— От кого цветочки, Ален? Ты была на свидании?
— Это была деловая встреча с Ярославом Никольским.
— Ты закрутила роман с министром?
— Нет! Я же сказала, это была деловая встреча!
— Деловая встреча, с которой ты вернулась с букетом шикарных роз, — язвит подруга. — А ты не задумывалась, что крутить шашни с министром может быть опасно для тебя? В твоей‑то ситуации.
Я думала, это будет просто интервью. Ведь я журналист, а он министр. Я не планировала сближаться, но… у него оказались совсем другие планы на меня.
— Ё‑моё, Алена, офигеть! Ты видела???
Эмоциональный голос начальницы заставляет меня вздрогнуть. Часы на компьютере показывают 16:00, я собиралась сегдня уйти с работы пораньше, и плохое предчувствие тут же проходится по позвоночнику неприятным холодком.
— Н‑нет, — осторожно отвечаю. — Что такое?
Яна аж встала со стула.
— Савельева сняли!
Сердце грохается вниз. Дрожащей рукой я навожу курсор мышки на вкладку с новостной лентой информационного агентства и вижу жирный красный заголовок:
И тут же выходит следующее сообщение с жирным красным заголовком:
Внутри все опускается. Я понимаю, что мне сегодня придется работать до ночи, и плакал мой поход в ресторан с Костей.
Черт! Черт! Черт!
Почему это случилось именно сегодня!?
— Алена! Яна! — из своего кабинета выбегает главный редактор и стремительно направляется к нам. — Срочно пишем текст! Звоните источникам, надо узнавать, за что сняли Савельева, кто такой этот Никольский и откуда он взялся, почему именно сейчас…
Главный редактор нашей газеты продолжает отдавать распоряжения по отработке важной темы, но я и без него знаю, что нужно делать. Сначала узнать, ху из Ярослав Никольский. Поисковик выдает, что работал в Минфине, но фотографии мужчины нет.
— Паш, он из Минфина, — громко говорю коллеге, сидящему по левую руку от меня. — Был замом директора департамента.
Паша в нашем отделе экономики отвечает за министерство финансов.
— Уже нашел. Понятия не имею, кто это.
Внутри все опускается второй раз. Если Паша, который пятнадцать лет пишет про Минфин, не знает, кто такой Ярослав Никольский, то дело дрянь. Я со своим шестимесячным опытом после журфака сейчас мало смогу сделать.
На телефон падает сообщение от Кости:
Господи, почему все так не вовремя!?
Я уже представляю, как Костя недовольно закатывает глаза и злится, что я снова не могу уделить нам время из‑за работы. Полгода назад меня каким‑то чудом взяли в отдел экономики газеты «Вести», и я теперь все время посвящаю работе, постоянно трясясь от страха, что меня уволят.
— Алена, я надеюсь, ты переписываешься по новому назначению? — Яна становится возле меня. — Слышала, что сказал главный редактор?
— Да, я пишу статью.
— О чем? — замечаю недовольные нотки в ее интонации.
— О том, что уволили Савельева, а на его место назначили Ярослава Никольского.
— Об этом уже все информационные агентства написали, а мы, что ли, в завтрашней газете должны с этим выйти? — повышает голос.
— Н‑нет, — снова заикаюсь. Мне уже хочется расплакаться. — Я узнаю информацию в развитие темы. Ищу эксклюзив. Звоню источникам.
— Ой, ему тут уже и первого заместителя дали, — громко говорит Паша.
Мы с Яной тут же прикипаем к новостной ленте информагентства, где вышел третий жирный заголовок красного цвета.
— Кто все эти люди? — задает риторический вопрос Яна.
Я понимаю, что всё очень плохо, если даже Яна — мой редактор с десятилетним стажем — не знает ни Ярослава Никольского, ни теперь эту Ирину Самойлову.
И как мне писать статью про нового министра, если его не знают даже такие опытные журналисты, как Паша и Яна!?
Телефон начинает вибрировать входящим вызовом. Мы с Яной одновременно переводим взгляд на экран, где горит имя звонящего абонента: «Настя Алексеева Минэк». Тут же хватаю трубку.
— Алло!
— Ален, привет, — быстро тараторит Настя. — Видела новости? У нас новый министр. Не успело выйти постановление о его назначении, как он уже заявился в здание! Такой деловой! Уже в кабинете Савельева хозяйничает, и баба эта с ним, первый зам которая теперь.
— Да, Насть, — перебиваю ее. — Мне сейчас надо писать статью про вашего нового министра. Кто он вообще такой? Его раньше не было в публичном поле. Вроде из Минфина, но наш Паша его не знает, а он в Минфине вообще всех знает! — я не могу держать себя в руках, и истеричные нотки уже проскальзывают в моем голосе.
— Так я тебе поэтому и звоню, — продолжает тараторить, запыхавшись, будто куда‑то бежит. — Ложкина наша, пресс‑секретарь Савельева, отправилась в отставку вместе с ним, а у нового министра пресс‑секретаря еще нет. Вызвал сейчас меня и сказал, чтобы срочно организовала ему интервью с каким‑нибудь уважаемым СМИ. Вот я тебе и звоню, Ален. Возьмешь интервью у нового министра? Но только надо, чтобы оно обязательно завтра вышло. Успеешь в номер?
Это просто фантастическое везение. Первое интервью нового, никому ранее неизвестного министра — мне.
— Ну что там? — нетерпеливо шепчет над ухом Яна. Я уже и забыла, что она продолжает надо мной нависать.
— Да, Насть, конечно. Приехать прямо сейчас?
— Да, сейчас. Чем быстрее, тем лучше. Паспорт не забудь, я закажу на тебя пропуск.
Настя бросает трубку. Я медленно поднимаю взгляд на Яну.
— Ну? — поторапливает меня.
— Предложили прямо сейчас взять интервью у этого Никольского. Мне.
Брови начальницы взлетают вверх.
— Ну и чего ты сидишь? — кричит. — Давай езжай! Диктофон с собой?
— Да, конечно, — подскакиваю на ноги. — Он у меня всегда с собой.
Второй раз мне говорить не нужно. Я хватаю телефон и сумку и со всех ног мчусь на выход из редакции, по дороге вызывая такси. На телефон сыпятся недовольные сообщения от Кости, но я их даже не открываю. По венам шпарит сумасшедший адреналин: первое интервью нового министра будет мне! Обалдеть можно!
Да все конкуренты завтра умрут от зависти!
По дороге в такси я дрожащими пальцами накидываю примерные вопросы, параллельно Паша и Яна присылают мне свои. Несколько раз звонит Костя, но я сбрасываю вызовы. Прости, милый, но у меня интервью с новым министром.
Когда я влетаю в здание министерства, Настя уже стоит у охраны в ожидании меня.
— Почему так долго? — недовольно шипит.
— Извини, приехала сразу, как смогла. — Получаю от охранника одноразовый пропуск и прохожу через турникет. — Кто он такой, Насть?
— Понятия не имею, — девушка ведет меня к лифту. — Для нас это как гром среди ясного неба. Ложкина собирает вещи в своем кабинете и плачет, — на этих словах Настя издает смешок злорадства. Лена Ложкина была строгим начальником пресс‑службы.
— А почему ты предложила взять интервью именно мне? — я гордо приосаниваюсь, ожидая услышать, какой я хороший журналист.
— Потому что от тебя точно не будет подвоха. В отличие от того же Батурина из газеты «Новостник». У меня от его вопросов глаз дергается.
Уголки моих губ в недовольстве ползут вниз. Это что, получается, я «удобный» журналист без зубов?
— А почему ты так одета? — Настя проходится по мне недовольным взглядом.
Я поворачиваюсь к зеркалу в лифте, чтобы посмотреть на себя, и только в этот момент понимаю весь ужас ситуации. Я собиралась на свидание с Костей и по этому случаю рассчитывала уйти с работы пораньше. В туалете я переоделась в короткое платье существенно выше колен с глубоким декольте и сделала яркий макияж. В последнее время мы с Костей часто ссоримся из‑за моей работы, и я ожидала, что после ресторана мы поедем продолжать мириться к нему или ко мне домой.
Уже который раз за последний час мое сердце падает в пятки. Вместо делового журналиста в строгом костюме на интервью к новому министру идет девушка в наряде танцовщицы гоу‑гоу: неприлично короткое платье, стриптизерские шпильки, ярко‑красные губы и наклееные ресницы.
— Я собиралась на свидание со своим парнем, — честно отвечаю.
Когда двери лифта открываются на нужном этаже, Настя уже бледная, как простыня.
— Алена, новый министр требовал, чтобы я организовала ему интервью с серьезным журналистом из серьезного СМИ! — Настя истерично взвизгивает.
— Извини, — только и могу сказать, заливаясь краской, которую, впрочем, не видно за толстым слоем румян.
Алексеева жадно хватает ртом воздух.
— Но я ведь серьезный журналист из серьезной газеты, — осторожно замечаю.
— Ты одета, как на панель!
Это я и сама понимаю.
— Если бы я переодевалась в другую одежду, то задержалась бы еще дольше.
Настя порывается еще раз возмутиться, как дверь в приемную министра открывается и выглядывает охранник.
— На интервью? — спрашивает нас.
— Да, — отвечаю.
— Проходите быстрее.
Я делаю уверенный шаг к приемной, пока Настя не развернула меня из‑за моего внешнего вида. За те полгода, которые я работаю в журналистике и пишу про министерство экономики, у меня сложились с ней нормальные отношения, но мы не подруги.
— Алена, подожди, — Алексеева несется вслед за мной.
Она догоняет меня у двери в кабинет министра. Признаться честно, коленки в прозрачных капроновых колготках у меня подрагивают.
— Хотя бы сумкой ноги прикрой, — шипит и, пару раз стукнув в дверь министра, опускает ручку. — Ярослав Викторович, добрый вечер еще раз. Это Алена Доброва, журналист газеты «Вести», она в пуле нашего министерства. Давно и хорошо про нас пишет, — издает нервный смешок.
Про «давно» — это она, конечно, загнула.
Я делаю шаг в кабинет и тут же встречаюсь взглядом с сидящим в большом кожаном кресле мужчиной. Неожиданно он молодой.
Боже, сколько ему лет!?
Министрами же младше 50 не становятся. А ему… 30? 35?
— Здравствуйте, Ярослав Викторович, — произношу уверенно, стараясь не выдать своего смущения.
Прикрывать ноги сумкой не особо помогает. Липкий взгляд министра проходится по мне с головы до пят и обратно, задерживаясь на декольте и бедрах. Чувствую, как начинают гореть щеки.
— Здравствуйте, Алена, — он поднимается с кресла и направляется в нашу с Настей сторону, не сводя с меня внимательного взора зеленых глаз. Высокий и мускулистый — это заметно даже через застегнутый на все пуговицы пиджак.
Тяжело сглатываю. Это самая неловкая ситуация за 22 года моей жизни. Я стою перед министром одетая, как для стриптиза.
— Спасибо, Анастасия, — поворачивается к моей спутнице. — Можете идти.
— Э‑ээ, что? почему? — растерянно вопрошает. — Я как представитель пресс‑службы должна присутствовать на интервью…
— Не переживайте, я справлюсь. Можете идти, — повторяет более настойчиво.
Опешившая от такого заявления Настя мгновение стоит, не шевелясь, а затем, бросив на меня последний предупреждающий взгляд, направляется на выход. Звук закрывшейся за ней двери бьет меня, словно хлыстом, заставляя резко дернуться.
Министр снова возвращает мне внимание и задерживается взглядом на моих ярко‑красных губах.
В полуобморочном состоянии я улавливаю терпкий запах его туалетной воды.
— Приступим? — ослепительно улыбается.
Я продолжаю стоять, не шевелясь. Министр вдруг тоже замер и блуждает зелеными глазами по моему лицу и шее. Кожа покрывается мурашками от одного его взгляда.
— Д‑давайте, — заикаюсь.
Коротко кивает и резко от меня отворачивается.
Ярослав Викторович быстро шагает к длинному столу. За такими обычно собираются человек десять и обсуждают важные вопросы.
«Ну хоть сяду за стол, и он не будет видеть мои голые ноги. А декольте прикрою волосами», — проносится в голове мысль облегчения.
Но неожиданно министр берет два стула и ставит их напротив друг друга.
— Присаживайтесь, — все так же ослепительно улыбается.
Несколько раз хлопаю наклеенными для сегодняшнего свидания с Костей ресницами, пытаясь сообразить, что делать. Никольский стоит у поставленных друг напротив друга стульев и ждет меня, при этом не переставая пристально разглядывать различные части моего тела. Надеюсь, мне только кажется, что он смотрит на мою грудь в этом декольте, потому что впервые в жизни я жалею о третьем размере. Будь у меня единица, я бы сейчас не так сильно нервничала.
Глубокий вдох. Спокойно, Алена. В конце концов, это всего лишь интервью. Ну и что с того, что первое в твоей жизни? Ну и что с того, что с молодым министром, который рассматривает тебя, как хищник?
Ты должна сделать свою работу.
Уверенно ступаю по советскому паркету. Звук моих шпилек режет идеальную тишину кабинета. Я дохожу до министра и сажусь на один из стульев. Никольский опускается на второй напротив.
Я действую машинально. Достаю диктофон, включаю его и кладу на стол, придвинув к министру. Сумку вешаю на стул. Айфон ставлю на авиарежим, чтобы Костя не беспокоил своими истеричными сообщениями и звонками, открываю заметки с составленными в такси вопросами и наконец‑то возвращаю внимание министру. Почему‑то я останавливаюсь взглядом на его правой ладони и делаю про себя отметку, что на безымянном пальце отсутствует кольцо.
Хотя зачем мне эта информация?
У него вид, будто он потешается надо мной. Левый уголок губ слегка приподнят в снисходительной улыбке, в глазах читается: «Кто ты, девочка?». Но я дала себе установку не реагировать на его провокационные взгляды. Более того, я иду ва‑банк и закидываю ногу на ногу, оголяя их еще больше.
Министр явно этого не ожидал, потому что его брови взлетают вверх. Но он быстро спохватывается и наконец‑то состраивает серьезное выражение лица.
— Почему был отправлен в отставку министр Федор Савельев? — уверенно спрашиваю.
— Этот вопрос вам следует адресовать тому, кто отправляет в отставки министров. Вам ведь известно, кто это делает? — произносит снисходительным тоном.
Министров назначает и увольняет президент. На стене за спиной Никольского как раз висит его портрет. Вряд ли Ярослав Викторович успел его так быстро сюда повесить, значит, остался в наследство от Савельева. Здесь вообще все от Савельева: нафталиновое и до тошноты прокуренное.
Я не верю, что молодой Ярослав захочет работать в такой обстановке. Наверняка затеит ремонт. Надо будет потом отследить тендер на сайте госзакупок. Неплохой может получиться материал с заголовком «Новый министр делает себе ремонт за *** миллионов бюджетных рублей».
— Где вы раньше работали? — следующий вопрос из моего списка узнать хоть что‑то о его прошлом.
— В министерстве финансов. Вы, когда ехали на интервью, не погуглили меня разве?
Да он издевается. В интернете о нем минимум информации, даже фотографии нет. Я понимаю, что мои вопросы очень тупые, но они направлены на то, чтобы узнать, кто он вообще такой и откуда взялся.
Никольский начинает зевать, прикрывая рот ладонью. Демонстративно так. Мол, «твои вопросы очень скучные, девочка». Меня это задевает.
— Главная задача министерства экономики — обеспечивать экономический рост, — строго цежу. — Но последние несколько лет с этим были большие проблемы. Экономика в лучшем случае растет темпами 1‑2 %. Как вы планируете обеспечить стране темпы роста хотя бы выше 3 %? Или мы так и будем топтаться на одном месте?
— Ну наконец‑то я слышу от вас вопрос по существу, Алена. Вы правы, сейчас ситуацию в российской экономике, скорее, можно назвать застоем. Хотя еще лет пять назад мы спокойно росли темпами по 4‑5 %. Но тогда и инфляция была существенно выше. А сейчас мы хотим и темпы роста ВВП высокие, и инфляцию низкую. Одно с другим очень сложно вместе сочетается.
Он не ответил на мой вопрос. Сидит улыбается в ожидании следующего.
— Так вы будете пытаться ускорить экономический рост или нет? — спрашиваю более конкретно.
— Безусловно.
— Каким образом? Какая у вас будет программа? Какие реформы?
Министр явно не ожидал от меня такого напора. Выкуси, сволочь!
Я тебе не стриптизерша, а деловой журналист!
Никольский уже не лыбится. Опять начинает блуждать взглядом по открытым частям моего тела.
И вдруг я догадываюсь, что он специально это делает, чтобы смутить меня. Думает, раз мне 20 лет, я буду стесняться? Черта с два!
Специально откидываю назад свои длинные темные волосы, открывая его взору шею, ключицы и грудную клетку. Ну и вырез на третьем размере, само собой.
В венах закипает злость. Меня бесит, что все полгода, которые я работаю в газете, пятидесятилетние чиновники смотрят на меня, как на маленькую глупую девочку, которая ничего не понимает. Этому не 50, а смотрит на меня так же.
— Так вы будете предлагать правительству реформы или нет, Ярослав Викторович?
— Да, конечно, — наконец‑то поднимает взгляд к моим глазам. — Мы будем готовить план действий по повышению темпов роста экономики. Но пока преждевременно говорить, какие меры войдут в документ.
— У вашего предшественника тоже был план действий, но он провалился, — констатирую. — Как вы думаете, почему?
— Я не буду комментировать работу Федора Владимировича Савельева. Это было бы некорректно с моей стороны. Я лишь скажу, что Федор Владимирович безусловный профессионал и очень много сделал на своей должности.
Ага, конечно. Безусловный профессионал, которого ни с того ни с сего вышвырнули за дверь и поставили тебя на его место.
Ты очень не прост, Ярослав, и я обязательно тебя разгадаю.
Наша беседа наконец‑то переходит в деловое русло. Министр больше не пялится ни на мои ноги, на на мое декольте. Его глаза на уровне моего лица и ниже не спускаются. Мне нравится, как он сейчас разговаривает со мной: как с деловым партнером, как с контрагентом, а не девочкой‑малолеткой, которая ничего не понимает.
Вот только вопрос за вопросом Никольский уклоняется от прямых ответов. С одной стороны, я могу понять: его только назначили, и ему еще нечего сказать. Но с другой, для чего тогда было организовывать интервью? Однако учитывая, что вокруг его назначения очень много тайн, то я все равно порву завтра информационное пространство. А конкуренты в других газетах захлебнутся от зависти.
Когда мы уже близимся к концу, неожиданно дверь кабинета распахивается без стука. Я машинально оглядываюсь и вижу девушку в деловом костюме кремового цвета. Она явно не ожидала обнаружить здесь кого‑то еще, кроме Ярослава Викторовича, поэтому на секунду замирает, удивленно глядя на меня.
— А это мой первый заместитель Ирина Максимовна Самойлова, — громко представляет мне ее министр.
Она тоже молодая. Как он или даже чуть младше. У нее темные волосы чуть длиннее плеч, стройная фигура. Девушка закрывает за собой дверь, уверенной походкой приближается к нам, достает из‑за стола третий стул и садится рядом с Ярославом. Проходится по мне придирчивым взглядом, цепляясь за голые ноги и глубокое декольте.
Мне снова становится неловко за свой внешний вид, но я стараюсь не зацикливаться на этом. По ней сразу видно, что она не простая и то, как Никольский на нее смотрит, говорит о том, что их связывают не только рабочие отношения. Таким взглядом — теплым, расслабленным — смотрят на близких людей, которым доверяют и от которых не ждут подвоха.
И она распахнула дверь его кабинета без стука. Значит, у нее есть такое право.
— А что тут происходит? — спрашивает у министра, вдоволь на меня насмотревшись.
— Я даю интервью, — отвечает он ей.
Самойлова снова переводит на меня взгляд и еще раз осматривает, при этом слегка морщась, от чего мне становится неприятно.
— Меня зовут Алена Доброва, я корреспондент отдела экономики газеты «Вести», — представляюсь.
Мне не нравится, с какой брезгливостью она меня разглядывает. Как будто я стриптизерша из дешевого кабака, пришедшая скрасить одиночество молодого министра.
— И о чем ваше интервью? — спрашивает с усмешкой, не сводя глаз с моих ног в прозрачных капроновых колготках.
Она мне уже не нравится. У нее на лбу написано, что она отъявленная стерва.
— Я рассказал про наши ближайшие планы, — отвечает Ярослав Викторович. — Но, в принципе, мы уже закончили. Правда, Алена? Или у вас есть еще вопросы?
Я снова загнана в неловкую ситуацию, от которой щеки под толстым слоем румян начинают краснеть.
— У меня всё, Ярослав Викторович. Спасибо, что уделили мне время.
На самом деле у меня осталось еще два вопроса, но мне настолько неприятно под взглядом этой девушки, что хочется поскорее убежать. Она вся такая из себя деловая и породистая, а я будто с панели.
— Всегда рад! — поднимается со стула, ослепительно улыбаясь.
Вот где он научился этой голливудской улыбке?
— И я рада, — тоже поднимаюсь с места, тут же торопясь оттянуть платье вниз.
А вот сейчас самое важное и самое тяжелое — попросить у него номер телефона.
Формально общение журналистов с представителями министерства должно быть только через пресс‑службу. Но пресс‑служба — это лишний посредник на пути к информации, поэтому каждый журналист стремится завладеть прямым контактом чиновника.
У моего коллеги Паши, который пишет про министерство финансов, чьих только телефонов нет, и со всеми чиновниками он на короткой ноге. Поэтому для редакции он один из самых ценных журналистов. Как только что‑то случается, Паша тут же звонит напрямую своему министру или его заместителям, не дожидаясь формальных ответов пресс‑служб, которые зачастую похожи на отписки.
Я хочу быть, как Паша.
И я бы без проблем спросила у Никольского номер телефона, будь я по‑другому одета и не зайди сюда его заместитель. А так… Девушка в платье стриптизерши просит номер у молодого и красивого министра.
Красивого…
Черт, какое мне дело, как он выглядит? Я должна делать свою работу.
Я серьезный журналист из уважаемой газеты.
— Ярослав Викторович, можно попросить у вас номер телефона? — выпаливаю быстро, пока не успела передумать.
Сердце заколотилось, как бешеное. Министр на секунду застывает. Боковым зрением успеваю заметить, как лицо стервы‑зама искажается возмущением.
— Все общение только через пресс‑службу! — грозно выпаливает она и тоже поднимается на ноги. — И пришлите интервью на согласование.
Это нормальная реакция, которая ничуть меня не задевает. Будь тут сейчас Настя, она бы сразу же выставила меня за дверь.
— Интервью пойдет в завтрашний номер, а газета отправляется в типографию в 11 вечера. Сейчас семь часов, — осторожно замечаю. — Я могу прислать вам на согласование, но если вы не успеете внести свои правки до 23:00, интервью пойдет в печать в неотредактированном виде, а вам ведь самим не нужно, чтобы речь министра выглядела криво?
— Я успею посмотреть текст до 11 вечера, — отвечает Никольский. — Обязательно пришлите, и лучше мне напрямую, потому что у пресс‑службы рабочий день уже подошел к концу, — мгновение медлит. — Запишите мой номер телефона, Алена.
Из ушей Самойловой сейчас повалит дым.
Получи, стерва.
Я даже не пытаюсь скрыть свою победоносную улыбку. Разблокирую айфон и записываю цифры, которые диктует Никольский.
Когда я еду в такси до дома, понимаю, что уже не могу игнорировать настойчивые звонки и сообщения Кости. Набравшись смелости, поднимаю трубку.
— Ты там совсем охренела со своей работой уже, а!!??
Костя так громко кричит, что даже таксист оборачивается, хотя у него там тихо поет радио.
— Кость, прости…
— Что прости, Ален??? Мы договаривались пойти сегодня в ресторан! Я с работы специально отправишивался. Какого хрена ты опять творишь???
Делаю глубокий вдох в попытке не начать отвечать Косте такими же грубостями. Я понимаю, что виновата. Но такая у меня работа, что я могу тут поделать?
— Кость, ну ты видел новости? Уволили моего профильного министра, на его место назначили нового. Я журналист, у меня ненормированный рабочий график…
— Ну, значит, смени работу! — резко перебивает меня. — Я уже задолбался от этого, Ален.
Все‑таки не сдерживаюсь и тоже повышаю голос.
— Ну давай я уволюсь, а ты будешь меня содержать! Целыми днями буду сидеть дома и смотреть сериалы, а ты начнешь оплачивать мою съемную квартиру и давать мне деньги! Но зато я всегда буду для тебя свободна!
Костя тяжело дышит в трубку. Я представляю, какое у него сейчас перекошенное от злости лицо.
— Прости, Кость, но это моя работа, — говорю уже более спокойно.
— Ты где сейчас? — переводит тему.
— Еду домой. Я брала интервью у нового министра. Сейчас буду быстро расшифровывать и готовить к печати, надо успеть в завтрашний номер.
— Ты одна сегодня дома?
— Да.
— Тогда я приеду к тебе.
— Хорошо, приезжай, — соглашаюсь, стараясь не подать вида, что мне это не понравилось.
Как минимум, до 23:00 мне нужно будет работать, а присутствие Кости будет только отвлекать. Он начнет томно вздыхать с недовольным видом у меня за спиной, давая понять, что ему хочется моего внимания. Просто Костя экономист, и у него нормированный рабочий график, он не понимает, что есть профессии, где могут выдернуть и в выходной, и ночью.
Переступив порог съемной квартиры, я тут же направляюсь в свою комнату. Два месяца назад я окончила журфак МГУ и съехала из общаги. С моей соседкой по комнате Аней мы сняли напополам двушку.
Когда пришло время покидать общежитие, у нас с Костей встал вопрос о совместном проживании. Я ждала от него конкретного предложения, но он лишь промямлил что‑то невнятное из разряда: «Ну если хочешь, то можно попробовать, но не сейчас, а попозже». Когда именно «попозже» он не уточнил, а я не стала повторять, что из общаги мне нужно съезжать сейчас, а не когда‑то там «попозже». Плюнув на Костю, я принялась искать квартиру вместе с Аней. Просто Костя москвич и живет с родителями, а я из глубинки. Его семья относится ко мне прохладно, это я чувствую с самого начала наших с Костей отношений. Им не нравится, что у меня нет московской прописки. Хотя Костя все время меня убеждает, что я нравлюсь его семье.
Я ужасно хочу есть, из‑за всего случившегося я осталась без ужина, а Никольский, к слову, даже кофе мне не предложил. Впрочем, я так нервничала, что все равно не смогла бы сделать и глотка. Но сейчас не до еды. Подсоединяю наушники к диктофону и принимаюсь колотить по клавиатуре в сумасшедшем темпе. Мне еще хорошо, я дома. А вот Яна, моя начальница, сидит в редакции и ждет, когда я сдам ей интервью.
На самом деле я приврала Никольскому и его стерве‑заму, когда сказала, что газета отправляется в типографию строго в 23:00. Одиннадцать вечера — это идеальный вариант, но в случае чего‑то важного номер могут и придержать. Типография тогда выставляет штраф, но это сущая ерунда по сравнению с той сенсацией, которую мы выдадим, благодаря задержке.
Расшифровывая интервью, я обращаю внимание, какой у нового министра интересный голос. У Савельева был прокуренный бас, да и у остальных чиновников они примерно такие же. А у этого… Мягкий, бархатный баритон. Я ловлю себя на том, что мне просто приятно слушать его речь. Не важно, что он говорит. Любые слова звучат красиво.
Меня приводит в чувство настойчивый звонок в дверь. Ставлю диктофон на паузу и бегу открывать. Мне даже не надо смотреть в глазок, в такое время ко мне может прийти только Костя.
— Привет, — впускаю парня в квартиру.
По выражению его лица понимаю, что он все еще недоволен.
— Извини, мне нужно еще полчаса, и я освобожусь.
Костя замирает, скинув одну туфлю.
— Что это за платье на тебе?
Я машинально поворачиваюсь к зеркалу.
— А, — издаю легкий смешок. — Это я так оделась для нашего свидания. Я как домой зашла, тут же бросилась расшифровывать интервью, не успела переодеться.
— И ты в таком виде ходила на интервью?
Ну вот, сейчас снова начнется. Костя еще патологически ревнив.
— Не успела переодеться, — развожу руками. — Но мы же с министром не вдвоем были, — вру. — С нами еще две девушки из пресс‑службы сидели, а потом пришла его заместитель, тоже девушка. Ты разувайся, проходи, я уже скоро освобожусь.
И не дожидаясь от него новых ревнивых вопросов, я бегу в комнату и затыкаю уши наушниками. Костя, как я и думала, ложится на мою кровать и принимается недовольно вздыхать, давая понять, что ему скучно. Нет бы в телефоне посидел, инстаграм посмотрел, тикток. Но он предпочитает прожигать мне недовольным взглядом затылок.
Никольский на удивление говорил очень грамотно, за ним почти не приходится редактировать речь. Это редкость для чиновника. Я расшифровывала дословно, а правки минимальные. Скорее всего, он оканчивал курсы ораторского мастерства или что‑то такое, потому что обычные люди всегда говорят косноязычно, хоть и не замечают этого. А чиновники — так тем более. Они даже мыслят канцеляризмами.
Я открываю на компьютере мессенджер и нахожу там Никольского. Счет времени идет на секунды, потому что уже половина одиннадцатого, но я не выдерживаю и тыкаю его фотографию на иконке. Министр в джинсах, рубашке и пиджаке стоит, скрестив на груди руки, на фоне белой стены. Профессиональная постановочная фотография. Но как же он улыбается! Голливуд по нему плачет.
— Зай, кого ты там смотришь? — раздается из‑за спины.
— Министра. Проверяю, точно ли это он, а то еще отправлю не тому человеку.
Быстро закрываю фотографию, пока Костя не заподозрил лишнего, и принимаюсь печатать сообщение:
И следом прикрепляю вордовский файл.
Отчего‑то в крови разыгралось волнение. Под фотографией Никольского тут же загорается «онлайн», а затем и две галочки у моего сообщения. Печатает…
Откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза.
— Кость, я пипец, как сегодня устала.
Он поднимается с кровати и подходит сзади ко мне. Начинает мягко массировать плечи и шею.
— Ален, ты правда так оделась для нашего свидания? — хрипло спрашивает.
— Да.
— Ты обалдеть какая сексуальная, зай. Министр, наверное, глаза порвал и чуть слюной не подавился, когда увидел тебя.
Я задерживаю дыхание. Костя сейчас говорит это без претензии и злости, а с некой гордостью. Он иногда любит восторгаться тем, какая я красивая и досталась ему одному. Костя стал у меня первым.
— Он даже не смотрел на меня, — быстро вру, вспоминая, как Никольский мазал по мне глазами и задерживался взглядом на самых интересных частях моего тела.
Костя склоняется к моей шее и проходится по ней дорожкой из поцелуев, слегка прикусывая кожу. В любой другой ситуации я бы уже стягивала с него одежду, но сейчас я на таком взводе, что совершенно не могу сконцентрироваться на своем парне, который томно дышит и водит ладонями по моему телу.
— Кость, поставь, пожалуйста, чайник, — прошу, аккуратно снимая с себя его руки.
— Хорошо, зай.
Парень наконец‑то уходит на кухню. Мне же снова становится не по себе за то, что я пришла на интервью в таком виде. Это, конечно, был самый настоящий позор — явиться к министру в сексуальном наряде, который приготовила для своего парня.
Мессенджер на компьютере издает звук входящего сообщения. Тут же хватаюсь за мышку и открываю.
Фух, ну слава богу нет никаких правок.
Я уже порываюсь закрыть диалог с министром и открыть с Яной, как от него приходит новое сообщение.
Естественно, это была наша не последняя встреча. Ведь министерство экономики — мое профильное. В нашей газете кроме меня никто про него не пишет. Ну разве что Паша иногда залезает на мою поляну. Но Паше можно, Паша супер‑опытный журналист, и иногда я смотрю на него, приоткрыв рот.
Почему‑то меня снова охватывает волнение. Наверное, потому что я еще никогда не переписывалась с министром. Телефона Савельева‑то у меня не было. Паша вот с министрами переписывается уже, как с друзьями. Возможно, однажды я стану таким же профессионалом, как мой коллега, и переписка в чиновником после 11 ночи будет для меня чем‑то обыденным.
Но сейчас у меня капец, как дрожат пальцы, когда я нажимаю на кнопки клавиатуры.
А на это что ответить?
— Зай, чайник закипел! — кричит из кухни Костя.
— Иду!
Никольский все еще онлайн. Ждет от меня ответа?
Быстро закрываю мессенджер, чтобы он увидел, что я не онлайн, а интервью отправляю Яне по почте. Надеюсь, Никольский ничего больше не скажет, потому что все‑таки мне нужно прийти в себя после сегодняшних адреналиновых горок.
Ухожу на кухню к Косте, чтобы даже не слышать звук пришедшего в ответ сообщения, если оно все‑таки будет.
— Я заварил чай и сделал бутерброды, — говорит Костя, когда я появляюсь. — Опять у вас пустой холодильник. Две девушки живут вместе, называется.
— Аня вечно на диетах, а мне некогда готовить.
Я беру в руки бутерброд с колбасой и сыром и с огромным наслаждением откусываю большой кусок.
— Я не ела ничего с двух часов дня, — произношу, прожевав.
— Надо было хотя бы доставку заказать или мне в магазин зайти. Почему ты не сказала, что нет продуктов?
— Забыла. Я была так взволнована, что не могла вообще ни о чем думать. Кость, прикинь, я взяла интервью у министра! Его только назначили, и первое интервью — мне! Обалдеть можно, правда?
Я снова захожусь восторгом. Черт, да я отмечу сегодняшний день красным цветом в календаре!
— Угу, — безразлично соглашается парень.
— Кость, ты что, не рад за меня?
— Очень рад, — так же безэмоционально отвечает.
Ему по фиг. Я решаю больше не делиться с ним своим восторгом и ухожу в поедание бутербродов. Но градус моего хорошего настроения стремительно падает вниз. Я не понимаю, почему Костя не может просто порадоваться за меня. Неужели это так сложно? Мы вместе два года, у нас серьёзные отношения, а он ведёт себя, как эгоист.
— Зай, я за тебя рад, — говорит, придвигаясь ко мне на стуле.
Видимо, Костя все‑таки понял, что ведёт себя слишком безразлично к моему успеху. Берет меня за руку, переплетает наши пальцы и подносит к губам тыльную сторону ладони.
— Правда рад? — уточняю неуверенно.
— Да. Ты большая молодец, и я тобой горжусь.
Кажется, что он даже искренен.
— Но давай все‑таки договоримся, что если мы решили куда‑то пойти, то мы туда пойдём. Ведь на это интервью не обязательно должна была ехать именно ты. Тебя могли подменить коллеги.
Нет, он все‑таки не понимает, насколько это для меня важно. И отдать интервью с министром кому‑то из коллег? Ни за что.
— Да, ты прав. Извини, — соглашаюсь, просто чтобы уже прекратить этот разговор.
Иногда проще сказать человеку то, что он хочет услышать, чем спорить и ругаться.
В зеркале в ванной на меня смотрит, если не стриптизерша, то, как минимум, роковая женщина‑вамп с остатками красной помады на губах и смоки‑айс с пышными наклеенными ресницами. Выдавливаю на ватный диск средство для снятия макияжа и принимаюсь все это стирать, превращаясь в обычную девчонку.
Душ помогает окончательно привести мысли в порядок и утихомирить адреналин, гуляющий по крови. Если отбросить в сторону восторженные эмоции, то впереди меня ждет очень много работы по налаживанию доверительного контакта с новым министром. Ведь сегодняшнее интервью на самом деле ничего не значит. Министры раздают интервью направо и налево, уже через пару дней Никольский забудет о нем.
Как говорит мой редактор Яна, успех журналиста, как и олимпийского чемпиона, длится ровно один день. Олимпийский чемпион слезает с пьедестала и ему надо начинать пахать по новой, чтобы забраться на этот пьедестал во второй раз. Так и у нас в профессии. Сегодня ты взял интервью у министра и уделал всех конкурентов, а завтра выйдет новая газета, и об интервью во вчерашнем номере уже никто не вспомнит. Новость живет один день.
Горячая вода вперемешку с накопленной за день усталостью клонят в сон. Я залезаю под одеяло к Косте, но, когда парень притягивает меня к себе и начинает целовать, отвечаю ему не очень охотно.
— Я соскучился по тебе.
— Кость, прости, я так спать хочу.
Он рвано выдыхает мне в шею.
— Ладно, — нехотя соглашается.
— Не обижайся, я тоже соскучилась. Но сейчас я выключаюсь.
Костя поудобнее устраивает меня в своих руках и проваливается в сон. А вот я, хоть и сильно устала, но не свожу глаз со своего телефона у ноутбука. Я так и не проверила, ответил ли мне что‑нибудь Никольский.
Костя переворачивается на спину, и у меня появляется возможность тихо встать, не разбудив его. На носочках подхожу к письменному столу и нажимаю на боковую кнопку айфона. Экран пуст, новых сообщений нет.
По состоянию на 9 утра у интервью больше трёхсот ссылок в других СМИ. Я смотрю на эту цифру в мониторинге информационного поля за ночь, который рассылает всем сотрудникам газеты наш аналитик, и не верю своим глазам. Такого успеха не было еще ни у одного моего материала.
Поэтому порог редакции я переступаю с триумфальной улыбкой до ушей. Все коллеги уже сидят на местах, когда я подхожу к своему компьютеру.
— Ну что, как вчера все прошло? — приближается ко мне довольная Яна.
— Ой, я очень переживала. Но в целом все было нормально.
— Главный редактор похвалил.
А вот это уже вишенка на торте. Наш главный редактор очень редко кого‑то хвалит. Он считает, что брать интервью у министров и доставать эксклюзивы — это наша работа, за которую нам платят зарплату, а не что‑то эдакое, за что нужно отдельно хвалить и поощрять.
— Мне очень приятно.
— Я попробую пробить тебе квартальную премию.
Застываю с пальцем на кнопке включения компьютера.
— Серьезно?
— Да. Ты заслужила.
Яна возвращается на свое место, а я хочу начать прыгать от восторга, но в кругу более опытных коллег, на счету которых не одно интервью, — это будет выглядеть странно.
— Так и что он из себя представляет? — спрашивает Юля, которая в нашем отделе пишет про социальную политику.
— Пока непонятно, — отвечаю честно, как думаю. — Но в прокуренный и нафталиновый кабинет Савельева он не очень вписывался. Да и в целом во все российское правительство он не очень вписывается.
— Почему? — уточняет Катя, которая пишет про налоги.
— Потому что он мне показался слишком продвинутым для российского чиновника. От него нет вот этого совкового душка, как от всех остальных. И, я думаю, ему будет тяжело с ними работать.
— Ну‑ну! — вмешивается Паша. — Ты мне Валентина Александровича не обижай! Он, между прочим, в мотозабегах участвует!
Валентин Александрович — наш министр финансов. Паша прав, он довольно современный и придерживается либеральных взглядов. И да, у него страсть — мотоциклы. Пятидесятилетний министр финансов в рваных черных джинсах и бандане рассекает по просторам Краснодарского края на «Харлее» — была у него недавно такая фотосессия для «Форбса».
— По‑моему, это пиар, — озвучиваю свое мнение.
— Нет, он на самом деле профессионально увлекается мотоциклами, — со знанием дела отвечает Паша. — Он их коллекционирует.
Я непроизвольно начинаю смеяться.
— А в его декларации о доходах и имуществе эта коллекция отражена?
— Нет, конечно. Кстати, о доходах и имуществе. Я вчера покопался в старых декларациях Минфина, поискал там Никольского.
— И как? Нашел? — я поворачиваюсь на стуле с колесиками к Паше.
— Да. Сейчас скину тебе ссылки.
— Алена, а ты попросила у Никольского телефон? — прилетает мне справа от Яны.
— Да, и он дал.
— Отлично, — кивает головой начальница.
— А поделишься? — спрашивает Паша.
Не глядя в его сторону, выставляю фигу.
— Ну давай тогда поменяемся? — не отстает от меня, что уже вызывает смех у других коллег.
— Давай, — охотно соглашаюсь. — Ты мне телефон министра финансов тогда.
— Нет, Валика я тебе дать не могу.
Я начинаю хохотать. Мне всегда смешно, когда Паша называет министра финансов фамильярно Валиком. Хотя они на «вы», и на встречах Паша всегда к нему по имени‑отчеству.
— Я могу дать тебе номер министра спорта.
— Зачем мне телефон министра спорта, Паш?
— Ну слушай, сегодня он министр спорта, а завтра, может, президент.
— Нет, Паша, я так не меняюсь.
— Ян, ты это слышала? — кричит ей через меня. — Вот так вот, берешь на работу вчерашних студентов, которые ничего не умеют, учишь их всему, а они потом делают интервью с министрами, и сразу корона на голове вырастает.
Я уже закатываю глаза.
— Да уж в нашей редакции большей звезды, чем ты, сложно найти, — прилетает ему сарказм от Яны.
Я ухожу на кухню налить кофе, а когда возвращаюсь, погружаюсь в декларацию о доходах сотрудников Минфина за прошлый год, которую мне прислал Паша.
У Ярослава Никольского нет жены и детей. По крайней мере официально. Он владеет квартирой в Москве площадью 250 квадратных метров. И тут я присвистываю. Двушка, которую я снимаю напополам с подругой, 45 квадратов. Также у Никольского два автомобиля: «Порше» и «Майбах». Для этих красавцев у него в собственности два машиноместа. И еще у него два земельных участка.
А далее я перевожу глаза на цифру его годового дохода на посту заместителя директора департамента министерства финансов, и моя челюсть опускается до клавиатуры.
Полдня я сижу на работе с дурацкой улыбкой до ушей, то и дело обновляя страницу ветки Яндекс. новостей с перепечатками моего интервью. Не выдерживаю, делаю скриншот на отметке ровно 500 ссылок и все‑таки отправляю Косте.
«Мое интервью процитировали 50 °CМИ!»
Он открывает сообщение, но ничего не отвечает. Ну ладно, занят, наверное.
— Обедать пойдём? — громко обращается ко всем Яна.
На часах уже 14:00, и хоть я с утра сыта своим успехом, а в рот закинуть что‑нибудь надо.
Ребята поднимаются с рабочих мест, и все дружно мы направляемся в редакционную столовую. Я люблю наш отдел, у нас прекрасный коллектив. Яне — редактору — 28 лет, а она уже руководит отделом экономики крупнейшей федеральной газеты. Я восхищаюсь ею с первого дня, как пришла сюда. Она тоже окончила журфак МГУ, но работать начала еще на первом курсе, поэтому уже в 24 года стала начальником отдела экономики.
Мне до сих пор иногда не верится, что она взяла меня на работу. Яна для меня эталон. Когда она была рядовым корреспондентом, тоже писала про министерство экономики, поэтому мне особенно нравится с ней общаться и слушать истории про Минэк и Савельева десятилетней давности.
Но вот сейчас на обеде Яна совсем без настроения. Паша это замечает.
— Ян, у тебя все хорошо? Ты какая‑то грустная.
— Я очень долго не могла уснуть, — морщится. — Всю ночь думала об этом Никольском.
Неожиданно. Впрочем, Яна еще и трудоголик. Она сидела в редакции до ночи в ожидании моего интервью, а потом вполне могла всю ночь размышлять о произошедшем.
— В общем, у меня есть теория касательно его назначения, — продолжает.
— Какая? — спрашиваю, отложив в сторону вилку.
— Через полгода президентские выборы. Было бы логично, чтобы после них полностью поменяли состав правительства, убрали всех, кто перестал устраивать. Зачем за полгода до выборов ни с того ни с сего убирать одно несчастного Савельева и ставить на его место какого‑то непонятного мальчика из Минфина?
Характеристика «какой‑то непонятный мальчик из Минфина» по отношению к Никольскому режет мне слух. У меня до сих пор стоит перед глазами его образ красивого и делового мужчины. Вдобавок умного. Да, он молод. Но «какой‑то непонятный мальчик» — это Яна загнула.
— Ну очевидно же, что за ним кто‑то стоит, — отвечает Паша. — Это я не знаю, какую протекцию надо иметь, чтобы из заместителей директора департамента сразу в министры попасть.
— Я думаю, его назначение пролоббировали в правительстве, — задумчиво продолжает Яна.
— Почему ты думаешь, что в правительстве? Может, его силовики лоббировали.
Я сижу, затаив дыхание, и внимаю каждому слову Яны и Паши. Юля и Катя спокойно поедают свои супы, особо не обращая внимания на разговор. Они давно работают в газете и находятся в своего рода зоне комфорта. Им мало интересно то, что происходит за пределами их поляны.
— Силовики редко лезут в финансово‑экономический блок правительства, — качает головой Яна. — Я даже таких случаев не помню.
— Если честно, я думаю, его назначение мог лоббировать Валентин Саныч. Савельева захотели убрать, стали искать замену, Валик порекомендовал своего прямого подчинённого — молодого и перспективного со свежим взглядом на экономическую ситуацию в стране.
— Да! — восклицает Яна так громко, что на нас оглядываются посетители за другими столиками. — Именно! Молодой и перспективный со свежим взглядом на экономическую ситуацию. А зачем нам такой за полгода до выборов?
Паша задумывается и долго не отвечает. Тогда Яна переводит взгляд на меня.
— Алена, а ты что думаешь?
— Я не знаю, — честно говорю, смущаясь своей глупости.
— Его назначили, чтобы он подготовил проект реформ, которые нужно будет реализовать после президентских выборов. До выборов все должно быть спокойно и стабильно, а вот после них начнётся замес. Судя по тому, что наша экономика в полной заднице, придется принимать радикальные меры и, возможно, не все из них понравятся гражданам.
— Думаешь, он предложит повысить налоги? — Паша издаёт смешок.
— Я не знаю, что он предложит. Но его назначение за полгода до выборов не просто так. Нужен был человек, который подготовит реформы, и по какой‑то причине выбор пал на мальчика из Минфина, — Яна задумчиво трет лоб. К еде в своей тарелке она так и не притронулась. — В общем, ребят, надо узнавать, что этот Никольский будет предлагать. Алена, — переводит взгляд на меня. — Скорее всего, его предложения будут носить гриф секретности, их будет крайне сложно достать. Но мне нужны его реформы. Мы должны первыми узнать и написать, что он там собрался предлагать: налоги повысить, пособия на детей отменить, сделать всю медицину платной, как в Америке… Я не знаю, какую дичь он будет предлагать, но ты должна узнать об этом первой.
— Да, да, конечно, — быстро киваю головой.
— Что «да, да, конечно»? — Яна начинает злиться. — Это не шутки, Алена. Сейчас за его реформами начнут охотиться все журналисты. Ты должна достать их первой, наша газета должна написать об этом первой.
А вот теперь мне становится не по себе.
— Ну, телефон молодого и симпатичного министра у тебя есть, — подкалывает меня с улыбкой Паша. — Так что используй его номер по полной программе.
— Да, насчет телефона, — продолжает Яна. — Не стесняйся ему писать, задавать вопросы по темам. Ненавязчиво, конечно, постоянно бомбить не надо. Но раз в какое‑то время пиши и спрашивай по важным темам. Я хочу уже наконец‑то увидеть от тебя достойных эксклюзивов, а не одно переписывание пресс‑релизов.
Согласно киваю головой. Яна хоть и жестко со мной, но я понимаю, что она права. Журналист должен рыть информацию, писать о важных вещах, которые волнуют жителей страны. Это легко делать, когда у тебя уже много опыта, есть источники, ты глубоко погружен в тему и всегда знаешь, что спросить. Но если ты только пришел после универа и начинаешь все с нуля, то зачастую банально не знаешь, какой вопрос задать даже пресс‑службе.
Остаток рабочего дня я, к сожалению, переписываю пресс‑релиз в газетную статью, параллельно думая, по какому поводу можно написать Никольскому. Несколько месяцев назад премьер‑министр говорил, что планируется подготовить список из 12 масштабных проектов, которые будут реализованы за счет федерального бюджета. Спросить у Никольского, готов ли список и что это будут за проекты? Если он назовет конкретные мосты, дороги или стадионы, то даже Паша оближется на такой эксклюзив.
Удивительно, как без каких‑либо проблем я попросила у Никольского номер телефона, а теперь не могу решиться написать ему. Беру телефон в руки, открываю наш диалог и снова закрываю. Примерно такое же чувство у меня было лет в 14, когда я влюбилась в парня из параллельного класса, который не обращал на меня внимания, и хотела написать ему первой.
Снова рассматриваю его фотографию в мессенджере. Он выглядит, как человек, у которого жизнь удалась на сто процентов. На сайт министерства экономики уже повесили его биографию. Новому министру 35 лет, он окончил Международный институт экономики и финансов Высшей школы экономики. Сначала работал аналитиком в крупных зарубежных банках, а пять лет назад пришел в Минфин на позицию заместителя директора департамента бюджетного планирования. Не женат, детей нет, профессионально увлекается бейсболом.
Бейсболом?
Несколько раз перечитываю эту строчку. Первый раз встречаю человека, который увлекается этой американской игрой.
— Алена, какая у тебя заявка на завтра? О чем будешь писать? — отрывает меня от изучения биографии Никольского голос Яны.
Рабочий день близится к концу, и мне надо найти тему на завтра.
— Я хочу спросить у Никольского, отобраны ли уже 12 проектов, о которых премьер в июне говорил. Ну и спрошу, сколько денег на них потребуется.
— То, что ты хочешь спросить, это, конечно, замечательно. Вот только мне нужна от тебя конкретная тема. «Хочу спросить» — это не тема.
Я вздыхаю.
— Жду от тебя заявку до 10 утра завтра.
— Хорошо, я сделаю заявку.
У меня нет другого выбора. Я беру в руки телефон и печатаю сообщение министру. Даже думать не хочу, что будет, если он мне не ответит, или проектов еще нет, или он о них не знает.
Набираю сообщение дрожащими пальцами, то и дело промахиваясь мимо букв. Перечитав несколько раз, жму «отправить» и жду. Сердце стучит так же, как в 14 лет, когда я все‑таки решилась написать первой тому парню из параллельного класса. Он тогда сразу прочитал мое сообщение и ничего не ответил.
Никольский онлайн. У моего сообщения загораются две галочки. Секунды идут, а под его именем слово «печатает» не появляется.
После работы я без особого настроения направляюсь на свидание с Костей. Мы договорились сходить в кино, а потом где‑нибудь поужинать. Для середины сентября в Москве довольно душно, а в метро еще и час пик. В давке мне еле удаётся протиснуться к противоположным дверям, но там рядом оказывается вонючий мужик. Через две остановки меня уже начинает тошнить, а, когда я пытаюсь пролезть в другой свободный угол, кто‑то сильно наступает мне на ногу, оставляя большой черный след на моих белых кедах.
В итоге, когда я встречаюсь с Костей в торговым центре, мое настроение ниже плинтуса.
— Привет, зай, — он притягивает меня к себе и целует.
Я даже не отвечаю.
— Все в порядке? — замечает мое настроение.
— Нет.
— Что‑то случилось?
— Я очень устала, Кость, — произношу с раздражением.
— Но мы же давно договаривались пойти на этот фильм.
— А я разве говорю, что передумала идти?
— Не говоришь, но у тебя такой вид…
— Я устала! — рявкаю и обхожу его, чтобы направиться к эскалатору.
Костя семенит сзади. Затылком чувствую его недоуменный взгляд и попытки понять, какая муха меня укусила. А муха такая, что Никольский так мне и не ответил. Причём, в Телеграм он заходит чуть ли не каждые 10 минут. Я проверяю.
Костя покупает нам билеты и еду. В ожидании, когда начнут запускать в зал, я закидываю в рот попкорн, уставившись в одну точку перед собой.
— Зай… — осторожно начинает Костя и накрывает мою ладонь своей.
Нехотя поворачиваюсь к нему.
— Что?
— Ты совсем не рада меня видеть?
— Мы виделись утром.
Я вдруг понимаю, что перегибаю палку и, с шумом выдохнув, кладу голову парню на плечо. Он обнимает меня за талию и прижимает поближе к себе.
— У меня ничего не получается на работе, — с горечью признаюсь.
— Ну как это не получается? — удивляется. — Ты вон интервью у министра взяла.
— Так это было вчера, а сегодня уже новый день. Завтра об этом интервью уже никто не вспомнит.
— Почему?
— Потому что новость живет один день.
— Но невозможно же каждый день брать интервью у министров.
— Невозможно, — соглашаюсь. — Но помимо интервью бывают громкие эксклюзивы, резонансные темы. А у меня их нет. Только и делаю, что пресс‑релизы переписываю. Я думаю, Яна не продлит мне контракт после нового года.
— Не говорю ерунду, — спешит меня успокоить. — А даже если и не продлит, то, может, и к лучшему. Найдёшь более спокойную работу.
Вот опять он за свое.
— Я не хочу более спокойную работу, — отвечаю резковато. — Мне нравится моя. — Двери кинозала распахиваются, и, не давая Косте ответить, я устремляюсь туда.
На протяжении всего фильма я сжимаю в ладонях мобильный телефон в режиме вибрации, боясь пропустить сообщение от министра. Пару раз, снизив яркость экрана до минимума, я открываю диалог с Никольским и проверяю, когда он был в сети. Полчаса назад.
Нерадужные мысли пчелиным роем носятся в голове, не давая сконцентрироваться на фильме. За ужином я отвечаю Косте односложно и не даю ему проводить меня до дома. Вдобавок ко всему, вернулась из отпуска моя соседка, так что мне даже не удастся побыть в тишине.
— Привет! — выбегает мне навстречу загорелая Аня, не успеваю я переступить порог квартиры.
— Привет, — выдавливаю из себя улыбку.
— Как дела? Я соскучилась! — тянется меня обнять.
Приобнимаю ее в ответ и тут же отстраняюсь. От Ани пахнет морем и отдыхом, а я за все лето даже ни на какой водоём не съездила, потому что постеснялась попросить у Яны отпуск сразу после трудоустройства.
— Нормально, как отдохнула? — спрашиваю из вежливости.
— Офигенно! С отелем повезло, все было идеально. Я привезла турецкие сладости. Давай чай попьём?
Меньше всего на свете мне хочется с кем‑то разговаривать. Я бы с огромным удовольствием сейчас закрылась в ванной и разрыдалась навзрыд, как тогда в 14 лет, когда мне не ответил мальчик из параллельного класса.
— Давай, — соглашаюсь, чтобы не обидеть подругу.
Аня в таком прекрасном расположении духа, что даже не замечает мое плохое настроение. Я мою руки и прохожу на кухню, где весь стол завален рахат‑лукумом, пахлавой и прочими восточными вкусностями.
И вот для кого Аня все это привезла, если сама вечно худеет?
— Я чуть‑чуть съем и больше не буду, — щебечет. — Я так обожралась в этом турецком «все включено». Мне теперь срочно нужна детокс‑диета!
К слову, фигура у Ани, как у балерины.
Пока подруга рассказывает, как прошёл ее отпуск, я не свожу взгляд с телефона на столе. Руки так и чешутся снова открыть Телеграм и проверить, когда Никольский последний раз был в сети, но я запрещаю себе это делать.
Уже почти 11 вечера! Он не ответит.
Допив чай, я мою кружки и ухожу в свою комнату, даже не взяв с собой айфон. Падаю на кровать в одежде и смотрю в потолок. У меня нет темы на завтра, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Журналистика — это мясорубка. У хорошего корреспондента каждый день должен быть эксклюзив, а у меня за полгода работы таких тем можно пересчитать по пальцам.
— Ален! — кричит через закрытую дверь моей комнаты Аня. — Ты забыла на кухне телефон.
— Он мне не нужен.
— Ты его на вибрацию поставила, а там тебе какой‑то Ярослав Никольский только что звонил.
Я подскакиваю с кровати и несусь на кухню, чуть ли не сбивая с ног все еще стоящую у моей двери Аню. Хватаю в руки смартфон и действительно вижу один пропущенный вызов от Ярослава Никольского.
Черт! Полдня ждала от него ответа и в итоге пропустила звонок.
— Все в порядке, Ален? — осторожно интересуется подруга. — А кто такой Ярослав Никольский?
— Мужик с работы, — коротко поясняю и возвращаюсь в свою комнату.
Я смотрю на экран, где имя министра горит красным цветом, означая, что звонок пропущен, и не знаю, как быть. Перезвонить ему сейчас?
Но не успеваю я и пальца занести над экраном, как телефон начинает вибрировать. У меня дыхание перехватывает, когда я вижу его имя: Ярослав Никольский. «Красиво звучит», вдруг проносится в голове. Делаю глубокий вдох и принимаю вызов.
— Алло, — на удивление произношу уверенно.
— Добрый вечер, Алена, — говорит мягкой, расслабленной интонацией. Мне даже на секунду кажется, что он улыбается сейчас в трубку.
— Добрый вечер, Ярослав Викторович.
— Не поздно я вам звоню? Не разбудил?
Его улыбка передается мне через телефон, и уголки моих губ тоже непроизвольно ползут вверх.
— Нет, не разбудили.
— Ну хорошо, а то я переживал, что уже позднее время. Извините, что сразу не ответил на ваше сообщение, был очень занят.
— Ничего страшного. Спасибо, что не забыли и перезвонили.
Наш обмен любезностями расслабляет меня еще больше. Рука, в которой я держу смартфон, больше не дрожит. Мой голос ровный, уверенный, как будто я разговариваю со старым другом.
— По поводу вашего вопроса, — переходит к делу. — Проекты еще не отобраны, по крайней мере мне неизвестно о том, чтобы был готов список конкретных мероприятий. Выдвигались разные предложения, но ни о чем конкретном договориться не удалось.
Мое хорошее и расслабленное настроение летит к чертям. Он только что зарубил мне тему на завтра, и мне снова будет нечего предложить Яне.
— Но есть кое‑что другое, — с энтузиазмом продолжает Никольский. — Возможно, вам как журналисту будет интересно об этом написать.
— Что именно? — спрашиваю похоронным голосом.
— Сегодня министерство юстиции прислало нам на согласование поправки в кодекс об административных правонарушениях. Там много всего. Например, они предлагают увеличить штрафы малому бизнесу. Вам это интересно?
Я понимаю, что Никольский сейчас предлагает мне куда более крутую тему, чем я у него спрашивала. Ведь заголовок «Власти хотят повысить штрафы для малого бизнеса» очень хорошо зайдет.
— Да‑да, конечно, интересно! — восклицаю, пожалуй, с излишним возбуждением. — А за какие конкретно нарушения хотят повысить штрафы? До какого уровня?
Я в два шага преодолеваю расстояние до письменного стола. Зажимаю телефон плечом и готовлюсь записывать за Никольским в блокнот.
— Там много всего, я пришлю вам документ. Но если коротко, то за торговлю немаркированными товарами, за продажу алкоголя лицам, не достигшим 18 лет…
Дальше я уже не слушаю. В моей голове жирным красным цветом загорается новый заголовок: «Супермаркетам хотят повысить штрафы за продажу алкоголя несовершеннолетним». А это, на минуточку, может стать новой сенсацией.
— Алена, вы тут? — вырывает меня из размышлений голос Никольского.
— Да‑да, Ярослав Викторович, я вас внимательно слушаю.
— Я вам сейчас пришлю в Телеграме все поправки Минюста.
— Отлично! Спасибо! Я обязательно напишу об этом статью. Я правильно понимаю, что на вас мне лучше не ссылаться?
— Да, конечно. Я ваш анонимный источник, — на последних словах он издает смешок.
— Спасибо большое, Ярослав Викторович, — произношу тихо и искренне. — Вы мне очень помогли.
— Всегда рад, Алена, — чувствую, что он снова улыбается. — С нетерпением буду ждать вашу статью.
— Спасибо, — повторяю.
— Спокойной ночи.
— И вам спокойной ночи.
Я кладу трубку и с чувством невероятного счастья падаю на кровать. Прикрыв глаза, я снова и снова воспроизвожу в голове наш разговор, честно признавшись самой себе, что мне чертовски нравится его голос. Даже появляется желание достать диктофон и переслушать наше интервью. Просто, чтобы насладиться его мягкой, бархатистой интонацией.
Смартфон, который я продолжаю сжимать в руке, коротко вибрирует, и на экране загорается сообщение от Никольского. Он прислал файл. Тут же открываю диалог и вижу документ с поправками. Ярослав Викторович онлайн, поэтому я решаю еще раз его поблагодарить.
Не успеваю отложить телефон в сторону, как тут же приходит смс от Кости.
Я прямо слышу это возмущение, которым сочится его голос, будто Костя стоит тут рядом. Закатив глаза, отбрасываю айфон на подушку и направляюсь в ванную. Вот уж кто‑кто, а Костя может подождать.
Следующим утром я появляюсь в редакции в прекрасном настроении и с улыбкой до ушей.
— Какая у тебя на сегодня тема? — тут же кидается с грозным вопросом Яна, когда я подхожу к своему компьютеру.
— И тебе привет.
— Привет, — бурчит под нос.
Очевидно, Яна сегодня без настроения. Так иногда бывает. Может, с парнем своим поссорилась или главный редактор на нее сильно наседает. Приглядываюсь к начальнице — не накрашена. Ну точно не с той ноги сегодня встала.
— Минюст подготовил поправки в кодекс об административных правонарушениях. Предлагают увеличить штрафы для малого и среднего бизнеса.
— За что?
— Из самого интересного: за продажу алкоголя несовершеннолетним.
Яна наконец‑то отрывает взгляд от монитора и поворачивает голову ко мне. Прищуривает глаза.
— У меня есть документ, — добавляю.
— От кого?
— От Никольского, — произношу с гордостью.
— Всем доброе утро! — пролетает мимо нас Паша. Плюхается на свое кресло. — Что обсуждаете?
— Никольский прислал мне поправки Минюста в КоАП. Они хотят повысить штрафы для малого бизнеса.
— Ммм, — тянет Паша. — Звучит вкусно. Возьмешь меня в соавторы?
— Обойдешься! Это только мой эксклюзив.
Под Пашин смех я нажимаю кнопочку на моноблоке и жду, когда загрузится компьютер.
— Алена, а ты разве не про проекты премьер‑министра у него спрашивала? — уточняет Яна.
— Да, но Никольский сказал, что проектов еще нет.
— И после этого ты спросила про КоАП?
— Нет, он сам предложил мне эту тему. Спросил, не будет ли мне интересно об этом написать.
Я стараюсь говорить ровно, но гордость так и прет из меня.
— Вот сам взял и предложил? — не унимается начальница.
— Да, Яна. Сам мне предложил.
— И тебя ничего не смутило?
Вбиваю пароль от учетной записи на компьютере и поворачиваюсь на кресле к ней.
— А что меня должно было смутить?
— Что он ни с того ни с сего сливает тебе документ другого министерства.
— А почему меня должно было это смутить? — не понимаю, к чему она клонит.
— Да потому что он хочет замочить твоими руками министерство юстиции! — рявкает. — Или ты думала, Никольский дал тебе поправки за твои красивые глаза?
Я сижу в ступоре, не зная, как реагировать на услышанное. Яна переводит дыхание и продолжает более спокойно:
— Алена, запомни раз и навсегда: ни один чиновник не будет просто так что‑то говорить или давать журналисту. Каждый чиновник говорит журналисту только то, что ему выгодно. В данном случае Никольскому было выгодно слить тебе законопроект министерства юстиции.
— Но в чем его выгода? — все еще не понимаю.
— Да в чем угодно, — подает голос Паша. — Может, он не ладит с министром юстиции и решил таким образом его замочить. Кризис, малый бизнес еле выживает, а они еще и штрафы для него хотят поднять. Представляешь, как после твоей статьи завтра все будут ненавидеть Минюст?
Кажется, до меня начинает доходить. Министерство экономики выступает за развитие малого бизнеса в стране. По‑моему, президент даже ставил Минэку цель по увеличению количества малых предприятий. Эта цель ставилась еще Савельеву, но по наследству перейдет к Никольскому. И, конечно, любые ужесточения для малого бизнеса негативно отразятся на его работе.
— И что мне теперь делать? — недоуменно верчу головой между Яной и Пашей. — Не писать об этом?
— Пиши, конечно, — говорит Яна. — Новость сама по себе громкая и интересная. Но просто в следующий раз, когда добрый дядя министр будет тебе что‑то предлагать, задайся вопросом, а какой у него мотив.
— Мотив? — переспрашиваю. — Я думала, что…
Замолкаю. А что я думала? Что раз взяла у него интервью, мы теперь друзья? Боже, какая я глупая и наивная. Действительно, с чего ему мне помогать? Он не знает обо мне ничего, кроме имени.
— Алена, не только журналисты используют спикеров в своих целях. Часто спикеры тоже используют журналистов. В данном случае Никольский просто захотел замочить твоими руками Минюст. Так бывает. Но ты все равно молодец, это хороший эксклюзив. Завтра мы выстрелим с новостью о повышении штрафов. Начинай писать статью.
Яна возвращается к компьютеру, а я еще несколько минут пребываю в недоумении. В душе появляется гадкое чувство, какое бывает, когда ты понимаешь, что тебя использовали. Позвонил мне ночью, любезничал, улыбался в трубку, а на самом деле…
А на самом деле поюзал меня! Чтобы моими руками замочить другое министерство!
— Я не хочу писать эту статью, — резко заявляю.
— Не хочешь писать сенсацию о том, что магазинам собираются повысить штрафы за продажу алкоголя несовершеннолетним? — уточняет Яна, не отрываясь от монитора.
— Да.
— Хорошо. Паш, напишешь?
— С удовольствием, — отвечает.
— Зачем нам об этом писать, если Никольский просто нас использует!? — взрываюсь таким криком, что на меня оборачиваются даже сотрудники других отделов.
— За тем, что это громкая новость, Алена, — безэмоционально парирует Яна.
— И что? Нас используют, как сливной бачок!
Начальница тяжело вздыхает и снова поворачивается на кресле в мою сторону.
— Алена, сегодня использовали тебя, а завтра будешь использовать ты. Так устроена наша работа. Нарой что‑нибудь про министерство экономики и замочи Никольского, раз тебе обидно, что он использовал тебя в качестве сливного бачка.
Я больше ничего не говорю и принимаюсь писать статью. Через пять минут после того, как я отправляю запрос в министерство юстиции, мне звонит пресс‑секретарь и, колотясь в истерике, требует немедленно сказать, откуда у меня документ. Самое смешное в моей ситуации, что я не могу выдать Никольского. Я обязана гарантировать источнику его анонимность. Даже если этот источник использует меня как сливной бачок, черт его дери.
И да, утром я снова просыпаюсь знаменитой, потому что новость о возможном повышении штрафов рвет все информационное пространство. Но это не приносит мне радости. Я приезжаю на работу разбитой и без настроения, потому что всю ночь не спала и думала, как мне действовать дальше.
Такое сообщение приходит мне почти в 11 утра от Никольского. Мой первый порыв написать ему что‑то вроде «Ну как там ваша аппаратная война с министром юстиции? Получилось его замочить?», но я себя сдерживаю. Поразмыслив с минуту, иду ва‑банк и печатаю:
Меня передергивает от «вы» с большой буквы, но я пишу так специально. Отправляю и замираю. Сердцебиение ускоряется до скорости света. Через пару десятков секунд мне прилетает:
Губы растягиваются в победоносной улыбке.
— Зай, я на выходных поеду с семьей на дачу. Ты же не против?
Мы с Костей лежим голые у меня в комнате. Быстрый секс, пока не пришла с работы моя соседка. Я злая и неудовлетворенная, потому что дергалась от каждого шороха, доносящегося из подъезда, думая, что это Аня.
— Не против, — безразлично отвечаю.
На самом деле не так уж я и не против. От претензий меня удерживает только тот факт, что в субботу вечером я встречаюсь с Никольским. Но, конечно, меня задевает, что Костя не делает мне приглашения поехать на дачу с его семьей. Это потому что я — провинциалка — не нравлюсь его семье коренных москвичей в пятом поколении.
Я знаю, что Костина мама постоянно подсовывает ему дочку своей знакомой. Она даже пригласила ее на Костин день рождения без его ведома. Мы сидели с друзьями в ресторане, как вдруг пришла ОНА — Мариночка, единственная дочка подруги его мамы, москвичка из уважаемой семьи профессоров.
— Кто еще будет на даче? — интересуюсь, стараясь не выдать своей обиды.
— Мамина подруга с мужем и дочкой и все.
— Понятно.
— А у тебя какие планы на выходные?
— Буду соблазнять министра.
— Зай, я серьезно, — резко ко мне поворачивается.
— Я тоже, — поднимаюсь с кровати и накидываю на себя шелковый халат. — Я в душ, скоро Аня придет.
В ванной у меня не получается сдержать слезы обиды. Сколько раз я запрещала себе плакать из‑за отношения ко мне Костиной семьи — и все‑таки не могу. Опускаюсь лбом на кафельную плитку и всхлипываю.
Дверь ванной открывается, отодвигается шторка и Костя обнимает меня со спины.
— Знаешь, а мне даже приятно, что ты меня ревнуешь, — смеется на ухо. — Ален, если бы я хотел быть с Мариной, то давно бы с ней был. Я знаю ее с детства.
— Угу.
— Я тебя люблю, — целует меня в шею.
— Я не нравлюсь твоей семье, потому что я не москвичка. Скажи уже мне честно.
Костя вздыхает.
— Моя семья не понимает, какая ты замечательная. Но мне по фиг, что они думают. Я тебя люблю.
Он принимается целовать меня и водить руками по моему телу.
— Кость, скоро Аня придет, — сбрасываю с себя его ладони.
— Ну и что.
— Как это ну и что? — рявкаю со злостью. — Хочешь безлимитный секс — сними нам квартиру! Ах да, ты же еще не готов жить вместе! Извини, я забыла. Или подожди. Тебе, наверное, мамочка не разрешает со мной жить? А трахаться со мной она тебе разрешает?
— Ален, хватит! — тоже повышает голос.
Резким движением отодвигаю шторку и вылезаю из ванны. Обматываюсь полотенцем и мокрыми ступнями шлепаю до своей комнаты. Наспех вытеревшись, одеваюсь.
В комнату с перевязанным на бедрах полотенцем заходит Костя.
— Ты взял Анино полотенце!
— Ты не сказала, где твое.
— Мое было на мне.
Костя отбрасывает в сторону чужое полотенце и натягивает трусы.
— Ален, я веду переговоры с родителями, чтобы они отдали мне одну квартиру.
Я замираю, подняв на плечи лямки лифчика. Медленно поворачиваюсь к Косте.
— Какую квартиру?
— У моих родителей есть еще две квартиры, но они их сдают. Я сейчас с ними обсуждаю, чтобы одну квартиру отдали мне, и тогда мы с тобой смогли бы туда переехать. Я не говорил тебе, потому что пока не о чем говорить. У них договор аренды с квартирантами, ну и в принципе это дополнительный доход, поэтому они не очень хотят отдавать мне квартиру, но я все равно их дожму, и мы будем вместе жить. — Костя подходит ко мне и кладет руки на талию. — Зай, ты только не сердись.
— А почему мы не можем просто снять квартиру?
— Зачем платить деньги чужим людям, если у меня есть жилье?
— Не у тебя, а у твоих родителей.
— Какая разница?
— Большая.
Костя закатывает глаза.
— Зай, хватит уже ругаться. У нас все будет хорошо.
В этот момент хлопает входная дверь и раздается Анин крик:
— Аленка, привет!
Ну вот сейчас еще извиняться перед подругой за ее полотенце. Я быстро натягиваю на себя футболку с леггинсами и иду встречать подругу.
— Привет, — выхожу в прихожую. — У меня Костя.
— Ой, — осекается. — Ты бы сказала, я бы тогда задержалась.
— Ты не должна задерживаться. Он случайно взял в ванной твое полотенце. Извини, я постираю.
— Да все нормально.
В этот момент из моей комнаты выходит одетый Костя.
— Привет, Ань.
— Привет, Кость. — Переводит взгляд на меня. — Вы ужинали?
— Еще нет.
— Может, роллов закажем?
— А как же твоя диета? — язвлю.
— Рис и рыбу можно, — отмахивается и проходит в свою комнату.
— Я закажу, — смеясь, говорит Костя.
Через сорок минут мы сидим все вместе на кухне и едим роллы. Появление подруги и ее рассказы о работе в пиаре слегка поднимают мне настроение, но все равно на душе остается гнетущее ощущение.
Ни о чем Костя не договорится со своими родителями, и так это все и будет продолжаться.
Никольский присылает мне это сообщение ровно за 24 часа до нашей встречи. В пятницу в 18:00.
Открываю поисковик на рабочем компьютере и забиваю название ресторана. Я слышала его раньше, но никогда не была. Когда я вижу 3D‑карту заведения, дух захватывает от его роскоши. Ресторан находится на 16 этаже, панорамные окна открывают прекрасный вид на Москву и сталинскую высотку МИДа. Очевидно, что тут очень дорого и очень пафосно.
Смотрю меню. От стоимости салатов глаза на лоб лезут. Боже, вот зачем выбирать такой ресторан? Никольскому с его уровнем дохода, может, тут и не дорого, но для меня — вчерашней студентки — цены просто заоблачные.
— Чего сидишь? Иди домой, — обращается ко мне Яна, не отрываясь от экрана компьютера.
— Кхм, — неуверенным жестом поправляю волосы. — Ян…
Начальница поворачивается ко мне в полоборота.
— Я завтра в шесть вечера встречаюсь с Никольским.
Ее брови ползут вверх.
— Я предложила ему попить кофе, — быстро добавляю. — Он согласился.
— Правильно, — кивает.
— Это будет моя первая встреча с источником… — мнусь. — Как себя вести? Что говорить? И кто должен платить? Он выбрал очень дорогой ресторан.
— Платить должен он, — категорично заявляет.
— Почему он?
— Потому что у нашей редакции нет бюджета на представительские расходы.
— А нельзя, чтобы каждый сам за себя?
— На таких встречах обычно платят они.
«Они». Для Яны источники, спикеры, пиарщики — это отдельная категория людей, которых она обозначает просто местоимением «они». И «у них» всегда есть бюджет на представительские расходы.
— Но у государственных бюджетных учреждений, включая министерства, тоже не бывает отдельной статьи расходов на встречи в ресторанах.
— Ален, ну принято, что за журналистов все и везде платят. Просто прими этот факт и наслаждайся. Тем более, он мужик, а ты девушка.
Я еще не на встрече с Никольским, а мне уже ужасно неловко. Я всегда чувствовала себя неудобно, когда кто‑то за меня платил. С Костей поначалу тоже так было, но потом я привыкла. Да и в принципе это нормально, когда парень платит за свою девушку, но вот как быть во время деловой встречи с контрагентом?
— Так, ладно, — решаю не спорить с Яной по поводу оплаты счета. — Какие вопросы мне ему задать? Я накидала примерный список. Все‑таки хочу узнать про проекты премьер‑министра, он говорил, что озвучивались какие‑то идеи, хоть решение и не принято…
— О таком на первой встрече спрашивать нельзя, — перебивает меня.
— А о чем спрашивать? — удивляюсь.
Яна вздыхает.
— Учить тебя еще и учить, — бурчит. — Ален, тебе нужно установить с ним доверительный контакт и ни в коем случае не спугнуть его. Сразу сходу спрашивать, какие новые законы он будет готовить, — это все равно, что на первом свидании лезть в трусы. Вот представь, что парень на первом же свидании засовывает к тебе в трусы свою грязную руку, тебе это понравится?
— Н‑нет, — чувствую, как краснею от такого сравнения.
— Вот и Никольскому не понравится, если ты на первой же встрече начнешь бомбить его вопросами о новых законопроектах.
— О чем же мне тогда с ним говорить? — удивляюсь.
— А вот тут уже следует владеть искусством small talk. Это должна быть непринужденная встреча в расслабленной обстановке. Тебе нужно подружиться с ним. Представь, что встречаешься со старым приятелем. Побольше шути, смейся, дай ему почувствовать себя обычным человеком рядом с тобой, а не информационным ресурсом. Он не должен думать, что ты встречаешься с ним только ради того, чтобы выкачать из него информацию.
— А то он этого и так не понимает.
— Может, и понимает, но ты все равно должна сделать так, чтобы он не чувствовал, будто ты его используешь.
Хмыкаю про себя. Еще кто кого из нас двоих использует. Пока что он меня поюзал, а не я его.
— Хорошо, я поняла.
— Удачи.
Я выключаю компьютер и направляюсь на выход из редакции, но еду не домой, а в торговый центр. Я перебрала весь свой гардероб, но так и не нашла подходящей одежды для встречи с Никольским. Первый и единственный раз он видел меня одетой, как на панель. В чем теперь я должна перед ним предстать?
Если я надену деловой костюм, наверное, это будет выглядеть глупо. К тому же Яна сказала, что наше общение должно быть неформальным, а строгие брюки и рубашка будут напоминать Никольскому о том, что это не дружеская встреча, а рабочая. Приходить в джинсах в такой пафосный ресторан тоже странно.
Я провожу в торговом центре не меньше трёх часов прежде, чем нахожу подходящее платье. Бледно‑розовое на пару сантиметров выше колен, с квадратным вырезом на груди. Элегантное и в меру строгое, обтягивающее фигуру. Последний пункт немного напрягает, учитывая, что и на интервью я приходила в платье в облипку, но оно было без бретелей и едва закрывало ягодицы. А поверх этого платья можно будет надеть пиджак.
Придя домой, я начинаю прокручивать в голове возможные сценарии разговора. Я понятия не имею, на какие отвлеченные темы можно общаться с министром. Поговорить о новинках кино? Спросить, какую музыку он слушает? Есть ли у него хобби?
Я вспоминаю, что в биографии Никольского, которую повесили на сайт министерства экономики, было написано, что он профессионально играет в бейсбол. Забиваю в поисковике «бейсбол», открываю Википедию и принимаюсь читать историю и правила этой игры. Уже через несколько абзацев хочется закатить глаза и закрыть страницу.
Но делать нечего, и я продолжаю читать дальше про правила игры, пытаясь вникнуть, кто такие питчер, бэттер, а также что такое «базы», «болл», «страйк‑аут», «форс‑аут» и много чего еще.
Вот почему он не увлекается футболом, где все правила известны и понятны?
Меня то и дело охватывает невроз, и сердце начинает заходиться ускоренным биением. Последний раз я испытывала подобное на собеседовании при поступлении на журфак МГУ. Я провинциалка из Ростовской области приехала поступать в лучший вуз России. Несмотря на то, что я очень хорошо сдала ЕГЭ, шансов пройти вступительное испытание в МГУ почти не было.
Всю ночь перед собеседованием я не спала, а утром меня еще и стошнило от волнения. Я сидела перед комиссией из пяти человек и отвечала на вопросы из разряда, как зовут спикера Госдумы, в чем разница между законом и законопроектом, что такое Бюджетный кодекс, сколько в России ветвей власти и как они называются. За собеседование я получила максимальный балл. Просто поверить не могла, когда увидела результаты.
Вот и этой ночью я ворочаюсь с одного бока на другой. Сна нет ни в одном глазу. Беру в руки телефон, открываю наш с Никольским диалог в Телеграме и нажимаю на его фотографию. Рассматриваю. Уверенный в себе молодой успешный мужчина. 35 лет и уже министр. Все‑таки очень интересно, кто стоит за его назначением.
Красивый. Да, черт возьми, он охренительно красивый. А голос у него такой, что хочется просто закрыть глаза и слушать. Даже странно, что Никольский не женат. Неужели за 35 лет его жизни не нашлось хитрожопой девицы, которая бы его охомутала?
Впрочем, может, он живет с кем‑нибудь. Может, у него только официально жены нет. Не женат — не значит одинок.
Я сама не замечаю, как проваливаюсь в сон с телефоном в руке. Утром меня будит будильник. На удивление я чувствую себя отдохнувшей и выспавшейся. Неспешно завтракаю и иду в салон красоты. Меня ждут сеансы маникюра, педикюра и коррекции бровей. Вернувшись домой, я набираю ванну с пеной и тщательно натираю тело различными скрабами.
В какой‑то момент я ловлю себя на мысли, что даже на первое свидание с Костей я собиралась не так тщательно. По крайней мере я точно не покупала для этого новое платье и не ходила в салон красоты. И не наносила на тело специальный тальк, который делает кожу бархатной и шелковистой. Можно подумать, Никольский будет ко мне прикасаться.
— Ален, а ты куда так собираешься? — удивленно смотрит на меня Аня, когда я стою у зеркала в прихожей и кручу плойкой кудри.
— На деловую встречу.
— С кем?
— С мужиком с работы.
— С каким мужиком? — прищуривает любопытные глаза.
— Он новый министр. Я про него пишу.
Аня приваливается плечом к дверному проему в свою комнату и скрещивает на груди руки.
— Интересненько. Ты не рассказывала.
Аня тоже окончила журфак МГУ и была моей однокурсницей. Но еще на третьем курсе она пошла на практику в пиар‑службу айти‑компании и там и осталась. Хоть в ее дипломе и стоит специальность «журналист», по профилю Аня не работала ни дня в своей жизни, поэтому новости вроде того, что в России сменился министр экономики, обходят ее стороной.
— Да Савельева моего отправили в отставку, а вместо него назначили нового. Вот еду с ним на встречу. Накрасишь меня?
Аня окончила курсы визажиста и умеет делать профессиональный макияж.
— Только мне надо максимально неброско, — добавляю, вспомнив, что в нашу первую встречу с Никольским я предстала перед ним с наклеенными ресницами и красными губищами.
— Да, без проблем. И прическу могу сделать.
Просить еще и об этом я постеснялась.
— Спасибо, что предложила. Да, давай. Можешь собрать мне волосы?
— Ага.
Я сажусь на стул перед зеркалом, а Аня принимается докручивать мне локоны плойкой. Затем она собирает их на затылке в элегантную прическу. Еще через 40 минут подруга завершает делать мне макияж. На глазах аккуратные чёрные стрелки, светло‑коричневые тени, тушь. На скулах немного бронзовых румян, а на губах едва заметная помада пастельного тона.
— Класс, — констатирует Аня.
— Да, спасибо, — отвечаю, разглядывая себя в зеркале.
— А в чем ты пойдёшь? — любопытничает.
— Я платье купила.
— Покажи!
— Да, сейчас переоденусь.
Я удаляюсь в свою комнату, скидываю шелковый халатик, надеваю недавно купленный комплект нижнего белья, который еще не носила (Боже, как будто Никольский будет знать, какие на мне трусы!), новое платье, сверху черный пиджак и лаковые чёрные лодочки на шпильке.
— Что скажешь? — выхожу в прихожую к подруге.
Аня широко распахивает глаза и приоткрывает рот.
— Аленка, ты офигенно выглядишь! Твой министр потечёт, когда увидит тебя.
— Что ты такое говоришь! — отмахиваюсь.
— Серьезно. Он молодой?
Я медлю несколько секунд, не зная, что ответить.
— Молодой… — признаюсь.
Аня прихлопывает в ладоши.
— А Костя знает, что ты в таком виде собралась на встречу к какому‑то министру?
Больной вопрос. Костя мне сегодня несколько раз писал, но я отвечала ему односложно. Даже думать не хочу, что прямо сейчас мамочка пытается свести его с дочкой своей подруги.
— Не знает.
— И не надо ему знать!
— Ладно, Ань, спасибо, что помогла с макияжем и прической, я уже поеду.
— Ну всё, все эксклюзивы теперь твои, Аленка.
— Хватит! Все, я пошла, пока.
— Пока!
Накидываю на плечо маленькую сумочку на длинной цепочке и выхожу в подъезд, параллельно вызывая такси. До ресторана ехать 20 минут, я буду там ровно в 18:00. Надеюсь, мне не придется ждать Никольского. По дороге на смартфон приходит сообщение от Яны:
Вот зачем мне это писать!? Я и так на взводе, что впору глотать валерьянку, а еще эти шуточки!
Засовываю телефон обратно в сумочку и отворачиваюсь к окну. Когда автомобиль высаживает меня у нужного здания, сердце уже вовсю бьется о рёбра. Чувство — как будто я иду на казнь.
«Спокойно, Алена, это всего лишь деловая встреча», напоминаю себе.
Фойе, лифт, кнопка 16 этажа. Пока еду вверх, еще раз оглядываю себя в зеркале.
«Черт, все‑таки я одета слишком».
— Вы бронировали столик? — встречает меня улыбающаяся девушка, когда я выхожу из металлической кабинки.
— Меня должны ожидать.
— На чьё имя столик?
— Эээм… — запинаюсь. — Наверное, Ярослав Никольский.
— Пойдёмте, я вас провожу.
Я следую за девушкой и из коридора попадаю в большой светлый зал с огромными панорамными окнами на всю стену. Да тут еще круче, чем в 3D‑туре на их сайте. Вид открывается шикарный. И сталинская высотка МИДа все‑таки такая красивая…
Но все мысли разом вылетают из головы, когда я вижу ЕГО. Ярослав в белоснежной рубашке, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, сидит за столиком у панорамного окна и говорит по телефону. Замечает меня, коротко что‑то бросает собеседнику и кладёт трубку.
— Ваш столик, — объявляет девушка‑хостес и тут же удаляется.
— Здравствуйте, Ярослав Викторович, — выдавливаю с нервной улыбкой, смотря на него во все глаза.
Господи Боже мой, как мне не грохнуться в обморок прямо сейчас тут при нем?
Никольский проходится по мне завороженным взглядом вверх‑вниз и обратно, поднимается со стула и, расплывшись в ослепительной голливудской улыбке, делает шаг вперед.
— Привет, Алена, рад тебя видеть, — опускает ладонь на мою талию и, обдавая меня шлейфом своего умопомрачительного запаха, целует в щеку.
Девчонка напряглась и вытянулась, как струна. Под моей ладонью ее пиджак и платье, но я все равно чувствую, что она задержала дыхание и будто одеревенела.
— И я рада вас видеть, Ярослав Викторович, — нервно тараторит.
Не могу сдержать улыбки. Такая она милая и забавная, когда стесняется.
Отодвигаю ей стул, чтобы присела. Она явно такого не ожидала, потому что смотрит на меня в растерянности. Но быстро берет себя в руки и опускается. Я сажусь напротив.
Пожалуй, сейчас она переживает еще больше, чем на интервью. Перед ней лежит меню, но она даже не прикасается к нему. Блуждает глазами по интерьеру ресторана, и я догадываюсь, что делает это, чтобы лишний раз не смотреть на меня.
— Я не уточнил, какую кухню ты любишь, но тут обычная европейская и довольно неплохие морепродукты, — первый начинаю разговор и открываю меню.
— Все в порядке, — быстро мне улыбается и тоже берет его в руки.
На самом деле мне не нужно листать меню, я прекрасно знаю всю кухню заведения, поэтому, когда девчонка наконец‑то опускает глаза к ассортименту блюд, внимательно смотрю на нее.
Длинные черные волосы сейчас собраны в прическу, макияж на лице естественный, а не как в нашу первую встречу. Одета в меру нарядно и в меру строго. Платье почти до колен, еще и пиджак сверху. Без красной помады, наклеенных ресниц и шлюховатого наряда она намного красивее и сексуальнее. Интересно, почему в нашу первую встречу она была так одета. Однажды я обязательно задам ей этот вопрос. Но не сейчас, чтобы лишний раз не смущать.
А еще она из той категории женщин, которые не любят, когда недооценивают их умственные способности. Ее оскорбляет сексизм, и она изо всех сил старается доказать, что на что‑то способна. Помню, как из нее перло возмущение, когда поначалу я стал разговаривать с ней, как с дурочкой. Просто весь внешний вид девчонки говорил о том, что она недалекого ума. Но уже через несколько минут я понял, что недооценил ее.
Впрочем, Алена, может, и не глупа в науках, но манипулировать ею все равно легко.
— Определились? — словно из ниоткуда возникает официантка, отрывая меня от Алены.
— Для меня филе миньон, салат с камчатским крабом, а потом черный чай, — диктую.
Официантка быстро записывает в блокнот и поворачивается к Алене:
— А для вас?
Девчонка захлопывает меню.
— Мне просто кофе, — переводит взгляд на меня. — Я не голодна, — поясняет.
— Принесите девушке салат с креветками и равиоли с крабом, — делаю заказ за Алену.
— Но я не голодна! — тут же возмущается.
Я даже не обращаю внимания на ее протест.
— Девушке, как я сказал, — твердо говорю официантке. Она кивает головой и быстро удаляется.
— Ярослав Викторович, но я правда не хочу…
— Давай уже на «ты»? — перебиваю ее. — Ярославом Викторовичем меня называют мои подчиненные.
Осекается. Нервно держится пальцами за край стола в белой скатерти и снова не знает, куда деть глаза. Ее мобильник коротко пиликает, она бросает взгляд на экран, слегка прищуривается и недовольно поджимает губы. Берет смартфон и убирает его в сумочку.
Эта манипуляция занимает пару десятков секунд, но их хватает, чтобы, подняв на меня лицо, ответить с уверенностью:
— Да, давай на «ты». Тут жарковато, — и на этих словах она расстегивает пуговицы пиджака, снимает его с себя, открывая моему взору грудь, и вешает на спинку стула.
Эта быстрая манипуляция тут же заводит меня. Алена до одури сексуальная, желание разложить ее прямо на столе возникло еще на интервью, но сейчас оно даже сильнее.
Кто же ей там написал, что за считанные мгновения из забитой овечки она превратилась в уверенную девушку? Но кто бы это ни был, спасибо ему. Такой она мне нравится больше.
— В твоей биографии на сайте министерства было написано, что ты увлекаешься бейсболом. Это так необычно. Почему бейсбол?
Что?
Теперь моя очередь растерянно смотреть. Даже не знаю, что меня удивляет больше: что впервые за последние несколько лет кто‑то задает мне вопрос про бейсбол или что первый вопрос Алены не связан с работой. Признаться честно, я ожидал, что у нас сейчас будет второе интервью.
— Затрудняюсь ответить, — честно отвечаю.
— Ну как это? Я вот в детстве ходила на танцы, потому что мне это нравилось, у меня хороший слух и я умею чувствовать музыку. А ты почему стал играть в бейсбол?
— Мне в детстве подарили бейсбольную биту, — вспоминаю. — Я долгое время везде таскал ее с собой, пока мой дядя не предложил моей маме отдать меня на бейсбол.
Рассказываю это и сам не верю, что она решила начать разговор с чего‑то личного, а не, например, с того, какие реформы я планирую готовить. Пока не могу понять: она специально меня отвлекает, чтобы потом я ей побольше выложил, или ей правда интересно узнать что‑то обо мне. Думаю, все‑таки первое.
— Я никогда не встречала человека, который бы играл в бейсбол. В американских фильмах видела эту игру, но даже не представляю, как в нее играть.
— На самом деле не сложно, там простые правила.
— И долго ты играл в бейсбол?
— С семи лет и до сих пор.
— До сих пор играешь? — удивляется.
— Да, стараюсь хотя бы пару раз в месяц.
— А с кем ты играешь? У тебя команда?
— Да, мои друзья, с которыми раньше играл профессионально. Сейчас мы уже просто, как любители.
— А в России этот вид спорта, вообще, развит?
— Ну так. Есть чемпионат России по бейсболу, команды ездят на международные соревнования. Ничего там, правда, не выигрывают, потому что уровень подготовки в России в разы хуже, чем на западе, но кто очень старается, того могут пригласить в европейский клуб. Или даже в американский.
— Тебя приглашали?
— Да.
— То есть, ты играл за границей?
— Нет, я отказался. Однажды мне пришлось сделать выбор между спортивной карьерой и корпоративной. Я сделал выбор в пользу корпоративной.
— Не пожалел?
— Я стал министром. Нет, не пожалел.
Она с пониманием кивает, но больше ничего не говорит, потому что официантка приносит нам салаты. Передо мной кладет с крабом, перед Аленой с креветками. Девчонка смотрит на тарелку в замешательстве.
— Если ты не будешь есть, то я тоже не смогу есть, поэтому голодная смерть министра экономики будет на твоей совести, Алена, — предупреждаю с улыбкой.
Она слегка смеется и берет в руки вилку. Накалывает одну креветку и отправляет в рот.
— Хорошо, раз таким образом я спасу министра от смерти, — говорит с иронией.
— Ты смеешься, а у меня сегодня было три совещания, причем первое в восемь утра.
— Ты работаешь по субботам? — удивляется.
— Да, у меня выходной только в воскресенье, и то не всегда.
— Тяжело быть министром, — сочувственно вздыхает и отправляет в рот еще одну креветку.
Могла бы спросить, о чем были совещания, но почему‑то не делает этого.
— Сколько тебе лет? — задаю вопрос, который интересует меня с первой встречи.
— Двадцать два.
Я так и предполагал, но все равно удивляюсь.
— Ты только после универа?
— Да.
— Где училась?
— Журфак МГУ.
— Только бакалавриат?
— Да, в магистратуру не пошла.
— Почему?
— Хочу отдохнуть годик‑другой, — вздыхает. — Ну и не хочу идти в магу на журфак МГУ, а куда идти, не знаю. Посмотрю по сторонам и решу. А может, вообще в магу не пойду. Сомневаюсь, что она мне пригодится.
Современный подход.
— А ты в Вышке учился, так ведь? — спрашивает, прожевав салат. — Кажется, этот вуз был указан в твоей биографии.
— Да, и в бакалавриате, и в магистратуре там отучился.
— В Вышку я бы, может, пошла в магистратуру, — задумчиво говорит, крутя в пальцах вилку. — Надо будет посмотреть, какие там программы.
Девчонка оказалась умнее, чем я думал. Сегодня она не будет задавать мне вопросы, которые ее на самом деле интересуют, решила сначала втереться ко мне в доверие. За смекалку ей пять баллов. Сексуальность плюс мозги — лучшее, что может сочетать в себе девушка. Тем интереснее мне с ней будет.
Как я и предполагал, весь наш дальнейший разговор строится вокруг личных тем, и ни слова о работе. Алена раскрепощена, весела, легка в общении. Остроумно шутит и звонко смеется, когда что‑то смешное рассказываю я.
Мне интересно, как долго она тренировала это перед нашей встречей, сколько возможных сценариев разговора прокрутила в голове, почему решила выбрать со мной «долгий» путь, а не прыгнуть с места в карьер. Но так мне даже больше нравится. Люблю растянуть удовольствие.
— Ты из Москвы? — спрашиваю Алену.
— Нет, — качает головой.
— А откуда?
— Из Ростовской области.
— Из какого города?
— Ой, — машет рукой. — Ты не будешь знать.
— Думаешь, у меня все настолько плохо с географией?
Алена мнётся. Мне кажется, что она не хочет называть свой родной город.
— Новочеркасск, — наконец‑то говорит и утыкается в тарелку.
— Я прекрасно знаю этот город!
Резко вскидывает на меня удивленный взгляд.
— Да ладно? Откуда? Ты же москвич! — замечает с иронией.
Меня это даже немного оскорбляет.
— А ты думаешь, москвичи не знают городов в России?
— Кроме Питера, Сочи и Казани не знают.
— Да ну нет! — спорю. — По‑твоему, москвичи такие тупые?
— Не тупые, а, наоборот, слишком продвинутые для того, чтобы ездить по России. Вы путешествуете только за границу, поэтому, например, итальянские города знаете намного лучше российских.
Не могу понять: она говорит обиженно или язвительно? Но в любом случае, кажется, я наступил ей на больную мозоль.
— За мои четыре года жизни в Москве, — продолжает, — я видела достаточно москвичей, которые не то что бы Новочеркасск не знают, даже о Ростовской области не слышали. Ну или путают Ростов‑на‑Дону с Ростовом Великим.
— Даже не буду спрашивать, где ты встречала таких тупых.
— А откуда ты знаешь Новочеркасск? — прищуривает глаза, будто все еще не верит, что мне действительно может быть знаком этот город.
— Мой отец служил там в армии. Рассказывал мне в детстве много историй.
— Например?
— Например, про известного маньяка, который там орудовал.
У Алены выпадает из рук вилка и со звоном летит на тарелку.
— Ты в порядке? — осторожно уточняю.
— Знаешь, раньше я переживала, что москвичи не знают Новочеркасск, а теперь вот встретила москвича, который знает о моем родном городе слишком много, и понимаю, что все‑таки лучше, когда никто не знает.
Я громко смеюсь.
— А я бы хотел побывать в Новочеркасске. Пожалуй, наведаюсь в гости к министру экономики Ростовской области, а потом прокачусь до Новочеркасска. Там вроде не далеко.
Алена скептически фыркает.
— По итогам поездки могу дать тебе интервью, — добавляю.
По лицу девушки ползёт улыбка, хоть она упорно этого не хочет.
— Да ну тебя, — бросает в мою сторону смятую салфетку.
Два часа пролетели незаметно. Алена уже допивает кофе, поэтому я подзываю официантку и прошу счет. На этом моменте девчонка начинает заметно нервничать. Что‑то мне подсказывает, что в ней проснулась феминистка, которая протестует против того, чтобы я за нее платил. Это вызывает во мне улыбку. Давно я не встречал девушек, которым было бы неловко, когда я за них плачу.
Алена продолжает нервно теребить ремешок сумочки, и когда мы спускаемся на лифте. На улице достаёт мобильник и открывает приложение для такси.
— Спасибо за ужин, — говорит с улыбкой.
— Я тебя отвезу.
На секунду теряется.
— Ой, да не надо!
— Пойдём, — опускаю ладонь на ее поясницу и слегка подталкиваю в сторону машины, которая припаркована в метрах двадцати.
От моего прикосновения Алена дергается, как от удара током. Лишний раз убеждаюсь, что ее уверенность в ресторане была заранее спланированной и натренированной, а на самом деле она жутко меня боится и стесняется. Снова губ касается снисходительная улыбка. Давно я не встречал скромных девушек.
— Это правда лишнее, — тараторит, но все же идёт рядом со мной.
— Алена, давай не будем тратить время на споры.
Открываю перед ней переднюю дверь «Кайена». Девчонка с опаской косится на белый салон автомобиля и, недовольно вздохнув, залезает внутрь.
— Говори адрес, — прошу, когда занимаю водительское кресло и завожу мотор.
— Слушай, я далеко живу. Тебе, наверное, будет неудобно…
— Алена, адрес, — повышаю голос.
Диктует улицу и номер дома. Забиваю в навигатор. Юг серой ветки метро, далеко за пределами Третьего транспортного кольца. Трогаясь с места, включаю радио.
Салон уже заполнил запах девчонки. Мне нравится, как она пахнет. Чем‑то нежным. Вдыхаю поглубже.
— Почему ты решил перейти из банка на госслужбу? — вдруг спрашивает. — У тебя в биографии было написано, что ты работал аналитиком в зарубежных банках.
— Хороший вопрос. Знаешь, первые несколько лет в Минфине я очень жалел, что ушел из банка. Все‑таки государственная служба — это определённый образ жизни, к которому я после частного банка готов не был. Ну и зарплата ниже, чем в банке. Потом привык.
— Так почему решил перейти из корпоративного сектора в государственный, да еще и на меньшую зарплату?
Я медлю с ответом, пытаясь подобрать правильные слова. Отвечать честно я не буду.
— Ты можешь мне не поверить, но появилось желание поработать на благо страны.
Смеется, но тут же осекается.
— Извини, — добавляет.
— Не веришь? — выгибаю бровь.
— Что ты ушел из европейского банка на государственную службу ради блага страны? Не верю.
— А почему ты решила стать журналистом? — перевожу тему. — Работа не самая высокооплачиваемая, да еще и тяжелая.
— Ты можешь мне не поверить, но захотела нести людям правду.
Теперь моя очередь смеяться.
— Я серьезно, — обиженно.
Бросаю на Алену короткий взгляд и с удивлением понимаю, что она действительно серьёзна.
— И с чего вдруг ты захотела нести людям правду?
Вздыхает.
— Сложный вопрос. В детстве я видела много несправедливости. Моя мама работает воспитателем в детском доме, я часто приходила к ней на работу после школы, дружила с некоторыми детьми. Там были неплохие ребята, но из‑за того, что нашему государству на них наплевать, многие пошли по кривой дорожке. Государство должно давать им квартиры, но, естественно, никто им ничего не даёт. Местные власти даже не могут ремонт в этом детском доме сделать. Ну и много всего такого, что меня возмущало. Я думала, что так только в регионах, но, когда переехала в Москву, стала помогать одному детскому дому, и поняла, что в столице не на много лучше. А еще я работаю волонтером в доме престарелых, и там все еще хуже. Ладно, не будем о грустном.
Я, поражённый рассказом, смотрю на профиль девчонки во все глаза.
— Зелёный загорелся!
Трогаюсь с места, только когда мне сигналят сзади. Несколько минут мы едем в молчании. Я не знаю, что сказать Алене. Она тоже молчит.
— Вот почему у нас такие низкие расходы на социальную сферу? — возмущённо спрашивает и поворачивается ко мне.
— На самом деле в России с социалкой все не так уж и плохо.
— Да ладно? Ты когда последний раз был в государственной больнице?
— У нас полностью бесплатная медицина, — спокойно отвечаю на ее упрёк. — Если тебя ночью прихватит аппендицит, ты вызовешь скорую, к тебе тут же приедут, бесплатно прооперируют и также бесплатно оставят лежать в больнице. А знаешь, что с тобой будет, если тебя прихватит аппендицит в Америке, когда у тебя нет медицинской страховки? А знаешь, сколько там стоит медицинская страховка?
Девчонка молчит, уставившись в окно.
— Все хотят, чтобы Россия была, как Америка, — продолжаю. — Окей, давайте отменим бесплатное высшее образование, сделаем полностью платную медицину и установим подоходный налог на уровне процентов 30‑40. И Россия сразу станет, как Америка. Вы правда этого хотите?
— Ты передергиваешь, — поворачивает ко мне лицо.
— В России чуть ли не самые низкие налоги для граждан. Ты платишь в казну всего лишь 13 процентов от своей зарплаты. Взамен получаешь бесплатное среднее образование, бесплатное высшее образование и бесплатную медицину.
— Я плачу еще 20 процентов НДС, — ехидно замечает.
Киваю.
— Ну так и в США есть НДС, а медицина все равно платная.
— И все‑таки расходы на социальную сферу в России могли бы быть выше.
— Могли бы, — соглашаюсь. — Но для этого придется повысить налоги.
Цокает и закатывает глаза.
— Ты типичный чиновник!
— Это комплимент или оскорбление?
— Констатация факта.
— А ты типичный борец за справедливость, которой нет.
Алена смеется и заметно расслабляется. Дороги на удивление пустые, поэтому я доезжаю до ее дома быстро. Обычная серая шестандцатиэтажка в спальном районе Москвы.
— Первый подъезд, — говорит, когда я поворачиваю во двор.
Торможу и смотрю на нее.
— Спасибо за ужин, — слегка улыбается.
— Спасибо за интересную компанию. Ты удивила меня, Алена, — честно признаюсь.
— Чем же?
— Расскажу на следующем ужине, — я склоняюсь к ней и целую на прощанье в щеку.
Девчонка дергается от неожиданности и замирает на месте.
— Напиши, как поднимешься в квартиру.
Коротко кивает и спешит вылезти из автомобиля. В подъезд забегает, не оглядываясь на меня. Я еще стою некоторое время во дворе, вдыхая глубоко запах Алены, пока мне не сигналят сзади, чтобы я освободил проезжую часть.
Несомненно девчонке удалось удивить меня. Так даже сходу не могу вспомнить, встречал ли я когда‑нибудь молодых девушек, которые волонтерят в детских домах и домах престарелых. Наверное, никогда не встречал. Те содержанки, что мне всегда попадались, думали только о себе и о том, как побольше бабла с меня выкачать.
Ухмыляюсь. Алене не нужны от меня деньги, ей от меня нужно кое‑что важнее них. Информация. Поэтому в итоге девчонка все равно окажется для меня содержанкой. И не обычной, а элитной, потому что информация стоит очень дорого.
Но тем нее менее, в копилку к ее сексуальности и мозгам добавляется доброта. Девчонка искренне верит, что может изменить мир к лучшему. Какая милая наивность. И это определенно меня заводит.
Из мыслей об Алене меня вырывает звонок телефона. На экране загораются три буквы: Ира.
— Алло, — включаю громкую связь.
— Ты где?
Ни привет, ни как дела. А сразу: ты где?
— В машине.
— Так что сегодня в правительстве было?
Я закатываю глаза.
— Ир, вечер субботы. Расслабься, отдохни, выпей, в конце концов!
— Не съезжай с темы!
— Да ничего интересного, — нехотя отвечаю на ее вопрос. — Обсуждали бюджет на следующий год.
Динамик доносит до меня тяжёлый вздох Иры.
— Ир, все будет нормально, не переживай, — предпринимаю попытку ее успокоить.
— Ярик, мы в заднице, ты понимаешь это? Мне кажется, ты не понимаешь.
— Я все понимаю, — устало произношу. — Ты где сейчас?
— Дома.
— Я могу к тебе приехать?
— Конечно.
— Через 15 минут буду, — я отбиваю звонок и резко сворачиваю вправо, чтобы направиться к Самойловой.
Ира… Мой первый заместитель и человек, с которым меня многое связывает. Я знаю эту девушку почти всю жизнь, но она так и осталась для меня загадкой.
В детстве Ира была милой девчушкой с большими синими глазами. В юности она стала настоящей красоткой, на которую западали все парни подряд. Я не стал исключением. Мне тогда, кажется, было 23, а ей 17. Я писал Ире перед сном смски, водил в кино, целовал у подъезда и с нетерпением ждал, когда ей стукнет 18. У меня были грандиозные планы на ее совершеннолетие.
И вот наконец‑то наступил июнь. У Иры день рождения. Я уже оплатил номер в крутой гостинице, купил ей подарок и с огромным букетом приехал на празднование. Весь вечер я терпеливо ждал, когда все напьются и наедятся, и я наконец‑то смогу увезти Иру туда, где мы останемся вдвоём.
— Ты меня любишь? — спросила Ира в лоб, когда праздник закончился, и мы, проводив гостей, вышли из ресторана.
Мы стояли на тротуаре возле моей машины. Я уже схватился за ручку, чтобы открыть Ире дверь.
— Что? — не понял ее вопроса.
— Ты любишь меня, Ярослав? — повторила.
Несколько секунд я в недоумении смотрел на девушку, не зная, что ответить. Тогда слово «любовь» казалось мне чем‑то из области фантастики. Я делил всех девушек на два типа: хочу завалить и не хочу завалить. Ира относилась к первой категории, поэтому я несколько месяцев, как порядочный джентльмен, ждал ее восемнадцатилетия.
Мое молчание слишком затянулось.
— Понятно, — Ира слегка приподняла уголки губ. — Так я и думала.
— Слушай, Ир… — начал и тут же заткнулся.
— Все в порядке, — опустила ладонь мне на плечо. — Ты хороший парень, Яр, но не для меня.
Я так и остался стоять на тротуаре, смотря вслед удаляющейся Ире, пока она не скрылась за поворотом.
После этого мы еще часто виделись, ведь Ира — младшая сестра моей лучшей подруги детства. Сначала мне на каждой встрече было неловко, я не знал, что сказать и куда себя деть, чувствовал себя то козлом, то мудаком, то все сразу. Но Ира была приветлива, улыбалась, интересовалась моими делами и всячески показывала, что, мол, все в порядке, Ярик, не переживай.
Потом сестра Иры уехала жить за границу, и мы почти перестали пересекаться, пока пять лет назад я не пришёл в Минфин, где уже работала Ира. И я не узнал ее при встрече. Она колоссально изменилась. Нет, не внешне. Свиду она осталась такой же: темные волосы и красивые голубые глаза.
Ира изменилась внутренне. От милой доброй девчушки не осталось и следа, теперь это был танк, который сносил все на своем пути. Сначала я смотрел на Иру и не мог поверить, что это та самая девушка, которая густо покраснела, когда я ее первый раз поцеловал. Но со временем я привык к переменам в ее характере, и мы сработались. Я был заместителем директора департамента, а Ира начальником отдела в моем прямом подчинении.
Мы никогда не обсуждали наши давние отношения. Да и что обсуждать? Мне тогда было всего лишь 23, а ей всего лишь 17. Помимо работы нас по‑прежнему связывает ее сестра. Лиза с мужем и дочкой периодически приезжает в Россию, и мы видимся.
В итоге Ира стала чуть ли не единственным человеком на работе, которому я мог доверять. Не на сто процентов и не как самому себе, но, скажем так, от Иры я жду подвоха меньше, чем ото всех остальных.
Но иногда я думаю: переедет ли Ира меня на своем танке, если я однажды начну ей мешать? И, черт возьми, да, она переедет меня. Несмотря на то, что в юности была в меня влюблена.
Единственный раз, когда мы все‑таки обсудили наши старые отношения, был два года назад. Ира выпила лишнего и зачем‑то сказала мне, что я стал ее первой любовью и разбил ей сердце.
— В смысле ты меня любила? — изумился я. — Ты же так и не дала мне и сама меня бросила, — напомнил.
— Я хотела, чтобы ты любил меня в ответ. Но ты не любил, — ответила она.
На следующий день Ира протрезвела и сделала вид, что этого разговора не было. Я последовал ее примеру.
Я не особо в курсе подробностей личной жизни Иры. Сейчас у нее вроде никого нет, но это не точно. И я не знаю, кто в итоге стал у Иры первым и любил ли ее тот парень. Этот вопрос я никогда не задавал, хотя мне любопытно.
Я останавливаюсь у ворот элитной высотки в центре Москвы, они открываются, и я заезжаю во двор. Паркую автомобиль на свободном месте, набираю по памяти код от подъезда и взбегаю по зеркально белому мрамору на третий этаж. Нажимаю звонок у двери по центру и жду, когда откроется. Через пару десятков секунд замок щёлкает.
— Привет, — Ира встречает меня с доброй улыбкой, что большая редкость для нее. — Проходи.
Я переступаю порог Ириной квартиры, в которой был, наверное, сотню раз. Пока она закрывает дверь, я снимаю обувь и оглядываю на девушку. На ней темные спортивные штаны и футболка, волосы собраны в высокий хвост.
— Как дела? — спрашиваю, засовывая ноги в свои тапочки.
Да, у меня даже есть свои тапочки у нее дома.
— Так что в правительстве было? — поворачивается ко мне, уперев руки в боки. Радостную улыбку с ее лица уже, как ветром снесло. На мой вопрос она ответить нужным не считает.
— Может, сначала предложишь мне чай или кофе?
— Яр, хватит ходить вокруг, да около, — повышает голос.
— Ирочка, расслабься. Все хорошо.
— Ни черта не хорошо, — цедит сквозь зубы.
— Бюджет обсуждали, — нехотя отвечаю и направляюсь на кухню, хоть меня туда и не приглашали.
В духовке горит свет, а в воздухе витает запах чего‑то сладкого и вкусного. Белоснежная кухня блестит от чистоты. Я нажимаю кнопку на чайнике и достаю из шкафчика кружку. Чувствую Ирин взгляд мне в затылок.
— Что ты готовишь? — спрашиваю, насыпая во френч‑пресс листья чёрного чая.
— Пирог пеку.
— Ммм. С чем?
— С вишней.
— Скоро он будет готов?
— Минут через десять.
— Я хоть и ел недавно, но от твоего пирога не откажусь.
Ира очень вкусно готовит. Общаясь с ней по работе, даже и не скажешь, что такая акула все свободное время проводит у плиты. Самойлова даже умеет печь торты. Остается открытым вопрос, для кого она готовит такие шедевры, если живет одна. Сама она ест, как гимнастка на диете.
— Иди пока руки помой, я все сделаю, — Ира подходит ко мне и забирает френч‑пресс.
В ее ванной так же все блестит, как и на кухне. На смесителях даже можно рассматривать свое отражение. В стаканчике на раковине только одна зубная щетка, вокруг расставлены баночки с женскими кремами и лосьонами. У ванны небольшой деревянный столик с ароматическими свечами и палочками.
Следов мужика нет.
Когда я возвращаюсь на кухню, на столе уже стоят тарелки, кружки и френч‑пресс. Ира сидит на стуле, поджав под себя одну ногу. Я располагаюсь напротив.
— Ну так что было в правительстве? — повторяет, как попугай.
— Бюджет на следующий год обсуждали, я же уже сказал.
Ира явно не удовлетворена моим ответом.
— Все, как всегда, Ир, — продолжаю. — Каждый тянет одеяло на себя. Социальный блок просил денег на пенсии, силовики просили деньги на себя, а Минфин не хотел давать ни тем, ни другим.
— А ты что говорил?
— Больше поддерживал Минфин.
Духовка издаёт звон, и Ира поднимается с места, чтобы достать благоухающий пирог. Посыпает его сахарной пудрой, разрезает на кусочки и накладывает лопаточкой в тарелки. Затем наливает в кружки чай.
— От нас ждут реформ, Яр, — обреченно говорит, возвращаясь на свое место.
— Я знаю.
— Времени не так уж и много до выборов. Пора начинать готовить стратегию.
— Я знаю.
— И какие у тебя идеи? — внимательно смотрит на меня.
Я медленно прожевываю восхитительно вкусный вишневый пирог, делаю глоток чая и только после этого говорю:
— Урезать расходы на силовиков.
Ира в испуге расширяет свои и без того огромные синие глаза.
— Яр… — начинает и тут же замолкает.
— Каждый год силовики получают из федерального бюджета почти три триллиона рублей. Здравоохранение получает триллион, образование получает триллион, а менты и прокуроры три триллиона. При этом коррупция у них по‑прежнему процветает. Пора прикрывать эту лавочку.
— Но ты же понимаешь, как это опасно. У силовиков слишком сильное лобби в правительстве, их поддерживает президент…
— Президент назначил меня министром, чтобы я подготовил ему реформы, направленные на ускорение роста экономики и благосостояния граждан, — перебиваю. — Вот я готовлю.
— Но не у силовиков же кусок отбирать! — возмущается. — Ты бы ещё на армию покусился.
— Сократить силовой аппарат в два раза, забрать у них пару триллионов, а сэкономленные деньги направить на реализацию крупных инфраструктурных проектов. Еще можно повысить налоги для крупного бизнеса и за счет этого расширить меры поддержки малого и среднего. Также увеличить госкомпаниям планку по отчислениям дивидендов в бюджет. Пускай платят не 50 процентов от своей чистой прибыли, как сейчас, а 70 процентов. Ну и подоходный налог для граждан дифференцировать. Для низких зарплат совсем его отменить, а для очень высоких увеличить с 13 процентов до 30.
Я отправляю в рот еще один кусок пирога, наслаждаясь реакцией Иры.
— Ты хоть понимаешь, сколько врагов мы себе наживем, если выйдем с такими предложениями? — наконец‑то выходит из ступора.
— А если мы не выйдем с предложениями, то после выборов нас турнут из министерства пинком под зад. У нас нет выхода, Ира.
— Яр, ты собираешься ополчить против себя не только весь силовой блок, но еще и крупный бизнес, госкомпании и олигархов, которым хочешь взвинтить подоходный налог.
Ира права. Стоит мне только заикнуться о подобном, как у меня не останется ни одного союзника. Но ведь от меня хотят реформ.
— А какие у тебя предложения? — внимательно на нее смотрю. — Как, по‑твоему, можно ускорить экономический рост?
— Провести реформу образования.
— Например?
— Отменить бесплатное высшее образование.
Я аж давлюсь пирогом. Ира невозмутимо ждет, когда я откашляюсь. Она полностью серьёзна, на лице нет и тени шутки.
— Ты в своем уме вообще? — хриплю, все еще продолжая кашлять. Быстро запиваю застрявшие в горле крошки чаем.
— А ты в своем уме, когда собираешься сокращать расходы на силовиков и поднимать налоги олигархам?
— Ира, мои предложения не идут ни в какое сравнение с твоим!
Она качает головой.
— У нас высшее образование обесценилось, потому что оно слишком доступно каждому. Государство тратит миллиарды на то, чтобы обучить и выпустить юристов и экономистов, а они потом по специальности не работают. Получается, государственные деньги потрачены впустую. А ведь эти деньги могли бы быть направлены на строительство нового жилья, например. Но нет, мы жилье не строим. Мы за счет бюджета учим юристов и экономистов, которые кладут диплом на полочку и благополучно о нем забывают.
— Да что ты прицепилась к юристам и экономистам? — повышаю голос.
— Я образно. Нашей стране не нужно такое количество людей с высшим образованием, как сейчас. Выпускники университетов либо не находят работу, либо трудятся на рабочих местах, не требующих высокого уровня образования. Многие в итоге устраиваются не по специальности. И зачем мы их всех учим за государственный счет?
Отрицательно качаю головой.
— Я никогда не предложу отменить в России бесплатное высшее образование, Ира, — говорю твёрдо.
— Ну не обязательно отменять совсем. Можно хотя бы сократить в два раза количество бюджетных мест.
— Это не решит проблему экономического роста, а волнения среди народа вызовет сильные. Администрация на это не пойдет.
— Вот уж что вызовет волнения, так это твои предложения, Ярик, — замечает. — Олигархическое лобби тебя уничтожит. Как ты этого не понимаешь?
— Что ты хочешь от меня услышать, Ира? — поднимаю на нее взгляд. — Я озвучил тебе реформы, которые собираюсь предлагать. И я прекрасно осознаю все риски.
— В правительстве тебя никто не поддержит.
— Меня поддержит Минфин и меня поддержит весь социальный блок.
— Да плевать все хотели на социальный блок! — взрывается криком. — Они ничего не решают! Ты серьезно думаешь, что голос министра здравоохранения перевесит голос главы нефтяной компании, которой ты собрался взвинтить налоги? Да нефтяники тебя переедут, Ярик, как только ты заикнёшься о том, чтобы повысить им отчисления в бюджет! Ты себе столько врагов наживешь!
— Еще раз: я осознаю все риски, — чеканю. — И пока еще я твой начальник, Ира, а не ты мой. Поэтому давай ты не будешь меня поучать?
— Ты роешь яму себе и тащишь в нее меня!
— Ты всегда можешь вернуться обратно в Минфин. Я уверен, Валентин Александрович встретит тебя с распростертыми объятиями.
Ира со злостью отбрасывает на стол вилку.
— Спасибо за пирог, мне пора, — я встаю с места и направляюсь в прихожую.
Ира выходит следом за мной. Скрестив на груди руки, наблюдает, как я обуваюсь.
— Я не буду тебе в этом помогать, — зло бросает. — Я не собираюсь идти на дно вместе с тобой.
Поворачиваюсь к ней и внимательно смотрю. Ира выглядит непоколебимой.
— Пока я твой начальник — будешь.
— Уволишь меня? — спрашивает с усмешкой.
— Ира, ты или работаешь со мной, или не работаешь. Мы можем обсудить твою идею с сокращением бюджетных мест в вузах более подробно. Я не против порезать расходы на социальную сферу, но в пределах разумного. Пора готовить стратегию, у нас всего полгода до выборов.
— Ты министру финансов озвучивал свои идеи?
— Да.
— И что он сказал?
— Валентин Александрович поддержал.
Ира хмыкает.
— Валик хоть и тяжеловес в правительстве, но его поддержки мало. В администрации твои предложения никто не одобрит. У силовиков и олигархов лобби намного сильнее.
— А мы заранее начнём их мочить.
— Каким образом?
— Есть у меня один журналист на примете, через которого это можно будет делать. Кажется, министру юстиции не хило досталось за идею повысить штрафы для супермаркетов, правда?
Ира хлопает ресницами и смотрит на меня в изумлении.
— Это ты слил в прессу???
— До понедельника, Ира, — подмигиваю и быстро выхожу за дверь.
Я еще сижу в машине какое‑то время, не трогаясь с места и размышляя о разговоре с Самойловой. Плохо, что Ира оказалась против. Я и так не мог доверять ей на сто процентов, а теперь тем более. И она легко может начать вести свою игру за моей спиной. Единственный вариант — согласиться на ее дичь про высшее образование и еще парочку предложений, которые она, может быть, сделает. Ира никогда не отличалась альтруизмом, естественно, все ее идеи будут связаны с сокращением расходов на социальную сферу.
Кстати, о социальной сфере.
Достаю из кармана телефон и открываю переписку с девчонкой. Я же просил ее написать мне, когда поднимется в квартиру. Не написала. Забыла? Или специально? Была в сети десять минут назад.
Через минуту открывает мое сообщение.
Ничего не отвечает, хотя висит онлайн, и сообщение прочитано. Печатаю следующее:
Улыбаюсь.
Снова висит онлайн, но ничего не пишет. Я прямо вижу, как она растерялась. Блокирую экран телефона и завожу мотор. Выйдет из ступора — ответит.
У меня на тебя большие планы, Алена.
Меня пробирает мелкая дрожь, когда я читаю это. Не знаю, что ответить.
Нет, так‑то, конечно, надо написать адрес и встретиться с ним снова, вот только, кажется, мы с Ярославом немного не поняли друг друга. У меня к нему чисто деловой интерес. А у него ко мне какой?
Я планировала установить с ним дружеский контакт, чтобы задавать любые вопросы по работе и получать на них нормальные ответы. Вот как Паша. У него со всеми источниками приятельско‑деловые отношения, он с ними выпивает, а за бутылочкой всегда можно обсудить новый законопроект, повышение налогов, федеральный бюджет на следующий год и так далее.
Никольский, с одной стороны, не позволял себе чего‑то из ряда вон, но с другой, целовал в щеку, отвёз домой, попросил написать, когда я поднимусь в квартиру. Я, конечно, не забыла о его просьбе, а не написала специально. Подумала, он сказал это из вежливости, а на самом деле ему все равно, поднялась я домой или нет.
И вот он написал и спросил.
— Ален, с тобой все в порядке? — на кухню заглядывает Аня.
Я сижу на табуретке и сжимаю в руках телефон. Дрожу, будто на морозе. Зуб на зуб не попадает.
— Ань, он охрененный, — неожиданно выпаливаю.
— Кто? — не сразу понимает.
— Министр.
Лицо подруги изображается недоумением, но оно уже через несколько секунд сменяется любопытством. Она отодвигает вторую табуретку и садится рядом.
— Ты пришла два часа назад, а до сих пор не переоделась даже, — замечает. — Под таким впечатлением?
— Я еще никогда не встречала таких умных и интересных людей, Ань. Даже в МГУ.
— В МГУ у нас одни зануды были, — смеется. — Что, запала на него, да?
— Нет! — спешу заверить. — У меня к нему исключительно профессиональный интерес. Я журналист, а он министр. Никольский должен стать моим источником. Но просто он оказался на удивление интересным человеком.
— Так как встреча прошла, расскажешь?
— Хорошо. Мы перешли на «ты». Поужинали, потом он довез меня до дома.
— А почему ты дрожишь? — оглядывает меня с головы до ног и обратно.
— Не знаю… — откладываю телефон на стол и облокачиваюсь на стену. — Ладно, — выдыхаю. — Это была деловая встреча. Она прошла нормально. Лучше, чем я ожидала. Надеюсь, в дальнейшем я смогу использовать Никольского, как мне надо.
— Так ты на него запала или ты хочешь использовать его как источник информации в рабочих целях? Ты уж определись.
— Он для меня лишь источник информации, — твёрдо заявляю. — Не более того. Пока Никольский министр, он мне интересен. Как только он перестанет быть министром, потеряется и мой интерес к нему. Он, скорее всего, будет готовить реформы, которые озвучат после президентских выборов. Мне нужно первой достать эти реформы и первой о них написать.
— И как ты их достанешь?
— Найду способ.
— Какой?
— Я сделаю для этого все возможное, — обещаю, скорее, самой себе, чем подруге. — Даже украду, если потребуется.
Аня прыскает от смеха.
— Вот ты смеёшься, а мой коллега Паша все время ворует документы.
— Как?
— Приходит на совещание, например, в правительство. Там чиновникам раздают папки с документами. Журналистам их не дают. Паша сидит до конца совещания, а потом, когда все расходятся, подходит к столу и хватает документ.
— А что будет, если его поймают?
— Один раз поймали. Закрыли ему проход в правительство на два месяца. А еще однажды Паша брал интервью у какого‑то замминистра, и во время интервью этого замминистра позвал к себе министр. Он вышел из кабинета, оставив Пашу одного. Естественно, Паша этим воспользовался и сфотографировал все документы на его столе. Две недели потом писал по ним статьи, а пресс‑секретарь билась в истерике и не понимала, кто ему их слил.
— Но это же не этично! — возмущается. — Алена, у нас на журфаке целый курс был посвящён профессиональной этике журналиста! Ты забыла, что ли?
— Ань, нет этики в реальной профессии. Паша ворует документы и поэтому он самый лучший журналист в нашей редакции и на рынке в целом. Его какие только газеты не переманивали. Яна ему каждый год зарплату повышает, чтобы не ушел к конкурентам.
— Ну не знаю, как‑то это не очень.
— А как еще журналисту доставать документы? Это наша работа. Кто нам их просто так даст за наши красивые глаза?
Я поднимаюсь с места, чтобы включить чайник.
— А Костя знает, что ты собралась налаживать плодотворное сотрудничество с министром?
Упоминание о моем парне неприятно коробит. Когда я пришла в ресторан, он прислал мне селфи у реки, мол, я купаюсь. На заднем фоне я рассмотрела дочку подруги его мамы в купальнике. Это и подтолкнуло меня к тому, чтобы раскрепоститься в присутствии Никольского. Назло Косте.
— А что ему знать? — рявкаю. — Это моя работа, и она мне нравится. Я не собираюсь увольняться ради Кости.
— Ну тут соглашусь. Костя не должен ломать тебя под себя.
Я наливаю чай и ухожу в свою комнату. Ставлю кружку у кровати и падаю на мягкое покрывало, уставившись в белый потолок с трещинами.
Никольский бесконечно красив, умён, интересен и харизматичен, но у меня с ним должно быть исключительно профессионально‑приятельское общение, убеждаю себя. Во‑первых, у меня есть парень. А во‑вторых, крутить шашни с источником слишком опасно. Если об этом узнают в нашей журналистской тусовке, то про меня будут говорить, что я достаю эксклюзивы через постель. А такой славы я себе не хочу.
Залезть бы в голову Никольского и узнать, что там происходит. Может, зря я надумала какой‑то особенный интерес к себе с его стороны? Может, он со всеми девушками так себя ведёт? А может, он вообще не свободен? У нас же не заходил разговор за личную жизнь. У меня вот Костя есть. У него наверняка тоже кто‑то. Не верю, что он одинок. Никольский совершенно точно не похож на человека, у которого нет секса.
Снимаю телефон с блокировки, открываю переписку с Ярославом и уверенно печатаю адрес редакции. Ответ приходит тут же.
Боже, он экстрасенс, что ли!?!? Как он догадался??? Несколько секунд туплю, а потом уверенно бью пальцем по экрану:
Нет, ну это просто уму непостижимо. Меня снова начинает потряхивать: то ли от возмущения, то ли от страха, что он видит меня насквозь.
Он правда видит меня насквозь? Я для него настолько понятна?
Поудобнее устраиваюсь на подушке и со злостью печатаю:
Я хочу выбросить телефон в окно.
Как он это делает??? Он установил у меня дома скрытые камеры???
Какая милость!
А вот сейчас мое сердце делает сальто. Перечитываю строчку снова и снова, чувствуя, как от нервов потеют ладони.
Пишу это дрожащими пальцами, чтобы он не подумал, будто я снова впала в ступор или сомневаюсь, что ему ответить. Блокирую айфон, отбрасываю его на другой конец кровати и накрываю лицо ладонями. Сердце заходится, как бешеное.
— Как прошла встреча с Никольским? — Яна задаёт мне этот вопрос в понедельник утром сразу, как только я подхожу к своему компьютеру.
Паша тут же поворачивает голову в мою сторону и вопросительно выгибает бровь.
— Да нормально… — осторожно говорю.
Включаю комп и сажусь на кресло.
— А поподробнее? Я же просила тебя позвонить мне после встречи, — не унимается начальница.
Да, просила. Но в субботу я была просто не в состоянии, а в воскресенье целый день выясняла отношения с Костей. Он не позвонил мне ни в субботу перед сном, ни в воскресенье утром. Когда я сама набрала ему в обед, услышала на заднем фоне музыку и, клянусь, смех дочки подруги его мамы, хоть Костя и утверждал, что это смеется его сестра.
— Все прошло хорошо. Мы говорили о жизни и немного о работе, но не о конкретных темах, — рассказываю про Никольского. — В общем, в трусы я к нему не лезла, как ты и советовала.
— А он к тебе? — ржёт Паша.
Резко разворачиваюсь на крутящемся стуле и со всей силы бью идиота в плечо.
— У меня есть парень, вообще‑то!
— Ну какой может быть парень, когда перед тобой молодой и неженатый министр? — продолжает хохотать.
— Я не приветствую такого рода связи, — повышает голос Яна. — Тебе об этом известно, Паша.
Я резко замираю с занесённым над Пашей кулаком. Яна сказала это не громко, но нотки стали в ее голосе врезались в мой слух. Возвращаюсь к своему компьютеру и вбиваю логин и пароль от учетки, но руки почему‑то дрожат, из‑за чего пальцы не попадают по кнопкам.
— У нас же распространены служебные романы, — стараюсь произнести это, как будто между прочим. — В нашей редакции, как минимум, три пары. Да и в целом журналисты часто женятся друг на друге, даже если работают в конкурирующих СМИ.
— Журналисты друг на друге — да, — соглашается. — Но крутить роман со спикером нельзя.
Меня вдруг задевают эти слова.
— Почему?
— Потому что это создаёт конфликт интересов.
— А выходить замуж за журналиста из другой газеты не создаёт конфликт интересов? — повышаю голос.
— Алена, с журналистом ты по одну сторону баррикад, а с пиарщиком или со спикером — нет. Они наши контрагенты. В итоге в какой‑то момент придется выбирать между ним и работой. Вот представь: ты знаешь, что его сняли с должности за взятку, но публично про взятку решили не объявлять и сказали, что он ушел по собственному желанию. Твои действия?
— Напишу об этом! — отвечаю, ни секунды не раздумывая.
— Замечательно. А теперь представь, что министр — твой папа. Напишешь про своего папу, что его уволили за взятку?
Я осекаюсь. Мой папа — индивидуальный предприниматель. У него небольшой автосервис в моем родном городе. Взяток отец никогда не брал, ему не за что их брать. Но даже если теоретически представить, что мой отец не автомеханик, а, например, гаишник на дороге, я бы написала статью о том, что он берет взятки?
Нет, совершенно точно нет.
Я решаю не продолжать дальше этот разговор. Да и к чему? Я уж точно не собираюсь крутить роман с Никольским. Но про предстоящую во вторник встречу решаю на работе никому не говорить. Паша не сильно отчитывается перед Яной о своих пьянках с источниками.
Когда рабочий день подходит к концу, мне звонит Костя. Несколько секунд сомневаюсь, но все же беру трубку.
— Алло.
— Зай, привет. Увидимся сегодня? Я соскучился.
Внутри уже закипает злость.
— Мариночка не развеселила тебя? — плююсь ядом.
— Зай, ну хватит! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Давай сегодня ко мне? Родители остались на даче.
— Твоя мама не переживет, если узнает, что моя нога ступала по паркету вашей квартиры, обставленной музейными экспонатами.
— Алена! Да успокойся ты уже. Моя мама хорошо к тебе относится!
— Ага, я знаю.
— Зай, ну я так хочу с тобой сегодня уснуть. Я уже еду к тебе. Жди.
И кладёт трубку.
Такие непредвиденные случаи ночевок у Кости уже случались, поэтому я храню на работе запасную одежду и косметичку. В семь часов я выхожу из редакции и уже вижу Костю.
— Привет, — подхожу к нему.
Парень заключает меня в объятия и целует. Без особого энтузиазма отвечаю ему. Я все еще обижена и мне все еще до боли неприятно, что Костина семья подсовывает ему дочку своих друзей, а он закрывает на это глаза. Парень вызывает такси, и мы едем к нему. По дороге разговор особо не клеится. Мне неинтересно слушать, как он провёл выходные на даче. Сама я про встречу с Никольским рассказать не могу. Косте и так слишком не нравится моя работа.
В начале июня мы отметили два года наших отношений. Познакомились мы банально: в библиотеке. Мне нужно было срочно переписывать курсовую после замечаний научника, и я отправилась в фундаментальную библиотеку МГУ возле главного здания, потому что в общаге мне мешали Аня и шум из коридора. Костя учился на экономическом факультете и тоже писал в библиотеке курсовую. Четыре часа мы просидели через два стула друг от друга, а когда я собралась уходить, он неожиданно предложил меня проводить.
— Мне в общагу, — смерила я взглядом парня, у которого на лбу было написано, что он тепличный мальчик, выпорхнувший из‑под мамкиного крыла.
— Никогда не был в МГУшной общаге, а всегда хотелось побывать, — уверенно заявил.
Даже не знаю, что меня в тот момент удивило больше: что незнакомец рвётся меня провожать, даже не спросив моего имени, или что он ни разу не был в общаге. Даже коренные москвичи, живущие с родителями, ездят на тусовки в общагу. А этот несколько лет учится и ни разу не был?
Я согласилась. Скорее, просто по приколу. Мне стало интересно увидеть лицо тепличного мальчика, когда он переступит порог студенческой общаги. В июне в Москве темнеет поздно, а тем вечером было еще и очень тепло, поэтому мы решили пойти пешком. Неспешным шагом это где‑то час. По дороге выяснилось, что тепличный мальчик не глуп, умеет шутить и любит те же фильмы и книги, что и я. Вдобавок ко всему оказался симпатичным: высокий, темноволосый, кареглазый.
Общага Костю не напугала, что меня сильно расстроило. Мне до ужаса хотелось увидеть испуг и брезгливость на лице тепличного мальчика.
— Как тебя найти во «ВКонтакте»? — спросил с надеждой, оставляя меня у входа.
Так как на Костю не был заказан пропуск, внутрь его не пускали.
— Алена Доброва, журфак МГУ, — ответила я.
Костя тут же полез в карман за телефоном, чтобы добавить меня в друзья. Пару дней мы переписывались, а потом пошли на свидание. Костя стал у меня первым. До него я никогда ни с кем не встречалась: в школе я усердно готовилась к экзаменам, а на журфаке МГУ учатся одни девочки. Ко мне клеилась пара парней из общаги, но они мне не нравились. В ночных клубах, которые я иногда посещала с подругами, знакомства к долгим и серьезным отношениям не располагают, а секс на одну ночь меня никогда не интересовал.
С Костей все было прекрасно до тех пор, пока он не решил познакомить меня со своей семьей коренных москвичей в пятом поколении. И если на Костином лице при виде общаги брезгливости не было, то эта брезгливость совершенно точно была на лицах его родителей и сестры, когда они увидели меня.
— А Новочеркасск — это где? — поинтересовалась его младшая сестра Вика.
— В Ростовской области, — спокойно ответила я.
Она возвела глаза к потолку.
— А! Нас возили туда на экскурсию в 10 классе. Мы посещали три города: Ярославль, Кострому и Ростов.
— Это был Ростов Великий, — так же спокойно пояснила я. — А Ростовская область — это где Ростов‑на‑Дону.
— А это где? — прищурила она глаза.
— Вик, ты бы лучше географию учила вместо своих тупых сериалов! — рявкнул на нее Костя. — Двоечница!
— Константин, ты как с сестрой разговариваешь! — тут же вмешалась его мать.
У меня до сих пор глаз дергается, когда я вспоминаю тот вечер.
— Проходи, — Костя открывает дверь квартиры и пропускает меня вперед.
В нос тут же бьет запах домашнего уюта. В нашей с Аней съёмной квартире так не пахнет. Костя включает свет, и большой холл Сталинской квартиры с трехметровыми потолками загорается множеством лампочек.
Я не очень люблю бывать у Кости дома, потому что это не квартира, а музей. На стенах висят картины. Я не разбираюсь в искусстве, но, должно быть, дорогие. По углам расставлены то вазы, то статуи, то еще какие‑то фигуры. Тоже, наверное, дорогие.
Осторожно прохожу в ванную, стараясь не задеть экспонаты, и мою руки. Костя становится сзади и обнимает меня, опускаясь лицом в мой затылок.
— Я соскучился, — хрипит.
Его бёдра прижаты к моим, и конечно, я чувствую, как он соскучился. Пока я смываю мыльную пену, его ладони уже вовсю блуждают по моему телу. Не успеваю закрыть кран, как Костя разворачивает меня к себе и накрывает мои губы своими.
Мы целуемся жадно, отчаянно. Сейчас я верю, что он скучал. Не разрывая поцелуя, на ощупь, мы направляемся в его комнату, то и дело врезаясь в стены или предметы мебели.
— Зай, так хочу тебя, — шепчет Костя, спускаясь от моих губ к шее.
Я на что‑то налетаю, и мы так и остаёмся стоять. Кажется, это какой‑то раритетный комод. Его губы уже на моих ключицах, параллельно Костя расстегивает пуговицы на блузке. Запрокидываю голову назад. Костя целует ниже.
Не знаю, как и в какой момент это происходит. Но я случайно дергаю рукой и задеваю предмет, стоящий на комоде. А через секунду он летит на пол и с громким звоном разбивается.
Костя резко от меня отскакивает, и пару мгновений мы в недоумении пялимся на множество маленьких разноцветных осколков.
— Твою мать, это была эксклюзивная вазочка 19 века из Италии!
Я все еще в шоке, хлопаю глазами и не знаю, что ответить.
— Я случайно, — это первое, что приходит на ум.
Костя тяжело дышит и переводит на меня взгляд с укором. В нем так и читается: «Ну блин, Алена! Что я теперь маме скажу?».
Но вслух парень ничего не говорит. Тяжело вздохнув он уходит в сторону туалета и возвращается с совком и веником.
— Она дорогая? — зачем‑то спрашиваю я.
— А ты как думаешь? — огрызается.
«Эксклюзивная вазочка 19 века из Италии», вспоминаю его слова.
Да, наверное, дорогая. Черт, ну почему я такая неосторожная? Но Костя, конечно, тоже молодец! Надо было пристать ко мне в ванной, до кровати не мог дотерпеть.
Настроение Кости кардинально изменилось в худшую сторону. Сейчас его губы сжаты в нитку, на меня даже не смотрит. Собрав осколки, уходит на кухню. По звукам я догадываюсь, что он высыпал их в ведро. Затем до меня доносится шум воды в раковине, а после хлопки холодильника и микроволновки. Я так и остаюсь стоять у комода, который тоже, наверное, эксклюзивный 19 века из Италии. На всякий случай отхожу от него к стене.
Время идёт, Костя не зовёт меня на кухню. Может, я сама должна прийти? Но я почему‑то не иду. Смахивая с щёк слезы обиды, я направляюсь в прихожую. Обуваю балетки, накидываю на плечо сумку, поворачиваю замок и выхожу за дверь.
Даже через 10 минут Костя мне не звонит, что только усиливает мои слезы. Не звонит он и через час, и через два. В 12 ночи я ложусь в кровать, продолжая лить слезы в подушку. Наконец‑то телефон вибрирует.
Тут же хватаю айфон, надеясь прочитать слова извинения от моего парня, но вместо них вижу сообщение от… Никольского.
«В прошлый раз я выбрал ресторан, не советуясь с тобой. Исправляюсь. Какую кухню ты любишь?».
Во вторник утром я просыпаюсь совершенно без настроения и с опухшим от слез лицом. На экране мобильного висит сообщение от Никольского с вопросом про мою любимую кухню. Я его так и не открыла. От Кости сообщений нет.
У меня нет желания ни краситься, ни наряжаться, ни идти на работу. Даже возникает мысль позвонить Яне и наврать, что я заболела, но в итоге я ее отметаю. Паша говорил, что сегодня будет писать сложный текст, и ему понадобится моя помощь.
Погода резко переменилась, и вот за окном уже сильный осенний ветер и мрачное небо. Прямо, как мое настроение. Конец сентября. Дальше только холоднее.
Натягиваю простые синие джинсы‑скинни и чёрную водолазку. Не крашусь, а волосы оставляю распущенными. Обуваю чёрные кеды, накидываю сверху кожаную куртку, бросаю в сумку зонт и выхожу из дома.
Костя не пишет, из‑за чего у меня целый день глаза на мокром месте. Пару раз порываюсь написать ему сама, но бросаю эту затею. В чем я виновата? В том, что он сам прижал меня к этому комоду? Ну так Костя должен был знать, что на нем стоит эксклюзивная вазочка 19 века из Италии!
Но чем ближе окончание рабочего дня, тем хуже мое настроение. Никольскому я так и не ответила. Да и что за вопрос: какую кухню ты любишь!? Как будто я светская дива, расхаживающая каждый день по ресторанам! Он, может, и привык к таким девушкам, но, по‑моему, очевидно, что я к ним не отношусь.
Часы показывают ровно семь часов. Прощаюсь с коллегами и иду на выход. «Кайен» Никольского припаркован на другой стороне улицы. Перехожу дорогу на светофоре, обхожу автомобиль и залезаю на переднее сиденье. Вдруг возникает мысль, что надо было оглядеться по сторонам, на случай если кто‑то из коллег мог меня видеть.
— Привет, — Ярослав встречает меня с улыбкой.
Мне хватает одного взгляда на этого мужчину, чтобы переживания о Косте и разбитой вазочке пулей вылетели из головы. Он сидит за рулем в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Галстука нет, пара верхних пуговиц расстегнуты. От него веет силой, уверенностью и успехом.
— Привет, — тихо отвечаю, не в силах оторвать от него глаз.
Ярослав кладёт ладонь мне на плечо и слегка склоняет к себе. Опять целует в щеку. Я тоже едва касаюсь губами его кожи. Закрываю глаза и вдыхаю поглубже терпкий мужской запах.
— Ты не ответила мне, — говорит на ухо. После поцелуя он не отстранился, а сейчас его ладонь и вовсе с моего плеча переместилась на спину.
Внутри меня как будто что‑то ломается. Шумно выдыхая, я опускаюсь лбом на его плечо. Мы, наверное, очень странно выглядим со стороны: я уткнулась в шею министра, а он меня обнимает. И все это происходит возле редакции, где в любой момент нас могут застукать мои коллеги.
Но я не отстраняюсь и не прошу Никольского побыстрее отъехать, а закрываю глаза, продолжая вдыхать его запах. Ярослав аккуратно гладит меня по спине.
— Извини, что не ответила, — наконец‑то говорю.
— Тяжёлый день?
— Угу.
— Понимаю…
Да, он понимает. Я чувствую это. Что с ним можно вот так помолчать в обнимку, и он поймет.
— Так какую кухню ты любишь? — спрашивает на ухо.
Улыбаюсь ему в рубашку.
— Я люблю борщ, пюре и котлеты.
Тихо смеется мне в волосы.
— Знаешь, а я тоже.
— Да ну, — не верю. — Ты, наверное, любишь фуагра.
— Это паштет из утиной печени? Не, я не очень люблю паштеты.
Ярослав первый отстраняется от меня, отчего резко становится холодно.
— Это тебе, — тянется на заднее сиденье.
Моему взору предстаёт букет алых роз. Несколько секунд я испуганно пялюсь на них. Не беру в руки, и тогда Ярослав сам кладёт цветы мне на колени. Поворачивается к лобовому стеклу, заводит мотор и трогается с места.
— Пристегнись, — спокойно просит.
На автомате застегиваю ремень, продолжая смотреть на цветы. Не знаю, сколько их штук. Много. Зелёные стебли перевязаны красной лентой в тон бутонов. Меня вдруг охватывает животный ужас.
Ресторан может ничего не значить. Объятия в машине могут ничего не значить. Поцелуй в щеку может ничего не значить. Да даже секс в наше время уже ничего не значит.
Но вот цветы — это другое. Мужчина не дарит девушке цветы просто так из вежливости или по дружбе. Цветы — это серьёзный шаг, цветы означают, что мужчине нравится девушка. И нравится в одном конкретном смысле.
Осторожно скашиваю взгляд на Ярослава. Он уверенно ведёт автомобиль, совершенно точно не похоже, чтобы его смущала или пугала ситуация. Снова опускаю взгляд на розы.
У меня и в голове, и в душе какой‑то каламбур. Я не знаю, что сказать и как реагировать на букет.
— Спасибо за цветы, — вдруг говорю, понимая, что уже прошло, наверное, больше десяти минут, а я до сих пор его не поблагодарила.
— Не за что, — отвечает, не отрываясь от дороги.
Мы едем в тишине. Она вдруг начинает давить на меня. Хочу попросить его включить радио, но не решаюсь. В мысли снова закрадывается Костя.
Он же не бросил меня из‑за этой дурацкой вазочки???
А так получается, что я обижаюсь на него за Марину, а сама хожу по ресторанам с министром и принимаю от него цветы.
Но ведь я хожу по работе! И первый раз в субботу, и второй раз сейчас я встречаюсь с Никольским сугубо из‑за делового интереса к нему. Я не отрицаю, что Ярослав шикарный мужчина и просто мечта для любой девушки, но я не планировала сближаться с ним в романтическом смысле.
Снова перевожу взгляд взгляд на Никольского. От его красоты и уверенности в себе дух захватывает. Бесспорно, Ярослав самый шикарный мужчина из всех, что я встречала в своей жизни. Смотрю на него — и сердце трепетать начинает.
— Ты женат? — этот вопрос вырывается против моей воли.
— Ты же читала мою биографию. Там написано, что я не женат и у меня нет детей, — он говорит это, не отрываясь от лобового стекла.
— Формально не женат, это я помню, — тут же спохватываюсь. — Но можно же быть женатым неофициально.
— Я свободен.
«Что, даже девушки нет?» — этот вопрос чуть было не выскакивает следом, но я успеваю вовремя прикусить язык.
Мы продолжаем ехать в тишине. Шипы роз проткнули джинсы и колют ноги. Я беру цветы в руки, чтобы немного сместить, но тут же прокалываю палец.
— Ай, — вырывается у меня.
— В бардачке лежит аптечка, там пластырь, — говорит, по‑прежнему не смотря на меня.
На подушечке указательного пальца выступила капля крови. Я открываю бардачок и достаю небольшую чёрную сумку. Расстегиваю молнию, и первое, что кидается мне в глаза, — это пачка презервативов. Несколько секунд я растерянно на нее смотрю, не зная, что делать. Пластыря не видно. Значит, мне придется копаться в лекарствах и презервативах. Мне становится жарко, чувствую, как краснеют щеки и уши.
Резким движением застегиваю аптечку и убираю обратно в бардачок. Мне кажется, или Ярослав сейчас едва слышно хмыкнул?
Зачем вообще держать в машине презервативы? Он занимается здесь сексом?
Я принимаюсь осматривать салон из белой кожи. Тут просторно. Сзади много места, и окна затонированы. Можно поместиться с девушкой.
Боже, о чем я думаю!?
Тянусь к своей сумке, что лежит на полу у ног, и достаю пачку сухих салфеток. Прикладываю к пальцу.
— А куда мы едем? — решаю заполнить тишину.
— В ресторан русской кухни, раз выяснилось, что мы оба любим борщ, пюре и котлеты.
Вот опять Ярослав отвечает суховато, не отрываясь от дороги. Это все из‑за цветов! Все было хорошо, пока он мне их не вручил. Я растерялась, а Никольскому не понравилась моя реакция.
Ну а что он от меня ждал? У нас ведь деловая встреча. И у меня есть парень. Правда, он об этом не знает.
Сказать Никольскому про Костю?
Нет, наверное, лучше не говорить. Какая разница? Это мое личное дело. В социальных сетях у меня есть фотографии с Костей. Мог бы меня погуглить.
Наконец‑то Ярослав паркуется. Пока не очень понимаю, где мы находимся, но вроде проезжали Цветной бульвар. Я отстегиваю ремень и в растерянности смотрю на цветы.
— Оставь их в машине, — Никольский будто читает мои мысли.
— Завянут.
Осторожно беру охапку в руки, чтобы не пораниться шипами, и открываю дверь автомобиля. Пока Ярослав оплачивает парковку, послушно его жду. Мне становится неловко за то, как я одета. Он в рубашке и брюках, мы приехали в ресторан, а я в кедах, джинсах и водолазке. Даже не накрашена.
Через несколько минут мы заходим в заведение. Я не стала смотреть на его вывеску. Все равно название мне ни о чем не скажет.
— Ярослав Викторович, здравствуйте, — хостес удивленно смотрит на Никольского. — Вы разве бронировали столик?
— Здравствуйте, нет. Надеюсь, у вас найдется местечко?
— Для вас — всегда! — расплывается в белоснежной улыбке.
Девушка провожает нас через весь зал, отделанный в старом русском интерьере. Здесь все из дерева. На одной стене висит большой ковер с картиной «Мишки в сосновом бору», на другой шкура убитого медведя, а на третьей голова оленя. Нас сажают за столик на четверых у большого окна и кладут перед нами меню. Через минуту девушка возвращается с вазой и ставит в нее мой букет.
— Часто бываешь в этом ресторане? — решаю первой начать разговор. — Тебя тут уже знают.
— Я знаком с владельцем.
Мне становится интересно узнать о Ярославе побольше. О его друзьях, семье. Хотя я понимаю, что надо бы уже потихоньку наводить мосты к рабочим вопросам. А то пока получается, что я хожу с министром по ресторанам, а толку от этого никакого нет.
— У тебя много друзей? — все‑таки пока задаю личный вопрос.
— Когда‑то было много, сейчас уже нет.
— И куда они все делись?
— Растворились во времени.
Как точно сказано. Ведь действительно друзья теряются не в ссорах. Они растворяются во времени.
— Расскажи о своей семье? — прошу его.
— У меня родители и младшая сестра. Мама всю жизнь проработала в крупном книжном издательстве, сейчас уже на пенсии. Отец занимается бизнесом. Сестра врач.
— Врач? — почему‑то меня это удивляет.
— Да, врач‑невролог в государственной больнице. Так что если отвечать на твой вопрос с нашей предыдущей встречи, когда я последний раз был в государственной больнице, то две недели назад. Заезжал по делам к сестре. А у тебя, Алена, много друзей?
Напряжение между нами все еще сохраняется, хоть Ярослав и выглядит расслабленным.
— В Москве нет. Близкие друзья у меня были в школе, а они все поступили в Ростове‑на‑Дону. Учиться в столицу только я поехала. Здесь у меня несколько подруг из универа. С одной из них я снимаю напополам квартиру.
— Определились с заказом? — возле нас возникает официантка.
— Мне борщ, пюре и котлеты, — говорит ей Ярослав.
Я почему‑то начинаю смеяться, он, видя это, тоже. Официантка растерянно на нас смотрит.
— Извините, — говорит ей сквозь смех Никольский.
— Да, извините, — повторяю я, отсмеявшись. — Мне то же самое.
Девушка заметно конфузится.
— Напитки желаете?
— Мне компот, — заказывает Никольский.
— И мне.
Девушка уходит, а мы снова прыскаем от смеха.
— Ты правда любишь борщ, пюре и котлеты? — спрашивает меня, не веря.
— Да, — честно отвечаю.
— А готовить их умеешь?
— Конечно.
— Умеешь варить борщ!? — изумляется.
— Да.
Никольский смотрит на меня с сомнением.
— А что тебя так удивляет?
— Я никогда не встречал молодую девушку, которая бы умела варить борщ.
Теперь уже моя очередь удивляться.
— Да ладно? Твоя сестра не умеет варить борщ?
— Моя сестра умеет. Но ей 32 года, у нее муж и двое детей. Я имею в виду девушек примерно твоего возраста.
— И много в твоем окружении девушек примерно моего возраста?
— Достаточно.
В этот момент снова появляется официантка, теперь уже с ароматным борщом. Быстро она заказ принесла. Меня почему‑то задели слова Ярослава о том, что в его окружении «достаточно» девушек примерно моего возраста. Что же его, интересно, с ними связывает? Вряд ли работа.
Борщ оказывается настолько вкусным, что хочется застонать от удовольствия.
— Нет, такой вкусный борщ я не умею готовить, — признаюсь.
— Я уверен, что твой борщ еще вкуснее.
— Нет, — качаю головой.
— Я люблю составлять обо всем свое личное мнение. Так что я должен попробовать твой борщ, чтобы сравнить с этим.
Я застываю с поднесенной ко рту ложкой.
Он шутит?
Поднимаю взгляд от тарелки на Ярослава. Ест, как ни в чем не бывало.
— Хорошо, — отвечаю, помедлив. — Однажды когда‑нибудь угощу тебя борщом собственного приготовления.
— «Однажды когда‑нибудь» — это когда?
— А когда ты хочешь?
— Чем скорее, тем лучше.
Я молча ем, размышляя, что говорить дальше.
— А что я получу взамен? — иду ва‑банк.
— А что ты хочешь?
— Три честных ответа на три мои вопроса.
— Спрашивай.
К нам снова подходит официантка и кладет на стол две тарелки с пюре и котлетами. Когда она удаляется, я говорю:
— Обсуждается ли сейчас в правительстве повышение налоговой нагрузки для граждан?
— Нет.
Черт. Это плохо. В смысле плохо не то, что людям не собираются повышать налоги, это как раз хорошо. Плохо то, что я впустую использовала одну попытку. Так, пораскинь мозгами, Алена. Надо задать такие вопросы, ответы на которые точно дадут тебе темы для статей.
Я откладываю в сторону ложку и принимаюсь думать. Конечно, следовало заранее подготовить для Никольского список вопросов, но я сегодня была в таком состоянии, что ни о чем кроме разбитой вазочки думать не могла.
Итак, сейчас сентябрь. Значит, подготовка проекта бюджета на следующий год выходит на финальную стадию перед его одобрением в правительстве. В последних числах сентября бюджет внесут в Госдуму. Об основных параметрах бюджета Паша уже узнал и несколько текстов написал. Но отдельно по статьям расходов информации еще не было.
— Сколько составят расходы на социальную сферу в следующем году и насколько они изменятся по сравнению с этим годом?
Ярослав отодвигает в сторону пустую тарелку от борща и придвигает пюре с котлетами. Берет в руки приборы и разрезает котлету. Не торопится отвечать.
— На всю социалку восемь триллионов. Это здравоохранение, образование, пенсии, выплаты на детей и все остальное, что подпадает под категорию «социальная политика». По сравнению с этим годом расходы изменились в большую сторону, но незначительно.
— Незначительно — это сколько?
— Пара процентов.
Итак, у меня остался последний вопрос для Никольского. Молча доедаю борщ и отодвигаю тарелку. Придвигаю пюре с котлетами. Выглядят очень аппетитно, но я уже наелась. Задумчиво верчу в пальцах вилку. Делаю глоток компота.
— У меня есть для тебя интересная тема, — врывается в мысли его голос. — Нефтяники написали мне и министру финансов письмо с просьбой дать им денег из бюджета на реализацию их инвестиционных программ.
Я смотрю на Ярослава во все глаза.
— А не обнаглели ли они!? — возмущенно выпаливаю.
— Нефтяники давно обнаглели.
— Я хочу это письмо, — безапелляционно заявляю.
— Без проблем. Только его нет в электронном виде, так что тебе нужно будет приехать в министерство.
— Когда можно?
— Когда хочешь, начиная с завтрашнего дня.
— Завтра и приеду.
— Только у меня на вечер совещание стоит.
— Во сколько мне тогда приехать?
— Часов в десять вечера.
Согласно киваю головой. Да, мне нужно это письмо, хотя я прекрасно понимаю, что Яр предложил мне его сам. Значит, ему это выгодно, как и тогда со штрафами для супермаркетов. Никольский хочет замочить нефтяников? А вот это уже действительно интересно. Нефтяники — это настоящие тяжеловесы. Они не чиновники и формально не принимают решений в государстве, но их голос имеет куда больший вес, чем голос половины министров.
— Но все‑таки у меня еще осталось право на один вопрос в обмен на тарелку моего борща, — замечаю.
— Ты можешь использовать это право.
— В другой раз.
Я решаю больше не обсуждать с Никольским работу. На сегодня достаточно. Нам приносят чай и десерты, и я прошу Ярослава рассказать мне о бейсболе. Его глаза загораются озорным огоньком, и он пускается в воспоминания о соревнованиях, на которые когда‑то ездил.
Мне по‑прежнему ничего непонятно о бейсболе, но я слушаю Ярослава с восхищением, забывая дышать. Мне хочется его слушать, что бы он ни рассказывал: хоть про бейсбол, хоть про квантовую физику. Его голос пробирается под кожу.
Это абсолютно точно и бесповоротно: мужчин умнее, интереснее, красивее и, черт возьми, сексуальнее Ярослава я за 22 года своей жизни еще не встречала.
Через полчаса Ярослав расплачивается, и мы идем к машине. Я несу в руках цветы, но уже не испытываю стеснения. Никольский, кажется, тоже. По дороге до моего дома я несколько раз опускаюсь лицом в красные бутоны и вдыхаю их умопомрачительный запах.
Неловкость все‑таки возникает. Когда Ярослав тормозит у моего подъезда.
— Спасибо за вечер, — искренне благодарю.
Мне удалось отвлечься от грустных мыслей о Косте, удалось узнать кое‑что важное по работе. Да и в целом находиться в компании Ярослава — одно удовольствие.
— И тебе спасибо, Алена. Мне нравится проводить с тобой время.
От этих слов из легких будто весь воздух вышибает. На улице уже темно, в салоне автомобиля свет не горит, поэтому я могу надеяться, что Ярослав не видит моих резко вспыхнувших щек.
Он кладет ладонь на мою спину и притягивает к себе в объятия. Целует в щеку, но задерживается на ней губами дольше положенного. Я прикрываю глаза и проваливаюсь в пучину наслаждения от близости этого мужчины. Шумно выдыхаю и обнимаю его одной рукой за шею.
Черт, что я творю…?
Ярослав зарывается лицом в мои волосы. Чувствую его горячее дыхание на затылке, оно провоцирует табун мурашек по всему телу. Внизу живота разливается приятное тепло. При живом Косте я обнимаю другого мужчину… И не просто мужчину, а источника. Нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, журналистскую этику… Но, господи, какое же это наслаждение — находиться в его руках, ощущать тепло его тела, вдыхать его запах…
Ярослав целует меня в шею, и я резко дергаюсь, как от удара током.
— Яр… — произношу с испугом, слегка от него отстранившись.
Никольский перемещает одну ладонь мне на щеку и мягко гладит, отчего по всему телу разливается новая волна тепла.
— Алена, ты мне нравишься. — От этих слов в крови происходит резкий выброс адреналина, а сердце пускается вскачь галопом.
— В каком смысле? — задаю самый идиотский вопрос, какой только возможно в этой ситуации.
— В том самом смысле, в котором чертовски красивая и вдобавок умная девушка может нравиться мужчине.
В горле пересыхает. Я смотрю в блестящие глаза в десяти сантиметрах от моего лица и не знаю, что нужно ответить. Что он тоже мне нравится? Что я прямо сейчас в данную секунду при живом Косте хочу достать из бардачка ту самую пачку презервативов и…
— Я бы хотел проводить с тобой время. Много времени, — перебивает вихрь мыслей в моей голове. — Подумай об этом перед тем, как прийти ко мне завтра.
Моих сил хватает только на то, чтобы кивнуть головой.
В этот момент Ярослав склоняется ко мне и целует в губы. От неожиданности тело словно парализует. Никольский не обращает внимание на то, что я замерла, хотя не может этого не чувствовать. Сильнее сжимает меня в руках, еще настойчивее сминает губы. Тепло внизу живота разливается сладкой патокой, и я сдаюсь.
Обвиваю Ярослава за шею двумя руками и отвечаю на поцелуй. Его язык уже хозяйничает у меня во рту, одна ладонь в моих волосах, а вторая забирается под водолазку. Я, не стесняясь, издаю стон удовольствия. Это прекрасное безумие. Исступление, помешательство рассудка. Это желание, чистое животное желание — вот так целовать друг друга, как два сумасшедших.
Розы свалились с коленей к ногам, и это позволяет мне придвинуться к Ярославу еще ближе. Он ведет ладонью по моей спине, обжигая кожу. И только когда его пальцы поддевают застежку лифчика, я вдруг понимаю, что мы сейчас окажемся на заднем сидении вместе с той самой пачкой презервативов из бардачка.
В мозгу загорается сигнал «СТОП» и включается вой пожарной сирены.
В ужасе распахиваю глаза. Уже вторая рука Ярослава проскальзывает мне под водолазку и идет вверх по спине к застежке лифчика.
Нет, нет, нет, этого нельзя допустить.
Резким движением отталкиваю Никольского от себя и сама отстраняюсь назад, больно ударяясь затылком о дверь. Ярослав растерянно смотрит, тяжело дыша и не понимая, что произошло. В темноте плохо видно его лицо, но глаза блестят и лихорадочно бегают по мне.
— Что‑то не так? — хрипло спрашивает.
А у меня слова в горле застыли от осознания произошедшего. Мы не сводим друг с друга взглядов, воздуха в салоне не хватает, и у меня начинается приступ удушья.
— Ты в порядке? — Яр кидается ко мне.
Я глубоко втягиваю кислород в легкие, но мне все мало и мало. Никольский нажимает возле себя кнопку, и все четыре окна в машине разом опускаются. Салон тут же пронизывает осенний сквозняк. Он треплет мои длинные распущенные волосы, они застилают лицо, и я рада хоть так скрыться от пристального взгляда министра.
Когда я наконец‑то восстанавливаю дыхание, Ярослав поднимает окна.
— Ты точно в порядке? Может, отвезти тебя в больницу? — обеспокоенно спрашивает.
Мужская ладонь опускается мне на лопатки, и я тут же вздрагиваю, сбрасывая с себя руку.
— Мне надо домой, — сиплю, склоняясь к ногам, чтобы поднять с пола сумку. Там же у ног и розы. Несколько секунд рассматриваю их в нерешительности, не зная, что делать, но в итоге сгребаю в руки, колясь о шипы, и открываю дверь автомобиля.
— До завтра, Алена, — прилетает мне в спину.
Я не отвечаю, захлопываю дверь и бегу в подъезд, чувствуя затылком взгляд Ярослава. По крови так шпарит адреналин, что не могу даже ждать лифт и взбегаю на пятый этаж по лестнице. Влетаю в квартиру и приваливаюсь спиной к двери, еле держась на ногах.
— Привет, — из своей комнаты выглядывает Аня. — Как дела?
Пока я молчу, подруга проходится по мне удивленным взглядом.
— От кого цветочки, Ален? Ты была на свидании? Костя подарил?
— Это была деловая встреча с Ярославом Никольским, — стараюсь произнести, как можно тверже. Вот только для кого: для Ани или для себя?
— Ты закрутила роман с министром? — взвизгивает.
— Нет! Я же сказала, это была деловая встреча!
— Деловая встреча, с которой ты вернулась с букетом шикарных роз, — язвит подруга. — А ты не задумывалась, что крутить шашни с министром может быть опасно для тебя? В твоей‑то ситуации. А если Костя узнает? Или ты решила с ним расстаться? — прищуривает глаза.
— Аня, я же сказала, это была деловая встреча по работе.
Подруга приваливается к стене, скрестив на груди руки.
— Ты сама-то веришь в свои слова? С деловых встреч по работе не возвращаются с букетами, когда на улице уже темно. Ален, крутить романы на работе слишком опасно. А если у вас с ним не срастется, как вы будете дальше работать? И вообще, он министр!
— Ты так говоришь, как будто министр — это Бог.
— Ну, может, и не Бог, но тем не менее. Подумай несколько раз прежде, чем впутываться в это. Хорошо просчитай все риски.
Мне слишком тяжело сейчас слушать Аню. Игнорирую слова подруги и, не снимая обуви, прохожу в свою комнату. Плотно закрываю дверь и сползаю по ее обратной стороне, даже не включив свет. Шипы искололи мне ладони до крови, но я не обращаю внимания на эту боль. Дыхание продолжает сбиваться, а тело пронзает дрожь.
«Я бы хотел проводить с тобой время. Много времени. Подумай об этом перед тем, как прийти ко мне завтра», стучит в висках.
У меня есть время подумать до завтра. Я должна решить: идти к нему или нет.
По щекам бегут слезы и противно закатываются в воротник водолазки. Я не могу не признать, что Аня права: связываться с Никольским слишком опасно для меня. И не только, потому что у нас может ничего не выйти, это не самое страшное. Опасно другое — Никольский что-то задумал, я ему для чего-то нужна.
Но ведь и он мне нужен… Мы оба нужны друг другу, вот только совсем не в том смысле, в котором хотелось бы.
Я достаю из сумки телефон и с надеждой смотрю, нет ли пропущенных вызовов или сообщений от Кости.
Ничего.
Мой плач усиливается, и я утыкаюсь лицом в колени, сжимая в окровавленной ладони айфон.
Ну пожалуйста, Костя, пожалуйста, позвони мне. Позвони и скажи, что ты меня любишь. И тогда я завтра не пойду к нему.
Мысли о девчонке отравляют мне целый день. Она неожиданно спасовала, хотя, казалось, была уже в моих руках. Возможно, я перегнул с поцелуем. Но просто больше не мог сдерживаться. Хотел ее до ужаса сильно. И ведь она тоже меня хотела.
Но… Почему-то для нее это стало «слишком».
Впрочем, гадать, что заставило Алену убежать, осталось не долго. Вечернее совещание в правительстве стремительно подходит к концу. Девчонка или придет ко мне сегодня, или не придет. Третьего не дано.
— Ни одна живая душа не должна узнать о том, что здесь сегодня обсуждалось, — грозно объявляет десятку министров пресс-секретарь главы правительства.
— Конечно-конечно, — спешат заверить ее собравшиеся чиновники.
Женщина еще раз проходится по каждому придирчивым взглядом. На несколько секунд задерживается на мне. Подозрительно прищуривается. Еще плохо меня знает, а потому не доверяет.
Наталья Устинова — бессменный пресс-секретарь премьер-министра. В прошлом журналист. Ради такой карьеры она пожертвовала возможностью иметь детей, хотя ей уже за сорок. У нее договоренность с премьером: она не уходит от него никуда, даже в декрет.
Взамен Наталье Устиновой разрешили выстроить бизнес по торговле информацией. Например, собираются в России повысить акцизы на сахаросодержащие напитки. Это обсуждается за закрытыми дверями в правительственных кабинетах, и производители сахаросодержащих напитков, естественно, не знают, что их скоро ждет повышение налогов. Так вот Устинова продаёт им эту информацию в прямом смысле за деньги.
Как только производители узнают, что им что-то там собираются повысить или ухудшить, они тут же начинают искать способы остановить это. Пишут письма министрам, депутатам, премьеру и даже президенту. Жалуются, как им тяжело жить, и угрожают в случае повышения налогов сократить персонал, а это будет означать для государства рост безработицы. Но все эти письма бестолку.
И тогда Наталья Устинова снова выходит из тени. Она за деньги организовывает всем желающим личные встречи с премьер-министром, на которых у них появляется шанс убедить премьера не повышать налоги, акцизы, ставки, пени и много чего еще.
Именно поэтому Устинова только что запретила всем министрам раскрывать рот.
Ведь если содержание сегодняшнего совещания просочится в СМИ, она потеряет часть прибыли. Как же Устинова ненавидит журналистов, которые своими публикациями обламывают ей малину…
— Еще раз! — грозно повторяет для тех, кто плохо понял. — Все, что сегодня тут обсуждалось, сугубо конфиденциально! Не дай бог хоть один журналист узнает.
Министры, как болванчики, дружно кивают.
Убираю в портфель бумаги и поднимаюсь со стула.
— Ярослав Викторович, — окликает меня Устинова.
Нехотя разворачиваюсь к ней.
— Слушаю вас, Наталья Алексеевна.
Подходит ко мне вплотную.
— У вас до сих пор нет пресс-секретаря.
— Я ищу.
— Я бы порекомендовала вам оставить пресс-секретаря Савельева, Лену Ложкину.
Она хорошо справлялась со своими обязанностями.
— Ее контракт прервался автоматически сразу, как был уволен Савельев. Но спасибо за рекомендацию, я подумаю о том, чтобы снова взять ее в министерство.
— Я бы очень настоятельно вам рекомендовала, — многозначительно на меня смотрит. — Очень, Ярослав Викторович.
Ну все понятно. Ложкина — ее человек. Устинова мне не доверяет и хочет установить за мной слежку, посадив рядом свое доверенное лицо.
— Я подумаю, Наталья Алексеевна.
Спешу побыстрее убраться отсюда, нахрен. Тошнит от этих нафталиновых кабинетов, скрипучего советского паркета и красных ковров. Чиновник — это образ жизни, это образ мышления. Я, наверное, никогда не свыкнусь с госслужбой.
— Ярик!
Я не могу сделать вид, что не слышу этот голос.
— Валентин Александрович! — разворачиваюсь с улыбкой до ушей. — Рад видеть!
Министр финансов, мой бывший начальник и человек, которому я обязан своей карьерой, не спеша, направляется ко мне. Жмём руки.
— Ну как вы с Ириной? — хлопает меня по плечу. — Освоились уже?
— Стараемся, Валентин Александрович, стараемся.
— Когда вас в гости ждать?
— Когда пригласите, тогда и приедем. Мы с Ирой всегда рады вернуться в родной Минфин, вы же знаете.
— Тогда давайте вечерком в пятницу заезжайте, обсудим пару дел.
«Вечерком в пятницу», когда на улице еще относительно тепло, министр финансов любит кататься на мотоцикле со своими друзьями-байкерами. Напяливает на лысину шлем — не столько для безопасности, сколько для того, чтобы его никто не узнал — и разъезжает на огромной скорости по подмосковным трассам. Поэтому раз он зовёт нас с Ирой в пятницу вечером, жертвуя любимыми мотоциклами, значит, дело действительно важное.
— Хорошо, мы с Ирой приедем.
— Мой секретарь передаст информацию твоему.
Согласно киваю, жму руку и вот теперь наконец-то сваливаю из Белого дома. Мой служебный автомобиль ждет меня у выхода.
— В министерство, — даю команду водителю.
Половина десятого. Мысли снова возвращаются к девчонке. Она действует на меня, как афродизиак. Давно не было, чтобы я настолько сильно хотел одну конкретную девушку. Обычно я не зацикливаюсь на представительницах прекрасного пола. Одна, вторая, третья… Какая разница? Они все одинаковые. Меняются только имена и цвет волос. И все они хотят одно и то же: чтобы я сводил их в ресторан, подарил дорогой подарок, а потом хорошо трахнул. Затем они хотят это повторить, вот только мне повторять не интересно.
Но Алена другая. Ей не нужны ни рестораны, ни подарки, ни секс. Ей подавай информацию. Вот только девчонка еще не поняла, что за информацию нужно платить.
Автомобиль заезжает во внутренний двор министерства, я быстро поднимаюсь на лифте в свой кабинет и вызываю Иру.
— Привет еще раз, — заходит ко мне, как всегда, без стука. — Как прошло совещание?
— Нормально.
— Что обсуждали?
Слегка смеюсь.
— Устинова запретила говорить.
Ира закатывает глаза.
— Когда уже эту коррупционерку вышвырнут?
— Ты же знаешь, что никогда. Есть проблема. Она навязывает мне своего пресссекретаря.
— Я надеюсь, ты отказался.
— Сказал, что подумаю. Найди мне уже побыстрее кого-нибудь.
— Я ищу.
— Надо быстрее.
— Я ищу, — настойчиво повторяет.
— Хорошо. Это еще не все. Валентин Саныч ждет нас с тобой в пятницу вечером.
— В пятницу вечером у него байки.
— Но не в эту.
На лице Иры загорается неподдельный интерес.
— Он же отменяет байки по пятницам, только если его президент или премьер к себе вызывают, — напоминает, как будто я этого не знаю.
— Я тоже удивился.
— Сказал зачем?
— «Обсудить пару дел».
— Надо подготовиться.
— Я поэтому тебя и позвал.
Ира кивает и поднимается с места. Вот почему она мой первый заместитель — потому что без лишних разговоров понимает, что нужно делать.
— И можешь уже ехать домой, — говорю ей в спину.
— Спасибо за разрешение, босс, — отвечает с иронией.
Как только за ней захлопывается дверь, я перевожу взгляд на часы: 22:05.
Откидываюсь на спинку кресла и тру лицо.
Неужели Алена не придёт?
Черт…
Меня охватывает злость на самого себя. Не удержался и полез к ней в машине, напугал своим напором. Надо будет извиниться. Поехать к ней домой. Постоять под окнами, как восемнадцатилетний сопляк. Хрен знает, зачем мне это нужно, ведь я легко могу поменять ее на другого журналиста. Но почему-то чувствую, что так будет правильно.
Просто надо признать самому себе: она не такая, как сотни девушек до нее. Она другая. Она умеет варить борщ, она хочет самореализоваться в жизни, а не тупо найти мужика с толстым кошельком, и она хочет помогать детским домам.
Удивительная.
И я до умопомрачения хочу ее.
22:15.
Пора и мне отправляться домой. Завтра еще один бесконечно длинный и тяжёлый день. Собираю нужные бумаги в портфель и выхожу из кабинета, но тут же застываю, как вкопанный.
— Алена Доброва, на меня был заказан пропуск, — показывает паспорт охраннику у входа в мою приемную.
Тот смотрит в журнал.
— Пропуск был заказан ровно на 22:00, а сейчас уже 22:20, — недовольно ворчит.
— Извините.
— Я не могу пропустить вас, девушка. Может, министр уже занят. Вам было назначено на 22:00.
Я стою и улыбаюсь, как дурак.
Она все-таки пришла…
— Пропустите девушку, — громко говорю охраннику.
Он и Алена одновременно поворачивают головы ко мне.
— Да-да, Ярослав Викторович, конечно, — спешит заверить меня мужик, возвращая Алене паспорт.
На ней строгая юбка, блузка и плащ. Длинные волосы собраны в прическу. Алена, не спеша, убирает паспорт обратно в сумку и с лицом, не выражающим никаких эмоций, медленно направляется ко мне, едва слышно постукивая по ковру каблуками.
Я настолько рад ее приходу, что продолжаю улыбаться, как дурак. А вот охраннику надо будет потом высказать. Даже подумать страшно, что он мог попросту не пропустить ко мне Алену.
— Привет, — говорю первый, когда она подходит вплотную. Обдает меня шлейфом своих умопомрачительных духов, что хочется зажмуриться от наслаждения.
Она все-таки пришла…
— Привет, — говорит безэмоционально, даже не приподнимая уголки губ.
Открываю дверь кабинета, пропуская Алену вперед. Она бегло оглядывается, может, ищет изменения с ее последнего прихода сюда. Но я не успел ничего тут поменять после Савельева. Даже портрет президента продолжает висеть на стене, хотя я категорически не приемлю сотворение себе кумиров. Надо будет снять его.
— Здесь все такое же прокуренное. Как ты тут работаешь? — Алена снимает с плеча объемную сумку и ставит ее на стол для переговоров, следом бросает плащ. — Не будешь делать ремонт после Савельева?
— Буду.
— Спасибо, что сказал. Отслежу потом твой тендер на госзакупках. «Новый министр экономики делает ремонт за — тцать миллиардов бюджетных рублей» — как тебе такой заголовок? А именитых дизайнеров приглашать будешь?
Смеюсь. Подхожу к ней. Хочу обнять и поцеловать, но лучше не надо, поэтому просто смотрю.
— Я очень рад, что ты пришла, — честно говорю. — Я ждал тебя.
— Вау! Какая честь! Меня ждал сам министр!
Дерзит. Ей идет эта уверенность в себе.
— Прошла всего пара недель с нашей первой встречи в этом же кабинете, — замечаю. — Но ты разительно изменилась.
— Внешне?
— И внешне тоже.
Да, тогда ко мне пришла стриптизерша, а сейчас деловой журналист. Но эта строгая юбка почти до колен и блузка, застегнутая на все пуговицы, заводят меня куда сильнее, чем то мини-платье, едва прикрывающее задницу.
— Что ты подумал обо мне, когда увидел первый раз?
— Честно?
— Конечно.
— Что ты недалекого ума.
Она заливисто смеется, слегка откидывая голову назад.
— Так я и предполагала. Да уж, видок у меня тогда был соответствующий.
— Но уже через десять минут после начала интервью мое мнение о тебе кардинально изменилось. Ты очень умная, Алена. Но почему ты так оделась на интервью с министром?
— Видишь ли, когда я так одевалась, я не планировала брать интервью у министра.
— А что ты планировала?
Она медлит с ответом. На ее лице появляется слегка грустное выражение.
— Да так… собиралась на одно мероприятие.
Что ж там за мероприятие такое, для которого надо было одеваться, как на стриптиз.
Я все-таки не выдерживаю и опускаю руки ей на талию. Слегка притягиваю к себе и целую в щеку.
— Я ждал тебя, — шепчу на ухо, а сам поглубже вдыхаю ее запах.
— Ты уже говорил.
Девчонка — ходячий афродизиак. Снова хочу разложить ее прямо на этом столе.
Целую тонкую кожу на шее, спускаю ладони к ее ягодицам.
Алена делает шаг назад, снимая с себя мои руки.
— Я пришла за письмом нефтяников.
— Я знаю, зачем ты пришла, — мне кажется, горечь сочится из моего голоса.
Черт, мне обидно, что ей нужна от меня только информация. Познакомься мы при других обстоятельствах, я бы все равно захотел ее. А она пришла бы ко мне, не будь я для нее источником?
Алена делает шаг в сторону и снова принимается рассматривать мой кабинет.
Савельев почти ничего отсюда не забрал, а мне некогда выбрасывать его вещи, поэтому две недели работаю в окружении старого хлама.
— Я не была раньше в кабинете министра экономики, — говорит, подходя к большому шкафу со стеклянными дверцами. На полках стоят какие-то книги, статуэтки, вазочки… Я их не смотрел. — И ты коллекционируешь антиквариат?
— Нет, я не коллекционирую. Это добро мне от Савельева осталось. Некогда было выбросить.
Алена открывает дверцу и достает небольшую вазу.
— Какая милая вазочка! — наигранно восхищается. — 19 века из Италии?
— Понятия не имею.
Алена выпускает ее из рук, и вазочка громко бьется на мелкие осколки.
— Упс…
Я удивленно таращусь на девчонку.
— Что ты делаешь?
— Извини, я случайно, — невинно хлопает глазами. — Это проблема? Эта вазочка была важна для тебя?
— Нет, мне вообще на нее по фиг. Но у уборщицы закончился рабочий день, а завтра в 8 у меня тут совещание. Я не против, чтобы ты разнесла весь этот хлам, но давай не сейчас.
— Хорошо, — довольно улыбается, топчась туфлями на осколках.
Что с ней происходит?
— У тебя тонкая подошва, Алена. Проткнешь ее и поранишь ноги. Уйди с осколков.
Алена послушно делает шаг вперед. Подходит к другому шкафу и принимается рассматривать, что в нем.
Она какая-то странная сегодня. Не то что бы я возмущен тем, что она разбила вазу, нет, этот хлам я и так собирался выбросить, но все-таки поведение девчонки мне пока непонятно.
— О, тут шахматы! — восклицает с удивлением. Открывает стеклянную дверцу и достает их.
— Алена, я понятия не имею, что в этих шкафах.
— Шахматы, — вертит в руке, демонстрируя мне.
— Хочешь поиграть? — спрашиваю в шутку.
Пожимает плечами.
— Почему бы и нет?
— А ты умеешь? — вскидываю бровь.
— Умею. А ты?
— Умею.
Постукивая шпильками, возвращается ко мне.
— Сыграем?
Смеюсь.
— Алена, — снова опускаю ладонь ей на поясницу и притягиваю к себе. На каблуках она почти одного роста со мной. Ее губы практически на уровне моих губ, и мне до одури хочется их поцеловать. — Я, конечно, совсем тебя не знаю, но почему-то мне кажется, что с тобой что-то происходит. Ты точно в порядке?
Внимательно смотрю в ее лицо, пытаясь прочитать по нему мысли. Замечаю покраснения вокруг глаз, старательно замазанные тональным кремом. Она плакала, догадываюсь.
— Со мной все хорошо.
— Не похоже.
Крепче обхватываю девчонку за талию и прижимаю к себе. Ее бедра упираются в мои. Опять снимает с себя мою руку и отходит на шаг в сторону.
— Так поиграем? — кладет на стол в шахматы.
— Ты же пришла за письмом, — напоминаю.
— Я о нем помню.
— Просто так мне играть не интересно.
Смотрю на коробку с шахматами на столе. Очень дорогое дерево, фигуры внутри наверняка резные. Наверное, Савельеву их кто-то подарил.
— Давай поиграем на желание? — предлагает.
Снова непроизвольно смеюсь.
— Алена, ты правда умеешь играть в шахматы?
— Да.
Удивительно. Когда я последний раз встречал двадцатидвухлетнюю девчонку, которая бы умела играть в шахматы? Никогда не встречал.
— Если ты знаешь, как ходят фигуры, это еще не значит, что ты умеешь играть.
— Я умею играть, Ярослав.
— Где ты научилась?
— У меня был хороший учитель, — загадочно отвечает.
Чувствую укол в самое сердце.
«У меня был хороший учитель» — так девушки говорят про своих первых парней.
Алена открывает коробку и высыпает на стол фигуры. Кладет доску и принимается расставлять белые и черные. И только сейчас я понимаю, что девчонка настроена очень серьезно. До этой секунды мне казалось, что она просто прикалывается, но нет. Девчонка реально почти в 11 вечера хочет сыграть со мной в шахматы.
— На желание, говоришь? — задумчиво уточняю, не сводя глаз с ее длинных тонких пальцев, продолжающих раскладывать на доске фигуры.
— Да. Победитель загадывает проигравшему любое желание.
— И тебе не страшно, что я выиграю и загадаю тебе что-то такое, что тебе не очень понравится?
Черт возьми, у меня только одно желание — разложить ее на этом столе.
— Я знаю, чего ты хочешь, — иронично замечает, стреляя взглядом на мою ширинку. — Нет, мне не страшно.
— А чего хочешь ты, Алена?
— Ты тоже знаешь, что я хочу.
— Информацию? — догадываюсь.
— Да.
Она закончила расставлять фигуры и сейчас смотрит ровно на меня. Я изучаю ее несколько секунд.
Как далеко готова зайти эта девчонка ради получения сенсации? Молоденькая, хрупкая, до умопомрачения сексуальная, но с очень крепким стержнем внутри. С каждым днем она удивляет меня все больше и больше.
— Сыграем, — наконец-то соглашаюсь. — Но не на желание.
— А на что?
— На раздевание.
— На что!?
Отодвигаю стул и сажусь за стол.
— Раз мы оба знаем, чего хочет каждый из нас, то играть на желание не интересно.
Давай сыграем в шахматы на раздевание.
Алена от удивления приоткрывает рот.
— Когда ты мне проиграешь, в качестве утешительного приза я отвечу на три любых твоих вопроса, — добавляю.
— С чего ты взял, что я тебе проиграю? — возмущается.
— Иначе быть не может.
— Да что ты говоришь! А если это я сейчас оставлю тебя в прямом смысле без трусов?
— Сильно в этом сомневаюсь, но даже если вдруг окажется, что ты играешь лучше меня, то я давно не стесняюсь находиться при девушке без трусов.
Девчонка обескураженно хлопает ресницами. Не может решиться.
— На пять любых твоих вопросов отвечу, — соблазняю ее еще больше.
Поворачиваю шахматы черными к себе. — И у белых право первого хода.
Она задумчиво смотрит на доску. Я даже чувствую, как двигаются шестеренки в ее голове. Просто поразительная девчонка.
— Ладно, — берет со стола свой плащ и снова надевает его. Открывает сумку, достает из нее шарф и закидывает на шею. — Ты тоже поверх пиджака надень чтонибудь. — предусмотрительно мне советует. — А то слишком быстро голым останешься.
— Не останусь.
— Какая самоуверенность!
Девчонка отодвигает стул и садится напротив меня.
— Одна убитая фигура — это одна снятая вещь, — говорю.
— Шестнадцать фигур у каждого. То есть, надо будет снять шестнадцать элементов одежды, если будут убиты все фигуры. — Снова проходится по мне взглядом. — На тебе точно есть шестнадцать элементов одежды?
— За меня не беспокойся.
— Как скажешь, — хмыкает.
— Ты первая ходишь.
Не передать словами, как меня забавляет эта ситуация. Я же обыграю ее за пятнадцать минут. В моей биографии было написано только про бейсбол. А вот про свои школьные победы на соревнованиях по шахматам, я почему-то нигде не указываю.
У девчонки нет шансов, самодовольно думаю.
Но ровно до тех пор, пока она не делает первый ход пешкой.
— Ты решила разыграть со мной ферзевый гамбит? — простреливаю ее взглядом.
Алена откидывается на спинку стула, скрещивая на груди руки.
— Забыла сказать: мой дедушка тридцать лет преподавал шахматы, — ехидно улыбается. — Даю тебе минуту на то, чтобы накинуть на себя еще одежды, Ярослав.
Девчонка вышла за пределы моего понимания. Несколько секунд я в растерянности гипнотизирую ее белую пешку, которую она выставила в центр доски.
Сделав такой ход, Алена открыла своего ферзя, его же еще зовут королевой.
— Жарковато, — капризно тянет девчонка и машет ладонью, будто веером, возле шеи.
— Потерпи чуть-чуть, я тебя скоро раздену.
Издает саркастичный смешок.
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком самоуверенный? Я давала тебе минуту на то, чтобы ты накинул на себя еще одежды. Она вышла. Так что все, Ярослав. Что там на тебе?
Подается вперед и принимается меня рассматривать.
— Пиджак, галстук, рубашка, брюки… — привстает со стула и заглядывает ко мне вниз. — Ремень есть?
— Есть.
— Ремень, носки, туфли, трусы, — заканчивает перечислять мой перечень одежды. — Итого на тебе десять элементов одежды.
— Десять моих фигур ты не убьешь, — отвечаю, продолжая смотреть на доску.
— Пожалуй, я отмечу этот день в своем календаре: день, когда я оставила министра без трусов!
Наконец-то делаю ход черной пешкой. Ставлю ее ровно напротив пешки Алены.
Девчонка тут же серьезнеет и возвращает внимание к шахматам.
От дальнейшего шага девчонки зависит, смогу ли я ее обыграть. Если она пойдет так, как я жду, что она пойдет, победа у меня в кармане.
Мне не удается сдержать триумфальной улыбки, когда она ставит свою вторую пешку рядом с первой. Точно, как я предполагал.
Теперь у меня выбор: принять ее ферзевый гамбит, убив только что поставленную Аленой пешку, или отклонить его. Поднимаю взгляд на девчонку. Она все еще расслаблена.
— Я отвергаю твой ферзевый гамбит, — делаю объявление и двигаю новую пешку на клетку вперед.
Девчонка вмиг напрягается. Не ожидала, что я отвергну. Смотрит на доску, пытаясь принять дальнейшее решение. Она может убить мою пешку на е5, тогда я следом убью эту же ее пешку, и мы оба снимем по одному элементу одежды. Или же она может сделать другой ход любой из своих фигур.
Пока Алена размышляет, жарко становится и мне, но не от температуры в кабинете, а от того, какая девчонка сексуальная, когда усердно думает. Поставила под подбородок руку, сморщила лоб, прищурила глаза и поджала губы. Да, определенно мозги плюс сексуальность — лучшее, что может сочетать в себе девушка.
Обычно мне попадаются только красивые и сексуальные, но абсолютно без мозгов. С одной стороны, с ними удобно. Но с другой — скучно. Наверное, поэтому я всегда так быстро терял к ним интерес. С Аленой все по-другому. Девчонка не только красивая и с мозгами, но еще умеет удивлять. С каждым днем мой интерес к Алене растет в геометрической прогрессии.
Спустя минут пятнадцать размышлений, Алена делает ход конем. Я зеркалю ее ход.
— Я думал, ты все-таки убьешь мою пешку, чтобы побыстрее оставить меня без трусов.
— Я, безусловно, хочу оставить тебя без трусов, но сейчас мне важно самой остаться в них.
Смеюсь. А тем временем Алена снова погружается в размышления о следующем ходе. Часы на стене показывают, что с начала игры прошел почти час. И тут я понимаю, что партия не будет легкой. Я думал, что обыграю девчонку за каких-то пятнадцать минут, но не тут-то было. И мы оба все еще не сняли с себя ничего из одежды.
— Жарко, — теперь уже я сетую.
— Подожди, я тебя сейчас раздену, — отвечает, не отрываясь от доски.
— Знаешь, а я не возражаю, чтобы ты меня раздела.
Она никак не реагирует на мой комментарий, продолжает гипнотизировать фигуры.
— Будешь чай или кофе? Или воды? Еще есть шампанское.
— Шампанское я выпью, когда выиграю, а сейчас кофе.
Встаю со стула и подхожу к своему рабочему столу. Нажимаю кнопку на телефоне.
— Лидия Ивановна, два кофе, пожалуйста.
— Да, Ярослав Викторович, сейчас, — бойко отвечает моя секретарша.
Когда я возвращаюсь к Алене, она делает ход слоном, угрожая убить моего коня.
У меня сейчас не может быть другого выбора, кроме как пойти вперед крайней пешкой.
Не долго думая, Алена убивает своим белым слоном моего черного коня, делая один шаг вперед по диагонали.
— Стриптиз в студию, господин министр! — довольно улыбается.
Чертовка. Таки она первая открыла счет.
Принимаюсь стягивать с себя пиджак, как вдруг Алена меня останавливает:
— Подожди! — выставляет вперед ладонь. — Я хочу, чтобы ты сделал это красиво и под музыку. Я сейчас найду трек.
— Чего??? Сейчас сюда зайдет моя секретарша с кофе.
— То-то она удивится, чем ее начальник в столь позднее время занимается, — хихикает, быстро тыкая в айфоне. — Как тебе такая?
На весь кабинет начинает играть мелодия, которая хоть отдаленно и кажется мне знакомой, но все же заставляет меня сморщиться.
— Что за ужас?
— Эй! Это моя любимая песня! — возмущается.
Американская песня продолжает играть, я все еще не решаюсь снять под нее пиджак, как дверь кабинета открывается и заходит секретарша с двумя кружками кофе на подносе.
Лидия Ивановна — женщина лет около шестидесяти — сначала в удивлении замирает на пороге, но через пару секунд продолжает движение с подносом к нашему столу. Меня начинает разбирать смех, когда я понимаю, как все выглядит со стороны: в 12 ночи министр и девчонка сидят за шахматной доской и слушают американскую песню.
— Спасибо, Лидия Ивановна, — отвечаю, стараясь подавить в себе смех.
— Не за что, Ярослав Викторович, — цедит сквозь зубы.
Бросаю взгляд на Алену. Она не выключает песню и тоже явно пытается сдержать в себе приступ хохота.
Обратно Лидия Ивановна уходит в три раза быстрее, чем шла к столу. Как только за женщиной закрывается дверь, мы с Аленой одновременно прыскаем от смеха.
— Почему твоя секретарша еще тут? — спрашивает Алена, отсмеявшись.
— Она не может уйти, пока я не ушел.
— И ты в 12 ночи держишь ее на работе!? — ужасается.
— Если я сам еще на работе, то конечно.
— Но это же не гуманно!
Закатываю глаза. Невыносимая девчонка.
— Выключи на секунду музыку, — песня глохнет, а я снова иду к рабочему телефону. — Лидия Ивановна, можете уходить домой.
— Я вам точно больше сегодня не понадоблюсь? — спрашивает, скорее, для вида.
— Точно. До завтра, Лидия Ивановна.
— Спасибо, Ярослав Викторович. До завтра.
Возвращаюсь на место.
— Ну-с, Ярослав Викторович, попрошу вас снять пиджак. Медленно, красиво и под музыку!
Дурацкая песня начинает играть с начала и, смотря Алене ровно в глаза, я медленно и максимально красиво снимаю с себя пиджак.
Сейчас я своим ферзем убью слона девчонки, так что медленно, красиво и под музыку раздеваться передо мной будет уже она.
— Какой у нас талантливый министр экономики! — выдыхает девчонка, ставя песню на паузу. — Умный, — принимается загибать пальцы, — красивый, в бейсбол играть умеет, в шахматы играть умеет, стриптиз танцевать умеет…
— Талантливый человек талантлив во всем, — вешаю пиджак на спинку соседнего стула. — Ну а теперь, Аленушка, жду стриптиз в твоем исполнении.
И я убиваю своим ферзем ее слона.
— Ты же не думал, что это стало неожиданным для меня? — кивает на доску, имея в виду ликвидацию ее фигуры.
Алена снимает с себя шарф и отбрасывает его в сторону.
— Ну нет, так дело не пойдет, — протестую. — Давай медленно, красиво и под музыку.
— Это всего лишь шарф, его не получится снимать медленно.
— У меня тоже был всего лишь пиджак.
— Пиджак можно снять эротично, шарф — нет.
Противная девчонка. Ладно, она еще мне станцует.
Алена делает глоток кофе и опускает внимательный взгляд на доску. Снова прищуривает глаза, и я понимаю, что это надолго. Девчонка над каждым ходом размышляет не меньше десяти минут. Это характеризует ее как очень терпеливого человека, умеющего ждать. Обычно молодежь хочет все и сразу, но это, видимо, не про Алену. Похвально.
Девчонка пускает в ход второго коня, хотя, на мой взгляд, лучше бы пошла одной из пешек, которые сейчас закрывают пути ладьям и оставшемуся у девчонки слону.
Если я сейчас не предприму меры, то Алена убьет этим конем мою пешку, которая продолжает стоять в центре доски ровно напротив ее пешки, следом уберет моего ферзя и поставит мне шах.
— Ну это слишком легко, — отпиваю кофе. — Неужели ты думаешь, что я не вижу на три шага вперед?
— Я не сомневаюсь в том, что ты прекрасный стратег.
Сейчас мне надо подумать над следующим ходом. Естественно, я не дам девчонке так быстро поставить мне шах.
Минут через пять размышлений я решаю выпустить на поле слона. Такой ход позволит мне в дальнейшем совершить рокировку: поменять местами короля и ладью.
Придвигаю слона вплотную к ее коню, угрожая его убить и поставить девчонке шах.
— Неужели ты думаешь, что я позволю тебе так быстро поставить мне шах? — хмыкает.
Девчонка тоже видит на несколько шагов вперед, молодец.
— Ну что ты, нет, конечно.
— А то у нас игра закончится быстрее, чем мы успеем раздеться.
Я не успеваю удивиться такому комментарию, как Алена пускает в игру своего ферзя. Придвигает его к моему слону, угрожая убить.
Девчонка снова заставляет меня внимательно думать над следующим ходом. И жарко становится уже в прямом смысле, поэтому я слегка ослабляю галстук. Конечно, Алена не может не вставить едкий комментарий:
— Тебе так не терпится передо мной раздеться?
— Мне не терпится перед тобой раздеться с тех пор, как я тебя первый раз увидел.
Но сейчас мне просто жарко.
Чувствую на себе ее пристальный взгляд, но не поднимаю глаза в ответ, потому что мне надо хорошо поразмыслить. Сейчас начинается самая интересная часть игры.
Я могу все-таки убить ее коня своим слоном, но тогда она тут же уберет моего слона своим ферзем (его же еще называют королевой). Королева — это самая важная шахматная фигура, не считая короля, которого всю игру нужно защищать. Королева может ходить, куда захочет: вперед, назад, вбок, по диагонали. Если я сейчас пойду слоном на одну клетку вперед по диагонали и уберу Алениного коня, то девчонка пойдет королевой на одну клетку вправо и уберет моего слона.
Я готов пожертвовать слоном?
Наверное, пока нет.
У меня не много вариантов, как сейчас защититься. И да, есть соблазн отступить.
Но пока я не готов доставить девчонке такое удовольствие, поэтому всерьёз размышляю над тем, чтобы пустить в игру коня. Он сможет защитить моего слона. А если Алена все-таки решится убить его своей королевой, то тогда мой конь ее накроет.
Вот и проверю, настолько ли девчонка отчаянная, чтобы так быстро лишиться самой важной фигуры.
— Конь на с6, — делаю объявление и передвигаю фигуру.
— Ммм, — удивленно тянет.
— Неужели ты не предвидела этот ход?
— Предвидела, конечно, но все-таки думала, что ты захочешь убить моего коня и посмотреть, как я буду снимать с себя медленно и под музыку плащ.
— Я еще обязательно на это посмотрю.
«И не один раз», добавляю про себя.
Меня вдруг посещает неожиданная мысль о том, что я не готов быстро попрощаться с Аленой. Впервые за долгое время мне хочется задержаться рядом с девушкой. Пока не понимаю, насколько долго, но совершенно точно одного секса с ней мне будет мало. Даже если он окажется посредственным. Даже если девчонка вовсе девственница и ничего не умеет.
Снова прикипаю к ней взглядом. Мысленно я уже давно ее раздел и разложил.
Алена гипнотизирует доску, а я гипнотизирую ее. Хочу. Вот просто хочу ее и все.
— Ты сейчас прожжешь во мне дыру, — говорит, не отрываясь от шахмат.
— Хочу смотреть на тебя.
— Пешка на а3, — Алена игнорирует мой комментарий и выдвигает вперед пешку перед своей ладьей, уже с двух сторон атакуя моего слона.
— Пока отступлю, — двигаю слона на одну клетку назад по диагонали.
— Сдаетесь, Ярослав Викторович? — вскидывает бровь.
— Я никогда не сдаюсь! — закидываю руки за голову и опускаюсь на спинку стула.
Хочу любоваться девчонкой. Мне нравится, как она задумчиво морщит лоб, щурит глаза, образовывая вокруг них мимические морщинки. Нравится, как то поджимает губы, то кусает их. Нравится, как теребит кулон на шее. Обращаю внимание, что на ее пальцах нет колец. Обычно девушки носят хоть какое-нибудь ради украшения. У Алены только сережки и кулон.
Мне все равно, выиграю я или проиграю, я в любом случае уже для себя решил, что никуда этой ночью не отпущу Алену. Вчера в машине я дал ей сбежать. Сегодня не дам.
Обстановка на шахматной доске с каждым новым ходом накаляется все больше и больше. Алена подолгу раздумывает над каждым шагом, я тоже. Она двигает на одну клетку вперед пешку, которая стояла прямо перед ее королем. Я наконец-то провожу рокировку своего короля с ладьей. Алена пускает в ход слона, который до этого всю игру стоял на месте, и тоже готовит рокировку короля и ладьи.
Да, Алена, несомненно, очень хорошо играет в шахматы. Не просто знает, как ходить, а именно умеет играть. Она видит на несколько шагов вперед и умеет беречь каждую фигуру, что очень важно. Многие игроки не дорожат пешками и разменивают их направо и налево, думая, что пешка — это неважный элемент. Как же они ошибаются.
Время идет, а мы оба по-прежнему в одежде. Я снял с себя только пиджак, а Алена только шарф.
— Тебе не жарко? — спрашиваю.
— Жарко, — поднимает на меня взгляд. — В прямом смысле.
— Мне тебя уже жалко в этом плаще.
— Открой окно.
— Нет, я лучше сниму с тебя плащ. Пешка на е5.
И я совершаю провокацию, двигая пешку на одну клетку вперед.
Девчонка хмурится и снова начинает размышлять.
— Ну ты же понимаешь, что я ее сейчас убью, — замечает.
— А потом я убью твою соседнюю пешку.
С томным вздохом Алена убивает мою пешку. Я тут же убиваю ее.
Девчонка поднимает на меня насмешливый взгляд.
— Я готов снимать галстук.
— Галстук и рубашку, — говорит, пристально глядя на меня с улыбкой, и смахивает еще одну мою пешку своей.
И это ее роковая ошибка.
Алена включает все ту же песню, но на этот раз я не особо стараюсь, а просто стягиваю с себя галстук.
— Ну нет, так дело не пойдет! — тут же возмущается. — Давай-ка хотя бы рубашку красиво сними.
— Можешь сама расстегнуть пуговицы на моей рубашке. Это будет красиво. Только выключи дурацкую песню.
Мне интересно, решится ли девчонка.
Насколько она смелая?
Как далеко она готова со мной зайти?
Несколько секунд Алена не сводит с моего лица пристального взгляда, а затем ставит музыку на паузу, поднимается, обходит стол, постукивая шпильками, и приближается ко мне. Я поворачиваюсь к ней на крутящемся стуле и смотрю в изумлении. Алена склоняется ко мне, обдавая своим крышесносным запахом, и берется пальцами за верхнюю пуговицу моей рубашки. Поднимает на меня глаза и расстегивает ее.
В ту же секунду мне срывает стоп-кран. Поднимаюсь на ноги, опускаю ладонь на затылок девчонки и накрываю ее губы. Второй рукой сжимаю за талию и впечатываю в свое тело.
— Мы не доиграли, — шепчет сквозь мой поцелуй.
Упираю Алену ягодицами в стол и снимаю с нее плащ.
— Хочешь, я расскажу тебе, что будет дальше? — целую ее шею, слегка прикусывая.
Девчонка охает и вцепляется пальцами в мои плечи.
— Что? — выдыхает, запрокидывая голову назад.
— Тебе не надо было убивать мою вторую пешку, — расстегиваю две пуговицы на ее блузке и целую ключицу, — из-за этого ты не успела сделать рокировку и защитить короля. — Ее пальцы скользят с моих плеч к груди и тоже расстегивают пуговицу. — Так что мой следующий ход — это ладья на одну клетку вбок и шах твоему королю.
Иду поцелуями вверх по ее шее и снова накрываю губы. Девчонка охотно мне отвечает. Поддеваю пальцами ее юбку и просовываю ладонь. Веду ею вверх по ноге до окончания чулок. С ума сойти, как это сексуально.
— Так я бы укрыла своего короля, пойдя вправо, — прерывает поцелуй и рвано шепчет мне в губы.
Иду по ее ноге еще выше и цепляю резинку трусиков.
— А я бы убил ферзем твоего коня, — спускаю их слегка вниз, а дальше они сами падают к ногам. Белое кружево. Одной рукой подхватываю Алену за талию и сажаю на стол, упираясь бедрами между ее ног. Снова целую в губы, пока она продолжает расстегивать мою рубашку, — после этого ты бы убила моего ферзя своей пешкой, — опять спускаюсь к ее лебединой шее. Алена уже покончила с последней пуговицей и ведет ладонью по моему торсу.
Как же я ее хочу.
— А потом? — спрашивает, подаваясь чуть назад.
Не отрываясь от ее шеи, говорю:
— Убив моего ферзя пешкой, ты бы открыла мне белую диагональ к своему королю, и я бы залетел на нее слоном, снова поставив тебе шах. Ты бы снова отступила королем на одну клетку вправо. Тогда я бы убрал конем твою центральную пешку.
Алена нетерпеливо стаскивает с меня рубашку и отбрасывает ее куда-то в сторону. Обхватывает меня одной рукой за шею и целует грудь. Прижимаю девчонку к себе за затылок, прикрывая глаза от наслаждения.
— А дальше что? — ее пальцы наконец-то спускаются к моему ремню.
Я перемещаю руки на ее грудь и расстегиваю пуговицу блузки.
— Ты бы вернула ферзя на место, чтобы защитить пешку, которая оказалась под ударом моего коня. Ведь если бы я убил эту пешку, то поставил бы тебе мат, — я заканчиваю с ее последней пуговицей и снимаю блузку. Смотрю на грудь в белом кружевном лифчике и аккуратно провожу по ней пальцами. — Потом я бы пересек ладьей все поле и снова поставил тебе шах. Ты бы убила мою ладью своим ферзем.
Алена покончила с ремнем на брюках и сейчас подняла на меня глаза. Я опускаю ладонь на ее поясницу и слегка подталкиваю назад, укладывая на стол. Снова целую в губы, задирая вверх юбку, под которой только прозрачные чулки. Пальцы девушки теперь расстегивают пуговицу у меня на брюках. Она запускает ладонь в мои волосы на затылке, когда я опять спускаюсь поцелуями к шее, а затем к груди. Спускаю к животу лифчик, не переставая целовать.
Алена шумно выдыхает и подается мне навстречу. В этот момент мои брюки падают к ногам, я еще выше задираю ее юбку и спускаю с себя боксеры.
— Ну и после этого я бы все-таки сделал ход конем, убрав твою пешку, и поставил тебе мат.
Вместо ответа Алена издает стон.
Страсть, желание и минутный порыв прошли, а последствия остались. Я поднимаю молнию на юбке, поправляю ее на бедрах и бросаю смущенный взгляд на Ярослава. Он, как ни в чем не бывало, застегивает ремень на брюках, затем собирает со стола гору скомканных влажных салфеток, которыми меня вытирал, и выбрасывает в мусорное ведро.
Это было…
Не передать словами, как это было. Ярко, феерично. У меня искры из глаз летели, земля плыла. Вернее, не земля, а стол. Все мысли разом покинули голову, остались лишь эмоции и животные инстинкты. Я чуть с ума не сошла.
Или все-таки сошла?
Боже…
— Все в порядке? — Ярослав подходит ко мне.
— Да.
Кладет ладонь мне на поясницу и притягивает к себе. Опускаюсь лбом на его плечо и прикрываю глаза.
— Хорошая моя, — шепчет и целует в висок.
Мысли жужжат пчелиным роем. Даже не мысли, а вопросы.
— Что дальше? — набираюсь смелости и озвучиваю один из них.
— Дальше мы поедем ко мне домой и ляжем спать. Правда, полседьмого утра мне надо будет встать, потому что в восемь у меня тут совещание. Не так уж и много времени на сон, так что пошли.
— Эээ, — теряюсь. — Мне лучше поехать к себе.
— Нет, я не отпущу тебя. Не этой ночью.
Он поднимает на себя мое лицо и целует в губы. Настойчиво, крепче сжимая мою талию. Я обнимаю его за шею, и мы углубляем поцелуй. Ох, я снова плавлюсь, как воск.
— Нет, точно не отпущу тебя, — шепчет, прерывая поцелуй. — Пойдем.
Признаться честно, мне и самой не хочется уходить, хотя завтра на работу, и все нужные для этого вещи у меня дома. Встану вместе с Ярославом и перед офисом заеду к себе, чтобы нормально собраться. Да нам и спать-то осталось от силы четыре часа.
Накидываю на себя плащ и шарф, вешаю на плечо сумку и, бросив последний тоскливый взгляд на шахматные фигуры, продолжающие стоять на доске, иду с Ярославом на выход из кабинете. Охранник, который не хотел меня пропускать, спит на стуле, даже не реагируя на наши шаги. Никольский достает из кармана телефон и открывает приложение для такси.
— Сегодня я целый день был на служебном автомобиле, а водитель уже уехал.
— Понятно.
На заднем сиденье такси Ярослав обнимает меня за плечи и привлекает к себе на грудь. Когда я задавала вопрос «Что дальше?», я немного другое имела в виду.
Ни черта не ясно, что дальше. Тогда в машине Ярослав сказал, что хочет проводить со мной много времени. Я могу воспринимать это как предложение встречаться?
Я слышу ровный стук его сердца и прикрываю глаза. В мысли закрадывается Костя. Он так и не позвонил мне, так и не написал. А теперь уже точно конец, потому что я совершила то, после чего дороги назад нет.
На душе неприятно скребут кошки. Я наивно полагала, что Костя будет моим первым и единственным мужчиной. С ним было хорошо и уютно, тепло и беззаботно.
Мы даже не ругались никогда. Ссоры и раздражение появились всего несколько месяцев назад, когда мы так и не стали жить вместе, хотя я очень на это надеялась.
А две недели назад я встретила Ярослава Никольского, и в моей жизни произошел взрыв.
Он сейчас касается губами моей макушки и чуть сильнее сжимает меня в руках.
Можно было бы прослезиться от умиления. Простая девочка из провинции встречает сногсшибательного министра. Чем не история современной Золушки?
Вот только какая жалость, что министр оказался с двойным дном. В общем-то, как и девочка из провинции.
Нет, я совершенно точно не собираюсь тонуть в Ярославе с головой, забывая, кто я на самом деле и что мне нужно. И я всегда помню, что он ведет какую-то свою опасную игру, для которой ему нужна я. Интересно, какую роль он отвел мне в этой игре. Роль пешки?
Даже если и так, то очень многие люди недооценивают пешек. Ведь если пешка пересечет все поле и дойдет до последней клетки на стороне противника, она может перевоплотиться в любую другую фигуру. Это звездный час каждой пешки. Венец карьеры, так сказать. В подавляющем большинстве случаев шахматисты меняют пешку на еще одну королеву, потому что это самая сильная фигура на доске.
Так что меня не смущает быть пешкой в его игре. Я обязательно пересеку поле и стану королевой.
— Ты так и не дал мне письмо нефтяников, — тихо говорю.
— Завтра сфотографирую его и пришлю тебе.
— Не забудь.
— Не забуду.
— А еще ты обещал ответить на пять моих вопросов, если я проиграю.
— Алена, я отвечу на миллион твоих вопросов.
Ухмыляюсь.
— Я могу начать сейчас?
— Начинай.
— Тебя назначили, чтобы ты подготовил проект реформ к президентским выборам?
И я щекой чувствую, как напрягаются мышцы на его груди.
— Кто лоббировал твое назначение? — продолжаю. — Совершенно точно не нефтяники. Если бы они, ты бы не стал сливать мне их письмо.
Ярослав молчит, а я вдруг понимаю, что и сама смогу узнать, кто стоит за его назначением. Просто методом исключения в зависимости от того, кого он не будет топить моими руками.
— Алена, ты самая умная двадцатидвухлетняя девушка в моей жизни.
— Уже пожалел, что связался со мной?
— Наоборот. С каждым днем убеждаюсь, что лучше тебя никого нет.
— Так ты ответишь на мои вопросы?
— На эти не отвечу.
Я отрываюсь от его груди и смотрю в лицо.
— Ты обещал ответить на миллион моих вопросов.
— Будем считать, что ты задала миллион первый и миллион второй.
В этот момент такси тормозит у очень элитной многоэтажки. Кажется, мы где-то на западе Москвы. Ярослав становится перед камерой, и калитка в закрытый двор автоматически открывается. Здесь большая детская площадка, много зелени и деревьев, как будто это не двор, а сад. Автомобилей нет. Вспоминаю, что у Никольского в декларации о доходах и собственности значилось владение двумя машиноместами. Значит, у этого дома должен быть подземный паркинг.
Третий подъезд. Домофон с видеокамерой, Никольский снова в нее смотрит, и дверь щелкает. Огромный, невероятно светлый подъезд. Мы подходим к лифту, и он тут же открывается. Ярослав не нажимает кнопок, 25 этаж сам загорается на табло.
Лифт так быстро едет, что закладывает уши. Сглатываю. Легкое волнение уже разливается по всему телу. Это та самая квартира, которая 250 квадратных метров?
Судя по тому, что на огромной лестничной площадке только одна массивная железная дверь, к которой Никольский направляется с ключом в руке, да. Здесь аж три замка.
Ну да, квартира министра должна хорошо охраняться. Вдруг у него там государственные тайны спрятаны?
— Проходи, — Ярослав открывает широко дверь.
Я неуверенно переступаю порог. Первое, что чувствую — ничем не пахнет. Вообще.
Обычно у каждого дома, у каждой квартиры есть свой запах. Если это любимое собственное жилье, то пахнет семейным уютом. Если это съемная квартира напополам с подругой, как у меня, то пахнет старыми обоями и диваном, которому двадцать лет. Здесь же — ноль запахов.
Ярослав захлопывает дверь, поворачивает замок и подходит к какому-то аппарату на стене. Нажимает несколько кнопок, и везде загорается свет. Моему взору предстает огромная гостиная. Кажется, такой стиль интерьера называют шведским: белые стены, белый деревянный пол, три больших серых дивана буквой П, между ними длинный журнальный столик. У окна во всю стену прямоугольный обеденный стол. Большой, человек на восемь.
Напротив дивана на стене большая плазма, а под ней камин. По обе стороны от телевизора и камина два дверных проема: за ними виднеется кухня. Тут же и лестница на второй этаж. Квартира двухуровневая.
— Нам наверх, — говорит Ярослав, когда я снимаю туфли и плащ.
Мы пересекаем гостиную, которая из-за слишком большого пространства и слишком маленького количества мебели кажется пустой и необжитой, и поднимаемся на второй этаж. Здесь тоже небольшое подобие гостиной, но в разы меньше, чем внизу. Метров двадцать, наверное. Как половина моей съемной квартиры. За ней идет длинный коридор со множеством дверей.
— Если тебе надо в ванную, то вот сюда, — показывает Ярослав на первую по коридору дверь.
— Надо.
— В шкафчиках под раковиной найдешь все необходимое. Комната прямо, — кивает на дверь в конце коридора. — Приходи.
Я закрываюсь в ванной и перевожу дух. Волнительно. Да, наверное, это та самая квартира, которая у него задекларирована. Он живет здесь один? Зачем ему одному столько места? Не удивлюсь, если он в этой гигантской гостиной на первом этаже играет в бейсбол.
Ванная комната тоже большая. Здесь и душевая кабина, и джакузи. На крючке на стене висит белый махровый халат. Я подхожу к раковине и выдвигаю первый ящичек под ней. Россыпь одноразовых зубных щеток, несколько тюбиков пасты, ватные диски, в маленьких баночках шампуни, гели для душа и лосьоны для тела, небольшие кусочки мыла в упаковке. А еще средство для снятия макияжа. Дорогой марки, новенькое, никем не тронутое.
Ухмыляюсь. Специально оборудовал в своей квартире ванную для баб. Может, здесь еще и прокладки с тампонами найдутся? Резким движением выдвигаю второй ящик. Но там только стопка белых чистых полотенец. А третий ящик вообще пустой.
Ну как же так: средство для снятия макияжа есть, а тампонов и прокладок нет?
Надо будет ему сказать. Это важные вещи для девушек, в ванной для баб они обязательно должны быть!
Складываю на стуле одежду и, подняв повыше волосы шпильками, захожу в душевую кабину. Дважды умываюсь гелем для душа, чтобы смыть косметику.
Средством для снятия макияжа пользоваться не хочу. Не знаю, почему. Его присутствие здесь меня разозлило.
Тщательно вытираюсь полотенцем и надеваю свое белье. После работы я поехала домой, чтобы принять душ и подготовиться к вечерней встрече с Ярославом, поэтому оно чистое. Снимаю с крючка махровый халат и перевязываю его вокруг пояса. Интересно, сколько девушек надевали его до меня? Думаю, много. Надеюсь, Ярослав его хотя бы стирает.
Юбку, блузку и чулки я оставляю лежать тут, а сумку беру с собой. Выхожу из ванной и босыми ногами направляюсь, куда сказал Ярослав — в комнату прямо по коридору. Дверь приоткрыта, горят несколько светильников. Никольского нет. В комнате есть дверь, а за ней слышится шум воды. У него здесь собственная ванная, догадываюсь.
Спальня в темных тонах, большая двуспальная кровать заправлена. Не знаю, куда себя деть. Вроде и стоять неудобно, и присесть некуда. В итоге я набираюсь смелости и иду к кровати. По бокам от нее стоят две тумбочки, на одной из них лежат наручные часы Ярослава и заряжается айфон. Значит, это та сторона, на которой он обычно спит.
Присаживаюсь на краешек противоположной. Сумку ставлю на пол и достаю телефон. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Сердце начинает неприятно ныть, а глаза наполняются слезами. Вот так просто все закончилось между мной и Костей?
Любовь и два года отношений разбились вместе с вазочкой. А сейчас я буду спать в постели совершенно другого мужчины — несомненно, самого шикарного и умопомрачительного — но все-таки не моего родного Кости, который водил меня в кино и признавался мне в любви под луной.
Шум воды за дверью затихает. Я быстро смахиваю с щек дорожки слез и достаю из волос шпильки. Для встречи с министром Аня снова делала мне красивую прическу.
Волосы рассыпаются по спине, я слегка прохожусь по ним пальцами, как дверь открывается и выходит Ярослав. На нем только черные боксеры, и я тут же отвожу глаза. Хотя какое может быть смущение после секса на столе в его кабинете?
— Тебе нужна зарядка для телефона? — спрашивает, обходя кровать.
— Да.
По звукам догадываюсь, что он выдвигает ящик тумбочки.
— Держи.
Оборачиваюсь и беру в руки провод. Вставляю в розетку у своей тумбочки.
Будильник не завожу, встану вместе с Ярославом.
— Привстань, я сниму покрывало с кровати.
Послушно встаю. Ярослав стягивает темно-синий плед и убирает его на кресло со своей стороны. Я отхожу к стулу и снимаю с себя халат, оставаясь в белье. Спиной чувствую его взгляд. Оборачиваюсь — так и есть. Не стесняясь, рассматривает меня.
— Ты очень красивая, — произносит хрипло.
— Спасибо.
Я возвращаюсь к кровати и залезаю под одеяло. Оно здесь одно большое. С Костей мы всегда спали под разными одеялами, вдруг думаю. Сатиновое постельное белье приятно ласкает кожу, и я сама себе приказываю успокоиться. Но не выходит.
Волнение то и дело пускает мое сердце вскачь. Я никогда ни с кем не спала в одной кровати, кроме Кости.
Ярослав заканчивает что-то набирать в телефоне, нажатием одной кнопки у своей тумбочки гасит все светильники в комнате и тоже ложится под одеяло.
Поворачивается ко мне. В окно ярко светит луна, поэтому мне все равно хорошо видно Ярослава.
— Что ты так далеко легла? Иди ко мне.
Я и правда на самом краешке. Неуверенно придвигаюсь к нему чуть ближе и останавливаюсь. Тогда Ярослав с тихим смехом притягивает меня к себе сам.
Вплотную, так что я упираюсь носом в его грудь и вдыхаю запах геля для душа. Он проводит ладонью по моей спине и целует меня несколько раз в висок.
— Надо спать, хотя рядом с тобой хочется отнюдь не этого.
Непроизвольно улыбаюсь ему в грудь. Никольский поднимает на себя мое лицо, гладит большим пальцем по щеке и целует в губы.
— Я говорил тебе, что ты удивительная девушка? — шепчет и снова целует.
— Нет.
— Тогда говорю: ты удивительная.
Слегка смеюсь.
— Спокойной ночи, мистер министр.
— Спокойной ночи, мой любимый журналист.
Ярослав еще плотнее прижимает меня к своей груди, и больше ни о чем не думая, я проваливаюсь в сон.
Я просыпаюсь от поцелуя. Встрепенувшись, распахиваю глаза. В первую секунду не понимаю ни кто меня целует, ни где я нахожусь.
— Алена, мне пора на работу, — слышу знакомый голос. Ярослав.
Минувшие события тут же восстанавливаются в памяти, я протираю глаза и смотрю на Никольского, уже одетого в костюм.
— Вот ключи, — на тумбочку у моей головы опускается связка. — Закрой квартиру, когда будешь уходить.
— Подожди, — тут же подскакиваю, как ошпаренная. — Который час?
— Пятнадцать минут восьмого. Поспи еще.
— Черт, я же хотела встать с тобой! У тебя звенел будильник?
— Звенел.
— Я не слышала. Почему ты меня не разбудил?
— Алена, еще очень рано. Поспи, — Ярослав снова целует меня несколько раз в губы. — Кухня на первом этаже, обязательно позавтракай, в холодильнике много всего, посуда в ящике над раковиной, кофемашина включена. Я позвоню тебе вечером.
Никольский встает с кровати и выходит из комнаты, оставляя меня одну в его постели. Падаю обратно на подушку. Черт, как я могла не услышать будильник?
Нащупываю на тумбочке свой телефон. 7:18 утра. Мне в редакцию к десяти.
Поворачиваюсь на бок и смотрю на смятую подушку Ярослава. Не знаю зачем, но притягиваю ее к себе и утыкаюсь лицом. Она пахнет им. Терпкий мужской запах, от которого сердце начинает биться чаще.
Шумно выдыхаю и откладываю подушку на место. Вряд ли я уже усну, хотя спать хочется. Пролежав в кровати минут двадцать, встаю. Взгляд опускается на связку ключей на тумбочке, и становится страшновато. Ярослав так легко оставил мне ключи от своей квартиры. А вдруг я неправильно закрою замок, и Никольского ограбят? А вдруг он подумает, что это я его ограбила?
Черт…
Снова начинаю себя корить за то, что не проснулась вовремя. Но теперь уже делать нечего. Заправляю кровать пледом, которое Яр ночью сгрузил на кресло, и направляюсь в ванную.
Длинный коридор второго этажа полон дверей. Их тут пять, не считая комнаты Ярослава и выделенной мне ванной. Одна из этих дверей, наверное, его кабинет.
Остальные, возможно, комнаты для гостей. Ну или, может быть, он тут с кем-то живет.
Эта мысль слегка коробит. С кем может жить неженатый и бездетный Ярослав? С родителями?
Боже, только не это…
Отгоняю страшную мысль подальше. Мне, в общем-то, нет никакого дела до того, с кем он живет.
Я не брала с собой косметику, так что в ванной просто умываюсь и расчесываюсь.
Надеваю вчерашнюю одежду и иду к лестнице вниз. В мини-гостиной на втором этаже притормаживаю. Здесь диван и два кресла, между ними журнальный столик, а у стены комод с фотографиями. Не выдерживаю и подхожу к ним.
На каждой из фото Ярослав с кем-то. На одной он стоит, держа за руки двух мальчиков лет пяти. На второй Ярослав обнимает за плечи девушку с такими же зелеными глазами, как у него. У девушки такой же прямой нос, как у Никольского, и такая же улыбка, такие же русые волосы. Очевидно, что это его сестра.
На следующем снимке Ярослав тоже с девушкой, но уже с другой. Фотография сделана напротив Биг Бена в Лондоне. Яр тут значительно моложе, чем сейчас. Мне кажется, ему нет и тридцати на этом снимке. Девушка обнимает Никольского за пояс, у нее светлые вьющиеся волосы.
Последняя фотография без рамки. Здесь снова эта же светловолосая девушка, что и на снимке из Лондона. Они с Ярославом стоят на зеленом бейсбольном поле с битами в руках. Беру фото в руки и переворачиваю. Аккуратным почерком написано:
«Мне не хватает в Лондоне тебя и бейсбола.
Скучаю, Лиза».
Быстро возвращаю фотографию на место и разворачиваюсь на 180 градусов по направлению к лестнице. Какой ужас — стоять в чужом доме и рассматривать чужие личные фотографии! А вдруг у Никольского в квартире видеокамеры установлены?
Увидит, как я пялилась на его снимки.
Щеки тут же начинают полыхать от стыда. Спустившись по ступенькам, пытаюсь перевести дух. На самом деле хочется побыстрее убраться из его квартиры, но я всетаки решаю выпить кофе. Захожу на кухню.
Здесь тоже все красивое и модное. Светлый гарнитур, длинная барная стойка с высокими стульями. Кофемашина. Достаю из ящика над раковиной кружку и нажимаю на аппарате кнопку «капуччино». Бросаю взгляд на большой холодильник стального цвета. Вообще, я привыкла завтракать.
Пока аппарат делает мне кофе с молочной пенкой, открываю холодильник. Полки забиты едой, как для семьи из четырех или пяти человек. Достаю стаканчик йогурта и с кружкой капуччино забираюсь на высокий стул.
Мысли крутятся вокруг фотографии на бейсбольном поле и подписи «скучаю, Лиза». Мне хочется больше узнать о Ярославе. О его семье и друзьях, увлечениях. В целом о его жизни. Узнать, кто такая эта Лиза. Подруга? Бывшая девушка? Хотя последнее вряд ли. Фотографии с бывшими не хранят на видном месте.
Я читала формальную биографию Яра на сайте министерства, смотрела его декларацию о доходах и собственности. Знаю, сколько он зарабатывает и чем владеет, но не знаю ничего о его жизни, о том, какой он человек. Помимо того, что очень умный и красивый.
Там же на комоде была фотография, где он держит за руки двух мальчиков лет пяти или шести. Это его племянники? Лица детей было не разглядеть. Вот с сестрой Яр очень похож.
Хотя зачем мне что-то знать о его жизни? Какое мне дело до его вкусов и увлечений, зачем мне знать, кто такая эта Лиза, которая скучает по нему в Лондоне? У нас с Ярославом взаимовыгодные отношения и шахматная партия, которая на самом деле не закончилась тогда в его кабинете. Он обыграл меня на доске, но не в реальной жизни. Я твердо намерена пересечь все поле, перевоплотиться из пешки в королеву и поставить ему шах и мат.
В два глотка допиваю капуччино, спрыгиваю со стула, выбрасываю пустой стаканчик от йогурта, мою кружку с чайной ложкой и направляюсь на выход.
Массивная железная дверь в эту квартиру внушает легкий страх. На связке три ключа.
Я помню, что вчера Ярослав открывал три замка. Они тут же мне поддаются. Дергаю ручку, убеждаюсь, что дверь закрыта, и ухожу из министерских хором.
На работу я приезжаю самая первая. Когда я включаю компьютер, на телефон прилетают несколько фотографий от Ярослава. Письмо нефтяников министру экономики и министру финансов. На первой странице стоит гриф «для служебного пользования». Если бы я умела свистеть, то обязательно бы присвистнула.
Несколько секунд сомневаюсь, но все-таки печатаю:
От последних слов на все лицо натягивается дурацкая улыбка. Я вдруг начинаю вспоминать его жаркие поцелуи и наш секс на столе…
— Чему радуешься? — на стул справа от меня плюхается Яна.
Вздрагиваю и отбрасываю телефон в сторону. Начальница снова без косметики.
Опять у нее плохое настроение, значит.
— Да так…
— Какая у тебя на сегодня тема?
— Нефтяники написали письмо министру экономики и министру финансов с просьбой выделить им из федерального бюджета деньги.
Яна поворачивается ко мне и вскидывает бровь.
— И сколько просят?
— Я еще не успела прочитать письмо, — снова беру в руки телефон и открываю присланные фотографии. Начинаю читать.
И чем дальше я читаю, тем сильнее лезут на лоб мои глаза.
— Ян, они просят по 250 миллиардов каждый год и так на протяжении трех лет. То есть, всего хотят из федерального бюджета 750 миллиардов рублей.
Яна издает смешок.
— И для чего им деньги?
— Для реализации инвестиционных программ. Пишут, что так как цена на нефть упала, им не хватает денег.
— И поэтому наши с тобой налоги должны пойти не на пенсии и зарплаты бюджетникам, а на зажравшихся нефтяников, которые настолько обленились, что даже не могут справиться с кризисной ситуацией! — возмущается.
— Типа того…
— Молодец, хорошая тема. Надо писать.
— Ага… Только это письмо с грифом ДСП. Ничего?
Яна снова ко мне поворачивается и подозрительно прищуривается.
— Это кто тебе слил документ ДСП?
— Источник.
— Тот, о котором я подумала?
Вздыхаю.
— Да.
— Хорошо ты его в оборот взяла, — хмыкает. — Даже боюсь спрашивать, что он попросил у тебя взамен.
Сердце подскакивает к горлу и проваливается в пятки. Нет, я не могу допустить, чтобы кто-то на работе знал, что мои отношения с Никольским перешли в горизонтальную плоскость.
— Ему это выгодно, — сухо отвечаю. — Мочит моими руками нефтяников.
— Это понятно. Но тем не менее, он отдал письмо именно тебе, а не нашим конкурентам. Видимо, ты хорошо попросила.
Мне не нравятся намеки начальницы, хоть они и абсолютно обоснованы. Ведь спать с источником и таким образом доставать информацию — это последнее дело.
Я занялась с ним сексом, потому что сама этого хотела, а не ради письма! Меня бросил парень, с которым я была два года, я плакала всю ночь, а тут Никольский захотел поиграть в шахматы на раздевания. Весь такой шикарный, уверенный в себе и до умопомрачения сексуальный.
Да, я не устояла. У меня был стресс, меня бросил парень. И да, я не против еще раз заняться с Ярославом сексом. А потом еще раз и еще раз. Но я прекрасно отдаю себе отчет в том, кто он и что ему на самом деле от меня нужно. И сама постоянно помню, кто я и что мне нужно от него.
— Он сам предложил мне это письмо.
— Алена, — Яна разворачивается на стуле в мою сторону. — Когда мне было столько же лет, сколько тебе, у меня тоже был роман с источником.
Я застываю от услышанной информации и во все глаза смотрю на начальницу, пока она продолжает:
— Как ты знаешь, я, будучи корреспондентом, тоже писала про министерство экономики. У меня был роман с пресс-секретарем тогдашнего министра.
— С пресс-секретарем Савельева? — изумляюсь. — Но у него же женщина была…
— До Савельева министром экономики был Петр Фролов. Вот с его пресссекретарем. Он тоже помогал мне с документами, много рассказывал, я была лучшим журналистом на рынке.
— И чем все закончилось?
— Тем, что я любила его, как сумасшедшая, а он меня нет. Когда в мои руки попала информация о грязных делишках Фролова, он очень просил меня не писать об этом. И я поддалась. Я совершила самый большой грех, какой может совершить журналист: знать о чем-то очень важном, очень сенсационном и не написать об этом. Умышленно умолчать, потому что тебя об этом попросил человек, которого ты любишь.
Я слушаю речь Яны, затаив дыхание. Она всегда рьяно выступает за права журналистов, борется с самоцензурой, которая периодически включается у нашего главного редактора, посылает на три буквы всех пресс-секретареей, которые звонят и слезно просят отложить публикацию, смягчить заголовок, прислать им посмотреть статью перед ее выходом и так далее.
И эта девушка однажды отказалась писать сенсацию, потому что ее об этом попросили???
Пускай даже просил человек, которого она любила…
— Так вот, — продолжает, — если однажды ты услышишь от Никольского слова:
«Алена, пожалуйста, не пиши об этом», и не напишешь, то ты просто пешка, которой он манипулировал.
— Никольский не манипулирует мною, — тут же спорю.
— Ну вот и узнаем.
Яна возвращается к компьютеру, а я погружаюсь в мысли. Нет, я точно не буду молчать, если Никольский попросит. Каждый первокурсник журфака знает, что журналист не должен жить со знанием, он это знание должен нести в массы. Зачем мне владеть какой-то информацией, если я не могу рассказать о ней всей стране?
Какая польза от того, что я это знаю?
— И чем у тебя все закончилось с тем пресс-секретарем? — осторожно интересуюсь.
— О тех грязных делишках Фролова, о которых он попросил меня не писать, узнали наши конкуренты из другой газеты и написали статью. Я получила от своего начальника по башке за то, что пропустила важную тему. Фролов вскоре после этого подал в отставку, его пресс-секретарь ушел вместе с ним и на этом потерял ко мне интерес. Я думала, он меня любит, а оказалось, что просто юзал, так как я была для него удобным журналистом.
— И сейчас вы с ним никак не общаетесь…?
— Ну он есть у меня в друзьях на фейсбуке. Недавно опубликовал пост о том, что у него родилась дочка. Я лайкнула.
— Понятно.
— Всем привет! — в наш уголок врывается Паша и плюхается на свое место.
Я тут же возвращаюсь к компьютеру и принимаюсь писать статью.
В семь вечера я выхожу из редакции и тут же замираю на тротуаре, потому что в десяти метрах вижу… Костю. Он стоит с букетом цветов. Замечает меня и машет рукой.
Полная растерянности, шагаю к нему.
— Костя? — изумляюсь так, будто вижу привидение.
— Привет, — улыбается. — Это тебе, — протягивает букет.
Машинально беру в руки. Я догадывалась, что нам еще предстоит разговор, нас многое связывает и точка не может быть поставлена вот так просто на ровном месте.
Но все равно я сейчас смотрю на парня во все глаза, шокированная тем, что он меня ждет.
Костя, видимо, трактует мое молчание как-то по своему. Делает ко мне маленький шаг и заключает в объятия.
— Зай, я так соскучился по тебе.
В горле образовался тугой ком, который мешает дышать. В глазах начинает щипать.
— Зай, прости, пожалуйста, что не звонил. Я просто немного обиделся на тебя за то, что ты тогда ушла, ничего не сказав. Я думал, мы проведем вечер и ночь вместе, а ты психанула и ушла.
— Что? — отступаю на шаг назад, сбрасывая с себя его руки. — Ты обиделся за то, что я ушла? Это вообще-то ты бросил меня там в коридоре и сам свалил!
На Костином лице мелькает удивление.
— Я подмел осколки и пошел на кухню греть нам ужин, а ты взяла и ушла, ничего не сказав.
— Но ты ушел на кухню и не позвал меня! — взвизгиваю.
— Я думал, ты придешь следом.
Порываюсь еще что-то возразить, но слова заканчиваются, и я просто открываю и закрываю рот.
— Зай, — Костя снова приближается ко мне на шаг. — Давай где-нибудь сядем и поговорим? У меня хорошие новости.
Костя берет меня за руку и ведет куда-то по тротуару. Словно тряпичная кукла, послушно следую за ним, судорожно прокручивая в голове сказанные им слова.
«Я подмел осколки и пошел на кухню греть нам ужин, а ты взяла и ушла, ничего не сказав».
Какой-то сюр, какой-то бред… Он же сам не позвал меня на кухню… Не звонил все эти дни…
Костя сворачивает к первому попавшемуся кафе.
— Бронировали столик? — тут же налетает на нас хостес.
— Нет, — отвечает ей Костя.
— Вдвоем будете?
— Да.
Девушка ведет нас вглубь зала. Останавливается у столика на двоих.
— Располагайтесь, — кладет меню и уходит.
Я опускаюсь на диванчик. Костя садится не на стул напротив, а рядом со мной.
— Зай, — берет мои ладони в свои и светится от счастья. — Я договорился с родителями! Они отдают мне одну квартиру. Мы будем жить вместе! До конца октября там доживают квартиранты, и мы можем переезжать! Так что своей хозяйке тоже скажи, что ты последний месяц живешь и будешь съезжать.
— А? — его слова доходят до меня, будто сквозь вату.
— Зай, мы будем жить вместе! — берет мое лицо и целует несколько раз в губы. — Мы же так этого хотели! Ты что, не рада?
И Костя с подозрением прищуривается.
— Почему ты мне не звонил? — слова хрипло срываются с губ.
— Ну я немного обиделся, что ты ушла, хотя мы договорились провести время вместе. Но давай уже не будем об этой ссоре?
— А как же вазочка девятнадцатого века из Италии?
Костя морщится.
— Зай, давай не будем об этом? Ну повздорили немножко. Но чем это обсуждать, лучше начать планировать переезд. Квартира двухкомнатная. Только она старая, к тому же последние лет десять в ней жили квартиранты. Я бы хотел сделать после них ремонт, хотя бы косметический. Поклеим обоим, обновим сантехнику, купим новую мебель… Зай, почему ты плачешь?
По щекам градом текут слезы. Я смотрю на Костю и чувствую себя последней дрянью на этой земле.
— Зай, в чем дело? — испуганно спрашивает.
— Костя, я очень плохой человек, — всхлипываю.
— В смысле? Ты о чем?
«Я тебе изменила».
Эти слова крутятся в голове, но мне никак не хватает сил произнести их вслух. Я чувствую себя трусливой мерзкой дрянью. Грязной лживой сукой. Потому что изменила своему парню и не имею смелости признаться в этом.
— Зай, да что такое? — Костя снова берет мое лицо в ладони и поднимает на себя, пока я продолжаю всхлипывать. — Алена, ты можешь мне объяснить?
— Мы… должны… расстаться… — произношу сквозь тугой ком в горле.
— Что? — восклицает. — Алена, ты о чем вообще???
— Брось меня.
— Не неси чушь! Ты из-за этой вазы, что ли? Господи, да наплевать на нее! У моих родителей этих ваз — в каждом углу по десять штук. Скоро мы с тобой переедем и не будет никаких ваз!
Мотаю головой. Из-за слез нос забился, тяжело дышать, и я быстро втягиваю воздух через рот.
«Я тебе изменила! Изменила! Изменила! Занималась диким животным сексом на столе с мужчиной, которого практически не знаю!», вопит сознание, но вслух я попрежнему это не произношу. Потому что трусливая дрянь.
— Алена, черт возьми, — зло цедит. — Ты можешь мне объяснить, что с тобой происходит?
— Мы должны расстаться.
— Что за хрень происходит? — злится еще больше. — Я не собираюсь с тобой расставаться! Я тебя люблю!
На нас уже оглядываются другие посетители кафе. Официантки странно косятся и не подходят спросить, определились ли мы с заказом.
Снова мотаю головой.
— Ты не должен меня любить. Я плохая.
Опираясь на стол, встаю на ноги и, оставив букет, пошатываясь, тороплюсь на выход. Костя бежит следом и догоняет меня уже на улице.
— Да ты можешь мне объяснить, в чем дело!? — кричит и разворачивает к себе за руку.
Я врезаюсь лицом в его грудь и непроизвольно делаю вдох. И, черт возьми, даже сквозь забитый нос чувствую его такой родной запах.
Запах парня, с которым я была счастлива и беззаботна, с которым мечтала о совместном будущем и фамилию которого я наивно примеряла к своему имени.
Которого любила… Да, любила…
— Зай, что происходит? — шепчет мне на ухо и сжимает мое тело в руках, пока я продолжаю содрогаться от слез. — Любимая моя. Эта ваза ведь такая ерунда. Простипрости-прости меня, пожалуйста, зай. Больше я никогда не буду обижаться на тебя за то, что ты просто берешь и уходишь, ничего не сказав.
— Почему ты мне не позвонил? — слова выходят с новой порцией рыданий.
— Прости, пожалуйста, что не звонил, — целует меня в волосы. — Я люблю тебя. Я буду звонить тебе по несколько раз в день, хочешь? Каждый час буду звонить. Алена, моя любимая, моя самая лучшая, я так тебя люблю, — он приговаривает это, продолжая меня целовать и прижимать к себе.
— Я думала, ты меня бросил, — отрываю заплаканное лицо от его груди. На светлом пальто Кости большой мокрый след от моих слез.
— Нет, конечно! Боже! Как ты вообще могла такое подумать?
— Я так подумала, — произношу онемевшими губами и поднимаю на него взгляд. — Я так подумала и изменила тебе.
Вот признание все-таки вылетело. Но чувствовать себя трусливой дрянью я от этого не перестала.
Костины глаза резко расширяются, лицо бледнеет.
— Что?
— Костя, я очень плохой человек, — скулю, морщась от новых слез. — Я тебя не достойна.
Его руки, которые еще двадцать секунд назад крепко меня держали, падают. В эту же секунду в спину бьет порыв ветра, заставляя почувствовать холод и одиночество без объятий Кости.
— Прости меня, пожалуйста, если сможешь, — закрываю ладонью рот, чтобы подавить в себе крик боли, рвущийся наружу.
Он молчит. Стоит и молчит. Я рыдаю навзрыд, но Костя больше не успокаивает меня. Просто молчит. Бледный, как простыня, и с посиневшими губами.
— Я же тебя люблю… — тихо бормочет куда-то в пустоту.
— И я тебя, Кость…
— Но как же ты тогда…?
Я не знаю, как я тогда. Я просто встретила ЕГО. Он перевернул мою жизнь, он взорвал мой мир. И я сама добровольно отдалась ему на столе в его кабинете. Хотела этого. Даже больше, чем хотела: жаждала.
Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу прошлую ночь.
— Уходи, — говорит мне всего одно слово.
А я как будто ждала его разрешения. Разворачиваюсь и бегу прочь. Хотелось бы убежать от того кошмара, который я сотворила, но от него не убежать, не отмыться.
Я выбегаю к широкой дороге и протягиваю руку, пытаясь поймать автомобиль. В Москве уже давно никто не ловит такси таким образом, но какая-то машина все-таки останавливается. Забираюсь на заднее сиденье и называю адрес. Водитель смотрит на меня подозрительно в зеркало, но не задает вопросов.
Я продолжаю всхлипывать и дрожать на протяжении всего пути, а уже на подъезде к дому у меня вдруг идет из носа кровь.
— Сколько? — спрашиваю зажимая нос рукой, кровь течет по ладони и пальцам.
— Нисколько, девушка, идите.
Даже не поблагодарив, вываливаюсь из автомобиля.
Не помню, как оказываюсь в квартире. Не снимая обуви, иду к себе в комнату и закрываю дверь. Не смываю кровь с лица и рук, хотя она продолжает идти. Падаю на продавленный ламинат, поджимаю к телу ноги и опускаюсь лицом в серую юбку. По ней тут же растекается кровавое пятно.
Не знаю, сколько я так сижу. Может, час, может, два, может, три. Отрываю лицо от коленей, только когда слышу звук входящего звонка. Голова раскалывается, шея затекла. Наощупь достаю из сумки мобильный и сквозь пелену в глазах читаю имя на экране: «Ярослав Никольский». Сбрасываю.
Он звонит снова, а я снова сбрасываю. Тогда он опять звонит. Все-таки поднимаю трубку.
— Алло, — мой голос звучит хрипло и глухо.
— Привет, как дела? Ты уже дома?
— Да.
Секундная тишина.
— Что с твоим голосом?
— Горло болит.
— Сильно? Лечишься?
— Да.
— Да — сильно, или да — лечишься?
Боже…
— Я уже освободился, сейчас привезу тебе лекарства.
— Не надо! — испуганно протестую.
Нет, я не хочу сейчас его видеть. Кого угодно, но только не его. Он снова будет шикарный и умопомрачительный, и я снова сойду от него с ума. А я не хочу сходить от него с ума, я хочу его ненавидеть. За то, что он, как ураган, ворвался в мою жизнь и снес все привычное и любимое, что у меня было.
— Ты плачешь, — констатирует, а не спрашивает. — Так бы и сказала, что хочешь побыть одна, а не сочиняла легенду про больное горло.
Снова падаю лицом в окровавленную юбку.
— Я хочу побыть одна, — сдавленно шепчу, потому что слезы снова побежали по лицу. И ты предлагаешь мне просто оставить тебя в таком состоянии? Я же места теперь себе не найду. Что случилось, Алена?
— У родителей собака умерла, — вру. У них нет собаки. — Я правда хочу побыть одна. Пожалуйста, не надо больше слов и вопросов. Я просто хочу остаться сегодня одна. Без никого. И чтобы меня ни о чем не спрашивали.
Ярослав шумно выдыхает в трубку, а я ненавижу его еще больше. Уже не знаю, за что. Наверное, за то, что он еще и заботливый. «Привезу тебе лекарства».
— Пообещай мне, что ты выпьешь успокоительное и ляжешь спать, — говорит после долгой паузы.
— Хорошо.
— А завтра утром ты напишешь мне, как себя чувствуешь.
— Угу.
— А поздно вечером я за тобой приеду.
— Зачем?
— Чтобы мы провели выходные вместе.
Хочется снова спросить «Зачем?», но еще больше хочется прекратить разговор.
— Хорошо, — безразлично соглашаюсь.
— Целую тебя. Выпей успокоительное и ложись спать.
— Да. Пока, — сбрасываю звонок и роняю смартфон на пол, содрогаясь от новых слез.
Невозможно находиться в кабинете, не вспоминая, что тут происходило прошлой ночью. Я сижу вместе со своими заместителями за тем самым столом, но вместо того, чтобы слушать отчеты подчиненных, прокручиваю в голове игру в шахматы и то, что было после.
— Ярослав Викторович, мой департамент провел расчеты, как вы просили, — говорит мой заместитель, отвечающий за бюджетирование. — Если сократить силовой аппарат на 20 процентов, то экономия бюджетных средств составит почти 600 миллиардов рублей ежегодно.
— И сразу вырастет преступность на эти же 600 миллиардов! — возмущается Ира.
— Мы лишь произвели расчеты по поручению министра, Ирина Максимовна.
— Вы бы лучше посчитали, на сколько увеличится экономия бюджетных средств, если сократить бесплатные места в вузах наполовину.
— Мой начальник Ярослав Викторович, а не вы, Ирина Максимовна.
— Я первый заместитель Ярослава Викторовича, — Ира делает акцент на слове «первый». — А вы просто заместитель.
Их разговор я слушаю фоном. В голове сейчас звучит совсем другое: дурацкая песня, которую включала Алена, а потом стоны девчонки, когда она была подо мной.
— Спасибо, оставьте мне все расчеты, — силой заставляю себя вернуться из прошлой ночи в сегодняшний день.
Мужчина протягивает мне через весь стол папку.
— Спасибо, совещание окончено.
Все мои заместители, кроме Иры, встают с мест и уходят. Самойлова остается.
Сидит с недовольным лицом, скрестив на груди руки. Как только за последним человеком закрывается дверь, она тут же верещит:
— Яр, ну какое еще сокращение силовиков на 20 процентов? Преступность же вырастет. И куда все эти 20 процентов пойдут работать после сокращения? Это же обычные полицейские, прокуроры, следователи… Ты представляешь, как вырастет безработица в стране?
— В России уровень безработицы один из самых низких во всем мире.
— Официальная безработица! А неофициальная?
— До неофициальной мне нет дела.
— Министр внутренних дел, генпрокурор и глава Следственного комитета растерзают тебя, если ты выйдешь с таким предложением.
— Ира, мы уже это обсуждали.
— Нельзя переть против силовиков, как ты не понимаешь?
— Кто сказал, что нельзя?
— Ну это же очевидно! Они близки к президенту, у них сильное лобби…
— Ира, хватит, — перебиваю ее. — Нужно где-то взять деньги на реформы в условиях падающей цены на нефть!
— Можно сократить социальные расходы!
— Нет! — рявкаю. — Ты сама прекрасно знаешь, что перед выборами президент на это не пойдет.
— Так реформы же после выборов будут, — замечает.
— Все равно нет. Я не буду это предлагать.
— Не предложишь ты — предложит кто-нибудь другой.
— Вот кто-нибудь другой пускай и предлагает. Нам уже скоро в Минфин выезжать.
Ира бросает быстрый взгляд на часы на запястье.
— Я помню. У тебя есть идеи, что Валик хочет с нами обсудить?
Пожимаю плечами.
— Бюджет, выборы, реформы… Наш стандартный набор.
— Ради встречи с нами он отменил свои пятничные покатушки на мотоциклах.
Значит, что-то действительно серьёзное.
Как все достало. Откидываюсь на спинку мягкого кресла и прикрываю глаза. Ира еще что-то говорит, но я пропускаю ее слова мимо ушей. В голову снова закрадывается девчонка. Изгибы ее стройного тела, бархатистая кожа, мягкие длинные волосы. Вкус ее губ и ее запах. Ее стоны.
— Ярик, ты уснул, что ли? — врезается в уши визг Самойловой.
— Ир, иди уже к себе.
— Нам надо подготовиться к встрече с Валиком!
— Уйди уже, а, — раздраженно бросаю. — Ты меня отвлекаешь.
— От чего?
От воспоминаний об Алене.
— От очень важного дела.
Чувствую на себе ее недовольный взгляд. Но она все-таки повинуется: встает и, стуча шпильками, убирается восвояси, демонстративно громко хлопнув дверью. А я же, оставшись наконец-то один, пытаюсь воссоздать в памяти запах девчонки. Она пахнет чем-то очень нежным. Водить носом по ее шее и глубоко вдыхать, пока она извивается подо мной, — чистый кайф. Хочу еще. И этой ночью обязательно так сделаю.
Но с Аленой предстоит большая и серьезная работа по приучиванию ее ко мне и к моим просьбам. Вчера я просил ее написать мне, как она будет себя чувствовать. Не написала, чертовка. Скажет, что забыла, но я знаю, что ничего она не забыла.
Специально не написала. Фиг знает, почему.
И фиг знает, зачем мне вообще проделывать с ней какую-то работу по приучиванию к себе. Но просто бесит, что я прошу написать, когда поднимется в квартиру, а она не пишет. Бесит, что прошу сообщить о своем самочувствии, а она не сообщает. Но зато если ей надо будет узнать что-то по работе — оборвёт мне телефон.
Неужели ей от меня нужна только информация и ничего больше? Нет, не верю.
Она хотела меня не менее сильно, чем я ее.
— Ярослав Викторович, вам пора выезжать, — звучит голос моей секретарши через громкую связь рабочего телефона.
Поднимаюсь с места, засовываю в портфель нужные бумаги и спускаюсь на персональном лифте во внутренний двор министерства. Сажусь на заднее сиденье служебного автомобиля и жду, когда явится Ира. У нее есть своя служебная машина, но если нам надо куда-то вдвоём, то она всегда едет со мной.
Через несколько минут появляется Самойлова.
— В Минфин, — говорю водителю.
А теперь пришло время на самом деле подумать, зачем бывший начальник позвал нас с Ирой к себе. Перевожу взгляд на Самойлову. Она излишне серьёзна и будто напугана. Впрочем, наверное, в отличие от меня Ира трезво оценивает складывающуюся ситуацию.
Наше с ней колоссальное повышение на самом деле сложно назвать победой или достижением. Мы даже не отмечали. Сначала я подумал открыть бутылку шампанского, а потом решил, что все-таки нет повода праздновать. Мы оба находимся в расстрельной позиции: должны подготовить реформы, которые будут реализованы после выборов.
Если наши идеи не понравятся президенту — нам снесут головы с плеч. Если наши идеи понравятся президенту, но не получится нормально их реализовать — нам снесут головы с плеч. Если наши идеи, не доведи господь, до выборов просочатся в общественное пространство и ударят по рейтингу президента — нам снесут головы с плеч. И Ира правильно делает, что сильно переживает. Нам действительно есть, о чем беспокоиться.
Автомобиль заезжает во внутренний двор Минфина. Нас никто не встречает, потому что мы и так все тут знаем. Знакомыми коридорами направляемся в приемную министра и проходим в его кабинет.
Валентин Александрович восседает за рабочим столом, но, при виде нас, тут же поднимается навстречу.
— Ярик! Ирочка! Как рад вас видеть. Добро пожаловать домой!
— И мы очень рады, — Ира с улыбкой обнимает бывшего начальника. Затем он жмёт руку мне.
Можно подумать, что Самойлова действительно рада здесь оказаться, но я знаю, что она хорошая актриса. У нее какой-то особый талант держать хорошую мину даже при самой плохой игре. Я уверен на сто процентов: если нам будут сносить головы с плеч, она и вида не подаст, что расстроена этим. Будет улыбаться, пока топор палача не коснется ее шеи.
— Ну как вы? Освоились? — Валентин Александрович жестом приглашает нас присесть за переговорный стол. Сам располагается напротив.
— Осваиваемся, — бойко начинает Ира. — Все-таки у министерства экономики круг шире. Минфин только за бюджет отвечает, а там все сектора экономики и экономическое развитие страны в целом.
— Ну я уверен, вы справитесь.
Стандартный обмен любезностями перед важным разговором. Валентин Александрович — это мой научный руководитель в университете и человек, который однажды поверил в меня. Именно ему я обязан своей карьерой и именно он заносил мою кандидатуру на должность министра экономики к президенту, премьеру и главе администрации президента.
Я очень крупно ему должен. А Валентин Александрович — это человек, который всегда берет долги обратно.
— Ну что, ребята, — Валентин Александрович переходит к делу, потирая руки. — Что вы надумали президенту предлагать? Ярик мне уже вскользь рассказывал про силовиков, но теперь давайте подробно.
— Да, — начинаю. — Как я уже вам говорил, первое — это сократить количество силовиков. Можно начать с сокращения на 20 процентов. Это будет ежегодно экономить бюджету 600 миллиардов рублей.
Второе — повысить ставку налога на прибыль для крупного бизнеса с 20 процентов до 25. Эти дополнительные 5 процентов направлять в федеральный бюджет. От повышения налога на прибыль доходы вырастут на 50 миллиардов рублей ежегодно.
Третье — повысить госкомпаниям планку отчисления дивидендов в бюджет с нынешних 50 процентов от чистой прибыли до 70 процентов. Сейчас государство от владения крупными компаниями получает каждый год примерно 600 миллиардов.
Если повысить планку по дивидендам, то будет 720 миллиардов.
Ну и четвёртое — ввести прогрессивную шкалу налогообложения*.
— Она и сейчас прогрессивная. У заработков свыше пяти миллионов рублей в год подоходный налог составляет 15 процентов с суммы превышения, — замечает Валентин Александрович.
— Да, — киваю. — Сделать ставку еще более прогрессивной, а дополнительные доходы направлять в бюджет. Сейчас доходы от нынешней прогрессивной шкалы идут не в бюджет. Если реализовать все озвученные мною меры, включая прогрессивную шкалу, то можно получить дополнительный триллион рублей ежегодно.
Валентин Александрович задумчиво кивает.
— Не плохо. Я уже представил лица нефтяников, если им повысить ставку дивидендов, — издаёт смешок. — И на что ты предлагаешь тратить сэкономленный триллион?
— Можно улучшить поддержку малого и среднего бизнеса. За счет того, что с высоких зарплат будет взиматься налог существенно выше 13 процентов, для низких доходов подоходный налог можно отменить. Ну а на остальные деньги можно реализовывать крупные проекты, которые будут разгонять экономический рост.
— А ты что думаешь, Ира? — бывший начальник переводит на нее взгляд.
Самойлова сидит по левую руку от меня, я на нее не смотрю, но чувствую, как она напряжена. Кожей чувствую ее недовольство.
— Надо предметно рассматривать каждую меру и решать, — говорит расплывчато.
Мне едва удаётся сдержать победоносную улыбку. Все-таки она не осмеливается перечить мне прилюдно.
— А что там по твоим идеям? Про бюджетные места в вузах. Ну, то, что ты мне рассказывала.
А вот тут я уже напрягаюсь. Ира за моей спиной что-то обсуждала с Валиком?
— Я считаю, что нужно ровно в два раза сократить количество бесплатных мест в вузах. У нас люди получают за счет государства высшее образование, а потом трудятся на рабочих специальностях. То есть, государство зря за них платило. Ну и в целом уровень региональных вузов уже почти скатился до уровня ПТУ. Нам не нужно ни столько университетов, ни столько бюджетных мест в них, ни столько людей с дипломами о высшем образовании.
Валентин Александрович задумчиво кивает.
— Ярик, эта идея мне нравится больше, чем прогрессивная шкала налогообложения.
— Почему?
— Ну ты же понимаешь, что твоё предложение о повышении ставки налога для высоких зарплат коснётся в первую очередь нас самих? Ты готов платить со своей зарплаты больший налог?
Пожимаю плечами.
— Да.
— А я нет, — громко хохочет Валентин Саныч. — Ты, Ярик, когда что-то предлагаешь, в первую очередь, думай, чтобы это не ударило по тебе самому. К тому же подоходный налог идёт в региональный бюджет, а не в федеральный.
— Повышенную часть можно направлять в федеральный.
— Все равно нет. И мне не нравится про повышение дивидендов для госкомпаний.
Это же сразу начнётся нытьё про то, что им не хватает денег, будут просить из бюджета. В итоге все, что мы у них заберём в виде дивидендов, потом им же придется дать обратно.
— Они и так постоянно ноют, что денег не хватает, и просят из бюджета. Нефтяники так беспрерывно.
— Мне кажется, здесь лучше подумать о частичной приватизации госкомпаний, — подаёт голос Ира. — Сократим долю государства в экономике, заработаем деньги в бюджет.
— Нет, — возражаю. — Приватизация — это разовое денежное поступление. Да, мы продадим государственные пакеты акций в компаниях, один раз получим за это деньги и на этом все. К тому же так как доля государства в компаниях сократится, то уменьшатся и дивиденды, которые мы получаем.
— Но зато мы сократим долю государства в экономике, — настаивает Ира.
— Существенно мы ее все равно не сократим, а на жалкие несколько процентов нет смысла.
— Приватизация давно назрела, — говорит, подумав, Валентин Александрович. — Это все понимают.
— Да ну какая в России может быть приватизация? — повышаю голос. — Это же просто смешно!
— Ну никто же не говорит полностью продать государственные компании в частные руки. Отдельные пакеты акций можно на бирже разместить.
— Зачем? Это бессмысленно. Лучше поставить руководителей госкомпаний на место, заставить их больше платить в бюджет и наконец-то отучить постоянно клянчить деньги!
— Ярик, они все время будут клянчить, это люди такие.
Качаю головой.
— В общем, приватизацию нужно предметно рассмотреть. Проанализировать, у какой компании сколько процентов акций можно продать без ущерба для государства.
— Я займусь этим, — бойко обещает Ира.
— Если уж приватизировать, то тогда нефтяные компании.
— Их в первую очередь. Кстати, тут кто-то слил в газету письмо нефтяников, которые они нам прислали. Ты видел?
Конечно, видел. Алена написала отличный материал. При мысли о девчонке по телу разливается приятное тепло.
— Что-то слышал, но не читал. Там что-то важное?
— Письмо, которое они нам с тобой написали! Слил кто-то, прикинь?
Чувствую, как Ира снова напряглась.
— Понятно. Ну это письмо много кто видел, несмотря на то, что оно с грифом.
— В общем, Валентин Александрович, я займусь вопросом расчетов по приватизации, — Ира быстро переводит тему.
— Вместо повышения налога на высокие доходы лучше рассмотреть вариант увеличения налога на добавленную стоимость**. Это больше денег в бюджет принесёт, — выдвигает Валентин Александрович еще одну гениальную идею.
— Этот налог же закладывается в стоимость продуктов, всё тут же подорожает, инфляция подскочит, — качаю головой. — Это будет сильный удар по населению, особенно по незащищенным слоям.
— Не такой уж и сильный. Ведь все равно эти деньги из бюджета пойдут на их же зарплаты и пенсии.
— Это мы тоже просчитаем, — вмешивается Ира.
— В общем, ребят, пришлите мне все расчёты, я посмотрю. Если все будет в порядке, оформляйте предложения в единый документ. Назовём его «План действий правительства по улучшению благосостояния граждан», — гогочет, поднимаясь со стула.
У Валентина Александровича прекрасное настроение. Ира тоже улыбается, и даже кажется, что искренне. Одному мне не весело. Повысить налоги для граждан придумал сейчас он, а официально предложить это должен буду я. Замечательно.
У меня нет желания разговаривать с Ирой, поэтому в лифте мы оба молчим. Но вот у машины она все-таки не выдерживает.
— Автор статьи про письмо нефтяников — Алена Доброва, — говорит.
— И что?
— Это та самая девица шлюховатого вида, которая приходила к тебе на интервью, — язвит.
— Надо же, ты запомнила ее имя.
— Проблем с памятью у меня нет.
— Ну видишь, выглядела девица, как шлюха, а мозги у нее имеются. Очень хорошую статью написала.
— Ты же сказал, что не читал, — хмыкает.
Я молчу, пойманный на вранье. Ира фыркает и закатывает глаза.
— Боже, ты спишь с журналисткой и сливаешь ей инфу. Последнее я еще могу понять, иметь карманного журналиста не помешает. Но вот первое? Ты серьезно?
— Совмещаю приятное с полезным. Садишься в машину? — киваю на дверь.
— Нет, спасибо, сейчас за мной приедет мой водитель. Хороших вам выходных, Ярослав Викторович.
— И вам, Ирина Максимовна, — смеясь, я залезаю в салон. — Домой, — командую водителю.
Через сорок минут по пробкам служебный автомобиль высаживает меня у высотки. Не заходя в квартиру, спускаюсь в подземный паркинг и сажусь в свою машину. Еще через час останавливаюсь у подъезда Алены. Звоню ей. Гудки идут долго, она будто специально не берет трубку, что начинает меня злить. Когда я уже хочу отбить звонок, Алена отвечает:
— Алло.
Пытаюсь определить по одному этому слову ее состояние. Вроде прозвучало обычно, без слез.
— Я у твоего подъезда.
Молчит.
— Мы договаривались провести вместе выходные, — напоминаю.
Продолжает молчать. Облокачиваюсь на подголовник и закрываю глаза. Черт, я как восемнадцатилетний сопляк, стою под окнами у девушки и уговариваю ее выйти.
Докатился, блин.
— Ты все еще переживаешь из-за собаки? Знаешь, у меня в детстве тоже была собака. Она утонула в реке возле дачи.
— Собаки же умеют плавать, — тут же возражает. Сейчас я понимаю по ее голосу, что все в порядке, она не плачет.
— А вот моя каким-то образом умудрилась утонуть.
— Серьезно?
— Да. Ее звали Джина. С тех пор у меня больше никогда не было собаки.
— Сколько тебе было лет?
Задумываюсь, вспоминая.
— Кажется, лет восемь или девять.
— И ты с тех пор больше не завёл собаку? — удивляется.
— Нет. Лет в шестнадцать у меня был кот, но он тоже умер.
— И ты больше не завёл кота? — догадывается.
— Не завёл. Хотел потом купить хомячков, но мне сказали, что они живут пару лет, и я не стал.
Она тихо смеется.
— Я жду тебя, Алена. Спускайся. Возьми вещи, какие тебе будут нужны. Я не отпущу тебя раньше понедельника.
— Хорошо, — соглашается, помедлив. — Я быстро.
Кладу трубку, паркуюсь на свободное место и послушно жду, когда Алена спустится.
Прогрессивная шкала налогообложения — это когда подоходный налог зависит от размера заработка. В России до недавнего времени эта шкала была плоской — 13 % независимо от размера зарплаты: хоть 10 тысяч рублей, хоть миллион. С любой зарплаты/дохода россияне платили только 13 %. Недавно для доходов выше 5 миллионов рублей в год установили ставку 15 % с суммы превышения (до 5 миллионов по-прежнему 13 %, все, что выше 5 миллионов, облагается ставкой 15 %).
Налог на добавленную стоимость (НДС) закладывается в стоимость продуктов и товаров, и его платят граждане. Сейчас этот налог составляет 20 %. Например, если плитка шоколада стоит 100 рублей, то стоимость самого шоколада составляет 80 рублей, а 20 рублей — это налог, заложенный в цену. Если повысить НДС, то все продукты для людей подорожают.
Я стараюсь собрать нужные вещи быстро, но то и дело все валится из рук. Беру с собой косметику, сменную одежду и белье. Зависаю, раздумывая, какую ночную сорочку взять: белый шёлк или красный?
Боже…
Беру белый.
Провожу еще не меньше десяти минут у зеркала в ванной, стараясь замазать тональным кремом и консилером следы слез. Но красные капилляры в глазах все равно выдают, что я плакала.
Я не хотела брать трубку. Я не хотела ехать к нему. Но бархатистый голос этого мужчины не оставил мне шансов: как только услышала, сразу оказалась на все согласна. Но я по-прежнему не собираюсь тонуть в этом мужчине и терять себя. Я уверена: мне хватит силы воли остаться верной себе.
Выхожу из подъезда и ищу глазами автомобиль Никольского. Его «Кайен» припаркован между «Солярисом» и «Ладой». Впервые за последние пару дней меня разбирает смех. Никольский на своей крутой тачке выглядит в моем дворе на окраине Москвы, как минимум, нелепо.
— Привет, — залезаю на переднее сиденье.
— Привет, — пристально разглядывает мое лицо и хмурится. Все-таки заметил следы слез.
Опускает ладонь мне на щеку, несколько раз гладит и притягивает к себе. Целует в губы нежно, аккуратно. Машинально кладу руку ему на шею. Нос улавливает его запах, и по телу тут же разливается приятное тепло.
Ярослав прерывает поцелуй и обнимает меня. Опускаюсь лбом на мужское плечо.
Чувствую его дыхание у себя в волосах и легкое прикосновение губ. Мне становится хорошо и спокойно, хотя еще вчера я обещала себе ненавидеть этого мужчину за то, что он перевернул мою жизнь.
— Как ты? — его тихий голос ласкает слух.
— Лучше…
Целует меня в висок.
— Я скучал.
Улыбаюсь ему в плечо.
— А ты не скучала? — спрашивает с нотками обиды.
Слегка смеюсь. Я ненавидела тебя, Ярослав, все эти два дня. А сейчас ненависть испарилась, и я плавлюсь в твоих руках, как воск.
— Скучала.
Два коротких поцелуя в губы, и Яр отрывается от меня, чтобы завести автомобиль. Я убираю небольшую сумку со своими вещами назад, пристегиваю ремень, и мы выезжаем со двора. Никольский включает радио.
— Хорошая статья у тебя сегодня вышла. Даже министр финансов оценил.
Ухмыляюсь.
— Мне сегодня звонили из нескольких нефтяных компаний и орали, что это все не правда и никакое письмо они не писали. Угрожали выпустить официальное опровержение.
Ярослав громко смеется.
— Хотя когда я писала статью, отправляла запросы в их пресс-службы, они не ответили. Но как только текст вышел — давай сразу обрывать телефон. Странные люди. Кстати, а кто у тебя будет пресс-секретарем?
— Ира еще не нашла, — отвечает, отсмеявшись.
— Кто не нашла? — не понимаю.
— Мой первый зам, Ирина Самойлова.
— А, — осекаюсь, вспоминая эту акулу. — А почему она ищет тебе пресс-секретаря?
Разве это входит в ее обязанности?
— Формально нет, но Ира — единственный человек, которому я могу более-менее доверять. В том смысле, что я точно знаю, что Ира не посадит рядом со мной какуюнибудь крысу, которая будет докладывать о каждом моем шаге наверх.
— Наверх — это пресс-секретарю премьер-министра? — осторожно уточняю.
Никольский кивает.
Я наслышана от Паши с Яной, да и от других журналистов, что пресс-секретарь премьера Наталья Устинова занимается на этой должности какими-то своими делишками. Доказательств, конечно, нет, но слухи ходят.
— А ты давно знаешь Ирину Самойлову?
Мне почему-то неловко задавать этот вопрос, но любопытство берет верх. Я помню, как пренебрежительно она смотрела на меня своими холодными синими глазами. Будто я пустое место.
— Давно.
Вот и весь его ответ. Хочется уточнить, насколько давно, но я уже не решаюсь. И любопытно, почему он доверяет именно ей.
Вспоминаю, как во время интервью Самойлова вошла в кабинет Ярослава без стука, а он и глазом не повёл, будто врываться в кабинет министра без предупреждения — это норма. Значит, у Никольского и Самойловой такой уровень отношений, что она может позволить себе подобную вольность.
— Дай мне детализацию по социальным расходам бюджета на следующий год. Ты говорил, что их немного увеличат. Мне нужно предметно, на какую статью расходов сколько денег выделят и на что больше всего, а на что меньше всего.
Я произношу это твёрдым тоном, не как просьбу. Когда мы ели борщ в русском ресторане, он сказал, что на социалку в следующем году выделят восемь триллионов.
Теперь мне нужно конкретно, сколько пойдет на каждый пункт.
Никольский смотрит в лобовое стекло прямо перед собой. Я уверена на сто процентов: он сейчас взвешивает все «за» и «против». Молчание затягивается, а я начинаю злиться.
— Хорошо, — наконец-то, говорит.
Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть.
За окном становится темно, когда мы въезжаем на территорию его элитной высотки. Ярослав заезжает в подземный паркинг и паркует автомобиль. В этот момент я очень вовремя вспоминаю про ключи от его квартиры.
— Кстати, вот твои ключи, — достаю связку из сумки и протягиваю ему.
Никольский бросает на них короткий взгляд.
— Оставь себе.
— Зачем? — удивляюсь.
— Пригодятся.
Оторопело на него смотрю.
— Ээ, слушай, я бы не хотела хранить у себя ключи от твоей квартиры, — честно признаюсь.
Его правая бровь ползёт вверх, а лицо принимает лукавое выражение.
— Вот, значит, как?
— Да. Вдруг тебя ограбят? И ты будешь думать, что это я.
— Ну смотря, что украдут. Если государственные секреты, то точно на тебя подумаю.
Ему весело, а меня аж в жар бросает от такой мысли.
— Забери свои ключи, — вкладываю их в его ладонь.
Никольский смеется, берет с моих колен сумку и обратно бросает туда связку.
Меня начинает распирать возмущение.
— Ярослав, я не шучу! — повышаю голос.
— Я тоже, — говорит неожиданно серьезно. — Я хочу, чтобы у тебя были ключи от моей квартиры.
От того, как он это говорит, сердце ухает вниз. Тишина в салоне повисает свинцовой тяжестью, пока мы оба смотрим друг на друга.
— Я хочу, чтобы у тебя были ключи от моей квартиры, — повторяет. — Чтобы ты могла приходить ко мне, если вдруг освобождаешься с работы раньше, чем я. А теперь ты всегда будешь освобождаться раньше, чем я, потому что у меня сейчас начнётся очень напряженный период. Что в этом такого, Алена? По-моему, это нормально, когда люди вместе.
— А мы вместе? — вопрос вылетает быстрее, чем я успеваю осознать сказанное.
— А разве нет?
От волнения я не нахожусь, что сказать. В горле пересыхает, в голову вдруг снова лезут мысли о Косте и о том, что я последняя сволочь на земле. Что еще две недели назад встречалась со своим парнем и мечтала с ним жить, а сейчас сижу напротив Никольского — совершенно чужого мужчины — и плавлюсь от одного его взгляда.
— Женщина! — закатывает глаза и берет мою ладонь в свою. — Алена Доброва, согласна ли ты быть моей девушкой и хранить у себя ключи от моей квартиры, чтобы всегда и беспрепятственно приходить ко мне домой, пока я потом и кровью пытаюсь улучшить благосостояние российских граждан? — он снова лукаво улыбается.
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но сразу же захлопываю его, потому что слов не находится. Я в шоке. Но не могу понять, от радости или от ужаса.
Боже, я ведь всего лишь хотела подружиться с Никольским, как Паша дружит со своими источниками! Я хотела пить с Ярославом кофе и болтать о налогах! Потом я думала, что Костя меня бросил из-за разбитой вазочки и занялась с Никольским сексом! Потому что у меня был стресс! Ну и еще потому что я этого хотела.
Да, я хотела заняться с Ярославом сексом, потому что он самый шикарный и умопомрачительный мужчина в моей жизни! Но я ведь думала, что Костя меня бросил!
А теперь Костя точно меня бросил.
Мое молчание затягивается, а с лица Ярослава медленно сползает улыбка…
— Согласна, — растерянно лепечу.
Я не знаю, что еще ответить Ярославу в данный момент. Правду? Что у меня, вообще-то, был парень, которому я изменила с ним? Но теперь Костя точно меня бросил, а я сижу в машине Никольского и собираюсь проводить с ним выходные. Так что какая разница, как назвать наш взаимовыгодный секс? Пускай называется «отношения», если ему так хочется.
— Пощекотала мне нервишки, — притягивает к себе и целует несколько раз в губы. — А теперь мы должны отметить это событие. Пошли домой.
— Еще скажи, обвести сегодняшний день в календаре.
— Это тоже можно сделать, — заявляет на полном серьезе, хотя, я уверена, он шутит.
Мы выходим из автомобиля и поднимаемся на лифте на 25 этаж. Ключи от его квартиры остаются в моей сумке. Даже не представляю, как буду приходить домой к Ярославу и ждать его с работы. Чем мне заниматься в этом шикарном пентхаусе в отсутствие хозяина?
Во-первых, там в одиночестве и находиться-то страшно: помещение такое огромное, а мебели так мало, что даже слышится эхо, если говорить громко. Вовторых, я все время буду бояться что-нибудь сломать или разбить. Хотя в квартире Ярослава не замечено вазочек и статуэток, но, кажется, у меня теперь моральная травма.
— И все же я не понимаю, что мне делать одной в твоей огромной квартире, — бормочу под нос, снимая туфли и вешая плащ в шкаф.
— Варить борщ к моему приходу. Как тебе такая идея?
Пихаю его локтем в бок.
— Обойдёшься.
— А ты обещала мне борщ. Помнишь?
— К сожалению, помню.
Мы поднимаемся на второй этаж, где я сворачиваю в гостевую ванную. Мою руки и долго смотрю на свое отражение в зеркало. Чувствую себя вымотанной и изможденной. В голову снова лезут разные мысли, но я прогоняю их. Не хочу по десятому кругу сокрушаться из-за того, как резко изменилась моя жизнь.
Когда я жила с родителями в своем родном городе, часто слышала от мамы фразу «Все, что ни делается, все к лучшему». Сначала я не понимала смысл этого выражения, потом оно меня бесило. Я думала: как можно быть уверенной, что все к лучшему? А сейчас мне хочется верить в эту фразу.
Достаю из сумки свое средство демакияжа и снимаю слой тонального крема с пудрой ватным диском. Немного посомневавшись, раскладываю у раковины косметику. Если я теперь зовусь его девушкой, имею же право разложить здесь свои вещи?
Снимаю одежду, складываю ее на стуле и захожу в душевую кабину. Долго просто стою под струями воды, а потом принимаюсь мыть голову. Слышу, как открывается и закрывается дверь, но не могу посмотреть из-за мыльной пены на лице, а потом и вовсе открывается душевая, и в спину мне ударяет поток прохладного воздуха..
— Я сторонник разумного потребления, нужно экономить воду, а значит, ходить в душ вместе, — Яр обвивает меня сзади.
От неожиданности вскрикиваю.
— Ты напугал меня.
Никольский глухо смеется мне в шею. Я все еще с зажмуренными из-за шампуня глазами, быстро его смываю и наконец-то смотрю на Яра, повернув голову.
— Я, вообще-то, тебя не ждала.
— Я пришел потереть тебе спинку.
— Спасибо, обойдусь!
Вместо ответа он меня целует. И всё, я тут же сдаюсь. В голове нет ни одной мысли. Я больше не думаю о Косте и о том, какая я сволочь. Возможно, все это вернется завтра, когда я проснусь в постели Ярослава. Но сейчас за пределами его квартиры как будто мира не существует.
Когда мы выходим из душевой кабины, я еле стою на ногах. Помещение заполнено паром, воздуха не хватает. Я быстро обматываюсь полотенцем и протираю рукой запотевшее зеркало. Я красная, как рак.
— Открой дверь, дышать нечем.
Яр выполняет мою просьбу, и в ванную тут же врывается поток свежего воздуха.
Беру второе полотенце и вытираю волосы.
— Жду тебя в спальне, — обнимает меня сзади, целует в щеку и выходит.
Я не тороплюсь к нему. Сначала долго сушу длинные волосы, затем мажусь лосьоном. Ловлю себя на том, что и в душе, и в теле чувствую легкость.
Когда я захожу в комнату, Яр уже в постели. Улыбается, явно пребывая в прекрасном расположении духа.
— Чему радуешься? — подхожу к кровати.
— Нашему стартапу.
Прыскаю от смеха.
— Стартапу?
— Ну да, — обнимает меня за талию и притягивает к себе. — Будем считать, что день рождения нашего стартапа — сегодня.
По статистике, 9 из 10 стартапов терпят неудачу в первый же год работы. Так что да, пожалуй, слово «стартап» к нам подходит больше, чем слово «отношения».
Я залезаю под одеяло и поудобнее устраиваюсь на подушке, собираясь спать, но не тут-то было. Ярослав опускает руку на мою поясницу и притягивает к себе.
Сопротивляться нет желания, и я снова ему сдаюсь.
Утром я просыпаюсь от громкого голоса Никольского. Он доносится до меня откуда-то издалека. Привстаю на локте и прислушиваюсь. Слов не разобрать, но совершенно точно Яр разговаривает нервно и на повышенных тонах.
Тру глаза и направляюсь в свою ванную. Там я чищу зубы, надеваю джинсовые шорты с майкой и выхожу. Шаги Никольского теперь слышатся внизу, поэтому я спускаюсь к нему.
— Доброе утро, — захожу на кухню.
Ярослав что-то жарит.
— Не очень доброе, — поворачивается от плиты ко мне, притягивает к себе за талию и целует.
— Что-то случилось?
— Да… — недовольно кривится. — Прости, мне нужно будет сейчас уехать на работу.
Он выпускает меня из рук и возвращается к сковородке. Заглядываю через его плечо: готовит омлет.
— Почему?
— Потому что я разгребаю наследие Савельева. Он столько дерьма после себя оставил. Придурок, пропил все мозги.
Ярик говорит это с такой злостью, что я теряюсь. Но уже через несколько секунд во мне вспыхивают любопытство и профессиональный интерес. Достаю из шкафчика над раковиной кружку и нажимаю на кофемашине кнопку «капуччино».
— А в интервью ты мне сказал, что Савельев был большим профессионалом, — говорю со смешком в голосе.
— Ну а что еще я мог сказать тебе в интервью?
Моя попытка слегка пошутить оказалась неудачной. Яр серьезен и зол.
— Так что произошло?
Никольский бросает в мою сторону подозрительный взгляд. Опять сомневается, говорить или нет.
Так теперь всегда будет?
Забираюсь на высокий барный стул и беру в руки кружу. Делаю глоток.
— Незадолго до отставки Савельева ему кто-то шепнул, что его хотят убрать.
Причин много было: заваливал поручения, сильно конфликтовал с Валентином Санычем, хотя Минфин и Минэк должны работать в связке, и даже дерзил президенту, что делать категорически нельзя. — Ярослав выключает плиту, достает две тарелки и накладывает омлет. — Ну и он, поняв, что пахнет жареным, вдруг решил резко исправиться. И если раньше он частенько не выполнял поручения президента и премьера в срок, то тут стал выполнять их раньше срока. И вот по одному такому поручению Савельев со своей командой подготовил проект постановления и внес его в правительство на три недели раньше положенного. — Ярослав кладет тарелки с приборами на барную стойку и садится напротив меня. — Но, как обычно, постановление оказалось хреново написанным, и нам его возвращают на доработку. А срок поручения по нему истекает в понедельник, поэтому мы с Ирой сейчас должны поехать в министерство и переписать документ вдвоем вручную, иначе сорвем по нему срок.
— А разве министр собственноручно должен это делать? — изумляюсь. — Проекты постановлений и законопроекты же пишутся в департаментах, а министр только визирует…
— Департмент мне в субботу ни хрена не сделает, — злится. — Там такие тупые работают, где их всех Савельев нашел, не понимаю. Уволю нахрен всех.
— А о чем проект постановления? — отправляю в рот кусочек омлета.
— Это я тебе не скажу.
Пихаю его под столом ногой.
— Я и так тебе сейчас много рассказал.
Закатываю глаза.
— Что ты мне рассказал? Что Савельев был придурком?
— Это уже много.
Недовольно цокаю.
— Что мне делать, пока тебя не будет?
— Отдыхай, смотри фильмы. Можешь сварить борщ.
Снова пихаю его под столом ногой.
— Ты обещала! — тычет в меня указательным пальцем.
— А ты обещал отвечать на мои вопросы!
— Я добросовестно выполняю свое обещание.
— Я могу поехать вместе с тобой и помочь тебе в переписывании проекта постановления. Как тебе такая идея? — игриво наматываю локон волос на палец.
— Очень заманчивая, но вынужден отказаться, — наигранно вздыхает.
Яр быстро доедает омлет, убирает тарелку в раковину и выходит из кухни. Я продолжаю неспешно попивать кофе. Часы показывают 11 утра, но я почему-то все еще сонная. Через десять минут Никольский спускается в брюках и рубашке, целует меня и уезжает.
Я остаюсь одна.
Мне сразу становится холодно и неуютно. Ярик не сказал, во сколько вернётся, без понятия, чем мне заниматься. Я переодеваюсь в джинсы и кофту и выхожу на прогулку. Сегодня первое октября, уже дует холодный ветер, поэтому я посильнее кутаюсь в плащ и шарф.
У элитной высотки Никольского большая закрытая территория, двор-сад, множество детских горок и качелей. В одной из девушек, гуляющей с коляской, я узнаю жену популярного рэпера. Она ведёт мамский блог в Инстаграме, постоянно постит своего ребенка и короткие видео «счастливых семейных будней». Про свои селфи с нарисованными бровями и губами тоже не забывает. Вот и сейчас она в меховой накидке фоткается на последний айфон, вытянув губы трубочкой.
Я присаживаюсь на лавочку и со скучающим видом смотрю вокруг. Чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Достаю его и вижу сообщение от Насти Алексеевой, девочки из пресс-службы министерства экономики, которая предложила мне взять интервью у Никольского в день его назначения.
Читая смс от Насти, я чувствую диссонанс. Я дома у «Ярослава Викторовича» и сплю в его постели, вообще-то. И если я очень постараюсь, он мне эти макроэкономические показатели даст раньше пресс-конференции.
А вот тут мне уже хочется рассмеяться. Иногда у пресс-служб случается затмение, и они начинают требовать от журналистов вопросы к их спикеру заранее.
Типа чтобы подготовить ему ответы. Но на самом деле это просто имитация деятельности с их стороны. Спикер или знает ответ на вопрос, или не знает. Девочка из пресс-службы и профильные департаменты никогда не будут знать больше министра.
Мне скучно и хочется ее потроллить.
Ответ приходит незамедлительно:
Я прыскаю от смеха.
Я так хохочу, что приходится прикрыть рот рукой, чтобы заглушить смех. Бедная Настя, у нее там, наверно, инфаркт сейчас случится. Я так и вижу, как она краснеет, потеет и пыхтит.
В ответ мне приходит сухое
Настя изрядно подняла мне настроение, я больше не чувствую себя уныло и одиноко, поэтому возвращаюсь обратно в квартиру. Мне, конечно, очень не хочется, но я ведь действительно обещала Никольскому борщ. Надеюсь, что в холодильнике не окажется необходимых продуктов, и у меня будет уважительная причина для своей совести, почему я не выполняю обещание. Но, как назло, тут и капуста, и томатная паста, и свекла, и все остальное.
Интересно, Ярослав сам заполняет свой огромный холодильник или это делает кто-то за него? Вообще, в квартире идеально чисто, ни пылинки. Вряд ли он сам машет тут тряпкой.
Я собираю волосы в хвост, включаю на телефоне музыку и со скуки принимаюсь варить борщ. Неожиданно это занятие помогает отвлечься от плохих мыслей, которые в последнее время не покидают мою голову. Я даже начинаю думать о чем-то более полезном, чем моя измена Косте.
Летом у меня не было отпуска, и я не ездила домой. Родители по мне скучают, я по ним тоже. Они там совсем одни, ведь я их единственная дочь. На новогодних праздниках нужно будет обязательно съездить, повидать папу с мамой и друзей.
Несколько одноклассниц летом вышли замуж. В нашем городке это нормально для моего возраста, а вот если выйти замуж в 22 года в Москве, то на тебя все посмотрят, как на сумасшедшую.
Я и сама не замечаю, как борщ оказывается готов. А Никольского все нет, хотя уже половина третьего. Выключаю плиту и наливаю себе небольшую тарелку, чтобы попробовать. Как по мне, получилось вкусно, но, конечно, не так, как в тех ресторанах, которые привык посещать Ярослав.
Не найдя больше для себя занятия, я ложусь на диван в гостиной с кружкой чая, укрываюсь легким пледом и включаю телевизор. По одному из каналов показывают мой любимый «Секс в большом городе», и я с удовольствием в него погружаюсь.
— У нас был неприлично тихий секс… Ужасно…
— Насколько тихий?
— Ну, совсем тихий…
— Совсем-совсем???
— Я слышала, как в соседнем квартале подъехал автобус, открылись двери…
За приключениями Кэрри, Саманты, Миранды и Шарлотты я теряю счет времени и даже не сразу слышу, как поворачивается замок во входной двери. Приподнимаюсь на диване и оглядываюсь назад, только когда слышу ее хлопок.
— Привет! — улыбаюсь Ярославу.
— Привет, — он выглядит слегка уставшим. — Что смотришь? — бросает взгляд на плазму на стене.
— Сериал.
По его сморщенному лицу я догадываюсь, что ему известен этот сериал.
— Как проект постановления правительства? Переписали?
— Да, — он подходит к дивану и садится рядом. Тут же закидывает руку мне на плечи и притягивает к себе. — Чем занималась?
— Погуляла во дворе. Настя Алексеева из вашей пресс-службы пригласила меня на твою пресс-конференцию в понедельник.
— Ах да, еще же эта пресс-конференция, — лицо Никольского изображается мукой.
— Я приду, — многозначительно на него смотрю.
— Ммм, я буду отвечать только на твои вопросы, — Яр проводит носом по моей шее и целует кожу.
Ох, одного легкого прикосновения его губ достаточно, чтобы по всему телу прокатилась волна желания. Он целует шею выше, идет к губам и накрывает крепким поцелуем. Я тут же оказываюсь прижата к дивану его телом. Рука Ярослава проскальзывает под мою майку, а я уже плавлюсь от предвкушения.
Нет, наш секс совершенно точно не тихий, как у Кэрри и Бергера. Я не только не слышу, что происходит за окном, я даже не слышу телевизор, который продолжает работать.
Остаток дня проходит, как в сказке. Я кормлю Ярослава своим борщом, и он говорит, что это самый вкусный борщ в его жизни. Я, конечно, ему не верю, но все равно приятно. Затем завариваю травяной чай, и мы возвращаемся в гостиную, где Яр включает электрический камин и ставит «нормальный», по его мнению, сериал.
А именно, «Карточный домик». Про американского конгрессмена, который разворачивает интриги против президента за то, что тот обещал сделать его госсекретарем, но обманул. Конгрессмен, несмотря на то, что женат, мутит интрижку с молоденькой журналисткой и мочит ее руками всех неугодных.
Что-то мне это напоминает…
Но я не хочу примерять сериал на нас с Ярославом. Я уютно устроилась на его груди и наблюдаю за происходящим по экрану сквозь полусомкнутые веки. Слушать ровное сердцебиение Ярика мне нравится гораздо больше, чем болтовню политических интриганов в ящике. Пальцы Никольского путаются в моих длинных волосах, и я думаю о том, что этот вечер идеален.
Мой телефон издает громкий звук входящего сообщения, что заставляет меня оторваться от Ярика и начать вертеть головой в его поисках.
— Ты, наверно, на кухне оставила, — говорит.
— А, наверно, — возвращаюсь на его грудь.
— Давай принесу.
— Да не надо, — бормочу.
Но мой смартфон издает второй звук, и Ярик ставит сериал на паузу.
Перекладывает меня на диван и, захватив наши пустые кружки, идет на кухню. Слышу, как опускает их в раковину, вижу в дверном пролете, как подходит к барной стойке, где я оставила телефон, и застывает над ним. Стоит, не двигаясь, кажется, целую вечность, что я уже начинаю волноваться.
Неприятное предчувствие холодком проходится по позвоночнику.
Берет айфон и направляется ко мне. В его лице произошла перемена, появилась жесткость.
— Тебе любимый пишет, — грубо всучивает смартфон мне в руки. — Скучает, зая.
Ярослав тут же разворачивается и уходит к лестнице. Не дыша, опускаю взгляд на экран и вижу сообщение от Кости, который до сих пор записан у меня как «❤Любимый».
Мое сердце проваливается в пропасть.
А следом второе:
Я сижу ни жива, ни мертва, не зная, что делать. Ярослав уже скрылся на втором этаже. Порываюсь броситься следом за ним, но тут же останавливаю себя. Что ему сказать? Правду, как есть?
Все-таки вскакиваю с места и мчусь наверх. Включенный свет виднеется только за одной дверью, и это не его спальня. Я не заходила в другие комнаты второго этажа и не знаю, что там. Делаю несколько глубоких вдохов и стучу. Не дождавшись ответа, захожу.
Ярослав сидит за большим письменным столом и смотрит в экран ноутбука. Судя по интерьеру, это кабинет. Стеллажи с папками и книгами, сбоку кожаный диван и два кресла.
— Яр, можно я объясню? — делаю неуверенный шаг вперед.
Он нехотя отлепляет взгляд от ноутбука и переводит его на меня. Долго смотрит и хмыкает:
— Ну попробуй.
— Это мой бывший парень. Я просто не переименовала его после расставания, но обязательно это сделаю. Вот прямо сейчас при тебе запишу его по имени и фамилии, — и в доказательство своих слов я разблокирую экран айфона.
— Не утруждайся, — снова опускает взгляд в компьютер.
От такой безразличной реакции я теряюсь. Стою посреди его кабинета со смартфоном в руках и не знаю, что делать. Никольский печатает на клавиатуре, как будто меня здесь нет. Так проходит минута. Потом вторая.
— Вообще-то ты мог заметить, что я не была девственницей! — взрываюсь криком.
Аллилуйя, он поднимает на меня глаза!
— Я умею отличать девственницу от не дественницы.
— Тогда в чем дело!? Черт, да, я не успела переименовать своего бывшего! Это преступление?
Он резко откидывается на спинку кресла и делает глубокий вдох.
— Когда ты с ним рассталась? — тоже повышает голос.
Наконец-то в нем появились живые эмоции, а не эта каменная мина, с которой он на меня смотрел. Но вопрос загоняет меня в тупик.
Когда я рассталась с Костей? Когда разбила вазу? Когда переспала с Ярославом?
Или когда рассказала об измене?
Мое молчание затягивается.
Никольский фыркает и возвращается к компьютеру. Его лицо снова принимает безучастный вид, а меня начинает колотить от злости. Его напускное спокойствие и безразличие бесят так, что у меня внутри все просто взрывается.
Он сломал мою стабильную привычную жизнь, а сейчас еще чем-то недоволен!
— Я изменила ему с тобой, — цежу сквозь зубы.
Ярослав замирает с поднесёнными к клавиатуре пальцами, но на меня попрежнему не смотрит.
— Знаешь, почему я была так одета, когда пришла к тебе на интервью? — продолжаю. Наверное, зря я это все говорю, но меня уже невозможно остановить. — Потому что я собиралась на свидание со своим парнем. Я оделась так для него. Но вот незадача! — хлопаю в ладоши. — Вдруг пришла новость о том, что назначили нового министра! А через десять минут после этого мне позвонили из министерства и предложили взять у него интервью. Ехать нужно было срочно. Ну вот я и поехала, в чем была.
Его лицо медленно поднимается на меня. Никольский смотрит стеклянными глазами, как будто не верит в то, что я сейчас говорю.
— Ты сломал мою жизнь, — говорю севшим голосом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
— Каким же образом? — он наконец-то встает с кресла, обходит стол и облокачивается на него.
— Я спокойно жила, два года встречалась с парнем, планировала с ним будущее, а потом появился ты! Весь такой неотразимый и сногсшибательный! Я собиралась просто с тобой подружиться, как с источником! А в итоге… — замолкаю, потому что слезы стянули горло колючей проволокой. — А в итоге я изменила своему парню с тобой.
Ярослав смотрит на меня несколько секунд, а потом начинает смеяться. Громко, в голос.
— Любовником я еще не был, — выдавливает сквозь смех.
Я чувствую, как по моим щекам катятся слезы. Ярослав безразлично смотрит на них, а у меня в груди только что вскрылась рана, которая только сегодня, кажется, перестала болеть и кровоточить. Айфон выпадает из рук и громко бьется о паркет. Я закрываю лицо ладонями и всхлипываю.
— Когда ты рассталась с ним? — повторяет вопрос, на который я не ответила. — И рассталась ли?
— Позавчера, — сдавленно отвечаю. — Я призналась ему в измене.
— Позавчера — это когда я звонил, а ты рыдала, потому что у тебя умерла собака?
Киваю головой, растирая по лицу слезы.
— У меня никогда не было собаки, я обманула тебя. Я плакала, потому что призналась ему в измене, и мы расстались.
Чувствую на себе его тяжёлый взгляд, но не смею поднять глаз. Слезы скатываются по щекам и крупными каплями падают на паркет.
Ярослав делает ко мне несколько шагов и останавливается вплотную.
— Зачем ты изменила своему парню? Сказала бы мне, что несвободна, и ничего бы не было.
Мысль о том, что между мной и Ярославом могло ничего не случиться, пускает по телу волну ужаса. Все эти дни я ненавидела его за то, что он разрушил мою жизнь, но сейчас, в данную секунду, я понимаю: до него я и не жила вовсе. Никогда ни один человек не пробуждал во мне такие чувства и эмоции, как Ярослав. Никто и никогда не давал мне почувствовать то, что я чувствую рядом с ним.
— Я не могла перед тобой устоять, — шепчу и все-таки поднимаю на него взгляд. — И я хотела этого, я хотела тебя. Вернуть время назад, я бы все равно пришла той ночью в твой кабинет.
Он не отвечает, а лишь смотрит, сомкнув губы в нитку. Зеленые глаза стали почти черными и выдают, насколько Никольский зол.
— Я рассталась с ним, Яр, — повторяю. — Правда рассталась. Из-за тебя. Или не из-за тебя, а ради тебя, я не знаю, как правильно. И я переименую его в телефоне.
Просто еще не успела.
— Почему он тогда тебе пишет? Что ему нужно?
— Ты видел сообщения. Хочет поговорить. Но я не знаю, о чем нам еще говорить.
Он знает об измене.
— Никогда бы не подумал, что ты способна на измену. Ты снова вышла за пределы моего понимания.
Это звучит, как пощечина. Я снова чувствую себя последней дрянью и сволочью, а в глазах Ярослава, наверное, теперь таковой и являюсь.
— Знаешь, — продолжает. — Ты тоже сломала мою привычную жизнь. Ты тоже появилась и все перевернула. Даже не помню, когда я последний раз хотел задержаться рядом с девушкой. Не просто нагнуть ее и забыть, а видеть каждый день в своей квартире. Очень давно такого не было.
Мне хочется возразить. Ведь я в его квартире, лишь потому что он через меня сливает то, что ему выгодно! К чему тогда этот разговор и мои слезы, если мы оба используем друг друга, пролетает мысль в голове. Какая разница, кто мне пишет и кто пишет ему, если весь этот «стартап» только с одной целью. А мы сейчас стоим и выясняем отношения, как настоящая пара.
Его тяжелая ладонь опускается на мое плечо и сдавливает его.
— Я скажу один раз и больше повторять не буду. Если ты лежишь в моей постели, то ты только моя. Полностью и без остатка моя. А своим я ни с кем не делюсь. Хорошо подумай, согласна ли ты на это.
— Согласна.
— Не надо сейчас отвечать. Подумай об этом, как следует.
— О чем тут думать? Я изменила своему парню с тобой!
— Не надо быть со мной, только потому что ты изменила со мной своему парню, — слегка повышает голос и сильнее сдавливает мое плечо, но тут же отпускает его и выходит из кабинета.
Я еще долго стою одна, глотая слезы. Мне хочется уйти из его квартиры к себе, снова побыть одной и вдоволь нарыдаться. Но я решаю не уходить в ночь, это будет глупый поступок обиженной девочки.
Поэтому я направляюсь в ванную, принимаю душ, привожу себя в порядок и захожу в его спальню. Ярослав уже в кровати, свет выключен, но я знаю, что он не спит. Ложусь рядом и смотрю на него. Он поворачивает ко мне голову и открывает глаза.
— Между нами все произошло слишком быстро, — говорю через какое-то время молчания. — У меня была тихая налаженная жизнь, был парень. Но потом я встретила тебя, и все кардинально изменилось за считанные дни. Я правда не планировала отношений с тобой, думала просто дружить и общаться по работе. Но меня тянуло к тебе. Я думала о тебе, даже когда была со своим парнем. А потом мы с ним сильно поругались. Я посчитала, что он меня бросил, поэтому пришла к тебе той ночью, играла в шахматы и до исступления хотела тебя. Я не жалею о том, что произошло в твоём кабинете. А на следующий день мой парень встретил меня у работы с цветами.
Оказалось, что он просто на меня немножко обижался. Я рассказала ему об измене.
Мы расстались. А сейчас я лежу в твоей постели, и я твоя, Ярослав.
Он смотрит на меня, не произнося ни звука. Я уже не понимаю, где та грань между «отношениями», «стартапом» и просто «взаимовыгодным сексом». Я не понимаю, почему мы выясняем отношения, как настоящая пара, когда оба понимаем, с какой целью находимся друг с другом. Но я чувствую, что должна ему объяснить, и хочу, чтобы он мне поверил.
— Давай спать, — наконец, говорит. — Уже поздно.
В понедельник я переступаю порог министерства экономики с нешуточным волнением. Я решила все-таки пойти на пресс-конференцию Никольского, несмотря на то, что мы крайне вяло встретили воскресенье. После завтрака он закрылся работать в кабинете, а я, просидев час на диване в гостиной, решила поехать домой.
Ярослав не стал меня останавливать, лишь настоял на том, чтобы я поехала на такси, которое он вызовет. Ну и попросил, чтобы написала ему сообщение, как поднимусь в квартиру. Я пообещала и благополучно проигнорировала. Поздним вечером он написал мне сам: «Ты дома?». Я не ответила.
Косте я отправила сообщение, что между нами все кончено и говорить нам не о чем. Еще раз повторила, что изменила ему с другим мужчиной. Он стал звонить, я не взяла трубку. В телефоне я переименовала его в Константина Тимофеева, из соцсетей удалила совместные фотографии, а все его подарки собрала в большую коробку и задвинула ее под кровать. Параллельно еще разок умылась слезами.
Костя подарил мне прекрасные два года, несмотря на его долбанутую семейку, но наша история закончилась. Это жизнь. Так бывает.
— Пресс-конференция в кабинете министра, — говорит мне незнакомая девушка из пресс-службы, когда я прохожу через турникет. — Я вас провожу. Меня, кстати, Нина зовут.
— Очень приятно, Алена Доброва, газета «Вести». А почему пресс-конференция не в пресс-центре?
— Не знаю.
Перспектива снова оказаться в кабинете Ярослава пугает меня, учитывая наши напряженные отношения в данный момент. Но я не собираюсь прятаться. Я корреспондент по министерству экономики, и я буду писать про это ведомство, независимо от моих отношений с Никольским.
— Всем привет, — громко здороваюсь с уже сидящими за столом несколькими журналистами.
Они оборачиваются ко мне.
— Привет, — говорят в один голос.
— Вопросы задаём строго по теме пресс-конференции! — тут же верещит Настя, строго смотря на меня.
— Хорошо, — оглядываю стол. — Где будет сидеть министр?
— Вот здесь, — Настя кивает ровно на тот стул, на котором сидел Ярослав, когда мы играли в шахматы.
Стул напротив, который тогда занимала я, свободен. Не раздумывая, вешаю на его спинку сумку и сажусь. Перед глазами встает шахматная партия: я и он вдвоём до безумия хотим друг друга. Да, вернуть время назад, я бы все равно пришла к нему.
Дело не в Косте, не в вазе и не в нашей ссоре. Дело в том, что я встретила другого мужчину, перед которым не смогла устоять. Слабачка.
Помещение постепенно заполняется журналистами. Я их всех знаю, поскольку они — мои прямые конкуренты. Все здесь присутствующие пишут только про министерство экономики. Нас десять человек: пять из газет и пять из информационных агентств.
— Ну наконец-то увидим нового министра, — на стуле вальяжно разваливается Леша Уварников. Ему около сорока лет, он почти двадцать лет работает в информагентстве «Новости» и все эти годы пишет только про министерство экономики. Он повидал всех министров, у каждого взял интервью и уже, наверное, может писать мемуары. — Насть, а будет нормальная встреча министра с пулом? Без диктофонов и с общением на любые темы. Ну чтобы мы с ним познакомились нормально, чтобы он нас узнал…
— Пока не планировали, — отрезает Настя. — У Ярослава Викторовича очень плотный график.
Наш любимый формат общения со спикерами — «без диктофонов» (еще его называют «офф рекордс»). Это когда журналисты не включают запись, и все, что говорит спикер, не может быть опубликовано. Эдакое доверительное общение чиновника с прессой, когда он расслаблен, не боится сказать неосторожное слово и отвечает на совершенно любые вопросы, даже если они не в его компетенции. На такие встречи приглашают только проверенных журналистов, которым доверяют и которые точно сохранят анонимность.
— Насть, а министр не женат же? В декларации у него нет супруги, — замечает другая моя коллега, Диляра. Ей тоже лет сорок и она тоже уже двадцать лет пишет про министерство экономики. Они с Уварниковым вместе начинали, по-моему, уже даже чуть ли не семьями дружат. Иногда они пускаются в воспоминания из разряда:
«А вот пятнадцать лет назад был случай, тогдашний министр экономики Вася Пупкин…».
— Так! — тут же вспыхивает Настя. — Отставить вопросы про семейное положение министра!
— Да я просто поинтересовалась.
— Диль, — вступает Уварников. — Помнишь, Тихонов тоже был не женат, а потом женился на своей заместительнице…
Ну все, они пустились в воспоминания десятилетней давности, игнорируя пыхтящую Настю. Обычно мне интересно слушать Лешу и Дилю, они действительно многое повидали, но сейчас дискуссия о семейном положении Ярослава меня напрягает.
Потому что, черт возьми, я его девушка и в моей сумке лежат ключи от его квартиры!
Часы на телефоне показывают 10:15, когда распахивается дверь и заходит Ярослав. Не один, а с Самойловой. С появлением Никольского голоса тут же затихают и щёлкают кнопки диктофонов. Ярослав занимает место ровно напротив меня, по правую руку от него садится Ирина.
Я смотрю на Яра, боясь дышать. Настя тут же кладёт перед ним какие-то бумаги, он бегло их просматривает, а затем поднимает глаза на меня. Смотрит всего секунду, но ее достаточно, чтобы мое сердце затрепыхалось.
О чем он думает? Он помнит, что во время игры в шахматы мы сидели на этих же местах?
— Всем доброе утро, — Никольский обводит взглядом присутствующих.
— Здравствуйте, — хором отвечают.
— Мне сказали, что все вы — журналисты пула министерства экономики. Я очень рад с вами познакомиться. Сейчас я зачитаю свежие данные по экономической ситуации в стране, потом отвечу на ваши вопросы. Называйте, пожалуйста, свои имена и издания, чтобы я мог вас запомнить. И хочу вам представить своего первого заместителя Ирину Максимовну Самойлову, — слегка поворачивает к ней голову.
Акула ослепительно всем улыбается. На ней строгое красное платье, подчеркивающее талию, идеально прямые темные волосы доходят почти до локтей.
Большие голубые глаза, идеальные брови домиком, губы накрашены бледно-розовой помадой. Черт возьми, она красивая, и меня это вдруг дико бесит.
— Итак, — начинает Никольский. — По предварительным данным, средняя цена на нефть в январе-сентябре этого года составила…
Я не могу записывать за ним в блокнот, как это сейчас делают другие журналисты, потому что продолжаю рассматривать Самойлову. На ее ногтях идеальный красный маникюр, а на безымянном пальце правой руки нет кольца. Вообще никаких колец у нее нет, если быть точнее. На правом запястье золотой браслет с прозрачными камнями. Бриллианты, наверное. На левом запястье аккуратные часы на кожаном ремешке.
Сколько времени Ярослав проводит в ее компании? Каждый чертов день. Даже в субботу он переписывал документ вместе с ней. И он ей доверяет. Давно ее знает.
У нее есть право входить в его кабинет без стука!
Самойлова будто чувствует на себе мой взгляд. Отрывается от планшета и смотрит на меня. Я не отвожу глаза — и вот мы уже вовсю рассматриваем друг друга.
Ни секунды не сомневаюсь в том, что она меня узнала. Только сейчас я в строгой, застегнутой на все пуговицы блузке и со спокойным дневным макияжем.
Насмотревшись на меня вдоволь, акула едва заметно хмыкает и возвращается обратно к планшету.
Ярослав продолжает зачитывать статистику. Журналисты быстро за ним записывают, и лишь я ничего не делаю. Мой диктофон включен, этого достаточно.
Потом переслушаю. А еще лучше — попрошу Настю прислать мне документ, с которого читает Никольский.
Или нет, не Настю. Попрошу Ярослава мне прислать.
— У меня все, теперь готов ответить на ваши вопросы, — говорит Ярик, отрывая глаза от бумажки.
Снова задерживается на мне взглядом, но уже через несколько секунд обводит им всех остальных.
— У меня вопрос. Алексей Уварников, информагентство «Новости». Ярослав Викторович, рост экономики по итогам третьего квартала оказался ниже прогнозов.
Почему?
— Отрицательный вклад внесло сельское хозяйство. Выпуск в этой отрасли упал на десять процентов из-за слабых результатов уборочной кампании. Например, сильно упал сбор пшеницы и других зерновых культур. Все это плохо отразилось на экономическом росте. Еще вопросы?
— У меня вопрос, — подаю голос.
Эти слова выскакивают быстрее, чем я успеваю подумать. Яр переводит взгляд на меня. По его непроницаемому лицу не прочитать ни одной мысли, а мое сердце снова часто забилось. Делаю глубокий вдох и спрашиваю:
— Инфляция в сентябре в годовом выражении составила 7,4 %. Это выше предыдущего прогноза министерства экономики. Почему рост цен ускорился?
Меня резко бросает в жар, поэтому я инстинктивно облизываю пересохшие губы и отбрасываю назад волосы. Яр прослеживает за моими движениями. Пока Самойлова снова уткнулась в планшет, я быстро расстегиваю верхнюю пуговицу блузки. Не специально, просто мне жарко. Никольский прослеживает и за этим действием. Я замечаю, как дергается его кадык, а грудь начинает вздыматься быстрее.
— Так почему рост цен ускорился, Ярослав Викторович? — повторяю вопрос.
Яр будто через силу отрывает взгляд от моей груди и поднимает его к лицу.
— Как я уже сказал, этим летом у нас в стране был плохой урожай. На рынках возник дефицит овощей и фруктов, а спрос населения остался высоким. Это спровоцировало скачок цен на плодоовощную продукцию, а затем внесло отрицательный вклад в общую инфляцию.
Я вытягиваю ногу под столом вперед и задеваю носком туфли щиколотку Ярослава. Он едва заметно дергается и слегка подаётся назад. Его глаза тут же метают в меня злую молнию, мол, прекрати немедленно.
— То есть, пшеница в этом году плохо уродилась, поэтому хлеб в магазинах такой дорогой? — уточняю, вытягивая ногу еще дальше и снова задевая Ярослава.
— Типа того, — напряжённо отвечает и едва заметно качает мне головой, чтобы я остановилась.
Но я не останавливаюсь. Веду носком туфли вверх по его ноге. Никольский быстрым движением ослабляет галстук.
— А весной сильно упал курс рубля. Это внесло вклад в инфляцию, Ярослав Викторович? — придаю своему голосу слегка томные нотки.
Журналисты быстро пишу в блокнотах, Самойлова печатает на планшете, а Настя пялится в телефон, поэтому происходящее между мной и Никольским никто не замечает.
— Нет, конечно, — отвечает сквозь сцепленную челюсть. — Какая нам разница, сколько стоит доллар? В России же рубли. Ну и еще вы должны понимать, девушка, что это не рубль дешевеет, а доллар дорожает.
Ах, это не рубль дешевеет, а доллар дорожает. Надо записать это гениальное выражение в свой цитатник.
— Но ведь треть товаров на российских рынках — импортные, — невозмутимо продолжаю, быстрым движением расстегивая еще одну пуговицу. Я все еще вожу носком туфли по ноге Ярослава. Жаль, удаётся достать только до колена. Я бы пошла выше. — Россия закупает их за доллары. Соответственно, чем дороже доллар, тем дороже для нас товары.
На лице Ярослава проступает испарина, а глаза становятся злыми, как у черта.
— После весеннего ослабления летом курс рубля восстановился, — говорит, метая в меня ещё одну молнию. — Так что вклад в инфляцию был минимальным. Следующий вопрос, — торопится забрать у меня слово.
Никольский слегка отодвигается на стуле назад, и у меня больше не получается до него дотянуться.
После пресс-конференции Ярослав и Ирина тут же уходят. Никольский даже не удостаивает меня прощальным взглядом. Я не обижаюсь, его реакция на мои поглаживания под столом мне понравилась.
К моменту, как я доезжаю до редакции, информационные агентства уже выдали на свои ленты все новости с пресс-конференции Никольского. Отлично. Мне не придется тратить время на переслушивание записи.
— Всем привет, — сажусь за свое рабочее место.
— Привет, как пресс-конференция? — спрашивает Яна.
— Нормально, сейчас буду писать текст.
Сегодня обычный рабочий день в редакции, когда отовсюду слышится звук бьющих по клавиатуре пальцев и звонков телефона. Я все-таки подсоединяю наушники к диктофону и включаю запись. Нет, не потому что мне нужна какая-то важная цифра, которую назвал Ярослав, а я не запомнила. Я просто хочу послушать его голос.
Это так глупо, но я не могу пересилить себя. Откидываюсь на спинку кресла, прикрываю глаза и слушаю его бархатистый тембр. Дохожу до нашего диалога и невольно улыбаюсь. На моих подколах и поглаживаниях голос Никольского стал громче и с паническими нотками.
Меня вдруг кто-то пихает в бок, и я подскакиваю на кресле, вытаскивая из ушей наушники.
— Чему улыбаешься? — Яна приподнимает бровь. Возле нее стоит редактор отдела политики, Иван Фролов.
— Да так… — отвечаю расплывчато. Боже, представляю, как я выглядела со стороны.
— В общем, тут такое дело, — начинает Ваня. — Сейчас пресс-служба Кремля сообщила нам, что в следующий понедельник президент встречается с китайским лидером.
На этом Фролов замолкает, а из моей груди вырывается тяжелый вздох. Понятно, к чему он клонит: чтобы я сходила на эту встречу и написала оттуда репортаж о том, что «Россия и Китай договорились о сотрудничестве, взаимопомощи, кооперации, синергии и бла-бла-бла».
Как я не люблю посещать мероприятия с президентом — это просто не передать словами. Там такая строгая охрана, что шаг вправо, шаг влево — расстрел. Когда я была сопливой студенткой журфака МГУ, я думала, что находиться в президентском пуле и освещать деятельность президента — это вершина журналистской карьеры.
Круче, чем писать про президента, ничего не может быть, думала я. Но когда я попала на работу в настоящую редакцию газеты, я поняла, что быть журналистом кремлевского пула — это не вершина карьеры, а самое ее дно.
Формально в президентском пуле числятся чуть ли не все сотрудники редакции.
Там при аккредитации нет ограничения по количеству человек. Я тоже формально являюсь журналистом президентского пула. Но по факту мероприятия с президентом освещает только один журналист отдела политики.
А в отделе политики одни из самых низких зарплат. Не только в нашей газете, а вообще во всех СМИ. Почему-то так исторически сложилось, что у журналистов отделов экономики, финансов, бизнеса зарплаты всегда выше, чем у журналистов отдела политики.
И вот мало того, что ты, работая в отделе политики, получаешь не очень много, так ты еще должен освещать деятельность президента. А именно: часами сидеть взаперти пресс-центра без еды и воды в ожидании, когда президент соизволит появиться и начать мероприятие (ну ладно, бутерброды с колбасой и растворимый кофе там дают, но они быстро заканчиваются), постоянно терпеть к себе хамское отношение со стороны охраны и не иметь возможности планировать свою личную жизнь, поскольку в любой момент могут позвонить и сказать: «Через три часа ты должен быть в аэропорту. Президент летит в Астрахань на открытие нового памятника».
И вот ты все бросаешь и мчишься в аэропорт, где тебя вместе с другими журналистами президентского пула грузят в спецборт до Астрахани. Вы прилетаете и либо ждете там часа три-четыре появления главы государства, либо вам говорят: «У президента изменился график, его не будет, возвращаемся в Москву».
Я побывала на нескольких мероприятиях с президентом, съездила с ним в пару поездок, поставила мысленно галочку, что я воочию видела главу государства, похвалилась этим перед своими друзьями из родного города и больше писать репортажи с таких событий не имею ни малейшего желания. Я уж лучше как-нибудь с министерством экономики побуду.
— Мне нужно идти в Кремль на встречу нашего президента с китайским и писать репортаж? — закатываю глаза. — «Россия и Китай договорились увеличить товарооборот»? В этом роде?
— Нет, — отвечает Ваня. — Нужно лететь в Пекин. Встреча там будет.
— Лететь в Пекин? — восклицаю. — Мне?
— Да.
— А с какой стати мне?
— Там будет больше экономическое мероприятие, чем политическое. Все ваши экономические министры и вице-премьеры летят, сейчас сказали.
На словах «все ваши экономические министры летят» в груди неприятно кольнуло.
— Никольский летит, — добавляет Яна.
— Пресс-служба министерства экономики не объявляла, что их министр собирается в Китай. Я только с его пресс-конференции, — отвечаю, пристально на нее смотря.
— Так это только сейчас стало известно, — беспечно говорит Ваня, не замечая напряжения между мною и Яной. — Вот только сейчас из пресс-службы президента позвонили и сказали. Но у нас вообще некому лететь, — разводит руками.
— Что значит у вас некому лететь? — возмущаюсь. — У вас есть президентский журналист!
— Да, но Коля со среды в отпуске. Да и вообще, там экономическое мероприятие, — делает на этом акцент. — Мы не разбираемся в экономике, — добавляет.
Ну понятно. Его президентский Коля уходит в отпуск, а все остальные в отделе открещиваются, вот он и прицепился к тому, что «мероприятие экономическое».
— В общем, Ален, слетай, — говорит Яна. — Заодно в Китае побываешь. Ты же еще не была?
Не была. И побывать в Китае мне, конечно, интересно, но самостоятельно в отпуске, а не в командировке, где всех журналистов будут держать под конвоем.
— Там будет много свободного времени, — выпаливает Ваня, будто читая мои мысли. — Вылет в пятницу вечером. Лететь семь часов и еще плюс пять часов разницы во времени. У тебя там будет вечер субботы и все воскресенье, чтобы отдохнуть и перестроиться на китайское время.
— Что-то я не верю, что журналистам там дадут отдохнуть.
— Дадут-дадут, — заверяет меня. — Ну раз вылет в пятницу вечером, а мероприятие в понедельник, то точно будет свободное время.
— А почему бы Паше не слетать? — разворачиваюсь на крутящемся стуле к коллеге.
— Не-не-не, — выставляет вперед ладонь. — Я уже свое в Пекин отлетал. Дорога молодым теперь.
— Это дедовщина! — возмущаюсь.
— Она самая, Аленушка, я даже не скрываю этого. Салаги должны бегать за сигаретами.
— В общем, давай свой загранпаспорт, — подытоживает Ваня. — Он же у тебя с собой?
С собой. Каждый журналист должен носить с собой не только российский паспорт, но и заграничный, потому что вот так внезапно может возникнуть зарубежная командировка.
Нехотя достаю документ из сумки и протягиваю его Ване.
— Сейчас Коля поедет, сдаст твой паспорт. Обратно тебе его отдадут в аэропорту уже с китайской визой.
— Хорошо. Кто хоть там будет из наших экономических спикеров?
— Министр финансов, министр экономики, министр энергетики, куча их заместителей, первый вице-премьер, главы госбанков, нефтяных компаний… — перечисляет Ваня. — Я же говорю: мероприятие чисто экономическое. Нам, политикам, там нечего делать. Наверное, какие-нибудь совместные российско-китайские проекты будут обсуждать.
— Понятно.
Ваня удаляется, а я еще долго сижу злая. Нет, меня совершенно не радует возможность побывать в Китае. Не с президентским мероприятием. И даже тот факт, что там будет Ярослав, меня не воодушевляет, учитывая наши напряженные отношения.
Но я все-таки пишу ему:
Ответ приходит через десять минут:
Он читает и не отвечает.
Есть еще один момент, который неприятно саднит. На президентские мероприятия журналистов и министров везут одним спецбортом. Журналисты в эконом-классе, министры в бизнесе. Охрана строго следит за тем, чтобы журналисты не совали нос в бизнес-класс к министрам.
Семь часов в одном самолете с Ярославом без возможности увидеть его и поговорить — это испытание.
Ярослав звонит мне поздним вечером, в половине двенадцатого. Признаться честно, я не ждала. Думала, что он или обижается на меня, или вовсе решил прекратить наши недавно начавшиеся отношения. От последней мысли все тело охватывал животный ужас, и я старалась об этом не думать.
Но все же трубку беру с нешуточным волнением.
— Алло.
— Привет.
— Привет.
— Я у твоего подъезда. Спустишься?
От неожиданности я чуть ли не подпрыгиваю. Я в своей любимой домашней пижаме с Микки Маусами, волосами, собранными в небрежную дульку, и патчами под глазами.
— Эээ, — теряюсь. — Сейчас?
— Ну да. Или ты не дома? — на вопросе в его голос закрадываются нотки подозрения.
— Дома. Где же мне еще быть почти в двенадцать ночи?
— Тогда я тебя жду.
— Хорошо… — растерянно отвечаю.
Я за минуту распускаю волосы, отклеиваю патчи, запрыгиваю в джинсы и натягиваю водолазку. Еще через три минуты вызываю лифт в подъезде. Меня все еще потряхивает, как будто я иду на первое свидание.
«Кайен» Никольского припаркован возле подъезда. Я забираюсь на переднее сиденье.
— Привет, — говорю.
Он кажется то ли сонным, то ли уставшим. Под глазами круги, волосы взлохмачены.
— Привет, — он кладёт ладонь мне на спину и привлекает к себе.
Не целует, а просто обнимает, прижимает к себе, зарывшись в мои волосы. Я облегченно выдыхаю и обвиваю Ярослава за шею. Целый день я думала, что он решил прекратить наши отношения. Его сухой тон по переписке вселил в меня большую тревожность.
— Я приехал домой, а тебя нет, — говорит мне в затылок.
— Так мы не договаривались, чтобы сегодня я ехала к тебе.
— А об этом надо договариваться? Я думал, что ты сама будешь приезжать каждый день после работы.
— Лучше договариваться, — отвечаю, помедлив. — Я же не знаю, хочешь ли ты меня видеть именно сегодня.
— Я каждый день хочу тебя видеть.
От этих слов по телу разливается приятное тепло. Я крепче обнимаю Яра и трусь носом о его шею. Глубоко вдыхаю мужской запах, наслаждаясь им.
— Что ты сегодня устроила на пресс-конференции, м? — его мягкий тембр щекочет ухо.
Губы Ярослава слегка касаются моего виска.
— Ты был таким серьезным. Я решила немного тебя раззадорить.
— Чертовка, — поцелуй в скулу.
Он идет к губам, и мы сливаемся в крепком поцелуе. Я скучала. По нему, по его объятиям, по его вкусу. По ощущениям рядом с ним. С Ярославом я чувствую себя, как за каменной стеной. Хотя не было случаев, когда ему бы пришлось меня защищать или как-то мне покровительствовать, но тем не менее рядом с Яром у меня именно такое ощущение.
Ярослав оставляет мои губы и идет поцелуями ниже, но ему преграждает путь высокий воротник водолазки.
— Специально так закрыто оделась? — его палец цепляет ремень на джинсах, а затем ладонь проскальзывает под водолазку и поглаживает кожу на животе.
— Ты мне сегодня сухо отвечал на сообщения, — слегка капризничаю. — Почему?
— Работал.
— Как тебе наш журналистский пул министерства экономики?
— Кроме тебя никого там не заметил.
Ярослав целует мое лицо, при этом его рука под кофтой перемещается на поясницу и гуляет вверх-вниз.
— А зачем ты притащил с собой Самойлову? — задаю вопрос быстрее, чем успеваю его осмыслить. Прикусываю язык, да поздно.
— Она мой зам, — снова слегка целует меня в губы, а затем соприкасается с моим лбом.
— Ясно…
Мне хочется съязвить, что помимо нее у него еще десять заместителей, и спросить, как много времени он проводит в ее компании, но я решаю не делать этого.
— Так, значит, ты летишь в Китай? — переводит тему.
— Да.
— Ммм, — прижимает мою голову к груди и целует макушку.
— Что вы будете обсуждать с китайцами?
— Ерунду всякую.
Смеюсь. Не хочу пытать Ярослава работой дальше. Мне слишком хорошо сейчас в данную секунду. Просто прикрываю глаза и наслаждаюсь теплом его тела. Как я рада, что обиды ушли прочь, и мы сейчас просто растворяемся друг в друге.
— Поехали? — вдруг спрашивает.
— Куда? — удивляюсь.
— Ко мне.
— Я не взяла вещи, когда спускалась, а завтра на работу.
Шумно выдыхает мне в волосы.
— А к себе ты меня не пригласишь?
— Эээ, — теряюсь. — Я живу не одна.
Мышцы на его груди каменеют за секунду.
— А с кем ты живешь? — спрашивает напряжённо.
— С подругой. С однокурсницей своей. Мы и в общаге вместе жили, а после универа сняли напополам квартиру.
Его мышцы медленно расслабляются.
— Тогда давай поднимемся за твоими вещами и поедем.
Мне и хочется, и колется. Но Ярослав приехал ко мне в двенадцать ночи, так что отказать не поворачивается язык.
— Хорошо, — отвечаю. — Подожди, я быстро.
— Я с тобой.
А вот это мне не нравится. Аня еще не знает, что я рассталась с Костей. Все происходит настолько быстро, что я сама не успеваю осознать перемены в своей жизни, не говоря уже о том, чтобы кому-то о них рассказывать. Да и Аня в последние дни слишком поздно возвращалась домой, у нас не было возможности даже попить вместе чай на кухне.
Но Ярослав уже отрывается от меня, тянется на заднее сиденье за курткой и вылезает из автомобиля. С тяжелым вздохом тоже выхожу на улицу. Мне неудобно настаивать на том, чтобы он остался в машине. Ярик берет меня за руку, и мы идем к подъезду.
— Мрамора тут нет, а дверцы лифта сами не открываются, если не нажать кнопку, — бурчу.
Яр смеется и обнимает меня за плечи.
У нас грязный лифт, стены кабинки изрисованы, и Никольский с удовольствием рассматривает похабные рисунки. Я же заливаюсь краской, как помидор. Мне кажется, лифт едет бесконечно долго, от нервов я уже чуть ли не подпрыгиваю.
Ну почему он не захотел остаться в машине?
Самая некрасивая дверь на лестничной площадке — моя. И мне снова хочется провалиться сквозь землю. Невозмутимость и хорошее настроение Ярослава меня бесят.
— Подожди здесь, — говорю, открывая дверь ключом.
— В подъезде? — удивляется. — Ты не пригласишь меня войти?
— Я же сказала, что живу не одна.
— Ну и что?
— У нас с подругой договор не приводить в квартиру парней, — вру. Конечно, у нас с Аней нет такого договора.
— Ерунда какая, — и Ярослав сам опускает ручку и первый проходит в квартиру.
На кухне играет музыка, Аня что-то готовит. Ярослав оглядывает нашу прихожую со старыми обоями и облезлым линолеумом. Как ни в чем не бывало, снимает обувь и вешает на крючок куртку. Ближайшая к прихожей дверь — Анина. Моя следующая, рядом с кухней. Поэтому, когда мы проходим к моей комнате, Аня нас замечает.
— Здравствуйте, — удивленно смотрит на Ярослава, несколько раз блымает глазами и переводит вопросительный взгляд на меня.
На соседке простые шорты и майка, светлые волосы собраны в хвост. Она стройная и красивая, как фитоняшка.
— Здравствуйте, — отвечает он ей.
— Эээ, познакомьтесь, — неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. — Аня, это Ярослав. Ярослав, это Аня.
Я решаю не говорить, кем мне доводится Никольский. Подруга ведь не знает, что я рассталась с Костей. И я очень надеюсь, что она ничего не ляпнет про моего бывшего.
Быстро опускаю ручку своей двери и завожу Яра. У меня в комнате бардак, и мне снова становится очень неловко. Кровать смята, на спинке стула горой навалены вещи, на дверце шкафа висит полотенце.
— Извини, к приходу гостей я не готовилась, — бормочу.
Никольский выглядит, как довольный кот. Садится на кровать и с любопытством оглядывает мою небольшую комнату площадью пятнадцать метров. Здесь тоже старые светлые обои, за занавеской деревянное окно, а в люстре не горит пара лампочек.
— Миленько, — выносит вердикт. Достаёт из-под одеяла подушку, прикладывает ее к стене и ложится, заложив руки за голову.
Я так нервничаю, что мысли разбежались. Суечусь на ровном месте и не знаю, за что хвататься. В кармане джинсов вибрирует телефон. Достаю его и вижу сообщение от Ани:
«Это кто?»
Нашла, когда спрашивать.
— Почему ты не представила меня своей подруге? — спрашивает иронично.
— Как это не представила?
— Ты только мое имя назвала.
— А что еще я должна была назвать? Твою профессию?
— Кем я тебе прихожусь.
— Это и так понятно, раз я притащила тебя сюда.
Яр тихо смеется. Наконец-то я нахожу сумку, которую в прошлый раз брала к нему, и принимаюсь закидывать в нее первые попавшиеся вещи. Уже поздно и хочется спать, а нам еще ехать минимум полчаса. У Ани на кухне продолжает играть попса, и это хоть как-то расслабляет обстановку. Впрочем, Никольский и так расслаблен, это я натянута, как струна.
Оставляю его в комнате одного и иду в ванную. Аня тут же ныряет следом за мной и закрывает дверь.
— Ален, это кто? — у подруги глаза, как пятирублевые монеты.
— Долго рассказывать.
— Только не говори, что это тот, о ком я подумала.
Я молча бросаю в косметичку уходовые средства для лица.
— А Костя…? — осторожно интересуется подруга.
Застываю с занесённой над кремом рукой.
— Мы расстались, Ань, — тихо говорю. — Все произошло очень быстро. Я расскажу тебе, но в другой раз, ладно?
— Так это министр??
— Да.
— Ты с ним???
— Да.
Соседка приоткрывает от удивления рот и уже не находится, что сказать.
Проскакиваю мимо нее в комнату.
— Я все. Можем ехать.
Яр нехотя разлепляет глаза.
— Ты уснул?
— Почти.
Подходит ко мне и опускает ладони на талию, прижимает к себе.
— Поехали, уже поздно, — говорю.
Но Никольский только сильнее сжимает меня в руках. Не могу устоять и тоже обнимаю его.
— Возьми побольше вещей, чтобы часть оставить у меня.
— Зачем?
— Чтобы не таскать их постоянно туда-сюда.
Яр целует меня нежно в щеку.
— Ты хочешь, чтобы в твоей квартире были мои вещи? — уточняю, на случай если я неправильно поняла.
— Да.
— А они не будут тебе мешать?
— Нет.
Пока я молчу в растерянности, у Ани на кухне начинает играть песня, под которую Никольский снимал пиджак, когда мы играли в шахматы.
— Опять эта песня! — закатывает глаза. — Пошли, не могу ее слушать.
— Это моя любимая песня, — игриво стукаю его в плечо.
— Ужасно.
— А какая твоя любимая песня?
Яр снова прижимает меня к себе и шепчет на ухо:
— Как ты стонешь. Хочу слушать ее каждый день.
От такого пошлого ответа я тут же заливаюсь краской.
— Хочу уже поскорее ее услышать, — без стеснения продолжает. — Поэтому возьми еще вещи, чтобы оставить их у меня, и пошли.
— Этих будет достаточно.
Я беру его за руку и вывожу из комнаты. Аня все еще на кухне и снова смотрит на Никольского во все глаза.
— Приятно было познакомиться, — говорит он ей с улыбкой.
— Взаимно, — мямлит и хлопает ресницами.
Я понимаю Анину растерянность. Министров в нашей съемной конуре еще не было.
Ярослав последний раз оглядывает наш старый коридор, межкомнатные двери, выкрашенные белой краской, и мы выходим в подъезд. Через сорок минут заезжаем на подземную парковку дома Никольского. Он начинает страстно меня целовать уже в лифте. У двери приходится прерваться, чтобы открыть три замка, но переступив порог квартиры, мы уже не отрываемся друг от друга.
Я каждый день приезжаю к Ярославу после работы вплоть до пятницы. В этот день Яна разрешила мне не приходить в редакцию, чтобы я могла нормально собраться в поездку, поэтому утром Ярослав уезжает в министерство, а я к себе домой. Командировка продлится почти неделю. Мы прилетим туда в субботу утром, учитывая разницу во времени. Президентские мероприятия назначены на понедельник и вторник, а в среду днем назад.
— Тебе нужно снижать зависимость от Никольского, — дает мне наставления Яна. — Он не должен быть твоим единственным источником. Вдруг он уйдет с должности? Ты тогда останешься ни с чем.
— Угу.
Я бросаю в чемодан вещи, прижав мобильник к уху плечом.
— В Китае много кто будет, постарайся познакомиться, подружиться, втереться в доверие. После официальной программы наверняка будет неофициальная: банкеты, приемы, вечеринки… Тебе надо туда попасть.
— Туда разве приглашают журналистов?
— Не приглашают, но попасть тебе надо. С китайцами тоже задружись, хотя от них фиг чего добьешься. И они очень плохо говорят по-английски.
— Попробую.
— Возьми пару коктейльных платьев и туфель, спустись в лобби отеля попить кофе. Вас со всей российской делегацией поселят в один отель. В общем, поменьше туси с журналистами, а побольше с чиновниками и топ-менеджерами госкомпаний, которые туда летят.
— Йес, босс.
— И снижай свою зависимость от Никольского! — восклицает напоследок.
— Буду стараться.
— Давай, удачи.
— Пока.
Отбиваю звонок, бросаю мобильник на кровать и снимаю с вешалок два своих самых красивых платья. И российские журналисты, и российские чиновники будут жить в одном отеле с разницей лишь в том, что мы в стандарт номерах, а они в люксах.
Точный состав российской делегации не раскрывается. Я лишь знаю, что будут несколько министров и их замов, но кто еще — мне не сказал даже Ярослав. Впрочем, он вообще мне ничего про Китай не хочет говорить: ни с кем он будет встречаться, ни что обсуждать. Но раз туда едет президент с такой огромной свитой — сто процентов будет что-то очень серьезное.
В шесть вечера я приезжаю в один из известных московских аэропортов. Но таксист не останавливает у главного терминала, а везет меня дальше. Тормозит где-то через километр у неприметного серого забора с воротами. Здесь уже стоят несколько журналистов. Коротко им киваю и отхожу слегка в сторонку.
Постепенно прибывает все больше и больше журналистов. Также здесь собираются фотографы и телеоператоры с большим оборудованием в специальных сумках. Все они — президентский пул, поэтому давно и хорошо знают друг друга.
Разговаривают, смеются.
Наконец-то приезжает автобус. Двери открываются, и журналисты заходят внутрь вместе с чемоданами и спецоборудованием. Занимают свободные места и ждут.
— Всем добрый вечер! — возле водителя возникает молодой человек из кремлевской пресс-службы. — Так, сейчас проведем перекличку, и я отдам вам ваши паспорта с китайскими визами.
Он достает из пакета стопку заграничных удостоверений личности, открывает первый и читает:
— Жилин Михаил.
— Здесь! — с заднего ряда к нему подходит за своим паспортом фотограф из одного информационного агентства.
— Безрукова Анна.
— Здесь! — это кремлевская журналистка из конкурирующей газеты.
Сотрудник пресс-службы перечисляет всех по очереди и доходит до меня.
— Доброва Алена.
— Я, — встаю за документом.
Прямо в середине моего загранпаспорта между двумя шенгенами красуется Chinese Visa. Она без фотографии. Мои данные написаны китайскими иероглифами и на английском. Виза краткосрочная, только на одну поездку.
Раздав всем паспорта, сотрудник пресс-службы садится на свободное место, и автобус трогается. Он заезжает в те серые ворота, у которых мы стояли. Петляет по задней территории аэропорта, по которой не ступает нога обычного пассажира, и наконец-то останавливается у старенького здания. За ним виднеется наш спецборт, а вдали обычные самолеты.
У нас досмотр не такой строгий, как у обычных пассажиров в основном терминале аэропорта. Мы не сдаем чемоданы в багаж, даже если они превышают допустимый размер, а у всех президентских журналистов в сумках лежат по бутылке коньяка, рома или виски. Надо ведь как-то коротать семь часов в самолете.
Чемоданы проходят сканер на ленте. Ни у кого не требуют выбросить алкоголь.
Когда все сумки досмотрены, открывается выход на посадку. К трапу мы идем пешком, а не едем на автобусе, как это положено правилами безопасности. Я быстро взбегаю по ступенькам и тороплюсь занять ближайшие свободные три кресла подряд.
Кремлевская охрана уже в салоне. Я поднимаю чемодан в отсек для ручной клади, но еще не сажусь на место. Лайнер большой, поэтому каждый сможет расположиться на трех креслах — это плюс. Минус — лайнер очень старый, и в впереди стоящих креслах нет телевизоров. Я предусмотрительно скачала на планшет несколько фильмов, а остальные предусмотрительно взяли бутылки.
Журналисты потихоньку подбираются к бизнес-классу с диктофонами в руках. В основном это корреспонденты информационных агентств. Газетам это ни к чему: спросить о чем-то чиновника с глазу на глаз не получится, а в присутствии других корреспондентов это не эксклюзив. Информагентства же за эксклюзивами не гоняются, они чаще всего передают публичные заявления.
Первым на борт поднимается министр энергетики. Журналисты сразу же кидаются к нему, но он одним жестом показывает, что говорить не готов. Затем идет министр промышленности. Он коротко отвечает на один вопрос и тут же скрывается в бизнесклассе. Сразу же после него появляется пресс-секретарь президента. Этот любит поболтать. Минут десять отвечает на вопросы, пока мимо него проходят министр финансов и первый вице-премьер.
Не успевает пресс-сек главы государства уйти, как в салон заходит Ярослав. Мне немного непривычно видеть его в кроссовках, джинсах и джемпере. Я привыкла, что он всегда в костюме и галстуке. Никольского тут же облепляют журналисты и суют ему диктофоны чуть ли не в рот.
— Ярослав Викторович, будете ли вы обсуждать с китайскими коллегами снижение пошлин во взаимной торговле? — задает кто-то вопрос.
Яр что-то отвечает, а я просто любуюсь им. Ярославом невозможно не любоваться и не восхищаться. Мне до сих пор не верится, что он обратил на меня внимание, хоть я каждый раз и напоминаю себе, что его интерес ко мне больше профессиональный, чем личный.
Нет, конечно, я нравлюсь ему как девушка. Но мало ли красивых девушек возле Никольского? Да полно. Та же Самойлова, например. Однако он именно со мной, и это не просто так. В эти дни, что я жила у Яра, иногда я смотрела на него спящего, и сердце царапало от осознания, что я для него просто оружие в большой политической борьбе. Он дал мне еще два документа: один снова против нефтяников, а второй против силовиков.
Таким образом у меня постепенно очерчивается круг, против кого он играет.
Совершенно точно это нефтяной сектор, поэтому в Китае я намерена наладить контакт хоть с кем-нибудь из министерства энергетики. Вряд ли получится с министром, но вот с кем-то из замов или директоров департаментов, если они летят, буду стараться максимально.
Спецбортом летят только первые лица министерств. Их замы и остальные подчиненные отправляются в Китай регулярными рейсами. Но я вчера, пока ждала возвращения Ярослава с работы, вдоль и поперек изучила сайт министерства энергетики и запомнила в лицо и по именам всех замминистров и директоров департаментов. Если я встречу в лобби отеля кого-нибудь из них, обязательно узнаю.
С силовиками сложнее. Они в Китай не летят. Они все вообще невыездные из страны. А еще они очень закрытые и подобраться к ним будет крайне сложно. Но, думаю, о том, что Ярослав задумал против силового блока, можно будет узнать и через других, более разговорчивых и открытых людей без погон.
Наконец-то Никольский заканчивает отвечать на вопросы информагентств.
Неожиданно он поворачивает голову и смотрит ровно на меня. Слегка, едва заметно, приподнимает уголки губ и подмигивает мне, а затем тут же уходит.
— Так, хватит уже, — нетерпеливо прогоняет журналистов к своим местам сотрудник охраны.
— Прошу всех сесть на места! Скоро взлетаем! — объявляет стюардесса.
Я опускаюсь на кресло у окна. На спецбортах перед взлетом не рассказывают о технике безопасности и даже не следят, чтобы все были пристегнуты ремнями.
Фотографы, операторы, тележурналисты и журналисты из газет уже откупоривают бутылки. Корреспонденты информагентств с телефоном у одного уха и наушником от диктофона в другом, быстро, пока самолет не взлетел и не пропала связь, торопятся надиктовать в редакцию новости.
— Министр экономики Ярослав Никольский не исключил снижения пошлин на импорт ряда китайских товаров в Россию, — диктует новость девушка из агентства прямо за мной.
В этот момент в кармане моих джинсов вибрирует телефон.
Читаю и улыбаюсь, как дурочка.
Когда самолет приземляется, за иллюминатором виднеется рассветное солнце, но больше ничего не разглядеть. Земля покрыта густым туманом. Тру сонные глаза и разминаю затекшую спину. В полете я посмотрела два фильма, а затем уснула.
Пассажиры бизнес-класса выходят первыми. Я только мельком замечаю спину Ярослава. Перевожу взгляд на окно, но все из-за того же тумана уже не вижу Никольского. В любом случае мы будем жить в одной гостинице, так что еще встретимся.
И, конечно же, я согласилась пойти с ним на свидание.
Когда я, выйдя из самолета, делаю первый вдох, воздух кажется то ли едким, то ли грязным. Так сходу не описать словами. Но уже через несколько минут я привыкаю и дышу полной грудью.
— Здесь часто туманы? — спрашиваю у девушки из конкурирующей газеты, когда мы заходим в автобус. Она из кремлевского пула и бывает в Пекине несколько раз в год.
— Это не туман, а смог.
— Смог? — удивляюсь.
— Да. Вокруг Пекина стоят промышленные заводы и выбрасывают отходы прямо в столицу.
Я изумленно хлопаю глазами.
— Так что нам грех жаловаться на московскую экологию, — добавляет.
— А это разрешено? — наконец-то отмираю. — То есть, заводы реально выбрасывают в город вредные вещества? В столицу? И из-за этого стоит смог?
— Да, это разрешено. Но когда в Пекине проходят крупные события типа Олимпийских игр, за месяц до них работу всех заводов останавливают, чтобы смог рассеялся.
— И как тут люди живут? — бормочу под нос риторический вопрос.
— По улицам ходят в масках, а в квартирах у них фильтры для очистки воздуха.
Но когда нас везут в гостиницу, мне удается рассмотреть в окно город. Здесь смог не такой густой, как в аэропорту под Пекином, а больше похож на легкое облако, которое накрыло улицы. В китайской столице огромные широкие дороги, высокие серые здания, а в целом Пекин чем-то похож на Москву.
Наш отель в самом центре китайской столицы, возле главной площади. Большой, красивый, пятизвездочный. Куда селить журналистов, выбирает президентская прессслужба, а редакции должны только оплатить счет. Неоднократно СМИ возмущались тем, что в Кремле выбирают излишне дорогие гостиницы.
Формально каждая редакция может отказаться от навязываемого пресс-службой отеля и поселить своего корреспондента в более бюджетное место, но по факту это очень не приветствуется. Вплоть до того, что могут быть испорчены отношения с пресс-службой главы государства. Никакое СМИ этого не хочет, поэтому вынуждено соглашаться на пятизвездочные отели стоимостью 300–500 долларов в сутки.
Но я этому рада. Зная стремление нашего главного редактора на всем экономить, будь его воля, он бы поселил меня максимум в три звезды где-нибудь на отшибе Пекина.
Мне достается номер на пятом этаже. Всего их в гостинице десять. Интерьер шикарный, окна выходят на широкую улицу. Местное время показывает семь утра, в Москве это два часа ночи, поэтому я ужасно хочу спать. Быстро разбираю чемодан, принимаю душ и зашториваю окна, чтобы не мешал дневной свет.
В Китае заблокированы все основные соцсети и мессенджеры — вотсап, фейсбук, инстаграм, вайбер. Пользоваться ими можно только через VPN, но я не устанавливала его на телефон. Телеграм кое-как грузится. Я заношу палец над перепиской с Яром, чтобы спросить, где он, но решаю не делать этого. Мог бы, вообще-то, и сам мне написать. Знает ведь, что я в том же отеле.
Я проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, местное время показывает 6 вечера.
В Москве час дня. Ох… Часовые пояса смешались, и теперь днем я буду хотеть спать, а ночью бодрствовать.
Сообщений от Ярослава по-прежнему нет. Зато есть от Яны.
Да, это проблема. Даже на ресепшене пятизвездочного отеля по-английски говорили еле-еле. Провалявшись еще полчаса, я все-таки нахожу силы отодрать себя от кровати. Желудок требует еды, поэтому я заказываю ужин в номер. В лобби лучше просто пить кофе, а не есть.
В восемь часов я, одетая в одно из своих лучших платьев, с уложенными волнами волосами и макияжем выхожу из номера. Платье чёрного цвета, обтягивающее и выше колен, бретели спущены с плеч, а вырез существенно открывает грудную клетку.
Ткань по краям грудных чашечек расшита пайетками. На спине корсет.
Ярослав — первый, кого я вижу, когда захожу в бар возле лобби. Он сидит за столом с Самойловой и тремя китайцами. На мгновение я замираю в дверях, наблюдая за ним. Никольский в рубашке, но без галстука, бодр и полон сил. Не спит.
Не уехал куда-то по президентским делам. А тут, в одном отеле со мной, ест и пьёт, а мне даже не написал, не спросил, как мои дела и заселилась ли я уже.
Червячок обиды начинает неприятно ковырять в груди.
Самойлова тоже бодра и при полном параде. В коктейльном платье кремового цвета, с прической. Они с Ярославом сидят на одной стороне, а три китайца в костюмах напротив них. Кажется, что у них больше дружеское общение, чем деловое.
Смеются.
У Ярослава десять заместителей, почему он потащил в Китай именно Самойлову!?
Стараясь засунуть обиду поглубже, уверенной походкой прохожу вглубь бара.
Никольский и акула меня не видят, чему я очень рада. Оглядываю зал, оценивая обстановку. Большинство здесь присутствующих славянской внешности. В основном все компаниями. Журналистов, прилетевших со мной, нет. Наверное, они пошли гулять по городу. Это хорошо.
Сажусь за барную стойку так, чтобы не быть в поле зрения Никольского.
— Американо, — делаю заказ и продолжаю блуждать глазами по залу.
Мой взгляд останавливается на смутно знакомом русском мужчине. Он в джинсах и рубашке стоит у бильярдного стола. Играет сам с собой. Я внимательнее к нему приглядываюсь, пытаясь вспомнить, где видела. Ему около тридцати лет, блондин. До ужаса знакомый, но убей не помню, кто он и откуда.
Незаметно навожу на него телефон, увеличиваю и фотографирую. Отправляю снимок Яне.
Через несколько минут начальница отвечает:
Точно!
Следом от Яны приходит второе сообщение:
Яна права. Фонд прямых инвестиций занимается тем, что привлекает иностранцев вкладываться в Россию, что-то покупать в России. И если в Китай прилетел директор фонда, то это не просто так.
Допив кофе, я набираюсь смелости и подхожу к нему.
— Здесь только один бильярдный стол, — говорю по-русски, слегка улыбаясь. — Вы не возражаете, если я присоединюсь?
Мужчина удивленно оглядывает мое платье.
— Конечно, не возражаю, — протягивает мне кий. — Сыграем партию? А то мне одному скучно.
По спине проходится неприятный холодок. Я не умею играть в бильярд. Вот вообще не умею.
— Если честно, я… — замолкаю.
— Не умеете играть? — догадываться.
— Да. Но всегда мечтала научиться!
— Поняяятно, — разочарованно тянет, почесывая затылок. — Ну, бильярд — это геометрия. У вас как в школе с геометрией было?
Очень плохо.
— По-разному…
Боже, я должно быть, выгляжу в его глазах тупой блондинкой. Не надо было надевать платье и туфли на каблуках. В джинсах и кроссовках я бы чувствовала себя увереннее, несмотря на то, что все девушки в этом баре в коктейльных нарядах.
— Ладно, я понял. Можем тогда просто попинать шары. В любом случае вдвоём это делать интереснее, чем одному, — изображает подобие улыбки. — Как вас зовут?
— Алена. А вас?
— Глеб.
— Очень приятно.
— Взаимно.
Ломакин принимается собирать шары в треугольник. Я нервно верчу в руках кий, пытаясь придумать, как завязать разговор.
— Разбой пирамиды должен быть произведён определенным образом, — Ломакин обходит стол и ставит желтый шар рядом с белой точкой на зеленом полотне. — Нужно разбить пирамиду так, чтобы три белых шара коснулись бортов стола, или же два шара коснулись бортов, а третий перекатился через середину.
Он наклоняется над столом, просовывает кий между большим и указательным пальцем, целится и резко бьет. Шары тут же приходят в такое быстрое движение, что у меня не получается уследить за ними.
— Как вы видели, два белых шара коснулись борта, а третий перекатился через середину.
— Угу.
— Такой вид разбоя называется «активный». Есть еще «неактивный» вид разбоя, но он удлиняет продолжительность игры.
— Понятно…
— Давайте попробуйте вы разбить, — неожиданно предлагает.
— Оу… Ну давайте…
Ломакин принимается собирать шары обратно в треугольник. Я зачем-то обращаю внимание, что на безымянном пальце его правой руки нет кольца.
— Итак, становитесь сюда, — отходит на шаг в сторону, уступая мне свое место. — Может, перейдём на «ты»? — предлагает.
— С удовольствием.
Я все ещё напряжена, все еще чувствую себя ужасно неловко. Мне этот бильярд нафиг нигде не упал, мне надо узнать, для чего фонд прямых инвестиций приехал в Китай! Но вот так в лоб же нельзя спросить, надо сначала расположить Ломакина к себе.
— Вы здесь в рамках визита президента в Пекин? — первый переводит разговор в нужное мне русло, продолжая собирать шары.
— Да. А вы?
— Тоже. Из какой вы организации?
На мгновение теряюсь с ответом. Я заранее не продумала, кем представляться.
По-хорошему, надо честно говорить, кто я есть, но так будет риск, что мне ничего не скажут. Но если обману, а потом попадусь, будет еще хуже.
— Я журналист, — решаю сказать честно.
— Ааа, понятно.
Ломакин не выглядит смущенным или разочарованным. Именно эти две эмоции чаще всего выказывают собеседники, если представляться журналистом. Тут же начинают фильтровать, что говорить, следить, чтобы не сболтнуть лишнего. Но Глеб неожиданно не тушуется.
— А вы откуда?
— Фонд прямых инвестиций.
— Ммм, — тяну, изображая удивление. — Приехали завлекать китайцев в Россию? — говорю как бы в шутку.
— Ага… Но они капец какие тяжелые товарищи, — на удивление Ломакин открыто отвечает. — В понедельник у меня, министра энергетики и министра экономики с ними переговоры часов так на пять, не меньше.
Я слушаю Глеба, не двигаясь, поражённая тем, что он такой словоохотливый. Мой мозг уже запустил активный мыслительный процесс: Яр собирается предлагать китайцам инвестировать в российские проекты. На переговорах будет еще и министр энергетики. Значит, это проекты в нефтегазовой сфере.
— А китайцев много будет против вас троих? — хлопаю ресницами, как блондинка.
— Их министр энергетики и руководители пяти крупнейших китайских нефтяных компаний.
— Ого. Их будет шестеро, а вас трое? А что же руководители наших нефтяных компаний? Они же вроде тоже сюда приехали.
Ломакин громко смеется.
— Боюсь, что главам наших нефтяных госкомпаний не понравится то, что мы будем обсуждать с китайцами. Попробуйте разбить пирамиду.
Я уже так увлеклась разговором, что забыла, зачем вообще тут нахожусь.
— Аа, — прихожу в себя, вспоминая, что у меня в руках кий.
— Предлагаю вам разбивать отсюда, — серьезно говорит, ставя желтый шар рядом с белой точкой.
Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу. Мне в этом платье в облипку и на каблуках надо сделать наклон на сорок пять градусов?
Боюсь, что да.
В фильмах игра в бильярд выглядит сексуально. Девушка наклоняется над столом с кием в руках, выставляя задницу назад. Сзади подходит мужчина, склоняется над девушкой и берет вместе с ней кий. Типа показывает, как его правильно держать и как бить. Ну а дальше она слегка поворачивает к нему голову, глаза в глаза — и вот они уже страстно целуются, а затем занимаются сексом на этом самом бильярдном столе.
Мне капец, как страшно и неловко выставлять задницу перед Ломакиным.
Надеюсь, он не подумал обо мне ничего такого…
— Кхм, — слегка прочищаю горло и делаю вид, будто внимательно смотрю на стол, решая, как бить.
— Попробуй ударить по той же траектории, что и я, — неожиданно Ломакин перешёл со мной на «ты».
Если бы я еще помнила, по какой траектории ты бил…
Бросаю быстрый взгляд в сторону Ярослава. Он слишком увлечён китайцами и даже не замечает меня, хотя сейчас я нахожусь в поле его зрения. Обида снова неприятно бередит в груди: что не хочет ничего мне рассказывать про свои рабочие дела, что до сих пор мне не написал, что притащил с собой Самойлову…
Набираю в грудь побольше воздуха и склоняюсь над бильярдным столом, выставив задницу, как в тех самых пошлых американских фильмах.
Глеб Ломакин оказывается искусным игроком в бильярд и приятным собеседником. К моим жалким попыткам бить по шарам относится снисходительно, терпеливо объясняя, как правильно. Кроме того, постоянно дает советы: встань сюда, бей под таким углом. А еще, мне кажется, он не воспринял всерьез мои слова о том, что я журналист. Это удивительно, но он открыт и словоохотлив.
— Даже боюсь представить, что такого вы будете обсуждать с китайцами в понедельник, что не понравится руководителям российских нефтяных компаний, — качаю головой.
Может, мне еще помогает тот факт, что я слегка кошу под дурочку. Да и мой внешний вид снова к этому располагает. Правда, на интервью у Ярослава я была одета еще более вызывающе, но он все равно держался со мной начеку.
— Российские нефтяные компании слишком государственные, — наводит кий на шар и бьет. Он задевает остальные, они разлетаются по столу, а один падает в лунку.
— В смысле «слишком»? В России практически все нефтяные компании — государственные. Частных нефтяных компаний у нас всего несколько.
— Да. в России слишком высокая доля государства в экономике, надо снижать.
Еще и бюджет дополнительно заработает.
Я сглатываю, когда в голову закрадывается догадка.
Это же просто бомба…
— То есть, — склоняюсь над столом и целюсь. Стараюсь держаться невозмутимо, но на самом деле внутри меня кипят эмоции. — Задумались о приватизации государственных нефтяных компаний?
— Типа того.
Мне хочется запрыгать от радости, позвонить Яне, Паше, бросить бильярд и помчаться в номер писать статью. Но еще рано. И пока я еще не все выжала из Ломакина.
— Китайцам собрались продавать? — буквально выдыхаю вопрос, боясь спугнуть болтливого Ломакина.
— Всерьез продавать китайцам хоть какой-то процент акций российских нефтяных компаний вряд ли будут, но прощупать почву можно. А из реальных покупателей нам бы больше японцы подошли или саудиты. Но тут вопрос, насколько им самим интересно покупать маленький пакет акций. Боюсь, что маленький они не захотят. А большой мы сами не продадим. Все-таки долю государства в экономике нужно снижать с умом.
И все-таки я не понимаю: Ломакин на самом деле не видит во мне угрозу или специально все это сейчас говорит?
От волнения кий выскальзывает из рук, и удар получается кривым.
— И снова ты ударила неправильно, — качает головой.
— Неожиданно бильярд оказался сложно игрой, — быстро выпрямляюсь и делаю глубокий вдох. — В шахматы легче.
— А я вот как раз в шахматы не умею.
Я в очередной раз перевожу взгляд на Ярослава. Он по-прежнему меня не замечает. Слишком увлечен разговором с китайцами. И Самойловой. Ему лишь стоит поднять взгляд чуть выше и сразу увидит меня! Но вместо этого он пополняет бокал акуле, смеясь тому, что она рассказывает.
— С какого перепугу в российском правительстве задумались о приватизации? — недовольно бурчу.
— Это новая идея нового перспективного министра. Он же реформы готовит.
Заживем после его реформ! — саркастично смеется. — Зарплаты станут выше, а налоги меньше. Продукты в магазинах подешевеют. Одним словом, не жизнь, а сказка будет.
Я хватаюсь ладонью за борт бильярдного стола. Неужели Глеб мне сейчас сливает против Никольского? Но…
Какой у него мотив!?
Еще раз изучаю собеседника: он молод и, очевидно, не глуп. Раз дослужился до такой должности, значит, не дурак и знает, какую опасность могут представлять из себя журналисты. Конечно, с чего бы ему по доброте душевной мне так много выкладывать?
Значит, он что-то не поделил с Ярославом и специально мне сейчас все это говорит.
— Кстати, в понедельник вечером уже после президентской программы наш фонд устраивает вечеринку. Приходи, — вдруг предлагает.
— Приду, — осторожно отвечаю, снова склоняясь над столом.
— Если ты будешь бить по этому шару, то ничего не выйдет. Лучше бей по соседнему.
Послушно перевожу кий, куда он сказал.
— Неправильно держишь кий, — подходит ко мне сзади, как в американских фильмах.
Мое тело за секунду будто парализует.
— Целься в эту точку, — говорит над ухом.
Это настолько страшно — находиться в такой позе с абсолютно незнакомым человеком, что сердце ускоряется и начинает больно биться о ребра. Дыхание Ломакина щекочет мне ухо, и я слегка отвожу голову в сторону.
И в этот момент встречаюсь с немигающим взглядом Ярослава.
Он смотрит на меня поверх плеча китайца. Еще несколько минут назад мимика Никольского была живой, сейчас же он застыл, как камень. Быстро бью кием по шарам и отхожу в сторону от Ломакина.
— Учить тебя еще и учить, — Глеб как будто не заметил моей заминки.
Я снова бросаю быстрый взгляд в сторону Никольского. Он продолжает на меня пялиться, уже даже не слушая своих собеседников.
— А где в понедельник вечеринка будет? — возвращаюсь к своему собеседнику.
— Ой, я точно не помню, как называется это место. Мне надо уточнить.
— Оставишь мне свой номер телефона? — спрашиваю, не церемонясь.
— Да, конечно. Запиши.
Достаю из сумочки мобильник, лопатками и затылком чувствуя испепеляющий взгляд Никольского. Нет, мне не стыдно за мое поведение. Во-первых, он первый меня проигнорировал. Во-вторых, я вообще-то в данный момент работаю!
Нашла недоброжелателя Ярослава и выудила из него один из секретов Никольского. А что? Это моя работа. Я за это зарплату получаю.
Глеб диктует мне цифры, я сохраняю номер и пишу ему сообщение в телеграме «Алена Доброва, бильярд;)».
— Ага, получил. Я скину тебе адрес.
— Только не забудь, — ослепительно улыбаюсь и снова беру кий в руки. Нет, я не собираюсь убегать после явного недовольства Ярослава. — А если забудешь, я тебе все равно напомню.
Мы продолжаем играть, а вот Никольский начинает закругляться со своей компанией. Они уже поднялись на ноги и явно прощаются. Китайцы и Самойлова направляются к выходу, а Ярослав остается. Достает из кармана телефон, что-то смотрит, затем убирает его обратно и неспешной походкой направляется к нам.
Меня вдруг охватывает паника. Почему-то чувствую себя нашкодившим ребенком, которому сейчас влетит. Быстро отворачиваюсь от Ярослава, делая вид, что очень увлечена тем, как сейчас расположены шары на столе.
— Добрый вечер, — слышу его спокойный тихий голос за своей спиной.
— О, Яр! — восклицает Ломакин. — Не ожидал тебя увидеть раньше понедельника.
— Я тебя тоже. Но мы вроде как в одном отеле живем.
Стоять спиной и дальше уже неприлично, поэтому я вынуждена обернуться.
— А это Алена прекрасная, — представляет меня Глеб.
Никольский смотрит на меня взглядом, не предвещающим ничего хорошего.
— Мы знакомы, — сухо отвечает.
— Да? Откуда?
— Я брала интервью у Ярослава Викторовича, — поспешно поясняю.
Делаю мысленно пометку, что Никольский и Ломакин не пожали друг другу руки при встрече. Что это? Вражда? У них, вообще-то, в понедельник совместные переговоры.
— Какая у вас занимательная игра в бильярд, — Яр вдруг забирает у меня из рук кий.
Я бы даже сказала, что он его не забрал, а выхватил. Довольно резким движением.
— Учу молодежь, — весело говорит Ломакин. — Алена, сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Я в твои годы уже всех друзей в баре обыгрывал.
— Сыграем партию? — обращается Ярослав к Глебу.
— С удовольствием, — нарочито сахарно отвечает тот. — Алена, будешь нашей судьей!
Киваю. Это все какой-то сюр. Какая из меня судья? Я первый раз в жизни держала кий. Впрочем, Ломакин явно постебался. Ярослав собирает белые шары в треугольник, и игра начинается.
Мне ни фига непонятно. То Ярослав забивает в лунку, то Глеб. Ломакин объявляет Никольскому какие-то штрафы, затем это же объявление делает Ломакину Никольский. Я чувствую себя рядом с ними абсолютно лишней. Два мужика играют в бильярд, а я стою рядом в коротком платье и на каблуках, не зная, куда себя деть. С виду Никольский и Ломакин разговаривают, как два старых приятеля, вот только в их голосах сквозит ядовитый сарказм.
— Отобрать и поделить, да, Яр? — подмигивает ему Ломакин.
— Конечно, я же Робин Гуд.
От того, что я стою на шпильках, не двигаясь, ноги начинают ныть. Глеб и Ярослав слишком увлечены игрой и друг другом, поэтому я рядом с ними, как атрибут мебели.
И если Ломакин еще и удостаивает меня улыбкой хоть изредка, то Никольский категорически игнорирует. Это неприятно.
— Простите, но я пойду выпью кофе, — объявляю им. — Скажите мне потом, кто победил, хорошо?
— Алена, ты же наша судья! — останавливает меня голосом Ломакин.
Издаю смешок.
— Боюсь, я вам тут так насужу…
Я снова забираюсь на высокий барный стул и прошу сделать мне капучино.
Никольский и Ломакин продолжают играть, тихо между собой переговариваясь.
Ярослав изредка бросает взгляд на мои оголенные ноги. В целом же, остается таким же мрачным, как и был. Веселье, которое читалось на его лице, когда он сидел с китайцами и Самойловой, как рукой сняло.
Я допиваю уже вторую кружку капучино, а эти двое до сих пор играют. Возможно, у них новая партия? В какой-то момент я перестала следить за их игрой, углубившись в телефон.
— Скучаете? — на соседний со мной стул запрыгивает незнакомый русский мужчина.
— Нет, — стараюсь ответить вежливо.
Вот только нового знакомства на глазах у Ярослава мне не хватало.
— Почему же такая красивая девушка одна? — выгибает бровь.
Он меня клеит? Мне бы следовало познакомиться, вдруг он кто-то важный. Но я чувствую, как во мне сейчас прожигает дыру Никольский, поэтому слезаю со стула.
— Извините, мне пора.
Не сказав ничего на прощание Ярославу и Глебу, я устремляюсь на выход из бара. Подхожу к лифтам и становлюсь рядом с несколькими китаянками.
Металлические дверцы открываются, выходят люди, и заходим мы. Одна из китаянок опережает меня и нажимает мой пятый этаж. Когда дверцы лифта почти закрываются, чья-то ладонь проскальзывает внутрь, и они открываются обратно.
Ярослав, как ни в чем не бывало, проходит в лифт, нажимает десятый этаж и встает рядом со мной позади китаянок. В кабинке сразу, как будто меньше воздуха становится, хотя она довольно большая. Китаянки без умолку трещат на своем языке, от чего у меня резко начинает болеть голова.
Мне кажется, лифт едет бесконечно медленно. Ярослав в нескольких сантиметрах от меня спокоен и невозмутим, а вот я нервно дрожу. Наконец-то лифт доезжает до моего пятого этажа, дверцы открываются, китаянки идут вперед, я делаю шаг за ними, как вдруг пальцы Ярослава смыкаются на моем запястье.
Я и охнуть не успеваю, как он резким движением притягивает меня к себе.
Перехватывает за талию и прижимает к своему телу. Его глаза горят злым огоньком, и мне вдруг становится очень страшно.
— Специально меня злишь? — говорит тихо, но так зловеще, что волоски на руках становятся дыбом.
Двери лифта снова закрываются, и Яр вжимает меня в металлическую стену кабинки.
— Не понимаю, о чем ты, — сбивчиво шепчу.
Он целует меня. Немного грубо и жестко, слегка прикусывая нижнюю губу, но мне вдруг очень нравится. Я отвечаю на его поцелуй, чуть ли не постанывая от удовольствия. И если на пятый этаж лифт ехал бесконечно медленно, то на десятый доезжает за считанные секунды.
Когда двери открываются, нам приходится оторваться друг от друга. Холл пуст, поэтому Ярослав берет меня за руку и ведет по коридору.
— Куда мы идем? — задаю самый тупой вопрос, какой только можно в данной ситуации.
— В мой номер.
Его номер 1042. Яр прикладывает карточку к замку и пропускает меня вперед. В помещении темно, окна зашторены. Как только за Никольским хлопает дверь, он, не включая света, опять притягивает меня к себе и вжимает в стену. Но сейчас не целует.
Нависает сверху, тяжело дыша мне в лицо.
— Специально заигрывала с ним на моих глазах?
— Я работала, — невинно хлопаю глазами.
Яр ведет ладонями вверх-вниз по моей талии, а затем смыкает руки за спиной, прижимая меня к своему телу. Между моими и его губами несколько несчастных сантиметров, и мне до исступления хочется поцеловаться. Что я и делаю.
Преодолеваю это ничтожное расстояние между нашими лицами и целую Никольского.
Он целует меня в ответ, но не долго. Отрывается от моего рта и еще сильнее вдавливает меня в стену.
— И как поработала?
Получила приглашение на закрытую вечеринку и узнала, что ты лоббируешь приватизацию государственных нефтяных компаний.
— Не плохо.
— Я не хочу, чтобы ты с ним общалась.
— Это еще почему? — возмущенно спрашиваю.
— Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.
— И как же он на меня смотрел?
— Так, как смотреть на тебя могу только я.
Ярослав склоняется к моей шее и проходится дорожкой из поцелуев вниз до изгиба с плечом. Я запрокидываю голову назад и от наслаждения прикрываю глаза.
— Если бы ты потрудился мне хотя бы написать, может быть, я бы с ним и не познакомилась, — обиженно язвлю.
— У меня были важные дела по работе.
— Ммм, и какие же?
— Не скажу.
Яр целует мои ключицы, я обвиваю его за шею и еще сильнее прижимаю к себе.
— Зачем ты потащил с собой в Китай Самойлову?
— Она мой зам.
— У тебя помимо нее еще десять заместителей.
— Я им не доверяю.
— А ей доверяешь?
— Не на сто процентов, но да.
— А кому ты доверяешь на сто процентов?
— Только самому себе.
— Как цинично, — цокаю.
Ярослав снова накрывает меня поцелуем. Долгим и страстным. Ох, как же я по нему соскучилась, по его губам и рукам. Вдруг отчетливо понимаю, что никогда ни один мужчина не сравнится в моих глазах с Ярославом. Для меня не будет никого лучше, умнее, красивее, сексуальнее, чем он.
Хочу целовать его. Хочу дышать им.
Ярослав — мужчина моей мечты.
Он отрывает меня от пола и несет на кровать. Мы падаем на постель, продолжая целоваться. Яр просовывает ладонь мне под платье и ведет ее вверх до окончания чулок. Останавливается на резинке и вдруг перестает целовать меня.
— Что? — спрашиваю, тяжело дыша ему в губы.
— Ты только моя — вот что.
Обескураженно хлопаю ресницами, не зная, что ответить на такое признание. Но Ярославу, кажется, не нужен мой ответ, потому что он снова меня целует.
Я лежу на груди Ярослава, обнимая его за пояс. Он лениво перебирает пальцами мои волосы, а я вдыхаю запах его кожи. Это мой самый любимый момент — когда после секса мы вот так лениво валяемся.
Яр включил пару светильников и сейчас я могу осмотреть его люкс. Номер огромный, за шторами, кажется, окна на всю стену. Здесь есть вторая комната. Ее дверь приоткрыта, и я вижу очертания дивана и круглого стола.
— Завтра у нас свидание. Ты помнишь? — тихо спрашивает. Его голос расслабленный, с легкой ленцой.
Я отрываю голову от его груди, переворачиваюсь на живот и привстаю на локтях.
— Помню. Куда мы пойдем?
— Сначала по основным туристическим местам, потом на рынок за чаем к одному моему знакомому китайцу, а затем поужинаем.
— На рынок? — переспрашиваю. — Министр пойдет на рынок?
— Да. Там продают самый лучший чай, выращенный в китайских провинциях.
— И что у тебя там за знакомый?
— Простой китаец, который занимается торговлей чая.
— А куда мы пойдем ужинать?
Яр задумывается.
— Мы пойдем в два места. Первое будет очень пафосным. Мы там пообедаем. А второе будет обычной забегаловкой, которая сначала тебе не понравится, но потом ты придешь в восторг. Там мы поужинаем.
— Забегаловка? Серьезно?
— Ага. Приглашаю тебя на свидание в забегаловку, — задорно говорит. — Пойдешь со мной?
Я с тобой хоть на край света готова пойти, думаю про себя. Но вслух не решаюсь в этом признаться.
— Я вчерашняя студентка, так что еще не успела отвыкнуть от забегаловок. Тебе повезло.
Яр смеется.
— Ты нигде не ела таких вкусных креветок, как в той забегаловке.
— А утка по-пекински там есть?
— Есть, но это, кстати, не самое вкусное китайское блюдо. Но мы ее возьмем. Ты обязательно должна попробовать.
— Сколько раз ты был в Китае?
— Не знаю, не считал. Очень много.
— Как часто ты сюда ездишь? — не унимаюсь.
— Три-четыре раза в год.
— Ого, — искренне удивляюсь. — Зачем так часто?
— У России и Китая очень плотное сотрудничество.
Я закусываю губу, набираясь смелости перевести нашу беседу в слегка рабочее русло.
— А с кем ты сидел в баре? С тобой и Самойловой были три китайца.
Яр ухмыляется.
— Журналист в тебе не дремлет.
— Конечно. Давай колись, — слегка толкаю его в бок.
Ярослав несколько секунд сомневается, но в итоге все-таки говорит:
— Они из китайского министерства энергетики.
Пазл складывается. Вот только непонятно, почему не было нашего министра энергетики.
— Но у нас была неформальная встреча, — добавляет.
— Что же вы не позвали на нее Ломакина? Он так сиротливо играл в бильярд сам с собой, что мне стало его жалко.
— Поэтому ты решила его пожалеть и составила ему компанию в таком виде? — в голосе Яра звучат нотки злости и недовольства, а лицо вмиг из мягкого превращается в жесткое. — Я не шутил, когда говорил, что не хочу, чтобы ты с ним общалась.
Возвожу глаза к потолку.
— Потому что тебе не понравилось, как он на меня смотрел? Ты поэтому так недружелюбно с ним общался?
— У меня с Ломакиным свои счеты, и я не хочу видеть его рядом с тобой.
— Он из фонда прямых инвестиций, — напоминаю. — А я журналист. Общаться с ним — это моя работа.
— Мне все равно, Алена. Я сказал, что не хочу видеть его рядом с тобой.
Строгость и запреты Ярослава меня возмущают до глубины души.
— Эй, — толкаю его в бок. — Успокойся. А мне не нравится, что возле тебя все время ошивается Самойлова! — вдруг честно выпаливаю и тут же прикусываю язык.
Сейчас еще подумает, что я его ревную!
— Ира хорошая. Вы бы с ней подружились.
От перспективы «подружиться» с этой акулой меня передергивает.
— Боже упаси, — бурчу. — А что ты не поделил с Ломакиным?
— Он был основным кандидатом на пост министра экономики вместо Савельева, но я его обошел в последний момент.
Я аж перестаю дышать. Так вот, значит, почему Ломакин сливал мне Ярослава…
Личная обида.
— И еще раз повторяю: я не хочу, чтобы ты общалась с Ломакиным. Ни по работе, ни как-то еще, — произносит строго и серьезно. — Особенно «как-то еще». Не дай бог я увижу тебя с ним у бильярдного стола или просто в баре гостиницы.
Я послушно киваю, решая не спорить сейчас с Ярославом. Мне становится страшно за вечеринку в понедельник. Мне надо на нее пойти, но вдруг Ярослав тоже там будет? А меня пригласил Ломакин.
— Что у тебя в понедельник? — спрашиваю.
— В понедельник будет очень много работы, до самой ночи.
— Что ты будешь делать?
— Сначала одни тяжелые переговоры с китайцами, потом другие, потом третьи. И это если президент не вызовет.
— А как же тусовки? — осторожно прощупываю почву.
— Тусовки в этот раз без меня. Не до них.
— А кто тебя приглашал?
— Несколько наших банков, которые устраивают тут вечеринки для китайцев. Но вряд ли у меня будут силы. Ира сходит вместо меня.
Вполне возможно, что фонд прямых инвестиций не пригласил Ярослава, учитывая, что у Ломакина к нему личная неприязнь. Мне становится досадно от запрета Никольского на общение с Глебом. Это моя работа! Почему она должна зависеть от того, с кем Ярослав в хороших отношениях, а с кем нет? Почему он вообще мне что-то запрещает? Меня распирает возмущение, но я решаю не подавать вида и не раздувать скандал.
— Расскажи мне про свои предыдущие отношения? — кардинально меняю тему.
Ярослав удивленно на меня смотрит.
— Что? — рявкаю. — Ты про мои предыдущие отношения знаешь, а я про твои нет!
— Алена, мы лежим голые в кровати после секса. Зачем ты тянешь в нашу постель третьих лиц?
— Мы только что обсудили Самойлову и Ломакина, так что у нас и так уже групповуха.
Ярослав громко смеется. Мне тоже становится смешно, и я слегка хихикаю, радуясь, что удалось разрядить напряженную обстановку.
— На самом деле в моей личной жизни не было ничего интересного, — говорит, отсмеявшись.
— Как это? У тебя не было серьезных отношений, что ли?
— Нууу… — тянет. — Лет, наверное, до двадцати семи или двадцати восьми я ценил в девушках только две вещи: грудь и задницу. Мне было абсолютно все равно, чем девушка занимается, чем увлекается, насколько она умная, где учится и кем работает.
Если у нее есть, за что подержаться, значит, она мне подходит. Если нет, значит, нет.
Но ближе к тридцати я наелся внешней красотой, и мне уже стало мало сисек и задницы. Появилось желание иногда о чем-то разговаривать с девушкой, а не только заниматься сексом. По времени это совпало с тем, когда я стал очень хорошо зарабатывать. Но как назло, чем богаче я становился, тем тупее были девушки вокруг меня. С задницей и грудью у них все было в порядке, но вот с мозгами беда.
У меня была череда каких-то содержанок, абсолютно пустых и неинтересных. Они хотели от меня только деньги и дорогие подарки, больше ничего. Я не жадный и готов полностью от А до Я содержать свою женщину, но не когда она со мной только из-за денег.
Три года назад у меня появилась девушка, все было нормально, но наши отношения продлились только год. После нее ничего серьёзного не было.
Возникает пауза. В начале его рассказа я воодушевилась, подумав, что я первая девушка, по отношению к которой Ярослав настроен серьезно (серьезно ведь?), но вот конец меня расстроил.
— Почему вы расстались? — напряженно спрашиваю.
— Она была карьеристкой. Ей предложили работу за границей, и она согласилась.
А я не стал ей препятствовать.
— Почему?
Яр пожимает плечами.
— Не знаю. Тогда я думал, что это ее карьера, и я не имею права ей мешать.
Сейчас я думаю, что просто не любил ее, поэтому так легко отпустил.
Мы замолкаем. Я почему-то уже не рада, что завела этот разговор. Непонятно, на что я надеялась? Что тридцатипятилетний красивый, умный, богатый и сексуальный мужчина скажет, что всю жизнь ждал только меня?
Бред, конечно.
— Ну и чего ты вдруг стала грустной? — самодовольно ухмыляется.
— Ничего, — бурчу, опустив взгляд на белоснежную сатиновую простынь.
— Неужели ревнуешь? — с иронией.
— Пффф, еще чего!
Яр опускает ладонь мне на затылок и притягивает к себе для поцелуя. Через несколько секунд он переворачивает меня на спину и оказывается сверху.
— Я рад, что встретил тебя.
— С задницей и грудью у меня все в порядке? — язвлю. — Есть, за что подержаться? А с мозгами у меня как? Я достаточно умная для тебя или не очень?
Смеется мне в шею.
— У тебя идеальное сочетание ума и сексуальности. Я был сражен тобой при первой же встрече.
От этих слов я расслабляюсь и охотно отвечаю на его поцелуй, обнимая за шею.
— Ты мое сумасшествие с первого взгляда, — шепчет мне в губы. — Никогда никого не ревновал так, как тебя.
Я просыпаюсь в 9 утра по будильнику. Из-за смены часовых поясов мы с Ярославом уснули глубокой ночью, поэтому встать так рано мне удается с трудом. Яр спит на соседней подушке, поэтому я тихо поднимаюсь, одеваюсь и выхожу из его номера.
В коридоре и у лифтов никого нет, чему я очень радуюсь. Не хотелось бы столкнуться в таком виде с кем-то из знакомых на десятом этаже, когда я живу на пятом. В своем номере я принимаю душ и проверяю входящие сообщения в единственном работающем в Китае мессенджере. От Ломакина ничего нет.
В моей памяти свежи слова Ярослава о том, что он не хочет, чтобы я общалась с Глебом. Меня это коробит, по правде говоря. У Никольского какие-то свои личные счеты с Ломакиным, а почему из-за этого должна страдать я? У меня есть работа, которая мне нравится и которую я хочу выполнять хорошо.
Ни секунды не сомневаясь, я открываю диалог с Глебом и пишу сообщение:
Ответ приходит через несколько минут:
И следом он кидает мне скан пригласительного.
Мероприятие пройдет в каком-то отеле. Навигатор на телефоне показывает, что из моей гостиницы туда идти пешком десять минут. Замечательно.
На завтраке я сажусь за стол к знакомым журналистам и слушаю их рассказы о вчерашней прогулке. Через несколько столов от нас в гордом одиночестве завтракает Самойлова. Помимо нее здесь много чиновников, но никто из журналистов не проявляет к ним интереса.
В ресторан заходит и министр финансов. Оглядывает зал, замечает Самойлову и направляется к ней. Интересно, о чем они говорят? Но их диалог длится не долго, потому что появляется Ярослав и присоединяется к ним. Меня он тоже замечает и подмигивает с улыбкой.
Мы договорились встретиться в 11 утра на главной площади Пекина Тяньаньмэнь.
С первого раза и не выговорить. В Пекине погода примерно, как в Москве, поэтому я кутаюсь в шарф и надеваю пальто. Мы будем много ходить, так что я в джинсах и кроссовках, а не в платье и на каблуках.
Площадь Тяньаньмэнь очень большая, прямоугольной формы, выложена светлой плиткой. В целом, здесь нет ничего примечательного. Площадь как площадь. По бокам какие-то здания, но из-за смога, который легким облаком покрывает землю, их плохо видно.
Людей на площади тоже не много. Меньше, чем обычно бывает на Красной площади в Москве. Большинство из них — китайцы, но туристы европейской внешности тоже встречаются. Все они стараются сделать фотографии и селфи. А, по-моему, учитывая смог, это абсолютно бесполезно. Какой смысл фотографироваться в тумане?
Я останавливаюсь посередине площади и оглядываюсь по сторонам. Как мне найти тут Ярослава? Он еще так интересно сказал: «Встретимся на площади». Она огромная! А из-за смога ни черта не видно дальше своего носа. В 11:05 я уже начинаю нервничать. Но когда через несколько минут замечаю в пелене тумана очертания знакомого силуэта, облегченно выдыхаю.
— Ты не слишком торопился, — говорю с нотками обиды, когда Ярослав подходит.
— Извини, задержали.
Он кладет ладони мне на талию и притягивает к себе для поцелуя.
— А если нас заметят? — спрашиваю ему в губы.
— Будет не очень хорошо, — при этом Ярослав продолжает держать меня за талию вплотную к себе.
— Тогда, может, отпустишь меня?
— Не хочу, — и целует. Я обвиваю Яра за шею и отвечаю на поцелуй, на мгновение забывая, кто мы и где находимся.
— Пойдем? — Яр прерывает наш затянувшийся поцелуй.
— Пойдем.
Он берет меня за руку, и мы идем дальше по площади.
— Что здесь? — спрашиваю, когда мы подходим к ограждению, не дающему пройти к зданию. Оно не очень высокое, примерно двухэтажное.
— Мавзолей, в котором лежит Мао Цзэдун.
— Ты там был?
— Нет.
— А в Москве был в мавзолее?
— Тоже нет. А ты?
— Была… — говорю со смешком.
Яр переводит на меня удивленный взгляд.
— Ну, я приехала поступать в Москву… В общем, у меня был туристический настрой.
— И как тебе?
— Ну, лежит покойник, а на него все смотрят. На самом деле мало приятного. Он мне потом еще несколько ночей снился.
Ярослав громко смеется и заражает смехом меня. Больше на площади делать нечего, поэтому мы возвращаемся обратно к широкой улице, название которой выговорить невозможно.
— Куда мы сейчас?
— В Запретный город. Тут не далеко. Это была резиденция китайских императоров, пока в Китае не рухнула монархия.
— Почему Пекин так похож на Москву? — задаю риторический вопрос вслух, оглядывая высокие серые здания и широкие светлые тротуары.
— Это дух коммунизма.
Мы идем не спеша и держась за руки. Довольно быстро приходим к Запретному городу, представляющему из себя дворцовый квартал, окруженный высокими каменными стенами. Здесь множество различных сооружений. В основном, невысоких и раскрашенных яркими красками. Крыши почти везде золотые и со статуями животных. На территории есть фонтаны и лужайки, которые летом, наверное, засажены цветами. Вокруг полно деревьев. В целом, я бы сказала, что это просто парк, в который можно прийти погулять с подругой или с коляской.
Мы бродим около часа. Я то и дело оглядываюсь по сторонам, боясь, что нас заметят знакомые. Ярослав же, наоборот, расслаблен и получает удовольствие, как он сказал, от «наконец-то нормального выходного».
Не знаю, почему, но я боюсь, что нас запалят знакомые. Особенно журналисты.
Это же сразу в нашей журналистской деревне поползет грязный слушок о том, что Алена Доброва из «Вестей» спит с министром и получает от него эксклюзивы. А конкуренты только недавно начали меня уважать и принимать в расчет.
— Успокойся, — Яр замечает, как нервно я верчу головой по сторонам.
— Я боюсь, что нас увидят.
— Стесняешься романа с министром? — спрашивает с юмором. Мы уже вышли из Запретного города и идем по длинному широкому тротуару оживленной улицы.
— То есть, тебе нормально, если нас запалят вместе?
— Нас и в Москве могут увидеть. Так что же, нам теперь никогда никуда не ходить и от всех прятаться?
В его словах есть правда. Если рассматривать наши отношения как долгие и серьезные, то всегда от всех скрываться действительно не выход.
Наши отношения будут долгими и серьезными?
И тут я вдруг понимаю, что очень бы этого хотела. Если отбросить мою и его работу, то нам невероятно хорошо вместе. Но стоит подумать о том, что на самом деле у Ярослава ко мне профессиональный интерес, да и у меня к нему тоже, вся радость от звания его девушки тут же улетучивается.
— Что ты будешь обсуждать завтра на переговорах? — решаю проверить, скажет ли он мне правду.
— На каких именно?
— На тех, что будут с Ломакиным. Вы вчера обмолвились парой фраз об этом во время бильярда.
Яр молчит, а я жду, что он ответит. Я ведь уже знаю правду от Глеба.
— Ничего такого, что могло бы представлять для тебя интерес, — говорит через паузу.
— Ну ты скажи, а я сама решу, представляет это для меня интерес или нет.
— Милая моя, не забивай свою красивую головку всякой ерундой. Если будет чтото интересное, я сам тебе расскажу.
Ты расскажешь мне то, что тебе будет выгодно слить! Возмущение так и прет из меня. За все время вместе он не ответил ни на один мой вопрос по существу.
Рассказывает и дает только то, что выгодно ему. Как будто я…
Как будто я его личный карманный журналист. Удобный такой: и завтрак приготовить может, и в постели ублажить, и статью написать, какую ему выгодно.
— Куда мы идем? — бурчу.
— В метро.
В метро? Когда вообще такой мужчина, как Ярослав, последний раз ездил на метро?
— Что? — перехватывает мой удивленный взгляд.
— Когда ты последний раз ездил на метро?
— В Китае или вообще?
— Вообще.
Задумывается.
— Не помню. Но в Пекине я часто езжу на метро.
— А как ты тут ориентируешься? Не боишься заблудиться?
Признаться честно, я до сих пор боюсь потеряться в Пекине.
— Так я же знаю китайский.
Я аж замираю на тротуаре.
— Откуда!? — ошарашенно спрашиваю.
— В моей биографии разве не было написано?
— Нет. Я бы запомнила.
— А, ну я учил.
— Зачем?
— За компанию с Ирой, — смеется. — Ну она начала и как-то меня подбила. Знаешь, пригодилось, учитывая, что с Китаем такое плотное сотрудничество и приходится мотаться сюда несколько раз в год. Но все равно я не так хорошо говорю, как Ира.
Понимаю, могу объясниться, но на переговорах я всегда с переводчиком.
Мы возобновляем движение и доходим до подземки, где крепче беру Ярослава за руку. Я китайский не знаю, поэтому не хотелось бы потеряться.
В Пекине при входе в метро досматривают. Мы кладем сумки на ленту и проходим через рамки. Яр покупает билеты, действительно разговаривая с продавщицей в окошке на китайском. Это настолько поразительно, что я приоткрываю от удивления рот. Ярослав никогда не перестанет меня восхищать.
Пекинское метро чище и симпатичнее, чем московское. Указатели в иероглифах, но все надписи дублируются английскими буквами. Наверное, для таких, как я, но все равно ни черта непонятно. Подъезжает поезд. Он красного цвета, совершенно точно тише, чем поезда в московском метро, и новее. Мы заходим в вагон. Людей очень много, и нам приходится протиснуться к свободному уголку у противоположных дверей. Яр прижимает меня к себе за талию. В его глазах играют озорные огоньки в то время, как у меня страх потеряться вперемешку с обидой за то, что он не рассказывает мне по работе то, что я хочу знать.
— Куда мы едем?
— За чаем. Потом пообедаем.
Я кладу голову ему на грудь и принимаюсь разглядывать вагон. Здесь реклама на окнах, как будто в них вмонтированы телевизоры. Все пассажиры уткнулись в телефоны или слушают музыку. Как в Москве.
Я чувствую, как в кармане джинсов Ярослава вибрирует телефон. Он достает его, смотрит в экран и спрашивает:
— Ты не против, если на обеде к нам присоединится Ира?
На мгновение я впадаю в ступор.
— Просто она сейчас мне написала, что через пару часов будет в том ресторане, в который я планировал сводить тебя, — поясняет. — Ну раз мы окажемся там вместе, то не сидеть же за разными столами.
Сказать, что я не хочу обедать с Самойловой, — это ничего не сказать. Она мне категорически не нравится. У нее на лбу написано, что она отъявленная стерва, каких поискать. Это во-первых. А во-вторых, у нас с Ярославом вообще-то свидание.
— Кхм, мы вроде как планировали провести этот день только вдвоем… Мы можем пойти пообедать в другое место.
Яр разряжает обстановку легким смехом.
— Да брось, Ира не кусается. А я буду в твоем распоряжении весь остаток дня и всю ночь.
Он снова опускает взгляд в телефон и быстро печатает. Наверное, ответ Самойловой.
— Подожди, но ведь она тогда о нас узнает… — предпринимаю последнюю попытку его остановить.
— Ира уже про нас знает, — отвечает, продолжая печатать.
От этих слов я цепенею.
— Как знает!? Откуда!?
— Я ей сказал.
— А если она кому-то разболтает!?
— Не разболтает.
— Откуда ты знаешь?
— Я ей доверяю. Нам пора выходить.
Ярослав берет меня за руку и ведет к выходу из вагона. Мое настроение стремится к нулю. Свидание уже не свидание, к тому же к нам присоединится не ктонибудь, а противная Самойлова.
Чайный рынок оказывается чем-то типа торгового центра с павильонами. Ярослав прекрасно ориентируется в коридорах, которые больше похожи на лабиринт. Мы долго идем, пока наконец-то не заходим в один из павильонов, где на встречу нам встает со стула пожилой китаец. Они с Ярославом обнимаются, обмениваясь приветствиями на китайском. В павильон заходит молодая китаянка и тоже вступает в разговор.
— У нас сейчас будет дегустация в виде чайной церемонии. Садись, — он кивает мне на табуретку у невысокого столика.
Я послушно опускаюсь на стул, Яр садится рядом, продолжая трындеть на китайском. Это… необычно. Девушка ставит на столик перед нами деревянный поднос с поддоном, а на нем раскладывает глиняный заварник, большую фарфоровую ложку, две небольшие кружки и две рюмки. Затем на газовую горелку ставит прозрачный стеклянный чайник, полный воды.
Китаец что-то говорит Ярославу.
— С какого чая начнем? — переводит он мне.
— А какой есть?
— Любой. Черный, красный, зеленый, белый, с различными добавками…
— Мне все равно, — вздыхаю.
Не знаю, что Ярослав отвечает. Китаянка открывает одну из больших банок с чаем, которые в ряд стоят на полке, черпает оттуда листья деревянной ложкой и насыпает их в фарфоровую. Когда вода в прозрачном чайнике закипает, она заливает ею глиняный заварник до краев и накрывает его крышкой. Выжидает несколько десятков секунд и сливает всю воду в отдельную пиалу.
— У китайцев считается, что перед тем, как заварить чай, заварник нужно прогреть, — поясняет мне на ухо Ярослав.
— Ясно.
Затем в пустой и прогретый заварник девушка насыпает чайные листья из фарфоровой ложки. Снова заполняет кипятком до самых краев, накрывает крышкой и выливает чай в ту же пиалу, в которую до этого слила кипяток. После этого китаянка разливает из этой пиалы чай в глиняные рюмки, закрывает их сверху кружками, переворачивает и выливает в поддон.
— Китайцы считают, что первую заварку пить нельзя, — снова поясняет мне Ярослав.
— Понятно.
Затем китаянка проделывает всю эту процедуру еще раз, но уже не выливает чай из кружек, а дает их нам.
— Это красный чай, — говорит мне Никольский.
Делаю глоток.
— Не понимаю, чем он отличается от черного, — бурчу. — И не понимаю, зачем все эти манипуляции. Почему нельзя просто залить листья кипятком и разлить по кружкам?
— Потому что это чайная церемония.
— И что? Зачем она вообще нужна?
— Ты ничего не понимаешь в чае.
Скашиваю на Никольского взгляд. Он с видом истинного ценителя смакует напиток и с довольным видом что-то говорит китайцу.
Ну да, куда уж мне до Ярослава.
Это все, наверное, длится часа полтора, а то и два. После красного чая китаянка меняет посуду на подносе и начинает проделывать все то же самое с черным чаем, белым, зеленым, молочным улуном, зеленым с жасмином…
— Устала? — участливо интересуется Ярослав.
— Мне кажется, я напилась чая на всю оставшуюся жизнь. Где тут туалет? — спрашиваю без лишней скромности.
— По коридору направо.
Я вылезаю из-за стола и ухожу в указанном направлении. Возвращаться в павильон я не спешу. Такое ощущение, что Никольский решил скупить весь магазин.
Во время этой так называемой церемонии он мне пояснил, что заказ на чай ему сделала сестра. Мол, она очень любит, а сама в Китае не бывает, поэтому он во время каждой поездки закупается для нее.
Когда я прихожу обратно, Яр наконец-то уже отсчитывает юани. Судя по тому, как китаец с ним раскланивается, Никольский ему сделал если не месячную аренду, то, как минимум, недельную.
— Почему ты без настроения? — Яр обнимает меня за плечи, когда мы выходим на улицу.
— Нет, все в порядке.
Я и сама не знаю, почему омрачаю наше свидание плохим настроением.
Наверное, потому что я слишком много думаю, а надо расслабиться.
Ярослав ловит такси, и мы едем обедать. Это снова торговый центр, но уже элитный. На первых этажах расположены люксовые магазины, а на последнем ресторан, в который мы и направляемся. Я не спрашиваю у Никольского название, потому что китайская абракадабра все равно ни о чем мне не скажет.
Меня радует, что столики закрываются ширмами. То есть, нас не увидит никто посторонний. На ближайшие пару часов можно выдохнуть. Ярослав уверенно ведет меня по залу и останавливается у предпоследней ширмы. Мы заходим за нее, где нас уже ждет Самойлова.
— Привет, — говорит ей Яр.
— Привет, — отвечает и бегло меня оглядывает.
— Алена, это Ира. Ира, это Алена, — представляет нас друг другу.
Самойлова кивает мне с улыбкой. Я киваю ей в ответ.
— Я еще ничего не заказывала.
— Ну давай по классике. Алена должна попробовать.
Мы снимаем верхнюю одежду, вешаем ее здесь же на вешалки и садимся напротив Ирины. В большой деревянный стол вмонтирована индукционная плита.
— Нам принесут два котла с кипящим бульоном, мы поставим их на плиту и будем опускать туда палочками мясо и овощи, — поясняет Яр.
— Кажется, я такое уже пробовала. Но не в китайском ресторане, а во вьетнамском.
— Да, это то же самое, — говорит мне Ирина. — Это общая азиатская тема.
— Ясно…
Возникает пауза. Из нас троих расслабленным выглядит только Ярослав.
Откидывается на спинку мягкого стула и закидывает руку мне на плечи.
— Как твой день, Ир? Куда ходила?
— Прошлась по Ванфуцзину, купила сувениры.
— А мы на Ванфуцзин вечером пойдем. Мне там нравится, когда темно.
Понятия не имею, что такое Ванфуцзин, но решаю не спрашивать.
— Вечером там слишком людно. А вы где были?
— Мы ездили за чаем к Донгу.
— Ооо. Он провел вам чайную церемонию?
— Ага. Но Алене не понравилось, — и Яр с улыбкой поворачивается ко мне.
— Почему? — удивленно спрашивает у меня Ирина.
Я теряюсь. Самойлова смотрит на меня выжидающе своими огромными синими глазищами. Решаю ответить честно:
— Я не поняла, зачем туда-сюда переливать чай из одной глиняной емкости в другую.
— А ты и не поймешь, потому что ты не китаянка. Это их философия и культура.
Если мы пьем чай просто как напиток, то для них чаепитие — это процесс, чтобы достичь гармонии, умиротворения и особого состояния души.
— Ты достиг? — поворачиваю голову к Ярославу.
— Ну, я пытался…
Мы дружно смеемся, и я наконец-то перестаю чувствовать себя скованно.
Как Ярослав и говорил, нам приносят два котла с кипящим бульоном: обычным и очень острым. Вместе с бульоном нам подают сырое тонко нарезанное мясо и овощи.
Их нужно брать деревянными палочками, опускать в кипящий котёл, через несколько минут доставать, при желании обваливать в приправах и есть.
В Москве есть рестораны азиатской кухни, работающие по такому принципу. Я была в подобном вьетнамском. Вот только в Москве итальянские, японские, вьетнамские и китайские рестораны на самом деле — русские. Здесь же во всем чувствуется местный колорит: от интерьера заведения до вкуса приправ.
Самойлова оказывается довольно милой и приятной в общении, вот только я все равно не могу расслабиться в ее присутствии на сто процентов. Меня то и дело начинают одолевать сомнения. Вдруг это маска? Вдруг она притворяется? Я же помню, какая она акула в стенах министерства, да и во всем остальном, что касается работы, тоже. А сейчас сидит тут перед нами такая вся добрая и рассказывает смешные истории.
— Как там Лиза? — спрашивает ее Ярослав.
— Ну ты бы сам позвонил ей и узнал, — отвечает с укором.
— Блин, вообще некогда, — виновато.
Я не понимаю, о какой Лизе идет речь, но не спрашиваю.
— Они скоро приедут, — говорит Ира.
— Когда?
— В начале ноября. У Мэри будет день рождения. Лиза вас пригласит.
На слове «вас» я решаю, что у меня уже появилось право поинтересоваться.
— Кто такая Лиза? — опускаю в кипящий бульон кусочек мяса.
— Моя сестра по отцу, — поясняет Ира.
— И моя лучшая подруга детства, — добавляет Ярослав. — А еще мой дядя женат на ее матери, так что я могу назвать Лизу двоюродной сестрой.
Я удивленно вскидываю взгляд на Самойлову, а затем перевожу на Ярослава.
— Вы родственники!? — восклицаю.
— Нууу, — тянет Ярослав. — Нет, мы не родственники.
— Лиза — дочь моего отца от первого брака, — принимается объяснять Ирина. — Папа развёлся с ее матерью и женился на моей маме. А мама Лизы потом вышла замуж за дядю Ярослава. Так что мы с Яром не родственники, но знаем друг друга очень-очень много лет.
В памяти всплывают фотографии Никольского со светловолосой девушкой в Лондоне и на бейсбольном поле, которые стоят на комоде в его квартире на втором этаже. Одна из фотографий была подписана: «Скучаю, Лиза».
— А откуда она приедет? — спрашиваю.
— Из Лондона, — отвечает Ира. — Лиза там живет.
Так значит вот что это была за девушка на фотографиях у Никольского дома.
Сейчас мне даже становится немножко стыдно за ревность, которая тогда во мне вспыхнула.
И да, я в шоке, что у Яра и Ирины такая семейная связь. Я помню, как Никольский однажды сказал, что знает Иру «очень давно», но я бы никогда не подумала, что они настолько тесны в общении.
— А Мэри — это дочка Лизы, моя племянница, — продолжает рассказ Ирина.
— Ясно… У нее муж англичанин?
— Нет, — громко смеется Ярослав, а Ирина, наоборот, напрягается. — Вообще ни разу не англичанин.
По растерянному виду Самойловой я понимаю, что задала не очень корректный вопрос. Мне становится неловко, а Яр тем временем продолжает смеяться.
— Муж Лизы — очень близкий нашей семье человек, — обтекаемо поясняет Самойлова.
— Понятно.
Мне уже хочется пихнуть Ярослава в бок, чтобы он перестал хохотать.
Ира быстро переводит разговор в другое русло, и Никольский конец-то успокаивается. Мы сидим еще час и говорим на окололичные темы. Самойлова, как и я, училась в МГУ: в бакалавриате на факультете политологии, а в магистратуре на экономическом.
К концу обеда мое мнение об Ирине не меняется, несмотря на ее юмор, подвешенный язык и вроде как хорошее отношение ко мне. Во-первых, в последнем пункте у меня все равно есть сомнения. Во-вторых, в ее компании тяжело расслабиться, потому что не покидает ощущение, что ступаешь по тонкому льду. Мне приходилось тщательно подбирать слова, когда рассказывала что-то о себе.
— Ир, ты сейчас куда? — спрашивает ее Ярослав, когда мы встаем из-за стола и одеваемся.
— В отель.
— Захватишь наш чай?
Ира смеряет взглядом огромный пакет.
— Ну ладно, — нехотя соглашается.
— А то мы на Ванфуцзин, будет мешаться.
Такси Ирины появляется быстрее нашего, и она уезжает, оставляя нас вдвоем.
Если честно, я бы тоже хотела в отель немного отдохнуть, но Ярослав полон сил и энергии, поэтому наше китайское свидание продолжается.
— Как тебе Ира? — спрашивает, обнимая меня на заднем сидении такси.
— Пока не поняла.
— Что именно?
— Ну, она вроде как нормальная. Но с другой стороны, меня не покидало ощущение, что она притворяется. Все-таки она не показалась мне искренней.
— У тебя просто было предубеждение на ее счет.
— Может быть.
Я поудобнее укладываю голову на груди Ярослава и прикрываю глаза. Все-таки несмотря на то, что в наше свидание неожиданно ворвалась Самойлова, оно все равно мне очень нравится.
Минут через двадцать такси останавливается. На улице уже почти темно, горят фонари и светятся вывески многочисленных магазинов.
— Где мы? — спрашиваю, оглядываясь.
— Мы приехали к пешеходной улице Ванфуцзин. Можно сказать, это главная торговая улица у туристов. Типа нашего Арбата.
Сравнение с Арбатом, конечно, перебор. Ванфуцзин ярче, колоритнее, многолюднее. Яр берет меня крепко за руку, потому что в этой толпе легко потеряться, и уверенно ведет вперед. Улица узкая, над головами висят красные шары, по бокам торговцы зазывают в свои палатки.
На прилавках чего только нет: жареные каштаны, карамелизированные яблоки, кукуруза, какие-то свертки типа пирожков и много чего еще, чему я даже не знаю названия. Есть отдельные лавки с морепродуктами: длинные клешни крабов, сырая рыба, нанизанная на деревянные палочки, лангусты… В воздухе витает запах всего этого вперемешку с китайскими специями.
— Хочешь что-нибудь попробовать? — спрашивает меня громко Яр, чтобы перекричать окружающий нас гул голосов.
— Нет! — качаю головой. Выглядит все это не очень аппетитно, признаться честно.
Мы идем дальше, на всех прилавках представлено примерно одно и то же, но вдруг я замечаю кое-что необычное.
— Что это? — подхожу ближе.
— Какие-то жареные жуки.
— Фу!
Выглядят отвратительно. Они коричневого цвета и как будто в панцирях. А рядом с ними скорпионы на палочках и еще что-то длинное.
— А вот это длинное что? — показываю пальцем.
Яр задает вопрос продавцу.
— Змеи, — отвечает мне.
К горлу подходит тошнота.
— Давай попробуем?
— Змей и жуков!? Меня сейчас стошнит! Пойдем отсюда! — тяну его за руку.
Ярослав смеется и не двигается с места.
— Можем попробовать вот этих миленьких скорпиончиков.
Скорпионы из всего представленного на этом прилавке выглядят действительно приятнее всего. Совсем маленькие на длинных деревянных палочках они безобидно дергают лапками.
— Они же еще живые, — шиплю.
— Не, они жареные в масле.
— Тогда почему они шевелят лапками?
Никольский задумывается.
— Хм, хороший вопрос. Может, их плохо прожарили?
Китаец замечает наше внимание к скорпионам и что-то громко говорит Ярославу.
Тот ему коротко отвечает, китаец наклоняется под прилавок и достает оттуда две палочки уже с другими скорпионами: большими, страшными и черными.
— Пускай немедленно уберет!!! — визжу.
Яр снова говорит ему что-то по-китайски и продавец прячет скорпионов обратно.
— Да давай попробуем, — заговорщицки шепчет мне на ухо. — Ты что у меня, трусишка?
— Ты меня на слабо не возьмешь! Я не буду есть эту гадость. Пойдем уже! — и снова тяну Яра за руку.
— Да подожди ты.
Ярослав достает из кармана кошелек и вынимает купюру. Протягивает китайцу и берет одну палочку с маленькими скорпионами.
— Ты сошел с ума!
— Мы вместе сошли с ума.
— Я не буду это есть!
— Давай вместе. Одного я и одного ты.
— Ты сумасшедший!
Яр кладет руку мне на талию и притягивает к себе вплотную, а между нашими лицами держит палочку со скорпионами.
— Ну что, готова?
— Нет! — качаю головой.
Никольский приглядывается к скорпионам:
— Смотри, а они уже перестали дергать лапками.
Да он издевается!
— Ну же, давай. Моя девушка должна быть смелой.
Словосочетание «Моя девушка» приятно ласкает слух. Яр вопросительно выгибает бровь, мол, «готова?». Нет! Я ни черта не готова!
— Вместе, — повторяет.
Вместе… Да, я определенно хочу творить с ним сумасшедшие поступки вместе.
Что-нибудь вроде прыгнуть вместе с парашютом.
Съесть вместе жареных скорпионов — это сумасшедший поступок?
— На счет три, — не дает мне больше сомневаться. — Раз. Два. Три.
И я делаю это вместе с ним. Крепко зажмуриваю глаза, склоняю голову к верхнему скорпиону и беру в рот.
Он хрустит. Жареный в масле и присыпанный солью, скорпиончик похож на чипсы.
На самые обычные соленые чипсы из супермаркета возле дома. Я осторожно жую, смакуя вкус. Медленно расслабляюсь и открываю глаза.
— Видишь, все не так страшно.
Проглатываю. Да, все оказалось не так страшно.
— Еще? — кивает головой в сторону прилавка.
— Нет, — качаю головой и смеюсь.
Яр прижимает меня к себе. Вокруг снуют толпы туристов, гудят голоса на самых разных языках, раздаются звуки приготовления всей этой дичи, что тут на прилавках, а мы замерли в объятиях друг друга. Он отрывает меня от земли и медленно крутит в воздухе, а потом переплетает наши пальцы, чтобы продолжить путь дальше.
Мы заходим в сувенирные магазины, я покупаю разные мелочи для Ани, Яны и Паши. У нас в редакции принято привозить лакомства из командировок, поэтому беру килограмм китайских конфет. Надеюсь, они окажутся хотя бы съедобными.
После Ванфуцзина мы просто гуляем по Пекину. Особо не разбираем путь. Здесь в центре все шумит и светится, как в Москве. Город не спит. Я никогда не уезжала дальше Европы, и это очень необычное ощущение — находиться на другом конце земного шара.
Кажется, что здесь все должно быть иначе, чем в нашем европейском мире, но это не так. Местный колорит присутствует, но тем не менее Пекин — это обычный крупный мегаполис с множеством автомобилей, пробками на дорогах, толкучкой в метро и спешащими по тротуарам горожанами.
Я уже валюсь с ног и мечтаю поскорее оказаться в кровати, но Ярослав говорит, что остался последний пункт нашего маршрута. Мы снова спускаемся в метро и едем несколько станций с пересадкой. Выходим в обычном жилом районе с многоэтажными домами и идем по освещенной фонарями улице.
Яр останавливается у небольшого кафе с панорамными окнами, в которых виднеются посетители.
— Я больше не в состоянии есть, — хнычу.
— Надо!
— Это та самая забегаловка?
— Да. Последняя точка нашего маршрута. Пойдём.
И он уверенно тянет меня внутрь. Нас сажают за длинный прямоугольный стол у окна. Я даже не смотрю меню. Ярослав делает заказ, и через десять-пятнадцать минут наш стол заставляют огромным количеством блюд.
— Зачем так много? — удивляюсь.
— У китайцев все порции на компанию.
Утка по-пекински, несколько видов креветок, тофу, картофельная стружка, жареная в масле, какие-то салаты… Пробую всего по чуть-чуть. Креветки замечательные. Знаменитая утка по-пекински мне кажется сладковатой. Ярослав был прав, когда говорил, что это не самое вкусное блюдо у китайцев, хоть и самое известное. А вот от картофельной стружки я прихожу в полный восторг. Кажется, ее не сложно приготовить, и я решаю повторить это блюдо дома.
И да, это кафе — самая настоящая забегаловка с обшарпанной мебелью для местных жителей. Но здесь совершенно точно вкуснее, чем в пафосном ресторане, в котором мы обедали с Самойловой.
— У меня уже болит живот, а я не могу перестать есть эти прекрасные креветки, — хнычу.
— Они тебе в Москве сниться будут.
— Как ты нашел это место? Мне сложно представить, что нога российского чиновника может добровольно переступить порог китайской забегаловки.
— Мне это место показала одна местная жительница в мою самую первую поездку в Пекин. С тех пор я всегда сюда прихожу, когда бываю в Пекине.
Я прищуриваю глаза в подозрении.
— «Одна местная жительница», ты сказал?
— Да. Была у меня давно подруга-китаянка.
Ярослав забрасывает руку мне на плечи и притягивает к себе.
— Ревнуешь? — спрашивает на ухо.
Я молчу. В груди неприятно щемит от осознания того, что у Никольского была какая-то китаянка. За соседним столиком как раз сидят несколько местных девушек, я перевожу взгляд на них. В азиатках есть что-то свое особенное, я заметила, что у большинства из них длинные густые волосы, но…
Яр глухо смеется мне в шее. Ведёт по ней носом и нежно целует.
— Она была подругой, — делает акцент на последнем слове. Его руки крепче смыкаются у меня на талии.
— Мне все равно, — стараюсь произнести, максимально безразлично.
— Да неужели?
Он продолжает идти дорожкой из поцелуев по моей коже. Я хочу отстраниться, но Ярослав не даёт это сделать.
— И откуда же у тебя взялась подруга китаянка? — язвлю.
Снова смеется, при этом продолжая меня целовать. Прикосновения его губ уже разгоняют по телу приятные вибрации.
— Она была моей однокурсницей. Приехала учиться в Москву по программе обмена студентами. Проучились с нами семестр и вернулась обратно в Китай. Когда я первый раз приехал в Пекин, написал ей, и она провела мне экскурсию по городу.
Показала это место.
— А почему ты сказал, что она «была» твоей подругой? Вы больше не общаетесь?
— Лет семь назад она выиграла грин-карту и эмигрировала в США. Общаемся, только когда поздравляем друг друга с праздниками.
— Ясно.
Ладонь Ярослава пробирается мне под кофту и гладит живот в то время, как губы продолжают целовать тонкую кожу на шее.
— Перестань, — прошу, но не сопротивляюсь.
— Поехали в отель? Следующие два дня будут очень сложными, но ещё сегодня мы можем быть друг с другом, не думая о делах.
Дела… Да, о них нужно помнить, когда Яр вот так меня держит и целует.
— Поехали, — говорю.
Когда мы возвращаемся в гостиницу, я еще даю себе забыться с мужчиной моей мечты, но уже утром, возвращаясь из его номера в свой и переписываясь с Ломакиным, я твёрдо намерена делать свою работу, даже вопреки интересам Никольского.
Шёл третий час томительного ожидания. Весь кофе выпит, все бутерброды с колбасой съедены. Одна группа журналистов играет в карты, вторая смотрит фильм на ноутбуке, третья перемывает косточки общим знакомым. Я тру затёкшую шею и зеваю. Ночь была бессонной, а Ярослав ненасытным.
— Закончили, — в пресс-центр для российских журналистов вбегает сотрудник президентской пресс-службы.
Все тут же подрываются с мест — бросают карты, фильмы, сплетни — хватают в руки диктофоны и бегут за спешащим по коридору сотрудником пресс-службы.
Первыми из зала вываливают китайцы. Они никому из нас не интересны. А вот следом выходят министр энергетики, министр финансов, министр экономики и руководитель фонда инвестиций.
Журналисты мигом рассредотачиваются между министрами. Глава Минэнерго не очень словоохотлив, бросает пару слов и убегает. Остаются министр финансов и Ярослав. Они оба стоят перед группами журналистов и отвечают на их вопросы.
Несколько секунд я перевожу взгляд с одного на другого, решая, к кому подойти.
Ни к кому. Ломакин стремительно направляется к лифтам, и я мчусь за ним.
Бросаю взгляд через плечо на Яра: его облепили со всех сторон, и он меня не видит.
Отлично.
— Глеб, — зову.
Он оборачивается.
— О, привет! — выглядит слегка удивленным.
Нажимает кнопку вызова лифта.
— Как все прошло? — решаю приступить сразу к делу.
— Нормально. Ну, как мы и думали.
— Обсуждали приватизацию наших нефтяных госкомпаний?
— Да.
— И как?
— Никольский там сейчас рассказывает.
— Он рассказывает про «взаимовыгодное сотрудничество, кооперацию и синергию», но никак не про то, о чем на самом деле были переговоры.
Ломакин хмыкает. Противненько так.
— Так ты расскажешь мне?
— Приходи сегодня вечером на наше мероприятие. Поговорим.
Открываются дверцы лифта, и Глеб заходит в кабинку.
Разочарованно вздохнув, я возвращаюсь обратно. Никольский как раз закончил пресс-подход и направляется в мою сторону. Но с ним его протокольщик и личный помощник, поэтому Ярослав лишь с улыбкой подмигивает мне, проходя мимо.
Это еще не конец моего рабочего дня, хотя стрелка часов неминуемо приближается к 18:00. Вечеринка Ломакина в 20:00. Я стараюсь быстро собрать репортаж из тех крох, которые были сказаны в официальной части президентской программы. Дописывать статью мне приходится уже в отеле. Наконец-то отправив Яне материал из разряда «Россия и Китай договорились о сотрудничестве», я начинаю собираться на вечеринку.
Надо что-то строгое и элегантное, не вульгарное. Я решаю не надевать платье, в котором играла в бильярд. Вместо него выбираю черный приталенный комбинезон. Он с открытыми плечами, поэтому сверху надеваю пиджак.
Делаю не очень броский макияж, волосы оставляю распущенными. Уже половина девятого вечера, Ярослав не пишет и не звонит, чему я очень рада. Не хочу что-то врать ему по телефону.
Внимательно посмотрев на гугл-карте путь до отеля, в котором пройдет тусовка, выхожу из своей гостиницы. Через десять минут я уже в нужном месте.
Это не менее шикарный отель, чем тот, в котором я живу. На входе показываю пригласительный в телефоне и попадаю внутрь. Вечеринка проходит в ресторане у лобби в формате фуршета. Я беру в руки стакан с апельсиновым соком и протискиваюсь сквозь толпу.
Людей много, китайцы тоже есть. Но несмотря на громкую музыку, до моих ушей доходит преимущественно русская речь, а не китайская. Здесь довольно темно, как и полагается на таких мероприятиях, но мне все равно удается разглядеть среди присутствующих пару журналистов.
Пробрались-таки мои конкуренты. Батурин из «Новостника» уже беседует с какимто мужиком в костюме. Я его не знаю, за что корю себя. На этом мероприятии ведь собраны все нужные мне люди, а я тупо могу не узнать кого-то из них в лицо.
Тут и Зубахина из газеты «Комсомолец». Пока стоит в одиночестве и внимательно оглядывает всех присутствующих. Замечает меня, слегка кивает и тут же теряет ко мне интерес. Ну да, это не тот случай, когда журналисты будут сбиваться в кучку и чесать языком. Сюда пришли охотиться за эксклюзивами.
Наконец-то я вижу Ломакина. Он заходит в ресторан в компании двух китайцев. К ним тут же подходят несколько русских мужиков. Они смеются, увлеченно разговаривают и выглядят крайне расслабленными.
Я осторожно пробираюсь к Глебу. Он не видит меня, продолжая и дальше вести оживленную беседу. До меня доносятся обрывки его фраз на чистом английском, но уловить суть разговора не получается.
Минут через десять его собеседники начинают отвлекаться на других проходящих мимо знакомых. Я пользуюсь тем, что он не на долго остался один, и тут же подхожу.
— Привет, — растягиваю губы в самой слащавой улыбке, какой только могу.
— О, привет, — бегло окидывает меня взглядом. — Как дела?
— Нормально. Отличное мероприятие.
Мы стоим у барной стойки, и я облокачиваюсь на нее одной рукой.
— Я вижу у тебя хорошее настроение, — говорю. — Сегодня был удачный день?
Ломакин смеется.
— Ну, смотря с какой стороны посмотреть.
Мне кажется, или он не очень хочет вываливать инфу?
— В любом случае, поводов для грусти нет, — констатирую.
— У меня точно нет.
— А у министра экономики? — вскидываю бровь.
Ломакин снова противно смеется, чем очень раздражает меня.
— Это ты можешь у него напрямую спросить. Я так понял, вы общаетесь?
Как можно безразличнее, пожимаю плечами.
— Брала у него интервью один раз.
— Я читал. Были очень хорошие вопросы и совершенно пустые ответы.
— Его в тот день только назначили. Не о чем еще говорить было, — почему-то слегка заступаюсь за Никольского.
— Зачем тогда давать интервью?
А в этом Ломакин прав.
— Наверное, чтобы развеять домыслы вокруг своего назначения.
— Я тебя умоляю, какие домыслы? Все и так знают, что Саныч посадил в это кресло своего человека.
А вот это уже интересно. Я инстинктивно напрягаюсь.
— Саныч — это Валентин Александрович? Министр финансов?
— Да.
— Он лоббировал назначение Никольского?
— Да, он.
— Зачем ему было отпускать своего сотрудника, который наверняка очень хорошо работал?
— Чтобы посадить в Минэк своего человека. Ну там много факторов совпало одновременно. Захотели молодого министра со свежим взглядом на экономику, который подготовит план реформ к выборам. Стали искать, кого. Ну, Саныч и подсунул своего воспитанника.
И перешел этим самым дорогу тебе, да, Глеб?
Но вслух, конечно, не говорю. В моей памяти свежи слова Ярослава о том, что министром экономики должен был стать Ломакин, но Никольский помешал ему.
— Не завидую Никольскому, — продолжает. — Он ведь теперь Санычу по гроб жизни обязан за такую карьеру. А Саныч с должников всегда берет с процентами.
Подношу к губам бокал с соком и делаю небольшой глоток. Мне нужно разговаривать с Ломакиным, как со старым приятелем. Расслабленно, не давя вопросами. Хотя он не дурак и прекрасно понимает, что мне от него нужно.
— И как же Никольский будет отдавать долг? — ставлю стакан на деревянную стойку.
А у самой уже сердце тарабанит быстро-быстро. Неужели Ломакин мне и правда все выложит? От злости или от обиды на Ярослава. Впрочем, какая мне разница, какие у него мотивы?
— Наверно, запихнет в свои реформы парочку идей Саныча.
— Например?
— Пока еще непонятно, что именно войдет в документ Никольского. Он его только готовит.
— А когда ожидается финальная версия документа?
Ломакин задумывается.
— Ну, если выборы в марте, то, наверно, до конца декабря. Док ведь еще должен будет пройти согласования в администрации президента прежде, чем ляжет на стол к главе государства. Ну и если все будет нормально и президент переизберется, то после выборов будут оглашены реформы и начнется их реализация.
— Но почему реформы будут оглашены после выборов? Президент же должен пойти с какой-то программой?
Я задаю вопросы слишком резко и тут же прикусываю язык. Важно не спугнуть Ломакина своим напором.
— Ты путаешь предвыборную программу и реальные реформы. Предвыборную программу готовят пиарщики и политтехнологи. Там, как обычно, будет за все хорошее и против всего плохого. А вот реальные реформы уже не факт, что будут за все хорошее.
— И какие же у Никольского идеи? — спрашиваю и задерживаю дыхание.
Ну же… Скажи мне…
— Как я уже говорил, дока еще нет. Никольский и его баба еще только пишут.
«Никольский и его баба» прилетает мне, как обухом по голове. Я во все глаза смотрю на Ломакина, пытаясь осознать услышанное. А он тем временем продолжает:
— Ну приватизация нефтяных госкомпаний там должна быть. Сегодня вот обсуждали с китайцами. Потенциально им интересно, но мы вряд ли продадим китайцам долю. Но прощупали спрос. Он есть, и это хорошо. Ну и еще в доке что-то должно быть. Приватизация — это лишь один из пунктов, и далеко не самый главный.
— Какая баба? — хриплю.
— Что?
— Ты сказал, Никольский пишет док со своей бабой.
— А, Самойлова, зам его.
— Разве они вместе?
— Понятия не имею, но она везде с ним таскается.
Я слегка трясу головой, пытаясь прогнать неприятные мысли. Хватаюсь за стакан с соком и залпом его осушаю.
Спокойно, спокойно. Ломакин просто так выразился. Да, конечно, он же не может знать про личную жизнь Ярослава. И хорошо, что не знает. А то бы я тут не стояла.
— А когда док будет готов, его увидят только в администрации президента? — осторожно уточняю.
— Нет, он пройдет по всем ведомствам. Администрация будет финальной точкой.
— Но тогда ведь высока вероятность его утечки, — замечаю. — Разве президентские реформы могут быть обнародованы раньше времени?
— На доке будет гриф секретности. Но а если все-таки куда-то сольется, то я не завидую Никольскому, — на этих словах Ломакин снова смеется.
Я понимаю, что сейчас Глеб мне больше ничего не скажет. Не потому что не хочет, как раз очень даже хочет насолить Ярославу, а потому что ничего не знает. Документа еще нет. Но до конца декабря остается не так уж и много времени.
— Глеб, — переминаюсь с ноги на ногу, испытывая легкое волнение.
Ломакин смотрит на меня, вопросительно выгнув бровь.
— Мы могли бы с тобой как-нибудь поужинать в Москве?
Опять смеется.
— С такой прекрасной девушкой, как ты, с удовольствием!
— Тогда спишемся… А я уже пойду.
— Приятного вечера, — и он сам ко мне наклоняется и целует в щеку. — Мое имя ведь нигде не будет фигурировать? — спрашивает на ухо.
— Конечно. Я не раскрываю своих источников.
Его рука опускается на мою талию и слегка поглаживает, отчего по телу проходит неприятная волна раздражения, и мне хочется поежиться.
— Увидимся в Москве, Алена.
Ломакин уходит от меня в глубь ресторана, а я тороплюсь вытереть щеку после его губ. Появляется дикое желание умыться с мылом.
Напоследок еще раз оглядываюсь по сторонам. Батурин из «Новостника» отжимает замминистра энергетики. Зубахина из «Комсомольца» тоже с кем-то разговаривает. Ее собеседник стоит ко мне спиной, поэтому не могу узнать, кто это.
Завтра предстоит еще один тяжелый рабочий день, а потом семичасовой перелет в Москву, поэтому я решаю уйти с вечеринки. Вряд ли мне здесь кто-то скажет больше Глеба.
Уже в номере, забираясь в кровать, я получаю сообщение от Ярослава.
Несколько секунд раздумываю, что ему ответить.
Завожу будильник на раннее утро и с чувством того, что все делаю правильно, проваливаюсь в сон.
Я с грохотом опускаю крышку ноутбука и валюсь на нее лбом вниз. Вчера вечером мы вернулись из Китая, а сегодня мой конкурент Дима Батурин из «Новостника» написал статью о том, что мне было известно, но я не написала. Для таких ситуаций в журналистской среде есть специальное слово: просос. Когда ты о чем-то знаешь, но не успеваешь написать, потому что тебя опередил конкурент, — это называется «прососать».
В редакцию я захожу с чувством, будто направляюсь на казнь. В уголке нашего отдела еще никого нет. Но не на долго. Когда я вбиваю пароль своей учетной записи, хлопает дверь ньюсрума, и в мою сторону направляются шпильки Яны. Их стук словно забивает гвозди в крышку моего гроба.
— С возвращением, — Яна швыряет на мою клавиатуру газету «Новостник», на первой полосе которой красуется статья Батурина. — Как прокатилась?
Плюхается на кресло, разворачивается ко мне и принимается расстегивать пуговицы на пальто. Я вжала шею в плечи и боюсь пошевелиться.
— Как Пекин? Как погуляла? — сочится из нее сарказм.
Яна стягивает пальто и закидывает ногу на ногу, сверля меня злым взглядом.
— Да, я прососала, — признаюсь виновато. — Ну а с кем не бывает?
— Понимаешь ли, Алена, дело не в том, что ты что-то прососала, а в том, что ты прососала инициативу Никольского. Какого хрена ты с ним делаешь, если его предложения выходят у наших конкурентов?
— Батурин узнал об этом не от Никольского. Я не знаю, кто его источники, но точно не Никольский ему рассказал, — я осмеливаюсь слегка повернуться в сторону начальницы и поднять на нее взгляд. — Я думаю, Батурину кто-то из Минэнерго рассказал.
Тут же вспоминаю, как на вечеринке Ломакина видела Батурина, беседующего с замминистра энергетики.
— Мне плевать, от кого Батурин об этом узнал. Никольский, мать его, собрался приватизировать государственные нефтяные компании! Почему это вышло не в нашей газете!? — Яна повышает голос.
— Но не могут же все предложения Никольского выходить у нас. Мы же не единственная газета в России.
— Предложения такого уровня, как приватизация госкомпаний, должны выходить у нас, — чеканит. — Тем более, что это инициатива Никольского. Что ты с ним делаешь, разреши поинтересоваться, раз такие сенсации выходят не у тебя?
Я резко разворачиваюсь на стуле к Яне.
— У нас с Ярославом серьёзные отношения! — смотрю ей ровно в лицо.
— Да какие на хрен серьёзные отношения!? — шипит. — Он тебя замуж позвал?
Кольцо подарил? Или он просто имеет тебя, когда ему хочется, а потом еще и сливает через тебя, что ему выгодно?
От таких слов меня бросает в жар. Чувствую, как кровь стремительно приливает к лицу. Короче, так, — говорит тише и спокойнее. — Это никуда не годится. Серьёзные отношения с Никольским несовместимы с той работой, которую я от тебя жду. Поэтому ты или работаешь, или строишь серьёзные отношения. Потому что сейчас я вижу конкретный конфликт интересов: твои личные отношения со спикером мешают твоим прямым обязанностям.
Теперь кровь стремительно отливает от лица. Ужас и паника от перспективы быть уволенной накрывают меня с головой. Наверное, надо что-то сказать в свое оправдание, но от страха у меня сковало горло.
— Я не шучу, Алена, — безжалостно продолжает. — Ты должна определиться: или ты работаешь в газете и пишешь про Никольского, или ты строишь с Никольским серьёзные отношения. Но одно с другим несовместимо, на двух стульях усидеть нельзя. Сейчас я вижу, что твои личные отношения с ним мешают твоей работе. Меня это не устраивает. Мне нужен корреспондент, который будет нормально выполнять свои функции.
— Яна, — обретаю голос. — Если я с ним, это не значит, что он мне все рассказывает. Конкретно по этой теме с приватизацией у меня был только один источник — Ломакин. Мы же не можем написать на одном источнике. А у Батурина их в статье три!
— Ты могла бы попросить Пашу или меня пробить это через своих источников. Но дело не в этом, Алена, а в том, что ты прососала инициативу Никольского.
— Но если я встречаюсь с Никольским, это же не значит, что он мне все рассказывает. Да он вообще мне ничего не рассказывает! — чувствую, как на глаза уже наворачиваются слезы отчаяния.
— Значит, плохо встречаешься. Надо встречаться лучше. А еще лучше — вообще с ним не встречаться, а узнавать все от других людей. В общем, подумай о моих словах и прими решение: или у тебя серьёзные отношения, или ты работаешь.
Яна отворачивается к своему компьютеру, давая понять, что разговор окончен.
Следующие полчаса я тупо пялюсь в монитор, раздумывая над словами начальницы. Ярослав знал, что в «Новостнике» готовится такая публикация. Батурин писал официальный запрос в пресс-службу министерства экономики. Настя Алексеева не могла не переслать его Ярославу.
«В пресс-службе министерства экономики не ответили на вопросы «Новостника», сославшись на то, что не комментируют слухи».
В статье Батурина эта строчка выглядит так. Если Ярослав знал, что готовится публикация по одному из его сенсационных предложений, почему он не отдал эту тему мне? Какая ему разница, в какой газете бы это вышло?
Я действительно не могла написать о таком, имея только одного источника — Ломакина. То, что я не обратилась за помощью с подтверждением к Паше и Яне, — да, я протупила. Но ведь если бы Ярослав мне сказал, что мои конкуренты готовят такой материал, подтвердил бы мне слова Ломакина, я бы смогла написать на двух источниках.
После работы совершенно убитая и без настроения я еду к Ярославу. Потому что мы договаривались. В последний день в Китае мы виделись только на завтраке в отеле. Потом я еще мельком видела его в самолёте. У него было много работы (естественно, он не говорил, какой). Да и у меня тоже была работа.
Никольский приходит в половине одиннадцатого. Я лежу на диване и смотрю телевизор, даже не вникая в суть происходящего в передаче.
— Привет, — он снимает с себя куртку.
Поднимаюсь с дивана и выхожу ему навстречу.
— Привет, — сиплю.
Ярослав одной рукой притягивает меня к себе за талию и впечатывает в свое тело.
— Я так соскучился по тебе, — он сжимает меня до хруста в косточках. Зарывается лицом в мои волосы на затылке и несколько раз глубоко вдыхает.
В любой другой день я бы уже на нем повисла и лезла целоваться, а сейчас застыла, как истукан, и не двигаюсь. На его поцелуй отвечаю, не испытывая особых эмоций, а когда он выпускает меня из рук, дышу с облегчением.
Мы ужинаем под разговор о чем-то нейтральном. А я украдкой смотрю на него и начинаю искать изъяны.
Во-первых, ему тридцать пять, а мне двадцать два. Тринадцать лет разницы. Это очень много. Поначалу я не думала об этом, а вот сейчас ощущаю, что между нами целая пропасть лет.
Во-вторых, в тридцать пять лет у него не было никогда нормальных серьезных отношений. Та девушка, которая через год куда-то уехала строить карьеру, не в счет.
Отношения с ней тоже не были серьёзными, раз он ее легко отпустил. Впрочем, сам же мне сказал, что не любил ее.
У него там камень вместо сердца, что ли, если он дожил до тридцати пяти лет и никого не полюбил!?
В-третьих, Яна права. А с чего я взяла, что у нас серьёзные отношения? С того, что он дал мне ключи от своей квартиры? Как дал, так и заберёт, когда придёт время.
В-четвертых, если он до тридцати пяти лет никого не полюбил, то почему он полюбит меня? Чем я отличаюсь от всех тех девушек, которые у него были до меня?
— Ты какая-то грустная. С тобой все в порядке?
Я вышла из душа, замотанная в полотенце, и присела на краешек кровати спиной к Ярославу. Беру с тумбочки лосьон для тела и принимаюсь размазывать по ногам.
Никольский лежит на своей половине и внимательно следит за моими движениями.
— Все в порядке, — отвечаю бесцветно.
Чувствую, как сканирует меня внимательным взглядом. Подаётся ко мне и валит на кровать, нависая сверху. Несколько секунд изучает мое лицо, а затем склоняется и начинает целовать. Делает это нежно и аккуратно, как будто я фарфоровая кукла.
— Не хочешь рассказывать? — тихо спрашивает, целуя в висок.
В горле вдруг образовывается ком, который я стараюсь сглотнуть быстрее, чем появятся слезы.
— Небольшие проблемы на работе. Тебе будет не интересно.
— На работе всегда были и будут проблемы. Не принимай близко к сердцу. Все понастоящему важное — за пределами работы, — Яр гладит меня по щеке.
— Наверно…
— Через две недели приедет моя подруга из Лондона. Я хочу познакомить тебя с ней.
Подруга из Лондона — это Лиза, я помню.
— И не только с ней, — добавляет.
— С кем еще?
— Со своей семьей.
Я впадаю в ступор, чувствуя, как от удивления расширяются мои глаза.
— У дочки Лизы будет день рождения, — поясняет. — А так как мы связаны семьями, то моя сестра и родители тоже там будут.
— Ты же говорил, что вы не родственники, — отвечаю через несколько секунд молчания.
— Родной брат моей мамы женился на матери Лизы. У них есть сын, мой двоюродный брат. Для Лизы он родной по материнской линии. И сама Лиза для меня тоже, как двоюродная сестра. Мы выросли вместе.
Я не знаю, что ответить Ярославу, поэтому просто молчу, находясь в полном шоке.
— Это будет на ноябрьских праздниках. Не планируй ничего на эти дни. Мы поедем в Подмосковье.
Коротко киваю.
Ярослав продолжает меня целовать, а я загружаюсь мыслями еще больше.
Я не хочу знакомиться с его семьей, вдруг отчетливо понимаю. Зачем? Я уже однажды знакомилась с семьей коренного москвича. Как результат, моя самооценка упала ниже плинтуса. Еле восстановила ее. К тому же у наших отношений с Ярославом нет определённого статуса. Ну и все то, что говорила Яна, имеет место.
— План действий правительства по улучшению благосостояния граждан, — читаю титульный лист и не знаю, смеяться мне или плакать.
— Ну а как еще его назвать? — задает риторический вопрос Ира.
— Как есть: план действий правительства по ухудшению благосостояния граждан.
— Ну почему сразу по ухудшению? — обижается.
— Потому что мы тут налоги повышаем для людей, Ир.
— Так эти налоги мы потом из бюджета на их же зарплаты и пенсии направим.
Я откидываюсь на спинку рабочего кресла и тру уставшее лицо.
— Сомневаюсь в этом.
Сроки поджимают. В аппарате правительства и администрации хотят видеть проект реформ, как можно скорее. Документ, ожидаемо, будет слишком долго проходить согласование на всех уровнях. Его десять раз будут возвращать обратно и требовать что-то исключить или добавить. И здесь мне предстоит быть излишне жестким и отстаивать свои предложения. В конце концов, меня назначили, чтобы я подготовил пускай жесткие для людей, но необходимые стране реформы, а не пытался угодить всем и каждому.
И повышение налога на добавленную стоимость, хоть мне это очень не нравится, на самом деле необходимо. Цена на нефть остается низкой. Нечем пополнять бюджет, кроме как сбором дополнительных налогов с населения. Ну разве что увеличивать государственный долг России, брать больше кредитов у других стран. Но президент против этого. Он, скорее, пойдет на рост налогов для людей, чем на увеличение займов.
Хотя все развитые страны берут кредиты и пополняют так свой бюджет. Китай, США, Япония, практически все страны Евросоюза… Но Россия, как тридцатилетняя незамужняя женщина, должна быть сильной и независимой. В долг не брать. А за счет чего пополнять бюджет в условиях постоянно растущих трат? Правильно, за счет людей.
— Да мы только НДС предлагаем повысить и налог на прибыль, — спешит утешить меня Ира. — Но последний коснётся бизнес, а не людей. Все остальные твои предложения и про сокращение силовиков, и про приватизацию нефтяных компаний остаются ведь.
— Приватизация — идея Саныча.
— Но ты настоял, чтобы это в первую очередь были нефтяные компании. И даже есть подвижки в этом вопросе. Вот только публикация в газете после поездки в Китай чуть все не испортила, — злится Ира.
— В публикации это было представлено, как просто мое предложение о приватизации, а не как одна из реформ для президента.
— Все равно. Я думаю, это кто-то из министерства энергетики тебя заложил.
Я молчу, понимая, что Ира права. Постепенно я начинаю обрастать врагами, которые будут всячески пытаться помешать моим предложениям.
Открываю документ и начинаю читать. По ходу дела отмечаю все сомнительные моменты или отдельные куски, которые мне не очень нравятся. Дохожу до предложения Иры о постепенном сокращении бюджетных мест в вузах с нынешних 600 тысяч до 300. Зависаю на пару минут, перечитывая снова и снова. В итоге оставляю, но про себя решаю, что если в администрации захотят убрать — сопротивляться не буду.
Ира успевает выпить три чашки кофе, пока я не дохожу до последней, сто пятнадцатой страницы.
— Не плохо, — выношу вердикт, захлопывая черновик.
— Ты мне там все перечеркал, — обиженно.
— Ты проделала большую работу, молодец, — отдаю ей документ. — Перепроверь расчеты, внеси все изменения, которые я указал, кое-где надо будет полностью переписать текст. И через неделю жду тебя снова.
— Давай через две.
— Давай через две, — соглашаюсь. — Но это максимум. Время не резиновое. Кто-то еще видел черновик?
— Только профильный директор департамента, который его и писал. Ну и сотрудники, которые делали расчеты.
— А Саныч?
Отрицательно качает головой.
— С какой стати? Это наш рабочий документ. Увидит, когда отправим ему на межведомственное согласование.
— Хорошо. Это не должно никуда утечь, пока мы официально не отправим по ведомствам. Нам ни к чему разборки раньше времени.
— Конечно.
Ира засовывает документ в папку и покидает мой кабинет. Стрелка на часах уже перевалила за десять вечера, поэтому я наконец-то собираюсь уходить. Чем я ближе к дому, тем лучше становится мое настроение, которое в последние недели стабильно держится на отрицательной отметке.
Мысль о том, что там в квартире меня ждет Алена, приятно греет изнутри, и уголки губ сами растягиваются в улыбке. Я и не заметил, как в этой непроглядной тьме Алена стала моим единственным лучом света.
Переступаю порог квартиры и на мгновение напрягаюсь, не увидев света на кухне и включенного телевизора. Затем замечаю ее пальто на крючке и облегченно выдыхаю. Алена здесь.
— Привет! — громко говорит, выглядывая со второго этажа.
— Привет.
Пока она медленно спускается, я успеваю снять верхнюю одежду. На Алене шорты и майка, волосы распущены, косметики нет. Такой домашней она мне нравится еще больше.
Обнимаю ее. Побыстрее зарываюсь лицом в волосы и глубоко-глубоко вдыхаю. Я ушел из дома в восемь утра, сейчас без малого одиннадцать. Не видел Алену почти пятнадцать часов и до безумия соскучился.
— Ты меня раздавишь, — смеется, но не вырывается из моих рук.
Целую. Глубоко и долго, наслаждаясь ее вкусом.
— Ты голоден? — отрывается от моих губ. — Я приготовила ужин.
Алена восхитительно готовит. Вкуснее, чем в любом ресторане мира. Я стал ловить себя на мысли, что мне нравится даже просто сидеть с ней вечерами на кухне.
Есть ее стряпню, потом пить чай. Говорить о чем-то отвлеченном, не о работе, от которой уже тошнит.
После ужина мы перемещаемся на диван в гостиную. В последние пару недель, с тех пор, как мы вернулись из Китая, Алена выглядит слишком задумчивой и загруженной. На мои вопросы отвечает «Все нормально», но я же вижу, что это не так.
Меня коробит, что Алена не доверяет мне свои трудности, но я решаю не давить на нее. Хочу, чтобы сама раскрылась, когда будет готова.
— Иди ко мне, — усаживаю к себе на колени. — Снова сложности в газете? — глажу по щеке.
Пожимает плечами.
— Просто устала.
— Давай съездим на море на новогодних праздниках? — тут же предлагаю.
— Ой, я не могу! — отвечает немного испуганно. — Мне надо поехать к родителям.
Давно их не видела. Но ты езжай на море, если хочешь!
— Что мне там делать без тебя? — смеюсь.
— Купаться, загорать, отдыхать…
— Без тебя мне это не нужно. А к своим родителям ты меня не приглашаешь, — констатирую, выгибая бровь.
— Боюсь, мои родители не готовы к встрече с министром…
— А мы им не скажем, что я министр.
— Они смотрят новости по телевизору и читают мои статьи, так что знают тебя.
— Но не как твоего мужчину, верно?
Алена мнется в нерешительности. Я же чувствую укол в самое сердце.
— Нет, не как моего мужчину, — неуверенно говорит.
— Почему ты не рассказываешь им про нас?
Щеки Алены вспыхивают.
— Слушай… Мы только начали встречаться… Я даже не уверена, что мне следует знакомиться с твоей семьей и твоими друзьями, если честно. Может, ты съездишь на этот детский день рождения без меня?
Медленно качаю головой.
— Только с тобой. Не переживай, ты понравишься моей семье. Особенно маме.
Алена фыркает и начинает смеяться. В ее смехе слышится скептицизм и недоверие.
— Обычно я не нравлюсь чужим мамам.
— О, моей ты понравишься, я тебя уверяю! Она любит журналистов.
Все равно не верит. Понятно. Она сомневается во мне, в наших отношениях и все время ждет подвоха. Я решаю больше не развивать эту тему. Привлекаю Алену к себе на грудь и утыкаюсь носом в ее макушку, глубоко вдыхая любимый запах. Надеюсь, уже совсем скоро она ко мне все-таки привыкнет.
Моя. До кончиков пальцев моя. Пробралась мне в самое сердце и пустила там корни. Из просто «умной и сексуальной девчонки» превратилась в единственную девушку, с которой я хочу быть. В единственную, с которой мне по-настоящему хорошо.
— Послезавтра утром у меня важная встреча, поэтому завтра после работы я поеду к себе, — тихо говорит.
Я напрягаюсь всем телом, чувствуя неприятное царапание в груди.
— А почему ты не можешь поехать на встречу от меня?
— У меня нет тут достаточного количества вещей. Это будет деловая встреча.
— Ну давай перевезем все твои вещи ко мне?
Смеется.
— Тогда у меня дома не останется моих вещей.
Я поднимаю на себя ее лицо. Поглаживаю большим пальцем скулу.
— Переезжай ко мне жить, — уверенно заявляю. — Со всеми своими вещами.
Алена впадает в ступор. Смотрит на меня и хлопает ресницами: то ли от удивления, то ли от страха.
— Зачем? — спрашивает и тут же замолкает.
— Я каждый вечер хочу возвращаться к тебе. И каждое утро просыпаться с тобой.
Она снова молчит. На ее лице появляется растерянность, затем смущение. Алена отводит взгляд в сторону и принимается рассматривать шторы на окне. Я покорно жду ее ответа, но неприятное предчувствие уже закралось.
— Не думаю, что это хорошая идея, — говорит, спустя несколько минут гнетущей тишины. — Я пока не готова с кем-то жить. Извини.
— Внесите в документ все правки министра, — строго говорю директору департамента. — Всё, вплоть до последней запятой.
— Да-да, конечно, Ирина Максимовна, — быстро кивает головой, как болванчик.
— И никто не должен узнать о содержании документа раньше времени. Вы знаете, что за утечки предусмотрены наказания вплоть до увольнения.
— Конечно-конечно.
— Можете идти.
Мужчина в возрасте подрывается с кресла и спешит покинуть мой кабинет.
Наверняка мысленно он уже сто раз прозвал меня последней стервой. Ну и пусть.
Главное, чтобы выполнял вовремя и в срок все, что я ему поручаю.
Я облокачиваюсь на спинку мягкого кресла, сбрасываю с ног осточертевшие шпильки и прикрываю уставшие глаза. Вот уже несколько лет я сплю пять часов в сутки в будние дни и шесть часов по выходным и праздникам. И это не самый строгий режим. Маргарет Тэтчер, например, спала только четыре часа даже в выходные и праздники. Умение обходиться коротким сном сделало Тэтчер величайшей женщинойполитиком в истории.
Рабочий телефон на столе звонит, и я открываю глаза, чтобы нажать кнопку громкой связи. На проводе моя секретарша.
— Ирина Максимовна, вам звонок из администрации президента.
Я мигом напрягаюсь.
— Кто именно?
— Приемная Воронина.
Семен Семенович Воронин — замглавы администрации президента, отвечающий за внутреннюю политику. Мы не связаны от слова совсем. Я, конечно, его знаю, и он знает меня, но пересечений по работе у нас нет и быть не может. Я — финансовоэкономический блок правительства. Он — внутренняя политика страны. Выборы губернаторов, депутатов Госдумы и вот это все — его зона ответственности.
Тем интереснее, с чего вдруг я ему понадобилась.
— Соедини.
— Ирина? — слышу через пару десятков секунд грубый бас.
— Да, Семен Семенович. Добрый вечер.
— Добрый. Ты сейчас в Москве находишься?
— Да, на работе.
— А подъедь-ка ко мне на полчасика. Разговор есть.
В груди начинает шевелиться неприятное предчувствие. Замглавы администрации по внутренней политике вызывает меня к себе. Что-то здесь не то…
— Сейчас? — спрашиваю уверенным голосом, стараясь не выдать замешательства.
— Да, сейчас, если можешь. Это не на долго.
— Хорошо, скоро буду.
— Давай, Ирина, жду тебя.
Он отключает звонок, а я на несколько мгновений зависаю, пытаясь предположить, для чего могу быть ему нужна. Президентскими выборами он не занимается, а выборы в Госдуму через два года. Хочет предложить мне избраться депутатом?
Меня передергивает от этой мысли, а к горлу подступает рвотный рефлекс. Пойти на выборы в Госдуму в добровольно-принудительном порядке будет означать закат моей карьеры. Депутаты уже давно ничего не решают.
Я пишу водителю, что нам надо ехать, поднимаюсь с места и собираю сумку.
Закидывая ее на плечо, бросаю взгляд на рабочий телефон.
Сказать Ярославу, что меня вызвали в администрацию? Или промолчать? Не могу решить. Впрочем… Уже девять вечера, рабочий день давно окончен, так что я вольна ехать, куда мне захочется. Не буду сообщать.
Чем ближе я к зданию на Старой площади, тем сильнее мое неприятное предчувствие. Ладони вдруг становятся влажными: от нервов.
— Покатайся по округе. Надеюсь, я скоро, — говорю водителю и вылезаю из салона.
Уверенной походкой направляюсь внутрь, прохожу через охрану и поднимаюсь на лифте на нужный этаж. Тонкие острые шпильки моих туфель тонут в красном ковре, по которому я ступаю. Длинный узкий коридор давит на меня, хотя я никогда не была склонна к клаустрофобии.
Дохожу до конца и останавливаюсь у нужной двери. Несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь привести нервы в порядок. Ни в коем случае нельзя показывать своего волнения.
Хватаюсь за ручку и распахиваю дверь. В большом помещении сидит женщина средних лет. Она отрывает глаза в очках от монитора компьютера и вопросительно смотрит на меня.
— Ирина Самойлова, — представляюсь. — Мне назначено.
Женщина тянется к телефонной трубке на рабочем столе и подносит ее к уху, нажав одну кнопку на аппарате.
— Семен Семенович, Ирина Самойлова ожидает в приемной, — секундная пауза. — Хорошо. — Кладет трубку и поднимает на меня глаза. — Проходите.
Я пересекаю приемную и оказываюсь у большой двери из красного дерева.
Чувствую, как трясутся руки.
Нельзя показывать волнения.
Три раза стучу кулаком по дереву и открываю дверь.
— Здравствуйте, Семен Семенович! — натягиваю на лицо самую счастливую улыбку, какую только могу. — Вы хотели меня видеть.
Я тут же замираю на пороге, потому что Воронин в кабинете не один. С ним генпрокурор и министр внутренних дел.
— Здравствуй, Ирина! Проходи, — указывает на свободное место за столом, где сидит с двумя другими.
Паника нарастает, но я не подаю вида, что меня что-то смущает. Уверенно прохожу к указанному месту, всем улыбаюсь, отодвигаю стул, сажусь.
— Чай? Кофе? — гостеприимно интересуется Воронин.
— Кофе, если можно. Со сливками.
— Надя, один кофе со сливками, — отдает секретарше приказ в телефон.
Их кружки уже пустые.
Я складываю на столе руки замком, выпрямляю спину и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Внутри же все клокочет. Это ненормальная ситуация. Сейчас что-то будет.
— Ирина, — начинает Воронин. — Как дела? Как новая должность?
— Все в порядке, — пожимаю плечами. — Осваиваюсь, вливаюсь. Но в целом все хорошо, проблем не возникает.
Открывается дверь, и входит секретарша с подносом. Ставит передо мной кофе и две ячейки сливок.
— Спасибо, — благодарю ее.
Открываю одну ячейку и выливаю сливки в кружку. То же проделываю со второй.
Женщина слегка хлопает за собой дверью, я помешиваю ложечкой кофе.
Нельзя показывать волнения.
— Как там ваши реформы? — спрашивает министр внутренних дел, глядя на меня исподлобья.
Сердце пропускает удар, а затем начинает биться часто-часто. Неужели они вызвали меня из-за этого? Что-то прознали? Кто-то им доложил раньше времени?
— Готовим. Как только все будет сделано, разошлем документ на межведомственное согласование. Министерство внутренних дел тоже получит проект реформ. Будем рады вашей обратной связи.
— А нам понравятся ваши реформы? — ухмыляется генпрокурор и облокачивается на кресло, скрестив на груди руки.
В горле пересыхает. Делаю небольшой глоток кофе.
— Наши предложения еще не готовы. Но я вас уверяю: каждая предлагаемая министерством экономики реформа будет призвана улучшить благосостояние российских граждан.
— Сотрудники правоохранительных органов — тоже российские граждане, — снова подает голос министр внутренних дел. — Более того, они днем и ночью защищают простых людей. Служат родине. Их благосостояние улучшится после ваших реформ?
Он смотрит на меня хищно и с вызовом. А я вдруг понимаю, к чему он клонит и для чего меня сюда позвали. Внутри все сжимается, воздух вдруг становится свинцовым, и каждый новый вдох дается с трудом.
Они узнали. Узнали про идею Ярослава сократить к чертовой матери силовые структуры. Абсолютно правильная и нужная реформа, давно пора. Ни образование, ни медицина не получают из бюджета столько денег, сколько получают силовики. Сидя на государственных триллионах, они продолжают воровать и брать взятки. Потому что чувствуют свою безнаказанность.
Но реальность такова, что против силовиков идти опасно. Ярослав или не понимает этого, или не хочет понимать, или думает, что ему все сойдет с рук.
Приподнимаю уголки губ.
— Министерство внутренних дел и Генеральная прокуратура получат проект нашего документа с реформами, когда он будет готов. Мы будем очень рады услышать ваши предложения и замечания. При доработке документа обязательно их учтем. Но, сами понимаете, финальное слово будет за президентом. Только глава государства может одобрить или не одобрить предлагаемые министерством экономики реформы.
Они готовы сожрать меня живьем прямо здесь и сейчас. Это читается в их лицах и взглядах. «Что ты о себе возомнила, девочка?», написано красным цветом у них на лбу.
Я держу спину так ровно, как могу, и улыбаюсь так дружелюбно, как могу.
— Ирина, не будем ходить вокруг, да около, — снова берет слово Семен Семенович. — Там у Ярика какие-то странные идеи, мы слышали. Надеюсь, это всего лишь слухи, и ты нас сейчас разубедишь.
— Я думаю, о своих идеях вам лучше расскажет сам Ярослав Викторович, — делаю еще глоток кофе.
Горячая жидкость тяжелым комом скатывается по пищеводу и падает в желудок, на несколько секунд обжигая его до боли.
— Нет, дорогуша, ты нам расскажи, — фамильярно обращается ко мне глава МВД.
— Федь, подожди, — рукой останавливает его Семен Семенович. — Видишь ли, Ирина, — Воронин возвращает внимание ко мне. — Я отвечаю за внутреннюю политику в стране. Вопросы безопасности государства тоже меня касаются. Ты только представь, насколько в стране вырастет преступность, если сейчас взять и сократить в два раза полицию.
Я молчу, чувствуя, как позвоночник уже сводит судорогой от напряжения. Не дождавшись от меня ответа, Воронин продолжает:
— Знаешь, Ирина, ты мне всегда нравилась больше, чем Ярослав. Когда решали, кого брать новым министром — Ломакина или кого-то другого — я про тебя вспомнил.
Но Валентин Александрович как-то быстро подсуетился, предложил начальству Никольского. Ну Ярик тоже парень не глупый, перспективный. Пускай попробует, подумал я. А тебя он первым заместителем забрал, что тоже очень хорошо. Но всетаки, Ирина, мне кажется позиция заместителя Никольского для тебя маловата. Ты можешь больше и достойна большего, чем быть у Ярика на вторых ролях.
Адреналин уже вовсю шарашит по венам. От услышанного сейчас слегка кружится голова. Глубокий вдох, медленный выдох.
— Мы с Ярославом Викторовичем работаем давно. У нас слаженная команда.
Нельзя показывать волнения. Нельзя.
— Но все-таки, Ирина, я бы хотел видеть тебя здесь. В администрации.
— В администрации? — искренне удивляюсь. — Простите, но кем?
— Помощником президента по экономическим вопросам.
Из легких разом весь воздух вышибает. Я смотрю на Воронина во все глаза, пытаясь понять, серьезен ли он.
Серьезен. Очень серьезен.
— Я предлагаю тебе должность помощника президента по экономическим вопросам, — повторяет.
Помощник президента по экономическим вопросам — это та должность, на которую обычно отправляется министр экономики, отработав приличное количество лет и не вызвав нареканий. Это повышение. Это очень хорошее большое повышение.
И министр экономики неформально подчиняется помощнику президента по экономическим вопросам. Сейчас эту позицию занимает министр экономики, который был до Савельева. В случае успешной реализации реформ должность мог получить Ярослав.
— Никольский не должен быть твоим начальником, Ирина. Это ты должна быть его начальником.
Я молчу, не находясь, что ответить.
— Но нам будет очень нужна твоя помощь, — продолжает Воронин.
— Какая?
— Мы бы хотели заранее узнать, что там будут за реформы у Ярослава. До того, как документ уйдет во все ведомства и до того, как слухи о предложениях Никольского дойдут до президента. Ну и как-то на берегу бы нам договориться: силовой блок не трогать. Это совершенно точно не самая срочная реформа, которую нужно проводить.
В общем, Ирина, пришли мне черновик. Он ведь у вас уже готов? — и внимательно смотрит.
— Черновика еще нет, — вру. — Еще пишется.
— Ну вот как только напишется, ты же мне его покажешь? — снова пытливый взгляд.
Киваю.
— И про сокращение силового блока не надо там писать, Ирина.
— Содержание документа определяет Ярослав Викторович.
— Неправильный ответ, Ирина, — в его тоне чувствуется жесткость.
— У нас есть управа на Никольского, — опять вступает в разговор глава МВД. — Но не хотелось бы пускать ее в ход. Это крайняя мера. Тебе лучше убедить Никольского.
На словах «У нас есть управа на Никольского» по спине проходит неприятный холодок.
— Федя, погоди ты со своей управой, — снова отмахивается от него Воронин. — Ирина, если ты хочешь стать начальником Ярослава, а не быть вечно у него на вторых ролях, то ты и мыслить, и действовать должна, как его начальник. Я мог бы вместо тебя вызвать Никольского и напрямую поговорить с ним, но не хочу. Никольский — человек Валентина Александровича, поэтому в администрацию я его не допущу. А вот ты, Ирина, подаешь очень большие надежды. Такие, как ты, в администрации нужны.
Но если ты хочешь здесь работать, то уже сейчас должна действовать в интересах администрации.
— Я вас услышала, — кроме этих трех слов мне больше нечего ответить.
— Подумай над моим предложением. И жду от тебя черновик с реформами в самые ближайшие дни. Я должен увидеть его еще раньше, чем сам Никольский.
Киваю, поднимаюсь с кресла и не спеша направляюсь к выходу. По коридору администрации иду спокойно и уверенно, ведь на меня со всех сторон направлены камеры. В лифте пишу сообщение водителю и подкрашиваю губы, улыбаюсь охранникам на выходе.
И только сев на заднее сиденье, даю волю эмоциям. Падаю лицом на колени и быстро-быстро дышу.
Твари, какие же они все твари. Знают, как играть на желаниях и слабостях людей.
Положили передо мной должность помощника президента. Всего-то за нее нужно заложить им Ярослава. Сжимаю руки в кулаки. Ногти больно вонзаются в ладони, но это сущая ерунда по сравнению с чувствами, которые бушуют у меня внутри.
Сдать им Ярослава. И должность моя.
— Приехали, — объявляет водитель, останавливаясь у моего дома.
— До завтра, — говорю, захлопывая за собой дверь.
Зайдя в квартиру, бросаю на пол рядом с туфлями сумку и пальто. Тут же, не включая света, спускаюсь по стенке. Поджимаю под себя колени и начинаю раскачиваться из стороны в сторону.
Кто мне Ярослав?
Лучший друг моей сестры.
Мой начальник.
Моя первая любовь.
С ним был мой первый поцелуй, мое первое свидание и должен был быть мой первый раз, но, к счастью, у меня хватило мозгов вовремя остановиться. Я видела, как он засматривался на других девушек во время наших свиданий. Это каждый раз больно ранило. Я все ждала, когда же он будет смотреть только на меня одну, а он все продолжал пялиться на чужие ноги и задницы.
Это был обычный июньский день. До моего совершеннолетия оставалось всего ничего. Мы с Ярославом гуляли по парку, держась за руки, и целовались. Во время одного из поцелуев я, как всегда, обняла его крепко за шею и зажмурила от удовольствия глаза, считая себя в ту секунду самой счастливой на планете. Но вдруг дернул меня черт приоткрыть глаза. Не знаю, почему. Я всегда целовала Ярослава с опущенными веками.
Но тут я их приоткрыла и увидела, что у него глаза распахнуты. Удивилась и отстранилась, прервав поцелуй. А потом тут же обернулась назад. Прямо за моей спиной на лужайке загорала в купальнике блондинка с аппетитными формами. Целуя меня, он смотрел на нее.
И в ту секунду мое сердце разбилось на тысячу мелких осколков. А эти осколки разорвали в клочья душу.
Я не подала вида. Не обиделась, не заплакала, не устроила скандал. Продолжала ему улыбаться и делать вид, что очень рада нашему свиданию. А внутри у меня все умерло, сгорело до тла.
Ночью, лежа в кровати и изо всех сил стараясь сдержать слезы, я приняла решение расстаться с Ярославом. Через два дня, в свой восемнадцатый день рождения я ему об этом объявила. Спокойно, без обид, скандалов и выяснения отношений. Просто поставила точку и отпустила его, смирившись с тем, что мои чувства к Ярославу невзаимны.
Потом я долго не могла доверять мужчинам, каждого подозревала в неверности, но это уже совсем другая история…
А спустя много лет после расставания, мы встретились в Минфине. Ярослав пришел заместителем директора департамента и стал курировать работу отдела, начальником которого была я. Помню это чувство, будто земля под ногами плывет, когда замминистра представлял нам Никольского. Я смотрела на него и думала: это конец. Я не смогу с ним работать.
Но оказалось, что смогла. И не просто смогла, мы стали отличной командой. У нас почти не было конфликтов, мы понимали друг друга с полуслова. Так было пять лет, пока однажды Ярослав не вызвал меня к себе и не объявил:
«Меня назначают министром экономики. Будешь моим первым заместителем?»
«Почему ты предлагаешь именно мне?», — удивилась.
«Потому что не доверяю никому, кроме тебя».
И дело было не в Лизе и не в том, что наши семьи отдаленно связаны. А в том, что за пять лет совместной работы у нас действительно сложились максимально доверительные рабочие отношения.
Что я чувствую к Ярославу сейчас? Ничего. Моя любовь к нему давно в прошлом.
Готова ли я сдать Ярослава в обмен на должность?
У меня нет ответа на этот вопрос.
Я еще долго сижу на полу в прихожей, пока ноги не затекают до боли.
Поднимаюсь, пошатываясь, и снова натягиваю пальто со шпильками. Достаю из сумки ключи от машины и выхожу из квартиры, не беря с собой телефон.
Спускаюсь на подземную парковку, сажусь за руль и завожу мотор. Через пятнадцать минут по пустым дорогам я бросаю автомобиль в нескольких кварталах от элитного жилого комплекса в Филях и быстро иду по тротуару. Останавливаюсь у закрытых ворот во двор, набираю по памяти код и захожу внутрь. К подъезду почти бегу. Снова код по памяти, лифт, двадцать пятый этаж, звонок в дверь.
Секунды тянутся бесконечно, мучительно долго.
— Ира? — дверь открывает удивленная Алена. Хлопает ресницами, как будто привидение увидела.
— Ярослав дома?
— Д-да.
Отталкиваю ее и прохожу внутрь.
— Ира? — Ярик выглядывает из кухни. — Что-то случилось?
У них тут работает телевизор, на журнальном столике у дивана стоят кружки с чаем, а в воздухе витают приятные запахи жареного мяса. Ну просто семейная идиллия, мать ее.
— Мы можем поговорить?
— Да, конечно, проходи. Давай поднимемся в мой кабинет.
Хах! Не доверяет все-таки своей Алене.
— Давай в кабинет.
Я взбегаю вверх на второй этаж, Ярослав поспевает за мной.
— В чем дело? — встревоженно спрашивает, плотно закрывая за собой дверь кабинета.
Несколько секунд изучаю его лицо. Он любит ее. Эту девчонку. Смотрит на нее с щенячьей верностью в глазах и никого вокруг не замечает. Надышаться на нее не может, пылинки с нее сдувает. На меня он никогда не смотрел так, как на нее.
Обидно ли мне?
Нет. Я его больше не люблю.
— Ира, в чем дело? — повторяет вопрос.
— Они хотят, чтобы я сдала им тебя.
Ярослав меняется в лице.
— Кто «они»? — спрашивает напряженно.
— Администрация президента и силовики.
Ухмыляется.
— И что они предложили тебе взамен? — иронично интересуется. — Мою должность?
— Должность твоего начальника.
Яр застывает с каменным лицом.
— Мне предложили стать помощником президента по экономическим вопросам в обмен на то, что я отдам им черновик реформ до официальной рассылки документа и исключу из него твою больную идею о сокращении силовиков.
— И как же ты собралась исключать мою больную идею? — выгибает бровь. — Ты ведь знаешь, что я на это никогда не пойду.
Пожимаю плечами.
— Думаю, есть варианты. Документ с грифом секретности, а значит, в электронном виде регистрироваться не будет. А как у нас строятся все документы? Письмо министра «Уважаемые коллеги…» и далее приложения к письму. Реформы будут перечисляться в приложениях. Мне не составит труда сократить приложения на несколько страниц. Таким образом, все ведомства получат твое письмо без одной реформы. А что ты им потом скажешь? «Ой, мы забыли прикрепить одну важную инициативу. Подождите, сейчас дошлем вам»? Поздно уже будет.
Никольский нервно смеется.
— Зачем ты мне это говоришь? Зачем ты пришла?
— Затем, что я не хочу сдавать им тебя, Ярослав. Даже в обмен на такое фантастическое повышение. И нам надо решить, как дальше действовать, потому что за тебя решили взяться. И это еще не все. У силовиков есть какая-то «управа» на тебя. Я не знаю, какая именно, но точно что-то серьезное. Они не простят тебе это.
Я все-таки еду с Ярославом на детский день рождения его друзей. Как я ни пыталась отвертеться, а Никольский оказался непреклонен. Для этого случая я даже купила новое платье, которое на самом деле мне не по карману. Оно стоит, как пол моей зарплаты.
На мои слова о том, что я не готова переехать жить к Ярославу, он отреагировал спокойно. Сказал, что могу подумать, сколько мне нужно времени. А я не знаю, сколько мне нужно времени и нужно ли оно мне вообще. С одной стороны, я хочу быть с Ярославом как с мужчиной. Но с другой, мы так и остаёмся по разные стороны баррикад.
Празднование проходит в ресторане в Подмосковье. «Вечеринка только для своих» — так охарактеризовал мероприятие Никольский. На закрытой территории заведения, который арендован полностью под это мероприятие, припарковано множество дорогих автомобилей.
Ярослав берет меня за руку и уверенно ведет внутрь, но мои коленки все равно подрагивают. В ресторане уже достаточно много людей, а весь зал украшен множеством шариков и надписями: «С днем рождения, Мэри!».
— Яр! — визжит какая-то девушка и срывается в нашу сторону.
Никольский смеется и крепко ее обнимает.
— Аааааа, я так соскучилась! — смачно целует его в щеку. Ярослав тоже ее целует и, крепко обнимая, отрывает от земли. Должно быть, это и есть та самая Лиза.
Пока они лобызаются, я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу.
— Как министром стал, так сразу перестал мне звонить! — говорит с укором и стукает его кулаком в плечо.
— Виноват. Каюсь, — поворачивается ко мне. — Лиза, познакомься, это моя девушка Алена, — Яр опускает руку мне на талию. — Алена, это моя подруга детства, можно сказать, двоюродная сестра Лиза. У ее дочери сегодня день рождения.
— Привет, — Лиза с доброй улыбкой тянется поцеловать меня в щеку. — Очень рада с тобой познакомиться.
— Взаимно, — улыбаюсь ей в ответ. — Это для именинницы Мэри, — протягиваю большой розовый пакет с подарком, который мы с Ярославом выбрали на прошлых выходных.
— Спасибо, — принимает в руки и поворачивает голову назад. — Миша!
Темноволосый мужчина с маленькой девочкой на руках отрывается от своих собеседников. Лиза машет ему рукой, и он идет к нам.
— Привет, — протягивает руку Ярославу.
— Привет, Миш. Рад встрече, — переводит взгляд на девочку. — Привет, Мэри, — Яр целует ее в щечку.
— Пливет.
По всей видимости, это муж Лизы. На нем белая рубашка, рукава которой закатаны по локоть и открывают многочисленные татуировки на руках. Еще одна его татуировка на груди просвечивается сквозь белую рубашку, но разобрать надпись у меня не получается. Девочка похожа на него, а не на Лизу. Темные волосы, темные глаза. Она одета в розовое платье принцессы, голову украшает маленькая диадема.
— Это моя девушка Алена, — представляет меня мужчине. — Алена, это муж Лизы Миша.
Он кивает и проходится по мне безразличным взглядом, чего не сказать о Лизе.
Она рассматривает меня с нескрываемым любопытством.
— Как вы? Как ваши дела? — спрашивает у них Ярослав.
— Да все так же, — отвечает ему Мишу. — Вот вырвались в отпуск.
— Как рестораны?
— Процветают.
— Яр, мы должны сыграть в бейсбол! — эмоционально восклицает Лиза. — Ты не представляешь, как я скучаю по полю и бите.
— Обязательно. На следующих выходных.
По выражению Мишиного лица я понимаю, что ему не очень нравится эта затея, но вслух ничего не говорит.
Ярослав берет меня за руку и ведет вглубь ресторана, по которому рассредоточены люди. Столы уже накрыты, но еще никто не садится. Я замечаю Иру: она разговаривает с женщиной и мужчиной. Ира очень на них похожа, особенно на женщину, и я делаю вывод, что это ее родители.
Но Никольский ведет меня не к ним, а к другой компании.
— Ярик, сынок! — замечает нас светловолосая женщина и устремляется навстречу.
Мое сердце подпрыгивает к горлу и с грохотом летит в пятки.
— Здравствуй, мам, — Ярослав крепко ее обнимает и целует. — Познакомься, это моя девушка Алена. Алена, это моя мама Элеонора Александровна.
От волнения я не могу вымолвить ни слова. Его мама очень молодо выглядит, даже и не скажешь, что ей уже где-то за пятьдесят.
— Я очень рада с тобой познакомиться, — женщина широко улыбается и приобнимает меня. Это настолько неожиданно, что я замираю, как истукан, хотя, наверное, следует приобнять ее в ответ. — Так вот, значит, кто свел моего сына с ума, — она отклоняется от меня и внимательно разглядывает.
— Здравствуйте, — мямлю.
К нам подходят двое мужчин и женщина. В последней я узнаю сестру Ярослава, фотография с которой стоит в его квартире. Никольский тут же меня со всеми знакомит, представляя своей девушкой. Мужчина в возрасте — это его отец, Виктор Сергеевич. Второй мужчина — муж его сестры Юли. Вокруг нас еще носятся два одинаковых пятилетних мальчика. Это племянники Ярослава, двойняшки Кирилл и Влад. Последними к нам присоединяются еще один мужчина и женщина: дядя Ярослава Артем и его жена, мать Лизы Ольга.
Я не могу понять: они реально такие добрые и любезные или притворяются? Я ожидала увидеть добрую порцию снобизма в свой адрес, но его и близко нет. Мне все улыбаются, спрашивают, как дела. Дядя Ярослава с женой отходят к Лизе и Мэри, а вот остальные члены его семьи остаются с нами.
— Наконец-то Ярик привел в семью девушку! Я уж думала не дождусь, — говорит его сестра.
Ярослав по-хозяйски обнимает меня за талию и выглядит довольным, как слон.
Меня не спрашивают, откуда я и кто мои родители, хотя я ждала таких вопросов.
Семья Кости мне их задавала. Беседа с родственниками Ярослава крутится вокруг нейтральных тем: моей работы и работы Яра, детей его сестры, предстоящего Нового года, а потом и вовсе съезжает на кулинарные темы.
— О, а это мой двоюродный брат! — показывает Никольский на парня, который разговаривает с его дядей. — Кость! — кричит.
Меня передергивает от этого имени. Молодой человек лет около тридцати подходит к нам, обнимается с Никольским и сдержанно здоровается со мной. А затем и вовсе уходит к Лизе, которая, как я поняла, его сестра по матери.
— Леша с Наташей немного опаздывают, — говорит Ира. Я даже не заметила, как она подошла. — Это мой младший брат и его жена, — поясняет мне.
Пока мама и сестра Ярослава что-то мне говорят, Никольский отходит с Самойловой в сторонку. Они стоят в паре метров от нас, но из-за того, что говорят тихо, не удается их расслышать.
С того дня, когда она примчалась в квартиру к Яру, и они на полночи закрылись в его кабинете, прошло чуть больше недели. Я не подслушивала за дверью, хотя соблазн был. Проходя по коридору в спальню, слышала их тихие голоса.
Ира уехала глубокой ночью. Я не спала, ждала, когда Яр придет в кровать.
— Что-то случилось? — спросила его, когда он лег.
— Почему ты не спишь? — обнял меня одной рукой и прижал к себе.
— Как я могу уснуть без тебя?
— Все в порядке, — ответил, помедлив. — Давай спать.
Он поцеловал меня в волосы и провалился в сон. За завтраком я предприняла еще одну попытку узнать, зачем приходила Самойлова и что они так долго обсуждали, но Никольский только отмахивался от меня и шутил.
Вот и сейчас Ярослав и Ирина стоят вдвоем в стороне и что-то обсуждают.
Самойлова выглядит излишне дерганой, Никольский же спокоен. Обстановку между ними разряжает подошедшая Лиза с дочкой. Ира забирает девочку к себе на руки и смягчается буквально на глазах. Жесткость в чертах лица Самойловой улетучивается, и она принимается целовать девочку в щечки.
— Что, Яр, — доносится до меня ехидный голос Лизы. — Перешел со шведского стола на меню а-ля карт?
— Нашел любимое блюдо, — парирует ей.
— И оно такое вкусное, что не хочется других?
— Жемчужина Мишленовского ресторана. Вкуснее не существует.
Лиза прыскает от смеха и бросает в мою сторону короткий взгляд. Через минуту Ярослав оставляет подругу и возвращается к нам. Снова обнимает меня за талию, не стесняясь своей семьи, чем немного вгоняет меня в краску.
— А вот и последние гости. Наконец-то! — громко объявляет Миша, который стоит чуть поодаль от нас с родителями Ирины.
В ресторан входят высокий молодой парень и девушка. Навстречу им тут же устремляется Миша и спешит крепко обняться с парнем. А я же прикипаю взглядом к девушке. Моя челюсть чуть не опускается от изумления, когда я узнаю в ней некогда очень известную русскую модель. Я помню рекламу с ней по телевизору, в свои школьные годы я даже была подписана на нее в Инстаграме.
— Кто это? — ошарашенно спрашиваю у Ярослава.
— Младший брат Иры Алексей и его жена Наталья.
— Но… — запинаюсь.
— Да, Ира состоит в родстве со знаменитостями, — поясняет со смешком в голосе.
Гости обнимаются с Лизой, дарят маленькой Мэри подарок в розовой упаковке, и наконец-то всех приглашают к столу. Наталья берет Алексея под руку и передвигается небольшими медленными шагами. Супруг отодвигает для нее стул и помогает присесть.
Я помню, как все таблоиды писали, что самая востребованная топ-модель упала с крыши во время съемок. Особенно желтые журнальчики даже запускали на своих сайтах голосовалку: сможет ли Наталья Кузнецова-Готье ходить. А на ток-шоу выступали псевдоврачи с разбором ее истории болезни и давали свои прогнозы по состоянию модели. Мне было лет пятнадцать или шестнадцать, и я все это смотрела и читала. Боже…
За столом я оказываюсь по левую руку от Натальи, из-за чего начинаю испытывать волнение похлеще, чем от знакомства с мамой Ярослава. Эта девушка по-прежнему самая красивая, хоть уже давно исчезла с обложек всех журналов. У нее длинные светлые волосы, пушистые брови и ресницы. Осанка идеально ровная, как и полагается топ-модели.
Видимо, почувствовав на себе мой взгляд, Кузнецова-Готье поворачивает голову ко мне.
— Меня Наталья зовут, — представляется с улыбкой.
— Я знаю. Алена, — улыбаюсь в ответ.
— Вы модель? — вдруг спрашивает.
— О, нет, что вы. Я журналист.
— У вас для модели есть все данные.
Я чувствую, как расширяются мои глаза.
— Мне еще никто такого не говорил. Спасибо, из уст топ-модели это совершенно точно комплимент.
Рука Ярослава опускается на спинку моего стола.
— Сменишь профессию? — шепчет на ухо.
— Не дождешься, — слегка пихаю его в бок. — Буду и дальше писать про министерство экономики и твои реформы.
— И правильно, — нежно целует меня в висок.
Конечно, правильно. В понедельник у меня ужин с Ломакиным.
С детского дня рождения мы возвращаемся домой довольно поздно. Несмотря на все мои опасения, знакомство с семьей Ярослава прошло замечательно. У него очень добрая и приветливая мама. Сестра тоже мне понравилась. Ко мне все отнеслись хорошо. Ну или сделали вид. Но хочется верить, что я понравилась им так же, как и они мне.
Прохожу на кухню, мою руки в раковине, включаю чайник и достаю две кружки для себя и Ярослава. Пока суечусь с чаем, даже не слышу, как Яр подходит ко мне сзади.
Его ладони опускаются на мою талию, и я замираю. Ярослав аккуратно разворачивает меня к себе. Стоит вплотную, бегает взглядом по моему лицу. От его близости становится трудно дышать. Ярослав склоняется к моему лицу и проводит носом по щеке. Я аккуратно обвожу руками его спину.
— Моя, — шепчет.
— Твоя, — отвечаю так же шепотом.
Едва ощутимо касается губами кожи лица, потом еще раз и еще.
— У меня такое ощущение, что до встречи с тобой я как будто не жил.
— Ну как это? — кокетливо спрашиваю, а сама улыбаюсь, как дурочка.
— Вот так. До тебя все было таким серым и неинтересным. Работа, бейсбол, какие-то одноразовые девушки. Я был так увлечён карьерой, что забывал жить. А с тобой все стало по-другому. Теперь у всего, что я делаю, есть смысл — ты. Я все делаю для тебя, для нас, для нашего будущего.
От таких слов у меня дыхание перехватывает. Эти признания слишком глубокие, слишком личные.
— Моя любимая, — Ярослав проходится дорожкой поцелуев по шее.
Из груди вырывается рваный вздох. Яр находит мои губы и припадает к ним. Я с наслаждением отвечаю на его жадный поцелуй, посильнее хватаясь за крепкие плечи.
Спешу вобрать любимый мужской запах глубоко в легкие. Земля под ногами плывет от услышанных слов и от того, как Ярослав меня целует. Мне хочется раствориться в этом мужчине. Несомненно, самом лучшем, самом умопомрачительном мужчине — мужчине моей мечты.
Оставшиеся дни ноябрьских праздников мы проводим в идиллии. Не выходим никуда из квартиры и только наслаждаемся друг другом. Мне очень хорошо и уютно в этом маленьком мире из нас двоих. За окном льют осенние ливни, а в объятиях Ярослава тепло и спокойно.
Но выходные заканчиваются. И вот, в понедельник утром, Ярослав собирается в министерство, а я на встречу с Ломакиным.
— А ты чего так рано встала? — спрашивает, завязывая галстук.
Я крашусь у зеркала в его спальне. Обычно Ярослав уходит на работу, когда я еще сплю. У него рабочий день начинается ровно в 9 утра. У меня позднее. Но сегодня я проснулась вместе с Никольским.
— У меня встреча.
— С кем?
— С источником, — гордо отвечаю.
Его правая бровь взметается вверх.
— Я твой источник.
— Думаешь, ты у меня единственный? — я закончила с ресницами и подхожу за платьем к шкафу, у которого стоит Ярослав.
Никольский тут же хватает меня за талию и притягивает к себе.
— Что еще за источники у тебя за моей спиной? — его лицо серьезно, но глаза улыбаются.
— Я не раскрываю своих источников.
Яр тихо смеется. Тянусь к его губам, быстро целую и выбираюсь из захвата.
— Буду с нетерпением ждать твою сенсацию.
— О, она обязательно будет. Застегни молнию, — поворачиваюсь к нему спиной.
Яр поднимает замок вверх и целует меня в шею, тут же разгоняя по телу волну мурашек. Этот мужчина никогда не перестанет меня волновать.
— Давай отвезу тебя? Где будет твоя встреча?
— Не надо. Я на такси.
— Почему не хочешь, чтобы я тебя отвез?
— Ярослав, — строго говорю. — Это встреча с источником.
— Ладно-ладно! Только скажи, что это женщина, и тогда я точно успокоюсь.
— Ревнуешь? — ехидно интересуюсь, возвращаясь к зеркалу.
— Просто знаю, что на самом деле на уме у источника-мужчины.
Интересно, что? Партия в шахматы? Но вслух это не говорю.
— Да брось. Это всего лишь работа.
Никольский больше ничего не отвечает, а я отворачиваю лицо, чтобы скрыть довольную улыбку. Мне до чертиков приятна ревность Ярослава.
В 9:15 утра я уверенной походкой захожу в ресторан в центре Москвы. Ломакина замечаю сразу. В пустом зале он сидит за столиком на двоих у окна. Увидев меня, поднимает руку вверх. Натягиваю на лицо улыбку и направляюсь к нему.
— Привет, — радостно произношу.
Глеб встает поцеловать меня в щеку.
— Привет.
Он помогает мне сесть за стол, и я на секунду ловлю дежавю. Примерно так же все было на нашей первой после интервью встрече с Ярославом. Разница лишь в том, что от Яра у меня сердце ходуном заходилось и коленки дрожали. С Ломакиным и близко нет ничего подобного. Исключительно деловой интерес.
— Превосходно выглядишь, — отвешивает мне комплимент и жестом подзывает официанта. — Меню, пожалуйста.
Комплимент Ломакина мне скорее противен, чем приятен. Меня интересует только работа. Его на самом деле тоже. К чему все эти прелюдии?
Через десять минут непринужденной беседы официант ставит перед нами кофе.
Я делаю небольшой глоток и готовлюсь наконец-то приступить к делу. Легкий флирт, который развернул Ломакин, мне уже наскучил.
— Ну как там дела с приватизацией? Та поездка в Китай оказалась полезной?
— Я же тебе говорил, что китайцам мы не хотим ничего продавать.
— Зачем тогда встречались с ними?
— Прощупать почву. Это была больше инициатива Никольского, чем реальная необходимость.
Я рада, что он первый заговорил о Ярославе. Облокачиваюсь на мягкую спинку кресла и беру в руки чашечку американо.
— Как там его реформы поживают? — стараюсь задать вопрос максимально безразличным тоном и делаю небольшой глоток горячего напитка.
На выходных Яр несколько раз уединялся в кабинете и долго разговаривал по телефону. Подозреваю, что с Самойловой. Мне, естественно, ничего не рассказывал.
В какой-то момент я уже даже перестала спрашивать.
— Разослали перед ноябрьскими праздниками первую версию документа.
Я замираю с кружкой, поднесенной к губам.
— Мы сейчас подготовим свои предложения и замечания, — безмятежно продолжает, не заметив моей заминки. — Отправим в министерство экономики. Потом еще должен быть ряд совещаний в правительстве и после этого будет уже итоговый документ. Но, хочу сказать, — хмыкает, — предложения у Никольского очень смелые. Я бы даже сказал, дерзкие.
— Что он предлагает? — спрашиваю хриплым голосом.
А у самой уже сердце бьется сильно-сильно в предвкушении услышать сенсацию.
— Да много чего. Я все не запомнил. В документе больше ста страниц.
— Но самое важное там что? — настаиваю.
— Я могу скинуть тебе, — резко поднимает на меня взгляд и пристально смотрит.
— Скинь, — отвечаю, помедлив.
Ломакин быстро кивает головой и делает большой глоток кофе.
— Я не выдаю своих источников, — на всякий случай уточняю.
— Я знаю. Я доверяю тебе, Алена.
Глеб растягивает губы в улыбке, вот только она мне совсем не нравится. Больше похожа на хищный оскал.
Адреналин продолжает бурлить в крови весь остаток нашей непринужденной беседы. В суть разговора с Ломакиным я даже не вникаю. Он вроде рассказывает чтото занимательное, я по инерции киваю в нужных местах, а сама мыслями совсем в другом месте. В редакции. Пишу статью.
— Давай отвезу тебя, — предлагает Глеб, когда мы выходим из ресторана.
— Спасибо, не надо. Я уже вызвала такси, — в подтверждение своих слов демонстрирую экран с мобильным приложением. На мое счастье автомобиль приедет через минуту. — Когда ты сможешь скинуть мне план реформ?
— Как в офис приеду, сразу пришлю. Мы еще увидимся с тобой?
От этого вопроса меня передергивает. Мне противен флирт Ломакина, его недвусмысленные намеки. Глеб приятной наружности, молод и без кольца на пальце, но как мужчина он меня не интересует от слова совсем. Он не Ярослав.
Никто не Ярослав.
— Конечно, увидимся, — растягиваю губы до ушей, мысленно радуясь подъезжающему такси.
Я сама тянусь поцеловать его по-дружески в щеку. Кажется, Ломакин не прочь задержаться губами на моей коже, но меня спасает подъехавший автомобиль.
Пробормотав «Пока», я делаю быстрый шаг к задней двери и ныряю в салон. Только когда такси скрывается за поворотом, я облегченно выдыхаю.
Видимо, Ломакин доезжает до офиса быстрее меня, потому что, когда я переступаю порог редакции, в мессенджер мне падает файл от него. Ускоряю шаг до своего рабочего места в два раза.
— Как дела? С кем встречалась? — сходу налетает Яна.
— С Ломакиным, — отвечаю, не глядя на нее.
Плюхаюсь на стул и, не снимая пальто с шарфом, открываю файл.
«План действий правительства по улучшению благосостояния граждан», гласит титульный лист.
— Рассказал что-нибудь интересное?
Кровь стучит в ушах. Я игнорирую вопрос начальницы и листаю присланный документ дальше. Чем больше я читаю, тем сильнее у меня шевелятся волосы на затылке. Помимо уже известной мне приватизации нефтяных компаний, здесь повышение налогов для населения, повышение налогов для крупного бизнеса, сокращение количества бюджетных мест в вузах и много чего еще.
Это все предлагает Ярослав? Намеренно?
Это правда его реформы!?
Есть, конечно, и полезные вещи. Например, поддержка малого и среднего бизнеса, льготные кредиты, но… Это все ценой ухудшения уровня жизни простых граждан.
— Алена, ты в порядке? — слышу, будто сквозь вату, голос Яны.
— Я достала реформы Никольского, — медленно поворачиваю к ней голову.
Я замечаю, как зрачки Яны резко расширяются и как крепко она хватается ладонью за край деревянного стола.
— И что там? — напряженно уточняет.
— Сто страниц. Повышение налога на добавленную стоимость, повышение налога на прибыль для крупного бизнеса, сокращение количества бюджетных мест в вузах.
Но это не все, есть еще негативные меры. Из позитивного — льготные кредиты для малого и среднего бизнеса, доплаты из федерального бюджета учителям и новые пособия на детей до трех лет. Но это меркнет на фоне увеличения налогов для населения. Это же будет всплеск инфляции! — последнее я говорю излишне громко и возмущенно.
— Надо писать текст, — заявляет жестко Яна.
Я осекаюсь. Писать текст? Мне?
— Подача: «После президентских выборов населению повысят налоги», — продолжает начальница. — Остальные меры тоже перечисли, на заход статьи именно с повышения налогов для граждан.
Чувствую резкий приступ тошноты. Подскакиваю со стула и мчусь в женский туалет. Едва успев закрыть кабинку на щеколду, сгибаюсь пополам над унитазом, а следом оседаю прямо на кафельный пол и падаю лбом на колени.
Ярослав подготовил проект реформ для президента. Реформы, безусловно, резонансные, и их обнародование до выборов чревато очень серьезными последствиями как для действующего президента, который намерен переизбраться, так и для самого Ярослава. Понятно, почему Ломакин так легко дал мне документ. Ему насолить Ярославу в радость, ведь Никольский увел у него из-под носа должность министра.
И как во всей этой ситуации должна поступить я? Выполнить свой журналистский долг? Или встать на сторону Ярослава, отказавшись от своей работы? Прямо сейчас написать заявление на увольнение и уйти, не показывая Яне документ? А как же мне тогда десятого числа платить за квартиру? Попросить деньги у Ярослава?
Я облокачиваю голову на прохладную стенку кабинки. Перед глазами пляшет калейдоскоп мурашек. Дверь женского туалета хлопает каждую минуту. Шаги, смыв унитаза, вода в кране и разговоры коллег превращаются в какофонию звуков, бьющих по голове набатом.
Это сенсация. Моя статья может оказать прямое влияние на президентские выборы. В США однажды из-за публикации в газете Конгресс инициировал процедуру импичмента действующему президенту. Журналисты, пишущие такие материалы, воистину великие люди, и их имена входят в учебники по истории журналистики.
И вот сейчас у меня появился шанс повлиять на президентские выборы. Именно моя статья может стать причиной, по которой действующий глава государства не переизберется. На журфаке МГУ преподаватели будут гордо рассказывать, что я была их студенткой.
Написать такой резонансный материал — это мечта.
Но в моем случае все упирается в Ярослава…
Память тут же воссоздает его руки, губы, голос, запах. Объятия Ярослава — мое самое любимое место на земле. Обожаю засыпать, лежа на его теплой груди. Обожаю заниматься с ним сексом. Обожаю его шутки. Обожаю просто находиться рядом с ним, чувствовать его поблизости. Обожаю быть его. И обожаю, что он — мой.
Медленно поднимаюсь на ноги. Пытаясь справиться с новым хороводом мурашек перед глазами, добредаю до раковин. Несмотря на макияж, умываюсь холодной водой. Тушь потекла по щекам черными ручейками, поэтому выдавливаю на ладонь жидкое мыло из дозатора и смываю косметику.
— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Яна, когда возвращаюсь на рабочее место.
Снимаю с себя пальто и шарф. Я намочила рукава, когда умывалась, и они создают неприятное ощущение на запястьях.
— Я напишу текст, — говорю глухо. — Заяви его в завтрашний номер.
— Если тебе нужна помощь, — тут же бодро вступает Паша, — например, собрать комментарии экспертов, то я могу помочь.
— Спасибо, я сама.
— Что, даже в соавторы меня не возьмешь? — разочарованно.
— Не возьму. Это мой эксклюзив.
— Жадная какая, — цокает языком. — Яна, ты это слышала? — коллега слегка выезжает на стуле из-за стола. — Вот так берешь молодых без опыта, учишь их всему, а они потом достают бомбовые эксклюзивы, и сразу корона на голове вырастает!
В любой другой ситуации я бы что-нибудь съязвила Паше, но сейчас у меня совершенно нет настроения. Яна тоже ничего ему не отвечает. Я чувствую на себе пристальный взгляд начальницы, поэтому слегка поворачиваю голову. Она смотрит на меня то ли с сочувствием, то ли с жалостью.
— Ты можешь написать под псевдонимом, — робко предлагает.
— Не надо. Я напишу под своим именем.
Мне не хочется разговаривать ни с кем из коллег, хотя Паша еще пытается надо мной подтрунивать. Яна делает заявку в номер, и к нашему ряду подбегает радостный главный редактор. Хвалит меня.
— Ставим на первую полосу в открытие номера! — торжественно объявляет.
Мне хочется, чтобы он заткнулся и побыстрее свалил.
Я сделала выбор в пользу своей карьеры, а не в пользу карьеры Ярослава. В голову то и дело закрадывается аргумент, что его работа важнее, чем моя. Ведь он целый министр, а я всего лишь журналист!
Нет, неправильно так думать. Его работа не должна быть для меня важнее моей собственной. В конце концов, кто кого начал первым использовать? Я была для него удобным карманным журналистом, возможно, остаюсь им до сих пор, хотя мне хочется верить в искренность чувств Ярослава. Но как бы то ни было, а наша шахматная партия не закончилась тогда ночью в его кабинете. Она все еще продолжается.
И я намерена поставить Ярославу шах и мат.
Необходимо написать официальные запросы в пресс-службы всех министерств, профили которых затронуты в предлагаемых реформах. И мне нужно написать запрос в министерство экономики, поскольку оно главный разработчик документа.
Я открываю «План действий правительства по улучшению благосостояния граждан» на компьютере и принимаюсь внимательно читать еще раз, выделяя при этом самые важные моменты. Через полтора часа я захожу в почту и подрагивающими пальцами начинаю печатать запрос:
Я нажимаю кнопку «отправить» и засекаю время.
Две минуты. Именно столько пройдет прежде, чем мое письмо упадет в ящик пресс-службы министерства экономики, спустя несколько фильтров их безопасников.
Тридцать секунд потребуется, чтобы Настя Алексеева, сделав глоток кофе, лениво потянулась мышкой к почте, увидев новое письмо. Полторы минуты уйдут на то, чтобы Настя прочитала мой запрос и подпрыгнула на стуле в панике.
— Да Доброва охренела! Я выгоню ее из нашего пула журналистов! — я как будто реально слышу ее возмущенный голос.
Сорок секунд Настя будет пересылать мой запрос на почту Ярослава и писать ему сообщение в мессенджере: «Ярослав Викторович, проверьте почту».
Две минуты Настя будет ждать от Никольского ответа, нетерпеливо ерзая на стуле. Не дождавшись, двадцать секунд будет печатать ему новое смс: «Ярослав Викторович, это срочно!!!!!!!!!!».
Настя могла бы написать его за пять секунд, но у нее дрожат пальцы, из-за чего она попадает мимо букв.
Ярослав с недовольным вздохом бросит взгляд на экран телефона. Первое сообщение от Насти он благополучно проигнорировал. Но обилие восклицательных знаков на втором заставят его взять айфон в руки. Взмах большого пальца по экрану вверх, набор кода (Ярослав не пользуется Face ID), открытие диалога с Настей и его ответ «Смотрю» — еще двадцать секунд.
Десять секунд на то, чтобы отложить телефон в сторону и открыть почту на компьютере.
Минута на то, чтобы прочитать запрос и, побледнев, увидеть в конце мое имя.
Еще минута на то, чтобы подавить в себе вспыхнувшую, как спичка, ярость, снова взять в руки смартфон и набрать мой номер.
Итого 9 минут 30 секунд.
Именно столько времени пройдет прежде, чем мой телефон на столе завибрирует, а на экране высветится «Ярослав Никольский».
Уверенно беру мобильник в руку и принимаю вызов:
— Алло.
— Привет.
Его голос расслаблен, интонация обычная.
— Привет, — а вот мой слегка подрагивает.
Я встаю со стула и направляюсь в пустую переговорку, где смогу остаться одна без лишних ушей.
— Я получил твой запрос, — хмыкает.
Опускаюсь на стул.
— Будете отвечать?
Секундная пауза.
— Кто слил тебе документ? — у меня сердце подпрыгивает от металла в голосе Ярослава.
— Я не раскрываю своих источников.
— Какие еще нахрен источники? — цедит. — Алена, откуда у тебя документ? Кто слил?
— Я не могу сказать.
— Ты издеваешься!?
— Нет, я абсолютно серьезна. Ярослав, я пишу статью в завтрашний номер. У вас есть время до шести часов. Если не успеваете ответить, могу продлить дедлайн до восьми.
В трубке раздается его тяжелое дыхание. Я зажмуриваю глаза, стараясь изо всех сил не сдаться, не поддаться чувствам к этому мужчине. Это ведь моя работа, моя профессия. Почему я должна отказываться от нее? Почему я должна ставить работу Ярослава превыше своей?
Я ведь не ухожу от Ярослава к другому мужчине, не изменяю ему, не обманываю.
Просто выбирая между своей карьерой и его карьерой, я выбираю свою. Разве это преступление?
— Алена, — начинает более спокойно. — Я прошу тебя. Это нельзя сейчас публиковать.
Тяжело сглатываю.
— Кому нельзя?
— Нам.
— Кому «нам»?
— Министерству экономики.
— Я не сотрудник министерства экономики. Я журналист газеты «Вести».
— Алена, ты очень сильно меня подставишь, если выпустишь эту статью. Ты даже не представляешь, какие могут быть последствия у твоего материала.
— Представляю. Но это моя работа, Ярослав.
Он снова молчит, громко дыша в трубку.
— Я понимаю, что это твоя работа, — наконец-то говорит. — Но ты этой статьей похоронишь мою работу и мою карьеру.
— Но зато взлетит моя карьера.
— Да, — ухмыляется. — Ты станешь тем самым журналистом, из-за статьи которого уволили министра. А если повышение налогов вызовет серьезные волнения среди населения, то еще и журналистом, из-за статьи которого не переизбирался президент. На журфаке МГУ будут тобой гордиться.
Теперь моя очередь громко дышать в телефон.
— Алена, не надо, — повторяет. — Тем более что в том документе, который у тебя, нет самого главного.
— Чего?
— Реформ одиннадцать, а не десять.
— Куда же подевалась одиннадцатая?
— В этой версии документа ее нет. Но в той версии, с которой я скоро пойду к президенту, она будет.
— И что же это за секретная реформа? Почему ты решил не рассылать ее на межведомственное согласование?
— Сейчас я не могу тебе сказать. Но когда придет время, ты узнаешь об этом первой. Обещаю. Я даже дам тебе еще одно интервью.
Снова в груди начинает шевелиться то самое неприятное ощущение, которое я испытывала каждый раз, когда Ярослав намеренно что-то мне сливал, используя, как карманного журналиста. Вот и сейчас он за привычное: пока я тебе ничего говорить не буду, но потом, когда мне будет выгодно, я тебе расскажу.
— Этика журналиста запрещает вступать в торговые отношения со спикерами.
Согласно нашей догме, журналист должен сообщать читателям ту информацию, которой он владеет здесь и сейчас, не ведясь на торговлю и обещания противоположной стороны, — заявляю бескомпромиссно.
— Ты смеешься?
— Нет. Я с удовольствием возьму у тебя еще одно интервью. Но я не буду обменивать сегодняшнюю статью на эфемерное интервью, которое состоится когданибудь потом в будущем, и то не факт.
Я настолько напряжена, что свело мышцы спины. К горлу снова подступает тошнота, а перед глазами начинают плясать мурашки. Усилием воли подавляю в себе рвотные рефлексы и трясу головой, чтобы прийти в чувство.
— Я прошу тебя: не пиши об этом сейчас, — настойчиво повторяет.
— Ярослав, я выполняю свою работу.
Он обреченно вздыхает. У меня сердце кровью обливается, я держусь из последних сил.
Ну почему он считает, что его работа важнее моей!? Потому что он министр, а я нет!?
— Какая тональность будет у статьи? Ты заходишь с повышения налогов?
— Я не могу тебе сказать.
— Блин, Алена! — рычит, не сдерживаясь. — Ты можешь хотя бы тональность нормальную сделать? Ты можешь зайти с доплат учителям и новых пособий на детей, а повышение налогов прописать одной строчкой в конце?
Слеза все-таки срывается с ресницы.
— Этика журналиста запрещает сообщать заранее детали материала противоположной стороне. Статья будет опубликована ровно в полночь. Тогда ты и узнаешь, какая тональность и какая подача.
Ярослав молчит. Я через трубку чувствую, насколько он зол и напряжен. Когда тишина слишком затягивается, я говорю настолько твердо, насколько могу:
— Я продляю вам дедлайн до восьми часов. У вас более чем достаточно времени на подготовку комментария. Статья выйдет в полночь на сайте, газета появится в киосках в пять утра. Пока, Ярослав, — и я кладу трубку.
Без десяти восемь вечера, когда я готовлюсь сдать Яне материал, на почту приходит письмо с одним предложением:
«Министерство экономики подтверждает подлинность документа».
Статья Алены выходит на сайте в 00:01. Нет, я не бросаюсь сразу ее читать.
Разогреваю ужин, игнорируя телефон, который начинает разрываться от входящих звонков и сообщений уже примерно в 00:10.
Неторопливо ем, смотря на пустой стул напротив меня. Ее место. На микроволновке стоит банка каких-то ее витаминов, а у раковины ее кружка.
Под звуки не прекращающего звонить айфона убираю тарелку в посудомойку и поднимаюсь наверх. Снимаю с себя одежду, не сводя взгляда с ее косметики на туалетном столике. Затем иду в ванную. Алена уже давно не ходит в душ для гостей, а пользуется моим. Всюду ее шампуни, гели, маски, скрабы. В стаканчике рядом с моей зубной щеткой стоит ее щетка.
Я долго стою под горячими струями воды, продолжая слушать рингтон своего айфона. Когда ложусь в кровать, выключаю телефон. Краем глаза успеваю заметить, что звонки были от Иры, администрации президента, Валентина Александровича, пресс-секретаря правительства и министра энергетики.
Несмотря на позднее время и тяжелый день, я долго не могу уснуть.
Гипнотизирую соседнюю подушку. Без Алены эта кровать ощущается слишком пустой и холодной. Я настолько привык к спящей рядом Алене, что сейчас физически ощущаю ее нехватку.
Пора отвыкать.
Утром, как обычно, я встаю в семь. Телефон пока не включаю. Спускаюсь на первый этаж и достаю из почтового ящика свежую прессу. Месяц назад я оформил подписку на газету, в которой работает Алена. Чтобы читать ее статьи за утренней чашкой кофе.
Вот и сейчас я беру в руки кружку горячего американо, сажусь на высокий барный стул и разворачиваю газету, с первой полосы которой красуется конец моей карьеры.
Я откладываю газету в сторону и только теперь включаю мобильник. На него тут же обрушивается шквал пропущенных вызовов и сообщений. Я снова их не смотрю.
Захожу в интернет и открываю Яндекс. На первом месте в топе новостей: «После выборов в России повысят налоги».
Пятьсот. Именно столько СМИ процитировало мою статью по состоянию на 9 утра. Для понимания масштаба, скажу, что у супер-профессионала Паши рекорд был 380 ссылок за весь день. Сегодня повышение налогов после выборов обсуждают даже блогеры-тиктокеры.
Такие сообщения я получаю с утра от своих бывших однокурсников с журфака МГУ. По дороге на работу в метро я вижу трёх человек, читающих мой материал.
Обычно это приятно льстит. Помню, как первый раз увидела в общественном транспорте мужчину с газетой, который читал мою заметку. Это было неописуемое чувство эйфории и триумфа.
Я не поехала вчера после работы к Ярославу, хотя должна была. Подумала, что это будет неуместно. В глубине души я ждала, что он приедет за мной, не застав меня дома, как он делал это раньше. Но Яр не приехал и даже не позвонил спросить, где я.
Сегодня утром я сама схватилась за телефон, чтобы набрать ему, но, не найдя слов, отложила мобильник в сторону.
В редакции меня встречают овациями. Паша шутит, Яна и другие коллеги хвалят.
Мне приятно такое внимание. Я совершенно точно не тот журналист, которого ставят в пример остальным, поэтому не могу не порадоваться, когда главный редактор толкает мне поздравительную речь.
Вот только мое сердце больно ноет. А каждый раз, когда вибрирует мобильник, я хватаюсь за него в надежде, что это Ярослав. И каждый раз это оказывается не он.
— Пресс-секретарь президента прокомментировал! — восклицает Паша через пару часов после начала рабочего дня.
Я открываю новостную ленту информагентства и действительно вижу срочное сообщение со ссылкой на представителя главы государства:
«Повышение налогов для граждан не обсуждается и не планируется. Кремль уже обратился в министерство экономики с требованием дать разъяснения, на каком основании выносятся такие предложения. Ничего такого не планируется. Повышения налогов для граждан не будет. Сокращения бюджетных мест в вузах также не будет.
Наоборот, планируется увеличение бюджетных мест», — заявил пресс-секретарь президента.
— Ну а что ещё может сказать Кремль? — задаёт риторический вопрос Яна. — Не скажут же они, что назначили Никольского, чтобы он составил им реформы. Сейчас успокоят народ, постараются замять это до выборов, а потом проведут все реформы и даже больше. Не удивлюсь, если еще раз пенсионный возраст повысят. Кстати, странно, что Никольский это не предлагал, — и вопросительно смотрит на меня.
— Мне об этом неизвестно, — сухо отвечаю. — В документе про повышение пенсионного возраста ничего не говорилось.
Помимо увеличения налогов не менее сильный резонанс вызвала идея сократить бюджетные места в высших учебных заведениях. Эта мера особенно бурно обсуждается в соцсетях среди яжематерей.
«Если мой сын не поступит в институт, потому что места тупо порезали, его что, в армию заберут!!!??? Я не буду голосовать за нынешнего президента!»
Примерно такие комментарии можно встретить в интернете.
Мой телефон звонит, и я вздрагиваю, когда вижу на экране имя «Глеб Ломакин».
Посомневавшись, принимаю вызов.
— Алло.
— Привет! — радостно кричит. — Отмечаешь?
— Что отмечаю?
— Свой успех, что же еще? — смеется.
Мне хочется бросить трубку, но я себя пересиливаю. Все-таки это работа, он мой источник. Я должна поддерживать с ним связь дальше.
— Или можем отметить вместе. Как тебе идея?
А вот от такого предложения я теряюсь. Несмотря на то, что я должна оставаться в контакте с Глебом, что-либо «отмечать» с ним я хочу меньше всего.
— Как-нибудь можно будет, — отвечаю обтекаемо. — Спасибо за поздравление и спасибо за документ. Без тебя статьи бы не было.
— Да брось, я был рад помочь. По моей информации, Никольского и Самойлову вызвали в администрацию президента. Надеюсь, они выйдут оттуда живыми, — хохочет.
А у меня сердце уже кровью обливается за Ярославу и Иру.
— А если серьезно, то что им может грозить? Ну и они же не виноваты, что документ утёк в СМИ… Его разослали на межведомственное согласование. Мало ли кто мог показать документ журналистам. И вполне возможно, что если бы ты не дал документ мне, то кто-нибудь другой дал бы его моим конкурентам.
— Нет, никто бы не рискнул сливать президентские реформы.
— Но ты же рискнул, — резонно замечаю.
— У меня были личные мотивы. У нас с Никольским взаимная неприязнь.
Ну да, Ярослав же увёл у него из-под носа должность.
— Так и что может грозить Ярославу? — нетерпеливо уточняю.
— Лично я надеюсь, что их обоих уволят.
Холодный липкий страх прокатывается по всему телу волной.
— А Самойлову-то за что?
— Сократить бюджетные места в вузах — ее идея. Очень чувствительная для населения, как оказалось.
— Слушай… — выдавливаю из онемевшего горла. — Но их же назначили специально, чтобы они подготовили реформы. Вот они подготовили. Да, получилось так, что документ слился в СМИ. Но понятно же, что не Никольский и Самойлова отдали его прессе.
— Администрации президента срочно надо загасить волну возмущения среди граждан. Самый лучший способ — сказать, что никакие реформы не планируются, и это все самодеятельность нового министра. Для пущей убедительности уволить Никольского. Типа президент ничего не знал и очень разгневан, что министерство экономики осмелилось такое предложить. Ну а когда выборы пройдут, спокойненько повысить налоги и сделать все остальное, что Ярик там предлагал.
— То есть, Никольский в любом случае находился в расстрельной позиции? Его назначили министром, чтобы он подготовил реформы. Но если они утекают в массу раньше времени, то его делают крайним и увольняют?
— Да. Но дело в том, что никто бы не рискнул сливать реформы. Все же понимают, что это ударит по рейтингу президента.
— То есть, Ярослава и Ирину теперь уволят, да?
— Я точно не знаю. По идее резонанс сильный получился. По моей информации, они сейчас в администрации президента, где решается их судьба. Возможно, каким-то чудом все-таки смогут договориться.
— Понятно, — вздыхаю.
— Ты как будто не рада, что из-за твоей статьи могут уволить министра! Это же в ваших журналистских кругах считается успехом.
Да… Сегодня у меня просто оглушительный успех. Можно сказать, я получила журналистский «Оскар».
— Я рада. Я очень рада, — стараюсь произнести весело. — Еще раз спасибо тебе, Глеб.
— Не за что. Обращайся.
Я кладу трубку и тру уставшее лицо. Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
Обновляю страницу новостного агрегатора и вижу уже новую цифру количества процитировавших меня СМИ: 874.
Заставляю себя улыбнуться. Я хорошо сделала свою работу. Честно и объективно. Так, как меня тому учили в университете. Так, как я мечтала выполнять работу, когда выбирала эту профессию.
Вот только невыносимо больно, когда я думаю, что Ярослава могут уволить. Я не хочу для него серьезных последствий.
— Алена, — тихо зовет меня Яна.
— Что?
— Ты же понимаешь, что, если Никольского сегодня уволят, тебе надо будет писать об этом статью?
Меня словно бьет разрядом тока. В ужасе поворачиваюсь к начальнице.
— Что?
— Если Никольского отправят в отставку, ты должна будешь написать об этом статью, — вкрадчиво повторяет. — И обязательно надо будет указать, что его уволили после нашего материала. Ну и начинать узнавать, кто будет вместо него.
Я недоуменно хлопаю ресницами, глядя на Яну. Медленно до меня начинает доходить смысл ее слов.
Да… Если Ярослава уволят, писать об этом статью должна буду я, ведь я профильный корреспондент по министерству экономики. В сентябре я писала об увольнении Савельева, а теперь буду писать об увольнении Никольского.
Вот зачем Ярослав это все предлагал? Повысить налоги, ввести акцизы на сладкие напитки, сократить бюджетные места в вузах… Это ведь действительно реформы Ярослава, еще и с издевательским названием «План действий правительства по улучшению благосостояния граждан».
Сложно поверить, что Ярослав на самом хотел повысить налоги для населения. Я не раз замечала, что Яр очень добр и гуманен. Очевидно, перед Никольским поставили задачу найти деньги для бюджета в условиях дешевеющей нефти. Вот он нашел. Но остается открытым вопрос, на что пойдут эти два триллиона. Сомневаюсь, что на ускорение экономического роста.
Мне надо поговорить с Ярославом. Объяснить, что это моя работа, что если бы Ломакин не слил мне, то слил бы любому другому журналисту. Какая Ярославу разница, в каком СМИ бы это вышло? Если Ломакин одержим идеей утопить Никольского, то он в любом случае это сделает.
— Выговор! — громко выкрикивает Паша.
Я тут же бросаюсь к его компьютеру.
Из груди вырывается облегчённый выдох.
— Но, вообще, это тоже серьезно, — продолжает Паша. — Я даже не помню, когда последний раз президент выносил министрам выговор. Ян, ты помнишь?
Начальница задумывается.
— Кажется, лет семь или восемь назад получал выговор министр труда. Но я уже не помню, за что. Если Никольского не уволили, значит, он все еще нужен президенту, — Яна пристально смотрит на меня. — Алена, слышишь? Никольского не уволили, а вынесли выговор. Значит, он нужен президенту, и нам надо первыми узнать, для чего.
— Хорошо, — отвечаю на отвали. Хватаю телефон и бегу в сторону переговорки.
У меня словно гора с плеч. Со слезами радости на глазах за то, что для Ярослава все обошлось, я набираю его номер.
Кнопку вызова я нажимаю быстрее, чем успеваю подумать, что сказать. С каждым новым гудком моя паника нарастает все сильнее и сильнее, потому что я совсем не продумала, с чего начать разговор.
— Алло.
Голос Ярослава уставший, бесцветный и замученный. Как будто из него вся жизнь вышла. Точно такой голос был у моей соседки Ани, когда умер ее папа.
— Привет, — выдавливаю из себя.
— Привет.
И тишина. Ярослав молчит. Я тоже молчу, не находя слов.
— Ты что-то хотела? — прерывает затянувшуюся паузу.
Эта фраза больно бьет. «Ты что-то хотела?». Раньше Ярослав никогда мне так не говорил.
— Д-да, — делаю глубокий вдох, набираясь смелости. — Поговорить. Нам надо поговорить.
— Надо.
— Тогда я приеду сегодня? — спрашиваю с надеждой.
— Лучше в воскресенье днем.
— В воскресенье? — автоматически уточняю, не поверив в услышанное.
Сегодня вторник. Раньше Ярослав и на день не хотел со мной расставаться, обижался, если я ехала после работы к себе. А тут воскресенье…
Внутри снова нарастает паника. Что он будет делать до воскресенья? С кем он будет проводить вечера? Он больше по мне не скучает?
— Да, в воскресенье днем в любое время. Я буду дома. До встречи.
Короткие гудки.
Я так и остаюсь стоять с телефоном в руке.
Что это сейчас было?
Ладно… Ярослав, конечно, обиделся на меня. Нам нужно просто спокойно поговорить. Я объясню ему, что это моя работа. Да он и сам это прекрасно понимает.
И вообще, сколько раз он меня использовал, как карманного журналиста? Много раз.
Я же не строила из-за этого обиды.
Я не хочу быть просто девушкой министра. Я личность, у меня есть любимое дело, в котором я хочу развиваться. Так получилось, что наши с Ярославом интересы пересеклись. Однажды бы это все равно произошло. Я же не могу все время писать то, что выгодно Ярославу. В конце концов, зарплату мне платит не он, а редакция. Я должна соблюдать и интересы газеты тоже.
А за эти несколько месяцев наших отношений интересы Ярослава я соблюдала гораздо чаще. Каждый документ, который он мне давал, чтобы кого-то замочить, был мною написан в выгодном для Никольского ключе. А один раз я поступила так, как нужно мне, — и сразу обиды. Я не хотела, чтобы Яра увольняли или выносили ему выговор, но я хотела сделать хорошо свою работу.
Кое-как себя успокоив, я возвращаюсь на рабочее место.
Но уже через полчаса я снова погружаюсь в тоску, а дни до воскресенья ползут мучительно медленно. У меня пропадает аппетит, желание с кем-то разговаривать и уж тем более веселиться. Ярослав мне не звонит и не пишет. Я ему тоже.
В воскресенье, проснувшись, я начинаю собираться к нему. Неприятное предчувствие саднит на душе, на глазах то и дело выступают слезы. Дрожащей рукой я засовываю ключ в замочную скважину двери Никольского и поворачиваю замок. В гостиной пусто, на кухне тоже никого.
Снимаю верхнюю одежду и с нарастающим ужасом поднимаюсь на второй этаж.
Дверь в его кабинет приоткрыта, а до меня доносятся звуки печатания на клавиатуре.
— Привет, — тихо говорю и прохожу внутрь. Сделав пару шагов, останавливаюсь.
Ярослав поднимает на меня лицо. Я замечаю круги под глазами, как будто он давно не спал, и отросшую щетину. Обычно Ярослав бреется через день.
— Привет, — он опускает крышку ноутбука и поднимается из-за стола. Обходит его и становится напротив.
Яр не подошел обнять меня и поцеловать после долгой разлуки. Осознание этого прогоняет по телу ледяную волну паники.
— Как дела? — говорю первое, что приходит на ум.
Он начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока его смех не приобретает истеричные нотки.
— А ты как думаешь? — спрашивает, отсмеявшись.
Глубокий вдох, медленный выдох.
— Ярослав, — начинаю вкрадчиво. — Я понимаю, что ты на меня обижен. Так получилось, что наши профессиональные интересы пошли вразрез. Ты можешь на меня обижаться, но все-таки ты должен понимать, что я журналист, это моя работа.
— Ты предала меня, — вдруг заявляет резко. — Я не могу это простить. Долго думал, пытался, но не могу.
— Что!? — повышаю голос. — Какое еще предательство? Я тебе что, изменила?
Ушла к другому?
— Предательство — это не обязательно физическая измена. Ты предала мое доверие. А я не могу быть с человеком, которому не доверяю.
От такого заявления я на несколько секунд теряю дар речи. Смотрю в жесткое лицо Ярослава, пытаясь подобрать слова.
— Нет, Яр, — выставляю ладонь вперед. — Выбирая между своей работой и твоей, я выбрала свою. Это разве предательство? Ты считаешь, что я должна была выбрать твою работу, а не свою?
— Я считаю, что, когда двое людей вместе, они должны учитывать не только свои личные интересы, но и интересы партнера. Это касается всего, включая работу.
Я фыркаю. Страх и паника, загоревшиеся внутри поначалу, сменяются злостью и возмущением.
— И много ты учитывал моих интересов по работе?
— Да. Я не давал интервью другим журналистам, хотя получал очень много запросов из разных СМИ. Все самые громкие темы, о которых можно было объявлять публично, я отдавал тебе.
— Ты отдавал мне то, что тебе было выгодно слить! — зло выпаливаю. — Ты мочил моими руками нефтяников, силовиков, министерство юстиции и много кого еще! Я для тебя просто удобный карманный журналист!
Вот я наконец-то произнесла вслух то, что меня всегда гложило. Осознание того, что он использует меня в своих целях, не просто обижало или оскорбляло. Это убивало меня. Каждый раз, когда она давал мне документ со словами «У меня есть для тебя интересная тема», — я впадала в уныние, а моя самооценка ползла все ниже и ниже.
Ярослав тяжело вздыхает.
— Поначалу я действительно планировал твоими руками только сливать и мочить.
Наверное, первые две недели наших отношений так и было. Но потом нет. Я быстро понял, как много ты для меня значишь, и, как мог, старался разделять работу и наши отношения. Да, я давал тебе какие-то темы. Но ведь и ты тоже была в них заинтересована.
Я молчу, не зная, верить Ярославу или нет. Когда я первая спрашивала у него чтото по работе, чаще всего он не отвечал. И это было чертовски унизительно.
— Не надо строить из себя героя, — качаю головой. — Ты давал мне только ту информацию, которую сам хотел видеть опубликованной.
— Конечно. А какую еще я должен был давать тебе информацию? Гостайну?
Набираю в грудь побольше воздуха. Нет, я не намерена приносить ему миллион извинений и посыпать голову пеплом. В конце концов, его реформы — просто ублюдские и издевательские.
— Знаешь, если бы твои реформы были нормальными, то и моя статья была бы нормальной. Но ты предложил повысить налоги для населения! — восклицаю. — Для простых людей! В России 16 миллионов человек живут за чертой бедности, выживают!
А ты собрался повышать им налоги! Как тебе вообще могло прийти такое в голову!?
Ярослав долго смотрит на меня, не произнося ни слова. Я же завелась не на шутку.
— Хорошо быть министром, жить в пентхаусе, ездить на «Кайене» и повышать налоги людям, которые считают копейки до зарплаты, да? Еще и называть это «План действий правительства по улучшению благосостояния граждан». Это чтобы посмеяться над людьми?
— Я чиновник, а не мать Тереза. Я выполняю задачи, которые передо мной поставлены. И ты можешь мне сейчас не верить, но я выполняю их на благо страны.
— Повысить налоги — это на благо страны?
— Да.
— И на что же пойдут эти два триллиона, которые появятся, благодаря твоим реформам, м? Пенсии повысите? Сильно сомневаюсь. Боже, да ты даже предложил отменить льготную ставку по ипотеке для семей с детьми!
— Потому что эти семьи с тремя детьми и зарплатой 20 тысяч рублей в месяц вешают себе ярмо на шею в виде ипотеки, а потом не могут за нее платить даже по льготной ставке.
— У них зарплата 20 тысяч рублей в месяц по твоей вине.
— Я виноват в том, что тридцатилетний мужик прогуливал уроки в школе, курил за гаражами, не получил никакого образования, работает сейчас таксистом, по выходным бухает с друзьями и не может прокормить свою семью? В этом виноват я, министр?
Или я виноват в том, что какая-то восемнадцатилетняя дура залетела, родила, потом снова залетела и еще раз родила, а сейчас не знает, на что содержать своих детей и думает, что их должно содержать государство? Так вот государство не должно содержать семью таксиста, который бухает с друзьями, и детей восемнадцатилетней дуры, которая сама не знает, от кого их родила.
Я понимаю, что наш разговор ушел не туда. Спорить о политике и ситуации в стране можно долго. Такие дискуссии у нас случались и раньше. У Ярослава в этом плане принципиальная позиция: государство никому ничего не должно.
— Я не твой карманный журналист, — возвращаюсь к вопросу, который волнует меня больше всего. — И, представь себе, я тоже выполняю задачи, которые передо мной поставлены. Перед тобой поставили задачу повысить налоги? А передо мной поставили задачу разоблачить твоё издевательское повышение налогов.
— Да, ты не мой карманный журналист. Ты моя любимая девушка. Любимая, понимаешь? Тебе известно значение этого слова?
Это очень неожиданное заявление во время жаркого спора о повышении налогов, поэтому я замолкаю, не находясь, что ответить. Мне известно значение слова «любимая», но…
— Я люблю тебя.
Его слова звучат, как гром среди ясного неба. Онемев, смотрю на Ярослава, а он тем временем продолжает:
— Я люблю тебя, Алена. Но я больше тебе не доверяю. Я не могу делить постель с женщиной, которая способна меня подставить. А ты очень сильно меня подставила. И ты прекрасно понимала, какие последствия несет для меня эта публикация. Рейтинг президента снизился, рейтинг правительства тоже. Молодец, ты выполнила свой журналистский долг, разоблачила издевательское повышение налогов. Пять баллов тебе за профессионализм. Теперь студентам на журфаке МГУ будут про тебя рассказывать. Но ты просто охренеть, как сильно подставила меня, — последние слова Ярослав выплевывает со злостью.
Я все еще молчу, пытаясь осознать услышанное. А вернее, всего три слова: «я люблю тебя».
— Ты правда любишь меня? — лепечу и чувствую, как начинает щипать глаза.
— Да. Я люблю тебя, — он смотрит на меня прямо. Я все жду, что черты его лица смягчатся, но Ярослав по-прежнему зол. — Я люблю тебя так, как никогда никого не любил.
Рвано выдыхаю. По щеке скатывается слеза.
— Яр… — в горле образовывается ком, и я тороплюсь его сглотнуть. — Если бы об этом не написала я, то написал бы кто-то другой. Поверь, твой документ все равно бы оказался у журналистов.
— Я знаю. Передавай своему дружку Ломакину привет, — ухмыляется, а у меня мороз по коже пробегает от того, что он знает, кто дал мне реформы.
— Так какая тебе разница, в какой газете вышла статья?
— Большая. Ты за моей спиной встречалась с Ломакиным, зная, в какой сильной я с ним конфронтации. Ты написала статью, зная, что она подведёт меня под монастырь. Пускай Ломакин все равно бы это слил какому-то журналисту и он бы написал статью. Но это оказалась именно ты. Я больше тебе не доверяю.
Это все как будто происходит не со мной. Его признание вперемешку с жестокими словами, и то, каким безразличным взглядом он на меня смотрит…
Разве может человек, который любит, смотреть так холодно?
Ярослав медленно подходит ко мне и останавливается вплотную. Я поднимаю на него затуманенный от слез взгляд и понимаю: все вмиг потеряло смысл. Работа, реформы, повышение налогов… Мне до ломоты в костях хочется обнять Ярослава и прижаться к нему всем телом, вдохнуть его запах. Еще раз услышать, что он меня любит. Только не ледяным голосом, а мягким и нежным.
— Тебе ведь известно правило в шахматах, когда пешка пересекает все поле, доходит до конца и становится королевой?
Киваю. Именно такую задачу я себе и поставила после партии в его кабинете, с которой начались наши отношения.
— Тебе не нужно было пересекать шахматное поле, чтобы стать королевой. Ты всегда была ею для меня.
Ярослав выходит из кабинета, а через минуту я слышу внизу хлопок входной двери.
Не знаю, сколько я еще стою, глотая слезы. Собрав волю в кулак, на ватных ногах направляюсь в его комнату и принимаюсь собирать свои вещи. Их здесь много. Через час я спускаюсь с чемоданом вниз, кладу на тумбочку ключи и, бросив последний взгляд на квартиру, к которой успела привыкнуть, как к родному дому, ухожу.
— Всем доброе утро, меня зовут Дарья Малышева. Я пресс-секретарь министра экономики Ярослава Викторовича Никольского. Рада с вами познакомиться.
Платиновая блондинка с волосами до плеч ослепительно улыбается всему пулу журналистов министерства экономики. Я знаю ее заочно. Раньше она была пресссекретарем спикера Госдумы. Контактировать с ней напрямую мне не приходилось, поскольку деятельность Госдумы у нас освещает отдел политики, но от коллег наслышана о стервозности этой барышни.
— Все запросы по работе министерства вы по-прежнему можете слать на общую почту пресс-службы, — продолжает. — Но если у вас вопросы, касаемые непосредственно Ярослава Викторовича, его позиции по той или иной теме, то это уже ко мне. Запишите мой номер телефона.
Она принимается диктовать цифры, и я даже их записываю. Блондинка выглядит безукоризненно. У нее аккуратный макияж, свежий маникюр, строгое платье с вырезом. Лет тридцать, наверное. Кольца на пальце нет.
— Так, а сейчас попрошу вас всех представиться. Постараюсь вас запомнить.
Журналисты по очереди принимаются говорить свои имя-фамилию и издание.
Когда очередь доходит до меня, бесцветно произношу:
— Алена Доброва, газета «Вести».
Блондинка тут же впивается в меня хищным взглядом. По ее лицу понятно: ей известно мое имя. Еще бы. Меня теперь надолго запомнят как журналиста, из-за статьи которого министр экономики получил выговор.
— Дмитрий Батурин, газета «Новостник», — произносит мой коллега справа, и Малышева наконец-то отводит от меня взгляд.
Я продолжаю оставаться корреспондентом по министерству экономики. Не вижу причин просить Яну поменять мне профиль. Я не буду прятаться от Ярослава, и я не боюсь встречи с ним. Хотя когда двадцать минут назад я переступала порог министерства экономики, волнение все-таки разыгралось.
Не знаю, когда Ярослав успел нанять Малышеву. Он говорил, что Самойлова ищет ему надежного пресс-секретаря, но неделю назад, когда мы еще были вместе, он и словом не обмолвился, что скоро к нему перейдет пресс-секретарь спикера Госдумы. Это лишний раз доказывает тот факт, что Ярослав не считал нужным посвящать меня в свои дела.
Блондинка приглашает нас на брифинг Никольского на следующей неделе и просит заранее прислать вопросы. Когда она наконец-то захлопывает рот, я самая первая встаю со стула и бросаю в сумку вещи. Разворачиваюсь на каблуках и спешу на выход, но в спину мне прилетает ее противный голос:
— Алена, подождите!
Нехотя разворачиваюсь.
Дарья спешит ко мне, цокая шпильками по советскому паркету.
— Слушаю вас, — выдавливаю из себя улыбку, когда она подходит вплотную.
— Можно на «ты»?
— Да, конечно. Давай на «ты».
— Кхм, — прочищает горло. — Алена, я по поводу твоей недавней публикации про реформы…
— Слушаю.
— Если у тебя еще будут планироваться подобные материалы, звони сразу мне, хорошо? Когда ты готовила ту публикацию, я еще находилась в процессе оформления на должность, а Настя Алексеева не смогла отработать кейс должным образом. Все ведь можно было решить полюбовно. Например, Ярослав Викторович мог бы дать тебе подробное интервью, где бы все понятно изложил. А так статья вышла слишком однобокой, без должной позиции министерства… В общем, в таких случаях звони мне, а не пиши на почту Насте, ок? Мы всегда можем придумать взаимовыгодный формат отработки темы.
Боже, она просто смешна.
— Я разговаривала в тот день с Никольским по телефону. Он предлагал мне «взаимовыгодный формат отработки темы».
Дарья осекается и удивленно округляет глаза.
— По телефону с министром?
— Да.
— У тебя есть его номер!? — возмущенно восклицает.
— Да.
А еще я трахалась с ним без перерыва: в спальне, в душе, на кухне, в машине и даже на столе его кабинета в здании министерства. Интересно, как она отреагирует, если я это скажу.
Малышева нервно дергает челюстью. Кажется, она борется с желанием сказать все, что обо мне думает.
— Ладно… — произносит так, будто делает мне одолжение. — Но теперь все общение с министром только через меня, понятно? Ярослав Викторович не любит, когда ему докучают звонками.
Из груди вырывается горькая усмешка.
— Ярослав Викторович не любит стейки средней прожарки, он предпочитает well done. Еще он не любит хоккей, Италию, стоять в пробках и русскую попсу.
Дарья недоуменно хлопает длинными ресницами.
— Но я тебя поняла, — продолжаю. — Я ему первая больше звонить не буду. Все общение только через тебя, — обещаю и разворачиваюсь, чтобы поскорее покинуть здание министерства экономики.
Ровно неделя прошла. Я получила три предложения по работе от конкурирующих СМИ, но везде отказалась. Мне нравится моя газета и мой коллектив. К тому же Яна взяла меня студенткой без опыта, так что уволиться после первого же успеха будет с моей стороны неблагодарностью. Я думала, что без Ярослава в качестве источника, подкидывающего мне темы, придется тяжко, но нет. За эту неделю у меня были три довольно плодотворные встречи с другими спикерами, и я написала пару неплохих материалов. Не бомбы, конечно, но вполне достойные. Сейчас люди сами охотно идут со мной на контакт. Я больше не девочка ноу-нейм.
Но совершенно другое дело, что это все не приносит мне радости. Я, как робот, делаю свою работу настолько хорошо, насколько могу. А вечером приезжаю домой, падаю на кровать и смотрю в потолок. Слез нет. Просто в груди бездонная чёрная дыра.
— Ты совсем ничего не ешь, — ко мне в комнату заглядывает Аня. Смотрит с сочувствием.
— Нет аппетита, — бесцветно отвечаю.
— Ты бледная.
Шумно выдыхаю.
— Я пирог с курицей и грибами испекла. Давай кусочек?
Мне хочется честно сказать соседке, что ее пирог с курицей и грибами воняет на всю квартиру то ли тухлятиной, то ли помойкой. Пришлось даже открыть окно в комнате, чтобы не стошнило. Но вместо этого выдавливаю из себя улыбку.
— Спасибо, Ань, не хочу. Может, завтра утром попробую.
Соседка тактично удаляется, оставляя меня одну.
Только девять вечера, а я уже хочу спать. В последнее время в сон клонит неимоверно. Я даже не утруждаю себя снятием макияжа и походом в душ. Засыпаю прямо так: в косметике, платье и поверх покрывала.
Один день сменяет другой. На работе все идет, как по маслу, Яна мною довольна.
Я еще раз встречаюсь на кофе с Ломакиным. Ярослава мы больше не обсуждаем. Я сама не задаю ему вопросы про министерство экономики, спрашиваю про Минфин и Минтруд.
Приближается пресс-конференция Никольского, на которую я пойду. Настя Алексеева из пресс-службы напоминает про вопросы заранее. Не хочу ни о чем спрашивать Ярослава. Я достаточно вопросов ему задала и на кухне, и в постели. Он не хотел отвечать.
Вечером перед брифингом Ярослава я глажу платье, как ко мне в комнату заглядывает Аня. Она только что зашла в квартиру, еще даже куртку не сняла.
— Ален, — обращается ко мне и тут же замолкает.
— Что?
Аня мнется в нерешительности, как будто набирается смелости.
— Там внизу у подъезда твой бывший…
— Ярослав!? — восклицаю с надеждой. Утюг выпадает из рук прямо на платье.
— Нет, Костя.
Я смотрю на подругу, оторопев.
— У тебя сейчас сгорит, — кивает на утюг.
Выйдя из оцепенения, спешу убрать его с платья.
— Костя? — уточняю, не поверив.
— Да, стоит у подъезда. Я предложила ему подняться в квартиру, он отказался.
— А что он делает у нашего подъезда?
— Тебя караулит, наверное. Не звонил?
— Нет.
Беру со стола телефон и проверяю экран. Пропущенных вызовов нет, сообщений тоже.
— В общем, он там у подъезда. Странно, что не позвонил тебе. Мне его так жалко стало. Он, видимо, уже давно стоит. Замерз, бедный.
— Ясно…
Аня закрывает дверь комнаты, а я недоуменно смотрю сначала на часы на стене, а затем на окно. Уже стемнело, днем был сильный ливень, сейчас вовсю промозглый ветер. Почему он не позвонил сказать, что пришел?
И зачем он вообще пришел?
Но, зная, что Костя там, я обязана спуститься. Натягиваю джинсы и теплый свитер, кутаюсь в большой шарф и пуховик. Декабрь на носу.
Когда выхожу из подъезда, действительно вижу Костю. Он в куртке и шапке сидит на мокрой после дождя лавочке.
— Привет, — говорю, присаживаясь рядом.
— Привет, — поворачивает ко мне лицо и долго смотрит.
Всего пара месяцев прошла с нашего расставания, а кажется, что десять лет. С Никольским я вообще забыла, что в моей жизни был Костя. В какой-то момент мне даже начало казаться, что Ярослав — мой первый и единственный мужчина. Может, потому что с Костей никогда не было так, как с Яром.
— Давно ты тут?
— Давно.
— А почему не позвонил и не написал?
Пожимает плечами.
— Не знал, что сказать тебе.
— Поэтому просто сидел на холоде у подъезда?
Костя молчит, смотря перед собой. Мне становится то ли неудобно перед ним, то ли жалко его. Вспоминаю, как мерзко и гадко я с ним поступила. Вот кого я на самом деле предала.
Резкий порыв ветра бьет в лицо, и я опускаюсь носом в шерстяной шарф.
Молчание между нами становится тяжелым и гнетущим, давя бетонной плитой.
— Почему, Алена? — вдруг задает вопрос и снова поворачивается.
Я продолжаю молчать, чувствуя на себе взгляд Кости. В русском языке около пятисот тысяч слов, а я не могу подобрать подходящие.
— Почему, Алена? — повторяет настойчивее. — Почему?
— Потому что я с первого взгляда полюбила другого мужчину, — наконец, говорю.
И это признание не Косте. Это признание самой себе. Честное. Открытое.
Признание, которое я, как могла, задвигала подальше.
— Кого? — спрашивает.
Перед глазами встает образ Ярослава, и сердце тут же начинает трепыхать, как птица в силках.
— Какая разница, Кость?
— Мне это важно.
— Его имя тебе ни о чем не скажет.
— Я все равно хочу знать.
— Ярослав.
Костя не произносит ни звука. Он не смотрит телевизор и не читает новости, так что не знает, как зовут министра экономики нашей страны. Возможно, неделю назад он слышал о том, что после выборов планируют повысить налоги, но не вдавался в детали и вряд ли читал мою статью.
— Ты сейчас с ним? — прерывает тишину новым вопросом.
— Нет. У нас ничего не вышло. Зачем ты пришел, Кость? — я высовываю нос из шарфа и поднимаю лицо на бывшего парня.
— Просто хочу понять, что я сделал не так. Я думал, мы счастливы вместе.
— Я тоже думала, мы счастливы вместе. А потом я встретила другого мужчину и поняла: до встречи с ним я не знала, что такое счастье. Дело не в тебе, Кость, и не в твоей семье, и не в квартире. Дело в том, что я полюбила другого. Полюбила, понимаешь? — чувствую, как дрогнул голос, а на глазах выступили слезы.
— Значит, меня ты никогда не любила? — спрашивает, и я замечаю в его интонации укор. — Зачем тогда говорила мне, что любишь?
— Я не знаю… Я думала, мне хорошо с тобой, думала, что люблю. Но потом я полюбила по-настоящему, и другие мужчины перестали существовать для меня. В том числе ты. Мне нечего больше тебе сказать, кроме слова «прости»…
Его лицо искажается гримасой боли.
— А я любил тебя… — говорит едва слышно. — Любил по-настоящему. И до сих пор люблю.
Шумно выдыхаю, снова засовывая нос в шарф.
— Не надо, Кость. Не люби меня.
— Ты ведь сама сейчас сказала, что у вас с ним ничего не вышло.
— Но это не значит, что я вернусь к тебе.
— Мы могли бы попробовать начать сначала…
Быстро мотаю головой.
— Нет.
— Почему?
Потому что для меня не существует других мужчин, кроме Ярослава. Никто никогда не сравнится с ним. Даже сейчас я воссоздаю в памяти его образ, его запах, его поцелуи, и от волнения и возбуждения кожа мурашками покрывается.
— Я люблю другого, Кость. Прости меня за все. Не приходи ко мне больше, пожалуйста, — внимательно смотрю в его лицо напоследок.
Нет, я не любила никогда Костю по-настоящему. Была влюблена в студенчестве, но это чувство так и осталось легкой влюбленностью, которая стерлась в пыль, когда я встретила Ярослава. Костя хороший парень, но не для меня.
Мы больше не произносим ни звука. Просидев рядом с Костей еще минут десять, я с тихим «прощай» захожу в подъезд.
В кабинете номер 408 администрации президента душно и накурено. В гостях у замруководителя администрации Воронина Семена Семёновича собрались все его добрые друзья: министр внутренних дел Балакин Фёдор Евгеньевич, генпрокурор Синицын Петр Андреевич, глава Следственного комитета Вершинин Геннадий Степанович и верховный судья Колобков Валерий Иванович.
Они часто собираются такой компанией, еще со студенческих времен. Ведь все пятеро тридцать лет назад учились вместе на юридическом факультете Ленинградского государственного университета, ныне СПбГУ. На протяжении трёх десятков лет пятерка лучших друзей шла рука об руку. Как только один из них поднимался повыше, тут же подтягивал за собой остальных. Так, сформировалась крепкая коалиция судебно-силового блока: полиция ловит, следователь расследует, прокурор обвиняет, а судья выносит приговор.
Воронин слегка не вписывается в компанию. Он не силовик и не судья, а замруководителя администрации президента по вопросам внутренней политики. Но всеми фибрами своей души он, естественно, за друзей и всячески им помогает. Как и они ему.
В России число обвинительных приговоров превышает 99 %. Ведь не может судья обесценить работу прокурора, следователя и полицейского. Ведь не может судья признать, что прокурор, следователь и полицейский ошиблись и посадили на скамью подсудимых на самом деле невиновного человека. Ведь не может верховный судья Колобков сказать, что его лучшие друзья глава МВД Балакин, генпрокурор Синицын и глава СК Вершинин — на самом деле не правы.
Такая система формировалась в России годами, десятилетиями. По данным ООН, в России на 100 тысяч населения приходится более 500 полицейских. Это один из самых высоких показателей в мире, дающий право называть Россию полицейским государством.
Но в какой-то момент развитие системы достигло своего пика и дальше оказалось невозможным. С этого момента главной целью для пятерки лучших друзей стало постараться удержать то, что удалось заработать. Как можно дольше сидеть на своих должностях. Как можно дольше получать из бюджета деньги на деятельность судебноправоохранительной системы, а потом пилить их между собой с помощью различных схем. Продолжать увеличивать численность силовиков, чтобы вместе с этим увеличилось и их финансирование из бюджета.
А в ситуации, когда любой ценой нужно удержать нажитое, перед президентом лучше лишний раз не отсвечивать. Любое неосторожное слово, сказанное главе государства в адрес силовых структур, может поставить под угрозу существование всей коалиции.
Именно поэтому появление молодого министра экономики с либеральными взглядами стало для пятерки лучших друзей большим потрясением. Щенок захотел отобрать жирный кусок мяса у сторожевых псов. Сократить в два раза численность сотрудников правоохранительных органов, урезать их финансирование из бюджета…
То, что выстраивалось годами, могло сломаться в один миг. Ни в коем случае нельзя было допустить допустить, чтобы уши президента услышали эту сумасшедшую идею.
Ведь вдруг президент согласится? Вероятность, конечно, низкая, но чем черт не шутит. Будет спокойнее и надежнее, если до главы государства не дойдет предложение сократить численность силовиков и урезать им финансирование.
— Сукин сын обвел нас всех вокруг пальца, — цедит Балакин, министр внутренних дел. — Прислал нам свои реформы, там ни слова не было про сокращение силовых структур. А потом, оказывается, за нашей спиной пошел с этим к президенту.
— В статье не было про сокращение силовых структур, — замечает Воронин.
— Так статью его баба писала! — не унимается Балакин.
— Ну-ну, — Воронин жестом пытается успокоить не на шутку разошедшегося товарища. — Никольский выговор схлопотал за эту статью.
— Но не увольнение же! — не унимается министр. — Статья про налоги интересует меня меньше всего. А вот что меня интересует, так это то, что щенок ходил к президенту и предлагал урезать нам финансирование.
— За неделю до этого я разговаривал с Никольским, — вступает генпрокурор Синицын. — У нас было совещание по сокращению проверок малого и среднего бизнеса. После совещания я без обиняков в лоб его спросил, ждать ли нам чудесной реформы по уменьшению нашей численности в два раза. Он меня заверил, что ничего подобного предлагать президенту не планирует. И Самойлова же нас уверяла, что отговорила его от данной реформы. А потом мы узнаем, что Никольский ходил к главе государства и предлагал ему именно это.
— С Самойловой у меня отдельный разговор будет, — спешит заверить Воронин. — Эта сука получит по заслугам.
Больше всего Семен Воронин ненавидит, когда кто-то смеет ослушаться его приказов. Поэтому для Ирины Самойловой он приготовил отдельный котел ада.
— Надо уже действовать конкретно, а не разговоры разговаривать, — задумчиво говорит глава Следственного комитета Вершинин, помешивая сахар в кофе. — Надо брать щенка за яйца, раз он не понимает по-хорошему.
— Так вот и я о чем! — брызжа слюной, восклицает Балакин.
— Да подождите вы! — предпринимает попытку всех вразумить Воронин. — С чего вы взяли, что на Никольского можно повлиять через его бабу? Она написала статью, из-за которой его чуть не уволили. Я бы не был так уверен, что баба имеет на него влияние.
— Мои ребята уже следят за Никольским какое-то время, — отвечает Вершинин. — За несколько дней до статьи он посещал ювелирный магазин и покупал кольцо.
— Да мало ли кому он покупал кольцо?
— У него нет других баб, кроме этой.
— Как давно твои ребята установили за ним слежку?
— Сразу после Китая.
— Слишком мало времени, — качает головой Воронин. — Он кому угодно мог покупать кольцо. Надо искать другие рычаги влияния на Никольского, а не через бабу, с которой его ничего не связывает. Может, через семью?
— Мы семьей не занимались. Только бабой, — снова вступает в разговор Балакин.
— Плохо, что не просканировали его семью! — возмущается Воронин. — Уж семья точно важнее какой-то бабы. Она даже не жена ему.
— И хорошо, что не жена, — впервые подает голос верховный судья Колобков. — Так мы возьмем просто какую-то девочку из провинции. Приехала в Москву и ступила на кривую дорожку. Таких историй миллион, и эта ничем не будет выбиваться из других. На нее даже никто не обратит внимания. А будь девочка женой министра, это сильно усложнило бы нам задачу.
— Гена прав, — кивает головой Балакин. — С одной стороны, это просто какая-то девка из деревни, каких мы каждый день ловим десятками. А с другой, небезразлична Никольскому, раз он ходил ей за кольцом.
В этой компании сторожевых псов у Воронина негласный статус рефери. Может, потому что формально он не относится к силовому блоку, а курирует внутреннюю политику в администрации президента. Если точнее, занимается выборами губернаторов и мэров в регионах, а также выборами в Госдуму и Совет Федерации.
Еще Воронин больше остальных приближен к президенту. Именно он первым узнал, что Никольский ходил к главе государства с предложением сократить силовые структуры и урезать им финансирование. Президент попросил Воронина зарезервировать несколько мест на выборах в Госдуму, которые грядут через два года, для особо отличившихся перед Родиной генералов.
Никольский ее трахает, но при этом нигде с ней не засвечен, и вообще она ему никто, размышляет Воронин. Так что если щенок будет жаловаться президенту, то для главы государства готов ответ: какая-то девка нарушила закон, такие в Москву пачками приезжают и ступают на кривую дорожку.
Вот только Никольский не будет жаловаться президенту, потому что прекрасно знает, как глава государства не любит, когда к нему приходят с кляузами, нытьем и личными просьбами. Тем более если незадолго до этого просящий так облажался, что получил выговор.
— Берите его бабу, — серьезно произносит Воронин, взвесив все за и против.
Министр внутренних дел Федор Балакин с шумом отодвигает из-за стола свой стул. Он не намерен медлить ни секунды.
— Я запускаю процесс, — уведомляет друзей и жмет каждому из них руку.
Федор Евгеньевич спешит на выход из здания. Волнение не на шутку разыгралось в его крови, хотя уж кто-кто, а этот старый пес повидал всякое. Не раз ему приходилось брать кого-то так же, как он собирается взять девку Никольского. Но все это было очень давно, вдруг понимает Балакин. Последние лет десять в работе министра внутренних дел царил полный штиль: никто к нему не лез, а финансирование полиции из бюджета каждый год увеличивалось.
Так было бы и дальше, если бы вдруг не возник молодой и прыткий Ярослав Никольский.
— Касьянова ко мне позовите, — Балакин отдает команду секретарше, когда проходит мимо нее в свой кабинет.
Министр внутренних дел открывает ключом сейф, что спрятан за портретом президента, и достает оттуда папку. Опускается в большое кожаное кресло и спешит закурить сигарету, но тут же заходится громким удушающим кашлем. У Федора Балакина рак легких и жить ему осталось два года. Но он об этом еще не знает.
Раздается громкий стук в дверь.
— Заходи! — кричит, откашлявшись Балакин, и снова торопится затянуться сигаретой.
Дверь открывается, и в кабинет проходит молодой полковник Игорь Касьянов.
«Служить бы рад, прислуживаться тошно», писал Грибоедов в «Горе от ума». Так вот Игорь Касьянов давно уяснил: хочешь карьеру — прислуживайся.
— Слушаю вас, Федор Евгеньевич.
— Сядь, — кивает тот на стул возле своего стола.
Касьянов послушно опускается и смотрит на начальника глазами верного вассала.
— Надо бабу одну взять, — протягивает ему папку.
Полковник тут же открывает ее и видит фотографию молодой симпатичной девушки. Она идет по улице, а ее длинные темные волосы развеваются на ветру.
«Хороша», думает про себя Касьянов, чувствуя, как в брюках становится тесно.
— Как именно взять? — спрашивает у начальника, продолжая листать фотографии девушки. Доходит до листка с ее данными и принимается читать. Алена Доброва, журналист, 22 года.
— Подбросьте наркотики.
— В каком размере?
— Особо крупном. Арестуйте, допросите с пристрастием, напугайте. Затем сразу на суд, где ей изберут меру пресечения в виде заключения под стражу.
— Будет сделано в самое ближайшее время, — обещает Касьянов и поднимается с места.
— Отчет по ней держи передо мной лично.
— Так точно.
Для себя Касьянов решает обязательно улучить момент и остаться с прекрасной Аленой наедине, чтобы жестко ее трахнуть. В брюках становится еще теснее, а довольная улыбка касается губ, когда он представляет, как впечатывает девушку лицом в стену и засаживает ей сзади.
И ему — Касьянову — ничего за это не будет. Ведь он полковник МВД, а значит, неприкосновенен.
Алена — первая, кого я вижу, когда захожу в пресс-центр. В сердце сразу будто копье забивают. Не подавая вида, сажусь за стол с микрофоном. Рядом опускается мой новый пресс-секретарь.
— Коллеги, добрый день, — начинает Дарья в свой микрофон. — Сейчас Ярослав Викторович расскажет вам об актуальной экономической ситуации в стране, а затем ответит на ваши вопросы. Пожалуйста, поднимайте руку и представляйтесь.
Я пытаюсь сконцентрироваться на цифрах в бумагах, которые Дарья мне всучила перед началом пресс-конференции, но мой взгляд непроизвольно поднимается на Алену. Она сидит в предпоследнем ряду в темном платье, смотрит в блокнот и задумчиво вертит в пальцах ручку.
У меня внутри все сжимается от того, какой у нее нездоровый цвет лица. То ли бледный, то ли серый. Под глазами круги, губы обкусаны. Как будто болеет чем-то.
— Ярослав Викторович, — шепчет Дарья и слегка толкает меня в бок.
Силой заставляю себя опустить взгляд обратно в бумаги и начинаю монотонным голосом:
— Рост ВВП за десять месяцев этого года составил…
Просто читаю по листочку, даже не вникая в смысл. С некоторых пор вообще все потеряло смысл. Я каждый день задаю себе вопрос: а для чего мне это? Для чего мне эта должность, это министерство? Да даже эта страна.
Когда я пришел на госслужбу, действительно хотел сделать что-то полезное для России и ее граждан. Но очень скоро я столкнулся с тем, что кроме меня это больше никому не нужно. Ну разве что Ире.
Директор департамента Минфина, в котором я работал, был озабочен только тем, чтобы выбить себе от государства квартиру. Наш профильный замминистра держался за эту должность, чтобы входить от государства в советы директоров различных госкомпаний, и там зарабатывать. А министр финансов Валентин Александрович уже давно беспокоится только о своих личных интересах. На страну и людей ему наплевать.
И в министерство экономики Саныч меня поставил, потому что хотел видеть здесь «своего» человека, который не будет идти ему наперекор и доставлять проблемы.
Сначала я воспринял его предложение как реальный шанс сделать что-то действительно важное. Тем более что нужно было подготовить реформы для страны.
Президент поставил задачу изыскать с помощью реформ дополнительные деньги.
И я их нашел. А теперь возникает вопрос: на что они пойдут? И я понимаю, что точно не на повышение зарплат бюджетникам и пенсий.
Алена не задает мне вопрос. Даже не поднимает взгляда, продолжая лишь быстро записывать за мной в своем блокноте. Всегда удивлялся, как она умеет так строчить на бумаге от руки. Когда я потом просматривал ее рабочие блокноты, не мог разобрать ни слова.
— Ты хоть сама понимаешь, что написала тут? — спросил я как-то, смеясь.
— Конечно.
— Мне вообще ничего непонятно, — закрыл блокнот и положил его на стол.
— Это потому что у журналистов почерк докторский.
Как только я отвечаю на последний вопрос, Алена тут же закидывает вещи в сумку и пулей вылетает из пресс-центра, так и не посмотрев на меня ни разу. В груди ноет тупой болью. Я до ужаса скучаю по Алене. Квартира вмиг опустела без ее вещей, а постель стала холодной. По привычке я ночью поворачиваюсь в ее сторону, чтобы обнять, и тут же просыпаюсь, понимая, что обнимать больше некого.
— Как все прошло? — после пресс-конференции Ира заходит в мой кабинет.
— Как обычно.
Самойлова садится напротив моего стола.
— Я подготовила для президента более детальный план сокращения сотрудников силовых структур, — кладет передо мной несколько распечатанных листков с цифрами.
— Хорошо.
Только это и спасло меня от увольнения. Неожиданно президент согласился на уменьшение численности сотрудников правоохранительных органов. Принял мои доводы о том, что их штат излишне раздут.
Мы с Ирой решили не добавлять одиннадцатую реформу про сокращение силовиков в тот проект Плана действий правительства, который рассылали на межведомственное согласование.
Именно поэтому про мое самое важное предложение ни слова не было в Алениной статье. А в масштабах государства уменьшение численности сотрудников правоохранительных органов куда значимее, чем повышение налогов. Это в том числе и политический шаг — наконец-то отказаться от имиджа полицейского государства.
Следующей целью для меня было поднять перед президентом вопрос честности судов. В России менее 1 % оправдательных приговоров в то время, как в Европе их 20 %, а в США доходит до 50 %.
— Когда ты в следующий раз идешь к президенту? — спрашивает Ира.
— Не знаю. Он сам меня вызовет.
— Поскорее бы уже улегся скандал из-за налогов.
— Его постоянно подогревают.
— А что с Ломакиным? Это ведь он слил.
— С ним я разберусь отдельно, когда придет время.
По ехидному выражению лица Ирины я понимаю, что она в очередной раз хочет высказаться в адрес Алены.
— Не говори ничего про нее, — предупреждаю.
— Она подставила не только тебя, но и меня! — все-таки выпаливает.
— Мне изначально не нравилась твоя идея о сокращении бюджетных мест в вузах.
Неудивительно, что она вызвала такое возмущение у населения.
— А мне не нравится твоя идея о сокращении силовиков! — язвит. — Даже боюсь представить, что меня ждет, когда Воронин выяснит, что я обвела его вокруг пальца. А он обязательно это выяснит.
— Моя идея о сокращении силовиков сохранила наши головы и наши места, — напоминаю Самойловой. — Если бы не это, президент уволил бы нас обоих. А с Ворониным мы тоже потом разберемся.
— Если бы твоя Алена не снюхалась с Ломакиным и не написала эту статью, то нам бы ничего не грозило! — не унимается.
— Хватит, Ир, — устало прошу.
Самойлова поднимается с места.
— Не умеешь ты себе баб выбирать, Ярик.
Неожиданное заявление.
— Судя по тому, что ты почти в 30 лет не замужем, ты тоже не умеешь выбирать себе мужиков.
На это Самойлова ничего не отвечает. Грозно зыркает в меня глазами и удаляется, громко цокая шпильками.
Я погружаюсь в расчеты, которые принесла Ирина. Планомерное сокращение сотрудников силовых органов в течение последующих шести лет. Тут же рядом идут суммы, которые это позволит сэкономить. К тем двум триллионам, которые дополнительно пойдут в бюджет от других десяти реформ, добавится еще столько же.
Итого четыре триллиона экономии.
Снова возникает вопрос, на что пойдут эти деньги. Когда меня назначали, речь шла об инвестициях в экономику для ускорения ее роста. Также будет необходимо существенно повысить зарплаты бюджетникам и пенсии.
Несмотря на увеличение пенсионного возраста, этого оказалось недостаточно, чтобы вывести пенсионную систему из кризиса. Количество выходящих на пенсию россиян по-прежнему намного больше, чем молодежи, которая вступает в трудоспособный возраст и может работать, чтобы отчислять страховые взносы в ПФР, которые идут на выплаты действующим пенсионерам.
Возникает кассовый разрыв, который никак не устранить. Надо было или жестче повышать пенсионный возраст, или искать деньги на пенсии в других источниках.
Например, нарастить госдолг, но глава государства против этого. Изначально я хотел увеличить планку по выплате дивидендов госкомпаний в бюджет. Этих денег бы хватило, но Саныч заблокировал мое предложение. В итоге пришлось соглашаться на повышение НДС.
— Ярослав Викторович, — раздается голос моей секретарши из динамика рабочего телефона. — Звонок из приемной президента.
— Соедините.
Несколько секунд играет мелодия, а затем я слышу голос секретаря главы государства:
— Ярослав Викторович, президент вызывает вас срочно.
— Еду.
— Не позднее, чем через тридцать минут.
— Хорошо.
Звонок обрывается, я хватаю со стола бумаги, которые принесла Ирина, и спускаюсь во внутренний двор министерства к служебному автомобилю.
— В Кремль, — даю команду водителю.
Автомобиль выезжает на широкую улицу и набирает скорость. Нам ехать минут пятнадцать, пробок нет.
— Ой, Ярослав Викторович, кажется, нас тормозят.
— Кто тормозит? — не сразу понимаю.
Смотрю в окно и действительно вижу сотрудника ДПС с жезлом.
— Он не видит, что ли, правительственные номера машины? — возмущается водитель.
— А ты не поставил на крышу мигалку?
— Нет, дороги пустые, не стал.
— Остановись и поставь на крышу мигалку. Какое-то недоразумение.
Водитель сворачивает к обочине и выходит на улицу. К нему тут же подходит сотрудник ДПС, который нас остановил. Как этот идиот мог не рассмотреть правительственный номер автомобиля?
Вдруг в окно задней двери, где я сижу, раздается короткий стук. Через стекло я вижу молодого мужчину в синем мундире. С тяжелым вздохом выхожу.
— Вы остановили правительственный автомобиль, — сходу наезжаю на него. — Смотрите внимательнее на номера.
— Добрый день, Ярослав Викторович, — противно улыбается.
Я вмиг осекаюсь. Значит, они знали, кого тормозят. Перевожу взгляд на погоны мужчины. Полковник.
— Разрешите представиться, полковник Касьянов.
Он не очень высокого роста и худощав. На вид лет тридцать, наверное. Тонкие, как нитка, губы и быстро бегающие поросячьи глазки. Этот оборотень в мундире вызывает отвращение с первого же взгляда.
— Уважаемый полковник Касьянов, — цежу, — вы задерживаете министра на пути к…
— К президенту, — перебивает, заканчивая за меня фразу. — Простите, Ярослав Викторович. Я вас долго не задержу, и вы обязательно успеете к главе государства.
Мне лишь нужно передать вам важное сообщение.
Несмотря на то, что я стою на ноябрьском холоде в одном пиджаке, тело тут же бросает в жар. Я понимаю: нас остановили не просто так, и сейчас что-то произойдет.
Бросаю быстрый взгляд в сторону водителя. Он ставит на крышу мигалку, осторожно косясь на меня и моего собеседника. Полицейский, который нас остановил, отошел в сторону.
— Вы должны отговорить президента от реформы правоохранительной системы, — подает голос полковник, возвращая себе мое внимание.
Первый вопрос в моей голове — откуда он знает!?!?
Но вслух произношу другой:
— Что??
Полковник смотрит на часы на запястье.
— Через двадцать минут начнется ваша встреча с президентом. По нашей информации, глава государства выделил вам ровно тридцать минут, после у него назначена другая встреча. Итого пятьдесят минут. Таким образом, Ярослав Викторович, у вас есть двадцать минут на то, чтобы придумать аргументы, и тридцать минут на убеждение президента отказаться от реформы.
Я несколько секунд оторопело смотрю на мента.
— А не пошел-ка бы ты, полковник Касьянов…
Он тут же меня перебивает:
— Если через час нам не поступит информация о том, что президент передумал проводить реформу силовых структур, у журналистки Алены Добровой найдут наркотики в особо крупном размере, и она будет задержана.
Мое тело действует быстрее, чем я успеваю осознать, что делаю. Хватаю Касьянова за грудки и впечатываю в свой служебный автомобиль.
— Сука, если с ее головы упадет хоть один волос…
Лицо полковника из серьезного снова превращается в издевательски насмехательское.
— Вы теряете время, господин министр. У вас уже не двадцать минут, а пятнадцать, чтобы придумать для президента убедительные аргументы, почему не надо проводить реформу. Возле дома Алены Добровой дежурит отряд полиции, готовый в любой момент ворваться в ее квартиру с обыском. Решайте быстрее, Ярослав Викторович, что вам важнее: ваши карьерные амбиции или прекрасная Алена.
Мне не нравится, с какой интонацией он произнес слово «прекрасная». Как будто он уже видел Алену и успел ее оценить. Ни секунды не раздумывая, я замахиваюсь и со всей силы бью его кулаком в челюсть. Кровь Касьянова тут же брызгает на мою белоснежную рубашку, но это не останавливает меня. Я бью его еще раз и еще.
От Касьянова меня оттаскивают мой водитель и подоспевший ДПСник.
— Ярослав Викторович, вы чего? — перепуганный водитель крепко удерживает меня за предплечья.
Я в такой ярости, что готов разорвать Касьянова на куски.
— Вам сейчас к президенту, Ярослав Викторович, — добавляет.
Касьянов вытирает рукавом кровь с лица, не сводя с меня ненавидящего взгляда.
ДПСник растерянно крутит головой между ним и мной.
— У тебя час, — Касьянов тяжело дышит. — Все будет, как я сказал. Если наши источники через шестьдесят минут не сообщат, что президент передумал, у твоей бабы найдут наркоту. А вот за это, — указывает пальцем на свое окровавленное лицо. — Я спрошу с нее во всех позах.
Ярость снова ослепляет меня вспышкой, и я делаю выпад на Касьянова, но водитель опять удерживает меня.
— Уходим, — отдает команду Касьянов, и они с ДПСником и еще парой ментов в нескольких метрах от нас торопятся к ведомственному автомобилю.
Через минуту они уже трогаются с места, а я так и остаюсь стоять. От невыплеснутого гнева ломит кулаки, а тело потряхивает. Злость просится наружу.
— Ярослав Викторович, нам надо торопиться, — водитель слегка трясет меня за плечи, чтобы привести в чувство.
И это помогает мне прийти в себя.
«АЛЕНА», загорается в мозгу пожарная тревога.
С головы до ног прокатывается волна ледяного ужаса. Она у них на крючке.
Ее надо увезти, спрятать.
— Едем в другое место, — отдаю команду и открываю заднюю дверь машины, но тут же останавливаюсь. Меня будто озаряет.
Мне за ней нельзя. Оглядываюсь. По Тверской мчатся машины, по тротуарам снуют толпы прохожих. Вроде бы все, как обычно, в центре столицы, но я знаю: он гдето здесь. Тот, кто следит за мной по их приказу.
Засовываю ладонь в карман брюк, чтобы достать мобильник, но застываю, гдядя на айфон. Он прослушивается, вдруг догадываюсь. Не службами безопасности, которая обычно прослушивает чиновников, а ещё и ими, силовиками. Они знают о каждом моем шаге, о каждом моем телефонном разговоре.
— Ярослав Викторович, мы уже сильно опаздываем, — суетится рядом водитель.
Но президент — сейчас последний человек, о котором я думаю.
— Дай телефон.
— Что?
— Дай мне свой телефон, говорю.
Водитель, слегка ошарашенный происходящим, подает мне мобильный. Я уже заношу над экраном палец, чтобы срочно набрать Аленин номер, но снова замираю. В теории телефон моего водителя тоже могут прослушивать.
Всучиваю водителю его мобильник обратно и выбегаю на середину широкого тротуара.
— Извините, можно попросить у вас телефон позвонить? — спрашиваю у первого попавшегося прохожего.
Молодой парень лет двадцати останавливается и смотрит на меня, как на сумасшедшего.
— Я вам заплачу, — быстро продолжаю, боясь, что он сейчас уйдет. Достаю из кармана кошелек и вытаскиваю несколько пятитысячных купюр. — Вот, возьмите, — пихаю деньги ему в руку. — Пожалуйста, мне срочно нужно сделать один звонок.
— Д-да, конечно, — растерянно заикается и подает мне старый «Хуавэй», параллельно пряча в карман деньги.
У Иры два телефона. Основной — айфон последней модели, номер которого знают абсолютно все. И который, конечно, может прослушиваться. Второй — старая кнопочная «Нокиа» с секретным номером, сим-карта которого оформлена на подставного человека. Этот телефон знают единицы.
И по совершенно счастливой случайности я знаю ее секретный номер наизусть.
Набираю по памяти цифры и, пока идут гудки, молюсь, чтобы телефон был у нее с собой. Есть одна проблема — Ира почему-то не всегда носит его.
— Алло, — раздается ее осторожный голос.
И я облегченно выдыхаю.
— Ира, это я.
— Ярослав? — изумляется. — А что это за телефон, с которого ты звонишь? Номер не определился.
— Ира, мне нужна твоя помощь, — игнорирую вопрос. — Мне очень нужна твоя помощь.
— Что случилось?
— Алена у них на крючке. Через час в ее квартиру ворвется наряд полиции и найдет наркотики, — я отхожу на пару шагов от парня, который дал мне телефон, чтобы он не слышал разговора. — Я сейчас ехал к президенту, они остановили меня на дороге и сказали, что, если через час им не поступит информация, об отмене реформы, то они возьмут Алену. Ира, я прошу тебя, спрячь ее. Увези Алену и спрячь.
На том конце провода повисает долгая пауза. Владелец телефона уже косится на меня с подозрением.
— Куда я ее спрячу? — наконец-то Самойлова отмирает.
— Я не знаю, Ира, придумай что-нибудь. Есть всего час. За мной, скорее всего, следят, поэтому я не могу сейчас поехать к Алене.
— А за мной следят?
— Я не знаю. Но, думаю, вряд ли. Может, телефон прослушивают.
— А если все-таки за мной следят? Тогда как я ее куда-то увезу и спрячу!?
— Ира, я прошу тебя, придумай что-нибудь. А я поеду к президенту и попробую решить с ним этот вопрос.
— Ты будешь жаловаться президенту!? Он же ненавидит, когда к нему приходят жаловаться и о чем-то просить!
— У меня нет другого выхода. Иначе они заберут Алену.
Я уже теряю терпение. Счет идет на секунды, а Самойлова продолжает выделываться.
— Слушай, я вообще не понимаю, почему я должна рисковать своей жизнью и прятать человека, у которого скоро найдут наркотики! Особенно после того, как твоя Алена меня подставила! А потом еще меня посадят вместе с ней за соучастие!
Ну я так и знал.
— Ира, — произношу ее имя максимально спокойно и вкрадчиво. — Пожалуйста, Ира. Я очень тебя прошу. Помоги мне, — я поднимаю голову и смотрю на серое, затянутое тучами небо. — Обещаю, что это будет последнее, о чем я тебя попрошу. Я слишком сильно нас всех подставил, и я обязательно вытащу нас из всего этого. Но сейчас я прошу тебя только об одном: спрячь Алену.
Ирина молчит долго. Я слышу в трубке ее тяжелое дыхание и уже готовлюсь сбросить звонок, понимая, что зря впутываю ее еще и в одну авантюру, как вдруг Самойлова говорит:
— Ладно. Я сейчас что-нибудь придумаю. Где мне искать твою Алену?
Чувствую, как по лицу расползается улыбка. Я не ошибся в ней. Несмотря на наше прошлое, несмотря на то, как я поступил с Ирой, она самый преданный человек в моем окружении.
— Алена должна быть сейчас на работе.
— Хорошо. Я все сделаю.
— Спасибо, Ира.
— Пока не за что, — и кладет трубку.
Я возвращаю телефон ошарашенному парню, накидывая сверху еще одну пятитысячную купюру.
— Спасибо большое, — говорю ему и бегу к машине. — А теперь едем, — командую водителю.
Он быстро обегает автомобиль и срывается с места, ревя шинами. Часы показывают, что моя встреча с главой государства уже началась, и у меня нет ни идеи, как ему все это объяснить.
Через десять минут мы заезжаем на охраняемую территорию, и я тороплюсь на президентский этаж. Запыхавшись, врываюсь в его приемную, но меня тут же останавливает охранник.
— Мне назначено, — рявкаю.
— Ярослав Викторович, — из-за стола за спиной охранника поднимается секретарь главы государства. — Президент уже не может вас принять, — удивленно оглядывает меня с головы до ног. — Да и нельзя к нему в таком виде.
Я автоматически поворачиваю голову к зеркалу на стене и вижу на своем лице и белоснежном воротнике рубашки брызги крови.
— Вас Лариса зовут ведь? — возвращаю внимание женщине.
— Да.
— Мне надо к президенту, — бескомпромиссно заявляю. — Он сам меня вызвал.
— Но ваше время уже вышло. Сейчас у президента другой посетитель, а после он уезжает на мероприятие.
— Мне надо к нему, — настойчиво повторяю. — Срочно. Сейчас.
Я делаю попытку прорваться вперед, но крепкий охранник снова не пропускает меня.
— Нельзя, — строго говорит.
Да они все издеваются!
— Мать вашу! — не сдерживаю чувств. — Да дайте вы пройти! — снова пытаюсь прорваться, но охранник уже хватает меня за плечи.
Секретарша отрицательно качает головой.
— Нельзя, Ярослав Викторович. У начальника график. Я только могу записать вас на прием, и президент сам повторно вас вызовет.
— Вы можете хотя бы передать ему, что я тут?
— Не могу. У него встреча.
— Тогда после встречи! Сколько она будет длиться?
— После встречи президент сразу уезжает.
От безысходности я хватаюсь за голову. Это все какой-то дурной сон.
— Послушайте, мне нужно попасть сегодня к президенту, — пробую еще раз достучаться.
— Ярослав Викторович, президент ждал вас в другое время. Теперь он не может вас принять. Записывайтесь на приём, — секретарша уже тоже начинает нервничать и повышает голос.
Я устало приваливаюсь к дверному косяку. Так и стою в проходе, охранник даже шага вперед не даёт сделать.
— Запишите меня на приём, — обреченно соглашаюсь.
Женщина удовлетворенно кивает и возвращается к своему столу.
— Через двенадцать дней у президента есть окно в графике. Раньше — только если он сам вас вызовет.
Нервно смеюсь.
— Давайте через двенадцать дней.
— Записала. Я передам президенту, что вам надо срочно. Если он сможет вас принять, то вызовет отдельно. Также предупреждаю, что график может измениться, а ваша встреча сползти на более поздний срок.
Я отрываюсь от дверного косяка и разворачиваюсь уйти.
— Кто там хоть у него сейчас? — зачем-то спрашиваю.
— Семён Семёнович Воронин, — отвечает женщина.
— Ясно…
Я медленно плетусь обратно к лифту, а в голове тем временем складывается пазл.
«Через двадцать минут начнется ваша встреча с президентом. По нашей информации, глава государства выделил вам ровно тридцать минут, после у него назначена другая встреча. Итого пятьдесят минут. Таким образом, Ярослав Викторович, у вас есть двадцать минут на то, чтобы придумать аргументы, и тридцать минут на убеждение президента отказаться от реформы», всплывают в памяти слова Касьянова.
Так вот откуда силовики планировали узнать, убедил я президента отказаться от реформы или нет. Воронин должен был зайти после меня и выяснить это. Значит, через считанные минуты в квартиру Алены ворвётся наряд полиции.
Я верю Ире. Она спрячет ее.
Ну а мне пора переходить к плану «Б».
Мне нужно писать статью с пресс-конференции Ярослава, но мысли не вяжутся. Я снова и снова прокручиваю на диктофоне его речь, вслушиваясь в любимый голос.
Закрываю глаза и представляю, что Ярослав рядом. Почти физически чувствую его.
Меня приводит в себя толчок сбоку.
— А? Что? — вытаскиваю из уха наушник и смотрю на Яну.
— Обедать идешь?
— Нет, — качаю головой. — Не хочу.
— Уже не твой уровень обедать с нами, да? — шутит Паша. — Ну конечно, после таких-то эксклюзивов!
Я улыбаюсь в ответ.
— Завтра обязательно схожу с вами в столовую, — обещаю.
В последнее время аппетита у меня нет совсем. Аня даже говорит, что я похудела.
Коллеги неспешной походкой направляются к выходу из ньюсрума, а я хочу снова включить на диктофоне голос Ярослава, как вдруг звонит рабочий телефон.
— Алена Доброва, отдел экономики, — поднимаю трубку.
— Алена, привет, — произносит незнакомый мужской голос. — Это Алексей, брат Иры Самойловой. Мы недавно виделись на дне рождения моей племянницы.
Помнишь?
Я на несколько секунд впадаю в ступор. Алексея я помню. Вернее, помню, что брат Самойловой женат на известной топ-модели, от которой я фанатела в подростковом возрасте. А как его зовут и как он выглядит, я не запомнила. На том детском дне рождения мое внимание было приковано к Натали Кузнецовой-Готье, а не к ее супругу.
— Эээ, — растерянно тяну в трубку. — Д-да, помню…
Боже, зачем он звонит мне на работу?
— Я сейчас стою у запасного выхода из твоей редакции. Выйди, пожалуйста.
— Что? — не сразу понимаю.
— Я у заднего выхода из твоей редакции, — вкрадчиво повторяет. — Выйди ко мне, пожалуйста.
Молчу в изумлении.
— Алена? — произносит мое имя слегка нетерпеливо.
— Эээ, хорошо, сейчас выйду.
— Побыстрее, пожалуйста.
— Ага…
Кладу трубку и еще с минуту удивленно пялюсь на стационарный телефон. Затем поднимаюсь с места, надеваю пальто и направляюсь к запасному выходу из редакции.
По дороге вдруг понимаю, что ни разу им не пользовалась.
Через запасную дверь у нас обычно выходят после шумных корпоративов в редакции, чтобы начальство не знало, кто и до которого часа выпивал. У задней двери нет камер видеонаблюдения.
Я выхожу на улицу и действительно вижу Алексея. Он стоит у черного автомобиля.
— Привет, — осторожно подхожу к нему. — А что ты тут делаешь?
— У тебя мобильный телефон с собой? — отвечает вопросом на вопрос.
— Нет, не взяла…
— Отлично.
Он открывает заднюю дверь машины и силой запихивает меня внутрь. От неожиданности я даже не успеваю возразить. Через несколько секунд Алексей уже садится на водительское сиденье и резко трогается с места.
— Эээ, подожди, что происходит!? — прихожу в себя и начинаю метаться по салону. — Куда ты меня везешь!!???
Вместо ответа в салоне раздается звук блокировки дверей. Меня охватывает паника и животный ужас.
— Алена, я тебе сейчас все объясню.
— ЭТО ПОХИЩЕНИЕ!!!!! — воплю и силой дергаю ручку, а затем начинаю колотить по тонированному стеклу.
— Твою ж мать, — он резко сворачивает к обочине и останавливает автомобиль.
Разворачивается ко мне.
— Да успокойся ты! — хватает меня за плечи.
Я вырываюсь из его рук, как могу. Сердце громыхает в ушах.
Брат Самойловой меня похищает!
Куда? Зачем? Что я ему сделала? Кто он такой?
А вдруг он мафиози и собирается продать меня на органы?
— ВЫПУСТИ МЕНЯ!!!! — ору и тянусь длинными ногтями к его лицу, чтобы расцарапать, но Алексей успевает перехватить мои ладони.
— Алена, я тебе сейчас все объясню, — заламывает мне руки. — Я это делаю по просьбе Ярослава. Он попросил Иру, а она меня, спрятать тебя на какое-то время.
Дело в том, что тебе угрожает опасность.
Услышав имя Ярослава, я замираю.
— Алена, Ярослав попросил тебя спрятать. Тебе угрожает большая опасность.
Я оторопело смотрю на Алексея, уже не пытаясь вырваться. Он выглядит очень серьезным.
— Я тебя не похищаю, — добавляет, все еще крепко держа мои руки. — Но тебя прямо сейчас надо увезти и спрятать. Об этом попросил Ярослав.
— Мы расстались, — хрипло срывается с губ. — Он не мог ни о чем за меня просить.
— Таких подробностей ваших отношений я не знаю. Дело в том, что у Ярослава очень большие проблемы, и на него собрались воздействовать через тебя. Прямо сейчас в твоей квартире находится наряд полиции. Они ищут наркотики. Или, может, уже нашли.
— Что? У меня нет наркотиков!
— У тебя наркотиков нет, но их все равно найдут в твоих вещах. Алена, — вздыхает. — Я тебя не обманываю. Ярослав правда попросил тебя спрятать. Давай ты сейчас ляжешь на заднее сиденье, а я буду ехать и все тебе расскажу? Мы теряем время. Уже очень скоро тебя объявят в розыск.
Все, что говорит Алексей, звучит, как бред сумасшедшего, но его уставший голос и серьезное лицо, заставляют меня повиноваться. Я расслабляю руки, которые он все еще крепко держит, давая понять, что больше не намерена набрасываться на его лицо длинными ногтями. Алексей осторожно отпускает меня, и я послушно ложусь на заднее сиденье.
— Не поднимайся, пока не приедем, иначе через лобовое стекло тебя могут засечь камеры видеонаблюдения.
Мне вдруг становится страшно. Но это уже не такой панический страх, который я испытала вначале, подумав, что Алексей меня похищает, а страх тревожный. Он медленно ползет под кожей, заставляя цепенеть, когда я в полной мере осознаю слова «У Ярослава большие проблемы», «Тебе угрожает опасность», «На него собрались воздействовать через тебя», «У тебя ищут наркотики».
— Что случилось? — выдавливаю из онемевшего горла.
Алексей спокойно едет в потоке машин.
— Я точно не знаю. Мне позвонила Ира и сказала, что у Ярослава очень большие проблемы с силовыми структурами. Она звонила со своего второго, секретного номера. Это значит, что дело действительно серьезное, и Ира опасается прослушки.
Она сказала, что Ярослава шантажируют. На него пытаются воздействовать через тебя. Если Ярослав не сделает то, что от него требуют, то тебя посадят за наркоту.
Прямо сейчас в твоей квартире идет обыск, затем ты будешь объявлена в федеральный розыск. Ну и дальше твоя судьба будет зависеть от того, договорится Ярослав с силовиками или нет. Поэтому Никольский попросил Иру срочно тебя спрятать, пока он со всем не разберется. Как-то так.
Я смотрю немигающим взглядом на серое кожаное сиденье напротив. Рассказ Алексея звучит, как американский триллер.
— Но почему Ярослав не позвонил мне и ничего не сказал? — задаю резонный вопрос через некоторое время молчания.
— Потому что его телефон прослушивается, а за ним самим установлена слежка.
Все произошло спонтанно, насколько я понял.
— А если Ярослав попросил Ирину, то почему за мной приехал ты?
— Ира опасается, что за ней тоже следят. Ей нужна пара дней, чтобы выяснить, так ли это. Сестра попросила спрятать тебя, потому что за мной точно никто не следит.
Алексей замолкает, продолжая спокойно вести автомобиль. Я больше не задаю вопросов, пытаясь обдумать услышанное. Новая волна ужаса накрывает меня, когда я понимаю, что просто исчезла с работы, никому ничего не сказав. Яна и Паша вернутся с обеда, а меня нет. Телефон с собой не взяла, записку не оставила.
А мои родители? Мы с мамой постоянно переписываемся, если я долго не отвечаю, она начинает переживать и тут же звонит.
— Леш, мне надо позвонить родителям, — подскакиваю с заднего сиденья.
— Ляг! — приказывает, и я снова послушно опускаюсь.
— Мне надо позвонить маме и на работу, — повторяю.
— Нельзя, к сожалению. Вечером ты не вернешься домой, и тебя объявят в федеральный розыск. Твои родители — первые люди, у которых тебя будут искать. Их будут допрашивать и всячески пытаться выяснить, знают ли они о твоем местоположении. Для твоей же безопасности лучше им не звонить.
И только сейчас на моих глазах выступают слезы. Я понимаю, как это все будет выглядеть: в моей комнате в съемной квартире найдут наркотики, объявят меня в розыск. Будут допрашивать соседку Аню, хозяйку квартиры, моих родителей, Яну, Пашу, главного редактора… Им всем будут говорить, что я наркоманка или того хуже — торгую наркотиками. Еще наверняка придут с обыском на работу…
— Не плачь, — говорит Алексей, когда слышит, как я всхлипываю. — Насколько я понял со слов сестры, у Ярослава большой замес с силовыми структурами.
Никольский представляет для них серьезную опасность, и его просто решили взять шантажом через тебя. Он у нас, оказывается, опасный министр, — последнюю фразу Алексей говорит как бы в шутку, чтобы подбодрить меня, но я начинаю плакать еще сильнее.
— А если Яр не сможет с ними договориться?
— Обязательно договорится. Не переживай.
— Мы с ним вообще расстались! Он меня ненавидит!
Алексей издает легкий смешок.
— Ну, судя по тому, что он просил тебя увезти, точно не ненавидит. А может, даже и любит.
В памяти тут же всплывает его признание в любви, то, с какой болью и горечью Ярослав его произнес при нашем расставании.
— Ален, соберись, — подбадривает меня. — Ярослав все решит, нужно просто набраться терпения.
— Как ты узнал, где я работаю? И почему звонил на рабочий номер?
— Потому что твой мобильный тоже может быть на прослушке, а адрес редакции посмотрел в интернете.
— Ты специально стоял у заднего выхода, потому что там нет камер?
— Да.
— А как ты узнал, что там нет камер?
— Здание твоей редакции строила моя строительная компания. Это было приятным сюрпризом, когда я забил в поисковике адрес газеты «Вести». Я знал, что с торца нет видеонаблюдения.
Удивленно смотрю на профиль Алексея. Здание нашей редакции действительно новое, ему года три, наверное. Раньше газета сидела в самом центре Москвы на Пушкинской, но после смены генерального директора было решено переехать в модный бизнес-центр за Садовым кольцом.
— Газета арендует эти площади у бизнес-центра.
— А бизнес-центр строил я.
— Как называется твоя строительная компания?
— «Капитал-Строй».
Естественно, я знаю эту компанию. Крупнейший застройщик в России, торгуется на бирже. Но так как я не пишу ни про биржу, ни про строительство, то не знала имя владельца.
Я принимаюсь с любопытством рассматривать профиль Алексея Самойлова. На детском дне рождения младший брат Ирины меня мало интересовал в отличие от его жены. За столом я сидела рядом с Натальей, а он был по другую руку от нее.
Периодически на меня накатывало волнение от того, что я сижу рядом с топ-моделью, рекламу с которой смотрела в 16 лет по телевизору.
Алексей не на много меня старше. На вид ему лет 26–27. Самойловой, кажется, 29. На Алексее белая рубашка, рукава которой закатаны до локтей, и галстук.
Наверное, он поехал за мной прямиком с работы. Под тонкой тканью рубашки видны очертания сильных бицепсов, свидетельствующих о том, что мужчина занимается спортом. И он похож на свою старшую сестру. У Алексея, как и у Ирины, тоже темные волосы и голубые глаза.
Я больше не задаю Самойлову вопросы. Мы едем долго, я даже не уточняю, куда.
По дороге Алексей останавливается у супермаркета и через двадцать минут возвращается с двумя большими пакетами еды. Я продолжаю лежать на сиденье до самого конца пути, который занимает больше двух часов.
— У тебя есть капюшон или шапка? — спрашивает, припарковавшись.
— Нет, я вышла в одном пальто.
Алексей тянется к бардачку. Достает из него платок с логотипом Шанель и солнечные очки в футляре Ray Ban.
— Постарайся максимально спрятать волосы.
Я осторожно сажусь на сиденье и принимаюсь повязывать голову. Платок благоухает дорогим парфюмом его супруги. Этот запах отчетливо запомнился мне на дне рождения. Широкие очки, очевидно, тоже ее.
— Смотри под ноги, головой по сторонам не верти.
— Хорошо.
Я послушно следую за Алексеем, смотря ровно на дорожку. Это причал, к которому пришвартовано множество яхт: больших, маленьких, средних, старых и новых. Мы идем долго, пока не доходим до большой белоснежной. Непроизвольно поднимаю голову, чтобы рассмотреть яхту. Красивая, как с картинки журнала. А сбоку на яхте написано ее название — Natalie.
Алексей первым перепрыгивает с причала на палубу, покрытую брезентом.
Ставит пакеты с продуктами и подает мне руку. Палуба большая. На брезенте тонкий слой льда, поэтому я ступаю за Алексеем очень осторожно, чтобы не поскользнуться.
Он открывает ключом дверь внутрь яхты и головой указывает мне заходить первой. Я осторожно спускаюсь по крутым ступенькам. Алексей захлопывает за собой дверь, достает из кармана телефон, включает фонарик и направляется к стене.
Нажимает несколько кнопок, и загорается свет.
— Это наша с женой яхта, — поясняет. — Она круглогодичная, здесь можно жить, есть все необходимое. В холодное время отапливается электрическим камином.
Алексей подходит к стене, нажимает несколько кнопок, и камин загорается.
— Это кухня-гостиная, — обводит пространство рукой. — Там спальня и ванная, — указывает головой вперед. — Все окна зашторены, и лучше их не открывай. Телевизор работает. В кухонном гарнитуре есть вся необходимая посуда, холодильник также функционирует, продуктов тебе должно хватить.
Самойлов поднимает с пола два пакета и ставит их на столешницу.
— Вот ключи, — кладет на стол передо мной. — Закройся изнутри и никому не открывай. У меня и у Иры есть другие экземпляры. Я или она навестим тебя через пару дней. Телефона здесь нет, компьютера тоже. Я очень прошу тебя не выходить на улицу и никому не звонить. Скорее всего, полиция уже начала тебя искать.
Меня снова охватывает страх, а на глазах выступают слезы. На этот раз от того, что Алексей сейчас уйдет, и я останусь наедине со всем этим ужасом, который до сих пор не укладывается в голове.
— Все будет хорошо, — Самойлов приобнимает меня ободряюще. — Твой опасный министр все решит. Я даже не сомневаюсь в этом.
— А если меня найдут на твоей яхте, тебя тоже обвинят… — растерянно лепечу.
Алексей тяжело вздыхает.
— Будем надеяться, что не найдут. Это приватный яхт-клуб, въезд только для резидентов. Камеры видеонаблюдения есть, но они не государственные. Служба безопасности клуба следит исключительно за яхтами. Администрация строго соблюдает анонимность клиентов, записи с камер никуда не передаются.
— Ясно…
— Через пару дней к тебе приеду я или Ира.
Киваю.
Алексей поднимается на палубу, и я закрываю за ним дверь на замок. Растерянно оглядываю шикарную кухню-гостиную, падаю в мягкое кресло и громко плачу.
Я стараюсь, как могу, взять себя в руки, но слезы слабости и беспомощности все никак не прекращаются. Бегут ручейками по щекам и затекают за шиворот пальто.
Камин уже достаточно прогрел пространство, поэтому я снимаю с себя верхнюю одежду и ботинки. Решаю осмотреть яхту.
Кухня-гостиная большая. Здесь мягкий диван, два кресла, обеденная зона, бар, домашний кинотеатр, панорамное зашторенное окно и, собственно, кухня. Есть небольшая ванная с душевой кабиной. Следующая за кухонной зоной дверь — это спальня.
Она похожа на люкс-номер в фешенебельном отеле. Кровать размера king size, мягкий ковер под ногами, комод, встроенный шкаф, женский туалетный столик.
Напротив кровати окно во всю стену, плотно закрытое коричневыми гардинами.
Отдельная дверь ведет в большую ванную, из которой виднеется джакузи.
Интерьер и саму яхту можно охарактеризовать одним словом — шикарно. В любой другой момент я была бы счастлива оказаться здесь, но сейчас испытываю лишь чувство страха и тревоги.
Чтобы хоть как-то себя занять, принимаюсь разбирать пакеты с продуктами.
Алексей много всего накупил. Вдруг вспоминаю, что последний раз ела сегодня утром, а уже вечер и стемнело. На обед с коллегами я же не пошла.
И хоть аппетита по-прежнему нет, я все равно решаю приготовить небольшой ужин. Делаю овощной салат и жарю яичницу. Рвотные рефлексы то и дело подступают к горлу, но я силой их подавляю.
Мой взгляд обращается в сторону плазмы, висящей на стене. Интересно, про меня будут говорить в какой-нибудь желтушной передаче? Снова страх от происходящего заставляет трепетать все внутри, и я тороплюсь отогнать плохие мысли.
Ярослав обязательно со всем разберется. Я верю ему.
Еще не очень поздно, но я так сильно устала, что глаза слипаются. У меня нет с собой никаких средств личной гигиены, поэтому мне ничего не остается, кроме как воспользоваться чужими. Нахожу в ящике чистое полотенце и направляюсь в ванную.
Снимаю макияж и мою голову средствами хозяйки яхты. Это люксовая французская косметика.
Сменной одежды у меня тоже нет. В шкафу в каюте я обнаруживаю новые женские леггинсы и футболку. Надеваю их. Мне ужасно неудобно перед Натальей, но спать в платье и колготках я не смогу.
Выключаю на яхте свет и ложусь в большую кровать. Здесь настолько тихо, что от тишины звенит в ушах. Яхта слегка покачивается на воде, не сильно, но этого хватает, чтобы меня начало укачивать. Только морской болезни не хватало.
Мне все-таки удается уснуть, а проснувшись утром, я не сразу понимаю, где нахожусь. Словно кинолента, проносится перед глазами вчерашний день: прессконференция Ярослава, на которой я боялась поднять на него взгляд, а затем «похищение» меня из редакции братом Самойловой.
Я долго лежу в постели, размышляя обо всем случившемся. То и дело прокручиваю в мозгу слова Алексея о том, что у Ярослава серьезные проблемы с силовиками, и они пытаются воздействовать на него через меня. Шантажируют.
Это настолько в их стиле, что я даже не удивляюсь. У нас очень большое силовое лобби. Подбросить ни в чем невиновному человеку наркотики? Легко.
Но что же такого могло произойти между Ярославом и силовиками?
Я размышляю об этом целый день. По крупицам соединяю воедино элементы пазла. Ярослав всегда негативно высказывался в адрес силовых структур. За время наших отношений он дал мне пять хороших тем против правоохранительных органов.
Да и просто в наших разговорах Никольский крайне враждебно был к ним настроен.
Он говорил, что силовикам слишком много денег выделяется из бюджета, что у них слишком много льгот и прав, что их численность превышает реально необходимое для правопорядка в стране. Это были разговоры на кухне или в пробке, поэтому я не придавала им особого значения. Как оказалось, зря.
В памяти всплывают слова Ярослава, сказанные мне по телефону перед публикацией статьи. Что в документе, который я получила от Ломакина, нет одной важной реформы. Одиннадцатой по счету. Все указывает на то, что последняя реформа касалась силовых структур.
Если Ярослав не побоялся предложить повышение налогов для населения, то мне даже страшно представить, что он хотел сделать с силовиками. Сократить их наполовину?
Ох…
Если моя догадка верна, то у Никольского очень серьезные проблемы. И у меня тоже.
Время на яхте тянется очень долго. Мне нечем здесь заниматься, я даже не могу смотреть в окно. На улице бушует осенняя буря, поэтому яхта беспрерывно качается, что вызывает у меня тошноту после каждого приема пищи.
Периодически я слышу громкие голоса на причале. Тогда мое сердце от страха проваливается в пятки. Меня не покидает ощущение, что вот-вот за мной придут. И я даже не смогу никому об этом сообщить, потому что на яхте нет телефона.
Шторм успокаивается только к вечеру. Хоть я ничем не занималась, а уже в восемь часов устала и хочу спать. Следующий день такой же, как предыдущий. Я слоняюсь туда-сюда по яхте, терзаемая различными страхами и мыслями. Как там мои родители? Как Аня? Как Яна?
А Ярослав?
При мысли о нем внутри все сжимается. Я закрываю глаза и представляю, что Ярослав рядом, здесь, со мной. Воссоздаю в памяти его запах и поцелуи. Как же я его люблю и как же я была с ним счастлива. До умопомрачения счастлива. И в один миг все потеряла.
Я жду его. Понимаю, что это невозможно, но жду, когда дверь с палубы откроется и по ступенькам спустится Ярослав.
И вечером следующего дня дверь действительно открывается.
Я лежу на диване у камина и смотрю в одну точку перед собой, когда слышу шаги на причале, а затем звук, будто кто-то запрыгнул на палубу яхты. Страх тут же прокатывается волной по всему телу и сковывает движения. В замочную скважину залезает ключ и два раза поворачивается влево. Я, словно загипнотизированная, смотрю на дверь и не шевелюсь. Сердце набатом бьет где-то в ушах, когда ручка опускается и заходит…
Это Ирина. У меня моментально гора с плеч падает, но тут же вырастает новая — когда я вижу ее холодный взгляд с укором.
— Привет, — цедит мне, закрывая за собой дверь на замок. — Как ты тут?
На ней черное пальто с капюшоном. Ирина неспешно снимает верхнюю одежду и сапоги на каблуках. Достает из обувницы тапочки.
— Нормально, — выдыхаю.
Я сажусь на диване и тут же принимаю защитную позу, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Самойлова оглядывает гостиную и кухонную зону. Затем подходит к чайнику и нажимает кнопку.
— Тебе всего хватает? Или что-то нужно докупить? — спрашивает, стоя ко мне спиной. Берет из шкафчика две кружки и забрасывает в них пакетики чая.
— Все есть, ничего не надо.
Вру. Мне нужно сменное белье, свои средства личной гигиены и домашняя одежда. Потому что на мне сейчас леггинсы хозяйки яхты, которые стоят больше, чем моя зарплата, и из-за этого мне ужасно стыдно. И так я тут на всем готовом, еще и в чужой одежде.
Но сказать об этом Ирине язык не поворачивается. Она ставит на стол две кружки с чаем. Очевидно, это приглашение к чаепитию. Я пересаживаюсь с дивана на стул.
Самойлова опускает на стол свою объемную сумку и расстегивает молнию.
— Это тебе на память, — кладет передо мной три газеты. — Твое журналистское сообщество очень мощно встало на твою защиту. Я не знала, что у вас так.
Я беру в руки три газеты — свои «Вести», а также двух главных конкурентов — и пялюсь на первые полосы во все глаза. Несколько секунд просто не могу поверить в то, что вижу.
Три крупнейшие федеральные газеты России вышли с одинаковыми первыми полосами. А именно с огромными надписями:
А внизу подпись:
— Что это? — только и могу вымолвить, продолжая переводить недоуменный взгляд с одной газеты на другую.
— Ты не знаешь разве? — удивляется Самойлова.
— Откуда я могу знать? Я никуда не выходила с яхты.
— А телевизор не включала? — кивает в сторону плазмы на стене.
— Нет…
— Так ты совсем ничего не знаешь?? — выпучивает и без того огромные синие глазища.
— Нет…
— Понятно, — хмыкает. — Ну, все твое журналистское сообщество встало на дыбы и устроило настоящий скандал. Никто из твоих коллег не поверил, что ты занимаешься сбытом наркотиков. Твоя газета и еще две вышли с одинаковыми первыми полосами. Глава Союза журналистов России написал открытое письмо президенту с требованием разобраться во всех обстоятельствах дела. Вчера в центре Москвы прошли пикеты в твою поддержку. На завтра запланирован митинг в твою честь. «Я/Мы Алена Доброва» уже на всех футболках и толстовках. Я уже молчу о том, что в соцсетях все поголовно поставили аватарки «Я/Мы Алена Доброва».
Я чувствую, как моя челюсть медленно отвисает.
— Включи телевизор, ты там по всем каналам.
И не дожидаясь от меня ответа, Ирина берет пульт и включает плазму.
«Алена — блестящий журналист! — на экране первого попавшегося телеканала я вижу главного редактора своей газеты. — Просто невозможно поверить, что у нее дома могла быть обнаружена нарколаборатория. Все это уголовное дело вызывает очень много вопросов, в том числе и к правоохранительным органам. Например, они официально сказали, что уже давно занимались разработкой Алены и знали, что она якобы продает наркотики. Тогда непонятно, как Алена могла быть допущена в президентский пул. Все журналисты перед попаданием в президентский пул проходят тщательную проверку Федеральной службой безопасности. Как мог быть допущен к президенту журналист, который находится в разработке у правоохранительных органов по подозрению в сбыте наркотиков? Это невозможно, это исключено. Мы требуем честного расследования возникновения данного уголовного дела».
Ира переключает на другие новостные каналы и везде то же самое. Главный редактор моей газеты, Яна, Паша, знакомые журналисты из других изданий, глава Союза журналистов России и независимые эксперты в один голос утверждают: в президентский пул не может быть допущен человек, который находится в разработке у правоохранительных органов. Некоторые из выступающих, например, Яна и Паша еще добавляют от себя оценочные суждения: «Мы хорошо знаем Алену и ни за что не поверим в это. Она замечательная и самая лучшая». Что-то в этом роде.
Чем дольше я смотрю, тем сильнее глаза наливаются слезами. И впервые за последние дни это слезы радости и гордости. За моих коллег, за мою газету, за мою профессию. Что они не поверили в обвинения против меня, что встали на мою защиту таким большим, мощным фронтом. В новостях также показывают пикеты, о которых упомянула Ира. Десятки журналистов вышли на улицы с плакатами. А на завтра действительно запланирован митинг, в котором примут участие не только журналисты, но и обычные люди тоже.
— Силовики крупно облажались с тобой, — выносит вердикт Ирина.
Я не смотрю на нее, я продолжаю смотреть на экран, где главный редактор конкурирующей газеты крайне эмоционально требует расследовать обстоятельства возникновения уголовного дела против меня.
— Боже, я просто не могу поверить, что меня так защищают мои…
Я осекаюсь, не зная, что добавить после слова «мои». Мои кто? Коллеги? После того, что я сейчас увидела, слово «коллеги» кажется слишком холодным.
— Угу… Я не знала, что у вас такое братство.
Братство. Вот это хорошее слово. Я никогда не применяла его по отношению к журналистской тусовке, но, пожалуй, оно подходит.
В журналистике все друг друга знают. Это связано с тем, что в России не так уж и много СМИ, рынок федеральной прессы очень узкий, и журналисты мигрируют между одними и теми же изданиями по кругу. Плюс мы постоянно видимся на прессконференциях, форумах, вместе ездим в командировки.
Взять хотя бы ту же поездку в Китай. Журналисты летели одним бортом, жили в одной гостинице. И так все время во всех поездках. Мы не забываем о том, что мы конкуренты, но в какой-то момент помимо конкуренции изданий возникает простая человеческая дружба.
И то, что я вижу сейчас на экране телевизора, больше не дает мне сомневаться в правильности выбора профессии.
— Знаешь, а у нас, чиновников, не так, — в мысли вклинивается голос Ирины. — Если бы у меня дома нашли нарколабораторию, хрен бы какой чиновник за меня вписался. Наоборот, свои же стали бы еще больше меня топить и подливать масла в огонь. Кто-нибудь обязательно бы приврал, что видел меня на работе обдолбанной.
Я выключаю телевизор (хотя, признаться честно, мне хочется смотреть еще и еще) и поворачиваюсь корпусом к Ирине.
— И что теперь?
Чай уже подостыл, и я делаю небольшой глоток. Самойлова пожимает плечами.
— Не знаю. Твоя журналистская тусовка, конечно, мощно выступила, но поможет ли это в борьбе с силовиками? Ярослав землю роет, чтобы вытащить тебя.
При одном упоминании его имени внутри все начинает трепетать.
— Как он?
— Не знаю, Ярик не говорит мне ничего. Но его целыми днями нет в министерстве, и я понятия не имею, где он пропадает.
— А ты? За тобой нет слежки?
— Как выяснилось, нет. Только телефон прослушивают. Но к тебе я все равно ехала со всеми мерами предосторожности. Так что не переживай.
— Я не переживаю. Спасибо, что навестила. Мне тут очень одиноко и грустно.
Повисает тяжелое молчание. Я снова чувствую укор Ирины.
— Ты злишься на меня за ту статью про реформы, да? — догадываюсь.
— Ты очень крупно меня подставила, Алена. Ладно меня, ты подставила Ярослава.
С шумом выпускаю воздух из легких. Об этом я тоже думала, пока томилась в одиночестве на яхте. Написала бы я ту статью сейчас, зная, чем все закончится, зная, что Ярослав сочтет ее безоговорочным предательством и оставит меня?
Взгляд опускается на три газеты на столе с моим именем на первых полосах.
— Это моя работа, — отвечаю, помедлив. — Почему я должна жертвовать своей работой в угоду работе Ярослава? Потому что работа министра важнее работы журналиста? Или потому что положено, чтобы женщина жертвовала собой ради мужика? Я правда не понимаю, Ир.
— Женщина не должна жертвовать собой ради мужика! — категорично заявляет.
— Тогда почему я не должна была писать ту статью?
Самойлова молчит.
— Просто потому, что я вам той статьей насолила, вот и все, да?
— Понимаешь, Алена, одно дело насолить кому-то постороннему, а другое дело насолить любимому человеку. Чувствуешь разницу?
— То есть, ты бы на моем месте не написала статью? Ты бы на моем месте отказалась от собственного карьерного продвижения ради благополучия карьеры твоего мужчины, я правильно понимаю?
Ирина снова молчит. Ей явно не нравится то, что я спрашиваю.
— Почему ты не замужем? — с языка срывается вопрос, который меня давно интересует.
Самойлова дергается от него, как от кипятка.
— А почему я должна быть замужем?
— Ты умная и красивая.
Ирина фыркает.
— Вот потому и не замужем. Слишком умная и слишком красивая. Была бы поглупее и пострашнее, уже бы второго родила и мучилась бы токсикозом из-за третьего.
Я прыскаю от смеха, но уже через несколько секунд он начинает стихать.
Меня осеняет догадка, и по телу тут же прокатывается ледяной ужас.
— Что с тобой? — настороженно уточняет Ирина.
Я вцепилась пальцами в кружку и смотрю в одну точку на стене перед собой, пытаясь вспомнить, когда у меня последний раз были месячные.
— Да что с тобой такое? — не унимается Самойлова. Опускает мне на лоб ладонь. — Не горячий. Алена, почему ты плачешь?
Слезы крупными градинами бегут по щекам. Боже, если я действительно…
Даже мысленно боюсь произносить слово «беременна».
Как назло, к горлу снова подступает тошнота. Я подскакиваю со стула и мчусь в ванную, где тут же сгибаюсь над унитазом.
И так каждый день. Каждый гребанный день меня выворачивает наизнанку. И если на яхте это еще можно списать на укачивание, то чем это объяснить в Москве?
Нет, ну так-то я сама себе объясняла это нервами и даже пищевым отравлением.
Прополаскиваю рот и сажусь на пол в ванной, притянув к себе колени. Да, в Москве тошноту можно было объяснить нервами и плохой едой в столовой. На яхте ее можно объяснить укачиванием.
Вот только как объяснить отсутствие месячных? Климакс в 22 года?
Их же очень давно нет… Больше месяца, наверное. Я напрочь о них забыла…
Тихо скулю в колени, когда раздается стук в дверь ванной.
— Алена, ты в порядке? — обеспокоенно задает вопрос Ирина. — Я могу войти?
Молчу, продолжая поскуливать в колени. Тогда Самойлова опускает ручку без разрешения и входит.
— Господи, ты чего?? — тут же кидается ко мне. — Ну не переживай ты так, Ярослав все уладит.
Самойлова обнимает меня за плечи и привлекает к себе.
— Ну же, не плачь, — поглаживает меня по голове. — Тебя вон как твои защищают.
Плюс Ярослав землю роет. Я даже не сомневаюсь, что он все решит. Ярик ради тебя горы свернет.
Самойлова несет какую-то чепуху. Мне вообще все это — подброшенные наркотики, разборки с силовиками — кажется таким неважным. Как будто все проблемы и заботы, которыми я жила раньше, сместились на второй план.
А на первый план вышел ребенок…
Я отрываюсь от плеча Самойловой и, растерев по лицу сопли и слезы, накрываю обеими ладонями живот. Мне хочется почувствовать его, малыша. Но мой живот такой же плоский, как и был. Я не заметила, чтобы он увеличился.
Может, и месячных нет из-за нервов? Такое, вообще, бывает? У Ани как-то два месяца не было месячных. Оказалось, проблемы с гормонами. Может, и у меня так?
Последние мысли немного успокаивают. А вот Ирина, оказывается, внимательно проследила за моими движениями руками.
— Алена, ты ничего не хочешь мне сказать? — продолжает с подозрением смотреть на мои ладони на животе.
— У меня очень давно нет месячных и постоянно тошнит. Наверное, гормональный сбой и нервы.
Чувствую на себе ее тяжелый взгляд.
— А ты делала тест на беременность?
— Нет.
Мы сидим в гробовой тишине, наверное, с минуту. Затем Ира поднимается на ноги.
— Ты куда? — испуганно спрашиваю и тоже встаю.
— Пойду поищу в округе аптеку.
Мне снова становится страшно остаться одной.
— Нет, не уходи! — хватаю ее за руку. — Я не беременна!
— Ну вот и узнаем, беременна ты или нет. Я быстро.
Ирина высвобождается из моего захвата и спешит на выход. Я семеню следом за Самойловой и с новой порцией слез наблюдаю, как она натягивает сапоги. Не произнося больше ни слова, Ира уходит.
Я делаю камин потеплее и забираюсь с ногами на диван, принимаясь анализировать, как я могла забеременеть. Мы с Ярославом никогда не предохранялись. Ну просто у него полный порядок с выдержкой и самоконтролем.
Поэтому я так обожала наш секс. Мы могли заниматься им долго и в разных позах.
Ярослав не успокаивался, пока я не достигала оргазма. И только после того, как кончала я, это делал он.
Но чуть больше месяца назад был один раз, когда мы кончили вместе. Я тогда запаниковала, а Ярослав лишь рассмеялся.
— Ты специально это сделал!? — возмутилась я, подскакивая на постели.
— Ну удержался, прости, — ответил со смехом. — Ты куда?
— В аптеку! — рявкнула.
— Зачем?
— За противозачаточным!
Его сильная рука перехватила меня за талию и повалила обратно на постель.
— Поздно уже. Я тебя не отпущу.
— Ярослав, ты правда не понимаешь, что сейчас натворил!!?? — завелась еще сильнее.
— Все я понимаю, дурочка.
— Мне срочно надо в аптеку.
— Нет, ты никуда не пойдешь, — в подтверждение своих слов Ярослав крепче прижал меня к себе. — Давай спать, — поцеловал меня нежно в губы.
Уже действительно было поздно, наверное, часа два ночи, а за окном хлестал ливень, и мне стало лень выбираться из теплой кровати. Я решила зайти в аптеку утром перед работой.
Но утром я проспала и мчалась в редакцию, позабыв обо всем на свете.
Вспомнила о необходимости выпить таблетку только в обед. Собралась в аптеку, но свалилась срочная новость: Росстат выпустил новые данные об инфляции, она оказалась выше ожиданий аналитиков. Яна сказала писать статью в газету.
В итоге до аптеки я добралась только часов в девять вечера, купила таблетку и запила ее водой. В инструкции было написано, что противозачаточное средство можно принимать в течение 24 часов после незащищенного полового акта. Меня это успокоило, но Ярославу я все равно потом высказала. Он снова посмеялся, но больше подобных фокусов не выкидывал, и я забыла об инциденте.
Неужели таблетка не сработала? Как вообще можно забеременеть с одного раза?
Моя двоюродная сестра полтора года по врачам ходила прежде, чем забеременела. Другая знакомая уже третий год не может и думает с мужем об эко. В моем окружении нет ни одной девушки, которая бы быстро забеременела. Тем более с одного раза!
Нет, я не могу быть беременна, это исключено. Ярослав кончил в меня один-единственный раз, и то я выпила таблетку. Пускай примерно через 19 часов, но выпила ведь. До истечения 24 часов, указанных в инструкции, оставалось еще целых пять часов!
К возвращению Самойловой мне окончательно удается себя убедить, что я не беременна. Когда все это закончится, запишусь на прием к эндокринологу и сдам кровь на гормоны.
— Я еле нашла здесь аптеку, — Ирина снимает пальто и сапоги. — Купила три теста разных марок.
— Не надо, Ир, я не могу быть беременна, — сажусь ровно на диване и уверенно расправляю спину.
Самойлова подходит ко мне и достает из сумки три прямоугольные картонные коробочки.
— Иди сделай тесты.
— Я не хочу в туалет.
— Выпей стакан воды.
— Не хочу пить.
Ира нетерпеливо вздыхает.
— Что ты как маленький ребенок? — кладет мне на колени тесты. — Иди давай.
— Зачем, если я знаю, что не беременна?
— Если ты знаешь, что не беременна, то какая проблема в этом удостовериться? — хитро выгибает бровь. — Или ты знаешь, но проверять боишься? Если так, то ты допускаешь мысль, что можешь быть беременна, но просто не хочешь в нее верить.
Думаешь: раз нет доказательств, нет и беременности.
Чего греха таить, Самойлова загнала меня в угол. Вздохнув, встаю с дивана вместе с тестами и направляюсь в ванную. Действительно, а чего я боюсь, если знаю, что не беременна? И сейчас я продемонстрирую Ире доказательства.
Но когда я через десять минут держу в руках три теста разных марок с положительным результатом, мне становится дурно. Они выпадают из рук, а я приваливаюсь спиной к кафельной стене и снова накрываю лицо ладонями.
Вот и все… Это финиш. Я одна, никому не нужная, с уголовным делом за сбыт наркотиков, да еще вдобавок беременная. И даже если Ярославу удастся решить его проблемы с силовыми органами, это не отменит того факта, что я одна. Ведь Никольский порвал со мной отношения.
Мозг уже рисует картины моего нерадужного будущего. Мне придется бросить работу и вернуться в родной город к родителям. Соседи будут тыкать в меня пальцем и шептать за спиной: «Дочка Добровых нагуляла в Москве». Ярославу о ребенке лучше не говорить. Он все равно вряд ли простит мне статью, а в алиментах от него я не нуждаюсь.
— Ну что? — раздается голос Ирины за дверью, когда я слишком громко всхлипываю.
Я не отвечаю, и тогда Самойлова снова бесцеремонно врывается в ванную.
Поднимает с пола тесты и, шумно выдохнув, убирает их на полку.
— Иди сюда, — притягивает меня в свои объятия. Аккуратно гладит по голове и спине, пока я насквозь промокаю слезами ее шелковую блузку. — Все будет хорошо.
Ярослав очень обрадуется.
— Обрадуется!? — восклицаю, отрываясь от плеча Ирины. — Он порвал со мной отношения, обвинив в предательстве!
— Это было на эмоциях, — вытирает слезы с моих щек. — Ярик очень хочет быть с тобой.
Отрицательно качаю головой.
— Он никогда меня не простит.
Ира смотрит на меня, снисходительно улыбаясь. Сейчас она совсем не кажется мне хищной акулой, как я всегда про нее думала. Оказывается, Ирина может быть мягкой и доброй девушкой.
Самойлова снова обнимает меня и гладит по голове.
— Я давно и очень хорошо знаю Ярослава, — тихо говорит. — Он никогда никого не любил до тебя. Хотя девушек у него было много.
— И ты была одной из них? — срывается с губ вопрос. Непроизвольно. Сам собой.
Чувствую, как Ира напрягается.
— Однажды очень давно была, — отвечает через несколько секунд молчания.
Теперь напрягаюсь я, пытаясь осознать услышанное.
— Но это было так давно. Сейчас уже кажется, что в прошлой жизни, — добавляет.
— Когда вы встречались?
— Я училась в одиннадцатом классе, — смеется. — У нас все было очень невинно.
Кино и прогулки по парку, не более того. Это длилось месяца три, наверное. Может, меньше.
Снова отрываюсь от плеча Иры и внимательно смотрю в ее лицо.
— Поверь мне, Алена, Ярослав любит тебя, — серьезно говорит. — И ты обязательно должна сказать ему, что беременна.
Она как будто мои мысли прочитала. У меня все еще раздрай в душе, но все же я согласно киваю. Скорее, для того, чтобы не разводить сейчас спор с Самойловой.
Ира, словно нянька, укладывает меня в постель и приносит чай. Сидит рядом на кровати, аккуратно меня поглаживая и приговаривая, что все обязательно наладится.
Информация о том, что они с Ярославом когда-то очень давно ходили на свидания, хоть и неожиданная, но не въедается в меня занозой. Хотя раньше я ревновала Яра к Ирине довольно сильно. Сейчас даже смешно вспоминать, как я бесилась от того, что Никольский взял Самойлову в Китай. И теперь я могу понять, почему Ира единственная, кому Ярослав доверяет.
Руки под одеялом сами тянутся к животу. Я накрываю его обеими ладонями и чувствую, как уголки губ приподнимаются в улыбке.
У меня будет ребенок. От самого любимого и самого лучшего мужчины на свете.
Алена выходит сонная из спальни, когда я заправляю диван в гостиной.
— Ты уходишь? — испуганно спрашивает и вмиг просыпается.
— Да, мне надо на работу.
Хлопает глазищами.
— А ты приедешь ко мне вечером?
— Не знаю, Ален, не обещаю. Ярослав в министерстве вообще не появляется, все на мне сейчас.
Ей страшно. Ну конечно, такой юной девочке будет страшно сидеть одной в какомто укрытии и дергаться от малейшего шороха. Подхожу к ней и обнимаю.
— Все будет хорошо, — повторяю в тысячный раз. — И ты уже не одна, а с малышом. А скоро с вами будет и Ярослав.
Алена осторожно обвивает меня руками.
— Спасибо тебе, Ир.
— Не за что. Скоро это все закончится.
У меня сердце кровью за Алену обливается. Даже боюсь представить, что она пережила за эти дни. А вчера еще и известие о беременности добавилось. Ох, поскорее бы Ярослав все уладил и уже приехал к Алене.
— Ты меня очень вчера поддержала, — тихо говорит.
Поглаживаю Алену по спине.
— Береги ребенка, не изматывай себя.
— Буду стараться.
Выпускаю Алену из рук и направляюсь на выход. Сегодня у меня очень важный день. Я долго думала, взвешивала, но все же решилась.
Министров назначает президент. Заместителей министра назначает председатель правительства. Я пишу заявление об уходе на его имя.
С Ярославом я свой уход не обсуждала, так что его будет ждать неприятный сюрприз. Никольский уже несколько дней не появляется в министерстве, я понятия не имею, где он и чем занимается. Наверное, он решает проблему с силовиками. Но черт его знает, получается у него или нет. Алену я старалась убедить, что все будет хорошо, вот только кто бы убедил меня саму? Надеюсь, у Ярослава есть план, и он понимает, что делает.
Мое заявление об уходе отправляется к премьеру, и мне остается только ждать.
Он может вызвать меня сегодня, а может через неделю. А может вообще не вызвать и сделать вид, что не видел никакого заявления. Тогда придется писать новое.
Ярослав и сегодня не появляется в министерстве. Я выполняю текущие задачи, находясь в постоянном напряжении. Провожу дежурное совещание с другими замминистрами, подписываю документы, потом еще одно совещание с директорами департаментов.
Звонок на рабочем телефоне раздается вечером.
— Ирина Максимовна, приемная премьер-министра, — звучит из динамика голос моего секретаря.
— Соедини.
— Ирина Максимовна, здравствуйте, — говорит секретарша премьера. — Председатель правительства вызывает вас к себе.
— Через полчаса буду.
Это волнительно. С таких должностей, как моя, никто не уходит по собственному желанию. Вообще, чем выше ты поднимаешься по карьерной лестнице на госслужбе, тем меньше у тебя свободы. В какой-то момент уже не ты решаешь, где будешь работать, а за тебя решают.
Президент и премьер могут вызвать к себе и поставить перед фактом: с сегодняшнего дня ты больше не первый замминистра, а спецпредставитель по вопросам экологии. И фиг его знает, что такое спецпредставитель по вопросам экологии: повышение это или понижение? Так что вполне возможно, что в кабинете премьер-министра меня ждет сюрприз.
— Здравствуйте, — переступаю порог приемной премьера. — Ирина Самойлова.
Секретарша кивает.
— Подождите несколько минут.
Я присаживаюсь на кожаный диван и в десятый раз проговариваю про себя заготовленную речь. Проект реформ подготовлен и одобрен президентом. Моя главная задача на этом посту выполнена. Я планирую немного отдохнуть и вернуться на государственную службу, чтобы и дальше быть полезной родной стране.
Ну и как-то надо будет ему намекнуть, что после выборов я хотела бы прийти на работу в Белый дом. Например, в должности замруководителя аппарата правительства. Должность не публичная, но очень важная. В целом, у меня хорошие отношения с премьером. Для вида он повозмущается, но не вижу причин, чтобы отказал мне.
— Можете заходить, — прерывает мой мыслительный процесс голос секретаря.
Ну что же, с Богом.
Для вида коротко стучу в дверь и тут же ее распахиваю. Премьер-министр Демидов Антон Петрович восседает на огромном кресле за большим дубовым столом.
Позади него российский флаг, а на стене висит портрет президента. Как и подобает партийному карьеристу.
— Добрый вечер, Антон Петрович, — закрываю за собой дверь и уверенно прохожу к креслу напротив его стола.
— Здравствуй, Ирина.
Сажусь. Смотрю на Демидова прямо, спину держу ровно. Я уже давно их всех не боюсь.
— Что это? — первый прерывает молчание и показывает мое заявление.
— Заявление об уходе по собственному желанию.
— Я умею читать.
Зачем тогда спрашиваешь, черт тебя побери? Огонь гнева тут же вспыхивает в груди, но я не показываю своих настоящих эмоций. Приподнимаю уголки губ.
— Антон Петрович, я выполнила свою главную задачу на должности первого заместителя министра экономики. Проект реформ готов, президент его одобрил. А других задач передо мной не стояло.
Демидов зло ухмыляется и достает сигарету из пачки. Его пепельница стоит прямо на бумагах государственной важности. Премьер ослабляет галстук и глубоко затягивается, поудобнее располагаясь в кресле.
— Но вы не подумайте, Антон Петрович, я не бросаю государственную службу совсем. Я бы очень хотела работать на благо страны, вы же меня знаете. Я бы с радостью вернулась на госслужбу после президентских выборов. Возможно, в аппарате правительства будут места…?
Замолкаю. Попросить у него конкретную должность язык не поворачивается. А надо бы.
Демидов продолжает молча меня изучать и курить. Я поднимаю глаза за его спину и встречаюсь взглядом с главой государства. Вернее, с его портретом.
«Не сотвори себе кумира», гласит вторая заповедь. Но все чиновники сотворили себе кумира. Все поклоняются только одному человеку, портрет которого висит в их кабинетах.
— Ты очень крупно облажалась, Ирина, — вдруг заявляет.
Я резко дергаюсь, как от удара током. Засмотрелась на портрет и потеряла бдительность.
— Что, простите?
— Твоя идея про сокращение бюджетных мест в вузах — это стыд и позор.
Я пялюсь на Демидова в недоумении, все еще не понимая, что происходит.
— Непопулярные реформы тоже нужны, — отмираю. — Вы же понимаете это, Антон Петрович. К тому же сокращение бюджетных мест в вузах было одобрено президентом…
— Уже нет, — резко меня перебивает. — Я пару дней назад разговаривал с главой государства. Этого не будет.
Я сжимаю в кулаки вспотевшие ладони. Сердце тут же начинает биться чаще, а по спине проходит неприятный холодок.
— Значит, так, Ирина. Если ты хочешь получить новое хорошее место, то должна доказать, что достойна его.
— Каким образом? — напряженно уточняю.
Я настолько сильно сжала руки в кулаки, что длинные ногти вонзились в кожу.
Резко разжимаю и вижу на ладонях несколько капелек крови.
— Я поговорил с Ворониным…
Фыркаю, и премьер тут же замолкает. Вот откуда ноги растут. Следовало ожидать, что Воронин захочет наказать меня за непослушание.
— Что-то не так?
— Нет-нет, что вы, внимательно вас слушаю, Антон Петрович.
— Я поговорил с Ворониным, — продолжает. — Скоро в ряде городов России пройдут выборы мэра. Отправляйся в Печорск и участвуй в выборах мэра.
— Куда??? — восклицаю, не расслышав название города.
Меня моментально бросает в жар, а потом сразу в резкий холод. В душном накуренном кабинете вдруг начинает не хватать воздуха. Расстегиваю пуговицы пиджака.
— Печорск, — повторяет громче.
— Это где?
— В паре тысяч километров от Москвы.
Да он прикалывается. Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же его захлопываю, натыкаясь на строгий взгляд Демидова.
— Население триста тысяч человек, — продолжает. — Средняя зарплата в городе — двадцать тысяч рублей. Безработица превышает 15 % при 4 % процентах в целом по стране. Там есть фаворит, — выдвигает ящик стола, достает из него папку и бросает передо мной. — Практически все население города собирается голосовать за него. Ты должна вырвать у него победу на выборах. А потом мы поговорим о твоем возвращении в Москву на нормальную должность.
Какой-то сюр. Да, моя реформа о сокращении бюджетных мест подверглась большой критике. Но повышение налогов критиковали еще больше.
Это все Воронин! Он в администрации президента курирует региональные выборы. Это его идея — отправить меня в ссылку в какое-то захолустье! А премьер зачем-то согласился.
— Мне лично пришлось отдуваться перед президентом за твою бредовую идею, — цедит.
Ну вот и ответ.
— Мне звонил Воронин, очень просил выделить тебя на выборы. Я сначала не хотел, но потом у меня состоялся неприятный разговор с президентом из-за твоей реформы, и в итоге я согласился. Поезжай-ка мозгов наберись прежде, чем предлагать что-то подобное.
— Кхм, — прочищаю горло. — Вы предлагаете мне отправиться в этот город и выиграть выборы, а потом…
— Ты не ослышалась, Ирина. Выиграешь выборы — и я верну тебя в Москву. На любую должность, какую пожелаешь. Не сразу, какое-то время ты должна побыть мэром. Но обещаю, что ты вернешься в Москву.
— Я хочу должность руководителя аппарата правительства, — иду ва-банк.
Заместителя мне уже мало. В конце концов, должна же быть нормальная компенсация после такой ссылки.
Демидов задумывается.
— Хорошо, — отвечает через некоторое время. — Но ты должна сама честно вырвать победу у человека, которого поддерживает более 90 % населения города.
Москва никак не будет тебе помогать. Это будут честные выборы, и твоя победа должна быть честной. Покажи нам, чего ты стоишь.
— А если я не выиграю? — уточняю с содроганием.
Мне даже думать о таком страшно, но я должна знать полную картину своего потенциального будущего.
— Можешь забыть о карьере в госсекторе.
Эти слова звучат, как хлопок крышки гроба. Я открываю папку, которую Демидов бросил передо мной, и вижу большую фотографию размера А4 мужчины среднего возраста. Он в темном пальто и черных брюках спускается по ступенькам какого-то здания. Снимок живой, сделанный в моменте шпионом-фотографом. У мужчины слегка отросшие русые волосы, на лице небольшая щетина. Высокий, спортивного телосложения.
— Быстрицкий Лев Александрович, — представляет мне его Демидов. — 35 лет, бизнесмен, самовыдвиженец. Самый богатый человек в городе и любимый всеми местными жителями. Оппозиционно настроенный. Именно его все горожане жаждут видеть своим следующим мэром. Твоя задача, Ирина, настроить против Быстрицкого весь город, перетащить на свою сторону 300 тысяч населения и выиграть выборы.
Я достаю из папки следующую фотографию мужчины и еще раз пристально его рассматриваю. На этом снимке он одет в джинсы, кроссовки и рубашку с закатанными до локтя рукавами. Я даже через фотографию чувствую, какая от Быстрицкого исходит мощная энергетика.
Он не спортсмен, но при этом нельзя не заметить его силу. Не красавец, но при этом на него хочется смотреть. Есть в нем что-то такое, что притягивает…
Лев.
Рвано выдыхаю.
На кону моя карьера. У меня нет права на ошибку.
Возвращаю фотографии в папку и с шумом прихлопываю ладонью сверху.
— Я его раздавлю.
Я не хотел с силовиками по-плохому.
Сокращение их численности в два раза в течение следующих шести лет, а также урезание их финансирования из бюджета, — меньшая из зол, которой могла обойтись компания из министра внутренних дел, генпрокурора, верховного судьи и главы Следственного комитета. Но они этого не поняли и переступили черту дозволенного.
Я допускаю, что они не знали, кто я есть на самом деле. Если бы знали, никогда бы не пошли против меня так открыто.
Я еду на дачу родителей и достаю из сейфа четыре папки. Это компроматы на министра внутренних дел Федора Балакина, генпрокурора Петра Синицына, главу СК Геннадия Вершинина и верховного судью Валерия Колобкова. В этих папках все их махинации за последние десять лет: взятки, тендеры, на которых побеждали фирмыоднодневки, нецелевое использование бюджетных средств и просто воровство.
Ничего не объясняя родителям, я сажусь в автомобиль и возвращаюсь в Москву.
Мне нужны еще две папки с компроматом. Одна на полковника Касьянова, который посмел похабно думать об Алене. Вторая — на Ломакина. Просто за то, что слишком мешается под ногами. Наивный все еще лелеет мечту стать министром экономики.
Я проезжаю мимо здания министерства, и внутри у меня даже ничего не ёкает.
Это лишь одна из моих условных должностей. Ира со всем справится в мое отсутствие.
Я еду на Лубянку. Заезжаю на территорию большого серого здания и поднимаюсь в свой кабинет, в котором бываю очень и очень редко. У меня здесь даже секретаря нет. Звоню по внутреннему телефону одному из своих подчиненных. Через несколько минут он стучит в дверь.
— Войдите, — громко говорю.
— Слушаю, товарищ майор.
— Мне нужны досье на этих людей. В максимально короткие сроки, — пишу на листке полные имена Касьянова и Ломакина и передаю сотруднику. — Особенно разберитесь, как Касьянов стал полковником всего за несколько лет. А у Ломакина есть личный самолет, оформленный на подставное лицо. Тоже разберитесь.
— Так точно, товарищ майор.
— У вас несколько дней.
— Все сделаем.
Парень уходит, и я остаюсь один. Оглядываю свой настоящий кабинет и свое настоящее место работы.
Я майор ФСБ, работающий под прикрытием сначала в иностранных банках, а потом на государственной службе.
Все безопасники делятся на два типа. Первые — те, кто специально учились на данную профессию в Академии. Они потом работают в центральном аппарате, и у них нет другой работы, кроме этой.
Вторые — те, кто поступал в обычные институты на обычные профессии: экономистов, врачей, айтишников и так далее. В определенный период жизни эти люди попадают в органы безопасности, но продолжают работать по своим «гражданским» профессиям, на самом деле являясь сотрудниками ФСБ.
Это называется работа под прикрытием. Человек учится, например, на юридическом факультете, затем работает юристом в крупных международных компаниях, вся его семья и друзья думают, что он простой юрист, а на самом деле он ФСБшник. Даже его жена не знает, с кем каждую ночь ложится в постель и от кого рожает детей.
Я — второй тип.
Я никогда не мечтал о такой работе и никогда сам ее не искал. Я поступил на экономический факультет одного из самых престижных вузов России, играл в бейсбол, активно вел соцсети и был королем всех студенческих вечеринок. От однокурсников я слышал о вербовке студентов в органы. Говорили, что в вузе есть специальный проректор, который этим занимается. Я не верил и считал, что это бред сумасшедшего.
Уже потом я узнал, что подбор студентов для органов безопасности существует во всех главных вузах страны. До третьего курса за студентами пристально наблюдают: как учатся, какой образ жизни ведут, поддерживают ли оппозицию, как относятся к стране и действующей власти, что пишут в соцсетях. К третьему курсу составляется полный портрет студента, и, если он подходит для работы в органах, его вызывают к проректору.
В универе я вел максимально разгульный образ жизни, менял девушек, как перчатки, и частенько приходил на пары пьяным. Каким же было мое удивление, когда в середине третьего курса меня вызвали к проректору.
Я сидел перед ним пьяный после ночного клуба, дышал перегаром, а он невозмутимо вещал мне какую-то дичь про патриотизм и любовь к Родине. Помню, как смотрел на седовласого мужика и пьяным мозгом пытался понять: это прикол? Но это оказался не прикол, и тогда решил приколоться я сам.
Согласился. Вот реально согласился чисто по приколу, чтобы поржать. Но очень скоро мне стало не до смеха.
Меня выбрали, потому что я профессионально играл в бейсбол — вид спорта, распространенный на западе. Была уважительная причина меня туда отправлять.
Типа на соревнования.
Но потом мне решили поменять вектор работы и засунули в иностранный банк, используя мое блестящее экономическое образование. Пять лет назад перекинули на госслужбу. В Минфине я выполнял разные задачи и именно там близко познакомился с силовиками.
Они приходили на совещания, как короли, и постоянно требовали деньги из бюджета. Раздували свою численность и хотели все больше и больше и больше государственных денег. Говорили: «Урежьте у тех и дайте нам». Смотрели на рядовых минфиновцев с превосходством, уверенные, что перед ними должны пресмыкаться.
Считали, что они и есть власть.
Моей последней каплей стало, когда силовики пришли на очередное совещание и лично мне сказали: «Урежьте у ФСБ и дайте нам». Эти наглые, зажравшиеся и охамевшие от своей власти и безнаказанности силовики сидели передо мной, майором ФСБ, и требовали урезать финансирование МОЕЙ службы.
Тогда я твердо решил, что пришло время ставить силовиков на место. Через два месяца после этого — в начале сентября — меня вызвал директор ФСБ и сказал, что я буду следующим министром экономики. Это было неожиданно.
Задача — подготовить реформы к выборам президента. Параллельно обширная международная повестка, где я должен выполнять не только функции министра экономики, но еще и разведчика: ездить по зарубежным командировкам, встречаться с иностранными коллегами и собирать информацию.
В принципе, этим же я занимался в Минфине, но там я был всего лишь заместителем директора департамента. Этот уровень предполагает встречи с зарубежными коллегами такого же уровня, а они мало знают.
Работа министром стала своего рода испытанием. Это публичная должность, предполагающая общение с журналистами. А мне как безопаснику любая публичность строго противопоказана. Я удалил все социальные сети сразу, как вышел из кабинета проректора. Но я должен быть настоящим министром, не вызывающим ни у кого подозрений, поэтому сразу после назначения попросил пресс-службу организовать мне интервью с какой-нибудь приличной газетой.
Брать интервью пришла Алена… Сногсшибательно красивая, да еще вдобавок умная. У меня не было шансов устоять. Влюбился в нее прямо во время интервью.
Потом чувство стало еще глубже, еще сильнее. Настолько, что жизнь без Алены теперь кажется адом.
В министерстве я сразу решил, что моей главной реформой будет ужать силовиков. Сократить их к чертовой матери в два раза и урезать финансирование.
Затем я хотел заняться судами и объективностью их приговоров. В конце концов, должен же я что-то делать на посту министра, чтобы никто не заподозрил, кто я на самом деле.
Реформа силовиков и судов привлекла бы в Россию иностранные инвестиции, что в свою очередь ускорило бы экономический рост. А это как раз то, за что отвечает министр экономики.
Но реформа не могла быть только одна, поэтому пришлось придумывать другие.
Сильно мешал Валентин Александрович. Он свято верит, что я сделал карьеру, только благодаря ему. Так как никто не знает — даже Саныч — кто я на самом деле, мне приходится играть роль его преданного воспитанника. Поэтому пришлось согласиться на несколько его реформ, включая повышение налогов для населения.
Так-то Валентин Александрович в целом нормальный мужик. Был у меня в универе приглашенным лектором, потом стал моим научным руководителем. Но несмотря на хорошие отношения, на Саныча у меня тоже есть папочка с компроматом. Мне бы не хотелось пускать ее в ход. Надеюсь, до этого никогда не дойдет.
Мои мысли прерывает звонок рабочего телефона.
— Да, — поднимаю трубку.
— Можете заходить.
Беру со стола папки и направляюсь в кабинет директора.
— Давно тебя не было на работе, — смеясь, жмет мне руку.
— Я же работаю где угодно, но только не на своем реальном месте, — отшучиваюсь.
Сажусь с директором за стол. Тут же секретарь приносит нам два кофе.
— Что-то случилось? — серьезно интересуется директор, когда женщина выходит за дверь.
— Да. Силовики переступили черту окончательно, — я пододвигаю к директору папки. — Здесь полные компроматы на Балакина, Синицына, Вершинина и Колобкова. Их нужно брать.
— Ну подожди брать. Их сокращения в два раза вполне достаточно.
— Они установили за мной слежку, поставили на прослушку мой гражданский телефон, а потом начали меня шантажировать. Это уже перебор, товарищ генерал. Я такое простить не могу.
Генерал хмурится. Уж я-то знаю, как он не любит, когда кто-то зарывается на нас, на безопасников. Директор берет папки и принимается изучать. Я успеваю выпить несколько кружек кофе, пока он не дочитывает последнюю.
— В принципе, ничего удивительного, — выносит вердикт.
— Надо уже покончить с ними раз и навсегда. По-хорошему они не поняли, значит, надо действовать по-плохому.
Но директор не спешит со мной соглашаться, что заставляет меня начать нервничать.
— Президент одобрил твое предложение урезать их в правах и деньгах. Но сажать — это слишком. Без разрешения президента мы не можем их взять. А глава государства никогда не даст такое разрешение. Он, кстати, все еще на тебя злится.
Рейтинг до сих пор не восстановился, — последнюю фразу директор говорит с укором.
Статья Алены конкретно мне все испортила. Рейтинг президента обвалился, и он действительно хотел уволить меня с поста министра. Но ему понравилась идея про силовиков, плюс директор убедил его, что на этой должности нужен именно я.
— У меня есть план, как можно вернуть рейтинг президента обратно.
— Как?
— Отдать компромат на силовиков прессе. Все их махинации выйдут в СМИ, разгорится грандиозный скандал. Мы возьмем их красиво, прямо в кабинетах и на камеру. Отличная пиар-кампания для президента будет, я считаю. Борьба с коррупцией в высших эшелонах власти. Телезрители это схавают, и рейтинг президента взлетит до небес. Про повышение налогов больше никто не вспомнит.
Директор все равно сомневается. Если он не согласится, мне придется идти вабанк и сливать инфу журналистам в обход начальства. Это чревато тем, что моя голова полетит с плеч. В лучшем случае меня уволят, а в худшем тоже посадят.
Найдут, за что. У директора наверняка лежит папочка с компроматом на меня.
Но зато я спасу Алену, а это для меня самое главное. На себя мне наплевать, а на Алену — нет.
— Я обсужу это с президентом, — наконец, говорит директор. — Предложу ему такой вариант предвыборного пиара. Согласится — значит, возьмем их с помпой и покажем всей стране, как мы боремся с коррупцией. Но если глава государства не захочет, значит, будем действовать по первоначальному плану: проводить реформу с их постепенным сокращением. Это президент одобрил.
— Когда вы к нему пойдете?
— Как только он сможет меня принять, так сразу.
— Хорошо. Спасибо, товарищ генерал.
— Да не за что. Почаще заглядывай на работу.
— Ближайшие дни я буду здесь. Мне еще собирают информацию на двух человек.
Директор поднимается с места, и я следом за ним.
— А по поводу чего тебя силовики шантажируют? — неожиданно спрашивает.
Я сомневаюсь, говорить ли ему об Алене. Конечно, он и так все про меня знает, но не хочу лишний раз упоминать ее имя.
— Они посягнули на мою семью, — отвечаю, с одной стороны, честно, а с другой — обтекаемо.
— Они просто не знают, кто ты.
— Мне все равно. Я им это не прощу.
Выхожу из кабинета директора, возвращаюсь к себе и включаю телевизор. Алена уже по всем каналам. В ее съемной квартире обнаружили нарколабораторию.
Я правда не хотел с силовиками по-плохому. Даже после того, как они вызывали к себе Иру и склоняли ее шпионить за мной. Но за Алену они мне ответят.
Мои ребята копают на Касьянова и Ломакина день и ночь. И если у Касьянова все его темные делишки на ладони, то Ломакин хорошо шифровался. Доказать, что самолет действительно принадлежит ему, очень сложно. Только к концу пятого дня ребятам удается найти подтверждения того, чтобы Глеб выводил деньги в офшор, а потом офшорная фирма покупала самолет, на котором Ломакин летает в отпуска.
Все эти дни Алена не сходит с экранов телевизора. Журналистское сообщество встало на ее защиту. Они пишут открытые письма президенту, требуют честного расследования возникновения уголовного дела, не верят правоохранительным органам. Три газеты выходят с одинаковыми первыми полосами в поддержку Алены Добровой.
Я в шоке. В приятном, конечно же. Вряд ли протест журналистов поможет Алене, но я рад, что у нее такие хорошие коллеги, причем даже в конкурирующих изданиях.
Журналисты постоянно соревнуются друг с другом за эксклюзивы, меряются пиписьками, у кого статья лучше, но, когда кто-то из них попадает в беду, на его защиту становятся все без исключения.
Это невероятно. Ни на госслужбе, ни в органах безопасности я такого не видел.
Я не знаю, где Алена. Я больше не звонил Ире и в министерство не приезжал.
Для Алениной же безопасности мне лучше не знать, куда Ира ее спрятала.
А силовики объявили Алену в федеральный розыск. На меня больше не выходят, никаких неожиданных встреч на дорогах мне не устраивают. Думают, что загнали меня в капкан. Слежка за мной сохраняется, поэтому я шифруюсь максимально: живу в служебной квартире ФСБ, езжу на такси, которые ловлю на дороге, и не включаю свой гражданский телефон, чтобы нельзя было отследить меня по геолокации.
На шестой день я иду к директору еще с двумя папками: на Касьянова и Ломакина.
— Товарищ генерал, у меня еще двое, — протягиваю ему материалы.
Он берет их в руки, но я замечаю, что без особого энтузиазма.
— Садись, Ярик, — указывает на стул.
Я опускаюсь напротив директора, уже предчувствуя не очень приятный разговор.
— Я был утром у президента, — говорит.
Напрягаюсь всем телом.
— Он не разрешил их брать. Публичное задержание таких персон — это слишком.
Реформа по их сокращению по-прежнему в силе, но не более того.
Черт… Со всей силы сжимаю руки в кулаки под столом.
— Рейтинг президента сейчас катится еще ниже из-за скандала с журналисткой и наркотиками. Пресса это раздувает и ставит под сомнение честность правоохранительной системы, — пытаюсь его убедить.
— Это уже не наше дело, Ярик. Президент сказал не брать, значит, не берем.
Я просто не могу в это поверить. Откидываюсь на спинку стула и тру лоб. Алена в федеральном розыске, ей грозит в районе десяти лет лишения свободы, плюс еще накинут за побег. Я должен это остановить. Я срочно, срочно должен это остановить.
— Я вас понял, товарищ генерал, — наконец, говорю и встаю с места.
Директор так и не открыл папки на Касьянова и Ломакина, поэтому я забираю их.
— Возвращайся в министерство. Давно уже тебя там не было.
— Слушаюсь, товарищ генерал.
Я возвращаюсь в свой кабинет и принимаюсь думать, какие у меня еще остались варианты. Ехать к силовикам и пытаться договориться? Просить их?
Нет, точно нет. Если я к ним и поеду, то только чтобы лично надеть наручники.
Моя запись на прием к президенту все еще в силе. Он примет меня через шесть дней, если ничего не изменится. Но это слишком долго. Я не могу столько ждать. Я нахожусь в неведении о местоположении Алены, и это убивает меня. К тому же ее в любой момент могут найти. Вдруг Ира спрятала Алену недостаточно хорошо?
Да и что я скажу президенту? Уговаривать его брать силовиков нет смысла, если он уже отказал в этом директору.
У меня остается только один вариант. Расстрельный.
Я сгребаю все папки с компроматами в кучу, спускаюсь во внутренний двор, выхожу через него к торцу здания и ловлю на дороге попутку. Останавливается старенькая «Киа», я сажусь на заднее сиденье и называю водителю адрес.
Время близится к вечеру, надеюсь мне еще удастся застать ее на рабочем месте.
Машина тормозит у знакомого здания и на несколько секунд я зависаю, ловя флешбэки недавнего прошлого. Как стоял на этом же месте и ждал, когда выйдет Алена. Любовался ее красотой, пока она шла к моей машине, смущенно глядя себе под ноги.
— Приехали, — напоминает водитель кавказской национальности.
— У меня к тебе, друг, будут две просьбы. Заплачу.
— Какие? — настораживается.
— Ты дашь мне свой телефон и пойдешь погуляешь.
— Чего???
Достаю из кармана бумажник и протягиваю ему все пятитысячные купюры, которые там лежат. Кавказец пялится на деньги, будто не верит, что они настоящие.
— Не бойся, я не угоню твою машину. Мне всего лишь нужно позвонить с твоего телефона и пригласить в твой автомобиль одного человека. Это не займет много времени.
Водитель отрывает взгляд от денег и переводит его на мое лицо. Внимательно всматривается, будто пытается узнать.
— А я тебя раньше где-то видел… — прищуривается.
Тяжело вздыхаю.
— Будь другом, окажи мне услугу, о которой я попросил. Деньги настоящие.
Кавказец, подумав еще несколько секунд, берет из моих рук купюры и протягивает мне старенький «Хуавэй».
— Далеко от машины я не уйду! И буду внимательно за тобой следить!
— Хорошо.
Водитель наконец-то выходит, и я открываю на его смартфоне сайт газеты. Ищу телефоны сотрудников. Нахожу нужный и звоню. Гудки идут долго, и я уже отчаиваюсь дозвониться, когда слышу запыхавшееся:
— Яна Аверина, отдел экономики.
Голос звонкий и молодой.
— Здравствуйте, Яна. Это Ярослав Никольский.
Возникает долгая пауза, прерываемая только тяжелым дыханием собеседницы.
— Я вас слушаю, — напряженно отвечает спустя долгие секунды.
— Через дорогу от вашей редакции стоит белая «Киа». Выйдете ко мне, пожалуйста. Это важно.
— Буду через пять минут, — чеканит.
Жду, нетерпеливо барабаня пальцами по дешевой обивке сиденья. Дверь редакции открывается и закрывается каждые тридцать секунд. Кто-то выходит курить на крыльцо, кто-то направляется в сторону метро. Я не знаю, как выглядит начальница Алены, но когда из дверей выходит молодая блондинка в норковой шубе и на каблуках, почему-то не сомневаюсь, что это она.
Девушка уверенно направляется в мою сторону, хоть и не может меня видеть, поскольку задние окна такси затонированы. Когда она подходит близко, открываю заднюю дверь, приглашая ее внутрь. Салон тут же наполняется сладковатым запахом женских духов.
— Здравствуйте, — смотрит на меня слегка удивленно.
Несмотря на тусклый свет, у меня получается хорошо рассмотреть девушку.
Дерзкий взгляд, уверенность в лице. Такой палец в рот не клади — откусит руку по локоть.
Я не очень хорошо отношусь к этой Яне, если честно. Мне не нравилось, как она капала на мозги Алене и постоянно ее науськивала что-то у меня разузнать. Алена все время говорила о ней с трепетом, уважением, но иногда и со страхом. Яна для нее — это эталон.
Но сейчас я благодарен этой девушке за то, как она землю роет, чтобы обелить имя Алены.
— У меня есть для вас интересная информация, — кладу ей на колени папки. — Это финансовые махинации и взятки Балакина, Колобкова, Вершинина, Синицына, Ломакина и одного полковника МВД по фамилии Касьянов. Уверен, что вашей газете это будет интересно.
Девушка аж дыхание задерживает — я замечаю это в сумраке салона. Проводит по верхней папке наманикюренной ладонью и открывает ее. Там много бумаг, исписанных мелким шрифтом. Если Яна возьмется читать их внимательно прямо здесь, то придется арендовать автомобиль у водителя на всю ночь.
Но Аверина пробегается по документам быстро, останавливаясь лишь на особо важных цифрах. В какой-то момент ее пальцы начинают подрагивать.
— Это точно правда? — наконец, подает голос.
— Думаете, я привез вам фальшивку?
— Нет, что вы… Просто… — поднимает на меня взгляд.
— Просто в это сложно поверить, я понимаю.
— Это материалы Федеральной службы безопасности, — резонно замечает.
— Так точно.
— Откуда они у министра экономики?
А она не промах.
— Не важно, Яна. Важно, что выход этого в свет, — указываю глазами на папки. — Поможет спасти Алену.
Девушка едва заметно кивает.
— Как она? Скажите мне, пожалуйста, что вы знаете, где Алена, потому что мы все с ума сходим. Я каждый день разговариваю с родителями Алены, они в панике. Я уже не знаю, как их успокоить, — голос Яны слегка дрогнул, и она на секунду замолчала. — К нам в редакцию несколько раз приезжали с обысками… Допросы каждый день.
Изъяли все личные вещи Алены, ее сумку, которая осталась в редакции, телефон…
— Алена в безопасности, — говорю успокаивающе. — Но чтобы вытащить ее из всего этого, мне нужна ваша помощь, Яна. Напишите статью, опубликуйте все эти материалы на вашем сайте.
— Против Алены устроили все это из-за вас? — прищуривается и внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь прочитать по нему правду. — У вас конфликт с силовиками?
Ну совершенно точно не промах. Сколько ей лет-то? Двадцать восемь, кажется, Алена говорила? На безымянном пальце правой руки помолвочное кольцо с голубым камнем. В восторженных речах Алены о начальнице было что-то про то, что Яна работает журналистом с первого курса журфака. Руководителем отдела стала в двадцать три года, что ли. Та еще акула пера.
— Важно, что Алена невиновна, — отвечаю. — И я лично очень благодарен вам за то, как вы защищаете Алену. Но этого, к сожалению, мало. Чтобы спасти Алену, нужно опубликовать материалы.
Яна снова кивает.
— Статья выйдет послезавтра.
— Это было бы замечательно.
— Всего доброго, Ярослав.
— И вам.
Яна выходит из автомобиля и, прижав к груди папки, торопится в редакцию.
У совместной статьи Яны Авериной и Павла Строева эффект разорвавшейся бомбы. Еще хлеще, чем был у статьи Алены про мои реформы. Телеграм-каналы сошли с ума. Я уже молчу про интернет, ТВ и радио. И если в случае с повышением налогов, мог выйти пресс-секретарь президента и сказать, что ничего подобного не планируется, то с коррупцией так не получится.
— Мы будем разбираться. Проведем проверку, — сдержанно ответил представитель главы государства.
Я не еду утром в министерство, несмотря на то, что директор поручил мне возвращаться туда. Приезжаю на Лубянку, поднимаюсь в свой кабинет и жду, когда меня вызовет генерал. Я готов к увольнению из ФСБ, министерства экономики и даже к уголовному делу против меня.
В коридорах за дверью слышится суета. Торопливые шаги ходят туда-сюда, громкие голоса обсуждают произошедшее. Включаю телевизор и смотрю выпуски новостей. Такое ощущение, что в стране других событий, кроме финансовых махинаций силовиков, сегодня нет. Даже когда Алена написала про повышение налогов, даже когда саму Алену объявили в розыск, по телевизору показывали и другие новости тоже. Сегодня же никаких других новостей нет.
Время идет, меня никто не вызывает. Команды брать силовиков тоже не поступает, хотя после такого резонанса должна. Это настораживает. Если и после сегодняшнего информационного взрыва предпочтут закрыть глаза на махинации силовиков, то я уже не знаю, что тогда делать.
Из приемной директора мне звонят только ближе к вечеру. Я направляюсь к шефу спокойно, без нервов.
— Здравствуйте, — захожу к нему.
Директор сидит за столом злее, чем сам черт. На лбу проступила испарина.
Кажется, что он даже постарел лет так на пять-семь.
— Садись, — указывает глазами на стул, даже не здороваясь со мной.
Послушно опускаюсь напротив шефа.
— Наши секретные материалы утекли в прессу. Мы будем проводить внутреннюю проверку, кто это сделал.
Заявление заставляет меня улыбнуться.
— Тебе весело? — становится еще чернее.
— Не надо проводить никакую проверку. Я готов сознаться. Это сделал я, товарищ генерал. Впрочем, вам и так известно.
Он явно ждал от меня честного признания. Глаза наливаются кровью, и я вдруг ловлю себя на мысли, что еще никогда не видел директора таким разъяренным.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил??? — взрывается криком.
— Понимаю и готов понести наказание, — спокойно отвечаю.
— Я только что от президента! Он в ярости! Рвет и мечет! Ты опозорил президента на всю страну!
— Каким образом?
— А ты сам не понимаешь!!??
— Вы имеете в виду, что глава государства теперь не переизберется, потому что люди узнали о коррупции в его ближайшем окружении? Мне казалось, это и так все знают…
Директор жадно хватает ртом воздух. На секунду мне даже начинает казаться, что он задыхается.
— Товарищ генерал, вам плохо? — обеспокоенно интересуюсь, привстав со стула. — Давайте я позову вашу помощницу?
Продолжая глотать ртом воздух, директор приказывает мне сесть на место.
— Ты… — сипит. — Ты нас всех подставил.
Я молчу, ожидая, когда генерал придет в себя. Он большими глотками осушает стакан воды и с шумом возвращает его на стол.
— Это предательство, Ярослав! Ты предал меня, службу, президента! Ты предал наше доверие! Я лично просил за тебя президента, я лично пробивал тебе должность министра! Я верил в тебя! Видел в тебе потенциал! Но ты всех нас крупно подставил!
Какое-то гребанное дежавю. Кажется, еще совсем недавно я говорил что-то подобное Алене. Нутром ощущал ее предательство, и выть волком хотелось. Не понимал, как она могла так со мной поступить.
Сейчас же та статья, реформы, налоги — все это кажется чем-то из прошлой жизни. В центр моей вселенной вышла Алена и ее благополучие.
— У меня не было другого выхода, товарищ генерал. Они несут угрозу моей семье.
Они подбросили наркотики журналистке Алене Добровой. Вы наверняка слышали, о ней много говорили до сегодняшнего дня.
— И что?
— Она моя невеста.
Слово «невеста» выскакивает быстрее, чем я успеваю подумать. Но а каким еще словом я могу назвать Алену? Назвал бы женой, но генерал знает, что я не женат. К тому же кольцо, которое я купил для Алены, все еще хранится в прикроватной тумбе.
А наше расставание… Сейчас кажется, что его не было.
Генерал прищуривается в подозрении.
— Вот эта девка, у которой нарколабораторию нашли?
— Да. Но никакой нарколаборатории у нее нет и никогда не было. Это инсценировка силовиков. Их способ давления на меня. Я же вам говорил, что они меня шантажируют.
— Но ты не говорил, что это твоя баба! — опять переходит на крик.
— Я принес вам более чем достаточные основания для того, чтобы взять их, и сказал, что меня шантажируют, — вкрадчиво повторяю.
Директор откидывается на спинку стула и подрагивающими пальцами вытирает испарину на лбу.
— Нет, — качает головой. — Это не повод так подставлять меня перед президентом, а президента перед страной. Ты знаешь, что сейчас с рейтингом главы государства происходит??
— Подозреваю, что летит в пропасть. Коррупция в ближайшем окружении, в силовых органах… Это хуже, чем повышение налогов.
Генерал тянется к графину с водой и снова пополняет стакан. Залпом опустошает.
— Мы все еще можем их взять, товарищ генерал, — стараюсь произнести убедительно. — Мы их арестуем, и рейтинг откатится обратно. А если ничего не делать, то силовики останутся на своих местах, и рейтинг не восстановится.
— Ты, Ярик, пойдешь под трибунал за такое. Пиши рапорт об отставке, и чтобы я тебя больше не видел.
Шумно вздыхаю.
— Слушаюсь, товарищ генерал.
Выхожу из его кабинета и направляюсь в пока еще свой. Рапорт у меня уже написан, как и заявление на имя президента об уходе с поста министра. Я достаю их из ящика стола и отношу секретарю генерала. Рапорт подпишет директор, а заявление он передаст главе государства.
Сегодня я наконец-то еду не в служебное жилье, а домой. Я возненавидел свою квартиру без Алены. Она забрала все вещи, все до последней мелочи. В память об Алене осталась только соседняя подушка на кровати, пахнущая ее духами.
И сейчас я без сил падаю поверх покрывала и опускаю Аленину подушку на лицо.
Вдыхаю глубоко-глубоко, представляя, что она рядом.
Много говорилось о том, кто кого подставил. Сначала я обвинил в этом Алену. Она подставила меня своей статьей. Сегодня генерал обвинил в этом меня. Я подставил его, службу, президента, страну…
Но правда такова, что я подставил Алену. Своей работой, своими амбициями. Она ни в коем случае не должна была пострадать из-за моих разборок с силовиками.
Алена ведь совершенно ни при чем, она даже не знает, кто я на самом деле. А теперь над ней висит страшная опасность, и у меня ни идеи, что делать дальше. Если силовиков не возьмут, если их даже не уволят, то никто не остановит уголовное дело против Алены.
Следующее утро начинается новой волной протеста журналистского сообщества.
Они возмущены тем, что после раскрытия махинаций в силовых органах, никто не арестован. Сдержанный ответ пресс-секретаря президента «Мы будем разбираться.
Проведем проверку» журналистов не впечатлил.
Они присовокупляют сюда дело против Алены и по новому кругу кричат о том, что оно сфабриковано, и доверия к силовым структурам нет. Я быстро пролистываю комментарии в соцсетях. На моей памяти президента таким количеством дерьма еще не поливали. Кажется, его рейтинг не просто упал, а ушел в отрицательную плоскость.
Журналисты требуют справедливости. Люди в интернете требуют справедливости.
Возмущение граждан, подогреваемое прессой, накаляется до такого предела, что того и гляди бомбанет. Оппозиция вовсю старается использовать данную ситуацию в свою пользу и уже собирает митинг в Москве.
Если не предпринять экстренные меры, шансы президента переизбраться будут равны нулю. Да что там переизбраться! Досидел бы этот срок. А то у меня уже есть сомнения, что он дотянет до выборов.
Телевизор в квартире работает целый день. Я никуда не выхожу из дома, ожидая, что в любой момент могут за мной прийти. В принципе, волну негатива из-за силовиков можно перебить, если арестовать министра экономики. Не знаю, правда, за что, но наверняка они что-нибудь придумают.
Кстати, наверное, поэтому ко мне до сих пор никто не явился. Не могут оперативно придумать причину для населения, почему задержан министр экономики.
Вот силовики обрадуются, когда меня не станет. Главное, чтобы до Алены не добрались, а на себя мне наплевать. Надеюсь, когда меня повяжут, Ира догадается вывезти Алену из страны. Я не звоню Самойловой. Мой гражданский телефон все еще прослушивается силовиками. Ирин номер тоже.
Начинается очередной вечерний выпуск новостей по федеральному телеканалу.
Голоса ведущих уже настолько приелись, что я не акцентирую на них внимание. Но неожиданные заявления заставляют меня прикипеть к экрану телевизора:
«Федеральная служба безопасности арестовала министра внутренних дел Федора Балакина, генерального прокурора Петра Синицына, главу Следственного комитета Геннадия Вершинина и верховного судью Валерия Колобкова по подозрению в коррупции и финансовых махинациях…».
Далее на экране появляются кадры, как наши в масках врываются в кабинет Балакина и берут его прямо на рабочем месте.
От изумления я поднимаюсь на ноги, оторопело всматриваясь в экран телевизора.
Перед камерой с микрофоном появляется директор в мундире ФСБ:
«Федеральная служба безопасности давно вела разработку указанных лиц. У нас были веские основания для этого. Все материалы будут переданы в суд…».
Я падаю обратно на диван, в полном шоке наблюдая за сюжетом. Просто не могу поверить. Они все-таки решили их взять. Спешно переключаю на другой канал, а там то же самое. Наши взяли силовиков с помпой, на камеры, как я и предлагал. Хватаю телефон и открываю телеграм-каналы. По лентам уже пошли заявления пресс-секретаря президента:
«Федеральная служба безопасности занималась разработкой указанных лиц по поручению главы государства».
А вот здесь я смеюсь в голос. Ну да, надо же как-то спасать ошметки рейтинга.
Самый лучший вариант — это присвоить себе все лавры.
Отбрасываю в сторону телефон и облокачиваюсь на спинку дивана, прикрыв глаза. Не знаю, что со мной дальше сделают, но главное свершилось: их всех повязали, и с Алены теперь снимут обвинения. Ведь больше некому будет контролировать сфабрикованное дело.
Но прежде, чем ехать к Алене, все-таки нужно подождать, когда дело против нее будет закрыто официально. Я уверен, что в ближайшие пару дней журналисты вынудят правоохранительные органы сделать это. Главное, чтобы за мной не пришли раньше, чем закроют дело Алены.
На следующий день журналистское сообщество действительно начинает продавливать вопрос снятия всех обвинений с Алены Добровой. Даже спрашивают об этом пресс-секретаря президента, на что он сдержанно отвечает:
«Кремль не занимается отдельно взятыми уголовными делами. Однако в Кремле разделяют обеспокоенность по поводу обвинений в адрес журналистки. Будет проведена дополнительная проверка».
Это не то, что я хотел бы услышать, но лучше, чем ничего. Вечером мне поступает звонок по служебному телефону, который я еще не сдал, о том, что утром директор желает меня видеть у себя. Понятия не имею, что он хочет мне сказать. Его последние слова были: «Пиши рапорт об отставке, и чтобы я тебя больше не видел». А тут вдруг сам вызывает.
Утром я послушно являюсь на Лубянку. Мои пропуска до сих пор не заблокированы, так что перемещаюсь по зданию без проблем. Кабинет тоже никто не трогал. Все предметы на своих местах. Удивительно. Ну ладно.
В десять утра захожу к директору. Он еще злее и чернее, чем в прошлый раз. Я же на удивление абсолютно спокоен. Нет ни нервов, ни страха перед будущим. Пусть делают со мной, что хотят, главное, чтобы Алена была свободна.
— Добрый день, товарищ генерал, — закрываю за собой дверь.
Не отвечает. Зыркает глазами на стул, давая понять, чтобы я садился.
— Вы хотели меня видеть, — напоминаю.
В гробовой тишине кабинета особенно хорошо слышно тяжелое дыхание директора. Я бы даже сказал, что оно какое-то нездоровое. Дышит так, будто его сейчас инфаркт хватит. Думаю, я не очень далек от истины, потому что в воздухе витает запах то ли валерьянки, то ли корвалола.
— То, что ты натворил, — наконец, говорит. — Это беспрецедентное нарушение правил, устава, субординации и должностной инструкции.
Согласно киваю.
— Я понимаю и не отрицаю.
— У меня больше нет к тебе кредита доверия. Ты подставил меня, службу, президента, страну и народ.
Не очень понимаю, как я подставил страну и народ, но решаю не спорить с генералом. Снова согласно киваю.
— Я готов понести наказание.
— И понесешь!
— Но все-таки обращаю ваше внимание, товарищ генерал, на тот факт, что рейтинг президента после ареста силовиков начал отрастать обратно.
Мне надоел этот спектакль. Пускай уже объявит мне об увольнении и моем задержании. Сколько можно ходить вокруг, да около. Я не дурак, и прекрасно понимаю, что такие поступки не прощают.
— Все твои реформы отправляются в мусорку, — вдруг заявляет.
Я настораживаюсь. При чем здесь сейчас мои реформы?
— Повышение налогов, приватизация и прочий бред, который ты предлагал, — в помойку! — рявкает. — Президент дает тебе испытательный срок. У тебя месяц, чтобы придумать новые реформы, которые поднимут главе государства рейтинг и помогут переизбраться. И это должны быть не выплаты на детей. Денег в бюджете на это нет.
Если ты снова предложишь ахинею, которая обвалит рейтинг, отправишься под трибунал!
То, что директор сейчас сказал, настолько неожиданно, что я не нахожусь, что ответить. Но генерал и не ждет от меня ответа, продолжает:
— От работы в службе я тебя отстраняю. О повышении в звании можешь забыть. Я больше не доверяю тебе, Ярослав! — брызжет слюной.
Не знаю, что он имеет в виду под отстранением от работы в службе. У нас такого нет.
— Простите, то есть, меня сейчас не арестуют? — решаю все-таки уточнить.
— Нет, — отвечает со всем сожалением, каким может. — На твое счастье вместо тебя некого ставить в министерство. Мы начинаем искать на твое место нового человека. Думаю, за месяц найдем. В течение этого месяца ты должен составить новые реформы для президента. Если они спасут рейтинг, останешься министром.
Если не спасут, пойдешь под трибунал, а в министерство мы поставим другого человека. У тебя месяц испытательного срока, Ярик, и у тебя больше нет права на ошибку. А теперь пошел вон.
— Кхм, — прежде, чем пойти вон, решаю все-таки спросить то, что меня беспокоит больше всего на свете. — А обвинения с журналистки Алены Добровой снимут?
Генерал вмиг становится еще чернее.
— Уже, — цедит.
Из груди вырывается вздох облегчения и радости. Чувствую, как по лицу расползается улыбка. Генерала, кажется, сейчас совершенно точно хватит инфаркт от того, какой я счастливый.
— Пошел вон, — повторяет сквозь сжатую челюсть.
— Слушаюсь, товарищ генерал, — отвечаю, улыбаясь во все тридцать два.
Я тороплюсь на выход из здания, не желая больше задерживаться здесь ни на секунду. Мой рапорт об отставке, я так понимаю, директор не подписал. Слово «отстранен» от работы в службе мне по-прежнему непонятно, но «отстранен» совершенно точно не означает уволен. Так что я по-прежнему майор ФСБ, но, видимо, без перспективы стать подполковником и выше. По крайней мере до тех пор, пока директор не сменит гнев на милость.
Да и по фиг, если честно. Карьера и служба — последнее, что меня сейчас волнует.
Я еду в министерство. Не помню уже, когда последний раз здесь был. Не заходя в свой кабинет, стремительно направляюсь к Самойловой. Она имеет полное право устроить мне скандал и обвинить в том, что я ее кинул. Ира ведь не знает, кто я на самом деле.
Пару раз стучу по дереву ее двери и захожу, но тут же замираю на пороге.
Потому что Ира собирает вещи в коробки.
— Явился! — фыркает. — Блудный министр.
— И тебе привет.
Прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов по направлению к Самойловой. На ее рабочем столе стоят три большие картонные коробки, и она складывает в них вещи.
— Ты меняешь кабинет? — удивленно спрашиваю, наблюдая за тем, как она аккуратной стопочкой кладет коллекционные книги.
— Работу, — парирует.
— Что??
Ира оставляет книги и выходит из-за стола навстречу ко мне. Смотрит уставшими потухшими глазами.
— Я написала заявление об уходе, — говорит через долгую паузу. — Премьер его принял. Скоро на сайте правительства будет опубликовано постановление о моей отставке. Прости, Ярик.
Таращусь на Самойлову в изумлении, не веря тому, что сейчас услышал. Пока я сюда ехал, придумал новую реформу, которую можно будет предложить президенту взамен прежних. И мне нужна для этого помощь Иры.
— Не понял, — оторопело произношу.
— Что непонятного!? — восклицает. — Я ухожу из министерства! Все! Больше я не твой первый зам!
Ирина возвращается к коробкам и принимается швырять в них статуэтки.
— И куда ты переходишь? — спрашиваю все еще шокировано.
— Поеду в Печорск, буду принимать участие в выборах мэра.
— Куда поедешь???
— В Печорск, — повторяет громче.
— Это где??
— Погугли! — переходит на истеричный крик. — Что ты за министр такой, если не знаешь городов в собственной стране!?
Сегодняшний день совершенно точно ознаменован днем самых больших потрясений в моей жизни.
— Где тебя носило столько дней? — Самойлова снова разворачивается ко мне и упирает руки в бока.
— Решал вопрос с силовиками, — мямлю.
— Что ты там с ними решал, если в итоге их взяли безопасники???
— Я помогал…
Ира скептически фыркает и принимается заклеивать коробки скотчем. Я замечаю как подрагивают ее руки, а через минуту она и вовсе начинает шмыгать носом.
— Эй, Ир, ты чего? — подхожу к ней и заглядываю в лицо.
— Ничего, — буркает.
— Может, ты расскажешь мне, что произошло? Почему ты решила уйти из министерства? Откуда взялся этот Печорск? Зачем тебе туда ехать?
По ее щекам бегут дорожки слез, и я вдруг ловлю себя на мысли, что впервые вижу Ирину Самойлову плачущей. Хотя я знаю эту девушку примерно всю свою жизнь.
— Мне сделали предложение, от которого было невозможно отказаться.
Обычно так говорят про новую работу, на которую переманивают на большие деньги. Но в Ирином голосе совершенно точно нет радости. Да и перспектива стать мэром какого-то Печорска (Господи, где это вообще?) — не уровень Самойловой.
— Это дело рук Воронина, да? — догадываюсь. — Он ведь отвечает за выборы мэров и губернаторов в регионах.
Какая же он тварь. Воронин не вошел в мой расстрельный список, так как не является силовиком, но о его связях с шайкой воров и коррупционеров мне, конечно, известно.
— Не важно. Разговор у меня был с премьером.
— Подожди. Ну давай я поговорю с премьером. Или даже с президентом. У меня с ним скоро встреча. Буквально через несколько дней.
У меня сейчас совершенно точно не те позиции, чтобы о чем-то просить президента, но ради Иры я попрошу.
— Не надо, Ярик. Я поеду. Это уже решено. Здесь ты и без меня справишься.
Сейчас в новостях сказали, что с Алены сняли все обвинения. Так что отправляйся к ней. Она на яхте Леши и Наташи, — Ира тянется к своей сумке и достает оттуда ключ.
Кладет его передо мной на стол.
С тяжелым вздохом я засовываю ключ от яхты в карман. Ира поворачивается ко мне всем корпусом и долго смотрит со слезами на глазах.
— Спасибо тебе большое за все, Ира, — первый прерываю тяжелую тишину.
— Не за что, Ярик.
— Спасибо, что помогала в работе, что всегда была на моей стороне и что спрятала Алену. Если бы не ты…
Я не договариваю, а просто обнимаю Иру. Она обвивает меня за спину и опускается лбом на мое плечо. Через несколько секунд тонкая рубашка намокает от ее слез.
— Спасибо, Ир, — шепчу на ухо.
— Мы были отличной командой.
Улыбаюсь ей в волосы.
— Как Чип и Дейл.
Она издает смешок.
— Езжай к Алене. И пообещай мне, что не будешь говорить ей чушь про предательство и припоминать ту статью.
— Обещаю.
— Обязательно скажи ей, что ты ее любишь.
Смеюсь.
— Скажу.
Самойлова отрывается от моего плеча и вытирает с лица слезы.
— Ярик, я очень-очень рада за вас с Аленой.
— По поводу?
Ира расплывается в загадочной улыбке.
— Торопись к ней и узнаешь.
По телевизору с утра говорят, что с меня сняты обвинения, а я все никак не могу в это поверить, поэтому продолжаю сидеть на яхте, боясь высунуть на улицу нос. Два дня назад приезжал Алексей, привез мне несколько пакетов продуктов. Ирина тоже заезжала еще раз. А так я здесь абсолютно одна.
Неизвестность съедает меня день и ночь. Про Ярослава новостей нет, в министерстве, по словам Иры, он не появляется. Я должна беречь себя, должна думать о нашем ребенке, но нервоз уже довел меня до бессонницы. Состояние ухудшается токсикозом. Меня выворачивает наизнанку каждый день.
Я смотрю очередной выпуск новостей по телевизору. В сотый раз озвучивается статья Яны и Паши, а затем показывают кадры задержания силовиков и Ломакина.
Глеб удивил так удивил. Личный самолет, зарегистрированный на фирму в офшоре.
Это серьезное обвинение.
Безусловно, я горда за Яну и Пашу. Они написали бомбу, которая в разы переплюнула мою статью про реформы Ярослава. Интересно, кто им слил такой эксклюзив.
В замке поворачивается ключ, и я дергаюсь, как ошпаренная. Даже несмотря на то, что я теперь свободна (если верить новостям), каждый шорох с улицы заставляет меня дрожать от ужаса. Схватившись за край стола до побелевших костяшек, я в панике наблюдаю за тем, как опускается ручка, а следом открывается дверь.
Заходит Ярослав. Я глазам своим не верю и моргаю несколько раз. Он спускается по ступенькам и останавливается у них. Смотрит немигающим взглядом, а у меня сердце в пропасть проваливается. Глубоко вдыхаю и поднимаюсь со стула на ослабевшие ноги.
— Привет, — говорит. — Как ты, Алена?
Делает по направлению ко мне еще пару шагов и останавливается. Я опираюсь одной рукой на стол, а второй инстинктивно накрываю живот. Сглатываю тугой ком в горле и облизываю пересохшие от волнения губы.
— Все в порядке, — голос звучит хрипло, как будто чужой.
Ярослав жадно всматривается в мое лицо. Я тоже не могу на него насмотреться.
Кажется, что я не видела его десять лет. Изменился. Таким небритым он при мне не был. Но даже так Ярослав для меня самый любимый. Оглядываю его с ног до головы и понимаю: люблю. Больше жизни люблю, больше всего на свете. Ни один мужчина не сравнится с Ярославом в моих глазах.
— Уже все закончилось, — прерывает долгую паузу и делает ко мне еще шаг. — С тебя сняты все обвинения, ты полностью свободна. Прости меня, Алена.
— За что? — удивленно вопрошаю.
— Это произошло с тобой из-за меня. Ты ни в коем случае не должна была страдать из-за моей работы, из-за моих конфликтов. Прости, пожалуйста, что так тебя подставил, что заставил тебя пережить такой ужас. В этом только я виноват.
Боже, что он такое говорит?
— Я ни в чем тебя не виню, — лепечу. — Все в порядке.
— Нет, не в порядке, — спорит. — Ты пострадала из-за меня.
Ярослав делает последние два шага и останавливается ровно напротив. Как же я хочу его обнять, прижаться всем телом, вдохнуть любимый мужской запах и зажмуриться от удовольствия. Почувствовать его тепло, почувствовать его поцелуи на своей коже, на своих губах.
Но Ярослав, вероятно, по-прежнему считает меня предательницей и не может простить ту статью. Горечь от этой мысли отравляет радость встречи, радость моей свободы, и на глазах выступают слезы. Ярослав замечает их, потому что опускает на мою щеку ладонь:
— Ну что ты, моя родная. Не плачь, пожалуйста. Больше я тебя не подведу.
Из груди вырывается полувздох-полустон, и уже через секунду я оказываюсь в объятиях Ярослава. Нет, он не теплый, а, наоборот, холодный с улицы, но я все равно прижимаюсь к нему всем телом и тоже обнимаю.
Ярослав проводит носом по моим волосам, целует их, сжимая меня еще крепче.
— Любимая моя девочка, прости, пожалуйста, я перед тобой виноват.
— И ты меня прости за статью. Я не хотела, чтобы у тебя из-за меня были проблемы.
— Все в порядке. Это ведь такая ерунда: статья, реформы… Главное — мы. Все самое важное начинается за пределами работы, Алена.
— Я точно свободна? — уточняю со страхом.
— Да, ты абсолютно свободна. Все страшное позади. Оказалось, что силовики давно были в разработке у ФСБ, скандал с тобой ускорил их задержание. Это заслуга твоих коллег, которые так рьяно за тебя вступились.
— Ира говорила, что ты не появлялся в министерстве, потому что решал вопрос с силовиками.
— Я им немножко помог, — отвечает обтекаемо.
Шумно выдыхаю. Ярослав вытирает большим пальцем потекшие по моим щекам слезинки.
— Я так тебя ждала, — шепчу.
И Ярослав наконец-то целует меня. Сминает мои губы, ласкает их. Как я скучала по его поцелуям, по нему. Зажмуриваюсь, чувствуя, что земля плывет под ногами.
Тело охватывает дрожь удовольствия, и я издаю тихий стон.
— Я люблю тебя, — говорит сквозь поцелуй. — Я так люблю тебя, Алена.
И снова целует. Еще сильнее, еще крепче.
Куртка Ярослава летит на пол. Он отрывает меня от пола и, не прекращая поцелуя, заносит в спальню. Мы останавливаемся, уперевшись в кровать.
— Люблю тебя, — повторяет, покрывая поцелуями мое лица.
Его руки уже гуляют по моему телу. Одна ладонь забралась под футболку и накрыла грудь. Ярослав целует мою шею, я запрокидываю голову назад и издаю стон, чувствуя, как низ живота наливается приятным теплом.
И вдруг у меня в голове срабатывает аларм, заставляя резко распахнуть глаза.
Боже, я же не сказала ему самое главное.
— Яр… — зову.
Он возвращается к моим губам и снова накрывает их крепким поцелуем.
— Ярослав, я должна тебе кое-что сказать, — силой заставляю себя оторваться от него. — Это важно.
Он тяжело дышит.
— Что такое?
Открываю рот, чтобы произнести вслух два заветных слова, но они застревают в горле комом. Вдруг становится до трясучки страшно.
— Что ты хочешь мне сказать, моя милая? — нежно проводит ладонью по щеке.
— Яр, я…
А вдруг он не хочет ребенка?
— В чем дело, Алена? — Ярослав уже становится обеспокоенным.
— Я беременна, — слова все-таки вылетают, а тело сковывает новой волной страха.
Ярослав меняется в лице за одну секунду. Взгляд становится стеклянным, отстраненным.
Возникает пауза. Долгая, мучительная, как будто бесконечная. Предпринимаю попытку выпутаться из объятий Ярослава, но он не отпускает.
— Беременна? — переспрашивает.
— Да… — опускаю глаза в пол. — От тебя, — уточняю на всякий случай. Вдруг он думает, что я ему изменяла или у меня кто-то был после расставания.
Ярослав соприкасается своим лбом с моим. Я уже близка к истерике, когда Николький вдруг расплывается в улыбке. А затем он опускается на колени, задирает мою футболку и припадает губами к животу.
Это настолько неожиданно, что я цепенею. Ярослав аккуратно целует мой живот, слегка покалывая его отросшей щетиной. Когда он прижимается к нему щекой, я тоже опускаюсь на пол.
— Я узнала недавно…
— Я так рад, моя любимая, — улыбается, и эта улыбка передается мне.
— Правда?
— Да. Я люблю тебя.
Ярослав снова обнимает меня. Опускаю голову на его грудь и облегченно выдыхаю. Яр поглаживает мой живот, водит по нему легкими движениями. По телу разливается чувство теплого счастья.
— Ты выйдешь за меня замуж? — тихо спрашивает.
Сердце замирает, а потом начинает биться часто-часто. Все эти дни в изоляции я прокручивала в голове возможное развитие нашего с Ярославом будущего. Вариант того, что он не простит мне ту статью, не захочет ребенка или будет откупаться от него алиментами, преобладал.
Сейчас же, слыша эти слова, мне становится стыдно за то, что я посмела так думать про Ярослава.
— М? Ты будешь моей женой?
Отрываю голову от его груди и смотрю на лицо. Провожу ладонью по колючей щеке, чувствуя, как в глазах начинает пощипывать.
— Конечно.
Ярослав похож на довольного чеширского кота.
— Кажется, наш стартап перерос в успешно развивающуюся компанию, — смеется.
Мягко бью его кулачком в плечо.
— Это, между прочим, ты виноват! Та противозачаточная таблетка не сработала.
Ну или я выпила ее слишком поздно.
— И хорошо, что не сработала, — снова гладит мой живот. — Поехали домой. Там тебя ждет кольцо.
— Откуда?
— Я купил его тебе.
— Когда? — удивляюсь.
— Когда понял, что ты любовь всей моей жизни.
От такого признания щеки заливает румянцем. Я крепче обнимаю Ярослава и тихо говорю:
— Ты тоже любовь всей моей жизни.
— Фсё! — гордо произносит Ваня и кладет детскую вилочку на тарелку.
Сын съел всю порцию пюре с котлетой, которую я ему положила.
— Молодец! — целую ребенка в щечку и поднимаю со стульчика.
Вытираю ему салфеткой губки, когда хлопает входная дверь.
— Папа! — восклицает ребенок и начинает дергаться в моих руках, чтобы я его поставила на пол. Не успеваю приземлить, как он тут же мчится из кухни в сторону прихожей.
Бросаю взгляд на часы. Всего шесть вечера. Ярослав сегодня очень рано.
Выхожу навстречу мужу. Ваня уже забрался на Ярослава и повис у него на шее.
О, это абсолютно папин сын. Я иногда чувствую себя лишней в их компании. Ване чуть больше двух лет, а они с Ярославом уже на одной волне.
— Здравствуй, любимая, — Яр свободной рукой притягивает меня к себе за талию и целует в губы. — Как твой день?
— Я очень устала, — честно говорю.
— Отдохни, я поиграю с Ваней.
— Я погрею тебе ужин.
— Не надо, я сам. Отдыхай.
Не слушаю Ярослава и направляюсь на кухню. Грею ему еду и убираю Ванину посуду. Но я не остаюсь сидеть с мужем, пока он ужинает. Глаза слипаются и ноет поясница, поэтому поднимаюсь наверх в спальню и без сил падаю на кровать.
Абсолютно точно и бесповоротно, самая тяжелая работа — это материнство. У нас нет няни. Мы не хотели подпускать к грудному ребенку чужого человека. Свекровь по возможности помогает с сыном, но далеко не всегда. А моя мама вовсе за тысячи километров. Приходится справляться самой.
Если у Ярослава получается вырваться с работы пораньше, вот как сегодня, то он забирает у меня Ваню и проводит с ним время перед сном. Тогда у меня появляется счастливая возможность отдохнуть и принять ванну.
Но несмотря на все сложности материнства, я чувствую себя самой счастливой женщиной на земле. Во время беременности Ярослав сдувал с меня пылинки. Когда родился Ваня, Яр разделял со мной каждую бессонную ночь. Часто он отправлял меня в кровать, а сам оставался укачивать сына. И это несмотря на то, что рано утром ему нужно было ехать на работу.
Ярослав по-прежнему министр экономики. После скандальных событий три года назад многое изменилось. Во-первых, те самые реформы, о которых я написала лучшую статью в своей жизни, так и не были приняты. Вместо них где-то за два месяца до выборов президент объявил одну-единственную реформу, которую собирался реализовывать в случае своего переизбрания: масштабная борьба с коррупцией.
После ареста силовиков рейтинг главы государства и так хорошо поднялся, а после объявления о борьбе с коррупцией и вовсе взлетел до небес. Президент переизбрался с очень высоким процентом голосов.
Подробный план борьбы с коррупцией составлял Ярослав. Реализация этого плана идет совместно с ФСБ. Почти каждый день по телевизору показывают, как безопасники кого-то арестовывают. В итоге даже гаишники на дорогах уже боятся брать взятки.
Моя беременность протекала не просто, я мучилась токсикозом, пару раз лежала в больнице, поэтому сильно отошла от дел в редакции и не пыталась ничего выяснять о делах Ярослава. Да и не особо хотела. Пока мой муж министр экономики, мне об этом ведомстве лучше не писать.
Отрываю себя от кровати и бреду в ванную. Там я включаю большой напор воды, наливаю в ванну ароматную пену, зажигаю свечи и выключаю свет. Ложусь в горячую воду и расслабляюсь.
Из коридора доносится щебет Вани. Значит, Яр несет его в детскую. Сначала они поиграют, потом мы искупаем ребенка и уложим спать. Обычно все это делаю я одна, а Ярослав возвращается с работы, когда Ваня уже спит. Но раз сегодня у мужа получилось прийти рано, то укладывать ребенка мы будем вместе.
Телефон на тумбочке у ванны издает звук входящего сообщения. Я почти уснула в горячей воде, поэтому резко дергаюсь. Вытерев руки полотенцем, тянусь к мобильнику.
Сообщение от Яны.
С коллегами я поддерживаю общение, но с рождением Вани оно стало очень редким. Мне иной раз некогда голову помыть, чего уж говорить о созвонах и переписках с друзьями.
Я зависаю, наверное, на минуту, снова и снова перечитывая сообщение от начальницы. В мессенджер не захожу, чтобы оно не отображалось у нее прочитанным.
Не знаю, что ответить. Иногда я думаю о работе, но когда именно лучше выходить из декрета, не знаю. Ваня еще совсем маленький. Если возвращаться в редакцию, придется нанимать няню или отдавать его в садик. Или и то, и то. Я все еще не готова подпускать к сыну чужих людей, но, с другой стороны, ему нужно начинать общаться со сверстниками.
Ох, это требует серьезного размышления.
Прилетает следующий вопрос от Яны.
Разблокирую экран и захожу в мессенджер.
Вздыхаю.
По редакции я, безусловно, скучаю. Да и не только по редакции, а по всему нашему движняку: совещания в правительстве, эксклюзивы, секретные государственные документы… В декрете вся моя жизнь свелась только к ребенку.
Даже Ярослав ничего мне не рассказывает. Слышу от него только дежурные фразы из серии «На работе все хорошо». Поначалу я все еще обижалась и злилась, что Ярослав не хочет ничего мне говорить, но потом забила. Просто смирилась, что все нормальные мужья секретничают с женами на кухне, а мой молчит, как партизан.
Нет, так-то разговариваем мы много, у нас всегда есть темы. Просто мы не говорим о министерстве и о том, что происходит за закрытыми дверями кабинетов, в которые ходит Ярослав. Он не рассказывает мне ни о новых законах, ни о новых реформах. Узнаю о них из газет и телевизора.
Задуваю свечи, включаю свет и вылезаю из воды. Переодевшись в чистую одежду, иду в детскую. Ярослав и Ваня развернули тут железную дорогу. Приваливаюсь к дверному косяку и с улыбкой наблюдаю за своими самыми любимыми мужчинами. У меня сердце кровью обливается, как представлю, что какаято посторонняя тетка будет сидеть с моим сыном.
Я превратилась в оголтелую яжемать? У меня уже декрет головного мозга?
О Боже…
Ярослав поднимает на меня взгляд, полный любви. Отрываюсь от дверного проема и сажусь играть с ними. Обожаю наши вечера втроем, обожаю наши прогулки по паркам, наши поездки за город. Ярослав самый любящий и заботливый муж на свете.
Часы на стене показывают восемь часов. Пора купать Ваню. Он не очень любит барахтаться в ванне, поэтому долго мы его в воде не держим. Ярослав относит ребенка обратно в детскую, где за чтением сказки он засыпает.
И вот теперь начинается наше с Ярославом время.
— Я скучаю по тебе, — муж прижимает меня к себе.
— И я скучаю, — обвиваю его за шею.
Ярослав целует меня в губы и подталкивает на выход из детской. И заметить не успеваю, как мы оказываемся в спальне.
— Мне завтра на совещание в правительство к двенадцати, так что утро проведу с вами, — говорит, отрываясь от моих губ.
Расплываюсь в улыбке до ушей.
— Я в душ и к тебе.
Яр выпускает меня из рук и идет в ванную. Пока за дверью льется вода, размышляю о словах Яны. Пора уже думать о возвращении на работу. Нужно обсудить это с Ярославом. Быть всю жизнь домохозяйкой я точно не собираюсь. Но в то же время отдать сына на попечение посторонних людей я морально не готова.
Хотя, с другой стороны, ходят же дети в садики, и ничего. Я сама ходила, племянники Ярослава ходили. Ребенку нужно общаться со сверстниками, заводить друзей.
Шум воды затихает, и через пять минут появляется Ярослав. Ложится на кровать и тут же притягивает меня к себе.
— Яр, я хочу поговорить.
— Я тоже.
— А ты о чем? — немного удивляюсь.
Ярослав проводит нежно по моей щеке.
— Хочу второго ребенка. Дочку.
Я чувствую, как мои глаза вылезают из орбит.
— Предлагаю начать ее делать прямо сейчас, — и лукаво выгибает бровь.
— А я хотела поговорить о своем выходе из декрета. Что-то я засиделась.
Игривое выражение с физиономии Ярослава, как рукой снимает. Вмиг становится серьезным.
— А Ваня с кем будет?
— В садик отдадим, — парирую.
— Ты же не хотела.
— А сейчас подумала, что ребенку надо общаться со сверстниками, иначе он вырастет замкнутым.
— Он в песочнице во дворе общается.
— Этого недостаточно.
Возникает пауза. Ладонь Ярослава на моей ноге начинает медленно ползти вверх и забирается под шелковую сорочку.
Снимаю его руку со своей ноги.
— Ярослав, никакого второго ребенка! — строго отрезаю.
— Почему? — возвращает ладонь на мою ногу.
— Потому что! — снова ее снимаю и сажусь на постели. — Я не хочу быть домохозяйкой! Я отупею.
— Ты что, не хочешь дочку? Представь, они с Ваней будут друг на друга похожи…
— То есть, на тебя? — рявкаю.
Признаться честно, мне обидно, что сын — точная копия Ярослава, а от меня ему ничего не досталось.
Ярослав громко смеется и, перехватив меня за талию, валит обратно на кровать.
— Никакого второго ребенка, — грозно предупреждаю. — Сегодня я не поленюсь сходить в аптеку.
Яр блуждает по мне взглядом, о чем-то усердно размышляя. Полуухмылка на его губах говорит о том, что Никольский что-то задумал.
— У меня есть идея, — наконец, изрекает.
— Какая?
— Давай поиграем в шахматы.
— Что?
Неожиданное предложение. Тут же настораживаюсь. Шахматы… Они в нашей с Ярославом жизни имеют большое значение. Правда, играли мы в них только один-единственный раз: тогда в его кабинете.
— Если выиграю я, — продолжает, — то будет второй ребенок. Если выиграешь ты, то выходи из декрета.
— Ты с ума сошел!? — снова подскакиваю на кровати. — Что за дурацкая идея??
— Боишься проиграть? — ухмыляется.
Никольский уже поднялся с кровати и направился к шкафу, за стеклянной дверцей которого лежит коллекционная коробка.
— Я не боюсь проиграть, — огрызаюсь.
— Тогда в чем проблема сыграть партию? Что-то давно мы не играли…
Муж возвращается к кровати, открывает коробку и высыпает из нее фигуры. Затем принимается раскладывать их на доске.
Возмущение так и прет из меня. Я смотрю на самодовольное выражение лица Ярослава и хочу его придушить.
— В чем дело, любимая? — спрашивает сахарным голоском. — Ты сомневаешься в своих силах?
— Не сомневаюсь. Просто это дурацкая затея!
— Раз ты в себе не сомневаешься, то почему не хочешь сыграть партию?
Открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Ярослав тем временем уже расставил все фигуры.
— Белые вперед, — указывает рукой на доску, давая мне право первого хода.
— Клянусь, я тебя обыграю и выйду из декрета!
— Не сомневаюсь в этом, — ирония так и сочится из его голоса. Меня это злит еще больше. То есть, Ярослав даже не допускает мысли, что я могу его обыграть? Он так уверен в себе?
— Думаешь, у тебя все ходы просчитаны? — язвлю. — И никто не сможет тебя обойти?
— У меня действительно всегда просчитаны все ходы, и у меня всегда есть план «B», «C», «D» и так далее.
Какое самомнение!
— Хорошо, я играю, — соглашаюсь. — Но если я выиграю, то выйду на работу, и в декрет уйдешь ты! Ване еще рано в садик.
Ярослав смеется в голос.
— Что ты смеешься? — пихаю его в плечо. — Мужчинам, между прочим, тоже полагается декрет!
— Договорились, — отвечает, отсмеявшись. — Я уйду в декрет и буду сидеть с Ваней, а ты выйдешь в свою газету. А теперь ходи.
Опускаю взгляд на доску. Нужно унять эмоции и думать холодной головой. Я совершенно точно не намерена проигрывать. За три года замужества я узнала, Ярослава вдоль и поперек. Он действительно отличный стратег: в жизни, в работе, в шахматах… Во всем. Да, у Ярослава всегда просчитаны все ходы, у него всегда есть запасной план. Что бы ни случилось.
И сейчас, пока я смотрю на доску, уверена: он уже составил в голове несколько вариантов хода нашей партии.
Но я все равно не намерена сдаваться!
— Пешка на Е6, — выдвигаю вперед фигуру.