Михалыч словил пулю снайпера. Арктический вездеход все-таки не совсем военная техника, несмотря на защитный камуфляж. Брони нет совсем.

На рефлексах я сбросил передачу и активировал стояночный тормоз. Потом с криком «Ложись!» сам распластался под приборной панелью. Наверняка снайпер попробует снять сразу двоих, пользуясь растерянностью. Так и вышло: одновременно с моим криком снова звякнуло стекло. Пуля ударилась в железную переборку за моей спиной, отрикошетила и на излете разбила обзорное зеркало справа.

Механик все еще бился в конвульсиях. Я чувствовал тепло его крови, стекающей мне на правую руку. Мужика было очень жалко: двадцать лет выслуги, на пенсию собирался. Жена, дети почти взрослые, скоро внуки были бы… больно. Но эмоции мне не мешали думать.

Мысленно я восстановил картинку за ветровым стеклом, за секунду до выстрела. Где может быть позиция? Кругом, до горизонта — сплошняком белая равнина. Мелкая ледяная крупа метет, Солнце неясным пятном в ледяном мареве… да ветер. Этот вездесущий ветер. Блин, как он стрелял-то? Впрочем, ветер постоянный, без порывов. Но наверняка не обошлось без баллистического компьютера да лазерных дальномеров. Слева и впереди — темный провал. Я знал, что там море, но саму воду не видно. Мешает крутой берег. Самого берега тоже не видно. Но наверняка стрелок где-то там. Потому что больше просто негде. Где бы он еще оборудовал гнездо? Значит, угол обзора у него не может быть высоким. Иначе меня бы достал. Но очень важно знать какой именно он, этот угол. Могу ли рискнуть и рвануть назад, в технический и жилой модули?

Надо проверить. Я вынул из держателя высокий камуфлированный термос, где еще плескались остатки моего кофе, протянул руку и начал медленно поднимать его над головой.

— Тащ капитан, что… — летёха в техническом отсеке отреагировал на мое движение и, похоже, решил выйти из убежища.

— Замри! — перебил я. Лейтенант затих и остановился. Умный парнишка.

— Тестирую угол, — пояснил я, продолжая поднимать термос.

Снова «дзинь» — пуля пробила стекло и вырвала термос из ладони. Удар был довольно ощутимым, ладонь сразу онемела.

— Видал? — спросил я.

— Так точно, — ответил лейтенант.

Термос сбили достаточно высоко. Я мог пролезь через жилой модуль на склад оборудования. Взять там броник и активировать снегоход. Он хранился внутри теплого периметра — как раз для того, чтобы не надо было долго прогревать в случае чего.

И все же — какой у них план? Наверняка стрелок видел, что завалил одного. Что он теперь будет делать? Движок и топливная система у вездехода под днищем. Серьезного ущерба технике он нанести не сможет. Однако двигаться вслепую я тоже не могу — тут, возле побережья, это особенно опасно. Значит, снайпер просто будет держать нас на прицеле, не давая носа высунуть, пока штурмовая группа подберется ближе. И вот этого допустить ни в коем случае было нельзя.

— Оставаться на месте. Держать оборону, — приказал я.

— Есть, — ответил лейтенант; технических спецов, которые находились в жилом модуле, слышно не было. Но я надеялся, что у них хватит ума не высовываться.

Я протиснулся в проход между сиденьями, стараясь не слишком поднимать зад: он мне был еще дорог. С тоской взглянул на новёхонькую мембранную куртку, которую мне выдали специально для этой командировки. Штатная температура до минус пятидесяти, плюс химические грелки… но достать было нереально. Оставалось надеяться, что работающий движок снегохода не даст мне замерзнуть те несколько минут, которые я буду рвать по снежной равнине, уворачиваясь от снайперского огня.

Ненавижу холод. Выживу — все сорок пять дней заслуженного отпуска проведу в Сочи. Или в Крыму. Позже решу.

Когда я дополз до технички, снайпер что-то заподозрил, и засадил еще одну пулю в несчастное лобовое стекло. Хорошо хоть на складе был ремкомплект: я это точно знал. Проверял по описи перед выходом.

— К-к-куда вы? — выдавил один из спецов со своего спального места в жилом модуле, когда я проносился мимо.

— Спасать нас! — на бегу ответил я.

— Удачи! — крикнул спец, не смея даже выглянуть в коридор. Молодец! Надеюсь, у остальных тоже хватит ума не высовываться.

— Спасибо! — ответил я, уже хватаясь за крепления вездехода.

Рампа долго не желала открываться. Должно быть, наледь намерзла. От отчаяния я начал молотить ее носком ботинка и неожиданно это помогло: натужно взвизгнули электромоторы, и металлическая плита с рифленой колеей начала медленно опускаться.

Дохнуло холодом. Туманное облачко от выходящего теплого воздуха быстро сдуло вездесущим ветром. Я поёжился, глядя наружу, в холодную муть, полную ледяных точек.

Секунд через тридцать вездеход был готов. Как только двигатель завелся, я заглянул в оружейку. Достал пару броников: один тут же нацепил на себя — какая-никакая, а защита не только от пуль, но и от холода; второй кинул на плечо. На другое плечо повесил АКС-У. В штаны и карманы на бронике запихал шесть магазинов. Должно хватить. Иначе все равно дольше на холоде не выдержу. Шлемы тоже хранились в оружейке — как боевые, так и те, которые предназначены для езды на снегоходах. Поколебавшись немного, я выбрал шлем из первой группы: да, тяжелее, но защита серьёзная. Если повезет, с пулей справится.

Громко хэкнув, я устроился на сиденье, разместил перед собой второй броник — так, чтобы он полностью прикрывал руль, потом задержал дыхание и дал по газам.

Холод сразу добрался до меня, терзая тысячами ледяных игл. Ничего, надо терпеть. Главное, что руки и ноги слушаются. «Нет, никаких Сочи, — подумал я про себя, — только Сирия. Говорят, там море теплее. В Латакии новый отель недавно сдали, реклама по всем отделениям „Воентура“ висела. Выбью путёвку!»

Теперь главное — скорость. И маневренность. Я двигался зигзагом, неожиданно меняя направление каждые две-три секунды, через неравные промежутки времени.

В таких условиях, конечно, пулю не услышать — даже если она ляжет в паре сантиметров от снегохода. Поэтому приходилось рассчитывать на зрение.

То ли я смотрел недостаточно внимательно, то ли стрелок затаился. Позади была уже половина дистанции до берега, но никакого движения я так и не засек. Расслабился немного, траекторию держал прямее — холод-то никуда не делся, и я чувствовал, что мышцы начинают деревенеть. И тут же был наказан: пуля ударила в броник, чуть не сбросив меня с машины. Только чудом удержался за рулем, но подставил под удар оголенный бок.

«Динь!» — было слышно даже сквозь шум движка. Повезло — прилёт на пару сантиметров ниже моей груди, в силовую балку, на которую опиралось сиденье. Стрелок нервничает. Перестраховался, взял ниже чем надо — и вот результат.

Я зарычал и оскалился. Рывком выровнял машину. Успел засечь движение краем глаза — на самой линии горизонта, где за белой мглой уже проглядывало море.

Через пару секунд я даже смог поймать вспышку выстрела. Точно искорка на белом фоне. Но пуля прошла мимо. А потом я достал АКС и открыл заградительный огонь. Это было сложно, очень сложно: мышцы сводило от холода, пальцев я почти не чувствовал. Но держал и броник, и автомат, при этом умудряясь рулить.

Полкилометра. Стрелка не видно — затаился. Четыреста метров. Четыре вспышки подряд! И ни одного попадания — он что, вслепую стреляет?! Триста метров. Теперь я разглядел маскировочный вал. Позиция снайпера на верхушке. Интересно, что там? Техника? Двести метров. Снова три вспышки! Удар в броник. Сил хватило удержаться — но боль в суставах дикая, сразу в локтях, кистях и плечах. Снова зарычал, оскалившись. Сто метров. Первый рожок закончился.

Не останавливаюсь, влетаю под основание маскировочного вала. Тут снег вперемешку с белой тканью и каркасом из алюминиевых трубок. Меняю рожок. Очередь по верхам: кажется, там было движение.

Выбираюсь из маскировки, обхожу сбоку.

Тут блок-конейнеры! Белые, в арктическом исполнении. Целых пять штук! Прям настоящая база. И когда успели?

Но удивляться времени не было.

С АКС на взводе я рванул к ближайшей двери. Уже нацелился на замок — но не понадобилось; дверь легко распахнулась. В тепло очень хотелось, но спешить нельзя. Я распластался по стеночке. Присел. Потом повел стволом и дал вслепую очередь. Только после этого, не мешкая ни секунды, рванул внутрь.

Почему-то я не сомневался, что кого-нибудь да задел. Меня ведь видели; должны были выйти «встречать». Но нет: в небольшом тамбуре за дверью и коридорчике было чисто. Если не считать побитого очередью пластика, конечно.

Я рывком забросил себя внутрь. Перекатился, проверил коридор. Чисто. Что они там, уснули что ли? Или я задел своей очередью? В последнее верилось слабо — но мало ли что в жизни бывает? Замер, кайфуя от ощущения тепла, несмотря на боль в пальцах. Но расслабляться рано: даже если стрелок (или стрелки?) реально полегли — это надо обязательно проверить.

Похоже, я оказался в чем-то вроде оперативного штаба. В небольшом помещений, выходящем окнами на море, была карта во всю стену, несколько работающих мониторов, кофемашина, и куча бумаг, разбросанных на столе. Море катило свинцовые волны с белыми барашками, и даже на вид было ледяным. Я невольно вздрогнул. Странно все-таки, что блок-контейнеры поместили прямо на берегу обрыва, при здешних-то ветрах… хотя я ведь толком не разглядел противоположную сторону. Вдруг там скала продолжается, а контейнер стоит на небольшой площадке, опираясь на скалу как на стену? Тогда ветер с острова не страшен — он пройдет выше, а ветер с моря, как сегодня, будет только прижимать жилище плотнее к берегу…

Наверху что-то скрипнуло. Я тряхнул головой, чтобы прервать поток лишних размышлений, и бесшумно сместился ко входу в штаб. Потом скользнул обратно в коридор. Дошел до узкой лестницы, ведущей в блок-контейнер наверху. Там точно кто-то был, я слышал шаги. Значит, медлить нельзя.

Стрелка я нашел в местном аналоге оружейки. Массивная металлическая дверь была распахнута. Я опустился на колени, мельком заглянул внутрь, осознал картинку. Он стоял в рост. Здоровый парень, в арктическом камуфляже, винтовка — в левой руке, стволом вверх. Приклад упирается в пол. Успеет прицелиться? Точно нет.

Я взял АКС на изготовку. Рывком переместился в дверной проём, целя снайперу в грудь. Тот, увидев меня, осклабился. Поднёс ствол винтовки к подбородку и произнёс, обращаясь ко мне и глядя в глаза: «Gonna meet you on the other side. See you, dude. You kinda cool one».

Осознав, что он собирается сделать, я рванул вперед. Но не успел, конечно — череп стрелка взорвался, обдав меня фрагментами костей и мозга.

Был соблазн осмотреть базу детально, закопаться в документах и картах. Но ребята ждали меня в вездеходе. Едва ли они решатся нарушить приказ. Значит, даже лобовуху ремонтировать не будут. День, конечно, тут длиннее, чем на материке в это время года, но до заката не так много времени осталось. А ремонтировать ночью, под пронизывающим ветром и ледяной крупой — то еще удовольствие. К тому же придется освещать место работ, а это прямое нарушение наставлений о светомаскировке.

Но, конечно, я должен сначала убедиться, что стрелок был один. Это само по себе очень странно — никто не отправляет нелегальные военные исследовательские миссии в такие места в одиночном составе. И действительно: я обнаружил четыре раздельные спальни. Они явно были обитаемы — в шкафчиках личные вещи, на стенах — фотографии. Вот только хозяев нигде не было. Я обследовал все контейнеры, тщательно осмотрел местность на предмет возможных схронов. Чисто! То есть вообще ничего, даже следов.

В одном из гардеробов я позаимствовал арктический комбез. Благо нашёлся моего размера. Экипировавшись, я отправился на внешний осмотр. И довольно быстро обнаружил металлическую лестницу со страховочными кольцами, которая вела вниз, к полосе прибоя, где в небольшом гроте-укрытии был оборудовал причал для катера на воздушной подушке. Вот и средство заброса нашлось. Озадачивало только, что судно на месте — значит, отсутствующие члены команды не могли эвакуироваться, оставив «стрелка».

Был вариант, что часть команды отправилась на вылазку, вглубь острова. Но в контейнере — ангаре стояло два снегохода, и больше бы туда при всем желании не влезло. Если кто-то и ушел из обитателей, то пешком. Хорошо бы тут, на базе, оставить засаду… но сначала надо вернуться, успокоить своих.

Я направился к снегоходу. И только когда завёл двигатель, сообразил, что на мне чужой комбез. Проблема: со своими не связаться никак, нам предписано полное радиомолчание. Поэтому о рации я даже не подумал, когда выезжал. Пришлось натянуть поверх комбеза второй броник, избавиться от шевронов — благо они были на липучках — и надеяться, что меня не примут за чужака. Других вариантов просто не было.

Уезжая, я оглянулся. Теперь базу было видно отчетливо: я сорвал часть маскировки, когда въехал в нее на снегоходе. Но мое внимание привлекли не верхушки белых контейнеров с бывшим снайперским гнездом. Дальше, на скалистом берегу, километрах в трех от базы я заметил странное сооружение. Впрочем, у меня не было уверенности в том, что это именно сооружение. Может, это просто игра природы; скалы так причудливо сложились, что теперь напоминали руины какого-то древнего замка. Но разглядывать диковину времени не было. Потом, после ремонта вездехода и детального обследования базы можно будет туда заглянуть, проверить что и как, для успокоения. Но не раньше.

Ваня — так звали лейтенанта — встречал меня у открытого пандуса. Как положено, он держал меня на прицеле, пока я не откинул визор, показывая лицо.

— Тащ капитан, вы! — радостно крикнул он, опуская ствол.

— Так точно! — ответил я, стараясь перекричать ветер.

Мы вместе загнали снегоход на место и закрепили машину штатными креплениями. Потом закрыли пандус.

— Надо бы Михалыча убрать… — сказал я, снимая вражескую одежду.

— Сделано, — ответил Ваня, — в медотсеке, оказывается, холодильник предусмотрен. А я и не знал. Мы с доктором убрали…

— Добро, — кивнул я. Честно говоря — я и сам забыл про оборудование медотсека. Хотя перед выходом штудировал все ТТХ вездеходного комплекса.

— Тащ капитан, надо бы с ремкомплектом разобраться, — продолжал лейтенант.

— Слушай, — ответил я, — давай-ка ты будешь меня звать Сергей Александрович. Обстановка у нас тут специфическая. Отойдём от устава, исходя из полевой целесообразности.

— Есть, Сергей Александрович! — ответил Ваня, и добавил шепотом: — так в конторе у вас принято, да? Я слышал.

Я рассмеялся. Но потом все-таки ответил:

— Так точно, Иван Михайлович.

— Ну и отлично, — улыбнулся Ваня, — с гражданскими, опять же, удобнее. Сольёмся совсем!

— Совершенно верно, — я улыбнулся в ответ, потом кивнул в сторону стеллажа, где, как я помнил, лежал ремкомплект лобового стекла, — ну что, делом займёмся?

Лейтенант кивнул в ответ и потер ладони.

За следующие два часа я раз пять успел проклясть создателей ремкомплекта и раза три — инженеров, спроектировавших вездеход. Нет, конечно, сама по себе машина была хороша: комфортная, надежная, с многократным резервированием всех ключевых узлов. Но вот к полевой ремонтопригодности были серьезные вопросы. Видно, что вопрос замены лобовухи прорабатывался чисто теоретически. Операция, которую по инструкции должны были выполнять двое, мы вчетвером еле осилили. Иначе просто рук не хватало, чтобы держать все нужные прокладки и распорки в должном положении при заполнении герметиком.

Но, в конце концов, мы справились. Буквально за пару минут до заката. Еще раз проверив надёжность установки, я, облегчённо вздохнув, активировал световые щиты. Теперь внутренности вездехода были надежно защищены от внешнего наблюдения. Можно было смело включать свет.

— Ну, господа хорошие! — сказал я, активируя вечернюю схему освещения, — теперь можно и об ужине подумать.

Двое научников, помогавшие нам с установкой, радостно заулыбались. Ваня согласно кивнул, поднялся и направился в сторону камбуза.

— Я займусь, — сказал он, — моя очередь.

— Что-что, а распарить сухпай это парень здорово умеет, — сказал Лев Владимирович, один из научников, сухой высокий мужик, лет сорока, с седыми висками. Он переглянулся с коллегой, который хихикнул в ответ.

— Почему распарить? — Ваня остановился у выхода, озадаченный, — он разогревается просто. Сублимированную лапшу уже два года как из комплектов исключили.

Научники засмеялись. Я понимал, что Лев процитировал какое-то произведение — фильм или книгу, хорошо известную его поколению, но сообразить, откуда именно была цитата не смог. Поэтому просто загадочно улыбнулся и кивнул.

— Исключили, и слава Богу, — ответил Михаил Александрович, второй научник, полноватый лысый тип, похожий на колобка, — ничего полезного.

— Пойду Семёныча позову, — сказал Лев, — он сам не свой. Так и сидит в спальном отсеке…

— Они с Михалычем сдружиться успели, — вздохнул Ваня, — оба рыбаки заядлые…

Научники опустили глаза. Помолчали.

— Ладно, я приберусь пока тут. За ужином встретимся, — сказал я. После чего начал собирать остатки ремкомплекта.

Ужин вышел странным. Поначалу вроде шутили. Ощущалось, как напряжение отпускает, уходит страх немедленной смерти. Так бывает после боя. Потом опять вспомнили Михалыча. Помянуть было нечем, конечно; алкоголь в таких экспедициях под строжайшим запретом. Поэтому обошлись короткими речами и минутой молчания.

После этого разговор уже не клеился. Каждый доел свою порцию, потом молча разошлись по помещениям: кто-то в спальный отсек, кто-то в рабочий. Я вернулся в кабину, заполнять журнал. Ваня пошел со мной — нам теперь нужно было на двоих разбить вахты.

— Глянь координаты, — попросил я, открывая журнал. Он был бумажным и заполнялся от руки на специальной огнеупорной бумаге. Архаизм, конечно — зато полная независимость от технологий.

Написав краткий отчет, сверяясь с часами, я снова вернулся к графе с координатами.

— Иван Михайлович? — позвал я недовольно.

— Тащ капитан… — отозвался лейтенант севшим голосом, — Сергей Александрович.

— Что там? — я поднял голову, оглянувшись на пост связи.

— Наверно, навигация сломалась, — отозвался Ваня, — хотя странно… я запустил портативную, то же самое…

— В смысле сломалась?

— Спутники не ловит.

— Переключи на режим Бэйдоу, — сказал я.

— Пробовал, тащ… Сергей Александрович. Не ищет.

— А портативный терминал?

— То же самое.

— Где брал переносной?

— Тут парочка в шкафу была…

— Парочка?

— Ну, да. Положено.

Я встал и подошел к посту связи. Посмотрел на терминал. Открыл окно диагностики. Судя по показаниям, прибор был абсолютно исправен. Я вырубил свет в кабине, закрыл переход в отсеки и поднял светозащиту. Снаружи прояснилось: на северо-западе все еще краснели отсветы заката, а на небе высыпали крупные звезды. Я глянул через специальную выпуклость бокового окна, позволяющую делать визуальный осмотр кузова. Антенна на месте. Да и портативные терминалы должны были работать; световая защита радиопрозрачна.

— Хрень какая-то… — констатировал я.

После этого включил радио, настроил канал для аварийных кодированных сообщений. По нему нас должны были известить, если бы вдруг случилось что-то глобальное, вроде атомной войны. Об этом думать не хотелось — но иного объяснения исчезновению орбитальной группировки навигационных спутников я не находил.

Аварийная частота молчала. Я включил сканирование эфира по всем диапазонам. Приёмник должен был остановиться через секунду — после того, как уверенно поймал бы ближайшую радиостанцию. Но этого не произошло. За несколько минут автомат прошёл все диапазоны и вернулся в исходную точку.

Мы с Ваней переглянулись. Даже в звёздном свете было видно, как лейтенант побледнел.

Я вернул экраны на место. Зажег свет. После этого сказал:

— Иван Александрович. Пригласи-ка, пожалуйста, научников.

— Но у них личное время…

— Откажутся — конвоируй, — ответил я очень серьёзным тоном.

Лейтенант кивнул и вышел из отсека.

Судя по тому, как переглядывались специалисты, я сразу понял, что для них происходящее не было таким уж сюрпризом.

— Ну что, господа хорошие, — начал я, когда они заняли место за столом в оперативной рубке, — секретность-секретностью, но для эффективного выполнения задачи мне нужно знать, какого фига тут происходит.

Научники снова переглянулись. Потом Семеныч — тот самый, который горевал по убитому механику — вздохнул и произнёс:

— Мы сами знаем далеко не всё…

Я помолчал секунду. Подошёл к сидящим. Постарался заглянуть каждому в глаза; никто не выдержал мой взгляд дольше, чем пару секунд.

— Значит так, — продолжал я, — допускаю, что вы не в курсе. Но по приказу, который получил я по линии своего начальства, мне прямо предписано доложить о нештатной ситуации и запросить подмогу, вплоть до ракетного удара по заданных координатам, в случае прямого столкновения с ДРГ противника. Нарушить радиомолчание в этой ситуации разрешается. Столкновение уже произошло, как вы, надеюсь, заметили. Так что или мы поговорим — или я докладываюсь начальству и прерываю миссию.

Семеныч вздохнул как-то особенно горестно.

— Вы же знаете, для чего мы здесь, — сказал он, — после того, как исчез стройотряд двести тридцать, нам…

— Да, я был на инструктаже, — ответил я, — и провалами в памяти не страдаю. Мне известно об обстоятельствах обнаружения их вездехода. Я читал протокол следственной комиссии. Да, дело необычное. Строительные отряды не каждый день пропадают в полном составе. Плюс странности в средствах фиксации, из-за которых пошли эти нелепые слухи о Зоне. Мне это всё прекрасно известно. Нам удалось, по всей видимости, обнаружить причину исчезновения строителей.

Специалисты глядели на меня выжидающе, но спокойно и даже несколько отстранённо.

— Но это никак не объясняет исчезновение сигнала спутников Глонасс и полное радиомолчание, — закончил я.

Семеныч снова вздохнул.

— Похоже, вы не особо удивились, — констатировал я.

— Мы ожидали… разных вещей, — ответил Семеныч, глядя мне в глаза, — однако спектр возможных… явлений был слишком широк, чтобы имело смысл его обсуждать на инструктаже.

— Что ж, — я скрестил руки на груди, — полагаю, теперь нам есть о чем поговорить.

Семеныч поглядел на коллег.

— Скажите, Сергей, — спросил он, — вы когда-нибудь были в Японии?

— Я — военный человек, как вам прекрасно известно, — ответил я, — и не могу посещать страны, не одобренные Воентуром.

— Да, конечно, — кивнул учёный, — но… вы могли бывать там в детстве. Верно? Хотя, не важно. В Японии очень интересная национальная религия. Синтоизм называется. Её приверженцы считают, что буквально всё окружающее наполнено духами-ками. Реки. Озёра. Горы. Растения. Буквально всё, даже свалки.

— Очень рад за японцев, — ответил я, — но, пожалуйста, ближе к делу.

— Что ж. До недавнего времени эти воззрения, как и многие другие, казалось, не имели никакого отношения к реальности.

— А сейчас что, имеют? — вмешался лейтенант, забыв о субординации. Я строго поглядел на него, но промолчал; он опустил взгляд.

— Современная математика и фундаментальная физика значительно продвинулись, — ответил учёный, — особенно Теория Информации и Теория Хаоса… вы ведь понимаете, о чём я?

— Все офицеры изучают высшую математику, — я пожал плечами, — к чему вы?

— Вы ведь слышали про бомбардировки Хиросимы и Нагасаки? — сказал учёный, — в то время никто ведь даже не задумывался о том, что происходит со сложными информационными структурами, вроде людей или животных, при, практически, мгновенной дезинтеграции. Какие интересные явления при этом возникают.

Мы с Ваней переглянулись.

— Просто понимаете, для японцев то, что случилось потом, не было странным. Это были просто ками, разгневанные и опечаленные трагедией. Которые вдруг захотели помочь родной земле, окружающим. Восстановить, так сказать, своё присутствие. Равновесие. Они даже смогли хранить это в секрете, довольно долгое время…

— …пока американцы не сообразили, что к чему, — вмешался Лев, хмыкнув, — впрочем, даже после этого они действовали очень осторожно!

— Не понимаю, — сказал я, — можно как-то ближе к делу? При чём тут ками?

— Мои коллеги стараются, — ответил Михаил, — но как в двух словах объяснить фундаментальнейшие проблемы современной физики? Только на примерах.

— Вы вряд ли это помните, и в школах это не проходят, — снова заговорил Лев, — но во второй половине прошлого века Япония вдруг показала невероятные темпы развития, сильно обогнав остальной мир. В основном за счёт развития самых передовых технологий. Они первыми открыли промышленную полупроводниковую литографию и долгое время их компании, производящие оптику, Кэнон и Никон, занимали лидирующие позиции в производстве машин, которые делали полупроводники. Они даже были второй экономикой мира, можете себе такое представить? Потом, конечно, технологическое лидерство у них отняли. Поток новых технологий иссяк, страна пришла в упадок.

— Какое… — я хотел спросить «какое отношение это имеет к нашей ситуации». Но тут до меня начало доходить.

— Как… как это происходило? — спросил я, чувствуя, как вдруг пересохло во рту.

— Это знают только контактёры, — Лев пожал плечами, — а они предпочитают молчать.

— Но иногда бывают и прямые передачи, — добавил Михаил, — взять вездеход от пропавшей экспедиции. На борту были… скажем, технологические изделия, которые были не известны до этого случая. В официальном отчёте это не указано, конечно. Об этом знает только специальная группа нашего НИИ.

— Люди и животные гибли так близко, что грани между структурированными реальностями смещались. Информационные всплески не успевали абсорбироваться, — снова заговорил Лев.

— Кое-что прорывалось оттуда к нам, — добавил Михаил, — иногда это было очень полезно. Не всегда, но довольно часто. Новые технологические решения. Изделия. И даже готовая информация. Всё это обеспечило Японии технологический прорыв. Технологии из невозможных миров, если понимаете, о чём я.

— Они специально очень бережно подошли к сохранению наиболее пострадавшей части своих городов. Это, как они думали, обеспечит длительную сохранность конфигурации соприкосновения. Но сначала о происходящем догадались американские спецслужбы и учёные. Начали использовать это для собственного развития. И поток «откровений» начал иссякать. Пока не исчез полностью.

— До сих пор неизвестно, почему это произошло, — сказал задумчиво Семёныч, — японцы предпочитают думать, что это естественный процесс. Что соприкосновение затухает со временем. Но мы знаем, что ряд американских исследователей считают собственное вмешательство одной из причин деградации контакта.

— Я так понял, что-то подобное появилось на Новой Земле? На полигоне? — спросил я, и тут же добавил: — но это ведь нелогично! Тут не было жертв. Тут вообще не было людей. Такие места ведь специально подбирались, чтобы минимизировать ущерб…

Учёные переглянулись. Потом Лев сказал:

— Верно, что людей тут не было… но вот насчёт животных…

— Тут было самое большое число погибших теплокровных за всё время ядерных испытаний, — добавил Михаил, — особенно птицы. Несколько десятков миллионов за раз… и не только они. Ещё белые медведи, тюлени. В общем, масштаб аномалии тут будет побольше!

— То есть, это не обязательно люди должны быть? — уточнил я.

— Любые сложные информационные структуры, — Михаил пожал плечами, — если вам интересно, птицы устроены не сильно проще нас…

— И что, строители должны были разведать, реально ли получить что-то полезное в предполагаемой точке… соприкосновения у нас? — предположил я.

Ученые снова переглянулись. Лев улыбнулся, и мне совершенно не понравилась его улыбка.

— Зона давно разведана, — сказал он, — более того, мы, наши контактёры, уже начали получать новые технологии. Вполне успешно.

Вот это было неожиданно. Офицеры моего профиля привыкли владеть всей полнотой информации. А тут, получается, меня использовали «в тёмную»! Не скрою — я немного растерялся.

— Гиперзвук, который вывел наши военные возможности на новый уровень. Лазерное оружие… Как вы понимаете, не предполагалось, что вы это узнаете. Всё, что требовалось — это поставить новые средства обнаружения на границе аномалии, создать заслон для диверсионно-разведывательных групп, которые по нашим данным активизировались в последнее время. Они проводят своих контактёров, надеются урвать кусок пирога. Мы предполагали, что гибель экспедиции — их рук дело, — признался Лев.

— А это не так? — уточил я.

— Нет, судя по всему, — Семёныч вздохнул, — они провалились в аномалию.

— Понимаете, у контактёра главная задача — это остаться на поверхности нашего мира. Не уйти туда, откуда приходят знания. И много чего ещё, кроме знаний. Нужно получить нужное — и тут же обратно. Внутрь — нельзя. Оттуда ещё никто не возвращался.

— Скажите, а тот снайпер, который убил Михалыча, — продолжал Семёныч, — вы… не разговаривали? Ну, может перед тем, как вы его…

— Это не я его, — я покачал головой, — он сам себя. Да, он сказал что-то вроде: «Ты крутой! Встретимся на другой стороне». Это что-то должно значить?

— Аномалия растёт. Становится сильнее, — продолжал Лев, — ещё никто не контактировал и не проваливался так далеко от места взрыва… мы должны были всего лишь обследовать новые границы.

У меня холодок пробежал по спине.

— Судя по тому, что вы так легко этим всем этим делитесь… — задумчиво произнёс я.

— …мы находимся внутри, — закончил за меня Лев, — и не будем друг друга обманывать. Вероятнее всего, мы не выберемся. Но сможем сделать кое-что полезное для наших. Возможно, удастся протолкнуть что-то обратно. У той группы это получилось с вездеходом.

Ваня смотрел на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. Но мне не чем было его успокоить.

Честно говоря, слухи про аномалию на Новой Земле ходили давно. Равно как и слухи об огромном кальмаре, который нападает на рыбацкие лодки и сжирает людей. Или о пришельцах, которые устроили базу на одном из бывших ядерных объектов. Я даже как-то заикнулся на очередном совещании с участием проверяющих из Москвы о том, что подобные слухи носят «упорный» характер и, возможно, являются частью стратегии информационного противоборства, направленного на военнослужащих Северного флота. Мне тогда даже не ответили. Только посмотрели так, что я сразу всё понял.

Даже теперь, несмотря на обстоятельный разговор с учёными, я всё ещё надеялся на нормальное, рациональное объяснение всему происходящему. Может, радиоаппаратура сломалась, хотя кажется исправной. Мало ли какое оружие было у ДРГ, чей снайпер застрелился у меня на глазах? Тогда, конечно, последует неприятное объяснение с учёными и их руководством насчёт секретной информации — но с этим уж как-нибудь я бы разобрался бы…

Надежда-надеждами, но нутром я чуял: правы научники. Мы вляпались в нечто невиданное. И что с этим делать — я пока не придумал. Однако же, нужно поддерживать порядок на борту вездехода, по крайней мере, до тех пор, пока не разработаем план действий. А он обязательно нужен, особенно в экстремальных обстоятельствах.

Поскольку из военных нас осталось двое, ночь вынужденно поделили на две вахты. Первую уступил Ване. Понятное дело, что парень бы не заснул сейчас — а так через четыре часа усталость своё возьмёт, и завтра он будет более-менее в норме.

Я же провалился в сон легко. Давняя привычка, сформированная в боевых условиях. Сон — это ценность.

Сон был тревожным. Мне снились руины замка. Для чего-то я должен был спуститься в подвал; там было нечто очень важное. И я пробирался туда, через завалы, через заросли странных вьющихся растений, выделяющих остро пахнущий сок. Где-то вдалеке слышался птичий крик, и я знал, что мне нужно успеть до того, как первая птица долетит до замка. Мне даже удалось попасть в подвал; тревожные птичьи крики остались снаружи. Но в тот момент, когда я должен был, наконец, понять, что же тут скрыто такое ценное, я проснулся.

Пробуждение было тревожным. Меня вырвало из сна тонкое пиликанье будильника на электронных часах. Конечно же, никакие смартфоны в экспедицию не допускались — поэтому я пользовался простыми часами.

Меня должен был разбудить Ваня. Но по старой привычке я всё равно выставил будильник, с задержкой на пять минут к началу вахты, просто на всякий случай.

Я вскочил с койки. Мгновенно оделся, и пулей вылете в коридор, направляясь в оперативную рубку.

Лейтенант был тут. Я едва сдержал вздох облегчения. Ничего трагического, к счастью, не случилось — банальный сон на посту. Да, это было очень странно: Ваня ведь готовился к поступлению в нашу академию. И даже прошёл отбор. От моей характеристики многое зависело. К тому же, как я заметил, он был ответственным и исполнительным. Что ж. Не выдержал реального стресса… объяснимо. Посмотрим, как дальше себя покажет.

— Товарищ лейтенант! — нарочито громко сказал я.

Ваня дернулся. Открыл глаза. Увидел меня и тут же вскочил, вытянувшись по струнке.

— Объяснитесь, — продолжал я.

— Виноват, товарищ капитан! — доложил он, — у меня нет объяснения произошедшему.

— Мы в зоне действия ДРГ противника, — продолжал я, — вы представляете всю глубину вашего проступка?

Лейтенант чуть замялся. Опустил глаза.

— Так точно, товарищ капитан… — произнес он, после чего набрался храбрости и добавил: — меня даже в сон не клонило… сидел, думал справочники достать, попробовать по звёздам сориентироваться — моргнул — и слышу ваш голос…

Я постоял какое-то время молча. Чувствовалось, что парень сам растерян. Я решил, что в такой ситуации психологически давить — не продуктивно. Надо сначала во всём разобраться досконально, как следует. Уже вдохнул воздух, чтобы произнести что-нибудь ободряюще-нейтральное, но в этот момент в оперативную рубку буквально влетел Михаил. Его глаза были навыкате, пухлые губы мелко дрожали.

— Семёныч пропал! — заявил он.

— Стоп-стоп, — я выставил перед собой ладони, — с чего взяли, что он пропал? Мы на вездеходе, посреди тундры. Куда ему деваться?

— Его нигде нет! — Михаил пожал плечами, — в каюте постель смятая. Он никогда не оставлял постель незаправленной! Аккуратнейший человек! Вы… вы не знаете, но…

— Так, ладно, — кивнул я, — оставить истерику. Давайте-ка для начала осмотрим вездеход. Мало ли — может, он решил на складе заночевать? Или ищет что-то из запасов?

— Да проверял я, говорю же!

— Всё равно — нужно быть абсолютно уверенными, — настоял я.

Вездеходный комплекс был не настолько большим, чтобы проверка заняла много времени. Уже через полчаса все закоулки были осмотрены, все щели исследованы и все закутки — освещены.

Семёныч действительно пропал. Но самым странным был даже не факт исчезновения. Дело в том, что все комплекты одежды, все защитные комбинезоны, предназначенные для работы снаружи и все снегоходы были на месте. Человек без специального снаряжения снаружи не проживёт и десяти минут!

Подумав об этом, я тут же сам полностью экипировался и, приказав лейтенанту оставаться внутри и контролировать периметр, спустил снегоход и отправился на обследование внешнего периметра.

Я взял термограф. Достаточно чувствительная вещь — обнаружит замерзающего, но живого человека даже под метровым слоем снега.

Тщательное обследование площади в радиусе, на который, по моим расчётам, мог бы удалиться от вездехода человек без защиты, заняло еще часа полтора.

Но все было тщетно. Семёныч просто исчез.

— Общий сбор, — скомандовал я, когда снова оказался на борту, — через пятнадцать минут в оперативной рубке.

Ваня, встречавший меня в техническом отсеке, кивнул, сказал: «Так точно!» и убежал выполнять приказ.

Оставшиеся научники выглядели испуганными и растерянными. Я знал, что Семёныч был их неформальным лидером. А, может и формальным — у меня просто такой информации не было. В мою задачу входило обеспечение охраны и обороны экспедиции и только.

— Он говорил что-то накануне, вечером? — допытывался я, — что-то подозрительное? Странное?

Лев и Михаил переглянулись.

— Ничего такого, — сказал Михаил, — вы знаете, он хоть, как и все мы, понимал всё отчаяние нашего положение — но ему было, скорее, любопытно, чем страшно. Понимаете, с научной точи зрения это уникальная возможность… и он, скорее, был ей рад.

— Не могло быть такого, чтобы он отправился… так сказать, на исследования? — спросил я.

— Нет, — Лев помотал головой, — категорически! У нас ведь все приборы на борту, в этом нет смысла.

— Ясно, — кивнул я. Потом почесал подбородок и спросил: — а что, если он увидел нечто… скажем, настолько любопытное, что не смог устоять, и выбежал наружу? Но не смог рассчитать силы, и…

Научники переглянулись.

— Конечно, всякое возможно, — ответил Михаил, — но вы же понимаете. Семёныч крайне рассудительный человек. Я не представляю, чтобы что-то могло его настолько вывести из равновесия… и потом — вы бы наверняка нашли… тело. Он ведь ушёл без экипировки!

— Голым, — неожиданно добавил Лев.

— В смысле — голым? — растерянно спросил Михаил.

— Его спальное белье было на постели. Я разве не сказал? — Лев поднял брови, изображая удивление.

— Так, — ответил я, ругая себя последними словами за то, что сам не осмотрел каюту Семёныча прежде, чем выбегать наружу, — может, он все-таки переоделся? Может, у него было что-то своё из одежды, достаточно тёплое, чтобы продержаться более длительное время?

Лев развёл руками.

— А ещё он явно спешил… — продолжал рассуждать я, — считаю, что нам стоит осмотреть базу диверсантов.

Научники промолчали.

Удивительно, но погода, можно сказать, наладилась. Температура, конечно, не поднималась выше минус двадцати, но светило солнце, а ветер разогнал тучи. Мне даже пришлось надеть защитные очки, чтобы снег не слепил.

Дорога до базы не заняла много времени. Никаких опасных трещин и впадин мы не встретили; вездеходы прочертили за собой идеально ровную колею, которую теперь медленно заносила позёмка.

— Тащ капитан, я с вами! — решился вызваться Ваня, уже забыв о проступке со сном на посту.

Взглянув на подчинённого, я решил не напоминать об инциденте. По крайней мере, не здесь и не сейчас, не при гражданских.

— Никак нет, — ответил я, — мы идём со Львом. Разумное распределение сил и средств — один научный эксперт, один военный. Мы не можем оставить вездеходы без квалифицированной охраны.

Лейтенант опустил глаза, но твёрдо ответил:

— Есть обеспечить охрану.

Я позволил себе короткую улыбку.

Внутри базы диверсантов по-прежнему было тепло. Видимо, работала автоматика. Я обругал себя, что вчера не проконтролировал этот момент. А что, если бы случился пожар? Кто его знает, как у них эта система настроена. Наверняка газовое оборудование — по-другому автономные сооружения в этих широтах не делают. Даже самые совершенные аккумуляторы тут не сильно эффективны, а дизель-генераторы слишком прожорливы.

Я сразу направился в технические отсеки, чтобы оценить состояние систем. Мы разделились. Особых рисков я в этом не видел — вчера ведь лично обошёл все отсеки. Поэтому Лев сразу направился в штабной контейнер, где могли быть документы, вызывающие интерес по его части.

Теплоснабжение базы действительно было газовым. И не только тепло — сама энергосистема работала от небольшой турбины, которую питали внушительные баллоны с пропаном, заполненные на двадцать процентов. Тепло, которое выделяла турбина, использовалось непосредственно для подогрева воздуха в системе вентиляции и очистки воздуха, через специальные радиаторы. Дополнительно работали тепловые насосы, запитанные от электросети. Плюс аккумуляторы для сглаживания пиков внутреннего потребления и солнечные панели на крышах контейнеров. «Они бы ещё ветряки поставили, — подумал я, изучая силовые схемы на сенсорной панели центральной консоли системы, — чтобы уж совсем забыть про маскировку». А потом в одной из вкладок я обнаружил, что к системе действительно могли подключаться ветрогенераторы.

Исследовав меню, я обнаружил режим консервации. Если верить прогнозам компьютера, имеющихся запасов газа должно было хватить еще на месяц поддержания минимальной плюсовой температуры во внутренних помещениях, при условии отключения основных потребителей энергии. Я поставил таймер на два часа, и активировал этот режим. Времени, по моим расчётам, было более, чем достаточно для детального обследования базы.

Когда я поднялся в помещение, которое у диверсантов, видимо, было аналогом оперативной рубки, Лев, разочарованно хмурясь, пытался активировать один из ноутбуков, которые стояли на столе.

— Запаролено, — констатировал он, — ничего не могу сделать.

— Секунду, — сказал я, подом взял со стола все три ноута, — ждите здесь. По бумагам что-то интересное было? — я кивнул на стол, где были раскиданы какие-то распечатки.

— Нет, к сожалению, — Лев покачал головой, — ничего интересного. В основном хозяйственные расчёты и сводки погоды.

Я поднялся наверх, в оружейную. Труп снайпера-самоубийцы в прошлый раз я не убрал — не было ни времени, ни желания — ребята ждали меня в вездеходе. За ночь тело окоченело, большой палец правой руки застрял в скобе винтовки. Пришлось приложить значительные усилия, чтобы его достать. Можно, конечно, было бы воспользоваться ножом и отсечь нужную часть тела — но я этого не сделал. Если честно — по суеверным соображениям. Как представил себе мертвеца, который ходит за мной с немым вопросом в тусклых глазах: «Где мой палец?» или, «Where is my finger?» — если точнее. Бр-р-р!

Но главное, что мой расчёт оправдался. Датчик сработал у второго ноута; он пискнул и разблокировался. Трогая периодически сенсорную панель, не давая ему заблокироваться вновь, я спустился вниз и подключил питание.

— Ну вот, — улыбнулся я, — дорога открыта.

Лев радостно погрузился в поиски информации, но уже через минуту разочарованно протянул:

— Файлы и папки отдельно запаролены. Сами не справимся — нужны спецы. Разве что…

— Что? — заинтересованно спросил я, склоняясь над экраном.

— Фотографии открыты, — с удивлением констатировал Лев, — они не под паролем!

В альбоме было много личных снимков. Типичный американский дом где-то в пригороде, пожилая улыбчивая чета. Должно быть, родители погибшего. Глядя, как они машут руками тому, кто фотографировал, я ощутил что-то вроде печали. Но не слишком сильно: всё-таки их сын убил Михалыча и собирался убить меня.

Лев, тронув тачпад, прокрутил содержимое папки вниз. А вот здесь уже начиналось интересное. Монтаж контейнерной базы. Оказывается, они использовали экранолёт. Совсем новая разработка. Поэтому ПВО и система подводных микрофонов их не засекли.

Потом были фотки из тундры. Мало что интересного, на мой взгляд, но пара снимков очень заинтересовали Льва.

— Похоже, среди них был контактёр, — пояснил он, — они подбирались к границам Зоны. Возможно, даже были передачи.

Я присвистнул и спросил:

— Вы-то, кстати, знаете, где эта граница? Хотя… знали бы — мы мы тут не оказались…

— Зона — она как огонь, — сказал Лев, — точных границ нет. Есть только карты вероятностей, где можно встретить проявления. Чем ближе к эпицентру — тем вероятность выше. Но и только. Тут ведь важно не просто найти границу, а доставить контактёра в такое место, откуда он мог бы вернуться…

— Стоп, — сказал я, — вы говорите, что мы уже внутри Зоны, так?

— Боюсь, что так, — вздохнул Лев, продолжая изучать фотографии.

— Получается, эта база тоже, да?

— Безусловно.

— И снайпер? Который в нас стрелял?

— Ну конечно!

— Значит, он знал о Зоне больше, чем мы… — я хотел закончить мысль; сказать, что, возможно, его самоубийство не было следствием нервного срыва, а точно рассчитанным действием. Но промолчал. Потому что очень хотел ошибиться.

— А это ещё что…

Лев указал на фотографию, где кто-то из диверсантов стоял в арктическом костюме посреди руин. Это точно были развалины какого-то человеческого жилья, чего-то вроде замка. Отчетливо виднелись силуэты фундаментов покоев, башен, стен и коридоров.

— Может, они по дороге где-то высаживались? Наверно, какое-нибудь древнее поселение викингов… — предположил Лев.

— Не думаю, — ответил я.

— Почему?

— Похоже, я знаю, где эти руины. Или, скорее, похожие, потому что… — я хотел сказать, что в замке, который я мельком видел вчера, были даже уцелевшие башни. Но в этот момент лев еще раз прокрутил содержимое папки. И я увидел их. Башни. На более ранних снимках башня была одна. Сложенная из блоков какого-то серого камня, она выглядела органично среди руин, но, вне всякого сомнения, её конструкция была цела. Ни одной щербины в ровной кладке, разве что сам камень покрыт налётом времени: следами выветривания и соли. Потом рядом с этой башней появилась вторая. И третья. На последних снимках других людей видно не было. Я сначала не мог понять почему — но потом решил, что тот, кто делал снимки, выезжал на место один.

— Очень странно… — сказал Лев, — можно было предположить, что они намеренно разрушают этот… замок. Но снимки идут в хронологическом порядке. Будто они двигаются обратно во времени…

— Не думаю, что это так, — сказал я.

— Вы сказали, что знаете, где это может быть? — спросил Лев, отрываясь от монитора.

— Да, — кивнул я, — видел вчера, когда уходил отсюда.

— Может, взглянем? — предложил учёный.

Я подумал секунду. Потом кивнул.

Башен в полуразрушенном замке было четыре. На одну больше, чем на снимке. Остановив снегоход, я прикрыл глаза, и попытался восстановить картину, которую видел вчера. Вроде бы башен было три — но точно теперь я сказать не мог; всё-таки время прошло, да и глядел тогда я мельком.

— Четвёртая башня, да? — констатировал Лев, слезая с заднего сиденья.

Я промолчал и заглушил двигатель.

Замок был древним. Его камни не пощадил местный климат; они были рябыми от выветривания, кое-где проступала соль.

— Интересно, какому народу могла прийти мысль строить замок в таком месте? — удивлялся Лев. Похоже, учёный, поглощённый этим осязаемым феноменом, забыл то, что говорил сам; забыл, где мы находимся.

Я заглянул в одну из ям, внутри контура фундамента еще одной башни. Странно, но наносные отложения там были выбраны до самого скального основания. И даже сама скала, похоже, продолблена вниз, образуя ступенчатое углубление.

— Не уверен, что хочу это знать… — ответил я, поглядев на солнце, которое уже клонилось к закату, — давайте пойдём отсюда. Надо придумать, что делать дальше.

— Конечно, мы можем попробовать вырваться, — говорил Михаил, — в конце концов, если этого до сих пор не происходило — почему бы этому не случиться впервые?

— Тем более, что информация оттуда точно до нас доходит, — добавил Лев, — а иногда еще и артефакты. И… — он хотел добавить что-то еще, но, похоже, вовремя спохватился, почесал подбородок и проговорил: — мнда…

Я не стал пользоваться его оплошностью и давить. Не то положение. Вся нужная информация сама всплывёт, нисколько в этом не сомневался.

— Можно на иннерциалке проложить курс, — предложил Иван, — и попробовать выйти по своим же следам.

— Интересная идея, — поддержал Лев, — анизотропный поток может быть инвертирован при условии временной синхронизации хотя бы в рамках суточного цикла…

Михаил бросил взгляд на круглые настенные часы, которые высели в оперативной рубке.

— Уже не успеем, — констатировал он, — можно на следующие сутки попытаться.

— Давайте всё же не будем откладывать, — сказал я, — мне бы не хотелось провести ещё одну ночь вблизи этого… сооружения.

Лев и Михаил переглянулись.

— Пожалуй, вы правы, — констатировал Михаил, — лучше попробовать сейчас.

Мы двигались до заката. И я хотел наплевать на светомаскировку, включить фары и двигаться ночью. Благо, горючего хватало — минимум на три дня пути, и его не приходилось экономить. А потом, вглядываясь в окрашенный закатным багрянцем горизонт, я увидел вдалеке уже знакомый силуэт. Руины и четыре башни.

Я остановил караван. Ваня сидел рядом, погруженный в чтение какого-то справочника. Почувствовав, что машина встала, он поднял глаза. Перехватил направление моего взгляда.

— Ах ты ж… — он крепко выразился, но вовремя взял себя в руки, — прошу прощения, товарищ капитан.

— Ничего, — кивнул я, — совершенно с тобой согласен.

— Надо сказать научникам. Как считаете?

— Пожалуй, — кивнул я, — как раз время ужина.

За столом почти не говорили. Не о чем было. Уже под конец трапезы Лев вздохнул и выдавил из себя:

— Можно завтра попробовать. Синхронно со временем суток…

— Конечно, — кивнул я.

— И еще катер на воздушной подушке на базе, — добавил Ваня, — если по земле не получится. Может, над морем аномалия действует по-другому?

У меня были на этот счёт большие сомнения, но мы были не в том положении, чтобы открыто проявлять пессимизм.

— Конечно, — кивнул я, — есть и этот вариант. Катер совершенно исправен. И горючего достаточно.

— Что ж… тогда до завтра, — кивнул Михаил, и вышел из-за стола.

— До завтра, — я кивнул в ответ, и добавил, обращаясь к Ване: — сегодня первая вахта моя.

— Так точно, товарищ капитан. Я мог бы всю ночь, чтобы…

— Отставить, — перебил я, — действуем разумно. Сейчас это главное.

— Есть, — ответил лейтенант, убирая остатки сухпайка в мусорный контейнер.

Я поднялся в рубку управления. Покопавшись в скудной бортовой библиотеке, достал книгу. Художественную — штудировать учебники и справочники совершенно не хотелось. Даже начал читать, пытаясь следить за сюжетом, но тут мой взгляд случайно упал на часы. Время приближалось к полуночи.

Почему-то было очень тревожно, и я никак не мог понять причины этой тревоги. Начал прокручивать в голове события последних дней и факты.

И тут в голове словно что-то щёлкнуло.

Четыре спальных места на базе диверсантов. Три башни вчера. Четыре минус снайпер-самоубийца. Пропавший Семёныч. Четвёртая башня.

Я похолодел. Проглотил вдруг застрявший в горле комок.

Пятнадцать минут до полуночи. Надо успеть!

Метнувшись к аптечке, я наскоро изучил содержимое. Повезло! Снотворное было в комплекте — причём довольно сильное! Должно подействовать за десять минут максимум!

Я тут же проглотил таблетку и бегом спустился вниз.

Наручники спали в своих каютах. Пришлось разбудить всех. Лейтенант тоже проснулся от поднявшегося шума.

— Мы все должны крепко спать! — объяснял я, — до рассвета как минимум!

— Я итак сплю крепко, при чём тут… — сердитым тоном ответил Лев, пожав плечами и скрестив руки на груди.

— Думаю, что Семёныч проснулся среди ночи, — сказал я, — поэтому одной башней стало больше. Понимаете?

Они всё-таки были учёными. Соображали. Долго объяснять не пришлось. Через пару секунд оба уже протягивали руки за таблетками снотворного.

— Нет, ну я всё же не понимаю, при чём тут… — лейтенант всё ещё рассуждал вслух, не оставляя мне выбора.

— Товарищ лейтенант! Немедленно принять таблетку снотворного и отключить будильник! В своей каюте спать до естественного пробуждения! Это приказ!

— Так точно, — ответил Ваня, принимая из моих рук таблетку.

После снотворного было довольно мерзко. Не как с полноценным похмельем, конечно — но что-то вроде. Есть не хотелось. Я сидел и ковырял вилкой подогретую в микроволновке кашу из сухпайка. Сейчас, утром, моё внезапное «озарение» уже не казалось таким на сто процентов убедительным. Но научники, в конце концов, сами прислушались к моим аргументами и согласились принять лекарство.

— Доброго утра, — сказал Лев скрипучим голосом, протискиваясь через узкий дверной проём.

— Доброе, — ответил я нейтральным тоном.

— Остальные спят? — спросил он, устраиваясь рядом.

— Видимо, — кивнул я и запихнул в рот кашу.

— Ясно… — Лев достал из резервуара под столом сухпаёк, разорвал упаковку и вытащил пачку печенья, — знаете…

Я уже приготовился выслушать претензии, но Лев, нажав на кнопку в кофейном аппарате и подставив чашку, сказал:

— Похоже, мы вам обязаны тем, что по-прежнему существуем.

— Думаете, я всё-таки был прав? — я проглотил кашу и поднял бровь.

— Безусловно, — кивнул учёный, — вы заметили очень важную закономерность в информационной ткани. А внутри Аномалии информация — это всё.

— Это… очень странно всё, — признался я.

— Нормальная, естественная реакция, — улыбнулся Лев.

— Что же это получается? Тот, кто не спит или просыпается ночью в этом месте превращается в башню этого странного замка?

— Думаю, всё не так просто, — Лев покачал головой, взял готовый кофе и сделал глоток, — но, безусловно, исчезновение людей и восстановление того сооружения связаны. Возможно, люди погибают. Или их похищают для того, чтобы использовать информационную матрицу… пока сложно сказать. У каждого мира, а тем более в переходном пространстве, куда мы с вами попали, своя логика. Она может быть нам совершенно чуждой, странной — но важно видеть и находить закономерности. Думаю, так больше шансов выжить.

Помолчали. Лев распечатал печенье и опустил одно в чашку с кофе. Потом откусил размокший кусок.

— Расскажите про Аномалию, — попросил я, — про Зону.

— Боюсь, что не смогу, — улыбнулся учёный, — я тут впервые. Как и вы.

— Что она такое? — не сдавался я, — с теоретической точки зрения? У вас ведь есть теории? Не может такого быть, чтобы не было.

Лев посмотрел на дверной проём, словно убеждаясь, что никто не собирается войти в помещение. Потом ответил, почему-то понизив голос.

— Понимаете, существует несколько теорий, — сказал он, — а мои коллеги придерживаются традиционного видения.

Он сделал паузу, видимо, ожидая какой-то поощрительной реплики с моей стороны. Но я просто улыбнулся и кивнул.

— После создания Теории Всего на основе принципа Информационного квантования появилось несколько интерпретаций экстремальных эффектов при информационной сингулярности. Та, которой придерживаются коллеги, если сильно упростить, заключается в том, что вся информация, когда-либо и где-либо организованная внутри горизонта событийной сингулярности нашей Вселенной, может быть доступна при локальной реализации эффектов информационного экстремума.

— В Зоне, — сказал я.

— В Зоне, — согласился Лев, — однако, лично я являюсь сторонником многомировой интерпретации.

Он снова сделал паузу, внимательно глядя мне в глаза.

— Поясните, — не выдержал я.

— Информационную конструкцию, лежащую в основе привычного нам мира, можно сравнить с операционной системой, — продолжил учёный, — в которой нечто может возникнуть только после определённой работы программ, производящей информацию. При этом сама суть работы этой системы анизотропна. Вы понимаете, о чём это?

— Вы о том, что раньше называлось термодинамикой, — ответил я.

— Совершенно верно, — кивнул Лев, — и в этом случае эффекты, доступные в Зоне, могут объясняться только существованием параллельных информационных систем.

— Это всё очень интересно, — сказал я, пожимая плечами, — но, к сожалению, любая из теорий никак не поможет нам разобраться в происходящем.

— Отнюдь, — хитро улыбнулся Лев.

— Поясните.

— Традиционный подход предполагает, что логика информационного экстремума будет в целом подчиняться привычной и понятной нам логике мира, в котором мы все существуем. С поправкой на сложность информации, — ответил Лев, — тогда как многомировая интерпретация предполагает существование информационных систем, кардинально отличающихся от нашей. С точки зрения обывателя, даже близкие информационные структуры — миры — могут значительно отличаться рутинной логикой. И открытая вами закономерность косвенно подтверждает именно эту теорию. Хотя, конечно, оппоненты мне могли бы возразить, что эта закономерность — проявление некой совершенной технологии, цели использования которой мы пока просто не в состоянии постичь, — Лев сардонически усмехнулся и развёл руками, как бы демонстрируя всю нелепость подобного предположения.

Словно в ответ на его жест в столовую вошёл Михаил.

— Утро, коллеги, — кивнул он, — о чём это вы тут?

— Обсуждаем своевременное наблюдение Сергея, — ответил Лев, — которое, вероятно, спасло нам жизни.

— Так-то оно так, — вздохнул Михаил, — но вы же понимаете, что это означает?

Мы со Львом переглянулись; Лев опустил взгляд.

— Понимаете, Сергей, — сказал Михаил, наливая себе кофе, — контактёр всегда, в обязательном порядке, должен быть учёным. У нас это почётное место занимал, как вы догадываетесь Семёныч. Но целью экспедиции не был контакт как таковой — он поехал, потому что была вероятность позитивного резонанса. Мы же должны были расследовать то, что произошло с группой строителей. А вы тут находитесь потому, что какие-то параноики в вашем штабе решили, что ситуация со строителями могла быть результатом работы диверсантов Западного блока. И это, конечно же, было большой ошибкой.

— Наши параноики оказались правы, — заметил я.

— Да. Вот только диверсантов мы обнаружили уже внутри Зоны, — вздохнув, ответил Михаил, — а дорогу сюда пробил военный, а не учёный. Со всеми вытекающими.

— О чём это он? — растерянно спросил я у Льва.

Лев вздохнул. Неодобрительно посмотрел на коллегу. Потом всё-таки ответил:

— Огромное значение для получения информации имеет направленность личности контактёра, — ответил он.

— Он получает то, что на самом деле хочет, — продолжил Михаил, — учёный — знания. То, что может получить военный, можно себе представить…

— У нас нет точных данных, в Японии эта информация строжайше засекречена, — добавил Лев, — но те разрозненные кусочки данных, что до нас дошли, говорят однозначно: контактёрами должны быть мирные люди. Иначе последствия будут…

— Но постойте! — перебил я, — все страны используют полученные знания для создания оружия! Это прежде всего! Не проще было бы…

— Знания — это не только технологии, — в свою очередь перебил меня Лев, — это ещё и, скажем… этическая система. Понимаете?

Кажется, я действительно понял.

— И мы попали в тот вариант Зоны, который нужен военному. А не ученому, — добавил Лев.

— Но почему? Нас ведь было поровну! Военных и учёных.

— Вот эта ерунда с башнями, — грустно улыбнулся Лев, — такое учёному точно не доступно.

Запасов снотворного на борту было всего на два дня. Небольшой блистер на двенадцать таблеток.

На второй день мы решили попробовать реализовать план Льва и выбраться обратным ходом в точно синхронизированное суточное время. Для этого пришлось даже залезть в логи навигационных систем. Странно, почему мне это не пришло в голову раньше: теперь я знал, когда именно был потерян сигнал Глонас. Оказалось, всего за двадцать минут до снайперского выстрела, который оборвал жизнь Мыхалыча. К сожалению, инерциальная система не включилась автоматически — не были выставлены нужные настройки. Поэтому оставалось рассчитывать направления, ориентируясь на угол сближения с берегом и на Солнце.

До старта было несколько часов, и у меня появилась мысль ещё раз осмотреть «руины». Научники отговаривали от этого — мол, невозможно предсказать логику объекта, последствия могут быть любыми. Но я всё равно решил ехать. Любое наблюдение, любая информация сейчас могла быть очень ценной. Тем более, что группа противника точно занималась изучением этого объекта. Вот бы понять, что именно они рассчитывали там обнаружить до того, как их поглотила Аномалия.

Со мной поехал Михаил. Кажется, Лев был не против к нему присоединиться — но снегоход троих бы точно не выдержал. Михаил и без того заметно перегрузил машину, учитывая его сложение: скорость упала, маневрировать стало тяжелее.

Визуально казалось, что «замок» находится довольно далеко. Несколько километров точно. Но доехали мы минут за пять и, когда я посмотрел назад, то обнаружил, что наш вездеход стоит подозрительно близко. Я хотел было поделиться своим наблюдением с Михаилом, но он уже успел слезть с сиденья и неожиданно проворно для человека своего сложения карабкался по «руинам».

Я заглушил двигатель и пошёл вслед за учёным.

По сравнению с предыдущим визитом это место заметно изменилось. Причём дело было не только в новой башне, которая, к тому же, оказалась выше трёх других — сама площадь «руин» вроде как расширилась. Стало больше разрушенных коридоров, галерей. Появились основания стен, соединяющих башни — причём они были довольно высокими, кое-где превышали человеческий рост.

Всё внимание Михаила захватила новая башня. Он ходил вокруг, делал какие-то измерения лазерным дальномером, ставил датчики. Я же решил пройтись по галереям.

Спрыгнув с одной из полуразрушенных стен, я двинулся вдоль коридора, соединяющего башню. Если предположить, что когда-то «руины» могли быть настоящим замком, этот коридор соединял бы башни на подземном уровне, под стенами. Возможно, даже выходил бы за их периметр — создавая тайный проход из твердыни.

Под слоем снега была твёрдая поверхность. Никаких осадочных отложений. Я чувствовал это ботинками. Опустившись на корточки, я расчистил часть коридора ладонью. Снега было совсем не много — может, сантиметров десять-пятнадцать, что само по себе удивительно. Но под ним нашлось нечто ещё более странное. Настоящая брусчатка. Вытесанные камни, плотно подогнанные один к другому.

Хмыкнув, я поднялся, и пошёл по галерее дальше. Проход упирался в полуразрушенный дверной проём, за которым виднелись ступени, ведущий куда-то вниз, под землю. Я собрался было пойти дальше, но тут услышал крик Михаила:

— Сергей! Сер-ге-ей!

— Да! Я здесь! — крикнул я в ответ, и быстрым шагом пошёл обратно, к башне.

Выбравшись из галереи, я подошёл к учёному, который ждал меня с планшетом в руке. Глаза учёного возбуждённо блестели.

— Думаю, нам следует вернуться к вездеходу, — сказал он, демонстрируя какие-то графики на экране планшета, — наблюдается очень странная геомагнитная активность. Посмотрите, нарастающая амплитуда и энергия. Возможно, эту активность провоцирует наше присутствие… я бы не стал рисковать.

С сожалением глянув в сторону галереи, которая так и осталась необследованной, я согласно кивнул и сказал:

— Возможно, вы правы. Рисковать сейчас не стоит.

Ехать задним ходом, точно следуя курсу, на многосекционном вездеходе вручную, наверно, было бы нереально, несмотря на камеры заднего вида. Но, к счастью, мне удалось настроить круиз-контроль на нестандартный режим работы. И в точно заданное время мы двинулись в путь.

К закату погода сильно испортилась. Пурга стала сплошной стеной. Учёные сочли это хорошим знаком: по их мнению, переход через границы Зоны с высокой вероятностью должен сопровождаться эффектами выброса энергии, которые могут проявляться и в виде атмосферных явлений.

Я смотрел на экран, где отображалась информация о спутниках Глонасс в зоне видимости. Любая регистрация контакта означала бы, что нам удалось вырваться, но таблица, как и прежде, оставалась пустой.

Время приближалось к полуночи. В конце концов, я попросил Ивана активировать ручной терминал — вдруг встроенная антенна и правда вышла из строя? — но нет. Ошибки не было. Мы всё ещё были внутри зоны.

За полчаса до полуночи я решил остановиться. Очевидно, попытка была неудачно, и дальше рисковать не следовало.

Как только я отключил трансмиссию, пурга вдруг прекратилась. Сквозь лобовое стекло я видел, как стена снега отступает куда-то в ночь, открывая вид на звёздное небо. А на экранах камер заднего вида было море, в пенных барашках, белеющих в свете ущербной луны. Мы остановились в каком-то десятке метров от обрывистого берега.

Вздохнув, я снова активировал трансмиссию, и отъехал от обрыва метров на сто. После этого спустился вниз, где ждали учёные, и раздал снотворное.

Пробуждение на второй день вышло более лёгким. Возможно, организм начинал привыкать к снотворному. Или же я сам психологически адаптировался к экстремальным условиям и смог должным образом настроиться. Как бы то ни было, я выспался.

— Ну что, будем пробовать вырваться морем? — спросил Лев за завтраком. В этот раз на завтрак пришли все одновременно; на меня смотрело три пары глаз.

— Конечно, будем! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — должно получиться, я думаю. Море — оно такое. При должном подходе может вывести куда угодно.

Иван улыбнулся и кивнул.

— Надеюсь, вы правы, — пробурчал Михаил, отхлебнув кофе, — нужно использовать все шансы. Это точно.

Всё с самого начала пошло не так. Несмотря на то, что я внимательно прочитал инструкцию от катера, которая в распечатанном виде хранилась на ходовом, это не сильно помогло освоить азы управления. Это только со стороны так кажется: что сложного? Запустил движок, взлетел и рули туда, куда тебе надо. На самом деле посудина была неожиданно тяжёлой для своего размера, инертной. Волны и ветер не давали толком взять курс. И лишь пару раз едва не опрокинув нас, неудачно подвернув под очередную волну, я, наконец, уловил основной принцип и дальше вёл катер уже осознанно.

Инерциальной системы навигации тут не было. Только стандартный приёмник сигналов западной системы GPS. Поэтому курс приходилось держать, что называется, «на глаз».

Я сориентировался по картам, которые были загружены в бортовой компьютер, и нацелился на небольшой необитаемый остров в ста пятидесяти милях от побережья Новой Земли — просто чтобы выбрать направление. Неясно было, сработает ли такое ориентирование внутри Зоны; скорее, это была перестраховка на случай, если нам действительно удастся выбраться. Выходить по радио на связь с катера противника сразу было бы не очень разумно. А так, добравшись до островка, мы бы получили временную фору, которая позволила бы командованию разобраться, что к чему, а не пытаться нас сразу уничтожить.

Впрочем, все эти усилия оказались напрасными. Уже ночью, где-то за час до полуночи, мы увидели знакомый силуэт берега. Над морем, как выяснилось, Аномалия работала точно так же, как на суше.

Примерно в миле от берега у нас закончилось горючее. Конечно, снотворное я захватил с собой, но спать в катере без хода, не пришвартовавшись к берегу, было равносильно самоубийству.

Нам сильно повезло: ночной бриз прибил нас к берегу, в каких-то десятках метров от ангара.

Спрыгнув на сушу, мы миновали базу и добежали до оставленного возле обрыва вездехода.

До полуночи, уже ощущая действие снотворного, разогнав подчинённого и научников по каютам, я едва успел вывести машину из консервации, завести двигатель и установить температурный режим. Вырубило меня прямо на ходовом.

На утро у меня жутко затекла поясница и ноги. Пока я разминал несчастные мышцы, видимо, стонал так громко, что на ходовой пришёл Иван, в одном термобелье и чёрных шлёпанцах.

— Тащ капитан, всё в порядке? — спросил он обеспокоенно.

— Да, да… о-о-о-ох… всё отлично! Главное, что успели, — ответил я.

— Давайте помогу, — лейтенант протянул руку, помогая мне подняться с палубы.

— Благодарю, — кивнул я, принимая помощь, — научников проверял? Как они?

— Нет пока, — лейтенант покачал головой, — я проснулся от… от вашего голоса. Беспокоился, что случилось.

— Ясно. Ну, пойдём проверим.

Каюта Михаила оказалась пустой. Лев растерянно глядел на смятую постель коллеги, где лежало нижнее бельё.

— Надо посмотреть, что с башнями… — первым заговорил Иван.

— Надо, — произнёс Лев бесцветным голосом.

— Не понимаю… он же принял снотворное! — сказал я, от досады хлопнув ладонью по железной переборке.

— Понимаете, в чём дело, — тоскливо вздохнул Лев, — ни одно лекарство не даёт стопроцентную эффективность. Кроме того, у меня есть подозрение, что Михаил мог сымитировать его приём.

— Но зачем? Какой смысл? — удивился Ваня.

— Он ведь учёный, — сказал Лев, — для него важно первым открыть что-то важное…

Башен действительно стало больше. А сами руины расползлись по берегу серым пятном, напоминая уже целый заброшенный древний город.

Мы не выходили из вездехода. Поднялись на ходовой; я занял место оператора. Не говоря ни слова, мы просто смотрели на силуэты башен, на фоне прозрачного, выстуженного постоянным ветром неба.

— У нас плюс одна доза снотворного, — заметил Ваня.

— Не думаю, что это выход, — вздохнул Лев, — рано или поздно оно всё равно нас достанет. Чем бы оно ни было.

— Надо проверить аптечку на базе противника. Ну, или санчасть. Должно же у них там быть хоть что-то?

Я вскинулся. И правда — почему такая простая мысль не пришла мне в голову раньше?

— Дело говоришь, — кивнул я, — пойду-ка я прогуляюсь, пожалуй.

— Я с вами, — вызвался Лев.

— Это ещё зачем?

— В компьютеры, найденные на базе, мы пока проникнуть не можем. Но, может, вы с коллегой могли упустить что-то важное? Что поймёт только учёный?

Я подумал секунду. Потом молча кивнул.

— Остаёшься на борту, — сказал я Ване, — держать оборону, вести наблюдение.

— Есть! — ответил лейтенант.

Несмотря на минимальную плюсовую температуру, которую я выставил в режиме консервации, внутри уже начал распространяться несвежий запах. Похоже, Лев тоже его почуял.

— Вы… не похоронили снайпера? — спросил он, осторожно ступая внутрь полутёмного помещения.

— Нет, — ответил я, посчитав излишними любые объяснения.

— Я бы хотел осмотреть тело, — сказал он, — вы не против?

— Валяйте, — ответил я, — он на втором этаже, в оружейной. Двери открыты, не заблудитесь.

Лев посмотрел на меня, словно раздумывая — не позвать ли с собой? Но, в конце концов, решил действовать самостоятельно.

— Пойду в медотсек пока, — ответил я.

Помещение для неотложной медицинской помощи тут было оборудовано серьёзно. Имелся даже портативный томограф. И хранилище с лекарствами впечатляло. Жаль только я не был провизором, а большинство препаратов не было мне знакомо. Наверняка среди колб, блистеров и пластиковых капсул были и снотворные, в том числе очень сильные, предназначенные для наркоза. Вот только я не мог определить их. И уж тем более не мог рассчитать нужную дозировку. Никаких пояснений или инструкций в шкафах, к сожалению, тоже не оказалось. Возможно, они все были представлены в электронном виде, в запароленных планшетах.

И всё-таки я для порядка осмотрел все запасы в поисках известных мне препаратов. Но тщетно.

— Обнаружили что-нибудь полезное?

Я отчетливо слышал шаги Льва, и по ним опознал его. Поэтому даже не стал оглядываться и поднимать голову.

— Нет, к сожалению. В смысле, препараты нужные тут наверняка есть. Но я не разбираюсь в формулах и западных патентованных названиях. А вы?

— Кое-что ещё помню, из эпохи до Украины, — ответил Лев, после чего подошёл ко мне и тоже начал осматривать холодильники и шкафы с препаратами.

Однако, учёному тоже не удалось однозначно идентифицировать известные ему снотворные.

— Что ж, — он пожал плечами, — рисковать, в любом случае, не разумно, — сказал он, поднимаясь.

Я с недоумением заметил, как он зачем-то неловко спрятал в карман одноразовый инъектор. Но переспрашивать не стал. Вдруг там только одна доза известного ему препарата? Конечно, он поступил не очень, с моральной точки зрения, но воевать с учёным за снотворное я тоже был не готов.

— Смотрите, тут холодильник для тела, — сказал Лев, стоя у выхода из медотсека. Он указывал рукой на одну из дверец в стене, — давайте перенесем убитого. Не полноценные похороны, конечно. Но лучше, чем просто бросать его там, где застала смерть.

Я не мог сказать, чем именно походный морг лучше. Но, пожалуй, учёный был всё-таки прав.

Я молча кивнул.

Снайпер ожидаемо был тяжелым. Трупное окоченение ещё не успело разрешиться; наверно, потому что температура была слишком низкой, поэтому тащить его по лестнице было особенно неудобно. Но мы справились.

— Спасибо, — кивнул учёный, когда мы закрыли дверцу морга.

— За что? — удивился я.

— За отношение к погибшим. Что помогли.

Я удивлённо пожал плечами и направился к выходу из базы.

За полчаса до обеда Лев пришел ко мне на мостик. Я ковырялся в навигационном планшете, пытаясь подключить его к стационарной навигационной системе, чтобы проанализировать наши зафиксированные передвижения. Это можно было бы сделать и на стационарном терминале — но там нельзя делать отметки вручную. Неудобно.

— Сергей, — позвал Лев. Без отчества, что для него было необычной фамильярностью.

— Да? — ответил я, поднимая голову.

Меня сразу насторожило выражение глаз учёного. Подчёркнуто-спокойное. Уже не земное.

— Извините, не могу уйти просто так, — он виновато улыбнулся, — понимаете… тут такое дело… скорее всего, ваш случайный знакомый, этот снайпер, был не так уж и не прав. И он убил Михалыча и пытался убить вас вовсе не потому, что оборонялся. Точнее, не эта причина была главной.

— О чём вы? — настороженно спросил я.

— Думаю, у него была серьёзная причина, — продолжал учёный, — объяснить это невозможно. Вы должны мне просто поверить. Я не могу вынудить вас на это решение, но, поверье, будет лучше, если вы сделаете это. До того, как проснётесь среди ночи.

Я не ответил; сидел неподвижно, пытаясь угадать намерения Льва.

— У меня осталась пара минут, — он снова виновато улыбнулся, — к сожалению, такого простого выхода вам не представится. Но вы ведь военный. И знаете, что делать с оружием. Это у меня не хватило бы духа.

Я вскочил с места, чтобы бежать в медотсек, к универсальному антидоту. Но Лев остановил меня:

— Не беспокойтесь, — сказал он, — антидот тут не поможет. Лучше помогите мне добраться ближе к складу. Чтобы тело долго тащить не пришлось.

С этими словами Лев вышел в коридор, соединяющий отсеки, и спокойным шагом направился дальше. Я как во сне следовал за ним, отчаянно пытаясь придумать какое-то решение. Сказать правильные слова.

Но не успел. Лев упал на палубу в паре метров от грузового отсека.

— Что, если он был прав? — спросил Иван.

Мы завтракали. После того, что случилось со Львом накануне, мы совершили ещё одну попытку прорыва. Но в этот раз путешествие закончилось досрочно — из-за грандиозной бури, которая к утру завалила караван почти по крышу.

— Ты о чём? — ответил я, вытирая губы салфеткой.

— Его решение. Он ведь наверняка знал больше. Только решил нам не рассказывать.

— Вот это-то и странно, — вздохнул я, — может, потому, что знал, что эти аргументы будут выглядеть бредово и не убедительно?

— Но они убедили его самого!

— Знаешь, — я посмотрел лейтенанту в глаза, — я видел, как люди стреляются, оказавшись в окружении, в заблокированной позиции. Причем зная, что ситуация не безнадёжна. Они просто не выдерживают напряжения, которое может длиться неделями.

— Но тут ведь всего пара дней…

— А там — не учёные были, а кадровые военные, которых специально готовили к таким ситуациям.

Иван кивнул, и сделал глоток чая. Я совсем не был уверен в том, что убедил его. Но разговоры про самоубийство были сейчас просто недопустимы.

После заполнения журнала экспедиции мы отправились наружу, откапывать комплекс. Благо буря закончилась и ярко светило солнце.

Работали молча. Даже с каким-то остервенением. И я был этому рад: возможность физически вымотаться должна была гарантировать долгий и спокойный сон. Ведь снотворного осталась одна таблетка.

— Как вы думаете, сколько должно быть башен? — спросил Ваня, когда мы вернулись на борт.

— Понятия не имею, — искренне ответил я, стягивая отработавшее по полной мембранное термобельё.

— А я вот думал об этом. Но со стороны я не уверен, что правильно посчитал основания.

— Площадь развалин растёт, — заметил я.

— Да, — охотно кивнул лейтенант, — но расстояние между башнями сохраняется. Значит, есть какая-то схема.

— Возможно.

— Знать бы наверняка — сколько нужно людей, чтобы она была завершена.

— Мне это совсем не интересно.

— Может, когда это будет сделано, люди… ну… скажем, освободятся? — Ваня посмотрел на меня своими большими карими глазами, в которых был испуг, смешанный с надеждой.

Я вздохнул, комкая термобельё, чтобы положить его в сетку для стирки.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал я, — лучше всего — это вообще не попадать… туда. У нас есть все шансы. В конце концов, стабильный ночной сон — это нормально. А пробуждение среди ночи — скорее, исключение.

— Только не думай про обезьяну… — пробормотал лейтенант.

— Ты о чём? — насторожился я.

— Притчу одну вспомнил. Читал в детстве, — ответил Ваня, — там один хитрый мужик говорил, что желание обязательно исполнится благодаря колдовству, но в процессе ни в коем случае нельзя думать про обезьяну. Иначе колдовство не сработает.

— А-а-а, ясно, — кивнул я, — ну, у нас всё же другая ситуация.

— Думаете? — Иван поднял бровь.

В ответ я промолчал.

Вечером лейтенант наотрез отказался принимать единственную дозу снотворного. Он пытался спорить, приводил аргументы. Предлагал разделить лекарство — мол, так выше шансы обоим проснуться утром.

Поначалу я играл в либерализм. Но потом вернулся к позиции командира, и отдал приказ. Правда, потом я извинился пред подчинённым. Сказал, пусть представит себя на моём месте. Ваня промолчал. Только обиженно глянул на меня, и скрылся в своей каюте.

Я, вздохнув, тоже пошёл в свою.

Тело после дневной работы приятно ныло. Я с удовлетворением чувствовал накатывающую сонливость. Никаких сомнений в том, что я благополучно просплю до утра, у меня не было.

Тем сильнее было удивление, когда я открыл глаза, не услышав привычного писка будильника.

В каюте было темно. Только стрелки настенных часов тускло светились.

Три часа.

Осознание того, что только что произошло, обрушилось на меня. Сердце зачастило. Я закрыл глаза, и продолжал лежать не двигаясь, надеясь ухватить за хвост сон, который стремительно улетучивался.

А потом я услышал, как кто-то сдвигает дверь в мою каюту.

Там была щеколда, которая позволяла запираться изнутри, но я никогда этого не делал. Зачем? Это было бессмысленно на борту вездехода, посреди белой пустыни.

Конечно, я сначала подумал на Ваню. Даже успел разозлиться. Зачем он попёрся в мою каюту, даже если проснулся? Надо было оставаться в постели и стараться снова уснуть! Совсем как я делал только что.

Я даже набрал в лёгкие воздуха, чтобы сказать что-то гневное, после чего открыл глаза. И медленно выдохнул.

В каюту, через полуоткрытую дверь, заглядывало странное существо, со светящимися оранжевым пламенем треугольными глазами. Его пулевидная голова была покрыта чем-то, напоминающим красноватую черепицу. Рот — оскален, в нём отсветы огня, которым горели глаза. Заметив мой взгляд, существо повернуло голову ко мне. Еще сильнее открыло пасть.

Я заметил, как оно протянуло ко мне конечности. Они были похожи на ломаные когтистые палки.

Существо продолжало медленно втягиваться в мою маленькую каюту. Вот его голова оказалась в каком-то полуметре от моей. Оно нависало. Кожей лица я чувствовал жар его глаз. Чуял запах горелого из пасти. Вот когтистые лапы коснулись одеяла.

И в этот момент мне, наконец, удалось сбросить оцепенение ужаса.

Я увидел зазор между массивным, будто вытесанными из серого камня телом существа и палубой. Достаточно широкий, чтобы пробовать протиснуться.

Напружинив все мышцы, я нырнул вниз, скатившись с кровати. Тварь, видимо, этого не ожидала. Она тоскливо пропищала что-то, и начала приседать — но я уже был в зазоре, и через мгновение оказался в коридоре.

Куда бежать? Самое очевидное место — оружейка. Там есть кое-что посерьёзнее АКС. Вот только эту тварь надо бы выманить наружу, где можно дать залп. Значит, нужно одеться. А то очередные рывки в полуголом виде на морозе вполне могли закончиться воспалением лёгких.

В пару прыжков я достиг ходовой рубки. Сорвал термокомбез, парку, вытащил арктические ботинки. Даже успел одеться, за несколько секунд, как в училище — но тут тварь с огненными глазами добралась до входа. Похоже, она была сообразительной: учла ошибку и теперь закрыла все щели своими ломаными конечностями. Путь назад, вглубь вездехода, был отрезан.

Я хмыкнул и метнулся к боковому окну. Сорвал стопор, откинул сегмент и рыбкой нырнул наружу.

Ладони я сильно отбил: под ярким солнцем на снегу образовался довольно прочный наст. Выбравшись на него, я оглянулся. Чудовище, шипя и разбрасывая искры, лезло в окно вслед за мной.

Можно было бы обежать вокруг вездехода и зайти через другой вход, чтобы взять оружие. Но я не успел захватить ключи! Внутрь теперь самостоятельно не попасть.

Оружие есть на базе диверсантов, так что рвать надо туда.

Поднимаясь на ноги, я оценил расстояние. После вчерашних перемещений вездеход теперь стоял дальше от базы. Руины с башнями находились аккурат на пол пути вдоль берега.

Пока я соображал, существо успело вылезти из окна и с шипением упало в снег, проломив наст.

Я побежал. Точнее, попытался побежать — снова провалившись под наст уже через пару шагов. Наст был слишком тонким, чтобы выдерживать удары моего веса во время бега. Пришлось ограничить скорость быстрым шагом.

Я оглянулся. Существо уже выбралось на наст и двигалось в мою сторону. То ли у меня глазомер сбился — то ли оно выросло: потому что теперь мне казалось, что его голова с огненными глазами находилась на уровне кабины вездехода.

Его суставчатые лапы проваливались в снег, но тело — теперь я видел это отчётливо — продолжало расти.

Башни замка приближались удручающе медленно. А тварь за спиной, уже вымахавшая до размеров трёхэтажного дома, похоже, нашла способ передвижения по снегу, опустившись широкой частью туловища на наст и отталкиваясь конечностями.

Я попробовал скользить по насту в ботинках. И неожиданно это удалось. Скорость заметно выросла.

До развалин я добрался, опередив тварь метров на пятьдесят. Она продолжала расти, хотя и не так стремительно.

В том, что я успею добежать до базы диверсантов и до оружия, у меня появились серьёзные сомнения.

Что оставалось делать? Попытаться найти укромную щель. Выиграть время. Может, есть проход на берег, к обрыву; надо прокрасться вдоль него, пока существо будет обыскивать руины в поисках меня.

В потёмках, при свете ущербной Луны, я нашёл галерею, которую обследовал, когда мы были здесь со Львом. Едва успел спрятаться в тени разрушенной стены, когда тварь вползла на каменное основание «замка». Она тут же поднялась на ломаных конечностях, как паук, осветив сполохами своих глаз серые стены.

Я осторожно, стараясь не шуметь, двинулся вдоль галереи, избегая снежных наносов, которые могли выдать меня своим скрипом.

И тут я впервые услышал, как тварь зарычала. Это был низкий, совершенно не живой звук, чем-то напоминающий шум огромного механизма. У меня от него волосы встали дыбом, во всех местах разом.

Но что самое неприятное — я почувствовал, что руины отреагировали на этот крик. Камень у меня под ногами завибрировал, словно отвечая на ярость этой твари.

Пользуясь шумом, я ускорил шаг, и через несколько секунд добрался до той части галереи, где начиналась лестница, идущая под землю.

Мне совсем не хотелось спускаться туда, в неизвестный лабиринт под странными руинами. Но выбора просто не было. Спиной я почувствовал тепло. Не оглядываясь, я знал, что уже обнаружен: тварь склонилась над галереей и, глядя на меня, уже тянула в мою сторону ломаные щупальца.

Не раздумывая более, я рванул вниз по ступеням.

Странно, но поначалу мне здорово помогал свет огненных глаз твари. Иначе я бы не смог спускаться так быстро в полной темноте. Однако через несколько пролётов он заметно потускнел. Я дотронулся ладонью до одной из стен и, придерживаясь её, продолжил спуск, уже медленно и осторожно. Стена оказалась неожиданно тёплой.

Через пару пролётов снова появились красные проблески. Похоже, тварь смогла опять уменьшиться, чтобы пролезть в подземных ход. Одно радовало: по крайней мере сделала она это не мгновенно, оставив мне приличную фору.

Наконец, я вырвался вперед достаточно далеко, чтобы не видеть отблески от пламени в глазах твари. Теперь двигаться приходилось исключительно наощупь. Нас учили этому в Академии. Я доверял своим чувствам; считал шаги и повороты, рисуя в голове схему подземелья.

Пол был ровным, и ощутимо спускался вниз. Хотя отблесков видно не было — но я всё ещё слышал шуршащее эхо шагов твари, которая меня преследовала. Так что думать об остановке не приходилось.

Жаль, что я не успел захватить часы. По привычке всегда снимал их на ночь. Они бы здорово помогли — по крайней мере, в контроле над временем. Без этого давящая темнота, необходимость двигаться вперёд и уже едва уловимое, но от этого не менее зловещее шуршание конечностей твари давали ощущение какого-то безвременья; закольцованного кошмара.

Я сбился со счёта шагов. Остановился, восстанавливая в памяти маршрут, и понял, что больше не слышу погоню.

«Ушла в другую ветку?» — подумал я с надеждой. Однако расслабляться рано: она ведь может и вернуться, как только поймёт, что пошла по ложному пути. Поэтому надо двигаться дальше.

Я заново начал считать шаги. Следуя вдоль стены, наткнулся на что-то вроде пологого спирального спуска. Воздух тут становился ощутимо теплее. Появился характерный запах влажного подземелья. Я даже комбинезон расстегнул, потому что начал потеть.

Еще несколько поворотов — и я расслышал кое-что новое. Это не было похоже на шуршание торопливых конечностей твари. Тихий гул, и… плеск?

Я двинулся на звук. Через пару десятков шагов мне показалось, что тьма вокруг перестала быть такой плотной, она будто начала сереть. И действительно — крошечное подземное озерцо с водопадом я уже мог разглядеть.

Свет шёл от небольшого лаза на противоположной стороне пещеры с озерцом. Чтобы протиснуться в этот лаз, мне пришлось снять комбинезон. Впрочем, особых проблем это не составило: в пещере стало не просто тепло, а даже жарковато. Это само по себе было достаточно странно — но задумываться о таких причудах не приходилось. Я хотел как можно скорее найти другой выход из подземелья, чтобы добежать до оружейки на базе диверсантов. Ну или на крайний случай — надёжное убежище.

Стены лаза были покрыты какой-то склизкой чёрной грязью, и, когда я выбрался из него на другой стороне, то, должно быть, походил на пациента, сбежавшего из лечебницы бальнеологического курорта.

В этом зале, на стене, было треугольное пятно солнечного света. Пахло тут не просто влажной землёй, добавился отчётливый запах зелени и какой-то экзотики. Цветов? Может быть — но точно не знакомых мне.

Я хмыкнул, подозрительно покосился назад, в лаз. Прислушался, насколько это было возможно вблизи водопада. Вроде никаких признаков погони.

Осторожно придерживая скатанный в цилиндр комбинезон, я полез наружу, к солнечному свету.

На адреналине всегда так: сначала действуешь рефлекторно, потом думаешь. Тут главное, чтобы рефлексы были правильные, грамотно выращенные и закреплённые на тренировках, учениях и миссиях. У меня они правильные, поэтому я до сих пор жив.

Реагируя на вводные, я не пытался анализировать всю абсурдность ситуации, в которой оказался. Задача была простой: выжить. Не дать себя поймать этой странной твари. По возможности отбиться, защитить экспедицию, подчинённого… как он там, кстати? Я вдруг отчётливо представил себе Ваню одного, в пустом вездеходе. Как бы глупостей не наделал. Возвращаться надо, и поскорее!

Но сначала — быстрая разведка. Надо хотя бы приметно понимать, куда меня вынесло, что это за переход такой. Может, локальное искривление пространства? Почему бы нет, это же Аномалия, в конце концов! Как бы то ни было, но переместиться из снегов Новой Земли куда-то в тропические джунгли было очень приятно.

Я осторожно выглянул из пещеры. Солнце светило ярко; в просветах между широкими листьями синело небо. Конечно же, я не расслаблялся: у нас был отдельный курс по тропическим лесам, и я имел представление, сколько разных неприятных тварей тут может водиться. Впрочем, ни одну из них я пока что не засёк.

А ещё — солнце тут было близко к зениту. При этом, по моим прикидкам, несмотря на некоторую дезориентацию в темноте, я едва ли провёл в подземельях больше трёх-четырех часов. Значит, на Новой Земле ещё даже не рассвело. Где у нас находятся тропические леса? Юго-восточная Азия. По времени — минус. Там, должно быть, как раз середина ночи. Остается Африка — по времени плюс, но часа на три-четыре. До полудня точно не тянет. Значит, скорее всего, я где-то в Южной Америке. Интересно. Жаль, звёздного неба не увидишь — можно было бы сориентироваться точнее.

Я вышел из пещеры. Слева от входа был скалистый голый утёс и — ещё один водопад, более высокий и мощный, чем внутри пещеры. У его основания было кристально прозрачное озерцо.

Я подошёл к нему, нагнулся и осторожно потрогал воду. Тёплая! Удивительно. Такая чистая вода — и вдруг тёплая. Должно быть, водосброс тут очень большой, разная пакость не успевает задерживаться.

В любом другом водоёме тут, в тропиках, я бы не рисковал купаться. Но тут — ни рыбки, ни водоросли, всё как на ладони! Что мне могло угрожать? Да и грязь, в которой я измарался, пробираясь через узкий лаз, хотелось смыть поскорее. Она довольно неприятно пахла.

Отложив в сторону и замаскировав листьями комбез, я стянул трусы, после чего осторожно, но с огромным удовольствием, нырнул в тёплую воду.

Хотелось посидеть в воде подольше — но я помнил о том, что предстоит дорога обратно. Надо выбраться из подземелий, обхитрить тварь с огненными глазами. И желательно сделать это до того, как лейтенант проснётся.

Я ещё раз нырнул, потёр под водой грудь, вымывая грязь, налипшую на густую растительность, и в пару мощных гребков вернулся к берегу. Вынырнул. Убрал рукой воду с глаз. И упёрся взглядом в чёрный круг ствола какой-то незнакомой мне автоматической винтовки, чем-то напоминающей американскую М-16.

Хозяин винтовки — коренастый бородач в тропическом камуфляже — глядел на меня неодобрительно.

Я встал на дно, стараясь занять твёрдую позицию на скользких камнях, и медленно поднял руки.

— Михайло! — закричал бородач на чистом русском, — тут новорожденный!

От такого определения я поднял брови и удивлённо моргнул, но благоразумно промолчал.

Откуда-то сбоку послышались шаги, и на небольшую поляну у озера вышел Михайло. Светловолосый боевик, с короткой стрижкой и правильными чертами лица.

— О-о-о-о, да, нежданчик, брат, — ухмыльнулся он, двигаясь в нашу сторону.

Михайло подошёл ко мне. Глянул оценивающе. Потом сказал, обращаясь ко мне:

— Ну что, вылезай, пловец. Пойдём с нами, ты нам нужен.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил руки и выбрался на берег. Бородач в это время ловким приёмом заломил мне руку за спину. Тело опять сработало само, до того, как я обдумал ситуацию. Через секунду бородач лежал на земле. Моё колено придавило его челюсть, а правая рука зафиксировала руки за спиной. Я тянулся к винтовке, когда услышал:

— Ну всё, хорош, — сказал Михайло, явно снова обращаясь ко мне, — отпусти его. Руки за голову. Поднимайся, и без глупостей.

— Какого вы… — я хотел сказать что-то возмущённое и попросить забрать трусы с комбезом, но боевик перебил меня.

— Тихо, я сказал! — повторил Михайло, который тут явно был старшим по званию. Нацеленный на меня ствол винтовки был отличным аргументом, так что я решил благоразумно выполнить требования. Даже про трусы пришлось забыть.

Мы шли по джунглям. Ступать босиком, опасаясь в любой момент быть ужаленным какой-нибудь ядовитой пакостью, было таким себе удовольствием. Но спорить с конвоирами не было никакой возможности, не рискуя собственной жизнью. К тому же они не проявляли никакого беспокойства насчёт местной фауны. Может, этот участок леса безопасен, и они об этом знают? Хотелось бы в это верить…

Впрочем, шли мы не долго. Где-то через полчаса мы оказались в походном лагере, оборудованном по всем правилам военно-полевого искусства: с окопами, блиндажами, гнёздами дозорных и прочими прелестями.

Меня подвели к одной из палаток, где собралось человек десять. Они стояли кругом, в центре которого один из боевиков держал, прижимая голову к земле, какого-то парня, одетого в одни камуфлированные штаны. Мальчишка был совсем молодой. Младше Вани. Может, лет семнадцать. Худые рёбра натягивали загорелую кожу на угловатой спине, когда он дышал — быстро и прерывисто. «Блин, и как тебя занесло в боевики в таком возрасте? — с досадой подумал я, — не сиделось у мамкиной сиськи?»

Михайло убрал ствол винтовки от моей спины. Подошёл ко мне. Достал откуда-то из разгрузки внушительный нож и протянул мне.

— Держи, — сказал он, внимательно глядя мне в глаза, — он твой первый. Это — предатель. Нелюдь. Его нужно уничтожить. Докажи свою преданность нашему делу и перережь ему горло.

Нас учили скрывать свои мысли и чувства. И сейчас я использовал этот навык по полной, чтобы не выдать то, что я на самом деле подумал в этот момент. А то этот Михайло мог и не отдать мне нож в руки. Тогда как оружие мне было очень нужно.

— Есть, — я кивнул. Принял нож. Потом медленно опустился перед парнем на колени.

— Нет-нет-нет-нет… — шептал он, завороженно глядя на лезвие.

Я посмотрел на боевика, который его удерживал. Тот одобряюще улыбнулся и кивнул мне.

После этого я взял парня за волосы. Приставил нож к его горлу. Наклонился низко, к самому уху. И прошептал едва слышно: «Как освободишься — беги, и не останавливайся. Я найду тебя».

Потом резким движением я поднялся. Используя инерцию своего тела, всадил рукояткой ножа в основание черепа боевику, который держал мальчишку. Именно так: возня с лезвием могла вызвать непредсказуемые последствия: потоки крови, конвульсии. А так я точно знал, куда он упадёт без сознания — и ушёл с линии огня тогда, когда первый из окружающих место несостоявшейся казни начал реагировать, целя в меня.

Я схватил потерявшего сознание боевика и, прикрываясь им, как щитом, взял его винтовку. Конструкция хоть и была незнакомой — но разобраться, где предохранитель, труда не составило.

Парень, которого я освободил, так и сидел на месте, глядя на меня большими удивлёнными глазами. Странно, но теперь в них не было страха.

— Беги же!!! — крикнул я, пытаясь определить наиболее вероятную угрозу.

— Ладно, — спокойно сказал парень, поднимаясь и отряхиваясь, — Михайло, он наш.

— Да, Петька, согласен, — кивнул старший, — хотя у меня сомнения были. Взгляд у него… такой обычно у тех бывает.

— Взгляд — не взгляд, — Петька пожал плечами, — но он наш. Сам видел.

— Видел, — кивнул Михайло.

— Славу, блин, вырубил! — прокомментировал бородач, который нашёл меня.

— Самоуверенность — она до добра не доводит! — сказал Михайло, — тем более это одиночка. Они часто такими бывают. Видите же, не обычный боец.

— Это да, — кивнул бородач.

— Так что не убил — и то слава Богу.

— Ну это тот ещё вопрос, — бородач покачал головой, — после такого у него башка дня два раскалываться будет. А ему завтра в бой.

— Ничего. Может, подлечиться отправим. Тем более он отпускную норму не израсходовал. — Сказал Михалыч.

— А вот это дело! — кивнул Петька, — он правда фиг знает сколько на передке уже… пора. А то… — парень осёкся.

— А то что? — строго спросил Михайло.

— Ничего, — Петька опустил глаза.

— То-то же. За Славу я спокоен. С ним это точно не случится. Стержень!

Я следил за этим диалогом, пытаясь понять хоть что-то. У меня была рабочая гипотеза, что я попал в какой-то отряд наёмников, возможно, как-то связанных с наркобизнесом. Но даже для такой специфической сферы деятельности вели они себя очень уж необычно. Да и разговоры на русском… да, у наших ЧВК хорошие позиции в Африке — но до Южной Америки их интересы, вроде, пока что не доходили.

— Слушайте, и дайте кто-нибудь бойцу одеться уже, а? — словно опомнившись, всплеснул руками Михайло, — наш он. Официально подтверждаю. Каптенармус!

Запасы обмундирования и амуниции в лагере были ограничены. Каптенармус — низкий чернявый парень лет двадцати пяти по имени Лёня — сразу об этом сказал, извиняющимся тоном.

— Когда тебя квалифицируют. Звание и ранг определят — тогда и переоденешься, — говорил он, копаясь среди походных сундуков, — а пока — что есть, как говориться… каким оружием владеешь?

— Любым, — я пожал плечами.

— Без теста и так уверенно? — Лёна усмехнулся, бросив в мою сторону недоверчивый взгляд, — хотя кто тебя знает… сразу видно, что крутой. Я, когда родился, дня два вообще соображать не мог. Всё как в тумане было. Но мне проще было, я прям среди коммуникаций, близко к тылу вышел. Меня туда и приняли.

— Ты… помнишь, как ты родился? — осторожно спросил я.

— Конечно, — кивнул Лёня, — и ты запомнишь. Хотя эти первые дни, они… — он сделал небольшую паузу, будто погрузившись ненадолго в воспоминания, — в общем, странными они будут казаться. Это нормально, привыкнешь. Самое главное, что ты наш, поэтому никаких фильтрационных мероприятий, — он хихикнул.

Где-то через час я был полностью одеть и экипирован. Из оружия мне досталась автоматическая винтовка — только не такая, как у Михайло, а чуть другой модели, с затвором, как у «Калаша». Странно, конечно, что у них тут так много незнакомого мне оружия, а ведь я думал, что знаю едва ли не всё, что производится в нашем мире…

А под конец Лёня выдал мне что-то, подозрительно похожее на ручную гранату, только выполненную в форме миниатюрной противопехотной мины, будто бы для направленного взрыва.

— Держи, — сказал он, протягивая мне эту штуковину.

— Да мне этого пока хватит, — осторожно ответил я, указывая на винтовку, — гранаты не мой конёк.

— Это не граната, — улыбнулся Лёня, — это вакидзаси.

— Чего? — переспросил я; только через пару секунд в моей памяти сработали нужные ассоциации, и я вспомнил, что так назывались японские кинжалы, предназначенные для сэпукку, ритуального самоубийства.

— Чтобы в плен наверняка не попасть. Тут видишь такое дело — в плен тут нельзя ни в коем случае. Ты пока не понимаешь, но ничего. Сообразишь очень скоро. Смотри, она вот так цепляется, — Лёня помог закрепить «вакидзаси» на разгрузке так, что фокус направленного взрыва оказался аккурат напротив моего сердца, — активируется это просто, выдёргиваешь чеку, и через три секунды всё, свободен.

— Ясно, — кивнул я, завороженно глядя на направленную гранату у себя на груди.

— Если надо быстрее — то вот так доворачиваешь. Тогда сработает мгновенно. Но лучше при угрозе плена не мешкать, не доводить до последнего, сечёшь? — он подмигнул мне.

— Ясно, — повторил я и постарался выдавить из себя улыбку.

— Ну вот, — улыбнулся в ответ Лёня, — теперь иди Михайло доложись. Он у нас командир батальона, подполковник. В званиях разбираешься?

— Вроде да, — я пожал плечами.

— При рождении по-разному бывает, — сказал Лёня, — в основном понятия по званиям одинаковые, но бывают отличия в нюансах. Те, кто вообще званий не знают — редкость. Но ничего, это не страшно. В конце концов, выучить легко будет. Тебе в учебке всё расскажут. Или куда там отправляют таких, как ты? — он глянул на меня, изогнув бровь, будто в сомнениях, — не думаю, что в обычную учебку, если честно. Ну и ладно, разберёшься! Сейчас доложись главное!

Я кивнул и вышел в лагерь, даже не уточнив, куда именно идти. В этом не было необходимости по двум причинам: во-первых, я легко «срисовал», где у местных находится штаб, а во-вторых — я не собирался туда идти. Мне очень нужно было вернуться обратно. Не мог же я, в самом деле, бросить подчинённого?

Я не сомневался, что смогу найти дорогу обратно. Главное, чтобы межпространственный проход, который каким-то образом сформировался в подземельях замка, оставался открытым. Чтобы я успел спасти Ваню.

Скорее всего тварь, которая меня преследовала, активна только по ночам. Поэтому особенно важно успеть вернуться днём. А, значит, надо спешить.

Из лагеря я выскользнул без особого труда. Дозорные контролировали дальние подступы к лагерю, поэтому очередной сослуживец, который отправился куда-то по своим военно-полевым делам в ближайшие кусты, подозрения не вызвал.

До озера я добрался без проблем — дорогу хорошо запомнил. Тёплая прозрачная вода так и манила освежиться, но, конечно, останавливаться я не стал. Разве что замешкался на минуту, чтобы поискать термокомбез; без него в летней форме, которую мне выдали, пришлось бы туго.

К моему удивлению, комбеза на месте не было, хотя я точно помнил приметный куст, под которым его спрятал. Пропажа была неприятной — опять придётся мёрзнуть. Но, если разогреться хорошенько и удерживать темп скольжения по насту — добраться от развалин до тягача вполне реально. В любом случае выбора нет: я не могу заниматься поисками пропавшего комбеза целый день день.

Скользнув в пещеру, я уверенно направился туда, где был грязный лаз, ведущий в зал с маленьким водопадом. Только лаза этого на месте не оказалось. Нет, он не был завален камнепадом или сместившейся стеной. Его в принципе не было. Лишь глухая скала там, где был проход.

— Ты новорожденный, тебе прощается, — спокойный голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся. На меня глядел Михайло. Он стоял, заблокировав отход к выходу из пещеры, словно в насмешку сложив руки за спиной; вроде как говорил этой позой: «А ну-ка попробуй кинуться наутёк!»

Но, конечно, убегать я не стал. Впрочем, отвечать тоже. Мы так и стояли, молча глядя друг на друга.

— Да ладно, расслабься, — улыбнулся, наконец, командир, — это нормально — возвращаться в то место, где ты впервые появился. Тянет людей на родину. Это факт. И с этим ничего не поделаешь. Запрещать бесполезно. Конечно, могут быть исключения — если, например, место рождения перешло под контроль неприятеля. Тогда бы тебя, конечно, остановили.

— Ясно, — кивнул я.

— По глазам вижу, что не ясно, — ответил Михайло, — живёшь пока слишком мало. И знаешь мало. Ну да ничего, обживёшься, привыкнешь. Главное больше глупостей не делай. До присяги, понятное дело, никто тебя обвинять и наказывать не будет. Ты парень не глупый, должен сам соображать.

— Соображу как-нибудь… — согласился я.

— Вот и ладно, — кивнул командир, — знаешь, что я ещё тебе скажу. Борись с этой тоской, которая привела тебя сюда. Если совсем невмоготу будет — на базе запишись к капеллану. Точно станет легче. Даже не важно, верующим ты будешь или нет — эти ребята способны помочь. У нас не принято говорить о таком — но все всё понимают. Все это проходили при рождении.

— Ясно, — снова кивнул я, — есть. Схожу.

— Вот и ладно… а теперь обратно пошли. За тобой вертушку обещали прислать. Одиночки с твоими задатками не каждый день попадаются. Начальство решило уделить особое внимание. Так что полетишь с почестями.

— Есть, — повторил я. После чего двинулся вслед за Михайло к выходу из пещеры.

По дороге, возле озера, командир, не оборачиваясь, бросил вроде бы простой вопрос:

— Зовут-то тебя как?

Я чуть не ответил. Осёкся в последний момент. Что-то мне не понравилось в тоне, которым был задан вопрос. Этакая тщательная небрежность. Попытка замаскировать что-то важное.

Я остановился. Нахмурил брови — делая вид, будто пытаюсь вспомнить. Михайло тоже остановился. Медленно повернулся ко мне.

— Что, не помнишь? — спросил он; в этот раз в вопросе слышалось явное облегчение.

— Чёт не особо, — я пожал плечами.

— Ладно, не бери в голову, — улыбнулся Михайло, — у нас принято, что имя новорожденному даёт тот, кто обнаружил. Но сообщает это имя всегда командир, наедине. Это традиция.

— И… как меня зовут? — спросил я.

— Ты Серёга, — сказал командир, наблюдая за моей реакцией.

«Что это — совпадение? Или со мной играют в странную игру? — подумал я, сохраняя невозмутимое выражение лица, — хотя имя распространённое. Может, просто совпадение».

— Серёга, значит Серёга, — ответил я, — мне нравится.

— Рад познакомиться, Серёга, — осклабился Михайло, протягивая руку.

Я ответил на крепкое пожатие.

Модель вертолёта была мне незнакома. Довольно большая машина — в длину метров двадцать. Короткий хвост с двумя килями, соосный винт. Скорее всего, предназначена для десантных операций — видно два троса для вытяжных фалов парашютов, да и конструкция рампы сзади характерная. Впрочем, сейчас в салоне, кроме меня, был всего один человек. По молчаливости и выражению глаз я предположил, что он мой коллега в этом мире. Ему меня передал Михайло.

По дороге я надеялся рассмотреть окружающую местность. Но вертолёт летел на бреющем, видимо, опасаясь ПВО противника. И всё, что я видел — это бесконечную «зелёнку» внизу.

База появилась неожиданно. Просто возникла среди деревьев, и вертолёт тут же зашёл на посадку, не давая толком разглядеть её топографию. Я только успел заметить блоки-контейнеры, выстроенные в две «улицы» вдоль небольшой речушки, да большие резервуары дальше у леса — видимо, склады ГСМ.

По правде говоря, надежда, что я по-прежнему где-то на Земле, в Южной Африке, стремительно таяла. Тут было слишком много незнакомого оружия и техники. Не думаю, чтобы мои познания могли изобиловать такими лакунами. Значит, скорее всего, в Зоне был проход куда-то. Возможно, в один из тех миров, о которых говорили научники. Как бы то ни было, теперь у меня не было другого выбора, кроме как разобраться в происходящем и попробовать найти дорогу обратно.

Отстегнувшись, мой сопровождающий указал на выход. Ничего не оставалось делать, как последовать за ним. На вертолётной площадке нас ждал автомобиль. Довольно интересный: что-то вроде гибрида внедорожника и багги. Вместо кузова — трубчатая рама, обтянутая камуфлированным брезентом. За рулём был какой-то парень — тоже молчаливый и не любопытный.

Мы проехали лагерь насквозь, свернули за склады ГСМ, въехали в джунгли. И уже там, среди не вырубленных деревьев, обнаружился ещё один периметр безопасности. Достаточно серьёзный: я успел «срисовать» камеры, первую линию с проводами под напряжением, ряд «колючки» и забор из зелёных панелей в три человеческих роста.

Машина въехала под первый шлагбаум. К нам подошли двое вооруженных охранников в балаклавах. Сопровождающий что-то показал им и, после тщательного осмотра машины, мы заехали на территорию.

Водитель остановился у входа в сборный дом из серых панелей. Сопровождающий кивнул ему и, сделав мне знак на выход, сам тоже спрыгнул с машины. Я последовал за ним.

Внутри нас ждали двое в зелёных халатах. «Врачи, наверное», — подумал я. Тем более, что в помещении действительно пахло больницей. Они молча, кивками, поздоровались с моим сопровождающим.

Вчетвером мы прошли в большой, ярко освещенный кабинет, в центре которого стояло кресло, напоминающее зубоврачебное. Приглядевшись внимательнее, я обнаружил, что кресло оборудовано металлическими петлями, предназначенными для фиксации конечностей. Мне это категорически не понравилось — однако отступать было некуда. В помещении даже окон не было.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я, продолжая искать лазейки для бегства. Дверь, через которые мы вошли, была закрыта на замок. Я слышал, как он щёлкнул. В коридоре были вооружённые охранники и камеры. Бежать до выхода слишком далеко. Даже если справлюсь с этими тремя — выхода нет. У сопровождающего есть пистолет в наплечной кобуре. Но что, если у тех, что в халатах тоже есть оружие?

— Ничего опасного для тебя, — ответил сопровождающий, — если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь.

С этими словами он вынул пистолет из кобуры и прицелился мне в центр лба.

— Извини, — сказал один из «врачей»; из-за маски его голос звучал глухо, — заранее, на случай, что всё в порядке. Но в этом случае ты нас поймёшь.

— Раздевайся и садись в кресло, — сказал сопровождающий.

— Но… — я пытался потянуть время, прикидывая шансы на освобождение. Но тут один из «врачей» тоже достал оружие.

— Не стоит тянуть, — сказал он, — раздевайтесь.

В этой ситуации я решил, что разумнее будет следовать указаниям. В конце концов, едва ли они бы затеяли всё это, если бы просто решили меня убить. А если это не казнь — значит, со всем остальным как-то можно иметь дело.

Меня заставили снять даже трусы. И, когда я устраивался в неприятно холодном кресле, подошли и начали лепить многочисленные датчики по всему телу. Я немного успокоился. Процедура начинала чем-то напоминать проверку на полиграфе. А этого дела я не особо боялся.

После установки датчиков мне зафиксировали руки и ноги. Потом освещение в помещении потеряло яркость и с потолка спустился огромный монитор.

— Не закрывайте глаза, — предупредил один из «врачей», — заранее примите извинения за то, что вам предстоит увидеть.

— Думаю, ему можно объяснить, что мы делаем, — вмешался сопровождающий, — знание уже не имеет большого значения.

— Согласен, — кивнул «врач», — что ж. Мы будем показывать вам документальные материалы и отслеживать вашу физиологическую реакцию на них. Предварительный тест, по данным командира батальона, который вас обнаружил, вы прошли успешно. Но в вашем случае требуется дополнительная проверка. Вы одиночка. Значит, можете быть или особенно ценны для нас, или особенно опасны. В том случае, если вы являетесь подготовленным диверсантом той стороны. Однако даже тщательная психическая подготовка не в состоянии скрыть глубинные физиологические реакции, которые мы зафиксируем. Потому что если ты та сторона перестроила бы ваше настоящее восприятие — вы просто стали бы нашим. Это уязвимость. Они пытались маскировать её, даже вшивали диверсантам импланты, чтобы имитировать реакцию. У вас таких имплантов не обнаружено, что даёт определённое основание для оптимизма. Но проверить мы должны.

Монитор включился. То, что там начали показывать, я, к сожалению, уже встречал. Хотя очень хотел бы забыть. Мне даже пришлось работать с психологом на реабилитации, проходить сеансы гипноза, чтобы это не приходило ко мне во снах. Тогда это сработало. В конторских санаториях очень хорошие врачи.

— Не закрывайте глаза более, чем на секунду, — повторил «врач», — иначе мы будем вынуждены применить санкции.

Мне не очень хотелось узнавать, в чём могут заключаться эти санкции. Поэтому я терпел. Отстранился немного, как это делал в боевой обстановке, когда любое эмоциональное потрясение могло стать фатальным.

Человеческой фантазией принято восхищаться. Именно она сделала нас теми, кто мы есть. Возвысила над природой и другими животными. Но она же опустила нас ниже уровня самого свирепого хищника. Форм того, что придумано для умножения страданий, невероятное множество. И каждый раз, когда думаешь, что знаешь уже всё — чья-то больная фантазия находит способ тебя удивить.

Наблюдение за пытками для нормального человека это тоже своего рода пытка. Но не того характера, которую можно было бы сравнить с реальными страданиями, конечно. Да, мне было неприятно. Да, подташнивало. Да, приходилось контролировать порывы гнева. Но и только. Дискомфорт — не более.

К тому же, похоже, меня всё-таки щадили. Среди жертв в основном были взрослые мужчины. Чаще всего военные, в форме. Странно, правда? Почему мучения и убийства мужчин воспринимаются легче, чем женщин или детей? Риторический вопрос. Я-то понимаю, почему. И в какой-то степени был благодарен «врачам» за то, что не показывали мне то, против чего поставить ментальный «барьер» было бы гораздо сложнее.

Но всё неприятное рано или поздно заканчивается. Экран погас. Снова загорелся яркий свет. Откуда-то вошёл второй «доктор», с распечаткой в руке.

— Уже? — спросил мой сопровождающий.

— Да, — кивнул «доктор», — расшифровка готова. Он точно, на сто процентов наш. Больше того — он обладает удивительно высоким порогом устойчивости. Я однозначно рекомендую стандарт А1.

— А1? — сопровождающий удивлённо поднял брови, — совершенно уверены?

— Да, — кивнул «доктор», — никаких сомнений. Можете отправлять его на учёбу.

Один из «врачей» склонился надо мной и разомкнул удерживающие кольца. Я выпрямился, рефлекторно растирая запястья. Врач снял маску, посмотрел на меня сочувственно, после чего сказал:

— Можете считать это началом обучения. Большинство новорожденных получают эту информацию дозированно. Сначала теорию. Потом, по мере роста боевых навыков и подготовке к передовой — больше и больше реальных материалов. Вам пришлось всё это освоить сходу. Теперь вы знаете, кто наш враг. И почему ни в коем случае нельзя попадаться в плен. До того, как вы дойдёте до этого момента в вашей программе, скажу — то, что вы видели, это далеко не самое страшное. Этого достаточно для теста, но и только. То, что делают с пленными — неизмеримо хуже. Процент тех, кто возвращается к нам, всё ниже. Большинство уверенно перерождаются на их стороне.

— Спасибо, — кивнул я, одеваясь, — но, если честно, мне пока не очень всё понятно… какую реакцию вы ждали на то, что показывали?

— Если бы ты был диверсантом, ты бы не смог скрыть того, что тебе это нравится, — серьёзно ответил один из «докторов», — твоя же реакция — отвращение.

— Это нормально, — кивнул мой сопровождающий, после чего подошёл и протянул руку, — я, кстати, Дмитрий. У нас принято без званий.

— Серёга, — ответил я, отвечая на рукопожатие.

— Что ж, Серёга, — ухмыльнулся Дмитрий, — рад. Не скрою. А1! Кто бы мог подумать!

— Что такое А1? — спросил я.

— Категория обучения, — ответил сопровождающий, — новорожденные сортируются по потенциалу, который определяют или командиры на месте, или спецы — вроде тех, которые работают тут. Большинство приходит в этот мир с В3 или Г1. Таких большинство в массовых рождениях, от пяти до ста человек. Но с нюансами, конечно — их тоже приходится просеивать, среди массовиков попадаются интересные экземпляры. Я, кстати, один из них. Нас было тридцать братьев. А ты родился один. Такие, как правило, имеют большой потенциал. Чаще всего — как снайперы. Реже — как разведчики или диверсанты. То, что относится к категории А2.

— А моя категория? — спросил я, — А1? Кто мы?

— А вот это надо выяснять дальше. Штучный товар. Или лазутчики экстра-класса, или стратеги. То, чего нам сильно не хватает. В любом случае, тебе нужно будет после обучения дорасти, начать раскрывать свой потенциал. Это невозможно без участия в реальных операциях. Как ты понимаешь, разведывательных и диверсионных, в тылу врага. Так что ты с ним познакомишься очень близко. Поэтому знай с самого начала, — он ткнул пальцем в погасший монитор, — что они такое, и почему нельзя ни в коем случае попадать в плен.

В этот момент я вспомнил про заряд взрывчатки, который каптенармус назвал «вакидзаси». Что ж. Теперь, по крайней мере, понятно его практическое предназначение. Определённо, такой конец лучше того, что мне только что демонстрировали.

Дмитрий забрал распечатку у специалиста. Внимательно прочитал текст. Потом кивнул и сказал:

— Что ж. Придётся двигаться сегодня. А то меня начальство сожрёт, если я тебя не доставлю немедленно.

— Куда двигаться? — осторожно спросил я.

— Как куда? — осклабился Дмитрий, — в столицу сектора, конечно. Кадетка такого уровня есть только там. Я, кстати, буду твоим куратором весь первый уровень.

— Куратором так куратором, — я пожал плечами и вслед за Дмитрием вышел из кабинета.

Иногда по ночам мне снилось, что я не пошёл к выходу из пещеры; что развернулся и, восстанавливая путь по памяти, двинулся обратно, наверх, к замку. Конечно, в реальности этого просто не могло быть: человек не в состоянии отказаться от выхода на поверхность после долгого блуждания в подземелье, особенно когда не видит в этом особых рисков. Но всё равно — после таких снов пробуждение было особенно тяжёлым.

Я понимал, что там, наверху, тоже была ловушка, только ледяная — но всё равно тосковал. Новая Земля, даже внутри Аномалии, была совсем как привычный мир. Совершенно не похожий на то безумное место, где я оказался.

Люди приходили в этот мир уже взрослыми. Они обладали всеми необходимыми социальными навыками, включая знание языка. Причём язык в разных местностях этого мира был разным. Новорожденные, как правило, появлялись там, где их могли понять. Несмотря на наличие разных языков, тут не было понятия этнической или национальной принадлежности. Возможно, потому, что разобщение было куда более прямым и значимым: здешнее человечество делилось всего на две части. Я интуитивно понимал, по какому именно признаку это разделение происходит; именно на него меня тестировали в первые дни после «рождения». Но самостоятельно сформулировать его точное определение вряд ли смог бы. По крайней мере так же хорошо, как это сделал инструктор по Общей доктрине. Он сказал, что «люди отличаются направлением эмпатии, умением чувствовать и сопереживать состояние другого человека». Люди моей стороны, наблюдая за страданиями другого человека, испытывали дискомфорт. А те, с кем мы воевали — удовольствие. Вот и вся разница.

Мужчин тут было значительно больше, чем женщин. Соотношение один к десяти, как минимум. Но, учитывая способ появления людей на свет, традиционных семей тут не было, да и быть не могло. Как и детей. Так что дисбаланс этот не играл существенной роли в общественной жизни.

Интересно, что животные в этом мире жили и размножались вполне нормально — точно так же, как и у нас. Я узнал это довольно быстро, побывав на ферме, где проходил недельную трудовую вахту. И никого такое положение вещей не удивляло. Учёные считали, что человек — сложный продукт самоорганизации материи, возникающий в точках интерференции информационных эманаций биосферы. Религии же отдавали предпочтение креационизму. Да, тут было несколько конфессий, но разбираться в доктринальных нюансах у меня не было никакого желания. К счастью, религиоведение не относилось к обязательным предметам программы.

Экономика тут была плановой и мобилизационной. Что, в общем, не удивительно для мира вечной войны. Кстати, географически планета ничуть не напоминала Землю: очертания материков и океанов были совсем другими. А ещё тут не было смены времён года. Просто чем выше широта — тем холоднее. И боевые действия велись, разумеется, во всех климатических зонах. При этом продолжительность суток равнялась земной — двадцать четыре часа.

Тут не было естественных спутников. Поэтому ночи были тёмными. А ещё до относительно недавнего времени не было понятия года и месяца. Только научившись определять параллакс звёзд, местные учёные стали использовать годы для статистических подсчётов.

История этого мира — это история одной войны. Она началась в те времена, когда люди приходили в мир не зная письменности. Сражения велись дубинами, копьями, а то и просто голыми руками.

Постепенно орудия уничтожения усложнялись. Появлялись зачатки экономики. Чтобы производить более изощрённое оружие, ремесленникам требовалась ресурсная и технологическая база. Нужно было, чтобы племя производило достаточно еды и могло создавать всё более сложные технические приспособления. Хозяйство и технологии развивались — пока не поднялись до уровня, примерно соответствующего земному.

По официальной историографии, наша сторона три раза была близка к захвату контроля над всей сушей. Противник оставался только на архипелаге, расположенном в центре Южного моря — последней точки у полюса, которая блокировала захват Гор Недоступности на Крайнем Юге. По легенде (которую активно поддерживали все конфессии) в этих горах находится Замок Неба, захват которого положит конец войне. Но для того, чтобы попасть туда, нужен полный контроль над Горами Недоступности.

Когда я услышал про этот самый легендарный Замок — насторожился, конечно. Сразу подумал о руинах и башнях. Но, как объяснил инструктор по Общей истории, в наше время Замок считается, скорее, символом, чем реально существующим объектом. За всю историю его ни разу никто не видел. Да и в захвате Гор Недоступности нет никакого практического смысла — ведь на них невозможно жить и вообще вести какую-либо деятельность. Их высота — больше двадцати километров. Туда даже подняться невозможно без специальных скафандров и запаса кислорода. Просто захват этих гор будет означать, что в мире не останется места для тех, кто принадлежит другой стороне.

При всей технической развитости этого мира, тут не было ракетных технологий и ядерного оружия. Почему? Понятия не имею. Но спрашивать об этом инструкторов не стал. Не хотелось выдавать излишнюю осведомлённость. Своё происхождение я, конечно же, сохранял в тайне, потому что всё ещё надеялся отыскать способ попасть домой.

И самое главное. Люди тут не умирали. Точнее, не умирали окончательно — потому что в бою противника можно было уничтожить. Но потом все погибшие возрождались, той же ночью. Просто появлялись, буквально из воздуха, вблизи ближайшего расположения войск своей стороны. Отряхивались и шли спокойно по своим штатным местам — ужинать или спать, если время и обстановка позволяла.

Какой смысл при таком раскладе в захвате территорий, и как можно одержать верх над противником? И вот тут начинается самое интересное. Оказывается, можно, и смысл есть. Частично это зависит от «сил природы», частично — от умения брать пленных. В истории бывали периоды, когда по каким-то причинам вдруг начинало «рождаться» больше наших. И наоборот. Учёные считают, что это связано с контролируемой территорией — чем она больше, тем больше шансов на появление «новорожденных». А ещё каждая сторона старалась «перевоспитывать» тех, кто попадал к ним в плен.

И, если мы действовали, что называется, «мягко», применяя психотехнологии, исправляя направление эмпатии, то противник просто издевался над теми, кто попадал к нему в руки — не давая, однако, захваченным погибать. Говорят, в некоторых случаях бесконечные пытки продолжались месяцами, и даже годами. После такого значительная часть пленных перерождалась, оказываясь на той стороне. Лишь очень немногие возвращались к нам. Таких можно было узнать — по глазам и особой молчаливости. Их редко посылали на передовую, слишком велик был риск что в запале боя они снова окажутся опасно близко к той грани, которая отделяет наших от врагов. Но из них получались очень хорошие инструкторы. Одно их присутствие было мощнейшим стимулом к тому, чтобы крайне прилежно относиться к усвоению военных премудростей.

И ещё. Почему-то об этом не принято говорить публично, но в ответ на прямой вопрос инструктор по Общей доктрине сказал, что иногда, в редких случаях, перерождение не случается. Человек просто исчезает. И чем старше человек — тем больше шансов у него однажды не переродиться.

Моя кадетка находилась в Пятиуголье, главном городе русскоязычного сектора нашей части мира. Города тут были довольно унылыми, и напоминали огромные военные городки. А то и что похуже.

Индивидуальные жилища занимало только высшее командование и элита из учёных. Остальные жили в казармах — огромных помещениях с койками, разделенные блоками по пятьдесят или по сто мест.

Такая скученность поначалу казалась мне опасной — слишком много условий для возникновения и стремительного развития эпидемий. Но вскоре выяснилась ещё одна особенность этого мира. Тут не было инфекционных болезней. Совсем. Никаких. Возможно, потому что у микробов просто не было шансов продержаться в организме достаточно долго до очередной гибели носителя. Хотя это тоже не объясняет всех странностей — некоторые учёные и особенно ценные специалисты на производствах могли годами не появляться на передовой. Для них воинская обязанность официально замещалась трудовой.

При этом медицина тут присутствовала, но, в основном, занималась лечением ран, полученных в бою. Мне тоже показалось это странным: какой смысл в сложнейших операциях, если можно просто самоубиться и снова стать совершенно целым? Оказывается, дело было в важнейших постулатах морали нашей стороны. Прерывать жизнь можно только под непосредственной угрозой плена. Любой другой случай — жуткий грех, харам и непотребство. А ещё — прямая дорога на другую сторону.

По дороге к главному учебному корпусу я обычно заглядывал на спортплощадку — подтянуться пару раз, привести себя в тонус. Поначалу я надеялся завести какие-то знакомства, но напрасно: увидев мои знаки отличия, другие «новорожденные» норовили держаться от меня подальше. Странная реакция, на самом деле, ведь прямого запрета не было. Но про стратегическую разведку ходили самые дикие слухи — будто кого-то удавалось даже забрасывать на ту сторону. А сделать это можно было только доказав свою лояльность…

Было ли такое на самом деле я спрашивать не рисковал. Зачем заранее ставить перед собой сложноразрешимые проблемы? А пока приходилось утешать себя тем, что я найду способ вернуться в свой мир раньше, чем мне придётся делать что-то подобное внедрению. Для этого надо получить лишь чуть больше свободы, чем есть у кадетов.

На сегодня в плане занятий у меня стоял «Плановый инструктаж и получение вводных к практическому заданию № 35». Понятия не имею, что это за очередное задание. Кадетам никто не сообщает содержание программ подготовки до того, как они их проходят. Обычно практические задания — это стрельбы, поединки, прохождение штурмовых полос. Странно только, что в этот раз этот пункт был в плане единственным. Как правило, практика перемежалась с теорией.

Майор Геннадий (по понятным причинам фамилии-отчества в этом мире были не в ходу), инструктор по диверсионной подготовке, был сегодня необычно серьёзен. Когда я вошёл в аудиторию, он даже не поздоровался, хотя до этого всегда после уставного приветствия протягивал руку и улыбался. Мне это сразу не понравилось.

— Кадет Сергей, — сказал он скрипучим голосом, поднимаясь с деревянного стула.

— Я!

Он сделал паузу, внимательно поглядев мне в глаза.

— Скажите, вы сегодня хорошо выспались? — неожиданно спросил инструктор.

— Да… так точно! — ответил я, на секунду растерявшись.

— Очень хорошо. Предстоящая миссия рассчитана на сорок восемь часов.

— Есть…

Инструктор вздохнул.

— Чтобы вы знали. Я был против. Кадеты нашего направления не получают задания подобного уровня до прохождения итоговой аттестации на полигоне. Я не очень понимаю, чем могла быть…

В этот момент дверь в аудиторию открылась. Вошёл офицер, со скрытыми знаками отличия, как это принято в разведке. Судя по внешнему виду, мой ровесник — хотя в этом мире внешность не имела почти никакого значения. Мне сразу не понравились его глаза. Такие бывают у тех, кто проходил плен.

— Вы же видели результаты тестов, господин майор, — холодно сказал офицер, — наша цель — полное раскрытие потенциалов кадетов, не так ли?

— Он ведь только родился… — тихо возразил Геннадий.

— Понимаю ваши эмоции, — ответил офицер, хотя выражение его глаз прямо противоречило этому утверждению, — вы ведь недавно перешли в это отделение, верно?

— После двадцати циклов опыта преподавания в ведущем кадетском училище пехоты, — ответил Геннадий, чуть подняв подбородок.

— И вы, безусловно, лучший инструктор, — кивнул разведчик, — посмотрите на эту аудиторию, — неожиданно продолжил он, обращаясь к инструктору.

— Я её вижу ежедневно. Кроме недель, когда по ротации работаю на «передке», — ответил он.

— Сколько посадочных мест вы видите?

— Сорок. Стандартный взвод.

— Верно. А сколько кадетов присутствует на сегодняшнем занятии?

— Я всё понимаю про ресурсы, — вдохнул инструктор, — но это не значит, что мы не должны быть людьми. Понимаете?

— Поверьте, мы ими остаёмся, — кивнул разведчик, и добавил, уже обращаясь ко мне: — кадет Сергей!

— Я!

— Следуйте за мной. Инструктаж будете проходить в Управлении, — скомандовал офицер.

— Есть… — ответил я и в полной растерянности посмотрел на Геннадия; тот едва заметно пожал плечами.

Инструктаж в Управлении означал реальную боевую миссию. А ведь мне говорили в самом начале, что до этого ещё очень, очень далеко…

В этом странном мире была музыка. Не бравурные марши или вдохновляющие на бой песни, как можно было подумать. Это были странные композиции, чаще всего а-капелла, иногда в сопровождении ударных; тоскливые вокализы, перемежающиеся смысловыми куплетами. Иногда щемяще-спокойные, иногда тоскливые. Темы самые разные — от природы до звёздного неба, но почти никогда — про войну. Наверняка этому были причины: может, религиозные, может, культурные, но уточнять мне не хотелось. Тут было столько всего нового, что некоторые вещи я решил просто принимать как данность.

Одна из таких композиций играла в салоне авто, когда офицер Управления завёл двигатель и мы тронулись. Я сначала подумал, что он использует магнитную запись (до цифровых носителей тут ещё не дошли), но потом разглядел на панели, что трансляция велась по радио.

Если бы я услышал что-то подобное у нас — я бы решил, что попал на какую-то фолк-волну. Мне даже показалось, что я слышу отголоски знакомых мелодий. Это было что-то очень простое и знакомое, но неуловимое: то ли «Полюшко-поле», то ли «Greensleeves».

Офицер смотрел на дорогу. Я же решил воздержаться от вопросов. В конце концов, мы ведь ехали на инструктаж. И без того узнаю всё, что будет нужно.

Украдкой наблюдая за ним, я только укреплялся во мнении, что он прошёл через плен. Я никак не мог поймать его взгляд — но у таких людей появлялось что-то вроде особой ауры, неощутимой обычными органами чувств, но явной. Должно быть, почувствовав моё внимание, офицер отвлёкся на секунду от дороги, чтобы посмотреть на меня. Его карие глаза полоснули холодом.

Было тепло; мы носили форменные камуфлированные майки с короткими рукавами. На руках офицера не было шрамов. Значит, наверняка он уже проходил возрождения после возвращения из плена. А, может, именно таким образом вырвался.

— Даниил, — неожиданно произнёс офицер, протянув мне правую руку, — можно просто Даня.

— Сергей, — сказал я, отвечая на пожатие.

Офицер уменьшил громкость музыки.

— Знаю, — усмехнулся Даниил, — нас ведь уже представили, забыл?

— Было дело, — согласился я.

— Между собой мы по-простому. Можно короткие формы имён. Нельзя реальные звания. Это понятно?

— Понятно, — кивнул я.

— Скажи, Серёга. Ты боишься смерти? — спокойным, будничным голосом спросил Даниил.

— Боюсь, — ответил я после секундного размышления.

— Молодец, — кивнул он, — это правильно. Если перестаёшь бояться, относишься к этому как к рутине. Когда начинаешь использовать вакидзаси в пограничных ситуациях… это уже не начало — это почти конец пути на ту сторону.

Я промолчал, глядя перед собой. Он говорил очевидные вещи — нам это объясняли чуть ли не с первых дней в кадетке.

— Но есть вещи пострашнее смерти. Намного страшнее, — продолжал Даниил, — и лучше бы тебе сразу понять, с чем ты имеешь дело, раз уж попал к нам.

— Ясно, — ответил я, кивнув.

Некоторое время я сидел, ожидая продолжения, но его не последовало. Даниил хранил молчание остаток дороги до Управления.

Кабинет для брифингов находился на одном из подземных уровней. Чтобы попасть сюда, пришлось пройти несколько проверок службы безопасности, во время которых нас чуть ли не буквально разобрали по косточкам. С такими серьёзными мерами я столкнулся впервые. В конце концов, диверсанты или шпионы в этом мире оставались делом штучным, крайне редким. Но в Управлении, похоже, обитали параноики.

В самом кабинете была большая черная доска с мелом для письма, квадратный телевизор, кафедра и пять столов для слушателей. Стены, обшитые деревянными панелями, живо напомнили мне помещения нашего, российского Генштаба — которые, несмотря на недавний ремонт, сохранили все стилистически признаки советского прошлого.

Даниил занял один из столов и кивком указал мне на соседнее место. Я молча подчинился.

Через минуту открылась неприметная боковая дверь, и в помещение вошёл молодой черноволосый парень с густыми усами. Его знаки отличия тоже были скрыты, но судя по тому, что мой сопровождающий вскочил и вытянулся по струнке, он был какой-то «шишкой». Я, конечно, последовал примеру Даниила, и встал по стойке «смирно».

— Вольно, — кивнул парень, — это и есть тот самый кадет?

Он доброжелательно, с интересом посмотрел на меня.

— Так точно, — ответил Даниил.

— Я генерал Константин, — сказал парень, — занимайте места. Мы начинаем.

Несколько ошарашенный, я снова сел. Константин был полулегендарной личностью, главой Управления. Некоторые считали, что его на самом деле не существует; что он просто некий собирательный образ идеального руководителя, который используется для повышения боевого духа. И, конечно, никто не имел представления, как он выглядит.

Я украдкой взглянул на Даниила. Тот, поймав мой взгляд, едва заметно усмехнулся, уголком рта.

— Нам поступила информация, что новейший аппарат застратосферной разведки той стороны получил некие данные, относящиеся к Горам Недоступности, — начал генерал, — степень секретности этих данных такова, что о передаче по дистанционным каналам любых сведений, которые даже косвенно могли бы указывать на их содержания, той стороной категорически запрещена. Враг использует фельдъегерскую систему для того, чтобы доставить эту информацию в центры принятия решений. Мы знаем, что, кроме оригинала пластин, есть ещё как минимум пять ложных копий. Они используют все каналы дезинформации, чтобы сбить нас со следа. Однако один из пленных, захваченный во время недавней операции по деблокированию Устьинского канала, оказался фельдъегерем. Изъятые у него коды позволили обработать данные, которые косвенно подтверждают, что маршрут следования ключевого отправления проходит через нашу языковую зону, относительно недалеко от линии фронта. Наша задача — захватить оригинал пластин или уничтожить их на месте, если захват окажется невозможен. Вопросы по вводной части?

— Вероятность обманного манёвра? «Аналитики считали?» — спросил, подняв руку, Даниил.

— Считали, — кивнул генерал, — менее тридцати процентов.

Даниил присвистнул.

— Ещё вопросы?

После недолгого размышления я всё-таки решился спросить то, что больше всего меня волновало с того момента, как меня забрали в Управление.

— Господин генерал, — спросил я, — возможно, я ошибаюсь. Я только кадет. Но… учитывая степень важности этой миссии… возможно, было бы разумно привлечь более опытных разведчиков?

Генерал улыбнулся.

— Ответите, господин майор? — произнёс он, глядя на Даниила; про себя я отметил, что теперь знаю звание своего сопровождающего.

— У нас есть некоторые проблемы с кадрами разведки — с тех пор, как враги научились использовать служебных собак, — ответил Даниил, — любой сотрудник, который был на задании, даже после успешного его выполнения оставляет следы, которые позволяют его идентифицировать по запаху. Никакие операции по изменению внешности больше не помогают. Но продолжительность хранения этих данных ограничена продолжительностью жизни самих собак. Это около десяти циклов. Наши сотрудники, прошедшие полную подготовку, уже были задействованы в боевых миссиях. Полтора цикла назад, во время большого прорыва той стороны на нашем языковом участке, мы были вынуждены задействовать все резервы. С тех пор у нас просто не появлялось кандидатов должного уровня для переподготовки. У нас кадровый голод.

Майор замолчал.

— Но… разве вы не были задействованы? — спросил я.

— Нет, — ответил Даниил, — не был.

Никаких дальнейших объяснений не последовало.

— Благодарю, — кивнул генерал, — что ж, теперь к деталям.

Судя по степени секретности, план разрабатывал лично Константин, собирая и концентрируя в своих руках все сведения. Таким образом, о его содержании после брифинга знали только мы трое. И это план мне совершенно не нравился. В нём было слишком много «но»; слишком много неопределённости и, как мне показалось, упования на банальную удачу. У нас в конторе я бы такой план защитить не смог, это точно. Но, видимо, в этом мире действовали несколько другие стандарты эффективности, и с этим приходилось мириться.

Тут многое было другим, в этом мире. Мне приходилось прикладывать все душевные усилия, чтобы не выдать своего смятения и растерянности. Диверсионная работа, с такими ставками, на личном контроле руководителя одного из самых могущественных Управлений нашего языкового сектора… разведчики, которые не могут быть использованы в моменте из-за служебных собак… это всё совершенно не укладывалось у меня в голове.

В какой-то момент я даже подумал, что будет, если я настолько привыкну притворяться, что перестану замечать эту ненормальность? Что, если мой, нормальный мир, станет далёким и ненормальным сном? Подумав об этом, я, пожалуй, впервые за все последние месяцы по-настоящему испугался. И это, похоже, отразилось на моём лице.

— Ничего, — одобряющие произнёс Даниил, глянув на меня, — главное, чтобы вакидзаси был исправен. Для разведчиков, кстати, есть специальные модели — бесшумные и с троекратным резервированием… да что я рассказываю — сейчас сам всё увидишь.

Я выдавил из себя улыбку и кивнул в ответ.

Мы были на два уровня ниже помещения, где проходил брифинг. Тут находились совершенно секретные склады Управления, где диверсанты получали экипировку. А, судя по характерному медицинскому запаху — не только экипировку, но и другие, скажем так, модификации. Впрочем, в нашем предписании посещение медицинского отсека не значилось — что не могло меня не обрадовать.

Процесс получения экипировки и оборудования был полностью автоматизирован. Мы миновали два поста с усиленной охраной и оказались в бункере, обшитом стальными листами. Тут был высокий металлический стол, а над ним — тяжелые створки со щелями по бокам. В одну из этих щелей я засунул выданную после брифинга картонную пластину с беспорядочно расположенными отверстиями. Я не сразу сообразил, что она мне напоминает. Только потом всплыло воспоминание из глубокого детства. Когда-то давно такие штуковины использовались для вычислений на примитивных компьютерах. Кажется, они назывались «первокарты».

Даниил подошёл к другой створке и тоже вставил свою карту в щель.

За металлической стеной что-то загудело и защёлкало. А через пару минут створки с лёгким скрипом распахнулись. За ними были металлические полки, на которых аккуратными стопками лежали причитающиеся нам вещи.

Я аккуратно переложил всё на металлический стол, после чего створки снова закрылись.

Передо мной был комплект незнакомой формы в «лесном» камуфляже, необычный жесткий ранец, пистолет с барабаном, напоминающий привычные револьверы, кривой кинжал, мягкие зелёные берцы.

— Первый раз вживую видишь вражескую форму? — Даниил подмигнул мне, уже начиная раздеваться.

— Да, — ответил я, — раньше как-то не приходилось.

Офицер хмыкнул, бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Я тоже начал переодеваться.

— А что с этим делать? — спросил я, переодевшись и кивнув на свою форму, аккуратно сложенную на том же столике.

— Ничего, — ответил Даниил, — об этом позаботятся. С оружием разобрался? — он с любопытством глянул на меня.

— Мы теоретически проходили такие системы, — ответил я, — у этого, правда, особенности есть — предохранитель находится у основания рукоятки. Странное решение.

— Неплохо, — одобрительно кивнул офицер, — так можно одной рукой снять. Если другая занята или стрелок ранен.

— Ясно, — кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать всё, что я думаю по поводу использования револьверов в качестве военного оружия.

— Ты не в восторге от него, да?

— Не особо, — честно ответил я; так или иначе нужно было эмоционально приоткрываться перед Даниилом, нам предстояло многое пройти вместе, и лучше бы научиться чувствовать друг друга. В разумных пределах, конечно.

— И правильно, — снова одобрил он.

— А это для чего? — я поднял кривой кинжал.

— Это их аналог вакидзаси, — ответил Даниил.

— По-моему не очень эффективно… — констатировал я, трогая лезвие. Странно, но оно оказалось не слишком острым. Кинжалом можно было убиться, используя его как колющее оружие — только так.

— У них своеобразное отношение к таким вещам, — офицер пожал плечами, — я думал ты давно понял.

— Понял да, похоже, не все… — ответил я.

— Ничего, — Даниил улыбнулся, — а вот и наш штатный вакидзаси, — он продемонстрировал мне небольшую коричневую коробочку из тонкой жести. У меня на столе лежала такая же.

— Что это? — я осторожно поднял свою и оглядел в поисках детонатора.

— На той стороне в ходу разные вещества, — пояснил Даниил, — кроме алкоголя. Они много чего такого выращивают и синтезируют.

— И… это не запрещено на передовой?

— Скорее, поощряется. Но только определённые виды веществ, которые, скорее, стимулируют, чем вырубают. Алкоголь к ним не относится, кстати. Но и без него у них остаётся довольно богатый выбор.

— Ясно, — я нащупал зазор в коробочке, подцепил ногтем. Она с лёгким щелчком открылась. Внутри обнаружилась щепотка травы с резким пряным запахом.

— Так выглядит спрюс, — сказал Даниил, — один из самых распространённых у них стимуляторов. Только начинка у него чуть другая. Она убьёт тебя мгновенно и безболезненно.

Я аккуратно закрыл коробочку.

— Эта штука называется стафер. И обычно хранится здесь, — офицер убрал свой стафер в едва заметный карман на брюках.

— Ясно, — кивнул я, повторяя его действия.

— Теперь по поводу способа заброски. У нас не было возможности обсудить. Что ты о нём думаешь?

Я вдохнул, собираясь ответить. Но потом просто развёл руками и выдохнул. Способ был совершенно безумным, как и всё в этом мире.

— Понимаю, — сказал Даниил, — как у тебя с замкнутым пространством? Тесты проходил?

— Проходил, — кивнул я, — всё в рамках.

— Хорошо. Ну что, если нет больше вопросов — выдвигаемся.

И тут Даниил улыбнулся. Эта улыбка в сочетании с карими глазами, в которых жил арктический, безжизненный холод, выглядела довольно гротескно. До меня только теперь стало доходить, что он, похоже, был рад предстоящему заданию. Более того — возможно, именно этого события он ждал много циклов.

Стиснув зубы, я вышел вслед за офицером из бункера.

— Первая смерть никогда не запоминается, — произнёс Даниил, — даже когда её ждёшь и о ней думаешь.

Я был благодарен ведущему за то, что он первым заговорил. Темнота и натужное шуршание за бортом становились невыносимыми, а нарушить молчание сам я не решался.

— Почему? — спросил я, просто чтобы поддержать разговор.

— Кто знает? Этому не придают особого значения. Просто курьёзный факт и всё.

— Ясно.

Мы лежали, плотно прижатые широкими фиксирующими ремнями к ложементу, внутри капсулы, замаскированной под большой валун. Способ заброски группы был очень оригинальным, я о таких раньше и не слышал. На южной границе нашего языкового сектора линия фронта проходила по горному массиву, рассечённому множеством ущелий с бурными горными реками. Эти реки тащили с гор множество всякого геологического мусора, постепенно их разрушая; кое-где поток был так силён, что вынос горной породы в море достигал нескольких сотен тонн в сутки. В таких местах образовывались «языки» наносных отложений, выдающиеся довольно далеко в море, на несколько километров. Само побережье уже находилось на территории, контролируемой противником.

Конечно, в самых крупных реках были построены специальные защитные сооружения. Но их было слишком много; к тому же, регулярные оползни частенько сводили на нет все инженерные усилия другой стороны. И уж точно противник не имел никакой возможности проверять каждый валун, скатившийся с гор на дне потока.

Способ заброски — самое «тонкое» место всего плана. Потому что капсула могла застрять; нас могло похоронить заживо потоком камней и породы, многометровым слоем. Судя по предварительным исследованиям, вероятность такого развития событий была не слишком высока. Не больше десяти процентов. Однако внутри самой капсулы, в темноте, эта цифра казалась пугающе огромной.

Разумеется, на этот случай нам официально разрешалось использовать вакидзаси, и ни командование, ни служители любой из здешних конфессий нас бы не осудили.

Вот только для меня этот вариант никак не подходил. Даже если представить, что я — как и все люди здесь — имею способность бесконечно возрождаться. Потому что тогда я потеряю память; у меня больше не будет главной отдушины в этом мире, которая позволяет не сходить с ума — твёрдого знания, что где-то есть мир нормальный. Застрять навечно здесь, среди вечной войны… от одной мысли об этом кровь стыла в жилах.

Я хотел что-то ещё сказать; придумать любой вопрос — только чтобы снова услышать человеческий голос рядом. И в этот момент Даниил вдруг запел, негромким приятным баритоном:

— Хорошая песня, — сказал я, когда напарник замолчал.

— Это молитва, — ответил он.

— Да? Извини, не знал.

— Не за чем извиняться. Моя вера не из самых распространённых.

— Расскажи о ней, — попросил я.

— Из меня так себе капеллан…

Я вздохнул.

— …но я попробую. — закончил фразу Даниил, — Мы считаем, что птицы — это проводники душ. Когда приходит время, они забирают воина туда, где нет войны. В лучший мир.

— Да, на этом сходятся большинство религий, — вздохнул я, — что есть лучший мир.

— Человеку надо во что-то верить… хотя ты сейчас не поймёшь. Первую сотню циклов люди обычно не очень религиозны. Наверно, потому что не осознают до конца всю бесконечность бытия…

Я помолчал, обдумывая слова напарника. А ведь он прав. Я уже знаю, как ту всё устроено, но не могу принять это на глубинном, эмоциональном уровне. Каково это — идти в бой раз за разом, рождение за рождением. Столетие за столетием…

— Сколько тебе циклов? — спросил я.

Даниил рассмеялся.

— Я думал ты уже достаточно взрослый, чтобы не задавать таких вопросов, — ответил он, успокаиваясь, — обычно такое спрашивают совсем младенцы.

— Мне говорили, что я ещё несколько циклов буду учиться прежде, чем меня направят на настоящую операцию, — парировал я.

Теперь молчание было неловким.

— Я ещё помню время, когда самым совершенным оружием был арбалет, — вдохнув, ответил Даниил, — ты знаешь, что такое арбалет?

Вопрос был не таким простым. В ускоренном курсе истории, который мне прочитали в кадетке, было не так много информации по старинному оружию. И там точно не было упоминания арбалетов.

— Нет, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно искреннее, — не знаю.

— Это разновидность метательного оружия, где используется энергия, запасаемая в упругом элементе, который называется… хотя не важно. Принцип ты понял, да?

— Угу, — согласился я. Снова помолчал немного. А потом попробовал вернуть разговор на тему религии, — конфессии тут отличаются только представлением о том, что нужно сделать, как жить для того, чтобы попасть в другой мир… что об этом говорит твоя вера?

Даниил долго молчал, и я уже решил было, что он не ответит.

— Люди действительно иногда уходят, — ответил он, — никто точно не знает — куда, на ту сторону или в другой мир. Не всегда есть возможность это проверить. Большинство религий используют это обстоятельство, чтобы объявить об очередном праведнике, нашедшем путь на другую сторону, — он вздохнул, — и я пробовал всё. На самом деле всё, за все эти долгие циклы… начал тогда, когда понятия «цикл» ещё не существовало. Я даже думал о том, чтобы попасть на другую сторону, потому что редкие и запрещённые ереси говорят, что нужно испытать обе стороны, чтобы переродиться… и только моя теперешняя вера говорит, что нужно просто ждать. Возможно, очень долго. Ждать и жить так, как велит сердце.

Напарник снова замолчал. Я, остро ощущая недосказанность, не смог сдержаться от вопроса:

— Чего ждать?

— Прихода привратника, — ответил Даниил, — того, кто откроет дорогу свободным птицам, запертым в нашем грешном мире, во множество других миров. Для того, чтобы они забрали праведных воинов, не изменявших себе и своему сердцу, к новой жизни, где нет войны.

— Красивая вера, — сказал я.

— Да, — согласился напарник, — мне тоже нравится.

— А эта дорога — она находится в Замке Неба, так? — предположил я.

В этот раз Даниил не ответил на мой вопрос.

Капсула внутри валуна была шаром, который стабилизировала гироскопическая система. Без этого провести много часов внутри было бы невозможно — ни один самый крепкий организм не выдержал бы такого испытания вестибулярки. А так мне даже удалось поспать и перекусить специальным сухпайком, где блюда были упакованы в тубусы, совсем как у земных космонавтов. Туалета тут, конечно, не было, поэтому мы использовали специальные устройства, предназначенные для сбора отходов жизнедеятельности, которых должно было хватить минимум на сутки.

Я проснулся от тусклого красноватого света, который вдруг зажегся внутри капсулы. Щурясь после многих часов темноты, я пытался разобрать показатели на приборной панели.

— Застряли? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Нет, — спокойно ответил Даниил, — прибыли. Инерциалка сработала. Мы прошли достаточно большое расстояние. Капсула стабилизирована по приборам. Добро пожаловать в тыл противника.

Я едва сдержался, чтобы мой вздох облегчения не прозвучал слишком уж явственно и громко.

По расчётам мы должны были прибыть на место глубокой ночью, но уже занимался рассвет. В прохладном воздухе отчётливо пахло морем. Возможно, мы прошли больше, чем было заложено в программу капсулы, потому что не могли стабилизироваться выше по течению.

Наш «валун» стоял в паре метров от берега. Автоматика выпустила металлические «ноги»- упоры, которые не давали капсуле двинуться дальше в сторону моря.

Казалось бы: два метра — это разве расстояние? Но попробуй-ка его перепрыгни в полной выкладке, с места. А поток был достаточно бурным, даже здесь, на равнине — вода перехлёстывала через борта люка, заливая капсулу. Впрочем, это не было проблемой: капсула одноразовая. После нашего ухода люк должен закрыться, опоры буду убраны, и «камень» покатится дальше, в океан.

— Толкайся посильнее, — сказал Даниил, сам примеряясь к прыжку, — и сразу упирайся ногами. У самого берега глубина полметра, но дно резко уходит вниз, уступом. Видно по воде. Видишь, как поток капсулу обтекает? Поэтому старайся прыгнуть так, чтобы кинжалом до берега достать. Втыкай лезвие в почву, как можно глубже, и держись за рукоятку. Так выберешься. Ясно?

— Ясно, — кивнул я.

Даниил прыгнул, почти достав до берега. Он оказался в воде где-то по пояс; тут же наклонился поперёк потока, упершись обеими ногами в дно. Дотянулся кинжалом до берега, перенёс тяжесть на оружие и вытащил себя.

Мне повезло больше. Я не достал до берега где-то полметра, и провалился в воду всего-то по колено. Так что манипуляции с кинжалом не понадобились.

Камуфлированная ткань оказалась на удивление хороша: выдержала первый напор воды, почти ничего не пропустив внутрь.

— Молодец, — одобрительной кивнул напарник, когда я окончательно выбрался на берег, — данные хорошие.

— Благодарю, — ответил я.

Леса здесь, по другую сторону хребта, мало походили на те тропические джунгли, где меня нашли. Скорее, они напоминали дальнее Подмосковье, Мещёру. Смешанный лес, большие заболоченные участки да звериные тропы, протоптанные сквозь густой кустарник, напоминающий лещину.

Перед тем как двинуться дальше, мы сориентировались по карте. Сильно не хватало Глонасс — но нас учили ориентироваться по звёздам и Солнцу в Академии. А совсем недавно, в местной кадетке, я освежил знания и дополнил их сведениями о местных светилах.

— Эх, по звёздам было бы проще… — досадовал Даниил, меряя по прибору, напоминающему миниатюрную астролябию, угол восхода Солнца и сверяя его с таблицами времени.

— Хорошо хоть вообще добрались, — констатировал я.

— Не без этого, — ухмыльнулся Даниил.

Через пару минут у нас были координаты. Более-менее точные. Наша цель — небольшой город у передовой — был километрах в пятнадцати. Значит, топать часа четыре, по очень оптимистичным прикидкам.

— Справимся, — сказал напарник, вглядываясь в карту троп. Я знал, что она наверняка уже потеряла актуальность — воздушная разведка дело дорогое, и её результаты обновлялись не слишком часто. Но от чего-то надо было отталкиваться в планировании. Карта хотя бы давала точное направление.

— Куда ж мы денемся, — вздохнул я, после чего поднял взгляд и поглядел на последние, самые яркие звёзды, тающие в рассветном мареве, — интересно, есть ли там другие миры, у звёзд, — я позволил себе небольшую провокацию. В конце концов, надо же как-то узнавать интересующие меня вопросы, о которых тут почему-то говорить не принято.

— Наверняка есть, — кивнул Даниил.

— Почему так думаешь?

— Не думаю. Знаю, — ответил напарник, — пару десятков циклов назад и мы, и противник очень увлеклись ракетными технологиями. Думали даже над орбитальным оружием.

— Интересно. И почему остановились? Вроде бы реальный шанс победить!

— Нашли кое-что… думаю, мы и они, почти одновременно… в общем, если другие миры и существуют — то там похожая ситуация на нашу. Они воюют. Наверно, по-другому разум просто существовать не может.

— Мы что, обнаружили следы какой-то звёздной битвы? — заинтересовался я.

Даниил неопределённо пожал плечами, отвернулся и двинулся вперёд, по тропе. Но потом всё-таки ответил, не оборачиваясь.

— Лучше одержать победу в одном-единственном мире, чем быть малозначимой пешкой в войне, масштабы которой представить невозможно. Это единственное, в чём мы, похоже, сходимся с нашими врагами.

Я ничего не ответил. У разведчика должно быть богатое воображение, равно как и у контрразведчика. А я был и тем и другим — в одном лице.

Мы шли спина к спине, каждый контролировал свою полусферу. Идти задом наперёд сложно — но мы отрабатывали такой способ передвижения в парах. Главное — научиться абсолютно доверять напарнику, чувствовать его движения. Кроме того, мы периодически менялись.

Поначалу я реагировал на каждый шорох, каждое движение. Но лес был полон жизни: птицы, мелкая живность, лёгкий ветерок — все это создавало «белый шум», который я постепенно учился фильтровать.

Двигались мы на удивление быстро. На первом привале мы снова сориентировались — оказалось, что пройдено больше половины пути. Наскоро перекусив из тубусов и сделав по паре глотков воды, мы собрались двинуться дальше. Но тут Даниил замер, подняв перед собой ладонь: знак внимания. Я послушно застыл.

Мы остановились на небольшой поляне, у лесного ручейка. Приближался полдень. Яркие лучи Солнца просачивались сквозь листья, заливая окружающее всеми оттенками зелёного. Я вглядывался в чащу, пытаясь обнаружить опасность, которую засёк Даниил. Но в глубине леса всё было тихо и спокойно — как обычно. Стараясь не двигать головой, я снова посмотрел на напарника. Он стоял в той же позе, подняв руку. Я проследил направление его взгляда.

Только многолетний опыт позволил мне остаться на месте. На другой стороне ручья, среди ветвей особенно раскидистого куста стоял зверь, очень похожий на медведя. Разве что его густая шерсть была с непривычным зеленоватым отливом. Он внимательно глядел на нас глубокими жёлтыми глазами.

Я глазами показал Даниилу на кобуру у меня на поясе. Тот так же глазами ответил «нет». Поначалу я подумал, что он хочет во что бы то ни стало сохранить тишину. Мы уже слишком близко к городу, тут могут быть патрули. Но потом вспомнил уроки в кадетке, посвящённые таким банальным вещам, как животный и растительный мир. Зверюга, которая сейчас подозрительно тянула воздух расширенными ноздрями в каких-то десяти метрах от меня, была знаменитым лесным медведем, доминирующим хищником побережья умеренного пояса.

Местные медведи не впадали в спячку, потому что не было смены времён года. Но у них были брачные периоды, перед которыми самки должны нагулять достаточно жира, чтобы выносить детёныша. В это время они становились особенно агрессивными, и жрали буквально всё, что попадается им на пути. Близость брачного периода, как было описано в учебнике, можно определить по особому оттенку шерсти. Однако был ещё один нюанс в поведении хищников в это время. Они резко теряли интеллект и атаковали только то, что активно двигалось.

Сведения о потере интеллекта мне почему-то не казались достоверными, когда я глядел в жёлтые глаза хищника.

Медведица точно меня видела, и, кажется, понимала, кто перед ней.

Она осторожно двинулась вперёд, перешагнув ручей. Я снова вопросительно глянул на Даниила. Тот не ответил — пристально глядя на приближающуюся опасность. Однако я заметил, как чуть подрагивает его ладонь, возле самой кобуры.

Хищница медленно и вальяжно подошла ко мне чуть ли не вплотную. В этот момент напарник резко достал оружие, направил ствол ей в ухо и нажал на спусковой крючок. Сухо щёлкнуло. Осечка!

Медведица недоумённо взглянула на Даниила. Я схватился за свой револьвер. Почти достал его — но в последний момент остановился.

Что-то было неправильно. Медведи — очень быстрые хищники. Даниил уже должен был валяться на земле, истекая кровью, пульсирующим потоком льющейся из культи, которая осталась бы от его руки с оружием.

Я убрал руку с кобуры. Даниил снова замер, с недоумением глядя то на меня, то на медведицу.

Хищница встала прямо напротив меня, глядя в глаза.

Я чувствовал её силу, но не ощущал агрессии. Было в ней что-то такое, что сложно описать: не-любопытство, не-почтение, не-сочувствие. А что-то среднее. Нечеловеческое, объединяющее все эти эмоции.

Повинуясь секундному порыву, я поднял руку, протянул ладонь и погладил хищницу по морде. Её шерсть была тёплой и шелковистой.

Теперь в её желтых глазах я отчётливо разглядел удивление. Медведица поглядела на мою ладонь. Что-то тихо фыркнула. Потом с достоинством развернулась и, не оглядываясь, скрылась в лесной чаще.

— Дерьмо, а не оружие, — Даниил разобрал револьвер и тщательно его почистил, — не понимаю, почему мы до сих пор не победили. Как таким вообще воевать можно?

Я пожал плечами.

— Я тоже так поначалу думал. Но сам посуди: мы ведь маскируемся под их контрразведку. Они редко воюют на передке. У рядового состава оружие совсем другое.

— Тоже верно, — вздохнул напарник, заканчивая возиться с револьвером.

— Встречал когда-нибудь что-то такое? — решился спросить я, кивнув в сторону ушедшей медведицы.

— Нет, — ответил Даниил, почему-то не поднимая взгляд, — не приходилось.

— Странно это всё… — осторожно сказал я.

— Не без этого, — согласился напарник, поднимаясь.

Мы двинулись дальше. А у меня осталось странное ощущение недосказанности после этого короткого разговора. Я чувствовал, что-то изменилось в отношении ко мне со стороны Даниила, но никак не мог уловить, что именно.

Городок был достаточно далеко от передовой, чтобы тут была обычная жизнь, чем-то даже напоминающая гражданскую. Тут работали магазины, бары, кинотеатры и даже увеселительные заведения. Вообще, это место больше походило на Землю, чем город на нашей стороне. Я теоретически знал, как оно тут, нам рассказывали в кадетке. Но одно дело знать и совсем другое — видеть своими глазами.

Тут было такое понятие, как «гражданка» — свободная форма одежды, которой можно было пользоваться в увольнениях. Конечно, это не отменяло мобилизационной сути здешней экономики и того факта, что все люди оставались военными. Тут были такие же трудовые вахты, только проходить их можно было не только на производственных площадках и фермах, но и в сфере обслуживания. Например, работая механиком в кинотеатре.

Очень сложно в логове врага вести себя естественно. И я не знаю, как справляются разведчики, которые действительно родились в этом мире. Я же просто представил, что приехал в отпуск, куда-нибудь в Иркутск, и гуляю по городу в ожидании автобуса на турбазу на Байкале…

— Отлично держишься, — тихо сказал Даниил, когда мы шли по относительно пустынной улице и нас никто не мог услышать.

Вместо ответа я кивнул и улыбнулся.

— Дальше по варианту «разделение», — продолжил напарник, — обстановка позволяет. Как соберешь данные, встречаемся по плану.

Я снова кивнул и через пару десятков метров свернул в ближайший переулок.

У нас было несколько вариантов развития операции, которые озвучили на брифинге. Вариант с разделением для разведки не был основным. Я подозревал, что его вообще добавили на всякий случай, не рассчитывая на реализацию. Но, видимо, Даниил очень высоко оценил мои способности по адаптации, и он решился именно на этот вариант. По крайней мере, у него было неоспоримое преимущество: на предварительную разведку нужно было в два раза меньше времени.

В городе было два отделения фельдъегерской службы. Основное — в центре, возле главных коммуникаций, автомобильного и железнодорожного вокзалов, и вспомогательное — для обслуживания штаба бригады, державшего фронт на этом направлении. Наша задача была в течение первых часов оценить активность вокруг обоих отделений, вскрыть график поставок корреспонденции и меры усиления, если такие будут наблюдаться.

По данным разведки, нужная папка уже находилась в одном из отделений и готовилась к переправке в центральный штаб языкового сектора. Нам нужно было определить в каком именно, и реализовать план захвата.

Конечно, всё время торчать возле отделения, считать входящих и выходящих, фиксируя транспорт, было невозможно. В городе были патрули, и праздно шатающийся контрразведчик рано или поздно привлечёт внимание. Поэтому я действовал по сложной схеме, предполагающей наблюдение из многих точек и перемещения по всему периметру.

У нас была достаточно глубоко проработанная легенда, объясняющая все мои перемещения; я был «прикомандирован» к группе тестирования молодого пополнения, и направлялся в учебку, расположенную на границе сектора. А в городе ждал пересадку на автобус, который ходил раз в сутки. По предписанию мне полагалось свободное время в городе, которое я использовал, чтобы найти редкий тип местной настойки, которой славился город. Её производили в полукустарном цеху на пищекомбинате из трав, собранных в окрестных лесах. Производство не входило в план сектора, чисто местная инициатива, поэтому объемы были совсем не большими, и попадалась она далеко не везде. А вокруг штаба бригады было достаточно торговых точек, чтобы составить сложный маршрут, не привлекая особого внимания.

Когда подошло время обеда, я собрал достаточно сведений, чтобы с очень высокой степенью достоверности предположить: нужный пакет находится во вспомогательном отделении. Тут были значительно усилены меры безопасности. Установлено наружное наблюдение, в том числе скрытное. Я даже изменил первоначальный маршрут, чтобы минимизировать вероятность вызвать подозрения.

Чтобы пообедать, я зашёл в одну из столовых, где принимали как продовольственные талоны из пайка, так и местную валюту. Тут можно было разжиться не только стандартными рационами и типовыми блюдами, но и заказать что-нибудь повкуснее. У нас таких мест было совсем мало — только в крупных городах, возле досуговых центров. А тут почти на каждом шагу. Об этом вскользь говорили на занятиях, просто как данность, не давая никаких комментариев и объяснений. Но, мне кажется, дело тут в самом отношении к войне. На нашей стороне люди каким-то непостижимым образом чувствовали, что это бесконечное состояние — не нормально, что возможна другая жизнь. А тут война была абсолютной нормой. Мне вдруг в голову пришла неприятная мысль: что, если противник специально затягивает противоборство, даже обладая превосходящими силами? Впрочем, вряд ли. Даниил сказал об этом. Победив, они бы пошли искать новый конфликт, за пределами родной планеты.

Размышляя, я на секунду отвлекся от внешней обстановки, и не заметил, как к моему столику подсела девушка. Поймав мой удивлённый взгляд, она широко улыбнулась, продемонстрировав безупречные белые зубы, и сказала:

— Привет, красавчик! Не против?

Я растеряно моргнул; потом неловко подвинул свой поднос, едва не уронив его на пол.

— Буду рад, — ответил я.

Внимание девушки тут — событие экстраординарное. На нашей стороне я его не удостаивался ни разу, хотя дома совсем не был им обделён. Причём странное дело: с возрастом его становилось даже больше, хотя седых волос на моей голове было ровно столько же, сколько чёрных. В какой-то момент я даже решил, что тут немного другие стандарты привлекательности и перестал задумываться об этом вопросе. Не до этого мне было.

И вообще личные отношения тут, в этом мире, были очень… своеобразными. Они считались атавизмом, «приветом» из мира животных, следом информационных матриц существ, лишённых разума. Поэтому сброс напряжения любым доступным способом считался совершенно нормальным — как и другие естественные процессы, о которых не принято говорить вслух.

При этом малейшие намёки на непристойность в сторону немногочисленных женщин были абсолютным табу. У нас это считалось прямой дорогой на ту сторону, но, что интересно, такой же негласный запрет был и у противника. Чем это грозило нарушителям у них, кроме длительного пребывания на гауптвахте, а то и в штрафных частях — нам никто не объяснял.

Девушка поставила поднос напротив моего. Её заказ был довольно скромным: овощной салат и какое-то воздушное пирожное.

— Как зовут? — она снова посмотрела на меня своими огромными зелёными глазищами. И я немного поплыл. В груди всколыхнулись чувства, давно уснувшие за ненадобностью. Девушка была красива. Шелковистые прямые брови, чуть вздёрнутый носик, полные губы, высокие скулы. Упругие большие груди не мог скрыть даже комбинезон лётного состава. Я растеряно глянул на петлички. Вертолётчица. Редкая специальность, особенно для девушек. Чаще всего они были снайперами или медиками.

— Сергей, — наконец, ответил я и, набравшись храбрости, добавил: — а тебя?

— Алина, — улыбнулась она, протягивая руку, — будем!

— Будем, — согласился я, отвечая на пожатие и сдерживаясь, чтобы не поцеловать ладонь. Очень уж хотелось прикоснуться губами к её бархатистой коже, которая, казалось, светилась изнутри.

Девушка воткнула вилку в салат, подцепила несколько кусочков овощей, и отправила их в рот. Я следил за её манипуляциями, забыв о еде. Во рту у меня пересохло. Я пытался убедить себя, что нужно вести себя максимально естественно, чтобы не вызвать подозрений. Но ведь моя реакция и была совершенно натуральной! Наоборот — это было бы очень подозрительно, если бы я начал бегать от девушки…

Я украдкой оглянулся. Как я и подозревал, на нас косились другие посетители. Два пехотных офицера — здоровенные бугаи с татуировками на лицах. Возможно, местный спецназ. Оба глядели мечтательно и одобрительно. Танкист у соседнего столика — старательно делал вид, что нас не замечает, но то и дело не выдерживал и пялился на Алину. Я даже почувствовал что-то вроде уколов ревности.

Я оказался бы в очень затруднительно положении, если бы к этому времени уже не выполнил основную задачу, вскрыв меры усиления в отделении связи. Так или иначе, мне нужно было убить время до начала самой операции.

— Я нравлюсь тебе, да? — Алина откровенно наслаждалась ситуацией. Интересно, сколько раз она это проделывала?..

— Конечно, — кивнул я, стараясь изобразить невозмутимость.

— Хорошо, — ответила она, — тогда давай после обеда поднимемся ко мне в номер. Я тут недалеко остановилась.

Вот так скорость! Да, сердце и дыхание пришлось успокаивать, сознательными усилиями. Я был совершенно недоволен собой; будто мальчишка семнадцатилетний перед первым свиданием… но выхода нет. События будут развиваться естественным путём — отступление сейчас было бы ошибкой. Оно бы привлекло слишком много внимания.

— Ты ведь очень молод, да? — спросила она, расправившись с салатом, — думаю, и цикла нет?

— Верно, — кивнул я.

— Способный, — она посмотрела на мои знаки различия, — абы кого к вам не берут.

— Есть такое дело, — согласился я.

— Значит, не ошиблась я. Глаз намётан. Люблю я вас таких, свежих. Есть в вас что-то такое… — она мечтательно закатила глаза и щёлкнула пальцами, — не знаю. Приятное.

Вместо ответа я улыбнулся.

— Сколько у тебя времени есть? — спросила она.

— До вечера, — ответил я по легенде, — жду транспорт.

— Вот и отлично!

Она принялась за пирожное. А я терпеливо наблюдал за ней, стараясь не представлять того, что произойдёт совсем скоро.

Я вышел из душа, тщательно вытираясь, когда в окнах уже полыхал огонь заката. Полотенца тут были толстыми и мягкими — не то, что на нашей стороне. Кажется, они даже пахли чем-то неуловимо приятным. Неужели тут использовали кондиционер для белья? Надо будет выяснить. Так, из любопытства.

Алина лежала в постели, едва прикрытая простынёй.

— Ты ведь не погибал ещё? — спросила она.

— Нет, — я отрицательно помотал головой.

— Возможно, дело в этом… смерть меняет людей.

— Наверное, — кивнул я.

— Не боишься?

— Боюсь.

— Правильно делаешь. Это больно. Старайся, чтобы этого не произошло как можно дольше.

— Зачем тянуть неизбежное? — я пожал плечами.

— Затем, что я бы ещё раз встретилась, — улыбнулась Алина, — а после смерти, как мне кажется, ты станешь мне неинтересен.

— Я буду стараться, — усмехнулся я.

— Нет, серьёзно, — она приподнялась на локтях, — мало кто придаёт этому значение у нас. А вот на той стороне, если знаешь, это считается особенной доблестью. Жить как можно дольше. Правда, об этом запрещено говорить новорожденным, тем, кому меньше одного цикла. Считается, что так выявляются те, у кого в крови стремление выжить во что бы то ни стало. Самые отчаянные из тех, кто пережил первый цикл, даже в бой идут без вакидзаси. И иногда попадаются нам, — тут она рассмеялась. И от её смеха у меня мороз пошёл по коже.

— Интересно, — ответил я, натягивая майку.

— Ну да ты же наверняка уже был на допросах. И знаешь, что к чему.

— Ага.

— Молодец, что спокойно так воспринимаешь необходимость. А то некоторых молодых корёжить начинает. Они рискуют очнуться на той стороне. Мне бы не хотелось, чтобы это произошло с тобой.

— Мне бы тоже, — я улыбнулся, подошёл к ней. Опустился на одно колено у кровати и поцеловал её в губы. Она охотно ответила на поцелуй.

Я встал и, не оглядываясь, направился к двери. Алина тихо запела, очень приятным, прочти профессиональным голосом. Я разобрал слова:

Мы встретились в паре кварталов от штаба бригады, в тихом сквере. Пятнадцать минут назад тут прошёл гарнизонный патруль — строго по расписанию, которое я вскрыл ещё днём. Выслушав мой доклад, Даниил согласился с выводом, что объект хранится во вспомогательном отделении. Наблюдая за главным, никаких признаков необычной активности он не заметил.

Во время доклада у меня был соблазн умолчать о происшествии с Алиной. Но я не стал.

От любой детали сейчас зависели наши жизни, а я свою я ценил куда больше, чем другие обитатели этого странного мира.

Даниил удивился, но одобрил мои действия, согласившись, что отказ с моей стороны был бы очень подозрительным и привлёк бы ненужное внимание.

После заката народу на улице почти не было. Комендантский час в городе начинался в полночь, но военная привычка — занимать безопасное укрытие с наступлением ночи — была распространена по обе стороны фронта.

Штаб был окружен сплошным высоким забором. Кое-где даже были установлены камеры наблюдения — совсем новая технология для этого мира. Примерно прикинув зону видимости, мы приблизились на минимальное расстояние, после чего надели заранее подготовленные балаклавы. Светить лица было совершенно ни к чему, особенно для успешной реализации тех вариантов плана, которые предусматривали эвакуацию на подконтрольную нашим территорию.

Грузовик с почтой прибыл на территорию точно по расписанию. Ворота начали открываться, когда мы синхронно нырнули под кузов, повиснув на скобах. Нас уже могли засечь, благодаря камерам, и дальше пришлось бы прорываться в здание с боем — но нет. Расчёт оказался правильным. Если за мониторами и были живые операторы, они не слишком внимательно следили за окрестностями. Очень распространённая шибка охраны объектов в тыловых городах.

Грузовик рывком тронулся, и двинулся в арку за воротами. Тут он снова остановился. Мы были внутри «шлюза» безопасности. Теперь охранники должны выйти для осмотра транспорта прежде, чем пропустить его дальше, на разгрузку.

И действительно — где-то впереди вспыхнул прожектор, со скрипом открылась металлическая дверь, послышался звук приближающихся шагов.

— О, Михалыч, как сам? — обратился охранник к водителю. Я поморщился — вспомнил своего Михалыча, погибшего от пули вражеского снайпера.

— Да я то-что? Я-то отлично! В другой сектор ездили. Сам знаешь — дальний рейс, на юг. Жара да влажность. И москиты.

— Когда туда железку уже протянут…

— Да кто ж его знает? Пытались несколько циклов назад, помнишь, когда у петухов продвижение было. Вот, с тех пор и заморозили. По слухам, укрепрайон там строят. А железку специально не тянут, чтобы наш сектор опасности не подвергать.

— Лады… ну что, разгрузишься — заходи к нам на этаж. Потолкуем.

Глядя из-под грузовика, я видел, как охранник, который должен был осмотреть груз, развернулся и направился обратно в сторону двери. Даниил подмигнул мне — всё складывалось как нельзя более удачно. Вот только мне совсем не понравилось, что голос у местного Михалыча был очень уж похож… или это просто игры психики? Услышал знакомое имя, пара оборотов речи — и вот, образ покойника встаёт в голове. А мозг вроде как сглаживает шероховатости…

Через несколько секунд открылись вторые ворота, и мы поехали дальше — в квадратный двор, на противоположной стороне которого было несколько пандусов, предназначенных для разгрузки.

Когда грузовик встал вплотную к одному из пандусов, появились солдаты-грузчики.

По сигналу напарника мы начали действовать.

Прыжком влетев на пандус, я метнулся к ближайшему солдату и вогнал ему кинжал-вакидзаси между рёбер с левой стороны. Не изо всей силы — только чтобы пробить ткань и слой соединительной ткани. Это оказалось совсем не сложно: из формы на грузчиках были только зелёные майки. Да и понять, что происходит, противник просто не успел.

Второму я перерезал сонную артерию, заодно с дыхательным горлом — чтобы не успел закричать и поднять тревогу. С третьим оказалось сложнее: он успел оценить ситуацию, и уже доставал из кобуры револьвер, но я оказался быстрее. Метнул кинжал так, что его лезвие вонзилось противнику в левый глаз.

Даниил так же благополучно и быстро уложил свою тройку.

Оставалось расправиться с водителем и его сменщиком, которые всё так же оставались в кабине.

Убивать тут оказалось неожиданно легко. Куда легче, чем обычно. Зная, что все убитые мной вернутся в строй уже следующим утром, их ликвидация воспринималась как игра, учения — не более. В нормальном мире мне каждый раз приходилось себя перебарывать, отключать часть сознания. Это походило на сделку со временем; после боевых операций меня ломало, но это было уже вне опасности и поля зрения руководства.

Мы синхронно метнулись в сторону кабины грузовика. Водители, очевидно, не наблюдали за разгрузкой — были слишком заняты разговором между собой. Поэтому, когда я рванул дверь кабины на себя, никто даже не пытался оказать сопротивление.

Я уже приготовил вакидзаси, чтобы уже испытанным приёмом вонзить клинок в сердце шофёра. Но тут мозг отреагировал на его внешность.

Передо мной сидел Михалыч. Не двойник, не похожий человек — а именно он; у меня не возникло ни малейших сомнений. Слишком много деталей сразу. Те же глубокие морщины на лбу. Совершенно те же глаза — глядящие на меня в недоумении.

Я замешкался на секунду. Достаточно для того, чтобы Михалыч успел прокричать: «Диве!..» — видимо, имея в виду «диверсия». Но его крик оборвал кинжал Даниила, вонзившийся в горло.

Напарник глянул на меня с укором и недоумением, но ничего не сказал. Вместо это жестом указал на вход в складские помещения.

Как ни странно, но камер во внутреннем дворе не было. Возможно, из-за соображений секретности. Как бы то ни было, это позволило нам выиграть пару драгоценных минут.

В нашем распоряжении был план складов отделения, пятилетней давности. Скорее всего, за это время были перепланировки, и наши аналитики попытались угадать, какие — сделав несколько альтернативных схем, которые мы изучили во время брифинга.

Благодаря такой тщательной подготовке нам удалось добраться до самой защищённой части без единого выстрела, что, безусловно, было большим успехом.

Последний барьер на пути к предполагаемой цели, стальную сейфовую дверь, мы преодолели самым простым и эффективным способом — используя три специальных кумулятивных заряда, которые прожгли главную силовую ось запорного механизма.

Конечно, была опасность, что кумулятивная струя вызовет пожар в самом хранилище и уничтожит плёнки. Но тут приходилось рисковать.

От взрыва заложило уши. Это было не только неприятно, но и опасно: теперь я лишился возможности слышать приближение противника. Надеюсь, что временно. Дальше приходилось полагаться только на зрение.

Напарник сделал знак: «держи периметр!», а сам скрылся в задымлённом помещении сейфа.

Я снял револьвер с предохранителя. Расфокусировал взгляд, чтобы среагировать на малейшее движение. И оно не заставило себя долго ждать: боец, должно быть, из дежурного отряда на полной скорости вылетел в коридор. Удивительно, но его оружие было в кобуре. О чём он думал? Что тут простая нештатная ситуация, а не вражеские диверсанты? В любом случае, до следующего утра ему думать больше нечем.

Два других бойца были более осторожными. Увидев участь товарища, они стремительно скрылись в ближайших нишах, где были двери в другие помещения. Достать их я не успел.

Даниил тронул меня за плечо. Я бросил быстрый взгляд назад. Напарник держал в руках небольшую пластиковую коробку. Неужели удалось? Я невольно улыбнулся. Он сделал знак «на выход!»

Возможно, охрана здания не ожидала такой наглости. Или просто не просчитывала наши действия. Но во двор с грузовиком мы вернулись совершенно спокойно. Я только выстрелил пару раз наудачу, стараясь, чтобы пули рикошетом попали в ниши. Убедиться в результатах стрельбы у меня не было никакой возможности.

И только когда мы были уже у грузовой рампы, главный свет в здании погас, сменившись тревожными красными проблесками. Наконец кто-то догадался врубить общую тревогу.

Но остановить нас это уже не могло.

Я метнулся к воротам; установил ещё один заряд у основания опор.

Тридцать секунд замедления.

Даниил уже сидел за рулём, выкинув из салона трупы водителей. Я не удержался — бросил быстрый взгляд на Михалыча. Без сомнения, это был он. Снова мёртвый. Но в этот раз его лицо не пострадало. На нём застыло выражение бесконечного удивления. Мне хотелось думать, что боли он почти не почувствовал — слишком быстро мозг лишился кровообращения.

Запрыгнув в кабину, я перехватил сдержанно-заинтересованный взгляд Даниила. Заметил то, как я глядел на Михалыча? Плохо. Но не время думать об этом.

Рвануло. Ворота выгнулись наружу, под углом сорок пять градусов.

Напарник дал газу и отпустил сцепление. Я прикрыл лицо от осколков.

Грузовик был достаточно тяжелым, чтобы снести внешние ворота. К тому же они были более хрупкими, чем внутренние — скорее, декоративные, чем реальная защита. Но капот всё равно помялся прилично, и левая фара разбилась. Хорошо хоть радиатор уцелел — у него, похоже, стояла специальная защита.

Сквозь «вату» в ушах я расслышал лёгкие щелчки. Нас обстреливали. Но хорошо, что слух возвращался так быстро.

Мы проехали пару кварталов, до большого парка. Тут Даниил выключил фары и свернул в технический съезд, возле вспомогательного прохода в ограде.

На улицах было всё так же пустынно. Нам везло.

Мы синхронно выпрыгнули из кабины и скрылись в парке. Конечно, план не предусматривал длительную погоню на угнанном грузовике — потому что исход такой гонки был заранее предрешён.

Метрах в трёхстах от входа, у подножия небольшого холма, в парке протекал ручей. Мы спустились к нему и дальше трусцой побежали вверх по течению. Полностью от погони с собаками это нас не защитит — они обследуют все берега — но позволит выиграть драгоценное время.

Дальнейший план предусматривал два варианта действий. Первый предполагал длительную игру в «кошки-мышки» по окрестным лесам с перспективой выхода в море и дальнейшей эвакуацией на подлодке. Для этого у нас даже были сверхкомпактные жилеты, которые позволили бы отплыть достаточно далеко от берега.

Второй… о втором варианте я старался не думать. Слишком уж был он безумным. Но чем дальше мы двигались — тем больше я убеждался в том, что Даниил выбрал именно его.

Мы бежали в сторону ближайшего аэродрома.

Бежать пришлось долго. Практически, всю ночь. И за всё это время мы всего один раз остановились на короткий привал и перекусили питательными концентратами.

— Отличная форма, — одобрил напарник, глядя, как я подтягиваю шнуровку на тактических ботинках, — мало кому так везёт. Мне вот приходится себя в порядок приводить по физухе после каждого возвращения.

— Повезло, — согласился я, тоскливо глядя на небо, где редкие звёзды проглядывали сквозь вдруг набежавшие тучи.

— С погодой, похоже, повезёт. Двинем в облаках на разведчике.

Я внутренне содрогнулся, но согласно кивнул в ответ.

Авиация тут развивалась… странно. Первые прототипы реактивных двигателей, как мне случайно стало известно в кадетке, только проходили испытания в лабораториях. Но, кроме традиционных самолётов на поршневых двигателях, неожиданно бурное развитие получили ракетопланы. Правда, не совсем такие, какие были у нас на заре авиации. Здешние использовали сбрасываемые твердотопливные ускорители.

Чаще всего ракетопланами были фронтовые бомбардировщики. Несколько реже — разведчики. Последние делали из материалов на основе дерева и ткани, пропитанных какими-то полимерами. После сброса ускорителей они почти не засекались радарами, да и другими средствами оповещения тоже. Их единственным недостатком был относительно низкий радиус действия и крайняя зависимость от погодных условий. Так, при перемене ветра разведчик-ракетоплан мог просто не долететь до своих. Ведь на пути обратно аппарат, по сути, превращался в обычный планер. Но в нашем случае этот недостаток был вторичен — всё, что нам требовалось — это пересечь линию фронта.

На место прибыли в рассветных сумерках. Облака к этому времени стали более густыми и опустились ниже. Я даже начал думать, что Даниил, возможно, не так уж и не прав в своём решении действовать по рискованному варианту плана.

Мы лежали возле ограждения из колючей проволоки. Метрах в двухстах от нас стояла деревянная вышка охраны с пулеметчиком. Там был установлен мощный прожектор, но сейчас он не светился. Возможно, дозорные решили, что уже достаточно светло. Что ж. Спасибо им за это.

Мы не двигались, вычисляя интервалы пеших патрулей. Первый скрылся из вида минут пять назад. Никаких признаков следующего не наблюдалось. Я с тревогой глядел на небо — если замешкаемся больше, чем на полчаса, станет совсем светло. Потеряем преимущество.

За забором были замаскированные сетью стоянки аппаратов. Мы специально подошли к разведчикам — более серьёзные машины стояли по другую сторону лётного поля, где были сооружены настоящие бетонные бункеры, способные выдержать прямое попадание авиационного фугаса.

— Ты знаешь, что происходит с трупами? После сражений? — неожиданно шёпотом спросил Даниил, напряженно вглядываясь куда-то вправо; я проследил направление его взгляда и увидел следующий патруль.

— Нет… — честно ответил я; странно, но я и правда раньше об этом никогда не задумывался.

— Когда-то очень давно тела хоронили в специальных местах. Они назывались кладбища, — ответил Даниил, — у некоторых бойцов было по несколько десятков могил. И кое-кто продолжал приходить к своим прошлым телам. Делали какие-то вещи, которые предписывали древние, сейчас уже забытые ереси…

— Как… странно, — вздохнул я.

— Да… — улыбнулся напарник, — теперь ты, по крайней мере, знаешь, насколько я стар.

— Кажется, я чувствовал, — я улыбнулся в ответ. И это было правдой — я никак не мог заставить себя называть напарника «Даня», даже про себя, хотя он и просил об этом при первом знакомстве. Почему-то упорно выходило только «Даниил».

— В то время мы сражались на мечах… бойцы всегда видели смерть. Чувствовали страдания… А теперь, эх, — он махнул рукой, — есть артиллеристы, которые и врага-то в глаза ни разу не видели. Не говоря о лётчиках.

— Война меняется, — я пожал плечами.

— Маскируется, — кивнул Даня, — старается показаться тем, чем она не является. Особенно у этих… каждый раз поражаюсь, как они могут жить в таких городах. Притворяться, что всё… — он чуть запнулся, — что всё может быть не так. И при этом делать жуткие вещи с нашими людьми в своих подвалах.

Я не нашёлся, чем на это можно ответить. А через секунду напарник жестом скомандовал: «Пора!»

И мы синхронно, молнией метнулись вперёд, догоняя только что прошедший патруль, чтобы вогнать кинжалы в их сердца. Теоретически их не обязательно нужно было убивать. Но, по нашим прикидкам, это давало выигрыш во времени; несколько минут можно было не ждать, пока они бы отошли достаточно далеко. А сейчас каждая секунда имела значение.

Даня снял маскировку с передней части позиции, потом освободил тросы, удерживающие очень лёгкую машину на месте. Они крепились на специальные скобы, вмурованные в бетонные плиты стоянки. Я старался помогать ему, хотя совершенно ничего не смыслил в здешней авиации — а напарник, похоже, в одной из своих ипостасей был пилотом. Возможно, даже разведчиком.

Пришлось повозиться с ракетными бустерами, или, как их называли сами летуны, «толкачами». Мало того, что обращаться с ними следовало предельно осторожно, так ещё и замки с многочисленными предохранителями придумал какой-то изуверский мизантроп. Впрочем, не следовало забывать, на какой стороне мы находимся.

— Аш-три-ноль-два. Какого хрена вы творите!? — Даня включил радио, когда мы вытолкали аппарат к створу полосы.

— Башня, аш-три-ноль-два. Старт по плану на двенадцать-ноль-три. Миссия два-два-пять, приём, — ответил Даниил.

Я помнил, что по плану это сообщение должно было ввести контроль в ступор. Код приоритета контрразведки не позволял им запрашивать больше информации — если, конечно, он всё ещё действовал.

Несколько секунд эфир молчал. Даниил выжидал, удерживая палец на стартере ускорителей.

— Аш-три-ноль-два, код подтверждаем. Но предупреждаем: вынуждены делать запрос по протоколу три-три-ноль, приём.

Мы переглянулись. Не худший вариант. Код действовал, но диспетчер задействовал контрольный протокол. У нас было минут двадцать-тридцать.

— Да как хотите, параники, — усмехнулся Даниил, — слышал, что местные очень беспокоятся за свои задницы, но не знал, что настолько. Три-три-ноль так три-три-ноль. Мы стартуем. Приём.

— Полоса свободна, добро, приём, — ответил диспетчер.

Щелчок. Сзади и снизу загрохотало. Ощутимо вдавило в кресло. Это совсем не было похоже на обычный взлёт. Возможно, что-то похожее ощущают космонавты.

После взлёта Даниил ушёл в набор высоты, почти вертикально. Из-за грохота разговаривать было невозможно, и он знаком велел мне надеть кислородную маску, и сам натянул её на лицо.

Кабина разведчика не была герметичной. Слишком лёгкая конструкция для громоздких систем жизнеобеспечения. Да и сами материалы, видимо, не были достаточно прочными, чтобы держать внутреннее давление. При этом аппарат мог подниматься достаточно высоко, до десяти километров и даже выше. От кислородного голодания спасали маски, от холода — химические грелки, вмонтированные в пилотские ложементы и лётные комбинезоны, которые мы тоже обнаружили на складе, возле ускорителей.

Минут через десять после взлёта рация снова ожила:

— Аш-три-ноль-два! — надрывался диспетчер, — немедленный возврат! Подтвердите, или поднимаем перехватчики! Повторяю…

Даниил вырубил рацию. Теперь вести переговоры было бессмысленно.

Мы пробили густую облачность и теперь поднимались всё выше, под ярким солнцем.

Через пару минут «толкачи» вырубились. Даниил сбросил их, потянув соответствующий рычаг. Теперь их корпуса были только лишним грузом.

Выровняв машину, напарник заложил круг, резко меняя курс. Разумно — толкачи выпустят парашюты, их обнаружат и восстановят траекторию нашего взлёта.

— Плохо, — сказал я, активировав интерком в маске и доставая навигационные карты, — слишком рано они.

— Согласен, — сухо ответил Даниил.

Пока я пытался сориентироваться, опираясь на данные бортового хронометра и Солнце, Даниил довольно резко опустил нос. Машина разгонялась, но мы теряли высоту. Слишком быстро для того, чтобы можно было рассчитывать добраться до фронта.

— Нужно войти в облака, — пояснил он, когда мы разогнались так, что винглеты на крыльях стали опасно вибрировать, — есть шанс оторваться от истребителей. В такой облачности бывают восходящие потоки. Будем пытаться найти.

Для меня этот план звучал совершеннейшим безумием, но, в конце концов, я не был лётчиком.

Возможно, нам действительно удалось бы преодолеть линию фронта и даже добраться до отрогов хребта, отделяющего подконтрольные нам территории от вражеских земель. Но мы не успели. За несколько секунд до того, как мы нырнули в облака, в паре километров от нас их недра вдруг осветились красным. По ушам стеганул рёв ракетных ускорителей, и пара перехватчиков ввинтилась в дневную небесную синь.

Хоть истребители и шли под ускорителями, в отличие от нас у них были движки. То есть, их пилотам можно было не думать об ограничениях по времени; они были готовы к любым манёврам под максимальной тягой. А с движками на этой высоте они могли выйти почти из любого пике, даже если заряд «толкачей» закончится. Тогда как мы могли рассчитывать только на запас высоты и естественные воздушные потоки.

Пилот левого перехватчика засёк нас первым. Тут же заложил манёвр, от которого даже у меня заныли кости. Зато он успел выйти на дистанцию эффективного поражения до того, как мы скрылись под спасительной облачной пеленой.

Первые два разрыва прошли мимо. Нас лишь чуть пихнуло взрывной волной. А третий снаряд угодил в хвост, снеся киль.

В облаках разведчик закрутило. Я прикрыл глаза — так было легче справляться с неприятными ощущениями. Мы быстро теряли высоту, уши закладывало, но это и к лучшему: в маске становилось душно. Похоже, кислородное оборудование было повреждено прямым попаданием снаряда.

Через несколько секунд я обнаружил, что вроде как беспорядочная болтанка пропала. Я приоткрыл глаза.

Даниил сидел, вцепившись в штурвал, сжав челюсть до окаменевших желваков. На его лбу выступили крупные капли пота. Кислородная маска болталась у его уха.

Вы вышли из облаков. Вдалеке синели горы. Внизу стелился зелёный полог леса. Он приближался как-то слишком уж быстро.

— Держи стафер наготове, — выдавил напарник, — если поранишься — не раздумывай. Сдаваться нельзя. Помнишь, надеюсь.

Наше падение замедлилось. Похоже, Даниил поднял восходящий поток, и начал кружить над лесом, пытаясь найти место для посадки.

— Что с грузом делать? — спросил я.

— Я активировал закладку. Если не обнулять её каждые пятнадцать минут — содержимое будет уничтожено.

— Может, вскроем контейнер? Я владе… — в стрессе я чуть не ляпнул «мнемотехниками», хотя пока что тут даже термина такого не слышал, — я хорошо запоминаю.

— Нельзя, — ответил Даниил.

— Почему?

Я думал, что напарник не ответит. Тем более, что внизу блеснула лента небольшой реки. Наверно, выбирает место для посадки.

— Аналитики считают, что есть риск, будто содержимое может повлиять на того, кто это увидит. Заставит сменить сторону.

— Это всё-таки возможно… — констатировал я.

Кажется, Даниил хотел что-то ответить, но в этот момент до нас долетел гул истребителей.

Должно быть, они изначально неправильно определили вероятный квадрат нашего выхода, а теперь скорректировали маршрут. И обнаружили нас.

Пара начала палить из пушек с максимального расстояния. Воздух вокруг нас снова покрылся чёрными цветами близких разрывов.

Напарник направил нос разведчика вниз. Аппарат начал сильно крениться на левый борт — всё-таки без киля управлять им было крайне сложно. Но Даниил в очередной раз смог его выровнять.

Речка сильно помогла. Мы смогли снизиться и почти успели благополучно коснуться воды, но тут случился резкий поворот русла. Не было никаких шансов развернуть разведчик достаточно быстро — и мы воткнулись в лесной частокол на большой скорости. В последний момент Даниил смог поднять брюхо аппарата, чтобы дать нам хоть какую-то защиту.

Удар был очень жестким. Амортизаторы пилотского ложемента едва смогли его смягчить — так, чтобы я не сломал позвоночник. Но всё равно было очень больно. Я зажмурился и застонал. Рядом вскрикнул Даниил.

Тишина. Слышно, как верхушки деревьев шумят на ветру. И гул пропеллеров приближающихся истребителей.

Я нащупал пряжу ремня, отстегнулся. Глянул на Даниила. Тот сидел в своём кресле, не пытаясь подняться. Его лицо было серым.

— Ты чего? — спросил я, пытаясь выбраться из своего ложемента, что было не так уж просто: аппарат лежал на боку.

— Помоги достать стаффер, — выдавил напарник, — пора мне.

Только тут я заметил, что он обеими руками сжимает то, что осталось от его правой ноги.

— Хотя… и без него мне пара минут осталось. Но хотелось бы закончить… приятно, — он попытался усмехнуться.

— Сейчас, — кивнул я, доставая из кармана его комбинезона контейнер с отравленным наркотиком.

— Ты тоже не затягивай, — продолжал Даниил, — сверху нас добивать не будут. Передадут координаты поисковой партии, постараются захватить живыми. Фора — часа полтора. Два, если очень повезёт. Уйти и невозможно.

— Не буду, — пообещал я.

— Можешь даже со мной, если хочешь, — сказал Даниил, освободив правую руку, чтобы взять у меня контейнер; из культи тут же толчками начала вытекать кровь, — эх, перетянул я с высотой. Секунды не хватило… так бы ушли в облака, и всё…

— Ничего, — сказал я, — ещё отыграемся.

— Не геройствуй только, прошу. Не могу приказать — но я бы не желал тебе того, через что прошёл сам… — голос Даниила становился всё слабее. Лицо вытягивалось, становилось умиротворённым. Мне приходилось видеть такое — но, пожалуй, впервые я был так спокоен.

— Я постараюсь, — ответил я.

Глаза Даниила остекленели.

Вой истребителей приблизился, прошёл над головой и стих где-то вдали.

Я достал контейнер с добычей. Нашёл закладку на контейнере и дезактивировал её.

Потом выбрался из разведчика, захватив НЗ, упакованный в специальный рюкзак.

Сдаваться я не собирался.

Я бы наверняка оторвался, если бы не собаки. Нужно было с самого начала дольше идти вдоль берега. А так я прошлёпал до ближайших камышей и решил, что этого будет достаточно. По-хорошему, стоило перебраться на другой берег, найти какой-нибудь второй или третий ручей, из тех, что впадали в речушку, и идти вдоль него не меньше десятка километров.

Но я соблазнился обманчивой близостью гор. И жестоко поплатился за это.

Хорошо хоть сообразил, что за мной идут по следу, достаточно быстро. Птицы подсказали. С той стороны, откуда приближалась погоня, они как-то подозрительно притихли.

Я забрался на дерево, напоминающее кедр, достаточно высоко, чтобы оглядеть окрестности — и увидел их. Отряд с собаками. Всего километрах в трёх от меня. Они пробирались по широкой звериной тропе, которая спускалась к речке, до водопоя.

Очень нужен был ручей — но, как назло, в этой части леса попадались только стоячие, заболоченные запруды. А возвращаться назад, к речке, не было никакого смысла, да и рискованно: если ветер подует в их сторону, собаки смогут учуять мой запах за километр. Учитывая, что я скоро уже сутки как на ногах и в бегах — может, и за десять километров. Несло от меня изрядно.

Когда я понял, что сил катастрофически не хватает, и оторваться не удастся, я решил устроить засаду и попытаться отбиться. Наверняка в передовом отряде преследователей не так много бойцов. Есть небольшой шанс перебить их всех.

Но я не учёл, что часть собак они отпустили далеко вперёд. Именно они догнали меня, ещё до того, как я успел выбрать место для засады.

Сначала я услышал глухой рык за спиной. Развернулся. Достал кинжал. Огнестрел использовать не хотелось — так преследователи сразу узнают, что я в ловушке, и поднажмут.

Их было трое. Здоровенные псины. Породу определить я не смог — морда и сложение как у немецких овчарок, только совершенно черные. И шерсть чуть кучерявится.

Я встал, прижавшись спиной к толстому стволу, чтобы не дать обойти себя сзади.

Первым шёл крупный самец. Увидев, что я остановился, тот сделал пару прыжков, но потом вдруг замер, принюхиваясь. Две самки, которые шли за ним, тоже замерли.

Самец выпрямился. Открыл пасть, свешивая язык. Сделал пару шагов в моём направлении. Он выглядел как угодно — только не так, как должна выглядеть сторожевая собака, задерживающая нарушителя.

Я медленно опустил руку с кинжалом. Убрал оружие в ножны. Пёс завилял хвостом и сделал ещё пару шагов. Повинуясь внезапному порыву, я сам двинулся ему навстречу.

Пёс сел. Его спутницы приблизились и встали по сторонам, так же виляя хвостами.

— Ну и что мне с вами делать? — тихо спросил я, протягивая руку, чтобы дотронуться до головы самца.

Словно в ответ пёс тихонько тявкнул. Ткнулся в мою ладонь. Потом встал, развернулся, и потрусил обратно — в сторону моих преследователей.

Я надеялся, что собаки не пострадали. Что враги просто подумали, будто они потеряли след. В конце концов, они ведь не могли рассказать то, что произошло на самом деле.

Собрав все силы, стараясь не замечать губительной усталости, я двинулся дальше.

Через пару километров мне повезло: я встретил речушку, которая брала начало в отрогах гор, и двинулся по воде.

И только когда ноги от холода начали терять чувствительность, позволил себе остановиться. В бортовом НЗ, который я забрал из разведчика, были химические грелки. Они и стали моим спасением — потому что о том, чтобы развести костёр, не могло быть и речи. Так я пережил первую ночь. Удалось даже поспать и хорошенько перекусить концентратами. И за час до рассвета я двинулся дальше.

Линия за линией, пользуясь естественными укрытиями на местности, я преодолевал укрепрайон, скрытый в лесной чаще. От реки тут пришлось отказаться: в этих естественных разрывах было сосредоточено больше всего скрытых средств наблюдения.

Ясно, что укрепрайон был рассчитан на отражение массированной атаки со стороны гор, а не на просачивание одиночного диверсанта в противоположном направлении. Но всё равно мне потребовались все мои навыки, чтобы остаться незамеченным.

В горах меня ждало новое испытание. Погода быстро портилась. По мере подъёма по ущелью, после холодного ливня пошли снежные заряды. Силы снова были на исходе, но останавливаться было никак нельзя: химические грелки разрядились, а для костра тут даже топлива не было.

Перевал я преодолел на чистом упрямстве, когда даже обычная сила воли начинает отказывать. Я решил, что, если и умру — то от холода и изнеможения, а не от собственного вакидзаси.

Когда у моих ног пули дозорных высекли искры, я ещё успел подумать, что есть в этом ирония: быть убитым своими возле самого порога успеха.

Но, к счастью, дозорные оказались дисциплинированными. Они внимательно слушали инструктажи и следовали всем указаниям. Нашу группу ждали. И я умудрился не забыть все положенные кодовые фразы после задержания.

А дальше начало происходить странное. Наверно, я бы воспринял это с ещё большим удивлением — если бы не был настолько измождён.

Двое дозорных подхватили меня под руки и помогли добраться до передовой.

Похоже, меня встречал весь взвод, в полном составе, во главе с командиром. Бойцы стояли в две шеренги по стойке смирно. А командир отдавал мне приветствие так, как будто я был командующим армией.

Меня положили на носилки, которые кто-то успел приготовить. Укрыли тёплым армейским одеялом. Дали глотнуть что-то тёплое, пахнущее лесными травами. Я едва не вырубился, чувствуя, как внутри разливается приятная слабость.

Четверо бойцов подхватили носилки и бегом понесли меня куда-то вглубь позиций.

Там меня снова встречал целый парадный расчёт. Командир батальона со штабом? И все вытянулись по струнке и приветствуют, как начальника. Я хотел было спросить одного из бойцов, несущих мои носилки, об этом странном явлении, но не успел.

Меня погрузили в штабную машину, зафиксировали на штатном месте, предусмотренном для носилок. Надо мной склонился офицер с нашивками медицинской службы. Он посветил мне в глаза фонариком, пощупал пульс, после чего расплылся в улыбке.

— Господин полковник, он в норме! До госпиталя точно дотянет! — доложил он кому-то, после чего снова наклонился ко мне и произнёс, положив ладонь мне на грудь: — для меня большая честь. Вы уж не забудьте, я капитан медслужбы шестнадцатого полка, Иван.

— Очприяниван… — выдавил я, улыбнувшись.

— Поспите, — предложил врач, — вам сейчас полезно будет. Вы, видимо, давно толком не спали. В мозгу всякой гадости накопилось. Дайте организму очиститься.

Я снова улыбнулся и позволил себе расслабиться, чувствуя, что уплываю куда-то по тёплой реке.

Балансируя ещё какое-то время на грани между явью и сном, вдыхая военные запахи, я почему-то вспомнил свой первый офицерский отпуск в Севастополе. Ночь на Омеге. Как пили с друзьями местное игристое ночью на пирсе, закусывая сушёными кальмарами.

Чувствуя, как качает машину на кочках, я в то же время ощутил морской запах. И музыку, которая доносилась от многочисленных заведений. Она стелилась по воде, смешиваясь. Но тут почему-то осталась только одна. Странная песня — мне она почему-то запомнилась именно благодаря той тёплой летней ночи; ощущением того, что впереди ещё целая жизнь, полная приключений. Раньше я не придавал значения словам, хотя прекрасно понимал их. Но сейчас они вдруг вызвали во мне странное чувство. Сомнение. Правильно ли я сделал, что сопротивлялся? И самое главное: на какой стороне я бы возродился, если бы умер? И эти слова мягко и безжалостно крутились у меня в голове, пока я уплывал в тёплое ничто:

Я проснулся от неприятного ощущения чужого, давящего взгляда. Долго не открывал глаза — надеялся, что приятный, лёгкий сон вернётся. Там было лето и море.

— Я знаю, что вы не спите, — голос показался мне знакомым, но я не сразу опознал говорившего. Для этого пришлось открыть глаза, — я хотел поговорить с вами до того, как вы составите официальный рапорт и доложите обо всём случившемся.

— Так точно, — машинально ответил я.

Я хотел встать, но, откинув одеяло, обнаружил, что совершенно обнажён.

— Можете не вставать. Это неформальный разговор, — сказал Константин.

— Ясно, — кивнул я и откинулся на подушку. В теле всё ещё была неприятная слабость.

— Кто вы, Сергей? — мягко спросил генерал.

Я ответил на долгий, пронзительный взгляд его зелёных глаз.

— Я кадет-кандидат центрального Управления разведки русского языкового сектора, — ответил я.

Взгляд генерала потеплел.

— Старший лейтенант, — произнёс он, — приказ подписан командующим сектора. Вы перескочили через звание. Да по-другому и быть не могло.

— Об этом мало кто будет знать, верно? — усмехнулся я.

— Знать почти никто не будет. Но многие будут догадываться. Мы принимаем меры, но распространение такой информации остановить очень сложно. Вера в чудо — одно из самых сильных человеческих чувств. Но есть и другой путь.

— Я… не понимаю, — произнёс я, изобразив растерянность.

— Конечно, — кивнул Константин, — для этого вы слишком мало знаете. Такую информацию не дают первогодкам. Но скоро вы всё узнаете. И вот, что я хочу вам предложить. С учётом всего продолжать службу в разведке вам будет крайне затруднительно.

Ещё один растерянный взгляд с моей стороны.

— Вы легенда теперь. Привыкайте. Боюсь, что это навсегда. Теперь от вас всегда будут ждать чего-то большего. Поймёте скоро, не буду тратить время на объяснения. Насчёт моего предложения. Предлагаю вам линейную должность. Общевойсковую. Прямая дорога для дальнейшей карьеры. Уверен, ваши способности пригодятся нам на более высоком… уровне. После прохождения войскового ценза я рекомендую вас в Академию. У вас задатки высшего офицера.

Я задумался, немного сбитый с толку. Генерал хочет вывести меня из разведки? Но… зачем? Держать меня подальше? Отказаться от ответственности? Да. Вероятно, это оно. Какая бы движуха теперь не возникла вокруг моей нескромной личности — его это коснётся напрямую.

— В таких вещах не приказывают. Это выбор, — продолжал Константин, — так что подумайте. И вот ещё вам совет. Держитесь подальше от капелланов?

— Каких именно? — автоматически переспросил я.

— Любых, — ответил генерал, — совершенно любых. Увы.

С этими словами он кивнул и отошёл от моей койки.

— Поправляйтесь, — произнёс он прежде, чем выйти.

— Спасибо, — ответил я, обращаясь к закрытой двери.

До обеда меня больше не беспокоили. А потом пришёл санитар — старший сержант медицинской службы, судя по нашивкам. Он принёс назначенные лекарства и уточнил:

— Господин офицер, насчёт обеда. Вы сможете пройти в столовую? Она на этом этаже. Доктор говорит, что противопоказаний нет.

— Конечно, — кивнул я, — если найдётся какая-то одежда.

Его голос показался мне знакомым. Я посмотрел на вошедшего внимательнее.

— Тут, в шкафу, комплект для госпиталя, — продолжал говорить сержант, но я едва улавливал сказанное им, — а ниже — одобренная Управлением форма.

Я узнал его. Да, теперь у парня была другая причёска, без той идиотской пародии на оседлец. Но это, без сомнения, был он.

— Женька… — выдохнул я.

— Да, верно, — улыбнулся санитар, — а вас Сергей зовут. Про меня ночные рассказали, да?

— Что?.. а, да. Наверное.

— Очень приятно познакомиться, — он протянул крепкую, мозолистую ладонь, которую я привычно пожал.

— Взаимно.

— Так что насчёт обеда? — уточнил Женя, и добавил, смущенно опустив взгляд: — ребята обрадуются…

— Конечно, — ответил я, — да, я подойду сам.

Мы познакомились, когда я ещё учился в школе. Тогда в Лужниках, на новой, реконструированной площадке проводился этап чемпионата мира по воркауту. Женька участвовал. И, надо сказать, очень достойно — занял второе место в индивидуальном фристайле. Я тогда вообще остался без призовых мест.

Его выступление так меня впечатлило, что после соревнований я решил подойти, уточнить пару технических моментов. Так и познакомились.

Он тогда впервые был в Москве. Я показал город; провёл большую экскурсию по самым интересным, на мой взгляд, местам. Женьке понравилось очень. Мы как-то неожиданно сошлись. Слишком много было общих тем для общения, наверное. И характер мне его понравился: спокойный, рассудительный, покладистый…

Я к нему в Киев ездил, несколько раз даже. Он тоже водил меня по разным местам. Особенно мне понравилась площадка для воркаута, где-то на берегу Днепра. Да, само оборудование было староватым, кажется, чуть ли не с советских времён. Но за ним ухаживали. Даже красили регулярно, по местному обычаю, жёлто-синей краской.

Площадка была огромной. Но это место было интересно не столько крашеными железками, сколько народом. Тут был дед, лет семидесяти, лихо крутивший динамические элементы. Грудастые девчонки, способные легко и изящно сделать выход на две. Со стороны это выглядело как вопиющее нарушение законов физики. И сама атмосфера — абсолютная открытость, доброжелательность, готовность принять любого… Там было здорово.

После четырнадцатого года мы не перестали общаться. Хотя, конечно, встречались и разговаривали куда реже. Я поступил в военное. Уже в то время у нас такие контакты не поощрялись.

Женька выучился на юриста. Работал в какой-то крутой фирме, связанной с правительством. Я надеялся, что у него были все возможности выехать из страны, переждать тяжелое время. Он никогда никакого интереса не проявлял к военной карьере, и вообще, кажется, был пацифистом.

А потом я узнал его голос, в радиоперехвате. Подразделение теробороны, которое держало оборону, говорило со своими артиллеристами. Наши ребята из психборьбы вклинились. Действовали грамотно: никаких лозунгов или угроз. Простое, человеческое общение. Дали реальный расклад — там скрывать было нечего. Положение тербата было безнадёжным. Предлагали сдаваться.

Очень часто такие переговоры заканчивались десятиэтажным матом, от которого даже у бывалых вояк уши сворачивались в трубочку и задвигались внутрь черепа. Но не в этот раз.

— Ты сам бы сдался? — Женькин голос звучал странно: привычная весёлость сочеталась с чёрной тоской. Приём был достаточно хорошим, чтобы расслышать такие детали. Их позиции были совсем рядом.

— Да кто ж его знает, — вздохнул наш ПсОшник, — и никто не знает — пока не окажется в такой ситуации.

— Ну вот, про нас я знаю.

— Это не обязательно говорить в эфире. Просто обдумайте всё.

Я нажал на кнопку передачи. Вдохнул воздуха. Но через секунду выдохнул. Отпустил кнопку.

— …посмотрим ещё, кто кого, — я застал окончание Женькиной фразы.

Не знаю точно, изменило бы что-то моё вмешательство или нет. Возможно, в той ситуации моего голоса не хватило, чтобы Женька принял решение выйти к нашим — если бы он знал, что там буду я. Это одна из тех мыслей, которые я тщательно запираю на ключ в дальнем, тёмном чулане в моей голове. И сейчас она вырвалась на свободу, и мстила, мстила мне за нерешительность…

Если бы хотя бы у меня хватило ума не лезть на захваченные позиции. Не пытаться его найти.

Я ведь знал, как выглядят люди после удара вакуумным из ТОСа.

Всё, что я мог сделать — это похоронить его в отдельной, собственной могиле. Поставить информационную табличку. Пометить координаты места.

У него осталась жена и двое детей. Когда он погиб, они были в Польше, в эвакуации. После войны они нашли могилу, перезахоронили как положено. Поставили памятник. Я старался помогать им — дистанционно, так, чтобы они не заподозрили о помощи. И следил за их судьбой, в меру своих сил.

Наверно, поэтому завести свою семью я так и не решился.

Я лежал какое-то время, стараясь загнать демонов прошлого обратно в самый тёмный чулан подсознания.

Чтобы стало легче, начал анализировать ситуацию.

Научники говорили, что Аномалия ведёт в места, которые формируются некими информационными… сущностями. Что множество погибших птиц открыли проход в эти миры.

Забавно, что они не упомянули то, что такие места давно известны всем традиционным земным культурам, под разными названиями. Впрочем, допускаю, что таких мест — много. И они все — разные. А где именно человек оказывается после смерти зависит от того, как он живёт и как умирает.

Похоже, Аномалия меня вынесла в место, подозрительно напоминающее скандинавскую Вальхаллу. Тут одни военные, бесконечная битва и возрождение каждую ночь. Разве что пиров по вечерам как-то не хватает… и это странное разделение на «плохих» и «хороших» — что-то не помню такого в мифах.

Информации у меня пока ещё маловато, чтобы делать окончательные выводы, но, похоже, сюда попадают те, кто погибает в бою. Они ничего не помнят о прошлой жизни. Устраиваются тут, продолжают бесконечно воевать, гибнут, возрождаются, снова гибнут — в призрачной надежде… на что?

Человек должен на что-то надеяться, верить в саму возможность перемен. Здешнее общество удивительно стабильно для такой безумной конструкции. Так не должно быть — если только его не поддерживает нечто неизвестное.

Надо внимательнее приглядеться к местным религиям. Вопреки совету генерала.

Когда я вошёл в столовую, все замерли. Стало очень тихо. Я успел пожалеть, что согласился на Женькину просьбу и вышел из палаты. Но как только я взял поднос и встал в очередь на раздачу, гул голосов и обычное движение возобновилось. Да, в мою сторону всё ещё бросали любопытные взгляды, но делали это украдкой, ненавязчиво.

Когда я доедал второе, в столовую вошёл Даниил. Когда я увидел его, едва смог сдержать улыбку: он не шутил, когда говорил о том, что после каждого возрождения ему приходится серьёзно работать над собственными физическими кондициями. Китель не мог скрыть округлый выпирающий живот, а второй подбородок лежал на воротнике форменной рубашки.

Он взял салат, стакан воды и сел за мой столик.

— Привет, — кивнул он, и принялся за еду.

«И как его угораздило попасть в эпицентр боевых действий?» — молча недоумевал я, наблюдая за тем, как он молча, тщательно пережёвывая, поглощает салат.

— Говорил же — не всем так везёт, как тебе. Некоторым приходится работать над собой, — сказал он, сделав глоток воды.

— Да, пожалуй, я везучий, — ответил я.

— Не доставали тебя тут?

— Нет, — я покачал головой; про визит генерала я решил умолчать.

— Мы стараемся перекрыть информацию. Минимизировать распространение. Я хочу удержать тебя в разведке. Ты сам как к этому?

— Поддерживаю, — кивнул я, в этот момент осознав, что действительно не хочу уходить на линейные должности. Это меня немного удивило, и я начал копаться в себе, пытаясь понять, откуда взялось это нежелание. Ведь военная карьера открывала мне больше возможностей, дорогу к информации и ресурсам, а с ними, возможно, и путь обратно. Мне понадобилось секунд десять, чтобы понять. Дело было в Алине. Похоже, я надеялся на новую встречу.

— Что такое? — насторожился Даниил.

— Да нет. Всё нормально. Вспомнил дорогу обратно.

— Ну ты дал, конечно, — усмехнулся он, — расскажешь потом, как до отрогов добрался. Шансов не было — у них отлично отлажена поисковая система. Собаки, вертолёты, все дела. Наверно, нашёл какой-то обходной путь? Пещера? Река подземная? В общем расскажешь.

— Расскажу, — кивнул я.

— Как выпишешься, заходи в мой кабинет. Управление, второй этаж, двести двенадцать. Допуск на тебя уже оформлен, пропустят.

— Есть, — ответил я.

— Да брось. Это не приказ. Просто поговорить хочу. Неформально. Понимаешь?

Я кивнул. Как-то слишком много желающих вести неформальные разговоры вдруг появилось…

— Только обязательно до доклада, хорошо? — он поднял левую бровь, наблюдая за моей реакцией.

— Хорошо, — снова кивнул я. — До доклада. Я зайду.

— Вот и отлично! — Даниил осклабился, одним глотком допил воду, и поднялся из-за стола, — увидимся тогда.

Меня выписали под вечер. Идти докладываться в Академию не было никакого смысла, поэтому я пошёл в расположение кадетки, в свою казарму. По дороге я встречал больше любопытных взглядов, чем обычно — но это могло и казаться. Побочный эффект всего случившегося.

Я специально пошёл пешком, чтобы добраться до места уже после ужина, а лучше — после отбоя. Не хотелось долгих разговоров с сокурсниками.

Уже возле казармы я задержался в парке, у турников. Тренировался, пока не стемнело. В тусклом оранжевом свете фонарей я пошёл на ночёвку.

Дневальный на тумбочке, увидев меня, вытянулся в струнку и отдал приветствие. Как будто знал о моём новом офицерском статусе. Это был кто-то из новеньких, я не помнил его имени, поэтому просто пришлось ответить на приветствие.

В казарме почти никого не было. Народ использовал свободное время до отбоя, и меня это обрадовало. Я разделся. Приготовил потные вещи для прачечной, запихнув их в номерной мешок, и направился в душ. Мои вещи в тумбочке были в полном порядке — всё осталось на своих местах, от зубной пасты до шлёпанцев.

Душевые кабинки в расположении были полностью изолированными и запирались изнутри. В земных казармах так делали редко — но здесь это было насущной необходимостью. Подобие личной жизни.

Поэтому я сильно удивился, когда вышел из душа и обнаружил себя в окружении однокурсников.

Они стояли молча, пожирая меня глазами.

— Так, — сказал я, прочистив горло, — что тут происходит?

Ребята как-то синхронно опустили головы. Замялись.

— Серёг… — начал мой сосед по койке, Коля, — мы понимаем, что никто ничего официально не признает… но понимаешь, у нас много верующих… просьба к тебе есть небольшая. Не откажи. Ты… понимаешь?

— Нифига я не понимаю! — ответил я, сканируя пространство, чтобы определить пути отхода.

— Он неверующий, я его ни разу на службах не видел, — вмешался кто-то ещё, — объяснить надо.

Коля вздохну, посмотрел на меня, и продолжил:

— Слушай… в общем… если у тебя вдруг есть такая возможность… нам очень нужны боевые талисманы. Всем нам. Если нам начнёт везти — мы подвинем фронт в нашем секторе…

— Вы о чём?

— Если ты тот самый, но каждый волос с твоей головы будет помогать нам. Давать победу, — это сказал третий парень, я не помнил его имени. Кто-то из новеньких. Поделись, пожалуйста. Если тебе не жалко, конечно…

— Ты ведь не заходил к барберу, да? — продолжил Коля, — у тебя много выросло…

Я растерянно захлопал глазами, автоматически потрогав свою прилично отросшую шевелюру.

— Эм… ну мне не принципиально. Только где мы ножницы возьмём?

Вместо ответа парень, стоявший напротив меня, с улыбкой достал из-за спины электрическую машинку для стрижки.

Даниил усмехнулся, глядя мою новую причёску.

— Уломали, да? — спросил он.

Конечно же, я выполнил его просьбу и до доклада, с утра, зашёл к нему в кабинет.

— Вроде того, — кивнул я.

— Добрый ты парень!

— Наивный, скорее, — я ответил, улыбнувшись.

— Посмотрим… — загадочно сказал Даниил, поднимаясь из-за стола, — я хочу тебе кое-что показать.

Что-то в его тоне заставило меня внутренне напрячься.

Он подошёл к большому сейфу, который стоял в дальнем углу помещения. Повозился с замком, после чего массивная дверца с лёгким скрипом отъехала в сторону.

— Подойди, пожалуйста, — попросил он.

Я подошёл к нему.

— Посмотри, — Даниил отошёл в сторону, открывая для обозрения внутренности сейфа.

Там, аккуратно сложенная, лежала моя форма. Та, в которой я попал в этот мир. Отдельно — штаны, отдельно — нижнее бельё.

— Узнаёшь, верно? — спросил он.

Я лихорадочно думал, пытаясь выбрать и просчитать модель поведения.

— Да, — кивнул я.

Даниил взял майку, на которой был российский герб и триколор.

— Раздвоенная птица… — задумчиво произнёс он, — забытый символ. Его даже не все капелланы моей веры знают. И что такое Россия?

— Что?.. — переспросил я прежде, чем сообразил, что название страны указано на ярлычках для одежды, которые были слишком маленькими и незаметными, чтобы их отрезать.

— Эта вещь сделана в России, — вздохнул Даниил, — в мире нет такого места.

Я всё никак не мог собраться с мыслями, анализируя все новые вводные, чтобы выработать линию поведения.

— Но хорошо, что ты не отпираешься. Это достойно уважения. Ты ведь понимаешь, что я точно знаю, что это твои вещи?

— Собаки… — ответил я.

— Собаки, — согласился Даниил, — кто ты, Серёга? И откуда?

Снимок был не очень чётким. Должно быть, настройки оптики подкачали. Или условия полёта не позволяли стабилизировать объектив. Но и того, что я увидел, было более, чем достаточно. Особенно количество башен. Их было семь.

— Это оно? — спросил Даниил, напряжённо подняв бровь, — ты такие же видел?

— Почти, — кивнул я, — башен стало больше.

— Твой товарищ, который остался на той стороне, не смог продержаться, — констатировал разведчик бесцветным голосом, — мне жаль.

— Мне тоже.

— Сколько всего их должно быть? Чтобы проход открылся? — спросил я.

— Кто знает? — усмехнулся Даниил, — этого раньше не случалось. По крайней мере, об этом нет информации. И потом: ты ведь как-то попал к нам. Значит, проход уже работал.

— Мне надо попасть туда, — сказал я, — ты знаешь способ?

Разведчик грустно вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

— Какой ты шустрый, — сказал он, — ты представляешь, что с нами обоими сделают? Только за то, что я тебе показал это?

— Что? Убьют? — усмехнулся я.

— Есть вещи и похуже смерти, — серьёзно ответил Даниил, — тебе-то уже пора знать.

— Верно, — согласился я, — есть. Извини, я просто пытаюсь всё осознать. И придумать, что делать дальше.

— Давай-ка ещё раз пройдемся по фактам, — предложил разведчик, откинувшись на спинку стула и сцепив ладони в замок.

— Давай, — согласился я.

— Итак. В мире, откуда ты пришёл, люди могут умереть. Фактически, они ничем не отличаются от животных. Ну, кроме технологий… хотя, по правде говоря, мне очень сложно представить, для чего это смертному человеку вдруг захотелось бы заниматься наукой?.. ну да ладно. Допустим. Пока я всё верно излагаю?

— Да, — кивнул я, — совершенно верно.

— И ты считаешь, что этот мир является в некотором роде материнским для нас? Да? То есть люди первоначально рождаются у вас, а потом попадают к нам? И здесь уже живут обычной жизнью?

Я не смог сдержать улыбку.

— У нас очень разные понятия об обычной жизни, — сказал я.

— Хорошо, — кивнул Даниил, — но остальное-то верно?

— Да. Насколько я могу судить.

— И люди в вашем мире попадают к нам после смерти. При этом теряя память. Так?

— Не совсем, — вздохнул я, — насколько я могу судить, сюда попадают только те, кто погиб у нас в бою.

Даниил разочарованно вздохнул.

— Ясно. Значит, у вас тоже идёт война…

— Нет, — я помотал головой, — войны. И военные конфликты. И специальные операции. Но они не идут непрерывно и везде, как у вас. Случаются периодически. Ограничено во времени и пространстве.

— Войны… — повторил разведчик, — необычно. Раньше не думал, что у этого слова есть множественное число. Подожди. Значит, если сюда попадают только те, кто погиб на… войнах, — он произнёс это слово с нажимом, — то, должно быть, есть люди, которые умирают от других причин, так? И они сюда не попадают?

— Есть, конечно, — кивнул я, — поэтому тут так мало женщин. В большинстве стран их не призывают на военную службу.

— Что, у вас их больше? — заинтересовался Даниил, — намного?

— Примерно поровну, — ответил я.

— Безумие какое-то…

— Поверь. Для меня ваш мир кажется безумием.

Даниил встал. Подошёл к окну. Осторожно выглянул наружу, чуть приподняв жалюзи.

— Расскажи ещё про эту Аномалию. Ты говорил с вашими учёными. Это ведь как-то связано с птицами, да?

— Они считают, что аномалия возникла из-за мгновенной деструкции большого количества информационно сложных живых существ, которые были в радиусе поражения. Она превзошла какой-то критический порог самоорганизации, и… получилось то, что получилось.

— Интересный взгляд на религию… — пробормотал Даниил, возвращаясь на своё место, — если бы не материальные доказательства — он кивнул в сторону сейфа, — я бы отправил тебя к медикам.

— А так ты мне веришь? — уточил я.

— Я хочу верить, — ответил Даниил, глядя мне в глаза; после небольшой паузы он спросил: — Скажи, ты ведь ни с кем из капелланов не говорил? Не читал что-то из канонических текстов?

— Нет, говорю же, — ответил я, — не до того мне было.

— Понимаю, — кивнул разведчик, — просто понимаешь… как-то слишком уж много совпадений. Я всегда относился к религии… да и не только я — тут большинство таких, знаешь, как к отдушине. Которая не имеет отношения к материальному миру. Но может служить прибежищем разуму. Когда жить становится совсем уж невыносимо. Понимаешь?

— Не совсем, — я отрицательно помотал головой.

— Большинство конфессий предсказывает приход пророка, — продолжал Даниил, — и предлагает сразу несколько признаков, по которому этого пророка можно определить. Первый — это то, что он не погибнет в первом бою. Некоторые, например, дуэлиты, даже говорят, что он обязательно будет разведчиком.

— Вот как, — сказал я.

— И зверь его не тронет дикий. И птица укажет ему путь ко спасенью.

— Это цитата?

— Да, — кивнул Даниил, — цитата. Ты же понимаешь, что я не мог рассказать о происшествии с медведем? Тут бы началось форменное безумие.

— Спасибо.

— Хочешь знать, что будет после пришествия пророка по моей вере?

— Нет!

— И всё же нам придётся это учитывать… было бы лучше, если бы ты уничтожил снимок. Да, задание не было бы выполнено полностью, но уничтожение — это тоже приемлемый вариант для командования. Ты бы не получил стареля. Но лейтенант — это ведь тоже не плохо.

— Да кто ж знал-то? — я пожал печами.

— Ты вроде производишь впечатление умного человека, — критически заметил Даниил, — имея твою информацию я бы точно об этом подумал.

Я не нашёлся что ответить. Он был прав. Следовало догадаться.

— Но хорошая новость в том, что у нас есть время, — продолжал Даниил, — если бы мы сейчас заметно активизировались в районе Гор Недоступности — та сторона очень быстро могла бы догадаться, что именно было на плёнке. Наши начнут игру. Будут долго их водить за нос. И готовиться к серьёзной операции.

— Расскажи мне про Замок. Что про него есть в священных текстах? — попросил я.

— Ты же не хочешь этого знать, — с лёгкой ехидцей заметил Даниил.

— Я говорил про будущее.

— Так или иначе — это всё про будущее теперь, — разведчик вздохнул, но потом всё-таки ответил: — пришествие Пророка пробуждает Привратника. Я почти уверен, что он — это та штуковина с горящими глазами, которая тебя разбудила. Описание похоже. Привратник кладёт приклады, чтобы Замок мог стоять «во всех мирах», — в его голосе отчётливо прозвучали кавычки; это опять была цитата.

— Приклады? — переспросил я.

— Сейчас об этом уже никто не помнит, — вздохнул Даниил, — и хорошо. Но раньше, когда я пришёл в этот мир, во время строительства крепостей под башнями закапывали живых животных. Медведей. Лосей. Собак. Реже — птиц. Это называлось «приклад». Считалось, что так твердыня будет стоять надёжно и её не возьмёт враг.

— Мерзость какая…

— Согласен. Поэтому звери и дружат с пророком в новых религиях. Но люди раньше были другими, — он пожал плечами, — не все это понимают, но я вижу, как люди меняются. Я живу достаточно долго.

— Почему ты решил помочь мне? — я, наконец, решился задать давно мучивший меня вопрос, — почему не сдал обычным порядком? Наверняка ведь за это положено какое-то поощрение. Должность, там… звание…

Даниил ухмыльнулся.

— Наверно, нам всё-таки придётся немного поговорить о будущем, раз уж ты спросил, — ответил он, — как думаешь, чего больше всего боятся люди здесь? Это неочевидно для новичков, но стоит немного присмотреться, чуть подумать…

— Оказаться на другой стороне? — предположил я, — возродиться там?

— Думай дальше, — разведчик покачал головой, — это не так страшно, как кажется новичкам.

— А ведь ты был на той стороне! — вдруг осенило меня, — возрождался там!

— Неплохо, — кивнул Даниил, — будем считать, теперь мы друг о друге знаем те вещи, которыми не стоит делиться. Но мы говорили о страхе. Чего больше всего следует бояться?

— Сойти с ума… — ответил я.

— Я же говорил, что ты умный парень, — осклабился Даниил.

— Что… что случается с… с теми кто…

— Тут не умирают, — ответил Даниил, — это ты уже знаешь… думай дальше.

У меня холодок прошёл по спине.

— Почему помощь мне не даст тебе сойти с ума? — спросил я после небольшой паузы. О том, что делают тут с сумасшедшими, я предпочёл не знать.

— Потому что ты сможешь забрать меня с собой в свой мир, — ответил разведчик, — а там… учитывая всё, что ты сказал — я постараюсь не погибать на войне.

— Что ж… отличная сделка, считаю.

— Сделка с судьбой, — Даниил пожал плечами, — ты спасёшь шестерых достойных, и одного не достойного. В этом основные религии сходятся.

— А недостойного то с чего? — я удивлённо поднял бровь.

— Откуда мне знать? Я что, пророк что ли? — снова осклабился разведчик, — поживём увидим. Предполагаю, что он как-то сильно нам поможет.

— Ладно. Сейчас это не так важно. Лучше расскажи, как мы попадём в Горы Недоступности?

— А вот этот вопрос, как ты понимаешь, требует тщательной подготовки и планирования, — Даниил отодвинул стул от стола и закинул ногу на ногу, — главная проблема — это физические условия. Замок находится на такой высоте, что там без кислородного оборудования никак. Плюс температура. Нужен большой запас энергии, чтобы держать тепло.

— Значит, только аэростат? — предположил я, — похожий на тот, с которого делалась съемка?

— Плохой вариант, — Даниил покачал головой, — почти нереально подойти достаточно близко. В этот раз враги применили очень продвинутые средства маскировки, да и шар был совсем небольшой. В нашем случае это не сработает.

— Ракета?

— Смеёшься, что ли? Не бывает ракет такой мощности, — ответил разведчик, — нет, есть ещё один вариант, о котором мало кто знает. Горы Недоступности обладают очень развитой системой пещер. Под их защитой можно подойти довольно близко к нужному нам плато. Это не решает вопрос с кислородом, да и с теплом — но двигаясь по относительно безопасному пути можно захватить с собой достаточно запасов. Единственная сложность — это доставка к надёжному входу в пещерную систему на нашей стороне. Как ты понимаешь, все подходы охраняются. Но я решу эту проблему — нужно время.

— Что ж. Тогда подождём, — кивнул я.

— Есть ещё один момент, о котором тебе следует знать, — сказал Даниил.

— Слушаю внимательно.

Разведчик вздохнул, снова подвинулся к столу и опёрся на него ладонями.

— Руководство не в восторге, что тебя удалось оставить в разведке, — сказал он, — и им не нравится вся эта религиозная шумиха вокруг твоей персоны.

— Их можно понять, — я пожал плечами.

— Понять-то можно, — согласился Даниил, — но ты будь готов к разным неожиданностям.

Как офицеру мне выделили отдельную комнату. Это был угловой закуток, на пятом этаже семиэтажного здания без лифтов. Дом — простая бетонная коробка. Никаких излишеств или украшательств. Душевая находилась на этаже, одна на двенадцать комнат. Подобие кухни — там же. Но всё равно, сама возможность закрыть за собой дверь, побыть в одиночестве мне показалась невероятной роскошью. В более молодом возрасте казарменные условия переносились значительно легче, чем сейчас.

Нездоровый ажиотаж вокруг моей персоны медленно затухал: спасибо контрразведчикам и разведуправлению.

Как-то вечером зашёл Слава — боец, который первым нашёл меня в лесу. Он долго мялся прежде, чем постучать в дверь. Я слышал, что за дверью кто-то стоит, и уже решил было, что какой-то диверсант с той стороны меня вычислил, поэтому неслышно поднялся с кровати и взял в руки увесистый том по баллистике. Но тут раздался осторожный стук.

— Добрый вечер, господин старший лейтенант! — сказал Слава, кивнув и вытянувшись по струнке.

— Привет, — ответил я, протягивая руку, — давай без этого.

— Спасибо, — кивнул он, отвечая на рукопожатие.

— Ну проходи, что ли, — ответил я, отступая внутрь комнаты.

— Да, да, сейчас, — замешкался Слава.

Это мгновение меня спасло. Я был расслаблен и настроен на долгий разговор со старым знакомым. Но его тон заставил пробудиться мои инстинкты.

Я прикрыл голову книгой и рванулся к двери. Как выяснилось — вовремя. В книгу ударило что-то увесистое. Отбросив её в сторону, я массой сбил с ног Славу, повалил на пол и придавил коленом челюсть. Отчего-то в этот момент я испытал лёгкое чувство дежа-вю.

Слава пытался сопротивляться, но потом как-то расслабился. Начал прерывисто дышать, будто собираясь разрыдаться.

— Ты чего творишь? — спросил я, чуть ослабив хватку.

Слава не ответил. Я поглядел на книгу, которая упала на кровать. Из неё торчала рукоятка боевого стилета.

— Надо было самому, по горлу… — сдавленно прохрипел Слава.

— Да что с тобой не так? — я перехватил его руки так, чтобы держать обе кисти за спиной одной своей рукой. Другой я выдернул из форменных брюк ремень.

— Сам… — Слава самым натуральным образом всхлипнул, — сам нашёл ведь… знал бы… почему там шею не свернул, а?..

Я тщательно связал ему руки за спиной. Поднялся, отряхнулся.

— Объяснись, — сказал я, — один раз прошу.

— Да пошёл ты! — с ненавистью выдохнул Слава. И его снова задушили рыдания.

Это было настолько необычно, что я простоял около минуты возле корчащегося на полу, рыдающего бойца. И только потом потопал в коридор, к ближайшему телефону, чтобы вызвать военную полицию.

Полицейский лейтенант дописал протокол и дал мне лист на ознакомление. Я вчитался в текст, написанный правильным убористым почерком. Всё было корректно: я не видел смысла ничего утаивать в этой ситуации. Поэтому со спокойным сердцем поставил свой автограф. Который, конечно же, пришлось изменить — чтобы не объяснять потом в управлении контрразведки, что такое «фамилия».

— У вас повреждений нет? — спросил лейтенант.

— Что? — автоматически переспросил я.

— Телесные повреждения. Есть или нет? Это отмечается в отдельной форме.

— Нет-нет, — я покачал головой, — ничего нет.

— Вы в хорошей форме, — одобрительно кивнул офицер, — у таких, как он, обычно силы удесятеряются. Так говорят.

— У каких-таки?

— Ну… — офицер неопределённо пожал плечами, и постучал себя по лбу, — когда с кукухой проблемы.

— А, — ответил я.

— Да, так бывает, — кивнул он, — поэтому мой вам хороший совет: не встревайте во все эти религиозные вещи. Девять из десяти психов едут на этой теме. А в вашем случае много чего совпало, что вызвало обострение. Если хотите — я рекомендую вашему руководству перевести вас под охраняемое расположение.

— Нет-нет, — я энергично помотал головой, — если можно, давайте без этого обойдёмся.

— Если вам интересно, напавший на вас был ярким представителем обирэлитской ереси. Мы сигнализировали контрразведке, но… — полицейский вздохнул, — как обычно всё, в общем.

— Ясно, — кивнул я.

— Насильно вас никто не переселит. Угроза убийством — всё же достаточно редкое и экзотическое явление. Но вы будьте осторожны. Судя по документам, вам ещё не приходилось умирать. Не стоит открывать этот счёт таким образом. Не доставляйте удовольствия психам.

— Я… постараюсь, — пообещал я.

— Вот и отлично! — офицер протянул руку, — вас вызовут на комиссию, если понадобятся показания.

— Всего доброго, — я ответил на пожатие.

Была глубокая ночь. Освещение не работало: разведка доложила о возможных налётах авиации, поэтому администрация приняла решение о введение режима светомаскировки.

Улицы опустели: комендантский час. У меня, конечно, был пропуск от военной полиции, но всё равно я старался идти как можно тише и держаться незаметно. Будто был диверсантом на собственной территории.

Впрочем, на собственной ли?

Наблюдая за сторонами, я не мог твёрдо для себя сказать, что принадлежу той, на которую меня вынесло подземелье. Да, я не убил «пленного». Да, я прошёл тесты. Но, в конце концов, они были довольно примитивными, а нас учили обходить такие вещи… что, если я их обошёл, но не могу самому себе признаться в этом?..

Михалыч оказался на той стороне. Воин со стажем. Прошёл через многие передряги. Держал оборону там, где было жарко. Был безжалостен к врагам. А Женька вот оказался на этой… где эта грань на самом деле?..

Я с тоской поглядел на ломаный горизонт, заставленный тёмными громадами домов в центре города. Они напоминали могильные плиты. Вдруг подумалось, что весь притихший город похож на огромное тёмное кладбище. А ведь, если вдуматься, он им и был. Изнанка большой братской могилы, воинского захоронения.

В какой-то момент я вдруг понял, что остро скучаю по вольностям, которые есть на другой стороне. Кафешки. Алкоголь. Другие развлечения. Почему этого тут так мало? В нормальной войне это можно было бы объяснить: народ сосредоточился, все остальное после победы. Но тут ведь они живут этим! Впрочем, может, это как раз и есть ответ…

По пути я не встретил ни одного патруля, и это было странно. Уже в своём квартале я даже ускорил шаг, чтобы избавиться от навязчивого, давящего ощущения кладбища, неживого места.

Наконец, я поднялся на свой этаж и с огромным облегчением закрыл за собой дверь комнаты.

— Долго тебя мурыжили, — голос со стороны моей кровати. Я подпрыгнул от неожиданности, — извини, но у тебя светомаскировка не установлена на окнах. Свет я не мог включить.

— Да, заказал на следующую неделю. От предыдущего жильца досталась тряпка дырявая… — ответил я, успокаиваясь.

Я подошёл к Даниилу, который остался сидеть на краешке кровати, и занял стул.

— Уже понял, что это была не случайность? — спросил он.

— Не думал об этом, — честно признался я.

— Скорее всего, Константин. Он был не против, чтобы ты остался в разведке. Поддерживал это решение. Но, видимо, хотел таким образом избавиться от всех этих религиозных вещей. Ты случайно гибнешь в тылу. Открываешь счёт. Легенда рассеивается как дым.

Я промолчал. Только челюсти сжал.

— Злишься? — продолжал Даниил, — понимаю. Но он действовал логично, как ты понимаешь. Он вообще очень логичный человек.

— Надо ускоряться, — констатировал я.

— Быстро не получится, — вздохнул разведчик, — скорее всего, нужно будет еще пару раз сходить на задания.

— Отличные новости. Просто прекрасные! Ты не мог хотя бы до утра подождать, чтобы мне их сообщить?

— Я подстраховал тебя от повторной попытки, — спокойно ответил Даниил.

— И долго ты меня так страховать будешь?

— Только сегодня, — в звёздном свете я видел только силуэт разведчика; он пожал плечами, — дальше сам. Но знаешь. Хочу сказать одну важную вещь. Что бы ни случилось — наш план останется в силе. Так что, может, и не надо слишком сильно сопротивляться. Если понимаешь, о чём я.

Я сдержался. Только вдохнул глубоко. Задержал дыхание. Выдохнул. И только после этого ответил:

— Даже если предположить, что я вернусь — а насчёт этого у меня есть сомнения, быть убитым психом совсем не то же самое, что погибнуть на войне — я точно потеряю память. И какая тебе тогда от меня польза?

— Насчёт памяти — я-то её не потеряю при любом раскладе. Но вот насчёт войны ты, пожалуй, прав… даже мне это в голову не пришло. Поэтому мы постараемся ускорить твою следующую миссию.

— Как мне это всё надоело… — вырвалось у меня.

— Завтра будет инструктаж. Подготовься, — ответил Даниил, после чего встал и, не прощаясь, вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Я подумал, что где-то он был прав. Потеря памяти перестала быть критичным фактором. И в этом большой плюс того, что я решил открыться ему. Но появлялись другие проблемы. Возродившись здесь, я перестану узнавать людей, с которыми был знаком раньше. И потом: до какого момента у меня вырубится память? Что, если я перестану помнить всё, что случилось со мной в этом мире? Стану новорожденным? Сможет ли меня Даниил прикрыть на то время, пока я буду входить в курс? У меня не было ответа на эти вопросы. Поэтому, лёжа на кровати и глядя на звёзды, я твёрдо решил не умирать.

На первый взгляд, миссия выглядела не слишком сложной. Всего-то отследить перемещения командующего фронтом той стороны в течение недели. Это если не вникать в детали. Но на самом деле задание было настоящим самоубийством. При самых оптимистичных раскладах шансы на успех были где-то один к пятидесяти.

Начиная с того, что вражеский штаб находился в их столице языкового сектора, городе Черноводье. Который сам по себе был режимной крепостью. Так ещё и район штаба и резиденций высшего командования был изолированным городом в городе, попасть в которые можно было только по специальному пропуску. Причём в мою задачу входила добыча этого самого пропуска — наши не могли обеспечить надёжными документами такого уровня.

Инструктаж снова вёл Константин, хотя миссия была одиночной и такое внимание новоиспечённому старлею, в общем-то, было не по чину. Уж не знаю, зачем ему это понадобилось. Изучить «пророка»? Углубить личное впечатление? Принимая во внимание сорвавшееся покушение — вполне вероятно.

Поэтому весь инструктаж я только и делал, что кивал и отвечал: «Так точно!»

— Вы ни разу не навестили нашедших вас, — в самом конце генерал, видимо, решил пойти в атаку, подняв забрало, — это немного странно… обычно люди поддерживают связь. Учёные даже считают, что это проявление своего рода импринтинга, почти как у животных.

— У меня не было времени, — спокойно ответил я, после чего пожал плечами и улыбнулся.

— И в то же время вы так много внимания уделяете физической подготовке… почти всё ваше свободное время вы проводите на спортивных сооружениях.

— Это необходимость, — я широко улыбнулся, — форма — это преимущество. Я хочу быть сильнее врага. Во всех смыслах.

— И в то же время относительно мало уделяете внимание духовной жизни. А ведь боевой дух — это тоже очень важно!

— О, с этим у меня всё в порядке! — так же, с улыбкой, ответил я, и добавил: — кажется, где-то от техников я слышал, что не нужно лезть в настройки, если что-то работает, как надо.

Генерал пристально посмотрел на меня, видимо, пытаясь прочитать мой эмоциональный настрой после этой словесной пикировки. Мне хотелось верить, что ему это не удалось.

— Вы по праву служите в разведке, — наконец, констатировал он нейтральным тоном.

— Спасибо, — кивнул я.

— И насчёт физической формы вы тоже совершенно правы. Она вам понадобится, учитывая тип заброски.

Мне стоило большого труда сохранить оптимистичную улыбку на лице. Потому что способ, каким мне предстояло проникнуть на территорию противника, не вызывал большого доверия.

Специально для миссии построили планёр, рассчитанный на одного человека. Но не совсем обычный: каркас из тонких деревянных балок, пропитанных особым полимером для прочности, был обтянут материалом, прозрачным как для радиоволн, так и для обычного света. Поэтому издалека аппарат напоминал скелет какой-то экзотической огромной птицы. Или, скорее, птерозавра.

По плану планёр буксировали на высоту больше десяти километров, поэтому без кислородного оборудования было не обойтись. Правда, оно сбрасывалось, как только аппарат снижался достаточно для того, чтобы дышать самостоятельно. Таким образом выигрывалось несколько километров свободного полёта — за счёт потери массы. Баллоны, способные выдержать давление сжатого кислорода, весили довольно много.

А ещё аппарат был снабжён винтом. Во время буксировки и начального периода спуска с большой высоты он был сложен, составляя единое целое с крылом. Но потом, с помощью специальной рукоятки, раскладывался в рабочее положение. При этом двигателем служил сам пилот. Да-да, у винта был хитрый ременной привод, передающий усилие с педалей, напоминающих велосипедные. По расчётам инженеров, такая конструкция была способна прибавить до пятидесяти километров дальности полёта. В прифронтовых условиях — критически много.

Сразу после инструктажа меня отвезли за город, на центральный аэродром, закреплённый за разведуправлением. Отсюда стартовали разведывательные миссии на территорию врага: беспилотные аэростаты, гибридные аппараты с возвращаемым модулем камеры, высотные разведчики и даже перехватчики собственной системы ПВО.

Хозяйство было огромным: особо охраняемая территория началась километров за десять до первого КПП. Число взлётно-посадочных полос я даже не пытался считать, да это и не имело смысла, при такой номенклатуре самых разных летательных аппаратов.

Меня поселили на отшибе, в изолированном помещении, предназначенном для лётчиков. Я был единственным постояльцем. Причём, похоже, штатных офицеров части переселили прямо перед моим приездом: кое-где оставались забытые мелочи, вроде местного аналога игральных карт. Перед отъездом мне не дали возможности собрать собственные вещи, зато тут, на месте, тыловая служба оказалась на высоте. В шкафчике у кровати я обнаружил три полных комплекта сменного белья моего размера и туалетные принадлежности.

Меня держали в полной изоляции. Даже ужин привезли два молчаливых солдата. Они накрыли на стол прямо в моей комнате, потом вернулись через полчаса и убрали за собой. Такие порядки были мне непривычны, но возмущаться не приходилось. Почему-то мне не хотелось иметь дело с военной полицией и разными дисциплинарными комиссиями. По крайней мере, до тех пор, пока есть шанс на исполнение нашего плана.

На следующий день, сразу после завтрака, начались занятия по теории полётов и тренировки. Поскольку мне предстояло пилотировать планёр, крайне простой в управлении, полноценной лётной подготовки мне не полагалось. Здешние эксперты по подготовке считали, что достаточно недели для того, чтобы в достаточной степени овладеть необходимыми навыками. Лично у меня на этот счёт были большие сомнения — но, опять же, я предпочёл держать своё мнение при себе.

Для тренировок использовался обычный планёр. Без хитроумном прозрачной оболочки и мускульного движителя. Даже без кислородных аппаратов.

Аппарат в управлении действительно оказался довольно простым. Я сразу смекнул, что полагаться следует больше на собственные ощущения воздушного потока, чем на теорию. И оказался прав. Уже после десятка полётов я ощущал механические крылья продолжением собственного тела. И на аттестации мне присвоили высший балл.

Я ждал очередной встречи с Даниилом. Надеялся, что у него получится повидаться со мной до вылета на миссию. Мне было важно знать, что подготовка идёт по плану; что имеет смысл стараться и цепляться за жизнь во что бы то ни стало.

Но он не появился. Ни в первый день, ни на десятый, когда мы уже начали ждать подходящую погоду для миссии.

Впрочем, он нашёл способ передать сообщение. Правда, я не сразу сообразил — очень уж необычным был способ коммуникации. Ближе к концу обучения я заметил, что немного изменился способ подачи блюд, но не придал этому большого значения. Подумал, что просто команда вестовых поменялась, поэтому начали по-другому размещать приборы и тарелки. И только на третий день меня вдруг осенило, что бумажные салфетки издалека немного напоминают российский герб. Это едва ли было случайностью — чтобы сложить их так относительно других столовых предметов, требовалась определённая сноровка.

Наконец, пришла безветренная облачная ночь. Уже вечером ко мне в расположение пожаловал начальник базы. Сообщил, что пилот буксира уже готов, ожидает в кабине. Запросил моей формальной готовности к миссии. Конечно, я подтвердил эту готовность. И уже через четверть часа армейский внедорожник доставил меня в замаскированный бункер, где находился прозрачный аппарат.

Я лично провёл предполётный осмотр. Тщательно проверил все крепления и тяги. Не забыл про кислородное оборудование и систему обогрева комбинезона. Всё было в норме.

Буксир стартовал без толкачей. На случай, если вдруг где-то у горизонта дежурят вражеские разведчики — чтобы не засекли вылет. Поэтому взлёт и набор высоты были долгими и немного нудными.

Мы расширяющейся спиралью поднимались над аэродромом. В облаках начало заметно трясти, и я с тревогой прислушивался к скрипам и стонам в крыльях. Достаточно ли прочный этот экспериментальный материал?.. испытания вроде подтверждали характеристики, но в реальных боевых миссиях такие аппараты пока не участвовали. Ещё я опасался обледенения. На маленьком планёре от него не было никакой защиты. Поэтому оставалось надеяться, что слой облаков не слишком мощный.

Наконец, облака остались внизу. Это произошло мгновенно — словно покрывало сдёрнули. Хлоп — и над головой миллиарды звёзд, складывающихся в незнакомые созвездия.

Мы продолжали двигаться по спирали. И только набрав значительную высоту, когда я уже вынужден был перейти на кислородное дыхание, двинулись в сторону линии фронта.

Холодало. Но я старался до последнего экономить резерв химических грелок — полёт предстоял неблизкий. Чем дальше мне удастся забраться за линию фронта, тем больше шансов на успешное выполнение миссии.

Когда кисти рук и кончики стоп уже начали терять чувствительность несмотря на то, что я их непрерывно массировал и разминал, буксировщик расцепил фал.

Лишённый тяги, планёр провалился вниз; в желудке привычно защекотало. Я направил нос аппарата вниз, увеличивая скорость. Вместе со скоростью возросла и подъемная сила. Аппарат стабилизировался.

Я сориентировался по компасу и скорректировал курс. Навигационное оборудование планёра было крайне скудным — кроме космоса имелся примитивный жидкостной авиагоризонт. Конечно, ни о каких гироскопах не могло быть и речи. Впрочем, и этот прибор мог быть крайне полезен при полёте в условиях ограниченной видимости. Например, в облаках.

Кстати, об облаках. Сразу за горами, которые мне предстояло преодолеть, возвышался огромный облачный столб, то и дело озаряемый сполохами молний. Метеорологи допускали такой вариант погоды — с моря дул тёплый бриз, который, упираясь в горы, создавал разницу давлений, вызывающий в этом районе частые ночные грозы.

Неприятно. Придётся идти в обход — а это потеря резерва высоты. Можно было выпустить винт и попытаться выиграть расстояние, но на этой высоте вреда от этого действия могло быть больше, чем пользы. Следовала сначала снизиться хотя бы до пяти тысяч метров. То есть, горы нужно преодолеть за счёт имеющегося запаса высоты. Без вариантов.

И мне это благополучно удалось. Главный хребет я перемахнул на удивление удачно, почти не потеряв высоту. Уже было расслабился, думая, как вернуться к намеченному маршруту, обойдя грозу южнее. Но именно в этот момент я друг почувствовал, как проваливаюсь. Сходные ощущения испытываешь, когда пассажирский лайнер попадает в воздушную яму.

Альтиметра на борту не было. Даже барометр отсутствовал, так что потерю высоты оценить было очень затруднительно. Но, судя по ощущениям, снижался я пугающе быстро.

При этом ветер всё так же гудел в крыльях, планер отлично слушался. Значит, по крайней мере, снижения скорости не произошло. Возможно, я попал в локальный нисходящий поток, который затягивался грозой в область низкого давления.

Я резко отвернул налево, ещё сильнее уходя с намеченного курса. Только так можно было отойти от грозы на достаточное расстояние, и попытаться поймать восходящий поток.

Облака приближались пугающе быстро. Я оглянулся. Горные вершины встали у горизонта. Значит, потеря высоты была достаточной, чтобы выпустить толкающий винт.

Покрутив рукоятку, расположенную над обзорным иллюминатором, я убедился, что винт благополучно вышел и зафиксировался. Разблокировав его, я увидел, как он раскручивается набегающим потоком.

Активировав высшую передачу, я надавил на педали. Сопротивление было неожиданно сильным: как будто поднимаешься на крутую гору. Но экономить силы сейчас было не время. К тому же, после высоты и холода, физическая работа была для меня благом.

Я давил на педали изо всех сил, глядя на белеющий в звёздном свете облачный океан. Он неумолимо приближался, несмотря на все мои усилия.

В этой борьбе за высоту я чуть не совершил ужасную ошибку. Я так старался держать высоту, что слишком сильно задрал нос. В итоге потерял скорость, а с ней — остатки подъемной силы. Только в последний момент, каким-то чудом почувствовав, что сейчас машина окончательно потеряет управление, я резко оттолкнул рукоятку управления от себя. И с нарастающей скоростью воткнулся в облака.

Стало темно. Полноценного освещения в кабине не было — только люминесцирующая краска на приборах. И её было недостаточно, чтобы уверенно ориентироваться в показаниях в таких условиях.

Жидкостной авиагоризонт, казалось, сошёл с ума. Его «птичка» застряла в верхнем положении, хотя по ощущениям резкое снижение прекратилось. Я долго, несколько мгновений, не мог определиться, чему доверять: ощущениям собственного вестибулярного аппарата или ненадёжному, примитивному прибору.

В конце концов, я доверился прибору. Ещё сильнее взял рукоятку на себя. Изо всех сил надавил на педали. «Птичка» медленно поползла вниз. Но тут я почувствовал, что аппарат стал как-то странно реагировать на управление. Словно резко потяжелел. Обледенение? Плохо.

И тут я вывалился из облаков.

Где-то справа продолжала полыхать гроза. А внизу, чуть позади, была первая линия ПВО противника.

Мощные прожекторы шарили в небе на всём протяжении линии соприкосновения, упираясь в низко нависшие тучи.

Мне повезло. Не протяни я пару лишних километров — от меня и моего аппарата уже остались бы одни ошмётки.

Впрочем, расслабляться не приходилось: впереди ещё две линии ПВО. Они не имели постоянной «иллюминации», но её легко могли включить при малейшем подозрении на вторжение.

Пользуясь рассеянным светом мощных прожекторов, я оглядел крылья планёра. Так и есть: обледенение. Чудо, что я вообще до сих пор держался в воздухе. Но температура за бортом достаточно высокая, здесь, на низкой высоте. Я видел, как налипший лёд кусками отваливается от скользкой прозрачной плёнки крыльев. Моих сил было достаточно, чтобы держать аппарат в воздухе — но не более того.

Вторую линию я преодолел на высоте меньше километра. Меня не заметили. Очень выручала облачная погода: попробуй-ка разгляди прозрачный бесшумный аппарат на фоне чёрного неба?

До третьей я едва дотянул. Уже думал, что рухну аккурат на позиции артиллерии ПВО — но тут вдруг понял, что аппарат поднимается, будто бы сам по себе. Мне понадобилась почти минута, чтобы сообразить: я поймал восходящий поток.

Поначалу я продолжал лететь строго вперёд. Но через пару километров опять начал терять высоту. Тогда я сделал крутой поворот направо. Развернулся. И снова вышел в поток, продолжая набирать высоту. Определив таким образом контуры потока, я спиралью поднимался наверх — до тех пор, пока снова не стало тяжело дышать.

Я летел вглубь вражеской территории почти до самого рассвета. И только когда в серой рассветной хмари смог отчётливо разглядеть кончики крыльев, решил, что пора.

Планёр, конечно же, никто не планировал возвращать с миссии. Но и врагу его технологии не должны были достаться. Поэтому на борту был предусмотрен специальный механизм самоуничтожения. Он срабатывал с небольшой задержкой после того, как пилот покидал кресло.

Выпрыгнув, я специально перевернулся в воздухе на спину, чтобы наблюдать уничтожение аппарата. Планёр было жаль: эта прозрачная машина сослужила мне хорошую службу, но сейчас, от эффективности механизма ликвидации, зависела моя дальнейшая судьба. И он не подвёл: лёгкая синяя вспышка в тёмном небе, издалека похожая на блуждающую молнию. И аппарата больше нет. Разве что небольшие деревянные ошмётки, которые будут разбросаны по обширной малонаселённой территории.

Я перевернулся на живот, согнув руки и ноги. Лёг на поток. Барометра у меня не было — лишняя тяжесть и следы высадки. Приходилось полагаться на ощущения.

Прыжок, конечно, был максимально затяжным. Лишь в самый последний момент я разглядел внизу небольшую поляну. Чёрный купол раскрылся чуть ли не на уровне деревьев, едва успев погасить губительную скорость.

Мои ботинки мягко ткнулись в густую траву. Купол медленно опускался за спиной. Я отстегнул крепления, отошёл на безопасное расстояние и замкнул эклектическую цепь. Погасший купол вспыхнул на миг таким же синим пламенем, как и планёр, и осыпался невесомым пеплом.

Оставалось подчистить последние следы высадки и дождаться рассвета, чтобы выйти к ближайшему населённому пункту, где можно воспользоваться общественным транспортом.

На нашей стороне тоже были железные дороги. Я знал об этом, но сталкиваться с ними до сих пор не приходилось. Поэтому впервые я увидел поезд здесь, в тылу врага.

Тут не было раздельного понятия пассажирских или грузовых поездов. Пассажирские вагоны цеплялись к наборным составам на сортировочных станциях, по тому же принципу, что и грузовые. В одном составе могли следовать вагоны по разным направлениям — соединяясь только на перегон между очередными сортировками.

Тем не менее, вокзал в городе, куда я дошёл за полтора дня, был. Небольшое здание с двумя сквозными путями, куда небольшие маневровые тепловозы заводили отдельные вагоны под посадку в специально размеченные номерные ячейки на перронах, в соответствии с довольно сложным расписанием.

Хорошо, что после инструктажа у меня было время проштудировать примеры таких расписаний с комментариями наших специалистов — иначе, если бы я столкнулся с ними в первый раз, то точно запутался бы.

Вагоны тут были четырёх классов: для рядового состава, для унтер-офицеров и сержантов, для офицеров и для высших офицеров. Последние были настоящими дворцами на колёсах. Я случайно застал один из таких на станции. То немногое, что удалось разглядеть через открытый тамбур, когда загружали продовольствие и другие дорожные расходники, очень впечатляло.

По легенде я был младшим офицером. Так легче затеряться в столице, где относительно мало рядового и сержантского состава, зато офицеров-специалистов хватает. Поэтому мне полагался вагон третьего класса. По компоновке он очень походил на обычное купе. Те же четыре места в изолированном помещении: два сверху, два снизу. Разве что материалы были более дорогими, чем те, которые встречались на нашей стороне на транспорте. Тут не было такого культа утилитарного минимализма. Наоборот — подчёркивалась возможность карьерного роста, а с ним и качественного роста уровня жизни.

Три места из четырёх были заняты. Мои попутчики: танкист, на вид лет сорок, майор. Круглое, обманчиво-простодушное лицо. Живёт очень давно, судя по впечатляющей коллекции наградных нашивок; лейтенант — лётчик. Первый, возможно, второй год жизни. Выглядит лет на тридцать. Способный, значит; третий — неожиданно — моряк. Каплей. Мускулистый черноволосый крепыш, лет двадцать — двадцать пять. Но нашивок уже много.

— Приветствую, господа, — кивнул я, протягивая руку, — Сергей.

— Да брось, мы не в штабе, — танкист пожал руку, не вставая, — Саня.

— Артур, — представился лётчик, — можно просто Арти.

— Серёга, — рука моряка оказалась самой крепкой, — тёзки, значит… в нашем секторе не редкость.

— Два Серёги в купе, — осклабился Саня, — хороший знак!

— А ещё у нас полный комплект, — Арти указал на мои пехотные знаки отличия.

— Типа того, — улыбнулся моряк, — что ж. Говорят, это тоже неплохо.

Пока мы знакомились, маневровый тепловоз уже подцепил наш вагон и потащил на сортировку.

— Ну что, познакомились? Начнём, пожалуй, дорогу, — произнёс танкист с серьёзным видом, а потом неожиданно спросил, — кто курит?

Мы переглянулись.

— Да все! — засмеялся Арти, — как по-другому то?

Я представил себе долгую дорогу до столицы в наркотическом кумаре и решился возразить:

— Я не курю, — сказал я негромко, но твёрдо.

— Да ладно, пехота, совсем? — Серёга удивлённо поднял бровь.

— Совсем, — повторил я, — реакция неадекватная. Меня грузить начинает. Неприятно.

— А-а-а, ясно, — со знающим видом Саня пощёлкал языком, — ну что ж. Разбивать коллектив негоже. Как насчёт такого предложения?

Он достал откуда-то из недр своего походного баула большую бутыль с прозрачной жидкостью.

— Что, реально, водка? — заинтересовался Арти.

Саня кивнул, загадочно улыбнувшись.

— Она не входит в ободренные средства, — заметил лётчик.

— Как и в запрещённые, — парировал танкист, — тем более, что мы не на передовой.

— Это да, — Серёга кивнул, — формально тут нет нарушения закона. Но блин. Во сколько тебе оно обошлось, а?

— Тебе-то что за разница? — усмехнулся Саня, — угощаю!

— Щедро! — сказал я, не сдерживая улыбку. Водка устраивала меня куда больше других веществ, которые в ходу на этой стороне.

На столе в купе уже стояли четыре стакана из толстого небьющегося полимера. Саня взял один из них. Придирчиво осмотрел и, видимо, удовлетворившись результатами осмотра, наполнил стаканы содержимым бутылки.

Я взял свой. Понюхал. Вроде водка как водка — даже не палёная, сивухой не отдаёт.

— За окончательную победу! — Саня поднял стакан.

— Чего? — растеряно спросил Арти.

— Это тост называется, — пояснил Серёга, — обычно произносят, когда пьют.

— А-а-а… вот как… — лётчик растерянно покрутил стакан в руке.

— За победу! — поддержал я.

Появилась закуска; народ достал походные запасы. Я тоже успел прихватить в небольшом магазине у станции продуктов, которые не входили в стандартные сухпайки: местный вариант сыра, свежий хлеб, вяленое мясо. После первой порции спиртного пошёл разговор. Кто где служил, да какие курьёзы приключались во время службы. Обычный разговор попутчиков. Разве что мне приходилось быть особенно осторожным: строго следовать легенде. Адаптировать под неё реально случавшиеся со мной истории.

И так бы шло оно и дальше. Выпили — поговорили — поспали. Но тут лётчик, очевидно, не знавший своей нормы коварной водки, как бы между делом, после очередного взрыва хохота заявил:

— Жаль я не всё в этом мире попробовал. И умирал всего-то пару раз. А тут уже и конец, — он улыбнулся, ожидая, видимо, очередного приступа веселья. Но его не последовало. Повисло неловкое молчание.

— Не нужно с такими вещами судить, — Саня покачал головой, — тут могут быть и верующие.

— Да ладно! — ответил лётчик, — неужели вы до сих пор не слышали? Вот ведь… — он всплеснул руками.

— Не слышали о чём? — осторожно спросил я.

— О Горах Недоступности. Наши получили доказательства того, что Замок проявился. Железобетонные.

— Такие слухи появляются раз в сто циклов, — Саня пренебрежительно махнул рукой.

— Я вроде слышал кое-что, — неожиданно вмешался Серёга, — и не только про Замок. Говорят, на той стороне появился их Пророк.

Мне стоило некоторых усилий сохранить беззаботную улыбку на лице.

— И кто тебе об этом доложил? Пленный? — Саня с сомнением покачал головой.

— А хоть бы и так! — ответил моряк, — мы лодку перехватили. Они не успели активировать самоуничтожение, мы их газом усыпляющим… в общем, весь экипаж, в полном составе.

— Ты участвовал? — Артур даже вперёд подался, — расскажи! Каково это? У нас-то пленных в подразделениях не бывает…

— Обычно, — моряк пожал плечами, — но вот некоторые оказались разговорчивыми. Не выдержали. Много молодых было.

— А они не могли того… — вмешался я, — приврать малость? Ну, чтобы вы их, значит, не так…

— В том состоянии? — ухмыльнулся Серёга; от этой его ухмылки мне стало как-то не по себе, я усилием воли заставил себя не представлять, что это могло быть за «состояние», — не, не думаю. Они реально думают, что пророк у них. Говорят, он на нашу сторону ходил. И вернулся живым. С первого задания.

— Дела-а-а, — лётчик почесал в затылке, — отчаянный парень.

— Вроде того, — согласился Серёга, — давайте-ка ещё за отчаянных, а?

Разили. Молча выпили.

— Что-то и правда затевается, — вздохнув, сказал Саня, — мы тут, сами понимаете, уже наговорили такого, что контрразведке слышать не положено… уже двое высказалось, — он глянул на меня, — будет правильно, если мы друг перед другом уж не будем юлить… что сказано в поезде — остаётся в поезде. Давнее правило нашей стороны. Говорят, Верховный перебрался на юга. Поближе к горам. Это то, что я знаю.

— Да ладно! — выдохнул Серёга, — такого же…

— Циклов двести не было, да, — кивнул Саня, — но информация верная.

— Ну а ты что скажешь? — Артур глядел на меня, чуть нагловато, блестящими от обилия алкоголя глазами.

Три пары глаз уставились на меня.

— У меня был секс с девушкой. Неделю назад, — уверенно сказал я.

— Да ладно! — ухмыльнулся Саня.

— Не гони, — добавил Артур, — я год никого добиться не могу.

Серёга промолчал. Но в целом уловка сработала: разговор зашёл о разных похождениях, личного характера. Иногда с сальными подробностями — но я был не против. Это куда более безопасно, чем рассуждения о пророках.

Поздно ночью, когда все угомонились и разлеглись на своих полках, я лежал, закинув руки за голову, и покорно ожидал, когда организм очистится от алкоголя. Я не любил возлияния, хотя пить умел: в Академии даже курс специальный был, как пить грамотно, с минимальными последствиями и быстро трезветь. Там обучали даже уловкам, которые позволяли не пить совсем, только делать вид. Но сейчас я ими не воспользовался — слишком высоки были ставки. Никак нельзя было позволить моим попутчикам даже заподозрить меня в обмане, последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

Лежа под перестук колёс, я вдруг подумал, что до сих пор даже не пытался узнать, как именно выстроена у нас система высшего командования. Нет, до уровня штаба сектора и командованиями армий всё было понятно. Но что выше? Какое здесь политическое руководство? Кто эти люди? Кто объединяет секторы? Почему я ни разу ни о ком из них не слышал; более того — мне это казалось совершенно само собой разумеющимся. И тут случайная оговорка попутчика на вражеской стороне вдруг заставляет меня об этом задуматься… кто руководит всем этим? И главное: что он думает о пророках и местных верованиях.

Водка действительно была вполне приличной. На следующий день у меня даже голова не болела. Только лёгкая сухость во рту да общая заторможенность. Обычное дело после алкогольной интоксикации.

Говорить не хотелось. Мои попутчики, похоже, разделяли это настроение. В купе было тихо. Только лётчик тихо двигал магнитные фигурки в карманной игре, напоминающей шахматы.

Ближе к обеду я сходил умылся. В санузле были следы того, что у кого-то из пассажиров эта ночь выдалась даже более бурной, чем у нас. В тамбуре резко пахло жжеными травами. Из любопытства сунув туда нос, я тут же захлопнул дверь за собой. Ещё не хватало надышаться…

Ближе к вечеру начались промзоны. Я впервые видел здешние промышленные объекты так близко. У нас я ни разу не успел попасть на трудовые вахты. Во время учёбы не положено, а у разведчиков бронь от работы в тылу. Только по особому распоряжению.

Масштабы впечатляли. Даже не верилось, что воюющий мир может построить нечто настолько гигантское… хотя, если вдуматься, это было логично: война ведь поглощала созданное куда быстрее обычного народного хозяйства. И всё это дело надо было регулярно восполнять и копить резервы на прорыв или же для отражения прорыва противника.

Ещё интересный вопрос: являются ли экономики сторон полностью изолированными, или же существует какая-то торговля между ними? Не удивлюсь, если так. В истории Земли войны мало когда мешали закулисным торговым операциям. И тут, если у сторон есть какие-то уникальные ресурсы — наверняка есть пространство для переговоров и последующего обмена. Но, конечно, обычным воякам об этом знать не полагается. Тем более — разведчикам.

Вокзал в столице был один. Зато огромный, под стать окружающей её промзоне. Тут сохранялась та же система, с ячейками под отдельные вагоны на платформах, но самих платформ было много. Не меньше двух десятков. А ещё они располагались в три яруса.

Мы с попутчиками тепло попрощались, пожелали друг другу боевой удачи. И разошлись каждый по своим делам.

Ориентируясь по указателям, я двинулся к остановке автобусов. И на пандусе, который спускался с платформы на тротуар, я увидел её.

Кажется, она заметила меня первой, и теперь стояла чуть в стороне, ожидая моей реакции. Я не придумал ничего лучшего, кроме как широко улыбнуться и помахать открытой ладонью. Алина улыбнулась мне в ответ.

— С повышением, — сказала она, когда я подошёл ближе.

— О. Да. Спасибо! — Ответил я.

— Теперь понятно, что ты делаешь на Чествовании, — кивнула Алина, — направление на статику, верно?

Соображать приходилось быстро. Я понятия не имел, что за Чествование такое. Тем более «статика». Если это была проверка — вроде похода на клотик[4] для новичков на флоте — то я бы ее провалил.

— Верно, — рискнул я.

— Даже не буду спрашивать, что за подвиг ты совершил, — снова улыбнулась Алина, — а то завидовать начну.

— Ты же тоже тут не просто так, верно? — предположил я.

Алина рассмеялась в ответ.

— Совершенно верно! Не просто так, — она хитро подмигнула и добавила: — я среди левых разводящих.

Я предположил, что это должно было меня впечатлить и удивлённо округлил глаза.

— Фига себе!

— Вот-вот. Короче, у меня праздник. Поэтому предложение такое: давай его праздновать! Желательно у меня.

— Я только за! — ответил я.

Она поискала глазами мой багаж.

— Э-э-э… ты что, налегке? — немного удивилась она.

— Так столица же, — я пожал плечами, — тут со снабжением всё в порядке. А таскать много лишнего с собой я не привык.

— Ну ладно. Премия за подвиг, да? Смотри, а то спустишь всё на пустяки.

— Не нужно недооценивать пустяки, — возразил я, — иногда они — это единственное, ради чего стоит жить.

Алина даже шаг замедлила. Посмотрела на меня серьёзно. Но потом опять улыбнулась.

— Приколист, — сказала она, — наверно, за это мне и нравишься. Есть в тебе нечто эдакое… — она щёлкнула пальцами правой руки, — не знаю, как объяснить. Но я вот почему-то знала, чувствовала, что ты один из тех, кто точно попадёт на Чествование.

Я вздохнул, изобразив скромную улыбку. Да что же это за Чествование такое? Как наша разведка могла проморгать? Ни намёка на инструктаже, ни единого упоминания в справочных материалах, которые я штудировал, сидя на аэродроме… да и в поезде, в купе, никто из попутчиков-собутыльников даже вскользь не упомянул! Не люблю я такие загадки.

— Постой… — я рискнул задать неожиданно пришедший в голову вопрос: — ты что, сюда приходила специально, чтобы встретить меня?

— Ну, я примерно прикинула направления, где ты мог служить, — она пожала плечами, — сопоставила расписание вагонов и даты. Не могу сказать, что это было просто. Да и особисты могли заинтересоваться. Но да. Я хотела вычислить твоё прибытие. И это мне удалось.

Это было настолько неправдоподобно, что я не нашёлся, как ответить.

— Не веришь? — чуть обиженно спросила Алина.

— Ну почему же? Всякое бывает, — дипломатично заметил я.

— Зря. Мне такие вещи удаются. Разведка мечтает меня перехватить. Но мне летать больше нравится!

Мы вышли из вокзала и направились в сторону автобусной станции. Я лихорадочно вспоминал автобусные маршруты в столице, чтобы понять, куда мы поедем — но, как выяснилось, зря. Мы прошли мимо автобусных перронов, на стоянку офицерского такси.

— Ты же не думаешь, что мне это всё досталось без денежного поощрения? — подмигнула Алина, — я плачу. И не вздумай возражать!

Я покорно всплеснул руками.

— Площадь Первого цикла, двенадцать, — она назвала адрес. Водитель, рядовой с бритым затылком, молча кивнул и тронул авто.

На нашей стороне, насколько я мог судить, таких автомобилей вообще не было. Комфортный, мягкий салон. Низкая посадка. Даже шумоизоляция. Впрочем, всю дорогу мы молчали. Алина сидела, просто глядя перед собой и положив руки на колени. Я понятия не имел, как положено вести себя в столичном офицерском такси. Поэтому просто копировал её поведение.

Только оказавшись в её комнате, я оценил, каких, должно быть, усилий стоило ей сдерживать плотину чувств. Мы пережили несколько часов форменного безумия. Благо звукоизоляция тут была хорошей — не то, что в наших жилых блоках.

— Надо поужинать, — сказала Алина, лёжа на моей руке и глядя, как за окном загораются первые фонари.

— Надо, — согласился я.

— И тебе бы пройти по предписанию. Официально закрыть командировку, — продолжила она, — все, конечно, понимают, для чего командированные тут на самом деле. Но формальностями пренебрегать не стоит. Ты для чего официально тут? Переподготовка?

— Ага, — кивнул я; так, кое-что начинает проясняться. Похоже, об этом Чествовании говорить не принято. Какое-то неофициальное мероприятие? — Да, ты права, надо будет сходить.

— Так. Постой, — Алина приподнялась на локте и вдруг с тревогой посмотрела на меня, — ты вообще про Чествование-то знаешь? Ты ведь молодой! Тебе кто-то рассказал?

— Ну, так, слышал малость… — ответил я.

— Ясно! — Ответила Алина, — а то я с тобой как со старым знакомым… это всё твоё офицерство! Мне в голову не могло прийти, что офицер до сих пор не участвовал в Чествовании. Такое редко, но бывает. Так, что именно ты слышал?

Отступать было некуда.

— Ну, старшина бывший вскользь упомянул, что я везунчик и первый раз попаду на Чествование уже офицером. Я не придал этому особого значения. Думал так, традиционная вечеринка, или что-то в этом роде, — соврал я.

Алина рассмеялась.

— А ведь ты прав, — кивнула она, успокаиваясь, — это действительно что-то вроде традиционной вечеринки.

Я улыбнулся в ответ.

— Ну, давай! Дуй по своим делам. И возвращайся скорее, сходим поужинать!

Никакого предписания у меня, разумеется, не было. Как не было и пропуска в район резиденций, который нужно было добыть самостоятельно. Самый простой вариант — отследить кого-то, похожего на меня внешне, у кого этот пропуск был и силой забрать его. Но этот способ годился максимум на сутки — до следующего возрождения. Если, конечно, не удерживать всё это время того, у кого пропуск предстояло отнять. А для этого нужно помещение.

Именно этим я и решил заняться — поиском собственной тихой комнаты, куда можно было бы притащить «приятеля» с пропуском.

Для командированных тут была устроена специальная биржа жилья, недалеко от вокзала. Так что мне предстояло вернуться туда, откуда я приехал. Если бы Алина вдруг решила следить за мной — я бы оказался на грани провала. Поэтому я принял все необходимые меры, чтобы уйти от возможного «хвоста». А потом вернулся к дому Алины и убедился, что всё это время она оставалась в своём номере.

После этого, всё так же не теряя бдительности, я направился в сторону остановки подходящего маршрута.

Ни снять комнату, ни поужинать с Алиной в тот вечер у меня не получилось. Как только я отошёл на пару кварталов от дома, где она остановилась, вдруг погасло уличное освещение. И не только уличное: окна домов тоже перестали светиться.

Я инстинктивно ринулся вперёд, лихорадочно вспоминая, где находится ближайшее бомбоубежище. И только потом вспомнил, что не знаю схему местных укрытий. Во время подготовки этой информации мне не дали, а запросить самому мне не пришло в голову. Потом я подумал об Алине. И мне даже стало немного стыдно. Почему я не ринулся спасать её прежде всего? Впрочем, на этот вопрос у меня было целых два ответа. Во-первых — возрождаться ей не впервой. И во-вторых — она с другой стороны.

И всё же я побежал в её номер, стараясь не оступиться в темноте на бордюрах и не переломать ноги.

Дверь была не заперта. Меня это насторожило, и я достал из кобуры штатный револьвер. Бесшумно шагнул внутрь, стараясь держаться у стены.

— О, ты сообразил вернуться! — радостно сказала Алина, — молодец!

Я чуть не спросил глупость, вроде «Что происходит?» Но вовремя одёрнул себя.

— Как узнала, что это я?

— Глупый, — хихикнула она, потом подошла ко мне, поцеловала в щеку и прошептала на ухо: — по запаху.

Когда мы вышли на улицу, было всё так же темно и пустынно. Только откуда-то издалека, как мне послышалось, доносился нарастающий гул.

— В общем, тебе делать ничего не надо, — говорила Алина, явно взволнованным голосом, — на статике можно просто получать удовольствие. Поначалу я буду с тобой, но потом мне надо будет отойти на свой фланг. Так что не переживай, когда я исчезну.

— Договорились, — кивнул я.

Мне что-то не понравилось в той манере, в которой Алина вдруг начала говорить. Вроде бы всё нормально. Ничего подозрительного. Но каким-то шестым чувством я вдруг уловил в ней… тоску? Испуг? Сложно сказать, что именно это было. Но это точно не могло быть связано с неформальным традиционным мероприятием для этой стороны, которое называлось «Чествование». Тут было что-то ещё. С чем это может быть связано? Разве что… со мной?

Я ненавязчиво, но внимательно наблюдал за Алиной. В скудном звёздном свете уловить детали было сложно, но я заметил, как она то и дело бросала взгляд куда-то в направлении центра города. Словно ждала чего-то. Сигнала?

Странный гул усиливался. В нём уже можно было уловить медленный, вязкий ритм. Словно какие-то гигантские барабаны размеренно бухали, распространяя низкий, на грани инфразвука, шум. От него почему-то становилось тревожно и волнительно.

А том я заметил кое-что ещё. Оранжевые пятна на силуэтах самых высоких домов. Словно отблески гигантского костра.

До сих пор мы были одни. Но вот, миновав очередной переулок, мы оказались на широкой улице. Тут было довольно много народу. Все шли, чинно и размеренно — в ту сторону, где бухал барабан. Кто-то был в форме. Кто-то — с голым торсом. Некоторые даже были раскрашены причудливыми узорами из белой краски. Такие шли по краям огромной людской колонны.

Наблюдая за передвижениями колонны, я отвлекся на пару мгновений от Алины, а когда снова посмотрел на неё, обнаружил на её лице разводы белой краски.

— Как только увидим, мне надо будет отойти, занять своё место, оно в паре кварталов отсюда, — сказала она, взяв меня за руку. Она вдохнула, словно собиралась что-то добавить, но промолчала.

— Увидим что? — спросил я.

— Т-с-с-с! — она приложила палец ко рту, прошептав: — сейчас тихо. Сам всё поймёшь.

На самом деле меня вдруг начал занимать вопрос: придётся ли ей тоже идти топлес? Всё-таки голое женское тело, в толпе почти исключительно одних мужиков… конечно, правила правилами, но…

Тут краем глаза я заметил какое-то свечение. Обернулся. У пары раскрашенных вдруг в руках оказались зажжённые факелы, и они замерли на тротуаре. Колонна пошла дальше.

Метров через двадцать ещё одна пара осталась на тротуаре с факелами.

А через квартал колонна повернула на широкий проспект. И тут я увидел: огромная статуя, метров двадцать в высоту, из какого-то желтоватого металла. Хотя, возможно, это из-за огня казалось, что металл имеет оттенок бронзы? Изваяние представляло собой мужскую фигуру: мускулистый торс, рубленое, пожалуй, даже гротескное лицо. Из-за живого пламени у ног статуи этот лик казался живым: он словно наблюдал за собравшимися у ног великана пигмеями, то хмурясь недовольно, то одобрительно ухмыляясь.

Статуя двигалась в одном ритме с ударами невидимого гигантского барабана. Из-за этого казалось, что исполин идёт медленной чинной поступью, хотя, конечно, изваяние оставалось неподвижным. Впрочем, всего через пару минут я вовсе не был в этом так уж уверен…

Ритм, огонь и статуя будили что-то тёмное, очень древнее в душе. Хотелось замереть, затаиться. Трепетать перед силой, которая намного превосходит человеческую — и в то же время сама является воплощением живой людской воли.

Я с удивлением почувствовал, как Алина с силой, до боли, сжала моё плечо.

— Используй вакидзаси, — прошептала она мне на самое ухо, — у тебя пара минут. Не попадай в плен.

До того, как смысл сказанного ей дошёл до моего сознания, Алина исчезла. Растворилась в темноте. И в тот же момент я ощутил, что воздух вокруг будто густеет. Его наполнял дымный аромат, чем-то напоминающий запах горелой хвои.

Шаги окружающих меня людей замедлились. А ритм наоборот — ускорился.

После пары вдохов я понял, что этот дым как-то действует на сознание. Восприятие предельно обострилось. Движение огромной статуи перестало быть просто иллюзией; она стала живой. Мне нестерпимо захотелось опуститься на колени, отдаться тому, что пробуждалось где-то в глубине моего существа, прорастая из древнейших рептильных инстинктов.

В этот момент ритм прервался. Со стороны статуи раздался низкий гул. Повинуясь ему словно команде, все окружающие упали на колени. И я, не вполне отдавая в этом отчёта самому себе, последовал их примеру.

Моё сознание не было парализовано. Я потянулся за вакидзаси — нашему варианту, замаскированному под траву.

Я не сомневался, что Алина сказала правду. Знал, что меня схватят. Даже фиксировал движение странных теней в защитных масках, которые приближались ко мне. Времени было достаточно — я успевал покончить с собой.

Сжал коробку с вакидзаси в ладони. Потом отпустил хватку. Закрыл глаза.

— Честь Вотану! — выдохнули тысячи глоток в тишину, нарушаемую только треском костров и факелов, — честь отцу!

И я повторил сказанное.

Когда инстинктами понял, что опасность совсем рядом, я снова открыл глаза.

Ко мне тянулись руки в чёрных перчатках. Там ещё было что-то вроде шприца. Я не разобрал.

В тот момент ещё был шанс успеть. С помощью местного вакидзаси, кинжала, я успевал перерезать себе артерию. Меня бы не смогли спасти.

Но я не сделал этого.

И в этот же миг увидел Алину. Она смотрела на меня с обочины. Наши взгляды встретились. Я пытался передать, надеясь на эмпатию: «Всё нормально. Это моё решение».

Но она не услышала. Или же не поверила.

Она рванулась вперед, во время очередного громогласного «Слава!».

Тут же среагировали тени. Ей кинулись наперерез.

Действуя своим кинжалом, она уничтожила пятерых — за секунды. Почти пробилась ко мне.

Но в последний миг, когда я уже готов был вмешаться, мощный удар странного оружия, напоминающего широкий меч, отсёк ей голову.

Фонтан чёрной крови на фоне живой золотой статуи — последнее, что я увидел в ту ночь. Нечто коснулось моей шеи. И темнота небытия затопила мой мозг.

Балансируя на грани сна, я не хотел выныривать в реальность. Хотя бы на пару минут оттянуть начало мучений. Ещё немного подумать. Разработать план освобождения. Но картина того, как погибла Алина, упорно стояла перед глазами. Она вызывала слишком много эмоций, чтобы отсиживаться в небытии.

Я ожидал, что боевая химия, которую против меня применили, вызовет самые неприятные последствия. Но голова на удивление была ясной. Ни сухости во рту, ни тошноты. Напротив: странный прилив сил.

— Вижу, ты пришёл в себя, — некто говорил по-русски с сильным акцентом; голос был странно знакомым.

Я открыл глаза.

— Хороший реакция, — прокомментировал снайпер, который стрелял в меня там, на Новой Земле, — такое не сделаешь фальшиво. Мы знакомы, так?

Мы встретились взглядами. Наверно, мне помогла храбрость отчаяния. В какой-то момент эмоции исчезли. Я смотрел на ситуацию будто со стороны. Привычное ощущение в бою, не раз помогавшее мне выжить.

Он не был уверен в ответе. Это было только предположение. Противник был проницателен, о многом догадывался — но реальных, доказанных знаний у него не было.

— Возможно, — ответил я, — мир велик, не так ли?

Снайпер расплылся в улыбке.

— Это хороший начало для… разговор, — ответил он, — ты знаешь, сколько всякого интересно я хочу тебя выспросить!

— Я не против взаимовыгодного сотрудничества, — ответил я по-английски, сделав паузу.

Снайпер моргнул пару раз, оценивая ситуацию. Но ответил тоже по-английски:

— Это не то, что я ожидал услышать, — сказал он, — ты ведь отдаёшь себе отчёт в том, что играть не получится? Ты не в том положении.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, что игра может вестись на многих уровнях. Со многими заинтересованными сторонами.

— Не без этого, — ухмыльнулся враг, — но это хорошее начало, я полагаю.

Вместо ответа я кивнул, воспользовавшись возможностью осмотреться.

Я лежал на наклонной кушетке, пристёгнутый крепкими кожаными ремнями. Я был одет. Хороший признак: значит, самые кардинальные методы допроса ко мне пока применять не планировалось. Хотя от моего внимания не укрылось, что из рукавов одежды выходили пучки тонких кабелей. Какие-то датчики? Для чего? Что-то вроде полиграфа? Этого следовало ожидать.

Само помещение было небольшим, и напоминало, скорее, гостиничный номер, чем тюрьму или пыточную: в противоположном углу был диван с оттоманкой, журнальный столик. С другой стороны — пара кресел, и шкаф, уставленный странными картонными коробками. Куда меня притащили? Конспиративная квартира местной контрразведки? Или их штаб-квартира? Учитывая любовь к комфорту на этой стороне, последний вариант нельзя было исключить.

— Что с Алиной? — рискнул спросить я.

— Ты же видел, — притворно удивился снайпер, — она погибла при твоём задержании.

— Зачем она это сделала?

Враг посмотрел на меня. Нахмурился. Потом усмехнулся.

— А вроде в самом начале ты произвёл впечатление умного сукина сына. Что, правда не понимаешь?

— Если ты такой умный — то мог бы и предвидеть развитие событий, — огрызнулся я.

— Впрочем, не важно, — сказал мой тюремщик, всё так же на английском; убедившись, что я владею этим языком, он с явным облегчением предпочитал не пользоваться русским, — ты говорил о сотрудничестве. Поэтому надеюсь на твоё благоразумие. Сейчас тебе покажут на экране несколько изображений. Старайся смотреть на них прямо, не отводить глаза и моргать пореже. Если всё пойдёт хорошо — мы не будем использовать распорки для век и фиксаторы. Это понятно?

Вместо ответа я молча кивнул.

Снайпер отошёл куда-то за спину. Свет в помещении померк. Моя кушетка ещё сильнее приподнялась, так что я теперь полулежал под углом сорок пять градусов к полу. Потом она повернулась к свободной стене, на которую опустился экран. Загудела невидимая аппаратура.

Первые несколько секунд экран оставался пустым. Потом появилось изображение из проектора, который светил откуда-то за моей спины.

Чей-то портрет. Мужчина средних лет, в пехотной форме вражеской стороны. Он смотрел в объектив с лёгкой, презрительной усмешкой. Через несколько секунд изображение сменилось. Ещё один мужчина. Или, скорее, парень. По крайней мере, по обычным, земным меркам. На вид лет двадцать — но при этом генеральские погоны.

— Это что, знакомство с частью? — попытался пошутить я, но ответа не последовало.

Портрет продолжал сменяться портретом.

Когда появилось фото Михалыча, я не успел отреагировать. Не смог сдержать рефлексы. «Так вот зачем датчики на теле. И одежда — чтобы не думал о них. Идиот!» — обругал я себя. Это и был полиграф. Точнее, его разновидность. Меня тестировали на социальные связи. Определяли знакомых людей… нашли Михалыча — впрочем, тут можно выкрутиться. Они наверняка узнают о предыдущей вылазке. Можно дать понять, что это я его зарезал тогда…

Опять череда незнакомцев.

А потом — я опять не успел. Не смог. Очень уж неожиданной была встреча.

Парень, девятнадцати лет. Широкая белозубая улыбка. Форма нашей стороны. Я его и запомнил по этой улыбке; она появилась на его лице за секунду до смерти, когда он уже понимал, что не успевает, и всё кончено. Когда он чувствовал, что мой палец не дрогнет на спусковом крючке. Двадцать второй год, мы берём в плен большую группу в промзоне. Они думали, что заманили нас в ловушку.

Я целился в голову. Но потом почему-то выстрелил в грудь, в сердце — на нём не было броника. До сих пор не знаю, что мной двигало — нежелание уродовать мимолётную красоту на вражеском лице, или жажда посмотреть, как эта непокорная улыбка медленно гаснет, холодеет, умирает…

Он был первым, кого я убил вот так, лицом к лицу. Я не мог его не запомнить.

Снова череда незнакомых лиц. Десятки. Потом сотни. Редкие вкрапления тех, кого я знал. Сослуживцы. Товарищи. Враги.

Их было не так много. Человек пять на несколько сотен портретов.

Когда я уже был готов сдаться — закрыть глаза и просить о передышке, свет вдруг снова стал ярким.

— Хватит, пожалуй, — сказал снайпер, снова появившись в поле зрения, — информации более, чем достаточно. Ты ведь не будешь отрицать, что кое-кто из этих людей тебе знаком?

— Не буду, — сказал я, и тут же добавил, пользуясь приёмом, чтобы перехватить инициативу: — как тебя зовут?

На секунду снайпер растерялся.

— Хоть буду знать, когда увижу тебя в такой же коллекции. Вместо того, чтобы назвать тебя «мужик, который привязал меня и показывал картинки», по имени вспоминать буду.

После секундной паузы снайпер рассмеялся.

— А неплохо! — констатировал он, успокаиваясь, — даже странно, что ты на той стороне. Обычно у ваших с чувством юмора так себе. Я Тревор.

— Приятно, — кивнул я.

— Руку жать тебе не буду, — ответил Тревор, — у меня не было времени проверять тебя на вшитые иголки с ядом и другие секретики. Как тебя звать я уже знаю.

Про себя я отметил это «у меня». То есть, не «у нас». Значит ли это что-то? Скоро выясним.

— Пока отдыхай, — продолжал Тревор, — как выясню, что нужно, мы снова встретимся.

С этими словами он вышел из помещения через единственную деревянную дверь.

Какое-то время я был один. Потом дверь снова распахнулась, впуская двух солдат в чёрных балаклавах. Они молча опустили меня в горизонтальное положение и покатили в коридор, тускло освещённый жёлтыми лампочками в матовых плафонах. «Как будто на операцию», — некстати подумал я и поёжился.

Коридор отказался довольно коротким. Меня завезли в ещё одно помещение, где не было ничего, кроме узкой, но довольно мягкой на вид кровати и белых стен.

— Только без глупостей, — предупредил один из сопровождающих, склонившись над ремнями, которые меня удерживали.

— Никаких глупостей, — согласился я ровным голосом.

Отстегнув меня, охранник мгновенно метнулся к двери. Его подстраховывал напарник. Дверь захлопнулась. С внутренней стороны она была обшита листом совершенно гладкого металла. Ни намёка на ручки, замки или даже петли.

Тюрьма она и есть тюрьма. Правда, тут довольно комфортабельно. Хоть за это спасибо.

Окон здесь, конечно, не было. Свет давала единственная лампочка под потолком — такая же тусклая и жёлтая, как в коридоре. Ещё здесь было очень тихо.

Я вздохнул, слез с кушетки и улёгся на кровати, разминая затёкшие запястья. Спать не хотелось. Провалявшись пару минут, я встал и разделся до трусов. Попутно обнаружил, что моя грудная клетка, позвоночник и половые органы действительно были облеплены датчиками. «Последнее то зачем?» — недовольно подумал я, хотя этот странный факт тоже имел логичное объяснение. Если уж отслеживать физиологические реакции — то все, полностью. А вдруг им бы посчастливилось найти неудержимую страсть моей жизни?

Я хмыкнул, отлепляя электроды. «Блин, могли бы хотя бы побрить сначала…» — досадовал я, отковыривая липкие пластины от груди. Это было довольно неприятно.

Я прошёлся по камере. Пять шагов на три. Не густо. Интересно, как долго меня тут продержат? Вопрос не праздный — я не то, чтобы очень хорошо переношу изоляцию. Не зря ведь считается, что заключение в одиночке — один из самых изощрённых видов пыток. Правда, это работает только тогда, когда у мучителей очень, очень много времени.

Я принял упор лёжа, положив ноги на кровать, чтобы усилие было более значительным. Отжимался. Десять подходов по пятьдесят раз — пока грудные и плечи не заныли невыносимо. Сделал небольшой перерыв. Потом начал отжимания в стойке на руках. Это далось сложнее; пару раз я даже чуть позорно не свалился, потеряв равновесие.

Потом — скручивания. Хотел приспособить кровать для гиперэкстензии — но не тут-то было: ножки оказались намертво прикручены к полу. Тогда, чтобы нагрузить мышцы поясницы, я сложил кушетку, и начал делать наклоны, удерживая этот единственный доступный мне свободный вес перед собой на вытянутых руках.

В камере был кран с раковиной и небольшой унитаз из нержавейки. Натренировавшись до изнеможения, я ополоснулся. Потом, попробовав воду на вкус, рискнул напиться.

Снова лёг на кровать. Начал дыхательные упражнения, вспоминая уроки Ци-гун. Где-то в середине очередного комплекса за дверью послышалось шевеление. Я рывком сел на кровати, напружинившись.

Дверь чуть приоткрылась. «Завтрак!» — крикнул кто, оставаясь невидимым, после чего в камеру закатился металлический поднос с едой.

Кормили недурно: местный вариант хлеба с мясным паштетом, что-то вроде каши со специями, вполне съедобное. И даже десерт: кусочек фруктового желе.

Съев всё до последней крошки, я оставил поднос на полу, возле двери. Ни к чему напрягать тюремщиков, пока у меня не созрел план побега.

Где-то через полчаса, по моим ощущением, свет вдруг померк, и камера погрузилась в темноту. Из коридора раздался заунывный сигнал. Что это — тревога или… отбой? Мне бы хотелось, чтобы было первое, но учитывая, что после сигнала так ничего и не произошло, скорее, это действительно был отбой.

Я вытянулся на кровати и, с удовлетворением ощущая, как ноют натруженные мышцы, уснул.

Я проснулся от света, который показался мне нестерпимо ярким, и несколько секунд не мог сообразить, где нахожусь.

Возле двери, вместо пустого подноса, уже стоял завтрак: несколько кусков хлеба, варёное мясо и яблоко.

Второй день так же прошёл в физических упражнениях и оттачивании навыков управления Ци.

Я продержался долго. Гораздо дольше, чем сам считал себя способным продержаться в таких условиях.

Если бы тут была хотя бы библиотека. Хотя бы окошко, в которое можно было бы наблюдать за облаками…

Но нет. В полном одиночестве, рано или поздно меня настигала моя собственная жизнь.

Всё то, что легко отправить «на потом», занимаясь повседневными задачами. Я не давал себе продыху в своей обычной жизни. Если отпуск — то насыщенный, и вообще — поменьше отпусков. И побольше заданий. Потом, может, когда пенсия будет гарантирована — семья. И сразу запас. Семья поможет; будет ребёнок — и никакие демоны прошлого меня достать не смогут. Потому что на первом месте будет ответственность.

Началось с ощущения присутствия. Обычное дело. Полгода назад я был в походе по Севморпути. В отельной каюте. Почему-то думали, что мне понравится такая «роскошь», хотя я бы предпочёл матросский кубрик… но меня никто не спрашивал. А отказ мог заинтересовать руководство. Могло последовать направление на очередную экспертизу… меня передёрнуло. Как там они говорили? «Оставаться настолько нормальным после всего — это совершенно ненормально. Мы не можем обозначить аномалию, но это не значит, что она перестаёт быть опасной…» — буквально так и писали в отчёте. Я видел. Мне показывал друг, который дорос до самого верха…

Я мог спиной определить, кто это. Взгляд был сильный, но добродушный. Саня, значит. Он никогда не беспокоил меня первым. Тактичный, блин. Как будто от этого мне легче.

— Ну привет, что ли, — сказал я молча, не оборачиваясь.

— Привет, — так же молча ответил Саня, — попал ты в переплёт, да?

— Ничего. Всякое бывало, — вздохнул я.

— Думаешь выкрутишься? — спросил он с искренним сочувствием в голосе.

— Не знаю, — честно ответил я, — ситуация, сам видишь…

— Ага, — кивнул он, — эх, знал бы, что оно так тут… точно погиб бы в бою. Глядишь и свиделись бы.

— Наверно, это было бы лучше, — согласился я.

— Всё ещё злишься на меня?

— Да, — честно ответил я.

— Чего так?

— Кажется, я горы люблю. Но теперь даже смотреть на них не могу.

— Ну извини… — в голосе Сани слышалось искреннее раскаяние, — я не специально. Просто… это казалось… ну не знаю, более правильным?

— А, может, ты и прав, — вздохнул я, — может, это правда было более правильным. Китайцы бы согласились. Ты выбрал хорошее место по фэншую, и должен был возродиться где-то в лучших условиях. Хочу верить, что так оно и есть.

— Думаешь, не бывает мира для погибших альпинистов? — хмыкнул Саня.

— Для погибших альпинистов-самоубийц? — уточнил я.

— Я не хотел…

— Не ври самому себе.

— Я не планировал так… точно.

— Но лез упорно, зная, что шансов почти нет. Я видел отчёты.

— Понимаешь… мне становилось легче! Это ощущение, что… не знаю, что мир уравнивает шансы! Веришь мне? — спросил он с обычной мукой в голосе.

— Верю… — тихо ответил я, — но хочу надеяться, что ты переродился.

— А что, если это будет преследовать меня после перерождения? Что, если мне — ребёнку будет это сниться? Я буду кричать во сне, бегать к родителям, просить утешения?

— Не будет, — ответил я после небольшой паузы, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее.

— Я хочу тебе верить… — вздохнул Саня, — но пока мне становится только хреновее…

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь… хотя стараешься… — он вздохнул, — я его глаза видел, понимаешь? В самый последний момент. Он знал, что происходит, ему было невыносимо больно. Но он хотел жить до последнего. Даже понимая, что уже остался инвалидом… кажется, он почуял, что я собираюсь сделать. Кажется, он молил меня, что не надо… что, если он не хотел прерывать свои мучения? А?

— Любой бы захотел это остановить, — сказал я, всё так же стараясь держать твёрдый тон, — я так точно. И если бы ты это сделал для меня — я был бы благодарен.

Саня промолчал. Ощущение взгляда исчезло.

Я, наконец, повернулся к своей кровати. Кажется, я видел след, где он сидел — но не мог вспомнить — может, это я сам присаживался до того, как сделать пару шагов по камере…

Мучительно выдохнув, я опустился на кровать и закрыл лицо руками.

И в этот момент открылась дверь.

У входа стоял Тревор. Он держал в правой руке распечатки каких-то документов и довольно улыбался.

— Ну что? — спросил он, — отдохнул?

Удивительно, но в его голосе вовсе не было издевки.

— Вроде того, — сухо ответил я.

— У тебя что, боязнь замкнутого пространства? — недоверчиво спросил он, — ты чего такой кислый? С такими показаниями в разведку не берут?

— Нет у меня никакой боязни, — ответил я.

— Вот и отлично. Знаешь, я думаю, мы можем обойтись без наручников. Просто иди впереди меня, ладно? Но без глупостей. Ты же разумный человек — понимаешь, где оказался, да? И я уже продемонстрировал свои добрые намерения.

«Добрые намерения!?» Я готов был взорваться. Но логика одолела эмоции. Что могут знать жители этого мира о по-настоящему серьёзных посттравматических расстройствах? Едва ли очень много. Они ведь не умирают по-настоящему!

Значит, скорее всего, в моём одиночном заключении не было злого умысла.

Мне действительно оказали королевский приём, вместо обещанных мучений. Будем исходить из такого понимания ситуации.

Тревор привёл меня в ту же комнату, где мне показывали портреты. Кушетки тут не было — поэтому он сразу указал мне жестом на диван с атаманкой.

— Присаживайся, — сказал он, — давай, наконец, поговорим. Кстати, меня впечатлило твоё поведение в заключении. Невероятный оптимизм. Забота о сохранении своего тела… или ты просто фанат ощущений? Есть и такие.

— Там не было книг, — я пожал плечами.

— Книг? — переспросил Тревор немного растеряно, — ах, да. Не знал, что ты религиозен. Положил бы парочку. У нас они не запрещены, даже те конфессии, которые проповедуют только на вашей стороне.

— Это было бы здорово, — честно сказал я.

— Ну да ладно, — Тревор придвинул к себе стул и сел напротив меня, опустив руки на спинку, — давай уже говорить. Сразу раскрою некоторые карты: это помещение — самая изолированная и безопасная от прослушивания часть нашего языкового сектора. Мне стоило огромных трудов создать такое место. Нас никто не услышит. Конечно, ты можешь мне не верить. Но сначала послушай, что я тебе расскажу. Уверен, ты изменишь своё мнение.

— Ты… умеешь расположить к себе, — осторожно заметил я, — еда была по-настоящему хорошей.

— Спасибо! — осклабился Тревор, — ну и давай к делу. Знаешь, зачем мне нужен был перерыв?

Я молча пожал плечами.

— Странно. Думал, ты догадался уже. Как ты понимаешь, никто из людей, которых ты узнал на фото, не имеет о тебе ни малейшего понятия. Они тебя никогда не видели. Это доказано.

— Ты их проверял так же, как меня? Серия портретов?

— Конечно, — Тревор пожал плечами, — догадаться не сложно. Это значит, что ты с ними встречался в обстоятельствах, которые находятся вне сознательных воспоминаний этих людей. Причем эти обстоятельства имеют для тебя большое значение, учитывая эмоциональную реакцию.

— Допустим, — кивнул я.

— Мы к этому ещё вернёмся, — улыбнулся Тревор, — теперь другая важная часть. И с этого момента, как я надеюсь, между нами возникнет настоящее доверие и чувство партнёрства.

Я критически взглянул на него.

— Татуировки, — сказал Тревор, — ты знал, что они бывают у новорожденных практически исключительно на нашей стороне?

— Нет, — искренне ответил я.

— У нас это довольно частое явление, — продолжал он, — причем заниматься изучением, каталогизацией изображений и символов, расшифровкой и интерпретацией запрещено под угрозой ссылки в вечный штрафбат. Кстати, тут давно научились их делать самостоятельно. И вот что интересно: невозможно предугадать, какая татуировка останется на теле после перерождения. Иногда врождённые татуировки исчезают, иногда те, что были сделаны здесь, выдерживают много перерождений.

Я был искренне удивлён. Странно, почему я сам об этом не подумал раньше?

— В то же время на вашей стороне это настолько редкое явление, что многие, даже опытные воины, понятия не имеют, что это такое, — продолжал Тревор, — возможно, поэтому, твоя татуировка с группой крови не привлекла должного внимания контрразведки.

Я промолчал; Тревор вздохнул и глянул на меня испытующе, будто собираясь с силами. Он выглядел как новичок на крещенских ныряниях в прорубь. И это его состояние здорово сбивало меня с толку. Я не мог понять — игра ли это? И если игра — то на каком уровне?

В следующую секунду Тревор вдруг начал раздеваться. Для начала скинул китель, потом — стянул майку. Подошёл ко мне. Протянул руку, демонстрируя внутреннюю часть предплечья. Там были едва заметные нити шрамов, складывающиеся в корявые буквы: «find Rus Int».

— Шрамы, даже зажившие — крайне редкое явление. Встречаются куда реже, чем татуировки, — продолжал Тревор, — а мой случай, насколько мне удалось выяснить, вообще уникальный, — он снова взглянул мне в глаза, наблюдая за реакцией. Мне же просто нечего было сказать. Я был очень недоволен собой — за то, что не обратил внимание на такую важную деталь в жизни этого мира, которая, к тому же, могла дать информацию к размышлению о том, что тут происходит и как отсюда выбраться.

— Когда я родился эти шрамы ещё кровили, — продолжал он, — но, к счастью, я проявился прямо посреди боя, и чуть сразу не отправился на перерождение. Никто не придал значения паре лишних царапин. Кроме меня самого, уже позже.

— У вас тут тоже есть что-то вроде тестирования, чтобы определить, в какие войска пойдёт новорожденный.

— Верно, — Тревор осклабился, — то есть, ты примерно понял, что я делал дальше.

— Строил карьеру в разведке…

— Не просто строил. Я внедрил несколько принципиально новых методов допроса. Потом внедрил активный метод, позволяющий с очень высокой степенью вероятности доводить пленных до перерождения на нашей стороне. В крайне сжатые сроки.

Теперь я посмотрел в его глаза. В них было холодное любопытство. А ещё — тщательно скрываемая жажда чего-то…

— Сволочь, — констатировал я.

— А это как посмотреть, — Тревор отреагировал на оскорбление спокойно, словно ожидал его, — до меня тут творилось полное варварство. Пир плоти и боли. Кровища, кишки, это вот всё… и всех устраивало. Хотя десять процентов обращённых за полгода мучений считалось отличным результатом!

Мы замолчали, глядя друг другу в глаза. Я успел взять себя в руки и заслонился эмоциональным щитом полного неприятия. Нет, я не стал его выспрашивать о новых методах, как бы ему этого не хотелось.

— Ты показал мне художества на своей руке, — наконец, сказал я, заметив первые признаки растерянности в его взгляде.

— А, да, — кивнул Тревор, — в общем, я думаю, что это послание от меня самого. Я в прошлом знал, что попаду в место, где люди, вероятно, теряют память. И таким образом смог мне передать частицу информации. Раскручивая которую, я вышел на тебя. Rus Int — очевидно, русский разведчик. Ради этого я перебрался в этот треклятый сектор! Ты знал, кстати, что даже в циклы, близкие к равновесию, тут никогда не бывает тихо? Странный это язык, тут такой накал полярности, что стороны рвут друг друга с особым остервенением… И вот теперь я убедился, что это не было самообманом. Ты определённо того стоил.

— Что ты хочешь от меня?

— Того же, что твой куратор на твоей стороне, — теперь Тревор демонстрировал пределы своих возможностей, это было совершенно понятно, — я хочу выбраться отсюда. Туда, откуда ты пришёл.

— Что ж, — я вздохнул, стараясь не выдать досаду, — в таком случае, ты знаешь, что у него не было толкового плана, как вытащить нас отсюда. И у меня нет.

Тревор улыбнулся и придвинулся ко мне вплотную.

— Это потому, что твой куратор не сам принимал решения о тебе, — прошептал он, — предполагается, что я буду действовать так же. Мне доверяют. И я должен делать так, как мне велят. Но я буду умнее.

— Вот сейчас не очень понял, — признался я.

— Ты ведь задумывался о верховном командовании? — спросил Тревор, — почему о нём так мало знают в войсках?

— Задумывался, — признался я.

— Мне доводилось общаться с Верховным. Представь: на нашей стороне он что-то вроде божества.

Я хмыкнул.

— Самая большая тайна этого места — это то, что сторонами командует одна и та же личность. Понимаешь?

Что это? Психологический ход? Чтобы поселить полную неуверенность и растерянность? Заставить потерять критическое восприятие? Или же… правда?

— Твой говорил про Горы Недоступности, да? Про лазы и пещеры, через которые можно добраться до Замка? Про то, как полезно, что ты можешь управлять животными и птицами, потому что на последнем этапе они будут очень нужны. Верно я говорю?

Тревор сказал больше, чем я знал. Намеренно? Скорее всего, нет. Значит, Даниил утаил часть информации? Тоже вёл свою игру — в тёмную?

— Ты вышиб себе мозги, — сказал я. У меня было не так много козырей в этом разговоре, и я зашёл с одного из них.

— Что? — Тревор действительно растерялся.

— На моей стороне, — продолжал я, — после того, как у тебя не получилось застрелить меня, ты вышиб себе мозги. Ты самоубийца. И всё равно оказался здесь, среди погибших в бою. Но ты ушёл сюда добровольно.

— А-а-а, вот ты о чём, — было видно, что ему стоило больших усилий сохранить контроль над собой. Неужели не догадывался? Или наоборот — подозревал многое? Что он видит во снах, ночами?.. как бы то ни было — я попал в болевую точку, это очевидно.

— Те, кто используют вакидзаси — они самоубийцы? — усмехнулся Тревор, — или те, кто кидаются на гранату, чтобы дать возможность товарищам отойти? Из вашего мира — попадут ли такие сюда?

Я промолчал.

— Скажу сразу: я не знаю, к чему тебя ведут. Для чего ты нужен в горах, и что там с тобой сделают, — продолжал Тревор, — но я точно знаю, что единственный способ лично для меня выбраться отсюда — это нарушить эти планы. Подозреваю, что для тебя тоже.

— Что с Алиной? — спросил я, — мы можем встретиться?

Тревор долго молчал.

— Знаешь, я мог бы разыграть и эту карту. Но не буду. Считай это жестом доброй воли и залогом будущего доверия. Я отследил её до штарф-лагеря. Мы никак не сможем её вытащить. Если я попытаюсь — это привлечёт лишнее внимание и поставит под угрозу весь мой план.

— У тебя есть план?

— Есть способ попасть туда, где можно открыть проход в ваш мир, — Тревор снова перешёл на шёпот, — но для этого нам нужно потеряться.

— Потеряться? — переспросил я.

— Не сейчас. Ещё будет время. Я всё объясню. Для первого серьёзного разговора сегодня достаточно.

— Но… — я хотел возразить, но Тревор просто развернулся и вышел из помещения, напевая неожиданно красивым баритоном:

Тревор явно не хотел продолжать разговор про Алину. Интересно, почему? Я ни секунды не сомневался, что у него был бы способ вытащить её, чтобы использовать для достижения своих целей, если бы она действительно была в штраф-лагере.

В чём же тогда было дело на самом деле? Алина тоже оказалась в центре влияния какой-то другой группы?..

Гадать бесполезно. Оставалось только ждать.

Как и всякий разумный человек, я считаю, что самая страшная вещь, которая может случиться с человеком — это потеря разума. В нашей голове слишком много всего, от чего следует защищаться. Потеря рациональной картины мира, способности рассуждать, делает нас беззащитными перед внутренними демонами.

Поэтому я делал всё, чтобы сохранить холодный ум; ни в каких, даже самых ненормальных обстоятельствах, не давать слабину. Не глядеть заинтересованно в бездну безумия, мечтая о прохладе, где нет рассудка.

Разговор с Тревором поставил меня на грань этой пропасти. То, что я чувствовал нутром, своими инстинктами, с самого первого дня в этом мире, закрутилось в картину с ненормальной логикой. Меня вели с самого начала? Контролировали? Вроде бы, да. Это можно допустить. Но где проходит граница этого контроля? Что, если мной просто играют? Что, если всё это происходит… в моей голове?

Я слышал про тесты на безумие, предполагающие мгновенное решение сложных математических задач с помощью компьютеров, существующих в воображаемом мире, с последующей проверкой результатов вручную. Но, во-первых — у меня не было под рукой даже калькулятора, и во-вторых — я был уверен, что разум мог подделать любой результат. В бреду вычисления будут выглядеть правдоподобно, но они не выдержат проверки в реальном мире.

Плюс одиночка — её никто не отменил… а, значит, к вечеру можно ждать новых визитёров…

Но, к счастью, до вечера дело не дошло.

Сначала я услышал сигнал тревоги. Низкий гул, вызывающий подсознательный ужас, пробирался сквозь толстые стены, добираясь до костей.

Я спокойно поднялся и сел на кровати. И это простое действие вернуло меня в реальный мир. Безумие и паранойя отступили.

Я слышал топот ног по коридору. Что-то вроде отдалённых взрывов и даже… выстрелов? Очередей? Что это? До фронта слишком далеко. Бунт? Но кто будет бунтовать против своей стороны здесь?..

Минут через десять всё затихло. Я тяжело вздохнул и хотел было снова прилечь, но тут дверь в мою камеру распахнулась. На пороге стоял Тревор. Я узнал его благодаря тому, что огромный визир его противогаза почти не скрывал лицо. Кроме противогаза на нём был полный костюм химической защиты. Я такие только в учебниках видел, в Кадетке. В теоретических разделах. В отличие от ядерного, химическое оружие тут было, и даже иногда использовалось — но крайне редко, из-за неожиданного побочного эффекта. Те, кто был причастен к его применению, в следующем цикле перерождения неизбежно оказывались на противоположной стороне. Независимо от того, какая сторона его применяла.

— Надевай. Живо! — скомандовал Тревор, бросая мне на кровать увесистые пакеты, — у тебя где-то полторы минуты.

Я повиновался, не мешкая и не задавая лишних вопросов.

Костюм, как и противогаз, были идеально подобраны по размеру. И вообще оказались неожиданно удобными. Хотя, конечно, в защите было жарковато.

Тревор, наблюдая за мной, смотрел на часы, встроенные в комбинезон на запястье.

— Управился. Отлично! — сказал он; только тут я обратил внимание, что отлично слышу его, несмотря на два противогаза. При этом никаких раций я не заметил.

«Хорошие мембраны?» — предположил я, разглядывая противогаз Тревора.

— Что? — спросил он, перехватив мой взгляд.

— Ничего, — ответил я, — противогазы хорошие.

— Экспериментальная модель, — кивнул Тревор, — мы готовили провокацию на ключевом участке фронта. В атаке планировалось задействовать всего пару человек… и представить всё так, будто это та сторона.

— Лихо, — кивнул я.

— Ну, всё, — сказал Тревор, открывая дверь, — теперь точно можно. Пошли.

— Куда мы? — всё-таки решился спросить я.

— Я же говорил, — ответил Тревор, — мы теряемся.

Оказывается, меня держали в особняке, который был оформлен как элитное жильё. Тут квартировало командование сектора, на охраняемой территории, прилегающей к генштабу. Что ж, эту часть своего задания я выполнил — проник сюда. Правда, с отслеживанием конвоев есть неразрешимая проблема…

Я не осознавал масштаб того, что сотворил Тревор, пока мы не оказались на улице. Он уничтожил столицу сектора. Подчистую. Город не был готов к такого рода атаке, это было совершенно очевидно.

Тел на улице было очень много. Крови почти не было — так, небольшие потёки от разбитых голов, и пара офицеров, выпавших с балкона. Но всё равно погибшие от химического оружия вызывали сильное внутреннее напряжение; какую-то дикую смесь брезгливости и ужаса.

Следов самого поражающего вещества, конечно, заметно не было. Никаких эффектных клубов зелёного или жёлтого дыма, как это любят показывать в фильмах. Это оружие опасно тем, что может быть совершенно незаметным.

— Кто-то ведь должен был остаться, — предположил я, — средства защиты в дежурках?

— Кто-то и остался, — Тревор равнодушно пожал плечами, перешагивая через очередное тело, — в ставке командующего сектором наверняка. Там изолированный ситуационный центр, рассчитанный на применение в том числе химического оружия.

— Последует ответный удар?

— Обязательно, — кивнул Тревор, — но не раньше, чем завтра утром. Предполагаю, что часть высшего командования погибла, без них решения никто принимать не будет. Это правило. К тому же город ещё пару дней будет опасным местом. Эта гадость не так быстро разлагается. А антидота к ней нет. Проектом не предусмотрен.

— Если у наших разведка не дремлет, они сообразят. И попытаются перехватить инициативу, пока есть возможность, — заметил я.

— На это я и рассчитываю, — Тревор оглянулся и посмотрел на меня, широко улыбаясь, — масштабный прорыв линии фронта с задействованием всего — это как раз то, что нам надо! Нужна неразбериха на земле, чтобы ни у кого не было соблазна лишний раз глядеть наверх.

— Ясно, — кивнул я.

Мы шли по мёртвому городу довольно долго. И эта прогулка совсем не добавляла твёрдости моему психологическому состоянию. За одно только я был бесконечно благодарен этому месту: тут не было детей. Даже знание, что все эти погибшие завтра снова оживут не избавляло от ощущение чудовищной катастрофы.

В каком-то кафе, мимо которого мы шли, занимался пожар. Там готовили на открытом огне. Во внутреннем дворике я видел, как повар лежал поперёк мангала. Его торс прогорел почти до позвоночника. От одежды занялась деревянная ограда, а через неё огонь перекинулся во внутренние помещения.

Там, внутри, за столиками сидели люди, уронив головы с пылающими волосами на обугленные руки.

— Не мешкай, — Тревор легко толкнул меня под локоть, — не отвлекайся. Времени не так много.

В паре кварталов от кафе нам попалась золочёная статуя. Та самая, вокруг которой устроили пляски ночью, когда я только приехал в город. Среди мёртвого царства она выглядела ещё более жутко, чем тогда. Было отчётливое ощущение пристального взгляда, которое от неё исходило. Неудержимо хотелось спрятаться.

— Принято считать, что этот кумир — точная копия Верховного, — сказал Тревор, — но это, конечно, полная чушь. Кстати, знаешь, зачем нужно Чествование и прочие вещи?

— Для стабильности, — ответил я.

— Соображаешь, — одобрил Тревор, — верно. Людям нужно ощущение, что есть нечто более великое, чем они сами. Эти дисциплинирует.

«Или нечто более безумное, чем то, что скрывается в их головах, — подумал я про себя, но промолчал, — чтобы было страшно потерять то, что имеешь».

— Знаешь, что внутри статуя полая?

— Догадывался. Иначе транспортировать было бы тяжело.

— Иногда, очень редко, по личному распоряжению Верховного в ней запирают животных. И разводят вокруг статуи огонь, сжигая их внутри.

— Гекатомба, — сказал я.

— Что? — переспросил Тревор.

— Жертва.

— Надо внимательнее приглядеться к религиям на вашей стороне…

Пожар в кафе, очевидно, был не единственным. Когда через пару часов мы вышли на небольшую возвышенность ближе к промышленной окраине, откуда открывалась панорама города, я насчитал с десяток крупных очагов.

— Город выгорит, — заметил я. Странно, но это мысль принесла некоторое облегчение. Почему-то было невыносимо думать, как множество голых людей расчищает город, вытаскивая с улиц трупы своих двойников…

— Нет, едва ли, — Тревор покачал головой, — ночью будет дождь. Да и в крупнейших центрах автоматические системы пожаротушения. Пострадают только старые здания.

— Получается, город быстрее очистится? — спросил я.

— Ага.

— В таком случае, на месте наших я бы поспешил.

— А они и спешат, — Тревор кивнул куда-то в сторону горизонта, — части быстрого реагирования уже на подходе. Может, даже успеют до утра взять ситуационный центр и наладить оборону.

Я пригляделся. И точно: у горизонта парили силуэты крылатых машин. Их было много. Очень много. Гораздо больше, чем я мог подумать.

— Я помог отработать вашей разведке, — заметил Тревор, — не мог рисковать. Сам понимаешь. Поэтому мы так спешили. Тут задерживаться совершенно нельзя.

— Но… где ПВО? Как это вообще возможно?

— Цепочка принятия решений нарушена, — Тревор пожал плечами, — я ведь объяснял. Никто не ожидал такого масштабного удара. Система на это не рассчитана. Те, кто пытался сопротивляться по вашей инициативе, уже подавлены вашем десантом.

— Подожди… а промышленный пояс? — спросил я, — поражающее вещество туда дошло?

— Ну конечно! Иначе это всё не имело бы смысла.

— Наши займут оборону… до фронта километров триста… даже если начнут пробиваться уже сейчас — это несколько дней, в любом случае!

— Предприятиями пожертвуют, если будет надо. Просто помни — к утру тут будет ваша территория. В городе начнут возрождаться ваши. Это будет эксклав, который очень сложно подавить. Разве что другой химической атакой… и то вряд ли: ваши наготове и в средствах защиты. Кстати, мы пришли, — Тревор кивнул в сторону небольшого армейского грузовика, застывшего в переулке у начала промзоны, — там гермокабина. Хоть пообедать можно будет в комфорте.

— Куда дальше? — спросил я.

— Увидишь, — Тревор подмигнул.

Я прикрыл глаза. Картина того, что будет происходить здесь в ближайшие несколько дней была очень яркой.

— Слушай… — сказал я, стараясь держаться к Тревору как можно ближе; он, кажется, не почувствовал угрозы, — я… точно того стою?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Ты ведь хочешь выбраться отсюда? — спросил он.

Я кивнул в ответ.

— Вот. И я тоже.

Он развернулся и направился к грузовику.

Я неслышно скользнул следом. Сделал ему подсечку. Зафиксировал на земле, перехватив взгляд, полный искреннего недоумения.

— Извини, не могу так, — произнёс я, — на случай если я не прав — ледник Зубастый, прибрежный сектор фронта. Через пять дней.

— Подожди! — Тревор отчаянно пытался вырваться, — что…

Но договорить он не успел. Я сорвал с его лица маску.

Концентрация боевого отравляющего вещества здесь, на окраине, была не так высока. Тревор промучился несколько минут. Мне было неприятно наблюдать за его агонией, но я не мог сделать этого раньше, в городе. Не уверен, что смог бы найти подходящий путь к отступлению достаточно быстро.

Теперь же дорога была открыта.

Ни в одном учебнике по тактике и оперативному искусству, ни на одной карте, ни в одном замысле операции не отражается та часть реальности, с которой сталкиваешься на месте. Те жертвы, которые не имеют никакого отношения к человеческим разборкам. Те жизни, которые обычно даже не берутся в расчёт… как тогда, во время испытания супер-бомбы на Новой Земле.

После промышленного пояса начались леса. Ориентируясь по компасу, встроенному в приборную панель грузовика, я съехал на ближайшую грунтовую дорогу, которая вроде бы держала нужное направление.

И тут столкнулся с последствиями того, о чём люди даже не думают, планируя войны.

Сначала трупы животных попадались редко. Мне удавалось лавировать, объезжая их, благо дорога была достаточно широкой.

Поначалу это были мелкие создания. Местные варианты белок и зайцев. И множество птиц.

Потом пошли звери покрупнее. Олени. Медведи. Лоси.

Некоторые были ещё живы. Пытались шевелиться.

Объезжать тела больше не получалось. Грузовик мчался, подскакивая. Я старался не прислушиваться к посторонним звукам, стараясь сосредоточиться на гуле двигателя.

Удивительно, сколько живности обитало в здешних лесах! Это какая должна быть эффективность биосферы? Впрочем, тут не было смены времён года… это ведь не привычный мне лес, хоть и похож. Это, скорее, джунгли…

Мне пришлось остановиться.

Зверь, который вышел на дорогу, ещё держался на лапах. Больше всего он походил на льва, но был, пожалуй, даже крупнее земного вида.

Я не смог проехать, просто сбив его. Это было неправильно, нецелесообразно — но я не смог.

Заглушив двигатель, я выпрыгнул из кабины. Пошёл на встречу зверю, удивляясь, словно со стороны, своему безрассудству.

Лев глядел на меня зелёными глазами, в которых было море боли и предчувствие скорого конца. Его лапы дрожали. Но…

В нём было что-то ещё. Странная, безумная надежда.

Он смотрел на меня так, как будто я могу принести ему облегчение…

Я нащупал рукоятку форменного вакидзаси. Пошёл зверю навстречу. Кажется, он тоже хотел двинуться ко мне — но, видно, все силы уходили только на то, чтобы оставаться стоять…

То, что происходило у меня внутри, описать сложно. Умом я понимал всё безумие ситуации. И в любых других обстоятельствах действовал бы иначе. Мне приходилось принимать тяжелые решения, когда речь шла о людях. Но тогда я смог подавить эмоции, заглушить их. Иначе я бы не выжил. Я теперь будто бы нечто управляло мной. Но не со стороны — а изнутри. Нечто, о существовании которого до недавнего времени я не подозревал.

— Тс-с-с-с… — зачем-то произнёс я, протягивая руку в резиновой перчатке к зверю.

Тот доверчиво понюхал кончики моих пальцев.

Другой рукой я медленно поднимал вакидзаци, целя зверю в шею.

Тот доверчиво смотрел мне в глаза.

И я почему-то вместо того, чтобы закончить его мучения, отбросил кинжал. Снял перчатки, прекрасно понимая, что это смертельно опасно.

Погладил его морду рукой.

Послышался треск.

Между моей ладонью и шерстью зверя мелькнули маленькие фиолетовые молнии.

Статическое электричество? Может быть, я ведь в резине…

А потом вся фигура зверя вспыхнула.

В первые секунды я подумал, что это огонь. Но пламя было слишком ровным. Похожим на чистый свет. И зверь вместо того, чтобы зарычать и забиться в агонии, встал твёрдо на ноги.

На него было больно смотреть. Я прикрыл визор противогаза ладонью, и мог наблюдать за действиями льва только по теням, которые вдруг стали очень резкими, контрастными.

Он шёл куда-то в сторону, уверенной, спокойной походкой.

Я ощутил сильный толчок в грудь — порыв ветра едва не сбил меня с ног.

На долю секунды я убрал руку от глаз, и успел увидеть, как сияющая фигура льва исчезает внутри шара, покрытого чёрными молниями.

Потом всё закончилось.

Зрение медленно возвращалось. Я по-прежнему был в лесу, среди множества мёртвых созданий, которым не было суждено возродиться в этом мире. Оглянувшись, я увидел морду грузовика, бурую от крови и фрагментов тел.

Вздохнув, я заставил себя залезть в кабину.

Через несколько километров пути я уже не был уверен в том, что происшествие со львом случилось на самом деле.

Спустя несколько часов, уже на закате, я вышел из грузовика. Как мог обработал свой костюм штатным огнетушителем, и тщательно обмылся водой из технического запаса, который хранился в кузове, в герметичном танке.

Километров пять я шёл, не снимая защиту. И только потом рискнул избавиться от опостылевшей резины.

Всё тело зудело и чесалось. Оказавшись на побережье, я с огромным удовольствием скинул насквозь пропитанную потом форму и нырнул в высокие волны, наплевав на все меры безопасности.

Нужно было искать знаки, соответствующие месту эвакуации. Сориентироваться. Но у меня совсем не было сил после того, как растратил последние усилия на то, чтобы зарыть защитный костюм поглубже.

Я растянулся на пока что горячем песке, не в силах заставить себя пошевелиться. Понимая, что ночью температура может упасть, рискуя замёрзнуть насмерть, я всё же оставался на месте. Но, к счастью, ночь была тёплой.

Вышел к морю я удивительно удачно. До первого ориентира было всего пара километров, которые я довольно быстро преодолел песком по кромке песчаного пляжа, на границе леса.

Берег был пологим. Очень похожим на Рижское взморье, в районе Юрмалы. Впрочем, Юрмала и есть «взморье» на латышском, но об этом мало кто помнит. По-хорошему такие места должны очень хорошо охраняться, но этому мешало одно обстоятельство: длина прибрежной полосы.

Пологий песчаный берег с лесистыми берегами тянулся на полторы тысячи километров, до границы умеренной зоны. Там леса постепенно снижались, превращаясь в карликовые кустарники, хорошо себя чувствующие при температуре, близкой к нулевой, с ночными заморозками. И только возле самой тундры берег вздыбливался стометровыми скалами, в которые бились ледяные волны.

Конечно, при желании и необходимости даже такое пространство можно было заставить заградительными сооружениями и сторожевыми вышками, но в этом просто не было необходимости. Эта часть мирового океана плотно контролировалась другой стороной. Проход со стороны Южного моря был слишком узким, чтобы там мог пройти флот вторжения, и оборонять его было не сложно. А для отдельных лодок и рейдеров есть система противодиверсионной борьбы. Которую мне предстояло обмануть.

Из леса вытекал небольшой ручей с ледяной и кристально прозрачной водой. На берегу он изгибался буквой S. Это был первый ориентир.

Солнце стояло уже высоко; припекало, и я напился от души, до ломоты в зубах, не заботясь о простуде. На войне организм перестраивается, отдавая куда больше сил, чем в обычных, гражданских условиях. Иммунитет мобилизуется и его эффективность не снижается, даже при локальных переохлаждениях.

За ручьём, в лесу высился небольшой пологий холм. Это был второй ориентир. Я посмотрел в сторону моря. Конечно, с берега схрон заметить было невозможно, иначе он не продержался бы долго. Несмотря на кажущуюся доступность и полное отсутствие охраны, я знал, что раз в два часа вдоль берега пролетала патрульная вертушка, в поисках необычных следов на песке. Может быть, из-за происшествия столице график вылетов скорректировали — но рассчитывать на это было бы глупо.

Поэтому я расположился под раскидистым деревом, убедившись, что ни при каких обстоятельствах меня невозможно заметить с воздуха, и стал ждать.

Жаль, что комбез я закопал. Надо было хотя бы часы или компас выдрать… но жалеть поздно.

Я даже хотел соорудить что-то вроде солнечных часов, но тут обратил внимание на тень от большого дерева, которая выделялась на песке, и решил, что её будет достаточно.

По моим прикидкам, после пробуждения я шёл не меньше часа. И ещё как минимум час сидел под деревом.

Вертушки не было.

И только когда я уже встал и начал отряхиваться, откуда-то со стороны материка послышался мерный гул винтов.

Я вжался в древесный ствол и затаил дыхание.

Вертолёт двигался странно — зигзагами. Будто корабль, уклоняющийся от торпедной атаки. Внимательный осмотр? Наводка? Плохо — тогда стоит ждать и других поисковиков. Надо спешить.

Как только вертушка скрылась вдали и стих шум её винтов, я рванул к берегу со всех ног, по ручью, чтобы не оставалось следов. Добежав до моря, тут же нырнул и ушёл на глубину, набрав побольше воздуха.

Схрон удалось найти только с третьего раза, когда я уже решил, что ошибся в ориентирах. Небольшой резиновый купол, замаскированный под донные камни, можно было найти только наощупь.

Внутри был кислородный аппарат с маской, не выбрасывающий отработанный воздух, и подводный буксировщик на аккумуляторах — хитро построенный, специально, чтобы обойти систему сверхчувствительных микрофонов, установленных в прибрежных водах. Вместо винтов или водомёта в качестве движителя использовались удлинённые ласты, которые не создавали даже намёка на кавитацию. Какая механика работала внутри для того, чтобы реализовать эту прелесть, я не хотел даже задумываться, чтобы не сломать ненароком голову.

На глубине в пару метров было заметно прохладнее, чем в поверхностных водах. Я чувствовал, что ладони начинают неметь; держаться за буксировщик было всё сложнее. Но даже это было предусмотрено: я чуть сбавил скорость и подвинулся вперёд, обхватив буксировщик руками, схватившись за резервные рукоятки внизу корпуса. Стало намного лучше: корпус подогревался, отводя лишнее тепло.

Курс аппарат выдерживал автоматически, по встроенной сверхточной инерционной системе. Её погрешность на предусмотренном расстоянии не превышала двадцати метров, тогда как лодка была в длину все девяносто. Шансов проскочить мимо почти нет.

Отдалившись от берега, я включил головной фонарь. Ещё не стемнело, так что риск обнаружения был минимальным — а так я хотя бы не рисковал врезаться на полном ходу в корпус лодки.

Наконец, когда отметка на кислородном аппарате приближалась к красной зоне, я увидел корпус подводного корабля.

Здешние лодки по размерам примерно соответствовали многоцелевым субмаринам на Земле. То есть, не были сверхгромадными. Но я впервые оказался в воде рядом с искусственными объектом таких размеров. Это было странное ощущение. Скорее, неприятное.

Сориентировавшись, я поднялся к верхней палубе и по особой разметке нашёл аварийный шлюз. Опустившись на него, я, используя утяжелитель на кислородном аппарате, постучал условным стуком. Спустя несколько секунд последовал ответ.

Шлюз открылся, выпустив несколько мелких пузырьков. Помещение было неожиданно маленьким, размером с лифт. Упаковаться туда вместе с буксиром и кислородным аппаратом было совсем не просто. Но я упорно не хотел оставлять никаких следов эвакуации.

Шлюзование длилось значительно дольше, чем мне бы того хотелось. Некстати вспомнился рассказ Даниила про приклады. Я вспомнил про Замок; про то, что, возможно, случилось с Ваней и научинками. Успокоить дыхание после таких мыслей было непросто.

На борту мне выделили отдельную каюту, хотя я совсем не отказался бы от места в общем кубрике. Но просить от этом не хотелось — лишние строчки в докладах могли обернуться лишними неприятностями. Так что я просто старался чаще бывать в общих местах: не пропускал приёмы пищи, задерживался в салоне отдыха и спортзале.

Так прошло двое суток.

Перед всплытием в бухте базирования меня пригласил командир в свой салон. Лодкой командовал кап-два, опытный офицер с внешностью двадцатилетнего матроса-срочника. Обычное дело для здешних мест.

— Будете чего-нибудь? — предложил он, — мы, подводники, позволяем себе больше, чем сухопутные служаки.

— Нет, спасибо, — я покачал головой, — мне ещё на доклад.

— А, ну да… — командир вздохнул, — вам продыха не дадут.

— Наверно, нет. Не дадут, — согласился я.

— Я, собственно, вот о чём, — командир явно смущался, прохаживаясь по салону; этот разговор точно не мог быть санкционирован руководством, я об этом знал — и он тоже, — знаете, у меня мечта была.

— Серьёзно? — искренне удивился я.

— Да, — ответил командир, — серьёзно. Не подумайте чего, я не особо религиозен. Но я хотел иметь хотя бы тень надежды.

— Надежды на что? — переспросил я, уже понимая, о чём он скажет.

— Надежды на то, что вечности не будет, — вздохнул командир, — понимаете.

— И… как это связано со мной?

— Я сейчас не про слухи разные. Я про то, что вы сделали в Черноводье, — продолжал командир, — подобного не было уже очень, очень давно. А это значит, что проклятое равновесие снова нарушилось. Что есть шанс, что весь этот проклятый мир когда-то рухнет!

Я помолчал, глядя на командира. Сколько ему на самом деле? Наверняка, очень много. И он опасно близок к той грани, за которой люди даже на нашей стороне перестают считаться людьми…

— Не переоценивайте события, — ответил я, — это может и ничего не значить.

— Может, — согласился командир, — но… не знаю. У меня странное чувство. Я давно такого не испытывал. С момента появления первых слухов про Замок. И я просто хотел лично сказать вам спасибо.

— Пожалуйста. Хотя я не очень понимаю, за что.

— Мне кажется, что понимаете, — вздохнул командир, — очень хорошо понимаете… у меня только одна просьба. Когда это всё для вас закончится. А я уверен, что так и будет. При возможности вспомните про меня. И про других тоже… хорошо?

Я не смог подобрать нужных слов. Поэтому просто кивнул, и вышел из командирского салона.

Первый сюрприз ждал меня уже на пирсе. Рядом с Даниилом стояла Алина. Уже в нашей форме — правда, не лётной, а обычной, общевойсковой, без знаков различия.

Где-то в глубине души я надеялся на это, но считал, что такой поворот находится за пределами вероятности. Уловки Тревора, который обходил вопросы про Алину, я связывал с тем, что её отправили в тамошний аналог заведений для сумасшедших.

— Ну навёл ты шороху! — Даниил крепко пожал мою руку, — генштаб на ушах стоит. Похоже, наш сектор рассматривают как возможное направление общего удара, который сдвинет ситуацию в нашу пользу.

Кроме Даниила на пирсе стояло флотское руководство. И ещё пара незнакомых мне офицеров из разведки. То есть, поговорить о наших планах по Замку возможности не было. Опять нужно играть роль.

— Это случайно, — я пожал плечами, — в какой-то момент ситуация вышла из под контроля.

— Да ясно, — Даниил махнул рукой, улыбнулся и отступил в сторону, — пойдёмте, что ли.

Я посмотрел Алине в глаза. Было видно, что она изо всех сил изображает невозмутимость. Что ж — значит, так надо. Я не имел представления, что тут происходило всё это время. Значит, нужно подыгрывать.

В машине мы продолжали молчать. В какой-то момент Даниил покрутил аудиосистему, включил радио с местной музыкой, потом вырубил его. Достал откуда-то из бардачка контейнер с магнитной плёнкой — местный аналог компакт-кассет — и вставил его в гнездо.

Салон наполнился музыкой, которую играют на другой стороне.

— Новые хиты, из соседнего вражеского сектора, — пояснил он, — пытаюсь понять, почему они в русском популярны, ведь у них и своих песен хватает.

— Если будешь слишком хорошо знать врага — полюбишь его, — заметил я.

Даниил рассмеялся.

— А неплохо! — сказал он сквозь смех.

В этот момент вступление закончилось. Женский голос запел на английском:

Алина сидела на заднем сиденье. Я не мог видеть её лица, даже в зеркале — оно было неудачно повёрнуто. Но каким-то образом я чувствовал, что в её глазах стоят слёзы.

Мы ехали долго. Почти весь день. По пути останавливались в небольшом промышленном городке, где жили вахтовики, обслуживающие бронетанковый завод. Там заправились на складе, и перекусили в местной столовой. На нас поглядывали с любопытством, но подойти никто не решался. «По крайней мере, мои волосы останутся при мне», — думал я, вспоминая случай в общаге, когда я первый раз вернулся из-за кордона.

За обедом мы перебросились парой ничего не значащих фраз, и поехали дальше в молчании. Плёнка с вражескими песнями закончилась, и Даниил снова включил радио с местными мелодиями. Эта музыка удивительно гармонировала с живописным лесом, среди которого мы ехали. Как будто её сочиняли нормальные люди, а не бессмертные души, застрявшие в мире вечной войны…

Поначалу я думал, что мы поедем в Пятиуголье. Это было логично — штаб там; разбор полётов и назначение новых заданий всегда происходило только в управлении. Но после остановки на заправку я окончательно уверился, что мы едем в другую сторону.

Возле Пятиуголья начинались внутренние степи, леса заметно редели, и в хорошую погоду на западе были видны горы. Тут же растительность становилась только гуще. Деревья, напоминающие гигантские калифорнийские секвойи, взмывали вверх, закрывая небо над дорогой. Даниил даже включил фары, чтобы ориентироваться в зелёном полумраке.

Вспомнив про секвойи, я вдруг подумал — не попадают ли в этот посмертный мир растения тоже? На Земле эти гиганты истреблены; последняя роща сгорела в грандиозном пожаре во время знаменитого калифорнийского бунта каннибалов в двадцать пятом… говорят, семена этих растений до сих пор можно найти в норвежском хранилище Судного Дня, но о том, чтобы использовать их для восстановления популяции даже речи не идёт. Вне исходного ареала это делать никто не рискнёт, а в Калифорнии… итак понятно.

Постепенно начал появляться рельеф. Слева от дороги лесной полог вздыбился; мы проносились мимо гигантских сплетённых корней и зарослей каких-то то ли грибов, то ли лишайников. Права наоборот — образовался склон, и в окне мелькали только гигантские стволы. Через несколько километров склон превратился в настоящий обрыв, и я, напрягая в полумраке зрение, всё же смог разглядеть, как там, далеко внизу, поблескивает тёмная вода.

Даниил выключил радио. Дальше мы ехали в тишине.

За очередным поворотом было длинное спрямление. Первое, что я увидел — тёмный зев то ли естественной пещеры, то ли тоннеля, куда уходила дорога. Над пещерой нависал корень — такой гигантский, что в первый момент я даже не понял, что это часть живого растения. Его ствол вставал стеной, покрытой разломами коры, в которой едва ощущалась округлость. Её края справа и слева уходили в зелёный полумрак, теряясь в нём.

Я задрал голову, чтобы попытаться увидеть верхушку этого супер-дерева, но не успел: мы нырнули в пещеру.

— Ты ведь ещё не понял, где мы, так? — спросил Даниил.

— Нет, — искренне ответил я, — но впечатляет.

— Я поняла, — вмешалась Алина.

— И не сомневался, — хмыкнул Даниил.

— Скакун Вотана, — продолжала Алина, — основа нашего мира… считалось, что она утрачена, а последний корень лежит в Горах Недоступности.

— Верно, всё верно, — кивнул разведчик. И снова замолчал.

Ехали мы довольно долго. И это была странная дорога, похожая на аттракцион в парке развлечений: серпантин со стенами из живого дерева, где видно каждое волокно.

Наконец, мы оказались в огромной… нет, пещерой это назвать было сложно. В огромном дупле? Древесный свод тут сходился высоким куполом, а свет падал из большого овального отверстия, которое находилось на одном уровне с полом, покрытым то ли мхом, то ли древесной трухой, давно перегнившей.

— Жаль, ты так и не прочитал ни одной религиозной книги, — вздохнул Даниил и заглушил двигатель.

— Мне тоже, — искренне ответил я, — что мы тут делаем?

— Начинаем выполнять резервный план, — ответил разведчик, — ты ведь всё ещё хочешь выбраться из этого мира?

Я посмотрел на Алину.

— Я всё знаю, — ответила она, — он рассказал.

— И ты поверила? — удивился я.

— Сразу и безоговорочно. А что мне оставалось делать, после всего, что случилось?

— Ты возродилась тут? Или сбежала после возвращения там? — я, наконец, задал давно мучивший меня вопрос.

— Это так важно? — усмехнулась Алина.

Ещё секунду назад мне казалось, что да. Это исключительно важно.

А потом я вдруг вспомнил с какой лёгкостью сорвал маску с Тревора. Если бы я знал, что ему не суждено вернуться, что смерть вдруг снова стала окончательным приговором — остановило бы меня это? Совсем не уверен. К тому же страдание ведь есть страдание. А перед смертью ему пришлось помучиться… чем я ответил на доверие? И ещё дорога по мёртвым и умирающим животным… скольких я переехал? Из тех, которые ещё дышали? И потом, это странное видение со львом…

— Не уверен, — ответил я.

— Вот и я тоже, — Алина несмело улыбнулась, — но, если вдруг тебе просто любопытно, я пришла в себя здесь. На этой стороне. Была уверена, что ты тоже тут.

— Спасибо, — сказал я, обращаясь к Даниилу.

— За что? — тот недоумённо взглянул на меня, оторвавшись от поиска каких-то вещей в багажнике, — а, ты про Алину… не спеши благодарить. Это ведь необходимое условие. Тебе нужен стимул, чтобы всё получилось.

До меня не сразу дошёл смысл сказанных слов. А потом я захотел сбросить разведчика наружу. Глядя на его крепкую фигуру, я ещё подумал, что это был бы эпичный поединок. Но потом опять в моей голове что-то щёлкнуло, и я увидел ситуацию с другой стороны. Разве я не стал бы искать Алину? Смог бы ли отправиться в горы, чтобы сбежать из этого мира? И даже если смог бы — стал бы я полностью выкладываться на этом задании?..

Ответ был очевиден. Я обдумал это. Принял. И не стал нападать на Даниила.

— Понял? — спросил Даниил, доставая пару фонариков и огромный моток верёвки с карабинами и костылями.

— Понял, — ответил я, — но, может, кто-то расскажет мне, что за скакун Вотана?

Алина вздохнула и беспомощно посмотрела на Даниила.

— Как сложно с вами, с новорожденными, — улыбнулся он, — я не смогу пересказать при всём желании содержание всех религиозных текстов и догматов. Надеюсь, ты понимаешь.

Я кивнул.

— Да и времени у нас, как мне кажется, не много, — Даниил тревожно посмотрел в сторону отверстия, — ну да ладно. Большинство религий сходятся в том, что наш мир был создан вокруг некоего могучего дерева.

Не то, чтобы я был большим специалистам по скандинавским мифам. Но про Иггдрасиль, конечно, слышал. Что ж, логично, наверное, такое встретить в мире бессмертных воинов.

— Это дерево называют скакуном Вотана, одного из богов, который встречается сразу в нескольких культах, на обоих сторонах, — продолжал разведчик.

— Да, я в курсе, — вставил я, подумав о золотой статуе, — то есть это, — я обвёл руками вокруг, — реальное воплощение мифа? Но тогда почему война не концентрируется вокруг обладания этим местом?

— Потому что скакун Вотана давно считается метафизическим объектом, олицетворяющим мировое единство, — ответил Даниил, — никто не думает о нём как о чём-то материальном.

— Я… не понимаю!

— И это странно, — разведчик пожал плечами и улыбнулся, — потому что ты — и есть тот, кто способен увидеть наяву это дерево. Прежде, чем открыть проход в Горах Недоступности.

— Мы попали сюда только благодаря тебе, — вмешалась Алина, — без тебя это просто высокий лес.

Похоже, мне надо привыкать, что меня используют втёмную. Неприятное ощущение.

— И зачем это? — спросил я, — чем был плох первоначальный план?

— Тем, что я кое-что понял, — вздохнул Даниил, — понимаешь, это дерево растёт в разных мирах. Но не так, как я это представлял себе раньше. Оно как бы вывернуто наизнанку. То, что здесь находится у корней — вершина там. И наоборот. Я долго размышлял о твоём рассказе и, кажется, понял, что за тварь тебя преследовала и загнала в пещеру.

— Дракон-у-корня, — снова вмешалась Алина.

— Верно, — улыбнулся разведчик, — именно дракон.

— Ты ей всё рассказал? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Даниил, — иначе бы она ни за что не согласилась последовать за нами.

— Нам ведь всё равно надо попасть к замку, верно? Который в горах? Чем нам поможет это дерево? — место, где мы находились, действовало на меня угнетающе; я не мог сосредоточиться, не мог быстро обрабатывать информацию. Слишком безумными были вводные.

— Ты не привык мыслить в четырёх измерениях, — ответил разведчик, — как и я. Поэтому я тоже не сразу понял.

— Та пещера, где ты появился, — пояснила Алина, — это проход к корням этого дерева. Ты его запечатал, потому что боялся дракона. Конечно, тогда ты не понимал этого. Даниил думает, что сейчас ты сможешь открыть проход. Пещера недалеко отсюда — в этой роще.

— Значит, ни в какие Горы Недоступности нам не надо? — я недоверчиво поднял бровь.

— Надо, — ответил Даниил, — но только после того, как мы откроем проход дракону.

— Но… зачем? — удивился я.

— Чтобы его смог найти орёл, который обитает на вершине этого дерева. Его гнездо находится в Горах Недоступности, где появилась проекция замка с той стороны. Помнишь я читал тебе молитву про птиц?

— Скорее уж пел… — заметил я.

— Про молитвы принято говорить «читаешь», — Даниил пожал плечами, — по нашей вере эти птицы доносят до орла всё то, что происходит в мире. И он единственное существо, которое может сдержать дракона у корней дерева. Но для этого дракон должен прийти к нам. Тогда случится большая буря, которая освободит орла на вершине. Дракон сойдётся в схватке с орлом, которому будут помогать все птицы мира. А мы сможем воспользоваться проходом. Именно так он и должен открыться. В книгах… многое непонятно. Я не видел, как должны происходить события. Там много иносказательного. Я считал, что всё случиться само собой, когда ты окажешься в Горах Недоступности. Но всё оказалось не так…

Он осёкся, глядя куда-то наружу. Потом сделал несколько шагов и встал у края обрыва.

— Времени совсем мало. Давайте готовиться, — сказал он.

Я переглянулся с Алиной и подошёл к Даниилу.

Мы стояли на огромной высоте. Выше остального леса. Отсюда открывался вид на многие километры. Вдалеке, в дрожащем мареве, проступали даже вершины далёкого горного хребта, который я уже дважды пересекал.

Там, у подножия гор и ближе, в стороне Пятиуголья, что-то происходило. Во многих местах поднимались клубы чёрного дыма. То тут то там виднелись чёрные пятна с оранжевым ободком. Пожарища?

— Что это? — спросил я, — пожары?

Даниил внимательно на меня посмотрел.

— Ты сдвинул равновесие этого мира, — сказал он, — после того, что ты устроил в столице языкового сектора. Теперь каждая сторона верит, что у неё есть реальный шанс победить.

— Прорыв, — пояснила Алина, — они используют секретное ракетное оружие.

— Передовые части будут здесь к вечеру, — добавил Даниил, — к этому времени дракон уже должен быть на свободе.

— То есть, нам нужно в пещеру, верно? — уточнил я.

— Верно, — кивнул Даниил.

— Зачем мы тогда залезли сюда, на дерево? Видом полюбоваться? — усмехнулся я.

Даниил и Алина переглянулись.

— В некоторых писаниях указано, что избранный являет миру скакуна Вотана, — пояснила она, — если мы спустимся в пещеру, используя ветви этого дерева — очень вероятно, проход будет открыт.

— А где пещера? — спросил я, — и как мы туда попадем?

Вместо ответа Даниил указал вниз. Чтобы посмотреть туда, куда была направлена его ладонь, мне пришлось перегнуться через край. И я совсем не обрадовался тому, что увидел.

Обилие толстых ветвей скрадывало ощущение опасности. Спуск, несмотря на его протяжённость, походил на туристический аттракцион. И мне это не нравилось. Ситуация была слишком опасной, чтобы расслабляться.

Я не сомневался в том, что меня продолжают использовать, и уже успел десять раз себя проклясть за то, что не прочитал местные религиозные книги. Мне удалось многое узнать о здешней военной организации, особенностях работы мобилизационной экономики, тактике, матчасти и оперативном искусстве. Но я не придал значения действительно важным вещам. Конечно, это было ошибкой.

Оставалось оперировать теми знаниями, которые у меня были. И надеяться на то, что Алина не была на сто процентов марионеткой. Почему-то мне казалось, что она, оказавшись в таких обстоятельствах, начала собственную игру. Вопрос в том — смог ли Даниил её просчитать? Или у нас остаётся шанс на необычный ход?

Как бы то ни было, сейчас наши интересы совпадают. Мы все хотим оказаться на другой стороне, в нашем мире. Так что до того момента, как проход будет открыт, некоторые вещи можно и потерпеть. Но, конечно же, оставаясь всегда начеку.

Ветвь гигантского дерева нависала прямо над входом в пещеру. Я был уверен, что раньше её не было — сложно не заметить такую махину. Или же она была, как выразился Даниил «не проявлена».

Мы спрыгнули на звериную тропу, которая вела к чистому озеру, где я купался. А вот и первый сюрприз: в ближайших кустах я разглядел несколько тел, в нашей военной форме. Бойцы погибли недавно. На некоторых телах я разглядел пулевые ранения; какие-то, похоже, пострадали от осколков, то ли снарядов, то ли ручных гранат.

Я рефлекторно схватился за кобуру — ту самую, вражескую. Её пришлось перецепить на нашу форму, комплект которой оказался на борту лодки. Очень предусмотрительно — ведь оружие после эвакуации мне не выдали; на корабле был только штатный комплект, делиться которым со мной, разумеется, не стали.

— Пойдёмте уже, — спокойно сказал Даниил; он стоял рядом со мной.

— Засада? — спросил я шёпотом.

— Да, но не на нас, — пояснил он, — гляди, они погибли в бою с теми, кто был возле пещеры.

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, и увидел ещё несколько тел, возле самого входа в подземелье.

— Это враги? — догадался я, — переодетые разведчики?

— Да кто же теперь-то разберёт… — вздохнул Даниил, — всякое может быть. Ты же понимаешь, что командование не знает о том, что мы здесь. Нас могли хватиться, когда мы не прибыли вовремя…

— Но тогда здесь была бы засада на нас! — возразил я, — зачем им стрелять друг в друга? Выходит, здесь поджидали диверсанты?

— Сергей, — мягко сказал Даниил, — приказ о нашем захвате могли дать разные штабы. На нашей стороне.

Я ошарашенно замолчал.

— Я же сказал, что ты разрушил равновесие этого мира. Неясно, кто на какой стороне очнётся завтра.

Убрав руку с кобуры, я двинулся вслед за разведчиком, ко входу в пещеру.

Внутри стоял густой запах гари и… шашлыков. Это было так неожиданно, что я остановился, принюхиваясь.

— Ты… чувствуешь? — спросил я Алину.

— Горелое мясо, — ответила она.

И правда, пожалуй, гарь перебивала аппетитную составляющую запаха. Если шашлык и был — то явно передержанный на огне.

Я повёл лучом фонарика по пещере.

Погасших кострищ было множество; они располагались концентрическими кругами от центра, где был сложен самый большой костёр. Я направился к нему.

— Где был вход, когда ты появился здесь? — Даниил окликнул меня, — ты сможешь указать?

В его голосе было напряжение, резко контрастировавшее со спокойным тоном, каким он говорил там, снаружи, возле трупов.

Я оглянулся.

— Укажу, конечно, — ответил я.

И снова зашагал в центр пещеры.

— Это в центре, да? Где-то в полу? — продолжал Даниил.

— Нет, — ответил я, не оборачиваясь, — хочу посмотреть, что здесь было.

— У нас времени мало! — заметил разведчик.

— Что здесь произошло? — спросил я, проигнорировав его замечание.

Я снова обвёл фонариком пещеру. И теперь заметил, что все стены были покрыты странными символами, напоминающими руны. Некоторые из них были нанесены углями, некоторые — какой-то охряной субстанцией. Возможно, кровью.

В кострище было множество обгоревших скелетов.

Я сел на корточки, разглядывая ближайший. Когда-то это была птица, очень характерное строение. В центре груди — киль, длинные тонкие кости крыльев… их были десятки. Какие-то целые, некоторые — переломаны.

— Сергей, — я прямо физически ощущал, как Даниил заставляет говорить себя спокойно, — нам пора.

Я взглянул на Алину. Свет фонарика — не ахти какое освещение, но мне хватило, чтобы заметить в её глазах страх…

— Конечно, — ответил я, поднимаясь и отряхиваясь, — давай глянем.

Даниил широко улыбнулся.

— Всё-таки интересно, кто всё это устроил. Какой-то культ? Вроде того, что я видел там, в Черноводье?

— А что ты видел? — заинтересованно спросил он.

— То ли поклонение, то ли благодарение… — я с деланым равнодушием пожал плечами.

— Чествование, — поправил Даниил.

— Точно, — согласился я.

— Разве есть что-то общее? — удивился разведчик.

— Там была такая огромная золотая статуя. Говорят, в ней когда-то сжигали животных и птиц.

— А, ну да. Слышал, — кивнул Даниил.

Я направился в сторону ближайшей стены, старательно обходя пятна кострищ, чтобы не наступить случайно на птичьи останки.

Возле стены я остановился, рассматривая руны. Они были нанесены совсем недавно. Я был прав: кое-где использовался уголь. А ещё, похоже, местная глина. И кровь — в этом тоже не было никаких сомнений. Возникало впечатление, что художник пробовал все возможные варианты комбинаций, будто подбирая шифр.

Я медленно двинулся вдоль стены. Даниил шёл рядом. Я чуть ли не физически чувствовал его нетерпение, но не спешил. Использовал время, чтобы обдумать ситуацию.

Совершенно точно — он что-то скрывает. Понять бы, чего он от меня хочет? Что именно, с его точки зрения, я должен сделать, чтобы открыть проход? И проход ли?..

Вариантов было слишком много. Поэтому ничего не оставалось делать, кроме как продолжать тянуть время и наблюдать за его реакцией.

Возле того места, где когда-то был лаз под потолком, через который я проник в этот мир, рун вроде бы становилось больше. И появилось ещё кое-что. Я не сразу сообразил, что это за параллельные бороздки на рыхлом камне. Потрогал ближайшие, протянув руку.

Точно. Это были следы человеческих ногтей. Словно кто-то царапал стену.

Я остановился, прислушиваясь.

— Что такое? — не выдержал Даниил, — чувствуешь что-то?

— Слышу, — ответил я, — вроде удары. Или скулёж… слышите?

Действительно, будто бы из-под земли долетали звуки ритмичных ударов, которые то и дело прерывались то ли человеческим плачем, то ли воем. Звук был тихим, точнее разобрать невозможно.

— Кажется, нет, — Даниил улыбнулся и пожал плечами, — тебе не могло показаться?

— Я вроде тоже слышу, — вмешалась Алина.

От меня не укрылся быстрый взгляд Даниила. Он глянул на Алину… с раздражением? Возможно. Но это было какое-то мгновение. Потом он снова взял себя в руки.

Я приложил палец к губам и поднял руку, весь обратившись в слух.

Через некоторое время я понял, что меня сбивало с толку. Источников этих странных звуков было несколько. Ближайший находился в углу пещеры, чуть дальше того места, где был лаз. Я направился туда.

Звук шёл из-под огромного валуна, который, очевидно, приволокли сюда недавно: на полу всё ещё оставались следы.

Я упёрся в камень плечом и попробовал сдвинуть его с места. Хоть и с трудом, но это получилось: валун подвинулся на несколько сантиметров.

— Подсобите-ка! — попросил я.

— Уверен? — осторожно спросил разведчик, — что, если там что-то опасное?

— Уверен, — кивнул я.

Тогда он подошёл и упёрся плечом в камень. Скривился, якобы от натуги — хотя я прекрасно чувствовал, что он не прилагает больших усилий. Алина встала рядом со мной, и её помощь была реально и ощутимой.

Рывком мы сдвинули камень. Отрылся провал, пробитый в полу пещеры. Не глубокий — может, мне по грудь. В нём бился оленёнок, издавая то ритмичный стук копытцами, то тихий стон.

Недолго думая, я спрыгнул в яму. Зверёк тут же прижался ко мне, дрожа всем телом. Я осторожно взял его двумя руками за туловище и вытащил наверх. Глянув на меня большими влажными глазами, оленёнок тут же умчался к выходу из пещеры.

— Я слышал про такое, — сказал я, вылезая из ямы, — кажется, это «приклады» называется.

— На нашей стороне такое не практиковалось, — Даниил пожал плечами, изобразив растерянность.

— Надо остальных достать, — я указал на похожий камень, который стоял чуть поодаль.

Разведчик изобразил растерянность.

— Может… чуть позже? Давай сначала определимся, удалось ли проход открыть. У нас правда мало времени…

— Думаю, эти штуки могут помешать, — сказал я уверенно, хотя, конечно, никаких оснований так думать у меня не было. Но если он опирается на мифы, убеждая меня в чём-то, то в эту игру можно играть и вдвоём, — может, они как раз его запечатали?

— Там может быть кто-то опасный, — не сдавался Даниил.

— Ничего, — улыбнулся я, — звери меня любят. На этот счёт не беспокойся.

Интересно, что бы он ответил, если бы я рассказал о той встрече в отравленном лесу? И о том, что я видел? Про портал, который открылся перед львом? Но, конечно, я не собирался делиться такой информацией.

Под вторым камнем был медведь. Ему повезло меньше, чем оленёнку — уж не знаю, как его запихнули в такую маленькую яму, но зверь уже умирал от удушья, когда мы сдвинули валун. Понадобилось несколько минут, чтобы он пришёл в себя. Из мелкой ямы он выбрался сам. Подошёл ко мне. Благодарно ткнулся огромной мордой в плечо, после чего побрёл к выходу.

Следующей была львица. Ей тоже пришлось несладко: воздуха для таких больших животных в ямах явно не хватало. Чудо, что ей удалось дожить до освобождения. Я задумался на минуту, пытаясь высчитать время, когда их заперли. Но данных было маловато. Если бы в ямы вообще не было притока воздуха — звери бы умерли за пару часов. Но что бы тут ни происходило — оно точно случилось раньше. Минимум сутки назад. Значит, какой-то приток воздуха под камни был.

Я пытался успокоить себя и спешил как мог, опасаясь обнаружить под очередным валуном мёртвое тело. Но обошлось: мы достали живого енота и орла. Птица была потрёпана, но крылья, к счастью, целы. Я осторожно отнёс орла к выходу и, почуяв простор, он взмахнул крыльями, и стрелой ринулся наверх, к солнцу. Енот, что-то протяжно свистнув на прощание, последовал за ним.

— Теперь, может… — начал Даниил нарочито спокойным голосом. Но в этот момент до нас долетел стрёкот автоматной очереди.

Мы переглянулись. Я рванулся к выходу из пещеры. Остальные последовали за мной.

В лесу ощущалось движение. До нас доносились звуки множества работающих двигателей и треск ломающихся стволов.

— Скорее! Ещё можем успеть! — Даниил схватил меня за локоть. В его глазах нетерпение мешалось с отчаянием. Кажется, он перестал скрывать свои подлинные эмоции.

— Они что, на технике? По лесу?.. — удивился я.

— Они на всём, что есть! — крикнул разведчик, — скорее!

Но я не спешил следовать за ним. Со мной происходило нечто странное.

Я вдруг… понял? Ощутил? Очень сложно описать это чувство. Ко мне пришло знание о том, кто к нам приближается.

Сорок два танка. Целый танковый батальон, по здешней оргштатке! И это только в непосредственной близости. Но танки — это ещё не настоящая проблема. До них чуть меньше километра.

Перед танками шли передовые подразделения. Снайпера. Как минимум две пары целят в нас, прямо в настоящий момент! Нас бы уже сняли — очевидно, им не хватает приказа.

Осознав это, я рухнул на землю, увлекая за собой Алину.

— Снайпера! — пояснил я.

Даниил пригнулся и юркнул обратно в пещеру.

Никогда бы раньше не подумал, что можно так быстро ползать.

— Оптику срисовал? — уважительно спросил Даниил, когда мы оказались внутри. Мы распластались по стенам, справа от входа.

— Нет, — я покачал головой.

Странное ощущение не проходило. Я будто одновременно смотрел множеством пар глаз, слышал разными ушами.

Я вдруг понял, что могу избавиться от снайперов. Достаточно немного потянуться своим гибким телом по шершавой ветке… со стороны, другими глазами, я видел, как небольшая змейка, рискуя собой, заползает в штанину замаскированному в листве бойцу. Вот он дёргается. Шипит. Пытается вытряхнуть змею из штанины. Та легко выскальзывает — я чувствую, что ползу, напрягая мышцы, скрываясь в ближайшем дупле.

Через несколько секунд снайпер начинает подрагивать. Его винтовка изрыгает заряд. Он попадает в скалу, рядом со входом. Я вижу множеством глаз, как пуля выбила небольшое облачко каменной пыли.

Потом у снайпера судорогой сводит всё тело. Он больше не может держаться в гнезде, и падает.

Сбивает с толку осознание, что это наши. Форму и знаки отличия прекрасно видно. Я так не привык — даже зная, что убийства тут не совсем убийства. Если дело не касается животных, конечно.

Я стараюсь беречь их. И пока мне это удаётся.

Жизнь предоставляет удивительно много возможностей. Если уметь ими управлять.

Несколько мартышек пробираются в боевые машины. Их лап достаточно для того, чтобы управляться и ручным оружием, и средствами наведения штатной артиллерии.

Я вывожу из строя ходовую, чтобы не допустить детонации боекомплекта. Чтобы звери не погибли.

— Что ты делаешь? — Даниил тронул меня за плечо. В его голосе ужас, смешанный с испугом. Я гляжу на его руку. Разведчик без перчаток, в них спускаться по верёвке не удобно, и он их снял. На пальцах множество шрамов и обломанные ноги.

Я слишком занят, чтобы придать этому значение.

— Спасаю нас, — ответил я.

— Проход! — кричит Даниил, — и я, кажется, понимаю, о чём он говорит. То, что я использую прямо сейчас, могло бы открыть проход домой. Оно требует сил; я знаю, что они не бесконечны.

Я улыбаюсь, пожимаю плечами, и продолжаю своё дело.

Это длилось удивительно долго. Может, целых полчаса. Мой разум был рассеян по большой площади; каждое мгновение я принимал множество решений и ощущал их последствия на своих шкурах.

Совсем без жертв обойтись не удалось. И каждая смерть — меняет меня. Это по-настоящему больно и страшно. Но сил хватает, чтобы продолжать.

Наконец, я упал на колени, с трудом глотая воздух. Рядом со мной опустилась Алина. Она обняла меня за плечи.

— Серёжа… что происходит? — прошептала она.

— Я… отбил атаку, — ответил я, вспоминая ногти на руках Даниила и расцарапанные стены пещеры.

— Но… как? — она непонимающе захлопала глазами.

— Глупо, — вздохнул разведчик, — очень глупо.

Он стоял над нами, с тоской глядя вглубь пещеры.

— Кто ты, Даниил? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Мир казался застывшим. В течение жизни ничего не менялось: ты рождался, осознавал себя в общине, учился добывать еду и другим премудростям выживания. Если повезёт — переживал детство… заводил себе подругу, или нескольких. На сезон — или до конца жизни. У каждого это было по-своему, мы ещё не доросли до правил единой морали, — Даниил сидел на большом камне, недалеко от входа в пещеру. Я и Алина расположились на камнях поменьше, специально подтащив их ближе. Он опустил ладони, опёрся локтями о колени и говорил, свесив голову. Его слова падали вниз, как булыжники, отдаваясь глухим эхом под сводом пещеры, — казалось, вечность прошла. Как это всё умещается у меня в голове? Я должен был начать забывать… потерять корни… то, с чего это всё началось, должно было быть стёрто. Но нет. Я всё помню. Каждую деталь — до сих пор, будто это было вчера, — он вздохнул и потёр переносицу, бросил на нас быстрый взгляд из подлобья, — жизнь тогда очень простой была. И смерть всегда была рядом, это понимаешь сразу. Мы не считали себя чем-то особенным. Чем-то лучше или выше окружающих нас существ. Мы знали, что у волков — свои семьи. Такие же сложные отношения в стае. Мы знали, что рыси тоже радуются жизни, боятся за своих котят и стараются выжить. Мы были частью всего этого. Просто ещё одно племя, ещё одна ветвь жизни. В мире, где мало что от тебя зависит. Когда кругом есть силы, которые ты не понимаешь, и которыми не можешь управлять… можете себе такое представить?

— С большим трудом, — честно признался я.

Даниил снова посмотрел на меня. Будто старался пробуравить насквозь, чтобы добраться до сути.

— У зверей не принято убивать друг друга, — продолжал тот, кого я считал разведчиком, — и у нас было так же. Нас вообще было мало поначалу. Пятнадцать человек в общие было много. Мы жили в пещерах или землянках, кочуя от угодья к угодью. У нас почти постоянно было холодно, мы питались в основном мясом и кореньями. Казалось, что так было всегда, хотя старшие детворе рассказывали сказки про благословенное время, когда мы жили в лесу, где никогда не было снега, а для того, чтобы добыть еду, нужно было всего лишь протянуть руку. Но потом от жадности кто-то украл еду, которая была предназначена духам, и духи прогневались…

— В смысле, боги? — рискнул вставить я.

— Тогда богов ещё не изобрели, — усмехнулся тот, кто звал себя Даниилом, — были только духи. Предки, которые умирали. Разум не мог смириться с тем, что целый мир, который жил в человеке, вдруг мог пропасть полностью. Так появились духи.

— Ясно, — кивнул я.

— Духи жили среди нас. Когда умерла бабушка, мы похоронили её в дальней пещере, укрыв толстым слоем веток и земли. Но я продолжал с ней разговаривать. И она мне отвечала. Это было нормально, все так делали, — продолжал Даниил, — общин было мало… иногда мы спорили за угодья. Иногда объединялись, чтобы давать отпор другим созданиям. Волкам или существам, которые были похожи на людей, но людьми не были. Мне сложно объяснить, слов таких нет.

— Неандертальцам, вероятно, — предположил я, — кроме нашего вида, существовало ещё два других вида людей.

— Да, — Даниил кивнул, — вероятно, ты прав. Скорее всего, так и было. Ты же понимаешь, что я вынужден был следить за историей родного мира только по косвенным следам. По меняющемуся языку, по привычкам и обычаям, с которыми перерождённые приходили в этот мир…

— Понимаю, — согласился я, — непростая задача. Одни языки чего стоят… ты действительно выучил их все?

— Когда у тебя много тысяч лет времени, это не кажется такой уж сложной задачей, — усмехнулся Даниил.

— Как ты попал сюда? — решился спросить я.

— Я как раз и пытаюсь объяснить, — ответил Даниил с лёгким раздражением, но затем продолжил обычным, спокойным тоном: — люди друг друга не убивали. Совсем. Это казалось чем-то невозможным. Даже если с другой общиной были разногласия — никто бы не стал убивать ради чего бы то ни было. С этими… как ты сказал? Неандертальцами? Да, с ними всякое бывало, но даже если кто-то из них погибал, мы потом уходили далеко, и приносили дары духу погибшего и какой-то выкуп его общине, чтобы дальше жить спокойно.

— Ты кого-то убил! — догадалась Алина.

— В соседней общине был парень, который хорошо умел говорить с духами. Не только с людскими, а с духами вообще всего живого, — продолжал Даниил, проигнорировав её реплику, — поэтому они жили богаче нас, пользуясь такими же угодьями. Им везло с охотой. Они всегда находили места, богатые плодами. Сейчас таких, как он, назвали бы священниками.

— Шаманами, — поправил я.

— Шаманами… — повторил Даниил, словно пробуя слово на вкус, — точно. Спасибо. Так вот, на эту общину не нападали волки. У них не случалось голодных дней. Но что хуже всего — они легко предлагали свою помощь… среди наших шли разговоры о том, чтобы присоединиться к ним. Но мне… знаю, это сложно объяснить. Мне было обидно. У нас ведь должны были быть свои духи, свои обереги. Свои предки. Идти к чужакам было всё равно что предать их…

Даниил вздохнул.

— Ты убил его? — я повторил догадку Алины, — как? Подкрался ночью?

— Я не мог так сделать, — спокойно ответил Даниил, — его дух мог отомстить всей нашей общине. Его было бы не задобрить.

— Что же тогда случилось? — спросила Алина.

— Это был поединок. Бой. Мы не собирались убивать друг друга. Дрались до первой крови. Если мы побеждаем — шаман другой общины учит меня, как общаться с духами. Если он — наша община присоединяется к ним.

— Звучит разумно и справедливо, — заметил я, — что пошло не так?

— Случайность, — ответил Даниил, — глупая случайность… мы дрались слишком близко к берегу. В какой-то момент я не рассчитал бросок… мы оба рухнули вниз, в ледяную воду. Сложно сказать, кто из нас кого убил. Нас обоих убил поединок. Битва.

Наступило молчание. Было слышно, как снаружи шелестит листва. Даже не верилось, что только что в окрестных лесах грохотала техника и слышались выстрелы.

— Я очнулся уже здесь, — продолжал Даниил, — один в огромном мире. Поначалу я думал, что каким-то волшебством перенёсся в тот самый волшебный лес, о котором рассказывала бабушка. Решил, что именно сюда уходят все духи. Решил, что сам стал духом.

— Что стало с тем шаманом? — спросил я, — он тоже здесь? На другой стороне? Он руководит противоположным лагерем?

Даниил улыбнулся в ответ и покачал головой.

— Он тут руководит, — вмешалась Алина, — всем сразу. Обоими сторонами. Странно, что ты не понял.

Я промолчал. Даниил потёр переносицу, вздохнул, и снова заговорил:

— Права она. Стороны пришлось мне изобрести. Потому что те, кто попадали сюда, не могли остановиться. В какой-то момент мне надоела эта неразбериха. Я начал думать, как улучшить собственную жизнь. Я видел, что новенькие мастерили невиданные ранее штуки. Оружие, всё более и более сложное. Логично было предположить, что в том, прошлом мире, изобретали не только его. И я был прав — стоило немного упорядочить жизнь, дать время для продыха, создать тыл — и жизнь начала улучшаться.

— Ты не ответил на вопрос про шамана, — заметил я, воспользовавшись паузой.

— И то верно, — Даниил снова вздохнул, — нет, физически его тут не было. Наверно, он попал в другой, лучший мир. Или выжил тогда. Не знаю. Но я ощущаю присутствие его духа каждый раз, когда пытаюсь выбраться отсюда. Он меня останавливает. Мешает.

— Используя живых существ, обитающих в этом мире. Верно?

— Верно.

— Поэтому ты практикуешь все эти жертвоприношения? Да? Пытаешься отогнать мешающих тебе духов?

Даниил неожиданно рассмеялся.

— В каком всё-таки странном мире вы живёте, — сказал он, успокаиваясь, — вы построили сложнейшее общество, но забыли самые элементарные вещи. Жертва — это подарок. То, что ты готов предложить, рассчитывая получить нечто взамен. Хочешь удачи в охоте на мамонта — сделай так, чтобы тебе помогли духи предков. Дай им поесть зайчатины. Тогда они будут на твоей стороне, и охота будет успешной.

— И каких же духов ты тут стараешься ублажить? — спросил я.

— Он правда не понимает, — Даниил посмотрел на Алину, улыбнулся и пожал плечами.

— Это его ублажают, Сергей, — сказала она, — до сих пор в нашем мире есть люди, которые вольно или невольно ему поклоняются.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное.

— Сначала появлялась просто еда, — продолжал Даниил, — первая возникла на утро, сразу после того, как я здесь оказался. Думаю, это то, что похоронили вместе со мной. Потом, периодически, меня подкармливали родственники, люди моего племени. Чуть позже появились живые животные и птицы. И вот тогда я понял, что у меня есть шанс. Объяснять или догадаешься уже? — он насмешливо посмотрел на меня.

— Объяснять, — попросил я, — то, что ты говоришь, это дичь какая-то, которая в голове не укладывается…

— Ничего, привыкнешь. Каждый раз, когда мне приносили жертву, грань между мирами истончалась. Обычно это происходило во сне, но однажды я специально не спал неделю, чтобы выгадать время. И увидел, как именно это происходит. Увидел окно и обряд. Людей, которые собирались на той стороне. Я рванулся и проник туда. Только вот незадача: в нашем мире у меня нет тела. Я метался бесплотным духом. Мне пришлось угождать тем, кто делал мне жертвы — чтобы их было всё больше и больше. Я был близок к успеху, — он грустно вздохнул, — мне почти удалось попасть домой во плоти… тогда сжигали сотню быков за раз — это пробивало огромную брешь…

— Тот дух. Шаман, — догадался я, — он как-то вмешался?

— А ты небезнадёжен, — Даниил глянул на меня с вновь проснувшимся интересом, — да, он вмешался. Этот мир, — он повёл ладонью, будто демонстрируя окружающее там, за стенами пещеры, — словно ожил. Животные начали умирать по-настоящему. Природа заработала так, как ей положено работать. Он стал почти нормальным. Во всём — за исключением людей. Точнее, одного человека. Меня. На тот момент я был всё ещё один.

— Люди устраивали гекатомбы, но ещё не было погибших в бою? — удивился я, — как-то странно. Не сходится.

— Это началось после того, как мне впервые принесли в жертву человека. Я перестал быть духом. Я стал идеей. Смыслом и содержанием войны, — продолжал Даниил, — правда, тогда я и сам не сразу понял, что происходит. Первая жертва была лишена памяти. Она говорила на языке, который был мне незнаком — слишком много времени прошло. Мне пришлось его выучить. И это обогатило меня. Появилось много новых понятий и явлений…

— Это была девушка? — зачем-то спросил я.

— Да, — равнодушно кивнул Даниил, — я ведь сказал, что она.

— И она всё ещё… здесь? Ты общаешься с ней?

— Нет, — он отрицательно помотал головой, как мне показалось, с некоторой досадой, — с ней сложно общаться. Если, конечно, ты не готов пожертвовать собственным разумом… ты ведь уже знаешь, чем заканчивается здешнее существование для большинства, верно?

Я промолчал. Ответ был очевиден.

— Единственное, что удерживает меня на плаву, это надежда. За тысячи лет она только окрепла, — продолжил Даниил.

— Что было потом? Тех, кого я встретил здесь, не приносили в жертву. Они погибли в бою.

— Верно, верно, — ухмыльнулся Даниил, — ко мне попадали только те, кого сознательно приносили мне в жертву, до того момента, как какому-то умнику пришло в голову провести обряд, после которого все убитые на поле боя посвящались мне.

Я снова взял паузу, чтобы обдумать услышанное.

— Хочу про разделение спросить. Как ты это сделал? Что погибшие попадают на разные стороны?

— Да никак, — Даниил улыбнулся и пожал плечами, — это что-то из того, прошлого мира. Это на Земле люди разделены. Я сам не понимаю до конца — по какому признаку. Но тут между собой они не уживаются. Разделение началось само собой после того, как я навёл какой-никакой порядок. Мне оставалось только взять это процесс под контроль.

— У тебя должно было быть очень много шансов попасть к нам, — заметил я, — число погибших во время войн только росло всё это время… этого не хватило, чтобы пробить материальный барьер?

— Не в этом дело, — он грустно вздохнул, — после того, как ожили здешние звери, барьер перестал открываться. Совсем. И так было до недавнего времени. Одной во всех отношениях прекрасной ночью я проснулся от хлопанья тысяч, а, может, даже миллиона крыльев. И я видел, что открывается барьер. Я видел это дерево, — он кивнул в сторону выхода из пещеры, — и понял, что это его вырастил тот шаман. Это оно дало жизнь этому миру. И оно же закрыло мне дорогу. Мне хватило времени, чтобы протиснуться наружу, но тут барьер захлопнулся, отсекая часть моего духа. Тот я, который остался снаружи, он продолжал видеть. Оно начал строить то, что должно было нейтрализовать влияние дерева. Прямо над его корнем.

— Замок… — догадался я.

— Верно. Замок, который в нашем мире стоит в Горах Недоступности, — ответил Даниил.

— Получается, дракон, о котором ты говорил — это часть тебя?

— И это тоже верно.

— Всё равно не понимаю! Если ты пробивал себе путь таким образом — для чего всё это? — я обвёл жестом пещеру, — к чему эти жертвоприношения? Руны? Изнанка древних обрядов?

— После того прорыва дух, запечатавший этот мир, не успокоился… — вздохнул Даниил, — я бы смог вырваться ещё тогда, если бы он не вмешался. Он поднял птиц и миллионами крыльев устроил бурю, которая обратила в руины то, что я успел построить… он закрыл вход. Эту стену могла пробить только ещё большая жертва, чем та, которую принесли мне.

— Подожди, — вмешался я, — почему жертва тебе? Это были просто случайные птицы. Да, их было очень много — но никто ведь…

— Миллионы жизней ради испытания оружия? — улыбнулся Даниил, — конечно, это была осознанная жертва мне. И она едва не привела меня на свободу, домой.

Мы с Алиной переглянулись. В какой-то момент мне показалось, что она хочет сделать какой-то знак, привлечь моё внимание. Но Даниил проследил направление моего взгляда, и Алина замерла.

— Мне не хватило устойчивости тогда… — продолжил Даниил после небольшой паузы, — и я начал исследовать достижения тех, кто был на Земле. По крупицам, по языку и неосознанным воспоминаниям прибывающих я восстанавливал обряды. Повторял то, что делали ради меня на той стороне. Если есть симметричная жертва в нескольких мирах, люди и звери. Тогда у меня появляется шанс. Но для этого, конечно, надо было уничтожить дерево, которое держит этот мир. То дерево, которое ни я, ни кто-то ещё до сих пор не мог увидеть.

До меня не сразу дошло. А потом я вдруг понял, что пыталась показать Алина.

В первую секунду я хотел рвануться вперёд, уничтожить эту живую древность, подняться наверх и попробовать успеть обезвредить заряд в автомобиле.

Но я сдержался.

Это как раз то, чего он от меня ждёт. Он продолжает мной манипулировать.

— Для его нужно было нападение? — спросил я.

— Это не было нападением, — возразил Даниил, — мои люди оборонялись. Они — это мой передовой отряд, который должен был войти на ту сторону.

— Ты надеялся, что я смогу открыть дорогу? Просто своим присутствием? — усмехнулся я.

— Я не надеялся, — возразил Даниил, — я знал. И всё ещё знаю.

Мы одновременно выхватили пистолеты. Прицелились друг в друга.

— Без зверей это будет сложнее, но главное, что здесь есть ты. К тому же, можно ведь и уговорить тебя вернуть их на место — если, к примеру, ей будет очень больно, — он кивнул на Алину.

У меня есть пара пунктиков, личного свойства. Они, практически, не заметны в повседневной жизни и службе и никак мне не мешают. Но иногда, в критических обстоятельствах, проявляются.

Я могу потерять над собой контроль тогда, когда начинают угрожать людям, которые что-то для меня значат. В такие моменты я готов действовать, не задумываясь о последствиях, забывая о сложных многоходовых комбинациях.

Для моей профессии это серьёзный недостаток, но мне удавалось скрывать его достаточно долго, чтобы дослужиться до своей должности и звания.

Бонусом такого состояния — потери сознательного контроля — является невероятная скорость реакции и кратное умножение сил.

На какой-то момент картинка застыла.

Вот Даниил самодовольно ухмыляется, глядя на Алину. Его ствол всё так же смотрит мне в грудь, но я уже развернулся боком. Если он спустит курок прямо сейчас — меня, вероятно, заденет. Но не фатально. Пострадают грудные мышцы, и только.

Я успеваю выхватить вакидзаси той стороны, который достался мне в комплекте с огнестрельным оружием. Левой рукой, не опуская ствол.

Я стреляю Даниилу в грудь. Он тоже стреляет. Мне везёт: пуля задевает материал формы, и уходит в стену пещеры.

Моя пуля достигает цели. В центре его грудины появляется тёмное пятнышко.

Словно этого мало, я отправляю в полёт вакидзаси, с энергией электромагнитной катапульты на авианосце.

Кинжал по рукоятку вонзается ему в лоб, пробивая кость.

Даниил удивлённо поднимает глаза. Зрачки комично сводятся, фокусируясь на вакидзаси.

Алина кидается вперёд. У неё в руках клинок. «И откуда взялся?» — успеваю удивиться я.

Она режет ему горло. Клинок упирается в позвоночник.

Даниил умудряется схватить её. Он швыряет Алину к стене пещеры. Удивительно, что у него осталось столько сил: его кровь тёмной лужей растекается по жадному грунту на полу пещеры, который не успевает её впитывать.

Даниил падает.

Я игнорирую его. Бегу в ту сторону, куда он швырнул Алину.

Она серьёзно не пострадала. Понимаю это сразу, добежав.

Меня отпускает.

— Не всё… — выдыхает она, справившись со спазмами в ушибленной груди, — смотри…

И я оглядываюсь.

Даниил встаёт. Морщится, глядя на залитый кровью камуфляж. Расстёгивает одежду, снимает её, швыряет себе под ноги.

— Серёга, Серёга… — его голос подчёркнуто спокоен. И это пробирает до кости, — неужели ты думал, что всё так просто?

И в какой-то момент я вдруг понимаю весь его замысел.

Вижу своё место у основания огромного валуна, в том конце пещеры, где когда-то открылся проход. Оно оставалось свободным всё это время. А я не обратил на него должного внимания.

Это должно было быть так: я и животные умираем медленной, суровой смертью. Гибнет дерево, дающее жизнь этому странному миру. Умираю я. В последний момент я, конечно же, отчаянно рвусь домой — и у меня получается прорвать границу. Потому что странный древний дух, который вошёл в меня, когда я оказался здесь — он был заперт во мне. Пойман в ловушку.

С той стороны меня встречают погибшие под камнями у основания замка. Лев, Миша, Ваня… они всё ещё там. Всё ещё мучатся! Я это чувствую необыкновенно отчётливо.

Даниил (у него много имён, и Даниил — не настоящее) ухмыляется, делая шаг по направлению ко мне.

Странно, но в этот момент ко мне возвращается способность холодного рассудка.

Я гляжу на Алину, стараясь взглядом передать то, что я задумал. Кажется, она понимает.

Я бегу туда, где должна была быть моя могила.

Даниил оказывается рядом. Быстро. Очень быстро! Не знал, что он так может. Но принципиально это ни на что не влияет.

Я стою на краю ямы.

— Рад, что ты принял неизбежное, — говорит он, — постараюсь, чтобы это не затянулось слишком на долго, — в его голосе слышится искренняя жалость и даже симпатия.

Я прыгаю в яму.

— Вот даже как? — удивляется он, — что ж…

Он подходит к валуну и наваливается на него плечом.

Я вижу, как вздуваются вены на его шее. Те самые, которые только что были рассечены и фонтанировали свежей кровью.

Он двигает огромный валун с поразительной лёгкостью. И вот камень балансирует на краю ямы.

И ровно в этот момент во лбу Даниила возникает огромная дыра. Кровавые брызги. Грохот.

Но я уже выпрыгнул из ямы.

Рана начинает затягиваться прямо у меня на глазах — но слишком медленно.

Пользуясь заминкой, я скидываю Даниила в яму. Потом напрягаюсь, и довершаю начатое им: с грохотом камень становится на место, погребая под собой хозяина этого мира.

Остановить взрыв было очень сложно. Устройство было хорошо защищено. Должно быть, Даниил был настоящим параноиком, если думал, что кто-то попытается сорвать его операцию, забравшись внутрь грандиозного дерева, куда был закрыт доступ обычным людям этого мира.

Впрочем, он ведь опасался духа того шамана, которого он загубил. И который, почти наверняка, был во мне.

Да, грань между безумием и разумной предусмотрительностью в этом мире была безнадёжно размыта…

Действовать приходилось обезьяньими пальцами. Посмотреть со стороны — то вроде бы не так уж они уступают человеческим. Но это только если не пытаться ими пользоваться.

А у меня не было другого выхода: сами мы никак не успевали подняться достаточно быстро. Да что там: даже с обезьяньей помощью я успел буквально в последний момент.

Что было бы, если бы диверсия удалась — я старался не думать. Но, вероятнее всего, мы бы остались заперты в умирающем мире с местным аналогом сумасшедшего божества навечно.

Но я успел.

— Ну что там? — тревожно спросила меня Алина, когда я отпустил животных и полностью вернулся в себя.

— Нормально. Мы успели.

— Он пришёл в себя, — сказала она, указывая вглубь пещеры. Я и сам слышал ощутимые толчки, которые сотрясали огромный камень над ямой, в которую мы заперли Даниила, — мне кажется он может освободиться. Вопрос времени.

— Значит надо спешить, — ответил я, поднимаясь.

— Есть план?

— В первом приближении, — честно ответил я, — но да. Есть.

Неожиданно для меня, она вдруг прижалась ко мне. И, глядя в глаза, поцеловала. Не символически, нет — по-настоящему, глубоко, с чувством.

Я ощутил, как отзывается моё тело.

— Надо спешить… — повторил я, с трудом отрываясь от неё.

Близости хотелось невероятно. И, похоже, она ощущала то же самое. Что это — реакция на пережитое? Или что-то большее?

Как бы то ни было, мы не могли позволить себе сейчас то, ради чего, как казалось в тот момент, были рождены.

— Куда мы? — спросила она.

— Для начала — туда, — я указал на дерево, всё ещё нависающее над нашими головами, — надо забрать машину. Пешком будет куда сложнее.

— Что ж. Пойдём.

Подъём занял несколько часов. Когда мы прибыли на место, солнце уже клонилось к закату.

У автомобиля не было замка; бытового воровства в этом мире, практически, не было. А осваивать захваченные трофеи замок бы никак не помешал.

Я завёл двигатель, включил фары, и, развернувшись, поехал вниз, по той же дороге, по которой мы попали сюда.

Сначала мы ехали в молчании. Потом Алина, спросив меня взглядом, включила радио и покрутила ручку настройки.

Пару раз мы наткнулись на новости, раза три — на пафосные мелодии этой стороны. И вот, из динамиков полилась совсем другая музыка. Девушка пела на английском:

— Это с той стороны, — произнесла Алина, и взяла меня за руку, — странно, что там лучше умеют рассказывать о своих чувствах, да?

Я промолчал в ответ.

На подступах к столице сектора царил хаос. Было много подбитой техники. Несколько колонн уничтожили на марше. Били чем-то очень мощным, воронки приходилось объезжать по полю.

— Не понимаю… ПВО что, вырубило напрочь? Но как?..

— Ракеты, — пояснила Алина, — новый тип оружия. До сих пор не применялся. Наши планировали сделать достаточный запас для гарантированно успешного наступления. Но сейчас в ход пошло всё. Они решили, что химическая атака — этой стороны дело. Конечно, всё двинули на столицу.

Где-то вдалеке громыхала канонада. Очевидно, там продолжались бои. Когда стемнело, у горизонта то и дело вспыхивали огни разрывов.

Скорость резко упала — я не рисковал включать фары. Приходилось полагаться на зарево пожаров да яркий звёздный свет. В таких условиях риск напороться на что-то неожиданное и неприятное, вроде мины, был огромным. Но я продолжал упрямо двигаться вперёд.

— Можешь, расскажешь о своём плане? — спросила Алина, когда мы в очередной раз благополучно миновали крупную воронку.

— Нам надо вернуться на ту сторону. Нужен транспорт до Гор Недоступности.

— Туда, где лежит корень?

— Корень — не корень, — я пожал плечами, — но уверен, что проход будет там. Если замок стоит в этом мире.

— А потом? После того, как ты найдёшь проход?

— Вернусь домой, конечно! — ответил я.

— Со мной? — в её голосе одновременно прозвучали надежда и обида; мне даже показалось, что она сдерживает слёзы.

Я посмотрел на неё. Света приборной панели было недостаточно, чтобы разобрать её мимику.

— Конечно! Как иначе-то?

— Я не знаю… — ответила Алина.

— Чего не знаешь?

— Что хочу в твой мир. Там ведь умирают по-настоящему. Так?

— Там живут по-настоящему, — ответил я, — то, что ты видишь здесь — это не жизнь. Это ад. Причём на любой стороне. Понимаешь?

— Мне не с чем сравнивать, — тихо ответила Алина, помолчала несколько секунд, и потом добавила: — но ты прав. Я хочу с тобой. Мне просто страшно.

Мы продолжали ехать сквозь ночь, наполненную запахом гари и глухим эхом разрывов. Я не заметил, как приёмник перестал ловить волну с той стороны фронта, и понял только когда смолк белый шум, когда Алина выключила громкость.

Гранатомётчик промазал, попытавшись ударить на опережение. Я затормозил за мгновение до взрыва — показалось, что на дороге лежит очередное тело. Я старался не ехать по трупам.

Вспышка ослепила. Я чуть было рефлекторно не вдарил по газам, но сумел вовремя подавить рефлекс. Вместо этого я наощупь врубил стояночный тормоз. Скомандовал Алине: «Наружу! Под днище!» и сам выскочил из машины.

К счастью, у Алины было достаточно боевого опыта, чтобы выполнить мою команду.

Сидя между передними колёсами, я усиленно моргал, возвращая зрение.

— Засада? — спросила Алина едва слышным шёпотом, — здесь? Смысл?

— Выясним, — так же шёпотом ответил я. После чего выглянул наружу, приметил ближайший подбитый танк, за которым можно было бы укрыться.

Глядя на воронку перед машиной, я примерно определил направление, откуда запустили гранату.

— Ты чего? Сам собрался? — Алина схватила меня за руку.

— А как? — удивился я.

— Тебе гибнуть нельзя. Никак нельзя, — заметила она, — что, если память потеряешь?

Она была права, конечно. Но разве это могло меня остановить? Какая альтернатива? Послать её? Ну уж нет!

— Не погибну, — пообещал я. И ринулся вперёд.

Стрелок зевнул мой бросок. Очередь дал тогда, когда я уже был надёжно прикрыт горелой бронёй.

Я не хотел его убивать. Поэтому дал ему возможность одуматься: замер в десятке метров, давая возможность разглядеть форму. Манёвр рискованный; я рассчитывал только на свою реакцию — что успею выстрелить раньше, чем он повернёт ко мне автоматической витновки.

— Ты чё творишь?! — крикнул я.

Последовала секундная пауза.

— А-а-а… — наконец, ответил боец, всё так же лежащий в неглубокой канаве у дороги, — свой что-ли?

Его голос звучал хрипло, надтреснуто. Будь он с другой стороны — я бы решил, что парень с похмелья.

— Свой, — ответил я.

— Держись подальше, господин разведчик… — ответил боец.

— Чего?

— Диверсанты тут были. В нашей фо… — парень не договорил фразу, закашлялся. И этот его кашель мне категорически не понравился: надтреснутый, клокочущий. Лёгкое пробито?

В этот момент в паре километров что-то ярко полыхнуло. Потом до нас донёсся грохот. В свете вспышки я детально разглядел бойца. Лицо — кровавая маска. Но не от ран или пролитой крови; оно было сплошняком покрыто мокнущими, сочащимися сукровицей папулами. Это было похоже на химическое поражение. Или же — инфекцию.

Я резко отпрянул и сделал знак рукой Алине не приближаться.

— Вот и правильно, — прокомментировал боец, — я всё, что мог сделал… ты извини, если чё…

Через секунду раздался ещё один взрыв, совсем небольшой, но рядом. Боец активировал вакидзаси.

— Что там?.. — Алина приблизилась, несмотря на мой знак.

— Назад! — крикнул я, сам отступая.

В этот раз она последовала за мной.

Через пару мгновений мы снова были в кабине. Я закрыл окна. Достал аптечку из бардачка, нашёл спрей-антисептик и опрыскал всю кабину. Дышать было тяжело — но снижение вероятности заражения даже на долю процента уже имело значение и стоило хлопот.

— Химия или зараза, — объяснил я, — он был поражён какой-то пакостью.

— Едва ли химия, — констатировала Алина, — мы бы уже почувствовали.

— Согласен, — ответил я, резко трогая с места.

— Ты всё ещё хочешь ехать в город?

— В госпиталь, — пояснил я, — должен. Иначе… иначе не знаю, как буду дальше.

Алина промолчала.

— Надо найти машину снабжения, — продолжал я, — в таких хранятся защитные комплекты на случай химической атаки. Ближе к городу наденем.

Машина нашлась через десяток километров. Кузов почти не пострадал — снаряд попал в кабину. Машина опрокинулась, рассыпав содержимое: сухпайки, палатки, сложенный банно-прачечный комплекс и контейнеры с защитными комбезами и противогазами.

В столицу мы приехали уже на рассвете. Где-то в западных пригородах всё ещё продолжались бои, но в тех районах, которые мы проезжали, всё уже было конечно. Улицы были завалены телами и горящей техникой. Я ожидал, что вот-вот мы встрянем в непроходимый тупик — но пока каким-то чудом находились объезды.

Мы уже были в защите. Ещё один комплект я тащил с собой, надеясь, что мы не опоздаем. Ждать до утра следующего возрождения возможности не было.

Охраны у госпиталя не было. Во дворе беспорядочно наставлены машины. Много опрокинутых носилок, неподвижные тела…

— Что, едем обратно? — с надеждой спросила Алина.

Но я заметил какое-то движение в самом здании. Кое-где горели аккумуляторные лампы.

— Нет, — я покачал головой, — мы пойдём внутрь.

Коридоры этого госпиталя — пожалуй, худшее из всего, что я видел в этом мире. Хуже, чем погибший от химической атаки город. Потому что ещё не все здесь были мертвы. Многие умирали прямо на наших глазах. Я недоумевал: почему бы в такой ситуации не использовать вакидзаси, как тот бедолага — гранатомётчик? Но потом вспомнил, на какой стороне я нахожусь.

Я шёл на свет. Почему-то не сомневался, что, если Женька жив — то наверняка находится там.

Так оно и оказалось.

Он стоял в буром от крови халате, склонившись над умирающим бойцом; что-то вкалывая ему в вену.

Услышав шаги, он вяло поднял голову. Посмотрел на нас ничего не выражающим взглядом.

— Ещё один? — он вздохнул, — помочь не сможем, сами видите… только состояние облегчим…

— Женя, — сказал я.

— Да? — в глазах старого друга появились искорки любопытства, — мы знакомы?

— Дольше, чем ты думаешь, — ответил я, — можешь в двух словах рассказать, какого фига тут вообще происходит? Химическая атака?

— Не-а, — Женя вытащил иглу из вены, промокнул место укола ваткой. Хотя вся кожа больного представляла собой сплошное поле кровоподтёков, — тоже поначалу так думал. Очень уж стремительно развиваются симптомы. Но нет. Это инфекция. Оно живое…

— Ясно, — ответил я, чувствуя, как желудок сжимается в ледяной комок, — сколько у тебя времени?

Женя недоумённо посмотрел на меня. Потом улыбнулся, будто что-то сообразив, и ответил:

— Ты подумал, что я возродился, да?

Я молча развёл руками.

— Не-е-ет, — продолжал медик, — у этой пакости летальность девяносто девять и девять процентов. А я — как раз та доля процента, у которой врождённый иммунитет. Так бывает. Хотя, честно говоря, я бы уже лучше отдохнул… малодушно, правда? Кстати, кто ты? Не могу понять в этой дурацкой маске.

— Я Серёга, — ответил я автоматически, будто Женя мог узнать настоящего меня.

— Серёга? А. Тот парень, которого считают пророком… что ж, ты вовремя. Ровно к концу света.

— Всё настолько плохо?

— У этой дряни инкубационный период от трёх до двенадцати часов, — продолжал он, — Это значит, что все наши будут умирать, раз за разом, задолго до положенного возрождения. Не успевая сделать буквально ничего. Это грёбанное идеальное оружие. Похоже, им это удалось. Понимаешь? Они близки к тому, чтобы выиграть войну. Я не уверен, что те, кто на нашей стороне, смогут пережить вечную болезнь достаточно долго, чтобы она отступила. К тому же. Она ведь может и не отступить… — Женя грустно вздохнул и опустил руки.

Мы с Алиной переглянулись. Увидев это, Женя будто вспомнил, что я пришёл не один.

— А вы кто, госпожа? — спросил он, и тут же поправился, изменив формулировку, — с кем имею честь?

— Сейчас это совершенно неважно, — ответила Алина, — вы должны пойти с нами.

— Но… зачем? — Женя округлил глаза и недоумённо замигал.

— Потому что я тебе должен, — ответил я.

— Скажи, ты ведь хочешь выбраться из этого грёбаного мира? — добавила Алина.

— Это… что, правда? То, что говорят о тебе? — спросил Женя.

— Идём со мной, — ответил я, — заодно и выяснишь.

Медик вздохнул, опустил голову. Посмотрел на больного, которому он только что делал инъекцию. Пощупал ему пульс на шее.

— Он ушёл… — констатировал Женя, — но хотя бы без боли…

— Пошли. У нас мало времени.

— Как оно там? В другом мире? Правда там нет войны? — спросил он с надеждой.

— Она там, увы, бывает. Но не сейчас, — ответил я, и добавил: — к тому же, это твой мир. Настоящий. Просто ты однажды сделал неправильный выбор.

— Ничего не понимаю, — улыбнулся Женя, — значит, наверно, надо идти. Подожди только, возьму стерильную форму. Переоденусь на выходе. А то на мне концентрация этой гадости…

Мы ждали Женю у входа в главный корпус. Когда мы поднимались сюда — ещё слышны были стоны; это всё ещё была больница. Но теперь она окончательно и бесповоротно превратилась в огромный морг.

— Куда дальше? — спросила Алина, — у нас горючка скоро кончится. Надо найти, где и чем забрать.

— Ничего, — ответил я, — до аэродрома хватит.

— Аэродрома? — удивилась Алина.

— Скажи, принципы управления вертолётами на обеих сторонах одинаковые, верно? Ты справишься?

— Обижаешь, — за маской я не этого видеть, но почувствовал её хищную улыбку, — нас готовили летать на технике противника. На случай, если понадобиться.

Я кивнул.

— А ещё нам периодически делали прививки, — добавила она, — мне это казалось странным. Зачем, если после каждого возрождения приходилось повторять процедуру заново? Теперь мне стало понятно, зачем.

— Думаешь, ваши защищены?

— Иначе это не имело бы смысла, — она пожала плечами, — но меня кое-что смущает.

— Что?

— Восточный фланг столицы не прикрыт. Линии фронта нет, она разрушена. Наши войска уже должны были быть здесь. Занимать территорию. Но их нет.

Я хотел сказать что-то про проблемы с логистикой, но не успел. Вышел Женя. За пять минут он умудрился привести себя в порядок. Если бы не мешки под глазами, по нему было бы невозможно сказать, что он провёл всю ночь на ногах, помогая умирающим.

— Мне нечего взять с собой, — он улыбнулся, — вечером был прилёт в общагу. Моя комната выгорела. Так что, если дорога долгая — мне понадобится помощь со снабжением всем необходимым.

— Ничего, — кивнул я, — разберёмся.

Последние пару километров до вертолётных площадок на аэродроме пришлось идти пешком. Все подъезды были густо завалены подбитой техникой и трупами. Кроме того, сам объект бомбили так плотно, что я даже начал сомневаться в успехе своей затеи: целых вертолётов могло и не остаться.

Но нам повезло. Бетонные укрытия для винтокрылых машин строили на совесть. Даже больше того: пара вертушек оказалась в полной готовности, заправлены и обслужены. Одна модификация была чисто боевой, предназначенной для поддержки пехоты: НУРСы на внешней подвеске, пара автоматических пушек… Алина уверенно направилась именно к ней, но я остановил.

— Лучше транспортник, — сказал я, — радиус намного больше. Да и ПВО не будет пытаться поймать во что бы то ни стало. Какой вред может быть от мелкого транспорта?

Алина подумала секунду, но потом согласно кивнула.

— Прав, — сказала она, — пойду системы тестировать.

— Погоди, — возразил я, — гляди, салоны закрыты. Есть шанс, что туда не залазили после атаки. Нужно обеззараживание. Мы не сможем сутки в этих комбезах… Жень, есть идеи?

Женя остановился. Почесал лоб.

— Точно! — сказал он, уверенно направляясь вглубь бетонного укрытия, — ждите здесь!

Минут через десять он вернулся, с огромной бочкой, которую катил на специальной тележке с колёсиками. По краям бочки висели шлаги с распылителями как на автомойке.

— Об этом мало кто помнит, — заметил он, — у нас ведь есть штатные системы обеззараживания. Как раз на такие случаи. Но атак не было слишком долго!

Где-то полчаса мы тщательно поливали друг друга из распылителей. Потом отошли в сторону, полностью разделись.

На Алину я старался не смотреть и не думать о ней — между нами была сильная химия. А сейчас наглядная демонстрация чувств была, мягко говоря, неуместна.

Женя тоже избавился от госпитальной одежды; он спалил её где-то за оградой аэродрома. Потом был ещё один цикл обработки. И, в конце концов, мы вскрыли ящик НЗ, где были запасные комбинезоны лётного состава. Они были только мужского типа, к тому же, не самого комфортного универсального размера — но это куда лучше, чем лететь голыми.

Потом мы, опасливо поглядывая на небо, выкатили вертолёт на стартовую площадку. Летающие разведчики сейчас были бы совсем некстати.

— Сергей, ты… мы ведь на ты, да? — вот ведь странность: когда у меня не было видно лица — Женя легко называл меня на «ты», а тут вдруг заколебался.

— Конечно. Естественно.

— Ты ведь понимаешь, что это не даёт полной гарантии? — заметил он, — всё, что мы делали?

Я вздохнул.

— Понимаю, — кивнул я, — но мы бы погибли от перегрева и обезвоживания.

— И от вони, — добавила, усмехнувшись, Алина.

— К тому, чтобы вы спешили. Помните? От трёх до двенадцати часов? — уточнил медик.

Вместо ответа я посмотрел на Алину. Та в ответ кивнула и запустила двигатели.

Мы шли на бреющем. ПВО сторон могла сильно пострадать в результате боевых действий, но рассчитывать на то, что она полностью выбыла из строя, не стоило.

В машине было шумно — разговаривать почти невозможно. Поэтому я молча наблюдал за проносящейся внизу землёй, стараясь унять сердцебиение и надеясь на пилотское мастерство Алины.

Когда закончилась полоса разрушений и мы полетели над лесом, Женя вдруг подошёл ко мне и тронул за плечо, указывая на наушники, висящие над креслом.

Нет, до активной системы шумоподавления здешняя электроника не дошла. Но пассивная изоляция, вместе с достаточно громкими динамиками, позволяла вполне сносно разговаривать по внутренней связи.

— Сергей, тебе не показалось это очень странным? — спросил Женя тревожным голосом, указывая назад — в сторону столицы.

— Что именно? — я пожал плечами, — там всё странно!

— Мы не увидели возродившихся, — заметил он, — их должно было быть очень много!

Я задумался на секунду. Действительно — это странность из того же ряда, почему противник не захватил территории, где выбил наши войска.

Причин для этого могло быть множество: враг что-то не рассчитал, и антидот не подействовал; основные события происходят где-то ещё, вне нашего языкового сектора; наши нанесли контрудар, и у противника не было свободных сил для наступления.

Или же люди перестали возвращаться.

Я понял, что за месяцы, проведённые в этом мире, совершенно свыкся с обратимостью смерти. Отношение к ней поменялось. Нельзя сказать, что моё поведение в бою стало более рискованным — просто требовалось гораздо меньше ментальных усилий, чтобы сохранять холодный рассудок.

Я даже морально был готов потерять память. Но не умереть окончательно.

— Пока рано судить, — спокойно ответил я, — встретимся с человеком на той стороне — получим больше информации.

— Мы летим на ту сторону? — уточнил, нахмурившись, Женя.

— Если так можно сказать, — я пожал плечами, — не уверен, что стороны остались.

Медик улыбнулся в ответ и кивнул, снимая наушники.

По моим расчётам мы должны были добраться до точки рандеву с Тревором за четыре часа. Это если по пути не случиться неожиданностей. Нужное место находилось близко к пределу дальности вертолёта — но машина была далека от перегрузки, и были все шансы на то, что мы дотянемся, несмотря на полёт на сверхмалой высоте.

Но через три часа у Алины появились первые симптомы.

Надо отдать ей должное: она не паниковала. Наоборот — рассказала о том, что чувствует, до того, как проявления инфекции стали заметны внешне.

— До твоих координат где-то час полёта, — сказала она, — не уверена, что выдержу. В глазах уже двоится. Держаться на такой высоте опасно.

— Тяни столько, сколько сможешь, — ответил я.

— Твой друг прав, — продолжала Алина, — эта гадость хватает стремительно. Тебе нужно перехватить управление.

Я с тоской посмотрел на рукоятку и приборную панель.

— Наш единственный шанс — добраться до той стороны, — сказала она, глядя на меня вдруг покрасневшими глазами, — там вакцина. Наверняка есть и экстренный антидот с антителами.

Вообще-то, в Академии были курсы управления самыми разными транспортными средствами. Их можно было пройти добровольно. Но мне вечно не хватало времени.

— Это не сложно, — продолжала она, — рукоятка отвечает за работу автомата перекоса. Надеюсь, ты знаешь теорию. Тягу создаёт несущий винт. От его оси зависит скорость и направление полёта.

— Можно без этого, — ответил я, занимая кресло второго пилота.

В этот момент машина чуть набрала высоту — теперь мы не рисковали задеть верхушки деревьев.

— Я взяла чуть выше, — прокомментировала Алина, — иначе ты не справишься.

— Главное, следи вот за этим…

Лекция по управлению здешней моделью вертолёта продолжалась минут пять. Потом я взял рукоятку, Алина щёлкнула тумблером, и я взял управление.

К тому моменту она уже не могла вести машину, обессилено откинувшись на кресле.

В друге время я бы не переживал сильно. Зная, что на следующее утро она вернётся, целая и здоровая.

Но не теперь.

Нарушая её инструкции, я увеличил скорость, рискуя не долететь до нужного места. Но время — это тот враг, против которого в тот момент я был готов использовать любое оружие. Даже если это увеличивало риск для моей собственной жизни.

В конце концов — так ли она ценна, если в какой-то момент, в гипотетическом будущем, я осознаю, что сейчас сделал не всё возможное?

— Я помогу, — голос Жени заставил меня вздрогнуть. Я почему-то забыл о его присутствии.

Он вытаскивал Алину из кресла пилота. Почти физически ощущая боль, я видел, как на её комбинезоне появляются потёки крови.

— Тут в аптечке есть неплохой запас. Можно вести поддерживающую терапию. Два-три часа я ей гарантирую, — сказал он, предусмотрительно отключив пилотский шлемофон.

В ответ я кивнул, полностью сосредоточившись на управлении.

Нам везло: никаких признаков системы ПВО мы не обнаружили даже когда приблизились к старой линии фронта, в горах.

Мы, следуя намеченному маршруту, приблизились к узкому ущелью. Расчёт был на внезапность: даже если система перехвата работала — нужно было уложиться в доли секунды для эффективного поражения движущейся мишени в таких условиях.

Но я не учёл ещё один фактор, который хорошо объяснял отсутствие серьёзной обороны в ущелье. И едва не угробил нас всех.

Тут дул сильный ветер, к тому же, непредсказуемо меняющий направление.

Только чудом я успел уклониться от столкновения с выступающим камнем на ближайшей скале. И потом мне понадобилась вся концентрация, на которую я только был способен, чтобы удерживать машину, которая вдруг стала тяжёлой и неповоротливой.

Точка рандеву лежала в горах, за перевалом. Это ущелье было последним серьёзным препятствием на пути.

И мне бы удалось его преодолеть. Если бы где-то на середине пути я не почувствовал, что зрение вдруг начало терять резкость.

Пользуясь небольшим затишьем, я чуть подвинулся в кресле. Холодный, насквозь мокрый комбинезон неприятно облепил мои ноги и торс. И в тот же момент меня скрутил приступ озноба.

На пределе волевых усилий я выровнял машину. Увидел внизу какую-то площадку на берегу горной речки, покрытую мелким камнем, и решил, что её будет достаточно для того, чтобы посадить машину.

Время вдруг стало тягучей, горячей резиной.

Преувеличенно аккуратно сбавляя обороты двигателя, я понимал, что эта посадка — последняя в моей жизни. И в жизни Алины тоже. Мы пытались, но не смогли. Чуть-чуть не хватило.

С досадой я подумал, что у нас был бы шанс, если бы Алина объяснила азы управления Женьке. Но потом я вспомнил полёт по ущелью. Нет — без специальных навыков, дающих реакцию, недоступную обычным, нетренированным людям, это было бы невозможно. Мы бы упали ещё раньше.

А Женьке погибать не обязательно. У него ещё есть шанс построить нормальную жизнь в изменившемся мире.

Надо только обязательно сказать ему об этом…

Я попробовал подняться из кресла, и понял, что не могу это сделать. Силы будто высосал вдруг снова нахлынувший холод. Я никак не мог справиться с ознобом.

Только видел сквозь кровавый туман, как две фигуры бегут к вертолёту, из ближайших кустов, за которым темнел проход в скале. Пещера?..

Остатками сознания я понимал, что мой мозг показывает картинки, которые дают надежду. Так отключаться было не страшно.

Я успел увидеть, как кто-то склонился надо мной. Женька, наверное… только у него почему-то было озабоченное лицо Тревора.

Открыв глаза, я не забыл удивиться, что ещё жив. А когда обнаружил, что по-прежнему в деталях помню всю свою биографию, даже приободрился.

Свет был слишком ярким. Я застонал.

— Тихо, тихо, — сказал Тревор по-русски, со своим обычным акцентом, — вставать ещё рано. Но к вечеру будешь почти в норме.

— Откуда ты здесь? — спросил я, с трудом пропихивая слова через пересохшее горло.

— Ты же сам передал информацию, — улыбнулся разведчик, переходя на английский.

— Точка рандеву значительно выше, — ответил я.

— Ты там бывал вообще? — ответил Тревор, — туда долететь нереально! Ветер даже из щелей выковыривает! Мы два дня туда пешком поднимались. И просидели целый день — там даже костёр развести нельзя! Поэтому мы оставили послание и пошли сюда, в ущелье.

— Ннда… извини. В спешке это казалось хорошей идеей. Главное, что вы антидот догадались захватить… и, кстати, кто такие «вы»?

Тревор поднялся, поглядел куда-то вдаль. Потом сделал приглашающий жест.

— Михалыч, — улыбнулся я, — рад тебя видеть!

Сослуживец недоумённо моргал глазами и пытался куда-то деть непослушные руки.

— Здрасьте, — кивнул он, — рад…

— Что он успел тебе рассказать? — я кивнул на Тревора.

Михалыч помялся секунду, глядя на разведчика. Тревор едва заметно кивнул.

— Что вы избранный. И что сможете вытащить меня в мир, где нет войны.

— Ясно, — я вздохнул, — в целом всё верно… стоп, а где Алина?

У меня внутри всё похолодело. Я приподнялся на локтях и оглядел помещение. Походная койка, на которой я лежал, находилась в небольшой пещере. Тут был стол, заставленный медикаментами, а свет шёл от яркой лампы, горевшей в углу.

Других коек тут не было.

— У неё более сильный организм оказался, — ответил Тревор, — она активно сопротивлялась заразе. Может, даже сама смогла бы поправиться. По крайней мере, так говорил медик, которого ты привёз с собой. Она готовится к отлёту, вместе с ним. Кстати, один момент… — он хотел что-то добавить, но потом взглянул на Михалыча и осёкся.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Потом. Не важно.

Я облегчённо откинулся на подушку.

— Хорошо, что ты пришёл в себя, — продолжал разведчик, — перетаскивать тебя такое себе удовольствие. Хотя твой медик рекомендует тебя пару дней вообще не трогать — сам понимаешь, это не наш случай. Полагаю, нам надо спешить. Верно?

— Совершенно верно, — кивнул я, и добавил после короткой паузы: — спасибо. Не думал, что когда-то это скажу. Но это здорово сэкономило нам время.

— Я так и понял, — улыбнулся Тревор, — ты сказал, что я его того… значит, ты точно его бы здесь не оставил. А возвращаться сейчас очень опасно.

— И ещё — извини, что так… расстался. Слишком много всего было неопределённого.

Тревор вздохнул. Посмотрел на меня серьёзно.

— Доля моей вины в этом тоже есть. Я не сказал тебе про верховного… ты ведь с ним расправился, так?

— Не совсем, — ответил я, — скажем, я его временно нейтрализовал. Похоже, его невозможно убить в этом мире — пока его корень есть в нашем.

— Вот даже как?

— В Горах Недоступности, — продолжал я, — уверен, что он там. Нам нужно будет его обрубить. Это довольно неприятное создание. Надеюсь, у тебя есть достаточно большие пушки.

Тревор усмехнулся.

— Обижаешь, — ответил он.

Место, где я пришёл в себя, было небольшим аванпостом той стороны. Фактически, схроном на случай начала активных действий на этом участке хребта. И, кроме запаса оружия и провианта, там нашлось и горючее. В том числе авиационное. Достаточно для того, чтобы под завязку заправить вертушку.

Лететь решили в темноте. Ночь выдалась пасмурной, так что вероятность попасть под обстрел из стрелкового оружия была минимальной. Оставался риск быть сбитыми ракетами из комплексов с ИК-наведением — но они всё ещё были редкой диковиной тут, по обеим сторонам фронта.

Алина снова была за штурвалом. Я же занял кресло второго пилота — уже по праву, как человек, который не только смог довести вертолёт до середины ущелья, но и благополучно его посадить.

— Ты прирождённый пилот, — сказала Алина, запуская двигатели.

В ответ я кивнул и улыбнулся.

Мы не стали лететь к выходу из ущелья. Слишком рискованно — ситуация снаружи могла поменяться. Вместо этого мы поднялись на предельную для вертушки высоту и шли над горами, на малой высоте.

Болтало прилично. У Алины желваки играли на скулах.

— Твою ж то налево… — вырвалось у неё после особенно сильного толчка, — и ты тут летел сам?! Больной?!

Я скромно помолчал в ответ.

Наш путь лежал в сторону моря. Там, на острове, в паре десятков миль от берега, была секретная база разведывательного воздухоплавательного отряда, сформированного по приказу Тревора.

До вылета, пользуясь радиостанцией аванпоста, он передал шифровку с кодом, который означал приведение в максимальную готовность разведывательно-ударного самоходного аэростата, который мог достичь Гор Недоступности. И получили подтверждение об исполнении.

База была настолько секретной, что Тревор был единственным, у кого был доступ к коммуникациям с ней. Кроме верховного командующего. Который, как я надеялся, всё ещё не имел возможности вмешаться в ход событий, по понятным причинам.

Мы летели над заснеженными вершинами и перевалами. Белый снег был хорошо виден даже в темноте. Однако по мере приближения к морю хребет переходил в более низкие отроги. Приходилось держаться выше, чтобы не напороться случайно на тёмную вершину.

Над морем летели, ориентируясь по инерционной навигационной системе. Она давала большую погрешность, по нашим меркам, но нам и не нужна была абсолютная точность. Достаточно было не попасть мимо острова.

До места добрались уже в рассветных сумерках. Восток алел; вертушку подталкивал попутный ветер с суши.

Тревор подключил наушники к радиостанции и передал кодированные позывные.

— Борт эр-бэ-ноль один, — ответила база, — волк зашёл на закат. Гнездо двадцать падать пыльца три пять.

Разведчик довольно кивнул. А потом на острове, прямо под нами, зажглись красные навигационные огни, ведущие на закрытую посадочную площадку в глубине острова.

Аэростат был прозрачным. Это было неожиданно, я был готов увидеть любые другие средства маскировки, вроде защитной покраски, но не такое радикальное решения. Прозрачный материал даже не давал бликов, а внутри не просматривалось никаких силовых структур, вроде шпангоутов.

— Гордость нашего материаловедения, — пояснил Тревор, — особый биополимер, сверхпрочный.

— Впечатляет, — ответил я.

К моменту нашего прибытия аппарат уже готов был к старту, и мы не стали терять время. Тем более что на борту, в гондоле, сделанной из более привычного алюминия, было все необходимое для комфортного полёта, включая даже душ.

Пока мы шли коридорами базы, я то и дело ловил на себе любопытные взгляды служащих. Впрочем, они были достаточно дисциплинированными, чтобы эти взгляды не были слишком уж долгими.

Перед тем, как подняться на борт, я подошёл к Тревору и тихо спросил:

— Люди, которые здесь служат. Ты сам их набирал, верно? Как у них с личной преданностью?

— Они лучшие, — ответил Тревор и посмотрел на меня с удивлением, — а что?

— После того, как мы уйдём, этот мир окончательно изменится, — ответил я, — люди не будут возвращаться. Возможно, запустится биологический цикл. Тут, в изоляции, у них есть шанс сохранить часть технологий, которые помогут построить новую, нормальную цивилизацию. Они могут стать островом знаний.

Выражение лица разведчика медленно менялось от удивления к испугу, а затем к восхищению.

— Ты знаешь, — наконец, ответил он, — я никогда особо не верил в эту мистическую хрень, вроде пророчеств. Но, похоже, ты не зря стал избранным. Ты прав, я оставлю кое-какие инструкции.

До Гор Недоступности было два дня пути. И это были самые долгие два дня вынужденного безделья в моей жизни.

Больше всего я опасался, что Даниилу (или как там его зовут на самом деле?) удастся вырваться. Такая возможность была: войска одной из сторон могли обнаружить пещеру, и… что должно было случиться после этого — не представляю. Скорее всего, он бы кинул все силы на то, чтобы обнаружить нас, и, в конце концов, вышел бы на остров, где базировался прозрачный дирижабль.

Но от этого мир снова должен был поменяться. Я был уверен, что прекращение бесконечных возрождений было связано с тем, что Даниил находился под камнем.

Надеясь обнаружить тревожные признаки, я часами просиживал на радио, слушая передачи на всех доступных мне языках.

В этом мире царил хаос. Кое-где ещё продолжались активные боевые действия, но опустошение первых суток масштабной операции, невосполнимые потери, вызвали растерянность.

Кто-то передавал координаты зачумлённых районов.

Ренегаты с противоположной стороны были готовы делиться сывороткой с теми, кто ещё вчера был непримиримым врагом.

В этом хаосе буквально на глазах рождались новые точки притяжения, будущие центры силы.

Звучали голоса о примирении. Кто-то довольно разумно рассуждал о масштабах потерь; о том, что нужно объединить оставшиеся людские ресурсы, чтобы сохранить подобие цивилизации…

Были и те, кто вещал про конец света и требовал масштабных жертвоприношений Вотану и другим богам.

Появлялись первые признаки раскола не по сторонам, а по языковым признакам. Рождались нации.

Горы недоступности появились на горизонте под вечер первого дня. И даже на таком расстоянии они впечатляли. По моим прикидкам мы летели на высоте восемь-десять километров. На глаз — примерно вровень с некоторыми перевалами. И значительно ниже вершин.

Сами вершины выглядели непривычно. Где-то в нижней трети начинался снежный покров, тот, который на обычных горах формирует шапки. Здесь он формировал «шарф» — потому что выше двенадцати километров ни снега, ни льда уже не было, только голый серый камень, слегка искрящийся в розовых закатных лучах.

— Впечатляет, — сказал я, любуясь горами на главной палубе, — уверен, что мы сможем туда подняться?

— Мы идём на крейсерской высоте, — ответил Тревор, — подняться выше можем — но тогда двигаться будем медленнее.

— Удивительно, — добавила Алина; она тоже была на палубе, — а ведь в прошлом тут кто-то умудрялся воевать… с другой техникой, другим оружием… как?

Мы с Тревором переглянулись.

— Сложно сказать, — ответил я, — может, люди раньше по-другому воспринимали лишения и тяготы.

— Или же легенды преувеличены, — добавил Тревор.

Под утро мы начали подъем. И уже на рассвете увидели Замок.

Я узнал его. Расположение башен, стен и построек было таким же, как я видел. Только это строение было новым; оно высилось на фоне чёрного неба во всей первозданной чистоте бело-серого камня.

Гондола была герметичной, но самостоятельно дышать снаружи, конечно, было невозможно. Более того — перепад давления даже в кислородном аппарате был бы очень опасным для здоровья.

Поэтому на борту аэростата были специально изготовленные скафандры, наподобие космических. Они были серебристыми, чтобы лучше сохранять тепло — всё-таки тут был не вакуум, как в настоящем космосе, который сам по себе является прекрасным изолятором. В ранце за спиной находились кислородные баллоны и довольно тяжелая аккумуляторная батарея, которая питала системы связи, рециркуляции и резервную систему обогрева. Она включалась тогда, когда заканчивался запас тепловой энергии в химических грелках.

На самом скафандре было закреплено оружие — тяжелый пулемёт, специально модифицированный для эффективной стрельбы на большой высоте с подствольным гранатомётом, и запас боеприпасов к этому оружию.

Всё это хозяйство, конечно же, довольно много весило, и я беспокоился, потянет ли Алина. Но, как выяснилось, она была куда крепче, чем можно было подумать, оценивая внешне её изящное сложение.

Сложнее всего было причалить к горе. Башни с острыми крышами представляли опасность для оболочки аэростата. А ещё тут дул довольно сильный ветер, с которым едва справлялись движки аппарата.

В какой-то момент я даже решил, что нам придётся прыгать, оставив аэростат дрейфовать. Но Тревор справился, удачно сбросив груз с якорем, закрепившийся в глубокой расщелине между внешней стеной замка и многокилометровым обрывом.

Чтобы попасть вниз, мы воспользовались фалом, который спустили вниз со специальным свинцовым грузилом.

Это было непросто, даже со специальными карабинами. Ветер беспорядочно бросал из стороны в сторону и закручивал вокруг фала, рискуя его запутать. Но мы справились.

План был простой: найти огнеглазую тварь. Прикончить её из пулемётов — если получится, или сбросить в пропасть, если она будет регенерировать так же быстро, как Даниил.

Пока она будет подниматься, нужно успеть освободить товарищей, которые — я уверен — томились под тоннами камней в подвалах замка.

У меня не было уверенности, что мы впятером, в тяжелых скафандрах, справимся с камнями, поэтому я также захватил с собой заряды направленного взрыва, которые должны были помочь решить эту проблему.

Как только мы ступили на аккуратную каменную мостовую, устлавшую внутренние пространства замка, я снова почувствовал, будто камень живёт своей странной жизнью; будто он тёплый и едва заметно пульсирует.

— Мне как-то не по себе… — сказала Алина по внутренней связи, — будто оно живое, и сейчас меня сожрёт…

— Понимаю, — кивнул я, — там было очень похоже.

— Что дальше? — спросил Тревор.

— Нужно найти проход вниз, — ответил я, — и быть начеку. Та тварь, о которой я говорил, наверняка где-то здесь.

— Ощущение взгляда… — тихо прошептал Женя.

— Что? — переспросил Тревор.

— Мне кажется, за нами наблюдают. Мороз по коже… похожее ощущение было на шабашах в честь Вотана, — добавил Михалыч.

— Да, есть такое, — кивнул Тревор, и добавил: — ну что, пошли дальше?

Через час блужданий по подземельям мы нашли место первого приклада. В огромном помещении со сводчатым потолком, где стены были покрыты копотью от многочисленных факелов, стоял куб из чёрной скальной породы. Заметив следы горения, я посмотрел на барометр на запястье. Снаружи было почти нормальное давление — только температура была по-прежнему ниже нуля.

Я открыл клапан возле основания шлема. Лёгкое шипение, чуть заложило уши — и давление выровнялось. Я снял шлём. Тревор, Алина и Михалыч, наблюдая за моими манипуляциями, переглянулись, и тоже избавились от шлемов. Женя остался в шлеме. Он всегда отличался патологической осторожностью. Даже на турниках всегда перестраховывался, когда учился делать динамические элементы.

— Ну и как оно здесь держится? — заметил Тревор, аккуратно положив шлем на пол.

— Что держится? — спросила Алина.

— Давление, конечно, — ответил разведчик, — что-то никаких шлюзов по пути сюда я не заметил.

— Тут много странного… — заметил я, — привыкайте.

Я, стараясь ступать осторожно и бесшумно, подошёл к кубу. Положил на него ладонь. Камень оказался тёплым — и это тепло резко контрастировало с холодным воздухом в помещении.

— Слышите? — спросила Алина, тоже приблизившись.

— Слышим что? — спросил Тревор.

В этот момент мне показалось, что из-под земли исходит какой-то звук. Я поднял ладонь в знак внимания.

Это было похоже на отдалённый стон. Или завывание ветра. Точнее сказать невозможно.

— Так, давайте сначала попробуем сдвинуть эту штуку своими силами, — сказал я, упираясь плечом в чёрный камень. Остальные встали рядом. Ручные фонарики пришлось положить на ровный каменный пол.

Камень от наших усилий со скрежетом сдвинулся с места. И в этот момент тварь, которая наверняка была частью Даниила, решила себя проявить.

Я почувствовал тёплое дуновение затылком. Потом уловил красноватые отблески.

— Внимание! — крикнул я, резко оборачиваясь.

Тварь пролезала в проход, через который мы только что прошли. Я оглянулся в поисках другого выхода. Но лучи фонариков упирались только в глухие каменные стены. Я мгновение колебался: поднять ближайший и поискать выход или хватать пулемёт?

Алина опередила меня. Она первой достала оружие и дала очередь по твари.

В замкнутом помещении грохот был оглушительный.

Я видел, как разлетались красноватые чешуйки на голове твари, брызгая огнём. Ей это явно не понравилось: недовольно взвыв, она скрылась в проходе.

Я рванулся к фонарику. Посветил по сторонам. Другой проход нашёлся: ещё ближе того, где скрылась тварь.

— Бежим! — крикнул я.

— Ты знаешь, куда он ведёт? — спросил Тревор, который тоже успел взять свой пулемёт наизготовку.

— Нет, — ответил я.

— Тогда другой план. Надо выбить эту штуку наружу! Сбросить вниз. Потом спокойно доделать работу, как и планировали.

Я колебался секунду. Что-то мне не нравилось. Очень уж легко эта штука отступила… но, может, не стоит множить сущности там, где их нет? Отступление в незнакомый тоннель тоже так себе идея…

— Давай, — кивнул я.

И мы синхронно ринулись в тоннель.

Михалыч что-то крикнул, но я не разобрал: Алина дала очередь в тоннель, где всё ещё мелькали красноватые отсветы.

Свою ошибку я понял за ближайшим поворотом. Это было похоже на удар в голову. Резко стало нечем дышать, свет фонарика потемнел. Я чувствовал, как отекает лицо, распираемое давлением изнутри. Звуки исчезли.

Мы выбежали в тоннель без шлемов!

Воя от боли, я упал на колени. И тут почувствовал, как что-то толкает меня, ритмично и настойчиво.

Я почти потерял сознание, когда вдруг лёгкие снова заработали, вдыхая морозный воздух.

Зрение медленно возвращалось. Надо мной стоял Михалыч. Он палил из пулемёта. Я посмотрел в ту сторону, куда он вёл огонь. Тварь напирала из тоннеля. Она словно бы увеличилась в размерах, разбухла.

Я вспомнил про Тревора и Алину. Рядом их не было.

— Где они?! — крикнул я, чувствуя привкус крови во рту.

Михалыч не ответил. Только спустя мгновение я сообразил, что он в шлеме, как и Женя.

Я поднялся, метнулся к тому месту, где мы оставили свои. Надел шлем и активировал связь.

— Где они? — повторил я.

— Оно сожрало, — ответил Михалыч, не прекращая вести огонь, — они внутри.

Тварь тем временем полностью вползла в пещеру и, подёргиваясь от попадания пуль, неожиданно проворно ринулась к другому проходу. Мы, не сговариваясь, последовали за ней.

Я знал, что Алина и Тревор не погибли. Чувствовал это. Похожим образом я ощущал животных. Присутствие жизни.

Поняв это, я вдруг обнаружил, что горы — вовсе не безжизненны. И эта пещера тоже.

Здесь, на высоте, в тоннелях, где поддерживалось нормальное давление, обитали живые существа. Летучие мыши. Ниже, там, где холод и низкое давление не были такими убийственными, жили и вили гнёзда птицы. Ещё ниже обитали грызуны и хищники, которые на них охотились.

Всё это я осознал за доли мгновения.

Я видел чужими глазами, как тварь движется по тоннелю — туда, где залы с глубокими каменными ямами стоят под основаниями будущих башен.

И тут я понял весь замысел замка.

То, как между собой должны взаимодействовать башни, открывая проход между мирами.

То, почему в прикладах обязательно должны быть живые — точнее, бесконечно умирающие — люди…

Я остановился. Это было сложно: всё моё существо рвалось вперёд. Я знал, что вот-вот тварь запихнёт Алину и Тревора в каменные мешки, и навеки закроет их камнями. И после этого будет поздно. Произойдёт нечто ужасное. Мой мир и эта земля вечной войны — объединятся. Ошалевший поток военных хлынет на нашу сторону, сметая все линии обороны… растерянные правительства, не знающие куда бить. Мирный народ в больших городах, добыча жадных до крови и мучений, изголодавшихся солдат…

И всё же я преодолел себя.

Это было почти физически больно — перестать думать об Алине, оценивать участь, которой ей уготовили…

Наблюдая через тысячи крохотных глаз, как существо с горящей пастью ползёт по подземельям, я вдруг увидел всю картину происходящего. Это случилось разом, щелчком, вдруг — как это часто бывает с озарениями.

Там, где мне виделось до этого множество ям и закладок будущих башен — на самом деле была всего одна. И она предназначалась мне.

Люди, которые уже пребывали в этом мире, по каким-то причинам не годились на роль приклада.

В коллекции замка не хватало только меня.

Единственного по-настоящему живого в этом царстве войны.

Я закрыл глаза, не обращая на окрики Жени и Михалыча.

С того момента, как я попал сюда, у хозяина этого мира была одна-единственная цель — это отправить меня сюда. В эту самую яму. Туда же, где уже пребывали все мои товарищи. Я последняя деталь, которой не хватало для завершения замысла.

Он был очень осторожен с тех пор, как обнаружил меня здесь. Видимо, знал, что на этой стороне мне будут подчиняться силы, ему недоступные. Почему так? Я не знаю. И это не важно. Важно то, что он продумал каждый свой шаг, раз за разом пытаясь загнать меня в ловушку.

Сначала он присматривался ко мне. Пытался понять, насколько я осознаю свои возможности. Сблизился со мной. Взял на задание. Но, видимо, ему не понравилось то, что он обнаружил. Встреча с медведицей и случай с Алиной его напугали. Он свернул развитие операции, теперь это было ясно. Скорее всего, мы должны были по первоначальному замыслу попасть в Горы Недоступности, «взломав» вражеский план с аэростатом.

Но он решил, что слишком опасно действовать «в тёмную», что я слишком рано всё пойму. Попробовал действовать по-другому — «в лоб». Устроил игру в доверие. Но и этот план был сорван человеком, организовавшим на меня покушение.

Тогда он решил снова перекинуть действие на ту сторону. Разыграл хитрую комбинацию с Тревором.

Не исключено, что он строил её заранее, с того самого момента, как снайпер выстрелил себе в голову и попал в его мир. Просто как подстраховку.

И уже это сработало почти идеально. Всё прошло бы как по маслу — если бы не фактор Алины, который точно был неожиданной помехой всё это время.

Если бы не она — я бы не решился убить Тревора. Не решился бы вернуться к «своим».

И после моего возвращения Даниил взялся играть по-крупному, рискуя быть в любой момент разоблачённым.

Он не стал вести меня в Горы Недоступности. Напротив, он дал мне возможности раскрыть и осознать свои возможности, открыв то место, которое привело меня в этот мир. Использовал Алину, позволив мне увидеть дорогу к Дереву.

Дерево… и шаман, в существовании которого он признался. Неизвестный до сих пор фактор, который пока никак себя не проявил. Не считая моих странных способностей контролировать зверей.

— Мы опоздаем! — надрывался в шлемофоне Михалыч.

— Сергей. Сейчас или никогда, — вторил ему Женя.

А я вдруг понял, что у меня достаточно сил, чтобы остановить Даниила и все его проявления в этом мире.

И в тот же момент я осознал, что он уже выбрался из-под камня — там, со стороны Дерева. Он поднялся к нам, в замок, по корню, и сейчас готов слиться со своей другой частью, пребывавшей на границе нашего мира.

Его освободило подразделение, получившее странный приоритетный приказ из уничтоженного командного центра языкового сектора.

Он подстраховался даже на случай такого развития событий. Сказывался тысячелетний опыт войны…

Люди, которые попали в этот мир через смерть, снова могли бесконечно возрождаться. Те, кто успел вырваться — уже не вернутся, но я слишком хорошо знал, насколько быстро мой мир способен снова населить этот…

И всё равно — я мог его победить. В любой момент.

Он владел людьми в этом мире — но не обладал остальной жизнью. Которая по какой-то причине подчинялась мне.

Я чувствовал, как возмущается пространство, ощущая мою близость к той яме, которая должна была стать основанием последней башни Замка.

У подножия Гор Недоступности зарождалась буря, какой этот мир ещё не видел.

Я мог поднять потоками воздуха сюда, на недосягаемую высоту, миллионы птиц. Одной массы их тел хватило бы, чтобы обездвижить тварь, с которой слился Даниил. Затащить их обоих в яму и запечатать навеки.

Буря бы от этого только усилилась, распространяя волну катаклизмов по всему миру.

Цунами высотой в сотни метров. Смытые континенты лесов, стёртые города. Люди, которые снова научились умирать, ушли бы из этого мира окончательно. У них совсем не было шансов выжить.

В этот момент я ощутил деталь, которая имела огромное значение. В тот период, когда Даниил был под камнем, здешние женщины снова обрели возможность рожать.

Глазами летучей мыши, эхом её слуха я чувствовал Алину внутри огненной твари.

Она тоже должна была погибнуть. Вместе с ребёнком, который уже жил в ней.

Я зажмурился.

Те птицы, которых я должен сюда загнать, чтобы одержать победу, своими телами забьют все проходы в замковых подземельях. Когда буря стихнет, и давление стабилизируется, они неизбежно умрут. Как и миллиарды животных на суше. И в воде.

Наблюдая за ползущей тварью, я ощутил дикую усталость.

Достаточно лёгкого движения моего ума, чтобы изменить ситуацию. Победить, пусть и страшной ценой.

Бездействие ведёт к проигрышу.

Алина в любом случае погибнет, вместе с малышом. Если я использую свои силы — не успею вытащить её из твари до того, как её сомнут птицы. Если останусь просто стоять — тварь сбросит их с Тревором в яму. И раздавит. Я знал, что так будет — чувствовал её намерение.

«Остановись, — сказал я, через тех живых существ, которые обитали в стенах пещеры; их голос был подобен тонкому писку, но тот, который называл себя Даниилом, услышал, — у меня есть предложение».

Он остановился. Огненные глаза рыскали по сторонам, вычисляя каждую живую тварь.

— Не пытайся хитрить со мной, — произнёс он, обычным человеческим голосом, — будет хуже.

«Я займу то место, которое ты приготовил, — продолжал я, — добровольно».

— Они так много для тебя значат? — в голосе огненного существа звучало неподдельное удивление и даже что-то, подозрительно похожее на испуг.

«Дело не в них, — ответил я, — не только в них. Но я не об этом. Времени на сделку у нас критически мало. Я занимаю место под камнем. Ты уходишь — вместе со всеми. С Женей. С Алиной. С Тревором. Потом освобождаешь Ваню. Льва. Михаила. Проход будет открыт достаточно долго, чтобы ты вышел сам».

Последовало молчание. Оно длилось очень долго: может, целую секунду.

— Если ты на что-то рассчитываешь — то зря, — сказала тварь, называющая себя Даниилом, — ты останешься под камнем на вечно. Понимаешь? По-настоящему навечно.

Я вдруг почувствовал бесконечную усталость.

«Моё предложение не вечно».

— И ещё. Чтобы ты знал. Те, кого ты знал на своей стороне. Не думай, что они остались прежними. Ты же так не думаешь, верно?

«Ты хочешь, чтобы я отозвал предложение?» — ответил я.

Нет, у меня не было какой-то особой внутренней решимости. Вечность взаперти меня пугала, очень сильно. И я сильно устал. Но я знал, что моя дальнейшая жизнь не будет лучше этого заточения. Если я не спасу своего ребёнка и Алину. Если мне придётся уничтожить миллионы жизней, чтобы остановить врага. Мои собственные будущие мучения не выглядели такими уж значительными на фоне этого всего.

А ещё я вспомнил один рассказ, читанный когда-то в юношестве. Про андроида, с вечной ядерной батареей в голове, который застрял один на пустынной планете. Постепенно он лишился всех моторных органов и органов зрения. У него остался чистый разум, запертый внутри сверхпрочного черепа. Того андроида нашли — спустя очень много лет. И оказалось, что он спасался тем, что придумывал рассказы и истории. И он стал лучшим рассказчиком во всей Вселенной.

Эта простая история помогала мне держаться.

— Нет, — наконец, ответил Даниил, — я принимаю твоё предложение.

— Скорее! — надрывался Женя.

— Всем оставаться на месте, — сказал я в шлемофон, — ничего не предпринимать. Я знаю, что делаю.

Я сделал шаг вперёд.

И в этот момент всё окружающее замерло. Я почувствовал это раньше, чем увидел. Словно толчок в грудь — воздух стал упругим.

Михалыч замер с открытым ртом. Я это видел сквозь визор шлема.

Вдруг исчезло ощущение других живых существ, через которых я наблюдал за Даниилом.

Ещё один шаг. Будто под водой идёшь. Странно. Что происходит?

— Эй! — воскликнул я, — это ты? Что это значит? Что ты делаешь?

— Нет, — послышалось совсем рядом, — это не он. Это я.

Я резко обернулся. Напротив меня стоял парень. Спортивный брюнет с восточными глазами. Из одежды — только набедренная повязка из каких-то листьев.

Я огляделся. Мир по-прежнему стоял без движения. Только незнакомец загадочно улыбался, ожидая моей реакции.

— Ты шаман… — догадался я.

— Это не совсем верное слово, — чуть поморщившись, ответил он, — я не служу никакому культу. Но Красному Рассвету сложно было это понять и принять. Поэтому он предпочитал называть меня шаманом.

— Красный Рассвет — это Даниил? — спросил я.

— Это тот, кто назвался Даниилом, когда встретил тебя. Да, верно. Когда мы с ним познакомились у нас было принято давать простые и понятные имена. Обычно имя было связано с обстоятельствами рождения или зачатия. Как ты понимаешь, когда Красный Рассвет родился — был очень красивый восход, после ночной бури. И его мама назвала его так. Конечно, на его родном наречии имя звучало совсем по-другому. Мне даже сложно подобрать звуки в русском, чтобы звучало похоже. Скажем… — парень потёр переносицу в задумчивости, — Ц’врхах-ар-швац-сэй. Да, так похоже вроде.

— Ты… поможешь мне? — во мне вдруг проснулась надежда. Усталость схлынула; мне вдруг снова очень-очень захотелось жить.

— Ты сам себе уже помог, — ответил шаман.

— Я помог многим. Но — не себе, — возразил я, — кстати, как тебя зовут?

— Мена зовут Говорящий со Зверям, — усмехнулся парень, — мог бы и догадаться.

— И с кем же твоя мама говорила, когда родила тебя? — не удержался я.

Парень неожиданно рассмеялся.

— Нравишься ты мне. Сразу понравился. Хотя поначалу показалось, что у тебя слишком много черноты в душе. Ты ведь убийца, как и все тут. Но ты смог сам себя спасти. А моя мама ни с кем не разговаривала, и хотела назвать меня Холодный Ветер. Но потом увидела, как я говорил с маленьким… э-э-э… не знаю — в русском языке нет такого слова. Не уверен, что это создание сохранилось до твоих времён. Это такой пушистик, который обитал в пещерах. Я научил его меня не бояться. Маму это так впечатлило, что она назвала меня Говорящий со Зверями.

— Помоги достать моих друзей, — снова попросил я, — Дани… Красный Рассвет заключил их под камни, чтобы пробить дорогу в мой мир.

— Я знаю, — Говорящий со Зверями пожал плечами, — но ты и сам в состоянии сделать это.

Я помолчал секунду. А потом вдруг понял — что действительно могу.

— Почему так? — спросил я в полной растерянности.

Я сделал шаг, и оказался в помещении с камнями.

Толкнул ближайший — он отлетел в сторону и раскололся. Мне для этого почти не пришлось прикладывать усилий.

— Ты стоишь на пороге, — ответил парень, — тебе осталось сделать полшага.

И я снова понял, что он прав. Мне нужно было додумать одну мысль; ощутить одну эмоцию — и я чувствовал, что всё изменится. Откроется нечто необыкновенно притягательное и манящее.

— Что это?.. — спросил я.

— Естественный ход событий, — улыбнулся парень.

— Почему мне страшно и тревожно?

— Потому что ты ещё человек.

Я взглянул в яму. В ней лежал Ваня. Парень свернулся калачиком. Он был в каких-то бурых лохмотьях, пальцы на руках сбиты в кровь, на ногах синяки… он спал. Но я знал, что он проснётся и сможет вырваться, когда время снова пойдёт привычным образом.

— Ты ведь уже не человек… так?

Говорящий со Зверями улыбнулся и промолчал.

— Почему ты здесь? Что делаешь в этом мире?

— Разве ты ещё не понял? — удивился он, — мне было жалко Алого Рассвета. Я хотел показать ему… тот путь, который почти прошёл ты.

Я подошёл ко второму камню. Убрал его. Под ним был Лев. Он выглядел ещё хуже, чем Ваня: безумные, вылезающие из орбит красные глаза. Рот, раскрытый в немом крике.

Я тяжело вздохнул.

— Им сложно помочь, — нахмурился парень, — потерять разум — это лишиться души. Такие существа уходят навсегда. Растворяются в хаосе.

— Это несправедливо, — заметил я.

— Если сейчас ты задумаешься, почему так — то переступишь черту, — ответил парень, — и перестанешь быть человеком.

И я не стал задавать следующий вопрос. Вместо этого поднял третий камень. Михаил лежал лицом вниз.

Оставалось ещё три камня. Я знал, что под ними враги. Но не мог остановиться.

— Что ж, — сказал я, — возможно, ты был на правильном пути. Я встретил Даниила на хорошей стороне. Наверно, это что-то значит…

— Хорошей? — Говорящий со Зверями удивлённо поднял брови, — ты правда думаешь, что в этом мире среди людей есть кто-то хороший?

Я растерянно опустил руки.

— Сюда приходят убийцы, забирающие жизни не ради своих потребностей — а ради идей, которые им внушили другие. Алый Рассвет думал, что защищает своё племя — и стал первым из них. Ему никогда по-настоящему не нравилось убивать — поэтому он и предпочитает находиться на той стороне, которую ты считаешь «хорошей». Хотя руководит обеими сторонами, а на другой у него куда больше почитателей.

Мне хотелось найти аргументы против. Слова парня меня до глубины души возмутили. Есть, есть разница между ублюдками, которые наслаждаются убийствами и мучениями, и военными, у которых есть честь!

И вдруг в какой-то момент понял — что одно другое не отменяет. Уверенность в собственной правоте не делает героев хорошими.

— Тут нет хороших, Сергей, — ответил парень, — тут только плохие. Просто одни испытывают явное удовольствие от мучений тех, кто находится в их власти, а другие думают, что делают это во имя чего-то более великого. И речь ведь не только о людях, как ты понимаешь. Разве кто-то мог задуматься о миллионах крошечных птичьих жизней, которые оборвались в долю секунды, когда на кону испытание чудо-оружия? Оружия, которое должно было сделать его обладателя непобедимым. Конечно, нет. Никто не считает сопутствующий ущерб. И начинают задумываться о последствиях только тогда, когда этот ущерб выливается боком для собственного мира. Когда твари извне рвутся к вам. Поверь, этот Даниил — далеко не худшее, что может попасть в мир через прорехи в мироздании, которые люди создают сами…

— Но должна же быть разница… — тихо произнёс я, — эти стороны — они ведь не зря существуют…

— Мой замысел состоял в том, чтобы Алый Рассвет, пройдя через всё это, понял то, что понял ты. Но тебе на это понадобилось несколько месяцев и настоящая любовь. А ему ничто не могло помочь… он упорно стремился обратно, думая, что может получить другой шанс только дома.

— А это не так?

— Не так, конечно. Отсюда всегда был выход. И некоторые это понимали. Нужно было всего лишь отказаться от принципов того мира, из которого вы пришли. Понять, что есть и другие выходы, кроме бесконечных убийств. Это не так просто увидеть — и готовность к абсолютному самопожертвованию только первая ступенька. А ты ступил сразу на вторую. Ты не просто был готов пожертвовать собой. Ты готов был приговорить себя к вечным мучениям. И приговорил. Ради других. И не только ради людей. Это привело тебя на порог понимания.

— Что… что теперь мне делать? Как доставить всех домой?

— Для начала ты должен решить, готов ли ты идти дальше.

То, что должно было открыться, обещало настоящую сказку. Мне очень, очень хотелось додумать ту самую, последнюю на человеческом пути мысль.

— Я… смогу вернуться? — спросил я, уже зная ответ.

— Только как я, — улыбнулся Говорящий со Зверями, — в одном из земных языков есть слово «аватар». Оно означает «нисхождение» божества. Ты сможешь отправлять свой аватар. Но тебе самому то, что было позади, станет… нет, не безразличным… скорее, малоинтересным. Тот мир, который ты знал, со всеми его чувствами и обитателями, станет плоским. Незначительным, как семечко, из которого ты проклюнулся.

— Я не могу.

— Это ничего, — Говорящий со Зверями покачал головой, — значит, твоё время ещё не пришло. Ты останешься в пред-состоянии. Столько, сколько будет нужно.

— Как мне попасть домой? Вместе с остальными?

Парень улыбнулся.

— Был рад познакомиться, Десятая Душа, — сказал он.

— Десятая Душа?

— Странно, что в вашем современном мире у многих народов утеряны значения имён. В русский имя «Сергей» пришло из латыни. А туда — из этрусского языка. Но уже римляне не помнили подлинного значения имени Сар-хентал.

— Десятая Душа, значит, — улыбнулся я. — Видимо, у первого человека твоего имени было много братьев и сестёр, — кивнул Говорящий со Зверями.

— Постой… а что будет с теми, кто останется здесь? — Я подумал про Михайло, командира отряда, который меня встретил в этом мире. И про Лёню, каптенармуса. Про случайных попутчиков в поезде… кто из них пережил мясорубку последних дней?..

— Этот мир и дальше будет жить по привычным тебе законам. Сюда вернётся смерть для людей. Может, после этого отсюда станет легче пройти дальше…

Я улыбнулся и кивнул.

— Мне надо домой, — твёрдо сказал я.

— Мы ещё обязательно встретимся. Ты понимаешь, — ответил Говорящий со Зверями. После чего поднял руку и щёлкнул пальцами.

Ко мне вернулось ощущение других живых существ. Те, что обитали в пещерах, остались на месте, но за её пределами…

Там было море. Я чувствовал тюленей. И полярную медведицу с медвежатами, которая на них охотилась.

А вот огненного существа, которое было Даниилом, я не заметил.

— Что… происходит? — растерянно спросил Женя, глядя на камень, который я разнёс на куски.

— Достаньте ребят из этих могил! — ответил я, ныряя в коридор, где была Алина, — нужно подготовить что-то тёплое для переноски!

— Но… что? — успел растерянно спросил Михалыч.

Но я уже нёсся по коридору изо всех сил. И всё равно — казалось, чересчур медленно. Почти неограниченные силы покинули меня — я отошёл от края человеческого существования.

Алина сидела на каменном полу пещеры, недоумённо моргая. Тревор стоял рядом. Между ними лежал голый Даниил. Он был без сознания, но жив.

— Что происходит? — спросил он.

— Мы вернулись, — ответил я, — мы на том месте, где был замок. Только теперь это уже не зона.

— Ты… серьёзно?

В его голосе прозвучала такая безумная, детская надежда и счастье, что я невольно улыбнулся.

— Серьёзно, — кивнул я, — расслабься.

— А этот, — он осторожно ткнул Даниила носком ботинка под рёбра.

— Окажите ему помощь, — попросил я, — не хватало ещё, чтобы замёрз.

— Да я… — хотел что-то вставить Тревор, но я перебил:

— Он просто человек. Настрадавшийся за многие тысячи лет. Ты же был там, должен понимать.

Тревор и Алина переглянулись. После чего разведчик пожал плечами, потом наклонился над Даниилом и пощупал пульс на шее.

— Возвращайтесь в пещеру к остальным. Там шесть человек, которые очень сильно пострадали. Наша задача — продержаться до прихода подмоги. Тут, похоже, пока сохраняется плюсовая температура. Но насколько долго — не знаю. Если найдете что-то горючее — сожгите, чтобы согреться.

— Подмоги?

— А ты куда? — одновременно спросили Тревор и Алина.

— Я — за подмогой.

Удивительно, но в аккумуляторах вездехода сохранился остаточный заряд. Достаточный для того, чтобы активировать канал экстренной радиосвязи.

Назвав все положенные позывные и коды, я довольно долго ждал ответа. Потом меня заставили всё повторить.

— Высылаем группу, держитесь, — наконец, сказал оператор совершенно ошалевшим голосом.

Вертушка прибыла всего через пару часов.

Я встречал её на ровной каменной площадке, возле входа в систему пещер.

На этом месте от замка не осталось и следа.