувствую, как немеют кончики пальцев, а горло сдавливает горький ком. Даже если Марьяна меня ненавидит и действительно всё это время использовала, чтобы выиграть дурацкий спор, она не заслужила подобного унижения. Булатов ее не любит – это ясно как божий день! Сейчас он воспользуется её поражением, а завтра снова начнет трепаться, в деталях описывая их первую ночь. Дура! Она же до смерти пожалеет! Возненавидит весь мир и саму себя! А этот чурбан, её отец, невозмутимо продолжает смотреть на меня и улыбаться. Дурдом какой-то!

– А почему нет? – искренне недоумевает Свиридов, залпом осушая стакан воды. – Антон и Марьяна замечательная пара. Пусть гуляют.

– Вы это серьёзно? – пячусь от него,  как от чумы.

– Антон хороший мальчик из приличной семьи, – добивает своей недальновидностью опекун и, скрестив на груди руки, спиной наваливается на дверцу холодильника. – Сава, расскажи лучше, где ты сегодня пропадал. Мне звонили из школы.

– У меня были дела, – киваю машинально и ухожу: видеть Свиридова тошно! Как, впрочем, и жить  в этом доме.

В спину летят причитания и дешёвые угрозы заняться моим воспитанием. Смешно! Тоже мне педагог нашёлся! Ему начхать на родную дочь, но есть время для нравоучений в мой адрес.

Назидательные окрики пропускаю мимо ушей и с разбегу поднимаюсь на второй этаж. Дергаю ручку двери в свою комнату, но заслышав знакомую мелодию мобильного, доносящуюся из спальни Наны, резко меняю курс.

– Марьянка! – пронзительно голосит в трубку Смирнова, стоит мне только провести по экрану чужого смартфона пальцем.

– Я, кажется, что-то лишнее сболтнула Ветрову. Марьяна, слышишь? Ты уже в курсе, да? Витка донесла?

Но я продолжаю молчать. Пусть Злата и дальше думает, что говорит со Свиридовой!

– Прости меня, Марьяш! – продолжает Смирнова, приняв тишину за нежелание подруги отвечать. – Знаю, что не должна была ему говорить про тот спор в столовой. Да я вообще думала, что вы с Витой и Лизой тогда пошутили. А Сава так напористо стал требовать ответ, что я растерялась и ляпнула не подумав. Марьяна, ну скажи что-нибудь! Хочешь, я завтра к Ветрову сама подойду и всё объясню. Уверена, он поймёт. Тем более ни ты, ни девчонки так ничего о прошлом парня и не узнали. Свиридова, не молчи!

– Марьяна забыла телефон дома, – прижимая трубку к уху, подхожу к окну, где ещё несколько минут назад также точно по телефону говорила Нана. – А у тебя, Смирнова, есть уникальная возможность мне всё рассказать, не дожидаясь завтрашнего дня.

– Сава! – неестественно высоко пищит Злата. – Но как… почему…

– Смирнова, я жду!

Заплетающимся от волнения языком Злата начинает сумбурно рассказывать про их девичьи пересуды обо мне. Но тот спор, о котором упоминает Смирнова, ничего общего не имеет с Булатовым.

– Понимаешь, о тебе никто толком ничего не знает. Вот и ходят разные слухи, а Марьяна просто загорелась идеей раздобыть о тебе чуть больше информации  и всё.

– Вот значит, откуда ноги растут о сыне мафиози, – не могу сдержать смех.

– Ну да, – хмыкает Злата и, немного осмелев, спрашивает: – Сава, и всё-таки, что ты делаешь у Марьяны дома. Уже второй раз. Опять за конспектами зашёл, да?

– Нет, Смирнова. Я здесь живу. Считай, что в споре ты всех обошла: тебе первой стала известна правда. Я беспризорник, детдомовец, сирота. Тот самый мальчишка, которого родители Марьяны приютили у себя по доброте душевной.

– Боже, – шепчет еле слышно и тяжело дышит в трубку. – Теперь всё понятно! А я голову сломала в догадках, почему  Свиридова не разрешала её навещать.

– Она меня стыдится.

– Нет, Марьяна просто боится, что от неё все отвернутся, а одиночества и пустоты ей в жизни хватает и дома. Кстати, Ветров, а где она?

– Уехала  с Булатовым на дачу к Владу.

– С Булатовым? Так поздно?

– Что именно тебя удивляет?

– Так они вроде расстались сегодня? Нет?

– Мне-то почём знать?

– Не нравится мне всё это! – причитает Злата, даже не догадываясь,  что мне вся эта история нравится ещё меньше. – Телефон забыла, а за окном почти ночь. Да и компания пацанов у Осина собирается весьма своеобразная. Сава, а если Булатов ее обидит? Там же совершенно некому за неё заступиться.

– Ты адрес этой проклятой дачи, знаешь?

– Я была Влада на днюхе в прошлом году, могу показать, как проехать к коттеджу, но точный адрес не назову.

– Собирайся, Злата! Поедем вытаскивать нашу Марьяну из лап Булатова.

Марьяна.

 Щелчок двери и тишина.

Ветров ушёл.

Не услышал. Не поверил. Не захотел.

Заглушаю отчаянный стон тыльной стороной ладони и медленно стекаю по стене на холодный керамогранит. Не чувствую слёз, не замечаю времени и, главное, не понимаю, почему так больно, почему мне не всё равно? Снова и снова прокручиваю в голове слова Ветра, пропитанные немым отчаянием, и, кажется, только сейчас начинаю осознавать, как много места мне отводилось в его сердце, а я всё профукала. Не ценила. Не берегла. Упустила.

Затылком упираюсь в стену, равнодушным взглядом скольжу по глянцевой поверхности натяжного потолка. Если бы я только знала, к чему приведёт моя нерешительность!

Заслышав шаги со стороны отцовского кабинета, поспешно встаю и бегу к себе: не хватало только оправдываться за свои слёзы и распухший от всхлипываний нос. Как можно скорее взбираюсь по лестнице и снова путаю двери, без спроса врываясь в комнату Ветрова.

Когда только этот неотёсанный грубиян с непонятными рисунками на теле и трепетным светом во взгляде успел так глубоко забраться под кожу?

Несколько раз обойдя спальню Савы по периметру, обречённо сажусь на диван, тот самый, который стал свидетелем нашего с Ветровым поцелуя. В глазах снова слёзы, а на губах – улыбка. Печальная радость ласково окутывает сознание, а внезапное разумение, что без Ветрова уже не смогу, сжимает жалкое сердце в тиски.

Не сдаваться! Бороться! Всё исправить! Ещё не поздно, верно?

Я снова вскакиваю на ноги и как заведённая суетливо сную из угла в угол. Мне нужен дельный совет!

Наверно, поэтому достаю мобильный и возбуждённо набираю номер Златы. Я готова ей открыться: рассказать о Ветрове и наших с ним бессонных ночах, о гнусном шантаже Булатова и своей трусости, а еще я хочу извиниться. Я виновата перед Смирновой, что, прекрасно зная о чувствах подруги, не сумела сдержать своих. Но в любви и на войне все средства хороши, правда?

Длинные гудки, посторонний шум и запыхавшийся голос Златы:

– Алло! Марьяна?

– Привет, мне очень-очень нужно с тобой поговорить. Я могу к тебе приехать?

– Сейчас? – кричит в трубку Смирнова и, судя по звукам, куда-то заходит. Я слышу её шаги, скрип двери, а дальше дикий шквал голосов и глухих ударов чего-то тяжёлого о деревянный пол.

– Да! Я вызову такси.

– Я не могу, Марьян! – извиняющимся тоном произносит подруга и тут же начинает оправдываться: – Я еле у матери отпросилась, чтобы к Саве на его первую игру успеть. Ой, Марьянка, он играет, как Бог. А какой красивый! Я – не я, если сегодня не осмелюсь к нему подойти, когда всё закончится.

– А как же его девушка?

– А где она эта девушка? Здесь все свои. Знаешь, может, и не было её никогда? А кстати, ты почему не пришла? Антон на поле.

– Мы расстались, – бормочу, смахивая со щёк дорожки слёз. Никогда бы не подумала, что ревность – такая подлая дрянь, способная вмиг пустить яд по венам.

– Марьян, я не знала, – лепечет Злата. – А почему ты мне ничего сказала?

– Вот, сейчас говорю.

– Мне очень жаль, милая! Наверно, ты права, нам стоит увидеться. А Сава… Сава подождет, правда?

– Всё нормально, Злат! – чёртова ревность грызёт изнутри, но я стараюсь держаться. – Завтра увидимся!

Скидываю вызов и, с досадой осмотревшись по сторонам, иду к себе. Злата права: не было никакой девушки, да и меня больше на её пути нет. Ощущаю себя дурой, идиоткой и страшно завидую Смирновой. Чтобы хоть как-то отвлечься, включаю любимый фильм с Райаном Гослингом, но всё равно каждое мгновение смотрю на часы, отсчитывая минуты до завершения игры. Как назло, те тянутся невыносимо медленно, подкидывая воспалённому воображению всё более изощрённые картинки и лишь сильнее распаляя в моей душе обжигающее пламя ревности.

Когда зажатый в руках мобильный внезапно оживает, я отвечаю не глядя, полагая, что услышу Злату. Мне не терпится узнать, что Ветров вновь отказал Смирновой, и наконец обрести покой. Но глупым мечтам суждено разбиться вдребезги, когда вместо нежного голоса подруги в трубке раздаётся противно-приторное кваканье Булатова.

– Привет, Марьяна! – тянет придурок и многозначительно молчит в ожидании моего ответа. На заднем фоне гремят басы, а чей-то пискляво-лающий смех сменяется звоном посуды. Сомнений нет, Булатов на даче у Осина.

– Детка, не хочешь поздравить меня с победой? – надменно спрашивает индюк и снова даёт мне возможность ответить. – Эй, Свиридова, ты оглохла?

– Мне казалось, наши пути разошлись!

Чувствую, как потеют ладони, едва удерживающие телефон возле уха, а непреодолимый страх расползается по телу, – меня не покидает ощущение предстоящей подставы.

– Ага, – насмешливо соглашается Булатов. – Но вроде это не мешает нам оставаться друзьями.

– Друзьями? – моя очередь смеяться. – Ты серьёзно?

– А что?

– Друзья не подставляют, Тоша!

– Ты о чём, Марьяночка?

– Не прикидывайся! Ты прекрасно знал, что Ветров стоял под окном, когда просил тебя поцеловать.

– И?

– Ты даже не отрицаешь? Господи, какой же ты противный, Антон!

– А ты что так в Ветрова-то вцепилась? Заступаешься, переживаешь? Уж не влюбилась ли ты в нашего оборванца? – звуки вечеринки становятся тише, зато ржание Булатова раскатами грома отдаётся в трубке. – Думаешь, нужна ему? – И снова смех. – Ага, держи карман шире! Вон он напротив сидит с банкой колы в руке, и совершенно непохоже, что переживает. Наоборот, Смирнову тискает и лясы точит, не забывая, кстати, свою скромницу совсем нескромно целовать. А ты, дура, убиваешься! Меня из-за него подставила перед отцом.

– Ветров там? – как ни стараюсь, дрожь в голосе скрыть не получается: мой самый страшный кошмар только что обрёл реальные очертания.

– Ну да, вся команда тут, – мычит Булатов как так и надо.

– Он же не хотел идти!

– Дать ему трубку? – спрашивает, не моргнув глазом. – Или, может, Смирновой? Погоди, Марьяна, сейчас позову. Зла…

– Не надо, – ору сорванным голосом, задыхаясь от слёз. Как там Ветров говорил: я была его маяком? Лжец! Негодяй! Как же быстро он нашёл для себя новый источник света.

– Я просто хочу, чтоб ты наконец сняла розовые очки, – продолжает давить Тоха. – Ветров не ангел! Он – покалеченный жизнью беспризорник, хватающийся за любую возможность вылезти из грязи в люди. Ты упорхнула – он пытает счастье со Смирновой.

– Неправда! Я не верю!

– Так приезжай и посмотри. Адрес знаешь!

Булатов сбрасывает вызов, оставляя меня наедине со своими сомнениями и разорванными в клочья чувствами. Знаю, как никто другой, что верить этому уроду нельзя ни на каплю, но больная ревность берёт верх. Вдобавок и стрелка часов лениво указывает, что игра давно уже закончилась, а в комнате за стенкой всё так же темно и пусто.

Второпях собираюсь и вызываю такси. Пока жду автомобиль, борюсь с неимоверной дрожью и желанием остаться дома, но успокаиваю себя, что только взгляну в лживые глаза Ветрова и сразу вернусь.

Чёрный «Ниссан» равнодушно тормозит возле шикарного коттеджа на окраине города. Осин, как и Булатов, живет на широкую ногу: летом здесь, а с началом учебного года в шикарной квартире в центре. Громкая музыка, яркие огни, толпы подвыпивших подростков – здесь не знают слова «нельзя».

Обнимаю себя за плечи и робко ступаю по аккуратной брусчатке к эпицентру веселья. Тут и там замечаю незнакомые лица и бесстыдно целующиеся парочки. Жадно высматриваю Ветрова, но пока не нахожу.

– Марьяна! – расплывается в поддатой улыбке Симонов. И без того не красавец, сейчас он и вовсе напоминает Квазимодо. – Пришла, значит. Ну-ну!

Каким-то липким, до отвращения разнузданным взглядом он проходится по моим обтягивающим джинсам, забранным в высокий хвост волосам и замирает, алчно разглядывая широкий вырез на моей блузке.

– Симонов, иди, куда шёл! – внезапно нарисовавшийся возле нас Булатов тоже замечает неладное.

Небрежным толчком Тоха отодвигает Митю в сторону и по привычке прижимает меня к себе. Я не брыкаюсь. В этом осином гнезде в объятиях Булатова куда безопаснее, чем одной, да и перед Ветровым выглядеть ревнивой дурой неохота.

– Где они? – бормочу взволнованно и смотрю на довольную физиономию Антона.

– Ща найдём!

В отличие от своего шакала, Булатов приятно пахнет и абсолютно трезв. Придерживая меня за талию, он проталкивается сквозь толпу гостей в самую гущу событий и останавливается возле дивана, на котором восседает Осин и компания, но Ветрова среди них нет. Кручу головой, пытаюсь разглядеть его и Злату, но тщетно. Зато меня друзья Булатова рассматривают как диковинную зверушку и мерзко лыбятся.

– Расслабься, – перекрикивая дебильное техно, брызжет слюной Булатов. – На выпей пока, а я разузнаю, куда Ветер делся.

Тоха суёт мне в руки стакан с колой и уходит. Скольжу по запотевшему от ледяного напитка стеклу пальцами и продолжаю осматриваться.

– А Ветер не промах, – гогочет Булатов, минут через пять вернувшись ко мне. – Да и Смирнова, оказывается, не пай-девочка.

– Что? – дурацкий стакан дрожит в руках.

– Что-что! Они у Владика комнату выпросили на втором этаже и уединились.

– Нет, – шепчу пересохшими губами и залпом выпиваю содержимое стакана. – Я тебе не верю!

– Хочешь, поднимемся и посмотрим? – хмурит брови в задумчивости Булатов, но тут же расслабляется. – Нет! Поступим иначе. Мы с тобой просто дождёмся, когда они спустятся. Идёт?

– Ладно, – безвольно соглашаюсь, ощущая, как голова начинает идти кру́гом.

Булатов по-свойски закидывает мне на плечо руку и, согнав с дивана пацана из 10 «Б», помогает сесть, а сам пристраивается рядом. То ли от громкой музыки и гула чужих голосов, то ли от спёртого воздуха, пропитанного кислым запахом пива, спайса и смеси туалетных вод голова начинает трещать по швам. Лёгкая тошнота сменяется белёсыми пятнами перед глазами, а предметы и лица вокруг начинают кружиться и сливаться воедино. Но я продолжаю упорно смотреть на прокля́тую лестницу и ждать Ветрова, но ни через пять минут, ни через десять так его и не вижу.

– Ты меня обманул, Булатов! Нет там никого!

– Не веришь? – сквозь туман доносится голос Тохи, а перед глазами отпечатывается его гнусная ухмылка. – Пошли! Покажу голубков!

Булатов подхватывает меня под локоть и поднимает, а я ничего не чувствую, совершенно не ориентируюсь в пространстве. Я вроде и в сознании, но реальность до жути искажена. Цепляюсь за руку своего бывшего парня, как за соломинку, и даже не замечаю, что сама иду к лестнице. Ступени тают под ногами, а мир вокруг сужается до бессмысленных картинок. Не понимаю, где верх, а где низ, что хорошо, а что плохо.

– А вот и наши голубки, – ртутью по венам разливается ехидный голос Тохи. – Смотри, Марьяна! Смотри! А то потом опять скажешь, что я лжец!

Потерянно озираясь вокруг себя, пытаюсь сконцентрироваться на происходящем, но всё впустую, пока вдалеке не замечаю Ветрова, а рядом с ним Смирнову. Злата что-то шепчет на ухо Саве. Тот кивает и что-то бормочет в ответ, а потом на мгновение сталкивается взглядом со мной. Вот она боль невыносимая, ничем не прикрытая! Булатов не обманул: они здесь! Они вместе! Кусаю губы, крепче перехватываю руку Тохи и, отвернувшись от Ветрова, прошу:

– Отвези меня домой, – не уверена, что получается, но я пытаюсь улыбнуться, чтобы спрятать от Савы свою слабость и боль.

– Ага, – кивает Булатов и, крепче обняв, продолжает куда-то вести.

Савелий.

Больше всего я ненавижу зубную боль. Даже слабая она способна свести с ума любого. Монотонная, неуёмная, пробирающая до костей – помимо неприятных ощущений с некоторых пор она вселяет в меня ещё и страх. С детства привыкший к современным технологиям и лучшим клиникам города, я с ужасом вспоминаю свой первый визит к стоматологу в детском доме и его небрежное: «Немаленький, потерпишь!». В памяти навсегда отпечаталось, как до содранных в кровь пальцев цеплялся за кресло, как едва не терял сознание от пронзающей челюсть боли, как проклинал сладкое и обещал себе чистить зубы по десять раз на дню, но молчал. Ни разу не пискнул, не пустил слезу.

Стоя сейчас на пороге роскошного дома Осина и глядя в равнодушные глаза Наны, я ощущаю себя в кресле того самого бездушного дантиста, когда до искр из глаз больно, а подать вид – стыдно. Не тупой, понимаю, что выбор Наны – Антон, что я проиграл. Зря приехал. Хотел уберечь, но вижу, в моей помощи Свиридова не нуждается.

– Сава, ты куда? – робко касается моего плеча Смирнова, когда, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пытаюсь уйти. – Мы же только пришли.

– Зря волновались, – киваю в сторону лестницы на второй этаж. – У Свиридовой всё хорошо!

– Погоди! – Злата всматривается в спину подруги, в обнимку с Булатовым поднимающуюся в хозяйскую спальню. – Они же расстались. Марьяна сама сказала.

– Обманула, – пожимаю плечами и хочу как можно скорее вернуться домой. В этом рассаднике пьяного веселья и разврата ощущаю себя лишним, да и Смирнова здесь как бельмо на глазу: слишком правильная, слишком скромная – всё слишком.

– Меня обманула? Марьяна? Нет, она не могла, – чуток осмелев, Злата цепляется за рукав моей толстовки, а меня разбирает нервный смех: не могла она, ну конечно!

– Про меня же обманула!

– Скорее, не сказала! – оправдывает лживую подругу Смирнова.

– И что целовалась со мной, не сказала? – понимаю, как тошно Злате это слышать, но иначе не знаю, как открыть ей глаза на Свиридову.

Девчонка вся сжимается, тут же отпускает мою руку и, наклонив вниз голову, прячет свои эмоции под копной каштановых волос. А я ощущаю себя монстром: видел же, как Златка на меня смотрит, как краснеет и робеет рядом со мной, но одной левой сравнял её чувства с землёй.

– Прости! – взъерошив на голове волосы, сам беру Смирнову за руку. – Нам лучше отсюда уйти.

Злата не спорит. Всё так же изучая взглядом свою обувь, она покорно идёт за мной через двор к парковке и молчаливо ждёт, когда приедет такси. Благо машина приходит через считаные минуты. Открыв дверцу, помогаю Смирновой занять место и уже хочу сесть рядом, как она вдруг поднимает на меня свои карие, затуманенные слезами глаза и впервые не прячет смущённого взгляда, смело заглядывая в мою душу.

– Марьяна тебе нравится, да? – спрашивает в лоб.

– Какое теперь это имеет значение?

– Большое, Сава, – бормочет, отпуская слезинку стекать по щеке. – Знаешь, ты мне тоже очень нравишься. Наверно, как никто и никогда в этой жизни. Быть может, я даже тебя люблю.

Смирнова смахивает слёзы и тут же продолжает:

– Я могу позволить тебе сейчас уехать, а завтра ты, быть может, заметишь меня. Только я так не хочу.

Таксист недовольно что-то ворчит, подгоняя нас, но Злата словно не замечает его.

– Прежде чем решишь сесть рядом, Сава, ты должен знать, что Марьяна не любит Булатова. В этом я уверена! Он однажды уже втоптал её в грязь и, не сомневаюсь, сделает это снова. Я не в курсе, почему она с ним встречается; хочет бросить, но всё равно уходит с ним. Может, назло тебе, а может, он её заставляет. Чего ты усмехаешься? Думаешь, я слепая? Не замечаю, какой затравленной Марьяна выглядит рядом с Тохой? Впрочем, я ничего не утверждаю. Только сегодня Марьяна мне позвонила и просила приехать. Ей было плохо. И если сейчас она здесь и делает глупости, то это от отчаяния. По ошибке, понимаешь?

– Мне всё равно, – выдаю ложь за правду. Мне больно, обидно, хреново, как никогда раньше, но ни черта не всё равно. И Смирнова это видит.

– Если так, поехали! – тонкие губы девчонки дрожат в натянутой улыбке. Она наперёд знает ответ: я останусь.

– Ну, долго вы там ещё? – снова кряхтит водитель, обернувшись к нам.

– Свиридовой повезло с подругой, – ухмыляюсь, вспоминая, как сильно Нана грезила о друзьях. Хотя бы у одного из нас детские мечты сбылись.

– Садовая, 15, – называю нетерпеливому таксисту адрес Златы и закрываю дверцу авто.

Не дожидаясь, пока огни такси скроются из вида, бреду обратно. И вроде шагаю уверенно, но всё как в тумане: не замечаю разнузданного хаоса и пьяных в стельку рож, не чувствую случайных толчков и отвратного запаха электронных сигарет. Смотрю на опустевшую лестницу и умоляю разыгравшуюся фантазию заглохнуть. С какой-то наивной надеждой оглядываюсь по сторонам: вдруг Нана одумалась и спустилась. Но, кроме чужого безразличного к её судьбе веселья, ничего не нахожу.

– Ве-е-тер! – тянет заплетающимся языком Симонов и, едва держась на ногах, цепляется за моё плечо. – На хрена ты пришёл?

– Тебя забыл спросить! – стряхиваю с себя придурка, но подняться на второй не решаюсь: кто я такой, чтобы диктовать Нане, как надо жить. Вместо этого иду в гостиную к дивану, на котором сидят все наши, и решаю дождаться Свиридову внизу, чтобы посмотреть в её счастливые и влюблённые глаза ещё раз.

– О, Ветров! Молодец, что пришёл! – машет рукой со стаканом газировки Осин. В отличие от полоумных гостей, он в себя всякую дрянь не вливает. – Давай к нам! Чемпионы должны держаться вместе!

– Влад, ты больной? – пихает его в бочину Копосов. – Ветер нам чуть всю игру не запорол. По-любому баскетбольное поле с хоккейной коробкой перепутал.

Сидящие за угловым диваном пацаны тут же начинают басовито ржать.

– Да ладно вам! – горланит подползший следом за мной Симонов. – Рожа Булатова давно ищет встречи с крепким кулаком.

– Ну-да, ну-да! – заливаются парни. – Твоя физиономия, Митька, уже нашла! Что всё забыть не можешь?

– А вы, идиоты, всё ещё верите каждому слову своего капитана! – огрызается Симонов, видимо, не на шутку осмелевший после пары банок пива. – Ветер, да скажи уже им, что это ты мне рожу разбил!

Молчу. Судьба Симонова меня сейчас интересует меньше всего. Впрочем, и без меня хватает желающих почесать языками.

– Влад, на правах хозяина дома, скажи, чтоб Митьке больше не наливали. А то, думает, восемнадцать стукнуло, так всё можно.

– Правда, Симонов, харе пить!

– Да оставьте вы его! – бубнит Осин. – Это мы победители, а Митька у нас лузер. Спор Булатову продул? Продул! Завтра Тоха его раздавит, как таракана. Так что пусть гуляет в последний раз.

– Продул? – вопит Симонов. – А ни фига! Это вас Булатов в очередной раз развёл как девочек. А вы и рады хавать!

– Фильтруй базар, Митя! А то недолго и от нас по роже получить!

– Симонов, ты, может, что упустил, пока лопал. Да только Тоха Марьянку уже как минут пятнадцать назад наверх увёл, – потирает ручонки Миха.

Челюсти скрипят от напряжения: слушать этих уродов невыносимо. Но как бы мерзко ни было на душе, я хочу докопаться до правды, а потому снова молчу.

– Ага, а то вы не знаете, как Булатов девок себе снимает, – брызжет слюной Митька. – Думаете, Свиридова исключение?

Всё внутри горит огнём: понятия не имею, какие методы в арсенале у богатеньких засранцев, но желание свернуть шею Булатову множится с каждой секундой. Останавливает только одно: не похоже, чтобы Нану силой заставляли идти наверх.

– Не гони, Митя! Марьяна сама сюда пришла, – вступается Влад, подтверждая мои мысли. – Да и не пила ничего. Сидела тут тихо – глазами хлопала.

– И вы вместе с ней! – противно так ржёт Симонов. – Тоха её развёл, как нечего делать. Помните, он при нас ей позвонил, а во время разговора вышел? Так вот, я за ним пошёл и все слышал. Она его послала лесом, а тот ей наплёл, что с нами Ветер сидит и Смирнову тискает. Вот Свиридова, дура ревнивая, и прибежала.

– Ага, и не найдя Ветра, Булатову решила отдаться! – продолжают поднимать Митьку на смех пацаны. Да я и сам никак не могу уловить логики. Как дурак, верчу головой в разные стороны, прислушиваясь к словам парней, и всё острее ощущаю потребность найти Нану и вытрясти из неё правду.

– Стойте, – подаёт голос Саша Миронов, до этого тихо сидящий в дальнем углу. – А ведь Свиридова колу пила. Я видел. Неужели Тоха за старое взялся, лишь бы выиграть?

Вот она недостающая гайка в огромном механизме Булатовской лжи. Симонов победно хлопает в ладоши, Осин чешет репу, а я срываюсь к лестнице, страшась опоздать. Я и так слишком долго собирался духом.

– Булатов брехло! – торжествующе вопит за моей спиной Митя. – Теперь всем ясно?

– Да какая разница, как Тоха заманил Свиридову наверх? Заманил же!

– Спор он выиграл, Мить!

– Симонов, не вышло! Быть тебе завтра битым!

Меня коробит от вылетающей изо рта пацанов грязи и равнодушных смешков. Так и хочется развернуться и каждому до синих отметин надрать зад: чем они лучше Булатова, если, узнав правду, продолжают сидеть и ржать? Впрочем, я и сам не лучше! Поверил всем, кроме Наны.

Грубо расталкивая гостей локтями, несусь наверх. Ступени плавятся под ногами. Сердце отчаянно грохочет в груди, диким звоном отдаваясь в ушах. Бешеный неконтролируемый гнев со скоростью света пожирает разум, а безотчётный страх подгоняет бежать быстрей.

Длинный коридор на втором усыпан дверями. С ноги открываю каждую, но всё мимо: меня встречает темнота, тишина и нетронутый интерьер. Добравшись до крайней, понимаю, что это «она», и плечом толкаю дверь, но та, разумеется, заперта. На мгновение замираю и прислушиваюсь. Сам не знаю, чего боюсь услышать больше: стонов боли или звуков любви. Но всё, что доносится до меня, – это глухая возня и ругань Булатова.

– Нана! – ору не своим голосом и снова кидаюсь на дверь. – Нана!

В какой-то момент замок не выдерживает. Дверь распахивается, а я с разбегу попадаю в просторную спальню, освещённую тусклым сиянием ночника. Первое, что бросается в глаза, – огромная кровать по центру и раскиданная по полу одежда. Возле окна замечаю Булатова. Сложив на обнажённой груди руки, он с насмешкой смотрит на меня и небрежно кивает в сторону распластавшейся на кровати Наны.

– Решил присоединиться? – самодовольно заявляет урод и поправляет ремень на брюках.– Боюсь, ты опоздал.

Предательская дрожь окутывает тело. Меня знобит от собственного бессилия и опустошающего душу отчаяния. Я подбит. Ранен в самое сердце. Не знаю, что делать, куда смотреть, о чём думать. Жду, когда Марьяна займёт оборону, вскочит, зашумит, прогонит. Я готов ко всему, но только не к её молчанию.

– Ну, чё смотришь как баран на новые ворота? – Легко напада́ть, когда ты чёртов победитель по жизни. Вечно на коне. Всегда на шаг впереди. – Не видишь, девушка отдыхает!

Вижу! Не свожу с неё глаз. Пытаюсь понять, оправдать, простить, но рвущаяся наружу обида мерзкой плесенью проедает себе дорогу.

– Ветров, ты оглох? – развязно тянет Булатов, фальшиво играя на моих нервах. – Пошёл вон отсюда!

На мгновение прикрыл глаза: ещё одно поганое слово, и я не сдержусь. Сорвусь. Покалечу. Измочалю этого урода до неузнаваемости. Только прямо сейчас не до него. Все мои мысли занимает Марьяна, неподвижно лежащая на скомканной простыне и прикрытая одеялом. Белокурые локоны небрежно раскиданы по подушке, голые плечи откровенно намекают, что Булатов не солгал: я слишком долго поднимался на второй этаж. Мне бы развернуться и уйти. Баста! Я увидел достаточно! Но что-то не даёт мне покоя.

– Нана! – на ватных ногах подхожу ближе. Почему она молчит? Почему продолжает лежать? Не ругается! Не оскорбляет! Не плачет! Что этот ублюдок сотворил с моей девочкой?

– Нана, скажи что-нибудь? – солёным комом в горле застревает страх.

Чем ближе я подбираюсь к Свиридовой, тем тяжелее даётся каждый шаг. В какой-то миг становится наплевать на обиды, на то, что выбрала Нана не меня, на её характер несносный и что свой первый раз отдала другому. Главное, чтобы дышала, чтобы открыла глаза, назвала меня оборванцем и прогнала. Лучше так, чем проклятая тишина.

– Что ты с ней сотворил, ублюдок? – голос срывается в жалкий хрип, пока дрожащими пальцами сжимаю тряпичные Марьяны. Её тонкая ладошка без остатка растворяется в моей. Держу её крепко и тихо шепчу, как молитву, любимое имя из четырёх букв. Ловлю каждый робкий вздох и неустанно благодарю Бога, что Нана жива. Свободной рукой провожу по растрёпанным волосам, бережно касаюсь девичьей щеки и умоляю Марьяну проснуться.

Беззащитная, бледная, но неимоверно красивая, она напоминает сейчас царевну из сказки, что уснула навеки в ожидании поцелуя любимого.

– Ветер, ты не обнаглел? – с вызовом горланит Булатов, напоминая мне о своём присутствии. – Иди, куда шёл. Без тебя справимся!

От громкого голоса этого урода Марьяна вздрагивает и протяжно стонет. Моя девочка безуспешно пытается разомкнуть глаза и что-то бессвязно бормочет, пока жалкое сердце разрывается на тысячу безобразных ошмётков. Понимаю теперь: она не спит! Ей плохо! Погано. Больно. Не в силах и дальше просто смотреть на неё, стягиваю одеяло и хочу прижать измученное тело к себе. Спасти. Утешить. Дать почувствовать, что она не одна. Каково же моё удивление, когда понимаю, что Нана всё ещё в джинсах. Разорванная блузка и оголённые плечи – очередная подлая ложь Булатова, чтобы я купился, сошёл с ума и трусливо сбежал.

– Подонок! Мразь! – вырывается из груди с каким-то диким облегчением.

– Тебе всё равно никто не поверит, Ветров! – в ответ Булатов ржёт. Громко. Надрывно. – Сам понимаешь, твоё слово против моего – абсолютный ноль!

Придурку невдомёк, что до мнения окружающих мне нет никакого дела, а вот он со своей смазливой рожей попрощается раз и навсегда! Теперь это лишь вопрос времени. Кроме Наны, мне терять нечего!

– Сейчас, моя хорошая! Потерпи немного! – Рывком снимаю с себя толстовку, чтобы заменить Нане испорченную блузку, а потом, подхватив девчонку на руки, как можно дальше унести её из этого ада.

– Какой же ты жалкий, Ветер! Смотреть тошно! – вопит Булатов и, подняв с пола футболку, направляется к выходу. Плевать: надрать ему задницу я ещё успею. Да только Марьяна снова тревожно реагирует на зычный голос парня: тихо стонет и поворачивает голову на другой бок, открывая моему взору огромную ссадину, красными разводами протянувшуюся от середины щеки до уха.

Дыхание срывается, челюсти скрипят от напряжения. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а грёбаный адреналин со скоростью света стирает границы дозволенного. Наспех укрываю Нану одеялом и в два шага нагоняю Булатова. Я передумал! Своё он получит здесь и сейчас! Первый удар приходится в аккурат по той же щеке, по которой этой подонок посмел ударить Марьяну. Второй, наплевав на мужской кодекс, сгибает Булатова пополам и, надеюсь, лишает урода возможности в будущем иметь потомство. Такие мрази не должны размножаться! Антон ноет, стонет, грозится отцом, но толком постоять за себя не может: он только на словах крутой и всемогущий, на деле не стоит и выеденного яйца. Его дохлые попытки нанести ответный удар кажутся смешными. Зато я не могу остановиться: ещё никогда и никого я ненавидел сильнее него.

– Что здесь происходит? – на всех парах в спальню вбегает Осин и первым делом начинает оттаскивать меня от размякшей тушки Булатова. – Ветер, угомонись! Ты же его убьёшь!

Влад удерживает меня на месте, яростно сдавливая грудину. И если поначалу я рвусь добить Булатова, то уже через минуту меня начинает не по-детски трясти, а всё, что мне хочется, – это забрать Нану и как можно скорее вернуться домой.

– Руки свои убери! – тыльной стороной ладони вытираю кровь на разбитой губе и, удостоверившись, что Тоха всё ещё дышит, освобождаюсь из захвата Осина.

– Что случилось? – хрипит Владик и ошарашенно обводит спальню взглядом, пока не замечает Нану. Девчонка снова впала в забытье и укрытая одеялом лежит неподвижно, выставив на обозрение разбитую щеку.

– Вот чёрт! – испуганно голосит Осин, схватившись за голову. – Чёрт! Только этого мне не хватало.

Он закрывает руками уши и начинает трясти головой, отрицая увиденное.

– Вызови скорую и такси! – я взволнован не меньше Осина, но раскисать не время.

– Ветер, скажи, что Свиридова жива! – парень жадно ловит ртом воздух и продолжает бессмысленно метаться из стороны в сторону. – Господи, что же теперь будет? Отец меня в порошок сотрёт, ты понимаешь?

– Хорош истерить! Она жива! – схватив придурка за грудки, повышаю голос. – Такси и скорую! Срочно!

– Да-да! Сейчас! – суетливо моргает Осин, нащупывая в кармане мобильный. – Свиридовой скорую. Тебе такси.

– Скорую Булатову! Нам с Марьяной такси, – подвергать репутацию Наны пустым пересудам и сплетням не хочу. Если Свиридов решит показать дочь врачам, он сделает это сам. – Для всех ей просто стало плохо! Ясно? Если хоть кто-то, хоть что-то…

– Всё ясно, Ветер! Пусти! Сейчас вызову, – испуганно пищит Осин, прекрасно понимая, что чем меньше у этой истории свидетелей, тем спокойнее он сам будет спать по ночам.

Пока Владик висит на телефоне, а Булатов продолжает корчиться от боли, спешу к Нане. Снова глажу её по голове, пытаюсь привести в чувство, но её накаченное какой-то дрянью тело остаётся безразличным к моим мольбам.

– Ветер, я тут подумал: ну его это такси – лишние глаза и уши, – Осин с неподдельным ужасом смотрит на Нану. – Вас Илюха, мой старший брат, отвезёт. Я ему только что позвонил. Через пять минут можно будет спускаться. Я свет в гостиной вырублю. Пока народ будет возмущаться, незаметно вынесешь Свиридову к машине. Если нужно, помогу. А как гости разойдутся, я вызову скорую для Тохи. Его отцу шумиха явно некстати: головы полетят, понимаешь?

– Ладно, – киваю незадачливому хозяину вечеринки и непослушными руками снова пытаюсь натянуть на Марьяну свою толстовку. А после подхватываю её бессознательную на руки и, переступив через Булатова, несу вниз.

Осин не обманул: в гостиной темно и шумно. Внезапное завершение вечеринки мало кому приходится по вкусу. Но мне вся эта сумятица только на руку. Осторожно спускаюсь на первый и, прижимая Марьянку к себе, несусь во двор.

– Всё будет хорошо!

В компании недовольного, но молчаливого Ильи мигом доезжаем до дома.

– Ещё немного! Ещё чуть-чуть!

Пустой подъезд, неторопливый лифт. Удерживая на руках Нану, с трудом попадаю ключом  в замочную скважину.

– Мы дома, Нана! Всё позади!

Как дурак, радуюсь, что Свиридов с женой давно спят. Отчего-то мне всё больше думается, что не займут они сторону дочери. Спустят всех собак, а в угоду губернатору ещё заставят извиниться перед его сынком.

– Я буду рядом, Нана! Всегда! Даю слово!

Позабыв снять уличную обувь, несу Марьяну в свою комнату и, уступив ей кровать, сажусь рядом на пол.

– Прости меня! Прошу, прости!

Держу мою девочку за руку, в тишине выхватывая каждый её вдох. Спокойный, ровный, родной. Её сон из кошмарного и тревожного становится безмятежным и крепким, и наверно, в какой-то степени целительным. Перебираю её хрупкие пальчики в своей ладони и, не сводя глаз с тонкого профиля, беспрестанно шепчу ставшую такой очевидной истину:

– Я люблю тебя, Нана! Люблю!

Марьяна. 

Марьяна. 

Тяжёлые шаги отца назойливым гулом отдаются в ушах. Понурый и растерянный папа бессмысленно ходит по кухне, то и дело поглядывая на смартфон. Смотрит ли он на время или ждёт звонка – не знаю, но точно так же не нахожу себе места.

– Папа, – осторожно зову его, устремляя взгляд к приоткрытому окну.

Золотая осень во дворе играет яркими красками. Солнечными, тёплыми, радостными. Только на душе беспробудная слякоть.

– Нам в любом случае нужно в больницу, дочь, – суетливо отзывается отец и хватает с подоконника наполовину пустую пачку сигарет. А потом оборачивается. Смотрит на меня как-то странно, с толикой разочарования, что ли. Нет, я привыкла! Никогда раньше в глазах отца я не видела гордости или одобрения, но сейчас от его немого взгляда по коже бежит холодок.

– Конечно, – отвечаю с готовностью. Спасти Саву – единственное, что сейчас хочу, и цена не имеет значения. Но под пристальным вниманием отца теряюсь, никак не могу подобрать нужных слов.

– Не знала, что ты куришь, – ляпаю первое, что приходит на ум. Говорить на отвлечённые темы всегда проще, чем открывать душу. С последним, надо сказать, у меня всегда были проблемы.

Впрочем, отец тоже не спешит к откровениям, хотя вижу: его что-то гложет. Волнение за Саву, осознание, что едва не потерял меня, шаткое положение собственного имени – неважно! Таким подавленным и беспомощным я раньше никогда его не видела. Или видела?

В памяти рваными фрагментами всплывают картинки из прошлого: та проклятая ночь, салон отцовского авто, привкус дыма в воздухе и папа, отрешённый, потерянный, напряжённый. Гоню ненужные воспоминания прочь: сейчас главное – это Сава!

Со скрипом отодвигаю стул и робко подхожу ближе к поблёкнувшей фигуре отца. Выворачиваю пальцы на руках. Не чувствуя боли, кусаю губы и мысленно умоляю папу со мной поговорить.

– Закуришь тут, – заметив моё приближение, он отрешённо ведёт плечом, продолжая стоять ко мне вполоборота. Голова опущена, спина колесом. Отец напоминает сейчас побитого пса. Впрочем, я не лучше.

– Во всём, что случилось, моя вина́, папа, – не знаю, с чего начать, как объяснить, что несмотря на страх, я выбираю Саву. Старик лишь хмыкает, давая понять, что не воспринимает меня всерьёз.

– Всё было бы сейчас по-другому, – не оставляю попыток достучаться. – Ветров наспех позавтракав, убежал бы на тренировку. Мама снова завела бы разговор о моём возвращении на лёд. А ты… ты бы строго на меня посмотрел, улыбнулся и поспешил отправиться по своим делам.

Глупые слёзы щекочут горло, сбивают в пену и без того спутанные мысли.

– Папа, – шмыгаю носом, но отец продолжает смотреть мимо меня. Пускай! Закрываю глаза и вновь даю волю словам: – Всё, абсолютно всё могло быть иначе, не испугайся я на дурацкой физике сесть рядом с Савой, но я струсила. Понимаешь? Ветров впустил меня в свой мир, а я его предала, пошла на поводу дурацких страхов. Я слабачка!

Не спешу открывать глаза: так проще, так можно не бояться, что тебя осудят.

– Ты бы не закурил, папа.

Слышу, как отец отходит от подоконника.

– Ветров не оказался бы сейчас за решёткой, а я не стояла перед тобой с разбитым лицом и сердцем.

Корю себя за слабость, за чёртову зависимость от мнения окружающих. К чему всё это меня привело?

– Иди ко мне, – отец раскрывает объятия, такие нужные, до дрожи необходимые в этот трудный для нас обоих момент, и притягивает меня к своей груди. – Не вини себя, дочь. Людям свойственно выбирать неверный путь. Ошибаться. Раскаиваться. Пытаться всё исправить, а потом снова наступать на те же грабли. Это жизнь.

– Я очень боюсь, что на меня начнут показывать пальцем, – носом тычусь в пропахший дорогим табаком пиджак отца. – Не выдержу издевательских смешков в спину. Сомневаюсь, что сдюжу противостоять наглости Булатова. Сломаюсь. Опозорю себя, тебя, маму и самое страшное, что впустую.

Голос дрожит и срывается в шёпот. Непослушными пальцами цепляясь за мощные плечи, надеюсь найти ответы.

– Я тебя понимаю, дочь, – колючим подбородком отец спутывает мои волосы. – Как и не могу пообещать, что будет иначе. Поэтому и ни на чём не настаиваю.

– Но если я снова пойду на поводу своих страхов, то потеряю Ветрова навсегда.

– Первая любовь редко бывает счастливой, дочка, – усмехается отец. – Ты так и так его потеряешь.

– Я не об этом, – еле сдерживаю себя, чтобы не начать спор. Это всё потом. Сейчас важнее другое. – Если я промолчу, Саву отправят в колонию.

– В любом случае я сделаю всё, чтобы этого не случилось, – уверенно отрезает старик, а я до одури хочу ему верить. А ещё понимаю, что и сама готова на всё. Пусть дрожат коленки, а будущее кажется непроглядно мерзким, все вместе мы справимся. Обязательно!

– Я тоже, пап, – всё сильнее прижимаюсь к родному теплу. Выбор сделан, но как же сложно его озвучить. – Я согласна. Пресса, медики, Булатов – что угодно.

– Я в тебе не сомневался, – моего лба касаются тёплые губы, а в отцовском голосе слышны нотки облегчения. Неужели судьба Савы заботит папу сильнее моей, да что там, сильнее собственной репутации?

– А если у нас не получится? – осторожно забегаю вперёд.

– Всё может быть, Марьяна, – отец отстраняется и тяжело вздыхает. – Есть вещи, которые от нас не зависят. Но поверь, я приложу максимум усилий, подниму на ноги всех, кого знаю, чтобы Савелий вернулся к нормальной жизни.

– Зачем тебе это? – отец никогда не был сентиментальным, да и Сава нам даже не родственник – так обычный детдомовец.

Папа хмурится и снова направляется к окну. Молчит. Достаёт очередную сигарету и нервно щёлкает зажигалкой.

– Почему вы с мамой забрали Саву из интерната только сейчас? – в голове ураганом проносятся вопросы. Мне не показалось: отец переживает за Ветрова больше, чем когда-либо беспокоился за меня.

– Раньше мы не подозревали, что он там, – кольца едкого дыма бесследно растворяются в воздухе, отравляя своей вонью всё вокруг. – Ирина случайно нашла Савелия в детском доме.

– Хочешь сказать, что ты не знал о пожаре, о смерти его родителей? Вы же были друзьями, как такое возможно?

– Знал, – глухо отвечает отец, выпуская новую порцию яда в воздух.

– Тогда почему ты не озаботился судьбой парня сразу? – голова идёт кру́гом. Понимаю, что сейчас не время для разговоров, что на счету каждая секунда, но неуёмное любопытство раздирает душу, а внезапно озарившее разум прозрение рвётся на волю: – Папа, если бы Сава попал к нам в свои двенадцать, сейчас ничего этого не случилось. Он был бы нормальным, папа!

– Не выдумывай, дочь, – рявкает отец, словно я наступила ему на любимую мозоль. – Савелий и так нормальный.

Отец яростно тушит окурок и, опустив голову вниз, неподвижно рассматривает собственные тапки.

– Как можно быть настолько слепым? – смахиваю надоевшие слёзы. – Ветров же весь переломанный. Никому не верит. Никого к себе не подпускает. Он как ёжик колючий прячется от этого мира под маской жестокости и равнодушия, под бронёй из своих татуировок. Эта чёртова жизнь прошлась по нему вагоном, доверху гружённым металлом. Саве больно! Ему постоянно больно! А ты говоришь «нормальный»?

– Я не знал, Марьяна! – гремит отец.

Широкой ладонью он раздражённо трёт лоб. Глаза зажмурены. Каждая мышца на лице напряжена.

– Не знал!

– Можно было догадаться! – позволяю себе повысить голос. Сейчас мы оба на нервах, но в отличие от меня отец знает правду. – Ты мог навести справки. В конце концов, связаться с его бабушкой. Но ты даже не попытался его найти! Пять лет ада – вот цена твоего равнодушия!

– Хватит, Марьяна! – разъярённым львом подлетает ко мне отец. Взгляд обезумевший, волосы на голове стоят дыбом. Ещё мгновение, и новая пощёчина не заставит себя долго ждать. Плевать! Теперь знаю, что душа болит куда сильнее тела.

– Я был уверен, что Савелий погиб в ту ночь вместе с родителями, понимаешь? – едва сдерживая свой пыл, дребезжит отец. – Мне сказали, что в пожаре никто не выжил. Никто!

– Ветрова в ту ночь не было дома, – качаю головой, невольно окунаясь в воспоминания пятилетней давности. Кто бы мог подумать, что детская игра и нелепое стечение обстоятельств спасут Саве жизнь.

– Теперь я знаю, поэтому парень здесь, поэтому я в ответе за него, – поджав губы, отец пристально смотрит на мою разбитую щеку. – И за тебя тоже.

– Ладно, – несмело киваю. – Прости.

– Если вопросов больше нет, то нам пора ехать, – моментально берёт себя в руки папа и подталкивает меня к прихожей.

– Ладно, – снова киваю и, сунув голые пятки в кроссовки, послушно отправляюсь в больницу.

Неудобные вопросы. Неприятные процедуры.

Несколько часов под пристальным надзором отца, шурша бахилами, хожу из одного кабинета больницы в другой. Анализы, осмотры, протоколы, фотоснимки. Стараюсь не замечать сочувствующих взглядов врачей и вздохов медсестёр.

«Ты глянь, какая молоденькая».

«Слава богу, этот негодяй ничего не успел».

«Вот подонок! Руки бы ему оторвать».

Интересно, узнай они, что опоил меня и избил губернаторский сынок, на чью сторону перебежали бы? Судя по обречённому взгляду отца, не на мою.

Папа ходит за мной как тень, постоянно с кем-то созваниваясь или общаясь в мессенджере. Вид уставший и недовольный. А я боюсь спросить о главном. Жить с верой в чудо куда проще, чем под глыбой суровой реальности.

– Марьяна Игоревна, пойдёмте со мной, – молоденькая сестричка с толстенной русой косой до пояса, едва уловимо касается моей спины, подталкивая к кушетке. – Сейчас, Аристарх Карлович, обработает ссадины, и мы вас отпустим.

– Выглядит жутко, – склоняется надо мной пожилой мужчина в белом халате. – Но на самом деле, ерунда. День-два и краснота спадёт, а если не станете лениться и своевременно будете наносить на место удара мазь, то и следа не останется.

Киваю, натягивая на лицо измученную улыбку. Я устала. Здесь, в больничных стенах, отчего-то особенно остро ощущаются последствия бессонной ночи.

– Вот и все! – потирает ладони старик и шустро возвращается к своему столу.

– Спасибо! – спрыгиваю с кушетки и подхожу к отцу.

– Как быстро будут готовы результаты анализов? – не отрываясь от экрана смартфона, гремит он. Голос глухой. На лице залегли глубокие тени.

– Полагаю, завтра, – смотрит из-под густых бровей врач. – Ближе к вечеру.

– Поздно, – заключает папа и не прощаясь тащит меня за собой к выходу. – Они нужны мне сегодня!

– До свидания, – на бегу виновато пожимаю плечами, сгорая со стыда от отцовского невежества.

Коридоры клиники кажутся бесконечными. Однообразные. Мрачные. Бездушные. Пропитанные человеческой болью и сдобренные щепоткой надежды. Мне приходится в три ноги бежать по ним за отцом, позволяя себе изредка морщить нос от резких больничных запахов или безотрадного вида некоторых пациентов. Глядя на последних, благодарю Бога, что ночь с Булатовым отпечаталась только на моей щеке. Сейчас понимаю: мне несказанно повезло!

Не знаю, как отцу удаётся не заплутать в больничных лабиринтах и в считаные минуты найти выход к парковке. Как малый ребенок, радуюсь ветру и наслаждаюсь возможностью вдохнуть осеннюю прохладу полной грудью. Самое страшное позади, верно? На долю секунды поднимаю голову к небу. Голубому и чистому. И в тысячный раз шепчу «спасибо».

– Марьяна! – рычит отец. – Живее!

Пока я рассыпаюсь в благодарностях, папа успевает дойти до своего авто и даже завести его.

– Сейчас куда? – как можно скорее занимаю место рядом и, закинув медицинские выписки на приборную панель, пристегиваюсь.

– В участок.

– К Саве?

– Нет, – горько усмехается отец, потирая лоб, и выезжает с парковки.

Молчу. Жду, когда папа соизволит мне что-нибудь объяснить, но тщетно. Отец чертовски сосредоточен на дороге и собственных мыслях и совершенно не замечает меня.

– Папа, – от волнения заламываю пальцы на руках. – Его же отпустят? Правда?

И снова смешок. Там, в больнице, мне не показалось: отец чем-то серьёзно расстроен.

– Что-то не так, пап? – не уверена, что готова услышать правду, но не спросить не могу.

– Не отвлекай, Марьяна! – шипит отец, не желая со мной говорить.

– Просто скажи и я заткнусь!

Неужели ему невдомёк, что я тоже волнуюсь, наверно, даже больше, чем кто-либо. Для папы Сава лишь сын погибших друзей, для меня – целый мир!

– Ты мне мешаешь! – цедит старик и в подтверждение своих слов непривычно резко заходит в поворот. Не успеваю схватиться за ремень, как внезапно загоревшийся красный вынуждает отца отчаянно затормозить. И снова меня бросает в сторону.

– Я имею право знать! – требую объяснений, пока алые цифры на светофоре ведут обратный отсчёт. – Что случилось?

– Ты! – разочарованно выдыхает отец. – Ты случилась! Непутёвая! Проблемная! Бестолковая!

– Папа? – испуганно бормочу, ни черта не понимая.

– Что «папа»? – могучий бас заполняет салон, а я всем телом вжимаюсь в кресло, поторапливая секунды бежать быстрее.

– Скажи мне, что я предъявлю Булатову? Это? – в лицо летят бумаги с приборной панели. – Или, может, твою размазанную тушь? Или лёгкое покраснение, которое уже завтра сойдёт на нет. Ни одной существенной травмы! Ни черта!

На миг перестаю дышать. Хмурясь отказываюсь верить в услышанное.

– Ну извини, что я здорова! – сердце уходит в пятки, пока взглядом скольжу по напряжённым чертам отцовского лица. Неужели он говорит серьёзно? – Ты был бы счастлив, если Антон сделал из меня инвалида?

– Не неси чушь, Марьяна! – огрызается он и резво стартует на зелёный. – У Булатовского щенка переломаны кости и череп всё больше напоминает куб. Тебе не кажется, что он заплатил слишком высокую цену за одну только пощёчину?

– Нет! – слёзы наворачиваются на глаза. – По мне, и этого мало!

– А судье, которого интересуют только факты, более чем достаточно, чтобы обеспечить Савелию небо в клеточку!

– Но…, – пытаюсь возразить, но пугающая перспектива голодным псом разрывает сердце на части.

– Нас с этими бумажками даже слушать никто не станет, – сжимая руль, продолжает отец. – Особенно если ещё и анализы твои будут чистыми. Мы слишком долго ехали в больницу, а Сава чересчур жестоко избил этого урода, понимаешь?

Понимаю, но мерзкая горечь лишает голоса. Отворачиваюсь к окну и даю волю слезам. Вот он мой настоящий отец. Расчётливый и бездушный. Другой бы на его месте благодарил Всевышнего, что с дочерью всё нормально, но моему до меня всё так же нет никакого дела.

– Когда будешь разговаривать с прессой, постарайся пустить слезу, – отец словно не замечает, что я и так вся зарёванная. – И вообще, будь поубедительнее. Поняла? Никаких «не помню», ясно?

– Да, – рукавом толстовки смахиваю солёные разводы с щёк.

Мой персональный ад начинается спустя час в кабинете следователя. Рядом отец всё с тем же неприступным выражением лица и адвокат. Из раза в раз я повторяю одно и то же. Там, где не помню, вру! Не из-за отца, а чтобы помочь Саве. Стараюсь быть убедительной и жалкой, но от дотошных расспросов схожу с ума, а под пристальным вниманием следователя теряюсь. Мне кажется, он видит меня насквозь, отчётливо чувствует ложь и совершенно не настроен мне помогать.

Из отделения выхожу, как выжатый лимон. Пожалуй, больничные коридоры – ничто, по сравнению с серостью полицейского участка. И только въедливая мысль, что Ветрову сейчас ещё хуже, не даёт опустить руки.

На встречу с журналистами я приезжаю совершенно без сил. Мне даже не приходится притворяться: страшная, побитая, потерявшая интерес к событиям вокруг. Я монотонно пересказываю всё, что знаю, и как обещала, реву. Стараюсь не замечать фотовспышек и не думать, что завтра о моём позоре узнаёт весь город.

Домой я возвращаюсь под вечер. Голодная. Измождённая. Одинокая. Мне трудно смотреть на отца. Ещё сложнее с ним заговорить. Сейчас я его ненавижу! Он мог помочь мне пройти этот путь не в одиночку, быть рядом не только территориально, но и как настоящий отец. Увы, таковым он никогда и не был.

Игнорирую расспросы матери. Гоню от себя аппетитные ароматы приготовленного ею ужина и, наплевав на урчание в желудке, поднимаюсь к себе. Дверь закрываю на ключ и подпираю стулом. А потом прямо так, в несвежей толстовке Савы, ложусь на кровать. Колени прижимаю к груди, руками обнимаю подушку и тихо плачу, незаметно растворяясь в глубоком сне.

Я просыпаюсь слишком рано. На улице ещё темно, а сердце, не успев восстановиться, всё так же ноет. Но как бы я ни пыталась, снова заснуть не удаётся. Усевшись по-турецки, смотрю в пустоту. Кутаюсь в толстовку, будто в объятия Ветрова. И опять реву.

Когда за высотками на краю города появляются первые отблески зари, решаюсь спуститься. Я голодна, да и губы растрескались от дикой жажды. Не включая свет, мягкой поступью перебираю ступени и плетусь на кухню. Но когда прохожу гостиную, замечаю неяркое мерцание лампы в отцовском кабинете. Позабыв про еду, крадусь ближе. Дверь слегка приоткрыта. Не сильно. Но щёлки хватает, чтобы всё рассмотреть.

Отец сидит за дубовым столом и курит. Снова. Рядом початая бутылка с какой-то гадостью. Куча бумаг. Включённый ноутбук и не перестающий пиликать смартфон. На отце всё тот же деловой костюм, что ещё с утра пропах табаком. Несвежий. Помятый. Галстука нет. Верхние пуговицы сорочки небрежно расстёгнуты. Мне даже становиться немного жаль старика. Ему больно. Смертельно больно. Правда, не за меня. За Саву. И вроде я разделяю его боль, но где-то глубоко внутри гадкий червяк маленькими кусочками пожирает душу: за меня отец ни разу так не волновался.

Обвожу взглядом его взлохмаченные волосы, подёрнутые сединой, и вмиг постаревшее лицо, а сама никак не пойму, когда Ветров успел занять столько места в сердце моего отца. Оказывается, то всё же у старика имеется. Уже хочу отойти от двери и продолжить путешествие на кухню, как тишина спящего дома нарушается тихим голосом мамы:

– Что ты здесь делаешь, Нана?

От неожиданности вздрагиваю и отскакиваю от двери. Благо, папа ничего не слышит: так глубоко он увяз в своих мыслях. И это к лучшему. Отец терпеть не может, когда без спроса нарушают его личное пространство. А гадостей в свой адрес я сегодня услышала достаточно.

– Хотела попить, увидела свет, – сумбурно пытаюсь объяснить, почему подглядывала за отцом, но чувствую: всё не то. Да и мама не особо слушает мои банальные оправдания, с лёгким намёком на осуждение качая головой.

– Что с папой? – встревоженно озвучиваю вопрос, который не даёт покоя.

– Он просто волнуется, – тушуется мама и, подхватив меня под локоть, тянет на кухню.

– Но почему?

Ловлю на себе недоумённый взгляд.

– Мы все волнуемся за Саву. Разве нет?

– Да, конечно, – спешу с ответом. – Только ты выглядишь, как обычно. Не запираешься в ванной комнате. Не пьёшь успокоительные. Не куришь. Тогда почему папа так реагирует?

– Я тебя не понимаю, Нана.

Поправив поясок на шелковом халате цвета переспелой вишни, мама суетливо наполняет водой чайник.

– У меня в мозгах ничего не сходится, – пытаюсь помочь и непослушными руками достаю с полки пачку чая и сахарницу. – Папа сказал: родители Савы были вашими друзьями.

– Верно. Я вроде тебе уже объясняла.

– Да, но я запуталась!

Мама включает чайник, а я засыпаю заварку. Правда, от волнения слегка перебарщиваю.

– Разве не принято приезжать на похороны друзей?

– Нана, я упорно тебя не понимаю.

– Ваши лучшие друзья погибли, а вы не приехали с ними проститься, ни разу не были на их могилах. Иначе как объяснить вашу уверенность в смерти Савы?

– Лучшие? – улыбается мама. – Я бы так не сказала. Марина и Дима всегда были нам просто хорошими знакомыми, не более того. С отцом Савы Игорь одно время вел совместный бизнес. Но, насколько мне известно, общие интересы наших семей развеялись задолго до пожара.

– Просто знакомые?

– Что тебя удивляет? – мама садится к столу и, перекинув ногу на ногу, вопросительно хлопает глазами.

– Вы такие сердобольные у меня!

Я никак не могу понять: то ли мать действительно ничего не видит, то ли меня считает дурой. Детей «просто знакомых» никто и никогда не побежит усыновлять. За них ни у кого от волнения не сносит крышу! Тем более у таких, как мой отец.

– Нана! – огрызается мать и строго на меня смотрит. Губы поджаты. Глаза горят праведным гневом. Ну конечно, в этом доме говорить правду в лицо – недопустимая роскошь. Меня тошнит от родительского лицемерия.

Чтобы не наломать ещё больше дров, отвожу взгляд и тянусь за ложками. Вот только эмоции сдерживать ещё толком не научилась.

– Вам было плевать на родителей Савы, да и на его судьбу тоже, – с грохотом ложки валятся из рук. Наклоняюсь, чтобы их поднять и наконец обличить свои перепутанные мысли в слова. – Настолько плевать, что вы даже на похороны не приехали. Зато сейчас в голос стараетесь меня убедить, что не могли пройти мимо Ветрова в детском доме. К чему эта пафосная ложь? Вам всегда была безразлична судьба парня. Что изменилось? Почему Сава вам вдруг перестал быть чужим?

– Нана, ты выдумываешь проблему там, где её нет, – как ни в чём не бывало, мама пожимает плечами. Вот только её острые ноготки с идеальным маникюром немного нервно постукивают по столешнице. – Сава сын наших знакомых. И он нуждался в нас!

– Ничего подобного! – бросаю ложки в раковину, не заботясь, что новая порция шума разлетается по всей квартире. – Не выдумывай то, чего нет. Просто скажи как есть!

– Дочка, чтобы помочь человеку не всегда нужна причина. Иногда достаточно душевного порыва.

– Ты себя слышишь? – становится смешно. – Где были твои душевные порывы, когда отец меня избивал?

– Нана! – гремит мать и вскакивает со стула. – Не забывайся! Игорь ни разу не ударил тебя беспричинно. Мы с отцом тебя любим. В тебе одной весь смысл нашей жизни.

– Серьёзно? – развожу руками, не переставая смеяться. Только смех мой до одури горький и нервный. – Тогда почему отец в своём кабинете переживает не за меня, а за Саву?

– Ах, вот в чём причина! – выдыхает мать. – Тебя задевает, что всё внимание отца обращено не к тебе?

– Да при чём здесь это! – срываюсь на крик. – Я просто хочу знать правду!

– Правда в том, Нана, что ты выросла избалованной эгоисткой! Савелий, рискуя своей свободой, бросился тебя защищать, а ты по-детски ревнуешь отца. Боже мой, где твоя совесть, дочь?

– Как ты ловко всё перевернула! Ну надо же! – качаюсь на пятках, лихорадочно заправляя спутанные волосы за уши. – Выходит, отец исключительно ради меня спасает Саву, да?

Мама кивает. Немного настороженно. Но всё же.

– Поэтому по дороге в участок отец так убивался, что мне слишком мало досталось от Булатова!

– Что? – мама прикрывает ладонью рот.

Мы обе молчим. В глазах каждой блестят слёзы. Чувствую, мама знает ответ, но по какой-то причине продолжает мне врать.

– Ирина, что за шум? – так не вовремя на кухню заходит отец. Орлиным взглядом он осматривает владения и по нашим с мамой лицам пытается составить картину происходящего.

– Всё хорошо, милый! Есть новости?

Вот только папа не дурак! Он видит наши слёзы и трясущиеся подбородки. Наверняка слышал обрывки фраз и все понимает. Но как отменный актёр продолжает играть роль:

– Марьяна, какого чёрта ты здесь устроила! Шагом марш в свою комнату и если уж соизволила спуститься, то будь добра, приведи себя в порядок! Смотреть противно!

– Тоже мне новость! – шмыгаю носом. – Лимит нормального общения опять закончился?

– Нана, – лезет с упрёками мама. – Игорь прав! Умойся, причешись, сними этот безобразный балахон с себя, а потом поговорим. Спокойно. Все вместе. За чаем.

– Это без меня, – прогоняет зевоту отец. – Мне нужно срочно уехать.

– Ну конечно! – прикрыв глаза, усмехаюсь. – У тебя всегда есть дела поважнее собственной дочери!

Не дожидаясь очередной лавины оскорблений, несусь к себе. Снова совершенно одна. Снова наедине с пожирающими душу страхами. Какого лешего всё разом свалилось на мои плечи? Булатов, Сава, отец – жизнь словно испытывает меня на прочность, ждёт, когда сломаюсь. Тресну. Упаду. Сдамся. И если честно, я в шаге от этого. Происходящее вокруг – слишком для одной меня. Наверно, папа прав: я проблемная, бедовая, глупая.

Смотрю в окно, бесцельно копаюсь в шкафу с одеждой, пытаюсь отвлечься на новости в социальной сети и даже открываю учебник по физике, лишь бы только перестать думать о словах отца, своей никчёмной жизни и, главное, о Саве. Мысли о нём сводят с ума, а необъяснимое предчувствие надвигающейся беды, лишает последних крох самообладания. Я падаю. Прямо посередине комнаты. На пол. И не скрывая своих чувств, ору. Плевать, что меня услышат. Неважно, что подумают соседи. В своей боли я растворяюсь без остатка.

Не знаю, сколько проходит времени: я не смотрю на часы. Не пытаюсь зарядить севший мобильный: единственный человек, чей голос имеет значение, сейчас всё равно недоступен. Следуя маминому совету, ползу в ванную комнату. Собственное отражение вгоняет в уныние: это не я! Чёрные круги под глазами, распухший нос, вместо волос – мочалка. И эта мерзкая отметина во всю щеку. Что со мной стало? Где та Марьяна, которая ещё недавно горделиво задирала нос и умела звонко смеяться в лицо всем трудностям?

Умываюсь ледяной водой. Не жалея волос, деру их массажной щёткой. Но снять с себя толстовку Ветрова не поднимается рука.

Когда жажда становится невыносимой, а живот скручивает от голода, набираюсь смелости, чтобы спуститься. Надеюсь, что мать уехала в фонд, а отец всё ещё не вернулся. Правда, глубокий аромат арабики, насквозь пропитавший собой квартиру, намекает, что я снова просчиталась.

Маму нахожу в гостиной. Вопреки своим пунктикам касательно чистоты, она сидит на диване с кофейной чашкой в руках. Спина застыла в напряжённой позе. Взгляд устремлён к чёрному экрану телевизора. А градины слёз на её бледных щеках окончательно что-то надламывают внутри меня. Хлёстким ударом крапивы по оголённым нервам приходит осознание собственной жестокости. Это я довела мать до слёз. Она не ошиблась, сказав, что я чёртова эгоистка, в погоне за правдой бегущая по головам.

– Прости меня, – не решаясь приблизиться, стою на последней ступени и намертво цепляюсь за перила. – Я наговорила лишнего.

– Все нормально, Нана, – встрепенувшись, мама наспех смахивает слёзы, чтобы я не заметила. Поздно. – Мы все на нервах. Это нормально. Сделай себе кофе и иди ко мне. Нам надо поговорить.

Она хлопает свободной рукой по дивану и даже улыбается. По-доброму. По-настоящему. И я таю. Как мало надо моему истерзанному сердцу! Мне так не хватало мамы, её внимания и заботы, что радуюсь каждой крохе. Послушной собачонкой бегу на кухню и мысленно умоляю кофемашину работать чуть быстрее. А после, совершенно позабыв про сахар, спешу обратно. К маме. Хрупкая чашка дрожит в руках. Нежная кофейная пенка сливается в причудливые узоры. Но дойти до дивана я так и не успеваю.

Скрежет ключа в замочной скважине сменяется скрипом входной двери и вынуждает меня замереть. Уже в следующее мгновение на пороге появляется отец. А за ним взлохмаченный и измождённый, но такой родной Ветров.

– А вот и мы, – с неподдельной радостью в голосе сообщает папа и по-отечески хлопает Саву по плечу.

Он что-то говорит ещё. Активно жестикулирует, на ходу снимая ботинки. Его опустошающая депрессия бесследно испарилась. Отец снова бодр и свеж. Только всё это уже неважно.

Дурацкая чашка летит из рук, разбиваясь вдребезги о светлый ламинат. Вместе ней к чёрту посылаю свои страхи. Со всех ног бегу к Ветрову. Потеряв всякий стыд, запрыгиваю в его объятия и несвязно шепчу, как скучала, как ждала его, как люблю…

– Привет, обезьянка, – влажным дыханием щекочет ухо Сава, крепко подхватывая меня за ягодицы.

Между нами не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Вокруг нас – ни души. Наш мир одномоментно сужается до размеров тесной прихожей. Есть только мы.

Голоса родителей растворяются в гулком биении наших с Ветровым сердец, а мои губы безошибочно находят обветренные Савы. Прямо под носом ошеломленного отца мы на мгновение забываемся: слишком долгой и мучительной оказалась разлука.

Трепетное тепло обволакивает измученное сердце, являя собой любовь. Ни о чём не жалею, ничего не боюсь. В крепких руках Ветрова таю, как кусочек сахара в кипятке. Теперь знаю: всё не зря! Этот долгожданный момент стоил многочасового общения со следователем и недовольства отца. Всё отпускаю: обиды, подозрения, вопросы. Я счастлива. Я люблю.

– Кхе, кхе, – нарочито громко напоминает о себе папа. Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы понять: он в бешенстве.

– Нана! Господи! Стыд-то какой! – верещит мать и судя по её голосу, который становится всё громче, подбегает ближе. – Что всё это значит? Сава! Игорь!

– Нана, – нехотя оторвавшись от моих губ, шепчет на ухо Ветров. Сбивчиво. Тихо. Только для меня.

– Нана, – повторяет, с трудом совладав с реальностью. – Ещё немного и твои родители вернут меня за решётку.

– Глупости, – губами тянусь за новой порцией счастья. – Я люблю тебя, Ветров. Слышишь?

– Гори оно всё синим пламенем, – срывается Сава и начинает кружить меня по коридору, сильнее прижимая к своей груди.

От него пахнет потом и чужой грязью. Волосы засаленные. Одежда мятая. А отросшая щетина бесцеремонно царапает нежную кожу моих щёк. Кто бы мне сказал, что однажды именно это сделает меня счастливой, рассмеялась в лицо. Зато сейчас выпустить Саву из жадных объятий просто не могу. Это сильнее меня. Я скучала. Неистово. Невозможно. До боли скручивающей в три погибели. До ледяной дрожи, сводящей в судорогах тело. Я так боялась потерять Саву, что до сих пор не могу поверить: Ветров вернулся.

– Савелий! – гремит отец, сотрясая стены. – Поставь Марьяну на ноги немедленно! Не вынуждай меня пожалеть о твоём освобождении.

– Что я говорил? – усмехается Ветров и опускает меня на пол. – Ещё успеем наверстать упущенное, обезьянка!

Сава игриво подмигивает, а я, не сдерживая улыбки, киваю. Больше нас ничто и никогда не разлучит.

– Боже, что за вонь? – морщится мама, аккуратно прикрываясь ладонью. – Савелий, немедленно ступай в душ!

– Ладно, – воодушевлённо соглашается Сава и щёлкает меня по носу. – Ирина, права! Я похож на бомжа. Я скоро, не волнуйся!

Ветров срывается с места и, постоянно оглядываясь в мою сторону, спешит к лестнице.

– Главное, что тебя отпустили! – заворожённо шепчу, зубами терзая зацелованные губы, а потом оборачиваюсь к отцу, напрочь позабыв про его недавнее рычание. – У нас всё получилось, правда? А ты сомневался!

– О чём ты, Нана? – на мгновение замерев, непонимающе смотрит мне в глаза Ветров.

– Булатов забрал заявление. Мы победили! – ликую от переизбытка радости, еле сдерживая себя, чтобы не захлопать в ладоши, как в детстве.

– Правда? – Сава переводит недоумённый взгляд на отца. Интересно, почему папа ему не сказал?

– Нет! Нет! – взмахивает руками старик и на глазах сникает. Отцовский взгляд вмиг перестаёт искриться, и даже моё неприличное поведение отступает на задний план. – Марьяна слишком торопит события. Статья в газете ещё даже не вышла!

– Какая статья? – наступает очередь Ветрова хмуриться. – О чём вы говорите?

– Тогда как тебе удалось, папа? – не обращая внимания на вопросы парня, нападаю на отца. – Почему Сава дома?

– Это временно, – смахнув проступившие на лбу капельки пота, беспомощно пожимает плечами. – Адвокат постарался. На время следствия Савелий будет находиться дома под подпиской о невыезде. Но я не теряю надежды, что до суда всё же не дойдёт.

– Мне объясните! – требует Ветров, растерянно хлопая глазами. Голос сухой. Встревоженный. Получить свободу и тут же её лишиться – такая перспектива сведёт с ума любого.

– Я вчера утром сдала анализы, – подбегаю к Саве, – чтобы понять, чем накачал меня Булатов.

Вижу, как в напряжении заострились скулы на любимом лице, и чтобы хоть как-то разрядить обстановку, переплетаю наши с Савой ладони. – А ещё все-все рассказала журналистам, – чувствую, как ступаю по тонкому льду, как рука Ветрова в моей мгновенно каменеет, а ноздри широко и шумно начинают раздуваться. Какого чёрта, отец умолчал? На что надеялся?

– Зачем, Нана? – глухо произносит парень, выискивая весомую причину в моих глазах.

– Мы уверены, что Булатов-старший спустит дело на тормозах, когда узнает, как развлекается его сынок.

– Бред! – взрывается Ветров и, расцепив наши ладони, нагоняет отца. – Не надо никаких журналистов! Шума не надо! Отмените все! Пожалуйста! Не втягивайте Нану в это дерьмо!

– Поздно, Савелий! Да и не в интересах Булатова раздувать трагедию. Вот увидишь, парень, и недели не пройдёт, как его ублюдок заберёт заявление.

– Вы разве не понимаете, – Сава бесцеремонно хватает отца за рукав. – На кону репутация вашей дочери. Нану же сожрут!

– Иногда приходится чем-то жертвовать, Савелий, – едва справляется с собой старик, недовольным взглядом елозя по напряжённой ладони Ветра, продолжающей рьяно сжимать дорогую ткань делового костюма. – Репутация Наны против твоей свободы. Согласись, парень, неравные понятия. Первое отмоем, а вот начинать жизнь с колонии – заведомо её загубить.

Ветров насупясь мотает головой, а я, сжав губы, сглатываю очередной плевок в душу. Для меня само́й нет ничего важнее свободы Савы, но слова отца в очередной раз задевают за живое.

– Хватит болтать! – подаёт голос мама. – Предлагаю решать проблемы по мере их наступления. А сейчас, мальчики, вам обоим не помешает горячий душ и вкусный ужин.

– Да, – угрюмо соглашается Ветров и, утопая в своих мыслях, возвращается к лестнице. Проносится мимо, даже не взглянув на меня.

– Нана, хватит! – зовёт мать. Она, разумеется, видит, как жадно я смотрю на удаляющуюся фигуру парня и вот-вот разревусь. – Помоги лучше накрыть на стол, дочь!

Мы приступаем к ужину спустя полчаса в абсолютной тишине, лишь изредка нарушаемой лязганьем вилок по австрийскому фарфору. Я не ем. Не могу. Смотрю на Саву, на отца, на мать. Мы в тупике. Каждый в своём. Ветрова грызёт сама мысль, что не он стоит на моей защите, а я на его. Отец продолжает думать сосредоточенно о чём-то своём, не отводя взгляда от бокала с вином. Мать нервно нанизывает на вилку тушёные овощи и под густыми ресницами прячет слёзы. Я же продолжаю терзать рукава чёрной толстовки.

– Савелий, – вздрагиваю от громкого отцовского баса. – Пока всё не утрясётся, переходишь на домашнее обучение. Понял?

– Да, – не поднимая головы, бурчит Ветров.

– А я? – затаив дыхание, смотрю на отца. Без Савы я в школу не вернусь.

– А с тобой что не так, Марьяна? – подперев кулаком подбородок, устало цедит папа. – Краснота спала, как и обещал врач. Завтра можешь вернуться к занятиям.

– И к тренировкам! – вставляет свои пять копеек мама. – Мне надоело врать и придумывать оправдания твоим прогулам. Или ты добиваешься, чтобы тебя отчислили?

Ещё немного и оторву чёртовы рукава – так сильно дёргаю мягкую, давно растянутую ткань. Хочу возразить, попросить отсрочку, но не могу вымолвить ни слова. Да и какой смысл что-то объяснять, когда никого не волнует моё состояние. Кроме Савы.

– Игорь Александрович, – не знаю, как у Ветрова получается держать себя в руках, когда жизнь откровенно над ним издевается. – Простите, что лезу не в своё дело, но отпускать Нану одну в школу сейчас просто опасно.

– Савелий, не говори ерунды! – вспыхивает мать. – Ваш лицей – оплот безопасности!

– А одноклассники – агнцы божие, – иронизирует Ветров и, отложив в сторону вилку, обращается к отцу: – Попытка изнасилования, помноженная на бездушные слухи и сдобренная журналистскими выдумками, – вам вообще нет никакого дела до дочери?

– Савелий! – возмущённо пищит мать. – Как ты смеешь?

Правда, Ветров делает вид, что не слышит, продолжая добиваться реакции отца.

– Может, ты и прав, – расправляет тот плечи и открыто смотрит в ответ. – Неделя-две ничего не изменят, а спокойнее будет всем.

Не успеваю вздохнуть с облегчением, как папа продолжает:

– Только давайте, дети, договоримся на берегу, – чувствуется неловкость в его голосе. – Больше никаких совместных ночёвок. Надеюсь, Савелий, ты понял намёк?

– Папа, – краснею, как помидор.

– Не переживайте, Игорь Александрович, – уверенно, без тени смущения парирует Ветров. – Пока я рядом, с головы Наны не упадёт ни один волос. Даю слово. Обидеть её – последнее, чего хочу. Да и в моих чувствах не сомневайтесь.

– Ну-ну, – хмыкает отец и залпом выпивает содержимое бокала. – Можно подумать, я не был молодым и горячим. Ладно, – встаёт из-за стола, – у меня ещё много дел.

Как по команде и мама вскакивает следом, суетливо начиная убирать грязную посуду.

– Ни один волос, значит? – ёрзаю на стуле, не сводя глаз с Савы.

– Ни один, – на полном серьёзе подтверждает Ветров.

– Пока ты рядом?

– Я всегда буду рядом, Нана, не сомневайся, – качает головой, нежно-влюблённым взглядом окончательно сводя меня с ума.

– Мне тоже даёшь слово? – насмешливо уточняю, заведомо зная ответ.

– Да, Нана, даю, – твёрдо стоит на своём Ветров. Поспешно киваю, ощущая, как уши от смущения начинают гореть огнём, тогда как Сава спокойно подкидывает дров: – В этом мире у меня нет ничего важнее тебя, Нана. Никогда не забывай об этом.

И снова киваю. А потом, повинуясь зову сердца, с жёсткого стула пересаживаюсь на колени к Ветрову и вынуждаю его позабыть про ужин.

Всю следующую неделю мы проводим в четырёх стенах и как сиамские близнецы не отходим друг от друга ни на шаг, расставаясь лишь на ночь, да и ту безжалостно сокращаем до пары часов. Вместе делаем уроки и, укутавшись в старый плед, на балконе считаем звёзды. Таскаем с кухни крекер и до темноты смотрим старые комедии в гостиной. Утопаем в нежности и никак не насытимся друг другом. Наши мобильные давно сели, а зарядки к ним закинуты в дальний угол: в наш уютный мир мы не спешим приглашать посторонних. Каждый вечер с потаённой надеждой встречаем с работы отца и по одному его взгляду понимаем: всё без изменений. Булатова не страшит моё заявление, а голос прессы никак не может пробиться сквозь стену тотальной коррупции и равнодушия. Втайне от Савы даю ещё несколько интервью и по просьбе отца звоню Симонову и Осину. Парни располагают правдой, но давление на них со стороны Булатова куда сильнее моих слёз. Ветров не знает, даже не догадывается, какое безумие творится за стенами квартиры, а я не спешу ему сообщать. Да и зачем?

Неделя нашего заключения плавно перетекает в две, а после и в три. Огненно-рыжий пейзаж за окном давно сменился ноябрьской моросью и безысходной серостью, а желание вернуться к обычной жизни своей иллюзорностью всё чаще вгоняет в уныние. И как бы мы с Савой ни поддерживали друг друга, день «Х» становится всё ближе. Отец всё чаще не спит ночами, запираясь в своём кабинете, а я, вместо сна утыкаясь носом в подушку, беззвучно вою и молю Всевышнего о свободе для Ветра. Если бы я только знала, что мои молитвы слишком быстро и слишком буквально будут услышаны.

О том, что с Савы сняты все обвинения, мы узнаем поздним воскресным вечером. Мне никогда не забыть радость на отцовском лице и скупые слёзы в уголках его впалых глаз, когда он с диким возгласом выскочил из своего кабинета, сжимая в руке смартфон.

«Получилось! Сава, получилось!» – повторял он, как заведённый, а мы до само́й ночи не могли поверить в чудо. Булатов-старший забрал заявление прямо накануне суда. Мы не вдавались в подробности, почему он передумал, главное же – результат?

Смех, слёзы, тесные объятия и бесконечные слова благодарности – ту ночь мы по праву назвали вторым днём рождения Ветрова. А наутро мы с Савой отправились в лицей.

– Вы уверены? – спрашивает мама за завтраком. – Быть может, не сто́ит спешить? День-два ещё проведёте дома?

– Нет, – невнятно отказываюсь, запихивая в рот омлет. Да и вопрос решённый! Нам с Ветровым настолько надоело сидеть взаперти, что ноги сами несут нас на учёбу. – Да я уже и Синичку обрадовала, что мы приедем.

– А где Игорь Александрович? Почему он не завтракает с нами? – Сава не меньше моего спешит покончить с едой.

– Дайте ему отдохнуть. Эти недели дались ему непросто.

Можно подумать, кому-то было легко. Но я молчу. В нашем доме только-только поселилось хрупкое счастье. Ни к чему его прогонять.

– Сегодня ты на развозке?

– Да, – кивает мама и, шумно выдохнув, начинает поторапливать нас со сборами. – У меня важное совещание утром, не подведите!

По привычке взявшись за руки, мы с Савой бежим наверх за рюкзаками, а после накидываем куртки и спешим к лифту. На лице Ветрова улыбка, в глазах – уверенность, что всё будет хорошо. Немного завидую, прогоняя дурацкое предчувствие провала.

– Эй, – Сава треплет меня по затылку и, пока лифт медленно едет вниз, притягивает к своей груди. Размеренный ритм любимого сердца моментально прогоняет страхи, а низкий голос пробирается под кожу: – Ничего и никого не бойся, Нана. Я буду рядом. Пусть только кто-нибудь попробует хоть слово сказать в твой адрес.

И я верю. Я всегда верю Ветрову. И буду верить. Он не подведёт, правда?

– Сава, – и всё же волнение не отступает. – Пообещай, что в этот раз все останутся целыми и невредимыми.

– Ну, не знаю, – тянет Ветров, явно издеваясь надо мной.

– Сава! – смотрю на него снизу вверх и мысленно умоляю не делать глупостей.

– Ладно-ладно, – сдаётся Ветров и оставляет мимолётный поцелуй на моих губах. – Обещаю! Обойдёмся без кулаков.

Лифт останавливается. Мама вылетает первой. Она никак не может смириться с тем, что я влюблена. Ещё больше её раздражает моё нежелание прятать свои чувства под маской напускного приличия. Я не вижу ничего постыдного в любви, но маму не переубедить.

Спешим за цокотом её каблучков к чёрному кроссоверу и без промедлений садимся на заднее сидение. Мама заводит двигатель, но тут же вспоминает о самом, по её мнению, важном:

– Нана, я говорила с Юлией Петровной. Она согласилась дать тебе последний шанс. Сегодня после уроков обязательно её набери и на лёд. Уяснила?

– Ага, – щекой прислоняюсь к мощному плечу Ветрова, про себя проклиная спортшколу и дурацкое фигурное катание. А потом вскрикиваю: – Вот чёрт! Я забыла мобильный с зарядки забрать!

– Дырявая твоя голова, – причитает мать и, не успев выехать с парковки, резко тормозит. – Одна нога здесь, другая там! Ну, чего сидишь!

Сжимаю ладонь Ветрова, безумно не желая от него уходить. Но мама права: остаться без связи в первый учебный день – гиблое дело. Чмокаю Саву в щеку, обещая вернуться через пару минут, и бегу к дому.

Домофон. Лифт. Поворот ключа. Чтобы не разбудить папу, входную дверь оставляю приоткрытой, а сама, забыв скинуть обувь, несусь к лестнице. Но подняться мешает удушающий запах табака и рваный кашель отца. Выбравшись из своей комнаты, папа неподвижно стоит у окна на кухне.

– Не обнадёживайся на его счёт, дочка, – произносит холодно, не удосужившись на меня взглянуть. Отец снова весь помятый, словно не спал всю ночь. Воротник рубашки расстёгнут, галстук висит на честном слове. Зажав между пальцами тлеющую сигарету, он отрешённо смотрит в окно.

– Я тебя не понимаю, папа.

Позабыв, что забежала всего на минуту, подхожу ближе. Знаю, что между нами с отцом дикая пропасть. Коктейль из обид, недосказанностей и претензий. Но прямо сейчас мне становится нестерпимо жаль старика. Как ни крути, это именно он вытащил Саву из ямы. Ценой бессонных ночей и срывов, постоянных звонков и встреч. Будет нелишним снова сказать спасибо.

 Повиснув на родном плече, слежу за направлением отцовского взгляда. Там, во дворе, навалившись на край багажника, Сава скрестил на груди руки и, запрокинув голову к небесам, покорно ждёт, когда я к нему спущусь.

– Что с ним не так, папа? – предчувствуя неладное, чуть громче повторяю свой вопрос и сильнее впиваюсь пальцами в крепкие плечи отца.

– Всё так, Марьяна, – сигаретный дым едкими кольцами подбирается к носу, настойчиво отравляя сознание и будто случайно напоминая о той злосчастной ночи, когда всё так же было в проклятом дыму. – Просто не хочу, чтобы ты страдала.

– Папа, посмотри на меня! – дёргаю отца за руку и широко улыбаюсь. – Я счастлива! С ним счастлива!

– Это меня и пугает! – резко развернувшись, он виновато смотрит на меня. – Сава тебя бросит, дочка, вот увидишь.

– Неправда! – сиплю, задыхаясь то ли от дыма, то ли от возмущения. Зачем отец со мной так? За что? – Сава меня любит!

– Тебя любит, а меня никогда не простит! – сгорбившись папа тушит окурок прямо о столешницу, и из початой пачки достаёт очередную сигарету. Щёлкает зажигалкой и с нескрываемой горечью в голосе добавляет: – Рано или поздно, Марьяна, ненависть этого парня ко мне сожжёт на своём пути всё! Я просто хочу тебя уберечь.

– Мне осточертели ваши с мамой загадки! – нервно заправляю за уши распущенные волосы. – То ты любишь Ветрова, как родного, души в нём не чаешь, меня готов растоптать ради него, то пытаешься сделать из Савы монстра!

– Марьяна, – качает головой отец, явно сожалея, что завёл этот разговор. Широкой ладонью трёт лоб и, впустую уставившись в стену, соображает, как завершить беседу. – Никакой Сава не монстр. Это, скорее, я чудовище.

«Знаю». Но снова молчу: другого отца у меня нет. Вместо этого вдохновенно описываю Ветрова:

– Сава самый лучший! Смелый! Добрый! Заботливый! С ним я живу! Я даже не думала, что можно быть настолько счастливой!

Отец беззвучно открывает рот, а у меня щиплет в глазах от проклятого дыма. Пытаюсь его от себя отогнать. Размахиваю руками. Но случайно задеваю поднос с кофейными чашками. Те падают, с грохотом разбиваясь вдребезги. Правда, отцу всё равно.

– Я виноват перед Савелием. И поверь, мне никогда не искупить своей вины.

Всё вокруг утопает в клубах сигаретного дыма. Осколки чашек хрустят под тяжёлыми ботинками. А неугомонное сердце барабанит в такт неровному дыханию. Я ничего не слышу и не замечаю вокруг: есть только отец и его долгожданная правда, которую он вот-вот озвучит.

– Ты коришь себя за то, что не забрал Саву сразу? – помогаю ему признаться, в томительном ожидании переступая с ноги на ногу. – Думаешь, Ветров не простит тебе, что провёл столько лет в детском доме?

– Нет, – смеётся папа. Нервно. Пугающе. Как шизофреник из фильма ужасов. И лихорадочно выпускает на свободу новую порцию дыма. – За то, что своими руками сделал из него сироту.

– Что? – по битым стёклам невольно пячусь. Путанице в моей голове нет ни конца, ни края.

– Это я виноват в смерти его родителей, – своим признанием, как бейсбольной битой, отец бьёт наотмашь, моментально лишая почвы под ногами. – Я, Марьяна!

– Бред! – качаю головой, не желая верить. Всё что угодно, только не это! Но долбанный дым, как свидетель отцовских грехов, не оставляет сомнений: отец не лжёт.

– В ту ночь в салоне твоего автомобиля пахло гарью.

Меня трясёт и начинает тошнить. Каким бы мерзавцем ни был мой отец, он не убийца. Нет!

– Всё так! – хрипит он, даже не думая оправдываться.

– Ты убил их? – безжизненно сиплю. Заклинаю отца ответить «нет». Я поверю! Больше никогда и ни о чём его не спрошу. Но папа кивает, в довесок убивая и меня. Из груди вырывается нечеловеческий стон. Господи, почему так больно?

– Ты поэтому не искал Саву, да? – слова путаются, как и мысли в голове. Слишком они страшные, чтобы быть правдой.

– Да, – выдыхает отец. Хотя какой он мне отец после этого.

Правда выворачивает наизнанку. Рукавом вытираю слезы, застилающие собой всё вокруг, а потом отчаянно смахиваю со стола всё, что только можно.

– Я тебя ненавижу! – ору навзрыд. – Ненавижу!

Обессиленно падаю на пол. Мои рыдания смешиваются с удушающим кашлем. Безвольное тело трясётся от судорожной дрожи. Внутри пустота. Вакуум. Чернота! Осознание жестокой правды лишает рассудка.

Отец подходит к окну и раскрывает его настежь. Поток холодного ветра не даёт окончательно потерять себя. Вздрагиваю, когда от сквозняка хлопает входная дверь, и пытаюсь встать. Находиться рядом с этим недочеловеком в его доме, носить его фамилию – выше моих сил. Но прежде чем сбежать навсегда, задаю один-единственный вопрос:

– За что? Что такого они тебе сделали, чтобы ты запросто поджёг их дом?

– Поджёг? – как от оплеухи дёргается отец. – Нет! Нет! Я ничего не поджигал, дочь! Я не убийца! Я виноват в их смерти, потому что струсил, но я их не убивал!

Совершенно незнакомый мне мужчина, в котором ещё минуту назад я видела своего отца, хватается за голову и начинает объяснять:

– Я должен был Ветровым денег. Много денег, дочка! И в тот день приехал просить отсрочки. Знал, что Дима последний день в городе. Они с Мариной ждали возвращения Савелия, чтобы отправиться в отпуск. Я слишком долго подбирал слова. Несколько раз подъезжал к их новому дому, но никак не мог отважиться на разговор. Вернуть Диме долг, означало, разорить нашу семью.

– И поэтому ты решил уничтожить чужую? – собираю себя по кусочкам и встаю на ноги. Те ватные, непослушные, но я заставляю их идти. Здесь я больше не останусь!

– Всё не так, Марьяна! – громыхает отец, запуская табуретом  в стену. Снова грохот. Я даже не вздрагиваю. Внутри всё выжжено дотла. Ни чувств. Ни эмоций. Ни желания жить. Дрожащими руками цепляюсь за стену и бреду к выходу. Снова и снова повторяя одно и то же:

– Это просто дурной сон. Я сейчас проснусь! Проснусь!

– Я сидел в своём автомобиле под окнами их дома, когда начался пожар, – продолжает метаться по кухне отец. – Клянусь, я не желал Ветровым смерти. Никогда! Завидев дым, бросился было к дому. Но испугался. Я не герой, Марьяна! Я жалкий трус! В этом моя вина!

– То есть ты просто стоял и смотрел? – даже не знаю, что страшнее: в запале оступиться и осознанно отказать в помощи.

– Нет, дочка!

– Не смей меня так называть! – верещу сорванным голосом.

– Я вызвал пожарных, но приехали они слишком поздно. У Ветровых не было шансов.

Какой толк сейчас рвать на себе волосы? Трусости отца нет оправдания.

– Тебе нужно было всего лишь их разбудить! Позвонить в чёртову дверь!

– Знаю! – орёт отец. – Но я струсил. За то и плачу!

– Нет! Ты не трус! Ты намного хуже, – вылетаю из квартиры и, не разбирая дороги, несусь вниз.

Не представляю, как буду смотреть в глаза Ветрову, как объясню ему своё состояние. Не хочу врать, задыхаться под тяжестью чужого греха, но и правду сказать не осмелюсь. Она слишком мерзкая и безжалостная. Сломает. Отравит. Жидкой ртутью растечётся по венам.

Неконтролируемая дрожь сковывает тело от одной только мысли, что Ветров меня не простит. Бросит. Возненавидит. Снова спрячется от мира под панцирем из боли и недоверия.  Я не смогу. Предать его не смогу. Но и выжить в этом мире без Ветрова мне тоже не под силу. Чем думал отец, взваливая на мои плечи свои чёртовы откровения? Они как мошенники проели его душу, а теперь взялись за мою.

На долю секунды замираю у металлической двери. Там, за ней, стоит ничего не подозревающий Ветров. Ещё влюблённый в меня. Счастливый. Смелый. Не разучившийся мечтать, несмотря ни на что. Глубоко дышу. В тысячный раз проклинаю отца. А потом дёргаю ручку двери, чтобы до основания разрушить свою жизнь. Вот только рядом с маминым кроссовером Ветрова не нахожу.

– Где Сава? – нехорошее предчувствие мешает вдохнуть. Но мама так увлечена телефонным разговором о предстоящем благотворительном вечере, что даже не пытается меня услышать. Она не видит слёз в моих глазах и распухшего носа. Не замечает моего озноба и спутанных шагов.

– Садись-садись, скорее! – на секунду оторвавшись от смартфона, она жестами указывает занять своё место.

– Где Сава? – рву горло, давая волю слезам. Верчу головой, пристально вглядываясь в прохожих. Но Ветра нигде нет. Он не мог меня оставить! Не сейчас! Не просто так!

– Господи, дочка! Что за манеры? – с мобильным наперевес мама садится за руль и неловко пристёгивается. Интересно, она догадывается, с кем живёт под одной крышей? – Сава замучался тебя ждать и решил, что прогуляется до лицея пешком. Ну же, Нана, поехали!

Бросаю последний взгляд на парковку и повинуюсь. Это даже хорошо, что Ветров не увидит моих слёз.

Откидываюсь на спинку кожаного сидения и прикрываю глаза. А уже в школе понимаю, что Савы нигде нет. И сколько бы я ни искала его по длинным коридорам лицея и шумным спортзалам, соседним подъездам и промозглым переулкам, Ветрова не нахожу. Пустые звонки, чужие насмешки, его слово, которому грош цена, – всё сливается в серую тягучую массу, которая отныне заменяет мне жизнь. Жизнь без моего Ветра.

Савелий.

– Савелий, будь так любезен, поторопи Нану. Ну честное слово, опаздываем! – выглянув из окна начищенной до блеска тачки, Ирина продолжает нервно постукивать острыми ноготками по кожаной оплётке руля и беспрестанно поглядывать на часы. Удручающее зрелище. Именно поэтому и выскочил на свежий, пусть и весьма прохладный, воздух. Лучше замёрзнуть, чем впитать в себя весь тот негатив, который исходит от матери Наны.

Смотрю на небо, невольно вспоминая нашу с Марьяной игру. Ту самую, где из двух нелепых вариантов мы выбирали наиболее безобидный. И, кажется, понимаю, почему Нана тогда предпочла отца. Он всегда честен. В своей неприязни и любви, гневе и безразличии. В нём нет этой напускной суеты и фальши. Он тяжёлый, грубый, циничный, но другим и не пытается казаться, в отличие от своей жены.

– Савелий! – верещит приёмная мамаша. – Вы сговорились? Одна пропадает не пойми где, второй в облаках витает, а у меня совещание через полчаса!

– Сейчас, – отзываюсь хрипло и неспешно ползу к подъезду. Маленькая месть за материнское равнодушие.

В спокойном темпе минуя лестничные пролёты, мысленно прикидываю причины Марьянкиного исчезновения. Скорее всего, сунула мобильный не на место, а теперь элементарно не может его найти.

Ну точно, Марьяша-растеряша: даже входную дверь не закрыла. Улыбаюсь своим догадкам и с лёгкостью переступаю порог дома, ставшего мне почти родным. А потом задыхаюсь… Сначала от мерзкого сигаретного дыма, без спроса заполняющего лёгкие, а затем от слов. Теперь знаю, ими запросто можно убить…

– Сава самый лучший! Смелый! Добрый! Заботливый! С ним я живу! Я даже не думала, что можно быть настолько счастливой!

Слышу, как дрожит голос Наны. Её боль эхом отдаётся в сердце.

«Моя милая девочка, почему такие простые слова слетают с твоих губ так горько?»

Первый порыв – со всех ног бежать на кухню, чтобы обнять свою Нану, спрятать от гнева отца, а еще лучше, позабыв про обещание, вмазать Свиридову как следует за каждую слезинку его дочери!

– Я виноват перед Савелием. И поверь, мне никогда не искупить своей вины.

«Идиот! Твоя вина́ только в том, что ты паршивый отец».

Не прошло и дня, чтобы я не задавался вопросом: зачем Свиридов меня забрал? По зову сердца? Хорошая попытка, но не верю! В семье Свиридовых оно, как ненужный рудимент, атрофировалось у старшего поколения давным-давно. И только Нана сумела сохранить в себе свет!

Вариант с наследством тоже не имел под собой весомых оснований. Денег у Свиридова и так куры не клюют. Брать проблемного подростка на воспитание ради пары акций и клочка земли у чёрта на куличках – глупо.

Теперь понимаю, моим новым папочкой двигало непреодолимое чувство вины. Поэтому он никогда на мне не срывался, даже когда я переходил все границы. Поэтому ценой неимоверных усилий вытащил из-за решётки, а я, дурак, подумал, что обрёл семью. Осталось разобраться, за что именно мой новый родитель так себя винит?

Этот вопрос вынуждает остановиться. Ворвись я на кухню прямо сейчас – никогда не узна́ю правды!

– Ты коришь себя за то, что не забрал Саву сразу? Думаешь, Ветров не простит тебе, что провёл столько лет в детском доме?

Нана, как чувствует, озвучивает мои догадки. Я даже улыбаюсь. Глупости! Свиридов мне ничего не должен, напротив, своим решением оформить опеку, он, сам того не ведая, сделал меня счастливым!

– Нет.

Слишком грубо обрывает мои надежды старик. Голос, безжизненный, пускающий по телу колкую дрожь, сменяется нездоровым смехом. Он не оставляет сомнений: за этим «нет» спрятана чертовски тяжёлая правда.

Я оказался к ней не готов.

– За то, что своими руками сделал из Ветрова сироту. Это я виноват в смерти его родителей. Я!

Взрывной волной признание Свиридова сносит с ног. Жадно хватая ртом едкий воздух, прислоняюсь спиной к стене. Ничего не чувствую. Ничему не хочу верить! Это неправда! Я всё не так понял! Я, мать его, просто ослышался!

Понимаю, что должен всё расставить все точки на i, ворваться на кухню и потребовать у Свиридова объяснений. Но тело не слушается! Оно онемело. И только слёзы потоками лавы обжигают щёки. Пошла к лешему такая правда!

– В ту ночь в салоне твоего автомобиля пахло гарью.

Сквозь вакуум неверия прорывается голос Наны. Она всё знала. Мне соврала, что не помнит. А сама в очередной раз выбрала отца…

До хруста сжимаю челюсть, пытаюсь остановить поток боли, но та множится с каждым мгновением. Не знаю, где черпаю силы, но делаю шаг, потом второй и останавливаюсь в нескольких метрах от девчонки.

– Ты убил их? – спрашивает она тихо, будто боится накликать беду.

Всё, что хочу, – взглянуть ей в глаза, но, как назло, Марьяна стоит ко мне спиной. Зато Свиридов, не моргая, смотрит в душу, своим кивком разрывая её в клочья. Наверно ждёт, когда сорвусь, когда выбью из него дух и навеки отправлю в преисподнюю. Там ему самое место! Но я лишь безмолвно пячусь. Как от чумы. Как от прокажённого больного. Радуюсь, что Нана меня не видит: отчаяния в её взгляде меня добьёт.

Понимаю, что не прощу Свиридова. Никогда. Ни за что! Отомщу. Раздавлю. Уничтожу. Но не сегодня. Не при Марьяне. Не тогда, когда ей снова придётся выбирать. Не меня.

Я не помню, как спускаюсь во двор. Не отдаю себе отчёта в том, куда иду. Перед глазами лицо Свиридова и его невыносимое признание. Я не знаю, как с этим жить.

На всю улицу ору «Нана!».

Горло саднит от слёз и режет от бессилия.

«Нана!»

На меня косятся, показывают пальцем, самые сердобольные лезут с вопросами, но я продолжаю рвать глотку.

«Нана!»

Мне как никогда нужен её свет. Но это больше так не работает! Отныне моя темнота беспробудная и вечная. В ней нет места любви и больше никогда не будет…

Багровая луна своим зловещим сиянием играет тенями на гнилых покрышках, мутными отблесками пробегая по моим сжатым в кулаки ладоням и обессиленно застревая среди хлама, беспорядочно раскиданного в углу. Воздух пропитан заплесневелой сыростью и настолько спёртый, что каждый вдох – это ничтожная попытка скинуть колючую проволоку с лёгких. Впрочем, воздух здесь ни при чём. Уже третьи сутки я не могу нормально дышать, здраво рассуждать и, вообще, мало напоминаю человека.

Почти не чувствую тела. Оно превратилось в камень. Стало тяжёлым и неподъёмным. Но самое страшное, я не слышу биения собственного сердца. Его больше нет. Разбито, списано в утиль, восстановлению не подлежит.

Насквозь продрогший, голодный, грязный, я всё ещё преисполнен болью и желанием отомстить. Моё счастливое детство в окружении любящих родителей с лёгкой руки Свиридова обратилось в пыль. Разве такое забывают? Сидеть здесь, в полуразрушенном сарае, в одиночестве, пожалуй, лучший исход для подонка. Иначе за себя не ручаюсь. Иначе буду бить по самому больному.

Снова вою. Тихо. Утробно. Чтоб не нашли. Озябшими пальцами закрываю лицо. Да только это ничуть не спасает. И если, глядя в ночную пустоту, я скорблю о своей семье, то, прикрывая глаза, вижу Нану. Мою нежную девочку. Смелую. Сильную. Стойкую. Я знаю, как ей больно. Чувствую, как страшно сейчас одной. Уверен, она проклинает меня за трусость и по праву называет предателем. Пусть так. Я не могу вернуться, не причинив ещё больших страданий её и без того надломленному сердцу.

Кто-то скажет: я слабый. Вероятно, недостоин любви. Но честно, мне всё равно. Я потерялся во времени и пространстве. Меня нет. Меня, в принципе, не должно́ было быть.

– Ветер, сукин сын! Вот ты где! – осипший голос Федьки рябью растекается по темноте и тут же сменяется отрывистым свистом. – Рыжий, я нашёл его.

На плечи падает чья-то куртка, пропитанная чужим теплом и запахом дешёвого дезодоранта. Перед глазами мелькает ослепляющий свет фонаря. Пацаны что-то спрашивают, требуют ответа, пытаются меня растрясти. Ссорятся между собой, не понимая, почему я в таком состоянии. А потом садятся рядом, по обе стороны от меня. Пытаются отогреть и молчат. Знают, что я всё расскажу, когда придёт время, и обязательно помогут без лишних слов.