В середине марта народ римский отмечал Либералии – праздник весёлый, пьяный, уличный, во славу Диониса. Великий бог Либер-Вакх-Дионис не только подарил людям виноград, вино и мёд, он ещё покровительствовал поэзии, и по давней традиции в этот день коллегия поэтов устраивала торжественное жертвоприношение, а затем пиршество и чтение стихов. Неудивительно, что на следующий день поэты просыпались поздно, а те, кому накануне не удалось блеснуть, не только с тяжёлой головой, но ещё и не в настроении. Юный Назон долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая вчерашнее. Тутикан, как всегда, блеснул гекзаметрами, славившими богов; Ларг воспевал Антенора-троянца, – а Назон молчал. Пара строф из «Гигантомахии» не в счёт, они уже звучали на собрании коллегии; новые строфы не желали складываться. Ужели он кончился как поэт? Едва начав расцветать, осыпал все лепестки? Выдохся, обречён? Было от чего придти в дурное настроение.

– Ты собираешься нынче вставать, лежебока? – просунул в дверь коротко остриженную голову Сострат. Дядька долго не будил его нарочно, чтобы стыдно питомцу было умываться и завтракать, когда приличные люди собираются обедать.

Сладко потянувшись небольшим, ладным телом, юноша ловко вскочил на ноги:

– Воду неси! Поесть дай чего-нибудь.

Пор, лопоухий малый, ещё более заспанный, чем хозяин, ввалившись в спальню с господским сапогом в руках, полез под кровать в поисках второго; обнаружив ночную вазу и оставив заботу о нечищеных сапогах, он понёс её опоражнивать .

– Поглядите на него, люди добрые! – завёл дядька скрипучим голосом любимую песню. – Другие уж наработались, а наш всё дрыхнет. Твой батюшка всю-то жизнь до света встаёт, трудится, деньги наживает, а ведь человек не бедный; матушка затемно служанкам дневной урок даёт и сама до вечера по дому в хлопотах и заботах, а их единственный сынок, все науки пройдя, всех однолеток умом обогнав, , знай, лежит, как бревно, и в ус не дует. Ты уж и не вставай, голубчик: скоро вечер. Ох, уж этот Город! Что ни день, то праздник. Нет, пора домой, в Сульмон. Сидим тут без проку, только деньги проживаем.

Вот завёлся спозараку! Дядькино нытьё навязло в ушах. Однако Сострата можно было понять: его вскормленник Публий, единственный свет в глазу у родителей с тех пор, как умер старший брат, гордость риторской школы, превзошедший сверстников в науке и красноречии, тот, кому учителя пророчили место в сенате, – и вдруг свернул с прямого пути к успеху, бросил государственную деятельность ь, на форум не ходит, речей в суде не произносит: вместо этого благородный отпрыск зажиточного сульмонского «всадника» хороводится с разными сочинителями, – людьми большей частью безродными и низкими, бездельничает, проедает отцовские денежки вместо того, чтобы их умножать, да ещё запрещает написать о нём правду отцу.

– Пор, где же второй сапог? – заорал господин, заглушая намеренно воркотню Сострата.

– Пору недосуг, – злорадно сообщил дядька. – Пор с девчонкой развлекается, той, что тебе родителями прислана: вечор я их застукал.

Полагая, что поэтическая блажь хозяина происходит от воздержания, Сострат так и отписал в Сульмон, и любящие родители тут же прислали сыну хорошенькую служаночку, свежую, как только что выдернутая из грядки репка.

– Ловкач, – услыхав домашнюю новость, хихикнул лежебока, ничуть не задетый тем, что слуга его опередил.

Дядька от возмущения задохнулся:

– Настал конец моему терпению, – прокашлявшись, грозно начал он. – Сегодня же отпишу господину всю правду про тебя. И про то, что девчонку даже не тонул, и что на форум не ходишь, и про пьянство и стихоплётство. Отец перестает высылать деньги, насидимся голодными. Что ж, мне, человеку подневольному, не привыкать: сызмальства не перекормлен. А вот ты, баловень-сладкоежка, на голодный желудок перестанешь, небось, сочинять стихи.

Угроза была нешуточной: батюшка полностью доверял Сострату, и напиши дядька подобное, из Сульмона тут же поступит грозное родительское требование немедленно вернуться. И прости-прощай Рим, вечный праздник, библиотеки, друзья-поэты; здравствуй, сульмонская глушь.

– Значит, ты желаешь мне зла? – попробовал хитрец разжалобить Сострата. – Пойми, без Рима я зачахну. Или тебе не по душе жить в центре мира? Или я тебя завалил работой? Чего вам тут не хватает?

У Сострата в Сульмоне осталась невеста. Пожилой слуга, уже под сорок, недавно получив свободу от хозяина, он задумал жениться, и теперь, после трехлетия в Риме, ему хотелось домой.

Застилая постель, дядька продолжал поучать молодого господина:

– Вспомни, ты сын и наследник «всадника». И дед твой был «всадником», и прадед. Твоё дело не позорить предков. Дома хоть за ум возьмёшься.. Станешь помогать отцу хозяйствовать, женишься, наплодишь малых деток, остепенишься. Может, хоть в Сульмоне человеком станешь, должность какую-нибудь займёшь. Вспомни слова умного человека: Лучше быть первым в своей деревне, чем последним в Риме.

– Забыл?! – укорил ворчуна Назон. – Я уже был женат. По родительскому выбору, между прочим. И разве не сбежал я от навязанной мне жены? Ох, вижу, ты злодей и задумал против меня недоброе.

Сострат и ухом не повёл. Поняв, что на этот раз с дядькой шутки плохи, юноша решил попробовать смирение:

– Сострат, миленький, не пиши домой. Я всё сделаю, чего ты не потребуешь.

Грубое лицо дядьки выразило удовлетворение:

– Перво-наперво сей же час заведи любезную.

– Любезная у меня есть.

– Врёшь!

Да, привирал. Он пока только собирался добиться благосклонности одной прелестницы, однако Сострат обязан был верить господину.

– Может, тебя поставить у нашей постели? – язвительно осведомился он у дядьки. Тот, насупившись, принялся обувать неслуха .

– Почему она сюда не приходит? – мрачно осведомился он. – Где вы любитесь?

– Она замужем за знатным человеком, и за ней следят.

– Враньё, – хладнокровно перебил дядька. – Чтобы знатная матрона да польстилась на такого молокососа!..

– Но! Но! – обиделся лгун, но примолк.

– Или ты забыл? Послезавтра тебе исполнится двадцать лет. Молодому человеку в таком возрасте наложница нужна каждую ночь. Вот и спи с присланной девчонкой. Разве для Пора её прислали?

– Ты требуешь, чтобы я унизился до служанки, да ещё после Пора? – деланно возмутился господин. – Плохо ты меня знаешь.

– Жду три дня. Потом напишу хозяину, – мрачно предупредил Сострат.

Сбегая по лестнице со своего третьего этажа , раздосадованный юноша думал, что с заупрямившимся дядькой шутки плохи.. Накарябает, будто курица лапой, донос, всполошит родителей, а те ещё не знают, что их сынок больше не бегает на форум, не ищет должностей, как положено молодому человеку из хорошей семьи, но, всецело предавшись главному своему пороку – сладостной лени, с утра до вечера сочиняет стишки. Отец этого не потерпит. Снисходительный и любящий родитель готов многое простить единственному сыну, однако увлечение стихоплётством всегда огорчало его.

– Подумай, много ли денег заработал Гомер! – часто упрекал он наследника.

– Он заработал бессмертную славу! – хорохорился тот.

– Ох, сынок, славу в кошелёк не положишь. Будет хорошо, если ты заслужишь уважение сограждан здесь, в Сульмоне. Бессмертная слава, с чем её едят?

Узнай он, что сын не только не перестал стихоплётствовать, но пустился во все тяжкие, вступил в коллегию поэтов, где полно всякой шушеры, водится с кем попало, не думая завести нужные знакомства, забросил форум, – и тотчас из Сульмона раздастся грозный приказ немедленно возвращаться.

Что делать, как умаслить Сострата? Ублажить дядьку и завести любовницу? Шлюхи противны; к тому же им надо платить, а он лучше потратится на книги и сласти. Пустить в постель служанку-деревенщину? Позволить прикоснуться к себе огрубелым от чёрной работы рукам? Похотливость свойственна лишь низменным душам. Плотские утехи не влекут его. Зачем тратить силы на то, что роднит человека с животными, когда стоит захотеть, и перед мысленным взором тут же начнут водить хоровод воздушные нимфы… И сами Грации – прелестные Аглая, Ефросина, Талия, одна лучше другой, с улыбкой приблизятся к нему и одарят утончёнными ласками… Он поэт. Как втолковать это тугодуму Сострату?

Залитая солнцем улица вела прямиком к Марсову полю. Завтра начинались прекрасные Квинкватрии – четырёхдневные празднества в честь Марса и Минервы, священные дни для всех военных, а также ремесленников и – поэтов, потому что Минерва наряду с Дионисом тоже покровительствовала поэзии. Жрецы салии будут плясать на комиции перед понтификами, учителя получат наконец плату за годовые труды, а поэты опять соберутся для декламаций.и возлияний. Хорошо бы к этому времени сочинить какие-нибудь стишки а не то коллеги махнут а него рукой. Для этого он и спешил на Марсово поле, чтобы там, среди весенней зелени и щебета пичуг, начертать на воске стихотворные строчки.

Ближе к Карментальским воротам народу сделалось не протолкнуться.. Бездельники, подобные ему, стремились к приятным местам изобильного на всевозможные утехи Марсова поля. Всем хотелось свежей травки и зелёной тени деревьев, а то и искупаться в прохладных струях источника Девы. Велев не отставать от хозяина нагружённому корзиною со съестным и письменными принадлежностями слуге, Назон ускорил шаг, и тут его окликнул Грецын – соученик по риторской школе. В отличие от Назона, ютившегося в наёмных комнатах, молодость Грецына лелеял просторный отчий дом, атрий коего украшали портреты знатных предков; кошелёк его всегда был полон золотыми монетами, расточаемыми легко и без опаски; одним словом, Назону было до его далеко. Сенаторский сынок! Вот кому была открыта дорога гражданских почестей. Грецын уже метит в эдилы, а застенчивый сульмонец, пробыв пять месяцев триумвиром по уголовным делам и ничем не блеснув, предпочёл незаметно исчезнуть с форума. Возможно, Грецын вовсе не думает глядеть на Назона свысока, причиной надменности всего лишь высокий рост, однако сульмонцу казалось, что это не так. Римлянин превосходил его всем: золотое всадническое кольцо было толще, плащ – дороже; даже обувь его, ладная, новенькая, поскрипывающая, выгодно отличалась от сапог поэта, добротных, но грубых и разношенных. Двое слуг, сопровождавших Грецына, были облачены в нарядные туники, и Назон махнул своему Пору, тащившемуся позади, чтобы тот держался подальше: уж слишком невыгодно было сравнение.

Узнав, куда знакомец направляется, Грецын пошёл рядом: у него была назначена встреча с братом в портике Аргонавтов.

– Я слышал, у тебя родился сын? – льстиво осведомился у знатного спутника поэт. – Позволь принести поздравления.

Тот поблагодарил.

– А почему тебя давно не видно на форуме?

Назон ответил как можно беспечнее:

– Форум, почести, воинская слава, – всё это не для меня.

– Но ведь ты неплохо начал как судья-центумвир…

– В угоду родителям.

Доколе его будут пытать допросами, почему он не хочет карабкаться вверх по лестнице почестей?

– Наша семья не из последних в Сульмоне, – счёл он нужным пояснить недоумевавшему собеседнику. – Родители мои люди состоятельные, так что наживат деньги я не стремлюсь, а славой оратора сыт по горло ещё со школьных лет. Я решил посвятить досуг учёным занятиям и литературе.

– Похвально, – кивнул Грецын. – Если к тому же средства позволяют. Но ведь подобные занятия не могут сделаться всем в жизни римского «всадника».

– Всем в жизни станет для меня безделье, – весело тряхнул пышновоосой головой поэт. – А стихи и книги будут отдохновением.

– Значит, досуг, деревня, тихая жизнь в семейном кругу, жена и детишки…И это с твоими дарованиями? Признаться, все мы думали, что ты далеко пойдёшь.

Назон был уязвлён:

– Какая деревня? Никогда! И никакой семьи! Мое призвание – любовь и наслаждение. Например, сейчас я полон красавицей Коринной.

Что за Коринна? И сам удивился слетевшему с языка слову. Недавно читал плохонькие стишки какой-то поэтессы Коринны ; имя прилипло.

– Гетера? – снисходительно осведомился Грецын.

– Нет, милейший друг, – спесиво вскинул голову Назон, – гетеры не в моём вкусе. Коринна – всего лишь прозвище; истинное имя моей возлюбленной должно остаться в тайне. Я предпочитаю возвышенное чувство любви.

– Как прикажешь это понимать?

– А так. Любишь тогда, когда, не кривя душой, можешь сказать избраннице: ты одна для меня на свете; других женщин не существует.

– Слишком возвышенно, – подумав, рассудил Грецын. – Ты взлетаешь черезчур высоко. Что до меня, я буду удовлетворён, если стану консулом, а жена родит мне ещё пару сыновей.

Назон подумал, что тоже не отказался бы стать консулом, если бы не лень . Незаметно за разговором миновав ворота и вступив с толпой на Марсово поле, однокашники шли среди гулявших, с любопытством озирая пёстрые одежды, высокие причёски, раскрашенные лица встречных женщин, коих было множество, как цветов на весенних лугах.

– Я замечаю, что возвышенная любовь к Коринне не мешает тебе любоваться продажными красотками, – хмыкнул Грецын.

Назон поморщился, досадуя про себя: что за Коринну он выдумал на свою голову?

– Я доверился тебе в надежде на твою скромность, – упрекнул он.

– Ну уж, ну уж! – засмеялся Грецын. – Вы, поэты, сами охотно выбалтываете в стихах все свои секреты. Кто бы знал о Кинфии либо Делии, если бы не поэтические признания Тибулла и Проперция?

В портике Аргонавтов, среди зевак, рассматривавших картины, прогуливался брат Грецина ,завитой, надушенный Флакк. В отличие от брата он не старался блеснуть серьёзностью, а с удовольствием красовался, выставляя напоказ богато вышитую тунику и плащ с огромной золотой пряжкой, а также унизанные блестящим и перстнями руки.

– Высматриваешь красоток? – приветствовал брата поднятием руки Грецын.

Флакк томно усмехнулся:

– Их тут нынче, как рыбёшек на мелководье. Привет, Назон, – кивнул он сульмонцу.

Желая поддержать непринуждённую болтовню со знатными юношами, Назон лукаво указал на проходившую мимо женщину с большой копной чужих волос а голове:

– Спорю, с этой девицей ты уже условился о свидании.

– Это Хлида, – снисходительно усмехнулся Флакк. – Между прочим¸ недорого берёт. И та была моей, и эта, – небрежно указывал он на женщин. – Нет, я жду одну птичку, залетевшую сюда лишь дважды, и то мимоходом. Крошка прелестна, как бабочка.

– Оставь на сегодня всех бабочек, птичек и рыбок Назону, – взял брата под рукк Грецын. – Идём, шалопай, у нас важное дело.

Братья удалились, и Назон перевёл дух. Богатые и знатные сверстники его стесняли. Вот и с Хлидой попал впросак: эту «лупу» тут, должно быть, все знают, а он посчитал её за лакомую добычу. Никак она строит ему глазки? Наверно, подумала, у него много денег, раз явился в компании с богачами. Любопытно, заговорит ли она первой? Велев Пору с его корзиной держаться подальше, Назон принялся разгуливать вдоль стен портика, рассматривая картины. На них были с большим искусством изображены корабль Арго, Ясон со спутниками, синие волны Пропонтиды, Симплигады, Дракон, Золотое руно, – и неистовая колхидянка Медея, творящая колдовские заклинания, , вызывающая Гекату, поражающая кинжалом собственных детей. Художник изобразил её упитанной, раскосматившейся, с перекошенным лицом особой. Юный поэт покачал головой: нет, Медея была не такой, не злобной, но беззаветно любившей и очень несчастной женщиной . Чужестранка, пожертвовавшая родиной ради Ясона, одинокая, без друзей и родни, ненавидимая эллинами, внезапно брошенная вероломным супругом; преступная мать, она убивала детей не в порыве злобы, но со своей безрассудной любовью заодно. Какой сюжет! Будет время, он напишет о страданиях оскорблённого женского сердца.

– А как звали отца Медеи? – Нежный женский голосок за спиной Назона заставил его резво обернуться.

– Ээт, – любезно подсказал он, – и осекся. Перед ним стояла юная девушка невообразимой прелести. Розы и лилии не могли спорить с цветом её лица; тёмные фиалки среди густой травы не были пленительней её сиявших глаз, а задорный носик смешно поднимался вверх вместе с губкой, так что маленький рот её, полный ослепительных зубов, оставался полуоткрытым, как у ребёнка. Незнакомка была невелика ростом; рядом с нею Назон почувствовал себя крупным мужчиной и приосанился.

– Царь колхов Ээт, отец Медеи и несчастного Апсирта. Вот на другой картине он держит отрезанную ногу сына, – пустился он в объяснения.

Заметив произведённое ею впечатление, красавица смутилась, будто мужское восхищение было ей внове, и , не поблагодарив за разъяснения, лёгкими шажками посеменила дальше вдоль стены. За нею следовали три прилично одетых служанки. Водя пальчиком по картинам и лепеча какой-то вздор, она косилась на Назона, будто приглашая его к дальнейшим пояснениям. Однако простак остался недвижим. Такой женской прелести он представить не мог даже в мечтах. Все нимфы и дриады, все воображаемые богини не шли в сравнение. Незнакомка была само совершенство. Кто же она, эта красавица?

Пор дёрнул хозяина за одежду, напоминая о себе. Назон в негодовании отмахнулся от глупого парня. Служанки чудной незнакомки пересмеивались, поглядывая на них, и толкали локтями друг друга. Наконец одна, с большим, как у лягушки, ртом, нарочно отстала от прочих, делая вид, будто завязывает ремешок сандалии. Назон толкнул Пора:

– Спроси скорей, как имя её хозяйки.

Тот, перехватив корзину из руки в руку и что-то жуя, уныло поплёлся исполнять приказание

– Напе, – довольно скоро вернувшись, объявил парень.

Назон опешил: прелестную незнакомку звали будто рабыню-чужестранку.

– Да ты как спросил? – потребовал он уточнения.

– Так и спросил: как тебя зовут? – обиделся Пор.

Хозяин в сердцах показал ему кулак, что особого впечатления на Пора не произвело: парень хорошо знал покладистый нрав господина.

– Когда-нибудь я тебя поколочу, – пообещал Назон.

– Поесть пора, – огрызнулся слуга.

Следуя за пленительной незнакомкой, Назон переходил от колонны к колонне. Вдали мелькала пышная причёска девушки, доносился звонкий картавый голосок, постукивали каблуки. Он двигался следом, будто рыба на крючке. Закончив осмотр картин, красавица направилась вон. Небольшое шествие открывал важный евнух, которого Назон принял поначалу за служанку. Мальчик раскрыл над головой госпожи разноцветный зонтик; сзади следовали две служанки. Она уходила, и встревоженный юноша не знал, на что решиться. Большеротая Напе обернулась и, полыхнув чёрным глазом, замешкалась: снова у её сандалии развязался ремешок. Торопливо приблизившись, Назон пробормотал:

– Девушка, как зовут твою госпожу?

Служанка охотно откликнулась:

– Мою госпожу зовут Терцией. Корнелия Терция, супруга Фуфидия Капитона. Её муж, а мой хозяин, магистрат, ведает сбором пошлин при Фрументальных воротах.

– Где ваш дом?

Напе выразительно протянула ладонь, и Назон достал монету.

– Знаешь Крытую улицу возле Тибра? – проворно выхватила монету служанка. – Ищи дом с балконом над входом, а напротив посудная лавка.

Зардевшись, юный сульмонец попросил:

– Передай госпоже, что она восхитительна.

– Знаем без тебя, – засмеялась дерзкая девчонка и побежала догонять хозяйку.

Забыв обо всём на свете, он глядел вослед удалявшимся женщинам.

– Долго мы будем здесь стоять? – нарушил его блаженное созерцание Пор.

Назон со вздохом обернулся к нему:

– Запомни: Крытая улица, дом с балконом.

Они расположились на берегу у самой воды, и пока слуга готовил завтрак, его господин нетерпеливо грыз стиль: он сочинял любовное письмо.

– Ранил меня стрелою Амур… Нет. Подобна ты Леде, Елене… Нет, нет! Терция прекрасней всех богинь. Доля влюблённого воинской доле подстать…

Опять лезли стихи. Он не может двух слов сказать, чтобы тут же не получилось стихотворение. Даже письма не сочинить.

– Пор, что бы ты написал девушке, с которой хочешь познакомиться? – рассеянно полюбопытствовал он.

– Да я и писать не умею, – удивился тот. – Я бы потискал её где-нибудь в уголке, она бы и уразумела, чего от неё хотят.

Назон недовольно поморщился:

– Мы живём не во времена Ромула, когда люди одевались в листья, ели жолуди и лапали женщин без лишних слов.

– В этом деле всё без изменений, – заверил слуга.

– Оно и плохо. Зачем поступать по-звериному, отказываясь от всех удовольствий? Люди ничего не понимают, пока их не научишь.

Он задумался. Пор прав в одном: мысли в письме надо излагать чётко и кратко: хочу познакомиться и точка. А стихи отложить до другого раза.

– Есть ли ещё в корзине таблички? – озабоченно осведомился он. Наконец, письмо было составлено, с завтраком покончено, и они отправились на поиски Крытой улицы. Незнакомка жила в самом начале её; двухэтажный дом был невелик, но добротен, окованная железом дверь выглядела внушительно. Приблизившись, Назон как бы невзначай трепетно её коснулся. Из-за двери явственно тянуло тушёной чечевицей: должно быть, привратник обедал. Привязать письмо к двери ручки? Постучать ит отдать привратнику? Подождать, пока из дома кто-нибудь выйдет? Пока он раздумывал, Пор, набрав камешков, принялся швырять их на балкон. В маленьком оконце появилась голова Напе. Всё тотчас поняв, служанка сделала знак, что сейчас спустится вниз. Назон опомниться не успел, как табличку с заветным письмом у него выхватили из рук, и дверь за Напе захлопнулась.

Ночью родились стихи. «Я не пойму, отчего мне кажется жёсткой постель,

И одеяло моё на пол с кровать скользит,

И почему во всю ночь я сном не забылся?

Да, несомненно: впились в моё сердце любовные стрелы,

Я запылал, – и в груди царствует ныне Амур!

Я побеждён, усмирён и молю о пощаде.

Руки к тебе простираю, проказник крылатый!

Жертва злосчастная, с свежей любовною раной,

Вслед колеснице твоей триумфальной и я побреду.

Розы сыпать с небес станет сыну Венера

Рукоплеская, триумфу его веселясь.

Прежде хотел я восславить кровавые брани,

Звонким стихом захотел распри гигантов воспеть.

Нет, не желаю я славы Гомера. Прощайте, герои!

Лишь бы красавица слух преклонила

К песням, подсказанным богом румяным любви»

Дед Терции – раб, отпущенный на волю Суллой, получил земельный надел возле Карсеол, что по Валериевой дороге. Женив сына на миловидной дочк е сослуживца, он удвоил свои югеры. Но сын умер, не породив новоиспечённому Корнелию внука; у старика опустились руки, и он вскоре отправился следом. Вдова, вырастив одна трех дочерей, ломала голову, как выдать замуж бесприданниц Приму, Секундиллу и Терцию. Умные люди посоветовали ей всю землю отдать в приданое старшей дочери, к которой был готов посвататься сын зажиточного карсеольца, а самой с дочерьми устроиться при зяте. Так и сделали. Приму выдали замуж, обделив Секундиллу; младшая, Терция из-за ребячьих лет во взрослые дела не вмешивалась.

Через несколько лет в Карсеолы явился римлянин Фуфидий Капитон, приехавший из-за наследства деда. Жених не из последних, имеющий собственный дом в Риме, он так пленился младшей дочкой вдовы, которой шёл уже пятнадцатый год, что согласился взять её без приданого. Терция и впрямь была прехорошенькой . Выдав двух дочерей, вдова с незамужней средней дочкой жила то у одного, то у другого зятя, и горя не знала.Ныне обе обитали в доме Капитона.

– Ради тебя пожертвовали моим счастьем, – то и дело напоминала обойдённая женихами Секундилла младшей сестре.

Терция, обладавшая лёгким нравом, согласно кивала: зачем перечить бедняжке? В глубине души она сожалела, что Капитон не женился на Секундилле: муженёк был такой ражий, краснолицый, грубый и волосатый! Пусть бы оглаживал по ночам своими шершавыми ладонями костлявые бока сестрицы.

– Если бы ты знала, как противно замужем, ты бы не расстраивалась, – беспечно утешала она сестру.

– Дитя моё, – вмешалась в разговор дочерей мать, – Ты не можешь судить о тяготах замужества, пока не беременела и не рожала

Секундилла злорадно хихикнула: за три года брака у Терции не появилось детей, так что муж уже стал проявлять нетерпение. И любящие родственницы постоянно выражали опасение, как бы Капитон не отверг бесплодную жену.

– Если бы я была за Капитоном, я уже родила бы трёх младенцев, – утверждала Секундилла. – Мать распорядилась неверно: тебе надо было стать гетерой, а мне замужней женщиной.

– Ты не годишься ни туда ни сюда, – обижалась Терция.

Разгоралась ссора. Мать поддакивала то одной, то другой дочери, пока обе не разбегались в слезах по своим углам. Тогда, вздохнув, почтенная матрона говорила:

– Как трудно ладить с дочерьми!

В словесных перепалках хозяек большое участие принимала служанка Напе, бесстрашно вступая а защиту Терции. Она поначалу побаивалась бойкой Напе, о которой рассказывали, будто она до женитьбы Капитона вертела им, как хотела, и распоряжалась в доме будто хозяйка. Однако вскоре обе подружились. Терция была бы только рада, если бы Напе продолжала и впредь ублажать хозяина . Но Капитон слыл римлянином древних нравов и дорожил своей славой: Напе было грубо указано её место служанки. Тёща и Секундилла терпеть не могли языкастую служанку, полагая, что та слишком много себе позволяет, так что Терция и Напе подружились.

Выдержав очередную стычку с сестрой, юная женщина открывала ларец с украшениями . Их было немного; к тому же они ничего не стоили. Правда, на свадьбу муж подарил ей неплохой жемчуг, однако на другой же день отобрал и надёжно спрятал подарок, объявив , что для такого дорогого украшения ей надо подрасти. Конечно, три года назад ей было четырнадцать, однако с тех пор он своего решения не менял.

– И зачем только девушек выдают замуж? – вздохнула Терция, подперев щёку кулачком.

Напе посочувствовала хозяйке:

– Только служанки обязаны беспрекословно выполнять волю господиа, а ты свободная женщина. Давно пора понять себе цену. Будь я на твоём месте, госпожа, я бы за каждую ночь вдвоём брала с мужа деньги.

При мысли о столь простом способе заставить раскошелиться прижимистого Капитона, Терция раскрыла рот. Почему до сих пор это не приходило ей в голову? Какая умница Напе! С какой стати, будучи замужем за состоятельным человеком, не иметь ни квадранта, да к тому же терпеть чуть не каждую ночь противные ласки?

Придя ночью к жене, Капитон был ошарашен: Терция потребовала денег. Капитон был суровым человеком. Он занимал должность при преторе, заведуя сбором пошлин, и надеялся со временем получить хлебное местечко возле патрона в какой-нибудь провинции, где можно будет легко сколотить себе состояние. Его мечтой было войти во всадническое сословие, для чего требовались деньги. Жену он любил, ради неё терпел в своём доме вздорную тёщу и нудную невестку , но швырять деньги , чтобы улечься в собственную постель, не собирался.

– Кто тебя научил? Мать с сестрицей? – возмутился он.

Терция не сказала ни «да», ни «нет», и подозрения Капитона окрепли, следствием чего стала его ссора с тёщей и преждевременный отъезд родственниц в Карсеолы . Полагая, что блажь жены прошла, Капитон снова наткнулся на сопротивление. Он был готов рассердиться, однако плутовка пустила в ход ласки. Разомлев, Капитон принялся рассказывать об откупах, всадническом цензе и своих видах на будущее (может статься, эдильстве!), вызвав у жены неудержимую зевоту. Не дослушав, она снова потребовала денег.

– Я не позволю обращаться с собой, как с рабыней! – гордо заявила юная женщина. – Неужели ты думаешь, что я не найду себе другого мужа?

Капитон встревожился. Впервые ему пришла мысль, что жениться на молоденьких и хорошеньких опасно для почтенного человека. Подумав, он решил уступить и пообещал жене платить разумную сумму..

Наутро госпожа и служанка подсчитывали вырученные за ночь деньги. Капитон не расщедрился, но несколько монеток всё же перепало Терции. Никогда не держав в руках деньги, она захотела тут же потратить их, однако благоразумная Напе объяснила, что денег пока маловато; чтобы купить стоющую вещицу, надо их поднакопить.

– Назначай цену повыше, госпожа. Ты не дешёвка из-под моста. Ты свободнорождённая женщина и красавица. Погоди, будут деньги, мы сходим с тобой в лавку , купим белил, притираний, золотую краску для волос.

Терция захлопала в ладоши. Она никогда не выходила на улицу без мужа либо матери. Правда, изредка Капитон водил её гулять на Марсово поле, – но что это были за прогулки! Портиков и лавок, где кишел беспечный люд, он избегал, в театры её не водил. Когда они проходили мимо купавшихся, гонявших мяч, состязавшихся в силе бездельников, он велел жене отворачиваться. Закутанная с головы до ног в покрывало, изнывая от жары , Терция уныло плелась следом за своим повелителем, завистливо косясь на встречных женщин в пёстрых платьях и с непокрытыми головами.

– И мы купим много-много орехов, сладкого снега и медовых коврижек, – мечтательно предположила она.

– Копи, – кратко распорядилась Напе.

Капитону понадобилось съездить в Остию. Не успел простыть его след, как Терция и Напе принялись готовиться к прогулке. Из длинных, пышных волос госпожи служанка соорудила такую причёску, что та, восхищённо глянув в зеркало, не узнала себя. Ни цветных платьев, ни блестящих серёжек у Терции не было , но их с успехом заменили сверкающие глазки и зубки. Найдя себя прехорошенькой, она осталась довольна.

Тайная эта прогулка произвела на неё неизгладимое впечатление. Мужчины заглядывали ей под зонтик и дерзко хвалили вслух её красоту. Женщины косились завистливо и недоброжелательно, да какое ей было до них дело! Что до лавок, то они просто ошеломили юную красавицу. Она и представить себе не могла, что на свете существует подобная роскошь, и бродила, как потерянная, среди развевавшихся на ветру тканей тонких,как паутина, ярких, как цветущий луг, шитых золотом, пропитанных тирской краской, льняных, виссоновых, из лучшей апулийской шерсти. У ювелира она остолбенела, ослеплённая красотой индийских самоцветов, жемчужными россыпями, тяжёлыми золотыми ожерельями и браслетами. У торговца благовониями перенюхала все флаконы, суя Напе под нос понравившийся и даже купила пузырек, хранивший на дне запах тонкий и дразнящий, как воспоминание о восхитительной прогулке. Она с огорчением поняла, как малы её сбережения и как долго ей придётся копить, чтобы приобрести хотя бы хорошенький перстенёк.

На обратном пути за ними увязался какой-то расфуфыренный бездельник, так что Напе, остановившись и подбоченившись, вынуждена была остановить его от борной руганью.

– Что ему надо? – уцепившись за Напе и испуганно оглядываясь, спросила Терция.

– Он предлагал деньги.

– Просто так предлагал, или за что-нибудь? – И поскольку Напе ничего не ответила, Терция рассудительно добавила. – Если он предлагал просто так, их следовало взять.

И тогда раздосадованная служанка объяснила госпоже, что хотел в обмен незнакомец.

– Как развращены эти мужчины! – поморщилась Терция.

Кто-то из челяди донёс вернувшемуся Капитону об отлучке жены. Изругав слуг и построжив Терцию, он приставил к жене своего доверенного евнуха, велев не спускать с госпожи глаз. В жизни бедняжки настала скучная пора. Она чувствовала себя подавленной и несчастной. Вспоминая о виденном в лавках, вздыхала:

– Какая роскошь! Ничего не иметь!

– Ты всё будешь иметь, если сумеешь распорядиться своей красотой, – учила Напе не унывать.

– А как?

– Придёт время, подскажу.

Мужа ей все-таки удалось смягчить . Тут вернулись из Карсеол тёща с Секундиллой ( сестрица Прима отправила их назад) и тоже принялись уговаривать Капитона разрешить прогулки, поскольку им самим хотелось на Марсово поле. Наконец он позволил жене самостоятельно выходить из дома, но только в сопровождении матери и под присмотром евнуха. Вскоре Терция уже прогуливалась в портике Аргонавтов, – в сопровождении большой свиты, разумеется. Однажды они пришли очень рано, когда в портике было ещё немного народа. Дорожки сада были влажны после ночного дождя, и женщины прогуливались под сводами. Терция принялась разглядывать украшавшие стену картины.Её внимание привлекла ужасная колхидянка, сжимавшая в руке кинжал; рядом с нею воздевал руки к небесам всклокоченный старик.

– Это, наверно, отец колдуньи, – предположила Терция. – Как его зовут?

– Ээт – подсказал сзади приятный мужской голос.

Обернувшись, она увидела невысокого, пышноволосого юношу в нарядном плаще; на пальце у незнакомца поблескивало золотое всадническое кольцо. Миловидное лицо его выразило неподдельное восхищение : он явно залюбовался ею. Терции сделалось необыкновенно приятно и весело. Должно быть, она невольно улыбнулась, потому что он заулыбался тоже и даже пошёл румянцем. Чтобы не покраснеть самой, она живо отвернулась и сделала вид, что очень заинтересована приключениями аргонавтов. Медленно последовав вдоль стены, она надеялась, что юноша пойдёт за нею и продолжит давать пояснения. Но молодой человек, видно, оробел, приблизиться не осмелился и лишь пристально глядел издали.

– Узнай, кто он, – сумела незаметно для свиты шепнуть Терция служанке.

Напе не нуждалась в повторениях.

Наверно, вредная сестрица Секундилла приметила восхищённые взгляды молодого человека, устремлённые на сестру, потому что капризно потребовала немедленного возвращения домой. Уходя, Терция не удержалась от прощального взгляда: понравившийся ей юноша стоял у колонны, печально глядя ей вослед.

– Его имя Овидий Назон, – доложила Напе. – Он всадник из Сульмона, не женат и спрашивает, придёшь ли ты ещё в портик.

– Конечно, приду, – порозовела красавица.

Напе поморщилась:

– А, по-моему, не стоит его обнадёживать. Он слишком молод, родом из муниципия, и вряд ли у него много денег: его сапоги из дешёвых.

– Он такой хорошенький…

– Больших денег у таких юнцов не бывает.

– Я вовсе не собираюсь одалживаться у него!

– Или ты забыла? Мужчина должен платить.

Услышав какой-то звук, она выскочила на балкон посмотреть, что там происходит, а Терция, вс помнив молодого человека, предалась счастливым грёзам: нежное волнение, предчувствие любви, впервые наполняло её душу.

Напе вскоре вернулась. В руках у неё были дощечки для письма.

– Держи, – вручила их госпоже.

– Что это? – затрепетала Терция.

– Думаю, любовное письмо. Твой кудрявый Назон только что ходил под нашими окнами.

Пор, вернувшись домой с Крытой улицы, где он передавал Напе очередное любовное письмецо от хозяина, осведомился у Сострата, проснулся ли господин.

– Дрыхнет, – мрачно сообщил дядька.

– Ври, да не завирайся! – раздался хозяйский тенорок, и Назон явился в дверях опочивальни, облачённый в короткую тунику и со стилем в руке. – Принёс ответ?

– Никакого ответа, – доложил слуга. – Напе сказала: слишком быстро хотите. По-моему, надо раскошелиться , дать ей немного денег, а уж она уломает госпожу стать податливей и черкнуть пару строк. А то ходишь- ходишь, только подошвы снашиваешь.

Назон со стоном запустил пальцы в свои густые волосы: уже не первый день очаровавшая его красавица не желала ответить на нежнейшие и почтительнейшие послания влюблённого юноши. В портике она больше не появлялась, и стихи, так внезапно хлынувшие, иссякли. Видя, что дело застопорилось, он решил не прибегать более к помощи стиля, но самому посетить Крытую улицу, презрев опасность столкнуться с мужем жестокой красавицы.

Скорый в решениях и лёгкий на подъём, он тут же собрался в путь. По дороге он купил веночек из фиалок и спрятал его на груди. Пор, со скукой тащившийся сзади, вслух размышлял, пойдут ли они потом смотреть мимов, а если пойдут, то лучit не в театр Бальба, а в театр Помпея, там баня невдалеке, можно заодно освежиться; и место перекусить найдётся. Устремлённый вперёд, к заветной цели, господин не слушал его.

При виде дома с нависшим над входной дверью балконом, подпёртым столбами, сердце юноши сладко сжалось. Он с удовольствием подумал, что наконец-то по-настоящему влюблён. Влюбляясь раньше, он никогда не испытывал такой лёгкой, пьянящей радости от мысли, что восхитившая его прелестница здесь, рядом, в этом доме и, может быть, смотрит на него сквозь какую-нибудь щелочку. По случаю обеденного времени посудная лавка напротив была заперта и улица пустынна, однако приблизиться к заветной двери стало возможно не сразу: две кумушки, остановившись невдалеке с корзинами, полными рыночной снеди, долго чесали языки, не торопясь отправиться к своим очагам. Наконец он разошлись. Едва прижимавший к гуди фиалки поэт хотел приблизиться. Что бы прикрепить венок к двери, как из дома ввалился толстый евнух с жёлтым, недовольным лицом в сопровождении слуги-мальчишки, того самого, что носил зонт над красавицей в портике Аргонавтов. Они куда-то пошлёпали, стуча подошвами и сверкая голыми пятками. Когда оба скрылись , улица наконец ненадолго опустела. Влюблённый. С трепетом приблизившись, повесил наконец на дверной косяк свой помятый веночек. Как исхитриться снова увидеть её? Перед глазами то и дело всплывал тот невыразимого очарования вздёрнутый носик, то по-детски приоткрытый рот, формой напоминающий натянутый лук Амура. Впрочем, сравнение избитое; он должен найти свежие слова. Ведь все те знаменитые красавицы, коим посвящено столько замечательных стихов, – Немезида, Цинтия, Делия – были, без сомнения, хуже его избранницы. Судьба даёт ему возможность воспеть небесную красоту. Он уверен, что поэтическим дарованием не уступает ни Тибуллу, ни Проперцию, а, значит, должен стараться сравняться с ними.

– Теперь пойдём смотреть мимов, – канючил Пор.

Хозяин не согласился:

– Теперь ты вызовешь Напе, дашь ей вот эту монетку и письмо, а я спрячусь за углом и послежу за тобой.

Всё так и произошло. Монетка произвела волшебнее действие: заулыбавшись, Напе сообщила, что завтра, в последний день Квинкватрий, её хозяйка собирается в театр Помпея. Услыхав это, влюблённый поэт возликовал, и, невзирая на стоны Пора, жаждавшего мимов, отправился прямиком домой готовиться к завтрашнему дню. Какая удача! Он опять сможет увидеть Коринну, насытить глаза её красотой, а, если хватит смелости, подойти и заговорить. Надо одеться понарядней, побывать у цирюльника и сочинить подходящие стишки.

Переругавшись с не в меру экономным дядькой, Назон заставил Сострата раскошелиться на дорогие сапожки и распорядился достать из ларя ненадёванную тогу нежнейшей шерсти, сохраняемую для выступлений на форуме. Пор со служаночкой до полуночи перекладывали её складки дощечками, чтобы наутро она красиво струилась с плеч господина; чем они занимались после полуночи, хозяина не интересовало. Зато стихотворение закончить не удалось. Первые строчки сложились легко: «Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я либо полюбит меня, либо надежду подаст…» А вот на продолжение за хлопотами не хватило времени: один поход к сапожнику сколько сил отнял!

В знаменательный день, перед самый театром, когда Назон был уже обут и одет, но ещё с закрученными на тряпочки волосами, к нему явился близкий приятель, обычно встречаемый радушно, но сейчас помеха.

– Ага, – обрадовался Тутикан при виде расфранчённого друга, – ты тоже собрался в Палатинскую библиотеку?

– Что мне делать в библиотеке во время Квинкватрий? – довольно сухо осведомился Назон; он опасался, что приятель увяжется за ним в театр.

– Ну как же! – Сегодня наш Туск собрался декламировать свою поэму «Филлида и Демофонт»

Услышав имя соперника, юный поэт высокомерно вскинул голову:

– Как? Мне оскорбить слух стихами Туска? Уволь. Иди один. Потом расскажешь. Я же предпочитаю амфитеатр. – Он знал, что кроткий Тутикан не выносит гладиаторских боёв, и, значит, не захочет его сопровождать.

– Ты, кажется, становишься кровожадным, – осуждающе заметил Тутикан. – Уж не влияет ли на тебя так плохо сочинение «Гигантомахии»?

Подняв один из исписанных листков, валявшихся на полу, он удивлённо прочёл:

– «Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен.

Тело расслабили мне отдых и дрёма в тени.

Но полюбил я, – и пробудился; и сердца тревога

Мне приказала служить в воинском стане Амура.

Всякий влюблённый – служака…»

– Что это? – изумился Тутикан. – Ты начал сочинять элегии? Неужто решил соперничать с Тибуллом? Оставь, братец. Разве возможно его превзойти!

Назон молча отобрал листок.

Театр Помпея, величественное каменное здание, вмещавшее семнадцать , тысяч зрителей, подарок римскому народу от злополучного полководца, был полон. Отсутствие в Риме Владыки, удалившегося для устройства дел на Востоке, придало Городу веселья и беззаботности. Зрители шумели, благодарно гоготали над каждой шуткой актёров и, не жалея ладоней, хлопали всем подряд, – музыкантам, танцорам, «биологу», а особенно озорникам-мимам.

Сидя во всаднических рядах, Назон пребывал в радостном возбуждении. Его красавица должна была вот-вот явиться. Ожидание, а также праздничная атмосфера театра возбуждающе действовали на него. Неужели наступит день, когда со сцены зазвучат строфы некоего Овидия Назона, молодого поэта, и вся эта масса людей вдруг начнёт восхищённо хлопать ему! Зазевавшись, он пропустил явление той, которую столь нетерпеливо ждал, и когда снова обратил взоры наверх, к женским местам, она уже сидела там, сияя глазками и улыбкой. Прелестная куколка была не одна: возле неё восседали две спесивые матроны – мать и сестра, очевидно (из докладов Пора Назон уже знал о домочадцах своей возлюбленной). Делая вид, что оправляет тогу, он встал и повернулся к ним. Плутовка тотчас его заметила и спрятала личико за веер. Соседи заворчали, не дав ему покрасоваться, дёрнули за полу, чтобы сел и не мешал смотреть. Он сел, но так, чтобы видеть своё солнышко; на сцену он более не обращал внимания.

Несколько раз ему удалось встретиться с нею глазами , и. осмелев, он даже послал воздушный поцелуй. К несчастью, это изысканное движение было замечено сестрой. Девица тут же принялась пялиться на Назона, весьма затруднив ему дальнейшие действия.

Представление тянулось довольно долго; когда, не дождавшись конца, Матрона с дочерьми пошушукались и встали, обеспокоившийся Назон также вскочил. По чужим ногам он пробрался к боковому проходу. Сухопарая сестрица заметила его продвижение и игриво косилась на него; но даже это не устрашило юношу.

Он догнал женщин на улице, при выходе из театра; дожидаясь слуг, они приостановились. К сожалению Назона, чернявой Напе не было видно. Он нерешительно приблизился. Сестрица, толкнув матушку в бок, что-то шепнула ей, и почтенная матрона, оглядев молодого человека, приветливо произнесла:

– Вот и ещё один зритель сбежал. В театре скучно.

Матушка была невысока ростом и довольно полна; пожилое лицо её, сильно набелённое и залепленное мушками, слегка напоминало личико дочки, но вместо лукавства и живого огня выражало редкую глупость.

– Пантомим был совсем неплох, – обрадовавшись приветливости матроны, с готовностью поддержал разговор Назон. – А как трогательна любовь Алкестиды и Адмета! И как живо играли актёры!

– Молодого человека трогает супружеская любовь? Нынче это большая редкость, – хихикнула матрона. Внимательно оглядев нарядную одежду молодого незнакомца, задержавшись взглядом на золотом всадническом кольце, она добавила. – Я бы желала своей дочери Секундилле жениха с такими понятиями.

Назон с готовностью согласился, что нынешняя молодёжь думает только о недозволенных удовольствиях, забыв о строгих нравах предков, и наговорил с три короба, сам не понимая, что мелет язык, настолько приятно было ему стоять возле крошки. Та невинно глядела в сторону.

Между тем они тронулись с места и медленно шли вдоль портика. Важничая, матушка успела сообщить молодому человеку, что у неё две дочери за хорошими мужьями; старшая – в Карсеолах, хозяйка большого имения, а мужа младшей так ценит претор Руф, что часто зовёт к своему столу: не позднее сегодняшнего вечера зять с супругой приглашены на званый обед. Пока остаётся без мужа средняя: отбою от женихов нет, а всё не совсем то, что хотелось бы. Назон готов был слушать любой вздор и даже проводить женщин до самого дома, однако приличия требовали, чтобы он отстал. Жадно глядя вослед милой, влюблённый надеялся, что она обернётся. Плутовка и не подумала. Итак, крошка с супругом званы на обед к претору. Между прочим, претор Руф – дядя Грецына. Если проникнуть к нему в дом, можно будет снова увидеть красавицу. Слушать её чарующий картавый голосок, ловить взгляды и улыбки; может быть, сесть рядом. Надо попытаться. Жизнь сделалась так хороша, что захотелось петь. Чудесный день сиял над Городом; на Марсовом поле было полно гуляющих. Мимо проходили девушки, смеющиеся и нарядные; волны благовоний касались трепетавших ноздрей поэта. И завтра будет такой же день, и послезавтра, и ещё много-много сияющих дней впереди. Как хорошо быть молодым в пору, когда на всей земле царят мир и тишина! А родись он на десяток-другой лет раньше, и угодил бы в кровавое месиво гражданской войны. Позади тьма. И молодой человек горячо поздравил себя с тем, что родился именно сейчас, да ещё одновременно с великими поэтами Тибуллом, Проперцием, Горацием, Вергилием, – и Коринной.

Грецын был весьма озадачен нежданным приходом Назона.

– Почему тебя не было на декламациях? – упрекнул он.

– Забыл, – солгал тот. – Забыл, а друзья меня не предупредили. Меж тем и полон стихами и хочу декламировать.

– Я готов слушать.

– Ты сам поэт и знаешь, что при декламации нужна аудитория. Не слышал ли ты , у кого сегодня гости, которые захотят стать слушателями?

Нет, Грецын не слышал. Но отступать Назон не собирался.

– Помнится, ты как-то говорил, что у твоего дяди Руфа устраиваются иногда декламации.

– Да. Иногда, – подтвердил Грецын. – Дядя знает толк в поэзии.

– Так пойдём! Ты мог бы ввести меня в его дом?

Торопливая настойчивость приятеля вызывала недоумение рассудительного Грецына, однако он знал, что Назон сочиняет иногда превосходные стихи , и был непрочь похвастать таким другом перед важным дядей.

– Хорошо, я договорюсь с дядей о времени нашего посещения.

– Нет, сегодня, не откладывая! – И так как Грецын медлил, Назон обиделся. – Как хочешь. Тогда я пойду к кому-нибудь другому.

– Да погоди, – задумался Грецын. – У дяди сейчас вся семья в деревне, и никаких лите6ратурных вечеров. Если он сейчас кого-то угощает, то только по должности.

– Мне всё равно, – тряхнул кудрями поэт. Ему самому была противна собственная навязчивость, однако желание попасть в дом, где сегодня будет Коринна пересиливало всё.

Претор Руф равнодушно встретил появление племянника с каким-то приятелем, а, услыхав предложение устроить декламацию, удивился. Он ждал к обеду нескольких клиентов с жёнами и выразил откровенное сомнение, что этих необразованных людей заинтересует поэзия.

– Будут фокусники, этого достаточно, – заключил он.

Грецын, заметив огорчение спутника, попытался уговорить дядю.

– Тебе что, негде сегодня пообедать? – насмешливо осведомился Руф .

– Дядюшка, твои клиенты должны почувствовать, что пришли в аристократ- ический дом. Поэзия – благородное развлечение.

– Как тебе угодно, – согласился тот. – Надеюсь, стихи не повредят пищеварению моих гостей.

В назначенное время молодые люди явились на обед в дом Руфа. Общество, собравшееся в тот день у претора, не блистало изысканностью. Заискивающее поведение мужчин явно свидетельствовало об их зависимости от претора, а их жёны, конфузливые дурнушки, редко покидавшие свои пенаты, вообще не открывали рта.

– Напрасно пришли, – покачал головой Назон.

– Я же тебе говорил, – укорил Грецын.

– Напрасно, напрасно, – твердил хитрец. – Читать перед какими-то невеждами! Ни за что. – Ему очень хотелось, чтобы Грецын ушёл: ведь, едва завидев Терцию, он сразу поймёт, зачем Назон напросился на обед

– Мне тоже не хочется обедать в таком обществе, – признался Грецын. – Послушаю твои стихи и уйду.

– Но я не стану декламировать! Иди. Оставь меня среди невежд.

– Странный ты, Назон. Я, разумеется, останусь с тобой.

– Иди, иди! Я должен понести наказание, что затащил тебя сюда, и вытерплю всё. – И он вытолкал изумлённого Грецына из дома родного дяди. Обыкновенно стеснительный, нынче он был неузнаваем: любовь стремила его вперёд, или, как он выражался, жестокий Амур велел ему облечься в доспехи и воином стать под знамена Любви.

Секст Фуфидий Капитон, эдил, ведавший сбором пошлин у городских ворот, опоздал к началу обеда из-за копуньи-жены. То ей серёжки надо было поменять, то подол подколоть, то нос напудрить. Гости уже возлежали за столом. Войдя в триклиний Руфа об руку с мужем, Терция, озабоченная тем, как ниспадают складки столы, не сразу заметила своего юного обожателя, примостившегося с краю трёхместного ложа. При виде её с мужем Назон был неприятно удивлён: Коринна об руку с грубым верзилой! Маленькая, нежная, прелестная Коринна, – и ражий детина, голос, как из бочки, красные руки в рыжей шерсти, палец замотан грязной тряпицей. Глаза молодых людей встретились. Растерявшись от неожиданности, она вздрогнула и залилась неудержимым румянцем, от чего сделалась ещё милей.

– Да что с тобой? – тряхнул жену Капитон. – Ты вдруг стала, как обваренная.

– Это женское, – спрятав личико, с досадой шепнула красотка. – Сейчас пройдёт.

– Ложись возле меня, раз тебе неможется, – потребовал Капитон и, по-хозяйски облапив малютку, повёл её к обеденному ложу мимо чинно сидевших матрон.

– Нет-нет, – возмутилась она, – это неприлично. Я тоже сяду. = Вынужденный уступить, супруг пожелал, чтобы она села рядом.

Ели жадно, чавкали, облизывали пальцы, требовали от ускользавших слуг с подносами добавок, – одним словом, вели себя как ппостолюдины. Хозяин сохранял величавую невозмутимость: претору надо уметь ладить со всяким людом, покровительствовать в Малые Квинкатрии зависимым людям было его долгом.

– У тебя, Капитон, прехорошенькая жена, – милостиво отметил он. – Поедешь в провинцию, бери её с собой: такую опасно надолго оставлять одну.

Гости захихикали. Вытерев пальцы о подушку, Капитон обнял не поднимавшую глаз жену и приник к её губам затяжным поцелуем, так что бедняжка затрепыхалась, пытаясь освободиться, и даже взбрыкнула, показав обществу крошечную ножку в детском башмаке.

– Хватит, – толкнул его в бок сосед, – а то нам завидно.

Гости опять захихикали; их жёны негодующе зашушукались, сблизив головы. Терция перевела на Назона глазки, не зная, смеяться или плакать. Она смотрела на него кК на единственного здесь человека, понимавшего всё и сострадавшего ей. Этот взгляд вознаградил юношу за увиденное и даже вселил надежду.

Появились фокусники, и внимание гостей отвлеклось, занятое ими.

В тот вечер на долю Назона досталось сладостное переживание: когда маленькая ручка потянулась к блюду за виноградной кистью, он коршуном набросился на фрукты, – и пальцы их встретились. Оба содрогнулись; молодая женщина, помедлив, неохотно убрала руку.

Воодушевлённый поэт напомнил хозяину о себе и предложил послушать стихи. Претор, которому уже надоели фокусники, милостиво согласился. Назон встал с забившимся сердцем; щёки его окрасил лёгкий румянец, глаза засверкали. Он начал декламировать:

– Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я,

Либо полюбит меня, либо надежду подаст.

Не говорит за меня старинное громкое имя

Предков: всадник простой начал незнатный наш род.

Тысяч не надо плугов, чтоб мои перепахивать земли;

Оба, – и мать, и отец, – в денежных тратах скромны.

Но за меня Аполлон и хор муз, и крылатый Амур,

Жизни моей чистота, моё постоянство,

Сердце простое моё, пурпур стыдливый лица.

Много подруг не ищу, никогда волокитою не был.

Верь: ты навеки одна будешь любовью моей!

Не отвергай же того, кто умеет любить без измены,

Стань для меня счастливою темою песен.

Славу стихи принесли испуганной Леде, —

Той, кого бог обольстил, птицей представ водяной;

Также и той, что на мнимом быке плывя через море,

В страхе за выгнутый рог юной держалась рукой.

Так же прославят тебя мои песни по целому миру.

Соединятся навек имя твоё и моё!

Крошка трепетно внимала стихам: кто-кто, а она догадывалась, к кому обращается поэт, и по окончании одарила его лукавой улыбкой. Гости выслушали стихи довольно равнодушно, зато претор, человек с понятиями, выразил удовольствие. Но самое громкое одобрение высказал подвыпивший Капитон, заявив, что если бы он приухлёстывал за какой-нибудь красоткой, лучшего способа понравиться ей, как поднести хорошенькие стишки, не придумать.

– Ещё верней поднести перстенёк либо кошелёк с монетами, – подсказал сосед.

– Эк, хватил! – отмахнулся Капитон. – Мы не так богаты, чтобы ради всякой шлюхи сорить деньгами. Другое дело, если надумал жениться. Я, сватаясь, преподнёс вот эти жемчуга, – ткнул он волосатым пальцем в шею жены. – Так ведь он и моими и остались.

Когда стали вставать из-за стола и Капитон прощался с хозяином, благодаря за обед, а Терция охорашивалась в стороне, Назон осмелился приблизиться к избраннице.

– Леда, прелесть, очарование… – шепнул он. – Почему ты не отвечаешь на мои письма?

Порозовев от удовольствия, она осторожно покосилась на мужа.

Он проводил Капитона с женой до Крытой улицы, соврав, будто жив1т рядом. Шли гурьбой, с факелами; сопутники, хваля претора за дармовое угощение, гадали, кого он возьмёт с собой в провинцию в качестве легата. Коринна не оглядывалась на Назона, семеня возле мужа, но счастливый юноша знал, что мыслями она с ним.

И вот тяжёлая дверь захлопнулась, оставив его в одиночестве на ночной улице. Сразу повернуться и уйти он не мог. Куда идти, если счастье здесь, за жестокой дверью? Велев Пору с фонарём спрятаться под навес, влюблённый поэт медлил, прислушиваясь к звукам дома, поглотившего его сокровище.Ночной безлюдной порой Крытая улица принадлежала ему, и, не опасаясь, что кто-нибудь заметит и осмеёт его, Назон приник к двери, будто к возлюбленной. Увы, иное ему было недоступно.

«Выдвинь засов, отвори, привратник, дубовую дверь!

Многого я не прошу: проход лишь узенький сделай,

Чтобы я мог проскользнуть незаметно:

Я ведь от страстной любви исхудал совершенно.

Раньше боялся я мрака, убийц, привидений,

Но полюбил – и уже ничего не боюсь.

Здесь среди ночи стою, умоляю тебя, лежебока,

Время ночное бежит, выдвинь у двери засов!

Я без людей, без оружья, один, – но не вовсе:

Верю: всесильный Амур рядом со мною стоит

В Риме кругом тишина. Сверкая хрустальной росою,

Время ночное бежит. Выдвинь, привратник, засов!

Вот уж денница встаёт, и холод смягчает,

Бедных к обычным трудам вновь призывает петух.

О, мой увядший венок! С кудрей досадливо сорван,

Здесь до рассвета у запертой двери лежи!

Ладно, привратник, прощай! Иду отсыпаться.

Жестокосердый Цербер, тебе бы терпеть мои муки!

Кинутый мною венок утром хозяйка заметит,

Будет свидетелем он, где я провёл эту ночь.»

– Таких мягких, густых волос нет ни у кого из женщин, – сладко напевала Напе, причёсывая хозяйку. – А цвет какой! Тёмный, как старый мёд, и отливает золотом. Чудо, а не волосы.

Терция, сидя на складном стуле, задумчиво рассматривала себя в серебряном зеркале, которое не ленилась держать собственной рукой.

– Что, если мне немного осветлиться? – рассеянно осведомилась она, тряхнув гривой, спускавшейся до пола.

– Ни к чему. Станешь, как все. А так гляди, какая красота! Как подумаю, что всем этим богатством может любоваться один Капитон, досада разбирает. Что он понимает? Наверно, ни разу не похвалил. Навалится, будто куль с мукой, и вся любовь. Всякий простолюдин так умеет.

– Да ведь мужчины все таковы, – вздохнула Терция.

– Не скажи. Ужо, погоди, слюбитесь с Назоном, тогда и станешь сравнивать.

– Да ведь я как птичка в клетке! И хотела бы, да не полететь. – И бедняжка со вздохом покосилась на свою любимицу-птичку, покорно сидевшую привязанной к жёрдочке.

– Бедная моя госпожа! – от души посочувствовала Напе. – Такая раскрасавица, такая милашка!.. Муж ей достался пентюх, и скупой к тому же. А тут ещё маменька с сестрицей жить не дают. Когда они уедут к себе в Карсеолы? Ведь не вечно же станет ходить у нас под окнами пригожий юноша не солоно хлебавши.

– Ах! – вздохнула госпожа.

– А до чего влюблён! – воодушевилась Напе. – Что ни день, записка. Ты бы слегка ободрила его, а то пока мы дождёмся отъезда твоих родственниц и хозяина, ему может и надоесть. – Напе была честной девушкой ,и, получая через Пора скромную плату от Назона за передачу госпоже записок, считала долгом отработать её. Да и сам юноша был ей мил, во всём подстать хозяйке. Конечно, у таких юнцов, пока живы их отцы, денег мало, зато сам хорошенький. А там и другие найдутся, – те, что побогаче.

– Увы, я замужняя женщина, – вздохнула Терция. – Вот если бы овдоветь… – И она мечтательно подняла к потолку прелестные глазки.

– Так будет от тебя знак Назону или нет? – настаивала Напе.

Отложив зеркало, Терция потянулась за бумажным листком с каракулями Назона:

– Премилые стишки он присылает. Интересно, откуда он их списывает?

– Говорит, сам сочиняет. Он, – хихикнула, – поэт.

– Что в этом плохого? – заступилась за поклонника госпожа. – У самого претора Руфа его стихи слушали и хвалили. Говорят, нынче все сочиняют, потому что это модно.

– Да я так… Только надо бы мужчине и делом заниматься.

– Фи! Стать таким, как мой Капитон? Назон совсем другой.

– Значит, он тебе всё-таки нравится?

– А тебе?

– Кому мы выбираем любовника? – всплеснула руками служанка. Она уже начинала проявлять нетерпение: госпожа ни на что не могла решиться, тянула время, между тем на улице к Напе уже подходила сводня, расспрашивала о хозяйке и обещала взять в долю, если дело пойдёт.

Доверительную беседу женщин прервал грубый голос хозяина, вернувшегося домой, и обе заторопились окончить причёску.

Подобно многим мужчинам, Капитон считал, что самое интересное в жизни – его дела, и, пока ел, рассказывал о них жене. Красиво причёсанная Терция слушала, надувшись, о каких-то дрязгах в связи с неуплатой кем-то пошлины, о том, как ловко повёл дело Капитон, на каком хорошем счету он у претора, определённо обещавшего взять его с собой в провинцию. Муж ел жадно и неряшливо, чавкал, облизывал волосатые пальцы, и Терция совсем затосковала.

Настроение ещё больше испортило появление матушки и сестрицы, вернувшихся из храма и принявшихся рассказывать, как милостиво приняла их жертву богиня, и как весело и многолюдно на улицах. Болтовня ничуть не мешала им накинутся на тушёного гуся, коего хозяин намеревался съесть в одиночку, так что Капитону досталось не так много.

– Не слишком ли у нас загостились твои уважаемые родственницы? – с неудовольствием обозрев гусиные кости, оставленные удалившимися на отдых тёщей с дочерью, осведомился Капитон.

Воспрянув духом, Терция сообщила мужу, понизив голос:

– Им давно пора в Карсеолы, однако они поссорились с Примой, и если ты их туда не отвезёшь, они и не подумают от нас уехать.

– Отвезу? Ещё чего? У меня нет времени. Капитон и слышать не хотел о подобной поездке , так что Терции пришлось долго уговаривать его. Её настойчивость победила, он всё-таки согласился отвезти тёщу восвояси. Правда, собирались неспешно; матушка и Секундилла ни за что не хотели уезжать из Города ранее окончания игр в честь Великой Матери богов, так что Терция стала опасаться, как бы они не задержались до Цереалий. Наконец, к великой радости домочадцев, обременительную вдову с дочкой, а заодно и хозяина, удалось спровадить. Пообещав мужу в его отсутствие невылазно сидеть дома, ликующая Терция захлопала в ладоши, едва осела пыль за повозкой, увозившей прочь её стражей

– Мы пойдём в цирк, – объявила Напе. Она уже уведомила Назона про отъезд хозяина, и юноша обещал, в случае если Терция согласится придти, занять для них лучшие места в цирке: ведь начинались празднества в честь Цереры, а, значит, цирковые представления и конские бега.

Пока Владыка устраивал дела на Востоке и присоединял к своим владениям то, чего, по его мнению, недоставало, Рим развлекался: праздники сменялись праздниками, торжества торжествами. С началом Великих игр улицы пустели, лавки и мастерские закрывались уже с утра, на рынках замирала торговля: народ устремлялся в цирк глядеть на бега, орать, ликовать, заключать пари, выигрывать, славить победителей-возниц. В один из таких дней разряженная Терция выскользнула из дома, бежав от строгого надзора евнуха, и, сопровождаемая верной служанкой, направила шаги туда, куда стремился весь город – в Великий цирк. Сердечко её замирало, и вовсе не потому, что она обожала ристалища, которые никогда не видела; нет, она знала, что в цирке увидит Назона. После незабываемого обеда в доме Руфа, когда они с юношей успели столько сказать друг другу взглядами и вздохами, она видела своего обожателя несколько раз, но мельком, издали, на улице, и, будучи всегда под конвоем, не смела поднять глаз. За время томительной разлуки она прочла столько похвал себе в прозе и стихах, столько любовных клятв и обещаний, начертанных рукой поэта на восковых табличках и папирусной бумаге, что не могла устоять. Только бы встретиться с ним, сидеть рядом в толпе, будто с глазу на глаз, держаться за руки, перешёптываться… Дальше её мечты не шли.

Уже на подступах к Великому цирку Терцию истолкали, наступили на ногу, и если бы не присутствие Напе, ей пришлось бы совсем плохо. В условленном месте женщин встретил Пор и отвёл их в ряды , где ожидал Назон, сберегая занятые места. У Терции голова шла кругом от непривычного многолюдства. Еле глянув на юношу, она принялась суетливо усаживаться, оправляя одежду и причёску. Напе оказалась между ними, однако Назон, спохватившись , предложил подушечку, чтобы не жёстко было сидеть, и они с юношей уже сидели рядом. Отвернувшись от соседа, смущённая Терция принялась оживлённо обсуждать с Напе предстявшее зрелище. Сколько народа! Когда начнутся заезды? Какого возницу выбрать? Напе болела за Зелёных, и хозяйка заколебалась, не выбрать ли ей Синих. Взволнованный поэт трепетал у неё под боком, мысли в голове мешались .

Народ всё прибывал, и на скамьях становилось тесно. Какой-то невежа из верхнего ряда упёрся коленями в спину Терции.

– Осторожнее! – встрепенулся Назон. – Подбери немного свои ноги, приятель. Разве ты не видишь, что толкаешь девушку в нежную спину своими костистыми коленями?

Золотое кольцо Назона и прелестная улыбка Терции смирили «приятеля», уже готового вступить в перепалку: колени были убраны. Озабоченный юноша попытался приобнять соседку, чтобы защитить её от новых толчков, однако она застенчиво отстранилась.

Тут сидевший в верхнем ряду мужлан, пленённый улыбкой Терции, принялся отпускать ей глупые любезности. Едва заслышав, что прелестнице понадобилась программа бегов, нахал, выхватил её из рук соседа и передал Терции, Польщённая вниманием, та поблагодарила и углубилась в изучение имён возниц. Она чувствовала, как задет поэт непрошенной любезностью чужака, и это её забавляло. В пику наглецу Назон придвинулся как можно ближе к соседке. Его горячее дыхание щекотало шею Терции, а рука слегка касалась её колена.. Не выдержав, она смущённо пролепетала:

– Пожалуй, я пересяду.

– О, сиди! – взмолился он, робко удерживая её. – Может, тебе жарко? Дай веер, Напе.

И, отобрав у ухмылявшейся служанки веер, он принялся обмахивать Терцию. Стеснительно хихикнув, она подумала, что веер некрасив. Как нужен был сейчас виденный ею в лавке на Марсовом поле веер из павлиньих перьев, скреплённых изумрудом. Большие, выразительные глаза юноши, прикованные к ней, были полны смущенной нежности. Никто ещё не смотрел на неё с таким выражением!

– Мне не очень удобно сидеть, – призналась она , болтая ногами, не доходившими до пола.

– Эй, кто-нибудь, скамеечку ! – спохватился Назон. – Девушка такая маленькая, а сиденья такие высокие. Помогите скорее, дайте скамеечку для ног.

Скамеечка нашлась, и, опустившись на корточки, он подсунул её под ноги красавице. Зрелище хорошеньких ножек вконец сразило влюбленного. Сев рядом, тяжело дыша, он молчал, пока кто-то из верхних рядов не швырнул вниз ореховую скорлупу, и она попала как раз в парочку. Оба тотчас принялись отряхивать друг друга, ахая и ойкая. Из главных ворот уже показалась голова помпы – торжественного шествия, знаменовавшего начало заездов, так что Напе, не выдержав, прикрикнула:

– Тише! Уймитесь теперь и смотрите.

Огромный цирк встретил помпу рукоплесканиями. Впереди, раскинув крылья, летела богиня Победы; следом Минерва, Нептун, Аполлон, Диана, Вакх, Венера, – все великие боги Рима в торжественном шествии объезжали огромную, вытянутую арену. Обдавая жарким дыханием щёку Терции, Назон забормотал как бы про себя:

– Венера и Амур, к вам мои молитвы. Помогите! Пусть госпожа позволит мне любить себя.

– Ай, что за вздор! – смутилась она. – Я, разумеется, ничего не слышала. Попроси богов о чём-нибудь другом.

– Нет, лишь о твоей любви, прелестная госпожа.

Не было, разумеется, никакой нужды придвигаться к поэту так близко, – но ведь в цирке было так тесно, да и Напе, увлечённая зрелищем, толкала её беспощадно локтём.

– Клянусь всеми богами, проходящими сейчас в этом шествии, – прерывавшимся голосом шептал юноша, – ты навсегда моя царица, , на все времена моя обожаемая Коринна! Ты одна для меня в целом мире…

– Ой, у тебя по тоге букашка ползёт, – пискнула она. – А кто такая Коринна?

Напе оказалась страстной болельщицей. Когда претор-распорядитель игр дал знак и первые четверни вырвались вперёд, она вскочила и завопила, размахивая платком:

– Диокл! Диокл!

– Мне больше нравится вороная упряжка, – строптиво заявила Терция.

– Это Евтих, – подсказал Назон. – Будем болеть за Евтиха?

– Евтих! Евтих! – забавляясь, закричала Терция.

– Пусть победит твои избранник, – пожелал влюблённый юноша, но тут же забеспокои – Ох, что же он делает? Как далеко по кругу огибает столб!

– Это плохо? – обеспокоилась крошка.

– Ну, конечно! Диокл прошёл гораздо ближе к мете. Евтих! Натягивай туже левые вожжи! Мы с тобой выбрали неумёху. Отзовите его, квириты! – И он замахал краем тоги.

– Отзовите! – вторила ему Терция.

Зрители вокруг неистово махали тогами, кричали и свистели.

– Как бы не повредили тебе причёску, – обеспокоился Назон и хотел прикрыть соседку полой тоги. Смеясь, она отвела его руки. Как он был мил и внимателен, этот пышноволосый юноша, как ей было легко и приятно с ним!

Их возница неожиданно пришёл к финишу первым, и, полные ликованья, они бросились в обьятия друг другу. Многие радостно обнимались вокруг, соседи не обратили внимания на них, зато боги взирали благосклонно на Терцию и Назона. Столь сладкого и нежного чувства, наполнившего обоих, дотоле ни один не испытывал. Опомнившись, Терция попыталась освободиться, но юноша не отпустил, и тогда они обнялись ещё крепче.

– Эй, бесстыдники, – принялась их дёргать за одежду Напе. – Может, хватит?

Раскрасневшиеся и взволнованные, они с неохотой отпустили друг друга. Снова распахнулись ворота, новые четверни вылетели на арену. Цирк неистовствовал. Заезд шёл за заездом, отчаянные возницы умело правили квадригами великолепных коней, развивая немыслимую скорость, обгоняя друг друга, сшибаясь, огибая мету; кто-то падал, поднимая пыль, кто-то разбивался, кто-то приходил к финишу первым. Молодая парочка, сев, притихла. Терция помалкивала; Назон полуобнимал её, нежно прикрывая тогой. Оба счастливо молчали.

Когда победитель скачек, размахивая пальмовым листом, объезжал арену, упоённый своим минутным триумфом., Напе спохватилась: «Будет уж, пошли .»

Пробудившись от блаженного сна наяву, молодые люди неохотно оторвались друг от друга. Лица того и другой продолжали хранить самое глупое и счастливое выражение, так что Напе, хмыкнув, милостиво пообещала:

– Дайте срок, я вас сведу.

Дома Терцию ожидал муж. Капитон вернулся с полдороги, вдрызг рассорившись с тёщей , и был весьма удивлён отсутствием жены. Негодницы в два голоса наплели ему всяких небылиц, и озадаченный супруг так и не решил, рассердиться ли ему на женское своеволие и принять меры устрашения или поверить маловразумительному лепету ослушниц. На всякий случай он съездил по уху евнуха, приставленного стеречь дом и госпожу.

«В цирке сегодня сижу не ради коней знаменитых,

Но чтоб с тобой говорить, рядом с тобою сидеть.

Ты на арену глядишь, а я – на тебя: наблюдаем

Оба мы то, что хотим, сыты обоих глаза.

Хочешь, пока на тебя ветерочком я лёгким повею?

Перед тобой веером стану махать. Или нет?

Видно, пламя во мне, а вовсе не в воздухе жарко!

Всеми богами клянусь в торжественном шествии помпы,

Будешь на все времена ты госпожою моей!

Вижу, Евтиха избрала. О. пусть победит тот возница!

Шумно, махают… Боюсь, причёску собьют тебе тоги,

Спрячься-ка лучше сюда, в полу одежды моей…

О, как я счастлив!… Спасибо, благая Венера!…

Пусть почитатель морей рукоплещет Нептуну,

Марсу – военный, Церере и пьяному Вакху селянин,

Я же, Венера, тебе и Амуру с разящим без промаха луком

Рукоплещу и молю счастья с любимою дать.»

По обычаю своему он спал до полудня. Ему снилась Палатинская библиотека, хранилище творений отечественных писателей, но не нынешних, а будущих, которые родятся через сто лет. Оно сделалось ещё обширней и богаче. На корешках книг, на бирках свитков , расставленных и разложенных по полкам, тут и там мелькали незнакомые имена . Он читал и ахал: как изобилен оказался урожай новых авторов, как пышно расцвела римская словесность в новое, неведомое время! Нашлось место и старым знакомым. Вот Вергилий со своей огромной «Энеидой», вот Проперций, а из давних – Катулл и Цицерон. Внезапно на одной из полок он заметил несколько оплетённых в кожу томиков с именем «Овидий». Он глазам своим не поверил: это были его книги! Значит, предчувствия не обманули и его поэзия переживёт время, останется в памяти людской . Любопытно, что он успел понаписать за непрожитую пока жизнь? Сгорая от любопытства, он протянул трепетные руки, осторожно взял книгу, раскрыл шуршащие папирусные листы. Они оказались чистыми ! Ни единой буквы не темнело на них. Второй, третий тома, – прекрасный кожаный переплет, а внутри пустота. И лишь на первой странице первого тома красовалась недавняя элегия «Важным стихом хотел я войну и горячие битвы восславить, – Но Купидон рассмеялся….» Этим обрывалась и она! Ах, бездельник! Ведь и в самом деле, кроме начала «Гигантомахии» да нескольких элегий у него ничего нет. Ещё замыслы , – но ведь замыслы не опубликуешь. А он возжелал памяти потомков…

С грохотом свалившись с постели, он проснулся в смятении чувств. Ему уже двадцать, а ещё не создано ничего, что могло бы прославить его имя. Пустые томики! И в начале вовсе не «Гигантомахия», которой он так гордился, и отдал много сил, но так и не окончил, а какое-то игривое стихотворение. Наверно, воспевать битвы и героев – е его дело; да и не лежит к этому сердце. Но разве прославят поэта игривые безделки? Надо приняться за что-то значительное. Да, он служит Венере и будет петь любовь, но прославлять не знаменитых женщин, а великих героинь прошлого либо богинь; и в крупных формах, разумеется. Больше ни дня без сочинительства. Главное, не отрываться от привычной среды поэтов и вообще учёных людей.

– Пор, одеваться! – заорал он. Нынче же надо сходить в галерею, обнародовать несколько элегий, да узнать литературные новости: быть может, чужие успехи заставят его приняться за сочинительство. Коринна сейчас всё равно недостижима, раз домой вернулся муж.

Прихорошившись и взбив кудри, он направил шаги к палатинскому Аполлону, рассчитывая встетить там знакомцев. Замороченный любовью , он давно не бывал в кругу литературных друзей и сейчас почувствовал, как соскучился без своих дорогих Аттика, Тутикана, и, конечно, Макра. Встречные женщины призывно улыбались хорошенькому юноше; одна-две были вполне достойны, чтобы устремиться следом, однако Назон твёрдо решил соблюдать сегодня верность музам. Да и не влекло его ни к кому, кроме Коринны.

Превосходивший великолепием все прочие постройки Владыки палатинский храм Аполлона стал, едва его закончили и освятили, излюбленным местом встреч молодых поэтов. К величественному зданию примыкала лучшая в Городе общественная библиотека . Назон хорошо знал главного хранителя и бывал здесь часто, имея возможность держать в руках бесценные редкости. Запойный книгочий, он с трепетом разворачивал старинные свитки, благоговейно перелистывал тяжёлые пергаментные листы, с жадностью вчитываясь в стихи эллинов. Его кумиром был Каллимах: искусство этого поэта было достойно изумления; латинские поэты – Катулл, Проперций, Гораций, были, возможно, талантливы, но Каллимах превосходил их мастерством и образованностью. Впрочем,Назон не ограничивался лирической поэзией и , наряду с древними сладкопевцами, свято чтил Софокла с Менадром, предполагая попробовать сочинить трагедию. Не чужды были ему и учёные труды; Арат восхищал его своим трудолюбием, непомерной начитанностью и громадностью свершённого. О, этот не терял времени в суетной беготне за красотками! Он читал мудрого Аристотеля и лучезарного Эпикура, задумывался над строением материи, то погружаясь в мир атомов, то уплывая в межзвёздные дали. И всё это дарила палатинская библиотека. Молодая память цепко удерживала прочитанное. Пророческий сон обещал: настанет время, и его сочинения появятся на полках рядом с вдохновенными творениями старых и новых поэтов. Его ненаписанные книги! Они придут на это пиршество ума как желанные гости. Нынешние элегии – шутка, пустяки. Он докажет, что в силах сочинять не хуже Проперция, а затем приступит к главному труду своей жизни. К какому – он ещё не решил.

– О, светлейший из богов! – приблизившись к величественному белоколонному храму Аполлона, благоговейно бросив несколько зёрен ладана в жертвенный огонь, вслух произнёс юный поэт. – Помоги совершить всё то, что предначертано мне судьбой!

Народу в портике было полно. Первым знакомцем, встреченным Назоном, оказался давний друг Помпей Макр, спокойный, мягкий и обходительный эллин. Внук великого учёного Феофана из Митилены, богопочитаемого в Греции, сын образованнейшего библиофила, он вырос среди муз и был известен своей учёностью. Они познакомились, ещё когда Назон, будучи школяром, потрясал учителей своими декламациями. Три года назад, юный поэт, бросив навязанную ему заботливыми родителями постылую девчонку-жену и, сбежав из глухого Сульмона в Рим без гроша в кармане, пребывал в растерянности, Макр предложил ему совершить заморское путешествие, поглядеть на чудеса Востока. То была незабываемая поездка. Они исходили пешком всю Элладу – торжественно печальный музей под открытым небом, развалины, полные великих теней; побывали в римской Азии, где смотрели на сокрушённые стены Илиона, а на обратном пути надолго остановились в Сицилии, и всё это время проговорили, причём Макр, будучи на несколько лет старше Назона, так и не исчерпал своей учёности, а Назон не насытил любознательности.

После весёлых приветствий Назон вежливо осведомился, как продвигается труд друга: Макр сочинял эпическую поэму о событиях, предшествовавших Троянской войне, – и тот с радостью сообщил, что приблизился уже к Ахиллову гневу. В свою очередь Макр поинтересовался «Гигантомахией». Назон весело рассмеялся:

– Иное меня занимает. Амур натянул лук, пустил стрелу, и все мои крупные замыслы разлетелись прахом. Отныне я – певец любви.

Серьёзный Макр не разделил его веселья:

– С чего это тебе пришло в голову соперничать с Проперцием? Полно, не шути так.Боги наделили тебя большим поэтическим даром, ты должен стать Гомером нового времени.Наш государь нынче побеждает Восток, покорена Армения, парфы изъявили покорность Риму: вот достойные темы для поэзии. Поверь, никакие любовные стишки не принесут славы, какая ныне окружает творца «Энеиды».

Взяв Макра под локоть, Назон лукаво понизил голос:

– Я бы хотел, чтобы слава шла позади моих стихов, а не впереди, таща их, будто запаренная кляча неподъёмную телегу. Кто знает, понравится ли нам «Энеида» после того, как мы прочтём её целиком.

Макр отпрянул: усумниться в «Энеиде», по слухам гениально воспевавшую Владыку и его богоравные свершения, одобренную самим государем, объявившим Вергилия лучшим, талантливейшим поэтом эпохи, было почти святотатством. Он был добрым малым, этот Макр, но без меры почтительным к власть имущим.

Опасный разговор прервало появление Тутикана и Галлиона. Оба молодых человека, облачённые в белейшие тоги, имели т оржественный вид и сильно выделялись из толпы, одетой по большей части в греческие плащи: тяжёлым и неудобным тогам народ римский давно предпочитал греческое одеяние. Тутикан и Галлион учились вместе с Назоном в риторской школе, а Тутикана он знал ещё раньше, с мальчишеских лет, и если Галлион, талантливый, боестящий говорун, был другом-соперником, то скромный, тихий Тутикан – другом-наперсником.

– Вы нарядны так, будто идёте совершать жертвоприношение Юпитеру Капитолийскому, – смеясь, приветствовал Назон друзей взмахом руки.

– Ты угадал, – весело откликнулся Галлион. – Мы готовимся к священнодействию, ибо званы в дом к Мессале.

Назон навострил уши: Мессала, один из важнейших сенаторов, был известным покровителем поэтов, попасть в его дом означало сделаться признанным талантом. Ему стало завидно. Он вовсе не стремился попасть в знатный дом, но увидеть настоящих поэтов, а не литературных воробьёв, может быть, встретить самого Тибулла, – вот желанная цель.

– Разве старый Мессала не в отъезде? – осторожно осведомился он.

– Мессала с Августом на Востоке, но у него есть сын, так же преданно любящий поэзию, как и отец, – пояснил Галлион. – Он решил возобновить литературные собрания. Тебя нигде не видно последние дни, вот ты и не получил приглашения.

– Почему бы тебе не пойти с нами без приглашения? – видя явную заинтересованность друга, предложил Тутикан.

– В самом деле, Назон, присоединяйся к нам, – поддержал Галлион.

Скрыв удовольствие, Назон ответил, что явится, если позволят дела, а сейчас он прочтёт им новые стихи, чтобы они высказали мнение. Достойно ли их продекламировать у Мессалы?

В левом крыле храмовой колоннады находилось обычное место, где молодые поэты декламировали свои стихи. Они здесь кишели; возле каждой из статуй Данаид из кучки слушателей доносились поэтические завывания. Друзья подошли к одной из групп, где юноши со свитками и дощечками в руках сосредоточенно слушали собрата, живописавшего тысячу раз воспетые подвиги Геракла. Едва дождавшись, когда чтец замолчит, Назон выступил вперёд и звонким голосом принялся без всяких предисловий декламировать новорождённые стихи.

– «Ты, Купидон, никогда свой нрав не изменишь,

Радость нам дать и отнять, – всё это прихоть твоя!

Глуп её муж: для чего он жену охраняет ревниво?

Можно ль такой красоте скрытно цвести под замком?

Впрочем, зачем упрекать? Прав Амур легкокрылый:

Вкуса в дозволенном нет, а запрет возбуждает острее.

Если б Данаю отец е запер в железную башню,

От Громовержца она вряд ли бы плод понесла.

Тот, кто любит доступным владеть, пусть срывает

Листья с деревьев, черпает воду из реки.

Скучно становится мне от любви без препятствий.

Муж, как спустится ночь, дверь покрепче запри.

Дай мне повод всю ловкость свою проявить,

Чтобы проникнуть к любезной Коринне.»

Макр поднял брови; Галлион, прервав перешёптывание с Тутиканом, вскинул голову и заулыбался. Тесно обступившая Назона молодёжь вытянула шеи и навострила уши.

Едва он закончил декламировать, Галлион поднял руки над головой и заапплодировал.

– Однако… – только и успел сказать Макр, заглушённый просьбами развеселившихся слушателей почитать ещё какое-нибудь стихотворение.

Назон не заставил себя просить. Видя, что стихи нравятся, он продекламировал и обращение к двери, и жалобы на жестокость Амура, и описания своих томительных бессониц в одинокой постели. Молодые поэты рукоплескали долго и горячо. Стихи пришлись всем по душе, ибо каждый был также влюблён либо тайно мечтал о любви. Завистников не нашлось: Назон жал на своей ниве, не вторгаясь в заветную область высокой , то есть эпической поэзии, где каждый из них хотел быть первым. Успех был полным.

– Не хуже Проперция, – сказал один. Выше похвалы быть не могло.

– А кому посвящена элегия? Кто эта Коринна? – полюбопытствовал другой.

– В самом деле, кому? – подхватили слушатели. – Назови имя прелестницы. – Но смущённый поэт не дал никакого ответа . – Однако, – сказал Макр. – Я ожидал от тебя совсем другого.

– Прекрасные стихи, – перебил Галлион. – Сегодня же у Мессалы непременно прочти их.

– Разумеется, Коринна – имя выдуманное, – заметил Тутикан. – А как её зовут в жизни? Ты ведь не скроешь от друзей?

Назон молчал в затруднении.

– Какая-нибудь гетера, – догадался Галлион.

– Ещё чего! – возмутился Назон. – Гетеры для богачей с тугими кошельками. Истиная любовь должна быть бесплатной.

Как ни выпытывали друзья имя загадочной Коринны, Назон устоял и не открыл тайну.

– Достаточно того, что она существует, – загадочно улыбнулся он. Условившись о времени и месте встречи перед тем, как идти к Мессале, приятели разошлись по домам обедать. Назон возвращался к своим пенатам в отличном настроении; новые стихотворные строчки уже роились в голове. Успех приятно кружил голову; вечером он постарается вновь добиться его. Сбывалась его давняя мечта: он будет представлен Мессале и попадёт в общество настоящих поэтов.

Дома он услыхал от Пора, что приходила Напе и, не застав его, ничего не захотела передать, но сказала, что вскоре наведается снова. Сострат благосклонно прислушивался к разговору; дядька был доволен: ну как же, его воспитанник наконец-то взялся за ум и завёл себе женщину. Новость обеспокоила Назона; к тому же она была некстати.

Большеротая, дерзкая служанка не заставила себя ждать.

– Ох, негодник! – смеялась она. – Так влюбить в себя мою госпожу! Бедняжка после цирка покой потеряла. Только и просит устроить ей новое свидание с тобой. Вот я и придумала.

Замысел Напе был таков: Капитон сегодня вечером уйдёт на ежегодную пирушку своей коллегии и вернётся поздно; когда стемнеет, Назон должен подойти к заднему ходу их дома, и Напе введёт его внутрь, где спрячет пережидать, пока все улягутся. Ну, а там он пройдёт к госпоже. Назон перепугался. Страшные истории о любовниках, застигнутых разъярёнными мужьями на месте преступления, – засечённых плетьми, забитых палками, оскоплённых, встали в памяти. Заманчиво оказаться в спальне Терции, но голову он настолько ещё не потерял.

– А если твой хозяин внезапно вернётся?

– Он вернётся пьяным и к хозяйке не пойдёт, потому что она спит на втором этаже.

– А ваш евнух?

– Евнуха я беру на себя.

– А где ты меня спрячешь? Надёжное ли это место?

– Очень надёжное. В ларе. Я его уже освободила и провертела дырочку, чтобы тебе е задохнуться.

Назон упирался. Тогда Напе с досадой предупредила:

– Твоя нерешительность приведёт к тому, что госпожа не выдержит ожидания и примет предложение другого поклонника.

– Какого другого? – неприятно поражённый, обеспокоился он.

– Ко мне уже цепляется сводня с самыми заманчивыми посулами, – хихикнула она. – Заводит речь о сенаторском сынке с большими деньгами.

Противоречивые чувства охватили поэта; он молчал. Напе надоело его уговаривать.

– Итак, стой сегодня возле нашего дома, когда стемнеет. – И Напе ушла.

Конечно, разумнее было пойти к Мессале, но как отказаться от свидания с Терцией? Экая досада, что две эти заманчивые возможности совпали во времени! Терция предпочтительней, ибо другого случая может не представиться, а поэзия подождёт. Но решиться на проникновение ночью в чужой дом не позволяли остатки благоразумия. После долгих колебаний он всё-таки решил рискнуть.

Дом Капитона, стиснутый соседними строениями, сзади имел огороженный двор с калиткою. Озирающийся, вздрагивающий от всякого шороха юноша приблизился к ней в сопровождении слуги. Доведя хозяина до калитки и сдав его с рук на руки караулившей там Напе, Пор с облегчением отправился домой. Ведомый служанкой, Назон благополучно миновал двор, если не считать забрехавшей собаки. Оба проскользнули в дом. Узкий проход, в котором они оказались, и где из-за тьмы кромешной приходилось двигаться вслепую, сильно обеспокоил его. К тому же он споткнулся обо что-то левой ногой, а эта примета обещала одни неприятнсти, что ещё сильнее встревожило его.

Ларь был обширен и вполне мог вместить человека, а заботливая Напе положила внутрь подстилку, чтобы юноше уютно было лежать. Засунув его в ларь и опустив крышку, она удалилась, пообещав вернуться за ним, как только это станет возможно. Назон остался один-одинёшенек, чувствуя, что попал в дурацкое положение. Оставалось смириться и ждать.

Напе не возвращалась довольно долго. Он уже принюхался к запаху плесени, наполнявшему ларь, и перестал вздрагивать от скрипов и шорохов, когда она наконец явилась. Приоткрыв крышку и хихикнув, Напе осведомилась:

– Ты ещё не задохся? – Как видно, приключение ей очень нравилось.

Не успел он вылезти и сделать несколько шагов, как зацепился за что-то ногой; что-то упало, раздался грохот.

– Кто там бродит? – осведомился спросонья чей-то сердитый голос.

– Это я, Напе, орнатриса госпожи , – слащаво откликнулась находчивая девица. Назона она больно ткнула в бок, чтобы помалкивал: излишняя предосторожность, так как от страха он лишился голоса .

Не успели они добраться до лестницы, ведущей на второй этаж, где почивала госпожа, как из-за поворота мелькнул огонёк. Напе быстро толкнула спутника назад. Навстречу им, высоко неся светильник, шествовал привратник, коего Назон, часто шнырявший мимо Капитоновой двери, знал в лицо.

– Ты почему отошёл от входа? – сердито накинулась на него Напе.

– Тьфу, испугала, – ругнулся он. – Почему, почему? Никто из нас не родится запечатанным.

– Ужо скажу хозяину, чтобы он не снимал с тебя на ночь цепи..

– Пусть у тебя тогда язык отсохнет.

Обменявшись ещё несколькими любезностями, они разошлись. Назон сидел на корточках в углу, прикрыв голову плащом, ни жив ни мёртв. Схватив за руку, Напе торопливо потащила его наверх по скрипучей лестнице.

Едва они достигли маленькой прихожей перед спальней госпожи, освещённой слабым мерцанием масляной лампы, как ступени снова заскрипели.

– Да что это такое? – возмутилась Напе. – Спят когда-нибудь в этом доме или нет?

Ступени поскрипывали так, будто по лестнице поднимался бык, а не человек.

– Ахти, хозяин! – встревожилась Напе.

У юноши подкосились ноги, он зашатался. Не растерявшись, служанка толкнула его в угол , где на полу валялась подстилка, служившая ей постелью. Трясущимися руками он натянул на себя одеяло и свернулся калачиком, давая богам обеты за спасение и клятвенно обещая никогда более так не рисковать. Напе плюхнулась рядом.

По-хозяйски ввалившись в прихожую, Капитон осведомился, где евнух, коему надлежит вместе с Напе охранять сон госпожи. Ни евнуха на месте, ни привратника; что за дом, что за слуги! Капитон был пьян и зол.

– Да ты , никак, не одна? – разглядев под одеялом очертания еще одного человека, отметил Капитон.

– А что, нельзя? – вызывающе осведомилась Напе. – Это подмастерье горшечника из соседней лавки. Хозяин, вспомни, ты сам разрешил мне встречаться с ним.

– Так вот почему тут нет евнуха! Негодники!

– Ох,я такая страстная, разве не знаешь? – заканючила Напе. – С тех пор как ты перестал меня замечать, я места себе не нахожу.

– Тише ты, – встревожился Капитон, косясь на дверь в спальню жены. – Погодите, я с вами утром разберусь.

С этими словами он удалился к жене.

– Никак, понесло, – перевела дух Напе. – Поднимайся живей . Сегодня ничего не получится, не обессудь. Не знаю, чего хозяина принесло не во время. Наверно, выпил мало.

Оцепеневший от страха Назон не сразу зашевелился. Как он выбрался наружу из жуткого дома, юноша сам не помнил. Оказавшись под звёздами, он возблагодарил богов за спасение и бросился со всех ног прочь будто на ногах у него были сандалии Меркурия с крылышками .

В ночь, назначенную для свидания с милым юношей, Терция, облачившись в тонкую тунику из египетского льна, распустив роскошные волосы, трепетно ждала, страшась услышать всякое мгновение крики «воры, держи, лови, хватай!». В доме было тихо. Муж обедал в обществе своих коллег и, по расчётам затейниц, должен был явиться сильно пьяным и тут же завалиться спать. Однако человек предполагает одно, а боги вершат другое: Капитон вернулся раньше времени. Будучи навеселе, он затеял ссору с привратником, так как не мог сразу достучаться, дал ему пару оплеух и направился к жене поделиться с нею хорошими новостями, – выбрав самый неподходящий момент, разумеется.

Он ввалился в спальню к Терции со словами:

– Радуйся, госпожа! Мы с тобой едем в провинцию. Претор выбрал в легаты меня .

Отойдя от испуга, пережитого при неожиданном явлении супруга, бедняжка возмутилась: мало того, что неотёсанный чурбан, данный ей судьбой в мужья, помешал свиданию, он ещё собирается отвезти её к дикарям!

– Никуда я не поеду! – пискнула она. – Я слишком слабенькая для заморского путешествия.

– Подвинься.

На следующий день ей ничего не оставалось как тренькать на лире, мурлыча грустную песенку. Напрасны были все утешения Напе.

– Ни за что больше не соглашусь на твои уговоры, – твердила крошка. – Из-за вас с Капитоном я натерпелась такого страха, что чуть не умерла.

Напе досадовала из-за вчерашней неудачи, но не унывала. Свидание влюблённым она обязательно устроит. Но как? Снова приводить Назона в дом слишком опасно. Без свиты хозяйку из дома не выпускают. Наконец ловкая девушка кое-что придумала. Невдалеке от Крытой улицы располагались общественные бани с женским отделением, и она решила, что нашла способ свести парочку.

Терция вскрикнула и зажала уши, едва Напе заговорила о банях.

– Выслушай меня до конца, госпожа, – укорила служанка. – Ты попросишь разрешения сходить помыться. За тобой потащатся служанки и Багауд. Евнуха вы оставите стеречь одежду, а служанки пройдут с тобой в мыльню. Дело в том, что там есть бассейн с массажистками, куда пускают за отдельную плату. Ты оставишь служанок, а сама войдёшь к массажисткам. Там буду ждать я с одеждой. Массажисткам придётся хорошо заплатить, но у тебя есть сбережения. И через запасной ход мы упорхнём. Надо сказать Назону, чтобы он нанял какой-нибудь укромный уголок поблизости, где голубки могли бы поворковать в уютном гнёздышке.

– Как ты смеешь мне это предлагать? – рассердилась Терция. – Ты ввергаешь меня из одной опасности в другую.

– А тогда отправляйся со своим мужем за море, – обиделась Напе.

Вспомнив о провинции, про которую много толковал Капитон, Терция расплакалась.

– Чем лить слёзы, лучше напиши милому пару ласковых слов. Утешь его, пообещай новую встречу, а я живо принесу ответ.

Перестав всхлипывать, подумав, Терция потребовала письменные принадлежности.

Напе отсутствовала полдня, но зато вернулась с запиской Назона, наполовину состоявшей из стихов, где он живописал свои любовные страдания. Тут же захотев ответить, Терция снова засела за писанину. Напе пришлось опять бежать в город.

Между влюблёнными завязалась весьма оживлённая переписка.

– Всё стихи, – удивлялась Терция., читая каракули возлюбленного. – Ничего не понять. Вот послушай. «Той, увезённой вдаль от Эврота на судне фригийском, ставшей причиной войны двух славнейших мужей…» О ком это он?

– Может, о Елене Прекрасной? Он так тебя хвалит.

– «Ледой, с которой любовь, белоснежным сокрыт опереньем, хитрый любовник познал…» А Леда здесь при чём?

– Кто его знает. Назон очень образованный, не нам чета.

– «И Амимоной, в сухих бродившей полях Арголиды – Вот кем считаю тебя.» Кто же она такая? Как бы узнать?

– Наверно, какая-нибудь красавица.

– Так бы и писал. А то сплошные Леды, Европы, Мирры, Дидоны, – поди разберись. Сообщил бы лучше, нанял он какое-нибудь помещение поблизости от бань или нет.

Правда заключалась в том, что нанимать помещение Назон счёл делом хлопотным, себе не по карману. Кое-какие деньги у него водились, однако холостяцкие расходы были немалыми. Очень много средств поглощала покупка книг, они были недёшевы, да и полакомиться сластями он любил, либо приобрести какую-нибудь хорошенькую безделку вроде резного слонёнка индийской работы.Дело затягивалось, как вдруг судьба наконец улыбнулась влюблённым, и опасный замысел с баней не пришлось осуществлять: Капитон со своим претором отправился к Пренестинскому оракулу узнавать, безопасным ли будет морской переезд и ждет ли их удача в провинции. Назон был тотчас извещён о счастливой возможности снова посетить дом и наконец повидать Терцию. Полный колебаний и опасений, он тоже обратился к гадалке ; к счастью, та пообещала ему полный успех в делах Венеры. И юноша решился. Предусмотрительная Напе уже с утра напоила Багауда: бедный евнух совсем не умел пить и быстро впадал в спячку, особенно если в вино подмешать маковый отвар. Чтобы проникнуть в дом, гостю снова было предложено воспользоваться чёрным ходом.

Стояла жара. В отсутствии хозяина весь дом пополудни забылся сном. Благополучно достигнув лестницы и взойдя по ней, Назон был втолкнут заботливыми руками служанки в покои госпожи.

– Ах! – сказала Терция. – Я вся дрожу. – Она снова была в прозрачной тун ике и с распущенными волосами.

– Я тоже, – отозвался Назон.

Она хотела ещё что-то пролепетать, но жадные губы любовника залепили ей рот, а цепкие руки нетерпеливо принялись освобождать милую крошку от одежды.

Евнух Багауд, пробудившись ото сна и отправившись наверх в поисках Напе и вина, открыл дверь прихожей и с удивлением стал прислушиваться к звукам, доносившимся из-за двери хозяйки : хозяин был в отъезде, между тем из спальни госпожи доносились мужской и женский голоса , оживлённый говор и смех.

– Чего тебе, Багауд? –толкнула его выросшая будто из-под земли Напе. – Что ты здесь шатаешься? Или охота опохмелиться? Пойдём-ка со мной. – И она увлекла евнуха прочь.

В спальне была духота. Утомлённые, потные любовники раскинулись на ложе в сладкой истоме.

– Пора расходиться, – стукнула в дверь заботливая служанка. – Они не шелохнулись.

– Госпожа, поднимайтесь, – зашипела гусыней Напе. – Багауд что-то заподозрил.

Любовники завздыхали, завозились.

– Если бы никогда не расставаться, – детским голоском прокартавила Терция. – О, милая, – выдохнул Назон. Раздался звук поцелуя.

– Вставайте и немедленно расходитесь, – потеряла терпение Напе.

Терция спала до вечера и пробудилась в счастливой истоме. Всё её существо ещё помнило ласки любовника. О муже она не вспоминала. Беспокоило её лишь одно: правильно ли она поступила, так быстро отдавшись юноше? Говорят, мужчины не ценят лёгких побед. Интересно, любовь ли то, что произошло у них с Назоном? Ведь с Капитоном бывает то же самое. Правда, от него всегда так противно пахнет, а кожа Назона гладкая, как у девушки, руки нежные и чуткие; да и весь он ладен, крепок и проворен, не то что её муженёк.

– У меня есть любовник, – вслух сказала она сама себе и удивлённо покачала головой.

Капитон вернулся из Пренесте уже не в тот дом, который покинул, однако ничего особенного не заметил. Оракул предсказал удачу во всех делах, и настроение у него было самое радужное. Жена встретила его тихой мышкой и даже не запищала, когда, здороваясь, он по своей привычке сунул руку ей за пазуху.

Тем временем счастливый поэт вдохновенно сочинял новую элегию, где он спешил поведать миру о своей любовной победе, радостно предвкушая, какое впечатление произведут на слушателей дерзкие стихи.

«Жарко было в тот день, к полудню уж близилось время.

Я изнемог в ожидании сладкого часа.

Вот и Коринна в прозрачной и лёгкой рубашке,

По белоснежным плечам пряди спадали волос.

В спальню входила такой, по преданию, Семирамида

Или Лаида, любовь знавшая многих мужчин…

Тонкую ткань я сорвал, хоть мало мешала.

Скромница из-за неё всё же боролась со мной,

Только сражаясь, как те, что своей не желают победы.

Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда

И показалась пред взором моим обнажённой.

Что я за тело ласкал! К каким я плечам прикасался!

Как были груди полны, – только б их страстно сжимать!

Как был гладок живот под её совершенною грудью!

Стоит ли перечислять? Всё было восторга достойно.

Тело нагое её я к своему прижимал…

Прочее знает любой. Уснули, усталые, вместе.

О, проходили б так чаще полудни мои!»

Победа! Пару голубок на алтарь Цитере. Свершилось: Коринна принадлежит ему. И пусть эроты венчают кудрявую голову счастливого любовника триумфальными лаврами. Алую с золотом тогу ему на плечи, белых коней и позолоченную колесницу! Пускай ликующие толпы устилают розами дорогу: триумф любви нынче справляет Публий Овидий Назон! Гроша медного не стоят заслуги великих полководцев по сравнению с его победою. Сумели бы они так ловко победить неприступное женское сердце? Сумели бы при решающей встрече сначала прикинуться робким и неопытным, отступить, а потом внезапно пойти в наступление и, не дав опомниться противнику, разрушить его оборону и ворваться в крепость? Новобранец Амура, он по праву заслужил триумфальный венок.

– Я победил! – царапал он стилем по воску. – Увенчайте мой лоб триумфальные лавры! Что города, окружённые рвом и стенами? Ловкий стратег, женщину милую я покорил. А ведь и муж, и привратник, и дверь на засове, всё было против меня. Все старались, чтобы … чтобы… – Он сбился со строки: внезапная мысль обдала холодом. Что, если второго раза не будет? Не впустят в дом, запрут перед носом дверь, и делу конец. От плутовки Терции всего можно ожидать. Завоевать женщину – большая заслуга, спору нет , однако не меньшая – удержать её. И он тут же принялся сочинять новую элегию. Так уж он был устроен, что всякую мысль тотчас облекал в стихи. « Она должна согласиться ещё и ещё, много раз!… О, Киприда! О твоей неусыпной заботе молю…» Он приостановился, покусывая стиль. Быстрота удачи не только радовала, но и смущала его: влюблена ли Терция так же сильно, как он сам? Не сорвал ли он незрелое яблоко, а, повиси на ветке подольше, оно сделалось бы гораздо слаще? Уж очень быстро прелестница сдалась. Сколько возможностей сразу утрачено! Теперь не сочинишь грустную элегию о неразделённой любви. Сколько тем сделались недоступными! Что ни говори, слишком уж она стремилась быть покорённой… Наверно, в любви больше вопросов, чем ответов. Что толку сожалеть об упущенном? Его дело сейчас не ломать голову, а торжествовать победу.

Новорождённая элегия требовала слушателей, и он отправился на Палатин. Разыскав в библиотеке Макра, Назон тут же принялся читать ему стихи. – Нравится? – требовательно осведомился он.

– Дерзкий, ты вступил в соревнование с великими, – покачал тот головой – Однако стихи действительно хороши. Это не Тибулл, конечно, но свежо и по-своему. Правда, одна стопа хромает…

– Амур её окоротил, – засмеялся польщённый отзывом знатока юноша: Макр разбирался в поэзии получше многих.

– Напрасно ты не пошёл с нами к Мессале, – вспомнил Макр. – Было высказано много любопытных мыслей о стихотворных размерах.

– Дела не позволили, – замялся Назон.

– Я думал, что главное дело для тебя литература. – Приду в следующий раз.

– В следующий раз тебя не станут слушать. Приехал Проперций. Он только что вернулся из Афин, и его нынче ждут у Мессалы.

Назон ахнул. Проперций, блистательный элегический поэт, украшение современной литературы, был для всякого любителя поэзии полубогом. Увидеть Проперция, послушать его стихи, и, кто знает, может быть прочесть свои – возможна ли подобная удача!

– Макр, если ты возьмёшь меня сегодня к Мессале, я сделаюсь благодарен тебе на всю жизнь. – Я ведь и сам зван только как сын своего отца, – вздохнул Макр. – Но не в моих силах отказывать одарённому человеку, растрачивающему свой талант на пустяки и побрякушки. – Он намекал на элегии Назона – Пойдём. Быть может, общение с серьёзными литераторами тебя образумит.

При виде величественного атрия в доме сенатора Мессалы, полного важных гостей, Назон оробел. В самом деле, кто он такой, чтобы врываться без зова в столь знатный дом? Даже Макры, отец и сын, уважаемые в литературных кругах учёные люди, здесь, среди цвета аристократической молодёжи, держались совсем незаметно. Куда ему со своими игривыми стихами! Назону было свойственно то уничижаться, презирая свои стихи и в отчаянии честя себя бездарью, то превозеносить их до небес, мня себя великим поэтом.

Все трое скромно остановились у колонны. Назон чувствовал себя неловко: если бы не надежда увидеть Проперция, он, пожалуй, сбежал бы.

– Вот Сульпиция, – шепнул Макр, указывая на строгую матрону, обильно увешанную украшениями. « Где, которая? « – оживился Назон.Сульпиция, знатная женщина, была известной поэтессой. Заметив любопытные взгляды молодых людей, она величаво отвернулась, всем своим видом показывая, как недосягаемо далека от толпы, как презирает чьё-то внимание, и проследовала мимо.

Молодой хозяин, проходя , любезно приветствовал старика Макра и кивнул его сыну. Воспользовавшись случаем, Макр представил Овидия как подающего надежды молодого поэта. Мессала, кивнув, тут же отошёл: хозяину было сейчас не до второстепенных литераторов, раз ждали самого Проперция. Парадная столовая, в которой расположилось общество любителей поэзии, ослепляла роскошью: отделанный золотом и слоновой костью потолок поддерживали колонны цветного мрамора; пол был устлан затканным цветами ковром, а стены искусно разрисованы плодовыми деревьями с румяными яблоками на ветках, так что складывалось впечатление, будто они сидят в саду. Посреди красовался огромный круглый стол из драгоценного «цитруса», – красно-коричневый, полированный, с прихотливой игрой жилок в древесной ткани. Вокруг него стояли ложа; их огибал полукругом ещё один стол, узкий и длинный, уже с сиденьями, так что места хватило всем. Назон и молодой Макр поместились с краю и держались так смиренно, что слуги даже обносили их кушаньями.

Впрочем, за столами толковали не о поэзии, а о том, кого изберёт Владыка в мужья своей единственной дочери. Вопрос был государственной важности и заботил многих, поскольку у Августа не было сыновей и, стало быть, отсутствовал наследник власти; неокрепший миропорядок мог в одночасье рухнуть.Обсуждали также утреннюю церемонию на Капитолии, – главным образом, высказывания консула Марцелла Эзернина, и то, что жертвенный бык, не желая подставлять голову под молоток, вырвался из рук служителей, что было плохой приметой. Впрочем, едва речь коснулась завтрашних ристаний, мужчины, позабыв о государственных делах, парфянах, зловещих приметах и литературе, с жаром принялись обсуждать достоинства жеребцов. Если бы не появление кабана на блюде, и следом целого стада поросят; если бы не тарентские устрицы и родосский осетр, разговор так и увяз бы в конюшне. Раздавшаяся кстати сладкозвучная музыка заглушила чавканье, рыганье и другие нежелательные звуки, производимые гостями.

– Эй, малый! – дёрнул за подол пробегавшего мимо слугу проголодавшийся Назон. – Дай нам чего-нибудь поесть. – Окинув его равнодушным взглядом, слуга прошмыгнул мимо. Назон был сильно раздосадован.

– Голод полезен поэтам, – хмыкнул Макр. – Эпическим, как ты, может быть , но не сочинителям элегий.

После ещё одной просьбы им всё-таки принесли нечто на блюдце.

– Что это? – заинтересовался Назон. – Дохлый воробушек? – Проглотив «воробушка» и оставшись голодным, Назон устремил взор вдоль стола по блюдам, пока не наткулся на голые женские руки, полные и холеные, в сверкающих браслетах: Сульпиция, цепко ухватив кусок свинины и сохраняя строгое выражение на своём правильном, несколько суховатом лице, алчно вгрызалась в мясо. Проглотив слюнки, Назон невольно вспомнил свою Коринну, её нежный ротик и маленькие ручки: нет, она не могла бы так уплетать свинину. Конечно, его возлюбленная – ничто перед знатной родственницей Мессалы, неродовитая и совсем необразованная крошка, однако заносчивая матрона ей и в под мётки не годится И руки у неё красивей, хотя не щеголяют подобными браслетами, а уж какие прелести скрыты под одеждой, тут с нею не сравнится никто. И всё же если бы под именем Коринны он воспевал не простушку Терцию, а величественную Сульпицию , то был бы давно своим человеком у Мессалы. Подобные мысли впервые пришли ему в голову, – возможно, под вл иянием голода.

Задумавшись, он не сразу приметил устремлённый на него с другого конца стола пристальный женский взгляд. : белокурая Понтия, на изящество которой уже обращал его внимание Макр, с усмешкой наблюдала за ним. Пылкое сердце поэта чутко дрогнуло: на него с интересом смотрела привлекательная женщина. Поманив слугу, Понтия что-то сказала ему, и вскоре перед голодным поэтом чудесным образом возник сытный кусок мяса. Мигом позабыв Коринну, Сульпицию и даже поэзию, Назон жадно набросился на еду. На долю Макра досталась возможность любоваться аппетитом приятеля. Проперций явился поздно, когда мясные блюда на столах сменили фрукты, а разгорячённые вином лица гостей горели румянцем, и беседа снова опасно сворачивала на жеребцов. При виде знаменитого поэта гости зааплодировали, а хозяин сделал попытку подняться с ложа, но не смог и широким взмахом руки пригласил его к своему столу. Поэт, бледный и болезненный, был печален: все знали, что недавно умерла Цинтия, его вдохновительница и многолетняя любовь. Даже заморское путешествие не развлекло его и не смягчило горечь потери.« Ура, настало время стихов», – шепнул Макр., толкнув Назона. Как оказалось, кроме них, тут были ещё незаметные поэты, и один, тотчас проворно встав и развернув свиток, объявил, что сейчас прочтёт оду в честь хозяина дома. Гости почтительно примолкли.

– Кто таков? – шопотом осведомился у друга Назон. – А – поморщился тот. – Лизоблюд. Клиент Мессалы.

Поэт начал декламировать:

– Буду славить доблесть твою, великий Мессала! Предки красят тебя, а ты прославляешь предков. – Далее поэт почему-то заговорил об Улиссе, Несторе, титанах, вспомнил Александра и, совсем потеряв мысль, лишь под конец спохватился и возгласил:

– Ради тебя я дерзнул бы по бешеным волнам помчаться, Сжёг бы охотно себя, опустившись во пламенник Этны! Вечно и всюду я твой, знаменитый Мессала.

Гости рукоплескали. – «Прыгнул бы в Этну» – это слишком, – насмешливо шепнул Макр Назону. Но тот чужих стихов не слушал, да и хлопанье гостей донеслось до него, как шум дождя. Другое его взволновало. Он комкал в руке клочок ткани – записку без подписи, полученную им только что. Женская ручка начертала на ткани: «Амур поразил меня стрелой, и отныне мой господин – ты. Догадайся, кто я.» Оставалось гадать , как она исхитрилась писать, сидя за столом . Может,записка была заготовлена заранее? Щёки юноши вспыхнули; он обвёл жарким взглядом присутствовавших красавиц: которая? Сульпиция –матрона в годах. Насытившись , поэтесса с кубком в руке выглядела ещё более надменно и самоуверенно. Или та, в зелёном с лиловыми полосками? Старовата. Ну и что? Значит, опытная. В голубом – длинная жердь. Такая займёт всю постель, не в пример крошке Коринне. В серьгах с изумрудами? Никак косоглаза. Да ведь и Венера малость косит. Эта, конечно, не Венера, зато какие серьги! Все женщины за столом нравились ему, каждой готов он был ответить стихами на любовь. Эх, если бы записка принадлежала белокурой Понтии! Но такого он не дерзал предположить. Ради такой возлюбленной он готов был даже забыть о Коринне. Однако она и не глядела в его сторону.

Тем временем Мессала обратился с просьбой о стихах к своему знаменитому гостю. Слабо улыбнувшись бескровным ртом, Проперций кивнул в сторону Сульпиции. Поэтесса, нисколько не ломаясь, тут же встала и вышла на середину зала. Громким и ясным голосом, годным для произнесения речей на форуме, она начала:

– «День, что тебя мне послал, о,Керинф, пребудет священным

И среди праздничных дней будет блистательней всех.

Будь же взаимной, любовь. Будь ко мне милосердна, Венера!

Пусть все рассветы я встречу в объятьях твоих, о, Керинф!»

Стихи были весьма смелыми для матроны, так что женщины зашушукались, а Мессала поднял брови, возможно, раздумывая, не попенять ли родственнице. Ничуть не смущаясь, Сульпиция величаво указала на Проперция:

– Теперь ты, о, Проперций, царь элегии. Прочти стихи, где есть строки «Жжёт она сердце, когда тиррийскую паллу наденет; жжёт она сердце, когда в белоснежных одеждах войдёт».

Сульпиция явно перепутала Проперциевы стихи с Тибулловыми, однако сделала это так величаво, что заподозрил ошибку, пожалуй, только сам поэт. Отрицательно качнув головой со вздохом, он попросил « Пусть читают другие». Нежданная дерзость нахлынула на Назона. Он встал, и взгляды собравшихся обратились к нему. Будто крылья выросли за спиной у юноши и легко вынесли его на середину пред ясные очи великого поэта. Настала тишина, и сделалось слышно, как потрескивает масло в светильниках. Мессала в недоумении рассматривал дерзкого юнца, однако Назон видел только грустное лицо Проперция.

– Если «Живи без любви» мне бог какой-нибудь скажет, – начал он звонким, слегка дрожавшим голосом, – «Нет!» – закричу: до того женщина – сладкое зло. – Снова румяный Амур целит стрелою мне в сердце. – Что же, стреляй! Я стою безоружен, божественный мальчик. – Только зачем тебе стрелы тупить о кожу да кости? – Жгучей любовью давно уже я истощён. – Ветрен ты, мальчик, своих ветреней крыльев, – Радость нам дать и отнять – для тебя лишь пустая забава. – Но я покорен, я раб твой навеки, – В сердце моём навсегда царство своё утверди. – Только б мне лгали уста обманщицы милой, – Пусть болтает со мной, для виду бранится, – То утоляет мой пыл, то отвергает мольбы. – Жизни иной не ищу, и знамён я твоих не покину.»

Женщины заулыбались: хорошенький поэт, откровенные признания пришлись им по душе. Едва он кончил декламировать, его наградили щедрыми хлопками. Проперций благосклонно кивнул:

– Есть у тебя что-нибудь ещё, юноша?

Окрылённый, раскрасневшийся Назон смело прочёл:

– Жарко было в тот день… Что я за тело ласкал… О, проходили бы так чаще полудни мои!.. – Рукоплескания и смех были поэту наградой. Успех был полный.« Шалопай», – с улыбкой покачал головой Мессала.

– Как твоё имя, юноша? – серьёзно спросил Проперций.

– Овидий Назон, – прижал тот руку к сердцу. – Родом из Сульмона.

– Я запомню твоё имя, – улыбнулся великий поэт.

– Его стихи действительно хороши? – наклонившись к знаменитости, шепнул Мессала.

– Они легки и свежи, как сама молодость…

Мессала кивал, внимательно слушая. Назон ничего не замечал. Сверкающие женские глаза, устремлённые на него, вспыхивали то там, то тут. Которая? А, не всё ли равно? Все они сейчас готовы принадлежать ему. Как тут не закружиться юной голове?

Терция грустила. В ближайшие дни не было никакой возможности повидаться с милым юношей, а муж надоел до отвращения. Капитон вбил себе в голову, что теперь, когда его карьера шла в гору, ему нужен наследник, причём взамен не давал ничего, грубо отказывая, когда жена просила немного денег. Ей очень хотелось иметь веер из павлиньих перьев и обязательно с блестящим камнем. Имея такой веер, она бы превратилась в истинную римлянку, горделивую и независимую, а без веера оставалась замухрышкой из муниципия. Ей И , размышляя о жизни, она печально пощипывала струны своей лиры.

Тут с улицы прибежала раскрасневшаяся Напе и с ликованием сообщила:

– Госпожа, в тебя влюбился богатый и знатный молодой патриций. С тех пор, как он увидел тебя на Марсовом поле, совсем потерял голову. Оказывается, на улице служанку остановила какая-то женщина почтенного вида, назвалась Дипсадою и спросила, не она ли прислуживает прелестной госпоже из дома с балконом.

– Старуха сама тебе всё расскажет, – ликовала Напе. – Она ждёт за дверью.

– Да кто в меня влюбился? – смеялась польщённая Терция.

– Думаю, тот красавец в шелках и перстнях, что ел тебя глазами в портике Данаи.

Вспомнив стройного щеголя, Терция обрадовалась, но не показала виду и рассудительно изрекла:

– Ничто не может помешать нам выслушать добрую женщину. Что в этом плохого? На всякий случай скажи привратнику, что это повитуха

Вошла цветущая, весёлая женщина средних лет, опрятно одетая. Увидев хозяйку и приятно улыбнувшись, она всплеснула руками:

– Ах ты, моя раскрасавица! Вблизи ты ещё лучше, чем издали. Боги великие, видана ли где-нибудь такая краса? Не диво, что мужчина как на тебя взглянет, так и влюблён.

– О ком ты, женщина? – подняла бровки Терция.

Дипсада таинственно заулыбалась:

– Есть один молодец. Как увидел тебя, сон потерял. Насилу отыскали твой дом. Очень хочет с тобой познакомиться.

– Да кто он? Расскажи нам, – нетерпеливо вмешалась Напе.

– Слышали про Помпониев? – горделиво вопросила гостья.

Терция и Напе переглянулись. Ещё бы не слышать! Знатнейшее, богатейшее семейство, приближённые Кесаря.

– Денег у них куры не клюют, – торжествовала Дипсада. – Говорит, ничего не пожалею. Собой красавец. А зовут Флакком.

– Наверно, тот из портика, – кивнула служанке Терция.

– Если высокий, чернобровый, нос орлиный, значит, тот самый! – радовалась Дипсада.

Потянувшись за зеркалом, Терция принялась с удовольствием разглядывать себя.

– Чего же он хочет? – небрежно осведомилась она у гостьи.

– Любви твоей, краса ненаглядная.

= Так сразу? – рассмеялась красавица.

– А что медлить? Говорит, если только она согласится, озолочу. Думаю, от него можно получить не меньше тысячи сестерций.

– Да ты что, торгуешь меня? – гордо выпрямилась Терция. – Старуха, я честная женщина, причём замужняя.

– Милая моя госпожа, да разве я стала бы уговаривать ту, что без уговоров согласна? – удивилась Дипсада. – Я хожу только к честным женщинам.

Терция задумалась.

– Расскажи госпоже, – посоветовала Напе, – как честные женщины в таких случаях ведут себя и сколько запрашивают.

– Клянусь Приапом, все рады-радёшеньки. Кому деньги не нужны? Если мужья непокладисты, то влюблённого приходится принимать втайне. А бывает и так, что сами мужья просят найти жене богатого любовника. А запрашивают по-разному. Иные женщины таким способом быстро богатеют, мужьям всадническое достоинство добывают. Доход от красоты зависит. Ты, прекрасная моя госпожа, можешь смело запрашивать дорогую цену.

Терция молчала.

– Слышишь, госпожа? – не выдержала Напе.

– Не глухая, – дёрнула плечиком Терция.

Чувствуя, что речи её не пропадают втуне, Дипсада снова завела сладкую песню:

– Ты скажи только словечко, где можно тебя повидать. Он тут же и подойдёт. А как увидишь его, так сразу и влюбишься, и сама станешь просить меня, чтобы вас свела.

– Пусть готовит подарок, – мешалась Напе. – А то знаем мы этих влюблённых, стишками любят отделываться.

– С ума сошла? – прикрикнула на служанку Терция. – Никаких свиданий. Капитон меня изобьёт, а тебя сошлёт в деревню.

– А мы не станем ему ни о чём докладывать, – удивилась служанка. – Решайся, госпожа. Помнится, ты собиралась на праздник Изиды…

– Вот и ладно, – встрепенулась Дипсада. – У Изиды удобнее всего. Влюблённые там часто назначают свидания. Пойду скажу Флакку.

– Я ещё ничего не решила, – начала Терция, но Дипсада уже с поклонами ускользнула.

– Госпожа, ты всего лишь поглядишь на нового обожателя, – уговаривала Напе. – Не понравится, повернёшься и уйдёшь.

– Да мне и надеть нечего! – слабо негодовала Терция. – Если этот Флакк тот самый щёголь, то без павлиньего веера к нему и подойти боязно.

– Он тебе подарит веер и кучу денег впридачу.

– Неужели я так хороша? – томно осведомилась она.

– Я тебе давно втолковываю.

– А как же Назон? – вдруг вспомнила Терция о любовнике.

Напе даже руками всплеснула:

– Да от него ты гроша ломаного не дождёшься! А тут деньги сами в руки плывут. Ты только глянешь на этого Флакка. А если и согласишься, ну и что? Тебя ведь не убудет. И не прибудет, – Напе намекала на неплодность госпожи, что так заботило Капитона в последнее время.

– Но почему ты думаешь, что Назон не сделает мне никакого подарка?

– Да у него ни гроша. А как получим мы деньги от Флакка, пойдём в лучшую лавку на Священной дороге и купим вышитое золотом покрывало… Помнишь, как оно нам понравилось?

Представив, как будет она хороша в покрывале, Терция заулыбалась.

– И всё-таки если этот Флакк мне не понравится, я откажусь.

– Он тебе давно уже понравился, ещё с первого раза.

– Конечно, если это тот завитой красавец…

Обед у претора не доставил радости Назону. Чтобы попасть на него, юноша должен был отправиться к Грецыну и битый час нести околесицу., отрывая приятеля от дел лишь с тем, чтобы ввернуть и к селу ни к городу:

– Я чувствую вину перед твоим дядей, что так снова и не побывал у него, хотя обещал.

– Хорошо, что ты напомнил мне о дяде, – отозвался Грецын. – Я так невежливо ушёл тогда, не повидавшись с ним, что старик, наверно, обиделся. Если хочешь, проводи меня до храма Ромы, нынче там праздник, на котором он бывает.

Назон того и добивался.

Когда из покоев госпожи начинали раздаваться звуки лиры, домочадцы знали, что Терция не в настроении. На сей раз причина была вполне уважительная: её супруг, вызвав из Карсеол тёщу караулить жену, отбыл в далёкую провинцию; судя по всему, хозяйка тосковала в разлуке. Бледная, с потухшими глазами, она щипала струны, пока служанки укладывали её прекрасные волосы в замысловатую причёску Для дурного настроения у неё имелись причины поважнее разлуки с Капитоном. Накануне, поддавшись наконец на уговоры и щедрые посулы, она провела несколько часов наедине с Флакком, и ныне чувствовала себя разбитой и опустошённой.. Губы её вздулись и посинели от безжалостных поцелуев, на шее виднелся кровоподтёк – след от зубов. Издали этот Флакк был всем хорош, но в постели сущий Капитон, да к тому же ещё ненасытней.

– Нарумянить тебя, госпожа? – спросила Напе.

Терция вздохнула: трудная это работа добывать деньги, ублажая мужчин: одна радость: веер из павлиньих перьев теперь у неё будет. Останется купить нарядное покрывало, притирания для лица, благовония и мало ли что ещё…

– Не надо румян, – решила она. – Мой дорогой супруг уже далеко, а больше мне не для кого красоваться. – И расплакалась. Но не о супруге. После обеда у претора Руфа она запретила Назону показываться на глаза, и глупец на самом деле исчез. Не помогло даже письмо на спине у служанки: противный юнец велел передать, что занят.

« Напе, снеси госпоже две таблички

И передай, что живу ожиданием ночи.

Ну же, беги! Попроси поскорее ответить.

Пусть начертает словечко одно: Приходи!

В храм я снесу, возложу на алтарь ту табличку,

Розы и ладан богине любви принесу.

Горе! Вернулись назад с невесёлым ответом таблички,

Кратко в злосчастном письме начертала: Нельзя!

Вот и примета: Напе на пороге споткнулась.

Прочь с моих глаз! Сгиньте вовсе, таблички.

На перекрёстке бы вам, деревяшкам негодным, валяться,

Чтоб проезжающий воз вдребезги вас раздробил!»

Надо же было так случиться, что Назонa принесло как раз тогда, когда у неё сидела Дипсада! Они мило толковали о всякой всячине, и Терция между прочим осведомилась о Флакке.

– Этот воробушек упорхнул, – покачала головой Дипсада. – Он теперь с Либой связался, а у ней хватка железная, сразу от себя не отпустит. Вчера видела её в Загородке: в ушах такие серьги, что я охнула.

– Подумаешь! – надулась Терция.

– До Либы тебе далеко, моя раскрасавица, уж не обижайся. Она и поёт, и танцует, и в постели искусница. Зато ты молоденькая. У тебя всё впереди.

– Я вовсе не собираюсь соперничать с какой-то Либой! – возмутилась Терция. – Гетер никто не уважает, а мне хотелось бы оставаться приличной женщиной.

Сводня завздыхала:

– Трудно это. Мужчины пакостники. Иной своего добьётся, а потом возьмёт да и ткнёт пальцем на улице: мол, эта была моей.

– Вот видишь! Нет, я так не хочу.

– А ты заламывай цену, чтобы, узнав, люди тебе только завидовали бы. Не церемонься с ними. Мужчины всё захватили себе, оставив нам только услаждать их[ да рожать им наследников. Пользуйся своим личиком. Добудь себе богатство, а потом, к зрелым годам, можно сделаться честной женщиной. Главое, поторапливайся: со временем только медяки блестеть начинают.

Тут сводня принялась рассказывать про одного богатого купца, видевшего Терцию на улице, сразу влюбившегося и велевшего вручить красавице золотое ожерелье – его задаток. Едва Дипсада извлекла ожерелье, как в комнату откуда ни возьмись, ворвался противный мальчишка с угрозами и кулаками.

Драчуна из дома выставили, а Терция, кончив плакать, осмотрела свои синяки и царапины, а также разорванную тунику, и негодующе решила: всё, с Назоном покончено. Напе горячо одобрила намерение госпожи, справедливо указывая , что от мальчишки никакой выгоды не дождёшься.

Назон приходил ещё не раз, ломился в дом, пока Напе не вылила на него ведро воды.

Вскоре он и со служанкой отправились по лавкам тратить честно заработанные деньги. Неизведанная свобода пьянила молоденькую женщину: делай, что хочешь, иди, куда хочешь, муж за морем, мать в Карсеолах. Сама себе госпожа!

На Велабре в лавке тканей они купили китайского шёлку, а ещё белой, пушистой шерсти, а ещё египетского льна, прозрачного, как паутина, с вытканным на нём узором. В следующей лавке они накупили притираний, помад, румян и флакончиков с драгоценными благовониями. Напе звала к ювелиру, как вдруг Терция увидела попугая. Это была крупная, нарядная птица; крылья у неё были изумрудные, грудка синяя, а клюв и два длинных пера в хвосте красные. К тому же попугай громко орал хриплым голосом:

– Привет, квириты!

– Ах, Напе! – не в силах оторвать глаз от чудесной птицы, пролепетала Терция.

– На что нам такой большой попугай, госпожа? Ведь у тебя уже есть маленький, – рассудительно возразила служанка.

Однако восхищение в глазах хорошенькой покупательницы уже заметил продавец – весёлый, хитрый азиат. Уверить, что такого умного и дешёвого попугая ещё не продавалось на Велабре, ему не составило труда.

– А за горлицу, его подружку, я возьму сущие гроши, – приятно улыбнулся он. – Ведь ты, госпожа, не захочешь их разлучить? Попугай, чего доброго, зачахнет от тоски.

Купив птиц, женщины весело устремились домой, – и тут встретили Назона. Это было совсем некстати. Терция, ойкнув, убежала: она всё ещё не простила пощёчин.

Покупки и попугай целый день занимали Терцию, однако уже на следующее утро она заскучала. Принеся жертву домашним ларам и приняв несколько жён Капитоновых клиентов, ускользнув от скучного разговора с ключником и поваром о неотложных рыночных закупках, она ушла к себе и взялась за лиру. Время утекало, не принося радости. Неужто дом Капитона – всё, что приготовила ей судьба? Тогда зачем у неё такие красивые волосы, такие крошечные ножки? Она слишком хороша для Капитона. Ей нужен другой муж, и очень нужны деньги.

Вошла Напе.

– Опять прибыли дощечки со стихами, – доложила она. – Привратник говорит, что этот драчун пытался его подкупить, чтобы ночью проникнуть в дом.

– Слышать о нём не желаю, – отмахнулась Терция не очень сердито.

– Правильно, госпожа.

– Мало того, что он распустил руки. Он порвал мою любимую тунику. Дай таблички. Что он пишет?

В письме значилось:

«К спеси прелесть ведёт: Коринна со мною жестока.

Горе! Зачем она знает свою красоту?

В зеркало смотрится… Вот где спеси причина!

Всё ж меня презирать не должна ты в сравненьи с собою.

Даже Венера спала с хромоногим Вулканом.

Я не хром, не урод, не без средств и прославлен стихами.

Знаю деву одну… Та повсюду себя выдаёт за Коринну.

Всё б она отдала, чтоб Коринною быть!..»

Он открыл глаза. Светало: сквозь ставни чуть брезжила заря. В доме стояла тишина: госпожа не велела шуметь по утрам, когда так сладко спится. Окончательно пробудившись в глубинах чужого спящего дома, Назон счастливо потянулся. В голове всплыли строки: « Тот несчастлив, кто в бездействии выдержать может целую ночь, почитая наградою сон…» Осторожно освободив руку, на которой покоилась головка Терции, он потянулся за стилем и дощечками: рождалась, просилась на свет новая элегия…

Милая пошевелилась. Как она была хороша спящей!

«Навзничь лежит на пурпурной постели, Тёмные кудри свои разметав, Схожа с вакханкой, уставшей от ночи, Полной любовных безумств…» – торопливо записывал он набегавшие строки. Крошка не любит, когда он пишет. Она стихи в грош не ставит и часто корит своего поэта их нескромностью.

– Зачем доводить до сведения всего Города то, что происходит с нами двоим и втайне?

– Что тебя беспокоит? – горячился он. – Тибулл писал о своей Делии и не такое, но она была в восторге. Проперций восхвалял Цинтию, и она ничего не имела против. Отныне ты не какая-то Терция Корнелия, но Коринна.Я прославлю тебя в веках.

– Можешь прославлять меня в веках, сколько угодно, но только не на Крытой улице, где знают Капитона.

Он обещал хранить тайну. Вперемешку с поцелуями он обещал также пылкую любовь, верность до конца жизни и многое другое. Говорят, боги смеются, внимая клятвам влюблённых .

Его окончательное вселение в дом Капитона произошло естественно и незаметно. Отослав дядьку со служанкой в Сульмон и оставив при себе только Пора, он с радостью перебрался на всё готовое, что при столичной дороговизне должно было сохранить ему немало денег. Назон полагал, что, поселившись у Терции, ни в чём не изменит образа жизни, и первое время даже открыто пытался заняться литературой. Им была задумана трагедия о Медее, и он собирался больше не откладывать работу. Но милая считала иначе.

«Сколько уж раз «Отойди, не мешай!» говорил я подруге,

Но на колени ко мне тотчас садится она!

«Мне неудобно» – скажу, а милая чуть ли не в слёзы.

«Горе мне» – шепчет, – «Моей тяготится любви…»

Шею мою обовьёт, и тысячью жарких лобзаний

Вдруг мне осыплет лицо, и вмиг я растаю,

С треском дощечки падут и следом за ними мой стиль.»

– Что ещё за Медея? Зачем писать о такой злодейке? – капризничала Терция.

– Не вмешивайся. Тут я волен.

– А я запрещаю. Ты должен писать только обо мне.

Их дни были полны любви и восхитительного ничегонеделанья. Они играли в кости, передвигали стеклянные фигурки по клеткам доски, не гнушались мячиком и прятками, веселясь, как дети. Обнаружив невежество милой, он принялся исподволь развивать её вкус, читая вслух Каллимаха и Сапфо, Тибулла и Проперция, чтобы не стыдно было показаться с нею в люди, и хотя она позёвывала, но слушала, искренне желая стать похожей на образованную женщину.

Ей уже начинало нравиться, что многие люди спрашивали, кто такая Коринна, кому посвящено столько знаменитых стихов. Чтобы повеселить её, он принялся сочинять любовные послания знаменитых женщин своим возлюбленным. Терцию забавляли стоны Дидоны, вздохи и слёзы, и он с увлечением рассказывал ей о любовных передрягах богов и героев: таких историй он знал великое множество.

– Как хорошо нам вдвоём, правда? – иногда мечтательно говорила она. – Всю бы жизнь не расставаться.

Временами ему начинало казаться, что крошка расставляет брачные сети, делая это наивно и неумело. Без сомнения, она уже смотрела на него, как на свою собственность. Ревнива же она была до невозможности. Стоило ему во время совместной прогулки взглянуть на какую-нибудь женщину, Терция надувала губки.

– Прикажешь закрыть глаза? – досадовал он.

В театре он должен был смотреть только на сцену, не смея повернуться назад, на женские ряды. Раз, приметив белокурую Понтию, он немного засмотрелся, и по приходе домой Терция вцепилась ему в волосы, а когда он с трудом освободился и принялся упрекать её в несдержанности, расплакалась.

– Милая, ни одна женщина, кроме тебя, не нужна мне, – уговаривал он.

– Ведь у меня нет таких красивых платьев с блестящей вышивкой, таких ожерелий и диадем, – всхлипывала она. – Я тебя понимаю!

– Зато у всех этих модниц, кроме платьев и ожерелий, нет ничего красивого, – постарался он уйти от опасной темы. – А ты и без одежды прекрасна.

– Заговариваешь зубы?

– Зря ты меня винишь. Одну тебя люблю.

– В следующий раз я выцарапаю тебе глаза. Так сразу и вцеплюсь при народе, если замечу, что ты на кого-нибудь пялишься.

«Секст Фуфидий Капитон – Корнелии Терции, жене своей. Сюда приехал из Рима племянник нашего Руфа и рассказал, что тебя часто видят на людях, но ни следа беременности. Если так, приезжай. Мои дела идут хорошо. Пробуду здесь ещё год. Квинт Титий, мой коллега, который привезёт это письмо, отправится назад после Анны Перенны и захватит тебя с собой.»

– Капитон велит ехать к нему, – отбросив письмо, сердито сообщила Терция служанке и задумалась. Было о чём поразмыслить. Многое тревожило её. Отсутствие денег: мать и не думала вернуть оставленные ей Капитоном на ведение дома суммы, так что пришлось обратиться к ростовщику. Отсутствие надёжной опоры в жизни: не было никого на свете, кроме Напе, жалкой служанки, на кого бы она могла положиться. Нрав возлюбленного приводил в недоумение: он был то нежен, то неприступен, переменчив и капризен, вспыльчив и требователен, легковесен и болтлив, ленив, беспечен и, увы, скуп. Рубрий, с которым она недавно целовалась на пиру, нравился ей больше, однако он был знатен и жениться на ней, конечно, не собирался, так что приходилось довольствоваться Назоном. И ещё одно беспокоило её: нежданная напасть, о которой она старалась не вспоминать, но которая грозила в скором времени разрушить всё: в положенный срок к ней не пришли регулы.

– Поедем или откажемся? – обеспокоенно спросила примостившаяся возле Напе.

Вспомнив про любимого, с которым придётся расстаться, Терция грустно улыбнулась:

– Вчера на прогулке Назон был так заботлив, сам вытряхивал мне башмак, когда в него попал камешек, а потом обувал меня.

Понюхав склянку с притираниями, Напе покривилась:

– Он хочет внушить зрителям, что сгорает от любви к тебе, хотя сам еле тлеет. Он не способен долго любить кого-нибудь, кроме себя и своих Медей.

– Ты слишком строга. Он как дитя: плачет, если не дают игрушку, но тут же роняет её и забывает. В мужья он не годится.

– Какой из него муж! Ему нужна мамочка, а не супруга. Богатая и знатная. Обязательно терпеливая, – чтобы сносить его капризы и измены. Ведь такого бабника свет не видел.

– Ты так думаешь?..

– Будто сама не знаешь.

Терия схватилась за горло:

– Меня тошнит, Напе.

– В прямом или переносном смысле? Меня саму давно тошнит о него. Я не хотела говорить. Вчера он посылал своего балбеса прикрепить таблички со стихами к дверям какой-то Понтии, жены сенатора.

– Не верю! – вздрогнула Терция. – Нет, никогда! Только я одна его вдохновляю, в этом-то я уверена. Напе, меня тошнит.

– Да ты что ела?

– Меня тошнит не от еды. Ты не понимаешь?

– Неужто?.. – всплеснула руками служанка.

Обе в страхе уставились друг на друга.

– Что делать?

– Бедная, бедная моя госпожа! Вот что наделал этот стихоплёт !

Из глаз Терции посыпались слёзы, и Напе, поразмыслив, бодро объявила:

– Господин будет рад.

– Кто, Капитон? Он что, по-твоему, считать не умеет?

– Мужчины бестолковы. Отпиши мужу, что на-сносях. А время родов мы скроем.

Представив себя на-сносях, а не чуть-чуть, Терция от страха разрыдалась.

– Нет, нет! Я не хочу. О, мать Изида, что делать мне, несчастной? Смотри, не проболтайся Назону.

– Да пропади он совсем со своими стихами, – от души пожелала озабоченная служанка. – Не плачь, милая госпожа. Дипсада нам поможет.

Мокрые глазки Терции блеснули радостью: как она могла забыть о доброй, весёлой, расторопной тётушке Дипсаде!

– Разыщи её немедленно.

– Да её искать незачем, только свистни. Она давно бы пожаловала, да боится твоего драчуна.

После того как у неё побывала Дипсада, Терция немного успокоилась. На смену отчаянию и замешательству пришла тихая грусть. Сомнений более не оставалось: она пребывала в тягости. Свершилось то, что не могло с нею свершиться в пору жизни с мужем. Если ничего не предпринять, скоро весь дом узнает, что госпожа в отсутствие супруга понесла. Её стройное тело начнёт разбухать, лицо пойдёт пятнами, а прелестный живот, которым так восхищается любовник, станет уродливой тыквой. Если же сделать то, что советует Дипсада, легко можно умереть. И тогда её мёртвое тело положат на носилки и потащат на кладбище, а толпа станет швырять грязью и кричать: Поделом ей! Сжав руки, Терция принялась всхлипывать. Как ей хотелось сейчас положить голову на чьё-нибудь надёжное плечо и всласть поплакать. Но возлюбленный уединился в снятой неподалёку каморке, где он любит проводить время вместе со своими табличками и стихами.

Терция долго ждала, когда он слезет с Пегаса, но, видать, крылатый коняга закусил удила и носил седока по дальним далям. Наконец он явился , и то лишь потому, что проголодался.

– Иногда мне кажется, ты любишь меня меньше, чем расписываешь в элегиях, – Не удержалась она от упрёка.

– Что за вздор ! – отмахнулся он.

– Тебе больше нечего ответить?

– Да я век бы сжимал тебя в объятиях, но, милочка, сейчас мне не до разговоров, я упущу мысль.

– Ты совсем не понимаешь женщин, – горестно вздохнула она.

– Я?! В ваших сердцах для меня нет тайн. Послушай только что законченное мною письмо Пенелопы Улиссу, и ты убедишься, как глубоко я понимаю женщин.

Наполнившись внезапным гневом, Терция сердито выкрикнула:

– Твой Улисс – шатун и блудник. Шлялся по морям десять лет, не оставив, наверно, денег жене. Все вы таковы!

Назон развеселился:

– Может, тебе даже Эней не по душе?

= Лгунишка и пустобрёх твой Эней. Бросить царицу, его любившую и, может быть, беременную… Сердце у него было звериное. Как у всех вас!

– А что ты скажешь про.. – начал, было, Назон, однако Терция зажала уши.

– Терпеть не могу всех этих Энеев и Улиссов. Они никого не любили, кроме себя. Как все мужчины!

Ночь их примирила. Лаская свою госпожу, Назон шептал:

– Одну тебя люблю, моя Коринна. В тебе лучшая часть моей души. Другая женщина никогда не поселится в моих стихах.

Слушая его бормотанье, она вспомнила про неведомую Понтию, которой уже посланы таблички со стихами, но промолчала. Тётушка Дипсада наставляла:

– Вся наука любви в том, что мужчины и женщины – два государства, живущие по разным законам; сумей извлекать выгоду, вот и всё.

В чём её выгода? Выйти за Назона? Она станет качать люльку, а он – писать стихи? К тому же у них не будет денег. Зачем ей такой муж? Её выгода в том, чтобы он любил её возможно дольше и писал как можно больше стихов о прекрасной Коринне , прославляя её. Другие выгоды она получит от других мужчин.

– Ах ты, моя глупышка, – шептал он. – Любовь высокое искусство, сродни военному делу. Науку любви я постиг до тонкостей. Странно, что до сих пор никому не пришло в голову написать руководство по стратегии любви: как добиться внимания красавицы и как удержать её…

– Вот и займись этим. У тебя благодаря элегиям и так уже козлиная слава. Стишки для холостяков. Ни одна порядочная женщина не станет читать такое. Если хочешь, чтобы тебя читали женщины, напиши лучше руководство по косметике.

– И напишу. Сделаю всё, чтобы угодить милым женщинам. А для мужчин – науку любви. Нет, искусство!…

В зале зашушукались, когда он вошёл, и, кивнув двум – трём знакомцам, обратившим к нему лица, скромно присел с края. Поэт Граттий читал своё творение «Война кентавров с лапифами» и дошёл уже до самого захватывающего места, когда шумок в аудитории стал мешать его завываниям. Ощущая себя магнитом, притягивавшим взгляды собрания, довольный Назон принял изящную позу и сделал вид, будто поглощён декламацией, давая любителям поэзии рассматривать себя, свою красивую причёску и золотой всаднический перстень. Вот она – слава. Со своего места в первых рядах поднялся и двинулся к нему Тутикан; улыбнувшись другу и уже подвинувшись на скамье, чтобы дать ему место рядом, Назон внезапно заметил Понтию: белокурая головка была повёрнута в профиль, однако горячий, чёрный глаз пронзил ему сердце, подобно заострённому рыбной костью копью Телемаха. Прочла ли она присланные стихи и догадалась ли, кто автор? Красавица отвернулась, однако для поэта и одного взгляда было достаточно, чтобы в нём всё закипело. Тутикан присел возле, пожав руку. Они давно не виделись: с тех пор как Назон перебрался к своей Коринне, их встречи сделались редки.

– Тут о тебе только и разговору, – зашептал Тутикан. – Все находят, что у Проперция появился достойный продолжатель. А я говорю, что ты способен на большее. Как хороши ервые строфы твоей «Гигантомахии», и какая жалость, что ты её забросил…

Понтия снова повернула голову и слегка улыбнулась, встретив взгляд Назона. Ещё несколько женских лиц обратилось к юноше, и среди них величавая Сервилия, глядевшая впрочем довольно сердито. Назон подтолкнул приятеля:

– Угадай, что может быть прекраснее луга с цветами? Зал, полный женских лиц. Разве не лучшая награда нам за стихи – женское внимание?

– Бывает и кое-что получше, – хмыкнул Тутикан. – Кошелёк с золотом, либо именьице, как у Горация. Да что там! Сытный обед, и то неплохо.

– Чудак! Славы Горация нам всё равно не добиться, а любовь – это лучшее, что есть в жизни. Если бы мне повелел жить без любви даже какой-нибудь бог, я и то ослушался бы.

Чтение Граттия закончилось, и все с облегчением задвигались, встали разминаясь, разбились на группы. Возле Назона тотчас образовался кружок поэтов. Заговорили о стихах; он что-то отвечал, но прервался на полуслове, заметив приближавшуюся Понтию.

– Славен, хвалим, окружён, нарасхват, – с улыбкой проговорила она, снисходительная, самоуверенная, насмешливо любезная. Назон трепетал: знатная и богатая матрона была для него всё равно что небожительница. Вот что такое слава: раньше спесивая красавица не заговорила бы с ним так дружественно.

– Не почитает ли нам сегодня юный поэт что-нибудь из новых стихов? – Просьба звучала как приказ.

С замиранием сердца поэт согласился: были у него подходящие к случаю стихи, не совсем отделанные, но уже просившиеся на люди.

Известие, что Назон хочет декламировать, мигом собрало слушателей; все быстро расслись по местам, раздались хлопки. Он смутился, не ожидая такого рвения. Здесь присутствовало ещё несколько поэтов, пожелавших представить свои творения на суд слушателей, и Назон вежливо уступил очередь какому-то угрюмому детине, вызвав явное разочарование собравшихся.. И вот настал его черёд;он вышел и встал перед притихшим залом, полный счастливого волнения.

« Если «Живи без любви!» мне бог какой-нибудь скажет,

О, я взмолюсь: до того женщина сладкое зло!

Нет, себя побороть мне сил не хватает и воли.

Стоит глаза опустить какой-нибудь женщине скромно,

Я уже весь запылал, видя стыдливость её.

Если другая смела, значит, она не простушка:

Будет, наверно, резва в мягкой постели она.

Коль образованна ты, так нравишься мне воспитаньем,

Не учена ничему, так простотою мила.

Эта походкой пленяет, другая – своей красотою,

Та меня ростом манит:; другая – тем, что мала.

Сладко иная поёт, и льётся легко её голос:

Хочется мне поцелуй и у певицы сорвать…

Словом одним, от любой я пылаю причины,

Часто и метко в меня попадают Амуровы стрелы.

Определённого нет, что любовь бы мою возбуждало;

Поводов сотни, и я постоянно влюблён!»

Зал рукоплескал. Понтия, смеясь, встала и хлопала в ладоши, глядя на него. Раскрасневшийся Назон прошёл на своё место.

– Приап, – шутливо шепнул Тутикан.

– При виде Понтии даже целомудренный Ипполит станет Приапом, – отмахнулся Назон.

– Высоко, братец, замахиваешься… Держись лучше своей Коринны…

Понтия уходила; следуя мимо Назона со свитой поклонников, обронила:

– Увидимся завтра в доме Мессалы.

Он проводил её сверкающими глазами. Она назначила свидание! Кто-то мягко взял его под руку и повлёк за собой. Это был Макр, старший его товарищ.

– Ты не дорожишь своим добрым именем, Назон. Если бы я не знал твою скромность, то после сегодняшних стихов счёл бы тебя беспутником.

– А я и есть беспутник, – весело откликнулся юноша. – Славлю собственные подвиги, совершённые во имя Венеры.

Макр поморщился:

– Хочешь услышать моё мнение? Не спорю, в жанре элегии ты – второй Каллимах. Однако, признайся, твои темы мелки. Поэзия должна быть гражданственной. Не уверен, понравились бы нашему государю твои стихи. Он сторонник крепких семейных уз, ты же хвалишься тем, что прелюбодействуешь с замужней женщиной.

– Друг мой, я пою любовь, – насупился Назон.

– Вернее, свободные нравы.. Я желаю тебе добра и от души советую бросить свои безделки, годные лишь для услады бездельников- щеголей да разгульных девчонок. Не трать свой дар попусту. Если не решаешься воспеть подвиги наших Цезарей, пиши о героях древности, как я. – Не желаю я воспевать грубых предков, их жестокие нравы и кровавые драки. Я славлю наше время. Да здравствует любовь!

– А вот погоди, скоро выйдут новые законы о нравственности, и тогда от подобных славословий никому не поздоровится.

– Меня не переделаешь. Да ты и сам иногда пишешь о сладкой власти Амура. Помнится, в твоей поэме красочно рассказывается о любви Париса к Елене, замужней женщине между прочим. Ага, дружище, ты перебираешься в мой лагерь! – смехом закончил разговор Назон, и Макр, хоть был раздосадован, сердиться на приятеля не стал.

Понтия назначила свидание!.. По окончании рецитаций он не пошёл сразу в дом Капитона, но уединился в снятой им каморке, чтобы сочинить несколько строф, воспевающих белокурую красавицу. Увлекшись, он трудился до тех пор, пока не почувствовал острый голод, и тогда заторопился к возлюбленной.

– Куда ты пропал, господин? – встретила его встревоженная Напе . – Госпоже очень плохо.

– Да что с ней такое?

– Пойдём скорей.

Терция лежала в постели без кровинки в лице. Она с трудом повернула к вошедшему голову, пытаясь улыбнуться белыми губами.

– Милая, что с тобой? – испугавшись не на шутку её вида, бросился к ней Назон.

– Ты сказала ему? –с трудом спросила она служанку.

– Нет, – отрезала Напе.

– Что вы скрываете?!

– Госпожа убила в себе плод.

Назон растерялся:

– Я ничего не знал. Почему вы молчали?

Целуя руку Терции, он заплакал. Утомлённо вздохнув, она закрыла глаза. Он продолжал плакать, уткнувшись лицом в подушку.

– Я знаю больше тебя о науке любви, – сказала Терция – Если для мужчины это забава, то для женщины любовь слишком близко соседствует со смертью.

Служанка оттащила его от постели со словами:

– Не тревожь госпожу.

– Она не умрёт? – совершенно растерявшись, лепетал он. – Надо произвести очищение серой… Боги всеблагие! – И. вырвавшись из её рук, он снова прильнул к больной.

Позднее, когда страхи улеглись и Терции стало полегче, на свет появились такие стихи:

«Бремя утробы своей безрассудно исторгла Коринна

И, обессилев, лежит. С жизнью в ней борется смерть.

Втайне решилась она на опасное дело; я вправе

Гневаться… Только мой гнев меньше, чем страх за неё.

Матерь Изида, чей край там, где Нил протекает,

Систром твоим заклинаю тебя и Озириса ликом ,

Взор свой сюда обрати, помоги моей милой.

Будь благосклонна и ты, о Илифия, к жарким моленьям,

Ты, что жалеешь всегда беременных женщин!

Сам я почту твой алтарь фимиамом,

Надпись добавлю к дарам: Назон за спасенье Коринны.

Лишь помоги!…»

Терция выздоравливала долго, так долго, что её возлюбленный, неутешный поначалу, заскучал и стал потихоньку пропадать из дома. Не в силах забыть пережитый испуг, он сочинил сердитые стихи и велел Напе чаще подсовывать табличку с ними госпоже.

«Подлинно ль благо для жен , что они не участвуют в битвах,

Если себя без войны собственной ранят рукой?

Та, что пример подала, исторгнув впервые зародыш,

Лучше погибла б тогда, чтобы других не смущать.

Можно ль неспелую гроздь срывать с лозы виноградной?

Можно ль жестокой рукой плод недозрелый срывать?

Свалятся сами, созрев. Зародышу дай развиваться,

Стоит чуть-чуть потерпеть, если наградою жизнь.

Ты и сама б не жила, моя дорогая,

Если бы матушка сделала то, что сделала дочь.

Боги благие, лишь раз ей простите,

Но и довольно: потом пусть наказанье несёт.»

Похудевшая, печальная Терция тихо лежала в постели, бессильно уронив дощечки со стихами. Мальчишка, поэт, шалопай, что с него взять! Напе, не отходившая ни на шаг, тревожно склонилась к изголовью:

– Скажи, чего тебе хочется, госпожа? – Ей было никак не забыть леденящего ужаса тех дней, когда жизнь Терции висела на волоске: Бедная её госпожа чуть не отправилась к манам. Дипсада, перепугавшись, сбежала, бросив, бросив истекавшую кровью женщину на неразумных служанок.

– Чего бы тебе хотелось, скажи?

На все заботливые вопросы звучало:

– Я устала. – Устала от всего сразу, – от дома, прежней суетливой жизни, забот; более всего от Назона. Устала и ничего не хотела.

Весна, ранняя, тёплая, обильная цветами, наступив, закружила Город в хороводе весёлых празднеств. Напе не могла спокойно видеть, как подавлена её госпожа, прежде беспечная и весёлая , будто птичка. Про себя служанка честила Назона на все корки. Поначалу, услыхав, что госпоже плохо, пылкий любовник перетрусил, даже пустил слезу и ужасно всем мешал. Зато когда госпоже едва полегчало, он тут же забыл все свои обеты; припарки, грелки и лекарства вмиг наскучили ему, и он вновь предался своим любимым занятиям – бумагомаранью и праздношатанью. Подозревая, что у него на стороне заведены шашни, Напе сильно досадовала, что свела его с госпожой: человеком он оказался пустейшим, необязательным и легкомысленным..

Слуга избранника госпожи, наглый и распущенный Пор, к счастью не жил в доме Капитона, ютясь поблизости в наёмной каморке. Быстро уразумев, что парень падок на деньги, Напе стала с лёгкостью получать сведения о Назоне, его прогулках, знакомцах, семье, Сульмоне и прочем, до поры тая их про себя. Однажды Пор сообщил, что господин получил письмо от отца: старый хозяин наказывает сыну ехать домой, поскольку снова приглядел ему невесту. Напе ахнула; сообщать новость больной госпоже она не решилась.

Вскоре ей довелось подслушать под дверью громкий разговор Назона и Терции

– …Я понимаю тебя лучше, чем ты меня, – говорила госпожа.

– Ты меня вовсе не понимаешь! – горячился Назон

– Отчего же? Когда ты красуешься перед другими женщиами, даже если я иду рядом, я отлично тебя понимаю. Когда ты развлекаешься в гостях, в то время как я лежу больная, я отлично тебя понимаю. Когда ты, отговариваясь безденежьем, не хочешь сделать мне подарок ко дню рождения, а сам покупаешь для себя всё, что захочется, я отлично тебя понимаю.

– Вот каким чудовищем, оказывается, ты видишь меня! И ты ещё утверждаешь, что любишь! Что касается подарка, могу сказать одно: не проси. Не станешь просить, дам.

Тут под ногой Напе заскрипела половица, и разговор оборвался. Войдя к госпоже, служанка одарила поэта хмурым взглядом , а когда разгорячённый Назон с досадой удалился, подсела к хозяйке.

– Я всё понимаю, – вздохнула Терция. – Он уже не любит меня так сильно, как твердит в стихах. Он не опора, не друг, не суженый, и я должна разлюбить его. Но тогда станет скучно жить. Мне легче закрыть на всё глаза и продолжать нашу любовь.

Болезнь часто лечат ядом, и , случается, больной выздоравливает. Настало время сообщить о сульмонской невесте, и Напе решила не упускать случая. Она рассказала госпоже о письме, добавив:

– Поглядим, расскажет ли он сам про это. Если не утаит, значит, невеста – пустяки. Если же промолчит, значит, дело плохо.

Терция долго молчала. Осунувшееся личико её было печально.

– Я думала, что больней мне уже не будет, – наконец прошептала она.

Минул день, другой, – Назон ни словом не обмолвился любимой о письме отца, хотя обронил как бы невзначай, что летом ему придётся съездить на родину. Госпожа и служанка переглянулись. Вскоре6 в руки Напе попали таблички с последними стихами поэта. Девушка почти грамотная, она разобрала первые строчки и поняла, что заплатила Пору не напрасно.

– Вот, – сказала она, передавая их хозяйке. – Таблички треснули и господин их выбросил, а я подобрала. Воск немного стёрся, но разобрать можно.

Терция узнала руку возлюбленного.

«Стыдно признаться, но двух в одно время люблю.

Обе они хороши, наряжаются обе умело.

Кто мне желанней из них, было бы трудно решить.

Две меня треплют любви, два встречные ветра.

Утлый челнок, мчусь то туда то сюда!»

– Думаешь, это правда? – упавшим голосом осведомилась Терция.

– А чего ему лгать табличкам? У него чуть нос зачешется, он и то отметит в стихах.

Квинт Титий, знакомец Капитона, о котором сообщалось в полученном Терцией письме мужа, уведомил её, что собирается отплыть ранее намеченного срока, ещё до Мегализийских игр, и если она намерена отправиться с ним, пусть поторопится. Терция поплакала немножко, а потом принялась разбирать свои украшения и безделушки, решая, что взять с собой в заморское путешествие, хотя вовсе ещё не была уверена в своей поездке. Напе обрадовалась: госпоже следовало встряхнуться, дав отставку надоевшему поэтишке, морское путешествие как раз то, что надо, да и ей самой не мешало взглянуть на белый свет.

Назон встретил спокойно намерение своей госпожи съездить к мужу, поскольку летом им всё равно придётся разлучиться, так как отец приказал ему приехать в Сульмон. Напе не удержалась от язвительного замечания:

– Как будто путешествие за море то же самое, что поездка за сто миль.

Тихая и сосредоточенная Терция промолчала. И если до сих пор она колебалась, стоит ли ей ехать, то после слов Назона её решение окрепло.

Вскоре он вручил милой крошке стихи.

« Скоро готовится плыть по неверной дороге Коринна,

Ложе покинув своё, бросив домашних богов….»

Вспомнив по обычаю своему «Арго» и Тритона, поговорил о Сцилле и Нереидах , поэт, не удержавшись, расписал морские опасности. Под конец он всё-таки вспомнил о любезной и посвятил ей прочувствованные строки:

« Горе мне! Стану теперь и Зефиров, и Эвров бояться,

Страшен мне злобный Борей и незлобливый Нот….»

Напе застала госпожу в слезах.

– Послушай, что он пишет, – всхлипнула Терция. – «Да хранит твой корабль Галатея, помни всегда обо мне, возвращайся с ветром попутным. Столь дорогой мне корабль я с берега первым примечу и, увидав, закричу: Едет моё божество! И на руках я тебя понесу, и меня зацелуешь ты бурно… Он до сих пор не понимает, что наша разлука навсегда!

И , не сдерживаясь более, она упала на подушки, сотрясаясь от рыданий.

– Милая госпожа, забудь негодного мальчишку, – принялась утешать её Напе. – Это я виновата, что свела вас. Ты достойна лучшего. Он не стоит тебя. Ославил своими стишками честную женщину так, что на неё пальцем указывают, поссорил её с мужем и к тому же путается со служанками. Забудь его.

– Я его забыла. Но мне очень больно.

– Боль пройдёт, едва мы взойдём на корабль. Лучше подумай, как оправдаться перед мужем в долгах и прочих шалостях.

– Что-нибудь придумаем. Ох, как вспомню, что снова придётся начинать жизнь с Капитоном…

– Найдём другого. Будто на этих двоих, Капитоне да Назоне, свет клином сошёлся.

Оправившись от болезни, Терция снова потянулась к зеркалу. Она разглядывала себя после длительного перерыва, задумчиво вздыхая и покачивая головой: то глаза ей казались потускневшими, то рот поблекшим. Наконец, она решила, что ей необходимо осветлить волосы, чтобы явиться в провинции во всём блеске римской красавицы. Напе встретила этот замысел неодобрительно, подозревая, что тут желание блеснуть в последний раз перед Назоном, однако госпожа настаивала. Она и раньше подкрашивала свои роскошные волосы, не нуждавшиеся в общем-то ни в каком улучшении. Кипассиды уже не было в доме, и посетить рынок у Бычьего форума, где продавались самые лучшие парики и краски, было поручено другой служанке. Все эти приготовления происходили втайне от Назона, ибо, как проницательно заподозрила Напе, Терция задумала сразить его, став белокурой, раз уж ему так нравились светловолосые женщины.

Вернувшись, поэт застал свою госпожу в слезах; плакали и служанки. Подняв с колен охапку какой-то бурой шерсти, Терция, всхлипывая, показала её юноше. Нет, не шерсть: то были её волосы. Пережжённые злой краской, они отвалились, и несчастная красавица рыдала над ними, склонив обезображенную головку.

– Что ты натворила! – ахнул Назон. – Не сглаз, не болезнь, сама себя обезобразила! Кому теперь ты нужна такая? Разве можно теперь показаться с тобой на людях? Кто назовёт тебя Коринной? Какие были волосы! Пышные, блестящие , мягкие! Не были золотыми? Но и вовсе чёрными не были. Ах ты, безмозглая дурочка!

Она уже плакала навзрыд, закрыв лицо руками. Он не смягчался:

– Бедные волосы! Сколько вам пришлось вытерпеть! И огнём -то вас жгли, и железом, скручивали, взбивали, травили краской, И вот теперь вы стали мусором.

Терция рыдала в голос.

– Ладно, не плачь, – смягчился он. – Глупышка, что плакать о невозвратном? Сама себе ущерб причинила. Никто ведь не заставлял тебя обливать голову ядовитой смесью. Купи себе парик, и делу конец.

– Сейчас же сбегаю, – вмешалась Напе. – А господин даст денег.

Назон сделал вид, что не слышит:

– Ободрись, улыбнись, моя красавица. Горе твоё поправимо: отрастут волосы. Конечно, таких длинных ждать придётся долго, но, думаю, когда ты вернёшься из-за моря, головка твоя уже будет с кудрями.

– Дай же нам денег на парик, господин, – настаивала Напе.

На сей раз не услышать было невозможно, и Назон рассердился на языкастую служанку.

– Дам, как только мне пришлют из дома. Нынче я без гроша.

Он немного преувеличивал, однако отец , недовольный сыном, и вправду предупредил, что денег больше не пришлёт. Следовало быть экономным. Счастье ещё, что у него есть друг Тутикан, к которому он переберётся после отъезда Терции, дабы не снимать квартиру. И всё равно, как бы он ни тянул, а поехать в Сульмон придётся и, кто знает, уж не застрянет ли он там надолго. Опасаясь новых просьб женщин, Назон поспешил удалиться, сославшись на то, что в голове у него сложились стихотворные строчки, кои следует немедленно записать.

– Вот язва, – думал он о Напе. – Неосторожно я поступил, пошалив с нею. Похоже, теперь она мне вредит. Ну их вовсе, служанок, когда вокруг столько свободнорождённых римлянок!

Осушив слёзы, Терция повернула заплаканное личико к Напе:

– Придётся ехать к Капитону. Кому я тут нужна без волос!

Едва колымага, увозившая Терцию, скрылась из виду, Назон, мысленно пожелав милой крошке счастливого пути, устремился к дому почтенного сенатора Габиния, женой коего являлась белокурая Понтия. Сам сенатор находился в отъезде. Его супруга, вознамерившись развлечь подруг модным поэтом, – намерение невинное, если учесть, что гостей она собирала днём, и кроме фруктов и сластей к столу ничего не подавалось.

В консульство Сатурнина и Лукреция Веспилона Владыка вернулся в Город, по случаю чего были устроены пышные празднества с раздачами народу, зрелищами, шествиями и жертвоприношениями. Не усидев в Сульмоне, Назон приехал в Рим. С ним прибыл и Сострат – не столько по просьбе патрона, сколько по собственному желанию: он, уже отпущенный на волю, собирался открыть прачечную в Сульмоне и хотел купить работника.

Идучи однажды по Субурре, дядька столкнулся носом к носу с вертлявой девицей, в которой без труда узнал служанку, часто прибегавшую к ним с записочками в пору, когда молодой господин блажил стихами о Коринне., путаясь с замужними вертихвостками. Неприятно удивлённый , Сострат хотел молча пройти мимо. Напе также не обрадовалась встрече. Однако разминуться на узком тротуаре им не удалось.

– Уж не вернулась ли из провинции твоя хозяйка? – полюбопытствовал он с плохо скрытой тревогой.

– Ничуть, – успокоила она. – Госпожа моя живёт за морем, под боком у мужа. А ты что здесь околачиваешься? Где твой господин?

– Мой господин в Сульмоне. Он женился на богатой девушке, счастлив и спокоен, – заверил Сострат.

– Хвала богам! – повеселела служанка. – Надеюсь, он бросил стихоплётство? Ох, как надоели нам его стихи!

Они внимательно поглядели друг на друга.

– Не лги мне, девушка, – встревожился Сострат. – Если твоя хозяйка в Городе, беды не миновать.

– Ах ты, старый плут! – возмутилась Напе. – Значит, твой господин тут, а не в Сульмоне? Так и знай: видеть его не хотим! Чтоб и близко к нашему дому не подходил.

Очень скоро Крытая улица увидела, как Пор тащит в дом Капитона корзину с пожитками своего господина. Рассудив, что нечего тратиться на жильё, раз Терция в целом доме одна, Назон отказался от снятой квартиры и поселился у любимой Сначала он пытался и на новом месте работать над «Медеей», но все усилия его оказывались тщетными. Возлюбленная забирала себе всё его время. Терция тяготилась сидением дома и постоянно стремилась на люди. Сам большой любитель прогулок, уступчивый любовник покорялся ей, и они шли на Марсово поле или Священную дорогу. Их узнавали, указывали пальцами:

– Вот Назон со своею Кориной.

Он был горд известностью, она счастлива вернувшейся славой, щедро раздаривая всем улыбки и воздушные поцелуи.

Прошли годы. Однажды весной на Священной Дороге произошла знаменательная встреча. Назон уже не был пышноволосым юношей с божественным огнём во взоре, но стал утомлённым славой, необычайно знаменитым поэтом, всеобщим любимцем, автором великолепных «Метаморфоз» и многого другого. В то время он ухаживал за богатой и знатной вдовой, вскоре ставшей его третьей – окончательной –женой, и очень беспокоился, как бы слухи о беспутствах юных лет не коснулись её скромных ушей. В тот день он сопровождал свою наречённую в храм для жертвоприношений, в то время как навстречу им шествовала группа людей, по виду жителей какого-нибудь муниципия: видный мужчина во всаднической тоге вёл за руку мальчика лет десяти, а следом, держа девочку помладше, шла скромная матрона в сопровождении служанки. Терция располнела, была одета и причёсана, как подобает добродетельной женщине. Бывшие любовники глянули друг на друга и, содрогнувшись, торопливо отвернулись: Назон тут же начал что-то оживлённо говорить спутнице, а Терция принялась наставлять ребёнка.

Разойдясь на два десятка шагов, оба не выдержали и обернулись, но, встретившись взглядами, быстро отвели глаза.

«Новых поэтов зови, о, мать наслаждений любовных!

Меты я крайней достиг в беге элегий своих.

Пусть читают стихи все влюблённые мира,

И да прославят меня нежные песни мои.

Могут стихи низвести луну кровавую с неба,

Солнечных белых коней могут назад повернуть;

Змеи под властью стихов ядовитое жало теряют,

Реки по воле стихов снова к истокам текут.

Мантуи слава – Марон, Катулл прославил Верону,

Будут теперь называть славой Сульмона меня!

Кроткий элегии стих! Игривые музы, прощайте!

Меты я крайней достиг….»