Август

Это была по‑настоящему плохая идея.

Я понимала это и тогда, когда подруга первый раз ее озвучила, понимала, когда она подставляла к моей голове д̶у̶л̶о телефон и понимаю сейчас, смотря на парня перед собой.

Я настолько отчаялась?

— Итак, Ида. Предоплата — 50 %, — звучит низкий мужской голос, прерывая мои бессовестные разглядывания. — В случае положительного результата — по окончанию дела оплачивается вторая часть, в случае недостижения желаемого эффекта — предоплата не возвращается. Весь реквизит оплачивается отдельно, как статья «сопутствующие расходы». Перед тем как начнем, заполни техзадание, чтобы я понимал объем работы.

Вова пододвигает мне лист бумаги и ручку. Перевожу ошарашенный взгляд с его длинных пальцев на лицо, прикрытое черными очками даже в полумраке кафе. Как все серьезно. Мне нужен просто парень. Парень на каникулы, чтобы пережить приезд родни и выжить под напором маминого прессинга. Чтобы был фактор, способный убедить родню, что я пустила здесь корни, вернуться на их плантацию ужасов не могу и вообще… крепостное право отменили, рабов не завезли. Надо было рожать больше детей, чтоб потом не стенать, что рук не хватает. Или я не имею право не жить их мечтой?

Но даже тут — техзадание, предоплата и вообще, он слишком красив, никто не поверит.

Снова кидаю взгляд на бумажку перед собой: табличка, пункты, дата, подпись.

Боже, это была плохая идея, очень плохая. Дурацкая. Дебильная. Крик отчаянной одиночки.

С громким скрежетом отодвигаю стул и, бормоча что‑то несуразное в виде потока несвязных слов «спасибо», «ошибка», «я как‑нибудь сама», выбираюсь из‑за стола. Поясная сумка застревает между бедром и столешницей, и я отчаянно тяну ее до треска ручки, заливаюсь краской и снова бормочу, словно сама себе: как неудобно, вечно я… простите, мне пора.

Даже не поднимая глаз, я ощущаю этот взгляд из‑за очков. Наверняка насмешливый, вон, как развалился в кресле, постукивая пальцами по губам. Красивый, зараза. Чересчур.

На Курта Кобейна похож. Лощеная версия двадцать первого века.

А тут ещё телефон начинает трезвонить в сумке. Это точно мама, больше некому. Последнюю неделю она бомбит, не переставая, по три раза в день и каждый раз начиная со слов: а твоя сестра… Словно то, что она решила третьего рожать, пока я тут наслаждаюсь свободной жизнью, убедит меня в собственной несостоятельности.

Начинаю суматошно рыться в сумке, вытаскивая на стол все, что попадается на пути. Волосы лезут в лицо, мешая, отплевываюсь от непослушных кудрей, категорически неподвластных укладке, и продолжаю копошиться в недрах этой черной дыры. Господь всемогущий, как в маленькой почтальонке может все это поместиться и вечно пропадать единственное, что нужно именно в этот момент?

Нащупываю свой старенький Xiaomi с треснутый экраном и с победным кличем вытаскиваю. Он тут же привычно скользит из рук и, громко стукнувшись о столешницу, отскакивает прямо в руки к несостоявшемуся парню. Черт, ещё одна трещина и придется залезать в копилку не ради своего морального благополучия, а чтобы тупо оставаться на связи.

Телефон продолжает издавать громкие звуки, вибрируя в руках НеКобейна в кожаной куртке. Я тянусь через стол, чтобы забрать его, но он останавливает меня поднятым вверх указательным пальцем. Это ещё что за «минуточку»? Выбрасываю руку, чтобы отобрать у нахала мой телефон, но он лишь отмахивается, ехидно хмыкает и нажимает «принять вызов».

О, не‑е‑ет!!!

— Ал‑ло, — низким рокочущим тембром говорит он. — Здравствуйте, да, она сейчас в ванной…

Приподнимает темные очки на голову и упирается ярко‑зелеными глазами в меня. Ох, ты ж… Я медленно оседаю на место. Все пропало, все пропало!

— Аха‑ха, — неожиданно смеётся Курт‑Вова. — Да, я ей передам. Минуточку, кажется, она выходит.

Отстраняется от телефона, зажимает кнопку «отключить микрофон».

— С мамой поговорить хочешь?

У меня хватает сил, только чтобы отрицательно покачать головой. Боже, говорить с мамой сейчас — последнее, что мне бы хотелось делать! Трясти головой и то с трудом удается.

— Как твоего парня зовут?

— Ка‑кого парня? — приглушенно спрашиваю я.

— Которого ты родителям представлять собиралась.

— Пока никак, — прикрываю глаза ладонью, тяжело выдыхаю.

— Понятно, — возвращается к разговору с мамой. — Нет, показалось… Ага. Нет, недавно. Вова. Взаимно. До встречи! — радостно говорит мой несостоявшийся бойфренд и завершает разговор.

— Че‑е‑ерт, — тяну я и приземляюсь лбом на липкую столешницу. — Ну зачем? Зачем? — постукиваю головой о дерево.

Самое время выбить остатки мозга. Рядом с лицом ложится мой телефон, испещренный трещинами, смотрю на него с отчаянием и болью. Предатель!

— К — Клиентоориентированность! — говорит насмешливый голос надо мной.

— Чего? — отрываю голову от поверхности. Ко лбу, оказывается, прилипла дебильная бумажка‑опросник и закрывает обзор на дятла напротив. Вот так, от рок‑звезды до дятла за шестьдесят секунд. — Пфрх, — отфыркиваюсь от листа и срываю его с лица. — Да ты буквально навязал мне себя! Теперь у меня и выхода нет!

— Агрессивный маркетинг. Быстро, болезненно, эффективно, — разводит руками разжалованный из богов рок‑звезд Курт. — Сделаю тебе скидку, как социальному проекту. Телефон себе новый купишь, скажешь, что от меня, — широко улыбается.

— Да пошел ты, Во‑ва, — гримасничаю я. Забираю телефон и, опаляя гневным взглядом дятла напротив, вскакиваю на ноги. — Сама разберусь!

Нервно собираю со стола разбросанные вещи и без разбора кидаю в сумку. Чтоб я ещё раз купила вино в пакете для храбрости и послушалась Ангелинку! Чтоб я ещё раз стала названивать парню с репутацией «напрокат»! Чтоб я ещё раз повелась на красавчика!..

— Что ты там бормочешь? — вырывает меня из потока самобичевания все тот же низкий мурашечный голос.

Блин, опять вслух говорила.

— Ничего! — задираю голову повыше и окидываю сидящего напротив парня гневным взглядом.

Вова‑буду‑твоим‑за‑деньги издает некрасивый смешок, и я снова заливаюсь краской. Какой же дурой я себя выставила! Даже тут, на коммерческой встрече. Ещё не ясно, почему у меня нет парня? Я непроходимая идиотка и в присутствии симпатичного мужика становлюсь ещё большей неудачницей, чем обычно. А несимпатичные мне не нравятся! Казалось бы, спустись на землю, Ида, найди такого же ботана, как ты, залипающего в Доте по вечерам, тощего и бледного, у которого на лбу написано: встаю со стула только по нужде. Это вышка для меня. Верхняя планка. Единственный костюмчик по размеру.

А не вот это вот все.

Красивое, высокое, с глазами ярче солнечного луга. И блондин. Конечно, он блондин, как в классических влажных девичьих мечтах. Блин, опять пялюсь на него.

А он на меня. Естественно насмешливо.

Собираю остатки гордости и прерываю этот сеанс гипноза. Круто разворачиваюсь на пятках, да так, что волосы по лицу хлещут, и иду к выходу. В красивом голливудском кино он бы бросился за мной и стал уговаривать на сделку, но: а) мы не в кино; б) у него таких как я — очередь на месяца вперед. Уверена, он ещё и отбирает тех, что посимпатичнее. Я и тут проиграю.

Ловлю свое отражение в зеркальной двери кафе, поправляю волосы тире мочалку цвета ржавой воды и морщусь. Точно проиграю.

Толкаю дверь и оказываюсь на залитом солнцем проспекте. Снимаю с футболки солнечные очки, одеваю. Самое ценное, что у меня есть — эти Полароиды[1], купленные с первой зарплаты секретаря кафедры, и дышащий на ладан телефон. Яша не в счёт. Яша — спецзадание от хозяйки квартиры, у которой мы с подругой снимаем старую двушку. Хозяйка до смерти боится змей, но вынуждена содержать огромного питона, пока ее собственная дочь не вернётся с учебы из‑за бугра.

Я уже даже прикипела к этому хладнокровному существу, поедающему живых мышек мне на потеху. То есть сначала я не могла спать, боясь, что он вылезет из своего террариума и придушит меня в собственной постели, а потом заглотит, как одного из своих любимых белых грызунов, но потом как‑то расслабилась. Яша совсем домашний. И очень любит лежать на ручках. Главное, чтобы он в этот момент голодным не был. А ещё с ним приятно поговорить, он всегда выслушает, в отличие от людей. Ну и что, что он хищник? А кто без недостатков? Ангелина вообще подрабатывает в «Самокате», но кто ее осудит, каждый крутится, как может после филфака.

Заворачиваю за здание и ощущаю, что сумка снова вибрирует. Из нее выходят хриплые нечленораздельные звуки, больше напоминающие хор из преисподней, чем песню Басты, и я с отчаянием понимаю, что динамик вот‑вот накроется. Всё‑таки расчехляем копилку.

Останавливаюсь и, отойдя с тротуара в сторонку, чтобы не мешать прохожим, принимаюсь снова копаться в сумке. На экране выуженного на свет телефона снова сияет «мама». Да блин!

Я не готова. Ни морально, ни физически, ни как‑то еще. Придется действовать по старой схеме — много шума и неожиданный обрыв связи.

— Да, мам! — бодро отвечаю на вызов.

— А дай‑ка мне Вову, — вместо приветствия.

— Ка‑кого Вову? — совсем не натурально удивляюсь я.

— Дурочку из себя не строй, — черт, не прокатило. — Мы уже познакомились. Дай поговорить с мальчиком. Он свинину ест? Поросята как раз дозрели.

— Мам, он… ушел уже. Ему надо было… — скатываюсь до невразумительного блеяния.

— Спросишь, перезвонишь. И, дочь… надеюсь, не очередной маргинал?

Один раз, один долбанный раз рискнула познакомить их с однокурсником и все, клеймо «не умеет выбирать парней» намертво приклеилось ко лбу. А он просто никогда не видел живых куриц! Надо было им притащить из деревни этот сомнительный подарочек. Теперь вот свинья. Колоритная будет встреча.

— Ма… я в метро… связь…

И‑и‑и… выключаем телефон. Блестяще. Я прекрасна. Все как по нотам. Но что, черт возьми, теперь делать? Расспросов не избежать. И если ещё пару десятков звонков я могу имитировать спуск в метро, то когда они сюда заявятся… Это будет катастрофой. КАТАСТРОФОЙ!

Зря я о стол билась, кажется, изменения необратимы и мозг покинул черепную коробку. Потому что, что я делаю сейчас? Правильно. Разворачиваюсь на сто восемьдесят и прусь обратно в кафе.

Дятел‑Кобейн все так же сидит за столиком, но теперь попивая что‑то из большого черного стакана. Темные очки снова красуются на носу, закрывая вид на эти нереальные картинные глаза, листок с техзаданием по‑прежнему красуется перед ним. Слегка помятый и с оторванным левым верхним уголком. Хм.

— Знал, что вернёшься, — искривляет губы в насмешливой улыбочке, когда я плюхаюсь в кресло напротив.

— Конечно, знал. Ты же мне выбора не оставил, — едко говорю я. Снимаю свои очки, кладу их на стол и берусь за ручку.

«Кем работает».

«Сколько встречаетесь».

«Информация о родственниках».

Пункты мелькают перед глазами бесконечной лентой. Меня на медкомиссии перед работой вожатой меньше опрашивали. Меня при приеме на работу в институт так не тестировали!

К концу бланка рука, хоть и привыкшая к писанине, уже начинает ныть. Ставлю последнюю точку и откидываюсь на кресле, упирая взгляд в расслабленного парня напротив. Разве можно с утра в субботу выглядеть так? Помятым ровно настолько, словно это специально.

И всё‑таки Курт.

Он неспешно разворачивает бумажку к себе, сдвигает темные очки на голову и принимается читать. Не отрываясь от моей писанины, свободной рукой пододвигает мне большой черный стаканчик, до этого принесённый девушкой в форме.

Никогда не была в этой кофейне, ценник здесь не для секретаря филологической кафедры со съемной квартирой на Дунайском в анамнезе. Но красиво. Немного мрачно, но тем и привлекательно, наверное. Даже стаканы на вынос выглядят совсем не бюджетно. Плотные и черные с выгравированными золотыми буквами «ЧЧ» — дань названию заведения. Засветиться с таким стаканчиком в Инстаграме — верх крутости.

— Я не заказывала, — вяло говорю я, стараясь глотать жаждущую кофеина слюну потише.

— За счёт заведения, — на секунду на меня снова смотрит солнечная лужайка, едва уловимо подмигивает и снова опускает взгляд в листок бумаги.

Похоже, кондиционер в кафе пашет на обогрев, иначе, откуда эта волна жара от затылка по спине и вниз?

Тянусь за стаканчиком, подношу ко рту. Очень сладко и насыщенно. Как я люблю. Он еще и экстрасенс?

— Ты не указала, понадобятся ли физические проявления привязанности? — снова внимательный зелёный взгляд.

— Не поняла вопроса, — пожимаю плечами, всасывая горячую кофейную пенку.

— Прикосновения, объятия, поцелуи, петтинг, интим.

Меня снова окатывает волной жара. Господи, я нанимаю проститута. Докатилась. Может он мне в кофе уже что‑то подсыпал, утащит в подсобку этой самой кофейни и‑и‑и… ещё и денег потом попросит за «услуги».

— Последним не занимаюсь, — видя мои глаза по пять копеек, добавляет Курт‑Вова. — Просто предупреждаю, многие ожидают… — самоуверенно хмыкает, поигрывая бровями.

Да щас!

— А. Нет. Ничего такого, — сухо говорю я и отвожу взгляд в окно. — Максимум за руку подержаться при родителях.

— Правша, левша?

— Что?

— Ты правша или левша? — щелкает ручкой в воздухе и заносит ее над бумажкой.

— Правша… боже, к чему такие подробности? — смотрю, как он вписывает эту информацию в пустующую графу.

— Чтобы не попасться на такой мелочи.

— Какой серьезный подход…

— Это бизнес, — хмыкает он. — Ты платишь, я отрабатываю. Что ж, — складывает бумажку вчетверо и убирает в карман. — Я подготовлюсь и завтра встретимся для прогона.

— Прогона?

— Покажешь квартиру, отрепетируем легенду, чтобы не было несостыковок и нас не подловили.

— И такое бывает?

— Чего только не бывает, — снова зелень атакует, спа‑си‑те!

Воздуха не хватает, естественный теплообмен подводит, увлажняя подмышки.

Вова встаёт из‑за стола, опускает солнцезащитные очки на глаза и протягивает мне руку. Я слегка тушуюсь, перекладываю стаканчик с кофе в другую руку и протягиваю ладонь для рукопожатия. Хватает и пары секунд в крепкой мужской руке, чтобы снова ощутить себя подтаявшим мороженным, готовым стечь под стол.

— И последнее, — говорит он, наклоняясь.

Упирает одну руку в стол, вторую тянет к моему лицу. Я замираю примерно как те мыши, что попали к Яше в террариум и знают, что их сейчас сожрут. Он же не… не…

— Бумажка, — сдирает что‑то у меня со лба. Перевожу взгляд на зажатый между пальцами НеКобейна кусок листа и покрываюсь густым румянцем. Ах вот, как порвался бланк.

Женщина‑беда. Женщина‑катастрофа. Женщина‑влюбляюсь‑с‑первого‑взгляда‑в‑совсем‑неподходящих‑парней.

— Голова нужна не для того, чтобы ей орехи колоть, — усмехается парень напрокат. — Трунь! — щелкает мне по носу.

И в дятлов.

Сегодня эта идея кажется мне ещё более нелепой. Никто не поверит. Может, и к лучшему. У отца не только спину заклинит, но и сердечко, если увидит размалеванного, словно холст, парня, которого я представлю, как избранника.

О чем я только думала! Чем?

Явно не мозгом, зачарованная образом плохиша. Правильно мама говорит, дурында и есть. Всегда ведусь на внешний лоск и в последнюю очередь включаю мозги.

Например, пошла учиться на филологический, вообще не подумав, куда я потом с этим образованием сунусь. Просто шла за красивой мечтой, влекомая образом литературного Питера. Квартирники, слеты поэтов и я посреди творческой элиты — прочно засели в мозгу. В принципе, первые годы учебы все так и было: мы зачитывались Бродским, забив чью‑нибудь комнату, как кильки банку, передавали с рук на руки священного Оруэлла, пока обложка его не затерлась до дыр. Устраивали жаркие споры о запрещенке: Набокове и Солженицыне, Замятине и Хемингуэе.

Но с получением диплома все изменилось. Жизнь встретила нас, вчерашних вдохновенных студентов, не ласково. Мне, как старосте курса, зарекомендовавшей себя исключительно надёжной отличницей, удалось заполучить освободившееся место на кафедре. За смешные для жизни в культурной столице деньги. Остальным с нашего потока не повезло даже так.

И только подпольные продажи курсовых и дипломных работ не даёт отбросить надежду и укатить в свою родную деревню. Удается даже копить.

И что я сейчас делаю со своей свинкой, заботливо напичканной купюрами Центробанка России? Правильно, разбиваю, чтобы остаться выживать в городе‑мечте, а не пахать в поле от зари до зари.

Стоит ли этот псевдо‑рокер таких жертв с моей стороны?

Смотрю на румяную свинку в руках, потом на телефон перед собой. Позвонить ему и все отменить — займет полминуты. Убедить родителей, что я не создана для жизни в Прудах — вся жизнь.

Это небольшая плата за ближайшие годы спокойствия. Ведь так?

Так?

— Ой, все, дай сюда, — уставшая от моих внутренних дебатов Ангелина, вырывает у меня из рук ретро‑копилку и, хорошенько замахнувшись, разбивает ее об пол.

Ожидаемого звона не происходит.

Свинка неуверенно трескается, являя нам сложенные квадратиками купюры. Ангелина замахивается ногой и добивает несчастное создание, прожившее со мной большую часть жизни. Правда, откармливать ее я стала только последний год, так что теоретически, я готовилась к убою.

— Все! — довольная собой, заявляет подруга.

Она, в отличие от меня, никогда ни о чем не жалеет, приняв решение. И тут, она приняла его за меня.

— Боже, как ты меня уговорила? — тихо стенаю я. — С чего я решила, что это вообще сработает?

— Сработает! — уверенно говорит подруга. — Они ж у тебя старой закалки. Замужем — значит самостоятельная, не замужем — нихай поле перекапывать, ишь чё удумала, в городе задницу просиживать, когда бурак не сеянный!

Я не удерживаюсь и громко хрюкаю в ладони. Ангелина очень смешно пародирует, как ей кажется, говор типичного представителя деревни. Я ее не разубеждаю, хотя такую речь можно услышать только от старшего поколения, у которых до сих пор антенна телек ловит. Сначала даже обидно было, ну что за стереотипы, я же так не разговаривала, когда только приехала! А сейчас просто смешно.

— Но парень, это ещё не замуж, — сменив хохот на икоту, говорю я.

— Главное их убедить, что туда все и идёт! Ну какой родитель потащит дочь в деревню свою, когда тут городская прописка светит? В культурной столице!

— Наверное, — не слишком уверенно соглашаюсь я.

«Убедить» здесь главное слово. Сомнительно, сомнительно. Как бы после этого Курта Кобейна они меня, не собирая вещей, за шкирку не утащили домой.

— Может, сослаться на модный вирус и отсрочить приезд родни? — размышляю вслух. Вполне себе альтернативный вариант.

— Ида, давай, прекращай. Отличный план, эффективность гарантирована. Парень профи.

— Господи, — закрываю глаза. — Ну с чего ты вообще это взяла, кто говорил? Кто эти рисковые женщины?

— Да ты о нем тоже слышала! Помнишь, Голубикина все уши нам прожужжала, как ловко своего Армаса захомутала. Сейчас живёт себе припеваючи в Финляндии, сучка крашенная. Пока мы тут кровью и потом…

— Помню, — бурчу я. Была Голубикина, стала Корхонен. А как была стервой, так и осталась. Вот почему такие первыми замуж выскакивают?

— Во‑о‑от, — тыча в меня пальцем, угрожает Ангелина. — Если уж он ее Армасика непробиваемого убедил, что птичка из рук улетает, то твоих родаков — раз плюнуть.

— Так ты у нее контакты взяла? — почему‑то этот факт удивляет. Они не так, чтобы были закадычными подружками, скорее конкурентками на грани холодной войны. Если одна поворачивалась спиной — вторая доставала заточенный нож.

— Ради тебя, дорогуша. Все ради тебя, — прикладывает ладони к сердцу, вдохновенно приукрашивая. — И ради себя, конечно, я не готова жить одна в этом суровом недружелюбном для красивых женщин мире.

И почему самооценки нельзя отсыпать. Я б забрала у нее процентов двадцать, она б и не заметила.

— Да. Да, — твердо убеждаю себя, что надо. Вот просто надо.

Из всех рассмотренных вариантов этот действительно самый перспективный. Потом с чистой совестью можно морочить голову родне, полгода, может, даже год. А когда настанет новый виток расспросов, когда же кольцо, штамп, фата до пяток — расстаться с виртуальным парнем. Также виртуально, как начали с ним встречаться. И вообще, к тому времени, я могу и вправду обзавестись парнем!

Нет, даже не так. Я точно найду парня! Мысли материальны, вселенная открыта к диалогу, так что…

Соскальзываю со стула на пол и, отодвигая осколки моей истерзанной свинки, вынимаю сбережения.

Мы с Ангелинкой тщательно расправляем бумажки и выкладываем ровной стопочкой. Не слишком объемная пачка вызывает новый тяжкий вздох.

Хватает впритык. Надеюсь, он того стоит.

Наша вторая встреча, генеральная репетиция, как он ее назвал, проходит все в том же кафе на Фонтанке. Я прихожу немного заранее и занимаю тот же столик в углу, скрытый наполовину стеллажом с книгами от остального зала. Место для укромных встреч. Словно созданное для тайных свиданий.

Я смахиваю невидимые крошки со стола, достаю телефон и принимаюсь нервно крутить его в руке. Уже без пяти и я снова нервничаю. В прошлый раз я опаздывала, влетела сюда запыхавшаяся, времени подумать и струсить себе не дала. А сейчас снова терзаюсь в одолевающих сомнениях.

Ну дурацкая же идея. Дурацкая.

Опять меня терзают сомнения. Что если родители не поведутся на мою уловку и не отстанут со своим горячим желанием затащить меня домой? Их и работа моя не убедила, что я серьезно намерена жить в городе, а уж «серьезные» отношения… Такой ли это веский фактор, когда посевные на носу?

Че‑е‑ерт.

И как я из этого выпутываться буду? Сколько месяцев продержусь на этой лжи? За годы жизни отдельно от семьи, я научилась паре трюков, таких, как уход от ответа, скрытничество и ложь во благо. Но одно дело убеждать маму, что я отлично питаюсь и не гуляю одна по ночам (ага, по Питеру, красивейшему из городов мира, естественно, нет), а другое — нагромождать с три короба, слой за слоем, закапывая себя.

— Вообще у нас заказывают на кассе, — звенит голосок надо мной, я поднимаю взгляд. — Но к этому столику прилагается индивидуальный подход, могу что‑нибудь принести.

Милая блондинка в фирменном фартуке лучезарно улыбается мне, и я чувствую себя неловко. Тут дороговато, а судя по тому, сколько денег сейчас распирает конверт в моей сумке, который в ближайшее время перекочует в мужские руки, пора снова возвращаться на диету из бомж‑пакетов. Как в старые добрые.

— Нет, спасибо, я кое‑кого жду, — улыбаюсь в ответ, стараясь не выглядеть жалкой.

Представляю, как выгляжу со стороны. Одна. Пришла первой. Нервничаю.

— Он все время опаздывает, — подмигивает блондинка и, не теряя улыбки, возвращается к кассе.

Ну вот, она все знает. Скорее всего даже в доле с ним. Можно ли чувствовать себя ещё более не в своей тарелке?

Звенит колокольчик над дверью, запуская посетителя. Я крепче сжимаю телефон в руке, делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на вход. Не он. Фух.

Я невольно заглядываюсь на очередного посетителя. Кафе пустует, я нервничаю, а он очень красив. Уверенной походкой проходит к кассе, отвечая на яркую улыбку девушки за кассой, останавливается. Блондинка наклоняется чуть вперёд и начинает тихо петь, почти мурлыкать:

Я зачарованно наблюдаю, как шикарный мужчина наклоняется над стойкой и впивается в губы девушки за кассой. Мягкий чувственный поцелуй вгоняет меня в стеснение, и я отворачиваюсь к окну, чтобы не смущать их своим пристальным наблюдением, когда они оторвутся друг от друга. Слишком эта картинка похожа на любовь. Ту самую, с картинок в интернете, фотографий в Инстаграме и обложек романов на полках магазинов. Двое красивых людей, пустое кафе, горящие взгляды. Хочу так же.

И у меня обязательно так будет. Я же себя настроила. Со вселенной на досуге поболтала. Сейчас активно визуализирую контент. Прогулки за руку, поцелуи на светофорах, пакеты из Пятерочки для ужина.

В своих мечтах я захожу достаточно глубоко, чтобы пропустить появление моего псевдо‑парня. Возвращаюсь в реальность только когда слышу насмешливое:

— Хорош сосаться, мерзопакостные людишки. Понятно, почему у вас тут народа не бывает. Фу просто.

Вова облокачивается на стойку и сдвигает на лоб темные очки, окидывая скептическим взглядом парочку влюбленных.

— Вот и ты шел бы… — зло цедит парень в пиджаке, разворачиваясь к нему корпусом.

— Тём, — опускает на его плечо ладонь блондинка, словно успокаивая.

— Да, Тём, — подтрунивает Вова. — Я вам тут бизнес консультации бесплатные провожу, будь благодарен. А мне как всегда, детка, — переводит взгляд на блондинку за кассой. — И моей мадам тоже.

Он подмигивает девушке и, наконец, переводит взгляд на меня. Отталкивается от столешницы и направляется ко мне.

Облаченный во все чёрное с ног до головы и с темными очками на лице. Хотя сегодня даже солнца нет. По‑сумасшедшему красив.

— Сорри за опоздание, никак встать не мог, — вместо приветствия выдает Вова.

Он снимает кожаную куртку, вешает ее на спинку стула. Очки кладет на столик, а сам усаживается напротив. Выглядит хорошо. Даже слишком. Словно другой человек!

На нем закрытый черный пуловер, скрывающий все татуировки, которыми он светил при нашей первой встрече, волосы аккуратно зачесаны на пробор, а пирсинг с лица и вовсе исчез. Пай‑мальчик. Сын маминой подруги.

Вот это да.

— Как образ? Подходит? — он складывает руки в замок на столе и криво улыбается.

— Для чего? — не понимаю я.

— Для знакомства с родителями.

— А, да. Вполне, — откашливаясь, говорю я.

Действительно, профи.

— Итак, — он достает из кармана брюк сложенный вчетверо листок. Тот самый, что я заполняла накануне. — Пару пробелов.

— Да, — хриплю я. Потом откашливаюсь и добавляю увереннее. — Какие?

— Цель. Ты нигде не написала. Зачем это все, Ида?

Живее всех живых Курт Кобейн ставит локти на стол, подпирает подбородок и впивается своей солнечной лужайкой в мои глаза. Ждёт ответа.

— Моя подруга считает… то есть я… мы, короче, подумали, что если у меня будет парень, то это достаточный повод не ехать мне домой. Родители, они, как бы сказать, люди не из города и считают, что где родился, там и пригодился, хотя образование мне получать не мешали… но и не поддерживали, — сбивчиво объясняю я. — Думали, приеду после института домой и буду как сестра. А я нет. А сейчас самый сезон и им помощь нужна. Так что вот…

Я морщу лоб, пытаясь проанализировать, что вообще нагородила. Парень напротив делает тоже самое, судя по его яркой мимике.

— Серьезно? Как в девятнадцатом веке прям. Может, и жениха тебе присмотрели? — изгибает он красивые брови.

— Есть там мой друг детства, — со смешком признаюсь я. — Димка. Сосед. Но это так, на уровне разговоров все. Семьи дружат просто.

Опускаю взгляд на руки и свой телефон в трещинах. Странно рассказывать так много о себе едва ли незнакомцу. Об этом только Ангелинка и знает.

Вова барабанит длинными пальцами по столу и внимательно вглядывается в мое лицо, отчего правой щеке становится горячо.

— Знаешь, я думал, будет скучно, а ты прикольная, — наконец, заговаривает парень по найму. — Расскажи ещё что‑нибудь. О деревне своей. Метод погружения, так сказать.

Он откидывается на спинку стула и закидывает руки за голову, потягиваясь.

— Костин, блин! — шипит подоспевшая с двумя стаканами девушка из‑за кассы. — Лапы свои длинные прибери, чуть не разлил все. — Ставит на стол два больших стакана, улыбается мне, потом снова переводит взгляд на Вову. — И не провоцируй Артема, сколько раз просила!

Курт получает тычок в плечо и усмехается.

— Не руби мне кайф, Соловьева. Бесить его — единственное развлечение в моей жизни.

— Опять хочешь гематому на пол‑лица словить?

— Ты обещала мне программу защиты свидетелей.

— Слушай, я не всесильна. Ты и мертвого довести можешь. Давай заканчивай, а то я тебя бесплатно поить перестану.

— Понял, принял, детка, — подмигивает девушке, за что получает закатанные глаза и громкое цоконье.

Она щелкает его по лбу пальцами и, гордо развернувшись, возвращается к брюнету у стойки.

— За счёт заведения, — длинный худощавый палец, с выбитым на нем символом доллара, пододвигает стакан ближе ко мне.

Я обхватываю горячий пластик двумя ладонями и не удерживаюсь от вопроса:

— Вы давно знакомы?

— Со времён бабушкиных трусишек на батарее и сухомятки, — я непонимающе вздергиваю брови и присасываюсь к стакану. Ореховый. Снова в точку. — Учились вместе, в общаге жили, она нулевой километр, — объясняет он.

Вова‑Курт тоже отпивает из своего стакана и удерживает мой взгляд.

— Нулевой километр? — он явно ждал этого вопроса.

— Да, всегда есть та, с кого все начинается. Понимаешь? — ухмыляется он.

— А, так вы вдвоем… — прикусываю щеку изнутри и изображаю пальцами вилку, то складывая, то разводя их в стороны.

— Ещё чего! — фыркает псевдо‑парень. — Но она первый успешный проект. Видала этих двоих, — кивает себе за спину. — Моя работа.

Снова кидаю взгляд на парочку у стойки, они мило перешептываются и наглаживают друг другу руки, чуть ли не уткнувшись носами.

— Знаешь, я тоже думала, будет скучно. Но ты интересный, — улыбаюсь парню.

— Сработаемся, — хмыкает он. — Так что на счёт соседушки? — он запускает руку в волосы и ерошит их до красивого беспорядка.

— Кого? — залипаю на этом рокерском движении.

— Соседа твоего, друга детства, суженного‑гаданного?

— А! — спохватываюсь я, понимая, что мы вернулись к моим Прудам. — Мечты родителей и мои мечты — это две планеты из разных систем, как ты уже понял. Так что ничего. Просто сосед.

Пожимаю плечами и снова отпиваю из стакана, включаясь в переглядки с моим личным Куртом Кобейном.

— А как ты относишься к курицам?

— Так, успокойся, все получится! — уверенно говорю я.

— Я и не волнуюсь, — подаёт голос мой псевдо‑парень.

Я оборачиваюсь и смеряю его раздраженным взглядом.

— А я это и не тебе.

За последние полчаса он успел знатно потрепать мне нервы этим своим: покажи кухню, спальню, а в этой комнате что? Экспресс‑экскурсия по квартире затянулась, а родители уже звонили с вокзала, едут. Я вышагиваю по коридору, нервно заламывая руки. Ничего не выйдет, Господи, о чем я только думала? Мама же с порога просканирует и вынесет вердикт, она одним взглядом беременных коров определять умеет! Не то, что лже‑отношения.

— Как твоя фамилия? — я резко торможу перед моим фиктивным парнем и смотрю на него, не мигая.

Не подумала спросить о такой мелочи! Вообще ни о чем не подумала! Я кроме его имени и не знаю ничего. А если он мошенник? Домушник нового поколения? Знакомится с лохушками, притворяется парнем, изучает квартиру, а потом наводит кого надо, чтоб вынесли все ценное!

У меня из ценного, правда, только велик Ангелинки, которая укатила на малую родину на выходные, предоставив мне свободу передвижения да все тот же террариум с питоном. Яшу они вряд ли заберут, а вот большой, хорошо оборудованный террариум — вещь не дешевая, за такую и по голове могут стукнуть, стань на пути.

Точно. Меня убьют. О чем я только думала?

— Костин, — вырывает меня из панической атаки низкий голос. — Расслабься, Ида, все пройдет, как по нотам, — вальяжно прислонившись к стене, вещает Вова. — Предоставь мне рассказать о себе самому. Будут что‑то спрашивать у тебя — переводи тему или импровизируй, я подключусь.

— Я не умею импровизировать! — голос звенит напряжением и сквозит паникой. Какая к черту импровизация?!

— Тогда просто молчи. Мы же все обговорили.

— Да, но…

— Успокойся и иди, собирайся.

— Я собрана! — голос срывается на фальцет.

— А.

— Что «А»? — снова раздражаюсь я.

Поворачиваюсь к зеркалу в прихожей и внимательно себя осматриваю. Нормальное же трикотажное платье, да? Вполне себе домашний вариант. Немного выцветшее, но в целом…

— Переодеться? — поднимаю глаза и встречаюсь в отражении с зелеными‑зелеными глазами.

— Может что‑нибудь более… — он замолкает, внимательно изучая мой силуэт. — Не такой балахон?

Ему‑то хорошо говорить, он высокий и худощавый, как жердь. В простом темном джемпере и джинсах смотрится как мальчик из каталога популярного бренда. А на мой нестандартный сорок четыре сверху, сорок шесть снизу фиг что найдешь.

Не одевать же дома джинсы?

Звонок в дверь все решает за меня. Липкий пот скатывается по затылку, сердце подскакивает к горлу. Приехали.

Кидаю финальный взгляд на своего подставного парня и сама себе шепчу: с богом!

Открываю дверь и тут же в мою тихую квартирку на Дунайском врывается шум поселка Пруды. И его запах.

Мама шагает в квартиру первая и сразу вцепляется в меня зорким взглядом.

— Опять лохматая! — вместо приветствия у нее.

Интуитивно приглаживаю волосы и отчитываю себя в голове. Вот все, казалось бы, предусмотрела, а про дикую нелюбовь к моим волосам — забыла. Все детство мама нещадно драла их расчёской после мытья и тут же заплетали в тугую косу, чтобы «не мешали», как она выражалась. О том, что миллионы людей, вообще‑то, мечтают иметь такую копну, я узнала только в институте, а до этого семнадцать лет считала их своим проклятием.

Следом за мамой входит папа с двумя гружеными доверху сумками. В этот раз обошлись без живой курицы и спектакля для потенциального жениха «Зина знает, что делать, а ты за голову подержишь». Вот на этих словах Денис и слился. Недолгий был роман, до первой пернатой твари. Зато слава обо мне, деревенщине, так до пятого курса по институту и ходила, обрубив любые шансы на отношения.

— Зин, тащи на кухню, — кряхтит папа, ставя сумки на пол.

— Давайте я, — включается в игру парень по найму. Выходит из тени, бодро шагает к моему отцу, протягивает руку. — Вова.

— Георгий Иванович, — отвечает на рукопожатие папа.

— Лариса Федоровна, — кивает Вова маме, расцветая в лучезарной улыбке. — Приятно познакомиться!

Вова подхватывает сумки и, слегка сгорбившись под их тяжестью, поворачивается к кухне.

— Зина? — шепотом спрашивает он, проходя мимо меня.

— Потом, — вывожу губами, стойко встречая его недовольный взгляд.

Конечно, недовольный, а кому может понравиться имя Зина? Если даже его носителю оно претит. Вот и стала я из Зинаиды просто Ида. Модно и лаконично. В духе времени.

Правда, родители до сих пор не в курсе.

— Хиловат, — констатирует мама, как только Вова скрывается в кухне.

— Мать, не гунди, — говорит отец, снимая ботинки. — Ему землю не пахать.

— А кто нам осенью будет десять соток картошки выкапывать? — конечно, потенциальных зятей только картошками и измеряют.

Родители в своем репертуаре.

— Как Галя? — перевожу стрелки на сестру. Безотказный вариант.

— Опять с токсикозом, — отмахивается мама.

— Ну что, по чайкум? — хлопает в ладоши папа. Неунывающий весельчак. И как только позитив свой рядом с вечно недовольной мамой сохраняет?

Прокачка — уровень бог.

Мы проходим на кухню, где Вова уже начал разбирать сумки. И настолько гармонично он смотрится на моей небольшой кухне, словно и правда частый гость здесь.

— О, тушёнка! — радостно восклицает он, доставая очередную литровую банку.

— Своя. Говяжья, — важно отмечает мама.

— Зай, откроем? — спрашивает псевдо‑парень, сияя своей улыбочкой теперь в мою сторону.

А вот этот уменьшительно‑ласкательный зоопарк стоило обсудить на берегу.

От возмущения я даже подпрыгиваю на месте и раздуваю щеки, но вовремя прикусываю язык, подавляя желание послать его полем/лесом. Искать свою заю, лисичку и медвежонка в комплекте.

— К чаю? — сквозь зубы, обнаженные натянутой улыбкой, выдавливаю я.

Я старалась, испекла пирог накануне, купила пирожных, отдраила чайник до блестящих боков, чтоб маме не к чему было придраться. А он со своей тушенкой!

— Конечно, откроем, — влезает мама. — Не слушай ее. Ты такой ещё не пробовал.

И пока я ставлю чайник, насыпаю заварку, расставляю на столе все, что заготовила, эти двое втихаря рыскают по моей кухне. Находят открывашку, вскрывают банку, дегустируют тушёнку.

Вова отыгрывает на сто пятьдесят процентов. И восхищённо мычит, и с энтузиазмом жуёт. Я даже сама захотела маминой тушёнки.

— Попробуй, заюш, — возникает возле лица большая ложка.

Я послушно открываю рот и пробую. Хорошо. Вкусно. Как всегда.

А то, что практически с рук Кобейна ем — так вдвойне придает вкуса.

— Должен сказать, это самая вкусная тушёнка, что я пробовал, — разливается соловьём наемный парень.

Смотрит мне в глаза, мягко так, почти влюбленно. Закидывает руку мне на плечо, поворачивается к маме.

— Не только дочь у вас само совершенство.

Черт. А он стоит этих денег.

— Вова, а где ты работаешь?

Допрос с пристрастием не подождал, даже пока я разолью чай. Вот так между «какая восхитительная у вас тушёнка, почти, как ваша дочь» и «присаживайтесь, я сам дальше разберу», мама успела ввинтить интересующий ее вопрос.

— Я фрилансер.

Да блин, а так все хорошо шло.

Мама кидает более чем красноречивый взгляд на папу, папа сдвигает брови, явно пытаясь достать из закромов все свои познания в современном сленге. Родители у меня не так, чтоб прогрессивные. Телефон предпочитают с кнопками, интернет только для телевидения. Да чего уж там, они и телевизор ламповый сменили на ЖК только пару лет назад, когда антенна ловить федеральные каналы перестала, а девятичасовые новости — это святое.

Пока мама с папой общаются телепатически, это они умеют, я сигналю Вове бровями и выпученными глазами, умоляя оправдаться.

Я же ему все написала!

Он, однако, на меня не смотрит, загружая холодильник свежими банками с соленьями. От вида консервированных кабачков меня привычно подташнивает, нашли, куда сбагрить эту отраву! Я их как в детстве не выносила, так и пронесла эту нелюбовь через всю жизнь, но мама упорно делает вид, что этого не помнит. А я упорно скармливаю их Ангелинке, та по овощам вообще, без пяти минут, вегетарианка.

— Кому какой чай? — звонко спрашиваю я, пытаясь заполнить установившуюся тишину.

— Мне как всегда, Заюш, — подаёт голос неКурт из холодильника. — О, сало!

Я поворачиваюсь к подставному парню и с ужасом наблюдаю, как он упирается носом в огромный кусок сала и глубоко втягивает запах. Зрелище достойное Оскара. Или он реально такой голодный по утрам?!

— Копченое! — радостно выносит он вердикт.

— Собственного копчения! — гордо произносит отец.

— У вас своя коптильня? — глаза блондина так загораются, что я сама уже хочу носом в сало зарыться. Удивительная способность — заражать настроением.

— А то! — папа встаёт из‑за стола и тянется к ящику с ножами. — Давай сюда, сейчас настругаем, это надо пробовать!

Свёрток нежно передается из рук в руки, раскрывается. Мужские спины загораживают процесс нарезки, но судя по восхищенным вздохам, там у них все в порядке. Я разливаю кипяток по чашкам, мама пристально наблюдает за Вовой. Женщина‑рентген! Определила уже, какая почка у него увеличена и насколько здорова печень?

— Чувствуешь, чувствуешь? — радостно восклицает отец.

— М‑м‑м, — тянет псевдо‑парень. — Ольха?

— Она самая! На ней коптить — во! — папа выставляет большой палец и удовлетворенно улыбается.

— А на дубе пробовали? Для мяса — просто бомба будет.

— Не, дуб это дорого. Да и негде его достать у нас, а Ольха — хоть жо…

— Юра! — восклицает мама, прерывая фирменное папино «жопой жуй».

— Это самое, — не унимается папа. — Тут вишню ещё пришлось срубить, вот, думаю, с ней попробовать ещё.

— Вишня она больше для овощей, запах специфический. Для мяса лучше дуб. Для рыбы — ива. А так ольха — универсальное, — со знанием дела заявляет Кобейн.

— Разбираешься! — хлопает Вову по плечу отец. — Коптил?

— Родители. У них лесопилка своя, так я в деревьях лучше, чем в экономике, после пяти лет института, разбираюсь, — тихо усмехается мой ненастоящий парень.

Вот и новая информация подоспела. Я аккуратно оседаю на стул напротив мамы и офигеваю. И как понять, это правда или он просто хорошо изучил матчасть по моей анкете?

Кидаю взгляд на маму, та смотрит на меня с хорошо знакомым прищуром. Ох, пот по затылку побежал. Она все знает, все знает!!!

— А коптильню я знаешь, какую поставил? Полтора метра! Шахтная!

— Да хорош уже, Юр. Молодежи не интересно. Режьте свое сало и садитесь уже, — кидает мама.

Папа тут же замолкает и снова берется за нож. Привыкший. Я вскакиваю, чтобы подать тарелку под фирменное сало. К чаю. Фантастика просто.

— Сало у вас — огонь, — подбадривает отца Вова.

— А на черный хлебушек, с луком, под водочку… Ах ты ж! — неожиданно подскакивает на месте отец. — Мать, мы же банку в машине оставили!

— Так и сходите за ней, — закатывает глаза мама.

— Пошли, прогуляемся, — машет головой папа.

Вова кидает на меня взгляд полный непоколебимого спокойствия, едва заметно кивает головой, словно телеграфирует «все под контролем», и выходит за отцом. Мы с мамой остаёмся одни.

Я тут же начинаю суетиться по кухне: укладывать брошенное на столе сало, доставать тарелки под пирог, коробки с чаем, сахар, ложки. Лишь бы занять время и не оказаться напротив прожигающего взгляда.

Но дела заканчиваются раньше, чем в коридоре стихают голоса и слышится стук входной двери. Я обречённо опускаюсь на стул и затягиваю:

— Ну как тебе…

Мама смотрит на меня, не мигая, и спустя бесконечные десять секунд, отсчитываемые моим сердцем, выносит вердикт:

— Хороший мальчик. Родители обеспеченные, можно и помаяться дурью.

— Он не… — непроизвольно встаю на защиту, фрилансер — не значит маяться дурью! А потом вспоминаю, что за фриланс у него в реальности и захлопываю рот, сдуваю щеки. Интересно, лесопилка — это тоже часть легенды?

— Только ты особо не рассчитывай ни на что, такие, как он, на таких, как ты, не женятся.

А вот и фирменное нравоучение. Сиди, Ида, обтекай.

— Это сейчас ему сало нравится, тушёнка, а потом ноги от ушей подавай и интеллигенцию в третьем поколении.

— Мама, — не выдерживаю я. — У нас все серьезно! Мы вообще… съехаться собираемся!

Зря, конечно, ляпнула такое, потом не разгребу все это, но сейчас мне прям хорошо. Мамины поджатые губы и «смотри сама» стоят каждой минуты унижения после.

За «душевными» разговорами мы не замечаем, как возвращается папа и Вова. Они тихо разуваются и под басистый хохот отца входят в кухню.

У папы в руках бутылка с белой пятидесяти градусной жидкостью собственного приготовления, в чем я, собственно, не сомневалась, а у моего псевдо‑парня — банка с живыми мышами.

И ужас на лице.

— О, мыши! — сквозь натянутую улыбочку констатирую я.

— На сало ловил! — потирая запотевшую бутылку в руках, говорит папа. — Мать вечно недовольна, что я их лопатой… А тут и тебе польза и погреб от крови отмывать не надо. Красота.

Не то слово. Не то слово. Особенно ошалелый взгляд человека, держащего сейчас этих грызунов в своих руках. Он дышит там вообще? Не хватало только и этого потерять, что ж они все такие незакаленные нынче?

И отец тоже хорош, такая физиономия самодовольная, чует мое сердце, не зря эта банка в руках моего псевдо‑парня оказалась. Ох, не зря. Боюсь, если скажу, что Яша таких не ест, тут обморок сразу у двоих человек случится. У Вовы, что он зазря это все терпит, и у мамы, которая не готова снова отмывать кровь с лопаты. Не от повышенной чувствительности к жертвоприношениям, боже, да она гусю шею ломает с лицом постигшего дзен, просто реально достает все это дезинфицировать. А Яша и правда не ест. Ему нельзя. Для него нужны мышки особенные, чистые и здоровые, купленные в специализированном магазине.

Встаю, выдираю банку с копошащимися серыми грызунами из задеревеневших пальцев побелевшего парня и поворачиваюсь к отцу.

— Спасибо, пап. Отнесу на балкон.

Огибаю не отошедшего от шока Вову и выхожу в коридор. Когда родители уедут — избавлюсь от тварей. Жаль лопаты нет. Хотя кровь на балконе Ангелинка мне не простила б. Может отравы купить? Засыпал в банку и оп!

Надо подумать.

Захожу в свою комнату, открываю балкон, Яша привычно свисает с длинного сука, на шум и появление кормильца не реагирует. Сытый, следующая кормежка только через два дня. Мой красавчик. Идеальный питомец, лучший собеседник. По ходу единственный мужик в моей жизни до конца времен. С такими родителями так точно.

Ставлю банку на подоконник, проверяю, чтобы крышка с дырками была плотно закрыта.

— Что за подстава, Зинок? — от хриплого шепота я подскакиваю, банка опрокидывается и катится по полу. Слава богам, не открывается.

Оборачиваюсь на голос и встречаю недовольное лицо своего ненастоящего парня.

— Что?

— Решето! — передразнивает он. — Какая Зина? Что за мыши, мать твою?

Он нервным движением проводит по волосам, слегка взлохмачивая их, и снова походит на Курта Кобейна. Концерт 93 года. Шикарный. Дома кассета с записью затерта до дыр.

— Ау, Зина из магазина, — щелкает пальцами перед лицом НеКобейн. Черт, опять зависла.

Добавим к моей любви разговаривать с самой собой и дурацкой привычке биться головой о стену зависание на красивых мужиках и получаем комбо набор! Собери пять и получи венец безбрачия. И питона вместо пяти кошек.

— Упустила пару моментов, — тихо оправдываюсь, приседаю и поднимаю банку.

— Это косяк, Зинок.

— Фу, прекрати меня так называть, — морщусь и снова поворачиваюсь к Вове. — Ида. Все, никаких вариаций. И с лесными тварями тоже давай закругляться. Бесит твоя заюша.

— Перейдем на дикое сафари? — глаза парня снова зажигаются, явно вдохновлённые моими словами. — Как на счёт «бегемотика»? Или «мой жирафик»? Обезьянка!

— Не хочешь познакомиться с мышками поближе? — сквозь кровожадную улыбочку говорю я, протягивая банку этому фантазёру под нос и чуть приоткрывая прорезиненную крышку.

Тот отшатывается, мгновенно бледнея. Слабак.

— На кой леший они вообще их припёрли? — опускается до гневного шёпота мой парень напрокат.

— Так для Яши, — удивляюсь я, указывая на террариум с моим хладнокровным другом.

Взгляд Вовы перемещается влево, глаза округляются, с красивого лица снова сходит вся краска. Он отшатывается назад, спотыкается о порог балкона и вваливается в комнату, приземляясь на задницу. И продолжает ползти, как рак‑отшельник по дну океана — задом к спасительному укрытию.

— Ты чего? — выглядываю из‑за плотной занавески, ставлю банку с мышами на подоконник, чтоб не нервировать тонкую душевную организацию ползающего по полу человека.

— У тебя там змея! Огромная, мать твою, как анаконда! — теряя последнюю мужественность в моих глазах, лепечет Курт.

— Ну я же тебя предупреждала!

Стараясь сохранить остатки образа, Вова поднимается с пола, одергивает задравшийся джемпер и стискивает челюсти, принимая серьезный вид. Я, кстати, успеваю разглядеть цветастый орнамент, выбитый у него над поясом джинс и явно уходящий куда пониже. Интересно, что там за знаки?

— Ты что мне сказала, когда квартиру показывала? — снова недовольный шепот, решительный шаг ко мне. — «Вот комната моей соседки Ангелины, а на балконе спит Яша», — пародирует мой тонкий голос Вова, активно жестикулируя, как бортпроводник. — Я думал это ещё один твой сосед!

Черт. Ну возможно. А разве в анкете я не упоминала своего огромного питона на передержке?

— Что за сюрпризы, Зина?! — при звуке моего нелюбимого имени я снова морщусь. Вова делает ещё один шаг ко мне, практически утыкаясь нос в нос. — Так дела не делаются. Я же предупреждал, что должен все знать. И чуть не спалился перед твоим отцом, когда он мне эту банку всучил! Брр.

Его перетряхивает, будто те самые мыши были не в банке, а бегали по нему.

— Ну прости, ладно? Больше никаких живностей, клянусь, — поднимаю руку, как бравый пионер, коим быть априори не могла. Дожидаюсь расслабленно опущенных плеч и добавляю. — Только в виде еды.

— Еда это хорошо, — тут же расплывается в улыбке НеКобейн. — Отличный бонус к работе!

Он вытягивает руки над головой и смачно потягивается. Словно разминается перед предстоящей физической нагрузкой. Татуированный живот вновь оголяется, и я мельком кидаю на него заинтересованный взгляд. Дракон там что ли?

— Так может, возьмёшь часть оплаты натурой? — поднимаю взгляд к лицу голодающего и встречаюсь с самодовольной ухмылочкой, в стиле «знал, что не удержишься». — В смысле, едой? Там кабачков мама на целый полк привезла.

— Э, нет, хитрая заюшка, — я снова поджимаю губы от раздражающего обращения. — Леопардик, бегемотик, рысь? — видя мою реакцию накидывает варианты Вова. — Ладно, Ида, — сдается он. — Я натурой не беру, за кого ты меня принимаешь? — театрально прижимает руки к груди мой псевдо‑парень. — Особенно кабачками! Трунь!

Его палец в очередной раз щелкает мне по носу, а по рукам тут же бегут мурашки. Ну что я за недолюбленное создание? От такого простого контакта вся электризуюсь. Хотя более не интимного жеста и придумать нельзя! Но дурацкая смущенная улыбочка сама расползается на лице.

— Дети, ну вы чего там застряли? — разносится по коридору папин голос, приближая шаги.

Вова реагирует мгновенно, кладет руки мне на талию, разворачивает к двери спиной. И губами впивается в губы.

Теперь мурашки расползаются вполне оправданно.

Сначала я чувствую только дискомфорт.

Жарко, тесно, весь воздух заменил терпкий запах эвкалипта, а мое личное пространство грубо скомкали и подожгли. В глаза лезет белобрысая челка, щеку жжет чужим дыханием.

Но потом из этого хаоса, непонимания и неудобства рождается что‑то новое. Формируется на губах мягким давлением, переходит на кончики пальцев ног щекочущим покалыванием. Звуки, которые так встревожили меня секунду назад, растворяются в грохоте собственного пульса. Глаза закрываются, следуя инстинкту, руки находят опору — надежные мужские плечи. Я привстаю на мысочки, чтобы немного унять странное покалывание в ногах, и чувствую, как руки на талии тяжелеют, сжимая меня сильнее.

Электрические импульсы, со скоростью распространения солнечных лучей, пробегают по коже, оставляя ковер из мурашек и влагу на затылке. Шум в ушах заменяет лирическую мелодию, которую пытается выстучать мое сердце на рёбрах. И я делаю самую большую глупость на приоткрываю губы, желая углубить начавший в моем теле апокалипсис поцелуй, чтобы уже в следующее мгновение быть жёстко спущенной на землю.

Вова отрывает меня от себя и фиксирует на расстоянии вытянутых рук. А руки у него длинные. Как Финский залив между моими фантазиями и реальностью.

— Ушел, расслабься, — смотрит поверх моей макушки на дверь позади.

Мозг настолько отчаянно пытается выбраться из заложников эмоционального хаоса, что категорически отказывается понимать, кто ушел и как это «расслабься». Стою, оглушенная произошедшим, вглядываюсь в собранное лицо напротив и никак не соберу себя из кусочков того, кем была «до» и кто я минуту спустя. Или прошла только пара секунд?

Делаю глубокий вдох, кислород, наконец, достигает мозга, и события выстраиваются в линеечку.

Папа. Точно. Напротив — актер, которого я наняла. А я — дурочка, позволившая себе лишнего. Чуть не позволившая.

— Больше так не делай, — сбрасываю руки моего ненастоящего парня с плеч и делаю ещё один шаг назад, увеличивая расстояние. Надуваю щеки, хмурюсь.

Сержусь на него, на себя, на ситуацию в целом, где меня явно обдурили.

— Раньше никто не жаловался, — нагло ухмыляется псевдо‑бойфренд, зачесывая длинную челку назад.

Отличное напоминание, что все это не по‑настоящему.

— Ты ко всем присасываешься насильно? — я картинно вытираю рот, показывая, насколько мне все это не понравилось.

Да, тактика первоклашек «притвориться, что дёрганье косичек мне не нравится» в действии. Но как ещё спасти свое достоинство?

— Экспромт работает лучше, чем запланированное действие, — пожимает плечами нахал. — Проверено.

— Это было лишнее, — все ещё негодую я. Может даже слишком. Насколько жалко это выглядит со стороны?

— Напомню, что твой отец подловил меня на чертовых мышах, а теперь у него никаких сомнений.

Ну да, засвидетельствовал, так сказать, глубину наших чувств.

— И во сколько мне обойдется эта доп услуга? — не удерживаюсь от укола.

Взгляд парня становится острее, но на лице расцветает самая лёгкая из улыбочек в его арсенале.

— За счёт заведения, — привычным уже жестом щелкает меня по носу, хотя и без привычного комментирования, и, огибая меня, направляется к двери. — Кстати, с языком обошлось бы не дёшево.

Козел.

Пунцовая возвращаюсь на кухню следом за Вовой. Конечно, он понял, что я растеклась лужицей от его «экспромта». И что хотела большего. Явно пытался сгладить ситуацию, чтобы я не чувствовала себя последней идиоткой, но своим отвратительным намеком на наши товарно‑денежные отношения я все испортила. Ещё б деньги в трусы ему запихивать стала — вообще можно из города мотать.

Стыдоба.

Вот это у меня недосекс. Правильно Ангелинка говорит: женщина в долгом простое хуже не стерилизованной кошки в сезон. Всплеск гормонов, неконтролируемая агрессия, мерещатся всякие Курты Кобейны и их взаимные поцелуи.

— О, наконец‑то, — радостно хлопает себя по коленям папа, как только мы неловкой процессией входим на кухню. Я неловко, Вова — максимально непринужденно.

Профи, что тут скажешь. А мои щеки до сих пор горят, даже взглянуть на него — выше моих сил.

— Ну что, по стопарику за знакомство? Зин, доставай рюмки.

Лихой жест рукой вызывает привычную улыбку. Папа обожает проводить дегустации своих напитков. Интересно, что в арсенале сегодня? С тех пор, как любимый и единственный зять подарил ему самогонный аппарат, все жители деревни стали невольными подопытными. Сам папа не особый любитель опустошать бутылку, это так, скорее хобби для измученной полевыми работами души. Но, как и всё, за что он берется — делает с размахом.

— Володь, садись, садись, — зазывает поближе к себе отец, откупоривая литрушечку. — Ты же будешь?

— Вова, пап, — поправляю я, звеня рюмками.

— Да ничего, можно и Володя, — бодро соглашается мой псевдо‑бойфренд. — Я буду! — с энтузиазмом соглашается Вова, за что удостаивается цепким маминым взглядом, которая подозрительно притихла.

Тут заведомо проигрышная ситуация: чересчур радостно отреагируешь — алкоголик, откажешься пить — не уважил.

— Своя, — нежно гладит бутылку перед собой папа. — Понюхай, понюхай! На чем настаивал, как думаешь?

— Пап, давай без твоих ребусов, — прошу я, садясь напротив, окунаю пакетик чая в кипяток.

Но Вову уже не спасти. Ему протягивают полную рюмку, и с глазами пятилетнего мальчишки, получившего на день рождения радиоуправляемый вертолет, наблюдают, как он принюхивается, а потом опрокидывает всё залпом.

— Сто…й — не успеваю я предупредить, что там не сорокоградусная водичка и к такому пищевод надо подготовить.

Вова закрывает глаза, втягивает воздух на полную ширину лёгких и отчаянно выдыхает, мужественно не произнося ни звука. Не хватает только занюхать рукавом для полноты картины. Я тут же хватаю со стола сало и пихаю ему в рот. Давай, давай, жуй, не надо на меня таращиться! Сейчас полегчает.

Реанимированный пациент с красными глазами, полными растерянности и ужаса, смотрит на меня, дожевывая копчёный свиной бочок и покашливая между делом. Возможно, проклинает. Но я же предупреждала! Об этом так точно было в дурацкой бумажке, что он заставил заполнять. Вот к чему эта показушная бравада была?

— Пшеница? — охрипшим голосом спрашивает Вова, переводя взгляд на отца, с которого писали чеширского кота.

— Картофельные! Очистки! — даже подпрыгивает на месте отец, хлопая в ладоши. — Никто не догадался! Никто, ха!

Лицо Вовы в этот момент сменяет несколько оттенков, разгоняясь от цвета яичной скорлупы до глубоко серого с зеленоватым отливом. Я начинаю подозревать, что папино творение в его желудке задержится не долго. Рука парня тянется к тарелке посреди стола, выхватывает очередной кусочек сала и закидывает в рот.

— Мощная вещь, — хрипит он, прожевав.

— А самое интересное, — с энтузиазмом начинает отец, наклоняясь ближе к благодарному слушателю, приканчивающему запас сала на столе. — Процесс! Это самое, в картошке‑то сахара нет, значит, и дрожжи ее есть не будут, — с видом великого хитреца вещает папа. — А зима холодная нынче была, прошлогодний урожай померз в подвале весь. А что происходит с картошкой, если ее переморозить?

Вова дважды мигает, выдавая свою малую осведомленность о корнеплодах с потрохами. Лицо становится настолько беспомощным, словно только что он очнулся от многолетней комы, а его просят назвать номер своего пенсионного удостоверения.

— Она становится сладкой, — подсказываю я.

— Точно, Зинок! — все так же радостно подхватывает папа, которому развязали руки и язык.

Кстати, что странно. Обычно мама быстро пресекает эти его бесконечные рассказы о жизни дрожжей и процессе дистилляции, а тут ни слова. Сидит, попивает чаёк, поглядывает на Вову. И молчит. Чем и пугает.

— Так вот, а жмых, который остался, мы свиньям на прикормку раскидали.

Пока я пытаюсь разгадать мамин хитроумный замысел и не поддаться панике, папа успел перейти к свиньям. Чудесно.

— Такие хари отожрали, во! — демонстрирует он. — Но нам же и на руку, да, Володь, вон сальце какое вышло, нажористое!

Господь всемогущий. Если бы это был настоящий парень, а не фиктивный, я бы уже пробила головой стол, а он собой входную дверь. Самогонка на картофельных очистках, свиньи на картофельных очистках. Теперь и Вова на картофельных очистках. И кажется, это его предел.

— Я отлучусь, — он улыбается, даже не смотря на испарину, покрывшую его лоб, встаёт и выходит из кухни.

Слышится щелчок выключателя, хлопок двери ванной, журчание воды в кране и подозрительно слившиеся с ней утробные звуки.

Я ещё на мышах поняла, что кулинарию Прудов ему не осилить. Ну подумаешь картофельные очистки. Перемороженные. Из того же погреба, что мыши. Это он ещё не добрался до колбасы из бобров!

— Мне кажется, — наконец, подаёт голос мама. — Мальчику пора. Мы устали с дороги, завтра рано вставать. Знакомство удалось.

Папа кивает, опрокидывая в себя рюмку огненной жидкости собственного производства и не стесняясь, занюхивает воротником.

— Ух, хороша!

— Вы останетесь на ночь? — не без удивления спрашиваю я. Обычно их визиты — два часа бесконечных тычков и упрёков, отполированных шантажом и манипуляцией, и пока‑пока, спасибо за еду, встретимся через месяц. Хотя да, чего я удивляюсь, на сегодня план не выполнен, нужны дополнительные сутки. Блин.

— Папа выпил, куда мы теперь поедем, — смотря с укоризной, говорит мама. — За знакомство, — объясняет, что в этом виновата я. — Твоя подружка же уехала, мы можем занять ее комнату?

— Я вам в своей постелю, — понимая, что так просто все это не закончится и, смиряясь с неизбежным, говорю я.

— А завтра пусть мальчик твой на обед приходит, приготовим с тобой нормальный стол, посидим, как люди, — ещё один камень в мой огород. Так тонко, но точечно умеет только она.

— Он завтра не сможет, у него работа.

— Не смеши, — отмахивается она. — Если серьезно к тебе относится, отложит свою «работу», — теперь она и на Вову перекинулась, принизить значимость того, что она не понимает — тоже ее фишка.

— У него срочный заказ! — на ходу подумываю я.

— Вот и посмотрим, что для него важнее, — не хватает очков в роговой оправе, из‑под которых мамин взгляд выглядел бы ещё весомее.

— Я спрошу, — хватаюсь за спасительный круг последней надежды, что маму удовлетворит его отказ.

— Ну что, между первой и второй, как говорится! — врывается в кухню явно посвежевший Вова. Он что там, втихаря Мезима наглотался?

— Вов, родители устали, — начинаю я.

— Зина говорит у тебя завтра работа срочная, а мы хотели собраться, посидеть по‑семейному, не спеша, — прерывает меня мама, широко улыбаясь моему псевдо‑парню. — А я ей говорю, он наверняка сможет передвинуть планы, чтобы познакомиться с будущей родней поближе!

Она произносит это все лёгким шутливым тоном, но обмануть Вову, как и любого присутствующего здесь, ей не удается. Это ничем не прикрытая манипуляция.

Он смотрит на нее, кидает взгляд на меня, я едва заметно качаю головой и очень заметно выпучиваю глаза, пытаясь передать мое «ни за что». Но телепат из меня никакущий, мама очень хороша, а Вова тот ещё меркантильный жук, и вместо ожидаемого «я не смогу», НеКобейн говорит:

— Без проблем!

Ну всё, придется продавать почку.

— Я тебя провожу, — кладу руки на грудь мерзавца и с силой его выталкиваю из кухни в коридор.

Труда это не составляет, он худощавый и не сопротивляется.

С родителями попрощался, от стопочки на посошок отказался, на предложение взять с собой сальце снова позеленел лицом, можно уводить псевдо‑бойфренда на приватный разговор.

Надеваю кеды, выталкиваю жиголо на лестничную клетку и захлопываю за нами дверь.

— Ты совсем что ли?! — гневно шиплю, подталкивая его к лифту.

— Да, прости, переоценил свои силы, надо было отказаться, — слегка морщась, говорит Вова.

— Конечно, надо было!!! — мой голос звенит напряжением, отбиваясь от стен парадной. Оборачиваюсь на дверь квартиры, вряд ли родители там уши греют, но лучше перестраховаться.

Дверцы лифта со скрипом разъезжаются, мы входим, нажимаем кнопку первого этажа и ждём закрытия дверей, чтобы продолжить. В тусклом освещении мерцающей лампочки лицо Вовы выглядит совсем болезненно. Без улыбочки и напускного радушия это совсем другой человек. Хотя по‑прежнему Курт Кобейн.

— И что теперь делать? — нервно спрашиваю я. Больше у самой себя, он‑то понятно, что скажет: стандартная такса, и я снова сожру все сало в твоём доме. Не благодари.

— Активированный уголь, наверное, надо купить? — сгибается пополам и упирает руки в колени. — Или что там лучше? — поднимает на меня взгляд.

— Да при чем тут уголь! — всплескиваю руками. — Что мне завтра делать?! Ты придумаешь какую‑нибудь гениальную отмазку? У тебя есть ход конем?

Лифт дёргается и останавливается, Вова распрямляется и смотрит на меня с непониманием.

— Я приду.

Теперь с непониманием смотрю на него я. Дверцы разъезжаются, он выходит первым, я за ним.

— Ты не понял, у меня больше нет денег. Ты, знаешь ли, удовольствие не дешевое, — иду за ним, пытаясь поспеть за широким шагом.

Он толкает входную дверь, и в глаза тут же бьёт солнечный свет. Останавливаемся на крыльце, встречаемся взглядами. Зелёный луг выдает раздражение человека напротив. Но тут мы можем посоревноваться.

— Я же сказал, что всегда довожу дело до конца, — с расстановкой говорит псевдо‑бойфренд. — Я оказываю комплексную услугу и не беру почасовую оплату. Ты меня с кем‑то путаешь.

Его лицо едва заметно искривляется от сдерживаемых эмоций, а я снова заливаюсь густой краской. Опять ляпнула и не подумала, мы же мало говорили о сроках и условиях… или я просто пропустила эту часть, пока пялилась на эти его красивые глаза.

— Хорошо. Хорошо, — машу головой, как идиотка. И что тут добавишь? — Тогда завтра я напишу во сколько?

— Ага, — отрешённо соглашается Вова. Вытягивает из кармана солнечные очки и закрывает единственный источник цвета в образе. Закатывает рукава, являя татуировки, и спускается с крыльца.

Я наблюдаю за его расслабленной походкой и провожаю спину, пока она не скрывается за поворотом. Прислоняюсь к металлической двери парадной и несколько раз бьюсь об нее головой. Фантастический кретинизм. Просто вышка.

Когда поднимаюсь в квартиру, мама уже вовсю хозяйничает. Стол на кухне убран, папа сослан в ванную, она роется в шкафу в коридоре.

— Где у тебя постельное белье? Какой бардак, Зина, ничего не найти. Пакеты какие‑то… — вытаскивает наружу Ангелинкины вещи.

— Это соседки, мам, я свое в комнате держу, — отбираю у нее вещи Гели и запихиваю обратно. У той реально везде бардак, но это от того, что она, та ещё хламовница, ничего не выкидывает. С ее запасом одежды можно одеть с ног до головы все Пруды. Были бы самыми модными.

— Завтра с утра встанем пораньше, сходим в магазин кое‑что докупить, нарежем пару салатиков, — объявляет мама, пока я иду в комнату. — Я там утку мороженную привезла, надо достать ее из холодильника, чтоб к утру разморозилась. Жаркое поставим на горячее, — идёт за мной, расписывая банкетное меню. — Колбаски нарежем, грибочки откроем. Ну и хватит. Есть тут где приличный торт купить?

— Мы пирожные не съели, может их… — напоминаю, что к ним так и не притронулись за чаем. А я в дорогущей кондитерской их покупала, хотела удивить.

— Ну какие пирожные, нужен торт! — отрезает мама.

Я молча достаю чистое постельное и перестилаю кровать. Мама продолжает стоять над душой. Боже, быстрей бы пережить завтра.

Мамино «надо лечь пораньше, устали в дороге» перетекает в очередные два часа нравоучений и планирования завтрашнего дня. Тему «Вовы» она обтекаемо не касается, что меня по‑прежнему настораживает. Когда родители, наконец, отправляются спать, я выдыхаю. Завариваю дико крепкий чай, достаю злополучные пирожные, и в гордом одиночестве, тишине и темноте, разрезаемой лишь светом экрана телефона, уничтожаю свидетельство своего очередного провала. Вкусно. И горько. Маму никогда ничего не удовлетворит.

Прикончив две кружки чая, две карамельные корзиночки и один эклер, я решаюсь написать Вове.

Надо начать с извинений, но трусливое нутро, желающее сохранить лицо, пишет:

«Должна предупредить, завтра будет колбаса из бобра. Подготовься».

Наливаю очередную кружку уже остывшего кипятка и кидаю туда новый пакетик чая. Рука так и тянется прикончить очередной эклер, пока жду ответа. Я не обжора, но заедать стресс мне привычнее, чем пускать слезы или заливать горло.

Экран мигает входящим сообщением, и я нервно вытираю руки о платье, прежде чем прочитать.

«Здесь углем не спастись. Возьму плату за лекарства».

Справедливый укол.

«Можешь её не есть, никто не обидится. Я просто предупредила».

В: «Что родители думают обо мне, сказали?»

«Мы о тебе не говорили».

В: «Странно».

«Мои родители вообще странные, если ты не заметил. Как твой желудок?»

В: «Я попытался убедить его, что речь о картофельных очистках не шла. Помогло временно, ровно от туалета до кухни и вниз до крыльца».

«Ты отлично справился сегодня, серьезно. Я оплачу затраты на лекарства».

Ответа долго не приходит. Я убираю со стола, мою кружку, укладываюсь на диван Ангелинки. Я единственный человек, кому она разрешает касаться своих вещей, так что надеюсь, не обидится, что я заняла ее священное убежище.

Закрываю глаза, особо не надеясь на скорый сон, учитывая насыщенный событиями день, но практически сразу уплываю. Сквозь пелену поверхностных сновидений слышу вибрацию входящего сообщения, открываю один глаз и разблокирую экран.

В сообщении прикреплен чек на 115,80 руб. Три пачки активированного угля взял, ты посмотри.

Какой предусмотрительный.

Разглаживаю платье по бёдрам и смотрю на себя в зеркало. Не знаю, как это маме удается, но всего за один день в ее присутствии все мои детские комплексы вернулись.

Волосы слишком рыжие. Ноги слишком короткие. Кожа слишком бледная. Картошку нужно резать крупнее, а помидоры мельче. Иногда мне кажется, что сейчас она скажет, что и дышу я неправильно. И как бы я ни старалась, ничего не меняется, она никогда не разжимает плотно сжатых губ, не смотрит на меня с гордостью, не хвалит.

Галке тоже достается. Но сестра, в отличие от меня, умеет не принимать это близко к сердцу и быть себе на уме. Она вся в отца. Лёгкая и жизнерадостная. Любит болтать, громко смеяться, широко обнажив зубы, и себя. Быстро выскочила замуж, буквально услышав последний школьный звонок, тут же родила первого, потом, не откладывая надолго, второго, и вот уже третий на подходе. Об образовании даже не думала, в город не стремилась, ни разу не жаловалась на свою участь.

А мне всегда хотелось большего. Хотелось, чтоб как фильме: я привлекательна, он чертовски привлекателен. Оба успешны и амбициозны, строим карьеру, берём ипотеку. И вот, докатилась: наняла парня за последние деньги.

Ещё раз окидываю свое бледное отражение в зеркале, беру резинку для волос с комода и закрепляю конец косы. Думала, за столько лет забуду, как ее, ненавистную, плести, но мышечная память все сделала за меня. Надеюсь, теперь мама избавит меня от одного из нравоучений.

В дверь раздается звонок. Я нервно выдыхаю и сжимаю пальцы в замок перед собой, чтобы немного успокоиться. Вчера все прошло вполне неплохо, почему сегодня что‑то должно измениться?

Выскакиваю из комнаты до того, как кто‑то из родителей пойдет открывать, и подлетаю к двери. Поворачиваю замок, дергаю ручку. На пороге стоит образец идеального парня.

С широкой улыбкой, цветами в руках, с ног до головы упакованный в чёрное, как и вчера. Я невольно улыбаюсь в ответ, хотя знаю, что его улыбка — ненастоящая.

— Ты забыл, — тихо говорю я и касаюсь своего носа в месте, где у него торчит серьга.

— А, черт, — суетится он. Впихивает мне в руки букет и быстро снимает пирсинг, укладывая серёжку в задний карман.

Как раз вовремя, потому что в этот момент из кухни выплывает мама, из комнаты — папа, и начинается галдеж.

Вова рассыпается в приветствиях и комплиментах. Дарит маме цветы, пожимает отцу руку и прижимает меня к себе. Я чуть не подскакиваю от неожиданности, но он крепко удерживает меня возле себя, забрасывая руку на мое плечо.

— Так вкусно пахнет! — тянет он. — Запах чуть ли не до первого этажа.

Подхалим. Но это работает. Мамины вечно поджатые губы немного расслабляются.

— Давайте сразу к столу! — приглашает она.

— Я только вымою руки, — тянет меня за собой Вова.

Мы закрываемся в ванной, включаем кран на полную.

— Ну, что мне ждать сегодня? — мгновенно стирая с лица радушную улыбочку, спрашивает он.

— Думаю по классике: расспросы, детские истории, еда.

— И бобёр, — кривит он лицо.

— Я уговорила колбасу не доставать. Только привычные продукты.

— Хорошо, ладно, — расслабляет плечи мой псевдо‑бойфренд, опирается на край раковины локтями и подставляет ладони под струю воды. — Они что‑нибудь говорили обо мне? Или все так же, тишина?

— Тишина.

— Как думаешь, почему? — кидает на меня быстрый взгляд.

— У нас вообще не принято говорить по душам, — шепчу я. — Ну парень и парень. А! Мама сказала, что такие, как ты, таких, как я, замуж не берут. Но это ещё до того, как ты ушел вчера.

— Понятно, — отряхивает от воды руки, закручивает вентиль с водой. — Значит, будет прощупывать. Как мы познакомились, помнишь?

— На сайте знакомств, — киваю я, вспоминая подготовленную легенду.

— Мо‑ло‑дец, — треплет меня по макушке. — Остальное предоставь мне. Главное, чтоб обошлось без бобров, а то чет я… — прикладывает руку к животу, изображая на лице муки.

— Не волнуйся, — слабо улыбаюсь я.

Ещё бы самой последовать этому гениальному совету.

Мы выходим из ванной, Вова тут же сплетает наши пальцы на руках. Я снова дергаюсь с непривычки.

— Что ты нервная такая, — опускается до горячего шепота на ухо он.

А я и сама понимаю, что выгляжу, как дикая. Но настолько я отвыкла от чужих касаний и вот этого разворачивающегося урагана в грудной клетке при малейшем контакте, что веду себя, как шуганная.

— Расслабься, — потряхивает моей рукой в воздухе Вова. Но я настолько деревянная, что просто не в состоянии. Выходит только нацепить улыбку на лицо и слабо кивнуть.

Почему‑то сегодня я волнуюсь сильнее, чем вчера. Может оттого, что вчера мы обошлись без физического контакта.

Почти.

Позор накрывает волной воспоминаний, и я снова краснею.

— М‑м‑м, какой пир! — восклицает Вова, как только мы входим на кухню. — Видна рука мастера, — отвешивает маме комплимент, подводит меня к столу, помогает сесть, садится сам.

— Наверняка не часто ешь домашнее, так что запасайся впрок. Зина‑то не готовит, — с улыбкой на лице топит меня собственная мать.

Я плотнее сжимаю зубы. Я ведь готовлю, готовлю! Вот как она думает, я здесь столько лет выживаю, если так и не научилась?

— Ну что ты сидишь, — обращается ко мне мама. — Наложи мужчине салат.

Как будто он без меня не справится. Да этот обжора уже тянет ручонки к бутербродам и один скрывается в нем за два укуса. Вот это суперсила. Наверное, у него отменный метаболизм, раз его аппетит никак не сказывается на худощавом телосложении.

Пару минут мы проводим в тишине, набивая тарелки едой, Вова не прекращает работать челюстью и изредка вставлять, как все прекрасно и вкусно.

— Сегодня без дегустации? — спрашивает он у отца.

Тот заметно оживляется от любимой темы, но даже рта раскрыть не успевает, как влезает мама.

— Нам сегодня ехать обратно, так что обойдёмся чаем. А ты водишь машину, Вова?

— Нет. Я предпочитаю на своих двоих, люблю долгие прогулки, — он кидает на меня многозначный взгляд и мягко сжимает руку на столе.

Господи, до чего он хорош. Жаль, что только за деньги.

— Зина тоже отказалась учиться, хотя сколько раз мы говорили: возьмешь машину подержанную, сможешь к нам хоть каждые выходные наведываться, — вот поэтому и не захотела. — Хоть ты трактор ей дари, вот что‑что, а с ним она обращаться умеет! — тычет в мою сторону вилкой с наколотой колбасой мама и смеётся.

— А то! Моя школа, — поддакивает папа.

— Какой необычный навык, — пытается подобрать слова поддержки Вова, хотя я буквально вижу, как у него трясутся щеки от желания меня подколоть. Но отыгрывает идеального парня по полной.

— Девушки из деревни вообще многому обучены, — продолжает мама. — Она рассказывала, как в детстве обожала доить коз?

— Серьезно? — оборачивается на меня Вова с едва сдерживаемой улыбкой.

Забавно ему. Это мама ещё не дошла до воспоминаний о компостной яме, в которой я пряталась от Гали… Вряд ли он впечатлится. Рассказывать унизительные истории из жизни своих детей должны запретить на законодательном уровне. Хорошо, что это фиктивный парень, ни один настоящий такого не выдержит.

— Да! Ручки маленькие, как раз под козочку! — активно жестикулирует мама, не желая прерывать поток своих воспоминаний. Или делает это специально. — А выросла, уже на коров перешла. Прямо из‑под коровы могла хлебнуть, помню. Обожала парное молочко. Говорю ей, сначала процедить надо, мало ли та хвостом намахала, может и навоз, всякое бывает, хоть и моешь ту перед каждой дойкой…

Сбоку раздается покашливание, я снова оборачиваюсь на Вову и вижу, как он давится. От смеха? Не похоже. Лицо серое, глаза слезятся. Салат не пошел или так живо навоз представил?

Впечатлительный, блин.

Похлопываю его по спине, чтобы откашлялся, он кидает странный взгляд на мои руки. Да, я доила коров и горжусь этим. И коз. И как‑то хотела подоить петуха, потому что думала, что он мне птичье молоко даст. Мелкая была, вдохновилась конфетами, которые в школе девочка на день рождения раздавала.

— Ой, а их с Галей любимая игра в детстве была — прятки, — преувеличенно громко смеётся мама, продолжая аттракцион унижений. Вот и дошли до компостной ямы.

Крепись, Вова, дальше будет ад.

Добро пожаловать на аттракцион унижений имени меня. Тут вас ждёт колесо обозрения с видом на грязный курятник, яму с компостом и окно Димчика, с которым мы в детстве сидели рядом на горшках.

Да, мама не забыла и про него. Вспомнила все: и как мы, голые двухлетки, бегали по полю, и как он мой портфель утопил в речке, и даже как нас застукали целующимися в погребе его родители. С тех пор наши семьи и решили, что мы непременно поженимся. А я тогда втихаря отведала маминого вина, справедливо решив, что в четырнадцать уже вполне взрослая, а потом затащила сопротивляющегося Димку в погреб, чтоб научить его целоваться. Сама‑то опытная, столько помидоров извела!

Нам обоим искренне не понравилось, от него пахло луком, а я так сильно вцепилась в его шею, что оставила ярко‑красные полумесяцы от ногтей. Но он, после этого, почему‑то решил, что я в него без памяти влюблена, и что хуже всего, так же решили наши родители, справедливо рассудив, что в кривозубого Димку не влюбиться невозможно.

— Кстати, он недавно машину купил, — многозначительно поглядывая на меня, говорит мама. — Такая белая, красивая. Новую взял!

— Ммм, молодец, — кисло улыбаюсь я. — Может чай? — пытаюсь переключить внимание присутствующих на более нейтральную тему и, чего уж там, приблизить финал этой адской встречи.

— Рано ещё! — обрывает мою инициативу мама. — Какой марки там, Юр?

— Нива, — не прекращая жевать, говорит отец.

— Высокая такая, по нашему бездорожью самое то! Теперь развозит ихнюю молочку на продажу, зажили, как белые люди!

— Так вы тоже могли бы, — зачем‑то вставляю я. Хотя правильнее было бы притвориться полной дурой с временной глухотой.

Мои с молочкой не возятся, у них с Григорьевыми дружеский пакт, распределяющий кто, что реализует. Но могли бы яйца свои развозить, овощи, расширить клиентуру до тех, кто к нам приехать не может. Димка‑то не совсем лопух вырос, идёт в ногу со временем.

Мама тут же всплескивает руками. Я готовлюсь к пропитанной едким порицанием речи.

— Да кто ж на это время тратить будет? Отец твой? Ему некогда. Пашка — тому есть, чем заняться, двое троглодитов на шее, третий на подходе.

Вот как она о собственных внуках. Хотя не удивлюсь, если сама Галка их так и называет, пеняя мужа, что он настрогал. У них весьма своеобразная любовь.

Повисает недолгая тишина. Я перевожу взгляд на притихшего Вову и наблюдаю, как он запихивает в себя новую порцию картошки с мясом и с аппетитом жуёт. Ничего человека не может сбить с пути набивания желудка. Немного притормозил процесс рассказ о навозе, но мой псевдо‑парень быстро оправился. Сегодня обошлось даже без капитуляции в ванную и маскировки водой.

Впервые за этот странный обед мне тоже захотелось есть. Я протягиваю руку к бутербродам, хватаю один и откусываю.

— Кстати, — выбирает самый неподходящий момент, чтобы снова заговорить мама. — Дима о тебе спрашивал. Интересовался, когда ты приедешь, как у тебя дела. Они, кстати, погреб оборудовали…

Я давлюсь непрожеванным бутербродом и некрасиво кашляю, исторгая из себя куски батона.

— Зина! — возмущается мама, очевидно, неприличию этого действия за столом.

Вова реагирует мгновенно: откладывает вилку (а я думала, он с ней уже сросся) и стучит меня по спине. В руку тут же вкладывается стакан с водой, я утираю слезы и медленно пью.

Господи, она меня добьет сегодня.

— Ты в порядке? — заботливо спрашивает самый ненастоящий парень в мире. Приобнимает меня и придвигает свой стул ближе ровно настолько, что мы соприкасаемся плечами и ногами. Мне сразу становится жарко.

Но спокойнее.

Этот простой жест словно укрывает меня от маминых провокаций. Так вот, что значит реально иметь крепкую стену, надёжное плечо. Гораздо проще справляться с несправедливыми словами, когда есть кто‑то на твоей стороне. Даже если ты ему платишь.

Я поворачиваю голову к Вове и одариваю его благодарной улыбкой. Его лицо совсем близко, настолько, что мне хорошо видна его темная радужка, окольцовывающая яркой зеленью зрачок, едва заметные конопушки на переносице и прокол от серьги в носу. Я любуюсь им. Незнакомое тепло разливается по телу, согревая вечно холодные руки. Поддаваясь порыву, я укладываю голову ему на плечо. Он ничем не выдает, что удивлен или недоволен, напротив, прижимается щекой к моей макушке, бессловно поддерживая. Настоящий профессионал! А я просто наслаждаюсь моментом, он скоро закончится, а мне хочется немного пофантазировать о том, чего никогда не будет.

Хотя, что это я? Будет, конечно! Просто с кем‑то другим. Возможно, не таким колючим.

— Так вот Дима… — снова возвращается к теме мама, нарочно отводя взгляд от нашей идеалистической картины и принимаясь кромсать мясо на тарелке ножом..

— Упустил свой шанс, — влезает в разговор Вова. — Надо было на том горшке еще Зину кольцевать, — эй, а он, оказывается, все слушал! — Такой лузер, — добавляет шепотом, словно мне на ухо, но так, что все слышат. — Сделаешь чай, заюш?

И настолько я поражена его рыцарским выпадом, что готова простить очередное сравнение с мохнатой зверюгой.

Мама замолкает, я встаю, чтобы поставить чайник. Атмосфера как‑то резко меняется, словно сильно надутый шарик выпустили из рук и пустили в небо. Он кружит над головой ярким пятном, мечется, выпуская воздух, и наконец, опадает к ногам цветной лужицей. Я радостно улыбаюсь, папа берется рассказывать про свой любимый перегонный аппарат, чайник кипит.

Даже солнце будто заглядывает в окно, освещая кухню.

Чаепитие долго не продляется, мама довольно быстро сворачивается и гонит папу собирать вещи. Они удаляются в комнату, я шумно выдыхаю и укладываюсь головой на стол.

— Господи, наконец‑то, — шепчу я столешнице.

— Не расслабляйся, они ещё не вышли за порог, — учит меня своим премудростям Вова.

Я выпрямляюсь, провожу ладонями по лицу, уводя выбившиеся из прически пряди назад, и встаю. Он прав. Нельзя проколоться сейчас. Финишная прямая, финишная прямая!

Убираю оставшиеся продукты в холодильник, под жадный сопровождающий их взгляд Вовы, отношу посуду в раковину. В коридоре слышится возня. Я делаю глубокий вдох‑выдох и поворачиваюсь, чтобы пойти проводить родителей.

Передо мной материализуется Курт Кобейн.

— А теперь финалочка, — шепчет он.

Делает шаг ко мне, прижимается своими бедрами к моим, вызывая мгновенное оцепенение, медленно поднимает руку вверх и говорит:

— Я все равно люблю тебя, — заправляет очередную выбившуюся из косы прядь волос мне за ухо.

Я застываю, как кролик перед удавом. Все тело каменеет, тяжелея на добрый центнер. Сердце снова разгоняется, сопротивляясь стоп‑сигналам мозга. Я же помню, что все не взаправду, но попробуй ты объясни это скакнувшему пульсу и замершим лёгким, отказывающимся качать воздух.

Мягкие пальцы проходятся по уху, скользят по щеке и останавливаются по подбородке. Я интуитивно приоткрываю рот и кидаю взгляд на губы парня напротив. Он снова сделает это сейчас, да? Ох, ожидание хуже неизвестности!

Поднимаю глаза на зелёные лужайки и встречаюсь с насмешливым взглядом, мгновенно отрезвляющим мозг. Вова подмигивает мне и дёргает бровью чуть вверх, уводя взгляд вбок. Я смотрю влево от него и натыкаюсь на родителей. Смущённо поджимаю губы и выбираюсь из плена гениального актера.

Финалочка удалась.

Папа не скрывает улыбки, мама выразительно изгибает брови. Они явно все слышали.

— Вова, помоги, пожалуйста, пакет с банками отнести до машины.

Мой псевдо‑парень с энтузиазмом откликается на мамину просьбу, подхватывая два пакета со стеклянной тарой из‑под уже съеденных заготовок, и выходит за папой из квартиры.

Мама немного притормаживает, надевая лёгкие туфли, выпрямляется и пронзительно смотрит на меня. Я готовлюсь к новому уколу, мысленно подсобираясь внутри.

— Хороший мальчик, живите на здоровье, — миролюбиво говорит она, совершенно выбивая меня из равновесия.

Я открываю рот и, как рыба, хватаю воздух. Здесь должен быть подвох.

— Ты на меня не обижайся, что я так…, — она смотрит прямо, не отводя взгляд, как и всегда, когда хочет вбить в меня какую‑то истину. — Но лучше отвадить его сейчас, чем когда все зайдет слишком далеко. Это на первых порах разница в вашем менталитете не чувствуется, а потом начнет проступать. Но раз уж все так… и он настроен серьезно… — вздыхает и берется за сумку. — Приезжайте вместе в конце месяца, как раз яблочный спас, твоему мальчику понравится. И корми его нормально, Зин, смотреть на него больно.

— Хо‑ро‑шо, — все еще не веря услышанному, говорю я. Это что же… первое мамино одобрение? Все получилось? Теперь я официально признана взрослой, а значит равной и отныне все будет по‑другому?

— И причешись нормально, дочь, стыдно людям показываться.

А, нет. Акция единовременная.

— Хорошей дороги, — пожимает руку отцу Вова. — Было приятно познакомиться, — одаривает маму вышколенной улыбкой.

Родители забираются в машину, папа заводит двигатель, и наш старенький Fiat, который старше меня на пятёрочку лет, двигается с места. Вова крепко прижимает меня к себе, продолжая махать моей семье, пока машина не скрывается за поворотом.

Занавес падает, актеры расходятся.

Вова отстраняется, отпускает с лица выражение «идеального парня» и тут же закатывает рукава.

— Чешется, блин, — растирает ладонями расписанную чернилам кожу. — Чертова синтетика, ещё и жара, как назло.

Он прихватывает джемпер на затылке и одним ловким движением стягивает с себя. Тяжёлая ткань цепляет футболку снизу, и та задирается, показывая совершенно впалый живот (и это после такого обеда!), украшенный разноцветным рисунком. Всё‑таки это дракон. Однозначно. И хвост так многозначительно скрывается за поясом брюк…

Вова расправляет темную ткань по телу, закрывая мне обзор, и повязывает джемпер вокруг бедер. Я, наконец, отмираю.

— У меня там еды куча, — жалко говорю я, махая рукой в сторону парадной. — Заберёшь часть?

Заглядываю в яркие солнечные глаза с такой надеждой, словно он сейчас жениться на мне согласится. Просто у меня действительно еды много, он, судя по всему, весь гонорар в магазине спускает, а я ещё не извинилась за те свои слова… Странно будет отпустить его вот так.

— Ну ок, — пожимает плечами. — За еду я ещё не работал, — усмехается, следуя за мной.

— Ну фактически, я тебе все же заплатила. А это бонус! Как молоко на вредном производстве. Только у нас, деревенских, сало.

Мы заходим в лифт, расходимся в разные стороны кабины, насколько это возможно, и молчим. Как‑то тягостно.

— Мама благословила, кстати, — ищу тему.

— Пффф, я не сомневался, — разлохмачивает тщательно зализанную назад челку ладонью и отфыркивается от волос, падающих на глаза. Удивительное противоречие: и уложенные не нравятся, и что обзор закрывают тоже.

Тянется в задний карман, достает припрятанную серьгу и вставляет в нос.

— Теперь как человек, хотя бы, — говорит своему отражению напротив. — Красавчик.

Нарцисс.

Закатываю глаза и фыркаю. Не потому, что неправда, просто такое самомнение, наверно, очень тяжело таскать на плечах.

Заходим в квартиру, Вова уже привычным жестом в два движения скидывает обувь и сразу заворачивает на кухню, пока я вожусь со шнурками кроссовок.

К тому времени, как я к нему присоединяюсь, холодильник уже наполовину выгружен на стол, а красивый нос парня торчит в нем. Поразительная бесцеремонность.

— Может я… — подбираю слова. — Всё‑таки сама?

— Я просто помогаю тебе определиться, от чего я точно не откажусь — говорит он, не вынимая лица из холодильника. — И‑и‑и грибочки, — достает литровую банку и ставит на стол.

Выпрямляется, шумно захлопывает дверцу и озорно смотрит на меня, поигрывая бровями.

— Садись, — смеюсь я. — Сейчас упакую.

В верхнем ящике пенала нахожу пластиковые контейнеры, которые все время копятся и никуда особо не расходуются, выставляю их рядком на столе. Вова откидывается на стуле, забрасывая ноги на соседний.

— Уф‑ф‑ф, — потягивается он. — Это было… интересно.

— Ты молодец, — киваю я, загружая салат.

— У тебя прикольные предки. С тараканами, конечно…

— И мышами, — усмехаюсь я.

— Не напоминай, — он закрывает глаза ладонью, откидывает голову назад и громко хохочет. — Ты серьезно скормишь их тому монстру?

— Да нет, конечно! Как ты вообще это представляешь? — морщусь я. — Яша ест только породистых мышей, стерильных и жирненьких.

— Фу, мерзость, — кривит лицо мой уже не парень.

— Этих придется прикончить, — продолжаю я измываться. — Хотела как папа, лопатой…

— Фе, остановись, — Вову передергивает, и он вскакивает на ноги. — Страшная женщина! — подходит ко мне со спины, становится совсем близко.

Пальцы замирают на очередной крышке контейнера. Нос забивает сильный запах эвкалипта. Не самое подходящее время, знаю, но я гадаю: это его гель для душа, средство после бритья, одеколон? Слишком резкий по мне, но почему‑то тревожащий нервы.

Такой контакт‑не контакт длится всего пару секунд, потому что Вова, конечно, шел вовсе не ко мне, а к своему любимчику — холодильнику.

— А пива нет? — снова открывает дверцу и сует внутрь свой нос. — Надо залиться чем‑нибудь после мышей твоих.

— Папина бодяга, кажется, осталась, он не забрал.

— Та, которая на комбикорме? — снова морщится ненастоящий парень.

— На картофельных очистках.

— Господи, зачем напомнила, — кладет руку на живот и выпрямляется, поглаживая его. — Их же свиньи едят!

— Ну так после перегона же, а не до.

— Буэ, — изображает желудочный позыв Вова. Неженка, блин.

А так и не скажешь, сметал со стола все, что видел.

— Мне вот интересно, — прислоняется плечом к холодильнику и скрещивает руки на груди. — А как мы с тобой расстанемся?

— Что? — поворачиваюсь к нему, ловлю очередной насмешливый взгляд.

— Ну, для родителей. Когда и как это произойдет? Я тебе изменю? Ты мне? Не сойдёмся характерами? Из‑за чего там народ нынче расстается?

— Скорее всего, последнее, — возвращаюсь к контейнерам, загружаю бутерброды, прессуя их по два — Я ещё не придумала, будем смотреть по обстоятельствам.

— А ты при родителях всегда такая?

— Какая?

— Кроткая, — берется за кончик моей косы и слегка покачивает им в воздухе.

— Я не… я всегда такая, — возмущаюсь я.

— Да ну. Я видел тебя в кафе. Влетела вся такая рыжая фурия, волосы разлетаются, шипишь. Класс.

— Я не фурия! — возмущение растет, я с силой захлопываю последнюю крышку и для надёжности бью контейнером по столу.

— Да расслабься ты, — тянет за косу.

— Ай! — он что, мне там волосы выдирает?

Давление на голову ослабевает, и я понимаю, что он стянул с косы резинку. На периферии улавливаю, как Вова цепляет резинку на руку, но пошевелиться, обернуться, не могу. Не хочу. Впитываю момент.

Он приятно перебирает волосы пальцами, распуская их до конца, высвобождая от ненавистного плена прически. Раскидывает их по спине, закидывает через плечо вперёд. Я оборачиваюсь и непонимающе смотрю на него.

Зачем все это, для кого? Не понимаю.

— Во‑о‑от. Фурия!

Я смотрю на него, он на меня. Я выдерживаю секунду, он немного больше, судя по горячему следу на моей щеке. Возвращаю взгляд на стол, складываю контейнеры башенкой и снова оборачиваюсь к нему.

И застываю. То, что я ему сейчас скажу, явно не вызовет восторг. Уф.

— Во‑ва, — не отрываю глаз от его ноги. — Ты только не впадай в панику, — как можно спокойнее говорю я. Поднимаю взгляд и, глупо улыбаясь, выдаю. — У тебя возле ноги мышь.

— Что? — он понимает не сразу. Ещё несколько мгновений на его лице сохраняется надменно‑расслабленная улыбочка, а потом кровь резко отливает от головы, и он белеет.

Взгляд стреляет вниз, обнаруживает серую тварь.

— Мать твою! — орет он и взмахом ноги отшвыривает от себя грызуна.

Раздается глухой удар, писк, мышь быстро оправляется и начинает метаться по кухне. Тоже самое делает Вова. И вдобавок хватает стул, выставляя его перед собой. Серьезно? Ты им от мыши собрался защищаться?

— Не шевелись, — спокойно говорю я. Тянусь к подоконнику, стягиваю с него трехлитровую банку, которую родители не забрали, и аккуратно, не производя лишних телодвижений, передвигаюсь к мыши.

Та застыла возле ножки стола, явно чувствуя еду, и тоже не шевелится. В этом деле главное — ловкость рук, заявляю, как опытный специалист по отлову этих тварей. Я с ними семнадцать лет жизни прожила.

Сбрасываю со стола кусочек сала — они до него страсть охочие — и как только тварь на него набрасывается, я набрасываюсь на нее.

Банка закрывает ничего не понимающую мышь, я крепко держу банку.

— Подай там картонку, — прошу оцепеневшего Вову.

Он смотрит на меня квадратными глазами и очень медленно опускает стул. Замечаю его побелевшие костяшки и еле сдерживаю усмешку. Не выжил бы он у нас в Прудах. Слег с нервным срывом в первые же сутки.

— Картонка, — напоминаю я, указывая в сторону подоконника.

Он оборачивается, мечется в поисках картона. Да, признаю, там настоящая свалка. Единственный оплот хаоса в моей части квартиры. Но для меня она упорядочена, а за занавеской и вовсе не видно.

— Под журналами, — подсказываю я, не отрывая рук с банки.

— Держи, — протягивает мне.

Я просовываю ее под банку и шустро переворачиваю, чтобы мышь провалилась внутрь. Хватаю крышку и крепко захлопываю ее. Обойдешься без воздуха, тварь. Все равно тебе трындец.

— Откуда она взялась?! — раздается взволнованный голос рядом.

— По ходу из папиной банки, — нехотя признаю я. — Выбрались.

— Выбра…ЛИСЬ? Все???

Вова нервно проводит рукой по волосам, закидывая челку наверх, и даже не пытается скрыть это паническое выражение с лица, когда осматривает пол.

— Ну, может и не все.

— Я пойду.

Он уверенно шагает в сторону коридора, я ставлю банку на стул, хватаю контейнеры со стола и иду следом.

— Еду не забудь.

— Ага, — кивает он, шустро всовывая ноги в ботинки.

— Слушай, я хотела сказать… Спасибо тебе огромное. И извиниться. За те свои слова… Некрасиво получилось. Я не хотела намекать на твою продажность и вообще… И за мышей извини, ладно?

— Ладно, — кисло соглашается он.

— Ты отлично отработал. Оставлю тебе положительный отзыв, буду рекомендовать друзьям, что там ещё говорят в таких случаях?

— Лучше подругам, — усмехается он, открывая дверь.

— Ага, подругам. Ну, счастлимво? — передаю контейнеры, заглядываю ему в глаза, покачиваясь на пятках.

— До встречи, заюш, — щелкает меня по носу свободной рукой.

— Позволить себе повторную встречу я не могу, так что, таки прощай, — поджимаю губы.

— Ауч, — морщится он, отводя взгляд.

— Прости, опять я… — Господи, да что со мной не так?

— За правду не бьют, — хмыкает он. — Прощай Зина‑Ида, — разворачивается.

— Подожди, я же тебе за лекарства должна! — хватаю сумку и начинаю рыться в поисках кошелька.

Периферийным взглядом ловлю движение у ног — ещё одна мышь резво пробегает мимо и скрывается в подъезде. Благо, Вова ничего не замечает, сверля взглядом мне лоб. Черт, они реально все выбрались!

— Сколько там, сто шестнадцать? — лезу в карман для мелочи, поднимаю взгляд.

Мой ненастоящий парень сжимает челюсти и выдавливает сквозь зубы:

— Сто пятнадцать восемьдесят, — ехидно выговаривает он. — И букет маме посчитай. Полторы. За проезд, так и быть, не возьму.

Какая щедрость. Я вытаскиваю две купюры по тысячи, оставляя свой кошелек практически голым, если не считать мелочь в кармане, и сую парню напротив в руки, чуть не выбивая контейнеры.

Забрать их обратно что ли, раз пошла такая пляска?

— У меня сдачи не будет, — холодно говорит он.

— А это тебе на чай! — зло выговариваю я. — Прощай! — и захлопываю дверь.

И чего разозлилась? Все справедливо. Он — наемный рабочий, я — наниматель. А все эти поцелуйчики, касания, косорасплетания — не более, чем сопровождение сделки. И дуре понятно.

И вообще, мне мышей ловить надо, некогда слюни тут по Курту Кобейну распускать.

Кажется, без крови всё‑таки не обойтись.

Октябрь

— Расчехляй парадные трусы, Идончик, сего‑о‑одня будут танцы! — нараспев кричит подруга.

Входная дверь хлопает, оповещая о возвращении Ангелинки, хотя ее возглас оповестил и меня, и соседей по лестничной клетке сильно до этого. Выглядываю из комнаты и натыкаюсь на широченную пьяную улыбку подруги.

— Ты чего так орёшь, Гель? И где успела так налакаться?

— Я была на собеседовании, — выдыхает она и плюхается на пуфик у двери.

— И?

— Прошла, — прикрывает глаза и радостно хохочет. — Все, все, теперь никаких велосипедов, никаких «приятного аппетита», никаких мозолей на спине! За‑жи‑вем, — размахивает руками, бьётся о прихожую и тут же шипит от боли. — Блин.

— А куда взяли‑то? — прислоняюсь к стене и улыбаюсь. Она очень долго и безрезультатно стучалась во все двери города, но открыли ей только службы доставки.

— А, крепежи какие‑то, краска и ещё что‑то, что я воспроизвести сейчас не смогу, — хихикает она.

Ангелинка тянется к туфлям и пытается стянуть их с пятки, но теряет равновесие и кренится на бок, упираясь лбом в стенку прихожей.

— Упс, пардонте, — снова смеётся она, помогая себе выпрямиться.

Ее взгляд сосредотачивается на стене напротив, а рука снова тянется к туфле.

— Оп‑па! — грандиозно произносит она, выставляя вверх руку с одной из лодочек. — И‑и‑и… оп! — к первой присоединяется вторая рука.

— Смертельный номер, — улыбаюсь я. — Давай свои кэблы сюда.

Отбираю у подруги самые непотребные в мире туфли и ставлю к остальной обуви на подставку.

— Так что ты там про трусы кричала?

— Танцы! Мы должны пойти танцевать! — Геля встаёт с пуфика и, пританцовывая, кривой походкой направляется на кухню.

— Сегодня среда.

— Плевать! — Ангелина берется за чайник и подносит носик ко рту. Жадно припадает к нему и громко пьет. — Ого‑о‑онь, — вытирает рот рукавом блузки. — От шампанского такой сушняк!

— Да где ты шампанское взяла?

— В мини‑маркете! — плюхается на стул.

— И что, одна его вылакала? — только зарождающейся алкоголички мне для полного счастья и не хватает.

— Почему одна, там ещё мужик был. Санёк. Ему, правда, лет пятьдесят, но он сказал, можно просто Санёк.

— Где ты мужика взяла, Господи? — закатываю глаза. Вечно у нее что ни день — приключение.

А все оттого, что на ней лежит проклятие безупречной красоты. Когда люди видят ее кукольное лицо, длинные блестящие волосы, идеальную фигуру, тянутся к ней, как мотыльки. Довольно быстро они понимают, что за ангельский внешностью стоит вовсе не дурочка с переулочка, а злобная гарпия и уходят в закат, крестясь. А мне вот версия злобной гарпии нравится. Она настоящая. И, конечно, со мной такого никогда не происходит, начинка и оболочка ничуть не разнятся: я выгляжу простушкой, она и есть внутри.

— Так в мини‑маркете и взяла! — подруга цокает языком, словно я задала самый идиотский вопрос в мире.

— И что, вы с ним на пару ее распивали?

— Ага, — широко улыбается и откидывается на спинке стула, вытягивая бесконечные ноги перед собой. — Он мне ее и купил. Деньги‑то я на туфли спустила. Трут, кстати, зараза, — демонстрирует мозоли на пятках.

— Вот просто взял и купил?

— Ещё, наверное, на благодарность рассчитывал, но ты ж меня знаешь. Со мной эти фокусы не канают. Иди, короче, собирайся, пойдем тусить.

— Мне завтра на работу.

— А у меня завтра встреча!

— Уже девять вечера, — призываю к голосу разума, но он явно прячется за ширмой сладких пузырьков.

— Так как раз к самому веселью и придем! Все, Ида, давай без своих этих… как ты умеешь. Самые лучшие мужики ходят в бар по будням, — заговорщицки опускает она голос.

— Не лучшее место для знакомства.

— Тебе не угодишь, — фыркает она. — А между тем, у тебя уже мох из‑под платья торчит, скоро по тебе север определять будут. Сколько раз говорила: иногда просто для здоровья надо. Цвет лица улучшает, морщины разглаживает.

— Мне кажется, это все твой крем за полторы штуки, — усмехаюсь я.

— Ага, а нежелание убивать людишек с особой жестокостью тоже от крема? Говорю тебе, двадцать первый век, все в свободных отношениях давно, никто никого не осуждает. А завтра проснешься: птички поют, солнышко светит…

— Это Питер, Гель, не Доминикана.

— После хорошей ночи ты ещё и море с чайками услышишь, гарантирую!

Я закатываю глаза, но молчу. Не сказать, чтобы я не думала об этом, просто я так не могу. Мне нужен контакт с человеком, он должен мне нравиться, быть интересным, чтобы подпустить его ближе. А с первым встречным…

И тут я некстати вспоминаю исключение из этого правила. Высокое и зеленоглазое, раздражающее до коликов. И то, сколько раз зависал мой палец над кнопкой «отправить сообщение абоненту», и то, как часто я гуляла мимо той кофейни, пытаясь разглядеть в окно, есть ли он там. На что надеялась — непонятно. Изощрённая форма мазохизма, не иначе. Он мне даже не нравится! Был просто момент. Односторонний. Химия.

Может это повторится и с кем‑то другим?

— Ладно, — говорю я. — Пойду, соберусь.

— Трусы красивые не забудь, — кричит мне в спину Ангелинка.

Спустя час, почти протрезвевшая от двух чашек кофе Геля, крутит мне на голове какой‑то кокон из волос.

— Будет шик, — приговаривает она с зажатыми между губ шпильками.

Я ей не верю, но послушно сижу, идя с самой с собой на компромисс. Ладно. Ладно. Просто сходим потанцевать. Выпьем что‑нибудь на мою скудную зарплату. В конце концов, полдня на кафедре никого — может и высплюсь. Кофе никто не отменял, опять же. И вообще, мы долго не будем, пару часиков от силы.

А выгуливать свой мох тоже надо. Стричь его никому не дам, но проветрить… Фу, красивые метафоры — прерогатива Гели, я а в них, как конь в навозе.

Вот, что и требовалось доказать.

Подруга отходит от зеркала и становится сзади. Ёшки‑матрёшки, это не кокон, это гнездо. Яйца укладывать будем для реализма?

— Интересно получилось, — кривовато улыбаюсь я.

— Смотри, — говорит Геля. — Когда волосы забраны наверх, открывается вид на твою красивую шею…

И на лопоухие уши.

— Достоинства надо подчёркивать!

Она взбивает рукой свои светлые волосы у корней и улыбается своему отражению. Я бы на ее месте тоже улыбалась, что ни ракурс — достоинства.

— Пошли, пошли, — подгоняет меня.

Я влезаю в туфли, накидываю плащ, ещё раз осматриваю себя в зеркало в прихожей. В принципе, может она и права. Без вечно рассыпанных по плечам волос я выгляжу постарше. Интереснее.

До бара мы добираемся на такси. Внутри уже шумно и людно, громко играет музыка.

— Что‑то я совсем протрезвела, — кричит мне на ухо Ангелина. — Пошли сразу к бару.

Я киваю. Да, надо что‑нибудь выпить, снять напряжение и идти танцевать. Отличная музыка сегодня!

Мы протискиваемся к стойке, немного расталкивая локтями народ, и заказываем по текиле. Действует быстро и много не надо. Идеальный рецепт вечера.

Сбоку на меня ложится какая‑то парочка, издающая слюнявые звуки, сзади подпирает народ. Я опрокидываю рюмку, заедая лаймом, следуя за Ангелинкой, и замираю.

В нос ударяет острый запах эвкалипта.

Звуки вокруг становятся приглушеннее, сужаясь до маленькой точки бешеных барабанов в моей голове.

Вся кровь мгновенно приливает к лицу, оставляя беспомощными остальные части тела: ледяные руки, подгибающиеся колени, урчащий желудок. Черт. А ведь я много раз представляла нашу внезапную встречу, проигрывала в голове непринужденные реплики и смех. Почему же все это мгновенно вылетело из головы стаей перепуганных летучих мышей?

— Ух, хорошо! — бодро говорит Геля, морщит носик и стучит рюмкой по столешнице барной стойки. — Надо ещё!

Ага.

Для храбрости.

Народ сзади напирает сильнее, пытаясь протиснуться к бару, парочка сбоку окончательно ложится мне на спину. Теперь я физически не могу обернуться, не то, что выбраться отсюда.

— Ангелин, — шепчу подруге на ухо. — Обернись, посмотри, есть сзади меня высокий такой, худой блондин с пирсингом?

А то мало ли людей носят такой запах. Тоже мне ищейка.

Геля, никого не стесняясь, круто оборачивается к толпе лицом, опуская локти на барную стойку позади. Я вижу ее внимательный прищур, пока она скользит взглядом по людям перед ней и всё угасающую улыбку. Также резко, как она обернулась, Ангелина возвращается в изначальную позицию и машет бармену рукой, привлекая внимание.

— Не, одни лысоватые пузаны, — кисло отмечает она, мгновенно сбрасывая мое напряжение.

Показалось. Новая стадия моего наваждения, докатилась, блин.

— Если не считать белобрысого перца, который сосется с девахой, лежа на тебе. Два, повторите! — кричит она уже подошедшему парнишке в фирменном фартуке, пальцами указывая на рюмки перед нами.

Да ладно.

Прежде, чем хорошенько подумать, я начинаю истерически трясти плечом, сбрасывая с себя этих двоих. Как же это омерзительно. Вытворять такие вещи, посреди толпы людей, на ком‑то! На мне!

Парочка оживляется и немного передвигается от меня, не прекращая отвратительных звуков. Мне становится окончательно не по себе. Но, чтобы не страдать зря, я оборачиваюсь, дабы убедиться, что это он.

И теперь страдаю вполне оправдано.

Перепутать невозможно. Лохматые светлые волосы, расчерченные рисунками руки, высокий, худощавый. Если чуть отклониться назад, впиваясь пальцами в липкую столешницу, открывается шикарный вид, как его острый нос с пирсингом утопает в пухлой щеке какой‑то короткостриженой девицы, а губы вгрызаются в ее рот.

Я словно смотрю на горящую машину с людьми внутри: отвратительно, ужасно, но взгляд не отвести.

— И‑и‑ида! — отвратительно растягивая гласные, зовет подруга.

В руке появляется очередная стопка, перед глазами размытый ряд бутылок. Я не дожидаюсь особого тоста от Гели и махом опустошаю рюмку, закусывая лимоном. Ничего не чувствую. Ни горячей волны от текилы, ни кислоты фрукта. Только какой‑то горький осадок.

Интересно, это он по работе или так… для удовольствия?

— Все, хорош морозиться, пошли танцевать! — тянет меня за руку Ангелинка.

Я отрываюсь от липкой стойки и послушно иду за подругой. Она кидает сумку на свободный стул и принимается выписывать бедрами восьмёрки под Artik & Asti. Музыка — хороший фон, чтобы перебеситься. Я энергично скачу, размахивая руками, не стараясь быть красивой или сексуальной. До пота, раскрасневшегося лица и абсолютного равнодушия.

И чего я так на нем зациклилась? Всего лишь очередной донжуан местного разлива. К тому же с сомнительной профессией. Ничего и так не вышло бы, что я пыталась себе доказать?

Под очередной ремикс популярной песни мои волосы, сдерживаемые миллионом шпилек, не выдерживают притяжения земли и рассыпаются по плечам тяжёлой волной.

— Я сейчас, — кричу на ухо подруге и, подхватив свою сумочку, иду в уборную.

Откуда здесь столько народа посреди недели? Неужели этим людям не надо на работу завтра с утра, на учебу, в конце концов?

По пути, ненароком кидаю взгляд на место у бара, где в последний раз красовалась эта сладкая парочка. Не хотела, но… Ладно, хотела. Просто закрепить отрезвляющий эффект. Но их там уже нет. Господи, только бы не обнаружить их в кабинке туалета, как в плохом кино!

В уборной толпа не хуже, чем в зале. Я огибаю вереницу девушек, стоящих в очереди, и становлюсь к зеркалу. Господи, ну и видок. Густо накрашенные глаза потекли от жара, волосы, полвечера запакованные в плотный кокон, торчат мочалкой в разные стороны. Не спасает вид и хорошо сидящий топ с джинсами.

Роюсь в сумке и достаю одну из резинок для волос, вечно распиханных у меня по карманам. Собираю волосы в косу на бок, вытираю под глазами салфеткой. Кажется, натанцевалась. Пора домой.

Перебрасываю сумку через плечо, выхожу из туалета и тут же упираюсь носом в твердую грудь. Ещё до того, как задираю голову, по запаху определяю мужчину. Кто не верит в подножки судьбы — пусть выйдет вперёд, я ткну их носом в этого парня.

Поднимаю глаза и смотрю на красивое лицо Курта.

В реальности он почему‑то выглядит лучше, чем в моих скудных воспоминаниях. Зараза.

— Привет, — неловко здороваюсь я.

Нервно хватаюсь за косу и начинаю ее поглаживать — дебильная детская привычка. Димка все время думал, что я так с ним флиртую. Что ж, сейчас это довольно похоже на правду.

Вова скользит по мне равнодушным взглядом и, не удостоив ответом, отодвигает с пути.

Как помеху.

Не узнал?

— Геля! — подруга скачет под очередной русский хит, задрав руки над головой и прикрыв глаза. — Геля! — кричу ей на ухо. — Пошли домой!

Голубые глаза распахиваются и впиваются в меня острыми стрелами негодования. Того и гляди, проснется любимая гарпия и когтями раздерёт мне горло.

— Какое домой! — орет она, перекрикивая музыку. — Я только начала веселиться!

— Ты веселись, а я пойду! — рукой показываю на выход.

— Ага, щаз‑з‑з, — свистит она, хватая меня за руку. — Пошли, подышим!

Ангелина бодро пробивает путь сквозь изгибающиеся тела и выводит меня к гардеробу. Берет два наших плаща и, подталкивая, выгоняет на улицу. Собственно, сюда я и собиралась.

— Так, никуда ты не поедешь, даже не надейся, — она снимает с моего плеча сумку и вешает на свое, крепко зажав подмышкой. — Вот. Для надежности, — похлопывает она по кожзаму. — Там компания за столиком сидит, парни — просто вышка! Один с меня уже минут пятнадцать взгляд не сводит. Скоро пригласит за столик, как пить дать. Там ещё друг у него симпатичный, так что возьми себя в руки!

— Гель, — вздыхаю я. — Что‑то настроения нет. И на работу завтра.

— Какая ты зануда, божечки мои, — закатывает она глаза. — Так и пройдет мимо вся молодость, ну. А ты даже не веселилась. Позволь себе расслабиться, Идончик!

Дверь сзади хлопает, и на улицу высыпает народ. Они сбиваются в плотную кучку и прикуривают, громко хохоча. От звука знакомого голоса я оборачиваюсь. Ну да, точно. Снова он.

Мало моему побитому эго толчков, давайте добавим порезов.

Вова стоит в нескольких шагах от меня, одна рука закинута на плечо той самой короткостриженной девицы, с которой они обменивались недавно слюной, во второй зажата темно‑зеленая бутылка. Он делает глоток и улыбается своей спутнице. Широко и многозначительно, как умеет. Наклоняется и шепчет ей что‑то на ухо, отчего та заливается громким смехом, а Вова делает то, что делает всегда: щелкает ее по носу пальцами.

Черт. А приемчики‑то отработаны до совершенства. Никакая я не особенная, никакой тонкой связи, как я себе навыдумывала, не возникло. Он такой со всеми: открытый, теплый, очень, очень красивый.

Черт бы его побрал.

Я тяжело вздыхаю и возвращаю взгляд на подругу. Та смотрит на меня, не скрывая хитрой улыбки.

— Так и знала, — лыбится она. — Так и знала! — тычет меня в бок. — Фу, ну у тебя и вкус. Но если хочешь, я отвлеку тёлочку, пока ты…

— Не надо! — прерываю ее. Наклоняюсь ближе и шепчу. — Это тот самый парень напрокат.

— Да ладно! — совершенно не умея шифроваться, восклицает она. Оборачивается и окидывает Вову оценивающим взглядом. От такого наглого рассматривания даже мне становится не по себе, но мой ненастоящий парень даже ухом не ведёт, игнорируя наше присутствие.

Он серьезно меня не узнал? Правда‑правда?

— Лошпед какой‑то, — заключает Геля. — И твои родаки поверили?

— И влюбились в него до беспамятства, — вздыхаю я, пропуская мимо ушей это ее «лошпед». Просто для нее все, кто не в костюме с вискарем в руке — автоматически не тот уровень. — У меня уже заканчиваются отмазки, почему мы не приедем в гости.

Я снова вздыхаю и ненароком кидаю взгляд вправо. Зря. Девица жмется к Вове, как Кейт Уинслет к злосчастным плоту, и тянется к его рту. На секунду мне кажется, что тот не особо горит желанием отвечать, но я убеждаю себя, что то плод моей фантазии. Вон, как вгрызается в эти пухлые губы, на зависть улюлюкающей компашке.

Его рука сползает на задницу девчонке, а губы перемещаются к уху. Она отклоняется чуть назад и помшло хихикает, цепляясь за его шею.

Ди Каприо идёт ко дну, и я не в силах оторвать взгляд.

— Ой, ма‑а‑амочки, — тянет Геля, привлекая мое внимание. — Да тут кто‑то влип по самые уши.

Я даже возмутиться не успеваю, как она подхватывает меня под руку и тащит обратно в бар.

— Тебе надо выпить! И потанцевать! И… проветрить мох! Только не с этим, Ид. Я найду тебе нормального. Пошли, пошли, — тащит по лестнице вниз. — Сейчас возьмём ещё по одной, расплетем твою косу… Кстати, что стало с моим шедевром?

Она останавливается и окидывает меня укоризненным взглядом.

— Гравитация, — усмехаюсь я.

— А, ладно, — машет рукой подруга. — Если выпить достаточно, она сама расплетаться начнет.

Мы пробиваемся к барной стойке и берем ещё текилы. Третья стопка идёт уже труднее, выжигая пищевод и закручивая голову. Но после все становится легче: мысли, тело, проблемы. Музыка начинает мне нравиться, пьяная подруга веселить, а высокий зеленоглазый жиголо волновать гораздо меньше.

Не настолько, чтобы я не находила его белобрысую башку по всему залу за доли секунды, но ровно настолько, чтобы не волноваться о том, что он меня не запомнил. Его можно только пожалеть. Столько девушек, что все лица слились в одно, а настоящей близости ни с кем нет. Вот и пухлощекая наверняка тоже из этих, что не могут себе настоящего парня найти. А я могу! Точно могу!

Пока я увлеченно скачу под очередной незамысловатый хит, возле Гели вырастает какой‑то перец и пристраивается сзади. Я семафорю ей глазами, чтобы она обернулась, но она только подмигивает мне и прижимается к чуваку сзади спиной. Он кладет руки ей на бедра и они раскачиваются под попсовый ритм. Следующее, что я улавливаю, как этот широкоплечий чел берет ее за руку и что‑то нашёптывает. Ангелина активно соглашается и, повернувшись ко мне, кивает, зовя за собой.

Приходится расталкивать людей, чтобы поспевать за этой сладкой парочкой и прихватить с собой обе сумки, о которых совершенно забыла подруга. Они останавливаются возле столика в углу, где сидит компания из трёх парней и двух девушек. Геля хватает меня за руку, подводит ближе, чтобы я не тушевалась в сторонке.

Вот за что я ее люблю, она никогда не заставляет меня чувствовать себя лишней и никогда обо мне не забывает.

— А у моей подруги сегодня день рождения! — долетает до меня ее возглас, и я прирастаю к полу. Вот это она выдала. — Она скромница, — не унимается Геля. — Еле вытащила ее повеселиться!

— О‑о‑о, — завывают за столом. И все взгляды перемещаются на меня. Я выдерживаю этот напор, как мне кажется, с достоинством, хотя щеки начинают неистово печь. Просто я не фанат пристального внимания.

— Это надо отметить! Что вы пьете, девушки? — наклоняется поближе к нам широкоплечий, который тискал Ангелинку на танцполе. Не могу не думать, что с такими плечами ему бы волны рассекать. Все, как Геля любит.

— Текилу! — одновременно говорим мы.

— Сейчас будет! — подмигивает подруге «пловец».

Он разворачивается по направлению к бару и утопает в толпе. Провожаю его спину и снова натыкаюсь взглядом на лохматую блондинистую голову. Да он преследует меня!

Тут же отворачиваюсь, твердо решив, не смотреть больше по сторонам. Особенно на то, как всякие липкие девицы забираются к нему на колени.

— Садись! — кричит парень за столом. Я не успеваю среагировать на голос, он дергает меня за руку, и я неловко приземляюсь к наглецу на колени.

Ровно так, чтобы зеркально отразить парочку за соседним столом и столкнуться с зелёными глазами.

— Это у тебя свои волосы? — кричит мне на ухо парень, чьи колени я занимаю.

Он берет мою косу за кончик и легонько дёргает, отвлекая от созерцания зелёных глаз напротив. Тех самых, что в очередной раз равнодушно проскользили дальше, едва задержавшись на мне. Я оборачиваюсь с самым недовольным лицом в мире, но вижу красивую улыбку и смягчаюсь. Симпатичный. А тот, что в паре метров от меня — жиголо. Нельзя забывать.

— Свои, — говорю, наклонившись к уху парня.

— А цвет? — не унимается он.

— Тоже!

— Вау, — улыбается ещё шире красавчик, опаляя горячим дыханием мое обнаженное плечо. Он сжимает руку на моей талии, и в любой другой момент я бы запротестовала, но какая‑то маленькая противная бяка внутри хочет сидеть здесь назло тому, кто уже вовсю всосался в рот щекастой подружки.

Господи, он там не задохнётся?

На столе появляется поднос, уставленный шотами текилы, и все сидящие с предвкушением свистят. Ангелинка пляшет возле стола, хлопая в ладоши, и завывает громче всех. Вешается на шею широкоплечему чуваку, который принес выпивку, и смачно целует его в щеку. Она умеет веселиться, этого не отнять.

— За Иду! — хватает одну из рюмок и высоко поднимает вверх.

Сидящие за столом незнакомцы с радостью поддерживают мою подругу. Разбирают по шоту и начинают скандировать: с днём рож‑день‑я! Красавчик подо мной вкладывает одну из рюмок в мою руку и направляет ее ко рту. Я опрокидываю очередную порцию огненной жидкости в себя и довольно кричу вместе со всеми.

День рождения, так день рождения.

— Сколько тебе лет? — громко спрашивает красавчик с удобными коленками.

— Двадцать три!

— Уже все можно! — смеётся он.

В любой другой ситуации мне бы не понравился этот пошлый намек, но у него довольно добродушное лицо, компания подобралась весьма приятная, да и Ангелинка рядом, так что я расслабляюсь. Поддерживаю очередной тост в мою честь, следующий прямо за первым, и даже начинаю пританцовывать за столом.

— Хочу танцевать! — кричу моему невольному сидению и мягко сползаю с него.

Как только встаю на ноги, текила бьёт в голову, и я еле удерживаюсь на ногах. Уф. Вот это эффект.

Красавчик встаёт следом за мной.

Оу, вау. Еще один широкоплечий. По ходу они тут все пловцы. Даже девушки за столом.

Касаюсь плеча подруги и машу в сторону танцпола, она согласно кивает и разворачивается вслед за мной. Оба качка плетутся за нами. Мы резво скачем под громкую музыку, переглядываясь с Ангелинкой. Парни рядом с нами то и дело пытаются зажать нас в своих ручищах, но мы только смеемся, юрко выскальзывая. Так весело мне не было никогда!

Я забываю, что завтра мне на работу, забываю, что я отчаянно одинока и о зеленоглазом Казанове тоже забываю. Правда, ненадолго.

Светлые патлы и черная футболка, словно специально, попадают в мой фокус, стоит расслабиться. Он совсем близко. Настолько, что ноздри снова заполняет этот треклятый запах эвкалипта. Я, как зачарованная, пялюсь на красивое острое лицо, сосредоточенное на музыке, на чуть прикрытые глаза, не сводящие взгляда со своей спутницы, и на руки. Да. Его руки. Длинные костлявые пальцы, выбитый знак доллара, очень прохладные. Я помню, как они касались моей щеки.

Голова кружится сильнее, сзади находится твердая опора, я опираюсь на нее, не сводя взгляда с паршивца напротив. Ну почему он такой классный? И такой продажный.

Если бы у меня были деньги, я снова бы его наняла. Просто так. Для себя. Провести вечер, чувствуя себя особенной, как эта коротышка с ним, может даже вот так, на танцполе. Эти руки на моей талии, губы на плече, шепот на ушко. Я бы прижалась к нему спиной и плавно двигалась, уводя его за собой в неспешный ритм, даже если воздух сотрясался динамичной попсой, как сейчас.

Откинуть голову на его острое плечо — худощавое, но крепкое, я помню. Прикрыть глаза. Осторожные пальцы пробираются мне под футболку, коже становится прохладно, потому что она разгорячена, а он — кусок льда. Лёгкие привычно сжимаются, запирая воздух внутри, и я покрываюсь мелкими мурашками.

— Хочешь, поедем ко мне? — вырывает из моих грез хриплый голос.

Я распахиваю глаза, резко придя в себя. В уши долбит музыка, я зажата не в тех объятия, о которых мечтала. Чужие руки шарят у меня под футболкой, незнакомый парень крепко прижимается сзади. Вовы больше нет: ни в голове, ни перед глазами. Я очень пьяна.

Факты складываются шпалами под рельсы самобичевания. Вот почему я редко пью — теряю связь с реальностью.

Выскальзываю из рук «пловца» и иду на поиски подруги, которая тоже успела слинять и бросить меня одну с незнакомцем. Она оказывается за столиком приветливой компании, заливает в себя очередную порцию текилы и громко хохочет.

Хватаю наши сумки, Гелю за руку и тащу в туалет.

Мы забираемся в одну из кабинок, музыка, наконец, стихает, и я выдыхаю.

— Ты чего? — подруга смотрит на меня с удивлением.

— Гель, я домой.

— Самое веселье! — негодует она. — Ты понравилась Кириллу!

— Кому?

— Тому, о которого ты терлась, бесстыдная женщина, — расплывается в улыбке Ангелинка. — Ох, а Рома вообще отвал всего, — мечтательно тянет она.

— Нет, я все, — твердо говорю и лезу за телефоном, чтобы вызвать такси.

— Тогда давай их к нам пригласим! — осеняет неугомонную пьяную женщину.

— Нет уж. Я спать, мне на работу через… — смотрю на экран, цифры никак не сойдутся в фокус. — Боже, пять часов! Все, вызываю такси. Ты поедешь?

— Поеду, — бурчит Геля. — Обломщица кайфа. Пойду, попрощаюсь с Ро‑ма‑ном, — распевает она.

— Ага, — киваю я, заходя в приложение Uber.

Она выходит из кабинки, я закрываюсь изнутри, потому что следом кто‑то начинает ломиться. Плюю на гигиену и плюхаюсь на закрытую крышку унитаза. Голова кружится, как после карусели в парке аттракционов, а джинсы потом можно сжечь. С десятой попытки машина, наконец, найдена.

Нужно подышать воздухом, пока она едет. Выбираюсь из кабинки, вешаю обе сумки — свою и Гели — на плечо, подхожу к зеркалу. К разгару ночи уборная перестала быть местом общего движа и тут довольно свободно. Включаю воду, немного ополаскиваю лицо, чтобы очухаться. Дверца мужского туалета открывается, и оттуда выходит Вова. Какой тесный город, какой маленький бар!

«Игнорируй его, игнорируй, игнорируй» — беззвучно нашептываю себе. Он итак подпортил мне вечер и репутацию!

Но глаза рту не подчиняются и все равно скашиваются в его сторону.

Вова становится к умывальнику в нескольких шагах от меня, открывает воду. Ополаскивает лицо, как я минутой ранее, затем опирается на край раковины руками и опускает лицо вниз, тяжело дыша. Снова проводит мокрой рукой по лицу и прикрывает глаза.

Ему плохо?

Секунду я разрываюсь между «уйти и не позориться» и «помочь в беде». Последнее эгоистично побеждает. Я делаю несколько робких шагов в его сторону и тихо справшиваю:

— Ты в порядке?

Он поднимает голову и врезается в меня своим пронзительным взглядом через зеркало.

— Мы знакомы? — насмешливо скалится он в отражении.

Оу.

Я круто разворачиваюсь на пятках и, горя от гнева, вылетаю из бара.

Какой же он дятел!

— Я тебя ненавижу, — бубню в спину Гели, входя на кухню.

Она стоит возле плиты и что‑то там варганит. Запах стоит отвратительный.

— Классный был вечер! — пританцовывает она возле плиты.

— Как ты вообще встала раньше меня? Почему такая бодрая?

Сажусь за стол и укладываю на него свою тяжёлую больную голову. Душ помог ровно на три секунды, пока я из него вылезала и закручивала голову полотенцем. Во рту так и стоит противный вяжущий привкус, даже после трёх чисток зубов. А через час нужно выходить на работу.

— Секрет прост, — оборачивается Ангелина с лопаткой в руке. — Я ещё не ложилась!

— Да ты все ещё пьяная! — вглядываюсь в ее блестящие глазки и все становится на свои места. Совершенно безумная женщина.

— Я так рассудила… — машет она лопаткой перед моим лицом, вызывая новый приступ подкатывающей тошноты. Всё‑таки я вчера серьёзно перебрала свою норму. — У меня с утра встреча в Скайпе, надо быть бодрой, за четыре часа я точно не высплюсь, а потом весь день свободен… как раз, по моим прогнозам, отходняк к обеду меня и настигнет.

— Ты поразительно мудра для той, кто пил вчера шампанское и шлифовал его текилой.

— Так я же на повышение градус брала, а не наоборот, — снова отворачивается к плите и шерудит там сковородку. — Первый закон отличной пьянки!

— Меня пугает, что ты столько знаешь о пьянках.

— Через несколько минут ты будешь боготворить меня за то, что я такая разносторонняя подкованная во всех сферах личность. Особенно в пьянках!

— А что за встреча у тебя в Скайпе? Тебя же вроде взяли на работу? Или что мы вчера праздновали? — я напрягаю мозг, чтобы вспомнить, с чего все началось. Чем закончилось, я помню отлично.

— Да взяли, точно уже. Просто их начальник хочет на меня ещё и посмотреть. Он за бугром где‑то чилит, но привык «держать руку на пульсе», как сказала их менеджер. Хотя я думаю, он просто хочет убедиться, что я не очередной крокодил. Работа‑то с клиентами. Ты бы видела его сотрудников…

Геля морщится и выкатывает глаза, пытаясь изобразить гоблина, судя по всему, или крокодила. Но с ее красивым лицом выходит все равно красиво. Достает тарелки, накладывает то, что с таким упорством готовила и подаёт на стол. Я смотрю на мешанину из яиц, помидоров и сыра с сильно пережаренной корочкой, и желудок снова напоминает, что он при смерти. Поднимаю жалостливый взгляд на подругу, но ее это не пробивает, тарелка пододвигается ближе.

— Ешь, ешь. После этого аспирина бахнешь и вообще человек! — авторитетно заявляет Ангелинка.

— Я не хочу‑у‑у, — выходит тихо и протяжно.

— Будь благодарна, что я единственный раз в своей жизни посмотрела «Будь здоров!» с Малышевой и сразу такой полезный, как борьба с похмельем. Надо восстановить кислотность в организме и станешь как огурчик. Кстати, сейчас ещё огурчиком солёным шлифанем! — преисполненная энтузиазма Геля лезет в нижний ящик кухонного гарнитура и достает пыльную банку. — Блин, это последняя, Ид, — она протирает крышку полотенцем и достает открывашку. — Когда твои нас навестят с новой порцией хавчика? Кабачки ещё две недели назад кончились. Я скучаю.

Слышится небольшой хлопок, и на свет кухни появляются крепкие соленые огурчики — фирменный мамин рецепт. Ядреные аж до слез.

— О, боже, — закрываю лицо руками. — Искренне надеюсь, что не скоро. Хотя мама грозилась через пару недель поросёнка порешить к зиме. А это верный предвестник их приезда.

— Твоя мама, наверное, рагу понакрутила… и лечо, ммм, — мечтательно вспоминает подруга, вгрызаясь в огурец на вилке.

Ей так легче не думать об убиенных во благо пропитания животных. Она натура тонкая и жалостливая. К зверью. Так что предпочитает просто не думать о том, из чего колбаса, которую она периодически жуёт.

— И себя накрутила! — вспоминаю я. — Она же уверена, что мы тут чуть ли не съезжаемся с моим «парнем».

— Чего это? — хрустит огурцом.

— Потому что я так сказала, — почти вою я. — Ляпнула, ещё когда они приезжали в прошлый раз. Мама же, как всегда, начала: такие, как он, с такими, как ты… Я разозлилась и…

— Так расстанься с ним, — спокойно предлагает Геля. — Так же неожиданно и красиво, как сошлась, — смеётся она. — Сезон миновал, можешь до весны спокойно жить.

— Ага, а потом мне что делать? Там Галка родит как раз, и мама опять активизируется.

— Ну не знаю. Пусть он заболеет резко. Сильно и заразно. Так отмажешься, почему его нет на очередной родственной встрече.

— Уже болел. В августе. Так я отмазалась от яблочного Спаса и ящика Антоновки.

— Ну уедет пусть куда‑нибудь.

— Сентябрь. Картошка. Уезжал на обучение в Москву, — вздыхаю я, берясь за вилку.

— Давай его снова наймем!

— У меня нет денег. И есть самоуважение. Он меня вчера даже не узнал!

Я берусь за вилку и яростно пилю ей яичницу на тарелке. С удовольствием бы ему эту вилку засунула…

Гад.

— Пффф, — громко фырчит Геля. — Ещё как узнал! Ты только отвернешься, он та‑аки‑ие взгляды на тебя кидал!

— Ты его с кем‑то спутала, — я замираю с яичницей, не донесенной до рта.

Я только начала успокаиваться, а она тут соль на рану!

— Да конечно! — возмущается она. — Я хоть и была сильно веселая, но этого лошпеда запомнила. И лохудру его, вечно тыкающую в бок. И взгляды эти… Ещё до того, как ты мне сказала, что это тот самый… заметила, как он пялился на нас, когда мы отжигали на танцполе. Когда только пришли. Подумала ещё: фи, мальчик, тут тебе точно не светит. А он вот что, оказывается.

Геля засовывает в рот огромный кусок яичницы и смачно жуёт, закусывая вторым на очереди огурцом. Не понимает, какой эффект произвели ее слова.

Я всматриваюсь в свою тарелку, пытаясь побороть иррациональную радость и скрыть улыбку. Он смотрел на меня! Глупость несусветная, конечно, к чему тогда было устраивать этот концерт с «Мы знакомы?» Нет, Геля точно что‑то путает. Утешает меня. Я бы заметила, если бы он на меня смотрел, такое не заметить нельзя.

— А что пловец твой? — перевожу тему, пока Ангелина не заметила, как я поплыла.

Запасть на жиголо — вот позорище!

— Какой пловец? — с набитым ртом спрашивает она.

— Ну этот… Ро‑ма‑ан, — распеваю его имя, как она вчера.

— А! Классный, скажи? — лыбится она. — Думаешь, спортсмен?

— У него такие плечи, как будто гребёт каждый день веслами. Или руками. Ну, или он грузчик!

— Да заткнись ты! — кидает в меня жопку огурца. — Ничего не грузчик, у меня на успех — нюх, как у собаки.

— И глаз, как у орла! — вторая жопка полетела.

— А ещё он ненароком посветил передо мной ключами от своей Ауди. Точно не грузчик, — экспертно заявляет подруга.

— Встретишься с ним?

— Почти наверняка, — довольно улыбается Геля, приканчивая свой насыщенный завтрак. — А ты со вторым, как его?

— А, не. Совсем не мой типаж.

— Да уж, видела я «твой» типаж, — ржёт подруга. — Вот правду говорят, в тихом омуте… Ты явно по чертям, Идончик.

Геля встаёт, убирает свою тарелку в раковину, закрывает огурцы и отправляет их в холодильник. Они там и двух дней не проживут с этой любительницей растительной пищи. Даже злосчастные кабачки прикончила. Смотрю в свою тарелку, оцениваю, влезет ли в меня хоть кусок. Делаю очевидный вывод: нет. Тянусь сразу к аспирину, запиваю крепким чаем.

Пора собираться на работу.

Пока сушу волосы, тысячу раз отматываю в голове вчерашний вечер. Каждый момент разбираю по косточкам, на быстром наборе проматываю нелюбимые кадры с пухлощекой девицей и в замедленной съёмке отсматриваю остальное. Нет, не было там никаких взглядов, я бы почувствовала. Пора все это прекращать и не отыскивать надежду там, где ее нет.

Вот что я за человек такой, почему так зацикливаюсь на том, что мне нравится?

— Ида, я придумала! — вклинивается в шум фена Геля. — Придумала! — широко улыбается она.

— Что? — выключаю фен, откладываю на диван.

— Гениальную отмазку.

— Какую?

— Твой парень уехал навестить родителей! Они ж у него где‑то есть?

Я киваю.

— Вот, скажешь, поехал к родне. А там он может быть сколько угодно. Хоть месяц, хоть два! А ты не смогла, потому что работа.

— Хм.

— Есть, конечно, логические дыры, — взмахивает она рукой. — Но согласись, их залатать — раз плюнуть.

Я смотрю на подругу, взвешивая ее предложение. По правде сказать, других вариантов у меня все равно нет. Моя фантазия скудна до безобразия.

Так что в этом месяце Вова у своих родителей.

Идеально.

Декабрь

— Мне конец.

Я повторяю эту фразу, поднимаясь по лестнице, повторяю, пока стягиваю шарф и отряхиваю шапку от снежинок, мгновенно превратившихся в крупные капли.

— Мне конец. Мне конец. Мне конец, — применяю разные интонации, но суть от этого не меняется. Конец он и есть конец.

Стягиваю промокшие сапоги, кидаю сумку и зажатый в руке телефон на тумбу.

— Что ты там бормочешь? — выглядывает из комнаты Ангелинка.

— Мне конец! — уже в полную силу говорю я, прочувствовав всю глубину собственного отчаяния.

— А где начало?

— Что? — смотрю на нее невидящим взглядом.

— Что?! Я тоже ни черта не поняла, говори нормально!

Я набираю побольше воздуха в лёгкие, чтобы хватило на длинный эмоциональный рассказ, но выходит только озвучить главное:

— Родители. Едут.

— Огурцы привезут?

— Господи, Геля! — я плюхаюсь на пуфик и издаю самый протяжный стон из имеющихся в арсенале. Закрываю глаза ладонями и тру их, не заботясь о размазанной туши.

Мне конец. Конец!

— Да шучу, просто разрядить атмосферу хотела. Ты капец напряжённая.

Геля подходит ближе, поднимает упавшую на пол шапку, отряхивает от влаги и уносит в комнату на сушилку. Через несколько секунд возвращается и впивается в меня острым взглядом.

— Ну, рассказывать будешь или ещё в стену повтыкаешь? — складывает руки на груди.

— Мама звонила, — хрипло говорю я. — Слово за слово… и вот я уже «лохушка, которой попользовались, а ведь она предупреждала!».

— Та‑а‑ак… яснее не становится. Кто попользовался?

— Вова, — изучаю дурацкий красный ромбик на обоях, кажется, даже не моргаю.

— Вова?.. А! Твой псевдо‑парень? А с чего такие предъявы? — Геля опирается на стену и складывает руки на груди.

— Слишком долго он «у родителей» был, — вздыхаю я. Откидываю голову назад, упираясь затылком в стену.

— И что?

— Мама решила, что он меня кинул. Уехал, завел там себе кого‑то, а я тут наивная дурочка жду его.

— А это плохо? — осторожно спрашивает подруга. — То есть, ты же все равно рано или поздно с ним бы «рассталась», а так и придумывать ничего не нужно.

— А это ещё и не все, — морщусь я, зажимая онемевшие от холода ладони между коленями. От остановки шла без перчаток, зажав телефон в руке, не в силах даже убрать его в сумку. — Мама разошлась. С лохушки мы скатились до неудачницы, с неудачницы до сопли зелёной, ничего не смыслящей в жизни. А там и сестру в пример мне поставили и мужа ее, и про соседа, взявшего на себя раскручивать бизнес своей семьи, не забыли. И про мое место в жизни напомнили.

Я замолкаю на секунду, проглатывая неприятный ком, ставший поперек горла, и снова набираю побольше воздуха в лёгкие. В голове так и стучат слова мамы: выше головы не прыгнешь; рождённый землю копать, с лопатой в руке и помрет; я же тебе говорила.

Я же тебе говорила? А я тебе говорила! А я ведь говорила!!!

— Короче, я так разозлилась, что она мне и слова не даёт ставить, и что за последнюю идиотку держит, и ляпнула… Что Вова возвращается на днях. И что мы съезжаемся.

На последних словах я замолкаю и вглядываюсь в лицо подруги. Она выглядит слегка озадаченной. А ведь это не конец истории.

— Мдам… — изгибает она бровь. — И что…

— И они приедут погостить. На пару дней. А ты съехала.

— Ка‑пец.

Геля разворачивается на мысках и скрывается в кухне. Слышен звук хлопающих ящиков, звон стаканов. Я собираю себя из бесформенной массы на пуфике в подобие человека и плетусь за ней. Я и сама все ещё в шоке. И от того, как обернулась моя ложь, и от собственной дурости.

Нельзя было так долго использовать одну и ту же легенду. Могла и догадаться, как звучит со стороны это «уехал к родителям, когда вернётся, не знаю». Могла бы вообще ничего не придумывать! Могла не нанимать парня, не врать об отношениях, а сказать прямо: та жизнь не для меня, как ты не поймёшь, мама?! Но я никогда не умела отстаивать свою свободу. Даже на филфак поступила втихаря и сообщила родителям об этом постфактум. Они отвезли меня к общежитию сельскохозяйственного института, а я на метро добралась до педагогического. Правда раскрылась быстро, понятное дело, я выслушала лекцию «ну и куда ты потом с таким образованием, коровам Тургенева читать?», пережила пять лет нападок и ударила их под дых еще раз, найдя себе здесь квартиру и работу.

Думала, однажды мама смирится.

Но это совсем не в ее стиле. Вот загнобить родную дочь до полной капитуляции — это пожалуйста. Но чем больше напор, тем сильнее мое сопротивление. Мама не понимает, что кое‑что я унаследовала и от нее. Помимо рыжих волос.

И это упрямство — моя единственная сильная сторона. Ещё отличная память, но в борьбе за свой выбор и возможность жить своей жизнью это бесполезная штука. Только мешает, подкидывая неприятные воспоминания, которые ломают дух, как сухую тростинку.

Вот и сейчас я чувствую себя поломанной.

И в отчаянии.

— Как знала, что пригодится, — кряхтит Геля, прокручивая штопор в бутылке вина. — Хорошо, что с корпоратива утащила.

Пробка поддается, выскальзывая из горлышка с громким «чпок», подруга тут же разливает золотистую жидкость по бокалам и подталкивает один ко мне. Сажусь за стол и берусь за тонкую ножку фужера. Дешевое стекло, фикспрайс, сто рублей. Из набора осталось всего два бокала, остальные ещё на праздновании новоселья приказали долго жить.

Прикрываю глаза, делаю выдох и опрокидываю в себя вино залпом. Немного легчает.

— Ой‑ей, полегче, — отбирает у меня пустой фужер подруга и наливает в него ещё. — Вино‑то дорогущее, прочувствуй вкус.

— Ничего не чувствую, — шепчу я.

— Ну да, понятное дело, — кивает Геля и снова придвигает ко мне бокал. — Так и что делать будем?

— Слышала, из удлинителя отличные петли получаются. Даже мыло не нужно, — делаю два больших глотка и, наконец, ощущаю тепло, разливающееся от желудка по венам.

— На твое счастье нет у нас ни одного удлинителя, — Геля садится напротив и задумчиво хмурится. — А все острые предметы я заберу с собой.

— Куда с собой?

— Пока не знаю. Перекантуюсь у кого‑нибудь, пока вы тут счастливую молодую семейку разыгрывать будете.

— Кто? — хриплю я.

— Ты и твой коммерсант татуированный. Вариантов же нет, надо опять нанимать его?

— У меня нет денег, — отчаянно шепчу я. Опрокидываю в себя остатки кислого вина и роняю начинающую кружиться голову на столешницу.

Щеке становится прохладно, какое облегчение.

— У меня есть. Премию за ноябрь дали. На твое счастье, я не нашла пальто мечты, так что…

— Будешь ходить голая зимой? — с трудом выговариваю я, ковыряя пальцем трещинку в столешнице перед глазами.

— Буду ходит в трехлетней куртке, как лохушка. Но что не сделаешь ради подруги.

— Я люблю тебя, — скольжу щекой по поверхности стола, чтобы заглянуть Ангелинке в глаза. Язык уже знатно заплетается. Я сегодня не успела пообедать, и вино всосалось в кровь мгновенно.

— Ещё бы! — фыркает она, откидываясь на стуле с бокалом. — Давай звонить. Ты номер‑то его не удалила?

— Кого? — пьяно соображаю я.

— Своего парня, алё! Погоди, у меня там гречка есть, закуси сначала, а то тебя уже размазало, два слова не свяжешь.

Геля встаёт, скрипя ножками стула по полу, и начинает греметь кастрюлей.

Я снова принимаю вертикальное положение, убираю с лица налипшие пряди, вытираю размазанную тушь под глазами. Надо собраться. Сейчас предстоит непростой разговор. Хотя хуже того, что уже состоялся часом ранее, вряд ли что‑то может быть.

Впрочем, на следующее утро я уже так не думаю.

О, Господи.

— Ну, ты как? — дверь в комнату тихонько открывается, в проёме появляется свежее лицо Ангелины, и я морщусь.

Как ей это удается, а? Словно гравитация, время и алкоголь сговорились не трогать это идеально созданное человеческое существо. В отличие от меня.

Вглядываюсь в зеркало напротив кровати и в очередной раз пытаюсь растереть след от подушки на лице. Спала, как убитая, даже не ворочалась. Зато, как только открыла глаза, все, что было вчера, обрушилось на заспанный мозг отрезвляющей волной.

Я действительно начала вчерашний разговор с «ты мне так ну‑у‑ужен»?

О, Господи.

Нет, лучше не вспоминать.

— Тебе, правда, надо сегодня на работу? — кидаю умоляющий взгляд на подругу. Мне бы не помешала моральная поддержка на встрече с отменным жиголо.

— Слушай, надо план по продажам закрывать, кровь из носа. Может ещё и завтра придется поработать, — Геля опирается на письменный стол позади и прочесывает блестящие волосы рукой.

За несколько месяцев, что она работает, слова «план продаж», «темп роста» и «допники» стали почти такими же обиходными, как «ужинать будешь?». Думаю, она и сама не ожидала, что у нее так пойдет на этом поприще, но теперь, с присущим ей азартом, притормозить не может. У нее отлично получается, работодатель ей более, чем доволен, она обрастает постоянными клиентами и премиями. Почему бы не поработать на выходных, действительно?

— Все мое тело сопротивляется и не хочет туда идти, — жалуюсь я, так и не встав с постели.

— Да ладно, все будет нормально, — слабо утешает она. Помнит наш вчерашний разговор с парнем напрокат, да. Такой позор.

— Нет, не будет, — кладу подушку на колени и утыкаюсь в нее лицом. Все равно оно уже помято. — Он смеялся в трубку.

— Но на встречу‑то согласился?

— Ага. Между моими «ты такой классный» и «кстати, ты не вернул мне контейнеры».

Ненавижу телефон и мой теряющий весь словарный запас мозг под алкоголем и волнением.

— Все будет хорошо! — горячо убеждает меня подруга. — Судя по тому, как твои прикипели к парню после одной только встречи, он действительно профи. Отыграете для родаков концерт в трёх актах и выдохнешь со спокойной душой. Главное, чтобы ценник чувак не задрал.

— Главное, не смотреть ему в глаза, — бурчу в подушку.

— О, боже, я сейчас позвоню на работу, скажу, не получается сегодня выйти, — цокает подруга. — И пойду с тобой.

— Да не надо, — через силу говорю я. На самом деле, я бы не отказалась, чтобы Ангелинка со своей непробиваемой уверенностью прикрывала мне тылы. Или вообще все сделала за меня. Но это капец эгоистично. Я справлюсь. Справлюсь.

— Помни, Идончик, если делать морду кирпичом, тебя никто не прошибет! — напутствует подруга, прежде чем пойти собираться на работу.

А я укрываюсь одеялом с головой и притворяюсь мертвой столько, сколько позволяет мне напоминалка на телефоне.

Погода сегодня — чисто питерская. Подстать настроению. На градуснике всего минус шесть, но ощущается, как все минус двадцать, ветер проникает под пуховик и вымораживает прикрытые джинсами ноги, колет щеки, бросает в лицо мокрый снег. Шапка намокает ещё до того, как я спускаюсь в метро, приходится ее стянуть и прикрыть волосы капюшоном, плотно завязав под подбородком. Ну и видок у меня должно быть!

Кофейня встречает ударившим в лицо теплом и запахом сладкой выпечки. Кожу покалывает от контраста с улицей, а нос начинает чесаться. Стягиваю задубевшие на руках перчатки, развязываю окоченевшими пальцами завязки на капюшоне и сбрасываю огромную куртку. Пожалуй, сегодня я не буду жмотиться и возьму огромный стакан обжигающе‑горячего кофе.

Я пришла сильно заранее, так что, когда бросаю взгляд на тот самый столик, забронированный за ушлым бизнесменом, никак не ожидаю увидеть там Его. Да ещё и в компании какой‑то девицы.

Щеки тут же вспыхивают при взгляде на Вову. Я почти убедила себя, что я здесь босс и могу творить любую дичь, нести любую околесицу, и мне не должно быть стыдно и неловко. В конце концов — это просто коммерческая сделка. Разбежались и забыли.

А тут он: откинулся на стуле, весь такой самоуверенный и дико, просто дико сексуальный. До барабанов в грудной клетке и слабости в коленных суставах. Закинул ногу на колено, постукивает длинными пальцами по стаканчику с кофе, пока читает бумажку перед собой. Техзадание. Я помню.

На девушку напротив даже не смотрю. Той коротышки из бара, изучающей его гланды, итак хватило выше крыши для моей сильно прокачанной памяти. Лучше не запоминать лиц, чтобы потом не выдумывать то, что меня вообще не должно касаться.

Увлеченная видом лощеной копии Курта Кобейна не замечаю, как упираюсь в стойку заказов.

— Привет! — звонко здоровается девушка‑бариста, привлекая мое внимание.

Кажется, это та же, что была здесь в прошлый раз. Подруга НеКобейна.

— Добрый… день, — неловко здороваюсь я, задирая голову вверх. — А можно мне… — читаю ничего не говорящие названия на грифельной доске. — Латте. Большой.

— Я бы рекомендовала взять Раф со специями, — доверительно наклоняется вперёд и понижает голос. — Согревает лучше любого… — кивает в сторону Вовы. Мужика, очевидно, мужика.

Черт, видела, как я на него пялюсь. Очередная порция неловкостей подъехала.

— Эм, хорошо. Большой, — перекидываю куртку на левый локоть и тянусь за кошельком в сумку. Естественно, заливаясь краской.

— Он скоро освободится, — говорит девушка за стойкой, запуская кофе‑машину. — Сезон повышенного спроса, — насмешливо кривит лицо. — Садись, я принесу.

Неужели узнала меня? Не то, что некоторые…

Борюсь с собственной натурой и следую совету Гели: сажусь за столик, с которого открывается вид на профиль идеального парня, и делаю морду кирпичом. Внутри разгорается настоящий пожарище, буквально выжигающий мои нервные клетки. Лёгкое волнение перерастает в почти панические нотки. Я в секунде от того, чтобы встать и убежать, сверкая пятками. Просто потому, что я даже представить не могу, насколько все это будет неловко.

Может, он вообще откажет. Высокий сезон, более интересные варианты на горизонте. И тогда я просто умру на месте.

Или зайду в хозяйственный по пути. Нам срочно нужен удлинитель.

Говорю себе не пялиться в его сторону, но это чертовски сложно. Он, как статуя посреди Эрмитажа. Картины вокруг, это, конечно, здорово, но трехмерное мраморное изваяние все равно привлекает гораздо больше внимания. Особенно, если эта статуя упакована во все черное и красиво кривит губы, разговаривая с собеседником.

Меня кидает в жар от волнения и предвкушения одновременно. Через каких‑то несколько минут его внимание будет сосредоточено на мне. Мне эта зелень яркой радужки, мне — насмешливый излом рта, мне — горьковатый острый запах. Если очень постараться, можно дофантазировать, что я за все это не плачу.

— Держи, — передо мной вырастает девушка‑бариста и ставит фирменный стакан на стол.

Я благодарно киваю, не в силах открыть пересушенный волнением рот. Боже, а ведь мне сейчас предстоит монолог.

Как это все будет? Мне придется начать с подробного рассказа, чтобы напомнить кто я такая? Или моей коротко брошенной фразы по телефону о знакомстве в августе должно было хватить?

То, что у него плохая память на лица я уже поняла. И даже смирилась, что не стала особенной в череде его заказов. Ладно, не смирилась. Как меня можно было не запомнить?! По нему так часто бегают мыши? Или его каждая провожает десятком контейнеров с едой?

За контейнеры, кстати, втройне обидно. Это был отличный повод для очередной встречи, если бы он захотел, а я не ступила.

Но это все лирика. Понятно, что тут ничего личного, один только бизнес.

Отпиваю горячий кофе и отвлекаюсь на горящий пищевод. Ух, убойная штука. Я успеваю отогреться и даже вспотеть в теплом свитере под горло. Проверяю, нет ли унизительных следов подмышками, когда слышу, как скрипят ножки стульев по полу.

Они закончили. Закончили. Мой черед.

Провожаю взглядом спину девушки, встаю, хватаю свой кофе и куртку, и делаю уверенный шаг в сторону Вовы. Что ему сказать, с чего начать, я так и не придумала. А он, подлец, скользит по мне все тем же равнодушным взглядом, снова разжигая внутри раздражение.

— Привет! — максимально уверенно говорю я, садясь напротив. Кладу ногу на ногу, отбрасываю волосы назад и отпиваю кофе, ожидая его хода.

Сердце стучит где‑то в ушах, сужая мир до одного приподнятого уголка картинно красивых губ.

«Морда кирпичом, морда кирпичом» — повторяю напутствие Гели.

— Привет, Зина‑Ида, — впивается в меня зелень.

И всё‑таки помнит меня, зараза.

— Итак, ты вернулась. Не скажу, что удивлен — насмешливо кидает ненастоящий парень, подаётся вперёд и ставит локти на стол.

Эта его самоуверенная улыбочка бесит, аж до зубного скрежета.

— Если бы не острая необходимость… — пытаюсь сохранить лицо, уводя взгляд в сторону.

Красивое кафе, стеллажи с книгами, есть, что посмотреть помимо зелёных глаз.

— Да, да, вы все так говорите. Так что за необходимость?

— Родители.

— Интересно, — постукивает пальцами по столешнице. — А мы до сих пор не расстались?

— Я пыталась. Но ты та‑а‑ак меня любишь!

Громкий смех заставляет оторвать взгляд от книжных полок сбоку и посмотреть прямо в зелёный луг. Роковая ошибка. Эти глаза, словно два лазера, бьющих точно в цель. Вся бравада, что я держала такими усилиями, тут же сходит на нет. Щеки заливает жаром, а в горле начинает першить. Это ужасно. Он смеётся надо мной, потешается.

Даже не собирается помогать! У него вон, очередь. А я была настолько навязчивой, что он сделал вид, что меня не знает. Разве это не дно?

И как‑то я не готова терпеть новую порцию унижений, нахлебалась их с головой за свою жизнь.

Дрожащей рукой ставлю стакан с кофе на стол, нервно комкаю пуховик и встаю, громко скрипя ножками стула. Да пошел он ещё раз! Расстилаться тут ещё перед ним! Цепляю край стола, шиплю от больно впившегося в бедро угла, тяну за собой сумку, по традиции застрявшую между мной и столешницей. Да черт бы ее побрал! Куплю себе рюкзак, так и знай, идиотская сумка!

— Да стой ты, — правую руку окольцовывает прохладная ладонь, удерживая меня на месте.

Я перевожу слегка ошарашенный взгляд вниз, на яркие глаза. От места, где он меня держит, по коже разбегаются мурашки. Декабрьский холод и сюда пробрался, прямо под кожу.

— Садись, фурия, — улыбается уголком губ. — Ещё кофе хочешь?

Я мотаю головой и, хоть и запоздало, но высвобождаюсь из захвата. Хочется потереть то место, где была его рука, чтобы немного унять странный озноб, но это будет выглядеть странно. Просто этот профессиональный жиголо так легко касается людей, а я ужасно голодная до таких простых вещей. Будь здесь Ангелинка, она бы вынесла однозначный вердикт: это всё твои детские травмы. Недолюбили, недообнимали, вот и жаждешь ты, Ида, простого человеческого тепла. Клинический случай.

Возвращаюсь за стол и хватаюсь за опустевший стакан. Просто чтобы дать себе секунду перевести дыхание.

— Давай к делу, — предлагает Вова, дав мне отдышаться.

Прочищаю горло, но глаз на него больше не поднимаю, чтобы не сбиваться.

— Я сказала родителям, что мы съезжаемся, они хотят приехать на пару дней, навестить нас.

— Неожиданный поворот, — комментирует парень напротив. Я только хмыкаю.

— Мама достала.

— Могу представить, — хмыкает он в ответ.

— Да ладно, — не могу скрыть горькой усмешки. — Твоя мать тоже считает, что ты все делаешь неправильно и вообще, сплошное горе, а не дочь?

К глазам подкатывает влага, и я прикусываю щеку изнутри, чтобы не расплакаться тут, как последняя дура. Это на меня так серое небо Питера действует, или я правда утопаю в жалости к себе?

— Отец, горе‑сын, — тихо произносит Вова. — Нечто похожее, да. Но я говорил про твою мать, тот ещё кадр! — снова усмешка.

— Мда, — улыбаюсь я. — Кадр.

И ее запомнил, оказывается. Профессионал.

В повисшей тишине изучаю крышку своего стакана и глотаю горький ком в горле. Слезы отступают, но какое‑то чувство безграничной печали заполняет грудную клетку до отказа. Я знаю, что один псевдо‑парень не решит моих проблем с властной мамой, и, наверное, пора стать взрослой и сказать все, что я чувствую ей в лицо. Но это я сейчас такая храбрая. А стоит нам скрестить шпаги, я слабовольно выпускаю белый флаг.

— Так что, когда они приезжают? — вырывает меня из дум Вова.

— Двадцатого. Останутся на два дня.

Я втягиваю в лёгкие воздух и осмеливаюсь поднять глаза на Вову. Он сам догадается, что это будет работа с ночёвкой или надо объяснить?

— Двадцатого, двадцатого, — постукивает пальцами по губам, не сводя с меня сосредоточенного взгляда. — Нужно проверить календарь.

Мое сердце тут же ухает вниз в предчувствии катастрофы. Боже, конечно же он занят. «Сезон повышенного спроса», девица за столиком…

Вова достает телефон и разблокирует экран. Что‑то нажимает, листает, хмурится. Я пропускаю пару ударов сердца, наблюдая за ним, рассматривая. В ухе появился новый прокол, волосы отрасли и непослушную челку теперь не убрать одним движением руки. Хотя я бы попробовала. Ладонь зудит оттого, как хочется перекинуть эти длинные патлы наверх, чтобы не закрывали половину его лица. Но он все тот же Курт Кобейн.

Я настолько увлекаюсь изучение его лица, что пропускаю момент, когда его глаза встречаются с моими. Вздрагиваю от неожиданности и дважды моргаю, выдавая себя с потрохами, а Вова привычно ухмыляется.

— Повезло тебе, — говорит он. — Я весь твой. Двойной тариф за предпраздничные, интим не предлагать, никаких мышей.

Я фыркаю от негодования. И если его желание нагреться на высоком сезоне ещё могу понять, хотя до праздников ещё далековато, то эта совершенно неуместная ремарка об интиме…

— За мышей не ручаюсь. Но обещаю прибить их на месте, если папа снова притащит банку.

Лицо Курта искажает такая гримаса отвращения, что я удовлетворённо расплываюсь в улыбке. Вот тебе, а не интим!

— Захвачу дихлофос — морщит нос.

— Им тараканов и клопов травят, гений. Лучше прихвати лопату.

— Фу, мерзость. Ты реально их всех перебила?

— Ага, — вру я. До сих пор не уверена, что поймала всех, какая-то тварь точно грызется по ночам. Но сильно изнеженным мужчинам об этом лучше не знать, соскочит.

— Итак, нужно обновить легенду, — Вова достает из внутреннего кармана ручку и очередной листок с техзаданием.

Переворачивает на чистую сторону, щелкает ручкой и поднимает взгляд на меня.

— Сколько мы уже «встречаемся» получается?

— Эм… месяцев семь, наверное.

— За это время расставались?

— Ты уезжал учиться в Москву в сентябре. И к родителям с ноября по текущий день.

Вова быстро записывает, сводит брови вместе и поднимает на меня удивленный взгляд.

— На два месяца?

— Да, я и сама знаю, что это была хреновая отговорка, — провожу ладонями по лицу, убирая налипшие пряди назад. — Поэтому и пришлось ляпнуть про твой переезд.

Мама начала давить…

— Значит, съезжаемся, — понимающе кивает он. — Нужно перевезти мои вещи, обустроить локацию, проиграть различные вариации. Фуф, и это за три дня, — Вова откладывает ручку и откидывается назад. Сцепляет руки в замок на затылке и раскачивается на стуле, не сводя глаз с листка перед ним. — Задачка.

Я молчу, ожидая его приговора. А никто и не говорил, что будет просто.

— В принципе, нет ничего невозможного, — наконец, говорит он. — Но тут попахивает премией за сверхурочные, — расплывается в классической улыбочке, возвращая хитрый взгляд мне.

И это он строил из себя обиженного, когда я на его продажность намекала.

— Гарантирую две сумки продуктов, — делаю дерзкий ход.

— Пойдет, — хлопает ладонью по столу и подаёт мне руку для закрепления сделки.

Ничего не меняется. У меня все так же потеет ладошка от его рукопожатия, а он все также самодовольно лыбится, понимая, как действует на меня.

Какой же он… ух.

— Нет. Нет, нет, нет, нет и нет! — я отрицательно машу головой, категорически не согласная с таким раскладом вещей.

Все это слишком. Чересчур.

— Да, да, да, — спорит со мной невыносимый человек напротив.

— Я не согласна!

— Поплачешь сегодня в подушку и отпустит. Трунь! — паршивец щелкает меня по носу и разворачивается к выходу.

— Эй, мы не закончили! — возмущаюсь ему в спину.

— Расслабься, Зинок, я знаю, как выглядит жилище, где есть мужик. Так нужно.

В очередной раз морщусь от этого его «Зинок» и начинаю раздражаться сильнее.

Беру свои слова обратно, он мне не нравится. От слова совсем. Самодовольный глухой индюк!

Пришел, устроил мне беспорядок и намылил лыжи на выход.

— Убери их! — преграждаю ему путь к двери.

— Пойми, носки — это метка.

Какая еще…

— О, первая ссора влюбленных голубков, как мило, — из своей комнаты выглядывает заспанная Геля. — У вас отлично получается, продолжайте!

Она гордо шествует к ванной комнате, попутно изучая Вову с ног до головы.

Фыркает и закатывает глаза, явно не в восторге от увиденного. А вот мой псевдо-парень делает всё в точности наоборот. Изучает ее короткие пижамные шорты с нескрываемым интересом и даже наклоняет голову чуть в бок, чтобы увидеть, как закрывается дверь ванной комнаты, отрезая ее от него.

— Ух ты, а мы, типа, втроём живём? — подмигивает мне засранец и опирается на стену позади, явно забыв о желании свалить.

— Геля съедет на эти дни, — бурчу я.

Ничего нового. Любой падёт к этим ногам. Но мог бы притвориться, что не впечатлен, раз я ему плачу.

— Ладно, я пошел за остальными вещами, приеду через пару часов.

Тянется к теплой парке, вытягивает из рукава шапку.

— Ещё вещи? — ужасаюсь я.

Будто нагруженного джинсами и футболками стула и носков посреди моей комнаты недостаточно!

— Мы только начали, заюш, — смеётся он, надевая ботинки.

— Я же тебя просила! — снова возмущаюсь.

— Нельзя менять направление посреди реки, — усмехается он. — Привыкай, заюш, — очередной щелчок по носу, а потом и дверью.

— А-а-а-а, — несдержанно кричу я, топая ногами.

С каждым словом и действием оболочка Курта Кобейна теряет свою привлекательность. Явился ни свет, ни заря, разбросал по квартире вещи, вывел из себя треклятыми носками. Что за фишка с брошенной на пол кучкой? Как это должно убедить родителей, что мы живём вместе?

— Ты чего, мать? — выглядывает мокрая голова Гели из ванной.

— Бесит, — шиплю я, продолжая топать ногами.

— Сама же его наняла. Можно было найти экземпляр посимпатичнее, — бросает подруга, наматывая полотенце на голову.

— Да причем тут это! — возмущаюсь, потому что по шкале симпатичности он, как раз, в верхней планке. — Он идеальный парень, но только за деньги и только для других, — пинаю лошадиные кроссовки под ногами и одна из них отлетает к стене.

Какой у него размер, Господи, сорок пятый что ли?

Наклоняюсь, чтобы вернуть злополучную кроссовку на место и переворачиваю, чтобы убедиться: ну точно. Сорок пятый. Где он на эту лапищу обувь находит?

— Ого, размерчик! — заглядывает мне через плечо подруга. — А ты знаешь, что говорят, про размер ноги и… ну…

Она прислоняет руку к низу живота и покачивает ей, изображая мужское достоинство.

— Фу, нет, не знаю и мне это не надо! — делаю постное лицо и ставлю кроссовки в ровный ряд со своей обувью.

Мне с этим гигантом в одной постели не лежать. Хотя условно… Кстати, мы так и не обговорили детали. Он просто выбесил меня с порога огромной спортивной сумкой и бесцеремонным «тащи стул, Зинок, будем облагораживать жилище».

Я делаю глубокий вдох, расслабляющий выдох. Не помогает. Тело, как натянутая струна, дотронься — зазвенит.

Это все стресс. Стресс, недосып, языкастый Курт Кобейн. Показал истинное лицо.

И как только при родителях сдерживает свой неуёмный разговорник. Ах да, профессионализм.

— Есть будешь? — как всегда, интересуется Ангелина.

— Буду, — сажусь за стол и принимаюсь изучать свои руки. Еда это хорошо. Еда может накормить грызущее внутренности существо хотя бы ненадолго.

Геля не так, чтоб любительница постоять за плитой, но завтрак — это святое. Вот и сейчас она соображает нечто феерическое из яиц, хлеба и тофу. Редкостной дряни, если не знаешь, как его готовить. Но этой, без пяти минут, вегетарианке, все по плечу.

— Сгоняешь в зоомагазин? Яшу пора кормить, — прошу я, убирая посуду. — А сейчас этот опять припрется с вещами.

— Не, Идончик, сорян, на работу надо заскочить.

— Опять? Сегодня же воскресенье!

Разворачиваюсь к Ангелинке и вглядываюсь в ее лицо. Красивое, безмятежное, но я начинаю подозревать, лживое.

— План горит, — пожимает она плечами.

— Ничего мне рассказать не хочешь? — мягко спрашиваю я. Никогда раньше не замечала за ней такого трудоголизма.

— Хочу, — кивает она, забрасывая ногу на ногу. — Как на счёт вечеринки на Новый год? Ты же к своим не поедешь?

— По моим скромным планам, я как раз заболею на праздники, — кривлю лицо.

Хватит мне и их приезда сюда.

— Отлично! Давай у нас устроим тусу. Я ребят с работы позову, ты кого хочешь. Как раз запасы еды со дня на день прибудут. А бухло скажем, чтоб сами тащили.

— Давай! — неожиданно радуюсь образовавшимся планам на Новый год. Не хотелось встречать его в постели с оливье из супермаркета.

Теперь и приезд родителей выглядит всего лишь как небольшое препятствие к чему-то радостному. Противный, точащий свои зубы о грудную клетку зверёк внутри, наконец, сыт и заснул. Возможно, сдох от счастья.

— Ладно, пошла я собираться, — встаёт из-за стола подруга. — Не прибей лохматого здесь без меня. У нас нет тачки, чтобы свезти его труп в лес. Хотя с твоими навыками… ты же тушки умеешь разделывать?

— Геля!

— Что? Возможно, вся твоя жизнь вела к этому моменту!

— Фу, вали уже работать, — отмахиваюсь от нее и включаю кран с водой.

— Да, премия сама себя не заработает. Мамочке нужно новое пальто, — напевая, Ангелинка скрывается в ванной. Спустя пару секунд там раздается шум фена.

Не могу не заметить, как ловко она соскочила с темы работы. Неужели и правда, трудоголизм проснулся?

Геля уходит подозрительно веселая, оставляя едкий шлейф своих духов. Я остаюсь ждать несносного мужика, с которым придется делить пространство в ближайшие дни. Но потом вспоминаю о Яше и быстро собираюсь в зоомагазин.

Нарушить план питания питона — себе же дороже.

«Я в магазин, подожди меня у двери, если придёшь раньше» — отправляю НеКобейну на всякий случай.

Ближайший магазин для зверушек в паре станций метро. Пока добираюсь туда, выбираю самую жирненьку мышку и еду обратно, теряется час. Вова действительно маячит под дверью, сидя на очередной огромной сумке. При виде контейнера с мышью он подскакивает и теряет всю краску с лица.

— Да ты издеваешься!

— Яшу пора кормить.

— Анаконда, точно! — нервно зажимает переносицу парень напротив.

— Питон! — возмущаюсь я.

Огибаю Вову, который шарахается от меня и мыши так, что стирает со стены побелку, и открываю дверь. Спортивная сумка у ног с шорохом проезжается по плитке прямо к ногам Трусливого Льва, который никак не доберется до Гудвина. Чувствую себя Элли, которая тащит его силком за храбростью.

Скидываю пуховик, сапоги и прохожу в комнату. Щелчка закрываемой двери не слышу, поэтому выглядываю в коридор, чтобы убедиться: не пошел за мной. Стоит, чешет затылок, пинает ногой сумку с вещами.

— Серьезно? — смеюсь я. — Будешь там стоять?

— Я пока не решил.

— Офигеть, — закатываю глаза и скрываюсь. Улыбка рвется наружу. Какой он до нелепости смешной. Таким себя самоуверенным мачо вечно пытается выставить и вот…

Это даже мило. До щемящего чувства.

Открываю балкон и сразу направляюсь к Яше. Он грустит, лежит, почти не двигается, а это не есть хорошо. Открываю контейнер с нашей сегодняшней жертвой, беру ее за хвост и отправляю в логово питона. Яша привычно делает вид, что не заметил гостя и не шевелится. Присматривается, чтобы потом беспощадно задушить ее в своих хладнокровных объятиях и заглотить.

Пока он осуществляет свой классический трюк, проверяю поилку и термометр.

Температура в террариуме опасно снизилась до 25 градусов, а это значит, что обогреватели не справляются и пора переселить нашего красавца в комнату.

Чувствую, мой невольный сосед на ближайшие дни не обрадуется.

Меняю воду в поилке, обрызгиваю углы террариума из пульверизатора для поддержания влажной среды и выключаю лампы от сети. Самое трудозатратное сейчас — перенести весь этот гигантский аппарат с полутораметровой змеёй в комнату.

В прошлый раз мы вдвоем с Ангелинкой его тащили, а Яша и вовсе висел у меня на плечах. Сытый был. А сейчас его ближайшее время тревожить нельзя. Он на охоте.

— Вова? — возвращаюсь в комнату в надежде, что Лев переборол страх и вошёл во дворец.

Нахожу мачо на кухне.

Шарит по кастрюлям. Поразительная бесцеремонность. То есть страх на чувство голода не влияет?! Или, наоборот, у него от стресса открывается портал в желудке и его срочно нужно чем-то закрыть? Чем-то вроде жареной картохи?

— Помощь нужна, — опираюсь на косяк, складываю руки на груди.

Сейчас главное аккуратно пройтись по минному полю и не спугнуть.

— Угу, — кивает он.

Нахал жрет картошку прямо со сковороды, прямо голыми руками. Почему у меня такое чувство, что я и правда завела себе парня, и теперь он попирает мое личное пространство?

— Пойдем, — киваю на комнату.

Вова отрывается от сковороды, вытирает пальцы о висящее на стене полотенце и двигается за мной, подхватив с пола спортивную сумку. Когда понимает, куда мы идём, слегка притормаживает.

— Эй-ей, если ты собираешься скормить этой твари и меня, я — пас.

Пытается сказать это насмешливо, но выходит напряжённо.

— Не сегодня. Поставь сумку, нужны твои руки.

— Даже не представляешь, как часто я это слышу, — самодовольно лыбится он, закидывая сумку на стол.

Я только закатываю глаза. Самоуверенный индюк. Снимаю его сумку со стола и перемещаю на пол. Сюда станет террариум.

Делаю шаг на балкон, останавливаюсь, упираюсь рукой в грудь Вове. Рановато зашли, Яша как раз на стадии удушения, дальше зрелище совсем не для слабонервных.

— Постоим минутку, — задумчиво постукиваю пальцами по черному бомберу.

— Постоим, — с какой-то совершенно пошлой интонацией говорит Вова.

Поднимаю на него взгляд и встречаюсь с такой надменной улыбочкой… Руку тут же одергиваю и завожу за спину. К щекам непроизвольно подкатывает жар. Вообще-то мы как-то слишком близко стоим. Умещаемся ровно на маленьком пятачке балконного проема, а стоит чуть сдвинуться, мое плечо задевает его.

— Кхм, нужно перетащить террариум в комнату, — объясняю Казанове хренову. — Справишься? — настойчиво сверлю его взглядом. Зелень вспыхивает в ответ.

— Какой уничижительный вопрос. Сомневаешься, что осилю? — горячее дыхание щекочет висок.

— Только в твоём моральном состоянии, — кидаю взгляд на питомца. — Яша только что заглотил жертву.

Вова издает какие-то нечленораздельные звуки, вроде «пфрхк» и отступает на шаг назад. Нервно прочесывает волосы и морщит лицо. Потом шумно выдыхает и делает странные движения руками, словно разминку на физ-ре.

— Я готов, готов, — наклоняет голову из стороны в сторону.

Боксер перед боем, не иначе.

Я захожу на балкон, он следом за мной. В террариум пытается не смотреть.

Мужественно берется за края стеклянного жилища и отрывает от тумбы, поднимая в воздух.

— Подожди, я помогу, — подскакиваю к нему.

— Я справлюсь, — пытается сохранить лицо и разворачивается на выход.

— Ты с ним не пройдешь, он полметра в длину, нужно перевернуть боком.

— Логично, — ставит на подоконник, перехватывает сбоку, я хватаюсь с противоположного.

— Так, шаг вправо. Ещё чуть-чуть, — руковожу его телодвижениями. — Ступенька.

Порог. Ступенька. Ставим на стол.

Устраиваем террариум на поверхности, Вова тут же отступает, снова прочесывает волосы рукой. И совершает глобальную ошибку: кидает взгляд на питона.

Яша, как всегда, после поглощения жертвы, скрутился в клубок и переваривает.

Но зрелище все равно не для слабонервных: посреди его стройного тела торчит огромный бугор съеденной мыши.

— Мать твою! — шипит псевдо-парень, резко разворачивается и выходит из комнаты. — Надо выпить, — последнее, что я слышу.

«Чувствуй себя как дома, ни в чем себе не отказывай» — тихо произношу, когда слышу, как открывается холодильник. Там, кажется, остатки вина торчат.

Подключаю лампы, ещё раз обрызгиваю террариум водой и, дотронувшись до стекла, как знак подбадривания Яши, иду на кухню. Когда он переварит, сразу попросится на ручки.

Вова хлещет вино из горла, стоя у раскрытого холодильника.

— Ты, смотрю, уже освоился.

— Если эта тварь будет ночевать с нами, мне нужно больше, — отрываясь от бутылки, говорит взъерошенный Курт.

— Кстати, о «ночевать». Надо подумать, как мы все устроим, — подхожу к плите, накладываю картошку на тарелку. — Подогреть? — спрашиваю у ненастоящего парня.

— Ага, — тот плюхается на стул с зажатой в руках бутылкой и снова присасывается к горлышку.

Ставлю тарелку в микроволновку, выставляю минуту. Из холодильника достаю салат, оставшийся с ужина. Вова провожает меня внимательным взглядом. Не меня, тарелки. Боже, если бы он правда был моим парнем, я бы его не прокормила.

— Родители будут в моей комнате, а мы с тобой у Гели. Там большой диван… — отчего-то заливаюсь краской. Провести всю ночь бок о бок с парнем, который тебе и не парень вовсе — совершенно новый для меня опыт. Волнующий.

— Слава богу, — прикладывает холодную бутылке виску Вова.

— Что? — ошарашенно смотрю на него. Он что, хочет…

— Что ночевать с этой тварюгой не придется, — спускает меня на землю парень.

Звучит сигнал микроволновки, я достаю тарелку, вилку, вручаю все это Вове. Он ставит вино на стол и тут же принимается за еду.

Это странно, что от того, как он ест, у меня в груди все теплеет?

Чтобы избавиться от странных бурь в желудке, которые мне совсем, совсем не нравятся, перевожу взгляд с красивого профиля на бутылку вина. Впереди непростые дни, часы, разговоры. Я напряжена. Стресс давит. Парень напротив обескураживает.

То бесит, то ранит, то вызывает это странное покалывание там, где быть не должно.

Я смущена, мне не нравится.

Надо выпить, определенно. В профилактических целях.

— Сама готовила? — не отрываясь от отработанных движений вилка-тарелка-рот, спрашивает Вова.

— Сама, конечно, — удивлённо отвечаю я и тянусь за бутылкой на столе.

Тоже самое делает Курт, и наши пальцы ложатся на стекло внахлёст. Его кожа немного шершавая и холодная, и точно радиоактивная. Сразу вызывает толпу мурашек вверх по руке. Хорошо, что свитер с длинным рукавом скрывает меня от нахального взгляда.

— Бутылку не дам, — комментирует Вова, буквально вырывая из моих пальцев злосчастное вино, и подмигивая, опять присасывается к горлышку.

— Я налить в бокал хотела, — встаю из-за стола и открываю пенал. Вытаскиваю два фужера, ставлю на стол перед Вовой.

Тот картинно изгибает брови с немым удивлением.

— День тяжёлый, — оправдываюсь я.

— Ну да, кормить монстра — это тебе не сладкую вату на карусели жевать, — рассуждает парень, выплескивая остатки красной жидкости в бокалы.

Смешной.

— Даже пару дней, — выдыхаю и одним махом заливаю в себя вино.

Вова ставит пустую тару на пол у ножки стола и откидывается на стуле с присущей ему непринуждённостью. Вытягивает вперёд длинные ноги в черных джинсах, вертит в руках ножку фужера и, не сводя с меня прищуренного взгляда, отпивает.

— Тебе нужно расслабиться, — делает он вывод, когда остатки вина скрываются в нем. — Ты вся колючая, щетинистая. Так ничего не выйдет.

Чего это я щетинистая?!

— Ну, я не такой профессионал, как ты, и играть большие чувства не умею, — нервно откидываю волосы назад.

— Дело не в том, чтобы играть, а в том, чтобы получать от этого удовольствие, — он ставит пустой бокал на стол и встаёт на ноги. — Вот смотри, — берет меня за руку. — Мы отлично развлечемся, обведем двух взрослых людей вокруг пальца, пожрем.

Прикольно же.

— Признайся, у тебя крошка-картошка вместо сердца, — булькаю я, заглядывая в ясные зелёные луга. Даже среди серого дня они не тускнеют, просто магия.

— И бифштекс на месте печени, — смеётся он. — Хм, наверное, поэтому красное вино так зашло, — расплывается в белозубой улыбочке. — Давай сгоняю ещё за одной и начнем разбирать мои вещи, лады? — щелкает меня по носу, вызывая ответную улыбку.

Он слишком хорош, слиш-ком хо-рош. Стоит на секунду забыться и все, попалась, как муха на липкую паутину.

Прячу улыбку и выдергиваю ладонь из цепкой руки. Дистанция. Нам нужна дистанция. И вино, да.

Хватаюсь за тарелки на столе и начинаю убирать. Идеальное прикрытие.

— Эй-ей, куда, нет, поставь на место, — вырывает из рук тарелки и садится с ними за стол. — Поем и сгоняю.

Вова хватается за вилку и начинает уничтожать еду с таким аппетитом, что даже уши шевелятся.

Ненасытное существо.

Закатываю глаза и ухожу в комнату, проверить Яшу. На самом деле это только повод чуть отдышаться. Опять глупая недолюбленная девчонка внутри выискивает то, чего нет в простых жестах. Вот бы можно было запретить своему телу реагировать на все эти касания, улыбки, щелчки и подбадривания. Стать хладнокровней.

Смотрю на Яшу, мирно наслаждающегося простой понятной жизнью «поохотился — получил награду» и шепчу: у тебя с этим проблем нет, да, красавчик?

— Может, выдашь мне ключ? — в дверях появляется Вова в накинутой на плечи черной парке.

Интересно, он другие цвета вообще носит?

— Ангелина завтра свой даст, — отворачиваясь, говорю я. — Напрокат. — поправляю лампу в террариуме, чтобы тепло попадало на питона.

— Я возьму пока твои?

Ничего себе он вживается в роль. Едва знакомая девушка, чужая квартира, я бы так не смогла.

— Возле зеркала должны быть, — согласно киваю я. Неужели и правда пойдет за вином? И надо ли мне будет оплатить этот счёт по итогу?

Вова уходит, щелкает входная дверь. Я оседаю на диван, откидываюсь на спинку, оглядываю комнату. Она уже мало походит на мое пространство. Стул с мужскими вещами, чёртовы носки на полу, и запах… Все пропиталось острым запахом эвкалипта.

Глубоко вдыхаю и прикрываю глаза. Сползаю по спинке и ложусь на диван. В одном Вова однозначно прав — мне нужно расслабиться. Мама, как чертов радар, сразу почувствует, что что-то не так, настроит собственные теории, и я опять окажусь под прессом ее нравоучений.

А это именно то, чего я стремлюсь избежать.

Дотягиваюсь до пульта и включаю телевизор. Нужно забить дурацкие мысли шумом и цветными картинками.

Переключаю каналы, не задерживаясь и пары секунд на одном, пока не натыкаюсь на старого доброго Арни с железным I'll be back. Стрельба, погоня, конец света — то, что нужно, чтобы расслабиться. Ностальгия из детства: мы с папой и Галкой у старого телека с антенной смотрим Терминатора, пока мама кричит из кухни, чтобы лучше занялись чем-нибудь полезным. Она категорически не умеет отдыхать и не терпит, когда кто-то позволяет себе эту слабость. Был ли шанс мне вырасти такой, как Геля или тот же Вова? Лёгкой и не зацикленной?

Мой комплекс отличницы тоже оттуда. Не умею я делать что-то наполовину, даже если себе во вред.

Расслабиться… а это как вообще?

— О, Арни! — слышится из коридора. — Тормозни, я сейчас!

Ставлю фильм на паузу, немного подсобираюсь на диване, принимая снова вертикальное положение. Из коридора слышна возня, звон ключей, затем шаги на кухню, шум воды, хлопки полок. В конце концов, в комнате появляется Курт во всей красе. Лохматый после шапки, с бутылкой вина, бокалами и улыбкой.

— Какая часть? — усаживается он рядом.

— Первая, — забираю у него из рук бокалы, он разливает предварительно откупоренное вино. — Я думала к бифштексу подходит красное, — не удерживаюсь от подкола, наблюдая, как красиво стекает золотистое вино по стеклу.

— Значит, рыба. Пиранья, вместо печени, фугу вместо почек. Это больше на меня похоже, — подмигивает псевдо-парень, ставит бутылку на пол и откидывается на диване. — Врубай.

Я включаю фильм, мы отпиваем вино и одновременно тяжело, со стоном, выдыхаем. Тут же по квартире проносится наш смех. Мы переглядываемся и снова смеемся.

— Давай за веселье, — Вова звенит своим бокалом о мой и отпивает, не сводя с меня блестящих глаз.

И всё-таки у него с Яшей гораздо больше общего, чем он думает. Жертва загипнотизирована и не шевелится. Ему приходится подтолкнуть бокал за ножку к моему рту, чтобы я сделала глоток. Черт. Я совершенно не умею скрывать свои эмоции.

Делаю несколько больших глотков, дожидаюсь пока тепло начнет покрывать занемевшие нервные клетки и поворачиваюсь к экрану.

Злой Арни как раз метелит чувака из будущего. Не того ты выбрала, Сара, не того.

Спустя пару бокалов я чувствую себя совсем хорошо. Напряжение явно сошло на нет, мы с Вовой смеемся, комментируя каждый выстрел, удар и слезливую речь.

Спорим, какой фильм лучше — первый или второй, доходит чуть не до драки, когда я запускаю в него подушкой, а он валит меня на пол, стянув за лодыжку.

И если бы он не повалился сверху, отбирая у меня пульт, когда я стала угрожать вырубить на самом интересном месте, все вполне могло сойти за невинную шутку.

— Ну и как это понимать? — шипит на меня Геля, зажимая в темном коридоре.

— Я не знаю, это… — Господи, голова кружится, ни черта не соображаю. — Мы спорили.

— Языками у тебя во рту? — повышает она голос.

— Тш! — не слишком-то шифруясь, шиплю в ответ.

Парень — яблоко раздора — за стенкой и все слышит!

— Как это вообще могло произойти, Ида? — тоном старшей сестры допытывается она.

— Как, как… Я ляпнула, что вторая часть Терминатора лучше, а он, что всем подавай исправившихся злодеев, — на одном дыхании тараторю я. — Я сказала, что дело-то не в этом, а в откровенно более сильном сценарии, он закатил глаза и ляпнул что-то про «ну конечно, заливай, просто у всех вас комплекс спасительницы». Я запустила в него подушкой, он стал нападать в ответ. Потом я стала угрожать, что сейчас выключу на самом интересном месте, если он не признается, что я права, и размахивать пультом. Он схватил мою лодыжку и нагло стянул за нее с дивана.

Хорошо вина там было на донышке, легко отстирается, — оттягиваю я свитер с мокрым пятном на груди.

— И? — нетерпеливо подгоняет меня подруга.

И…

Ох, ладно. Это сложно.

Несколькими минутами ранее

— Как ты это сделал? — спрашиваю, пока веду Вову по путанным коридорам.

— Фокусники не раскрывают своих секретов, — усмехается он, высматривая таблички на кабинетах, мимо которых мы идём. — Уф, ностальгия!

— А что ты заканчивал? — интересуюсь, глядя на острый профиль парня. Вряд ли существует высшая школа жиголо.

— Государственный экономический у-ни-вер-си-тет, — словно вспоминая полное название, проговаривает Вова.

— А, СПбГЭУ, — понятливо киваю я. — А какая специализация?

— Торговое дело.

И я не собиралась, но смешок на грани с похрюкиванием вырывается из меня сам собой. О, Господи! Торговое дело! Интересно он применил полученные знания.

— Что? — кидает на меня недовольный взгляд.

— Ничего, ничего, — пытаясь держать лицо, говорю я. А потом бессовестно фыркаю прямо ему в лицо.

Вова кривит лицо и останавливается посреди коридора.

— Если тебя волнует вопрос, был ли у нас предмет «как продать себя подороже» — то нет, это мой личный стартап.

— И ты преуспел, — сдерживаю очередной смешок. — Как… как вообще… Как тебя занесло туда?

Мы возобновляем шаг и приближаемся к моей кафедре. Вова и экономика соотносятся в моей голове примерно так же, как королева Елизавета и свинопас.

— У родителей лесопилка, — морщится Вова. — Они понадеялись, что из Питера к ним вернётся не раздолбай, а будущий коммерческий директор. Как ты понимаешь, зря, — кидает на меня острый взгляд.

— Мои, как ты понимаешь, тоже ждали не секретаря кафедры русского языка, — машу на табличку кабинета, возле которого остановились.

Отпираю дверь, запускаю внутрь парня. Здесь откровенно бардак. Все столы завалены если не бумагами, то коробками с ними. Огромный институт, двадцать первый век, а дикая бюрократия до сих пор. Бумажка подгоняется бумажкой, принтер работает на износ.

— Жарко тут, — первое, что отмечает Вова.

Скидывает парку, кидает ее на стул завкафедры. При этом я испытываю почти суеверный ужас и перекладываю ее на пустующий стул у окна, прямо поверх коробки с прошлогодними договорами.

Поднимаю взгляд и внимательно осматриваю моего псевдо-парня. Удивительно, сегодня на нем впервые не черный монохром. Серый свитер под горло, темно-синие джинсы. И если классический черный обычно подчеркивает его неформальный образ и острые черты, то сейчас все смягчается: пирсинг, татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов. Он выглядит… почти обычно. Не та лощеная версия, что ждёт завтра моих родителей, но все равно какая-то окультуренная.

— Так и… — вырывает меня из рассуждений Вова. — Чем помочь? — вытаскивает из принтера бумаги и стучит стопкой по столу, выравнивая.

— Ты серьезно пришел помочь? — как-то хрипло выходит у меня. Просто я нафантазировала, пока он ехал… Дурочка, что сказать. Тут работать надо, а я все «репетицию» вспоминаю. Не надо было тогда пить. И Терминатор теперь под запретом.

Как и все фильмы с Арни.

— Конечно! Я серьезно подхожу к подготовке мероприятия. А мы не успели и половины, — кидает на меня взгляд из разряда «я тут профи, вообще-то».

— Да, подготовка, — серьезно соглашаюсь я. — Давай так, я буду отправлять на печать документы, ты их скреплять по копиям и раскладывать по курсам. Параллельно можно все… обсудить. Да.

Дожидаюсь кивка головы и разворачиваюсь к столу. Действительно, в кабинете очень жарко. Снова стягиваю жакет, который накинула, когда выходила встречать Вову в холле, и иду к окну. Нужен свежий воздух, иначе этот узел в желудке, завязавшийся, стоило Курту Кобейну появиться, окончательно раздавит лёгкие.

У нас очень высокие окна, а я похвастаться ростом не могу, чтобы дотянуться до ручек мне приходится закинуть колено на батарею и вытянуться в струну. Ну и видок у меня, должно быть. В узкой офисной юбке и на каблуках такие фокусы, наверняка, выглядят комично. Лицо снова заливает краской. Я спускаюсь, стараясь не цепануть колготки, и оборачиваюсь, чтобы заметить, что Вова на меня и не смотрел. Листает распечатки, скрепляет листы степлером. Слава богу.

Прохожу к рабочему месту, сажусь за стол.

— Так, третий курс, группа Р30032, — предупреждаю Вову, пуская на печать новую партию.

Пока принтер шумит, выпуская листы, занимаюсь зачетками. Сверяюсь со списками по группам, убираю отчисленных по итогам осенних пересдач, отмечаю тех, кого нет в наличии. Как всегда. Старосты должны приносить их по итогам сессии в полном комплекте, но всегда найдутся уникумы, которые «потом донесу» и, по классике, так и не доносят. А потом приходят их восстанавливать.

Мы работаем в полной тишине. Иногда я слышу шелест бумаги или тихий счёт страниц «два, три, четыре», а затем щелчок степлера. И все. А я думала, мы будем обсуждать завтрашнее шоу.

Но сама тоже не спешу нарушить установившуюся атмосферу. Она какая-то тягучая, обволакивающая. Я чувствую в себе силы и уверенность, что в пару рук мы все закончим сегодня. И вообще чувствую себя расслабленно, впервые за много дней.

Мне комфортно.

— Р30032 готово, — скрепляя последние листы степлером, прерывает тишину Вова.

— Угу, — киваю я и снова иду к столу. — Посчитай, сколько там получилось договоров.

Вова ловко перелистывает бумажки, считая про себя.

— Двадцать четыре.

— Все верно. Так, с третьим курсом закончили. Четвертый клади вот на тот стол, — показываю на тот, что слева от принтера. — Группа Р40028, восемнадцать экземпляров.

— Принято, — салютует Вова, опирается рукой на столешницу и упирается взглядом в принтер.

Медитирует там что ли?

Я снова встаю и иду к сейфу за зачетками. По кабинету проносится стук моих каблуков, хотя специально ставила полиуретановые набойки, чтобы не стучать о плитку. Просто в маленьком кабинете, посреди зимнего вечера, все звуки становятся громче: стук каблуков, шорох бумаги, тихие выдохи.

Снова оборачиваюсь на Вову и ловлю его взгляд на мне, который, впрочем, он сразу возвращает печати.

— Так, я почти закончила, — выставляю последнюю коробку с зачетками на стол. — Останется только печать.

— Хорошо.

— Можем обсудить, что ты там хотел, — поднимаю на него глаза.

— Окей, — разворачивается ко мне лицом, опираясь на стол позади, и скрещивает длинные ноги. Красивый, зараза. — Как на счёт свадьбы?

— Что? — выдыхаю я.

Сказать, что его слова ввели меня в ступор — ничего не сказать. Свадьба? Какая свадьба? Чья? Пульс учащается, отбиваясь в горле, а глаза перестают моргать, пытаясь высмотреть в лице напротив ответ.

— Свадьба, — спокойно повторяет Вова, глядя мне в глаза. — Если мы съезжаемся, не будут ли ожидать твои родители, что мы поженимся? Как мне реагировать, если об этом зайдет речь? «Мы не спешим», или «время покажет», или «4 июня, папаня».

— Что? — я даже промаргиваюсь, чтобы осознать, про что он.

— Ну, дата. Типа, мы планируем, папаша, не думай, что я тут безнаказанно растляю твою дочь, — усмехается парень.

— Это скорее спросит мама, — сглатывая, отвечаю я. — Но нет. Не будем так далеко заходить, иначе я никогда из этого не выберусь, — снова переключаюсь на зачетки, уводя взгляд. — «Мы об этом пока не думали» вполне приемлемый ответ.

Перебираю пальцами ряд прямоугольников, притворяясь, что пересчитываю. На самом деле сердце так стучит в голове, что забивает все мысли. Вот же дурная, и чего так среагировала на это «свадьба». За долю секунды такого понафантазировала!

— Ладно, — Вова разворачивается обратно к принтеру и вытаскивает распечатанные листы. — Какие ещё каверзные вопросы нас ждут, как думаешь?

— Я никогда раньше так далеко не заходила, так что не знаю, — в пятый раз берусь пересчитывать эти гребаные зачетки. — Что можешь сказать из своего опыта? Чего стоит ждать?

— Поверь, этот опыт и для меня в новинку, — хмыкает Вова, орудуя степлером. — Для родителей меня не нанимают. Позлить бывшего, привлечь нового, покрасоваться перед друзьями — да.

— Оу, — поднимаю на него взгляд. — Серьезно?

Верится с трудом. Он же был так убедителен в прошлый раз!

— Серьезно, — кидает на меня насмешливый взгляд из-за плеча. — Я не тот типаж, с которым хотят знакомить родителей.

— Ты неплохо справился для «не того типажа», — улыбаюсь, вспоминая его прилизанные волосы, длинный рукав и речь оксфордского мальчика.

— Люблю эксперименты, — подмигивает мне, обнажая зубы в широкой улыбке.

Я снова заливаюсь краской от собственных пошлых мыслей. Или это он все время меня провоцирует?

— Готово, — стучит стопкой бумажек по столу. — Что дальше?

Дальше? А. Договоры. Оставляю коробку с зачетками и бросаюсь к столу. По пути цепляю угол столешницы и раздается глухой стук, смешанный с моим несдержанным стоном. Блин, как больно. Оседаю на стул и морщусь, потирая ушибленное место.

Вечно этот угол вырастает у меня на пути.

— Нормально? — спрашивает Вова, подходя к столу. Опирается локтями на экран моего компьютера и нависает сверху, вглядываясь в лицо.

— Да, — бодро говорю я. — Все время такое происходит.

— Это из-за очень, очень тесной юбки, — лыбится он, в очередной раз вводя меня в ступор.

— Нет, это… при чем тут юбка вообще? — свожу вместе брови, пытаясь выдать красноту лица за раздражение.

— Нарушает координацию. Всегда задавался вопросом, как вы в них передвигаетесь. А ты всегда так одеваешься на работу? — укладывает подбородок на скрещенные на экране руки и впивается в меня этими зеленющими глазами.

— Эм, да. А что не так? — внутри разгорается такое негодование, что хоть плач.

Нормальная же юбка, вполне соответствующая профессии.

— Училку напоминаешь, — скалится Вова.

— И что? — спрашиваю раздражённо.

— Открою тебе секрет, — понижает он голос, наклоняясь ещё ниже. — Нет такого мужчины, который не фантазировал бы о строгой училке.

Щеки снова вспыхивают, и я привычно замираю, пригвожденная гипнотическим взглядом. Понимаю бедных мышек, попавших на растерзание к Яше.

— Так почему же у тебя никого нет? — спрашивает, прищуриваясь.

Вопрос на миллион, Курт. Варианты ответов будут?

— Грустная история? Негативный опыт? Религиозные убеждения? — наседает с версиями Вова.

А правильной среди них нет.

Силой воли заставляю себя отвести взгляд и уткнуться в экран. Вот бы так же можно было контролировать прилив крови к голове и цвет кожных покровов. Чтобы бессовестно не выдавать пожар внутри.

— Точно не последнее, — бурчу я.

— Просто камень с души, — с тихим смешком комментирует Вова, хлопает по монитору и отходит к принтеру.

Секунд тридцать я бесцельно вожу мышкой по экрану, пытаясь вспомнить, что собиралась сделать и строя самое сосредоточенное лицо в мире. Внутри все клокочет и переворачивается, горит огнем от пристального взгляда и его слов. Фантазер чертов.

И как мне после этого жить?

— Я жду, — напоминает о себе НеКобейн, постукивая пальцами по пластиковому корпусу принтера.

Даже не поднимая глаз, знаю, что лыбится. Провокатор!

— И что же там по фантазиям? Каков топ три? — решаю не уступать ему и не выдавать свое ханжество. Пускаю на печать следующую группу и откидываюсь на стуле, впиваясь взглядом в хитрые глаза.

Вова отталкивается от стола и снова шагает ко мне.

— Училка, — загибает он палец. — Медсестра, — шаг. — И гимнастка.

Кладет руку на крышку монитора и постукивает длинными пальцами по экрану.

— Ничего оригинального, — фыркаю я, складывая руки на груди.

— Да? А какие фантазии у вас, девочек? Сантехник, курьер, доставщик пиццы?

Рок звёзды.

— Ты свои знания женской психологии в порнушке что ли почерпнул? — подкалываю его.

— Была ещё книжка с картинками, — смеется он. — Очень полезная, показать?

Фу, извращенец.

— Уверена, у меня такая уже есть, — под увеличивающийся стук сердца вру я. И откуда только эта дерзость взялась? Это всё Курт на меня плохо влияет!

— А ты полна сюрпризов, хитрая заюша, — расплывается в очередной улыбочке Вова. — Надеюсь, надёжно спрятала ее от родителей? — наклоняется и снова укладывает голову поверх своей руки.

— Как и твои носки.

— Ты рушишь весь план! — закатывает глаза.

— Если план в том, чтобы вывести меня из себя — можешь ставить галочку.

Напечаталось.

— Что?

— Напечаталось, — киваю головой на принтер сзади него.

Вова издает протяжный стон, отталкивается от стола и идёт забирать договоры.

— И много там ещё? — работая степлером, недовольно спрашивает он.

— Три группы.

— У тебя отстойная работа, — выдает он.

— Зато какие бонусы, сколько мечтающих о строгой училке студентов вокруг, — бормочу я, пуская на печать следующую партию.

Встаю из-за стола и снова принимаюсь за зачетки. Пересчитываю последний курс, помечаю на листочке для старост. Несколько минут проходит в полной тишине, я даже успеваю расслабиться.

— Так и все же, — решает поставить точку в моей попытке снять напряжение Вова. — Почему до сих пор одна?

— Услуга психолога входит в твой прайс? — раздражаюсь я.

— Просто никак тебя не разгадаю, — Курт откладывает скреплённые договоры в сторону, скрещивает ноги и опирается на стол позади. — Ты как банка с очень тугой крышкой, — впивается в меня взглядом. — И потряс тебя, и по дну стукнул, а ты все никак не откроешься.

— Осталось под горячую воду сунуть! — взмахиваю руками.

Серьезно? Банка???

— Оставлю это планом Б, — подмигивает паршивец.

— Зачем тебе вообще… что за потребность залезть в душу?

— Так проще работать, если понимаешь клиента. А ты как «Чудовищная книга о чудовищах» — перетянута ремнями, в тугой папке и с зубами.

— Ты меня сейчас чудовищем назвал? — да он совсем офигел!

— Скорее закрытой книгой. Ты Гарри Поттер не смотрела? — очередная усмешка.

— Давно. Я не фанатка.

— Сейчас опять подеремся, — смеётся Вова, хватает ручку со стола завкафедры и кидает в меня.

Она пролетает в сантиметре от плеча.

— Эй! — возмущаюсь я.

— Как можно не фанатеть от Поттера?

— А как можно любить первого Терминатора больше второго? — беру со стола ластик и швыряю в Курта. Попадаю прямо в цель.

— Ну всё, это война!

— У тебя что-то в волосах… Подожди, — Вова останавливается посреди коридора и тянет ко мне руку.

Наша великая битва закончилась парой брошенных в лицо предметов и небольшой пробежкой по кабинету с препятствиями. Я сдалась первой, потому что от смеха уже не могла двигаться. Волосы действительно растрепались из высокой прически и не удивительно, что там что-то застряло, в ход шла мелкая канцелярия.

Отдышавшись, я закончила печать, Вова доблестно скрепил оставшиеся договоры, и взял с меня клятву, что я пересмотрю Гарри Поттера. Все восемь фильмов.

Наивный.

— Вот так, — длинные пальцы ныряют в мое гнездо на голове и вынимают из него заколку.

— Э-э, — возмущаюсь, уворачиваясь от него.

Но поздно, волосы тяжёлой волной опадают на плечи, заколка остается в руках коварного мошенника.

— Отдай!

— Так лучше, — убирает мой любимый «крабик» себе в задний карман.

Я отфыркиваюсь от прядей, лезущих в лицо, и скручиваю волосы в жгут за спиной.

Они, конечно, сразу же раскручиваются обратно, не желая подчиняться мне без тяжёлой артиллерии в виде зажимов, невидимок и лака, но я успеваю вытянуть из кармана шапку и натянуть поверх. Не люблю, когда они торчат в разные стороны. Их слишком много.

— И-и-и строгая училка снова превращается… — смеётся Вова, наблюдая за моими манипуляциями.

— Ой, молчи, — тыкаю его в плечо.

Мы выходим из института прямо в морозный вечер, плавно переходящий в ночь.

Вдоль улицы горят яркие фонари, рассеивая привычный туман, под ногами хлюпает мокрый снег, не успевший растаять. Я бессовестно зеваю, не в силах сдержаться.

Зима — тяжёлое для меня время, все время тянет к печке и спать. Не люблю холод, особенно такой пронизывающий, как в городе, где от влажности и ветров не спастись.

— Во сколько завтра приезжают родители? — спрашивает шагающий рядом Вова, заправив руки в карманы своей огромной парки.

— Они обычно встают ни свет ни заря, но пока все упакуют в машину, пока доедут… часов в одиннадцать, наверное, будут. Но ты лучше приди пораньше завтра, чтобы мы не попали впросак, если вдруг…

— Часов в восемь?

— Ага. Ой, — останавливаюсь на месте. — Я забыла, мне завтра с утра на работу на пару часов заскочить придется. Разнести договоры по курсам, зачетки кураторам… — потираю лоб под шапкой.

Блин. Могу тупо не успеть к приезду родителей.

— И мне что, прийти позже?

— Ты что, нет! Ты же живёшь со мной! Ключ тебе дам, — найдя решение, возобновляю шаг. — Все равно планировали. Ангелинка, наверное, уже вся собралась.

— Нужно вещи сегодня разложить.

— Ага.

— И ещё раз пройтись по сценарию.

— Как скажешь.

— Ты удивительно кроткая с наступлением темноты, — усмехается Курт.

— Я просто устала. И голодна. И замёрзла, — потираю щеки руками в перчатках. — Я сейчас с чем угодно соглашусь.

— Серьё-ёзно? — со смыслом протягивает он. — Запомню, чтобы воспользоваться, — легонько подталкивает меня плечом.

— Ни грамма джентльменства, — фыркаю я.

— Ни грамма, — подтверждает Вова.

Мы спускаемся в метро, садимся в на удивление пустующий вагон. Я облокачиваюсь на спинку сиденья и вытягиваю ноги, протяжно выдыхая. Хотя сейчас в удобных сапогах на плоской подошве, весь день проходила на каблуках и ноги ноют.

Вова вытягивает свои длинные конечности рядом с моими.

Кидаю на него косой взгляд, но из-за накинутого капюшона, лица не разглядеть.

Один только острый нос с серьгой торчит. Интересно, от нее на морозе не холодно?

Курт утыкается в телефон, листая в нем ленту Инстаграм. Мне хорошо видно, как быстро мелькают фотографии десятков разных девушек, разбавленные редкими рекламными роликами. Ловелас и Казанова, да, я помню. А ещё жиголо. Прикрываю глаза, чтобы не взращивать в себе итак прижитые комплексы и незаметно отрубаюсь.

Просыпаюсь резко, как от толчка, когда слышу электронное «Кировский завод».

Вот это я заехала! И ни один гад же не разбудил!

Пытаюсь принять вертикальное положение, но понимаю, что моя голова зажата другой, более тяжёлой, а я сама пускаю слюни на чёрную парку соседа. Значит, вырубило не только меня.

— Не. Шевелись. — Сонно бурчит голова сверху. — Доедем до конечной, там пересядем.

Здраво оценив, что так получится ещё немного поспать, снова прикрываю глаза.

На мягком плече удивительно уютно, а я ужасно устала, ей-богу. Вырубает меня мгновенно.

Следующее пробуждение становится настоящим хаосом. Моя теплая подушка выскальзывает из-под меня, хватает за руку и кричит: давай быстрее. Я подскакиваю, едва разлепив глаза, и несусь куда-то в почти неосознанном состоянии. Мы едва вылетаем из вагона, как за нами захлопываются двери.

— Успели, — расплывается в улыбке радостное лицо напротив.

— Да уж, покатались от души, — недовольно морщусь я.

— Давненько так не спал! Пошли! — бодро рапортует он и тянет меня за руку, которую так и не отпустил.

И пускай я в перчатках, все равно чувствую его холодные ладони и совершенно нелогичный жар, распространяющийся по руке вверх. Вова несётся на соседнюю платформу, а я ловлю несколько заинтересованных женских взглядов по пути. Это праздный интерес к смеющейся парочке или они его знают? Кажется, от недосыпа я начинаю параноить.

Мы заваливаемся в вагон, движущийся в обратном направлении, и прислоняемся к поручню у дверей. Садиться снова не рискуем.

Стоим нос к носу, держимся за руку, словно это обыденное дело. Я сверлю взглядом завязки на его капюшоне и стараюсь не моргать, потому что глаза вопреки воле закрываются.

— Эй, не спи, — переплетает наши пальцы и притягивает ближе к себе Вова.

Я решаюсь поднять взгляд до зелёной лужайки и тут же жалею. Потому что чувствую то, что совсем не хочу. Близость. И тепло.

Мы бесконечно смотрим друг другу в глаза, молчим и улыбаемся. Большим пальцем Курт поглаживает мне запястье, ровно там, где заканчивается перчатка и кожа оголена. Электрические импульсы бьют точно в желудок, разворачивая там целый смерч, способный снести с пути все живое.

На очередной станции входит поток пассажиров, меня толкают в спину, и я оказываюсь впечатана в парня напротив. Мой нос упирается ему в щеку да так там и остаётся. Никто из нас не спешит отстраняться.

По телу разливается приятное тепло. Лёгкие до отказа заполняются горьковатым запахом эвкалипта, по коже пробегает озноб. Я прикрываю глаза и втягиваю этот запах ещё глубже, настолько, чтобы он пропитал каждую клетку.

С некоторых пор я люблю этот запах.

От мира, людей, шума и света нас закрывает огромный капюшон Вовы, отороченный мехом. Мы спрятаны в этом коконе и можем творить, что хотим. Можем неровно дышать, опаляя холодную с мороза кожу горячим дыханием, можем чуть чуть развернуться друг к другу, чтобы встретиться носами. Можем даже столкнуться губами — на долю секунды, пока нас не пронзит стрела электронного голоса. «Следующая станция Пушкинская, переход на Звенигородскую станцию».

Я первая делаю шаг назад. Открываю глаза, разворачиваюсь к Вове спиной. Он выпускает мою ладонь, позволяет стать дальше. Наваждение спадает, пронзенное свистом тормозящего вагона поезда и мельканием стен приближающейся станции.

Сердце движется в такт поезду: быстро и шумно. Мысли путаются, накрытые тонкой вуалью сонливости и перевозбуждением. Мы только что?..

Двери открываются, меня мягко подталкивают на выход. Я бессознательно двигаюсь к переходу на соседнюю станцию, краем глаза отмечая высокий силуэт рядом со мной. Мы больше не произносим ни звука, не касаемся. Просто шагаем. Раз, два… Яркий искусственный свет подземки бьёт в глаза, шум забивает уши, и я, наконец, прихожу в себя.

Зачем он меня путает?

Прислоняюсь спиной к колонне, в ожидании нового поезда, и поднимаю глаза на Вову. Он стоит точно напротив, заложив руки в карманы куртки, укрываясь от меня (или от мира) капюшоном. Но два сверкающих темной зеленью глаза все равно встречаются взглядом со мной.

— Очередная репетиция? — выдыхаю так тихо, что сама еле слышу, но Вова читает по губам, судя по взгляду.

— Где поверит толпа, там поверит один, — равнодушно произносит он, держа дистанцию.

— Где поверит один, — сглатываю комок. — Там поверит толпа.

Я поверила. На секунду. Сладкую и тягучую.

Держу его взгляд, не отпускаю, хочу убедиться, что все просто обман. Искусная ложь. Только бизнес.

Вова отводит взгляд первым, перетаптывается на месте, сводит брови до складки на лбу, смотрит себе под ноги. Трусливо. Приближающийся поезд меняет расстановку сил: между нами вклиниваются люди, разделяют нас при посадке. Я больше не ищу его взглядом, смотрю прямо перед собой на мелькающий огонек под названиями станций над дверью. Мысленно составляю план на завтра: встать, съездить на работу, вернуться обратно, встретиться с родителями, пережить день. Вова мелькает в нем лишь на заднем плане, как необходимый атрибут.

Я тоже могу оставаться профессионалом.

От станции мы идём в тишине. Шагаем по слякоти, разбрызгивая подтаявший снег в разные стороны, огибаем глубокие лужи. По дороге проносятся машины, не снижая скорости, не считаясь с пешеходами на тротуаре. Один удалой лихач обдает нас столбом мокрой грязи и, ни на секунду не снизив скорость, скрывается за поворотом.

— Вот черт, — шиплю я раздосадовано.

Стираю с щеки грязные капли, отряхиваю рукав куртки. Мне досталось немного, основной удар принял на себя Вова, вовремя развернувшийся к дороге спиной.

Настоящий рыцарь, укрыл меня от пуль.

Курт несдержанно ругается, стряхивая ладонью комки грязи с плеч, отряхивает капюшон. Я достаю из сумки влажные салфетки и захожу ему за спину, чтобы протереть там, где он не достанет.

— Вот гондон! — завершает он тираду из неласковых эпитетов для водителя.

— Здесь постоянно такое происходит. Проспект, — пожимаю я плечами, хоть он и не видит. — Тротуар узкий, дорога широкая, весной без дождевика лучше из дома не выходить.

— Настоящий аттракцион, — усмехается Вова.

Стоит и терпеливо ждёт, пока я почищу его куртку. Комкаю грязную салфетку и кидаю в урну у магазина. Разворачиваюсь к Вове и давлю смешок, он вытирает грязные руки о карманы.

— На, держи, — протягиваю ему салфетку.

— Куртку теперь стирать, — недовольно бурчит парень, вытирая длинные пальцы.

— Зато ты поступил, как герой! — подкалываю его.

Вова поднимает на меня взгляд и ухмыляется.

— Всем героям герой, — кривая улыбка трогает душу и, вопреки установкам, губы сами расплываются в ответ.

— Застираю тебе дома, — предлагаю я. Всё-таки он спас мой светлый пуховик, я ему должна.

Мы продолжаем путь до дома, но уже не в такой гнетущей тишине. Скорее в задумчивой.

Вова сказал, что я закрытая книга, но и сам он не детское чтиво. Скорее журнал с кроссвордами. Что ни страница — сплошные вопросы.

Я никогда не могу предугадать, что он сделает или скажет. Не понимаю его мотивов. И уж точно никак не прочувствую, играет он или все взаправду. Человек-ребус. Может поэтому он мне так нравится? Вечно меня неизведанное влечет.

— Заглянем в магазин? — притормаживаю у «Ленты» и киваю на вход.

— Ага.

— Надо что-нибудь на ужин купить, дома голяк вообще. И встречать родителей голыми полками не лучшая идея, — рассуждаю вслух.

— Если они снова приедут с семью сумками…

— Приедут, конечно, но мама все равно тыкнет носом в то, что я мужика не кормлю, — усмехаюсь, беря тележку.

— Да, мужика надо кормить, — со знанием дела заявляет Вова. — И что у нас сегодня на ужин? — перехватывает у меня тележку.

— А ты не рановато вошёл в роль сожителя? — смеюсь. Кто б сомневался, что он напросится на ужин.

— Никогда не рано, если дело касается еды! — округляет он глаза.

— Ладно, что насчет макарон? — направляю тележку рукой в сторону бакалеи.

— А может ещё картошки жареной?

— Это долго. Я засну, пока буду ее чистить.

— Я почищу.

Даже так?

— Окей, — разворачиваю Вову с тележкой в придачу к овощному отделу. — Резать тоже будешь ты.

Он безропотно молчит, готовый на все, ради картохи. Говорю же, у него на месте сердца подпрыгивает печеная картошечка.

Вообще, у меня мешок этого добра дома на балконе хранится ещё с осени, но думаю, может, красивую взять, специально для жарки? По ходу беру лука — репчатого и зелёного — ловлю осуждающий взгляд Вовы, но игнорирую его. Идеальная картошка без лука невозможна, на чтобы он там не намекал.

Немного овощей, упаковка сосисок, хлеб — все летит в корзину. Курт с энтузиазмом катит тележку к холодильникам и складывает туда несколько бутылок пива. На мой осуждающий взгляд даже бровью не ведёт.

— Не смотри так, мужской холодильник иначе выглядеть не может.

— Тогда для комплекта к носкам и пиву нужны пельмени, — закатываю глаза.

— Точняк, — щелкает он пальцами, разворачивает тележку и уносится в отдел замороженных продуктов.

Я даже с места не двигаюсь. Он все делает сам: бежит туда, катится обратно.

Смотрю, как он лавирует между покупателями и снова не могу сдержать улыбки.

Оказывается, вдвоем даже в магазине не скучно.

По пути к кассе мы хватаем пакет чипсов (Курт реально помешан на картошке) и шоколадки по акции.

Очередь двигается стремительно. Едва лента чуть продвигается вперед, Вова ловко выкидывает продукты из тележки, вытягивает из-под кассы два фирменных пакета и с видом победителя, огибает меня, чтобы принять продукты с другого конца, после пропикивания.

— Карта «Ленты»? — спрашивает продавец.

Я, завороженная уверенными движениями своего псевдо-парня, не сразу ориентируюсь, что от меня хотят. Лезу в сумку, вытаскиваю телефон, загружаю карту в их приложении. Очередь поглядывает на меня с осуждением. Задерживаю их, не могла заранее позаботиться о карте! Разворачиваю свой побитый экран к кассиру, но сканер не срабатывает, карта не считывается.

— Такое бывает, попробуйте ещё раз, — неловко прошу я.

Кассир смотрит на меня с каменным выражением лица и повторяет процедуру трижды. Безрезультатно. Я буквально слышу, как закатывают глаза и цокают люди в очереди за мной. Ну простите, поменять экран на ксиоми этой модели уже нельзя, слишком старая!

— Вот, — протягивает карту мой худощавый рыцарь. — Ничто не заменит кусок пластика, Заюш, — подмигивает он. — И твоему телефону пора на покой, — шепчет уже на ухо, трепя за плечо.

Можно ли чувствовать себя более неловко, Господи?

— С картой к оплате — две тысячи триста тридцать шесть рублей, — отсканировав Вовину карту, произносит продавец.

Достаю из кошелька зарплатную карту, прикладываю к терминалу, ввожу пин-код.

Вова стоит рядом с двумя гружеными пакетами и задумчивой складкой на лбу. Беру чек, карту «Ленты» и уступаю место в очереди следующему.

— У меня появилось несвойственное мне чувство, что я тебе должен, — наклоняется ко мне светловолосая голова.

— Продукты — это предновогодняя премия, мы же так договаривались? — беззаботно отвечаю я. Ещё не хватало получить бонус в виде его щедрых жестов, а потом выставленный чек по итогу. Уж лучше я все буду контролировать в процессе.

Кидаю чек в один из пакетов и нерешительно топчусь с бонусной картой в руках.

Руки Вовы заняты пакетами, не знаю, как поступить.

— Тебе её э-э-э… положить куда-нибудь?

— Кошелек в правом кармане, — разводит руки с пакетами в сторону.

Что, прям в карман лезть?

Поднимаю глаза и встречаюсь с лёгкой усмешкой на красивых губах. Думает, мне слабо? А вот и нет!

Приподнимаю его куртку и лезу в передний карман джинс. Блин, какой тесный карман! Какой прожигающий щеку взгляд сверху! Вынимаю коричневый кошелек, раскрываю его, засовываю карточку в специальное отделение, кидаю взгляд на соседнее.

— У тебя есть права! — удивлённо восклицаю.

— Недавно получил.

— А говорил, что предпочитаешь долгие прогулки, — припоминаю их разговор с родителями, рассматривая фотографию на пластике.

Фотогеничный, как черт.

— Решил выйти на новый уровень, — сухо говорит он. — Может, ещё проверишь, сколько у меня купюр и есть ли там презик? — раздражённо кидает он.

— Прости, — заливаюсь краской. Это не мое дело, он прав. Просто сам же разрешил…

Складываю кошелек и возвращаю его на место. Не замечала до этого, как топорщатся оба его кармана. Странная привычка парней все таскать в них. В соседнем ещё один кошелек что ли, чего так торчит?

Одергиваю парку, отхожу на шаг, Вова направляется на выход, я семеню за ним с пустой тележкой, чтобы вернуть ее на место.

На улице снова пошел мокрый снег. Ветер кидает его прямо в лицо, беспощадно ослепляя. Накидываю капюшон, стягиваю завязки, кидаю взгляд на Вову, вжимающего голову в плечи. Его руки заняты пакетами, сам он не справится.

— Стой, давай я… — помогаю ему тоже накинуть капюшон, смахиваю с его лица налипшие снежинки. Лоб, брови, ресницы.

Температура к ночи упала, снег не спешит таять на холодной коже. Провожу ладонью по лицу Курта, невольно залипаю на его зеленющие глаза, в свете фонарей кажущиеся почти черными. Противоречивое создание. То горячий, то холодный, то колючий, то…

Гладкая кожа.

Никакой щетины, острые скулы, подбородок, красивые губы, с чуть приподнятыми уголками. Пальцы сами скользят по линиям на лице к шее. Под подушечками пальцев дёргается кадык. Я зачарована. Им, сегодняшним вечером, теплом, разливающимся внутри. Но заставляю себя отмереть. Не хочу выглядеть запавшей на него дурочкой, хотя все более, чем очевидно, да?

До дома мы добираемся в тишине. Прикладываю ключ от домофона, придерживаю дверь для Вовы с пакетами. Молча поднимаемся на лифте, молча входим в квартиру.

— О, Господи, вы даже выглядите, как парочка! — восклицает встречающая нас Ангелина. — Спектакль — вышка.

Прислоняется плечом к стене и складывает руки на груди.

— Опять репетировали? — сверлит меня назидательным взглядом.

— Прошлись по основным моментам, — холодно отвечаю я, раздеваясь. Хотя кого я обманываю, ни черта мы не прошлись. Больше спорили и… не знаю как назвать то, что делали по дороге домой.

— Основным моментам, — многозначительно поджав губы, повторяет Геля.

Я подаю ей невербальные сигналы заткнуться: морщу нос, прищуриваю глаза. Не помогает.

— Решили, кто спит на диване? — задаёт провокационный вопрос.

— А что, есть варианты? — вклинивается Вова, вешает куртку рядом с моей, и я вспоминаю, что обещала ее отстирать.

— Разложи продукты, — обращаюсь к нему. — Я пока тебе куртку ототру.

Снимаю с вешалки парку, иду с ней в ванну. На удивление, Геля не следует за мной, а хвостом ныряет на кухню за Вовой. Мне стоит волноваться за их жизни или можно надеяться, что оба будут вести себя, как взрослые?

Перекидываю куртку через душевую планку и мочу губку в теплой воде. С непромокаемой ткани разводы грязи стираются легко. Прислушиваюсь к звукам на кухне — вроде все тихо. Но тревожное чувство меня не покидает.

Быстро заканчиваю, оставляю сушиться куртку в ванной и иду на звуки. На кухне разворачивается жаркий спор.

— Еще слово и… — шипит раскрасневшаяся Геля. Впервые вижу ее лицо такого малинового цвета.

— На таких я и построил бизнес. Никаких шансов заполучить мужика самой. — самодовольно бросает Курт.

Он непринужденно опирается на холодильник позади и окидывает Ангелину насмешливым взглядом с ног до головы. Та стреляет в него убийственным взглядом и открывает рот, готовясь уничтожить противника словами, за которыми обычно в карман не лезет, но Вова не даёт и шанса.

— Безнадёжный случай! — очередной смешок.

И тут к гадалке не ходи, понятно, о ком речь.

Так же тихо, как появилась в дверном проёме, отступаю в темноту коридора.

— Я тебя сейчас угондошу, — последнее, что слышу, прежде, чем нырнуть к себе в комнату.

В этом вся Геля, всегда меня защищает, даже перед псевдо-парнем.

Единственная. Значит я — безнадёжный случай? Вот как он думает.

Останавливаюсь перед шкафом и оглядываю себя в зеркало. И что же такого безнадёжного он узрел в моем облике? Слишком бледное лицо, слишком рыжие волосы? Или этот взгляд обреченки?

И что же тогда значило все, что было сегодня?

Да ничего не значило, вот и ответ. На таких, как я, он делает бизнес, чем лучше отыграет, тем больше шансов на повторный заказ. Как он там говорил, «вы всегда возвращаетесь»? Понятно почему.

Великий актер, мастер перевоплощений, выдайте ему местный Оскар.

Стягиваю с себя узкую офисную юбку, когда в комнату врывается раскрасневшаяся Геля.

— Вот удод! — гневно выдает она, размахивая руками.

— Ага, — спокойно подтверждаю я, вылезая из колготок.

— Нет, ты представляешь, что он сказал?! — звенит ее голос.

— Я слышала, — достаю домашние штаны.

— И???

— Удод, — со вздохом повторяю я.

— И все?! — снова размахивает руками. — Да он… он… Дай мне Яшу, я на него натравлю! — искривляет лицо в кровожадной гримасе и делает шаг к террариуму.

— Ты слишком бурно реагируешь, — пытаюсь сохранить спокойствие, потому что мне с ним ещё работать.

Хотя с удовольствием устроила бы скандал с пощечиной, криками и Яшей ему на шею. А потом смотрела бы как синеет его лицо от этих холодных обнимашек. Но приходится напомнить себе, что в реальности он не мой парень и скандал ни к чему не приведет, а только натянет между нами плотное полотно напряжения. Родители точно почувствуют. Помним о цели.

— Ты серьезно?! — почти визжит она.

— Есть доля правды в его словах, — пытаюсь сохранить хоть крупицу гордости и делаю вид, что меня его слова не трогают.

— Охренеть, — приземляется на диван рядом со мной офигевшая Ангелинка. — Ты, правда, так думаешь?

— Не знаю. Но есть над чем подумать, да? — криво улыбаюсь, маскируя влагу, подкатившую к глазам.

— Ну, знаешь! — снова вскакивает она на ноги и размахивает руками. — Не ожидала от тебя такого! Ещё подруга называется.

А это тут при чем?

Геля разворачивается и идёт к двери.

— «Безнадежной» нужно о многом подумать, — бросает из-за плеча, прежде, чем хлопнуть дверью с той стороны.

Слышны громкие шаги по коридору, хлопок ее двери. Злится. Но ни черта не понятно, почему на меня? Я не могу себе позволить быть такой эмоциональной, как она, и устраивать сцены тоже не могу себе позволить. Завтра приезжают родители.

Снимаю блузку, натягиваю футболку, делаю высокий хвост. Ещё раз оглядываю себя в зеркало. Ничего особенного, да. Но и не жесть. Так почему же я одна?

Вопрос на миллион.

Как там сказал Вова: «Чудовищная книга о чудовищах»? Есть над чем поразмышлять.

Подхожу к террариуму, проверяю температуру внутри, выставляю лампы. Брызгаю пульверизатором по углам, Яша, увидев меня, радостно ползет в направлении моих рук. Соскучился, красавчик. Любит меня. Хоть кто-то.

Беру эту махину на руки, он тут же привычно ползет к плечам, обвивает шею.

Обожает, когда я его наглаживаю. Змеям, вопреки стереотипу, очень нужно тепло и ласка. И общение. Почти как людям, даже если они холодные внутри и отпугивающие снаружи.

— Яшка, — провожу пальцами от головы вдоль его тела по чешуе. — Отвратительный какой-то день, скажи.

Питон, по традиции, не издает ни звука. Но это хороший знак, если он шипит — он не доволен. А так — пригрелся на руках и отдыхает.

Несколько минут хожу по комнате с Яшей на руках, не решаясь идти на кухню. Не представляю, как смотреть в глаза Курту после его слов. И злюсь на него, если честно.

Так играть, а потом вылить на меня ушат холодной воды. Даже не на меня, за моей спиной, подруге в лицо!

Наверное, хотел ее впечатлить, шортики запомнились.

Кобель.

— Ну что, Яша, отомстим?

Мягкой поступью крадусь на кухню. На плечах висит пригретый друг, его голова лежит в выемке ключицы, а хвост мирно болтается в районе моего пупка.

Хороший мальчик, лежи, лежи, сейчас у тебя будет первое тесное знакомство с мудаком.

М̶у̶д̶а̶к̶ Вова меня не замечает. Сидит, сгорбившись над столом, работает руками.

Перед ним кастрюля с водой и гора очисток. С энтузиазмом за работу взялся, ты посмотри. На все ради еды готов.

Продуктовый шлюх.

— Думал, ты отрубилась, — хмыкает он, не поворачивая головы. А зря, тут кое-кто готовится к теплому знакомству.

— Переодевалась, — прохожу мимо него, ненароком проводя хвостом Яши по татуированной шее.

Вова неуютно ерзает на месте, но от чистки картохи не отрывается. Хм.

Открываю холодильник — все продукты разложены по полкам, даже придраться не к чему. Образцово-показательный сожитель.

— Открой пивас, будь другом, — просит великий чистильщик.

Наглость второе счастье, а у него и за первое, ей-богу! Интересно, в какой момент он решил, что мы друзья? Где-то между пухлым денежным конвертом и «безнадежной» видимо.

Достаю бутылку и мощно хлопаю дверцей холодильника, чтоб привлечь его внимание. Ноль. Зеро. Вова сосредоточен, глух, слеп и почти нем.

Но как там говорят, месть — это блюдо, которое подают холодным. Что ж, подождем, охладимся.

Достаю открывашку, снимаю с Bud крышку, ставлю темную бутылку перед Куртом.

Тот достает очередной клубень и тянется к пиву. Делает глоток, издает утробный стон удовольствия и тут же берется за очередную картофелину. Вижу цель — не вижу препятствий, блин!

Ополаскиваю сковородку, Яша, большой любитель воды, тянется под теплые струи и даже порывается сползти в раковину, устроив там импровизированный бассейн. Не-не-не, красавчик, полежишь в своей поилке чуть позже. У тебя миссия.

Вова дочищает последнюю картофелину, забрасывает ее в воду с громким «бульк» и стучит рукояткой ножа по столу.

— Очко! — самодовольно радуется он.

Я подсовываю ему под нос разделочную доску, Яша с любопытством вытягивает мордочку в направлении новой — большой и теплой — шеи. Тшш, малыш, рано. Тут нож в руке, можем довести человека.

Вова откладывает нож и снова тянется к бутылке. Откидывается на стуле и присасывается к горлышку.

— Ты меня не щадишь, — поворачивается и заглядывает мне в глаза.

«Как и ты меня» — мелькает в голове.

В первое мгновение он не замечает, что на него смотрят двое. Дарит мне классическую усмешку и свет зеленых-зеленых глаз. А потом Яше надоедает изображать ледяную фигуру и он подаётся навстречу новому лицу.

Вова дёргается, словно получил разряд электрошока, и заваливается вместе со стулом на пол. По пути хватается за стол в попытке удержаться, но лишь сбивает тазик с очистками. С диким грохотом валится он, стул и пара матерных слов из его уст.

— Зараза! — подкрепляет Вова тираду и отползает к окну, сметая с плеч картофельную кожуру. — Ты что творишь? — бросает гневное уже мне.

— Яшу выгуливаю, — улыбаюсь и поглаживаю питона по чешуе.

Питомец нового знакомого не оценил и решил вернуться в исходную на мою ключицу. Предатель, думала, хоть пошипит для эффекта.

Хотя Вова итак впечатлён: сидит, вжался в батарею, лицо сочетается по цвету с занавесками. Такое же серое с зеленцой. Так тебе, врун и ловелас.

— Какого хрена, Зинок? — немного отойдя от шока, выплевывает Курт.

Встаёт на ноги, сбрасывая шкурки с ног на пол, отряхивается, но ближе не подходит.

— Так и до сердечного приступа довести можно!

— Только тех, у кого оно есть, — равнодушно бросаю я.

Наклоняюсь, поднимаю миску, ставлю стул вертикально.

— Что?

— Сердце. Для сердечного приступа нужен важный орган, а ты им не обременен, — горько заключаю, избегая встречаться с ним взглядом.

Блин, всё-таки выдала себя с потрохами.

Отхожу к раковине, достаю веник и совок из-под нее, разворачиваюсь обратно к Вове. Он имеет наглость смотреть мне прямо в глаза с привычной усмешкой. Отошёл уже? Устроить им с Яшей тет-а-тет?

— Так ты из-за подружки своей что ли? — роняет он.

— Что ли, — передразниваю его и начинаю сметать очистки в совок.

Мастак за спиной обливать грязью.

— Извиняться не буду, — спокойно говорит он и опирается о подоконник позади.

— Конечно, не будешь, — снова строю гримасу. Ещё бы дождаться от него хоть слова извинения! Эгоист чертов.

— В свою защиту: она первая начала, — говорит нахал.

— Чего?! — поднимаю на него взгляд. Геля никогда обо мне такого бы не сказала!

Никогда!

— Наехала с порога. Я защищался, — поднимает перед собой руки, разводя ладони в сторону.

Ах ты!!! Защищался он! Мной!

Я не часто чувствую всепоглощающий гнев, ярость, и все эти негативные эмоции захлестывают меня с головой до потемнения в глазах. Но сейчас… Вот удод! Даже не осознаю, в какой момент делаю этот шаг к Курту, как одним ловким движением снимаю Яшу со своей шеи и закидываю на тощие плечи мудака напротив.

Раздается не очень мужественный вскрик, и только тогда красная пелена с глаз спадает.

Картина перед глазами, всем Пикассо фору даст: бледный, как смерть, Вова, оцепеневший от ужаса, добела сжимает пальцами бедный подоконник под собой.

Яша, чувствуя незнакомца, не очень доволен и пытается найти удобное место, передвигаясь от плеча, через шею к плечу. И кто тут теперь Безнадёжный случай?!

— Что тут?… — на пороге появляется Геля и застывает. Расплывается в довольной улыбочке. — А-а-а-а, — тянет она. — А я думаю, кто тут визжит, как сучка.

Подходит ко мне и поднимает над головой руку.

— Дай пять, подруга, — довольная протягивает она.

— Сними, — хрипит Курт, прожигая меня зелёными лазерами.

— Оставь так, Ид. Дай покайфовать, — Ангелина прикрывает глаза от удовольствия и цокает. — Бизнесмен хренов. Сейчас твой бизнес-актив нашему питону скормим.

Ничего себе Геля разошлась. Я, по правде сказать, и то уже остыла. Смотрю на бедного Вову с испариной на лбу и чувствую, что переборщила. Так реально схватит удар, что с телом потом делать будем?

Делаю шаг к нему, аккуратно снимаю только пригревшегося Яшу.

— Эй, ты чего? — разочарованно тянет подруга за спиной.

— Ты прощен, — приглушённо говорю Вове в лицо, закидывая питона к себе на плечи.

— Что? — снова возмущается Геля сзади. — Ничего он не прощен! Я себя оскорблять не позволю! Дай сюда, — Ангелинка подходит ко мне и тянет руки к бедному Яше, который на сегодня уже набрался впечатлений. И ему перспектива снова быть переброшенным на незнакомое тело не нравится. Он поднимает голову и шипит в сторону подруги.

Геля отступает, немного бледнея. Она не признается, но тоже не испытывает теплых чувств к этому хладнокровному животному. Поэтому он тусуется в моей комнате, и кормлю его тоже всегда я.

Успокаиваю питона поглаживанием и разворачиваюсь на выход. Нагулялся, пора домой.

Иду в комнату, с кухни слышны очередные ругательства. Укладываю Яшу в террариум, он сразу заползает в поилку. Поправляю лампу, чтобы светила на него и замираю.

Так, стоп. А что там Геля говорила про «себя оскорблять»?

Возвращаюсь на кухню, Вова, уже пришедший в себя, переместился к холодильнику и попивает пиво, спокойно выслушивая тираду Гели.

— У меня все с этим нормально, понятно? — эмоционально размахивает она руками. — И всегда было! А ты со своими доводами, Фрейд хренов, знаешь куда иди?!

— Я просто констатировал факт, — спокойно отвечает Курт после очередного глотка. — На лицо завышенная самооценка и проблемы с родителем противоположного пола. Как по учебнику, — ухмыляется уголком губ.

Черт, все это время он говорил о ней!

Ангелина заливается краской и раздувает ноздри. Курт нашел ту самую кнопку в ней, которую трогать нельзя никому. Проблемы с отцом, которого не было. Как он это делает, блин, видит людей насквозь?

— Да пошел ты, — кипит подруга. Разворачивается на пятках и вылетает из кухни, цепляя меня плечом по пути.

Я кидаю в Курта осуждающий взгляд, он пожимает плечами и снова присасывается к бутылке. Ни грамма сожаления в глазах.

Иду за подругой, она в комнате пихает оставшиеся вещи в сумку. Лицо злое, движения отрывистые.

— Что он тебе сказал? — аккуратно присаживаюсь на краешек ее дивана.

— А то ты не слышала, — фыркает Геля.

— Не все, — тихо говорю я. — Если честно, я подумала, он это обо мне говорит. Ну, «безнадёжный случай», бизнес на таких и строил…

— Чего??? — разворачивается ко мне лицом. — Да он тебя, как питбуль, защищал.

Или себя. Короче, — подруга плюхается возле меня и объясняет. — Я ему: слышь, Казанова местного разлива, я тебя насквозь вижу. Работку отработал и тихо вали, нечего тут постоянно тереться возле Иды. А он: так я тебя тоже насквозь вижу… И давай про конченых, которые его нанимают рассказывать. Ой, прости, — прикрывает рот рукой, понимая, что сказала. — Я не о тебе. Он, короче, говорит, знаю я таких, как ты. Я: каких таких? А он: безнадёжный случай…

— Офигеть, — только и выходит из меня.

— Взбесил, зараза. Ещё и ты со своей «доля правды».

— Да я же думала…

— Да я поняла, — отмахивается Геля. — Ладно, — встаёт с дивана. — Я поехала, иначе этому просто не жить. И как ты его терпишь!

Перебрасывает очередную сумку через плечо, оглядывает комнату, которая выглядит до ужаса пустой. И хотя я знаю, что это всего на пару дней, все равно чувствую себя неуютно. Словно происходит что-то безвозвратное.

Мы с Гелей тепло прощаемся, она нехотя оставляет свой ключ мне и шепчет, чтоб я держала Яшу поближе. А лучше на башке Курта.

Когда вхожу на кухню, там уже чисто, кожура убрана, стол тоже, картошка порезана. Что за чудеса? Это тоже входит в перечень услуг жиголо? «Домашний уют и вкусный ужин» — так и вижу лозунг его кампании. Рубил бы деньги лопатой.

Сам Вова восседает за столом и встречает меня пристальным взглядом.

Опасается, что я снова устрою диверсию?

Не произнося ни звука — а что тут, блин, скажешь — встаю к плите. Неловко получилось. Получается, он обо мне и слова плохого не сказал, а я… Хотя за Ангелинку тоже обидно. Чего он на нее набросился, когда она просто защищала меня?

Включаю газ, ставлю сковородку разогреваться. Промакиваю картошку салфеткой, убираю лишнюю влагу, как учила мама. Заливаю побольше масла и закидываю картошку. Она громко шкворчит на сковородке, заполняя тишину кухни.

— Перемирие? — раздается в затылок.

Я вздрагиваю, не слышала, как он встал из-за стола и подошёл.

— Я и не… прости, ладно? — неловко шепчу я.

Но оправдываться не хочу, буду выглядеть полной дурой.

— Это было интересно, — моего хвоста на макушке касаются пальцы, и резинка скользит по волосам вниз.

Плечи и шея покрываются мурашками, хорошо, что их прикрывает моя непослушная копна.

— Не надо было, — слабо сопротивляюсь я. — Вся картошка будет в волосах, — сжимаю пальцами столешницу перед собой.

Дурацкое сердце заходится в тахикардии. Решил мне так отомстить за Яшу?

— И это тоже будет интересно, — смеется Вова. — Тебе нужно расслабиться, — наклоняется к плечу и шепчет на ухо. — Хочу снова увидеть фурию.

Будильник меня ненавидит.

Казалось бы, я только закрыла глаза, а он — беспощадное зло — трезвонит мне в самое ухо.

Отрываю голову от подушки, вглядываюсь в цифры на экране — пора вставать.

Опускаю ноги на пол, принимаю вертикальное положение и тут же падаю обратно на подушку. Голова свинцовая, хоть пули из нее отливай. Ощущение, что вообще не спала. Сначала очень много думала, потом сама с собой разговаривала, и вот — будильник.

Хотя как раз сегодня стоило как следует отоспаться. День икс настал. Нужно быть в форме, а я…

Это всё Курт-чертов-НеКобейн виноват!

«Хочу снова увидеть фурию».

«Такая ты с питоном на шее была, ррр».

«Взгляд у тебя — убийственный! Я убит».

Ну вот разве можно такое говорить той, с которой у тебя товарно-денежные отношения? Шепотом. На ушко. Тет-а-тет.

А потом жрать, как голодное дитя Африки, не произнося ни звука. Будто и не шептал.

Разбросать свои вещи, потрепать по щеке и свалить в закат. А я пол ночи вертись.

Звучит повторный сигнал будильника, и я нехотя все же встаю. Плетусь в ванную, оттуда с мокрой головой на кухню. Ставлю чайник, открываю холодильник. Глаза мозолит сковородка с жареной картошкой, голод тут же сменяется подташниванием.

От воспоминаний. От осознания. Господи, сегодня тот самый день.

Захлопываю дверцу, опускаюсь на стул, который вчера занимал мой псевдо-парень. Который ведёт себя не как псевдо. Периодически.

Чертов ребус.

А мне потом не спать.

Заливаю пару ложек растворимого кофе водой, две ложки сахара, нет, лучше три, размешиваю. Берусь за косметичку и пока мой завтрак, состоящий из порции кофеина, остывает, привожу лицо в должный вид. Ничего сверхъестественного: немного карандаша для глаз, тушь, замазать синяки под глазами «слоновой костью».

Прочесываю мокрые пряди пальцами, немного встряхивая. Конечно, лучше, если они сами высохнут, но такой роскоши по утрам я себе позволить не могу.

Делаю несколько глотков кофе, морщусь от горечи на языке. И почему я упорно вливаю в себя эту гадость, веря, что она поможет взбодриться? Мысленно составляю план сегодняшнего утра: забежать на работу, пробежаться по кураторам, раздать договоры и зачетки; прибежать обратно, встретить родителей. Самая простая часть дня.

«У меня даже привстал, если честно».

Фу. Пошлость какая. Зачем он вообще это мне сказал???

Сказал — посмотрел — подмигнул. Может это не на меня, а на Яшу? Адреналин скакнул, кое-что тоже… скакнуло. Нет. Фу. Мерзость. И так всю ночь из-за этого крутилась. А он сказал и сказал. И забыл.

Делаю очередной глоток кофе и встаю. Выливаю остатки в раковину, споласкиваю чашку.

«Всегда знал, что в тихом омуте…»

Да ни черта он обо мне не знает! Нет никакого омута. Только я. Просто ему этот образ не интересен, вот и додумывает себе, чтоб скучно не было. Он же говорил, как важно получать удовольствие от работы. Думает, спровоцирует меня…

Иду в ванну, включаю фен. Отпускаю голову вниз и начинаю просушивать затылочную часть — она всегда сохнет дольше.

«Картоха у тебя — высший класс».

С набитым ртом пошлости не выговорить было, очевидно. Или жареные углеводы так ему мозг поплавили, обо всем забыл, кроме насущного. А я и пары вилок в себя засунуть не смогла, так и стояла та картошка посреди горла вместе с его словами.

Вот зачем, а?

Перехожу феном на переднюю часть волос, голова уже начинает кружиться, так долго я держу ее вниз. Но иначе волосы не просушишь, не лягут. Сквозь шум выдуваемого воздуха слышу странный перезвон.

Погруженная в свои мысли, не сразу соображаю, откуда он. Выключаю фен, разгибаюсь. Дверной звонок. Вот черт.

Вова так рано припёрся? Так рьяно выполняет свою работу! А я тут все ещё в пижаме с кактусами, блин.

Быстро проглаживаю рукой стоящие стогом сена волосы после сушки феном и вылетаю из ванной.

Прикладываюсь к дверному глазку.

Черт, черт, черт.

Это не Вова. Это гораздо хуже.

Дёргаю дверь на себя, расплываюсь в искусственной улыбке.

— Как вы рано! — восклицаю, как мне кажется, радостно.

— Чего так долго открываешь, дрыхните ещё? — затаскивая две огромные сумки, спрашивает мама вместо приветствия.

— Да нет. Я просто волосы сушила, а Вова…

О, Господи! Вова! Вовы же нет!!! Как чувствовала, что не надо было вчера ему вообще уезжать. Как же я ступила! Что делать, что делать?!

— Вова ещё спит да, тшш, не будите его, он работал допоздна, — под бешено колотящееся сердце выдумываю я.

— Привет, дочь! — радостно восклицает папа, входя следом за мамой ещё с двумя сумками. — Буди своего ухажёра, там ещё три сумки и поддон в машине.

Кажется, сердце только что провалилось в пятки. По крайней мере, кровь точно отлилась от головы и в ушах только белый шум и чайки. Соображай, Ида, соображай.

— Я сама тебе помогу! Вова лег только несколько часов назад, не будите его. Мы вас так рано не ждали, — улыбка стянула щеки, зубы заветрились, никогда так притворно не растягивала губы.

— Да сиди ты, — отмахивается мама. — Сами сходим, — окидывает мою пижаму классическим назидательным взглядом и поворачивается к папе. — Пошли, Юр.

Они выходят, я прикрываю дверь и тут же несусь в свою комнату. Сметаю постельное белье с дивана, свои вещи со стула и телефон. Забрасываю все в комнату Ангелинки, попутно набирая Вову.

Тот отвечает чуть ли не с тысячного гудка. Мое сердце отбило дробь в сотни раз уж точно.

— Родители. Приехали! — на грани истерики ору ему в трубку.

— А сколько время, — охрипшим ото сна голосом тянет он.

— Полвосьмого! — все ещё кричу я. — Они раньше заявились, я сказала, что ты спишь, что делать??? — расхаживаю по комнате Ангелинки, пытаясь стянуть с себя пижамные шорты и влезть в джинсы.

Выходит отвратительно, я путаюсь в штанине и валюсь на кровать. Волосы залезают в рот, я отфыркиваюсь, в этот момент слышу, как открывается входная дверь.

— Пфхрууу, — выходит из Вовы нечленораздельное.

— Когда ты сможешь приехать? — шепчу в трубку, полная отчаяния.

— Минут сорок, — все так же хрипит Курт. Хоть сейчас его на сцену и микрофон в руки.

— Жопа, — я выдыхаю и кладу трубку.

Мне ни в жизнь не провернуть это. И зачем я сказала, что Вова спит, как он будет пробираться в квартиру?

Быстро скидываю топ с кактусами, путаюсь в лифчике, потом в вороте свитера, но все же привожу себя в порядок и выхожу к родителям. Они уже вовсю орудуют на кухне.

На столе красуется поддон с рядом трехлитровых банок с заготовками, морозильник уже набивается мороженным мясом, несколько сумок ждут распаковки.

— Давай я сама, — улыбаюсь маме.

Она пристально вглядывается в пачку пельменей, купленной для реквизита Вовой, переводит взгляд-рентген на меня и уступает. С ума сойти. Даже без подколов.

— Я такую наливочку привез, — папа шуршит пакетами сзади. — Из малины.

— Здорово! — с энтузиазмом поддерживаю я. — Вове понравится.

— И са-мо-го-ноч-ки, — вытягивает второй бутыль из пакета.

Я напрягаюсь. В прошлый раз эта самогонка чуть не скосила бедного Курта.

— Из чего? — осторожно спрашиваю я, засовывая половину тушки кролика в нижнюю камеру морозилки.

— А тебе скажи, — довольно говорит папа. — Сюрприз!

Бедный, бедный Вова.

— Мне на работу нужно, на пару часов, — говорю между распаковкой двух контейнеров с яйцами и попытками впихнуть в холодильник невпихуемое: сыровяленую колбасу. — Я отпросилась на два дня, но там у нас сейчас аврал…

Договоры…

В конце концов, беру нож и распиливаю огромную палку на части, чтобы уложить поверх других продуктов на разные полки. Это то, от чего придется избавиться в первую очередь, Геля ее вид на дух не переносит, может и выкинуть сгоряча, вспомнив, из кого она сделана. И как.

Хорошо, что в доме появилась черная бездонная дыра, в которую все это можно отправить. Не думала, что найду плюсы в пребывании здесь фиктивного парня, кроме очевидного — спектакля для родителей, а вот, смогла. Главное удержать этот позитивный настрой, когда жрущий монстр появится на пороге. Боже, скоро он?

— Я быстро вернусь, — объясняю родителям. — А вы тут пока… — прикрываю холодильник.

— В таком виде на работу пойдешь? — молча наблюдавшая за моими стараниями мама, наконец, подаёт голос. И конечно, ее зоркий глаз не мог не оценить мой внешний вид.

— Эм… да, — опускаю взгляд на свои ноги. — Я же ненадолго. У нас можно в джинсах.

Нормально я одета! Сверху вообще отличная блузка.

— М-м-м, — тянет она, приподнимая брови. Классический жест «мне этого не понять».

Господи, я так отвыкла от этого. Совершенно разучилась пропускать ее многозначительные уколы мимо ушей и не бежать по первому ее замечанию все исправлять. Вот и сейчас первое желание — пойти переодеться. Но я останавливаю себя, напоминая, что это тоже часть моего плана — отстаивать свою свободу и личность.

У меня получится. Я смогу.

— И волосы не убранные можно?

Нет, не смогу. Сколько там осталось? Тридцать восемь минут? Тридцать пять?

— Дочь, кофейку бы с дороги, — вмешивается в нашу бессловесную битву папа.

Кидаю на него благодарный взгляд, он улыбается и подмигивает мне. Люблю его.

Вот у кого черный пояс по сглаживанию углов.

— Ага, — улыбаюсь ему в ответ. Повторно ставлю чайник, достаю чашки. — Рано встали? — выиграть в этом сражении можно, только сменив поле боя.

— Да мы и не ложились, — отмахивается мама, отодвигает стул, садится за стол. — Пока собрали все, уже и утро. Решили пораньше выехать.

«Спасибо, Господи» — воздеваю глаза к потолку. Есть все шансы, что они проспят полдня, и крадущийся Вова останется незамеченным. Да, напою их кофе, в растворимом все равно кофеина с грамм, расстелю в комнате, тихонько закрою дверь на ключ…

Нужно ему написать, чтобы не спешил.

Где телефон? Где телефон?

Хлопаю себя по карманам, осматриваю стол, столешницы кухонного гарнитура.

Блин, точно в комнате оставила.

Разливаю кипяток по чашкам, достаю сахар. Надо ему сообщить. Заодно спрошу, умеет ли он быть ниндзя. Комната близко ко входу, родители могут услышать его. Нет, плохой план, плохой. Меня дома не будет, я не смогу спасти ситуацию, если что. Но лучше, чем встречать его сейчас с распростёртыми объятиями и притворяться, что спутала туго скрученное одеяло со своим парнем.

Что же делать, блин?

— Надо банки убрать, — подмечает мама.

Точно. Огромный поддон с банками, занимающий весь стол. Отличное оправдание слинять в комнату.

— Может, на балкон? — поворачиваюсь к родителям. — Сейчас, — разворачиваюсь и выхожу из кухни.

Быстро бегу в свою комнату открыть балкон, потом в Гелину за телефоном. Кидаю взгляд на экран, и сердце пропускает удар.

«Пять минут».

Прислано несколько минут назад. Блин, блин, блин. Соник[2] в обличии человека.

Возвращаемся к плану «А», которого нет.

Закрываю глаза на секунду, пытаюсь придумать, что делать. Как это провернуть?

Телефон в руке вибрирует, экран освещается новым сообщением.

«Я уже у двери. Отвлекли родителей, сейчас войду».

И как он себе это представляет?!

Дышать становится все труднее. Шея покрывается холодным потом, волосы неприятно липнут к коже. Нас поймают. Мне не отвертеться.

Закручиваю волосы в пучок, скрепляю резинкой, забытой Гелей у зеркала.

Соберись, Ида. И думай.

Шагаю на кухню, как на эшафот. Медленно, пытаясь дать себе отсрочку. Кидаю взгляд на дверь в прихожей. Если бы кухня не была прямо возле входа… Закусываю губу, представляя, что будет, если я просто открою дверь и удивлюсь, что Вова не в постели.

Ещё один отвратительный план.

Захожу на кухню и меня озаряет.

— Банки!

От моего вскрика мама, тихонько нашептывающая что-то папе, даже подскакивает.

— Я открыла балкон, — с чрезмерным энтузиазмом машу себе за спину. — Отнесете?

Пытаюсь не моргать так часто, но, когда волнуюсь и вру, веки сами работают, как дворники автомобиля в дождливый день. Поэтому я, как можно непринужденнее, прохожу в кухню и берусь за сахар, чтобы занять руки и была возможность отвернуться.

Так, папе три ложки. Маме — одна. Не звенеть так громко ложкой.

Слышу, как папа, кряхтя, поднимает поддон, мама комментирует, чтобы ухватился с другого бока. Они оба выходят, я несусь в коридор. Под их брань и звон банок аккуратно открываю замок и распахиваю дверь.

Да придёт спаситель!

Сильно помятый Вова с отпечатком постели на лице, проскальзывает внутрь, не произнося ни звука. Со скоростью анимешного ежа расстегивает куртку и скидывает ботинки. Я быстро пихаю его парку в шкаф, скомкав как попало, ботинки отшвыриваю к моим в угол.

Слышен хлопок балконной двери. Сердце подпрыгивает и учащает сердцебиение на пару сотню оборотов в минуту. Я разгибаюсь и утыкаюсь носом в голый торс. Что за???

— О, смотрите, кто проснулся! — в коридоре появляется папа, за ним мама.

— Доброе утро, — прочесывая лохматые волосы, зевает полуголый псевдо-парень.

Потягивается с громким стоном и протягивает отцу руку для приветствия.

Я все ещё пытаюсь прийти в себя. Мама, судя по взгляду, тоже. В коридоре довольно темно, но расписанный чернилами торс не усмотреть нельзя. Что за подстава, Курт?

— Не ждали вас так рано, — лучезарно улыбается он, закидывая руку мне на плечо.

Притягивает к себе и немного встряхивает, очевидно, пытаясь вывести из оцепенения. — Да, Заюш?

Я прилипаю к его обнажённому боку, вцепляюсь пальцами в проступающие ребра.

В нос бьёт сильный мужской запах. Видимо, бежал он долго и быстро. Пытаюсь растянуть губы в улыбке, но вижу мамино лицо, когда она опускает взгляд Вове ниже пояса, и возвращаюсь к оцепенению. Что она там увидела, что? Чем он вызвал этот суеверный ужас на лице?

Кидаю взгляд на наше отражение в зеркале и чуть не оседаю на пол. Вова успел стянуть не только верхнюю одежду и свитер. Перед родителями он предстал в одних семейниках с огромными якорями. И парус у этого корабля подозрительно раздувается.

— Что это такое? — шиплю я, отталкивая парня.

Родители только что скрылись в кухне, а я стараюсь не опускать взгляд ниже черты приличия. Хотя его туда тянет, словно магнитом.

— Это утро, детка, — подмигивает Вова. Тянется рукой на антресоль, где валяются шапки, и вытягивает оттуда свои штаны и свитер. Не будь он отъявленным жиголо, мог организовать курсы по скоростному раздеванию. Не могу не задаться вопросом: откуда такие навыки?

— Иди в комнату, оденься, — все так же шепотом говорю я.

— Ага, — он кивает, закидывает вещи себе на плечо и вальяжной походкой направляется к двери.

Я слегка зависаю на его расписанную чернилами спину и синие семейники, покачивающиеся в такт ходьбе. Кто вообще сейчас носит трусы до колен?

Спина с хвостом неведомого существа — я все ещё ставлю на дракона — скрывается за дверью, и только тут я выхожу из ступора. Комната ведь не та!

— Эй, — снова шиплю на него, заглядывая в проем. — Ты куда поперся!

Вова прочесывает волосы и оборачивается. Глаза — предатели! — всё-таки приклеиваются к парусу спереди. Работает Гелина теория о размере ласт и пропорциональной зависимости… Твою ж ма-а-ать. Когда семейники подают признаки жизни и кивают в мою сторону, я подскакиваю на месте и закрываю глаза ладонью. Со стороны псевдо-парня слышен совершенно не джентльменский смех.

— Где мои вещи? — доносится его хриплый голос.

— Там, — машу я свободной рукой, не отрывая вторую от лица. — В Гелиной комнате. То есть в нашей.

— Окей, — говорит он.

Секунду спустя я чувствую руки на талии и горячее дыхание на макушке.

— Сдвинься-ка, — подвигает меня с прохода.

Бедра касается что-то неприлично твердое, я предательски заливаюсь краской.

— Сходи в душ, — кидаю в татуированную спину, открывая глаза. — От тебя запах…

— Я бежал! — шепотом возмущается Курт, поворачиваясь на полпути.

— И я это ценю, — прикладываю ладонь к часто бьющейся груди.

— Ладно, — цокает он. — Штаны захвачу, — поворачивает в комнату.

— И майку, — иду вслед за ним. — И вообще, обязательно было появляться перед родителями в таком виде? — очерчиваю рукой его силуэт.

— Слушай, они бы все равно увидели татуировки, я не могу два дня дома ходить в свитере, когда отопление ишачит на полную. А так получилось правдоподобно.

Вова перебирает вещи, скинутые накануне на злосчастный стул, и вытягивает светло-серые спортивки. Закидывает на плечо и оборачивается ко мне.

Мы устраиваем переглядки, замерев напротив друг друга. Я уговариваю свою зрительную систему не подводить и не идти на поводу у инстинктов, снова изучая якоря на парашютах снизу. Но маленькая комнатка, сильный мужской запах и эти, особенно зелёные с утра, глаза делают со мной странные вещи. Мне становится очень жарко, лицо снова краснеет, пульс отбивается в самых странных местах: в спине, запястьях, внизу живота.

Я не свожу взгляд с ярких глаз, заныриваю в эти чистые воды до полного опустошения в лёгких. Это странное чувство. Незнакомое, пугающее. Может так начинается сердечный приступ?

— Можно? — нарушает тишину Курт.

— Что?

— Душ, — отрезвляет он.

Я отступаю от проема двери, который в очередной раз загораживаю, и позволяю Вове проскользнуть мимо меня. В этот раз без лишних касаний. Обойдёмся сегодня без инфарктов.

— Мне нужно уже бежать, — резко вспоминаю я. — Постараюсь быстрее, но ты останешься один с родителями. Справишься? — говорю с его спиной.

— Обижаешь, заюш, — оборачивается он. — Я профессионал, — подаётся вперед и касается моего носа. — Трунь!

Он отступает, хлопает дверь ванной, а я все так же стою, никак не восстановив двигательную функцию. Слишком много впечатлений для одного утра. Слишком много.

«Твоя мать полезла по шкафам».

Первая смс застаёт меня в момент, когда я раздеваюсь на работе под пристальным взглядом зав. кафедрой. Явно поражающейся моей наглости, ведь я не удосужилась прийти даже к началу рабочего дня. И оправдаться не смогла: перед глазами так и стояли синие труселя парашютом, как тут объяснишься перед незамужней сорокалетней тёткой?[3]

«Носками под раковиной впечатлилась, я ж говорил!»

Прилетает, когда я уже ношусь от кабинета к кабинету, сверяясь с расписанием кураторов. Взмыленная, растрёпанная, запыхавшаяся. И вызывает улыбку.

Представляю глаза мамы-перфекционистки! У нас в доме в жизни папины носки не валялись, я до встречи с Вовой вообще считала, что история про «пометить угол» — миф.

«А где у нас тряпка?»

Вводит меня в ступор на очередном повороте коридора. Блин, зря туфли переодевала, ношусь, как угорелая, а они меня тормозят. Стоп. Зачем ему тряпка?

«А, не парься, уже нашел».

Приходит, когда я уже накатала половину ответного полотна. Стираю, все, что написала, кладу телефон в задний карман джинс и несусь дальше. Ещё два курса разнести нужно.

Когда возвращаюсь на кафедру, чувствую, что мне не помешал бы душ. Мало того, что бегала по этажам, как сумасшедшая, так ещё и перенервничала, представляя, что сейчас происходит дома.

— Анастасия Сергеевна, я всё, — тараторю, надевая пуховик. — Договоры, зачетки разнесла. Всех проинструктировала. Заявление написала, вот, — кладу листок с моей просьбой о неоплаченных отгулах на сегодня-завтра. — В пятницу буду. Спасибо Вам огромное! — вдеваю ноги в сапоги, хватаю сумку и направляюсь к двери. — До свидания!

Вылетаю за дверь, когда слышу очередной сигнал о входящем сообщении.

Задираю куртку чуть ли не до пупка, роняю сумку на пол, чтобы добраться до заднего кармана. Мимо проплывает группа студентов, кидают в меня ошарашенный взгляд и хохочут, стоит отойти на метр. Детский сад, честное слово. Но я всё равно заливаюсь краской. Вот так зарабатываешь репутацию, зарабатываешь, а потом один нелепый случай и все, никакого авторитета перед учениками. Хотя я всего лишь секретарь кафедры.

«Кажется, я спалился».

Не прибавляет мне настроения.

«Что? Как?»— пишу на ходу.

«Твоя мама попросила ноут что-то посмотреть, а я сказал, что у нас нет».

«И?»

Реально же нет. Я пользуюсь планшетом, у Вовы из имущества только спортивная сумка вещей и телефон.

«А у нее очень хорошая память и она заранее погуглила, что такое фриланс».

Черт. Я же сказала, что он вчера работал допоздна. Мама ничего не упускает.

«Скажи, что работаешь на планшете! У меня в комнате лежит в столе».

«Да поздняк уже».

Добивает он.

«Они спать пошли».

В метро еду, как на иголках. Соображаю, как красиво съехать с темы Вовиной работы. Придумываю тысячи диалогов, проигрывая коварные мамины вопросы и мои четкие и лаконичные ответы на них. У нее удивительная способность чувствовать ложь и бить точно в цель своими вопросами. Детектор лжи отдыхает.

А мы, как оказалось, очень посредственно подготовились.

Открываю дверь ключом, заготавливая счастливую улыбку, но не для кого.

Родители ещё отдыхают, дверь в мою бывшую комнату закрыта. Тихо раздеваюсь, прохожу по квартире. Вова обнаруживается на кухне.

В ушах наушники, смотрит что-то на телефоне. На нем огромная свободная футболка с Нирваной, и я невольно расплываюсь в настоящей улыбке. Знал бы он, как близок сейчас к совершенству. Опираюсь бедром на дверной косяк и впитываю момент. На моей кухне настоящая лохматая реинкарнация Курта Кобейна.

Вова чувствует мой взгляд или просто решает поднять глаза и натыкается на меня. Отвечает улыбкой на улыбку, выдергивает наушники из ушей и говорит фирменное хриплое «Привет».

Отлепляюсь от косяка, прохожу к столу, ставлю чайник.

— Завтракали? — спрашиваю его.

— Ага, — откидывается на спинке стула и потягивается. — Но я б ещё поел.

— Кто б сомневался, — фыркаю я. — Сейчас переоденусь и сделаю что-нибудь.

Организуешь чай пока? — открываю верхнюю полку пенала, тянусь за пачкой чая.

Очередное «ага» сопровождается скрипом ножки стула по полу.

Я тихонько крадусь в комнату Гели, достаю свои вещи, которые успела перенести сюда вчера частично. Переодеваю домашние штаны и футболку. Теперь мы очень гармонично смотримся с Куртом. Оба в монохромной гамме, оба одомашненные до безобразия. Распускаю «учительский» пучок на голове, с минуту оцениваю, оставить так распущенными в знак протеста маме или быть хорошей девочкой и не провоцировать ее. А потом вспоминаю, как Вова перебирал мои волосы пальцами, расправляя по спине и плечам, как сравнивал с фурией, нашептывая на ушко мурашечные слова, и оставляю волосы так. Для него.

Курт, весь из себя идеальный, как с картинки «Домашнего очага», заваривает чай у кухонной столешницы. Скольжу взглядом по его рукам, полностью расписанным краской, пытаюсь разглядеть значение абстрактных рисунков, увековеченных на его коже.

— Что родители сказали на счёт татуировок? — спрашиваю, открывая холодильник.

— Спросили, стираются ли они, — выдает смешок псевдо-парень.

— И всё?

— Ну, была ещё такая телепатическая переглядка между родаками, — Вова оборачивается и изгибает брови: то одну, то другую, демонстрируя, очевидно, как это выглядело со стороны.

— Весь удар, как всегда, приму я, — вздыхаю, доставая творог и яйца. Представляю мамино «пошли, Зин, поможешь мне» — и лекция на полтора часа под видом приготовления обеда.

Хотя его татуировки это не моя ответственность! Человек вообще волен делать со своим телом все, что ему угодно. И я вполне могла полюбить Вову не за внешность.

Хотя я, конечно, полюбила бы в первую очередь за нее.

От собственных мыслей бросает в жар. Слишком громкие слова, даже для внутреннего голоса. Прикусываю щеку изнутри, достаю миску с нижней полки, муку с верхней.

— Не грузись так, — толкает меня плечом в плечо Вова, вставая рядом. — Надо легче жить, не принимать все так близко к сердцу, — выдает свою мудрость парень-буду-твоим-за-деньги. — Родители на то и родители, чтобы пытаться сделать нас своими копиями. Но мы им ничего не должны.

Кидаю взгляд на острый профиль и в очередной раз задумываюсь, а что за история у него за душой?

— Что будешь готовить? — переключается он, не давая мне шанса задать ни единого вопроса.

— Сырники.

— Ммм, — тянет Вова. — Идеальная женщина, — и хотя говорит он все это картинно с предыханием, я все равно улыбаюсь.

— Так как прошло утро, рассказывай. Зачем тряпка была нужна?

Вова отходит к столу, опускается на стул, закидывая руки на спинку.

— Твоя мама решила, что полы в коридоре недостаточно чистые.

— Не удивлена, — кривлю лицо, пока смешиваю творог с яйцом и сахаром.

— Ты бы видела, как она старалась держать лицо, пока шарила по шкафам, — издает смешок Вова за спиной. — Я у нее спрашиваю: что-то ищете? А она: отдыхай, Вовочка, я сама постелю.

— Она знает, где постельное, — хмыкаю я. — Просто очередная ревизия.

— Они довольно быстро пошли спать, так что обошлось малой кровью. Только с ноутом прокол вышел. Я сориентировался, как мог, и сказал, что работаю с телефона, но они не поверили, по лицам было видно.

— Блин. Сто процентов подумали, что ты безработный. Ещё и в татуировках весь…

Образ пай-мальчика рассыпается на глазах.

Тяжело выдыхаю, принимаясь за лепку сырников.

— Я наверстаю, — подаёт голос Вова.

— Угу, — киваю я.

— Устроим концерт с обнимашками, разыграем карту с «люблю, не могу». На крайняк подарок тебе какой-нибудь сделаю. Должно сработать.

— Угу, — очередной кивок. Думать о том, во сколько мне это обойдется сейчас, даже не хочется.

— Эй, нормально все будет. Мы справимся. Ты главное доверься мне, ладно?

Включаю конфорку на плите и оборачиваюсь к Вове. Он развернул стул ко мне и внимательно следит за моими движениями.

— В обед сделай вид, что тебе поработать надо и иди в нашу комнату. Я распишу родителям, как много ты работаешь и как хорошо зарабатываешь. Может, получится спасти твою репутацию.

— А вечером можно сводить родителей куда-нибудь. За мой счет.

— В смысле за мой? — поджимаю губы.

— Ага, — расплывается в улыбке Вова. — Что, так себе план?

— Так себе, — бурчу я. — Да и не любят мои родители никуда ходить. Предпочитают домашние посиделки.

— Они вообще где-нибудь в Питере бывали?

— На рынке. В моей общаге. В пенсионном, — перебираю я места, куда они за последние года ездили.

— Какая насыщенная программа. Может, стоит разнообразить? Я целый день взаперти не просижу, я птица вольная, — строит кислую морду.

— Просидишь, как миленький! — раздражаюсь я. Сам накосячил, а разгребать не хочет.

За стенкой слышны голоса, скрип моего дивана. Блин, мы слишком шумели, родители проснулись! Я впадаю в минутную панику, не понимая, что делать. Мечусь от плиты к столешнице, сметаю лишнюю муку, отряхиваю штаны.

Вова реагирует более адекватно. Его движения выверены и уверены. Встаёт, выключает газ под сковородкой, тянет меня за руку, сажает к себе на колени. Дверь комнаты открывается, слышны шаги по ламинату.

— Репетиции закончились, — шепчет мне в губы. — Готова к первому акту?

Никогда не думала, что поцелуй может быть таким. Осторожным и безумным.

Горьким и сладким. Робким и жадным.

Но мы качаемся на этих волнах, разгоняясь за доли секунды, падая, выплывая, позволяя накрыть нас с головой. Возможно, всё это чувствую только я: новый удивительный мир, где все вокруг стёрлось, стало матовым и непрозрачным. Где звуки сошлись в одной точке — биения наших сердец и громкого дыхания.

Я ждала, что наши губы сомкнутся, помнила, как лучше повернуть лицо, насколько приоткрыть рот, чтобы все выглядело натурально. И мы следовали чёткому плану: мягкие движения вверх-вниз, захватить нижнюю губу, потом верхнюю, пустить немного дыхания друг в друга. А потом кто-то робко коснулся другого языком (я?), второй подхватил, поцелуй углубился. То, что начиналось, как хорошо отрепетированное выступление для зала полного зрителей, переросло в чистую всепоглощающую импровизацию.

Холодные пальцы скользнули по моей щеке, мурашки рассыпались по спине и рукам. Ладонь крепко сжала затылок, фиксируя мою голову, не давая отстраниться, глотнуть воздуха. Хотя я его и не хотела, мне нравилось это состояние на грани пропасти: скованные лёгкие, головокружение, пульс сто двадцать. Адреналин стал качать кровь, не сердце.

Я становлюсь смелее, захватываю ладонями лицо Курта в большую скобку, пальцами вывожу узоры на его чуть шершавых щеках. Во рту так много его вкуса, так горячо. Нос щекочет его чуть горьковатый запах, за закрытыми веками — фейерверки.

Я, как маленькая обезьянка, обхватываю его бедра коленями и забираюсь повыше, прижимаюсь к Вове плотнее. Его рука, та, что не сжимает волосы на затылке, смело ныряет в штаны, ложится на холодную кожу, подталкивает меня чуть вверх, сжимая чувствительную кожу почти до боли.

Как мне нравится, боже.

Какая-то важная картинка со свистом проносится в голове и тут же рассеянно исчезает. Что-то шевелится в груди, какое-то чувство тревоги, но оно забивается другим: диким, неконтролируемым возбуждением. Так хорошо, что хочется плакать.

Нервы оголены, пульс зашкаливает, хочу ещё, больше, пожалуйста.

Приподнимаюсь чуть вверх и опускаюсь вниз, скользя по твердому жёсткому телу подо мной. Ловлю мужской стон губами, отвечаю ему тем же. Безумие. Чистое, не смазанное ни единой мыслью безумие. В ушах давно бьют барабаны, а тело захвачено лихорадкой. Ещё, ещё, ещё, ещё.

И когда пик эмоций переваливает очередную шкалу возможностей, когда сердце, кажется, больше не может выдерживать ритм, а лёгкие жжет от отсутствия кислорода, все стихает.

Волна, накрывшая нас с головой, медленно отступает. Как-то сама собой. Мы чувствуем тот самый момент торможения, когда губы замедляются, рваное дыхание переходит в глубокие вдохи, пульс выравнивается. Наши губы, ещё мгновение назад, склеенные, словно навечно, разъединяются. Я утыкаюсь носом в мужскую щеку, он делает тоже с другой стороны. Его пальцы массируют кожу головы под волосами, скорее рефлекторно, нежели осознанно, как отголосок того, что только что было. Мое тело, ещё недавно совсем невесомое, вмиг тяжелеет. Я впиваюсь пальцами в острые плечи, боясь рухнуть на пол, пронзенная случившимся.

Мы медленно движемся: наши носы скользят по коже друг друга, встречаются посередине, отталкиваются друг от друга. Глаза распахиваются, зелень встречается с серым небом. Перед глазами пелена, какая-то дымка, что никак рассеется. В моем взгляде, в его. Я опускаю его на губы напротив, не веря, что они больше не на моих губах. Мозг упорно молчит, уступая место кричащему телу. Меня магнитом тянет обратно. Я сокращаю расстояние между нами со скоростью света гаснущей звёзды, достигающей нас через шесть сотен лет от ее рождения. По миллиметру в минуту, час, год. Полярность магнита сменилась и словно отталкивает меня, не давая приблизиться. Возможно, просыпается мозг.

— Ушли, — складываются в слова губы напротив. Звук достигает меня с опозданием, осознание произнесенного ещё позже.

Ушли.

«Родители. Спектакль. Не настоящее» — подкидывает мозг.

Я сползаю с колен своего ненастоящего парня, избегаю взгляда глаза в глаза.

Эйфория сменяется отвратительным липким чувством стыда. Перед родителями, перед собой, нет, перед ним. Я ведь забылась. А он помнил все время.

— Я сейчас, — говорю через плечо, переставляя дрожащие ноги.

Шаг, ещё один. И ещё. Полумрак коридора немного успокаивает, ванная комната укрывает от позора. Холодная вода не спасает, кожа горит, губы, даже глаза.

Поднимаю свой взгляд на отражение в зеркале, так и есть, взгляд безумный, рот припухший, волосы в беспорядке. Не правильно.

Я прихожу в себя очень долго. Пытаюсь собрать себя по крупицам, склеить те осколки, на которые я разбилась, падая со скалы. Глубоко дышу, анализирую, думаю, что делать дальше.

Хочется убежать, но шоу должно продолжаться. Никто не виноват, что для меня все стало реальным. Ни Вова, безупречно играющий свою роль, ни родители, из-за которых я все затеяла. Даже себя винить не получается, все логично, недолюбленная девочка все ещё верит в сказки. А что может быть красивее истории о любви плохого парня и хорошей девочки? Только та часть, что приправлена иллюзией исправления.

Выпрямляюсь над раковиной, выключаю воду. Я могу это сделать. Поднимаю голову выше, ощущая, как каменею внутри. Собираю волосы в хвост, скрепляю одной из резинок, что вечно валяются в ванной. Цепляю новую маску на лицо — она не по размеру и жмёт, но смотрится идеально — холодное равнодушие.

Выхожу из своего укрытия, прохожу мимо комнаты, родителей там нет. Все собрались на кухне, папа травит какую-то шутку, мама делает чай, Вова стоит возле плиты и с энтузиазмом переворачивает сырники на сковородке. Каталог идеальной семьи, выпуск два, страница пять.

Мои чувства здесь явно лишние.

— Давай я, — пододвигаю Вову у плиты, перехватывая лопатку из его рук.

Он опаляет мажущим взглядом мою щеку и разворачивается к родителям со сверкающей улыбочкой.

— Что за женщина, ни в чем себе не даёт помочь, — театрально вздыхает он.

Хорошо, что моих закатанных глаз никто не видит. Такого актеришку ещё поискать. Я сосредотачиваюсь на сырниках, сковородке, стене напротив, только бы не оборачиваться. Сердце все ещё выстукивает на костях, вызывая отходняк. Если лицо легко превратить в равнодушную маску, то предательские мурашки, расползающиеся по затылку от одного горячего взгляда — никак.

Мама звенит чашками, расставляя их по столу, папа стоит перед открытым холодильником, перебирая содержимое вслух.

— А сметану-то мы не захватили! — сокрушается он, наконец. — Как же сырники есть будем?

— Там три банки варенья, Юр, — цокает мама. — сходи на балкон, принеси, откроем.

— Я схожу, — с энтузиазмом предлагает Вова. — Монстр в клетке? — спрашивает меня на ухо.

Мурашки, чёртовы мурашки!

— Да, Яша в террариуме, не бойся, — говорю вполоборота, чуть не столкнувшись носом с его щекой.

Горячая ладонь ложится мне на спину, губы скользят по щеке, пробивая электричеством до кончиков пальцев, а затем он разворачивается и выходит из кухни.

Я помню, помню, что мы так и договорились: максимум касаний, милых жестов и так далее, но все равно цепенею от факта, что ему так просто все это даётся.

Мое прикрытие в виде готовки завтрака очень быстро заканчивается. Я выключаю конфорку, перекладываю последнюю партию сырников на большую тарелку и ставлю их на стол. Достаю тарелки из верхнего шкафчика, вилки и ложки из выдвижного у раковины. Возвращается Вова с довольной улыбочкой на губах и двумя банками.

— Не смог выбрать, — пожимает плечами на мой немой вопрос.

Ставит обе банки на столешницу кухонного гарнитура, протирает полотенцем крышку и стекло.

— Клубника или малина, — задумчиво постукивает он по банкам.

— Терпеть не могу малиновое, — говорю тихо, становясь рядом с ним.

— Малина — это кладезь витаминов! — влезает мама с локаторами вместо ушей. — Открывай, Вовочка, не слушай ее.

Кажется, ее «Вовочка» коробит не только меня, лицо Курта тоже слегка кривится.

— Как можно не любить малину? — сокрушается он, решая пропустить мимо ушей ласковое прозвище, похожее больше на стёб.

— Она с противными косточками, которые вечно застревают в зубах и ещё в ней червяки!

— Глупости, — отмахивается мама.

— Тогда клубника, решено! — Вова хлопает по банке ладонью, игнорируя мамины высказывания, и лезет за открывашкой в полку.

Я несмело улыбаюсь, потому что снова чувствую это: он на моей стороне. А иметь такую поддержку — стоит многого. Мы рассаживаемся за столом, передаём друг другу банку с вареньем, папа травит очередную шутку про мясо в компоте, навеянную моей нелюбовью к малине, мама помешивает чай, не сводя острого взгляда с меня и Вовы.

Тот на пару минут забывает о своем прямом назначении и погружается в чудесный мир еды. В два укуса закидывает в рот сырник, потом второй, заедает все это тремя ложками варенья. Когда кратер внутри заполняется, он, наконец, вспоминает, зачем здесь сидит. Откидывается на стуле, кладет одну руку мне на колено, ровно так, чтобы было видно родителям.

— Как вкусно, Заюш, — дарит мне сверкающую улыбку и нежное поглаживание коленки. В голове тут же проносится картинка, как его рука ныряет в мои штаны, и я заливаюсь краской. — И варенье — бомба, ма-ма, — обращается к потенциальной теще.

Мама давится чаем, я бы тоже подавилась, если бы было чем. А так только облила колени, расплескав содержимое чашки. Что он творит, господь всемогущий!

Даже папа онемел.

— Как там Галя? — переключаю внимание присутствующих за столом.

— Круглая, — комментирует мама, отставляя чашку. — Точно девочка будет.

— А что УЗИ?

— На первом не видно было, второе через месяц только.

Может показаться странным, что я не в курсе таких подробностей, но мы с сестрой не очень близки. Разница в возрасте, стиле жизни и отсутствие у нее времени на банальный разговор с сестрой сделали свое дело.

— В начале марта срок уже.

— Да, я помню.

— Так не вовремя, — сокрушается мама. — Начало сезона.

— Ну, глядишь, в этом году новый зять поможет, — с энтузиазмом добавляет папа.

— Дождешься их, — комментирует мама. — В мае хоть на картошку приедете? — задаёт вопрос Вове.

— Нужно будет — приедем, — легко отвечает мой псевдо-парень. Давай, закапывай меня глубже.

— Нужно будет! — подтверждает мама.

— Лопату тебе выделим, — смеётся отец. — Плуг.

— У вас есть плуг? — натурально удивляется Вова.

— А то! Там 20 соток, сынок, руками не перепахать.

— Это много? — обращается ко мне совершенно не шарящий в сотках парень.

— Это до хрена, — выдыхаю я.

— Зина! — возмущается мама. Ах да, простите, такие слова из уст приличной девочки не должны выходить.

Но я как вспомню эти майские посевные, когда все в школу еще ходят, а я неделю на этих гребаных сотках в полусогнутом…

— Много, Вова, много, — похлопываю его по руке на моем колене. Он захватывает мою ладонь и переплетает наши пальцы, не сводя с меня взгляд. Пульс отбивает где-то под мозжечком. Я вмиг забываю о сотках, лопате и земле под ногтями. Старые воспоминания затираются новыми впечатлениями.

Как хорошо, что Вове никогда не придется испытать это на себе. Как хорошо, что его руки такие прохладные.

— Твои родители держат огород? — вклинивается в наши переглядки мама.

— Нет, они не по этой части, — Вова уводит свой сверкающий взгляд в сторону мамы, отвечая на ее вопрос.

— У них квартира? — продолжает допрос с пристрастием.

— Нет, частный дом.

— И что же, ни одной грядки? — поражается она.

— Ни одной, — пожимает плечами Курт, снова берясь за вилку. Тема родителей для него, очевидно, не слишком приятна, поэтому вместо обычного красочного рассказа он занимает рот едой.

— Они с Зиной уже знакомы?

— Угу-мня, — неопределенно кивает головой Вова, жуя сырник.

Даже я не понимаю, это «да» или «нет».

— Мы с ними знакомы заочно, — прибегаю я на помощь.

— Они не приезжали?

— Нет.

— И ты к ним не ездила?

— Нет.

— Но они заочно ее обожают, — вставляет, наконец, Вова.

— Они знают, что вы живёте вместе? — переключается на допрос моего псевдо-парня.

— Конечно, — уверенно кивает Курт.

— И не против?

— Только за! — подмигивает мне.

— И когда свадьба?

— Четвертого июня, — ляпает он, прежде, чем понимает, что сказал.

Мама чертов гуру дознания. А Вове я подарю лопату, пусть меня ей и прикопает, словами ему это почти удалось.

— Окей, виновен, не надо на меня так смотреть! — Вова приподнимает ладони вверх в жесте безоружного и приподнимает уголок губ.

А ему все шуточки! Он хоть понимает, какую цепочку событий запустил? Что родители всерьез теперь к свадьбе готовиться начнут?!

Я делаю шаг к нему, он — от меня. В довольно тесной комнате Гели не так уж и много пространства, когда расстелен диван. Всего лишь маленький пятачок, на котором мы и устраиваем эти полутанцы. Мне кажется, я так громко дышу, что выдуваемый из лёгких воздух в любой момент может воспламениться.

— «Мы об этом ещё не думали». Правильный ответ был — мы об этом ещё не думали! — выходит свистящее между сомкнутых зубов.

— Она застала меня врасплох! — оправдывается «профессионал».

— Она все время так делает! Загоняет в угол вопросами, а потом бам! Я же предупреждала! — топаю, от злости.

Старый ковер глушит мою истерику и это бесит ещё больше. Хочется бить и крушить. До стука и звона.

— Я отвлекся, ясно? — очередное оправдание. Рука прочесывает лохматые волосы, взгляд скользит поверх моей головы. — Но я же красиво съехал с темы, разве нет?

— «Мне пора поработать» — это ты не съехал. Это ты свалил! А мне сейчас возвращаться туда, — машу себе за спину на дверь. — И… и… боже.

Устало прикрываю глаза и оседаю на диван. Откидываюсь спиной на разложенную спинку и упираюсь взглядом в потолок. Эй, а у Ангелинки здесь здоровенная трещина!

Рядом пружинит матрас, или чем там набит этот диван, и вытягивается ещё одно тело.

— Блин, жёсткий, — ерзает Вова, устраиваясь. — И как на нем спать?

— А ты на нем спать и не будешь. Посмотрим, что ты скажешь, проведя ночь на полу.

— Постелешь мне на коврике у двери? — ужасается он, приподнимаясь на локте. — Как собаке, серьезно?

— Это называется жёсткие условия труда, — хмурюсь, ловя его вопросительный взгляд сверху.

— Это месть такая изощрённая? — прищуривается, вглядываясь в мое лицо, ищет там намек на шутку. А вот хрен тебе. Если я до этого ещё рассматривала вариант пустить его к себе на диван, устроив пионерскую крепость между нами в виде подушек, то после его огромного жирного косяка, считаю справедливым организовать ему неудобства.

— Господи, что мне делать? — прикрываю глаза сгибом локтя и издаю протяжный стон.

— Первое — не паникуй. Второе — импровизируй, — поучает меня нависающий сверху псевдо-парень.

— Спасибо за совет, король импровизации, — говорю с сарказмом. — Но не все так одарены…

— Это да, — самодовольно фыркает он и снова откидывается на диване.

Снимаю руку с лица и поворачиваюсь к человеку, который от скромности не умрет.

Вот от домашнего питона — вполне возможно, если Яшу долго не кормить…

Вова вытягивается рядом со мной, закидывает руки за голову и растягивает губы в улыбке. И чего улыбается? Что вообще в текущей ситуации может радовать?

Поднимаюсь с дивана, поправляю сбившийся на макушке хвост. Бросаю сердитый взгляд на развалившегося на диване парня. Он смотрит на меня снизу вверх, поигрывая бровями, словно хочет развеселить. Шут гороховый.

— Скажи, что я не понял вопроса, — наконец, предлагает он.

— Отличный план выставить тебя идиотом, — морщусь я.

— Тогда, что это все мои больные фантазии, а вообще, предложения ещё не было, ты ни на что не соглашалась, — озвучивает неплохую версию.

— Она на этом не успокоится, — со вздохом признаю я. — Ладно, — хлопаю себя по бёдрам. — Перед смертью не надышишься. Твоя задача — не высовывать отсюда нос в ближайшие часы, ясно?

— Будет сделано, шеф! — прикладывает ко лбу ладонь и салютует мне. — Ты будешь меня навещать? — строит брови домиком.

— Нет, — отрезаю из вредности и поворачиваюсь к двери. Пусть помаринуется в тишине и одиночестве в качестве наказания.

— На обед хотя бы пригласишь? — кидает мне в спину.

— Господи, ты же только что закинул в себя второй завтрак! — поражаюсь я.

— У меня быстрый метаболизм, — заявляет он. — Но это единственное, что я не контролирую и не могу растянуть, — пошло растягивает губы в улыбке.

Я не отвечаю. Выхожу за дверь и уже там заливаюсь краской. Опять он… Что за привычка смущать меня? Что за намеки?

На кухне мама моет посуду, папа скрылся в комнате. Моя подушка безопасности сдалась и села возле телека. Чудесно.

— Так кем Вова работает? — спрашивает мама, едва я появлюсь.

— Он фрилансер.

— Это я поняла. Но кем он работает?

— Эм… он тестировщик, — говорю первое, что приходит на ум. В памяти всплывает настойчивая реклама в ленте Вконтакте, из которой я помню ровно три слова: тестировщик компьютерных программ.

— И чем он занимается? — не унимается мама, в очередной раз намыливая губку.

— Тестирует компьютерные программы, — осторожно выговариваю я и тут же прибавляю с большей уверенностью. — Я вообще ничего в этом не понимаю, но он отличный специалист!

Вот. И тема, в принципе, закрыта.

— И что же, можно все это делать с телефона?

— Конечно! Современные технологии, прогресс, все дела, — смахиваю со стола крошки, вытираю капли варенья. — Вообще у нас ещё планшет есть, но ему привычнее с телефона. Может в любой момент в любом месте взять и…

— И сколько он на этих игрушках зарабатывает? — прерывает меня мама.

— Эм… нормально. Больше, чем я. И там не игрушки, там… — блин, фиг его знает что там. — Программы разные.

Поворачиваюсь к плите и протираю ее губкой, хотя она итак чистая. Просто руки занять.

— На семейную жизнь хватать будет? А когда дети появятся? — парад неудобных вопросов в самом разгаре.

— Мы не… на самом деле, мы ещё о свадьбе и не говорили, — смущённо говорю я, опираясь на столешницу позади. Мама оборачивается и смотрит на меня с фирменным прищуром. Следователь по особо тяжким, честное слово. — Не знаю, почему ему на ум пришла эта дата, — пытаюсь спасти нас обоих. — Мы хотим пока пожить вдвоем, притереться, и если все получится…

— Если сказал, значит, уже об этом думал, — отрезает мама. — И затягивать не стоит, дочь, — уже мягче говорит она. — Не прилично.

Мама возвращается к мытью посуды, я остаюсь хлопать глазами в недоумении. И все? Вот так просто? Никаких длинных поучительных бесед, где я неразумное дитя и надо меня жизни ещё поучить?

Волшебство, не иначе.

Ощущение, что Вова распыляет какие-то феромоны, подчиняя разум людей вокруг своей воле. За двадцать четыре года моей жизни, мы с мамой, пожалуй, лишь второй раз поговорили нормально, на равных. И оба раза это случается после их с Куртом встречи. Гудини и Копперфильд в одном лице.

И стоит каждого рубля.

Пожалуй, я погорячилась с ночёвкой на коврике.

Белоснежная простынь взмывает вверх и медленно опадает на покрывало. Я поправляю один угол, расправляя её по дивану, Вова — противоположный. Все происходит в полной тишине.

Кидаю одну из подушек к стенке, вторую ровно посередине, создавая подобие преграды, третью в Курта. Он ловит её на лету и привычно искривляет угол рта в своей излюбленной насмешливой манере. Сегодня ему можно, сегодня он блистал.

За стенкой стихает телевизор, а через несколько минут и приглушённые голоса родителей. Они, наконец, легли.

Кидаю одеяло с огромным рисованным котом на диван, сгребаю с кресла пижаму и выхожу в ванную. Это не только ритуал подготовки ко сну, но и время мне морально подготовиться.

Вечер наступил неожиданно быстро. В один момент мы с мамой готовим обед, обсуждая все на свете, в другой вчетвером ютимся на диване под дурацкие передачи по Первому каналу, а в третий уже удивляемся, как рано нынче темнеет.

Вова был безупречен.

С энтузиазмом тискал меня на глазах у родителей, отвешивал элегантные комплименты маме, подшучивал с папой над насущными темами. Даже перед Яшей, устроившимся ровно под телевизором, держал лицо. Взял на себя всю работу, мне оставалось только поддакивать, кивать и улыбаться.

Но я всё равно смертельно устала. Хорошо, что родители у меня жаворонки в третьем поколении и после вечерних новостей стали готовиться ко сну.

Запираюсь в ванной, вешаю пижаму на крючок.

Снимаю с волос резинку, опускаю голову вниз и, немного прочесав непослушные пряди рукой, собираю ладонями в тугой пучок прямо на макушке. Закрепляю сооружение резинкой с руки, включаю душ. Пристально вглядываюсь в свое отражение в зеркале и морщусь. Выгляжу странно. С лица сошла вся краска, подчеркнув россыпь веснушек по щекам, глаза подозрительно блестят, губы побелели.

Темнота, спустившаяся за окном, странно на меня повлияла. Мысли, которые я себе не позволяла крутить в голове до последнего — пробрались в голову и развернули там целый крестовый поход. Я растревожена предстоящей ночью. Тесная постель, полуголый парень на расстоянии пары сантиметров, моя неконтролируемая реакция на него.

То и дело всплывают картинки, подстегивающие мою панику: тягучий поцелуй, рука в моих штанах, сбитое дыхание. Низ живота тяжелеет от этих мимолётных воспоминаний сегодняшнего утра, а в груди становится тесно и жарко.

Становлюсь под душ, теплые струи немного сбивают озноб с кожи, но мысли не проясняют. Подставляю лицо под поток воды, позволяю себе немного постоять вот так, смывая весь мусор из мыслей. Тянусь к мочалке, потом к гелю для душа. Возле ряда банок рука застывает. Выбор довольно велик: кокосовое молочко для душа, гель манго-маракуйя, миндальный скраб. И эвкалипт, эффект бани, два в одном.

Размышления выходят не долгими.

Я смываю с себя этот день, хоть он и был весьма неплох, стираю дурацкие мысли, оттираю последние сомнения. Ничего не будет. «Все не по-настоящему, дурочка». Вылезаю из душа, закутываюсь в полотенце, чищу зубы, смываю растекшуюся косметику с лица. Влезаю в свою смешную мягкую пижаму с кактусами и выхожу из ванной.

— Моя очередь, — вырастает тень передо мной. Словно Вова караулил под ванной все это время и только и ждал распахнутой двери.

Танец в проходе выходит совсем недолгим, мы, не сговариваясь, делаем шаг вправо — он в свое, я в свое — и расходимся дальше. Вова ныряет в ванную комнату и прикрывает дверь, я, смущенная его обнаженным торсом, быстро скрываюсь в комнате.

Выключаю свет, ныряю под одеяло возле стены. Всматриваюсь в подсвеченную уличными фонарями стену, успокаивая скачущий пульс. «Спать» — приказываю своему организму. Закрываю глаза, плотнее кутаясь в одеяло, и пытаюсь настроиться на завтрашний день. Мама сказала, что задерживаться они не будут, позавтракают и поедут домой, а значит, остались сущие пустяки.

За мыслями о завтраке, пустых банках, которые надо не забыть им сложить, и о сестре, для которой нужно передать подарок, я почти уплываю в сон. Почти, потому что стомит двери тихонько скрипнуть, как я снова напрягаюсь, словно натянутая струна.

Боюсь пошевелиться, сделать слишком громкий вдох, чтоб не выдать себя.

Диван пружинит от веса мужского тела, одеяло на плече натягивается, Вова забирается под него, натягивая на себя. Пульс отмеряет минуту за тридцать секунд, а потом ещё столько же, пока мой псевдо-парень устраивается поудобнее и, наконец, затихает. Спину жжет подушка-разделитель, а ноги касается холодная ступня. По телу тут же бежит волна, приподнимая каждый волосок.

— Спишь? — шепотом в спину.

Набираю побольше воздуха в лёгкие, принимая решение, что ответить. Отвечать ли вообще?

— Нет, — хрипло, неуверенно.

— Как думаешь, как все прошло сегодня?

Самое время обсудить работу, да. Отличная тема для двух полуголых людей под одним одеялом.

— Нормально. Хорошо, — говорю стене.

— Мама убеждена? Сражена? Покорена?

— После того, как ты массировал мне ступни под «Пусть говорят»? Думаю, более чем, — переворачиваюсь лицом к Вове и замираю. Я думала, он дальше, думала, тут темнее.

Но то ли глаза привыкли к темноте, то ли уличные фонари по-особенному освещают Гелину комнату, но я могу разглядеть каждую чёрточку на лице парня напротив. Даже его свежее дыхание могу почувствовать на коже. Ужасно. Просто… ох.

Мы встречаемся взглядами, цепляемся за тьму радужки напротив и замолкаем.

Ночь и близость словно украла все слова между нами. Оставила только две пары сверкающих глаз и тяжёлое дыхание. Ещё разрешила сердцу биться чаще, а мозгам окончательно отключиться. По крайней мере, у меня.

Я моргаю всего раз, а в следующее мгновение щеки уже касаются прохладные мужские пальцы. Скользят по коже, очерчивают левое ухо, застывают на шее, подрагивая в такт бьющейся артерии.

— У тебя красивые волосы, — низко шепчет мой Курт. — Можно? — рука снова движется вверх, ныряет в волосы, пытается разобраться, как распустить дурацкий пучок на голове.

Я несмело вытаскиваю руку из-под одеяла и помогаю стянуть резинку с волос, раскрутить закрученный узел. Вова раскидывает волосы мне по спине и плечу, я смахиваю упавшую на лицо прядь. Наши ладони встречаются, пальцы переплетаются.

Две сплетенные ладони замирают у моего лица.

Я снова стою на краю пропасти. Подо мной — океан. Ещё один шаг и я прыгну, и он прыгнет со мной.

Тишина нас сближает. Каждое не произнесённое слово — миллиметр друг к другу.

Каждый вдох — лишение кислорода друг друга, так близко наши лица теперь.

Я больше не моргаю, держу глубокий, наполненный тьмой, взгляд напротив. Вова отводит свой лишь на секунду — на губы — и вновь возвращает моим глазам. Мы не сговариваемся, не предупреждаем, просто соединяемся в поцелуе.

Таком сладко-тягучем, робком, несмелом.

Он заполняет меня своим вкусом, как бывало и раньше, стремительно, безапелляционно. Разнося мяту и сладость по языку. Мы пробуем так, а потом иначе.

Меняем угол стыковки, наклон головы, глубину поцелуя.

Дышим рвано, будто болезненно.

Мы под толщей воды, воздуха нет, только невесомость.

Одеяло с груди ползет вниз — это смелый жест Вовы, погружение на новую глубину. Его ладонь скользит по моей руке, переходит на талию, ныряет за спину, чтобы придвинуть ближе рывком. Не выходит, мешает препятствие в виде дурацкой подушки между нами, моей отчаянной попытки предотвратить неизбежное. Вова рычит мне в рот и резким движением откидывает то, что мешает нам быть ближе.

Отрывается от меня на секунду, чтобы снова напасть. Смелее, провокационнее.

Я касаюсь его груди ладонями, веду вверх к плечам.

— На тебе майка, — удивлённо отрываюсь от Курта. Я же помню, что он был без нее в темном коридоре!

— Хотел быть приличным мальчиком.

— Не вышло, — фыркаю я.

— Не вышло, — подтверждает мне в губы.

Мы улыбаемся в темноте.

Вова прижимает меня к себе вплотную, жар его тела тут же перетекает и на меня.

Рука с поясницы медленно скользит вниз, достигает стыковки шорт с майкой, ныряет под резинку. Прохладная кожа воспламеняется под горячей ладонью, пальцы на ногах поджимаются от сильнейшей волны удовольствия. Но всего этого слишком мало.

Рука исчезает так быстро, что я невольно хнычу от разочарования. Вова умудряется насмешливо хмыкнуть мне в рот, прежде, чем перекатить на спину.

Он нависает надо мной, поглощая все пространство, занимая всю мою маленькую вселенную сейчас. Его глаза сверкают сумасшедшим блеском, я их не узнаю.

Возможно, мои сейчас выглядят так же: безумие, жажда, полная отключка от реальности. А потом он жадно целует меня, так, что тело бьёт дрожь, а пальцы впиваются в твердую спину.

Вова становится тяжелее: он больше не держит себя на локтях. Вжимает меня в диван, двигается вверх и вниз, показывая, как все будет дальше. Я часто моргаю, пытаясь разогнать разноцветные мушки перед глазами, ловлю ртом воздух, когда его язык перемещается мне на шею и выписывает там сказочные узоры.

Если бы я могла сейчас говорить, то без остановки кричала бы совершенно богохульные вещи. А так, только беззвучно вывожу ртом: ещё, ещё, ещё, пожалуйста.

— На тебе мой запах, — хрипит Вова, стягивая лямки пижамной майки с плеч, скользя ладонями к груди.

— Не смогла удержаться, — скулю, собирая его рубашку на спине. — Давно о нем мечтала, — закатываю глаза, откидывая голову назад, открывая больше доступа к чувствительной шее.

Вова впивается зубами мне в ключицу, я издаю совершенно неприличный громкий стон. А он замирает. Звучит едва слышное ругательство, а потом он укладывает голову мне на плечо. Глубоко, с натягом, вдыхает, а выдыхает уже со стоном.

Что? Что такое?

Провожу ладонью по оголенной мужской спине, беззвучно призывая продолжить.

Чувствую, как Вову трясет от моих прикосновений, кожа покрывается мурашками под подушечками моих пальцев, но он больше не шевелится. Только громко дышит, уткнувшись носом мне в волосы. Я даю ему время, хотя сама напряжена до звона.

Коснись он меня снова — зазвеню. Я продолжаю гладить его, прижимая к себе, длинными полосами вдоль позвонков, по бокам и обратно.

Это не срабатывает. Вова остается недвижим. Спустя бесконечную череду минут, заполненную моими беззвучными вопросами, он шевелится. Приподнимается на локте, изгибается, чтобы опустить свою футболку по спине вниз. А потом смотрит.

Так пронзительно, до самой глубокой ямы в моей душе.

Проводит большими пальцами по моим щекам, смахивая налипшие пряди, снова кидает взгляд на губы. Я слышу, как его сердце отбивается мне в грудь, ощущаю стойкое желание ниже пояса. Но чувствую, что что-то незримо поменялось.

— Не лучшая идея, да? — спрашивает он тихо, словно сам у себя.

И прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, нет, накричать, что он идиот, перекатывается на бок, поднимает с пола подушку, что разделяла нас, и укладывает на место. Накрывает меня одеялом и прижимает его своей тяжёлой рукой.

— Спокойной ночи, Зина-Ида, — говорит приглушённо. — Завтра ещё один сложный рабочий день.

Да ты, должно быть, шутишь!

Из всех отстойных ночей, эта, пожалуй, займет почетное второе место. С первой конкурировать сложно: там были сопли, слезы и унитаз, над которым меня выворачивало, а тут просто тупая бессонница.

Хотя почему же тупая? Очень даже разумная, когда мозг все никак не хочет отключить функцию «думать» и доводит тебя до нервного истощения. Так что были и сопли на кулак, и слезы в подушку, и пару попыток словесного исторжения на объект негодования, но я не решилась. Слишком громким и жизнеутверждающим был его храп. Страдала молча и болезненно, в конце концов, отрубилась под утро.

Проснулась озлобленная, как ПП-шница в ПМС. Рано, мой псевдо-парень, по совместительству лицемер, как я здраво рассудила в темноте сегодняшней ночи, ещё спал, пуская слюни на наволочку с котиком.

Лохматый, с падающей на глаза белобрысой челкой и ужасно сексуальный.

Гадство!

Не будь за стенкой родителей, я б психанула.

Натурально так. Скинула мерзавца с кровати ногами. Прошлась по его «якорю» пяткой, а потом выставила за дверь в одних трусах.

Но у меня нет возможности психовать. Вот лежать и прокручивать в голове всю унизительность ситуации — есть, а показывать свой характер — нет.

Что может быть хуже того, что произошло вечером? Для молодой девушки, не связанной отношениями? Тереться своим… сорок пятым об меня, руками всю облапать, губами до сумасшествия довести и остановиться. Выстроить стену, захрапеть через пять минут.

Оправдать спецификой наших отношений не получилось. Да, все не по-настоящему, да, за деньги. Но он же не проститут, в конце концов, оба взрослые люди, оба хотели, никаких обещаний друг с друга не брали, счёт не выставляли. Почему нет?

Единственный вывод, к которому я пришла — он мудак. И дело не во мне.

После этого даже камень с души спал, слезы на щеках начали высыхать, и я уснула. А сейчас смотрю на это красивое лицо с вмятиной от подушки, на прямой нос с едва заметным проколом для пирсинга и подрагивающие ресницы, и опять начинаю путаться в мыслях. Не может быть проблема только в нем. Наверное, я что-то сделала не так, сказала что-то не то, как-то не так пахла. Не стоило брать его гель, не стоило с придыханием блеять, как долго об этом мечтала.

И так яро выражать свою к нему симпатию тоже. Папа всегда любил повторять, что мужчина любит дичь. Это инстинкт. Время от времени каждому хочется поохотиться, пострелять, изваляться в грязи по самые уши, промерзнуть до костей, чтобы награда была слаще и ценнее. Конечно, он почти наверняка не имел в виду никаких аналогий с доступными женщинами, но я всегда умела находить смысл между строк. И теперь жалею, что не постигла эту мудрость раньше. Просто так Вове не интересно.

А это, как я помню, девиз его жизни. Должно. Быть. Интересно.

Аккуратно переползаю через него, стараясь не зацепить длинные ноги и подозрительный парус посередине (может оно и к лучшему, что до главного мы вчера не добрались, вполне вероятно, ходить я бы сегодня не смогла). Смущённо отвожу взгляд, в конце концов, он мог подложить туда носок для вау-эффекта, как женщины с поролоном в бюстгальтере, и выскальзываю за дверь.

Нужен контрастный душ и кофе. Рецепт минимального счастья для этого утра.

В ванной я провожу неприлично много времени: буквально сдираю с себя горьковатый запах эвкалипта, мою голову, потому что мне чудится, что волосы тоже пропахли им и со злостью использую все, что стоит на бортике ванны. Гель, скраб, лосьон. Натираюсь до скрипа и блеска, чуть просушиваю волосы полотенцем и выхожу.

Квартира уже ожила.

Слышны приглушённые голоса, звон посуды и даже смех. Содрав с себя эпидермис, я чувствую себя менее раздражённой, поэтому практически без усилий натягиваю улыбочку и иду на свет.

Кухня вот уже второй раз за сутки напоминает вырезку из «Домашнего очага».

Мама с папой сидят за столом, горячо обсуждая какую-то насущную тему, у гарнитура стоит идеальный мужчина, рассыпающий чай по чашкам. Вова явно решил не шокировать моих родителей на дорожку и этим утром предстал перед ними в спортивных трико и футболке, висящей на нем балахоном. Он первый встречает меня взглядом, чуть сводит брови, вглядываясь в мое отстраненное силой духа лицо, и только потом здоровается.

— Доброе утро, Заюш, — делает шаг ко мне, мажет своими губами по моим и возвращается к приготовлению чая, уводя взгляд.

Голос звучал бодро и сексуально, но настолько фальшиво, что родители не могли не заметить.

— А вот и явление Христа народу, — шутливо подкалывает отец, замечая меня. — Мы уж думали, ты там утонула, хотели вызывать спасательную бригаду. Второй пошел, — отодвигает стул и встаёт, выходит из кухни.

— Зина, ну в самом деле, что можно так долго делать в ванной? — спрашивает мама.

— Она очень любит плавать с уточками, — влезает со своей остромтой Вова, ставя на стол две чашки с дымящейся жидкостью.

Бросает на меня ещё один взгляд, подмигивает. Я, не скрываясь, закатываю глаза.

— Утки утками, а она здесь не одна, — не понимает шутки мама. — Нам ещё на рынок заехать надо, позавтракали и в путь.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, — отхожу к холодильнику, подальше от паршивца, безупречно отыгрывающего свою роль.

— Может, сначала переоденешься? — предлагает мама. Назидательно.

Бросаю свой взгляд на пижаму, ничего неприличного не нахожу, кроме выреза майки. Но, чтобы не распалять конфликт, все же иду в комнату. Мои лопатки провожает острый взгляд.

Скидываю пижаму, заматываю волосы в тугой пучок и накидываю домашнее платье. То самое, что надевала в прошлый их приезд. Не хочется натягивать штаны и футболку на влажную кожу, это неприятно, и тем более не хочется сливаться по образу со своим псевдо-парнем. Это странно.

На стадии поиска резинки или заколки для волос в дверь следует робкий стук.

Робость — это явно не про маму.

— Можно, — бурчу я, пока перерываю вещи на тумбочке. Господи, как мы умудрились за сутки такой бардак здесь развести?

— Как на счёт яичницы? — буднично спрашивает ввалившийся парень.

Прислоняется к дверному косяку, складывает руки на груди, впивается в меня взглядом. Чувствую его щекой.

— Хочешь сам приготовить? — спрашиваю, не оборачиваюсь. Блин, да где хоть одна резинка, когда она так нужна?

— Предлагаю тебе соорудить, а я поддержу морально.

— Пффа, — вырывается из меня фырканье.

Пришел тут, как ни в чем не бывало, про яйца задвигает. Неужели больше не о чем сказать?

Резко разворачиваюсь к нему лицом, опираюсь о тумбу позади. Волосы по инерции расплетаются из влажного пучка и опадают тяжёлой волной на спину.

— Ты ужасный человек, — полушепотом шиплю я.

— Без сомнения, — нахально улыбается он. — А ты та ещё фурия. Но это не отменяет того факта, что мы не закончили работу. Давай, соберись для финалочки, Заюш.

От «финалочки» по коже бегут мурашки, припоминая предыдущую партию нашего спектакля. Нет, повторять не будем, однозначно. Не после вчерашнего.

— Я собрана! — задираю голову повыше и выдерживаю раздражающе не верящий взгляд напротив.

— Не-а, — крутит он головой.

Как же он меня бесит!

Хватаюсь за одеяло, встряхиваю его, стягиваю с дивана. Иногда лучше молчать, чем говорить, меньше дров наломаешь. Вове эта истина неизвестна.

— Что ты делаешь? — спокойно спрашивает он.

— Ищу резинку! — рычу в ответ.

О, а вот и она. Наклоняюсь, тянусь до черной пружинки, вжатой в простынь.

Некстати вспоминается, кто и как ее с меня вчера стягивал. Зараза.

Выпрямляюсь, снова собираю волосы на макушке, прижимаю их резинкой, оборачиваюсь к наблюдающему за мной Вове.

— Пошли, — говорю я, делая шаг к нему.

— У тебя тут, — он прокашливается и проводит пальцами у себя вокруг шеи.

— Что?

— След, — переводит взгляд в окно.

— Какой ещё?..

Наклоняюсь к зеркалу на тумбе, осматриваю шею. Да чтоб тебя! Два отчётливых краснеющих следа от зубов. Кидаю гневный взгляд на Вову, он по-прежнему делает вид, что увлечен декабрьским рассветом. Стаскиваю футболку с кресла, натягиваю поверх платья, прикрывая ключицы.

— Я должен извиниться, — неожиданно подаёт голос мой псевдо-парень. — Это было более чем непрофессионально, — взмахивает ладонью, показывая на меня.

Чудесно. Именно таких слов я и ждала, чтоб почувствовать себя ещё большей дурой.

— Мы неплохо сработались, а мухи с котлетами я не смешиваю. Надеюсь, ты понимаешь.

Интересно, в этой красочной метафоре я муха или котлета? И так и так звучит отвратительно и бьёт по самолюбию. Я все ещё не плачу от обиды только потому, что от злости волосы на макушке натянуты так сильно, что моргать тяжело.

— Ничего личного, только бизнес, — сипло повторяю фразу, что однажды слышала из его уст.

— Ты все понимаешь, — приподнимает уголок губ Вова. — За секс мне ещё не платили и переступать эту грань мне бы не хотелось.

Я понятливо киваю, хотя не понимаю. Я бы и не стала платить ему за секс, даже мысли такой не возникало! Или его смущает, что все могло произойти, пока мы в товарно-денежных отношениях, а значит, приравнивается к проституции?

За завтраком я много думаю об этих его последних словах и том, какой смысл сама в него вложила. Обманываться я не привыкла, но будет глупо, если я даже не спрошу.

Мы провожаем родителей с двумя сумками, полными банок, до машины, по сложившейся традиции машем вслед удаляющейся машины. Как только та выезжает со двора, делаем шаг друг от друга.

Вова достает телефон из кармана и разблокирует его. Читает какое-то сообщение.

— Ну что, — вяло подаю голос, кутаясь в ворот пуховика. В спешке шарф натянуть забыла. — Соберём твои вещи и провизию?

— Ага, — что-то печатает на телефоне, разворачивается к парадной. Я плетусь за ним.

В лифте он продолжает супер важную переписку, не поднимая головы. В квартире расходимся по разным сторонам: он в комнату, я на кухню, так и не обменявшись ни словом. Достаю заготовленные заранее контейнеры, раскладываю по ним еду из холодильника, основываясь на уже изученных мной предпочтениях Вовы.

В коридор мы выходим одновременно, у него в руках большая спортивная сумка, у меня пирамида из контейнеров. Глупо ли надеяться, что на этот раз он сочтет это достаточным поводом для встречи вне нашего договора?

Я прикусываю щеку изнутри и переминаюсь с ноги на ногу, пока Вова одевается. В голове уже тысячи вариантов фраз, которые стоит бросить, и вопросов, которые поставят точку в моих сомнениях.

Курт выпрямляется, застегнув ботинки, и я понимаю, что время истекло. Мое с ним, его со мной. Сейчас или никогда.

— Мы на Новый год организовываем общий сбор, — передаю ему контейнеры. — Будет типа вечеринки. Толпа малознакомых людей, еда, — захожу с козырей. — У тебя есть планы на Новый год?

— Не особо, — хмыкает он, перекидывая спортивную сумку через плечо.

— Тогда приходи. Будет классно.

Вова смотрит на меня долгую пронзительную минуту, зелёной стрелой добираясь до самой души, а затем кивает.

Его «угу» отбивается в ритм сердца вместе с хлопнувшей дверью.

Он придет. Никакого самообмана.

31 декабря

Чёрное.

Или синее.

У чёрного интересный вырез, а синее интригующей длины. Хм.

Я стою перед распахнутым шкафом уже минут тридцать, не в силах решить, что сегодня надеть. Я примерила почти десяток комбинаций одежды, но все было не то.

Юбки слишком официальные, платья легкомысленные, единственный брючный костюм не выгодно подчеркивает достоинства. Два более-менее подходящих варианта сейчас мозолят глаз на вешалках, зацепленных за дверцы шкафа. Но все не то. Все не то!

Я раздражённо выдыхаю и, громко стуча босыми пятками по полу, выхожу из комнаты. На голове расплетается кокон из полотенца, и я закидываю его в ванную по пути в комнату Ангелины.

— Геля, а ты в чем сегодня… — начинаю, открывая дверь без стука, и нарываюсь на ее стреляющий взгляд.

Она прижимает телефон к шее и прикрывает губы пальцем, шикая на меня.

— Ага. Ну часам к десяти. Марти-ни, — кокетливо говорит она оппоненту, подмигивая мне. — И шампанское! — тут же добавляет с энтузиазмом.

Интересно, кого ещё она зовёт на нашу импровизированную вечеринку? Я серьезно беспокоюсь, что наша двушка не вместит такое количество народа, а заявленное количество алкоголя приведет к полному разрушению. Хотя я слишком взволнована появлением того единственного гостя, которого пригласила я, чтобы волноваться ещё и о квартире. Пусть это останется на совести Ангелинки.

— До встречи, — сладко поет она в трубку.

Нажимает кнопку отбоя и расплывается в хитрой улыбке.

— Угадай, кто ещё сегодня придёт? — упирает руки в бока.

— Эм… не знаю, кто-то с твоей работы?

— Да это и так понятно, — отмахивается она. — Нет, кто-то, кого ты знаешь!

— Голованов? Селиверстов? — перебираю вслух наших одногруппников, живущих в радиусе «сталкиваемся в одном магазине».

— Пф, надо они нам тут больно, — закатывает она глаза. Хотя не чужие люди, явно.

С Селиверстовым они встречались где-то между зимней сессией и мартовским обострением третьего курса, а потом до четвертого делали вид, что друг друга не существует.

— Ну тогда я сдаюсь, — поднимаю ладони вверх. — Слушай, а одолжишь мне свое серебристое платье? — возвращаюсь к насущной теме.

— Эм… я его, кажется, забыла у девчонок, — хмурится Геля и тут же переводит разговор. — Ну же, угадай, угадай кто!

Я недовольно поджимаю губы, злясь на соседку. Такое ощущение, что она до сих пор живёт на две квартиры, уезжала она с пятью сумками, а вернулась с тремя. И я начинаю ревновать ее к девчонкам, неужели у них на диване под бесконечные стоны Аньки и ее нового дружка ей жилось лучше, чем со мной?

— Ой, да не злись, — Геля закатывает глаза, понимая, что я в ее «угадайку» играть не хочу. — Во, померь с пайетками! — на ощупь вытягивает из шкафа сверкающее золотое платье на тонких лямках. Очень провокационное.

— Это как-то… — неуверенно тяну я.

— Шик. Блеск. Красота. Чистый секс. Ну угадай, кого я пригласила, — нетерпеливо топает ногами.

— Господи, да сдаюсь я, — смеюсь, забирая у нее из рук яркий сверток.

— Рому!

— А Рома это… — пытаюсь упомнить это имя в череде эмоциональных рассказов подруги. — Кто-то с работы?

— Да нет же! Ну помнишь, мы в баре познакомились пару месяцев назад. Ну Рома!

— Пловец? — смутно припоминаю я. Всё-таки не он был звездой того вечера.

— Да никакой он не пловец, — цокает Геля. — А бизнесмен! Мы с ним переписываемся периодически, вот, пригласила, — она расплывается в широкой улыбке.

— Не знала, что вы обменялись контактами.

— Он меня нашел в Инсте, пригласил на кофе, я отказалась, бла-бла. А он настойчивый, стабильно раз в пару недель зовёт, думаю, надо дать парню шанс!

— А почему не соглашалась раньше? — никогда мне ее логики не понять. Это что-то на языке сверх привлекательных людей: отказываться от свиданий с симпатичными и успешными парнями.

— Почему, почему, — бубнит Ангелинка, отворачиваясь к зеркалу. — Не хотела, — отрезает она, а потом добавляет. — Я его встретила в сильно приподнятом настроении, боялась разочароваться.

— А сегодня тогда зачем позвала?

— А это как бы и не свидание! Тут будет толпа, есть риск вообще не пересечься.

— В двушке?

— Ай, — снова отмахивается от здравого смысла, то есть меня. — К тому же он приведет Кирилла, — снова оборачивается ко мне с многозначительным взглядом.

— Что за Кирилл?

— Ну Кирилл! Господи, Ид, ощущение, что это ты тогда набралась до мушек перед глазами, а не я. Друг Ромы, ты ещё тёрлась об него на танцполе до поднятого шлагбаума.

— Ой, фу, — озаряет меня.

— Он о тебе спрашивал, — лучезарно лыбится подруга.

— Ты откуда знаешь?

— Рома как-то вскользь упоминал. Так что есть все шансы.

— Какие шансы, Гель? Я даже не помню, как он выглядит. К тому же я пригласила…

— Да, да, я помню про твоего психолога недоделанного. Но знаешь что, Ид? Помоему, он козел.

— Он не…

— Он работает парнем напрокат, сосется с кем ни попадя за деньги, а тебя продинамил в самый ответственный момент. И вряд ли от благородства, — кривит она лицо. — Скорее всего, просто побоялся, что ты ему за это отдельно не заплатишь, а возомнишь, что все это по великой любви. Что ни говори, а читать людей он умеет.

Фрейд хренов, — сердито плюется Геля.

Не стоило ей рассказывать все в таких подробностях. Теперь я чувствую себя ещё большей неудачницей, потому что на самом деле, не смотря на все эти факты, тысячи раз сказанные самой себе, все равно очень жду его.

И почему мой хвалёный здравый смысл отключается, стоит сердцу забиться чаще?

— Я пойду, померяю, — приподнимаю в руках Гелино платье, съезжая с темы.

Мы итак уделили этой теме за последнюю неделю чрезмерно много внимания. Я истощена и в тоже время в предвкушении. Он придет и тогда она сама увидит, что все по-настоящему. Мне не привиделось.

Кидаю взгляд в зеркало через плечо и тяжко вздыхаю. Как не тяни и не разглаживай непослушное платье по бёдрам, спасительных сантиметров не прибавится. Вся задница наружу.

Платье слишком короткое. Сплошная провокация.

Секрет, почему на Ангелинке оно смотрится гораздо лучше, кроется в габаритах.

Мои нижние параметры в ее эсочки влезают с трудом. Колючая ткань, усеянная пайетками, все время задирается и приходится нещадно тянуть ее вниз. Нужно переодеться, определенно.

— Оу, вау, — раздается от двери. Геля в образе белокурого ангела в своем белом платье топчется в дверях. — Птенец вырвался из гнезда и расправил крылья.

— Твоя глубокая метафора призвана меня подбодрить? — кидаю на нее взгляд.

— Просто констатация факта. Платье — бомба, а ты в ней — ходячий секс.

— Проблема в том, что в нем я абсолютно НЕ ходячий секс. Оно мне мало.

— Да ну, — отмахивается подруга. — Это фасон такой. Ты просто не привыкла. Эх, жаль у нас размер разный, у меня под него есть просто улётные туфли! — задумчиво осматривает меня Геля.

— Я его сниму, — принимаю жесткое решение.

Я хочу быть сексом сегодня, правда, но не настолько. Чёрное тоже ничего.

Более… комфортное. В нем я — все ещё я.

— О-оу, — подпрыгивает на месте Ангелинка от звонка в дверь. — Поздняк метаться, народ пришел. Давай быстренько туфли натягивай, улыбочку там, — машет она на меня. — И пошли провожать старый го-од! — радостно распевает слова и скрывается в коридоре.

Я снова тяжко выдыхаю, осматривая себя в зеркало. Поворачиваюсь спиной, боком, снова лицом. Платье и правда красивое и цвет так хорошо смотрится с волосами…

В коридоре слышатся визги и громкие голоса, квартира наполняется жизнью.

Времени обдумать все как следует, категорически нет, так что я выдвигаю из-под дивана обувную коробку и достаю оттуда туфли. В конце концов, можно и потерпеть дискомфорт ради дела!

В желудке снова сворачивается комок предвкушения. Что он скажет, когда увидит меня такой? Ему понравится? Как он будет вести себя не связанный договором?

Диван расстилать?

Прикусываю щеку изнутри, испугавшись собственных смелых мыслей. Но кровь уже прилила куда не надо от одних только картинок в голове.

Откидываю волосы, стараниями Гели завитые в красивые локоны, за спину и выхожу к первым гостям. Девчонки, в составе четырех человек, тусуются на кухне, хватая со стола все, что подворачивается. Анька, наша одногруппница, у которой ютилась Ангелина на днях, открывает шампанское.

— Нюр, дождалась бы мужиков, ну ё-мае, — причитает Геля, у которой над головой пролетает пробка.

— Не могу, девки, надо срочно начать праздновать!

В дверь раздается очередной звонок, девчонки громко улюлюкают.

— Надеюсь, это как раз сильнейшая половина человечества, — хихикает Анька, отпивая прямо из бутылки, за что удостаивается раздраженным цоконьем от Ангелины. — Будет кто приличный хоть?

— Полный набор, не переживай. Ид, открой, плиз.

Звонок в дверь повторяется, я разворачиваюсь и иду открывать. Все остальные слишком заняты: едой, шампанским, контролем легко пьянеющей Нюры.

За порогом, как и предрекала последняя, сильнейшая половина. Три весьма симпатичных ее образца. Сначала я даже подумала, что это не к нам, но по сияющим улыбкам и бутылкам в руках определила, что они точно по адресу.

— Где наш Ангел? — переступая порог, спрашивает один из них. Самый высокий и волосатый.

— Кто? — не сразу соображаю я.

— Вадик! — раздается сбоку, из кухни вылетает Геля и вешается на шею патлатому.

Оставляет смачный след своей помады на его щеке и бросается в следующие объятия. — Гера! — очередной поцелуй. — Максим Сергеевич, — смущённо здоровается она с третьим. К нему не лезет, отводит взгляд, дарит улыбку двум другим парням, захватывает их в плен своих рук.

— Ида, это ребята с работы, — представляет мне. — Мои верные мастифы, ваф, — гавкает она.

Я стою слегка оглушенная. Помню, она рассказывала про своих коллег из отдела, но иначе, чем «двое из ларца одинаковых с лица» она их не называла. Говорила, редкостные задроты, но, как плюшевые зайки, милы и боготворят ее. Я пропускала мимо ушей, ибо, ну, она куда бы не пошла, ее боготворят. Метка совершенства, харизма, ум, каким-то неведомым коктейлем замешалось все в одном флаконе, мужикам не устоять.

— Вадим, Гоша, это моя соседка Ида, — продолжает нас обоюдно знакомить.

— Ещё один Ангел, только рыжий, — немного картавя, отвешивает комплимент тот, что Гера, он же Гоша.

— А там, на кухне, ещё девчонки, выбор просто как в галерее! — подмигивает мне и тащит двух своих верных собачек в кухню.

Третий остаётся стоять на месте, провожая их темным взглядом. А это, видимо, начальник, судя по сухому приветствию подруги. Не думала, что она и его пригласит.

Максим Сергеевич, о котором я знаю из уст Гели только две вещи, что «он волкодав» и «деспот», приклеивается жадным взглядом к заду Ангелинки. И не обращая внимания на меня, пускается следом за веселой троицей. Ох, не нравится мне он. От него так и несет дорогим парфюмом и самоуверенностью дрянного мужика.

Гости прибывают как-то чересчур стремительно. Ещё стремительнее набирается Нюра, не выпускающая из рук бутылку шампанского. Чувствую, до ее коронной декламации Бродского со стола осталось всего ничего и скоро мы вспомним старые добрые, а коллеги Гели узнают, как веселятся филологи.

К одиннадцати мне надоедает натянуто улыбаться и поддерживать скучную беседу с патлатым коллегой соседки, но ещё больше — дурацкие туфли. Я сбегаю от зануды, чтобы покопаться в своей обувной коробке на балконе и найти что-нибудь более подходящее. Но лучше моих прекрасных белых конверсов ничего не попадается. Ну и хрен с ним, что это антисексуально. Я вообще начинаю серьезно подозревать, что ночь пройдет в одиночестве под одеялом с Яшей под боком и максимум что во мне побывает сегодня — это шампанское, смешанное с пеплом новогоднего желания.

Серьезно, вот ко скольки считается нормальным приходить на Новогоднюю вечеринку? Даже если тебе не сказали точное время. Есть же логика, да? И моя смс, которую я слабовольно отправила сегодня утром, напомнив, что его тут ждут.

Но сообщение так и висит непрочитанным, а мои надежды все глубже тонут в бокале с пузырьками. Голова уже здорово кружится, так что кеды — это ещё и способ заземлиться.

В дверь снова звонят, я подскакиваю и вылетаю с балкона.

Сердце подскакивает в груди почти так же, как я в своих удобных Конверсах. На часах полдвенадцатого, самое время для чуда, да? Я неровно выдыхаю, поправляю платье на бедрах и открываю дверь.

А вот и чудо.

— Хоу-хоу-хоу! — раздается басистый голос человека, облаченного в красный костюм. — Я — веселый Дед Мороз, я подарки вам привез!

Бугай в накладной бороде шагает в квартиру, звеня бутылками в большом пакете.

Я непроизвольно делаю шаг назад, незнакомец занимает все пространство прихожей.

На его зычный голос высыпает народ со всех уголков квартиры, девчонки хихикают и хлопают в ладоши, явно развеселившиеся от такого «сюрприза». Я жмусь к шкафу, пытаясь проскользнуть мимо бугая к себе в комнату. Он меня нервирует, почти так же сильно, как тот, что выступал у нас на детском утреннике в садике, когда мне было пять лет. Тогда заведующая пригласила исполнять эту роль отца моей подружки Катьки, который славился тем, что спьяну березы голыми руками валил. Вот примерно таких же габаритов он и был. И сейчас я чувствую примерно то же, что и тогда: паническую атаку и желание впасть в кому, чтобы притвориться мертвой и меня не тронули.

— Я привез вам море смеха, — потряхивая пакетом с бутылками, продолжает веселить народ «Дед». — Море счастья и успеха!

Я ползу вдоль стенки прихожей, но толпа сильно весёлых людей меня не выпускает, и тогда я принимаю стратегически верное решение обогнуть ряженого чувака сзади, где входная дверь все ещё открыта настежь. Улавливаю момент, когда он отвлекается, начиная доставать из «мешка» припасы, и ныряю ему под руку. В подъезд не попадаю, врезаюсь лбом в чье-то тело и отпружиниваю назад. От того, чтобы завалить собой бугая в красной шубе, меня спасают крепкие руки парня напротив.

— Ты куда, золотая рыбка? — улыбается ещё один крупный чувак. Хотя бы без дурацкого наряда.

— Уплываю, — бурчу я, освобождая свои руки. — Можно? — киваю ему за спину.

— Прошу, — он поворачивается боком, давая мне пройти.

Далеко уходить я не собиралась, только хотела переждать представление в безопасной зоне, так что просто становлюсь возле распахнутой двери напротив незнакомца и неловко складываю руки на груди, рассматривая свои кеды.

— Это была его идея, — подаёт голос парень напротив. — Я в этом участвовать отказывался. Это так, для сведения.

Я поднимаю на него взгляд, бугай номер два улыбается. Симпатичный.

Подозрительно знакомый. И тут меня осеняет! «Пловцы» прибыли.

— Костюм снегурочки не подошёл? — смеюсь я, немного расслабляясь. Это не совсем незнакомцы, мы, вроде как, даже весьма тесно знакомы. Хотя при свете дня парень напротив гораздо приятнее.

— Коса все время в рот лезла! — притворно возмущается собеседник.

Ряженый бугай перед нами снова заводит свое «хоу-хоу-хоу» и проходит дальше в квартиру.

— Честно говоря, меня до жути пугают Деды Морозы, — признаюсь я, смотря в след красной шубе.

— Детская травма, понимаю, — кивает он головой. — Помню свое разочарование, когда под бородой узнал тетю Ларису из квартиры напротив.

Я фыркаю от смеха и возвращаю взгляд на парня. Наверное, будет неловко снова спросить, как его зовут?

— Заходи, — киваю на освободившийся проход.

— Благодарю, — вежливо кланяется он, вызывая ещё одну улыбку. — Только после вас, золотая рыбка.

— Почему рыбка? — озадачиваюсь я, заходя в квартиру.

— Костюм, — окидывает меня беглым взглядом, прикрывая за нами дверь.

— Это просто платье.

— А. Что ж. Очень… блестящее. И волосы, — поднимает взгляд выше и неспешно осматривает небрежно раскиданные кудри. — Уж подумал, что зря отказался от костюма Снегурочки.

— Это не костюмированная вечеринка, — успокаиваю его. — Проходи, — машу в сторону кухни. — Импровизированный бар там, танцпол в комнате, — киваю на свою спальню.

— Спасибо за приглашение, — скидывает с себя дутую куртку и вешает на крючок.

Миру является красивая спина в белой водолазке под горло. Он точно не пловец?

— Вообще-то это моя подруга… — неловко признаюсь я. — Я тут ни при чем.

— Да и дружище мой напросился, я в курсе, — снова улыбается парень. — Кирилл, — протягивает руку.

— Ида, — жму в ответ.

Его ладонь крупная, очень мужская, теплая. Но рукопожатие выходит лёгким и приятным. Он вообще приятный. И почему я запомнила по-другому?

— Я помню, — говорит Кирилл. — Редкое имя, запоминающееся.

— А я нет, прости, — прикусываю щеку изнутри.

— Будем исправлять, — пожимает он плечами. — Ты что пьешь?

— Шампанское. Хотя нет, я, наверное, всё, пора на сок переходить.

Парадная, конечно, немного протрезвила холодом. Но в квартире, полной едва знакомых людей, все равно хочется сохранять трезвость. К тому же если он всё-таки придёт… Кидаю взгляд на часы над дверью и в очередной раз расстраиваюсь. Почти полночь. Никаких шансов, да?

— Уважаю твою позицию, хотя встретить новый год нужно шампанским.

Традиция, — улыбается Кирилл.

— Да, точно. Ладно, ещё бокал, — соглашаюсь, заходя на кухню, он идёт следом.

В импровизированном баре как раз раздевают Деда Мороза. Заводила Анька стягивает с него шубу, не стесняясь лапать широкие плечи гостя. Интересно, что скажет на это Геля, по чью душу пришел этот артист? Оглядываюсь, но подругу нигде не вижу. Помню, она стояла в толпе зевак коридорного представления, а сейчас куда-то исчезла. Странно.

— Полусладкое, брют? — спрашивает у меня Кирилл.

— Брют, — стучу пальцем по нужной бутылке.

— А нам полусладкое, — вырастают рядом девчонки, кидают на Кирилла многозначительные взгляды. Не удивительно, он и правда, весьма симпатичный.

Спортивная фигура вырисовывает четкий перевернутый треугольник с широкими плечами, правильные черты лица с выдающимся в профиль носом. Волосы аккуратно уложены. Красивый. И совсем не мой тип.

Кирилл берет из моих рук бокал, под красивым углом наливает в него шипящий напиток, передает мне, заглядывая в глаза.

— И нам, и нам, — напоминают о себе однокурсницы.

Кирилл вежливо улыбается им и тянется за другой бутылкой. Профессионально открывает ее без лишнего шума и водопада пены и разливает по заготовленным в ряд бокалам напротив. На кухню стекается все больше народа, становится совсем тесно, все хотят встретить новый год шампанским.

— А желание мы загадывать будем? — подаёт голос пьяная Нюра, уже практически висящая на шее недавнего «Деда Мороза».

— Сейчас все будет! — кричу я. — Подержишь? — вручаю бокал Кириллу и разворачиваюсь.

Вылезти из толпы непросто, но я пробираюсь на выход, крича «посторонись, у меня миссия!». На удивление, срабатывает. Народ двигается, я выбираюсь в коридор.

Кто-то выключил здесь свет, видимо, решив, создать атмосферу. Хорошо, что в моей комнате горит гирлянда, бросая мигающий свет в проход. Там у меня заготовлены бумажки и ручки. Это же традиция!

— Макс, не надо, — слышу шепот Гели в глубине коридора, как раз возле ее комнаты. Так вот, куда она пропала!

— Надо, — раздается низкий голос мужчины, влажные звуки, стон подруги.

Я замираю на пороге своей комнаты, не зная, нужно ее спасать, или она там добровольно.

— Ма-а-акс, — тянет с придыханием Ангелина. — Ты такое паршивец. Здесь же ребята.

— В жопу ребят, — рычит мужчина.

Слышится скрип двери, затем ее хлопок. Кажется, встретить новый год подруга решила тет-а-тет с загадочным Максом. Кто это, блин, вообще?

Все ещё раздираемая непониманием, что мне делать, стою на пороге комнаты.

Хотя зная подругу, она бы непременно закатила скандал, если бы что-то происходило без ее согласия. Погруженная в размышления, беру бумажки для желаний, возвращаюсь на кухню.

— Тебя только за смертью посылать! — орет Анька, перекрикивая президента.

Кто-то включил трансляцию на телефоне, чтобы знать, когда начинать отсчёт. Я раздаю всем желающим маленькие листочки и ручки, пробираюсь на свое место.

Кирилла уже окружила толпа сильно весёлых одногруппниц, мне возле стола места нет. Но он сам оборачивается ко мне, протягивает мой бокал с шампанским.

— Будешь? — протягиваю Кириллу листок для желаний.

— Никогда таким не занимался, — смеётся он. — Но чудо не помешает, — вытягивает из моей руки бумажку и одну из ручек.

Мда. Мне только и остаётся, что надеяться на чудо, само по себе ничего не выходит.

Вовы нет.

Начинается отсчёт курантов, Нюра, которая больше всего орала, что ей нужно загадать желание, уже обо всем забыла и горланит цифры под бой курантов. Я пишу всего три слова, скручиваю бумажку и подношу к свечке, которую кто-то предусмотрительно зажёг на столе. Пепел опускается на дно бокала, кружит на поверхности, танцует в пузырьках. Я взбалтываю шампанское и выпиваю его до дна.

Не подведи, вселенная.

Пузырьки щекочут горло, опускаясь по пищеводу, ударяют в нос. На талию ложится чья-то рука, и я замираю. На какую-то сотую долю секунды я верю, что это сверхбыстрая отдача вселенной. И даже успеваю испытать тот чистый, ни с чем не смешанный восторг, ускоряющий сердце, отбивающий пульс до ломоты в рёбрах. Но очень быстро ощущения от касаний выдают правду: это что-то чужое, не то единственно желанное.

Поворачиваю голову влево и вижу устремлённый на меня взгляд почти незнакомца Кирилла. Он опрокидывает в себя бокал шампанского с пеплом на дне и морщится, но глаз с меня не сводит. Рука тоже остается на талии.

Боже, надеюсь, он пришел сюда не ради меня.

Я вежливо выскальзываю из его рук, якобы сполоснуть бокал, собрать ручки, разогнать народ по квартире, чтобы дышалось. На самом деле я просто не хочу попасться в эту ловушку, где буду вынуждена отказать в общении приятному парню из-за неприятного мифического. Который даже не пришел.

Глотаю очередной комок обиды и тянусь за ещё одной порцией шампанского.

Помню, что хотела остановиться, но мне отчаянно необходима порция лёгкости в голове. Отвратительный Новый год. Как я не старалась, ничего не выходит, у меня не получается относиться к ситуации проще. Не выходит не вспоминать о том поцелуе, о той ночи, о словах Вовы, накрывших меня ложной надеждой. Сама себя корю за глупость и наивность. Боже, он же настоящий жиголо! На что я рассчитываю вообще?

Но упрямые бабочки, оживающие в животе при одном образе Курта в голове — никак не подохнут. Хоть расстреливай их.

— Давай я, — поверх моей руки на бутылке оказываются чужие пальцы. Теплые и шершавые, настойчивые.

Уступаю Кириллу мужское право поухаживать и принимаю от него наполненный бокал.

— Спасибо, — заглядываю ему в глаза, делаю глоток.

Он все ещё симпатичный. Глаза не напоминают солнечную лужайку, упрямая челка не закрывает лоб, а улыбка совсем не напоминает насмешку, но симпатичный.

Геля окончательно пропала в своей темной истории, девчонки с факультета уже изрядно набрались и мне по-настоящему одиноко. А Кирилл рядом.

— Я хотел извиниться, — сквозь зазвучавшую за стенкой музыку, говорит парень.

— За что? — непонимающе выгибаю брови.

— За прошлую встречу. Вел себя неподобающе. Ты сбежала, — чуть пригибается ко мне, чтобы я точно расслышала его слова.

— Да нет, — отмахиваюсь я. — Дело было не в тебе, — отпиваю из бокала. Не объяснять же, что я изрядно набралась тогда не только текилы, но и чувства мести, поэтому и тёрлась об него, давая ложную надежду.

— Ты мне очень понравилась, — говорит он откровенно, ставя меня в неловкое положение. Жар прокатывает по позвонкам и собирается покалыванием на шее. Я не знаю, как реагировать на это заявление, поэтому снова прикладываюсь к шампанскому. — Ты очень красивая, — очередная порция слов, выбивающих меня из колеи.

— Спасибо, — только и выходит из меня. Лицо заливает краской от смущения. За комплименты же принято благодарить, да? Я не очень ими избалованна.

— Хочешь потанцевать? — продолжает наступление парень напротив.

Я не успеваю ответить, Кирилла кто-то толкает в спину, он налетает на меня, бокал опрокидывается прямо на платье. Хорошо, что шампанское в цвет пайеткам, след не оставляет, но все равно платье пропитывается и становится липким в груди.

— Блин, — выдыхаю я, стряхивая капли с платья.

— Поосторожнее, дебил, — огрызается на друга Кирилл.

— Отличная вечеринка, — повисает на друге весёлый «Дед мороз», игнорируя инцидент с шампанским. — Кстати, куда пропала твоя подруга? — обращается уже ко мне.

Я подхожу к мойке, чтобы промочить пятно водой и избавится от липких ощущений, заодно даю себе время принять решение, что говорить. Не сдавать же подругу с потрохами!

— Наверняка звонит родителям из укромного уголка. Поздравляет.

— Родители — это святое! — оправдывает ее для себя приглашенный «пловец», который бизнесмен. Хоть убей, не могу вспомнить его имя. Черт, у меня серьезная проблема с запоминанием имён, я раньше и не замечала.

А Геля должна мне по гроб жизни.

— Слушай, вали, а? — шутливо хлопает его по плечу Кирилл.

Тот расплывается в веселой улыбке и отлипает от друга.

— Понял, свалил, — приподнимает в миротворческом жесте ладони. — Только предохраняйтесь, детки! — выдает напоследок и выходит с кухни, громко смеясь.

— Дебил и есть, — оправдывает друга Кирилл.

Я не отвечаю. Затираю платье, понимаю, что ему прямой путь в стирку, если его вообще можно стирать, и бросаю это гиблое дело.

— Пойду, переоденусь, — кидаю через плечо и иду в комнату.

В моей комнате веселье в разгаре, а я не рассчитывала, что придется переодеваться, так что продираюсь к шкафу сквозь дрыгающиеся под Скриптонита тела, и выхватываю ближайшее платье. В момент, когда я выхожу из комнаты, пьяная в хлам Нюра уже забирается на стол. Господи, хорошо, что Яшу я заблаговременно отнесла к Ангелине в комнату. Музыка стихает, начинается Маяковский.

Я скрываюсь в ванной, стягиваю платье Гели, надеваю чёрное с красивым вырезом на спине. Спереди оно наглухо закрыто, но в нем гораздо комфортнее и не приходится все время поправлять низ. Оглядываю себя в зеркало, глаза выдают тоску, даже за блеском от пузырьков шампанского. Почему он не пришел?

Тоска за секунду разгоняется до жгучей злости. Оправдывать Вову больше не хочется. Он козел. Хочется позвонить ему и наорать. Всё расставить над i.

Решительно выхожу из ванной и стучу в комнату Гели. Знаю, что помешаю, но там лежит телефон, чтобы не потерялся в толпе наполовину незнакомцев.

Она открывает не с первого раза. И даже не со второго. Только после моего решительного «Гель, это я. Нужен телефон. Срочно!».

Дверь приоткрывается на несколько сантиметров, появляется рука с зажатым в нем смартфоном и один глаз, наполовину закрытый взлохмаченными волосами.

— Я тут…

— Я знаю, — останавливаю ее.

— Блин, — тяжко выдыхает она.

— Ты мне должна, — тычу в нее пальцем, забираю телефон и снова ухожу в ванную.

Запираюсь изнутри, присаживаюсь на край ванны. Решимость на секунду отступает, когда я смотрю на имя в телефонной книжке. Сердцебиение учащается, дыхание замедляется, ладони начинают потеть. Но потом я вижу, что мое сообщение прочитано, а он так и не удосужился на него ответить, хотя бы банальным «я не приду», и злость снова набирает обороты. Неужели так трудно, блин, написать три слова?

В трубке раздаются длинные гудки, я подскакиваю на ноги от волнения и начинаю мерять шагами тесное пространство санузла. Три, четыре… Готовлюсь выпалить с ходу, какой он индюк. Пять, шесть… лишь бы в слезы не удариться. Семь…

— Ал-ло-о-о, — протяжно звучит женский голос. — Ал-ло, Ал-ло, — повторяет девушка. Я молчу. Рамерла, не шевелюсь, не дышу. — Зино-о-ок, зи-и-ина, алло-о-о, — повторяет она мое имя и мерзко хихикает. Немного относит трубку от уха и говорит кому-то в сторону. — Не слышно ни черта, котёнок!

— Дай сюда, — прорезается до боли знакомый голос в отделении.

Отнимаю телефон от уха, ещё секунду смотрю на экран со значком исходящего вызова и таким знакомым именем и нажимаю красную кнопку отбоя.

Я не собиралась впадать в слезы, но это все равно происходит. Обида плещется через край переполненной чаши. Я ведь думала, что сегодня он может работать, да.

Размышляла, насколько я могу это принять, насколько это заденет мои чувства. И боже, мой разум явно помутился, ведь я была готова принять от него все, что мне достанется, даже горький остаток. Но эта девчонка явно знает обо мне, знает мое имя и кто я такая. Зовёт его ласковым прозвищем, а он позволяет отвечать на свой телефон. Это совсем не работа.

Телефон в руке оживает входящим звонком с именем «Курт» на экране. Я сбрасываю звонок, вытираю дорожки слез, отбрасываю телефон на край раковины и выхожу из ванной.

Я не дура, но по праву сейчас чувствую себя ей. И мне не нравится. Не хочу быть идиоткой, фантазирующей то, чего нет. Хочу быть нормальной.

Целенаправленно иду на кухню, застаю Кирилла за одиноким листанием телефона, когда вокруг столько жаждущих внимания девушек. При виде меня он убирает телефон в карман и улыбается.

— Все ещё хочешь со мной потанцевать?

Март

Ну хоть бы лучик солнца. Хоть градус тепла. Тяжёлое Питерское небо давит сверху плитой, скрывая так любимые мной закаты, зима никак не уступает место весне, хотя Масленица уже отгремела, а коварный ветер несёт с Финского залива только пронизывающий холод.

Я кутаюсь в пальто, которое надела сегодня с утра по роковой ошибке, обманувшись коварным солнцем. Оно выглянуло ровно на пять минут из-за облаков и засветило градусник аж на 4° тепла. Хорошо, что шапку благоразумно не оставила дома. Плохо, что перчатки выпали где-то в метро. Никогда не была такой рассеянной, и вот опять.

Предпраздничные дни всегда немного нервируют. Нужно улыбаться, даже если тебе не хочется, благодарить за цветы, которые не нравятся, и совершенно неискренне поздравлять в ответ. Тащиться домой с букетом вялых тюльпанов от мужской половины кафедры, обмораживая пальцы без перчаток и ловя завистливые взгляды девушек, которым пока никто такого широкого жеста не преподнес.

Успокаивает только то, что завтра выходной.

— Я дома, — кричу вглубь квартиры, бросая тюльпаны вместе с ключами на тумбу.

— Огонь! — выглядывает в проёме комнаты голова Ангелинки. — Слушай, я не смогла. Я правда пыталась, собрала волю в кулак и вот это вот всё, но это выше моих сил и моральных убеждений.

— Яша всё ещё голодный? — округляю глаза.

У Гели сегодня был сокращённый рабочий день, так что в зоомагазин бежала она и на ней было кормление нашего хладнокровного соседа.

— Я пыталась обмануть свой мозг и купила замороженных мышей… Но это ни черта не помогает. Я просто не могу. Меня всю передергивает от мысли, что их нужно закинуть в клетку, а этот их сейчас жрать будет!

— О, Господи, Гель, — закатываю глаза, быстро расстегивая пуговицы на пальто.

Иногда я забываю, насколько не подготовлены к жизни те, кто рос в городе.

Подумаешь, мыши… подумаешь, сожрёт. Это естественная пищевая цепочка. Кто-то растет только для того, чтобы стать кормом другому. Но Ангелинка со своей тонкой натурой даже колбасу перестала есть, посмотрев, как ее делают. Даже фермерскую.

Чего уж тут говорить о канале Дискавери прямо в нашей гостиной.

Замёрзшие пальцы тормозят раздевание и возводят раздражение сегодняшнего дня ещё на соточку по шкале Фаренгейт. Скидываю пальто, сапоги, кидаю шапку прямо на цветы и иду в комнату.

— Ты чего такая злая? — спрашивает подруга.

— Ничего я не злая, — тяну крышку контейнера с мышами, она не поддается, я снова раздражаюсь. Тяну сильнее и ломаю ноготь. — Да блин! — нервно стучу контейнером по столу.

— Нда, со-овсем не злая, — комментирует Геля. — Сгонять за шоколадкой и тампонами?

— Это не ПМС! — подцепляю крышку ножницами и, наконец, открываю.

— Тогда что?

— Зав. кафедрой, чувак, лапающий мою задницу в метро, мама, Кирилл, — перечисляю я участников сегодняшних событий.

— Зав. кафедре — фак в спину, извращенцу — по яйцам, мама понятно, а Кирилл-то чем не угодил?

— Заедет скоро.

— Какой кошмар! — притворно ужасается Ангелинка. — Заедет! Прям на машине! И на свидание, небось, повезет, маньяк! Давай полицию вызовем, а?

— Не смешно ни фига, — трогаю мышей, они ещё слишком холодные, нужно прогреть их до комнатной температуры. — Подожди, красавчик, ладно, — прикладываю палец к стеклу. — Скоро все будет.

— Так что с Кириллом? Долго его ещё во френдзоне морозить будешь?

— Я его не морожу, — возмущаюсь, разворачиваясь на кухню. Надо поесть, сегодня кроме пары конфет и чая ничего не успела ухватить.

— Да, парень просто так таскается сюда уже который месяц.

— Мы дружим.

— Дружбы между мужчиной и женщиной не существует! Это все длинная-длинная прелюдия к сексу, — с видом знатока заявляет подруга, облокачиваясь о столешницу.

За ее спиной красуется огромный букет ярко красных роз.

— Гель, без обид, но ты вообще минуешь стадию прелюдии, — киваю на цветы. — От него?

— Дождешься от него, — фыркает Геля. Разворачивается к столу и приземляется на стул. — Ребята в отделе скинулись и подарили, — грустно заключает подруга, зажимая между пальцами один бутон, проводит по лепесткам. Вздыхает.

— Все ещё прячетесь по углам?

— И никуда не ходим за пределы его квартиры, да, — говорит спокойно, но каждое слово сквозит печалью. — По-началу было круто, а сейчас уже полный отстой.

Встречаться с начальником — отстой!

— Я все ещё обижаюсь, что ты даже мне не сказала, — приземляюсь рядом с ней на стул, разглядываю розы.

Под вазой лежит коробка дорогих конфет с ликёром. Тянусь к ней и закидываю одну штучку в рот, заливая тоску.

— Тебе не до меня было, — отмахивается подруга. — А иметь маленькую грязную тайну очень будоражит. На первых порах, — она опускает голову на руки и прикрывает глаза.

Я чувствую укол совести. Вообще-то правда, я тогда могла думать только о своих проблемах, а Геля меня безусловно поддерживала. Денег дала, съехала ради меня. А я даже не заметила, как много происходит в ее жизни под прикрытием работы.

Блин, какие крепкие конфеты.

— Что думаешь делать?

— А ты? — переводит стрелки на меня.

— У меня все нормально, — защищаюсь я, закидывая ещё конфету в рот.

— Ага, рассказывай, — усмехается она, оживая. — Две дурынды сидим тут. У одной скоро плева зарастёт, а вторая все больше на девушку по вызову похожа. Огонь просто, — яро жестикулирует она.

Я хрюкаю и не удерживаюсь от смешка. Геля фыркает в ответ, мы заливаем смехом. Она права, комичнее парочки не придумаешь.

— Найди себе нормального мужика! — отсмеявшись, требую я.

— А ты дай шанс Кириллу!

Я замолкаю. Вот и поговорили.

— Нет, серьезно, — подпрыгивает на стуле Геля. — Заключим пакт! Ты сегодня идёшь с Кириллом на ваше «не свидание» и превращаешь его в таковое. Со всеми вытекающими, — приподнимает она брови.

— Ни за что! — возмущаюсь я.

— Да я не говорю, сразу прыгать на него, боже, — цокает она. — Ты вообще когда на свидании была последний раз? Пофлиртуй с ним, за ручку позволь взять, поцелуй на прощание. Пацан аж трясется, когда смотрит на тебя.

— Ну и к чему это всё? — складываю руки на груди.

— Может и у тебя ёкнет!

Мне не слишком-то по вкусу эта идея. Просто если я попробую, а ничего так и не выйдет… Я же не последняя идиотка, понимаю, что нравлюсь ему, мне это льстит, но у самой таких чувств нет. Или мои чувства просто совсем не такие, как мне бы хотелось.

Никаких мурашек от взгляда, дрожи от случайных прикосновений, я не любуюсь часами его безупречным профилем и не горю от одной мысли о встрече. С Кириллом спокойно и приятно, как с хорошим добрым другом, хотя нам не всегда даже есть о чем поговорить. Но я рада разнообразить круг своего общения, он интересный, как из другого социального мира. И переступать грань этой полу-дружбы страшно. Дороги назад не будет.

— Так в чем суть пакта? — не понимаю я.

— Ты идёшь с Кириллом на свидание, я не еду к Максу, когда он в очередной раз позвонит. А он позвонит! Вы начинаете встречаться, я расстаюсь с мерзавцем!

Выбираемся из порочного круга, налаживаем личную жизнь, все в выигрыше.

— Не понимаю, почему ты просто его не бросишь?

— Потому что с ним классно! Он просто бог за закрытой дверью спальни. Просто в остальное время — мудак редкостный. И я хочу большего. А если у меня перед глазами будет прекрасный пример образцовых отношений, — указывает на меня ладонью. — Я сделаю это. Пошлю его в пешее эротическое и позвоню Роме!

— Его, вроде, Нюра прикарманила ещё на Новый год, — припоминаю я.

— Ну значит, ещё кому-нибудь. Моя записная книжка пестра и разнообразна. Я просто никому не давала шанс. Как и ты!

Мне кажется, или есть здравое зерно в ее словах? Может, конфеты с ликером так странно на меня подействовали? Со стороны оно же виднее. Я, например, четко вижу, что ее начальник — козлина, а не волкодав, как Геля описывает. И что он ее тупо использует. И что она достойна лучшего. Она, очевидно, видит, что я одинока и слишком придирчива. Кирилл действительно хороший вариант. Более того, мы все ближе подбираемся к тому рубежу, где его настойчивость подводит к бескомпромиссному краю: либо пробовать, либо рвать контакты.

На самом деле именно поэтому я так раздражена. Он пригласил выпить кофе, отказ не принял и явно хочет поздравить меня с праздником, всячески намекая на это в сегодняшнем телефонном разговоре. А я сопротивляюсь. Наверное, зря.

Той затмевающей разум химии может больше никогда не случиться. Может, она вообще бывает раз в жизни. И в моей она случилась безответно.

— Решай быстрее, — вздыхает Геля, вертя в руках трезвонящий телефон.

Она смотрит на экран с мерцающим именем на нем и переворачивает его вниз, кладя на стол. Телефон продолжает вибрировать по столешнице, пока Ангелина не сводит с меня взгляда.

— Я в секунде от того, чтобы поднять, — постукивает пальцами по корпусу телефона. — Давай, мне нужен стимул.

— Ладно, — протягиваю ей руку. — Пакт, — пожимаю. — Пойду платье что ли надену, — встаю из-за стола, меня чуть ведёт. Упс, не стоило на голодный желудок столько конфет закидывать. Надо бы поесть перед «свиданием».

Скидываю рабочий костюм, со вздохом вылезаю из колготок. Хотя, наверно, зря, хотела же платье надеть, чтобы обозначить уровень встречи. Но на улице не жара, а мы, возможно, прогуляемся, несмотря на то, что Кирилл на машине. Логичнее влезть в теплые штаны, закутаться шарфом и вообще… Но разве свидания не подразумевают выход из зоны комфорта в угоду восхищённому взгляду? Да, опыт у меня скудный и мне всё ещё не слишком-то по душе эта идея, но каким-то скребущим чувством внутри я чувствую, что мне это надо.

Ради себя, а не кого-то.

Достаю припрятанные блестящие колготки из кашемира, теплые, но вполне себе неофициальные, и платье. Простое, вязаное, но довольно короткое, чтобы носить его на работу. Волосы распускаю, немного подправляю макияж. С минуту оглядываю себя в зеркало и достаю подводку для глаз. Красивые стрелки никому ещё не помешали!

К моменту звонка Кирилла я уже покрасовалась перед Гелей, словила парочку ее дурацких советов и ухватила бутерброд. Времени раздумывать, бесконечно прокручивать в голове ситуацию и струсить я себе не дала.

Оставив шапку дома, вылетаю из квартиры, подгоняемая будоражащим адреналином, сбегаю по лестнице и сразу вижу припаркованную у парадной машину.

Кирилл пару раз уже меня подвозил, поэтому я с абсолютной уверенностью ныряю в салон его машины. Внутри тепло и приятно пахнет. Никакого специфического автомобильного запаха, как у отца в машине нет, как нет и вечно заляпанного заднего сидения и заваленных всяким хламом ковриков у ног. Я уже успела заметить, что к автомобилю Кирилл относится бережно, водит аккуратно и неспешно, и это вполне себе показатель мужчины.

В салоне витает сладкий цветочный аромат и играет радио, которое он тут же делает тише.

— Привет, — он улыбается своей фирменной мягкой улыбкой и с привычным восхищением скользит по мне взглядом.

Обычно меня этот взгляд смущает, но раз сегодня я решила дать шанс случиться чему-то большему, то позволяю себе расслабиться и даже испытать удовольствие от его неподдельной реакции.

Улыбаюсь в ответ.

— Привет.

— Ух ты, — выдыхает он. — Мы слишком редко видимся, я забываю, какая ты красивая.

Ну вот, теперь он вогнал меня в краску.

— На то и расчет, — смеюсь, переводя все в шутку. Не умею я реагировать на комплименты, не приучена, не натренирована.

Тянусь к ремню безопасности, пристегиваюсь. Кирилл наклоняется к заднему сидению, слегка задевая меня плечом, и вытаскивает на свет огромный, нет, просто гигантский букет цветов. Он настолько большой, что полностью закрывает от меня парня напротив. От неожиданности я хлопаю глазами и теряюсь. Это всё для меня?

— Ого, — только и выдыхаю я.

— Что, переборщил? — сквозь стильно скомпонованные лилии и хризантемы, спрашивает Кирилл.

— Только если я ничего не слышала о традиции дарить цветы по весу одаряемого.

— Я ее только что ввел, — даже сквозь цветы чувствую его улыбку.

— Спасибо, — тянусь к букету, перехватываю его снизу у рук щедрого дарителя, пытаюсь уложить к себе на колени.

Это совсем не похоже на вялые тюльпаны от коллег, да. Но все же слегка… чересчур?

— Нравится? — сверлит мой профиль взглядом Кирилл.

— Очень, — киваю я, не сводя взгляда с цветов. — Невероятно красивые. Никогда таких не держала в руках, — усмехаюсь. — Не стоило, — смотрю, наконец, на Кирилла.

— Хотел поздравить сегодня. Завтра ты наверняка оказалась бы занята, так что… — он берется за руль и переводит взгляд на лобовое стекло. Плавно вдавливает педаль газа, выруливает со двора. Я чувствую лёгкий укол от его фразы. Ведь да, почти наверняка я бы отказалась встретиться с ним, позвони он завтра. Я и сегодня не хотела. Но сейчас рада, что согласилась. Цветы, мне подарила цветы!

— Как прошел твой день? — спрашивает, выезжая на главную дорогу.

— Нормально. Тяжко, — вздыхаю я, вспоминая суматоху на кафедре. — Рада, что завтра выходной. А у тебя? — искренне интересуюсь.

Кирилл на секунду отрывает взгляд от дороги и кидает на меня. Снова улыбается.

— Я сегодня не работал. Одно из преимуществ самозанятости — график строишь сам.

— И нет самодура-начальника!

— И не нужно вставать в шесть утра, — поддерживает он.

— И собирать все пробки… И извращенцев, лапающих тебя в метро!

— Тебя кто-то лапал? — выгибает он брови.

— Уф! Раз в неделю стабильно попадется какой-нибудь извращенец. Хотя зимой они притихли и легли на дно, явно не прельщенные пуховиками и шубами. А сейчас опять активировались, — смеюсь я.

— Серьезно? Это не единичный случай?

— Да ну, брось. Метро в час пик — такой рассадник…

— Тебе нужна машина. Не хочешь сдать на права?

— Нет, вождение — это, однозначно, не для меня, — смотрю на соседнюю полосу и мелькающие машины, которые мы обгоняем. — Я совершенно теряюсь в экстренной ситуации, паникую. И не чувствую габаритов машины. И в целом мысль сесть за руль меня пугает.

— Все приходит с практикой.

— Да нет, я здраво оцениваю свои способности и искренне полагаю, что дураков на дорогах хватает. Не стоит к ним присоединяться.

— Знаешь, удивительная ты какая-то, — тихо говорит Кирилл. — Я знаю столько девушек с гораздо меньшим интеллектом, но лезущих за руль, потому что статусно или модно… А ты при всех своих способностях, отказываешься. Я думаю, ты себя недооцениваешь.

— Как раз наоборот, оцениваю здраво, — усмехаюсь.

— У меня есть знакомый в ГАИ, могу помочь тебе получить права без геморроя. И ещё Ромыч занимается перекупом тачек, так что можно по хорошему ценнику сговориться.

— Если я как-нибудь решусь, то обязательно обращусь к тебе, — мягко заканчиваю бесполезный разговор. Он не слышит меня, заворожённый идеей помочь. Это мило, но и немного раздражает, неужели все обязательно должны водить? — Так куда мы едем? — спрашиваю, меняя тему.

— Я же пригласил тебя на кофе, — переключается Кирилл. — Так что в одно клевое место. Уже не далеко.

Мы сворачиваем на Литейный проспект, и я неуютно ерзаю на сидении. На самом деле, впереди целая гряда кафешек и кофеен, рядом же площадь Восстания, но лёгкая тревога от близости места встречи с тем, кого я решила не вспоминать, даёт о себе знать. Ругая саму себя за мнительность, смотрю в окошко на мелькающие дома, какова вероятность, что Кирилл среди десятков вариантов выберет именно её? Ну бред же.

Мы заруливаем во двор какого-то дома, паркуем машину. Цветы Кирилл предлагает оставить в машине, я заботливо укладываю их на сидение. Мы выходим в морозный мартовский вечер, идём рядом, изредка касаясь плечами. Выходим на торцевую сторону здания и останавливаемся возле темной двери кофейни.

«Какова вероятность, какова вероятность?» — передразниваю я сама себя.

В моём мире — стопроцентная.

— Эм… может, в другое место пойдем? — слабо сопротивляюсь я, пока Кирилл распахивает передо мной дверь.

— Ты не любишь кофе? — кладет руку мне на поясницу. Не подталкивает, но вроде как удерживает на месте. Словно чувствует, что я хочу сдать назад, упереться ногами в дверь и бежать, бежать отсюда.

— Нет, я… просто бывала уже здесь, — к лицу, вопреки воле, приливает кровь, окрашивая щеки в алый цвет. Сердце тревожно выстукивает в груди, дыхание перехватывает. Кажется, у меня паническая атака.

— Тебе не понравилось? — Кирилл заглядывает мне в лицо, все ещё придерживая дверь. Нос щекочет сладкими запахами выпечки и кофейных напитков, слышны гул кофемолки и тихие разговоры посетителей.

На мгновение я прикрываю глаза, чтобы попробовать вычленить конкретный звук среди этой массы. Низкий и хриплый, извечно насмешливый. Бред, конечно, но говорят, в экстренной ситуации у человека может развиться сверхспособность. Давай же, тело, не подведи.

— Так мы заходим или будем танцевать возле двери? — с лёгкой насмешкой интересуется Кирилл, так и не дождавшись моего ответа.

Я распахиваю глаза и смотрю прямо на него. Мимо нас проскальзывает какая-то парочка с красивыми черными стаканчиками в руках и как-то незаметно Кириллу удается подтолкнуть меня внутрь. Над дверью звенит колокольчик, когда она закрывается за нами.

— Ну вот, мы уже тут. Может, все же по кофе? — наклоняется ко мне. — Я не настаиваю, но слышал столько отзывов об этом месте и о зёрнах спецобжарки из Панамы. Ты пила когда-нибудь кофе из Панамы?

— Нет, — сглатываю комок. Хотя вообще-то да. Пила, наверное. Здесь. И уже ни единожды. — Хотя да. Ничего особенного, — взмахиваю рукой, казалось бы, придавая лёгкости словам, но на самом деле, выгляжу неуклюже и странно. Нервно. Но Кирилл будто не замечает.

— Правда? А я читал, что Панамский превосходит даже знаменитый Бразильский своим сложным букетом, кислинкой и богатым ароматом, — словно зачитывает страницу из Википедии мой спутник. — Позволишь убедиться самому? — улыбается, нависая надо мной. — Потом можешь смело тыкать в меня «я же говорила» до конца моих дней.

Я слабо улыбаюсь.

Адекватного оправдания, почему я не хочу делать эти десять шагов до стойки баристы, когда мы уже вошли, у меня нет. Поэтому я просто киваю, позволяя Кириллу вести меня вперед, а ногам передвигаться. За долю секунды в голове рождается план: не смотреть по сторонам, вести себя непринужденно, делать вид, что ничего не вижу, не слышу и не замечаю. Взять самый крепкий кофе.

У стойки нас встречает все та же девушка-блондинка, знакомая того, чье имя я не называю даже про себя. Ибо не достоин. Она вежливо улыбается нам, когда Кирилл спрашивает об обжарке зёрен, поставщике и особенностях раскрытия вкуса, в сравнении с классическим Бразильским. Я стараюсь не смотреть ей в лицо, боясь, что она снова меня узнает. В прошлый раз смогла. Упираю взгляд в витрину с десертами и делаю вид, что ужасно увлечена синнабонами.

На самом деле, все тело напряжено, я боюсь пошевелиться лишний раз, чтобы в поле моего зрения не попал тот самый столик. Боже, что если он сейчас там? Что если уже заметил меня?

Пульс отбивает в висках и на шее, я проигрываю в голове нашу встречу и чувствую, как потеют ладони. Он снова сделает вид, что не знает меня? А я снова поведу себя, как идиотка?

— Вам здесь или с собой? — наконец, слышу заветное.

— Попьем здесь, наверное? — обращается ко мне Кирилл. — Отличный столик возле окна свободен, — кивает головой вбок.

Я непреднамеренно перевожу взгляд туда, куда он показывает, и шумно выдыхаю.

Лёгкие словно сжали под прессом. Свободно. Его нет.

То укол разочарования или облегчения?

— Простите, этот столик забронирован, — вторгается в мой шум в голове голос девушки-баристы.

Конечно, забронирован. Кто бы сомневался.

— Не знал, что у вас существует бронь, — улыбается Кирилл. — В следующий раз стоит воспользоваться. Так что, может, тогда у стены? — спрашивает уже у меня.

— А может, с собой? — нахожу гениальное решение. — Можем поехать куда-нибудь.

Или прогуляться… — заглядываю ему в глаза. Ну же, прочти в них, как я хочу удрать отсюда.

— Погода не слишком доброжелательна к прогулкам, — сводит от брови. — Но если ты хочешь…

— Да. Очень, — чуть не подпрыгиваю я, касаясь ладонью его плеча. — Давай поедем на набережную!

Кирилл переводит взгляд на мою руку, и его взгляд зажигается таким искренним энтузиазмом, словно я предложила ему вместе состариться. Господи, я ужасная женщина. Набережная — это почти как приглашение в кино, классика первых свиданий.

— Мне фирменный Черричино, большой, — тараторю подруге Курта, пока Кирилл не очнулся. Она смотрит на меня с едва скрываемой ухмылкой, буквально говорящей о том, что она думает о разыгранной мной сцене, и переводит взгляд на моего спутника. Точно, узнала.

— Мне двойной эспрессо со сливками. Все с собой, — подтверждает нашу договоренность Кирилл.

— Классический чизкейк, лимонный тарт, свежие синнабоны к напиткам? — спрашивает девушка. На слове «синнабоны» я дергаюсь. Она точно видела, как я безуспешно пыталась прикрыться ими. — Все можно упаковать с собой, — улыбается мне.

Я отрицательно машу головой за плечом Кирилла.

— Только кофе, спасибо, — говорит он.

Блондинка скрывается за кофе-машиной, мы остаёмся наедине.

— Поедем на Дворцовую или Октябрьскую? — облокачиваясь на стойку, спрашивает Кирилл. — Или можно прокатиться дальше… Моя любимая Английская, с ее старинной архитектурой, в которой переплелись элементы барокко, классицизма, эклектики и модерна, — увлеченно рассказывает он, жестикулируя. — Ты замечала, что дома там выстроены сплошным фасадом, ни единого просвета!

— Эм, нет… Но давай поедем, если хочешь.

— А какая у тебя любимая?

— Университетская? — неуверенно говорю я. — Я не везде была, если честно.

— Ты же не серьезно, — округляет он глаза.

— Нет, серьезно. Ну, знаешь, сначала учеба, потом работа, не везде легко добраться…

— А вот была бы машина, — подкалывает он.

— Угу, — просто киваю я. — Давай на Английскую. Я там не была.

— Два кофе с собой, — перед нами появляется подставка с двумя стаканчиками. — Дополнительный сахар? Корица?

— Ничего не нужно, спасибо, — отрезает Кирилл. Подхватывает стаканчики одной рукой и разворачивается к выходу. — Пошли?

— Спасибо, — искренне благодарю девушку за стойкой.

— Приходи ещё, — подмигивает мне, вызывая улыбку.

— Нет уж, — вывожу губами и разворачиваюсь вслед за Кириллом.

Мы делаем два шага к выходу, когда входная дверь распахивается, принося с собой мартовский ветер, звон колокольчика и самого л̶у̶ч̶ш̶е̶г̶о̶ худшего ненастоящего парня.

Во всей красе.

Впервые я испытываю на себе теорию замедленного времени. То есть я, конечно, слышала такие красивые броские фразы классиков, как «время остановилось» и «за секунду вся жизнь пронеслась». Но до этого дня искренне полагала, что то лишь красивая сказка для романтичных натур.

Ну серьезно. Как вся жизнь может уместиться в секунду? Даже если ты на пороге верной гибели.

Но, оказывается, все это чистая правда. Возможно, мое тело подаёт мозгу сигналы о неминуемой смерти, разгоняя пульс до верхней шкалы нормы, разогревая кровь до сорока, как при менингите, и напрочь оглушая от окружающего мира.

Возможно, сознание горит и тлеет, и на останках здравомыслия крутятся лишь воспоминания: поцелуй номер раз, поцелуй номер два, метро, рука в руке, ночь, одно одеяло. И все это за те жалкие доли секунды, что растягиваются, словно плавленная резина, когда я вижу его.

Шаг в помещение, звон колокольчика. Правая рука тянется к капюшону, отряхивает его от капель воды, стягивает с головы, прочесывает ставшие немного короче волосы на макушке, привычным жестом откидывает налипшую челку со лба.

Весь облаченный в чёрное, он как готический призрак, вызывает тревогу и стук сердца о ребра. Солнечное сплетение тяжелеет и тянет, словно черная дыра открылась и силой притяжения втягивает каждый нерв в себя.

Тело, подчинённое инерцией, все ещё движется вперёд, сокращая нашу дистанцию. Мы пока не встретились взглядами, но это вопрос не минут, а наносекунды, в которую я должна собрать себя в целого человека. Вова поворачивает голову вправо, убеждаясь, что «место икс» его ждёт, являя мне тот самый острый профиль, который я ни раз вспоминала, особенно злясь на него. В брови красуется новый пирсинг, над ухом выбрита модная полоса. Черная дыра внутри меня закручивается в смертельный вихрь.

Какого черта, Ида? После всего, что было?

Я ловлю каждую деталь в его силуэте: грязные кроссовки, царапину на скуле, сведённые брови. Успеваю обрадоваться встрече и вспомнить, почему не должна. Все за ту бесконечную наносекунду, за те два шага, что Вова разворачивается ко мне.

Наши взгляды скрещиваются, на глубине зелёных озёр вспыхивает едва уловимая эмоция и тут же покрывается плотным туманом непроницаемости. Профессиональный говнюк. Победить в этой схватке я шанса ему не даю: отворачиваюсь первой.

Улыбаюсь Кириллу, скольжу рукой по его руке, вкладываю ладонь в ладонь, переплетаю наши пальцы. Он оборачивается, шокированный моим неожиданным действием, натыкается на улыбку и отвечает своей. Под безумный стук сердца я пытаюсь понять, выглядим ли мы той счастливой парочкой, которой я хочу показаться.

Щека горит от пристального взгляда, знаю, что его, но игнорирую. Мщу.

Есть за что.

Время снова ускоряется, словно в отместку за те доли секунды, что были подарены мне ранее, и радостно скачет галопом. Мы подходим к двери, Вова проходит мимо, чуть не задевая меня плечом, оставляя миллиметр между нашими куртками. Прохладный воздух улицы ударяет в лицо, когда Кирилл тянет дверь на себя, я выскальзываю наружу первой. Затылок печёт и мне не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в догадке: он смотрит.

Стеклянная дверь с тихим перезвоном захлопывается за нами, я прирастаю к земле. Кирилл смотрит на меня с немым вопросом в глазах, становится ближе, съедая мое личное пространство. Наши руки все ещё сцеплены, и я боюсь, что он все понимает совсем не верно. Его лицо медленно приближается, я хочу избежать катастрофы, но по глупости, кидаю мимолётный взгляд в прозрачную дверь кафе.

Вова стоит будто бы рядом, на расстоянии вытянутой руки. Лицом ко мне, корпусом к залу. Привычно кривит губы в лёгкой насмешке и совершенно бессовестно подмигивает в ответ на мой взгляд.

Подлый засранец. Ни разу не позвонил.

А я счастлива без тебя, понял?

Привстаю чуть на мысочки, чтобы податься навстречу Кириллу. Идеальному, доброму, порядочному Кириллу, месяцами не требующими от меня ничего, кроме компании. Поцелуй которого не оживляет ни единой струны в душе.

Потому что там все покрыто таким слоем сажи от сожжённой до тла надежды, что до них не добраться.

Наши губы соприкасаются и это приятно. Это больше, чем то, на что я рассчитывала. Он мягко скользит, аккуратно приоткрывает мои губы, бережно сохраняет темп. С неба сыпятся мелкие снежинки, мгновенно превращающиеся в капли на поверхности нашей кожи. Я думаю: наверное, со стороны это выглядит восхитительно. И ещё: выходит ли из меня такая же виртуозная актриса, как из парня за стеклом?

Свободную руку я кладу на затылок Кирилла, с трудом пробираясь под его кашемировые шарф. А так красиво? Достойно Оскара в жанре «фантастика»? Мой спутник принимает этот показательный жест за сигнал к действию и углубляет итак не целомудренный поцелуй. Выпускает мою левую руку из плена, прижимает плотнее к себе. Наше дыхание вырывается облачками теплого воздуха, согревая щеки и нос.

Влажные звуки хоть на плёнку записывай и продавай — по всем канонам и образцам.

Мимо проплывает народ, кто-то откашливается, явно стесняясь нас прервать в грубой форме. Но, в конце концов, все прерывает вежливое «позвольте?» от парочки, желающей пройти в кафе.

Мы с Кириллом отрываемся друг от друга, делаем шаг от двери. Он тут же снова заключает меня в объятия, укладывает подбородок на макушку и коротко смеётся.

Я жмусь щекой к его пальто и кидаю взгляд за стеклянную дверь.

Вовы нет.

Единственный зритель не дождался финалочки.

Май

— Поверить не могу, что ты здесь живёшь, — Эль Ди морщит свой носик в отвращении, за столько лет так и не обтесалась, до простых смертных не снизошла.

— Чего приперлась? — сонно прочесываю волосы на затылке и потягиваюсь. Не собирался сегодня слезать с дивана даже под страхом смерти.

Как и все предыдущие дни.

— Ты не появлялся пару недель, боялась, сдох тут, — пожимает она плечами, осматривая комнату своими глазами-сканерами.

— У меня отпуск, — складываю руки на груди, заграждая подоконник.

— Ну да, — фыркает она. — Постой, ты серьезно? Решил отдохнуть от вереницы баб и нескончаемого удовольствия? Здесь? — обводит пространство руками. — С кашляющей бабкой за стеной?

Как раз в этот момент старая карга за стенкой заходится в удушающем утробном кашле. Это ее единственное занятие в жизни, помимо прослушивания на полную громкость передач по Первому каналу и высасывания из меня денег за эту убогую комнатенку.

— Я уже не замечаю, — присаживаюсь на горячую батарею, хватаю недопитое пиво с тумбы. Когда уже закроют отопительный сезон, жарит, как в аду. — Так зачем на самом деле пришла? Могла бы и по телефону сказать, не люблю непрошенных гостей.

— Пфф, понятно почему, — толкает у ног разбросанную одежду. — Серьезно, почему ты живёшь в таком свинарнике? — снова морщит нос. Настоящая Леди Ди.

— Гений господствует над хаосом, — усмехаюсь, делая очередной глоток из банки.

Вот и позавтракал.

— Серьезно? Ты себя к Эйнштейну приравнял только что? — закатывает глаза. — Костин, ты неподражаем.

— За это меня и любят, — обнажаю зубы в хорошо оттренированной улыбке и развожу руки в стороны.

Моя броня стала настолько толстой, что ни единому слову за нее не пробраться.

Даже от старого друга. Я вполне осознаю, в какой заднице живу и как низко пал, у всего есть цена, и я ее плачу.

— Так в чем цель визита? — делаю шаг к дивану и с громким вздохом облегчения опускаюсь на скрипучий матрас. Делаю очередной глоток пива и закидываю пустую банку в корзину у двери. Движения отточены до совершенства, Майкл Джордан бы позавидовал.

— Ты такой балбес, — вздыхает Эль Ди. — Я беспокоилась о тебе. У тебя хоть друзья помимо меня есть? — начинает собирать разбросанные по полу вещи в кучку на стуле.

— Конечно. Знакомься, это Василий, — киваю на мини-холодильник в углу. — Он делает пиво холодным и никогда меня ни за что не осуждает.

— Я тоже не осуждаю! — упирает руки в бока. — Я, если ты помнишь, вообще твой идейный вдохновитель[4].

— Та история уже мхом поросла, — хмыкаю в ответ. — Хотя должен признать, то моя лучшая работа! Кстати, как дела, на западном фронте без перемен?

— Вообще-то, есть новости.

— Так и знал, что не по доброте душевной ты на Политех[5] поперлась. Женитесь?

— Съезжаемся, — отводит взгляд. — Надоело на два города жить, так что…

— Валишь в свою Москву?

— Угу.

Вот и ожидаемый финал этой истории. Внутри все натягивается, автоматически подтягивая улыбку на лицо. Даже в грустный праздник клоуны улыбаются.

— Ну что ж, мои поздравления, — хлопаю ладонями по коленям и встаю за очередной порцией пива. — Отпразднуем? — протягиваю Эль Ди банку.

— Я новую девочку натаскала, — принимает из моих рук банку и тут же отставляет ее в сторону. — Пришел бы заценить. Я ей инструкции оставила, столик по-прежнему твой, если тебе все ещё нужно, — выгибает тонкую бровь.

Я киваю. Сам не знаю, нужно ли ещё. Отпуск затянулся, пару дней «на передышку» вылились в недели прокрастинации. Важный вопрос завис в воздухе, я никак не решусь его закрыть, хотя цель, ради которой я столько ишачил, уже виднеется на горизонте, руку протяни — будет моим.

Но я так смертельно устал.

— Так значит, все готово, ты на низком старте? — опираюсь на стену позади, считывая с лица Ди эмоции, которые она пытается скрыть.

— После праздников поеду, — кивает она. — Нужно много вещей собрать…

— Как мило, что предупредила. Ну что ж, скатертью дорога или как там говорят?

Счастливой новой жизни? Земля прощай, в добрый путь?

— Ты такой идиот, — кривит лицо. — Это из мультика, — бьёт меня по плечу.

Между нами повисает тягучая пауза, раньше я бы непременно заполнил ее шуткой, но сегодня не хочется. Все меняется, и я воспринимаю это чуть более болезненно, чем должен.

— А что за архитектурное сооружение у тебя на окне? — прерывает тишину Эль Ди.

Черт.

— Просто убивал время.

— Это что, Эйфелева башня из пластиковых контейнеров? — подходит ближе.

— Просто контейнеры.

— Ты их разрисовал! — тычет пальцев в конструкцию.

— Не трогай, — отодвигаю ее от подоконника. — Что за привычка везде влезать без спроса.

— У тебя научилась. Нет, серьезно, Костин, не знала, что ты столь творческая натура. А не проще было купить набор для моделирования?

— Не хотел их выбрасывать.

— Откуда у тебя вообще столько? Тебя тайно подкармливает чья-то бабушка?

— Не твоего ума дело. Вали уже, а? — разворачиваю козу к выходу.

— В этом весь ты, Костин, — вздыхает она, шагая к двери. — Но знаешь что, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Звони, если что. И отвечай на сообщения, когда я буду спрашивать, не сдох ли ты ещё под горой мусора, ладно?

— Поцелуй на прощание? — скалюсь я.

— Соскучился по кулакам Артема? — фыркает Ди, открывая дверь.

— Буду скучать по тебе, Эль Ди. И твоему отменному… кофе, — скольжу по ней взглядом.

— Засранец, — улыбается она. — Я тоже, — добавляет тише.

Она выходит из комнаты, скрипит пол в коридоре, хлопает входная дверь. Бабка за стеной что-то орет.

Падаю на диван, вытаскиваю наушники из-под подушки и врубаю в них музло, чтобы приглушить отвратительный внутренний голос. Стратегия «напиться и забыться» исправно работает уже пару недель, но сегодня требуется что-то потяжелее, явно.

Возможно, пора возвращаться в строй.

Запасы, отведенные на импровизированный отпуск, истончились, да и отдых сейчас как никогда не к месту. Майские праздники — сезон повышенного спроса.

Телефон всю неделю разрывается от предложений, и мое «болею, детка» отпугивает наработанную клиентуру.

Прикрываю глаза, мысленно составляя план: полистать предложения на ЦИАНе, вдруг что-то выстрелит, выбраться в магаз за продуктами, позвонить кому-нибудь из списка ожидающих. При последней мысли настроение снова падает вниз и тянет за собой весь хваленый настрой. Переворачиваюсь на бок и делаю звук в наушниках громче. Как достали эти липучки с их завышенным ЧСВ. Как достали их манерные разговоры, ненатуральный смех и бесконтрольный язык, который неизменно оказывается у меня в глотке.

Каждая как под копирку: либо мстительная зараза, либо желающая выставить себя востребованным товаром стерва.

Хотя нет. Есть исключение.

Рыжее смешное исключение, слишком хорошее для всего этого. И, однозначно, для меня.

Кидаю взгляд на подоконник, где упорно храню толику воспоминаний о настоящем приключении. О удивительно интересной девчонке, ее красивых волосах и поцелуях, чуть не зашедших на запретную территорию. Если бы я был не я, а она — все еще она…

Но тут никаких шансов. Особенно сейчас.

Листаю заметки на телефоне, пытаясь определить, кому из списка позвонить.

Карина «позлить бывшего» — нет уж, спасибо, лицо ещё помнит предыдущий опыт.

Настя «день рождения подруги» — уже прошел. Милана «блогеру для фотосессии» — может быть, может быть. Хотя я предпочел бы заказ с функцией «пожрать» в процессе.

Откладываю телефон, откидываясь на спину. Организм сопротивляется и восстаёт. Но я заставляю себя подсчитать сумму на своем счету и вспомнить слова отца.

«Да что ты можешь, сосунок, без папкиных денег»— мотивирует лучше любого голода.

Музыка в наушниках останавливается, сменяясь настойчивым вибро. Со стоном переворачиваюсь и смотрю на экран.

Быть того не может. На лице расползается неподдельная улыбка, не думал, что это случится снова.

Ну, привет, Заюш!

— Не-е-е-ет!

— Да.

— Ты не сделала этого!!! — не хуже телесериальной королевы драмы, восклицает Геля, выливая горячий чай на свою белоснежную блузку.

— Ещё как сделала! — сжимая челюсть, констатирую я.

Было больно, было неприятно, было, в конце концов, стыдно. Но я сделала то, что должна была. Набрала этот чертов номер и сказала все как есть.

Мне снова нужен мой ненастоящий парень.

Это было не так уж и сложно. Пара дней на «Новопассите», ведро чая с ромашкой натощак, мокрые от слез щеки, дрожащие пальцы и голос. Тело сопротивлялось, да.

Даже онемело, когда в трубке раздалось его хриплое, мне даже показалось, насмешливое, «алло». Но я сделала это.

— И что он сказал? — оседает на стул Ангелинка, пытаясь оттереть салфеткой чайное пятно.

— Назначил встречу, как всегда, — выдыхаю я.

— Место встречи изменить нельзя… — морщится она, бросая попытки спасти блузку. — Я. Просто. В шоке, — ставит локти на стол и впивается в меня своими огромными глазами.

Я молчу. Тереблю в руках салфетку, которую только что швырнула на стол подруга. Складываю ее пополам, потом ещё раз, и ещё, пока не получается маленький плотный квадратик, впивающийся острым углом в подушечку пальца. Хоть как-то отвлечь мозг от круговорота мыслей. Я не сплю уже пару дней, со знаменательного звонка мамы, и, кажется, разум начинает плыть.

— Так и что ты собираешься делать? — подталкивает меня к разговору Ангелина.

— Ехать. Если Вова согласится.

— Это дорого тебе обойдется…

Дороже, чем ты думаешь, Гель.

— У тебя деньги-то есть? — берет меня за руку, вынуждая посмотреть на нее.

— Я надеюсь, мы договоримся на рассрочку, — кривлю лицо от одной мысли озвучить меркантильному козлу это предложение. — Сейчас сезон курсовых, дипломных, потом отчёты по практике пойдут… Возьму побольше заказов.

— Звучит… оптимистично! — пытается улыбаться подруга. Растеряла все артистические данные.

— А у тебя нет?..

— Прости, ни копейки. Я же маме отправила.

— А у твоего… одолжить можешь? — смотрю на нее с надеждой.

— У нас не те отношения, — морщится при одной мысли.

Да-да, я помню, кроватно-безобезательные. Как Геля не пыталась ситуацию переломить, какой бы пакт мы не заключали. Этот мужчина обладает сверхспособностью превращать сильную, уверенную в себе девушку в безропотную овечку на заклании.

— Так может, не поедешь? — сама не веря в свое предложение, предлагает она.

— Ну как я могу? У сестры с мужем двухмесячный ребенок с коликами на руках, у папы спину прихватило! — прикрываю глаза ладонью, пытаясь снова не расплакаться.

Новость о межпозвоночной грыже — как обухом по голове. Как я могла сказать маме, что не смогу приехать помочь? Как я могла маме признаться, что никакого Вовы не будет? Я думаю только о том, чтобы медикаментозное лечение помогло папе и не дошло до операции. И чтобы он скорее встал на ноги.

А для этого ему нельзя сейчас перетруждаться. И это в сезон картошки! И ещё нужно много денег, так что нанять помощника тоже не вариант.

Крепко зажимаю переносицу и прикусываю щеку изнутри. Нельзя снова расклеиться. Если прийти на работу с опухшим глазами и красным носом — это отличный повод выбить себе незапланированный недельный отпуск, то идти в таком виде на встречу с Вовой — убийственно.

Не хочу, чтобы он видел меня такой жалкой. И это тоже жалко.

— Сходить с тобой? — предлагает подруга.

— У тебя же работа, — качаю головой. — Да и вы с Вовой не сказать, что в дружественных отношениях, не хочу лишний раз его провоцировать на отказ.

— Я буду вести себя как ангел! — яро возражает Геля. — Я умею, ты знаешь, — улыбается мне.

Улыбаюсь в ответ. Вот что-что, а с этой ролью она справляется на пятерку, ее невинным голубым глазкам, с проволокой нетронутого разума, верят все. И как при ее мозгах она это проворачивает?

— Нет, я сама. Я буду унижаться и не хочу, чтобы ты была этому свидетелем. Или вообще кто-либо…

— Ничего ты не будешь унижаться! — гневно фырчит она. — Ты опять забыла, что заказчик здесь — ты, а он лишь исполнитель. Ты клиент. А клиент всегда прав! Так что голову повыше, нос задрала, взглядом пригвоздила и…

— Да, но он… — сглатываю. Господи, как же объяснить, какую власть он надо мной имеет? И насколько я не чувствую себя рядом с ним главной.

— О, боже, — стонет, словно чертыхается, Ангелинка. — Только не говори, что все ещё находишься в тумане ваших несостоявшихся шуры-мур?!

— Хорошо, не буду.

— Ида! — возмущается.

— Ничего я не в тумане! — говорю раздражённо. — Я абсолютно точно все это уже прошла. Он мне больше не нравится. От слова «совсем».

Если повторять это почаще, в конце концов, это должно стать правдой.

— Я на это искренне надеюсь! Кирилл…

— Только его сюда не приплетай, ладно? Итак тошно, — стучу лбом по столу.

Кирилл. Прекрасный широкоплечий Кирилл. Как бы органично он смотрелся с лопатой посреди бескрайнего поля, даже приплачивать бы не пришлось. Но нет.

Чертова ложь завела меня в дебри Курта, не выпутаться, не убежать.

— Нужно сделать так, чтобы в конце этого «отпуска» родители поняли, что расставание неизбежно, — отрываюсь от столешницы. — Я больше так не могу. Пусть мама хоть весь мозг съест, я больше эти фокусы проворачивать не хочу.

— Да скажи им все сейчас. Так и так, расстались, так что рассчитывайте только на одну рабочую лошадку.

— Ага. Не хватало только, чтобы следом за папой мама слегла! Им реально нужна помощь. И вообще не до драм младшей дочери.

— Тогда сделай так, чтобы твой псевдо-парень не был таким уж идеальным на этот раз, — качает головой подруга.

Это не сложно. Курт — самый неидеальный из мужчин.

— Добрый день! — широко улыбается девчонка за стойкой. Блондинка. Фу, как предсказуемо. — Что для вас приготовить?

— Теплые объятия? — скалю зубы в очаровательной ухмылке. Девчонка тут же сдувается и хмурит яркие брови. Как скучно.

— А из кофе? — неуверенно спрашивает.

— Из кофе — два больших ореховых Латте. Вон за тот столик, — подмигиваю ей, указывая на свое место.

— А-а, — протягивает она, словно с облегчением. Острые плечи в фирменной рубашке опускаются вниз, напряжённое струной тело расслабляется. Долго она здесь не продержится, стрессоустойчивость ни к черту.

Эль Ди ни хрена в людях не разбирается.

Девчонка пробивает кофе, берет оплату и снова натягивает лучезарную улыбочку, предлагая мне присаживаться. По пути к столику пишу Ди сообщение: «Девчонка — отстой. В следующий раз приглашай меня на собеседование».

Расстегиваю куртку, кидаю солнечные очки на столик и отодвигаю стул. Телефон сигнализирует о сообщении.

«Ты мне не по карману» — светится на экране. Я фыркаю.

«Почему отстой?» — прилетает следом.

«Она не справится. Не умеет ставить мудаков на место».

Д: «Таких, как ты, больше и не будет».

«Спасибо».

Д: «Это был не комплимент».

Откидываюсь на спинку стула, кладу ногу на ногу. Эль Ди хорошо меня знает. Но недостаточно. Она не особо глубоко заглядывает в человека, ей достаточно того поверхностного слоя, что люди носят костюмом. Радужный мир с разноцветными пони. Я предпочитаю мрачную реальность и копать поглубже. Может, поэтому не люблю людей?

Д: «Думаешь, не справится?»

«Подыскивай кадровый резерв, если не хочешь сама вернуться за стойку через неделю».

Д: «Я тебя ненавижу».

Почему-то последнее сообщение вызывает громкий смешок. Я знаю, что это не так. Просто она ненавидит быть не правой, а ещё больше — когда правым оказываюсь я.

А так и будет.

Кидаю взгляд на кассу, блондиночка нервно мечется от кофемашины к стойке и обратно. Совсем растерялась, хотя Эль Ди, с ее комплексом отличницы, наверняка гоняла девчонку в хвост и гриву, пока не убедилась, что та справляется.

Но не справляется. И не справится. Я вижу это так же четко, как то, что сегодня солнечно. Это чертов дар. Полезная для бизнеса шняга, критический для жизни показатель.

Солнце снова появляется из-за залетной тучи и лупит в глаза. Морщусь и тянусь к солнечным очкам. Настроение на удивление бодрое. Впервые за много недель.

Я в предвкушении встречи.

Верчу в руках телефон, поглядываю на часы. Опаздывает. Странно. Не придет?

Должна, ведь сама позвонила. Не думал, что это вообще когда-либо снова случится, причина, должно быть, резкая.

Разбежались с парнем?

Мимо окна кофейни проплывает народ, я все высматриваю рыжий развевающийся флаг и раскрасневшиеся щеки. От ходьбы или смущения. Может, от волнения или злости. Она часто краснеет. И это как-то даже мило, непременно хочется вгонять ее в краску сильнее.

— Пожалуйста, — возле столика образуется девчонка с кофе, загораживая обзор на прохожих.

Ставит две чашки с подноса на стол, одну передо мной, вторую — напротив.

Тушуется под моим молчаливым взглядом из-за очков и дёргается, когда я говорю:

— Ты забыла сахарок, детка.

Ее как ветром сдувает. Ну как тут не повеселиться? Провожаю взглядом совсем не выдающийся силуэт, отмечая про себя, что даже тут ей взять нечем, и возвращаюсь в исходную. Это самый громкий провал Эль Ди со времён ее тощего периода. И как она собирается жить в Москоу Сити без моего экспертного мнения?

Берусь за чашку и отпиваю горьковатый кофе. Не сладко. И совсем не так, как у Ди. Странно, ведь все делает машина, но чужая рука все равно чувствуется.

«И кофе у нее дерьмо»— добиваю предательницу.

Знак, который она присылает в ответ, снова вызывает смешок.

Я буду скучать по ней.

Удивительным образом, из многочисленных друзей осталась только Ди.

Институтские сокамерники слились ещё к четвертому курсу, поняв, что дойная корова сдохла, и мой папаша больше не выступает спонсором ежедневных попоек. А те немногочисленные знакомые из скейт-парка, в котором я проводил раньше лето, пропали вместе со свободным временем.

И остались только мы. Самая странная парочка друзей в мире.

А теперь и вовсе только я.

О прибытии долгожданной девушки оповещает знакомый звук колокольчика и шум улицы. Хочется подобраться на стуле, даже встать ей на встречу, но я контролирую этот позыв. Ничто в моем образе не может служить намеком на малейший интерес. Ни к чему питать иллюзии.

Подношу чашку кофе к губам и прячу за ней улыбку.

Она путается в волосах и лёгком шарфе, отброшенным ветром в лицо.

Чертыхается, споткнувшись о порожек, и совсем не грациозно вваливается в помещение. Останавливается на входе, дожидается хлопка двери позади и только тогда собирает волосы на макушке ловким движением. Задирает подбородок и, не смотря в мою сторону, проходит прямиком к кассе.

А вот и фурия.

— Добрый день! — здоровается блондинка за стойкой.

— Ой, здравствуйте, — тут же теряется рыжая. Тоже непривычно видеть другое лицо? — А что крепче, Американо или Эспрессо? — спрашивает, уводя взгляд на доску меню.

Бесшумно выбираюсь из-за стола и подкрадываюсь к фурии со спины.

Становлюсь так близко, что ее загогулина из волос упирается в нос. Так странно, можешь не видеть человека много месяцев, а оказавшись рядом, испытать стойкое чувство, что не расставались.

— Ты забыла, что у меня «все включено»? — тихо говорю ей на ухо и наслаждаюсь реакцией.

Тем, как дрогнула, слегка подпрыгнув на месте, как рвано выпустила воздух из лёгких. Но так и не обернулась, упрямая. Интересно, покраснела?

— Я сама заплачу, спасибо, — произносит твердо, доставая кошелек. — Давайте Эспрессо.

Девчонка за стойкой смотрит на нас раздираемая противоречием. Знает, что за моим столиком две чашки и не знает, принимать ли заказ у моей спутницы.

Совершенно нерасторопная, боже.

Кладу руки на талию рыжей и кручу вокруг своей оси, пока в поле зрения не попадает наш столик. Та вскрикивает и возмущённо сопит, вырываясь из рук. Ну как над ней не смеяться? Что за показательные выступления?

— Кофе уже ждёт тебя, — нехотя убираю руки, все ещё общаясь с рыжей макушкой. — И не эта горькая гадость.

— А я хочу горькой гадости! — упрямится, снова разворачиваясь к кассе.

Становится ко мне вполоборота, но взгляда так и не удостаивает.

— Тебе не понравится, — усмехаюсь.

— Понравится! — раздражённо шипит в ответ.

— Окей, — приподнимаю ладони в пораженческом жесте и отступаю к столику.

Чтобы она не хотела этим показать, даю эту возможность. Она напряжена, это чувствуется за километр. А на минное поле лучше изначально не ступать.

Я успеваю сосчитать тринадцать парочек за окном, прежде, чем Ида садится напротив. Свой злополучный Эспрессо она ждала у стойки, оттягивая наш тет-а-тет.

Она раскручивает шарф на шее и расстёгивает пуговицы лёгкого плаща, прежде, чем поднимает взгляд. И тут же снова отводит. Берется за свой гадостный кофе, игнорируя чашку с ароматным ореховым Латте, делает глоток. Она пытается не морщиться, но мышцы лица ее подводят.

Я не могу подавить усмешку.

Я же говорил.

— Надо было брать Американо, он разбавляется водой.

— Нормально, — хмурит брови, вглядываясь в темную гущу.

— Не надо геройствовать, — подталкиваю указательным пальцем вторую чашку ближе к ней. — Ореховый Латте. Для брутальности можешь сахар не добавлять.

— Все нормально! — поднимает на меня, наконец, глаза и все становится очевидным.

Все совсем ненормально.

Мы молчим.

Я даю ей возможность собраться с мыслями, но судя по блуждающему поверх моей головы взгляду, тишина ей не помогает. Ида прикусывает щеку изнутри и крепко обнимает ладонями горячую чашку. Я знаю, чему предшествуют эти жесты и знаю способы, как не допустить этот слезный поток. О — опыт.

— Ты знала, что даже самая хилая сумочка из питона стоит больше трехсот баксов? — ляпаю занимательный факт, чтобы разрядить атмосферу.

Взгляд рыжей фокусируется на мне, зрачки расширяются от удивления, а потом она хмыкает, едва уловимо приподнимая уголки губ.

— Ты примерялся к моему питону? — выгибает брови.

— Фу, как пошло звучит, Зинок, — смеюсь над ней. — Я совсем не по питонам! Ты должна помнить, — играю бровями.

Она раздражённо фыркает носом и беззвучно выводит губами «о, да». Я не забываем, так и знал. Ну как сдержать широкую улыбку с этой девчонкой?

— Просто изучал факты. Должен быть уверен, что не паду смертью храбрых в объятиях хладнокровной твари. В прошлый раз я едва избежал смерти, — понижаю голос и доверительно наклоняюсь вперёд.

— Вы больше не встретитесь, не волнуйся, — она вздыхает, снова даря свой взгляд чашке.

Интересно. Для чего же мы здесь собрались?

— Я заинтригован, продолжай, — взмахиваю ладонью, откидываясь на спинку стула.

Ида слегка ведёт плечами, словно пытаясь согнать с себя мой пытливый взгляд.

Чувствует его сквозь темные стекла? Поджимает губы, делая их почти бесцветными, и слегка морщит нос, прежде, чем начать говорить. Очаровательна. Я стал забывать.

— Мне нужно, чтобы ты поехал со мной в Пруды. На неделю. На картошку, — вываливает скопом.

— Какое… соблазнительное предложение, — насмешливо тяну я.

Она разбила все теории, которые я понастроил в голове. Знал, что скучно не будет, с ней всегда так, но это новый уровень! Это же шутка, да?

— Начинается… сезон. У сестры ребенок родился, ты, наверное, помнишь, мы обсуждали… — говорит своей чашке. — Третий. И папа, — понижает голос. — Здоровье подвело, в общем. Им нужна помощь.

— Так ты серьезно? — подаюсь вперёд так резко, что ножки металлического стула скрипят по полу.

Сосредоточенный взгляд, обрамлённый красивыми бровями, впивается в мое лицо. Даже не моргает. С ума сойти, это не прикол!

— Серьезно.

— Почему бы тебе не захватить с собой настоящего парня? — прощупываю территорию.

— Мы… я не сказала родителям… — прикрывает глаза, переводя дыхание.

Ах вот, как. Значит, он все же есть. Бугай в пижонском пальто, пьющий кофе без сахара, любитель стиля барокко.

Ди хорошо собирает анамнез.

У рыжей своеобразный вкус.

— И что он думает по поводу моих услуг? — не удерживаюсь от того, чтобы ковырнуть вскрывшуюся ранку.

— Его это не коснется, — едва слышно шепчет рыжая.

Зараза мелкая. Точит ножи за спиной и один уже врезался в мое тело. Перешла на темную сторону, крутит мужиками, жонглирует их яйцами. Это должно меня оттолкнуть, но лишь возбуждает интерес. Что ещё скрыто за оболочкой хорошей девочки? Чем кормится фурия, которую вижу лишь я?

— Так что скажешь?

— Это дорого тебе обойдется, — усмехаюсь, отпивая свой кофе.

— Да, насчёт этого, — прокашливается она.

Ещё один неожиданный поворот? Не встреча, а вестерн на минималках.

— Можем мы, как для постоянного клиента, рассмотреть вариант рассрочки? — часто моргает, пытаясь сохранить на лице равнодушную уверенность. Не выходит, Зинок, никогда не прокатывало.

Твоя уязвимость сочится сквозь маску.

— Я не масс-маркет. У меня нет акций выходного дня, — делаю очередной глоток кофе, наблюдая за реакцией.

Ида заливается краской до самых ушей. Я набиваю себе цену, детка. Ты должна сыграть со мной в эту игру! Я не могу согласиться так сразу, это будет слишком просто и местами унизительно. А я слишком тщеславен.

— Что ж, — хрипло говорит она. — Тогда, наверное, ничего не выйдет, — нервно отодвигает от себя чашку, разливая злосчастный Эспрессо на стол. — Но чтоб ты знал, ты отвергаешь полный пансион с трехразовым питанием и обширной культурной программой! — смешно хмурится и дует щеки от злости.

Вот это другое дело. Эта девочка, не убегающая в растерянности, мне нравится гораздо больше той, что я встретил прошлым летом. Она умеет биться.

— А предложение все более привлекательное. Ну допустим, — закидываю руки за затылок и покачиваюсь на стуле. — И о какой рассрочке мы говорим?

— Два месяца. Треть авансом, треть в начале июня, треть в конце. Плюсом пять процентов к сумме, которую ты назовешь, за издержки физического труда, который тебе предстоит, — с дофига уверенным видом произносит она.

Бизнес-вумен на планерке. Нет, строгая училка. Пучок, тесная юбка, с̶т̶о̶я̶к домашнее задание. Интересно, она любит ролевые игры? Я бы поиграл.

— О каком физическом труде мы говорим?

— Двадцать соток и плуг.

— Ах да, плуг, — потягиваюсь, заранее разминая затёкшие мышцы. — Десять процентов. И никаких ночёвок на сеновале, только лакшери условия.

— В мае нет сеновалов, — смотрит, как на идиота. — Будем спать в моей комнате, там хороший диван.

— Тесный? — ухмыляюсь.

Предыдущая ночёвка напоминает о себе флешбеками. Сколько раз я жалел о своем благородстве? Как долго ещё преследовало острое желание вернуться в эту квартиру?

— Тебе хватит, — сухо говорит рыжая. — Я устроюсь на полу.

Как будто я позволю.

— Отлично. Когда ехать?

— Есть ещё пара условий, — притормаживает мой энтузиазм, встряхивая головой.

Одна рыжая прядь вылетает из загогулины на голове и опадает на щеку. Контраст цвета отвлекает меня от звуков, вылетающих из ее рта, вызывает зудящее желание дотронуться до ее волос, распустить их, дать волю рыжей волне. Желание настолько острое, что кончики пальцев покалывает, а пульс учащается. Она красивая. И это настоящая проблема.

— Ты меня хоть слушаешь? — гневно фырчит.

— Конечно! Два условия, я весь во внимании, — ставлю локти на стол и сцепляю пальцы в замок.

— Я хочу расстаться с тобой! — говорит сквозь зубы, явно раздражаясь, что приходится повторять.

— Ты не можешь так поступить, — с притворным ужасом шепчу я. — Ведь мы идеальная пара!

— Это как раз одно из условий: в этот раз ты не должен быть идеальным. Родители должны увидеть, что все идёт к расставанию. Я хочу покончить с этим, — зажимает лоб ладонью и прикрывает глаза.

Ах да, пижон. Есть повод.

— Отличный план, — сдерживаю порыв скривиться. — Ещё условия?

— Да, — смотрит прямо в глаза. — Никаких поцелуев.

Итак, я придумала ряд правил, чтобы защитить свое сердце:

— не прикасаться к Вове без острой необходимости;

— не смотреть в его бесстыжие (бесподобные) зелёные глаза;

— не раскрывать душу;

— спать отдельно.

Конечно же, он все перевернул с ног на голову с первой секунды нашей встречи!

Понятие личного пространства и уж тем более допустимых тем для обсуждения ему не ведомы. А уж эти темные очки! Ух, ненавижу то, что он так ловко за ними скрывается, когда я вся как холст в рамке — смотри, на нем все написано.

И вот уже не я на коне, а он скачет сверху, а я плетусь за хвостом парнокопытного.

Но два пункта мне отстоять все же удалось. Полтора.

Складываю очередной свитер и запихиваю его в чемодан. Итак, половина собрана. Моя половина. Ждём бесподобного Курта с его набором вещичек, чтобы уложить в мой чемодан. Родители до сих пор уверены, что мы живём вместе и бед не знаем. Эту легенду на удивление легко удалось поддержать. Они не приезжали до марта, ссылаясь на неблагоприятные зимние дороги. А редкие коробки с провизией пересылали с водителем Прудовского автобуса — стандартная схема. В марте Галка родила и вообще всем стало не до меня и моей личной жизни.

И тут как обухом по голове, боже. Я ведь была в шаге от того, чтобы сообщить о грандиозном разрыве.

А вместо этого собираю чемодан на двоих.

— Ну что, — громко надкусывая яблоко, интересуется Геля. — Готова?

— Физически? Нет. Морально?.. Тоже нет, — оседаю на диван, рядом с чемоданом.

— А перец твой?

— Да он всегда готов, — отмахиваюсь. Мне б его самоуверенность!

— Как бойскаут что ль? — хмыкает подруга, приземляясь сбоку.

— Как бойфренд по найму.

— Чё, как разговор прошел? — очередной хруст яблока.

— Ну, я не заплакала.

— И это молодец. Это хвалю, — кладет голову мне на плечо. — Как думаешь, справишься? — спрашивает тихо.

Я шумно выдыхаю. Не знаю. Понятия не имею! Я поставила перед собой сверхъестественную задачу: помочь родителям и мягко подвести их к разрыву с моим псевдо-парнем. Но все будет происходить не на моей территории, в замкнутом пространстве, где нам обоим некуда сбежать, и мы оба будем рассматриваться под лупой многочисленными родственниками, соседями и просто друзьями семьи.

— Конечно. Как говорит папа: куда я денусь с подводной лодки?

Геля выпускает смешок и снова надкусывает яблоко.

— Правила обговорили? — интересуется она.

— Ага. Никаких импровизаций, спим отдельно, ссоримся. «Импровизации» оспаривал до последнего, прикинь? — как бы между прочим говорю.

— Ещё бы, — фыркает подруга. — Помню одну из них прямо на этом полу, — машет ладонью.

Да… Хотя то не так чтобы импровизация была, скорее репетиция таковой. Гад рукастый!

— Ничего такого больше не будет, — твердо заверяю я, вставая.

Почти наверняка. Про то, как Вова развел меня на «только, если ты попросишь» — молчу. Потому что я не попрошу! Ни за что. Скорее ад замерзнет.

Подхожу к террариуму, проверяю лампы. Немного беспокоюсь, как тут Яша выживет с Гелей, пока меня не будет. Или, наоборот, как Геля выживет с ним. Кормить его мышами она категорически отказывается.

— Проверяй у него воду каждый день, ладно? — оборачиваюсь на Ангелинку.

— Да выживет он, — закатывает глаза, приканчивая яблоко. — Питоны вообще на редкость живучие твари.

— Если вести не должный уход — он может заболеть.

— Я тебя умоляю, он потомок динозавров. Такие только метеоритом вымирают!

— Ты путаешь змей с рептилиями, — смеюсь я.

— Один фиг! — вскакивает с кровати и выходит из комнаты. Возвращается с ещё одним яблоком.

— Я скоро начну ненавидеть этот хруст, — предупреждаю её ещё в дверях.

— Терпеть осталось не долго, ты уезжаешь, — вгрызается в красный плод.

— И долго ты собираешься сидеть на своей яблочной диете?

— Пока снова не почувствую себя красивой!

— Геля, ты ходячий секс. Откуда вообще эти шальные мысли?

— Оттуда, — бурчит она.

А я, итак, знаю откуда. Волкодав, который козел, внушил.

— Когда я приеду, пойдем праздновать мое освобождение, заодно проветрим твою голову от дурацких мыслей.

— Тогда третье яблоко явно будет лишним, — вздыхает, снова выходя из комнаты.

Вот вроде май на дворе, а ощущение, что ноябрь — беспросветная серость. Что у меня в жизни, что у Гели.

Надеюсь, эта поездка все изменит.

Сажусь на стул напротив дивана и гипнотизирую чемодан. Все ли взяла? Ничего не забыла?

Ах да.

Достаю телефон из кармана, включаю экран.

«Ты скоро? Последний автобус уходит в девять!»

В: «Еду».

«Дунайский проспект 21 литер Б, квартира 97.

В: «Я помню».

Кто бы мог подумать. А я думала у него редкая форма атрофии мозга, когда «тут помню — тут не помню». Но видимо с цифрами, в отличие от обещаний, у него проблем нет.

Спустя полчаса в квартире раздается трель звонка.

— И это всё? — спрашиваю, смотря на скудный запас вещей, который он взял.

— Мы же на пять дней? — прислоняется к косяку, наблюдая, как я перекладываю его вещи в свой чемодан.

— Ты в прошлый раз привез две спортивные сумки, хотя переезжал всего на сутки.

— Нужны были декорации, — поясняет он. — А тут мы едем к ним, вряд ли нужен парадный костюм. Или я чего-то не знаю? — делает шаг в комнату, занимая слишком много пространства.

— Ничего такого. Но ты взял мало теплых вещей.

Перекладываю последнюю футболку, на дне пакета лежит гель для душа.

Эвкалипт. Швыряю его поверх вещей и закрываю чемодан. Кое-что не меняется. Даже запах проникает в ноздри, словно я снова стою под струей воды и предвкушаю ночь.

— На улице май, — звучит совсем близко. Я подскакиваю от неожиданности. Ах да, май, теплые вещи.

— Ночи совсем холодные ещё. А в деревне тем более. Но ничего, думаю, там найдется бушлат или телогрейка для тебя.

— Деревенский колорит, ммм, — насмешливо тянет он.

— Я готова, — ставлю чемодан на пол, выдвигаю ручку.

— Давай, — Вова тянет к нему руки.

— Не надо, я сама. Ты ещё не вступил в должность парня, так что… Я сама.

Красивые брови картинно выгибаются над темными очками, которые он не снимает даже в квартире. Усмехается.

— Как скажешь, — засовывает руки в карманы и разворачивается на выход.

Да, все будет так, как я скажу. Хорошо, что он это понимает.

— Я ни во что здесь не вляпаюсь? — вытягиваю кроссовок из чего-то липкого и просто надеюсь, что это грязь.

Освещение в сельских поселениях ни к черту.

— Если не будешь вести себя, как мажор, все пройдет безболезненно, — спокойно говорит она, продолжая путь.

— Я про грязь, Зинок. И навоз. И все, что может испортить мою обувь.

Она немного притормаживает и смотрит на меня с забавным выражением лица.

— Это может. Но тут сам виноват, я предупреждала, куда мы едем, — высоко задирает подбородок и снова продолжает идти, уперто таща за собой чемодан.

Мелкие колесики тормозят путь, застревая в пародии на дорогу у нас под ногами, но Ида упорно тянет ручку, целеустремленно идя к цели.

— Дай сюда, — перехватываю из ее холодных пальцев дурацкий чемодан. Она морщит нос и сопротивляется. — Давай уже! Как только моя нога ступила на эти земли, я вступил в права парня, будет отстой, если заявимся к твоим родакам так.

— Зато сразу станет ясно, что «не так все ладно в датском королевстве», — упрямое, упрямое создание.

— Я что-то пропустил? Мы направляемся в Англию? — усмехаюсь я. Перехватываю чемодан в другую руку, ведя по наиболее сухому участку дороги.

— Это Шекспир, боже, — закатывает глаза. Почти наверняка.

— А я уж подумал, что дороги в Европе подозрительно поплохели, — язвлю в ответ.

После того, как она проснулась на моем плече в автобусе, стала по-настоящему невыносимой. Обычно сон действует на людей с точностью наоборот, но стоило Иде увидеть свои слюни на моей куртке — ни одного слова без сарказма из нее ни вылетело. А что я должен был делать? Наблюдать, как она бьётся лбом о стекло на каждой кочке? Старый ПАЗик не самый мягкий транспорт, моё плечо гораздо более комфортная подушка. А ее отрубило, едва мы двинулись.

— И что там насчёт «мажора»? — спустя пару метров тягостной тишины, спрашиваю я. Не так, чтобы меня это трогает, но искренне полагал, что на мажора больше не тяну.

— Ничего, — хмыкает она.

— Да брось. Говори уже.

Начинаю раздражаться в ответ. Да что с ней сегодня такое, слово не вытянешь, а если удается — сплошное стекло. Нервы? ПМС? Недосып? Боюсь снова предлагать свое плечо.

— Ладно, — резко тормозит и вскидывает на меня пронзительный взгляд. — Здесь так, — описывает рукой дугу, показывая на меня. — Не ходят. Никакой кожи, зауженных джинс и лишних дырок в теле, — показывает на мою бровь. — Думала, ты лучше подготовишься!

А вот это уже удар ниже пояса.

Я готовился. Просто, очевидно, не в том направлении. Узнал о четырех основных способах посадки картофеля, о видах компоста и преимуществах тракторного вспахивания полей. Ничего о современной деревенской моде, уж простите. Это новый опыт.

Отпускаю злополучный чемодан, который тут же опасно кренится на бок на неровной поверхности, и вынимаю серьгу из брови, а затем из носа. Кладу оба колечка в карман куртки.

— Так лучше? — широко улыбаюсь, пытаясь смягчить ледяной взгляд.

— Нормально, — бурчит рыжая, возобновляя ход.

Только и поспевай за ней. И куда так торопится по темной дороге?

— Еще какие-нибудь претензии будут? Давай обговорим на берегу, — пытаюсь сохранить профессионализм.

Но кого я обманываю, все сразу пошло не так. Был бы хваленым профессионалом, вообще не взял этот заказ. Слишком много личного и сомнительная финансовая выгода.

А деньги в приоритете.

— Нет, — отделывается сухим Ида.

— Отлично. Далеко нам ещё?

— Километра три.

— Стой. Что? Это шутка такая?

— А на что ты рассчитывал? Здесь нет метро.

— Почему нас никто не встретил? У твоих же есть машина.

Серьезно, кто вообще своего ребенка пустит идти одного по темноте вдоль леса?

А если бы я не поехал?

— Я привыкла добираться своим ходом. Ни у кого даже мысли не возникнет тащиться к автобусной остановке за нами. Лишняя трата бензина и времени. Все уже готовятся ко сну, если не спят вообще.

— В одиннадцать?

— Здесь совсем другой ритм жизни, — со вздохом принимается объяснять Ида. — Ложатся рано, встают в четыре. Вся жизнь кипит с утра. Ты разве сам не из такого места?

Я из места похуже.

— У нас поселок городского типа. Не очень большой, но дороги, по крайней мере, есть, — хмыкаю, вспоминая дом.

Не был там очень, очень давно. Интересно, Чепелевы все так же держат монополию на западный лес, или отцу удалось его отжать? Стал ли забор вокруг дома выше, а мама спокойнее?

Пожалели ли они о своих словах?

— И что, твои родители правда владеют лесопилкой?

Запомнила, надо же.

— Думаешь, это часть легенды?

— Не знаю, — говорит едва слышно. — Я вообще о тебе ничего не знаю.

— Лесопилка настоящая, — останавливаюсь, перебрасывая чемодан в другую руку.

Тяжелый, зараза. И как она тащила его весь этот путь? Сколько мы прошли уже?

Километров десять, сто? А сколько осталось?

— И как же ты докатился до такой жизни, олигарх? — насмешливо спрашивает рыжая, кидая на меня взгляд.

Так мне кажется. В этих потемках собственных ног не разглядеть.

— Хочешь покопаться в моей душе? — усмехаюсь.

— Ты в моей копался. Бесцеремонно и настойчиво.

— Так то было для дела, Зинок. Я такой чести не достоин, — напускной смешок должен обозначить границу, которую я не дам ей пересечь. Никому. — Кто родился, кстати? Племянник, племянница? — виртуозно соскакиваю.

— Мальчишка. Опять.

— Неплохо. Это третий?

— Ага.

— Твоей сестре же двадцать шесть, да? Всего на пару лет тебя старше.

— Ты хочешь поссориться заранее, не дожидаясь родителей? — фырчит, останавливаясь.

— Я просто констатировал факт, — притормаживаю рядом с ней, нависаю сверху.

Луна такая яркая, что вполне заменяет фонарь над головой, и я отчетливо вижу сверкающие гневом глазищи.

Таких живых еще не встречал.

— Это больная тема, ясно? — раздувает щеки. — Ты забыл, почему я изначально тебя наняла?

— Прошло так много времени и девушек… — расплываюсь в улыбке.

Однотипных и скучных, как «Доброе утро» по каналу Россия. Но так хочется потыкать муравейник палкой, чтобы спасать потом задницу от укусов. Интересно, она покраснела?

— Тогда доставай свой чудо-листик с техзаданием и повтори матчасть, — отворачивается. — И не мог ты…

— Заткнуться?

— Да, пожалуйста.

Подозреваю ПМС.

Мы возобновляем ход, дорога сворачивает, и непроглядный лес сменяется крепкими заборами и металлическими крышами редких домов. Наконец-то признаки жизни. Я уже начал строить теории заговора и предполагать, сколько на черном рынке дадут за мою непривлекательную печень.

— Почему автобус сюда не едет?

— Ответ очевиден, и он у тебя под ногами. К тому же это не конечная остановка, маршрут едет дальше, некогда ему выписывать тут круги, чтобы развернуться. Мы привыкли.

— Ну теперь-то недалеко осталось?

— Наш дом в конце улицы, вон — показывает налево. — Там собаки во дворе, ничего? — кидает на меня взгляд из-за плеча.

Стебётся, зараза!

— Ха-ха — притормаживаю, вытягиваю рукава свитера из-под куртки, к ночи, действительно, похолодало.

— Свет горит. Ждут нас, похоже, — вздыхает Ида, тоже останавливаясь. — Мне кажется, я не готова, — наконец, признается.

Конечно. Великая тайна раскрыта: ПМС и я ни при чем, тупо нервы.

— Дети приехали! — нас встречают у крыльца, широко распахнув руки.

Отец Иды, бомбезный чувак, потряхивает в воздухе огромной бутылкой с мутной жидкостью. Только не это, свят-свят. Надеюсь, пяти пачек припрятанного активированного угля хватит.

— Как раз только из погреба достал! — протягивает руку для приветствия, отвечаю на рукопожатие.

— Папа! — возмущается рыжая. — Тебе же нельзя.

— Нельзя трусы через голову надеть, а все остальное — можно! — шутливо подмигивает. — Пошли, зятек, пока матери не доложили, — кивает на дочь. — Я тебе сарай покажу.

Запахивает полы куртки, пряча там бутылку, и кивает направо.

Я смотрю на Иду, негласно спрашивая, как действуем дальше. Идти с ней или расходимся? Она вздыхает, хмурится, но кивает.

— Только по одной, — шепчет, перехватывая чемодан. — Он на лекарствах, ему вообще нельзя. Проследи.

— Будет сделано, — складываю пальцы в «о'кей» и в два шага догоняю ее отца.

— На чем на этот раз настаивали? — интересуюсь, пока мы крадемся на задний двор, мимо подсвеченных окон первого этажа.

— А-а-а-а, — трясет пальцем в воздухе. — Ни в жизнь не угадаешь!

Гадать даже боюсь. Лишь бы не перегной, лишь бы не перегной.

Мы огибаем угол дома, и перед глазами простирается сумасшедший вид: несколько крепких одноэтажных построек, теплицы, поле, лес на горизонте. Поле такое бескрайнее, что конца ему не видно, и от панической догадки, что именно его меня пригласили пахать, на затылке собирается липкий пот.

Это, мать твою, настоящая ферма.

Ничего из того, что я ожидал. Где перекошенный забор, хилый деревянный домик и одинокая жирная свинка, которая пойдет на шашлык? Почему я не погуглил объемы злополучных двадцати соток, озвученных мне в разговоре?

Кручу головой в надежде увидеть трактор, который спасет меня от грыжи, но кроме прикрытых навесом дров — ничего.

Мать твою, мать твою.

— Ну как владения? — папа Юра останавливается посреди выложенной кирпичом дорожки и окидывает взглядом поле перед нами.

— Впечатляет, — хриплю я.

Быстрей бы уже напиться и забыться, может, при свете завтрашнего дня все это покажется меньше.

— Вон хлев, — машет на постройку с зелёной крышей. — Курятник, — тычет в следующее строение. — Тут сарай с техникой. Пошли.

Мы возобновляем путь к тому самому сараю. Отец Иды врубает свет, прикрывает за нами дверь. Сарай в самую пору назвать хламовником: под завязку забит садовыми инструментами, какими-то железками, стеклом и даже автомобильными деталями. В углу красуется знаменитый самогонный аппарат, отполированный до блеска, посредине — криво сколоченный деревянный стол.

На столешницу приземляется запотевший бутыль, стекло бережно протирается. Я пытаюсь вздыхать потише, но облако пара из ноздрей меня выдает. Холодно, зараза.

— Ща Пашке наберу, — из кармана куртки «тесть» выуживает кнопочный телефон.

Прищуривается, нажимая кнопки, и прикладывает трубку к уху. — Пашка, дуй в сарай.

Ага. И это самое, закусь захвати там.

Деревенский колорит во плоти.

— Сейчас по парочке за приезд, — хлопает папаша в ладоши. — И на боковую. А завтра с утречка пораньше…

На столешницу заботливо укладываются газетки, сверху придавливаются гранеными стаканам. Последний раз такие на общажной кухне видел. Почти раритет.

Делаю несколько шагов по сараю, стараясь разогнать кровь. Сдается мне, «парочкой» не обойдется.

— Мощный аппарат, — киваю в угол комнаты на дистиллятор, ступая на путь благодатной темы.

— А то! На юбилей подарили игрушку. Теперь вся деревня заказывает на стол.

Вещь!

Дверь сарая скрипит, и лампочку под потолком загораживает чья-то голова.

Двухметровый чел с трудом протискивается внутрь. Не знал, что мы приглашали Шрека.

— Паша, — протягивает мне руку громила.

— Вова, — вкладываю в рукопожатие всю силу, но чувак даже не кривится.

Громила.

— Чё там бабы? — спрашивает «тесть», разворачивая принесённый Шреком пакет.

— Трепятся, — односложно отвечает он, выдвигает из-под стола табуретку и присаживается на нее, становясь в рост с нами.

— Скоро искать нас пойдут, как пить дать, давайте по-скорому, — отец Иды разливает мутную жижу, поднимает наполненный на четверть стакан вверх. — Ну, за встречу!

Мы втроём выдыхаем и залпом опрокидываем алкашку. Самогонка прокатывается по пищеводу огненной рекой, обжигая желудок, и оставляет странное послевкусие.

Сладковатое.

— Мед? — выдыхаю огнем.

— Он, — закусывая хлебом с салом, посмеивается папа Юра. — А Пашка не догадался. Кстати, я там дуб настрогал для коптильни, завтра опробуем. А в среду на рыбалку выберемся, если погода будет. На чем там рыбу лучше коптить, Володь?

— На фруктовых, — что-что, а в деревьях я дока, ни одни Гугл столько не расскажет, как человек, выросший на спилах. — Вишня, яблоня, груша.

— О! У нас как раз пару саженцев зиму не пережили, в ход пойдут. Ну что, между первой и второй, как говорится, — снова берется за бутылку. — Я не буду, у меня режим, — хлопает себя по плечу, ответственный чувак, зря Ида волновалась.

Мы с громилой чокаемся и опрокидываем по второй порции огненной воды.

Замёрзшие пальцы отогреваются, голова тяжелеет. Тянусь за нехитрым бутербродом и откашливаюсь. Мой сверхметаболизм хорошо усваивает алкашню, но я всё же за низкий градус для удовольствия.

Но тут разве откажешь?

К тому времени, как громкая щекастая копия Иды обнаруживает наше логово, во мне плещется уже добрых пол литра, а в голове поселился плотный туман. Спасение пришло откуда не ждали.

Активная девица шустро выгоняет трёх мужиков из сарая, подгоняя нас к дому.

При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что с сестрой они мало чем схожи, кроме, разве что, рыжей копной, развевающейся ярким флагом на ветру. Выше, фигуристей, во взгляде угадывается спецназ, готовый ко всему, в том числе гнать ссаной тряпкой двухметрового мужа к дому. Сразу видно — мать.

— Мы их там ждём сидим, а они тут кукуют! — возмущается, хоть и сквозь улыбку.

На круглых щеках образуются ямочки, которых нет у ее сестры, когда она смотрит на меня.

— Галка, не гунди! — отмахивается отец, закрывая сарай.

— А вот и сестра, — расплываюсь в фирменной ухмылке, никого не оставляющей равнодушным. — Приятно познакомиться! — окидываю с ног до головы внимательным взглядом, останавливаюсь на глазах.

Работает безотказно, яркий румянец на щеках тому подтверждение.

— Взаимно и наслышана! — задорно подпрыгивая на месте, говорит она. — Пошли, пока тебя тут эти двое не споили, — цокает в сторону своего молчаливого Шрека.

Поздняк метаться, я в хлам. Об этом говорит крутящийся мир под ногами и абсолютная пустота в голове.

Метаболизм vs Самогонка — победа за последней.

Ночной воздух совсем не трезвит, дорога, выложенная жёлтым кирпичом, ведёт явно не в Изумрудный город, а я не могу вспомнить, что должен делать по согласованному сценарию. Притормаживаю на крыльце, зажимаю переносицу, сосредотачиваясь. Пропускаю делегацию вперёд, пытаясь экстренно протрезветь, вдыхая майский холод.

Так.

Ступенька, ступенька, порог. Теплый дом, запах еды, Ида.

Поцелуй.

Точно. Я должен был поцелуй.

— А где жених? — с порога спрашивает сестра, укачивая на руках кряхтящего младенца.

— И тебе привет! — сохраняю на лице улыбку, перетаскивая чемодан через порожек. — Папа его оккупировал при входе.

Ставлю тяжёлую ношу в тамбуре, снимаю кроссовки и прохожу в дом. Меня встречает Василий — мохнатый любимчик мамы, кот с завышенным ЧСВ, судя по презрительному кошачьему взгляду, брошенному на меня с подоконника, и Галка с новорожденным племянником. Заглядываю в сверток на руках и в очередной раз поражаюсь, как Пашке удается клепать свои мини-копии и как сестре удается выталкивать из себя этих карапузов, размером с мяч для регби.

— Здоровяк, — улыбаюсь шире.

— И тот ещё крикун, — цокает она, продолжая покачивать свёрток. — Вообще с рук не снять, сразу сирена на весь дом.

— Тогда мой подарок тебе понравится, — говорю шепотом, чтобы не пробудить засыпающий на ее руках вулкан.

Возвращаюсь к чемодану, укладываю его на пол, раскрываю. Такой тяжёлый он неспроста, мои пару свитеров и штаны с футболками ненастоящего парня на столько бы не потянули. Раскрываю секретное отделение под крышкой и вытягиваю огромную коробку. Хорошо, что я купила чемодан побольше для путешествий, которых так и не случилось. Хоть в чем-то пригодился.

— Электрокачели? — неверяще шепчет Галка.

— Ага. Пять скоростей качания, четырнадцать мелодий. Должно понравиться даже самому капризному здоровяку. Он же весит до пятнадцати килограмм? — кидаю очередной взгляд на племянника.

— Коза, — шутливо подталкивает меня плечом, улыбается. — Включай уже, давай!

Проходим в зал, я кладу коробку на пол и распаковываю. Достаю детали и инструкцию. Истребитель легче собрать, похоже.

— Так что, дело к свадьбе? Предложение сделал уже? Все как в фильмах, на одном колене и кольцо с брюликом? — начинает тараторить сестра, пока я ищу пазы для кривой пластиковой штуки. — Красивый? А то от мамы кроме «нормальный» ничего не дождешься.

— Вообще-то мы не спешим, — отделываюсь пространной фразой. Так и знала, что те слова Вовы аукнутся мне. — Красивый, — смущённо улыбаюсь, чувствуя, как краснею.

Правду говорить легко, Курт бесподобен даже в своем извечно готическом черном. Даже посреди всего этого деревенского пейзажа, пыльной дороги и темной ночи. Уверена, он и среди кур будет смотреться прекрасно. Но не стоит забывать, что наша задача, показать родителям не счастливую парочку, а людей на грани разрыва.

— Я вообще не уверена, что мы… — начинаю говорить заготовленную для родни фразочку, но сирена на руках у Галки меня прерывает.

— Блин, на секунду присела! — возмущённо шипит сестра, вставая с подлокотника дивана и начиная расхаживать по комнате. — И за что ты мне такой доста-ался, — распевая, ходит из стороны в сторону.

— А где старшие?

— Дак спят уже. Те, в отличие от этого, в режиме давно. Не явились бы к ночи, застала бы их. Чего так поздно приехали?

— Собирались.

— А, ну поня-ятно, — насмешливо тянет она. — Эх, я уже и забыла, когда мы так «собирались». Пашка! — громким шепотом зовёт мужа Галка. — Паш! Глухня, блин. Или свалил уже куда?

— Папа с бутылкой Вову к сараю повел. Не удивлюсь, если по пути захватил и твоего мужа.

— Вот зараза! Сейчас все маме расскажу!

Вставляю батарейки в корпус качелей и включаю первый режим. Комната наполняется тихой мелодией.

— Работает! — будто удивляется сестра.

— Ага. Клади его, — расправляю ремень безопасности в вибрирующей люльке.

Надо, наверное, сначала выключить.

— Страшно. А он оттуда не вывалится? Это безопасно? А ремни ничего пережимать не будут? — мнется над головой.

— Абсолютно безопасно, ремни пятиточечные, мягкие, сама смотри, — демонстрирую качели, как опытный продавец.

— Орать опять будет.

— Клади и посмотрим.

Галка становится на колени возле электрокачелей и вкладывает в шезлонг запеленованного здоровяка. Тот тут же распахивает огромные глазищи и впивает в меня ничего не понимающий взгляд. А потом его рот округляется в кривое «О», и комнату заполняет оглушающий плач. Мы в две руки пристегиваем ремни и снова включаем качели.

На крик прибегает кот и, на правах второго человека в доме, начинает по-кошачьи нас отчитывать, наматывая круги вокруг шезлонга.

Лёгкая вибрация и приятная мелодия срабатывают, как по волшебству. Племянник поджимает пухлые губешки и прикрывает глаза. Наступает спасительная тишина.

— Господи! Замолчал! — чуть не подпрыгивает Галка. — И руки, мои руки! Они свободны! Я теперь могу есть двумя руками! И… и… что там ещё люди делают?

Умываться! Спасибо, сестра-а-а, — кидается мне на шею. — С появлением мужика ты стала приятней! — выдает вместе с благодарностью.

В этом вся Галка, что на уме, то на языке. Никаких фильтров. Вот как на мой подарок мог повлиять парень?

— Чего расшумелись? — под радостное шептание сестры, входит мама.

Вытирает на ходу руки полотенцем, зорким взглядом оглядывает комнату.

— Это не опасно? — смотрит на меня.

— Нет. Это хорошая модель.

— Они не завалятся? — хмуро осматривает качели сбоку, отгоняя мяукающего Василия ногой.

— Нет, конструкция надёжная. Такие сейчас у всех.

— В наше время не было ничего такого, и ничего, прожили, — теперь осуждающий взгляд достается сестре.

Но она, в отличие от меня, всегда умела не принимать его близко к сердцу.

— Ой, мам, не гунди! — Галка закатывает глаза. — Дареному коню в зубы не смотрят. Я б сама не купила, скока он стоит, Зин?

— Четыре, — слегка преуменьшаю стоимость, чтобы не смущать их. Знаю, что для них это дорого.

— Офигеть медведь, — присвистывает сестра. — Не, точно бы не купила. А Зинке деньги тратить некуда, так почему бы не пользоваться? Ладно, пошли за стол. Хоть поем, как человек, пока дают.

Разворачивается на выход. Я растерянно смотрю ей в спину. Что, прямо здесь оставит ребенка, под присмотром кота?

— Не доверяю я этой технике, — сводит брови мама и снова камень в мою сторону.

— Мама! — одергивает ее Галка.

— Я его принесу, — говорю тихо.

Берусь за дугу у основания и тащу качели по полу в сторону кухни. Здоровяк глаз не открывает, прибалдел.

Лёгкий осадок от слов сестры неприятно жжет глаза. Я старалась выбрать подарок, отложила на него деньги, но все это быстро обесценили. Ведь если я не замужем, с тремя детьми, и не ючусь в доме родителей, априори веду праздный образ жизни, да?

Хотя могла бы не удивляться, мы всегда отличались мышлением. Разница всего в два года, но словно целое десятилетие между нами. И подарками эту пропасть не заполнишь.

— Так что, он высокий? Голубоглазый? Блондин? — едва захожу на кухню, атакует Галка. — Крутой программист, да? Наверное, зарабатывает хорошо…

— Зеленоглазый, — единственное, что поправлю я. Видимо, что-то мама всё-таки рассказывала.

Прохожу к окну, выглядываю на улицу. В сарае горит свет. Надеюсь, Вова там жив под напором двух закалённых мужиков и папиной браги.

— Напьются, — вздыхаю я.

— Что, достал-таки бутылку, гад? — ругается мама. — Ему же нельзя! А ну-ка, метнись за ними, Гал.

— Ща.

Сестра шустро выскальзывает из кухни, по пути заглянув в качели и убедившись, что младшенький мирно сопит.

— Я вам комнату приготовила, — говорит мама, расставляя на столе миски с салатами. — Кровать, конечно, тесная, но и Вовочка у нас не шибко широкий. Завтра пораньше встанем, надо борозды готовить. Так что долго сидеть не будем сегодня.

— Угу, — соглашаюсь я, не отрывая взгляда от окна.

Галка уже достигла цели и даже сквозь закрытые окна слышно, как она кричит. Из сарая выходит папа, затем Пашка с повинной головой и только потом Курт.

Останавливается возле сестры, дарит ей фирменную ухмылочку, отчего та краснеет и смущается. Ещё одна пала.

Мама остаётся на кухне накрывать стол, я выхожу встречать мужчин, готовая начать спектакль «недовольная женщина».

Дверь открывается, входит папа, не прекращающий рассказывать что-то о дрожжах, следом Пашка ведёт жену, дующую губы, и последним входит Вова. Он сразу завладевает пространством, стирая окружение одной лишь широкой улыбкой.

Делает три решительных шага ко мне, кладет руки мне на талию.

— Заюш! — резко наклоняет на вытянутых руках и впивается в губы.

Да он в стельку!

Зараза.

Вот же… зараза!

Вгрызается в рот, не оставляя ни малейшего шанса увернуться. Руки автоматически ложатся на напряженную шею, пытаясь найти опору, пока спину держат ледяные ладони. Холод пробирается под свитер, пока губы опаляет огнем.

В нижнюю губу агрессивно впиваются зубы и, стоит только на секунду замешкаться в справедливом «ай» — рот атакует жадный язык. Мои широко распахнутые глаза закрываются, и я тупо сдаюсь. Да пошло оно все к черту. Правила — шмавила. Дышать рот в рот, вдыхать эвкалипт, чувствовать дрожь, растекающуюся из-под его пальцев — кайф, чтобы там не орало сознание.

Один раз. Разочек позволить себе. Это же не так много. Это для дела.

Сладко, горько, вкусно, жадно.

Зараза!

С громким хлопком наши рты разъединяются, с секунду мир снова кружится и вот, я уже стою на ногах.

— Привет, — шепчет мне в губы нарушитель договоров.

Я нехотя распахиваю глаза и сразу тону в яркой зелени напротив. Знаю, что чуть ниже сверкает ещё и его белозубая улыбка, но с блеском его глаз мало что может соревноваться.

Пьянь.

Кажется, и я теперь пьяна.

Руки дрожат на его плечах, в ушах отбивает сердцебиение, и я хмурюсь. Гадство.

Ну самое настоящее гадство! Поплыла с первого поцелуя. Ничему меня опыт не учит.

— Ой, молодо-зелено, — слышится сбоку. — Пошлите уже, — цокает сестра.

Мы с Вовой делаем шаг друг от друга, мои руки соскальзывают с мужских плеч, а лицо заливает краска. Слишком много свидетелей нашего ненастоящего-настоящего поцелуя.

На плечо ложится тяжёлая рука, Вова припечатывает меня к себе. Опять вошёл в роль идеального парня, совсем забылся. Я тычу его пальцем под ребра, но он лишь усмехается мне в ухо, прижимая крепче и ведёт вслед за родней на кухню.

— Вовочка, — приветствует мама несвойственной ей улыбкой. — Садись, садись.

Атаковали уже, ироды, — замахивается на папу полотенцем.

— Исключительно в целях экскурсии, — подмигивает мне папа.

— Особенно впечатлил сарай, — смеётся Вова, отодвигая для меня стул.

Я ловлю хмурый взгляд сестры, усевшейся напротив, и снова чувствую себя не в своей тарелке. Что на этот раз не так?

Стул рядом скрипит и на сидение валится Курт, слегка кренится в бок, но быстро находит опору в виде меня. Утыкается носом в мое плечо и шепчет «я вдрабадан». Это же надо было успеть так набраться!

Впрочем, он тут же берет себя в руки, выпрямляется и включается в беседу за столом.

— Вова, как на работе дела? Не сменил пока отрасль? — спрашивает мама, накладывая ему фирменный оливье.

— Нет, нас и тут неплохо кормят, — расплывается он в улыбке, адресованной маме.

Я нервно фыркаю. Его «бизнес» кормит на убой. Никак не откормит, правда.

— Запей, Заюш, — протягивает мне стакан с компотом, многозначительно расширяя глаза.

Ну да, давай притворимся, что это я подавилась воздухом.

— Спасибо, милый, — обнажаю зубы в искусственной улыбке и прикладываюсь к стакану.

Отличный повод успокоиться. Я напряжена до предела. Особенно, под пристальным взглядом сестры.

— Так что, мама не рассказывала, как вы познакомились? — ожидаемо влезает она.

— В Тиндере, — орудуя вилкой, отвечает Вова.

— Это где?

— Это приложение для знакомств, — поясняю я, делая ещё один глоток. Мы на опасной территории, эту легенду не повторяли с августа. Не думала, что придется!

— Я думала, там одни извращенцы сидят, — морщит нос Галка. — В живую оно как-то надёжнее. Вот мы с Пашкой учились в одной школе, на дискотеки ходили, танцевали.

— Дотанцевались, — комментирует папа со смешком.

Сестра кидает в него злой взгляд, поджимая губы. Эту часть истории, где сначала они «натанцевали» Никитку, а потом уже свадьбу, она вспоминать не любит.

— И душа в душу восемь лет! — едко замечает она. — А вы что, планируете семью?

Господи, опять эта песня. Кидаю взгляд на Вову, активно работающего ртом над тарелкой, пытаясь заполучить от него поддержку. Но кажется, у него так трещит за ушами, что он оглох.

— Мы не спешим, — просто отвечаю я, уводя взгляд на свою пустую тарелку.

Аппетит напрочь отбит, начался допрос с пристрастием.

— Зря, — откидывается на стуле Галка. — Дети — это такое счастье.

Словно услышав последние слова, в шезлонге раздается душераздирающий плач младенца. Сестра вскакивает из-за стола и подлетает к сыну.

— Счастье было недолгим, — вздыхает, беря его на руки. — Бесполезная штука, — закатывает глаза, укачивая свёрток из стороны в сторону.

— Наверное, программа закончилась, — встаю вслед за ней, беру пульт. — Клади, включу ещё на двадцать минут.

— Да не надо, так посижу, — отмахивается от моего предложения и проходит обратно за стол с ребенком на руках. — Мне не привыкать.

Я возвращаюсь на место и снова упираю взгляд в тарелку. Разговаривать дальше желания нет. Я бы с удовольствием пошла спать прямо сейчас, но приличия не позволяют.

— М-да, такое счастье, — хрипло шепчет мне на ухо Вова, вызывая улыбку.

Оторвался от еды, ты посмотри.

На плечи снова ложится мужская рука, я распрямляюсь под этой тяжестью. Я забыла, что здесь не одна, и хоть и за деньги, но имею союзника. Смело поднимаю взгляд и встречаюсь им с сестрой.

Курт откидывается на стуле и дарит Галке свою очаровательную улыбочку.

— Как назвали? — кивает он на племянника.

— Святогор, — польщенная вниманием, улыбается Галка.

— Светофор? — переспрашивает Вова с комичным выражением лица. Я не удерживаюсь и хрюкаю. Глушу неприличный смешок ему в плечо.

— Свято-гор, — повторяет сестра, насупившись. — В честь богатыря.

Я снова всхлипываю от едва сдерживаемого смеха. Господи, Светофор, Светофор!!! Такое мог ляпнуть только он!

— Я знаю только Илью Муромца и Алёшу Поповича, — продолжает подтрунивать над ней с самым серьезным выражением лица, Вова. — И то из мультика.

Это он ещё не знает, что средненького как раз Илья зовут.

— Как там третьего звали, Заюш? — спрашивает у меня.

Я по-прежнему утыкаюсь носом в его плечо. Набираю побольше воздуха в лёгкие, чтобы не засмеяться в очередной раз и, стараясь сохранить лицо, отвечаю:

— Добрыня Никитич.

Чем заслуживаю острый, как лезвие, взгляд сестры.

— О, я хотел Добрыню, — влезает в разговор муж сестры, до этого не подающий признаки жизни. — Но Галка против была. Классное же имя, скажи, — обращается к Вове.

— Бомбезное! — совершенно серьезно подтверждает Курт.

Как ему удается держать лицо, божечки?

— Хотя Святофор тоже… колоритное! — одаривает сестру улыбкой.

— Святогор! Свято-гор! — громко исправляет Галка.

Святогор начинает снова орать. Правильно говорят — нервная мама, нервный ребенок. А все Вова виноват!

— Ну вы, ребята, молодцы, конечно, — не обращая внимание на плач, говорит он. — В современном мире решится на троих… Всю жизнь положить потом, чтобы их вырастить, одеть, обуть, образование дать. Уважаю, честно, — прикладывает кулак к груди. — Отчаянные люди!

За столом наступает гробовая тишина. Даже племянник на руках у сестры замолкает, широко распахнув свои тёмно-серые глаза. Вова тянется к очередной миске салата, словно не обращая внимание на то, какую бомбу только что сбросил на эту консервативную семейку.

Под пристальный взгляд присутствующих он накладывает себе две большие ложки оливье и тянется к хлебу на другом конце стола. Железные нервы у человека.

— А вы что же, вообще детей не собираетесь заводить? — первой отмирает сестра.

— Почему же, — Курт поворачивается ко мне с мягкой полуулыбочкой. — Обязательно. Но сначала квартиру хотим купить, на ноги встать. Большой город накладывает свои требования, да, Заюш?

Я буквально немею, покрываясь липким потом. Вова мастерски копает нам яму, сам того не понимая. Какая квартира, какие дети, Господи? Мы же расстаёмся!

— Я убью тебя, — шепчу в самое ухо засранцу, сжимая его ногу под столом.

Его острый профиль разворачивается ко мне, и я ловлю на себе удивленный взгляд. Зрачки заполняют яркую зелень, рот приоткрывается, втягивая воздух. Он смотрит мне в глаза, а потом взгляд соскальзывает вниз, к моим губам. Он всматривается в них, словно пытается прочитать то, что я уже произнесла еще раз.

Да что с ним такое?!

Мою ладонь на его бедре накрывают длинные пальцы и с силой сжимают, я выпускаю тихий стон. Вова наклоняется ближе и открывает рот, явно собираясь что-то сказать мне, но наш тет-а-тет посреди семейного застолья прерывают.

— Ой, да хорош, все уже поняли, кто здесь самая сладкая парочка, — нарочито весело кидает сестра. — Паш, пошли спать уже, а? А то сдается мне эти двое за стенкой нам потом заснуть не дадут, — высоко хохочет она.

— Галя! — сурово осаждает ее мама.

— А я что? Я — ничего! — хлопает глазами. — Завидую просто. У людей время не только поспать есть. Так и жрут друг друга глазами, ты посмотри! Паш, пошли, — толкает мужа локтем в плечо.

Тот не сопротивляется, только вздыхает, откладывает вилку и встаёт вслед за женой, оставив полную тарелку еды.

— Спасибо за подарок, — улыбается сестра. — Буду беречь, может, вам пригодится ещё! Да, Паш? — кидает на мужа многозначительный взгляд.

Ну конечно, вариант «мы не спешим» в ее голове не уложился.

Галя с мужем и мирно сопящим пятикилограммовым чудом выходят из кухни, слышно их шумное перешептывание и шаги по лестнице на второй этаж.

Ужин без главной болтушки быстро сворачивается. Вова оперативно набивает желудок и где-то посреди разговора о дрожжах для папиной сивухи смачно зевает.

— Ладно, дети, идите спать. Там все постелено, — мама встаёт из-за стола и принимается убирать посуду.

— Третья комната справа, второй этаж, — отправляю Вову в свою комнату. — Туалет здесь, на первом, — машу рукой в коридор.

Он неуверенно мнется возле стола, а затем разворачивается и выходит. Там всего одна дверь, не заблудится. Надеюсь. Подхватываю пару мисок с салатами со стола и ставлю в холодильник. Отношу стаканы в раковину.

— Да иди я сама все сделаю, — отбирает у меня стаканы мама. — Завтра вас часов в семь разбужу.

— Угу. Спокойной ночи, — вытираю руки о джинсы и иду следом за Вовой.

Праздно шатающееся тело обнаруживается на втором этаже. Он стоит, прислонив голову к соседней от моей комнаты двери и явно подслушивает.

— Ты чего?

— Я забыл, какая дверь, — не отрывая уха от дверного полотна, говорит он.

— Решил выяснить опытным путем?

— Тшш, там такая драма разворачивается, — шепотом говорит он. — Стены у вас тоже, как из картона?

— Ага. Пошли, — киваю на смежную комнату. В ней слышно даже лучше. Вообще, кажется, я даже была свидетелем того, как зачали первого богатыря. До сих пор подташнивает.

Вова отрывается от двери и шагает в мою сторону. Я захожу первой, включаю свет, оглядываю некогда свои владения: добротный дубовый шкаф, пустующий компьютерный стол, полуторную кровать с цветастым постельным. Под ногами ковер, который старше меня лет на двадцать, а стены увешаны плакатами моей юности.

Даже стыдно немного за Смешариков в окружении Чародеек. Я поздно повзрослела и довольно поздно стала думать о парнях, так что моя комната — это отличное противозачаточное средство.

— О, Смешарики! — радостно восклицает Вова, пододвигая от прохода. — Мой любимчик — Копатыч. Крутой чувак! А твой? — оборачивается ко мне с насмешливым блеском в глазах.

— Крош, — нехотя признаюсь я, оседая на кровать.

— Серьезно? Он же совсем отбитый!

— Он жизнерадостный! — возмущению моему нет предела. Крош классный! И если так подумать, чем-то напоминает мне Вову.

— Я был о тебе лучшего мнения, — закатывает глаза ненастоящий парень и скользит взглядом дальше по комнате.

За стеной слышится неразборчивая речь. Явно сестры.

— О, активизировались. Блин, возле двери было лучше слышно, — Вова снова прикладывается ухом к стене. — У тебя ваза есть? — спрашивает у меня.

— Зачем?

— В кино видел. Должно быть лучше слышно.

— Не знала, что ты любишь шпионить, — подхожу ближе к нему, прикладываюсь к стене рядом.

— Там такие страсти. Твоя сестра — это нечто, — цокает Вова. — Такую речь о предназначении женщины завела, не оторваться! Ты, кстати, знала, что старой девой помрёшь и вообще, наверняка, все ещё девственница, а я голубей, чем небо? — не удерживает смеха он.

— Чего?!

Не могла она такого сказать!

— Ладно, про небесный окрас я утрировал, но про то, что ты была монашкой ей и помрёшь — правда! Не верит в большое светлое чувство и контрацепцию твоя сестра, не верит.

— Вот… жучка! — отрываюсь от стены, так и не разобрав ни единого слова, и плюхаюсь на кровать.

Складываю руки на груди и хмурюсь. Ну почему она так со мной? То, что я не крутила хвостом перед каждым вторым на деревне, а думала об учебе, не значит, что я монашка! Почему она такая узколобая и злая?

— Устроим для нее концерт по заявкам? — с энтузиазмом предлагает Вова, оборачиваясь.

— Какой ещё концерт?

— Ну, покричим, постонем, поскрипим кроватью? — выгибает уголок губ.

— Обойдешься. И вообще, ты как себя ведёшь? Ты забыл о правилах?

— Если честно, я в дрова, Зинок, — прыгает на кровать рядом со мной, откидывается на спину. — Этого бугая разве перепьешь? Ты о чем вообще?

— Поцелуи! И… и… какая квартира, какие дети? Мы же, типа, расстаться должны, — ругаюсь приглушённо.

— Блин, да как удержаться, — кидает на меня красноречивый взгляд снизу. — В смысле, почему ты молчишь, когда тебя в навоз башкой тычут?

— И ничего не тычут!

— Да тебя вообще здесь никто ни во что не ставит.

— Не правда! — защищаю их или себя?

— Ну как скажешь, — изгибает брови. — Давай спать, а? — прикрывает глаза.

— Ты чемодан принес?

— Блин. Ща, — неуклюже встаёт с кровати. — Где он?

— Сама принесу, пьянь, — встаю следом. — Постели мне пока на полу, там запасное одеяло должно быть в шкафу.

Выхожу из комнаты, по коридору разносится плач младенца. Странно, звукоизоляция в комнате действительно стала лучше, ничего не слышно. Спускаюсь вниз, свет уже не горит, все разошлись по комнатам. Хватаю плед с дивана в гостиной и чемодан, и возвращаюсь наверх.

Вова разлёгся на полу, подмяв под себя одну из подушек и кутаясь в старое клетчатое одеяло. Оно ему коротко и босые ноги торчат наружу, тогда как голова укрыта по самые уши.

— Эй, ты чего, — толкаю его в плечо. — Иди на кровать, мы же договаривались.

Он что-то нечленораздельно бормочет, скрываясь под одеялом с носом. Ну ладно.

Как хочешь.

Переодеваюсь в пижаму, все время поглядывая на парня на полу, но он, похоже, отрубился, едва его голова коснулась подушки. А ещё говорил, что не джентльмен.

Укрываю его голые ступни принесённый пледом и ныряю в постель. Она скрипит, и в районе спины в матрасе старая вмятина, но я всё равно засыпаю, едва прикрыв глаза.

Мне снится удивительный сон, в котором меня держат в горячих объятиях, а на ухо шепчут мурашечное: я тоже. 

Дом — это солнце в глаза с рассветом. Это запах сирени через открытую форточку.

Это шум посуды и крики мамы «встаём!» раньше будильника.

Яйца на завтрак, парное молоко в огромной кружке. Шум папиной газонокосилки и гул проснувшейся живности во дворе.

Дом — это сладкий сон в любое время года. И чувство полной защищенности.

И я так скучала по этому.

Я просыпаюсь, словно только закрыв глаза, но сразу с улыбкой. Тело затекло, и правую сторону я отлежала, но такой отдохнувшей я себя давно не ощущала. В глаза бьют солнечные лучи — они всегда заглядывают в мою комнату первыми — и даже сквозь прикрытые веки я чувствую тепло на лице. Подушка пахнет маминым порошком, одеяло греет не хуже печки. Я в объятиях мужчины.

Последняя мысль пронзает полусонный мозг и сразу трезвит.

Не верю, просто не верю.

Распахиваю веки и натыкаюсь взглядом на волосатую руку, пригвоздившую меня к постели. А вот и причина затекшего тела, вовсе не сладкий сон. Затылок опаляет ровное дыхание, горячая нога вклинивается между моими, крепче прижимаясь к бёдрам сомнительной выпуклостью.

О, Господи!

И как… что… боже!

Оцепенение держит меня ровно до момента, когда третья нога, упирающаяся в самую мягкую часть моего тела, не начинает дёргаться.

Я отбрасываю с себя тяжеленную руку и принимаюсь истерически выбираться из-под одеяла.

— Где пожар? — хрипит наглец в моей постели, приоткрыв один глаз.

— Ты что здесь делаешь?

— Замёрз, — переворачивается на спину, потягивается.

Одеяло встаёт парусом ровно посередине, и я тут же отвожу взгляд, чертыхаясь.

Да что за мутант, мамочки?

— Ты не мог бы… — слабо мямлю, потирая лоб ладонью. — Не светить тут…

— Утро, Заюш, — улыбается, гад трехногий, закладывая руки за голову. — И теплая женщина под боком. Я не виновен, — подмигивает.

Краснее я уже не стану, да?

— Это неприемлемо.

— Это физиология.

— Я про твое ночное вторжение!

— У тебя сквозит от окна.

— Боже, — обращаю свой взгляд к потолку. — Нечего было геройствовать, лег бы сразу на кровати, — перебрасываю ногу через Вову, спускаюсь на пол, стараясь не смотреть туда, куда приличные девочки и не должны, поправляю пижаму. — Сегодня ночью сама на полу лягу.

— Как скажешь, — бубнит он. — Любой каприз за ваши деньги.

Бросаю взгляд на лицо нахала и тут же смущаюсь. Вова откровенно изучает мои ноги в задравшихся шортах. Скользит выше, оценивая изгиб в пояснице, лопатки и, наконец, достигает глаз. На мой вопросительный взгляд распахивает глаза.

— Что? Люблю кактусы!

— Ага, — конечно, кактусы не могли не впечатлить этот парус. — Надеюсь, сегодня ты не уклюкаешься в слюни и не станешь повторять вчерашний фокус, — говорю с суровым выражением лица.

— Надейся, — хмыкает он, кидая взгляд на вырез майки, когда я поворачиваюсь.

Все тело зудит от этих его взглядов. И жарко, боже, здесь ужасно жарко, какой нафиг сквозняк?!

— Отвернись, я переоденусь, — указываю пальцем на стену.

Светить своими кактусами по всему дому не вариант, тут чужие мужья и дети с несформированной психикой. А судя по оживлению за стеной, скоро и нас будить придут.

Вова закатывает глаза и нехотя поворачивается на бок, укутываясь в одеяло.

— Чтоб ты знала, у меня очень живое воображение, — кидает он из-под одеяла.

— Не сомневаюсь, — вытаскиваю из чемодана старую толстовку и спортивные штаны, скидываю пижаму.

Лифчик, где, блин, чертов спортивный лифчик? Роюсь в чемодане. Помню, что нижнее белье в отдельный пакет складывала. Ой, это не мое белье. Заливаюсь краской, натыкаясь на огромные семейники в сердечко. Боже, это человек-трусы-оркестр.

Цепляюсь взглядом за лифчик, сброшенный вчера на стуле, вспоминаю, что раздевалась в ногах спящего псевдо-джентльмена. Точно.

Упаковываюсь в плотный эластан, принимаюсь за штаны.

— Дети, утро, — раздается стук в дверь и папин бодрый голос.

— Мы проснулись, — отвечаю я, прыгая в одной штанине.

— Как зять, жив?

— Более чем, — кричу я, спотыкаюсь и валюсь на кровать.

Слышится подозрительный хруст и сдавленный стон человека под одеялом.

— Ну, не буду мешать, — смеётся папа за дверью.

— Матерь божья, — Вова откидывает одеяло и сбрасывает с себя мои ноги. — Вредительница, — зажимает рукой самое ценное и скатывается с кровати.

— Прости, прости, — шепчу, прикрывая рот рукой. — Я случайно.

— Так и сломать можно, — кривит лицо полусогнутый раскрасневшийся Курт.

— Может тебе холодное приложить? — предлагаю я.

— Можешь подуть, — поднимает на меня лицо с острой улыбочкой.

Гад!

Швыряю в него подушку.

— Ай! — отбивает ее своим лицом. — Ещё и синяк поставишь!

— Заслужил! — складываю руки на груди. Блин, я же ещё и полуголая тут перед ним. — Отвернись давай, — тянусь к одеялу.

— Не-а, — глаза Вовы загораются, как лампочка в новогодней гирлянде. Он хватает меня за ноги и начинает стягивать с постели. — Ме-е-есть!

Я уворачиваясь, бью пятками воздух, но он цепкий, зараза! Прокатываюсь по одеялу и оказываюсь коленями на ковре, прямо в руках полуголого Вовы. В глаза бьют жёлтые уточки прежде, чем комната плывет, и меня прижимает к жёсткому ворсу. Я тянусь за подушкой у головы, чтобы ударить коварного мерзавца по его наглой улыбающейся морде или хотя бы прикрыться, но тот вовремя реагирует и откидывает ее рукой в угол комнаты.

— Атака! — кричит мой псевдо-парень, принимаясь щекотать мне ребра.

Я громко верещу, выгибаюсь и колочу его коленями, потому что это невыносимая пытка! Вова хватает мои ноги и заводит себе за спину, прижимая локтями. Самый настоящий черт с рогами, устраивает тут пытки! Начинаю судорожно смеяться, давясь воздухом, глаза наполняют слезы и образ татуированного парня расплывается, становясь нечетким пятном с вкраплением жёлтого.

— А-а-а-а, хватит! Хватит! — прошу я, не в силах глотнуть воздуха.

— Муахаха! — злодейски смеётся он, но останавливает его только настойчивый стук в дверь.

— Вас на весь дом слышно! — недовольно кричит сестра.

Блин, блин, блин.

Я захлопываю рот, хотя истерическое всхлипывание ещё вырывается, Вова убирает пальцы с ребер, перемещая ладони на мою талию.

— Ты что творишь, — шиплю я, пытаясь придать лицу серьезное выражение.

— Играюсь, — улыбается, наклоняясь ниже.

— Второе правило…

— Касается только рта, не так ли, — ложится на меня.

— Нет! — возражаю я, чувствуя его кожу на своей, и как спирает дыхание.

— Я все запомнил, — говорит тихо.

— И все равно нарушил оба, — шепчу, кидая взгляд на его губы.

— Ты серьезно говорила вчера? — спрашивает серьезно.

— Что? — выдыхаю.

— За столом… — заводит руки мне за голову, дышит в щеку.

За столом… за столом… Господи, про что он?

— Ты про что? — хлопаю глазами.

Как же жарко под ним, с ним, возле него. Как же тянет все внутри, подрагивает.

Совсем не до мыслительных процессов.

Он врезается в меня потемневшим взглядом и жарко выдыхает.

— Не важно, — отталкивается от пола и садится у моих ног. На лице мелькает тень раздражения или злости, но быстро сменяется знакомой ухмылкой. — Так что, завтрак в пансион включён?

Вот и всё, наигрался.

Иногда мне хочется все бросить.

Нет, не иногда, а вот в такие моменты. Послать к черту призрачный образ отца, красноречиво выставив ему в морду средний палец. Забить на его слова, сказать самому себе: успокойся, ты ничего не обязан ему доказывать. Схватить девчонку, от которой сердце до глотки подпрыгивает, и наобещать ей с три короба: небо в алмазах, рай в шалаше. И все это сделать. Потому что, черт возьми, хочется.

Хочется засыпать под одним одеялом, просыпаться от смеха, зависать на ее улыбке, а потом сводить с ума неуместными поцелуями, пока она не зальется краской.

И чтобы грудь разрывало от этого странного чувства — тоже хочется.

Кажется, это так просто. Но ни черта.

Потираю грудную клетку, осматривая в окно бескрайнее поле и густой лес за ним.

Солнце заливает темную землю, переливается в боках огромной теплицы и добирается до меня. Хочется привычно спрятаться за темными стеклами и наблюдать за миром из-за ширмы, но прятаться сейчас, вроде как, не от кого.

Ида убежала вниз, едва натянув одежду, я остался собрать себя в нужный образ.

Внутри зажало какой-то нерв и предательски тянет, вызывая необъяснимое чувство пустоты, расширяющееся, как сосуд с водой на морозе. Ее слова — горячие, шепотом — все еще режут меня пополам. То ли привиделось, то ли отнекивается теперь — все равно при прочих производных, потому что никто еще так не шептал, потому что на краткий миг все откликнулось.

Прикрываю глаза, набираю побольше воздуха, давай, шар, сдувайся. Возьми себя в руки, чувак.

Прижимаюсь к холодному стеклу, скольжу взглядом по горизонту, щурюсь от солнца.

Внизу огромный беспородный пес выбегает из-за угла дома и бросается рыть землю возле сарая. В открытое окно слышна брать отца Иды и то, как псина лает, бросаясь дальше скакать по участку. Лохматый зверь достигает курятника и начинает крутится волчком в ожидании хозяина. Настоящая жизнь пробирается под кожу, теребит мысли. Здесь совсем другой мир, другой воздух, другая жизнь. Здесь забываешь о своем поддельном мирке и чудится, что есть еще шанс вырваться на свободу. Может и правда есть? Вот же, рукой потянись.

Напяливаю теплый бомбер, прячу руки в огромный карман. Выхожу из комнаты.

Дом кипит жизнью. С первого этажа доносятся громкие голоса, топот, крики детей.

А в комнате Иды на удивление неплохая звукоизоляция. Надо запомнить.

Усмехаюсь собственным мыслям, в голове мелькают обнаженные картинки и звуки, сопровождающие их. Бледная кожа под пальцами, тонкая талия в руках и лопатки. Да.

Острые на красивой спине. Пройтись бы по ним губами. От образов перед глазами все резко восстает. Я же не железный, в конце концов, и благородства во мне — с грош.

Особенно сейчас, после сцены на полу.

Трусиха.

Спускаюсь по лестнице в гущу событий. По гостиной бегают два мелких пацана с пластмассовыми бластерами. Орут, крушат все на своем пути и даже не притормаживают при виде меня. Одна рыжая макушка больно врезается мне в живот, и я сгибаюсь пополам. Меня в этой семье прикончат, точно.

— Никита! — раздается громкий вопль матери сорванцов. Младенец на ее руках тут же принимается истошно орать. Бог ты мой, вот уж радости родительства, сумасшедший дом. — Что я сказала!

Пацан у моих ног округляет глаза и снова срывается с места. Второй с громким звуком пальбы — следом за ним. Сестра Иды громко стонет и принимается судорожно укачивать самого мелкого на руках.

— Принести качели? — галантно предлагаю я. Хотя уместнее пистолет, честное слово.

— Да не, — отмахивается она. — Скоро кормить его, потом, дай бог, даст поспать.

Ненавижу эти колики, ничего не помогает, — делится наболевшим. Женщины всегда дают мне слишком много информации, все, кроме одной закрытой наглухо рыжей фурии.

Хочется посоветовать нервной женщине успокоиться и не орать при ребенке, глядишь, поможет, но судя по ее широкому рту, это задача со звёздочкой.

Совсем они с сестрой не похожи. Слава богу.

— Как спалось? Святогор не мешал? — переводит на меня уставший взгляд и улыбается до ямочки на щеке.

— Нет, на удивление, ни звука не слышали, — усмехаюсь.

— Работают, значит, лотки для яиц, — говорит она, видит немой вопрос в моих глазах и объясняет. — Пашка ими стены обшил, ещё когда второй родился, чтоб не будить весь дом. Типа, звукоизоляция.

— Как… находчиво.

Боже, представляю эту картину.

— Он вообще у меня на все руки, — серьезно говорит она и смотрит так… весомо.

Да боже, не собираюсь я с твоим бугаем достоинством мериться. Тем более, сдается мне, он проиграет.

— Есть чему поучиться, — тешу ее самолюбие и подмигиваю. Все в ее взгляде так и кричит о необходимости самоутвердиться. А я привык угождать женщинам.

Она согласно кивает и разворачивается к кухне, я иду следом. Нос уже щекочет запах еды, а взгляд сразу падает на рыжую косу и сосредоточенный профиль.

Сдувшийся было шарик внутри снова надувается.

«Я люблю тебя!» Было же?

Жарко и эмоционально, в самое с̶е̶р̶д̶ц̶е ухо.

Наклоняю голову набок, вглядываюсь в бледное лицо. Почему тогда так топорно слилась сегодня? Все карты были у нее на руках, я сам вложил ей их в руки.

— Доброе утро, Вовочка, — здоровается ее мама. Со мной — образец доброжелательности, с собственной дочерью — тюремный надзиратель.

— Доброе утро, — громко приветствую присутствующих.

Ида застывает, удерживая чайник с кипятком над очередной чашкой, и кидает на меня быстрый взгляд. Пытаюсь его удержать, но я явно не в форме, мои трюки не работают и, похоже, поднимающийся над кружками пар куда интереснее. Прохожу за стол, сажусь за то же что и вчера место. Не свожу взгляд с упрямой девчонки.

Думал, вижу ее насквозь, а по факту — не разгадать.

Неужели только мне вчерашний вечер окончательно расставил все по местам? И время, что было между нашими встречами, словно схлопнулось, стерев все дурацкие «оно мне не надо»?

Ида отворачивается, ставит чайник на плиту, берется за сахарницу. Пиликает телефон, она тянется в карман штанов. Разблокирует экран, улыбается.

А вот и разгадка, как же я мог потерять этот ключик.

У нее есть пижон.

— Кому яйца? — хлопает кухонная дверь, оповещая о прибытии главы семейства.

Мне, пожалуйста, два. Свои я растерял.

— Так, откручиваешь пробку, заливаешь бензин, — объясняет отец Иды на пальцах, как работает, с его слов, «шайтан-машина». — Менять топливо нужно каждые 60 часов, но мы обычно за день справляемся.

— Угу, — многозначительно мычу, посматривая на лопасти культиватора, с которым меня учат обращаться. Стремная машина. И вовсе не плуг, о котором мне наплели.

— Это самое, с газонокосилкой когда-нибудь общался?

— Бывало, — вру я. Но что там сложного в конце концов. Ручка, лезвия, знай себе — крути.

— Вот принцип действия тот же. Я глубину вскопки уже установил, твоя задача — ровно по колышкам пройтись. Держишь прямо, нажимаешь, — показывает на выпирающий элемент. — Он тяжёлый, смотри, так что приловчиться надо.

— Угу, — серьезно киваю.

Ну, не лопатой махать и то хорошо.

— Дойдешь до края поля, разворачивай на колесе и к следующему ряду. Должна хорошая борозда появиться. Главное вдоль отметок двигайся.

— Угу.

— Пошли, под моим контролем проедешься первый раз, — по-отечески стучит мне по спине. — Пашка пока солому подготовит, в траншеи потом засыплем, и компост.

Я киваю, берусь за массивную ручку, наклоняю машину, как показывал несостоявшийся тесть, и тут же из лёгких весь воздух выбивает. Сколько он весит, мать твою?

— Вот так, переноси вес на колесо, так полегче двигаться будет.

А мне не полегче ни хрена. Зря качалку забросил, надежды отрастить «банки» не было, но хоть мышечной силы прибавилось бы. Хотя к черту спортивный зал — неделя в рабстве у фермеров, и ты прокачался.

Подъезжаем к краю бесконечного поля, в очередной раз пытаюсь высмотреть, где конец у этих соток, но тут даже с биноклем не разглядеть, край загибается к лесу, уходя немного вниз. Чем не доказательство, что земля круглая?

— Ставь сюда, — руководит отец Иды. — Немного из стороны в сторону потруси, — показывает. — Чтоб лезвия в почву зашли поплотнее. Если застрянет где — тоже из стороны в сторону двигай, поле с осени не паханное, может забиться лопасть. Так, вот колья, вот нить натянута, — показывает под ноги. — Это мы вчера ещё разметили все.

Идёшь, значит, вдоль них, ноги по ширине траншеи, чтоб борозды не топтать.

Понятно?

— Угу, — примеряюсь к ручке, ладони по ней скользят, знал бы — спортивные перчатки захватил.

— Ну, вперёд, зятек, — очередное похлопывание. — Две ходки сделаешь и обед как раз.

Прирожденный мотиватор.

Юрий Иванович нажимает хитро расположенную кнопку зажигания и «шайтан-машина» (теперь я понимаю, почему ее так окрестили) рвется вперёд. Я подпрыгиваю вместе с ней, еле удерживая равновесие. Зверь рвет почву, меля ее в муку прямо под моими ногами. Кроссы тут же становятся черными от земли, летящей из-под мотоблока, руки от напряжения сводит. Выравниваю агрегат по нити и немного расслабляюсь. Не так все и сложно, на самом деле. Не лопата, не лопата.

Солнце поднимается выше, бомбер промокает от пота ещё на середине поля.

Крепко удерживая культиватор левой рукой, нащупываю кнопку выключения. Нужен перерыв. Снимаю душную толстовку, перекидываю плотную ткань через ручку, заматываю, завязываю. Теперь хотя бы мозоли не заработаю. Вскидываю голову и прищуриваюсь на солнце. Забыл очки захватить, весь завтрак совсем о другом думал, кусок в горло не лез.

Мне и не лез — комично.

Смотрел на девчонку напротив и бесился. От того, что вот так попался. Всегда себе говорил: стоит только расслабиться, прилетит под ребра; никого не впускай глубоко, чтобы не нанесли удар. И четко следовал правилу: не привязываться, не подпускать, не увлекаться. Единственный раз нарушил и сразу схватил хук справа.

А она…

Я сразу понял, что нанесет мне ножевое.

Включаю агрегат, уже готовый к резкому старту, и продолжаю путь. Физический труд — это хорошо, это забивает все ненужные мысли. Может поэтому люди здесь счастливее? Им некогда думать.

Поле кончается неожиданно. Оказывается, до леса ещё огромный участок земли и даже проволочный забор. Видимо, обозначающий границу. Разворачиваю культиватор, переставляю в следующий ряд. Окидываю взглядом уже вспаханную полосу. И горжусь собой. В жизни руками своими ничего не создал, а тут — настоящая работа.

Кирпичный дом кажется совсем небольшим, хотя два этажа вмещают большую семью. Возле теплицы виднеются сразу две рыжие макушки, и в одной из них я безошибочно узнаю ту самую. Облокачиваюсь на ручку культиватора и даю себе пару минут понаблюдать. Отсюда не видно ее выражения лица, но мне почему-то кажется, что она расстроена. Стоит, опустив голову, слушает мать. Со мной бы такого не прокатило, но сама она отпор не даст, это ясно, как день.

Такая фурия живёт внутри и глушит ее, не давая воли.

Вытираю со лба пот, откидываю волосы назад и снова включаюсь в работу. Если первый ряд в голове была только земля и лес, то в обратном направлении с периферии не уходит рыжее пятно.

Интересно, почему ее пижон не поехал? Что она ему сказала? Как оправдалась, где и с кем?

Идиотские мысли все время возвращают меня в то кафе, за стекло, подкидывая всего один кадр. Она и он. Сцена из фильма, который я бы никогда не стал смотреть добровольно.

Но все правильно, справедливо. Я не мог быть на его месте, хотя сейчас его и занимаю.

— Тебя долго не было, — едва достигаю края, подходит Ида. — Устал? — прищуривается от солнца, бьющего в глаза, и склоняет голову на бок.

— Ну так… — развязываю замотанный вокруг ручки культиватора бомбер, перекидываю через плечо.

— Ты молодец, — подходит ближе, поднимает ладонь и прочесывает упавшую мне на лоб челку назад. — Мокрый. Надо было надеть что-нибудь на голову.

Ее прохладные пальцы тревожат кожу, я увожу взгляд поверх ее головы.

«Родственнички» наблюдают. Ах вот, что за забота.

Расплываюсь в хорошо отрепетированной улыбочке и громко говорю:

— Спасибо за заботу, Заюш, — касаюсь пальцем ее носа. — Трунь!

Она хмурится, но ничего не отвечает. Ну да, фирменная метка «Трунь» — запатентованный способ закрепить дружеское отношение к человеку. Ничего кроме больше не будет.

Так бесить — это тоже искусство.

С каких пор я стала ненавидеть это его «Трунь»? Может, когда поняла, что он так со всеми, и наш договор далеко не эксклюзив?

Гад гадский.

Провожаю его до душа, сама иду наверх. Где-то в шкафу должны валяться мои старые вещи, которым не нашлось место в чемодане для общаги. Например, бандана с Нирваной. Хоть что-то, чтобы Вова не свалился к концу дня с солнечным ударом.

Спускаюсь вниз как раз, когда мой ненастоящий парень выходит из ванной в одних штанах. Расписанный чернилами торс поблескивает влагой, мокрые волосы зализаны назад. Именно в этот момент в гостиной появляется сестра, в кои-то веки, без ребенка на руках.

— О, а я вас как раз звать собиралась, — впивается взглядом в Вову, беззастенчиво рассматривает.

Так и хочется ей глаза прикрыть той самой банданой в моих руках. Бесстыдница.

— Ван моммент, — широко улыбается ей Вова. — Только оденусь, чтобы никого не смущать.

— А никто и не… — хитро улыбается Галя. — Смущается, — наклоняет голову чуть вбок, продолжая скользить взглядом по дракону на животе у Вовы.

— И все ж, — подмигивает ей паршивец и идёт к лестнице.

Огибает меня, даже не взглянув, поднимается наверх.

— Ох ничего себе, — приглушённо охает сестра, когда наверху хлопает дверь. — Вот это он расписан!

— Ага, — строю постное лицо и прохожу через гостиную.

— Он сидел?

— Что? — я даже притормаживаю.

— Просто зачем человеку добровольно с собой такое делать? — округляет она глаза.

— Потому что хочет, Галь.

— Но это же…

— Его дело. И мне нравится, — ставлю точку в разговоре и прохожу на кухню.

Никогда раньше не замечала, но она такая ханжа!

На кухне мама уже заставляет стол салатами из холодильника, разогревает на плите картошку с мясом. Пол утра мы с ней пололи сорняки, потом кормили живность, пока Галка с детьми возилась в доме. Хорошо, что обед наступил так быстро, потому что по мнению мамы, я, конечно же, все делаю не так. Вплоть до того, что не с той стороны засыпаю корм свиньям.

Ставлю чайник, расставляю чашки на столе — это моя негласная обязанность с детства. Сестра вот, тарелки всегда расставляла, я чай делала. Сейчас, правда, на ней присмотр за тремя неугомонным детьми. Никита с Ильёй уже сидят за столом и сражаются на вилках, громко рыча. Никто им не делает даже замечания, видимо, привыкли к такому.

Мелкий лежит в электрокачелях возле ног сестры и мирно сопит даже под этот нескончаемый шум, я улыбаюсь, радуясь, что подарок все же используется.

К тому времени, как появляется Вова, все уже сидят за столом.

— Ну что, как оно? — интересуется у него папа, накладывая себе мясо.

Он не любит стоять в стороне, когда надо работать, но под зорким наблюдением мамы, ничего тяжелее костра нынче не делает.

— Шайтан-машина! — смешно поднимая палец вверх, говорит Вова.

— А то! — поддакивает папа. — Щас мы с Пашкой в две лопаты за тобой…

— Никаких тебе лопат! — отрезвляет мама. — Паша сам справится, да?

Муж сестры молчаливо кивает, во всю занятый обедом. Идеальное напоминание, что противоположности сходятся. Сестру вот, наоборот, и рад бы иногда заткнуть, но не получается.

— Вова, а, Вова, — словно в подтверждение моих слов, начинает она. — А что значат твои татуировки?

Так и знала, что не оставит эту тему!

— Каждая приходится на разный этап жизни. Какие-то по дурости сделаны, какие-то, чтобы помнить, — без увертываний, отвечает он, не отрываясь от накладывания еды в тарелку.

— Что помнить? — ставит локти на стол и наклоняется вперёд, словно увлеченная разговором.

— Кто я.

— Как интересно, — Галя откидывается на стуле и берется за вилку. — Я бы, конечно, не решилась. И вообще, мне кажется это странным, навсегда оставлять отпечаток на своем теле. То есть, не зря же нас природа создала чистыми.

— По этой логике нельзя и операции на теле делать, ведь останутся шрамы, а это отпечаток, который природа не заложила, — парирует Вова, спокойно нагружая тарелку едой. — И красить волосы, стричь, брить. Природа же заложила их рост, — дарит острую улыбочку сестре.

Галя тут же сдувается, припоминая, очевидно, свои шрамы от кесарева, попытки осветлиться в шестнадцать и гладко выбритого мужа, которого гоняет при малейшей растительности, проявившейся на лице.

Как он, черт возьми, это делает!? Как находит эти болевые точки и нажимает на них, не давая себя на растерзание?

— Ба, положи перо, — прерывает тишину за столом Илья.

— Не перо, а пюре, — исправляет его мама.

Кладет ему на тарелку три картошины и давит их вилкой. Не припомню, чтобы нас в пять лет так обслуживали за столом. Но видимо, внуки имеют больший кредит доверия.

— Сейчас отдохнем после обеда часок, потом ещё пару бороздочек сделаем, а вечерком можно и шашлычок устроить. Да, мать? — уводит на позитив папа.

— Я поставлю свинину размораживать, — кивает мама.

Я кошу взгляд на Вову, он занят едой, в разговоре больше не участвует. Никаких показательных обнимашек, подмигиваний, флирта. Вообще ощущение, что он забыл о моем присутствии.

Это вызывает странное чувство.

То есть да, я сама обозначила, что мы должны подводить родителей к нашему расставанию, меньше тискаться и не так яро выражать восторг в компании друг друга… но это все равно неприятно. Я привыкла уже к его бесцеремонному вторжению в мое личное пространство. К его категорическому нарушению правил. Его близости.

От одних только воспоминаний о его пальцах на мне — берет озноб, который не прогнать теплым свитером.

А сейчас он словно на другой планете от меня. На противоположном конце космоса.

Не мой.

Протираю тарелки, ставлю в сушилку. Окно на уровне глаз располагает к неспешному труду. Там видно поле, лес, кур, бегающих по загону, но я, конечно, смотрю вовсе не на эти блага Прудов.

На Вову.

Естественно.

Весь день, бегая по маминым поручениям, я, то и дело, кидала взгляд в сторону поля. Вот он пашет борозду к лесу, обнажив расписанные чернилами руки, вот неспешно идёт назад, поправляя мою бандану на голове. Перебрасывается парой слов с Пашкой, раскидывающим удобрения в траншеи, смеётся над шуткой отца, заливая в себя бутылку воды.

А сейчас он без майки.

Опасно.

Дело к вечеру, ветер ещё совсем не летний, а он, наверняка, весь взопрел, — заболеть проще простого. Я хмурюсь, ставлю последнюю тарелку на место и вытираю руки. К ужину все готово, маме я помогла, папа уже вовсю орудует над костром. Можно отлучиться, чтобы дать подзатыльник одному балбесу.

— Ты совсем из ума выжил! — налетаю на него, едва встречаемся на «берегу» поля.

Он выключает электроплуг, стягивает с головы бандану и протирает ей свое лицо.

И только после этого удостаивает меня взгляда. Вопросительного такого, с одной приподнятой бровью.

— Оденься! Застудишься, — упираю руки в бока и громко фырчу. Ну что за раздолбай! Первое правило весенних работ — не перегреваться, второе — не переохлаждаться. Завтра же с насморком сляжет!

— Жарко вообще-то, — отводит взгляд в сторону, складывая в руках головной убор с моего плеча. — Я тут, знаешь ли, не променад по набережной устраиваю, — колко комментирует.

Это ещё тут при чем?

— Я в курсе, — приглушённо шиплю. — Но, если завтра ты сляжешь с температурой, меня не вини! — круто разворачиваюсь на пятках, так, что коса в лицо бьёт, а земля под ногами в стороны рассыпается, и вышагиваю к дому.

На пути вырастает папа.

— Не боись, дочь, спасу работничка! — весело подмигивает мне.

— Да пофиг, — говорю от злости и шагаю дальше к дому.

Но не пофиг, конечно. Если этот идиот заболеет, придется его лечить, а это минус работник на участке. Два. Потому что мне придется за ним ухаживать. И тогда ради чего все это затевалось?

Так бы и врезала ему по его равнодушной морде!

Захожу в дом, громко хлопая дверью. Раздражена. Злюсь. Бесит!

Мимо пробегают два громких сорванца, разнося по дому нецензурные крики.

Захожу в комнату, сестра сидит в кресле, укачивая мелкого на руках, и смотрит в одну точку на стене.

— Там твои… такими словами общаются, — говорю ей.

— От меня его и услышали, — устало говорит она. — Быстрей бы старший в школу пошел, честное слово, сил уже нет их разнимать.

— А чего ты их в садик не водишь?

— Тамара Петровна на больничном. Умудрилась ногу сломать, прикинь. Лежит дома теперь, балду гоняет, а мы тут мучайся с этими, — кивает на пролетающих мимо детей. — Могла бы и выйти, нога — это не болезнь вообще.

Я закатываю глаза и разворачиваюсь в сторону кухни. Все у нее вокруг виноваты.

Вот интересно, она и раньше была такой, просто я не замечала, или это третий ее так подкосил?

Мама на кухне как раз нанизывает мясо на шампуры, я мою руки и присоединяюсь к ней. Медитативное занятие в тишине меня немного успокаивает.

Хотя, кого я обманываю, раздражение все ещё плещется густой жижей на дне моего самообладания. Знать бы ещё от чего.

Мы выходим во двор с целым тазом мяса, папа как раз обдувает угли. Ни Пашки, ни Вовы на горизонте нет. Культиватор и садовые инструменты уже убраны, солнце как раз стало скрываться за домом. Ещё светло, но необычная для мая жара пошла на спад.

Надеюсь, Вова последовал моему совету и приоделся.

Хотя по фиг. Да.

Но взглядом все равно ищу его силуэт. Может, он уже в доме, моется, после тяжёлого трудового дня? Или в сарае утварь расставляет?

— А где Вова? — не выдерживаю и спрашиваю у папы.

— В погреб послал его с Пашкой. У меня там перцовая настойка припрятана, чтоб разогреть иммунитет твоего задохлика, — весело говорит он.

В погреб. Вову. Черт возьми.

Бросаю шампуры обратно в миску, вытираю на ходу руки о фартук и бегу к подвалу. Но поздно. Вова уже выбирается оттуда весь в пыли (явно зарулил не в тот закоулок), бледный (встречи с мышами не избежал) и с круглыми от страха глазами (свет, видимо, Пашка там не включал, знает же погреб как свои пять пальцев).

Пашка, к слову, вылезает следом с бутылкой ноль семь, на которой корявым почерком папы написано что-то, отдаленно напоминающее «перцовка». Закрывает дверь на щеколду, похлопывает Вову по спине, отчего последний слегка пригибается к земле.

— Следующая экскурсия завтра, — бодро оповещает муж сестры.

— Я, пожалуй, пропущу, — хрипит Курт.

Находит меня взглядом и передаёт им всю боль, которую сейчас испытал.

Бедный. Надо было его предупредить, чтобы не совался туда со своей фобией. Хотя мог бы и сам догадаться, откуда папа в прошлый раз целую банку грызунов притащил!

Пашка оглядывает нас двоих скользящим взглядом, усмехается и топает за угол дома к родителям. Мы с Вовой остаёмся наедине. И это странно. Весь день сегодня — странный.

Между нами повисает тягучее молчание, я даже не знаю с чего начать. Обняла бы его, дав выпустить воздух из напряжённых лёгких, но не решаюсь. Делаю несмелый полушаг вперед, а потом снова назад, качнувшись. Закусываю щеку изнутри.

Наверное, ему моя поддержка и не особо нужна. Он же не делает этот шаг навстречу, даже не смотрит на меня, теребя пальцами переносицу.

— Надо выпить, — приглушенно произносит он, наконец.

Огибает меня и размашисто шагает в том же направлении, в котором только что скрылся Пашка.

После тяжёлого трудового дня — не очень хорошая идея.

Не очень.

— Да бросайте его здесь, муравьи дотащат!

— Папа!

Подставляю плечо лыко не вяжущему парню и умоляюще смотрю на Пашку. Тот, конечно, тоже не крепко стоит на ногах, но хотя бы имел мозг проспиртовываться после еды, а не до, во время и после.

— Вова! — возмущаюсь, когда нахальная рука ложится мне на грудь и бесцеремонно ее сжимает.

— Заюше не нравится Вова. Заюша любит пижонов, — просыпается попугай Попка в этом вусмерть нажратом теле. О, боги, что он несёт! Хорошо, что понять его без субтитров могу только я.

— Шагай, алкоголик, — подталкиваю его.

Пашка подхватывает его под другую руку и ловко ведёт к дому. Папа не прекращает лыбиться. Что за странная мания спаивать зятей? «Нужно обеззаразиться, нужно обеззаразиться». Тьфу на него три раза. И его забористую перцовку. Как Вова завтра вообще встанет?!

Мы ковыляем до дома, но самое труднопреодолимое впереди — лестница. Сделав три шага по ступеням вверх, Вова выскальзывает из наших рук и оседает.

Прижимается спиной к стене и прикрывает глаза.

— Я всё, — оповещает он.

Да чтоб его!

Я в беспомощности таращусь на Пашку. Он пожимает плечами, а потом говорит: ща! И куда-то уходит. Возвращается с ковшиком воды и, не давая мне и слова пикнуть, выливает содержимое в лицо моему ненастоящему парню. Последний тут же трезвеет на пару градусов, судя по отборным словечкам, что выходят из его рта. Распахивает глаза и непонимающе смотрит на нашу странную парочку в виде меня и мужа сестры.

Неодобрительно хмурится и дует губы. Отталкивается от стены и поднимается на ноги. Дальше шагает сам.

— Тазик ему подготовь, — уже возле двери говорит Пашка и скрывается в своей комнате.

О, нет. Только этого приключения мне сегодня ночью и не хватает. Так бы и настучала по голове всем причастным лицам. Папе особенно. Зачем так беспощадно подливал этому субтильному человеку? Не мог не знать, что так все и будет!

Вова заваливается в комнату, а затем и на кровать. Прямо в одежде. Ну чудесно.

Его вырубает мгновенно.

Я стелю себе на полу, переодеваюсь, на всякий случай иду вниз за водой, аспирином и тазиком. Заботливо выставляю все это на столе и ложусь спать. Так вот, что на самом деле значит иметь парня — решать вот такие неожиданные задачки. И терпеть его пьяный храп.

Накрываю голову одеялом и засыпаю.

Пробуждение выходит не из ласковых — по мне кто-то ходит.

Я разлепляю глаза и вскрикиваю, увидев темный силуэт надо мной.

— Прости, — хрипит силуэт. То есть Вова. Но спросонья я понавыдумывала себе до седых волос.

— Ты куда? — спрашиваю я, приподнимаясь на локтях.

— Кажется, мне нужно в ванну. Почему я мокрый? — практически трезво спрашивает он.

Я кошусь за окно — темень непроглядная. Значит, мы поспали всего ничего.

— Ковшик с водой, — просто объясняю я. — Ты как?

— Нормально.

— Значит, ещё не протрезвел, — снова ложусь на подушку. — Спи давай, пьянь.

— Помоги снять, — Вова тянет за край футболки и застревает. Он делает неловкий шаг вбок, пытаясь стянуть липкую ткань с кожи, и снова проходится по мне, как слон.

Я вздыхаю и встаю с пола. Сажаю это пьяное недоразумение на кровать и помогаю избавиться от футболки. Мокрая ткань оказывается в моих руках, а взъерошенный полуголый парень — прямо передо мной. Даже в абсолютной темноте комнаты я вижу блестящий взгляд его зелёных глаз, наполовину прикрытых непослушной челкой. Бессознательно тянусь к его лицу и прочесываю светлые пряди наверх.

В груди щемит.

Вова прикрывает глаза и издает стон удовольствия, который тут же отзывается у меня внизу живота. Темнота странно влияет на мои чувства — делает их острее, затирает все гневные эмоции, которые я хотела вылить на него потоком, оставляя лишь тишину между нами. Такую густую и многословную, что звуки излишни.

Его ладони ложатся мне на талию, забираются под пижамную майку, притягивают ближе к себе. Острый нос упирается мне в живот, лоб ложится на грудь. Он втягивает воздух — глубоко и шумно — я ныряю пальцами в его волосы.

Меня колотит от этой близости, пьянит жар его тела, кружит голову.

Большие горячие ладони скользят от талии к бёдрам и подхватывают меня под ягодицы, подталкивая к себе. Упираюсь коленом в матрас и оказываюсь верхом на Вове. Он подхватывает мои губы на пути, жадно и бескомпромиссно вторгается в рот, издает утробный стон, прижимая меня ближе к себе широкими ладонями.

На вкус он — чистый алкоголь. Словно и вовсе не начал трезветь. На ощупь — твердый и жаркий, и я не гнушаюсь все это изучить. Пальцами, губами. Толкаю его на спину, перехватывая инициативу. Мозг в плотном тумане путает, сон ли это или явь. А если сон — то можно себе позволить все и даже больше, правда?

Захватываю его лицо ладонями, скольжу по красивым плечам, касаюсь губами расписанной шеи. Вова позволяет мне быть смелой и только подталкивает не останавливаться. Его пальцы уже стягивают лямки топа, собственнически захватывают грудь. Я сильнее жмусь к нему, не в силах сама справиться с переполняющим меня желанием. Его руки везде. На груди, в шортах. Губы скользят по моей щеке, шее, зубы впиваются в плечо. Я вскрикиваю, он смеётся.

Скольжу ладонями ниже, на память очерчиваю дракона у пояса брюк. Вова издает почти болезненный стон. Захватывает мой затылок рукой, шепчет в самой ухо:

— Презервативы в заднем кармане джинс.

И это трезвит. Подготовился, значит?

Сердце выстукивает в ребра, перебивает белый шум в голове. Я застываю.

Смотрю на красивое лицо передо мной, на чуть приоткрытые губы, манящие не останавливаться… Накрываю его рот ладонью и упираюсь лбом в подушку. Лёгкие отказываются дышать.

Надо подумать.

Отталкиваюсь ладонями от матраса и скатываюсь на пол. Оседаю у кровати.

Вдох-выдох. Пульс отмеряет секунды, минуты тикают в голове. Ни единой трезвой мысли там не поселяется.

Кончики пальцев подрагивают, словно не понимают, что больше не касаются горячего тела. Низ живота сводит такой судорогой, словно я словила огненный мяч.

Губы дрожат отголоском бесконечных поцелуев, кожа раскалена требовательными ладонями.

Но я, в отличие от Вовы, достаточно трезва, чтобы понимать, что утром обо всем пожалею. Он развлечется, а что мне потом делать со всем этим? Глупо отрицать очевидный факт: я не могу вот так, без обязательств. Как он.

— Возвращайся, — хрипит Курт, ловя в темноте мою руку.

Переплетает наши пальцы, тянет к себе. Но я сопротивляюсь. Ладонь выскальзывает из цепких пальцев, Вова громко вздыхает.

— Динамщица, — выносит он вердикт.

И я помню, он пьян, но чья бы корова мычала!

— Ты такой козел, — встаю на ноги, отхожу к окну.

Темноту ночи разгоняют только яркие звёзды. Луны не видно, а значит, уже перевалило за середину ночи.

— Ну конечно, любительница модных пальтишек, — презрительно фыркает парень на кровати.

— Что? — оборачиваюсь и опираюсь на стол позади. Похоже, отрезвление было временным, потому что он бредит.

— Твой пижон, наверное, за ручку с тобой месяц гулял, прежде чем завалил?

Клянусь, было бы здесь посветлее, можно было бы лицезреть, как пылает мое лицо.

— Реально? — принимает тишину за согласие пьяный, пьяный Вова. — Какое благородство, — зло смеётся он. — Не то, что я.

— Действительно, не то, что ты, — бросаю в него гневное. — Ты просто отвратительный. Сколько раз ты меня динамил? Сколько раз давал надежду, а потом сливался, как последний… последний трус!

— Могла бы и оценить мой широкий жест, — прикрывает лицо сгибом локтя.

— Какой ещё жест?

— Широкий! — выговаривает сквозь зубы. — Мог бы и воспользоваться твоим предложением, но нет… Подумал в коем-то случае башкой. Знал же, что ты рассчитываешь на большее.

— На что ты, конечно, не способен, — кривлю лицо.

— Я «парень» за деньги, аллё! — рывком садится на кровати, кренится в бок, прижимается спиной к стене. — Тебе бы понравилось, если б я бегал от тебя на бесконечные «деловые» встречи. Если б какие-то левые телки гланды мне своим языком полировали. Даже если бы я не хотел этого? Возвращался к тебе с их запахом, пытался перебить чужой вкус во рту самым ядреным Орбитом? Но ты бы знала, что сегодня я лапал чужую задницу. За деньги. И может быть, мне это даже нравилось.

Даже слышать это — отвратительно. Закрыла бы уши и бежала до леса, чтобы поорать в пустоту.

— И что же, ты вообще не планируешь когда-то строить нормальные отношения?

Влюбиться по-настоящему, строить семью, найти нормальную работу? — эмоции захватывают меня, льются через слова. Я так давно хотела задать эти вопросы.

— А я больше ничего и не умею, — горько усмехается мой ненастоящий парень. — Прикинь, батя прав был. Никчёмный, тупой, бесперспективный. Актив, не стоящий вложений. Ничего не стою. Оно тебе надо?

Какие отвратительные слова. Даже мне режут грудную клетку. И вот с такой установкой он живёт? Что тупо не достоин, а значит, не стоит и пробовать?

— Ты же даже шанса мне не дал, — говорю тихо. — И себе.

— Разве есть какие-то шансы теперь? — приглушенно спрашивает у меня или в пространство. Не понять.

Неужели не знает ответ?

— Конечно есть! — развожу руками. — Сколько ещё тебе нужно намеков?

— А как же твой парень?

— Да нет никакого парня! — какой же он дурак, Господи.

— Но ты же сказала тогда в кафе…

— Я просто не опровергла. Хотела позлить тебя.

— А тот, с которым я тебя видел?

— Пара встреч, ничего не вышло.

Комната заполняется тишиной. Звенящей в ушах, дробящей кости.

Кирилл ведь старался, и я старалась. Но кроме раздражения эти встречи ничего не приносили. Не екнуло, где должно было, не стерпелось, не привыкла. Незаметно все снова скатилось к дружескому общению, наверное, он и сам понял, что я на большее не способна. Не с ним. Но продолжает делать вид, что мы и так можем общаться.

— Сегодня утром тебе пришло смс, — прерывает тишину Вова.

— От Гели. Она решает, пустить Яшу на сумку или туфли, — губы дёргаются в слабой улыбке. Никак они не уживутся вместе.

— Скажи ей, что я не против нового ремня, — хмыкает Вова после короткой паузы.

И добавляет. — Иди сюда.

Темный силуэт на кровати протягивает мне руку. До нее всего шаг. Но сделать его трудно. Стоит ли вообще?

— Я бы сам его сделал, — хрипит он, словно читает мои мысли. — Но комната кружится до чёртиков.

«Улыбается» — понимаю я.

Пьянь.

Не давая себе время на очередные бесконечные обдумывания, отталкиваюсь от стола, подхожу к кровати. Вова касается моей руки, тянет вниз. Я оседаю на матрас, он тянет меня ниже, укладывая рядом.

— Просто поспим, ладно? — шепчет мне в лицо, прикрыв глаза. — Поговорим на трезвую голову.

Его рука ложится мне на талию, притягивает ближе. Лохматая голова укладывается мне на грудь. Я обнимаю его в ответ. Кажется, ему это сейчас нужно, а мне очень хочется. Тяну одеяло, скомканное у стены, за уголок, накрывая нас.

И засыпаю.

Точно зная, что утро все поменяет.

Я просыпаюсь от стука в дверь и зычного папиного голоса.

— Подъем, молодежь!

Высовываю из-под одеяла нос, потягиваюсь, разминая затекшее тело. Нигде не сплю так глубоко и неподвижно, как дома. Чудеса свежего воздуха и физической активности.

Широко зеваю и разлепляю, наконец, глаза.

Сегодня солнце скрылось за неплотными тучками, потому и не разбудило меня с рассветом. И в комнате отчего-то кажется прохладно и неуютно, знаменуя падение температуры за окном.

Высовываю из-под одеяла ногу и тут же прячу ее обратно. Разворачиваюсь на спину, подтягивая одеяло повыше, прячу под него руки. Я недостаточно закалена для резкого подъёма, прошли те времена, когда возле кровати у меня ночевали теплые вязанные носочки и махровый халат, спасающий от сырости не протопленного дома.

Снова прикрываю глаза, пытаясь настроить себя на неминуемый исход и просчитать, что же такого уютного есть у меня в чемодане, чтобы не терять драгоценные минуты тепла собственного тела. И тут меня осеняет. Вова!

Цепочка пробуждения весьма проста: чемодан, одежда, моя, мужская, ее владелец. Почему я в постели одна?

В голове тут же прокручиваются эпизоды прошедшей ночи. Пьяные откровения, трезвые поцелуи. Или все было наоборот? Теплые объятия, громкое сердцебиение.

Чувство безосновательной эйфории.

Ну и куда эта пьянь могла деться из теплой постели после всего этого? Не побежал же босым до автобусной остановки, сбегая от собственных слов?

Кидаю взгляд на пол, да нет же, вот его носки — верная метка территории — пасутся аккурат посреди комнаты. Штаны в черноземе — чуть дальше на стуле.

Чемодан разворочен, но все ещё забит его черными футболками.

Мог, конечно, бежать и налегке.

Ничему не удивлюсь.

А мог и не вспомнить вообще ничего из вчерашней ночи на фоне великого бодуна.

Похмеляется сейчас внизу папиным рассолом, размышляет так ли ужасны были те мыши, как сегодняшний отходняк.

И это полный отстой.

На фоне мрачных мыслей — хорошего я привыкла не ждать — вылезаю из кровати, ныряю в толстовку и теплые штаны и иду вниз.

Дом, как всегда, кипит жизнью, запахами и звуками. Душераздирающий детский крик уже не смущает, как и орущие племянники, сбивающие с ног, едва я появляюсь на первом этаже. На кухне мама уже готовит завтрак, Галя меряет пространство шагами, укачивая самого мелкого бунтовщика на руках, никого из мужчин не видно.

— Долго спите, — вместо доброго утра приветствует мама.

Я только пожимаю плечами и иду к холодильнику.

На столе уже бутерброды и ряд расставленных чашек. В пустые тарелки мама разливает молочную кашу. Я достаю сливочное масло. Берусь за чайник, разливаю заварку, тянусь к сахарнице, поглядывая в окно. Вижу папу и Пашку. Свое пьяное счастье — нет.

Если он реально сбежал — догоню и убью.

— Доброе утро, — опаляет ухо горячее дыхание.

В нос забивается острый запах эвкалипта, кожа покрывается мурашками, когда мужские губы касаются шеи. Вова стоит сзади, прижимается теплым телом ко мне, собственнически обхватывает талию.

Я вся вспыхиваю. Жар точечно поселяется внизу живота и мгновенно охватывает каждую клетку. Это безошибочно не наигранное действие. В каждом движении — удар электричества, каждом выдохе — невысказанное обещание. Холодным, в сравнении с моей пылающей кожей, носом Вова потирается о чувствительное место под ухом и тихо урчит. Я перестаю дышать, сраженная такой интимной лаской среди столь будничного утра.

Цепенею с сахарницей в руках и прикрываю глаза. Да, хочу застыть в этом мгновении, утонуть в нем с головой. Обмануться собственными эмоциями, потому что он не может чувствовать так же. Это слишком хорошо.

— Выспалась? — спрашивает, не выпуская меня из теплого плена.

Вторая рука присоединяется к первой, захватывая в цепкий кокон, Вова покачивает меня в нем, прижимаясь подбородком к макушке. Сейчас его рост кажется идеальным для моего тела. Как ключ созданный точно по замку.

— Весьма, — отвечаю охрипшим голосом. — А ты? — ставлю сахарницу на стол, кладу ладонь поверх его рук.

Его кожа прохладная и чуть шершавая. Но более прекрасных ощущений я не испытывала.

— Больше ни капли в рот, — тихо смеётся он. — Оживал под душем целую вечность.

Кстати, спасибо за аспирин, — целует в макушку, выпускает из своих объятий.

Я разворачиваюсь, хотя мне и страшно. Что будет в его глазах? Привычная роль или тот, кто жался ко мне этой ночью?

Наши глаза мгновенно встречаются. Мы ведём немой диалог.

Я его спрашиваю: это все настоящее?

А он отвечает: если не поздно.

Зелень в глазах напротив совсем другая: не привычный солнечный луг, а морское дно под толщей лазурной воды. Насыщенная, мягкая. И улыбка на красивых губах — редкое удовольствие искреннего тепла. Он поднимает руку и подносит её к моему лицу. Я вся сжимаюсь в ожидании его фирменного жеста, который непременно испортит момент. Но этого не происходит. Тонкие пальцы обводят мне щеку, уводят упавшую на лицо прядь за ухо.

— Непослушные, — улыбается до лучиков возле глаз. — Люблю их.

Эти слова отзываются сотней порхающих насекомых в животе и россыпью сладких мурашек. Это он о волосах, да. Но… черт, хорошо.

— Садитесь уже, — врывается в наш уютный мирок голос сестры.

Она обходит нас и кладет притихшего Святогора в качели. Ненавязчивая детская мелодия отлично вписывается в наши слаженные движения: повернуться, отодвинуть стулья, опустить на них, переплести пальцы под столом. Смущённо переглянуться, не в силах стереть улыбки с лица.

— Чай, Зина! — с укором напоминает о незаконченном деле мама.

— Посмотрите, кого я привел поздороваться! — раздается бодрый голос отца за спиной.

И я затылком чувствую, что на этом мой краткий миг эйфории закончен.

Моя спина непроизвольно напрягается, вытягиваясь в жёсткую струну, хотя ещё секунду назад мягкие поглаживания моих пальцев срабатывали успокаивающе.

Вова не разделяет моего напряжения, потому что не обращает внимания на то, что происходит вокруг нас. Он все так же сжимает мою руку, придвигает стул ближе ко мне и касается моего плеча своим. Он улыбается и подмигивает мне, и это могло бы сработать, если б не действия за спиной.

— Приветствую! — раздается сзади слегка гундосое.

Я издаю непроизвольный стон и закатываю глаза. Так и знала, так и знала!

Следует два стука обуви о пол, словно вошедший сгоняет с ботинок грязь. И лёгкое покашливание. Классический Григорьев.

Какие черти его к нам занесли?

— Димочка, здравствуй, — добродушно расплывается мама в улыбке. Выходит из-за стола и направляется к незваному гостю.

Сестра остаётся сидеть напротив нас за столом, но с такой улыбочкой, что лучше б тоже бросилась в объятия моего школьного приятеля. Она всегда называла Димку не иначе, как Феня с Фермы, обидно протягивая гласные на деревенский манер и смеялась, бросая в нас «тили-тили-тесто, жених и невеста». И я бесилась ровно до того момента, как застала ее саму за непристойностями с тем самым Феней, но у меня хватило такта никогда ей об этом не говорить. А сейчас она сидит, кидает на меня ехидный взгляд и с таким предвкушением улыбается, словно при ней разворачивается грандиозное действо: не иначе, как принц Гарри бросает свою Меган Маркл.

— Мама это… молоко козье передала, вы просили, — громко оповещает Димка, словно прямо мне в спину.

Я предпочитаю его игнорировать. Даже не поворачиваюсь. Много чести! Во-первых, с тех пор, как он с потрохами заложил меня родителям, знатно приукрасив мои целовальные подвиги, он мне больше не друг. Во-вторых, он твердо уверен, что я сохну по нему, как долбанная Джульетта, которой не досталось яда с его губ (тоже мне Ромео местного разлива). А, в-третьих, он меня бесит. Причины можно посмотреть выше.

Но главная — сидит сейчас рядом со мной. Мое идеальное прикрытие, мой почти настоящий парень.

— Спасибо, Димочка, — лепечет мама сзади. — Погоди, я сейчас вам яиц соберу. Ты пока посиди.

Ставит на стол двухлитровую банку с молоком, хватает пластиковый лоток и выходит через заднюю дверь во двор. Вова провожает ее взглядом и, не обращая внимание на появившегося гостя, тянется к бутерброду. И как в него с похмелья еда лезет?

Он откидывается на спинку стула, по-прежнему поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и пихает в рот батон с колбасой, запивая все чаем.

Сзади слышны тяжёлые шаги, и через мгновение над нами вырастает тень.

— Привет, Зинок, — личное обращение игнорировать не получается, так что я нехотя оборачиваюсь на Димку и кидаю ему равнодушное «привет».

В глаза сразу бросается его яркая, тщательно отглаженная рубашка, натянутая на животе, как на барабане. Господь всемогущий, он стянул флаг Камеруна и пришил к нему пуговки! В жизни не видела на нем более нелепого наряда. А что на его лице?

Что за куцая бородка, стремящаяся подчеркнуть круглое лицо?

— Давно не виделись, — уверенно улыбается он, игнорируя присутствие моего парня.

— Ага, — кидаю я и снова сосредотачиваюсь на своей чашке чая. Готова кипяток глотать, лишь бы не пришлось с ним разговаривать.

Вова, наконец, оживает и поворачивается на вторгшегося в наше личное пространство соседа. Кидает на него оценивающий взгляд снизу вверх и изгибает губы в насмешливой улыбке.

— Вова, — протягивает первый руку для приветствия. Ему приходится развернуться боком и выпустить мою руку из своей и мне это не нравится. Я только начала привыкать.

— Дима, — следует крепкое пожатие. Чересчур. Я вижу, как белеют кости на ладони Вовы, но он не издает ни звука, удерживая на губах острую улыбочку.

Начинается. Меряться силой — это почти, как писюнами, только брутальнее.

— Друг Зины, — вырывает, наконец, руку Вова.

— Друг детства, — самоуверенно закладывает пальцы в шлёвки на джинсах Димка, выпячивая и так заметный живот.

— А-а-а-а, — понимающе тянет мой ненастоящий (или уже настоящий?) парень. И кидает на меня смеющийся взгляд. «Да-да тот самый» — передаю я взглядом.

Хотя по Димке не скажешь, что мы одного года выпуска, за время, что мы не виделись, он значительно раздобрел.

— Наслышан, — улыбается еще шире Вова.

— Ещё бы, — самоуверенно фыркает «друг детства».

Губы Вовы подрагивают от едва сдерживаемого смеха и мне вдруг тоже становится смешно. Ну смешно же! Я хрюкаю, пытаясь сдержать первый смешок, но последующий все равно вырывается из меня громко и неприлично. Я прикрываю ладонью рот, но и это не спасает. Вова рядом тоже прыскает от смеха и упирает носом в мое плечо, чтобы хоть немного успокоиться. Я разворачиваю голову и упираюсь в его лоб в тихих конвульсивных подёргиваниях. Но все эти хитрости бесполезны, мы начинаем громко и совершенно неприлично хохотать.

— Не понял, — раздается над головой гундосое, вызывая очередной взрыв смеха.

Боже, мы наверняка выглядим, как сумасшедшие. Но до чего нелепая ситуация!

До чего нелеп Димка в своей Камерунской рубахе и его позиция альфы на чужой территории, особенно учитывая, какие истории слышал от меня Вова о нем.

Хлопает дверь, оповещая о возвращении мамы, скрипит отодвигаемый неизвестно откуда взявшимся Пашкой стул, племянники с громким грохотом носятся по лестнице, а мелкий заходится в громком плаче.

— Что здесь происходит? — звучит удивленный мамин голос.

— Массовая истерия, — цокает сестра. — Ну вот, Святогора разбудили, — вскакивает из-за стола.

Я глубоко дышу, пытаясь нормализовать дыхание, но диафрагма продолжает сжиматься до болей в животе. Вова поднимает на меня свои искрящиеся глаза и протяжно выдыхает с гулким «у-у-ух». Я протираю глаза пальцами, убирая выступившую влагу. Истерия и есть.

— Держи, Димочка, — мама вручает хмурому гостю яйца. Он кидает на меня странный взгляд и добавляет. — Батя баню сегодня топить будет, мама просила передать приглашение.

— Так не четверг же, — удивляется папа у него за спиной.

— Семеновы берёзы довезли, — пожимает плечами «друг детства».

— О, на берёзе знатно, да — похлопывает его по плечу папа. — Обязательно заглянем.

— Ага, — кивает головой Димка и разворачивается на выход, бросив в Вову недовольный взгляд.

Незваный сосед топает в сторону выхода, оставляя после себя дорожку земли.

Точно по вспаханным бороздам к нам припёрся, лень по улице обойти. Хлопает входная дверь, кухня оживает.

— Это что за концерт был? — сразу набрасывается на нас мама.

Я кусаю нижнюю губу, чтобы снова не засмеяться. Я и сама не могу толком объяснить, что за истерика с нами случилась. Но Димка… ох, этот Димка в радужной рубахе!

— А чего его папа притащил? — переключаюсь на крайнего.

— О-о, все понятно. Пошел я к навозу, — тут же сливается отец. — Там и малина слаще и вай-фай лучше.

Хлопает задняя дверь, мама снова сдвигает брови в мою сторону.

— Дима молоко принес.

— А нарядился он так, потому что порадовать нас хотел в это пасмурное утро? — давлю очередной смешок.

— Зина, не дерзи! — строго выговаривает мама. — Ты знаешь, что это друзья семьи.

Я гашу в себе неожиданный всплеск раздражения и замолкаю. И что, что друзья?

Можно себя как идиот вести и все тебе с рук сойдёт? Жаль такой функции для собственной дочери нет.

— Ой, мам, да Зина просто растерялась от встречи с первой любовью, — вклинивается сестра с младенцем на руках. — Это шок.

По щекам ползет жар от едва сдерживаемого гнева. На коленку ложится мужская рука и мягко ее сжимает. Я принимаю этот простой жест за поддержку. Впервые мне не хочется глотать обиду, она клокочет и рвется наружу.

— Ты бы помолчала, Гал, — оборачиваюсь на сестру. — Я с Димкой только раз целовалась и то по глупости. А вот ты…

Не знала, что она умеет так широко распахивать глаза. Не ожидала, что я разыграю эту карту? Забыла, что у нас комнаты через стенку и каждое слово слышно?

— Молчи, — шипит на меня, стреляя гневным взглядом.

— Тогда и ты фильтр на свой рот поставь. В кои-то веке!

Галка застывает, обиженно поджав губы. Я испытываю невероятный адреналин.

Все внутри звенит, подрагивает, лицо горит, а руки дрожат. Но, Господи, как хорошо.

Даже мама ошарашенно молчит, стреляя теперь неодобрительным взглядом в Галю. Один только Пашка ничего не понял и продолжает работать ложкой над кашей.

— Моя девочка, — шепчет мне на ухо Вова, сжимая под столом мою ногу.

— И в баню к Григорьевым мы не пойдем, — осмелев, говорю я. — Я их терпеть не могу.

— Что это? — смеется Ида, указывая на мои хитро подвергнутые в четыре раза штанцы.

— Подгон бугая, — кручу плотно завязанный шнурок на поясе, делаю оборот вокруг оси. — Красавчик, да?

Пугало на поле можно не ставить, я готов взять на себя его функции.

— Зачем ты надел их? — наклоняет голову на бок, пока завязывает на своей голове бандану.

Солнца нет, но видимо, это уже дело привычки, чтобы волосы не мешали работе.

— Мои колом стоят после вчерашнего.

Она заливается краской и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Мимо проплывает тот самый слепоглухонемой Пашка с двумя лопатами и кивает мне в сторону поля. Я понимающе киваю в ответ, мол, ща приду, и улыбаюсь девушке напротив.

— В смысле, от налипшей грязи колом стоят, а не то, что ты там себе навыдумывала, — не удерживаюсь от смешка, делаю шаг к ней и утыкаюсь носом ей в лоб. — Хотя мне нравится ход твоих мыслей! — шутливо прикусываю ей нос и отстраняюсь.

Она потирает место укуса и смущённо улыбается. У меня щемит внутри, как при инсульте. Надеюсь, меня не парализует в самый ответственный момент.

— Ты невыносим, — тепло говорит она.

— Надеюсь, вынесешь, — подмигиваю ей и отступаю в сторону ведра картошки и бугая с лопатами.

Надеюсь, уже сегодня вечером.

Башка просто раскалывается, и я благодарю вселенную, что милостиво напустила сегодня туч, иначе солнце меня б точно добило. Никогда больше… ни капли. Но кое-что хорошее во вчерашней неразумной проспиртовке от отца Иды все же есть: со мной в нахлобученном состоянии она откровенничала куда охотнее, чем по трезвой. И раскололась.

Никаких пижонов в модных пальто, никаких пошлых эсэмэсочек, только обида на меня. Небезосновательная, конечно. Но черт, ещё не поздно.

Улыбаюсь сам себе, кидаю взгляд через участок, сразу прилипаю взглядом к девушке в черном. Ей идёт этот цвет. Волосы красиво рассыпаются по спине, контрастируя с темной тканью. Сегодня никаких кос, очевидно, очередной маленький протест семье. Наконец, Фурия показала коготки. Ну как не гордиться?

Она словно чувствует мой взгляд, оборачивается и находит меня глазами.

Наверное, тоже улыбается. Хочу в это верить.

Дурацкое тугу-дум совершенно мешает думать. Кровь стучит в ушах, бесконечно выстукивая только одно: не просри, чувак. Хоть раз в жизни, не будь идиотом. Цинизм и одиночество — не добровольный выбор, просто так сложилось. Но ещё не поздно, да?

Передо мной материализуется лопата, возвращая на грешную землю, поближе к картохе. Бугай с каменным выражением лица подкапывает недавно засыпанную удобрениями борозду и делает лунку. Я пристраиваюсь на соседнюю полосу и делаю тоже самое. Капец, развлекуха.

— Так, а почему картошка вся черная? — кидаю взгляд на ведра возле ног. Да и чего уж лукавить, пытаюсь хоть как-то оживить это монотонное действо.

— Зола, — просто отвечает мой невольный напарник, подкапывая уже десятую лунку. Не человек, машина.

— Для чего? — удивляюсь я.

— От мышей.

Меня всего передёргивает. Пытаюсь забыть вчерашний поход ужасов по темной лестнице в подвал, но словно снова слышу писк под ногами и шебуршание за спиной.

Бэ.

— Помогает? — преодолевая чувство тревожности, вытягиваю разговор.

— Ага. И удобрение заодно, — продолжает копать бугай.

Я вздыхаю и повторяю в точности за ним. Полчеренка в землю, ногой поддавил, перебросил. В принципе, входишь во вкус.

— Отстой, — всё-таки выдыхаю я где-то на середине поля. Останавливаюсь и вытираю вспотевшие ладони о бомбер. — И так каждый год? — поднимаю взгляд на робота-мужика.

— Ага.

— Отстой, — повторяю я.

— Нормально, — не отвлекаясь от дела, резюмирует бугай.

— Жизнь не для слабых духом, — хмыкаю я. — Особенно с полным домом горлопанов.

— Так за ними Галка смотрит, — отирает пот со лба и опирается на лопату. — А так, помощь растет.

— Ну да, пацаны — это круто. Воспитать бы только.

— С Галкой не забалуешь, — уверенно говорит ее муж.

— Мда, — морщусь я. — Огонь баба.

Ляпнул и не подумал, что за такой эпитет и втащить могут. А тут лапища такая, что сразу заказан путь в больничку. Уже даже приготовился отхватить звездюлей, но Пашка неожиданно запрокидывает голову и громко гогочет.

— А то! — гордо говорит он. — Полдеревни за ней бегали, а догнал только я.

Смотрю на него не в силах скрыть скептицизм. Серьезно? Он реально считает, что догнал только он? Даже после сегодняшних откровений за завтраком?

— Повезло, — натянуто говорю я.

— Ага, — снова берется за лопату.

И я не понимаю, он реально настолько непробиваемый или хорошо притворяется, потому что как бы, отхватил лучший, на его взгляд, вариант и горд? Мне этого никогда не понять. Мне и этот образ жизни никогда не принять. Посвятить себя земле, пахать, как проклятый, ради пропитания, света белого не видеть. Мыши эти опять же.

Но, наверное, для каждого уготована своя стезя. Тот маленький мирок, в котором ты безусловно счастлив. Наверное, она есть и у меня, просто я его пока не нашел.

Снова кидаю взгляд в сторону дома, выискиваю глазами рыжий флаг. Иды нигде не видно, наверное, скрылась в доме. Странное чувство: ее негласное присутствие, даже где-то вдали, успокаивает, а отсутствие — тревожит. Снова берусь за лопату, лишь бы заглушить иррациональные чувства. Быть зависимым от кого-то мне в новинку. И не знаю, нравится ли мне это. Это слабость, а слабого легко сбить с ног, так всегда говорил отец.

— Мозоли еще не натёр? — неожиданно раздается сзади сладкий голос.

Оборачиваюсь на рыжую фурию, она стоит, размахивая садовыми перчатками.

Улыбается. Да, она сбивает с ног.

— Точно с нами не пойдете? — перебрасывая через плечо полотенце, спрашивает отец Иды. — Банька да с веничком, ух! — залихватски сжимает кулак.

Мы топчемся в прихожей, сбивая с обуви налипшую грязь. После ужина нас отправили убирать инвентарь, пока остальные готовились к банным развлечениям.

Всё большое семейство, кроме отца, уже на пути к соседям, включая самого мелкого беспредельщика. Не знал, что таким козявкам можно, но заранее представляю, как он будет там орать. Я б тоже орал, засунь меня в адское пекло, я не любитель таких мероприятий, но если б Ида захотела… Я кидаю на нее взгляд, от ее решения будет зависеть все.

И то, насколько она готова отстаивать свои границы, и то, значили ли что-то наши сегодняшние переглядки и случайные касания. Весь день растянулся на большую-большую, длинную-предлинную прелюдию. И я, мягко говоря, на взводе.

Стою позади рыжей фурии, дышу ей, борюсь с желанием впечатать в себя и нагло облапать. Пальцы зудят.

— Точно, — твердо говорит она.

Аллилуйя.

— А тебе вообще можно, пап? С твоей спиной? — строго спрашивает заботливая дочь.

— Даже нужно! — уверенно заявляет веселый родитель. — Ладно, отдыхайте, — машет рукой и разворачивается к двери.

Отсчёт пошел на секунды. До того, как мы, наконец, останемся наедине осталось… пять, четыре… отец Иды берется за ручку двери… три, два… выходит за порог… один… дверь закрывается.

Делаю рывок вперёд, подхватываю желанную добычу, кручу в руках, пока наши носы не сталкиваются.

— Ты чего… — отшатывается она.

— Вот чего, — вгрызаюсь в ее рот долгожданным поцелуем.

Неизвестно сколько у нас времени. Полчаса? Час? Сколько нужно времени, чтобы пройтись веником по всему семейству? Явно не так много, как мне бы хотелось.

Фурия оторопела и отвечает не сразу. Даже пытается отстраниться. Да щас!

Опускаю ладони ей на бедра, подхватываю под ягодицы и подбрасываю вверх. Ее спина касается стены возле входной двери. Ты в ловушке, Заюш, сопротивление бесполезно.

Но она больше и не сопротивляется. Обвивает руками мою шею, вторит движению языка, сладко стонет мне в рот. Вот и ещё одни штаны колом. Но не от грязи, не от той, что на земле.

Положение быстро становится неудобным. Пускай Ида не тяжелее мешка с картошкой, который мы сегодня успели высадить, но маневренность в такой позиции — минимальна. А я очень хочу дать волю рукам. Отыграться за ее сегодняшние игры: как она касалась моих рук, передавая бутылку с водой; как сдувала налипшую грязь с моей шеи до мурашек по позвонкам; как ненароком скользила пальцами по спине, проходя мимо. Коварная, коварная Заюша.

Спускаю ее на ноги и тут же снова припечатываю к стене. Руки ползут под огромный страшный свитер, скрывающий любой намек на половую принадлежность девушки в моих руках. Ее кожа прохладная и влажная, спина дрожит от рваных вдохов у меня под ладонями. Очерчиваю выступающие позвонки, острые лопатки, тяну свитер вверх, отрываясь от губ.

Она послушно поднимает руки и остаётся в нижнем белье. Аккуратная. Красивая.

Смущенная.

Вся кровь с головы схлынула вниз, ни черта не соображаю, хорошо, что руки все знают сами. Проводят по тонким плечам, обводят веснушки на ключицах, опускаются к груди. Дыхание спирает от напряжения, в глазах все темнеет.

Ныряю рукой в рыжие волосы и притягиваю лицо напротив к своему. Губы встречаются с губами, дыхание и стоны смешиваются во рту. Давление скачет, как у гипертоника, кажется, голова взорвется сейчас от напряжения. Обе головы.

Нащупываю ладонью резинку спортивных штанов и тяну их с красивых бедер. Иду сотрясает в моих руках, как от холода. Но я знаю, что здесь сейчас жарче, чем в той бане, которую мы пропустили.

— Подожди, подожди, — уворачивается от моих поцелуев несносная фурия.

— Не-а, — притягиваю ее ближе. Ещё чего!

— Притормозим, — упирает одну ладонь мне в плечо, отталкивая, второй рукой потягивает едва спущенные брюки, коварная. — Подожди, — хрипло выдыхает и выбирается из моих объятий.

Она же не серьезно, да? Я сейчас штанами новый глазок в стене продырявлю.

Какое притормозим?

Оборачиваюсь на рыжую бестию в попытке найти в ее взгляде игривый блеск. Я не против поиграть, хотя лучше бы в другое время. Слишком накалена ситуация. Но ролевыми играми тут и не пахнет. Ида обхватывает себя руками, прикрываясь, тяжело дышит и отводит взгляд. Да блин!

— Нам бы продолжить разговор, — тихо выдыхает она. Приседает и неловким движением сгребает с пола свой свитер.

Только не надевай. Только не надевай.

Надела. Черт.

— Самое время, — насмешливо говорю я. Прислоняюсь к стене позади, ноги, честно говоря, слабо держат. От них кровь тоже отлила.

— Надо поговорить, — твёрже произносит Ида.

Я набираю побольше воздуха в лёгкие, а затем медленно его выпускаю. Ни хрена не помогает, напряжение все ещё скоплено в одном месте. Сам знаю, что поговорить нужно. Но какого фига прямо сейчас, а?

— Давай, — неловко машет на гостиную. — Там.

Я киваю.

А что остаётся? Закинуть бы на плечо, отнести наверх, заткнуть рот чем-нибудь полезным. Но все силы остались на том поле, что я два дня пашу, даже с небольшой ношей не взберусь и на ступеньку. А ведь это вполне могло быть частью ее коварного плана — уработать и обезвредить.

Смотрю в спину удаляющейся девушке, взгляд приклеивается к отлично сидящим штанам. Да нет, бред. Я брежу от недостатка кислорода в крови.

Отрываюсь от стены и следую за рыжей. Она уже сидит на диване, сжимая в объятиях подушку, как защитный барьер. От меня? Падаю напротив нее, пытаясь устроиться поудобнее. Ее взгляд приклеивается к возвышению на штанах, а глаза округляются.

— Не обращай внимания, — отбираю из ее цепких пальчиков подушку и прикрываю примечательное место.

Разговаривать, когда между нами стоит более насущный вопрос, причем колом — проблематично. Но рациональная часть меня берет верх. Может, там веники в бане закончатся, и они срочно пойдут в лес пополнять запасы, предоставив нам целую ночь? Какова вероятность? На грани чуда, наверное.

Протираю глаза пальцами, стараясь отогнать мелькающие картинки перед глазами, как назло, гордо перевалившие отметку восемнадцать плюс.

— Итак… — говорю я.

— Да-а-а, — тянет Ида, опуская взгляд на свои руки.

— Говори, — подталкиваю я.

— Мы… ты сказал вчера… Ты вообще помнишь? — стреляет в меня неуверенным взглядом.

— Всё.

— Хорошо. И?

— И, если есть шанс… — беру одну из ее беспокойных рук в свою, переплетаю пальцы с ее.

— Но как же мы… твоя работа и…

— Я все решу, — говорю уверенно, хотя сам ни хрена не знаю, как решить эту проблему. Но я придумаю. Обязательно.

— Хорошо, — тихо выдыхает она и прожигает меня сверкающим взглядом. — Значит, можно расторгнуть наше соглашение?

— Оно расторгнуто ещё вчера, — улыбаюсь.

— И мы правда сделаем это?

— Я все ещё более, чем «за», — вскидываю брови и кидаю взгляд на подушку у меня на коленях.

— Нет, я, — вспыхивает она. — Не об этом. У нас настоящие отношения?

— Ты хочешь, чтобы я, как в пятом классе, попросил тебя стать моей девушкой? — смеюсь ей в ладонь, прикрывая смешок нашими переплетёнными пальцами.

— Достаточно просто сказать, что теперь все по-настоящему, — просит она.

— Всегда было по-настоящему, — спустя короткую паузу, откровенничаю я.

— Ну конечно! — хмурится и вырывает у меня свою ладонь. Складывает руки на груди и откидывается на подлокотник дивана. Смотрит, как на врага народа.

И что это значит?

— Факт номер один: октябрь! — сурово озвучивает она, надувая щеки.

Я издаю протяжный стон. Знал же, что припомнит. Интересно, прокатит, если я скошу под дурака?

— Октябрь? — спрашиваю удивленно.

— Ты меня не узнал! Факт номер два: декабрь, — принимается эмоционально загибать пальцы. — Продинамил, буквально лежа на мне. Факт номер три: новогодняя ночь.

— Ладно, ладно, остановись, — обхватываю ее пальцы ладонью, подсаживаюсь ближе.

Наверное, не к месту сейчас будет признаться, что ее пылающий гневом взгляд меня дико заводит? Раскрасневшиеся щеки, надутые губы, растрепанные мной волосы. Это лучшая версия ее. Подношу руку к ее лицу, убираю извечно непослушную прядь за ухо, скольжу пальцами по разгоряченной коже. Она прикрывает глаза на миг, чтобы уже через секунду опалить меня новой порцией негодования. Захватываю одну из нервных ладоней себе, прижимаю к щеке и откидываюсь на спинку дивана.

Горячая.

— Что конкретно ты хочешь знать? — вздыхаю в предчувствии долгого, долгого разговора.

— Начнем по порядку, — тоном строгой училки начинает она, выпрямляя спину.

Блин, как вспомню ту ее юбку… надо бы подушку побольше на колени положить, иначе разговор может не сложиться. Буквально все сейчас вызывает самые пошлые картинки в голове, разум явно на стороне либидо, а не задушевных разговоров в одежде.

— Наша встреча в клубе. Правда не узнал?

— Конечно узнал — отвечаю без утайки. — Ты буквально мозолила глаз. Везде: на танцполе, на улице, за столиком, куда бы я не двинулся, даже в гребаном сортире! — со смешком вспоминаю я.

— Тогда почему…

— Я работал. Вечер был сложный, клиентка попалась… своеобразная, — морщусь от воспоминаний. Такие частенько попадаются. Чрезмерно инициативные. Но эта переплюнула всех: надралась в два счета, на все договоренности забила и стала искать в моем рту гребаную Нарнию. Конечному счету за шикарно отыгранную роль не обрадовалась и даже обиделась, что я отказался взять премией ее прямо в туалете того бара.

— И ты не мог отвлекаться на меня, — понимающе кивает Ида. — В принципе, я так тебя для себя и оправдала, — идеальная женщина, действительно все понимает. — Хотя знаешь, — неожиданно всплескивает рукой. — Ты все равно свин! Я же просто беспокоилась о тебе, а ты выставил меня идиоткой!

— Великодушная Зайка, — подаюсь чуть вперед и захватываю ее губы своими. — Беспокоилась, а я свин, — ненадолго отрываюсь и снова накрываю ее губы своими.

Она несмело отвечает, выпускает очередной стон мне в рот, а потом отстраняет рукой.

— Так и есть, — говорит уже куда мягче, кидая взгляд на мой рот.

— Просто ты веселилась, а я не мог. Завидовал, вот и отыгрался. Подлец, — снова пытаюсь добраться до ее губ, но она отклоняется назад.

— Допустим. Новый год, — выставляет между нами очередное обвинение. — Я ждала тебя. Ты не пришел.

— Взял работу. Хлебный вечерок, — снова откидываюсь на спинку дивана и с тоской смотрю на тонкую шею, не сжимать которую мне сегодня по ходу. — Хотя знаешь, что… — она же ждёт подтверждения своих слов. — Я хотел прийти. Очень. Но точно знал, приду — и все станет сложно. А тогда был не готов.

— А сейчас?..

— Процентов на девяносто, — слабо улыбаюсь.

— Мог бы ответить тогда на смс, чтобы я понапрасну не ждала, — говорит обиженно. — Раз уж не хотел ничего…

— Замотался, — до последнего оставлял для себя открытую дверь.

— Я звонила тебе! — припоминает.

— Знаю, — тихо вторю ей. — Я перезвонил, но ты…

— Какая-то прошмандовка трубку взяла! — снова возмущается. Ревнивая.

— Еще одна трудная клиентка. С какого-то фига решила, что может лапать мой телефон в мое отсутствие.

— Она знала мое имя!

— На дисплее высветилось, — тянусь к ее носу в привычном жесте, но торможу.

Наверное, мой странный способ показать, какая она дурочка — не лучшая идея.

Чувствую, надумала себе всякого.

Очерчиваю пальцами щеку, ныряю в густые волосы на затылке, притягиваю слабо сопротивляющуюся девчонку ближе. Ловлю ее дыхание возле губ, прикрываю глаза, ожидая, пройдет ли остаток пути сама? Достаточно ли на сегодня вопросов?

— Я не буду терпеть всех этих… — шепчет хрипло.

— Я же сказал, что решу.

Я решу.

— И последнее, — не унимается неугомонная. — Никогда больше не дари мне ложную надежду.

— Обещаю, — ей в губы.

Теперь целует она.

Никакой робости в нем нет и подавно. Раскалённое солнце, утонувшее за горизонтом, ведро ледяной воды, посреди суровой зимы. Сердце подпрыгивает к глотке и затрудняет дыхание, я не успеваю глотнуть ни капли кислорода.

Подушка с колен исчезает и ее место ту же занимает податливое тело. Жар прокатывается от колен до затылка, напрочь выбивает из колеи. Кровь по венам начинает идти быстрее, отчаянно подгоняемая ритмичным сердцем, раскаляет каждый натянутый нерв.

Рыжая фурия не даёт и капли пространства, занимает весь мой мир собой.

Жадным движением языка, горячим дыханием на коже, стонами в самое ухо. Пальцы немеют от переизбытка эмоций, застывают, крепко впаянные в мягкий свитер. В голове отстукивает только одна мысль: неужели, черт!

Столько стоп-сигналов стояло на пути, что боязно жать на педаль газа до упора.

Страшно разогнаться и впечататься в очередную стену, страшно лишиться тормозов.

Но фурия раскачивается бедрами на моих коленях, пробирается холодными пальчиками под бомбер, вычерчивает узоры ноготками на коже. Это ли не зелёный свет? Я срываюсь с низкого старта, запускаю руки под резинку ее штанов и с силой прижимаю к себе. Она вскрикивает мне в рот и прикусывает губу. Больно. Идеально.

Поцелуй смешивается с рычанием, я подаюсь на встречу ее поступательным движениям. Это секс в одежде, невинно-дьявольская обманка. Но нужно гораздо больше. Как можно скорее.

Тяну ее свитер вверх, она с энтузиазмом мне помогает. Душная ткань отлетает в сторону с мягким шуршанием, ладони скользят по открывшемуся телу. Ее кожа влажная, вся источает жар, пахнет землёй и ей — сумасшедшее сочетание.

— Может быть в душ? — бормочет, сквозь сбившееся дыхание.

— Нет времени, — роняю ей в губы. И не хочу.

Стерильно-неспешно будет как-нибудь в другой раз. Мне нравится, как замешивается наш запах после целого дня в работе, как она глубоко втягивает носом воздух, издавая утробный стон. Есть что-то совершенно безумное в том, как все происходит. Инстинктивно и по-настоящему. Нетерпеливо.

Кладу ладони ей на спину, очерчиваю позвонки. Она вытягивается под ними струной. Отталкиваюсь от спинки дивана, давая пространство для ее маневра: подцепить край плотного бомбера, порывисто стащить его через голову, едва не оторвав последнюю. Кожа прилипает к коже. Лёгкие заполняют всю грудную клетку, а воздуха все равно не хватает.

Мне мало.

Тянусь к застёжке на ее бюстгальтере, я хорош в быстрых атаках, рука набита до профессионализма. Но теряюсь, натыкаясь на сплошную ткань. Ощупываю гладкую полосу, может спереди? Веду ладонь наперед, ловлю смешок прямо в рот.

— Он спортивный. Через голову, — шепчет она.

Изобретение дьявола!

Отстраняюсь от разгоряченного тела, заглядываю в матовые серые глаза. Пальцы заходят под плотный материал, не без усилий тянут его вверх, пока взгляд магнитит взгляд. Между нами тягучий туман, стирающий детали до общего: рыжие волосы взметаются вверх, белая кожа контрастирует с моими загорелыми пальцами. Я моргаю и снова оказываюсь в плену горячего рта.

Тянусь за губами, пока Ида сползает с моих колен. Что? Сейчас?

— Пошли, — тянет меня за руку. Стоит на ногах, пока я размазан по дивану.

Куда? Зачем?

— Скоро придут, — объясняет она моему ошалевшему мозгу. — Пойдем ко мне.

Я подскакиваю, хватаю ее в охапку и в несколько широких шагов достигаю лестницы. Поднимаемся мы неуклюже, я засыпаю поцелуями ее шею и плечи, стягиваю с бедер штаны. Она хохочет и уворачивается, но в итоге остаётся без них. Не хочу терять ни секунды.

Вваливаемся в ее комнату уже почти голые. Мои брюки, с чужого плеча, остаются за порогом, хлопает дверь, пружинит матрас.

Надеюсь, он не скрипит.

Самое сложное — стянуть носки, пока подо мной извивается желанное тело.

Дотянуться до джинс, достать защиту под прожигающим дотла взглядом.

Как хорошо, что я самонадеян.

Ещё немного прелюдии: жадный поцелуй, укус в плечо, потянуть тонкую кружевную ткань вниз.

— Подожди, — цепляется мне за плечи. — Подожди.

— Что ещё? — оставляя поцелуй над пупком, все так же спускаю последнюю преграду вниз. Даже не думаю останавливаться и нечего думать!

— Притормози чуть, — с надрывом говорит она.

Меня как током шарахает. Вскидываю голову и впиваюсь взглядом в совершенно растерянные глаза.

— Если ты скажешь, что девственница — я застрелюсь! — говорю на полном серьезе.

Потому что все мое благородство закончилось ещё на стадии разговоров. Меня не остановит уже ни что.

— Нет, просто… — вздыхает. — Малоопытная. А ты… — прикрывает глаза.

Зарываюсь носом в ее пупок, выдыхаю с облегчением. Малоопытная — это даже интересно. Хорошая девочка, по правде, хорошая, а портить ее достался шанс мне.

Дотрагиваюсь губами до ее вздрагивающего живота, опускаюсь губами ниже.

— Я знаю, как это исправить, — выходит сипло от предвкушения. — Не бойся.

Первое «ах!» от моих касаний стирает между нами все страхи. Следующее — дарит пропуск в финал.

— Апф-ф-ф, апф-ф-ф, — я заливаюсь смехом и пытаюсь оттолкнуть белобрысую голову от своего живота. — Апф-ф-ф, — выдувает воздух мне в пупок.

— Прекрати, — упираю ладонь в его лоб. — Хватит слюнявить меня!

— Нет, не хватит. Апф-ф-ф, — продолжает щекотную пытку.

Я громко хохочу, пытаясь увернуться, но кровать — слишком маленькое пространство для маневра. Простынь под нами вся сбита, подушки валяются на полу.

Одежда — необязательный атрибут на нашем маленьком празднике, длящимся уже добрый час.

— Да хватит, — почти задыхаясь от смеха, переворачиваюсь на живот.

— А так даже лучше, — хрипит бессовестный Вова, накрывая меня своим телом, и вгрызается зубами в лопатку.

Я громко взвизгиваю, но тут же получаю нежное прикосновение губ к месту укуса.

И крик переходит в стон.

— Какая же ты громкая, боже, — отодвигает волосы с плеч и шепчет мне на ухо, не забывая обслюнявить и его.

— Какой же ты языкастый, — смеюсь, утыкаясь носом в подушку. И краснею.

Кажется, у меня новый фетиш.

— Знал, что оценишь, — выдает он самодовольно.

Вгрызается в мочку уха, следом в шею, переходит короткими поцелуями на щеку.

Запускает длинные пальцы мне в волосы и разворачивает голову чуть в свою сторону, чтобы добраться до губ. Сладко-пьянящий поцелуй ничуть не уступает миллиону тех, что были «до». В груди распирает от трепета, жар топит низ живота. Вова разводит коленом мои ноги, крепче жмется оживающим парусом. Еще раз, серьезно?

Плотный туман в голове, лишающий зрения и звуков, кроме пульса в ушах и дыхания, рассеивается под шумом снаружи. В дверь стучат. Деликатно, но ощутимо.

Блин, блин, блин.

Мы с Вовой застываем, как сурикаты в «сторожевой» позе. Головы обращены на дверь, спины напряжены. Следующая стадия — притвориться дохлыми опоссумами, потому что открывать кому бы то ни было в образах Адама и Евы — просто вышка.

Когда они вернулись, боже? Как много слышали? Черт, одежда!!!

Я дышу, как астматик, пытаясь утихомирить разогнавшийся пульс. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно за дверью. Я покрываюсь липким потом и все жду повторного стука. Он будет означать неизбежность встречи с тем, кто по ту сторону.

Но стук не повторяется, под дверью мелькает тень, слышатся удаляющиеся шаги.

Че-е-ерт.

— Думаешь, поверят, что мы тут спим?

— Думаю, завтра не избежать серьезного разговора с мамой, — выдыхаю в подушку. — Ну какого хрена мы устроили этот стриптиз по всему дому?

— Просто фурия проснулась, — шепчет неугомонный парень, снова слюнявя мне плечо. Щекотно.

— Хорошо бы ей и завтра не спать, когда мама из меня всю душу вынимать будет.

— Хорошо бы ей и сейчас не спать, — тычет в меня своим неугомонным якорем, снова закусывает мочку уха.

По шее, вопреки страху перед завтрашним днем, бегут мурашки, из легких вырывается тихий стон, ноги сводит. Вова настоящий чертяга, как с ним не быть фурией?

— Только тихо. — закрывает мне рот ладонью, тянется к джинсам на полу. — Не хочу травмировать детскую психику.

Утро радует ясной погодой. Хотя не так, чтобы радует. Солнце будит меня с рассветом, привычно тревожа глаза. Мне бы в комнату плотные шторы, но чего уж теперь, когда я здесь не частый гость. Тело ощущается далеко не сразу, наливается тяжестью, отдается отголосками бурной ночи. Я в невыгодном положении: балансирую на краю кровати, колени свисают над полом, удерживает меня от падения только крепкая мужская рука и колено, прижимающее одну из ног. Я спала на редкость крепко, но от этого только хуже, тело буквально окаменело. Встать с постели красиво не выходит: я аккуратно сбрасываю с себя руку Вовы и тут же валюсь на пол, соскальзывая вниз головой. Выпутываю ноги из одеяла и конечностей отлично спящего парня и ползу к чемодану. Хорошо, что есть запас вещей, не придется позорно мыкаться по дому, сгребая свою одежду.

Блин, какое позорище.

Тихонько приоткрываю дверь, готовая поступью ниндзя совершить операцию по устранению бардака, но тут же натыкаюсь взглядом на аккуратно сложенную стопку вещей у двери. Прекрасно. Куда более неловко?

Заношу одежду в комнату и оставляю на стуле. Сама направляюсь в ванну. План «как избежать маминых порицательных взглядов и дико неловкого разговора» в голову так и не приходит. Ни пока я спускаюсь вниз, ни пока моюсь, ни пока крадусь на кухню, мечтая о кофе.

А там, время, отведенное на мыслительный процесс, и вовсе заканчивается, потому что мама уже не спит.

— Доброе… утро, — через силу здороваюсь я.

Мама не оборачивается, продолжая намывать чайник под струей воды.

— Доброе, — кидает из-за плеча. По ее тону никогда не поймешь, это недовольное «доброе» или осуждающее? А может, нейтральное и мне повезло?

Но потом она поворачивается, и все становится очевидным: недовольно осуждающее. Да.

— Я сразу извинюсь, — работаю на опережение. — Это случайно вышло, мы не успели убраться.

— Я так и поняла. — вытирает руки полотенцем, стараясь выглядеть невозмутимой. — Но предпочла бы, чтобы под нашей крышей вы такие выверты не устраивали.

— Я понимаю, — тянусь за отполированным чайником, наливаю туда воды.

— Вова строганину ест? Григорьевы дали, — достает из морозилки кусок мяса в пакете.

Серьезно, никаких нравоучений? Про мясо разговаривать будем?

— Если не рассказывать ему из чего это — съест, — пожимаю плечами, ставя чайник на огонь. Все еще жду подвоха.

— Еще сало есть, он любит, — продолжает гастрономический разговор мама, выкладывая из холодильника запас продуктов на немаленькую семью.

— А кофе есть? — спрашиваю, открывая верхний ящик. Родители не заядлые кофеманы, но может, завалялось?

— Нет. Вова кофе любит?

Понятия не имею, на самом деле. Есть любит. Много. И пиво. Это чуть ли не единственные мои познания о нем. Если так подумать, то я ничтожно мало знаю о Вове, просто ничтожно.

— Ага, — киваю я, пытаясь не выдать своего замешательства.

— Сказала бы, я бы купила, — отчитывает меня мама.

— Ничего страшного, попьет чай, — достаю заварку.

— Сгоняй к Григорьевым, у них точно есть.

— Нет уж, — фыркаю я.

— И как он с тобой живет? — говорит философски. — Ты хоть готовишь?

— Конечно я готовлю, мам, — она вообще в меня не верит? — И вообще, прекрасно мы живем! — раздражаюсь.

— Ну и хорошо. Хороший мальчик, держись за него, — берется нарезать хлеб.

Серьезно? Я думала, он ей не особо нравится. Даже ждала, что, пообщавшись с ним теснее, окончательно выскажет в его сторону «фи». Татуировки, алкоголь, острый язык — вовсе не парень-мечта для родителей.

— Знаешь, Зин, — продолжает она. — Мне мама всегда говорила: есть два типа мужчин — для огорода и для хоровода. И особо подчеркивала, чтоб с умом себе первого искала. Вот папа твой — для огорода, Пашка Галкин — тоже. А Вовочка он скорее второе. Но знаешь, что я с возрастом поняла? — отрывается от нарезки и поднимает на меня глаза. — Таким, как ты, и нужны для хоровода.

Это очередное завуалированное унижение? Не понимаю.

— Как я? — глотаю сухой ком.

— Не таким костным, как мы, — объясняет, но я все равно не понимаю, только стою, слушаю и не моргаю. — В этом мире женщине слабой быть нельзя. Посмотри на меня, на бабушку свою: всю жизнь все под контролем — и дом, и дети, и муж, и хозяйство.

Все на своих плечах. Это мужчине в жизни достаточно одного: правильно жениться.

Женщина всю свою жизнь создает сама, а это огромный труд, нужна большая сила.

Вот за Галку я никогда не переживала: у той хребет мой, характер пробивной. А в тебе этого нет. Я все пыталась тебя воспитать, закалить, научить, примером показать, но ты только больше гнулась в другую сторону. И я всегда боялась, что жизнь тебя больно побьет. Знаешь, за детей всегда переживаешь больше, чем за себя, это ты еще поймешь, когда свои будут, — отмахивается словно сама от себя и продолжает. — Но в итоге ты нашла свое место. И не нужен тебе тот огород, в котором мы родились, мы и помрем. Так что держись за свой хоровод, ты с ним сильнее.

Мама замолкает и снова принимается строгать бутерброды. Свистит чайник, и только он выводит меня из ступора. Откровения мамы — как ведро ледяной воды по утру. Значит, всю мою жизнь она пыталась сделать меня по своему подобию, и все ее придирки — часть этого не слишком мудрого плана. Не знаю даже какие эмоции вызывает у меня это открытие. Радость, что меня все же любят? Или горечь, что так неумело?

Снимаю чайник с плиты, выставляю чашки рядом. Мысли никак не вернуться к насущному, я все обдумываю мамины слова. Теперь она видит меня другой, понимает, что эта жизнь, их жизнь, попросту не для меня, и я уже вовсе не слабый ребенок.

Правда, понимает?

Бросаю на нее очередной взгляд, мама выглядит как всегда — спокойно и сосредоточенно. Как долго она к этому шла? Кто открыл ей глаза? Неужели Вова стал тем самым катализатором?

Теперь все изменится?

— Дочь, собери волосы, — не отвлекаясь от приготовления завтрака, говорит мама.

В очередной раз напоминая о своих строгих правилах.

— Мне так удобно, — возражаю я. Получаю порицательный взгляд исподлобья, но смело его выдерживаю. Конец тирании, мне больше не страшно. И руки почти не дрожат!

— Дома растрёпанными не ходят, — пытается продавить меня своими жизненными утверждениями.

— А я хожу, — отвечаю легкомысленно, ставя чайник обратно на плиту. — И Вове нравится, — добавляю слабовольно. Раз он для нее стал таким авторитетом, то и для меня будет отличной ширмой.

Мама многозначительно вздыхает, поджимая губы, но больше ничего не возражает. Мы молча продолжаем готовить завтрак.

— Я больше не могу, — врывается на кухню сестра с орущим младенцем. Она выглядит ещё более растрёпанной, чем я, с глубокими синяками под глазами и почти безумным взглядом. — Мам, возьми его, — делает решительный шаг.

— Нет, — просто отвечает мама. Даже голову не поднимает, не отрываясь от приготовления бутербродов.

Лицо сестры искривляется, мне кажется, я впервые вижу ее почти на грани слез.

— Пожалуйста! — громко просит она.

— Мы с тобой это уже обсуждали, Галь. Ещё когда вы за третьим решили идти, — отстраненно говорит мама, делая шаг к холодильнику. — Это только твоя ответственность, и ты должна ее нести.

О, боже. Суровое воспитание коснулось не только меня, как же я раньше этого не замечала! Не только из меня мама пыталась сделать суперженщину, сестре досталось не меньше, а может и больше, потому что в ней мама видит тот самый хребет.

— Мне нужно поспать, — затихает Галя, укачивая малого из стороны в сторону, он тоже немного затихает.

Мы обе прожигаем маму взглядами, но она остаётся непреклонной. Убирает продукты в холодильник, ставит на плиту кастрюлю с водой. Серьезно? В ней даже не дрогнет ничего? Даже у меня сердце щемит при виде сестры, хотя я все ещё злюсь на нее.

— Давай его мне, — не выдерживаю, наконец. Делаю шаг к Галке и протягиваю руки.

— Правда? — неверяще спрашивает она.

— Да, я побуду с ним, иди, поспи.

— У него колики, — объясняет она, словно это должно меня переубедить.

— Ну, если ему не нужна чья-то большая грудь, то я справлюсь, — пытаюсь разрядить атмосферу шуткой, но сестра явно не понимает. Это все недосып. Почти наверняка.

— Я покормила его, — сводит брови на переносице, все ещё страшась передать племянника мне в руки.

— Отлично, — мягко говорю я. — Давай.

Она кидает взгляд мне за спину, очевидно, давая шанс маме высказать свое мнение по этому поводу, но не найдя ни поддержки, ни возражения, нехотя передает Святогора мне. Крепко запеленованный здоровяк смотрит на меня круглыми глазами-бусинками и на мгновение перестает кряхтеть.

Я сама в шоке, пацан.

— Там укропная вода есть, — машет на шкафчик позади. — Это если сильно плакать будет. Не особо помогает, правда, — вздыхает она. — Я полчасика полежу, — заглядывает мне в глаза, словно оправдывается.

— Да иди, иди, — немного укачивая, начинающего вертеться племянника, говорю я.

Сестра кивает и быстро выходит из кухни, словно я могу в любой момент передумать.

Мы с здоровяком остаёмся вдвоем. Оба слегка шокированные.

— Не надо было его брать, — а, нет, втроём, напоминает мама.

— Она вообще никакая, — поворачиваюсь к маме с осуждающим выражением на лице. Неужели она не понимает, что это уже перегиб в жестком воспитании?

— Ничего. Мне, вон, вообще никто не помогал с вами, справилась. И она справится.

— Мам, — выдыхаю и замолкаю. Закусываю щеку изнутри. — Ты не права, — решаюсь сказать.

— И в чем же? — спокойно закидывает в воду вариться яйца.

— В том, что хочешь из нас сделать себя.

Мама не отвечает. Святогор снова начинает кряхтеть и ворочаться, одна ручка выскальзывает из пеленки и крепко хватает меня за волосы.

— А, а, а, — отрывисто шиплю я. Больно, блин, у него недетская хватка!

— А я говорила, собери волосы, — как бы между прочим напоминает мама.

Ну теперь уже поздно. Я сажусь на стул, удобнее устраивая младенца на одной руке, и аккуратно забираю из его цепких пальчиков прядь. Это ему не нравится.

Конечно, отобрали единственную интересную вещь! Он снова кривит пухлое личико, готовый разрыдаться. Я вскакиваю и начинаю ходить по кухне, неумело раскачивая племянника из стороны в сторону, в надежде, что его это успокоит. Но не помогает, Святогор тот ещё крикун.

Господи, как Галка делает это изо дня в день? Это же с ума можно сойти, он тяжёлый и громкий, и… Может, я что-то делаю не так?

— Возьми его вертикально, — не выдерживает мама.

— Это как?

— Давай сюда, — вздыхает, наконец. — Нашла, кому доверить.

Перехватывает у меня с рук ребенка, переворачивает его столбиком и прижимает личико к плечу.

— Так ему легче, газики не будут скапливаться и ближе к телу, тепло, — два раза укачивает Святогора вверх-вниз и снова передает мне.

Я беру племянника, как показала мама и отхожу от приоткрытого окна. Так. Ну, это помогает. Святогор затихает и прикрывает свои глаза-бусинки.

— Не представляю, как ты одна будешь справляться, — качает головой мама.

— Ну я пока и не собираюсь заводить детей. А если соберусь, буду не одна, — высокопарно заявляю я.

Мама фыркает.

— На мужиков не стоит рассчитывать. Они для этого не созданы.

— Ну, у моего мужа выбора не будет, — жёстко отрезаю я. — Мы будем на равных.

Мама кидает на меня скептический взгляд и снова возвращается к готовке.

Категорически не верит в равноправие, в ее мире его нет.

— Добрейшее утро! — раздается радостное. На кухне появляется папа, вальяжно проходит к столу, хватает с него бутерброд.

— А ну-ка, — отгоняет его мама. — Скоро все сядем.

— Ухожу, ухожу, — толкает дверь во двор и выходит. Его радостно встречает лай.

Дом оживает. По лестнице сбегают два сорванца, неразборчиво что-то выкрикивая, следом за ними тяжёлой поступью идёт Пашка. На нем недосып виден не так отчётливо, как на сестре, но отпечаток все же виднеется.

Пацаны забегают в кухню с ором индейцев и тут же получают от мамы нагоняй.

Затихают на минутку и снова срываются в свои мальчишеские разборки, когда не могут поделить кому какая тарелка достанется. Муж сестры кивает на наши приветствия и выходит вслед за отцом во двор. Каждый здесь занят своим делом, изо дня в день ничего не меняется.

Я беру чашку и отпиваю, стоя возле столешницы, покачивая мелкого на руках.

Стоит только остановиться, он начинает кряхтеть и изворачиваться. Настоящее испытание.

— Привет, — раздается удивлённое.

Я расплываюсь в улыбке. В кухне появляется Вова и сразу заполняет собой все пространство. Долговязый в чужих вещах, явно не по размеру, он смотрится комично.

Но все равно красиво. Подходит сразу ко мне, прижимается губами к губам, никого не стесняясь. Меня кидает в жар, я вспоминаю наш активный вечер и очень хочу продолжить.

— Не знал, что дети появляются так быстро, — шутливо шепчет мне на ухо, бросая взгляд на младенца на моих руках.

— И сразу такие огромные, — смеюсь я.

— Привет, бугай-младший, — тычет пальцем в маленькую ладошку Вова.

Святогор тут же обхватывает его пальчиками и крепко сжимает, даже не открывая глаз. Дует губы и выдувает пузырь из слюней.

— А прикольный он, — говорит Вова. — В правильных руках, — кидает на меня многозначительный взгляд.

Сердце подпрыгивает и замирает в груди. Этот момент по интимности может переплюнуть всю вчерашнюю ночь.

— Покормить тебя? — урчит мне на ухо Вова, прижимаясь своим плечом к моему.

— Да, пожалуйста, — чуть не молю я, глядя, как остальное семейство с аппетитом жует. Никакой солидарности.

Подтягиваю Святогора немного вверх, отклоняясь на спинку стула. Он сопит на моей груди, периодически пытаясь нащупать к чему бы присосаться, и разочарованно кряхтит, когда понимает, что на этой женщине ему ничего не светит.

— Открой рот, — стреляя зелёными глазами на мои губы, тихо просит самый ненастоящий из настоящих парней. — За маму, — расплывается в насмешливой улыбке.

— Я с удовольствием поем и за себя, — вытягиваю шею и откусываю от бутерброда, маячившего перед лицом.

Чувствую на себе несколько удивлённых взглядов, но на них не отвечаю, сосредотачиваюсь на весёлых глазах напротив.

— Не мешай мне играть! — притворно возмущается Вова. — За па-апу, — тянет он, придвигая бутерброд для следующего укуса. Я закатываю глаза, но все равно откусываю и улыбаюсь. Такой балбес. — Чай? — спрашивает.

Я качаю головой, дожевывая, и снова тяну шею за новой порцией.

Блин, я проголодалась. А этот, слишком большой для двухмесячного, ребенок просто отказывается слезать с рук. При любой попытке переместить его в качели поднимает сирену на весь честной дом.

— За Вову, — понижает он голос до хриплого шёпота. — И его большой…

Я не выдерживаю и прыскаю. Некрасиво, со слюнями в лицо и крошками на одежду. Да что ж он творит-то!

— Зина, — строго выговаривает мама.

— Вынужден взять вину на себя, — с очаровательной улыбкой говорит Вова, окидывая взглядом присутствующих. — Слишком много пытался засунуть ей в рот.

Я снова прыскаю и закашливаюсь. Боже мой, ну что за язык у этого человека!

Говорить такое… при целом семействе, при детях!

Заливаюсь краской и пихаю ногой щиколотку по соседству. Вова морщится, но не теряет лучезарной улыбки. В глазах — чистая невинность. Актерище.

— Возьми лучше яичко, — предлагает, не понимая, что добивает, мама.

Я не выдерживаю и начинаю хохотать, Вова закрывает лицо руками и тоже смеётся. В момент, когда по моим щекам уже текут слезы, Святогор просыпается и начинает вопить.

— Посмотри, что ты наделал! — сквозь стихающие приступы истерии, шиплю на парня.

— Давай я подержу, — благородно протягивает руки Вова. — Он тяжёлый, наверное.

— Как булыжник с дороги, — перехватываю племянника и бережно передаю в руки благородного рыцаря. — А-а-а-а, — протяжно стону, разгибая спину.

Как же все затекло, боже. И как Галя справляется с этим грузом двадцать четыре на семь? Не иначе, вырастила себе экзоскелет к третьему богатырю, чтоб не ломаться.

Поправляю младенца на руках своего парня, правильно его укладывая, как показала мама, и упираю руки себе в спину, чтобы немного ее размять. Хрущу, как старая бабка, как же хорошо, что есть кто-то, способный снять с меня вынужденную ношу.

Кидаю на маму победный взгляд — ну как тут удержаться! — чтобы она сама убедилась, не обязательно все нести на своих плечах. Мол, смотри, и на мужчину можно рассчитывать, а ты говорила…

Мама, впрочем, мой семафорящий взгляд игнорирует, не спуская глаз с красивой картинки: Вова и пухлый младенец.

Даже я слегка зависаю. Он справляется куда лучше меня: перехватывает крикуна одной рукой, придерживая головку щекой, а второй рукой орудует над столом. Есть собирается. Ну, конечно.

И все равно выглядит умилительно.

Я быстро стряхиваю с себя увлекательный ступор и вторю ему: принимаюсь завтракать.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — искренне благодарит сестра, спустя два с половиной часа, перенимая младенца с моих рук.

Будить ее через полчаса, естественно, никто не стал. Мы с Вовой мужественно разделили обязанности за завтраком, а потом я приняла ношу на себя, чтобы он смог пойти с Пашкой на поле. И с лихвой ощутила себя героиней советского кинематографа: глухая деревня, мужик в поле, баба с дитем. Трагедия должна была вот-вот разразиться, хорошо, что пришла настоящая мать.

— Кажется, он хочет есть, минут двадцать уже ничего не помогает, — с облегчением передавая ценную ношу на руки родной матери, говорю я.

— Конечно, хочет, — сюсюкает сестра в лицо младенцу. — Уже пора.

Садится на диван, стягивает лямку платья и…

Нет, к этому я не готова морально. Отворачиваюсь и прикрываю глаза для верности. Нащупать бы, где выход.

— Спасибо, Зин, правда. Я не спала уже… давно, — говорит мне в спину. — Нервы сдают.

— Мне не трудно, — говорю вполоборота. — Если ещё нужно будет… Без фанатизма! — предупреждаю ее открывшийся рот. — То без проблем.

— И за это тоже спасибо, — тихо говорит она.

Повисает пауза. Я не стараюсь её заполнить, услышать трижды спасибо от сестры — уже огромный шаг через нашу пропасть. Просто киваю и выхожу во двор.

Солнце с непривычки бьёт в лицо, заставляя поморщиться. Ощущение, что я пробыла в темном доме не пару часов, а лет двести, прикованная к батарее, так ломит всё тело.

Взгляд сразу падает на трудящихся родителей: мама пропалывает грядки возле теплицы, папа, привычно уже, выполняет максимально лайтовую работу — красит доски, которые пойдут на загон для кур. Ему активно помогают — или мешают — два сорванца, выгнанные мной из дома, пока младший сопел у меня на руках. Ещё один звук от них и пришибла б на месте, какой бы доброй и понимающей я ни казалась снаружи.

Почти на границе участка виднеется два силуэта с лопатами. Сегодня у них дело явно идёт быстрее. Я повязываю бандану, убирая волосы в хвост на затылке, и шагаю на помощь юному садоводу. Втроём пойдет ещё бодрее.

— Опять без головного убора, — достаю из кармана свою старую бандану с Нирваной и размахиваю перед Вовой. — Ты точно хочешь испытать все прелести солнечного удара, — назидательно выгибаю бровь.

— Чувствую, там много плюсов: я лежу, ты на мне, — подмигивает наглец.

Я кидаю взгляд на Пашку, но тот уже вырвался вперёд со своей лопатой. Подхожу к Курту, тянусь к его голове. Он сгибается, опираясь на черенок лопаты, чтобы мне не пришлось вставать на мысочки.

— Что ты устроил за завтраком? — сквозь улыбку журю его. — Пошляк.

— Никто ничего не понял, — срывает короткий поцелуй с моих губ. — Состоялся утренний вынос мозга?

— Нет, все обошлось малой кровью. Кажется, ты возведен в статус бога и неприкасаем. Можешь творить любую дичь.

Скольжу ладонями по его плечам, цепляюсь пальцами за плотную ткань его кофты. Хочется постоять вот так хоть с минуту. У нас не так много времени здесь для двоих.

— У тебя классные родаки, — улыбается мой Курт, кладя ладони мне на талию. — Поверь, не всем так повезло.

— Мама постоянно тычет мордой в лужу, сестра отыгрывается за все подряд, а папа упорно придерживается политики невмешательства, чтобы выжить. А так да, классные, — шутливо хмыкаю я.

— Если тебя ни разу не выгоняли из дома — тебе со мной не соревноваться, — безрадостно говорит Вова.

— Тебя выгнали? — пальцы крепче впиваются в мужские плечи. Знала, что история там непростая, но информация все равно шокирует.

— Отец всегда был импульсивным. И у него в арсенале имелся только один метод воспитания — кнут. Когда и он перестал быть эффективным, в ход пошла тяжёлая артиллерия.

Вова мягко отстраняется и снова берется за лопату, как бы обозначая конец разговора. Но я знаю, что это далеко не конец.

— Как? Как это произошло? — аккуратно спрашиваю я. Беру пару клубней картошки из ведра, засыпаю в выкопанные только что лунки. За работой, наверное, откровенничать проще, а я не хочу давить.

— Мы поцапались серьезно. Я, наверное, сказанул лишнего, — делая очередной подкоп, делится Вова. — Он все пытался вылепить из меня свою мини-копию, а я не хотел прогибаться. Ну и высказал ему, какой он ограниченный мудак, — с силой загоняет лопату в землю. — Он назвал меня разочарованием. Я громко хлопнул дверью. Он посулил лишить меня попечения, чтоб я, «зарвавшийся сосунок» прочувствовал жизнь и свою ничтожность. Я послал его в задницу… Короче, дом гремел пару часов, дошло до мордобития. Сорвался. Мне приказали собрать шмотки и валить из отчего дома, посулив сторчаться в обшарпанной общаге, побираясь за куском хлеба. Никто лучше меня в жизни не мотивировал, — хмыкает и снова останавливается, переводя взгляд на меня. — Вот такой вот наследничек без наследства. Я поклялся тогда, что землю перегрызу, но докажу ему, что чего-то да стою. Хреново выходит, да? — улыбается, но совсем не радостно.

— И до сих пор хочется доказать?

— Больше всего на свете, — снова берется за лопату.

— Ты прав, — подхожу ближе. — Мои родители классные, — прижимаюсь к его спине. — Готова поспорить, ещё пара грядок и они готовы будут тебя усыновить.

Прижимаюсь головой у него между лопаток и крепко обнимаю за талию. Глядя на Вову, зная его, невозможно поверить в такую историю. Как собственный отец мог так… немыслимо. А что же мать? Не вмешалась, не отбила собственного ребенка?

— Хочешь остаться на попечении фермеров? — пытаюсь снять напряжение, сковывавшее его тело. — Кормят здесь на убой.

Вова выдавливает смешок и обхватывает мои руки на своей талии.

— Какое заманчивое предложение. Но я бы предпочел отправиться с тобой в город. Возьмёшь?

Ещё бы. Лучше предложения и не услышишь.

— Даже не верится, что мы закончили, — Вова падает на кровать, совершенно измождённый четвертым днём активного труда.

Следует протяжный стон в подушку, а затем ещё один, уже более театральный.

Я присаживаюсь на край постели и кладу ладони на его расписанную чернилами спину.

— Сделать тебе массаж? — веду к шее, мягко разминаю затекшие мышцы.

— Да-а-а, — с очередным стоном вырывается из него. — М-м-м, — мычит с прикрытыми глазами.

Упирается щекой в подушку, непослушная челка падает на лицо, делая его невообразимо красивым. Даже такого уставшего.

Приподнимаюсь, перекидываю через Вову ногу и усаживаюсь сверху для удобства. Я не так, чтобы спец по массажам, но парочку видео на Ютубе смотрела.

Для общего развития. Пока Вова орудовал лопатой на фоне заката.

— Так хорошо? — веду пальцами по трапециевидной мышце, прохожусь щипками по позвонкам.

— Более чем, — урчит парень подо мной. — Ох, — захватывает широкой ладонью мою коленку. — Да в тебе кладезь талантов, — поглаживает пальцами чашечку.

Тело откликается мгновенно. Кожа покрывается мурашками, взбирающимися по ноге вверх, затылок обдает жаром. Ну вот, приятное я собиралась сделать ему, а в итоге он, как всегда… Веду ладонями ниже, массирую поясницу круговыми движениями, под этим прикрытием обвожу пальцами хвост дракона. Давно об этом мечтала. Подключить бы ещё свой рот.

Вова снова издает стон удовольствия. Шевелится подо мной, пытаясь устроиться удобнее.

Я немного приподнимаюсь, чтобы дать пространство для маневра, а он, коварный, не теряет времени и переворачивается на спину. Передо мной вырастает парус, обрамлённый в очередные «вырви глаз» трусы.

— Да ладно! — не удерживаюсь от назидательного наклона головы. — Серьёзно?

— Что? Теплая девушка сверху, много касаний, что ты хотела? — захватывает мою талию руками, подтягивает выше, прижимая к себе.

Мужские пальцы ныряют мне в волосы, горячий рот накрывает мой. Стрела жара бьёт точно вниз живота, пальчики на ногах поджимаются от напряжения.

— Ты же устал, — шепчу в наглый рот, придерживая его подбородок пальцами.

— Не настолько, — очерчивает ладонями бедра.

— Скоро ужин, — целую уголок его губ.

— Я не голоден, — хрипит Вова.

— Да ладно, — фыркаю от смеха и выпрямляюсь. Упираю руки в крепкую грудь и заглядываю в сияющие зелёные глаза.

— Ладно, голоден, — не сдается и ныряет ладоням мне в штаны. — Давай по-быстрому.

— Дети, ужин! — раздается по коридору зычный голос отца. Как чувствовал момент.

Я издаю негромкий смешок и слезаю с Вовы. Он снова стонет, но теперь разочарованно.

— Боюсь, мне понадобится минутка, — садится и прикрывает яркие трусы подушкой. Прижимается спиной к стене, громко выдыхает.

Я снимаю рабочий свитер, достаю чистую футболку из чемодана. Хорошо, что завтра уже уезжать, запас одежды категорически истощен. Лопатки жжет теплым взглядом, я оборачиваюсь.

Конечно, он наблюдает.

Убираю волосы на бок, открывая ему лучший обзор на спину, туманный взгляд полуприкрытых глаз скользит по коже, оставляя невидимую дорожку. Я не в силах скрыть улыбку. Он умеет смотреть очень многозначительно, так, что ты точно понимаешь: красивая.

— Нет, ты категорически не помогаешь, — очередной тяжёлый вздох.

Просовываю руки в футболку, ныряю головой в ворот, ткань прикрывает тело.

Вытаскиваю зажатые волосы, откидываю их на спину, поворачиваюсь к моему Курту.

Картинка, как со старого альбома: обнаженная рок-звезда, непослушная челка прикрывает глаза, подушка скрывает самое ценное. Нахальная улыбочка на красивых губах прилагается.

— Я давно хотела спросить, — улыбаюсь. — Что за странное пристрастие к ярким принтам? — указываю взглядом на то, что скрыто подушкой.

— Должна же у человека быть страсть, — насмешливо говорит он.

— Но почему трусы?

— Потому что лучшее всегда скрыто, — откидывает челку наверх, прочесывает волосы пальцами. Рок-звезда на минималках, точно.

— И обычно, под слоями готично-черной одежды?

— Обычно, наиболее глубоко. Вот это, — отодвигает он край ярко-зеленых семейников в крупный горох. — Просто символ.

— Серьезно? — выгибаю бровь. Символ?

— Да я шучу, боже, — не удерживается от смешка. — Просто нравятся. Никакой логики. Как ты, — указывает на меня ладонью. — Просто нравишься, вопреки логике, — расплывается в широкой улыбке.

Чудесно. Меня сравнили с труселями. Комплимент на десять из десяти.

— Эй, — замечает мои поджатые губы. — Это высшая похвала. Никогда не думал, что заполучу хорошую девочку, никогда на них не стояло. А на тебя, — отодвигает подушку.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь к двери.

— Собирайся давай, — бросаю, выходя из комнаты. На лице сияет еле сдерживаемая улыбка. Такой пошляк, боже.

Спускаюсь вниз, вся семья уже за столом.

— А где зятек? — шутливо спрашивает папа, раскладывая пойманную с утра рыбу, только что из коптильни.

— Переодевается, — сажусь за стол.

— Ух, хорошо наловили сегодня, да, Пашка? — восхищается отец.

Муж сестры кивает в подтверждение, придерживая на руках мелкого. Я приподнимаю брови от удивления. Какие перемены. Сестра сидит за столом, в кои-то веки орудуя двумя руками. Расслаблена и тиха. Пашка — напротив, шокированный новыми обязательствами.

Когда тут произошла революция, кто зачинщик?

— У-у, рыбка, — весело констатирует факт подоспевший к столу Вова.

А вот и зачинщик, похоже.

— Которая из них моя? — вглядывается в рыбешки на огромном блюде. — Я самую крупную поймал, — в очередной раз хвастается мне. — Хотя в жизни удочку в руках не держал!

— Новичкам везёт, — подкалываю его.

— Что-о-о? — насмешливо удивляется он. — Да я просто прирожденный добытчик!

— Добытчик, добытчик, — поглаживаю его по плечу. Сказать, что я и не таких ловила в свое время?

— В следующий раз приедете, за грибами пойдем! — включается в разговор папа. — У нас тут такое место!

Мы с Вовой переглядываемся, ведя немой диалог. Мы же ещё приедем, да? Мы теперь… вместе? Вопрос, который вслух мы не обсуждали.

— Пока что Галка у нас рекордсменка по собранным ведрам. Никто не переплюнул, — продолжает папа. — И только раз ядовитых натаскала, — громко хохочет.

— Мне было десять, — цокает сестра. — А они теперь всю жизнь помнить будут, — говорит, наклоняясь ко мне.

— Родители ничего не забывают, — улыбаюсь ей.

— Это точно, — закатывает глаза.

Откидывается на спинку стула, кидает взгляд на сопящего на руках мужа сына и снова смотрит на меня. Улыбается. И я впервые чувствую, что именно мне.

— И пару банок огурцов возьмите, — мама показывает на трехлитровые банки у ног, бережно протёртые тряпочкой после погреба.

— Мам, ну куда? — насмешливо приподнимаю две руки с пакетами, забитыми продуктами доверху.

— Надо было попросить папу вас довезти, только спина его…

— Не надо, пусть отдыхает, — серьезно говорю я. И так сегодня с утра еле разогнулся после вчерашней рыбалки и строительства загона. Не хватает только рецидива.

— Давай, Заюш, — пакеты из моих рук забирает подоспевший Вова. Его папа из сарая не выпускал, пока тот не оценит очередной многоградусный шедевр на дорожку.

Ну и отлил ему, конечно, судя по бутылю в руках моего парня.

Вова вышагивает на подъездную дорожку и кладет сумки в Ниву Димки, который по доброте душевной согласился нас до автобусной остановки подбросить. Король случайных совпадений: и за яйцами он зашёл, как раз, когда мы собирались, и по делам ему нужно как раз в нужную нам сторону, и рубашку новую маман его явно отутюжила нам на зависть. Забудьте про флаг Камеруна, здравствуй, фермер из Айовы.

— Ну, ладно, езжайте, — машет мама.

Я оглядываюсь на Вову и снова смотрю на маму. С сестрой, племянниками и Пашкой мы попрощались ещё за завтраком. Слез и объятий не было, но все равно вышло как-то тепло и по-доброму, без обычных колкостей с ее стороны. Я перетаптываюсь на месте, не зная, как попрощаться с мамой. У нас не приняты особые проявления чувств или физические контакты, но мне хочется показать ей, что ее тоже любят. Поэтому, вопреки неловкости, я делаю шаг к ней и приобнимаю.

— Пока, мам, — шепчу на ухо. Мама теплая и мягкая, пахнет погребом и землёй, домом. Объятия длятся не больше пары секунд, но это такая доза эмоций, что напрочь перекрывает все, что у меня наболело.

Нужно делать это почаще.

— Со свадьбой там не затягивайте, — тихо говорит мама, когда я отстраняюсь. — Это дело такое, мужчины — фактор изменчивый, а от штампа уже никуда не денется, — напутствует напоследок.

Я улыбаюсь.

Мама в своем репертуаре: непрошенные советы, наставления, назидания. Но сейчас я воспринимаю это иначе, не как попытку поучить неразумную дочь, а всего лишь как материнскую заботу. И больше не обижаюсь.

Киваю ей и спускаюсь с крыльца. Из-за дома выходит папа, идёт вслед за мной к машине, возле которой Вова о чем-то беседует с Димкой. Последний стоит важным петухом, заложив большие пальцы в шлёвки джинс, и что-то втирает пытающемуся сохранить серьезное выражение лица Курту.

— Спасательная бригада прибыла, — тихо урчу ему на ухо, приобнимая. Вова закидывает руку мне на плечо и прижимает к себе. Подмигивает с высоты своего роста и улыбается моей любимой, едва уловимой, улыбкой.

— Ну, дети, езжайте осторожнее, — говорит папа. Пожимает Вове свободную руку, затем Димке. — Жду вас теперь по грибы.

— Пока, пап, — тепло прощаюсь я.

Димка откидывает водительское сидение, и мы с Вовой забираемся назад в его трехдверную Ниву. Не слишком удобный автомобиль для транспортировки, но кто я такая, чтобы оценивать, подвезут и ладно, все не с пакетами и чемоданом тащиться.

Мы трогаемся с места и тут же подлетаем на первой же кочке. Это тебе не комфорт-класс, да.

Вова переплетает наши пальцы и садится поближе, касаясь меня коленом и плечом.

— Так что, Зинок, зря баню пропустили, — завязывает разговор наш водитель. — Отхлестал бы тебя веничком, как в старые добрые, — гогочет придурок.

— Поэтому и не пришла, — радостно отвечаю я. Родителей рядом нет и можно уже не сдерживаться. Терпеть его не могу, просто на дух не переношу, и сама мысль, что когда-то позволила его языку шерудить у меня во рту отзывается тошнотой.

А «старые добрые» в его понимании, это те, где он бегал за мной с сосновым веником и все собирался заучку «выбить». Индюк завистливый.

— Зря, зря, — кидает на нас взгляд в зеркало заднего вида. — Кстати, возьмёте молочку? Сегодня творог свежий и сметана.

Бизнесмен хренов.

— Нет, спасибо, везти далеко.

— Ну да, ну да, — постукивает по рулю. — То ли дело на машине.

Я закатываю глаза и укладываю голову на плечо Вовы. Только сейчас замечаю, что он увлеченно что-то строчит в телефоне. Женское любопытство заставляет меня изогнуться так, чтобы заглянуть к нему в экран, но он тут же сворачивает окно диалога и выключает телефон. Я не так, чтобы из тех, кто нарушает личные границы и вот так бесцеремонно подсматривает, просто за последние дни ему названивали раз шесть, и ещё приходило с десяток смс, на которые он тут же кидался отвечать. Я не считаю, нет, но все подмечаю. Даже то, что он не рассказывает мне, что это за звонки и сообщения.

Червоточина недоверия и сомнений гложет меня все сильнее. Да, здесь, вдали от дома, у нас все сложилось. Были только он и я, наши чувства и желания. Но что принесет нам город? У меня работа, у него… тоже. Он сказал, что всё решит, но сам же сказал, что ничего кроме не умеет. И эти непонятные звонки, его молчание… Как себя не накручивать?

Димка подвозит нас к самой остановке, вылезает из-за руля, выпускает нас, открывает багажник. Ещё раз пытается втюхать нам свою продукцию, пока мы достаем свои сумки и, разочарованно вздохнув на очередное «спасибо, не надо», наконец, уезжает.

— Ну что, — сажусь на скамейку в ожидании автобуса. — Дом, милый дом?

— Ага, — Вова ставит пакеты возле моих ног, снова тянется в карман за телефоном.

Я не слышала звука входящего звонка, но судя по хмурому выражению на лице моего парня (все ещё не понимаю, моего?), кто-то звонит. Он отклоняет звонок и снова убирает телефон в карман джинс. Закладывает туда же руки, вздыхает и смотрит куда-то поверх моей головы.

А там поле. Просто поле.

Я молчу, даю ему возможность рассказать мне то, что он хочет. Но он, очевидно, не хочет ничего. Мы так и молчим, пока тишину не прерывает чихание старого ПАЗика.

Вова снова подхватывает пакеты с провизией, я беру чемодан, и мы заходим в автобус.

— Какие планы на сегодня? — осторожно прощупываю территорию, усаживаясь на сидение рядом.

— Доставить тебя домой, вылюбить по самые уши, помыться под нормальным напором воды, — шепчет мне на ухо, тем самым голосом, что пускает по телу мурашки.

Я упираюсь носом ему в плечо и смущенно смеюсь. Он ужасный, ужасный пошляк. Хотя его план мне нравится.

— Дома Геля. Наверное, — заглядываю в насмешливые зелёные глаза.

— Потерпит. Повесим на дверь носок или что там у вас принято.

— У нас не принято. Мы обычно на свою территорию не водим парней, — закусываю щеку изнутри. Геля не водит, я-то понятно. — Может к тебе?

Интересно, где он живёт?

— Не лучший вариант, — трунькает меня пальцем по носу и отворачивается к окну.

Я выпрямляюсь на сидении и упираю взгляд в лобовое стекло водителя автобуса.

Благо, обзор там что надо. Хотя я все равно ничего не вижу, весь мой мир занимает сейчас только одна мысль: он сливает меня.

Добро пожаловать в настоящий мир, Ида. Приготовься, будет трясти.

Вагон метро шумно разгоняется, оставляя очередную станцию позади. Я крепко жмусь к поручню, придвигаясь ближе к двери. Наша следующая.

Вова ставит пакеты у моих ног и нависает сверху. Я ловлю красочное дежавю: мы, укрытые большим капюшоном, свист поезда в ушах, поцелуй. Все повторяется чуть ли не в точности: Вова наклоняется ближе, касается дыханием моих губ, проводит носом по горячей щеке.

Я застенчиво улыбаюсь и кидаю мимолётный взгляд на редких пассажиров вагона. На нас никто не смотрит, а значит, вполне можно поддаться соблазну. И плевать, что он ведёт себя странно. Если целует, то все снова хорошо.

Мы тремся носами, играем, прежде чем коснуться губами. Мягко, почти невесомо.

Никакой пошлости, просто движения: вверх и вниз, влажно смять верхнюю, прикусить нижнюю. Я прислушиваюсь к громкому стуку сердца и бабочкам, что терзают желудок.

Хоть бы этот поезд никогда не останавливался.

Словно в насмешку моим желаниям, вагон начинает тормозить. Нас толкает вперед, заставляя отвлечься друг от друга, а потом назад, знаменуя прибытие.

Электронный голос подталкивает на выход, я берусь за ручку чемодана, Вова берет пакеты, мы делаем шаг на платформу.

Жаль, что руки заняты, так хочется почувствовать свою ладонь в его.

Я кидаю ненавязчивый взгляд на тонкий профиль, ловлю его задумчивый взгляд, направленный точно вперёд, и тут же отвожу взгляд. Все же он какой-то странный. То льнет, то отталкивает. Сейчас будто и вовсе не здесь. Я ничего не понимаю.

От метро до дома мы обмениваемся едва ли парой слов. Но все меняется, когда мы заходим в парадную. Загадочное настроение меняется на игривое. Вова становится сзади вплотную, подталкивая меня своим телом вперёд. Кусает за шею, а потом щекочет ее поцелуем. В лифте и вовсе теряет контроль: бросает сумки на пол, кладет ладони мне на поясницу и с силой впечатывает в себя. Жадные губы впиваются в мои и поцелуй выходит совсем уж развязный. Будто прелюдия.

На лестничный пролет мы вываливаемся пошло хихикающей парочкой. В пакете звенят банки, от высокого потолка отбиваются наши приглушённые голоса.

— Что ты делаешь, — шепчу я, втягивая голову в плечи, в попытке защитить от его острых зубов свою шею. Вампирюга!

— Ем тебя, — рычит он мне в ухо.

— Так и знала, что ты опять жрать хочешь! — уворачиваюсь, кидаясь к двери квартиры, громко смеюсь.

— Да, я ненасытный, — ловит меня возле самой двери, зажимает в объятиях.

Под ногами раздается треск стекла, он, не жалея, кинул пакеты к ногам, решив занять руки чем-то поинтереснее.

— Там же варенье, — пытаясь сохранить строгость на лице, шепчу я. — И папин самогон, — задыхаюсь, когда его пальцы ныряют под свитер.

— Все живо, — прижимается ко мне так, что я чётко понимаю: живо всё! В том числе одинокий парус между нами. Ох, мамочки, ну что за извращенец.

Вова покрывает поцелуями мою щеку, продолжая наглаживать чувствительную кожу под свитером. Проходится губами до уха, зажимает мочку в зубах. Я с грохотом откидываю голову назад, встречаясь затылком с полотном металлической двери.

Пальцы впиваются в угловатые плечи, воздух стремительно покидает лёгкие. Кожа становится гусиной, покрываясь мурашками с головы до пят. Нервы, доведенные до предела недавними глупыми рассуждениями, трещат и лопаются от охватившего их жара. Я издаю совершенно неприличный стон, который эхом отбивается от стен парадной. Остаётся только надеяться, что соседей в эту прекрасную майскую пятницу дома нет.

Наигравшись в прелюдию, Вова, наконец, достигает моих губ. Без предупреждения войны, вступает в бой, заставляя выбросить белый флаг ещё на подходе к крепости. Я сдаюсь, крепче обнимаю его за шею, закрываю глаза. Кажется, падаю в пропасть.

А, нет, не кажется.

Глухой щелчок двери, секунда свободного падения, спина больно касается пола.

Задираю голову и встречаюсь со скептическим взглядом подруги.

— Что за?.. — хмурит она лицо.

Мы с Вовой одновременно заливаемся хохотом, пряча лица на плече друг от друга. Блин, а больно я приземлилась. Хорошо, что парень на мне успел выставить руки вперёд, избавив меня от лишних травм при его падении сверху.

— Я думала, тут извращенцы какие-то развлекаются, — так и вижу, как Ангелинка закатывает глаза. Слышу шорох шагов в сторону кухни и издаю последний нервный смешок в шею Вове.

Вот что значит, эффектное появление.

Вова встаёт первым, подаёт мне руку, заглядывает в глаза с искренним интересом.

— Жива?

— Частями, — признаюсь я и снова фыркаю со смешком. — Вот это был полет, — разгибаю спину со стоном.

— Будем лечить, — помшло урчит мне на ухо.

Отступает на шаг, хватает пакеты, чемодан, заносит все вещи в квартиру и закрывает за собой дверь.

— Я воспользуюсь ванной? — спрашивает, снимая кроссовки.

— Угу, — киваю я.

Мы расходимся в коридоре. Надо бы поговорить с Гелей, предупредить, что сегодня нас будет трое.

Я захожу на кухню и сразу улавливаю, что что-то не так. Початая бутылка вина на столе, Геля стоит у приоткрытой форточки, чиркает спичками, силится поджечь сигарету в зубах.

— Ты снова куришь? — удивляюсь я. Думала этот этап был пройден ещё на третьем курсе.

— Только одну, — нервно тряся рукой, тушит спичку в руках.

Я кидаю взгляд на импровизированную пепельницу на подоконнике. Да нет, не «только одну».

— Что-то случилось? — подхожу ближе, отодвигаю для себя стул.

— Я уволилась, — вполоборота говорит Геля, затягивается, выпускает дым в форточку.

— Ну капец, — оседаю на стул. — И?.. — хотела спросить, как это вышло вообще, но Ангелина перебивает.

— И уже нашла новую, так что не переживай, — легкомысленно встряхивает волосами и тушит едва начатую сигарету в коробке из-под замороженных мышей.

Ну да. Так и вижу, как легко ей далось это решение. Встаю и подхожу к подруге.

Заключаю ее в молчаливые объятия, прижимаю крепко к себе. За столько лет вместе точно знаю, что она будет храбриться до последнего и ни за что не скажет, что чувствует на самом деле. Об этом скажут только её слезы.

Первый всхлип она глушит в моем свитере, пальцами сжимая плотную ткань на спине. Кладу голову поверх её, щекой прижимая крепче к себе. Кидаю взгляд в окно, тихо выдыхая.

Планы на день изменились. Боюсь, Вова не обрадуется.

— Точно не обижаешься? — приподнимаюсь на мысочках, чтобы заглянуть в зелёные тоскливые глаза.

— Ужасно, просто ужасно, — насмешливо изгибает рот, хотя взгляд говорит куда больше. — Даже не знаю, как ты будешь заглаживать свою вину.

Пытливые пальцы пробираются под кромку свитера и очерчивают нижние ребра.

Щекотно.

— У тебя как раз освободился вечер, чтобы подумать, — утыкаюсь носом в его шею.

Втягиваю немного знакомого горьковатого запаха, чтобы насытиться на предстоящие сутки без него. Расставаться сейчас на ночь и на день после — кажется странным и непривычным. Всё-таки пять дней бок о бок, минута в минуту, друг с другом, даже если на расстоянии в двадцать соток.

— Уж я понадумаю, — хмыкает мне в макушку, поглаживая спину ладонью.

— Не сомневаюсь.

Я выпускаю своего парня из рук, он одевается и, в последний раз рвано коснувшись моих губ, уходит.

Невольно выпускаю из лёгких тяжкий вздох. Кончики пальцев горят, будто по-прежнему касаются его кожи. Тело ещё не поняло, что контакт завершен. Нет его.

Ушел. Я сама, вроде как, выгнала.

Плетусь на кухню, застаю Гелю за очередной попыткой прикурить сигарету.

— Не. Смей, — тычу в нее пальцем, грозно, как мне кажется, прищуриваясь.

— Что? — проговаривает сквозь зажатую между губ сигарету. Пальцы замирают над коробком спичек.

— Бросила. Живо, — показываю пальцем на подоконник.

Ангелина закатывает глаза, но сигарету изо рта вынимает. Кладет ее вместе со спичками на подоконник и подходит к столу. Берется за бутылку вина, щедро выплескивает содержимое в одинокий бокал, часть проливается на стол и растекается некрасивым кроваво-красным пятном.

Я подхожу к подоконнику, сгребаю все, что на нём развелось: сигареты, спички, окурки в банке из-под мышей, и выбрасываю в мусорку.

— Вино хоть оставишь? — с горьким смешком говорит Геля, поднимая бокал за ножку.

— Даже присоединюсь! — достаю с верхней полки пенала ещё фужер, выливаю остатки вина себе. Ничего себе Ангелина дала, полбутылки уже усосала.

— Ну, за мудаков! — торжественно говорит подруга, опрокидывая в себя вино.

В несколько больших глотков уничтожает рубиновую жидкость и громко хлопает бокалом по столешнице.

Уф-ф, все хуже, чем я думала.

— Поделишься? — отодвигаю стул, сажусь.

Делаю глоток вина и прожигаю Ангелинку взглядом.

— А ты? — пододвигает ко мне свой пустой бокал.

Переливаю часть ярко-красного напитка в ее пустующий и снова возвращаю взгляд печальным голубым глазам. Геля садится напротив, сжимая пальцами стеклянную ножку.

— Прикинь, сказал, не насосала я на место начальника, — болезненно хмыкает она, смотря прямо перед собой.

Кто именно сказал, пояснять не нужно, тут все как дважды два, а вот с чего вдруг — я не понимаю.

— У нас вакансия открылась. Макс на повышение пошел, — объясняет Геля. — И вместо себя, логически, должен был назначить меня. Ну, мне так казалось. У меня самые высокие показатели продаж и явно лидерские качества повыше, чем у Лёлика и Болика, которые ходят у меня под каблуком. Но не-е-ет, Макс, сука, так ржал, когда я ему на это указала…

Ангелина опустошает очередную дозу алкоголя и болезненно морщит лицо.

— Мудак, — подтверждаю я, следуя ее примеру.

— Я ему, собственно, так и сказала, фак в лицо и заявление на стол. В три дня уволили «по соглашению», — Геля откидывается на спинку стула и прочесывает волосы пальцами, тяжело выдыхая.

— Но новую работу ты уже нашла?

— В тот же день. У гребаных конкурентов. Еще посмотрим, как этот козел запоет, когда я его крупняков уводить начну, — кровожадно хмыкает. — В понедельник выхожу уже.

— И что, он тебя удержать не пытался? — спрашиваю осторожно.

— Пф-ф-ф, — громко фыркает Геля. — Это выше его достоинства! Еще и забил последний гвоздь. «Неужели ты правда думаешь, Ангел мой, что крепкая задница — прямой путь в руководители?» — передразнивает его низкий голос.

— Господи, — неверяще выдыхаю я, прижимая ладонь ко лбу. Поверить не могу, что такие мужчины существуют. Поверить не могу, что можно говорить такие слова той, с которой… Бедная Геля. Я бы такого предательства не пережила.

Но моя жалость — последнее, что она хочет увидеть, я знаю.

— Тогда ты просто обязана закопать его гроб поглубже! — мстительно говорю я, наклоняясь ближе к ней. — Я даже позволю тебе выкурить последнюю сигарету над его свежевскопанной могилкой! — эмоционально всплескиваю руками.

Подруга хмыкает, впервые за последний час улыбаясь.

— А я уж постараюсь закопать его поглубже, — скалится она. — И откуда в тебе такая кровожадность? — переводит на меня прищуренный взгляд. — Уезжала одна Ида, вернулась со-овсем другая.

— Ничего не другая, — удивляюсь я.

— Другая, другая. Я же вижу. Сигареты мои отобрала, мудака закопать требуешь. У тебя точно был секс! — озаряет её.

Геля восхищенно ахает и хватает меня за руку, словно ее осенило.

— Так и знала, что все этим закончится! — восторженно восклицает она. От прежней грусти и следа не остается на красивом лице. — Ну было же, было?

Признайся! Не зря вы парочкой сцепленных крабов в квартиру ввалились!

— Не зря, — смущенно признаюсь я.

— И ты еще мое нытье тут слушаешь, когда у самой таки-и-ие новости! — подпрыгивает на месте. Нашла повод сменить тему. — И как, как? Хочу узнать всё!

— Ну прям все я тебе не расскажу, — заливаюсь краской.

— Так и что же, ты ему заплатила или…

— Нет, — морщусь я. — У нас, вроде как, все по обоюдной симпатии, — произносить это вслух странно. Сама не знаю почему. Может, потому что сама до конца не верю?

— Да это понятно. Я тебе сразу сказала, что он на тебя виды имеет, еще в прошлом году, — с выражением всеведущего эксперта говорит она. — Он, конечно, тоже из мудаков… — вздыхает она.

— И ничего не из них, — возражаю я. — Он совсем, совсем не такой, как ты думаешь.

— О-о-о, — тянет Геля. — С тобой все понятно. Увозите эту женщину, она готова. И что же, вы теперь, типа, вместе.

— Наверное, — прикусываю щеку изнутри. — Да, — уже увереннее говорю я. — Мы вместе.

— И его очень специфичная работка тебя не смущает? — мягко спрашивает подруга., заглядывая мне в глаза.

— Он сказал, что решит эту проблему. Я ему верю.

Ангелинка кивает, хотя по ее лицу видно, что она таким обещаниям верить не склонна. Но у нее другой жизненный опыт, она совсем не знает Вову и конкретно в этот отрезок времени очень разочарована в мужчинах. Поэтому я благодарна, что она молчит и свое мнение не высказывает. Мне кажется, моя уверенность в словах Вовы настолько тонка, что любое слово может пустить на ней трещину просто потому, что пока он свои слова никак не подтвердил. Это слепая вера, вера влюбленной девочки.

И это страшно, честно говоря.

— Так и что, — многозначительно улыбается Геля, уводя разговор на безопасную территорию. — Вы прям под родительской крышей?..

— Ага, — расплываюсь в несдержанной улыбке.

— Представляю их лица, — хохочет подруга.

— Нет, ты даже не представляешь!

— Ой, подожди, подожди, нужно еще винишко. На сухую такие истории я слушать не могу.

— Да в тебе этого полусухого уже плещется! — смеюсь я. — Давай лучше за кофе вылезем. Прогуляемся. Май на дворе.

— Ладно. Пойду соберусь. Ты б тоже, — показывает на меня пальцем, очерчивая фигуру. — Душ там, причесалась.

Я приглаживаю взлохмаченные дорогой волосы. Точно. Долгая поездка, неугомонные мужские пальцы. Определенно, душ.

Мы собираемся за полчаса, Геля старательно делает вид, что инцидента с ее слезами не было, я, в свою очередь, что не заметила, как она вытащила из мусорки пачку сигарет. Знаю, ей нужно позволить сохранить лицо. Моя насыщенная событиями история, как никогда кстати.

— И вот я выхожу, а под дверью наша одежда лежит аккуратной стопочкой… а сверху мой лифчик! — наклоняюсь ближе к Ангелинке, чтобы не весь вагон метро был в курсе моих приключений.

Геля запрокидывает голову и громко смеётся, привлекая к нам внимание. Я заливаюсь румянцем от пары десятков пристальных глаз, но тоже смеюсь. История вышла с изюминкой.

— И что маман? Полоскала потом мозги, что приличные девочки под крышей отчего дома таким не занимаются? — спрашивает подруга, едва успокоившись.

— Не поверишь, нет! Мы даже… вроде как… нашли точки соприкосновения.

— Да ладно. Мама-ментор тоже имеет за душой дух авантюризма?

— Скорее, любит хороводы, — хмыкаю я.

— Чего?

Вагон притормаживает, оповещая нас о прибытии на нужную станцию.

— Потом объясню, — встаю на выход. — Пошли.

Она вторит моим движениям: встает, цепляется за поручень, делает шаги к двери на выход. Но почему-то делает это совсем иначе. Если я иду — просто иду, то она — собирает мужские взгляды и повышает уровень тестостерона в вагоне до почти ощутимого в воздухе. Она красивая, да, с ней рядом всегда чувствуешь себя немного ущербной, но тут дело даже не в явной привлекательности, по сути, красивых девчонок-то много, по утрам питерское метро вообще походит на кастинг-агентство моделей. Тут дело в сбивающей с ног энергетике. Она просто делает это: становится центром притяжения внимания, едва появляется где-либо. И поверить, что ей так не везет с мужиками — просто невозможно.

— А обязательно было тащиться в такую даль за кофе? — скучающе спрашивает она, опираясь на поручень позади.

Двери перед нами разъезжаются, мы выходим, сопровождаемые неприкрыто заинтересованными взглядами.

— Не обязательно, но мы же гуляем, — говорю я. — К тому же хотела тебе показать эту кафешку, там прикольно.

— Ну да, теперь это «ваше место», — подкалывает Геля, откидывая волосы назад.

— Наверное, — улыбаюсь я. Может, мы даже займем тот самый столик!

— Так что там про хороводы?

— А! Занятная теория моей мамы: есть мужики для огорода, а есть для хоровода.

Догадайся, в какую категорию попал Вова?

— Хм, а есть в этом какая-то фишка, — задумчиво кивает головой. — Типа, с одними семью можно строить, а вторые только на «похороводиться» подходят, сводит брови, словно размышляя над чем-то.

— Ну, мама немного другой смысл вложила. Говорит, мне как раз такой нескончаемый хоровод, как Вова, и нужен. Типа, не создана я для их земельно-огородной жизни.

— Да ладно! Признала, наконец, что ты обособленная личность со своими потребностями и желаниями? — округляет глаза подруга.

— Можешь представить?

Мы выходим из подземки на солнечный свет, я тянусь к своим Полароидам.

Погода действительно на редкость ласковая в этом мае, словно поддерживает градус любви в созданных ей же парочках.

— Значит, в итоге, все было не зря, — берет меня под руку и мы, дружно хихикая, прогуливаемся в сторону «ЧЧ». — Расскажешь им когда-нибудь, как на самом деле все началось у вас с этим… Прости, я все еще подыскиваю не обидное для него прозвище, — морщится она.

— Блин, вы обязаны подружиться! Не можете же вы вечно цапаться теперь… — в сумке тренькает телефон, я достаю его, чтобы увидеть сообщение от мамы.

«Вова забыл у нас кое-что. Я отложу до вашего следующего приезда".

«Спасибо. А что забыл?» — интересуюсь я.

Ответ приходит не сразу. А потом фотография, вместо тысячи слов: заботливо сложенная вчетверо ткань, не узнать которую невозможно. Именно этот крупный горох я стягивала с него в последний вечер. Я заливаюсь краской и прикусываю губу. Перед мамой, конечно, неловко, но и смешно. Куда мы могли их закинуть, что даже не увидели, пока собирались?

— Что там? — спрашивает притормозившая вместе со мной Геля.

— Улики, — выдавливаю смешок и захожу в телефонную книгу. Нельзя не поделиться этим с Вовой.

Слышу гудки в телефоне, возобновляю шаг.

— Ал-лё, — привычно растягивает Курт.

— Ты кое-чего не досчитаешься, когда будешь забирать свои вещи, — смеюсь ему в трубку.

— Вы приносите жертву сатане и мои штаны там главный лот? — насмешливо спрашивает.

— Нет, ты кое-что забыл у моих родителей. Кое-что очень цветастое. Гороховое, я бы даже сказала.

Он приглушенно смеется на том конце провода.

— Так и знал, что нужно было посмотреть на люстре!

— Дурак, — давлю смешок. — Представляешь всю неловкость ситуации, когда мама прислала мне фото?

— Думаешь ее впечатлил горох?

— Ну, твои якоря уже как-то впечатлили, вряд ли после этого ее еще что-то может шокировать, — припоминаю ему тот декабрьский случай.

— Я оставляю неизгладимое впечатление!

— Просто профессионал! — использую его же определение. На заднем плане у него слышна какая-то тихая музыка и голоса. — А ты где сейчас? — спрашиваю без задней мысли.

— Да так, покупаю кое-что, — говорит тихо в трубку.

— Какие планы на вечер? — спрашиваю, кидая взгляд на Гелю.

Она, вроде как, в порядке, может, я могла бы приехать к нему? Подруга закатывает глаза и делает неприличный жест рукой, понимая, к чему я веду разговор, я толкаю ее в бок, беззвучно смеясь.

— Домой и спать. Меня тут уработали за неделю, знаешь ли, — шутливо хмыкает.

Ну да, логично. Чувствую небольшой укол разочарования, но понимаю, правда.

— Тогда до завтра?

— Я позвоню, Заюш, — хрипло говорит Вова и кладет трубку.

Я растираю разбежавшиеся по плечам мурашки от его «Заюш» и глупо улыбаюсь.

Может, у нас даже будет настоящее свидание завтра? Он наверняка что-то придумает.

— Блин, у тебя такая довольная физиономия, — смеется Ангелинка. — Что аж завидно. Давай уже зальем в меня мерзкий капучино, чтоб мне тоже стало хорошо!

Мы подходим к примечательной кофейне с черной вывеской, толкаем дверь. Тихо звенит колокольчик над дверью, оповещая о нашем прибытии. В зале не людно, как и всегда. Через большие окна льется свет, за стойкой новенькая девочка, теперь брюнетка. Из динамиков льется ненавязчивая мелодия, и пока мы шагаем к стойке баристы, внутри разворачивается странный ком.

Мы останавливаемся возле большого меню над головой. Геля тихо читает названия фирменных напитков, я, терзаемая странным ощущением внутри, рожденным музыкой кафе, поворачиваю голову к «нашему столику».

Из легких вмиг пропадает весь воздух, а голова кружится, как при подъеме на горную высоту.

За тем самым столиком сидит Вова, напротив — какая-то девушка. Она улыбается ему, подталкивая пальцами по столу какую-то бумажку и ручку. Он улыбается в ответ.

Я знаю, что это значит.

Я когда-то была на ее месте.

Перед глазами все плывет. Картинка словно тускнеет, покрываясь густой темной краской. А, нет, просто веки закрылись, не желая видеть то, что я вижу. Я наощупь тяну руку и цепляюсь за локоть Ангелины, чтобы не упасть. Впервые чувствую такую слабость в коленях.

— Ай, — приглушенно шипит она. — Ты чего? — оборачивается.

Я снова открываю глаза, чтобы убедиться: не показалось. Это Вова. Рядом с ним какая-то девчонка. Он снова работает, хотя обещал… И соврал. Он мне соврал! К горлу подкатывает ком и застревает ровно по центру, мешая дышать. Хочется все развидеть, обмануться и потерять память. Но все более, чем очевидно.

— Вот дрянь, — гневно выдыхает Геля, быстро оценив ситуацию.

У меня слов нет. Я просто стою с широко распахнутыми глазами и наблюдаю, как он придвигает к себе по столу злополучный листок и начинает его изучать, пока девица напротив весело болтает что-то, не затыкаясь. В ушах такой шум, что ни слова не различить, хотя мы стоим совсем близко. Я все не могу оторвать взгляд от того, как он склонился, читая, как поднял глаза, обращаясь к той, что напротив, как губ коснулась его фирменная колкая улыбочка. Как пальцы сжали ручку перед собой и что-то пометили на листочке. Ударной волной меня отбрасывает почти на год назад, только там напротив сижу я.

И мне не больно.

— Я сейчас закажу ведро горячего кофе и вылью ему на голову, — гневно шипит Геля.

— Не надо, — срывающимся голосом прошу я. Не хочу никаких сцен, это добьет меня окончательно. Его враньё глаза в глаза добьет меня окончательно.

— Девушки, присаживайтесь, — врывается голос баристы в наши тихие перешептывания. — Он пока занят.

Мы с Гелей одновременно поворачиваем головы к брюнетке за стойкой. Она вежливо улыбается, наблюдая за нашими заинтересованными взглядами в сторону углового столика, не понимая, что всаживает кол глубже в сердце.

— Принести вам что-нибудь, пока ждёте? — дружелюбно спрашивает она, наклоняясь ближе к нам и понижая голос.

Бросает взгляд на угловой столик и снова на нас.

— Они только начали. На сколько у вас встреча?

Чувствую, как Геля набирает в лёгкие воздух, желая развернуть скандал, и тяну ее за локоть на выход, пока она не привлекла к нам внимание. Я просто не могу сейчас с ним говорить. Кроме слез из меня ничего не выйдет.

— Подожди, — она пытается притормозить. — Я ему сейчас…

— Не надо, — приглушенно говорю я. — Пойдем.

Расцепляю пальцы, отпуская подругу, поворачиваюсь к двери и, вжимая голову в плечи, выхожу. Тело тянет к земле. Хочется упасть прямо на грязный асфальт, подобрать колени руками и зарыдать. Никогда не испытывала такой всепоглощающей пустоты внутри.

Меня раньше не предавали.

Я не вижу, куда иду, только чувствую, что Ангелина идёт за мной, как настоящий ангел, следуя по пятам за спиной. Она молчит, и я благодарна за это.

Плечи тяжелеют, голова раскалывается. Мне кажется, я несу на себе мешок с цементом, который никак не сбросить. Это груз непонимания.

Ну как же так?

Он же сказал… и я поверила.

Но что я хотела от идеального лжеца? Поверила, серьезно? Самой не смешно?

Запускаю руки в волосы, с силой тяну их на висках, чтобы хоть немного унять то болезненное чувство, что раздирает клетки на атомы.

Теперь хотя бы понятно, что это были за звонки, что за прятки от меня, молчаливые увертывания. Уже планировал свой рабочий график и не знал, как вписать туда меня. А тут все так удачно сложилось. В магазине он! А дальше домой спать! К себе ли?!

Горечь поднимается тошнотой от желудка. Только бы не вывернуло наизнанку, это ещё хуже прилюдных слёз.

Невидимая рука останавливает меня на краю дороги. Нет, это Геля. Задираю голову, впиваюсь в мигающий красным светофор. Вообще не понимаю, как здесь оказалась. В какой стороне метро?

Оборачиваюсь, кручу головой, не могу сориентироваться. Тяжело выдыхаю и задираю голову вверх, впиваясь взглядом в тучи над головой. Набежали откуда не ждали. А ведь ещё пару минут назад светило яркое солнце. Впрочем, как и во мне.

— Можешь сказать, — выходит из меня хрипло, обращенное словно к небу.

— Что? — не понимает подруга.

— «Я же говорила», — смотрю на нее, в ее взгляде океан жалости и это просто убивает. — Ты же говорила, — морщусь, от накатываемых эмоций.

Только не реви, только не реви.

— Не буду, — берет меня под руку, шагает вместе со мной на дорогу под сигнал светофора. — Куда мы идём? — спрашивает тихо.

— Не знаю. Просто идём, — опускаю взгляд на разметку зебры под ногами.

Кажется, шагать — это единственное спасение сейчас. Остановиться, значит дать волю комму, что рвется наружу.

— Просто идём, — не спорит со мной подруга.

В голове не укладывается ни одной здравой мысли, только обида. Омерзительное чувство, словно распиливающее тебя напополам. Голова валяется на тротуаре, туловище уже разбросано под колесами автомобиля. Сердце вывалилось и покатилось по мостовой. Почему он так со мной? Почему так нечестно, зачем так грязно?

Испугался взять свои слова назад или обманывал с самого начала? Самый извращённый способ развести девчонку на секс.

Меня передёргивает от этих мыслей. Ведь это невозможно. Я помню его там, вдали от города, уставшего, но счастливого, с таким неподдельным блеском в глазах.

В моих руках, на моей постели. Таким хорошим актером он быть не может. Значит, все решил уже после. Струсил от собственных громких слов, не знал, как откатить все назад, решил играть некрасиво.

Ноги несут меня вперед и вперед. Ветер отбрасывает волосы прямо в лицо, кружит непослушные пряди, закрывает ими глаза. Я останавливаюсь и со злостью скручиваю копну в тугой жгут на затылке. Как я их ненавижу. Как ненавижу его!

С силой стягиваю волосы, хочу, чтобы было больно, хочу вырвать их все, вместе с всепоглощающим гневом, что топит каждый орган в слезах. Закрепляю конец под скрученным пучком, но под собственной тяжестью волосы тут же расплетаются и вновь рассыпаются по плечам. Ветер тут же подхватывает невесомые пряди и вновь закручивает вокруг лица.

— А-а-а, — несдержанно кричу и топаю ногами. Сама удивляюсь, как становится легче. На самую малость. И я кричу снова, уже громче.

Просто стою посреди бульвара, высоко задрав голову, и кричу, зажмурив глаза.

Меня цепляет плечом какой-то прохожий, сбоку слышится несдержанное «больная», но чувствую только, как рука подруги крепче сжимает мою. И кричу ещё раз. Последний.

Освобождающий. Геля кричит вместе со мной.

Две больные доверчивые идиотки.

На несколько секунд последующей тишины мне становится лучше. Громкое сердцебиение перебивает голос в голове. Адреналин бьёт по клеткам. Я впервые за много минут дышу полной грудью.

Но потом все повторяется снова. Накатывает волна неконтролируемой злости, налетает ветер, волосы слепят. Я освобождаюсь из ладони подруги и перехватываю их в хвост. Тяжело дышу, захваченная эмоциями.

Смотрю на Ангелину.

И решаюсь.

— Отведи меня к парикмахеру.

— Ты нормальный вообще человек? — звенит в трубке голос Эль Ди. Даже отношу телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть. — Я тебе раза три звонила. Мог бы и ответит разок, чтоб я знала, что ещё не сдох!

— Ты чё кричишь, мать? Занят я был. Если что-то срочное могла бы и написать.

— Ты просто несносный говнюк, так и знай! Я распереживалась. Знаю, что ты опять не появляешься в кафе.

— Твоя блонди-дурочка доложила? — хмыкаю, выгребая из шкафа чистую одежду.

Не на такой душ я рассчитывал, как и вечер, но что ни делается, все к лучшему.

— Она уволилась. Я другую взяла.

— Дурочку?

— Девочку.

Перевожу телефон на громкую связь, кладу на подоконник, натягиваю футболку.

— Ну и кто был прав? — подтруниваю над Ди. Говорил же, что не умеет кадры подбирать.

— Ты, о, великий знаток женщин, — так и вижу, как закатывает глаза. — Теперь к делу.

— О, у тебя ко мне дело? А мне понравится? — привычно подкалываю ее, оседаю на диван, встряхиваю мокрые волосы.

— Дело раз: загляни на днях в кафе, посмотри, как Инга справляется, — игнорирует она мои слова.

— Инга? Она немка? Веселая молочница с задорными косичками?

— О, боже, с тобой невозможно разговаривать серьезно! Мне нужна помощь. Ты поможешь?

— А что мне за это будет?

— А бесплатный кофе тебя уже не устраивает, гаденыш? — фырчит в трубку.

— Ладно, ладно, ты чё такая нервная?

— Есть повод, — интригует подруга. — Короче, поможешь, нет?

— Без проблем. Сегодня как раз собирался туда нагрянуть.

Смотрю на часы, время ещё есть, успеваю.

— Хорошо. Напиши мне потом. Я буду ждать.

— Конечно будешь. Меня все ждут, — выгребаю носки из-под дивана, надеваю.

Ди шумно цокает на том конце провода.

— Так что, ты опять в Москве? — спрашиваю по ходу дела.

— Да, приехала на три дня новенькую обучить и опять…

— М-м-м.

— Если б ты трубки брал, встретились, и я лично…

— Что?

— Короче, тут такое дело…

— Номер два?

— Ага. В общем, тут намечается свадьба. Приедешь?

Ди выпаливает все на одном дыхании и замолкает. Я откидываюсь на спинку дивана и снова прочесываю волосы. В принципе, ожидаемо, но все равно как-то нежданно.

— Твоя свадьба?

— Нет, голубей из подворотни. Ну конечно моя, чудик!

— И я приглашен? — уточняю насмешливо.

Ее мужик явно не мой фанат, как бы до очередного мордобития не дошло, если я явлюсь весь такой красивый и сразу в ЗАГС.

— Тебе выслать приглашение с почтовыми голубями?

— Что ты привязалась к этим летающим крысам?

— Это всё мама, — вздыхает она. — Всю голову проела летающими над ЗАГСом голубями, и чтоб обязательно белые были! Это символ чистой любви, мол. А я просто хочу замуж, — очередной тяжкий вздох.

— О, твоя шикарная мама… — смеюсь, вспоминая необыкновенную тётку в шляпе Незнайки. Помню, я у нее в любимчиках.

— Ну так что, приедешь?

— Конечно, Эль Ди. Чтоб я пропустил халявный банкет, — стягиваю со стула джинсы, встряхиваю. Мятые, как из…

— Двадцать седьмое мая. Пришлю тебе ещё напоминалку.

— Чего? Этого года?

— Этого, да.

— Что за спешка?

— Не твое дело! — огрызается Ди.

О-о, ясно, понятно. Кажется, новая ячейка общества собирается обзавестись ещё и потомством, помимо голубей.

— В общем, я тебя записываю, только попробуй не приехать!

— Пиши плюс один, — говорю, как бы между делом.

— Нет уж, Костин, твоих однодневок на моих свадебных фотках не будет!

Перебьешься.

— Сейчас ты офигеешь, Эль Ди. Но у меня появилась девушка, — со смешком выдаю я.

В трубке повисает очередное молчание. Она там жива вообще? Беременных можно так шокировать?

— Да ты гонишь! — наконец, неверяще протягивает она.

— Серьезно.

— Хм.

— Что это за «хм»? Где радостные охи, поздравления? Я твоей свадьбе радуюсь!

— Поздравляю, — без явного энтузиазма бурчит она.

— Ваще не верю, попробуй ещё раз, — смеюсь.

— Кто эта бедняжка?

— Вот что ты начинаешь? Я — просто идеальный парень.

— Да, за деньги. Она вообще в курсе твоей… хм, профессии?

— Конечно в курсе! Она бывшая клиентка.

— Господи, два сапога пара, — шепчет в трубку.

— Я завязываю, Ди, — прикрываю глаза, вслушиваюсь в собственные слова. Они звучат по-прежнему дико. Отчаянно даже для меня.

— Да ладно. Костин, вот ты мне скажи, как так вышло, когда ты успел? Мы не виделись неделю!

— Иногда хватает и дня, чтобы перевернуть всю жизнь.

Ди снова замолкает. Обдумывает. Как никто знает эту истину.

— И чем планируешь заниматься? — спрашивает, наконец.

— Да есть тут одна идейка. Расскажу, как все выгорит.

Меня осенило в автобусе. Кто б знал, какой это полезный транспорт. Встряхивает будь здоров.

— Ла-а-адно. Записываю тебя плюс один. Жду сегодня твоего отчета по новенькой девочке. И… пришли мне фотку со своей! — весело добавляет она. — Хочу увидеть эту отчаянную.

— Обойдешься. Увидимся на свадьбе, — хмыкаю в трубку и обрываю звонок.

Сколько перемен за такой короткий срок. Просто май-перевёртыш.

Кидаю взгляд в зеркало, накидываю кожаную куртку, беру темные очки. Снова прочесываю волосы рукой, они мокрые, но времени уже нет, на сегодняшнюю встречу опаздывать не айс.

Кафе привычно пустует.

Блин, как они не прогорают с такой посадкой? Я бы на месте женишка Эль Ди уже к чертям закрыл эту точку, тем более, он открывал ее только ради нее. Теперь, когда Москва окончательно перетащила Ди к себе, можно не вкладываться в это убыточное место, не для кого.

— Добрый день, — звучит приветливое из-за стойки.

Я убираю очки на голову и осматриваю новенькую с головы до талии — все, что видно из-за стойки. Мелкая, темненькая, с мальчишеской стрижкой. Смело встречает мой профессиональный взгляд, высоко задирая одну бровь.

— Вам помочь с выбором? — не тушуется она.

Я облокачиваюсь на стойку и расплываюсь в нахальной улыбке.

— А что посоветуете?

— Держать дистанцию, — не теряя улыбки, говорит она, отступая за кассу. — А из кофе — чистый черный без сахара.

— Фу-у, — протягиваю, выпрямляясь. — Я люблю сладенькое.

— Тогда ЧерриЧино, ничего слаще в жизни не пробовала, — с преувеличенным энтузиазмом говорит брюнетка.

Я смеюсь, снова опуская на глаза очки. Прикольная. Сразу видно — опытная до всяких дебилов.

— Ореховый раф. Большой. Два сахара, — озвучиваю. — Вон за тот столик, — указываю пальцем на свой резерв.

— А-а, — понятливо тянет она, ступая за кофе-машину. — Вова. Приятно познакомиться. Будет ещё девушка? Ей что-нибудь сделать?

— Не сегодня, — дарю ей ещё одну улыбочку.

Ди молодец. И девчонку неплохую подобрала, в кои-то веке, и проинструктировать не забыла.

Сажусь за свой стол, привычно упирая взгляд на проспект. Мимо большого окна проплывают прохожие, сливаются в одну цветастую массу, терзают глаз. Постукиваю пальцами по столешнице, не в силах сдержать нервный зуд внутри.

Всё-таки это очень важная встреча.

Мне потребовалось пару часов дороги, чтобы оформить разбредающиеся, как тараканы на свету, мысли в какой-никакой план. Даже хорошо, что Заюша выставила меня за дверь, боюсь я бы подскочил среди ночи и стал судорожно прикидывать, как инвестировать нехилые сбережения. А так, по пути от ее дома к своему набросал табличку дебет-кредит. Не зря же на экономическом пять лет просиживал цветастые труханы, теперь хотя бы призрачно, но вырисовывается перспектива.

И пункт первый — квартира. Она всегда возглавляла список сомнительных достижений, которыми я хотел когда-нибудь ткнуть отцу в лицо. Конечно, я представлял это немного с большим размахом, чем могу позволить сейчас: шикарная студия не в жопе мира, ремонт под ключ, новострой. Ещё какие-нибудь полгода работы и… но ставить свою жизнь на паузу ради того, что может никогда и не случиться — идиотское решение. Даже за пеленой одержимости сладкой мести отцу я это понимаю. Теперь весь мой список подчиняется новой цели: жить полной жизнью.

Телефон вибрирует на столе, отсвечивая ЗинаИдой на экране. Надо переименовать ее, иначе женских обид не избежать. Хотя мне ее имя даже нравится, такое оригинальное, вызывающее теплые ассоциации и почему-то запах прогретой земли в памяти. Улыбаюсь, даже не подняв трубку. А когда слышу ее голос и вовсе расплываюсь в безобразно счастливой лыбе.

Блин, оно стоит того геморроя, что свалился мне на плечи.

Значит, трусы нашлись. Отлично, а то без них коллекция потеряла весь эффект!

Слышу, как она куда-то идёт, возможно, до магазина: сегодня у них с подругой задушевный вечер на двоих, вряд ли обойдется чаем. И когда она спрашивает о моих планах я ловко уворачиваюсь, обозначив только общие критерии: сейчас кое-что покупаю (если встреча сложится удачно), а потом домой спать. Не люблю раскрывать карты раньше, чем все реализуется. По опыту знаю, озвучишь, и все летит к чертям.

Мы прощаемся до завтра. Я мысленно прикидываю, чем можно будет заняться, хотя в голове всплывает только одна картинка: ее просторный диван и очень шумные вскрики. По телу пробегает едва заметная дрожь, оседая в паху. Какая же она громкая, просто отвал башки. Вот бы ее подружку куда-нибудь спровадить на вечерок.

За спиной слышится перезвон колокольчика и цокот каблуков, которые заставляют тут же собраться. Я не оборачиваюсь, хотя чувствую, что это не залётный посетитель, а та, что я жду. Даю шанс новенькой девчонке за стойкой отработать по полной.

— Добрый день, — приветливо здоровается брюнетка.

— Здравствуйте, мне сказали спросить Вову, — звенит высокий голос.

— Да, он уже здесь, — видимо, Инга показывает в мою сторону. — Вам что-нибудь приготовить?

— Нет благодарю, — цокот каблуков возобновляется в моем направлении.

— Здравствуйте, я Ксения, мы с вами общались по телефону, — в поле зрения появляется совсем молоденькая розовощекая барышня. Не так я себе представлял хорошего риелтора, но внешность бывает обманчива, мне ли не знать. — Я немного задержалась, простите, — она оседает на стул напротив, неуклюже вываливая на стол сумку, ключи и папку, зажатые в руках. — Предыдущий показ затянулся, молодая парочка ищет королевские апартаменты по цене Тверской однушки, — смеется над своей же шуткой.

— Ничего, — выжидающе смотрю на то, как девушка закидывает ключи в сумку, достает ручку, возится с пластиковой папкой, выкладывая какие-то бумажки на стол.

— Твой кофе, — появляется щуплая брюнетка, выставляет передо мной чашку, приборы. — Ореховый раф, дополнительный сахар. Ещё что-нибудь? — смотрит на меня, переводит взгляд на все ещё увлеченную своими делами девушку напротив.

Я отрицательно машу головой, Инга уходит за стойку. Я делаю первый глоток. Не сладко. Надламываю пакетик с сахаром, размешиваю. Риелтор Ксения, наконец, с облегчением выдыхает и обращает свой взор на меня.

— Хотела отправить вам ссылки на объявления, которые подобрала, но интернет сегодня меня подвел, вот, распечатала вам в офисе несколько предложений, — подталкивает в мою сторону листы с загнутыми уголками.

Губ касается снисходительная улыбка. Девчонка совсем зеленая и совсем не тот профессионал, на которого я рассчитывал. Боюсь, эта встреча закончится раньше, чем я планировал. Но все же пододвигаю распечатки поближе, прохожусь взглядом по объявлениям.

— Вот эта первая о-о-очень хорошая. Ремонту не более пяти лет, все трубы пластиковые и цена разумная, — тараторит Ксения, пока я вчитываюсь.

— Павловский район? — поднимаю на нее взгляд.

— Да, потому и ценник такой.

— Не подходит, — говорю я. Берусь за ручку на столе, ставлю минус в верхнем углу бумажки, откладываю ее в сторону. — Я четко обозначил, какие районы нужны, это важно. Я готов поступиться квадратами или ремонтом, но не местоположением, я же сказал по телефону, — говорю спокойно, вчитываясь в следующий вариант.

Просто это слишком далеко от всех важных точек: дома Иды, ее института, помещений, которые я присматриваю для своей новой бизнес-идеи. Терять на дорогу несколько часов в день по пробкам кажется мне неразумным. Даже диким.

Пока я пробегаюсь по характеристикам очередного предложения, за спиной разворачивается какая-то шумиха. И хотя говорят шепотом, попахивает какими-то разборками, что меня отвлекает. Поворачиваю голову, бросая взгляд на барную стойку — никого. Звенит колокольчик над входной дверью, значит те, кто так навязчиво шептались, уже ушли. Наверное, просто клиенты, а я слишком на взводе и готов бросаться на людей.

— А в этой квартире чудесная кладовая, которую можно переделать под комнату при желании! — высоко говорит риелтор напротив.

— Однушка? — вскидываю бровь. И снова прочерк. Следующая пошла.

— Здесь нет ремонта, но двушка и почти центр.

— А почему цена такая низкая?

— Бывший жилец… эм, очень любила кошек. И квартира требует вложений.

— Ясно, — ставлю минус, откладываю.

Дело в том, что с учетом изменившихся обстоятельств, позволить себе еще и вложения в квартиру я не могу. Моих накоплений хватит только на готовый вариант и небольшой резерв для жизни, пока я перекраиваю весь свой бизнес. Прибыльный бизнес. Черт, сколько же проблем создается от простого желания впустить в свою жизнь кого-то еще. Ведь у меня был план, неплохой план. Но время все переиграло и оставило меня в затруднительном положении. Скорее всего, требования к квартирам придется снизить в связи с подросшими ценами на недвижимость. А это требует очередных трезвых обдумываний.

Но оно того стоит. Без сомнений.

— Там дальше, наверное, вам варианты не понравятся, — немного раздраженно говорит Ксения. — В основном однушки или совсем древние вторички. Я правильно понимаю, что ваш бюджет строго по озвученному потолку?

— Да, — холодно говорю я, мельком пролистывая распечатки.

— А возможность ипотеки рассматриваете?

— Нет, — хмыкаю. — Никаких ипотек.

— Но тогда вы могли бы себе позволить хорошую первичку, новострой, индивидуалку, — перечисляет Ксения.

— Я работаю неофициально. Ипотеки не будет, — прерываю ее поток.

— А. Ну, тогда только эти варианты, — разводит она руками.

— Понятно, — складываю ее распечатки стопочкой, стучу по столешнице. — Я оставлю? Изучу внимательнее, перезвоню вам.

Или нет.

— Да, конечно, — начинает собираться. Складывает ручку в сумку, поднимается с места. — Сегодня ничего смотреть не будем, так понимаю? — задает последний вопрос.

— Нет, — отвечаю просто, не утруждая себя даже вежливым выходом из-за стола.

Кофе я еще не допил, а встреча оказалась более чем бесполезной и даже раздражающей. Моих манер она не заслужила.

— Буду ждать вашего звонка, — не теряя натянутой улыбки, щебечет риелтор. — Всего доброго, до свидания.

— Всего доброго.

За спиной раздается стук каблуков, звенит колокольчик, в кафе вновь повисает тишина. Я тянусь к кофе, берусь за телефон. Надо бы подыскать другую фирму. Или самому хорошенько изучить рынок на Авито и Циане. Хотя почти все объявления от риелторских фирм, так и так им пойдет процент с продажи, пусть поработают и за меня.

— Тут к тебе ещё приходили, — рядом вырастает Инга, с ходу перешедшая на «ты».

Убирает со стола пакетики сахара, протирает столешницу. — Две какие-то странные девицы. Посмотрели на тебя, потоптались и ушли.

Вскидываю взгляд на новенькую.

— Я никого больше не жду.

— Ну может, просто тебя знают, — пожимает плечами. — Как увидели тебя, разохались и так ничего и не заказали.

— А это вполне возможно, — расплываюсь в улыбке. Сколько их через меня прошло за три года! Сарафанное радио работает отменно.

Откладываю телефон экраном вниз, допиваю кофе, привычно рассматривая прохожих за стеклом. Хотя ни один из подвешенных вопросов так и не решён, чувствую себя на удивление легко. Внутри ничего не тянет, меня не сжирает беспричинная тоска. Мне хорошо. Я бы даже сказал, что счастлив.

В субъективной оценке.

За окном мелькает какая-то девушка с рыжими волосами и в груди тут же екает.

Это не Ида, понятно по всем параметрам, но тепло уже разливается по всему телу, забивая башку пушистой ватой. Хрен с ней, с квартирой, подождёт. И сон тоже подождёт.

Хочу быть с моей рыжей фурией. Даже если просто обнимать ее ночь напролет, боясь потревожить чувства расстроенной соседки. Хочу уткнуться носом в белую шею, почувствовать на ней свой запах, запутаться в ее охрененных волосах. И чтобы сердце отбивалось в глотке, аж не вздохнуть.

Берусь за телефон и набираю Иде. Длинные гудки сменяются короткими. А потом снова. И снова.

Десять звонков без ответа. Сегодня вечером ей явно не до меня.

— Зря я тебя не отговорила, — мягко поглаживая меня по голове, говорит Геля.

Я гашу очередной всхлип подушкой. Если вчера под адреналином от распирающего гнева я держалась, как стойкий оловянный солдатик, то сегодня наступил чертов апокалипсис. Всемирный потоп. И зальет нас моими слезами.

Я беспрестанно вою и вою, промочив ни в чем не повинную подушку уже насквозь.

А стоило мне немного успокоиться и перестать задыхаться собственными соплями, как я посмотрела в зеркало и все началось по кругу.

Какого черта на меня вчера нашло? В какой момент эта идея показалась решением всех моих проблем? Будто отрезав волосы, я избавлюсь от всего, что связывает меня с мерзавцем Куртом. И кому я в итоге отомстила, м?

— Ну на самом деле, подстригли хорошо, — убаюкивающим голосом продолжает подруга. — Они красиво лежат, и шея у тебя теперь так красиво видна. Я всегда тебе говорила, что достоинства нужно показывать.

Из груди выходит очередной булькающий звук, я высмаркиваюсь в уголок наволочки и откидываю пропитанную моей нескончаемой болью подушку в сторону.

Хорошо, что есть ещё одна. Зарываюсь лицом в новую, свеженькую, и вроде бы, становится легче. Когда-то же должно.

Но это временное отупение после литра пролитых слез. Просто плакать уже нечем, организм обезвожен.

— Сделаешь чай? — прошу Ангелину, все это время поглаживающую меня по спине. Она не отходит от меня ни на секунду, словно я слабонервная дурочка с суицидальными наклонностями.

То ли дело она. Дала себе слабину на минуту, не больше и, гордо вскинув голову, продолжила жить. Хотя ее опрокинули похлеще меня. Вот откуда в ней эта сила? Где взять такую же?

— Конечно, — она встаёт, пружинит диван, следуют шлепающие шаги в сторону кухни.

Я отлепляюсь от подушки, вытираю щеки руками и протяжно выдыхаю. Пора брать себя в руки. Подумаешь, сердце впервые кому-то доверила, а его на кусочки ногами раздробили. Сама дурочка. Чего ждала? Прочесываю пальцами волосы, убирая с лица, и тут же сердце болезненно екает, когда длина неожиданно обрывается. Лицо снова искажается, словно в спазме. Предвестник горьких слез.

Злость трансформировалась в глубокую печаль. Вчера кроме клокочущей ярости от неоправданных ожиданий ничего не было, а сегодня одна только раздирающая на мелкие тряпки обида. Ну как так? Почему я оказалась недостойна быть единственной?

Всю ночь в голове крутились оправдания этого лжеца: у него непростая семейка, у него сложные амбиции, у него прибыльная работа, а менять всю свою жизнь ради меня — это героизм, на который он пойти не может. Он же не герой. Он даже не мой парень. Ненастоящий. Если бы был таковым, если бы эти слова прозвучали хоть раз, подтверждая его обязательства…

Но ведь он обещал. Дал слово, что не обманет больше моих ожиданий. И тут же вероломно побежал за моей спиной договариваться с новой кандидаткой на место фальшивой девушки. Неужели так нужны деньги? Для чего? Почему бы честно мне не признаться или хотя бы не обсудить? Так и так: «Я сейчас срублю ещё бабла с наивной идиотки вроде тебя, с тебя же я договорился больше не брать, некрасиво. А уж потом… может быть… мы и правда попробуем. Если ты все же смиришься с бесконечной чередой баб, желающих залезть мне в рот и трусы за деньги. Ты же не думала, что я правда завяжу? Я же ничего больше не умею, я говорил!»

Меня снова начинает колотить в приступе жалости к себе.

И ведь не обмани он меня вчера по телефону, я, может, и правда смогла бы его для себя оправдать. Но он такой лжец! Непроходимый. Лжец, лжец, лжец.

— Взбиваешь подушку? — спрашивает Геля, появляясь в комнате.

— Представляю, что это его лицо, — хрипло отвечаю, расправляя гусиные перья под пальцами.

— Мое предложение все ещё в силе. Могу отпинать засранца. Он дрыщ, а я в пятом классе на каратэ ходила.

— Не надо. Лучше помоги достать деньги, а? — осеняет меня. — Не хочу быть ему должна. Кину ему в морду все, что должна за роль «парня». И за секс в придачу. Пусть почувствует себя последним шлюхом! Он же гордый. Петух! — слетаю с катушек.

— Ах ты, моя девочка, — будто с гордостью говорит она, улыбаясь. — Мне выходное пособие дали. С премией за прошлый месяц и нерастраченными отпускными за полгода. Там неплохо вышло. Вот ни копейки не жалко, чтоб перекошенное лицо дрыща твоего запечатлеть. Ты же дашь мне на это посмотреть?

— Можешь даже разменять тыщенку на мелочь и осыпать его сверху с балкона.

— Заодно на труселя свои полюбуется! — низко смеётся Геля, вызывая и у меня улыбку.

Да, его прекрасные труселя с ярко малиновыми сердечками пейзажно застряли на тополе под нашим окном. Остальные вещички из его чемодана, с моей лёгкой руки выброшенные вчера в окно, разнесло по всему тротуару, и ответственным дворником сегодня поутру выброшены на помойку. А вот эти гребаные веселые семейники застряли на такой высоте, что метлой не достать. И поделом. Теперь каждый раз натыкаясь на них взглядом, я мысленно буду давать себе оплеуху, едва чувства посмеют затмить разум.

Красота она внутри, а не в развеселых труселях и томных взглядах.

Да, Яша?

Я кидаю взгляд на моего прекрасного хладнокровного друга, устроившего себе гнездо из ещё одной цветастой тряпки, которую в порыве гнева я дала питомцу на растерзание. Чёртовы якоря. Нужно сфоткать и отправить этому гаду! Пусть его яйца подожмутся в страхе, что мой питон и в его штанах однажды устроит себе гнездо!

От приятной мысли о визгливом крике Вовы при таком раскладе, в груди даже теплеет. Никогда не считала себя мстительной, но ему бы подложила в постель анаконду.

— А где мой телефон? — спрашиваю у Ангелины.

— Не знаю. Ты как вчера в парикмахерской звук отрубила, так я его и не видела.

— В сумке, наверное.

Встаю с дивана, поправляя пижаму. Уже вечер, но из постели я вылезла впервые, если не считать похода до ванной и обратно с новым приступом истерического рыдания после взгляда на себя в зеркало. Дохожу до коридора, вытряхиваю содержимое сумки на комод. Слишком лень искать в ее недрах телефон. Экран загорается мгновенно. Странно, а я думала он уже разрядился. На дисплее красуется несметное количество пропущенных вызовов и ещё больше — сообщений во всех доступных мессенджерах. Сердце екает, опасно пропуская удар. Я душу в себе иррациональную радость на корню и одним нажатием на крестик во всплывающем меню сверху стираю все уведомления.

Руки бьёт крупная дрожь, кожа покрывается липким потом. Так хочется услышать его оправдания! Но я себя останавливаю. Я уже наворотила дел. Подстриглась вон из-за него! Не хочу выслушивать очередную искусно сплетенную ложь.

Или ещё хуже: как меня же выставят идиоткой.

— Пошли пить чай, — зовёт Геля с кухни.

Киваю сама себе и делаю шаг к кухне. Телефон в руках оживает очередным оглушающим «Вова» на экране. Сердце колотится, как сумасшедшее, вибрация телефона переходит в дрожь всего тела. Ответить? Ответить?

— Ну ты идёшь? — выглядывает в коридор подруга. — Я тебе там бадяги твоего папы в чай плеснула, должно похорошеть сразу.

— Он звонит, — поднимаю глаза, разворачиваю к ней телефон.

— Ожидаемо, — поджимает губы Геля. — Ответишь?

— Нет, — говорю твердо. Откладываю телефон на тумбу, он громко вибрирует по дереву. Перекладываю его на сумку, мягкий кожзам поглощает вибрацию. — Давай свой супер чай.

Прохожу на кухню, сразу берусь за горячую чашку. Делаю большой глоток и обжигаю рот и гортань. Но так даже лучше. Отвлекает от того, чтобы прислушиваться к тому, звонит ли ещё телефон или перестал.

— Может, поешь что-нибудь? Пиццу закажем, а? Твою любимую, мясную, — почти не морщится она.

— Ни к чему такие подвиги, я все равно есть не хочу.

— Тогда я вегетарианскую возьму. С сырным бортиком. А ты присоединишься, когда перейдешь из стадии депрессии в принятие, — берется за свой телефон и вбивает запрос в поисковик.

— Знаешь, все эти стадии — полное фуфло, — говорю, разгоряченная чаем с сюрпризом. — Нет никаких этапов, я чувствую все эти эмоции одновременно. И гнев, и торг, и депрессию. И никакого даже маломальского принятия!

— Значит, на самом деле ты в отрицании.

— Да бред это всё! — эмоционально всплескиваю руками. — Просто все мужики — козлы! Поддержи меня.

— Да не, не все, — не отрывая глаз от телефона, говорит Геля. — Я знаю, что есть нормальные. Просто нам нормальные не нравятся. Синдром хороших девочек. Тянет к плохим.

— Но Вова совсем не плохиш. Он… он… — подбираю слово. — Просто эгоист. Но иногда бывает таким… — проглатываю последние слова с очередным горьким комом.

Геля вскидывает глаза и упирает в меня осуждающий взгляд.

— Говорю ж, ты в отрицании.

— Да нет, он правда хороший. Такой заботливый, чуткий, нежный, — вспоминаю, как он гладил меня, наверное, часы напролет, как целовал, нежно отведя волосы с плеча.

Болезненный укол снова пронзает до самого сердца.

Мне не хватило отведенных нам пяти дней.

— Правда хочешь быть его временным пристанищем, после череды договорных девушек? — со вздохом откладывая телефон, спрашивает Геля.

— Нет, — бурчу я.

Конечно, нет. Хочу того, что он мне пообещал. И ужасно злюсь, что уже понадеялась, а он, козел безрогий!..

По квартире разносится отрезвляющий звонок домофона. Я смотрю на Ангелинку, она на меня.

— Пицца? — с надеждой спрашиваю я.

— Я не заказала, — отрицательно машет она головой.

Черт.

Могла бы догадаться, что Вова на звонках не остановится.

Это какая-то хрень.

Ухо уже натерло мозоль от постоянно прижатого телефона, а от звуков нескончаемо длинных гудков у меня развился тик. Что происходит-то? Что за игры, на которые я не подписывался?

Кидаю ключи в задний карман, захлопываю за собой дверь, отрезая себя от голоса Диброва, звучащего на пределе мощи из старенького телека хозяйки квартиры.

Сейчас, когда в мыслях уже держу ключи от собственной квартиры, как никогда хочется взять топорик и… но я держу себя в руках. Старушка ни в чем не виновна.

«Держу себя в руках, держу себя в руках» — слабая мантра, работает хреново.

Особенно, когда мне не отвечают на звонки и сообщения.

Если честно, не так я планировал провести сегодняшний день. Как и вчерашнюю ночь, впрочем. Так вот, что значит, заиметь отношения. Настоящие, не на день, не на выходные или чей-то праздник. А вот такие вот, средне-будничные, постоянные, с обязательствами. Только все обязательства почему-то, пока только на мне. А она не может даже ТУПО ВЗЯТЬ ТРУБКУ!

В какой-то момент я даже решил, что произошел какой-то настолько вопиющий несчастный случай, что о нашей несостоявшейся любви снимут слезливый фильм.

Сам Тодоровский. Но быстро прогнал эти идиотские мысли подальше. Я скорее поверю, что она телефон где-то посеяла. Заюша не самая расторопная девушка в мире, чего только стоит ее клееный-переклеенный экран, который она никак не заменит.

Но эта ее особенность, которая иногда кажется мне даже милой, сейчас никак не снижает гребаный градус накала. Я, как последний дебил, прусь через треть города с идиотской коробкой, чтобы в итоге поцеловать дверь и увидеть то, что видеть бы не хотел.

Трусы на дереве. Поправочка: свои трусы на дереве.

Да какого, мать его, хрена?!

Задираю голову выше, кидаю взгляд на окно, которое по моим расчетам должно принадлежать той самой квартире, кажется, улавливаю чей-то силуэт. Интересная выходит история. На звонки она не отвечает, дверь не открывает, мое нижнее белье украшает тихую подворотню. А причин тому я не вижу. Что ж, однажды кто-то из парадной выйдет, а я зайду, и там уж ответ выбить ничего не стоит — входная дверь у них не толще картона, меня будет отлично слышно. И ее.

Остается лишь подождать.

Кидаю коробку с подарком, который как последний придурок выбирал сегодня ни один час, на землю. Сажусь рядом на поребрик. Для красочности картинки не хватает только сигареты в зубах, а то прохожие косятся недостаточно настороженно.

Раздражение нарастает. Ох уж доберусь я до рыжей фурии!

Майское солнце неплохо припекает, но ветер совсем еще не летний, пронизывающий и дерзкий. Забирается под полы распахнутой куртки, вызывает озноб.

Я вздрагиваю и запахиваю кожанку, верчу в руках телефон. Интересно, если поставить на нее автодозвон, как быстро она сдастся?

Скорее, отправит в ЧС.

Только вот за какие такие грехи, Заюш?

За спиной раздается тягучий писк открываемой двери, я подскакиваю на ноги, чтобы перехватить ее и не дать закрыться. Но торможу, не сделав и шага. Какие люди.

Сама соизволила спуститься.

— Что за маскарад? — спрашиваю первое из тысячи крутящихся в голове вопросов.

Закладываю руки в карманы куртки, чтобы не выдать своей злости чрезмерной жестикуляцией. Свожу брови, оглядываю странный прикид своей совершенно дикой девушки.

Огромная толстовка, капюшон на голове, темные очки на пол лица. Мы играем в сверхзасекреченных шпионов? Она работает на ЦРУ и нельзя палиться?

— Холодно, — низко хрипит она.

— А с голосом что? Заболела? — немного оттаиваю. На самом деле так можно хоть что-то объяснить.

Делаю шаг к ней, она — от меня. Офигеть. А это что за странные танцы?

— Чего трубку не берешь? — спрашиваю хмуро.

— А сам не догадываешься?

— Пока не вангую, — отвечаю под стать ее ироничному тону. И злюсь уже не на шутку. Тут ПМС уже не оправдать.

— Не хочу с тобой разговаривать, — разворачивается к двери, прикладывает ключ к кнопке домофона.

— Э-э, — успеваю возмутиться, сделать шаг к ней, развернуть к себе.

С головы Иды слетает капюшон, и я не удерживаюсь от возгласа:

— Ты что натворила! — в ужасе пялюсь на ее остриженные под самый подбородок волосы.

Хватаюсь за голову, нервно провожу по своим волосам, будто в суеверном ужасе, что и с ними могло случиться что-то столь же ужасное. Катастрофическое!

Ида шмыгает носом, и тут я замечаю, как из-под темных стекол по щеке скатывается мокрая дорожка. А следом взгляд падает на ее нос: раскрасневшийся и припухший. Сдается мне, солнечные очки здесь вовсе не от солнца. Перебарываю собственную панику, делаю шаг к ней, заключаю ее в крепкие объятия. Она слабо сопротивляется, но в итоге громко всхлипывает и разражается не сдерживаемым плачем. Таким душераздирающим, что меня самого колбасит. Раньше не доводилось быть в роли жилетки. Если не считать пьяных слез девушек с разбитыми сердцами. Но вот таких настоящих, надрывных — никогда. Еще одна функция отношений, к которой я не был готов.

Слегка покачиваю Иду в объятиях, поглаживаю по спине, успокаивая. Руки так и тянутся к ее голове, ощупать масштаб катастрофы. Черт, самому бы не разрыдаться.

Словно часть сердца выдрали без наркоза, она же была такой красивой. Но главное сейчас не нагнетать. Она и так бьется в истерике.

— Не плачь, — шепчу ей в макушку. — Это ты так из-за волос?

Видимо, не столько игнорировала меня, сколько не хотела показывать себя.

Женщины. Хоть бы на одно сообщение ответила!

— Нет, — сопит мне в ключицы.

Глотает последний всхлип, отстраняется, вытирает рукавом толстовки размазанную по лицу влагу.

— Все, иди, — машет рукой в сторону дороги.

— Да ничего страшного, это просто волосы, Заюш.

Я смирюсь. Честно. Смиряются же с лишними пальцами на руках там, или родинками с грецкий орех на заднице. А эти вообще отрастить можно.

— Ты не понял. Видеть тебя не хочу, лжец, — горько кривит лицо.

— Я-то тут при чем? — снова чувствую, что ни черта не понимаю. Не я же, в конце концов, орудовал ножницами над ее головой!

— Я тебя вчера видела в кафе. Когда ты по «магазину» ходил, — показывает воздушные кавычки, язвительно бросаясь фразами.

Так вот оно что. Ну офигеть, сюрприз.

— Во-первых, я сказал, что кое-что покупаю, а не что в магазине, — объясняю спокойно, хотя хочется уже поорать в лицо рыжей фурии, а потом хорошенечко ее… того самого, за свои нервы наказать. — И это правда. Я с риелтором встречался.

— С риелтором? — переспрашивает скептически.

— Да, с риелтором. Я квартиру ищу.

— За-зачем? — ошарашенно спрашивает сопливая ревнивица.

— Пришло время обзавестись жильем. Даже девушку некуда привести, — задираю голову вверх, снова натыкаюсь взглядом на чертовы трусы. — Так весь этот концерт, — возвращаю ей взгляд, обвожу пальцем ее голову, указываю на развивающиеся над башкой семейники. — Из-за того, что ты что-то там увидела?

— Я подумала, что ты, козел, снова за работу взялся втихую, — гневно говорит она.

И кто тут должен гневиться?

— Ты подумала… А спросить слабо? Чего не подошла? Что за детское поведение?

— Это у меня детское поведение? — фырчит, раздувая щеки. — А кто ныкался от меня с телефоном и ни слова вообще о планах своих не сказал? Что я должна была подумать? Ты на своем пригретом местечке, с девушкой, шушукаетесь, улыбаетесь, бумажку какую-то по столу возюкаете, — всплескивает руками, все повышая голос.

— Я же сказал, что все решу. Квартира — это первый этап. Дальше — открываю курсы. Тут еще решить надо, но знаний достаточно, чтобы начать делиться. Как там говорят, кто может — делает, кто не может — учит? — зло смотрю на нее. — Нашел уже хорошего таргетолога, помещение, — загибаю пальцы на руках, с пеной у рта объясняя, что не индюк.

— Откуда у тебя на все это деньги? — прерывает.

— Копил. Много лет. Ты должна помнить, хотел пустить пыль в глаза нерадивому родителю.

— А сейчас?

— А сейчас хочу с тобой быть, Зина! — не удерживаюсь от повышения голоса.

— Хорошо, — кивает она.

— Замечательно, блин! — нервно выдыхаю. — И что, это и есть хваленые отношения? Разборки под окнами, рыдания ни с чего? — машу на нее.

— Тупые решения, — хватается за короткую прядь у лица.

— Так это ты из-за меня?

Ида поджимает губы, стараясь снова не расплакаться.

— Охренеть, тебя вообще одну оставлять нельзя! В следующий раз вернусь, а ты лысая!

— Скорее блондинка, — фыркает Ида.

— Перекрестись.

Мы замолкаем и смотрим друг на друга сквозь темные линзы очков. Вот и что с ней теперь делать? Все-все рассказывать? Каждый шаг, чтоб не дай бог, не понадумала и не рванула куда-нибудь в Куала-Лумпур, прихватив с собой мои яйца? С каждым часом пресловутые «отношения» обрастают подробностями. И я один все это не вывезу, честное слово. Думал, хоть она с высоты своего опыта не будет дичь воротить. Но опыта, как оказывается, у нее еще меньше, чем у меня. Разве ж так себя ведут?

Отхожу чуть назад, поднимаю с земли подарок, вручаю расстроенной девушке напротив.

— Что это? — спрашивает, осматривая рисунок на коробке.

— Коряга.

— Я рассчитывала на цветы, — робко улыбается. Наконец-то.

— А это и не тебе, а твари твоей хладнокровной, — бубню я. — Я прочел, что им нужно укрытие, а у него в аквариуме только одна деревяшка торчит.

— В террариуме, — улыбается все шире.

— Неважно. Вот — коряга, — показываю на странную фиговину, которую помог подобрать консультант в зоомагазине. Она ж любит эту тварюгу, хотя я в тайне надеюсь, что та однажды сдохнет от переедания. — Натуральное дерево, в опилки вставляешь и… — изображаю ползающую змею ладонью.

— Должна признаться, у него уже есть новое укрытие, — закусывает губу. — Твои трусы.

— Что, еще одни? — снова поднимаю взгляд на тополь, к трусам, развевающимся красно-белым флагом.

— Ага, — не сдерживает смешок.

— Знал, что ты дикая фурия, стоит только хорошенько потыкать палкой, — делаю шаг к ней, беру за ворот толстовки. Расплываюсь в насмешливой ухмылке. Дикая, совершенно дикая! Про остальные вещи спрашивать даже не стоит, да?

— Боже, даже не представляешь, как пошло это сейчас прозвучало в моей голове, — тихо смеется Ида, прижимаясь ко мне всем телом.

— Знал, что понаберешься от меня, — наклоняюсь к ее лицу, торможу в сантиметре от губ. — Не будем останавливаться на достигнутом.

— Да, — выдыхает уже мне в рот.

4 июня. Год спустя

— Так, дверь я закрыл, снимай трусы!

— Во-ва! — я визжу от испуга и прячусь за зеркало.

На мне вообще одни трусы! А он бессовестно прокрался в мою комнату, тихо и неприметно, как вражеский лазутчик.

— Серьезно, Заюш, это бесстыдство, — говорит, берясь за ремень на брюках. — Пять дней. Пять дней! Я так скоро на твою сестру покушаться стану. Она даже начала мне нравиться со своими ямочками на щеках несмотря на то, что большей частью орет и ямочек этих вообще не видно.

— Ах ты бессовестный! — прищуриваюсь, угрожающе выставляя кулак из-за зеркала. — Я тебе такое устрою после свадьбы.

Хотя формально мы уже расписались, заглянув в самую непримечательную среду в городской ЗАГС, все равно считаем именно этот день за настоящую дату вступления в брак. При родных и друзьях, на фоне «Прудов». Мама ещё вначале весны начала красноречиво напоминать, что кое-кто обещал свадебку на четвертое июня назначить, да так и не увидели они ее в прошлом году.

Конечно, не увидели, мы на тот момент и месяц не провстречались! Но для них, конечно, эта тайна останется тайной. В итоге-то своего добились.

— О, да, фурия, да-а, — Вова торопливо стягивает штаны. — Только устрой сейчас, а? Нет сил уже никаких!

— Нет! Только после свадьбы. Кыш, кыш, — заворачиваюсь в покрывало, стянутое с кровати, выглядываю из-за зеркала, мысленно благодаря Гелю за шикарный подгон с человеческий рост, иначе и спрятаться-то было бы негде. — Мне собираться надо, там автобус через полчаса гостей привезет!

Выглядываю и застываю. Вова такой красивый. В черном костюме, рубашке в тон и тонком галстуке в цвет. Готический Курт. Даже трусы… кхм, в духе дня — чисто черные.

— Что за изуверские обычаи, прятать от меня мою же жену целых пять дней! — стонет он, прикрывая рукой натянутые боксеры. — Давай по-быстрому, а? Снять напряжение.

— Мне уже сделали прическу! — тычу пальцем себе в лицо. — И макияж. Знаю я тебя, останусь и без того, и без этого!

Вова прищуривается и внимательным взглядом скользит по тому, что выглядывает из-за зеркала. Будто впервые видит меня. Его глаза в свете слепящего через окно солнца загораются яркой зеленью, а губы раскрываются, словно в лёгком изумлении.

— Черт, ты такая красивая, — хрипло выдает он.

— А буду ещё красивее в платье, — слегка разрумянившись, говорю в ответ. — Иди давай, иди, сейчас Ангелина придет помогать натянуть его.

— Давай лучше я тебя… эм, тебе! Натяну… — встряхивает он головой.

— А как же плохая примета? — задираю одну бровь, строго смотря на женишка. Он, как всегда, мартовский кот, и плевать, что июнь.

— Слушай, если б я верил в плохие приметы, не приглашал бы родителей, — выдыхает он. — А так твой батя и моя мама уже решают, где внуки лето проводить будут.

— Ка-кие внуки, — дыхание спирает, я даже заикаюсь.

— Строго запланированные! — серьезно говорит он.

— Я ничего не планировала, — туже закутываюсь в покрывало.

— Да кто нас спрашивать будет, — смеётся. — Заюш, давай потренируемся, а? На радость родне? — шаркающей походкой делает пару шагов ко мне, запутываясь в собственных штанах, обвитых о щиколотки.

— Ага-а-а! — дверь с громким грохотом распахивается с одного на удивление сильного толчка мелкого карапуза.

На пороге стоит Святогор, юный любитель врываться в чужие комнаты в самый неподходящий момент. С тех пор как пошел, весь дом держит в нервном напряжении, успевая оказаться с одной стороны дома на другой со скоростью метеора.

— Свя-то-гор! — гаргульей орет Галка с другого конца коридора. Племянник подскакивает на месте и, громко хохоча, срывается в направлении лестницы. Слава богу, там поставили ограждение для вот этих вот бешеных ножек.

Мимо приоткрытой двери пролетает сестра, уже наряженная в красивое платье, и я вспоминаю, что мне тоже пора.

Вова, видимо, понимает, что «закрыть дверь» нужно было лучше, и что момент уже упущен. Натягивает брюки обратно и ещё раз бросает взгляд на мои мягко завитые локоны, с вплетенными в них цветами. Да, волосы не успели отрасти до красивой длины и едва ли касаются лопаток, но все равно растут очень быстро. Благодаря человеку напротив, с энтузиазмом втирающему мне в кожу вонючие маски по два раза в неделю, вместо прелюдии. Кажется, болеет за них даже больше, чем я.

— Ладно, раз в этом дурдоме с собственной невестой не уединиться, пойду с Ди и её муженьком перетру вопросы, — прочесывает волосы, гладко собранные в хвост на затылке. — Новая группа набирается большая, нужно будет установить нормальный проектор и вообще, — машет рукой, разворачиваясь к двери.

— Они уже здесь? — удивляюсь, делая шаг из-за зеркала.

Его старая подруга, как оказалось, владелица знаменательного для нас места, перебралась в Москву, оставив свое кофейное детище практически бесхозным. Но Вова быстро сориентировался и проявил чудеса коммерческой хватки. Теперь раз в неделю там проходят закрытые тренинги для таких же раздолбаев, каким был он сам когда-то, а по четвергам они отрабатываю полученные от моего парня методики на любительницах акции «девушкам всё по полцены». Думаю, больше всех от этого неожиданного партнерства офигел муж Дианы.

— Вот кто настоящие мажоры, на собственной тачке приехали аж из самой столицы.

— С мелким? — удивляюсь я. Тому едва ли полгода исполнилось, рановато для таких длительных поездок.

— Да не, того с сестрой оставили. Но они и ненадолго, рванут вечером обратно.

Так что надо успеть все обмозговать.

Я киваю, хотя Вова уже и не видит. Он выскальзывает из комнаты, предварительно окинув коридор настороженным взглядом. Кидает на меня финальный взгляд в проем прикрываемой двери и подмигивает.

— Встретимся у пруда, — шепчет.

Я расплываюсь в широкой улыбке. Что-что, а найти красивый пруд в деревне с одноименным названием труда не составило. Гораздо сложнее было организовать к нему нормальный подъезд, выложить поддонами проход, найти шатер и цветочную арку, заказать кейтеринг. Хотя всем этим занималась не я. Родители Вовы оплатили практически все расходы, на радостях, что блудное дитя сыскалось, да ещё и не один, а с невестой в комплекте.

Это был волнительный период. Однажды Вова просто проснулся и сказал: я готов.

Достал старую сим-карту, набрал маме. Мы поехали их навестить.

И то ли время делает свое дело, то ли Вова оценивал своих родителей с высоты своего юношеского максимализма, но мне они такими уж извергами не показались.

Они ждали, когда он будет готов вернуться. Встреча вышла весьма теплая, хоть и полная неловкостей между отцом и сыном. Но тот сейчас здесь, высокий и худощавый, взрослая версия сына, и вполне готовый принимать последнего таким, какой уж он есть.

— Тук-тук, — приоткрывает дверь подруга. — Ну что, готова нацепить платье и новую фамилию? — спрашивает с улыбкой.

— С фамилией уже все решено, — напоминаю ей, хотя чего напоминать, она ж сама в ЗАГСе была, пока мы скромно расписывались. — Так что только платье.

— Эй, давай притворимся, что у вас все, как в американском кино: алтарь, священник, «властью, данной мне»… — заводит она низким голосом на манер экранных героев. — Так романтичнее.

— Говорит та, что собственную свадьбу сорвала, — не удерживаюсь от укола.

— Что поделать, люблю, чтоб на кураже, — пожимает плечами, доставая платье за плечики из шкафа. — Ох, какое же оно красивое, — восхищённо вздыхает Геля. — И миллион, миллион пуговиц, вот Вовке-то квест будет.

— Бедный, — хмыкаю я. Столько ждёт, ещё и испытания в конце.

Подруга помогает мне застегнуть платье, поправляет цветы на голове, вручает букет ромашек, изящно перехваченный атласной лентой. Я немного мандражирую, но скорее от адреналина, растекающегося по венам. Мы ведь уже женаты, но стоя там, на утоптанном ковре городского ЗАГСа, я не чувствовала и доли того, что испытываю сейчас.

Родители ждут меня внизу. Папа нарядный, как никогда, мама заставила его купить новый костюм, в котором, с его слов, его и похоронят, поводов-то надеть больше не будет. Сама мама в красивом платье и со сложной прической, даже на свадьбе сестры ее такой элегантной не видела. Они берут меня под руку, и мы выходим из дома.

— Самая красивая, — шепчет мне мама.

И я с трудом сдерживаю слезы. Она сказала это впервые.

На поле, сразу за нашим крайним в деревне домом, уже слышна тихая музыка, шум гостей. Белые шатры развеваются на ветру, пластиковые ряды арендованных стульев заполнены огромным количеством гостей. Только с нашей стороны половина деревни!

Я никогда не мечтала о такой свадьбе, но останавливаюсь сейчас в импровизированном проходе к цветочной арке на краю Большого пруда, смотрю на парня в конце пути, и чувствую, что все идеально.

Его дрожащая улыбка на губах, стук моих каблуков в такт сердца, ветер, ласково треплющий волосы.

Свет зелёных глаз.

Мой идеальный парень. Ненастоящий. Потому что теперь — муж.

Полароиды — солнцезащитные очки Polaroid.

Соник — синий антропоморфный ёж, главный персонаж серии видеоигр Sonic the Hedgehog от компании Sega, а также созданных на её основе комиксов, мультсериалов и полнометражных фильмов. Своё имя Соник получил за способность бегать на сверхзвуковых скоростях (англ. sonic — «звуковой», «со скоростью звука»).

При всем уважении к сорокалетним девчонкам.

История первой авантюры Вовы и Ди — читайте в книге «Хочу тебя… обыграть!».

Политех — Политехническая улица.