От двух бывших военных офицеров - отмеченных наградами авторов - пугающе достоверный геополитический триллер, который описывает военно-морское столкновение между США и Китаем в Южно—Китайском море в 2034 году - и развитие его в кошмарный глобальный пожар.
12 марта 2034 года коммодор ВМС США Сара Хант находится на мостике своего флагмана и управляет ракетным эсминцем USS John Paul Jones, проводя обычное патрулирование свободы судоходства в Южно-Китайском море, когда ее корабль обнаруживает неопознанный траулер, явно терпящий бедствие, с мостика которого поднимается дым. В тот же день майор морской пехоты США Крис "Ведж" Митчелл пролетает на F-35E Lightning над Ормузским проливом, испытывая новую технологию скрытности, совершает рискованные маневры в воздушном пространстве Ирана. К концу этого дня Ведж окажется в иранском плену, а эсминец Сары Хант будет лежать на дне моря, потопленный китайским флотом. Иран и Китай четко скоординировали свои действия, которые включают использование новых мощных видов кибероружия, делающее американские корабли и самолеты беззащитными. За один день вера Америки в стратегическое превосходство своих вооруженных сил разлетелась в клочья. Приближается новая, ужасающая эра.
Так начинается тревожно правдоподобное произведение спекулятивной фантастики, написанное в соавторстве с отмеченным наградами романистом, ветераном морской пехоты и бывшим командующим НАТО, легендарным адмиралом, который провел большую часть своей карьеры, стратегически обыгрывая самых стойких противников Америки. Написанный с великолепным сочетанием геополитической точности и достоверного психологизма, "
Все в "
1.0 — создание документа fb2
1.1 — правка диалогов, разметки
1.2 — вычитывание, исправление ошибок перевода, минимальная литературизация
Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются плодом воображения авторов, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, предприятиями, компаниями, событиями или местами полностью случайно.
"Ибо нет безумия земного зверя, которое бесконечно не превзошло бы безумие людей".
Ее до сих пор удивляло, даже спустя двадцать четыре года, как от горизонта до горизонта бескрайние океанские просторы могли в одно мгновение стать совершенно спокойными, натянутыми, как полотно, натянутое на стол. Она представила, что если бросить с высоты одну-единственную иглу, то она проскользнет сквозь толщу воды до морского дна, где, не потревоженная никаким течением, будет стоять на своем острие. Сколько раз за свою карьеру она стояла вот так, как сейчас, на мостике корабля, наблюдая это чудо неподвижности? Тысячу раз? Две тысячи? Недавней бессонной ночью она изучала свои судовые журналы и подсчитывала все дни, проведенные в глубоком океане, вдали от видимости суши. В сумме это составило почти девять лет. Ее память пронеслась назад и вперед по тем долгим годам, к ее дням несения вахты в качестве энсина на обшитых деревянными рейками палубах тральщика с его бронхиальными дизельными двигателями, к перерыву в ее карьере в специальной войне, проведенному в коричневых водах мира, и по сей день, с этими тремя изящными эсминцы класса "Арли Берк" под ее командованием идут кильватерным курсом с юга на юго—запад со скоростью восемнадцать узлов под безжалостным солнцем.
Ее небольшая флотилия находилась в двенадцати морских милях от рифа Мисчиф на давно оспариваемых островах Спратли во время патрулирования под эвфемистическим названием
Ну что ж… пришло время пончикам прокатится по их двору.
"Может быть, нам следует просто назвать это так", — подумала она, и намек на ухмылку скользнул по ее тщательно продуманному поведению. Давайте назовем это
Она оглянулась назад, на корму своего флагманского корабля "Джон Пол Джонс
Она постояла немного, задумчиво глядя в кильватер корабля, находя и теряя свой образ в воде. Она получила новости от медицинской комиссии вчера, прямо перед тем, как она собрала все линии и отплыла с военно-морской базы Йокосука. Конверт был спрятан у нее в кармане. Мысль о газете вызвала у нее боль в левой ноге, прямо там, где плохо срослась кость, боль, за которой последовала предсказуемая молния булавок и иголок, начавшаяся у основания позвоночника. Старая травма наконец-то настигла ее. Медицинская комиссия сказала свое слово. Это будет последнее путешествие Королевы Львов. Хант не могла в это поверить.
Освещение внезапно изменилось, почти незаметно. Хант заметила продолговатую тень, скользнувшую по гладкой мантии моря, поверхность которого теперь была прервана порывом ветра, превратившимся в рябь. Она посмотрела вверх, туда, где пролетало тонкое облачко, единственное в небе. Затем облако исчезло, растворившись в тумане, так как ему не удалось скрыться за безжалостным солнцем поздней зимы. Вода снова стала совершенно спокойной.
Ее мысли были прерваны глухим стуком шагов, быстро и легко поднимающихся по лестнице позади нее. Хант посмотрела на часы. Капитан корабля, коммандер Джейн Моррис, как обычно, отставала от графика.
Майор Крис "Ведж" Митчелл почти никогда
Его отец чувствовал
"Поп", его дед, почувствовал
"Поп-Поп", его прадед, почувствовал
Это неуловимое
В последний раз, когда Ведж слышал эту короткую речь от своего прадеда, ему было шесть лет. У остроглазого пилота была лишь легкая дрожь в голосе, несмотря на его девяносто с лишним лет. И теперь, когда ясное солнце осветило его кабину, Ведж мог слышать слова так отчетливо, как если бы его прадедушка ехал на заднем сиденье. За исключением F-35E Lightning, на котором он летал, у него было только одно место.
Это была лишь одна из многих проблем, возникших у Веджа с истребителем, который он пилотировал так близко к иранскому воздушному пространству, что буквально скользил правым крылом вдоль границы. Не то чтобы маневр был трудным. На самом деле, полет с такой точностью вообще не требовал никаких навыков. План полета был введен в бортовой навигационный компьютер F-35. Веджу ничего не нужно было делать. Самолет летел сам по себе. Он просто наблюдал за управлением, любовался видом из кабины и слушал, как призрак его прадеда насмехается над ним с несуществующего заднего сиденья.
За его подголовником был зажат вспомогательный аккумуляторный модуль, гул которого казался невероятно громким даже на фоне турбовентиляторного двигателя F-35. Эта батарея, размером примерно с обувную коробку, питала новейшее обновление набора стелс-технологий истребителя. Веджу мало что говорили об этом дополнении, только то, что это был какой-то электромагнитный дезинтегратор. Прежде чем он был проинформирован о своей миссии, он поймал двух гражданских инженеров Локхид, которые что-то делали с его самолетом на нижней палубе, и предупредил сержанта по вооружению, у которого самого не было никаких записей о гражданских лицах в декларации "
Может быть, слишком гладко. В этом и заключалась проблема. Веджу было безнадежно скучно. Он посмотрел вниз, на Ормузский пролив, эту военизированную бирюзовую полоску, отделявшую Аравийский полуостров от Персии. Он проверил свои часы, хронометр Breitling со встроенным компасом и высотомером, который его отец носил во время обстрелов Марджи двадцать пять лет назад. Он доверял часам больше, чем своему бортовому компьютеру. Оба сказали, что он был в сорока трех секундах от корректировки курса на шесть градусов на восток, которая приведет его в воздушное пространство Ирана. В этот момент — пока маленькая жужжащая коробочка за его головой выполняла свою работу — он полностью исчезал.
Это был бы ловкий трюк.
То, что ему доверили такую высокотехнологичную миссию, казалось почти розыгрышем. Его приятели по эскадрилье всегда шутили, что ему следовало родиться раньше. Так он получил свой позывной "Ведж": первый и самый простой в мире инструмент.
Время для его разворота на шесть градусов.
Он выключил автопилот. Он знал, что придется чертовски дорого заплатить за то, чтобы управлять дроссельной заслонкой и палкой, но он разберется с этим, когда вернется на "
Он хотел почувствовать
Хотя бы на секунду. И хотя бы раз в жизни.
Это стоило бы того, чтобы надрать ему задницу. И вот, с шумом за спиной, он сделал вираж в иранском воздушном пространстве. —
—Вы хотели меня видеть, коммодор?
Коммандер Джейн Моррис, капитан "Джона Пола Джонса", казалась уставшей, слишком уставшей, чтобы извиниться за почти пятнадцатиминутное опоздание на встречу с Хантом, который понимал напряжение, в котором находился Моррис. Хант понимала это напряжение, потому что она сама испытывала его в случаях, слишком бесчисленных, чтобы их можно было сосчитать. Это было напряжение от того, что корабль шел полным ходом. Абсолютная ответственность за почти четыреста моряков. И недостаток сна, когда капитана снова и снова вызывали на мостик, пока корабль маневрировал среди кажущихся бесконечными рыболовецких флотилий в Южно-Китайском море. Можно было бы привести довод, что Хант испытывала такое напряжение трижды, исходя из масштабов ее командования, но и Хант, и Моррис знали, что командование флотилией — это командование делегированием, в то время как командование кораблем — это чистое командование.
Хант выудила из кармана две сигары.
— И что это такое? — спросил Моррис.
— Извинение, — сказала Хант. — Это кубинские. Мой отец покупал их у морских пехотинцев в Гитмо. Теперь, когда они легализованы, это уже не так весело, но все же… они довольно хороши. — Моррис была набожной христианкой, тихим евангелистом, и Хант не был уверен, примет ли она участие, поэтому она обрадовалась, когда Моррис взял сигару и подошел к ней на крыло мостика, чтобы прикурить.
— Извинения? — спросил Моррис. —Зачем? Она окунула кончик сигары в пламя от Zippo Хант, на котором была выгравирована одна из тех жующих сигары и вооруженных автоматами лягушек-быков, которых обычно вытатуировали на груди и плечах морских котиков или, в случае отца Хант, выгравировали на зажигалке, которую он передал своему единственному ребенку.
— Я полагаю, вы не были в восторге, узнав, что я выбрал "Джона Пола Джонса" в качестве своего флагмана. — Хант тоже закурила свою сигару, и, поскольку их корабль держал курс, дым уносился за ними. — Я бы не хотела, чтобы вы думали, что этот выбор был упреком, — продолжила она, — особенно как единственная женщина в команде. Я бы не хотела, чтобы ты подумала, что я пыталась нянчиться с тобой, устанавливая здесь свой флаг. Хант инстинктивно взглянула на мачту, на командный вымпел своего коммодора.
— Разрешите говорить свободно?
— Давай, Джейн. Прекрати это дерьмо. Ты не плебей. Это не Банкрофт-холл.
— Хорошо, мэм, — начала Моррис, — я никогда об этом не думала. Мне бы даже в голову не пришло. У вас есть три хороших корабля с тремя хорошими экипажами. Тебе нужно куда-то себя деть. На самом деле, моя команда была очень взволнована, услышав, что у нас на борту будет сама "Королева Львов".
— Могло быть и хуже, — сказала Хант. — Если бы я была мужчиной, ты бы застряла с "Королем Львом".
Моррис рассмеялась.
— А если бы я был Королем Львом, — невозмутимо сказал Хант, — это сделало бы тебя Зазу. Затем Хант улыбнулась той широкой открытой улыбкой, которая всегда вызывала симпатию у ее подчиненных.
Что заставило Моррис сказать немного больше, возможно, больше, чем она сказала бы в обычном режиме: — Если бы мы были двумя мужчинами, а "Левином" и Hoon "Хун" управляли две женщины, как вы думаете, мы бы вели этот разговор? — Моррис позволил повисшему между ними молчанию послужить ответом.
— Ты права, — сказала Хант, делая еще одну затяжку, облокотившись на перила палубы и глядя на горизонт, на все еще невероятно спокойный океан.
— Как твоя нога? — спросил Моррис.
Хант потянулся к ее бедру. — Это так хорошо, как никогда не будет, — сказала она. Она не стала прикасаться к перелому в бедре, который она получила десять лет назад во время неудачного тренировочного прыжка. Неисправный парашют положил конец ее пребыванию в качестве одной из первых женщин в "Морских котиках" и чуть не оборвал ее жизнь. Вместо этого она потрогала письмо из медицинской комиссии, лежащее у нее в кармане.
Они выкурили свои короткие сигары почти до самых кончиков, когда Моррис заметила что-то на горизонте по правому борту. — Ты видишь этот дым? — спросила она. Два морских офицера выбросили сигары за борт, чтобы лучше видеть. Это был маленький корабль, медленно плывущий или, возможно, даже дрейфующий. Моррис нырнула на мостик и вернулась на смотровую площадку с двумя парами биноклей, по одному для каждого из них.
Теперь они могли ясно видеть его: траулер длиной около семидесяти футов, с низким бортом посередине, чтобы поднимать рыболовные сети, с высоким носом, предназначенным для преодоления штормовой волны. Из кормовой части корабля, где за сетями и кранами находился ходовой мостик, валил дым — огромные плотные темные клубы дыма, перемежающиеся оранжевыми языками пламени. На палубе поднялась суматоха, когда команда из примерно дюжины человек пыталась локализовать пламя.
Флотилия отрепетировала, что делать в случае, если они столкнутся с кораблем, находящимся в бедствии. Во-первых, они проверили бы, не прибывают ли другие суда для оказания помощи. Если нет, то они усилят любые сигналы бедствия и облегчат поиск помощи. Чего они не стали бы делать — или сделали бы только в крайнем случае — так это отвлечь внимание от своего собственного патруля свободы навигации, чтобы самим оказать эту помощь.
— Вы выяснили принадлежность корабля? — спросила Хант. Мысленно она начала прокручивать в голове дерево возможных решений.
Моррис сказала, что нет, ни на носу, ни на корме не было развевающегося флага. Затем она вернулась на мостик и спросила вахтенного офицера, упитанного младшего лейтенанта с копной песочно-светлых волос, поступал ли за последний час сигнал бедствия.
Вахтенный офицер просмотрел вахтенный журнал мостика, сверился с боевым информационным центром — центральной нервной системой корабельного сенсорно—коммуникационного комплекса на пару палуб ниже — и пришел к выводу, что сигнал бедствия не подавался. Прежде чем Моррис успела подать такой сигнал от имени траулера, Хант вышла на мостик и остановила ее.
— Мы поворачиваем, чтобы оказать помощь, — приказал Хант.
— Поворачиваем? - Вопрос Морриса вырвался у нее рефлекторно, почти случайно, поскольку все головы на мостике повернулись к коммодору, который знал так же хорошо, как и команда, что задержание в этих водах резко увеличивает шансы столкновения с военным кораблем Народно-освободительной армии. Экипаж уже находился в модифицированном общем помещении, хорошо обученный и готовый, в атмосфере царило мрачное ожидание.
— У нас есть бедствующее судно, которое плывет без флага и не подало сигнал бедствия, — сказала Хант. — Давай посмотрим поближе, Джейн. И стоит объявить боевую готовность. Что-то тут не сходится.
Моррис четко отдала эти приказы команде, как будто они были припевом к песне, которую она репетировала про себя годами, но до этого момента у нее никогда не было возможности исполнить. Моряки пришли в движение на каждой палубе судна, быстро надевая защитное снаряжение, противогазы и надувные спасательные жилеты, закрывая многочисленные люки военного корабля, включая полный боевой комплект, включая включение устройства невидимости, которое скрывало бы радарные и инфракрасные сигнатуры корабля. В то время
Доктор Сандип "Сэнди" Чоудхури, заместитель советника по национальной безопасности, ненавидел второй и четвертый понедельники каждого месяца. В эти дни, согласно его соглашению об опеке, его шестилетняя дочь Ашни вернулась к своей матери. Что часто усложняло ситуацию, так это то, что технически передача полномочий не происходила до окончания школы. Что оставляло его ответственным за любые непредвиденные проблемы с уходом за детьми, которые могли возникнуть, например, в снежный день. И в это конкретное утро понедельника, в снежный день, когда он должен был находиться в Ситуационной комнате Белого дома, наблюдая за ходом выполнения особенно сложного испытательного полета над Ормузским проливом, он позвонил своей собственной матери, грозной Лакшми Чоудхури, чтобы она приехала в его квартиру на Логан-Серкл. Она приехала еще до восхода солнца, чтобы понаблюдать за Ашни.
— Не забудь о моем единственном условии, — напомнила она сыну, когда он затягивал галстук вокруг воротника, который был слишком свободным для его тонкой шеи. Выйдя в слякотный предрассветный час, он остановился у двери. "Я не забуду", — сказал он ей. "И я вернусь к тому времени, когда Ашни заберут". Он должен был быть: единственным условием его матери было, чтобы она не видела бывшую жену Сэнди, Саманту, переселенку с побережья Мексиканского залива в Техасе, которую Лакшми высокомерно назвала "провинциалкой". Она невзлюбила ее в тот момент, когда увидела ее худощавую фигуру и блондинистую стрижку пажа. "Эллен ДеДженерес — бедняк" - однажды с досадой сказала Лакшми, вынужденная напомнить сыну о старой телеведущей, привлекательности которой она никогда не понимала.
Если быть одиноким и полагаться на свою мать в сорок четыре года было несколько унизительно, удар по самолюбию уменьшился, когда он достал из портфеля свой пропуск в Белый дом. Он показал его агенту Секретной службы в форме у северо-западных ворот, в то время как пара любителей утренней пробежки по Пенсильвания-авеню посмотрели в его сторону, задаваясь вопросом, должны ли они знать, кто он такой. Только в последние восемнадцать месяцев, с тех пор как он занял свою должность в Западном крыле, его мать наконец начала поправлять людей, когда они предполагали, что ее сын, доктор Чоудхури, был врачом.
Его мать несколько раз просила разрешения зайти к нему в офис, но он держал ее на расстоянии. Идея офиса в Западном крыле была гораздо более гламурной, чем реальность: стол и стул, прижатые к стене подвала в общей давке персонала.
Он сидел за своим столом, наслаждаясь редкой тишиной пустой комнаты. Больше никому не удалось преодолеть двухдюймовый снегопад, парализовавший столицу. Чоудхури порылся в одном из своих ящиков, вытащил сильно помятый, но все еще съедобный энергетический батончик и, взяв его, чашку кофе и папку с инструкциями, прошел через тяжелые звуконепроницаемые двери в Оперативную комнату.
Для него было оставлено место со встроенным рабочим терминалом во главе стола для совещаний. Он вошел в систему. В дальнем конце комнаты находился светодиодный экран с картой, отображающей расположение вооруженных сил США за рубежом, чтобы включить зашифрованную видеоконференцсвязь с каждым из основных боевых командований, Южным, Центральным, Северным и остальными. Он сосредоточился на Индо-Тихоокеанском командовании — самом крупном и важном, отвечающем почти за 40 процентов поверхности Земли, хотя большая ее часть была океанской.
Докладчиком был контр-адмирал Джон Т. Хендриксон, атомный подводник, с которым Чоудхури был мимолетно знаком, хотя им еще предстояло работать вместе напрямую. Адмирала окружали два младших офицера, мужчина и женщина, каждый значительно выше его ростом. Адмирал и Чоудхури были ровесниками в докторантуре Школы права и дипломатии Флетчера пятнадцать лет назад. Это не означало, что они были друзьями; на самом деле, они пересекались всего на один год, но Чоудхури знал Хендриксона по репутации. При росте на волосок выше пяти футов и пяти дюймов Хендриксон бросался в глаза своим невысоким ростом. Его компактные размеры создавали впечатление, что он был рожден для службы на подводных лодках, а его изворотливый, глубоко аналитический ум, казалось, в равной степени приспособлен для этого странного вида военно-морской службы. Хендриксон защитил докторскую диссертацию за рекордно короткие три года (в отличие от семи лет Чоудхури), и за это время он привел софтбольную команду Флетчера к хет-трику на очных чемпионатах Бостона, заработав прозвище "Бант".
Чоудхури чуть было не назвал Хендриксона этим старым прозвищем, но передумал. Это был момент уважения к официальным ролям. Экран перед ними был усеян передовыми военными подразделениями — десантной группой в Эгейском море, авианосной боевой группой в западной части Тихого океана, двумя атомными подводными лодками под остатками арктических льдов, концентрическими кольцами бронетанковых соединений, развернутых с запада на восток в Центральной Европе, а также они существовали в течение почти ста лет, чтобы отразить российскую агрессию. Хендриксон быстро сосредоточился на двух происходящих важных событиях, одно из которых давно планировалось, а другое, как выразился Хендриксон, "развивалось".
Запланированным мероприятием было тестирование нового электромагнитного дезинтегратора в составе набора стелс-технологий F-35. Этот тест сейчас шел полным ходом и будет проходить в течение следующих нескольких часов. Истребитель был запущен из эскадрильи морской пехоты с борта "Джорджа Буша–старшего" в Персидском заливе. Хендриксон взглянул на часы. — Пилот не появлялся в иранском воздушном пространстве последние четыре минуты. — Он перешел к длинному, совершенно секретному и головокружительно разоблачительному параграфу о природе электромагнитного сбоя, который происходил в тот самый момент, успокаивая иранские средства ПВО.
После первых же нескольких фраз Чоудхури потерял нить обсуждения. Он никогда не погружался в детали, особенно когда эти детали носили технический характер. Вот почему он нашел свой путь в политику после окончания аспирантуры. Именно поэтому Хендриксон, каким бы блестящим он ни был, технически работал на Чоудхури. Как политический назначенец в аппарате Совета национальной безопасности, Чоудхури превосходил его по рангу, хотя в этом мало кто из военных офицеров в Белом доме публично уступил бы своим гражданским хозяевам. Гениальность Чоудхури, хотя и не техническая, заключалась в интуитивном понимании того, как извлечь максимум пользы из любой плохой ситуации. Он начал свою политическую карьеру, работая а команде президента Пенса на один срок. Кто мог сказать, что он не был выжившим?
— Развивается вторая ситуация, — продолжил Хендриксон. — Группа "Джона Пола Джонса" — надводная боевая группа из трех кораблей — флагман отвлекся от патрулирования свободы судоходства вблизи островов Спратли, чтобы исследовать судно, находящееся в бедствии.
— Что это за судно? — спросил Чоудхури. Он откинулся на спинку кожаного кресла во главе стола для совещаний, того самого кресла, в котором сидела президент, когда она пользовалась этим залом. Чоудхури жевал свой энергетический батончик в особенно непрезидентской манере.
— Мы не знаем, — ответил Хендриксон. — Мы ждем новостей от Седьмого флота.
Несмотря на то, что Чоудхури не мог следить за подробностями нарушения невидимости F-35, он знал, что наличие управляемого ракетного эсминца типа Арли Бёрк стоимостью в два миллиарда долларов, выполняющего роль спасательного буксира для таинственного корабля в водах, на которые претендуют китайцы, может испортить ему утро. И разделение группы действий на поверхности казалось не самой лучшей идеей. — Звучит не очень хорошо, Бант. Кто является командиром на месте происшествия?
Хендриксон бросил взгляд на Чоудхури, который понял, что тот слегка спровоцировал его, использовав старое прозвище. Два младших сотрудника обменялись встревоженными взглядами. Хендриксон предпочел проигнорировать это. — Я знаю коммодора, — сказал он. — Капитан Сара Хант. Она чрезвычайно способная. Лучшая в своем классе во всем.
— И что? — спросил Чоудхури.
— Поэтому нам стоит сделать для нее исключение.
Как только был отдан приказ об оказании помощи, экипаж "Джона Пола Джонса" сработал быстро. Два "РИБа" отчалили и подошли к горящему траулеру. Коренастый светловолосый младший лейтенант был назначен ответственным за эту крошечную флотилию надувных лодок, в то время как Хант и Моррис наблюдали с мостика, слушая новости, которые он передавал по своему портативному радио со всей истерикой баритонов, вызываемых на линию схватки. Оба старших офицера простили его новичку отсутствие спокойствия. Он тушил пожар с помощью двух насосов и двух шлангов во враждебной воде.
Настороженная, но совершенно спокойная, твердый, как алмаз, несмотря на драму пожара на траулера в паре сотен ярдов от мостика, Хант поймала себя на том, что задумчиво смотрит на воду, снова задаваясь вопросом, может быть, это ее последний раз, когда она видит такое море или, по крайней мере, видит его с борта военного судна. После минутного раздумья она приказала вахтенному офицеру послать сигнал двум другим своим эсминцам прекратить патрулирование свободы судоходства и отклониться на место происшествия. Лучше иметь немного больше огневой мощи в ближнем бою.
"
Экипаж траулера встретил первую абордажную группу у трапов сердитыми, отчаянными криками. Один зашел так далеко, что замахнулся захватом на голову боцмана. Наблюдая за этой борьбой с мостика "Джона Пола Джонса", Хант задавался вопросом, почему экипаж горящего корабля так яростно сопротивляется помощи. В перерывах между радиопередачами, в которых она призывала к общей деэскалации, она могла подслушать разговор экипажа траулера, который говорил на языке, похожем на китайский.
— Мэм, я предлагаю освободить их, — в конце концов предложила Моррис. — Похоже, они больше не хотят никакой помощи.
— Я вижу это, Джейн, — ответил Хант. — Но вопрос в том, почему?
Она видела, как абордажная команда и команда траулера дико жестикулировали друг напротив друга. К чему это сопротивление? Хант понял точку зрения Морриса — с каждой минутой ее команда становилась все более уязвимой для перехвата военно-морским патрулем Народно-освободительной армии, что подорвало бы их миссию. Но разве это не было и их миссией тоже? Чтобы сохранить эти воды безопасными и судоходными? Десять, может быть, даже пять лет назад уровень угрозы был ниже. В то время большинство договоров времен холодной войны оставались нетронутыми. Однако эти старые системы пришли в упадок. И Сара Хант, глядя на этот траулер с его дерзкой командой, инстинктивно почувствовала, что это маленькое рыболовецкое судно представляет угрозу.
— Коммандер Моррис, четко произнесла Хант, — подведите свой корабль к этому траулеру. Если мы не сможем взять ее на абордаж с РИБов, мы возьмем ее на абордаж отсюда.
Моррис немедленно возразила против этого приказа, указав на очевидные опасности: во-первых, время, которое это займет, еще больше подвергнет их потенциальной конфронтации с враждебным морским патрулем; во-вторых, размещение "Джона Пола Джонса" рядом с траулером подвергнет неоправданному риску их собственное судно. — Мы не знаем, что находится на борту, — предупредил Моррис.
Хант терпеливо выслушала. Она чувствовала, как команда Морриса занимается своими делами на мостике, пытаясь не замечать спор двух старших офицеров. Затем Хант повторила приказ. Моррис подчинилась.
Когда
Почувствовав недовольство, Хант объявила, что направляется на нижнюю палубу.
Головы повернулись к ней.
— Вы куда, мэм? — Сказала Моррис с протестом, возмущенная тем, что ее командир бросил ее в таком опасном положении.
— К "Вэнь Жуй
И это то, что она сделала, удивив старшину, который вручил ей пистолет в кобуре, который она пристегнула ремнем, когда с шумом переваливалась через борт, не обращая внимания на пульсирующую боль в больной ноге. Когда Хант спустилась на палубу траулера, она обнаружила, что абордажная команда уже арестовала полдюжины членов экипажа
Старший старшина, возглавлявший группу, объяснил, что они обыскали большую часть траулера, но один из кормовых отсеков был закрыт стальным водонепроницаемым люком, и команда отказалась его открывать. Шеф приказал принести сварочную горелку из корабельного шкафчика. Примерно через пятнадцать минут они все откроют.
Чисто выбритый мужчина, капитан траулера, начал говорить на неуверенном английском с сильным акцентом: — Вы здесь командуете?
— Вы говорите по-английски? Ответил Хант.
— Вы здесь командуете? он повторил ей, как будто, возможно, не был уверен, что означают эти слова, и просто давно запомнил их на всякий случай.
— Я капитан Сара Хант, военно-морской флот Соединенных Штатов, — ответила она, приложив ладонь к груди. — Да, это мой приказ.
Он кивнул, и в этот момент его плечи опустились, как будто он сбросил с плеч тяжелый груз. — Я передаю вам свое командование. Затем он повернулся спиной к Ханту, жест, который сначала показался ей признаком неуважения, но вскоре она поняла, что это нечто совершенно иное. В его открытой ладони, которая была скована наручниками за спиной у запястья, лежал ключ. Он держал его все это время и теперь, со всеми церемониями, на которые был способен, отдавал его Ханту.
Хант выхватил ключ из его ладони, которая была заметно мягкой, а не мозолистой ладонью рыбака. Она подошла к отсеку на корме "Вэнь Жуй", сняла замок и открыла люк.
— Что у нас тут, мэм? — спросил старшина, который стоял прямо за ней.
— Господи, — сказал Хант, глядя на полки с мигающими миниатюрными жесткими дисками и плазменными экранами. — Я понятия не имею.
Когда Ведж переключился на ручное управление, подрядчики Локхид с
Затем его F-35 попал в очаг атмосферной турбулентности — очень плохой. Ведж почувствовал, как дрожь пробежала по рычагам управления, через его ноги, которые были посажены на педали руля, в рычаг управления и через его плечи. Турбулентность угрожала сбить его с курса, что могло бы завести его к более технологически продвинутым уровням иранской ПВО, которые простирались за пределы Тегерана, в которых малозаметные контрмеры F-35 могли оказаться неадекватными.
"Вот
Или, по крайней мере, так близко к
Он провел свой самолет по краю турбулентности, пролетев в общей сложности 3,6 морских мили со скоростью 736 узлов, при этом его самолет был ориентирован с 28 градусами рыскания, соответствующими направлению его полета. Весь эпизод длился менее четырех секунд, но это был момент скрытой благодати, который только он и, возможно, его прадедушка, наблюдавшие из загробной жизни, оценили в момент его возникновения.
Затем, так же быстро, как возникла турбулентность, она рассеялась, и Ведж уверенно полетел. Подрядчики "Локхид" на
Веджа охватило непреодолимое желание выкурить сигарету в кабине пилота, как это обычно делал Паппи Бойингтон, но на сегодня он уже достаточно испытал свою удачу. Возвращение на
Именно в то время, когда он думал об этом ужине — и сигарете, — его F-35 отклонился от курса, направляясь на север, вглубь страны, в сторону Ирана. Это изменение направления было настолько плавным, что Ведж даже не заметил его, пока с
— Включите свой навигационный компьютер.
Ведж постучал по своему экрану. — Мой навигационный компьютер включен…. Подожди, я собираюсь перезагрузиться. — Прежде чем Ведж смог начать длинную последовательность перезагрузки, он понял, что его компьютер не отвечает. — Авионика вышла из строя. Я переключаюсь на ручное управление.
Он потянул за рычаг.
Он нажал на педали руля.
Дроссельная заслонка больше не управляла двигателем.
Его F-35 начал терять высоту, постепенно снижаясь. В полном отчаянии, отчаянии, граничащем с яростью, он дергал рычаги управления, душил их, как будто пытался убить самолет, на котором летел. Он слышал треск в своем шлеме, бессильные команды
Но он не мог.
Ведж не знал, кто или что управляло его самолетом.
Сэнди Чоудхури прикончил свой энергетический батончик, допил вторую чашку кофе, а новости не переставали поступать. Первой была новость о том, что
Третье обновление было самым загадочным из всех. Управление F-35, того самого, чей полет привел Чоудхури в Оперативный центр рано утром в тот снежный понедельник, заблокировалось. Пилот работал над всеми непредвиденными обстоятельствами, но в этот момент он больше не контролировал свой самолет.
— Если пилот не управляет им, и мы не делаем это удаленно от носителя, тогда кто, черт возьми? — Рявкнул Чоудхури на Хендриксона.
Младший сотрудник Белого дома прервал их. — Доктор Чоудхури, сказала она, — с вами хотел бы поговорить китайский военный атташе.
Чоудхури бросил на Хендриксона недоверчивый взгляд, как будто хотел, чтобы однозвездный адмирал объяснил, что вся эта ситуация была частью одного тщательно продуманного и извращенного розыгрыша. Но такой уверенности не последовало. — Хорошо, соедините его, — сказал Чоудхури, потянувшись к телефону.
— Нет, доктор Чоудхури, — сказал молодой сотрудник. — Он здесь. Адмирал Линь Бао здесь.
— Здесь? — спросил Хендриксон. — В Белом доме? Ты шутишь.
Сотрудница покачала головой. — Это не так, сэр. Он у Северо-западных ворот. Чоудхури и Хендриксон распахнули дверь Оперативной комнаты, поспешили по коридору к ближайшему окну и заглянули сквозь жалюзи. Адмирал Линь Бао, блистательный в своей синей военной форме с золотыми эполетами, терпеливо стоял в сопровождении трех китайских военных и одного гражданского у западных ворот среди растущей толпы туристов. Это была мини-делегация. Чоудхури не мог понять, что они делают. "Китайцы никогда не бывают такими импульсивными", — подумал он.
— Господи, пробормотал он.
— Мы не можем просто впустить его, — сказал Хендриксон. Вокруг них собралась толпа руководителей секретной службы, чтобы объяснить, что надлежащая проверка китайского чиновника для входа в Белый дом не может быть проведена менее чем за четыре часа; то есть, если у них нет одобрения Президента, главы администрации или советника по национальной безопасности. Но все трое были за границей. Телевидение было настроено на последние новости о саммите G7 в Мюнхене, который оставил Белый дом без президента и большей части его команды национальной безопасности. В тот момент Чоудхури был старшим сотрудником СНБ в Белом доме.
— Черт, — сказал Чоудхури. — Я собираюсь выйти туда.
— Ты не можешь выйти туда, — сказал Хендриксон.
— Он не может войти сюда.
Хендриксон не мог оспорить эту логику. Чоудхури направился к двери. Он не стал хватать пальто, хотя было ниже нуля. Он надеялся, что какое бы сообщение ни должен был передать военный атташе, это не займет много времени. Теперь, когда он был снаружи, его личный телефон поймал сигнал и завибрировал от полудюжины текстовых сообщений, все от его матери. Всякий раз, когда она наблюдала за его дочерью, она засыпала его мирскими домашними вопросами, как напоминание о том одолжении, которое она оказывала. "Господи, — подумал он, — держу пари, она снова не может найти детские салфетки". Но у Чоудхури не было времени на чтение этих сообщений, когда он шел по Южной лужайке.
Как бы ни было холодно, Линь Бао тоже был без пальто, только в мундире со стеной медалей, яростно вышитыми золотыми эполетами и фуражкой морского офицера, плотно зажатой под мышкой. Линь Бао небрежно ел из пачки M&M's, выбирая конфеты по одной зажатыми пальцами. Чоудхури прошел через черные стальные ворота туда, где стоял Линь Бао. — Я питаю слабость к вашим M&M's, — рассеянно сказал адмирал. — Они были военным изобретением. Вы знали об этом? Это правда — впервые конфеты начали массово производить для американских солдат во время Второй мировой войны, особенно в Южной части Тихого океана, где требовался шоколад, который не таял. Это ты так говоришь, верно?
— Чем обязаны такому удовольствию, адмирал? — Спросил Чоудхури.
Линь Бао заглянул в свою сумку с M&M's, как будто у него было конкретное представление о том, какой цвет он хотел бы попробовать следующим, но никак не мог его найти. Обращаясь к сумке, он сказал: — У вас есть что-то наше, маленький корабль, очень маленький — "Вен Жуй". Мы бы хотели его вернуть". Затем он выбрал синий M&M, скорчил гримасу, как будто это был не тот цвет, который он искал. и несколько разочарованно отправил его в рот.
— Мы не должны говорить об этом здесь, — сказал Чоудхури.
— Не могли бы вы пригласить меня внутрь? — спросил адмирал, кивая в сторону Западного крыла, понимая невозможность такой просьбы. Затем он добавил: — В противном случае, я думаю, что открытый разговор — это единственный способ, которым мы можем поговорить.
Чоудхури замерзал. Он спрятал руки под мышками.
— Поверьте мне, — добавил Линь Бао, — в ваших же интересах вернуть нам "Вэнь Жуй".
Хотя Чоудхури работал на первого в современной истории американского президента, который не был связан ни с одной политической партией, позиция администрации в отношении свободы судоходства и Южно-Китайского моря оставалась согласованной с несколькими предшествовавшими ей республиканскими и демократическими администрациями. Чоудхури повторил эти устоявшиеся политические позиции все более нетерпеливому Линь Бао.
— У вас нет на это времени, — сказал он Чоудхури, все еще копаясь в своем уменьшающемся пакете M&M's.
— Это что, угроза?
— Вовсе нет, — сказал Линь Бао, печально качая головой, изображая разочарование от того, что Чоудхури сделал такое предложение. — Я имел в виду, что твоя мать писала тебе эсэмэски, не так ли? Разве тебе не нужно отвечать? Проверьте свой телефон. Ты увидишь, что она хочет вывести твою дочь Ашни на улицу, чтобы полюбоваться снегом, но не может найти пальто девочки .
Чоудхури достал телефон из кармана брюк.
Он взглянул на текстовые сообщения.
Они были такими, как сказал Линь Бао.
— У нас есть собственные корабли, идущие на перехват "Джона Пола Джонса", "Карла Левина" и "Чунг-Хуна", — продолжил Линь Бао, называя названия каждого эсминца, чтобы доказать, что он знал это, так же как знал детали каждого текстового сообщения, отправленного на телефон Чоудхури. — Эскалация с вашей стороны была бы ошибкой.
— Что вы дадите нам за "Вэнь Жуй"?
— Мы вернем ваш F-35.
— F-35? — переспросил Чоудхури. — У вас нет F-35.
— Может быть, тебе стоит вернуться в свою Оперативную комнату и проверить, — мягко сказал Линь Бао. Он высыпал на ладонь последнюю M&M из пачки. Она была желтой. — У нас тоже есть M&M's в Китае. Но здесь они вкуснее. Это что-то связанное с конфетной оболочкой. В Китае мы просто не можем получить правильную формулу… — Затем он положил шоколад в рот, на мгновение прикрыв глаза, чтобы насладиться им. Когда он открыл их, то снова уставился на Чоудхури. — Вы должны вернуть нам "Вэнь Жуй".
— Мне ничего не
Линь Бао разочарованно кивнул. — Очень хорошо, — сказал он. — Я понимаю. — Он скомкал обертку от конфеты и бросил ее на тротуар.
— Поднимите это, пожалуйста, адмирал, — сказал Чоудхури.
Линь Бао взглянул на клочок мусора. — Или что?
Пока Чоудхури пытался сформулировать ответ, адмирал развернулся на каблуках и перешел улицу, прокладывая себе путь в утреннем потоке машин.
Пара скоростных истребителей-перехватчиков появилась из ниоткуда, их звуковые удары сотрясали палубу "Джона Пола Джонса", застав экипаж совершенно врасплох. Коммодор Хант инстинктивно пригнулась при звуке. Она все еще была на борту "Вэнь Жуй", осматривая технические помещения, которые они обнаружили час назад. Капитан траулера ответил зубастой улыбкой, как будто он все это время ожидал увидеть низко летящие реактивные самолеты. — Давайте посадим экипаж "Вен Жуй" на гауптвахту, — сказал Хант старшине, руководившему обыском. Она подбежала к мостику и обнаружила, что Моррис изо всех сил пытается справиться с ситуацией.
— Что у тебя есть? — спросила Хант.
Моррис, которая вглядывалась в терминал "Иджис", теперь отслеживала не только два перехватчика, но и сигнатуры по меньшей мере шести отдельных кораблей неизвестного происхождения, которые появились в тот же момент, что и перехватчики. Это было так, как если бы целый флот единым скоординированным маневром решил разоблачить себя. Ближайший из этих кораблей, который проворно двигался на дисплее "Иджис", наводил на мысль о профиле фрегата или эсминца. Они находились на расстоянии восьми морских миль, прямо на границе видимого диапазона. Хант подняла бинокль, осматривая горизонт. Там зловеще появился серый корпус первого фрегата.
— Там, — сказала она, указывая на их нос.
Вскоре поступили звонки с
Радист, стоявший в углу мостика в наушниках, начал энергично жестикулировать Ханту. — Что там? — спросила она моряка, который протянул ей наушники. Сквозь аналоговый гул помех она услышала слабый голос: — Командующий ВМС США, это контр-адмирал Ма Цян, командующий авианосной боевой группой "Чжэн Хэ". Мы требуем, чтобы вы освободили захваченное вами гражданское судно. Немедленно покиньте наши территориальные воды… — Последовала пауза, затем сообщение повторилось. Хант задался вопросом, сколько раз этот запрос был озвучен в эфир, и сколько раз ему будет позволено остаться без ответа, прежде чем сопутствующая боевая группа, которая, казалось, приближалась все ближе, начнет действовать.
— Вы можете получить защищенную VoIP-связь со штабом Седьмого флота? Хант спросил радиста, который кивнул, а затем начал подключать красные и синие провода к задней панели старомодного ноутбука, который обычно использовался на тихих средних часах для видеоигр; это был примитивный и, возможно, более безопасный способ подключения.
— Чего они хотят? — спросил Моррис, который рассеянно смотрел на кольцо из шести кораблей, окружавших их.
— Они хотят вернуть этот рыболовный траулер, — сказал Хант. — Или, скорее, технику, что бы это ни было, и они хотят, чтобы мы убрались из этих вод.
— Каков наш ход?
— Я еще не знаю, — ответил Хант, который взглянул на радиста, который переключал переключатель VoIP, проверяя его на гудок. Пока она ждала, ее нога начала болеть от активного лазания по кораблю. Она сунула руку в карман, потерла больное место и нащупала письмо из медицинской комиссии. — Ты уже достал мне Седьмой флот? — спросила она.
— Пока нет, мэм.
Хант нетерпеливо взглянула на часы. — Господи, тогда позвони "Левину" или "Хуну". Посмотрим, смогут ли они.
Радист оглянулся на нее, широко раскрыв глаза, как будто искал в себе мужество сказать то, что он не мог произнести.
— Что такое? — спросил Хант.
— У меня ничего нет.
— Что значит — у тебя ничего нет? — Хант взглянула на Морриса, которая, казалось, тоже нервничала.
— Вся наша связь отключена, — сказал радист. — Я не могу вызвать "Левина"или "Хуна"…. У меня никого нет.
Хант отстегнула портативную рацию, которую она пристегнула к поясу, ту, которую она использовала для связи с мостиком, когда была на нижней палубе "Вэнь Жуй"
— Только этот, — сказал радист, который поднял наушники, которые он слушал, и передал сообщение по циклу:
— Командующий ВМС США, это контр-адмирал Ма Цян, командующий авианосной боевой группой "Чжэн Хэ". Мы требуем, чтобы вы освободили захваченное вами гражданское судно. Немедленно покиньте наши территориальные воды…
Все экраны в кабине были выключены. Авионика. Оружие. Навигация. Все — темное. Связь Веджа замолчала за несколько минут до этого, что заставило его испытать удивительное чувство спокойствия. Никто с "Буша" не звонил. Здесь был только он, здесь, наверху, с неразрешимой проблемой. Самолет все еще летел сам по себе. Или, скорее, им управляли невидимые силы, которые плавно и осторожно маневрировали самолетом. Его спуск застопорился. По его оценке, он летел на высоте около пяти тысяч футов. Его скорость была постоянной, пятьсот, может быть, пятьсот пятьдесят узлов. И он кружил по кругу.
Он достал из своей дорожной сумки планшет, на который загрузил все региональные карты. Он также проверил компас на своих часах, хронометре Брайтлинг, который принадлежал его отцу. Сверившись с компасом и планшетом, ему не потребовалось много времени, чтобы точно вычислить, где он находится, а именно прямо над Бандар-Аббасом, местом расположения крупной иранской военной базы, охранявшей вход в Персидский залив. "Или Персидский залив, как они его называют", — подумал Ведж. Он наблюдал, как выжженная земля внизу медленно вращается, будто он летел по гоночной трассе в воздушном пространстве.
Существовал, конечно, небольшой шанс, что это отклонение его самолета было вызвано какой-то странной неисправностью в F-35. Но эти шансы были малы и уменьшались с каждой прошедшей минутой. Что было гораздо более вероятным, как считал Ведж, так это то, что его миссия была скомпрометирована, управление его самолетом взломано, а сам он превратился в пассажира этого рейса, который, как он все больше верил, закончится тем, что он окажется на земле на иранской территории.
Времени оставалось в обрез; в течение часа у него должно было закончиться топливо. У него был один выбор.
Вероятно, это означало, что в ближайшее время он не будет курить праздничный "Мальборо" на палубе "Буша". Итак, он потянулся между ног к черно-желтой полосатой рукоятке, которая была прикреплена к ракете в его катапультном кресле. "Вот
Но ничего не произошло.
Его катапультное кресло тоже было выведено из строя.
Двигатель на F-35 издал легкий, замедляющийся стон. Его самолет начал сбрасывать высоту, штопором снижаясь к Бендер-Аббасу. Ведж в последний раз нажал на педали руля, нажал, а затем нажал на газ и потянул ручку управления. Затем он сунул руку под летный жилет, туда, где носил свой пистолет. Он схватил его за ствол так, что в своей хватке орудовал им, как молотком. И когда его самолет вошел в глиссаду по направлению к взлетно-посадочной полосе, Ведж начал ломать внутреннюю часть своей кабины, делая все возможное, чтобы уничтожить находящуюся в ней секретную аппаратуру, начиная с маленькой черной коробочки, расположенной у него за головой. Все это время она не переставала жужжать.
Самолет Air Force One с президентом на борту пересекал Атлантику на обратном пути с саммита G7, последний раунд встреч которого был свернут из-за нарастающего кризиса. Приземление в Эндрюсе было назначено на 16:37 по местному времени, более чем через час после того, как Чоудхури поклялся своей матери, что будет дома, чтобы помочь забрать дочь своей бывшей жене. Получив отсрочку от одного кризиса, он вышел из Ситуационной комнаты и включил свой мобильный телефон, чтобы разобраться с другим.
— Сандип, я отказываюсь находиться в одной комнате с этой женщиной, — ответила его мать, как только Чоудхури объяснил. Он умолял ее о помощи. Когда она спросила подробности о том, что его задерживает, он не смог ответить, вспомнив, что Линь Бао хорошо знаком с его текстами. Его мать продолжала протестовать. Однако в конце концов Чоудхури настоял на том, чтобы остаться на работе, неуклюже добавив, что это "вопрос национальной безопасности".
Он повесил трубку и вернулся в Оперативный центр. Хендриксон и два его помощника сидели по одну сторону стола для совещаний, тупо уставившись в противоположную стену. Звонил Линь Бао, сообщая новости, которые еще не поступили от "Джорджа Буша – старшего" через штаб Пятого флота в Бахрейне до Центрального командования, а затем в Белый дом: иранская революционная гвардия взяла под контроль F-35, пересекающий их воздушное пространство, взломав его бортовой компьютер, чтобы посадить его.
— Где сейчас самолет? — Чоудхури рявкнул на Хендриксона.
— В Бандар-Аббасе, — рассеянно ответил он.
— А пилот?
— Сидит на асфальте, размахивая пистолетом.
— Он в безопасности?
— Он размахивает пистолетом, — сказал Хендриксон. Но затем он еще раз обдумал вопрос Чоудхури. Пилот был в безопасности, поскольку его убийство стало бы еще одной серьезной провокацией, на которую, как казалось, иранцы и их китайские пособники не были готовы пойти, по крайней мере, пока. То, чего хотел Линь Бао, было просто: обменяться. "Джон Пол Джонс" наткнулся на нечто ценное для китайцев — "Вэнь Жуй", или, точнее, на технологию, установленную на нем, — и они хотели вернуть эту технологию. Они были бы готовы организовать обмен через своих иранских союзников F-35 на "Вэнь Жуй".
Прежде чем Чоудхури успел прийти к каким-либо выводам, Линь Бао снова оказался на линии. — Вы обдумали наше предложение? — Чоудхури подумал о своих собственных более важных вопросах. С середины 2020-х годов, когда Иран присоединился к китайской глобальной инициативе развития "Пояс и путь", направленной на предотвращение финансового краха после пандемии коронавируса, они помогали проецировать китайские экономические и военные интересы; но каковы масштабы этого, казалось бы, нового китайско-иранского альянса? А кто еще принимал в этом участие? У Чоудхури не было полномочий обменивать F-35 на то, что могло показаться китайским шпионским кораблем. Сам президент будет решать, возможен ли такой обмен в ближайшее время. Чоудхури объяснил Линь Бао ограниченность своих полномочий и добавил, что его начальство скоро вернется. Линь Бао, казалось, не был впечатлен.
— Пока вы держите "Вэнь Жуй", мы вынуждены интерпретировать любое промедление как акт агрессии, поскольку мы можем только предполагать, что вы тянете время, чтобы использовать технологию, которую вы незаконно захватили. Если "Вэнь Жуй" не будет передан нам в течение часа, у нас и наших союзников не будет другого выбора, кроме как принять меры.
Затем на линии воцарилась тишина.
Что это были за меры и кто были эти союзники, Линь Бао не сказал.
В течение часа ничего нельзя было сделать. Президент уже дала понять, что ее не тронут ультиматумы. Она вызвала китайского посла на встречу в тот вечер, а не раньше, что, по словам Линь Бао, было бы слишком поздно. Пока они оценивали свои возможности, Хендриксон серьезно объяснил Чоудхури, что единственной военно-морской силой, которая у них была в пределах часового расстояния от любых других китайских кораблей, была "Мишель Обама", ударная подводная лодка, которая следовала за конвоем китайского торгового флота вверх и вокруг арктических дельт, которые когда-то были полярными ледяными шапками. "Обама" отслеживала две российские подводные лодки, которые приблизились на расстояние десяти миль от кормы торгового конвоя. Пока Чоудхури обдумывал это развитие событий, ломая голову над появлением русских, ему вспомнилась история о Линкольне.
— Это было в самые мрачные дни Гражданской войны, — начал Чоудхури, якобы обращаясь к Хендриксону, но на самом деле обращаясь к самому себе. — Союз потерпел ряд поражений от конфедератов. Гость из Кентукки покидал Белый дом и спросил Линкольна, какие радостные новости он может привезти домой. В качестве ответа Линкольн рассказал ему историю об эксперте по шахматам, который никогда не встречал себе равных, пока не попытал счастья против машины под названием "шахматист-автомат" и не потерпел поражение три раза подряд. Пораженный, побежденный эксперт встал со своего стула и медленно обошел вокруг этого удивительного нового образца технологии, внимательно изучая его на ходу, пытаясь понять, как он работает. Наконец он остановился и обвиняюще ткнул в его сторону пальцем. — Там внутри человек! — закричал он. Затем Линкольн посоветовал своему посетителю набраться мужества. Независимо от того, насколько плохо все выглядело, за машиной всегда стоял человек.
Телефон зазвонил снова.
Это был Линь Бао.
Ведж был в ярости. Он не мог не чувствовать себя преданным, когда сидел на рулежной дорожке в Бендер-Аббасе. Конечно, он не выбирал ни эту рулежную дорожку, ни место для посадки, ни даже для того, чтобы открыть фонарь и заглушить двигатель. Его самолет предал его настолько сильно, что главной эмоцией, которую он испытывал, был стыд. Во время спуска ему удалось уничтожить черный ящик у себя за головой, используя пистолет в качестве молотка. Он также уничтожил зашифрованные сообщения на борту, а также наиболее чувствительную авионику, которая управляла его набором оружия. Как обезумевшее, попавшее в плен животное, он колотил по внутренней части своей кабины с тех пор, как потерял управление.
Приземлившись, он продолжил свою работу.
Как только его кабина была открыта, он встал в ней и выстрелил из пистолета в панель управления. Этот жест наполнил его неожиданным приливом эмоций, как будто он был кавалеристом, всаживающим пулю в мозг некогда верного коня. Несколько десятков стражей исламской революции, рассеянных по аэродрому, изо всех сил пытались разобраться в этой суматохе. Первые несколько минут они предпочитали держаться на расстоянии, но не из страха перед ним, а из страха, что он может совершить ошибку в том, что до этого момента было их хорошо спланированным планом. Однако, чем больше Ведж разрушал — разрывал ослабленные провода, топал каблуком ботинка и размахивал пистолетом в направлении гвардейцев, когда чувствовал, что они приближаются слишком близко, — тем больше он заставлял их действовать. Если бы он полностью уничтожил чувствительные предметы в своем F-35, самолет был бы бесполезен в качестве разменной монеты.
Командующий на месте происшествия, бригадный генерал, понимал, что делает Ведж, проведя всю свою сознательную жизнь, сталкиваясь, прямо или косвенно, с американцами. Бригадир медленно усилил оцепление вокруг самолета Веджа. Ведж, который чувствовал, что иранцы приближаются, продолжал направлять на них свой пистолет. Но он мог сказать, что каждый раз, когда он вытаскивал его, гвардейцы на кордоне все больше сомневались, что он действительно воспользуется им. И он бы не воспользовался им, даже если бы у него остались какие-то боеприпасы, которых у него не было. Ведж уже всадил последний патрон в авионику.
Бригадир, у которого не хватало мизинца и безымянного пальца правой руки, теперь махал Веджу, стоя на сиденье своего джипа, в то время как другие джипы и бронетехника на кордоне приближались. Английский бригадира был таким же искаженным, как и его трехпалая рука, но Ведж мог разобрать, что он говорил, что-то вроде: "Сдавайтесь, и вам не причинят вреда".
Ведж не собирался сдаваться без боя. Хотя он не мог сказать, каким будет этот бой. Все, что у Веджа было, — это незаряженный пистолет.
Бригадир теперь был достаточно близко, чтобы выдвинуть свои требования о капитуляции, не выкрикивая их Веджу, который в ответ встал в кабине и направил свой пистолет на бригадира.
Это был восхитительный бросок, пистолет крутился в полете, как топор.
Бригадир, который, к его чести, не дрогнул, когда пистолет пролетел прямо над его головой, отдал приказ. Его люди штурмовали F-35, стаей покидая свои машины, чтобы вскарабкаться по его крыльям, а затем по фюзеляжу, где они обнаружили Веджа, втиснутого в его кабину, его ноги на педалях руля, одна рука на дросселе, другая на рукоятке. Рассеянно он осматривал далекий горизонт, словно в поисках вражеских истребителей. Сигарета "Мальборо" свисала с его губ. Когда полдюжины членов Революционной гвардии навели дула своих винтовок на его голову, он выбросил сигарету из кабины.
Связь флотилии не работала последние двадцать минут, целую вечность.
Между "Джоном Полом Джонсом", "Карлом Левином" и "Чанг-Ху" Хант могла общаться только с помощью сигнальных флагов, ее матросы хлопали в верхней части корабля так отчаянно, как будто пытались взлететь на сушу. Удивительно, но это примитивное средство сигнализации оказалось эффективным, позволив трем кораблям координировать свои движения на виду у окружившей их авианосной группы "Чжэн Хэ". Единственным сообщением, которое поступило по любому из корабельных радиоприемников, было требование сдать
Это сообщение не придет, и Хант знал это.
Что она также знала, так это то, что все, что с ней происходило, происходило в более широком контексте, контексте, который она не понимала. Она была вовлечена в игру, в которой ее противник мог видеть всю доску, а она могла видеть лишь ее часть. Экипаж всех трех ее кораблей находился в общих помещениях. Старшине еще предстояло выгрузить комплект компьютеров из "Вэнь Жуй", хотя эта задача будет выполнена в течение часа. Ханту пришлось предположить, что ее противник, который наблюдал за ней, понимал это, и поэтому все, что должно было произойти, произойдет до истечения этого часа.
Прошло еще двадцать минут.
Моррис, который был на нижней палубе, проверяя
Хант кивнула, но она была уверена, что события пойдут другим путем.
Она не знала, что произойдет, но что бы это ни было, ей оставалось полагаться только на свои глаза, чтобы увидеть ход, который будет сыгран против нее. Океан оставался спокойным, плоским, как оконное стекло, таким же, каким он был все то утро. Хант и Моррис стояли бок о бок на мостике, вглядываясь в горизонт.
Из-за неподвижности воды они увидели следующий ход своего противника, когда он последовал всего через несколько секунд. Одинокий стремительный след под поверхностью, поднимающий пену, когда он неуклонно приближался, сокращая расстояние за считанные секунды: торпеда.
Шестьсот ярдов.
Пятьсот.
Триста пятьдесят.
Она рассекала оцепеневшую воду.
Моррис инстинктивно выкрикнула команды мостику, подавая сигнал тревоги о столкновении, сирены эхом разносились по всему кораблю. Хант, с другой стороны, замерла в эти последние секунды. Она почувствовала странное облегчение. Ее противник сделал свой ход. Ее ход будет следующим. Но была ли торпеда нацелена на "Вен Жуй" или на ее корабль? Кто был агрессором? Никто никогда уже не придет к согласию. Такие разногласия оправдывают войны. Мало кто мог сейчас предсказать, к чему приведет этот первый выстрел, но Хант могла. Она могла сейчас видеть что будет на годы вперед так же ясно, как торпеду, которая сейчас находилась менее чем в ста ярдах от правого борта "Джона Пола Джонса".
Кто был виноват в том, что произошло в этот день, будет решено еще не скоро. Война должна была быть на первом месте. Потом победитель определит виновника. Так было и будет всегда. Вот о чем она думала, когда попала торпеда.
Чоудхури наклонился вперед со своего места, поставив локти на стол для совещаний и повернув шею к громкой связи в центре стола. Хендриксон сидел напротив него за компьютером, его руки зависли над клавиатурой, готовые записывать заметки. Эти двое получили приказы от Национального командования, которое теперь управляло ситуацией с самолетом президента. Перед визитом китайского посла в Белый дом в тот вечер советник по национальной безопасности изложил Чоудхури агрессивные условия переговоров, которые он должен был телеграфировать Линь Бао, что он теперь и сделал.
— Прежде чем мы согласимся передать "Вэнь Жуй" — вашим военно-морским силам, — начал Чоудхури, взглянув на Хендриксона, — наши F-35 в Бандар-Аббасе должны быть возвращены. Поскольку мы не те, кто спровоцировал этот кризис, крайне важно, чтобы вы действовали первыми. Сразу же после того, как мы получим наш F-35, вы получите "Вэнь Жуй". Нет никаких причин для дальнейшей эскалации.
Линия по-прежнему молчала.
Чоудхури бросил на Хендриксона еще один взгляд.
Хендриксон протянул руку, приглушил громкоговоритель и прошептал Чоудхури: — Ты думаешь, он знает? — Чоудхури покачал головой с не слишком уверенным "нет". Хендриксон имел в виду звонок, который они получили несколько минут назад. За последние сорок минут штаб Седьмого флота в Йокосуке потерял всякую связь с
— Алло? — сказал Чоудхури в динамик.
— Да, я здесь, — донеслось далекое эхо голоса Линь Бао на линии. В его голосе звучало нетерпение, как будто его заставляли продолжать разговор, который ему давно надоел. — Позвольте мне повторить вашу позицию, чтобы заверить, что я ее понимаю: на протяжении десятилетий ваш флот проходил через наши территориальные воды, он пролетал через воздушное пространство наших союзников, и сегодня он захватил одно из наших судов; но вы утверждаете, что вы потерпевшая сторона, а мы — те, кто должен умиротворять себя?
В комнате стало так тихо, что Чоудхури впервые заметил легкое жужжание галогенных ламп над головой. Хендриксон закончил расшифровывать комментарии Линь Бао. Его пальцы зависли над клавиатурой, готовые набрать следующую букву.
— Такова позиция этой администрации, — ответил Чоудхури, которому пришлось один раз сглотнуть, чтобы выдавить слова. — Однако, если у вас есть встречное предложение, мы, конечно, примем его во внимание.
Снова тишина.
Затем раздраженный голос Линь Бао: — У нас есть встречное предложение…
— Хорошо, — вмешался Чоудхури, но Линь Бао проигнорировал его, продолжая.
— Проверяйте. Оно только что было отправлено на ваш компьютер. —
Затем электричество отключилось.
Это было всего лишь мгновение, вспышка тьмы. Свет тут же снова зажегся. И когда они это сделали, Линь Бао больше не был на линии. Был только пустой гудок. Чоудхури начал возиться с телефоном, пытаясь дозвониться до оператора Белого дома, в то время как Хендриксон попытался снова войти в свой компьютер. — В чем дело? — спросил Чоудхури.
— Мой логин и пароль не работают.
Чоудхури оттолкнул Хендриксона в сторону. У него тоже ничего не получилось.
Любой, кто пережил войну, мог бы сказать вам, где он был в тот момент, когда отключилось электричество. Капитан Сара Хант была на мостике "Джона Пола Джонса", сражаясь за то, чтобы удержать свой флагман на плаву, пытаясь игнорировать панические крики, доносившиеся с нижних палуб. Запястья Веджа были скованы гибкими наручниками на пояснице, когда его с завязанными глазами везли под вооруженным конвоем по летному полю аэродрома Бандар-Аббас. Линь Бао недавно вылетел из международного аэропорта имени Даллеса на самолете "Гольфстрим 900", одном из ряда частных самолетов, предоставленных в распоряжение членов Центральной военной комиссии.
За свою тридцатилетнюю карьеру Линь Бао время от времени летал на этих самолетах либо в составе делегации на международную конференцию, либо сопровождая министра или другого высокопоставленного чиновника. Однако никогда раньше за ним одним не посылали ни одного из этих самолетов, и этот факт свидетельствовал о важности миссии, которую он теперь выполнил. Линь Бао позвонил в Чоудхури сразу после взлета, когда стюардессы все еще были пристегнуты ремнями к своим откидным сиденьям. "Гольфстрим" набирал высоту, достигнув высоты в тысячу футов, когда он повесил трубку с Чоудхури и отправил зашифрованное сообщение в Центральную военную комиссию, подтверждая, что этот последний вызов был сделан. Когда он нажал отправить это сообщение, ответ последовал незамедлительно, как будто он щелкнул выключателем. Под ним рассеянные огни Вашингтона потемнели, а затем снова зажглись. Как моргание.
Линь Бао думал об этом мгновении, наблюдая, как восточное побережье исчезает под "Гольфстримом", когда они вошли в международное воздушное пространство и пересекли темные просторы Атлантики. Он подумал о времени и о том, как по-английски говорят,
Он еще раз выглянул в окно, словно ожидая увидеть вид, которым он мог бы любоваться с такой высоты. Была только темнота. Ночное небо без звезд. Океан под ним. На эту пустоту его воображение спроецировало события, которые, как он знал, происходили за полмира отсюда. Он мог видеть мостик авианосца "Чжэн Хэ" и контр-адмирала Ма Цяна, который командовал этой боевой группой. Жизненный путь Линь Бао, который на данный момент сделал его американским военным атташе, был определен его правительством много лет назад, и он был столь же обдуманным, как и траектория, установленная для Ма Цяна, чья авианосная боевая группа была идеальным инструментом для утверждения суверенитета своей страны над своей территорией. территориальные воды. Если бы их параллельные траектории не были известны им в первые дни их карьеры, когда они были ровесниками в качестве курсантов военно-морского флота, они могли бы быть интуитивно поняты. Ма Цян был старшеклассником, наследником прославленной военной семьи, его отец и дед были адмиралами и принадлежали к военно-морской аристократии. Ма Цян имел репутацию человека холодной компетентности и жестокости, особенно когда дело касалось издевательств над младшеклассниками, одним из которых был Линь Бао. В те дни Линь Бао, одаренный ученый, оказался легкой мишенью. Несмотря на то, что в конечном итоге он закончил школу первым в своем классе с самыми высокими учебными показателями, какие только мог вспомнить факультет, он прибыл сюда хнычущим, тоскующим по дому мальчиком наполовину американского, наполовину китайского происхождения. Это раздвоенное наследие сделало его особенно уязвимым не только для насмешек, но и для подозрений его одноклассников, особенно Ма Цяна.
Но все это было давным-давно. В конечном счете, именно смешанное наследие Линь Бао придало его правительству ценность, что в конечном итоге привело его к его нынешнему положению, и именно компетентность и жестокость Ма Цяна сделали его оптимальным командующим флотом, который в этот момент наносил долгожданный удар по американцам. Каждый играл свою роль. Каждый внес свою лепту.
Часть Линь Бао хотела бы, чтобы он был тем, кто стоит на мостике "Чжэн Хэ ", а за его спиной выстроилась в атакующий строй целая авианосная боевая группа. В конце концов, он был морским офицером, который также командовал на море. Но то, что компенсировало это желание или любую ревность, которую он испытывал по поводу назначения своего бывшего одноклассника Ма Цяна, было специфическим знанием, которым он обладал. Он был одним из всего лишь полудюжины человек, которые понимали масштабы текущих событий.
Ма Цян и тысячи моряков под его командованием понятия не имели, что на другой стороне земного шара американский истребитель-невидимка F-35 был сбит с помощью ранее неизвестной кибернетической системы, которую их правительство развернуло от имени иранцев, и как это действие было связано с его собственной миссией. Те качества, которыми Линь Бао всегда восхищался в американцах — их моральная уверенность, их целеустремленность, их беспечный оптимизм — подорвали их в этот момент, когда они изо всех сил пытались найти решение проблемы, которую они не понимали.
"Наши сильные стороны становятся нашими слабостями", — подумал Линь Бао. Всегда.
Американская версия заключалась в том, что они захватили "Вэнь Жуй", корабль, груженный секретными технологиями, ради возвращения которых правительство Линь Бао сделало бы все, что угодно. Чтобы захват "Вэнь Жуй" ускорил желаемый кризис, правительству Линь Бао понадобился бы козырь, чтобы заставить американцев действовать; вот тут-то и пригодился приземленный F-35. Линь Бао знал, что затем американцы последуют знакомой серии ходов и контрдвижений, хореографии, через которую две страны проходили много раз прежде: кризис приведет к позированию, затем к некоторому балансированию на грани войны и, в конечном счете, к деэскалации и торговле. В этом случае F-35 был бы обменян на "Вэнь Жуй". Линь Бао знал, и его начальство знало, что американцам никогда не придет в голову, что кража секретных технологий на F-35 была второстепенной целью для их противника и что все, что было на "Вэнь Жуй", не имело большой ценности. Американцы не поймут, или, по крайней мере, не поймут, пока не станет слишком поздно, что правительство Линь Бао хотело просто самого кризиса, который позволил бы им нанести удар в Южно-Китайском море. Чего американцам не хватало — или они где-то потеряли по пути, — так это воображения. Как было сказано о терактах 11 сентября, то же "Вэнь Жуй" самое можно было бы сказать и об инциденте с "Вэнь Жуй": это был не провал американской разведки, а скорее провал американского воображения. И чем больше американцы боролись, тем в большую ловушку они попадали.
Линь Бао вспомнил головоломку, которую он видел в магазине новинок в Кембридже, когда учился в Гарвардской школе Кеннеди. Это была трубка, сделанная из плетеного сетчатого материала. Человек за прилавком магазина видел, как он смотрел на головоломку, пытаясь понять, что это такое. — Ты суешь пальцы с двух сторон, — сказал он с одним из тех сильных бостонских акцентов, которые Линь Бао всегда с трудом понимал. Линь Бао сделал, как ему было сказано. Когда он подошел, чтобы убрать пальцы, плетеная сетка натянулась. Чем больше он тянул, тем сильнее застревали его пальцы. Человек за прилавком все смеялся и смеялся. — Ты никогда не видел этого раньше? — Линь Бао отрицательно покачал головой. Мужчина засмеялся еще громче, а затем сказал: — Это называется китайская ловушка для пальцев.
Бригадный генерал Кассем Фаршад сидел на пластиковом раскладном стуле в пустом кабинете рядом с одной из камер предварительного заключения. Было раннее утро, и он был в плохом настроении. Но никто, казалось, этого не замечал, потому что его внешность всегда была устрашающей. Его репутация в равной степени такова. Это затрудняло оценку его настроения, так как выражение его лица в состоянии покоя, казалось, выражало легкое раздражение или даже сдержанную ярость, в зависимости от того, кто на него смотрел. У Фаршада были шрамы, их было много. Наиболее заметной была его правая рука, где он потерял мизинец и безымянный палец, когда собирал самодельное взрывное устройство в Садр-Сити на своем первом задании в качестве молодого лейтенанта. Эта оплошность едва не стоила ему работы в элитных силах "Кудс". Но тезка Фаршада, генерал-майор Кассем Сулеймани, командующий силами Кудса, вмешался, обвинив в инциденте некомпетентность ополченцев Джейш аль-Махди, которых Фаршад консультировал.
Это был единственный раз за более чем тридцатилетнюю службу в Силах Кудс, когда Фаршад использовал свою особую связь с Сулеймани в своих интересах. Его отец, дослужившийся до звания подполковника, погиб, сорвав покушение на Сулеймани за несколько недель до рождения Фаршада. Подробности этого инцидента всегда оставались окутанными тайной, но идея о том, что Сулеймани — один из великих защитников Исламской Республики — в долгу перед старшим Фаршадом, придала карьере младшего ореол таинственности, когда он поднялся по служебной лестнице Революционной гвардии. Эта загадочность сохранялась даже после смерти Сулеймани, усиленная присущими Фаршаду компетентностью и смелостью.
История его подвигов была запечатлена на его теле рубцовой тканью. Когда он консультировал сирийские правительственные войска в битве за Алеппо, осколок миномета нанес ему аккуратную диагональную рану от брови до нижней части щеки. Когда он наступал на Герат после падения в 2026 году последнего национального правительства Афганистана, базирующегося в Кабуле, пуля снайпера прошла через его шею, не задев яремную вену и артерии, оставив входное отверстие размером с монету с одной стороны шеи и выходное отверстие такого же размера с другой. Этот шрам делал его шею похожей на шею Франкенштейна со снятыми болтами, что неизбежно привело к прозвищу среди молодых солдат. И, наконец, в битве, которая стала вершиной его карьеры, он возглавил полк Стражей Исламской революции в последнем штурме, чтобы вернуть Голанские высоты в 2030 году. За это его главное достижение, за которое он получил высшую награду своей страны за доблесть — орден Фатха, отступающие израильтяне выпустили трусливую, но удачливую ракету, которая упала рядом с ним, убив его радиста и оторвав ему правую ногу ниже колена. Он все еще слегка прихрамывал из-за этой раны, хотя Фаршад каждое утро проходил пешком три мили на хорошо подогнанном протезе.
Отсутствующие пальцы. Шрам на его лице. Нога потеряна ниже колена. Все эти раны были у него на правом боку. К его левому боку, если не считать шрама на шее, никто не прикасался. Если его солдаты называли его "Падишах Франкенштейн" (что в переводе на английский означает "Великий король Франкенштейн"), аналитики разведки в Лэнгли дали ему другое прозвище, соответствующее его психологическому профилю. Это имя было "Доктор Джекилл и мистер Хайд ". Фаршад был человеком с двумя сторонами: со шрамами и без. Он был способен на великую доброту, но также и на великую ярость. И эта яростная сторона, та, которая легко приводила его в безрассудный нрав, явно присутствовала сейчас, когда он ждал в пустом кабинете рядом с камерой предварительного заключения в Бендер-Аббасе.
За пять недель до этого Генеральный штаб Вооруженных сил отдал Фаршаду прямые приказы. Его правительство планировало сбить американский истребитель F-35, и Фаршад должен был допросить пилота. У него будет два дня, чтобы добиться признания. План состоял в том, чтобы создать одно из тех видео, которые его правительство могло бы использовать, чтобы пристыдить американцев. После этого пилот будет освобожден, а технология самолета будет использована, а затем уничтожена. Когда Фаршад возразил, что это работа следователя, намного младше его по званию, ему сказали, что он самый младший человек, которому можно доверить столь деликатную задачу. Генеральный штаб объяснил, что это может поставить их две страны на грань войны. Инцидент, который спровоцировало бы его правительство, был деликатным. И вот Фаршаду было приказано оставаться на этом отдаленном аэродроме больше месяца, ожидая, когда американцы поднимут свой самолет над головой.
Прошли те дни, когда он служил на действительной службе. Фаршад накопил все шрамы, которые у него когда-либо будут. Он помнил конец генерала Сулеймани. Когда американцы убили его, рак уже развился у него в горле и медленно пожирал великого полководца заживо. Несколько раз за эти месяцы болезнь приковывала старого друга его отца к постели. Во время особенно тяжелого эпизода он вызвал Фаршада в свой скромный загородный дом в Канат-и-Малек, деревушке в трех часах езды от Тегерана, где родился Сулеймани. Аудиенция длилась недолго. Фаршада подвели к постели генерала, и он увидел медленную смерть в улыбке, которая приветствовала его, в том, как опустились десны Сулеймани, в пурпурно-белом оттенке его потрескавшихся губ. Он сказал Фаршаду хриплым голосом, что его отцу повезло, что он принял мученическую смерть, никогда не состарился, это было то, чего втайне желали все солдаты, и он пожелал смерти воина сыну своего старого друга. Прежде чем Фаршад успел ответить, Сулеймани резко отпустил его. Выходя из дома, он слышал, как старика жалобно тошнило из-за закрытой двери. Два месяца спустя главный противник Сулеймани, американцы, преподнесут ему самый щедрый подарок: смерть воина.
Ожидая в пустом офисе в Бандар-Аббасе, Фаршад снова подумал о той последней встрече с Сулеймани. Он был уверен, что его судьба не будет такой, как у его отца. Его судьбой было бы умереть в своей постели, как чуть не случилось со старым генералом. И если в тот день в Бандар-Аббасе он был в плохом настроении, то именно из-за этого. Назревала еще одна война — он чувствовал это, — и это будет первая война в его жизни, с которой он не уйдет со шрамом.
В дверях стоял молодой солдат в свежевыстиранной и идеально выглаженной форме. — Бригадный генерал Фаршад, сэр…
Он поднял глаза, его взгляд был нетерпеливым до жестокости. — В чем дело?
— Заключенный готов принять вас прямо сейчас.
Фаршад медленно встал. Он прошел мимо молодого полицейского к камере с американцем. Нравилось ему это или нет, но Фаршаду все еще предстояла работа.
Сэнди Чоудхури знал, что ситуация была плохой. Их правительственные учетные записи электронной почты, их правительственные мобильные телефоны, даже торговый автомат, который принимал кредитные карты и работал с правительственного IP—адреса, — все это было отключено. Никто не мог войти в систему. Ни один пароль не сработал. Они были отрезаны от всего.
Он не мог связаться с Центральным командованием или Индо-Тихоокеанским командованием, и его воображение лихорадочно рисовало множество возможных последствий для F-35, которые они потеряли, а также судьбу "Джона Пола Джонса" и его кораблей-компаньонов в Южно-Китайском море. В нарастающей панике мысли Чоудхури хаотично блуждали.
Воспоминание продолжало всплывать в памяти.
Когда он учился в средней школе в Северной Вирджинии, он бегал с препятствиями. Он тоже был довольно хорош, пока несчастный случай не положил конец его карьере легкоатлета. Он сломал лодыжку на толчковой ноге на эстафеты 4х400 метров. Это было в юниорском классе, на региональном чемпионате. Когда он упал на дорожку, он чувствовал свое ободранное колено и ладони, жжение от пореза в этих порезах, но он не чувствовал своей сильно сломанной лодыжки. Он просто сидел посреди гонки, а его конкуренты проходили мимо него, ошарашенно глядя на свою ногу, которая онемело свисала с нижней части сустава. Он знал, как сильно это скоро будет болеть, но боль еще не началась.
Вот на что был похож этот момент: он знал, что что-то сломалось, но пока ничего не почувствовал.
Чоудхури, Хендриксон и их скромный персонал суетились, стучали по клавиатурам, отключали и снова подключали телефоны, которые отказывались подавать гудок, устраняли неполадки в системах, которые отказывались устраняться. Первый самолет ВВС должен был приземлиться в Эндрюсе более часа назад, но до сих пор не было ни слова о его статусе. Не было никакой возможности дозвониться до Эндрюса. Их личные сотовые телефоны работали, но никто не хотел звонить по незащищенной линии, особенно после того, как Лин Бао доказал Чоудхури, что его собственный телефон был взломан.
В часы после отключения света время текло странно. Все знали, что минуты были критическими, все интуитивно понимали, что события того типа, которые формируют историю, разворачиваются в этот самый момент. Но никто не понимал их формы; никто не понимал, что это были за события или какой будет эта история. Так много всего происходило — "Вэнь Жуй", F-35, Air Force One, которые, казалось, исчезли, — и все же у них не было никаких новостей. Как бы отчаянно они ни пытались понять масштабы этой атаки, они не могли даже сделать безопасный телефонный звонок. Все было скомпрометировано.
Это, в общем, безрезультатное безумие продолжалось, когда Чоудхури и Хендриксон заперлись в Ситуационной комнате, склонились над столом для совещаний, строчили в блокнотах, разрабатывали планы, а затем отбрасывали их. Пока через несколько часов босс Чоудхури, Трент Уайзкарвер, советник по национальной безопасности, не появился в открытых дверях.
Сначала они его не заметили.
— Сэнди, — сказал он.
Чоудхури ошеломленно поднял глаза. — Сэр?
Десятилетия назад Уискарвер играл тайлбека в Вест-Пойнте, и он все еще выглядел соответственно своей роли. Рукава его рубашки были закатаны до толстых предплечий, галстук ослаблен на шее, а копна волос цвета соли с перцем была растрепана. Он носил очки без оправы (он был сильно близорук) и выглядел так, словно спал в своем мятом костюме от Брукс Бразерс. — Сколько у тебя наличных?
— Сэр?
— Наличными. Мне нужно восемьдесят баксов. Моя государственная кредитная карточка не работает .
Чоудхури порылся в карманах, Хендриксон тоже. На двоих у них получилось семьдесят шесть долларов, три из которых были в четвертаках. Чоудхури передавал горсть монет и скомканную пачку банкнот Уискарверу, когда они шли из Западного крыла к вестибюлю Белого дома и Северной лужайке, где на изогнутой подъездной дорожке у фонтана стояло такси метро. Охранник Секретной службы в форме вручил Чоудхури права таксиста и техпаспорт, а затем вернулся на свой пост. Босс Чоудхури коротко объяснил, что его самолет был вынужден отклониться к Даллесу и приземлиться под видом гражданского самолета. Это означало, что их не будет встречать ни эскорт, ни кортеж Секретной службы, ни тщательно продуманная охрана. Сама президент должна была вернуться в Эндрюс в течение часа. С самолета ВВС №1 ее связь оказалась ограниченной, она могла связаться с четырехзвездочным командующим Стратегическим командованием и разговаривала с вице-президентом, но эти сокращения в их иерархии коммуникаций были явно разработаны тем, кто спровоцировал атаку, как способ избежать непреднамеренной ядерной эскалации. Пекин (или кто бы это ни сделал) наверняка знал, что если у него не было связи со своим ядерным потенциалом, существовали протоколы для автоматического упреждающего удара. Однако у нее не было прямых контактов ни с министром обороны, ни с кем-либо из ее боевых командиров на местах, кроме Стратегического командования. Установление контакта с ними было работой Умника. Отказавшись дожидаться официальных распоряжений о поездке, когда его самолет приземлится, он бросился в главный терминал Даллеса и сел в такси, чтобы к приезду Президента у него были связи в Белом доме. И вот Умник оказался здесь, не имея ни цента, чтобы заплатить за проезд.
Чоудхури изучил регистрационный номер такси. Водитель был иммигрантом из Южной Азии, с фамилией из той же части Индии, что и семья Чоудхури. Когда Чоудхури подошел к окошку такси, чтобы вернуть документы, он подумал, не упомянуть ли что-нибудь об этом, но решил не делать этого. Сейчас было не время и не место. Затем Уискарвер заплатил водителю, тщательно отсчитывая плату за проезд из пачки наличных и монет, в то время как нервный агент Секретной службы, с которым он путешествовал, сканировал все направления на предмет угроз, реальных или воображаемых.
Линь Бао почти не спал во время полета. Когда "Гольфстрим" приземлился, его сопровождал хорошо вооруженный официальный эскорт — темные костюмы, темные солнцезащитные очки, скрытое оружие — в штаб-квартиру Министерства национальной обороны, зловещее здание в самом центре задыхающейся от смога столицы. Линь Бао предположил, что его сопровождающие были офицерами Министерства государственной безопасности, но не был уверен. Не поздоровавшись, не попрощавшись и вообще не сказав ни слова любезности, они отвели его в конференц-зал без окон на шестом этаже здания и закрыли за собой дверь.
Линь Бао ждал. Стол для совещаний в центре зала был массивным, предназначенным для приема международных делегаций и проведения переговоров самого высокого уровня. В вазе в центре стола стояли цветы, мирные лилии, один из немногих видов, которым для роста не нужен солнечный свет. Линь Бао провел пальцами по их белым шелковистым лепесткам и не мог не оценить иронию выбора этого места.
Также на столе стояли два серебряных блюда, заваленных пачками M&M's. Он заметил надпись на пакетах: она была на английском языке.
Две двойные двери в противоположном конце конференц-зала распахнулись. Пораженный, Линь Бао выпрямился.
В комнату ввалились военные офицеры среднего звена, опустили проекционный экран, установили безопасную связь для видеоконференцсвязи и поставили на стол свежие кувшины с водой. Затем, подобно приливной волне, они двинулись обратно через дверь так же быстро, как и появились. Вслед за ними в комнату вошел миниатюрный мужчина, на его груди поблескивало поле медалей. На нем была парадная форма табачного цвета, сшитая из тонкой, но плохо скроенной ткани, рукава доходили почти до костяшек пальцев. Его поведение было доброжелательным, а мочки ушей висели, обрамляя его очень круглое лицо, полные щеки которого складывались в застывшую улыбку. Его рука была вытянута для рукопожатия, как электрическая вилка в поисках розетки. — Адмирал Лин Бао, адмирал Лин Бао, — повторял он, превращая имя в песню, в триумфальный гимн. — Поздравляю. Вы
Линь Бао никогда не встречался с министром обороны генералом Чангом, но это лицо было ему так же знакомо, как и его собственное. Как часто он видел его на одном из тех иерархических портретных коллажей, которые украшали неприметные военные здания, в которых он провел свою карьеру? Именно улыбка министра отличала его от остальных партийных чиновников, которые так усердно старались придать фотографу суровое выражение лица. Его обычная вежливость, которую можно было бы истолковать как слабость, была гладкой оболочкой, в которой скрывалась сила его должности. Министр Чан указал на серебряные блюда, расставленные по столу для совещаний. — Ты не притронулась к своему M&M's, — сказал он, едва сдерживая смех.
Линь Бао ощутил дурное предчувствие. Если он предполагал, что министр Чан Кайши и Центральная военная комиссия отозвали его для допроса, он заблуждался. Они уже знали все, включая мельчайшие детали. Каждый обмен. Каждый жест. Каждое слово. Вплоть до единственного замечания, сделанного о M&M's. В этом и был смысл "тарелок": дать Линь Бао понять, что ничто не ускользнуло от их внимания, чтобы он не поверил, что какой-то человек может взять на себя огромную роль в этом предприятии, чтобы он никогда не подумал, что какой-то один человек может стать больше, чем просто винтиком в огромном механизме Народной Республики — их республики.
Министр Чан откинулся в своем плюшевом офисном кресле во главе стола для совещаний. Он жестом пригласил Линь Бао сесть рядом с ним. Хотя Линь Бао прослужил почти тридцать лет на военно-морском флоте своей страны, это был первый раз, когда он встретился непосредственно с членом Центральной военной комиссии. Когда он учился в Гарвардской школе Кеннеди в качестве младшего офицера, а затем в Военном колледже военно-морского флота США в Ньюпорте в качестве офицера среднего звена, и когда он посещал учения со своими западными коллегами, его всегда восхищала фамильярность, столь распространенная среди офицеров старшего и младшего звена в их военные. Адмиралы часто знали имена лейтенантов. И использовал их. Заместители помощников госсекретаря и министры обороны когда-то были одноклассниками в школе Аннаполиса или кандидатов в офицеры с командирами и капитанами. Эгалитарные подводные течения в западных вооруженных силах были гораздо глубже, чем в его собственных, несмотря на идеологическую основу его страны, основанную на социалистической и коммунистической мысли. Он был кем угодно, только не "товарищем" для старших офицеров или чиновников, и он хорошо это знал. Во время учебы в военном колледже в Ньюпорте Линь Бао изучал Курскую битву, крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны, в котором одним из главных недостатков советской армии было то, что только танки командного варианта имели двустороннюю радиосвязь. Советы не видели никаких причин для того, чтобы подчиненные выступали против своих командиров. Работа подчиненного состояла исключительно в том, чтобы выполнять приказы, оставаться винтиком в машине. Как мало изменилось за прошедшие годы.
Экран на дальнем конце стола для совещаний ожил. — Мы выиграли великую битву, — объяснил министр Чан. — Ты заслуживаешь увидеть это. Защищенное соединение было идеальным, звук чистым, а изображение таким же четким, как если бы они смотрели через окно в другую комнату. Эта комната была крылом мостика авианосца "Чжэн Хэ". В центре кадра стоял Ма Цян.
— Поздравляю, адмирал, — сказал министр Чан, показывая свои маленькие плотоядные зубы. — Со мной здесь твой старый друг. — Он указал на Линь Бао, который неловко наклонился к кадру, чтобы почтительно кивнуть.
Ма Цян ответил тем же жестом, но в остальном проигнорировал Линь Бао. Он начал обновлять ситуацию: его авианосная боевая группа потопила два американских эсминца, которые они идентифицировали как
Министр Чан потер свой круглый и очень гладкий подбородок. Линь Бао смотрел на экран. На заднем плане, за торопливыми приходами и уходами матросов на мостике, он мог видеть горизонт. Над океаном висела дымка. Линь Бао потребовалось мгновение, чтобы понять, что вызвало это — эта дымка была всем, что осталось от "Карла Левина" и "Чон Хуна". И он подозревал, что скоро это будет все, что осталось от "Джона Пола Джонса". Забота Ма Цяна была заслуженной, подумал Линь Бао. Эта операция с самого начала всегда была ограниченной по масштабам. Его цель — окончательный, неоспоримый контроль над Южно—Китайским морем — может быть подорвана только одним из двух способов: во-первых, если их силам не удастся уничтожить эту американскую флотилию; и, во-вторых, если из-за просчета этот кризис перерастет в простую демонстрацию силы.
— Адмирал, — начал министр Чан, обращаясь к Ма Цяну, — вы верите, что "Джона Пола Джонса" можно спасти?
Ма Цян сделал паузу на мгновение, заговорил с кем-то за кадром приглушенным голосом, а затем вернул свое внимание к телеконференции. — Товарищ министр, по нашим лучшим оценкам,
Министр Чан начал поглаживать подбородок, взвешивая, стоит ли приказать нанести этот последний удар. Решающее столкновение было необходимо, но ему нужно было действовать осторожно, чтобы просчет не привел к тому, что инцидент перерос в более широкий конфликт, который мог бы угрожать интересам его страны дальше, чем Южно-Китайское море. Он наклонился вперед на своем сиденье. — Адмирал, вам разрешен запуск. Но слушайте внимательно; есть конкретное послание, которое мы должны донести .
"Это гребаное место воняет."
Сырой воздух. Гнилостный запах. Если бы Ведж не знал лучше, он бы подумал, что его задержали в общественном туалете автовокзала Грейхаунд. С завязанными глазами он сидел, прикованный наручниками к стальному стулу, привинченному к полу. Он не мог видеть ничего, кроме случайного движения теней и пепельного света, которые играли в комнате из того, что, как он подозревал, было окном под потолком.
Дверь, тяжело заскрипев на петлях. По звуку Ведж понял, что это металл. Послышались неровные шаги, как будто кто-то слегка прихрамывал. Затем послышался скрежет по полу, когда кто-то подтащил стул. Тот, кто сидел напротив него, сидел неуклюже, как будто это движение было для них неудобным. Ведж ждал, что человек что-нибудь скажет, но был только запах их сигареты. Ведж не был бы тем, кто заговорил бы первым. Он знал Кодекс поведения для военнопленных, эксклюзивный клуб, в который его приняли всего несколько часов назад.
— Майор Крис "Ведж" Митчелл … — раздался голос напротив него.
Затем с его глаз сорвали повязку. Ошеломленный светом, хотя комната была плохо освещена, Ведж изо всех сил пытался что-то разглядеть. Он не мог полностью сосредоточиться на темной фигуре напротив него, которая продолжала: — Почему вы здесь, майор Ведж?
Постепенно его глаза привыкли. Человек, задававший вопросы, был одет в зеленую униформу с расшитыми золотом эполетами, имевшими какое-то значение. У него было атлетическое телосложение, как у бегуна, и враждебное лицо с длинным шрамом в форме крючка, который тянулся от брови до нижней части щеки. Его нос был сжат в треугольник, как будто его много раз ломали и вправляли заново. В руках он держал нашивку с именем, которая была приклеена липучкой к летному костюму Веджа.
— Это не майор Ведж. Это просто Ведж. И только мои друзья называют меня так.
Человек в зеленой форме слегка нахмурился, как будто это задело его чувства. — Когда мы закончим здесь, ты захочешь видеть во мне друга. Он предложил Веджу сигарету, от которой тот отказался, махнув рукой. Человек в форме повторил свой вопрос. — Почему ты здесь?
Ведж моргнул. Он провел инвентаризацию пустой комнаты. Единственное окно с решеткой в углу, отбрасывающее квадрат света на влажный бетонный пол. Его кресло. Металлический стол. И еще один стул, на котором сейчас сидел этот человек. Судя по его эполетам, Ведж предположил, что он бригадный генерал. В дальнем углу комнаты стояло ведро, которое, как предположил Ведж, было его туалетом. В ближнем углу лежал коврик, который, как он предположил, был его кроватью. Над циновкой в стену были вделаны кандалы с цепью. Он понял, что они планировали удержать его, пока он спит — если они позволят ему спать. Комната была средневековой, за исключением одной камеры. Он висел высоко в центре потолка, у его основания мигала красная лампочка. Он записывал все подряд.
Ведж почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Он поймал себя на том, что думает о своем прадедушке, об историях об оружейных прицелах, отмеченных жирным карандашом на его козырьке, и о Паппи Бойингтоне, величайшем из морских асов. Паппи тоже оказался в плену, закончив войну в японском лагере для военнопленных. Он также подумал о том, как его дед бил змея и затылка на севере в I корпусе, в то время как дети дома курили травку и сжигали свои призывные карточки. Наконец, и в некотором смысле с наибольшей горечью, он подумал о своем собственном отце. Ведж боялся, что старик может считать себя ответственным, если его сын окажется гниющим в этой тюрьме. Ведж всегда хотел быть похожим на своего отца, даже если это убивало его. Впервые ему пришла в голову мысль, что это возможно.
Бригадир еще раз спросил его, почему он здесь.
Ведж сделал то, чему его учили, чего требовал Кодекс поведения: он ответил на вопрос бригадира, назвав только свое имя, звание и служебный номер.
— Это не то, о чем я вас спрашивал, — сказал бригадир. — Я спросил, почему ты здесь.
Ведж повторился.
Бригадир кивнул, как будто понял. Он обошел комнату, пока не встал позади Веджа. Бригадир положил обе руки на плечи Веджа, позволив трем пальцам своей искалеченной правой руки по-крабьи поползти к основанию шеи Веджа. — Единственный способ разрешить эту ситуацию — работать вместе, майор Митчелл. Нравится вам это или нет, но вы вторглись на чужую территорию. Мы имеем право знать, почему вы здесь, чтобы мы могли решить эту проблему. Никто не хочет дальнейшей эскалации конфликта .
Ведж взглянул на камеру в центре потолка. Он повторил это в третий раз.
— Вам поможет, если я выключу это? — спросил бригадир, глядя в камеру. — Ты мог бы сказать только мне. Все не обязательно должно быть записано .
Ведж знал из своих тренировок по выживанию, что бригадир пытался втереться в доверие, а затем через это доверие добиться признания. Целью допроса была не информация, а скорее контроль — эмоциональный контроль. Как только этот контроль будет взят — предпочтительно путем установления взаимопонимания, но так же часто с помощью запугивания или даже насилия, — информация потечет рекой. Но что-то не сходилось с этим бригадиром: его звание (он был слишком старшим, чтобы быть следователем первой линии), его шрамы (у него их было слишком много, чтобы сделать карьеру в разведке) и его форма (Ведж знал достаточно, чтобы признать, что он не был стандартным иранским военным). То, что чувствовал Ведж, было не более чем его интуицией, но он был пилотом, воспитанным в длинной череде пилотов, каждого из которых учили доверять своей хорошо развитой интуиции, как в кабине, так и вне ее. И именно его доверие к этой интуиции побудило его перейти в наступление, предпринять отчаянную попытку получить контроль над ситуацией.
Бригадир еще раз спросил Веджа, зачем он пришел.
На этот раз Ведж не назвал в ответ своего имени, звания и служебного номера. Вместо этого он сказал: — Я расскажу тебе, если ты расскажешь мне.
Бригадир казался удивленным, как будто причина его присутствия здесь была очевидна. — Я не уверен, что понимаю.
— Почему ты здесь? — спросил Ведж. — Если ты скажешь мне, тогда я скажу тебе.
Бригадир больше не стоял позади Веджа, а вернулся на свое место напротив него. Он с любопытством наклонился к своему пленнику. — Я здесь, чтобы допросить вас, — неуверенно сказал бригадир, как будто этот факт каким-то образом смутил его, он не осознавал, пока сами слова не сорвались с его губ.
— Чушь собачья, — сказал Ведж.
Бригадир поднялся со своего места.
— Ты не следователь, — продолжил Ведж. — С таким лицом ты хочешь, чтобы я поверил, что ты какая-то сосиска из разведки?
И все это лицо, кроме шрамов, начало позорно краснеть.
— Ты должен быть в поле, со своими войсками, — сказал Ведж, и теперь он улыбался безрассудной улыбкой. Он пошел на риск и по реакции бригадира понял, что был прав. Он знал, что контролирует ситуацию. — Так почему ты здесь? Кого ты разозлил, чтобы застрять с этой дерьмовой обязанностью?
Бригадир возвышался над ним. Он размахнулся и ударил Веджа так сильно, что выбил его стул из пола, где он был прикручен. Ведж опрокинулся. Он упал на пол безжизненный, как манекен. Когда он лежал на боку с запястьями, все еще привязанными к стулу, удары продолжали быстро сыпаться на него. Видеокамера с горящим красным огоньком, расположенная высоко в центре потолка, была последним, что увидел Ведж, прежде чем отключился.
Они атаковали с востока, две серебристые вспышки на горизонте, и сделали круг вокруг тяжело раненного "Джона Пола Джонса". Почти половина экипажа, более ста моряков, погибли с того утра, либо сгорели в результате взрыва двух последовательных торпедных попаданий, либо были погребены в затопленных отсеках под палубами, которые их товарищи по кораблю были вынуждены охранять, когда они все еще были заперты внутри. Раненых было очень мало, в основном убитых, как это обычно бывает в морских сражениях, где не было поля боя, на котором могли бы отдохнуть раненые, а было только всепоглощающее море.
Когда два самолета не пошли прямо на атаку, экипаж замолк, как будто у него перехватило дыхание. В этот миг мелькнула мимолетная надежда, что эти самолеты были отправлены из Йокосуки или, возможно, запущены с дружественного авианосца, отправленного им на помощь. Но как только экипаж "Джона Пола Джонса" увидел их крылья, нагруженные боеприпасами, и заметил, что два самолета держатся на осторожном расстоянии, они поняли, что они не были дружелюбны.
Но почему они не нанесли удар? Почему они не бросили свои боеприпасы и не закончили работу?
Капитан Сара Хант не могла тратить свое время на домыслы. Все ее внимание оставалось там, где оно было с тех пор, как накануне попала первая торпеда. Ей нужно было удержать свой флагман на плаву. И, к сожалению, теперь это был ее корабль. Коммандера Морриса никто не видел после второго столкновения. Хант тоже ничего не слышал ни от "Левина", ни от "Чанг-Хуна". Она только беспомощно наблюдала, как каждый из них был искалечен, а затем затонул. Это была судьба, которая вскоре постигнет ее и оставшихся в живых членов ее экипажа. Хотя они локализовали большинство пожаров на
Хант стоял на мостике. Она пыталась занять себя — проверяла и перепроверяла их неработоспособные радиостанции, отправляла гонцов за обновлениями от службы контроля повреждений, меняла их местоположение на аналоговой карте, поскольку все, что требовало GPS, выходило из строя. Она сделала это для того, чтобы ее команда не отчаивалась из-за бездействия своего капитана, и чтобы ей самой не приходилось представлять, как вода смыкается над надстройкой. Она взглянула вверх, на два штурмовика с "Чжэн Хэ". Как бы она хотела, чтобы они перестали насмехаться над ней, чтобы они прекратили свое наглое кружение, сбросили свои снаряды и позволили ей пойти ко дну вместе со своим кораблем.
— Мэм… — вмешался один из радистов, стоявший рядом с ней, указывая на горизонт.
Она подняла глаза.
Два самолета изменили угол атаки. Они неслись к "Джону Полу Джонсу", летели низко и быстро, располагаясь в шахматном порядке. Когда солнце отразилось от их крыльев, Ханту показалось, что это стреляют их пушки. Она поморщилась, но никаких ударов не последовало. Полет двоих сокращал расстояние между ними. Системы вооружения на "Джоне Поле Джонсе" были выведены из строя. На мостике воцарилась тишина. Ее командование — иерархия, которая была ее кораблем и его командой, — все это растаяло в эти, их последние мгновения. Радист, которому было не больше девятнадцати, взглянул на нее, и она, к собственному удивлению, обняла его. Полет двоих был теперь так близко, так низко, что она могла наблюдать легкое колебание их крыльев, когда они пролетали в неровном воздухе. В мгновение ока их боеприпасы упадут.
Хант закрыла глаза.
Звук, похожий на гром — бум.
Но ничего не произошло.
Хант посмотрел вверх. Два самолета закрутили пилотажные штопоры вокруг друг друга, поднимаясь все выше и выше, пропадая и появляясь в полосах облаков. Затем они снова снизились, пролетев в сотне футов или меньше над поверхностью океана, летя медленно, прямо на скорости сваливания. Когда они пролетали перед мостиком, головной самолет был так близко, что Хант могла видеть силуэт пилота. Затем он опустил крыло — салют, который, по мнению Хант, был посланием, которое он был послан передать.
Самолеты поднялись и полетели обратно тем же путем, каким пришли.
Мостик корабля хранил молчание.
Затем послышался треск статических помех. Впервые более чем за день включилось одно из их радио.
Видеоконференция прекратилась. Экран ушел в потолок. Линь Бао и министр Чан сидели одни за огромным столом для совещаний.
— Вы думаете, что ваш друг адмирал Ма Цян расстроен из-за меня?
Этот вопрос застал Линь Бао врасплох. Он никогда не предполагал, что кто-то на посту министра Чана будет беспокоиться об эмоциональном состоянии подчиненного. Не зная, как ответить, Линь Бао притворился, что не расслышал, что заставило министра Чана немного задуматься о том, почему он спросил.
— Ма Цян — превосходный командир, решительный, эффективный, даже жестокий. Но его эффективность может быть и его слабостью. Он всего лишь атакующая собака. Как и многие военные офицеры, он не понимает нюансов. Пощадив "Джона Пола Джонса", он считает, что я лишил его приза. Однако он не понимает истинной цели своей миссии. — Министр Чан выгнул бровь. — Какова
Линь Бао кивнул. Он знал историю Аристодема, знаменитого спартанца, единственного выжившего в битве при Фермопилах. Он научился этому в школе Кеннеди, на семинаре с помпезным названием "История войны
— Аристодем, — сказал Линь Бао, — был единственным спартанцем, который выжил, чтобы рассказать эту историю.
Министр Чан откинулся на спинку кресла. — Это то, чего Ма Цян не понимает, — сказал он, показывая зубы в веселой полуулыбке. — Его посылали не для того, чтобы потопить три американских военных корабля; это не входило в его миссию. Его миссия состояла в том, чтобы послать сообщение. Если бы вся флотилия была уничтожена, если бы она исчезла, сообщение было бы потеряно. Кто бы его доставил? Кто бы рассказал историю о том, что произошло? Но, пощадив нескольких выживших, проявив некоторую сдержанность, мы сможем более четко донести наше послание. Смысл здесь не в том, чтобы начать ненужную войну, а в том, чтобы заставить американцев наконец прислушаться к нам и уважать суверенитет наших вод .
Затем министр Чан Кайши похвалил Линь Бао за его эффективность в качестве американского атташе, отметив, насколько хорошо он справился с травлей "Джона Пола Джонса" с помощью "Вэнь Жуй", и как вина американцев в захвате этого разведывательного судна, замаскированного под рыболовный траулер, вызовет международный резонанс, который, несомненно, начнется в Организации Объединенных Наций, а затем распространится из этой неэффективной международной организации в другие, столь же неэффективные. Затем, пребывая в задумчивом настроении, министр Чан изложил свое видение событий в том виде, в каком они могут развернуться в ближайшие дни. Он представил себе выживших членов экипажа "Джона Пола Джонса", рассказывающих о том, как их пощадил "Чжэн Хэ". Он представил себе, как Постоянный комитет Политбюро заключает сделку со своими иранскими союзниками об освобождении сбитого F-35 и его пилота в качестве средства умиротворения американцев. И, наконец, он вообразил, что их собственная страна и ее военно-морской флот обладают неограниченным контролем над Южно-Китайским морем, что является целью поколений в процессе становления.
К тому времени, как он закончил свое объяснение, министр Чан, казалось, был в приподнятом настроении. Он положил руку на запястье Линь Бао. — Что касается вас, — начал он, — то наша нация в большом долгу перед вами. Я полагаю, вы хотели бы провести некоторое время со своей семьей, но нам также нужно позаботиться о вашем следующем посте. Куда бы вы хотели получить назначение?
Линь Бао выпрямился в своем кресле. Он посмотрел министру в глаза, зная, что такая возможность может больше никогда не представиться. — Командовать на море, товарищ министр. Это моя просьба.
— Очень хорошо, — ответил министр Чан. Вставая, он слегка махнул рукой назад, как будто одним этим жестом уже исполнил такое желание.
Затем, когда министр Чан направился к двери, Линь Бао набрался храбрости и добавил одно предостережение: — В частности, товарищ министр, я прошу командования авианосной боевой группой "Чжэн Хэ".
Министр Чан остановился. Он обернулся через плечо. — Ты примешь командование от Ма Цяна? Затем он начал смеяться. — Может быть, я ошибался насчет тебя. Возможно, это ты жесток… Посмотрим, что можно будет устроить. И, пожалуйста, забери с собой эти чертовы M&M's.
В течение десяти дней Сандип Чоудхури спал на полу в своем кабинете. Его мать наблюдала за дочерью. Его бывшая жена не приставала к нему ни с одним электронным письмом или текстовым сообщением даже после возобновления работы интернета и сотовой связи. Его личная жизнь оставалась, к счастью, спокойной. Он мог бы объяснить эту разрядку кризисом, поглощающим внимание страны, и знанием его семьи о том, что он играет центральную роль в ее управлении. Среди политических левых и политических правых старые противники, казалось, были готовы отказаться от десятилетий антипатии перед лицом этой новой агрессии. Телевизионным сетям и газетам потребовалось около дня, может быть, двух, чтобы понять масштабы того, что произошло в Южно-Китайском море и в небе над Ираном:
Уничтожение флотилии.
Сбитый пилот.
Результатом стало общественное единство. Но также и общественный резонанс.
Этот крик становился все громче и громче, пока не стал оглушительным. В утренних ток-шоу, в вечерних новостях сообщение было ясным:
Через десять дней после начала этого кризиса стратегия деэскалации, казалось, потерпела неудачу. Подобно потоплению "Лузитании" во время Первой мировой войны или крикам "Помни о
Если Саре Хант, по крайней мере до этого момента, удавалось оставаться относительно анонимной, то для майора морской пехоты Криса "Веджа" Митчелла все было наоборот. После Битвы на рифе Мисчиф, как СМИ окрестили это одностороннее столкновение, высокопоставленные китайские чиновники обратились к администрации. Министр обороны Чан Кайши был особенно занят, настаивая на том, что этот кризис был одним большим недоразумением. В качестве жеста доброй воли он предложил себя американцам в качестве посредника между ними и иранцами. Он лично будет вести переговоры о возвращении F-35 и освобождении его пилота. Когда делегация китайских эмиссаров прибыла с этим сообщением в посольство США в Нью—Дели — их собственное посольство в Вашингтоне было закрыто в результате кризиса, — администрация ответила, что было бы верхом нечестности притворяться, что F-35 будет передан до кражи его многие секретные технологические секреты принадлежат китайцам и иранцам. Что касается пилота, то администрация находилась под сильным давлением, требуя его возвращения.
Через три дня после того, как майор Митчелл пропал, его имя просочилось через кого-то из администрации в кабельную новостную сеть. Ведущая этого телеканала затем посетила дом семьи Митчеллов за пределами Канзас-Сити, штат Миссури, где она узнала интересную историю: четыре поколения летчиков-истребителей морской пехоты. Ведущая проводила свое интервью в гостиной, стены которой были увешаны памятными вещами почти столетней давности — от захваченных японских боевых флагов до забрызганного кровью летного комбинезона. На камеру отец майора Митчелла описывал своего сына, время от времени рассеянно глядя на задний двор, на дерево, в самую толстую ветку которого были воткнуты два ржавых стальных крепления качелей. Митчелл-старший рассказал о семье, о десятилетиях традиций, вплоть до своего собственного деда, который во время Второй мировой войны летал с хваленой эскадрильей "Черных овец". Сегмент включал фотографии молодого, красивого майора Криса "Веджа" Митчелла наряду с фотографиями его отца, его "Поп-музыки" и его "Поп-музыки". Смена поколений связывает Америку этого времени с Америкой другого времени, когда страна была в вершина его величия.
Видео появилось в Интернете, и в течение нескольких часов его посмотрели миллионы раз.
На заседании Совета национальной безопасности в Ситуационном центре на пятый день кризиса президент спросил, все ли видели этот фрагмент. Они все это сделали.
— Он напоминает о прошлом, мэм, — выпалил Чоудхури.
У него даже не было свободного места, он стоял у стены среди прочих сотрудников. Половина кабинета повернулась к нему лицом. Он тут же пожалел, что открыл рот. Он опустил взгляд на свои руки, как будто, отведя взгляд, он мог убедить комнату, что говорил кто-то другой, что его комментарий был каким-то странным актом чревовещания.
Твердым, но взвешенным тоном президент попросил его объясниться.
— Ведж — это звено в цепи, — нерешительно начал Чоудхури, постепенно обретая уверенность. — Его семья связывает нас с тем последним разом, когда мы победили военных равного уровня. Страна может интуитивно предвидеть, что может произойти. Встреча с ним напоминает людям о том, на что мы, как нация, способны. Вот почему они так увлечены им.
Никто не был ни согласен, ни не согласен с Чоудхури.
После нескольких секунд молчания президент сказала присутствующим, что у нее есть одна цель, и только одна цель, которая заключается в том, чтобы избежать эскалации, которая привела бы к конфликту между равными, о котором упоминал Чоудхури. — Это ясно? спросила она, переводя взгляд на тех, кто сидел за столом переговоров.
Все кивнули, но сохраняющееся напряжение делало очевидным, что не все согласны.
Затем президент встала со своего места во главе стола и вышла, за ней последовала вереница ее помощников. Гул разговоров возобновился. Различные секретари и руководители агентств вели боковые дискуссии, наклоняясь друг к другу так близко, как заговорщики, когда они просачивались в коридор. Пара младших помощников ворвалась в комнату и проверила, не осталось ли каких-либо конфиденциальных записок или посторонних документов.
Когда Чоудхури вернулся к своему столу, его нашел его босс, Трент Уайзкарвер. — Сэнди… — Подобно ребенку, который может определить, попал ли он в беду, по интонации голоса родителя, Чоудхури сразу понял, что Уискарвер был недоволен им за то, что он выступил на собрании вне очереди. Чоудхури начал увиливать, извиняясь за свою вспышку и заверяя, что это больше не повторится. Более десяти лет назад младший сын Уайзкарвера погиб во время пандемии коронавируса — события, которое многие приписывали ястребиному политическому пробуждению Уайзкарвера, и это сделало его искусным проецировать отцовскую вину на тех подчиненных, к которым он относился как к суррогатным детям.
— Сэнди, — повторил Умник, хотя теперь его голос звучал по-другому, немного мягче и примирительнее. — Сделай перерыв. Иди домой.
Сначала Ведж подумал, что он дома. Он проснулся в темной комнате, в постели, на чистых простынях. Он ничего не мог разглядеть. Затем он заметил единственную полоску света под тем, что, должно быть, было закрытой дверью. Он поднял голову, чтобы рассмотреть поближе. Вот тогда-то его и пронзила боль. И вместе с болью пришло осознание того, что он на самом деле был очень далеко от дома. Он вернул голову на подушку и продолжал смотреть в темноту открытыми глазами.
Сначала он не мог точно вспомнить, что произошло, но постепенно начали всплывать подробности: его правое крыло танцует вдоль границы… потеря контроля над полетом… его попытка катапультироваться… его спуск к Бандар — Аббасу… он курил "Мальборо" на асфальте… Человек со шрамами… давление этой трехпалой хватки на его плечо. Потребовалась целая ночь, чтобы эти детали всплыли на поверхность.
Он провел языком по рту и почувствовал щели между зубами. Его губы распухли и покрылись волдырями. По краям занавесок начал пробиваться свет. Вскоре Ведж смог разглядеть окружающее, но его зрение было затуманенным. Один его глаз заплыл и был закрыт, а другим он едва мог видеть.
Без своего зрения он бы никогда больше не полетел.
Все остальное заживет. Все остальное можно было бы отменить. Только не это.
Он попытался поднести руку к лицу, но рука не могла пошевелиться. Его запястья были прикованы наручниками к каркасу кровати. Он потянул, а затем потянул снова, его путы загремели, когда он попытался дотронуться до своего лица. Торопливая процессия шагов приблизилась к его комнате. Дверь его кабинета открылась; на ярко освещенном пороге балансировала молодая медсестра в хиджабе. Она прижала палец ко рту, заставляя его замолчать. Она не подходила слишком близко. Она сложила обе руки в умоляющем жесте и тихо заговорила на языке, которого Ведж не понимал. Потом она ушла. Он слышал, как она бежит по коридору.
Теперь в его комнате было светло.
В дальнем углу на металлическом кронштейне висел телевизор.
На его дне что-то было написано.
Ведж расслабил свою пульсирующую голову на подушке. Своим не заплывшим глазом он сосредоточился на телевизоре и фрагменте текста, выбитом у его основания. Это потребовало от него всей концентрации, но постепенно буквы стали четче, сглаживаясь по краям. Изображение сгустилось, попав в фокус. Затем он смог разглядеть это, почти с четкостью двадцать на двадцать, это фантастическое и спасительное имя: PANASONIC.
Он закрыл глаза и проглотил небольшой комок эмоций в горле.
— Доброе утро, майор Ведж, — раздался голос, когда он вошел. У него был слабый британский акцент, и Ведж обратил свое внимание в его сторону. Мужчина был персом, с костлявым лицом, изрезанным плоскими углами, как лезвия нескольких ножей, и аккуратно подстриженной бородой. На нем был белый халат санитара. Его длинные, заостренные пальцы начали манипулировать различными трубками для внутривенных вливаний, которые выходили из рук Веджа, которые оставались прикованными наручниками к каркасу кровати.
Ведж одарил доктора своим лучшим вызывающим взглядом.
Доктор, пытаясь втереться в доверие, предложил немного дружеского объяснения. — С вами произошел несчастный случай, майор Ведж, — начал он, — поэтому мы доставили вас сюда, в больницу Арад, которая, уверяю вас, является одной из лучших в Тегеране. Ваш несчастный случай был довольно тяжелым, но всю прошлую неделю я и мои коллеги ухаживали за вами. — Затем доктор кивнул медсестре, которая последовала за ним вокруг кровати Веджа, как будто она была помощницей фокусника в разгар его представления. — Мы очень хотим вернуть вас домой, — продолжал доктор, — но, к сожалению, ваше правительство не помогает нам. Тем не менее, я уверен, что все это скоро разрешится, и вы отправитесь в путь. Как вам это, майор Ведж?
Ведж по-прежнему ничего не говорил. Он просто продолжал смотреть на нее своим пристальным взглядом.
— Верно, — сказал доктор, чувствуя себя неловко. — Ну, ты можешь хотя бы сказать мне, как ты себя чувствуешь сегодня?
Ведж снова посмотрел на телевизор; на этот раз "панасоник" попал в фокус немного быстрее. Он болезненно улыбнулся, а затем повернулся к доктору и сказал ему то, что, как он решил, будет единственным, что он скажет любому из этих гребаных людей: Его имя. Его звание. Его служебный номер.
Он сделал так, как ему сказали. Чоудхури ушел домой. Он провел вечер с Ашни, только они вдвоем. Он приготовил им куриные палочки и картофель фри, их любимые, и они посмотрели старый фильм "Братья Блюз", тоже их любимый. Он прочитал ей три книги доктора Сьюза, а на середине третьей —
Поэтому он бросил свою дочь в школе. Он вернулся домой. Он приготовил себе кофе во френч пресс, бекон, яйца, тосты. Затем он задумался, что еще он мог бы сделать. До обеда оставалась еще пара часов. Он дошел со своим планшетом до Логан—Серкл и сел на скамейку, читая ленту новостей; каждая часть репортажа — от международного раздела до национального раздела, до страниц общественного мнения и даже искусства — все это так или иначе касалось кризиса последних десяти дней. Передовицы были противоречивы. Один из них предостерег от фальшивой войны, сравнив инцидент в "Вэнь Жуй" с Тонкинским заливом, и предостерег от политиков-оппортунистов, которые сейчас, как и семьдесят лет назад, "
Чоудхури вспомнил своего одноклассника по аспирантуре, лейтенанта-коммандера военно-морского флота, матроса, прошедшего военную службу, который начинал санитаром в госпитале морской пехоты в Ираке. Однажды, проходя мимо своей каморки в кабинках для занятий, Чоудхури заметил старинную открытку с изображением американского авианосца "Мэн", прикрепленную к перегородке. Когда Чоудхури пошутил, что ему следовало бы иметь корабль, который
Чоудхури закрыл свою ленту новостей. Было почти время обеда. Он шел домой, погруженный в свои мысли. Его стремление к деэскалации не проистекало из каких-то его пацифистских склонностей. Он верил в применение силы — в конце концов, он работал в аппарате Совета национальной безопасности. Его страх эскалации был скорее инстинктивным. Он знал, что всем войнам присущ просчет; по своей природе он должен был существовать. Это потому, что, когда начинается война, обе стороны верят, что они победят.
Пока он шел, он изо всех сил пытался облечь свои оговорки в слова, как будто писал для себя доклад. К нему пришла его вступительная фраза. Это означало бы,
Он думал, что это было правдивое утверждение. Он размышлял о том, насколько чревато это заявление, насколько переоценка американской мощи может иметь катастрофические последствия. Но было время обеда, и он ничего не мог поделать с такими экзистенциальными вопросами, по крайней мере, в данный момент. Этот кризис, как и любой другой, скорее всего, пройдет. Более холодные головы одержат верх, потому что, казалось, так было всегда.
Он порылся в холодильнике. Там было пустовато.
На заднем плане транслировался канал Си-эн-эн. Ведущий объявил несколько экстренных новостей. — Мы получили эксклюзивное видео сбитого пилота морской пехоты майора Криса Митчелла…
Вздрогнув, Чоудхури стукнулся затылком о холодильник. Прежде чем он успел подойти к телевизору, он услышал предупреждение о том, что видео отредактировано и может вызвать беспокойство у некоторых зрителей. Чоудхури не стал ждать, чтобы увидеть это. Он уже знал, насколько это было плохо. Он сел в свою машину и помчался в офис, забыв выключить телевизор.
Он написал своей матери, чтобы узнать, может ли она забрать Ашни из школы, чтобы он не показался своей бывшей жене небрежным. Его мать немедленно ответила и, что для нее нехарактерно, не пожаловалась на очередное изменение плана. "Должно быть, она уже видела видео", — подумал Чоудхури. Он слушал радио во время пятнадцатиминутной поездки на работу; MSNBC, Fox, NPR, WAMU, даже местная хип-хоп станция WPGC — все говорили о том, что они только что видели. Качество изображения было зернистым, неровным, но на чем они все зациклились, так это на том, как Ведж — лежащий на боку, а этот грубый иранский офицер стоит над ним, пиная его по ребрам и голове, — продолжал повторять только его имя, звание и служебный номер.
Расхождение во взглядах, о котором Чоудхури прочитал в утренней газете, быстро уступило место консенсусу. Каждый голос, который он слышал по дороге на работу, соглашался: неповиновение, проявленное этим сбитым флаером, было примером для всех нас. Нами никто не будет помыкать, никто. Неужели мы забыли, кто мы такие? Неужели мы забыли дух, который сделал нас этой единой, незаменимой нацией? Чоудхури подумал о вчерашних дебатах в Ситуационном центре и политике президента по деэскалации. С выходом этого видео такая политика стала бы несостоятельной.
Когда он ворвался в свой офис, первым, кого он увидел, был Хендриксон, которого он не видел с начала кризиса. Офисы сотрудников службы национальной безопасности были забиты сотрудниками Пентагона, которые помогали — или иногда мешали — администрации реагировать на действия иранцев. — Когда поступило видео? — Спросил Чоудхури у Хендриксона.
Он вытащил Чоудхури в коридор. — Это поступило прошлой ночью, — сказал он заговорщическим шепотом, оглядываясь по сторонам, как будто собирался перейти дорогу. — Перехват сигналов от киберкомандования — странно, что он не исходил от АНБ. Похоже, этот иранский бригадир на видео потерял самообладание. У него хорошие связи, и его начальство не совсем верило в то, что он сделал, пока внутри страны не распространилась видеозапись допроса. Мы обнаружили это в их почтовом трафике. Киберзащита никогда не была сильной стороной иранцев. У них есть склонность сосредотачиваться на наступательных кибератаках, но они как бы забывают охранять дверь сарая.
— Как это попало в прессу? — спросил Чоудхури.
Хендриксон бросил на него взгляд, который Чоудхури видел много раз раньше, когда они посещали школу Флетчера, и либо Чоудхури, либо кто-то из его одноклассников задавал вопрос с настолько очевидным ответом, что сам вопрос раздражал Хендриксона. Тем не менее, Хендриксон обязал дать ответ. — А ты как думаешь? Утечка информации.
Прежде чем Чоудхури успел спросить Хендриксона, кто, по его мнению, слил видео, Трент Вайскарвер вышел из офиса в коридор, где стояли эти двое. Его очки без оправы балансировали на кончике носа, как будто он читал. Под мышкой у него было несколько папок с грифом совершенно секретно/нофорн. Основываясь на их толщине и на том факте, что они были бумажными, а не электронными, Чоудхури предположил, что это военные оперативные планы высочайшей секретности. Увидев Чоудхури, Уискарвер скорчил гримасу. — Разве я не говорил тебе взять выходной?
Капитан Сара Хант отважилась отправиться в комиссариат пешком. В течение трех недель она была заперта на базе без машины, живя в комнате в общежитии для холостых офицеров, где единственными удобствами были телевизор, по которому транслировали антисептически скучную передачу "Американские вооруженные силы", и мини-кухня с мини-холодильником, в котором не было льда. Почему военно-морской флот решил провести свою комиссию по расследованию здесь, в Йокосуке, а не в ее родном порту Сан-Диего, было для нее загадкой. Ее лучшим предположением было то, что они хотели избежать любого неуместного внимания, уделяемого процессу, но она не могла быть уверена. Военно-морской флот не был обязан объяснять свои решения никому, и уж точно не самому себе, по крайней мере, на ее уровне командования. И поэтому она провела недели, прошедшие после битвы за Риф Вредности, спрятавшись в этой паршивой комнате, раз или два в день отчитываясь перед невзрачным офисным зданием, чтобы давать записанные на пленку ответы на вопросы, и надеясь, что текущие обсуждения могут очистить ее имя, чтобы административный колпак, под который она была помещена, оставит ее в покое.
Она уже начала думать, что комиссия по расследованию может никогда не прийти к своему заключению, когда пришла оптимистичная записка в виде голосового сообщения, оставленного ее старым другом контр-адмиралом Джоном Хендриксоном, в котором он сообщал, что — случайно оказался на базе, и спрашивал, может ли он зайти выпить. Когда Хендриксон был лейтенантом факультета в Аннаполисе, он добровольно стал одним из тренеров по софтболу. Будучи мичманом, Хант была одним из его звездных игроков. Она была ловцом. А Хендриксон и другие игроки ласково прозвали ее "Каменной стеной" за то, как она защищала домашнюю зону. В тех случаях, когда их было слишком много, чтобы сосчитать, бегунья, занявшая третье место, оказывалась лежащей на спине вдоль базовой линии, уставившись в бескрайнее небо, в то время как мичман Сара "Стонуолл" Хант торжествующе возвышалась над ней с мячом в руке, а судья орал: — Аауут!
Теперь Сара Хант стояла в очереди к кассе в магазине. Она купила две упаковки IPA по шесть штук, банку ореховой смеси "Плантаторс", несколько крекеров, немного сыра. Стоя в очереди, она не могла избавиться от ощущения, что другие моряки не сводят с нее глаз. Они знали, кто она такая, украдкой поглядывали на нее, пытаясь притвориться, что не замечают ее. Она не могла решить, была ли эта реакция благоговением или презрением. Она участвовала в крупнейшем морском сражении своей страны со времен Второй мировой войны. На данный момент она была единственным офицером, который когда-либо командовал в море во время военно-морского сражения равного уровня, три ее подчиненных командира погибли вместе со своими кораблями. Пробираясь через очередь к кассе, она задавалась вопросом, что чувствовали моряки в Перл-Харборе в первые дни после этого легендарного поражения. Хотя в конечном счете они были отмечены, были ли ветераны той битвы сначала очернены? Неужели они должны были страдать из-за комиссий по расследованию?
Кассирша протянула Ханту квитанцию.
Вернувшись в свою комнату, она положила орехи в пластиковую миску. Она выложила крекеры и сыр на тарелку. Она открыла пиво. А потом она стала ждать.
Это не заняло много времени.
"Невозможно", подумала Хант.
Она урикнула, чтобы он вошел. Хендриксон открыл незапертую дверь, пересек комнату и сел напротив Хант за маленький столик на кухне. Он тяжело выдохнул, как будто устал; затем взял одну из бутылок пива, которые стояли на столе, покрываясь конденсатом, а также пригоршню соленых орешков. Они знали друг друга так хорошо, что никому из них не нужно было говорить.
— Мило - с этим стуком, — в конце концов сказал Хант.
— SOS, помнишь?
Она кивнула, а затем добавила: — Но это не Банкрофт-холл. Я не двадцатиоднолетний мичман, а ты не двадцатисемилетний лейтенант, тайком пробирающийся в мою комнату.
Он печально кивнул.
— Как Сьюзи?
— Прекрасно, — ответил он.
— Что с детьми?
— Тоже хорошо… Скоро внук, — добавил он, позволив своему голосу оживиться. — Кристин беременна. Время выбрано подходящее. Она только что закончила летный тур. Она назначена на береговую службу.
— Она все еще с тем парнем, художником?
— Графический дизайнер, — поправил Хендриксон.
— Умная девочка, — сказал Хант, подавленно улыбаясь. Если бы Хант когда—нибудь вышла замуж, она знала, что это должен был быть художник, поэт, кто—то, чьи амбиции — или их отсутствие — не противоречили ее собственным. Она всегда знала это. Вот почему несколько десятилетий назад она разорвала свой роман с Хендриксоном. Ни один из них в то время не был женат, так что то, что сделало это интрижкой — потому что интрижки незаконны, — было их несоответствием в ранге. Хендриксон думал, что после окончания Хантом университета Аннаполиса они смогут выйти на свободу. Несмотря на чувства Ханта к Хендриксону, которые были настоящими, она знала, что никогда не сможет быть с ним или, по крайней мере, никогда не сможет быть с ним и сделать карьеру, которую хотела. Когда она объяснила эту логику за несколько недель до ее выпуска, он сказал ей, что она любовь всей его жизни, и за прошедшие тридцать лет он ни разу не опроверг это утверждение. Она предложила ему только то же каменное молчание, которое они разделяли сейчас, и в этот момент снова напомнила ему о ее тезке из тех лет назад — Стоунуолл.
— Как ты держишься? — В конце концов Хендриксон спросил ее.
— Отлично, — сказала она, делая большой глоток пива.
— Комиссия по расследованию почти закончила свой отчет, — сказал он.
Она отвернулась от него, посмотрела в окно, в сторону порта, где за последнюю неделю заметила необычно большое скопление судов.
— Сара, я перечитал то, что произошло…. Военно-морской флот должен был наградить тебя медалью, а не расследованием. Он протянул руку и положил ладонь ей на плечо.
Ее взгляд оставался прикованным к акрам закрепленной серой стали. Чего бы она только не отдала, чтобы оказаться на палубе любого из этих кораблей, а не здесь, запертая в этой комнате, в конце прерванной карьеры. — Они не дают медалей, — сказала она, — коммодорам, которые теряют все свои корабли.
— Я знаю.
Она уставилась на него. Он был неподходящим мишенью для ее обид: от уничтожения ее флотилии до ее медицинской отставки; вплоть до ее решения никогда не заводить семью, сделать Флот своей семьей. Хендриксон сделал карьеру, позолоченную командованием на всех уровнях, престижными стипендиями, впечатляющими учеными степенями и даже должностью в Белом доме, а также имел жену, детей, а теперь и внука. У Хант никогда не было ничего подобного, или, по крайней мере, не в тех пропорциях, на которые она когда-то надеялась. — Ты поэтому пришел сюда? — с горечью спросила она. — Чтобы сказать мне, что я должна была получить медаль?
— Нет, — сказал он, убирая руку с ее руки и садясь на свое место. Он наклонился к ней, как будто на мгновение мог зайти так далеко, чтобы напомнить ей об их разнице в ранге, что даже она могла оттолкнуть его слишком далеко. — Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что комиссия по расследованию установит, что ты сделала все возможное, учитывая обстоятельства.
— Что это за обстоятельства?
Хендриксон схватил горсть орехов, отправляя их по одному в рот. — Это то, что я надеялся, что ты можешь мне сказать.
Комиссия по расследованию была не единственной причиной, по которой Хендриксон прилетел из Вашингтона в Йокосуку. Это должно было быть очевидно Хант, но не было. Она была так погружена в свое собственное горе, в свое собственное разочарование, что не придавала большого значения более широким событиям. — Ты здесь, чтобы координировать наши действия? — спросила она.
Он кивнул.
— Каким будет наш ответ?
— Я не имею права говорить, Сара. Но ты можешь себе представить.
Она оглянулась на порт, заполненный кораблями, на два авианосца на якоре, усеянные припаркованными истребителями на их палубах, на низко посаженные подводные лодки, задумчиво стоящие на поверхности, а затем на новые полупогружные фрегаты и более традиционные эсминцы с их похожими на лезвия корпусами, обращенными в море.
Это был ответ.
— Куда вы и ваши боссы собираетесь отправить эти корабли?
Он не ответил, но вместо этого затронул целый ряд технических вопросов. — Вы сообщили комиссии по расследованию, что ваша связь прервалась. Мы не выяснили, как они это сделали, но у нас есть несколько теорий … — Он спросил ее о частоте помех, которые она слышала от своих неисправных радиостанций, о том, выключился ли терминал "Иджис" или просто завис. Он задал еще ряд рунических вопросов, превышающих классификационный уровень комиссии по расследованию. Она отвечала — по крайней мере, как могла, — пока не смогла больше этого выносить, пока вопросы Хендриксона не начали доказывать, что какой бы ответ он и его хозяева в Белом доме ни планировали против своих противников в Пекине, он был обречен на катастрофу.
— Разве ты не понимаешь? — наконец сказала она раздраженно. — Технические детали того, что они сделали, вряд ли имеют значение. Победить технологию можно не с помощью новых технологий. Это происходит без каких-либо технологий. Они ослепят слона, а потом сокрушат его.
Он бросил на нее смущенный, косой взгляд. — Какой слон?
— Мы, — добавила она. — Мы — этот слон.
Хендриксон допил остатки своего пива. Это был долгий день и трудные несколько недель, сказал он ей. Он возвращался утром, чтобы проведать ее, а на следующий день улетал самолетом. Он понял, о чем она говорила, или, по крайней мере, хотел понять. Но администрация, объяснил он, находилась под огромным давлением, требуя что-то предпринять, каким-то образом продемонстрировать, что их не запугаешь. Дело было не только в том, что произошло здесь, но и в этом пилоте, сказал он, в этом морпехе, который был сбит. Затем он задумался о проклятии внутренней политики, определяющей международную политику, встал со своего места и направился к двери. — Значит, мы продолжим завтра? — спросил он.
Она не ответила.
— Хорошо? — добавил он.
Она кивнула. — Хорошо. — Когда он уходил, она закрыла за ним дверь.
В ту ночь ее сон был скудным и пустым, за исключением одного сна. Он был в этом замешан. А военно-морской флот — нет. Это были они вдвоем в альтернативной жизни, где их выбор был другим. Она проснулась от этого сна и плохо спала остаток ночи, потому что продолжала пытаться вернуться к нему. На следующее утро она проснулась от стука в дверь. Но это был не он; это был не его знакомый стук SOS, просто обычный стук.
Когда она открыла свою дверь, прыщавый моряк передал сообщение. В тот же день она должна была явиться в комиссию по расследованию для окончательного собеседования. Она поблагодарила моряка и вернулась в свою полутемную комнату, где тьма сгустилась в пустых углах. Она раздвинула шторы, чтобы впустить свет. Это на мгновение ослепило ее.
Она потерла глаза и посмотрела вниз, на порт.
Он был пуст.
Кассем Фаршад согласился на предложенную ему сделку. Взыскание против него было решительным и быстрым. Менее чем через месяц ему было вручено письмо с выговором за его выходки во время допроса американского пилота, за которым последовала досрочная отставка. Когда он спросил, есть ли кто-нибудь еще, к кому он мог бы обратиться со своим делом, административный сотрудник, которого послали сообщить новости, показал ему нижнюю часть страницы, на которой стояла подпись самого старика, генерал-майора Мохаммеда Багери, начальника Генерального штаба Вооруженных сил. Когда Фаршад получил письмо, он был временно отстранен от работы дома, в загородной резиденции своей семьи в часе езды от Исфахана. Это напомнило ему дом Сулеймани в Канат-и-Малеке. Там было спокойно, тихо.
Фаршад попытался привыкнуть к рутине. В первые несколько дней он каждое утро проходил пешком свои три мили и начал перебирать коробки с записными книжками, которые вел на протяжении всей своей карьеры. У него была идея написать мемуары, может быть, что-нибудь поучительное для молодых офицеров. Однако ему было трудно сосредоточиться. Его мучил фантомный зуд в отсутствующей ноге, чего он никогда раньше не испытывал. В полдень он прерывал свои попытки писать и отправлялся на пикник к вязу, который рос в поле на дальнем конце его участка. Он отдыхал, прислонившись спиной к дереву, и ел простой обед: вареное яйцо, кусок хлеба, несколько оливок. Он так и не закончил свою трапезу. В последнее время у него пропал аппетит, и он оставлял остатки для пары белок, которые жили на дереве и которые с каждым днем подбирались к нему все ближе и ближе в поисках его объедков.
Он вспомнил, а затем снова вспомнил свой последний разговор со старым генералом о том, как Сулеймани пожелал ему солдатской смерти. Фаршад ничего не мог с собой поделать; он чувствовал, что его вспышка гнева в Бандар-Аббасе подвела старого друга его отца. С другой стороны, нанесение побоев заключенному никогда прежде не было основанием для увольнения офицера Революционной гвардии. В Ираке, Афганистане, Сирии и Палестине на протяжении всей его карьеры разведывательная работа часто велась с помощью кулаков. Он знал многих, кто достиг высоких командных постов только благодаря своей жестокости. Но начальство Фаршада ожидало от него большего. Они сказали ему — в недвусмысленных выражениях, — что он был самым младшим человеком, которому они могли доверять. И он предал это доверие. Хотя они могли подумать, что Фаршад на мгновение потерял контроль над собой в присутствии дерзкого американского летчика, это было гораздо глубже.
Фаршад не потерял контроль.
Отнюдь нет.
Он точно знал, что делал. Он точно знал, насколько важен этот американец, даже если и не понимал всех деталей. Что он знал, так это то, что, избивая этого американца до полусмерти, он приближал свою страну к войне с тем же альянсом западных держав, который убил и его собственного отца, и старого генерала. "Возможно, ни один из них не будет разочарован во мне в конце концов", — подумал Фаршад. Возможно, они гордились бы мной за то, что я подвел наш народ на один шаг ближе к неизбежной конфронтации с Западом, которой наши беспомощные лидеры долгое время избегали. Он думал о себе как о том, кто воспользовался возможностью, предоставленной ему судьбой. Но, похоже, это имело неприятные последствия и стоило ему заката его карьеры.
В течение нескольких дней, а затем и недель Фаршад придерживался своего обычного режима, и в конце концов фантомный зуд в отсутствующей ноге начал утихать. Он жил один в пустом доме своей семьи, проходил пешком свои три мили, совершал прогулку во время ланча. С каждым днем пара белок, живших на дереве, подходила все ближе, пока одна из них, чей мех был очень насыщенного коричневого оттенка и которую он принял за самца (в отличие от самки, чей хвост был снежно-белым), не набралась достаточно смелости, чтобы поесть. ладонь руки Фаршада. После обеда он возвращался домой и писал всю вторую половину дня. Вечером он готовил себе простой ужин, а потом читал в постели. Его существование свелось к этому. После карьеры, когда он командовал сотнями, а иногда и тысячами людей, его удивляло, как ему нравилось отвечать только за себя.
Никто не заходил.
Телефон не зазвонил.
Он был один.
Так проходили недели, пока однажды утром он не заметил, что единственная дорога, которая граничила с его владениями, была забита военными транспортами, даже случайными гусеничными машинами. Они изрыгали дым. За линией деревьев, которые частично скрывали его дом, он мог видеть, как они застряли в пробке, созданной ими самими, когда офицеры и унтер-офицеры выкрикивали приказы своим водителям, пытаясь сдвинуть дело с мертвой точки. Казалось, они в бешенстве стремились добраться до места назначения. Позже тем же утром, когда Фаршад неторопливо заполнял тетрадь своими воспоминаниями, зазвонил телефон, напугав его так сильно, что ручка подпрыгнула по странице.
— Привет, — ответил он.
— Это бригадный генерал Кассем Фаршад? — раздался голос, который он не узнал.
— Кто это? — спросил я.
Голос быстро представился, как будто его имя было предназначено для того, чтобы его забыли, а затем сообщил бригадному генералу, что Генеральный штаб Вооруженных сил отдал приказ о мобилизации офицеров в отставке и запасе. Затем Фаршаду дали адрес приемной комиссии. Здание находилось в неприметной части Исфахана, вдали от военных центров власти в Тегеране, где он провел большую часть своей карьеры. Фаршад закончил записывать подробности того, куда он должен был явиться, оставив свои заметки на клочке бумаги. Он почувствовал искушение расспросить голос о подробностях того, какой инцидент ускорил эту мобилизацию, но решил этого не делать. Он думал, что знает или, по крайней мере, обладает инстинктом. Когда Фаршад спросил, есть ли что-нибудь еще, голос ответил "нет" и пожелал ему всего хорошего.
Фаршад положил трубку. У него наверху было радио. Он мог бы включить его, чтобы узнать, что конкретно произошло, но не хотел, по крайней мере, пока. Был полдень, и он хотел собрать свой обед, прогуляться и посидеть под своим деревом, как это уже вошло у него в привычку. Фаршад знал, что если он не явится на службу, то выхода не будет. Никто не посмеет сказать, что он недостаточно сделал для Исламской Республики. Несколько недель назад его выбор был бы легким; он бы собрал свои вещи и с радостью отправился на другую войну. Но, к его удивлению, он начал ценить эту более спокойную жизнь. Он даже начал воображать, что мог бы поселиться здесь, в деревне, с некоторым удовлетворением.
Он вышел из дома на прогулку.
Его походка была свободной, а темп быстрым.
По утоптанным в грязи дорогам, мимо полей полевых цветов, по пешеходному мосту, перекинутому через поток талых ледников, он шел и шел, гораздо дальше, чем обычно в такое утро. Каждый вдох наполнял его легкие, и он чувствовал себя сильным, даже умиротворенным. У него не было никаких обязательств следовать приказам, отдаваемым голосом по телефону, по крайней мере, никаких моральных обязательств. Он сделал достаточно. И если он умер старым в своей постели, то гораздо более великих солдат, чем он, постигла та же скромная участь. Война отняла у него все — сначала отца, а со временем и мать, которая так и не оправилась от этой потери, — и все, что осталось, — это земля, принадлежавшая его семье. Почему война должна отнимать у него эту последнюю меру мира?
К тому времени, как Фаршад добрался до знакомого дерева, он был смертельно голоден. Он прошел пешком почти вдвое больше обычного расстояния. Это был первый раз за долгое время, когда у него был такой аппетит. Прислонившись спиной к стволу дерева, он ел. Он смаковал каждый кусочек, запрокидывая голову вверх, когда пятнистый солнечный свет просачивался сквозь кроны ветвей и падал на его улыбающееся лицо.
Он уже покончил с едой и собирался вздремнуть, когда к нему приблизилась знакомая пара белок. Он почувствовал, как одна, более темная белка коснулась его ноги. Когда он открыл глаза, она была прямо там, в то время как другая, меньшая белка, самка с белоснежным хвостом, задержалась неподалеку, наблюдая. Фаршаду было неприятно, что у него не было ни крошки еды, чтобы предложить им. Он стряхнул с рубашки несколько хлебных крошек и положил их на ладонь; это было лучшее, что он мог сделать. Более темная белка подошла ближе, чем когда-либо прежде, усевшись на запястье Фаршада, в то время как он опустил голову в сложенную чашечкой ладонь Фаршада. Фаршад был поражен. Он не думал, что возможно, чтобы что-то, особенно белка, могло так не бояться его, так доверять.
В своем изумлении Фаршад не заметил, что темная белка едва ли удовлетворилась скудными крохами. Когда белка доела свой маленький кусочек еды, она кивнула головой в сторону Фаршада, а затем, поняв, что больше ничего не будет предложено, впилась зубами в ладонь Фаршада.
Фаршад не дрогнул. Он не выругался, не выронил белку и не прижал ладонь к груди. Его реакция была другой, но такой же рефлекторной. Он обхватил темную белку вокруг тела и сжал. Приятель белки, который ждал на более осторожном расстоянии, начал бегать бешеными кругами. Фаршад сжал сильнее. Он не мог остановиться, даже если бы захотел. И какая-то часть его действительно хотела остановиться, та же самая часть, которая хотела остаться здесь, под этим деревом. Тем не менее, он сжал так сильно, что его собственная кровь, кровь от укуса, начала просачиваться между пальцами. Тело темной белки билось и дергалось.
Пока Фаршаду не показалось, что он выжимает пустую губку. Он встал и бросил мертвую белку у корней дерева.
Ею приятель подбежал к нему и взглянул на Фаршада, который оглянулся через плечо в том направлении, откуда он пришел. Он медленно пошел обратно к дому, к клочку бумаги с адресом.
Новая работа Линь Бао, заместителя командующего военно-морскими операциями при Центральном военном совете, представляла собой бюрократическую трясину. Хотя министерство находилось на военном положении, это только увеличивало интенсивность и частоту бесконечных совещаний персонала, на которых ему приходилось присутствовать. Линь Бао часто видел министра Чана на этих встречах, но министр никогда больше не поднимал вопрос о просьбе Линь Бао командовать "Чжэн Хэ", не говоря уже о каком-либо командовании. А у Линь Бао не было права поднимать эту тему. На первый взгляд его работа была подходящей и важной, но в глубине души он чувствовал, что ему еще далеко до возвращения на службу в море. С тех пор как авианосная боевая группа "Чжэн Хэ" одержала великую победу над американцами, в Линь Бао начала нарастать паника.
Он не мог точно определить это как что-то одно, а скорее как совокупность раздражений, обыденных мелочей, которые иногда могут сделать жизнь невыносимой. Как военный атташе в Соединенных Штатах, его положение было исключительным и имело огромное значение. Теперь, когда его страна столкнулась с величайшим военным кризисом за последнее поколение, ему приходилось каждое утро ездить на работу в Министерство обороны. У него больше не было водителя, которым он наслаждался в Вашингтоне. Когда его жене понадобилась машина, чтобы отвезти дочь в школу, он был вынужден ездить на работу на машине. Зажатый на заднем сиденье микроавтобуса между двумя невысокими офицерами, которые не говорили ни о чем, кроме баскетбола, и чья карьера давно зашла в тупик, он не мог представить, что когда-нибудь встанет на мостик своего собственного авианосца.
Эти недели принесли Ма Цяну только восторг. Было объявлено, что за свои действия он получит орден Первого августа — величайшую возможную воинскую награду. Как только награда была вручена Ма Цяну, Линь Бао понял, что крайне маловероятно, что он когда-либо примет командование "Чжэн Хэ". Однако какое бы разочарование он ни испытывал, оно было смягчено его признательностью за то, что их недавняя акция против американцев вызвала события, неподвластные ни одному человеку.
И вот Линь Бао продолжил свою штабную работу. Он продолжал работать в министерстве с офицерами, которых считал ниже себя. Он никогда больше не заговаривал о своих амбициях командовать перед министром Чангом, и он мог чувствовать, как проходит время. Пока вскоре она не была прервана — как это всегда бывает — непредвиденным событием.
Неожиданным событием стал телефонный звонок Линь Бао, поступивший из штаба флота Южного моря в Чжаньцзяне. В то утро разведывательный беспилотник засек "значительные американские военно-морские силы", двигавшиеся на юг со скоростью примерно двенадцать узлов в направлении островов Спратли по маршруту, который часто использовался для их так называемого "патрулирования свободы судоходства". Сразу после того, как беспилотник заметил американские корабли, связь между ним и штабом флота Южного моря прервалась. С Центральной военной комиссией связался сам командующий флотом Южного моря. Его вопрос был прост: должен ли он рискнуть послать еще один беспилотник?
Прежде чем Линь Бао успел высказать свою мысль по этому поводу, в его рабочем кабинете поднялся небольшой переполох, когда вошел министр Чан. Офицеры среднего звена и младшие матросы, служившие клерками, вытянулись по стойке смирно, когда министр пронесся мимо них, в то время как сам Линь Бао встал, сжимая телефонную трубку. Он начал объяснять ситуацию, но министр Чан поднял протянутую ладонь, словно желая избавить его от лишних хлопот. Он уже знал о дроне и о том, что он видел. И он уже знал свой ответ, схватив телефонную трубку, так что теперь Линь Бао был посвящен только в одну сторону разговора.
— Да… да… — нетерпеливо пробормотал министр Чан в трубку. — Я уже получил эти отчеты.
Затем неслышный ответ.
— Нет, — ответил министр Чан, — о другом полете не может быть и речи.
И снова невнятный ответ.
— Потому что вы потеряете и его, — коротко ответил министр Чан. — Мы сейчас готовим ваши заказы и передадим их в течение часа. Я бы рекомендовал вам отозвать весь персонал, находящийся в отпуске на берег или в другом месте. Планируй быть занятым. — Министр Чан повесил трубку. Он сделал один-единственный раздраженный вдох. Его плечи поникли, как будто он очень устал. Он был похож на отца, чей ребенок в очередной раз горько разочаровал его. Затем он поднял глаза и с преобразившимся выражением лица, словно заряженный энергией для выполнения любой предстоящей задачи, приказал Линь Бао следовать за ним.
Они быстро шли по обширным коридорам Министерства обороны, небольшая свита сотрудников министра Чана следовала за ними. Линь Бао не был уверен, каким был бы ответный шаг министра Чана, если бы не развертывание еще одного разведывательного беспилотника. Они вошли в тот же конференц-зал без окон, где впервые встретились.
Министр Чан занял свое место во главе стола, откинувшись назад в своем мягком вращающемся кресле, сложив ладони на груди и переплетя пальцы. — Я подозревал, что именно так поступят американцы, — начал он. — Это разочаровывающе предсказуемо…. — Один из подчиненных в аппарате министра Чана настраивал защищенную видеоконференцию, и Линь Бао был уверен, что знает, с кем они скоро будут разговаривать. — По моим оценкам, американцы послали две авианосные боевые группы — "Форд" и
— Но наша сила в том, чем она всегда была, — в нашем разумном терпении. Американцы не способны вести себя терпеливо. Они меняют свое правительство и свою политику так же часто, как времена года. Их дисфункциональный гражданский дискурс неспособен обеспечить международную стратегию, которая просуществует более нескольких лет. Они руководствуются своими эмоциями, своей беспечной моралью и верой в свою драгоценную незаменимость. Это прекрасное расположение для нации, известной тем, что она снимает фильмы, но не для нации, которая выживет, как мы пережили тысячелетия…. И где будет Америка после сегодняшнего дня? Я верю, что через тысячу лет об этом даже не будут вспоминать как о стране. Это просто запомнится как мгновение. Мимолетный миг.
Министр Чан сидел, положив ладони на стол, и ждал. Напротив него находился центр видеоконференции, который еще не установил безопасное соединение. Он уставился на пустой экран. Его концентрация была напряженной, как будто он хотел, чтобы появился образ его собственного будущего. А потом включился экран. Ма Цян стоял на мостике "Чжэн Хэ" точно так же, как и шесть недель назад. Единственным отличием была желто-золотисто-красная лента со звездой в центре, прикрепленная над карманом его огнестойкого комбинезона: Орден Первого августа.
— Адмирал Ма Цян, — официально начал министр, — разведывательный самолет нашего флота Южного моря пропал примерно в трехстах морских милях к востоку от вашего текущего местоположения. Ма Цян выпрямился в кадре, стиснув зубы. Было очевидно, что он понимал последствия такого исчезновения. Министр продолжил: — Вся наша группировка спутников теперь находится под вашим командованием. Центральная военная комиссия предоставляет вам все разрешения на контингент.
Ма Цян медленно кивнул головой, как бы отдавая дань уважения огромному размаху миссии, на которую он теперь был возложен, и Линь Бао неявно понимал, что это было не что иное, как уничтожение двух американских авианосных боевых групп.
— Желаю удачи.
Ма Цян снова кивнул.
Соединение отключилось, и экран погас. Хотя конференц-зал был далеко не пуст, различные сотрудники входили и выходили, за столом сидели только Линь Бао и министр Чан. Министр погладил свой гладкий круглый подбородок, и впервые за это утро Линь Бао уловил намек на неуверенность в выражении его лица.
— Не смотрите на меня так, — сказал министр Чан.
Линь Бао отвел глаза. Возможно, выражение его лица выдало его мысли, которые заключались в том, что он наблюдал за человеком, который обрек на смерть тысячи других людей. Неужели кто-нибудь из них действительно думал, что их военно-морской флот, несмотря на свои передовые кибернетические возможности, справится с задачей уничтожения двух авианосных боевых групп США? "Джеральд Р. Форд" и
Министр Чан настоял, чтобы Линь Бао сидел рядом с ним, в то время как в течение всего этого дня вереница подчиненных входила и выходила из конференц-зала, получая приказы и сообщая новости. Утро растянулось до полудня. План обрел форму. "Чжэн Хэ" маневрировал на блокирующей позиции к югу от цепи островов Спратли, разворачиваясь в боевом порядке в направлении последней зарегистрированной позиции "Форда" и "Миллера
Таков был план.
Но к вечеру американцев по-прежнему не было видно.
Ма Цян снова участвовал в видеоконференции, информируя министра Чана о расположении его сил, которые в тот момент были развернуты в форме гоночного трека, простирающегося на десятки морских миль. Пока Ма Цян рассказывал о текущих условиях на море, Линь Бао украдкой взглянул на часы.
— Почему вы смотрите на часы? — рявкнул министр Чанг, прерывая брифинг.
Линь Бао почувствовал, как его лицо покраснело.
— Тебе нужно быть где-нибудь еще?
— Нет, товарищ министр. Больше мне некуда идти.
Министр Чан кивнул в сторону Ма Цяна, который продолжил свой брифинг, в то время как Линь Бао устало опустился в свое кресло. Его автобус уехал пятнадцать минут назад. Он понятия не имел, как доберется домой.
Зазвонил телефон. — Ты уже встал?
— Теперь встал.
— Дело плохо, Сэнди.
— Что случилось? — спросил он Хендриксона, проглатывая сухость в горле и протирая глаза, его зрение медленно фокусировалось, чтобы он мог прочитать цифровой дисплей своего будильника.
— "Форд" и "Миллер", они исчезли.
— Что значит
— Они напали на нас, или заблокировали нас, или я даже не знаю, как это описать. Отчеты — ничего не сработало. Мы были слепы. Когда мы запустили наши самолеты, их авионика замерзла, их навигационные системы вышли из строя, а затем были отключены. Пилоты не могли катапультироваться. Ракеты не выстрелят. Десятки наших самолетов утонули. А потом они набросились на нас со всем, что у них было. Авианосец, фрегаты и эсминцы, дизельные и атомные подводные лодки, стаи беспилотных торпедных катеров, гиперзвуковые крылатые ракеты с полной скрытностью, наступательные кибератаки. Мы все еще собираем все это воедино. Все это произошло в середине прошлой ночи…. Господи, Сэнди, она была права.
— Кто был прав?
— Сара — Сара Хант. Я видел ее несколько недель назад, когда был в Йокосуке.
Чоудхури знал, что комиссия по расследованию сняла с Ханта все обвинения в битве у рифа Мисчиф и гибели ее флотилии, но он также знал, что военно-морской флот хотел списать ее поражение на случайность. Это было бы гораздо проще, чем пристально смотреть на обстоятельства, которые привели к этому. Теперь военно-морской флот — или нация — не могли бы игнорировать катастрофу такого масштаба. Тридцать семь уничтоженных военных кораблей. Погибли тысячи моряков.
— Как мы справились? — Осторожно спросил Чоудхури. — Наша авиация дальнего действия нанесла какие-нибудь попадания? Сколько их мы потопили?
— Ни одного, — сказал Хендриксон.
— Ни одного?
На линии на мгновение воцарилась тишина. — Я слышал, что мы, возможно, нанесли удар по их авианосцу "Чжэн Хэ", но мы не потопили ни одного из их кораблей.
— Боже мой, — сказал Чоудхури. — Как реагирует Умникарвер?
Он уже встал, включил прикроватную лампу и влезал в штанины брюк, которые повесил на спинку стула. Он прибыл в эти скромные покои в пристройке для посетителей посольства два дня назад. Пока Чоудхури одевался, Хендриксон объяснил, что новости еще не просочились в общественность: одним из преимуществ отключения, которое использовали китайцы, было то, что оно позволяло администрации контролировать новости или, по крайней мере, контролировать их до тех пор, пока китайцы не использовали эту информацию против них. Чего они, как ни странно, еще не сделали.
Хендриксон объяснил, что Белый дом поддался панике. — Господи, что скажет страна? — таков был ответ президента, когда он услышал эту новость. Трент Уискарвер связался с NORAD и повысил уровень угрозы до DEFCON 2, обратившись к президенту с просьбой повысить его до DEFCON 1. На экстренном заседании Совета национальной безопасности он также запросил упреждающее разрешение на тактический ядерный пуск против авианосной боевой группы "Чжэн Хэ" при условии, что ее можно будет обнаружить и нацелить. Примечательно, что его просьба не была отклонена сразу. Президент, который всего несколько дней назад хотел деэскалации напряженности, теперь принимал такую забастовку.
Деэскалация была единственной причиной, по которой администрация направила Чоудхури в Нью-Дели. Переговоры об освобождении майора Криса "Веджа" Митчелла продвинулись до такой степени, что иранцы согласились перевезти его в свое посольство в Индии, и обмен пленными казался неизбежным. Чоудхури полагал — и аналитики из ЦРУ поддерживали его, — что единственная причина, по которой иранцы медлили с освобождением майора, заключалась в том, что они хотели, чтобы его раны немного затянулись, особенно его лицо. Последний контакт Чоудхури с иранцами — контакт при посредничестве официальных лиц Министерства иностранных дел Индии — они заверили его, что майор Митчелл будет освобожден в течение недели, как он теперь объяснил Хендриксону.
— Неделя — это слишком долго, — ответил Хендриксон. — Как только иранцы узнают, что произошло, — если они еще не знают, — они заберут майора Митчелла обратно в Тегеран. Ты должен вытащить его прямо сейчас или, по крайней мере, попытаться. Вот почему я звоню—На линии повисла пауза, поскольку Чоудхури недоумевал, как Хендриксон мог ожидать от него выполнения такой задачи. Затем Хендриксон добавил: — Сэнди, мы на войне. Возможно, когда-то эти слова звучали мелодраматично, но теперь это было не так; они стали констатацией факта.
Рассвет рассеял туман, и день стал ярким и чистым. Три корабля на горизонте. Эсминец. Фрегат. Крейсер.
Они плыли медленно, фактически почти не двигаясь. Фрегат и крейсер находились очень близко друг к другу, эсминец — чуть дальше. Этот вид из окна Сары Хант рано утром представлял собой любопытное зрелище. Ее рейс в Сан-Диего был запланирован на более поздний срок в тот же день. Наблюдая, как три корабля, хромая, приближаются, она задавалась вопросом, войдут ли они в порт к тому времени, когда она уйдет. То, что она увидела, не имело для нее особого смысла. Где были "Форд" и
Вспыхнула красная вспышка, за ней последовала еще одна, а затем еще две. На палубе эсминца горел сигнальный фонарь; он начал мигать.
Три коротких… три длинных… три коротких…
Хант сразу же распознала это сообщение. Она выбежала из своей казармы в сторону штаба Седьмого флота.
Победа была полной. Сверх того, на что они могли надеяться.
Это почти выбило их из колеи.
Было уже за полночь, когда Ма Цян доложил о контакте с авангардом эсминцев из боевой группы Форда. Он смог нейтрализовать их системы вооружения и связи с помощью тех же наступательных кибернетических возможностей, которые его флот использовал несколько недель назад с большим эффектом возле рифа Мисчиф. Это позволило дюжине его малозаметных беспилотных торпедных катеров приблизиться на расстояние километра к авангарду и выпустить свои снаряды. Что они и сделали, с разрушительным эффектом. Три прямых попадания в три американских эсминца. Они погрузились менее чем за десять минут и исчезли. Это был первый удар, нанесенный в темноте. Когда эту новость сообщили в Министерстве обороны, раздались бурные аплодисменты.
После этого всю ночь их удары сыпались одна за другой.
Один вылет четырех Shenyang J-15, запущенных с "Чжэн Хэ", принес в общей сложности пятнадцать прямых попаданий, разделенных между тремя эсминцами, двумя крейсерами и фрегатом, потопив все шесть. Полдюжины вооруженных торпедами вертолетов Камова, выпущенных с трех отдельных фрегатов класса Jiangkai II, получили четыре попадания из шести, одно из которых поразило сам "Форд", выведя из строя его руль. Это был бы первый из многих ударов по обоим американским авианосцам. Эти авианосцы ответили запуском своих самолетов, в то время как надводные корабли ответили запуском своих снарядов, но все они стреляли вслепую, не только во тьму той ночи, но и в более глубокую тьму того, что они больше не могли видеть, полагаясь на технологии, которые им не служили. Китайское кибер-доминирование разгром американских войск был полным. Высокоразвитый искусственный интеллект позволил "Чжэн Хэ" использовать свои киберинструменты точно в нужный момент для проникновения в системы США с помощью высокочастотного механизма доставки. Скрытность была второстепенным инструментом, хотя и не маловажным. В конце концов, именно огромное расхождение в наступательных кибернетических возможностях — невидимое преимущество — позволило "Чжэн Хэ" направить гораздо большие силы в глубины Южно-Китайского моря.
В течение четырех часов непрерывный поток сообщений просачивался с мостика "Чжэн Хэ" обратно в Министерство обороны. Удары, нанесенные по приказу Ма Цяна, обрушились с поразительной быстротой. Не менее примечательным было и то, что они пали с такой малой ценой. За два часа сражения они не потеряли ни одного корабля или самолета. Затем произошло невообразимое, событие, которое Линь Бао никогда не думал, что увидит в своей жизни. В 04:37 одиночная дизель-электрическая подводная лодка класса "Юань" проскользнула к корпусу "Миллера", затопила его торпедные аппараты и открыла огонь в упор.
После столкновения авианосцу потребовалось всего одиннадцать минут, чтобы затонуть.
Когда поступила эта новость, в Министерстве обороны не было никаких аплодисментов, как это было раньше. Только тишина. Министр Чан, который всю ночь усердно сидел во главе стола заседаний, встал и направился к двери. Линь Бао, как второй по старшинству офицер в зале, счел своим долгом спросить его, куда он направляется и когда может вернуться — битва еще не закончилась, напомнил он министру. "Форд" был там, раненый, но все еще представлял угрозу. Министр Чан снова повернулся к Линь Бао, и выражение его лица, которое обычно было таким жизнерадостным, казалось усталым, искаженным усталостью, которую он скрывал все эти много недель.
— Я просто вышел подышать свежим воздухом, — сказал он, взглянув на часы. — Скоро взойдет солнце. Это совершенно новый день, и я хотел бы встретить рассвет.
После того, как Хендриксон повесил трубку, Чоудхури понял, кому ему нужно позвонить, хотя звонить он не хотел. Он быстро подсчитал разницу во времени. Хотя было уже поздно, его мать, должно быть, еще не спала.
— Сандип, я думала, что не получу от тебя вестей в течение нескольких дней? — начала она, слегка раздраженно.
— Я знаю, — сказал он устало. И его усталость была вызвана не столько недостатком сна, или даже осознанием того, насколько тяжелыми стали обстоятельства для Седьмого флота, сколько необходимостью извиняться перед матерью. Он сказал, что не собирается звонить в эту поездку. И все же, когда он нуждался в ней, как сейчас, она всегда была рядом. — Возникла проблема на работе, — сказал Чоудхури, сделав драматическую паузу, как бы давая воображению своей матери достаточно времени, чтобы представить, что "проблема на работе" в настоящее время означает для ее сына, учитывая обстоятельства. — Ты можешь связать меня со своим братом?
Линия замолчала, как он и предполагал.
Была причина, по которой Чоудхури называл отставного вице-адмирала Ананда Пателя не "мой дядя", а "твой брат". Потому что Ананд Патель никогда не был дядей для Чоудхури, и он не был большим братом для своей сестры Лакшми. Причиной их отчуждения стал брак по договоренности между подростком Лакшми и молодым морским офицером — другом ее старшего брата, — который закончился интрижкой, браком по любви с отцом Чоудхури, который был студентом-медиком и планировал учиться в Колумбийском университете, что привело к к отъезду Лакшми в Соединенные Штаты, в то время как честь семьи — по крайней мере, по словам ее старшего брата — была разорвана в клочья. Но все это было давным-давно. Достаточно давно, чтобы прошло двадцать лет с тех пор, как молодой морской офицер, который должен был стать мужем Лакшми, погиб в вертолетной катастрофе, и десять лет с тех пор, как отец Сэнди, онколог, сам умер рака. Тем временем брат Лакшми, дядя Сэнди, поднялся по служебной лестнице в индийском военно-морском флоте, дослужившись до адмиралтейства, — звание, о котором никогда не говорили в семье Чоудхури, но которое теперь могло оказаться полезным, поскольку Сэнди изо всех сил пытался разыграть внутреннюю карту, которая обеспечила бы освобождение майора Митчелла. То есть, если его мать согласится.
— Я не понимаю, Сандип, — сказала она. — Разве у нашего правительства нет контактов в индийском правительстве? Разве это не то, что решается по официальным каналам?
Чоудхури объяснил своей матери, что да, такие вещи обычно решаются по официальным каналам, и что да, у их правительства действительно было много контактов внутри индийского правительства и военных, включая определенные разведывательные ресурсы, о которых Чоудхури не упоминал. Однако, несмотря на эти огромные ресурсы, часто ключом к разрубанию гордиева узла дипломатии были личные связи, семейные связи.
— Этот человек больше не является моей семьей, — огрызнулась она на него.
— Мама, как ты думаешь, почему они выбрали меня,
— Что бы сказал на это твой отец? Ты американец. Они должны послать тебя, потому что ты лучше всех подходишь для этой работы, а не из—за того, кто твои родители…
— Мам, — сказал он, обрывая ее. Он позволил линии на мгновение замолчать. — Мне нужна твоя помощь.
— Хорошо, — сказала она. — У тебя есть ручка?
Она наизусть продиктовала номер телефона своего брата.
Опухоль на его лице значительно уменьшилась. Его ребра чувствовали себя намного лучше. Когда Ведж сделал глубокий вдох, это больше не причиняло боли. Конечно, были некоторые шрамы, но ничего слишком плохого, ничего такого, что отвратило бы девушек, которые, как он представлял, ловили каждое его слово в барах вокруг авиабазы Мирамар, когда он возвращался домой со своими историями. За несколько дней до этого они дали ему чистую смену одежды, добавили в его рацион немного волокнистого мяса и посадили в правительственный самолет со стюардессами, фруктовым соком и арахисом в пакетиках — все, что он мог съесть. Конечно, он был не один. Охранники в штатском, с пистолетами за поясом и зеркальными солнцезащитными очками, скрывающими глаза, не спускали с него глаз. Когда Ведж по-клоунски подбросил несколько орешков в воздух и поймал их ртом, охранники даже рассмеялись, хотя Ведж не был уверен, смеялись они над ним или вместе с ним.
Самолет приземлился в темноте, и он предположил, что этот выбор был сделан намеренно. Затем его увезли из аэропорта в панельном фургоне с затемненными окнами. Никто ничего не сказал ему до поздней ночи, когда он готовился ко сну в застеленной ковром комнате, куда его поместили, больше похожей на тусклый гостиничный номер, чем на камеру, и более приятной, чем все, что Ведж видел за последние недели. Тем не менее, никто не сказал ему, куда его доставили. Все, что они сказали ему, это то, что завтра его посетит представитель Красного Креста. В ту ночь, взволнованный этой перспективой, он почти не спал. Образ привлекательной медсестры, похожей на ту, что развлекала солдат в поездках USO в другую эпоху, неотступно приходил на ум. Он мог видеть ее необыкновенно красивое лицо, ее белую униформу, чулки, шапочку с маленьким красным крестом. Он знал, что в наши дни женщины из Красного Креста выглядят иначе, но ничего не мог с собой поделать. Его комната была пуста, хотя он предполагал, что за дверью стоит охранник, и в пустоте этой комнаты его воображение становилось все более обширным, когда он фантазировал об этой встрече, своем первом контакте с внешним миром почти за два месяца. Он видел, как ее накрашенные губы складываются в обнадеживающие слова:
Когда на следующее утро его дверь открылась и появился худощавый индиец, его разочарование было велико.
В административном центре Второй армии никто не знал наверняка, что произошло в Южно-Китайском море. Генеральный штаб Вооруженных сил издал общенациональный приказ о мобилизации; страна вступала в войну или, по крайней мере, была на грани войны, но никто не мог точно сказать, почему. Покидая дом своей семьи, Фаршад подумал о том, чтобы надеть свою форму, но передумал. Он больше не был бригадным генералом в Революционной гвардии, не говоря уже о бригадном генерале в элитных силах Кудс. Теперь он был гражданским лицом, и хотя прошло всего несколько недель, разрыв казался постоянным — не переломом, а ампутацией. Была ли эта ампутация обратимой, Фаршад вскоре выяснит. Он стоял в очереди, которая тянулась по коридору на третьем этаже этого огромного административного здания. Он был, как он догадался, самым старым человеком в очереди на несколько десятилетий. Он чувствовал, как остальные украдкой поглядывают на этого человека со всеми шрамами и тремя пальцами на правой руке.
Менее чем через час его вывели из очереди и повели вверх по лестнице в кабинет на четвертом этаже. — Теперь жди здесь, — сказал капрал, который разговаривал с Фаршадом так, как будто тот был выше его по званию. Капрал вошел в кабинет только для того, чтобы появиться мгновением позже и помахать Фаршаду, чтобы тот заходил.
Это был просторный угловой кабинет. За большим дубовым письменным столом висела пара скрещенных флагов: первый был флагом Исламской Республики, а второй — флагом армии. Человек в форме, полковник административной службы, подошел к Фаршаду с протянутой рукой. Ладонь у него была гладкая, а мундир столько раз накрахмаляли и гладили, что он сиял металлической патиной. Полковник попросил старого бригадира, героя Голанских высот, кавалера ордена Отца, присесть и выпить с ним чаю. Капрал поставил стаканы сначала перед Фаршадом, а затем перед полковником.
— Для меня большая честь видеть вас здесь, — сказал полковник между глотками чая.
Фаршад пожал плечами. Подобострастный обмен любезностями не был целью его визита. Не желая показаться невежливым, он пробормотал: — У вас хороший офис.
— Я уверен, что тебе понравилось больше.
— Я был полевым командиром, — ответил Фаршад, качая головой. — Я не могу припомнить, чтобы у меня когда-нибудь действительно был офис. Затем он сделал еще один глоток чая, одним глотком допил свой стакан и громко поставил его на поднос, как бы показывая, что любезности закончились и Фаршад хочет перейти к делу.
Полковник достал из ящика стола конверт из плотной бумаги и подвинул его к столу. — Это прибыло вчера поздно вечером из Тегерана с курьером. Мне сказали, что если вы появитесь здесь, чтобы вручить его лично вам… Фаршад вскрыл конверт: в нем был единственный документ, напечатанный на толстом листе бумаги, испещренный каллиграфическими надписями, печатями и подписями.
— Это назначение в качестве лейтенант-коммандера военно-морского флота?
— Мне было поручено передать, что генерал-майор Багери, начальник Генерального штаба Вооруженных сил, сам попросил вас рассмотреть возможность принятия этого поручения.
— Раньше я был бригадным генералом, — сказал Фаршад, бросая письмо о назначении на стол полковника.
На это у полковника не нашлось ответа.
— Почему мы мобилизуемся? — спросил Фаршад.
— Я не знаю, — ответил полковник. — Как и у вас, у меня нет полного объяснения, только мои приказы на данный момент. — Затем он взял со стола еще один конверт и протянул его Фаршаду. В нем содержался маршрут перелета в Дамаск с пересадкой на российской военно-морской базе в сирийском портовом городе Тартус, куда он должен был явиться для "выполнения обязанностей связного". Фаршад не мог сказать, было ли это назначение законным или задумано как оскорбление. Это замешательство, должно быть, отразилось на его лице: полковник начал объяснять, как с "административной точки зрения" было бы очень трудно повторно назначить офицера, получившего выговор, на соответствующее звание в том же роде войск. — Я случайно знаю, — продолжил полковник, — что старшие чины Революционной гвардии переподписаны. Ваша служба Исламской Республике необходима; это единственная вакансия, которая может быть вам предоставлена. — Полковник снова полез в ящик стола и достал пару погон, расшитых золотым кантом лейтенант-коммандера военно-морского флота. Он положил их на стол между собой и Фаршадом.
Фаршад презрительно посмотрел на это звание, которое означало для него троекратное понижение в должности. Неужели дело дошло до этого? Если бы он хотел принять участие в надвигающемся конфликте, должен ли он был бы пасть ниц таким образом, и даже не для выполнения задания на передовой, а для какой-то вспомогательной работы в качестве связного с русскими? А стать моряком? Он даже не любил лодки. Сулеймани никогда не приходилось терпеть такого унижения, как и его отцу. Фаршад встал и повернулся лицом к полковнику, сжав челюсти и сжав руки в кулаки. Он не знал, что ему следует делать, но он знал, что сказали бы ему его отец и Сулеймани.
Фаршад жестом попросил полковника дать ему ручку, чтобы он мог подписать принятие его поручения. Затем он собрал свои приказы и маршрут следования в Тартус и повернулся, чтобы уйти. — Лейтенант-коммандер, — сказал полковник, когда Фаршад направился к двери. — Вы что-то забыли? — Он поднял наплечники. Фаршад взял их и снова направился к двери.
— Вы не забыли еще кое о чем, лейтенант-коммандер?
Фаршад непонимающе оглянулся.
Затем он понял. Он изо всех сил пытался сдержать знакомую ярость, поднимающуюся из глубины его живота, ту, которая в других случаях побуждала его к насилию. Этот дурак в своей чересчур накрахмаленной униформе, со своим угловым кабинетом, который он никогда не покидал. Этот дурак, который, без сомнения, переходил с одного удобного задания на другое, все время изображая из себя настоящего солдата, как будто он знал, что такое сражаться и убивать. Фаршаду хотелось задушить его, сдавить за шею, пока его губы не посинеют, а голова не повиснет на обрубке шеи.
Но он этого не сделал. Он похоронил это желание в таком месте, где позже мог бы его восстановить. Вместо этого он выпрямился, вытянувшись по стойке "смирно". Своей трехпалой правой рукой лейтенант-коммандер Кассем Фаршад отдал честь административному полковнику.
Линь Бао смотрел на восход на воде. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз был в море. Так давно он не командовал.
Однако прошло не так много времени с тех пор, как они одержали великую победу в этих водах, или с тех пор, как его правительство сообщило миру новость о своей победе над американцами — тридцать семь потопленных кораблей Седьмого флота, включая авианосцы "Форд" и
Линь Бао думал о Ма Цяне, когда тот вылетал навстречу тому, что теперь стало его кораблем. Два молодых пилота его двухвинтового транспортного самолета пригласили его сесть в третье откидное кресло в кабине. Они были веселы и гордились своим заданием доставить своего нового командира из Чжаньцзяна на его авианосец, заверив его в плавном полете и идеальной посадке, — … что является удачей для нового командира, — сказал один из них с зубастой ухмылкой, когда они закончили предполетную подготовку. Наблюдая за морем из кабины пилота, Линь Бао задавался вопросом, находится ли тело Ма Цяна где-то под ним. Предсмертным желанием его старого одноклассника были похороны в море. Линь Бао знал, что все это было частью легенды, которую Ма Цян создавал на протяжении всей своей жизни, вплоть до своей смерти, которая удачно совпала с моментом его величайшей победы. Подобно герою военно-морского флота адмиралу Горацио Нельсону при Трафальгаре, Ма Цян безрассудно повел свой флагманский корабль близко к месту боя, навлекая на себя опасность, которая обеспечила бы ему славу. Когда один американский самолет, старая модель F/A-18 Hornet, проскользнул сквозь защиту "Чжэн Хэ", пилот сделал что-то явно неамериканское. Пилот превратился в камикадзе на полетной палубе "Чжэн Хэ", прямо под мостиком.
Теперь на горизонте появился "Чжэн Хэ", маленький, как почтовая марка.
Когда его самолет выровнял курс на посадку, Линь Бао представил, что это не так уж сильно отличается от последнего путешествия, совершенного "Хорнетом". Он вспомнил реакцию министра Чана на новость о том, что несколько моряков, два младших офицера и адмирал Ма Цян были убиты в результате этой атаки американских камикадзе. — Это был очень храбрый пилот, — сказал министр об американце, ничего не сказав о Ма Цяне, чья охота за славой, казалось, раздражала министра Чана гораздо больше, чем его смерть. Обращаясь к Линь Бао, он только добавил: — Я полагаю, вы все-таки получите свое командование. — И если министр Чан в частном порядке пренебрежительно относился к Ма Цяну и к тому, что он считал неоправданным риском, на который он пошел, публично министр обороны и все члены Постоянного комитета Политбюро превозносили добродетели адмирала Ма Цяна, героя того, что они уже провозгласили Победой в Южно-Китайском море.
"Нет ничего лучше, чем заменить героя", — подумал Линь Бао, когда самолет снижался к полетной палубе. Он мог слышать знакомую болтовню диспетчера воздушного движения через наушники, пока они держали глиссаду. Только два из четырех фиксирующих тросов на палубе "Чжэн Хэ" были исправны. Однопроводные и четырехпроводные провода были повреждены во время боя и все еще, более недели спустя, оставались без ремонта, на что обратил внимание Линь Бао, представляя себе предстоящую работу по подготовке этой команды к сражениям, которые, несомненно, их ожидали.
Затем из-за небольшой турбулентности их самолет сильно накренился. Когда они спустились ниже тысячи футов, Линь Бао заметил, что летная палуба была переполнена, или, по крайней мере, более переполнена, чем обычно, поскольку свободные от дежурства члены экипажа собрались, чтобы мельком увидеть посадку своего нового командира. Когда их самолет коснулся палубы, он не смог затормозить. Пилоты добавили обороты двигателя, чтобы придать своему самолету дополнительную мощность для второго захода.
Пилот, который совершил неудачную посадку, повернулся к Линь Бао в откидном кресле и застенчиво извинился. — Очень сожалею, адмирал. Эта турбулентность сбила нас с глиссады. Мы сделаем еще один заход.
Линь Бао сказал пилоту, чтобы он не беспокоился об этом, хотя для себя он добавил эту неудачу к недостаткам, которые он каталогизировал в своем новом командовании.
Когда они набрали высоту, возможно, пилот почувствовал разочарование Линь Бао, потому что он продолжал болтать, выстраивая их самолет для второго захода на посадку. — То, что я говорил раньше, сэр, — продолжил пилот, — о том, что посадка на первом заходе — это удача для вашего командования — я бы тоже не придавал этому большого значения.
Еще один толчок турбулентности ударил по самолету.
— Я помню, когда адмирал Ма Цян принял командование, — весело добавил пилот. — В тот день был переменный ветер. Его самолет приземлился только на третьем заходе.
Если бы не решение китайского правительства подождать двадцать четыре часа, прежде чем обнародовать новость о своей победе в Южно-Китайском море, Чоудхури никогда бы не вышел из иранского посольства. Через несколько дней после этой операции Чоудхури начал рассматривать задержание Веджа как первый неверный шаг в том, что в остальном было серией идеально выполненных китайцами ходов, начиная с телефонного звонка их поедающего M&M военного атташе по поводу "Вэнь Жуй" за несколько недель до этого.
Освобождение майора Митчелла было рискованным предприятием. Когда Чоудхури впервые появился в своей комнате в иранском посольстве, Видж выглядел явно разочарованным. Позже он сказал Чоудхури, что ожидал увидеть медсестру из Красного Креста, а не какого-то там дипломата. Это разочарование сразу же рассеялось, когда Чоудхури объяснил, что индийское правительство в то же утро провело переговоры с иранцами о его освобождении из-под стражи. Чоудхури добавил только одно слово: "Поторопись". Чоудхури и Веджа вывели через служебный вход два офицера разведывательного управления Индии.
Позже, когда Ведж спросил Чоудхури, как его дяде удалось убедить иранского посла передать его под стражу Индии, что, безусловно, не отвечало интересам иранского правительства, Чоудхури ответил единственным русским словом:
—
— Маленькие мальчики, — ответил Чоудхури, объяснив, что Разведывательное бюро Индии взяло за правило разрабатывать и прятать небольшие рычаги воздействия на любого иностранца, особенно в ранге посла. И так уж получилось, что этот посол был педерастом. Когда дядя Чоудхури обратился к иранскому послу с фактами, расчет посла был прост. Он столкнулся бы с меньшим выговором от своего правительства за то, что был обманут индийцами, чем если бы его сексуальные наклонности когда-либо стали известны. — Вот почему они освободили вас, майор Митчелл.
— Мои друзья зовут меня Ведж, — сказал он, и широкая улыбка растянулась на его все еще покрытом синяками лице.
Чоудхури оставил Веджа в больнице с сотрудниками посольства, которые должны были организовать его перелет обратно в США или туда, куда еще Корпус морской пехоты сочтет нужным его отправить. Чоудхури нужно было вернуться в Вашингтон, к своим обязанностям и к своей дочери. Из больницы его отвезли на машине в пристройку для посетителей посольства, где он должен был собрать свои вещи и отправиться в аэропорт. Когда он добрался до своей квартиры, он так спешил собрать вещи, что прошел прямо в спальню, прямо мимо своего дяди, который сидел на диване в гостиной и терпеливо ждал.
— Сандип, можно тебя на пару слов?
Чоудхури подпрыгнул, услышав баритон позади себя.
— Извините, что напугал вас.
— Как ты сюда попал?
Старый адмирал закатил глаза, как будто был разочарован тем, что его племянник задал такой наивный вопрос. Патель за одно утро использовал свои связи в разведывательных службах своей страны, дипломатическом корпусе и вооруженных силах, чтобы организовать освобождение сбитого американского летчика из-под стражи в Иране; если он мог справиться с этим, он, безусловно, мог справиться с одной запертой дверью. Тем не менее, Патель дал своему племяннику надлежащий ответ: — Местный сотрудник вашего посольства впустил меня… — Затем, как будто почувствовав, что этого объяснения было недостаточно, он добавил: — Кое-кому, кому мы оказали некоторые услуги в прошлом. — Патель оставил все как есть.
Чоудхури согласился выпить со своим дядей. Они вдвоем вышли на улицу и сели в ожидавший их черный седан "Мерседес". Чоудхури не спросил, куда они направляются, а его дядя ничего ему не сказал. По дороге они почти не разговаривали, что вполне устраивало Чоудхури. За те несколько дней, что он провел в Нью-Дели, он почти не покидал посольский комплекс; теперь, впервые в жизни, у него появилась возможность познакомиться с городом. Он был поражен тем, как сильно это отличалось от описаний его матери и от фотографий, которые он видел в детстве. Исчезли запыленные улицы. Исчезли ветхие лачуги, теснившиеся на тех же самых улицах. И также исчезли те, кого его дядя однажды назвал "неудобными и легковоспламеняющимися массами, склонными к бунту."
Улицы были чистыми. Дома были новыми и красивыми.
Сдвиг в городской демографии Индии начался два десятилетия назад, при президенте Моди, который вместе с другими националистическими лидерами той эпохи разрушил старую Индию, вложив средства в инфраструктуру страны, и, наконец, привел к подавлению пакистанской угрозы решительной победой в Десятидневной войне 2024 года, и использовать эту победу для укрепления вооруженных сил Индии.
Чоудхури мог бы почерпнуть историю, просто глядя из окна автомобиля на улицы без мусора, на множащиеся стеклянные высотки, на группы безупречно одетых солдат и матросов, неторопливо идущих по свежеуложенным тротуарам, в увольнении из своих танковых дивизий или на свободе со своих кораблей. Моди и его помощники устранили всякое сопротивление своим реформам, скрыв огромные социальные обломки. Это преобразование едва ли было завершено — большая часть сельской местности все еще была далеко впереди, — но очевидно, что дорога впереди сглаживалась по мере того, как разворачивалось столетие.
Наконец они прибыли к месту назначения, что было не шагом вперед, а скорее шагом назад во времени: делийская гимнастика, клуб его дяди. Длинная прямая подъездная дорожка вела к его входу под навесом, в то время как слева и справа бригады косарей поддерживали обширные газоны в идеальном состоянии. Вдалеке Чоудхури мог разглядеть теннисные корты с травой и мерцание бирюзовой воды в бассейне. После того, как его дядя обменялся любезностями с персоналом, который приветствовал его подобострастными поклонами, их провели на веранду, с которой открывался вид на ухоженные сады — еще одно наследие от основания клуба в разгар британского владычества.
Они заказали напитки — джин с тоником для Пателя, содовую для Чоудхури, что вызвало разочарованный вздох адмирала. Когда официант отошел от них, Патель спросил: — Как поживает моя сестра? — С ней все было в порядке, — ответил Чоудхури. Ей нравилось быть бабушкой - смерть его отца была для нее очень тяжелой, — но затем он оборвал себя, внезапно почувствовав, что у него нет права доносить на свою мать ее бывшему брату. На этом разговор мог бы закончиться, если бы не суматоха внутри клуба, возле телевизора над баром. Хорошо одетые посетители, большинство из которых были одеты в теннисные белые костюмы, а также официанты и помощники официанта в куртках собрались, чтобы послушать новости. Ведущие собирали воедино ранние сообщения о масштабном военно-морском сражении в Южно-Китайском море, прикасаясь к наушникам и рассеянно глядя в камеру, пока по проводам просачивался какой-то новый факт, который сводился к одному поразительному выводу: военно-морской флот Соединенных Штатов потерпел сокрушительное поражение.
Только Чоудхури и его дядя не чувствовали необходимости толпиться у телевизора. Они воспользовались возможностью посидеть вдвоем на опустевшей веранде. — Людям потребуется время, чтобы понять, что все это значит, — сказал Патель своему племяннику, кивнув в сторону бара.
— Мы на войне, вот что это значит.
Патель кивнул. Он сделал глоток джина с тоником. — Да, — сказал он, — но поражение вашей страны только начинается. Вот что это тоже значит.
— Наш флот так же боеспособен, как и их, даже более того, — защищаясь, ответил Чоудхури. — Конечно, мы недооценили их, но это ошибка, которую мы больше не допустим. Во всяком случае, именно они совершили ошибку. — Чоудхури сделал паузу и изменил интонацию своего голоса.
Его дядя знал эту цитату. — Адмирал Исороку Ямамото, — ответил Патель. — Но это не Перл-Харбор. Это совсем другая ситуация. Оглянитесь вокруг. Посмотрите на этот клуб. Когда империи выходят из-под контроля, именно тогда они рушатся. Этот клуб, с его старомодным британским колоритом, является памятником чрезмерности.
Чоудхури напомнил своему дяде, что его страна далеко не переборщила; что она потерпела одно поражение, возможно, два, если считать "засаду против нашей флотилии", как Чоудхури назвал то, что случилось с "Джоном Полом Джонсом" и его братскими кораблями. — Кроме того, — добавил он, позволив своему голосу звучать более серьезно, — мы даже не обсуждали тактический и стратегический ядерный потенциал нашей страны.
Старый адмирал скрестил руки на груди. — Прислушайся к себе.
Чоудхури отвел взгляд, а затем, бормоча себе под нос, как капризный подросток, пробормотал: — Хиросима… Нагасаки… мы выиграли это .
—
— Потому что мы
Патель покачал головой. — Британцы тоже победили, так же как и Советы, и даже французы.
— Я не понимаю, к чему ты клонишь.
— На войне дело не в том, что ты побеждаешь. Это
— Америка — мой дом, — ответил Чоудхури. — Нигде больше на земле я, сын иммигранта, не смог бы подняться до работы в Белом доме. Америка — это нечто особенное. Именно это я и пытался тебе сказать.
Патель сидел, почтительно слушая своего племянника. — Знаешь, что мне больше всего нравится в принадлежности к этому клубу? — спросил он.
Чоудхури ответил пустым взглядом.
— Пойдем, — сказал Патель, отодвигая свой стул, его ножки зацокали по кафельному полу веранды. Они вошли в комнату сразу за дверью, которая оказалась комнатой трофеев, стены которой были уставлены шкафчиками со стеклянными фасадами, в которых стояли великолепные кубки с двумя ручками, на которых были выгравированы годы, уходящие корнями в другие столетия. Патель подвел Чоудхури к фотографии в рамке в дальнем углу. Три шеренги офицеров британской армии стояли по бокам в сопровождении своих сипаев в тюрбанах. Эта дата была почти сто лет назад, за десять лет до обретения Индией независимости. Патель объяснил, что на фотографии были изображены Раджпутанские винтовки, британские офицеры которых были членами этого клуба, и что она была сделана накануне Второй мировой войны, перед отправкой полка на Тихоокеанский театр военных действий.
— Большинство офицеров были убиты либо в Бирме, либо в Малайе, — сказал Патель. Их лица цвета сепии неотрывно смотрели на Чоудхури. Затем его дядя достал из кармана серебряную ручку, которой указал на одно лицо — лицо усатого санитара приземистого телосложения с единственным шевроном, который хмуро смотрел в камеру. — Он, прямо здесь. Вы видите название? — Патель постучал ручкой по нижней части фотографии, где был список участников. — Лэнс Наик Имран Сандип Патель… твой прапрадедушка.
Чоудхури молча стоял перед фотографией.
— Не только в Америке люди могут изменить свою судьбу, — сказал его дядя. — Америка не такая уж особенная.
Чоудхури достал из кармана телефон и сфотографировал лицо своего предка. — Как вы думаете, как отреагирует ваше правительство? — спросил он, указывая на телевизор и последние новости о том, что казалось неизбежностью надвигающейся войны.
— Трудно сказать, — сказал ему дядя. — Но я верю, что мы очень быстро разберемся.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что мы усвоили уроки, которые вы забыли.
Сначала был отменен ее рейс домой.
Затем ее приказы.
Ей было назначено медицинское обследование в военно-морском госпитале.
На этот раз она прошла мимо него.
Затем последовало повышение ниже пояса, до контр-адмирала (нижняя половина) — одна звезда. Последовал новый набор приказов. Это задание потрясло ее. Военно-морской флот передал ей командование ударной группой "Энтерпрайз", в которую входил сам авианосец, а также почти двадцать других кораблей. Все это заняло неделю. Через неделю она встретится с флотилией в Йокосуке. В ночь перед прибытием "Энтерпрайза" Хант приснился первый из кошмаров, которые будут преследовать ее.
На них она наблюдает, как то, что осталось от авианосных ударных групп "Форд" и "Миллер", хромает в порт, всего три корабля. Она стоит на причале, где один из кораблей, эсминец, сбрасывает сходни. Но эсминец не входит в группу, которая отправилась с "Фордом" и "Миллером"; нет, это ее старый флагман,
Он смотрит на нее и говорит: — Ты не должна этого делать.
Затем он отпускает ее руку и уходит.
Она кричит ему вслед: — Что делать? — но он не оборачивается.
На этом мечта всегда заканчивается. Хант только что очнулся от него в то утро
"Энтерпрайз" должен был провести неделю в порту после трудного перехода из Пятого флота и Персидского залива. Его братский авианосец "Буш" недавно потерпел позор, потеряв пилота в воздушном пространстве Ирана, и экипаж "Энтерпрайза", похоже, был полон решимости избежать подобного унижения при выполнении своей миссии. Что касается специфики этой миссии, то она оставалась неясной. Они знали, что ВМС Китая обладают наступательными кибернетическими возможностями, которым им еще предстоит эффективно противостоять, и что эти возможности сводят их высокотехнологичные платформы — будь то системы навигации, связи или наведения оружия — к немногим большему, чем набор сбоящих компьютеров. Тем не менее, они понимали, что какой бы ни была их конкретная миссия, она, безусловно, будет включать в себя более общую цель уничтожения или, по крайней мере, нейтрализации флотилии китайских судов, которые угрожали дестабилизировать баланс сил в регионе.
Однако сначала им нужно было бы найти китайский флот, в частности авианосную боевую группу "Чжэн Хэ". Если инцидент с "Вэнь Жуем" и потопление "Форда и Миллера" что-то и продемонстрировали, так это то, что кибернетические возможности Китая могут эффективно затемнить обширную полосу океана. В то время как штаб Седьмого флота отменил отставку Ханта, тот же штаб направил разведывательные беспилотники в Южно-Китайское море и даже в дальние районы Тихого океана, пытаясь составить карту расположения китайских военно-морских сил и сделать вывод об их следующем шаге. Были задействованы различные беспилотники, от новейших малозаметных вариантов MQ-4C Tritons до RQ-4 Global Hawks и даже RQ-170 Sentinels от ЦРУ, каждый из которых полностью интегрирован в американскую сеть спутников. Однако, как и в случае с F-35 в Бандар-Аббасе, китайцы смогли взять под контроль эти беспилотники, как только они вошли в определенную зону действия, отключив их датчики и органы управления. В результате все, что осталось у Ханта от Седьмого флота, — это круглая черная дыра радиусом почти в восемьсот морских миль. Это включало в себя воды вокруг Японии, Вьетнама, Тайваня и Филиппин. Где-то в этой черной дыре находился "Чжэн Хэ" и остальной китайский флот. И от нее ожидали бы, что она найдет и уничтожит его.
Она обратилась с просьбой отключить всю авионику в одной из своих истребительных эскадрилий VMFA-323, "Гремучих змеях смерти", единственной эскадрилье морской пехоты на борту "Энтерпрайза" и единственной, которая все еще использовала устаревший планер F/A-18 Hornet. Ей будет дано два дня на доработку самолета в порту, а затем все дополнительное время, которое она сможет украсть, как только она отправится в путь. По сути, она переформировала бы одну из своих эскадрилий в "тупую эскадрилью".
Командир эскадрильи резко возразил. Он сказал Ханту, что не уверен, что все его пилоты готовы к такому типу полетов — без приборов, держась только за штаны. Она отвергла его опасения не потому, что не считала их обоснованными, а потому, что у нее не было выбора. Она знала, что в следующий раз, когда они будут сражаться, они будут сражаться вслепую.
Это было, конечно, в том случае, если она сможет найти "Чжэн Хэ".
Ведж просто хотел вернуться домой. Обратно в Сан-Диего. Возвращаемся на пляж. Снова в 06:00 в тренажерном зале, в 08:00 перед вылетом, в 09:00 первый прыжок, затем обед, затем второй прыжок в 13:30, затем послеполетный и разбор полетов, затем выпивка в офицерском клубе и ночь, проведенная в постели, которая ему не принадлежала собственный. Он хотел надеть свои Ray-Bans. Он хотел заняться серфингом на мысе Пунта-Мирамар. Он хотел наговорить дерьма своим приятелям в эскадрилье, а затем поддержать это дерьмо, когда они проводили маневры воздушного боя на военно-морской авиабазе Фэллон.
Чего он не хотел?
Он не хотел быть в Куантико. Он не хотел, чтобы старший сержант, которого Штаб Корпуса морской пехоты назначил его "сопровождающим во время пребывания в WDCMA", продолжал следовать за ним повсюду. "Что, черт возьми, такое WDCMA?" — Спросил Ведж у лишенного чувства юмора мастер-сержанта, у которого не было ни хрена на ленточки, кроме кучи благодарностей за строевую подготовку и около дюжины медалей за примерное поведение. — Вашингтон, округ Колумбия, район метро, сэр, — сказал старший сержант.
— Ты издеваешься надо мной?
— Отрицательно, сэр.
За недели, прошедшие с тех пор, как Ведж вернулся в Штаты, или КОНУС, как мастер-сержант настойчиво называл его, они много раз обменивались подобными репликами. О том, как Веджу отказали в просьбе поужинать со старым приятелем по колледжу, который жил недалеко от Дюпон-Серкл ("Вы что, издеваетесь надо мной?" — "Отрицательно, сэр"), или о мастер-сержанте, настаивающем на том, чтобы пойти с ним в кинотеатр базы, когда он хотел посмотреть фильм ("Вы что, издеваетесь надо мной?" — "Отрицательно, сэр"), и, наконец, — и, возможно, самое горькое — каждый раз его вынужденное пребывание в Квонтико продлевалось сначала на день, затем на два, затем на неделю, а затем еще на одну ("Вы
Номинальной причиной продления срока пребывания Веджа была серия разборов полетов. В течение первой недели после возвращения домой он провел встречи с офицерами ЦРУ, АСВ, АНБ, Государственного управления и даже Национального агентства геопространственной разведки. Он подробно объяснил им неисправности, которые у него были с F-35, серию процедур устранения неполадок, которые он использовал (включая попадание пули в авионику — Когда все системы перестали отвечать, я отключил их вручную, что было встречено скептическими взглядами со стороны профессиональных бюрократов и оборонные подрядчики), и он продолжал объяснять свое пленение. Или, по крайней мере, то, что он мог вспомнить об этом.
— Расскажите нам немного больше об этом иранском офицере.
— У парня было три пальца на правой руке, вспыльчивый характер, и он выбил из меня все дерьмо. Что еще ты хочешь знать?
Бюрократы старательно строчили в своих блокнотах.
Веджу было скучно. Это была настоящая проблема. Большую часть дня он проводил, сидя без дела и просматривая новости. — Тридцать семь кораблей, — часто повторял он вслух, словно из ниоткуда. Каждый раз, когда он произносил это, он надеялся, что кто-нибудь — может быть, застегнутый на все пуговицы мастер-сержант — опровергнет его и скажет, что ничего этого не было; что "Форд" и "Миллер" со всем их эскортом все еще на плаву; что все это было сном, иллюзией; что единственной реальностью было Американское величие. Ведж знал нескольких ныне покойных пилотов из летной школы в Пенсаколе десятилетней давности. — Нам выбили зубы, — говорил Ведж о битве, проводя языком по собственным отсутствующим зубам. На вторую неделю пребывания в Квонтико у него был четырехчасовой прием у стоматолога, и именно стоматолог раскрыл истинную причину, по которой его держали на базе. Закончив свою работу, в общей сложности заменив пять зубов, она подняла зеркало, чтобы Ведж мог взглянуть. — Что ты думаешь? — спросила она. — Ты будешь в хорошей форме, когда тебя доставят в Белый дом.
Прошла еще неделя.
Так вот чего он ждал — подведения итогов в Белом доме.
Мастер-сержант объяснил Веджу, что он общался со знаменитостями, находясь за решеткой, и даже показал ему темы
Китайцы наблюдали за происходящим.
Они не ответили.
После нескольких недель бряцания оружием администрация, казалось, устала сама. Первый день без пресс-конференции был, когда Ведж наконец получил повестку в Белый дом. По дороге на машине к северу от Квонтико он постоянно проверял и перепроверял свою форму альфа-службы, сшитую специально для него в магазине морской пехоты. Ему сказали, что президент собирается вручить ему медаль военнопленного. Она задаст ему несколько вопросов, они сфотографируются, и он закончит. Пока Ведж возился с ленточками на груди, он продолжал водить языком по своим новым зубам.
— Вы хорошо выглядите, сэр, — сказал старший сержант.
Ведж поблагодарил и уставился в окно.
Когда они подошли к входу для посетителей в Западном крыле, казалось, что их никто не ждал. В тот день у Секретной службы не было Веджа в системе для визита. Ведж предложил мастер-сержанту, что, может быть, им стоит перекусить где-нибудь поблизости; они могли бы взять слайдеры и пару кружек пива в Old Ebbitt Grill или баре Hay-Adams, а потом вернуться позже. Мастер-сержант этого не потерпел. Он продолжал спорить с офицером отдела униформы Секретной службы, который в конце концов позвонил своему начальнику. Это продолжалось в течение получаса, пока в Пентагон и Штаб Корпуса морской пехоты поступали телефонные звонки.
Затем мимо прошел Чоудхури. Он знал о визите Веджа и вызвался проводить его внутрь. Мастер-сержанту придется подождать, поскольку Чоудхури было разрешено сопровождать только одного человека одновременно. Пока они с Веджем бродили по тесным офисам Западного крыла, Чоудхури извиняющимся тоном объяснил: — После отключения электричества ни одна из наших систем не восстановилась должным образом. — Затем он нашел Веджу место, где тот мог подождать. — Я знаю, что у тебя есть расписание на сегодня, но на данный момент все довольно изменчиво. Позвольте мне узнать, когда мы собираемся вас впустить. — А затем Чоудхури исчез в кипучей деятельности.
Ведж распознал кризис, когда увидел его. Сотрудники спешат в одном направлении по коридору только для того, чтобы внезапно развернуться и направиться в противоположном направлении. Жаркие разговоры, происходящие шепотом. Телефоны срочно отвечали. Мужчины не побрились. Женщины не причесывались. Люди ели за своими столами.
— Так ты — это он? — спросил мужчина, который подкрался к Веджу, держа под мышкой красную папку, его очки без оправы балансировали на кончике носа, оценивая Веджа, как будто он был картиной сомнительного происхождения.
Инстинктивно Ведж встал, сделав из этого вступления сэндвич "сэр". — Да, сэр, майор Крис Митчелл, сэр, — сказал он, как будто он снова был кандидатом в офицеры на плацу в Квонтико. Трент Уискарвер представился не по имени, а по должности, например: — Я советник президента по национальной безопасности, — а затем он слабо пожал руку Веджа, как будто он не мог проявить достаточно уважения к более сердечному рукопожатию. — Майор Митчелл, — продолжил он, обращаясь к папке, зажатой у него под мышкой, — вы находитесь в расписании; однако сегодня вечером у президента обращение к нации, к которому она готовится. Так что сегодняшний день выдался немного напряженным. Я должен извиниться, но мне было поручено вручить вам вашу награду вместо этого. — Затем Умник бесцеремонно передал красную папку, а также синюю коробку, в которой находилась сама медаль. Он сделал паузу на мгновение, казалось, подыскивая подходящие слова, и выдавил из себя жалкое — Поздравляю, — прежде чем извиниться и умчаться на следующий брифинг.
Ведж вышел из Западного крыла в зону для посетителей, где его покорно ждал мастер-сержант. Ни один из них не произнес ни слова, когда они вышли на Пенсильвания-авеню и вошли в общественный гараж, где оставили свою правительственную машину. Мастер-сержант не стал расспрашивать о подробностях президентского визита Веджа. Казалось, он интуитивно почувствовал бесцеремонность, с которой обошлись с Веджем, и, словно пытаясь подбодрить майора, напомнил ему, что на следующий день они могут сократить его приказы. Теперь он был свободен, чтобы присоединиться к эскадрилье. Ведж улыбнулся этому, и пока они ехали в Куантико, они вдвоем наполнили тишину музыкой со старой радиостанции. До тех пор, пока эта станция и все остальные не были прерваны публичным объявлением, за которым последовали замечания президента.
Старший сержант включил радио погромче.
Ведж уставился в окно, в ночь.
Ведж выключил радио.
Поток машин проносился мимо них по I-95. Тут и там на обочине останавливались машины с мигающими в темноте аварийными огнями. Внутри Ведж мог видеть силуэты водителей и пассажиров, наклонившихся вперед, внимательно слушающих обращение по радио. Веджу не нужно было больше ничего слышать. Он понимал, что сейчас произойдет. Мастер-сержант пробормотал: — Господи, тактическое ядерное оружие, — а затем: — Надеюсь, у них в Белом доме все под контролем.
Ведж только кивнул.
Они проехали еще немного в тишине.
Ведж опустил взгляд на свои колени, туда, где он держал красную папку с вручением медали военнопленного, а также синюю коробку, в которой находилась сама награда.
— Давайте посмотрим на вашу медаль, сэр, — сказал старший сержант.
Ведж открыл коробку.
Он был пуст.
Ни он, ни мастер-сержант толком не знали, что сказать. Мастер-сержант немного выпрямился на своем стуле. Он твердо положил руки на руль в положении "десять и два часа". — Ничего особенного, — пробормотал он через мгновение, еще раз взглянув на пустую коробку, которая лежала на коленях Веджа. — Должно быть, сегодня в Белом доме произошла какая-то оплошность. Завтра мы все исправим.
Третью ночь подряд Фаршад боролся со сном. Его каюта находилась прямо над ватерлинией, и он слышал, как льдины отскакивают от носа, ударяясь, как колокольный звон:
Его кровать была прикреплена консолями к переборке его каюты, которая была такой маленькой, что он не мог открыть дверь, пока не уберет кровать, и он не мог убрать кровать, пока не снял с нее шерстяное одеяло, простыни и подушку. Этот многоступенчатый процесс убирания кровати, открытия двери, выхода из каюты был одной из множества унизительных процедур, составлявших его жизнь в качестве относительно младшего офицера связи. Другой обедал в тесной кают-компании среди своих коллег-офицеров, мало кто из которых говорил на чем-либо, кроме русского, и все они были по меньшей мере на десять лет моложе. Это заставляло Фаршада есть в основном между приемами пищи или есть
Поверх пижамы он накинул бушлат, подарок любезного снабженца из Калининграда. Непрекращающийся шум льдин, ударяющихся о корпус, составлял ему компанию, пока он шел по освещенному красным коридору, шатаясь между стальными переборками корабля, к кают-компании, где он надеялся раздобыть что-нибудь перекусить.
Как и комната Фаршада, кают-компания представляла собой упражнение в экономии пространства. Это была не более чем банкетка на два стола с небольшим камбузом. За банкеткой сидел капитан-лейтенант Василий Колчак, старший офицер "Резкого". Он держал в руках чашку чая, налитого из самовара в кают-компании. Сигарета переместилась к костяшкам его пальцев, пока он читал с ноутбука. Позади него находилось единственное украшение комнаты — аквариум, населенный желто-оранжевыми рыбками, которые таращили глаза из обломков кораблекрушения на его дне. Повара уже разложили
— Белое — это рыба, я думаю, какой-то вид сельди, — сказал Колчак по-английски, поднимая взгляд от своего ноутбука. — Темный — это свинина.
Фаршад на мгновение остановился, обдумывая два варианта. Затем он сел напротив Колчака с пустой тарелкой.
— Хороший выбор, — сказал Колчак. Единственным другим звуком был звук работающего аквариумного фильтра в углу. На правом мизинце он носил золотое кольцо с печаткой. Левой рукой он нервно играл со светлыми, почти белоснежными волосами, которые касались верхушек его ушей. Его маленькие проницательные глаза были холодными и голубыми, их цвет слегка поблек, как у двух драгоценных камней, ограненных много поколений назад. Нос у него был длинный, заостренный, с красным кончиком; казалось, Колчак боролся с простудой. — Я не думаю, что ты видел новости, — сказал он Фаршаду. Английский акцент Колчака казался слегка британским и старомодным, как будто Фаршад подслушивал разговорные нравы прошлого века.
Колчак включил видео со своего ноутбука. Они вдвоем выслушали обращение, с которым за пару часов до этого выступил американский президент. Когда видео оборвалось, ни один из них не произнес ни слова. Наконец Колчак спросил Фаршада о его отсутствующих пальцах.
— Сражаюсь с американцами, — объяснил он. Затем Фаршад указал на перстень с печаткой Колчака, который при ближайшем рассмотрении был украшен двуглавым орлом. — А твое кольцо?
— Он принадлежал моему прапрадедушке. Он также был морским офицером, Имперским военно-морским флотом. Колчак глубоко затянулся сигаретой. — Он участвовал в нашей войне с Японией. Потом большевики убили его, когда он был уже стариком. Это кольцо оставалось спрятанным в моей семье в течение многих лет. Я первая, кто носит его открыто после него. Время все меняет.
— Как ты думаешь, что сделают американцы? — спросил Фаршад.
— Я должен спросить вас, — ответил Колчак. — Ты уже сражался с ними раньше.
Этот легкий жест почтения застал Фаршада врасплох. Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то интересовался его мнением? Фаршад ничего не мог с собой поделать; он испытывал определенную привязанность к Колчаку, который, как и он, был верным сыном нации, которая не всегда справедливо относилась к нему или его семье. Фаршад ответил Колчаку, сказав, что у американских президентов была неоднозначная история, когда дело доходило до соблюдения добровольно установленных "красных линий". Он поинтересовался, захотят ли Соединенные Штаты прибегнуть к ядерному оружию — даже к тактическому ядерному оружию, как предложила президент в своем выступлении, — чтобы помешать китайцам аннексировать Тайвань. — Соединенные Штаты когда-то были предсказуемыми, но теперь уже не настолько, — заключил Фаршад. — Их непредсказуемость делает их очень опасными. Что будет делать Россия, если Соединенные Штаты начнут действовать? Вашим лидерам есть что терять. Куда бы я ни посмотрел, я вижу богатых русских.
— Богатые русские? — Колчак рассмеялся. — Такого понятия не существует.
Фаршад не понял. Он упомянул их вездесущие мегаяхты в Средиземном и Черном морях, их роскошные виллы на побережье Амальфи и Далмации. Всякий раз, когда Фаршад выезжал за границу и видел какую—нибудь великолепную вещь — виллу, яхту, частный самолет, стоящий на холостом ходу на взлетной полосе, или женщину, увешанную драгоценностями сверх всякой меры, — и спрашивал, кому все это принадлежит, неизбежным ответом всегда был какой-нибудь русский.
Колчак покачал головой. — Нет, нет, нет, — — сказал он. — Богатых русских нет. — Он затушил сигарету в пепельнице. — Есть только бедные русские с деньгами.
Закуривая очередную сигарету, Колчак начал разглагольствовать о "Родине", своей "Матери-России", о том, что во многих ее воплощениях, будь то царские, империалистические или коммунистические, она никогда не пользовалась легитимностью других мировых держав. — Во времена империи наши цари при дворе говорили по-французски, — сказал Колчак. — Во времена коммунизма наша экономика была пустой оболочкой. Сегодня, при Федерации, наши лидеры рассматриваются остальным миром как преступники. Ни в Нью-Йорке, ни в Лондоне они не уважают никого из нас, даже президента Путина. Для них президент Путин не дедушка нашей Федерации; нет, для них он просто еще один бедный русский, в лучшем случае гангстер, даже несмотря на то, что он отвоевал наши исконные территории в Крыму, Грузии и Великой Украине; даже несмотря на то, что он искалечил политическую систему Америки, так что теперь их у президента даже нет партии, но он должен баллотироваться как один из этих ослабевших "независимых". Мы — хитрый народ. Наш лидер — один из нас, и он такой же хитрый. Вы спросили, что будет делать Россия, если Соединенные Штаты начнут действовать? Разве это не очевидно? Что делает лиса в курятнике? — Губы Колчака растянулись в улыбке, обнажив зубы.
Фаршад всегда понимал или, по крайней мере, понимал умом, что у его страны и России много общих интересов. Но с Колчаком он начал понимать глубину их родства, степень, в которой их две нации развивались в тандеме, разделяя траекторию. У обоих было имперское и древнее прошлое: у русских царей, у персидских шахов. Оба пережили революции: и большевики, и исламисты. И оба пострадали от антипатии Запада: экономических санкций, международного осуждения. Фаршад также понимал или, по крайней мере, интуитивно понимал, какая возможность сейчас открывается перед его российскими союзниками.
Они покинули свой порт приписки Калининград три недели назад. В первую неделю своего путешествия "Резкий" отслеживал многочисленные корабли Третьего и Шестого флотов США, которые агрессивно патрулировали западную Атлантику и эти северные балтийские воды. А потом, совершенно неожиданно, их американские противники исчезли. После двух катастроф в Южно-Китайском море назначение американского флота стало очевидным. Столь же очевидной была возможность, которую представляло его отсутствие. Не менее пятисот волоконно-оптических кабелей, на долю которых приходится 90 процентов доступа в Интернет 10G в Северной Америке, пересекали эти ледяные глубины.
— Если американцы взорвут ядерное оружие, — сказал Колчак, — я не думаю, что мир будет сильно беспокоиться, если мы повредим несколько подводных кабелей. — Он пристально посмотрел на Фаршада. — Я также не думаю, что мир много сказал бы, если бы наши войска захватили кусочек Польши, чтобы объединить Калининград с материковой частью России. — Колчак указал на карту на стене. Он очертил пальцем коридор, который дал бы России прямой сухопутный доступ к ее единственному балтийскому порту. Сам Путин часто говорил о возвращении этой полоски земли. — Если американцы применят ядерное оружие, они станут государством-изгоем, которым они всегда называли нас.
— Ты думаешь, они когда-нибудь пойдут на это? — Спросил Фаршад у Колчака.
— Десять или даже пятнадцать лет назад я бы сказал "нет". Сегодня я уже не так уверен. Америка, которой они считают себя, больше не является той Америкой, которой они являются. Время все меняет, не так ли? И теперь это меняет мировой баланс в нашу пользу. — Колчак посмотрел на часы. Он закрыл ноутбук и взглянул на Фаршада. — Но уже поздно. Тебе нужно немного отдохнуть.
— Я не могу уснуть, — сказал Фаршад.
— Почему?
Фаршад позволил тишине установиться между ними, так что Колчак мог различить слабый
Колчак перегнулся через стол и нежно схватил Фаршада за руку. — Вы не должны позволять ни тому, ни другому беспокоить вас. Возвращайся в свою комнату, ложись. К качению вы привыкнете. А шум? Это всегда помогало мне представить, что шум — это что-то другое.
— Например, что? — Скептически спросил Фаршад.
— Колокол, возвещающий об изменении времени.
Стук в его дверь.
Середина ночи.
Линь Бао застонал, садясь. Что это может быть сейчас? он задумался. Такие перерывы в его сне стали обычным делом. Прошлой ночью у командиров двух эсминцев в его боевой группе возник спор относительно порядка их построения, который Линь Бао должен был разрешить; накануне вечером было неожиданное предупреждение о погоде, тайфун, который, к счастью, так и не материализовался; затем пропущенное окно связи с одной из его подводных лодок; прежде чем это избыток жесткой воды в одном из реакторов его корабля. Список расплывался в его недосыпающем сознании. Если Линь Бао стоял на пороге великого момента в истории своей страны, то это было не так. Линь Бао чувствовал себя поглощенным мелочами своего командования и был убежден, что он никогда больше не сможет наслаждаться полноценным ночным отдыхом.
Тем не менее, он почувствовал небольшой прилив удовлетворения от того, что сложная смесь киберкокрытия, стелс-материалов и спутниковой подделки позволила его флоту хорошо спрятаться. Хотя американцы, несомненно, подозревали, что они направляются в район китайского Тайбэя, их старый противник не смог разработать точные данные о прицеливании, необходимые для контрманевра. В конце концов, американцы их найдут. Но к тому времени будет уже слишком поздно.
— Товарищ адмирал, требуется ваше присутствие в боевом информационном центре.
Линь Бао проснулся от очередного стука.
— Товарищ адмирал — Линь Бао распахнул свою дверь. — Я услышал тебя с первого раза, — рявкнул он молодому моряку, которому было не больше девятнадцати и который выглядел таким же невыспавшимся, как и адмирал. — Скажи им, — он кашлянул, — скажи им, что я иду. Моряк коротко кивнул и поспешил по коридору. Одеваясь, Линь Бао пожалел о своей вспышке гнева. Это было проявлением напряжения, в котором он находился. Показать это напряжение своей команде означало показать им свою слабость, и они испытывали такое же напряжение. За последние три недели, с тех пор как они погрузились во тьму, авианосная боевая группа "Чжэн Хэ" — вместе с тремя другими ударными группами ВМС, элементами сил специального назначения Народной армии, стратегическими бомбардировщиками наземного базирования и гиперзвуковыми ракетами ВВС — все сошлись в петле вокруг китайского Тайбэя, или Тайваня, как настойчиво называл его Запад. Хотя командование Линь Бао оставалось скрытым, он почти чувствовал, как огромная американская глобальная сеть наблюдения нащупывает его точное местоположение.
Операция, разработанная министром Чан Кайши и одобренная Постоянным комитетом Политбюро, проводилась в два этапа, каждый из которых соответствовал одной из знаменитых аксиом Сунь-цзы: первая:
Линь Бао вошел в боевой информационный центр и обнаружил, что министр Чан ждал его по защищенной видеоконференции. — Товарищ министр, — начал Линь Бао, — рад вас видеть. — Когда "Чжэн Хэ" отключился, они продолжали переписываться по электронной почте, но из соображений безопасности не разговаривали. Когда они снова увидели друг друга, воцарилось неловкое молчание, как будто каждый оценивал напряжение другого.
— Я тоже рад вас видеть, — начал министр Чан, который затем похвалил Линь Бао и его экипаж за их исключительное поведение, не только в том, что они вывели боевую группу авианосцев "Чжэн Хэ" на позицию — безусловно, сложная задача, — но и в том, что они ремонтировали свой корабль на ходу, так что он был готов одержать великую победу. Министр продолжал и продолжал. Чем больше поздравлений он осыпал экипажем "Чжэн Хэ", тем больше это выбивало Линь Бао из колеи.
Что-то было не так.
— Вчера поздно вечером Законодательный орган Юаня назначил экстренное заседание, — сказал министр Чан. — Я ожидаю голосования за роспуск в ближайшие дни… — Его голос начал слабеть, даже задыхаться. — Наш план, кажется, складывается… — Он ущипнул себя за переносицу и крепко зажмурился. Он сделал долгий, тяжелый вдох, а затем, более обреченным тоном, добавил: — Однако есть одна проблема. Американцы пригрозили ядерным ударом — вы, без сомнения, слышали.
Линь Бао не слышал. Он бросил взгляд на одного из своих аналитиков разведки, который сидел на расстоянии вытянутой руки от него. Последние двенадцать часов у них не было связи. Молодой моряк немедленно открыл домашнюю страницу "Нью-Йорк таймс" на несекретном ноутбуке. Заголовок был набран самым крупным и жирным шрифтом: "Если есть красные линии, то возможен вариант с ядерным оружием", — говорит президент. Статья была подана несколькими часами ранее.
Линь Бао не знал, как ответить министру Чану. Все, о чем он мог думать, это предоставить последнюю информацию о боевой группе авианосцев Чжэн Хэ, поэтому он начал говорить механически. Он проверил готовность своих летных экипажей, размещение своих надводных кораблей сопровождения, расположение приписанных к нему подводных лодок. Он шел все дальше и дальше. Но когда он рассказал об этих технических деталях, министр Чан начал нервно грызть ногти. Он уставился на свои руки. Казалось, он почти не слушал.
Затем Линь Бао выпалил: — Наш план остается хорошим, товарищ министр.
Министр Чан взглянул на него и ничего не сказал.
Линь Бао продолжил: — Если Законодательный орган Юань проголосует за роспуск, американцы не смогут нанести по нам удар. Они не настолько наглы, чтобы нападать на нас из-за голосования, проведенного кем-то другим .
Министр Чан погладил свой круглый подбородок. — Возможно, — сказал он.
— И если они нанесли удар, они не могут атаковать наш флот. У них нет точных данных о местоположении даже для тактического ядерного удара. Кроме того, мы находимся всего в нескольких милях от побережья Тайбэя — сопутствующий ущерб портам окажется катастрофическим. В этом и заключается гениальность вашего плана, товарищ министр. Мы покоряем врага, даже не сражаясь. Как сказал Сунь-цзы, это "
Министр Чан кивнул и повторил: — Возможно. — Его голос был сиплым, как будто ему нужно было глотнуть воды. На этом их видеоконференция закончилась. Законодательному органу Юаня предстояло провести голосование. Американцы провели красную черту, которую они могли проводить, а могли и не проводить. Линь Бао и его команде почти ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Сейчас было раннее утро. Возвращаясь в свою каюту, Линь Бао проверил вахту на мостике. Его команда, несмотря на свою молодость и неопытность, бдительно выполняла свои обязанности. Каждый понимал, в какое предприятие они ввязались. Вдалеке виднелось тайваньское побережье, окутанное предрассветным туманом. Их флот тоже был скрыт в этом тумане. Скоро взойдет солнце, и этот туман рассеется. Остров раскроет себя, и они тоже раскроют себя. Но Линь Бао устал. Ему нужно было немного отдохнуть.
Он вернулся в свою каюту и попытался заснуть, но безуспешно. В конце концов он попробовал читать. Он осмотрел свою книжную полку и увидел свой экземпляр книги
Линь Бао закрыл глаза.
Знал ли он своего врага? Он попытался вспомнить все, что мог, об Америке. Он думал о тех годах, когда учился там, жил там, и о своей матери, той другой его половине, которая родилась там. Когда он закрывал глаза, то слышал ее голос, как она пела ему в детстве. Ее песни… Американские песни. Он неровно напевал себе под нос одну из них: — Причал залива — его ритм он знал так хорошо. Наконец он погрузился в глубокий и спокойный сон.
За утро до того, как оно было доставлено, копия обращения президента в Овальном кабинете была широко распространена и тщательно подготовлена. Он прошел через процесс межведомственной координации — государство, Министерство обороны, Национальная безопасность, даже Казначейство — все взвесили свои комментарии. Пресс-секретарь, старшие политические советники и избранные сотрудники службы национальной безопасности, включая Чоудхури, были посвящены в репетиции, которые проходили с участием президента, сидевшего за столом Решительного. Чоудхури подумал, что она хорошо выглядит, очень собранная, уравновешенная.
В тот вечер, когда пришло время ей выступить с речью, Чоудхури сидел за своим столом, в то время как его коллеги собрались вокруг того или иного из вездесущих телевизоров, которыми было заполнено тесное Западное крыло. Чоудхури не смотрел - после многочисленных репетиций он не чувствовал в этом необходимости. И только когда он услышал коллективный ропот, он поднял глаза. Ни он, ни кто-либо из его коллег не знали, что президент планировал объявить о санкционировании потенциального ядерного удара. Прежде чем они успели что-либо сделать, кроме как ошарашенно уставиться в телевизор, дверь в Овальный кабинет распахнулась. Мимо прошла горстка чиновников кабинета министров. Судя по их поведению — пустым взглядам, напряженному шепоту — они тоже были застигнуты врасплох. Единственными, кто казался невозмутимым, были Хендриксон и Уискарвер. Уискарвер пригласил Чоудхури в свой кабинет, который на прошлой неделе был перенесен в кабинет президента.
— Заходи, — сказал Уискарвер, жестом приглашая Чоудхури войти. — Мы можем сделать пятиминутный перерыв. — Офис Уискарвера был хаосом запустения. Рядом с клавиатурой висел в рамке школьный портрет сына, которого он потерял, но это был единственный личный предмет среди папок и папок, которыми был завален его стол и каждая полка, одна открытая на другой. Каждый титульный лист содержал алфавитный набор классификационных кодов. Он начал один за другим вкладывать документы в протянутые руки Чоудхури или Хендриксона, в зависимости от того, требовалось ли принятие мер от исполнительной власти или Министерства обороны. Уискарвер, мастер в области языка бюрократии, с отработанным энтузиазмом рассказывал своим подчиненным об их бумажной погоне. Каждое незначительное задание, которое Умник поручал Хендриксону и Чоудхури, приближало страну на один шаг к ядерной войне.
Прежде чем Чоудхури успел задать вопрос своему боссу, пять минут истекли.
Дверь закрылась. И он, и Хендриксон стояли перед офисом Уискарвера со стопкой папок в руках. — Вы знали заранее о речи? — Спросил Чоудхури.
— Разве это имеет значение?
Чоудхури не был уверен, что это имеет какое-то значение. Он также подумал, что это был способ Хендриксона сказать ему, что да, на самом деле он знал об изменениях. Он был старшим должностным лицом из Министерства обороны в этой комнате, так что имело смысл, что он должен был знать. Также имело смысл, что это знание осталось бы в узком кругу, который исключал большую часть кабинета министров и почти весь персонал Белого дома. Тем не менее Чоудхури это показалось обманом. То есть мне казалось, что это было неправильно. Но опять же, подумал он, как еще должно ощущаться решение, санкционирующее такое применение силы?
— Мы ни за что не доведем это до конца, — сказал Чоудхури. Но, говоря это, он не был уверен, задает ли он вопрос или делает заявление. Хотя Чоудхури держали в неведении относительно плана президента провести ядерную красную черту, его держали в неведении относительно немногого другого. Например, он знал последнюю дислокацию китайских войск вблизи Тайваня; петля, которую они натянули вокруг острова, представляла собой комбинацию их военно-морского флота, ракет наземного и воздушного базирования, а также контингента их специальных сил, которые могли провести ограниченное вторжение. Чтобы незаметно осуществить это высокоскоростное окружение, они использовали впечатляющую и все еще загадочную комбинацию технологий. Военно-морские силы Китая теперь окружили побережье Тайваня, и, учитывая опасность сопутствующего ущерба, на что, если вообще на что, может быть нацелен американский тактический ядерный удар?
— Они просто должны поверить, что мы это сделаем, — сказал Хендриксон. — Прямо сейчас три наши авианосные ударные группы получили приказ пройти через Южно-Китайское море. Нам нужно время. Если мы сможем доставить эти корабли на позицию, мы сможем угрожать материковой части Китая. Тогда им придется выводить ресурсы из Тайваня. Реальная ядерная угроза выигрывает нам время.
— Это также чертовски рискованно.
Хендриксон пожал плечами; он не стал возражать. Он начал собирать свои вещи, запирая папки и папки в секретную курьерскую сумку. Ему нужно было вернуться в Пентагон. Чоудхури предложил прогуляться с ним. Скорее всего, он провел бы всю ночь в офисе и поэтому хотел подышать свежим воздухом. — Я слышал, что твоя подруга Хант получила командование ударной группой "Энтерпрайз"", — упомянул Чоудхури в попытке завязать светскую беседу. Они стояли у Западного крыла, в нескольких шагах от последнего контрольно-пропускного пункта Секретной службы. Небо над ними было ясным и усыпанным звездами.
— Да, — сказал Хендриксон, который смотрел в сторону от Чоудхури, через улицу в сторону парка Лафайет. — Я тоже это слышал.
— Что ж, — сказал Чоудхури, — это хорошо для нее. — Он улыбался.
— Ты так думаешь? — спросил Хендриксон. Он не ответил на улыбку Чоудхури. Он просто стоял там, переводя взгляд с парка на ясное ночное небо. Как будто он не мог заставить себя сделать ни шаг вперед, ни шаг назад. — Если мы все—таки запустим — из-за тайваньской пещеры, или из-за оплошности китайцев, или потому, что Умник добился своего, — скорее всего, Саре придется нажать на спусковой крючок.
Это не приходило в голову Чоудхури.
Когда Хендриксон попытался выйти на Пенсильвания-авеню, Секретная служба на мгновение задержала его. Полиция метро отреагировала на инцидент в парке Лафайет, где старик с клочковатой бородой отчаянно кричал о "Конце света". Он появился всего несколько минут назад из маленькой грязной пластиковой палатки. Со смартфоном, зажатым в руке, он слушал потоковый новостной канал, увеличив громкость до предела. Чоудхури узнал этого человека, когда тот пробирался мимо. Он был частью так называемой "Мирной вахты Белого дома", которая с 1981 года постоянно протестовала против любой войны, но особенно ядерной. Когда полиция набросилась на этого человека, он пришел в еще большее бешенство, разорвал на себе одежду и бросился к воротам Белого дома. Пока Чоудхури ждал, пока полиция Метро произведет арест, он услышал, как один из агентов Секретной службы по другую сторону ворот пробормотал: "Старый псих…"
На следующее утро, когда Чоудхури открыл новости в браузере своего планшета, он нажал на короткую заметку в разделе метро, посвященную инциденту. Старик был освобожден без залога, но, тем не менее, обвинен по одному пункту обвинения в нарушении общественного порядка.
Чоудхури закрыл браузер и положил планшет на стол.
Читать дальше казалось бессмысленным.
Они еще не совсем поняли, что делать с Веджем. Его приказ из Квонтико гласил только: "Назначенное в третье авиакрыло морской пехоты", без указания конкретной эскадрильи. Что было еще хуже, так это то, что когда он зарегистрировался в штаб-квартире Крыла и они подняли его журнал оценок, файл был поврежден. У них не было записей о его квалификации на F-35, последняя запись была трехлетней давности, до того, как он перешел из F/A-18 Hornet. Для бюрократии Корпуса морской пехоты не имело большого значения, что это несоответствие в послужном списке Веджа, скорее всего, было результатом очередного китайского киберхака. Корпус морской пехоты не мог посадить пилота в кабину самолета стоимостью в сто миллионов долларов, если у этого пилота не было записей о том, что он когда-либо летал на нем. То, что "Ведж" был сбит в воздушном пространстве Ирана, пилотируя F-35, и то, что подробности этого инцидента получили широкую огласку, не имело значения. Если этого не было в его бортовом журнале, значит, этого не было.
Вот почему в течение нескольких недель после выступления президента, когда на горизонте маячил призрак ядерной войны, майор Крис "Ведж" Митчелл, летчик-истребитель в четвертом поколении, обнаружил, что большую часть дня проводит в опустевшем офицерском клубе, пытаясь побить рекорд Галаги, древней аркадной игры. Консоль находилась в задней части, прислоненная к стене между изжеванной доской для игры в дартс и изрешеченной пулями хвостовой частью японского "Зеро", трофея другой войны. Веджу понравилось управление игрой. Они были такими простыми. Джойстик. Кнопка. Вот и все. Идея игры была столь же проста: одинокий звездолет сдерживает рой захватчиков. Оружие, которым владеют захватчик и защитник, равноценно. Единственным преимуществом звездолета было мастерство его пилота-человека. Игра проводилась в офицерском клубе Мирамара десятилетиями — с начала 1980-х годов, предположил Ведж. Сколько сотен пилотов сыграли? Ребята, вернувшиеся домой из Вьетнама, участвовавшие в войне в Персидском заливе, в Боснии, Ираке, Афганистане и Сирии, даже в освобождении Венесуэлы, — все они касались этих элементов управления, стремясь к этому высокому результату. Этот маленький красный джойстик был как священная реликвия, как Меч в Камне. Или, по крайней мере, так Ведж позволял себе думать в тихие утра и беспокойные дни, проведенные в пустом офицерском клубе.
Каждый пилот был развернут или готовился к развертыванию. Каждый сотрудник работал сверхурочно. Вот почему Ведж был удивлен, когда однажды днем в клуб забрел подполковник. Ведж сначала его не заметил. Его внимание было сосредоточено на Галаге. В то утро он добавил несколько сотен баллов к невероятно высокому результату, прежде чем его концентрация ослабла. У него был перерыв на обед и одно бесплодное совещание в штабе Крыла по поводу исправления его приказов. Затем он вернулся в Галагу, где лишь изредка делал перерыв, чтобы просмотреть газеты в поисках последних событий в том, что начинало казаться тупиковой ситуацией вокруг Тайваня.
Подполковник потягивал светлое пиво, налитое в матовый стакан, его массивные плечи сгорбились над стойкой бара. Его грудь была усеяна лентами и значками, включая золотые крылья, и он был одет в форму альфа, так что он либо направлялся, либо возвращался со встречи с более старшим офицером — вероятно, командующим генералом, предположил Ведж. И по ослабленному галстуку полковника и похмельному выражению лица Ведж интуитивно понял, что встреча прошла не очень хорошо. Полковник поднял газету, которую Ведж оставил в баре. — Ты не возражаешь? — спросил он.
— Весь ваш, сэр, — сказал Ведж, который оторвался от Галаги, чтобы присесть на ближайший барный стул.
Подполковник начал читать, его лоб прорезали горизонтальные морщины. Он указал на заголовок редакционной статьи: "неуместное технологическое преимущество американских военных". — Ты видишь это дерьмо, — сказал он, перелистывая страницу. Ведж заметил кольцо класса "Аннаполис" размером с грецкий орех, которое он носил. — Они называют нас неуместными.
Ведж наклонился немного ближе, просматривая редакционную статью, в которой выступал за снижение зависимости от высокотехнологичных платформ как центрального элемента оборонной стратегии Америки, особенно в свете недавней "китайской агрессии", поскольку в статье эвфемистически упоминалось уничтожение более четверти кораблей ВМС США и то, что казалось неизбежной потерей Тайваня. — Их аргумент не в том, что
Подполковник положил обе руки ладонями вниз на стойку бара. Его кустистые кроманьонские брови сошлись вместе, как будто ему было трудно понять, как кто-то может критиковать его самолет, не критикуя его самого. — Что вы делаете в "о-клубе" в середине дня, майор?
Ведж кивнул в сторону машины Галага. — Пытаюсь побить рекорд.
Полковник от души рассмеялся.
— А как насчет вас, сэр? — спросил Ведж. — Что вы здесь делаете?
Он перестал смеяться. Его брови сошлись вместе тем же доисторическим образом, что и раньше. — Еще несколько дней назад я был командиром VMFA-323.
— Гремучие змеи Смерти, — сказал Ведж.
Полковник пожал плечами.
— Я думал, что вы, ребята, были развернуты на "Энтерпрайзе", — добавил Ведж. Он взглянул вниз на газету, на нижнюю часть страницы А3, где была фотография "Энтерпрайза", сопровождавшая длинный репортаж о недавних событиях в Южно-Китайском море, в котором делался вывод о том, что США в данный момент находятся в меньшинстве. — Что случилось?
— Настоящая стерва адмирал руководит авианосной ударной группой, вот что случилось. — Полковник сделал большой глоток пива, осушив стакан. Он заказал еще один и начал говорить. — Ее зовут Хант. Это из-за нее погибли все те моряки с "Джона Пола Джонса", "Левина" и "Чанг-Хуна". Я думаю, потеря трех кораблей — это то, что в наши дни на флоте квалифицируется как боевой опыт. Однажды утром она появляется в нашей приемной и говорит, что я должен вынуть всю авионику из своего "Шершня", что это единственная платформа, которая у нее есть, которая может работать в автономном режиме. По ее словам, когда придет время, мы с моими ребятами должны будем "летать на задних лапах" против китайского флота с тупыми бомбами и прицелами, нанесенными жирным карандашом на козырьки наших кабин. Ни за что, блядь.
У Веджа пересохло во рту. — Что ты ей сказал?
— Только это. Я сказал: "Мэм, при всем моем уважении, ни за что на свете". И вот я здесь.
— А кто командует эскадрильей?
Подполковник потер подбородок, как будто этот вопрос не приходил ему в голову. — Выбивает из меня все дерьмо. Думаю, никто. Когда я уходил, "Энтерпрайз" рубил квадраты, а наземные бригады вырывали внутренности из наших кабин. Никто не совершал никаких полетов.
— У них нет командира?
Полковник покачал головой.
Глаза Веджа широко раскрылись. Он сунул руку в карман и вытащил скомканную пачку банкнот и пригоршню четвертаков, которые он закачивал в автомат "Галага". Он порылся в нем, чтобы оплатить свой счет.
— Куда вы направляетесь? — спросил полковник.
— Мне нужно сделать телефонный звонок.
Полковник казался разочарованным.
— Тебе нужны эти четвертаки? — спросил Ведж.
— Какого хрена, зачем?
Ведж взглянул на машину Галаги. — Если ты убиваешь здесь время, я подумал, что ты, возможно, захочешь попробовать побить рекорд.
Полковник сделал большой глоток второго пива. Он поставил свой почти пустой стакан на стойку. — Давай... — Он схватил четвертаки и двинулся к Галаге. Когда Ведж покидал офицерский клуб, он слышал, как ругался полковник. Игра, казалось, брала над ним верх.
Вода просачивалась сквозь складки плаща Линь Бао, когда он стоял на летной палубе. В ясный день он смог бы разглядеть вдали мерцающий горизонт. Теперь все, что он мог видеть, были грозовые тучи, окутавшие город. Министр Чан должен был приземлиться с минуты на минуту. Цель его визита была не совсем ясна, однако Линь Бао был уверен, что пришло время разрешить их нынешнюю тупиковую ситуацию с американцами и тайванцами. Выходом из этого тупика была новость, которую, по мнению Линь Бао, должен был сообщить министр.
Мерцающий вдалеке, Линь Бао разглядел тусклый колеблющийся огонек.
Самолет министра Чана.
Кренясь и рыская, он катапультировался из прорехи в облаках. Через несколько секунд он уже раскачивался на палубе, пилоты отлично поймали трехпроводку, к большому удовлетворению Линь Бао. Двигатели взвыли в обратном направлении, замедляясь. Через несколько мгновений задняя рампа опустилась, и появился министр Чан, его круглое лицо смеялось и улыбалось радостному возбуждению от посадки авианосца. Один из пилотов помог министру снять черепной шлем, который зацепился за его большие уши. Визит министра не был объявлен, но, как политик, он начал раздавать рукопожатия наземному экипажу, который в конце концов догадался, кто он такой. Прежде чем в связи с его прибытием поднялся какой-либо шум, Линь Бао сопроводил его с летной палубы.
В каюте Линь Бао они вдвоем сели за небольшую банкетку, заваленную морскими картами. Над столом была спроецирована голографическая карта Тайваня, вращающаяся вокруг своей оси. Официант налил им по чашкам чая, а затем встал по стойке смирно спиной к переборке, выпятив грудь. Министр Чан одарил официанта долгим вопросительным взглядом. Линь Бао отпустил его легким взмахом руки.
Теперь их было только двое.
Министр Чан Чан еще глубже вжался в свое кресло. — Мы оказались в тупике с нашими противниками … — начал он.
Линь Бао кивнул.
— Я надеялся, что Законодательный орган Юаня проголосует за роспуск, чтобы мы могли избежать вторжения оппозиции. Это кажется все более маловероятным. — Министр Чан отпил глоток чая, а затем спросил: — Как вы думаете, почему американцы пригрозили нам ядерным ударом?
Линь Бао не совсем понял вопрос; его ответ казался слишком очевидным. — Чтобы запугать нас, товарищ министр.
— Хм, — сказал министр Чанг. — Скажи мне, тебя это пугает?
Линь Бао не ответил, что, казалось, разочаровало министра Чана.
— Ну, этого не должно быть, — сказал он своему подчиненному. По словам министра, американская угроза ядерного удара не показала их силы. Совсем наоборот. Это показало, насколько они были уязвимы. Если бы американцы действительно хотели угрожать китайцам, они бы предприняли массированную кибератаку. Единственная проблема заключалась в том, что они не могли — у них не было возможности взломать китайскую онлайн-инфраструктуру. Дерегулирование, которое привело к такому большому количеству американских инноваций и экономической мощи, теперь стало слабостью Америки. Его дезагрегированная онлайн-инфраструктура была уязвима в отличие от китайской инфраструктуры. — Американцы доказали свою неспособность организовать централизованную киберзащиту, — заявил министр Чан Кайши. — В то время как мы можем отключить большую часть электросети их страны одним нажатием клавиши. Их угроза ядерного возмездия устарела и абсурдна, все равно что ударить кого-то перчаткой по лицу, прежде чем вызвать его на дуэль. Пришло время показать им, что мы думаем об их угрозе.
— Как мы это сделаем? — спросил Линь Бао, щелкнув пультом дистанционного управления, который выключил вращающуюся голограмму. Он убрал их чашки с чаем, чтобы показать морские карты, лежавшие на банкетном столе, как будто эти двое могли обсуждать морские маневры.
— Мы здесь ничем не занимаемся, — ответил министр Чан, не обращая внимания на карты. — Мы справимся с этим на севере, в Баренцевом море. Американские Третий и Шестой флоты покинули эти воды и направились транзитом на юг. С исчезновением американского флота наши российские союзники получили беспрепятственный доступ к подводным интернет-кабелям 10G, обслуживающим Соединенные Штаты. Наши союзники помогут нам мягко напомнить американцам, что их мощь устарела, что бомбы — не единственный способ нанести ущерб нации, даже не самый лучший способ. То, что мне нужно, чтобы вы сделали, очень просто: будьте готовы. Это будет кибер-демонстрация силы. Это будет ограничено; мы перережем только один или два кабеля. Мы погрузим американцев во тьму, позволим им смотреть в эту пустоту. После этого либо Законодательный орган Юаня пригласит нас в Тайбэй, либо мы уедем по собственному желанию. В любом случае, ваша команда должна быть готова.
— Это то, что ты проделал весь этот путь, чтобы сказать мне?
— Я пришел не для того, чтобы что-то вам рассказывать, — сказал министр Чан. — Я пришел, потому что хотел постоять на этом корабле и посмотреть, действительно ли вы готовы.
Линь Бао чувствовал, как пристальный взгляд министра впивается в него. В предстоящие дни он понял, как много будет зависеть от способности его командования действовать быстро, будь то высадка без сопротивления в Тайбэе или, в качестве альтернативы, высадка с корабля на берег. Прежде чем министр Чан смог вынести свой вердикт относительно предполагаемой готовности Линь Бао и его команды, раздался стук в дверь — сообщение из боевого информационного центра.
Линь Бао прочитал записку.
— Что там написано? — спросил министр Чан.
— "Энтерпрайз" пришел в движение.
— Идет сюда?
— Нет, — ответил Линь Бао. — Это не имеет смысла. Они уплывают прочь.
Эти воды были кладбищем. Когда "Энтерпрайз" лег на курс, Сара Хант знала о бесчисленных кораблекрушениях, над которыми она проплывала. Филиппины были к востоку от нее. К западу от нее простирался Тонкинский залив. Она задумалась над названиями кораблей — USS Princeton, Yorktown, Hoel и Gambier Bay, — чьи разрушенные корпуса покоились на морском дне под ней. И японские корабли тоже, линкоры и авианосцы. Хант и ее команда бесшумно прошли над ними, заняв позицию — для чего?
Хант не знала.
Ее приказы поступали в быстрой последовательности. Каждые пару часов ее вызывали в радиорубку, старинный чулан в недрах корабля, к которому старший помощник, которого все звали Квинт, относился как к своей личной вотчине. Прозвище Квинт получил из-за его сверхъестественного сходства с капитаном злополучной
Хант, которая всю свою карьеру получала приказы во время длительных брифингов с помощью защищенной видеоконференции, сопровождаемой калейдоскопическими демонстрациями PowerPoint, постепенно привыкала к такой фрагментированной манере общения. Поскольку их китайские противники одержали верх в киберпространстве,
Пришло еще одно из этих сообщений, поэтому Хант спустилась на четыре уровня вниз из своей каюты в радиорубку, где она обнаружила Квинта и Хупера, окруженных мешаниной электроники, первый в очках, сдвинутых на кончик носа, распутывал какие-то провода, а второй держал дымящийся паяльник.
— Джентльмены, — сказала Хант, представившись.
Хупер вздрогнул от ее голоса, в то время как Куинт застыл, опустив подбородок, как будто подсчитывал свою долю счета в ресторане. Невозмутимый, он продолжал фокусироваться через очки, в то время как его руки быстро справлялись с путаницей проводов, ведущих к радиоприемнику. — Доброе утро, мэм, — сказал Квент. Незажженная сигарета свисала у него изо рта.
— Уже вечер, старший шеф.
Квинт поднял бровь, но не отвлекся от проводов. — Тогда добрый вечер, мэм. — Он кивнул Хуперу, чтобы тот передал ему паяльник, который он быстро ткнул соединение, которое он вставлял в печатную плату. В течение последних двух недель, с тех пор как они стартовали, Квинт и Хупер переоборудовали набор устаревших УКВ, УВЧ и КВ радиостанций в авионику единственной эскадрильи F/A-18 "Хорнет" на борту "Энтерпрайза". Это сделало "Смертоносцев" единственной эскадрильей, которая была бы полностью невосприимчива к кибервмешательству. По крайней мере, таков был план.
— Сколько их у вас осталось для установки? — спросила она.
— Нисколько, — ответил Квент. — Сегодня утром мы прикончили последнего Хорнета. Это усовершенствованный высокочастотный приемник нашего корабля. — Квинт на мгновение замолчал... — Вот, — сказал он, выпуская из паяльника струйку дыма, когда он возвращал его Хуперу. Затем Квинт прикрутил переднюю панель радиоприемника, с которым они возились. Они включили его. Его приемник был подключен к громкоговорителю, который издавал трели.
— Ты можешь сделать это потише? — спросила Хант.
Хупер взглянул на Квинта, который кивнул, но держал голову слегка наклоненной в сторону, приподняв одно ухо, как маэстро, настраивающий свой инструмент. Пока Хупер манипулировал диском, Куинт попеременно жестикулировал левой или правой рукой, пока они двигались вверх или вниз по частотной лестнице, ища… что? Хант не мог сказать. Затем, словно почувствовав ее любопытство, Квинт начал объясняться.
— Мы ищем давно отложенные отголоски, мэм. СПДЭ. Когда вы передаете высокочастотный сигнал, он облетает землю, пока не найдет приемник. В редких случаях это может занять некоторое время, и в итоге вы получите эхо.
— Как долго длится эхо? — спросил Хант.
— Обычно — всего несколько секунд, — сказал Квент.
— Мы подобрали несколько вчера, — добавил Хупер.
Хант улыбнулся ему. — Какое самое длинное эхо, о котором ты когда-либо слышал?
Пока Хупер манипулировал циферблатом, Квинт сделал жест правой рукой, как бы поощряя музыкальное произведение. Он одновременно разговаривал с Хантом и прислушивался к колебаниям частоты. — Старые спецы, с которыми я служил, сказали, что в этих водах они подхватили разговоры пятидесяти или даже семидесятипятилетней давности, — объяснил Квинт. С широкой улыбкой, свидетельствовавшей о десятилетиях дрянной стоматологической работы военно-морского флота, он добавил: — Здесь много призраков, мэм. Вы просто должны прислушаться к ним .
Хант не ответила на улыбку Квинта; тем не менее, она не могла не представить возможность того, что в окружающей атмосфере сохранились многовековые разговоры — потерянные пилоты, ищущие в темноте свои авианосцы у побережья Северного Вьетнама, безумные артиллерийские расчеты, вызывающие стаю приближающихся "Зеро" в Филиппинском море. Однако ей нужно было перейти к насущной задаче.
Куинт потянулся через стол к листу бумаги с сообщением, которое он недавно расшифровал из Индо-Тихоокеанского командования. — Они не дают тебе много поводов для волнения, да? — сказал он.
Сообщение вряд ли можно было назвать сообщением, просто четыре широтные и продольные координаты, то есть коробка. Не было ни заявления о миссии, ни обновления ситуации; Хант поместил
Квинт и Хупер все еще возились с ВЧ-приемником, когда она уходила, Квинт делал движения руками, Хупер манипулировал диском. С расшифрованным сообщением в кармане Хант поднялась на четыре этажа к своей каюте. Она положила листок бумаги с координатами на свой стол, уже покрытый множеством морских карт. С помощью набора параллельных линеек, разделителя, циркуля и острого карандаша она набросала углы коробки. Он был тесным, но достаточно большим, чтобы вместить ее авианосную ударную группу. Это было к югу от их нынешнего положения, еще на восемьдесят морских миль дальше от побережья, трехсотмильная прямая линия над водой до Чжаньцзяна, штаб-квартиры китайского флота Южного моря. В связи с кризисом вокруг Тайваня она поинтересовалась, сколько кораблей флота Южного моря в настоящее время находятся в порту.
Их было бы не так уж много.
Но этого было бы достаточно.
Хант положила карандаш на карту. Она включила радио и сумела найти Всемирную службу Би-би-си. Скрестив руки на груди и вытянув ноги перед собой, она закрыла глаза и расслабилась. Она попыталась представить себе новостные сообщения —
Эта уверенность немного успокоила ее, и она задремала в своем кресле. Она спала без сновидений и проснулась час спустя. Ее радио больше не передавало Всемирную службу Би-би-си. Он потерял сигнал. Все, что он излучал, было статическим. Хант повозился с циферблатом, пытаясь настроиться на новости.
Затем она что-то услышала.
Слабый, невнятный голос.
Так же быстро, как она его услышала, он исчез.
Она оставила свое радио настроенным на помехи, настроенным на ту же частоту, задаваясь вопросом, может ли она снова услышать странную передачу. Она знала, что это было - Квент говорил ей - Это были призраки.
Так далеко на севере солнце держалось над ними почти двадцать четыре часа в сутки. Небо было ясным, погода не по сезону теплой. Американского флота нигде не было видно; он уплыл прочь. Российская Федерация владела этими водами, и они это знали. Не обремененный надвигающейся угрозой ВМС США, экипаж "Резкого" и других кораблей флотилии предавался развлечениям. На линейном крейсере "Петр Великий" экипаж спустился в шлюпки, чтобы окунуться в ледяную морскую воду. На авианосце "Кузнецов" капитан разрешил загорать на летной палубе, несмотря на холод. На меньшем "Резком" Колчак разрешил проигрывать поп-песни по внутренней связи корабля во время ежедневной уборки; самыми популярными были классические песни, такие как "Элвис", "Братья Джонас" и "Все, что угодно" Шакиры. "Бедра не лгут" была моей любимой песней.
Эти небольшие нарушения дисциплины, плюс общая эксцентричность флотской жизни, ставили лейтенант-коммандера Фаршада в тупик. Его обязанности по связям состояли не более чем в том, чтобы быть присутствием, свидетельствующим о верности двух наций друг другу, хотя ни одна из этих наций никогда не славилась верностью чему-либо, кроме самих себя. Фаршад однажды сказал то же самое в кают-компании Колчаку, который в ответ спросил: — Была ли когда-нибудь нация верна чему-либо, кроме самой себя? — Фаршад уступил по этому поводу.
Вскоре после этого обмена репликами Фаршад стоял на мостике
Уничтожение нескольких подводных кабелей послужило бы мощным сигналом американцам, замедлив интернет по всей стране на целых 60 процентов, по крайней мере, так Фаршаду сказал Колчак. Этого может быть достаточно, чтобы деэскалировать кризис, привести всех в чувство. Когда дело доходило до прагматичных действий, то есть действий в своих национальных интересах, Фаршаду казалось, что только его страна — и, возможно, русские — способны к ясному мышлению. Русские, как и они, знали, что любой сценарий, ослабляющий американцев, выгоден. На самом деле деэскалация нынешнего кризиса на самом деле не была в интересах Ирана или России.
Разрушение было в их интересах.
Хаос.
Изменение мирового порядка.
Акулы скрылись под волнами, и в течение оставшихся часов дня "Резкий" и его однотипные корабли находились на холостом ходу на расстоянии 10 кабельтовых. Настроение на корабле стало деловым. Фаршад задержался на мостике, где Колчак и капитан несли вахту, разговаривая исключительно по-русски, в то время как Колчак время от времени делал перерыв, чтобы объяснить Фаршаду ситуацию.
— Мы сделаем круг вокруг этой области, — сказал Колчак, нажимая пожелтевшим ногтем на интерфейс их навигационного компьютера. — У "Петра Великого" на борту есть привязной подводный аппарат, который собирается разместить заряд взрывчатки на тросах.
— Насколько велик заряд? — спросил Фаршад.
Капитан оторвал глаза от бинокля. Он осторожно взглянул на них через плечо.
— Ровно столько, чтобы выполнить задание, — сказал Колчак.
Капитан скорчил гримасу, а затем по радио передали сообщение на русском языке. Колчак схватил трубку и быстро ответил, в то время как капитан снова опустил глаза в бинокль и продолжил осматривать открытое море. "Петр Великий" поднимал свой подводный аппарат, заряд которого был установлен. На горизонте виднелся "Кузнецов", его палубы были забиты самолетами. Колчак продолжал смотреть на свои часы, секундная стрелка совершала свой устойчивый оборот по циферблату, пока они ждали.
Еще несколько минут прошло в молчании.
Затем взрыв, гейзер, бьющий фонтаном со дна моря. За этим последовал шок. И звук, похожий на хлопок. Весь корабль задрожал. Вода выплеснулась обратно на поверхность океана. На мостик поступила еще одна радиограмма. Голос был взволнованный, поздравительный. Капитан ответил на звонок в той же поздравительной манере. Единственным человеком на мостике, который, казалось, был недоволен результатом, был Фаршад, который был сбит с толку. Схватив Колчака за локоть, он сказал: — Это, должно быть, уничтожило не один или два кабеля.
Улыбка исчезла с лица Колчака. — Возможно.
— Возможно? — ответил Фаршад. Он чувствовал, как старая знакомая ярость поднимается из центра его груди в конечности. Он чувствовал себя обманутым. — Этот взрыв, должно быть, уничтожил все кабели.
— Ну и что с того, что так оно и было? — ответил Колчак. — Деэскалация между Пекином и Вашингтоном вряд ли принесет нам пользу. Это тоже не идет на пользу вашей нации. Давайте внесем немного хаоса в этот кризис. Давайте посмотрим, что произойдет потом. Результат будет выгодным для обеих наших стран. Кто знает, тогда мы могли бы… — Прежде чем Колчак смог закончить мысль, прозвучал сигнал столкновения корабля.
По мостику быстро раздавались приказы — новый курс, новая скорость ("Задний право руль, полный вперед лево!"), рефлекторный набор мер по предотвращению столкновения, — пока Колчак и Фаршад осматривали нос корабля. Сначала Фаршад не мог разглядеть препятствие, которое угрожало столкновением. Не было никакого корабля. Никакого айсберга. Ни одного крупного объекта, который гарантировал бы катастрофу. Было только чистое небо. И туман морской воды, который все еще висел в воздухе после взрыва.
Это был туман, который скрывал препятствие.
Акулы, десятки акул, целая стая, подпрыгивают вверх, как яблоки в бочке, их белые брюшки подставлены солнцу. Маневры уклонения продолжались. Фаршад ничего не мог поделать; моряк только номинально, он не мог помочь команде избежать столкновения. "Резкий" бороздил поле из дохлой рыбы, их тела ударялись о тонкий корпус, напоминая Фаршаду о льдинах, которые так часто не давали ему спать по ночам —
Фаршад последовал за Колчаком на крыло мостика. Они повернулись к корме корабля, чтобы оценить ущерб. Туман от морской воды все еще висел в воздухе. Солнечный свет проходил сквозь него, отбрасывая яркие радуги — синие, желтые, оранжевые, красные.
Так много красного.
Фаршад понял, что красный цвет был не только в воздухе, но и в воде. Слегка поврежденный "Резкий" лег на новый курс, оставляя за собой широкую полосу крови.
Интернет был доступен по всему восточному побережью. Восемьдесят процентов связи на Среднем Западе было отключено. Связь на Западном побережье сократилась на 50 процентов.
Общенациональное отключение электроэнергии.
Аэропорты закрылись.
Рынки запаниковали.
Хант слушала новости, поступающие через Всемирную службу Би-би-си, по портативному радио, которое дал ей Квинт. Она сразу поняла, что это значит. Она спустилась на четыре уровня вниз, в радиорубку, где Квинт тоже слушал новости и ждал ее.
— Что-нибудь уже есть? — спросила она.
— Ничего, — сказал он.
Хупера там не было, он спал в кают-компании, и Хант была рада, что там были только она и старик. Она знала сообщение, которого ждала, и чувствовала, что хочет, чтобы вокруг было как можно меньше людей, когда оно придет. Мысль о том, чтобы получить ее задание перед кем-то из более молодого поколения, таким как Хупер, казалась особенно трудной. Возможно, это было потому, что ему пришлось бы жить с последствиями дольше, чем любому из них. Таков был ход мыслей Хант, когда она сидела в тесной радиорубке с Квинтом, они вдвоем слушали помехи в радиоприемнике и ждали.
И тут пришло сообщение.
Чоудхури не было в комнате, когда они принимали решение. Чтобы смягчить свою вину за то, что последовало за этим, он всегда цеплялся за этот факт. В последующие годы у него будет достаточно возможностей представить себе дискуссию за столом заседаний Ситуационной комнаты при тусклом освещении, работающем от генератора. Он представлял себе позиции, занятые Трентом Уайзкарвером, различными начальниками служб и секретарями кабинета, сводил воедино аргументы
Что, по-видимому, и сделал теперь Пекин, хотя и не так, как кто-либо ожидал. Перерезание подводных кабелей и последовавшее за этим погружение во тьму стало очевидным фактом, который при обсуждении за столом переговоров доказал, что Пекин пересек красную черту. Вопрос был ответом. И даже это было решено в удивительно короткие сроки. Чоудхури представил себе эту сцену — обсуждение интересов США Уискарвером, за которым следует ряд вариантов (или их отсутствие), представленных Объединенным комитетом начальников штабов, а затем формальные ядерные разрешения, выданные самим президентом. Чоудхури не нужно было воображать ничего большего, потому что он видел директоров, когда они выходили в Западное крыло, на их суровых лицах не было понимания принятого ими решения, хотя они сами еще не понимали, какое разрушение они вызовут. Как они могли?
Получив приказ, Уискарвер организовал ротацию дежурных среди сотрудников национальной безопасности, и Чоудхури был отправлен домой, чтобы вернуться на следующее утро. Он ожидал, что удар будет нанесен где-то ночью. Разумеется, последует ответ из Пекина. И сотрудники службы национальной безопасности должны были быть готовы к этому. По дороге домой Чоудхури целые кварталы все еще оставались без электричества. Только около половины светофоров в городе работали; другая половина была затемнена или бессмысленно меняла цвета на пустых улицах. Всего через несколько дней мусор начнет скапливаться. Когда он настроился на свою любимую радиостанцию, его встретили помехи.
Поэтому он ехал молча.
И он задумался.
Он думал об одном и том же всю ту ночь — когда он ужинал со своей матерью и Ашни, когда он нес дочь в постель, а ее руки крепко обвились вокруг его шеи, как две веревки, и когда он пожелал своей матери спокойной ночи в комнате для гостей, и она поцеловала его, что было нехарактерно, в губы, лоб, а затем коснулась его щеки сложенной чашечкой ладонью, чего не делала уже много лет, со времени его развода. Мысль была такова:
Чоудхури знал, где находится это место. Это было не бомбоубежище (если таковое вообще еще существовало) и не за городом (хотя это было бы неплохим началом). Нет, заключил он, всего этого будет недостаточно.
Он знал, что ему нужно было делать.
Кому ему нужно было позвонить.
В тишине своего дома, когда мать и дочь спали так близко, что ему приходилось говорить шепотом, он взял телефон и набрал номер. Ответ пришел после первого гудка.
— Говорит адмирал Ананд Патель….
Чоудхури замер. Последовала пауза молчания.
— Алло? Алло?
— Привет, дядя. Это я, Сандип.
Белый свет на горизонте.
Вот как Сара Хант всегда будет помнить это.
Линь Бао верил, что знал их, но это было не так.
Если когда-то он и считал себя наполовину американцем, то теперь так не думал. Не после того, что они сделали в Чжаньцзяне три дня назад. Каждый член его команды знал кого-то, кто там погиб, и почти у всех были родственники в зоне взрыва. Бесчисленные его друзья — от времен академии до службы на других кораблях, до трех кузенов, которые не имели никакого отношения к флоту, но жили в том портовом городе на берегу бирюзового моря, — все они исчезли в одно мгновение, в мгновение ока. Другим не так повезло. Линь Бао не мог задерживаться на деталях; они были слишком ужасны. Но он знал, что больницы в Бэйхае, Маомине, Янцзяне и даже в Шэньчжэне уже были заполнены до отказа.
Если американский удар по Чжаньцзяну был быстрым и решительным, то вторжение Народной армии на Тайвань доказало свою эффективность — хотя это и не было ответом Пекина на взрыв мощностью 150 килотонн; это было еще впереди. Обсуждение этого ответа стало причиной того, что Линь Бао был вызван со своего корабля на конференцию, так что теперь он ожидал прибытия министра Чана в международном терминале аэропорта, в том, что когда-то было залом ожидания первого класса British Airways. Окна от пола до потолка позволяли Линь Бао любоваться оккупацией острова его страной. Несмотря на то, что вторжение закрыло аэропорт для гражданских перевозок, он был загружен — если не сказать более загруженным — военными перевозками, пригородные самолеты были заменены истребителями и транспортными средствами, а отдыхающих и деловых путешественников заменили солдатами. Когда министр Чан наконец прибыл в гостиную, за ним следовала огромная свита охраны, которая, как он извиняющимся тоном объяснил, и была причиной его задержки. — Они стали очень оберегать меня, — сказал он и нервно рассмеялся, одарив свою охрану одной из своих характерных широких улыбок, но никто из них не ответил на нее.
Министр Чан сопроводил Линь Бао в конференц-зал, чистый застекленный куб, предназначенный для использования руководителями в перерывах между рейсами. Эти двое сидели рядом друг с другом на одном конце длинного стола. Линь Бао не мог не заметить форму министра Чана, которая не была его обычной служебной одеждой, а скорее набором плохо сидящих камуфляжных костюмов, на которых все еще сохранились складки от того, что они были сложены в пластиковую упаковку. Как и Линь Бао, министр не мог не бросать время от времени восхищенных взглядов на свои войска, которые эффективно перемещались по аэропорту, рассредоточиваясь по всему Тайбэю, а затем и за его пределами для захвата и аннексии этой упрямой республики, наконец-то поставленной на колени.
Однако, когда внимание министра Чана вернулось в конференц-зал, выражение его лица стало суровым, и он начал потирать подбородок, как будто это был способ заставить свою челюсть двигаться. В конце концов он заговорил: — Наше положение становится все более шатким. У нас есть неделя, может быть, две, пока американцы не соберут свои флоты так близко к нашему материку, что у нас больше не будет свободного выхода к морю. Что недопустимо. Если мы позволим этому случиться, американцы задушат нас, как мы это сделали здесь, на этом острове. Поскольку наш доступ к морю перекрыт, весь наш материк окажется под угрозой вторжения, не говоря уже о ядерной угрозе. Американцы переступили этот порог. Как только страна сбросила одну ядерную бомбу, клеймо позора от второй или третьей становится меньше. Настал момент, когда мы должны определиться с планом действий.
Министр Чан говорил властно, что заставило Линь Бао поколебаться, прежде чем ответить: — Это причина этого? — и Линь Бао с трудом подбирал слова, чтобы описать характер их встречи, которая якобы и была причиной, по которой министр Чан вызвал его сюда, подальше от своего корабля, в зал ожидания British Airways, который все больше ощущался как странное, даже незаконное место — Я имею в виду, причина этой
Министр Чан наклонился вперед в своем кресле, нежно положив руку на предплечье Линь Бао. Затем он посмотрел в окно, на свою охрану, как бы удостоверяясь, что его окружение в темных костюмах заметило этот жест. И Линь Бао увидел, что они это сделали. Постепенно он начал интуитивно понимать подтекст их встречи, поскольку министр Чан признался, что их "конференция" была "конференцией двоих". Да, он мог бы пригласить командующего оперативной группой спецназа, лишенного воображения генерал-майора, чьи войска уже рассредоточились по Тайбэю, захватывая стратегические объекты, такие как радио, телевидение и электростанции, а также собирая вероятных агитаторов; и он мог бы также пригласить командующего их ВВС. силы, технократ, который координировал обширную логистическую сеть пополнения запасов, держа свои истребители и штурмовики наготове для любого контрудара; но приглашение любого из них подорвало бы их усилия. Кроме того, министр Чан объяснил, что он не был уверен, что они обладают "необходимыми компетенциями для того, что будет дальше".
Что вызывало вопрос о том, что
Когда Линь Бао спросил об этом, министр Чан стал нехарактерно сдержанным. Он скрестил руки на груди, слегка склонил подбородок набок, так что краем глаза наблюдал за Линь Бао, как бы подтверждая, что с самого начала правильно его оценил.
— Кажется, меня отозвали в Пекин, — сказал министр Чан Кайши. Он еще раз бросил взгляд за пределы стеклянного конференц-зала, туда, где задержалась его охрана. Теперь Линь Бао понял: эти люди должны были обеспечить возвращение министра — хотел он того или нет. — После того, что произошло три дня назад в Чжаньцзяне, — продолжил министр, — некоторые голоса говорят, что наше планирование просчитало американский ответ. — Он пристально посмотрел на Линь Бао, изучая его на предмет малейшей реакции на подобные обвинения
— Моя поддержка? — спросил Линь Бао.
— Да, для того, что будет дальше.
Но Линь Бао все еще не знал, что будет дальше. Возможно, они могли бы удержать свои завоевания вокруг Тайбэя и вести переговоры с американцами. Разрушение Чжаньцзяна стало бы ценой, которую они заплатили бы за аннексию Тайваня. Он сказал об этом министру Чану Цзиньтао, напомнив ему, что их первоначальный план был основан на стратегии деэскалации, а также на мудрости Сунь-цзы о подчинении врага без боя.
Один из охранников в темном костюме постучал по стеклу костяшкой среднего пальца. Он указал на свои часы. Время вышло.
Министр Чан встал, одергивая мундир, который задрался на его мягком животе. Со всем достоинством, на которое он был способен, он поднял палец к нетерпеливому члену своей охраны, настаивая, чтобы тот подождал еще немного. Затем он повернулся к Линь Бао и положил руку ему на плечо. — Да, мы все знаем этот старый отрывок из Сунь-цзы. Он был мастером асимметричной войны, умел побеждать врага, не давая сражения. Но он также говорит нам:
Охранник распахнул дверь, прерывая их.
Глаза министра Чана сверкнули в том направлении, но затем он решительно устремил их на Линь Бао.
Министр Чан исчез так же невероятно, как и появился.
От носового обтекателя назад его глаза пробежали по линии фюзеляжа. Он нырнул под расширяющиеся крылья и, пригнувшись, подошел к каждому из их концов, касаясь их передней кромки подушечками четырех пальцев, проверяя, нет ли вмятин, ослабленного сцепления, каких-либо нарушений в их аэродинамике. Он направился обратно к темному, зияющему выхлопу двух двигателей. Он засовывал голову в каждую форсажную камеру, глубоко вдыхал и закрывал глаза. Боже, как он любил этот запах авиационного топлива. Затем одним прыжком, как домашняя кошка, занимающая свое место на любимом подоконнике, он вскарабкался на спину Хорнета. Ведж прошел вперед к открытой кабине и сел внутрь. Он положил одну руку на инертный дроссель, другую — на рычаг, откинулся на подголовник и закрыл глаза.
Была середина ночи, и ангарная палуба была пуста. Ведж прибыл на "Энтерпрайз" всего несколько часов назад, после короткой остановки в Йокосуке. Во время полета он наблюдал, как солнце садилось с особым блеском на западе, в направлении Чжаньцзяна. Это был самый красный цвет, который он когда—либо видел — красный, как рана. Он не мог придумать другого способа описать это, свой первый проблеск радиоактивных осадков. Хотя в ходе удара была использована только тактическая ядерная бомба, это была значительная эскалация, и вероятность стратегической атаки возрастала. Индийцы поднимали шум о попытках договориться о каком-то прекращении огня, но это ни к чему не привело. Ведж едва ли считал себя стратегом, но он знал достаточно, чтобы понимать, что единственный просчет с любой стороны может привести к тому, что вся эта война станет ядерной — это означало большие проблемы, конец света.
Вслед за этим: "
Смена часовых поясов в конце концов привела его на ангарную палубу, чтобы проверить самолеты, приписанные к его новой команде, VMFA-323, "Гремучие змеи смерти". Даже без изменения времени волнение от этого задания, скорее всего, не давало ему уснуть. После случайной встречи в офицерском клубе в Мирамаре со старым полковником "Смертоносцев" у него возникла идея позвонить мастер-сержанту, который был его компаньоном, пока он был в Квонтико. Когда Ведж спросил, назначило ли авиакрыло другого офицера для замены недостаточно оснащенных и недоукомплектованных "Смертоносцев", мастер-сержант объяснил, что вакансия была низкоприоритетной, потому что неизменной политикой Корпуса было заполнять вакансии в своих эскадрильях F-35, а не в устаревших эскадрильях "Хорнет". В этот момент их разговор пошел так же, как почти все их предыдущие разговоры ("Никто не командует? Вы что, издеваетесь надо мной?" "Отрицательно, сэр.") Несколькими ловкими нажатиями на клавиатуру и телефонным звонком генералу, который скоро уйдет в отставку, мастер-сержант смог отдать Веджу новый набор приказов.
Как долго он ждал этих приказов? На самом деле, с тех пор, как он был ребенком. Сидя в кабине пилота, он чувствовал, что вся его жизнь — все, чем он когда—либо надеялся стать, — сводится к этому заданию. С закрытыми глазами он продолжал манипулировать органами управления "Хорнета", нажимая на рычаг, нажимая на педали руля, добавляя и отпуская газ, в то время как в своем воображении он последовательно выполнял сплит-С, низкую и высокую защиту йо-йо, Иммельман и бочку с высокой перегрузкой. В детстве он делал кабину пилота из картонной коробки и носил один из старых летных шлемов своего отца. Он представлял себе воздушные бои, как сейчас (
Когда ему было десять лет, он поставил свою кабину из картонной коробки на верхнюю ступеньку лестницы. Надев свой драгоценный шлем, он сел внутрь. Он хотел почувствовать, каково это — летать. Его мать сказала ему, что это плохая идея, и хотя она не остановила бы его от попыток, она отказалась быть той, кто его подтолкнет. Поэтому он поставил свою коробку на край лестницы, а затем наклонился вперед. Коробка перевалилась через край. И он полетел…
Примерно на пять ступенек.
Затем передняя часть коробки зацепилась за шестую ступеньку. Он яростно перевернулся. Ведж рухнул лицом в пол. Аварийная посадка рассекла ему губу. У него все еще был шрам, очень маленький, на внутренней стороне рта. Теперь он провел по нему кончиком языка.
— Могу я вам чем-нибудь помочь, майор?
Ведж выглянул за борт кабины и увидел старшего начальника с незажженной сигаретой, свисающей изо рта. Он представился старшему начальнику и объяснил, кто он такой. Поскольку он был новым командиром "Смертоносцев", это были, по сути, его самолеты, так что беспокоиться было не о чем; он мог садиться, где хотел.
— Ваши самолеты, майор? — спросил старший офицер, глядя на "Шершней". Десять самолетов были собраны ближе всего к лифту, который вел на полетную палубу, в положении готовности и вытесняли десятки F-35, которые оказались бесполезными. Старший офицер недоверчиво рассмеялся про себя, подтягивая лестницу к борту кабины. — Ваш предшественник тоже думал, что это его самолеты. Адмиралу Хант это не очень понравилось.
У Веджа был запланирован брифинг с адмиралом где-то на следующей неделе. При упоминании ее имени он решил внимательнее прислушаться к старшему начальнику, который представился только как "Квинт" и который, как подозревал Ведж, мог обладать некоторой долей мудрости, чтобы сохранить его в благосклонности своего босса или, по крайней мере, избежать позорной участи своего предшественника. Затем Квинт включил авионику в кабине пилота. Любой интерфейс с компьютером, GPS или который можно было бы получить в режиме онлайн, Квинт отключил. Боеприпасы будут использоваться с помощью ручного прицеливания оружия и ручного спуска. Навигация будет осуществляться по картам, а время полета будет рассчитываться с помощью наручных часов, карандаша и калькулятора. Связь будет осуществляться с помощью специально установленного набора УКВ, УВЧ и КВ радиостанций. Для Веджа, который уже знал, что его "Хорнет" претерпел некоторые изменения, экскурсия, которую Квинт провел по их обтекаемым кабинам, была как недооцененной, так и ошеломившей его.
Это не привело его в восторг, потому что — хотя он должен был знать лучше — он не мог поверить в простую природу бортовых систем. Это ошеломило его, потому что он не мог поверить, что у него будет шанс летать так, как они летали раньше, до того, как пилоты стали техниками, то есть инстинктивно.
Невольно Ведж поддался беспечной улыбке.
— С вами все в порядке, майор? — спросил Квент.
Ведж повернулся к нему, выражение все еще отпечаталось на его лице. — Хорошо, старший шеф. Просто отлично. — Он провел кончиком языка по внутренней стороне губы, очерчивая контур своего детского шрама.
Уничтожение подводных кабелей было воспринято с невозмутимостью, если не с откровенным энтузиазмом, старыми коллегами Фаршада по Корпусу стражей Исламской революции. Генерал-майор Мохаммад Багери, начальник штаба вооруженных сил, был несколько более неразговорчив. Депеша непосредственно от генерала прибыла на зашифрованный ноутбук Фаршада в течение нескольких часов. В нем было дано единственное указание:
На следующей неделе "Резкий", "Петр Великий" и "Кузнецов" изменили курс на юг, в сторону Калининграда. Фаршад не считал, что это заслуживает уведомления сотрудников Багери в Тегеране. Он предположил, что они будут возвращаться в порт приписки. Но когда "Кузнецов" не дотянул пятнадцати миль до Калининграда и начал готовиться к полету в Гданьском заливе, Фаршад понял, что они не вернутся в порт, по крайней мере, пока. Когда первые штурмовики "Су-34" Сухого катапультировались с палубы
Фаршад вернулся на мостик и обнаружил, что Колчак командует
Колчак тоже это видел. Подняв бинокль, он наблюдал за приземлением "Сухого". — Похоже, они подобрались довольно близко, — сказал он, а затем назвал новый курс и скорость рулевому, прежде чем торжествующе улыбнуться Фаршаду, который изо всех сил пытался понять, как он должен реагировать на очевидную победу своего союзника, учитывая, что его российские коллеги еще не приняли его в свои ряды. уверенность в своей миссии.
Когда первые самолеты приземлились, заправились и перевооружились, и все это в пределах видимости
Фаршад открыл рот, чтобы что-то сказать, но его слова были заглушены другим звеном "Сухих", катапультировавшейся с палубы "Кузнецова". Ленты темного дыма начали подниматься вверх на горизонте, когда истребители поразили свои цели, а наступающие российские наземные войска захватили свои цели. Фаршад подумал о том, чтобы скрыться в своей каюте на нижней палубе, чтобы проверить, получил ли он еще одно сообщение из Генерального штаба в Тегеране. Его российские коллеги вряд ли придали бы этому большое значение. Они хотели, чтобы он отчитывался о каждом их шаге, особенно в такой день, как этот, когда каждый шаг приносил им все больший успех.
Фаршад считал эту операцию безрассудной даже по российским меркам. Польша была страной-членом НАТО. Возможно, президент Путин, которому сейчас уже исполнилось восемь лет, допустил катастрофический просчет в своем преклонном возрасте. Он посмотрел на реактивные самолеты и задался вопросом, когда НАТО ответит. Незаинтересованность Америки в предыдущие десятилетия нанесла ущерб североатлантическому союзу. Он казался устаревшим, неуместным, тенью своего "я" времен холодной войны. В этом году он отпраздновал свой восемьдесят пятый день рождения. Но ведь у него все еще были зубы, не так ли? Может быть, и нет. Возможно, из двух восьмидесятилетних людей, вовлеченных в этот конфликт, именно Путин все эти годы держался стойко.
Прежде чем Фаршад успел послать из своей каюты еще один отчет, на мостике поднялась суматоха. Один истребитель проложил себе путь между "Кузнецовым" и "Резким". Он шел низко и быстро, на высоте менее ста футов, так что от его сдвоенных двигателей по поверхности воды пробежала рябь. Из-за постоянных посадок и взлетов российских самолетов войск он, должно быть, запутался в этой смеси. Самолет был МиГ-29, на его крыльях был четко нанесен красно-белый шахматный рисунок польских ВВС. Казалось, все сразу поняли это: Фаршад, Колчак, весь экипаж
Это молчание было нарушено, когда МиГ-29 включил форсаж, выгибаясь вверх, набирая высоту и сбрасывая скорость. На высоте тысячи, двух тысяч, трех тысяч футов он висел над полетной палубой "Кузнецова". Под единственным польским мигом внезапно оказались незащищенными десятки тяжеловооруженных "Сухих" и их наземные экипажи.
"МиГ" перевернулся, ныряя вниз под своим углом атаки.
Фаршад мельком увидел брюхо "мига", когда тот сделал пируэт. Он даже не был оснащен полным комплектом боеприпасов. Две бомбы висели на одной стойке — вот и все. Но этого было бы достаточно.
Вспышка, а затем след дыма на палубе
Дым спиралью поднимался вверх.
На брюхе мига Фаршад мог видеть, как бомбы покидают свою стойку, где они на мгновение зависли, подвешенные в воздухе. Фаршад также мог видеть профиль пилота, решительное пятнышко в фонаре. Последнее, что Фаршад увидел перед тем, как ракета, выпущенная из
Они были чистыми, не потемневшими от сажи, как возвращающиеся Сухие. Потому что в конце концов, после всей этой суматохи, пилот Мига так и не сделал ни одного выстрела.
Фаршад спустился на нижнюю палубу, чтобы отправить свой отчет в Тегеран.
Вызов Линь Бао из Постоянного комитета Политбюро пришел посреди ночи. Машина без опознавательных знаков, которая часом позже унесла его с палубы "Чжэн Хэ", принадлежал не его, а другому командованию. На борту было всего два дополнительных пассажира, оба крупные мужчины в темных костюмах, явно из одного из подразделений внутренней безопасности. Линь Бао показалось, что он узнал их по своей последней встрече с министром Чангом в зале ожидания British Airways, хотя он не был уверен. Головорезы, подобные этим, обычно не поддавались идентификации.
С первыми лучами солнца Линь Бао оказался зажатым между этими двумя охранниками на заднем сиденье черного седана, который ехал по длинной извилистой ленте подъездной дороги к своему невероятному местоположению — главному входу гольф-клуба и курорта Mission Hills в Шэньчжэне. К его удивлению, когда он вышел из седана, Линь Бао встретила гибкая женщина лет двадцати с небольшим. В ее длинные черные волосы была приколота орхидея, на бейджике было указано ее звание:
Она проводила Линь Бао по запутанному маршруту до его полулюкса, в то время как двое охранников исчезли среди безвкусной мебели гулкого приемного зала. Когда они прибыли в его номер, сотрудник гостиничного бизнеса провел Линь Бао быструю экскурсию, указав на мини-холодильник и диван, который раскладывается во вторую кровать, затем раздвинул шторы, чтобы он мог оценить обширный вид на зеленые лужайки с видом на более чем двести лунок для гольфа в Mission Hills. Все будет предоставлено для Линь Бао, объяснила она, выдвигая ящик, в котором лежала смена гражданской одежды, и указывая на его полностью укомплектованную ванную комнату. Она знала, что он проделал большой путь, так что теперь пришло время расслабиться. Если Линь Бао был голоден, он мог заказать обед в номер. Она также посылала камердинера почистить и погладить его униформу, которая не была подходящей одеждой на курорте. Сотрудник службы гостеприимства была вежлива и методична в своей речи, не упуская ни одной детали, ее подбородок был слегка приподнят, напряженная линия горла выражала ее слова с отработанной эффективностью, что к концу их разговора заставило Линь Бао задуматься, работает ли она на курорте или в том же подразделении внутренней безопасности, что и мужчины в темных костюмах, которые завели его так далеко.
"Вряд ли это имело значение", — заключил Линь Бао, когда остался один.
Но не совсем один. Линь Бао сидел на краю кровати, положив левую руку на левое колено, правую — на правое колено, спина его была строго прямой. Он обыскал глазами комнату. В вентиляционном отверстии кондиционера, скорее всего, находилось подслушивающее устройство и камера размером с обскуру. Зеркало, висевшее над кроватью, скорее всего, содержало то же самое. Телефон в отеле, безусловно, прослушивался. Он подошел к окну, из которого открывался вид на поле для гольфа. Он попытался открыть его — окно было запечатано.
Линь Бао вернулся на край кровати. Он снял ботинки и форму и обернул полотенце вокруг талии. Он пересек номер и включил душ. Свежий тюбик зубной пасты балансировал на крышке возле раковины. Он потрогал щетинки гостиничной зубной щетки; они были влажными. Линь Бао провел по нему пальцем. Прежде чем он успел войти в душ, в его дверь постучал камердинер.
Была ли у него какая-нибудь химчистка?
Линь Бао собрал свою форму и передал ее камердинеру, который сказал ему, что его коллеги будут готовы принять его во второй половине дня. Кто были эти коллеги, Линь Бао не знал, как, вероятно, и камердинер, который ушел со свертком одежды, зажатым под мышкой. Линь Бао принял душ, заказал легкий обед, к которому у него не было особого аппетита, и надел брюки цвета хаки и рубашку для гольфа, которые были оставлены для него. Он сидел в кресле у окна и смотрел на почти пустую площадку, акры и акры травы, простирающейся, как океан.
Впервые он позволил себе задаться вопросом, будет ли он когда-нибудь снова смотреть на океан. С тех пор, как его вызвали сюда из "Чжэн Хэ", он дисциплинировал себя против подобных мыслей, но беспокойство взяло верх, пока он ждал в своей комнате. Он уже слышал о таких "вызовах" раньше. В Чжаньцзяне произошла национальная катастрофа, миллионы людей были убиты, сожжены, в то время как многие другие медленно умирали на больничных койках по всей стране — на больничных койках недалеко отсюда. Кто-то будет привлечен к ответственности. Постоянный комитет Политбюро должен был очистить то, что он определил как единственную точку отказа. Который всегда будет человеком.
Линь Бао подозревал, что он идеально подходит на роль этого человека.
Он продолжал смотреть на поле для гольфа. Какое невероятное место для того, чтобы все это закончилось.
Прошло несколько часов, пока в его дверь осторожно не постучали. Это была та же самая приятная молодая женщина, сотрудник отдела гостеприимства. — Вам удалось немного отдохнуть, адмирал Линь Бао? — Прежде чем он смог ответить, она добавила: — Одежда хорошо сидит? — Линь Бао взглянул на свои брюки и рубашку цвета хаки. Он кивнул, позволяя себе улыбнуться женщине и сдерживая себя от мыслей о своих собственных жене и дочери, которых он не ожидал увидеть после сегодняшнего дня. Затем молодая женщина сказала: — Ваши коллеги уже готовы принять вас.
Дома было одиноко, и Чоудхури старался проводить там как можно меньше времени. Его мать и дочь покинули "Даллес Интернэшнл" два дня назад, направляясь в Нью-Дели. Несмотря на свой юный возраст, Ашни задала бы мало вопросов, но Чоудхури чувствовал себя обязанным дать маленькой девочке объяснение относительно того, куда она идет и зачем — объяснение, которое было бы приближено к истине. — Ты отправляешься в путешествие, чтобы увидеть, откуда родом наша семья, — вот на чем остановился Чоудхури, хотя его мать все еще боролась с мыслью, что ее собственного брата можно считать членом семьи, не говоря уже о том, чтобы доверять.
Идея доверия была очень важна для Чоудхури, когда он обдумывал, что ему делать дальше, а именно сообщить своей бывшей жене Саманте, что без ее разрешения или предварительного ведома он переправил их дочь через весь мир в Нью-Дели с неопределенной датой возвращения. Подсчитывая, что ждет его впереди, Чоудхури пришел к выводу, что вероятность обмена стратегическими ядерными ударами с Китаем составляет два к трем. Идея о том, что обмен тактическими ядерными ударами не перерастет в стратегический, в лучшем случае казалась выдачей желаемого за действительное. И поэтому ему нужно было увезти свою дочь подальше от Вашингтона. Что Чоудхури понимал — или, по крайней мере, смирился с этим, — так это то, что независимо от того, что говорила его бывшая жена, независимо от того, в какой суд по опеке она его втягивала, независимо от того, на какую международную конвенцию она ссылалась, чтобы вернуть их дочь, он будет бороться, тянуть время, извиваться и запутываться, пока не будет уверен, что для Ашни было безопасно вернуться домой. И если этот день никогда не наступит, то она никогда не вернется; он просто изменит свою жизнь соответствующим образом.
Но сейчас ему не нужно было разбираться со всей остальной своей жизнью; ему нужно было только сообщить Саманте о том, что он сделал, и приготовиться к ее реакции. Он отправил ей текстовое сообщение, спрашивая, не могли бы они встретиться за ужином. Конечно, это была странная просьба; они оба едва могли подойти к телефону, чтобы один не кинул трубку в другого. Однако Саманта немедленно ответила на приглашение — то есть Чоудхури мог видеть плавающие многоточия в потоке сообщений, что означало, что Саманта печатала или печатала, а затем удаляла, что, вероятно, так и было, потому что ее ответ почти через минуту гласил только:
На что он ответил:
Еще многоточие, прежде чем она ответила:
Он чуть не швырнул свой телефон через всю комнату. Этот выбор был так типичен для нее. Типичная для нее пассивная агрессия. Типичное для нее морализаторство. Типичная для нее потребность — после его единственной, мимолетной измены, приведшей к их разводу, — принижать его всякий раз, когда представлялась такая возможность. City Lights был китайским рестораном.
На следующий вечер он пришел к ужину ровно в семь часов. Саманта скромно села сзади, хотя заведение было пустым. Хозяйка подвела Чоудхури к угловой кабинке и выдвинула столик, как будто он мог сесть рядом с Самантой. Саманта не встала, чтобы поприветствовать его, а Чоудхури не сел в кабинку; он выдвинул стул напротив своей бывшей жены. Официантка вручила Чоудхури меню и оставила их одних. Чоудхури уже знал, чего он хочет. Они с Самантой еженедельно приходили в "Огни большого города", когда только поженились и жили всего в нескольких кварталах отсюда, недалеко от Дюпон-Серкл, в кондоминиуме, который она сохранила после развода.
Обстановка не изменилась за прошедшие годы: пухлые золотые рыбки в булькающем аквариуме, репродукции старинных гравюр на дереве на стенах. — Хороший выбор, Сэмми, — решительно сказал Чоудхури.
— Тебе раньше нравилось это место, — ответила она, а затем добавила: — Пожалуйста, не называй меня так.
Когда они вместе учились в аспирантуре, друзья звали ее Сэмми, а профессора — Самантой, но чем дальше уходили те годы, тем больше она настаивала на официальном имени.
Чоудхури извинился — Саманта — и объяснил, что, учитывая нынешний геополитический кризис и его роль в нем, ее выбор китайского ресторана казался, — Как бы это сказать, — сказал он, — пассивно-агрессивным шагом.
— Ты тот, кто попросил меня встретиться с тобой, Сандип, — ответила она, почти выплевывая его имя. — Сейчас, более чем когда-либо, поддержка таких предприятий, как этот, является правильным решением. — "Боже, она невыносима", - подумал Чоудхури, всегда так быстро говорит тебе, что правильно, а что нет. — В Чжаньцзяне погибло десять миллионов человек. Почему бы тебе не заказать утку по-пекински, придурок? Это меньшее, что ты мог бы сделать.
Она подозвала официанта.
Чоудхури прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. Отношение Саманты и ее чувство юмора — часто это было одно и то же. То, что он ценил в ней, и то, что отталкивало его в ней, всегда сосуществовали, так что, возможно, их отношения были обречены с самого начала. Однако это не помешало ему восхищаться Самантой в течение тех секунд, которые потребовались ей, чтобы привлечь внимание официанта и заказать целую утку по-пекински. — Чего ты хочешь? — спросила она его.
— Просто суп вонтон, — ответил Чоудхури, протягивая официанту меню.
Официант удалился в сторону кухни.
— Ты что, издеваешься надо мной? — спросила Саманта. — Это все, что ты собираешься...
Чоудхури прервал ее: — Просто прекрати. — Он чувствовал, как у него поднимается кровь. — Какая организация у вас есть, которая платит вам минимальную заработную плату, в то время как я субсидирую ваши благотворительные выплаты алиментами? Что сегодня происходит? Хьюман Райтс Вотч? Международная амнистия? ПЕТА? — Она отодвинула стол, чтобы подняться из кабинки и уйти. Он прокатился по полу и ткнул Чоудхури в ребра, чего было достаточно, чтобы привести его в чувство. — Подожди, — резко сказал он сквозь зубы. — Пожалуйста, — и он сделал движение руками. — Садись.
Она бросила на него быстрый взгляд.
— Пожалуйста, — повторил он, зная, что то, что он собирался ей сказать, скорее всего, заставит ее снова встать. Она села, перевела дыхание и скрестила руки на груди. — Спасибо, — сказал он.
— Зачем тебе нужно было меня видеть? — спросила она. Впервые Чоудхури задумался о причинах, которые она придумала для их встречи: что он потерял работу; что его мать больна; что он болен. Что бы это ни было, она несла ожидание в своей напряженной позе и слегка нахмуренном лице.
Он выпалил, что он сделал с их дочерью в одном длинном предложении: — Я не буду привозить вам Ашни в четверг, потому что она с моей матерью в Нью-Дели, гостит у моего дяди, вице-адмирала, поскольку здесь небезопасно после того, что мы сделали в Чжаньцзяне, и если вы или кто-то еще считает, что Пекин не будет мстить, тогда вы ошибаетесь, но мы не знаем, куда придет это возмездие, но поскольку мы нанесли удар по их родине, имеет смысл только то, что они нанесут удар по нашей родине, и я не собираюсь играть в русскую рулетку с тем, какой город Пекин решит атаковать, вы можете судить меня сколько угодно и мне все равно, потому что, несмотря на то, что я американец и даже несмотря на то, что я работаю в этой администрации, я в первую очередь отец, и я должен делать то, что лучше для моей — извините — для
К тому времени, как Чоудхури закончил, он тяжело дышал. Он сидел очень тихо. Саманта была так же неподвижна, когда сидела напротив него. Он пристально наблюдал за ней, ожидая ее реакции, надеясь, что она снова не отодвинет стол и не бросится к двери, не помчится домой, чтобы позвонить адвокату и потащить его к судье, как она делала при каждой возможности во время их горького развода.
Если Саманта и хотела встать и уйти, то, по крайней мере, на мгновение была поставлена в тупик появлением еды. Прошло несколько долгих мгновений.
Наконец она сказала: — Ешь свой суп, он остывает. — Она принялась за утку, оторвав ножку и содрав кожу. — Я полагаю, ты думал, что я буду сердиться на тебя из-за этого?
Чоудхури сделал легкий, почтительный кивок.
Саманта начала качать головой; казалось, ее это почти позабавило. — Я не сержусь на тебя, Сэнди. Я благодарна, что нашей дочери есть куда пойти. В какое-нибудь безопасное место. У нее это есть только из-за твоей семьи, а не из-за моей. Если уж на то пошло, я должен благодарить тебя.
Чоудхури хотел сказать,
— Ты ничего не собираешься делать? — Спросил ее Чоудхури.
— Например, что?
Чоудхури знал, что для них обоих ничего нельзя было сделать. В Европе, в Азии, здесь разыгрывался кризис, глобальная перестройка, или вы могли бы просто назвать это войной. События были запущены, и они должны были разрешиться, прежде чем он или Саманта смогут решить, что делать дальше. Но он почувствовал облегчение от того, что они двое, которые ни о чем не договаривались, сколько Чоудхури себя помнил, нашли в себе силы согласиться на эту единственную меру защиты своей дочери.
Сменив тему, Чоудхури спросил Саманту о ее матери, которая, как он знал, была больна или, по крайней мере, становилась все более слабой. Саманта путешествовала одну неделю в месяц, чтобы ухаживать за ней. Затем Саманта начала расспрашивать его о работе, ничего деликатного, скорее вежливая проверка, тип несущественной профессиональной болтовни, которая составляла большинство разговоров за ужином, по крайней мере, в более спокойные времена. Она спросила об "офицере военно-морского флота, который учился с нами в школе, как его зовут, вы часто с ним видитесь?
Чоудхури с некоторой гордостью говорил о работе, которую он проделал вместе с Хендриксоном, который был намного лучшим учеником, как будто тот факт, что они теперь были коллегами, доказывал, что он не был академическим неудачником, за которого его бывшая жена сбрасывала со счетов. — Мы все были в большом напряжении, — сказал Чоудхури между глотками супа вонтон. — Хендриксон довольно близок с однозвездным адмиралом, который нанес удар по Чжаньцзяну, Сарой Хант. — Чоудхури взглянул поверх своей миски, чтобы посмотреть, знакомо ли Саманте это имя, поскольку кое-где о нем писали газеты. Выражение ее лица ничего не выражало, поэтому Чоудхури добавил: — Она была одной из его учениц, когда он преподавал в академии. Он беспокоится о ней. Это слишком много, чтобы просить кого-то об этом .
— Чего много просить? — ответила Саманта.
— Иметь это на своей совести — все эти смерти.
Саманта оторвала полоску мяса от бедренной кости и указала жирным пальцем на Чоудхури. — Разве они не на
Чоудхури вздрогнул, как будто на его лицо направили свет проектора. — Прекрати, — сказал он.
— Прекратить что? Это справедливый вопрос, Сэнди. И тогда бывшая жена Чоудхури начала говорить о его моральном соучастии не только в отношении Чжаньцзяна, но и в отношении всей американской внешней политики, начиная с десятилетий до его рождения и до миграции его родителей в эту страну. Чоудхури мог бы легко сформулировать контраргументы против дело, которое Саманта выдвинула против него. Он мог бы указать на то, что ее семья, выводок чистокровных техасских ос, заселила эту страну за столетия до его собственной, сделав ее наследницей всех преступлений, от рабства до Манифеста Судьбы и гидроразрыва пласта; но он приводил эти аргументы раньше, хотя сам в них не верил и в корне не соглашался с ее мировоззрение, в котором история держала будущее в заложниках.
Вместо этого он сидел и ничего не говорил, позволяя ей говорить все, что, черт возьми, она хотела сказать. Он получил то, за чем пришел. Их дочь была в безопасности. Саманта не стала бы с ним драться. Это было единственное, что имело значение.
Они покончили с едой, и официант убрал их тарелки. Чоудхури заметил, что Саманта взглянула на часы. — Если тебе нужно быть где-то еще, это прекрасно.
— Ты не возражаешь? — спросила она.
Чоудхури покачал головой. Когда Саманта полезла в сумочку, он велел ей убрать бумажник. — Я справлюсь, — запротестовала она, и он добавил: — Пожалуйста, я хотел пригласить тебя куда-нибудь. — Она кивнула один раз, поблагодарила его, а также тщательно поблагодарила персонал пустого ресторана. А потом она исчезла.
Их официант подал Чоудхури маленькое блюдо, на котором лежал его счет с парой печений с предсказанием судьбы. Чоудхури рассеянно уставился на печенье и подумал о том, что сказала Саманта, о его соучастии, о том, как каждый из нас был связан друг с другом, начиная с его бывшей жены, его матери, его дочери, Хендриксона и Сары Хант и даже этого официанта, у которого, вероятно, был только один столик подавать на всю ночь.
— Могу я предложить вам что-нибудь еще? — спросил официант.
— Вообще-то да, — сказал Чоудхури. — Я бы хотел сделать заказ, что бы взять с собой.
Он возвращался в пустую квартиру и заказал еды на несколько дней — еще одну утку по-пекински, цыпленка генерала Цо, жареный рис и все такое прочее. И когда он добавил к своему огромному заказу, подавленное выражение лица официанта сменилось улыбкой. Пока кухня принималась за работу, Чоудхури сидел и ждал, зажав в пальцах оба конца своего печенья с предсказанием. Затем он разломил печенье на части и съел его кусочек за кусочком, избегая гадания внутри, которое он не читал, а вместо этого навязчиво рвал на маленькие кусочки.
Вскоре его еда была готова. Официант принес четыре пакета со словами — Большое вам спасибо, — слегка поклонился и поставил их на стол.
Чоудхури кивнул. Он еще раз оглядел пустой ресторан, прежде чем ответить: — Это самое меньшее, что я мог сделать. — Он поднял сумки и направился к двери. На столе осталась только небольшая кучка изорванной бумаги, которую официант должен был смахнуть.
Каждый раз сон немного менялся. "Хант" вернется в Йокосуку, будет стоять на причале, а все ее корабли будут подходить одновременно —
Хант будет там, чтобы встретить их. Во сне она всегда ищет знакомые лица, таких людей, как Моррис и ее отец. Но с тех пор, как она отдала приказ о Чжаньцзяне, она не смогла найти его на скамье подсудимых. Слишком много кораблей прибывает одновременно. Она просит о помощи, но высаживающиеся экипажи игнорируют ее или не видят — Хант не может сказать, что именно. Они что, призраки? Или так оно и есть?
Она помнит, что сказал ей отец, когда ей впервые приснился этот сон. Она помнит, каким молодым он выглядел, и как он взял ее за руку и сказал: — Ты не должна этого делать.
Но это было сделано.
Поток кораблей, высаживающих свои тысячи — они были доказательством.
Ее отец однажды сказал ей, что если ты щелкнешь пальцами и вытащишь на поверхность всех погибших моряков в Средиземном море, ты сможешь пройти от Гибралтарского пролива до порта Хайфа, наступая на спины моряков — греков, римлян, карфагенян, британцев, Немцы, французы, арабы и так далее и тому подобное. Война на море началась в Средиземном море, но она может закончиться здесь, в Южно-Китайском море. Одним ударом Сара Хант уже убила больше людей, чем погибло за тысячелетия в далеком Средиземноморье.
Среди сгущающейся массы призраков она не может найти своего отца. Она зовет его. Но ее голос доносится недостаточно далеко. И даже если бы это было так, что он мог ей сказать?
Ничего — он ничего не может сказать, чтобы заставить эту толпу исчезнуть, чтобы они могли быть только вдвоем, стоящими на скамье подсудимых. Но, тем не менее, она хочет найти его. Она помнит, как он брал ее за руку и сжимал три раза, а потом она сжимала ее четыре раза в ответ. И если бы она могла просто почувствовать его руку в своей, этого было бы достаточно… достаточно, чтобы воскресить мертвых? Забыть о том, что она сделала? Чтобы быть прощенным? Достаточно для чего?
Ночь за ночью она лежала в своей постели, не совсем спала, но и не совсем бодрствовала, задавая себе этот вопрос.
Именно после одной такой ночи у Ханта была запланирована краткая беседа с новым пилотом, прибывшим на "Энтерпрайз". Когда она увидела, кто он такой, она попросила провести этот инструктаж. Она знала его историю, как иранцы сбили его над Бандар-Аббасом на F—35; знала, что он провел несколько недель в плену и что он дергал за ниточки — целую кучу ниточек — чтобы получать командование на
Он стоял перед ее столом, выпятив грудь в приветствии, его тело было великолепно неподвижным, а большие пальцы прижаты к шву летного костюма, когда он занимал позицию смирно. Хант позволила ему постоять немного, пока она просматривала не только его досье, но и несколько вырезок из СМИ, которые включил ее начальник штаба, те, которые рассказывали об истории его семьи, о тех поколениях Митчеллов, которые летали на истребителях морской пехоты. Когда она подняла глаза, то не могла не заметить, что его внимание было приковано к фотографии, висевшей на стене позади нее; на ней были изображены Джон Пол Джонс,
— Вольно, майор Митчелл, — сказала она, закрывая его досье и приветствуя его на борту
Ведж был в курсе.
— Он не согласился с некоторыми моими указаниями, — добавила она. — Я предполагаю, что у нас не будет такой же проблемы. — Прежде чем Ведж смог ответить, Хант объяснил, как все уязвимые системы были удалены из кабин его "Шершней". — Даже после вашего поражения в Бендер-Аббасе и нашего поражения при Мисчиф-Рифе в наших вооруженных силах все еще есть целый ряд офицеров, которые цепляются за культ технологий. Они не могут заставить себя признать, что чрезмерная зависимость от этих систем нанесла нам вред. Они не могут себе представить, как это может в конечном счете стать причиной наших недавних поражений. — Затем Хант описала ситуацию так, как она ее видела, — ужасную картину, в которой удар Америки по Чжаньцзяну сделал контрудар по континентальной части Соединенных Штатов неизбежным. — Мой старый друг из академии работает в штате Белого дома. Он настаивает на том, что Пекин отступит, что мы высказали свою точку зрения и провели нашу красную линию. Он настолько умен, насколько это возможно… и в последнее время он ошибался во многих вещах, в том числе и в этом. И затем она посмотрела на Веджа жестко и мрачно, как будто могла видеть каждый шаг, который должен был произойти, один за другим, события развивались, как темная фигура, крадущаяся по узкому коридору к неизбежной двери. — Они собираются нанести удар по крайней мере по двум городам США. Это будет их эскалацией. Мы сбили одного. Они попадут в два. Тогда нам придется выбирать, идти на деэскалацию или нет. Конечно, мы этого не сделаем. Мы нанесем ответный удар, по крайней мере, по трем городам. Мы не будем использовать стратегическое ядерное оружие; это штука конца света, а не практичная. Мы оставим ядерное оружие тактическим. А это значит, что их придется доставлять с авианосца. Это ваша работа.
Последовало молчание, пока она позволяла своему видению объединиться между ними. Хант наблюдала за Веджем, внимательно наблюдая за его реакцией на события, которые она описала.
Медленно на его лице появилась улыбка.
— Какая-то часть этого тебя забавляет?
Улыбка исчезла. — Нет, мэм.
— Тогда что это за улыбка?
— Ничего. — Казалось, он разговаривал с углами комнаты. — Это нервное, я думаю.
Но она ему не поверила. Для определенного типа пилотов полет на заднем сиденье во время рейда вглубь вражеской территории был заманчивым. Романтика всегда сопровождала особенно смелые миссии. Он также участвовал в самоубийственной миссии. И Ханту нужен был кто-то, кто рассматривал бы это как первое, а не второе. Ханту также нужен был кто-то, кто думал, что они смогут вернуться — даже если они никогда этого не сделают. Потому что у пилота, решившего выжить, было бы больше шансов на успех.
Хант начала обсуждать с Веджем некоторые модификации, внесенные в авионику его "Хорнета", но она не успела далеко продвинуться, как он прервал ее, объяснив, что уже провел инспекцию самолета.
— Когда?
— В ту ночь, когда я попал сюда, — ответил он. — Я встречался с вашим старшим начальником связи, Квинтом. Хороший парень. У меня все еще было время Западного побережья, поэтому я остался, чтобы прогуляться по ангару. Самолеты выглядят хорошо, мэм.
Она откинулась на спинку стула, довольная, что он так думает. И, как она подозревала, не в последний раз, она позволила себе почувствовать некоторую привязанность к Веджу. Она также испытывала сочувствие. От него потребуется очень многое. Она подумала о собственной бессоннице. — Если у вас проблемы с отдыхом, я могу попросить судового врача прописать вам что-нибудь.
Ведж покачал головой. — В этом нет необходимости, мэм. На самом деле это никогда не было для меня проблемой. К тому же здесь, снаружи, я сплю как младенец. Он снова вытянулся по стойке смирно, а затем исчез из ее кабинета в недрах корабля.
Хрупкий маленький человечек шаркающей походкой брел по гребню идеально ухоженного травянистого холма, сжимая клюшку для гольфа, а послеполуденное солнце обрамляло его силуэт. Тот же сотрудник гостиничного бизнеса, который отвез Линь Бао в его полулюкс, теперь повез его к холму. Хотя Линь Бао никогда не встречал этого человека, он вскоре узнал в нем Чжао Лэцзи, члена Постоянного комитета Политбюро, секретаря Центральной комиссии по проверке дисциплины — CCDI.
Эти четыре буквы и маленький человечек, воплощавший их, — Линь Бао боялся и того, и другого всю свою профессиональную жизнь.
Его гольф-кар выехал на гребень холма как раз в тот момент, когда Чжао Лэцзи входил в свой замах. Линь Бао сидел совершенно неподвижно. Если у него и была какая-то затаенная вера в то, что сотрудница гостиничного бизнеса не связана с коммунистической партией и ее аппаратом внутренней безопасности, если он надеялся, что она просто молодая женщина из провинции, которая приехала в Шэньчжэнь и нашла хорошую работу в Mission Hills, она развеялась, когда Линь Бао заметил, что она тоже сидела совершенно неподвижно, в равной степени боясь отвлечь Чжао Лэцзи.
Теперь, на вершине его замаха, голова клюшки Чжао Лэцзи парила в воздухе, все его тело соответствовало этому движению вверх. Со
— Неплохо для старика, — сказал Чжао Лэцзи, закидывая клюшки на плечо. Он шел к следующей лунке пешком, предпочитая упражнение, в то время как его охрана следовала за ним в составе эскадрильи тележек для гольфа. Он жестом пригласил Линь Бао присоединиться к нему и взять пару дубинок с задней части одной из повозок. Когда Линь Бао последовал за Чжао Лэцзи, он заметил, что сотрудница гостиничного бизнеса не смотрит на него, как будто подозревает, что Линь Бао вот-вот постигнет судьба, которой она сама давно боялась.
Вскоре они остались только вдвоем, Линь Бао и Чжао Лэцзи, бегущие по полю для гольфа, каждый со своей сумкой клюшек. В конце концов Чжао Лэцзи начал говорить. — В наши дни пеший поход по полю для гольфа — это самое близкое, что я могу сделать, к честному труду… — Он тяжело дышал. — Я начал свою карьеру во время Культурной революции Мао, копая траншеи в коммуне…. Вы делаете всю работу сами…. В этом есть удовлетворение…. Вы выросли в Америке, да? Когда он повернулся лицом к Линь Бао, глаза Чжао Лэцзи стали похожи на туннели. — Это делает нас очень разными, не так ли? Возьмем, к примеру, нашу игру в гольф. Американцы любят кататься на тележке и играть с кэдди. Когда они следуют совету своего кэдди и выигрывают, они заявляют о победе как о своей собственной. Когда они следуют этому совету и проигрывают, они винят своего кэдди…. Никогда не бывает хорошо быть кэдди.
Они добрались до следующей лунки, пар-4.
Чжао Лэцзи нанес свой удар. Он приземлился на фарватере.
Линь Бао нанес удар. Он приземлился на деревья.
Чжао Лэцзи начал смеяться. — Продолжай, мой юный друг. Попробуй еще раз. — Линь Бао сказал, что все в порядке, ему не нужен второй шанс, он не хочет обманывать. Но Чжао Лэцзи и слышать об этом не хотел. — Это не обман, — настаивал он, — если я устанавливаю правила.
Линь Бао сменил клюшку.
Он нанес свой второй удар по фарватеру, немного позади Чжао Лэцзи, и когда они шли к своим мячам, Чжао Лэцзи возобновил их разговор. — Кто-то может сказать, что после того, что произошло в Чжаньцзяне, человеку в моем положении легкомысленно играть в гольф. Но для наших людей важно знать, что жизнь продолжается, что у руля стоит устойчивое руководство, особенно в свете того, что может произойти дальше. Если наши разведданные верны — а я подозреваю, что это так, — у американцев будут три авианосные боевые группы, готовые блокировать наше побережье в течение следующих двух недель. Вы очень тесно сотрудничали с министром Чангом, но я чувствую, что должен сообщить вам, что он выразил некоторые сомнения относительно вашей компетентности. Он считает, что вы, возможно, дали ему и, следовательно, Постоянному комитету Политбюро плохой совет относительно намерений Америки. Ваша мать была американкой, верно? Министр Чан считает, что ваша близость к ее стране могла затуманить ваши суждения, когда вы давали ему советы .
Они вдвоем уставились на следующую лунку. Продолговатый фарватер простирался перед ними почти на двести ярдов. Затем она резко сворачивала влево, пролегая между рощицей деревьев и водной преградой. Изучив местность, Линь Бао пришел к выводу, что если он ударит слишком коротко, то окажется на деревьях, что вполне поправимо. Однако, если бы он бил слишком долго, то оказался бы в воде, чего не было.
Чжао Лэцзи подошел к мишени с 3-й деревянной.
Линь Бао стоял позади него с 2-й стальной.
Когда Чжао Лэцзи вонзил свою мишень в грин, он прокомментировал выбор клуба Линь Бао, отметив, что 2-я стальная не даст ему достаточной дальности. — Похоже, мы рассмотрели одну и ту же проблему и пришли к разным решениям, — сказал он.
Линь Бао отвел глаза, чтобы избежать каких-либо внешних разногласий с Чжао Лэцзи. Но если бы он подумал обменять свою 2-ю стальную на 3 -ю деревянную, что-то внутри Линь Бао не позволило бы ему этого; возможно, это была его гордость, или достоинство, или своеволие. Что бы это ни было, вызов, который он испытывал, сталкиваясь с кем-то более могущественным, был ему знаком. Он чувствовал это, будучи курсантом военно-морского флота, когда старшие мальчики дразнили его из-за его американского происхождения, или когда он впервые был передан под командование "Чжэн Хэ" в пользу Ма Цяна, и теперь, глядя на свой 2-ю стальную, он даже почувствовал вызов, когда его спросил человек, который одним-единственным словом головорез в темном костюме мог всадить ему пулю в голову. Итак, Линь Бао объяснил: — 3-я деревянная даст вам слишком большую дальность стрельбы. Если вы ударите, то окажетесь в воде. Тогда никакого выздоровления не будет. Если вы недоиграете и окажетесь на деревьях, по крайней мере, у вас будет лучшая позиция для следующего удара, вместо того, чтобы возвращаться сюда на тройник. Когда выбор падает между двумя клюшками, лучше выбрать менее амбициозный вариант.
Старик кивнул один раз, твердо уперся ногами в землю и, крепко сжав свое 3-ю деревянную, потянулся в замах. Его мяч сорвался с тройника, один только звук сигнализировал об идеальном соединении, которое поднималось все выше и выше. Когда его траектория достигла своей вершины, стало очевидно, что Линь Бао был прав. 3-я была слишком мощной.
Мяч Чжао Лэцзи с глухим стуком упал в воду.
Он наклонился, поднял свою футболку, а затем повернулся к Линь Бао, который искал любое выражение неодобрения или даже разочарования в старике. Там никого не было; он просто уступил дорогу Линь Бао, который воткнул свою футболку в короткую траву. Ему действительно пришла в голову мысль, что он мог бы направить свой удар в самую точку. Он вообразил, что кто—то более подобострастный — кто—то вроде министра Чана — может бросить свою игру в пользу высокопоставленного чиновника вроде Чжао Лэцзи. Но Линь Бао поднялся так высоко только потому, что никогда не потакал слабостям начальника, даже когда тот мог навредить его карьере или — как в случае с Чжао Лэцзи — покончить с собой.
Его 2-я стальная встретилась с мячом.
Его траектория была низкой и быстрой, стремясь к изгибу фарватера. Его выстрел набирал высоту, но не было уверенности, что этого будет достаточно, чтобы сбить деревья. Это было похоже на наблюдение за перегруженным самолетом, пытающимся подняться над особенно опасным горным склоном. Линь Бао обнаружил, что жестикулирует руками:
— Похоже, я отстал на один ход, — сказал Чжао Лэцзи с широкой улыбкой. Затем старик подошел к своей сумке для гольфа и заменил 3-ю деревянную на 2-ю железную.
Они провели на поле большую часть дня. Это была бы единственная лунка, которую Линь Бао выиграл у Чжао Лэцзи. Хотя Линь Бао играл лучше всех, старик был гораздо лучшим игроком в гольф, и вскоре стало очевидно, насколько замечательно, что Линь Бао перехитрил его даже на одной лунке. Пока они обходили поле, разговор зашел об обязанностях Линь Бао и "их естественной эволюции", как выразился Чжао Лэцзи. Он больше не будет отчитываться непосредственно перед министром Чангом. Катастрофа в Чжаньцзяне вынудила Постоянный комитет Политбюро "реорганизовать структуру военного командования" — заявление, которое Линь Бао счел дисциплинарным эвфемизмом. Затем Чжао Лэцзи напомнил Линь Бао, что Народная Республика находится "на краю гибели", повторяя формулировки, использованные министром Чан Ги Муном, но не приписывая эти формулировки ему или его последующему выводу: — Мы должны сражаться. — Когда дело дошло до деталей того боя, Чжао Лэцзи был готов только сказать: — Мы должны предпринять соразмерные действия в ответ на удар американцев по Чжаньцзяну.
Линь Бао испытывал искушение напомнить Чжао Лэцзи урок, преподанный всего несколько минут назад: при выборе между двумя почти равными вариантами действий всегда лучше выбирать наименее амбициозный, чтобы не переигрывать. Но поправить секретаря Центральной комиссии по проверке дисциплины в его игре в гольф — это одно дело; поправить его в государственных делах — совсем другое. Линь Бао обладал достаточной сообразительностью для первого, но еще не для второго.
Если он и не высказался против потенциального ядерного удара по Соединенным Штатам, то чуть не заговорил, когда Чжао Лэцзи объяснил, что он запланировал для него дальше.
— Некоторые люди в партии считают вас ответственным вместе с министром Чангом за Чжаньцзян. Я и сам не был уверен до сегодняшнего дня. Я убежден, что вы дали ему совет, как могли. Возможно, если бы он держал тебя ближе, мы могли бы избежать этой трагедии — при условии, что он послушал бы тебя, в чем я тоже сомневаюсь. С этого момента я взял на себя его обязанности в Министерстве обороны. И мне понадобится здравый совет… так сказать, "кадиллак". И он улыбнулся Линь Бао. — Кто-то, кто мог бы предложить альтернативную точку зрения. Таким образом, вы не вернетесь к своему перевозчику. Вместо этого ты вернешься в Пекин, чтобы служить моим заместителем в министерстве.
Чжао Лэцзи остановил сотрудника своей службы безопасности, который быстро появился рядом с ними на гольф-каре. Хитрый старик наверняка знал, что потеря командования Линь Бао станет деморализующим ударом, вот почему он не стал дожидаться его реакции. Когда Линь Бао сел рядом с водителем, Чжао Лэцзи попрощался с ним, сказав только Линь Бао: — Скоро увидимся в Пекине. — Он повернулся, чтобы изучить фарватер, и начал выбирать следующую клюшку из своей сумки.
Когда Линь Бао появился на стойке регистрации, сотрудник службы гостеприимства, казалось, был почти удивлен, увидев его снова. Сотрудник службы безопасности Чжао Лэцзи сказал ей несколько слов, и она проводила Линь Бао обратно в его комнату. Поскольку она зарегистрировала его в Мишн-Хиллз, Линь Бао теперь спросил, что ему нужно сделать, чтобы выписаться. Она казалась смущенной, сказав только: — Я займусь этим, — как будто сама не была знакома с процедурой, а Линь Бао был первым человеком, которого ей когда-либо нужно было проверить. Когда она оставила его у двери, то спросила, не нужно ли ему еще чего-нибудь. Линь Бао напомнил ей о своей химчистке, о форме, которую он отправил сегодня утром. Он не мог совершить обратный путь в своей одежде для гольфа. Молодая женщина снова казалась неуверенной и повторила: "Я займусь этим".
Пока Линь Бао складывал свои немногочисленные пожитки в бесформенный мешок, его мысли начали блуждать. Несмотря на очевидное недовольство Чжао Лэцзи министром Чангом, он и Постоянный комитет Политбюро согласились с оценкой ситуации Чангом. Американская блокада у их побережья была неприемлема. Контрудар был единственным вариантом. Но какую форму примет этот контрудар? Линь Бао понимал, что от него потребуется иметь мнение по этому вопросу, как он советовал Чжао Лэцзи. И, как и министр Чан Кайши, он будет привлечен к ответственности за это мнение, если оно окажется неверным. Эта мысль выбила Линь Бао из колеи. Скоро он будет в Пекине и, возможно, разыщет министра Чана. Возможно, его старый босс мог бы спокойно посоветовать ему, даже если бы он попал в немилость к Постоянному комитету Политбюро и Чжао Лэцзи. Возможно, Чианг мог бы помочь ему сориентироваться в его новой роли среди этих могущественных и опасных людей.
Стук в дверь прервал эти мысли.
На пороге стоял молодой камердинер. — Это химчистка, которую я приготовила для твоей комнаты.
Линь Бао поблагодарил его и взял вешалки, обтянутые прозрачным пластиком. Он положил их на кровать рядом со своей сумкой. Когда он сорвал пластик, то заметил, что первая униформа казалась на размер больше, чем та, что была на нем. В животе она была шире. Рукава доходили почти до подола куртки. Когда он прочитал вышитую именную ленту, пришитую над нагрудным карманом, она не была его собственной, но, тем не менее, была знакомой.
Там было написано:
"Какое совпадение", — подумал Линь Бао, но подумал он об этом лишь на мгновение. Он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. У него не будет своего старого босса, к которому он мог бы обратиться за советом, когда вернется в Пекин. То, что он и министр Чан остановились в одной комнате, не было совпадением. Не было ошибкой и то, что форма министра Чана была оставлена здесь.
По любым объективным меркам Фаршад был свидетелем впечатляющего успеха. Его российские военно-морские коллеги в течение двух недель поддержали сухопутную кампанию, захватив несколько сотен квадратных миль, выполнив тем самым стратегический императив нескольких поколений: Россия теперь имела прямой сухопутный доступ к своим портам на Балтике. Атрофированные органы международного управления и альянса, Организация Объединенных Наций и НАТО, осудили эту "агрессию", но Фаршад подозревал, что между их заявлениями сквозило неохотное уважение. Десятилетия просчетов в Вашингтоне и Пекине посеяли раздор в мировом порядке; все, что сделали русские, — это пожали плоды. То, что другие страны, а именно страна Фаршада, попытаются собрать подобный урожай в других регионах, казалось неудивительным. Столь же неудивительно было и то, что его соотечественники все испортили.
В то время как Фаршад был поглощен продвижением России на польскую территорию, довольный тем, что оказался полезным военно-морским командирам, поддерживающим наземное вторжение, ястребиная фракция Революционной гвардии решила, что Ирану пора установить контроль над давно оспариваемым Ормузским проливом. Революционная гвардия, используя свой небольшой флот быстроходных катеров, нахально решила захватить первое крупное международное судно, совершающее транзит, грузовое судно, принадлежащее TATA NYK, название компании представляло собой алфавитную смесь бессмысленных букв, которые имели отношение к Фаршаду только в одном смысле: судно было индийским.
Это был особенно глупый выбор для Революционной гвардии, которая действовала без явного одобрения начальника штаба Вооруженных сил генерал-майора Багери, хотя его недоброжелатели предполагали, что он все это время знал. Теперь правительство Фаршада оказалось в незавидном положении, вынужденное снижать напряженность, не теряя при этом лица и не лишая легитимности свои давние притязания на пролив. Короче говоря, генералу Багери нужен был кто-то, кто имел связи как с Революционной гвардией, так и с регулярными вооруженными силами. Кто-то, кто мог бы достоверно говорить за обоих. И который был морским офицером. Фаршад знал, еще до того, как ему пришло сообщение из Тегерана, что он был единственным человеком, который подходил под это описание.
Он вылетел коммерческим рейсом из Москвы прямо в Нью-Дели. Это было не потому, что российским или иранским военным не хватало ресурсов для официального полета, а потому, что ни его правительство, ни индийцы официально не признали, что они готовы к переговорам. Якобы он направлялся в Нью-Дели как частное лицо. Миссия Фаршада была деликатной. Он понимал, что старый противник Индии, Пакистан, был бы более чем готов помочь его стране, если бы его попросили, и он также понимал, что индийцы потенциально могут поддержать американцев, если зайдут слишком далеко. Малейшая оплошность любой из сторон может привести к дальнейшей эскалации того, что уже было глобальным конфликтом, или, другими словами, к мировой войне.
Втиснувшись в центральное кресло своего аэрофлотовского аэробуса А330, он следил за ходом полета. На мониторе, прикрепленном к спинке сиденья перед ним, значок их самолета оставлял крошечный след из хлебных крошек по всему земному шару. Рассматривая карту, Фаршад размышлял о том, как быстро обострилась напряженность между американцами и китайцами, двумя странами, в отличие от его собственной, которые были очень заинтересованы в сохранении мирового порядка. Начиная с "Вэнь Жуй"инцидента в "Вэнь Жуй" и заканчивая чередой морских сражений между флотами США и Китая, вторжением на Тайвань и ядерным ударом США по Чжаньцзяну, многое из того, что произошло с марта, противоречило логике интересов обеих стран.
Если только эта логика не изменилась.
Никто — ни политики, ни ученые мужи — еще не называл этот конфликт Третьей мировой войной. Фаршад задавался вопросом, будет ли достаточно участия Индии или, возможно, даже Пакистана, чтобы присвоить этому кризису это мрачное название с его апокалиптическими коннотациями. Фаршад сомневался в этом.
Участие других стран не было тем, что сделало бы эту Третью мировую войну. Для этого потребовалось бы что-то другое….
В Чжаньцзяне американцы применили ядерное оружие, но оно было тактическим, его боевая нагрузка и последствия были управляемыми и мыслимыми — эквивалент одного разрушительного стихийного бедствия. Ни одна страна — ни Америка, ни Китай, ни какая—либо другая — еще не воспользовалась своим арсеналом стратегического ядерного оружия. Оружие судного дня.
У Фаршада заложило уши.
Двигатели Аэробуса А330 застонали, когда они ускорили снижение.
Самолет приземлился, и Фаршад прошел иммиграционный контроль без происшествий. Он взял с собой только одну ручную кладь и уже через несколько минут стоял в переполненном зале прилета, окруженный радостными объятиями путешественников, воссоединившихся со своими близкими. Однако там никого не было, чтобы встретить его. Его инструкции из штаба генерала Багери не простирались дальше этого пункта. Его заверили, что его индийский коллега найдет его здесь. Он сидел в переполненном "Старбаксе", не делая заказа. Его мысли блуждали. Наблюдая за толпой, он начал думать о множестве имен, которые люди в ней давали друг другу — будь то
Прервав размышления Фаршада, незнакомец спросил, может ли он сесть на свободное место за его столом. Фаршад махнул рукой, и незнакомец, мужчина, который был, возможно, на десять лет старше, присоединился к нему. Фаршад продолжал рассматривать толпу.
Незнакомец спросил, не ждет ли он кого-нибудь. Фаршад сказал, что да.
— Кого? — спросил незнакомец.
Фаршад на мгновение задумался над ним. — Друга, я полагаю.
Мужчина протянул руку, представившись. — Я вице-адмирал Ананд Патель, мой друг.
Чоудхури поздно возвращался в посольство США. Учитывая дипломатическую напряженность, какой бы она ни была, он был вынужден спать там. Однако его мать решила, что будет лучше, если они с дочерью останутся у дяди Чоудхури. Несмотря на то, что его дни были напряженными, Чоудхури взял на себя обязательство каждый вечер ужинать с Ашни. Он пробыл в Нью-Дели почти неделю, и рутина раннего утра, полного рабочего дня и поздних ночных возвращений в посольство из дома своего дяди к востоку от реки Ямуна быстро утомила его. Он дремал на заднем сиденье такси, вспоминая прошлую неделю, как будто это был сон, пока он огибал парк Неру. Через несколько часов после того, как иранцы заявили об автономном контроле над Ормузским проливом и захватили танкер, принадлежащий TATA NYK, Трент Уискарвер вызвал Чоудхури в свой кабинет и сказал ему, что он "возвращается в Нью-Дели".
То, как Уискарвер сказал "возвращается", не понравилось Чоудхури. На фоне этого конфликта возрождающийся нативизм начал овладевать американской психикой, как это было и в других конфликтах, феномен, свидетелем которого Чоудхури стал тем вечером с Самантой в пустом ресторане City Lights. Возможно, Уискарвер ничего такого не имел в виду; возможно, когда он сказал "вернулся", он имел в виду свою предыдущую миссию в Нью-Дели, чтобы вернуть сбитого пилота морской пехоты. Но Чоудхури не мог избавиться от своих подозрений.
После удара по Чжаньцзяну Умник навел порядок в штабе национальной безопасности. Страна, в отличие от прошлых поколений, не смогла сплотиться, столкнувшись с призраком мировой войны, даже ядерной. Удар по американской родине казался неизбежным, хотя никто не мог знать, где и в какой форме он проявится — грязная бомба, заложенная спящей ячейкой, боеголовка на наконечнике баллистической ракеты или, может быть, и то и другое вместе? Десятилетия партизанской борьбы взяли свое, и администрация оказалась под огнем со всех сторон, от ястребов, которые считали, что тактический ядерный удар не зашел достаточно далеко, до голубей, которые считали, что Америка отказалась от своего морального авторитета, применив такое оружие. Чтобы отреагировать на то, что произойдет дальше, Wisecarver нужны были настоящие лоялисты. Это означало, что ему нужны были люди, которые были обязаны своим положением в администрации не своей компетентности, а ему одному. И вот Чоудхури был тихо отправлен "обратно" в Нью-Дели, чтобы разобраться с новым кризисом в Ормузском проливе.
Когда Чоудхури прибыл в посольство, он в последний раз проверил свою электронную почту, прежде чем отправиться спать, и увидел, что у него есть сообщение от другого коллеги, который был изгнан во время путча Уискарвера, контр-адмирала Джона Хендриксона: Банта.
Эти двое покинули Вашингтон примерно в одно и то же время, хотя путешествие Хендриксона было более долгим и опасным, а его миссия столь же сложной. Это была, в своем роде, тоже дипломатическая миссия. Сара Хант, его "старый друг и коллега" (именно так Хендриксон всегда называл ее), нанесла в Чжаньцзяне первый ядерный удар почти за столетие. По ее приказу были убиты миллионы людей. Напряжение, должно быть, было огромным. Поскольку руководство в Белом доме готовилось к китайскому ответу на Чжаньцзян, каждый командир на местах должен был быть готов нанести быстрый контрудар. Нерешительность может привести к катастрофическим последствиям. Вот почему Хендриксона послали проведать Ханта, оценить ее душевное состояние. Нечетким языком, который дал ему Уискарвер, было "усилить ее команду".
Сообщение, которое Чоудхури получил в своем почтовом ящике от Хендриксона, гласило просто:
Когда он закончил просматривать свою рабочую электронную почту, на сотовом телефоне Чоудхури зазвонило новое текстовое сообщение. Оно было от его дяди:
Хант не могла в это поверить, пока не взяла в руки полетный лист. Как жизнь устроила заговор, чтобы доставить его сюда, сейчас? Его имя в списке: Хендриксон, Джей Ти. Оно появилось в том же порядке, что и тогда, когда он возглавлял список их софтбольной команды десятилетия назад в Аннаполисе. Она посмотрела на часы. Из своей каюты она слышала, как ведутся полетные работы. Смертоносцы постоянно витали в воздухе. Хант уделил майору Митчеллу первостепенное внимание, чтобы квалифицировать своих пилотов по их низкотехнологичному авионике. В любое время суток она могла слышать огненный грохот и металлический визг их "Шершней", запускаемых и восстанавливающихся. Теперь наступил перерыв, глухие, скрипучие вибрации турбовинтового двигателя, V-22 Osprey — рейс пополнения запасов с Хендриксоном на борту.
Прошло минут десять или около того, а затем, когда в дверь Ханта постучали, младший матрос объявил: — Вас хочет видеть адмирал Хендриксон, мэм. — Когда Хендриксон вошел, он мрачно стоял там, его форма цвета хаки носила складки от многочисленных остановок, которые ему пришлось пережить, когда он перепрыгивал с одного базу другому на его пути в море. Отбросив флотские любезности, Хендриксон плюхнулся в кресло напротив ее стола, подпер подбородок ладонью и сказал только: — Я хочу, чтобы ты знала, что приехать сюда было не моей идеей.
— Тогда почему ты здесь? — спросила она.
Офис слегка задребезжал, когда еще один "Хорнет" катапультировался с летной палубы.
Хендриксон, всегда человек компании, изрыгнул язык, который предложил ему Уискарвер.
— Усиливаешь мою команду? — Ответила Хант. — Что, черт возьми, это значит? Вы согласовали это с INDOPACOM? Хотя, я думаю, соблюдение протокола никогда не было твоим коньком. Она была зла и чувствовала, что имеет на это полное право. Никто не слушал ее, по крайней мере, с самого начала. Хендриксон и его дружки из службы национальной безопасности были так уверены в своем превосходстве, в своей способности противостоять любой угрозе, и эта самоуверенность загнала их в угол, загнала в Южно-Китайское море в ожидании неминуемого удара по их родине.
— Адмирал Джонстон в INDOPACOM хорошо осведомлен о моем визите, — ответил Хендриксон. — Ты можешь позвонить ему по красной линии, если хочешь. Я остановился в Гонолулу и проинформировал его по пути сюда…
Еще один "Хорнет" взревел, когда его катапультировали с летной палубы.
— Люди беспокоятся о тебе, Сара." Хендриксон смягчил свой тон. Говоря это, он не мог смотреть на нее, поэтому уставился на свои руки, теребя неприятно большое кольцо класса "Аннаполис", которое он все еще носил. — Ты через многое прошла… Тебя просили взять на себя многое… эмоционально. —
Их разговор перешел на общую боеготовность
Хендриксон сказал: — Я думал, там десять самолетов в эскадрилье "Хорнет"?"
— Ведж потерял один самолет четыре дня назад. Нам пришлось модифицировать их компьютеры наведения, чтобы теперь сброс бомб производился вручную. Мы испытывали их в море боевыми снарядами. У одного из пилотов застряла бомба, так что она свисала с его крыла со стойки катапультирования. Он не мог так приземлиться, поэтому выпрыгнул и посадил свой самолет в воду. Эти пилоты молоды; они не привыкли ориентироваться только по компасу и полетной карте. Он позвонил на свою позицию, и мы отклонились туда. Мы кружили целый день, но так и не нашли его. Может быть, его подобрал кто—то другой — мы были недалеко от материка … Ты всегда можешь надеяться.
После долгого молчания Хендриксон скептически склонил голову набок. — "Ведж?" И вообще, что это за позывной, черт возьми?
Его жена и дочь были рады видеть его, но дом казался Линь Бао нереальным. Он жил в тени того, что должно было произойти.
The
Но в этот момент он был очень одинок, по своему замыслу.
Хотя Постоянный комитет Политбюро одобрил план, который Линь Бао собирался привести в действие, он будет самым старшим офицером, которому поручено его выполнение, — единственным человеком в зале. Вся ответственность легла на него.
Напрягшись, он взял себя в руки и открыл папку.
В нем лежали два конверта. Два целевых набора.
Кто-то из младших сотрудников оставил для него на столе нож для вскрытия писем. Он воткнул тупое лезвие в первый, а затем во второй конверт. Внутри каждой было по четыре страницы, скрепленные бумажными вырезками, с исчерпывающими печатями, сертификатами и подписями. Сверху была строка подписи, подтверждающая получение. Он написал свое имя, единственное настоящее имя, которое могло появиться в любом из этих документов. Затем он бегло просмотрел разрешения, лабиринт болеутоляющих оперативных формулировок с целыми отрывками, которые он сам составил по поручению министра Чана.
Каждая деталь была учтена.
Иными словами, только с подписью Линь Бао на документе он отвечал за каждую деталь: от выбора пусковой платформы (будь то надводная, подводная или авиационная) до загрузки расщепляющегося материала и готовности экипажей, для точной доставки по целям—
Для Линь Бао это был единственный неизвестный аспект плана. Он вообразил, что Чжао Лэцзи сам выбрал их. После их обмена репликами на поле для гольфа Линь Бао наполовину ожидал, что старик посоветуется с ним относительно их выбора, чтобы позволить ему снова взять на себя роль кэдди. Если бы ему дали такой шанс, Линь Бао посоветовал бы ему не переигрывать. Удар по крупнейшим городам США, таким как Лос—Анджелес или Нью-Йорк, был бы слишком амбициозным, равносильным выбору 3-й деревянной в тот день на поле. Для Чжаньцзяна это должны быть два американских города, так что эскалация. В выборе должен существовать паритет. Их флот Южного моря базировался в Чжаньцзяне, так что подобная военная цель была бы уместна, по крайней мере, для одного из городов. Другая цель должна быть более промышленной. Линь Бао подумал о совете, который он дал бы, если бы его спросили. Однако Чжао Лэцзи не нуждался в другом советнике. Что ему действительно было нужно, так это вместилище для обвинения, если его планы рухнут.
Падший парень.
Козел отпущения.
Именно к этому и был низведен Линь Бао. В тот момент он дал себе обещание: это будет последний приказ, который он когда-либо выполнит. Он уволится из Военно-морского флота.
Но сейчас у него была работа, которую нужно было сделать.
Он перелистнул на последнюю страницу каждого документа, где нашел координаты, которые послужат отправной точкой:
Он нанес на карту первое:
Движение в городе не подчинялось никакой логической схеме, или, по крайней мере, такой, которую Чоудхури мог расшифровать. В час пик он находил дороги пустыми, а в самые ленивые часы дня — забитыми до отказа. Он изо всех сил старался приходить на встречи вовремя. Он либо появлялся слишком рано, либо ужасно опаздывал. Как и сейчас, почти в двадцать минут девятого утра, когда он с трудом прокладывал себе путь к дому своего дяди на встречу за завтраком, которую вице-адмирал, используя свой военный жаргон, назначил на 08:00.
Деловые отношения с его дядей должны были оставаться "неофициальными": отставной вице-адмирал Патель технически не представлял свое правительство в каком-либо официальном качестве, и именно поэтому Чоудхури оказался на восточном берегу Ямуны на заднем сиденье такси, а не в посольской машине. Чоудхури не мог отрицать, что его мать и дочь теперь были в большей безопасности, оставаясь с его дядей. Но это ставило его во все более противоречивое положение, когда интересы его страны не обязательно совпадали с интересами его семьи. Так он размышлял, подходя к дому своего дяди на завтрак в 08:00, который теперь приближался к 09:00. И если Чоудхури опоздал на эту встречу, он был столь же медлителен, когда дело дошло до поиска решения его противоречивых интересов. Тем не менее, он признал, что некоторые вещи, такие как дорожное движение, движутся по собственной логике.
Когда дядя встретил его у двери, он не упомянул о задержке и даже объяснил, что "его гость" тоже опоздал, хотя и не так поздно, как его племянник. Кроме них троих, в доме никого не было. По указанию своего дяди Ашни поступил в местную начальную школу, решение, в котором Чоудхури не был уверен, но которое поддержала его мать, что привело к тому, что, возможно, впервые за десятилетия два давно не живших брата и сестры пришли к согласию. Чоудхури был рад, что в этот момент ему не нужно будет смотреть в лицо матери или дочери, пока дядя провожал его в кабинет.
Комната была обставлена диванчиком, креслом с подголовником, книжной полкой и телевизором в углу, на экране которого труппа красочно одетых танцовщиц жестикулировала на сцене, что выглядело как кульминационный третий акт какой-то болливудской постановки. В центре комнаты в ожидании стоял мужчина. Прежде чем Чоудхури успел расслышать свое имя, он заметил, что у него всего три пальца на правой руке. Они пожали друг другу руки. Чоудхури был представлен как "мой племянник Сандип, который работает на американское правительство", в то время как его дядя представил своего гостя как "Касема, персидского друга".
Во вступлении Пателя присутствовала небольшая двуличность, против которой Чоудхури не возражал, но о которой он, безусловно, знал. Его дядя, очевидно, полагал, что Чоудхури ничего не знал об этом иранском офицере. Чоудхури знал очень много. Он читал отчет майора Митчелла о его пленении в Бандар—Аббасе, который включал — среди прочих деталей — длинное описание трехпалого иранского бригадира, избившего его до бесчувствия. Чего Чоудхури не понимал, так это того, как Фаршад, бывший высокопоставленный офицер Сил Кудс Революционной гвардии, оказался здесь с несколько донкихотской дипломатической миссией по ведению переговоров об освобождении индийского танкера.
Они втроем сидели в кабинете, причем Патель стратегически разместился в кресле с подголовником, а Фаршад и Чоудхури были вынуждены делить диванчик, расположение сидений которого напомнило Чоудхури о бесконечных сеансах, которые он проводил в брачных консультациях много лет назад. Фаршад и Чоудхури начали говорить о текущем споре своих стран с той же сдержанной язвительностью, что и на одной из тех супружеских встреч.
По словам Чоудхури, для иранцев было неприемлемо претендовать на контроль над Ормузским проливом. Последствия для мировой экономики, которая уже сильно пострадала из-за нынешней китайско-американской войны и теперь балансирует на грани депрессии, будут разрушительными, не говоря уже о последствиях для Ирана, который, несомненно, подвергнется дальнейшему осуждению и, возможно, возобновлению санкций, подобных тем, которые они пережили два десятилетия назад, во время их неудачной ядерной сделки.
При упоминании о санкциях Фаршад сжал руки в кулаки. Его лицо покраснело. Без сомнения, карьера Фаршада в Ираке, Афганистане, Палестине и Сирии и везде, где он воевал на протяжении последних тридцати лет, была неразрывно связана с карательными мерами Запада против его страны, что делает призыв Чоудхури к санкциям гораздо более личным, чем политические разногласия между двумя странами. И зная, как Фаршад потерял контроль над собой во время допроса майора Митчелла, Чоудхури теперь задавался вопросом, не мог ли он стать жертвой аналогичного эпизода. Может ли он оказаться избитым до потери сознания в логове своего дяди этим иранцем?
Однако Фаршад перевел дух. Язык его тела начал меняться. Его плечи расслабились. Его кулаки разжались. Цвет его лица не изменился. Затем самым спокойным голосом Фаршад сказал: — Меня бы здесь не было, если бы моя нация не верила, что существует решение нашей нынешней проблемы.
Чоудхури, ухватившись за это, кивнул в знак согласия. — Мы чувствуем то же самое. Ни одна из наших стран не желает дальнейшего распространения военных действий. Я полагаю, что я также говорю от имени наших индийских союзников, когда говорю, что они тоже не хотят быть втянутыми в этот конфликт. Они остались в стороне от нашего спора с Пекином, как и другие наши союзники, такие как Япония, и было бы глупо, если бы этот конфликт приобрел еще более широкое измерение из—за… — Чоудхури сделал паузу, подыскивая правильное слово, — просчета.
Просчет, однако, по-видимому, заключался в том, что Чоудхури решил выступить в защиту интересов Индии и при этом выступить от имени своего дяди, который сердито посмотрел на него со своего места в кресле с подголовником, а затем заставил его замолчать, пренебрежительно махнув рукой. — Дело в том, — начал Патель, — что ни одна из ваших стран не действовала в своих интересах. Высокомерие Америки наконец-то взяло верх над ее величием. Ты растратил свою кровь и сокровища ради чего? — Он посмотрел прямо на своего племянника, но не стал дожидаться ответа. — За свободу судоходства в Южно-Китайском море? За суверенитет Тайваня? Разве мир недостаточно велик для вашего правительства и правительства Пекина? Возможно, вы выиграете эту войну. Но для чего? Быть похожим на британцев после Второй мировой войны, когда ваша империя распалась, а ваше общество отступило? И миллионы погибших с обеих сторон? Затем Патель обратил свое внимание на Фаршада. — Скажите мне, лейтенант-коммандер, какую пользу приносит вашей нации провоцирование нас, нейтральной державы с населением, в пятнадцать раз превышающим ваше собственное? Мы более чем способны вернуть наш корабль, если понадобится. И мы способны на гораздо большее, если нас еще раз спровоцируют. — Затем отставной вице-адмирал немного выпрямился в своем кресле, его плечи откинулись назад, грудь наполнилась воздухом, и он обратился к Фаршаду и Чоудхури так, как будто он снова командовал одним из своих кораблей, а они были подчиненными, которым он давал указания по корректировке курса. — Вы оба представляете страны, которые начали эту войну. Я представляю страну, которая способна довести его до конца.
Достаточно наказанные, Чоудхури и Фаршад молча сидели рядом друг с другом в кабинете. Единственное движение исходило от телевизора в углу, куда инстинктивно устремились их глаза. Патель прибавил громкость. На экране труппа танцоров уступила место одной женщине, едва ли старше подростка, которая была одета в сари из зеленого шелка, с золотыми браслетами на запястьях и хной на руках, ладонях и подошвах босых ног, которые она дрыгала в воздухе, делая пируэты в такт быстрой барабанной дроби. — Это Тандава, — сказал Патель, как будто Фаршад или, по крайней мере, Чоудхури были знакомы с этим танцем. Их пустые выражения ясно давали понять, что ни то, ни другое не было. — Выполняемый в цикле, он направляет космическую эволюцию жизни.
— Каким образом? — спросил Фаршад, не отрывая глаз от экрана.
— Тандаву впервые станцевал Бог Шива, — ответил Патель.
— Шива? — переспросил Чоудхури, копаясь в своей памяти в поисках имени этого конкретного божества.
Его дядя заполнил этот пробел. — Да, Господь Шива. Он одновременно и Творец, и Разрушитель.
В задней части дома зазвонил телефон. Патель извинился и вышел, оставив Чоудхури и Фаршада одних в кабинете. Ни у кого из них не было желания говорить без Пателя в комнате, поэтому они сидели молча, в то время как ритм барабана, флейт и аккомпанирующих ситаров продолжали ускорять танец, который показывали по телевизору.
Чоудхури верил, что ситуация скоро разрешится сама собой. Иранская позиция была несостоятельной. Они не могли долго перекрывать Ормузский пролив. Риск более широкого индийского вмешательства был слишком велик не только для Тегерана, но и для союзника Тегерана Пекина. Такого вмешательства было бы достаточно, чтобы решительно склонить чашу весов в пользу Соединенных Штатов. Однако, когда Чоудхури пришел к такому выводу, им овладела некоторая меланхолия. Его страна была той, кто вмешивался — будь то в Первую мировую войну или во Вторую, в Корее или Вьетнаме, на Балканах, а затем в Ираке, Афганистане и Сирии. Американское вмешательство, пусть и лишь изредка успешное, всегда оказывало решающее влияние на отношения между нациями. Но не больше.
Его дядя, закончив разговор, появился в дверях. Его рот слегка приоткрылся, как будто он хотел что-то сказать, но затем он закрыл его. Он откинулся на спинку стула, все, что он хотел сказать, было заперто внутри него. Прежде чем он успел произнести свое сообщение, в нижней части экрана телевизора развернулась бегущая строка. Это были последние новости как на хинди, так и на английском. Прежде чем Чоудхури или Фаршад смогли продолжить чтение, Патель выдохнул один раз, словно в отчаянии, только для того, чтобы произнести обреченным голосом: — Сан-Диего и Галвестон.
Они сели, все трое. В комнате слышалась только музыка. Не было произнесено ни слова. Единственное движение исходило от телевизора. Тикер продолжал работать, озвучивая новости, в то время как над ним была девушка, радостно озвучивающая движения Тандавы. Казалось, она все танцевала и танцевала.
Линь Бао был один, когда появились первые изображения. Он прибыл в Министерство обороны за три часа до удара, уединился в конференц-зале и стал ждать.
Если у Линь Бао и были какие-то сомнения по поводу его решения оставить военно-морской флот и государственную службу, то наблюдение за последствиями событий в Сан-Диего и Галвестоне дало ему полное убеждение, что его время в качестве военного офицера прошло. Единственный вопрос заключался в том, как безопасно выбраться самому — непростая задача, понял он. После их встречи в Мишн-Хиллз Чжао Лэцзи по умолчанию сделал себя непосредственным начальником Линь Бао. Несмотря на то, что не существовало организационной таблицы, в которой Линь Бао и Чжао Лэцзи были бы представлены в одной и той же цепочке командования, ни один чиновник не принял бы отставку Линь Бао без явного одобрения Чжао Лэцзи.
И поэтому Линь Бао мог подать в отставку только одному человеку: Чжао Лэцзи.
Однако с тех пор, как он покинул Мишн-Хиллз, у него с Линь Бао не было прямой связи. Не телефонный звонок. Это не встреча. Не электронное письмо. Чжао Лэцзи превратился в призрак, такой же далекий и бестелесный, как беспилотники, кружащие над разрушенными американскими городами.
Хотя Линь Бао ничего не слышал от Чжао Лэцзи, он ничего не делал без молчаливого одобрения старика. Это официальное одобрение, конечно, никогда не поступит с именем Чжао Лэцзи на нем, или чьим-либо еще именем на нем, если уж на то пошло. Постоянный комитет Политбюро изъяснялся на языке бюрократической путаницы. Прямые намерения отдельного лица (или группы лиц) отмывались через существующие офисы и нередко через несуществующие. Маршрут на любой заметке — "ОТ:" — часто занимал всю первую страницу. Имена почти никогда не появлялись, только эти непонятные служебные звания. Если решение Постоянного комитета Политбюро пошло наперекосяк, одна из этих посреднических контор могла взять на себя часть или всю вину.
Когда Линь Бао смотрел прямую трансляцию из "Чжэн Хэ", одно из этих бюрократических сообщений лежало перед ним на столе. Как и приказ о начале забастовки, он прибыл в запечатанном конверте. На первой странице также была подробная административная директива о маршрутизации. Линь Бао задавался вопросом, что произойдет, если он напишет свое заявление об отставке с обратным маршрутом? Как след из хлебных крошек, приведет ли он обратно к Чжао Лэцзи и Постоянному комитету Политбюро? Он сомневался в этом. Инстинктивно он понимал, что такой деликатный вопрос, как отставка старшего адмирала, не может быть решен по таким каналам. Если бы только его отъезд был таким же простым, как правильное оформление служебной записки.
Его мысли необъяснимым образом обратились к односторонним радиоприемникам на советских танках во время Второй мировой войны, тому предостерегающему исследованию в Военно-морском военном колледже США о чрезмерно централизованных командных структурах. Его жена и дочь любили Ньюпорт, зимние снежные бури, проведенные у камина, и то единственное чудесное лето, когда по выходным они брали напрокат лодку на Козьем острове, а затем поднимали все паруса, проплывая под подвесным мостом Клейборн-Пелл, направляясь к громадному серому фасаду исторического здания Военно-морской войны. Колледж, где они вытаскивали на берег свою лодку и устраивали пикник на одеяле на песке. Сняв обувь, полулежа рядом со своей семьей, Линь Бао тогда тоже говорил о своей отставке. Его идея: преподавать в военном колледже.
Он застенчиво улыбнулся, даже думая об этом. Каким нелепым это казалось теперь.
Бестелесный голос прервал: — Осталось двадцать две минуты времени на позиции. Готов к дополнительным заданиям…. — Центр боевой информации на "Чжэн Хэ" ответил, отправив беспилотный самолет в зону спектрального взрыва, чтобы еще раз подтвердить то, что было очевидно с первого взгляда: уничтожение всего.
"Я бы преподавал историю", — подумал Линь Бао, его мысли блуждали, пока он рассматривал прямую трансляцию. Его мечта преподавать была такой, о которой он никому не говорил, даже своей жене. Если бы он действовал в соответствии с этим много лет назад, он никогда бы не стал адмиралом. Он ушел бы в отставку с Военно-морского флота в звании командира, в почетном звании. Его двойного гражданства США и докторской степени было бы достаточно, чтобы получить ему работу. Как бывший китайский морской офицер, он привнес бы в преподавательский состав уникальную перспективу. Он так до конца и не отказался от этой мечты. На протяжении многих лет он составлял в уме учебную программу для нескольких классов. Он никогда не осмеливался записать их; это сделало бы мечту слишком реальной, а откладывание ее слишком болезненным.
Он представил себя за кафедрой, обсуждающим древнюю грецию со своими американскими студентами: — Первая персидская война, в которой Мильтиад побеждает Дария при Марафоне в 490 году до нашей эры, приводит ко Второй персидской войне, в которой афинский флот под командованием Фемистокла уничтожает персидский флот под командованием Ксеркса при Саламине в 480 году до нашей эры. Десять лет войны дают грекам пятьдесят лет мира, золотой век. Афиняне обеспечивают мир на Геллеспонте через Делосскую лигу, пакт о взаимной безопасности, в котором другие греческие города-государства платят Афинам дань, чтобы защитить их от будущей персидской агрессии. Звучит знакомо? — Затем Линь Бао представлял себя смотрящим на свой класс, на их пустые лица, в которых прошлое не имело никакого значения, в которых было только будущее, и это будущее всегда будет американским.
Затем, в своем воображаемом классе, Линь Бао рассказывал своим ученикам об их прошлом, но также и об их будущем. Он объяснил бы, как золотой век Америки возник в результате Первой и Второй мировых войн, точно так же, как Греция пережила свою величайшую эру процветания после двух персидских войн. Подобно афинянам с Делийской лигой, Лин Бао объяснил бы, как американцы консолидировали власть с помощью соглашений о взаимной безопасности, таких как НАТО, в которых они будут вносить наибольший вклад в обмен на военное превосходство над западным миром — во многом так же, как афиняне добились военного превосходства в известном тогда мире благодаря Делийская лига.
Линь Бао всегда ждал вопроса, который, как он знал, должен был последовать, когда один из его учеников спросит, почему все это закончилось. Какая внешняя угроза поразила Делийскую лигу? Какой захватчик совершил то, чего не смог персидский флот при Саламине? И Линь Бао рассказывал своим ученикам, что никакой захватчик не приходил, никакая иностранная орда не саботировала золотой век, созданный Мильтиадом, Фемистоклом и другими предками Греции.
— Тогда как? — спросят они. — Если персы не смогли этого сделать, то кто же это сделал?
И поэтому он сказал бы: — Конец пришел — как это всегда бывает — изнутри.
Он терпеливо объяснял это, как отец, рассказывающий любимому ребенку, что Пасхального кролика или другой любимой сказки не существует, и пока недоуменные взгляды его учеников были устремлены на него, он рассказывал им о ревности спартанцев, о страхе, который они испытывали из-за расширения полномочий Делийской лиги. Он также рассказывал им об Афинах, опьяненных собственным величием, ослепленных нарциссизмом и упадком. — Оглянитесь на века, — утверждал он, — от Британии до Рима и Греции: империя всегда гниет изнутри. — Он знал, что большинство его учеников не приведут его в восторг. Они смотрели в ответ с недоверием или даже враждебностью. Их предположение всегда будет заключаться в том, что время, в которое они жили, никогда не могло быть узурпировано; оно было исключительным, поскольку они считали себя исключительными. Эндемическая дисфункция в политической жизни Америки вряд ли имела значение, потому что позиция Америки в мире была незыблемой. Но несколько его учеников, чьи лица ясно рисовались в его воображении, возвращали ему пристальный взгляд, как будто его понимание стало их собственным.
Что задавал себе вопрос сейчас, когда он смотрел последнюю прямую трансляцию, остатки зданий, сгоревшие на шоссе в час пик, так это какое звание будут занимать эти несколько американских студентов сегодня. Некоторые из них, скорее всего, будут адмиралами, как и он сам.
Что, если бы он рано ушел на пенсию? Что, если бы он обучил и достиг некоторых из них?
Был бы там Чжаньцзян? В Сан-Диего? Галвестон?
Возможно, это так, но он позволил себе вызвать в воображении альтернативную историю, в которой не было просчетов последних четырех месяцев, в которой никогда не было таких инцидентов, как "Вэнь Жуй"
Но он ничего не мог со всем этим поделать.
Задача, стоявшая перед ним, была проста: просмотреть последнюю запись прямой трансляции и передать "Чжэн Хэ" заказ, который лежал перед ним на столе. Он поручил авианосцу и его сопровождающим вернуться из Тихого океана в Южно-Китайское море с максимальной скоростью, чтобы "защититься от американской угрозы в наших водах.
Прошло еще пятнадцать минут.
Оператор беспилотника продолжал осматривать место взрыва. Затем, когда топливо было на исходе, он объявил, что через семь минут вылетит со станции. Своим глухим, бестелесным голосом оператор дрона связался по рации с "Чжэн Хэ", спрашивая, есть ли у них еще какие-нибудь задания.
У "Чжэн Хэ" их не было.
Затем оператор беспилотника позвонил в Министерство обороны и спросил, есть ли у них какие-либо дополнительные задания. Линь Бао поднял трубку спутниковой связи, соединив его непосредственно с оператором беспилотника. Он сказал, что у Министерства обороны больше нет никаких задач.
На мгновение воцарилась тишина.
Оператор беспилотника снова спросил, есть ли у Министерства обороны какие-либо дополнительные задания. Линь Бао повторил свои слова в телефонную трубку.
Ничего.
Произошел какой-то сбой в системе связи. Сотрудник службы поддержки Линь Бао ворвался в конференц-зал, распутывая провода под столом, включая и выключая переключатели на задней панели спутниковой линии связи, в то время как Линь Бао снова и снова повторял, что он увидел достаточно, что у него больше нет заданий, что ему не нужно больше ничего.
Ответа не последовало.
Линь Бао продолжал повторяться. Ему не терпелось передать свое сообщение, не терпелось услышать ответ на другом конце провода от этого глухого, бестелесного голоса.
Вице-адмирал Патель немедленно заказал два такси: одно для Фаршада, а другое для его племянника. Все трое почти не разговаривали, пока ждали. Фаршад никогда не считал себя предвзятым человеком — по его мнению, фанатизм был тихой гаванью для слабаков. Однако на протяжении всей своей жизни он замечал, что в тех немногих случаях, когда он встречал американца, он сразу же отшатывался в их присутствии (у него была похожая реакция на израильтян, хотя ему было легче объяснить эту реакцию чем-то иным, кроме фанатизма). Но когда Фаршад стал свидетелем ощутимого горя Чоудхури, когда поступили первые сообщения из Сан-Диего и Галвестона, он не мог не почувствовать что-то похожее на жалость. То, что он сделал дальше, удивило не только его американского друга, но и его самого. Когда они сидели рядом друг с другом на диванчике в кабинете адмирала, Фаршад протянул руку и утешительно положил правую руку на левую руку американца.
Подъехало первое такси. Не было никаких сомнений в том, что Чоудхури возьмет его вместо Фаршада. Потребность американца была более насущной. Когда дядя проводил его до двери, он повернулся к Фаршаду и сказал: "Спасибо". Фаршад ничего не сказал в ответ. Он подозревал, что американец благодарит его за прежний жест, но не был уверен. Он напомнил себе, что никогда не следует доверять американцам.
Фаршад спросил Пателя, когда прибудет второе такси. Вместо ответа Патель пригласил Фаршада еще немного посидеть с ним в кабинете. Фаршад слегка запротестовал — он тоже должен был связаться с официальными лицами своего посольства, — но Патель проигнорировал его. — Как насчет чашки чая? — сказал он.
Терпение Фаршада было на исходе, но он собрал достаточно самообладания, чтобы принять приглашение. Каким-то образом, вопреки себе, он доверял этому старому адмиралу. Патель исчез на кухне и вернулся с чайником чая. Он сел рядом с Фаршадом на диванчик, их колени почти соприкасались, пока Патель готовил чашку Фаршада, а затем свою собственную. Патель тяжело вздохнул. — Это трагедия.
Фаршад нахмурился. — Неизбежно, — ответил он, а затем выпустил завитки пара с поверхности своей чашки.
— Неизбежно? — спросил Патель. — Неужели? Ты не думаешь, что этого можно было избежать?
Думая об уничтожении двух американских городов, Фаршад размышлял о древней антипатии, которая существовала по отношению к Соединенным Штатам, глубокой антипатии не только его собственной нации, но и всего мира. Именно постоянное перенапряжение Америки привело к сегодняшним событиям. Как долго одна страна может продолжать разжигать недовольство, прежде чем кто-то в конце концов нанесет ей смертельный удар? Его выбор слова был правильным:
Он посмотрел на часы и снова спросил о такси. Патель проигнорировал просьбу. — Я не могу сказать, что согласен с вами, — начал он. — Этот конфликт не был похож на войну — по крайней мере, не в традиционном смысле, — а скорее на серию эскалаций, каждая из которых сильнее предыдущей. Но один-единственный разрыв в этой цепи эскалации мог бы разрядить весь конфликт и остановить этот цикл насилия. Вот почему мое слово
Фаршад занял оборонительную позицию. Он предложил другие слова, такие как
— Вы только что сказали мне, — ответил Патель.
Фаршад улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать; ему нравился этот хитрый старик.
Размещение Фаршада на
По словам Пателя, арбитраж китайско-американской войны теперь лег на Индию. Среди стран мира события сложились так, что Нью-Дели стал лучшим собеседником между Вашингтоном и Пекином, и для этого также потребуется сотрудничество с Ираном. Только их страны имели шанс прекратить военные действия. Он намекнул на "радикальные действия", которые его правительству, возможно, придется предпринять в ближайшие дни. — Без нашего вмешательства, — объяснил Патель, — американцы нанесут контрудар, а китайцы нанесут контрудар за контрударом. Тактическое ядерное оружие превратится в стратегическое. И это приведет к концу. Для всех нас…. Но наше вмешательство может сработать и будет работать только в том случае, если ему будет позволено свободно разворачиваться, если никакая другая нация не вмешается. — Патель повернулся к Фаршаду. Подобно супругу, умоляющему своего партнера отказаться от любовника, он просто сказал: — Когда я говорю
Фаршад понял. Он знал, что Патель ясно видел русских, точно так же, как он и его правительство ясно видели их. Фаршад поймал себя на том, что думает о Колчаке, который мог проследить свою родословную до императорского флота, его предки служили как на царских дредноутах, так и на советских крейсерах с управляемыми ракетами. За четыре поколения семья Колчака превратилась из империалистической в коммунистическую и капиталистическую — по крайней мере, нынешнюю российскую версию капитализма. Означало ли это, что характер Колчака и его предков был беспринципным и оппортунистическим? Или это просто означало, что он происходил из народа, который всегда делал то, что должен, чтобы выжить?
— Мир в смятении, — сказал Патель, который сделал еще один глоток чая, аккуратно поставив чашку на блюдце. — Неужели вы думаете, что русские не будут продолжать пользоваться этим преимуществом? Как ты думаешь, они остановятся на полоске земли в Польше? — Патель не стал дожидаться ответа; вместо этого он начал качать головой, глядя на Фаршада. — Ты следующий. Следующий — Ормузский пролив. — Затем Патель очень подробно объяснил план России по захвату островов Ларак и Ормузский, двух скалистых безлесных выступов, стратегически расположенных в центре пролива. — С этих островов их флот может перекрыть все морское сообщение. Они могут перекрыть экспорт нефти из Персидского залива, резко подняв цены на собственную российскую нефть. Хорошенький кусочек вымогательства, ты не находишь?
Фаршад замолчал. В конце концов, он спросил: — Почему ты мне это рассказываешь?
— Я думал, ты будешь благодарен, — усмехнулся Патель. — Так и должно быть.
Фаршад позволил тишине вернуться между ними, и в этой тишине было подтверждение того, что он, как и Патель, понимал, что ничто не дается бесплатно. Если бы эта информация была правдивой, с ней была бы связана определенная цена. Если бы это была ложь, Патель ни о чем бы его не просил. Фаршад сел на диванчик и позволил старому адмиралу высказать свою просьбу. — Нам нужна ваша помощь, — в конце концов сказал Патель. — Во-первых, нам нужно освободить наш танкер. Его захват вызвал здесь настоящий переполох, и это было, ну… стыдно за нас. Однако, что более важно, когда наше правительство предпримет решительные действия, весьма вероятно, что пакистанцы могут использовать это как возможность для создания проблем, возможно, нападения на Кашмир или какого-нибудь внутреннего терроризма, спонсируемого одним из их суррогатов ISI. Когда речь заходит о пакистанцах, в нашей стране накаляются эмоции. Возможно, вы сможете понять, как это доказало бы… как бы это сказать? — отвлекающий маневр.
Фаршад понял. Определенная национальная идентичность определялась определенными национальными антипатиями. Что может быть более персидским, чем ненависть к израильтянину? Больше по-американски, чем ненавидеть русских? Даже если бы Патель не стал разглашать, какие "решительные действия" планирует предпринять его страна, Фаршад понимал, что, подобно стае рассеянных детей, гоняющих футбольный мяч, кризис с пакистанцами может помешать политикам в Нью-Дели действовать стратегически. Чего Фаршад не понимал, так это того, как он и его страна смогли предотвратить пакистанскую агрессию.
— Пакистанцы не двинутся с места без одобрения Пекина, — категорически заявил Патель. — У тебя слух китайца. Убедите их держать своих пакистанских союзников на поводке. Это не должно быть слишком сложно, не так ли?
— А русские? — спросил Фаршад.
Патель собрал две пустые чашки из-под чая и исчез на кухне. Когда он вернулся, в руках у него была толстая папка из плотной бумаги. — Наши разведывательные службы перехватили их планы, — сказал он. — Это все здесь. — Патель передал папку, в которой подробно описывалось, как российское подразделение спецназа при поддержке авианосной боевой группы захватит два слабо защищенных иранских острова в проливе. Вся операция заняла бы один день. Фаршад бегло просмотрел документы с растущим чувством тревоги. У нас было не так много времени, чтобы предотвратить эту катастрофу, в лучшем случае неделя.
Раздался звонок в дверь. Это было такси.
— Водитель отвезет вас в аэропорт, — сказал Патель.
— В аэропорт?
— Я полагаю, вы хотите вернуться в Тегеран, чтобы поговорить с генералом Багери. Мы забронировали для вас билет на самолет. Передайте мои наилучшие пожелания. Скажите ему, что мы с радостью ожидаем новостей о том, что наше грузовое судно освобождено, и что мы с нетерпением ждем нашего партнерства .
За окном водитель стоял у своего такси.
— Что это за "решительные действия", о которых ты все время говоришь? — Спросил Фаршад. — Генерал Багери захочет знать. — Фаршад остался на диване, словно приклеенный к месту, как будто его возвращение в Тегеран могло зависеть от этой последней информации.
Патель одарил Фаршада долгим, оценивающим взглядом. — То, что мы собираемся сделать дальше, будет драматичным, — ответил он. — Но это положит конец этой войне. Ты будешь мне доверять? — Патель положил ладонь на руку Фаршада.
Снова и снова Чоудхури продолжал звонить ей. Сидя на заднем сиденье такси по дороге в посольство, он был в панике. Саманта не отвечала на звонки. Он продолжал набирать и набирать номер.
Ничего.
Его бывшая свекровь, к которой техасская оса Чоудхури никогда не испытывала никакой привязанности, жила в Галвестоне, ее здоровье пошатнулось, единственным удовольствием был океанский воздух и периодические визиты дочери.
Переходя с восточного на западный берег реки Ямуна, Чоудхури набрал электронное письмо Саманте:
Во входящем ящике Чоудхури появилось новое электронное письмо — ответ от Саманты из офиса.
Вот так она и исчезла.
Горе, которое испытывал Чоудхури, было вызвано не ее потерей - у них едва ли были отношения. Это было для его дочери —
Когда он прибыл в посольство, там было устрашающе тихо. Он ожидал обнаружить бурную деятельность, поскольку посол отреагировал на этот кризис. Вместо этого залы были в основном пусты. Тут и там группки сотрудников собирались вокруг той или иной кабинки. По приглушенным тонам разговоров Чоудхури предположил, что обитатели кабинок потеряли близкого человека во время нападения. В остальном настроение было ошеломленное молчанием.
Чоудхури закрыл дверь во временный кабинет, который ему выделили. Хотя он не хотел этого признавать, он тоже был ошеломлен. Войдя в свою электронную почту, он надеялся найти что-нибудь, что могло бы привести его в чувство. В верхней части его почтового ящика было сообщение от Хендриксона. Строка темы была пустой, и хотя они общались по секретной системе, текст был загадочным:
Чоудхури знал, что эти приказы предназначались для контрудара, возглавляемого
Пока Чоудхури сидел перед экраном, пытаясь придумать ответ, зазвонил его мобильный телефон.
Это был его дядя. — Наш иранский друг только что ушел.
— Куда именно?
— Домой, — сказал Патель. — Вы в посольстве?
Чоудхури сказал ему, что да.
— Там ничего не добьешься, — сказал его дядя. — Я направляюсь в Министерство обороны. Пойдем — встретимся.
Чоудхури выразил нерешительный протест; он находился в Нью-Дели не с официальной дипломатической миссией, а встреча в Министерстве обороны нарушала множество протоколов; сначала ему нужно было получить соответствующие разрешения. Его дядя выслушал, или, по крайней мере, на другом конце линии воцарилась тишина, прежде чем он сказал: — Сандип, мы знаем
Чоудхури выглянул в окно, на пустые коридоры посольства. Он знал, что его дядя был прав. Здесь ничего не должно было произойти, или, по крайней мере, ничего такого, что могло бы предотвратить контрудар
— Хорошо, — сказал Чоудхури, возвращаясь к своему столу. — Я буду там через тридцать минут.
Его дядя повесил трубку.
Чоудхури не мог не задаться вопросом, откуда индийцы узнали, что "Энтерпрайз" получил их приказ о запуске. Это могло быть множество перехватов, сделанных их разведывательными службами, но Чоудхури подозревал, что они перехватили его переписку с Хендриксоном. Если это так, то их способность взломать его секретную электронную почту продемонстрировала уровень кибернетической изощренности, превосходящий тот, на который он и его страна ранее считали их способными. Когда Чоудхури готовил свой ответ Хендриксону, теперь он делал это, зная, что его могут читать другие. В ответ на вопрос
Это был, пожалуй, самый одинокий момент в ее жизни. Хант стояла на мостике, наблюдая за полетами, но на самом деле она должна была наблюдать за тем, как Хендриксон вылетает в Йокосуку, затем в Гонолулу и, наконец, обратно в Вашингтон, куда его отозвали из-за запроса о немедленных действиях, поступившего из Белого дома. Когда Хендриксон получил сообщение, он скомкал лист бумаги, бросил его в пакет для сжигания и пробормотал: — Гребаный умник.
Хендриксон пришел к выводу, что на самом деле его послали на "Энтерпрайз" не для того, чтобы проверять Ханта; его послали на "Энтерпрайз", чтобы он не мешал, когда Уискарвер подготовит приказы о ядерном контрударе. Теперь, когда Белый дом отдал эти приказы, он хотел, чтобы Хендриксон вернулся в Вашингтон, чтобы присматривать за ним. Он объяснил Ханту свою теорию.
— Но я думала, что это мне они не доверяют? — спросила она.
Хендриксон ответил: — Они тебе не доверяют. Просто они тоже могут мне не доверять. Таким образом, поскольку оба не доверяли одному и тому же органу власти, они снова были сообщниками в те часы, которые оставались до отъезда Хендриксона.
Возможно, именно поэтому, наблюдая, как его самолет превращается в пятнышко на горизонте, Хант чувствовал себя таким поразительно одиноким. Она вернулась в свою каюту на флагмане. Приказы о контрударе были заперты в ее сейфе, код которого она пыталась разгадать, как бы ни был занят ее разум. Она не могла заставить себя сосредоточиться на детальном планировании, которое от нее потребуется. Перед уходом Хендриксон упомянул, что у него есть "достоверные сведения о том, что индийцы могут вмешаться".
— Прекрати нести чушь. По чьему поручению? — спросила она.
Хендриксон мог только ответить: — Мой контакт из Вашингтона.
Фантазия о вмешательстве индийцев — или кого бы то ни было — оказалась настолько эскапистским отвлекающим маневром, что ей потребовалось четыре попытки, чтобы открыть сейф. Затем за своим столом она развернула заказы, которые составили три страницы, по одной для каждой из целей, прибрежных городов, которые читались с юга на север: Сямынь (население: 7,1 миллиона человек), Фучжоу (население: 7,8 миллиона человек) и, наконец, Шанхай (население: 33,24 миллиона человек).
И Ханту, и Хендриксону включение Шанхая показалось пугающе непропорциональным. Это был самый густонаселенный город Китая. Удар по Шанхаю обеспечил бы контрудар по Нью-Йорку, Лос-Анджелесу или даже Вашингтону. Это не значит, что ошеломляющее количество жизней, потерянных в таких местах, как Сямынь или Фучжоу, не было достаточно мрачным, но было бы трудно представить сценарий, при котором удар по Шанхаю не привел бы к эскалации от тактического до стратегического ядерного оружия. "Это была, — подумал Хант, — самоубийственная миссия". Не то чтобы пилот не смог вернуться, хотя это было маловероятно. Нет, это была самоубийственная миссия в самом широком смысле этого слова. Его достижение привело к самоубийству большей части, если не всего, человечества.
Пока эта мысль задерживалась, раздался стук в дверь. — Войдите, — сказала она. Ведж переступил порог, вытирая грязной тряпкой масло с рук. Затем он сунул тряпку в карман своего летного костюма и представился Ханту, вытянувшись по стойке смирно. — Господи, вольно, — сказала она. — Я уже говорил тебе, что ты не обязан этого делать.
Ведж снова достал тряпку из кармана, стер масло с ладоней и из-под ногтей. — Обычаи и правила вежливости, мэм. Простой знак уважения.
Хант держал перед ней три страницы приказа. — Я ценю это, но я не нуждаюсь в дополнительном уважении.
— Это не относится конкретно к вам, мэм. Это уважение к твоему званию. — Он засунул тряпку обратно в карман летного костюма. Хант ничего не могла с собой поделать; ей начал нравиться Ведж. Он вел себя неподчиняюще. Но его неподчинение не проявлялось в отказе выполнять приказы или неуважении к начальству. Вместо этого он был непокорным в самом широком смысле этого слова. Он был неподчинен тому времени, в которое жил. Он отказался отказаться от старых привычек. Или, говоря иначе, он отказывался перестать верить в них. К чему, по мнению Веджа, все это приведет? — удивилась Хант. Неужели он воображал, что ушедший в прошлое порядок однажды возродится? Что он мог каким-то образом пролететь сквозь ткань времени, чтобы попасть в другой, лучший и более старый мир? Возможно, его неподчинение было формой отрицания, отказа не только от настоящего, но и от всего, что должно было произойти.
"Неважно," — безжалостно подумала она, передавая ему приказ о контрударе.
— Что это? — спросил он, пролистывая страницы. Ханту не нужно было говорить ему; он и сам мог прочесть:
— Когда ты сможешь быть готов? — спросила она.
— Послезавтра, — сказал Ведж. Это дало бы его пилотам полноценный ночной отдых. "Хорнетс", какими бы устаревшими они ни были, также могли бы извлечь выгоду из внимания, вызванного круглосуточным остановом технического обслуживания. Затем каждый командир экипажа мог провести полную проверку авионики, корпусов самолетов и систем вооружения, которые показали себя хорошо во время тренировочных полетов.
— Это прекрасно, — сказал Хант. — Нам не нужно запускать раньше этого времени.
— Три пролета по три, — ответил Ведж. — Это звучит примерно правильно для тебя?
Хант взглянула на свой стол и кивнула. — Каким маршрутом вы полетите?
— Я решил, что возьму Шанхай.
Когда он произнес это имя, все, о чем мог подумать Хант, — это
Ведж сложил три листка бумаги, которые дал ему Хант, и сунул их в тот же карман, что и свою грязную тряпку. — Мэм, я не участвую в самоубийственных миссиях. Мы закончим с ней и вернемся сюда. — На мгновение Хант подумала, не сказать ли ему, что это не то, что она имела в виду под самоубийственной миссией. Но она передумала.
Ведж вытянулся по стойке смирно и был отпущен.
Прошло четыре дня, прежде чем Линь Бао понял, что его жена и дочь бежали из города. В последний раз он видел их, когда уходил на работу во вторник. Он остался в ту ночь в министерстве, как и на всю последующую ночь. Он пришел домой на следующее утро, в четверг, и проспал с девяти часов до трех часов дня, прежде чем вернуться в министерство. Он работал весь следующий день и всю ночь до субботы. Когда он вернулся домой к обеду, дом был пуст. Он начал задаваться вопросом, где же его семья. Когда он позвонил своей жене, она ответила с третьей попытки. Она и ее дочь остановились в деревне ее матери в сельской местности, в сотнях миль вглубь страны — "пока все это не закончится", — сказала она. Линь Бао попросил разрешения поговорить с его дочерью, но она была на прогулке со своей бабушкой. — Я попрошу ее перезвонить тебе.
— Когда? — Спросил Линь Бао.
— Скоро, — ответила его жена.
Линь Бао не протестовал. Какое право он имел на это? Если уж на то пошло, он ревновал к своей жене и дочери. Ревновал к тому времени, которое они проводили вместе; ревновал к их безопасности, к их удаленности от столицы и к их решению покинуть ее. Он предавался собственным эскапистским фантазиям, представляя, какой могла бы стать его жизнь, когда он покинет флот. Он предавался одной из таких фантазий, когда поселился в своем пустом доме, роясь в почти пустом холодильнике в поисках какого-нибудь ужина. Рано утром следующего дня ему нужно было вернуться в министерство, чтобы проследить за возвращением "Чжэн Хэ" в территориальные воды. Он разогрел в микроволновке бургер с картошкой фри, свое любимое лакомство, хотя в микроволновке оно никогда не готовилось как следует. Бургер всегда получался пресным, картошка — сырой. Не такой, как в Штатах.
Он посмотрел на таймер. Он снова задумался, не будет ли он преподавать, когда закончится эта война. Мысль о возвращении в академию или в любой из военных колледжей его страны была непривлекательной. Их учебные планы были просто программами регургитации. Профессора не внесли никакого вклада в их разработку. Чтобы преподавать так, как он хотел, ему нужно было бы обосноваться на Западе. Однако с каждым днем нынешнего конфликта это все больше и больше казалось невозможным. И если он не мог преподавать, то, по крайней мере, использовал бы свой уход на пенсию, чтобы переориентироваться на свою семью, восстановить отношения с дочерью, которые потеряли теплоту, которую они знали во время их пребывания в Ньюпорте почти десять лет назад. "Никто не сможет отнять у него семью", — подумал он, когда сработал таймер на микроволновке.
Линь Бао взял свою еду в пластиковом контейнере и устроился на диване в гостиной. Он откупорил бутылку "Циндао" и сделал большой глоток. Одной рукой он держал свое пиво за горлышко, а другой держал пульт дистанционного управления, прокручивая серию незнакомых телевизионных шоу. Как давно у него не было такой одинокой ночи, как эта? Чувствуя себя подавленным своим выбором программы и дезориентированным из-за того, что он был предоставлен самому себе, он изо всех сил пытался расслабиться. Он никак не мог заставить себя воспользоваться своим свободным временем. В конце концов он перенаправил свой интернет через нелегальный VPN, который он скачал, что позволило ему смотреть трансляцию новостей BBC News из Лондона без цензуры.
Ведущий с бледным лицом начал с рассказа: — …идущий из открытых вод к югу от Японии в Филиппинском море… — Согласно сообщениям, грузовые суда, следовавшие транзитом в Тихий океан и обратно, наблюдали сильный пожар. Непрерывные клубы дыма поднимались на многие мили в воздух. Ранние предположения склонялись к тому, что это было результатом катастрофы при подводном бурении; однако Би-би-си и другие телеканалы вскоре развеяли эту теорию. Ни у одной энергетической компании не было скважин в этой отдаленной части Филиппинского моря. Бесстрашный частный пилот в тот полдень, когда солнце коснулось его левого хвостового крыла, сумел пролететь примерно в двухстах милях к юго-востоку от японского архипелага Наха. Би-би-си транслировала в прямом эфире видео, записанное пилотом, в то время как ведущий, что-то бормоча, пытался разобраться в изображениях.
Линь Бао поставил пиво на пол и поставил еду на приставной столик. Он вытянул шею вперед, его лицо приблизилось к телевизору.
Этого не могло быть.
Он бы услышал.
Раздался бы крик о помощи.
Но затем Линь Бао подумал о том, что они направляются на запад, полностью задействовав свои стелс-технологии, сохраняя дисциплину отключения связи. Будучи студентом-историком, он вспомнил американский корабль
Линь Бао продолжал внимательно наблюдать, не мигая.
Пилот, который рассказывал фрагменты прямой трансляции, объяснил, что она должна держаться на расстоянии. Вторичные взрывы мешали ей подойти ближе. Ее самолет затрясся в турбулентном воздухе. Затем, сквозь разрыв в дыму, Линь Бао увидел это. Знакомый наклон его носа, пологая арка там, где лежал якорь: его старый корабль "Чжэн Хэ".
Он был объят пламенем, сильно накренившись на правый борт.
Ведущий новостей все еще не понимал, на что он смотрит. Он прокручивал свою передачу, выдвигая вместе со своим коллегой гипотезы относительно того, что могут означать весь этот дым и огонь в море. Линь Бао, однако, уже встал со своего места, вышел за дверь и направился обратно в министерство. Он забыл выключить телевизор.
Час спустя, когда его дочь перезвонила ему, он был недоступен, чтобы ответить.
Это была вторая поездка Чоудхури в Министерство обороны за последние несколько недель. Его первая поездка оказалась насыщенной событиями в плане знакомства. За обедом Чоудхури встретился с самим министром обороны, начальником штаба вооруженных сил и обширной свитой штабных офицеров. Сидя за овальным столом в личной столовой министра, каждый из них выразил свои соболезнования в связи с "зверствами в Галвестоне и Сан-Диего". Никто из них не знал ни о бывшей жене Чоудхури, ни о его недавно оставшейся без матери дочери, поэтому эти соболезнования казались безличными, как теоретическое выражение сочувствия одной нации другой. На той первой встрече никто не сказал ничего существенного; это послужило началом диалога.
Теперь Патель во второй раз отозвал своего племянника в министерство. Их встретила охрана внизу. Несмотря на то, что Патель был на пенсии, у него был значок, который значил его как постоянного сотрудника, что позволяло ему приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Когда Патель прибыл, он встал перед линией безопасности, и ему быстро вручили бейдж посетителя для его племянника. Бдительный солдат в военной форме в белых перчатках пропустил их через турникет.
Патель шел быстрым шагом, а Чоудхури плелся на полшага позади. В отличие от предыдущего дня, когда они шли по длинному коридору к кабинетам высокопоставленных чиновников министерства на верхнем этаже, Патель повел Чоудхури вниз, в подвал. С его низкими потолками и мерцающими галогеновыми лампами это была обитель мелкого чиновничества. В конце концов они оказались в небольшой столовой. — Позволь мне угостить тебя чашкой чая, — сказал его дядя.
Чоудхури последовал за ним внутрь. Там было всего три столика, и каждый пустовал. Патель объяснил, что женщина за кассовым аппаратом была вдовой давно ушедшего на пенсию солдата-мученика. Патель расплатился, бросил несколько лишних монет в ее банку для чаевых и одарил пожилую вдову своей самой приветливой улыбкой.
— Я надеялся, что мы могли бы поговорить неофициально, — начал Патель, когда они сели. — Когда я привел вас сюда на прошлой неделе для встречи с министром обороны и начальником генштаба, это было сделано для того, чтобы донести до вас, что я говорю от имени самых высокопоставленных лиц нашего правительства. Понял?
Чоудхури кивнул. Он не совсем понимал, почему его выбрали в качестве вместилища того послания, которое, казалось, собирался передать его дядя. Почему это не было сделано по официальным каналам, через посла или даже какого-нибудь младшего сотрудника посольства? Словно предвидя эти опасения, его дядя объяснил: — В вашем правительстве определенные стороны сильно заинтересованы в эскалации. Они будут сознательно неверно истолковывать наши действия. Из-за этого для вас важно четко донести как то, что мы сделали, так и то, что мы готовы сделать .
Чоудхури внимательно посмотрел на своего дядю. — Под "определенными сторонами", кого вы имеете в виду?
— Я полагаю, вы знаете, кого я имею в виду, — ответил Патель.
— Умник? — тихо спросил Чоудхури.
Патель не подтвердил и не опроверг догадку Чоудхури. Он сделал еще один глоток чая, прежде чем объяснить: — Наше правительство, особенно руководство в этом здании, не выбирает чью-либо сторону. Мы не поддерживаем Пекин. И мы не поддерживаем Вашингтон. Мы ни с кем не состоим в союзе. Мы поддерживаем деэскалацию. Ты понимаешь?
Чоудхури кивнул.
— Хорошо, — добавил Патель. — Потому что то, что я собираюсь вам показать, может сбить с толку ваших сотрудников национальной безопасности. — Из кармана Патель достал свой государственный сотовый телефон. Он начал прокручивать серию фотографий, сделанных вдоль поверхности океана, с волнами, вздымающимися в нижней части кадра. Поверх каждого изображения была наложена сетка, как от прицела, с перекрестными осями X и Y, разделяющими ее на 4 квадранта. По мере того как Патель пролистывал каждую картинку, корабль на горизонте приближался, пока Чоудхури не смог отчетливо разглядеть авианосец. Патель остановился на мгновение, еще раз взглянул на своего племянника, а затем переключился на следующую фотографию…
Ад дыма и пламени скрыл и поглотил авианосец.
Патель быстро пролистал следующие фотографии, как если бы каждая была изображением в книжке-книжке, оживляя горящий авианосец, когда он скользил под волнами. Когда его дядя дошел до последней фотографии, на которой было изображено спокойное и всепоглощающее море, снова успокоившееся, он изложил словами то, чему Чоудхури был свидетелем. — Это фотографии в перископ с одной из наших модернизированных дизель-электрических подводных лодок класса "Кальвари". Их модифицированная двигательная установка обеспечивает им практически неограниченную дальность полета, равную любой из ваших атомных подводных лодок. Мы использовали один из них, чтобы потопить "Чжэн Хэ".
Как и обещал его дядя, Чоудхури был озадачен. — Вы потопили "Чжэн Хэ"… Но вы не вступаете в союз с Соединенными Штатами?
— Правильно, — сказал Патель. — Наши интересы заключаются в деэскалации этого конфликта. Если ваше правительство предпримет какие-либо ответные действия за Галвестон или Сан-Диего, следующим мы потопим не китайский корабль, а американский. — Патель подарил своему племяннику другое изображение — карту, на которой было показано приблизительное расположение индийских военно-морских сил в Южно-Китайском море и вокруг него. — И, как вы увидите, это не пустая угроза.
Карта Пателя казалась Чоудхури невозможной. Если быть точным, это означало, что десятки индийских военных кораблей проникли в Южно-Китайское море незамеченными, что представляет собой грубую недооценку его собственной страной скрытных маскировочных и кибернетических возможностей Индии. Мысли Чоудхури переключились на пару дней назад, как его дядя узнал о получении "Энтерпрайзом" приказа о запуске против материковой части Китая. Он все больше убеждался, что Патель знал об этом благодаря переписке Чоудхури по электронной почте с Хендриксоном. Если индийцы обладали достаточной изощренностью, чтобы взломать современную систему зашифрованной электронной почты, не было ли также вероятно, что они обладали изощренностью, чтобы тайно разместить свой флот между
— Наш военный атташе посетил Белый дом и показал эти фотографии вашему советнику по национальной безопасности…
— И что? — Спросил Чоудхури у своего дяди.
— Его поблагодарили и вывели из здания.
Чоудхури кивнул.
— Я полагаю, что ваш мистер Уискарвер никогда не передавал эти материалы или новости о визите нашего атташе кому-либо еще в администрации. Я также убежден, что ваш мистер Уискарвер не намерен излагать вашему президенту нюансы позиции нашего правительства .
— Ваши убеждения, вероятно, верны, — ответил Чоудхури. — Так зачем ты мне это рассказываешь?
Они допили свой чай. Патель бросил взгляд на племянника, затем вернулся к кассе, где сидела кассирша. Она налила ему еще две чашки, но на этот раз Патель не стал опускать монету в ее кувшин. Патель вернулся на свое место, продолжая их разговор. — Я рассказываю вам все это, потому что, возможно, есть другой способ передать наше послание. — Он протянул Чоудхури чашку с чаем и пристально посмотрел на него, как будто ждал, что его племянник заговорит. Однако Чоудхури ничего не сказал. Вступая таким образом в сговор со своим дядей, он чувствовал, что переступает черту предательства. Итак, Патель закончил мысль за него: — Ваш друг Хендриксон мог бы передать наше сообщение напрямую.
— Обращение Умника к президенту, скорее всего, положит конец его карьере.
— Если "Энтерпрайз" нанесет контрудар, — серьезно ответил Патель, — закончится гораздо больше, чем карьера одного человека.
Они вдвоем сидели тихо. — Почему мы встречаемся здесь, в этой столовой? — спросил Чоудхури. — Почему не в защищенном конференц-зале? — Он взглянул на кассира, который номинально просматривал журнал сплетен, но который, как он подозревал, слушал их все это время.
— Потому что у нас не было собрания, — ответил Патель. — Ничто из этого не является официальным. Мое правительство не санкционировало мой разговор с вами. По их мнению, мы обсуждаем здоровье моей сестры. Впервые Чоудхури почувствовал неуверенность в том, от имени кого именно говорит его дядя. Как будто почувствовав беспокойство своего племянника, Патель добавил: — Чтобы выйти из некоторых тупиков, иногда нам приходится полагаться на связь, более сильную, чем национальность. Иногда единственная достаточно прочная связь — это семья. — Патель обнял племянника за плечо. — Ты поговоришь со своим другом Хендриксоном?
Чоудхури кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я опаздываю на встречу. Ты можешь найти выход?
Он кивнул. — Да.
— И не беспокойся о ней, — добавил Патель, вставая. — Она почти глухая… Трагическая история. — Выходя, он еще раз взглянул на кассира. С этими словами его дядя исчез.
Чоудхури медленно потягивал недопитый чай, ломая голову над тем, как перехитрить Умника. Вероятно, у него было всего несколько часов до того, как "Энтерпрайз" нанесет контрудар по материковой части Китая. Он понятия не имел, какой может быть реакция индийцев. Или как может отреагировать его правительство. Задача, которую поставил перед ним дядя, казалась невыполнимой. Наверное, он выглядел плохо, когда встал со своего места. Он чувствовал, как старая вдова за кассой жалостливо смотрит на него. Проходя мимо нее, Чоудхури сунул руку в карман, достал немного мелочи и бросил ее в ее банку.
Она взяла его руку за запястье, напугав его. Ее глаза были широко раскрыты и слезились от чего-то похожего на ностальгию. — Спасибо, — сказала она. — Благодарю вас.
Чоудхури взглянул на ее руку. — Забудь...
Еще одно долгое мгновение она не отпускала его.
Он ходил кругами. По крайней мере, так это казалось Фаршаду. Днем и ночью. С тех пор, как он прибыл на остров Ормуз. Идем по одному большому кругу. Он проверял боевую позицию — скажем, зенитное орудие, — затем переходил к следующему — скажем, пулемету, ориентированному на пляж, — затем к одной из новых пушек с направленной энергией, которая, казалось, никогда не работала. Он шел все дальше и дальше, злобно разбрасывая камни со своего пути, когда проходил несколько миль по периметру, его единственной передышкой была короткая прогулка на лодке между этим островом и его близнецом, островом Ларак, где он прошел почти такой же круг.
Оборона на островах была в лучшем случае ничтожной: горстка зенитных орудий, несколько сотен плохо обученных новобранцев, несколько заграждений из колючей проволоки. Вот примерно и все. Неужели генерал Багери действительно ожидал, что он будет защищать эти стратегически важные острова с помощью этого? Он не мог быть серьезным. И на самом деле генерал Багери не был серьезен — или, по крайней мере, он не воспринимал угрозу российского вторжения всерьез. Когда Фаршад изложил эту перспективу по возвращении из Нью-Дели, генерал Багери сидел за своим столом, брал с блюда фисташки, раскалывал их скорлупу костяшками пальцев и терпеливо слушал. Затем с безразличием он спросил: — И это все?
То, что последовало за этим, было самой большой взбучкой, которую Фаршад получил по меньшей мере за десятилетие. По словам генерала Багери, идея российского вторжения на острова в Ормузском проливе была абсурдной. Тегеран и Москва были союзниками на протяжении десятилетий. Более того, информация поступила от индийцев, которые не были большими друзьями ни той, ни другой нации. Затем, переходя на личности, Багери сказал: — Лейтенант-коммандер Фаршад — (называя его полное звание, как бы напоминая ему, как низко он пал), — Я отправил вас на флот, чтобы вы не создавали больше проблем. Но теперь Верховный лидер сам прочитал ваше предупреждение о российском ударе. Вопреки моему совету, он решил освободить индийский танкер, а также приказал мне укрепить наши острова в проливе. Похоже, мне не удалось уберечь тебя от неприятностей.
Генерал Багери сообщил Фаршаду, что у него нет другого выбора, кроме как следовать приказам. Он был вынужден укрепить острова. Но укреплять его будет один человек: Фаршад. Когда он покинул кабинет генерала Багери, то направился к небольшому судну, которое ожидало его, чтобы доставить на новое, заброшенное место службы. С тех пор как Фаршад прибыл на острова, он не позволял себе задаваться вопросом, сколько еще он там пробудет. Если русское вторжение — эти парашютисты спецназа, поддерживаемые их военно-морским флотом, — так и не произойдет, как долго Багери будет держать его тут, чтобы отразить нападение? Неделю? Месяц? Год? Остаток своей жалкой жизни? Фаршад пришел к пониманию того, что, передав свое послание непосредственно верховному командованию, он стал архитектором своего собственного изгнания.
Несколько сотен призывников, которые обслуживали эти оборонительные сооружения, пережили подобное изгнание, некоторые из них в течение многих лет. Общаясь с ними, Фаршад узнал, что большинство из них имели в прошлом дисциплинарные нарушения. Эти острова превратились в свалку для тяжелых случаев. Склады снабжения не присылали им свежих продуктов, только упакованные пайки. Они принимали душ раз в неделю. Палатки, в которых они спали, часто уносило непредсказуемыми ветрами, бушевавшими в проливе.
В отличие от генерала Багери, люди на острове смирились с мыслью о русском вторжении, даже если такое событие казалось невероятным. Каковы были шансы, один к десяти? Еще меньше? Но что еще им нужно было сделать, кроме как подготовиться, и как долго должны были существовать шансы на их жизнь, чтобы они не приняли никаких мер предосторожности? И поэтому они наполнили мешки песком, откалибровали дальность стрельбы своих зенитных орудий с точными интервалами в сто футов и терпели непрерывные проверки со стороны Фаршада, пока ждали вторжения.
Ночью в своей палатке, не имея никакого специального жилья, Фаршад начал думать о доме. Он хотел вернуться. Желание вошло в его сны. Он представлял себе не комфорт своей постели, не тепло своего дома и не хорошую еду. Это была земля его семьи, а точнее, его сад. Когда свирепый ветер хлестал по его палатке, окруженной грудами спящих отвергнутых солдат, он пришел к выводу, что увидел достаточно. Если он когда-нибудь выберется с этого скалистого острова, он поклялся себе, что наконец-то вернется домой. И он больше не совершит ошибку, уйдя.
Эти сны урывками повторялись каждую ночь, все, кроме этого. Это была единственная ночь, когда он проспал всю дорогу. Кроме того, это была единственная ночь, когда ветер изменил свое направление, сменившись легким бризом. Этой ночью ему снились самые сильные сны из всех.
Он вернулся в свой сад, выполняя рутинную работу, в которую он попал после изгнания из Революционной гвардии. Он пишет свои мемуары по утрам. Он выходит на прогулку около полудня, обедает под вязом на дальнем конце своего участка. Когда он заканчивает свою трапезу, он оставляет объедки на съедение паре белок. И он ждет. Он осознает, что видит сон, и надеется, что обе белки могут снова появиться. Он думает, что на этот раз он может сдержаться и не убить белку, если она его укусит. Фаршад долго ждет в этом сне. Чем дольше он ждет, тем больше меняется пейзаж. Деревья высыхают, их хрупкие листья падают вокруг него. Жаждущая трава превращается в жнивье, а затем в выбеленный камень. Скала такая же, как и на острове.
На следующее утро, прямо на рассвете, ветер вернулся. Он проснулся от его воя. Это растянуло ткань его палатки, прежде чем выдернуть колья и отправить ту же самую палатку кувырком в море. Фаршад лежал на рассвете, и между ним и небом не было ничего, кроме ветра.
— Смотрите! — закричал один из новобранцев.
Он указал на восток, в сторону восходящего солнца. Фаршад прищурился, приложив руку козырьком.
Их были десятки и десятки.
Больше, чем он мог себе представить.
Как огромная стая перелетных птиц.
— Они здесь! — крикнул он своему гарнизону, но ветер заглушил его голос.
Погода была неустойчивой, грозы то появлялись, то исчезали. Дикие колебания температуры. Однажды утром на палубу "Энтерпрайза" посыпались градины размером с мяч для гольфа. В тот же вечер температура достигла максимума в девяносто два градуса. Бортовой метеоролог предположил, что эта неустойчивая погода была результатом атмосферных осадков из Галвестона и Сан-Диего. Они изо всех сил пытались найти стартовое окно для Веджа и девяти Смертоносцев. Каждый раз, когда они получали сигнал "все чисто" и отправлялись в свою комнату готовности для заключительного инструктажа по полету, появлялась новая система погоды. Дело еще больше осложнялось тем фактом, что им нужна была не сносная погода, а идеальная погода. "Шершни", на которых должны были летать Ведж и его экипажи, не имели бомб с GPS-наведением. Без этой технологии им пришлось бы сбрасывать свои боеприпасы старым способом, а это означало, что им нужно чистое небо над тремя городами-целями.
После четвертой или пятой неудачной попытки запуска (Ведж сбился со счета) он оказался один в своей каюте, сидел за своим столом и пытался скоротать время. Двумя уровнями выше он слышал, как работают наземные бригады. Каждая итерация подъем-затем-спуск стоила им нескольких часов. Они не могли позволить девяти полностью вооруженным "Хорнетам" (особенно учитывая характер их вооружения) бездействовать на летной палубе, которую качало в плохую погоду. Ведж достал свой план полета, просматривая его еще раз:
*Запуск девяти самолетов, разделенный на три рейса (синий, Золотой, красный)
*Прибытие в точку сброса (28°22’41"Северной широты 124°58’13"восточной долготы)
*Установите курс и скорость на цель: Сямынь (синий), Фучжоу (золотой), Шанхай (красный).
*Для резервирования каждого самолета, вооруженного ядерной полезной нагрузкой
* Только один самолет за рейс сбрасывает полезную нагрузку.
* Возврат
Он знал, что последний контрольный пункт, несмотря на то, что он был самым коротким, имел наименьшую вероятность успеха. Он чувствовал это нутром. Но Ведж не совершал самоубийственных миссий; это то, что он сказал адмиралу Ханту, и он имел в виду именно это. Вместо того, чтобы зацикливаться на ничтожных вероятностях своего возвращения, он решил отвлечься на что-нибудь…
Он начал писать письмо.
Это не было предсмертным письмом типа "если-ты-читаешь-это-тогда-меня-больше-нет". Он всегда относился к ним с низким уважением, считая их немногим лучше предсмертных записок. Вместо этого он думал о нем как об историческом документе. Он хотел запечатлеть свои мысли накануне победы. Он адресовал письмо своему отцу.
Ведж обнаружил, что пишет в каком-то потоке сознания, свободном от того, как он обычно писал, то есть составлял списки, подобные плану полета, который он только что просмотрел. Мне было приятно писать таким образом, как релиз. Хотя это был только он, один в своей каюте, он хотел привлечь весь мир в этот момент. Чем больше он писал, тем больше осознавал свое место во Вселенной. Как будто он мог видеть, как его слова будут прочитаны будущими поколениями американских школьников еще до того, как он их сочинил. Он мог представить себе ребенка, стоящего перед классом и читающего отрывки из этой записки по памяти почти так же, как сам Ведж читал Геттисбергскую речь. Здесь работало не его эго; он знал, что не обладает выдающимися способностями к самовыражению — тройка с минусом по английскому для первокурсников могла это подтвердить. Скорее, Ведж знал, что примечательным был сам момент, момент, в который все было поставлено на карту. Затем он подумал: "Господи, Ведж, возьми себя в руки".
За исключением одной страницы, он скомкал множество листов бумаги и выбросил их в мусорное ведро. Оставшаяся страница лежала на столе перед ним. Он не стал перечитывать его.
Он не хотел этого делать.
Оставались только его мысли, настолько чистые, насколько он мог их использовать, чтобы передать их своему отцу.
Ведж неожиданно обнаружил, что устал от писательства. Вскоре он заснул в своем кресле, положив голову на стол.
Прошло время, возможно, час или больше. Раздался стук в его дверь. Ведж чувствовал себя дезориентированным, как будто все это было сон. Как будто он вернулся в свою каюту на
Раздался еще один стук.
— Что? — прорычал он.
— Сэр, пора.
— Скажи им, что я иду.
Он услышал звук удаляющихся шагов, когда сел. Ведж собрал свои вещи по пути в комнату ожидания. Его записная книжка. Его солнцезащитные очки. Пачка красных "Мальборо". Он планировал выкурить одну сигарету по случаю своего триумфального возвращения. Он также подумал о том, чтобы принести письмо. В конце концов, это было не предсмертное письмо. Не было никакой причины оставлять это у него на столе, не так ли?
Он скептически взглянул на него.
В конце концов Ведж решил оставить письмо там, где оно было. Какое это имело значение? Будь то из-за плохой погоды или из-за проблем с техническим обслуживанием, он, скорее всего, вернется в свою каюту через несколько часов после очередного прерванного запуска. Тогда он мог бы отправить его по почте. Направляясь на инструктаж в рубку, он не торопился спускаться по коридорам корабля, даже когда все остальные члены экипажа проносились мимо, как будто у них были какие-то срочные новости. Когда Ведж подошел к внешнему люку, он решил воспользоваться минуткой, чтобы глотнуть свежего воздуха. То, что он увидел, заставило его поспешить дальше на палубу.
День был солнечный, ясный и свежий. Самая прекрасная летная погода, какую он только мог вспомнить.
Хендриксон настоял, чтобы Чоудхури вылетел ночным рейсом. — Не жди до утра, — сказал он. — Возвращайся сюда
Полет Чоудхури был неровным, с сильной турбулентностью над Атлантикой. Когда он приземлился в аэропорту Даллеса, Хендриксон был там, чтобы встретить его. По дороге из Северной Вирджинии Хендриксон рассказал Чоудхури об одной вещи, о которой не смог упомянуть по телефону. — Все, что останавливает запуск на данный момент, — это погода.
— Погода?
— "Энтерпрайз" готов, — серьезно сказал Хендриксон. — Самолеты заправлены и вооружены. Пилоты проходят инструктаж. После Галвестона и Сан-Диего погода была неустойчивой.
— Итак, сколько у нас времени? — спросил Чоудхури.
— Как я уже сказал, у нас есть время, пока погода не улучшится. После этого они взлетают.
Рейс Чоудхури был практически пустым, что позволило ему сесть в первом классе. Несмотря на обновление, он не сомкнул глаз. Измученный, он прислонился головой к окну машины. Его глаза отяжелели, и когда они начали закрываться, он заметил движение. Было раннее утро, округ Колумбия, час пик. Вот только на дороге никого не было. Он задавался вопросом, когда, если вообще когда-нибудь, они вернутся.
Поездка была быстрой, может быть, минут тридцать, но Чоудхури показалось, что он проспал гораздо дольше. Им не составило труда найти место для машины напротив парка Лафайет. Перед офисными зданиями был свален мусор. Светофоры мигали на почти безлюдных улицах. Когда они пересекли парк, то прошли мимо "Бдения мира". Палатка была пуста, хотя с первого взгляда Чоудхури не мог сказать, была ли она заброшена. Белый дом, конечно, был в идеальном порядке. Агенты Секретной службы в форме стояли на своих постах. На стойке регистрации лежали утренние газеты, а также кофе и выпечка. Окрестности Чоудхури начали вновь обретать свои привычные пропорции.
К его удивлению, значок Чоудхури все еще работал. Часть его предполагала, что, когда Уискарвер отправил его в Нью-Дели, он рассчитывал, что он никогда не вернется. Вскоре и Хендриксон, и Чоудхури сидели за дверью кабинета Уискарвера. С другой стороны они могли слышать голоса проходящего собрания.
У Чоудхури и Хендриксона не было иного плана, кроме конфронтации. Они объяснят Уискарверу, что им известно о визите военного атташе. Они потребовали бы, чтобы он раскрыл эту информацию президенту. Пилоты
Дверь в кабинет Уискарвера распахнулась.
Одна за другой группа сотрудников, которых Чоудхури не узнал, вышла в коридор. Они говорили вполголоса, переговаривались, даже смеялись то тут, то там. Одним словом, все эти сотрудники, отобранные Wisecarver вручную, излучали уверенность. Последним из комнаты вышел сам Уискарвер.
Он пересек холл, держа руку на дверной ручке Овального кабинета.
— Сэр, у вас есть минутка? — спросил Хендриксон.
Уискарвер замер, его рука все еще лежала на ручке. Услышав голос Хендриксона, он медленно обернулся через плечо. — Нет,
— На карту поставлены миллионы жизней, — вмешался Чоудхури, — не говоря уже о международной пандемии, вызванной радиацией, и крахе мировой экономики, а у вас нет ни минуты? — Его трясло, но он сумел добавить: — Вы обязаны передать то, что знаете.
Уискарвер отпустил дверную ручку. — Обязан ли я передавать дезинформацию? — Он сделал шаг ближе к Чоудхури, вторгаясь в его личное пространство. — И еще, — сказал Уискарвер, назойливо пробегая глазами по Чоудхури, — разве ты не должен был вернуться в Нью-Дели?
Снова это слово,
На этот раз Чоудхури не колебался. Он точно знал, что это значит. Неужели он зашел так далеко, неужели его семья столько пережила только для того, чтобы повернуть
Но убедить его было невозможно.
В этом Чоудхури был уверен.
Это слово "
Хендриксон попытался разнять их.
Чоудхури рванулся вверх, к дверной ручке, как будто это была ступенька лестницы, поставленной вне пределов досягаемости.
Умникарвер шлепнул его по руке.
Суматоха длилась недолго. Трое агентов Секретной службы бросились к ним, поднимая Чоудхури и Уискарвера на ноги. Умник остался у двери. Чоудхури отвели в другой конец коридора.
— Уберите его отсюда! — крикнул Умник.
Прежде чем агенты Секретной службы смогли увести кого-либо, дверь открылась.
Чоудхури не мог заглянуть внутрь, но он слышал ее голос. Этот настойчивый и сдержанный голос речей. Голос, который давным-давно убедил его, что остаться в правительстве — хорошая идея.
Он спросил: — Что, черт возьми, там происходит?
Секунды проходили со странной неточностью. Фаршад уверенно стоял среди своих людей, паникующей толпы новобранцев, карабкающихся к своим блиндажам с развязанными шнурками на ботинках и перекинутыми через голые плечи винтовками. Фаршад наблюдал за приближающимися группами самолетов, рассчитывая их высоту и расстояние, а также принимая во внимание ветер. Он должен был передать это зенитчикам, которые уже крутили штурвалы, поднимавшие стволы к небу, поворачивались и фиксировались в нужном положении. Затем Фаршад побежал на свой командный пункт, представлявший собой не что иное, как яму с рацией, вырытую в каменистом песке.
Когда он пересекал пляж, позади него раздалось несколько взрывов, подняв фонтаны земли. Затем ударная волна. Это поставило его на колени. Снова поднявшись, он продолжил бежать, рассчитывая свои шаги. Двадцать… пятнадцать… он был почти на месте. Еще одна серия взрывов, на этот раз ближе — достаточно близко, чтобы ударная волна разорвала рубашку на спине. Затем он перевалился через край своего командного пункта, приземлившись на своего радиста, который сжался в комок в углу ямы. — Вставай, — прорычал он. Молодой призывник медленно встал, приятное подтверждение Фаршаду, что для подчиненных он оставался страшнее смерти.
Быстрый боковой ветер развеял дым от последнего залпа. Фаршад схватил трубку рации. Он называл дальность, высоту и парусность своим орудийным расчетам, его способность триангулировать эти три параметра была одним из тех отточенных солдатских навыков, которые оказались бесполезными в других жизненных ситуациях. Внезапно несколько его зенитных батарей начали выпускать свои толстые, яйцевидные разрывные снаряды. Небо усеяли небольшие взрывы. Фаршад сразу же понял, что они не попали в цель. У него была одна батарея пушек с направленной энергией, но когда он посмотрел на них, он мог сказать, что их генераторы не были задействованы. Еще одна кибератака? Или дерьмовое техническое обслуживание? Это не имело значения.
Еще один ракетный залп обрушился, на этот раз прямо на его позицию.
Фаршад рухнул вперед, схватившись руками за голову и закрыв глаза. Он открыл рот, чтобы его барабанные перепонки не разорвались от избыточного давления. И он ждал - как жребия - как делал это много раз до этого. Он мог чувствовать чередующиеся порывы, как сильный ветер, дующий между двумя противоположными направлениями. Задняя часть его шеи была покрыта грязью. Затем тишина. Он поднял голову.
Вылетели пыхтящие разрывные патроны яйцевидной формы.
И снова небо усеяли небольшие взрывы.
Мимо цели — все они.
Тогда Фаршад понял, что он сделал — роковую ошибку, которую он совершил. Он рассчитал ветер, но не ветер на высоте. Неустойчивая погода вызвала дикие колебания атмосферы. Боковой ветер, который он испытывал на уровне моря, должно быть, дул не на высоте нескольких сотен футов — или, по крайней мере, дул по-другому. Даже при том, что теперь он заметил несоответствие, было уже слишком поздно. Стоя на своем командном пункте, Фаршад ничего не мог поделать, кроме как смотреть наверх, как в быстрой последовательности тысячи парашютов раскрылись в аккуратные ряды в небе.
Зенитные орудия продолжали стрелять, хотя и оказались неэффективными против рассеянных десантников. Фаршад положил винтовку на край окопа. Он переводил взгляд с позиции на позицию, на обращенные к нему лица своих людей. Несколько человек выстрелили в спускающихся десантников, но большинство этого не сделали, возможно, опасаясь возмездия. Секунды текли, как и все утро, со странной неточностью.
Время растянулось.
Последствия, стоящие жизни, заключались в тех мгновениях, которые потребовались, чтобы самолет пролетел над головой. Или чтобы порыв ветра пронесся над пыльной боевой ямой. Или для того, чтобы парашют опустился на землю, опустившись на…
Быстрый боковой ветер.
Сначала Фаршад не мог в это поверить. Не позволял себе в это верить.
Боковой ветер, который он ощущал все утро, настиг первую группу десантников, когда они спускались ниже двухсот футов. Их парашюты, подхваченные этим потоком, теперь драматично проносились над фасадом острова, уносимые в море, словно невидимыми тросами.
Они плюхнулись в воду.
В течение нескольких минут тысячи других людей упали на них сверху, и все они упали в воду. Хотя несколько десантников приземлились на пляже или достаточно близко, чтобы можно было искупаться, призывники Фаршада быстро окружили их. Вскоре Фаршад выбрался из своей норы и, стоя на ее краю, наблюдал за массой парашютов, разбросанных по открытой воде, словно множество лилий, покрывающих пруд.
Далеко за полдень выжившие выползли на пляж, многих рвало морской водой. Гарнизон окружал их по одному, прогоняя рысью под прицелом винтовок с беспечной уверенностью, которую призывники Фаршада едва ли заслужили. Хотя это сражение стоило русским целого подразделения спецназа, Фаршад не чувствовал, что может считать победу своей. В конце концов, он и его командир противника допустили одинаковую ошибку, хотя и с разными последствиями: оба они неправильно рассчитали ветер.
В этом была какая-то несправедливость, подумал Фаршад. Но также и ирония судьбы. Просчет в одном случае может выиграть битву, а в другом — проиграть ее.
К тому времени, когда последний из десантников плюхнулся в воду, русские ракеты перестали падать. Сообщения иранского разведывательного самолета, переданные из Бандар-Аббаса, заключались в том, что российский флот, который двигался из северной части Индийского океана, чтобы укрепить острова после захвата их десантниками, отступил на север, обратно к Красному морю и сирийскому порту Тартус.
Российские заключенные спокойно общались со своими иранскими охранниками, обе стороны обменивались сигаретами, разговаривая на языках друг друга ломаными фразами. Поскольку ни одна из стран официально не находилась в состоянии войны с другой, это позволяло каждой стороне принимать позу виновной: российским десантникам — за их незаконнорожденное и оппортунистическое вторжение, а иранским призывникам — за причинение им неудобств плена.
Душевное состояние Фаршада не было ни извиняющимся, ни враждебным — он был оцепенел. Наступила глубокая, до костей, усталость. После сражения — особенно выигранного сражения — он обычно испытывал приподнятое настроение, почти неудержимое ликование, проходя среди своих людей, готовя их к контратаке и передавая по радио свой доклад о ситуации поздравительному верховному командованию. Не в этот раз. У Фаршада не было сил готовить своих людей к маловероятной контратаке. Что касается высшего командования, то, когда вертолет генерала Багери прибыл из Бандар-Аббаса сразу после наступления темноты, Фаршад едва смог собраться с силами, чтобы принять его.
Когда Багери сошел с трапа, он шел с протянутой рукой, как будто поздравительное рукопожатие, которое он предложил Фаршаду, выманило все его тело из Тегерана. — Отличная работа, — пробормотал Багери. Радиус его поздравлений расширялся по мере того, как он обходил строй, хлопая по плечу каждого солдата, который оказывался в пределах досягаемости. Только когда сотрудник штаба Багери раздал монеты вызова, сбитые с толку призывники поняли, что встретились с начальником штаба вооруженных сил.
Генерал Багери и Фаршад удалились на "командный пункт". Они сидели на краю норы Фаршада, глядя в губчатую темноту. — Они приземлились вон там? — спросил генерал Багери, указывая в неопределенном направлении, туда, где ночь скрыла тысячи парашютов, разбросанных по поверхности воды.
Фаршад кивнул.
Генерал Багери издал утробный смешок. — Вы — воплощение самой известной максимы Наполеона. Вы понимает? — Фаршад покачал головой. Не потому, что он не знал этой максимы (а он знал), а потому, что ему было все равно. Он чувствовал, что изо всех сил старается не заснуть. Генерал Багери продолжал болтать: — Наполеон сказал: "Когда дело доходит до генерала, я бы предпочел иметь того, кто удачлив, а не хорош".
Фаршад откинул голову назад, его лицо было на одном уровне со звездами. Он почувствовал легкий спазм во всем теле, как бывает, когда задремываешь в скучном фильме. Генерал Багери продолжал говорить. Его голос — и его сообщение — лишь частично дошли до Фаршада, пока он все дальше и дальше клонился ко сну. Багери, запинаясь, произнес нерешительные извинения, в которых признал, что не поверил сообщению Фаршада об угрозе этим островам, но в которых он также поздравил себя с тем, что у него хватило интуиции послать Фаршада командовать гарнизоном. Фаршад уперся локтями в колени и обхватил голову ладонями. Генерал Багери, казалось, ничего не заметил, продолжая осыпать похвалами не самого Фаршада, а его замечательную удачу. Важность этой победы над русскими трудно переоценить, объяснил генерал Багери. Это объединило бы нацию, и нация, конечно же, снова признала бы Фаршада Орденом Отца. Школьники выучат его имя, которое не должно принадлежать скромному морскому офицеру. Нет, так не пойдет. Затем генерал Багери доверительно сообщил Фаршаду, что его сотрудники уже начали оформлять необходимые документы, чтобы восстановить Фаршада в рядах Революционной гвардии и, возможно, даже повысить его в должности.
Это разбудило Фаршада. — Вы не сделаете этого.
— А почему бы и нет? — спросил генерал Багери, в голосе которого звучал не гнев, а недоумение. — Ваша страна должна уважать вас. Вы должны позволить этому случиться. Есть ли какое-то другое различие, которое вы бы предпочли? Скажи только слово, и, поверь мне, оно будет твоим.
Фаршад видел, что генерал Багери говорит правду. Это был момент Фаршада попросить о том, чего он действительно хотел. А почему бы и нет? Он так много дал своей стране, фактически все. От убийства его отца до горя и последующей смерти его матери, до его собственной взрослой жизни, прошедшей через множество войн, все, что он когда-либо имел или мог надеяться иметь, было положено на один алтарь.
— В чем дело? — Повторил генерал Багери. — Чего именно ты хочешь?
— Я думаю, сонно сказал Фаршад, — что я просто хочу домой.
— Домой?… Ты не можешь вернуться домой. Есть над чем поработать. Ваше восстановление должно быть принято… тогда есть новая команда для обсуждения… У меня есть определенные идеи… По мере того как генерал Багери говорил, звук его слов удалялся, как будто он говорил в дальнем конце туннеля, по которому Фаршад начал двигаться. Фаршад перестал пытаться бодрствовать. Он лег на бок в грязь, подтянул колени к груди и, положив камень вместо подушки, погрузился в самый сладкий сон, который когда-либо знал.
— Синий Лидер, это Красный Лидер; подтвердите прибытие в точку выброски.
— Вас понял, лидер красных. Это Синий Лидер. Мы прибыли.
— Понял, Синий Лидер…. Золотой Лидер, это Красный Лидер; подтвердите прибытие в точку выброски.
— Вас понял, лидер красных. Это Золотой Лидер. Прибытие подтверждено.
— Хорошо вас слышу, Золотой Лидер…. Красный Лидер подтверждает все самолеты на подходе к точке выброски. Ведж посмотрел на часы. Они явились как раз вовремя. Согласно плану, они должны были продержаться в точке выброса еще пять минут. Это будет его последнее окно связи с
Затем Ведж посмотрел вниз, на бескрайние просторы океана под его крылом.
День был ясный и солнечный, с прекрасной видимостью.
Условия были идеальными для того, чтобы он мог увидеть столб дыма, который штопором приближался к нему с поверхности воды.
— Да поможет тебе Бог, если ты ошибаешься.
Это все, что смог сказать Уискарвер, когда к Хендриксону присоединился Чоудхури в Ситуационной комнате. Они втроем сидели на одном конце стола, пока один сотрудник набирал номер INDOPACOM и "Энтерпрайза" для экстренной видеоконференции. Президент ждал в Овальном кабинете, пока оператор Белого дома организовывал на коммутаторе прямую линию с премьер-министром Индии.
Когда Линь Бао прибыл в министерство, свет в конференц-зале был погашен. Удивленный, он включил их по одному и начал заглядывать в соседние кабинеты, пытаясь найти свой вспомогательный персонал, тот взвод младших офицеров, которые организовывали его видеоконференции, прямые трансляции с дронов, многочисленные защищенные звонки.
Их нигде не было видно.
Тишина воцарилась в больших, пустых комнатах. Не зная, что делать, Линь Бао уселся во главе стола. Как раз вовремя зазвонил телефон рядом с ним. Он вздрогнул. Он был бы смущен, будто кто-то увидел его. Затем ему пришла в голову мысль, что, возможно, за ним наблюдают. Выбросив эту мысль из головы, он поднял телефонную трубку.
Это был Чжао Лэцзи: — Без сомнения, вы слышали новости.
Нападение на "Чжэн Хэ" было частью американского ответа на Галвестон и Сан-Диего, ответил Линь Бао. Потопив
На линии воцарилась тишина.
— Алло? — сказал Линь Бао.
Вздох. Затем: — Американцы этого не делали.
Теперь на том конце провода замолчал Линь Бао.
Чжао Лэцзи добавил: — Именно индийцы потопили "Чжэн Хэ"".
— Индийцы? — В голове у Линь Бао помутилось. — Но… с чего бы индийцам… — Он изо всех сил пытался найти правильные слова. — Они вступили в союз с американцами? — Линь Бао уже начал противопоставлять один альянс другому, как бы сводя на нет числители и знаменатели в сложном уравнении, решение которого должно было решить, как американо-индийский альянс может изменить глобальный баланс сил. — Это ничего не меняет в отношении русских… ни иранцы…. С индийцами в игре нам, конечно, нужно будет держать пакистанцев в узде…
— Линь Бао… — оборвал его Чжао Лэцзи. — Участие Индии в конфликте происходит из-за стратегического просчета. Потопление "Чжэн Хэ" является катастрофическим следствием этого просчета. Постоянный комитет Политбюро собирается сегодня позже в безопасном месте. Снаружи есть человек, который отведет тебя к нам. Нам нужно, чтобы вы помогли нам с ответом. Ты понимаешь?
Линь Бао сказал, что да.
Чжао Лэцзи повесил трубку.
В комнате снова воцарилась тишина. Затем раздался стук. Дверь открыл мужчина; он был одет в темный костюм, обладал мощным телосложением и пустым, безымянным выражением лица. Линь Бао показалось, что он узнал его по Мишн-Хиллз.
Тридцать семь минут с момента запуска. Сара Хант за это время так и не сдвинулась с места. Зафиксированная в центре боевого информационного центра, она стояла, скрестив руки на груди, глядя на цифровой дисплей, который показывал приблизительное продвижение Веджа от
— Вы уверены, что выбрали правильную частоту? — Спросила Хант у Квинта, пытаясь сдержать растущее нетерпение.
Квинт, поглощенный своим занятием, не ответил.
Рядом с цифровой картой шла видеоконференция, разделенная на два экрана. На первом экране был INDOPACOM, конклав адмиралов с нахмуренными бровями, звонивший с Гавайев, ни одному из которых нечего было сказать. На втором экране была Ситуационная комната Белого дома, небольшая группа, в которую входили Хендриксон, еще один сотрудник, которого Хант не знала, но который представился как Чоудхури, и на заднем плане Трент Уискарвер, которого она узнала по телевизору и который постоянно вставал, чтобы налить себе кофе. — Вы уверены, что он прибыл в точку сброса? — Мягко спросил Хендриксон.
— Я уверен? — Возразил Хант. — Нет, я не уверен. Это только то место, где он должен быть. — Ведж также должен был подняться для последней проверки связи с "Энтерпрайзом", но они не смогли его вызвать. Они приступили к выполнению задания через тридцать семь минут. На двадцативосьмиминутной отметке Хант получила звонок от Хендриксона, в котором он без особых объяснений приказал ей прекратить операцию. Когда Хант спросила, по чьему поручению, как она была обязана сделать, Трент Уайзкарвер вошел в кадр видеоконференции и решительно ответил: — По поручению президента.
Последние девять минут они пытались связаться с Веджем.
Их не встретило ничего, кроме помех.
— Квинт, — рявкнул Хант, — ты уверен, что ты на правильной частоте?
Квент очень медленно поднял на нее глаза, его незажженная сигарета спокойно свисала с губы. — Да, мэм, — сказал он шепотом, как будто утешая ее. — Я уверен. Его там нет.
— Он не пропустил бы окно связи. В этом нет никакого смысла, сказала она.
Квинт ответил: — Что, если это именно то, чем кажется. Может быть, его просто там нет. Может быть, эти китайцы, или те индийцы, или кто там еще, может быть, они уничтожили его и всю миссию еще до того, как добрались до точки сброса. Мэм, возможно, их уже нет.
На видеотелеконференции раздался резкий выдох, почти похожий на смех. Это был Уискарвер. Он полулежал в кресле, так что на экране виднелась только половина его тела. Он наклонился вперед. — Ну, — сказал он, — поскольку мы пытаемся отменить их миссию, это упростило бы ситуацию, не так ли?
Единственным звуком в ответ были радиопомехи.
Ведж резко повернул вправо, набирая высоту. Штопор дыма поднимался с поверхности, устремляясь за ним ввысь. — Это Красный Лидер, запуск ракеты, на два часа! — Он сильно накренился — так сильно, как только мог, — пять G, шесть G, затем семь…. Он согнул ноги и живот, стоная, когда перегрузка высасывала кровь из его тела… Он держался там; еще немного, и он потерял бы сознание. Маленькие точки света вспыхнули в его поле зрения, как камеры папарацци, когда его самолет сделал пируэт почти так же яростно, как ракета, которую он потерял из виду. Из иллюминаторов на его фюзеляже вылетали осколки и вспышки, осколки горящего магния описывали праздничную дугу, сбивая с толку датчики ракеты.
Затем вспышка позади него, в том направлении, где собрались три Шершня, составлявшие Золотое Звено. Он вызвал по радио, пытаясь подтвердить то, что он уже знал, а именно, что он потерял один самолет. Ответа не последовало. — Золотой Лидер, это Красный Лидер, — повторил он… а затем попробовал: — Кто-нибудь кто слышит меня, это Красный Лидер, прием. — В течение нескольких секунд он говорил в эту пустоту, пока один из других Шершней не появился рядом. Они держались рядом, как пара водителей, остановившихся на холостом ходу на светофоре. С первого взгляда Ведж не мог сказать, кто из его пилотов это был. Все, что он мог видеть, это силуэт, указывающий на свое ухо, показывая -
И еще одна вспышка.
Его кабину окутал дым. Обломки столкнулись со стеклом. Так же быстро, как дым поглотил его, он исчез. Его самолет был в порядке, снова летел прямо и ровно. Оторвавшись от его крыла, другой Шершень исчез — сгорел в этой вспышке. Он вытянул шею вперед и увидел маленькие пылающие обломки его фюзеляжа, плывущие над океаном, на поверхности которого Ведж теперь заметил полдюжины других дымящихся штопоров, их белые хвосты тянулись ввысь. Затем позади себя в зеркале Видж мельком увидел группу из четырех самолетов, формирующуюся около его шести часов.
Он мог видеть их знаки — зеленый, белый и оранжевый кругляшки.
Не китайские — индийские.
Ведж растерялся. С каких это пор индийцы стали союзниками китайцев? Затем еще две вспышки, одна у его левого крыла, другая у правого. Союз между индийцами и китайцами не имел для Веджа никакого смысла, но у него не было времени обдумывать это. Ударная волна от двух взрывов пришла с разных сторон, сотрясая его самолет. Его рация молчала. Он не знал, кого потерял, и не понимал, из-за кого потерял их. Ему все еще нужно было достичь цели, и его единственным шансом достичь ее было использовать эти секунды замешательства, чтобы ускользнуть, прижаться к контурам земли и направиться на север. Его рация, несомненно, была заглушена, но он тем не менее связался с тем, что осталось от
Опустив нос, с ревом форсажа, Ведж снизился до высоты менее ста футов, снизившись так низко, что его двигатели подняли рябь по поверхности океана. Над ним три "Хорнета" продолжали сцепляться с растущим числом индийских истребителей — возможно, с дюжиной, — которые Ведж отслеживал как превосходящие Су-35. У его "Хорнетов" не было ни единого шанса; мастерство его пилотов будет значить очень мало, может быть, вообще ничего. Он знал, что они это понимают. Несмотря на то, что он не мог общаться, он надеялся, что они оценили, что те секунды, которые им оставались, сражаясь в воздухе, будут использованы им с пользой. Пока индийцы будут заняты, он совершит побег, направляясь на север, в сторону Шанхая.
Еще один взрыв позади него.
Затем второй.
И, в конце концов, третий.
У Веджа была фора, в которой он нуждался. Если он останется ниже ста футов, то, если повезет, проскочит береговую оборону. Время полета составляло еще двадцать две минуты. Он посмотрел на часы. Прошло сорок три минуты с начала их миссии. Даже если бы его радио работало, окно связи с
Никто не мог связаться с майором Митчеллом. Решение адмирала Ханта лишить "Хорнетс" любой перекрываемой системы связи оставило самолет вообще без какой-либо функционирующей связи. Без особых проблем индийцы заглушили низкотехнологичные приемники UHF/VHF/HF, на которые полагался самолет. От Ситуационной комнаты Белого дома до боевого информационного центра на
Премьер-министр сомневался. Была ли госпожа президент уверена, что самолет, который нанес ей удар, был индийским? Премьер-министру, конечно, необходимо будет подтвердить это со своим министром обороны и начальником штаба вооруженных сил, прежде чем отзывать что-либо из своих активов. И какова была миссия этих самолетов, которые якобы попали под огонь индийского флота? Не могла бы госпожа Президент любезно сообщить точное местоположение этого рейса из девяти самолетов? Почти дюжина сотрудников — из ЦРУ, АНБ, Госдепартамента и Пентагона — слушали по телефону, яростно записывая свои заметки о явном препятствовании премьер-министра.
Это также было слово, которое использовал Умник, когда он вернулся в Ситуационную комнату из Овального кабинета. Услышав это, Чоудхури вышел в коридор и достал свой телефон. Была только одна другая вещь, которую он мог придумать, чтобы сделать.
Патель ответил после первого гудка. — Мы загнали себя в угол, — сказал он, не дожидаясь, пока его племянник заговорит.
— Вам нужно отозвать свой самолет, — ответил Чоудхури. Он прикрыл трубку ладонью, опасаясь, что его могут подслушать. — Выключите свои глушилки, чтобы мы могли поговорить с нашими пилотами.
—
— Отзовите свои перехватчики, — взмолился Чоудхури. — Позвольте нам связаться с нашим пилотом, чтобы прервать его миссию. — Даже когда он сказал это, Чоудхури не был уверен, что это возможно. Смогут ли они связаться с пилотом? Он вообще слушал?
На линии воцарилась тишина. Чоудхури поднял глаза и заметил, что Уискарвер стоит в дверях Ситуационного центра и наблюдает за ним.
— Слишком рискованно, — ответил Патель. — Если мы отзовем наши перехватчики, как мы можем быть уверены, что пилот не ударит по Шанхаю?
Чоудхури еще раз взглянул на Уискарвера, который сделал угрожающий шаг в его сторону. — Мы прекратим операцию, даю вам слово. Президент будет…
Уискарвер выхватил телефон из его рук. За то время, которое потребовалось Чоудхури, чтобы произнести первую фразу, а затем половину второй, Уискарвер преодолел разделявшее их расстояние. — Не говорите от имени президента, — отрезал Уайзкарвер, наступив каблуком ботинка на телефон, так что, когда Чоудхури потянулся за ним, у него был такой вид, как будто он пресмыкается у ног Уайзкарвера, что в некотором смысле так и было.
— Пожалуйста, — сказал Чоудхури. — Вы должны дать нам шанс отменить это.
— Не после Галвестона, — ответил он, качая головой. — Только не после Сан-Диего. Как вы думаете, эта администрация или эта страна будут терпеть — на мгновение он попытался подобрать подходящее слово, а затем нашел его, сорвав его, как плод с ветки, — "
Чоудхури остался на коленях, его руки все еще трогательно тянулись к телефону, когда он взглянул на Уискарвера, который, с галогенной лампой на потолке, обрамляющей его голову, казалось, странно светился, как мстительный святой. — Остался только один пилот, — слабо сказал Чоудхури. — Каковы шансы, что он вообще доберется до своей цели? Если мы отзовем индийцев, мы сможем спасти его… мы могли бы остановить все это .
Умникарвер потянулся к своей ноге. Он взял телефон Чоудхури и сунул его в карман своего пальто. Затем он протянул Чоудхури руку и поднял его с пола. — Пошли, — сказал Умник. — Перестань, встань на ноги. Эти двое стояли рядом друг с другом в пустом коридоре, разделяя секунду тишины, как будто для того, чтобы разрядить напряжение между ними. Затем Уискарвер взглянул вверх, на огни, которые мгновение назад обрамляли его голову. — Есть цитата из Библии, — начал он, — или, может быть, это Талмуд или Коран? Я никогда не могу вспомнить, что именно. Но это то, что я всегда ценил. Как говорится,
Сандип отрицательно покачал головой.
— Я тоже, — сказал Умник. Он ушел с телефоном Чоудхури.
Сначала берег был просто пятном на горизонте. Затем сформировались контуры горизонта. На расстоянии одной мили Ведж начинал свое восхождение, набирая высоту атаки. Все будет зависеть от высоты и времени. Ему нужно было подняться по крайней мере на десять тысяч футов, чтобы, когда он активирует, а затем сбросит свой груз, у него было достаточно времени для включения. Ему нужно было сделать это быстро, чтобы зенитные системы, которые скрывались внизу, не смогли найти свою цель. Когда он приближался к городу, его образ мыслей был простым, почти первобытным:
На расстоянии пяти миль он мог видеть движение на дорогах.
На расстоянии трех миль он мог видеть волны, разбивающиеся о берег.
На расстоянии двух миль отдельные окна небоскребов подмигивали ему, ловя солнечные лучи—
Затем он резко потянул штурвал в ответ.
Перегрузка давила на его грудь, как огромная рука. Булавочные уколы света исполняли свой знакомый танец Динь-Динь в его поле зрения. Если бы кто-нибудь прислушивался, то услышал бы его рычание, похожее на то, с каким теннисист бьет с базовой линии. Длинная струя трассирующего огня дугой устремилась к нему с берега, когда он пролетал над Шанхаем. Ведж развернул свой самолет брюхом к небу. Когда его кабина повисла к земле, он мельком увидел два тонких запуска ракет, которые, кружась, устремились вверх к его голове. Он развернул последние свои снаряды и ракеты, сбрасывая под себя раскаленный добела магний и надеясь, что этого будет достаточно, чтобы сбить ракеты с толку.
Его высотомер перевалил за три тысячи футов.
Позади него теперь появилась пара индийских "Сухих". Он летел достаточно низко и достаточно быстро, чтобы они не смогли его выследить. Должно быть, они догадались, что он направляется сюда.
Его высотомер перевалил за четыре тысячи футов.
Китайские системы не делали различий между ним и индийскими пилотами. Все три самолета вели штопор и пробивались сквозь зенитный огонь, который пожирал небо, в то время как их двигатели с мрачным рокотом поднимали их все выше. Ведж изо всех сил пытался достичь высоты снижения в десять тысяч футов, в то время как "Сухие" поддерживали давление, занимая позицию у него на хвосте. В любую секунду они могли выстрелить. Ведж знал, что ему нужно иметь дело с "Сухими", если он когда-нибудь собирается подняться на высоту.
Он рванул вправо.
"Мы решим это здесь, — подумал он, — на высоте пяти тысяч футов".
Под тремя самолетами город был освещен, во все стороны летели трассирующие пули. Когда Ведж брал вправо, "Сухой" брал влево. Две группы самолетов двигались в противоположных направлениях по окружности общего круга, диаметр которого в несколько миль был почти равен размеру самого Шанхая. Ведж не мог не восхищаться индийскими пилотами, которые сделали хитрый тактический ход. Отказавшись от своей позиции у него на хвосте, каждый из них смог бы сделать прямой пас, используя свое преимущество два к одному.
Ведж сделал круг вокруг города и приготовился встретиться с пилотами где-нибудь на этом пути. Они бросались друг на друга, как рыцарские всадники другой эпохи — опустив копья, вперед в седлах, вопрос решался в мгновение ока. События разворачивались в считанные секунды и доли секунд.
Шансы четыре к двум, ублюдки, подумал он — и чуть не сказал это вслух.
Он нацелился на первый "Сухой", выпустив "сайдвиндер" из законцовки крыла, одновременно выпустив на выдохе несколько снарядов из своей пушки. "Сухой" проделал с ним то же самое, так что их ракеты класса "воздух-воздух" пролетели друг мимо друга в середине полета. Однако первый "Сухой" допустил ошибку. Когда Ведж отклонился в сторону второго самолета, то же самое сделал и "сайдвиндер", выпущенный первым. У Веджа не было ловушек и сигнальных ракет, чтобы сбить "сайдвиндер" с толку, но если бы он смог подвести его достаточно близко ко второму "Сухому", это могло бы дезориентировать его.
Второй "Сухой" заметил угрозу приближающегося "сайдвиндера".
Из его фюзеляжа вылетели фольга и сигнальные ракеты.
Ведж мог видеть, как "сайдвиндер" по спирали приближается к нему, когда он подбежал ближе ко второму "Сухому", как в игре "цыпленок втроем". Затем сайдвиндер повернулся вокруг своей оси, следуя за горящим куском магния. Одновременно оба "Веджа" и второй "Сухой" выпустили очереди из своих пушек. Когда эти двое проходили мимо друг друга, раздался звук, похожий на треск ветки, отломившейся от дерева…
Ветер в лицо Веджу.
Когда очнулся, штурвал выскользнул из его правой руки. Ведж схватил его, возвращая контроль над своим "Хорнетом". Судя по приборам, он не сильно потерял высоту. Он не мог быть без сознания долго, может быть, секунду, как будто моргнул. Под его ногами росла лужа. Он дотронулся до своего правого бедра и нащупал выступ. Кусок стали — вероятно, от фюзеляжа — вонзился ему в бедро. Две дыры размером с большой палец — около тридцати миллиметров, чуть больше, чем его собственная пушка, — пробили переднюю левую и заднюю правую части его кабины, отсюда и ветер, дующий ему в лицо.
Он оглянулся назад, туда, где должен быт второй "Сухой". Он легко нашел его по синеватому следу дыма, поднимавшемуся от одного из двигателей. В том же направлении, чуть дальше, в совершенно чистом небе виднелось маслянисто-черное облако дыма. Это могло быть только одно — другой "Сухой". Его "сайдвиндер", должно быть, нашел свою цель. Он одержал свою первую в истории победу в воздухе. Он почувствовал головокружение, которое могло быть вызвано потерей крови и, возможно, реакцией его тела на волнение от этого достижения.
Теперь Веджу нужно было подняться на десять тысяч футов. Ему все еще нужно было доставить свой груз. Тогда он придумает, как добраться домой или, по крайней мере, как уйти достаточно далеко в море, чтобы сесть на воду. Он медленно поднимался. Его левый горизонтальный стабилизатор был прострелен, что делало самолет неустойчивым при наборе высоты и трудным в управлении. Ни один из его двигателей не работал на полную мощность; оба истекали топливом. Какой бы ущерб он ни причинил второму "Сухому", он получил примерно то же самое. И пока он набирал высоту, этот упрямый второй пилот пристроился за ним, прихрамывая в погоне.
"Это уже не имеет значения", — заключил Ведж. Он уже преодолел восемь тысяч футов.
Он взглянул вниз на раскинувшийся перед ним город. В его поле зрения появились маленькие точки света. Он попытался сморгнуть их прочь. Затем головокружительная темнота поползла внутрь с его периферии, как будто он мог снова потерять сознание. Лужа, в которой он сидел, продолжала увеличиваться. Когда он посмотрел на свой высотомер, он тоже был расплывчатым, но вскоре показал десять тысяч футов. Ведж провел последовательность активации бомбы. Его руки чувствовали себя так, словно на нем было несколько пар перчаток, когда он неуклюже переключал переключатели и кнопки и выстраивал свой самолет под углом атаки. Сухой был позади него, но ему нужно было еще тридцать секунд, может быть, чуть больше, прежде чем он будет разбираться с этим.
Многое должно было произойти за эти секунды.
Все было готово. Палец Веджа завис над кнопкой. Какое бы головокружение или замешательство он ни испытывал мгновениями раньше, они уступили место совершенной ясности.
Он нажал на кнопку отбоя.
Ничего.
Он ударил еще раз.
И еще раз.
И все же ничего. И теперь "Сухой" набирал высоту, заходя вслед за ним. Ведж в отчаянии ударил по кнопкам управления в своей кабине. Он вспомнил десятый "Хорнет" в их эскадрилье, тот, что упал на тренировке за несколько дней до этого. Он думал, что они устранили эту проблему с механизмом разблокировки. По-видимому, нет.
Это не имело значения. У него была работа, которую нужно было делать.
Ведж толкнул штурвал вперед, ныряя под углом. Заряд прошел процедуру постановки на боевой взвод, и если он застрял у него на подвеске, он сбросит его сам. "Сухой" не последовал за ним, а вместо этого оторвался, понимая маневр и, очевидно, не желая в нем участвовать. Не то чтобы это что-то изменило. "Сухой" не сможет установить достаточное расстояние между собой и тем, что должно было произойти.
Ощущение невесомости охватило Веджа, когда он нырнул.
Детали ниже — здания, автомобили, отдельные деревья и даже отдельные люди — быстро заполнялись. Этот бизнес, война, бизнес его семьи и его страны — он всегда признавал, что это грязный бизнес. Он подумал о своем отце и дедушке — единственной семье, которая у него была, — которые услышат новости о том, что он сделал. Он подумал о своем прадедушке, который летал с Паппи Бойингтоном. И, как ни странно, он подумал о Паппи и старых историях о том, как он смотрел сквозь свой фонарь, осматривая горизонт в поисках японских истребителей, с сигаретой, свисающей с его губы, прежде чем он выбросит ее в просторы Тихого океана.
Город стремительно приближался к Веджу.
Он сказал адмиралу Хант, что не совершает самоубийственных миссий. И все же это не было похоже на самоубийство. Это казалось необходимым. Как акт созидательного разрушения. Он чувствовал, что он был концом чего-то, и, став концом, он достигнет начала.
Ветер из отверстия в фюзеляже дул ему в лицо.
На высоте пятисот футов он вспомнил о пачке праздничных "Мальборо", которую засунул в левый нагрудный карман летного комбинезона. Хотя это было бесполезно, он потянулся к ним. Это был его последний жест. Его рука легла на сердце.
Еще трое сотрудников службы внутренней безопасности ждали в вестибюле отеля Four Seasons. Они вошли в лифт вместе с Линь Бао. Ни единого представления, никто не говорит. У сопровождавшего его человека в темном костюме, который забрал его из министерства, был номер номера апартаментов, где Чжао Лэцзи и другие ключевые члены Политбюро тайно встречались, чтобы обсудить надлежащий стратегический ответ на потопление "Чжэн Хэ".
У Линь Бао были идеи относительно того, каким мог бы быть этот ответ. Он предпочел сосредоточиться на этих идеях, а не на том, почему они встречались в Four Seasons, а не в каком-нибудь более безопасном месте, или почему они вышли из лифта только на пятом этаже и теперь шли по коридору с близко расположенными комнатами, а не люксами. Участие Индии может оказаться позитивным событием, если его правильно использовать. Вмешательство индийцев привело бы к тому, что удары по Галвестону и Сан-Диего стали бы последними в войне. Если его страна нанесет последний удар, они смогут доказать — по крайней мере, своему собственному народу, — что они были победителями. И они могли избежать того, что в этот момент казалось неизбежным контрударом по другому из их крупных городов — Тяньцзиню, Пекину или даже Шанхаю.
Он объяснит это Чжао Лэцзи и всем остальным членам Политбюро, присутствовавшим на этом заседании. Линь Бао вообразил, что Чжао Лэцзи возложит часть вины за
К тому времени, как Линь Бао дошел до дальнего конца коридора на пятом этаже, эти мысли успокоили его, так что, когда охранник вытащил карточку-ключ и тихим взмахом руки пригласил Линь Бао войти, он сделал это без малейшего следа страха.
Он сделал полдюжины шагов в пустую комнату. Это был не номер люкс. Это был сингл. Там стояла кровать размера "queen-size".
Консоль.
Комод.
Все, включая ковровое покрытие, было покрыто пластиковым брезентом, как будто в комнате шел ремонт.
Линь Бао шагнул к кровати.
На его краю покоилась клюшка для гольфа, 2-я стальная. Он поднял ее. Знакомая тяжесть была приятна в его руках. К древку куском бечевки была прикреплена записка. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие, зная, что это, вероятно, последний такой вдох, который он может сделать. Надпись на карточке была размашистой, символы были написаны неопытной рукой, рукой крестьянина. Там было написано:
Оно было без подписи. "Вот так они и выживают", — подумал он. Они никогда ни под чем не подписываются.
Из-за спины Линь Бао послышалась серия шагов по пластику. Он чувствовал присутствие крупного охранника за своей спиной, плюс еще троих, которые, без сомнения, стояли у двери, ожидая, чтобы помочь навести порядок. Линь Бао инстинктивно захотелось закрыть глаза, но он поборол это желание. Он будет смотреть до самого конца в этой мрачной комнате, где мало что достойно внимания. Он выглянул в единственное окно, на столь же мрачный горизонт Пекина. Мысль о том, что это — ни лицо его дочери, ни открытый океан, который он любил, — будет последним, что он когда-либо увидит, наполнила его жалостью к себе и сожалением. Он почувствовал, как его горло сжалось от этих эмоций, и в тот же момент почувствовал холодное прикосновение металла к мягким волоскам у основания шеи.
"Держись", — потребовал он от себя.
Он продолжал смотреть в окно, которое выходило на юго-восток, обычно в направлении восхода солнца и Тихого океана. Хотя было уже поздно, яркий свет, подобный двадцати восходам солнца одновременно, продолжал безудержно распространяться с того направления, как будто сам свет обладал потенциалом поглотить все. Это сопровождалось невероятным шумом, от которого сотрясались окна, и наверняка никто не слышал единственного выстрела.
Что это там на горизонте? Линь Бао задумался. Это была его последняя мысль, когда он повалился вперед на кровать.
Наконец-то он был дома. Поездка в Бандар-Аббас была первой такого рода поездкой, которую генерал-майор Кассем Фаршад совершил за последний год после своего повышения и последующей отставки. Он бросил свои сумки у входной двери, прошел прямо в спальню и снял форму. Он и забыл, как сильно ненавидел его носить. Или, другими словами, он забыл, как ему нравилось не носить его. Он обдумывал разницу между ними, принимая душ и переодеваясь в спортивный костюм из полиэстера, который стал его новой униформой по дому. Завязывая шнурки кроссовок, он напомнил себе, что не питает никаких реальных претензий к Багери и другим членам высшего командования. Он просто хотел принять эту новую жизнь.
Возвращаясь рейсом из Бендер-Аббаса, он работал над своими мемуарами, как делал почти каждое утро, и теперь с нетерпением ждал своей обычной прогулки по своему участку и возвращения к комфортной рутине. Когда несколько недель назад поступило приглашение в Бандар-Аббас, Фаршад сначала отказался от него. С момента Победы в Проливе, когда верховное командование провозгласило его последнюю битву, его страна возлагала на его плечи честь за честью, начиная со второго награждения орденом Отца и заканчивая упоминанием Верховного лидера в общенациональном телеобращении к парламенту. Если бы такое признание возникло в результате другого сражения, в котором разница между победой и поражением не сводилась к тому, в какую сторону дул ветер, возможно, Фаршад отнесся бы иначе к принятию приглашения.
Теперь, наконец-то дома, он сначала подумал распаковать вещи, но потом решил, что сделает это сегодня вечером. Вместо этого он совершит долгую прогулку, чтобы размять ноги. Он пошел на кухню и приготовил себе свой обычный простой обед: вареное яйцо, кусок хлеба, несколько оливок. Он положил еду в бумажный пакет и отправился через свою территорию. Деревья покрывали его маршрут. Первые осенние краски уже коснулись краев их листьев, а ранним полуднем прохладный воздух намекал на смену времен года. Поздние полевые цветы выстроились вдоль его пути, когда он направлялся по утоптанным в грязи тропам к ленте ручья, разделяющей его владения пополам.
Фаршад с трудом мог поверить, что прошло больше года с тех пор, как эти русские десантники были выброшены в море. Он никак не мог решить, много ли времени прошло или совсем мало. Когда он думал о деталях сражения в проливе, ему казалось, что это не так уж много. Когда он думал о том, как сильно изменился мир с тех пор, ему казалось, что прошло гораздо больше года. Теперь Фаршад понимал себя маленьким действующим лицом в гораздо более масштабной войне, которая привела к глубокой глобальной перестройке.
Когда Фаршад готовился к нападению русских на его островные укрепления, он и понятия не имел, что индийцы вмешались на стороне мира, потопив китайский авианосец и уничтожив американскую эскадрилью истребителей. К сожалению, одному пилоту из этой эскадрильи удалось ускользнуть как от индийских перехватчиков, так и от китайских средств ПВО, сбросив свой груз на Шанхай. Много месяцев спустя город оставался обугленной радиоактивной пустыней. Число погибших превысило тридцать миллионов. После каждой из ядерных атак международные рынки резко падали. Урожай пропал. Распространяются инфекционные заболевания. Радиационное отравление обещало заразить поколения. Разрушения превзошли способность Фаршада к пониманию. Хотя он провел всю свою сознательную жизнь на войне, даже он не мог осознать такие потери.
По сравнению с трехсторонним конфликтом между американцами, китайцами и индийцами соперничество его страны с русскими в ретроспективе выглядело не более чем внутренней ссорой. В парламенте и среди высшего командования возник некоторый вопрос относительно того, квалифицируются ли захваченные русские военнопленные как "военнопленные", поскольку две страны не находились в состоянии официальных военных действий. В Тегеране фанатики в правительстве пригрозили классифицировать русских как "бандитов" и казнить их соответствующим образом. Однако, когда в рамках мирных соглашений, заключенных в Нью-Дели индийцами, Организация Объединенных Наций объявила о своей реорганизации, Верховный лидер проницательно использовал милосердие к заключенным русским как способ обеспечить Ирану постоянное место в Совете Безопасности, на переводе которого индийцы уже настояли из Нью-Йорка в Мумбаи в качестве предварительного условия предоставления крайне необходимого многолетнего пакета помощи Соединенным Штатам.
Выйдя на прогулку, Фаршад подошел к ручью на своей территории. Он ступил на пешеходный мост, облокотился на его балюстраду и уставился на прозрачную ледяную воду, которая текла внизу. Его мысли переключились с прошлого года на последние несколько дней, на его поездку в Бандар-Аббас и последнюю, хотя и несколько абсурдную, честь, оказанную ему Военно-морским флотом: название судна его именем.
Надо признать, поначалу Фаршад был весьма польщен. Хотя формально он был офицером Революционной гвардии в отставке, военно-морской флот принял его, когда его карьера была разрушена, и теперь, увенчанный его новообретенной славой, они проявили желание объявить Фаршада своим. Он представил себе гладкий нос фрегата или крейсера с его именем, выбитым на боку. Он мог представить зубья его великолепного якоря, и его палубы, ощетинившиеся ракетами, снарядами, пушками, и команду, которая поддерживала корабль, и, следовательно, его имя, сияющее, когда оно пересекало горизонт за горизонтом.
Прошло несколько недель, пока были приняты меры к поездке Фаршада в Бандар-Аббас. Затем военно-морской флот передал технические характеристики судна, которое будет носить его имя.
Не фрегат.
Не крейсер.
Даже не маленький, но быстрый "корвет".
Объявление сопровождалось фотографией судна, не имеющего названия; форма его корпуса напоминала деревянный башмак, широкий спереди, узкий сзади, функциональный, но не тот, в котором кто-то хотел бы, чтобы его видели. Было принято решение посвятить в его честь недавно заложенное логистическое судно класса "Делвар".
Стоя на пешеходном мостике через ручей, Фаршад наклонился вперед и рассматривал свое отражение, думая о множестве фотографий, сделанных им за последние несколько дней. Когда он прибыл в Бандар-Аббас, военно-морской флот наметил амбициозный маршрут. После посвящения корабля он сопровождал его в море в его первом плавании, которое привело их к островам в Ормузском проливе, где он участвовал в своей знаменитой битве. В качестве сюрприза — и сигнала о том, что Иран поведет народы мира в процессе примирения, — на борту был приглашенный гость: коммандер Василий Колчак. Оказалось, что Колчак за год до этого входил в состав русского флота вторжения.
Планировалось, что они вместе пройдут через Ормузский пролив — союзники превратились в противников, затем снова в союзников. Он был рад видеть Колчака, который также получил повышение со времени их последней встречи. Церемония посвящения прошла в целом приятно, за исключением того, что ближе к вечеру поднялся уровень моря. Крен и качка маленького судна с плоским корпусом, носившего имя Фаршада, вскоре оказались для него непосильными. Он провел последние часы первого рейса, запершись в уборной, и его рвало, в то время как его старый друг Колчак стоял на страже за дверью, оказывая Фаршаду последнюю услугу. Он позаботился о том, чтобы никто не видел величайшего морского героя поколения, согнувшегося на четвереньках, измученного морской болезнью.
Пока Фаршад отдыхал на пешеходном мосту, вспоминая последние несколько дней, он чувствовал себя увереннее, зная, что, по всей вероятности, он никогда больше не увидит водоема больше, чем маленький ручей, который приятно журчал у него под ногами. Он продолжил свою прогулку. Просочившиеся сквозь листву солнечные лучи падали на тропинку и на запрокинутое и улыбающееся лицо Фаршада. Было приятно чувствовать под собой твердую землю. Он глубоко вздохнул и ускорил шаг. Вскоре он был на дальнем конце своего участка, рядом с вязом, где у него была привычка обедать.
Он сидел, прислонившись спиной к стволу. На коленях он разложил свою еду: яйцо, хлеб, оливки. После приступа морской болезни к нему так и не вернулся аппетит. Он только откусил кусочек от своей еды. Он подумал о Колчаке. Когда у них был тихий момент на корабле, носившем имя Фаршада, русский спросил его, что он будет делать теперь, когда он в отставке. Фаршад не упомянул о своих мемуарах — это было бы слишком самонадеянно. Вместо этого он рассказывал об этой земле, о своих прогулках, о спокойной жизни в сельской местности. Колчак громко расхохотался. Когда Фаршад спросил, что тут такого смешного, Колчак сказал, что никогда не считал Фаршада человеком спокойной жизни. Он ожидал, что Фаршад попробует свои силы в политике или бизнесе; воспользуется своей дурной славой, чтобы подняться на высшие ступени власти.
Фаршад закончил свой обед. Он задавался вопросом, что бы подумал его старый наставник Сулеймани о его решении стремиться к более спокойной жизни. В конце концов, именно Сулеймани пожелал смерти солдата своему молодому протеже, а не увядания, которого он сам боялся и которого так чудом избежал. Сколько раз и на скольких полях сражений Фаршад обманывал смерть? Слишком много, чтобы сосчитать. Но когда он подумал об этом, он начал задаваться вопросом, обманул ли он смерть или это сама смерть обманула его, так и не даровав Фаршаду того конца, которого желал Сулеймани. И все же, сидя под вязом на краю своего участка, Фаршад не мог заставить себя пожалеть, что не погиб на поле боя. Разве солдат не заслужил плодов своего труда? Казалось вполне уместным, что в конце своих дней солдат станет близким человеком мира. Кто-то может возразить, что высшим достижением для солдата было не умереть на поле боя, а скорее тихо уйти из жизни в мире, созданном им самим.
От его трапезы осталось несколько кусочков. Фаршад расправил бумажный пакет перед собой на траве, аккуратно разложив на нем кусочек яйца, корку хлеба и две оливки.
Он ждал. Ждал, как делал почти каждый день с тех пор, как вернулся домой год назад. Он задремал. Когда он проснулся, послеполуденное солнце стояло как раз над верхушками деревьев. Тени удлинились. Теперь он увидел то, за чем так долго наблюдал. На открытой траве стояла одинокая белка, белохвостая, чей приятель давным-давно укусил Фаршада.
Он положил корж себе на ладонь, предлагая ей.
Она не придет. Но и убегать она не собиралась.
Много раз днем они вдвоем оказывались в подобном тупике. Это всегда заканчивалось тем, что Фаршад уходил, а белка благополучно съедала то, что он оставлял на бумажном пакете. Но Фаршад не сдавался. В конце концов, он убедит ее доверять ему настолько, чтобы снова есть с его открытой ладони. Что бы подумали Колчак, Багери, Сулеймани или даже его отец, если бы увидели его сейчас, доведенного до такого состояния, старика, уговаривающего это беспомощное существо приблизиться к нему?
Но Фаршаду уже было все равно.
— Я не сдамся, — прошептал он белке. — Подойди ближе, друг мой. Неужели ты не веришь, что даже старик может измениться?
Новый дом. Новый город. Потеря ее отца. Перегруженный работой школьный консультант в местной средней школе сказал матери девочки, что первый год будет самым трудным. И все же второй год оказался еще тяжелее. Когда они уехали из своего дома в Пекине за город, ее мать сказала, что это всего на несколько дней. Девочка неоднократно просила разрешения поговорить с ее отцом по телефону, и ее мать пыталась дозвониться до него, но не могла дозвониться. По словам ее матери, он выполнял важную работу для их правительства. Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что шла война, что именно по этой причине им пришлось покинуть столицу. Однако она была недостаточно взрослой, чтобы понять роль своего отца. Это понимание пришло позже, после Шанхая, когда ее и ее мать отозвали в Пекин.
Она вспомнила старика, который приходил к ним в квартиру. Несколько его крупных слуг в темных костюмах ждали за дверью. Старик вел себя как хорошо одетый крестьянин. Когда мать велела ей идти в свою комнату, чтобы они могли поговорить, старик настоял, чтобы девочка осталась. Он обхватил ее щеку ладонью и сказал: — Ты очень похожа на своего отца. Я вижу его ум в твоих глазах. Старик продолжал говорить им, что их дом больше не был их домом. Что ее отцу, каким бы умным он ни был, не повезло, он совершил несколько ошибок и больше не вернется. Ее мать плакала позже, ночью, когда думала, что дочь ее не слышит. Но она не выдала ни единой эмоции перед стариком, который предложил им переехать жить в Соединенные Штаты. — Это поможет делу, — сказал он. А потом он спросил, есть ли какое-нибудь конкретное место, куда они хотели бы поехать.
— Ньюпорт, — ответила ее мать. Вот где они были счастливее всего.
Туда они и поехали. Ее мать объяснила ей, что им повезло. Ее отец попал в беду, и они могли оказаться в тюрьме или еще хуже. За исключением того, что правительству нужно было кого-то обвинить в том, что произошло в Шанхае. Они будут винить ее отца. Они будут рекламировать его нелояльность. Они обвинили бы его в сговоре с американцами. Доказательством этого мог бы стать внезапный отъезд его семьи в Соединенные Штаты. Ее мать рассказала ей все это, чтобы она знала, что это неправда. — Эта новая жизнь, — сказала ее мать, — это то, что оставил нам твой отец. Мы стали его вторым шансом.
Ее мать, жена адмирала и дипломата, теперь работала по четырнадцать часов в день, убирая номера в двух разных сетевых отелях. Девушка предложила свою помощь, а также устроиться на работу, но ее мать наложила ограничения на собственное унижение, и то, что образование ее дочери было принесено в жертву черному труду, нарушило бы эти границы. Вместо этого девочка посещала школу полный рабочий день. В знак солидарности со своей матерью она помогала содержать квартиру-студию, которую они делили, в безупречной чистоте.
Ее мать никогда не соглашалась на черную работу. Когда она не работала, она искала работу получше. Несколько раз она обращалась к местной китайской общине, к тем иммигрантам, которые прибыли на американские берега в течение последних одного или двух поколений, к своим предполагаемым союзникам, которые теперь владели малым бизнесом: ресторанами, химчистками, даже автосалонами, выросшими вокруг шоссе 138. Хотя Америка была местом, куда люди приезжали, чтобы начать новую жизнь, и для матери, и для дочери их старая жизнь последовала за ними. Китайской общине пришлось бороться с подозрениями других американцев, многие из которых полагали их причастными к недавним разрушениям. Каким бы несправедливым ни было это предположение, подобные предположения во время войны были американской традицией — от немцев до японцев, мусульман, а теперь и китайцев. Помощь жене и дочери погибшего китайского адмирала только усилила бы подозрения против любого, кто был бы настолько глуп, чтобы взять на себя это предприятие. Община китайских иммигрантов отвергла девочку и ее мать.
Поэтому ее мать продолжала выполнять свою черную работу. Один день в неделю у нее был выходной, но он не всегда приходился на выходные, так что это был редкий случай, когда мать и дочь могли провести свободный день вместе. Когда у них был свой день, они всегда предпочитали делать одно и то же. Они сядут на автобус до Козьего острова, возьмут напрокат лодку на пристани, распустят все паруса и направятся на север, пройдя под подвесным мостом Клейборн-Пелл к Военно-морскому колледжу, тем же маршрутом, которым они шли много лет назад с Линь Бао.
Они никогда не произносили его имени в доме, боясь, что кто-то все еще может подслушивать. Однако здесь, на открытой воде, кто мог их услышать? Они были недосягаемы и вольны говорить все, что им заблагорассудится. Вот почему именно на воде, вскоре после того, как они прошли под мостом, и через два года после того, как они впервые приехали, ее мать призналась, что наконец перестала искать другую работу. — Ничего лучшего не предвидится, — призналась она своей дочери. — Мы должны принять это…. Твой отец ожидал бы, что мы будем достаточно сильны, чтобы принять это.
— Никто здесь нам не доверяет, даже наши собственные люди. Мы никогда не станем американцами, — с горечью сказала девушка. Она сидела, ссутулившись, рядом с матерью, они сидели бок о бок на корме лодки. Ее мать держала румпель; она смотрела не на дочь, а на горизонт, пытаясь удержать их на курсе.
— Ты не понимаешь, — в конце концов сказала ее мать. — Мы ниоткуда, и у нас ничего нет. Мы пришли сюда, чтобы быть откуда-то родом и что-то иметь. Это то, что делает нас американцами .
Некоторое время они сидели молча.
Брызги воды перехлестнули через нос, когда они пересекли кильватер гораздо большего корабля, и равнодушная волна чуть не затопила их маленькую шлюпку.
Когда они прибыли к берегам Военно-морского колледжа, они спустили парус, подняли румпель и бросили свой маленький якорь. Их шлюпка покачивалась на пологих волнах. Они вдвоем, мать и дочь, не разговаривали. Они смотрели на берег, на знакомые тропинки, на офис, где он когда-то работал, на жизнь, которая у них когда-то была и, возможно, когда-нибудь будет снова.
Дом на ранчо был построен в центре ее участка площадью в сто акров. Ремонт занял три года и большую часть ее сбережений, но Сара Хант начала чувствовать себя здесь как дома. Сам дом был небольшим, всего один этаж с открытыми деревянными балками и стропилами. У нее все еще не было ничего, что можно было бы повесить на стены, и она задавалась вопросом, будет ли это когда-нибудь. Большую часть своих фотографий она хранила в хранилище. Несколько раз с тех пор, как она ушла на покой, после одной-другой бессонной, мокрой от пота ночи она выходила в сарай на заднем дворе дома и подумывала о том, чтобы сжечь единственную коробку с фотографиями.
Но до этого не дошло, по крайней мере, пока.
После Шанхая сны стали еще хуже. Или не обязательно хуже, но чаще. Ночь за ночью она стояла на причале среди кажущегося бесконечным парада кораблей, разгружающих свой груз призраков, в то время как она искала своего отца. Она так и не нашла его, ни разу. И все же она по-прежнему не была убеждена в том, что ее поиски в снах были тщетны. Долгое время она надеялась, что, когда достроит свой новый дом, сны прекратятся. И если они никогда не прекратятся, она, по крайней мере, надеялась найти в них что-то или кого-то узнаваемого. Хотя это ничего и не доказало бы.
Она принимала лекарства и отказывалась от них, но безрезультатно.
Она разговаривала с психотерапевтами, которые, казалось, только и делали, что хотели похоронить ее под тяжестью ее собственных слов, поэтому она перестала с ними разговаривать. Каждый день она обходила периметр своего участка, хотя от этого у нее болела нога. В восьми милях от ближайшего соседа ее участок в высокогорной пустыне принес ей немного покоя. Несмотря на сны, здесь она, по крайней мере, могла поспать. После удара по Шанхаю она почти неделю вообще не спала, ее нервы были настолько измотаны, что Хендриксону пришлось вылететь на "Энтерпрайз" и самому отстранить ее от командования в разгар переговоров о прекращении огня, которые велись при посредничестве Нью-Дели. Он был нежен с ней тогда и оставался нежным с ней все последующие три года. Как и следовало ожидать, он остался на флоте, получив третью звезду в своем восхождении к высшим чинам. Награда — и заслуженная — за ту роль, которую он сыграл в установлении мира.
Во время своих визитов, которые стали менее частыми, он всегда уверял ее, что она ничего не могла сделать, чтобы предотвратить Шанхай. Не она была той, кто отдавал приказ о запуске. Как только девять Шершней покинули "Энтерпрайз", она уже ничего не могла сделать. Во всяком случае, один "Шершень", добравшийся до своей цели, мог оказаться решающим для прекращения войны. Во время последовавших переговоров о прекращении огня для таких ястребов, как Уискарвер, было важно сделать заявление, чтобы сохранить лицо, что они отомстили за нападения на Галвестон и Сан-Диего. Без этого заявления Хендриксон был уверен, что соглашение о прекращении огня не было бы подписано.
— Это не твоя вина, — говорил он.
— Тогда чья же это была вина? — спросит она.
— Не твоя, — и они бы оставили все как есть. В течение первого года и во второй Хендриксон предлагал ей помощь в том, в чем, по его мнению, она нуждалась. — Почему бы тебе не пожить у нас немного? — или — Я беспокоюсь о том, что ты здесь одна. — Он подумал, что для нее было бы неплохо снова вернуться на воду.
На третий год, во время одного из его редких теперь визитов, они вдвоем решили прогуляться по ее владениям перед ужином. Во время затишья в их разговоре она наконец спросила: — Ты мне кое с чем поможешь?
— Все, что угодно, — ответил он.
— Я подумываю об усыновлении.
— Усыновить кого? — спросил он, как будто надеялся, что она скажет "кошку или собаку".
Они продолжали идти в тишине, пока, в конце концов, Хендриксон не пробормотал:
— Что, черт возьми, это должно означать? — спросила она.
— Разве не поэтому ты хочешь усыновить ребенка?
— Никогда не думал, что услышу, как ты цитируешь Священное Писание.
Хендриксон пожал плечами. — Я слышал, как Трент Уискарвер однажды сказал это. Хотя я не думаю, что он в это верил. А ты?
Они подошли к той части ее забора, которая нуждалась в починке. Вместо ответа Хант наклонилась и взяла в руки одну из тяжелых балок. Она подняла его изо всех сил, резко выдохнув, когда вставила его конец в стойку. Это продержится, по крайней мере временно, до тех пор, пока она не сможет сделать нормальный ремонт. Она проделала это снова с другим концом балки. Затем она вытерла грязные руки о джинсы спереди. — Я уже начала процесс усыновления, — сказала она как ни в чем не бывало. — Я не спрашиваю твоего мнения. Я всего лишь прошу твоей помощи. Они требуют рекомендательных писем. Ты герой войны - одно твое слово может что-то значить.
Хендриксон не ответил. Они закончили свою прогулку, поужинали, и на следующее утро он уехал. Прошла неделя, месяц, потом еще несколько. Она починила забор на своей территории. Она перестроила дом на ранчо, превратив свой кабинет в детскую. Ее заявление об удочерении продолжало проходить медленный бюрократический процесс. Она предоставила банковские выписки. Она подчинилась интервью, посещениям на дому. Она знала, что шансы были против нее. Она была одинокой женщиной старше пятидесяти лет — или "в преклонном возрасте", — как выразился Департамент по делам детей, молодежи и семей штата Нью-Мексико. Но ничто из этого не дисквалифицировало бы ее. Она боялась, что ее дисквалифицирует то, что произошло в открытом океане три года назад. Доверит ли ее правительство ей взращивать одну-единственную жизнь после того, как доверило ей погубить стольких людей? Она не знала.
Затем, совершенно неожиданно, по почте пришло запечатанное письмо. Ей не нужно было его открывать. Хант понимала, что Хендриксон сделал для нее. Она направила это письмо в орган по усыновлению. Процесс продолжался. Шаг за шагом она прошла через это, превратив себя в будущую мать и превратив свое изолированное ранчо в подходящий дом. Социальный работник, назначенный к ее делу, серьезный чиновник, который казался невосприимчивым к болтовне и носил скромное золотое распятие поверх водолазки, напомнил Ханту коммандера Джейн Моррис, которая напомнила ей
У Ханта не было ответа, или, по крайней мере, она не чувствовала себя готовой дать.
Перед тем как она ушла, социальный работник сказал Хант, что в ближайшие дни ей позвонят по телефону относительно ее права стать приемным родителем. В последующие дни Хант почти не спала. Ее сны вернулись с такой яростью, какой она не знала с тех пор, как сразу после Шанхая.
Корабли выгружают свой груз….
В панике она ищет своего отца, зная, что никогда его не найдет …
Снова и снова по спирали закручивается сон, только усиливаясь в интенсивности. Пока однажды утром, посреди этого сна, ее не избавляет от знакомого ужаса звук…
У нее зазвонил телефон.
Спальня не менялась уже два десятилетия. Плакаты с изображениями истребителей, от "Корсара" до "Фантома" и "Хорнета". Плакат победы в Суперкубке 2017 года, когда Том Брэди стал козлом отпущения. На столе валялись университетские трофеи, мчащийся футболист, бьющий отбивающий, их плечи покрывал густеющий слой пыли. Рядом с трофеями были сложены книги по истории, в том числе книга в мягкой обложке с загнутыми
Старик закончил читать. Он посмотрел в окно, на поля, на которых они когда-то играли. Была поздняя осень. Листья были собраны в большие кучи. Он аккуратно сложил письмо и положил его в конверт. Он сидел в одиночестве в кресле, пока день клонился к темноте. Время от времени вдалеке он слышал глухой звук самолета, невидимо пролетавшего над головой.
Сандипу Чоудхури нужно было успеть на рейс. Его такси в аэропорт прибудет через несколько минут. Накануне вечером он тщательно упаковал вещи. Это будет его первая поездка обратно в Соединенные Штаты с тех пор, как он покинул Вашингтон в составе мирной делегации пять лет назад. Он привез с собой разнообразную одежду, в том числе костюм, который он надевал на официальные встречи, но в основном он упаковал вещи для ношения в лагерях вокруг Галвестона и Сан-Диего, которые были заполнены внутренне перемещенными лицами, которым еще предстояло переселиться. Для Чоудхури было странно задаваться вопросом, стоит ли ему брать с собой лишнее мыло или зубную пасту в американский город, где когда-то можно было купить все, что угодно. Но не больше. По крайней мере, так сказал сотрудник службы безопасности в штаб-квартире ООН в Мумбаи.
По правде говоря, дистанцирование Чоудхури от Америки началось, когда он переселил своих мать и дочь в Нью-Дели. Его мать, которая теперь примирилась со своим стареющим братом, не хотела покидать его. И если его мать не хотела оставлять своего брата, Чоудхури не мог оставить свою мать — особенно в свете привязанности Ашни к ее бабушке. Девочка уже столько пережила из-за потери собственной матери. Этот подсчет семейных обязательств привел к тому, что Чоудхури ушел из администрации и остался в стране, которую его дядя настойчиво называл "твоей родной страной". Как только Чоудхури принял это решение, он был приятно удивлен, обнаружив, что его опыт пользуется большим спросом. После мирных соглашений в Нью-Дели и политический, и деловой мир открылись перед ним так, как он никогда не мог ожидать. Он не только служил на самых высоких уровнях исполнительной власти США; он был экспертом по Индии (или просто индийцем, если нарушитель не читал его резюме). Международные лоббисты, аналитические центры, венчурные капиталисты, фонды национального благосостояния — они настойчиво предлагали ему места в совете директоров, опционы на акции и престижные звания, такие как "Старший выдающийся научный сотрудник", соперничая за его опыт в рамках общего стремления понять влияние Индии как экономического и политического гиганта.
Для Чоудхури это означало, что у него не было причин возвращаться в Америку. Однако, собирая вещи для этой поездки, это слово "
Чоудхури собрал один чемодан и ручную кладь — дневной рюкзак, который он мог взять с собой, когда отправлялся в лагеря. Его офис в Верховной комиссии ООН по делам беженцев также посоветовал ему взять с собой спальный мешок. В зависимости от дорожных условий и наличия жилья существовала вероятность того, что его делегации, возможно, придется провести одну или две ночи в этих жалких лагерях, деталь, которую Чоудхури скрыл от своей матери, которая бы этого не одобрила. Циклические вспышки тифа, кори и даже оспы часто прорастали из неубранных уборных и рядов пластиковых палаток. Эти болезни опустошили общины повсюду, только увеличив стоимость войны. Их собственный родной город Вашингтон, округ Колумбия, потерял почти пятьдесят тысяч жителей из-за вакциноустойчивого штамма краснухи два года назад. Тогда Чоудхури хотел вернуться, чтобы помочь, но мать убедила его не только остаться в Нью-Дели, но и подать заявление на получение индийского гражданства. Что он неохотно и сделал. — Тебе нужно смириться с тем, что это может быть твоим домом, — сказала она. И все же он не мог до конца поверить, что Америка, которую он помнил, Америка, которую Кеннеди и Рейган оба называли "городом на холме", может исчезнуть.
За исключением того, что Америка была идеей. А идеи очень редко исчезают.
Всякий раз, когда он впадал в отчаяние, он напоминал себе об этом.
Поставив сумки у входной двери, он вошел в свой кабинет, который когда-то был кабинетом его дяди, в ту самую комнату, где он узнал о нападениях на Галвестон и Сан-Диего. На углу стола стояла фотография его прапрадеда, Лэнса Наика Имрана Сандипа Пателя из Rajputana Rifles. Это была не та фотография из Делийской гимназии, которую дядя показывал ему много лет назад, а фотография более позднего периода жизни его прапрадеда, после его военной карьеры, когда он сколотил скромное состояние, продавая оружие во время раздела недавно сформированному индийскому правительству. Хотя сорок лет между фотографиями скрыли сходство молодой и старой версий одного и того же человека, взгляд был безошибочным. Это было безответное желание большего — сделать больше, достичь большего, сделать жизнь лучше, безопаснее, достойнее. По мнению Чоудхури, это был явно американский взгляд, хотя нога этого человека никогда не ступала в Америку.
Когда он вспоминал своего прапрадеда и вспоминал Рейгана и Кеннеди, которые чувствовали себя дедушками другого сорта, и их общее видение "города на холме", он чувствовал уверенность в том, что Америка, как идея, не зависит от какого—либо определенного набора границ, чтобы терпеть. На самом деле, в этой гуманитарной поездке, спонсируемой ООН, он внесет свой вклад в восстановление американских идеалов на самых их берегах.
Снаружи остановилось его такси. Чоудхури попросил водителя подождать минутку. Другая идея нестройно зазвучала в его голове, идея другого американского праотца. Эти слова были сказаны молодым Авраамом Линкольном за два десятилетия до катастрофы, которая стала Гражданской войной в Америке.
Нация свободных людей.
Чоудхури причислял себя к этой нации, где бы она ни существовала — в Вашингтоне, Нью-Дели или где бы то ни было еще. И вот он возвращался в Америку, надеясь, что дух этой нации еще не покинул это место. Ему нужно было упаковать последний предмет. Открыв ящик стола, он достал два своих паспорта: индийский и американский, разных оттенков одного и того же синего цвета.
Его рука нерешительно зависла над ними обоими. Ему нужно было успеть на рейс. Времени оставалось все меньше. Такси начало сигналить. Он встал, секунды истекали кровью. Хоть убей, он не мог решить, что выбрать.
Эллиот Акерман хотел бы поблагодарить Скотта Мойерса, Совет МВД, Пи-Джея Марка и, как всегда, Леа Карпентер.
Джеймс Ставридис хотел бы поблагодарить Эндрю Уайли, капитана Билла Харлоу, Скотта Мойерса, Совет МВД и лучшую супругу Флота Лауру Ставридис.
Адмирал Джим Ставридис, военно-морской флот США (в отставке) провел более тридцати лет в Военно-морском флоте США, дослужившись до звания четырехзвездочного адмирала. Он был Верховным главнокомандующим Объединенными силами НАТО, а ранее командовал Южным командованием США, руководя военными операциями в Латинской Америке. В море он командовал эсминцем ВМС, эскадрой эсминцев и боевой группой авианосцев в бою. Он защитил докторскую диссертацию в Школе права и дипломатии имени Флетчера при Университете Тафтса, где недавно пять лет проработал деканом. Опубликовал до этого девять книг. Адмирал Ставридис — главный аналитик NBC News по вопросам международной безопасности и дипломатии, а также обозреватель журналов Time и Bloomberg Opinion. Базирующийся в Вашингтоне, округ Колумбия, он является исполнительным директором Carlyle Group, международной частной инвестиционной компании.
Эллиот Аккерман — автор романов