Тру место на руке, где до сих пор, казалось, горит сигаретный ожог, и вдруг слышу стук. Он долбит воспаленный слезами и болью мозг. Громче. Еще громче, и я, наконец, могу обернуться.

Сон прерывается.

Резко открываю глаза, с облегчением вздыхая, что сон закончился. Что следующие двадцать часов я не буду видеть этого кошмара.

Снова стук, но теперь в реальности. Стук в дверь, так как звонка не было. Его выжгли. Не слишком удивительно в этом районе отбросов общества. И среди этих отбросов я. Майя Солодова.

Ленок, кашляя, поднимается со своего диванчика и пошатываясь бредет в ванную. Сестре осталось недолго, скоро сердце окончательно остановится, лишая юную девочку возможности ощутить прелесть жизни, исполнить мечты. Если бы в жизни была прелесть.

Может, и к лучшему, что она умрет?

Нет, так думать нельзя. Мы справимся, мы найдем выход.

В конце концов я увижу, как эта красавица идет к алтарю в подвенечном платье или как эта тонкая девочка танцует на сцене. Она мечтает о сцене. Она мечтает просто жить. Прожить еще хотя бы год.

— Ты откроешь уже или так и будешь фантазировать о голубом вертолете? — спрашивает эта девятилетняя засранка и скрывается в ванной.

— Конечно, — отвечаю в пустоту, мельком осматривая убогость обстановки, которую мы на пару каждый день упорно пытаемся делать уютной.

На вопрос, кто бы это мог быть, да еще и в такую рань, ответа у меня нет.

Наверное, поэтому, открывая, не спросив кто, я ловлю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Таня?! Таня Воронина?!

Белый костюм. Уложенные волосы. Сумочка и туфли из крокодиловой кожи. Да, эта сучка, моя бывшая одноклассница, высоко забралась. Хотя я, как и все женские создания, с тщеславным удовольствием осознаю, что выгляжу моложе ее.

Таких, как Таня, много в инстаграме. Яркий регулярный макияж, солярии и развратная ночная жизнь быстро старят.

Может, и права была мама, что мы выглядим на столько грехов, сколько совершили.

Таня Воронова морщит нос, будто учуяв неприятный запах, и не говоря ни слова протискивается мимо меня, осматривая узкий коридор, и не разуваясь проходит в тесную кухню.

— Таня, чем обязана? — спрашиваю, следуя за ней и не чувствуя, что рада ее видеть, скорее, натурально охреневаю от ее наглости и невоспитанности. Нет, она, конечно, никогда не отличалась добрым нравом, но это уже зашквар.

— В этой, — она пытается подобрать слово, очевидно более вежливое, чем халупа, — квартире есть куда присесть?

Я, вздохнув, приношу ей одну из двух облупленных табуреток и машу рукой в сторону чайника.

— Чаю?

— Да, зеленого, — повелевает она, скривив губы, и усаживается на край стула.

— Черный, Таня, только черный, — усмехаюсь аристократичности этой когда-то безотказной девки. — Ну, так что это за незапланированная встреча выпускников? Прости, врать, что рада тебе, не буду.

— Ну почему же? Я, лично, ее планировала. Даже навела кое-какие справки.

Холодок стекает от шеи по позвоночнику вниз.

Визуализация Таня

— Зачем? — интересуюсь наигранно безразлично и наливаю чай без сахара. Себе добавляю одну ложку. Моему телу диеты все равно не помогают, зато помогает работа в больнице по двенадцать часов в сутки.

— Как твоя сестра? — в свою очередь спрашивает Таня и, подув на напиток, делает глоток. Этим и завершается ее чаепитие. — Много денег собрали на пересадку?

Долго молчу, пытаясь разглядеть в лице бывшей подруги хоть проблеск жалости. Но ее нет и быть не может. Она никогда не думала ни о ком кроме себя. Я уже и не помню, почему мы сошлись.

Визуализация Лена

Я не хотела кричать. Я вообще никогда не кричу. Кричать я перестала тогда, когда сорвала горло, воя о помощи. Меня никто не услышал или не захотел услышать.

Возможно, подсознание дало команду «не кричать», ведь это бесполезно. Но Таня своим предложением о продажной работе вывела меня практически на ультразвук.

Нет, я, конечно, выслушала ее, чувствуя тошноту и отвращение во всем теле ко всему, о чем она с таким упоением рассказывала. И о плетках, и о свингер-вечеринках, и о БДСМ Теме.

Но я ни на секунду не поверила, что женщина может испытывать удовольствие от всех тех вульгарных вещей, о которых она говорила.

Что женщина может испытывать оргазм, когда ее унижают, избивают или насилуют.

Вот в то, что мужчины от такого кайфуют, я поверила сразу. Сама с этим столкнулась восемь лет назад.

— Майя, а давай помедленнее, — умоляет Лена, которую я, как на убой, тяну в сторону метро.

— Прости, я просто…

— Разозлилась, — понимает умница и останавливается посмотреть, как голуби плещутся в весенней луже.

Я даже и не поняла, что зима уже прошла, отдавая бразды правления следующему времени года. В моей душе холод поселился давно и надолго, запорошивая снегом всю надежду на счастье.

Но сейчас, смотря, как качается Ленок из стороны в сторону, как солнышко ласкает ее полупрозрачную кожу, как путается в светлых волосах, я поняла, что жить надо сегодняшним днем и не думать о плохом.

Не с этой маленькой феей.

И если бы не голос Тани в голове, озвучивающий сумму, которую платит по итогу своим любовницам Давид Грановский, я была бы почти счастлива.

Квартира в Москве. В Москве! Квартира! Да где столько платят проституткам?!

Я даже боюсь представить, сколько она может стоить. И сколько денег у этого миллионера, что он каждый месяц дарит такие подарки.

«Или, может быть, — злорадная, завистливая улыбка искривляет мои губы, — его гложет чувство вины за то, что он делает с бедными, несчастными девушками? Больной урод, не иначе. Как таких носит земля?»

Доехав до учебной клиники в центре столицы, места, где и учатся, и лечат, я сразу отправляю Лену на процедуры по поддержанию сердечного ритма.

Сюда же к ней приходят преподаватели. Я же, переодевшись в закрытый халат и убирая волосы под шапочку, окунаюсь с головой в привычную суматошную жизнь клиники.

Капельницы, таблетки, утки, перевязки, чай в компании добродушной, неунывающей Вари, вечно таскающей очки, как у Гарри Поттера.

Там я красках описала все то, что сделал со мной этот ублюдок. Его посадили. На девять лет.

Одно то, что Таня ковырнула старые раны, вызывает жгучую болезненную ненависть.

Но сейчас я в светлой палате со шторками в цветочек, а не под садистом. До отбоя еще далеко, и можно расслабиться и просто слушать лепет Лены о пройденном учебном материале.

Кроме того проверяю капельницу и тут слышу шум в коридоре.

В дверь с сияющей улыбкой заглядывает Варя и, сделав круглые глаза, зовет меня. Я закатываю свои, видя ее возбуждение, и выглядываю за дверь.

Вот это да. Сама чета Сладеньких уже второй раз на неделе пожаловала в нашу скромную обитель.

Лучший хирург города Роман Алексеевич и его супруга Анна, самая известная балерина России и директор балетной студии. Они частые гости в нашей больнице, и Варя просто сходит по ним с ума, как и Лена.

— Какая красивая пара. Прямо как из кино.

— Успокойся, — усмехаюсь я и тут замечаю, как Ленок высунула свой курносый носик за дверь. Вот уж кто точно поклонник Анны Сладенькой. Она ее кумир. — А то они заявят на тебя за домогательство.

— Отстань.

Варя отмахивается, как от назойливой мухи, и делает очередную фотографию на смартфон, продолжая пялиться на общавшуюся с заведующим, Алексеем Романовичем, пару.

Да уж, вот что называется встретить богов на грешной земле. Они всегда держались приветливо, носы не задирали, но, казалось, кроме друг друга ничего и никого не замечали.

Когда-то я верила, что и у меня так будет. Что я буду любима и полюблю в ответ.

Но я не достойна счастья. Клеймо жертвы наложило слишком сильный отпечаток на мою душу, не позволяя заводить тесных отношений ни с кем. Варя просто навязалась, с некоторых пор став неотъемлемой частью моей жизни. И хоть я нередко замечаю на себе мужские взоры, мне скорее хочется от них отмыться, чем ответить взаимностью.

Парни это понимают и не навязываются. Да и кому навязываться, когда последним лучшим поклонником был пятилетний кавалер Михаил, решивший, что я подхожу на роль его супруги.

— Майя, а можно я автограф попрошу? — вдруг дергает меня за халат Лена, вытягивая из омута раздумий, и делает умоляющие глаза. И вот как ей откажешь, хоть навязываться таким людям неприлично?

— Только быстро, — снимаю я ей капельницу. — И надень кофту. Нехорошо давить на жалость.

Она тут же, просияв, кидается из палаты и выбегает оттуда, одеваясь на ходу, стремглав помчавшись в сторону красивой пары. Почти в них врезается и протягивает альбом с фотографиями главных ролей Сладенькой Анны.

Темноволосая женщина мягко улыбается, и от этой улыбки тянет ответить тем же. Она просит ручку у мужа, расписывается на первой странице и целует щечку сестры, делая ее сегодняшний день наверняка самым счастливым в жизни.

— Жалко будет, если она так и не станет балериной, — слышу печальный голос Вари и смахиваю тут же набежавшие слезы. В груди дыра стремительно растет, и собственная вина, что не могу помочь единственному близкому человеку, разъедает душу. Очень давно. Почти превратив ее в тряпку.

— Жалко…

— Тебе бы волшебника, ну или любовника, — вдруг смеется Варя от моего острого взгляда, который я в нее метнула, резко успокаивается. — Я пошутила. Чего ты?

— Не шути так! — огрызаюсь и ловлю бегущую ко мне Лену. Подхватываю и несу в палату, чтобы снова поставить капельницу и дать отдохнуть возбужденному организму.

Но слова Вари не выходят из головы. Два в одном. И волшебник. И любовник. У меня это может быть. Хреновая сказка, которую не хочется читать и тем более в ней принимать участие.

Я могу помочь сестре, полностью разрушив при этом себя. Но я ведь могу! Я могу достать денег на операцию, которую проведет сам Роман Алексеевич, но мне придется продать свое тело. Тело, давно мне не принадлежавшее. Могу стать сабой для доминанта и потерять себя. Играть послушную овцу целый месяц и получить заветные документы на квартиру.

Всего месяц потерпеть то, что с таким трудом вытерпела одну ночь.

Злюсь сама на себя, что не похожа на тех женщин, которые получают удовольствие от насилия. Я при мысли о сексе хочу спрятаться в самый дальний угол. Само слово «секс» повергает меня в пучину темного отчаяния и ужасов прошлого, туда, где романтичный акт любви превратился в многочасовую экзекуцию.

Обещаю Лене скоро пойти домой и почти не глядя выхожу в коридор, посмотрев на лампы на потолке.

Одну бы заменить. Уже мигает.

И в этом мигающем свете замечаю посетителя, проходящего ровно мимо меня, скользнувшего по мне пустым взглядом.

Сердце замирает от страха и чего-то непонятного, словно брызнувшего на горячую кожу прохладной водой.

Я застываю как каменное изваяние. Давид. Тот самый Давид Грановский здесь? Здесь?!

В нашей не слишком современной больнице? В своем дорогущем костюме, со строго уложенной прической. Педант.

От него веет такой волной мужества, богатства и власти, что меня прибивает, как к скале. Словно жертва почуяла опасность от притаившегося хищника и делает все, чтобы ее не заметили, буквально сливается с окружающим пространством.

Я не могу оторвать взгляда от ровной походки, от широкого разворота плеч, на которых, накинутый халат смотрится откровенно нелепо и смешно. На руки с длинными, сильными пальцами. Пальцами способными причинить страшную боль, а то и вовсе переломить шею одним движением.

На вид ему не дашь больше тридцати пяти, но аура силы, его окружавшая, на все шестьдесят.

Я делаю вдох, выдох. Спокойно. Он здесь не из-за меня.

Мир светлеет, я моргаю и дыхание снова ровное. Я как загипнотизированная иду в ту же сторону. На вопрос «зачем?» отвечать смысла нет.

Возможно, я просто как тот мотылек, лечу на пламя?

Или прячусь от хищника в самом надежном месте. Рядом. За его спиной.

И это мужественное пламя догоняет Сладенькую пару и жмет руку Роману Алексеевичу.

А потом вдруг улыбается. Во весь свой львиный оскал.

От его улыбки коленки вдруг подгибаются, а дыхание перехватает. Боже! Красота Леши по сравнению с этим мужчиной, как сорняк рядом с розой. Да, тоже растение, но между ними ничего общего.

И это садист?

Может быть, Таня обманула меня? Или ошиблась.

— Солодова. Солодова, ты где летаешь? — сам Сладенький, откуда-то знающий мою фамилию, подзывает меня к себе, почти не прерывая разговора с Давидом Марковичем и протягивает мне медицинскую карту. — Будь добра, отнеси к Романычу. Пусть в график мой вставит.

— Конечно, — киваю я и соглашаюсь шепотом. Потом лишь мазнув взглядом по твердым губам миллионера, поворачиваюсь и хочу сделать шаг.

— Вы уронили, — этот голос. Он способен руководить целыми армиями. Он может пугать. Он может приказывать мне.

Густой баритон, от которого кровь стынет в жилах.

Я смотрю вниз и с ужасом вижу карточку, что впихнула мне Таня. Она вся измятая, из-за частой попытки ее порвать.

Алая надпись на черном фоне привлекает внимание и Давид пытается наклониться, но я его опережаю.

— Я сама, — бросаюсь почти ему в ноги и хватаю заветную карточку, молясь всем богам, чтобы он, с высоты своего роста не смог прочитать: клуб «Куртизанка».

Мне бы подняться и уже идти выполнять задание хирурга, но я как ведомая незримой силой, поднимаю голову и сталкиваюсь с обжигающим черным пламенем в глазах хищника.

Сколько прошло времени? Секунда, минута, целый час.

Но за это мгновение перед глазами ярким пламенем вспыхнули образы Таниных рассказов.

И в главной роли он. А под ним я. И самое противное, что прямо сейчас я не чувствую тошноты, только легкое покалывание внизу живота. Странное тепло в груди и страх, что он может все это заметить.

— Извините, — сглатываю и тут же поднявшись рву когти от запаха одеколона и ментола, от мужчины, который наверняка берет в этой жизни все, никого не спрашивая.

Мне уж точно такого счастья не надо.

Возможно, он уже гонится за мной, чтобы причинить боль, я чувствую его взгляд разрезающий мне кожу лезвием, вспарывая старые раны и нанося новые, пробираясь глубоко под кожу.

Только чертовым взглядом.

И да, он садист. Я чувствую это, но его улыбка…

Оборачиваюсь резко, но за мной никто не бежит, на меня даже никто не смотрит.

Невидимка.

Никому не нужная, вынужденная столкнуться с проблемами и сама же их решить. Чувствуя, как все еще дрожу, только от одной мысли, что этот великан способен сделать с моим телом, и на ослабевших ногах иду к заведующему.

Пара этажей одинаковой зеленой расцветки и я на месте.

В его кабинете, как всегда уютно и можно урвать конфетку. Он благодарит меня и вдруг подзывает.

— Солодова? Это не твоя сестра?

— Где? — подбегаю к окну, возле которого стоит Романыч и вскрикиваю.

Эта маленькая идиотка решила потанцевать во дворе.

— Ей же нельзя! У нее же сердце!

Только я это кричу, как Лена взмахивая, руками-крылышками падает на асфальт и замирает.

Обошлось, но это временно. Очень скоро органы откажут, сердечко встанет и такой бледной и недвижимой Лена останется навсегда. Навсегда оставит меня в этом мире одну. Покинет. Разорвет единственную нить, что тянется к солнцу. Убьет надежду на светлое будущее.

— Майя, тебе бы поспать, — заглядывает Варя, уже собранная домой. Ее смена закончилась, а значит, можно покутить.

— Я лягу в сестринской, — шепчу, словно мой голос может разбудить сестру на аппарате искусственной вентиляции. Теперь ее может разбудить только новое сердце. — Спасибо, иди домой.

— Если силы есть, загляни в ординаторскую, поздравь Романыча от нас. Мы сегодня так подарок и не подарили, а мне уже бежать надо.

— Конечно, а ты опять на свидание?

— Ага, — улыбается она мечтательно. Я так не умею. — Он байкер и покатает меня на своем, — она поднимает брови, — стальном жеребце.

— Смотри потом, чтобы жеребята не бегали, — усмехаюсь и, поправляя одеяло сестре, выхожу вслед за Варей.

Сразу беру подарок, на который мы собирали всем сестринским коллективом, и иду в ординаторскую. Она большая, наверное, поэтому там засели те врачи, что на смене.

Иду медленно, вяло, чувствуя, как слипаются глаза. Такое ощущение, что сегодня по мне проехался каток.

Сначала Таня, потом Давид Маркович, еще кома сестры. Потанцевала, называется. И винить некого.

Стучусь и, когда слышу приглашение, открываю. Пытаюсь в небольшой толпе найти взглядом заведующего. И я нашла, вот только…

Сглатываю и, облизнув в раз пересохшие губы, подсознанием понимаю, что он следит за каждым движением. Медленно веду взгляд вверх по обвитой венами руке, плечу, чуть расстегнутому вороту, где видно темную поросль и, наконец, останавливаю взгляд на тяжелом подбородке.

Его лицо в тени, и выражение нечитаемо, но я чувствую, что он смотрит прямо на меня, вернее, на коленки, которые показались из-под задравшегося халата.

Я стыдливо поджимаю губы, ощущая, как к щекам прилил жар, и одергиваю подол.

А Давид Маркович все ждет. Рука все так же перед моим лицом. Молчит.

Нужно подняться самой. Я могу. Но я очень хочу понять, что же это за человек.

Почему сейчас он протягивает руку помощи, смеется в компании врачей, а в другое время истязает женщин и платит им за это баснословные деньги? Может быть, я ошибаюсь? Может, он нормальный?

Кто вы? Давид Маркович.

Рука вдруг сжимается в кулак, а он резко садится передо мной на корточки, и теперь я вижу его лицо лучше в лунном свете, что любопытно заглядывает в окно.

— Кто я…

Он услышал? Я сказала это вслух?

— Тот, от которого такой мышке, как ты, лучше держаться подальше и не дразнить смелыми взглядами.

Смелыми?

— Я и не собиралась, — бурчу и отворачиваюсь, не в силах больше ощущать это давление взгляда, словно рукой нагибающего меня в коленно-локтевую.

— Охотно верю, — продолжает он на меня смотреть, ничуть не расстроенный, что я отвернулась. — Порой подсознание творит с нами страшные вещи.

Или ты творишь страшные вещи?

— С моим подсознанием все в порядке.

— Тогда почему ты все еще здесь, а не бежишь в свою норку от хищного кота?

Очень хороший вопрос, ведь все чувства кричат: беги, ведь больше всего я боюсь, что он начнет свои развратные игры прямо здесь.

Я боюсь?

— А вы почему не идете веселиться и сидите тут с серой мышью?

— Мышкой, — поправляет он. — Потому что я со своим подсознанием в ладах и четко осознаю свои желания.

— И? — возвращаю взгляд в его плен, и сердце почти останавливается, когда вижу, сколько там этого самого желания. Обжигающего. Пробирающегося под кожу. Задевающего струны души. Чего может хотеть миллионер?

Чуть не ляпнула «садист».

— Прямо сейчас — съесть одну маленькую, трясущуюся мышку, — без утайки говорит он.

Давид Маркович вдруг обхватывает мое запястье стальными пальцами, и я шумно выдыхаю.

Пытаюсь вырвать руку, но с его силой бороться бесполезно. От его прикосновения на коже почти ожог. Но и он ничто по сравнению с тем, когда он мои пальцы насильно заставляет обернуть зачехленный брюками огромный член.

Он и правда кажется почти дубиной. Каким твердым и большим он был.

«Хватит!» — кричу мысленно и отдергиваю руку. Сама не понимая, что делаю, даю ему пощечину.

Вся сжимаюсь в страхе, что мне прилетит в ответ, но Давид Маркович только ухмыляется, даже не дернувшись.

Что это за человек?!

— Мышка не хочет быть съеденной, — почти рычу, когда понимаю, что мстить он не намерен, и все-таки встаю сама. И теперь недолго, но смотрю на этого извращенца сверху вниз.

Ладонь все еще жжет, и я прижимаю ее к груди.

Он чуть кривит губы и ловко поднимается во весь свой немаленький рост.

Нависает, подавляет, проникает в самую суть, доставая на поверхность все то грязное, что я когда-то спрятала.

— Хочешь. Хочешь быть съеденной.

— Неправда, — шепот на грани.

— Проведем эксперимент?

Что? Меня парализует от его взгляда, что все ближе. Я, не двигаясь, зачарованно смотрю в его затемненное лицо.

И вдруг чувствую, как меня толкают чуть повыше груди, прямо в стену.

— Что вы…

— Замолчи.

Его рука с груди медленно поднимается вверх, пока глаза внимательно следят за реакцией на лице.

Где мой чертов инстинкт самосохранения? Почему я не бегу от него со всех ног, а стою и чувствую, как кончик его большого пальца прочерчивает обжигающую линию по ключице, потом выше по ямочке на шее. Почему сердце ходуном, рваное дыхание и набухшая сладостным томлением грудь?

Давид Маркович вдруг давит на ямочку. Срывает с моих губ хриплый стон и обхватывает тонкую шею стальными пальцами.

Чуть придавливает, наклоняется, как будто хочет послушать, что я скажу. Смотрит на губы.

Но я не могу говорить. Тело наливается свинцом, в голове все еще пусто. В груди горячо от выпитого шампанского, а сама я словно между двух бетонных плит, в коконе безопасности.

И эта смесь ощущений заставляет меня задыхаться, прогибаться под невиданной властью, что неожиданно приобрел надо мной этот человек.

Страх. Он тисками сжимает внутренности. Как яд распространяется в теле, отравляя, заставляя застыть как каменное изваяние. И просто принимать все то, что делает со мной этот хищник. И жадный поцелуй, которым он пробует на вкус мой пассивный рот, и пальцы, кружащие вокруг клитора, как змея вокруг добычи, дразняще, подготавливая к чему-то неизведанному.

Я его добыча, и я должна трястись, но сквозь туман страха я чувствую вспышки острого пряного возбуждения.

Я уже и забыла, что могу его испытывать. Я уже и забыла, каково это — быть… Порочной и грязной. И даже хотеть этого.

Одним весенним днем из меня буквально выбили все желания.

Я трясусь в руках незнакомого мужчины, слабо пытаясь оттолкнуть их. Одну на шее, другую между ног. Впиваюсь ноготками в дубленую кожу, чувствуя, как по пальцам стекает кровь.

Но ему все нипочем.

Ни единой поблажки. Ни одного шанса спастись от странных, волнующих, таких неправильных чувств и эмоций.

— Не надо, не надо, — шепчу, хотя хочу кричать, пока его пальцы так ласково поглаживают половые губки, кончиками, задевая чувствительную точку.

Надавливая на нее и тем самым запуская механизм моей погибели. Спасения нет.

И я, как последняя шлюха, извиваюсь всем телом, оно просит чего-то… Чего-то… Запретного. Порочного. Оно жаждет вкусить принуждения.

— Тихо, тихо, — говорит он и зарывается носом в ложбинку между грудей, пытаясь отодвинуть чашечки простого хлопкового бюстгальтера.

И тело как натянутая струна. Музыкант играет на ней своими пальцами снизу, а сверху продолжая сдавливать шею. Музыкант играет, заставляет меня захлебываться и рыдать от силы накативших эмоций.

— Не надо, не надо. Я не хочу…

Струна вдруг натягивается до основания, как только он начинает тереть внизу сильнее, чаще, почти остервенело, а его губы прикусывают плоть на груди.

Но чего-то не хватает. Всего шага, чтобы достичь неизвестной границы и рухнуть вниз.

— Кончай, сейчас, — с рыком приказывает он мне в губы, и струна, получив команду, рвется со звоном.

Я вскрикиваю, сотрясаясь всем телом в неожиданном, постыдном экстазе. И если бы не рот, вновь накрывший мои губы, мой крик разнесся бы по всей больнице.

Я опадаю в его руках, как размякший лист бумаги. Он успокаивающе целует, языком долго водит по губам, увлажняя, и я, полуприкрыв веки, вижу, как он улыбается, а по его виску стекает капелька.

Во рту вдруг пересыхает, и я тянусь к единственному возможному источнику. Хочу напиться, вобрать в себя его силу. Неосознанно поднимаюсь на цыпочки и слизываю соленую каплю со лба.

Это не я. Я не такая, но замерший на мгновение Давид Маркович думает иначе. Вдруг закидывает голову назад и хохочет, счастливо, заставляя снова обостриться все чувства.

По телу проходит очередная судорога, и я, испугавшись себя, пытаюсь его обойти. Уйти. Убежать. Но тщетно.

Он тянет меня за колготки и, поднимая, сажает на подоконник, утыкаясь в живот головой и как будто облегченно выдыхая.

— Я давно искал такую, как ты. Даже сомневался, что найду. Кто же знал, что ты обитаешь в дыре.

Что? Меньше всего я ожидала услышать подобное. В голове все еще шумело от давно забытого ощущения.

Что это было? Почему тело до сих пор как расплавленный металл? И если бы не руки этого садиста, приведшего меня к первому оргазму за много-много лет, я бы уже свалилась мешком костей прямо к его ногам.

— Какую… Такую?

Он поднимает голову, сжимая руками мои бедра, и ухмыляется. Затем проводит губами от ключицы до шеи, щекоча кожу.

И шепчет на ухо, опаляя горячим дыханием, давая моим вроде бы успокоившимся чувствам новый виток развития:

— Мышку, получающую кайф от боли и унижения.

Удар под дых от его слов был такой силы, что я на мгновение задохнулась. Ледяная вода покажется кипятком, с тем как заледенела моя кровь.

«Ты похожа на жертву», — точно так же сказала Таня.

— Нет! Нет! Я не жертва! Мне не нужно унижение! — кричу и что есть сил начинаю отпихивать этого урода. Сквозь слезы гоню его вон, вспоминая давно забытые слова Леши.

«Ты же хочешь этого. Ты хочешь поиграть в жертву. Давай поиграем»

— Отпустите меня!

Хочу сорваться на бег, но тут же чувствую захват на руке.

Давид Маркович, несмотря на мое сопротивление, подтягивает меня ближе. Усилий почти не прилагает, в отличие от брыкающейся меня.

Прижимает к своему твердому телу и долго смотрит в глаза, стискивая руку пальцами все сильнее, и держа подбородок.

— Мне больно.

— Сегодня гуляй, — говорит он, на мои слова внимания не обращая.

В его голосе сталь и лед.

— Завтра остынешь, я заеду после смены и мы поговорим. Я объясню тебе, что в твоих желаниях нет ничего плохого.

— Я ни о чем. Ни о чем не собираюсь с вами разговаривать. Садист! — Замахиваюсь и бью снова, по другой щеке, вкладывая всю силу ненависти к Леше и к нему. Я не хочу играть. Я не хочу быть жертвой или даже ей притворяться. Пошли они все в задницу! Ублюдки! Бью снова.

Чувствую сильнейшую боль в руке, ожог ладони и вижу, алое пятно растекающееся по его щеке.

В его глазах злость. Еле сдерживаемая жажда ответить. По моей спине стекает пот.

— В следующий раз, — обманчиво спокойно и выделяя каждое слово, произносит он. — Я отвечу. Не смей бить меня без моего разрешения. Поняла?

— Без разрешения? — а с ним значит можно? Он разрешит?!

— Поняла, Солодова? Поняла, я спрашиваю?

— Да. Да. Да. Только, отпустите меня!

Он еще мгновение смотрит мне в глаза и раскрывает пальцы-капканы.

Я тут же прижимаю к себе руку, тру запястье вижу, как по коже распускаются цветами синяки.

И стою. Стою и не шевелюсь, смотрю на него снизу вверх.

Ну почему я стою, когда мне надо бежать, почему не могу оторвать взгляда от его лица, медленно снимавшего маску садиста.

Теперь он снова лишь слегка заинтересован.

И он мог бы этим обмануть, если бы в глазах не было четкого приказа. «Не двигаться. Ждать. Бояться.»

Он наклоняется, гладит по лицу кончиками пальцев, обводит контуры, словно запоминает, касается губ.

— Рот открой.

И я вроде марионетки. Подчиняюсь, тут же чувствуя на языке солоноватый вкус.

Смыкаю губы, и, не отводя взгляда, втягиваю большой палец с ухоженным ногтем в рот, тут же вспоминаю, как в руке пусть и через брюки ощущала его агрегат между ног.

Давид Маркович, после недолгих фрикций, вытаскивает палец. Размазывает по моим дрожащим губам слюну.

— Завтра тебе придется отработать свой оргазм, а пока… Можешь идти.

Его слова звучат, как выстрел на старте, и я тут же разворачиваюсь и бегу. Шапочка, державшись, на мне каким-то чудом слетает, распуская мои собранные в пучок волосы.

Как только добираюсь до сестринской, закрываю двери и прижимаюсь к ней затылком. Дышу рвано, часто, ощущая почти тахикардию. Боюсь, что сейчас в дверь начнет долбиться сам дьявол, взявший мою душу насильно. Даже расписываться кровью не пришлось.

Смотрю на свои ногти и вижу пятнышки крови. Мою руки и умываю лицо.

Боже, что это было?! Боже, кто он такой?! Кто дал ему такую власть над моим телом и сознанием.

Почти падаю на подушку и вспоминаю, как он поймал шапочку на лету, втянул ее запах как ищейка, чтобы найти след и запихнул в свой карман.

Не знаю почему, но это картинка вызвала легкую улыбку на устах. Словно после темного туннеля этого дня, я вышла, наконец на солнышко.

Надеюсь именно его — солнышко — я увижу во сне.

И я снова здесь. Несмотря на тяжелый день. Несмотря изматывающую бурю эмоций. Тот же проклятый сон. Я снова погрузилась в этот кошмар, словно на глубину океана, где вокруг только тьма и холод.

Руками обнимаю себя, в очередной раз не в силах оторвать взгляд от насилия на грязном полу чулана.

Леша снова сверху, долбит и разрывает внутренности и душу своим противным членом, срывая с моих губ болезненные стоны.

Смотрю. Смотрю. Смотрю.

Слезы застилают лицо, я почти ничего сквозь пелену и пятна света не вижу… И вдруг с удивлением замечаю, как мои руки обвивают мощную шею проклятущего садиста, который запер меня здесь, чтобы издеваться и унижать, чтобы показать, какое он дерьмо.

Тогда почему вместо воплей я мычу и улыбаюсь, вскрикивая на каждый мощный толчок. Вместо того чтобы царапать ненавистное красивое лицо, брыкаться, прижимаю его к себе ближе, трусь сосками.

Что происходит?!

Его руки на моей шее, давят, пока бедра работают все быстрее, с чавкающими шлепками врываясь в узкое отверстие.

Я кричу, царапая в кровь его спину:

— Сильнее, сильнее. Давид, сильнее!

Резко открываю глаза, слыша, как трещит телефон. Быстро, на автомате снимаю трубку, чувствуя жар во всем теле и пустоту между ног.

Отвечаю на звонок, привожу себя в порядок, чтобы пойти помочь провести экстренную операцию.

Думаю, думаю, думаю. Почему во сне был он и, самое главное, почему я стонала, как развратная тварь, хотела сильнее, глубже, жестче?

Почему я не сопротивлялась, пока он причинял мне боль?

Во время операции все мысли из головы вылетают. Остается лишь ноющее натяжение внизу живота.

Принимая душ после, невольно вспоминаю о вчерашнем столь противоречивом фейерверке эмоций. Рука с мочалкой медленно ползет вниз, накрывает пушок волос между ног, пальцы задевают лепесточки, и я вскрикиваю от силы ощущений, как молнией пронзивших все тело.

Резко добавлю в воду кипятка, стараясь смыть эту грязь со своих желаний, растираю почти в кровь кожу полотенцем, чтобы оно перестало трепетать от воспоминаний о садисте-миллионере.

Но в зеркале глаза все равно горят каким-то демоническим блеском, кожа кажется бледной, а губы словно припухшими от постоянных покусываний и облизываний.

Нет, так нельзя. Нельзя это чувствовать. Это неправильно.

Секс не может приносить удовольствие, женское тело — лишь способ удовлетворения мужских желаний. При этом мое явственно помнит те тепло и негу, которыми было полно после домогательств Давида Марковича.

У него много денег, руки, умеющие причинять как боль, так и удовольствие. Он может мне помочь. Он может спасти сестру.

Для этого нужно просто под него — сглатываю и прикусываю губу — лечь. Просто стать марионеткой на один месяц, стать секс-куклой, которую будут использовать по прямому назначению. Принимать в себя литры отборной спермы, удовлетворяя низменные потребности этого человека.

Очень привлекательного человека.

Смогу ли я выдержать это? Смогу ли не сломаться и дотерпеть до конца?

Иду в палату к Лене и долго смотрю, как мирно и по-ангельски спит эта чудесная, светлая девочка. Вспоминаю, как первый раз ее увидела.

Я была достаточно жизнерадостным ребенком, имела подруг, увлечения, маленькие тайны. Жизнь шла своим чередом.

Если бы я тогда знала, что это всего лишь мерзкое затишье. Бурей оказался не только Леша и его садистские наклонности, которые он сдерживал почти два месяца, пока мы встречались. Леша был лишь тем криком, срывающим лавины снега в горах. Начало конца. Все покатилось в тартарары. Лавина.

Сперва осуждение всего города за мое решение упечь Лешу за решетку. Потом предательство родных, даже не отрицающих, как они во мне разочарованы. И в довершение всего обнародование подробностей моих мучений в кладовой, которые лично снимала Таня.

Тогда это и помогло засадить Лешу на восемь лет, когда ему хотели дать лишь год. И самым страшным стал истинный вид отношений родителей.

У матери давно любовник. Отец давно имел семью в другом городе. Когда отец не попрощавшись уехал, забрав из дома всю наличность, мама пошла по рукам. Часто приводила в дом так называемых друзей.

Школу тогда я уже закончила и, как жить дальше, не знала. Сальные взгляды мужчин, которые в подробностях видели, что делал со мной насильник, осуждающие — женщин. Отсутствие человека для разговора по душам. Все это очень часто направляло мой взгляд в сторону окна с видом на раскинувшийся за домом лес. И главное — на высоту пятого этажа.

Как было бы хорошо раскинуть руки и просто лететь в обжигающую, благословенную тьму, забыть все страдания, всю боль, весь ужас происходящего со мной пиз*еца. Так легко. Так сладостно.

И я ведь почти решилась, пока однажды мать не пришла и не сказала, что беременна четыре месяца и аборт делать поздно.

Всего лишь одна новость. Чудо рождения. Чудо природы. Но в меня это вселило такую жажду жизни, что я просто погрузилась в заботы о матери и будущей малышке. Имя мы не могли выбрать до последнего.

Сначала ничего плохого, она развивалась нормально. Мать работала, смотрела за дочкой. Я училась в медицинском колледже.

Но мать со временем умерла, а Лена страшно заболела. Может тоже меня оставить.

И теперь я еще и думаю, помочь ли ей?

Теперь я еще и пытаюсь строить из себя невинность, потому что мне неприятны прикосновения мужчин? Потому что мне страшно испытывать боль. Снова. Но разве я не могу потерпеть? Боль ничто по сравнению с тем одиночеством, в котором я окажусь опять, как только меня покинет последний лучик надежды.

Я не могу позволить Лене умереть.

Поэтому, собирая всю волю в кулак, я решаю сделать все, что прикажет этот богатый садист.

Вечером даже выхожу на крыльцо, чтоб встретить и «поговорить». Интересно, он заставит меня делать все то, что вытворял Леша? Будет приказывать сосать, глотать сперму, вылизывать его член? Будет нагибать, брать сзади и бить кулаками по ребрам?

Кроме последнего, остальное вызвало странное тепло внутри живота, когда я представляла на месте худого смазливого Леши широкоплечего Давида Марковича.

Ну, где же он?!

Он не приехал. Я прождала почти до полуночи, стоя на крыльце как вкопанная и репетируя, что ему сказать.

На следующий день Давид Маркович тоже не появился, и вот тут я действительно запаниковала.

Ведь у меня был шанс спасти сестру, а я как дура его профукала. Убежала. Надо было прям там сесть на колени и сделать все то, о чем приказывали его жестокие глаза. Все то, что он мысленно проделал со мной, даже не прикасаясь, только насилуя душу взглядом.

Еще через день он снова не появился, и я, лелея надежду, подумала, а не сходить ли к заведующему. Но что я скажу?

«Извините, собираюсь продать свое тело, не могли бы вы подсказать адрес покупателя?»

Представив лицо Романыча в этот момент, я даже засмеялась, но улыбка быстро ушла с губ, когда я поняла, что единственным выходом будет использовать затертую до дыр визитку.

Прежде чем взять свой старый кнопочный телефон, я очень долго пялюсь на черный клочок бумаги. Стерлось от моих пальцев все, кроме номера телефона. Оно все еще ярко сияло во тьме целлюлозы, словно неоновая вывеска, приглашающая прохожих.

Итак, последний шанс. Звонить или не звонить? Прыжок в бездну неизбежен. И теперь только мысль, что я могу в итоге стать такой же развратной, как мать, такой же порочной, неправильной, что эта бездна боли и удовольствия затянет меня и никогда не отпустит, не давала мне набрать заветный номер.

Я долго смотрю в разбитый экран телефона, шумно выдыхаю и провожу по нему пальцем, сдвигая блокировку.

Вот и все. Ни шагу назад.

— Алло, клуб «Куртизанка» слушает, какие фантазии вас мучают сегодня? — пропевает заученную фразу мелодичный голос.

Какие фантазии? О смерти.

— Не могли бы вы позвать Татьяну Воронину?

— Таннету? Секунду.

Таннета, надо же. Очевидно, простые имена в мире проституции не котируются. Даже любопытно, какое можно взять мне.

— Солодова? Три дня, — хмыкает Таня в трубку, и мне хочется туда плюнуть. — Я смотрю, ты не сильно рвешься спасти сестру. Особенно учитывая последние события.

— Откуда ты… — охрипшим голосом шепчу я и чувствую мороз по коже. За мной следят?

— Больница у вас большая, твою историю многие знают. Так что, ты готова?

— У меня есть вопросы…

— Конечно есть, и я на все отвечу. Увольняешься и приходишь в клуб. Чем быстрее, тем лучше. В пятницу отбор.

— Отбор?

— Да, Давид будет выбирать себе собачку, — поясняет она и тут же хохочет, а меня начинает подташнивать.

— Почему собачку? — испуганно шепчу я.

— Ну, так говорят по рабынь. Поводок, все дела. Адрес помнишь?

— Лучше бы забыла, — содержимое этой проклятой бумажки навсегда врезалось в память.

На следующее утро с большим трудом получила отпуск за свой счет на месяц. Романыч как клешнями вцепился, пытаясь выяснить правду.

— Что за родственники? — поднимает он брови, когда я вру с три короба, что поехала в другую область за деньгами. — Они не могут приехать сюда?

— Не могут. Там… — на ходу сочиняю. — Боязнь путешествий.

— Вот как? Диагноз сама ставила? Ладно. Бери свой отпуск. Но почему так долго?

— Алексей Романович, — уже устало говорю я и поднимаю, наконец, взгляд, стоя перед ним, как провинившаяся девочка. — Можно я перестану объяснять и просто сделаю то, что должна? Ради сестры.

— И то, что ты должна сделать, не претит твоим желаниям? — интересуется он, смотря на меня сквозь толстые очки.

— Главное — спасти сестру. А мои желания меня не особо волнуют.

Таню, то есть Таннету, они тоже особо не волновали, поэтому, когда я с сумкой появилась в клубе «Куртизанка», пришлось ждать, когда она закончит с клиентом.

Сижу и тихонько осматриваюсь, покусывая от волнения кожу возле ногтей. Дурная привычка, но в теле такая буря эмоций, что остается либо кричать, либо кусать себя.

Вокруг тишина, работники клуба в кожаных одеждах, больше похожих на рыболовную сеть, снуют мимо, почти меня не замечая.

Только бармен с серьгой в ухе и бандане подмигивает, но я тут же отворачиваюсь, осматриваясь. Розовые мягкие стены, черные бархатные диванчики, зеркальный потолок, в котором отражается, делая пространство больше, помещение БДСМ-борделя.

Его не найти на карте, я его и в 2ГИСе еле нашла.

В него можно попасть через потайной вход, расположенный возле зоомагазина. И если ты точно не знаешь, куда идти, то просто пропустишь черную табличку.

Но за мной вышли и встретили — неприметный мужчина-охранник.

Снова чувствую на себе взгляд бармена и пониже натягиваю на светлые волосы капюшон, стараясь отрешиться от происходящего, и погружаюсь в легкий играющий в колонках лаундж.

Взгляд невольно цепляет миниатюрную сцену, на которой медленно репетирует рыжая девушка, пытаясь, кажется, протереть в шесте дыру своей промежностью.

Кто вообще так танцует? Вот когда я училась на пило…

— Ну, Таннета, — жалобный мужской голос прерывает мои мысли, и я вижу, как со второго этажа за Таней идет и канючит среднего роста худощавый брюнет. — Почему мы не можем встретиться завтра?

— Потому что, Владик, у тебя нет денег! Я и так вторую встречу в долг тебе пишу. А будешь ходить и ныть, выдеру тебя страпоном, сниму на камеру и отправлю отцу Насти. Как думаешь, у него хер побольше страпона? — смеется она и внезапно приподнимает красную юбку, из-под которой торчит розовая херь, похожая на огурец.

Боже, куда я попала? Какие-то страпоны, Насти, деньги.

Я невольно бросаю взгляд на дверь, зажимая до побелевших костяшек в пальцах сумку, потому что мне нужно на воздух.

Просто подышать. Честно. Я только сделаю глоток воздуха, словно вынырну из этого океана разврата, и тут же вернусь.

Уже хочу встать.

— Майя! Куда намылилась? Влад, иди к жене, пока я тебя снова в клетку не впихнула.

Я медленно разворачиваюсь к этой облаченной в черный латекс проститутке, так нахально общающейся с клиентом, и пытаюсь улыбнуться.

Мимо меня проходит насупившийся мужчина и направляется к бару.

— Привет, — здороваюсь я.

— Жора! Этому не наливать. Пошли, времени мало.

Она, не здороваясь, кивает и идет куда-то в сторону лестницы, а я стою на месте.

Не могу заставить себя сделать и шага. Воздуха в легких все меньше, а в горле стоит ком. Если бы только был другой выход. Любой другой выход.

Таня оборачивается, видит мое замешательство и, закатив глаза, подходит и за плечо тащит за собой.

— Давай только ты из себя овечку невинную строить не будешь? Как девственница.

— Не буду? А разве не это нужно садисту? — резонно задаю вопрос я и прохожу за Таней в простую светлую комнату, очень похожую на зал парикмахерской.

— Ты только ему не ляпни, что он садист. Это, кстати, наша гримерная, — поясняет Таня. — Светик, займись этой цыпой.

Ко мне подходит высоченная девушка неопределенной национальности. То ли китаянка, то ли итальянка.

— Волосы?

— В брюнетку надо бы.

— Зачем в брюнетку?! — хватаюсь я за свои от природы светло-русые волосы. — Чем тебя цвет волос-то не устроил?

— Солодова. Ты вроде не дура. Слушаешь меня и делаешь, как я сказала. Давид всегда берет брюнеток. Потому что иначе плакала твоя пересадка.

— Тебе нужна пересадка? — ахает Света и прижимает руки с длиннющими ногтями к груди. — У меня у деда недавно печень отказала. Тоже хотели пересадку, но в его крови, видите ли, нашли прилично промилей алкоголя. Даже в очередь не взяли. Суки. Бухал много. Ты тоже пьешь?

— Нет, — осторожно отвечаю, удивляясь этой словоохотливости, и делаю шаг назад, все так же держа волосы. Единственное ценное кроме сестры, что у меня есть.

Я часто думала их отрезать и продать. Но красить? Да еще и в темный?!

— Может, без покраски?

— Ага, еще скажи, без депиляции, — смеется Таня, и Света подхватывает.

— Ноги побрить надо? Так у меня там и волос-то нет. Пушок светлый.

— А между ног тоже нет?

— А там зачем брить? — недоумеваю я с ошалелой улыбкой, не веря, что все происходит наяву, а девки переглядываются и откровенно ржут.

— Ну, ты деревня. Ладно, так даже лучше. Меньше подозрений. Света, давай ее в кресло сажай. А я пошла за обучающими материалами.

— Книгами? — воодушевленно спрашиваю я и сажусь перед зеркалом, смотря в свои испуганные глаза. И было ведь отчего испугаться.

— В книгах слишком много букв, а нам нужно побыстрее тебе все показать, — ухмыляется Таня и выходит за дверь, пока Света разводит раствор с краской.

Видео. Понятно. Это невольно всколыхнуло воспоминание, как я впервые увидела себя на видео, снятом скрытой камерой.

Тогда я стояла в коленно-локтевой, со связанными за спиной руками, и кричала от боли, пока Леша в кровь трахал мой задний проход. Один из кошмаров, теперь мне часто снившихся.

Не знаю, что было в голове у Тани, когда она это снимала. И что было в ее голове, когда она никого не позвала на помощь.

Страх перед будущим на время померк, как только Света и Таня взялись за меня всерьез. Чувствую себя какой-то наложницей в гареме, которую готовят к первой брачной ночи с султаном.

Правда, султана надо еще соблазнить, чтобы получить заветные ключи от новенькой квартиры.

И кроме приведения всех частей тела в порядок, удаления нежелательных волос и прически, нужно было…

Давида нельзя было назвать добрым или приветливым, для этого взгляд его был слишком тяжелым, а губы тверды, подбородок упрям.

Угрюмым, нелюдимым — вот это да, это про него. Он четко выполнял свою работу, делал ее хорошо и благодаря вливаниям отчима смог неплохо раскрутиться в жизни.

Покупал убыточные предприятия за копейки, с помощью своего хакерского таланта ставил на ноги и продавал в сотни раз дороже.

Одно предприятие, второе, сотое, он сбился со счета где-то на третьей тысяче. Теперь за него работали другие, а он лишь руководил, как капитан корабля. Но и у кораблей порой бывают пробоины.

Взрыв на одной из нефтяных скважин вынудил его самолично в компании лучшего друга и партнера Владимира Корзуна отправиться на платформу, надеть защитный костюм и тушить пожар.

И пока он воевал с огнем, пока спасал людей, в его голове зудела мысль, что он не предупредил Солодову о своем скоропалительном отъезде и даже не успел дать наказ Марине — секретарю.

Пока языки пламени пытались сбить его с ног, он лишь думал, как легко сбила его с ног своим взглядом девчонка. Если не присматриваться, ничего особенного. Просто медсестра, просто работающая в больнице, куда он регулярно вкладывал деньги.

И он бы прошел мимо, жил бы себе и дальше трахал, громкоголосых шлюх, которые кроме кляпа во рту и члена в заднице ничего не заслуживали, если бы не два фактора, сметших все его жизненные планы в преисподнюю.

Во-первых, запах. Запах сладкого страха, смешанного с женственным возбуждением. Эта смесь просто лютая, она зацепила в капкан, не отпускала ни на секунду все то время, что она была рядом. Но даже это Давид бы пропустил, если бы не взгляд.

Она что-то уронила, почти упала ему в ноги и какого-то черта подняла свои большие глаза. Такие большие, возбужденные глаза. В них было столько вопросов, столько мольбы дать ей защиту, что Давида накрыло.

Он ясно представил, как стоит перед ней с плетью в руке, шлепает по половым губам и приказывает кончить. Она кончила для него в безлюдном коридоре, поддавшись напору и своим потаенным желаниям, завела так, как не заводила ни одна жесткая БДСМ-порнуха, где бабу сажали в клетку и пускали по кругу.

Она была одно сплошное великолепие подчинения, и Давид буквально чувствовал его вкус на языке, который она так неумело ласкала. Он обещал к ней приехать, но…

Давид привык отвечать за свои слова, а еще он привык брать самое лучшее. И эта девчонка с глазами цвета океана на Лазурном берегу была лучшей нижней, что он видел в своей жизни.

Податливая, мягкая, пугливая. Такую он искал много лет, удовлетворяя свои потребности с ушлыми шлюшками, которые могли неплохо сыграть роль сабы, но никогда не приняли бы этого всерьез.

Солодова же.

Одна фамилия навевает сладостные мысли о солоде, который придает пиву мягкий сладковатый вкус с горчинкой. Вот и она была такой же…

Она была настоящей. Он увидел в этих глазах похоть, тщательно скрываемую страхом. И от этого сочетания нервы до сих пор звенели.

Одно лишь прикосновение к ее телу, а в дальнейшем ее неизбежный отклик, снесли внутренние стены, которые он строил много лет.

Каждой твари по паре.

Свои желания он хотел разделить не за деньги, а по взаимному влечению. Потому что нет ничего лучше, чем найти истинную сабу, которая будет принимать боль, наслаждаясь ею, так же как наслаждается хозяин, ее причиняя.

Истинная саба должна получать удовольствие в первую очередь, ублажая своего хозяина. Именно это сочетание делает Тему столь острой и возбуждающей.

Полное единение. Никакого принуждения, никаких страданий. Только кайф, как от самого упоротого наркотика. И теперь Давид чувствовал настоящую ломку, потому что нашел свой опиум.

Солодова должна сама хотеть, угадывать желания и полностью отдаваться во власть своего дома. Во власть Давида.

— Ты не здесь, — замечает Володя, стягивая с тела почти насквозь прожженный костюм и откидывая его в сторону. С огнем то они справились, но потери, как денежные, так и ресурсные, будут колоссальны. — И явно думаешь не о работе.

— Не о ней, — подтверждает Давид и мажет ожоги специальной мазью, которая была в распоряжении любого работника нефтяной платформы. — Девчонку нашел.

Володя, взяв полотенце, оборачивается и удивленно вскидывает брови.

Давид ему рассказывал о своих потребностях, и друга это не смутило, но речи о женщинах не вел. Потому что платил им. Кому приятно болтать о том, что не можешь найти женщину, готовую лечь с тобой по любви, а не из-за материальных благ.

— То, что надо?

— Высший класс. Настоящая.

— И как ты понял? — интересуется Володя несколько недоверчиво. — Может, очередная шлюшка в Теме? Подставная?

Володя не слишком доверял женщинам. Бывшая жена до сих пор пытается его разорить.

— Эта даже не знает о Теме, в этом и вся прелесть.

— Даже так. Девственница?

— Надеюсь, нет, — морщится Давид, вспоминая крики своей единственной невинной. Он и сам тогда молокососом был, а она орала как резаная. Он, конечно, любил игры с криками и болью, но не хотел причинять ее по-настоящему. Он хотел игры. Взаимно приятной и обжигающей нутро.

Давид растирает тело мочалкой, уже кожей ощущая, как скоро Солодова будет делать это своими неумелыми ручками, как будет пытаться спрятать свой взгляд, как пальчики будут порхать на члене, как хорошо она будет слизывать капли воды с тех мест, с каких он прикажет.

Одно слово «приказ», и Давид сжимает челюсти, планируя первым же приказом раздеть Солодову. Потребовать показать ему свое тело.

Чудесное, жаждущее ласк и наказаний тело. Его тело.

Давид, по возможности решив все проблемы с убытками, вернулся в Москву и тут же набрал номер приемной детского хирургического отделения. Расписание он узнал сразу, чтобы у Солодовой не было возможности избежать встречи.

— Как уволилась? — не понял он, выслушав ответ в третий раз и медленно выпрямляясь в кресле в своем современном кабинете.

Давид шумно выдыхает, чувствуя, что паника втекает в тело, как яд. Потом еще раз. Прикрыв глаза, он старается не волноваться.

Найдет. В конце концов, далеко она уйти не могла. Может быть, нашла работу в клинике или пусть даже уехала в другой город. Не важно. Дело пары дней и навыков хакера.

Неужели испугалась? Неужели Давид неправильно понял ее тело и чувственную сущность?

Он находил истинную сабу только однажды, но она давно принадлежала другому. Скорее всего, она уже свободна. Марисса из Лондона.

Но желания забирать чужую истинную у него не было. Если он упустит и эту…

— Когда? — спрашивает он спокойнее, сдирая галстук и быстро набирая на селекторе номер главы своей безопасности. Димы.

— Буквально пару дней назад, — отвечают в трубке, пока на заднем фоне шумят голоса. — Так быстро. Мы даже удивились, что ее отпустили, учитывая…

— Да, Давид Маркович, — ответили с другой стороны, и он прослушал ответ медсестры. Впрочем, ему это было не интересно, и, извинившись, он бросил трубку.

«Значит, два дня. Ждала два дня и слиняла, — думает Давид, дрожащей рукой проведя по темным, чуть вьющимся волосам. — Куда только?»

— Солодова, медсестра, нужен адрес, — бросил он Диме и, отключив связь, поднялся и подошел к окну.

Город, раскинувшийся перед ним как море, скрывал девчонку. Но он найдет свою жемчужину, даже если для этого придется перевернуть каждую раковину, сожрать всю рыбу. Он не привык отступать. Он привык получать то, что ему было нужно. На данный момент только адрес.

Он не хотел знать остального. Ему было важно ее тело и подчинение, а не мысли. Если честно, он боялся, что ее возможная глупость отвратит его. Он не терпел тупых людей. Он в принципе с трудом переносил общество. Так и с Солодовой.

Как часто, встречая человека, чувствуя страсть, мы разочаровываемся в нем из-за мелочи.

Он боялся перестать чувствовать то острое предвкушение, которое раздирало на части и приносило удовольствие.

Эйфорию только от мысли, как он будет учить свою сабу, как вместе с ней будет открывать все способы чувственного секса. Секса на грани боли. Боли на грани наслаждения.

Дима перезванивает через пять минут, за которые Давид стискивает свой член, ярко представив все, что будет делать с этой малышкой.

Она такая миниатюрная, так похожа на фарфоровую куклу, которые когда-то дарил настоящий отец матери.

Не поднимать взгляд, не открывать рот, если не попросят, не закрывать рот, если не прикажут, ложиться на спину, да и в любую другую позу по первому требованию, терпеть любую боль.

— А ему не проще купить себе резиновую куклу? — интересуюсь я, уже в который раз перечитывая эти правила.

Такое ощущение, что Давиду Марковичу нужна не женщина, пусть и нижняя, а просто тело.

Но ведь это не так. Я сама помнила, как он заставлял меня двигаться, направлял своей рукой, губами.

Да, было стыдно, порочно, даже грязно, но, по существу, он требовал не беспрекословного повиновения, а чтобы я получила удовольствие, пусть и в такой извращенной форме.

Я комкаю листок, надеясь, что Таня мне все объяснит лучше, потому что то, что мы наблюдали на видео, было отвратительно и тошнотворно. Такое не могло нравиться женщинам. Что хорошего, когда твои груди, как мешки, перевязывают так, что они синеют? Ужас. Или, например, соски протыкают разными приблудами, прицепляя к ним электроды и пуская ток по телу.

Это не то что не возбуждает, это до смерти пугает, особенно когда видишь эти искаженные судорогой лица и слышишь натуральные визги.

Не удовольствия. Боли.

И если со мной подобное хочет проделать Давид Маркович… Боже. Ну, то есть понятно, что я уже не сбегу, а то, что я, одеваясь в черный пошлый кожаный костюм зайчика, и часто посматриваю на дверь, ничего не значит.

Да, я очень хочу уйти, сбежать, сорваться на бег, оставить позади это место порока и греха, снова окунуться в чистоту небесных глаз Лены. Но они закрыты. И только от меня зависит, откроются ли снова.

Я не могу, не могу себе позволить следовать своим желаниям. Уже очень давно я живу лишь нуждами Лены и пациентов.

Последний раз смотрю на себя в зеркало, вижу, что глаза от бесконечных слез покраснели и чуть опухли.

Но это ничего. Под маской проклятого зайца «Плейбоя» не видно. А когда я буду давиться членом, слезы и так потекут.

Зато видно теперь темные волосы, ярко накрашенные губы, казалось, они сейчас просто отвалятся от обилия помады. На глаза зачем-то нарастили ресницы.

На себя я теперь мало похожа, кроме ногтей, на них не нашли времени, потребовав просто стереть пурпурный лак.

Но из-за какого-то внутреннего протеста я захотела оставить себе хоть эту маленькую частичку. Частичку себя. Если бы еще знать себя, знать, какая я на самом деле, потому что после изнасилования я потеряла что-то очень важное и найти этого до сих пор не смогла, и, судя по всему, не найду. Ведь мне снова придется подчиниться желаниям.

Только теперь грязным развратным чужим желаниям.

Это был отбор.

Нас стояло разного типа, роста и телосложения семь девушек, прямо как семь смертных грехов. Теперь готовых выполнить любую прихоть сатаны, что появится с минуты на минуту.

От плохого предчувствия по телу проходит холодок, горло перехватывает, и я большими глотками пью воздух, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы и бешено бьющееся сердце. Но тщетно. Задыхаюсь. Хочу уйти, потому что скоро, совсем скоро увижу того, кто нагло украл место в моих мыслях, отведенное для Лены.

Делаю серию глубоких вдохов, выдохов, ощущая, как в голове ударами грома стучит кровь, а кожаный костюм стесняет грудь, давит на тело.

Я здесь, чтобы спасти сестру, я стала шлюхой, потому что другого пути нет. И повторяя себе мысленно эти слова, я невольно вспоминаю, что Давид обещал за мной приехать, как приказал кончить, как терзал пальцем чувствительное место, как жадно целовал. Тело уже горит, словно ощущая приближение источника огня.

А как бы все вышло, не приедь я сюда? Как бы все вышло, подожди я его еще денек? А если он не выберет меня, а если Лена умрет? Боже! Это, кажется, он! Он снимает пальто в фойе и скользит взглядом по красным портьерам, лебезящим перед ним работникам и наконец останавливает его на нас.

Несмотря на то, что на нем была плотная маска черного цвета, не узнать эту твердую челюсть, жесткие губы, широкий разворот плеч было невозможно.

Все тело напряглось в вязком ожидании, словно заранее повинуясь любому приказу этого мужчины, а по спине прошла явственная, еле заметная со стороны дрожь.

О чем-то еле слышно переговариваясь с арт-менеджером, он заскользил взглядом по ряду, в котором я стояла первой справа.

А я стояла пошатываясь и ждала. Как ягненок на заклании, как рабыня перед повелителем.

Давид Маркович даже не смотрит, но его аура, энергетика давят и без зрительного контакта.

Лишь на мгновение, словно услышав мои мысли, он коснулся меня острым взглядом в этом мигающем свете черных глаз. Скорее, мазнул.

Почему он не приехал? Почему не сообщил, что не приедет? Ведь наверняка у него была возможность передать сообщение на пост в больницу или он мог попросить позвонить одного из своих секретарей.

Таня про миллионера толком ничего не рассказала, потому что и сама мало что знала. Лишь услышала случайно о парочке подаренных любовницам квартир и решила срубить легких денег.

Использовать меня. Ту, у которой выбора-то и немного. Согласится и… согласится.

— И самое главное — это не упоминать, что ты знаешь про квартиру, — наставляла она меня час назад, — что ты нуждаешься в деньгах. Он должен верить, что ты обыкновенная проститутка, которая согласилась участвовать в его извращениях. Ну, с другой стороны… Тебе ведь не привыкать.

Я проглотила и это. Ради сестры я стерплю очень многое. Только надеюсь, что меня никто ничем не будет прижигать, как в последнем видео. Очень Сильно надеюсь.

Наконец Давид Маркович поворачивается к нам лицом. Мужчина рядом, арт-менеджер «Куртизанки» Сергей, лишь приподнял брови в безмолвной команде, и все, словно придавленные силой магии, опускаются на колени.

Кроме меня.

Я падаю спустя пару секунд. Это была уловка, чтобы клиент обратил внимание именно на тебя. Вроде как садисты любят туповатых рабынь, неспособных на мыслительный процесс.

Это сработало, но в обратную сторону. Давид Маркович заметил мою наигранную неуклюжесть, но скривил губы, как будто учуяв неприятный запах, и меня взял холодный страх. А что, если не сработает?

Он медленно обходил нас по кругу, долго осматривал тела, руки за спиной, подходил к каждой, вглядывался в глаза, водил большим пальцем по губам.

Было неприятно на это смотреть, ведь совсем недавно я была на месте этих девушек, тоже открывала рот по его требованию, кончала по его приказу.

Я, это была я.

А в этот раз он просто прошел мимо, не посмотрел, не коснулся, словно я заразная. Что же это такое? Неужели все старания и страдания, на которые женщина идет ради привлекательности, были напрасны?

Это было унизительно. Унизительно осознавать, что выставила себя на продажу просто так, а еще страшнее осознавать, что если не выберет он, то я не успею отказать остальным клиентам, что собрались потихоньку в зале и осматривают нас, как товар на рынке.

Впрочем, товаром мы и являемся. Товаром для удовлетворения животной похоти, часто граничащей с дикостью.

Например, Давид Маркович. В моих представлениях он уже с плеткой, он уже выжигает ударами на коже свое клеймо. Свое имя.

И то, чего я больше всего боялась, происходит, он выбирает не брюнетку, как делал обычно, чем бесконечно поражает персонал и в особенности Таню.

Он выбирает одну из двух блондинок. Взяв ту, что посередине, за поводок, он подтянул ее к себе, заставляя смотреть в глаза, словно что-то искал в них.

Меня! Он понял, что я блондинка, и ищет мой образ!

И он бы так и ушел, разрушил планы Тани, жизнь моей сестры, мою и отблески надежды на пряное удовольствие, которое он умеет дарить. Он бы так и ушел, если бы не пыль, попавшая мне в нос. Здесь не особо утруждаются себя уборкой.

Я звонко чихнула, второй раз, привлекая к себе внимание. И автоматически зажала нос пальцами.

— Раз вы определились, господин Д, — вдруг слышу мужской чуть шепелявый голос и краем глаза вижу тень. — Я, пожалуй, возьму эту малышку с края.

Меня?

Давид Маркович чуть поворачивает голову, но взгляд так и направлен на мою руку, вернее, на ногти, которыми я недавно протыкала в кровь его кожу, пытаясь остановить руку.

Он в пару шагов приблизился ко мне и этой самой рукой схватил запястье, поднимая меня с колен и сдергивая маску.

И все бы ничего, он ведь узнал меня, план сработал, но взгляд, опаливший лавой презрения, не предвещал ничего хорошего.

— Прошу прощения, господин Б, но я еще не сказал последнего слова.

— Очень жаль.

— Эту, Сергей. Я беру эту… — прошипел он и замолчал, но я ясно услышала: «суку».

…взглядом. Скорее, мазнул. И в этом красноватом свете его глаза показались черными.

А то «взгляд глаз» плохо смотрится.

Самое сложное — найти человека, который и не думает прятаться. Солодова, как выяснилось, Майя не планировала поездок, не совершала подозрительных звонков, не сообщала соседям о своем отъезде.

Она просто взяла и… исчезла. Была Майя, и не стало Майи.

И теперь и ее пропажа, и она сама, и даже ее весеннее имя не давали покоя Давиду ни на миг. Сводили с ума, порой ввергая в безумие.

А одна мысль о всех грязных вещах, которые он так и не проделал с пугливой Мышкой, приводили член в состояние окаменения, что не только затрудняло рабочий процесс, но и просто мешало жить.

За день три холодных душа. Удовлетворять себя Давид не привык. Для этого существовали рабочие руки, пухлые губы и узкое горло.

Проблемазаключалась лишь в том, что любовницы у него не было уже месяц и последние три дня он не сомневался, что ею станет Солодова Майя, медсестра местной больницы, но, кажется, ошибся.

Его бесконечно бесило, что со всеми его деньгами и связями он просто не может не то что ее отыскать. А даже примерно сказать, куда она отправилась.

Именно поэтому, когда позвонили из «Куртизанки», он подтвердил свой визит, который еще пару часов назад планировал отменить.

Солодова всплывет, не сегодня, так завтра, а пока, чтобы совсем не взорваться, не поувольнять весь свой холдинг, не разорить пару новых компаний, нужно нанять чудную нижнюю, пусть и играющую свою роль, пусть и открывающую рот по первому требованию ради бабла.

Рабочий день, неудовлетворенность, собственное бессилие утомили его. И менеджера Сергея Давид слушал вполуха, лениво осматривая дорогое, вульгарное убранство борделя в красно-черных тонах.

Рабыни на продажу уже выстроились в ряд и готовились к «кастингу». Сергей лишь взглянул на них, и все упали на колени, как будто кто-то выдернул из-под висельников стул.

Кроме одной.

Сам факт, что нижняя не может следовать команде беспрекословно, вызывал раздражение. Давид не терпел людской тупости, а в особенности таких шлюханских уловок.

И твердо решил для себя крайнюю рабыню среднего роста обходить стороной.

Он даже выбрал блондинку. Впервые за много лет. Она хоть и отдаленно, но напоминала ему Солодову. Лишь отдаленно, но желание нагнуть ее, сдавить шею и слышать крики стало невыносимым.

Он уже потянул за поводок. Планировал насладиться губами без помады, как вдруг услышал тонкий чих.

Каким-то шестым чувством Давид понял, что это опять тупая рабыня. Не может сдержать естественной реакции.

Учитывая, что порой проделывают хозяева со своими нижними, это как минимум непрофессионально.

— Раз вы определились господин Д. — Они назывались по первой букве в имени. — То я, пожалуй, заберу эту крайнюю птичку, раз она так сильно привлекает к себе внимание.

Давид не слушал, он зацепил взглядом блеск, отражающийся от ногтей. Простых, коротко обрезанных ногтей, следы которых до сих пор ныли на запястьях.

По сути это синонимичные выражения.

Не может быть. Не может быть.

Это просто абсурд — поверить, что столь скромная, боящаяся малейшего к себе прикосновения медсестра могла оказаться шлюхой.

Обыкновенной шлюхой, готовой пойти на любые уступки хозяину ради денег. Прямо как мать, которая, оказывается, долгое время спала с другом отца.

Он и стал отчимом Давида. Тот не полюбил его, теперь Давид не полюбит сладкую Майю, потому что шлюхам не нужна любовь.

Они не достойны любви.

Но стоило убедиться, что ее желание живо и не погребено под мужскими телами.

Поэтому через пару шагов Давид сдергивает дергает на себя безвольное тело и срывает маску.

Чтобы убедиться. Да… Это она. Намалеванная, с другим цветом волос, с наращенными ресницами и в костюме, который Давид никогда не хотел бы на ней видеть.

Он никогда не хотел видеть ее такой вот, развратной, грязной, в притоне.

Только обнаженной в его постели, максимум с ремнем на шее и наручниками на руках.

— Прошу прощения, Господин М, но я не сказал последнего слова. Сергей, беру эту, — хотелось добавить «суку», но промолчал.

Взгляд сучки был откровенно испуганным, словно будто она не понимала, куда попала, но, судя по поведению тела, едва заметной дрожи от хватки руки, она давно знала, как получать и доставлять удовольствие.

Проверим.

Уводя крепкой хваткой отсюда Солодову, Давид только радовался, что ему по статусу положено выбирать самым первым, и он не увидел, как эти уроды трогают его собственность.

То, что Солодова теперь ею станет, сомневаться не приходилось. Она сама дала понять, что еще одна блядь, созданная для удовлетворения потребностей, и готова уйти по первому требованию.

Сергей, указав на столик с водой и фруктами, отошел, оставив за собой лишь тяжелую, давящую тишину.

Давиду только и пришла мысль сразу поехать домой. Но он не хотел приводить ее такую в свой дом.

Солодову он хотел, желал подарить ей все….

А этой твари хотелось лишь показать, где ее место. Их место.

Давид стянул с плеч пиджак — медленно, чувствуя на себе ее острый взгляд. Но он прекрасно знал, что, как только повернется спиной, Майя его укусит.

Плеснул себе воды и выпил, почти не шевелясь, обдумывая, с чего начать игру.

Давид сам подошел к стене, увешанной разными БДСМ-атрибутами.

Нашел. Для начала. Простую собачью чеплашку.

Плеснул воду в миску, поставил возле кресла, в котором сам вальяжно развалился.

Но это было только внешнее спокойствие, пока внутри, сметая всю симпатию на своем пути, бушевал ураган. Она хотела стать шлюхой, он покажет, что такое унижение нижней на самом деле.

— Ползи сюда, — потребовал Давид звенящим от напряжения голосом, чувствуя, как от осознания, кто перед ним в покорной позе, разбухает член и плавятся мозги. — Ползи сама, пока я не заставил!

Майя колебалась еще пару мгновений, словно борясь с собой, но сделала, как было велено, и остановилась прямо перед ним.

Когда она подползла на достаточное расстояние, Давид, уже дурея от близости столь желанного тела, взял поводок, дернул за него и заставил посмотреть в глаза.

Его мучили противоречия. Кто она?! Кто она такая на самом деле?!

— Значит, ты шлюха? Это твоя основная работа?

Она хотела отвести взгляд, но Давид не дал, дернув за поводок повторно.

— Отвечай!

— Я буду такой, какой пожелает мой Господин.

Безумие приняло новые катастрофические масштабы, ведь Давид так мечтал услышать что-нибудь другое. Мечтал о ком-нибудь другом. А эта… Тварь.

Рукой он направил ее голову вниз, резко, грубо наклоняя, и прогремел прямо в ухо:

— Докажи! Лакай воду, как собачка у ног хозяина.

Мне здесь не нравится. Это место еще больше напоминает бордель. Даже больше, чем холл, где нас выставили на продажу.

Чего только стоит стена, увешанная приспособлениями для пыток. И только и осталось, что задержать дыхание и смотреть в пол глаза, когда Давид Маркович идет туда и долго выбирает.

Страх стекает по спине, тело наливается тяжестью, уже готовое терпеть боль.

Когда мужская рука уже потянулась к черному, лакированному стеку и даже его погладила я застыла от страха, но она тут же сменила направление и взяла подвешенную на крючке миску.

Я прикрыла глаза. О, нет. Лучше уж боль, чем это унижение.

Лакать как собака в ногах у хозяина.

Почему же мне казалось, что он не такой. Почему в больнице Давид Маркович выглядел почти нормальным. Без этого взбешенного лица и глаз, разве что не мечущих молнии.

— Ползи сюда, — шипит он, наливая в миску воды и я замираю. Не могу двинуться с места. Надо идти, надо выполнять свою роль. Всего месяц, всего какой-то чертов месяц. — Ползи я сказал, сюда!

Делать нечего и я, собирая всю силу воли, ставлю руки на мягкий ворс ковра и передвигаю ими в сторону хозяина, стараясь как учили, сильнее прогнуться в спине. Теперь именно так я должна его называть. Хозяин. Потому что он купил меня и будет обращаться, как с тряпкой у своих ног.

Почти у самых ног, но взгляд поднять не успеваю.

Шею вдруг сдавливает ошейник, почти перекрывая воздух и мешая вскрикнуть и я оказываюсь лицом к лицу со зверем. С затаившимся, притихшим зверем, готовым укусить в любой момент.

— Отвечай! — уже рявкает он и я понимаю, что пропустила фразу. Как в театре на сцене прослушала.

— Я буду такой какой вы пожелаете меня видеть, — заученная реплика, которую меня заставила выучить Таня ничего не значит. Лишь уносит меня в позорные дали выше. Зато мне объяснили, что это выручалочка в любой ситуации.

Он буравит меня взглядом еще некоторое время, поджимая губы и раздувая ноздри, как бык перед убийством тореадора, словно ожидая, что я рассмеюсь и заявлю, что пошутила. Но молчание затягивает, а вязкая тишина сдавливает грудь тисками. Сколько же можно?! Потом Давид Маркович резко наклоняет мою голову вниз, прямо к миске.

— Лакай, лакай как собака.

Я не могу, не могу.

Качаю головой, но он насильно пихает мое лицо в воду, практически топит. Я чихаю от воды попавшей в нос и он снова заставляет смотреть на себя: на влажные на висках волосы, на длинные ресницы, на четкую линию подбородка и чуть сгорбленный нос.

Наверное, будь я чуть нежнее, шея бы уже сломалась, от постоянного, как на веревочке, болтания.

— Рабыня должна повиноваться и выполнять любую прихоть хозяина, разве тебя не учили? Разве ты не опытная шлюха?

«Я не шлюха», — хочется мне крикнуть, но я лишь киваю, не смея отвести взгляд от синевы его глаз. Такого чистого насыщенного цвета, как небо, уходящее в сумерки, как масляная краска, как шелковая ткань. И я тону там все сильнее, ощущая, как меня затягивает этот омут.

Выхода из ловушки собственных чувств нет.

Не понимаю.

Он унижает, он заставляет меня лакать воду из миски, и это только начало извращений, а я уже погибаю и трепещу от силы рук, что сжимают мое плечо.

Я сошла с ума?

— Почему ты так смотришь? — рычит он и подтягивает меня ближе, хватает рукой затылок и шепчет в губы: —Почему ты так смотришь, сука?

Как, спросить уже не успеваю, его рот, как локомотив, обрушивается на меня, Давид требует подчиниться своей власти, открыться, впустить язык, принять и полюбить жестокость, с которой он ласкает шелковую влажную глубину.

Прерывает поцелуй резко, словно боится болезнью заразиться, и откидывается на спинку кресла, тяжело дыша и кивая на свой пах.

В эту секунду я очень жалею, что не обладаю способностью заглядывать в голову человеку или становиться невидимкой.

Зато я хорошо умею делать то, что он от меня сейчас хочет. Ждет, пока давит взглядом. Практика была единожды, но Алексей очень старался научить меня поскорее, чтобы насладиться поистине глубоким минетом.

— Доставай, — требует Давид Маркович, пока его рука медленно массажирует мой затылок, ноги уже немеют от страха при одной мысли, как он будет толкать меня вниз на свой, судя по выпуклости, не маленький член.

Помня об обязанностях шлюхи, дрожащей рукой расстегиваю ремень. Вожусь недолго, но чувствую, как часто Давид дышит от нетерпения. Пуговица, ширинка, дорогие боксеры. Он сам стягивает все вниз, оставляя перед моим взором поистине внушительный половой орган.

Эрегированным я помню только один член, бледный в обрамлении темного пучка волос, а здесь…

Невольно стискиваю бедра. Здесь есть на что посмотреть. Вздыбленный четко вверх. С крупной темно-розовой головкой и выпирающими венами, а главное, ни один волосок не мешает любоваться этой красотой.

Он молчит, и я сама не могу сказать ни слова, слишком завороженная этими линиями. Не могу двинуть головой, чтобы взять в рот. Никогда не думала, что член может быть произведением искусства. Что он может вызывать эстетическое наслаждение, желание попробовать его вкус. Вкусить каплю влаги, выступившую на головке.

Невольно поднимаю взгляд вверх, облизываю губы и вижу, как его почти трясет. Как он вцепился в подлокотники до побелевших костяшек пальцев и вглядывается в мое лицо как безумный. Кажется, безумие передается вместе со слюной, вместе с поцелуем, потому что я чувствую, как рот ей заполняется. Сглатываю.

— В рот, Майя! Просто возьми мой хер в рот, — рокочет он, но при этом не толкает бедра вперед, не подначивает. Только требует и ждет, продолжая массировать голову, словно умоляя меня выполнить его приказ.

Мое имя из его уст как чертова музыка, толкается в мозг, распространяя волнение, скопившееся внутри живота.

Смотрю снова на головку, беру ствол одной рукой. Вниз, вверх. И не зная зачем, прижимаюсь к ней щекой, словно приластившийся котенок.

— Блядь, — выгибается хозяин, и я внутренне улыбаюсь. У него может быть власть надо мной, но и у меня есть власть над ним. Хотя бы в это мгновение, но он слаб перед моими губами, обхватывающими кольцом член, перед моим языком, которым ласкаю его по всей длине, перед моими пальчиками, мягко трогающими его мошонку.

Можно ли возбуждаться от темноты. Или от боли? Можно ли видеть, когда твои глаза закрыты? Невозможное возможно.

Но именно невозможное происходит с моим телом, пока в рот так ритмично заходит член.

Глаза в глаза.

Хозяин смотрит, и я вижу как он доволен, как капля пота стекает по его виску, как сжаты челюсти.

Он уже на грани. Член во рту разбухает, становится толще, заполняет все пространство.

Но внезапно на голову ложится рука и член с громким чавкающим звуком вырывается изо рта, задирается наверх, открывая моему взору две гладко выбритых семенных мешочка.

— Лижи, — следует приказ и я не смею не повиноваться, чувствуя как слюна стекает по подбородку, прямо в кожаный бюстгальтер, который ремешками скрещен с такими же трусиками.

Отвратительно безвкусный наряд, но наверное таким мужчинам нравится.

Рука Давида Марковича, давящая на затылок, съезжает на шею, уводит волосы на плечо.

Я же активно работаю языком, чувствуя мягкость тонкой кожи и легкие волны возбуждения внизу живота. И пусть я не должна этого испытывать, мне нравится находиться в его власти и иметь толику власти над ним.

Втягиваю один мешочек в рот и чувствую, как Хозяин дергается, как рычит и рукой начинает надрачивать член.

— Лижи, лижи их сильнее.

Его рука гладит мне спину, другая держит волосы и вот я ощущаю, как он оттягивает ремешок на спине, как болезненно ноет кожа, и резко отпускает.

Острая боль, ожидаемая, не наступает, лишь разливается по телу тепло, но я все равно вскрикиваю.

Скорее от неожиданности. От крика горло вибрирует, добавляя хозяину удовольствия.

Он снова повторяет это. Гладит, оттягивает, отпускает. И снова легкий отголосок боли, разносящий трепет по телу.

Меня отстраняют и я смотрю, как поднимаясь во весь рост, Давид Маркович, берет ремень из брюк и долго долго смотрит мне в глаза.

Потом опускает руку вниз, медленно и стягивает с плеча лямку.

— Отвратительный наряд, — хрипит он и стягивает вторую лямку, уже оголяя мою грудь.

С бешенством смотрит на упрямо торчащие соски и касается их ремнем.

Страшно. Страшно от того, что я не знаю ход его мыслей, не знаю, что именно ему захочется сделать.

Одно дело щелчок лямки по коже, другое дело удар ремня, оставляющий обжигающие следы.

Кожа ремня гладит вершинку, вторую оттягивает рука Давида и он внимательно, слишком внимательно следит за моей реакцией. Особенно когда ремень слегка начал хлестко бить по соскам.

А…

— Ты готова подчиняться? — новый удар сильнее и тяжелая грудь качается из стороны в сторону.

— Да, — заученный ответ и я пытаюсь прикрыться, но вместо груди получаю удар по рукам.

— Не прикрываться! Ты готова заслужить мое одобрение?

— Все что угодно ради вашего одобрения… — пауза, в которую он замирает и ждет продолжения. — Хозяин.

Что-то произошло, эти слова как будто сорвали пробку у шампанского, которое я пробовала лишь однажды на выпускном. Теперь его взгляд становится острее, удары по груди резче, тело напряглось.

Ремень оказывается на шее, он подтягивает меня к члену, все так же вздыбленному четко прямо и требует, почти просит:

— Открой рот, вытащи язык.

Подчиняюсь, чувствуя, как очередная капля слюны стекает по подбородку к груди и вздрагиваю, когда Давид Маркович наклоняется и слизывает ее языком.

А следом в мой рот тараном толкается член и на огромной скорости начинает трахать. Буквально вбиваться в горло, почти раздирая его до хрипоты.

Это неудобно, напор пугает, но Хозяин словно находятся под властью инстинктов, двигает энергично бедрами загоняя член почти до основания. Он держит концы ремня в руках, натягивая мой рот на себя. И все мои попытки царапать его кожу, щипать, вырваться, хотя бы сгладить его силу, оказываются бесполезны перед мужским яростным желанием.

Он уже не соображает, не отпускает заставляя держать член как можно глубже, прямо в горле, задыхаться мычать, активно сосать и удивительно точно зная, когда возникнет рвотный рефлекс.

Именно в этот момент он дает мне отдышаться и начинает пытку членом. Снова. И снова.

Клинок тоже красивый, может вызвать восхищение, и с тем же успехом убивать. И Хозяин убивал меня, продолжая насиловать в горло.

Резко, глубоко, ритмично. Пока слезы текут из глаз, пока слюна заливает соски, пока к моему ужасу между ног становится влажно.

Хочу уже крикнуть, «хватит», как вдруг член во рту каменеет, разбухает и начинает пульсировать.

Дорогая машина, дорогой многоэтажный дом, дорогой мужчина.

Сказка о золушке у которой не будет счастливого конца. Шлюхи не становятся женами, нормальными матерями и, вступив однажды на этот скользкий путь, обратно не возвращаются никогда. Вот и я стала девушкой для утех. Той, кто ничего не значит, лишь служит способом удовлетворения потребностей, таких же естественных, как еда или сон.

Давид открывает передо мной двери и я вхожу в царство из хрома и стекла, абсолютно бесчувственное место. Здесь нет ни жизни, ни индивидуальности, лишь много пафоса и серого цвета. Такого же серого, как цвет моей жизни.

Я стою на пороге, все так же кутаясь в халат, в котором ехала в машине, пока Давид Маркович проходит внутрь. Ничего не сказав он скидывает пиджак, рубашку и идет вглубь огромной квартиры: в центре кожаный угловой диван, на стене плазма, сбоку кухня с барной стойкой.

Здесь нет ни личных вещей, ни мелочей. Кажется, что здесь никто не живет, но эту мысль опровергает чайная чашка на барной стойке.

Стою на пороге, не смея пошевелиться, мне в таких квартирах бывать не приходилось, да скоро и эта сказка закончится. Медленно обвожу лофт взглядом, не ощущая ничего, как вдруг обращаю внимание на окно.

Огромное. Панорамное. С видом на раскинувшийся океан города, где небоскребы, как высокие волны золотит солнце и отражается бликами на тех, кто бродит внизу. Невольно задерживаю дыхание от этой красоты и медленно, словно загипнотизированная, подхожу ближе.

Еще никогда вид из окна так не завораживал.

— Нравится? — ощущаю я дыхание на своей коже, повожу плечами от разливавшегося по телу холодка, словно кто-то дунул мне в шею. Не смею шевельнуться, но вот его рука касается плеча и вынуждает повернуться и я отвечаю:

— Очень.

Мне хочется сказать гораздо больше. Что всегда мечтала об подоконнике на именно таком окне, что мечтала сидеть в обнимку с любимым или даже… прямо на подоконнике заниматься любовью. Много хотела бы я рассказать вместо банального: Очень.

Он так быстро принял душ? Или я простояла здесь так долго? В любом случае повернувшись, я уперлась взглядом в голый торс украшенный порослью волос, в которой запутались мелкие капли воды. Они сияли на солнце как драгоценные камни и каждую мне хотелось попробовать на вкус.

Ужас! Какие мысли. Неправильные, порочные. Я невольно облизываюсь, и поднимаю взгляд. Дыши, только дыши. Если бы это было так просто, но грудь словно в тисках, а сердце там раненой птицей, бьет крыльями, просится на свободу.

Теряюсь во взгляде темных глаз, на дне которых тлеют угли страсти и желания. И невольно сжимаю руку в кулаки, чтобы не коснуться его, потому что приказа не было. А ведь хочется.

— Коснись меня, — словно услышав мои мысли, требует Давид Маркович и рука расслабляется, сама поднимается выше, накрывает влажную грудь, и я чувствую как частыми ударами гонга бьется его сердце.

Он шумно выдыхает и сам приходит в движение, распахивает мой халат и долго, долго смотри на оголенную грудь, соски на которой уже неприятно ноют. Умоляют коснуться их не только колючим взглядом.

Смотрю за своей рукой, что медленно гладит грудь, чуть задевает соски и вижу как полотенце приподнимается, выше и выше. Моя же рука все ниже и ниже. Еще немного. Еще пара сантиметров и моих пальцах снова окажется влажный горячий, такой твердый член.

Разве можно так быстро поменять приоритеты, ведь я боялась мужчин до дрожи, а сейчас сама касаюсь. Наслаждаюсь этим и с трепетом жду его нового приказа.

— Кто ты, — вдруг задает он мне вопрос и я непонимающе хмурюсь, но ответить или спросить, что он имел ввиду, не успеваю. Звонит телефон и Давид сразу идет к нему, разорвав контакт тел.

Утро пятницы. Нужно работать. Сейчас я бы раздавала пилюли и разносила капельницы. И чем мне заниматься, пока он на работе?

Когда он завершает звонок, то идет прямиком к шкафу где, как подтверждение его здесь проживания, висят строй белых глаженных рубашек.

Я осматриваю остальную часть помещения и вижу закрытую дверь. Черную, лакированную, словно вход в саму преисподнюю. Это точно, то что я думаю? И почему он привел меня в свою квартиру, а не снял, как говорила Таня? Что еще Таня не знает об этом человеке?

— Я вернусь вечером, — его низкий резкий голос привлекает внимание. — К тебе придут люди привести тебя в порядок. Я хочу, чтобы ты вернула свой цвет волос.

— Зачем? — срывается вопрос.

– Потому что я так сказал, — не прекращая сборов говорит он и одевает новый пиджак, пытается завязать галстук. Один раз, второй раз. Раздраженно пытается сделать узел в третий раз, но откидывает галстук. Он падает прямо ко мне в ноги и я с дуру его поднимаю.

— Я могу помочь, — говорю, поглаживая приятный шелк синей ткани.

— Умеешь? — спрашивает он и кивает свое коронное «ко мне» ему это даже вслух говорить не надо.

— Да, — подхожу я и пьянею от смеси запахов геля для душа, одеколона и его личного мужского запаха.

Поднимаюсь на носочки, закидывая ему на шею галстук двумя руками и почему-то вспоминаю, как он держал концы ремня, натягивая на себя мой рот.

Завязываю галстук, стараюсь не поднимать глаз, но она вынуждает, поднимает пальцем за подбородок мое лицо.

— Как горло?

Забота? Или хочет прямо сейчас все повторить?

— Главное чтобы вам было приятно.

Он резко убирает руку, словно обжегся. Что случилось? Что я такого сказала? Проверяю узел и делаю шаг назад.

— Что мне делать? — осмеливаюсь задать еще вопрос, зная что он сейчас уйдет и я останусь в полном одиночестве. Ненавижу одиночество. Лучше быть чем-то занятой. — Может быть есть какая-то работа?

Он хмурится, долго меня разглядывает, словно пытается разгадать загадку, потом делает шаг, наклоняется и у самых губ говорит:

— На следующий месяц твоя работа делать меня довольным и получать за это награду.

От слова награда по телу разливается тепло. Вопрос лишь в том, на что мне придется пойти, чтобы видеть хозяина довольным.

— Я буду стараться, — говорю я срывающимся шепотом, вместо вопросов, крутившихся в голове. Давид Маркович поджимает губы и тут же отворачивается к выходу

— Будь готова к семи. Мы идем на прием, мне нужно сопровождение.

Да, об этом Таня тоже упоминала.

Так называемый эскорт. Ходить с ним под руку в вечернем платье, молчать, улыбаться. А после ублажать его самым извращенным способом.

Дверь с тихим щелчком закрывается, и я остаюсь в тишине.

Прикрываю глаза, выдыхая. Боже, как же сложно порой сдерживать свои мысли и говорить заученные фразы. Но это все ради сестры. А то, что мне приятно это ужасающе постыдное приключение, лишний раз говорит о том, что меня давно можно вычеркивать из разряда нормальных людей.

Иду в душ, смываю с себя хоть часть печали и сажусь на диван, взяв в руку свой старый смартфон. Первым делом набираю приемную нашего отделения. Звонила им каждый день, но всем просила говорить, что просто уволилась.

— Привет. Как Лена?

— И тебе подруга. Стабильно, — отвечает Варя и на мгновение замолкает, хотя обычно от нее тишины не дождешься. — Тебя это… Искали.

— Кто искал?

Сегодня мне нечего вам сказать, кроме того, что в следующих главах будет ооочень горячо… Что же Давид готовит для нашей Майи__

Варя так и не смогла объяснить, кто же меня искал по телефону, но я сразу подумала о Давиде Марковиче и поняла, что сделала большую ошибку, когда его не дождалась.

В какой то момент я решила, что совсем дуру из себя строить не нужно, хотя бы потому что есть шанс надоесть хозяину раньше, и тогда плакала операция для Лены.

Осмотрев квартиру и немного подергав черную лакированную дверь я пошла на кухню чего-нибудь перекусить. Только съев пару сэндвичей, я услышала звонок. Пришли стилисты. Феи, блин.

Цвет волос сказали не вернуть, больно материалы не качественные при покраске использовали. Только отращивать заново.

Не то, чтобы я расстроилась после слов стилиста, но стало неприятно. Все остальное было непривычным, но вполне приемлемым.

Макияж, одежда, обувь и косметика, которой меня усиленно учили пользоваться.

Снова возникли мысли о золушке, наверное, поэтому стало тошно от всего этого. Потому что бал закончится и принц превратиться в жестокого тирана, который, чтобы доставить удовольствие себе, будет бить меня.

Все было хорошо, ровно до того момента когда мне показали платье, в котором я должна предстать перед именитыми людьми на благотворительном вечере в качестве любовницы одного из богатейших людей страны.

— Я это не надену, — сразу говорю я, когда передо мне показывают красное безвкусное платье с глубоким декольте и вырезом почти до пупка. — Уберите это.

Нет, я конечно понимаю, одевать и делать то, что хочет Хозяин дома, но выглядеть шлюхой и по сути позорить его? Нет, не хочу.

— Это платье выбрала секретарь Давида Марковича.

— Пусть она его и одевает. А я надену синее.

Оно было строгим, все в блестках, и очень симпатичным.

Девушка в строгом сером платье поджимает губы. Уходит из спальни, и возвращается спустя несколько минут с телефонной трубкой.

На проводе ко мне обращается женский низкий голос, от которого неприятный холодок по телу.

— На протяжении долгого времени именно я слежу за гардеробом девушек Давида Марковича для сопровождения, и вы первая пожаловались на мой изысканный вкус.

Изысканный, надо же.

— Моим нанимателем является Давид Маркович, — отвечаю в том же тоне, — Пусть он придет и сам скажет, что его устраивает это платье.

Отключаю телефон и возвращаю бледной девушке.

— Вы это зря. Она еще та сука, покоя вам не даст.

— Разберусь, — отворачиваюсь к зеркалу и начинаю переодеваться с неким женским тщеславием осматривая свой изменившийся внешний вид. При этом думаю о своем протесте.

В конце концов, мне все равно терпеть боль и унижение, так хотя бы выглядеть на людях буду прилично.

Легко вот так с девушками незнакомыми общаться, с ними у меня никогда проблем не возникало. А вот с мужчинами…

Они в принципе пугали меня до дрожи, а что касается Давида Марковича… То от того вообще коленки задрожали, когда стукнуло девятнадцать ноль ноль. Скоро я его увижу, скоро я снова стану бесправной сабой.

В уже пустом, идеально чистом лофте раздается звонок телефона, а у меня трясутся поджилки. Не хочу его видеть и точно не хочу выслушивать нотации о том, что я ему не подчиняюсь.

В телефоне его голос очень спокойный.

— Выходи, — говорит он и я, взяв сумочку в которой лишь помада и набор влажных салфеток, спускаюсь на лифте на первый этаж. Киваю безликому консьержу и выхожу в обжигающую жару города.

От духоты перехватывает дыхание, но я быстро взяв себя в руки, направляюсь к черной машине, у которой при полном параде стоит он. Даже интересно, почему ему костюмы подбираются с таким вкусом, а любовниц одевают, как шлюх.

Он осматривает меня с ног до головы и хмурится, когда видит все тот же темный цвет волос.

— Рассказывай, — требует он, когда машина трогается с места, а между нами остается лишь краткое расстояние, в котором я буквально чувствую его свежее дыхание.

— Что? — чуть вздрагиваю, когда он привлекает мое внимае, коснувшись костяшками пальцев щеки.

— Сегодня я понял одну вещь. Ты претворяешься. В твоих глазах бунт, а в голосе его нет. Мне нужна игра только в одном месте. Поэтому забудь, все чему тебя учили в клубе и скажи все, что думаешь о сегодняшнем инциденте с моим секретарем.

Не смотря на страх, который тут же возник, что меня могут раскрыть, не выплатить денег, я прикусываю губу скрывая улыбку.

Разрешение дано. И пусть иногда, но я могу перестать быть болванчиком говорящим только, да и нет

— А как это отразиться на других обязанностях?

— Никак, не тяни, Майя, — говорит он и растягивает мое имя шипящими звуками.

— Платье. Оно вульгарное. Мне казалось, что даже будучи временной любовницей, — на этих словах, он почему сжимает челюсти и как будто скрипит зубами, но кивает, позволяя продолжать, — Вам не к лицу иметь рядом вульгарную особу, зачем показывать всем, каким играм в постели вы отдаете предпочтение?

Вижу, вижу, как мои слова почесали его чувство собственного достоинства, как ему нравится, что я забочусь о его статусе, и вижу, как ему нравится выбранный мною наряд.

— Это разве не то платье?

— О, нет. То красное, с вырезами, — говорю я с улыбкой, и он улыбается в ответ, от чего внутри живота начинается настоящая буря.

— Но ты нарушила приказ.

— Ваш?

— Я сказал осветлить волосы.

— Вы… — возмущенно соплю и вижу как он откидывается на спинку и кивает на вздыбленную ширинку, а в этот момент перегородка отрезает нас от водителя. — Вы мною довольны, но все равно хотите наказать?

*** Таня ***

Мой рот в плену его члена, моя грудь в плену его рук, мои чувства в плену обжигающего удовольствия, которое он дарит своими ласками. И я тону в этой лаве ощущений, что обжигает внутренности, сжигает душу.

Это безумие. Впервые Давид думает о бабе в течение рабочего дня, и даже минет, который она делала совершенно не невинно, не помог потушить жар в чреслах.

В голове полный диссонанс, с одной стороны в глазах ее полно девственного страха, а на дне тлеющие угли желания, которые могут принадлежать, если не девственности, то девушке очень неискушенной.

Но все это стало неважным, зыбким, когда Давид обнаружил свою нимфу в банальном борделе, в ожидании, когда ее купит извращенец. Добровольно. И так же добровольно она сосала его член, заглатывая так глубоко, как порой не может обычная шлюха.

Для Давида это стало загадкой, как двоичный код в системе, который давался ни каждому.

Но именно Давид, семья которого была не слишком озабочена сыном, умел с самого детства взломать любую самую защищенную систему.

Мир интернета стал для него отдушиной от постоянных ссор родителей, которые обязательно заканчивались избиением неверной матери.

Он очень хотел остановить это, очень хотел контролировать свою жизнь, а в итоге научился контролировать лишь цифры.

Они поддавались ему легко и желание быть дирижером и в реальности, и направило его на путь доминирования.

Уже по пути домой, облаченный в темно синий костюм от Армани, Давид размышлял, кто же все-таки Майя. На, ум приходили разные варианты, и ему не нравился не один из них.

Что именно может заставлять женщину шарахаться от мужчин. Насилие. Так ведут себя изнасилованные. И это самое страшное, потому преодолеть барьер нежелания снова оказаться под кем-то, будет самым сложным.

Еще был вариант, что она искусно притворяется, и еще в больнице поняла, кто он, а потом просто поймала в клубе ради денег.

Но самое главное, несмотря на эти не слишком радужные варианты, он помнил, как темнеют ее глаза, когда она смотрит на него, как приоткрываются её пухлые губы, о которых можно читать сонеты, а насколько рванное у нее дыхание при одном его прикосновении к телу.

Да, тут и гадать не надо, ее накрывает точно так же, как его. И если Давид сдерживается по причине неуверенности, что правильно распознал тот самый код, то о ее чувствах он даже не подозревал.

Ему нужно было убедиться, убедиться, что она истинная саба, что необыкновенная шлюха, играющая роль, а та, кто желает время от времени забыться в этой острой будоражащей игре по настоящему.

Но если в начале вечера это желание было лишь моросящим дождиком, то после мероприятия, на котором Майя предстала перед всеми очередной любовницей, желание выбить из нее правду стало ливнем обжигающим мозг.

Воспаляя его, впрыскивая в кровь яд злобы и гнева.

Она могла бы уже стать его невестой, он бы открывал перед ней мир подчинения и доминирования, а в итоге ее уже хочет купить другой извращенец.

Тот, кто любит оставлять порезы на теле жертв, как плеткой, так и ножами.

— Раздевайся, — требует Давид, стискивая в руках рукоять длинной палки с несколькими полосками кожи на конце. Они не должны причинить сильной боли, но если бить долго, да еще и в одно и тоже место, ожог обеспечен.

Но что принесет он Майе, страх, боль, или удовольствие?

Она поворачивается спиной, убирает с одного плеча волосы, оставляя его обнаженным, и таким прекрасно тонким.

Ей стыдно? Или это игра?

Он уже хотел приказать повернуться, но приятная нега предвкушения, разлившаяся по телу заставляет его умолкнуть.

Просто наблюдать за тем как она заводит руки за спину. Как пытается нащупать замочек.

Усмешка касается его губ, когда после третьей попытки руки ее безвольно опускаются. Ну что ж, даже раздевание он будет контролировать сам.

Он подходит близко, долго рассматривает совершенство кожи, окрашенной в приятные томные тона желтого цвета и ведет линию над кромкой платья, которое планирует скоро снять. Сорвать его так же, как маску, под которой скрывается его истинная саба, его настоящая женщина.

Он с восторгом чувствует, как дрожь пробегает по телу Майи, а когда он начинает тянуть за молнию, то сразу слышится тихий стон.

Под платьем нет бюста, он еще в машине это оценил, когда мял груди, сжимал соски с удовольствием, ощущая тугое кольцо пухлых губок на своем члене.

Под платьем лишь трусы, Давид подцепляет их пальцами, тянет на себя, чтобы они впились в кожу, целует то самое плечо и резко отпускает ткань.

Она со смачным звуком шлепает Майю, от чего та издает громкий вскрик, но внезапно изгибается в пояснице.

Давид доволен. Как мало надо сделать Майе, чтобы сделать его довольным.

Стон, прогиб, обнаженное плечо и правда.

Правда…

— Кто ты? — снова шепчет он на ухо и прикусывает его, массируя шею. — Скажи мне кто ты на самом деле?

— Я… — поджимает она ягодицы, когда Давид прижимается к ним своим внушительным бугром. — Не знаю. Не понимаю, о чем вы спрашиваете. Мне очень жаль.

— Мне тоже очень жаль, — говорит Давид и гневно сдергивает платье с плеч ног, рвет трусы и толкает Майю на кушетку, такую же мягкую, как все в этой комнате.

Будь тут белые цвета, можно было подумать, что это комната для безумца. И порой именно таким считал себя Давид.

Особенно сейчас, когда буквально хочет сожрать, эту бледную упругую плоть ягодиц.

Она оттопырила их, держа ноги в чулках прямо, хотя видно что ей хочется их согнуть.

— Скажи правду!

(арт визуализация Давид и Майя)

Мое тело, словно музыкальный инструмент. Я не звучу, пока моей кожи как струны, не коснуться его пальцы, его губы, его твердеющая плоть.

Он мой владелец и я не смею ему перечить, когда приказывает раздеться. Я не смею противостоять этому огню желания, который горит и во мне. Но мне стыдно за этот огонь, стыдно за влагу, что уже стекает по ноге, когда его плетка касается моей попки. Мне стыдно за каждый еле слышный стон. Однажды мне уже вышла боком моя порочная грешная сущность, стоит ли снова рисковать?

Хозяин требует ответа. А что я могу ответить. Только правду и его это устраивает. Только про то, что он первый меня купил за деньги.

Больше информации ему и не надо. Давид, как и любой мужчина, хочет быть если не первым, то точно не одним из ста. И он будет первым, потому что Леша, так и не сорвал девственность.

«Вдруг ты кончишь» — говорил он со смехом и пихал мне член в зад. Снова и снова. Он унижал меня раз за разом, разрывая анальное отверстие в мясо, доставляя просто адскую боль, которая на корню уничтожала мою к нему любовь, мою личность.

Когда-то я хотела именно этого. Жесткого секса. Увлекалась тематикой БДСМ. Даже писала рассказы, придумывая как можно получить удовольствие от боли. Но разве я знала, что нужен особенный человек. Что кое-как это все не освоить. Я романтизировала насилие, не понимая, насколько грязным это все может быть.

Мои дневники нашли.

Таня знатно полоскала меня среди подружек и показывала их Леше, которого, как она считает, я у нее увела.

Просто рассказы. Да, где-то через чур откровенные, но мне было хорошо, когда я из писала. На месте мужчины в маске, я представляла не Лешу, не знаю почему. Может быть в нем не чувствовалось стержня, но он конечно потом продемонстрировал его мне. Он неправильно все понял. Его мозг принял только часть информации, и он полез в интернет, где мужчины не церемонятся с женщинами, пихая им все что под руку попадется, зажимая соски, выкручивая груди.

Леша просто растоптал мою душу своими играми, которые как он утверждал, мне нравились.

Когда потекла кровь, а я потеряла сознание от очередной вспышки боли, он и сам испугался, убежал оставив меня в грязном сарае.

Я уже не помню, как поднялась, как дошла до больницы, как ревела белугой, когда меня зашивали.

Девственница. Да, официально я осталась девственницей, плева была на месте, вот только ничего невинного во мне не осталось.

Давид думает, что делает больно. Глупый.

Но он просто не знает ее истинного значения. Боль это агония, когда горит все тело. Его же шлепки приносят лишь приятное покалывание и тошноту возбуждения, и я сжимаю зубы, чтобы просто не простонать «еще». Хочу еще!

Чтобы не начать умолять, делать это снова и снова. Потому что стыдно, потому что я не хочу, чтобы он знал какая я на самом деле.

Он проводит по киске пальцами, собирает влагу, понимает, насколько я возбуждена и я отвечаю на его проклятый вопрос.

Здесь нет смысла врать, а если я отвечу правду, он прекратит сладостную пытку и даже возможно поцелует меня.

А он и целует, держит пальцами за шею, давит на живот и посасывает язык.

Так приятно, так болезненно необходимо. Но вот я уже на полу, а он между моих ног. Он одет, я обнажена. От контраста я просто дурею. Он кажется властителем мира, в своем костюме и ослепительно белой рубашке, и я перед ним как народ, склоняюсь перед его силой, хочу испить из источника, впитать я себя хоть толику его сущности.

Он оттягивает соски, а я выгибаюсь, хочу прикрыть глаза, но слышу жесткое:

— Смотри на меня, смотри что я делаю с тобой.

И он делал, он просто склонился и стал лизать мне между ног, которые сами раскрылись шире, почти в шпагат, на который я так любила садиться в юности.

Еще я любила танцевать на пилоне, я даже участвовала в конкурсе. И я елозила по шесту точно так же, как сейчас на моем клиторе елозит шершавый язык, доводя меня до сладостного умопомрачения.

И тело словно под прессом, все сдавливает и я уже кричу в голос, словно от боли, а на самом деле от ослепляющего наслаждения, которое вторгается в меня вспышкой, точно так же как вторгается идеальный член Хозяина.

Слитно так, как нож в подтаявшее масло, мгновенно срывая девственность.

И если секунду назад был оргазм, то сейчас тело просто взорвалось удовольствием. Пронося по телу упоительные судороги и крик, срывающий горло.

Так невероятно. Боль, которую я не ждала, только добавила огня. Давид и не может причинить мне боли.

Он такой же идеальный как его член, и если мне суждено провести ним этот месяц, я сделаю, все чтобы он был доволен, пройду через любую боль ради него.

— Уже нет, — отвечаю я на его глупый вопрос и обнимаю. Только бы не прерывался, только бы трахал меня, как когда-то я мечтала. — Я женщина. Твоя женщина.

Давид прикрывает глаза, с выдохом касается моих губ и делает движение бедрами. Назад. Вперед. И снова. Назад. Вперед и до конца.

Достает до матки, толкается сквозь пересохшие губы и задает сразу бешеный темп, четко имитируя его языком, почти насилуя мой рот, так же, как сладкое местечко, которое все сильнее заполняется влагой, из которого доносятся приятные, хлюпающие звуки.

Но мне мало, я хочу чего-то еще, смотрю в эти подернутые похотью глаза, прекрасно зная, что мы только начали, что он не намерен останавливаться и кончать так скоро.

Тяну руки к его ремню, и он с любопытством наблюдает, замедляется, и я вижу, как его пугает и удивляет моя инициатива.

Особенно, когда я снимаю с его брюк ремень и протягиваю ему. Вручаю как символ полной власти над моим телом. Душа пока принадлежит только мне.

Он почти выходит, елозит головкой по половым губам. Обвивает мою шею ремнем и затягивает жгутом.

Переворачивается, и я оказываюсь сверху, сидящей прямо на его члене.

— Помни про слово, — сдавленно шепчет он и натягивает меня на себя, как лошадь, двигая бедрами и заставляя скакать. И Боль в шее, потемнение в глазах только добавляют остроты, я прикрываю веки, свожу вместе свои груди и чувству, как от бешеного трения члена внутри влагалища новая волна оргазма приближается, как цунами, грозя смести под собой все моим чувства.

(особу чувствительным рекомендую эту главу пропустить)

Спросил и сам понял, что идиот. Майя попыталась разлепить губы, широко раскрыв глаза и Давид тяжело вздохнув, осознал, что разговор придется отложить. Поэтому подняв на руки взвизгнувшую девушку, он понес ее в ванну, лег сам, положил на себя несказанно удивленную девушку и включил воду, ощущая как сердечко бьющееся в груди Майи раненной птичкой, затихает.

Он не видит выражения ее лица, но почему то чувствует что улыбается. Иногда в голове его мелькает сходство с его двоюродной племянницей, которой он чуть не увлекся, но во время понял, что Василиса слишком своенравна и поразительна непослушна.

Ей больше нравилось жить в студенческой общаге чем радоваться жизни в многокомнатном лофте. Все что она у него взяла, что помощь при поступлении.

На конкурс было более ста человек на место. Майя же была кроткой, ему это нравилось, нравилось, что она хотела его слушаться и тогда он сможет полностью подчинить ее себе. Научить получать удовольствие и от более извращенных удовольствием, он уже представлял как подвесит ее тело на цепи, подключит в клитору вибратор, заставляя кончать снова и снова и при этом трахать узкое горло. Чувствовать как яйца заливают слюной, а сперму заливать в рот.

— Сегодня мы поспим, а завтра поговорим обо всем.

— Что именно вы хотите спросить?

— Так Майя, давай условимся. здесь я Давид, ты можешь общаться со мной на ты, но в мягкой комнате, я для тебя….

— Хозяин, — тут же подхватила Майя и расслабленно откинулась на твердую мужскую грудь, пока ее собственную уже омывала вода, поднимала наверх, как два соблазнительных буйка.

Давид сжал их руками, чувствуя острые соски и поцеловал свою девочку в шею, зализывал краснеющие полосы от ремня, чувствуя как возбуждается снова от одной мысли, что такие же полосы будут по всему телу его сабы.

— Хочу знать, как получилось, что ты осталась девственницей, но при этом находилась в борделе….

— Давид, я…

— Замолчи. Еще ты утверждаешь, что у тебя был один мужчина. И запомни, если соврешь или откажешься говорить правду, та порка, которую я устроил, покажется тебе детским развлечением.

Знал бы он, о чем в том момент думает майя.

Знал бы он о чем в том мент думает Таня. Блондинку как раз трахали в задницу, которая уже горела от шлепков.

Она привыкла сама управлять мужчинами, ставить их на колени, а тут с коленей не вставала она, уже который крича от боли, от того как член разрывает её анальное отверстие. И это бы еще ничего, если бы не ее сосках, не болтались прищепки, а груди не были перетянуты веревкой от чего они почти синели.

Но Леша был доволен, он рычал от счастья, вторгаясь именно в женский зад, тиская именно женские сиськи, и даже трахал найденным резиновым хером, рот.

Ему нравилось слышать крики, мольбы, он кайфовал от этого, как кайфовал когда-то от миленькой девушки Майи.

Ему нравилось растягивать руками ее тугую попку, впихивать туда огромный огурец и слышать, как она визжит от боли, а еще ему нравилось смотреть ей в глаза, полные слез и трахать рот.

Щелку, то самое, что он хотел больше всего он оставил на потом. Она сама виновата. Ходила крутила задницей на шесте как шлюха, вгибалась, но каждое прикосновение его члена к ее попку или бедру, мягко отстранялась и говорила что е нужно закончит школу, что е нужно поступить, что она еще не готова что у нее месячные, и еще куча тупых бабских отмазок.

Если бы не Таня, чей рот стабильно пополнялся его спермой, он бы трахнул целку давно, но терпел, ждал ее как идиот.

А она сука оказывается дрочила на свои извращенские рассказики.

Так он пошел в интернет и посмотрел видео, чтобы знать, что такое настоящее БДСМ и показал ей. Она же сама хотела. Откуда ему было знать, что ей не понравится. Эта сука еще и заяву накатала.

Сама значит задницей вертела, а потом он насильник.

Бабы стервы.

Он понял это сразу, а теперь будет наказывать их своим членом. Как наказывали его в тюрьме за не послушание. Но это только сначала. Потом он откусил одному член и стал сам пользовать других. Теперь же он пользовал Таню. Пока она рыдала и думала, что когда то хотела замуж за этого психа.

Но Майя все испортила.

Нет, конечно, сначала Таня сама решила заарканить Лешу, потому что Майя, с которой они всегда ходили от школы и из нее, поведала, что именно Серов ей нравится.

Уже через неделю Таня вела Лешу в танцевальный клуб, знакомить с Майей, чтобы показать, что она — Таня Воронова, может взять себе любого.

Но все пошло крахом в том момент, когда они с Лешей вошли внутрь тренировочного зала. Майя как раз изгибалась на пилоне, создавая очень двойственное ощущение.

С одной стороны невинное лицо, а с другой полуобнаженное идеальное тело.

Леша залип. А через три дня сообщил, что любит эту сучку, а через три недели Таня снимала на камеру, как эта блядь корчится в муках, пока Леша толкался в ее рот членом, в задницу сует огурец.

А теперь точно такая же участь настигла и ее.

— Ну, рассказывай, — зло ухмыльнулся Леша, смотря как подрагивает тело оттраханной суки у него в ногах. — Что тебя заставляет терпеть пытки уже второй день, но не говорить где Майя?

— Нет, — простонала Таня, помня про три миллиона рублей. Ради них можно и не такое вытерпеть. Не убьет же он ее.

Я не хочу говорить ему правду. Я не знаю, как этот таинственный человек может отреагировать. Что ему мешает уже завтра выкинуть меня на улицу без заветной квартиры?

Ведь скажи я ему, что специально приперлась в тот клуб, чтобы снять даже не его, а его деньги, даже учитывая ситуацию с Леной, он может отказаться мне помогать.

Собственно, а зачем ему мне помогать? Кто я для него? Удобная игрушка для извращений? Пусть даже они мне нравятся самой.

Несмотря на регулярное удовлетворение своих самых низменных желаний, Давид был зол.

И злился он в первую очередь на себя.

Стоило надавить и Майя бы все рассказала, но теперь он сам не хотел знать правду. Она ведь могла принести, как бесконечное счастье, так и желание сдохнуть.

Кто такая Майя? Почему она, работая медсестрой в престижной больнице оказалась в притоне для извращенцев? Почему она оказалась девственницей, при этом в ее знаниях о Теме не было ничего невинного?

Давид сгорал в ней, все больше погружаясь в омут разврата.

Давид понимал, что больше не хочет знать правду. Он хочет видеть Майю такой. Покорной, полностью зависящей от него, развратной и одновременно невинной. Идеальной. Идеальной сабой была она в эти два дня, отсасывая по одному кивку. Порой без слов понимая, что нужно раздеться и встать в коленно-локтевую позу.

Ночью она спала беспокойно, часто говорила «нет, не надо» умоляла остановиться и тем самым подтверждала его самые страшные опасения.

И это еще один повод не выяснять правду, потому что воспоминания могут снова сделать ее пустой оболочкой, могут забрать у него Майю.

Это было эгоистично и он признавал это, но он впервые купил компанию, которую не хотел разбирать по кусочкам или совершенствовать.

Она ему нравилась такой, какой была. Именно поэтому, когда Маргарита — его секретарь, позвонила и сказала, что не может найти досье его новой любовницы, Давид только обрадовался.

Значит пусть все остается так, как есть. Значит ему не нужно знать правду. Но теперь и мысли о свадьбе как-то незаметно стали лишь призрачным туманом. Он не мог жениться на той, кого представил как шлюху, которую знали как шлюху, пусть даже выглядела она вполне естественно и вела себя прилично. Репутация в мире бизнеса — это все. И это все должно оставаться под контролем. Как бы он не мечтал, эти два мира теперь не связать никак. Теперь Майя должна стать лишь любовницей. И не важно, что он вряд — ли сможет ее отпустить.

Было твердое ощущение, что по мне проехался каток. Как в мультфильме, когда героя буквально приклеивают к асфальту, а потом он себя отдирает и плоский, как лепеха, топает дальше.

Вот примерно так чувствовала себя, пока накинув халат на вздрюченное хозяином тело, даже не потрудившись посмотреть на себя в зеркало, шла открывать дверь.

Кто-то очень и очень настойчиво в нее звонил. Потом стучал. Потом дубасил ногами.

— Я лишь выглянула в глазок и увидела белокурую девушку, руки которой были скрещены на груди, а правая нога уже скучающе пинала дверь.

Неприятное чувство зашевелилось в глубине сознания. Но я, решив не давать ему названия, хотя бы потому, что не имею на это права, открыла дверь.

Почему не знаю, но сделала это я в тот момент, когда девушка решила взять бастион тараном.

Разогнавшись, она помчалась на дверь плечом. Разумеется влетела в проход со свистом и в какой-то момент покатилась кувырком, пока не врезалась в ребро дивана и не вскочила, пошатываясь.

— Ты кто вообще такая? — тут же зло закричала она и сняла, очевидно абсолютно ненужные очки, которыми пыталась скрыть фиалковые глаза и кукольную внешность.

— А ты кто такая? — в свою очередь интересуюсь я и в точности повторяю ее воинственную позу и крик Амазонки.

Драться? Ну, бывало и такое. Тем более, если я встретила соперницу, готовую отобрать у меня возможность спасти сестру.

— Я Вася, племянница дяди Давида, — гордо заявляет эта девица в униформе майора Пейна и я облегченно улыбаюсь. Всего лишь племянница. Какой кайф.

— А ты, наверное, любовница? — кривится она и ясно дает мне понять свое отношение к продажным женщинам.

— Она самая…

— А почему здесь? — рукой обводит она помещение и смотрит на плиту, на которой стоит кастрюлька с водой. Вчера на ужин я хотела приготовить спагетти, тем более что в холодильнике обнаружился бекон и моцарелла, но не успела.

Прямо над плитой меня нагнул Давид, растопырил сильно и пока скалкой возил по клитору, одновременно вытрахивал дух, выметая махом мысли не только об ужине, но и просто бросая меня во тьму похоти.

— А почему бы собственно и нет?

— Обычно Давид не оставляет шлюх здесь более суток.

Какие углубленные знания жизни дяди.

— Думаю, такие вопросы лучше задать ему, — предлагаю я и немного подумав, пока меня разглядывала эта девушка, иду в душ.

Вернувшись на кухню, я вижу две чашки кофе, брошенную в углу дивана сумку и учебник анатомии.

— На каком ты курсе? — удивленно интересуюсь я, взяв чашку с кофе, подхожу к панорамному окну, щурясь от восторга. Настолько захватывающим был вид с двадцать второго этажа.

Давид использовал и эту мою симпатию, посадив лицом к окну и заставил удовлетворять саму себя под его пристальным взглядом.

Что-то дикое, первобытное было в том, что Давид нес меня на плече. Как добычу в свое тайное логово, пещеру.

И при мысли о том, каким необузданным он сейчас может быть, вся усталость, накопленная за пару дней постоянного эротического напряжения, схлынула, давая выход настоящему желанию.

Именно его я ощущала, когда дверь за нами закрылась и окутала приятная полу-темень. Рука еще пару секунд назад шлепнувшая меня по заднице, темень медленно гладила, очень часто надавливая на промежность, которая уже давно увлажнилась и требовала ласки.

Стоило Давиду меня отпустить, он развязал галстук и завязал мне глаза. Теперь даже лунный свет, пробивающийся сквозь штору, не мешал мне воспринимать наслаждение.

Все чувства сосредоточились только на тактильном кайфе, который я получала, пока Давид медленно, не торопясь и смакуя, снимал с меня…

Сначала широкие бриджи из шелка, они легко слетели с бедер, так же как и туника с тела. Пальцы Давида, чувственные убийцы, водили по коже вдоль кромки кружевного персикового белья, как будто спрашивая разрешения забраться внутрь.

— Ты хочешь меня? — спрашивает Давид, опаляя горячим дыханием, подрагивающий живот и сжимая грудь.

Ну что за глупые вопросы.

— О, да, очень хочу, — сдавленно зашептала я и застонала, когда кончик его языка забрался в пупок. От Давида остро пахло виски и сигаретами, и эта смесь меня будоражила, дарила новые образы страсти.

Они как табачный дым брали меня в плен, и я выгнулась дугой, когда его пальцы потерли через ткань промежность, а губы уже нашли сосок.

Удар током показался бы мелочью, по сравнению с тем, как меня пронзило удовольствие, пока он ласкал мои соски, рвал ткань дорогущего бюстгальтера и уже натянул резинку трусиков, чтобы тут же отпустить.

Легкий вскрик, ласка губами, и вот я снова издаю стон, руками впиваясь в упрямые волосы, подтягивая Хозяина ближе к себе.

Хочу его губы. Хочу его член. Хочу его всего для себя.

И пусть это только иллюзия и скоро карета рассыплется, мне хочется почувствовать себя счастливой.

Счастливой, пока вкус его рта опьяняет, а руки творят волшебство.

Гладят, пощипывают, иногда сжимают.

Массажист от бога и только для меня.

Для меня он делаем массаж клитора, потирая его настолько правильно и в нужном темпе, что я почти сразу взрываюсь ошеломляющим по своей силе оргазмом, теряюсь в этом ощущении и даже не замечаю, как оказываюсь на животе.

Давид нависает сверху, трется о попку членом. Прямо через штаны и что-то страстно шепчет. Но я не слышу, я плыву по волнам удовольствия, наслаждаясь нёгой, что разливается по телу после оргазма.

И даже боль, что может возникнуть в любую секунду, не пугает. Скорее наоборот, хочется чего-то такого, чтобы разбудить меня, дать чувствами встрепенуться, а внутренностям скрутиться в новый узел.

Его губы целуют спину, поднимаясь все выше, почти касаясь шеи, а потом он вдруг наваливается на меня и.

Все.

Ни единого движения.

Все эротическое наваждение разом сходим, как лавина с горы и я зову:

— Давид? Давид?

Молчание было мне ответом, а страх мгновенно растекается мурашками по коже. Я закидываю руки назад, уже чувствуя, как от тяжести мужского тела затруднено дыхание. Я напрягаю ноги, вспоминая, что там есть мышцы, с помощью которых я когда-то танцевала на шесте. Мне удается столкнуть его с себя. Я тут же переворачиваю обездвиженное тело и забываю, что я любовница.

Включается в работу медсестра.

Несколько испуганная медсестра, потому что пульс еле чувствуется, а дыхание рванное.

— Давид, что с тобой?

Выберете одну соц сеть, в которой мы с вами будем контактировать. Инста, ВК или телеграм. потому что сидеть в трех, это никакого времени на проды не хватит. правда хотела сделать главу больше, но увы((До завтра, мои дорогие

Проверив все жизненные показатели и даже пару раз похлопав Давида по щеке, я чувствую, как меня уже накрывает паника. Встаю с уже затекших колен и бегу к двери, как вдруг тишину разрывает звук.

Такой естественный и простой, что я смеюсь с самой себя за волнение.

Храп. Всего лишь мужской, грубый храп. Качаю головой, думая о себе в не самом лестном свете и иду в спальню за одеялом.

Заглядываю к Василисе, и убедившись что она спит, возвращаюсь в мягкую комнату.

Прикрываю двери на замок и принимаюсь раздевать Давида.

Дорогие ботинки, носки, под которыми удивительно ровные ногти, потом брюки.

Все это не может не забавлять, ведь он явно не рассчитывал прийти и уснуть пьяный. Хочется сказать спасибо, что хоть до оргазма довел перед тем, как отключится.

Когда-то моя бабушка говорила, что любимого мужчину нужно увидеть в самых разных ситуациях.

Даже ощутить на себе его страшный гнев и только потом решать, готова ли ты прожить с ним жизнь.

Она осталась верна дедушке до самого конца, хоть и ушел он в мир иной довольно рано.

Я конечно об этом вспомнила не потому что люблю Давида. В смысле… Я его совсем не люблю. Может быть, он мне нравится. Хотя, что можно понять о человеке за пару дней.

Вон Лешу весь город знал, как доброго, всем помогающего шалопая. Он с самого детства был на виду у всех. Яркий, красивый, спортивный, из хорошей семьи. Все его любили. А я была, как все. Правда жили мы в разных районах, да и смотреть на малолетку он бы не стал, пока однажды в клуб, где я занималась на шесте, его не привела Таня.

Лучше бы не приводила, честное слово. Но его как заклинило. А я ничего не смогла с собой поделать. Он подкараулил меня возле выхода и проводил домой. Потом снова и снова. Потом поцеловал и я, не смотря, на Таню и плохое предчувствие, не смогла отказать. Но отказала, когда он полез под юбку, когда его пальцы прошлись по трусикам.

— Я не готова, — говорила я ему, но возбуждалась так, что в глазах темнело и я прибегала домой, выливала это в новый рассказ.

Я любила его, наверное и наверное хотела, но что-то останавливало меня. Стоило его рукам меня коснуться, как я немела от ужаса, словно находясь рядом с волком в овечьей шкуре.

И только предложение замужества немного приглушило страх, и я даже пошла с ним смотреть его новую машину.

Не зря, не зря я ему не доверяла. Именно этой мыслью я успокаивала себя, пока нацепив на тело картонную коробку, шла в сторону больницы. Обнаженная, изнасилованная, избитая. Он выкинул меня возле мусорки, как использованный презерватив.

Не знаю, о чем он думал. Может рассчитывал, что умру, или что ему все простят. А ведь хотели, собаки такие.

Не появись это видео, все так бы и считали, что это я соблазнила бедного мальчика.

Давид не мальчик. Но я его тоже не знаю. Но почему глядя на то, как он спит, да и вообще рядом с ним, у меня не возникает тревожных чувств. Лишь легкое волнение и тошнота в желудке.

Не от голода, а от страха, что скоро закончится эта сказка извращенца и я вернусь в свой пустой мир. И не будет там ни хлестких ударов, ни поцелуев, ни сносящих все грани разума оргазмов.

Будут только воспоминания.

Хорошие, греющие душу ночами, когда придется в очередной раз сидеть с сестрой или другой пациенткой.

Я хочу уже стянуть с Давида боксеры, но не решаюсь, поэтому просто укрываю его одеялом и ложусь под руку.

Иллюзия нежности и заботы. Словно мы давно женатая пара и муж пришел немного навеселе.

Так приятно об этом думать, так приятно об этом мечтать. Только вот Давиду не нужна жена, ему нужна раба и я ею стала. На месяц.

С утра я проснулась одна. От криков Василисы, которая пыталась что-то доказать Давиду. Выглянув за дверь, я увидела абсолютно равнодушного, облаченного в костюм мужчину и чунгу-чангу, скачущую вокруг него.

— Не надо, не надо таких решений дядя! — кричало это лохматое создание.

— Ты должна была раньше сказать, что вообще общаешься с такими людьми, как Черкашин! Его давно пора приструнить. Он в край охамел!

— Но он же не знал, что я твоя племянница. Давид, прошу не сдавай его! Я… люблю его.

— Совсем сдурела? — не выдержал и заорал он.

— Люблю понимаешь!

— Он… — Давид просто не находил слов, а я только поджала губу, ожидая развязки.

— Пожалуйста, — страстно зашептала Василиса, сжимая пальцами его предплечье. — Пожалуйста! Неужели в тебе нет ничего человеческого? Неужели ты никогда не любил?

Ее почти трясло, она глотала слезы и утирала сопли рукавом спортивной кофты. Это могло бы быть некрасивым, если бы не брало за душу так сильно. Так пронзительно.

Давид вдруг поднял взгляд на меня, смотрел не более секунды, но что-то решил. Отложил телефон и отстранился от Василисы.

— Пусть живет пока, а ты едешь во Францию.

— Куда? Зачем?! — с криком удивилась она, и я тоже широко раскрыла глаза.

— У меня командировка, — не глядя на нас, сообщил Давид и, взяв сумку, направился к выходу. — Вы обе едете со мной.

Без комментариев….

Дорогие мои в кладке "Обо мне" есть ссылки на ВК, Инсту. Буду рада вам и общению)

Любая компания очень похожа на живой организм, в котором все взаимосвязано. Стоит лишится органа дыхания или зрения, или просто пары литров крови, то работать он будет уже не так слаженно, а в итоге и во все может прекратить свое существование.

Особенно это касается головы.

И голова эта была забита не цифрами и акциями, которые последнее время стали понижаться, что требовало немедленных важных решений, а женщинами.

Их в жизни Давида стало как слишком много. Обычно ему хватало одной, на месяц. Потом перерыв и снова. Про мать он не вспоминал месяцами, пока не наступал повод ее поздравить с очередным календарным праздником, других родственников у него не было.

Внезапно объявившаяся племянница, почти не объявлялась. Раньше. А теперь ему казалось, что женщин стало слишком много и мысли о них сводили с ума.

Ладно Василиса.

Начала неадекватные отношения с отпетым бандитом, держателем главного дома разврата в Москве. Разобраться не сложно. Главное увезти ее подальше. Командировка в Париж как раз кстати.

Но вот что делать с Майей, которая удивляет на каждом шагу. Диссонанс в который она ввергает его почти каждую секунду уже порядком достал.

Хотелось определенности. Хотелось решить загадку, и даже желание видеть ее рядом с собой именно такой, не позволяет Давиду отступиться.

Но сегодня он открыл глаза и понял что раздет, а рядом свернулась калачиком Майя, во сне так сильно похожая на ребенка, что это пугало.

Такое ощущение, что этого ребенка из

нее нагло с корнем выдрали, оставил пустую оболочку, которую она ему демонстрировала в то недолгое знакомство.

И лишь возбуждение и страсть делали ее настоящей.

Давид долго лежал, не двигаясь и просто смотрел на то, как во сне подрагивают ресницы, как наглый луч солнца золотит ее обнаженное бедро, изгиб талии, обволакивает сосок на небольшой груди. Идеальной груди. Он лишь слегка коснулся его пальцем и тут же убрал руку, зная, что еще мгновение, и он просто трахнет Майю во сне.

Такую вот, недвижимую, податливую, мягкую, невинную. Его Майю. Тем более, что на кухне слышался шум чашек, а значит пришло время вопросов к Василисе.

Когда Давид уже днем подошел к двери то замер, за ней слышался девичий смех.

Он ясно различил немного грубый Василисы, а вот от звонкого хохота Майи внутри все перевернулось. Это было почти, как услышать стон во время ее оргазма, такой же приятный на слух и возбуждающий перебор гитарных струн.

Он хотел присоединиться к веселью, но стоило ему открыть двери, как смех умолк.

Как по щелчку пальца. Словно вошел в темницу палач, который поведет их на плаху.

— Вы собрались? — раздраженно заговаривает он, войдя в гостиную и находя взглядом девушек сидящих у планшета Василисы.

— Я не поеду, — тут же восклицает Василиса, вскакивая, тогда как Майя закатывает глаза и просто идет в комнату. Скорее всего за сумкой.

— Поедешь, Василиса. Иначе я прямо сейчас звоню в интерпол и твоего Макара загребут до конца жизни, — строго говорит он и замечает, что Майя выходит с двумя сумками.

— Зачем ты это делаешь. Что это даст? — снова возникает Василиса, и он сжимает руки в кулаки. Впервые хочется отхлестать женщину без сексуального подтекста, а просто потому что, надо включать мозги.

Быстрый взгляд на Майю и Давид замечает промелькнувшую усмешку. Кажется, она его понимает.

— Это даст тебе возможность выдохнуть, почувствовать свободу, которой у тебя не было. Дай себе возможность понять, что Макар это не все в жизни.

По крайней мере, что точно не единственное, ради чего стоит жить. Вспомни о себе.

— Но зачем?! Да, я на него обижена, да он скотина, но это все пройдет. Я же люблю его! — снова со слезами на глазах кричит Василиса. — Зачем лишать себя, того что больше всего нужно!

— Да потому что ты человек, а не игрушка. А он пользовался тобой именно, как куклой!

Сказал да, и почему то снова бросил взгляд на Майю, которая теперь сидела на диване, сжав до побелевших костяшек руки на сумке и смотрела в пустоту.

Говорить про игрушки легко. Вообще легко что-то кому то советовать, особенно когда сам совершаешь те же ошибки.

— Жду вас в машине, — произносит Давид сдавленно, поджав губы и выходит из квартиры, впервые в жизни задумавшись, что поступает с девушкой неправильно. А можно ли иметь равноправные отношения и при этом получать удовольствие от игры в БДСМ?

**********

— Марина, зайди, — вызывает он по селектору помощницу и она тут же впархивает в кабинет, неся на подносе кофе. Продуманная особа.

В ней был стиль, с этим Давид поспорить не мог. Но хищник хищника видит из далека, и если нет борьбы за территорию, держится на расстоянии.

И пока Марина, в которой был явный к нему сексуальный интерес, держится в рамках и отлично выполняет свои обязанности, Давида все устраивает.

Он бы и мог сделать ее своей любовницей. Это было даже удобно. Но он привык управлять процессом, а эта дама все время будет тянуть одеяло на себя. Причем как в постели, так и в жизни.

— Давид Маркович… — начала говорить она, но он поднял руку и велел поставить поднос на стол.

— Ты нашла досье Майи?

— Кого? — похлопала глазами Марина, что только сильнее взметнуло в Давиде раздражение.

Он прекрасно видит, что она врет.

— Майю Солодову, мою нынешнюю любовницу, Марина. Мне нужно ее досье, если оно вдруг не найдется, будь добра, позвони в Агентство, пусть соберут новое, — произносит он спокойно, но каждое слово как вдавленные карандаш в бумагу. И Марина чувствует это давление. Кивает.

— Хорошо я все сделаю.

— И еще, закажи самолет на сегодняшний вечер.

— Все-таки летите в Париж? Сами будете разбираться, — лепечет она, словно готова растечься перед ним лужей.

— Сам.

— Летите один? — осторожно интересуется она уже у входа и сверлит дырку в его склоненной к бумагам голове.

Васе я так ничего и не рассказала, хотя она долго меня уговаривала. Особенно после того, как на духу выложила всю историю своих отношений с неким Макаром Черкашиным. Как мне показалось весьма говенным человеком. Но как говорится. Сердцу не прикажешь.

Его прелесть в том, что он честен сам с собой. Он не притворяется хорошим, — говорила про него Вася.

Помимо сложных взаимоотношений с мужчинами, мы нашли общий язык на теме медицины и весьма забавлялись, когда смотрели «правдивые» медицинские сериалы.

Чтобы Василиса не кричала Давиду, который он пришел домой раздраженный, она спокойна села в частный самолет.

Села после того, как мы минут пять смотрели на него с открытыми ртами. Вопросы о загранпаспортах и визах отпали сами собой. В обшитым бежевой и коричневой кожей, салоне самолет мне бы погрузиться в эйфорию от первого в жизни полета, тем более с таким шикарным сервисом, а нет… Все думаю о телефоне, который так не во время сломался.

Перед самым выходом из квартиры Давида, мне позвонили на мобильный, и я даже успела взять трубку, чтобы услышать свое имя мужским незнакомым голосом, как вдруг телефон просто отключился.

Хорошо, что никто не видел как я давила кнопки на телефоне, который так и не заработал. Сволочь такая!

В кошельке оставалось пара тысяч рублей, а деньги на карте, я трогать даже не смела.

Без телефона мне не позвонить на пост и даже не спросить про Лену. Позвонить от Василисы тоже не получится.

Стоило ей при Давиде взять в руки звонящий телефон, как он его тут же конфисковал.

Давида что-то беспокоит. Даже непривычно наблюдать, как его взгляд почти на меня не поднимается. Еще более странно было видеть его в очках.

Мне нужно попросить у него телефон, но решиться я на это так и не могу. Приходится откинуться в очень удобном кресле и смотреть, как за круглым окном проносятся большие перистые облака.

Облака были и в Париже, куда мы приземлились несколько часов спустя, но даже они и мелкий дождь покрывший город серой пеленой не помешал нам с Василисой приклеиться к окну и смотреть за самыми знаменитыми достопримечательностями, что мы проезжали. Собор Парижской богоматери, Триумфальная арка, Эйфелева башня.

Хотелось осмотреть всю эту красоту, хотелось пройтись по Елисейским полям и даже совершить круиз по Сене, но я как человек бесправный не могла и слова сказать, насчет своих желаний.

Может быть Вася смелее и нам с ней все же удастся выбраться из шикарного отеля, в который нас привезли после экспресс поездки по вечернему Парижу.

Она-то может и была смелее, но Давид сослался на работу и сказал, что наш гид прибудет только завтра.

Пару дней мы в итоге просидели запертые в номере, а все, потому что гиды, которых присылало агентство, Давида категорические не устраивали.

— Ты издеваешься?! — кричала на него Василиса на третий день пребывания во французской столице, что по сей день является самым популярным туристическим местом. — Он гид, а не насильник!

— Можешь мне поверить, я прекрасно знаю, когда мужчина хочет женщину.

— Ну сейчас, что. Он был китайцем!

— И мог заманить вас в логово триады. Нет, здесь безопаснее. Вы обе слишком выделяетесь, чтобы ходить по чужому городу без охраны, — кивнул он на неожиданно одинаковые жакеты, только разных цветов и косы, что мы друг другу заплели в предвкушении долгожданной прогулки.

— Тогда давай сам! Мы приехали в Париж! Центр мира! А ты не вылезаешь из офиса уже третий день. И отобрал телефон. Я сойду сумма!

— Майю все устраивает, — говорит Давид и выжидательно на меня смотрит. Впервые с отъезда из Москвы.

Кажется своими необдуманными действиями в мягкой комнате, я что-то нарушила. Теперь я ему стала не нужна. А может быть, он так быстро от меня устал?

— Ею всегда все устраивает, — отмахивается Василиса, — ты же ей платишь.

— Василиса! — гремит голос Давида, каким я его еще не слышала и мы с Васей вздрагиваем, словно по чистому небу промелькнула молния. — Майя, говори, что думаешь.

— Ну. — начинаю я и поднимаю взгляд, сидя на диване, перебирая ручку сумки, где так и лежит старенький телефон. — Нам и правда уже тяжеловато сидеть в четырех стенах.

Давид выдохнул воздух через рот и по телефону попросил вернуть китайца, которого только что выгнал. Тот рядом с Давидом смотрелся настолько смешно и нелепо в своей клетчатой рубашке и подтяжках, что бояться его было, как по мне глупо. А ревновать к нему, так вообще дико.

Оставив нам карты и дав разрешение помимо экскурсии пройтись по магазинам, Давид ушел снова делать большие деньги. А то, что они у него были большие, я теперь не сомневалась. Но все равно страшилась попросить элементарный телефон.

— А я могу где-нибудь позвонить в Россию, — интересуюсь я у гида, который показал нам уже пол запланированного маршрута.

— С автомата, — отвечает он с сильным акцентом и показывает на один из автоматов вдоль тротуара. — Но нужны жетоны. Обычно все звонят с сотового.

В итоге в одном из кафе, я все же нашла возможность позвонить в больницу и с удивлением узнала, что Лену перевели в предоперационную.

— Зачем?! — ошеломленно спрашиваю я у Вари. Что могло случиться за пару дней. Неужели ей стало хуже. Потому что поверить в то, что ей решили провести операцию я поверить не могла.

— Честно, Маюшка, я понятия не имею. Приходил этот хирург, который Сладенький, посмотрел карту и сделал необходимые распоряжения. Туда меня не пустят, ты же знаешь.

— А где заведующий. Я могу с ним поговорить?

— Сегодня его нет еще, позвони позже, — предлагает Варя, а я вижу, что мужчина уже раздраженно поглядывает на свой телефон, который я кажется сейчас раздавлю.

В руке слишком много напряжения.

Как и во всем теле. А все от неопределенности, которая снедает меня, который день.

Может я вообще это все зря затеяла. Может быть, стоило просто быть с сестрой?

Он тут же их снял и потер глаза.

— Не спится? — интересуется он, откинувшись в кресле и осматривая мой незамысловатый наряд, да еще так долго, что по телу пронеслось волнение, а капелька холодного пота потекла по спине. Почему он так себя ведет. Что я сделала неправильно?

— День был насыщенный. — отвечаю и быстро смотрю за окно, где Париж, как новогодняя елка.

— Представляю. Наверное, глупо было держать вас обеих, как заключенных, но я перестраховщик.

— Знаю, — киваю я, вспоминая, как у меня брали анализы в первый день у него дома.

— Не стой там, закрой двери и иди сюда, — такое простое требование, а у меня уже фантазия разыгралась и я представила чем это «иди сюда» может закончиться.

И эти извращения не вызвали ни капли отвращения, тем более что следы от плетки уже совсем стерлись и мне неожиданно захотелось новых.

Особенно, когда объект вожделения так близко. Еще ближе. И вот я почти до него дошла и встала за спиной.

Руки на плечи, легкое движение по шеи у воротника и он тут же задирает голову.

— Я так устал…

— От меня? — испуганно шепчу я, но только усмехается и целует одну из рук.

— Нет, какие-то уроды хотя обрушить наши акции, приходится бороться, чтобы не потерять компанию.

— Но ведь она не единственная… — удивленно вскидываю брови. Судя по информации в журнале Форбс, Давид покупает компании, а потом как механик чинит, и запускает двигатель снова.

— Нет, но там тоже работают люди, и я за них отвечаю.

Правильность его суждений, ответственность его натуры повысила температуру в моем теле, и я ощутила, как часто бьется сердце.

— Вы очень хороший человек.

— Если ты в это веришь, то ты идиотка, — усмехается он и прикрывает глаза, я так и вожу по кромке шеи и начинаю легонько массировать плечи такого сложного, непонятного человека. — Когда я начинал, то шел по головам и мне было без разницы, кто и что при этом теряет. Я всегда думал в первую очередь о своих желаниях и конечно деньгах.

— Тщеславие не самый худший грех, на самом деле, тем более вы помогаете другим людям зарабатывать деньги, — продолжаю я массировать мощные плечи через белую рубашку с закатанными руками, из-под которых виднеются сильные увитые венами руки.

Руки, что могут, как возвысить, так и повергнуть в адское пекло.

— А какой худший? — открывает он на мгновение глаза и тянет ко мне руку, трогает губы, водит по ним пальцем, щекоча и лаская меня.

— Воровство, как мне кажется. Особенно если у человека крадут возможность сказать «нет» — тихо, но твердо говорю я, думая о том, как у меня эту возможность отбирают уже второй раз.

— Насилуют женщин только конченные уроды без грамма интеллекта. Всегда ведь можно договориться, — скалит он зубы, надавливает на мою губы и протискивает туда палец, потом достает и увлажняет губы.

Точно. Все продается, все покупается. Так может говорить только настоящий делец.

— У всего есть цена? — хмыкаю я и руками тянусь к его груди и, опуская лицо ниже, почти касаясь его губ, тогда, как мои давно ласкают кончики его пальцев.

— У всех есть цена, — кивает он и снова прикрывает глаза, а потом на выдохе рычит сквозь зубы. — Знала бы ты как мне хочется тебя трахнуть. Смести все со стола, нагнуть и вставить член в задницу, чтобы ты выгнулась и кричала.

Такая откровенность, с чего бы это? Устал?

— Но не можете? — шепчу, уже потекшая от высказанной им картины и выпускаю на волю одну из его пуговиц. Потом снимаю с петли другую.

— Опять эта ответственность. Совесть не позволяет, пока рядом Василиса.

Это вселило надежду, что я еще нему не надоела.

— Можно ведь что-нибудь придумать, — шепчу я ему на ухо, прикусываю губами мочку и чувствую, как напряглось его крупное тело, а под брюками ясно выделился член. Член от воспоминаний, о котором рот постоянно заполняется слюной.

Он поднял вторую руки на мою шею, которую легонько, но уверенно сжал.

— Мне очень хочется, что-то придумать… — язык по подбородку и тут я хочу прикрыть глаза от удовольствия, но внезапно вижу, как мелькает на экране окошко электронной почты. Вроде бы ничего особенного, если бы не тема сообщения.

«Запрос: Майя Солодова. Досье»

Время на мгновение замирает, а вместе с ним и мое сердце. Весь мир сосредотачивается в этом светящемся окошке. Окошке, означающим мой конец.

Спасибо господа, спектакль окончен, актеры сыграли свои роли. Но мне нельзя заканчивать свою. Нельзя понимаете?! Есть маленькая девочка. Она все, что у меня есть в этом бездушном мире. А у нее есть я. А Давид Грановский мой шанс и стоит ему, хотя бы взглянуть на пару строк этого файла, как я первым же рейсом оправлюсь в Москву.

Такие люди не терпят лжи и притворства от тех, кто вошел в их дом. С предателями разговор короткий.

Я медленно и протяжно выпускаю изо рта воздух и быстро соображаю. Очень быстро. Что делать-то?

Взгляд вниз.

Вариантов немного. Вернее один. Необходимо отвлечь внимание, а лучше всего для этого подойдет мое тело.

И тут судьба мне благоволит и стул, на котором сидит Давид оказывается крутящимся, об этом говорит крупная растопыренная ножка и рычаг, что почти касается моего бедра. Значит надо собраться с духом и просто это сделать.

Даже не представляю, что он обо мне подумает, но сейчас счет идет на секунды. Стоит ему открыть глаза и посмотреть в экран, жизнь моя закончится здесь.

Делаю резкий рывок рукой и вот любовник перед моим лицом, удивленно хлопает ресницами, но доволен. Глаза так и горят, особенно четко это видно из-за света луны, что заглядывает из окна.

Особенно Давид доволен, когда я играючи, но дрожа от страха, развязываю тонкий шелковый поясок и распахиваю полы халата в стороны.

Неспешно, соблазнительно, привлекая внимание к каждому открытому участку кожи и тут, чувствуя, как от его внимания, она начинает буквально плавиться.

И я делаю. Господи, да разве я могу иначе, разве я могу отказать своему доминанту.

Беру в рот сначала мизинец, облизываю и перехожу к следующему, стараясь вспоминать о своем секретном задании.

Потому что, вот сейчас с Давидом, мне нужна вся выдержка, что у меня есть. С ним слишком легко потеряться в пороке, он манит туда, тянет в этот лес полный веток, готовых хлестко ударить, стволов, раздирающих чувства надвое, и мягкого травяного любовного ложа.

Теряюсь в этом, издаю тихий сдавленный стон. Растираю влажными пальцами соски, тяну их, выкручиваю и резко отпускаю.

Ни одного движения без команды хозяина, но все это дарит больше свободы, больше наслаждения, чем, если бы я сама управляла ситуацией.

— Ноги шире. Еще шире, покажи, как ты течешь, — говорит он и жадно смотрит на раскрывшуюся, розовую плоть. — Пальцы к вагине. Мастурбируй. Я хочу видеть, как ты ласкаешь себя, — почти дико, ошалело говорит Давид, одной рукой сильно стискивая подлокотник, а другой, потирая внушительный бугор на брюках.

Когда-то я часто развлекала себя мастурбацией. Порой была очень изобретательна в самоудовлетворении.

В ход шло все, что имело хоть сколько-то продолговатый вид. Но больше всего я любила душ.

Струя прямо в клитор и серый мир меркнет, поражая сознание всеми цветами радуги. И ты представляешь рядом мужчину, который полностью принимает и понимает тебя, играет в те же игры, а порой и доминирует.

Но все это в прошлом. После Леши меня больше не посещали порочные желания, и самоудовлетворение осталось чем-то из разряда вредных привычек, от которых неожиданно отказался.

Но сейчас кружа пальчиками вокруг клитора, потирая половые губы, я ощущала, как жар от текущего лона распространяется по телу, стекает по бедру, распространяя по полутемной комнате запах предвкушения.

Но стоило издать новый гортанный стон закинув голову назад, растирая клитор уже, как жёрнов в мельнице, как я услышала звон ширинки.

Получив ошеломительный оргазм, стирающий грани между реальностью и сном, я открыла глаза, перед которыми рассеивалась сладкая дымка.

А внизу уже возвышается член, упрямо торчащий, и направленный прямо на меня.

Рука сама потянулась от груди, к поблескивающей влагой темно розовой головке, накрыла ее и чуть сжала.

Руки, издавшего рык Давида, тут же оказались на моем халате, сдернули пояс и, обернув его вокруг моей шеи, потянули на себя.

Он даже не дал свести ноги, и поставил меня ровно над собой, чтобы раскрытые половые губки, почти коснулись члена.

И я бы села прямо на него, вобрала в себя твердое естество почти целиком, если бы не блик от экрана с новым сообщением.

Снова мое имя, но на этот раз видео файл.

Страх ледяной коркой покрыл тело, и я широко распахнула глаза, прекрасно понимая, что это может быть за видео.

Вся грязь моей жизни в нескольких минутах.

Насадись я сейчас на член Давида, забуду обо всем. Вместо этого тяну идеальный ствол вниз и сажусь, не впитываю в себя, а просто глажу половым губами вдоль, чувствуя, как пульсирует клитор, касаясь твердой, как сталь плоти.

И я ставлю руки на стол, прижимаясь к Давиду, как можно сильнее, и начинаю вспоминать, как двигалась когда — то на шесте, какие волны делала, как сжимала его ногами, словно страстного любовника, а главное как терлась об него, как будто пытаясь выжечь искры.

Так приятно, приятно до одури и ему. Он смотрит мне в глаза, оборачивает пояс вокруг шеи еще раз и тянет, почти лишая возможности дышать. Отпускает. И снова.

Тянет, отпускает. Хочется еще, но думать надо о другом.

Я чуть ускорилась, стала кататься на его члене как по волнам, чувствуя, что смазка выделяется все сильнее, улучшая скольжение.

И пока он ослабляет пояс, я нахожу рукой мышку.

Опасно, очень опасно, но делать нечего и я доставляя удовольствие Давиду, вылизывая шею, нажимаю несколько кнопок. Только и надеюсь, что из-за чавкающих пошлых звуков и вибраций голоса, он не услышит кликов мышки.

Сделано: Удалить файлы. Перебросить отправителя в черный список.

Как прошли выходные?)

Майя. Майя как бомба с часовым механизмом. От нее можно ожидать порой чего угодно.

Слепой покорности сегодня и неожиданной инициативы завтра.

Она как цветок, который Давид нашел еще совсем бутоном и с каждым шагом она распускалась все сильнее.

Еще несколько дней назад, она даже Давида трогать боялась, шугалась каждого касания, сегодня ласкает себя сама, делая это с опытностью обольстительницы.

Давид понимал, что пропадает и перестал этому сопротивляться. Перестал пытаться противиться чувству, что возникло еще тогда, когда она подняла на него свои большие ясные глаза. Глаза сабы.

Сейчас она трется всем телом об него, так лихо двигает бедрами, как наездница, скачущая галопом по цветочным полям. И он не выдержал.

Скинул ее с себя в это поле, развел стройные ноги в стороны и просто вошел в самый центр ее женственности.

Сразу и на всю длину.

Ее лоно, как родное приняло его член, а губы растянулись в манящей улыбке безумной, когда она сама обхватила ногами его бедра и выгнулась дугой. Открывая взору набухшие, покрасневшие соски, в которые он тут же вгрызся с яростью голодного волчары.

Он скучал по ее телу, скучал по узкой расщелине, в которую так приятно вбиваться без страха сделать больно.

Потому что она приняла его натуру, свою натуру, приняла его жесткость и сама подталкивает его к ней, порой царапая кровь в спину или оттягивая волосы.

— Сильнее, — сдавленно произнесла она и снова сомкнула зубы, боясь издать лишний звук.

Он помог, протолкнул три пальца в рот и трахал, с той же ритмичностью, с которой член толкался в желанное тело. Давид был на грани, но с упоением слышал, как мычит его девочка, как увлекают в неведомые дали влажные звуки внутри ее тела.

И вот еще череда нескольких отбойных, как молот фрикций, грудь что так потрясно сотрясается в такт толчкам и Давид ощущает, как его член сильнее обволакивает женская плоть. Буквально сжимает тисками. Женские тонкие пальчики тянут его за лацканы пиджака и все…

Он отпускает себя и срывается, скользя внутри на полной скорости, чтобы, наконец, взорваться обжигающим внутренности оргазмом.

А потом они долго лежали, на полу, освещенные лунным светом и молчали.

Говорить не хотелось, хотелось просто вдыхать женственный аромат, который не перебьешь ни одними духами.

— Давид… Хозяин, — еле расслышал он сквозь шум в голове и заполошное дыхание.

— Говори, сегодня можешь просить о чем хочешь, — с улыбкой еле выговаривает он и покрывает поцелуями влажную шею.

Наверное, целую минуту она молчала, просто часто дышала, и каждый раз выпускала струю воздуха, когда хотела произнести свой вопрос или просьбу.

— Я не знаю, когда еще попаду в Париж и попаду ли вообще…

— Не надо загадывать.

— И все равно. Вы так много работаете, может быть отдохнете.

— Я только что прекрасно отдохнул, — руками он провел от тонкой талии к бедрам и стал двигаться внутри медленно и нежно, чувствуя насколько там сейчас мокро от смешения соков. — Но если хочешь повторить, я могу сказать, что снова устал…

Она мягко рассмеялась и чуть покрутилась и Давид тут же снял с ее тела часть нагрузки, приподнявшись на руках.

— Хочешь посмотреть Париж?

— С тобой, — отвечает она и обрисовывает кончиками пальцев контуры его упрямого лица.

Странно даже. Как будто запоминает. Словно хочет сказать спасибо и прощай.

Но еще рано говорить о расставании. Он не уверен, что вообще готов будет об этом говорить. Что готов закончить эту безумную игру в тайну и ложь.

Может именно женский секрет так сильно его привлекает, а может эта проклятая невероятная невинная развратность, в которой Давид буквально купался, как в горном озере.

Там не было дна, и очень часто он просто боялся утонуть, держался на поверхности изо всех сил.

Согласится на прогулку, значит дать слабину, почти захлебнуться, но Давид все равно решается.

— Ладно, я покажу тебе город…

— И Василисе, — напоминает Майя, и Давид усмехается, наконец, откатывается в сторону.

— Куда же без нее. Только тебе придется постараться, чтобы потом отблагодарить меня.

Майя поднимает руки над головой, тянется, демонстрируя холмы и впадины, от которых Давид даже не думает отводить взгляд, а потом просто разворачивается к нему лицом, чтобы закинуть ногу на мужское бедро.

— Я всегда рада сказать тебе спасибо, тем более что обычно ты более чем отзывчив, — говорит она и берет его руку и подносит палец к губам, берет в рот глубоко. Долго и со вкусом облизывает.

— Чертовка, — сдавленно говорит Давид и рукой находит грудь, которую тут же сжимает. В этот момент в его голове бродят самые разные мысли и он решает не юлить и высказать, наконец мучавшую его столько времени. Главную. — Хочу провести настоящую сессию, когда вернемся.

Майя замирает, смотрит испуганно, наверняка понимая о чем речь. Ведь до этого была легкая прелюдия, и Давид решил, что пора переходить к основному блюду. Она готова.

— Как тебе хочется, — шепнула она и чуть застонала, когда рука с груди лаской переместилась на живот и ниже. — Но сначала прогулка.

— Разумеется, — приблизился он к ее губам и вытащил язык ожидая от нее того же.

Она раскрыла губки, показала кончик языка, не отрывая ошалелого, еще немного испуганного взгляда от его глаз и он тут же принялся играться с ее языком, так и не закрывая рта.

Это было почти как секс, но кажется, завело обоих больше, чем соединение тел.

Время шло, мы находились во Франции третью неделю. Давид не изменился, но стал бывать с нами чаще.

Водил по ресторанам, рассказывал невероятные французские легенды. Он был своими везде, где бы мы не находились. И часто улыбался знакомым.

Мягко, безразлично.

Но от этого простого движения лицевых мышц дыхание спирало, в сердце тут же рвалось из груди.

Он казался ненастоящим, не моим. Снова возникла параллель с золушкой. И я уже чувствовала, что тиканье часов на нашей бомбе становится все громче.

Это пугало, хотелось время остановить, повернуть вспять, чтобы оно перестало нас гнать к неизбежному разрыву. И даже секс, такой невероятно тихий каждый вечер не делал меня к нему ближе.

Между нами стояла стена из моей лжи, его безразличия и поступка, который я только ухудшила. Когда еще два раза приходила в личный кабинет и удаляла все сообщения из папки «спам».

Когда пришло время уезжать, я долго сидела на подоконнике, смотря на сияющую в темноте Эйфелевую башню и не собиралась.

Просто не могла себя заставить встать и сложить вещи в чемодан.

При этом мне не терпелось добраться до Москвы и выяснить все, что происходило с Леной.

У нее очень долго брали анализы, долго обследовали, но все было настолько тайно, что даже Варвара ничего не смогла выяснить.

Я крутила новенький айфон в руках, который мне сам подарил Давид и чувствовала, как теряюсь на перепутье.

Мне срочно нужно в Москву, но и отсюда уезжать я не хотела. Не хотела терять аромат свежих круасанов, цветочные поля, запах настоящего арабского кофе, разговоры с Василисой, и конечно Давида.

Давид. Давид. Его сущность, давно вошла в меня ножом, несколько раз провернулась и застыла навсегда.

Я готова была ради него на все, на любой изврат, который он бы не попросил. Он делал мне больно ночью и лелеял днем, он чередовал кнут и пряник с изяществом палача, занесшего топор.

— Майя, — зашла в спальню Василиса и села рядом со мной.

Она все знала. Мне нужно было рассказать хоть кому-то. И я знала, что Васька не трепло.

— Ты не думаешь, что он не такое чудовище, как ты считаешь?

— Я никогда не считала его чудовищем, — с улыбкой шепчу я, и утыкаюсь лбом в стекло. — Может быть в самом начале. Но я знаю, что такое настоящее чудовище и Давид не он.

— Он бы все понял…

— Мне хочется в это верить, Васька, очень. Но я не могу рисковать. Понимаешь?

— Понимаю.

— Даже если он откажет, он не будет виноват. Только я буду причиной неудачи. Я должна довести все до конца…

— А если он не расстанется с тобой? Месяц подходит к концу, а он все так же одержим тобой. Глаз не спускает, мужчин не подпускает, злится если на другого смотришь, — говорит она и сама вздыхает. — Черт, как мне все это знакомо.

— Звонил? — сразу перевожу разговор, дабы не ссориться, потому что Васька твердо верует, что мне стоит сказать правду. А я твердо знаю, что через два дня и прием у мера Москвы, Давид едет в Японию. И там мне, как его любовнице нет места.

— Звонил, — поджимает она колени и укладывает на них подбородок. — И писал. Только я отвечать боюсь, голос его услышать. Он сволочь, а я скучаю… Сильно. Он мне пулю в сердце пустил, а я ищу ему оправдание. Дура я.

— Дуры мы…

Мы проговорили еще несколько минут, а потом услышали щелчок замка и переглянулись.

И все. Пора.

Мне прощаться со сказкой, а Василисе разбираться с прошлым.

В самолете Давид держал мою руку, и одновременно читал какие-то документы, я не лезла в них, но судя по всему информация ему не нравилась.

Глаза под очками, то и дело щурились, а на лбу выделялась складка.

— Неприятности? — поинтересовалась я и переплела наши пальцы.

— Временные трудности, — говорит он, снимает очки и быстро смотрит на Васю. Убедившись, что она спит, он поворачивается ко мне и шепчет. — Еще никогда Париж не казался мне таким красивым.

Как только мы добрались до квартиры, вошли внутрь и скинули сумки на диван в дверь постучали.

Это не было обычным стуком, скорее дверь хотели вырвать с петлями. Давид внимательно посмотрел на Василису, а та сразу как-то побледнела, скукожилась как чернослив и обняла себя руками.

— Я ему не звонила, — сразу начала оправдываться она, но судя по всему звонить визитеру и не требовалось.

— Мне выгнать его?

Она отвернулась, прикусила губу, прикрывая глаза и кивнула.

— Мне будет лучше без него, — прохрипела она, и я лишь положила руку ей на голову, погладила. Как то иначе поддержать я не могла. Мы — девушки слишком привыкли жить иллюзиями и так больно, когда они разбиваются. Вот и Вася перестала верить, что Черкашин принц.

Давид только мельком мазнул по мне взглядом, размял шею и пошел открывать. Боже, надеюсь они не будут драться? Я лишь заметила, как он рукой толкнул в грудь высокого темноволосого мужчину, который крикнул: «Где она?» и закрыл за собой двери.

— Так хочется подслушать разговор, но я боюсь, что не сдержусь и уйду с ним.

— Ты уверена, что сможешь без него? — прижимаю я к себе эту хрупкую — сильную девчонку.

— Я должна. — только и пожала Василиса и вздрогнула, подняв голову с моего плеча, когда за дверью раздался глухой звук удара. Потом еще один.

Она хотела сделать шаг к двери, но я остановила ее и покачала головой. Она поджала губы и кивнула, а потом схватила свою сумку и скрылась в комнате.

Давид вернулся пару минут спустя, с разбитой в кровь рукой и синяков на скуле. Я бросаюсь к аптечке, что стояла на холодильнике и к сразу к нему.

— Он оставит ее в покое? — тут же спрашиваю я, обрабатывая костяшки его пальцев, но в ответ получаю лишь молчание. Поднимаю взгляда и натыкаюсь на его. Внимательный, глубокий.

— Уже и забыл, что ты медсестрой работала, — тихо говорит он и вдруг отнимает руку. Потом отходит и берет телефон.

Когда он отошел в свой кабинет, я мигом оказалась рядом, и услышав слово «досье», замерла, не смея сделать вдох. На глаза попалась входная дверь, в которую мне тут же захотелось сбежать.

— Ничего не приходило, я поэтому и звоню! — рявкнул он в трубку. — В таком случает, я сам заеду с утра и заберу. Майя!

Он позвал громко и зло, наверное думая, что я в другой комнате. Я чуть ли не подпрыгнула и отбежала подальше в страхе, что меня здесь застанут.

— Собирайся, сегодня прием у Мэра. Мы не должны опаздывать, — громко, словно с громом в голосе, говорил он из-за двери.

— Хорошо! — только и сказала я, часто дыша и не представляя, что теперь делать.

Давид конечно все узнает, моя уловка не могла удерживать плотину правды так долго. Я как вор, крала его внимание все время во Франции, отвлекала своим телом, лаской, одновременно наслаждаясь этим и стыдясь. Теперь же плотина прорвется и заставит меня захлебнуться в последствия.

Лучше всего, уйти прямо сейчас. Выбежать за дверь и скрыться. Вот только где? Он все равно придет искать меня, захочет разобраться. Захочет наказать. И ведь не страшен он, когда боль выверенная, ласка после обжигающая.

А если у него сорвет башню? А если я не смогу спасти сестру?

— Я же сказал одеваться! Майя! Чего ты туда уставилась? — спросил он меня строго и грубо, пока я так и стояла, глядя на выход, гадая, как жить дальше.

— Задумалась просто, — обернулась я с натужной улыбкой и сразу увидела, как его взгляд стал мягче, а руки сжатые в кулаки расслабились. Я невольно залюбовалась тем, как закатное солнце высвечивает его темные волосы, делая их почти рыжими, а глаза сразу становятся ярче. — Какое платье мне надеть?

— Я бы предпочел видеть тебя без всего, — тут же отвечает Давид и взглянув на закрытую дверь спальни Васи, шагает ко мне.

Поджимаю губы, скрывая улыбку, и сразу дышу чаще от его близости. Скоро, совсем скоро это будет лишь воспоминаниями.

— Мне кажется гости Мера буду против, — облизнув в раз пересохшие губы, говорю я и прикрываю глаза от сладкого натяжения в груди, когда он сам размазывает влагу пальцами.

— Я бы с удовольствием остался, и взял тебя при этом свете солнца, когда кожа твоего тела, словно мерцает изнутри, — негромко, но четко произносит он и рукой гладит щеки, спускается на шею и ниже. Ласкает холмики в декольте. — Я бы прижал твою грудь к окну, голыми сосками, чтобы холод стекла контрастировал с жаром плетки.

— О, Давид, — шумно выдыхаю, в красках представляя эту картину. — Поцелуй меня. Просто поцелуй.

Словно любишь, словно простишь. Целуй меня, словно я не шлюха, а любовь всей твоей жизни.

И нет, конечно я не произношу ничего этого вслух, но Давид все-равно, как будто понимает. Как будто принимает, как будто любит!

Целует, языком вылизывает нёбо и жадно впивается в губы, пока его руки как тиски прижимают меня к себе, вдавливают в твердое тело, в желание, что жжет даже через слои одежды.

— Сегодня снимем номер и трахнемся, как следует. — произносит он мне в шею, обжигая дыханием. — Сегодня я хочу слышать, как ты кричишь. Визжишь сначала от боли, а потом от оргазма. Ты будешь кончать рыдая, снова и снова. Для меня.

— Почему сегодня? — шепчу я вопрос и с ужасом подозреваю ответ.

Он сначала напрягается и молчит, а потом вместо ответа говорит.

— Ты вроде бы в моих руках, ты хочешь быть со мной, но каждый раз я чувствую барьер. И твои тайны это барьер. Скажи мне все сейчас, ведь ты понимаешь, что я все узнаю.

— Понимаю, — отвечаю, и я делаю шаг назад, не отрывая взгляда. — Но правда не разрушит барьер, Давид. Она его укрепит и выстроит вокруг тебя стену, через которую я уже не пробьюсь никогда. Почему сегодня?

— Завтра я еду в Японию.

Он сказал нехотя, но я ахнула и прижала руки ко рту. Так скоро! Он все заканчивает… Значит ли это…

— И не можешь взять меня с собой.

— Не могу, — проводит рукой по волосам. — Но я вернусь. Вопрос в том, будешь ли ты ждать меня?

— А ты хочешь, чтобы ждала? — наклоняю голову, ожидая его слова. Как будто может быть иначе, как будто мне нужен кто-то кроме него.

— Да, Майя. Я хочу, чтобы ты ждала. Я уже купил на твое имя квартиру. Она будет в полном твоем распоряжении и я… — он хмурит брови и говорит уже требовательно, не рассчитывая даже на отрицательный ответ: — Рассчитываю, увидеть тебя там, когда вернусь, готовой к новой серии сессий.

— Если не забудешь меня, как других.

Он сощурился, набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но зазвонил телефон и взглянув на экран, он чертыхнулся и взглядом указал мне на спальню.

Я сглотнула ком слез. Ну и что ты плачешь? Надо радоваться, все ведь получилось. Теперь у меня будет возможность спасти сестру, дать ей новую жизнь, новое сердце! Все ведь хорошо! Хорошо?!

Вопрос в том, где взять новое сердце для себя. Потому что ощущение, что мое выдирают с корнем.

Уже в машине, в изящном бежевом платье на бретельках, рядом с любимым, я смотрела в окно и старалась улыбаться. Стараясь убедить себя — что все, что не делается, все к лучшему.

Перед самым уходом, позвонила Варваре, но она не взяла трубку, а медсестра Катя сообщила, что ее вызвали в приемное отделение. И я опять ничего не знаю о Лене, уже неделю мне просто не могут ответить внятно. Это пугает.

Давид молчал всю дорогу и только сжимал мою руку пальцами, словно я могу раствориться. Но сама я не растаю, только он может разорваться в клочья мою душу, уничтожить и забыть.

Уже в празднично украшенном зале, Давид просто положил мою руку к себе на рукав и начал приветствовать окружающих. Но если во Франции, он был добродушен, то сейчас напоминал волка, зашедшего на пир к змеям.

Оставив меня одну, он разговоривал с важными гостями среди которых я обнаружила Владимира его партнера. Он одетый в точно такой же черный костюм, как и сам Давид, отсалютовал мне бокалом и продолжил общаться с какой-то матроной. А еще был Андронов, который хищно улыбнулся осмотрел мой наряд.

Мне здесь душно, неприятно от скользящих по телу взглядов, от шепотков. Они может ко мне никак не относятся, но душат и напрягают. Я привлекла внимание Давида, и указала на ванную комнату, в которую, при первой возможности ушмыгнула.

Там у зеркала я долго пытаюсь прийти в себя, понимая, что за страстью, совсем забыла о главной цели, забыла о сестре.

Нельзя влюбляться в клиента, говорила Таня.

Это всего лишь месяц жизни, уже через пол года Давид и не вспомнит обо мне, а я постараюсь забыть его.

Внезапно звук смываемый воды испугал меня и я обернулась.

Из кабинки выходила дорого одетая Мария Сладенькая. Я даже ахнула от неожиданности. Узнать ее было не невозможно, но то, что при внимательном осмотре она узнала меня, было действительно шоком.

Она помыла руки и когда я уже хотела выйти, задержала, осмотрев мой наряд. Как-то презрительно и грубо, как будто я одета в лохмотья и вообще здесь лишняя.

— Вы ведь Солодова? Солодова Майя, сестра Лены?

___________________________________________________________________________________

История про Аню и Рому Сладеньких тоже опубликована на моей странице под название "Его птичка" Обратите пристальное внимание)

— Да, это я, — шумно выдохнула я и резко дернулась, когда услышала свист воздуха, а щеку обожгло ударом. Не сильным, но болезненным.

— Значит, пока твоя сестра тебя зовет тебя каждый день! Пока твоя сестра находится между жизнью и смертью, ты разгуливаешь в платье за пару тысяч баксов?! — крикнула Анна собиралась выйти, но я тут же вцепилась ей в руках не менее дорого очень воздушного синего платья, чувствуя как меня накрывает паника.

— Я звонила, я каждый день звонила в ее отделение, но заведующего нет, а ничего вразумительного сестры мне сказать не могут!

— Надо было приехать, а не шляться где попало!

— Но это ради нее, я хотела собрать денег, я хотела ее спасти, — вскричала я, смотря в глаза этой взрослой красивой женщины. Убеждая ее в своей невинности, я убеждала себя. Потому что за тем огнем страсти в которым я сгорала вместе с Давидом, я просто потерялась и забыла о самом важном.

Не знаю почему, но Анна сразу мне поверила. Сразу прижала к себе и повела на кушетку за дверью.

— Прости, милая, я не думала… Просто мы звонили тебе.

— Меня не было в стране, Он. — я сглотнула. — У него была командировка, и я поехала вместе с ним. У меня почти получилось, он даст…

Мне закрыли рот рукой. Анна покачала головой и достала телефон. Там на экране я увидела. Лену, она сидела с огромным медведем в руках, но не улыбалась.

— Она очнулась? — не верю я и поднимаю взгляд.

— После операции прошла уже неделя, она быстро идет на поправку, но ее психологическое состояние дает о себе знать. Тебе больше не нужно этим заниматься.

— Я поеду к ней! — тут же вскочила я и чуть не выронила дорогой телефон. Анна со смехом его поймала и убрала в черный, в цвет туфель, клатч, а потом продиктовала свой номер.

— Сейчас не стоит ехать. Она спит. А вот завтра, скажи, откуда тебя забрать и я приеду.

Я кивнула, обняла ее, чувствуя как тепло невероятного счастья растекается по внутренностям. Меня не волновало как, кто, что.

Боже, да пофигу.

Главное Лена жива и сможет жить дальше! Сможет танцевать и выйти замуж. С улыбкой, похожей на стоватную лампочку, я вышла из вестибюля в зал, чтобы все рассказать Давиду. Надо. Пора. Теперь можно. Даже если он меня пошлет, я попрошу последнюю ночь и уйду. Теперь у меня есть ради чего жить, а воспоминания о минутах с Давидом будут греть меня одинокими вечерами.

Стоило мне окунуться в гомон праздничного зала, в котором вот теперь я не чувствовала себя лишней, меня схватил за локоть тот самый Андронов. Он отразил мою улыбку.

— Что же вас так порадовало, что вы на людей налетаете? — спросил он, а я только поджала губы, потому что я точно никого не толкала, и еще точнее, он подошел с боку.

— Ничего, просто мне надо вернуться к Давиду.

— Ах да, — он чуть сжимает мой локоть, пока я осматриваю зал в поисках Давида. Даже странно, обычно стоило ко мне подойти мужчине, он появлялся словно из ниоткуда. — Так вам нравится находиться в услужении?

Не самая подходящая тема для светской беседы. Тем более, судя по взгляду, он очень хочет, чтобы у поменяла место службы.

— Все прекрасно, спасибо.

— Помните дорогая, что как только он от вас избавится, я с распростертыми объятьями приму вас под свое крыло.

Крыло-то поди с шипами.

— Благодарю, но я не планирую менять хозяина. Никогда.

— Андронов! — послышался голос за моей низкий спиной и обернувшись я с облегчением увидела Романа Алексеевича. — У тебя кажется, скучает супруга.

— Хм, — он отпускает меня и смотрит в сторону темноволосой женщины, которая мило общается с одним из расфуфыренных гостей. — Если только по тебе.

Суть разговора мне не понятна. Судя по всему какие то прошлые дела, меня больше интересует где же…

— Давид ждет тебя в гардеробной, — услышала я снова голос врача над ухом и хотела радостно улыбнуться, но после следующих слов ощутила, как дыхание перехватывает. — И думаю, ему нужны вразумительные объяснения, почему ты не сообщила о больной сестре.

Я кивнула, и медленно, не замечая красочной толпы вокруг побрела в сторону выхода. Сердце сжалось, а над головой спустился туман вины и последствий моей лжи. Что он скажет?

Как вообще вышло, что в многомиллионном городе мы наткнулись на врача моей больницы.

Я остановилась перед выходом из зала и трусливо выглянула в проем. Он стоял у большого дорого зеркала и поплавлял воротник пиджака.

— Иди сюда, — сказал, почти не глядя на меня и взял у водителя мое легкое пальто. Я прикусила губу, сделала глубокий вдох и выпрямив спину пошла к своему палачу. Только от него теперь зависит моя судьба, только он может сделать меня счастливой или вдребезги разбить мое сердце.

Он без слов предложил мне пальто, и я всунула руки в рукава. Меня подтолкнули на выход, и я как марионетка просто переставляла ноги.

В машине стояла гробовая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь глухим звуком мотора и свистом шин.

— Иногда, когда хочешь сделать благое дело, совершаешь непоправимое зло.

— Давид.

— Замолчи, — прервал он меня, и продолжал смотреть в окно. — Я похож на чудовище? Мучил тебя, держал насильно?

— Давид, понимаешь…

— Так почему меня отчитывают, как молокоса, что я не дал одной лживой суке не навестить сестру!

Он не кричал. Но каждое не громкое слово, как звон колокола звенел в мозгах.

— Дай мне объяснить.

Мы остановились и выглянув в окно я увидела огромный возвышающийся над городом отель.

— Сначала ты убедишь меня, что я должен тебя слушать, — проговорил он обманчиво мягко и скользнув взглядом по моим не прикрытым коленям, вышел из машины.

Мне тут же открыли, и Давид протянул мне руку, затем ее крепко сжал и повел меня через крутящиеся двери и взгляды охранников как нашкодившего ребенка внутрь. Стоило ему подойти к ресепшну, как ему сразу выдали ключ карту и пожелали спокойного отдыха.

«Она даже не заметила», — подумал он со злостью, вспоминая вечернее платье в котором блистала его девочка и хлыща рядом. Она даже взяла бокал с его подноса, но не взглянула на какой-то там обслуживающий персонал.

Зазналась сука! Забыла где ее истинное место! Его колбасило, накрывало куполом безумия, он жаждал мести.

Весь месяц он тусил дома у Тани, бухал, трахал ее раздолбанный зад и представлял, как будет срывать целочку Майи.

Вот только она не была целочкой, эта тварь не дождалась его, отдавшись какому-то богатею.

Даже стало интересно, что он подумал, когда увидел видео, которое Леша ему прислал. Почему сразу не послал Майю в далекое пешее, почему продолжает водить ее в платье, а не одевает ошейник?

Такие, как она и должны носить ошейники. Она сама об этом мечтала, писала, дрочила. И Леша подарил ей мечту, а она его засадила в тюрьму. Сука.

А еще о любви говорила, о преданности. Вот она, вся ее преданность, главное, чтобы член был упакован получше.

Леша, придя после работы на приеме, не нашел дома Тани, зато знал, что в сотый раз набрав номер телефона квартиры этого хлыща, он наконец услышит голос Майи.

Голос своей девочки.

— Добрый день. Это вас из больницы беспокоят. Пригласите к телефону Майю Солодову.

— Как ее фамилия, — задает вопрос Давид, когда после всего рассказа, раздев его полностью я стягиваю последний предмет одежды.

— Ты же не собираешься с ней что-то делать? — испуганно говорю я, но внезапно он отстраняется и идет к окну.

Его волосы тут же подсвечиваются синими лампами возле балкона, а в стекле отражается напряженное выражение лица.

А меня все-таки отпустило, легче стало и на лице возникла улыбка. Как на исповеди. Я рассказала про смерть матери, про болезнь сестры, про работу в больнице и про приход Тани, про то, в каком именно свете она выставила ролевые игры.

Я объяснила, почему так шугалась по началу.

— Мне нужно знать, откуда у нее информация, потому что это прямое нарушение соглашения о конфиденциальности со всеми бывшими девушками и клубом в том числе. Есть репутация.

— Я понимаю.

— Не думаю, Майя. Фамилия.

— Воронова, — тихо пробормотала я, и Давид тут же подошел к телефону и сделал два звонка. Один тому самому Макару, другой в агентство, чтобы собрать информацию.

Когда разговор был закончен, он в пару шагов преодолел разделявшее нас расстояние и подтянул меня к себе.

Его руки теперь касались спины, разнося по телу волны расслабленности и напряжения. Я не знала, что будет дальше. Но сейчас, здесь, он был рядом. Ничего другого мне и не надо.

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза и победоносно хмыкнул.

— Что?

— Я так и знал, что ты не шлюха.

Мои глаза широко раскрылись и я не смогла сдержать смеха, насколько по мальчишески это было сказано. Словно он только, что отвоевал свою лошадку у другого. Другого. Только о Леше я ничего не сказала.

Тем более, что когда шла речь о почте, видео в разговоре не фигурировало. Мысль, кто мог прислать ему эту мерзость вспыхнула вспышкой в мозгу и тут же растворилась в пламени страсти, когда он прошелся языком от ключицы до уха и обратно. Он не видел ничего, вот и хорошо. Не нужно ему знать обо мне этой грязи.

Его пальцы уже стягивали с меня пальто, потянулись к лямкам и застыли.

— Значит пилон? Серьезно?

— Это. — замялась я. — Было давно.

Он осмотрел меня с ног до головы, забрался руками на волосы и распустил, покрывая плечи темным каскадом.

А потом просто отошел, сел в то же кресло и взял пульт. Нажатие пары кнопок и из невидимых динамиков полилась приятная тягучая мелодия саксофона, со смесью струнного аккомпанемента.

И я понимаю, он дает мне выбор.

Больше нет хозяина и рабыни, есть мужчина и женщина, между которыми нет преград в виде обмана и стыда. Есть только растекающееся патокой желание, желание принадлежать своему мужчине.

Который понял. Который принял, который сделает меня счастливой.

И именно эти мысли я вкладываю в движения своего тела, медленно стягивая с себя одну лямку, другую, обнажая грудь тонкие кружевные трусики.

— Сними все, — хрипло просит он.

Начинаю танцевать, изгибаюсь, поднимаю руки и наслаждаюсь тем, как она ласкает взглядом, буквально облизывает на расстоянии.

Смотрю прямо в глаза и весь остальной мир меркнет, потому что от его жадного взгляда дрожат колени, а от вида его мускулистого тела хочется выть мартовской кошкой.

Соскучилась. Соскучилась по собственным громким стонам, по грубой власти над собой.

Потому что он сдерживался, потому что он имеет представления о приличиях. Он, несмотря на такие наклонности, даже где-то слишком правильный. Всегда пропустит вперед, много денег тратит на благотворительность, никогда не повышает голос, педант до кончиков пальцев.

И даже с Василисой. Он пошел на уступки.

На глаза попадается ремень, и я медленно наклоняюсь к полу, слышу, как шумно втягивает воздух Давид.

— Не вставай, — говорит он и подходит сзади, обволакивает своей энергетикой, и отбирает ремень. — Что тебе сегодня нужно делать?

— Кричать, — отвечаю я, пока он гладит ладонью обнаженную кожу ягодиц, проводит рукой между булочками, кончиками пальцев раздвигает розовые складки.

Ремнем он стягивает мои бедра вместе, тянет концы на себя и я вскрикиваю, потому что чувствую между складок его язык.

Он как змея забирается внутрь.

Ремень натягивается, а в следующее мгновение Давид начинает просто жалить языком мое лоно. Нескончаемая влажность приводит меня к сумасшествию, я выдыхаю рваные стоны, кричу от того, как он чередует касания клитора и проникновение в лоно.

Так чувственно, так страстно. Он во мне, его дыхание обжигает. Его страсть делаем меня порочной? Нет. Теперь наоборот, я чувствую, насколько все правильно.

И ремень врезающийся в кожу и язык остервенело в меня входящий. Долго. Так долго, пока ремень вдруг не отпускает мои ноги, а его широкая сторона не шлепает меня по ягодице.

Удар — и я кричу.

Удар — и лоно буквально заливает смазкой, что вместе со слюной стекает по ногам.

Удар — и тело прошибает током, что проходит от лона, в сердце и сразу в мозг.

И только его язык облизывает, выпивает мой сок, как его тут же замещает круглая головка члена.

Давид вторгается сразу, на всю длину и лоно его гостеприимно принимает, потому что знает кто его хозяин и даже палец толкнувшийся выше, не вызывает дискомфорта, наоборот, тело настолько ватное, настолько податливое опытным рукам, что желания сопротивляться нет, я просто принимаю его власть надо мной, во всех аспектах, и я сотрясаюсь на каждый толчок. Сильный. Резкий. Глубокий.

— Какая же ты тугая, — стонет он и нажимает на кнопку клитора. — Сожми еще, сожми член сильнее.

И стоило мне поработать мышцами влагалища, как член внутри разбух сильнее, заработал активнее, что вскоре привело к ошеломительному взрыву внутри лона. Чувства, переполнявшие меня хочется излить наружу и я выстанываю «Люблю тебя, Давид». Упала бы, если бы не сильные руки, что тут же понесли меня на кровать.

— Помыться.

— Нет, — тут же говорит он и накрывает мое тело своим, целует в губы. — Хочу, чтобы ты ощутила мое семя, чтобы оно теперь как можно чаще было в тебе.

В душе расцвел цветок счастья, лепестки которого задевали нервные окончания и заставляли смеяться без причины. Однажды именно такую пытку устроил мне Давид, связал и нескончаемо щекотал, пока я не стала задыхаться и умолять взять меня. А он не смеялся, просто смотрел, и держал в своих объятиях.

— Может быть мне зайцем на борт проскочить… — предложила я перед сном, поглаживая шелковую поросль на груди, задевая плоские, напряженные соски.

Я не хотела его отпускать, мне было страшно. Тем более, что Василиса сообщила о странном звонке из больницы. Еще страннее уже два звонка на мой мобильный, в которых не было ничего кроме молчания и пугающе знакомого тяжелого дыхания.

Надо сказать Давиду, но я не хочу портить вечер перед разлукой выяснениями информации. Сама у себя красть минуты счастья? Что может быть глупее. Лучше я ущипну его за волос, а он меня накажет, подтянет голову к краю и трахнет в горло, спуская в меня третью за вечер порцию спермы.

— Это же не самолет «Пемза-москва», это Япония, там все по визам и паспортам. Я уже все заказал, если успеем сделать, прилетишь ко мне раньше, — объяснял Давид, пальцами поглаживая мой затылок, массируя его, вводя меня в новое искушение.

Раньше секс не имел столько значения, вернее он вообще перестал для меня существовать, а теперь день без желанного тела приносит мне массу мучений. А таких дней будет тридцать.

Уже засыпая, я думала, что Давид так и не признался мне в любви, но это было не важно, важно его отношение, то как он меня понимает, как предугадывает порочные желания, то, что он спас мою сестру, даже не подозревая кому он отправлял деньги.

Даже если он никогда не признается мне в любви, я не расстроюсь, моих чувств и эмоций хватит на двоих, а со временем и на троих.

— Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи, Мышка.

— Давид, — шепчу растерянно, оглядываясь. Как я здесь оказалась? — Я не понимаю…

— Молчать! — шипит он не своим голосом, и я падаю на диван в его современной квартире. Стойте, мы же были в отеле… — Ты должна знать свое место! Где твое место?!

Суров и безжалостен. Если бы еще знать, что именно его так разозлило. Он угрожающе нависает сверху, держа меня в плену глаз, рук, что по обе стороны головы, а главное ауры силы и власти. Той ауры, которую при одном взгляде на его, словно высеченное из камня лицо, видно невооруженным взглядом. Но он никогда не грубил, не повышал голоса на меня.

Этого не требуется, ведь я уже в его власти. Добровольной, сладкой власти.

Он всматривается в мои глаза, пока я вжимаюсь в спинку дивана, словно что-то выискивая. Давит. Требует беспрекословного подчинения. Он не прикасается, но от его взгляда, шею как будто охватывает ошейник, и я знаю, что он скоро там и окажется.

— На коленях, мое место у вас в ногах, — говорю тихо, и покорно и он тут же поднимается и отходит на шаг, осматривая мое дрожащее тело, скользя взглядом под прикрытой платьем груди, задерживаясь на постыдно торчащих сосках.

Страх и возбуждение, ровно как боль с удовольствием идут рядом с этим человеком рука об руку, впитавшись в меня как яд, разъедающий прежнюю Майю, создавая из пепла новую, смелую.

Что происходит? Почему он так себя ведет?

— Правильно. И ты этого хочешь или может быть тебе больше понравится флиртовать с Андроновым, может быть ты даже хочешь сменить хозяина? — выбор, которого нет, звучит в его угрожающем голосе.

— Нет, — сглотнув, отвечаю и медленно, словно нехотя стекаю ручейком с дивана. К нему в ноги. На колени. Трепещу, хочу его. Смотрю не в глаза, а куда-то на двигающийся ходуном кадык, на мощный разворот плеч, с которых он стягивает пиджак от Армани и ниже, где все еще застегнутым был ремень.

Но это ненадолго.

Очень скоро упругая кожа будет хлестко ласкать мое тело, срывая хриплые постыдные крики наслаждения и погружая меня в мир порока и похоти.

И я хочу доказать, что нет причины быть грубым, ведь я сама готова к подчинению, но он словно не понимает, не слышит меня.

Смотрит зло, неприязненно.

— Расстегни ширинку, рабыня — требует он, и я подчиняюсь. Достаю ремень, покорно вкладываю ему в руку, и освобождаю из плена каменную, шелковую плоть.

Хочу облизать, хочу дать понять, как сильно люблю, но Давид резким движением толкает меня к своему паху. Большим и указательным пальцем давит на щеки и сразу толкает член глубоко в горло.

Ну ладно, я стерплю и это, стерплю насилие рта, стерплю крепкий захват косы.

Вот только острая боль от ремня по спине была настолько неожиданной и сильной, что я дернулась, и хотела выпустить член, спросить, почему он меня не подготовил. Почему не рассказал, в чем будет заключаться сессия.

Но Давид, продолжает держать мою голову, пихает член глубже и снова хлестко бьет по спине ремнем.

Кричу, но член во рту мешает.

Дергаюсь, но рука требует подчинения. Заявляет власть.

— Знай свое место, сука! Блядская тварина!

Это неправильно, так быть не должно! Все наши игры были на добровольной основе, а сейчас он просто насилует меня, избивает ремнем, оставляя обжигающие следы на нежной коже.

— Нравится, нравится когда тебя стегают ремнем, как животное?! — вопит он и я ощущаю тошноту и страх.

Что-то не так…

Я смотрю наверх, чувствуя, как задыхаюсь от члена, как горит спина и попа, как слюна обильно стекает по подбородку и вижу…. Боже, нет! Кричу от ужаса.

Это не Давид, нет!

Это Леша и теперь в его руках полыхающий огнем хлыст, он снова замахивается и обжигает меня новым ударом. Агония проникает в тело, заставляет кричать, захлебываться слезами и острой невыносимой болью, а попу внезапно толкается что-то острое, огромное, разрывает меня надвое! Кричу снова и снова! Умоляю прекратить адские муки.

Не надо, Леша! Не надо, Леша!

Я умру от боли, я просто снова умру от боли! Мне больно! Больно! Помогите! Давид, спаси меня!

— Майя! Майя! — орет мне в лицо знакомый голос, и я распахиваю глаза, сотрясаясь всем телом, чувствуя как по лицу стекает пот.

Мои плечи в тесном плену рук Давида, а зубы щелкают от того, как сильно он меня трясет.

— Боже! Ты меня с ума сведешь.

— Сон, просто сон, — шепчу я хрипло и улыбаюсь. Тяну Давида на себя и вжимаюсь в его тело. Хочу окунуться в его надежность, силу, власть, просто хочу стать с ним единым целым. Чувствую, как его самого трясет и прошу:

— Воды.

Он тут же слетает с кровати и приносит мне стакан и вкладывает в дрожащие пальцы. Просто сон. Я так и знала. Выпиваю прохладную жидкость залпом, а Давид сам стирает капли с моих губ, целует и тут же смотрит внимательно и напряженно смотрит в глаза.

— Кто такой, Леша, твою мать?!

Хочу отвернуться, отвести взгляд и ничего не говорить, но Давида это не устраивает. Он берет меня за подбородок большим и указательным пальцем и заставляет держать голову прямо, смотреть в глаза.

— Майя, не юли… Не будешь говорить, заставлю.

Трепет прошел по всему телу и я облизнула губы, только от одной мысли как он будет меня заставлять. Но делать нечего, придется сказать, потому что вот сейчас и решится, действительно ли я ему нужна… Такая. Или он придумал себе образ и думает, что я смогу ему соответствовать.

— Я не все тебе про себя рассказала… — говорю, прикусывая губу, наслаждаясь тем как смотрит на мое лицо, следит за каждым движением. Хоть бы он не бросил меня. Хоть бы понял все правильно.

— Я уже догадался, — говорит он строго. Смотрит внимательно, но я не могу вот так. Лучше встану и буду смотреть как солнце золотит ровные края неба.

— Майя…

— В свое время я писала рассказы, они были. Ну знаешь, неприличные… — говорила я и когда он промолчал, продолжила. — Они попали в руки Леше. Мы тогда встречались и он часто настаивал на более близких отношениях.

— Почему ты отказывала, — резонный вопрос, только ответа у меня на него нет.

— Не знаю. Он мне нравился, даже больше, я была в него влюблена с самого детства, наверное, как и весь наш город. Он был со всех сторон положительный герой. Таким он всем казался. Просто, когда он ко мне прикасался, весь образ рассыпался и мне становилось противно.

Я замолчала, вспоминая, как порой восхищалась его добротой и умом.

— Дальше, — напомнил Давид и я услышала как скрипнула кровать и вот мои плечи держат его руки. Надежные, большие и сильные, не дающие окунуться во мрак прошлого.

— Он все неправильно понял, не знаю, каким местом их читал…

— Что за рассказы?

— Неприличные.

— Насколько… — задает он вопрос и поворачивает меня к себе, рук не убирает, наоборот, сжимает плечи крепче.

— Там много из того, что мы уже проделывали, — признаюсь я острожной улыбкой, словно общаюсь с хищником, именно такими сейчас выглядят его глаза. В них появляется голод, который я видела тогда в больнице. Предвкушение неизвестного. — И много из того, что еще не успели.

Он вдруг рычит, толкает меня к стеклу и поднимает, так чтобы я ногами обвила его бедра, а мне ничего не остается как только схватить его за плечи.

— Я хочу их увидеть. Все.

Счастливо смеюсь, потому что точно знаю, что все, что там написано он поймет правильно и если захочет проделать, то доставит много наслаждения нам обоим.

— Как ты осталась девственницей? — спрашивает он о том, о чем, я раньше не отвечала. Ну что ж, пришло время.

— Он. — прикрываю глаза и сглатываю. — Использовал другие отверстия.

Если Давид и хотел меня поцеловать, то желание схлынуло.

— Насильно?

— Да.

— Где он, — задает Давил вопрос как удар хлыста, почти шипит сквозь зубы сильно напоминания того Давида из сна. И меня радует, что гнев направлен не на меня. Он резко спускает меня на пол и идет к телефону.

— Давид, время пять утра. И он в тюрьме.

— Он сел?

— Конечно! Не думаешь же ты, что я стала бы это скрывать и дала бы преступнику разгуливать на свободе.

— Лучше бы все еще сидел там, — проскрежетал сквозь зубы Давид, сильно сжимая в руке телефон и смотря куда-то в одну точку. Я быстро подхожу, раздвигаю пальцы. Телефон-то мой, а вдруг сломает. — Целее будет. Где он сидит?

— Ну откуда же мне знать, — улыбаюсь и целую каждый напряженный палец, обнимаю ими свою щеку, наклоняя голову. — Давид, это в прошлом.

— Тебе снятся кошмары.

— Раньше снились, да. Потом появился ты и затмил все плохие воспоминания.

— Майя, сегодня ты кричала так, словно на тебе выжигают клеймо, — напомнил он и коснулся моего лба своим, заглянул в глаза. — Раньше такого не было.

Не было, он прав, но что ему сказать. Про странные, пугающие звонки и дыхание? Но и скрывать смысла больше нет, спать сегодня мы явно не ляжем.

— Было два странных звонка, молчали в трубку, наверное, подсознание сработало… — не успела я договорить, как он снова отбирает мой телефон и идет к ноутбуку, открывает его и начинает щелкать по кнопкам.

— Этот номер? — показывает он мне экран и я киваю. — Почему не сказала. Или тебя пока снова не изнасилуют ты так и будешь молчать как рыба?!

Было обидно случать как тебя отчитывают, но справедливо… Я села на колени у него в ногах и прижалась щекой, тут же чувствуя на себе его тяжелую ладонь.

Было так хорошо ощущать его силу, его энергетику рядом с собой, вокруг себя.

— Извини. Я не хотела портить последний вечер, — проговорила я и медленно подняла голову. На его лице отражались голубоватые блики экрана, но смотрел он на меня. Казалось, что без эмоций, но я знала, что он переживает, думает о том, что со мной было. — Могу понести заслуженное наказание, мой Господин.

— Боюсь, не сработает, — поднимает он уголок рта и касается пальцами губ, очертчивает их. — Оно тебе слишком понравится.

Давид поднимает меня с колен, садит на свои.

— Что ты делаешь? — смотрю на мигающие цифры на экране.

— Хочу выяснить, откуда был звонок.

— А так можно? — удивилась я.

— Да, если симка осталась в аппарате, но не в этом случае, — напряженно произносит он, убирает меня с колен и устало проводит рукой по лицу.

— Да, наверное, кто-то пошутил, — отмахиваюсь я, но его уже не проймешь.

— Как давно он сидит.

— Восемь лет вроде…

— Ладно, запиши всю информацию, — пододвигает он мне блокнот и дает ручку. — Фамилия, возраст, приметы.

— Надеюсь это не отменит твою поездку.

— Я бы хотел, Мышка, — говорит он и гладит мою шею пока я все записываю. — Но этот долбаный контракт готовился несколько лет, и сотни людей просто останутся без рабочих мест.

Моя. Моя. Моя.

Моя Майя. Моя Мышка. Моя женщина. Сладкая. Манящая. Настоящая. Как же приятно это осознавать. Особенно приятно знать, что загоняя член в самую глотку, воя волком от острого наслаждения, я не причиняю вреда. Она сама, сама всего этого хочет.

Она идеальная для меня. Та, которую пусть неосознанно, но я искал. Как же легко ее сломать. Такую развратную, невинную, маленькую, просто чуть не там надавить и она закроется.

Как и сделала Майя, на долгих восемь лет закрыла в себе развратную шлюшку, став до одурения правильной, и почти неживой.

Но я нашел, разглядел, а теперь, глубоко насаживая ее сладкий ротик на кол, пожинаю плоды правильных решений.

Не отпущу. Никуда. Никогда. Окольцую, сделаю беременной, чтобы это сокровище досталось только мне, чтобы только на меня смотрела покрасневшими от слез глазами, чтобы только я слышал чавкающие звуки изо ее рта, чтобы только моей спермой она захлебывалась.

Моя. Моя Майя. Как же, сука приятно смотреть, как моя сперма стекает с ее губ, как она откашливается и облизывает припухшие от трения губы.

Целую, чувствую свой вкус, но нет ни грамма неприятия, потому что теперь с ней все будет пополам. Любое удовольствие, любая боль.

Бью ладонью по груди. Одной другой. Задеваю соски, довожу до покраснения, наблюдая как они дрожат. Слышу стон.

— Не сдерживайся, — рычу, спускаюсь вниз и широко раздвигаю ноги, наблюдаю, как подрагивает ее плоть. «Теперь мы равны», — думаю и говорю вслух. — Теперь мы равны.

Спускаю тягучую слюну со своей же спермой в ее влажную щель, растираю клитор, с восторгом наблюдая, как заметалась по кровати моя Мышка, ложусь на спину и поднимаю ее на себя.

— Давид, это…

— Хочу тебя так, хочу пить твой сок, пока ты будешь кончать, — говорю, отрезаю любые сомнения и держа за крепкую задницу, сажаю Майю себе на лицо.

— О, боже, — стыдливо краснеет она, но тем не менее хватает себя за соски. Умницы, девочка. Ласкай себя.

— Крути бедрами, моя шлюшка, крути, — шепчу в узкое отверстие, чувствуя как оттуда, словно от печки пышет жаром, почти обжигаю язык, чувствуя как смазка стекает, насколько она сладкая и тягучая.

Моя. Вся Майя моя.

Она сама все делает, крутит бедрами по моему языку, который нацелен четко в клитор, который готов отблагодарить за минет.

Рукой нащупываю дырочку чуть выше, нажимаю, чувствую, что Майя дергается, но сильнее сжимаю мягкую плоть другой рукой.

— Не надо, — выстанывает она, но продолжает крутить бедрами, сжимать грудь.

Повторяю маневр. Майя должна понять, что и от анального секса можно получить удовольствие. Причем это работает в обе стороны, хоть многие мужики и боятся себе в этом признаться.

Там находится мощная эрогенная зона и Майя должна была знать это. Продолжаю толкать палец внутрь, чувствую, как она сжимается.

— Расслабься, я не сделаю тебе плохо… — больно может быть, но не плохо.

И она подчиняется, отпускает себя и я начинаю растрахивать узкое отверстие в такт языку, который продолжал жалить клитор. Сильнее, яростнее, резче.

И получается. Майя кричит, анальное отверстие сжимается и я с мычанием представляю, как сжимался бы там мой член.

Плоть над языком начинает подрагивать, тело Майи сотрясаться, а мое лицо заливает горячая, сладкая субстанция.

— Боже, боже, — выдыхает Майя и падает назад, тяжело дыша, смотрит как я стираю рукой влагу нависаю над ее лицом, языком ласкаю губы. — Не думала, что такое возможно. Я писала про сквирт.

— Стой. Не надо… Твои рассказы мы потом обязательно воплотим, — смеюсь над ее испуганным лицом. — А сейчас нужно в душ и собираться.

— Можно я завяжу твой галстук?

— Тебе милая, теперь можно все.

Уже стоя возле машины, загруженной чемоданом и принимая крепкие манящие объятия, я слушал приятный шепот на ухо.

Вернее шепот был приятный, а вот содержание раздражало.

— Тебе не кажется, что три охранника это очень много, мне как-то неудобно.

Я взглянул на трех амбалов, которые ростом были даже выше меня, и покачал головой.

— Ты мне нужна целая и невредимая, мне должны скоро дать ответ по поводу твоего.

— Не моего, — дуется Мышка, и я глажу ее по спине, никого не стесняясь.

— Верно, тебе твой только я, помни об этом и выбери платье… Марина принесет каталоги.

— А можно кто-нибудь другой…

— Пока нет, она мой референт, — отрезаю и мягче говорю. — Она тебя не побеспокоит. Развлекайтесь с Васей. Ей тоже нужна поддержка.

— Еще бы. — говорит она и прикусывает губу. Надо бы спросить, о чем она, но времени нет.

И Макар этот, сукин сын, не звонит. Он уж точно должен знать про зеков. Он там своих пацанов и набирает. Отмазывает, а потом они у него рабы на век. Добровольные. Вот и эти такие.

Целую сладкие губы снова и уезжаю на машине, знаю, что будет смотреть вслед. Знаю, что будет ждать и изнывать от желания.

Запретил прикасаться к себе, запретил и себе трогать член. Хочу вернуться и сразу окунуться в феерию похоти и разврата. Почему-то с ней, это все кажется почти сакральным, не вызывает тошноты и отторжения, как с другими.

Уже усаживаясь в самолете, набитом японскими гражданами и туристами, я услышал трель звонка.

Мы уже взлетали и аппарат должны были отобраться с минуты на минуту, но это был Черкашин и не ответить я не мог.

— Быстрее.

— Вышел твой Глызин. Уже месяц как.

Что, блять?! Вышел? Вышел?! Меня колбасит, держу телефон дрожащей рукой и поднимаюсь, но меня тут же усаживают обратно и хотят отобрать аппарат.

Мы уже взлетели, я не успел.

Прикрываю глаза и ору в трубку.

— Смотри за ними, я скоро вернусь!

Когда машина скрылась за поворотом на меня подул ветер, растрепав и без того слабо заплетенную косу. Он пробрался под воротник и словно пронзил все тело ознобом. Страх. Плохое предчувствие.

Нет, мне же нечего бояться. Вот три охранника, больше напоминающие богатырей. Даже страшно представить, что будет с человеком, на которого они решат обрушить всю свою силу.

Вот Василиса. Немного грустная, но все такая же позитивная и язвительная. А вот и Анна Владимировна. Её машина плавно катится по асфальту, почти без шумно, словно сама хозяйка танцует по паркету.

— Привет, девчонки, — улыбнулась она одетая в легкое голубое под цвет глаз манто, открыв окно и повернула голову. — Лиза, поздоровайся с девушками.

Мы с Васей переглянулись и весело помахали светловолосой малышке на переднем сидении, которая скромно приподняла уголки губ.

Мы сели в машину, но я невольно оглянулась. Сначала посмотреть, как машина охранников следует за нами, а потом, чтобы убедиться, что агрессивный взгляд, что я почувствовала, просто иллюзия.

Иллюзия, вызванная предосторожностями Давида и кошмаром.

— Ты чего? — пихает меня в бок Василиса и следит за моим взглядом. — Вы с дядей развлекались до того, что ты умом тронулась?

— Очень вежливо, — усмехнулась я. — Спасибо милая. Нет, просто посмотрела на парней. И не скучно им вот так кататься?

— А что им еще делать? Им за это такие бабки платят. Чего бы не покататься. Все лучше, чем в тюрьме сидеть.

Упоминание о месте не столь отдаленном вызывает новое желание посмотреть за окно. Но там только проносящаяся мимо Москва с ее бесконечным количеством людей, машин и высоток.

Да, нет. Леша сидит еще. Не могли же насильника действительно выпустить через восемь лет. Тем более до годовщины произошедшего… «Сегодня», — ужаснулась я прос себя и тут же стала перекрывать кран льющихся воспоминаний. Мерзких. Склизких. Я отталкивала их от себя, чтобы они не испортили мне настроение.

Все давно в прошлом, а Лешу посадили в сентябре. А значит, еще, как минимум два месяца можно не бояться.

А там уже Давид. А с ним вообще ничего не страшно. Его аура надежности и власти. Наверное, она меня так и пленила. Казалось, что благодаря его серьезному, чуть надменному лицу можно решить любую проблему, согласовать любую сделку, превратить зашуганную медсестру в привлекательную девушку. Именно такой я видела себя в отражении.

Для Давида хотелось привести себя в порядок, нанести легкий макияж и просто быть красивой.

Ваську вон, собственная внешность вообще не волновала. Ей, конечно, это и не особо нужно. С таким лицом, любая одежда как камыши на воде. Ничего не испортит.

Анна тоже была такой, тонкие черты лица, полные губы и фигура, которой позавидовала бы даже модель Виктории Сикрет.

Неудивительно, что ее с Романом Алексеевичем, ребенок назван самым красивым младенцем года и его фото даже опубликовали в журнале Пипл Москва.

Она и Роман Алексеевич не боялись известности, они оба привыкли общаться, как с журналистами, так и с поклонниками. Но говорят, что это совершенно не портит их отношения, что борьба с известностью, что порой портит людей, только укрепляет их брак. А это редкость, учитывая, как успешно сложилась карьера у обоих, а может быть мне что-то неизвестно.

— Надеюсь, Давид тебя не слишком ругал за вранье? — поинтересовалась Анна, бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

Василиса фыркнула.

— Что, — воскликнула я. — Ты же не знаешь!

— А то я не видела, как он с тебя чуть ли ни пылинки в Париже не сдувал. Точно ты фарфоровая и каждое прикосновение тебе вредно. Неженка!

— Он так не вел себя, — удивляюсь я. Ну да, он был днем предупредителен, но это, потому что ночью отрывался по полной, вжимая меня в любую представленную поверхность и вытрахивая все мысли, о чем-то кроме приближавшегося оргазма. Какая уж там нежность.

— Да, да. Не отпирайся. На меня он орал, а на тебя голос боялся повысить. Вы, наверное и сексом занимаетесь ночью под простынкой, — хихикнула она. Хамка. Так и подмывает рассказать ей о «простынке»! Тогда она со своим гипер опасным сексом с Макаром просто утрется. Но сейчас явно не время, мериться размером члена своих мужчин.

Я поджала губы и кивнула на девочку спереди.

— Общение с Черкашиным не доведет тебя до добра.

Анна рассмеялась и на светофоре оглянулась на Василису.

— Лизка спит, не волнуйтесь. Ты столь же откровенна, как и Рома. У того тоже из-за профессии смещены понятия о приличиях. Язык без костей.

— Вот видишь, профессия обязывает быть сукой, — хмыкает Василиса и задирает подбородок, но ее плечи тут же поникли.

Все ясно. Пытается позитивом и дурашливостью скрыть острую тоску по любимому.

— А мне кажется это все возраст переходный, — поддерживаю разговор и Василиса благодарно улыбается. Пока мы едем, она всю дорогу со мной препирается.

Когда мы, наконец, попали в палату к Лене, я не могла поверить, что моя бледная, почти синюшная сестренка так похорошела. Румянец на щеках говорит о здоровой температуре тела. А волосы, заплетенные в тугую косу о том, что они перестали выпадать. Только глаза. Покрасневшие от слез.

— Лена, солнышко мое, — улыбнулась я и присев на кровати тут же заключила ее в свои объятия. Она сразу расплакалась, вцепилась в меня, как в спасательный клуб и залепетала, рассказывая все все на свете, переодически упоминая, как она на меня зла.

— Я значит тут лежу, грущу, а ты такая красивая… — на это заявление я только рассмеялась, как и девушки в палате.

— Значит, раньше я красивой не была?

— Нет, — совершенно честно отвечает Лена и я пытаюсь нахмуриться, обидеться даже. Но разве можно обижаться на правду.

Я и сама знаю, какие разительные изменения во мне произошли за этот месяц.

Но самое главное, что Лена осталась жива и даже имеет силы, чтобы бить меня в плечо.

— Ты же больше не уйдешь? Не бросишь меня?

— Даже не подумаю, — поцеловала я ее в личико и снова обняла. — Как только ты выздоровеешь, я обязательно тебя заберу, и мы будем жить в очень красивом месте.

Я знаю, Давид обещал купить дом, в котором специально для Лены сделает балетный зал и даже наймет учителя, который подтянет ее по классу. Про то, что он уже заказал устроить и комнату с пилоном я молчу и про комнату с полной звукоизоляцией, тоже.

Сейчас, здесь среди действительно родных людей, я почувствовала, что утренняя паника тает на глазах. Скоро приедет Давид, а пока действительно можно подготовить свадьбу, о которой я когда-то мечтала.

Не очень хочется встречаться с секретарем Давида, но он сказал, что Марина в этом профи. Ну да, ну да, помню я платье, в которое она пыталась меня одеть. Свадебный наряд, поди, будет состоять из одной фаты. Это конечно неплохо, но только если только наедине с Давидом.

— Майя Александровна, — привлек мое внимание один из парней Макара, пока девочки обсуждали мультфильмы. Даже Василиса. — Там вас Таня Воронина спрашивает.

Я подняла брови. Совсем о ней забыла. Ну, поговорить в любом случае придется.

— Я на минутку, — говорю всем, но понимаю, что в разговор о том, какой из воинов аниме «Сейлор Мун» лучше, лезть не стоит. А то прилетит мне еще лунная призма.

Я выхожу из палаты, и мне указывают направление.

— Я сама, — улыбаюсь я, кажется Леониду и иду в сторону подруги. По сути, я ей благодарна должна быть. Она меня с Давидом свела.

Она была одета, как всегда в мини, ботфорты. В этот раз, белую куртку. В ней вроде бы было все, тоже самое. Ухоженная высокомерная брюнетка. Все, кроме одного. Уверенности ни на йоту. Плечи как будто поникли, а взгляд она все время прятала, не говоря уже о том, что на лице было тонна косметики. Даже больше чем обычно.

Паника вернулась, обвила мое тело словно лианами, сдавливая горло.

— Таня, — слишком резко спросила я и обернулась на охранников. Двое смотрели за палатой, Леня на меня. — Что с тобой?

— Поговорить надо, — собралась она и даже плечи расправила, тоже смотря мне за спину, а потом оценивая мое легкое платье и синие туфли лодочки. — Приоделась смотрю… Пойдем отойдем, они меня смущают.

— Чем? Ты разве с ними не знакома?

— Знакома, — морщит она лицо. — Поэтому и смущают. Давай вон до той двери. Не хочу, чтобы кто-то разговор слышал. Мне не очень приятно извинятся при всех.

Извиняться? Да, ладно?

Я посмотрела в указанном направлении. Там был балкон, курилка для персонала и одновременно запасной выход с лестницей. Ну ладно.

— Пойдем, раз тебе так нужна уединенность.

— Очень, очень нужна, — кивает она и каким-то неровным шагом идет вперед, почему-то сильно напоминая меня саму, в тот самый день, восемь лет назад.

Идя в сторону балконной двери, я невольно оглядывалась на Леонида и увидела, что он пошел за мной.

Так спокойнее.

У двери мы остановились, и я с удивлением отметила, что Леонид не вышел из-за угла. Притаился.

Таня подняла взгляд и стала ходить из стороны в сторону, а потом вдруг взяла меня за плечи, так что я вздрогнула от непривычного касания.

Таня повернула меня спиной к двери и тяжело вздохнула, осматривая мое лицо.

Я даже нервно засмеялась, чувствуя, как меня накрывает плотным полотном без отчетливая тревога.

Чего мне собственно бояться? Я же в больнице тут люди, охрана, много света в конце концов. Но есть ощущение, что сзади не дверь, а острие ножа, готовое в любой момент меня проткнуть насквозь.

— Я так перед тобой виновата, — начала говорить Таня и я все внимание сосредоточила на ее словах. Они были очень и очень странными. — Ты можешь винить меня в своих бедах, но знай, что я тоже человек. Иногда я завидую. Иногда боюсь.

— Чего боишься? — сразу насторожилась я. Остальные слова как песок текли сквозь мое внимание.

— Я надеюсь когда-нибудь, ты сможешь меня простить, потому что я так жить больше не могу, — дрожащим голосом заговорила она, и я вдруг услышала щелчок двери позади себя.

Время стало течь со скоростью улитки. Вот из-за угла уже выбегает охранник, вот Таня смотрит на меня с какой-то ошалелой улыбкой и толкает.

Сильно так, как будто со всей злости.

И я готовлюсь удариться об стекло, а попадаю в чьи-то большие руки.

Слышу выстрел и вижу, как Леонид успевает увернуться.

Да, что происходит! — хочу крикнуть, но голос исчезает, когда я вижу витиеватую татуировку на руке. Знакомую настолько, что сердце останавливается. Дыхание перехватывает, а в горле ком слез и его не проглотить. Лешу не забыть. Он как раковая опухоль, которую больше не достать.

Не может быть. Просто не верю! Поворачиваю голову, а на меня смотрит Леша.

Тот самый Леша, который устроил перестрелку в больнице, тот самый, который должен сидеть в тюрьме! Должен! Должен!

Он тащил меня по лестнице вниз, удивительно легко держа одной рукой, пока редко второй отстреливался.

Ужас, страх, паника. Они должны были поглотить меня целиком, но я не ощущала ничего. Какое то странное оцепенение.

И я поняла, что мне не страшно. Такой идиотский поступок мог совершить только Леша. Он и тогда спалился тупо. Тупые преступники сидят в тюрьме. Умные управляют миром. Что может быть глупее попытаться похитить невесту финансового магната посреди дня в больнице? Средь бела дня. Наверное, мозги в тюрьме отбило напрочь, зато все ушло в мышцы, которых было чересчур много.

Я выгнулась дугой, пытаясь выбраться из железного захвата, но его рука казалась стальной и причиняла боль, сдавливала живот, в котором, казалось, скручивает внутренности. Я повисла на руке с татуировками заключенного, сглатывая и закрывая глаза. Надеюсь, что никто не пострадает. Из-за меня. Таня.

Он пошел к Тане. И она говорила про страх. Он его боялась, тогда почему не пошла в милицию.

Мы уже почти были внизу, когда я выгнулась в другую сторону.

— Прекрати елозить, тварь, иначе следующие несколько лет, все что ты сможешь делать это шевелить шеей, когда будешь сосать мой член.

— Да, я скорее сдохну, — кричу я и руками царапаю ненавистное лицо.

— Это тоже можно устроить, — рявкнул он, и ударил меня головой о перила. В голове тут же зашумело, но это только прибавило мне решительности, сделать то, что я собиралась.

Я выгнулась дугой снова, выбросила руку вниз и сняла туфлю с тяжелыми каблуками. А прелесть была в том, что на них были металлические набойки. Подарок Василисы. Как знала, что меня будет тащить и одновременно отстреливаться маньяк — насильник.

Резкий взмах рукой и в висок Леше прилетает острая сторона каблука, оставляя красную, рваную рану.

Тот отпускает руки, и я больно падаю на металлическую лестницу, больно ударяясь локтем, спиной и теряя туфлю.

Леша воет, а я с каким-то извращенным удовольствием наблюдаю за его страданиями.

Пистолет из его руки падает и он пытается его поднять, но я толкаю ногой, чтобы он упал по направлению туфли.

— Вот же ты тварь! Убью сука! — замахивается он, и я кричу, прикрываюсь руками, но слышу оглушающий выстрел. Вижу вспышку и Леша падает вниз.

Неужели умрет.

Леонид стреляет еще раз, но Леша, каким-то удивительным образом встает и убегает за здание, бросив на меня полный агрессии взгляд.

Нет, ну, а что он хотел? Чтобы я покорной овечкой пошла к нему? Может быть, я связать себя должна была сама?

— Вы как?

— Живая, — выдыхаю я, и он кивнув, перемахивает через перила, приземляется аккурат в том месте, где Леша и бежит за ним, на ходу крикнув:

— К шефу их!

— Их? — не понимаю, но на мой вопрос отвечает вихрь, почти уложивший меня на спину.

— Я так испугалась! Они стрелять боялись. Задели бы тебя и хана им.

— Лучше бы задели, — ворчу. Но лучше быть подстреленной, чем изнасилованной. Можете мне поверить.

— Про какого шефа сказал Леонид?

Васька скорчила смешную рожицу и подняла меня на ноги. Только я тут же охнула от боли в спине. Столкновение с железом не может быть мягким.

— К Черкашину конечно. Будем сидеть в бункере, пока этого не словят, или пока дядя не вернется.

Я благодарно улыбнулась и глубоко вздохнув, пошла по лестнице вверх, вернее меня почти нес другой охранник, лицо которого уже не было столь безмятежным, как раньше.

Судя по всему, ответ придется держать перед Макаром. Как рассказывала Василиса — это ад.

Уже через полчаса мы с Васей сидели в том самом клубе, где месяц назад меня купил Давид. Только это была круглая комната с мягкими диванчиками и столиками с выпивкой по краям. Еще были картины и мы бы наверное лучше оценили шедевры искусства, если бы не ор и глухие удары за дверью.

— А если бы в нее попало?! — услышали мы крик и, вздрогнув, переглянулись.

Мне почему-то показалось, что речь велась совсем не обо мне. Да и хитрая улыбка Васи, подтвердила мои мысли. Впрочем, все эмоции разом схлынули с ее лица, когда дверь распахнулась, и в проеме мы увидели двух мужчин. Но сначала я обратила внимание на Леонида, лежащего на полу, корчащегося от боли.

Судя по всему Лешу не поймали.

Да как так то?

— Майя Александровна, — привлек мое внимание низкий, раскатистый как гром голос и я подняла взгляд, как раз в тот момент, когда дверь закрылась. — Приношу извинения за своих людей. Сам же я не успел присоединиться к веселью, был в отъезде.

Я только кивнула, пристально разглядывая мучителя Василисы и конечно могла понять, почему все ее существо рвется к этому мужчине.

Помимо классических черт лица, в нем прослеживалась внутренняя сила, от которой буквально бросало в дрожь.

Давид, несмотря на увлечения, в которых мы сошлись, был достаточно мягок, а здесь мягкость была лишь в густых, черных волосах.

Судя по виду и росту, настоящий бандюган, вот только речь выдавала образование. Много ли о нем знает сама Василиса?

Он кивнул мне в ответ, коротко осмотрев, а потом перевел взгляд на Васю.

Я поджала губы, чтобы не улыбнуться.

От этих двоих буквально бил ток, насколько наэллектролизована стала обстановка.

— Поздороваться не хочешь, дорогая? — надавил он на последнее слово, как на кнопку запуска новой ссоры, по которой оба соскучились.

— Не хочу, дорогой, — не осталась в долгу Василиса и мы с блондином переглянулись. Все ясно. Этим двоим нужно поговорить. Блондин меня понял и указал на дверь.

— Библиотека, — уточнил он и я улыбнувшись, встала.

— Я пойду с тобой, — тут же подскочила Вася, и уже взяла меня под руку, как вдруг Макар рванул ее на себя, заставив нас обеих вскрикнуть.

— Черта с два! Я очень соскучился и готов обсудить нашу проблему! — зарычал он и буквально впечатал ее в себя. Она тут же замахнулась и выдала ему серию пощечин, на что он сдержался, но тут же треснул в ответ.

Я только стояла и смотрела на все это с широко раскрытыми глазами, а блондин, кажется, Данил подталкивал меня к библиотеке.

— Давид приедет, убьет тебя, за то что ты меня ударил!

— Если я не убью тебя раньше. Ты мне всю душу, сука, наизнанку вывернула!

Дверь за спиной закрылась, и я окунулась в благословенную тишину, протяжно выдохнув воздух, а рядом посмеивался Данила.

— Высокие отношения.

— Да уж. — поморщилась я. Такое себе на самом деле. Страсть это хорошо, но зачем ее проявлять столь грубо, неужели нельзя подождать и донести ее до постели.

Или может быть это мы с Давидом настолько хладнокровные, что эмоции вкладываем в тематические игры. И, наверное, это правильно. Я с таким, как Макар и дня бы не смогла, а Вася умирает от скуки в нашей компании.

Каждый человек должен искать свою пару, в компании которой ему будет приятно даже молчать. Иногда мы с Давидом оставались в тишине. Вот прям как сейчас, а иногда читали книги. Но мое самое любимое, это как он укладывал мою голову к себе на колени и долго перебирал волосы, читая, что-нибудь из классики.

Мой взгляд прошелся по ровным рядам книг, отмечая одновременно дубовый стол и несколько кушеток.

Не знаю почему, но стол я обошла стороной. Скорее всего, эти двое редко использовали его по прямому назначению. Я уже хотела достать томик Джейн Остин, как услышала в кармане блейзера вибрацию телефона.

Давид еще не мог долететь до ГонКонга, а значит…

«Тебе пиздец, Солодова. Готовь задницу. В этот раз я буду не один.»

Сколько можно?! Сколько можно меня мучить?! Я освободилась! Я больше его не боюсь! Я победила мерзкие воспоминания!

Тот же номер и теперь смс. Телефон как змея выскочил из моих рук, не разбился, но из-за истерической дрожи в теле, я не смогу его взять.

Зато взял Данил и посмотрел смс.

Выражение его лица почти не изменилось, только взгляд обратился к двери.

_____________________________________________________________________________

(история немного ушла от того, что я задумывала в начале, но при этом она вошла в ту стихию, что я очень люблю. Динамика развития)

Страх. Он порой въедается в нашу сущность, присутствует везде, нарушает ритм жизни, заставляет бояться малейшего шороха.

Иногда пережив что-то страшное в молодости, мы уже не можем быть прежними. Мы боимся испытать это снова. Снова окунуться в мучительную безнадежность, когда единственное желание — закрыть глаза и отдаться спасительной тьме, как самому ласковому любовнику.

Столько власти, столько связей, столько охранников, но я все равно трясусь из-за одного единственного пошлого сообщения.

________________________________________________________________________________

Наша красавица Майя, кто не помнит))

Страх потихоньку отступал, дышать становилось легче. Когда туман с глаз спал окончательно, я увидела приветливую улыбку Андронова.

Он поставил пакет рядом с собой, откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну. На его губах играла загадочная улыбка, словно он вспомнил, что-то приятное.

Я боялась открывать глаза. Казалось, очнусь, а все вернется вспять. Мешки с картошкой, затхлый запах, огромный огурец и ледяные глаза, вытягивающие, замораживающие душу.

Но меня толкнули в плечо и мне пришлось всплыть на поверхность бытия. Оказалось, что мы находимся все в той же машине, даже не связанные. Только теперь одни, а снаружи ясно слышно хлесткие звуки выстрелов и громкие команды.

— Что происходит? — спросила я Васю и выпрямилась.

— Мне насрать, судя по всему это гараж. Нужно выбираться отсюда, пока эти психи не вернулись.

— Насчет умения водить машину, я не спрашиваю, но ведь ты не знаешь куда ехать, — заметила, как бы невзначай, боясь вызвать раздражение. Ведь я все равно держалась Васи. Она сильнее меня.

Вася открыла машину и осторожно выбралась наружу. Я за ней, столь же медлительно, постоянно оглядываясь в страхе увидеть Его. Вася же казалось, не боялась ничего. Уже не первый раз меня восхитила ее смелость, даже бесстрашие. Наверное, я этих качество не приобрету никогда.

— Все дороги куда-то ведут, — шепотом пояснила она и стала оглядываться по сторонам. Это действительно был гараж. Огромный, светлый с целым автопарком иномарок. Вася начала дергать дверцы всех машин, что были поблизости, но они оказывались закрыты.

Мы все громче слышали крики и выстрелы, но не обращали внимание. Наша цель была сесть в машину и выбраться отсюда как максимум живыми, как минимум не изнасилованными.

Обстановка была гнетущая, все машины оказались закрытыми и тогда отчаявшись, Вася взяла со стены гаечный ключ. Я последовала ее примеру.

Мы уже собирались выбить стекло одной из машин с электронным зажиганием, когда дверь гаража со скрипом открылась.

Я юркнула вниз, Вася за мной. Сердце отстукивало рванный ритм, кровь в голове шумела все сильнее. Мы сидели, не шелохнувшись, страшась, что это один из наших похитителей. Вася крепче зажала в руке ключ. Я же сгруппировалась, чтобы, если что убежать или вцепиться зубами в чужую глотку. Я больше не хочу быть жертвой, я буду бороться. За свое счастье. За свое тело. За свою жизнь!

Странным было то, что стук каблуков был явно женским. Возле нашей машины он затих, и мы испуганно переглянулись.

— Так, так, так. Это значит вы оружие против Черкашина и Грановски. Какое-то помятое оружие, — послышался сверху голос и мы подняли изумленный взгляд. На нас смотрела молодая, очень красивая блондинка черном растегнутом пуловере и с папкой в руке.

__________________________________________________________________________________

Светлана Андронова

Из другой машины появился молодой, строго одетый мужчина и Вася даже присвистнула.

— Знаешь его? — удивилась я.

— Видела фото у Макара. Лучший боец закрытого клуба. Бывший, конечно, — рассказала она и я снова перевела взгляд на пару. То, что они вместе. Или были вместе, сомнений не вызывало.

_____________________________________________________________________________________

Максим Одинцов

Я вся в предвкушении ждала ответ на вопрос. Я никогда не увлекалась шпионскими играми, но все что она рассказывала, было жуть как интересно.

А еще интереснее было бы написать об этом историю, а еще интереснее соблазнить Давида под видом госпожи или Мата Харри.

Столько сразу возможностей открывается для совместных игр. И конечно, потребовать от него не разглашать мое инкогнито, хотя он точно сразу меня узнает. Не может не узнать.

Или можно просто позвонить по телефону или даже заняться виртуальным сексом. Пошлые мысли о будущих играх настолько меня захватили, что я почти прослушала ответ Светланы.

— Прослушка, — пожала она плечами и заговорила с Васей. — Любую охрану можно обмануть, особенно когда они столь уверены в себе, как люди Черкашина. Их же никогда никто не трогал. А у Андронова везде свои шпионы. Тебя, Майя, к нему Таня не просто так направила, а по прямому приказу. Он хотел дезориентировать твоего Давида и забрать компанию.

— Зачем, — удивилась я. — Тем более странно. Давид же для того и покупает компании, чтобы потом более выгодно продать.

— Это верно, — величаво кивнула Светлана, словно приятно удивлённая моими познаниями. И это при разнице в возрасте пять лет. Малявка наглая. — Только Давид узнал о махинациях Андронова и о его не слишком нормальных пристрастиях.

Я поняла.

— Андронова задело это, потому что Давид и сам балуется Темой.

— В яблочко!

— Что за тема? — посмотрела на меня Вася.

— БДСМ, — буркнула я и чуть не засмеялась когда ее губы сложились в ровное «О»

— О, — чуть покраснела она. — Значит Давид это… И ты это… О…

Света была несдержаннее меня и все же рассмеялась, а мы как раз въезжали в город. Ночное освещение создавало красивые блики на стеклах, а у меня на душе стало спокойнее.

Поймают. Его быстро поймают.

Вася еще долго возмущалась, почему все думают, что без Макара ей безопаснее. Даже мои медленные и вдумчивые объяснения не помогали. Она хоть и смирилась, но в глазах я видела непокорность.

Поэтому, когда Света привезла нас к старому пятиэтажному дому, именно я задержала Васю, когда та решила сбежать.

И вот тогда Света приперла ее к стенке, объясняя уже без уговоров и лепета.

— Но как Макар поймет, что со мной все хорошо?!

— Ему скажут. Макс придет к ним с Давидом с предложением. И они вместе задавят Андронова. И если для того, чтобы не помешать этому, мне придётся тебя связать, Василиса, то я это сделаю.

Квартира, в которой мы теперь жили, была двухкомнатная, вполне уютная с линолиумом на полу и светлыми абстрактными обоями. Гораздо лучше того, где я жила с Леной. Даже почти не помню, как выглядела, та съемная халупа.

Спустя сутки нашего заточения, в которое все, что нам позволялась это смотреть телевизор и читать книги, пришел Максим.

Стоило только заскрежетать замку входной двери, то мы с Васей, как щенки сгрудились в коридоре, на перебой задавая вопросы о своих мужчинах.

Света ухмыльнулась и каменное лицо тоже дало трещину. Он почти улыбнулся.

— Поешь? — как-то даже слишком покорно спросила Лана. Именно так она просила себя называть.

— Только не говори, что ты все-таки научилась готовить, — снял он ботинки и как притягиваемый магнитом последовал за ней.

— Ну до твоего борща-каши мне далеко, — подмигнула она через плечо и мне стало понятно, что очень и очень долгая история связывает этих двоих.

Они тихо переговаривались на кухне, иногда улыбаясь, иногда просто наслаждаясь молчанием. Несмотря на то, что Лана с Максом были явно младше, мне казалось, что я снова маленькая девочка, а в кухне обсуждаются очень важные дела.

— Василиса, — рассёк тишину металлический голос и мне стало не по себе. Максим посмотрел прямо на Васю, опиравшуюся на косяк проема в старенькой кухни. — Черкашин попросил спросить, как ты себя чувствуешь.

— А ему типа интересно, — поджала она губы, но тут же улыбнулась. Чет я ничего не поняла. — Скажи, что с нами все в порядке.

— Ты уже и за меня решаешь? — спросила я с улыбкой, но она покачала головой и отвернулась.

— Ты тут ни причем.

Она накинула капюшон выданного Ланой халата и пошла в гостиную, чтобы снова читать своего Мартина.

— Давид переживает сильно. Я даже сначала подумал, что ты его дочь, — сказал мне Макс, на что Лана, сидевшая к нему вплотную ткнула его в плечо.

— С этим не шутят.

— Когда мы сможем вернуться, — задала я главный вопрос и по телу прошел озноб в ожидании ответа. А вдруг он скажет «никогда»

— Нам надо несколько дней, если конечно, Макар придет в себя.

— А что с ним?! — закричала из комнаты Василиса и мы все трое фыркнули.

— Бесится, что мы обставили их как пацанов, да еще и принцесс их прячем.

Свою принцессу эта глыба льда забрала покататься на машине и вернула поздно вечером.

— Что смотришь? — спросила она, заваливаясь на диван рядом со мной и тяжело вздыхая. — Я устала.

— От секса? — приподняла я брови и выключила фильм «Неприкасаемые» Его можно смотреть бесконечно, но судя по обреченному виду Ланы, ей нужна поддержка.

— Нет, от вранья. Вокруг одно вранье, а сказать правду страшно.

— Давид потребовал с меня правду, и я решила, что лучше все рассказать. Не пожалела, — улыбнулась я и немного подумав, положила голову девушки себе на колени, стала перебирать шелковые пряди. — Расскажи мне все, и мы вместе решим, как быть.

— Не могу, — прикрыла она глаза, из которых тут же покатились слезы. — Я даже себе, не во всем могу признаться, а тут еще и вслух произнести.

— А ты напиши, — придумала я. — Письмо напиши. Мне марание бумаги всегда помогало. А вот как перестала, так жизнь серой стала казаться.

— А знаешь, может я так, и сделаю, — улыбнулась она сквозь сон и я снова светлые волосы. — Вот отдохну и сделаю.

Звонок телефона не разбудил. Скорее отвлек от напряженного вглядывания в экран.

Ситуация, которую обрисовал Одинцов, была невероятной. Я предполагал, что Андронов педофил и работорговец, но даже не задумывался о масштабах катастрофы. Он увозил детей из детских домов и продавал на рынках в Европе. Все попытки Одинцова как-то повлиять на ситуацию с законной стороны провалились с треском.

Слишком много людей в русском правительстве имело с этого деньги, слишком много власти у тех, кто покрывает Андронова.

Макс, так звали щегольского вида паренька, который пришел к нам с Макаром, когда мы как два испуганных петуха, не знали, куда рвануть за своими женщинами. А я боялся вдвойне, ведь Вася была племянницей.

Он представился, выпил виски и медлил с разговором так долго, что даже я занервничал, а Макар просто выбил у того стакан и ударил по челюсти.

Макс как будто не заметил и тогда Макар посмотрел на него иначе. С уважением. Он вспомнил его. Тот, участвовал в подпольных боях без правил и часто оказывался победителем.

Разговор пошел спокойнее, но Макару это не помогло. Он рвал и бесновался. Он словно волк метался в клетке без своей волчицы.

Чуть не пустил по кругу жену должника, как выяснилось любовницу брата Владимира. Мир порой так тесен, что это пугает. Макар переживал. А я почему — то нет. Я был уверен, что моя Майя поступит рационально, и не будет вылезать, пока все не закончится.

Мы собирали документы в суд Англии, гражданином которой Андронов так же являлся. Им нужно было всего несколько дней, чтобы придать этому делу огласку и тогда уже никто не будет вмешиваться в законную расправу над Андроновым.

Все были на взводе, все боялись, что эти психи вычислят девчонок и все пойдет коту под хвост, хоть Макс и предупредил, что телефоны у всех забрали.

— Алло, — раздраженно ответил я и увидел, как на экране компьютера высвечиваются координаты абонента. Я не знаю этого адреса.

— Давид, это я…

— Твою мать! — заорал я, чувствуя как гнев и страх, поднимаются из самых недр. — Майя! Тебе, что было приказано?! Дверь проверь и никому не открывай!

Она испуганно пискнула и я отключился. Если я смог в секунду вычислить ее местоположение, тот, кто наверняка следит за моим АЙ ПИ тоже.

Я специально не ставил защиту, ждал, когда ублюдок проколется.

В итоге прокололись мы.

И по нужному адресу уже кто-то мчится.

Я набрал сначала макса, у того кукушка была на месте. Возможно из-за той высокомерной особы, которая была с ним в последнюю встречу.

— В чем дело? — тяжело, как после бега ответил Макс.

— Майя звонила, — больше говорить и не требовалось.

— Где твой телефон? — спросил он, отняв трубку от уха и я услышал испуганный женский голос.

— Дома оставила.

— Лана, блядь! Одевайся, чего разлеглась! — рявкнул он и вернулся к разговору. — Звони Макару, пусть спецназ подтягивает. Андронов будет биться до конца. Будем через десять минут.

Макар был бодр, ответил вполне дружелюбно. Судя по всему, ему надоело ожидание, о чем он и сказал перед тем, как положить трубку.

— Я сразу говорил, Андронова надо выкурить и грохнуть. Суда он и в Европе избежит, а потом будет трахать малолеток в Турции.

Я разговоривал уже на бегу, водителя будить времени не было и я сам сел за руль. Рванул передачу и помчался рассекать сверкающую огнями дорогу, чтобы минимизировать последствия глупости своей мышки. Радовало, что сегодня все закончится, а я смогу снова наслаждаться объятиями невесты, ради которой я вынудил развернуть самалет и этим навсегда испротил отношения с Японской авиакомпнией.

Когда я подъехал к нужному дому, то единственное что я смог сделать это выругаться.

Такое ощущение, что люди Андронова стояли возле подъезда и ждали, как команды звонка Майи.

В подъезде уже велась перестрелка, наверху летал вертолет, а из окон, словно светлячков в темноте, выглядывали, любопытные лица.

Плоть. Человеческая. Мягкая. Податливая как глина. И в руках она как прекрасный инструмент для создания собственного удовольствия. Как желание, которое ты можешь контролировать. Как страх, который ты можешь преодолеть.

В детстве я боялся боли. Боялся видеть как отчим причиняет ее матери. Боялся испытать ее сам.

Но время шло. Теперь она во мне. Я не боюсь ее. Она мой друг. Не боюсь ее дарить другим.

И я дарил. Вдарил кулаком по ребрам, коленом в пах, ногой по лицу. Я сминал это отвратительное существо как жестяную банку, вспоминая все уроки кикбоксинга. Слышу, как музыку, треск лицевой кости и, чувствуя, как кровь стекает по пальцам. Наслаждаюсь. Кайфую. Дурею от удовольствия.

Но урод словно не чувствовал. Гоготал мне в лицо и в красках расписывал, что делал с Майей.

Удар. Еще удар.

Но ему мало. Он такой же, как я. Не боится боли. Ищет ее в любых проявлениях жизни, мы одинаковые. Не удивительно, что Майя наткнулась на нас обоих. Не удивительно, что мы оба ее полюбили. Мы светлое и темное пятно одного целого.

Садисты, жаждущие смять в руках нежную плоть. Разрушить барьеры невинности. Порвать щели. И наслаждаться каждым болезненным криком. Каждым следом, что оставляет твоя рука, сжимающая шею.

— И только одна между нами разница, ублюдочный сукин сын. Я могу контролировать себя, а ты можешь отправляться…..

Рука занесена над головой врага. Она могла бы расколоть ее надвое, как грецкий орех. Мозг плавил костер.

Я спокоен. Я готов его убить. И я бы убил, но услышал тихий голос, как прохладный ветерок, ворвавшийся в мое разгоряченное сознание.

Мне было жалко Василису.

Её потеря невосполнима, но есть Макар и если он хоть что-то понял, то больше не совершит ошибок. Он и сама к нему тянулась, в мгновение ока простила за все и приняла трепетное внимание.

Лешу нашли за домом, он умер от внутреннего кровоизлияния. Давид бил его нещадно. А я должна была его и раньше остановить, но наслаждалась каждым ударом. С каждой каплей его гнилой крови отчищалась моя, как и страх, с которым я жила столько лет.

— Устала? — спросил меня Давид, когда мы после трех дней в больнице, вернулись в его квартиру. Большую, темную, пустую.

Она показалась одновременно такой далекой и родной, словно забытое теплое воспоминание.

Я покачала головой и поджала губы.

— Во всем виноват мой звонок? Я виновата, что Васю ранили?

Я не спрашивала раньше, не хотела отвлекать внимание от Василисы, но кожей чувствовала, что это разговор начать придется.

Я услышала шаги и вот сзади нависла скала, отбрасывая тень впереди меня.

Но Страха не было перед ней, лишь мурашки от долгожданной близости и терпкого аромата сандала и трав.

Его руки обхватили мне плечи, сжали пальцами. Он протяжно выдохнул воздух, словно набираясь смелости, предвкушая, подготавливая себя к чему-то.

— Даже, строя самые грандиозные планы, мы не может учитывать все. Всегда есть вероятность погрешности. Ошибки. И никогда нельзя оценивать ее однобоко. Потому что никто не знает, что случилось бы, сложись все иначе. Ты не виновата. Ты сделала, то что сделал бы любой человек. Подумала о себе. Это просто нужно принять.

Он прижал меня к груди, и я расслабленно откинула голову, слушая его мягкий низкий баритон, который впитывался в меня как лучи лунного света, заглядывающего в окно.

— Ты такой умный, — прошептала я и хотела повернуться, но он не дал, только усмехнулся и коснулся губами шеи, повергая тело в трепет.

Я так долго ждала его. Так долго хотела. Бесконечная неделя самых извращенных фантазий. Так долго. Что казалось любое его прикосновение, жест заставит меня кончить почти сразу, настолько велико было вожделение.

— Ты устала? — повторил он настойчивее, потеревшись временно зачехленным членом об зад.

Временно. Потому что скоро я планирую его расчехлить, и как следует обработать.

— Смотря для чего, — наклоняю я голову, увлекая его на неизведанный между нами путь флирта.

Он проводит по изгибу шеи пальцем, потом вторым, так медленно и тягуче, что я теряюсь, чувствуя, как внизу живота зарождается агония.

— Для сессии.

— Сейчас?

— Да.

— А ты не устал? — поворачиваюсь, наслаждаясь жадным взглядом и отхожу назад. Ноги сами знают дорогу. Ноги приведут меня туда, где ждет сладостный разврат, настолько же вкусный, настолько мое желание подчиняться. Отдать себя на милость Хозяину. Давиду.

— Хочешь, — он сделал шаг и рывком скинул пиджак. — Чтобы я показал, сколько у меня сил.

— Хочу, — тут же отвечаю, разворачиваюсь и бегу. К мягкой комнате. Возле нее останавливаюсь. Поворачиваюсь и ахаю. Он уже так близко. Словно бесшумно подкравшийся тигр.

Поднимает руку наверх, не отрывая взгляда и достает из тайника ключ.

— Там, пока избивал Лешу, ты бы прекрасен.

— Что? — хрипло шепчет он и поворачивает ключ, но замирает. — Почему?

— Ты выпустил наружу свою истинную сущность, но жестко контролировал ее.

— Майя, — рычащий шепот и я вижу, что он уже на грани.

— Ты животное, умеющее обуздать себя и свои инстинкты. Ты так заботился обо мне все время, что забывал о себе. Даже во время сессий ты не отпускал вожжи.

— Зачем ты все это говоришь? — прижимает он меня к двери, вклинивается между ног коленом и приподнимает над полом, давит на уже намокшие трусики, вдавливая их в промежность. — Что ты хочешь?

— Покажи мне себя настоящего, не сдерживайся, подари мне боль!

Он стискивает зубы, резко проворачивает ключ в замке и толкает меня в дверь. Кидает на пол, садится сверху и одним слитным движением срывает блузку.

Буквально рвет пополам, а потом стискивает щеки большим и указательным пальцем, языком врываясь в болезненном стоне, раскрытый рот.

Целует грубо, почти жестоко. Не жалеет. Не щадит. Порочные движение языка сводят с ума и я просто стону ему в рот, закидываю руки на шею и тяну на себя. Обхватываю ногами бедра, трусь об член.

Он отрывается от губ, смотрит в глаза.

— Сессия. Ты терпишь до последнего, кончаешь по команде, стоп слова не будет. Твоя задача…

— Доверять, — киваю я с улыбкой, уже предвкушая, какое удовольствие меня ждет.

Возможно тогда, много лет назад, будь на месте Леши Давид, совершай он все те же манипуляции не на сильно, а потому что мы оба этого хотим, все сложилось бы иначе.

Но и сейчас хорошо. Хорошо, что именно я привлекла его внимание, ведь теперь у меня есть возможность смотреть, как он подцепляет систему веревок на выдвижной на потолке крюк. На котором, подвешанная на руках, с захватом талии и бедер. С плотной повязкой на глазах.

— Доверяешь мне? — спросил он, проверяя связку веревок на теле, и не жмет ли мне нигде узлы.

Вспоминаю, как он влетел в окно, когда я потеряла всякую надежду на спасение и шепчу:

— О, да.

— Готова? — чувству к губам прикосновение гладкого, упругого шарика.

— Как никогда, — говорю и раскрываю рот шире, чтобы зажать круглый кляп между зубов.

___________________________________________________________________________________

Темнота окружает со всех сторон. Но она не пугает, лишь обволакивает, ласкает, словно теплая вода в ванной.

Тело напряжено до предела, острое чувство предвкушения разливается по телу липким медом, стягивало узлом низ живота, выплескивая между ног терпко пахнущую влагу.

Во рту кляп и слюна стекает мимо него, по губам, подбородку, груди, ласкает соски, которые вдруг обжигает резкий удар. Свистящий звук, тело выгибается.

И вот уже почти, почти на грани острого удовольствия он резким движением меня покидает, от чего я недовольно мычу.

Ноги снимают с распорок, и я уже уверена, что все закончилось и мы начнем игру на равных в которой я будут мучить его столь же извращенно, как вдруг мои ноги поднимают вверх прямо к рукам.

Растяжки хватает, но все равно ощущается дискомфорт.

Хочется крикнуть, спросить, что он делает, но я только мычу в кляп, когда установка едет внизу и Давид прицепляет уже мои ноги, делает перевязку на талии, а руки отпускает, так что я четко падаю лицом вниз и касаюсь пола кончиками.

Шевелю затекшими пальцами и верчу головой, пытаясь дать понять, что устала ничего не видеть и молчать.

— Потерпи милая, — снимает он кляп. Установка едет, поднимая меня вверх головой над мягким полом.

— Да… — прочищаю я горло и тянусь к повязке, но он перехватывает руки. — Давид…

Ноги обдувало лёгким ветерком, как и живот и грудь, которую он освободил от ткани. Повязка полностью закрывало мне обзор, и я руками пыталась снова снять ее, но получала по рукам.

— Нельзя, я сказал!

Я не видела Давида, но буквально каждым миллиметром кожи, которую покалывало, ощущала его одержимый взгляд.

— Давид, давай прекратим дурачиться, — потребовала я, слушая сквозь шелковую ткань, как он ходит вокруг меня и гладит руками чуть повисшую грудь, соски, ягодицы.

Проводит по талии, пересчитывает ребра. Откровенно говоря, сейчас мне хотелось просто лечь и потрахаться. Осматривает.

Но разве можно спорить и что-то говорить, прицепленная вверх головой как тушка.

Я на грани стыда и возбуждения, не зная, в какую сторону кинуться, как путник, застывший на развилке между домом и борделем.

С одной стороны вот так висеть вниз головой, как пойманная дичь, было неимоверно унизительно. С другой стороны, власть Давида, которую он так часто демонстрировал, будоражила сознание и вводила в искушение поддаться и оказаться полностью в его жадных руках.

Покориться окончательно и забыть о своей сущности.

— Я так соскучился по тебе.

Давид нежно поглаживает оголённую попу и пальцами постоянно забирался внутрь, чуть касаясь увлажнённых губок между ног.

Он сподобился их раздвинуть для лучшего доступа и ласкал внутреннюю часть то одного бедра то другого, вызывая мелкую дрожь по всему телу.

— Никогда не думал о таком положении, но это даже любопытно, как считаешь? — спросил он, наклонившись к моему лицу и лизнув губы.

Я ещё подёргалась для приличия, обдумывая сложившуюся ситуацию, и констатировала:

— Больная фантазия таких как мы, вызванная долгим воздержанием от половых отношений может порой творить страшные вещи.

— Таких как мы, — усмехнулся Давид. — Есть мнение, что мы извращенцы. Но я считаю, что мы с тобой выше тех, кто хочет обычных отношений. Мы посвящены в тайну, возвышающую нас над смертными. Ты и я. Мы. Вместе.

— Я люблю тебя Давид и готова принять все, что ты захочешь со мной сделать.

— Даже это? — половые губы обжег удар плети. Раз другой. Я выгнулась, вскрикнула, но сказала:

— Да!

— А это, — низко зарычал он и мою шею обхватила знакомая ткань, сдавила, почти лишила дыхания.

— Да!

— Что с ними будет? — спросила я, пока руки Давида намыливают мое тело, а я любуюсь крепким торсом и большим покачивающимся от движения членом. — Они такие сумасшедшие.

— Если Макар, перестанет мается дурью, то они все преодолеют. Майя, — поднялся он с карточек и обхватил мое лицо пальцами. — Прям сейчас мне меньше всего хочется говорить о племяннице.

Я облизала губы, сглатывая потоки воды и улыбнулась, отобрав у него мочалку.

— А о чем тебе бы хотелось поговорить? — спрашиваю тихо, обхожу кругом, и начинаю намыливать это совершенное в своей мужественности тело, широкие плечи, мускулистые руки, твердый пресс и ниже. Там, где член всегда встречает меня с радостью.

— О том, что ты научилась мне доверять.

— Научилась, — киваю и обмываю упругие ягодицы и вдруг чувствую руку на своих.

— Докажи.

Его хриплый шепот смел подчистую все игривое настроение. Осталось только задыхаться от нехватки воздуха, потому что я знала, чего он хочет. Я и сама давно этого хотела, но боялась.

— Сейчас?

— Чем раньше мы это решим, тем лучше, — проговорил он и выглянул за дверь вернулся с зажатым кулаком.

В руке его была анальная пробка. Красивая. Из хирургической стали со сверкающим бриллиантом на конце.

— Какая красота, — невольно прошептала я, касаясь кончиками пальца этого совершенства. — Давид…

— Я не давлю. Ты должна сама.

О, Господи. Как стыдно. Как страшно, а главное как возбуждение режет нервы ножом давно мучавшая меня фантазия.

Я киваю, обхватываю прохладный предмет, чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Давид серьезен, как никогда, ведь он понимает, что своими действиями окунает меня в неприятные воспоминания.

И только в моих силах преодолеть страх анального секса, который я так долго испытывала.

Давид выключает воду и требует:

— Возьми ее в рот и оближи.

Я бы лучше член… Но его голос не располагает к шуткам, и я подчиняюсь. С превеликой радостью. С наслаждением. Открываю рот, обхватываю губами пробку с чуть заостренным наконечником.

Языком катаю между зубов, чувствуя что уставшее после двух оргазмов тело, снова поет и требует продолжения концерта.

— Теперь в себя, — говорит он и разворачивает меня спиной к себе. — Хочу видеть это.

Пробку достаю и одной рукой упираюсь в стену, чтобы прогнуться и просунь руку снизу.

— Хорошая девочка, — гладит Давид спину так же нежно как трется стальной головкой о ягодицу, разнося приятные покалывания нервных окончаний и нажимает. — Прогнись сильнее.

Заостренный конец упирается в анальное отверстие и дыхание замирает.

Я усилием воли подавляю воспоминания об изнасилование, зная, что анальный секс может приносить не только боль.

— Не томи, — говорит он, рукой коснувшись влажных лепестков ниже, другой выдавливает из банки смазку мне на пальцы возле розовой дырочки и… все.

Первое мнение о Давиде было очень и очень верным. Педант и садист.

Нет, ну серьезно. Я ведь выбрала платье.

Но ему оно показалось сначала недостаточно дорогим, потом не подходящим под «совершенство линий моего порочного тела».

И так с каждой мелочью. Я была уверена, что подготовка к нашей свадьбе последнее, что его будет волновать, но он достал всех.

На него смотрели волком даже кондитеры, когда он забраковал их торт, как слишком сладкий. К концу третьей недели подготовки хотелось все бросить, лечь и ждать, когда регистратор задаст главный вопрос. Но Давид упорствовал до конца, шел напролом по каждому вопросу.

Это конечно впечатляло, возбуждало, но очень уж хотелось его придушить.

Думаю, все дело было в воздержании, на которое он нас обрек после последней сессии. Все мои попытки его соблазнить сметались напрочь. Он был занят самый идеальной свадьбой года.

Даже когда я вышла к нему абсолютно обнаженной, села в колени и положила голову на бедро, он нахмурился и подняла меня с колен.

— Иди оденься. Не хватало еще, чтобы ты носом на свадьбе шмыгала.

Я застонала от досады и именно тогда в мою голову начала прокрадываться мысль о мести. Сладкой, порочной, грязно мести, которую он запомнит гораздо сильнее, чем совершенное бракосочетание в одном из самых дорогих ресторанных залов.

Огромный зал, заполненный цветами и шарами. Звон бокалов и крики «Горько». Платье от самого известного модельера Лондона. Даже утренняя тошнота и узи, фотографию, с которого, я собиралась отдать на утро после свадьбы. Все это стало неважным, перед влажной фантазией о мести.

Как Давид готовился к свадебному дню, так же основательно я готовилась к брачной ночи. Вася не была мне помощником. После разрыва с Макаром она замкнулась в себе и почти не улыбалась. Редко, когда от нее можно услышать было даже слово. Свое счастье стало мне казаться незаслуженным, и я не демонстрировала радость так уж часто.

Лана и того больше пропала со всех радаров. Давид нашел ее номер, но на звонки она не ответила.

В итоге в секс-шоп со мной пошла веселушка Варя и Аня Сладенькая, которые, до жути раздражали своими вопросами и вечным хихиканьем на разного формата половыми органами.

Но я все равно купила, все что мне нужно, и пока Давид спал подговорила его друга Вову. Не нравился мне этот тип. Насмешливый взгляд и темные глаза говорили о властности и острой ненависти ко всему женскому роду.

— Если ты причинишь боль Давиду, я в порошок тебя сотру.

— А если наоборот? — смело прищурилась я и скрестила руки на груди, думая, что нелегко придется девушке, которая его полюбит. — Или вы считаете, что если однажды попалась протухшее блюдо, нужно совсем перестать есть?

— Нет, просто перестать ходить по забегаловкам, — не остался он в долгу.

— Вам ли не знать, Владимир, что даже в самом дорогом ресторане можно найти в тарелке супа муху.

Этот разговор был прозрачным, как стекло. Оба все понимали, и по итогу Владимир принял мое объяснение и мой пусть и не до конца высказанный план.

— Ему будет хорошо? — только и спросил он.

— Очень, — игриво улыбнулась я в ответ, на что он только вздохнул и пошла, получать права на самого лучшего мужчину в мире.

Когда последние тосты были произнесены, танцы отплясаны, я подсыпала Давиду немного снотворного, и как бы, не хотелось ему быть идеальным женихом, со свадебного праздника его выносили на руках.

Не знаю, почему, но наказание, которое меня ждет за проступок возбуждало, даже больше, чем точно подготовленная месть.

На кровать его уложили, как я сказала. Почему-то мне не хотелось начинать все в мягкой комнате.

Там была его территория, а здесь в спальне я могу организовать свою.

Стянув с себя жутко неудобное, но очень красивое все в жемчугах и вышивке платье, распустив замысловатую прическу, я, напевая марш Мендэльсона, методично раздевала мужа.

Это заняло много времени, потому что после каждого предмета, я замирала над его телом и долго не могла поверить, что это теперь все мое. И четко отчерченные линии бедер и твердый пресс и плоская, чуть присыпанная волосами грудь.

В какой-то момент позвонили в дверь и я, со вздохом оторвалась от такого приятного занятия, и пошла смотреть, кто пришел.

Сначала появился охранник.

Он извиняюще спросил, что делать с Татьяной, которую поймали на поезде.

Она сбегала в другой город.

Я пожала плечами. Месть бывшей подруге самое меньшее, что меня сейчас волновало. Тело горело возбуждением, а в голове уже отрывками жгли душу картины будущей экзекуции мужа.

Тем более нужно было спешить. Снотворное скоро перестанет действовать.

— Попросите Макара Александровича. Она его работница. Пусть и решает, как с ней поступить.

— Хорошо, тут еще вот… — он кивнул в коридор. — Не хотели вам мешать, но она настаивает.

— Лана! — увидела я светлые волосы, черный блейзер и черные джинсы и быстро подбежала к ней, затянув в квартиру.

Собственные желания отошли на второй план, но она лишь обняла меня. Поправила конский хвост и напряженно сообщила, что беременна.

— От Макса?! — взвизгнула я от радости, что наши дети будут одногодками и возможно даже когда-нибудь поженятся.

Когда она кивнула, я тут же расцеловала ее в обе щеки и спросила:

— Он уже знает? Я Давиду еще ничего….

— Нет, — отрезала она и отвернулась, сглотнув. — Он ничего и не должен знать. Мы…

Я сжала ее руку, чувствуя острую нехватку воздуха. Столько боли в голосе. Столько отчаяния в глазах. За нее стало страшно.

— Он будет тебя искать?

— Нет, — качнула она головой и сквозь слезы улыбнулась. — На этот раз точно нет. Теперь я ему противна.

— Но почему?! Он же любит тебя! Он так смотрит на тебя. Как одержимый.

— Я спала с его отцом, — рубанула он словами и я потеряла дар речи. Тело покрылось мурашками. Боже.

— Но как ты… То есть… — я не могла выговорить, насколько мне стало противно. Нет, отношение к Лане измениться не могло, а вот к ситуации в целом.

— Но это же было давно. Это ведь не было изменой? Он наверняка тебя заставил!

Она подняла затравленный взгляд, зеленых как свежескошенная трава глаз.

— Я не знаю, чем это было. Но Максим принял за предательство.

— Откуда? Откуда он узнал?

— Ему прислали диск с видео, — истерически рассмеялась она. — Представляешь? Мы после бурной ночи, пьяные, счастливые. Он надевает мне кольцо на палец и звонок в дверь. Я сразу поняла. Пизда. Не знаю почему.

— И он смотрел?

— Да, держал за руку, не давая мне сбежать. И смотрел. От начала до конца.

— Он больной?! — ужаснулась я, и стерла капли слез с ее щек.

— Иногда мне так и казалось. Еще в юности, он был не совсем адекватным. Его часто кидало из стороны в сторону. Он то спасал меня, то причинял боль. Предавал.

— И ты его прощала?! — неверяще ахнула я.

— Мне было восемнадцать. Он казался мне богом. Да, и в общем-то ничего не изменилось. Я пришла извиниться, что на свадьбу не пришла и попрощаться.

— Ты уезжаешь, — поняла я.

— Недалеко. Я буду на связи. Не обижайся, ладно, милая, — она прижалась ко мне всем телом. — И обязательно будь счастлива с Давидом. И за меня. И за Ваську. За всех женщин, что пострадали от мужского недоверия и жестокости.

— Ох, Лана, когда ты так говоришь, я чувствую себя виноватой, что Давид такой хороший.

— Ну-у, — Лана хитро улыбнулась, посмотрев мне в лицо и провела по моему одетому в белый чулок бедру, разнося мурашки по телу. — Не такой он уж и хороший, верно? Просто и ты очень, очень плохая девчонка.

Я стыдливо засмеялась и быстро взглянула на закрытую в спальню дверь.

Скоро мы будет жить в большом доме с Леной. И очень важно, чтобы двери некоторых комнат оставались закрытыми. Всегда.

— Вы нашли друг друга. И главное нашли, куда пустить энергию. Будь счастлива, — улыбнулась Лана, и, обняв меня еще раз, ушла из квартиры.

А я осталась одна. Смотрела, как за окном мигают ночные огни и думала, что не заслужила счастья. А главное о том, почему у всех не может быть так просто, как у нас с Давидом. Что сложного сесть и просто поговорить, объяснится в чувствах. А если какие-то проблемы, то выпустить пар в жестком на грани жестокости сексе.

Но как бы я не хотела замкнуться в печали о девушках, план никто не отменял и я пошла заканчивать приготовления.

Сняла черные боксеры и чуть подула на спящий крупный член, с удовольствием отмечая, как он дернулся и стал набухать, поражая тем, как что-то мягкое может стать насколько твердым и прекрасным. Как кусок глины, сам собой превращающийся в совершенство сексуальной фантазии.

С этим пошевелился и сам хозяин. Хозяин члена и моего сердца. Моего тела и души.

Я быстренько приковала пушистыми наручниками его руки и ноги к резным, кованным столбикам и убежала облачаться в купленный по бешеной цене наряд. Но карта теперь была в моем доступе и я не стеснялась тратить деньги.

— Ты все равно все отработаешь, — однажды сказал мне Давид, но я уже и сама решила, что буду заниматься его благотворительными фондами.

— Если только ты не будешь уставать от сессий и воспитания ребенка. А еще не забудь про незаконченное образование. Мне же не нужна необразованная жена.

Да, Давид все продумал от и до. Практически расписал, из чего будет состоять наша жизнь.

И я была не против. Я так устала от неизвестности и страха за сестру, что обыденность и график были мне по душе.

Тем более, всегда можно разбавить невыносимый быт вот таким вот латексным костюмчиком с вырезом на одном очень важном месте.

Не зря японцы считаются самой развратной нацией. Так они выражают свою педантичность. Нет смысла нарушать порядок в жизни и работе, буянить и сходить с ума от эмоций, если можно как следует оторваться в своих фантазиях и за закрытыми дверями супружеских спален.

Этим я и собиралась заняться, войдя в полной боевой готовности в спальню.

Там уже дергал за наручники и звал меня Давид, но замер, когда я щелкнула короткой плетью по своей ладони и произнесла:

— Не дергайся, милый. Сегодня ты в моей власти.

______________________________________________________________________________________

Нет, ну не как они меня отпускать не хотят. Что же там придумала Майя?)) Завтра точно последний день!!

— Майя! — стараюсь сделать голос строже, но получается лишь хрип.

Нет, я хотел этого. Жаждал. Пылал, только от мысли, как мы будем выбирать наряд госпожи.

Один такой уже лежит в шкафу.

Но вот она сама. Сама придумала. Сама приковала меня к кровати. Чертовка.

Кто же знал, что из мышки с лицом жертвы выйдет такая шикарная госпожа, с ее красными как шелк губами, распущенными волосами и черным облегающим, как кожа костюмом.

— Молчи и возможно я сделаю тебе очень хорошо.

— А если нет? — задаю вопрос и впитываю каждое движение бедер, пока он обходит кровать с правой стороны. Улыбается и вдруг исчезает внизу. Словно в дыру проваливается.

— Майя!

— Я в порядке, — вскакивает она и откидывает шелк волос со лба, ворчливо стягивает безумной высоты шпильки и снова входит в свою прекрасную роль.

Смешная. Сексуальная. Моя.

Впиться губами в этот широкий рот. Разодрать в клочья костюм и долго оставлять следы на бледной, как снег коже. Отметины власти. Клеймо любви.

Предвкушение. Жажда. Похоть. Как пьянящее вино растекается по венам. Так долго ждать. Терпеть. Готовить брачную ночь. Подарки. И все для того, чтобы оказаться связанным. Обманутым. Желать и не иметь возможности даже притронуться.

Как лезвие по коже тонкая плеть. Водит по руке, вверх вниз, к груди, и вдруг щелкает по соску.

Сжимаю челюсть, терплю. Но это не надолго.

Я знаю. Она знает. Ей взгляд просто дикий, игра в госпожу ее заводит. Но больше ее заводит то, какими хлипкими были пушистые наручники, каким молниеностным я буду в своей жажде мести.

— А если нет? — повторяю я вопрос, чтобы хоть немного отвлечь внутреннего зверя, который уже скалил зубы в свое дичайшем желание впиться в единственную свободную плоть на шее. В венку так рьяно, пульсирующую.

— Накажу и не дам кончить до утра. Буду брать глубоко в рот. Доводить до крайней стадии и не давать испытать оргазм.

Майя. Майя. Что ты со мной делаешь? А сколько всего я с тобой сделаю.

И твои удары плети по коже лишь распаляют аппетит, твои строгие глаза и попытки выставить меня плохим мальчиком лишь делают огонь в чреслах ярче, член тверже.

Желание острее.

Оно, так же как твои пальчики на члене, бьют током по венам. Так же, как твои губки на животе, сводит с ума.

А дальше как в тумане.

Дикая фантазия извращенца, которую я раньше даже не воспринимал всерьез.

Майя стоит надо мной. Медленно, тягуче сладко расстегивает всего одну молнию.

И вот из пол черного комбинезона мелькает розовая, поблескивающая влагой плоть. Как сладкое пироженое с манящей начинкой.

Когда она приказывает лизать, то в голове остается ударом молота одно желание. Подчиниться, пробовать на вкус белесую влагу. Впитать сладость. Дергаю руками в наручниках в желании обхватить обтянутую тканью задницу, и забраться языком глубже.

Но она и сама все знает, цепляется руками за спинку, и начинает медленно, сексуально двигать бедрами, стоя на одних только носочках по обе стороны от моей головы.

Запах. Сладкий. Терпкий, как вино. Вкус, как горячий глинтвейн. И он пряным ароматом растворяется во мне, пронизывая до кончиков пальцев на ногах, которые тут же поджимаются, когда она делает разворот, опирается локтями на спинку. Майя продолжает дергать бедрами на моем языке, а затем поднимает одну ногу, балансируя на другой и тянется к прямому, как дерево, стоящему члену.

Обводит головку большим пальцем, толкает так, чтобы он закачался, а меня пронзило лютое желание кончить. Выплеснуть напряжение от подготовки к свадьбе, от желания, что распирало каждый раз, когда она ложилась попкой в кровати.

Ох, черт, как я мечтал снова оттрахать эту влажную, такую тесную дырку, свихнуться от приливной волны оргазма, выплеснуть сперму глубоко внутрь и смотреть потом, как она вытекает, попадая в щель.

Но я ждал. Я хотел, чтобы даже в вопросах ребенка, все было идеально. Правильно питался, пил витамины, чтобы зачать первенца ровно в брачную ночь.

И я это сделаю. Я заставлю Майю умолять о пощаде, а потом кричать от оргазма, когда буду спускать потоки густой ртути прямо в в матку, бить туда струей, чтобы точно один из головастиков принес яйцеклетке возможность оплодотвориться.

Было что-то дикое и прекрасное в совокуплении ради зачатия.

И я сделаю это, как только маленькая темноволосая ведьма наиграется, когда прекратит кричать от оргазма, источая сладостный сок из недр своего прекрасного тела.

Но я ошибся, думая, что просчитал сучку. Она выдохнула воздух, и я услышал звук молнии.

Майя подняла попку, и я с удовольствием заметил пробку с мерцающим бриллиантом, что я делал на заказ.

Супруга гибкой кошкой проползает по телу, пальчиками нащупывает пробку и медленно вытаскивает, поражая меня открывшейся, розовой красотой тесного отверстия. И вот тут я понял, что она задумала.

— Не смей Майя — потребовал я и задергал телом, но ей все было нипочем.

Она специально нарушала все наши правила, чтобы потом принять наказание.

И когда я хотел войти сегодня в ее влагалище, выбрала другой путь свести меня с ума.

Приставила член к попке, поелозила немного, терзая меня своим сумасбродством и пронзительно закричала, когда насадилась, глубоко. До невозможности узко.

Я выгибаюсь, чувствуя, как сердце от такого почти остановилось.

— Безумная! — рычу и тут же чувствую, как кончаю. Слишком сильным было напряжение. Желание. Жажда. Слишком долгой была прилюдия.

Шансов продержаться еще хотя бы миг, мне мой организм не дал.

Но если она думает, что после того, как я кончил, все завершилось, она ошибается.

И пока она терпит боль анального вторжения, я резким движением срываю, ломаю наручники. Дергаю за полотно волос.

Крик бьет по ушам, мозгам, но он лучшая музыка. Так же как и стон, что следует за моим движением глубоко внутри.

Потом еще один. Еще. Еще!

— Еще! — воет уже она, и я работаю бедрами как таран, желающий прорваться в самые недра.

И тело снова бьют импульсы. Серия хлесткий ударов по заднице, заполняют тело новым желанием выплеснуть сперму.

Горящая ладонь и разбухающий внутри член наполняют яйца новой порцией. И я резко выхожу, встаю на ноги и грубо поднимаю Майю на руки, бросаю спиной на кровать и с размаху засаживаю глубоко внутрь.

Трахаю. Отбиваю рваный, как мое дыхание ритм и смотрю в заплаканные глаза.

Она дрожит, старается приноровится к моим бешеным толкам, собирает руками белье, прогибается, подставляя мне свои молодые, упругие груди, которые через несколько месяцев наполняться молоком.

— О, Давид, — новый гортанный стон и я вбиваюсь чаще, толкаю член глубоко внутрь, чувствуя как меня обволакивает обжигающая плоть, а потом просто вгрызаюсь в грудь сжимаю челюсти и кончаю второй раз.

Туда, куда нужно. Зачиная новую жизнь.

— Я беременна, — шепчет она мне на ухо, спустя несколько минут отдыха и я киваю, думая, откуда она может знать?

— Я знаю. Я как раз подготовил….

— Могу фото с узи показать. Поздравляю дорогой, я так рада, что стала твоей женой.

— Какое фото? — не понял я и поднял от ее груди голову, взглянул в возбужденные глаза.

— С узи же, — улыбнулась она, а я резко вскочил. То есть я две недели как идиот сдерживался, питался всякой дрянью, а она уже беременна. — Что?

— Постой, то есть ты сейчас трахалась со мной зная, что уже ждешь моего ребенка?!

— Ну, Давид. Опасности никакой. И… нашего ребенка.

— А я две недели жил, как монах… — злость душила и требовала выхода и Майя, словно зная, что со мной происходит, сдвинула корпус, и протянула руку. И вот мне в руку ложится плеть.

— Мне кажется, что тебе надо снять напряжение.

— Мне кажется, ты не понимаешь насколько, — рычу, сдергиваю с нее остатки тряпок и резким движением ставлю раком.

— Вот и покажи мне, — шепчет она и прогибается, принимая первый свистящий удар.

На ее ягодице тут же проявляется след, и я глубоко вздыхаю, чтобы сдержать жажду сделать его глубже, вкусить ее кровь.

Новый удар и она визжит.

— Мне прекратить?

— Не смей, — утыкается она носом в подушку. — Сделай это снова.

И снова. И снова. И снова.

Тело наполняется эйфорией, так же быстро, как тело Майи покрывается красными полосами.

Она кричала, сжимала руками белье, ревела, но терпела каждый хлесткий удар, пока желание трахать, не превысило желание задушить.

Я взял ее за длинные волосы, обмотал шею и нашел заветный вход.

Толкнулся в горячее анальное лоно и стал долбить нутро, с той же скорость как плетью тер клитор.

Пока не почувствовал пульсацию вокруг члена и не стал двигаться быстрее, слушая пьянящие крики экстаза, наблюдая, как сотрясается любимое тело, как чувства и эмоции заполняют сознание.

И я толкаюсь последний раз и кончаю третий раз за сегодня.

— Не смей больше рисковать… нашим ребенком.

— Даже не думала. Не стоит быть таким мнительным, — говорит она и поворачивается на спину.

Я стираю с щек следы слез и целую искусанные в кровь губы. Пробираюсь языком внутрь и впитываю солоноватую от слез сладость, шепчу после:

— Люблю тебя, моя жена.

— И я тебя мой муж. Ты вроде про подарок говорил… — гладит она мне шею, а я просто утыкаюсь в ложбинку груди и устало вздыхаю.

— Все завтра. Если честно, я так… заебался за эти две недели.

Майя задорно смеется и вдруг замолкает:

— Давид.

— Мм…

— А почему ты уволил свою секретаршу.

Вспоминаю, как эта сука появилась в кабине в кожаном мини и стала, как бы невзначай трогать член, решив очевидно пойти ва Банк.

— Не справлялась с работой. Спи Майя. Нам завтра еще к врачу идти и на Кипр лететь.

— Значит за воспитание ребенка ты возьмешься с тем же упорством, как и за свадьбу?

— Разумеется, — удивленно вскинулся я и поцеловал ее надутые губы. — Но ведь у тебя будет возможность меня наказать, если я зарвусь.

— А у тебя меня, если я буду перечить, — игриво елозит она по телу и я усмехаюсь.

— А ты будешь?

— Ничто меня не остановит, ведь тогда я снова почувствую его.

— Что?

— Вкус подчинения любимому, — шепчет она, берет в руку мой восставший член и вводит в свое мягкое, всегда готовое для меня лоно. Только для меня.

________________________________________________________________________________