Первый раз.

Первый раз она целует меня сама, да с какой решительностью. Обжигающие ладони обхватывают лицо, путаясь пальчиками в волосах. Стискивают со всей своей девчачьей силой. Прижимается телом как можно ближе, привставая на цыпочки, чтобы оказаться ещё ближе. И от этого сносит башню.

Натурально плыву от её запаха. От бешено колотящегося сердечка, чья сбивчивая дрожь растекается по моим венам, и окончательно дурею от горячего язычка, совсем не по скромному играющегося с моим. Маленькая, невинная, хрупкая, но совсем не скромница. Утопаю в Пятнашке по самую макушку, рискуя захлебнуться.

— Тормози… Потому что я не смогу, — с трудом получается выдавить из себя, понимая, что ситуация выходит из‑под контроля и дальше меня уже будет не остановить.

Изящные руки с тонкими запястьями исчезают из поля зрения, но только для того, чтобы появиться снова — на пуговицах своей блузки. Кажется, она же была на ней в день нашего знакомства. Или нет. Не знаю. Когда одежду снимают, выставляя напоказ кружева белья, на неё становится глубоко похрен.

— И не надо, — тихий голос единственной короткой фразой выжигает весь кислород из лёгких, на официальном уровне позволяя делать всё, что прежде я позволял себе лишь в своих фантазиях…

— Это моя игровая приставка!

— Моя! Видишь кнопка выдрана?

— А моя тогда где?

— А я откуда знаю? Где потерял, там и ищи.

— Ма‑а‑ам!

— Потом будете выяснять. Идите завтракать.

— Опять зубная паста закончилась? Вы её что, едите?

— Кто пролил яблочный сок на мои брюки??? Я же надеюсь, это сок?

— Ба, ты долго? Я тоже хочу в туалет.

— Твою мать, кто не закрыл душ?!

Большая дружная семья — это прекрасно. Но только не по утрам и не когда у вас всего два санузла на десять человек. Буську пока в расчёт не беру, у неё хотя бы личный горшок есть и очередей она не создаёт. И это в частном доме, так на минуточку!

Собственным участком родители обзавелись когда стало очевидно, что квартира вот‑вот треснет по швам от перенаселения. Изначально планировалось, что Ксюха, моя старшая сестра, останется жить в бетонных джунглях с мужем и тремя детьми, но как‑то не сложилось.

Ей была нужна помощь с мелкую и большую часть времени она всё равно проводила у нас. Сначала просто на выходные приезжала, потом на неделю задержалась, а там и на месяц зависла… Короче, по итогу семейного совета трёхкомнатную хрущёвку было решено продать, а двухэтажный домик нарастить.

Он у нас теперь похож на неповоротливую черепаху. Голова — будка, что первое время служила временным местом для ночёвки в процессе строительства. Её не стали сносить и оставили как прихожую, к которой в последующем присобачился панцирь основного здания. А с недавних пор ещё и хвостик на несколько комнат протянулся. Только лапок не хватает. Зато есть летняя веранда.

Если разбираться в планировке — чёрт ногу сломит, но с внешней облицовкой в стиле средневековых трактиров смотрится уютно. Да и в целом мне нравится жить подальше от городской суеты. Одна проблема — до универа добираться далековато. Поэтому каждый день за большим столом кидается жеребьёвка.

— Кто сегодня в роли таксиста? — в режиме «ааа, я ничего не успеваю» торопливо заглатываю оладьи, которые приготовила мама. Несложно догадаться, в каких объёмах приходится каждый раз кашеварить, чтобы накормить такую ораву.

— Виталик. Я не могу, мне в другую сторону, — откликается папа. Сидит такой аристократичного вида интеллигент в выглаженной рубашке, с вилочкой и ножиком. Аккуратненько кушает. И я, которая чуть ли не с ногами на столешницу залезла.

А, да. Виталик — это муж моей сестры, если что.

— Виталик так Виталик, — я вообще не против. Правда придётся подраться с близнецами за право ехать на переднем сидении. Тоже стандартная тема.

— Васёк, ты поосторожнее, — замечает дедуля, наблюдая как я, вместо того чтобы поливать оладьи шоколадным соусом, сразу вливаю сладкий сироп в открытый рот. — Заляпаешься.

Васёк, она же Василёк, она же Васька, она же Василиса — это я. Приятно познакомиться.

— Нормуль, — вытираю грязные губы салфеткой, благодарно целую мамусю и лечу в комнату одеваться.

— Чаем бы хоть запила, — слышу вслед.

— Некогда.

Реально некогда. Я хронически опаздываю, а волосы ещё даже не высохли. Торопливо прыгаю с феном и плойкой у зеркала, пытаясь привести рыжую вьющуюся гриву хоть в какое‑то адекватное состояние, напяливаю белую блузку и брюки в тон, закидываю в рюкзак вещи первой необходимости и уже на выходе хватаю лежащий на тумбочке фотоаппарат. На всякий случай.

Виталик к тому моменту уже ждёт меня в машине с малолетними бесенятами. Так, понятно. Переднее сидение мне накрылось, слишком долго копалась. Ладно, будем сзади, значит, куковать. Может додремать ещё полчасика получится.

Пузатый минивэн с квадратной задницей работает как конвейер: одних выплёвывает у гимназии, отправив малявок познавать суровое бытие мира третьеклашек, а затем и вторую обузу скидывает возле въезда на территорию высшего учебного заведения. После чего с довольным фырчаньем мотора укатывает на работу. Отдыхать от многолюдности.

Миную внутреннюю парковку университета, резвым зайчиком скача вокруг луж, оставшихся после недавних дождей. Не дохожу каких‑то несколько шагов до главной лестницы, когда улицу накрывает моторный рёв. Надсадный такой, противно режущий по барабанным перепонкам. Оборачиваюсь, чтоб посмотреть, где что взорвалась… и оказываюсь облитая с ног до головы.

Какой‑то придурок на всей скорости проносится мимо на мотоцикле, наплевав на расползшееся по кривому асфальту с выбоинами озеро. Проезжает несколько метров и, взметнув облако выхлопных газов, вжимает по тормозам, с пронзительным визгом паркуясь прямо на газоне, наплевав на табличку: «на газоне не сидеть». Ну правильно, не сидит же. А про «стоять» запрета нигде не обозначено.

Стою с открытым ртом и обтекаю грязью в нескольких шагах от него, наблюдая за тем, как со своей груды металлолома слезает высокий парень в косухе, высоких берцах и чёрных джинсах с подранными коленями. Стягивает с головы шлем, смахивает с лица чёрные волосы до плеч, окидывает меня пренебрежительным взглядом… и теряет всяческий интерес.

Офигеть… Это вот как называется?

— Можно было хотя бы извиниться! — сердито бросаю ему в спину.

— Можно. Извиняйся, — хлёстким невидимым ударом прилетает мне. Он даже не удосуживается повернуться. Верх наглости.

— Я извиняйся??? Посмотри на кого я похожа!

Стоит отдать должное, на этот раз послушно смотрят.

— И? — равнодушно выгибают бровь, которую пересекает маленький бледный шрам. Шрам, серёжка в ухе с черепушкой, острые скулы, ямочка на подбородке и по‑чёрному чёрные глаза. Настолько, что зрачки сливаются с радужкой. Демонические прямо какие‑то. — Ко мне какие вопросы? Все претензии к тем, кто тебя проектировал. Это гены, ты с ними ничего не поделаешь.

От такой наглости аж теряюсь. Этот же хам, видя, что ответки не предвидится, преспокойно закидывает лямку сумки на плечо и молча уходит.

Блеск. Шедеврально. Просто супер. Едва сдерживаюсь, чтобы не пнуть от безысходности поставленный на подножку драндулет, раз его хозяина уже не получится достать. Идиотизм какой‑то. Откуда он вообще взялся? Я что его самого, что его таратайку впервые вижу здесь.

Злая влетаю в универ, но вместо аудитории прусь в женский туалет. Попытки отмыть с себя коричневые пятна ни к чему не приводят. Только ещё больше разводов оставляю. Зато окончательно опаздываю на лекции. Шикарно, блин, день начался.

Делать нечего, в таком виде плетусь на пару. С порога с видом хронической отличницы извиняюсь перед преподом, который даже не ругается. Видимо, я слишком паршиво выгляжу, раз мне лишь сочувствующе кивают и жестом велят занять поскорее место.

Игнорируя насмешливые взгляды однокурсников торопливо ныряю в узкий поход между выставленных на подъёме парт, но едва не спотыкаюсь, распластавшись на ступеньках, потому что замечаю… ЕГО! На козырном месте во втором ряду, которое с сентября негласно закреплено за МНОЙ!

Ну точно он!!! Те же патлы, те же адовые зеньки. Да, блин, кто он нафиг такой? И что здесь забыл?! А, главное, я почему об этом ничего не знаю? Я, в конце концов, староста.

— Здесь сижу я, — хмуро замираю напротив него.

— Да нет, здесь сижу я. Ты стоишь, — заверяют меня с ухмылкой.

Очень смешно.

— Ты занял моё место, — скрестив руки на груди всё ещё лелею надежду вежливо уладить конфликт.

— Хм… — грубиян с издёвкой оглядывается вокруг. Даже под столешницу заглядывает. — Не а. Что‑то не вижу гравировки. Выходит, не твоё. Выходит, общее.

Ох, кастрюлька моего терпения, чую, вот‑вот закипит.

— Клоун.

— Сказала мне девица в мокрой блузочке.

Мысленно прикладываю его физиономию об кирпич, собираясь дерзко парировать столь низкий и недостойный парня выпад, но…

— Бельичевская, долго будем глазки строить? — одёргивает меня препод. — Опоздала, так хоть не мешай другим.

— Я не строю глазки, — оскорблённо поджимаю губы. — Я пытаюсь взглядом расщепить этого идиота на атомы.

— Потом будешь расщеплять. Что захочешь, то и будешь с ним делать. Но после пары. А сейчас сядь уже куда‑нибудь и не маячь. Ты нам мешаешь.

Блин! Да что ж за день такой? Карма, бессердечная ты дрянь, что я тебе сделала плохого? Старушку через дорогу не перевела?

С сердитым мычанием вынужденно принимаю поражение и сваливаю на задние ряды. Только там и остались свободные места. Приходится расположиться неподалёку от дрыхнущего на парте Шепелёва. Вообще человек без комплексов. Тетрадный блок под голову положил, наушники на уши нацепил и храпит почём зря, сладко причмокивая. И это я ещё кому‑то мешаю!

Недовольно пихаю его локтем, чтоб не бесил подвывающей сиреной и лезу в рюкзак за очечником. Я ж не просто так психую. С моей близорукостью только на галёрке сидеть. Вместо магнитной доски с записями — сплошное смазанное пятно, только название темы и можно кое‑как угадать.

Очки не люблю, от них потом болят роговицы, но иногда приходится носить. Особенно когда автобус ждёшь. И сейчас от перенапряжения быстро начинают ныть виски, а этому… хм, субъекту хоть бы что! Развалился вальяжно, выставив ноги в проходе, и балдеет. Мало того, в какой‑то момент оборачивается, пересекается на мгновение со мной взглядом и… насмешливо подмигивает.

Гад! Ну просто натуральный гад! Ну ничего. Я отыграюсь. Только узнаю, что ты за фрукт такой кислый, и отыграюсь. Я не очень конфликтный человек, но это та наглость, которую спускать просто нельзя. Я из‑за него глаза ломать не собираюсь!

Обе пары нет‑нет, но тайком наблюдаю за ним. Из чего могу сделать вывод: судя по всему, наплевательское отношение у него стандартное состояние. Обращённое ко всему и всем. К людям вокруг так точно, ведь если кому‑то что‑то не видно за его широкими плечами — это его проблема.

Да и преподавателя бесцеремонно перебивать, не соглашаясь с его мнением, тоже, вероятно, вполне себе нормально. И ладно бы, да, ну разошлись у вас меня по поводу влияния античности на ход средневековой истории, но зачем делать это с такой подачей? Будто все вокруг дебилы, а ты один непризнанный гений. Откуда ты‑то сам взялся, а? Гений наш.

Разнюхиваю информацию в учебке на первом же перерыве. Руслан Рымарь. Зачислен на исторический факультет задним числом. Платник, разумеется. Вроде как переехал в наш город недавно, но откуда мне не сказали. Да и вряд ли знают. Зато Верка, подрабатывающая в деканате, обмолвилась по большому‑пребольшому секрету о том, что дела какие‑то мутные.

Дело понятное, что ни черта непонятное, но, судя по всему, наш эгоистичный товарищ не дружит с системой и схлопотал условку. Причины, естественно, умалчиваются. Откуда сама Вера об этом знает тоже не очень ясно, но памятуя её длинный язык, «большой‑пребольшой секрет» уже к обеду этого же дня был известен каждому. Только ленивый не перетёр новичка в курилке.

Кстати, по поводу курения.

Просто выпадаю в осадок, когда в столовке на обеде чую сигаретный дым. По головам выискиваю самого одарённого и почти не удивляюсь, заприметив тлеющую сигарету, зажатую в пальцах Руслана, ковыряющегося в телефоне в дальнем углу.

Офигеть. Ну знаете ли… Нет, я не спорю, у нас порой тайком балуются вейпами в коридорах, но это… Это переходит все границы.

Перевожу обалдевший взгляд на сидящих рядом со мной девчонок с потока.

— Он нормальный?! — только что не задыхаюсь от негодования.

— Не знаю, — томно вздыхает Элька, подпирая кулаком щеку и с интересом сканируя Рымаря. Рымарь… А его фамилия склоняется? — Но он та‑а‑акой симпатяшка.

Тьфу, блин. Аж давлюсь котлетой.

— Симпатяшка? Аморальное хамло он без норм приличия!

— Возможно. Но хорошенький. Согласись, а?

Не стану я соглашаться!

— Эй, ты куда? — бросают мне вслед, но я уже не отвечаю, с решительным видом направляясь к Руслану.

— Какие‑то проблемы? — равнодушно вскидывают голову на накрывшую его тень.

— Это учебное заведение, а не ночной бар. Потуши сигарету.

— Или что?

— Что значит: или что? Ты в курсе, что для курения отведены специальные места?

— Допустим.

— То есть, в курсе? А тебе, полагаю, закон не писан? Свой организм трави сколько влезет, но почему другие должны нюхать эту гадость?

Не люблю курящих. У нас в семье только Виталик зависим от никотина, и то делает это, считаясь с остальными.

— Ну так не нюхай, — огрызается Руслан. — Дверь там.

— А может, это ты уйдёшь и не станешь мешать другим?

— Так я и никому не мешаю. Возмущаешься только ты.

Правильно. Потому что стадо устроено так, что в одиночку не нападёт. Боится получить ответку. Девки так и вовсе подвисли. Не одну Элю перемкнуло. Ещё несколько клуш тоже слюну пускают. Типа, плохой мальчик, вау, это так секси. Секси‑шмекси, блин.

— Ты потушишь сигарету или нет? — в последний раз спрашиваю я.

Вместо ответа делают очередную затяжку и выпускают густое облако дыма, которое, закружившись спиралью, быстро втягивается в гудящую вытяжку. Только поэтому, наверное, сюда ещё не мчится с поварёшкой тётя Клава, наша буфетчица. Запашок есть, но не прям ядрён‑батон. До кухни вряд ли долетает.

— Или нет, — отбривают меня холодно. — Мы закончили?

Молча отбираю у него окурок и тушу об недоеденный бутерброд, лежащий на блюдце.

— Вот теперь закончили, — удовлетворено киваю.

Руслан хмыкает, смахивает упавшие на лоб пряди, преспокойно тянется в карман брюк за пачкой и демонстративно выстреливает новую сигарету.

— Что дальше, Пятнашка? — зажав губами фильтр интересуется он, чиркая зажигалкой. — У меня ещё много в запасе, так что я долго так могу развлекаться.

Развлекаться. Развлекается он. И что ещё, блин, за Пятнашка? Намёк на мой вид? А по чьей милости, извольте спросить?

Эмоции срабатывают на опережение, заглушая инстинкт самосохранения. Потому что следующую секунду недопитый кофе… выплёскивается ему прямо в лицо.

Выплёвываю потухшую сигарету и облизываю сладкие губы. Вот это, конечно, подфартило, что кофе успел остыть. Не хотелось бы схлопотать по роже кипятком. Остывший жижей тоже не шибко приятно, но всё как‑то погуманней.

— Холодным на вкус вообще дрянь. Сто пудов самый дешёвый оптом заказывают.

— Поэтому я пью только свежесваренный, — отвечает Пятнашка. Ну потому что конопатая. На неё словно перемолотую гречку просыпали, основную часть которой приняла носопырка. Но смотрится симпатично.

Забавная такая рыжуля. Стоит вся, сжавшись в комок, словно боится, что ей сейчас втащат, но при этом горит ярой решительностью во чтобы то ни стало отстоять свою правоту. Бойкая девчонка, с норовом. Далеко пойдёт.

Удачно я салфетку прихватил от кассы. Как знал. Подтираю капли с подбородка и, скрипя ножками стула, поднимаюсь с места. Тише, тише, душа моя, не надо так вздрагивать. Не буду я тебя бить.

— Расслабься, — успокаиваю пуглика. — Так и быть, на первый раз прощаю. Будем считать, что квиты.

— Прощаешь?! — ну я ж говорю, вроде трусит, но при этом не тушуется. Прям уважуха. — Вот же спасибо, милостивый государь! Ваша щедрость не знает границ.

Милостивый государь, хех. Как завернула‑то.

— Всегда пожалуйста. Обращайся, — подбираю со стола телефон с пачкой и, обогнув её, молча иду к выходу. Умываться.

Пока туда, пока сюда, пока… ладно уж, рыжик, уговорила, твои доводы весьма убедительны, отыскиваю местную курилку. В общем, к началу следующей пары слегка запаздываю, а эта егоза успевает сработать на опережение, заняв моё место. Кхм, или своё? Ну неважно. Было её, стало моё.

В принципе, мне фиолетово где тупить, но не сдаваться же без боя? Так что ещё повоюем. Ну а пока пускай чуть‑чуть поторжествует, девочкам позволительно. Их в принципе положено периодически баловать, чтоб не зачахли. Главное, не переусердствовать, а то потом с шеи не слезут.

Один минус — приходит моя очередь подпирать последний ряд в компании с щекастым храпуном. Щекастым, в смысле румяным как яблочко наливное, а не в том смысле, что он жиртрес и вот‑вот достанет из рюкзака кастрюлю с пельменями. Не жирный. Нормальный. Обычный. Руки, ноги — всё на месте.

Не повезло. Судя по всему, он успел выспаться и ему теперь непреодолимо зудит в одном месте нестерпимое желание потрындеть.

— Привет, мы ещё не познакомились, — тянут мне ладонь. — Паша.

Ну ок. Пожимаю.

— Руслан.

— Ты ж из Нижнего, да?

Я всегда знал, что слухи разносятся стремительнее инфекции, но не до такой же степени. Полдня не прошло.

— Смотрю, моей скромной персоне уже успели переполоскать все косточки.

— Не все, оставили малую берцовую и фаланги правой.

Охренеть, юморист. Шутейка года. И что только он делает здесь с такими богатыми познаниями? Анатомичка оказалась закрыта на ремонт?

Не решаю нужным отвечать, коротким кивком прикрывая лавочку красноречия, да не тут‑то было. Спящий красавец оказывается любителям поболтать. Девчонки, сидевшие до этого по соседству и шёпотом мусолившие меня всё утро, причём свято верившие, что я от рождения глухой, выигрывали на его фоне хотя бы тем, что не навязывались. Трещали себе и трещали.

— Слушай, ты ж в городе недавно? — придавливают меня вопросиком из разряда: дальше пойдёт допрос. Огромный минус дальних рядов — есть возможность безнаказанно трепаться, никто не услышит и по кочану не настучит.

— Допустим.

— Бывал раньше или впервые?

— А что?

— Ну, наверное, ты толком не в курсе: что, где и как. Могу показать местные крутые места.

— Какие? Компьютерный клуб? — снисходительно кривлюсь. — На ночного тусовщика ты что‑то не очень тянешь.

— А на кого тяну?

Оценивающе прохожусь по нему сверху вниз. Мятая футболка с логотипом какой‑то сетевой стрелялки, плохо в них разбираюсь, громоздкие наушники на шее болтаются удавкой, заусенцы на пальцах откусанные. На парте высится баррикада из техники: планшет, два телефона, повербанк и футляр для айкоса.

— На геймера‑задрота.

— А одно другому не мешает, — новый товарищ нисколько не обижается. — Можно и в контру (прим. авт.: контрстрайк) рубится, и почилить. Мы у доков любим зависать. Ребята там что надо, примут как…

— Тормозни, друг, — пресекаю демагогию пока не поздно. — Не распыляйся. Я надолго вряд ли у вас задержусь. Так что ты и моего имени скоро не вспомнишь.

Переключаюсь на огненную шевелюру, выскользнувшую из аудитории. О, куда это она? А то я всё пропустил. А. Вроде преподша по социологии её куда‑то послала. Ну да, точно. Рыжуля возвращается с какими‑то бумажонками. Вручает и идёт обратно на пригретую жёрдочку, вот только тормозит на доли секунды, ловя в поле зрения меня. Сама посмотрела. Какая ты, однако, интересная.

Награждаю её интерес воздушным поцелуем, отправленный одними губами. Ага, оживает. Задиристо показывает язык и, тряхнув гривой, включает демонстративный игнор.

— Паштет, — сверля её затылок, интересуюсь у соседа. — Пятнашка в белом, кто такая?

— Что за Пятнашка? — не сразу врубается тот.

— Ну рыжая. Конопатая, болтливая и, типа, очень смелая.

— А, — доходит до него. — Так это Васька. Бельичевская. Староста. Отличница, на красный диплом идёт.

— Отличница и староста? Я не специалист, но ботанички обычно забитые мышки.

— Да ну не, Васёк нормальная. И повеселиться умеет, и отчихвостить, и прикроет где надо.

— Сам вижу, что нормальная. А у этой нормальной парень есть?

Пашка не сдерживает смешок.

— Ты ж вроде надолго здесь не задержишься, — ехидством разит за километр.

Откидываюсь назад, продолжая прожигать задумчивым взглядом нервно ёрзающую фигурку. Это она меня через всю аудиторию чувствует?

— Я сказал, «вряд ли» задержусь, — поправляю его.

— Дохлый номер, можешь и не пытаться.

— Недотрога?

— Да не. У неё, типа, высокие моральные принципы. Не пьёт, по углам на вписках не жмётся, за коленку себя трогать не разрешает. Можно и огрести.

— Ну так всё правильно. Кто ж за коленку‑то трогает? Дилетанты. За другие места трогать надо.

— Тогда точно огребёшь. В двойном размере.

Огрести не боюсь, а вот интерес распаляется. Социология та ещё нудятина, так что вместо того, чтобы грызть гранит науки, запивая его жидким бетоном, заботливо проталкивающийся нам в глотки, палю всю пару Пятнашку.

Которая, чуть сгорбившись, без перерыва пишет и пишет, пишет и пишет. Страницу за страницей исписывает просто с адовой скоростью. Эй, ну хоть бы раз ненароком ручку обронила и на меня ещё разок зыркнула, жалко ей что ли?

Рыжая, глаза зелёные. В Средневековье её б сто пудов сожгли. Я же залипаю. Не потому что что‑то там, а просто. Вид нравится. Всё лучше, чем слушать бубнёж Паштета. Он же, типа, блогером оказался. Канал свой ведёт на три калеки, рассказывая про компьютерные игры, их прохождение и что‑то там ещё. И мой мозг решил заодно чайной ложкой вычерпать. Словно мне интересно. Только об этом, млять, и мечтал.

Едва даётся отбой, об окончании каторги, срываюсь с места, не дослушивая Пашино что‑то про что‑то. Башка и так трещит. Душнила редкостный, хоть и неплохой чувак. Наверное, я просто разучился общаться. Но придётся навёрстывать. Прямо сейчас и начну.

— Слушай, Бельчевская, или как тебя там? — дожидаюсь девчонку в коридоре, а то она опять с преподом зависла. — Давай сделаем вид, что я пристыдился и всё осознал? Затусим вечерком? Почитаешь мне нотации о вреде курения. Я, так и быть, послушаю.

На меня смотрят как на идиота.

— Или как тебя там? — брезгливо кривится рыжик. — Вот настолько всё равно, с кем тусить вечерком, что даже фамилию правильно не удосужился запомнить?

Упс. Я чё, ударение где‑то не там поставил?

— Я новенький, мне можно.

— Ты невежа. А таким да, видимо, всё можно.

— Ну ладно. Косякнул. С кем не бывает, — миролюбиво закидываю ей руку на плечо. — Так что у нас по вечеру?

— По вечеру у нас, — ударение ставится очень удачно, отображая весь спектр презрения. — Ты налево, я направо. Параллели не пересекаются, до свидания.

О, как. Это она красиво меня отшила.

— Это если плоскость имеет бесконечную кривизну поверхности, а земной шарик‑то у нас круглый.

Видала? Шах и мат. Я тоже умею умничать. Школьное образование мимо не прошло, что‑то да налипло.

— Вот и катись шариком.

— Что, вообще без вариантов? У тебя какие‑то личные предубеждения?

— Ага. Именно. Я не связываюсь с плохими мальчиками.

— Ну а я вот очень люблю портить хороших девочек.

— Зубы поломать не боишься?

— Об тебя? Ты настолько крепкий орешек?

— Попробуй и узнаешь, — ужиком выскальзывают из‑под моей руки и уходят с видом гордой царевны.

На слабо решила меня взять? А вот возьму и попробую! Но уже не сегодня.

Выхожу на улицу, седлаю своего старенького, но служащего верой и правдой скакуна, и сваливаю в закат. Моя миссия выполнена. Помаячил, закорючки в бухгалтерии проставил, осчастливил всех своих видом и будет. Для первого дня более чем достаточно. На самом деле он планировался стать и последним, но я уже чё‑то не уверен. Так‑то Паштет прав, я в городе недавно и толком ничего и никого здесь не знаю.

Поэтому без остановок прямым рейсом гоню домой. На съёмной хате с ремонтом десятилетней давности никого. Мать работает. Надеюсь, что работает. На кухне покрываются корочкой жира оставленные на плите щи, создавая каток для самых спортивных тараканов. Позавчерашний крабовый тихонько заветривается в холодильнике. Пирожки с капустой в кастрюле подсыхают. Ну прям пир. Когда мать нормальная, у нас настоящая идиллия. Жаль, явление редкое. Чаще приходится подтирать по всей квартире её блёвань.

Пожрал, полежал — релакс кота. Ну ладно, ещё посуду помыл, этого коты точно делать не умеют, так что на ступенях эволюции я стою точно выше усатых‑полосатых. Правда это не мешает тупить в телеке, пытаясь вникнуть в какую‑то муть. Мда. Чувствую как бесцельно прожигается жизнь. На прошлом месте хоть успел обзавестись работой, а теперь опять всё сначала. Мониторь объявления, рассылай резюме и жди ответа. Задолбало. И вообще, надо покурить.

Выхожу на заваленный оставшимися после переезда коробками балкон, но, достав из пачки сигарету, подвисаю, вертя её в пальцах. И так, и эдак. Усмехаюсь себе под нос и возвращаюсь в комнату за телефоном. Как там Паштет сказал? Васька? Васька — это Василиса? Василиса Бельчевская? Беличевская?

В поисковике контакта по запросу никого не находит. Вряд ли она против соцсетей, значит я неправильно забиваю. Ок, попробуем оставить только имя и указать универ. Вариантов вылезает столько, что до посинения можно листать. Добавляю возраст, вряд ли она старше меня. Так, уже лайтовей результаты пошли.

Уходит две сигареты и тележка упёртости, прежде чем нахожу кого хотел. Эти веснушки ни с чем не спутать. Бельичевская. Сука, БелЬИчевская! Нужен и «мягкий знак» и «и». Мда. Подумаешь, буковку упустил. Придирчивая какая.

Падаю обратно на разобранный диван и ещё с час зависаю на её страничке. Шухерю всё, что доступно. Аудиозаписи, видосики, группы, в которых состоит, инфу в профиле, фотки. В основном предметные снимки со всякой ерундистикой, но много и с семьёй. Настоящая вечеринка для рыжих, среди которых затесалась парочка привилегированных брюнетов.

Перехожу по ссылке в шапке и нахожу её инсту. Vasek_lapysek. Забавно, лапусёк. Так, тут практически всё дублируется. Спасибо, что без утиных губошлёпок и философских изречений. Мысленно ставлю рыжуле жирный плюсик за адекватность, но лайками не балую. Не буду палить себя, ещё заблочит, а здесь такие зацепки можно найти…

Например, какое‑то кафе в стиле американских 50‑х, где Пятнашка красуется в очаровательной жёлтой форме с фартучком и короткой юбочкой. Ух ты! Юбочка, что надо. Просто отпад. А какие у неё ножки. Да и не только ножки. Она вся… ну как надо. Её типаж не то, чтобы в моём вкусе, но есть где разгуляться воображению.

Так. Осталось понять, что это, собственно, за маскарад. До Хэллоуина ещё, считай, неделя, а фотка свежая, не так давно выложена. Рыжуля стоит у музыкального ретро‑автомата рядом с какой‑то девчонкой в таком же наряде. На груди можно заметить нашивку, но из‑за качества она не смотрибельна. Хм. Не уж‑то работает там?

Ммм… А там, это, кстати, где? Сверяюсь с геолокацией и торжествующе присвистываю. Да. Есть такое заведение. Не очень далеко. На метро несколько станций, а на мотике вообще близко. Любопытно. Надо бы наведаться, разузнать: что почём, какой график, во сколько у неё смены начинаются…

Свалил! В первый же учебный день свалил! Нормально? Мне тут, значит, его зачётку со студаком вручили, велели передать, а он свалил. Трындец. И таскай теперь с собой. Мне оно надо? Я девочка, мне ещё рожать, а тут какая‑то макулатура неподъёмная… Сказала я, вечно бегающая с кипой курсовых работ и докладов, собранных у всего потока, ну да ладно.

Ладно. Свалил и фиг с ним. Зато из плюсов: на моё место больше никто не посягнёт. И лезть никто не будет, а то, блин, «может затусим вечерком»? Предложение меня просто в дикий ступор ввело. Пару часов назад он меня знать не видел, из лужи окатил и вдруг планы начинает строить. В его голове салат оливье?

Кстати, о салатах. У меня сегодня законный отгул, но уже на половине пути до дома Нинка присылает сообщение: «Подмени, плиз, позарез надо. Хотя бы часа на три. У меня зубной, всю ночь не спала, чуть не сдохла». Отлично. У неё всё как всегда в последний момент, но Нинку я люблю, и она меня часто выручала, поэтому отказать не могу.

Печатаю ей ответ, толкаясь в давке метро и норовя улететь при торможении на кого‑нибудь из сидящих: «На два часа смысла нет, давай тогда с пятницей поменяем смены», после чего, изрядно помятая, выплёвываюсь на следующей станции, чтобы сменить направление.

«Ты лучшая. С меня кренделя», приходит ещё минут через пять. О, кренделя — это хорошо, кренделя я люблю. Особенно в шоколаде и с кокосовой посыпкой.

Нашу кафешку в стиле американских дайнеров (прим. авт.: Дайнеры — типы закусочных) я просто обожаю. Сколько я тут? Года два. И уходить пока не планирую. Атмосфера невероятная, начальница золотце и очень дружный коллектив, несмотря на то, что в таких заведениях постоянная текучка и вечная нехватка персонала.

Да, частенько зарплата задерживается, да и график уматывает, тяжело проводить по столько часов на ногах, а потом ещё переться через полгорода домой своим ходом, но всё равно. На данный момент я бы не хотела менять это место, ну а дальше поживём‑увидим.

— Привет, — здороваюсь с Устиньей и Лизой, без дела бездельничающими у стойки. Сидят на высоких барных стульях, сплетничают, ножками болтают, чаёк попивают. Время пяти нет, так что в закусочной практически пусто. Основной наплыв идёт когда у всех заканчивается работа.

— Сегодня вроде ж не ты, — удивляется Лизка, теребя кончик малинового хвоста. — Соскучилась?

— Нинка опять с зубами мучается.

— Ха, брешет, — хихикает Устинья, сдувая со лба чёлку‑пони. — Сто пудов на свиданку умотала.

Ага. Было у меня такое предположение, между прочим.

— Да и ладно, пускай развеется. Зато она мне кренделя обещала, — миролюбиво пожимаю плечами, ныряя за дверь служебки. Моя смена официально начинается лишь через час, но я сразу переодеваюсь в форму и заплетаю две косички. Очень неловко, когда в тарелке с бургерами вдруг обнаруживается рыжий волос. И на повара не свалишь, она у нас крашеная блондинка.

— Амина, привет, — целуюсь в щечку с пышногрудой девчонкой, топчущейся у плиты. Ну как девчонкой. Ей уже за тридцать, но она очень клёвая, с «молодняком» общается без загонов. А ещё беременная. На седьмом месяце. Скоро уйдёт и чувствую, мы будем реветь здесь все крокодильими слезами.

— Разве ты сегодня?

— Нинка опять баламутит воду.

— Что, очередное свидание с новым ухажёром?

— Понятия не имею, — повязываю фартук и вкладываю в кармашек ручку с блокнотом. Патроны на месте, полная боевая готовность. Устинья давно печатает заказы на телефоне, а я никак не могу приноровиться. Мне по старинке привычней. — Ильдар, что у нас в стопе (прим. авт.: «стоп» — сокращено Стоп‑лист. Перечень продуктов, которых нет в меню)? — спрашиваю второго стажирующегося повара, брата Амины. Чисто семейный подряд. Он её заменит когда сестра в декрет утопает. Повар шикарный, это у них генетикой заложено, как и исконно восточная внешность, но тот ещё паяц.

— Ничего, — давит тот лыбу во все свои тридцать два. Хотя вряд ли зубы мудрости почтили его своим вниманием. Значит, в двадцать восемь.

— Ничего? — подозрительно переспрашиваю. Знаю я его «ничего».

— Ничего.

— Баварские есть?

— Нет.

Что и следовало ожидать.

— А ещё чего нет?

— Ничего.

— Тирольские есть?

— Нет, — ржёт Ильдар, пожёвывая сырую морковку.

Блин.

— Всё?

— Всё

— «Чёрный чимичурри» появился?

— Нет.

Я его ща тресну.

— Точно всё? Супы, сэндвичи — всё остальное есть?

— Нет.

Мда. Ясно. Как всегда, разбираемся по ходу дела. Грозно клацнув зубами, отбираю у него морковку и иду обратно в зал.

Наша закусочная не просто ресторан. Здесь идёт полное погружение в атмосферу олдскула под соответствующие ритмы джумбокса (прим. авт.: музыкальный ретро‑аппарат). Музыка просто обалденная, я настолько уже ею заразилась, что и в моём плейлисте играют зарубежные хиты второй половины двадцатого века.

Отделка, освещение, детали интерьера — всё такое, будто мы находимся на какой‑нибудь киносъемочной площадке. Кстати, у нас несколько раз реально разворачивалась сценическая деятельность. Приходилось прикрывать кафе почти на всю ночь. Несколько раз снимали эпизоды для сериала, а однажды даже клип популярного поп‑певца. Причём я самолично в кадре у него там засветилась, так что, типа, я звезда. Где моя корона?

А если серьёзно, то у нас реально круто. Пин‑аповские картины на стенах, неоновые таблички, радужная подсвета, мягкие диванчики, антикварные игровые автоматы, фигуры знаменитостей в полный рост.

Посетители обожают Элвиса Пресли, стоящего у входа. Беднягу всего до дыр уже затёрли, фоткаясь в обнимку, но сидящей возле бара Мэрилин Монро досталось сильнее, у неё нет одного пальца. Мы его так и не нашли после смены. Кто‑то, видимо, утащил как сувенир.

Рабочий день протекает в обычном режиме. Влюблённые парочки, щебечущие подружки, мамаши с детьми. Ребятня балдеет от обилия ярких игрушек и дозволенности побегать. А как искренне радуются самым обычным воздушным шарикам, которые им дарят официанты! Словами не передать, эти сияющие глаза надо просто видеть. Шумные детские праздники в принципе явление здесь частое. Как и тематические девичники в стиле «стиляг». «Хэппи Бездей ту ю» мы, кстати, тоже поём если просят вынести тортик.

Залётные парни‑одиночки так же не обходят мимо звучную вывеску с американским названием. А иначе как бы Нина каждую неделю с новым мутила? Оттуда и берутся. Она девчонка видная, флиртовать умеет и не стесняется пускать чары в ход, чтобы чаевых больше заработать. Слово за слово, улыбочка за улыбочкой, ну и понеслось‑поехало. Собственно, почему нет? Ей двадцать лет, когда ещё чудить как не сейчас?

Ко мне, конечно, тоже порой подкатывают, но в куда более скромных масштабах. Наверное, потому что я не даю повода. Комплименты получать всегда приятно, однако дальше них не заходит. Был лишь один молодой человек, с кем я согласилась на встречу тет‑а‑тет. Правда он и ухаживал за мной чуть ли не месяц.

Приносил цветы каждый раз, заказывал исключительно кофе, но оставлял приличные чаевые. Часами сидел за барной стойкой, пользуясь возможностью просто пообщаться. Подолгу. Обо всём. Девчонки смеялись, мол, вот он, прекрасный принц, что заберёт скромную официантку к себе во дворец и превратит её в принцессу.

К сожалению, не сложилось. Мы встретились всего несколько раз вне кафе и поняли, что не подходим друг другу. Он с первого свидания начал намекать на продолжение в горизонтальной плоскости, я же к столь стремительному развитию наших отношений была не готова. Я не ханжа, но и прыгать кому‑то в кровать по первому зову не намерена. На том и разошлись. Не вышло из меня диснеевской принцессы.

Зато отлично получается девочка на побегушках. «Девушка, принесите то‑то», «девушка, отнести обратно», «подайте», «замените, мне это не нравится», «можно счёт»? Не, я не в претензиях, однако когда начинается наплыв сильно заколёбываешься. Особенно когда вас всего трое на огромный зал, а то и меньше. Приходилось неоднократно в одиночку скакать в мыле, когда подмены не находилось. Слава богу, всегда в будний день. Там попроще. А вот в выходные да, начинается треш.

— Василёк, — окликает меня вернувшаяся Лиза, зажимая пустой поднос подмышкой. — Тебя за четырнадцатый столик просят.

— Четырнадцатый столик за Устиньей, — замечаю я, заканчивая украшать фирменные милкшейки. Настолько густые, что вишенка, торжественно поставленная сверху, и не думает тонуть.

— Не, ты не поняла. Настойчиво просят именно тебя. О‑о‑очень симпатичный молодой человек, — многозначительно поигрывает бровями та.

О, как.

— Хорошо. Сейчас, — сгребаю напитки вместе и отношу заказ трём подружкам, сэлфящимся на фоне большого задника с ретро‑тачкой. — Ваш заказ. Приятного аппетита, — желаю им, вооружаясь рабочим инвентарём, иду куда требовали. — Добрый вечер. Меня зовут… — осекаюсь, едва не выронив блокнот, когда вижу этого «о‑о‑очень симпатичного парня».

Так и не договариваю заезженную фразу, прописанную в трудовом договоре каждого сотрудника. Впрочем, за меня её услужливо заканчивает Руслан.

— Знаю я как тебя зовут, Василиса БелЬИчевская, — проставляя акцент ударением ухмыляется он. — И на сегодня ты будешь моей официанткой. А там как карта ляжет. Возможно, и просто моей. Как тебе такой вариант?

Можно я ткну ему карандашом в глаз? Один разочек, пожалуйста!

Перебарываю кровожадные мечты и выдаю нейтральную улыбку, больше похожую на оскал.

— Что будешь заказывать? — я на рабочем месте, не могу же устраивать разборок.

— Тебя.

Блин. А он словно специально напрашивается.

— В заведении предусмотрена охрана и я могу её позвать, — предупреждаю вежливо, но холодно.

— Хорошо. Тогда… — Руслан бросает ленивый взгляд на ламинированный лист меню. — «Бекон Блю Бургер»… И тебя. Так сойдёт?

Протяжно выдыхаю через ноздри, начиная терять терпение.

— Не смешно. Я позову другую официантку, — собираюсь уйти, но меня ловят за запястье.

— Ладно, ладно. Не кипятись. Я ведь правда приехал именно к тебе.

Именно ко мне? Сюда? Вот прям сюда‑сюда? Вероятно, бесполезно пытаться понять, с какого боку он ВООБЩЕ в курсе того, что я здесь работаю? Я, конечно, тайны особой из этого никогда не делала, так что мало ли кто проболтался. Хотя…

Кто и когда? Рымарь толком не общался ни с кем за те несколько часов, что соизволил почтить нас своим божественным ликом. Плюс, смена в любом случае не моя сегодня, чтобы как‑то это подстроить. Да уж. Нарочно такую встречу не запланируешь.

Растерянно скашиваю взгляд на держащую меня загорелую руку. Какие у него горячие пальцы. И тату есть. Малоопределимые чернильные линии выглядывают из‑под задравшегося рукава чёрной водолазки, выставляя серебряный браслет крупного плетения.

Осторожно высвобождаюсь, а то мне как‑то не по себе. Словно в медвежий капкан угодила.

— В универе не успел наглумиться? — сухо интересуюсь.

— Ты всегда такая серьёзная бука?

— Да. Если меня кто‑то раздражает.

— А вдруг я с белым флагом? И жажду извиниться?

— Так извиняйся.

— Не гони лошадей, Пятнашка. Я сказал: «вдруг», а не «хочу‑не могу».

Ему, смотрю, доставляет особое удовольствие меня задирать? Это такое хобби в свободное время? Или он просто козёл?

— Если надумаешь, сообщи. У меня полно дел, — бросаю ему с досадой и ухожу, по пути тормознув у пары столиков, чтобы подобрать грязную посуду.

Отношу всё на кухню к Амине, а когда возвращаюсь, обнаруживаю, что Руслан передислоцировался и топчется теперь у стойки. Игнорирую его и продолжаю блуждать по залу. Там подтереть, там салфеток в салфетницу добавить, там пообщаться с детками, предложив им картонные маски с животными.

А Рымарь всё сидит. Неудобный барный стул без спинки у него едва ли не трон. Развалился на нём аки царь, локтями опёрся об столешницу и подпирает её спиной, следя за мной как хищник за жертвой. Ещё и топчущаяся в дальней части закусочной Лиза прям без кетчупа пожирает нас обоих взглядом, подавая мимикой легко угадывающиеся сигналы. Мол, ну ты чего тупишь? Иди к нему, ждёт же. Смотри какой волосатик красивый.

Не красивый, но признаю, симпатичный. Есть в его хулиганском типаже определённый шарм. Но это не значит, что я позволю ему подобное поведение. Внешность ничего не значит, если человек по натуре сволочь, а Рымарь явный представитель данного вида. Так что пускай ждёт. Авось чего‑нибудь дождётся.

Зато посетители ждать не будут, поэтому несколько раз не по своей воле приходится мельтешить мимо Руслана с подносом, однако упорно игнорирую его существование. Если котику охота поиграть, пускай ищет себе другую мышку. У меня нет времени становиться его забавой.

Но и топтаться всю ночь в проходе тоже не могу, дополнительные обязанности никто не отменял. К бордам (прим. авт.: борд — доска над стойкой с перечнем меню) периодически подходят люди, это уже не проигнорируешь. Приходится вставать за кассу и рассказывать про акции. Руслан же словно именно это и задумывал. Дождался‑таки.

— Девушка, а девушка? Чиз‑то мой когда будет? — улучая момент когда клиент отходит, напоминает он о себе.

Блин! Точно. Допускаю, что про него он вякнул больше от балды, но Ильдару я всё же заказ передала. Уже давно… Скрываюсь на кухне и возвращаюсь с тарелкой. Заметно остывшей. Ай, да и чёрт с ним, сойдёт. Не понравится — его проблемы, пусть ищет другое кафе.

— Приятного аппетита. Не подавись. Неотложку вызывать неохота, — не удержавшись от самых искренних пожеланий, ставлю бургер перед ухмыляющейся физиономией.

— Плевала туда?

Конечно, нет. Никогда бы себе такого не позволила, но бунтующая вредность так и подстёгивает огрызаться.

— Разумеется.

— Ну и ладно. Это останется на твоей совести, — с аппетитом вгрызаются зубами в толстую котлетину.

— У меня она хотя бы есть.

— Злюка. Я люблю злюк. Особенно в таком прикиде. Тебе идёт желтый.

Он ещё и дальтоник.

— Это горчичный.

— Да неважно. Главное, юбочка загляденье.

Плюс озабоченный.

— Дать примерить?

— Сомневаюсь, что мне подойдёт.

— А тюремная роба подойдёт? — слова срываются с языка раньше, чем мозг успевает дать сигнал, что это излишне.

Руслан моментально мрачнеет, откладывая надкусанный бургер.

— Это, стесняюсь спросить, такой намёк? — вкрадчивым голосом уточняет он.

Хватаю первое, что попадается под руку, и с остервенением начинаю натирать тряпкой столешницу, смущённо пряча глаза.

— Извини. Так, глупость сморозила.

— Глупость? Или маленький носик уже сунулся куда не следует? — ух, эта его бездна вместо чёрных глаз до костей пробирает, связывая внутренности в узел. Реально демон. Хорошо людей много, наедине в эту секунду остаться я бы с ним не хотела.

И какой ответ в данном случае уместен? Я ведь только что спалила саму себя.

— Слухи ходят… — уклончивость — визитная карточка дипломатов.

— Расскажи об этом.

О, думаю, лучше не стоит. Его едва след простыл в универе, как тихий шёпот по щелчку перерос в жужжащий рой. Уже никто не стеснялся строить гипотезы, где одна была хлеще другой, а барыжничество запрещёнными веществами на фоне остального смотрелось едва ли не невинной забавой.

— Да нечего рассказывать, — в столешнице скоро дыра будет. Да и выгляжу я глупо. Поэтому переключаюсь на стаканы в мойке. Это позволяет хотя бы отвернуться от него. — Просто говорят, что у тебя есть проблемы… с законом. Из‑за чего пришлось переехать.

— И что думаешь по этому поводу ты?

— Что это не моё дело.

— Но при этом тебе любопытно, — не спрашивают, утверждают. В его тоне столько самоуверенности, что в очередной раз захожу в тупик. Что на это ответить? Нет? Это будет ложью, причём корявой и неправдоподобной. Да? Тогда придётся признать, что я заинтересована им как предметом обсуждения. Что тоже не пойдёт. Больно много чести.

— Не льсти себе. Ты не настолько интересен.

— То есть, это ничего, что у меня есть маленький фетиш? А то предыдущие девушки сильно пугались. Не все любят плоскогубцы во время прелюдии. Жалуются. Заявы пишут. Но с тобой мы ведь договоримся?

Стакан летит на пол, с грохотом разбиваясь. Это он сейчас пошутил? Или всерьёз? Оборачиваюсь, но по его лицу вообще нифига понять нельзя. Полный покерфейс.

— Благодарю за экскурс в свои эротические фантазии, но с тобой я точно ни о чём договариваться не буду, — поспешно ныряю вниз, подбирать последствия неуклюжести. Едва уловимая вспышка и рядом со мной опускаются на корточки. Ого. Лихо это он перепрыгнул через стойку. Тот ещё бесшумный ниндзя. — Сюда нельзя посторонним.

Ноль реакции. Это у него такая особенность: не слышать того, что слышать не хочется?

— Согласен на компромисс, — мягко забирают у меня осколки. — Ну не хочешь плоскогубцы, давай хоть на прищепках остановимся.

Тьфу, блин.

— Ты больной? — не выдерживаю я, сердито вскидывая голову и встречаясь с ним взглядом. Ох. Секунда, две, три. Меня как в бешеную воронку засасывает, даже голова слегка начинает кружиться. Он же…

Плечи Руслана вдруг начинают трястись… Не, ну вы посмотрите на него! Смеётся. Он надо мной смеётся!

— Повелась, — сдувая со лба волосы, снисходительно подмигивают мне. — Как легко ввести тебя в заблуждение, Пятнашка.

Вот ведь сволочь. Мало того, что глумится, ещё и обзывается. Сколько можно! Что за кликуха такая тупая? Я ему кто, далматинец?

— То есть, хочешь сказать, что сплетни про то, что ты едва не угодил за решётку — выдумка? — всё из той же вредности решаю вывести его из зоны комфорта прямолинейным вопросом.

Мимо.

— Да ну почему же? Чистая правда, — огорошивают меня с такой невозмутимостью, словно я спросила что‑то из оперы: а ты зубы по утрам чистишь?

— И за что едва не загремел?

А теперь уже реально распаляется любопытство.

— Сходишь со мной на свидание, тогда расскажу.

— Я, конечно, любознательная, но не до такой степени. Без этой информации как‑нибудь да переживу.

Ха. На другой ответ, собственно, я и не рассчитывал. Иначе бы попросту разочаровался в Пятнашке. Своей же несговорчивостью она лишь подстёгивает меня и дальше играть на мелодичных струнах её нервишек. Ничего не могу поделать, нравится мне как она кусается: дерзко, но изящно.

Девочка‑бунтарка с «высокими моральными принципами» — с каждой минутой ты распаляешь меня всё сильнее. Признаю, этот разгорающийся огонёк заманчив, но тут важно контролировать процесс и не позволить ему перерасти во что‑то… такое, откуда будет сложнее выбраться.

— Что ж, — киваю, показывая, что принял её решение к сведению. — Я бы мог начать разглагольствовать и пытаться тебя переубедить, но, честно говоря, мне лень.

Вот это её в ступор ввинчивает, конечно. Идеально. Ровно те эмоции, что я и хотел получить. Положительные, отрицательные — неважно. Главное, они есть. А с этим можно работать.

— Лень. Тебе… лень?

— Ага. Всё равно ни к чему не приведёт. Ты чисто из вредности будешь брыкаться, а я железной терпелкой не отличаюсь. И сразу оговорюсь: романтика‑сопли‑слюни, это всё мимо. Вообще не по моей части. Просто имей в виду, если где‑то я буду слишком резок — это не значит, что конченый. Таков мой стиль.

— И извиняться тоже, как понимаю, не твой стиль?

— Именно. Не заточен я под всю эту ваниль, уж не серчай.

Зелёные глазки недобро щурятся. Хищная лиса под маской овечки, отвечаю.

— Ну и ты в таком случае не серчай, если частенько будешь послан на три весёлые. Таков мой стиль.

— Справедливо. И ещё больше мотивирует. Запретный плод — он тем и сладок, что запретный.

— А. То есть мне надо согласиться и тогда ты отвянешь, переключившись на кого‑нибудь другого? Я в деле! Назначай время и место.

Э, хитрюша. Решила так легко отделаться? Не выйдет. Не хочу я переключаться раз уже выбрал. В этом плане считайте меня старомодным.

— Ха, ну уж нет, — строго грожу ей. — Первое слово дороже второго. Отказалась, так что терпи. Считай, с этого момента я становлюсь твоим персональным провидением.

— Да я просто счастлива. Запишу этот день в календаре как праздник, — саркастично фыркает она. Пятнашка так сексуально закатывает глаза, чистая эстетика. А как губки надувает. Так и хочется коснуться их. В идеале поцелуем, но сейчас это чревато. Вокруг слишком много осколков и как‑то не улыбается, чтобы один из них впился мне куда‑нибудь.

Поэтому ограничиваюсь максимально невинным жестом: пропускаю кончик её косички между пальцев, чуть оттягивая. Лохом буду, но отрицать не стану: в ней определённо что‑то есть. И это что‑то, наверное, естественность. Красота, не испорченная модными веяниями. Минимум макияжа без нарисованных бровей и накладных ресниц. И эти веснушки… они чертовски соблазнительны.

Пятнашка опускает взгляд на прядь, которой я играю, но не пытается отстраниться. Просто смотрит, после чего наши глаза встречаются. Секунды растягиваются в маленькую вечность, в которой меня так и подмывает всё же рискнуть здоровьем…

— Вам там как, удобно? — над нами вырастает лицо ещё одной официантки, портя весь момент.

— Превосходно, — даже палец большой вскидываю для убедительности.

— Класс, я рада, — встряхивает та своим малиновым хвостом. — Я, конечно, ничего против не имею, но тут повсюду камеры понатыканы и всякое такое. Не говоря о том, что посторонним сюда низя. Ваську могут оштрафовать, если начальство увидит, поэтому как бы…

Дальше можно не продолжать.

— Понял, — складываю осколки на столешницу и выныриваю обратно к своему бургеру, на нейтральную территорию.

Бельичевская тоже торопливо вскакивает на ноги, отряхивая покрасневшие коленки. Ещё и такая пунцовая. Сгорает от стыда за то, что нас спалили. Хех. Со стороны можно подумать, что нас застукали с поличным за прям‑таки непристойными вещами.

— Подменишь, мне в уборную надо, — просит её напарница с хитрой улыбочкой. Очевидно, в ближайшее время Пятнашку ждёт допрос с пристрастием.

— Да‑да. Конечно, — суетливо откликаются в ответ, сгребая битое стекло в мусорку. Задёргалась, задёргалась как. — Ай, — по указательному пальцу стекает тонкая струйка крови. Услужливо протягиваю салфетку. — Спасибо, — отвечает предельно вежливо, но на меня больше не смотрит. Куда угодно, только не в мою сторону.

— Пластырь есть?

— В аптечке.

— Во сколько заканчиваешь?

Резкий переход темы всё же заставляет её удивлённо поймать меня в основной фокус.

— Это так важно?

— Я могу подвезти тебя.

— Однозначно нет. Даже не рассчитывай.

— Почему?

— Мы знакомы двенадцать часов, и я должна садиться на твой драндулет, доверив тебе свою безопасность?

Эй, а можно без перехода на личности?

— Вот за драндулет обидно. Этот зверь любому гоночному мотику даст фору, — не просто так, в конце концов, я угрохал в него столько денег и сил. Внешне выглядит он, может, и не первой свежести, но мурчит как котёнок. Никаких нареканий в использовании.

— Видела я как ты водишь, — обсасывая ранку, равнодушно дёргают плечом, роясь в казённой аптечке. Обязательно делать это так эротично? — Прогуляться ночью по тёмному переулку одной и то спокойнее будет.

— Такое заявление белыми нитками сшито. Пока ни один пассажир не пострадал.

— Это должно вселять уверенность?

— Как минимум, избавить от ложных обвинений.

— Допустим. Но первый нюанс остается актуальным. Я знаю тебя меньше суток и доверия за этот период ты не успел заработать.

Какой же ты сложный, орешек. Будем колоть.

— Окей, я тебя услышал, — перегибаюсь через столешницу, заимствуя её блокнот с ручкой из кармана фартука. Размашисто рисую на пустой странице номер телефона и возвращаю на базу. — Короче, запомни: если что надо — звони. В любое время, днём и ночью. Я серьёзно.

На девяносто девять процентов уверен, что предложение пролетит мимо ушей, подстёгиваемое всё той же банальной вредностью, но всё же. Пусть знает, что не настолько я скотина, каким она себе меня уже навоображала. У меня, несомненно, имеется множество отрицательных черт, соберётся на увесистый списочек, однако до морального урода пока далековато.

Кладу рядом с толком нетронутой тарелкой крупную купюру, там хватит и на чаевые, бросаю короткое «пока» и тупо ухожу. На данном этапе мне всё понятно, а оставаться дальше в закусочной — это никакого самоконтроля не хватит любоваться на то, как она там пальчик свой облизывает. Иначе точно зажму где‑нибудь в углу.

Возвращаюсь домой не сразу, с час накручивая круги на своём «драндулете» по городу, совершая что‑то вроде экскурсионной вылазки. Не первой, само собой, но пока впитываю обстановку лишь зрительно. Хотя, наверное, пора начинать обживаться. Почти месяц мы как здесь, а кроме забегаловок где можно пожрать я ничего толком не видел. Собеседования и то онлайн проходят.

Возвращаюсь на нашу хату и обнаруживаю, что мать ещё не пришла. А на улице так‑то стемнело. Это только смелые Пятнашки не нуждаются в сопровождении, так что, припарковав железного друга у подъезда, иду пешочком до завода встречать гулёну. Благо недалеко. Работа, конечно, никчёмная и низкооплачиваемая, но хоть какая‑то. С её трудовыми навыками и плачевным послужным списком на большее рассчитывать не приходится. Спасибо, что туда взяли.

Я люблю мать, но порядком устал вывозить всё за двоих. Работать с пятнадцати лет, чтобы мы с голоду не подохли — это одно, а когда… Ладно. Всё это херня, прорвёмся. Пока заначка на чёрный день ещё осталась, но с работой надо всё равно решать быстрее. Вот только электронная почта молчит. Неужто никому не нужны программисты на удалёнке?

Почта молчит, зато телефон оживает примерно к полуночи. Признаться, сначала недоверчиво моргаю, на всякий случай перепроверяя, что да, сообщение приходит именно от той, о ком я подумал. Фото в профиле ватцап не врёт.

«Кто ты такой и откуда взялся?»

Ха. Написала. Первой. И ещё будет уверять, что я ей неинтересен. Не надо заливать, рыжик. Не надо заливать.

«Доброе утро, душа моя».

Не отвечает.

«Тебя подвезти до универа?»

Молчание.

«Не ответишь — займу твоё место на английском».

Тишина.

Хм… Кажется, я слегка переоценил свои дедуктивные способности относительно женской психологии. Потому что сейчас лично нихрена не вкуриваю. Сама пишет, и сама же после уходит в подполье. Что за эмоциональный порыв? В сердцах вырвалось, вроде предсмертного хрипа?

«Сейчас пойду в душ, где буду думать исключительно о тебе», отсылаю ей вдогонку к остальным висящим прочитанными сообщениям. Не а. Никакой реакции. Думал, может на это не сдержится и хотя бы озабоченным обзовёт. Не девица, а сплошной знак вопроса в моём алгоритме. Ладно, разберёмся в процессе.

Обманываю Пятнашку лишь немного. В душ‑то я реально иду, но лишь после утренней пробежки, давней привычке, въевшейся под корку так прочно, что даже град с ливнем не помеха. И да, действительно думаю о ней, но, вот ведь удивительно, совсем не в скабрезном ключе. Тупо стою под струями воды, пока перед глазами мелькают её рыжие волосы и веснушки. Жесть. Не в ту сторону меня что‑то уводит, ох, не в ту.

Когда пригоняю в универ её ещё нет. Или есть, но где‑то блуждает со своими старостскими обязанностями. Тут не поймёшь и никак не отследишь. Зато сдерживаю слово, беспрепятственно оккупировав насиженное местечко. Готов даже щебетание пташек за спиной слушать ради новой порции вербальной пикировки, но Бельичевская, с порога заметив меня, спокойно проходит мимо и поднимается на последний ряд. Э, нет. Такого уговора у нас не было.

Подхватываю потрёпанную тетрадь на пружинах, оставшуюся ещё, наверное, со школы и топаю к ней, падая рядом. Ноль реакции, вагон равнодушия. Василиса молча подвигается ближе к вновь дрыхнущему Паштету, чтобы я не касался её плечом.

— Расскажешь, как понимать сей широкий жест? — чтобы лучше её видеть разворачиваюсь вполоборота, для удобства подпирая голову рукой.

— Ты про что? — как ни в чём не бывало отзывается Пятнашка, доставая из рюкзачка, украшенного цветными значками, очечник.

— Про твоё послание и тотальный игнор без объявления войны. Как его расценивать?

— Никак. Написала и написала, — очки в чёрной оправе водружаются на нос. Забавно. Ей идёт. Делают глаза ещё более выразительными.

— Написала, чтобы написать?

— Именно.

Препод входит в аудиторию и народ поспешно сбавляет звуки. Приходится подстраиваться, тоже понижая тон.

— Меня подразнить?

— А что, получается?

— Непревзойдённо.

— Отлично. Значит, я двигаюсь в правильном направлении.

А, то есть это она специально? Типа, хитрая многоходовочка, нацеленная… а, собственно, на что нацеленная? Да не. Больше чем уверен, она сама уже пожалела, что не сдержалась. Хорохорится же так, чтоб в грязь лицом не ударить. Девочки ведь гордые создания. Слабину показывают только когда им это выгодно.

— И что дальше? Будешь баловать меня по праздникам скупыми поздравлениями и анимационными открытками из тт (прим. авт: Тик‑Ток)?

— Может быть, — Пятнашка склоняется над пухлым блоком со съёмными листами, отгораживаясь от меня шторой из волос.

Это она тактично намекает, что всё? Разговор окончен? Не, не пойдёт так. Валяющимся на столешнице карандашом подцепляю пряди. Чтоб не закрывали обзор на пухлые губки и треклятые веснушки, не дающие мне покоя.

— Ты ничего такая, знаешь? — комплимент не ахти какой, но от меня большего ждать и не приходится.

— Знаю. А вот ты не особо.

Ха. Какой комплимент, такая и ответочка. Кусачка. Я в восторге.

— Не прохожу по твоим стандартам?

— Ни по одному из пунктов.

— Например?

— Вежливость. Обходительность. Уважение к собеседнику.

— У‑у‑у, ну прям идеальный мужчина. Нимба над головой у него не должно быть, не? Огорчу, нужный тебе типаж выродился ещё на этапе формирования социума. Не выдержал конкуренции.

— Возможно.

— Тогда может стоит снизить планку и снизойти до простых смертных?

— Нет, благодарю. Лучше одной, чем с кем попало.

Ну… Такая принципиальность, несомненно, похвальна, но она же генерирует и соответствующие выводы.

— Признавайся, ты ещё девственница?

Худые плечи обалдевше вздрагивают, а кончик гелиевой ручки в нерешительности замирает над страницей.

— Это не твоё дело, — прожигая взглядом конспект огрызаются в ответ. Огрызаются, но при этом отлично видно, насколько ей неловко. Знакомый румянец, заигравший на щеках, выдаёт с потрохами.

— Ясно. Значит, угадал, — что ж, удивлён. Удивлён и впечатлён. Такая красотка и до сих пор невинная? Это парни слепошарые, или она неприступная как стены Алькатраса? — Слушай, ну это круто. В двадцать лет и не опробовать всех прелестей секса. Я тебе даже чутка завидую. Такие приятные открытия впереди. Могу поднатаскать, кстати. Предпочтительно на практике, теория в таком вопросе не приветствуется.

— Грубиян.

— Да где грубость? Всё ведь на добровольной основе, никакого принуждения. Ради благого дела. Когда надумаешь, только маякни. Примчу в тот же миг. Обещаю, сделаем всё красиво и нежно.

— Ты мерзкий… И аморальный… И гадкий… И… — дальше эпитетов не подбирается. Видимо остался один мат, но хорошие девочки не матерятся.

— И при этом чертовски обаятельный? — накидываю свой вариант. — Что ж, не самые худшие оскорбления, которые мне приходилось слышать в свой адрес. С ними можно работать. Как там говорят: от любви до ненависти один шаг и всякое такое, да? — придвигаюсь ближе, одаривая её горячим дыханием и практически касаясь кончиком носа миниатюрного ушка с россыпью серёжек‑гвоздиков. — Как думаешь, у нас это сработает, Пятнашка?

Бельичевская не выдерживает и яростно отпихивает меня от себя.

— Ты задрал уже! — разносится гневное на весь кабинет, заставляя всех обернуться в нашу сторону. — И что за дебильная кличка? Я тебе кто, собака?

Не кличка, а вполне себе миленькое прозвище. Собираюсь и ей об этом сказать, но нас перебивает тактичное покашливание преподши.

— Мы вам не мешаем?

— Нам? Нисколько, — великодушно отмахиваюсь. — А мы вам?

— А вы нам самую малость. Не сочтите за наглость, но я была бы крайне признательна, выясняй вы отношения немного тише.

— Да без проблем, — для убедительности дублирую пальцами «ок».

— Премного благодарна. И раз уж у нас зашла такая чудная беседа, не хотите выйти и помочь мне с практической частью материала?

Э, нет. Вот здесь я точно пас. Я пока даже тему не удосужился прочитать на мерцающем проекторном экране.

— Я хочу, — с громким хлопком закрыв блок, Василиса подскакивает на ноги и, не дожидаясь согласия, протискивается к проходу, прихватив вещи. Бросает всё на стынущее от одиночества место в первых рядах и после этого идёт уже непосредственно отвечать. Ну вот, всю веселуху обломали. А ведь день так славно начинался.

Не. Изучение международного этикета делового общения по телефону меня совершенно не вставляет. Как и всё направление в целом, но знакомый, которому я как‑то помог поставить систему с нуля по всему его офису, смог выбить мне место лишь сюда. Бесплатное, но стоящее в ведомости как платное. Согласен. Логика странная, но рабочая.

По поводу сдачи сессии тоже словечко замолвлено. Как «блатному» мне только и надо, что принести парочку курсовых. Для галочки. Полная лафа. Вот я сильно и не парюсь. Этот диплом мне всё равно нужен тупо, чтобы был. «Закончил высшее учебное» звучит лучше, чем имеется «среднее неполное» и два года шараги, которую пришлось бросить.

Никого ж не станет выяснять причин. Незакончено и всё. Восстановиться не вариант, вот и приходится искать альтернативы. Этот факультет вообще не моя тема, но халява на то и халява. Бери что дают и будь благодарен. Работать я всё равно собираюсь по другому профилю.

По сути, мне можно вообще не появляться в универе. Вчера было что‑то вроде визита вежливости: посмотреть, где я «как бы» учусь. И сегодня я совершенно не планировал и дальше тухнуть на парах, но в ход событий вмешалось неуловимое рыжее создание.

Официально заявляю: я здесь исключительно ради неё, а эта егоза при первой возможности слиняла. Только пятки и сверкали. Вот чего, спрашивается, умчалась? Будто домогался, честное слово.

Несложно догадаться, что остаток лекций проходит до унылого тоскливо. Прям ложись к Паштету под бочок и тоже кемарь. Идея заманчивая, но вместо этого залипаю в телефоне, включив через наушники сериал. А ведь мог бы и дома валяться с удобством, вместо того, чтобы отсиживать задницу на жёсткой скамье. Чего не сделаешь ради девушки…

— Наконец‑то, — разминая затёкшую спину, с удовольствием хрущу костями когда даётся отбой и весь муравейник резво принимается копошиться. Сейчас ещё бы покурить и жизнь снова заиграет красками. — Вроде храм науки, но я здесь почему‑то деградирую.

— Аналогично, — широко зевает проснувшийся Паштет.

— Зачем ты‑то сюда прёшься, если всё равно спишь как сурок?

— А как же принимать активное участие в студенческой движухе?

— Где? В кафетерии?

Обалденное времяпрепровождение, ничего не скажешь. Сплетничать и подкрашенный порошок в кипятке хлебать.

— Зачем в кафетерии?! Даешь тусу. Тынц‑тынц. Ты, кстати, пойдешь?

— Куда?

Он сам‑то понимает, что мелет? Как я должен среди этого набора букв хоть какую‑то логическую мысль проследить?

— Хэллоуин, забыл? Наш поток намылился в выходные в клубёшник.

А, ну да. Дебильный праздник, давно превратившийся в законный повод нажраться и словить галюны.

— Ну так пускай мылится. Мне‑то что?

Рот у Паштета как у жабы. Такой же широченный, когда растягивается в улыбке.

— Как что? Васёк тоже там будет.

О‑о‑о. Так это ж совсем другое дело. Что ж он раньше‑то не сказал?

— Где моя повязка на голову?

Прекрасно. Близнецы соорудили из неё рогатку.

— А очки мои круглые с жёлтыми стёклами куда девались? Я их с лета найти не могу.

Супер. Ксюха заиграла. Еле откопала в помойке, что называется у неё мешочком для бижутерии.

— Кроссы, кроссы где?!

Драсте. Папа, у тебя они что делают? Они тебе только на большой палец и налезут.

Ремень за диваном в комнате бабули с дедулей, браслеты в коробе с игрушками. Порой у меня возникает мысль поставить на дверь замок или хотя бы щеколду, чтобы хоть как‑то сберечь имущество от налёта юных мародёров, но каждый раз идея остаётся на стадии идеи. Поставить замок — значит, отгородиться от семьи. А у нас так не положено.

Я лично постоянно тырю без спроса старые шмотки сестры, половину шкафа к себе в норку уже перетащила, и если она мне вдруг когда‑нибудь заявит: куда полезла, это моё… Ну, это будет означать, что мы всё. Разругались вдрызг. Поэтому если мальчишки хотят взять мои сапоги, чтобы поиграть в ковбоев — ради бога, лишь бы ноги не переломали.

— Ну как? — верчусь перед домашними, показывая прикид для хэллоуинской вечеринки.

— Красиво, но не очень похоже на костюм нечисти, — замечает мама, уютно приютившаяся в кресле и вышивающая крестиком.

Ну так‑то да. Это странно, если наряд в стиле «пин‑ап» вызовет ассоциации с нашествием зомби. Это тогда надо звонить неотложку и просить привезти красного бегемота.

— Да ну, — отмахиваюсь, зацепляя пучок шпильками, зажатыми в зубах. Тоже Ксюхины, между прочим. Со свадьбы остались. — Не хочу запариваться. Три часа грим рисовать, чтобы это всё растеклось в шедевр абстракционизма через час в душном помещении?

Не, я не сомневаюсь, что остальные ребята подключат воображение и намалюются кто во что горазд, но просто… нафига? Я понимаю ещё, будь это что‑то вроде тематической ролевой игры, где у каждого отведены роли и заготовлен сценарий — тогда включается азарт стараться, а так? Чтобы тупо поплясать в кумаре сухого дыма? Да ну. Если другим охота, пускай морочатся, а я по лайту отделаюсь.

— Мусь, я тебя умоляю. Какая нечисть? Развратные медсестрички с окровавленным фейсом и похотливые школьницы с клыками вампира — сейчас потолок людского воображения, — фыркает систр, пытаясь скормить сидящей в детском стульчике Буське пюре из брокколи. Мусь — сокращено от «мамусь». Она её всегда так зовёт. И остальных заразила. «Буська» тоже её авторства. А так малявку величают красивым громким именем — Любовь. В честь прабабушки.

— У меня, кстати, старая школьная юбка вроде осталась, — хихикаю я, согласно кивая и проверяя на прочность сооружение на макушке. Попробуй сделать так, чтоб крепко держалось. — Она как раз мне разве что зад и прикроет. Идеально впишусь в обстановку.

— Только попробуй. По этому же заду ремнём и получишь, — не оценивает юмора папа, валяющийся на диване перед теликом. Слух у него, конечно, капец, избирательный. Как «твоя очередь мусор вывозить» так серные пробки наглухо отрезают любые звуки, а как «давно совершеннолетняя доча» утопывает не пойми куда в ночь — мы тут как тут. И это не только со мной. С сестрой та же петрушка, хоть ей уже и тридцатник.

— Да шучу, шучу. Шутка юмора такая. Я ж не совсем тю‑тю, — успокаиваю его. — Мои границы худо‑бедно, но ещё вырисовываются.

— Что безусловно радует моё старое мозолистое сердце, — откликается глава семейства, отпивая из жестяной банки. Он у меня не того, не. Но в выходной может себе позволить чуток расслабиться.

— Короче, сойдет? — уточняю я, щедро фиксируя старания лаком для волос. Из стеклянной дверцы зеркало получается не лучшего качества, но разглядеть себя можно.

Пучок, повязка на голову с бантиком, клетчатая рубашка, завязанная узлом под грудью и джинсы с высокой посадкой — всё цивильно и в рамках приличия. И на антураже. Сказывается профдеформация. Настолько прониклась атмосферой закусочной, что и её стиль переняла на себя, потому что могу спокойно в таком виде и летом выйти за хлебом.

— Отлично. Мне нравится, — даёт добро Ксюха, но почти сразу отвлекается, чтобы подтереть выплюнутые брокколи. — Ну Буся‑я‑я. Это же вкусно, чего нос воротишь?

— Может, и вкусно, но воняет будто скунс сдох, — не могу не заметить и пока в меня не полетел сердитый тапок с пушистой мордой единорога убегаю в комнату.

Осталось придумать, чем себя занять. Элька обещала заехать за мной к десяти. В запасе ещё целый час, а я уже готова. Ложиться нельзя — пригреюсь, потом будет лениво вытаскивать свои булочки на улицу. Садиться читать чревато — могу уснуть, я себя знаю. Так что остаток времени ковыряюсь в ноутбуке, зависнув в своём блоге.

Ну как блог. Живой журнал. Сейчас его считают уже пережитком прошлого и мало кто посещает. Все в основном на Яндекс‑Дзене зависают или в инсте, но мне этот старенький сайт с простым интерфейсом как‑то милее. Читателей немного, но все давно как родные, почти каждого знаю не только по нику, но и по настоящему имени.

Опять же, тут чисто моё, как замена ведению бумажного дневника. Мысли, короткая зарисовка событий, мнение по поводу прочитанного‑послушанного‑просмотренного, архив фоток и т. д… Максимально личное, поэтому я давно закрыла доступ для «гостей». Не нужны мне посторонние, нам своей уютной песочницы достаточно.

И уж тем более не хочу, чтобы кто‑то из универа забрёл вдруг сюда. Потому что им тоже часто перепадает порция оказанного внимания с пряными нотками раздражения. Особенно под конец сессии, когда я бегаю за должниками и напоминаю о рефератах. Будто их зачёт мне нужнее, чем им. Сто раз зарекалась забить и не париться, а всё равно не выдерживаю. Хочется же, чтоб как лучше. И хоть бы одна свинья спасибо сказала.

Последний пост тоже как раз по университетской тематике, причём, что иронично, он всего за несколько дней собрал прямо‑таки всех моих подписчиков. А знаете, в чём, собственно, таится ирония? Пост посвящен… Руслану.

«Хэллоу, ребятушки. Я ведь ещё не рассказывала? У нас тут пополнение в универе. То ещё, конечно. Русланом Рымарем кличут… Или Рымарь… Блин, мне кто‑нибудь уже, наконец, скажет, склоняется его фамилия или нет? Ой, ладно. Хмымарь он, короче. Натуральный. Из той самой породы парней, от которых приличным девочкам стоит держаться подальше.

Циничный, невоспитанный, самовлюблённый. Редкостный засранец с мутным прошлым — ясное дело, лакомый кусочек для половины потока. Девки слюнями уже все аудитории закапали, при том что Русик особо часто на парах и не появляется. Видимо, считает нашу убогую конторку недостойной своего барского внимания.

Спросите, чего это я тут на него батон недовольства крошу? Да потому что НЕ ПОНИМАЮ женской логики. Вот почему так? Почему хамское отношение и «вуаль» загадочности работает на женские умы как триггер? Типа, что: каждая хорошая девочка мечтает, чтобы плохой мальчик был хорошим только для неё? Во всяком случае, худлитература и современный кинематограф нас в этом активно убеждает. Ну а мы ведёмся.

А никого не парит, что жизнь — не кинцо? В реальности такие отношения в большинстве своём скорее закончатся ножом в селезёнке, чем хэппиком. Не спорю, может Рымарь не так плох. Да и со стороны больше тянет на обычного грубияна, чем на абьюзера, но его характер всё равно выдержит не каждая. Или сломается, или пошлёт к чёрту.

Снова‑таки, почему меня от этого так бомбит? Ну хотят дурочки чистой и светлой любви, флаг им в руки и бутылёк корвалола на удачу. Как бы, НО… Дело в том, что и я оказалась втянута во всю эту историю. Не в смысле, в любовную секту вступила и теперь перед сном молюсь бюстику Рымаря (ь?), а в том смысле, что Руслан решил…

Ой, если честно, я понятия не имею, что он там решил. Это и напрягает. Несмотря на то, что у нас с ним изначально всё пошло в негативном ключе, я, как и остальные дурёхи, ловлю себя на мысли, что любопытство‑то, зараза, просыпается! Охота ж понять, что он за фрукт такой перезрелый. Вдруг, не такой гнилой…

В общем, мне просто необходима хотя бы капля смысла среди этой абсурдности. Вразумите меня, пли‑и‑из. Ломиком по затылку тоже годится. Главное, чтоб подействовало».

Пост большой, а комментариев ещё больше. От которых я просто в осадок выпадаю, чесслово. Часть‑то я ещё с утра прочитала, а тут и новенькое подоспело:

Mrs.Panda: «Фотку в студию!»

ImMoRTaL: «Поддерживаю! Фото на базу. Хотим тоже заценить крашика. Я заочно влюблена. Обожаю бэдбоев».

Cuddlies: «Это до первого удара головой об батарею за пересоленный суп».

ImMoRTaL: «Та не‑е‑е. За суп социопаты лупят».

Cuddlies: «А бэдбои что делают?»

ImMoRTaL: «Красиво прессом играют, чтоб слюнки текли».

Cuddlies: «Слюни и после батареи будут течь. Чок‑чок‑чок, я у мамы овощок».

Funny Bunny: «Лол. Девки, я с вас ору: D».

Juliet Must Kill: «Your_Vasya, замути соцэксперимент и проверь на практике, можно ли перевоспитать такого персонажа»

‑Crazy Cat‑: «Your_Vasya, не слушай куриц. Держись от него подальше»

‑Crazy Cat‑: «З.ы. Но фотку скинь».

Класс, девчат. Просто пушка. Вы мне прям очень помогли. Спасибо, мои хорошие. Простите, отвечу всем потом. Пока котелок не шибко варит, так что лазаю по страничкам других, выискивая свежачок. Социальная паутина засасывает как пылесос, глазом не успеваю моргнуть, Эля уже кидает боевой клич: мол, я на месте.

Накидываю на плечи джинсовку, быстренько чмокаю на прощание всех, кто ещё не спит и, прячась от не так давно заявившегося в нашу полосу осеннего ветра, поспешно прыгаю в купленную однокурснице заботливыми родителями новенькую Вольво.

С Эльвирой Короленко нас сложно назвать подругами. Мы общаемся только потому что учимся вместе. Слишком разные интересы, слишком разные вкусы, слишком разные планы. Она собирается удачно выскочить замуж, чтобы летать раз в два месяца в Дубай и никогда не работать, я же уже записалась на летнюю практику по специальности.

В общем, нам с ней по пути ровно до защиты диплома. Обе это прекрасно понимаем и обеих это устраивает, поэтому проблем не возникает. А если тщательно фильтровать половину льющейся из Эльки дребедени и не обижаться на размышления о «нищих», к которым по умолчанию приписываются все те, у кого в кошельке не лежит тысяч двадцать на «всякую мелочёвку» ежедневно, то и вовсе прекрасно. Двадцать косарей, ага‑ага. У меня такая сумма бывает строго один раз в месяц. Когда зарплата на карточку падает.

— Как думаешь, новенький придёт? — темы скачут, как и извилины в голове Эльвиры, которым слишком просторно в черепной коробке без серой жидкости. Только что она рассказывала какие «классные» часики купила себе в ювелирке, а теперь вдруг резко Рымарь вылез.

— Вряд ли он вообще в курсе, что у нас вечеринка, — от чего я лично испытываю невероятное облегчение.

— В общем чате сегодня только все и гудят о ней.

— Только его нет в общем чате.

— А, блин. Точно, — вспоминают, разглядывая себя в зеркале заднего вида и подтирая алую помаду в уголках искусственно окровавленных губ. Мёртвая горничная‑искусительница, блин. Лучше бы за дорогой смотрела, а то мне становиться мёртвой девочкой «пин‑ап» пока не очень хочется. — Жалко. Он такой симпатяшка. Я бы с ним замутила.

Вопрос: «зачем» предусмотрительно не задаю. Очевидно, что Руслан ягодка не с её поля, не тот у него финансовый уровень, но, вероятно, на данный момент это не столь важно. Логика Короленко проста и незамысловата: строить крепкую ячейку общества, основанную на валютной любви ещё рано, значит можно и развлечься для души.

— Так за чем дело стало? — равнодушно отмахиваюсь. — Аркань необъезженную лошадку.

Клячу хабалистую, если точнее.

— Да не хочет арканиться. Буквально вчера ему предложила: мол, так и так, как смотришь на приятный вечерок с продолжением…

Она замолкает, явно не спеша заканчивать фразу.

— А он?

— Ухмыльнулся, прицыкнул и молча ушёл.

Ооо. Всё, теперь категорически настаиваю: Эля, пускай, и расстроена, а я вот рада, что его с нами не будет. Не нужен он. Никто не посягает на моё личное пространство, никто не давит на психику, пошлых шуточек, опять же, никто не отпускает. Можно спокойно фоткать отрывающийся на танцполе разукрашенный народ и клуб в целом.

Зря что ль таскаю с собой полупро фотик, который мне подарили на прошлый ДР? Люблю спонтанные кадры, а камера телефона не передаёт того эффекта, который нужен. Да и по качеству уступает. Только изгадит результат пикселями.

С украшениями заведение прям от души постаралось. Паутина, тыквы, летучие мыши под потоком, мрачное освещение, праздничные коктейли таких стрёмных видов, что я бы не рискнула их пить. Снимки получаются очень колоритные. Даже обрабатывать потом цветокоррекцией не надо.

Отличный сопроводительный материал для следующего поста с размышлениями о том: было бы круто или не очень, украшай мы свои подъезды и дачные участки подобной атрибутикой, как делают это на западе? На Новый Год же украшаем, а как было бы прикольно, бегай от дома к дому детвора с коронным: кошелёк или жизнь?

Сквозь объектив вылавливаю красочные моменты. Кто‑то позирует охотно, приняв меня за клубного фотографа, другие отворачиваются, не желая попадать к на чужую карту памяти. Да и пожалуйста. Меня больше интерьерные детали интересуют, чем портреты.

Вон, кто‑то, скорее всего бармен, додумался выставить на стойке тыкву с прикольным вырезанным лицом, пьющую из соломинки забытый кем‑то стакан с виски. Смотрится круто. Довольная собой разглядываю получившийся результат на дисплее фотика. Прям идеально на заставку ноутбука.

— Привет, Пятнашка, — сквозь миксованную долбёжку доносится до моего уха знакомый голос. От неожиданности резко разворачиваюсь и… с разгону заезжаю фотоаппаратом по лицу Руслана.

— А‑а‑ауч, — скула надсадно скулит, приняв основной удар. Носу тоже досталось, но не катастрофично. До картофелины не раздуется. — Я, конечно, догадывался, что ты мне будешь не рада, но не до такой же степени.

— Извини, — сочувствующе кривится Бельичевская скорее из вежливости, нежели действительно раскаивается. — Я не специально.

— Надеюсь, — на всякий случай проверяю челюсть. Не крошится, функционирует. Отлично. Живём дальше.

— Сам виноват. Нечего подсовываться.

— Согласен, мой косяк, — не спорю, с одобрением разглядывая её прикид. Моё почтение. Она всё ещё меня не разочаровывает. — Недурно смотришься. Я правда думал, будет что‑то посексуальней, но всё равно красавица.

— А ты тогда кто? Чудовище?

— А что, похож?

Вроде не очень. В ростовую не обряжался. Вообще ни во что не обряжался. Зачем? В шута поиграть вместе с остальными?

— Ага. На прилизанное чудище, добравшееся до расчёски. Это ты в честь праздника прихорошился?

Так, не понял. Хвост‑то мой её чем не устраивает? В смысле, обычный хвост. На башке. Не который из задницы растёт, как у некоторых девиц сегодня. Шаловливые тигрицы нашлись. Кошачьи усы нарисовали, а настоящие сбрить забыли.

— Не нравится?

— Да как‑то ровно, веришь — нет? — равнодушно пожимают худеньким плечиком, собираясь уйти. Не‑не‑не, не прокатит. Я на это сборище фриков припёрся исключительно ради тебя, Пятнашка. И так просто ты от меня не избавишься.

Ловлю её покрепче, прижимая спиной к груди. Чтоб не вырвалась, а то извиваться тут же начинает как муравей под лупой.

— Отпусти!

— Зачем?

— В смысле, зачем? Потому что мне неприятно.

— Неприятно, когда тебя обнимают?

— Ты меня не обнимаешь. Ты меня лапаешь.

Я оскорблён. Она меня за кого принимает? За прыщавого старшеклассника в сексшопе?

— Лапают — это когда за сиськи мацают, хлюпая слюнями, — резонно замечаю, дразняще поглаживая обнажённый участок кожи, неприкрытый у неё одеждой. Ага, чувствую как забегали мурашки. И она наверняка чувствует своей очаровательной попкой как у меня тоже кое‑что «забегало».

— Отпусти.

— Не а. Считай, это моральная компенсация за нанесение телесных повреждений. Сто пятнадцатая статья, так на минуточку.

— Не понаслышке знаешь?

Кхм. Не понаслышке. Но ей об этом знать необязательно.

— Я много чего знаю. И много чего умею, — склоняюсь к её уху, едва уловимо касаясь мочки губами. — Если бы ты только позволила… — насмешливо подцепляю пальцами край джинс, будто собираюсь реально под них нырнуть, на что меня испуганно перехватывают за запястье, тормозя.

— Хватит! — а девочка начинает злиться. — Если неймется залезть к кому‑то трусы, выбери того, кто не против. И отвали уже, наконец, от меня. Лучше с Элькой сходи на свидание, она так и рвётся.

Элька, Элька, Элька… Это она про кого? По именам я мало кого успел на потоке запомнить. Точнее, и не старался.

— Что за Элька? — не, сдаюсь. Такой не знаю.

— Та, что в открытую палит нас с другого конца зала. И, видимо, оставит мой холодный труп в лесу, вместо того чтобы отвезти домой.

Прослеживаю за взглядом помрачневшей Василисы.

— А, ты про эту жадную кобру с глазами гиены? — я не брезгливый, но здесь едва не передёргивает. — Благодарю, но нет. Потасканный товар меня не интересует. Больше чем уверен, там уже клейма ставить некуда, всё помечено.

— Ну так, а кем помечено? Такими же как ты, — моя егоза не прекращает попыток вырваться на свободу. Неугомонная. Не дожидаясь пока мне опять шарахнут фотоаппаратом по морде, перехватываю её покрепче под грудью и приструняю поцелуем в шею. Мигом присмиряется. Но дерзкий язычок упрямо продолжает колоть острыми иголочками. — спрос рождает предложение. Сами используете нас, пудря мозги, а потом мы для вас слишком «потасканными» становимся.

— Хочешь сказать, твоя подружка раздвигала ноги исключительно по большой любви? А вот у меня сложилось впечатление, что она обычная шлюха.

— Тебе бы хоть немного такта. Всё же говоришь о девушке.

— Если некоторые барышни не уважают себя, почему их должен уважать я? Нет, Пятнашка. Девушки делятся на два типа: те, кто позволяют использовать себя и те, которые… не позволяют. И первый тип я презираю. Ненавижу слабых и бесхребетных. Тех, что прогибаются перед другими, забывая о достоинстве и гордости.

— А кого не презираешь, позволь спросить? Тебе же плевать на всех и всё. На учёбу, на однокурсников, на преподавателей, на правила хорошего тона.

— Всё так да не так, Василиса, — её тело так окаменевает, когда я обращаюсь к ней по имени. — На кое‑что мне не плевать.

— На себя?

— На тебя, — мой нос буквально утыкается в её волосы, пахнущие… хвоей? Да ладно? Запах обалденный, сразу вспоминается детство в военном городке. Беззаботное и счастливое. — Ты идеально вписываешься под мои стандарты.

— Сожалею, зато ты в мои стандарты не вписываешься, — ойкаю, когда мне без предупреждения наступают со всей дури на ногу и, пользуясь секундным замешательством, вырываются из плена.

Маленькая выдерга убегает за столик к своим. Рассчитывает, что я не увяжусь следом? Ха. Да она плохо меня знает. Получаю прямо‑таки физическое удовольствие, наблюдая за её реакцией. Столько недовольства в этих поджатых кукольных губках. Они завораживают.

Василиса не рада, зато эта её Эля в экстазе от моего появления. Подтягивает сползающий с нулёвки корсет, спихивает с соседнего места какого‑то вымелированного чувака, косящего на попавшего под дождь из серной кислоты скелета, и с кокетливой улыбочкой приглашает меня разделить с ней диван.

Да запросто. Усаживаюсь практически напротив Пятнашки, удобно закинув локоть на изголовье. Отличная позиция, чтобы брать непреступную крепость измором. Слежу за ней неотрывно, изредка отвлекаясь на заказанный капучино.

Пока я любуюсь как рыжик давится соком, нервно ёрзая на месте, другие наблюдают за нами с язвительными перешёптываниями. Похрен. Абсолютно по барабану. Главное, чтоб не мешали. Как Эля, снова и снова пытающаяся перетянуть одеяло внимания на себя. Какая же надоедливая.

— Долго будешь натирать мою коленку? — в какой‑то момент не выдерживаю, резко оборачиваясь к ней. — Не то что в молоко, вообще мимо мишени. Успокойся и отвали.

Девица оскорблённо тушуется под дружный гогот «настоящих друзей», я же добиваюсь желаемого. Скилушечка терпения Бельичевской явно не наработана. Её хватило всего на четверть часа.

— Знаете, что? — сдаётся она, подбирая со спинки стула джинсовку. — Вы отдыхайте, а я поехала.

— Куда?

— Время ещё детское.

— После полуночи только всё начинается.

— Не дури, оставайся, — сыпется со всех сторон.

Умолкните и хлестайте своё дешёвое акционное пойло дальше! Советчики нашлись. Хочет свалить — пускай едет. Я только этого и добиваюсь. Так что едва она, комкано попрощавшись, уходит, подрываюсь следом. Пока проталкиваюсь через толпу пляшущих Битлджусов, теряю её из виду, но быстро нахожу на улице.

Стоит неподалёку от занавешенной шторой из сигаретного дыма курилки и ведёт беседу с местными таксистами. Таких персонажей, в основном нерусской национальности, топчется на обочине не меньше дюжины.

— Эй, красавица, куда надо? Давай подвэзу. Нэдорого.

— Недорого — это сколько? Слиток золота за километр? — интересуется Пятнашка, прекрасно знакомая с заоблачными ценниками частных бомбил. Да каждый городской житель знаком с их накрутками.

— Зачэм слиток? Обижаэшь. Поехали, договоримся, — самый шустрый настойчиво пытается подтолкнуть её к своей развалюхе с кривыми шашечками и вмятым боком.

А не совсем ли оборзел? Намереваюсь вмешаться, но даже дойти до них не успеваю. Василиса прекрасно справляется сама.

— Дядя, давайте без рук. Иначе поедем сразу в полицию. Заявление о домогательстве писать.

Угроза работает.

— Какие домогательства, э? Я же как лучшэ хотэл. Нэльзя дэвушкам красивым одной по ночам хадить.

— А вот это верно замечено. Не прикопаешься, — ровняюсь с Пятнашкой, забираю у неё телефон, по которому она уже едва не заказала машину в приложении и, не тормозя, ухожу за угол, где оставил мотоцикл.

Не оборачиваюсь. И так знаю, что она бежит следом. Ещё б не бежала.

— Телефон верни!

— Верну. Когда отвезу тебя.

— Я ведь говорила, что никуда с тобой не поеду.

Ага. А вот и моя металлическая зверюга. Хорош, красавец! Конфетка. Даже ночью переливается глянцем.

— Не выпендривайся, — седлаю мотоцикл, протягивая ей шлем. Нихрена. Упирается рогами, сердито скрестив руки на груди. Ок. Попробуем по‑другому. — Ну и пожалуйста, тогда оставлю аппаратик пока у себя, — спокойненько лезу в её смартфон, проверяя наличие кодового шифра. Но не нахожу. Опрометчиво с её стороны. — Чудно, не запаролен. У тебя там есть горячие фоточки в стиле Ню?

Телефон с яростным визгом пытаются отобрать, но мои руки однозначно длиннее. Прыгай — не прыгай, только стремянка и поможет.

— Рымарь, последний раз предупреждаю! Отдай или…

— Или? Зацелуешь до смерти? Я согласен.

Вижу, как сильно ей хочется меня послать. Как слова так и рвутся наружу, но… волшебная коробочка. Всё упирается в неё. Разумеется, я не стал бы ковыряться в чужих вещах, но Василиса очевидно другого мнения.

— Отдай.

— Отдам, — повторно протягиваю шлем. — Когда выполнишь, что прошу.

— Просишь или требуешь?

— Требовательно прошу. Иначе твоя волшебная звонилка останется у меня в заложниках, — для убедительности убираю его в карман. Штанов. Если полезет с обыском, хоть совмещу с приятным. — Решай.

Мычат, топают ногой, яростно втягивают ноздрями воздух, а толку? Очевидно же, чем всё закончится. Можно ломаться сколько угодно, но у неё нет выбора. И Бельичевская это прекрасно понимает, а потому с рыком раненого, но очень милого телёнка отбирает шлем, с вызовом нахлобучивая его на голову.

— Видишь, какой ты можешь быть сговорчивой, если захочешь, — снимаю с себя косуху, протягивая ей. — Тоже накинь сверху. В твоей поддергайке на скорости продрогнешь до костей.

— Надеюсь, ты в курсе, для чего расставлены дорожные знаки и что они означают? — бубнят раздражённо, усаживаясь сзади и послушно застёгивая до горла молнию.

— Надейся, — рывком снимаю мотик с подножки и завожу движок. — И держись покрепче.

Забрать из клуба. Выполнено.

Узнать домашний адрес. Выполнено.

Довести до ручки. В процессе.

Напроситься на кофеёк…

Хм… Не, для этого рановато. Боюсь, кофеёк мне просто-напросто снова выплеснут в лицо, а ему и без этого за сегодня досталось. Так что не станем форсировать события. На данном этапе вполне достаточно и того, что она всю дорогу стискивает меня со всей своей хрупкой силой. Разве что ногами не обхватывает и то лишь потому, что несподручно.

К сожалению, такой прилив нежности идёт вовсе не от искренности душевных порывов, а всего лишь из-за страха грохнуться на скорости. На каждом повороте позади меня то и дело приглушённо взвизгивают, но держится Пятнашка молодцом. Многие во время крутых поворотов неосознанно накреняются в одну сторону с мотоциклом, что как раз чревато падением. Азы физики никто не отменял. Но ей хватает ума удерживать равновесие и сохранять баланс.

Подъезжаем к высокому бордовому забору с автоматическими воротами. Забавно.

Две стороны цельные, глухие, зато третья сетчатая. Четвёртой с этого ракурса не вижу, но один хрен непонятно, для чего нужны первые две, если всё равно всё нараспашку. Если это попытка отгородиться от людей, то какая-то неудачная.

Мотор глохнет и, едва под Бельичевской перестаёт дрожать сидение, она спрыгивает с него как ужаленная, запутываясь в дрожащих коленках.

— Это был первый и последний раз, слышишь? — стягивая шлем, швыряют его мне трясущимися руками. — Больше никогда и ни за что. В падающем самолёте безопасней, чем на твоём корыте.

— Слышь, не оскорбляй малышку. Меня сколько угодно, а вот её не стоит, — любовно поглаживаю по рулю. — Ч-ч-ч, не слушай. Это она ляпнула не подумав.

Никакое ты на корыто. Ты у меня хорошая.

— Она — может быть, а вот ты суицидник!!! Светофоры, по-твоему, для красоты по городу натыканы?!?

— А что, нет? Я думал, чтоб огоньки красивые горели, — язвительно поддакиваю.

— Ты опасен для социума!

— Я опасен только для себя. Социум может спать спокойно. Для того его и игнорирую.

И вообще, пускай не катит бочки. Пару светофоров я не пропустил, там было нельзя, слишком не просматриваемый и потенциально опасный участок. Остальные же особой роли не играли. Я ж видел, можно или нельзя гнать. А она делает из меня прям какого-то чокнутого камикадзе.

Не, я не спорю: себя реально не шибко жалко, ну размажусь по асфальту и размажусь, а вот к грузу всегда отношусь бережно. Всё-таки ответственность за чужую жизнь. Да и мне выше крыши хватило судебных разбирательств. Возможность повторения эпопеи не воодушевляет.

Пятнашка требовательно протягивает руку раскрытой ладонью вверх. Послушно трясу её за кончики пальцев в недорукопожатии. На что злятся и, хмуро вырывав, протягивают снова в том же жесте.

— Телефон.

А-а-а. А я-то надеялся.

— Вот чё ты начинаешь? — разочарованно вздыхаю. — Нормально ж всё было.

Ночь, звёзды, выхлопные газы. Романтика.

— Телефон. Ты обещал.

Ну да. Обещал.

— Да держи-держи. Обещал — выполняю. Для протокола: без особой охоты, — вручаю ей обратно смартфон. Только этого и ждёт вредина. Получает желаемое, резво разворачивается на пятках и ускакивает к калитке. — Ничего не забыла? — окликаю, пока окончательно не сбежала.

— Дать тебе пендаля?

Слово даю, рано или поздно я направлю её язык работать совсем в другое, более полезное русло.

— Не боишься получить в ответ?

— Ты ещё и девушек бьёшь?

— В воспитательных целях разве что. Слегонца, — задумываюсь, накидывая в уме варианты. — Свернуть в узел и сделать ата-та — это запросто. Связать опять же можно.

— Тебя бы кто связал. И кляп вставил, — фыркают в ответ, берясь за ручку.

— Повторяю: ничего не забыла? — торможу её повторно.

— Ждёшь «спасибо»? За что? За первую седину?

— Благодарности оставь себе. Пригодятся другим.

— Тогда чего надо?

Слезаю с мотоцикла, подходя к ней вплотную. Василиса отступает, но позади, вот неудача, обнаруживается препятствие. Саму себя загнала в угол. А как занервничала.

Вся аж сжалась, но стреляет взглядом на поражение. Мол, только попробуй. Укушу, отгрызу, наплюю. Столько вызова в этих больших зелёных глазах, цвет которых легко разглядеть даже при скромном освещении одинокого дальнего фонарного столба.

Ведьма. Натурально. Не знаю, как она это делает, но мой внутренний магнит рядом с ней сходит с ума, не понимая какая полярность ему досталась. Ты притягиваешься или отталкиваешься, девочка? Ведь смотришь на мои губы не отрываясь, в ожидании, но если они коснутся тебя, не позволишь. Не позволишь же?

Нет.

Подсознательно уже готовишься и, возможно, даже хочешь, пускай из заурядного любопытства, но будешь артачиться. А у меня от твоей строптивости все стопы срываются к чертям. Взять бы и…

Вместо этого лезу в карман всё ещё надетой на неё кожанки за пачкой сигарет.

— Если нравится, можешь оставить себе. Тебе идут мои шмотки, — подмигиваю ей с усмешкой.

В ночной тишине дачного посёлка слышится слабое девичье «ш-ш-ш». Будто шарик сдувают. Пятнашка торопливо раздевается, что не очень просто в ограниченном пространстве. Ловлю раздосадовано брошенную мне косуху.

— А ты что, целоваться хотела? Можем и поцеловаться, я только за, — для убедительности вытягиваю губы трубочкой.

— Пошёл ты, — бросают мне гневно и скрываются за забором, громко хлопая стукнувшимся об металл язычком замка.

— Нет? А жаль. Ну ладно, в другой раз, — отвешиваю напоследок, уверенный, что она ещё не ушла и прекрасно слышит меня за баррикадой. Тишина. Ну и ладно.

Выуживаю зубами сигарету и чиркаю зажигалкой. Перекурим, и домой.

Обратная дорога проходит на кураже. Настроение отличное, усталости нет, можно немного и поработать. Благо с вариантами вроде как начинает наклевываться. Во всяком случае меня попросили замутить тестовую прогу, чтобы посмотреть, на что я гожусь, но там как нехрен делать. Уж на этом я собаку съел. Столько-то зубрить самоучители и засматривать до дыр онлайн-курсы.

Оставляю железного друга возле подъезда и поднимаюсь в квартиру. И вот тут взлетевшая было планка дофаминов стремительно ползёт вниз. С порога унюхиваю запах спирта. Какой бы это не был элитный алкоголь и какими ароматическими добавками он не был нашпигован, я всегда чувствую лишь запах спирта. От которого на одних рефлексах начинает тошнить. Именно поэтому сам не пью. Н и к о г д а.

Лучше укурюсь до нирваны, но ни капли в рот.

В коридоре валяются стоптанные мужские ботинки, на вешалке висит потасканная дутая куртка, какие бывают у дворников и заправщиков. Из кухни слышу голоса, по которым дальше играть в угадайку уже не требуется. Привычная картина не заставляет себя ждать: на полу красуются пустые бутылки самого дешёвого шампанского и такой же дешманской паленой водяры. На столе валяется коробка с надкусанными конфетами и ещё одна вскрытая беленькая.

Мать сидит уже никакая. Глаза мутные, лицо серое. Рядом пошатывается на табурете бомжеватого вида мужик, тоже прилично надравшийся. Я, кажется, видел его пару раз в подъезде. Живёт на первых этажах. Здрасти, млять, я ваш сосед.

— Дарова, — салютуют мне стаканом, пока пропитые глазёна алкаша с трудом пытаются сфокусироваться. — А мы тут, ик, общаемся…

Как там учил психиатр? Считаем до трёх, чтобы не довести до бытового убийства.

Раз. Два. Типа, три… Не помогло. Молча закатываю рукава. Чтоб не мешало.

Отработанная годами схема.

— Русечка, не надо, — блеет едва разборчиво мать, когда костлявый зад гостя отрывается от табуретки. Чё-то верещит, брызжа слюной, но у меня в такие моменты звуки автоматически отключаются. И желание рассыпаться в угрозах.

Как показывает практика, наутро потом всё равно их не вспоминаешь. И кто морду тебе разбил тоже. Результативнее подождать опохмела и вот тогда доходчиво объяснить, что данный адрес стоит ради собственной безопасности навсегда забыть.

Открытая входная дверь ждёт салюта. В полёт отправляется сначала гортанно всхрипнувшая неповоротливая туша, с кряхтением встречающая физиономией грязную плитку лестничного пролёта, а следом и его манатки. Запираются замки.

Мусор, говорят, на ночь выбрасывать нельзя, но я в приметы не верю.

— Русечка, прости, — мать выползает ко мне бледной тенью. Единственные яркие краски — аляпистые узоры на халате.

— Спать. Живо.

— Я не…

— Спать. ЖИВО.

Жду пока тело послушно скроется в комнате, а пружины старого дивана заскрипят подтверждая, что упали именно на него, а не мимо. Только после этого иду на балкон за тазом. Пригодится и не единожды. Теперь всю ночь придётся караулить её, чтоб рвотой не захлебнулась. Зашибись. Не дай бог очередной запой.

Неделю. Он не появляется в универе почти всю следующую неделю. Не то чтобы меня это очень волнует, но… Да ну блин, он же лихачит как придурошный, а если что-то случилось? Правда тогда, наверное, учебка была в курсе. Хотя… С какой такой радости Рымарь стал бы кому-то докладываться? Мы ведь для него шелуха.

Стоп, а как бы он сказал, если бы его, допустим, грузовик переехал?

Тьфу.

Бельичевская, вот тебе-то какое дело, а? Тебе на него оранжево, фиолетово, сиренево и далее по цветовой палитре. Окстись и прекрати каждый раз искать его взглядом, заходя в аудиторию. На тебя и без того косо таращатся. Все ж знают, что мы тогда уехали вместе из клуба. Откуда-то.

Один, видимо, увидел и быстренько передал по цепочке. Элька вовсе на меня теперь обижена, будто я её самолично бортанула. Вообще превосходно. Ко мне-то какие претензии? Я не совершила ничего того, за что мне должно быть стыдно. Не совершила же? Но отдуваюсь в одиночку. И где справедливость, я вас спрашиваю?

Руслан, как явление Христа народу во время крещения, нарисовывается лишь в четверг. Вернее, как нарисовывается: до лекций так и не доходит, но я случайно пересекаюсь с ним в бухгалтерии.

Декан просила проставить печати, я пошла, ну а там он. Склонившись над столом, заполняет какие бумаги. Стоя, в косухе своей треклятой, выставившей меня полной дурой, и с зажатыми в кулаке ключами от мотоцикла. Будто заскочил мимоходом и задерживаться не собирается.

— Привет, — здороваюсь исключительно из вежливости. Воспитание, куда б деваться.

— И тебе, — всё, чем меня удостаивают — небрежным кивком. Класс. Именно так, по всей видимости, и должны общаться парни с девушками, которых совсем недавно зажимали в углу.

— Неслабо ты загулял.

— Был занят.

— Чем-то, что важнее учёбы?

— Да.

— Самолюбованием? Зеркало ещё цело или уже треснуло от твоих страстных поцелуев?

— Твою мать! Бельичевская, харе лезть под руку! — зычно рыкают, агрессивно перечёркивая всю строчку.

Ок. Отвлекаю, усекла. Но голос повышать не надо. Ещё пни, чтоб под ногами не путалась.

— Как скажешь, — дожидаюсь пока мне проштампуют всё, что велено, сгребаю документацию и молча ухожу.

Думала, на том и закончится, да как бы не так. Нагоняют у лестницы.

— Пятнашка, не обижайся. Я слегка на взводе последние дни.

— А у меня ПМС, — не считаю нужным останавливаться, так что отвечаю на ходу. — Однако я ни на кого не срываюсь.

— Согласен-согласен. Ну сорри, погорячился, — ух ты, Руслан Рымарь знает волшебное слово? Где выискал? В списке ста запрещённых из буклетика «Как стать плохишом за семь дней»? — Ну я ж извинился, — перегибаясь через перила бросают мне вслед оскорблённо.

— Не мешаю, как и велено, — благосклонно отмахиваюсь, скрываясь из виду.

Камон. Не пускать же на радостях фейерверки. Я от него как не ждала ничего, так и не жду. Поэтому по барабану. Только блин: я ж ему до сих пор не отдала зачётку со студаком. С этими его недоприставаниями каждый раз напрочь забываю. Правда ему не особо и надо, смотрю. Ну и чёрт с ним. Пригорит к экзаменам, сам заберёт.

Возвращаться не стану.

— Клоуны, — тем же вечером валяюсь на кровати с бабулей в их с дедом спальне.

Она уже с час режется в подкидного дурака на новеньком андройде, пытаясь обыграть онлайн какого-то десятилетку из Стамбула, если верить аватарке. Бабуля злится, ругается, но раз за разом продувает шпане, промазывая пальцем по электронным картам.

Я лежу у неё под крылышком и залипаю в инсте, листая новостную ленту, забитую назойливой рекламой брендовых шмоток. Откуда только вылезают? Я ж никогда не перехожу по ссылкам, а те все лезут и лезут. Спамили бы чем поинтересней уж тогда.

За стеной слышно как горланят и с топотом носятся по дому близнецы. Сегодня они индейцы, а моей подвеске с перьями настал кирдык ради великой цели — стать головными уборами.

Через открытую дверь с кухни тянется аппетитный аромат томящегося в духовке мяса, от которого в предвкушении урчит живот и текут слюнки. Скоро мама с Ксюхой позовут всех ужинать, но с такими запахами ожидание превращается в сплошную муку.

За окном периодически мелькает вернувшийся и тут же отправленный гулять с коляской по заднему двору папа. Буське необходим свежий воздух, тишина и промежуточный часовой сон, но несмотря на семью горлопанов она никак не может привыкнуть спать в шуме. Что сильно озадачивает сестру. Кирюха с Никитой в этом плане беспроблемные. Могут где стоят, там и вырубиться. Хоть в набаты греми, не почешутся. И так с рождения.

Все при делах, короче, а мы, откосив от обязанностей, ловим релакс. Под музыкальное сопровождение прыгающих на экране современных «звёзд» шоу-бизнеса.

В их сторону и высказана, собственно, претензия. Идёт повтор какого-то концерта, хотя тот больше напоминает парад несуразности.

В желании переплюнуть друг друга по эпатажности у местного селебрити явно потёк краник. Одна в перья вырядилась, другая вовсе практически голая выперлась на сцену, третий нацепил на себя какие-то мягкие игрушки, напоминая стенд в тире, четвёртый физиономию татуировками изрисовал, пятый… с пятым вообще мутно: то ли мужеподобная баба, то ли женоподобный мужик. Вот зачем парни красят ногти?

Что за мода такая дурная?

— Да ладно. За те деньги, что они зашибают, я бы тоже так скакала и задом вертела, — миролюбиво замечает бабуля.

Она у меня продвинутая, это да. Современную моду не хает, на ютубе и в Тик-Токе зависает чаще меня. Даже страничку в соцсетях себе намутила, каким-то образом откопав своих давно засахарившегося одноклассников. Тех, что живы и здоровы пока, по крайней мере.

— Ага. И мной бы гордились, выпрись я в одних трусах получать награду?

— В купальнике ж по пляжу ходишь летом.

— То пляж, а это федеральный канал.

— Верно. Продефилируй ты у речки, за это не заплатят.

— Аргуме-е-е-ент. Значит, решено. Летом начну продавать билеты на входе. Как думаешь, бизнес быстро в гору пойдёт?

— А то как же. Ты у меня девка видная.

Это всё шутка, конечно. Бабуля пускай и шарит в теме, но первой меня прибила бы, обрядись я как прости-господи. Это на остальных ей ровно, не её ж внучки. За тех внучек пускай краснеют другие бабушки.

На том и решаем, возвращаясь к прерванным занятиям.

— Куда дед умотал? — ещё минут через десять вспоминаю, что в кресле-качалке никто не похрюкивает в полудрёме.

— Да к соседям ж пошёл, баню помогать достраивать. До Нового Года хотят успеть, — бабуля отвлекается на очередное пиликанье моего телефона. — Это кто там тебе так рьяно написывает?

— Никто, — безразлично смахиваю всплывшее окошко с сообщением от Руслана.

Какое уже по счёту? Девятое, десятое? Оживился. То неделю думать про меня не думал, а сейчас опять шило в причинном месте заиграло. Попалась на глаза, называется. Напомнила о себе.

— И чагось этот никто тебе сердешки шлёт? — хитренько интересуется та, подключая акцент бывалой подъездной сплетницы. Всегда так делает, когда унюхивает что-нибудь интересненькое.

— У старушек ушки на макушке, а? Подглядывать нехорошо.

— Я не подглядываю. Я бдю. Давай выкладывай, кто такой и с чем его едят?

— Ни с чем. Он несъедобный.

— А хочет чего?

— Да если б я знала, — уклончиво пожимаю плечом, хотя наружу так и рвётся: «бытует мнение, что мою девственность. Но это не точно».

«Ещё не спишь?»

«Дуешься?»

«Пятнашка, выходи играть».

«Серьёзно говорю, выходи играть».

И всё это приправлено рандомными анимационными стикерами.

Бессмысленными и беспощадными. Или Дарт Вейдер с джедайским мечом несёт в себе какой-то сакральный смысл, который я, деревня такая, не понимаю?

И пытаться не собираюсь, избрав самый практичный метод: тотального игнора.

— Идут, — замечает бабуля, но я и сама слышу скрип петель, шорох заезжающих шин и детское агуканье. Закончилась лафа. Ща припрягут развлекать юную царицу.

Уже направляются к нам.

— Эй, Васёк, — папа появляется на пороге с мелкой на руках. — Выйди на улицу.

— Зачем?

— К тебе там гости.

Гости… Что-о-о???

«Выходи играть».

Нехорошее предчувствие выпускает щупальца, впивающееся в виски присосками.

Да не. Не может быть. Не станет он светиться перед моими предками. Это скорее всего Вовка из соседнего дома. Он в городе живёт, сюда приезжает редко своих навестить, но каждый раз подкатывает лыжи по мою персону.

Вовчик прикольный и в целом вполне себе симпатичный, особенно его Ауди чудо как хороша, но я его знаю с песочницы и ещё не забыла как он пробовал на вкус кошачье… ну оно самое.

Так что бррр, спасибо, но целоваться меня с ним совсем не тянет. Даже на заднем сидении его машинки. Хотя, вероятно, зубы после того случая он чистил неоднократно. Потому что если нет… ну тогда это странно и есть резон обратиться к специалисту.

Без особого воодушевления сползаю с тёплой постельки и накидываю на плечи бабушкин шерстяной платок. Первое, что рядом валялось. Сомнения никуда не девались, но у меня почти получается убедить себя, что это всё же Вовка.

С ним проще хотя бы тем, что легко выдворить, сославшись на дела, магнитные бури и Сатурн не в том кольце. А вот если это Рымарь умом тронулся и реально с какого-то фига припёрся…

Выхожу наружу, замирая на крыльце и с недоумением разглядывая знакомую патлатую моську с зажатой в углу рта тлеющей сигаретой.

Точно тронулся.

Всё, вызывайте неотложку, клиент готов.

Я смотрю на него, кутаясь в шаль. Он смотрит на меня, выпуская в небо табачное облако.

— У нас не курят, — замечаю я.

— Совсем?

— Совсем.

— А это сороки-клептоманки на хвосте принесли? — ехидно кивают на частично заполненную пепельницу, оставленную Виталиком на парапете.

— Где ворота ещё не забыл? Не устраивают правила — свободен. Я тебя не звала, — согласна, немного резко, но не ему же одному огрызаться.

Уверена, сейчас мне ответят что-нибудь максимальное едкое, но Рымарь послушно тушит сигарету, добавляя к груде окурков ещё один.

— Лучше? — вопросительно разводит он руками.

— Терпимо.

— Отлично. Тогда может того… типа, привет?

Привет?

— Ну привет. Зачем явился?

— Извиниться хотел, а на сообщения ты не отвечаешь. Забыла как электронная клавиатура работает?

— И где цветы?

— Какие цветы?

— Когда извиняются перед девушками обычно цветы дарят.

— Эм… — озадачивается Руслан, почёсывая затылок. — Да, действительно. Про веник я не подумал… — озарённый идеей, он лезет в карман. — Зато есть жвачка.

Мятная. Ещё не открытая. Только купил. Годится?

Жвачка. Шедеврально. Все видели какие подарки надо дарить, чтоб растопить женское сердечко?

Спускаюсь с крыльца, жестом показывая, чтоб гнал «презент» на базу.

— Годится, — ловлю переброшенный мне серебристый прямоугольник. Хоть что-то.

Большего от него всё равно вряд ли дождёшься.

— Ага, — Рымарь доволен. — Раз взятка принята, можно ли считать, что сделка состоялась? Мир, дружба, кхе, жвачка?

Дружба? А дружба ли ему от меня нужна?

— Руслан, зачем приехал?

— Я же сказал…

— Извиниться? Извинился? Доволен? Я могу быть свободна?

— Пятнашка, по-братски. Хорош зубы скалить. У меня и так неделя вышла не сахар. Не добавляй перца.

Сама серьёзность. Что ж у него там за ЧП-то такое случилось, что он даже весь свой сарказм растерял по дороге?

— Ладно, — принимаю поражение. — А от меня что требуется? Поддержать?

Развлечь? По головке сочувствующе погладить?

— Давай лучше просто прокатимся до города.

— Ха, ни за что!

Несмотря на то, что в прошлый раз мне… блин, ну да, понравилось. Адреналин от скорости, конечно, просто сумасшедший вырабатывается, это не станешь отрицать. Я с папой часто на мопеде каталась и люблю свистящий в ушах ветер. Но если уверенности в водителе нет, никакие эндорфины не стоят потенциальной возможности разбиться насмерть.

— Ок, — согласно кивает Рымарь. Какой-то он слишком послушный. — Тогда просто прогуляемся. Тут у вас речка вроде где-то рядом.

Ага. Есть речка. Если пройти частные сектора и спуститься вниз по тропинке к лесу. Вот только в лес. С ним. В безлюдную зону. Впотьмах.

— Может лучше посидим здесь? — киваю в сторону летней беседки.

От его проницательного взгляда становится не по себе. Отвожу глаза сконфуженно.

— Ты меня боишься, — это даже не вопрос. Утверждение.

— Честно? Да. Прости, но вся эта твоя мутная история с условкой не располагает к доверию.

Никто ведь так и не в курсе того, что произошло. Обычное хулиганство вроде нарушения общественного порядка? Авария с опасностью для жизни других участников движения? Сексуальные домогательства? Варианты можно перебирать до посинения, но не зная наверняка мне с ним оставаться наедине… реально стрёмно.

— Вот именно поэтому я и переехал, — сухо кивает Руслан. — Надеялся, на новом месте удастся отделаться от старых ярлыков, но, видимо, они со мной уже до конца.

— Всё настолько страшно?

— Да какая разница? Будто если скажу, что нет — это сразу поменяет твоё ко мне отношение.

— Ты ведь можешь рассказать…

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу.

— Разве общение не заключается в том, чтобы… общаться?

— Это можно делать и не ковыряясь в прошлом. Вполне хватит настоящего.

Короче, забей. Я всё понял. Спокойной ночи.

— Стой, — окликаю его, не давая уйти. Блеск. Почему мне стыдно? — Останься. Я чая вынесу.

— Чтобы ты и дальше смотрела на меня с таким видом, будто я перерезал целый квартал девственниц?

— Главное, чтоб не травил бездомных животных. Вот за это точно не прощу.

Попытка перевести всё в шутку и смягчить обстановку не остается незамеченной.

С невесёлой усмешкой Рымарь подходит ко мне, замирая напротив и протягивая руку ладонью вверх. Стоит, смотрит на меня и ждёт. Протяну я свою в ответ или нет. Пока сомневаюсь.

— Не надо бояться, — его голос впервые за наше общение мягкий и… обычный.

Без снисходительного высокомерия. — Я не идеал, но и не настолько плох как ты пытаешься обо мне думать.

— Моё мнение настолько значимо?

— Оно единственное, что меня волнует.

Уоу… не надо так. Ни делать, ни говорить, ни смотреть. От этого соображалка начинает работать с перебоями, а табун мурашек проносится по позвоночнику с отбивающим в висках «тыгыдык-тыгыдык», заставляя окончательно запутаться.

Подчиняясь порыву, моя кисть замирает над его в нерешительности, долгие несколько секунд принимая решение, но всё же согласно касается пульсирующей вены на прохладном запястье. В благодарность её на мгновение сжимают, после чего, извернувшись, переплетают наши пальцы.

Какой-то слишком уж интимный момент. В десятки раз интимнее, чем когда он обнимал меня в клубе. Сколько мы так стоим? Не знаю. Долго, но когда я поднимаю глаза оказывается, что пока я, затаив дыхание, смотрела на наши руки, Руслан всё это время разглядывает… меня.

Взъерошенную после лежания, ненакрашенную и закутанную в платок тридцатилетней давности, который давно облюбовала моль. Снова становится неловко. И за свой внешний вид, и за ситуацию в целом. Торопливо разрываю тактильную близость.

— Так что? Чай? С сахаром? — спрашиваю тупо, чтобы разбавить воцарившееся молчание.

— Без.

— Сейчас вынесу.

— Если сможешь пробраться через свидетелей.

— В смысле? — вместо пояснений мне кивают через плечо, на окна первого этажа, к которым поприлипало буквально всё семейство. От стар до млад, даже папа с Буськой влез между бабулей и близнецами.

Окно на кухне тоже оккупировали любопытные моськи мамы и Ксюхи. Только Виталика с дедом и не хватает для полной коллекции, но это потому что первый ещё с работы не приехал, а второй до сих пор у гостей пасётся. Заметив, что их спалили, все скоренько тушуются, оставляя после себя шевелящуюся тюль и дрожащие жалюзи.

Детский сад, честное слово.

Думала, на этом всё и закончится, но на горизонте снова появляется мама, бедром распахивая незакрытую входную дверь. На плече полотенце, в руках стопка тарелок.

— Чего вы там листья сухие вытаптываете, голубки? — кивают нам. — Идите ужинать. Оба.

— Сомневаюсь, что это удачная затея, — замечаю я, наблюдая за реакцией Пятнашки. Вся на измене. Рот открывает и закрывает, а что сказать — придумать не может.

— А вы меньше думайте, молодой человек. Проходите, проходите, — поторапливает меня версия Бельичевская 2.0.

В натуре они с матерью на одно лицо. Та же рыжина, те же веснушки, тот же разрез глаз. Единственное отличие — возраст, но тут как вино, выдержка только в пользу. Как там говорят? Хочешь узнать, как будет выглядеть девушка через годы, посмотри на её мать. Я посмотрел — меня устраивает. Заворачивайте, беру. Ту что помладше, естественно.

— Прохожу, прохожу, — скидываю кроссы в прихожей и прошлёпываю куда велено.

В кухню, в смысле.

Домик немаленький, с мудрёной планировкой и захламлённый детскими игрушками, но удивительно опрятный. Видно, что ремонт свежий и порядок поддерживается. Для верхней одежды свой шкаф, для обуви свой, для ключей и то имеется персональная резная доска с крючочками.

Меня уже ждут. Или не меня, а разрешения накинуться на обалденно пахнущую еду. Поочерёдно здороваюсь со всеми, начиная с главы семейства. Это лихо у них распределились, конечно, гены: одна дочурка копия матери, другая — женский клон отца. Тот случай, когда тест ДНК не нужен, хоть между собой сестры мало похожи.

Даже в цвет волос не попали.

Стандартное знакомство превращается в разгадывание кроссворда. Имён много, отчеств ещё больше и в башке тихонько начинает покрываться плёнкой каша. Ну нахрен, пока не буду запоминать. Само по ходу дела разрулится.

Меня усаживают рядом с живенько дрыгающимся в детском стульчике пупсом с пальмочкой на макушке. Сразу видно, девочка. Глазки строит дай боже. Ручонки тянет, жирафом своим резиновым делится и смехом заливается. Вот бы Пятнашка так реагировала на меня, но нет. Уселась не то что на противоположной стороне, а по диагонали, чтоб дотянуться было нельзя.

Стол у них ломится, я хренею. Пир на весь мир. Несколько салатов, нарезки овощные и мясные, селёдка под луковым одеялом, мясо с гарниром с пылу с жару.

Это у них что, обычное явление? Меня ж точно не ждали. Не скажешь, мол, готовились заранее.

Не успели ещё все потянуться за вилками, а Васькин папаня, точно помню, что звать его Юра, уже полез по полкам в поисках рюмок.

— Куда! А ну на место поставил, — шикает на него супруга, когда тот достаёт из морозилки запотевшую тару с прозрачной.

— Не, ну а чё? Гости же. Сам бог велел.

— Тебе завтра на работу.

— Так мы ж так, губы смочить. За знакомство. Правда, Руслан?

— Я не буду.

— Как так? По одной, а?

— Нет.

— Он за рулём, — напоминает Пятнашка.

— Ну ничего, — отмахивается Юра. — У нас диван в гостиной свободный.

Перекантуется.

О, как. А товарищ-то лёгкий на подъём. Знает меня пять минут, а уже ночевать предлагает. Звучит заманчиво, не отрицаю, особенно в совокупности с расширенными в ужасе зрачками Василисы, но я даже ради такого принципами поступиться не готов.

Так что торможу неугомонные порывы, накрывая сунутый мне стопку ладонью.

— Я не буду, — вежливо повторяю.

— А наливочки? У нас на рябине есть, пальчики оближешь.

— Я не пью.

— Вообще или только на этой неделе?

— Вообще.

— Ля, мать, слышала? — мой отказ Бельичевского старшего, смотрю, нисколько не огорчает. — Не пьёт. Это мне нравится. Это вот уважаю. Глядишь, свой трезвый водитель в доме будет.

Реакцию Василисы просто надо видеть. Фейспалм грандиозного размаха.

— Ещё не открыл, а тебя уже несёт. Угомонись, — минорно вздыхает её мать скорее ради проформы, нежели на самом деле негодует. Как она представилась? Марина, Мария? Тьфу, блин. Память как у золотой рыбки.

— Будь попроще, — пригвождают Марино-Марию смачным чмоком, преспокойно забивают на меня и переключаются на более сговорчивую бабулю, помахивая бутылью. — Хоть тёща-то любимая меня поддержит?

— Лей, родной, лей. Оно для сна лучше любого чая ромашкового.

— Истину глаголите, Петровна.

Ха. Судя по всему, угодил я в весёлую семейку. Непосредственную такую, шумную. Сидят, ложками в салатниках стучат и болтают о чём придётся. Детектив какой-то русский по телеку идёт, его обсудили. Пацаны гиперактивные примчались и обратно на второй этаж умчались — о детях поговорили. Седой дедок ко всем присоединился, про соседей посудачили.

Прикол в том, что меня воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Кто я, что я, откуда и куда — по фонарю, фильтрация нулевая. И про кредит перетрут, и про то, что теплицы пора к зиме готовить, и про сортир засорившийся. Мимоходом и у меня что-то поспрашивают, но стандартным анкетированием, какое обычно бывает при подобных знакомствах, и не пахнет. С другой стороны, я ж не предложение притащился их дочери делать, чё с меня взять?

За всей этот оживлённой болтовнёй ужин плавно перетекает в следующую фазу: культурное чаепитие. В ход идут конфеты и пирожные. Когда окончательно темнеет на улице для атмосферы включаются гирлянды, а детектив сменяется музыкальным каналом. К этому моменту приезжает ещё один член семьи, муж сестры. Знакомимся заново. «Руслан — Виталик, Виталик — Руслан», «очень приятно» и далее по шаблону.

Пока новоприбывшему в лошадиных дозах накладывается тарелка, в меня впихиваются остатки. Сопротивление бесполезно. Против: «ну осталась одна ложка, ни туда-ни сюда, давай-давай, у тебя организм молодой, ему расти надо» не попрёшь.

Сижу и вежливо давлюсь, превращаясь в неповоротливый окорочок, который скоро перестанет умещаться на стуле.

Чтобы не лопнуть приходится откинуться на спинку и вытянуть ноги. Жесть. Как на убой. Я не привык к таким порциям. У меня с едой в целом отношения на уровне: если холодильник пустой, подождём, когда сам чем-нибудь заполнится. Если мать не готовит, а в запойные периоды об этом и речи не идёт, я у плиты тоже не торчу.

Эту неделю, вон, перебивался доставкой пиццы. Ща домой вернусь, а там опять шаром покати. Зато хотя бы спиртягой больше разить в квартире не будет, мы вроде как вышли из коматоза. Снова. На этот раз обошлось малой кровью, а то мать порой бывает и на месяц в загул уходит.

Правда на таких длительных отрезках обычным домашним «лечением» не обходится. Только больничка и капельницы. Свиньёй буду, но такой вариант мне предпочтительней. Хоть в сиделку не превращаешься, вылетая из жизни. Повторюсь, я мать люблю, она мой единственный близкий человек, но кто бы только знал, как я заколебался.

Ни детства нормального, ни семьи. От того непривычно видеть, что бывает иначе.

Как это, обещанная рюмка не перерастает во вторую, третью, пятую и десятую? А так можно? Что, вот прям реально контролировать не надо? И очередным скандалом подобные посиделки не заканчиваются у других? В смысле, танцами? Какими танцами? Возле унитаза?

Нихрена. Просто танцами. Обычными, нормальными, под музыку. Со словами:

«растрясём жирок» Юра оттягивает супругу от посудомойки и закруживает в стандартно «старческом» медляке, топчась на одном месте. Вроде бы нелепо, но есть в этом что-то умилительно очаровательное. Мой батя только и умел, что лупить жену.

По поводу и без. И сына заодно. Если тот лез защищать мать.

К незапланированной «дискотеке» подключается Виталик с Ксенией, а там и близнецы прибегают на шуршание вскрытой упаковки чипсов. Ребятню вообще не отличить, даже одежда одинаковая. Не семья, а ксерокс. Скопировать — вставить.

Пятнашка тоже входит в раж, беззаботно пританцовывая с непоседливой малявкой на руках, уставшей скучать в стуле. В какой-то момент встречается со мной взглядом, напрягается, демонстративно отворачивается и продолжает крутить хоровод с племяшкой, делая вид, что меня не замечает.

В моём же мозгу словно короткое замыкание происходит. Не могу оторваться от неё, всё равно что суперклеем приклеивает. Намертво. Она сейчас настолько нереально привлекательная в этой своей домашней простоте, что у меня чешутся не только руки, но и другое место. И совсем не то, которое по ассоциативному ряду приходит на ум. Капец я, походу, вляпался.

Очевидная истина подкрадывается сзади и мягко прикладывает по затылку с приветственным: «ку-ку, не ждали? А я припёрлась». Не ждали, несмотря на то что было несложно догадаться, к чему всё идёт. Уж не совсем я дурак, сигналы различать умею. Просто окончательное принятие как-то слишком резко подкатило. Без раскачки.

Ну класс. Приплыли к лодочному сараю, сушите вёсла. Дальше по суше. Тихонько присвистываю под нос, кое-как заставляя себя, наконец, отвести глаза от рыжего чуда и натыкаюсь на хитрый прищур разрумянившейся от градуса старушенции.

— Шо, милок, — задорно подмигивают мне. — Втрескался в нашего Васька?

Что, вот прям так в лоб?

Не, не прокатит. Я запал на Пятнашку, согласен, отрицать глупо, но о влюблённостях и прочей лирической дребедени говорить преждевременно.

— Трескаются губы на морозе если долго целоваться, — многозначительно отвешиваю, пресекая дальнейшее развитие темы. — А ваша внучка ничего так, да.

— Вижу-вижу, — охотно кивает бабуленция, протягивая мне салфетку. В немом вопросе вопросительно выгибаю бровь. — Чаго смотришь, яхонтовый? Слюни подотри, а то всё забрызгаешь.

Испытывающе смотрим друг на друга, после чего я первый не сдерживаю улыбки.

— Теперь видно в кого Пятнашка такая бойкая на словцо.

— А то ж. Фирма веников не вяжет, слыхал? Фирма делает гробы.

— Куда ты опять со своими гробами полезла? — бурчит на неё дед, который и не вслушивался особо в разговор, что-то скрупулёзно вытыкивая в телефоне. Ещё и очки на самый кончик носа сдвинул, чтоб лучше через толстые диоптрии можно было смотреть. — Угомонись. Рано тебе ещё на тот свет, на этом не все дела порешали.

— Балда, выражение есть такое, — шикают на него. — Не собираюсь я помирать. Ты в любом случае первый кони двинешь, если и дальше будешь по крышам со своим радикулитом прыгать.

— Но крыша-то держится, а? Хоть одно нарекание есть?

— Ай, — отмахиваются от ворчуна, переключаясь обратно на меня. — В общем, вьюноша, не щелкай клювом. Пока тебе будет «ничё так», кому-нибудь станет «то, что дохтырь прописал». Захочешь локоток укусить, а вот не получится. Рядышком, да никак.

Это её на сытый желудок всегда на философию тянет или бабулька такая гиперактивная по натуре? Хотя ведь дело говорит.

— Сердечно благодарен за житейскую мудрость, — усмехаюсь, отвешивая недопоклон. — Начинать выполнять можно прямо сейчас?

— От чего ж нельзя? Охотно льзя. Главное, не балуй. Чтоб того этого, никакой похабщины.

— Никакой похабщины, усёк, — не откладываю в долгий ящик то, что можно сделать сразу. Ну а чё, добро ж дали. — Пятнашка? — окликаю Бельичевскую, которая уже наплясалась с мелкой и, оставив пупса в манеже с игрушками, теперь стоит у плиты, карауля поставленную на огонь турку. — Потанцуем?

— Поздно. Натанцевалась, — равнодушно дёргают плечиком, не удостаивая чести даже обернуться. Так и беседую со спиной.

— А что насчёт свидания? В субботу?

— Я занята.

— Воскресенье?

— Занята.

— Понедельник, вторник, среда. Ткни пальцем в календарь, согласен забиться на любой день. Главное, в этом году.

— Рымарь, — о, а вот теперь, наконец, соизволяют отвлечься от кофе. — У нас уговор был вроде только на чай. Чай ты похлебал? Похлебал. Не пора ли вежливо откланяться? Порядочные гости знают, когда пора уходить.

Что и требовалось доказать.

— Видали? — красноречиво киваю бабуле, разводя руками. — Вот и как с ней можно договориться?

— Пфф, — саркастично пфыкает та. — Ну ты словно вчера родился, родной. Кто ж так девушек добивается?

— Если начну по-другому, она как страус голову в песок зароет.

— А лопата пошто придумана? Вот молодёжь пошла, совсем обленилась. Маленькая неудача и сразу в кусты.

— Ба, блин, — сердито приструняет ту Пятнашка. — Вот ты ещё идей ему покидай.

— А чагось нет? Девке двадцать лет, а она впервые парня в дом привела. Я с такой скоростью точно до правнуков не доживу.

— А вот здесь попрошу! У тебя уже есть трое. Мало? — вклинивается в беседу Ксения, обиженно надувая губы. Аж про медлячок забыла.

— Так я ещё хочу!

— Эй, приём, как слышно? — Василиса призывно машет, привлекая к себе внимание. — А моего мнения никто спросить не собирается? Ничего, что у меня другие планы? Я в двадцать лет детей заводить не планирую.

— Кстати, я тоже, — еле сдерживаю ржач. — Давайте пока тормознём на стадии свидания, лады? С этим бы разобраться.

— Да чего там разбираться? — снисходительно отмахивается старшая сестра, своровывая из конфетной вазы шоколадный батончик. — Пришёл, забрал, ушёл.

Виталик меня так и увёл от бывшего. В его защиту, то были реально дебильные токсичные отношения.

Увёл. Звучит так, будто сама она безвольная кукла. Начинаю медленно разочаровываться в сестре Василисы.

— А самой что, не уходилось?

— Да вот как не получалось.

— Почему? Амбарный замок на цепях мешал?

— Хуже. Собственная дурость. Молодая была, наивная и глупая. Думала, любовью и заботой получится переделать долбоящера.

— Ну да. Моя мать приблизительно так и отвечала. Жаль, её никто вовремя не увёл, — слова вырываются раньше, чем хотелось бы. Мимо ведь не пройдёт.

Не прошло.

— Что, с отцом не повезло? — мигом настраивает локаторы любопытная Ксения.

— Неважно, — отмахиваюсь, не желая вдаваться в подробности. Уж с ней я точно не стану откровенничать. Ни с кем не стану. Встаю из-за стола, подходя к Пятнашке. — А ну-ка, — лёгкий писк ознаменовывает, что босые пятки потеряли опору, когда я перехватываю её под грудью, отрывая от пола. — Позвольте, будьте любезны, — огибаю её родителей и заворачиваю за угол, в коридор у лестницы.

— И куда ты меня тащишь? — сухо интересуется Василиса. Не вырывается и не извивается. Уже что-то. Правда с горячей туркой особо и не побунтуешь. Чревато.

— Поговорить. Наедине. А то у вас там слишком шумно.

— Прекрасно. Хоть бы кружку прихватил.

— Без проблем, — возвращаемся обратно, под дружный смех домочадцев тырим со стола чью-то чашку, и снова скрываемся из вида. С пинка задвигаю за нами межкомнатную перегородку и только тогда бережно опускаю ношу обратно на грешную землю. — Знаешь, а мне твои нравятся. Современные ребята. Без предубеждений.

Непонятно только в кого ты такая.

— Какая? — интересуются, навесу лихо переливая свежесваренный кофе из одной тары в другую.

— Ответил бы: недотрога, но скажу тактичнее — несговорчивая.

— Несговорчивая — потому что не прыгаю тебе на шею?

— Ты хотела сказать: не висишь на шее? Прыгают обычно в койку. О, даже так? — удивлённо принимаю протянутую мне чашку. Вот это я понимаю — кофе. И запах, и цвет. Не то что универская моча.

— Не хочешь — верни.

— Не верну. Иначе ты снова его на меня выплеснешь.

— Есть за что?

Задерживаю на Пятнашке взгляд, задумчиво пожёвывая губу. Желание прислушаться совета и перейти к решительным действиям нестерпимо чешется между лопаток, перехватывая контроль над силой воли. Будто я не знаю. Будто не хочу. А виной всему зелёные глаза, замершие напротив.

Они перевернули всё вверх тормашками. Личные убеждения, вкусы, нежелание цепляться за новый город, из которого через пару лет я всё равно планировал свалить. Такие дерзкие и такие гипнотически притягивающие, что силы сопротивляться тают в её присутствии…

Эти глаза сводят меня с ума, честно. Она сводит меня с ума. За наше знакомство в своих мыслях я уже, минимум, трижды раздел эту девчонку и усадил на себя, в реальности же не решаюсь лишний раз прикоснуться, ведь она такая… чистая и невинная.

Таких как Василиса принято беречь. Ценить. Любить. Иначе на выходе получится очередная меркантильная избалованная Элька. Загвоздка вся в том, что я не умею «беречь». Как показывает практика я умею только портить.

— Ку-ку. Замёрз? — напоминает о себе Пятнашка.

Будто в этом есть необходимость. В моих мозгах она и так слишком прочно поселилась в последнее время. Не выковырять. Может, если поддаться искушению сразу полегчает? А?

Молча отставляю чашку на ближайшую полку и, обняв её за шею, целую. К чёрту.

Портить так портить. Зато душу отведу.

Выдержка из сетевого дневника:

Пост писался ещё в субботу, но обновление в ленте комментариев поступает до сих пор.

Mrs.Panda: «Тема свидания не раскрыта. Я не поняла. Так ты согласилась или как?»

Cuddlies: «Да чё непонятного? Очевидно же, что нет».

Mrs.Panda: «Ндя? Ну и дура. Кто ж от таких предложений отказывается?»

— Crazy Cat-: «Сама дура. Всё она правильно сделала. Мутный он, нечего с ним шариться не пойми где».

ImMoRTaL: «Мутные с родаками не знакомятся. Их потом опознать могут».

Cuddlies: «Ну так и условка не из пустоты берётся. Кто его знает, что там…»

— Crazy Cat-: «Вдруг он маньяк-фетишист. Похитит и прикажет смотреть как он играет в солдатиков. Настоящая пытка».

ImMoRTaL: «Или принудит перештопать все свои носки. Вонючие».

Cuddlies: «Будет вскрывать киндеры, а с ней не поделится!»

Mrs.Panda: «Включит старые советские фильмы про войну и заставит смотреть на повторе».

ImMoRTaL: «А фильмы-то чем плохи?»

Mrs.Panda: «Не знаю. Я их лично терпеть не могу. Всегда засыпаю».

Funny Bunny: «Лол. Девки, я всё ещё с вас ору: D».

Juliet Must Kill: «Мы отошли от сути. Что по свиданию?»

— Crazy Cat-: «А что по свиданию?»

Juliet Must Kill: «Вот именно, что ничего».

Funny Bunny: «Делаем ставки. Насколько хватит вашего крашика. Вечное динамо у любого подорвёт интерес».

— Crazy Cat-: «Funny Banny, ну не-е-е, я в свою лапушку верю! Ещё помучается».

Funny Bunny: «Funny Banny, забьёт. Если уже не забил».

«Your_Vasya, «Не знаю, забил или нет, но тусит прям щас у меня на работе», — быстренько черкаю всем общий ответ пока есть время.

В сети только одна из девчонок. Она же быстренько и активируется:

— Crazy Cat-: «О, как! Я знала, я верила! Где фотка, Your_Vasya??? Гони фотку! Я должна его увидеть!»

Your_Vasya: «Да как я его сфоткаю? Что я ему скажу? На тебя хотят полюбоваться, так что быстро привёл фейс в порядок? Сейчас вылетит птичка?»

— Crazy Cat-: «Вот как хочешь, так и изворачивайся! Нам нада-а-а!!!!»

«Надааа им». Блин. Не, я, конечно, уже подумывала над тем, чтобы отослать им фотку из студака Руслана, но он там на себя не похож. Реально уголовник: взгляд исподлобья, волосы практически всё лицо закрывают, а глаза такие, будто прямо сейчас нож из кармана достанет.

Либо фотограф его в тот момент достал, либо чёрно-белый фильтр жестит, либо он сам по себе не фотогеничный — не знаю, но прям жутковато смотрится, правда. В реальности же совершенно иначе выглядит. Даже сейчас Рымарь сидит ну вообще другой. Прям… красивый. И ракурс хороший, но не буду же я палиться.

— Девушка, можно вас? — вызывают меня. Всё, перерыв закончен. Арбайтен, арбайтен.

— Конечно, уже иду, — убираю телефон в кармашек и бегу к клиенту.

Грязную посуду забрала, новый заказ приняла. Попутно, как всегда, протёрла освободившийся по соседству столик и коротко переговорила с другими посетителями.

Когда возвращаюсь к барной зоне ничего не меняется. Руслан по-прежнему на своём месте. Сколько он уже так сидит? Час? Два?

— Тебе никуда, случаем, не надо? — вздыхаю я, но больше так. Для вида.

Честно говоря, успеваю смириться с его присутствием. Причём ещё вчера, когда она вот так же почти половину моей смены здесь проторчал. И, не получив желаемое, притащился снова на следующий день. Чего-чего, а упёртости ему не занимать.

— Так я как раз там, где надо.

— И как долго собираешься меня изводить?

— А я тебе мешаю?

— Физически нет. Морально — ты меня достал.

— Настолько, что уже согласна на свидание?

— Нет.

— Значит, не окончательно достал. Продолжаем дальше. Ещё один молочный коктейльчик замутишь? — наслаждаясь моим мученическим видом ухмыляется он, ковыряясь трубочкой в пустом стакане с разводами.

Как же хочется закатить глаза и замычать на всю закусочную: ааа… Но вместо этого я нацепляю рабочую улыбочку и вежливо уточняю:

— Снова черничный?

— Не а. Какой я там ещё не пробовал?

Блин, да всё уже он перепробовал. В этом и беда. Не вышвырнешь же, клиент.

Кассу делает.

— Тогда будет «Брауни», — решаю за него.

— Как скажешь, Пятнашка, — салютуют мне насмешливо в спину на полдороге к кухне, заставляя передёрнуться. Зараза. Убила бы! Сколько можно обзываться?

— Васька, там новенькая опять напортачила, — с порога на запаре отвешивает мне Амина, пляшущая возле гриля. — Не те салаты записала. Можешь разобраться?

— Прекрасно, — очередной вздох. Новенькая у нас стажируется всего лишь третий день, но за это время успела перебить половину посуды и перепутать все заказы.

Сама по себе она миленькая, но с такой криворукостью шансов у неё задержатся, откровенно говоря, маловато.

Даю Амине новый список блюд на готовку и иду разбираться. Не знаю, как и когда, но именно меня неофициально приставили за ней в помощь. Типа, я внешне произвожу максимально положительное впечатление, а это больший шанс, что не потребуют книгу жалоб. Естественно, это просто отмазка, чтоб самим не заморачиваться, но ведь работает же. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, удавалось мирно улаживать все косяки.

Мало мне надоеды за баром и растяпы под боком, так ещё и выходной день, ажиотаж. К полуночи народу столько собирается, что не протолкнуться. И я с Лизой единственные на зал. Новенькую не считаю, от неё больше убытков, чем пользы.

Понятно, что в таком режиме мы зашиваемся. Не то что самим поужинать, обе с обеда ни куска в рот, даже в туалет не отойти.

Столпотворение рассасывается ближе к четырём утра. Тогда становится полегче, а к шести все места и вовсе практически пустеют. Выруливаем на стадию познания дзена, позволяя себе быстрый перекус. Тогда же подгребает отдохнувшая и довольная жизнью Нина, чья смена начинается после моей. Кафе-то круглосуточное, но днём работает всегда одна девочка. Больше и не нужно. Наплыв в этот промежуток небольшой.

Часики тик-так. Всё. Отпахала. Добби свободен, валится от усталости и дико хочет спать. А у меня пары через два часа начинаются, опять перетасовка с графиком пошла через одно место. Я стараюсь не прогуливать, но в таких обстоятельствах понимаю, что просто не вывезу дополнительные двенадцать часов бодрствования. В метро если смогу немного пощемать, тогда шанс ещё есть.

Снимаю форму, оставляю в шкафчике, переодеваюсь в свою одежду и, попрощавшись со всеми, иду на выход. Замираю возле Элвиса, слыша как с противным причавкиванием грызёт изнутри совесть. Блин, ну так ведь нельзя…

Некрасиво. Не по-людски, в конце концов.

Блин.

Делать нечего. Разворачиваюсь и направляюсь к самому дальнему столику возле игральных автоматов. Место такое, что про него несложно забыть, плохо просматривается. Руслан перебрался туда в первом часу, чтобы не мешать. Видел, что мне не до него. Хотя бы за одно это можно быть ему благодарным.

Подхожу и застаю премилейшую картину.

Спит.

Закинув ноги на диванчик, вытянулся в полный рост, облокотился на стену и спит.

Свёрнутая кожанка подложена под голову, жужжащий ноут, который он зачем-то прихватил с собой лежит на коленках, а недопитый кофе давно остыл.

Идеальный момент. Вот здесь не могу удержаться и, достав фотоаппарат из рюкзака, незаметно щелкаю его. Девочки будут в восторге, потому что кадр зашкаливающе милый. Ну просто пушистый енотик.

На свой страх и риск фоткаю несколько раз. Не а. Ноль реакции на вспышку.

Вырубило конкретно. Даже будить жалко, но всё же легонько тормошу дрыхнущую тушку за плечо.

— А, — не сразу врываются в реальность, щурясь от яркого освещения.

— Моя смена закончилась. Предупреждаю, чтоб обидняков не было. Но ты можешь дальше спать, я скажу, чтоб тебя не трогали.

— А, не. Норм. Я норм, — потягиваясь, Рымарь разминает затёкшую шею. — Ты куда? Домой? Я тебя подвезу.

— Опять двадцать пять?

Что ж у него за идея фикс такая затащить меня на свою крейзи табуретку?

— Ну хоть провожу. На метро.

— И тогда отстанешь?

— Нет. «Проводить» не означает «свидание».

— А если соглашусь на это твоё свидание, отстанешь?

— Узнаешь, когда согласишься.

— А иначе так и будешь измором брать?

— Ага.

— И надолго тебя хватит?

— Вот и проверим. До конца месяца я твой график выведал у вашего поварёнка, а там посмотрим.

Ильдар, ну ты ж и…! На сосиски бы тебя пустить. Где не надо, язык как помело.

— Ладно, — сдаюсь я. Быстрее соглашусь, быстрее отстанут. — В среду. В шесть.

Только учти — людные места, никакого мотоцикла, приставаний и уж тем более, поцелуев! Ясно?

Как оживает-то. В тёмных глазах появляется блеск предвкушения.

— Да, да и да, а вот по последнему пункту ничего не обещаю.

— Придётся. Это мои условия.

— Брось. Тебе ведь самой понравилось. Не отрицай.

Блин. А ведь он прав. Правда понравилось, НО! Это ничегошеньки не значит.

Пусть не обольщается. У него и так непомерное самомнение.

Руслан появляется в универе только в пятницу и то, ко второй паре. Вырастает на пороге, целенаправленно выискивая меня, я же нарочито безучастно утыкаюсь в конспекты. Всё. Баста. Его для меня не существует. Надоел.

— Родная, иди погуляй, — краем глаза вижу, как Рымарь чуть ли не силком стаскивает с места мою соседку, бесцеремонно всучивает её вещи ей же и усаживается на освободившееся место, игнорируя посыпавшиеся на него возмущения. — Отвянь, не до тебя. Пятнашка, надо поговорить.

— Кому надо? Мне не надо.

— Слушай, я не виноват. Непредвиденные обстоятельства.

— Бывает. Сочувствую.

— Ну правда, не специально.

— Мне всё равно.

— Нет, тебе не всё равно. Ты злишься.

— Да, злюсь, — понижаю голос, так как в аудиторию заходит препод по этнографии.

Ещё бы не злиться. Меня ведь ОПРОКИНУЛИ. Дали от ворот поворот, удосужившись отписаться коротким сообщением лишь на следующий день. НА СЛЕДУЮЩИЙ! То есть мало того, что меня продинамили, так я ещё и просидела весь вечер в пустом ожидании. Как полная идиотка.

Несложно догадаться, что мне плевать на любые оправдания. Которых и нет.

— Понимаю. Имеешь право, — может и понимает, но вины не испытывает.

— Ты так считаешь? — едко уточняю, не стесняясь показывать весь спектр своего раздражения.

— Остачук, и чего топчемся без дела? — покопавшись в своём портфеле в поисках лекций и уже собираясь начать, преподаватель замечает толкущуюся в проходе студентку, которая настолько приошалела от наглости Руслана, что так и застыла с распахнутым ртом. — Займи место.

— Да я… Он… Я… — теряется та.

— Да, Остачук. Место. Не мешай, — поддакивает Рымарь, пренебрежительно отмахиваясь. Девчонка оскорблённо взвизгивает, собирая ноздрями весь кислород и негодующе плетётся на дальние ряды, сердито бурча.

Очаровательно. Просто поразительное наплевательское отношение к людям. Хоть в зоопарке выставляй под табличкой: «козёл обыкновенный». И это проявляется у него ко всему. Встать посреди пары и молча свалить с вещами — естественный процесс.

Сидеть, закинув ноги на стол в столовке — любимая поза, курение в кабинетах на перерыве — спасибо окна хоть открывает.

Фиг с ним, с попытками наладить контакт с однокурсниками. Очевидно, что ему это без надобности, но я в упор не понимаю, как этот человек собирается закрывать сессию. Преподаватели же тоже себя не на помойке нашли, глотать не будут такое хамство. Странно, что до сих пор молчат.

— Пятнашка, ну я же извинился.

— Правда? Я не заметила.

А не, виновата. Вероятно, это его: «сорри, у меня запара», брошенное с барского плеча вчера, должно было вызвать во мне бурю сочувствия и благодарности. Типа, вспомнил же. Потрудился, выкроил свободную минутку в своём плотном графике.

Герой.

— Что сделать, чтобы ты перестала дуться?

Блин. Все лекции мимо. Попробуй записывай под диктовку, когда тебя ежесекундно дёргают.

— Замути нижний брейк. Сможешь?

— Пятнашка, я серьёзно.

— Молодые люди, потише, — просит препод.

Стоп. А я здесь причём? У меня звуки и так на минимуме, все претензии к Руслану, который и не собирается громкость убавлять, мешая мне, себе и всем в ближайшем радиусе.

— Серьёзно? — огрызаюсь шёпотом, потому что от меня упорно не отстают. — А если серьёзно, вы пропустили последний поезд, уважаемый. Всего хорошего.

В ответ смачно матерятся, за что нам снова прилетает замечание. Уже более грубое. Но кого бы это парило, правда?

— Пятнашка, хватит дурить.

Гелиевая ручка втыкивается кончиком в тетрадный лист, оставляя кляксу.

— Ещё раз обзовёшь меня так и я… — цежу сквозь полотно сжатую челюсть, слыша как закипает по венам раздражение.

— И ты? — иронично уточняют.

— И я не выдержу.

Потому что больше нет сил, честно. Эта кликуха меня задрала. Тупая, нелепая, обидная и… дурацкая. Бесит.

Ко мне с вызовом придвигаются как можно ближе, едва ли не впритык.

— Пятнашка. Пятнашка. Пятны-ы-ышко… — насмешливо пропевают склонившись к моему уху, одаривая остаточным сигаретным шлейфом. Глумится, сволочь. Проверяет на прочность. Держусь, но терпение на исходе. Ещё немного и зубы начнут крошиться.

Настолько сильно стискиваю их. — Мне так нравится когда ты злишься, — не унимается Рымарь. — И когда не злишься тоже. Ты мне всегда нравишься. У меня от тебя крыша еде-е-ет… — изумлённо вздрагиваю, когда мои волосы… Он их что, реально только что понюхал???

— У меня для тебя плохая новость: она ехала и до нашего знакомства, — заверяю я.

— Возможно.

— Лечиться не пробовал?

— А лечить меня будешь ты? Обещаю, я стану самым послушным пациентом, — всё внутри сжимается, когда его ладонь ложится на мою ногу. Колготки словно насквозь прожигает, оставляя выплавляющий след на коже. — Но я реально шизею от твоего запаха. Он мне сегодня, кстати, приснился. И ещё кое-что… — его пальцы скользят выше, красноречиво сминая край юбки…

Так. Это уже перебор.

— Когда ж ты от меня отцепишься? — яростно отпихиваю его, но, забывшись, срываюсь на повышенный тон.

На нас строго взирают исподлобья суровые преподавательские очи.

— Как понимаю, вам не очень интересно меня слушать?

— Конечно, нет, — отмахивается Руслан. — Здесь важнее.

— В таком случае выйдите из аудитории. Оба.

— Простите. Это не повторится, — виновато сжимаюсь в комок.

— Оба. Немедленно.

Блеск. Сгорая от стыда и позора хватаю рюкзак и метеором вылетаю в коридор.

Рымарь вперевалочку следует за мной. Весь на чилле.

— Доволен?! — чуть ли не с кулаками накидываюсь на него.

— Ой, да плевать.

— Это тебе плевать! Тебе на всё плевать! А меня в жизни не выставляли за дверь!

— Я уже говорил: не на всё.

— На всё. Всё, что тебя волнует — ты сам. Уважай ты меня хоть немного, не позволял бы компрометировать.

— Ты завопила сама, забыла? Я тебя не принуждал.

— Да потому что ты меня задрал со своими домогательствами! В тебе остались хоть какие-то крупицы морали или границы отсутствуют напрочь?

— Если бы у меня не было границ, ты бы сейчас стояла не тут, а где-нибудь в туалете. И в совсем другой позе. На коленях, например.

На такое заявление у меня аж дар речи пропадает.

— Ты озабоченный придурок, — передёрнувшись от омерзения, лечу к лестнице.

Может, спрятаться от него в библиотеке? Хотя он ведь и там всех до белой горячки доведёт.

— А что в этом дурного? — как и ожидается, мне наступают на пятки.

Неугомонный. — По-моему, абсолютно естественное желание. Странно было бы, не возбуждай ты меня. Между прочим, памятуя твою неопытность, я ещё как могу стараюсь не давить.

А, так это он ещё и не давит?!

— Знаешь, что? — бросаю ему раздражённо через плечо. — Иди-ка ты к чёрту.

Вместо того чтобы послушаться, меня хватают за локоть, разворачивая на сто восемьдесят.

— Ты меня услышала — нет? — едва ли не рыкает раздосадовано Рымарь. — Если до тебя ещё не дошло, повторяю по буквам: н р а в и ш ь с я ты мне.

Вырываю руку.

— Зато ты мне нет.

— Твой язык говорил совсем иное во время поцелуя, так что заливай сказки другим. Они ещё могут поверить.

Моё лицо уже не просто пунцовеет, а пылает. Щеки горят по страшному. А кулаки стискиваются.

— Тебе просто хочется так думать, — говорю, но у самой уверенности нет. И он это прекрасно чувствует.

— Я это знаю. Как бы ты не ломалась, Пятнашка, но ты на крючке.

Всё. Бассейн вышел из берегов.

Раньше, чем успеваю подумать, заряжаю Руслану пощёчину и тут же испуганно зажмуриваюсь, потому что на доли секунды кажется, что мне всекут в ответ. Но нет.

Его вскинутая рука замирает в воздухе, лишь немного не дойдя до меня. По позвоночнику пробегают мурашки. Клянусь, я вижу в его потемневших глазах злорадно скалящихся демонов.

— Прости, — шепчу, нервно сглатывая, потому что мне… страшно. — Я предупреждала. Я просила. Не надо меня обзывать.

Тяжёлая мужская кисть, дрогнув, медленно опускается.

— Никогда, слышишь? — голос тоже иной. Тяжёлый, прибивающий к полу. — Никогда больше так не делай. Иначе в следующий раз я могу вовремя не затормозить.

Понятия не имею, что ответить и делаю единственное, что в такой ситуации правильно — ухожу. На этот раз меня не останавливают и не идут следом. И через час, когда я буквально упрашиваю преподавателя вернуться на вторую пару, больше в универе не показываются. Уехал. Что ж. Так даже лучше.

Честно говоря, всю оставшуюся часть дня я в растерянности. Не понимаю, как быть дальше. Словно мы перешагнули незримый рубеж, после которого «как было» уже не оставить. Я словно ступила за ту завесу, за которую заходить посторонним было нельзя. Гадкое ощущение.

Ещё и дома до конца дня остаюсь одна, не отвлечься. У нас в девяноста девяти процентах толкучка, но именно сегодня, как назло, у всех обнаружились срочные дела.

Дед снова у соседей. Бабуля пошла в гости к какой-то подружке на другом конце посёлка. Мама с папой уехали за продуктами, а Ксюха решила устроить большой семейный день и укатила в детский развлекательный центр с мелкими. Виталик потом подхватит их на обратном пути.

Я же кукую на кухне, варганя ужин. Как бы не должна по расписанию, но занять себя чем-то надо. А то мысли шальные покоя не дают. И так уже раз десять умудряются влезть в диалоговое окно ватцапа, но ничего не пишу. Слава богу, на это ума хватает. Да и не знаю, что. Извиняться? Мне?

В какой-то момент сквозь бурчащие голоса актёров, выясняющие отношения в телике, слышу приглушённый стук в дверь. Иду открывать прям как есть: в фартуке, с ножом и надкусанным огурцом. В таком виде и застываю в недоумении, разглядывая… Руслана.

— Так, холодное оружие сразу долой, — у меня деловито отбирают остро-колющие и любые другие продолговатые предметы, откладывая их на подоконник. — Теперь поехали. Во-первых, — мне всучивают детскую книжку. Осоловевши смотрю на название: «101 далматинец».

— Это что?

— Инструкция к применению. А это реквизит, — большой дутый бумажный пакет ставится возле стойки с обувью. Угадываю внутри что-то мягкое, цветастое. И шуршащее.

— Реквизит для чего?

— Для него, — с плеча бережно снимают шевелящийся и, по-моему, скулящий рюкзак, из которого достают…

Он издевается, да?

Не особо торжественно, ну да и похрен, всучиваю щенка далматинца.

— Это что? — снова непонимающе моргает Бельичевская, растерянно разглядывая на вытянутых руках обнюхивающую её моську.

— А что, не видно? — поднимаю упавшую книженцию, откладываю её туда же, куда и огурец. — Зайчик.

— Нет. В смысле… зачем?

— Что значит, зачем? Для наглядности. Вот смотри — это девочка, — взлохмачиваю далматишке загривок. — Для неё Пятнашка — кликуха. А у тебя прозвище. Запатентованное мной. Им тебя больше никто не смеет называть, иначе урою. Разницу улавливаешь? — молчит. Переваривает, вероятно. — Да? Нет? Если очень сложно, кивни, — неуверенный кивок. — Вот и славно. Ну всё, развлекайтесь. На первое время хавчика и игрушек я вам купил, — закидываю заметно полегчавший рюкзак обратно за спину и спрыгиваю с крыльца.

— Ты что, вот так просто уйдёшь??? — уже у забора заставляют меня обернуться.

— Ну да. Меня ж никто не приглашает.

— Это не смешно.

— А я смеюсь?

— Зачем он… она мне? Что я буду с ним… с ней делать?

— Ммм… Я, конечно, не специалист, но их вроде кормят и пару раз в день гулять водят. У тебя проблем не возникнет, места полно.

— Ты понимаешь, что такие подарки с бухты-барахты не дарят?

— А это не подарок. Это напоминалка.

— Забери его… её обратно. Он… она мне не нужна.

— Ну так выкинь. Авось кто-нибудь подберёт.

— С ума сошёл? — разве что не шипит. — У тебя сердца совсем нет?!

— Терапевт говорит, что есть, но что он может знать, верно?

Щенок в подтверждение озорно тявкает, виляя выкрашенным в черный хвостиком.

Он вообще забавный попался из выводка: хвост, лапа и ухо чёрные. Вернее как попался, сам кубарем выкатился ко мне из вольера и сразу полез на руки. Типа, судьба. Я других и не стал смотреть.

— Не надоело паясничать?

— Когда надоест, я скажу. Ты её нормально возьми. Не бомба, не взорвётся, — насмешливо замечаю, а то Василиса так и держит животину на расстоянии, но уже мало-мальски отходит и, внимая совету, прижимает пятнистую тушку к груди. Я бы тоже прижался к её… Тьфу. Так, тормозим. После последнего сна я и так полчаса протусил в туалете. Спуская пар.

— И что я своим скажу? Мам, пап, теперь я буду жить не одна?

— Ты рано или поздно всё равно так скажешь. Когда притащишь в дом мужика.

— Если не соберусь съехать и жить отдельно.

— Не соберёшься.

— С чего такая уверенность?

— Ты домашняя девочка. Плюс, из такой семьи не сваливают. Сваливать надо, когда вместо семьи вонючее болото. Уж поверь, — стоп, мы ж псину обсуждали. Когда на личности успели перейти? — Короче, знакомьтесь. Не буду мешать.

— И что… и это всё? Пришёл, сбагрил и свалил? Больше ничего не хочешь сказать?

О, я много чего хочу ей сказать, но та вереница слов, что без труда выстраивается в мыслях, наотрез не желает формулироваться в речевом формате, поря отсебятину.

— Мне лучше рот не открывать лишний раз, ненужное дерьмо вылезает. Так что считай этого блохастика моим невербальным «прости».

Несколько секунд смотрим друг на друга. Пятнашка отвлекается и отводит взгляд лишь, когда далматинец начинает лизать её запястье.

— Зайти хочешь? — слышу её неуверенное.

— Это ты мне или собаке? — уточняю, потому что к кому конкретно она обращается реально не особо понятно.

— Вам обоим.

— А стоит? Я ведь вроде тебя заколебал и только что рвотные рефлексы не вызываю.

Ха, сразу губки уязвлено поджимают. Что, душа моя, не нравится когда твоими же аргументами кроют?

— Предлагаю второй раз, — хмуро повторяет Бельичевская. — Третьего не будет.

Третьего и не надо. Второй-то исключительно из вредности дожал.

— Ну раз ты так настаиваешь, — возвращаюсь к ней, не скрывая довольного вида. — Ты такая неопределённая, Пятнашка, — не реагирует. — Только давай сразу уточним, новых попыток зарядить по щам не будет? — даже если будут, на этот раз я держу рефлексы под контролем. А вот с утра оказался неподготовлен.

Кто ж знал, что она драчунья? Но перепугал я девчонку, конечно, не на шутку. А ведь она и без этого меня боится. Правда в дом всё равно пускает. И поди пойми, что там в бабской голове творится. Наверное, Пятнашка и сама не знает. Потому и не отвечает.

Я и не заставляю. Вместо этого принюхиваюсь к распахнутому нутру дома.

— Горелым пахнет, не?

— Блин! — в ужасе подпрыгивает она. Ого, как быстро переключатель сработал. — У меня же там мясо тушится!!! — это уже кричат, несясь на кухню и сбагрив мне обратно щенка.

— Слышала? У неё там мясо тушится, — киваю внимательно разглядывающей меня морде. — Правда что-то мне подсказывает, оно без её ведома решило себя пожарить, — зарабатываю единодушное с моим «тяв» и, разувшись, прохожу следом на кухню. Дверь, наверное, стоит закрыть, да? Не май месяц. Пока есть время осматриваюсь и прислушиваюсь. — Чего так тихо? — очень тихо. Никто не топает, не носится, не горланит. По сравнению с прошлым разом тут как на кладбище.

— Потому что никого нет.

Ух, ты. Это я удачно момент подгадал.

— И при этом ты всё равно пустила меня? Смело. Я же озабоченный. Не боишься, что изнасилую тебя на этом самом столе?

Крышка от кастрюли с грохотом приземляется чётко на девчачий пушистый тапок.

— Ай, — скача на одной ноге, кривится она. — Надеюсь, это шутка?

— Конечно, нет. Это ж моя маньячная фишка. Караулить и в нужный момент подсуетиться: типа, тссс, есть кто дома? Девочка, на кису посмотреть хочешь? А на собачку?

Согласен, шутейка среднего качества, больше походит на неумело прикрытую обидку, но ведь правда не очень приятно. Я не трахаю всё, что движется и её раком ни разу поставить не пытался. В воображении не считается. А потому брошенное мне с утра оскорбление задело-таки самолюбие.

— Ты ждёшь моих извинений или что?

— Лучше я не буду говорить, чего от тебя жду. Есть риск получить сковородкой по роже.

— Вот и молчи.

— Вот и молчу.

— Вот и поговорили.

По всей видимости, да.

— Иди, разведай обстановку, — выпускаю пытающееся вырваться на свободу четвероногое. Деваха не из робкого десятка. Не жмётся и не трясётся. Без раскачки начинает обнюхивать каждый угол. Более того, лихо мчит обратно в коридор, из которого почти сразу доносится шебуршание оставленных на полу покупок. — Видала? — с уважением отмечаю. — Сразу учуяла, что там есть что пожрать. Далеко пойдёт.

— Ну да. Такая же наглая, как и ты.

— Скорее такая же активная и любопытная как ты. Как назовёшь питомца?

Голосую за Пятнашку. Тогда точно не запутаюсь.

— Вот заберёшь себе, и называй как пожелаешь.

— Э, ну нет. Я живность не завожу. Да и опыта нет. У меня был только хомяк. И то прожил неделю.

— Куда делся? Сбежал, не выдержав твоего характера?

— Не. Батя психанул и швырнул банку в стену. Вместе с ним. Кровища на обоях так и не отмылась.

Василиса с ужасом округляет глаза.

— Прикалываешься?

— Я любитель чёрного юмора, не отрицаю, но не до такой степени.

— Это же… ужасно.

— Вот и я так подумал. Поэтому больше никого не заводил. Зачем и без того короткую жизнь обрывать? Да и мы часто переезжали, таскаться с клетками было несподручно.

— Почему переезжали?

— Удел военных семей. Никакого постоянного места жительства и куча смененных школ. Ммм, чего-то она там притихла, тебе не кажется? — ухожу на поиски щенка и возвращаюсь через пару минут с разодранным дном пакета, который приходится придерживать, чтобы всё нахрен не посыпалось. — Совет на будущее: прячьте всё, что плохо лежит. Иначе разгрызёт.

— Этому нас ещё Буська приучила.

— Ну тогда быстро привыкнете, — на голос мчит и пятнистое чудовище. — Что, нашкодила? Ты чего меня подставляешь, а? Кто обещал вести себя смирно?

Тяв да тяв, а дальше сам думай.

— Сколько ей? — спрашивает Пятнашка.

— Кому? Вашей мелкой? Понятия не имею. Полгода, год? Они все одинаковые для меня.

— Щенку!

А, ну да. Она ж его разглядывает.

— Месяца три, — пакет окончательно рвётся, так что не парюсь и тупо высыпаю содержимое на пол, куда с ревизией моментально лезет ушастая моська. — Заводчица сказала, что это стандартный возраст, когда они от сиськи мамки отваливаются и самостоятельными становятся.

— И почему именно далматинец?

— А вопрос нуждается в ответе? Пятнышки.

— И как я не догадалась.

— Да вот тоже не знаю. Ты вроде казалась умной, — не могу сдержать смеха от её реакции. Дуйся чаще, Пятнашка. Тебе идёт.

Резиновые игрушки, лежанка, большая пачка сухого корма, собачьи лакомства — понятия не имею, что надо собакам, поэтому попросил продавца в зоомагазине самому сориентироваться и накидать первое необходимое. В итоге игрушки и лежанка остаются неоценёнными, а вот пакетик с желатиновыми косточками ей приглянулся.

Вся извертелась пока вскрываю упаковку.

Фу, ну и запашок. Пахнут эти «вкусняшки» как помойка, конечно. Зато с каким азартом острые клыки вгрызаются, у самого аппетит просыпается. Тем более что я сегодня нихрена не ел.

Пацанёнком я часто просил у мамы завести кого-то, но отец был против, а та не перечила. Хомяка я тогда на улице нашёл, в обычной пятилитровой банке. Возле киоска. Помню, что это была зима и я всё же рискнул притащить его домой. Не оставлять же подыхать на холоде. Но увы, его и без того короткий век, в конечном итоге, оказался совсем недолог. Зато после я уже никого не просил. Хватило соплей и слёз.

Мысль же подарить Василисе блохастика пришла спонтанно. По сути, она сама на неё и сподвигла своими предъявами из разряда: «я тебе кто, дворняга?». Нет. Не дворняга. Рыжуля не я, она особа благородная. Поэтому, собственно, и далматинец — яркий внешне и с непростым характером внутри. Ей подстать. Порода ведь с норовом, хоть мультики и уверяют, что они милашки.

Развлекаюсь с пёселем пока моя «милашка» пытается реабилитировать ужин.

Процесс затягивает. Почесать там брюшко, поиграть в «подпрыгни до пищащего жирафа», не дать попробовать на зубок деревянные ножки тумбочки. Непослушание пока вызывает лишь улыбку, но это по первой. Здесь нужна жёсткая рука и дрессура.

Наши «безудержно забавные» игры прерывает блеснувшая вспышка, переполошившая обоих. Пятнашка смущённо откладывает фотик. Кажется, она планировала не палиться, но режим «авто» решил за неё.

— Кадр просто… красивый, — краснея бормочет она, отворачиваясь, а я… А я сидеть на месте и дальше больше не могу. Опять кроет.

Ирония, но обеденный стол нам реально пригождается.

— Не надо, — перепугано ойкает Бельичевская, оказываясь на нём. Напрягается, что даже венки вздуваются на висках. Кожа у неё бледная и тонкая. Все эмоции как на ладони.

— Успокойся, — касаюсь тёмных дорожек подушечками пальцев, плавно скользя вниз и приподнимая её лицо за подбородок. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь.

Я ведь не врал, когда сказал, что моя крыша уезжает всё дальше и дальше.

Просочившись в щель, новые чувства слишком быстро заполняют то свободное пространство, что долгое время было не задействовано. Это мне уже не подчиняется.

Хотя, по правде говоря, я не сильно это и торможу.

— Обещаешь?

— Слово даю.

Слово, которое чертовски тяжело сдерживать, когда на тебя вот так смотрят, облизывая пересохшие губы.

— Я хочу узнать тебя, — её голос уже более уверен. Даже требователен.

— Что именно?

— Всё. Иначе не смогу понять.

С промедлением, но всё же согласно киваю.

— Узнаешь.

Надо признать, ужин Пятнашке спасти удаётся. А ещё надо признать, что готовит она… обалденно. После всегда почему-то пресных котлет, но при этом пересоленных кашевидных супов, отвечаю, чистейший гастрономический оргазм. Кулинария — это у них, по всей видимости, семейное. Ещё один плюс в и без того внушительный список Василисы. Не девчонка, а клад какой-то. Всё. На сытый желудок даже думать начал как сопливый романтик.

Хотя у нас тут вся обстановка к этому располагает. Мы сидим в той самой беседке, до которой не добрались в прошлый раз. На улице уже темнеет и под потолком горят гроздья гирляндных шариков. На деревянном столе остывает стеклянный чайник с плавающей в нём заваркой и опустевшие кружки. Сама Бельичевская сидит на скамейке, поджав под себя ноги и укутавшись в плед едва ли не с головой.

Там же, в тёплом коконе спит вымотавшаяся псинка, только мокрый нос торчит наружу. Набегался по участку, облаял всё, что увидел и не успел увидеть, наелся до отвала, а теперь балдеет пока его почёсывают. По ходу, животное в самых надёжных руках. Меня бы кто так приголубил.

— Ну что, спрашивай, — милостиво разрешаю. Пытаюсь выглядеть равнодушно, но на деле ощущаю себя не в своей тарелке. Всё-таки мне нечасто приходится выворачивать наизнанку личную жизнь. А если точнее, почти никогда.

— Почему сорвалось свидание?

— Ммм… Может, дальше по списку?

— Как скажешь. И я даже сделаю вид, что не заметила твоих содранных костяшек.

Заметила, значит.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Попытка номер два. Что за история с условкой?

— Хм… И это давай временно опустим.

Что-то откровения у нас не складываются.

— Окей. Детство. Семья. Хобби. Хоть что-то.

Ага. Здесь попроще.

— Часть ты и так уже знаешь.

— Мизерную. Ты из семьи военных, с питомцами не вышло, отец чрезмерно нервный. Это, в общем-то, всё.

«Чрезмерно нервный». Ну а что, отличный синоним «долбанутого».

— И мать-алкоголичка.

— Ой… Всё настолько плохо?

— Женский алкоголизм — страшная штука. Заявляю авторитетно.

— А почему… Ну… Как она…

— Скатилась с горочки? — озвучиваю вслух то, что стесняется произнести Пятнашка, боясь показаться невежливой. Это ведь только моя прерогатива. — Проще было бы, конечно, свалить всё на батю, но в своих бедах человек виноват сам. Хотя и его вклад тоже значителен, не поспоришь.

— Я… не очень понимаю.

Ладно. Попробуем изложить кратко и так, чтобы меня не захотелось пожалеть.

Ненавижу жалость.

— Дело как обстоит… Мать вышла замуж рано, по большой и чистой любви. Читай между строк — по залёту. И начались кочевнические кулстори. Нас мотыляло по всем возможным гарнизонам. Захудалые городишки, убитые общаги, кишащие тараканами.

Иногда дыра дырой. Один продуктовый на всю округу. Отец постоянно на службе, все родственники далеко, друзей в таких условиях завести сложно, мать только и знала, что по дому ишачить, да пелёнки мои стирать. Начала тихонько ломаться, прикладываясь к бутылке. Батю это бесило. Он сам по себе вспыльчивый, а тут сплетни пошли. Все ж друг друга в таких мелких населённых пунктах знают. Скандал за скандалом, рукоприкладство… Короче, чем чаще он бил мать, тем больше она пила. А там и на стороне начала гулять, ища утешения. Это стало последней каплей.

Видимость семьи посыпалась как карточный домик.

— Они развелись?

— Не сразу и с громким скандалом. Я, естественно, остался с матерью. Нахрен бате мелкий шкет? Когда бы он мной занимался, если у него выходных-то не было. Да и отцовской любовью меня сильно не баловали, только лупили за компанию. Так что когда мы с ней остались вдвоём, я был… счастлив. Думал, ну всё, сейчас как заживём. И плевать, что за душой ни гроша, а родственники к тому моменту все испарились.

— Но не зажили?

— Не зажили. Пить она не бросила. Наоборот, количество и частота стали расти в геометрической прогрессии. А там и собутыльники активно начали появляться.

Каждый месяц новые и с каждым разом их качество падало. Вышвырнут меня бродить ночью, а сами матрасы продавливают в страстной хмельной агонии. Мать потом наутро трезвела, рассыпалась в извинениях, плакала, клялась и божилась, что больше ни-ни, но через пару недель всё повторялось. Зато, не поверишь, так хороша была эта пара недель. Идиллия и гармония. Настоящий рай для ребёнка.

Иронии в моём голосе хоть отбавляй, но тогда ведь мне, тринадцатилетке, действительно так казалось. Мать тебя любит, запретов нет. Ну выпивает, ну подумаешь. Зато полная вседозволенность. А там и бунт гормонов подключается на пару с половым созреванием.

Как следствие, куча ошибок, вредные привычки, проба запрещёнки. Хорошую компанию-то в такой среде не найдешь. Мозги стали вставать на место уже позже, к старшим классам. Когда этап «перебеситься» прошёл и на реальность удалось впервые посмотреть без «блестящих» фантиков.

Василиса смотрит на меня вполне ожидаемо. Жалости, слава богу нет, зато сочувствие цистернами грузи. Несложно догадаться, насколько дико для неё… всё это. Она ведь росла тепличным цветочком.

— А кодироваться пробовали?

— Кодировать есть смысл, когда алкаш признает, что он алкаш. Мы этот момент благополучно просрали, а теперь поздняк метаться. Не поможет, — что-то загоняет меня эта тема. И не только меня. Наверное, пора сменить пластинку. — Да норм всё. Уж есть как есть, — собираюсь закурить, вытравив старые обидки никотиновым осадком, но меня тормозят, не позволяя донести сигарету до рта.

— Не надо. Не при мне. Не люблю запах, — просят спокойно и вежливо, поэтому не могу не послушаться. Ок. Терпим.

— А теперь ты расскажи, как в эпоху нравственного разложения умудрилась сохранить остатки целомудренности?

Тонкая изящная бровь изгибается в скепсисе. Рыжая, кстати. Обожаю. Кажется, этот цвет отныне у меня в приоритетах.

— Будем обсуждать меня? Уговор вроде не так звучал.

— Я тоже хочу узнать тебя получше.

— Узнать, почему у меня никого до сих пор не было?

— Согласись, двадцатилетняя девственница — это странно. Причём не уродина.

Опять чушь порю, прям по её лицу вижу, что снова льётся словесный понос.

— Разумеется, — холодно кивает она. — Мне стоило сразу после совершеннолетия пойти в разнос. А лучше лет в шестнадцать. Это же сейчас модно, верно?

— Не знаю, что там модно. Я секс попробовал ещё раньше, но суть не в этом…

Имелось в виду, что… А, к чёрту. Забей. У меня проблемы с формулировкой.

— Почему ж сразу забей? Секрета никакого нет. Всё просто — не хотела. Ни с кем. Был один кандидат, но сплыл. После того как решил, что «нет» означает «да, вот только ждать — это слишком долго, лучше взять напором».

Так. Излагать свою мысль я, может, и не умею, а вот читаю между строк вполне себе.

— Тебя принуждали?

— Попробовали, но пролетели как фанера над Парижем.

— Я его знаю?

— Нет. А даже если и да, какая разница? Это давно не актуально, — Пятнашка пытается осторожно вытянуть затёкшие ноги, чтобы не спугнуть живность, но развернуться негде. Я слишком близко сижу, и она это тоже понимает, собираясь вернуться в ту же позу. Торможу её, насильно укладывая чисто деревенские сапоги-дутики на свои колени. Сопротивляется, но вяло. Видно, что не против.

— Удобней?

— Определённо, а то уже всю задницу отсидела.

— Размять?

— Обойдусь.

— Жаль. Но если всё же надумаешь, приду на помощь.

Впервые налёт на скабрезную тематику вызывает у Бельичевской не презрение, а подобие улыбки. Да ладно? Ей зашёл мой пошлый юморок?

— Непременно, — окончательно добивают меня ответом.

— Что, правда? — очень хотелось бы продолжить протаптывать тропинку «пойманного коннекта», но далматинец, вскинув ухо, без предупреждения срывается к калитке. Через несколько секунд мы и сами уже слышим тарахтящий автомобильный двигатель, хлопанье дверцами и мальчишеский ор.

— Систер вернулась, — Василиса резво спружинивает с лавочки и спешит навстречу к родственнице, прихрамывая.

— Это что за четвероногая прелесть? — слышу голос Ксении, а следом и визжащую радость близнецов при виде собакена.

— Ммм… — слышу и смущённую Пятнашку. — Типа, подарок. Мне.

— А золотые украшения больше не в моде? Серёжки так-то практичнее. Или нет?

А, Русик? — кличут меня, хоть за кустами и поликарбонатовой панелью не видят.

Спалили. Это мне чё, тоже надо выйти? Дебильные манеры.

— Мои феромоны ни с чем не спутать? — вместо привета отвешиваю ей, умудряющуюся держать и плюшевую игрушку, и малявку одновременно. Причём игрушка раза в три больше ребёнка. Как понимаю, хата у них резиновая.

— Скорее твоего железного друга.

А, ну да. Он же припаркован за забором. Забыл.

— Вы ограбили детский мир? — Пятнашка, поймавшая едва не убежавшего за ворота щенка, тем временем, с сомнением поглядывает на покупки, которые прёт на себе… Виталик вроде, да?

— Я бы убил тех, кто придумал ставить киоски с сувениркой на каждом шагу в парке аттракционов, — бормочет тот, ногой пытаясь прикрыть калитку.

— Оставь. Я всё равно уже поехал, — торможу его.

— А как же на чай напроситься? — ехидно улыбается сестрица Василисы. Та ещё лиса.

— И чая выпил, и поел. Все условности соблюдены, но дела никто не отменял.

Враньё. Никуда мне не надо, но оставаться уже бессмысленно, а шумных посиделок хватило ещё в прошлый заход. Не говорю, что это плохо, но на данном этапе они лишние. Возможность побыть хоть немного тет-а-тет с Бельичевской только это доказала.

Да и меня никто особо не держит, спокойно отчаливая всей оравой в дом. У них сейчас начнутся привычные предотбойные хлопоты, зачем им посторонний? Так что, любезно распрощавшись, реально иду к «железному другу». В сопровождении Пятнашки и вырывающегося в её руках пёселя.

— В следующий раз продолжим на чём остановились, — не спрашиваю, констатирую факт, застёгивая куртку до горла.

— Уже планируется следующий раз?

— Мне показалось, мы вроде поймали волну.

— Может быть.

— И это значит, что…. — многозначительно уточняю.

— Это значит, посмотрим.

Ну, такая позиция точно лучше прежней с «отвали, достал». Можно с уверенностью заявить, что процесс сдвинулся с мёртвой точки.

— Посмотри. И сообщи мне. Буду ждать, — склоняюсь к ней, на физическом уровне ощущая как она снова напряглась, но вместо того, чтобы сделать то, что «хочу»… делаю то, что «положено» — легонько целую её в пылающую щеку. Волнуется, рыжуля. — Пока.

— Пока… — слышу приглушённо из-за надетого шлема, седлаю скакуна и, оповестив соседей рёвом мотора о своём присутствии, уезжаю. Торможу за поворотом, выкуривая-таки необходимую мне дозу яда, после чего уже не петляя, прямым курсом чешу домой.

Где меня, как оказывается, давно поджидают.

— Русечка, дорогой, — встречает меня на пороге мать, нервно грызя ногти. — Тут к тебе пришли.

— Вручить медаль за отвагу?

Из комнаты в коридор вытекают двое дядечек в погонах.

— Хотим попросить вас проследовать за нами.

Супер. Надеюсь, опять в обезьянник не затолкнут. Впечатлений хватило с прошлого раза.

— Васёк, пятый и девятый уже заждались, — вырывают меня из бессмысленного созерцания диалогового окна ватцап. Новых сообщений нет.

— А, да. Бегу, — спохватываюсь, вспомнив, что я вообще-то здесь не для того, чтобы красиво стоять.

Лизон, перевалившись через стойку, бесцеремонно палит подсвечивающий экран.

— Ты какая-то не такая. Всё нормально?

— Конечно, — поспешно убираю телефон.

— И это никак не связано с волосатиком, что почему-то больше не появляется у нас? — хитро уточняют.

Да если бы только в закусочной не появлялся. Руслан больше недели опять в универ не ходит. Что заставляет и злиться, и раздражаться, и… переживать.

— Так-то он и не обязан, — резонно замечаю, попутно напоминая об этой «незначительной» детали и себе самой. — Он здесь не работает.

— Зато работаешь ты, — назидательно изрекают, играя мимикой не хуже актрис немого кино.

Тоже аргумент. Пусть и шаткий. Я бы сказала, рассыпающийся на части.

— Что ты хочешь услышать? — только и могу пожать плечами. — Сама мало что понимаю.

— Звонила ему?

— Нет, конечно.

И не писала, несмотря на то что руки, капец, чешутся. Но пока держусь.

— И что мешает? Гордость?

Да какая гордость. Нежелание навязываться скорее. Молчит, значит, вероятно, занят. Или же не желает общаться. И в том, и в том случае мою инициативу вряд ли оценят.

— Мне надо работать, — не найдя что ответить, прикрываюсь железной отмазкой и мчу на кухню, где уже стынут паста «По-кайенски» и свиные рёбрышки.

Нет. Смена однозначно идёт наперекосяк. Время словно резиновое, настроения нет, а мысли работают совсем не в том направлении, в какое пытаешься их направить.

Ещё и посетители, как назло, попадаются сегодня особенно капризные. Или же это просто я чересчур дёрганная и воспринимаю всё резче чем требуется.

Самое гадкое, абстрагироваться не получается. После последнего разговора в беседке всё словно кувырком пошло. Ещё и эта пятнистая моська довольная носится дома под ногами, ежесекундно напоминая о своём дарителе. Захочешь, не перестанешь о нём думать.

Далматинец, блин. Додумался. Близнецы, конечно, давно умоляли завести кого-нибудь кроме крысы, копошащейся в клетке у них в детской, но все запросы оставались на стадии «поговорим потом». Типа, вот Буська подрастёт, тогда можно будет подумать, а то ведь от живности столько грязи… Подумали, ага. Рымарь подумал за нас и за нас решил.

Не, я знала, что мои сильно бузить по поводу щенка не будут, но оказалась не готова к тому, что в первый же вечер за него начнётся война. С кем он спит, кто с ним будет играть, кто даст кличку — в ход пошли «а давай на камень, ножницы, бумага» и предложения «давайте тянуть соломинку».

Это я говорю про взрослых, если что. Маленькие глазки загипнотизировали всё семейство Бельичевских в считанные минуты. Какой-то далматин с приворотом. Меня тоже не обошло мимо тотальное помутнение, я собак очень люблю, вот только чувствую, что засасывают в бездну меня совсем другие чёрные глаза.

Прежде казавшиеся мне демоническими, теперь же… Теперь же желание бежать от них тает как недоеденное клиентом «Парфе Баббл Гам». Ох, знаю я, что это за звоночки. Знаю и пугаюсь их, но идти против себя не могу. Выдержки не хватает. И от этого пугаюсь ещё больше.

Кое-как дорабатываю смену и в том же состоянии зомби возвращаюсь домой.

Выходя из кафе невольно ищу взглядом припаркованный мотоцикл, но, разумеется, не нахожу. Правильно, а с чего бы ему быть там? Потому что так хотят ванильные фантазии?

Дура, знаю, но когда в понедельник Виталик высаживает меня у главного входа в университет, я снова чуть ли не с надеждой ищу на кляклом от осенней сырости газоне металлического скакуна. Нет. Пусто. Увы. И телефон по-прежнему молчит.

Зато девчата в блоге до сих пор отходят от скинутой отдельным постом фотки. Той самой, сделанной на кухне. Столько восторга и умиления мой блог не видел с момента рождения племяшки, вот правда. Но я их понимаю, снимок действительно вышел волшебно-уютным. Руслан на нём такой домашний, такой… настоящий. Без спесивости и вечно вздёрнутого в ухмылке уголка губ. Просто парень. Просто играет с собакой.

Очень красивый парень.

Блин, трындец меня накрывает. Накрывать накрывает, но непонимание общей концепции нашего с ним «общения» как ложка перца в горячем какао отравляет рецепторам всякое послевкусие. В смысле…

Он говорит что я ему нравлюсь, заваливает сомнительными комплиментами и ещё более недвусмысленными попытками заигрывать, а потом вдруг резко срывается на тишину? Ау, логика, у тебя там как, всё в порядке? Мне-то что делать? Как реагировать? Какие выводы заключать? Что это он так забавляется или…

Ну ладно. Он занят. Хорошо. Допускаю такое. День. Два. Три. Ок, пускай неделю.

Теоретически и такое возможно. Но, твою налево, что может отнимать все двадцать четыре часа в сутках? Хотя бы один раз, одно короткое сообщение, неужели сложно?

Выделить минуту для девушки, которая тебе, как ты уверяешь, небезразлична, а?

Или, может, политика «плохого мальчика» не разрешает распинаться перед противоположным полом? Но ведь до этого он мне преспокойно написывал. И сейчас я частенько вижу его в сети. Значит, интернетом пользуется, не в бункере.

Короче, меня вся эта ситуация реально парит. И если он думает, что ему достаточно в один прекрасный момент как ни в чём не бывало объявиться и сподобиться вспомнить про меня, то пошёл он лесом.

Твёрдо решаю я… А во вторник после пар стою перед дверью его квартиры, не решаясь нажать на кнопочку звонка. Вместо этого нервно сминаю папку с документами, которую меня попросили передать ему на очередную подпись.

Хм… Ну ладно, кривлю душой. Не просили, а всего лишь поинтересовались, не знаю ли я когда Рымарь появится в универе. Как понимаю, дозвониться до него даже учебная часть не может. Слово за слово, ну и я брякнула под шумок: мол, давайте вручу бумажонки лично.

«Я же староста, это мой долг» — с апломбом заявлено мной. Естественно, без уточнения, что мой энтузиазм подкрепляется личными мотивами. Это же шикарный повод увидеть его, но при этом остаться «чистенькой». А заодно и адресок разузнать.

Мой же ему известен, так что баш на баш.

Даже, наверное, я теперь на шаг впереди, потому что по дороге, конечно же, сунула нос в бумажонки. Любопытство не смогло договориться с совестью, зато сразу прояснилась картинка с обучением. У Руслана там до конца года всё проплачено и все зачёты заранее проставлены. Понятия не имею почему, так даже у блатных не делается, но смысла посещать лекции у него нет ни малейшего. Отсюда и пофигистичность.

Странный он. Неоднозначный и какой-то… нет, не скользкий. Скорее хитровыделанный. Сложно раскусить. Вроде среднего достатка, квартирка в таком себе районе, даже коврик у входа старый и потасканный, зато откуда-то такие связи.

Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Несмотря на то, что крохотным кусочком своей жизни он со мной поделился, я по-прежнему не понимаю и не знаю его. Но как мотылёк лечу в самое пекло.

Так. Надо собраться с духом и сделать то, зачем пришла. Считаю до пяти, и, зажмурившись, вжимаю палец в истёртую пластину. Ждать приходится недолго.

Слышу, как с той стороны звякают ключами, почти не сомневаясь, что откроет мне именно он. Видела внизу мотоцикл.

Да. Открывает Руслан, но я как-то моментально начинаю жалеть, что припёрлась без приглашения. Потому что меня прям явно не рады видеть. Лицо уставшее, на обычно идеально выбритом лице красуется лёгкая щетина, волосы убраны в небрежный пучок, в руке гаечный ключ, а широкие плечи не скрывает домашняя борцовка, как и татуировку.

Впервые вижу забитый рукав целиком: горящая свеча на чёрном фоне, в дыму которого плавает жутковато выглядящий череп. Ммм, криповенько.

— Привет, — понимая, что со мной здороваться не торопятся, первой решаю начать диалог.

— Привет. Если честно, ты не очень вовремя.

Мило.

— Ты не переживай, я только отдать. Деканат до тебя не смог дозвониться, — деланно равнодушно киваю, протягивая Руслану папку и лезу в рюкзак. — И это ещё. Я не сейф, месяц с ними таскаться, пусть они тебе и не нужны, — впихиваю ему заодно и зачётку со студаком. — Более не отвлекаю. Пока.

Хочу поскорее удрать, проклиная себя за глупость, но меня перехватывают за запястье.

— Обиделась?

— Что ты, всё прекрасно. Я услышала именно то, что хочет услышать каждая девушка после недели игнора, — язвлю ненамеренно, больше от обиды. Я не отрицаю, что заявиться без приглашения было плохой затеей, но ведь можно быть хоть чуточку корректней?

— Я хотел написать. Правда.

— Но не написал.

— Не написал.

— На том и порешим. Всего хорошего, — предпринимаю повторную попытку дать дёру, но снова оказываюсь пойманной.

— Да стой ты.

— Я же не вовремя.

— Не вовремя, но не уходи. Просто… — Рымарь заминается, раздосадовано почёсывая гаечным ключом лоб. — Мать в очередном в запое, а это тот ещё концерт без цензуры.

Оу.

— Пока вроде всё тихо, — реально тихо, в глубине квартиры ни шороха.

— Потому что она спит.

— А ты играешь в сантехника?

Про инструмент явно забыли, потому что смотрят на него озадаченно. Словно только заметили.

— А, ну да. Там… трубу прорвало.

— Помощь нужна?

— Тряпкой поелозить? Нет. Сам справлюсь.

— Как скажешь, — третья попытка свалить так же не увенчивается успехом. — Слушай, — сдаюсь я. — Давай без этого. Я без претензий и надоедать не собираюсь, честно.

— Я сейчас сутками привязанный, максимум до магаза за сигаретами сгонцать могу. Ни приехать, ни позвать куда-то. Поэтому не писал.

Ого. Это он что… оправдывается? Нелепо, конечно, но всё же. Сам. Его ведь никто не просит.

— А банальное «привет, как дела» уже не котируется? — не могу удержаться от сарказма. — Или там: «как собака поживает, ты её не сдала на скотобойню?» На крайний случай существует неубиваемая классика: «спокойной ночи». Не?

— Это… не совсем мой профиль.

— А, ну да. Недостаточно мужественно.

— Да при чём здесь это? Просто не привык. Если пишу, то чтоб по делу было.

Супер. А то что раньше он мне наяривал ерунду всякую, доставая, это тоже по делу было? В целях вывести из себя? Л-логика.

— А девочки вот любят, когда на них не забивают, — назидательно замечаю. — Удивишься, но одно короткое: «привет, я соскучился» ценней любых подарков. Это тебе так, на будущее.

— Я запомню.

— Запомни.

— Если тебя это так задевало, что ж сама-то не написала ни разу, м?

Не писала. Зато, как полная дура, сорвалась и приехала.

— Я могу идти? — отвечаю вопросом на вопрос, давая понять, что объясняться не собираюсь.

— А зайти не хочешь?

— Зачем? Ты сам этого не хочешь.

— Хочу. Но не хочу, чтоб при таких обстоятельствах.

— Тогда зачем приглашать?

— Ты ведь уже здесь.

Великолепно.

— Нет. Давай-ка без одолжений.

— Пятнашка, хватит коверкать каждое моё слово, — теряя терпение, Руслан, мало церемонясь, затаскивает меня в нутро сталинки. Почти похищение.

— У тебя же мама…

— Говорю, она спит. Пара часов тишины есть. На бардак не обращай внимания. Не до уборки было, — я слышу в его голосе… смущение? Да ладно? Он знает, что это такое?

Тихонько разуваюсь, пока Рымарь прикрывает дверь смежной комнаты и послушно прохожу за ним на кухню. Ну да, небольшой беспорядок. На столе из ящика вывалены инструменты. В мойке высится гора грязной посуды, складирующаяся явно не первые сутки. На плите давно покрылись жирной корочкой утопленные в бульоне пельмени, а под окном выстроилась батарея из пустых бутылок, на которую поспешно накидывают полотенце.

Будто она от этого меньше заметна становится, но в целом — приемлемо. Обои не отваливаются, плесень не прорастает, пауки с паутины встречать не спускаются.

Стесняться особо не за что. Основной кавардак расположился в ванной. Тазики с водой, половая тряпка, запчасти какие-то и…

— А это как? — удивлённо смотрю на разбитое зеркало и расколотую раковину, на дне которой валяются зубные щетки с прочей дребеденью первой необходимости. Ну той, что обычно стоит на полочке. Которая тоже как раз обрушена.

— Потеря координации и неудачное падение.

— Сильно ударился?

— Вообще нет. Падал ведь не я. Ты пока чайник вскипяти. Правда жрать не с чем, хотя там вроде пряники валялись в ящике. Мне тут немного осталось.

— Ну ладно… — не спорю, послушно идя обратно на кухню, вот только залить чайник оказывается тем ещё квестом. Приходится сначала перемыть всю посуду, иначе к крану не подлезть.

Пока ищу куда всё складывается, провожу небольшую ревизию по шкафам и даже сую нос в холодильник. Мда, не густо. Масло, остатки молока, какая-то мелочёвка вроде горчицы с хреном и жареная курица, накрытая тарелкой. От которой уже пованивает, причём не специями.

Её ж никто есть не будет, я надеюсь? Выкидываю всё в мусорку, заваленную упаковками из готовых обедов. Ну теми, которые обычно в микроволновке разогреваются: пюре с котлетами, макароны с фаршем и прочая лабуда.

Это они вот этой гадостью питаются? Мы даже пельмени магазинные не покупаем, раз в месяц всем женским подрядом лепим домашние, а уж такую безвкусную фабричную вату постесняемся за еду считать. Папа с мамой неделю не разговаривал бы, подсунь она ему такой «деликатес».

Возвращаюсь к Руслану, чтобы поинтересоваться, где, собственно, надо искать пряники, но вопрос застревает в горле, оставшись не озвученным. Вместо этого подвисаю, разглядывая лежащее на спине мужское… туловище.

Верхняя частично спрятана под ванной и ковыряется с сифоном, нижняя же…

Борцовка крайне удачно задралась, выставляя на обозрение тонкую линию волос, спускающуюся от пупка под резинку спортивок. Ух. Чувствую как начинают пылать щёки.

Затаиваюсь тише мышки и, пользуясь случаем, нагло залипаю на напрягающиеся мышцы. Руслана нельзя назвать качком, вообще ни разу. Поджарым, в меру мускулистым, крепким, но не перекаченным. В нём всё складно и как надо. Если мыслить объективно, отбросив все эти «пфф, я не такая, меня этим не зацепить» — реально хорош. Слюну пустить есть на что.

И не выпячивает ведь, в отличие от наших ребят с потока. Припрутся в одной футболке посреди зимы и красуются кустистыми подмыхами, залитыми дезодорантом.

Хоть противогаз с собой носи, а то в глазах слезится от рези. Я в принципе не люблю подобную растительность у парней, это банально негигиенично. Не говоря о том, что внешне некрасиво и отталкивающе. У Русика же даже с этим всё как мне нравится…

У Русика. Тьфу, блин. Всё, заговариваться начала.

— Когда закончишь созерцать, передай шестеренку, — отрезвляет меня насмешливый голос. Ой, а ему с его ракурса всё видно, да? Не провалиться на месте от стыда помогает электрический чайник, сообщивший щелчком о том, что он вскипятился. Собираюсь было сбежать к нему в поисках спасения, но в последний момент вспоминаю. Стоп. Меня же о чём-то попросили, да?

— Кого передать?

— Круглую белую штуку справа. Отставить, слева от тебя.

Нахожу и подаю.

— Так ты ещё и на все руки мастер?

— Мастер-ломастер.

— Можно уточнить: а как связана раковина и протекающая труба под ванной?

— Легко. Поскользнулся, упал, очнулся, гипс — слышала? Сначала прокладка полетела, налив лужу, а потом лоб с керамикой повстречался. По синьке с координацией особо не дружишь.

— Она сильно ушиблась?

— Походит с шишкой какое-то время.

— Грустно.

— Грустно было когда она руку сломала и больше месяца в гипсе ходила. А это фигня. Так, вроде всё, — Руслан выбирается обратно, спускает воду, проверяя течёт ли где под дном, и небрежно отпихнув с пути пяткой чавкнувшую мокрую тряпку, кивает мне. — Ну что, чай? Или можем душ принять вместе, протестируем заодно.

Снова-здорова? Моментально отпускает всякая неловкость.

— Не смешно.

— Имеешь что-то против душа? Можно на стиралке. По-быстрому.

— Пошляк.

— Ну да. Это же не ты последние пять минут раздевала меня взглядом, — многозначительно поигрывают бровью.

Ложь! Не раздевала! Представляла, как там может всё выглядеть, но не раздевала.

— Иди ты… — не заканчиваю, взвизгнув, потому что действительно оказываюсь на стиральной машине. — Только попро… — дальше мычу, так как с зажатым ртом сильно не повозмущаешься.

— Паники на пустом месте не наводи. Никто тебя не тронет, — укоризненно воззряются на меня. Отвечаю, но получается лишь невнятное мычание. — Чего-чего? — смеётся он. — Моя твою не понимать.

Сердито смахиваю его конечность, возвращая возможность говорить.

— Ты только и делаешь, что меня трогаешь.

— Как? Вот так? — его ладонь находит другую цель и с вызовом ложится мне на коленку. Чистейшая провокация, но меня пробивает до мурашек. Хорошо, что их под колготками нельзя прощупать. Надеюсь.

— Так, — тихонько сглатываю.

— Или так? — с коленки скользят выше, замирая на бедре. Мурашки с готовностью несутся следом. — А, может, так? — обнажённую спину под свитером пронзает тепло его пальцев, а по позвоночнику проходит мощный электрический разряд, стреляя на поражение.

— Хватит, — у меня аж дыхание спёрло.

— Неприятно? — Рымарь же вовсю наслаждается возможностью безнаказанно дразнить меня, от чего внутренности выделывают фееричные сальто. Его глухое размеренное сердцебиение смешивается с моим собственным, которое со звуком «вжиииу» переходит в режим отжима.

Неприятно? Да нет, приятно, но…

— Не надо, — прошу еле слышно.

— Почему? — вместо того, чтобы прислушаться, меня придвигают вплотную к себе, на что я предупредительно выставляю руки, касаясь твёрдой груди, но делаю это предательски нерешительно.

Сладковатый запах мужского пота и горький остаточный никотиновый шлейф, подобно дурману, пресекают любые попытки к сопротивлению. Безумный взрывной коктейль и хоть я не люблю оба этих запаха, но в данную секунду просто дурею от обезоруживающей помеси. От самого Руслана, находящегося непозволительно близко… — Не упрямься, Пятнашка. Лишь один поцелуй. Это не больно, мы ведь уже пробовали. Помнишь?

— Зачем? — мои глаза невольно переключаются на его губы. Не могу перестать на них смотреть, но мозг ещё соображает. И поражается хозяйке. Когда, когда я перестала злиться на его идиотское прозвище? Нет, хуже. Когда во мне начало всё чертыхаться в удовольствии от самого факта, что он произносит его? От того, как произносит?

Приятно щекочущая щетина касается кожи, пока кончик его носа очерчивает мои контуры, заставляя переходить на рваные выдохи.

— Потому что днём и ночью я только и думаю о том, что хочу повторить его, — мягкий вкрадчивый голос Руслана подобен гипнозу. Где-то в глубине подсознания моральные пит-стопы выкорчёвываются с корнем из насиженных мест и сваливают в неизвестном направлении. А с ними уходят и силы на то, чтобы сопротивляться…

Она этого хочет. Я этого хочу. Я хочу её. Последние недели Пятнашка занимает первое место в списке моих требований и это сродни грёбанному наваждению.

Засыпаю — думаю о ней, просыпаюсь — думаю о ней. В течение дня только и делаю, что думаю о ней. Клиника. Одержимость. Зависимость. Определений много, смысл один.

Да, не писал, потому что это действительно не в моих привычках, но ждал первой попавшейся возможности доехать до неё. А она сработала на опережение. Приехала сама. Потому что тоже хотела меня видеть. Ведь бумажонки — чистая отмазка, ни одна староста не станет гнать через весь город ради такого пустяка.

Нет. Она скучала. Это факт. И я скучал. Это тоже факт.

Тонкие пальчики упархивают с моей груди и перебираются на плечи. Василиса сама подаётся вперёд, одаривая меня разгорячённым дыханием. Никакого принуждения, это её желание. Наше общее, но в этом раз не напираю, позволяя решить ей. И она решает. Её губы соприкасаются с моими, но поймать их я не успеваю. Момент рушится шорохами, скрипом старой кровати и скулением за стеной.

— Да чтоб тебя, — злобно цежу сквозь зубы, прижимаясь лбом ко лбу Бельичевской. Вот чем не закон подлости? В другое время, отвечаю, мать бы до вечера дрыхла.

Скуление перерастает в призыв, в котором лишь на опыте можно угадать моё имя.

Всё, завелась пластинка. Отходняки ещё хуже, чем запои. В запое мать хоть нажрётся и отрубится, а на отходняке ловит дикие галлюны, включает агрессию и выклёвывает все нервы депрессивным нытьём от нехватки этанола.

Не говоря о том, что в этот период за ней надо следить особенно пристально.

Маленького ребёнка так не контролируют. Вот и сижу нянькой в режиме двадцать четыре на семь, а то свалит кутить с собутыльниками, потом ищи-сыщи. И дома не запрёшь: не знаешь, что учудит. Технику в окно повыкидывает или сама сиганёт.

Попытки суицида тоже были.

Буквально на выходных. Ушёл за сигаретами. Вернулся, а мать каким-то образом откопала на антресолях заначку, которую я заныкал для опохмела, успела налакаться и сидит на подоконнике. На полчаса отлучился, называется.

Тёплая ладошка Пятнашки ободряюще накрывает мою щеку.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. Не надо тебе на это смотреть. Вот теперь реально тебе лучше уйти.

— Ты серьёзно? Снова прогоняешь?

— Вежливо выпроваживаю.

— А если не уйду?

Млять. Что ж она где не надо-то в позу встаёт? То не заставишь рядом находиться, то не прогонишь.

— Василиса, не вынуждай материться! Сказал: иди, значит иди, — в ответ меня лишь одаривают хмурым взглядом и, молча оттолкнув, соскакивают со стиралки. — Я позвоню, — бросаю ей когда она уже зашнуровывает высокие ботинки.

— Не утруждайся, — на ходу надевая куртку и хватая рюкзак, отвешивают мне, хлопая дверью.

Класс. Бомба. Идеальное завершение. А за дверью спальни продолжают сетовать и ругаться одновременно. Стандартное явление.

— Да тут я, тут! — с трудом сдерживаясь, чтоб не приложить кулак об стену, тащусь прислуживать. Достало. Как же меня всё достало. Самому впору запить, но тогда мы оба очень быстро окажется на помойке без денег и жилья.

Нет уж. Будем карабкаться. С матерью пусть ничего уже не сделать, а я пока побарахтаюсь. Пока силы есть и терпение, хотя последнее как раз на исходе. Два запоя за месяц — это перебор для психики, обычно между ними перерыв больше, рекорд был даже несколько месяцев спокойствия, но здесь мой косяк, признаю.

Мать подкосило, когда меня забрали в ментовку. Нервы, паника, вот и сорвалась.

Так что отдуваюсь и скачу вокруг неё резвым зайчиком. Принеси, подай, отвлекай и постепенно сбавляй дозу, выслушивая на ломке полный набор матершинного словаря.

Попутно отзвонись на завод, рассказав душещипательную историю про «до сих пор лежит с температурой, градусник обнимает, наверное, инфекция». Узнают настоящую причину, уволят нахрен. Если уже не уволили.

Сегодня вечером может прогуляться выйдем, раз полегче стало и её блевать тянет хотя бы не на каждом шагу. Свежий воздух нужен, а то на балкон выводить тоже чревато. У пьянчуг вечные качели: если не белая горячка, так чувство вины. Долго правда не держится, потому что добровольно к наркологу идти она отказывается. А насильно не засунешь. Сработает принцип «тогда буду бухать назло». Уже тоже проходили.

Пожрать ещё что-то придумать надо, но для этого следует для начала хавчиком обзавестись, в холодильнике шаром покати, а вчерашние пельмени «пациента» с нулевым аппетитом не прельщают. А я что сделаю? Мне только у плиты выплясывать пируэты не хватает, горящий заказ на веб-сайт и так стынет. Некогда закончить. Закажу доставку и пошло всё к чёрту.

Успеваю только забросить продукты в виртуальную корзину, когда звонят в дверь.

Ого. Вот так сервис. Ладно, это стёб, но гостей я как бы не жду. Одной хватило.

Испортил всё, что смог успеть мало-мальски выстроить. Теперь придётся заново изгаляться.

Шлёпаю открывать и повторно за сегодня впадаю в ступор. Пора учиться сперва смотреть в глазок, чтоб дебилом не выглядеть.

— Может поможешь? Тяжело, — Пятнашка вручает мне пухлые пакеты с эмблемой ближайшего супермаркета. Это она их пёрла сама? Там одной картошки килограмма на три. Ноша не для её миниатюрного веса.

— Не потрудишься объяснить? — растерянно наблюдаю как она по-хозяйски раздевается.

— Не беспокойся, — пакеты забирают обратно и деловито проходят на кухню. — Приготовлю поесть и уйду. Потерпи меня ещё часика полтора. Максимум, два.

— Эээ… зачем?

— Чтоб вы с голода не опухли. И чтоб твоя мама истощение вдобавок к циррозу печени не заработала.

— Нормально мы питаемся, какие претензии?

— Видела я ваше нормально. Сюда не заходить пока не разрешу, — в приказном тоне велят мне и буквально перед носом захлопывают треснутую дверь. Расколошматила её, естественно, мать, когда я забаррикадировался и выливал бутылки. А теперь забаррикадировались от меня. Норм подход. За самоуправство твёрдая пятёрочка, а вот за непослушание… ещё не придумал.

С минуту, наверное, стою перед препятствием, озадаченно почёсывая плечо, но, стоит отдать должное, не лезу. Как и заявлено. А когда, включив негромко музыку, по ту сторону начинают греметь посудой и вовсе сваливаю пасти заторможенную больную. Буквально через полчаса по хате начинают расползаться запахи чеснока и специй, да такие, каких в этой квартире отродясь не бывало.

Они даже от матери не укрываются. Не пускать её проверить обстановку и познакомиться с той, что тихонько шуршит на кухне задачка на миллион, конечно. До туалета еле плетётся, путаясь в ногах, но если что в башку ударит, то медвежья силища откуда-то вылезает.

Плюс, через пропитое сознание нормальные слова доходят плохо, приходится пользоваться всё тем же словариком русского народного. Соседи сто процентов думают, что у нас семейство психопатов. Даже не здороваются. Собственно, глубоко похрен.

Пока мать временно занимается, переключаясь на тихо фонящий телек, я даже успеваю немного поработать, перетащив ноут из собственной комнаты, но прерываюсь, когда приходит сообщение с просьбой выйти. Таможня даёт добро.

Захожу и офигеваю в край. Она ещё и убраться успела. Мусорные пакеты завязаны и стоят на выходе, бастион пустой тары у батареи исчез, а вся кухонная утварь типа поварёшек висит на своих местах. Даже полы, кажется, помыты.

Пятнашке потребовался час на то, что я заставляю себя сделать уже месяца два.

— Здесь суп, — кивает она на кастрюлю, оставленную остывать на плите. — Здесь обычный куриный бульон с лапшой, — это уже относится к кастрюле по соседству меньшего размера. — Я загуглила, твоей маме можно, — В сковородке жаркое. И я ещё взяла пакетированной овсянки. Её просто надо залить кипятком. Тоже полезно при… похмелье и куда лучше перемороженной лазаньи. Всё ясно? — заторможено киваю, потому что меня пока не отпустило. — Ну и отлично. Я там ещё купила молока с хлебом, лишним не будет и… — всё. Отпустило. Затыкаю её поцелуем, подхватывая на руки и пригвождая спиной к холодильнику. Бесполезные магниты, которые вечно суют в почтовые ящики, сыпятся под ноги, но ни о них, ни о чём-то другом в этот момент не думается. Только о ней.

Самообладание, ещё как-то контролирующееся в ванной, улетучивается в приоткрытое на зимнее проветривание окно. Целую Пятнашку несдержанно и быть может даже грубо. Сминаю губы с такой жадностью, что будь это возможно, оставил на них синяки. Хотя, может, и возможно. Не проверял. Не знаю.

Забираюсь под юбку и стискиваю её зад, вжимая в себя до гортанного рыка. Не так принято целовать порядочных девочек, но сбавить обороты не могу. Наверное, потому что она отвечает с не меньшим энтузиазмом. Не как в прошлый раз. В прошлый раз было принятие, но не ответ. Сейчас же её покорность приводит минное поле в активацию.

Хочу.

Целовать.

Взять.

Обладать.

Раздеть и изучить каждый миллиметр её тела.

А главное, не отпускать.

Не знаю как это работает, но с ней у меня получается выходить из коматоза. И дышится будто бы легче. Да и унылая, попахивающая говнецом реальность, начинает играть новыми красками. Живая, озорная, красивая, сексуальная и… страстная. Кого это не зацепит?

Даю передохнуть её губам, спускаясь ниже и задерживаясь у пульсирующей венке на шее. Оставляю легкие покусывания как невидимые метки: здесь был я, моё, не трогать. Оставил бы более ярко выраженные, но не стану.

— Ты же не собираешься… — вырывается из Бельичевской со сдавленной хрипотцой. Она так льнёт ко мне, обнимая за шею, что никакой адекватности не хватает заставить себя затормозить, но всё же испуг в её голосе отрезвляет и гасит животные инстинкты.

Не готова.

Конечно, не готова. И я не собирался, но оторваться от неё слишком сложно.

Однако приходится. Частично. Продолжаю держать её на себе, а вот лавочку с поцелуями прикрываю. И так возбуждён до предела.

— Лишить тебя девственности в благодарность за ужин? — усмехаюсь. — Когда через стенку ноют и требуют сто грамм? Нет, Пятнашка. Мы подберём для этого более подходящий момент.

— Опусти меня.

Её спина каменеет, а объятия ослабевают. Млять. Что такое? Я опять вякнул что-то не то или что? Неохотно, но отпускаю. И да, так и есть. Она снова недовольна.

Приливший было к лицу румянец сходит, оставляя на месте лишь веснушки.

— Что не так? — нет. Я решительно требую сносок на все её загоны. Считайте меня дебилом, но в половине случаев мне абсолютно непонятны женские заморочки.

— Ничего, — суетливо одёргивая юбку и вытирая опухшие губы, качает голова Василиса. — Сама виновата.

— Да в чём дело? Можно пояснения? Желательно разжевать по буквам.

— Просто не делай так больше, хорошо? Я ведь тоже живой человек и сопротивляться сложно.

— А стоит ли тогда сопротивляться? Если очень хочется, то можно.

— Можно, что? Переспать со мной? Тебе это от меня надо? Типа, смотрите, у вас не получилось, а у меня получилось?

Так, это что за отсебятина пошла?

— Не подскажешь, кто и куда должен смотреть?

— Да откуда я знаю, куда, — огрызаются, пряча глаза.

Зато я, видимо, знаю.

— По-твоему, у меня больше нет других занятий кроме как соревноваться с убогими, кто быстрее в кровать тебя затащит? Ты дура?

— Прекрасный вывод.

— Это не вывод. Это вопрос. И я его повторяю: ты дура?

— Видимо, да, если добровольно лезу туда, куда не следует.

Полагаю, звучать должно было чуть иначе: «лезу на того, на кого не следует».

— И то верно, — охотно киваю. — Правильным девочкам бракованные мальчики с судимостью не пара.

Это не стёб, и не попытка уколоть. Сам ведь не раз думал об этом. Но Пятнашка считает иначе.

— Ну зачем ты так.

— Брось, все всё понимают. Взрослые люди. И я бы тоже напрягался. Так что не надо делать вид, что эта часть моего прошлого не имеет никакого значения.

— Конечно, имеет! Я же должна понимать, из чего ты собран и что от тебя можно ожидать.

О, как. Словно снова оплеуху получил. Только на этот раз словесную. Неприятно.

И досадно. Досадно, что не с ней первой я спотыкаюсь об эту проблему. Стереотипы никуда не деть: есть проблемы с законом, значит с тобой что-то не так и связываться чревато.

Так мыслят не только девушки, но и работодатели. Именно поэтому путь в крупные компании мне закрыт, отсеюсь на этапе проверки личного дела. Вот и приходится перебираться удалёнкой. Здесь хоть не спрашивают.

— А что, есть сомнения по поводу моей вменяемости? Вдруг могу прирезать ненароком в припадке, да?

— Я не это имела в виду…

— Смысл один. Ты меня боишься и не доверяешь.

— Боялась бы — не пришла.

— А это потому что бабы любят строить из себя жертв, вместо того чтобы что извилины подключать. Иначе бы статистика не ломилась от переизбытка бытовых скандалов.

Двойное комбо всего за несколько часов. Теперь и сам понимаю, что сморозил херню. Вернее, это как раз не херня, но в данном случае жёстко мимо темы идёт.

Самого себя закапываю.

— Мы закончили? — отстранённо интересуются после нескольких секунд напряжённого молчания. — Жертва может быть свободна?

Млять. Обиделась.

— Ну вот зачем прикапываться к словам?

— А ты подбирай их тщательней. Я понимаю, ты злишься на свою маму. Ребёнок внутри тебя до сих пор её не простил, но это не значит, что нужно мести всех под одну гребёнку. Люди разные, ситуации разные. Одни сильнее, другие ломаются.

Да ладно? Ну просто Африку мне открыла.

— По-твоему, я не в курсе?

— А раз в курсе, так научись фильтроваться. У меня нет предубеждений и я не считаю тебя «бракованным'. Я просто должна знать правду. Чтобы понимать твои мотивы, чтобы понимать тебя. Чтобы думать дальше, стоит ли продолжать или нам действительно не по пути.

— Опасный момент. Я могу ведь сказать лишь то, что ты хочешь услышать.

— Есть такая штука — доверие. Что расскажешь, то расскажешь. А уж выводы позволь мне делать самой. Не забывай, я пока ещё даже не до конца уверена в твоём ко мне отношении. Я не забыла, что изначально для тебя всё это было ради развлечения.

— Не отрицаю. Но прошу заметить, ты мне уже тогда приглянулась мордашкой.

Это ведь должно засчитываться? Поставь себе там закорючку в столбик «за». По-любому же ведёшь подсчёт в каком-нибудь блокнотике.

Василиса удручённо вздыхает, но я успеваю заметить мелькнувшую на её губах улыбку.

— В общем, подумай на досуге.

— Всенепременно.

На том и решаем.

— Поешьте пока не остыло, — мимо меня ужиком проскальзывают и, прихватив телефон, скрываются в коридоре.

— Подожди, — иду за ней, а она уже сидит на корточках и обувается. — Я вызову такси.

Я бы и сам её отвёз, если бы не: а) её нелюбовь к моей двухколёсной малышке; б) если бы не мать.

— Не переживай. Закажу сама. Я умею.

— Скинь госномер машины и отпишись как доедешь.

Бельичевская иронично вскидывает голову.

— Правда? С какого момента это стало необходимо?

— С этого.

— Я подумаю, — неоднозначно бросает она и, помахав ручкой на прощание, уходит.

Теперь точно без возврата. Жаль. Целовать её на своей кухне мне прям зашло. Плюс один в копилочку к сексуальным фантазиям, которые уже лезут играть с воображением раньше времени. Так, нет, таймаут. Рано. Сначала разберёмся с долгами.

«Это что?», высвечивается сообщение мне в личку буквально через пару минут после платёжного перевода.

«За магазин и на такси. Не хватало только за счёт девушки шиковать».

«Слишком много. Я курицу покупала, а не мраморную говядину».

«Остальное чаевые за курьерскую доставку и потраченное время».

Молчит. Зато минут через сорок приходит ответный платёж с некруглой суммой.

«А это что?»

«Сдача. Мне чужого не надо».

Вот ведь маленькая…

Возвращаюсь в привычное русло лишь к концу недели, но ещё пару деньков выжидаю на всякий случай. Для надёжности. Режим весь сбит, поэтому днём отсыпаюсь, а по ночам доделываю заказ. В воскресенье как раз завершаю, просидев до рассвета. Думал, пережду и уже не буду ложиться, но вырубает жёстко. В итоге просыпаюсь лишь к полудню. Чёрт. А ведь хотел пораньше.

Мать вроде ничего, пришла в себя, даже учапала на работу разбираться с начальством, натянув на сизовеющую шишку шапку. Надеюсь, что на работу. Потому что если нет, то я точно не выдержу и запихну её под капельницу. Слово даю. Но это станет известно лишь к вечеру, а пока я имею право хоть ненадолго пожить собственной жизнью.

Так что всё по стандарту: пробежка, контрастный душ, оделся и погнал. Завтраком решаю не запариваться, в универе перекушу. По часам попадаю на перерыв между лекциями. Пятнашка в аудитории, практически пустой. Большая часть народа где-то прохлаждается. Ну и славно.

— С возвращением, — замечают меня, но приветствуют до обидного нейтрально. Я к ней тут гнал по встречке как сумасшедший, понимаешь ли, и это всё чего удостаиваюсь?

Ладно, плевать. Главное, она здесь. Снова что-то черкает в своей блочной тетради, положив её на приподнятые коленки. Твою ж бога душу мать, она колготки в сетку надела специально? Чтоб меня точно с цепи сорвало?

Падаю рядом, закидывая изящные ножки на себя.

— Душа моя, позволь спросить? — миролюбиво замечаю, гоняя во рту жвачку. — Какой смысл упрекать меня в молчании, если сама ты и не чешешься отвечать.

— На что я должна была отвечать?

— На любовные сообщения.

— Это ты про… — Бельичевская даже лезет в лежащий рядом смартфон, зачитывая вслух. — «У тебя есть какие-нибудь горячие фоточки в стиле NY?» Или про:

«Нет? Печально. Раз без вариков, придётся самоудовлетворяться по старинке».

— Нет. Я про то, что было до них.

— «Привет. Я соскучился»?

— Как ты и заказывала, разве нет?

— Заказывала. Очень мило, но всю романтичность задушили дальнейшая профанация.

— Первое: про романтичность уговора не было. Второе: какая профанация?

Стандартный вечерний променад.

— Какая гадость.

— Где? Говорю же: то, что у меня на тебя встаёт — это нормально. Это естественно. И это не делает меня озабоченным говнюком. Тебе это, наоборот, должно льстить.

— Какая честь.

— Именно. А ты бурчишь, вечно недовол… — прерываюсь потому что перед нами через парту замирает хмурая девица со скрещёнными на груди руками. Знакомая мадам.

— Это моё место.

Ну класс. Её не хватало.

— Не видно, мы разговариваем, — нетерпеливо отмахиваюсь, не отрывая взгляда от Пятнашки. Которая, в свою очередь, буднично возвращается к конспектам.

— Это моё место, — продолжают фонить на горизонте. Да ну чтоб тебя.

С приглушённым хлопком лопаю надутый пузырь.

— Родная, ещё не поняла? Если я в поле твоего зрения — это моё место.

— С какой кстати?

— Потому что она сидит здесь.

— Не обращай внимания. Он эгоист, — с тяжёлым вздохом успокаивает соседку Василиса. — Я сейчас пересяду.

— Не пересядешь, — фиксирую ноги во избежание побега. — Мы не закончили.

— Не закончили обсуждать твою эрекцию?

— И её тоже, — забираю у неё ручку и рисую крестик в чёрной «клетке» колготок. — Но вообще-то я приехал забрать тебя. До конца дня ты моя. Я проверил, у тебя сегодня нет смены.

— То есть вариант, что у меня могут свои дела даже не рассматривается?

— Отменишь, если хочешь узнать всё, что тебя так интересует.

— О тебе?

— Обо мне, — протягиваю ручку обратно, многозначительно кивая на крестик. — Я ход сделал. Дело за тобой.

Несколько томительных секунд… и рядом проставляется нолик.

— Обещаешь не врать?

— Обещаю, — второй крестик ютится по соседству с первым.

— И я могу тебе верить?

— Абсолютно.

— Хорошо. Значит, свидание. Дубль два. Готовься рассказывать, почему провалилось первое, — вместо нолика насмешливо рисуют плюсик и перечёркивают три в ряд, с вызовом вскидывая на меня кукольные глаза.

Я от них просто шизею, отвечаю. Если поеду кукухой, все претензии к рыжеволосой ведьмочке. Нельзя быть настолько сексуальной и одновременно недосягаемой. Это пытка в чистом виде.

— Рискнёшь? — сидящий на мотоцикле Рымарь многозначительно похлопывает позади себя, протягивая мне запасной шлем. Подготовился. Прежде у него был только один.

Ха. С сомнением опускаю глаза, разглядывая короткую джинсовую юбку. И как он себе это представляет? Не, если что, от позора спасёт туника, она всё равно той же длины, но… Я сегодня совершенно не подготовлена для поездок верхом.

Здорово.

До меня запоздало доходит, что первое, о чём я подумала — это внешний вид. Не о том, что я в принципе зареклась садиться на его сумасшедшую железную коробку.

Кто подскажет, когда моя категоричность переметнулась на тёмную сторону? Когда был профукан момент?

— А точно надо? — я себя отговариваю? Или убеждаю?

— Не бойся. С тебя ни один волосок не упадёт. Слово даю.

— И ты даже вспомнишь про наличие светофоров?

Какой обречённый вымученный вздох.

— Вспомню. Ради тебя, Пятнашка — вспомню.

Ого. Мне уже можно капитулировать, трусливо поджав хвост? Хотя кого я обманываю? Никуда и ни от кого я сбегать больше не хочу. Меня, наоборот, тянет к нему с такой пугающей силой, что приходится цепляться за любые поверхности, лишь бы притормозить и не натворить дел горячей головой.

Печально, но факт — я сделала это. Повелась, как и все остальные на чемоданчик тайн и самодовольную ухмылку. А ведь считала себя умнее. Впору оплакивать свою дурость, но вместо этого, собравшись с духом, забираю шлем, экипируюсь и пристраиваюсь позади Руслана, прижимаясь к нему как можно крепче. Чтобы не упасть, да-да! Исключительно из этих соображений.

— Командуй, штурман, — милостиво разрешают мне, нашаривая мою руку у себя под грудью и крепко сжимая. Вау. Это статическое электричество или… Правда мы оба в перчатках, какое нафиг электричество? — Если есть пожелания по выбору направления, готов выслушать.

Соображаю плохо. Казалось бы, что особенного, даже не тактильная близость, но у меня начисто вышибает весь здравый смысл. Как тогда на кухне. Раз и всё. Был мозг и нет его.

— Давай заедем в закусочную, — понимая, что хоть что-то ответить надо, кидаю первый пришедший на ум вариант. — Я забыла там наушники.

Приходится пользоваться Ксюхиными, но они проводные, а я настолько отвыкла когда что-то болтается при ходьбе, что без конца забываю, цепляюсь и вырываю их из ушей. Не, мне не горит, конечно, могу перекантоваться и с этими, но раз уж есть возможность и отсутствует чёткий план, почему нет?

— В закусочную, значит в закусочную, — опуская забрало, заводит двигатель водитель. Кисть теряет контакт, и сумасшедший зверь с рёвом срывается с места, оставляя после себя лёгкий смог.

Ааа, предупреждать же надо! Чуть не улетела. Хорошо, цепляюсь за него. Зато всю сентиментальность мигом вышибает. Теперь только и думаешь о том, как бы не превратиться в рыжую кляксу на мокром от недавнего дождика асфальте.

Стремительно удаляемся от университетской парковки. Кто-то из наших точно успевает поймать нас в поле зрения. Ну всё, очередной порции слухов не избежать.

Правда мы бы и так их не избежали, мои ноги на его коленках веский повод посудачить. Да и согласие на свидание было дано при свидетелях, поэтому…

Ай, вообще по барабану. Если очень охота, пускай чешут языками, раз больше других дел у них нет. С удивлением понимаю, что мне реально всё равно. Я себе цену знаю и от сплетен она никак не пошатнётся.

Второе открытие за день: Руслан сдерживает слово и реально придерживается скоростного режима. Почти всегда. Обходится, конечно, не без резких финтов, но как в прошлый раз в ужасе я больше не жмурюсь, ожидая лобового столкновения и хруста костей. Наоборот, медленно начинаю входить во вкус от прилива адреналина.

Забываю даже про колючий ветер, кусающий голые ноги.

Правда вспоминаю о них, едва мы тормозим возле кафе. Минуты две растираю покрасневшую кожу, всё-таки конец ноября чувствуется. Рымарь кидает вариант погреться внутри, но я его отметаю. Не хочу. Девчонки потом точно не отстанут с расспросами.

Я с ними хоть и общаюсь, и сходить повеселиться куда-нибудь могу, но за близких подруг никогда не считала. Да и в принципе у меня таких никогда не было. Бабуля не устаёт повторять: «подружка — одна подушка. Ей можно поплакаться, но искренне порадуется и посочувствует только родной человек». С возрастом я в полной мере оценила всю значимость этого изречения, поэтому да, лучшие подруги для меня — это мама, бабуля и сестра. Им я расскажу всё, остальным — постольку-поскольку.

Короче, прошу Руслана подождать меня на улице, чтобы не светиться, и минут через пять возвращаюсь, пряча силиконовый чехол в кармашек рюкзака.

— Может, дальше пешком? Прогуляемся по городу, — предлагаю я. Не круги же нам наворачивать вокруг домов, оглушая местных.

— Да хоть на вокзал и прямым рейсом в Сочи. Любой каприз, — заверяют меня, удивляя своей покладистостью.

— Что, прям так?

— На сегодня, да. Только учти, это одноразовая акция. Заканчивается в полночь без права на продление.

— Отжал у феи-крёстной волшебную палочку?

— Лучше. Нормально выспался.

Как сдержать смешок.

— Это веский повод, согласна.

Повод веский, но ничего мне от него запредельного не надо. Поэтому мы всего лишь оставляем средство передвижения караулить Элвиса, подглядывающего за нами через стеклянные двери, и окольными путями неторопливо выходим на основную дорогу, пестрящую переливами гирлянд. Огромные паутинки огоньков раскиданы даже над головой, накрывая переулок мерцающим одеялом.

Центр города — это всегда нечто невероятное по колориту, в отличие от серых спальных районов. Приглашающие вывески кафе, фешенебельные брендовые бутики, заманивающие таблички сувенирных магазинов, облагороженные скверы с лавочками и памятниками. Порой классически-историческими, типа монумента Юрия Долгорукого, но попадаются и забавные сюрреалистичные скульптуры, выставленные по большей части для туристов.

Но что нравится мне больше всего — здесь уже царит атмосфера приближающегося Нового Года. Хоть впереди ещё целый месяц, а о первом снеге метеопрогноз тактично помалкивает в тряпочку, присутствие новогоднего настроения сквозит из каждого закоулка. В какую сторону не посмотришь везде к тебе навстречу выпрыгивают ёлочные игрушки и мишура.

Как, просто как можно пройти мимо кондитерской, если на витрине выставлены символичные пряничные домики, печеньки в форме снежинок, пирожные в виде снеговиков, покрытые карамелью яблоки и гигантские леденцы?

Я жуткая сладкоежка и только что не облизываюсь, проходя мимо, но всё же с силой воли договариваюсь. Вернее, с банальной ленью. Как мне потом с подарочной коробкой таскаться? Она размером больше моего рюкзака. После работы как-нибудь забегу и возьму наборчик, на праздничный стол для домашних.

Идём дальше. Вторая половина дня, но людей на улице немного. Во всяком случае пока мы гуляем по аллее, а вот когда сворачиваем на главную площадь попадаем в настоящую человеческую пробку. Неудивительно. Здесь все старания местной администрации помножены на три.

Огромные световые инсталляции — это просто отвал башки. Медведи, олени, огромные часы. Вокруг них настоящие толпы, все хотят сфотографироваться. Я тоже достаю фотик, чтобы запечатлеть красоту. Включая развернувшуюся рождественскую ярмарку.

Словно в детскую сказку попала. Не хватает эльфов в зелёных колпачках и смешных рейтузах, снующих мимо. Всё такое яркое, такое… рождественское. Детские музыкальные карусели, огромная наряжённая ёлка, каток и десятки ларьков, возле которых можно потеряться до утра. А какие запахи…

— Можно? — осторожно спрашиваю, замирая возле палатки, где разливают горячий глинтвейн.

У Руслана разве что глаза на лоб не лезут.

— Зачем спрашиваешь?

— Ну, — обескураженно краснею. — Он ведь алкогольный… Я пью редко, по праздникам…

— Ты сейчас что, оправдываешься?

— Ну… Вдруг ты его вообще не переносишь. Ассоциации там… — тактично стараюсь не упоминать причину, но Рымарь и не дурак. Всё сам понимает.

— Прекрати чушь нести, — осаждают меня весьма грубо и идут… покупать глинтвейн. — И пончик в глазури, — бросаю вдогонку, наглея в край.

Получаю и пончик, и картонный стаканчик от которого валит пар, вперемешку с обалденным запахом корицы. Отходим в сторонку, чтобы никому не мешать, приютившись возле ограждения, за которым начинает каток.

Пока я наслаждаюсь перекусом, Рымарь ковыряется в фотоаппарате, который я передала ему… просто подержать. Ковыряется без разрешения, естественно.

Тактичности как у отбойного молотка. Нет, у меня ничего вроде такого там и нет, однако ощущение будто голая стоишь. Всё-таки это личное.

— Не думала заняться фотографией вплотную? — интересуются через какое-то время. — У тебя неплохая визуальная картинка.

— Фотографировать свадьбы и корпоративы? — грея ладони, тихонько попиваю свой напиток. Не скажу, что замёрзла, однако пустить по желудку что-нибудь согревающее очень приятно. — Не хочу. Я не очень люблю снимать людей, мне больше нравится предметная съёмка.

— Ага, это я вижу, — насмешливо поворачивают ко мне экран, на котором смеётся Буська. Хм, согласна. С ней там реально очень много фоток.

— Она же ещё карапуз. У неё каждый день новые свершения, нельзя пропускать.

— Нельзя, — согласно кивают. — И что тогда планируешь делать после выпуска?

Идти по специальности?

— Конечно, я уже проходила практику в хранилище. Со следующего года попробую постажироваться в краеведческом музее, но вообще хотелось бы зацепиться в сфере курирования галерей. Для начала хотя бы ассистентом, а там как знать…

— Широкий размах.

— Всего лишь планы. А ты? Тебе это направление явно до лампочки.

— Будем считать, что я для этого слишком тупой.

— А для чего не тупой?

— Не знаю. Программирование? Пока, по крайней мере, пока мне нравится.

Заказы тихонько накидываются, опыт нарабатывается.

Ого. То есть он работает? А я думала, что так… балду гоняет. С другой стороны, а как бы он тогда за ту же квартиру платил? Вряд ли все финансовые вопросы держатся на маме. Всё же она человек… не очень надёжный.

— Программирование — это в компах ковыряться?

— В начинке. Разработка интернет-сайтов. Но винду тоже могу переустановить, если что.

Изумлённо присвистываю. Кто ещё из нас двоих тупой. Компы — это сплошная математика, а я в ней никогда не шарила. Со скрипом вытягивала хромающую пятёрку только потому что учителя шли на поблажки и не хотели портить мне табель.

— Тогда почему именно наша кафедра? Это же как соль и сахар. Ничего общего.

— Куда определили по блату, туда и пошёл. Но я рад, что так вышло.

— Почему?

— Потому что ты стоишь рядом. Хоть здесь мне фортануло, а то по жизни вечно полная задница.

Смущённо прячу глаза, доедая пончик, глазурь которого, разумеется, давно начала таять и оставалась липкими следами на губах. Незаметно подтираю салфеткой, чтоб не выглядеть хрюней.

— Ты, кстати, вроде готов был рассказать, почему накрылось первое свидание?

Несмотря на то, что мы не один час бродили по окрестностям, целенаправленно на допрос я его не выводила. По большей части сама трындела без умолку, рассказывала ему об городе. Где музеи, где торговые центры, где театры, немного об достопримечательностях. Не знаю, может, половину Руслан и сам знал, но всю дорогу внимательно слушал, не перебивая.

И вот, наверное, наступил момент икс.

— А давай сначала на коньках махнём?

Нет. Судя по всему, не наступил.

— Оттягиваешь момент?

— Не хочу, чтоб ты сбежала раньше времени.

Ммм. Напрягаться уже можно или ещё рано?

— А я должна сбежать?

— Вот позже это и узнаем. А пока чутка покатаемся, а?

Морщусь со всем своим возможным скепсисом.

— Не самая хорошая затея…

— По причине того, что…

— Я ни разу не стояла на коньках.

Иронично, но это развлечение реально прошло мимо меня. Да чего уж греха таить, я в принципе со спортом не особо дружу, предпочитая времяпрепровождение более спокойное и менее энергозатратное. Почитать там, например.

— Класс. Хоть такой девственности тебя лишу, раз другая пока не светит, — загорается азартом Рымарь, а я настолько опешиваю от его речевых оборотов, что забываю пытаться сопротивляться, когда меня силком утягивают к прокатному пункту выдачи.

— Плохая идея. Плохая, плохая, плохая идея… — только и бормочу как попугай.

— Отличная идея. Ты главное, от меня далеко не отъезжай и будет всё в ажуре, — мою ногу бесцеремонно задирают пяткой вверх, чтобы посмотреть размер обуви. — Тридцать восьмой и сорок первый, — заказывает он в окошко.

— Ну-у-у… Раз очень надо… — почти соглашаюсь ввязаться во всё… это, чувствуя себя маленькой девочкой, которую «по родительски» таскают с собой за ручку, требовательно усаживают на скамью и… начинают переобувать.

Растерянно смотрю на Руслана, присевшего на корточки напротив и сосредоточено зашнуровывающего мне коньки, и окончательно выпадаю в осадок, когда зарабатываю мимолётный поцелуй в колено. Так и застываю с открытым ртом.

— Хорошо, я носки сегодня чистые надела. И новые. Без дырок, — вырывается из меня комком полнейшей нелепицы. Прекрасно. Опять заговариваюсь. На это раз вслух.

На очевидный бред, к счастью, не отвечают, молча помогая мне подняться и доковылять до границ катка. Думала, неуклюжей этого ничего быть не может, ан нет.

Становится ещё хуже, едва я оказываюсь на льду.

Как старая кляча с ревматизмом, которую заставили пройтись по канату, ей богу.

Ноги враскорячку, поджилки трясутся и единственное, о чём я мечтаю — не поприветствовать ледовую поверхность затылком.

— Не отрывай стопу. Скользи, — советует Руслан, придерживая меня за обе руки.

Сам-то он как рыба в воде, сдаёт задним ходом только так.

Пытаюсь делать как велено, но вместо того, чтобы «ехать» спотыкаюсь зубцами лезвия и теряю координацию. Не падаю исключительно потому что не дают.

— Ноги ровно держи, не выворачивай, — снова командуют.

— Да как их держать, если они сами выгибаются?

— Сведи. Не растопыривай. Ещё раз попробуй. Плавно. Давай-давай.

Плавно.

Плавно получается только позориться. Пару метров вперёд кое-как ковыляю, но снова едва не наворачиваюсь с тихим визгом. А этот ржёт в голос. Не обижаюсь только потому что сама над собой смеюсь. Ну это вообще. По катку лихо рассекают пятилетки, а двадцатилетняя клуша шага сделать нормального не может.

— Так, всё, — начинаю психовать от собственной никчёмности. — Отпускай.

Попробую сама.

— Уверена?

— Нет, конечно. Но надо хотя бы привыкнуть просто стоять на этих убийцах моих нервных клеток.

Его ладони послушно разжимаются, но Рымарь кружит рядом. На всякий случай.

Я же нашариваю баланс. Который не нашаривается, но, если задержать дыхание и не шевелиться, коленки даже не трясутся. Ага.

— Ну что, привыкла?

— Не а.

— Готова сделать шаг?

— Не а.

— Делаешь?

— Да-а-а, — отталкиваюсь, чуть-чуть проезжаю по кривой и в очередной раз начинаю заваливаться, но меня ловят сзади за талию.

— Молодец, — ободряюще чмокают меня в щеку. — Прогресс налицо. Глядишь, к утру до противоположного угла доедем.

— Очень смешно, — хмуро бурчу я, чувствуя себя просто непроходимой бестолочью.

— Ты слишком напряжена. Расслабься и получай удовольствие. В сексе, кстати, работает тот же подход.

С риском для собственного вертикального положения, выворачиваюсь к нему с укоряющим взором.

— Сейчас? Вот именно сейчас, да?

— Расслабься, — лишь повторяет Руслан, на этот раз беря меня только за одну руку. — Ноги ближе подведи. И повторяй за мной, — он что-то там показывает, но мне уже становится фиолетово: что и как. Всё внимание сконцентрировано на наших переплетённых пальцах. — Пятнашка, приём, — призывно щелкают перед носом. — Ты меня слышишь?

— А? — растерянно вскидываю на него глаза. Блин, вот это меня штормит. И дело отнюдь не в жалкой попытке договориться с гравитацией.

— Слева направо, говорю. По чуть-чуть. Шажок за шажочком.

Пытаюсь, и даже получаются первые заходы, но потом ноги всё равно начинают разъезжаться. Кататься не научусь, так хоть в ускоренном режиме освою технику шпагата.

— Это магия вне Хогвартса, — обречённо вздыхаю. По ходу не судьба. Глядя на других, кажется, вроде всё так просто, а на деле… чёрте что и сбоку бантик.

— Никакой магии. Просто нужно больше практики.

— А ты где научился?

— Помнишь, я говорил, что меня любили по ночам из дома выгонять? А неподалёку спортивный стадион располагался. Зимой по дню хоккейные тренировки шли, вечером массовые катания. Сначала культурно, потом бескультурно. Весь снег у остановки захаркивался кровью. Народ у нас был на районе буйный. И коньком порезать товарища по синьке не брезговал.

— Ужас.

— Да не, норм. Было весело. Ну, ты едешь? Или так и будешь тростинкой на ветру шелохаться?

Еду. Кое-как. С пыхтением, сопением, глупыми размахиваниями рук, но пытаюсь изобразить хоть какое-то подобие «адекватного» скольжения без приступов эпилепсии.

Но всё это и исключительно со страховкой, с ней проще. Без неё тут же впадаю в ступор и забываю всё, чему научилась.

По сути, меня тупо за собой возят на протяжении следующих минут, наверное, двадцати. Точно не знаю сколько, телефон с рюкзаком остался в камере хранения.

Многие вообще налегке проносятся мимо, даже куртки поснимали. Я не решаюсь, но расстёгиваю молнию, потому что правда жарко.

Предлагаю подождать Руслана у бордюрчика, чтобы он нормально покатался без неповоротливого прицепа, на что категорично отказываются. Ни на секунду меня из виду не теряет, даже когда я из упрямства предпринимаю очередную самостоятельную попытку отполировать задом лёд.

В одну сторону криво и шатаясь проезжаю, а вот на повороте теряюсь. Тормозить-то не умею. Проще всего ковылять до заграждения, но это ещё надо протолкнуться через катающихся. Народу много и все такие шустрые, пролетают в миллиметре как ни в чём не бывало, а я то и дело вздрагиваю, отвлекаюсь и опять пьяные танцы пингвинов устраиваю.

Насколько некомфортно мне, настолько же непринуждённо моему «партнёру». Вот уж кто получает удовольствие. И от возможности безнаказанно меня трогать, и от самого развлечения. А я… А у меня дыхание перехватывает, коленки подгибаются и уши закладывает от каждого его спонтанного объятия. Уж какие там коньки, кто бы про них вспоминал.

Самый опасный момент вечера «глаза в глаза», который обычно приводит мы сами знаем к чему, прерывает спасительный звонок. Правильно. Он-то с телефоном и своих двоих истуканом намертво стоит, как бы я на нём не висела, ему чего бояться?

Разбитого дисплея?

— Да. Ты дома? Что начальство? А ты что? Правильно. А вот это неправильно. Я тебе как сказал ответить? Мне плевать как ТЫ СЧИТАЕШЬ правильным. Твоя правильность приведёт к тому, что твоей трудовой книжкой можно будет только в сортире подтираться. Ты меня услышала? Млять, женщина, не надо меня раздражать… — слышу только одну сторону беседы, но и этого хватает понять, что разговор сугубо личный.

Из вежливости решаю не мешать и чуть отъезжаю. Недалеко, просто чтобы не маячить перед глазами. Вслед успевают запоздало крикнуть: «куда умотала, стой на месте», когда в меня с разгону влетает какой-то парень, не успевший завернуть.

Ауч. С боевым крещением, Бельичевская. Первое падение. Да такое, что звёздочки дикий хоровод закружили.

— Девушка, простите! Я вас не заметил, — переполошенный парень уже лезет меня поднимать, но рядом вырастает злой Рымарь, чуть ли не отпихивающий его от меня.

— Ты куда прёшь, слепошарый? Тебе окуляры выдать!?

— Простите, я случайно.

— Сейчас я случайно рожу тебе начищу.

— Руслан, остынь! — предупредительно хватаю его за рукав. — Всё нормально.

Ничего страшного. Он же не специально. Упала и упала, сама виновата. Лучше помоги встать, — шевелю правой ногой и… ловлю к звёздочкам ещё и черноту. Неудачно подвёрнутую лодыжку простреливает резкой болью. Короткой, но запоминающейся. — Ой, нет. Пожалуй, ещё посижу.

— Болит? — напрягается Рымарь.

— Здесь медпункт есть. Давайте помогу, — вот же сердобольный парниша попался.

Его самого сейчас в медпункт унесут, на носилках. Неужели он не понимает?

— Молодой человек, вы идите, идите. Всё хорошо, — понимая, что он в потенциальной опасности, судя по выражению лица Руслана, заставляю себя подняться. Да, это я неудачно распласталась. Всем весом рухнула. — Но на сегодня с меня точно достаточно, — отряхивая мокрую юбку, на всякий случай цепляясь покрепче за руку Рымаря. Чтоб ещё раз не грохнуться.

— Сама дойти можешь? — озабоченно спрашивает он.

— Могу, — заверяю со всей уверенностью, но не уточняю, что исключительно прихрамывая.

На льду это ещё незаметно, я на нём и так как корова, а вот когда выходим на блаженную землю скрывать уже не получается. Короче, до полевой раздевалки меня несут. И разувают, проверяя место ушиба, но кроме боли при нажатии ничего не находят. Хотя, кажется, в месте, где косточка чуть-чуть вспухло.

— Надо в травмпункт, — выносят вердикт.

— Думаешь, перелом?

— Нет. Точно не перелом. Но связки потянуть могла. У тебя полис с собой?

— Не надо травмпункта. Здесь кафе уличное было. Посидим, подождём. Само пройдёт. Через часок забуду, где ударилась.

Не забыла. Через час режущая пульсация лишь усиливается, а опираться на стопу становится почти невыносимо. Простреливает от малейшего давления. В срочном порядке вызывается такси, которое всё-таки везёт нас в ближайший травмпункт.

Итог: вывих, обезболивающее, постельный режим на ближайшие несколько дней.

Супер. Покаталась.

Стою перед калиткой, не решаясь зайти. Начало третьего ночи и во всех окнах выключен свет. А я припёрся. Не смог договориться с совестью. Из-за меня, в конце концов, перекалеченная Пятнашка этим же вечером была доставлена до порога и вручена родителям. С набором лекарств.

— Ну давай, сыкло, — досадливо ругаю себя, смахивая надувающие на лицо волосы. От ветра вечно лезут в рот и прикуриваются — главный минус длинных паклей, но отрезать неохота. Пускай подпаленные висят, есть не просят.

Окурок летит под ноги, мерцая на прощание тлеющим угольком, после чего тихонько скрипят дверные петли. Открыто. Заходи, кто хочет.

«Ещё не уснула?» — отправляю сообщение, тормознув на крыльце. Мы переписываемся весь вечер, так что почти уверен, что нет.

«Не а. Обезболивающее действует, но ногу уложить нормально не получается. Скулит, зараза».

«Открыть сможешь?»

«Кого?»

«Что. Дверь входную».

«Зачем?»

«Не задавай глупых вопросов. Да или нет?»

Тишина. Но ненадолго. Замечаю тень через криво опущенные жалюзи.

— Ты чего? — изумлённо таращится на меня застывшая на пороге Василиса, облокотившаяся на дверной косяк и удерживающая на весу перемотанную эластичным бинтом лодыжку. — Время видел?

— Видел. Ещё детское. После полуночи только всё начинается. Но это у здоровых.

С тобой другая тема, — протягиваю ей подарочный пакет с логотипом кондитерской.

Той самой, у витрин которой она сегодня топталась. Заскочил, когда за мотоциклом возвращался. Не оставлять же кроху без присмотра.

— Это что? — недоумённо косится она не него. Ждёт что затикает и рванёт?

— Во время падения повредился и мозг? А на что похоже?

— На пакет.

— Очень хорошо. С визуальным рядом порядок. Теперь давай по ассоциациям пройдёмся.

Она может и не спит, а вот чувство юмора точно давно на боковой.

— Руслан, зачем это?

— В смысле, зачем? Стандартный набор пациента. Мандарины, яблоки, печенье и прочая калорийная хрень для твоих ляжек. Сама ж сказала, больным положено дарить подарки.

— Я же так, по приколу ляпнула.

— Ну а я не по приколу. Только чур не выкобенивайся. Не для себя стараюсь, в конце концов. Молча взяла, сказала спасибо и пошла дальше валяться.

— С-спасибо…

— Другое дело. Пожалуйста, — я бы постоял ещё, но ей мало того, что неудобно в позе цапли, так ещё и холодно стоять практически на улице в лёгкой пижаме с глазастыми авокадо. Ёжится, но терпит. — Всё, — подгоняю её. — Теперь разворот на сто восемьдесят и марш в койку.

— Уходишь?

— Предлагаешь заночевать на коврике?

— Нет… — шкодливо оглядываясь через плечо, будто боясь быть пойманной с поличным, меня приманивают пальцем. — Идём. Только тихо.

Эвона как.

— Куда идём?

— Куда скажу, туда и идём.

— Вау. Ты и так умеешь?

— Будешь ехидничать, передумаю.

— Да я молчу, но ты, случаем, не того? Не лихорадишь?! Белочки не навещали?

— Рымарь, ещё слово…

— Всё понял, глохну.

— Ботинки сними, только здесь не оставляй.

— А дышать можно? — воу, воу, воу. Не надо на меня так грозно смотреть. В полумраке смотрится совсем не по-ангельски. — Усёк. Дышать можно, но лучше не стоит.

Вместо ответной пикировки Пятнашка цепляется холодными пальцами в мою руку и молча затаскивает в дом. Стягиваю обувь едва ли не на ходу, пока мы тихонько пробираемся через кухню, под аккомпанемент гудящего холодильника и приветливо мигающей техники. Бесшумными ниндзя проходим мимо чьей-то спальни и проскальзываем в узкий коридор к лестнице, ведущей на второй этаж.

Здесь стопоримся, потому что эта полоса препятствий для Бельичевской оказывается непроходимой. Стоп. А как она спускалась? Странно, что не переломалась окончательно. Вот это я свинью ей подложил, конечно. Я-то почему-то был уверен, что она на первом обитает.

— Пробка? — вроде стыдно, но не могу не поглумиться, глядя как хромоножка пытается осилить хотя бы первую ступеньку. — Перекурить успею?

— Тебе подзатыльник когда-нибудь давали? — шёпотом огрызаются, сердито оборачиваясь ко мне.

— Бывало, однако не советую. Помни — рефлексы.

— Тогда лучше заткнись. Я готова рискнуть.

— Зачем? Неужели предпочтительнее мучиться, чем попросить?

— Попросить о чём?

— О курьерской доставке особо ценного груза, — подхватываю её под бёдра, отрывая от пола, и поднимаю наверх, стараясь не наводить лишнего шороха. Что впотьмах ну очень непросто. — Куда? — спрашиваю, оказавшись в ещё одном коридоре, нашпигованном дверьми.

— Последняя справа.

— Ок.

Чувствую себя пятнадцатилеткой, сбегающим из хаты одноклассницы, у которой нагрянувший домой без предупреждения батя оказался ментом. Только в тот раз я драпал, боясь за челюсть, всё-таки обесчестил его принцессу, ни много ни мало — на родительском ложе, в этот же совершаю несанкционированное проникновение на частную собственность при наличии хозяев. Совсем смертник.

С другой стороны, ныкаемся мы не в отеческой спальне, а в девчачьей. Правда то что она девчачья можно понять только по бабским штучкам вроде косметики на тумбочке. Остальное всё нейтральное: и цвета, и обстановка. Даже плюшевых игрушек нигде не набросано. Зато стеллаж во всю стену заставлен книгами.

Чистенько, аккуратно. Ожидаемо. То, что она аккуратистка я давно понял.

Незамеченными остаться не удаётся. Едва появляемся на горизонте, ослеплённые с непривычки слабым светом ночника, на нас неохотно вскидывается пятнистая морда, закопавшаяся в одеяле.

— О, дарова, живность. Ты стала больше или мне кажется? — приветствую псинку, на что та с ленцой шевелит хвостиком и, широко зевнув, укладывает моську обратно на вытянутые лапы. Тот ещё сторож, никакой реакции на постороннего. Хотя ведь я и не посторонний. Благодаря кому, собственно, она здесь валяется с таким блаженством?

— Уже можно меня поставить, — напоминают о себе. А, ну да. Я ж Пятнашку до сих пор несу.

— Точно?

— Точно.

— Как скажешь, — бережно опускаю хромого кузнечика. — Но ты себя точно нормально чувствуешь? Я, так-то, доступ к твоей обители ещё с годик не рассчитывал получить.

— Тебя никто не держит. Встретимся через год.

— Э, ну нет. Поздняк метаться. Теперь не выгонишь.

Василиса, отставив пакет со съедобными презентами на письменный стол, пытается было поковылять к брошенному на расстеленной кровати ноутбуку, но замирает на полпути.

— Только это не то, о чём ты подумал, — осеняет её.

Долго доходит.

— Естественно. Мы все помним, что ты не такая и ждёшь вместо трамвая последнюю пригородную электричку.

— Я серьёзно! — забываясь, повышает голос Бельичевская и сама же быстренько спохватывается, снова переходя в шипящий полушёпот. — Никаких домогательств.

— Понял, понял, — миролюбиво вскидываю руки. — И ты будь спокойна, недотрога: мои помыслы кристально чисты. И руки… — вспоминаю про не оттёршиеся пятна на коже. Остались, пока ковырялся в мотике, решившем обидеться за то, что его бросили не пойми где. — Ну почти. И вообще, когда это я тебя домогался?

— Ответить в хронологическом порядке?

— А ты всё конспектируешь?

Из выдвижного ящика комода с вызовом вытаскивают спрейевидный дезодорант.

— Не перцовый, но тоже неприятно, если попадёт в глаза, — демонстративно ставят флакончик на прикроватную тумбочку.

— Зашибись. Сама привела, сама угрожает. Девушки, вы бесподобны… О, арбузик, — заинтересовавшись баллончиком, верчу его и так, и эдак. Даже нюхаю. — И правда пахнет. Прикол. А с ароматом шашлыка ещё не придумали? Тогда бы я точно тебя съел.

— Не подавись, — медленно и очень осторожно Василиса устраивается на постели в сидячем положении, для удобства запихнув под спину подушку. Зафиксировать лодыжку — целая спецоперация. Видно сколько неудобства ей это приносит, от чего чувство вины колет с утроенной силой. Далматинец тут как тут, моментально передислоцируется, улёгшись под боком хозяйки. Идиллия. Я не лишний, не?

Скидываю на пол ботинки, которые всё ещё тащу с собой как дурак, и присаживаюсь на край кровати, мягко касаясь намотанных на ступню слоев тканевых бинтов.

— Прости.

На меня так смотрят. Типа: ух ты, ты и такие слова знаешь?

— За что?

— За то, что затащил на этот идиотский каток.

— Ну а я не сильно сопротивлялась, — нейтрально пожимают плечами, ласково почёсывая балдеющую собаку. — Когда-нибудь попробовать ведь стоило. В целом, мне даже понравилось, но только не заставляй повторить. Не в ближайшие пару лет точно.

— Не вопрос. У нас ещё целый список травмоопасных развлечений на очереди: верховая езда, сноуборд, прыжки с парашютом. Куча возможности убиться и без взаимодействия с коньками.

Конопатые щёчки округляются в улыбке.

— А что-нибудь поспокойней можно?

— Например? Шахматы?

— Как вариант.

— Сто лет не играл. А ведь в начальной школе даже в турнирах для малолеток участвовал.

— Правда?

— Честное слово. Я не всегда был такой пропащий. Поговаривают, на меня возлагались надежды. Но потом что-то пошло не так.

И все мы знаем, что.

— А может тебе просто выгодно делать вид, что ты хуже, чем есть?

О. Интересная гипотеза.

— Ха. То есть, ты не отрицаешь, что я дерьмецо?

— Скажу наверняка, когда мы закончим то, на чём остановились.

— А на чём мы остановились? Точно не на чём-то приятном. Я бы запомнил.

— Ты кое-что собирался рассказать. Припоминаешь?

А, точно. Обещал.

— Правильно ли понимаю, что ты привела меня сюда, чтобы я не отвертелся?

Хитро.

— Могу ещё связать для надёжности.

— Связать — это немножко другие игры, душа моя. На которые ты поставила временный запрет, — в комнате закрыты окна и парит батарея, поэтому стягиваю свитер, оставаясь в футболке, и падаю рядом с лежебоками. А то чего как не родной?

Неужто буду топтаться в уголке и мяться аки невинная барышня? По этой части у нас Василиса.

Которая, по-моему, уже даже не реагирует на непристойные намёки, выработав иммунитет. Первое время краснела почём зря, превращаясь в румяную помидорку, что было очень забавно, сейчас обходится разве что снисходительным взором воспитателя.

— Печенье подай, пожалуйста, — просит вместо этого она. Кто ж откажет болезненным? Большая коробка ложится между нами. Бельичевская, подумав, выбирает в жертву имбирного пряничного человечка и со словами: — А вот теперь я тебя слушаю, — безжалостно отгрызает ему голову.

Символично.

— Спрашивай, — милостиво разрешаю.

— Спрашиваю.

— Если тебя интересует, за что чуть срок не впаяли — ничего сверхъестественного.

Вспыльчивость подвела.

— Но никто ж не убит, да?

— Конечно, нет. Иначе я бы здесь не сидел. Но пару рёбер я тому мудаку сломал.

— За что?

— За то, что мать избил, — замечаю в мягком полумраке побледневшее лицо. — Да-да, всё крутится вокруг одного и того же. Она с любимыми граблями не расстаётся.

— Что произошло?

— Да напились в очередной раз и что-то не поделили. Не знаю, меня дома не было. Прихожу — мать с разбитой рожей. Тормоза и сорвало. Этот мужик жил неподалёку, я и пошёл разбираться.

— И избил его в отместку?

— Ага. На глазах у его жены и сына.

Недоеденный имбирный человечек выскальзывает из ослабшей хватки и приземляется точно на нос далматину.

— Жены?!

— Жены. Эта идиотка и удумала подать в суд. Ещё всячески выгораживала муженька на слушании. Мол, он законопослушный, мухи не обидит. И вообще, налево не ходит, та женщина, мать в смысле, сама его соблазнила и споила. Бред, короче, адовый несла. Но мы то тоже не тупые, побои сразу сняли. Это и спасло. Отделались штрафом, общественными работами и изгаженным личным делом. Сто шестнадцатую влепили. Как часы отмотал, так и свалили из города. Надеялся, на новом месте у матери не будет искушения. Новое место, знакомых нет, дразнить бутылкой некому.

Но она не растерялась, в одиночку бухать начала.

Василиса некоторое время просто смотрит на меня. Вероятно, переваривает, раскладывая информацию по полочкам. Больше чем уверен, в голове у неё царит такой же порядок, как и в комнате. Всё на своих местах и ярлычками украшено. В отличие от моей башки. Там такой хаос, что полки от перегруза валятся друг на друга, расхреначивая всё вдребезги.

— Грустно это… — подаёт она голос. — Понимаю, что она твоя мама, но дети не должны отвечать за поступки родителей. Так неправильно.

— По-твоему, мне надо было сидеть и ждать пока её не зарежут в очередной попойке?

— Разумеется, нет! Я не то имела в виду. Просто не понимаю… а она сама как?

Неужели не вынесла урок? Неужели не хочет попытаться что-то изменить? Свою жизнь растоптала, ладно, её жизнь — её выбор, но за её ошибки расплачиваешься ты и это уже ненормально.

— Расплачиваюсь я за собственные ошибки. Калечить кого-либо меня никто не принуждал. Повезло, что вовремя тормознул и до инвалидности не довёл. Иначе было бы мне сейчас небо в клеточку, друзья в полосочку.

— Да. Хорошо, что обошлось. Однако… мне не очень понятны причины твоих попыток меня… ну, запугать.

— То есть всё ништяк, такая тема тебя сильно не парит?

— По крайней мере, я не вижу в желании защитить ближнего ничего постыдного.

— А есть чем гордиться? Колотить папашу на глазах у десятилетки — достойно восхищения?

— Нет. Конечно, нет, — Бельичевская сконфуженно тушуется. — Прости.

В комнате повисает напряжение. Я залипаю в одну точку, она нервозно начёсывает псину, намереваясь, по всей видимости, затереть ей загривок до дыр.

Настолько тихо, что слышно как через стену кто-то смачно храпит, а на улице завывает ветер.

— Знаешь, в чём самая хреновая хрень? — первым нарушаю молчание, немигающим взглядом разглядывая скользящие по обоям тени. — Сама драка благополучно выпилилась у меня из памяти. Хотя нет, даже раньше накрыло. Очень смутно помню, как из подъезда-то выходил. Очухался лишь когда малец орать начал.

И вот смотрю я на него и вижу себя: такого же беспомощного, наблюдающего как твой родитель кровью харкает.

Говорю, и до меня только сейчас доходит, что по факту я ещё ни с кем не обсуждал… эту ситуацию. На «дворовых товарищей» моя гнилая натура в своё время была богата, но с той клиентурой особо не поизливаешь душу, не тот типаж.

Поддержки не получишь. Да и я не такой человек, который будет лясы точить зазря.

С матерью же мы всячески делаем вид, что ничего не произошло. Она и так после того случая запила как верблюд, утроив рвение, поэтому любое неудачное упоминание лишь приводило самобичевание в активацию, заставляя снова и снова тянуться к стакану.

Поэтому было невербально решено наложить вето на данную тему, хотя мне, конечно, приходила мысль, что это не самый правильный вариант. Никому ж лучше не становится, наоборот, мы только отдалились. А ведь мы — это всё что у нас осталось.

Краем глаза замечаю, как оживает Пятнашка. Сгребает собаку и вместе с ней страдающим ужиком подползает ближе… кладя голову на моё плечо. Ого, какой прилив нежности. Это мне всего-то и надо было что поведать душещипательную историю? Чего раньше не сказали?

— Только не смей жалеть. Ненавижу, — предупреждаю я.

— И не собираюсь.

— Сочувствием тоже не разбрасывайся.

— Не буду.

— И плеваться разочарованием не будешь?

— Нет.

— А что тогда?

— Просто лежи и молчи.

Просто лежу и молчу, для надёжности затаив дыхание. Чтоб не спугнуть. А то ж когда ещё такое счастье упадёт? Зато щенка подобные тисканья не вставляют.

Извернувшись, ушастая моська вырывается и сбегает к нам в ноги. Главное, уходить не хочет, ей явно нравится здесь. Снова сворачивается в клубочек и в офлайн.

Между нами остаётся лишь упирающаяся в бердо углом коробка печенья, но и её Василиса отодвигает… придвигаясь ещё ближе. Кончики пальцев робко касаются моей руки, медленно скользя по татуировке, обводят звенья браслета и замирают в нерешительности. Помогаю ей, раскрывая ладонь. Немного подумав, её кисть ложится в неё.

— Почему накрылось прошлое свидание? Из-за мамы? — спрашивают тихо.

— Э, — заминаюсь. — Не совсем. Я тогда застрял на ночь в обезьяннике.

— И что натворил?

— Да там… парнишке одному помочь пришлось.

Будто она не помнит сбитые костяшки.

— Снова дрался? — не заставляет себя ждать очевидный вопрос.

— Немного. Но там реально надо было помочь, иначе бы его отмудохали до больнички. Толпой на одного попёрли.

— Но загремел в обезьянник ты?

Потому что меньше монтировкой махать надо. Её притащил один из оппонентов, но, когда приехали вызванные добрыми свидетелями из соседних домов менты, скрутили с ней именно меня. Что сказать, я любимчик судьбы.

— Да все вместе попали. Почти все, парочка самых шустрых успела удрать.

— Тот кому ты помогал тоже?

— Не, он со мной. Мог сбежать, не стал. Чёткий пацан оказался, кстати. Потом, когда ещё показания давали, пересеклись повторно. Контактами обменялись.

— И часто ты заводишь новые знакомства подобным образом?

— В смысле, часто ли влипаю в передряги?

— Угу.

— Не очень. Стараюсь не злоупотреблять, чтоб интересней было. Адреналин, эндорфины, физнагрузка, полный комплект. Ну ты понимаешь.

— Глупая шутка.

— Как и в целом мой юмор, — утыкаюсь носом в рыжую макушку, утопая в знакомом аромате хвои. Слабом, практически едва уловимом, но от меня он не ускользает. — Именно поэтому я редко шучу.

— Да ладно? Вот уж не заметила.

— Всё из-за тебя. Ты со мной это делаешь.

— Что делаю?

— Сводишь с ума, — Бельичевская ничего не отвечает, да и не требуется. Мне достаточно её ладони в моей. Это говорит больше слов. — Как собаку-то назвала?

— Сам догадаешься? — не вижу, но слышу улыбку.

— Да ладно. Чё, правда? Пятнашкой?

— А был выбор?

— Ну и ну. А я умею убеждать. Погоди, — смещаю её так, чтобы теперь она лежала не на плече, а на груди. — Так удобнее, скажи?

Жду, что полетят гневные напоминания про запрет к приставаниям, но ни черта подобного.

— Немного.

— Нога?

— Под кайфом. Ноет где-то на галёрке, но терпимо.

— Тогда попробуй поспать.

— А ты уйдешь?

— А ты этого хочешь?

— Нет.

— С утра возникнут вопросы.

— А тебе не всё равно?

— Так и оправдываться не мне.

— И не мне, — приобнимаю её со спины, уверенный, что уж тут точно не упустят возможности огрызнуться, но снова мимо. Вместо упрёков меня… обнимают в ответ. Вот так поворот. — Лучше расскажи ещё что-нибудь.

— Что, например?

— Что угодно. О себе.

— Что угодно? — озадачиваюсь так озадачиваюсь. — Что угодно. Хм, ладно. Родился я на севере, в феврале…

Из сна меня вырывает простреливающая боль. Пробуешь жопой подвигать — отдаёт в виски, пытаешься повернуться — отдаёт в виски, вообще ничего не делаешь — в виски не отдаёт, но словно иголками всю лодыжку истыкивает.

Это жесть. Просто жесть. С учётом того, что прежде мне не случалось себе ничего вывихивать, не говоря уж о том, что ломать, я к таким садистским последствиям оказалась совершенно не подготовлена. Ни морально, ни физически.

Стараясь не шевелиться нашариваю таблетки под подушкой и снова накачиваюсь обезболивающим. Не знаю, как часто его можно принимать, но я готова горстями их жрать, если поможет. Правда не запивая. До бутылки с водой, которую ещё с вечера принесла мне мама, банально не дотягиваюсь. Сантиметров пяти не хватает.

На сухую глотаю белое спасительное колёсико и лежу с закрытыми глазами, слыша как оно проталкивается по пищеводу, оставляя после себя терпкую горечь.

Лежу, лежу… слышу тихое сопение рядом и тут до меня доходит: точно. Я ведь не одна. Офигеть. Это ж надо! Как можно забыть, что в твоей кровати дрыхнет кто-то ещё?

Согласна, с парнями ночевать мне приходилось раз-два и обчёлся. Без интима, ясное дело. Максимум, поцелуи. Но в этот раз обошлось даже без них. Честно говоря, я не поймала момента как уснула. Лежала, прижавшись к Руслану, слушала его сбивчивый рассказ про детство, и всё. На фоне физической измотанности и «уютности» под мужским крылышком вырубило моментом.

Шипя сквозь зубы, заставляю себя перекатиться на бок. Шторы задёрнуты, но мы не выключили ночник — прикольного белого тюленя, которого я стырила у близнецов, поэтому спокойно могу рассмотреть Рымаря. Спит как был, в одежде. Причём без одеяла, которое я по привычке единоличницы забрала всё под себя.

Положа руку на словарик «прилагательных» — вид очаровательный. Его грудная клетка так мирно вздымается, что я невольно стараюсь подстроиться под ритм его сердцебиения. Губы заманчиво приоткрыты, черты лица смягчились, даже скулы словно бы перестали быть такими острыми. Длинные ресницы легонько подрагивают, задевая упавшие на лицо тёмные пряди. Не могу удержаться, чтобы не поправить их.

А то всю эстетику портят.

Несколько минут просто залипаю, стараясь отпечатать в памяти каждую мелочь, вплоть до ямочки на подбородке. Это же ненормально, да? С другой стороны — моя комната, моя кровать, имею право. Смотреть, трогать или… откапываю под той же подушкой телефон и делаю снимок. Лучше бы на фотоаппарат, конечно, но он тоже далеко.

— Ты скрытая фетишистка? — не открывая глаз спрашивает Рымарь, заставляя меня ойкнуть.

— В смысле?

А вот теперь на меня смотрят два чёрных омута, в которые мне с каждым днём всё сильнее хочется нырнуть без оглядки. Попадос по всем фронтам.

— У тебя уже есть фото меня спящего, зачем ещё одно?

Упс. Это он про тот кадр, что я делала в закусочной? А как он… Блин, точно. Он же палил фотки пока я пончиком крошила. Она там была, я карту памяти не подчищала. Видел, но вида не подал. Жучара.

— Чтоб было, — всё, опять заливаюсь стыдливым румянцем.

— Точно фетишистка.

— Коллекционер.

— Доброе утро, коллекционер.

Мне даже смотреть на часы не надо. Я по шуму внизу могу определить.

— Где-то начало восьмого.

— Мне свалить незаметно?

— Поздно. Близнецы носятся в коридоре. Буська, вероятно, тоже встала. А с ней и Ксюха. Папа с Виталиком на работу собираются. Значит, мама уже готовит завтрак.

— Тогда последний вариант — окно.

— И будет у нас два овоща-инвалида.

— Ты меня недооцениваешь. Я прыгал с высоты и повыше.

— Нет уж, давай не будем рисковать. Пусть хотя бы один останется на своих двоих.

— Как скажешь, — с удовольствием потягиваясь, зачёсывают пятерней волосы. — Ты хоть немного поспала?

— Немного, — мой взгляд приковывает висящий на мочке уха крестик, который в обычное время надёжно прикрыт от посторонних. — Можно вопрос? Зачем проколол?

— Затем же, зачем и ты.

Гениально перевёл стрелки.

— Чтобы носить красивые серёжки с яркими бабочками?

— Почти, — усмехаются уголком губ. — Всё так. За исключением бабочек.

— А если серьёзно?

— Захотел и проколол. Почему нет?

— Татуировку тоже по этому принципу сделал?

— Нет. Она закрывает шрамы.

— Что за шрамы? — я проспала эту историю или до неё мы в принципе не успели дойти?

— А, на проволоке повис, когда через забор с пацанами перелезал.

— Шрамы украшают мужчин.

— Не знаю. Меня они бесили.

— Я-ясно… — пол под нами содрогается от грохота. Буквально. Почти незамедлительно слышится метафорично завуалированная ругань. Проснувшаяся Пятнашка срывается с места, лапой приоткрывая дверь и ныряя в коридор. Эй, а закрыть за собой! Не пали контору!

— Да ну вы хоть смотрите, куда несётесь! И куда опять подевались все мои галстуки? — узнаю голос папы на этаже. Вот будет казус, надумай он поздороваться.

— Не кричите, Вася спит ещё, — это уже мама где-то на первом подключается. Но слышно её как если бы в метре стояла. Мы то ещё семейство горлопанов, голосовые связки у нас ого-го.

— Ничего, пускай просыпается, — откликается добрый папуля. — Мы не спим и ей не дадим.

— Я тебе так же в субботу скажу. С утра припрягу погреб разбирать.

— Какой погреб, ничего не знаю.

— Ничего не знаю? А кого я третий месяц прошу полки привинтить? Мне соленья ставить некуда!

— Так не соли их, если некуда, — пауза. — Я тебя услышал. Будут полки.

Тихонько хихикаю.

— Мамин коронный пригвождающий гвоздями взгляд пошёл в ход, — объясняю я Руслану. — Он никогда не даёт осечек, — до нас долетает очередная порция грохотания и следом довольный визг. — Мальчишки с лестницы катаются, — мне даже выходить не надо, чтобы понять, что к чему. Я свою семью как облупленную знаю. — Откопали на днях ватрушки в кладовке и сигают. Рано или поздно переломают шеи.

— Весело у вас.

— Шумно, да?

— Такой шум бесценен. Ты сама это знаешь.

— Знаю, и не хотела бы его променять на тишину квартиры. Время быстротечно: родители не молодеют, мелкие слишком быстро взрослеют — страшно однажды оглянуться и понять, что пропустил что-то важное. То, чего уже не верн… ай, — жалобно хныкаю при попытке пошевелиться. — Когда уже таблетки подействуют?

Невозможно же. Мышцы, капец, затекли. И чешется всё от мази.

— Так давай почешу, — покалеченную конечность осторожно перетаскивают на себя, разматывая бинт и мягко касаясь кожи, массируя здорово распухший за ночь участок кончиками пальцев. Ааа, до мурашек. — Больно?

— Д-да, но ты продолжай, — до жути больно, но ради такого не грех побыть мазохистом, потому что одновременно с этим и нереа-а-ально приятно. Я просто падкая на такие вещи. Вот говорят, у каждой девушки есть точка «G», моя — массаж. А тут его ещё делает и сам Руслан Рымарь. Это же как новогодний подарок под ёлкой первого января.

— Ляг удобней, — теперь обе мои ноги оказываются на нём, и я улетаю на мягкие облачка. Веки опускаются, а подушка манит лежать и балдеть. Даже когда кое-кто выходит за границы, безнаказанно захватывая всё больше территории.

Ступни, голени, колени. Это настолько возбуждающе, что в горле пересыхает. В какой-то момент прыткие руки Руслана скользят выше, подбираясь к пижамным шортам, отчего я громко втягиваю воздух ноздрями, растворяясь от удовольствия в сорвавшихся с цепи гормонах.

В какой-то момент чувствую его горячее дыхание совсем близко. Успевает мелькнуть мысль: блин, да у меня же от лекарств во рту, наверное, такая помойка, но она с хлопком улетучивается едва его губы прижимаются к моим.

Всё. Я бесповоротно, абсолютно и окончательно пропала. Делайте со мной всё, что заблагорассудится. Нет сил сопротивляться. Я девочка, в конце концов. Я имею право на слабости. Особенно если меня едва ли не впервые в жизни так выкручивает от кого-то, выворачивая наизнанку потаённые желания.

Поцелуй распаляется, его язык становится всё напористей, а ладонь продолжает путь наверх, скользя по талии и ныряя под футболку. Реагирую на автомате, тормозя её в миллиметрах от своей тяжело вздымающейся груди. Торможу, мгновение сомневаюсь и отпускаю, позволяя завершить начатое…

— Хай, систер, — врывается к нам без стука Ксюха, озадаченно зависая на пороге. — Ооу, да у нас гости? Вы бы что ль носок на ручку повесили.

Твою же…

— Доброе утречко, — любезно улыбается ей Рымарь.

Вообще не теряется. Позы и то не меняет, продолжая преспокойненько греться под моей футболкой. Мне же охота провалиться прямой наводкой в погреб, переколошматив все мамины закатанные банки с малосолеными огурцами и лечо.

— У вас так оно точно доброе. Я как бы заскочила спросить, может чего надо, но, как вижу, у Васька и так всё есть. Ну, не буду мешать. Как закончите, спускайтесь что ли завтракать, — многозначительно присвистывая, нарочито медленно сдаёт задним ходом сеструха, закрывая за собой дверь. До щелчка.

— У меня будут проблемы, да? — по-ребячески задорно смеётся Руслан, когда наши взгляды пересекаются. — Твой отец не держит случайно охотничьего ружья?

— Планируешь отделаться так легко? — сочувствующе похлопываю его по плечу, высвобождая свою грудь из приятного, но теперь уже точно неуместного капкана. — И не надейся. Расправа будет жестокой и беспощадной. Слышал Ксюшу? Тебя ждут на завтрак.

Нет, само собой, его безопасности ничто не угрожает. Всё же мне не пятнадцать, чтоб родители заламывали руки от ужаса и сетовали на подростковую разлагающуюся мораль. Максимум, могут напомнить про правила приличия, ведь акустика у нас что надо, но и здесь с нас взятки-гладки. Мы ничего не сделали. Не успели. Или не стали бы делать. Наверное.

Однако глядя на то, как меня спускают вниз на руках, ничего удивительного, что первым вопросом со стороны дорогой мамули становится: как часто нам теперь ждать ночных гостей и пора ли увеличить сервировку стола на одну персону? Рымарь хитрый, лишь многозначительно отмалчивается, а мне-то уже точно не отвертеться от расспросов. Кто бы ещё подсказал, что отвечать.

Да, между нами происходит очевидная взрывоопасная химия и да, со стороны кажется, что мы уже будто встречается, НО… Как на самом деле обозвать уровень наших отношений? Что происходит между нами? Если за собой я могу подвести хоть какую-то логическую черту, за него говорить с уверенностью точно не могу.

Поэтому избираю нейтральную позицию, а именно — помалкиваю в тряпочку, уплетая глазунью с жареной колбасой. Руслан сидит рядышком, переквалифицировавшись в подставку для моей лодыжки. Опираться на неё невозможно, поэтому нога с удобством зафиксирована на его коленях.

Разговор протекает мирно и живенько. Пока близнецы поливают всех из водяного пистолета, а Ксюха кормит вертлявую Буську кашей, вернее размазывает непрезентабельного вида смесь по стульчику, мама дожаривает вафли с такой скоростью, словно участвует в соревновании.

Растущая стопка уменьшается только потому, что бабуля с загадочным видом то и дело подкладывает их Рымарю. Судя по всему, её план заключается в том, чтобы откормить его до такого состояния, когда он не сможет выкатиться на улицу и останется здесь навсегда.

— Да хорош, хорош. Правда. В меня уже не лезет, — тормозит он её, чуть ли не пряча тарелку под стол.

— Кушай, кушай, яхонтовый. А то ты такой тощенький, нам таких не надо. Нам надо чтоб мужчинка крепкий был. Чтоб дрова в щепки одним ударом рассекал.

Полный фейспалм. Я балдею от её простоты. Да и от ситуации в целом. Всем так комфортно, будто родственнички каждый день принимают моих ухажёров. Не, гости у нас явление нередкое, соседи запросто заваливаются без спроса в любое время, как и мы к ним — это обычное явление для загородной жизни, но в данном случае ведь речь идёт не о просто «соседе». А им ничего так, всё норм. Никаких напрягов.

Папа с Виталиком уезжают первыми, забирая Кирилла с Никитой, навьюченных школьными неподъемными ранцами. Если бы не моя «травма» я бы уже тоже укатила на пары, но вместо этого неторопливо допиваю кофе и заедаю его пряниками, за которыми оперативно сгонял обратно наверх Руслан.

Ту минуту, что он отсутствует, оккупировавший меня женсовет устраивает ожидаемую безмолвную переглядку, открыв огонь на поражение. Впору прятаться за крышкой от сковородки. Даже малявка поддакивает, что-то балаболя. Один дед не принимает участия в ментальной осаде, но это из-за того, что его отправили выгуливать Пятнашку.

Возможность стрясти с меня интимные подробности представляется буквально через пару часов, после того как Рымарь уезжает. Не на пары, конечно, на них он точно не собирается, но ведь у него есть и свои дела. Не всё же вокруг меня плясать с бубнами.

Всё это понимаю, но когда провожаю его до крыльца не могу отделаться от сосущего под ложечкой огорчения. Не спасает даже прощальный поцелуй и обещание заехать вечером. Вечером — это слишком долго ждать.

Мёрзну, кутаясь в древний потасканный тулуп в стиле «я либо хиппи, либо бомж», но упорно жду пока не смолкнет грохот удаляющего мотоцикла. Лишь когда становится настолько тихо, что слышно как в доме напротив выясняют отношения пожилые супруги, возвращаюсь в тепло прогретых бетонных стен.

— Проводила жениха? — интересуется мама, к тому моменту нацепившая на нос очки и ковыряющаяся в алмазной вышивке.

Это у неё такой променад в перерыве между домашними делами. Картины по номерам, вязание, декупаж — несмотря на то что официально она уже несколько лет домохозяйка, одной уборкой и готовкой её хобби не ограничивается. В свободное время берутся заказы на всякую мелочёвку через объявления, которые мы ей настроили.

Ну или чисто для себя всякие штучки разные делаются: вроде декорированных разделочных досок и ажурных салфеток. Она и мебель украшает, превращая заводские дэспэшные стеллажи в шедевр, существующий в единственном экземпляре. Знакомым настолько нравится, что они и себе просят что-нибудь подобное намутить.

— Он мне не жених, — перебираясь по стеночке к стулу и грустно укладываю накаченную, наконец, подействовавшим обезболивающим ногу на соседний табурет.

Тоже, кстати, украшенный большими розовыми бутонами пионов.

— А кто?

Хороший вопрос. Очень своевременный.

— Знакомый.

— И давно обычные знакомые прячутся у тебя под одеялом?

Не под одеялом. На одеяле!

— Не знаю. Всё так… — ковыряюсь в коробке с печеньем, отколупливая ногтём глазурь со снеговика. — Непонятно.

— Но ты ему нравишься?

— Вроде да.

— Да нравится, конечно. Он на неё та-а-ак смотрит, — вклинивается в беседу Ксюха, играющая с Буськой на постеленном посреди зала развивающем коврике. На кухне остались мы втроём. Бабуля пошла давать по ушам деду. За что я так и не поняла: вроде он её валенки опять заиграл.

— Как? — вот здесь заинтересовываюсь.

— С благоговением. Только что пылинки и не сдувает.

О. Приятно, пусть и сложно поверить. Всё же не та у него натура. Правда и несвойственная этой же натуре нежность порой действительно проскальзывает. Чаще смешанная с пошлым подтекстом, но… Блин. Сложно. Почему так сложно?

— Ну… наверное, впрямь нравлюсь, — нет, я на самом деле принимаю такой вариант. Более того, практически уверена в нём. Не думаю, что Руслан стал бы откровенничать со всеми подряд, а это уже говорит о многом.

Да даже взять печенье передо мной. Вроде мелочь, но как много эта мелочь значит. Ведь он заметил, что я на него заглядывалась. Другой бы внимания не обратил, а он заметил, запомнил и купил. Однако… Однако, как любой уважающей себя девушке, мне свойственно во всём сомневаться, искать подвоха и изводить себя понапрасну. Такая у нас фишка.

— Ага. А ещё он тебя хочет, — коварно добавляет сестра, красноречиво играя бровями. — Хочет, в смысле хочет. Того самого.

— Ксюша, здесь дети, — из-под прямоугольных стёклышек строго воззряется на неё родительница.

— Кто? Эта вот непоседа, да? — озорно щекочет та мелкую, извивающуюся и заливающуюся смехом. — Слышала, деть? Дядя Руслан хочет поиграть с тётей Васей.

— Ксюша!

— Да чего? Она ж ещё не понимает, так что можно. А мы вот всё-всё понимаем. Да, Васёк?

— Понимаем, — не отрицаю очевидного.

— И-и?

— И, что? В этом разве есть что-то постыдное?

— Ууу, как заговорила-то. Вероятно, целуется он чума, а? Угадала?

— Чума, — издавая протяжное «пфф» вздыхаю я, обречённо роняя голову на руки.

Уж здесь мне сравнить есть с чем. Не в смысле, что я с половиной города слюнями менялась, а в плане, что прежде меня не пробивало в пот от всего лишь поцелуя. Так, что и в дрожь бросало, и обо всём на свете забывалось.

— Так и знала, так и знала, — ликует сестрёнка. — Согласна, от такого красавчика кто угодно поплывёт. Признавайся, влюбилась?

Влюбилась.

Да.

Осознаю.

Принимаю.

И увязаю с каждым днём всё сильнее.

Не, я, конечно, влюблялась прежде, но на этот раз всё иначе. Без ложных иллюзий и розовых очков. Я ведь прекрасно понимаю, что отношения с Русланом, если они сложатся, будут непростыми. Возможно, заведомо обречёнными, так как характер у него не комильфо, а я ломать себя ради кого-то не собираюсь, но душу и тело не обманешь. Они рвутся к нему, и тут я бессильна.

Катушка заматывается слишком быстро. Позволив стартовый толчок, инерцию уже не остановить. Сказывается социальная изоляция и обстановка, ведь всю следующую неделю мы проводим вместе. Рымарь приезжает каждый день. Каждый.

Ухаживает, беспрекословно соглашаясь на игру в «подай-принеси», балует всякими вкусными ништяками, целует так что кружится голова…

Мы разговариваем, смотрим телек, устраиваем небольшие прогулки за территорией участка, когда мне становится проще передвигаться, и занимаемся тем, чем обычно занимаются пары, находящиеся в более длительных отношениях, а не находящиеся в фазе «конфетно-букетного» периода.

Ну просто… сидеть на кухне и буднично красить себе ногти пока он варит кофе, попутно смотря «старпёрские» передачи — к этому мы должны были прийти где-нибудь… хотя бы через месяц. Если не позже. Но точно не сейчас.

Не говоря о том, что Руслан ещё дважды остаётся у меня с ночёвкой, правда дальше поцелуев у нас больше не заходит. Я торможу. И не потому что боюсь или ещё сомневаюсь, а потому что так некстати приходят «женские дни», обрубающие всякие хотелки. Чётко по расписанию, и засунь все свои «надо» и «готова» куда подальше. Не можешь думать мозгами, Бельичевская, за тебя это сделает другое место.

Тем временем опухлость спадает, на стопу опираться получается почти без шипения, да и в обезболивающем нужда отпадает. Остаётся лёгкая хромота, но висящую на кончике носа сессию никто не отменял, поэтому приходится вспомнить про учёбу. Да и девчата не могут подменять меня вечно. Как бы приятно не было бездельничать, сутками не вылезая из пижамы, а совесть заглушить не удаётся. Так что врываемся в привычное будничное русло с пинка.

«Ты где?», приходит мне сообщение, когда я стою на остановке в ожидании маршрутки.

«Только закончила. Взяла пропущенные лекции, ночью буду переписывать».

«Отксерить не проще?»

«Преподы любят проверять тетради. Ксерокс им не польстит».

«Ясно. Дальше куда?»

«Хочу доехать до закусочной, с графиком определиться».

«По телефону это не делается?»

«Делается. Но я хочу прогуляться. Посидим, пообщаемся».

«Забрать тебя?»

«Во сколько?»

«Во сколько надо? Я дома. Дела доделаю и свободен».

«Я напишу».

«Ок».

Есть у Руслана манера писать сухо и немногословно. Ни смайликов, ни скобочек, чтобы хоть как-то уловить интонации, и уж тем более никаких размашистых скатертей любовных посланий. Со стороны кажется, что попросту отмахиваются. Меня, пусть, и заверяли в обратном, но всё равно как-то не по себе. Нет. С этим человеком нужно общаться исключительно лично, иначе не бог весть что успеваешь себе надумать и попутно обидеться.

До закусочной так и не доезжаю. Случайно получается договориться обо всём в общем чате, пока я топчусь в переполненном вагоне, за неимением посадочных мест прилипнув к надписи «не прислоняться». Смену ставят прямо с завтра, причём три ночи подряд, чтобы девочки отдохнули, поэтому всё желание ехать в кафе испаряется.

Вместо этого с трудом проталкиваюсь к дверям и выхожу на следующей станции, чтобы сделать пересадку. Решение поехать к Руслану — спонтанное и обуславливается исключительно искренними душевными порывами. Я не еду к нему с определённой целью, но понимаю, что если карты лягут в нужной масти…

Ничего удивительного, что кнопочку дверного звонка нажимаю на лёгком мандраже. Такой-то деликатный момент.

— О, как, — Руслан удивляется, видя меня. — Шустро ты управилась.

— Я передумала, — развожу руками с виноватой улыбкой. — Надеюсь, ты не против.

— Нет, конечно. Только…

Ему не даёт договорить женский голос, доносящийся с кухни:

— Руслан, где у тебя сахар? — в поле моего зрения появляется симпатичная блондинка. — О, привет. А мы тут чай собрались пить. Ты с нами?

Круто. Пора, видимо, учиться звонить заранее, а не заявляться без предупреждения. Чтоб не получалось вот так вот…

Здравствуй, немая сцена из дешёвой мыльной драмы, от которых у меня любит деградировать мать. Увидел я как-то мельком, чуть кровь из глаз не пошла, а эта сидит, сопли на кулак наматывает. От убогости сюжета, видимо, ибо большего бреда я никогда не видел.

— Сахар на верхней полке. Справа от плиты, — отвечает Пятнашка удивительно спокойно. — Там же заварка.

— Спасибо. На тебя разливать? — бойко откликается… как её там? Я пропустил перекличку, чтобы не засорять извилины.

— Нет… Хотя, знаешь, а давай, — подумав, соглашаются, заходя в квартиру.

О. Ладно. Не совсем как в мыльных драмах. Василиса разрывает шаблоны. А-то я уж было приготовился ловить её у лифта.

— Меня Лера зовут.

Лера. Точно. Смутно припоминаю, что что-то было на «Л».

— Вася.

— Вася — сокращённо от Василисы? Какое красивое имя. Давай помогу, — девчата так любезно знакомятся, что я напрягаюсь. Просто пацаны после такой фальшивой вежливости обычно ножи из-за пазухи достают. Моя, конечно, девочка мирная, но далеко не пай. Выплеснутый в рожу кофе я ещё не забыл. Пощёчину тоже.

Блондинка раздражающе безкомплексная, хозяйничает как у себя дома. Это при том, что находится здесь меньше часа. Забирает куртку Бельичевской, небрежно бросает на обувную тумбу и при этом продолжает трындеть. Она в принципе не затыкается, чем бесит неимоверно. Тряпка в рот ей не засунута исключительно из уважения к Толяну.

Прыткая девица ускакивает обратно на кухню, оставляя нас. Вопросительно-выжидательный взгляд следует исключительно после того как куртка перекочёвывает на крючок вешалки, но кроме взгляда — ничего. Морду царапать мне точно не собираются. Скандалом и тем не пахнет.

Открываю в Пятнашке ещё одно ценное качество — не истеричность. Эта информация ни на что не влияет, но становится приятным бонусом.

— Ну чё, симпотная? — согласен, мудак, но провокационный вопрос сам рвётся наружу.

Естественно, на меня смотрят как на чмо.

— Вполне.

— Для тройничка сгодится? Специально пригласил.

Ага. Есть контакт.

— Рымарь, ты больной?

Всё, больше не могу серьёзную мину держать. Начинаю ржать.

— Всё-всё, успокоился. Но ты бы себя видела, — обнимаю её за шею, целуя в лоб.

Вырывается, вредина. — Отбой панике, говорю. Про тройничок я пошутил. Я тебя делить ни с кем не собираюсь.

— Ну где вы там? — подгоняет нас голос Леры. — Я уже торт режу.

«Так режь и заткнись», — очень хочется ответить ей, но сдерживаюсь. Вместо этого утягиваю Василису туда, где гремит посуда.

— Знакомься, душа моя. Толян и его девушка, — помпезно представляю посторонние тела в своей хате.

Напряжённые плечи, на которых удобно расположился мой локоть, растерянно обмякают.

— Девушка? — переспрашивает Бельичевская.

— Толяна, — дублирую ключевое слово, а то вдруг услышит только то, что хочет услышать.

Лёгкий ступор и…

— Ну ты гад.

— А ты ревнуешь. Значит, я тебе не безразличен, — парирую я и понижаю голос, шепча ей на ушко: — Извинения жду потом, когда останемся наедине. И на будущее, блондинки меня не вставляют. Я торчу по рыжим.

— Я всё слышала, — откликается Лера. — И почти не обиделась.

Млять, можно ей втащить? Чтоб нос не совала в чужие разговоры?

— Лерик, где чай? — поторапливает её Толян, высоченная шпалина больше двух метров в рост. Я-то высокий, а он ещё выше. Странно, что потолок не задевает, когда встаёт пожать Пятнашку руку. — Привет, — с широченной улыбкой здоровается он, светя целёхонькими зубами. А ведь мог свистеть прощелинами заливистей соловья.

— Привет, — несмело отвечает Василиса, мимикой прося у меня хоть каких-то пояснений.

А, ну да. Это ж тоже надо разжевать.

— Ну, помнишь, я про пацана рассказывал, которому подсобил?

В зелёных глазках загорается осмысленность.

— Из-за которого в обезьянник попал?

— Каюсь, — виновато чешет затылок Толян. — Моя вина. Себя подставил и другим досталось. Повезло, что парень твой рядом оказался.

— А в следующий раз не окажется. Сколько раз говорила, что твой длинный язык до добра не доведёт, — укоряюще ставит перед ним кружку Лера.

Чья бы корова мычала, а?

— Нормальный у меня язык. Это горячие кавказские собеседники попались с особенностями. Умственно-отсталыми.

— Да бухие они просто были, — отмахиваюсь я. — Там такой перегарище стоял, похлеще смога.

— А, ну не знаю… Я не чувствовал.

— Потому что сам синий был, — очередной невероятно забавный комментарий от благоверной. В каждой бочке затычка.

— Выпивший. Просто выпивший.

— Тебя, выпившего, так бы отмудохали, любимый, что пришлось как в Дедпуле — клепать поверх шрамов фотку Хью Джекмана, — глупо хихикает та. — Руслана тебе ангел-хранитель послал.

— Э, не, — до маразма доводить не надо. Ещё немного и к лику святых припишут. — Всё куда прозаичнее, мне надо было отлить. Вот и вышел.

— Эту не надо, она треснутая. Протечёт, — оживает Пятнашка, прытко смещая блондинку с должности и перенимая бразды контроля над кухней. Сразу аж легчает.

Не переношу, когда лезут по моим вещам, но конкретно ей разрешён доступ в любой угол. Пусть что хочет здесь делает, хоть вверх дном переворачивает.

Но «вверх дном» — это, разумеется, не про неё. Её чистоплотность могла бы брать золотые медали. На стол достаются чашки, ложки и блюдечки. Раскладывается разрезанный на идеальные порции торт. Разливается чай. Салфетки и то напротив каждого аккуратными треугольниками выстраиваются. Чувствуется опыт работы в кафетерии, перенятый в повседневность.

Хозяйственная, красивая, адекватная, неглупая, а что самое главное — не болтливая. На таких жениться надо, отвечаю. Причём сразу и не раздумывая, а я херней страдаю. Сижу, изображая «гостеприимность». Чтоб его.

Подобные культурные посиделки, вообще-то, не моя тема. Как минимум потому что они подразумевают поддержание, по большей части, бесполезных бесед, но в данном случае от меня требуется только присутствие. Как картонная декорация. Толян и сам любит болтать, это я выяснил ещё когда мы тухли в изоляторе, но его Лера — что-то за гранью.

Этот фонтан красноречия не останавливает даже торт. Блондинка продолжает распинаться с набитым ртом, в подробностях вещая: как и где они познакомились с «котиком», сколько они вместе, куда ездили отдыхать осенью и какие нынче расценки в захудалых отелях Турции.

А, да. Ещё как на сафари-джипе катались с экскурсией и на водопады гоняли.

Бесценно важная информация, и как я без неё прежде обходился? Толян только и успевает извиняюще кривиться, всем видом как бы говоря: сорян, что притащил, она отказалась дома остаться.

Так и сидим, одна Пятнашка проявляет вежливость и в паузах поддерживает разговор, от чего блондинка чуть ли не светится. Вероятно, нечасто её кто-то слушает.

Всё это, типа, прекрасно, но я посторонних априори стараюсь не водить к себе. Ясно по каким причинам. О чём, естественно, напоминаю, не выдерживая и прерывая очередную нескончаемую историю. Потому что сама эта балаболка очевидно, что не заткнётся.

— А, да. Лерик, дайте нам минутку, лады? — спохватывается Толян.

— Да-да, конечно! Пускай мальчики поговорят о своём, о мужском. Пошли, я тебе ещё не рассказывала, как в конкурсе дизайнеров выиграла, — с горящими энтузиазмом Василису утягивают в мою комнату. Зашибись. А эта курица в кляре из тонны косметики не желает прежде поинтересоваться, можно ли туда совать свой нос? Не?

Ладно, чёрт с ней. Быстрее закончим, быстрее свалят. Оба. Тем более что разговаривать нам с Толяном особо не о чем. Единственная причина по которой на сегодня была забита стрелка — новому знакомому пришла идея подсобить мне с работой. Он по профессии юрист, работает в какой-то частной конторке и разнюхал у начальства по поводу вакансии. В качестве благодарности, судя по всему.

Порыв я оценил, вот честно, но в айтишники, а именно это мне и предлагается, идти не хочу. Неинтересно. И не моя сфера. Программист и айтишник — совершенно разные направления. Как инженер-конструктор и инженер-механик. Оба инженера, но один создаёт, а другой эксплуатирует.

Короче, решаем на том, что не решаем ни на чём. С этого вопроса соскакиваем, а что-то другое обсуждать охоты нет. Толик оказывается сообразительным, так что лавочку добрых дел быстро сворачивает. А вот подружку его еле удаётся отодрать от Бельичевской.

Лера даже на лестничной клетке продолжает трещать. Шедевральное чудо-юдо.

— Жду тебя в четыре! Я скину адрес в личку, — расцеловав Пятнашку как лучшую подружку, бросает она ей на прощание, соревнуясь по скорости с закрывающимися дверцами лифта, уносящими их вниз.

Тишина. Блаженная тишина. Неужели?

— Настолько скорешились, что уже стрелку забили? — отрезаю нас от внешнего мира на все замки. На всякий случай. Вдруг вернуться надумают.

— Лера решила, что мне нужен профессиональный маникюр.

Почему я не удивлён? Эта ж мадам работает в салоне «ногтёвым мастером».

Данная информация была выдана мне в первые же пару минут знакомства.

Одновременно с «приветом».

— А он тебе нужен?

— Бесплатно же… Только она та-а-ак много говорит. Нет, она миленькая, но у меня словно мозги в смузи перемешали и из трубочки высосали.

— Ты слишком мягкая. Обрубай и шли куда подальше, если видишь, что кнопка выключения сломана.

— Зачем? Она же вреда никому не приносит. Если человеку хочется выговориться, а у меня есть время, почему не послушать?

Веснушчатая Мать Тереза, блин.

— Смотри сама. Но такой типаж всё равно что пиявка. Прицепится, не отдерёшь.

— Не знаю. Толик, вон, четвёртый год с ней живёт. Предложение сделал. Значит, не всё так плохо.

Жесть. Она реально слушала весь этот бред. Даже запомнила. Возвращаемся на кухню, где Василиса начинает подбирать грязную посуду. Пячусь вдоль стеночки. Чтоб не мешать, мимоходом замечая часы на микроволновке.

— Шикарно. Это я планировал до МФЦ доехать. Мать похерила паспорт по пьяни, вчера должен был быть готов. А тут эти нарисовались без предупреждения.

— А твоя мама сама не может забрать?

— Может. И я могу.

— Если может, пусть сама занимается. Ты ведь не обязан решать её проблемы.

— Учишь, как нам жить?

— Не учу. Я озвучиваю совет бабули. Она пожила подольше нашего, знает.

Бабули? Чудесно. Сарафанное радио пошло в разнос.

— Как понимаю, своим ты уже всё растрепала?

— Не растрепала, а рассказала. Не могла не рассказать.

Ну, я знал, что так и будет. Удивляться нечему.

— А в блоге своём накатать чего не успела? Времени-то вагон был. Ты ж там тоже всю правду-матку режешь.

Кружки с грохотом валятся в мойку, а на меня с ужасом вскидывают голову.

— Откуда ты знаешь про блог?

— Постебать или правду сказать? — ладно, вижу, что она не в настроении. — Ты не закрыла вкладку на ноуте, а моё фото ну очень сложно не заметить. Чего, к слову, я не одобряю. Не надо без разрешения моей рожей светить. Тем более диванным критикам пубертатного возраста. Или их мнение принципиально важно, без него никуда? Как, кстати, продвигается результат соцэксперимента? Плохой мальчик перевоспитывается?

С этого я особенно поугарал. Сидят дуры малолетние, сплетничают и кости перемывают тому, кого знать не знают. Правильно. Чем ещё заняться между школой и уроками? Потому что, судя по умственному развитию, там ни одна ещё аттестат не получила.

— Если ты читал переписку, то знаешь, что это лишь оборот речи, — мрачнеет Пятнашка. — И намерения у меня такого не было.

— Точно? И ради спортивного интереса не возникало мысли?

— Спортивный интерес — это твоя привилегия. С этого начал ты, если помнишь. Я не просила бегать за мной, не собиралась тебя перевоспитывать и в принципе не хотела иметь с тобой ничего общего. На самом деле, не уверена, что и сейчас хочу.

Так, стоп. Приехали. Опять пошли необоснованные наезды. Во-первых: за что? А во-вторых: с какого хрена?

— Это что должно значить?

Бельичевская решительно оборачивается, впиваясь пальцами в столешницу.

— Кто я тебе, Руслан? Зачем я тебе?

Бам. Лови трехочковый, Рымарь.

— Я полагал, это очевидно.

— Для кого очевидно? Для меня? Для меня — нет. Я тебе нравлюсь, хорошо. С этим разобрались. Но что дальше? Для чего всё? Тебе нужны отношения или… Или что? А если отношения, то какие? Под грифом «секретно»? Мне запрещено про тебя рассказывать? Запрещено тебя показывать? Может, и встречаться будем тайком?

Охренеть. Вот это список предъяв подкатил.

— Ты загоняешься.

— Потому что половины не понимаю. В каком ключе тебя рассматривать? Как временного парня? Постоянного? Мне строить на тебя планы? Или лучше сразу отпустить, не тратя нервы?

— А чего хочешь ты?

— Это не ответ.

— Я тебя люблю. Это ответ? — вырывается из меня резче, чем следует. Подобные признания в такой форме не подаются, это даже я понимаю.

Василиса затихает, и только её грудная клетка ходит ходуном, выдавая истинные эмоции.

— Повтори. Пожалуйста.

Так, вторая попытка. Соскребём всю приторную ванильность и попробуем не налажать.

— Люблю. Я. Тебя. Ты — единственное, что держит меня в этом городе и придаёт смысл моей пустой, никчёмной жизни. Если тебе этого мало, то мне, к сожалению, больше нечего тебе предло… — незаконченное предложение обрывается поцелуем.

Ого.

Первый раз.

Первый раз она целует меня сама, да с какой решительностью. Обжигающие ладони обхватывают лицо, путаясь пальчиками в волосах. Стискивают со всей своей девчачьей силой. Прижимаются телом как можно ближе, привставая на цыпочки, чтобы оказаться ещё ближе. И от этого сносит башню.

Натурально плыву от её запаха. От бешено колотящегося сердечка, чья сбивчивая дрожь растекается по моим венам, и окончательно дурею от горячего язычка, совсем не по скромному играющегося с моим. Маленькая, невинная, хрупкая, но совсем не скромница. Утопаю в Пятнашке по самую макушку, рискуя захлебнуться.

— Тормози… Потому что я не смогу, — с трудом получается выдавить из себя, понимая, что ситуация выходит из-под контроля и дальше меня уже будет не остановить.

Изящные руки с тонкими запястьями исчезают из поля зрения, но только для того, чтобы появиться снова — на пуговицах своей блузки. Кажется, она же была на ней в день нашего знакомства. Или нет. Не знаю. Когда одежду снимают, выставляя напоказ кружева белья, на неё становится глубоко похрен.

— И не надо, — тихий голос единственной короткой фразой выжигает весь кислород из лёгких, на официальном уровне позволяя делать всё, что прежде я позволял себе лишь в своих фантазиях…

Вслепую лавируем по коридору до спальни, снося трёхногую вешалку, и падаем на аккуратно заправленную постель, пикируя на подушки. Между прочим, почему заправленную? Точно помню, что я себя такими мелочами сегодня не обременял. Кое-кто, судя по всему, и здесь успел подсуетиться, пока вёл светские беседы.

Мысль, конечно, скользящая, надолго не задерживается и рассеивается за ненадобностью. Всё внимание сконцентрировано лишь на податливых губах, разрумянившихся щечках и молочной нежной коже, покрывающейся мурашками от моих прикосновений.

Целовать Пятнашку до страстных искр, получать взаимность, чувствовать её нетерпеливое ёрзание под собой и греться обжигающим сбитым дыханием — натурально опьяняющий кайф. Награда, которую я не заслужил, но от которой хрен откажусь.

Скомканная блузка теряется ещё на кухне, позволяя исследовать каждый миллиметр желанного тела, до которого мне, наконец, позволили добраться.

Осознание того, что я первый кого пустили на запрещённую территорию сводит с ума.

Она вся целиком и полностью сводит меня с ума, заставляя мозги сбежать в трусы.

До одури хочется оказаться в ней как можно скорее, обладать на все сто, нет, двести процентов, но нельзя. Сегодня, конкретно сейчас, необходимо наскрести всю выдержку, которая и так в дефиците. Девственницы сами по себе отдельный подвид, а Василиса — нечто особенное. Бесценное. И обращаться с ней надо соответствующее.

Просто нагнуть и иметь здесь неуместно.

Прокладываю дорожку влажных поцелуев от пульсирующей венки на шеи до тяжело вздымающейся груди и, подцепив лямку лифчика, стягиваю в сторону поролоновую чашку, оголяя идеальные округлости. Она вся слишком идеальная, таких просто не существует. Сладкая и терпкая одновременно. Как крепкий свежесваренный кофе со сливками.

Дразняще прикусываю тёмный ореол соска и сразу зализываю, зарабатывая тихий хрип. Ей нравится, а мне нравится, когда ей нравится. Рука сама тянется ниже, вслепую расстёгивая молнию на женских джинсах и скользя под ткань, под которой до безумия мокро и горячо. Уже? Она просто нечто…

— Приятно? — ласкаю её снова и снова, заставляя Пятнашку выгибаться и кусать губы, подавляя рвущиеся наружу отзвуки удовольствия.

— Д-да… — с сиплым выдохом зарываются пальцами в мои волосы, стискивая кулаки.

— Так не сдерживайся. Тебе сегодня всё можно, — наращиваю темп и в ответ получаю долгожданные мелодичные постанывания. Нет. Недостаточно. Плохо тянущаяся ткань мешает разгуляться. Нахрен её. Избавляемся.

Василиса послушно приподнимает корпус, помогая беспрепятственно стянуть остатки одежды, но сама же неловко сдвигает колени, пряча наготу. Мягко раздвигаю их обратно, пристраиваясь посередине с очевидным намерением, на что меня испуганно хватают за плечи, тормозя.

— Не надо.

— Почему?

— Просто не надо.

Возвращаюсь к ней, обнимая за стыдливо пылающее личико.

— Не хочешь или стесняешься? — молчит, но ответ читается и так. — Доверься мне.

Тебе понравится, обещаю.

С промедлением, но получаю слабый кивок. Поощряю его ненасытным поцелуем и, стянув с себя футболку, спускаюсь обратно вниз, попутно окончательно снимая болтающийся на тонкой талии бесполезный лифчик.

Я тоже ко всем подряд не лезу между ног, но в её первый раз хочу, чтобы она запомнила не только боль, которая неизбежна с непривычки. Пусть сразу узнает, что у медали две стороны. Плюс, мне льстит идея быть для неё первым во всём. Потому что очевидно, что Пятнашка ни с кем не позволяла себе даже банального петтинга.

Неприкосновенная по всем фронтам. И только моя.

Отвечаю, возбуждающе её неопытной робости может быть только стремительность, с которой та тает. Если первые секунды приходится сдерживать порывы сжаться и отстраниться, то дальше девочка входит в раж. Обхватывает меня ногами, впивается острыми ноготками в плечи, а стонет так, что я сам рискую кончить толком не начав.

Она охренительна. Настолько, что едва довожу дело до конца, заставляя изящную фигурку эротично извиваться и задыхаться. Следует дать ей прийти в себя, но я-то уже сам на грани. Больше не могу тянуть.

Где, где они были? Млять, лечу со скоростью метеора в коридор, торопливо вытряхивая внутренние карманы валяющейся на полу косухи. Нашёл две резинки: для волос и одинокий презерватив, но больше и не надо. Ей для начала и этого достаточно.

Запрыгиваю обратно на скрипящий диван, непозволительно мало внимания уделяя тому, как сексуально она лежит среди скомканного одеяла. Не до этого, вот правда. Трубы горят хуже, чем у забулдыг.

— Готова? — нависаю над ней, зажимая серебристый пакетик губами и завязывая на затылке небрежный пучок. — Если нет, ещё есть возможность… Ха. Ладно, кого я обманываю? Возможности нет. Если передумала, придётся привязать меня к батарее и облить ледяной водой. Иначе я всё равно тебя трахну, даже против воли.

Зарабатываю на открытую угрозу… смех. Смеётся. Меня сейчас пополам разорвёт, так сильно я её хочу, а она смеётся и… призывно раздвигает ноги. Вот тебе и стесняшка. И где недавнее смущение? Стремительный процесс её раскрепощения меня несказанно радует, и я бы непременно подискутировал на эту тему, но некогда.

Позже.

Пятнашка заворожённо наблюдает за тем, как я вскрываю презерватив и стягиваю спортивки. Этот блеск в глазах… как палец на курок. Выстрел на поражение. В сердце, в голову и в подрагивающий от нетерпения стояк. Подавив порыв войти в Василису с разгона, заставляю себя делать всё предельно медленно. С повышенной осторожностью, но даже это доставляет ей дискомфорт. Однако она стойко держится.

— Расслабься. Дальше легче, — отвлекаю болезненные спазмы поцелуями и ласками, неспешно продвигаясь в неё дальше, давая распробовать новые ощущения.

Да и сам изучаю её, получая чистейшее наслаждение от того, что могу обладать ею не только во снах, но и в реальности. Моя. Всецело.

Процесс привыкания происходит до приятного стремительно. Ритмичные толчки становятся чаще, объятия жарче, а воздух гуще и одурманивающей. Пятнашка дышит рвано и часто, вцепившись в мою спину как в спасительный якорь и ловит ритм, двигаясь бёдрами в такт. Целует куда дотягивается, заставляя меня самого стонать ей в шею, вдыхая хмельной запах пота и секса с привкусом хвои.

Впившиеся в плечо зубки и выгнувшая спинка, когда я в очередной раз оказываюсь в ней полностью, становятся сигналом, подгоняющим финал. Кончаю, но отпускать её не спешу. Так и лежим, слившись в одно целое и переводя дух. Она обнимает меня, играя с выбившимися из моего пучка прядями, я поглаживаю её по аппетитной попке, рисуя собственнические узоры.

Первый раз есть первый раз. С ним сложно получить всё и сразу, но моя харя готова треснуть от самодовольства. Не знаю как Василиса, а я получил больше, чем смел надеяться. Я получил её. И если она позволит, мы ещё раскроем весь её потенциал. Постепенно. Шаг за шагом. Вместе.

Развалившись на кровати, отстукиваю по клавиатуре ноута сообщение заказчику, когда слышу позади вернувшуюся Василису. Жду, что сейчас начнут кривить носик и фыркать, что от меня разит пепельницей, но нет. Молчит. Просто обнимает сзади.

Балдёж.

— Душ работает исправно? — откладываю технику, нашаривая её кисть и крепко сжимая. В ходатайстве о прошении «пойти в ванную вместе» мне было отказано, а я не настаивал, благородно оставляя за ней возможность сохранить за собой границы личного пространства. Те, что остались, ведь большую часть я в наглую прикарманил себе.

— Да. А вот в треснутое зеркало смотреться неуютно.

— Скоро заменю, — изворачиваюсь, подтягивая её к себе и усаживая верхом.

Освежившаяся, довольная и охренеть какая красивая. — Могла бы и не одеваться, — нижнее белье хоть и сложно назвать одеждой, но накинутая поверх блузка, пусть и не застёгнутая, закрывает всё, на что я хотел бы залипать без перерыва.

— Предлагаешь ходить голой? Нет, спасибо. Я пока к такой откровенности не готова.

— Согласен. Это мы обсудим где-нибудь через недельку.

— Почему через неделю?

— Не устраивает? О твоих моральных принципах забочусь, вообще-то. Могу поставить срок и до завтра.

— То есть, в ближайших планах у тебя не висит первым номером избавиться от меня и больше не звонить?

— Глупая шутка.

— Как и весь мой юмор, — парирует Бельичевская, возвращая мне мои же слова.

Хитрюша.

— Нет, душа моя, — ловлю её запястья, покрывая дорожки вен поцелуями. — Мой список планов на тебя настолько обширен, что на его озвучивание уйдут не одни сутки.

В ответ смущённо отводят глаза, подцепляя мыском испачканное одеяло.

Несильно, но палит контору оно конкретно.

— Может не отстираться, — замечает она. — Кровь фиг сведёшь.

— Да плевать. Сожжём и все дела, — подтягиваю Василису ближе, на что она безмятежно пристраивает голову на моей груди. Невиннейший, нежнейший, очаровательный цветочек. — Как тебе в официальном статусе взрослой девочки? — почёсываю её за ушком, пристраивая подбородок на рыжей макушке.

— Необычно. Но… интересно.

— А дальше лучше. Втянешься, за уши, потом не оттащу.

— От тебя?

— Я на это рассчитываю. Ещё не хватало натаскивать тебя для какого-то левого хрена. Нет, Пятнашка, уже не соскочишь. Отступать надо было раньше, когда… — не договариваю, так как мы оба слышим скрип ключей в замочной скважине, шаги и голос вошедшей в квартиру матери:

— Я дома.

Руслан вскакивает, чтобы с ноги захлопнуть межкомнатную дверь, но нас на доли мгновения всё равно успевают заметить, ойкнуть и пристыженно ретироваться на кухню. Торопливо запахиваю блузку, правда, один фиг, позняк метаться. Полуголая, встрёпанная, на сбитой постели. Класс. «Идеальнее» обстоятельств для знакомства не подберёшь.

— Мило, — только и могу подвести итог.

— Честно говоря, я напрочь забыл, что она сегодня в первую смену, — усмехается Рымарь, почёсывая затылок. А ему очевидно всё норм.

— И что дальше? Отвлекаешь, пока я незаметно линяю?

— Здороваться не станешь?

— А у нас настолько серьёзные отношения?

— Эй, я твоим погреб помогал разбирать, забыла? За что в благодарность меня снарядили консервированным лечо. Куда уж серьёзней?

Не сдерживаю улыбки.

— Это да. Они от тебя как шоколадки на солнце тают.

— До того, как ты рассказала им всё обо мне или после?

— Не знаю. Но полагаю, статус ещё актуален.

Во всяком случае, я не заметила особого ветра перемен в настроении домочадцев. Новые подробности, конечно, их поднапрягли, но бабуля подошла к вопросу философски, отметив, что в некоторых случаях физическое насилие и правда становится единственным доступным способом донести свою мысль. И это говорит та, что половину жизни отдала службе в правоохранительных органах, так на минуточку.

Да и я сама… ну, не вижу ничего, что могло бы меня отворотить. Почему я должна бояться его? За то, что он мать в обиду не дал? За то, что за человека заступился, не позволив его отлупить до состояния больнички? За то, что с раннего детства нахлебался суровых реалий, повзрослел раньше времени и оброс защитной броней эгоизма?

Не спорю, местами Руслан порой бывает чересчур резок, а иногда и вовсе невыносим, но в наше время каждый второй такой. Этим никого не удивишь. Больше скажу, только так и надо. Добрые и пушистые попросту не выживут. Мне самой бы научиться быть более жёсткой, потому что по натуре я, конечно, слишком мягкая.

Сядь на шею, свесь ножки и поехали. Элька и её массовая недотравля тому доказательство.

— И я вовсе не урод, запудривший мозги наивной девочке? — Рымарь в амнистию явно верит с трудом.

— А ты запудрил мозги наивной девочке?

Моё лицо оказывается в его ладонях и ноги моментально наливаются слабостью.

Ноги, тело, мозги: всё — сплошная вата. А ещё тяжесть внизу живота, не сходящая после… того самого. Сильных неудобств она не доставляет, но ярко напоминает о том, что происходило совсем недавно.

— Естественно. От тебя мне был нужен исключительно секс. Ведь зачем снимать согласную на всё тёлку в клубе, когда можно убить два месяца на то, чтобы завалить недотрогу?

— Спасибо не добавил: деревянную как бревно.

— Вот тут ты себя недооцениваешь. Бревно — это когда чувствуешь себя некрофилом, потому что тело под тобой не подаёт признаков жизни вообще. Моргает и на том спасибо. Я с такой мадам однажды сталкивался, впечатлений хватило.

— Какая прелесть. Мне сразу стало легче.

Меня ободряюще чмокают меня в нос.

— Не боись. Шлюшью натуру я из тебя ещё вытащу. У девственниц есть особое преимущество — они как чистый лист. Рисуй всё, что пожелаешь. Если умеешь рисовать, конечно.

Чёрт. Опять щёки горят.

— Тьфу, блин. Вот как у тебя получается переопошлить то, что и само по себе пошло?

— Это дар, — заверяют меня, закрепляя факт долгим, пронизывающим сотней иголочек, поцелуем. — А пока всё же, как бы мне не нравились твои кружева, нам следует одеться, — добавляют, услужливо помогая застёгивать на мне пуговицы.

Следует, он прав, но как же не хочется терять из виду то, что открывается мне сейчас. Пока меня одевают, пользуюсь моментом и на прощание медленно вожу по впалым линиям пресса, стремясь тактильно запомнить там, где может подвести память. Ещё бы по спине разок пройтись…

Боже, спина — это вообще открытие дня. Я и подумать не могла, насколько эта часть тела сексуальна в парнях. У одного так точно. Широкая, рельефная, сильная.

Прилипнуть бы к ней и не отлипать. Да ко всему нему хочется привязать себя веревочками. Вот этими, что болтаются на спортивках.

— Не советую раздразнивать, — многозначительно поглядывая на резинку штанов, у кромки которых я реально чисто случайно замираю, замечает Рымарь. — Тебе на сегодня достаточно, — торопливо отдёргиваю кисть, виновато закусывая ноготь. — Издеваешься? Ещё оближи и точно пойдём по второму кругу.

От греха подальше прячу обе руки сзади, сцепляя в замок. Нет. Второй круг лишний. У меня от первого то все мышцы обалдевшие. Представляю, что будет завтра, но это, конечно, того стоило. Я лично ни о чём не жалею.

Без особой охоты приводим себя в порядок и выходим из укрытия. Синдром самозванки не заставляет себя ждать. Типа, заявилась непонятно кто такая и непонятно откуда, ещё в таком непотребном виде предстала. Развращённое поколение, никакой морали и прочие бла-бла.

С другой стороны… а ей ли, собственно, меня судить? Сама-то она как давно выгоняла собственного сына, чтоб тот не мешал её любовным похождениям? Тпру, что-то я сильно забегаю вперёд. Меня ещё даже никто не начал отчитывать.

— Прошу прощения. Я не знала, что у нас будут гости, — едва заприметив нас, рассыпаются в извинениях, разбирая магазинный пакет.

Ну точно. Отчитывать нас не собираются. А мне неловко уже от одного того, что я заранее плохо думаю о человеке. Хотя ведь зерно правды в моих рассуждениях есть: бурная молодость и пагубная привычка оставили след на женской внешности. Тусклые волосы, преждевременные морщины, сероватый оттенок кожи. Матери Руслана, наверное, чуть за сорок, но выглядит она на все пятьдесят. И даже больше.

Только одежда и уравновешивает внешнюю непривлекательность. Костюм видно, что недешёвый, сидит как влитой. В коридоре висит шуба. Не абы какая, кстати, норковая. Заслуга сына. Слышала как-то их телефонный разговор, из которого стало очевидно, что за неимением возможности справиться с её «зависимостью», он делает всё, чтобы мать хотя бы выглядела при этом презентабельно.

— И чтобы делала? Сидела на лавочке у подъезда, ждала? — коротко целует её в щеку Рымарь, перенимая эстафету и убирая продукты в холодильник. Успеваю оценить улов и с одобрением отмечаю, что на этот раз всё не так прозаично. Видимо, в ремиссии проблем с питанием у них нет.

— Нет, но… Может, хотя бы представишь свою подругу? Как понимаю, ты — Василиса?

Ой, про меня, оказывается, знают.

— Можно просто Вася, — разрешаю я.

— Нельзя, — не соглашается Руслан.

— Почему?

— Вася — имя для пацана или морской свинки. Ты морская свинка?

— Вася точно лучше Пятнашки.

— Не лучше.

Сказал как отрезал и фиг ты его переубедишь. Упрямый осё… ослик. Но, блин, до чего ж красивый.

— Ладно. Не буду спорить, — проще согласиться, чем из-за такой мелочи упираться рогами. — Василиса так Василиса.

— Галина Ивановна, — протягивают мне синюшную руку, на которой тоже видны отметки нездорового образа жизни. Обмениваемся рукопожатием. — Русик молчун, из него и двух слов не вытянешь, но про тебя рассказывал. Не то чтобы охотно, но хоть сколько-то.

— Ма, — предупреждающе рычит тот.

— Что? Можно подумать, ты сильно откровенничаешь, и я сболтну лишнего.

Ничего я не знаю. Практически. Кроме разве что вашего похода на каток. Как, кстати, нога, Василиса?

— Функционирует. Ещё немного и можно на марафоны с забегом записываться.

— Это очень хорошо. Русик сильно переживал. Себя ж виноватым считал.

— Ма. Хорош. Язык как помело, — рычат повторно и уже сердитей.

— Ты прости, — вздыхает Галина Ивановна, обращаясь ко мне. — Его характер — моё упущение.

«Да если бы вы только это упустили», едва не вырывается из меня, но я вовремя успеваю одуматься. Всё же по сравнению с ней я сопливая школьница, так неужели стану учить уму разуму и отчитывать? Со стороны всем всегда лучше видно, но кто знает, как сам бы поступил, окажись в подобных условиях? Может, упал бы ещё ниже.

Поэтому бредём проторенной дорожкой стандартной вежливости, в которой самым мудрым вариантом является нейтральная улыбка и молчание.

— Опять своей тухлятины понабрала? — кривится Руслан, с отвращением крутя две жестяные банки бычков в томате. — Не проще из помойки есть?

— Не тебе ж взяла. Тебе, вон, шницели. Вы, кстати, голодные?

— Не, мы тортиком закинулись, — отрицательно мотаю головой, видя что вопрос адресован именно мне. — Ещё осталось вам как раз.

— Тогда давайте хоть чайник поставим. Русик, милый, в моей комнате, в стенке слева, сервиз лежит. Принеси, пожалуйста.

— Хрена себе, — присвистывает «милый Русик». — Я думал, на него как в музее — только любоваться можно. Мы пользовались им, от силы, один раз.

— Просто он для особых поводов. Принеси, будь добр, — то что это не более чем повод спровадить сына понимаю едва он скрывается из виду. Потому что мне без предупреждения вцепляются в кисть, подтаскивая к себе. Подумала бы, что будут бить, но нет. Точно не бить. — Я так рада, что ты у Русички появилась. Он с тобой совсем другой стал. Последние годы ходил мрачный, замкнутый, всех сторонился, а сейчас как подменили. Только что не светится. И на контакт идёт. Просто поразительные перемены.

— Э… — что-то я теряюсь. — Спасибо.

— Тебе спасибо. Не знаю, получится у вас что-то или нет, но буду бесконечно рада.

— Бесконечно рада, чему? — вырывая концовку, скоренько возвращается Рымарь с увесистым фарфоровым добром в потрёпанной подарочной коробке. По количеству скотча можно определить сколько ему лет. Как по кольцам на срезе дерева.

— Тому как Василиса на тебя действует, — Галина Ивановна особой тайны и не делает. Зачем только прогоняла.

— Завязывай с сентиментальностью, — вероятно, затем, чтобы под ухом не нудил. — Ещё фотки старые покажи.

— Кстати!

— Только попробуй.

— А вот и попробую.

— Угомонись, мать. Не захламляй Пятнашке голову.

— А я хочу посмотреть, — моментально активизируюсь. Разглядывать фотоальбомы — это, конечно, пережиток прошлого и по большей части чисто старческая тема, но мне реально интересно посмотреть на маленького Руслана.

Всегда ли он был таким патлатым и хмурным.

Ответ — всегда. Даже на горшке сидит такой весь важный, но при этом недовольный. А шевелюра чуть ли не с пелёнок лезла: карапуз двух месяцев отроду, зато с такой гривой, какой у некоторых девушек с годами не отращивается.

Ну и, конечно, какой альбом не обходится без нудистских фоток в ванной с голой пипиркой? Обстановка на снимках скромная, прям видно, что жильё рассматривалось как временное и о том, что захламлять его деталями во имя уюта никто не запаривался, но всё равно — есть что-то особенное в фотокарточках, хранящих целые десятилетия воспоминаний.

Рымарь, поплевавшись, сваливает курить на балкон, не желая присутствовать на празднике его позора, а мы с Галиной Ивановной, на общей волне мимишности от поджимающего губы мальчугана, скачущего по дивану с игрушечной шашкой наголо, удивительно гармонично зависаем на следующие полчаса, не меньше.

Я очень люблю фотографию. Как принимать участие в съёмке, так и рассматривать готовый материал. Особенно ретро-снимки. Если отбросить техническую составляющую, то фотоаппарат — удивительнейшее устройство.

Настоящая частичка магии посреди обыденности, способная перенести тебя в другое место и другое время. Вот и сейчас я с замершим сердцем смотрю на большую дружную семью, которая ещё не знает, какая участь ей уготована.

Что могу сказать, Руслан пошёл в отца. Внешность, рост, взгляд, ещё и военная выправка — очень красивый мужчина. Ясно чем он смог зацепить красивую молодую девушку, глаза которой светятся от счастья на фото. Девушку, в которой теперь почти невозможно узнать ту, что сидит рядом со мной.

Вот только счастье это блёкнет по мере того как растёт мальчик. Изменения очень хорошо прослеживаются, так как где-то первые лет восемь Руслана щёлкали с регулярной частотой. Везде где только можно. Дальше реже, а к подростковому возрасту кадров становится вовсе раз-два и обчёлся. Окончательно фотоальбом оказывается заброшен лет в шестнадцать, дальше грустная пустота и пустые страницы.

— Никак руки не доберутся сходить в ателье, допечатать, — виновато пожимает плечами Галина Ивановна, забирая увесистый томик.

— Неужели закончили? — Рымарь пасмурно отрывается от телефона, в котором ковыряется последние минут десять. — А как же бирочки из роддома посмотреть?

Первый локон? Пинетки? Что там ещё обычно хранят сверхчувствительные личности?

— Не ехидничай, — строго грозит ему мать. — Ты был очень красивым мальчиком, разве зазорно этим похвастаться?

— Да я до сих пор вроде ничего.

— Без всякий сомнений. Если дойдёт до деток, у них нет шансов. С обеих сторон возьмут самое лучшее.

Давлюсь давно остывшим чаем, который решает пойти не через горло, а через нос.

— Рановато про деток думать, — тормозит её сын.

— Когда ты родился, мне было как вам, двадцать.

— И что из этого получилось, а? — выразительно изогнув бровь, напоминает он.

Прямолинейности не занимать.

— Да. Согласна. Не лучший пример. В любом случае, я была бы несказанно счастлива нянчиться с внуками. Когда бы до них не дошло.

— Это при условии, что вам их доверят, — ляпаю без задней мысли и тут же испуганно зажимаю рот ладонями. — Простите, — поспешно добавляю, но поздно.

Слова уже вырвались на свободу и обратно их не возьмёшь.

Дура, дура, ду-у-ура! Это ж надо было такое брякнуть! ВСЛУХ!

— А не доверят? — тихо спрашивает Галина Ивановна. Мы ещё сидим, как назло, чуть ли не плечом к плечу. Не вижу, потому что виновато прячу глаза в пол, но всеми нервными окончаниями ощущаю её разочарованный взгляд.

— Расслабься, до тебя очередь тупо не дойдёт, — подоспевает на подмогу Руслан, хоть и делает это в привычной для себя саркастичной манере. — У неё там такой боекомплект нянек, что она сама не прорвётся через бастион нянек к своему чудо-чаду. — Это замечательно. Однако Василиса явно имела в виду другое.

— И? А не похрен? Какой смысл обсуждать это сейчас? — одёргивает её сын. — Вот когда она забеременеет, тогда и вернёмся к разговору. Лет через пять. А лучше десять.

— Боюсь, столько в запасе у меня может не оказаться.

— Придётся постараться. Вот тебе и стимул.

— Зачем? Если Василиса уже всё решила.

Кто бы только знал, как я мечтаю сейчас провалиться сквозь землю и прикрыться бетонной плитой.

— Думаю, мне лучше уйти, — трясущаяся чашка, звякнув, криво приземляется на блюдечко, а я сама подскакиваю на ноги, едва не уронив стул.

— Нет-нет, лишняя здесь я. Вы ещё пообщайтесь, — Галина Ивановна делает тоже самое, но нас заставляет замереть стук брошенного на столешницу телефона и ледяной тон раздражённого Рымаря:

— Сели. Обе, — голоса он не повышает, но не подчиниться невозможно. Так ко мне обращаются впервые, от чего мороз по позвоночнику пробегает. Послушно возвращаемся на места. — А теперь наливайте свой чай и обмусоливайте дальше мои подростковые прыщи. Забыли и закрыли всё, что было «до».

Да какой, нафиг, чай? На него дурно смотреть-то, не то что пытаться хоть глоток сделать.

— Простите. Мне очень жаль, — сжавшись, блею в никуда, нервозно сковыривая лак с ногтей. Ни на одного, ни на другую не могу смотреть. Слишком стыдно.

— Забыли и закрыли, — напоминают всё с теми же властными нотками.

— Забыли и закрыли, — соглашается с ним мать, мягко накрывая мои руки своей.

Набравшись смелости, всё же встречаюсь с Галиной Ивановной взглядом и… зарабатываю тёплую, но печальную улыбку. — Я всё понимаю. Это неприятно осознавать, но на твоём месте я рассуждала бы точно так же.

Она говорит так, потому что действительно понимает? Или потому что не хочет устраивать конфликта ради сына? Не знаю. Да и неважно. Мне хоть сколько-то легче от этого совершенно не становится.

— Можно я пойду? Пожалуйста, — прошу не у Руслана. Прошу у неё.

— Конечно.

Повторного разрешения не жду.

— Извините ещё раз, — торопливо сбегаю в комнату, где остался рюкзак, слыша позади:

— Не дёргай девочку. Она и так места себе не находит.

К совету не прислушиваются. Лопатками ощущаю, как он замер на пороге, перекрывая пути отступления.

— Я тебя отвезу.

— Не надо.

— Надо. Нечего шариться по темени одной, — сказано вроде бы и с заботой, но этот пугающий холодок в интонациях. Он добивает. Нервы сдают и, мешком осев на смятую постель, я просто прячу пылающее лицо за ладонями.

— Мне так стыдно.

Щёлкает выключатель и скрипят петли, отсекая нас закрывшейся дверью.

— Ну да, по-идиотски вышло. Сказанула ты совсем не в кассу.

— Я не хотела. Оно… само вырвалось.

— Да ладно. Пренебрежение в твоём случае закономерно. Кто ты, а кто мы, верно? Семья алкашей, на которых положиться нельзя.

Лицо вспыхивает ещё сильнее, только на этот раз от обиды.

— Очень лестная характеристика, благодарю.

— А разве не так?

— По всей видимости, нет, — снова подскакиваю, но даже за дверную ручку схватиться не успеваю. Меня ловят за плечи и пусть не больно, но весьма небрежно отпихивают обратно на спружинивший матрас.

— Далеко собралась?

— Я хочу уйти.

— Не пори горячку.

— Тогда ты перестань разговаривать со мной подобным образом.

— Каким?

— Будто презираешь.

В комнате воцаряется тишина. Слышно, как на кухне шумит вода и моется многострадальный фарфоровый сервиз. Секунда, две, три… Руслан опускается передо мной на корточки, скрестив руки на моих коленях и положив на них подбородок так, чтобы смотреть на меня снизу-вверх. Смотрит и молчит.

— Когда мама была маленькая, бабуля оставила её с дедом, — первой заговариваю я. — Он вообще редко пьёт, но в тот день мужики самогон притащили.

Короче, трёхлетка оказалась без присмотра. Бабушка возвращается вечером, дед дрыхнет с перегарищем на лавке, а ребёнка нет. К счастью, они жили в посёлке, где каждая собака друг друга знала. Уже под ночь маму привели соседи, увидели бредущей по дороге. Скандал тогда был грандиозный, а дед после ещё лечил сотрясение после встречи с чугунной сковородкой.

— Душещипательная история, — безучастно отзывается Рымарь. — И какой вывод из неё следует сделать? Что синька — зло? Это я, прикинь, и без тебя знаю. Поэтому как бы и не бухаю.

— Вывод? — да какой вывод. Убогая попытка оправдать себя. — Вывод, что могло произойти всё что угодно, но, к счастью, обошлось.

— Я очень рад. Не, правда. Иначе бы тебя в проекте не было.

— Ты ведь понимаешь, к чему я клоню.

— К тому что моя мать ненадёжная? Новость так новость, давай разместим объявление в газете? Они, кстати, как, печатаются ещё?

Ненавижу, когда он начинает ёрничать.

— Можно без ехидства?

— Можно, — шмыгнув носом, охотно соглашаются. — Если без ехидства, то ты, наверное, забыла, что говоришь это тому, кто неоднократно ночевал на лестничной клетке, потому что достучаться и дозвониться до забулдыги в отрубе было тупо невозможно. Пару раз правда добрые соседи приютили.

— Ну вот… — невесело киваю. — И я об этом же…

— Я не наивная девица из смольного, душа моя. Всё прекрасно вижу и знаю сам.

Однако предпочитаю подобные углы не задевать. Мать и без того реагирует на всё слишком остро, а мне очередного рецидива раньше срока не надо.

— Рано или поздно ведь вам с ней придётся вернуться к теме детей.

— Не факт. Если к тому моменту в крышку гроба заколотят гвозди, необходимость отпадёт, — я просто в ужасе от того, насколько просто он это сказал. Что не остаётся незамеченным. — Чего так смотришь? С её результатами анализов каждый новый запой может стать фатальным. Там помимо печени и сердца целый список патологий.

— Она об этом знает?

— Естественно. Так что каждый день живём как последний. Морально я к этому готов, но… — Руслан раздражённо отмахивается, давая понять, что не хочет продолжать. Да и стоит ли, когда и так всё понятно? — Как бы то ни было, она — моя мать. Какая есть.

— Знаю. Я просто… запаниковала.

Обсуждение возможных детей от того, с кем ты пару часов как начал только встречаться и вообще впервые переспал… Я оказалась к этому не готова. Вот и вышло всё по-дурацки.

— Так не радует перспектива обзаводиться со мной потомством?

— Брось. Ты и сам знаешь, что станешь отличным папой. Строгим, но заботливым.

Это видно по одному тому, с каким терпением он носится с матерью. Или как ухаживал за мной на «больничном». Да даже как легко шёл на контакт, когда мои просили его помочь по дому: перетащить, подпилить, подстраховать с проводкой. Но так считаю, по всей видимости, только я.

— Главное, чтоб не в своего отца.

— Это вряд ли.

— Уверяю тебя, у нас с ним гораздо больше общего, чем хотелось бы.

— Поддаться или сопротивляться вашему сходству — здесь выбор делаешь ты сам.

— Да, наверное… — и эту щекотливую тему тоже решают считать завершённой.

Мне помогают подняться. — Ладно. Поехали. Подброшу тебя. Заодно за сигаретами зайду.

О, да. Переться в другой конец города, переведя немерено бензина, и дойти до соседнего продуктового — однозначно, по пути. Но я не сопротивляюсь. Наоборот, рада подаренной возможности ещё немного побыть с ним, но обратная дорога занимает неприлично мало времени. Хотя часы уверяют в обратном.

Всё вроде бы более-менее, но горький осадок оседает налётом на совести, несмотря на то, что я не выдерживаю и уже топчась у самого лифта возвращаюсь в квартиру, чтобы неловко чмокнуть Галину Ивановну в щеку и прошептать очередное «простите». Этого недостаточно, чтобы загладить свою невоспитанность, но хотя бы что-то. Большего всего равно пока не могу.

Сейчас мне первостепенно необходимо получить подтверждение того, что между нами с Русланом ничего не изменилось. Что никаких барьеров из недомолвок не выстроилось. Однако получаю лишь прощальный поцелуй возле ворот своего дома. И умом-то понимаю, что он такой же, каким был всегда, но женский мозг — это оружие массового поражения. Его практически невозможно переубедить, если без спроса включается установка «сомневаться».

Это съедает, поэтому рискуя показаться назойливой, предлагаю ему зайти. На кофеёк. Однако, увы. Рымарь отказывается, ссылаясь на недоделанный заказ.

Неправда, конечно. Он просто не хочет оставлять мать одну. Боится, что та может сорваться. Из-за меня. И от этого чувство вины ещё сильнее сосёт под ложечкой.

Как же противно. Вместо того, чтобы наслаждаться воспоминаниями о первом сексе, я занимаюсь самоедством. Долго лежу у себя, свернувшись калачиком и обняв подушку. Не переодевшись. Приходит мама, садится рядышком и молча поглаживает меня по волосам, не вдаваясь в расспросы. Видит, что момент неподходящий. Только и уточняет: стоит ли просить папу оторвать патлатую голову за грубое обращение.

Какое там грубое обращение! Пару месяцев назад я даже представить не могла, что он способен быть… таким. Картинка того мерзкого типа, что облил меня на парковке, нагрубив, и того, кто настолько нежно и бережно… Нет, никак не вяжется.

Накладывается друг на дружку и соображалка начинает сбоить.

Засасывает меня по страшному. Лежать несколько часов, не выпуская телефон, в ожидании хотя бы одного короткого неэмоционального смс — это ненормально. Это психушка. Я такого не знаю. Вернее, знаю, но была уверена, что больше с подобным не столкнусь. Типа, переросла. Ан, нет. Влюбиться как самая последняя клуша никогда не поздно.

Долгожданное сообщение приходит ближе к полуночи. К тому моменту успеваю задремать, но от вибрации моментально подрываюсь. Снимаю блокировку и долго смотрю на открытое диалоговое окно, с облегчением слыша, как развязывается невидимая удавка на шее:

«Люблю».

Всего одно слово, а больше и не надо.

— «Иван Грозный и его сын» стала первой картиной, попавшей под цензуру.

— Чудесно.

— «Мишек в сосновом бору» рисовал Савицкий, а не Шишкин. Шишкин создал только лесной пейзаж, но Савицкого убрали из авторов. Ты знал?

— Естественно, нет.

Мы лежим на кровати в её комнате: я по-человечески, Пятнашка на животе.

Беззаботно мотыляет ногами и изучает трофей из картинной галереи — увесистый томик по живописи, купленный в сувенирной лавке.

Битый час уж изучает, пока я, учуявшим валерьянку котом, блуждаю по геометрическим узорам колготок, обрывающимися кокетливой юбочкой платья. За которое совсем недавно получил веником по морде. И это не оборот речи.

Гиперактивная бабуля Василисы, увидев внучку на мотоцикле, устроила мне спринт с препятствиями, гоняясь по всему участку с опасным хозяйственным инструментом.

Отвечаю, прыти у сухонькой старушенции — хоть отбавляй. Улепётывал так, что только пятки сверкали, слушая прилетающую вслед гневную тираду о том, что я «дятел и остолоп, который не думает о женской продуктивной системе и хочет лишить её правнуков». В смысле, что нельзя в декабре месяце девушке в юбках на байке кататься.

Согласен, реально не подумал. Колготки же вроде есть. Тёплые, зимние, типа сквозняков быть не должно. Но, видимо, это работает как-то иначе. Ок. Виноват.

Принял к сведению, больше не повторится, но… неоднократно поднимающаяся за последние несколько дней тема детей начинает меня чё-то напрягать.

Я так-то не против орущих карапузов, но точно не сейчас. Не в ближайшие годы.

Какие дети, если я и жениться не планирую в ближайшее время… Наверное. Девичья фигурка рядом со мной невольно заставляет задуматься о том, что идея института брака, к которому я по опыту собственной семьи не шибко расположен, всё же не лишена смысла.

— А на портрете «Неизвестного в треуголке» изображена женщина, жена заказчика, — пока я тут, видите ли, думаю о «высоком», Пятнашка продолжает грызть внеучебный гранит науки. Впору чувствовать себя необразованным дебилом, у которого нет никаких интересов. — Но когда она умерла, портрет изменили под мужской образ, чтобы вторая супруга не бесилась. Там под слоем краски был обнаружено декольте и брошь.

— А я вот декольте не вижу. Зато глаз радует кое-что другое, — а именно красивая попка, мельтешащая перед носом. Сорри, с таким видом остальное априори уходит на второй план.

Извернувшись, меня окидывают вопросительным взглядом, прослеживают за траекторией любования и выразительно вскидывают бровь. Прогресс не стоит на месте, продвигаясь семимильными шагами. Ноль ужимок, ноль неловкостей, ноль смущения. Месяц назад Василиса бы назвала меня «озабоченным» и поспешно сменила дислокацию, сейчас же лишь буднично интересуется:

— Сильно радует?

— Лучший за сегодня экспонат.

— Будто что-то остальное ты прям смотрел.

— А то как же! Первый зал честно старался, — а потом подзаколебало. Зато Бельичевская торчала буквально возле каждой картины, разглядывая их со скрупулёзным терпением патологической отличницы.

Треш, конечно. Возить девушек в торговый центр за шмотками не так утомительно, как давиться шедеврами гребаного искусства, на которые мы убили почти весь день субботы. Лучше бы из кровати не вылезали, я бы ей свою экскурсию провёл. По всем залам. Малым и большим.

— Бедненький, — салютуют мне ироничной улыбочкой. — Устал, наверное.

— Устал. И требую сатисфакцию.

— Какого формата?

— Не меньше, чем восемнадцать плюс, — без предупреждения наваливаюсь на неё, стягивая не дающие мне покоя колготки. Пятнашка, извиваясь, заливается смехом и пытается пнуть в отместку, но больше ради проформы. Переворачиваю её на спину, нависая сверху и фиксируя раздвинутые колени. — Готова отрабатывать долг?

— Я думала, ты прочитаешь мне лекцию про прокси-сервера там или ай-пи адреса, от которых я буду зевать со скуки.

— Нахрена? Когда можно получать удовольствие обоим.

Веснушки, выбившиеся из косы рыжие пряди, горящие глаза, закусанные губы — вот на что надо смотреть, а не на этих ваших бесформенных «Бедных Лизон» и «графинь Лопухиных». Современное искусство мне больше по нраву. Живое и досягаемое. Которое можно потрогать, поцеловать, а затем хорошенько трахнуть.

Самый кайф в том, что можно больше не сдерживаться, недели практики не прошли даром. Мои любимые позы мы изучили и неоднократно протестировали. Даже задействовали валяющуюся без дела зачётку, чисто поржать. Всё равно ж не упёрлась. Отклеили моё фото, замазали имя, заменили данными Василисы, и из студента я переквалифицировался в въедливого преподавателя, требующего пересдачу почти по каждому предмету.

Студентка досталась мне образцовая и обязательная. Прав не качает, да и сама не против закрепить пройденный материал, так что зачёты ставлю честные. Из основных дисциплин у нас на данный момент лишь одна осталась незадействованная, но с минетом не тороплю. Не принуждать же. До этого тоже дойдём, всему своё время.

А вот что касается остального… Сбылась золотая мечта идиота, в которой я могу делать с ней: что хочу, когда хочу и где хочу. При условии, что нам не будут мешать всякие слюнявые морды, сорвавшиеся с лежанки и ринувшиеся спасать хозяйку, которую, по скромному мнению собачьего разума, начали пожирать.

— Ну тебя только не хватало, — отпихиваю мокрый нос, не дающий нам целоваться. — Мы планировали без тройничка. Иди, косточку погрызи, — гавкает и лапой дерётся. Зашибись. Делать нечего — прерываемся на самом интересном месте. — Уже жалею, что притащил тебе её, — проигрываю сражение, но не войну.

Далеко не отползаю, планируя продолжить. И подушку поближе припинываю, чтоб было удобнее.

— Мы, девочки, друг за друга горой, — почёсывая довольного пса, ребячески показывает мне язык рыжуля.

— Ага. Скажи это своей Эльке.

Избалованная девица, как и предполагалось, оказалось с гнильцой. Поудаляла «подружку» из друзей во всех соцсетях (ну чистое зверство, а!), а в реале объявила безмолвную вендетту. Не здоровается, игнорит и вообще ведёт себя как последняя стерва, тайком науськивая остальных.

А всё почему? Правильно. Потому что заприметила как мы целовались на парковке у универа. Можно подумать, небывалое событие увидала. Сенсация вселенского масштаба. Зовите срочно папарацци, это обязан обсудить весь мир, а не только местная курилка.

— Ну… — пожимает плечами Пятнашка, не выглядя сильно расстроенной. К счастью. Было б от чего горевать. — То, что нам не по пути я и так знала, но не ожидала, что за полгода до выпуска окажусь в эпицентре сплетен и нелепых обидок.

— Вот тебе и девочка-тихоня. Кажется, я на тебя плохо влияю.

— Ага. Вместо того чтобы тебе перенимать от меня хоть что-то полезное, я заражаюсь твоей «антисоциальностью».

— Ой, да и клади на всех. А на эту куклу перекроенную и подавно. Я сразу сказал, что она гнилая.

— Посмотрим, как она запоёт в январе, когда финальная сессия подступит и я буду бегать по кафедрам, договариваясь об автоматах. Подойдет сама или на принцип пойдет? Я точно палец о палец не ударю. Из принципа.

— Однозначно плохо влияю.

— Это плохо?

— Это замечательно. От шелухи надо избавляться сразу и без сожаления, проще дышится.

— Экспертное мнение?

— Вроде того.

— Поверю на слово, — Василиса подползает ко мне, с удобством расположившись на груди.

Песель долго не думает и, без стеснения потоптавшись по моему достоинству, обосновывается по соседству, растянувшись пятнистой сосиской. Ей тут мёдом намазано? Дом огромный, полная вседозволенность, чеши других тюкать. Нет же, с нами тусит.

— Надо было ехать ко мне, — взлохмачивая той загривок удручённо вздыхаю я.

Сторож, блин.

— Нет. Не хочу.

Да знаю я, что не хочет. Шхериться как незнамо кто. Днём ещё соглашается зайти, а вечером силком не затащишь. Причина прозрачнее воды — стремается наткнуться на мать.

Казалось бы, за пару недель пора успокоиться, а она всё с совестью не договорится. Переубеждай — не переубеждай, бесполезно. Раз «дцать» пытался донести, что всё нормально и никто на гильотину бросать её не собирается, но у девочек свои причуды.

Подумываю уже столкнуть их лбами. Чтоб поговорили нормально. Ма не против.

Да, правду-матку слышать никому неприятно, но она не дура и прекрасно понимает, что схлопотала за дело. И вставлять палки в колеса нам не собирается, только потому что «невестка» с характером попалась.

Наоборот, Василиса ей зашла. Только и слышу: «Васечка то, Васечка это. А как у вас с Васечкой? А я тут Васечке носочки купила тёплые, передай». А «Васечка» тем временем печёт эти… ну как они называются? Не кексы, а модным словом… маффины и просит передать в ответ. Так и живём: я работаю посыльным, а эти две кулёмы никак состыковаться не могут.

— И долго в прятки играть будешь?

— Да никто не играет. Просто… я пока не готова.

— Явиться под суровые очи и оказаться затисканной от переизбытка нежности? Ты её хоть помоями облей, она тебя на руках носить будет. За то, что её сыночку кто-то выбрал.

— Сыночку выбрали? Или всё же сыночка выбрал? — на пухлых губках расплывается каверзная улыбка, пока ноготок скользит по моей отросшей щетине.

Которую мне запретили сбивать, кстати. Сказали, так я выгляжу мужественнее. Вроде комплимент, но назревает закономерный вопрос: а раньше я тогда как выглядел?

Сопливым юнцом? Некондиционного товарного качества?

— Сыночка мог выбирать сколько угодно, но без взаимности — рука в помощь и порнушка по подписке.

— Настолько всё печально? А как же ни к чему не обязывающие знакомства ради поддержания здоровья?

— Слишком энергозатратно. Баб, знаешь ли, слушать надо. А они в большинстве такую ересь несут, что ещё неделю уши потом прочищаешь. Проще передёрнуть разок-другой дома, в одиночестве.

— Но меня слушаешь.

— Тебя слушаю. А ты терпишь меня, что, вообще-то, тоже подвиг.

— Честно? Всё не так плохо. Привыкнуть можно.

— Да? Моя самооценка только что поднялась с земли и отряхнулась.

— Могу ещё немного поднять, — Пятнашка проворно забирается на меня, сексуально выгибаясь и как бы невзначай ёрзая там, где моментом всё просыпается.

— Замечу, поднимаешь ты кое-что совсем другое, — располагаюсь поудобнее, ловя эндорфины, дофамины, окситоцины и прочую заумную муть. Не суть. Суть, что я просто тащусь, когда она проявляет инициативу.

— На то и расчёт, — томно мурлычут в ответ, раззадоривая заигрывающими поцелуями в шею. Твою бога ма-а… Искусительница, натурально.

Мои ладони с готовностью скользят под платье, замирая на бёдрах, но вредная ушастая морда, по ходу, решительно недовольна тем, что хозяйка вступила на дорожку похоти и разврата.

— Может выставим её за дверь? — ловя губы Василисы, невнятно предлагаю я, на что получаю ещё более невнятное «угу», выдохнутое в рот за мгновение до голодного поцелуя.

Голодный, несдержанный и дьявольски возбуждающий. Что она вытворяет, это чистая нирвана. В ней столько накопленной годами страсти, что вырабатывающегося в комнате электричества хватало бы снабдить освещением на пару суток всю их деревушку.

Тут и о собаке неугомонной забудешь, и о домочадцах. Обо всём на свете забудешь. Стягиваю с неё платье и уже подцепляю застёжку лифчика, когда оставленный на зарядке телефон крайне некстати начинает давиться назойливой трелью.

— Этому ты где понахваталась? Этому я тебя не учил! — неистово негодую, когда Бельичевская прерывается, подтягиваясь на локтях к смартфону.

— Чему?

— Возбуждать и обламывать.

— Будем считать, я самоучка. Тчч, это с работы, — получаю по рукам за попытку добраться-таки до заветных крючочков. — Да, привет, — это уже кидают в трубку, зажимая её плечом и возвращаясь в позу наездницы. Охренеть. Мне возбуждаться дальше или обижаться? — В смысле, ротовирус? Где подхватить успела? — ясно.

Разочаровываться. — А Нина? Ну, как всегда. Ладно, держись. Скоро приеду, — сбросив вызов, оповещают меня. — Лиза инфекцию где-то поймала. В служебном туалете полчаса скачет и блюёт, а сегодня выходной, народу прорва.

— И больше некому её подменить?

— Нина на затяжной свиданке, из города укатила до понедельника. Новенькая слилась, место пустует, никак не найдём замену, а Устинья и так на смене. Одна загибается.

— Ясно, секс обламывается.

— Только не плачь.

— Не буду, если мы скоренько наверстаем. Туда-обратно. Я мигом, ты даже не заметишь, — снова шутейка не зашла, судя по выражению лица. Пора кончать с попытками юморить. Очевидно, что не моё это. — Да гонюсь я, гонюсь. Поехали, чего уж. Только это, подштанники надень. А то в следующий раз придётся уворачиваться не от веника, а от граблей.

Обходимся без подштанников, но Пятнашка экипируется как положено, для надёжности получив одобрение у бабули. Только после этого неохотно выползаем в сырость зимнего вечера. Мелкий мокрый снег, сподобившийся добраться до нас к близящимся праздникам, с крыльца заползает за шиворот, за секунды вытряхивая всё тепло отопленной комнаты.

Жирный минус мотоцикла в зимний сезон — непрактичность. Если навалит сугробов, придётся отказаться от двухколёсного друга до весны. Обычно я этот промежуток пережидал дома, мотаться всё равно особо было некуда, но в связи с новыми обстоятельствами, обнимающими меня за пояс, надо, кажется, придумывать что-то другое…

Например, избавляться от «обстоятельств». Уж в этом я профессионал. Знаю двести и один способ довести девушку до ручки. Поступками, поведением, разговорами, похеризмом и самым мерзким своим качеством, не поддающимся дрессировке — вспыльчивостью.

Естественно, и без того редкие отношения с таким солидным списком долго никогда не длились, задыхаясь в зародыше. Обычно всё заканчивалось скандалом и вздёрнутым на прощание факом, однако на этот раз я переплюнул самого себя.

Не стоило Василисе отвечать на телефон.

Не стоило ей сегодня в принципе выходить на работу.

Или же мне стоило, довезя её до точки, свалить домой, вместо того, чтобы оставаться.

Но кто ж знал-то.

Пост свежий, минут десять назад оповещением выскочил, так как на блог Пятнашки я подписался едва ли не сразу как спалил его. Создал фейковый аккаунт и добавил себя в закрытый профиль. Не знаю, в курсе ли она, но раз я до сих пор не забанен — скорее всего нет.

С учётом того, что Василиса часто не спамит, комменты сыпятся моментально:

ImMoRTaL: «Ничё непонятно, но очень интересно».

Mrs.Panda: «Аналогично. Это куда и что? Мой мозг и так подтупливает последние сутки, а теперь встал окончательно».

Cuddlies: «Всё, что я поняла — её хулиганчик никакой не хулиганчик, а обычный дурила. И он явно напортачил».

ImMoRTaL: «Cuddlies, да ну эт я тоже поняла, но что произошло? Можно было не так завуалировано вбрасывать новости?»

Funny Bunny: «Your_Vasya, не делай так! Пожалей моё любопытство. Подробности в студию!»

Cuddlies: «И молчит. Your_Vasya, души у тебя нет».

ImMoRTaL: «Девки, может она там, того…?»

Funny Bunny: «Ты дура?»

ImMoRTaL: «Да занята, в смысле. Холодец, селёдка под шубой, все дела. Вы, кстати, как, ёлку уже нарядили?»

Mrs.Panda: «У меня чуть ли не месяц стоит, глаз мозолит. Кот дважды ронял. Благослови гения, придумавшего не разбивающиеся шары».

Juliet Must Kill: «я на выхах ставила».

— Crazy Cat-: «А по планам чё? Кто куда на бой курантов?»

Дальше не читаю, всё равно муть не по делу. Сразу видно, как переживают. В который раз убеждаюсь, что светить личным — наиглупейшее занятие. Никому твои проблемы нахрен не сдались, тупому стаду плевать что мусолить — новую тряпку обсуждать или кости чьи-то обгладывать. Главное, со скуки не сдохнуть.

Впрочем, эти безмозглые курицы — не моя забота, так что к ленте теряю всякий интерес. Вместо этого возвращаясь к закреплённому основному тексту. Сижу перед экраном, облокотившись локтями на стол, и невидящим взглядом скольжу по строчкам. Снова и снова.

В отличии от других мне не составляет труда догадаться о причине возникновения поста. Как несложно уловить в потоке мыслей автора и сквозящую их каждой буквы обиду, бьющую меня самого под дых. Дно пробито. Никогда прежде ещё я не ощущал себя такой мразью.

— Открой окно, несёт аж ко мне, — морщась, фукает мать, всплывая в какой-то момент в поле зрения.

Тушу тлеющий окурок и послушно откидываюсь на ножках стула назад, дёргая скрипучую раму. Морозная прохлада, словно только этого и ждёт, врывается в щель ледяной пощечиной, — Сделано.

На полную пепельницу смотрят со смесью неодобрения и непонимания.

— Ты сроду в квартире не курил. У тебя всё нормально?

— Не сказал бы, — неопределённо отмахиваюсь, захлопывая крышку ноутбука. — Это такой праздничный ужин? — иронично поглядываю на вынутые из морозилки куриные голени.

Тридцать первое число. По телеку с самого утра гоняют набившие всем оскомину повторы «Голубых огоньков» и «Иронию судьбы». В окнах сталинки напротив мигают гирлянды. Соседи через стенку гудят пылесосом и скрипят передвигающейся мебелью, а на улице, несмотря на то, что ещё не стемнело, вовсю пускаются пробные салюты и взрываются петарды.

В ближайшем радиусе, наверное, только в нашей халупе новогодним настроением и не пахнет. Пресловутого хвойного трупа и того нет, даже искусственного. На старой съёмной квартире осталась хозяйская доисторическая ель, а новой мы не обзавелись.

Да и какой смысл? Всё равно никогда не отмечаем. Застолья не устраиваем, гостей не зовём. Потому что их нет.

У нас обычно два сценария развития событий на главное мероприятие страны: либо ложимся спать ещё до президентской речи, возложив на всё большой болт, либо уже ближе к утру я возвращаюсь из какого-нибудь бара, забираю пьяное тело матери у собутыльников и волоку его под осипшие оры: «C Новым Годом! С Новым Счастьем!»

домой.

«С Новым Счастьем». А где счастье-то это взять, а? Хоть бы одна крыса подсказала. Сколько не рыскаю: ни старого, ни нового упорно не находится. Зато календарь меняется на двери туалета, это да. Вот и все изменения.

— Просто ужин, — шуршит пакет и в глубокую тарелку вываливаются дохлые чикены, готовящиеся отправиться в микроволновочный солярий. Мне пообещали на сегодня, что «ни капли» в рот, так что на одну головную боль меньше. И это не может не радовать. — Замариную и пожарю быстренько.

— Приготовь и на меня.

— Я думала, ты будешь отмечать с Василисой.

— Хех, — только что не давлюсь кислой усмешкой, переполненной презрением к самому себе. — Это сомнительно.

— Почему? Что случилось? Вы поругались? — о, завелась шарманка. Знал, что не избежать. — Ты поэтому последние три дня из дома не выходишь?

— А нахрен выходить? Морозиться?

Зима вспомнила, что она зима и без предупреждения жахнула по всем ядрёным минусом. И сугробов навалила в рекордные прямо-таки сроки: не по колено, но дворники теперь только и тусуются на детской площадке. Причём делают это в составе футбольной сборной. Час стоят трындят, для вида пиная лопаты, десять минут с грохотом расчищают оледеневшие за ночь дорожки, после чего снова сваливают на перекур.

— Русик, у вас всё хорошо? — мать не отступится, я её знаю.

— Лучше, чем хорошо. Сплошной восторг. Я не обременяю её своим присутствием, она свободна как ветер. Утопия.

— Вы что, расстались?

— Не знаю, — прицыкнув, снова тянусь за пачкой. — Мы это как-то не обсуждали, — зажимаю сигарету зубами и прикуриваю, делая глубокую затяжку, поэтому отвечаю не очень внятно. — После того как я её ударил мы вообще больше не разговаривали.

Тарелка с курой с грохотом разбитой посуды летит на пол, оповещая, что ужин нам отменяется.

— ТЫ… ЧТО СДЕЛАЛ?

Шинкую вареные яйца, картошку, морковь, колбасу, селёдку… Всё что подсовывают под нож. Настолько работаю на автомате, что едва не крошу за компанию пульт от телевизора. С секунду отупело смотрю на него, почему-то оказавшегося на разделочной доске, смутно понимаю, что это что-то несъедобное и лишь тогда откладываю. Мда. Паровозик тю-тю.

Дома царит привычная предпраздничная суматоха. С учётом того, что помимо нас будут ещё и соседи, объёмы подготовки зашкаливают. Летние уличные столики выстраиваются в ряд на подмогу к основному обеденному, занимая почти всё свободное место на кухне. Достаются из закромов козырные скатерти, которые в обычные дни брать ни в коем случае «низ-з-зя». А то есть риск схлопотать по ушам.

Звенит сервировочная посуда. В авральном режиме моются чахнущие без дела на верхних полках бокалы. Булькают кастрюли, стуча крышками. Томится в собственном соку индейка с овощами, дожидающаяся своей очереди в духовке. В которой как раз доходит вишнёвый пирог. Всё кипит и бурлит от переизбытка энергии.

Зелёный пушистый виновник торжества, ростом под потолок, мигает светодиодными снежинками возле лестницы, отблескивая во всевозможных вариантах ёлочных игрушек. Яркая мишура овивает лестничные перила и дверные косяки. На стёкла, да и любые другие вертикальные поверхности, куда приставало и не отпадало, близнецы налепили наклейки с Дедом Морозом, снеговиками и запряженными оленьей тягой санями, забитыми мешками с подарками.

Настоящий такой мешочек, не менее пузатый, прячется в прачечной, чтобы наутро первого января быть высыпанным под ёлку. У нас традиции сохраняются не только среди малышни, взрослые тоже дарят друг другу приятную мелочёвку. Вместо завтрака обычно все сидят и ковыряются в шуршащей обёртке. Я очень люблю такие моменты снимать на видео. Настоящие эмоции на не выспавшихся моськах — это бесценно.

Обычно такие вот хлопоты заражают и меня особой атмосферой, но не сегодня.

Помогаю с готовкой, чтобы просто отвлечься, хотя больше хочется закрыться в комнате, спрятаться под одеяло и не показывать носа. Ни завтра, ни послезавтра.

Вообще никогда.

Мама это прекрасно видит. Да все видят, но мама, как самый смелый доброволец, единственная пытается выйти со мной на контакт. Не всегда удачно, но иногда срабатывает. Даже Ксюха не суётся. Не привыкла видеть сестрицу такой… Дурой, по всей видимости.

— Милая, — видя, что у меня уже напрочь смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий, а вернее в винегрет сыпется то, что должно было пойти по плану в «Мимозу» не выдерживает родительница, отрываясь от раскладывания мясной нарезки. — Знаешь, я очень рада, что у тебя в личной жизни наметились перемены, но мне совершенно не нравится, каким образом они на тебя действуют.

— Не тебе одной, мусь, — зализываю надломленный ноготь, неудачно сломанный при попытке открыть банку горошка. Ну вот, испортила маникюр, который мне делала Лера. Кстати, она реально «мастер» своего дела. Болтливая, да. Делает на порядок дольше, чем следует, да. Но результат при этом выходит ювелирный. Вместо трафаретов узоры нарисованы вручную и настолько детально, что можно на выставке показывать.

— Не хочешь, наконец, рассказать, в чём дело? Ты как воды в рот набрала последние дни.

— Да нечего особо рассказывать, — хочу. Наверное. Или не хочу. Я пока сама мало что понимаю, поэтому и не тороплюсь распространяться. — Спотыкнулись на стандартных сложностях несостыковки характеров.

Туманный ответ, но близкий к истине.

— Несостыковки характеров?

— Ага. Сложная штука — эти ваши отношения. Слишком нервно.

— Только так не должно быть Любовь — это несложно и уж тем более не нервно. Любовь — это как раз когда просто. Её присутствие должно дарить спокойствие, а не вводить в депрессию.

Депрессия? А у меня она, да? А то я ж сроду не знала, что это за фрукт такой и с чем его едят.

— Любовь? — мрачно хмыкаю, чувствуя сдавленную горечь от одного этого слова. — Когда любишь, можно ведь и поступиться принципами, верно?

— Конечно.

— Ну значит, не любовь это вовсе.

— Так, партизанка! — получаю по спине вафельным полотенцем от сердитой бабули, начищающей до блеска рюмки. — Давай колись, чагось учудил твой волосатик горемычный? Ты посмотри на неё! Ходит сама не своя, глаза на мокром месте и не сознаётся.

Глаза на мокром месте? Ну, есть немного, правда это скорее от растерянности.

Ведь по существу и не произошло ничего такого. Того, что нельзя было бы решить диалогом, во всяком случае. Но именно с диалогом у Руслана большие проблемы.

Ему проще начать размахивать кулаками. Под раздачу которых, собственно, попала и я.

По правде говоря, я сама толком не поняла: как, что и каким образом всё вот так перекрутилось. Многострадальная субботняя смена небрежным росчерком перечеркнула то, что выстраивалось между нами последние недели. Казалось бы, и моя неугомонная совесть почти поутихла, неторопливо стирая из памяти позорную оплошность, и само по себе всё складывалось как нельзя лучше, заставляя сердечко трепетать, а бабочки в животе порхать, но однажды коса ведь должна была найти на камень. И она нашла.

Если вкратце, то… Нет, вкратце не получится. В общем, наша закусочная — это не какая-то там захудалая пивнушка с сомнительным контингентом, пусть алкоголь в перечне меню и присутствует. Нет, наше кафе семейное. Там всегда тихо, мирно и дружно. Но бывают и исключения, не без этого. Иначе бы охранник на входе не стоял и камеры через каждые пятнадцать метров не висели бы.

В такое исключение повезло подлезть мне. Не в первый раз, но впервые в присутствии Руслана. И не скажу, что прям что-то запредельное намечалось: просто притащилось под утро двое парней в явном подпитии. Громкие, но не агрессивные и более-менее адекватные. Судя по всему, до этого они тусили в клубе, который чуть дальше расположен. Проголодались, решили поесть. Частое явление.

По закону всемирной подлости столик им достался мой. И бог бы с ним: ну отвесили несколько корявых попыток пофлиртовать, что-то там побекали — я обычно не вслушиваюсь, сохраняя дежурную улыбочку и вежливо давая понять, что вести себя в общественном заведении стоит приличнее. Тем бы дело и закончилось, если бы одному из них не прижало в туалет и, проходя мимо, он меня за жопу не мацнул. А дальше… а дальше полетела посуда.

Рымарь, к несчастью, в этот момент не спал, как любит делать обычно. Не знаю почему, но практически все мои рабочие часы он торчит у нас, вместо того, чтобы ехать домой. Ему начальство даже в служебном помещении разрешило дремать на диванчике, настолько тот стал частым гостем. Но в этот раз до диванчика он так и не дошёл.

Короче, слово за слово, повышенные голоса, переход на личности, стычка.

Финита. Сцепились так, что сидящие рядом посетители отбежали в другой конец зала.

И нет бы мне сделать тоже самое, дожидаясь пока охранник их расцепит, фиг там — полезла сама разнимать, игнорируя враждебно брошенное мне Русланом: «не лезь».

Проигнорировала — получай.

В запале он меня банально не увидел и приложил с локтя по виску. Так приложил, что я на пол улетела. Подниматься мне какая-то девушка-клиентка помогала. Больно, унизительно, но сама виновата. Когда распалившихся пьянчужек выдворили дышать свежим воздухом, у меня и мысли не возникло устраивать разборки. До того момента пока я не услышала сухое: «Я же сказал — не лезь» вместо самого захудалого «Прости».

Вот где стояла, там я и оцепенела. Несколько секунд мы просто молчали, после чего единственное, что у меня получилось из себя выдавить было: «Где выход ты знаешь». Была уверена, что не послушается, но… Нет. Рымарь реально развернулся и ушёл. Всё.

Я была в шоке.

И от его решения, и от его внешнего вида, потому что в тот момент Руслан был сам на себя непохож. Чёрные глаза будто лишились белков вовсе, а черты ожесточились. Сразу вспомнился и тот наш разговор ночью у меня дома. О том, что он толком не помнит как избивал мужика, поднявшего руку на его мать.

Вот они — последствия детской травмы ребёнка, которому приходилось терпеть насилие в собственной семье. В месте, где маленький мальчик должен чувствовать себя защищённым, а вместо этого защищал и защищался сам. И вот они, моменты, в которые эти последствия проявляются особенно явственно. По натуре мирный, пусть и не самый сговорчивый человек просто выпадает из реальности, едва включается триггер и возникает угроза.

Пугающе, странно и неприятно. Самообладание дало сбой и остаток смены я тупо проревела на плече Амины, пока Ильдар подавал мне бумажные полотенца, пытаясь всячески развеселить. Получилось не очень, но до дома кое-как доехала, моментально отключившись от переизбытка эмоций, а, проснувшись, не обнаружила ни одного сообщения. Не было их и на следующий день, как и не объявился Руслан в универе в понедельник, в последний день сдачи зачётов.

Последнее стало прямо-таки ударом в спину, потому что до этого-то он был там со мной каждый день. Каждый. Мать. Его. День. Забирал из дома, отвозил и торчал на парах, залипая в сериалы и позволяя мне плести ему кривые косички. Торчать на лекциях ему было, естественно, скучно, но Рымарь упрямо отсиживал каждую. Ради меня.

И даже не вступал в конфликты с преподами! Почти. Один раз его всё-таки выгнали за не состыковку мнений в грубой словесной форме, но торчать без дела в коридоре ему не понравилось и впредь он держал язык за зубами.

Из-за моих закинутых на него ног даже пришлось отсесть на задний ряд, к особо не парящемуся по этому поводу вечно дрыхнущему Паше. Зрению хана, зато затылок больше не сверлили насквозь, когда всем стало очевидно, что мы вместе.

Вернее, когда Руслан, не собирающийся прятаться по углам, дал это понять своим поведением. А тут вдруг я одна заявилась. Конечно, выглядит странно и плевать все хотели, что для того могут быть самые разные обстоятельства.

На фоне общего стресса, беготни с курсовыми и накапливающейся раздражительности всё, что накипело, вылилось в пост на личной страничке. В комментарии пока не заглядывала: и телефон, и ноут остались наверху, я же чуть ли не с утра топчусь на кухне. Бедная плита не успевает варить сразу столько котелков.

Бесконечный конвейер: старое снял — новое поставил, что остыло — пошёл нарезать.

Представление не имею, нафига нам столько еды, ведь соседи начинают прибывать ближе к девяти вечера с собственными заготовками. Приходят рвано, по частям. Там двое, там трое, там ещё один. Никто не стучится и не звонит заранее, у нас так не положено. Здесь давно все свои, поэтому заваливаются без предупреждения, оповещая разве что миролюбивым: «Хозяева, принимайте гостей» или «Ой, как же вкусно пахнет».

Почему я упомянула про стук? Потому что, когда уже все уселись за готовый треснуть пополам от обилия блюд стол, через гул голосов и приглушённый звук играющего по телеку новогоднего концерта улавливается вежливая барабанная дробь в дверь, на которую активно реагирует Пятнашка. Если бы не она, могли бы и не обратить внимания.

Бабуля, сидящая ближе всех к выходу, идёт проверять, но почти сразу возвращается, красноречиво тыча пальцем себе через плечо.

— Иди, родная, — выразительно светя ожившими от мимики морщинами, кивают мне. — Прынц твой с цветуёчками явился. Если нужны садовые ножницы чикнуть патлатую головушку, они в нижнем ящике.

Обхожусь без ножниц и иду в прихожую на ватных ногах. Сердце ухает в пятки при виде сидящего на корточках Руслана, играющегося с далматином. Промокший капюшон толстовки накинут на голову, а на плечах косухи тают снежинки. Услышав мои шаги Рымарь резко выпрямляется, и я замечаю в его руке охапку ярко-синих васильков в крафтовой обёрточной бумаге.

Васильки. Он где-то откопал васильки. Их в принципе не везде найдешь, а уж за два часа до Нового Года, когда большая часть цветочных закрыта и подавно. Просто… васильки. Не розы, не герберы, ни пионы. Васильки. Это ведь МОИ цветы.

— Я тебе звонил, — Рымарь смотрит на меня… но как, я пока понять не могу. С тревогой? Сомнением? Равнодушием? Из-за капюшона и рябящих в полумраке гирлянд не понять.

— Когда?

— Последние несколько часов.

— Я не видела. Телефон наверху.

— А я думал, не хочешь слышать.

Знал бы ты, дурень, КАК хочу. Сказать или не сказать?

— Она тебя любит, — вместо этого нейтрально замечаю я, кивая на юлой вьющуюся возле его ног Пятнашку. Стараюсь звучать нейтрально, но внутри всё будто под мясорубкой кромсается. Я дико соскучилась. Всего несколько дней, но тянулись они как целая вечность. Слишком сильно он впечатался под кожу. Слишком. Нельзя так.

— Только она?

Ответ я прекрасно знаю, но в данную секунду, он будет неуместен.

— Зависит от того, зачем ты пришёл.

— Сама догадаешься? Помнится, ты как-то сказала, что извиняться положено с цветами… Короче, на, — мне практически впихивают букет в руки. — Я кретин, дебил, идиот и далее по списку. Можешь набросать ещё подходящих эпитетов, под всеми подпишусь.

Ох… Не самое лучшее извинение, какое мне доводилось слышать, но и оно лучше, чем та тишина, что была.

— Принимается. Это всё?

— Я не знаю, что ещё сказать. Я вообще не собирался приезжать. Мать заставила.

Тыдыщ. На тебе подзатыльник, Бельичевская. Спустилась с небес на землю?

Приземление как, не очень? Кости целы? Гипс понадобится?

— Рада слышать, — видимо, моё разочарование слишком явно, потому что Руслан спохватывается.

— Не, не в смысле, не хотел… Хотел, но… — из него вырывается протяжное «пфф», обрезающее попытки объясниться. — Давай выйдем на улицу.

— Зачем?

— Мне надо покурить.

— Ты только что курил, — по стоящему вокруг него амбре это угадывается без проблем.

— Надо ещё.

— Иди. Я тебя не держу. Ты сам пришёл. Пусть и не по собственному желанию.

— Да, млять, по собственному, конечно.

— Сам только что ск…

— Мало ли что я сказал! — грубо перебивают меня. — Я много чего говорю, по делу и без.

— Кричать необязательно.

Просьба действует.

— Слушай, — потирая переносицу, продолжает Рымарь уже спокойнее. — Да, я лажанул. И да, перед тобой виноват. Мог бы, всё исправил. Вот только не могу, и эта беспомощность скоро сожрёт меня, отвечаю.

— В таких случаях обычно просят прощения. Говорят, легчает.

— А я, по-твоему, что делаю?

— Нормально. По-человечески.

— Уж как умею, — смачно выругнувшись, в лёгкие набирают побольше воздуха. — Прости, — выпаливают на одном дыхании. — Прости, прости и ещё раз прости. Могу повторить хоть дюжину раз, если это на что-то повлияет.

— Дюжины не надо. Достаточно и этого, — киваю, давая понять, что услышала его. — И всё же, хочу внести ясность. За что?

— Что, за что?

— За что ты извиняешься?

— А не очевидно? За то, что ударил.

Ну вот. О чём и речь.

— Но ведь это не так. Если бы ты меня ударил, поверь, порог этого дома ты больше никогда не переступил.

— Я. Тебя. Ударил. Сделал больно. Это то, что выходит за все мои личные границы и не имеет…

Торможу его жестом.

— Мы оба понимаем, что это случайность. В которой виновата только я сама. Ты защищал мою честь, а на это не обижаются.

Руслан озадачивается. Конкретно.

— Я что-то не вдупляю. Так ты злишься или нет?

— Злюсь. Но по другой причине.

С макушки раздражённо сдёргивается мешающийся капюшон, под которым прячется растрепавшийся пучок и виноватые глаза. Вот теперь вижу.

— Не понимаю, — мотает он головой. — Хоть тресни, не врубаюсь.

— Я злюсь за то, что ты ушёл.

Секундный ступор.

— Да ты же сама меня прогнала!

— А ты послушался.

— Потому что видел твоё лицо! Которое чуть ли не кричало, что… Сука, — это не мне, если что. Это его бомбит от переизбытка эмоций. Настолько, что на месте стоять не может, накручивая круги мимо маминых напольных горшков с фикусами. — Я три гребаных дня с ума сходил, стыдясь показаться перед тобой, а ты и не думала меня ненавидеть? Издеваешься?!

— А я эти три дня по стенке лезла, — тихо отвечаю, разглядывая нежные бутоны васильков. — От того, что ты просто исчез.

— Твою мать, потому что был уверен, что это точка. Что между нами всё кончено.

Что ты меня видеть больше не захочешь!

Чувствую вновь полившееся по венам согревающее тепло. Меня без анестезии всё это время резала мысль о его безразличии, поэтому слышать пусть даже такой нервозный тон… До мурашек.

— Не кончено.

Рымарь тормозит, со скрипом подошвы высоких военных ботинок разворачиваясь ко мне.

— Нет?

— Нет.

В следующее мгновение меня притягивают к себе, накрывая губы заветным поцелуем, которого, я боялась, нам уже больше не удастся повторить. Но нет. Вот он.

Головокружащий, манящий и дурманящий хлеще лопающихся пузырьков в бокале с шампанским, забытый на столе.

Моё тело безропотно обмякает в его руках, а из ослабевших пальцев выпадает букет, шмякающий у босых пальцев, которые тёплые зимние гетры не закрывают. Я сама бы, наверное, упала, настолько дрожат колени, если бы меня не прижимали к себе. Так нежно и так долгожданно.

Можно ли от поцелуев забыть обо всём на свете?

Можно ли терять голову от всего лишь чьих-то прикосновений?

Можно ли влюбиться в кого-то так, что забываешь, как это — дышать?

Можно ли зависеть от кого-то так, что жизнь становится неполноценной и лишённой красок, если его нет рядом?

Ответ — можно.

Худший Новый Год стремительно превращается в самый лучший только потому что он со мной. Здесь и сейчас.

Поцелуй заканчивается, но у меня нет сил оторваться от Руслана. Да и он не торопится отстраняться, стискивая меня с такой силой, что удивительно как не трещат рёбра. Вот сейчас я чувствую, что он скучал не меньше меня. В случае с Русланом Рымарем молчание — действительно золото. Ему лучше ничего не говорить. Только делать.

— Я был уверен, что потерял тебя, — скользя кончиком носа по моим волосам, шепчут едва слышно, оставляя поцелуй на виске. Точно туда, куда прилетел его локоть.

Чего уж, мы оба сглупили. Я тоже погорячилась, споткнувшись на неопытности. Не стоило выставлять его. Нужно было просто дать остыть и после уже нормально поговорить, но у меня самой в тот момент нервы были на пределе и получилось… что получилось.

— Да куда я денусь, — обнимаю его за шею, с наслаждением утыкаясь лбом в сильное плечо. От кожанки пахнет табачным дымом и уличной прохладой.

Специфический запах, но с этого дня, кажется, мой любимый. Официально. — У меня не было шансов с самого начала. Капкан захлопнулся.

— Вась, — меня чуть отстраняют, чтобы заглянуть в глаза. Впервые он произносит моё имя в сокращении, что говорит, по меньшей мере, о всё степени его серьёзности. — Мне важно, чтобы ты понимала: если опасаешься, что я могу сорваться и пойти по стопам отца — этого не случится. Нико… — решительно зажимаю ему рот ладонью.

— Этого опасаешься ты, а не я. Запомни, твой отец — неудовлетворенный жизнью безвольный кусок дерьма, самоутверждавшийся за счёт близких людей, которые были не в состоянии дать отпор, — говорю чётко, чеканя каждое слово. Чтоб он услышал меня и понял. — Но ты — не он. И никогда им не станешь.

— Не идеализируй меня. Я мудак и это отрицать глупо.

— Не спорю. Тебя можно окрестить по-всякому: хамом, грубияном, эгоистом, засранцем, гадёнышем и сволочью, но не слабаком. Но если ты пускаешь в ход кулаки, то делаешь это обосновано, а не в целях компенсировать внутренние комплексы. Улавливаешь разницу? — он улыбается. Смотрит на меня и улыбается. — Что? Разве я сказала что-то смешное?

— Однозначно, я тебя испортил. Девушка, и откуда вы только понахватались бранных словечек?

— Не соскакивай с темы, — обхватываю его небритые щеки и привстаю на цыпочки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Всё хорошо в его бороде, от неё за километр разит брутальностью, но при этом она прячет скулы и ямочку на подбородке. Дилемма. — Я верю в тебя. Я доверяю тебе. С твоей стороны дело за малым — не подвести меня, — Руслан продолжает улыбаться и долго, очень внимательно всматривается в меня. Мне невероятно приятно. Вновь наполненные блеском и теплом чёрные глаза, утянувшие меня в свою бездну без права на возвращение, раздают серотониновые импульсы, пускающиеся по венам точечными вспышками, но… — Что? Что не так?

— Я тебя люблю. Я говорил?

А от переизбытка гормона счастья можно лопнуть?

— Да, но повторяй чаще. Девочкам это важ… — не договариваю, замечая боковым зрением подглядывающую за нами бабулю. И как давно он подслушивает? С момента как Пятнашка перестала пихать нас носом в голени? — В этом доме нет ни единого шанса остаться наедине.

— А я шо? А я ничё. Мне ш интересно, — бабуля и не думает пристыжаться. — И вообще, молодёжь, ещё успеете намиловаться. Идите за стол. Прынц твой голодный небось.

Руслан с недоумением оборачивается на неё. Типа, кто принц? Что за принц? Тут ещё какой-то ухажёр затерялся? К счастью, нет. Вова остался в городе, так что конкуренции не светит. Хотя… У нас тут где-то носится по комнатам двенадцатилетний Миша. Он как-то заявил, что вырастет и обязательно женится на мне. Потому что я хорошая. Потому что тайком от взрослых подкармливаю его и близнецов сладким.

— Да не, прынц поехал, — вежливо отказывается Рымарь, убедившись, что речь реально идёт про него. — Там и так такси крутит счётчик. Я ж думал, меня сразу попрут.

Такси? Он на такси приехал? Хотя да. С такой метелью только самый отбитый рискнёт сесть на мотоцикл.

— Так крути его обратно, раздевайся и марш лопать! Тощий, смотреть тошно. Не мужчины пошли, а дистрофики. Ничё, Виталя тоже глистой ходил, откормили. Вон, какой богатырь вымахал. Всё, мы ждём. Отказ восприму как личное оскорбление! — безапелляционно бросает ему хитрая старушенция и сваливает с горизонта прежде чем снова попытаются откреститься.

— Охренеть…

— Что, не готов встретить Новый Год вместе со мной? — подзуживаю ехидно. Как уж удержаться?

— Готов не только встретить, но и провести весь следующий.

— Ты поосторожнее, а то я ведь запомню. И припомню, — бросаю беглый взгляд на настенные часы. — Если твоя мама согласится, пускай приезжает. Время есть, успеет.

— Больше чем уверен, она уже спит.

— Спит, в смысле… потому что захотела, или…

— Всё нормально, если ты об этом. Больше скажу, она тут записалась на приём к наркологу. Первый приём после праздников. Не первая попытка, конечно, но как знать? На этот раз может и дойдёт, не потерявшись у ближайшего алкомаркета. Ты её замотивировала.

Ой. Вроде и успех, но с помощью какого подлого способа это получилось сделать… Правда, может, это не столь существенно? Главное, что моя ошибка принесла хоть какую-то пользу. А не усугубила ситуацию, чего я боялась больше всего.

— Это хорошо. Это очень хорошо, — я действительно рада это слышать. Как камень с души. — Но всё равно позвони ей. Если не сегодня, пусть приезжает завтра. У нас, один фиг, теперь на неделю затянется кутёж. Подъедать запасы-то надо.

Бровь Руслана выразительно изгибается.

— Познакомить родителей? Я с тобой встречаться планирую, а не в ЗАГС зову.

— Не переживай. Я тоже туда не спешу.

— Даже если предложу?

— Даже если будешь слёзно умолять. Или что думаешь: поманил пальчиком, и я всё бросила, да побежала? Нет, милостивый государь. Моё согласие вам придётся заслужить.

— О, как. Меня устраивает. Пожалуй, начну как только мы останемся вдвоём, — обнимая меня за талию, многозначительно подмигивают мне. — Ты ведь понимаешь, душа моя, что в свете последних событий моих тормозов едва хватает не начать распускать руки прямо сейчас.

Понимаю. Поддерживаю. Хочу. Жду. Но…

— Наберись терпения, — с коварным прищуром нарочито медленно начинаю стягивать с него куртку. — Нас ещё ждёт шумное застолье, неизбежный допрос с пристрастием от соседей, которые пока знакомы с тобой лишь заочно, душещипательная речь президента и бой курантов. А вот после… — плавно скольжу кончиками пальцев по его груди и ниже, замирая на пряжке ремня. — Когда все сбегут на улицу пускать салюты…

— И что же будет тогда?

Обольстительница из меня не ахти какая, но и моего скромного уровня соблазнения хватает, чтобы получить желаемый результат.

— А после я планирую кое-что попробовать. Закрыть экзаменационный лист, — подаюсь вперёд, привставая на цыпочки, чтобы оказаться с ним на одном уровне и едва уловимо коснуться своими губами его. — У меня там как раз один должок висит.

Ох, как распалился. С лёту просёк, на что я намекаю.

— Маленькая хулиганка, — одаривают меня разгорячённым дыханием, ласково перебирая завивающиеся после душа и не успевшие добраться до плойки пряди. — Моя маленькая рыжая хулиганка.

Хулиганка. Да, так меня ещё никогда не называли. Что-то явно пошло не по плану.

По всей видимости, процесс перевоспитания плохого парня с треском провалился, бумерангом срикошетив в меня саму. И теперь запущен новый процесс: превращения хорошей девочки в… а в кого? Ну, поживём — увидим.

— Я люблю тебя, Рымарь, — вот теперь момент подходящий. Самый подходящий.

Признание само срывается с языка, не в силах больше храниться в тайне. Люблю. Влюбилась по уши. И самое прекрасное в этом чувстве — оно взаимно.

— А я тебя, Бельичевская. А я тебя. Помни об этом и никогда не забывай. Чтобы не случилось.