В списке узниц с первого транспорта – не только Магда и Эдита; там несколько девушек с фамилией Фридман. Это обстоятельство поставило меня перед необходимостью придумывать, как их назвать в тексте. Чаще всего я выбирала разные формы их имен. Наши главные персонажи получили свои реальные имена – или же те, которыми они сами представлялись, когда их заносили в список. По той или иной причине многие девушки называли свои прозвища, и в этих случаях их зовут здесь так, как они указаны в списке. В ситуации с совпадением имен у разных девушек я порой сама придумывала альтернативную форму (напр., Маргарита здесь – Пегги)[5]. Если одно имя встречалось более чем дважды – как в случае с Магдами и Эдитами, – я использовала фамилии или иные варианты. Я изменила имена в надежде на то, что читателю будет легче идентифицировать женщин, а значит, он сможет полнее им сопереживать, и надеюсь, что семьи с пониманием отнесутся к этой вынужденной мере.

Гуменне

Эдита Фридман, № 1970

Лея Фридман, сестра Эдиты, № 1969

Гелена Цитрон, № 1971

Ирена Фейн, № 1564

Марги (Маргита) Беккер, № 1955

Рена Корнрайх (родом из Тылича, Польша), № 1716

Эрна Дрангер (родом из Тылича, Польша), № 1718

Дина Дрангер (родом из Тылича, Польша), № 1528

Сара Блайх (родом из Крыницы, Польша), № 1966

Рия Ганс, № 1980

Майя (Магда) Ганс, № неизвестен

Адела Гросс, № неизвестен

Жéна Габер, № неизвестен

Доктор Манци (Манца) Швалбова, № 2675

Мадж (Магда) Геллингер, № 2318

Данка Корнрайх, № 2775

Карта Словакии в границах времен Второй мировой войны. Указаны некоторые города, откуда евреек депортировали в Аушвиц.

© Хэзер Макадэм; рисовала Варвара Ведухина.

Этот слух родился так же, как обычно рождаются слухи. Просто у кого-то появилось опасение. Нехорошее предчувствие. Но все равно – ведь это лишь слух. Разве можно сделать евреям еще хуже, чем сейчас? Даже погода, похоже, была против них. Зимы суровее здесь не помнили. Сугробы – выше человеческого роста. Обладай правительство хоть каплей здравого смысла, низкорослым уже запретили бы выходить из дома, чтобы они не утонули в снегу. Результаты разгребания завалов успели сказаться на кое-чьих задах: детишки тут же приспособили обочины для игр и за неимением санок съезжали со снежных гор прямо на своих мягких местах. Наряду с катанием по льду это сделалось новой национальной забавой.

За метелями шли морозы и порывистые ветры с Татр. Ветер насквозь продувал и хлипкие пальтишки, и толстые шубы; он не делал разницы между бедняками и людьми более состоятельными, одинаково безжалостный и к тем, и к другим. Он проникал сквозь любую одежду, пробирая до самых костей. Кожа на руках и губах трескалась, покрывалась корками. Чтобы носом не шла кровь, ноздри смазывали остатками гусиного жира. Ледяные сквозняки задували сквозь щели в окнах и под двери, и измученные родители девочек с радостью принимали у себя не менее изнуренных соседей, чтобы посидеть у огня и вместе попереживать по поводу тех самых слухов – ведь огонь в очаге горел далеко не у всех: раздобыть дров даже на растопку было непросто. Некоторые еврейские семьи жили впроголодь. Кому-то лучше, кому-то хуже, но плохо – всем.

Голос разума гасил вспышки беспокойства, рожденного неизвестностью. Если это не слухи, – говорили самые рассудительные, – и правительство впрямь заберет девочек, их же не увезут слишком далеко. А коли и далеко, то совсем ненадолго. Всего на весну, ежели она вообще наступит. И то – если это не просто слухи.

«Если» выглядело столь материальным, что его не смели произносить, дабы оно не обрушилось всем весом и не накликало беду. Это просто слухи, вот и все. Кому и зачем может понадобиться увозить куда-то девушек и девочек-подростков?

Фридманы были чем-то вроде еврейского варианта известной семьи фон Траппов, этакой словацкой версией «Звуков музыки». В утренних заботах по дому Эдита и Лея всегда пели, украшая своим пением день, какая бы погода ни стояла на дворе. И зачем нужно радио, когда у девочек такие голоса?

Ганна Фридман слушала, как поют дочери, и с тревогой представляла себе безмолвие, которое настанет в их доме, когда правительство заберет девочек. Кто же будет выводить эти трели – мелодичные трели жаворонка Эдиты или гортанные трели воробушка Леи? Девочки не знали, с какими чувствами прислушивается сейчас к их песням мать, и пели себе на два голоса, пока мыли посуду после завтрака, подметали и протирали пол в кухне, а потом открыли входную дверь и впустили в дом немного свежего, морозного воздуха. С улицы уже доносились крики и смех детей, играющих в снегу. Выбив из пуховых одеял пыль и остатки ночного сна, Ганна сложила их возле кроватей, чтобы матрасы тоже проветрились.

Мир за окном после снегопада обретал сказочные черты. На снегу сверкали радуги: это солнечные лучи преломлялись сквозь сосульки, окаймлявшие крыши. Черные ветви деревьев принарядились в сказочное снежное кружево. Тусклое солнце проглядывало сквозь редеющие тучи, а на фоне еще более тусклого неба ветер рисовал снегом белые узоры.

В обычный базарный день Эдита и Лея отправились бы в центр города, взявшись с двух сторон за ручку корзины, куда они сложат покупки для Баби, как они называли свою бабушку. По пути поболтали бы с друзьями и соседями, узнали бы свежие сплетни, почитали бы объявления на специальной доске и в других местах на площади… Но сегодняшний день отнюдь не обычный. Во-первых, на рынке будет мало продавцов, поскольку фермеры еще явно не разгребли весь снег. А когда привезут товар на санях и санках, все по дороге уже успеет промерзнуть. Ну так это же зима! Однако сегодняшний день был непохож на другие даже не поэтому. Нынче все шли на рынок послушать, нет ли у глашатая дополнений к субботним сообщениям, – ведь тех объявлений почти никто не слышал, но всем пришлось поверить в их реальность.

Девочки ни о чем не знали. По крайней мере, пока. К тому же Эдите и Лее – после длившейся более суток снежной блокады – не терпелось увидеть подруг. Они выскочили из дверей и помчались вперед матери, таща раскачивающуюся между ними корзину.

По дороге к площади под их ногами хрустел свежий снег; вдоль всей улицы распахивались и захлопывались двери, из домов выбегали молодые мужчины и женщины, пробираясь сквозь сугробы по полурасчищенным дорожкам. До кого-то долетел чей-то еле различимый шепот, и единственным способом разузнать, что же происходит на самом деле, было докопаться до истины самим. Девочки услышали бы, как их окликает Анна Гершкович, одна из лучших Леиных подруг. В тот необычный базарный день Анна – в вязаной шапочке на пшеничного цвета волосах – захотела бы побежать на площадь вместе с сестрами Фридман.

Анна Гершкович была жизнерадостной, словоохотливой девочкой с огромными карими глазами и белоснежной кожей. Красавица из красавиц. В те времена, когда мир еще не повернулся к ним злой стороной, Анна с Леей любили ходить в кино. Как истинные киношницы, они постоянно копили деньги, чтобы не пропустить очередную премьеру – пока кинотеатры не вошли в число многочисленных мест, куда вход евреям заказан.

Березы вдоль узких берегов Лабореца в ту пору стояли, украшенные разноцветными бутылками на обрезанных ветках – для сбора сока, который пойдет с наступлением тепла. Из-за мороза в бутылках не было ни капли на донышке. Но потепление – не за горами, а пока бутылки лишь звенели на ветру, словно колокольчики, ожидая весенних струек сладкой, освежающей жидкости.

Мальчишки, конечно, выстроили форты из сугробов по бокам от железной дороги и пуляли друг в друга снежками, ведя в своем микрокосмосе сражение, вторящее большой европейской войне. Их битва, однако, завершится перемирием, лишь только обе воюющие стороны переберутся на санки. Проходящие мимо девочки вооружались снежками: будет, чем пригрозить, если кто из мальчишек вдруг решит атаковать. Но это не касалось девочек постарше, так что Эдита с Леей могли спокойно, без опаски идти через ведущий к городу мостик и свернуть за мостом влево, в сторону Штефаниковой улицы, перекинуться парой слов с подругами – Деборой и Аделой Гросс.

Штефаникову улицу все местные любовно называли «улицей Гроссов» – ведь одиннадцать домов на ней занимали многочисленные дети и внуки зажиточного лесоторговца Хаима Гросса. Причем на улице Гроссов жила и семья Ладислава Гросмана, которая никаких родственных связей с Гроссами не имела.

Если Ладислав вместе с братом Мартином в тот день разгребали дорожку от снега, они наверняка поздоровались с девушками – впрочем, Ладислав едва ли обратил бы внимание на Эдиту, худющего подростка. Все воскресенье семейство Гроссов, не тратя времени даром, занималось лишь одним делом – официальной помолвкой Мартина с Деборой. После того как сестры Фридман и их спутница Анна Гершкович поболтали с Деборой и Аделой, грядущая свадьба стала главной темой городской молвы.

Нетрудно вообразить, сколь оживленной могла быть беседа 19-летних девушек, которые не видели друг друга уже целые сутки. Добавьте к этому новость о свадьбе, и сами можете представить все эти объятия и «мазл товы». «Дебора не попадала под новый закон и как внучка богатого деда, и как член семьи Мартина», – вспоминает Эдита. – Двойная защита». Кроме того, забирали только незамужних. Приходило ли Лее в голову как-нибудь по-быстрому состряпать брак, или вся эта ситуация казалась недостойной лишней суеты? Наверное, странным казалось радоваться хорошим новостям, если их, словно аперитив, подали перед плохими.

В отличие от их сестер, Леи и Деборы, 17-летняя Эдита и Адела не были такими уж близкими подругами. Они не учились в одном классе, а разница в год – это граница, которую подросткам порой трудно пересечь. У Аделы – почти идеальный овал лица, обрамленный клубами рыжих завитушек, и полные губы, а у Эдиты черты более тонкие. У девочек их возраста, которым еще только предстояло по-женски расцвести, до брака обычно еще далеко.

Ирена Фейн, мечтательная, начитанная девушка, прежде работала ассистенткой в теперь ариизированной фотостудии. Ирена была увлечена фотографией и оттачивала мастерство, делая снимки друзей и подруг. И Адела с ее уверенной статью кинозвезды, каштаново-рыжими локонами и светлой кожей вполне могла представляться Ирене идеальной моделью. Так что очень может быть, что именно Ирена Фейн была автором фотографий, на которых Адела застенчиво улыбается, глядя в объектив «лейки», – всего за год до принятия «Еврейского кодекса», запретившего евреям иметь фотокамеры.

Адела Гросс, прим. 1940 г. Фото предоставлено Лу Гроссом.

Лу Гросс, прим. 1941 г. Фото предоставлено Лу Гроссом.

В семействе Гроссов Лу – трехлетний двоюродный брат Аделы – был вечно лишним. В тот день он понесся по снегу к старшим кузинам, упрашивая их поиграть с ним. Девочки наверняка со смехом его потискали, но роль нянек в их намерения не входила. Пусть даже тот день не был «базарным», но рынок все же работал. У девочек имелись свои планы.

Предчувствуя, что сейчас деревянная лошадка снова станет его единственным товарищем по играм, Лу на своих крепеньких ножках бросился к девочкам, называя их самыми ласковыми именами – «Аделинка! Дуци!» – драматично, но напрасно дуясь и оттопыривая нижнюю губу.

– Льяко! – няня назвала малыша его домашним именем и уволокла в дом, где укутала потеплее, так что он сделался круглым, как зефирина, а потом отправила назад во двор.

Не все юные женщины, спешившие в тот день на рынок в центре Гуменне, были словацкими еврейками. В 1939 году – после германской оккупации Польши – многие польские евреи отправили своих дочерей в относительно безопасную Словакию, где у евреев оставались еще кое-какие права, а еврейские девушки могли не опасаться изнасилования.

Дина и Эрна Дрангер были двоюродными сестрами из тихого польского местечка Тылич неподалеку от словацкой границы, которое сразу после начала оккупации наводнили немецкие солдаты. Первой в Словакию перебежала их лучшая подруга Рена Корнрайх. Следом отправились и сестры Дрангер. И у Рены, и у Эрны младшие сестры жили и работали в словацкой столице Братиславе. До Гуменне добралась, по меньшей мере, еще одна польская беженка – Сара Блайх, выросшая в Крынице – расположенном поблизости курортном городке с горными минеральными источниками, куда и сегодня можно «приехать на воды». Все эти девушки явно знали друг друга.

Нетрудно вообразить, как Эрна с Диной рука об руку идут на рынок по Штефаниковой улице, возбужденно обсуждая грядущую свадьбу Рены. Та занималась поисками достойной ночной сорочки для брачной ночи – из-за этого обстоятельства сестры, скорее всего, хихикали с румянцем на щеках. До Песаха оставалось всего пара недель, и девушкам не терпелось послать гостинцы – орехи с сухофруктами – родителям, которых они не видели уже больше года.

Польки были постарше сестер Фридман, к тому же они вращались в другом обществе. Будучи частью еврейской общины Гуменне и принадлежа к уважаемой местной семье, девочки Фридман вели устроенную жизнь, в то время как польские беженки обычно работали нянями у зажиточных людей. Но проходя мимо дома Гроссов, польки, завидь они кого-нибудь во дворе, наверняка помахали бы приветственно. Невозможно было не запомнить россыпь веснушек на Аделином лице, волны золотых волос, ее улыбку – ведь в синагоге девушки вместе сидели на хорах. Пусть сестры Гросс и происходили из весьма богатой семьи, они никогда не смотрели на других свысока. Они придерживались убеждения, что надо жить в мире нравственности и добродетели, в мире, где помогают нуждающимся – тем, кому повезло меньше.

Название «Гуменне» происходит от общеславянского слова, означающего «гумно», «задний двор». На свете нет, пожалуй, другого городка, которому бы так шло его имя. «Мы жили, как большая семья, – рассказывает Эдита. – Все знали друг друга. Все без исключения!»

Гуменне некогда был важным пунктом на торговом пути между королевствами, которые потом стали Польшей и Венгрией, культурным центром, известным своими ремеслами и ярмарками, своим рынком. Над коваными воротами особняка в конце площади подергивали каменными хвостами мраморные львы – правда, «площадь» – не вполне верное слово, ведь речь идет о вытянутом, прямоугольном бульваре, который считался сердцем города. Главная улица стояла немощеной: ее поверхность сглаживали с помощью конных катков с бревнами и цепями, которые вдавливали гравий в грязь. По одну сторону росли молодые деревца, а по другую стояли городские магазины и лавки. И эта площадь служила местом собраний, куда стекались местные жители – и евреи, и неевреи. На весь город имелся один-единственный автомобиль – такси.

По периметру площади на фоне высящихся сугробов стояли малочисленные, самые непоколебимые торговцы и фермеры. Ветер морозил голые руки мясника-нееврея, раскачивая последние висящие над ним палки колбасы. Головки сыра лежали, накрытые марлей. Весенних овощей еще не было – только картошка, брюква да пастернак. Словацкая военная полиция – то есть Глинкова гвардия – тяжелой поступью вышагивала среди сугробов с таким видом, словно обходить дозором снежные заносы для гардистов – святой долг. В сапогах, перетянутые ремнями, в черных шинелях и галифе, они всячески старались придать себе угрожающий вид. Но эти мальчики – совсем юные, некоторые еще даже не брились – не внушали ужаса ни Аделе, ни другим девушкам. Чего тут, собственно, бояться? Ведь они выросли вместе. А мальчики всегда любят играть в войну. Но все равно казалось странным, что в ответ на приветствия девушек их бывшие одноклассники либо делали вид, будто не слышат, либо обращали на них свирепый взгляд.

Мир в этих местах тесен. Не поздороваться с соседями – такое невозможно представить, но в последнее время приветствия стали осторожнее и сдержаннее, радушные оклики сменил шепот. «А потом вдруг неевреи вовсе перестали с нами разговаривать, – рассказывает Эдита. – Они даже не отвечали, когда моя мать с ними здоровалась!» Как можно быть столь неучтивыми с соседями? Но в то время все были постоянно на нервах.

В обычный базарный день Эдита с Леей беззаботно входили на рынок под звуки привычного стаккато торговцев, нахваливающих свой товар, и оживленной мелодии голосов торгующихся покупателей. Но сегодня базарный день был далеко не обычным. Хотя сестры все равно вполне могли быть в веселом настроении и хохотать на свежем воздухе: ведь они пребывали в счастливом неведении, не замечая исполненных сожаления взглядов, непрошеной слезы на чьей-то щеке, сочувствия во взгляде пожилого полицейского.

Когда после обеда евреям открывали доступ на рынок, мать Эдиты обычно ходила туда с матерью Ирены Фейн в сопровождении ее невестки, местной повитухи, с чьей помощью на свет появились и Эдита с Леей, и – наверняка – почти все дети семейства Гроссов. На рынке они часто встречали госпожу Беккер вместе с дочерью Марги. Юная Марги обладала острым умом и – вместе с Эдитой и Леей – играла в спектаклях, которые ставили в школе «Дом Иакова». Ее семья владела магазином на углу, рядом с домом Фридманов.

Несмотря на близкое соседство, Беккеры и Фридманы не особо дружили, поскольку Эммануил Фридман и Кальман Беккер в юности соперничали из-за девушки.

– Мать была не только писаной красавицей, – рассказывает Эдита, – но и самой умной девушкой в городе.

Ее сердце покорил Эммануил Фридман, и они поженились. Отец Марги после этого вовсе перестал разговаривать с отцом Эдиты. «И лишь раз в год, когда они встречались в синагоге для молитвы накануне Йом-Киппура, обменивались пожеланиями счастья, здоровья, богатства. Но в остальное время – ни звука», – усмехается Эдита.

Короче говоря, это была община в полном смысле слова. Люди могли ссориться и мириться, одни строго соблюдали религиозные традиции, другие придерживались более либеральных взглядов. Но всё это не имело особого значения. На рынке все друг друга знали. И потому госпожа Фридман наверняка поприветствовала страстно преданную идеям сионизма госпожу Рифку Цитрон во время общих попыток выудить хоть что-то из скудных остатков картошки – ведь картофельный сезон уже, считай, прошел. Цитроны были небогатой, но очень большой семьей. Некоторым из детей уже перевалило за 30, а другие еще и до 20 не доросли. Элегантный Арон и ослепительная Гелена вполне могли сойти за голливудских звезд – а слышали бы вы, как они поют! Сестра Гелены Ружинка недавно вернулась из Палестины с дочкой Авивой. Хоть ты еврей, хоть не еврей, но, глядя на семенящую за теткой четырехлетнюю Авиву, ты не смог бы сдержать улыбки. Копна белокурых кудряшек. Да и кожа у Авивы была куда белее, чем даже у большинства арийцев.

– Гитлер не знал бы, как тут быть, – смеялась мать Эдиты.

– Без шиксы в этом костре не обошлось, – подшучивали евреи.

Госпожа Фридман улыбнулась Гелене, которая обладала несомненным артистическим талантом и нередко играла в ежегодных школьных спектаклях вместе с Марги Беккер, Эдитой и Леей – в те времена, когда еще не приняли изменивший всё «Еврейский кодекс».

Когда они переходили площадь, юные гардисты вовсю глазели на них и ничего не могли с собой поделать. Круглощекая, с густыми темными волосами, Гелена, девушка в самом расцвете, внешне была абсолютной противоположностью племяннице Авиве. Сердца юношей испытывали муки даже без всякого флирта с ее стороны. Достаточно одного ее вида. А другая местная красавица, Адела Гросс, – если ей нравился парень, – лишь застенчиво улыбалась, потупив взор.

Где-то по пути между тележкой булочника и лавкой кошерного мясника Эдита могла встретить и бывшую одноклассницу Жéну Габер в компании с Марги Беккер. Поболтать со старой приятельницей всегда приятно, но беседа девушек прервалась, когда они заметили, что на стенах клеят какие-то объявления, а к помосту для оркестра приближается глашатай. Воздух заполнили удары его барабана, и гвалт еврейского рынка тут же стих. Замолкли даже торговавшиеся между собой продавцы и покупатели. Может, им, наконец, разъяснят новость, подсунутую втихомолку под покровом снежной бури? Теперь народу собралось более чем достаточно, и глашатай провозгласил свежую прокламацию, которую теперь прочно – дабы не сорвал ледяной ветер – приклеили на стены и где все было расписано черным по белому. Ну а для неграмотных глашатай прочел ее вслух. Дважды.

Восклицания и крики потрясенных людей перешли в сплошной вой. Те, кто раньше не верил слухам, бросились домой, а голос глашатая тем временем настойчиво лез в уши собравшихся, проникая сквозь шапки и платки: повторно и со всей определенностью сообщалось, что 20 марта все незамужние женщины в возрасте от 16 до 36 обязаны явиться в здание школы для регистрации и медосмотра, а после этого – отправиться на трехмесячные работы.

До указанного срока оставалось меньше двух недель[9].

Рынок всколыхнулся. Заговорили одновременно все – и раввин, и священник, и табачник, и фермеры, и покупатели, и девушки, – бросились задавать вопросы глашатаю, охранникам, полицейским, друг другу.

– Что за работа? А если за эти две недели выйти замуж? А куда повезут? Как одеться? Что взять с собой?

Какофония голосов состояла из путаных домыслов с примесью волнения и гнева. Новое указание никак не касалось ни домашних животных, ни ювелирных украшений, ни посещения магазинов или иных мест. Оно было неясным. Зачем правительству понадобились их дочери? Лея приобняла Эдиту. Марги Беккер подняла взгляд на Жéну Габер и пожала плечами. А что тут еще можно сделать? Гелена Цитрон оставила игры с Авивой и переглянулась со старшей замужней сестрой Ружинкой. Адела и Дебора Гросс сжали друг другу руки.

Из городков на востоке Словакии Прешов – самый крупный и богатый, и находится он всего в семидесяти километрах к западу от того места, где сестры Фридман и их подруги стояли, ошарашенные известием, которое переломит всю их молодость. Еще с начала XVII века в Прешове была крупнейшая в этих местах еврейская община, и там, неподалеку от центра города, располагалась Большая синагога. Это здание внешне выглядело обманчиво простым, но по размеру оно ничуть не уступало городскому готическому собору – окруженной белыми пихтами и темными пиниями церкви Святого Микулаша. Шпили церкви протыкали небо над городской площадью, а рядом с собором бил фонтан, установленный в честь того дня, когда евреев – сто с лишним лет назад к тому времени – пустили в Прешов. Фонтан подарил городу Маркус Холландер, первый еврей, которому позволили жить внутри городских стен, и с тех пор фонтан был главным местом встреч, где еврейская и нееврейская молодежь назначала свидания. А теперь – запрещено. Шестнадцатилетняя Магда Амстер любила тут посиживать, под звук бьющих струй предаваясь мечтаниям в ожидании своей лучшей подруги Сары Шпиры. Но теперь и этот парк, и даже центр города закрыты для евреев, а лучшая подруга уехала в Палестину[10].

Магда Амстер в Прешове, прим. 1940 г. Фото предоставлено семьей Беньямина Гринмана.

Сегодня главная улица в Прешове – по-прежнему основная артерия, вливающаяся в центральную городскую площадь, она завершается оживленным перекрестком с четырехполосным движением и сложной комбинацией светофоров. В сороковые годы именно на этом углу располагался городской рынок, и запряженные в сани или телеги лошади рысью бежали мимо евреев и неевреев, спеша доставить товар торговцам. Именно на этот перекресток указывает дочь Марты Ф. в попытках найти хоть какие-то следы прошлого. Вместо дома, где жила ее мать со всем своим немалым семейством, мы сейчас видим пешеходный переход. На выцветшей черно-белой фотографии, где ей лет примерно 13 или 14, она стоит на снегу, глядя в сторону узенького переулка. Этот переулок поразительно похож на сегодняшнюю Окружную улицу, которая ведет в исторический еврейский центр Прешова. Одетая в лучший свой наряд для Шаббата, Марта застенчиво улыбается в объектив – вероятнее всего, направляется в синагогу.

В наши дни прогулка по улочкам бывшего еврейского квартала удручает. Обшарпанная стена с граффити на словацком, а на ней – четыре ряда колючки, натянутой между ржавыми стойками. За этим забором виднеются ветхие строения с облупившейся краской и залатанными проволокой окнами. Почти невозможно вообразить, что раньше здесь были три синагоги, школа, детская площадка, лавка кошерного мясника и баня. Бродя там вместе с дочерями Марты Ф. и Иды Эйгерман, мы обнаруживаем домик смотрителя синагоги и стучим в дверь. Нам открывает плотный человек с мягкими чертами лица. Его зовут Петер Худый, взгляд у него глубок и печален, и он почти не говорит по-английски. На своем рудиментарном словацком Орна объясняет ему, что их матери были родом из Прешова и что увезли их в первом транспорте.

– И мою тоже! – тут же отвечает он. И вот мы уже сидим в его доме, разглядывая фото Клары Лустбадер – с косичками и в школьной форме. Это – фотография класса, где она вместе с Магдой Амстер.

Вскоре после знакомства Петер проводит для нас экскурсию по Большой синагоге, которая служит реальным свидетельством того, что здесь, в Прешове, некогда жила еврейская община: жила полнокровной жизнью и ходила в свой храм. От красоты убранства этого внушительного здания с двумя башнями захватывает дух. С бирюзового сводчатого потолка, чей бордюр замысловато украшен геометрическими и абстрактными мавританскими узорами, свисает медный канделябр тонкой работы. На хоры для женщин сверху смотрят затейливые орнаменты и золотые звезды Давида. В главном же зале мужчины молились перед изящным двухъярусным синагогальным ковчегом, ковчегом Торы.

Это – старейший в Словакии еврейский музей, где наверху, в бывшей женской части, посетители могут увидеть экспонаты из коллекции Баркани[11], артефакты средневековой еврейской диаспоры. Именно здесь Дьора Шпира на церемонии бар-мицвы[12] читал у бимы[13] Тору, здесь мать Орны Тукман, Марта, молилась на хорах вместе с Идой Эйгерман, Гиззи Глаттштейн, Йоаной Рознер, Магдой Амстер и другими двумястами двадцатью пятью юными женщинами до того, как их вывезли из Прешова[14].

Здесь хранится книга с именами прешовских семей, погибших во время холокоста. Орна Тукман листает страницы, а ее лицо отражается в стекле выставочной витрины под еврейской звездой.

– Ощущаешь всю реальность происходившего, – с трудом сдерживая слезы, произносит она, найдя имена своих дедов и бабушек. – Они действительно тут жили.

Выросшая в зажиточной семье, Магда Амстер была из тех девушек, которым необязательно было ходить за продуктами в базарные дни. Однако поход на рынок считался важнейшим светским мероприятием, и, стоило улечься вьюге, всем не сиделось на месте и не терпелось поскорее выйти из дому. С морозным румянцем на нежных белых щеках и в вязаном шарфе, обмотанном вокруг длинной шеи, обезоруживающе счастливая Магда спешила вниз под уклон по улице, чтобы поскорее встретиться с Кларой Лустбадер и другими девочками, которых знала по школе.

Теперь, когда еврейских подростков старше 14 лет в школу не допускали, базарный день для юношей и девушек остался одним из немногочисленных поводов собраться и поболтать без присмотра взрослых. 14-летний брат Магдиной лучшей подруги Сары, начитанный парнишка Дьора Шпира любил бывать в ее компании, поскольку Магда относилась к нему, как к собственному младшему брату. Черная оправа очков Дьоры обрамляла живые, умные глаза. Оказавшись вне системы школьного образования, он и его младший брат Шмуэль большую часть времени учились дома или подрабатывали, если подворачивалась такая возможность, стараясь избегать уличных шалостей. Мальчики видели, как умны их сестры и их подруги, и знали, по каким предметам каждая из них успевает лучше всего. Они были знакомы с их семьями и выросли, играя в догонялки с этими девочками, которые сейчас стремительно взрослели.

С трудом переставляя ноги по обледенелой брусчатке еврейской площади, к Большой синагоге шли и неологи[15], и ортодоксы, и хасиды[16], дабы присоединиться к минхе (пополуденному богослужению), и все они по пути обсуждали тревожные слухи. Никаких официальных объявлений в Прешове к тому времени еще не прозвучало. Новости распространялись быстро, но не настолько, чтобы о событиях в одном городе в тот же день становилось известно в другом. В Прешове, как и везде на востоке Словакии, официальные новости объявляли городские глашатаи.

Еврейская часть Прешова располагалась неподалеку от центра в неглубокой ложбине, защищенной от горных ветров. Некоторые младшие члены Большой синагоги решили сначала подойти к ратуше – взглянуть, не будет ли сегодня объявлений. У Дьоры и Шмуэля возникла такая же идея, и они, обгоняя спешащих к площади, направились в ту же сторону.

Трудно было поверить, что всего пару месяцев назад Дьора проходил бар-мицву в этом солидном двухэтажном здании и после этого праздновал совершеннолетие в доме Магды Амстер, где собрались 40 его друзей и подруг, одноклассников и одноклассниц. Амстеры всегда отличались щедростью, а близкая дружба их дочери с дочерью родителей Дьоры еще сильнее скрепила связь между двумя семьями. А теперь их дочерям грозит отправка на общественные работы, о которых повсюду ходят слухи. Спеша сегодня вместе с братом на Главную улицу, Дьора был встревожен и горел желанием защитить девочек. Среди магазинов на их пути была и корсетная лавка Гиззи Глаттштейн, в которой нашла себе работу польская беженка Ида Эйгерман.

Ида покинула свою семью в 1940 году и уехала из городка Новы-Сонч, где теперь евреи жили в гетто. В Словакии она поначалу пряталась у своего дяди в Бардеёве, неподалеку от польской границы, и работала у него в кошерной мясной лавке. На Клашторской улице, через дорогу от дядиной лавки, стояла синагога Бикур-Холим. Среди девушек, молящихся рядом с Идой на женских хорах, сидела наверняка и Рена Корнрайх, которая тоже пряталась у своего дяди, жившего за углом. Две польские беженки не могли не общаться друг с другом, пока Рена не уехала в Гуменне. У Иды были румяные щеки и гладкие черные волосы – она убирала их со лба и завивала, укладывая локон за ухом. День за днем она занималась тем, что обмеряла прешовских евреек из семей среднего достатка и побогаче, заказывавших корсеты и нижнее белье.

За корсетной лавкой, там, где улица спускалась к собору и стоял фонтан «Нептун», на краю площади, куда евреев теперь не пускали, бывало, сидела Магда Амстер в раздумьях о своей юной жизни. Она жалела, что нельзя ходить в школу, что нельзя завести кота. Но более всего она скучала по Саре, сестре Дьоры. Сара была столь решительно настроена уехать в Палестину, что объявила голодовку, когда отец отказался ее отпустить. Магда не обладала такой хуцпой, чтобы заставить себя голодать или не повиноваться желаниям отца, и потому осталась с семьей. Ее старшие сестра с братом тоже уже отправились в Палестину, и она видела, как отец хочет, чтобы хотя бы одна дочь жила с родителями, а будучи младшей в семье, она воспринимала это как свой долг. Но все равно тосковала по компании своей лучшей подруги, по сестре и брату. Через пару лет, когда она станет старше – обещал отец, – ей можно будет съездить в Палестину. Но для подростка пара лет – это целая жизнь. Из-за хлеставшего по лицу ветра из глаз выступили слезы. Улыбнулась она, лишь заметив, как сверху по улице к ней несутся Дьора и Шмуэль, а один из них размахивал письмом. Ветер пытался вырвать у Магды протянутое ей послание, но ее руки в перчатках покрепче вцепились в тонкие страницы нового письма от Сары.

«Жизнь прекрасна. Мир здесь просто совершенен. Он спокоен в своем счастье, которым наслаждается сам и которого не жалеет для других. Я получаю удовольствие от работы, и все тело поет. Пару дней шел дождь, но сейчас небосвод вновь ясен – синий и глубокий над серыми домиками. Вдруг появились овощи, яркие цветы, а между камней полез папоротник. Все по-весеннему освежилось и насытилось, и я тоже счастлива ощущать себя живой!»

Мечты Магды вдребезги разбил барабан глашатая, объявившего ту же новость, которую в Гуменне слышали Эдита и ее подруги. Члены прешовской еврейской общины поспешили в синагогу рассказать обо всем старейшинам, а подростки стали пробиваться сквозь толпу, чтобы самим прочесть объявление, которое глашатай, обильно смазав клеем, прилаживал на боковую стену ратуши. Эти объявления развешивались по всей Словакии и вслух зачитывались глашатаями под звон медного колокольчика или стук барабана. Единственная разница состояла в том, куда именно должны явиться девушки из того или иного городка – в пожарную часть, в школу, в ратушу, на автостанцию. Остальная часть текста была везде одинаковой:

«20 марта всем незамужним девушкам от 16 до 36 лет надлежит зарегистрироваться для медицинского освидетельствования в здании школы, после чего они будут отправлены на общественные работы. Каждая девушка может взять с собой на регистрацию личные вещи общим весом не более 40 кг».

– Зачем им девушки? – спросил Дьора Шпира.

Этим вопросом он будет задаваться до конца своих дней.

Министерство финансов – серое, мрачное сооружение с колоннами – стояло на углу напротив одного из красивейших братиславских зданий, выполненных в стиле ар-деко. Здание это возвели в девяностые годы XIX века по проекту австрийского архитектора Йозефа Риттнера для штаба армии Австро-Венгерской империи, а в сороковые годы ХХ века – при президенте Йозефе Тисо – в нем располагалось Министерство внутренних дел. Именно там вращались колесики правительства словацкой Национальной партии. Многочисленные купола и арки этого смотрящего на дунайские берега здания украшали древнеримские шлемы – дань пышному и помпезному прошлому империи. Министерство же финансов занимало более скромное строение, в котором проступали черты двадцатых годов. Между этими плохо сочетаемыми зданиями втиснулся въезд на перекинутый через Дунай мост Франца-Иосифа.

Там, на берегах, ниже шумных улиц с их неумолкающим троллейбусным звоном, и сегодня можно разглядеть рыбаков, сидящих у небольших костров, огоньки которых просвечивают сквозь речной туман. Кое-что, однако, с тех пор все же изменилось. В здании Министерства финансов теперь находится Министерство внутренних дел. За ним на той же улице построили торговый центр, а сама улица превратилась в четырехполосную магистраль. Но все та же широкая лестница ведет к массивным деревянным, метров десяти в высоту, дверям с медными ручками размером с лапу великана. Внутри, справа от мраморного вестибюля, расположен лифт-патерностер, установленный в сороковых годах; он с той же бюрократической деловитостью продолжает свое вечное движение. Кабинки без дверей безостановочно совершают предписанный им цикл. Они перемещаются непрерывно и мягко, как четки во время молитвы «Отче наш», в честь которой патерностер и получил свое название[18]. Впрочем, не сказать, что молитва сильно помогала входящим. Случалось, что в патерностерских ящиках с человеческой начинкой люди теряли руки-ноги и даже жизни, и все же в свое время эти лифты считались последним словом техники. Братиславский патерностер – один из немногих в Европе, доживший до наших дней.

Министр транспорта и глава Департамента по делам евреев, доктор Гейза Конка, уже наловчился ступать в проплывавшую вверх кабинку, привыкнув к скрипу пола и ворчанью лифта в ответ на его вес во время подъема в кабинет министра финансов, занятого составлением сметы депортации евреев.

Вместе с министром внутренних дел, нацистским политиком Александром Махом, Конка летом 1941 года участвовал в создании Департамента по делам евреев и, будучи теперь его руководителем, нес ответственность не только за программу депортации женщин, но и за координацию железнодорожной части этой программы. Вопросы финансирования и рентабельности лежали за пределами его компетенции, а программа требовала учета затрат на еду, жилье, охрану и топливо, поэтому Конка стал частым гостем у министра финансов. Словацкое правительство платило нацистам по 500 рейхсмарок (сегодня это примерно 200 долларов США) за «переселение» местных евреев в Польшу[19]. Вместо понятия «переселение» участники Ванзейской конференции ввели эвфемизм «эвакуация». Но смысл от этого не менялся. Даже в заказе на поставку пяти тонн «Циклона Б» (газа, который применялся для убийства евреев и других «нежелательных лиц») использовался термин «материалы для перемещения евреев».

Когда в 1941 году Словакия согласилась отправить в Германию 20 тысяч местных рабочих, Изидор Косо, возглавлявший канцелярию президента Тисо и министра внутренних дел Маха, предложил немцам взять евреев. То есть план привлечения 20 тысяч работоспособных лиц в возрасте от 18 до 36 лет к строительству в Польше сооружений для «безвозвратно перемещенных» евреев впервые возник в 1941 году. Косо, однако, понимал, что требуемого количества людей они не наберут, и снизил нижнюю возрастную планку до 16 лет. Ни в одном документе не оговаривалось, что из этих работоспособных лиц первые пять тысяч будут юными женщинами. «Не имеющую прецедентов в истории организационную задачу» впервые сформулировали на Ванзейской конференции, прошедшей 20 января 1942 года, исполняющий обязанности имперского протектора Богемии и Моравии Рейнхард Гейдрих и Адольф Эйхман, который в то время служил его помощником. В позднейшей сценической реконструкции на основе сохранившихся протоколов эсэсовцы и политики, сидя вокруг большого дубового стола, с полнейшим отсутствием эмоций обсуждают уничтожение европейских евреев – «окончательное решение еврейского вопроса». Среди эвфемизмов, звучавших за этим столом, было слово «шанс»: то есть евреям предоставлялась «возможность получить работу» – и, видимо, уработаться до смерти.

Встречи, где принималось роковое решение о депортации незамужних евреек, проходили за закрытыми дверями и без стенограмм. Кто выдвинул эту идею? Адольф Гитлер и Герман Геринг? Или Генрих Гиммлер? Но можно с уверенностью сказать, что среди авторов словацкой части плана были знакомые все лица: капитан СС Дитер Вислицены, вместе с ним – бывший глава Глинковой гвардии, а на тот момент министр внутренних дел Словакии Александр Мах, премьер-министр Войтех Тука, Изидор Косо и прочие. В этой группе высокопоставленных нацистов отсутствует доктор Гейза Конка. Лысый мужчина со стальным лицом и жестким взглядом, Конка не фигурирует ни на одной из групповых фотографий того времени, да и не сказать, что о нем часто писали. Но его имя тем не менее то и дело мелькает в документах – достаточно часто, чтобы поставить возле него жирный вопросительный знак.

Все присутствовавшие на этих закрытых встречах были наверняка единодушны в том, что аризация Словакии – вопрос первостепенной важности, но на пути словацкой Национальной партии стояли два препятствия – закон и Ватикан.

Прежде всего, депортация евреев противоречила законодательству, поскольку они все же считались гражданами страны. Для легализации подобного плана требовалось одобрение парламента, но соответствующий законопроект еще даже не вынесли на обсуждение. Девушкам объявили, что они должны явиться для отправки на работы. Им говорили не о депортации, а о том, что они получают «шанс» потрудиться на правительство. Разумеется, никого из тех, кто задумывал этот тайный план, верховенство закона особо не заботило. Александр Мах вообще считал парламентское голосование пустой формальностью. К тому времени, когда программа получила наконец одобрение депутатов, в Аушвице уже находилось более пяти тысяч женщин и несколько тысяч молодых мужчин. Словацкое правительство не зря называли «марионеткой Третьего рейха».

Необходимость изменений в законодательстве создавало, конечно, некоторые помехи, но возражения против депортации евреев со стороны Ватикана были проблемой куда более серьезной. К вящему огорчению правительств как Словакии, так и Германии, в ноябре 1941 года информация о планах отправки евреев в трудовые лагеря просочилась наружу. Папа Пий XII незамедлительно отреагировал на эти сообщения и отправил своего представителя Луиджи Мальоне с посланием от Святого престола словацким министрам о том, что еврейских граждан Словакии нельзя насильно помещать в трудовые лагеря, поскольку это «не по-христиански».

Идти против Святого престола – дело нешуточное. Многие министры были ревностными католиками. Но ведь Ватикан воздержался же от категорических протестов против «Еврейского кодекса», так что авторы плана депортации евреев слишком не беспокоились. Кроме того, Йозеф Тисо, прежде чем стать президентом-нацистом, служил священником. Насколько серьезно настроен Ватикан, если с его стороны не прозвучало никаких публичных порицаний в адрес Тисо?

С лица премьер-министра Туки не сходила характерная для него страдальческая мина, из-за чего его взгляд за круглыми очками казался не то удивленным, не то похожим на взгляд человека, который мается газами, – в то время как демонический красавец Александр Мах негодовал. Да как смеет Ватикан вмешиваться в их дела! Народную партию Словакии не волнуют вопросы христианской морали. Их президент – посредник между Богом и человеком, а не между Богом и евреями. Их президент-священник не любит евреев. Формальный протокол препятствует эффективности.

Ватикан же грозил пальцем и требовал сделать исключение для крещеных евреев. Евреи, имеющие заслуги перед словацким государством – владельцы фабрик, ферм, квалифицированные инженеры, – также не должны подлежать депортации. Так называемое «христианское милосердие» на евреев из бедноты не распространялось.

Считалось, что высылка евреев может сэкономить бюджетные средства – теория, построенная на противоречиях, но таков уж обоюдоострый меч пропаганды: с одной стороны, правительство утверждало, что из-за своей бедности евреи превратились в обузу для государства, а с другой – что евреи богатеют на горбу у бедных словаков. На парадоксальность подобной логики внимания никто не обращал. Суждения независимых экономистов, которые уже успели доказать несостоятельность этого проекта, в расчет также не принимались. У Александра Маха был собственный экономист, председатель Центрального экономического бюро Августин Моравек, которого он заставлял манипулировать цифрами, ловко игнорируя полный анализ всех издержек, куда вошли бы затраты не только на мобилизацию и транспортировку евреев в лагеря, но и на их содержание. Как быть, если работник заболеет? И потом, их ведь нужно кормить? Хотя девушки, по крайней мере, не так много едят.

Эммануил Фридман гордился одаренностью дочерей и видел их образованными специалистами, хозяйками своей жизни: Лею – адвокатом, а Эдиту – врачом. Мужчины, с которыми он обычно молился, придерживались древних талмудических предписаний (гласивших, что женщина должна сидеть дома и заботиться о детях) и не одобряли его планы дать дочерям профессию. Эммануил же рьяно выступал за данное Богом право женщин на образование и вскоре сменил синагогу, найдя более либеральную общину. Но принятый правительством «Еврейский кодекс» запрещал учиться, так что Эдите и Лее пришлось оставить всякие мечты о профессиональной карьере. Другая девушка, Манци Швалбова, потратила годы, чтобы выучиться на врача, – когда приняли кодекс, ей до диплома оставался всего один экзамен. Манци на него не допустили.

Эммануила и Ганну Фридман тревожило, что девочкам не дадут даже закончить школу. О каком будущем успехе можно говорить, если у них не будет даже школьного образования? И теперь они еще должны работать на то самое правительство, которое лишило их права учиться?

Единственная хорошая новость: правительство пообещало сделать исключение для семей, чей бизнес признавался важным для государственной экономики или играл значимую роль в удовлетворении военных нужд, а Фридманы, скорее всего, могли считаться именно такой семьей.

У внучек Хаима Гросса, Аделы и Деборы, тоже были шансы на освобождение от работ. Когда Гроссы решили, что Дебора достигла достаточного возраста для брака с Мартином Гросманом, они рассчитывали тем самым обеспечить ей двойную защиту: с одной стороны – муж, с другой – дед. Адела, которой едва исполнилось 18, подобной двойной страховки не имела.

Гелена Цитрон, несмотря на свою редкую красоту, замуж пока не вышла, а ее семья богатством не отличалась. Едва ли Цитроны могли ожидать поблажек. Если Гелена не найдет мужа как можно скорее, ей придется отправиться на работы. Ее старшая сестра Ружинка Граубер была замужем и с ребенком, так что могла быть спокойна.

Ганна Фридман теребила фартук и хмурила брови. Претендовавшие на освобождение от работ семьи не могли не приветствовать это решение правительства, но у соседей Ганны тоже есть дочери. Что будет с подругами Эдиты и Леи? С Марги Беккер, с Жéной Габер, с рыжеватой блондинкой Анной Гершкович – хрупкой девочкой, не созданной для фабрики или фермы? А с добродушной, пухлощекой Аннý Московиц, которая всегда находила предлог заглянуть к Фридманам в хлебопечные дни? Аннý любила хлеб госпожи Фридман. Получит ли освобождение Ирена Фейн – ведь ее заработок в фотолавке так помогает семье? Почему все не могут просто остаться, где они есть, и работать на правительство дома? Пока дочери убирали со стола после ужина, Ганна не находила себе места. В следующий раз она непременно сделает чуть больше теста, чтобы испечь лишнюю халу для Аннý.

Со своего места у печи в «чистой комнате» Эммануил видел озабоченное лицо жены. Их дочь вполне «созрела для работ», тут и говорить не о чем.

– У Леи уже готовы документы для Венгрии, – напомнила Ганна супругу. – Пусть девочки будут там, где хоть немного поспокойнее. Когда Лея устроится, Эдита тоже сможет тайком перебраться к ней. Лучше уехать вовсе, чем на работы.

Эммануил не одобрял, когда кто-то увиливает от правительственных предписаний.

– Это закон, – ответил он жене.

– Это плохой закон.

– Но все равно – закон. – Когда закон нарушают еврей и нееврей – это две разные вещи. Эммануил опасался последствий.

Спор в доме Фридманов в миниатюре отражал дилемму, с которой столкнулись евреи по всей Словакии.

Снег перестал быть девственно-белой пеленой и превратился в серую грязь. Ветви сосен гнулись под тяжестью покрывшего их льда и ломались на безжалостном ветру. В ландшафте теперь доминировали заструги. По мерзлой земле бегали снежные змейки. По ночному небу проплывали огромные грозовые тучи и, минуя венгерскую границу, направлялись в сторону Восточного фронта.

Ни в одной еврейской семье в ту неделю не спали как следует.

В Прешове Адольфа Амстера заверили, что, поскольку у него важный бизнес, его семья непременно получит освобождение и младшая дочь Магда будет в безопасности. Гартманы, владельцы крупной молочной фермы, тоже ожидали поблажек. Послушать людей – казалось, что освобождения получат все: хозяева фабрик, искусные лавочники, фермеры. Любой семье, у которой есть свой преуспевающий и жизненно важный для словацкого правительства бизнес, разрешат оставить дочерей дома.

Документы на освобождение от работ состояли из множества листов, и наверняка секретарши в братиславском министерстве усердно их все перепечатывали. Но весь процесс был отнюдь не простым, а правительственная бюрократическая машина, которая и раньше эффективностью не отличалась, сейчас стала еще неповоротливее. В марте новость о принудительной отправке на работы дошла до Рима, и папа отправил еще одного своего представителя заступиться за евреев. Дабы противостоять давлению Ватикана, Эйхман послал в Братиславу свою правую руку, «специалиста и советника по делам евреев», в меру упитанного офицера СС Дитера Вислицены, чьей задачей было проследить, чтобы первый «официальный» еврейский транспорт отправился без задержек. Вислицены обсудил с Конкой сложные практические вопросы депортации первой тысячи девушек, и Конка заверил, что его «грандиозный» план по вывозу пяти тысяч евреек в пятидневный срок вполне осуществим.

Еврейские родители пребывали в неведении о том, какой политический хаос создают освобождения, и полагались на правительство в надежде, что они успеют получить обещанные документы прежде, чем их дочерям прикажут явиться для отправки на работы. Ганна Фридман каждый день с нетерпением ждала почту и вела себя беспокойно: ни с того ни с сего то вдруг обнимет дочерей, то погладит Лею по голове, то потреплет по щечке Эдиту. Занимаясь домашними хлопотами, она пела вместе с девочками.

Хаим Гросс посадил своих подчиненных дежурить у телефонов в ожидании звонка из Министерства внутренних дел. Приближалась свадьба Деборы. Ее-то уж наверняка освободят от работ: ведь у нее к тому же ювенильный ревматоидный артрит. Но как быть со второй внучкой, с Аделой?

Мэр Гуменне заверял своих самых важных евреев, что все обойдется, но без официальных документов его заверения ничего не стоили. Эммануил Фридман уже много лет знал чиновников из местной администрации, но в случае с этими освобождениями они и сами испытывали растерянность не меньшую, чем он. Никто не знал, когда должны прислать документы. Единственным, что знали все наверняка, было строгое, регулярно оглашаемое по всему городу предупреждение: «Если девушка, чье имя есть в списке, не явится на регистрацию, она будет арестована».

Значит, есть какой-то список?

Да, такой список действительно был.

Список девушек города Гуменне с датами рождения и адресами. Лея и Эдита – под номерами 15 и 16. Галочки означают, что они прошли регистрацию. Фото предоставлено Юраем Левицки.

После аннексии в Словакии были созданы местные «еврейские советы» – якобы для защиты своих общин. На самом же деле они, не обладая реальной властью и не неся никакой ответственности, занимались лишь сбором информации о еврейском населении. Поначалу эта «перепись» выглядела безобидной бюрократией. Но данные собирались для куда менее благовидных целей, и именно благодаря им Глинкова гвардия смогла успешно действовать против словацких евреев. Списки составлялись в алфавитном порядке и содержали дату рождения и адрес. Полиции оставалось лишь явиться по указанному адресу и арестовать не явившуюся на регистрацию девушку, если только ее имя не было официально вычеркнуто.

Утром 20 марта 1942 года Броды Слобода, выйдя из своей квартиры, столкнулся на площадке с соседом-чиновником.

– Ну и денек сегодня у евреев… – произнес тот.

– А что случилось? – спросил Броды.

– Видишь это? – он показал Броды список. – Сегодня еврейских девушек увозят в трудовые лагеря.

В верхней части списка стояло имя Юдиты Гассовой, одной из кузин Броды.

– Сделай одолжение, – попросил Броды. – Вычеркни ее, пожалуйста.

Сосед вынул карандаш и провел по имени Юдиты черту.

75 лет спустя сын Юдиты, Иван Слобода, продолжает порой задаваться вопросом: не из-за его ли матери женщин в составе было не 1000, а 999?

– Может, она стала бы «номером 1000»?

Но не исключено, что выбор числа 999 в этой истории обуславливался куда более зловещими причинами.

Руководители Третьего рейха были одержимы оккультным мистицизмом и не чурались никаких практик, если считали, что это поможет им победить. Гиммлер страстно увлекался астрологией. А Геббельс восхищался Нострадамусом и однажды поделился своими толкованиями его предсказаний с Гитлером, которого слова Геббельса «весьма заинтересовали». К началу сороковых годов в структурах рейха работали «ученые» астрологи, парапсихологи и даже целое подразделение специалистов, с головой погруженных в пророчества Нострадамуса и прогнозирующих падение Франции, а за ней – всей Европы[21]. «Будьте осторожны! Никому не показывайте Нострадамуса!» – наказывал Геббельс своим приближенным. Любопытно отметить, что у Нострадамуса встречается и число 999: «Даже если кого-то обвинят 999 человек на Страшном суде, он спасется, если за него заступится хотя бы один»[22]. За наших 999 девушек не заступился никто.

С помощью языческой мифологии Гитлер манипулировал массами, это подтверждено документально, и чем больше поддержки от «космобиологов» получала нацистская идеология, тем крепче становилась вера лидеров рейха в то, что «любой, сумевший вступить в контакт с [этим демоном], приводит в движение магию»[23]. Гиммлер считал астрологию «научно обоснованной и абсолютно истинной», и поэтому неудивительно, что у него был личный астролог, Вильгельм Вульф. Гиммлер настолько от него зависел, что без гороскопов не принимал никаких важных стратегических решений. В последние дни рейха он, глава внешней разведки СС, вторая по могуществу фигура в руководстве, советовался с Вульфом, «спрашивая, как быть дальше?».

Нумерология восходит к временам Древней Греции (и связана с именем Пифагора) или даже к еще более давним эпохам – к Вавилону, родине халдейской нумерологической системы. К ней нередко прибегают и астрологи, а поскольку сплав нацистской идеологии содержал в себе и астрологию, и Нострадамуса, и языческую мифологию, вполне логично задуматься, не повлиял ли один из этих элементов на наличие числа 999: ведь первый женский транспорт в Аушвиц формировался по личному приказу Гиммлера.

3 марта 1942 года Гиммлер посетил Равенсбрюк, дабы с тамошним комендантом Максом Кёгелем обсудить новую директиву, выпущенную после Ванзейской конференции, – создание нового концлагеря для евреев. Зачем для этой беседы понадобился Кёгель? Равенсбрюк был единственным женским концлагерем, и хотя у нас нет прямых доказательств того, что именно молодые женщины фигурировали в самом тексте директивы, но Гиммлер то ли уже знал, то ли сам решил: в первом словацком транспорте повезут только их. Однако в Равенсбрюке уже содержалось около пяти тысяч женщин, и новых узниц лагерь принять не мог. Требовался новый женский лагерь. В Аушвице.

Когда коменданта Аушвица Рудольфа Гесса известили о планах Гиммлера, он распорядился освободить блоки с пятого по десятый от узников-мужчин. Изначально в этих блоках содержалось свыше 20 тысяч русских военнопленных, но к марту 1942 года большинство из них либо умерли, либо были убиты. Выживших 900 пленных переместили в бывшие конюшни польской кавалерии, стоявшие в пяти километрах от лагеря. Теперь оставалось лишь построить забор между мужской и женской частями и найти подходящую надсмотрщицу.

42-летняя эсэсовка Йоханна Лангефельд была идеальной кандидатурой. С Гиммлером ее связывали давние деловые отношения, поскольку с 1939 года она служила в Равенсбрюке, и в деле создания нового женского лагеря Гиммлер рассчитывал на ее организаторские таланты. Она полагала, что телесные наказания – причем такие, которые сегодня назвали бы пытками, – это неотъемлемая часть процесса перевоспитания узниц, но при этом она брала под надежную защиту тех, кому симпатизировала. Новая политика, введенная Гиммлером после Ванзейской конференции, не составляла тайны ни для кого в СС, и Лангефельд прекрасно понимала, что в новом женском лагере евреек ждет рабский труд до полного изнеможения и смерти. Подобная политика противоречила ее религиозным убеждениям, но евреев она не жаловала и восприняла перевод в Аушвиц как долгожданное повышение. В Равенсбрюке они с комендантом Максом Кёгелем постоянно были на ножах, а тут ей вверяют целый лагерь, предоставляя возможность проявить себя перед Гиммлером. По крайней мере, она на это надеялась.

До нас дошла только одна фотография Лангефельд, где она – скорее всего, в Равенсбрюке – идет следом за Гиммлером и тремя другими офицерами гестапо вдоль оград с колючей проволокой. Гиммлер с перчатками в руке шагает впереди по заснеженной земле. На фоне гестаповских голиафов Лангефельд смотрится карлицей. На ней – однотонная шинель без всяких нашивок, застегнутая до самого воротника, на голове – узкая пилотка, седеющие волосы собраны в тугой узел на затылке. Обвисшая кожа под подбородком и осунувшееся лицо с жесткими губами выдают возраст этой угрюмой стареющей матроны.

Аушвиц вскоре состарит ее еще сильнее. Первый официальный транспорт прибудет всего через три недели, и до этого момента нужно многое успеть. Гиммлер приказал ей отобрать женский персонал из служащих СС, а также 999 узниц Равенсбрюка на роли капо.

Почему не тысячу? Случаен ли выбор числа 999? Делал ли Гиммлер хоть что-нибудь «случайно»?

Нумерология и астрология традиционно считаются «орудиями мудрости», которые помогают навести порядок в хаосе Вселенной. Каждому числу присваивается особое значение и особая сила, а когда число утраивается, то все его функции возводятся в куб. Не исключено, что и здесь три девятки служили некоей задуманной цели.

В пифагорейской нумерологической системе числа выстроены в циклы. Единица – число инициации. Девятка – кульминация. Завершение. Три девятки вместе указывают на судьбоносную конечную точку, в то время как десятка и 1000, которые, соответственно, следуют за девяткой и за 999, знаменуют новое начало – миллениум. Если девятка оказалась теневым числом[24], нумеролог попытается понять, какое намерение скрыто за ее использованием. В случае с холокостом три девятки могут указывать на явное желание что-то завершить. Кроме того, у девятки проявляется еще и особая мистическая математика: если число делится на девять, оно всегда сводится, достигая кульминации, к девятке.

9 + 9 + 9 = 27; 2 + 7 = 9

При работе с датами нумерологи-пифагорейцы разбивают числа, означающие месяц, день и год, на отдельные цифры, которые потом складывают, пока сумма не сведется к одной цифре. Если применить эту систему к 26 марта 1942 года, то получим девятку: 0 + 3 + 2 + 6 + 1 + 9 + 4 + 2 = 27 = 2 + 7 = 9.

Кроме того, в пифагорейской нумерологии каждая буква также имеет собственное числовое значение. В имени Генрих Луитпольд Гиммлер (Heinrich Luitpold Himmler) все три его составляющих дают девятки. Дата его рождения – 07.10.1900 – опять девятка. Могло ли быть так, что Гиммлер, запуская процесс «окончательного решения», включил в него последовательность чисел из своего имени и даты рождения, как бы пытаясь подтасовать колоду в игре против евреев? Ему вполне могло представляться, что сила чисел и гороскопов способна обеспечить успех в деле «окончательного решения». И с «еврейским вопросом» будет покончено. Раз и навсегда.

В своих дневниках Гиммлер не оставил серьезных свидетельств на этот счет, и нам поэтому трудно судить, во что на самом деле он верил или не верил, но факт остается фактом: количество женщин, прибывших в Аушвиц первым транспортом, было отнюдь не 1500, как указывалось в документе, подписанном Конкой 13 марта 1942 года, а 999, и это число в точности совпадает с количеством капо, которых Гиммлер десятью днями ранее приказал отобрать в Равенсбрюке.

Взглянем теперь на дату прибытия девушек с точки зрения астрологии. Страстный ее приверженец, Гиммлер заинтересовался гороскопами еще в 1928 году. Для астролога его собственный гороскоп выглядит «уникальным», – говорит астролог и нумеролог Молли Маккорд, которую я попросила составить гороскоп Гиммлера, не уточнив при этом, о ком идет речь. То есть Молли изначально понятия не имела, что я дала ей дату рождения одного из самых одиозных офицеров Гитлера.

«В его гороскопе встречаются очень редкие аспекты, они указывают на человека с острым умом, который совершит много великих дел, получит большую власть и станет выдающимся лидером», – сообщает Молли.

Полагаю, для нацистов он и впрямь совершил много великого. На пути по карьерной лестнице в рядах СС неутолимая жажда власти делала Гиммлера весьма опасным соперником и политическим оппонентом. Его «коньком» были игры с человеческой психологией и манипулирование людьми, а в закулисных интригах, призванных улучшить его положение, дать больше власти, он всегда стремился поставить шах и мат.

Гороскоп предопределяется стихиями – воздухом (интеллект), огнем (энергия), землей (практичность) и водой (эмоции).

«Перед нами гороскоп эгоистичного человека, которым движут исключительно собственные интересы и желание быть „номером один“, – продолжает Маккорд. – Его Луна – в нулевом градусе Овна, это указывает на отсутствие эмпатии, ему чуждо сострадание к людям».

Не исключено, что число 999 было частью метода проб и комбинаций. И это не так уж притянуто за уши, как может показаться. Ведь известно, что тот же Геббельс предавался толкованиям Нострадамуса, выискивая удобные ему совпадения. Если в числе 999 кроются какие-либо нумерологические смыслы, внимание к нему вполне вписывается в холодный расчет игры Гиммлера на шахматной доске «окончательного решения». Женщины служили ему пешками. Если 999 капо из Равенсбрюка – это первый ход, то, может, 999 евреек – второй? И специально ли он для этих ходов подбирал даты, указанные ему астрологами, даты, когда звезды наиболее благоприятно выстроятся относительно его гороскопа, суля абсолютный успех?[25]

Астролог-историк Роберт Уилкинсон в нашей с ним беседе отметил, что в дате и времени отправки первого транспорта присутствует ряд признаков «развилки на дороге рока».

«В астрологии, – объясняет он, – подобный набор септильных аспектов указывает на точки, где нужно принять решение, которое предопределит дальнейшую „судьбу“ происходящего, „необратимую, абсолютную судьбу“».

Неважно, как именно Гиммлер манипулировал знаками или как он их толковал, все равно маловероятно, что даты 20 и 26 марта случайны, что он вынул их из шляпы наугад, – как и выбор числа 999 вместо 1000 в его приказе о капо из Равенсбрюка. Для этого он был слишком помешан на контроле и к тому же – как и другие офицеры в высших эшелонах рейха – хотел иметь преимущества, которые, в его случае, якобы могла дать астрология.

В тот вечер, когда состав выезжал из Попрада, конфигурация планет создала замысловатую триаду с датой визита Гиммлера в Равенсбрюк и июльским днем 1941 года, когда Геринг «призвал к полному уничтожению еврейского населения Европы». Именно это требование Геринга запустило весь процесс – постановления Ванзейской конференции по «окончательному решению» и через пару недель оперативное начало их реализации, вылившееся в депортацию наших девушек.

Дата и время – ключевые элементы гороскопа. Нам известно, что состав покинул станцию в 20:20, а это, как отметил Уилкинсон, вполне соотносится с недавним визитом Гиммлера в Равенсбрюк. Утром 26 марта, когда оба транспорта с женщинами – с капо и с еврейскими девушками – прибыли в Аушвиц, Марс находился в Близнецах, что согласуется с лунным затмением 3 марта 1942 года – днем, когда Гиммлер в Равенсбрюке отдавал приказ об отправке капо в Аушвиц. Это затмение обладало так называемым «Мутабельным Тау-квадратом», который астрологи считают одним из самых сильных аспектов, способным произвести «сфокусированный конфликт». Ведомый Марсом Мутабельный Тау-квадрат создал Большой Мутабельный Крест, а это предполагает «серьезный разрыв». Когда Крест тянут в «разные стороны, он может причинить огромные разрушения». Так и вышло.

И наконец, существует корреляция между указанными датами и объявлениями городских глашатаев. 20 марта, ровно в восемь утра, когда девушки должны были пройти регистрацию и медосмотр, Солнце находилось в Луне Гиммлера, а та, в свою очередь, – в Овне, первом знаке зодиака, чей символ – Арес, бог войны и агрессии. Арес известен своей мощью и пробивной энергией. То есть, с точки зрения Гиммлера, тот момент как нельзя более подходил для старта. Это была война, и, заручившись поддержкой звезд, Гиммлер атаковал – ринулся в бой на юных евреек.

Шеф Департамента по делам евреев Гейза Конка выступал с идеей, что приказы о депортации должны быть доведены до каждого особо, причем в самый последний момент, чтобы никто не имел возможности сбежать или укрыться. Но, как мы знаем, перед первыми транспортами объявления вывешивались за две недели до отправки: Конка, скорее всего, отказался от своего замысла ввиду невыполнения запланированных квот. Однако при его преемнике депортацию порой успевали провернуть за несколько часов. Семьи в деревушках, где и двадцати жителей не набиралось, слыхом не слыхивали о происходящем в городах. Новость о том, что молодых женщин забирают на работы, еще не успела дойти до самых отдаленных уголков. Про то, что можно подать прошение об освобождении от работ, они, соответственно, тоже не знали – правда, едва ли у кого-нибудь из деревенских был важный бизнес или хватило бы средств заплатить за льготу.

Несмотря на заверения мэра Гуменне, что условия освобождения для дочерей Фридманов и других привилегированных местных семей вот-вот будут сформулированы, никаких документов пока так и не пришло. Законопослушным гражданам нелегко решиться на нарушение закона, поэтому большинство семей подчинились приказу и утром 20 марта отвели своих дочерей в пункты регистрации. Среди подчинившихся были и Фридманы. Им разрешалось взять с собой до сорока килограммов багажа, но у них столько и не было. Эдита вспоминает, что они с сестрой уложили свои лучшие вещи – по свитеру, по юбке, теплые чулки, – ведь, собираясь в дорогу, берешь с собой лучшее. Мать завернула в тряпку буханку домашнего хлеба и сунула ее в чемодан Леи. Они все делали хорошую мину, убеждая себя, что исполняют долг перед своей страной. Лея поцеловала сначала мать, а потом – Эдиту. Из дома они выходили, не сомневаясь, что вернутся через пару часов.

Мысль о том, чтобы уехать от родных и друзей на целых три месяца, страшила многих женщин, выросших в заботе и благочестии своих семей. Дьора Шпира вспоминает, как его мать и мать Магды мыли дочерям волосы дождевой водой, чтобы их длинные косы были мягкими и чистыми. С этих девочек, не способных сделать ничего дурного, родители пылинки сдували и пошли бы ради них на все.

Некоторые из девушек думали, что их ждет приключение. Марги Беккер признается: решив уехать «работать на обувной фабрике», она впервые открыто ослушалась мать. «„Тебе не надо никуда ехать“, – говорила мать. А мне хотелось быть с подругами. Подруги в этом возрасте очень важны. Я не хотела оставаться дома». Та же самая история – с Аделой и ее подругой Гиззи. Они не боялись работы и считали ее шансом показать словакам и немцам, как те ошибаются в отношении евреев. Показать, как сильны словацкие еврейки на самом деле.

Пири, Этта, Рена, Фанни, Ольга, Марта, Ида и сотни других юных женщин по всей Словакии стояли у зеркал или стекол, в которые можно смотреться, и причесывались, убеждая себя, что все будет в порядке: через несколько месяцев ты вернешься домой, потом закончишь школу, потом выйдешь замуж, потом у тебя начнется настоящая жизнь…

Разве есть повод кому-то сомневаться в услышанном?

Где еще можно наверняка застать в Шаббат юную, незамужнюю, благовоспитанную еврейку, как не дома с родителями? Регистрация накануне Шаббата означала, что если девушка решит проигнорировать призыв и спрятаться, уклоняясь от выпавшего ей шанса поработать на правительство, то с утра ее без труда можно будет найти дома.

Решение спрятаться создавало ряд сложностей, но альтернатив было немного – особенно для тех, кто помоложе. Если девушка не состояла в браке, то автоматически становилась уязвимой, и потому некоторые семьи приложили все силы, чтобы выдать дочерей замуж до регистрации. Другие отправили своих девочек к родственникам в соседнюю Венгрию. Но семьи, которым правительство посулило поблажки, не считали подобные срочные меры необходимыми. Не получив обещанные документы, они могли выбрать лишь одно из двух – или повиноваться закону и дочерей отдать, или ослушаться закона и дочерей спрятать. Гроссы и Фридманы решили повиноваться. А Амстеры выбрали второй путь.

Ранним утром в субботу 21 марта местные полицейские в сопровождении гардистов подошли к дому Адольфа Амстера. Когда стучат в дверь ни свет ни заря, это может означать лишь одно. Мать Магды бросилась в спальню дочери и отправила ее в «тайник под крышей» их большого дома. Продрав глаза, господин Амстер открыл дверь, стараясь держать себя как можно непринужденнее. Стоящие у дверей встретили его не слишком приветливо.

Дьора Шпира вспоминает, как бывшие одноклассники, примкнувшие к Глинковой гвардии, на его глазах забирали своих друзей – одноклассники арестовывали одноклассников. Весьма вероятно, что, отворив тем утром дверь, Адольф Амстер обнаружил на пороге юношей, которые когда-то были теми самыми прыщавыми мальчишками, друзьями дочери, а теперь стояли с ружьями наготове. Он объяснил гардистам: мол, его семье пообещали освобождение, а, значит, им не было нужды утруждать себя визитом. Развращенные ощущением власти, которую давала им черная форма, парни выволокли хозяина на улицу и принялись охаживать дубинками.

Возможно, они выплескивали на него свой гнев и хотели прилюдно унизить, потому что он считался богатым евреем? Вышедшие из домов соседи в ужасе смотрели на происходящее. Амстер, весь в крови и синяках, умолял их прекратить. (Он был не настолько богат и важен, чтобы стыдиться умолять.)

Гардисты орали:

– Что это за дочь такая, которая смотрит, как отца избивают до смерти? Если бы Магда по-настоящему любила отца, то спасла бы его! Что это за дочь, если позволяет тебе так страдать?

В ловушку подложили приманку – любовь. Знать, что отца зверски избивают, и не вмешаться – это было выше Магдиных сил. Девочка-тростинка с нежным лицом вышла из дома. Отец обнял ее и стал упрашивать, чтобы ей позволили остаться. У него нет других дочерей. Она нужна дома. А как же его собственная служба правительству?

Парни грубо расхохотались. Они погнали хрупкую Магду, уводя ее по растаявшему снегу туда, где стояли другие девушки, которые тоже думали, что смогут спрятаться. Как же легко разыскать девушку, если она добродетельна!

Явившись к Рознерам, что жили в деревне в паре километрах от Прешова, гардисты дали их дочери Йоане два часа на сборы. Ее вместе с другими двадцатью тремя жительницами Шаришских Лук запихнули в грузовик, где они сидели в тесноте, «как сардины в банке», отвезли в город, высадили там у пожарной части, пометив в списке их имена. Было около десяти утра, и в пожарной части проходили регистрацию еще двести с лишним молодых женщин.

Несмотря на ранний час, Дьора Шпира с братом уже успели прослышать о случившемся у дома Амстеров и сейчас стояли у пожарной части, чтобы посмотреть, что будет дальше. Когда колонну девушек маршем вывели на дорогу, мальчики побежали, спотыкаясь, следом, выкрикивая имена Магды и Клары. Поскольку дело было ранним утром в Шаббат, некоторые члены еврейской общины еще не знали, что с девочками обращаются, как с обычными преступницами, лишая их последней материнской ласки, прощальных семейных поцелуев, и строем ведут на станцию. Дьору по сей день преследует вид этих убитых горем, растерянных юных женщин. «Главный ужас – это когда они ловили девочек и сгоняли их, как скот… Это был прообраз того зла, которое потом воспоследует».

Дьора Шпира в юношеские годы и в наше время. Фото предоставлено Дьорой Амиром.

Когда все увидели, что дочерей сажают в пассажирский поезд, люди укрепились в своей иллюзии, будто в последней прокламации речь и в самом деле шла лишь об общественных работах, – их тревоги, возникшие, было, когда забирали девочек, слегка поутихли. В утреннем свете девушки открыли окна и высунулись наружу, чтобы послать своим семьям воздушные поцелуи и получить ответные. Отыскав взглядом родителей, девушки окликали их. Звучали молитвы. Но лишь немногие были услышаны.

Ида Эйгерман могла помахать на прощание только своей тетке. Она задумалась об оставшихся в Польше родителях. Знай она, как все обстоит на самом деле, то, возможно, сбежала бы со станции. Ведь всего через пару дней в ее родном городе Новы-Сонч на еврейском кладбище соберут пожилых евреев и предпринимателей – как евреев, так и поляков – и всех расстреляют. Среди убитых в тот день были, скорее всего, и родители Иды, и родители Рены Корнрайх из Тылича.

Марта Ф., будущая мать Орны Тукман, выросла в большой семье, и все они сейчас махали ей с платформы. Вместе с ней в купе ехали ее хорошие подруги Минка, Маргита и тезка Марта. Им было уже слегка за 20, и они сейчас испытывали иные чувства, чем девушки помоложе, впервые оторвавшиеся от отцов и матерей. Эти молодые женщины уже работали, они жили отдельно. Трехмесячное отсутствие создаст трудности их семьям, которым они помогают, зарабатывая на жизнь. Да и их собственные судьбы – что будет с ними самими? Как юной женщине влюбиться и выйти замуж, если ее на три месяца увозят на работы? Какой молодой человек станет ждать девушку, если с ней теперь нельзя совершать долгие прогулки и нежно ворковать? Много ли будет на этой обувной фабрике симпатичных юношей-евреев?

Наутро, проснувшись в попрадской казарме, Эдита с Леей обнаружили себя в чужом, незнакомом мире. Ни завтрака, ни песен, ни мамы. Глаза у Эдиты склеились от слез, смятения и бессонной ночи. А тут еще в довершение всех бед начались месячные. Бродя по коридорам, они с сестрой слышали гулкое эхо шагов и девичьи голоса в огромном пустом здании.

Из-за шока многие из выживших плохо помнят, что происходило в казарме. Марги Беккер припоминает, как она чистила картошку и протягивала еду одной из подруг, сожалея при этом, что «дает ей некошерную пищу». Девушкам, которых отправили тушить капусту на обед, приказали выдавать ровно по 150 граммов хлеба на человека – кусок размером с девичий сжатый кулак.

Другим велели заняться уборкой. Эдита с Леей, еле сдерживая слезы, ползали на четвереньках, скобля полы и стены.

«Нам так никто и не сказал, что мы тут делаем, – вспоминает Эдита. – Выдали тряпки со швабрами и приказали вычистить казарму. Ну мы и чистили. Мы спрашивали себя: вот это оно и есть? Та работа, которую мы должны выполнять? Не так уж и плохо, но казалось странным, что чуть не 200 девушек согнали чистить какие-то казармы. Зачем столько? Мы ничего не знали».

А потом из Прешова прибыли еще 224 девушки, семидесяти четырем из них, включая Магду Амстер, не было еще двадцати.

«Понимаете, – продолжает Эдита, – наше настроение описать довольно трудно, поскольку семнадцатилетняя девочка, если она не полная дура, смотрит в будущее с куда большим оптимизмом, чем женщины постарше. Несмотря на весь наш страх, на чувство незащищенности, мы все равно были настроены оптимистично».

Она и другие девушки, слушая приказы, размышляли: «Может, это и впрямь всего лишь работа? Может, что-то вроде особого задания? Такая вот работа, не слишком уж страшная и трудная? Мы же не знали. Откуда нам было знать? В то время никто еще не слышал об Аушвице. Его еще не существовало в природе!»

В группе из Прешова были две женщины средних лет, их звали Фанни Гроссман и Этела Вильдфор, обеим – по 45. Нам неизвестно наверняка, но они, скорее всего, поехали вместе с 18-летней Руженой Гроссман и 19-летней Мартой Вильдфор – вероятно, это были их дочери.

В правительственном указе ясно и недвусмысленно сказано, что регистрировать будут только молодых незамужних женщин. Тогда что же Фанни с Этелой – а вместе с ними еще 27 женщин средних лет, которые съехались в казарму к концу недели, – делали в первом транспорте? Причем прибыли они из разных мест. Семеро – из Прешова, четверо – из Гуменне, родного города Эдиты, трое – из Левочи, и одна – ее привезли на автобусе – из Стропкова.

Возможно, некоторые из них заранее решили, что отправятся вместе, но о мотивах остается лишь догадываться: то ли это был акт сопротивления (они поехали, дабы занять места дочерей или племянниц), то ли – акт солидарности (не хотели оставлять своих девочек без присмотра и защиты)? А может, эти женщины были не замужем и никаких родственных связей с девушками не имели. Нам это попросту не известно. Но все же поразительно, как они там оказались. Их имена стоят в списках, их зарегистрировали, и поэтому не исключено, что с их стороны это был маленький бунт, который могли учинить лишь женщины. У мужчин не вышло бы добровольно занять места дочерей или сестер. И когда они со своими чемоданами явились на вокзал или автостанцию, никаких возражений не последовало.

Тут возникает вопрос. Если их не было в изначальном списке, то как они зарегистрировались? Назвали имена дочерей или других родственниц, вместо которых собрались ехать? Или назвали свои настоящие имена и объявили о добровольном решении? В любом случае, когда список уже отпечатали и квоту выполнили, их никто не прогнал.

То есть эти благочестивые, религиозные женщины стояли перед гардистами… и называли свои имена и возраст: Этта Галатин, 40 лет; Маргита Глюк, 45; Ленка Нойман, 42; Фанни, Павла, Илона, Режи… 58-летняя Этела Ягер была самой старшей и самой одинокой – единственная в транспорте, кого звали по фамилии, и единственная из деревеньки, которой сейчас больше нет на карте[27]. Как она-то оказалась в эшелоне? Может, поехала вместо внучки?

Был ли это с их стороны акт сопротивления правительственным приказам, или же они ехали в знак солидарности с дочерьми, – нам об этом не известно. Тихое мужество этих женщин говорит об их духе, они совершили настоящий, хоть пока и не признанный, подвиг. Никто из них не выжил.

В истории первого транспорта был и другой акт сопротивления, о котором осталось куда больше документальных свидетельств. В пограничном городке Бардеёв 300 девушек должны были 20 марта явиться в школу и там переночевать. Однако накануне, 19 марта, рабби Леви обсудил с местными врачами, доктором Гроссвиртом и доктором Моше Атласом, одну рискованную затею. Он попросил их ввести некоторым девушкам двойную дозу вакцины от тифа, чтобы к утру у них началась лихорадка. Врачи так и поступили, объявив наутро об эпидемии тифа. Местные власти закрыли еврейский район Бардеёва на карантин, а все живущие в городской черте девушки были немедленно освобождены от регистрации на «работы». Им запретили даже приближаться к школе.

Субботним утром, после ночевки в школе, около 200 девушек из окрестностей Бардеёва сели в пассажирский поезд до Попрада. Но среди них не было ни одной – из самого города[28].

Но Конке по-прежнему требовалось обеспечить квоту по доставке девушек – пять тысяч в течение недели, – и этим можно объяснить тот факт, что глашатаи стали зачитывать прокламации даже в совсем крошечных городках.

«Глашатаи не всегда отличались расторопностью, – говорит Эдита. – Они ездили по деревням, стуча в свои барабаны, но деревень было слишком много, и для оглашения очередной новости им порой требовалось несколько дней».

Однако с первого объявления прошло уже две недели. Потерпев неудачу в Бардеёве, Конка со своей шайкой были вынуждены искать пригодных к депортации молодых, незамужних женщин в других местах.

Семьи в Гуменне, Прешове и других подобных городах располагали временем на подготовку – или на побег, – а вот по девушкам в городках поменьше удар наносился внезапно, и этот метод оказался весьма эффективным. В Стропкове бóльшую половину населения составляли евреи. У них имелась своя синагога с ешивой, а в самом городке – несмотря на повсеместную нищету в сельских районах – был оживленный рынок и собственный рабби. В окрестных долинах крошечные деревеньки порой состояли всего из одной-двух еврейских семей.

В Колбовце, деревне, где выросла Пегги, она знала всех и каждого – как-никак родня. В то воскресенье ее старшие братья вернулись с работы опечаленные и сообщили семье, что глашатай бил в барабан и что Пегги должна завтра явиться на регистрацию. Здесь есть и светлая сторона, – заверили братья родителей. Пегги сможет подзаработать. Если семья и впрямь получит хоть какое-то вознаграждение, это будет весьма кстати. Всем жилось непросто, но еврейским семьям – труднее всех, и любой малейший заработок лишним для них не был.

Что делала Пегги, собрав вещи? Возможно, остановилась у зеркала и, разглядывая свое лицо, подумала, каким взрослым оно вдруг стало. Или, чтобы выглядеть изящнее, разглаживала густые черные волосы, накрутив их на носки. Раньше ей ни разу не доводилось уезжать куда-то в одиночку, но от мысли о денежной помощи семье веяло чем-то зрелым и ответственным. Ее, как и большинство подростков, манила взрослая жизнь, ей хотелось ринуться туда сломя голову. Вздыхая от предвкушения, Пегги воображала, что ее ждет собственное приключение. Ей не терпелось отправиться в путь.

Когда в тот же день, но только в другой деревне, неподалеку от Стропкова, у дверей дома Берковицей появился местный полицейский со списком, их дочери уже сидели в тайнике. Мать Берты заявила, что дочери гостят у родственников, но полицейский уже устал слышать эту фразу и пригрозил, что, если с ним не пойдет хотя бы одна из дочерей, он заберет господина Берковица.

Бертины родители спросили, куда повезут девочек: им хотелось знать, чем будут заниматься их дочери, – а каким родителям не хотелось бы?

– Обувная фабрика, – ответил полицейский, и они решили, что это звучит не так уж страшно.

Госпожа Берковиц позвала 16-летнюю Берту. Младшая дочь Фанни осталась в тайнике.

– Не волнуйся, – успокаивала Берту мать. – Я пойду с тобой на регистрацию.

Полицейский подождал, пока они сложат кое-какие Бертины вещи в небольшую сумку. Когда Берта вышла на середину комнаты, отец жестом пригласил ее присесть на табуретку. С мокрыми от слез щеками он положил руки на ее голову и стал молиться: «Бог поможет тебе. Ты скоро вернешься». Она впервые видела, чтобы отец плакал. Это были его последние обращенные к ней слова.

– Не забудьте снять белье! – на выходе из дома крикнула мать Берты сыновьям. Заледеневшие рубашки и носки на веревке трепетали под порывами ветра, словно неуклюже прощаясь.

Госпожа Берковиц вместе с полицейским проводили Берту и ее лучшую подругу Пеши Штейнер в деревню Капишову, где им велели остаться на ночь. Утром девочек заберет автобус. Берта и Пеши переночевали у одной своей приятельницы вместе с другими девушками из окрестных деревень, которых тоже привели матери или отцы. Девушки спали на полу, и в их тревожных снах звучали сдавленные, исполненные ужаса голоса.

– Я плохо спала в ту ночь, – рассказывает Берта. – А мать вообще не сомкнула глаз. За одну ночь она состарилась лет на десять.

Наутро в понедельник полицейский пришел за Пегги. До города – два часа ходу, и мать завернула ей в дорогу бутерброды и кое-какие сладости. Пегги обняла на прощание братьев и родителей. Закутавшись потеплее, обмотав шею и плечи шарфом, она помахала рукой и отправилась навстречу приключениям.

Единственный путь из их долины – грязная дорога между заснеженных гор. Земля была твердой и промерзшей. По мере того как лимонного цвета солнце поднималось из-за вершин, утренние тени укорачивались, отклоняясь к лесу.

В следующей деревне под названием Брусница к Пегги примкнула Анна Юдова (21 год). Они обе выросли в словацкой фермерской глубинке среди соседей-неевреев, и внешний мир мало их заботил. В дороге с нетерпеливого лица Пегги не сходила широкая улыбка. Ее густые темные волосы были заколоты сзади под шляпкой, прикрывая уши, – чтобы не мерзли. Через час их конвоир забрал по пути еще одну девушку, Ружену Кляйнман[29]. Они шли втроем, помахивая сумками и жизнерадостно болтая на бодрящем утреннем воздухе.

Когда Пегги с Руженой и Анной дошли до автобусной остановки в Стропкове, они застали там еще 40 молодых женщин. Юные звонкие голоса галдели, обсуждая таинственные «общественные работы». Некоторым – как и Берте – сказали, что они будут работать на обувной фабрике, а другим – что на фермах. Водитель автобуса приветливо улыбался девушкам, но и он ничего не знал кроме того, что они едут в Попрад. Песах отпраздновали всего неделю назад, и девушки тут же принялись обсуждать, отпустят ли их домой на седер, ведь до Попрада – всего пара часов.

Мать Берты, госпожа Берковиц, относилась к Пеши Штейнер как к дочери. Когда все садились в автобус, она посмотрела на красивое лицо Пеши и взяла ее за руку. Остальные девушки, с которыми вместе они шли, остановились рядом.

– Обещайте, что будете заботиться друг о друге, – обратилась она к ним. – И не забывайте, что Берта – ваш ребенок. Присматривайте за ней, как за собственной младшей сестренкой.

В тот момент их связала сестринская клятва, они ощутили себя частью одной семьи. Целуя мать на прощание, Берта почувствовала, как что-то в глубине ее души вдруг изменилось. «В тот момент, – вспоминает она, – я сильно повзрослела».

Автобус прокашлялся и зафырчал. Из ржавой выхлопной трубы повалил черный дым, и в ноздри полез едкий запах бензина. Девушки возбужденно болтали и не ощущали совсем никакой грусти.

– Никто и подумать не мог, что мы видим родителей в последний раз, – говорит Берта. – Мы просто ненадолго уезжали и собирались вскоре вернуться.

– Мы смеялись и пели, – рассказывает Пегги. – Это было приключением. Водитель оказался очень милым, мы ели бутерброды, которые матери завернули нам в дорогу. Как на пикнике!

Даже водитель шутил и смеялся вместе с ними.

После двух часов поездки пейзаж за окном изменился: стали видны Высокие Татры, чьи пики, похожие на драконьи зубы и украшенные зимней белизной, величественно смотрелись на фоне морозно-синего неба. Как и их сверстницы из Гуменне, от зрелища Высоких Татр юные женщины в автобусе исполнились патриотической гордостью и – увидев вдали за очередным поворотом конечный, как они думали, пункт их поездки, – разразились песней.

Водитель подрулил к попрадским казармам, открыл двери, и девушки с энтузиазмом высыпали из автобуса. Озадаченно оглядываясь по сторонам, они улыбнулись шагнувшим навстречу мужчинам в черной форме и с плетками в руках.

«В тот момент, когда мы вышли из автобуса, все изменилось, – вспоминает Пегги. – Охранники орали на нас. Хлестали плетьми».

Бесцеремонно понукаемые грубыми сердитыми мужчинами, девушки остановились и посмотрели на водителя, ожидая помощи.

Но вид у него был не менее потрясенный, чем у пассажирок.

Растерянность девушек усугублял диссонанс между их недавним настроением и этой ситуацией. От беззаботности – надежды вкупе с готовностью слушаться – не осталось и следа.

За окнами казарм день сменился ночью. Бутерброды, которые они ели в автобусе, закончились. Матери дали их вместо обеда, думая, что ужином-то дочерей покормят. Но в казармах еду на вновь прибывших не приготовили. Эдита и те, кто прибыл туда вместе с ней, уже съели свою понедельничную порцию – по 150 грамм картошки. Крепкие деревенские стропковчанки увидели девушек с пустыми глазами и искаженными от шока и голода лицами, девушек из Гуменне, которые провели в казармах уже два дня. Их привезли сюда в пятницу, и с тех пор они ежедневно получали не более 150 грамм пшена, капусты, бобов или каши плюс порцию хлеба. Было трудно поверить, что это – те самые девушки, что еще пару дней назад по дороге в Попрад распевали патриотические песни. Никто больше не пел.

16-летний Иван Раухвергер приехал с двумя друзьями навестить землячек из Спишской Новы – городка, расположенного в 20 километрах от Попрада. Ивана ошеломило известие, что его любимую, как и многих других бывших учениц их школы, гонят на общественные работы. Почему они не привлекут молодых евреев, ведь те сильнее и лучше годятся для работы? Почему не привлечь его?

Иванова семья, как и все остальные члены местной еврейской общины, была потрясена внезапным предписанием правительства.

Иван Раухвергер в юности. Фото предоставлено Иваном Ярным.

«Страна не стала закрывать глаза на происходящее, – вспоминает он. – Многие предприниматели из словаков обращались к братиславским епископам с просьбой вступиться перед президентом Тисо за их еврейских друзей: ведь депортация юных незамужних девушек противоречит всему христианскому учению, особенно заповеди „возлюби ближнего своего“».

В тот понедельник Эвжения, мать Ивана, настояла, чтобы он навестил увезенных соседок. Один из Ивановых друзей взял у дяди машину, и они вместе с парой других приятелей отправились в попрадские казармы. Стоящее рядом с железнодорожными путями двухэтажное здание было хорошо заметно с главной дороги. Казармы окружала ограда, а ворота охранялись, но Ивану и его друзьям удалось уговорить охранников и пробраться внутрь. Их тут же обступили охваченные паникой, перепуганные девушки.

«Сердце разрывалось от их вида: обезумевшие от безысходности, с потеками туши на щеках, они были в отчаянии и умоляли нас принести им еды и лекарств».

«Мы все время плакали, – рассказывает Эдита. – Что с нами будет? Что мы здесь делаем? Охранники ничего нам не говорили».

На следующий день стали приезжать и другие парни навестить своих сестер и кузин, и охранники полностью закрыли доступ на территорию. Лудди, брат Йоаны Рознер, вновь и вновь пытался увидеться с сестрой, но безуспешно.

Эмиль Кнежа раздобыл армейскую форму у одного друга-словака, и ему позволили увидеться со своей молодой женой Руженой Грябер, которую Эдита знала по школе. Ружена пыталась отстоять свою свободу – ведь, будучи замужем, она не должна была привлекаться к работам, но чиновники не вникали в такие мелочи. Они с Эмилем вели отчаянный разговор, сплетя пальцы через сетку ограды.

– Вас повезут в Польшу, – предупредил он.

Они оба еще не знали, что это значит.

Девушки в казармах закипали от тревоги и нетерпения. У них было такое чувство, будто они чего-то ждут. Но чего? Тем временем автобусы из дальних городков все прибывали и прибывали.

Хозяйство на ферме Гартманов вели два двоюродных брата, Бела и Дьюла, которые ладили друг с другом и все делили поровну, как родные братья. Этот просторный дом с прилегающими угодьями они арендовали у одной венгерской аристократки. Их семьи жили каждая в своем крыле с собственными спальнями и кухней, а крылья соединяла общая гостиная, где их дети собирались по вечерам, пели, играли в настольные игры или спокойно читали при свечах. В доме – ни электричества, ни канализации, но это не воспринималось как неудобство: ведь так было у многих.

В пространствах дома Гартманов обитало шестеро детей. Дочь Белы, Магдушка, – темноволосая, хмурая девочка с улыбкой Моны Лизы – рано повзрослела. Жена Белы давно болела рассеянным склерозом. До войны, до принятия «Еврейского кодекса», за ней ухаживали словачки, но после запрета работать на евреев главной сиделкой матери стала Магдушка. Это был тяжкий труд – умывать ее и купать, помогать ей принимать пищу и ходить в туалет, – и Магдушка превратилась в гиперответственного подростка. Наверное, тем и объяснялась мрачность взгляда ее карих глаз, которым она пронзала тебя насквозь. 15-летний брат Магдушки Эвжен отличался не меньшей ответственностью и работал в поле вместе с отцом.

На долю их кузины Ольги выпали не столь обременительные заботы, но она, старшая из детей Дьюлы, несла ответственность за младших Бьянку, Валерию и Андрея (Бунди), любимца семейства, который то и дело норовил прошмыгнуть в сад и, забравшись на вишню, объедаться ягодами. Нюси – как называли Ольгу домашние – была живой девочкой 16 лет, она души не чаяла в своей старшей троюродной сестре Магдушке. Круглые, словно оладьи, щечки и широкая улыбка Нюси контрастировали со смуглой кожей и задумчивым лицом Магдушки. Нюси всегда ходила с таким видом, будто сейчас поделится шуткой, а Магдушка – словно она хранит тайну. Но несмотря на все различия, девочки были близки, как родные сестры. Они дружили с пеленок, и обе помогали родителям на ферме с того возраста, когда детей считают достаточно большими, чтобы доверить им принести яйца из-под курицы. Из 600 жителей деревни Рожковани только три семьи были еврейскими. Среди местных фермеров никто не проявлял антисемитизма, ведь все они зависели друг от друга в пору уборки урожая или в тяжелые времена. Эвжен и Андрей играли и со словацкими, и с еврейскими детьми и имели хороших друзей среди тех и других.

На солидной ферме братьев Гартман работали местные – и на скотном дворе, и на полях, где выращивали пшеницу, кукурузу, кормовые травы. Еще Гартманы держали овец, из молока которых делали сыр, а в их садах росли груши, яблони и вишни.

В ближайшем городке Липаны, километрах в трех от фермы, была небольшая синагога, куда Гартманы ходили молиться. Поскольку в такие глухие сельские уголки глашатаи пока не заглядывали, Гартманы имели лишь весьма смутное представление о новом указе про работы. Младшей сестре Нюси, Бьянке, уже исполнилось 15, и Дьюла от греха подальше отправил ее переночевать к своему другу из неевреев. Как и семейство Фридманов, Гартманы не хотели нарушать закон. Когда за девочками пришли, Нюси была дома.

Андрею, который наблюдал за сборами сестры, казалось, «будто она едет в летний лагерь», – вспоминает он сейчас. Она взяла с собой флягу воды, складной стакан, который легко помещался в кармане, зубную пасту со щеткой, карандаш и бумагу, чтобы писать домой. Пару практичной рабочей обуви. Лучшее пальто. Варежки. Шарф. Шляпку. Пижаму. Смену белья.

Магдушка никаких вещей не собирала.

– Да мы просто свозим ее в соседний город. Ее наверняка отпустят, – сказал полицейский, который хорошо знал их семью и понимал, что она – сиделка при матери. Беле лишь требовалось объяснить ситуацию.

– Ну тогда так и поступим, – ответил Бела, надевая пальто.

– До скорого! – попрощалась Магдушка, поцеловав мать и потрепав брата по голове.

«Все воспринималось очень легко, – рассказывает Эвжен. – Она просто съездит в соседний город». Никто не беспокоился. Она вернется, глазом моргнуть не успеешь.

В городе Бела, прибывший в компании с полицейским, дочерью и племянницей, увидел еще 17 таких же девушек. Все знали друг друга, но Элли и Корнелия Мандель были близкими подругами Нюси. Белу успокоило, что его дочь знакома с другими девочками, особенно имея в виду, что Магдушка не едет. Нюси пошла поболтать с сестрами Мандель, а он, взяв Магдушку под руку, твердым шагом направился к чиновнику, отмечавшему имена в списке, и принялся объяснять, сколь важные домашние обязанности лежат на дочери, которая служит сиделкой при матери.

Крючкотвор окинул господина Гартмана скептическим взглядом.

– Мать нам не нужна. Мы берем дочь.

– Но так нельзя! – воскликнул Бела. – У нас большая ферма, которая кормит армию, мой сын работает в поле. А ее мать прикована к постели.

– Это не наша проблема.

– Прошу вас! Магдушка необходима на ферме. Я не могу смотреть и за коровами, и за женой. Как мы сможем доить коров и овец, выращивать овес и пшеницу и одновременно ухаживать за инвалидом? Магдушка – наша няня.

– Значит, вам надо найти другую няньку. А эта должна явиться на общественные работы сроком на три месяца.

Магдушкино внешнее спокойствие пошатнулось. Ее глубокие темные глаза заволокли слезы. Как они справятся без нее? Она же даже не попрощалась.

Нюси вместе с сестрами Мандель пытались ее утешить. Своими огромными руками Бела обнял единственную дочь и прижал ее к себе. Он наказал девочкам написать при первой же возможности домой, чтобы семья за них не волновалась. Как только он узнает Магдушкин адрес – пообещал Бела, – то сразу вышлет вещи и кое-какие деньги, чтобы она смогла купить себе необходимое. Элли и Корнелию он тоже попросил писать.

Еще он наказал им заботиться друг о друге и помнить, что Бог всегда с ними. Время пролетит незаметно: не успеют они оглянуться, как все вместе уже будут праздновать Рош ха-Шану.

От его твердой уверенности на их лицах расцвели улыбки. Осеняя поцелуями глаза и лоб дочери, он, должно быть, подумал про себя, что, когда увидит ее в следующий раз, ей будет уже 17.

На сей раз предстояло ехать не на автобусе. Это была последняя группа – почти 40 юных женщин, их запихнули в грузовик вместе с багажом. Бела помог дочери с племянницей забраться в кузов и поцеловал на прощание. Оттуда до Попрада чуть больше ста километров. Чтобы укрыться от ветра, они присели на корточки под бортами.

Среди съежившихся в кузове была 18-летняя Линда Райх, которая «беззаботно отдыхала с семьей после ужина», когда «в дверь забарабанили гардисты».

Ошарашенные внезапным вторжением в спокойствие вечера, ни родители Линды, ни она сама не понимали, что происходит, «но гардисты сказали нам: „Мы забираем вас на работы в Германию, вы сможете помочь своим семьям, оказать им поддержку“».

Линда была еще совсем юной, она ответила:

– Это чудесно, здесь дела уже хуже некуда.

У Райхов не хватало ни денег на еду, ни дров для обогрева дома. Ее братья подрабатывали на фермах, но евреям трудно было получить хороший заработок, да и прошедшая зима выдалась суровой. Как и большинство девушек в кузове грузовика, Линда думала, что обязана помочь семье, и поездка сейчас на работы – тот минимум, который она в силах сделать для них.

– Мы сможем высылать домой деньги, – говорила она сидящим рядом.

Магдушка и Нюси молчали: деньги и еда – не то, в чем нуждались их семьи. Грузовик трясся по немощеной дороге в Попрад, в темноте натыкаясь на выбоины, и девушки в кузове то и дело валились друг на друга. Приехали они уже за полночь.

Среда, 24 марта 1942 года

В этом месте нашей истории нам придется домысливать, поскольку единственное имеющееся у нас свидетельство – бумажный документ, список всех девушек в эшелоне, датированный 24 марта 1942 года. Этот документ хранится в архиве иерусалимского Международного научно-исследовательского института холокоста Яд Вашем. Пожелтевшие от времени страницы с завернувшимися уголками столь хрупки, что прикасаться к ним разрешено только в белых перчатках. Там имена. Дети оставшихся в живых могут найти имена своих матерей, а родственники погибших – имена своих загубленных теток, сестер, кузин.

Воспоминания об этих казармах, о «лагере Попрад» в лучшем случае смутны. Некоторые женщины не помнят, что вообще там были, – потрясенные тем, как их вырвали из дома, заставили спать на полу или на подвесных самодельных койках, кормили минимальными порциями еды на грани голодной смерти, держали под надзором военной полиции. Все это не отпечаталось в каталоге тех ужасов, которые им еще предстояло пережить. Дни в казарме – утраченный эпизод, реже всего упоминаемый в устных свидетельствах. В туман забвения канул и сам процесс того, как список их имен печатали на пишущей машинке. Никто из уцелевших, с кем мне доводилось беседовать, этого не помнит.

Возможно, список составлялся перед раздачей бобов на ужин или еще раньше, днем, когда девушек выстроили в шеренгу для – как тут же выяснилось – строевой муштры. Так или иначе, это – документ исключительной важности, ибо без него мы никогда не узнали бы имена девушек из первого транспорта и они затерялись бы в истории навеки. Подходили они к столу уже в Попраде и называли свои имена, или же список составлялся на основе списков из их родных городов – машинописных из Прешова, Бардеёва и Гуменне и рукописного из Стропкова – нам это неизвестно. Как бы то ни было, 24 марта 1942 года вся информация была собрана в единый документ на 34 страницах. Печатали его явно после прибытия последней группы, в состав которой входили Магдушка и Нюси Гартманы вместе с Линдой Райх.

Вообразим себе стол с черной металлической машинкой «Мерседес» или, может, «Эрика». Печатающий сидит, выпрямив спину, весь собранный; слева от него – чистые листы бумаги, а справа он будет складывать готовые страницы текстом вниз. Первым ударом по клавише он отпечатывает номер первой страницы – 1, а потом набирает заголовок – Soznam darujúcich zmlúv.

Тут нужно сделать паузу и обратить внимание на фразу Soznam darujúcich zmlúv, которая означает «Список безвозмездных контрактов». Словацкие руководители не хотели, чтобы кто-нибудь прознал об использовании рабского труда, и официальная версия состояла в том, что девушки – это контрактные работницы-добровольцы, которые «безвозмездно выделяют» свое время для работы на правительство. Это позволяло правительству обойти незаконность депортации евреев.

Следующая строчка – Tábor Poprad, «Лагерь Попрад».

Далее печатающий устанавливает на каретке равные отступы и размечает таблицу – набирает заголовки колонок в верхней части страницы, затем выделяет их сплошной чередой нижних черточек. Все весьма эффективно и профессионально.

«Номер». Отступ.

«Фамилия, имя». Отступ.

«Год рождения». Отступ.

«Город». Отступ.

Таблица готова к заполнению.

Составлявшие список поначалу, похоже, придерживались некоей организационной модели. Первая девушка, Злата Кауфманова, – из села Малцова, за ней – две сестры из Беловежи, от которой до Малцова – пара километров. Большинство имен на первой странице – из городков, расположенных в 20–30 километрах друг от друга, неподалеку от польской границы и от Бардеёва с его фальшивой эпидемией тифа. На следующих страницах уже начинают закрадываться несоответствия. Иногда имена подруг или двоюродных сестер стоят в списке рядом, а иногда – нет. Там есть целые страницы с именами исключительно из Гуменне или из Прешова, и вдруг среди них оказывается непонятно откуда взявшаяся девушка из деревеньки, до которой полдня езды. Линда Райх, прибывшая только что, стоит в середине списка под номером 582. Отсюда мы можем заключить, что нумерация не зависела от порядка набора. Некая система составления подразумевалась, но строго ее не придерживались, и это объясняет, почему Дина Дрангер стоит далеко от ее кузины Эрны, в то время как Адела – рядом с Эдитой и Леей.

К восьмой странице печатающий внес в список уже более 200 имен.

Текст на этой странице расположен слегка косо, словно бумага соскользнула по копирке, когда печатающий торопливо всовывал в машинку новую пару листов, ставил номер страницы, возвращал каретку, устанавливал равные отступы и потом выстукивал по клавишам: T-á-b-o-r-пробел-P-O-P-R-A-D, возврат каретки и подчеркивание: _ _ _ _ _ _ _ _.

Вверху страницы под номером 211 значится Леина подруга Анна Гершкович, та самая рыжеватая блондинка с нежными кудряшками и взволнованным взглядом. За ней идут наши польки-беженки, сцена с которыми выглядела, должно быть, примерно так:

– Фамилия?

– Д-р-а-н-г-е-р-о-в-а.

– Имя?

– Э-т-е-л-а.

Почему Эрна назвалась Этелой? Ошиблась от растерянности или сознательно взяла псевдоним? Нам неизвестно.

– Год? Когда ты родилась?

– 1-9-2-0.

– Город? – печатающий бьет по клавише отступа.

– Гуменне.

Печатающий меняет регистр и бьет по «двойке», чтобы поставить знак ударения[30], но литера заедает, и отпечатывается «2». Однако человека за машинкой это, похоже, мало заботит.

– Следующая!

Эрна Дрангер отходит в сторону.

На ее место встает Рена и, следуя примеру своей лучшей подруги, называет себя прозвищем:

– Рифка Корнрайх.

Смена регистра срабатывает на этот раз как надо, и, когда Рена говорит, что она из Гуменне, над последней буквой появляется аккуратный знак ударения, прежде чем лист сместится на еще одну строку вниз.

Следующая строчка. Следующий номер.

Лист постепенно ползет вверх.

Следующая строчка. Следующий номер.

Лея подходит к столу 236-й. Эдита – 237-й. Адела Гросс – 238-й.

Печатающий театральным жестом извлекает из машинки завершенную страницу и складывает листы в две опрятные стопки, оригинал – в одну, а копию из-под копирки – в другую. Берет два чистых листа, прокладывает между ними копирку, вставляет между валиками, потом поворачивает валики, следя, чтобы бумага вошла ровно, затем возвращает каретку на начало и печатает цифру 9 – номер страницы.

Снова возврат каретки.

Л-а-г-е-р-ь-пробел-пробел-П-O-П-Р-A-Д. Каретка возвращается влево, и заголовок аккуратно подчеркивается: _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

2-3-9-.-пробел-Б-е-р-к-о-в-и-ц-о-в-а-пробел-Й-о-л-а-н-а-пробел-пробел-1-9-2-5…

Занятие – не на один час.

Текст на всех страницах выглядит практически одинаково, но заголовок «Лагерь Попрад» где-то выровнен точно по центру, а где-то сдвинут вправо – это может указывать на то, что печатающий торопился и потому нервничал, – то есть все говорит о ситуации, когда девушки по очереди выходят из шеренги и называют свое имя, год рождения, город… Если бы список печатали в тиши кабинета, форматирование было бы соблюдено лучше, ошибок допущено меньше и исправлялись бы они, скорее всего, не ручкой.

В какой-то момент ленту в машинке заменили, поскольку видно, как отпечатки литер становятся бледными и тонкими, а потом вдруг снова – черными и четкими. Не исключено, что печатали двое. На некоторых страницах нет заголовка, а текст расположен немного вкось.

По мере наполнения списка печатающий начинает уставать и число ошибок растет. Номера 377 и 595 вовсе отсутствуют, а, значит, в транспорте везли не 999 девушек, а 997. Две опечатки на страницах 16 и 17 исправлены ручкой: в одном случае hp в имени заменили на ph, а в другом – стерли название города и поставили вместо него кавычку – то есть город тот же, что и в предыдущем пункте. На странице 26 печатающий – с осоловелым к тому моменту взглядом и сбитыми пальцами – перепутал все порядковые номера с 754-го по 765-й. Когда он уже вынул эту страницу и напечатал 790 на следующей, кто-то, видимо, заметил ошибку. Номера перечеркнуты черной ручкой и исправлены: 755, 756, 757 – и так до конца страницы. А в номере 790 в начале следующей страницы – поверх «девятки» напечатана «восьмерка». И череда людей начинается снова: 780, 781, 782. На тридцатой странице имена Магдушки и Нюси Гартман (которая назвалась официальным именем Ольга), единственных представительниц крошечной деревеньки Рожковани, стоят вместе. А парой пунктов ниже сестры Гутмановы перепутаны с сестрами Бирновыми, и печатающему пришлось вернуться выше, зачеркнуть фамилии и впечатать новые. Неужели порядок расположения имен был так важен, что он не мог просто поменять их очередность?

Наконец вставлена завершающая страница, и в список вносятся последние две девушки – 19-летняя Гермина Нойвирт и ее сестра Гиза (25 лет) из Стропкова. Время, наверное, уже близилось к вечеру, когда в списке появилось финальное число – то самое, некорректное 9-9-9.

Телеграмма из министерства Конки по поводу «предварительного освобождения от работ» согласно поправке § 255 была адресована «всем главам районов, начальникам полицейских участков и руководителям организаций Братиславы и Прешова – лично в руки» и снабжена пометкой «конфиденциально и срочно». Эдита и Лея, Адела Гросс, Магда Амстер, Магдушка и Ольга Гартман – это лишь некоторые из девушек, кого эта поправка могла спасти.

Нельзя не обратить внимания на эвфемизм «позволили работать». Кроме того, из телеграммы видно, что президент Тисо на тот момент еще не утвердил никаких освобождений от работ. Не исключено, что местные списки значимых для экономики евреев в соответствии с § 255 были поданы мэрами и губернаторами соответствующих районов. Их, может, и отправили в Братиславу, но там процесс застопорился: президент Тисо должен был решить, кому «позволить работать». То есть мэр Гуменне, который говорил господину Фридману, что его дочери должны явиться для работ, поскольку этого требует закон, читал теперь прямо противоположное: их следует исключить из списка.

Но список-то уже напечатан. Девушек вот-вот депортируют.

Поначалу на телеграмму Конки отреагировало только районное отделение Еврейского центра в городе Левоча, которое направило Конке ответную телеграмму с просьбой освободить трех жительниц. Иван Раухвергер знал этих девушек.

Дата на телеграмме 75-летней давности со временем выцвела почти до неразличимости. На прямоугольном листе бумаги, который и сам уже вот-вот рассыплется, наклеены сморщившиеся полоски телеграфной ленты. Штампы стерты.

Но потом на министерство обрушился шквал телеграмм от отчаявшихся евреев.

В Попраде велись совсем иные приготовления. На ужине в тот четверг девушки из Левочи (15-летняя Магдалена, нетрудоспособная Гермина и замужняя Ленка) вместе со всеми остальными стояли в очереди за так называемым «гуляшом», который с виду больше напоминал помои. В нем – как полагалось по пищевой инструкции – содержалась их подушевая недельная норма мяса – 100 граммов, меньше, чем банка кошачьих консервов. Это было последнее настоящее мясо, которое они попробуют в течение следующих трех лет. Если, конечно, останутся в живых.

Во второй половине дня охранники криками приказали всем собрать вещи и построиться на улице. Все испытали странное облегчение. После постоянного стресса от неопределенности, ощущения надвигающейся беды, многодневного ожидания в казармах девушек наконец куда-то ведут. Им не терпелось сдвинуться с места, заняться хоть чем-нибудь, они паковали свой нехитрый багаж и болтали друг с другом, гадая (им постоянно приходилось гадать): поедут ли они сейчас на фабрику? Скоро ли начнутся работы? Дадут ли им на фабрике еду получше здешней?

Когда нужно, чтобы тысяча человек выполнила какое-нибудь действие, неважно какое, это редко проходит спокойно. Среди девушек то и дело раздавались недовольные крики. Сестры и кузины подгоняли друг друга. Хаос.

Вещей все взяли с собой немного. Большинство юных женщин были в той же одежде, в которой вышли в последний день из дома. Шерстяные платья и костюмы, практичные туфли, теплые рейтузы, у некоторых городских – наверное, чулки. У деревенских девушек – вязаные свитера, а юбки – подлиннее. Головные уборы – самые разные, от модных шляпок до широких шарфов и платков.

Днем 25 марта 1942 года, вслед за телеграммой Конки, в Прешов пришло несколько документов по обещанным освобождениям. Как только Адольф Амстер услышал эту новость, он тут же вызвал своего шофера с машиной и бросился к губернатору забрать документ, дарующий его любимой дочери свободу. Сразу же после этого они отправились в Попрад. И если бы все прошло по плану, Магда через пару часов уже была бы дома.

В наши дни от Прешова до Попрада час езды по гладкой четырехполосной платной автотрассе. Даже старое узкое двухполосное шоссе сегодня покрыто асфальтом, хотя на нем по-прежнему можно порой встретить осликов или людей с повозками, идущих посередине, вдоль разделительной линии. В 1942 году дорога имела единственную полосу и была покрыта где гравием, а где – пропитанной дегтем щебенкой. Прошедшая зима, самая суровая за историю наблюдений, тоже оставила свой след в виде промоин и опасных канав.

Адольф Амстер был не единственным, кто гнал в тот день наперегонки с судьбой. Братья Гартман тоже получили документ об освобождении и, попросив у приятеля грузовик, поехали в Попрад вызволять Магдушку и Нюси. Были, наверное, и другие предприниматели во всех сферах – от лесозаготовок и банков до лавок и ферм, – которые тоже попытались спасти дочерей.

Но некоторые семьи ждали необходимые бумаги еще несколько недель, как было, например, в случае с Фридманами и Гроссами. Мэр Гуменне лично заверил отца Эдиты, что освобождения уже высланы, но своевременно они не пришли. Чиновничья машина сработала на максимуме своей неэффективности.

Солнце уже начало садиться за Высокие Татры, а машина Адольфа Амстера все еще гнала в Попрад. Его пальцы нетерпеливо мяли документ с правительственной печатью. Вот уже несколько дней как он не видит за завтраком милое личико дочери, не слышит ее веселую болтовню с матерью, не чувствует на своей щеке ее ласковый поцелуй – это ввергает его в смятение. Жена ходила из угла в угол, то и дело тревожно выглядывая из-за оконной занавески на сошедший с ума мир. В дождливую погоду она плакала от того, что не может вымыть волосы Магды дождевой водой. Больше всего на свете хотелось ей расчесывать у огня волосы дочери, пока они не станут лежать как следует.

Адольф Амстер, уверенный в себе, успешный бизнесмен, ни на секунду не сомневался, что добьется вызволения Магды. А потом он сделает все, чтобы загладить свою вину, – разрешит съездить в Палестину к старшим сестре и брату, к ее лучшей подруге Саре Шпире.

Над ледяными пиками горной гряды на северной границе Словакии небо уже залилось алыми и оранжевыми разводами, и Амстер нетерпеливо подгонял шофера, чтобы тот как можно сильнее жал на газ. Еще несколько минут, – и ландшафт успокоился, погрузившись в серые сумерки. Машина неслась, преодолевая вираж за виражом между поросшими дерном обочинами. А по полю, стоявшему под паром, за зайцем гналась лиса.

Девушек гнали по бескрайней и безжизненной польской равнине сквозь туман и непогоду. Впереди – как рассказывала Линда Райх – «мерцающие огоньки и какие-то коробки». Приблизившись, они увидели обнесенные колючей проволокой двухэтажные кирпичные бараки. Холод пронизывал до костей. Шквалы штормового ветра обрушивались на поля, покрывая их острогорбыми снежными наносами. Было около нуля градусов. Эдита дрожала и старалась держаться поближе к сестре. Если бы родители знали… если бы они только знали.

Неуверенно ступая по грязной дороге, девушки ковыляли прямо в этот апокалипсис. Отключившись от окружающего телом и сознанием, они плелись по промерзшей земле чужой страны. Над их хрупкими силуэтами поднялся окрашенный в красно-белую полоску шлагбаум, и они прошли под чугунными лживыми буквами, которыми Аушвиц встречает каждого заключенного: Arbeit Macht Frei, «Труд освобождает». Никто из девушек в тот момент не обратил внимание на перевернутую вверх ногами литеру «B» – ее так приварили в 1940 году польские узники – одна из первых акций сопротивления в этом месте, которое позднее поглотит их жизни.

При виде большого кирпичного строения с огромной трубой Линда прошептала подруге: «Это, наверное, и есть фабрика, где мы будем работать». На самом же деле это была газовая камера, которая на тот момент еще не функционировала.

Четыре родные и три двоюродные сестры Циммершпиц неуверенно вошли на территорию. Фрида, старшая из сестер, пробормотала, обращаясь к остальным: «Мы тут не останемся».

Не все 997 женщин были здесь иностранками. По иронии судьбы, девушки, сбежавшие из Польши в безопасную Словакию, теперь вернулись на родину – могли ли они подумать тогда, что возвратятся узницами? Проходя мимо своих земляков, они думали, что глазеющие на них мужчины похожи на умалишенных из клиники. На самом деле это были участники первой волны Сопротивления, которых схватили в 1939 году после оккупации Польши. Многие из них сделали бы что угодно, лишь бы помочь вновь поступившим узницам, особенно полькам. Словаков в лагере еще не было.

Прошагав по «лагерштрассе» между рядами двухэтажных кирпичных бараков, девушки приблизились к следующим воротам – в кирпичной стене, увенчанной кольцами колючей проволоки. Ворота распахнулись, и, пройдя через пост охраны – не такой внушительный, как первый, – девушки увидели там других женщин. Регине Шварц и ее сестрам – которым сказали, будто их везут развлекать немецких солдат, – вид женщин принес некоторое облегчение. Они хотя бы не будут секс-рабынями на фронте.

Впрочем, особой поддержки от этих женщин ждать не придется. Их самих привезли всего пару часов назад. Это были те самые 999 заключенных, отправленные сюда Гиммлером из Равенсбрюка, самого известного на тот момент германского женского концлагеря. Они представляли собой пеструю смесь из убийц, мошенниц, «политических» (коммунисток или антифашисток), сектанток (многие были из свидетелей Иеговы), проституток и «асоциальных» (то есть лесбиянок, которых на тюремном жаргоне называли «пуф-мамами»). Некоторые из их преступлений сегодня могут показаться смехотворными, но по тогдашним немецким законам подобные нарушения сурово преследовались. Еврейские же девушки были преступницами уже по самому факту своего появления на свет.

Равенсбрюкская политзаключенная Бертель Теге надеялась, что отбывать тюремный срок в Аушвице будет легче и что условия здесь будут лучше. Ее постигло жестокое разочарование. Глаза у нее бегали по сторонам, рот был перекошен. Лицо от этого выглядело недовольным и в то же время растерянным. Однако это лицо не умело фальшивить, оно отражало то, мимо чего большинство людей прошли бы, не успев осознать.

Ее ближайшей подругой была такая же, как и она, коммунистка 36 лет Луиза Мауэр, женщина с недоверчивой усмешкой и ищущим правды взглядом. Ее мало что могло напугать даже после пяти лет в Равенсбрюке.

По прибытии в Аушвиц вид «шести каменных зданий, способных вместить по тысяче человек», дал было женщинам надежду. Похоже, здесь не будет тесноты, места-то полно. Но пару часов спустя они впали в оторопь, увидев сотни молодых евреек («все хорошо одеты, с чемоданами, набитыми дорогими вещами, деньгами и украшениями, бриллиантами и едой. Им сказали, что они проведут здесь три месяца, и поэтому с собой нужно иметь все жизненно необходимое. Ну они и укомплектовались соответствующим образом, поверив нацистскому вранью»).

Глядя на этих благовоспитанных, еще недавно сытых, на вид здоровых, несмотря на заплаканные глаза, женщин, некоторые из новоявленных равенсбрюкских надзирательниц наполнились жалостью, иные же прониклись садистской ненавистью. Арестантки наблюдали за девушками с зоркостью лисы, подкрадывающейся к курятнику. Не ведающие о том, куда попали, девушки не представляли и того, какие беды им уготованы – в отличие от равенсбрюкских узниц, которые все прекрасно понимали. На этот раз жертвами будут не они, а, наоборот, это они теперь всем покажут, что такое жестокость. Отыграться на том, кто слабее, «отомстив» таким образом за собственные унижения, – в этом порочная натура (среди узниц из Равенсбрюка их немало) находит для себя некоторое удовольствие. И эти узницы вот-вот получат карт-бланш, они будут строжить, подгонять на непосильной работе, бить и убивать юных евреек. Ведь их же привезли в Аушвиц, поди, не в кабинетах сидеть.

Вот что написал о новобранках комендант Аушвица Рудольф Гесс: «Похоже, в Равенсбрюке как следует постарались отобрать для Аушвица „лучших“. Своей злобой, убожеством, мстительностью и развращенностью они значительно превосходят своих коллег-мужчин. Большинство из них были проститутками, уже неоднократно привлекавшимися к суду, некоторые – по-настоящему омерзительны. И эти жуткие женщины, разумеется, дали полную волю своим нечистым помыслам в отношении новых заключенных, оказавшихся в их власти… Они были бездушны и не испытывали совершенно никаких чувств».

Гесс, понятное дело, как-то забывает упомянуть здесь о собственном бездушии. Да и об СС – ни слова.

В четыре утра гулкие удары прогнали подобие сна, и ворвавшиеся в блок капо принялись избивать всех, кто не успел вскочить с пола.

– Zählappell! Zählappell! Поверка! Поверка! Raus! Raus!

Все опрометью, бегом бросились на лагерштрассе. Там им приказали встать в шеренги по пятеро для ритуала, которому предстоит стать единственным способом удостовериться в своем существовании, – для пересчета. Всякий раз это будет занимать часы. В предрассветном тумане зубы у Эдиты стучали от страха, а тело дрожало от изнеможения. Наконец на заре 50 девушкам из передних шеренг велели идти внутрь. Остальные построились в линию и стояли в ожидании.

В бараке тем временем началась «санобработка». Первым делом всем велели раздеться. Полностью. Даже нижнее белье и лифчики отправились в общую кучу. Затем – к столу, где у них отобрали все украшения.

Одна из надзирательниц подошла и сказала:

– Снимайте сережки, часы, медальоны, кольца. Они вам больше не пригодятся.

Девушки выложили украшения на стол. «Мы продолжали верить, что все это несерьезно, – вспоминает Лаура Риттерова. – Какие пустяки! У нас же вся жизнь впереди. Мы говорили друг другу: „Заработаем денег и купим себе новые вещи“».

Но шутки кончились, когда те, чьи уши прокололи в раннем детстве, не смогли снять сережки. Среди таких девушек была Эдита. Одна из капо протянула руку, схватила ее за мочку и дернула изо всех сил, разрывая плоть. По шее Эдиты потекла кровь. Лея бросилась было на защиту, но что может сделать голый подросток против вооруженных взрослых? Не успела Лея сказать младшей сестренке что-нибудь утешительное, как они услышали вопль другой девушки.

«Так начался кошмар», – говорит Эдита.

Для юных девственниц, выросших, большей частью, в консервативных семьях еврейских ортодоксов, раздеться перед другими женщинами – уже было шоком. А перед мужчинами? Причем для многих – уже второй раз за неделю. Вообще неслыханно! Но это еще не самое ужасное. Обычной обработки – то есть когда обыскивают раздетую догола узницу, – равенсбрюкским арестанткам показалось недостаточно. Первые две сотни девушек подверглись грубому гинекологическому обследованию, которое проводили с деликатностью мясника, потрошащего цыпленка.

16-летняя Берта Берковиц была номером 48. Она рассказывает о том эпизоде, грустно пожимая плечами – а что еще тут можно сказать? Другие бывшие узницы из этих двух сотен вообще избегают воспоминаний о том насилии.

«Я никому не говорила, поскольку чувствовала себя опозоренной, – признается Йоана Рознер (№ 1188) более полувека спустя. – Когда эсэсовки осматривали наши внутренние органы, засовывая руку нам в интимные части, это было как изнасилование. – Она делает паузу. – У нас шла кровь. В то утро они проверили сто женщин и еще сто – накануне, а после этого прекратили: ведь они искали драгоценности. А когда ничего не нашли, то и прекратили свои осмотры». Как большинство девушек, Йоана держала пережитое в тайне. «Мне было жутко стыдно. Сейчас я уже старая и понимаю: а чего это я должна стыдиться? Ведь это они делали. У нас текла кровь, в нашу плоть вонзались кольца на их пальцах».

Данные расходятся в вопросе о том, кто именно лез своими руками в вагины девушек в поисках якобы припрятанных там ценностей – то ли там был мужчина-врач, то ли – несколько равенсбрюкских надзирательниц. А может, и то, и другое. Кровь струилась по внутренней части бедер насилуемых девушек. Эти гинекологические осмотры закончились, когда так называемый врач гаденько захихикал:

– Чего ради мы тут возимся? Они же все девственницы!

Группа равенсбрюкских капо взорвалась бурным хохотом. Лишенные девственности узницы поковыляли к очереди на следующую стадию обработки.

Они все рыдали. «И мы плакали вместе с ними», – говорит Ирена Фейн.

Девушки – будто издевательства от рук охранниц были недостаточным ужасом – стояли теперь голыми перед заключенными-мужчинами, которым велели их брить. Поляков это привело в не меньший шок, но они хорошо знали, что непокорных изобьют и все равно заставят подчиниться, и поэтому послушно делали, что им велят: брили сначала голову, потом – подмышки, лобки, ноги. Стоя на табуретках, куда им велели забраться, дабы облегчить мужчинам задачу, беззащитные девушки были легкой мишенью для гнусных взглядов и похотливых смешков эсэсовцев. А узники тем временем занимались своей работой, почти упираясь глазами в девичьи лобки.

Когда в комнату вошла Адела Гросс, все взгляды обратились на нее. Ее роскошные золотые кудри стекали по щекам. «У Аделы, моей подруги, моей сестры, были прекрасные густые рыжие волосы, – вспоминает Марги Беккер, – и эсэсовцы пытались отыскать в них спрятанные лезвия, ножи или что-то еще в этом роде». Когда эсэсовец вонзил в Аделины локоны ножницы, она, невзирая на унижение, стояла с гордо поднятым подбородком. Завершив свое дело, он перевел взгляд на ее рыжий лобок.

По его приказу она встала на табуретку, ее пах – прямо перед глазами мужчины, который будет ее брить. Всего пара минут, и Адела лишилась своей силы и уникальной красоты. Выбритая наголо, она выглядела неотличимо от других девушек в комнате. От ее знаменитых рыжих волос не осталось и клочка, одни лишь веснушки.

Потом их вытолкали из барака, где шла обработка, и они теперь обнаженными стояли по колено в снегу в ожидании дезинфекции. Они дрожали на мартовском ветру, прикрыв руками груди и покрывшись «гусиной кожей». Ни трусов, ни гигиенических прокладок – девушкам нечем было скрыть кровотечение. «Казалось, месячные начались у всех, – рассказывает Эдита. – Снег под ногами был красным от крови». Впередистоящие ступали босыми ногами по розовому снегу, медленно продвигаясь в очереди к огромной ванне с дезинфектантом.

– Зачем понадобилось нас дезинфицировать? – ворчали полушепотом девушки.

– Евреи нанесли в лагерь вшей, – отрезал эсэсовец.

«У нас никогда не было вшей, – восклицает Ирена Фейн. – Да и где бы мы их взяли? Нас ведь только что привезли». Но спорить с эсэсовцем было бесполезно. «Грязный жид» – стереотип, который нацисты считали истиной.

Сколько девушки простояли в снегу? Очень долго. Тепло их ног успело превратить снег в слякоть, а та успела превратиться в лед. Когда звучал приказ лезть в ванну, каждый раз туда забиралось по 50 человек, и неважно, идет у них кровь или нет. Ледяная жидкость обжигала выбритую плоть. После первой сотни «продезинфицированных» вода стала грязной. Ее ни разу не поменяли.

Вылезшие из ванны девушки бежали по снегу к последнему пункту – зданию, где их ожидали груды одежды, русской военной формы. Шерсть местами заскорузла от засохшей крови и кала и была вся в дырках от пуль. И никакого нижнего белья, которое защитило бы нежную кожу девушек. На форме мертвых солдат кое-где сохранились знаки различия. Линде досталась мужская рубаха – «такая большая, что волочилась по земле», – и пара галифе, чей верх доходил ей до головы. Подвязаться было нечем. Только тридцати последним девушкам выдали другую форму. Эдита, Лея, Гелена и Адела получили платья в полоску. Платья были без подкладки, и к ним не полагалось ни нижнего белья, ни рейтузов или шерстяных чулок.

Теперь их ждала груда обуви. Некоторые заключенные называли их башмаками, но это – слишком вежливое слово для «шлепанцев» из плоских деревяшек с приколоченными по бокам кожаными ремешками. Как сандалии без задников – но только еще без супинаторов и пряжек, которые можно подтянуть по ноге, и к тому же они не делились на левые и правые – все одинаковые. Их смастерили здешние узники-мужчины, но едва ли они представляли, что эта «обувь» предназначена юным девушкам, и поэтому не задумывались, как приспособить ее для маленьких, тонких ножек. Относительно повезло только стоявшим в начале очереди: они имели возможность порыться и подобрать хоть что-то более-менее подходящее по размеру. Тем, кто стоял в конце, выбирать уже было не из чего.

И наконец, девушкам раздали прямоугольные куски белой ткани с желтыми звездами и номерами, чтобы нашить их на форму. На первой бирке стоял номер 1-0-0-0. На следующих – 1-0-0-1, 1-0-0-2 и так далее. Регистрационные номера записывались рядом с именами девушек. По воспоминаниям свидетелей, в числе первых были сестры Фрида и Гелена Беновицовы из Модры-над-Цирохоу – села неподалеку от Гуменне. Пегги, которая два часа прошагала до стропковской автобусной остановки, получила номер 1-0-1-9, а 16-летняя Берта Берковиц – 1-0-4-8. Первой их рабочей задачей было пришить номера спереди на форму, чтобы их с ними сфотографировали.

Теперь, когда все были зарегистрированы и одеты для «работы», каждой выдали по красной миске и суповой ложке и потом выпустили назад на холод, приказав построиться и ждать. Шеренги по пять. Снова шеренги по пять. Вырванные из беспорядочной рутины домашней жизни девушки быстро превращались в вымуштрованных роботов.

№ 1974, имя неизвестно. Единственное дошедшее до нас фото девушки с первого транспорта из сделанных сразу после «обработки», примерно 28.03.1942. Из архива Музея Аушвица.

Выйдя из последнего барака, первые в шеренге девушки увидели своих подруг, которые еще только ждали начала «обработки» – в своих лучших одеждах, в практичной обуви, в пальто, перчатках и шляпках, – и закричали им, пытаясь предупредить:

– Выбрасывайте украшения!

Те, еще не бритые, не могли понять, что это за лысые оборванки, стоящие в снегу в чужих солдатских формах и открытых сандалиях, и что это они им кричат. Их не узнавали. Пока наконец до ожидающих обработки не дошло: вскоре они сами превратятся в лысых оборванок.

Рена Корнрайх сорвала с руки часы и затоптала их в грязь, сказав себе, что не позволит нацистам завладеть тем, что по праву принадлежит ей.

Большинство девушек из Гуменне шли ближе к концу очереди: Сара Блайх (1-9-6-6) была всего в трех номерах от Леи (1-9-6-9) и Эдиты (1-9-7-0). Гелена Цитрон значилась под номером 1-9-7-1. Когда на лагерштрассе вышли последние 30 узниц, уже опустились сумерки. Но девушкам все равно предстояло ждать, пока их пересчитают. Это был единственный раз, когда они стояли по порядку номеров. И последний раз, когда в живых еще были все.

Уже настала ночь, когда их повели в блок 10, в дальний конец женского лагеря. Они толкались, распихивали друг друга локтями, лишь бы поскорее уйти с холода и оказаться в относительном тепле барака. Им отчаянно хотелось внутрь, и обычные правила поведения уже начали забываться. Вежливость – это что-то из прошлого, ну или для друзей и родных. «У меня локти что надо», – вновь и вновь повторяет Линда Райх (№ 1173) в своем интервью.

Оказавшись внутри блока, без охранников и собак, девушки принялись искать подружек, выкрикивая имена:

– Адела! Магда! Лея! Эдита! Гиззи!

Бритые головы. Мужская форма. Все выглядели непохожими на себя.

«Мы не узнавали друг друга, – рассказывает Гелена Цитрон. – И тут, вместо того чтобы удариться в слезы, мы вдруг рассмеялись. Мы истерически хохотали, поскольку ничего больше сделать не могли. Мы хохотали, поскольку слезы уже кончились».

Спустя несколько часов, уже после унизительной обработки, Эдита прокралась в блок 5, чтобы забрать прокладки, которые спрятала на кирпичах большой печи, стоявшей там посреди помещения. Но кто-то их уже нашел. «Да мне они и не понадобились бы. Следующие месячные у меня начались уже после войны».

Так было у многих девушек. Для месячных в теле женщины должно быть определенное количество жировой ткани, и если ты получаешь с пищей меньше 1000 калорий в день, то жира не остается, чтобы женский организм функционировал нормально. Добавьте сюда немаленькую дозу успокоительных, которыми сдабривали утренний чай, чтобы девушки были податливыми и заторможенными. «Ты чувствуешь себя, как зомби. Они давали нам бром, чтобы отключить мозги. Думать нам не полагалось», – говорит Эди (№ 1949). Бром к тому же, угнетал половой инстинкт и подавлял менструальный цикл.

У некоторых из тех, кому уже было за 20, месячные еще какое-то время продолжались, но, чтобы получить салфетку, требовалось показать врачу, что у тебя идет кровь. Рена Корнрайх решила не подвергать себя этому унижению и пользовалась газетными обрывками, которые находила в лагере. С точки зрения гигиены сомнительно, но зато эти обрывки позволяли ей хранить свой секрет. Лишенные этого ритуала, символизировавшего для них женскую зрелость, некоторые девушки помоложе стали сомневаться в собственной принадлежности. Если они больше не женщины, то кто? Они хотя бы к людям-то относятся? «В гигиеническом смысле жить без месячных было легче, – признается Эдита. – В Аушвице никакой гигиены не существовало, а если ты не можешь следить за собой, мыться каждый день, то тебе только месячных не хватало. Но без них мы не чувствовали себя женщинами». Женская самоидентификация – это, понятное дело, последнее, чего хотели бы от них нацисты. Возможно, именно поэтому их и вырядили в форму мертвых русских военнопленных.

Двухэтажное здание блока 10 одной стороной выходило во двор, перегороженный кирпичной стеной. Через двор располагался блок 11, который узники-мужчины называли «блоком смерти». Там держали в одиночках и пытали политзаключенных, военнопленных, бойцов Сопротивления, шпионов, а потом их выводили во двор и расстреливали. Казнь – тяжкое зрелище. Рена (№ 1716) спала у заколоченного окна как раз на той стороне. По ночам она в щели смотрела, как расстреливают русских пленных. Один из узников потом рассказал ей, что на девушках – форма расстрелянных.

Через окна второго этажа блока 10 девушки пытались общаться с поляками со второго этажа мужского блока по другую сторону от стенки. Полякам страстно хотелось поговорить с новенькими, узнать новости из внешнего мира, послушать мягкие женские голоса, и они охотно помогали, чем могли, своим землячкам. Стосковавшись по звукам родного языка и человеческому общению, поляки – а некоторые из них сидели здесь еще с 1940 года – бросали польским еврейкам то лишнюю порцию хлеба, то веревку подвязать спадающие штаны, то любовные записки. Словацким девушкам такого обожания не доставалось.

На другой день в четыре утра девушкам дали чай. Некоторые из оставшихся в живых называют его «кофе». Из-за мерзкого вкуса было трудно понять, что это за напиток. Кроме этого жидкого «завтрака», девушки по утрам ничего не получали. Вскоре после прибытия Эдита с Леей обнаружили, что «чай» можно использовать для чистки зубов. Несмотря на ужасный вкус, никто эту жидкость не выплевывал. «Без еды плохо, очень плохо, жутко плохо, но без воды гораздо хуже, – рассказывает Эдита. – Жажда была невыносимой». И все же Эдита с Леей «расходовали по чуть-чуть чая, чтобы умыть лица и руки». После нескольких минут, выделенных на чай и туалет, девушки выстраивались в шеренги по пять. Стоять. Стоять. Никуда не двигаться. Этот ритуал постепенно впечатывался в их мозги намертво.

Пока эсэсовцы вместе с капо вели пересчет, вдали за крышами, заборами с колючей проволокой и сторожевыми вышками занималась заря. После переклички девушкам приказали убраться в своем бараке, а некоторых из женщин постарше назначили старостами блоков, «блоковыми». Будучи еврейками, они все равно оставались людьми второго сорта, но в своих блоках они тем не менее тут же сделались «шишками», выросли из человеческих отбросов в нечто чуть более важное. Поскольку их назначили ответственными за порядок, они будили узниц по утрам, раздавали еду, решали, кто останется сегодня на уборку, а кто отправится работать, кто получит больше хлеба. Первой блоковой-еврейкой в блоке 10 была довольно молодая женщина по имени Эльза. Ее фамилию никто, похоже, не запомнил. Она отличалась жесткостью и в первые же дни прославилась тем, что била девушек, опаздывающих на поверку или перечивших ей. Когда ей сказали выбрать помощницу, она взяла себе под бок свою сестру. Но можно ли ее за это винить? Кого выбрать, как не сестру?

Сегодня здание блока 10 закрыто для широкой публики, туда по особым разрешениям пускают только бывших узников, их детей, а также исследователей, которые заходят через боковую дверь осторожными, почтительными шагами. На первом этаже с цементным полом – коридор, по обе стороны которого – комнаты, где девушки спали. В передней части блока несколько грязных сломанных унитазов, а через коридор – помещение с длинным желобом для умывания, впрочем, мыло узникам не давали. В центре здания – дымоход, куда подведены дровяные печки с обоих этажей.

Ведущая вверх широкая лестница заканчивается просторной площадкой. Дальше – две каморки, где спали секционные старосты («штубные»[33]) и их помощницы. Остальная площадь – открытое пространство с единственной перегородкой. В 1942 году это помещение было уставлено двухъярусными койками с тонкими соломенными матрасами и еще более тоненькими шерстяными одеялами.

Узницы предпочитали спать поближе к подругам, сбивались в небольшие группы, чтобы поддерживать друг друга. Почти все – по крайней мере, в лицо – знали своих землячек. Ночью некоторые, лежа на койках, болтали о еде, доме, родителях. Некоторые молчали. Большинство – просто плакали, пока не уснут.

Вышедшая недавно замуж Ружена Грябер Кнежа (№ 1649) горько рыдала на своей койке, и тут капо по имени Анни Биндер подошла к ней и сказала по-чешски: «Не плачь. Тебе нельзя плакать, дитя мое. Ты должна быть сильной. Должна попытаться здесь выжить»[34]. Исторически равенсбрюкские арестантки пользовались ужасной репутацией, но, как рассказывает Ружена, «среди них встречались чудесные женщины». Одной из них была Анни Биндер; и еще две других: проститутка Эмма и коммунистка Орли Райхерт, которую назовут «Ангелом Аушвица», – их имена неоднократно звучали в показаниях разных узниц, обязанных им спасением очень многих жизней.

Новые капо и сами были заключенными, они знали, что такое тюремная жизнь при нацистском режиме, и старались предостеречь девушек. «Многие немецкие капо помогали нам, временами предупреждая шепотом, что если мы не будем работать, то держать нас не станут». Никто не знал, что стоит на кону или что значит «не станут держать». Некоторые думали – это значит, что если они не будут работать, то их скорее отошлют отсюда. На тот момент они еще не понимали, что реальная цель Аушвица – их уничтожение. Несмотря на отвратительные условия и на то, как с ними обращались, они все равно верили, что через пару месяцев вернутся домой.

Лицо Эдиты серьезнеет. «А потом девочки начали погибать».

Карта Биркенау (Аушвица-2). В августе 1942 года, когда туда перевели женщин, немалая часть лагеря еще была не достроена. Знаменитые ворота смерти появятся только в середине 1943 года, а подъездной железнодорожный путь и площадка для выгрузки – в 1944. В 1945 стройка еще велась.

© Хэзер Макадэм; рис. Варвары Ведухиной.

Как и в случае с Магдаленой Брауновой, телеграмма опоздала и не успела спасти Альжбету Стернову. Магдалена – вместо того чтобы отмечать свое 16-летие в кругу семьи, – смотрела, как в Аушвиц прибывает второй транспорт, который привез Альжбету и 768 других юных женщин.

Их, как и девушек из первого транспорта, сначала держали в перевалочном пункте[35], где они систематически голодали на изобретенной правительством диете. Когда транспорт сделал остановку в Жилине, к нему прицепили еще два скотных вагона с сотней женщин из восточных областей. Среди них были Манци Швалбова (№ 2675) и Мадж Геллингер (№ 2318).

Манци Швалбова была добродушной, практичной девушкой. Она готовилась к свадьбе и рассчитывала на освобождение. К счастью для Эдиты и многих других, она его не получила. Манци – это та самая студентка, которая осталась без диплома врача из-за недопуска к последнему экзамену, но, чтобы стать практикующим врачом в Аушвице, никаких дипломов не требовалось. Ей почти сразу разрешили заниматься врачебной практикой, и вскоре весь лагерь знал «доктора Манци Швалбову».

Мадж Геллингер работала воспитательницей в детском саду и тоже ожидала освобождения от работ. Но когда она отвергла домогательства местного полицейского, тот продал ее освобождение другой еврейке, прикарманил деньги, а Мадж отправил в Аушвиц. Она отличалась крепким телосложением, и со временем ее назначили старостой блока. На этом месте она изо всех сил старалась поступать по справедливости.

Сестру Рены Корнрайх, Данку (№ 2779), тоже привезли на втором транспорте, как и многих других сестер и кузин первых девушек. Но это было не то воссоединение семьи, которое хотелось отпраздновать. Рена и другие девушки в ее положении с ужасом ждали, что привезут кого-нибудь из родных. Когда вновь прибывшие вошли в лагерь, они приняли женщин с бритыми головами и обезумевшими глазами за пациентов клиники для душевнобольных. Родственниц никто не узнал.

«Мы подумали, может, наша работа в том и состоит, чтобы ухаживать за этими пациентами», – вспоминает Мадж Геллингер.

После «приветственной» переклички узниц из второго транспорта отправили в блок 5 с кровавой соломой на полу – этот момент уже выглядит чуть ли не частью ритуала знакомства новеньких с женским лагерем. Девушки были в панике и истерически рыдали, стряхивая с себя блох, клопов и вшей, набросившихся на их нежную плоть. Но равенсбрюкским капо, похоже, и этого было мало – они решили немного развлечься за счет новых узниц и заявили, что суп и чай якобы отравлены смертельным ядом.

Будучи старше большинства девушек, Мадж Геллингер взяла на себя риск первой попробовать чай – или, возможно, в ней говорил педагог. «Он был отвратительным, но я порекомендовала всем выпить хоть немного и объяснила младшим девочкам, что они обезвожены и что жидкость нужна им, чтобы не умереть. К несчастью, кроме чая с бромом, из жидкостей была только баланда из гнилых овощей, собранных с покрытых глубоким снегом полей, и из привезенного с русского фронта мяса дохлых лошадей.

«Суп был настолько мерзким, что его никто есть не мог», – подтверждает Эдита.

Многие девушки из ортодоксальных семей отказывались от некошерной баланды. У Марги Беккер (№ 1955) «не получалось ее проглотить». Девушки старались помочь – затыкали ей нос, чтобы ее не вырвало при попытке протолкнуть в пищевод еле теплое, вонючее варево, – но все бесполезно. «Я так им завидовала, что они могут это есть, а я не могу». Она была слишком чувствительной к запахам и в первые недели отдавала свой суп, невзирая на голод.

Правда, от супа отказывались и по другой причине. Он вызывал несварение и понос. Единственное, что успокаивало желудок, – это хлеб, но он был, мягко говоря, не в изобилии. Пять дней в Попраде они жили фактически впроголодь, и теперь начинали совсем чахнуть.

Выглянув из окон блока 5, новенькие девушки увидели полоумных, которые махали им и кричали: «Если у вас есть шарфы или носки, припрячьте для нас!»

«Они сказали, что найдут наши вещи, когда придут на уборку». Шарфы? Носки? «Мы решили, что они сумасшедшие». Зачем прятать собственные вещи? Смешно подумать! Но эта мысль казалась смешной только до следующего дня, когда у девушек из второго транспорта конфисковали все, что у них было с собой, и они теперь тоже тосковали по носкам, которые согрели бы их ноги, и по шарфам, которые защитили бы от холода их обритые головы.

Новеньких пустили к остальным заключенным лишь после того, как их догола раздели, обрили и продезинфицировали. И только тут они обнаружили своих родных и двоюродных сестер среди тех, кого поначалу сочли умалишенными, только тут вошли они – как выразилась доктор Манци Швалбова – в «насквозь извращенный мир» Аушвица.

В четверг, 2 апреля, третий транспорт привез в Аушвиц 965 юных незамужних евреек. Их, так же как их предшественниц из первого транспорта, собирали на востоке Словакии и держали перед отправкой в Попраде; многие из них были родственницами или знакомыми наших девушек. Среди них ехала 16-летняя Эльза Розенталь, которая вскоре станет лучшей подругой Эдиты.

Когда солнце закатилось за горизонт, а сторожевые вышки зловеще потемнели, блок 5 вновь наполнили девушки, одолеваемые клопами и блохами. Этот день знаменовал собой неделю с момента прибытия первого транспорта и первую ночь Песаха, еврейской Пасхи. В честь праздника эсэсовцы отправили всех работать в «невиданную гнилую дыру», – рассказывает Марги Беккер. «Болотный наряд» состоял в вычистке грунта со дна прудов и протоков, окружавших территорию. Позже туда станут назначать в наказание, но сейчас, в начале Песаха, он служил просто очередным орудием «декультуризации». «Там была одна девушка, Ружена Гросс[40]… на ней вообще сухой нитки не осталось. Мы вернулись и легли, без одеял, без ничего. Мы еще никогда так не дрожали».

Вымокшая с ног до головы Клари Атлес, 26-летняя дочь одного из гуменнских рабби, встала со своей койки и обратилась к дрожащим, рыдающим девушкам.

– Дома все уже подхватили бы воспаление легких, – произнесла она, пытаясь поднять общий дух, как уже однажды сделала – в тот день, когда эшелон увозил их из родных мест. – Вот увидите, Бог нам поможет. Никто не заболеет.

Она говорила страстно, как ее отец, она рассказывала, как Бог освободит их, как когда-то вызволил евреев из Египта. Всевышний защитил евреев от казней египетских, защитит Он их и сейчас. Бог поразил угнетателей их предков, поразит Он их и на сей раз. Нужно лишь впустить Илию в свое сердце. Кабы было у них больше кружек, чтобы поставить одну для пророка. Кабы могли они отворить ему дверь без риска быть убитыми. Вскоре весь блок заразился убежденностью Клари, и некоторые девушки принялись отмечать у себя на койках свой маленький седер. А некоторые просто уснули.

У Берты Берковиц (№ 1048) откуда-то оказался еврейский молитвенник. Кошерного вина, правда, не было, как не было и нужды в горьких травах, – вкус рабства во рту и без них достаточно горек. Берта шепотом читала Агаду для Пеши Штейнер и других подруг, собравшихся вокруг нее на койках. В отсутствие отцов и братьев, которые провели бы церемонию, девушки заменили их и прочли кадиш, молитву, которую знали наизусть, благодаря освященной веками традиции. Некоторые из них, подняв во мраке над головами пустые красные миски, шептали: «Би-вѓилу йацону ми-Мицройим, ѓо лахмо аньо бней хорин. Поспешили мы из Египта с хлебом нашим скудным, [теперь мы] свободные люди»[41].

– Чем эта ночь отличается от других ночей?

Трудно представить, что могли ответить девушки на этот вопрос. Их слезы лились в темноте.

У них не было мацы – ни самим поесть, ни с ближним преломить, а какой без этого седер? Но Берта и другие праведные девушки всю неделю отказывались от дрожжевого хлеба. «Я не ела хлеб из уважения к родителям. Это был и мой мятеж, и единственное, что я могла для них сделать». Гадостную, некошерную баланду из конины есть все же пришлось, но Берта молила Бога о прощении.

Ритуал седера включает ответы на вопросы, призванные научить закону, морали и истории евреев. Вопросы задают четыре сына народа Израилева. Но в том аушвицком блоке были лишь дочери Израилевы, и поэтому первый вопрос – «Каковы порядки, законы и правила, которые заповедал вам Бог?» – вместо мудрого сына задавала мудрая дочь. Второй вопрос задает нечестивая дочь: «Что это за пасхальная служба у вас?». И здесь мы прерываемся, поскольку в нашей саге нечестивых девушек пока не было. Они еще только появятся. Это назидание напомнило Берте, Пеши и их подругам о том, как важно не держаться в стороне от тех, кого любишь, не проявлять отчужденность или антипатию, не обособляться друг от друга. Чтобы заслужить свободу, необходимо участвовать в жизни общины и помогать другим. Следование этим правилам поможет им уцелеть в Аушвице.

Последние два вопроса напоминают участникам, что не всем достает разумения и что таким людям нужна помощь – через Бога и семью найти ответы и освободиться из неволи. Если бы все было так просто.

В 1942 году еще не было понятия «Шоа». Лишь после Второй мировой войны в праздничный ритуал седера стали добавлять пятого сына, представляющего еврейских детей, которые не выжили, и, соответственно, пятый вопрос для размышлений.

Многие из девушек, праздновавших вместе с Бертой, да и другие девушки в лагерных блоках, могли вот-вот стать пятым ребенком… но вопрос они задавали уже сейчас:

– Почему?

Изнуренные чисткой болот, сносом домов, уборкой снега, тасканием навоза и рытьем ям, большинство из 997 девушек погрузились в сон задолго до последней пасхальной молитвы. На обычном седере такое тоже случается сплошь и рядом. Дети всегда засыпают на своих стульях, да и взрослые порой начинают клевать носом. Нежные голоса перечисляют казни египетские, пальцы окунаются в красные миски, где воды для окропления – с наперсток или ее вообще нет, а есть лишь воображаемые ритуальные капли, по одной – на каждую казнь и за тех, кто и сегодня продолжает страдать. Был ли в мире хоть кто-то, страдающий в тот момент больше, чем они? Слова Гелены Цитрон о том, что Аушвиц – это как «десять казней египетских в один день», отзывались в темноте песней «Дайену»[42] – «Нам и этого было бы достаточно», – которую пели усталые голоса без радости и энтузиазма и которая не могла исцелить раненый дух новых рабынь.

На традиционном седере участники успевают так проголодаться (а кое-кто – и немало подпить), что после завершения молитв все набрасываются на еду с огромным воодушевлением. В Аушвице молитвы закончились лишь усилившимся голодом и тщетной тоской по родным. «Мы бы жизнь отдали, лишь бы увидеть родителей хотя бы еще разок», – говорит Берта.

Там не было дверей, через которые узницы могли бы впустить в свое сердце Илию. Да и какой пророк пойдет в Аушвиц? Некоторые девушки, возможно, сосредоточили остатки энергии и предались медитации о грядущем пришествии мессии, но большинство забылись тяжелым сном обессилевшего человека. Берта, вспомнив отцовское благословение, принялась тихо нашептывать псалмы над спящими вокруг нее девушками:

В мрачную тишину блока 10 ворвались прогремевшие в ночи выстрелы, это у стены за окном расстреляли 11 польских узников. На следующее утро – в Великую пятницу – четвертый транспорт доставил в лагерь еще 997 молодых незамужних евреек. В воскресенье 5 апреля, на католическую Пасху, погибли 89 заключенных и 31 русский военнопленный. Нам неизвестно, были ли среди этих 89 жертв женщины, а если были, то сколько, но уже становилось понятно, что нацисты без малейших колебаний осквернят любую религию – хоть христианскую, хоть иудейскую.

Оставшиеся дома родители не находили себе места: они так и не получили от дочерей ни единой весточки. Мало того, через несколько дней после отбытия в неизвестном направлении попрадского состава местный путеец принес клочок картона с посланием от одной из девушек. Как ей удалось передать записку инженеру – неизвестно, очевидно, они хорошо знали друг друга, раз он отважился на риск отнести эту картонку родным.

Те словаки, у которых было сердце, потрясенные этой новостью, бросились помогать соседям. 19-летнюю Валику Эрнеёву из Попрада друзья родителей приняли в свою семью и выправили ей фальшивые документы. Семья Яна Кадлецика успешно прятала у себя до конца войны «Стефанию Грегусову, рожденную 24 марта 1923 года».

Новость о записке разлетелась по окрестным деревням, и семьи принялись прятать детей или переправлять их в Венгрию. Недоброе предчувствие было и у тех, до кого новость не дошла. Но им оставалось лишь надеяться, что их дочери благополучно трудятся на обувной фабрике.

Потом стали приходить открытки.

Когда девушек впервые заставили написать домой, был Шаббат. И поэтому Берта Берковиц отказалась это делать – за нее писали другие девушки. Лживый, фальшивый текст, который им продиктовали, был призван развеять страхи родителей и убедить будущих жертв, что у девушек все хорошо и что едят они досыта. С надеждой на скорую встречу…

К тому моменту узницы уже понимали смысл последних слов – их близких тоже привезут в Аушвиц. О таком ли «воссоединении» они мечтали?! Многие из них попытались на полях вставить хоть какую-то пометку на словацком, польском, венгерском или идиш, все что угодно, лишь бы предупредить свои семьи о смысле депортации.

Не все получили сообщения от дочерей. Капо Бертель Теге, собиравшей написанные открытки, велели выбросить сотни из них. Среди выброшенных были, наверное, и открытки Магдушки и Нюси – Гартманы так ничего от дочек и не дождались.

Когда через пару недель девушкам снова раздали открытки, их заставили писать несколько штук за раз и ставить дату будущим числом – через три месяца, шесть месяцев, девять. Благодаря этой уловке, семьи должны были поверить, что их дочери живы-здоровы. И дойди до них дурные вести, они бы сказали: «Как такое может быть? Ведь мы только что получили весточку!»

Родителей смущали марки на открытках. Как их дочери оказались в Польше? И интонация странная, куда подевался их обычный темперамент? Да и где вообще этот Освенцим?

Несмотря на бумажные свидетельства, многие матери, должно быть, в глубине души начинали чувствовать тревогу, боль и отчаяние. Недавно наука установила, что материнский мозг после рождения ребенка содержит в себе его ДНК.

Почти любой, наверное, сталкивался с ситуацией, когда его мать чувствовала, что он попал в беду, расстроен или занят чем-то предосудительным. Если ты получил плохие новости, попал в аварию или страдаешь от любовных неурядиц, и пары минут не проходит, как мать звонит тебе или шлет эсэмэс: Я тут сейчас вспоминала о тебе. У тебя все в порядке?

Это кажется случайным совпадением, но новые научные данные о нашем мозге и о ДНК наталкивают на мысль, что однажды, быть может, незримая связь между сознаниями матери и ребенка получит объяснение. Или взять бамбук. Он цветет редко, раз в 60, а то и в 100 лет, но когда начинает цвести материнское растение, его бывший отросток тоже расцветает, в какой бы точке мира он ни находился. Не исключено, что материнская интуиция подобна бамбуку. Куда бы тебя ни занесло, твоя связь с матерью сохранится.

Когда еврейские матери по всей Словакии молились за своих дочерей в первый Шаббат после их отъезда, может ли статься, что материнские молитвы как-то передавались дочерям через микрохимерические клетки и рождали цветы в виде сил и мужества?

Силы, мужество и твердость духа сейчас требовались девушкам, как никогда, поскольку начинались главные тяготы жизни в концлагере. Этот труд не был наполнен содержанием. Его целью было сокрушить тело, разум и дух. Но узницы поначалу об этом не знали. Когда они выстроились на распределение по бригадам, им сказали, что они могут заняться сельхозработами, готовкой, строительством или уборкой. Мадж Геллингер (№ 2318) подумала, что сельхозработы – занятие приятное, и устремилась в эту бригаду, но одна из немецких капо, которой Мадж приглянулась, выдернула ее оттуда, отвесила пощечину и объявила: «Эта мне нужна здесь».

Мадж, потрясенная пощечиной, сразу невзлюбила эту капо, хотя та назначила ее работницей по штубе, ответственной за уборку, раздачу чая и хлеба. Лишь в конце дня, когда вернулись остальные девушки, Мадж осознала, насколько ей повезло, что она осталась под крышей.

Линда Райх (№ 1173) называет сельхознаряд грязным, унизительным и выматывающим трудом. Девушек заставили раскладывать по земле навоз голыми руками, и они таскали охапки коровьего помета на замерзшее, покрытое толстым слоем снега поле, притом что на ногах у них не было ничего, кроме открытых деревянных «шлепанцев». Эдита с Леей нашли в лагере газетные обрывки и попытались закутать в них голые ступни, надеясь, что это поможет согреть пальцы ног, но шел снег, и влажная бумага сразу превратилась в клочки. Мерзкая работа! Особенно если учесть, что возможность помыться в конце дня отсутствовала.

Основной бригадой, где заставляли трудиться девушек, считалась «строительная». В чем заключалась работа? В сносе домов голыми руками. Буквально.

Эти дома конфисковали у местных поляков ради расширения Аушвица. «Мы выступали в роли машин для демонтажа домов под фундамент», – объясняет Гелена Цитрон (№ 1971).

Сначала узники-мужчины ослабляли строения взрывчаткой, а юные женщины после этого должны были «разрушить дома до основания… ударами очень тяжелых стальных стержней», – подтверждает Бертель Теге. Потребовалось 50 девушек, чтобы справиться с этими длинными, тяжеленными палками с приваренными к ним металлическими кольцами. Схватившись за эти «рукоятки», девушки «молотили по стене», – вспоминает Гелена Цитрон. «Рухнув, стена погребла под собой первый ряд девочек, раздавила их, они погибли».

Иногда девушки делились на две группы: одна группа забиралась на второй этаж ослабленного взрывчаткой дома и сбрасывала оттуда куски кровли и кирпичи, а вторая работала внизу, собирая обломки и одновременно пытаясь уворачиваться от летящих сверху. «Если ты, швыряя кирпичи, слишком осторожничаешь [и стараешься не попасть по девушкам внизу], капо, скорее всего, поставит другую, а тебя отправит вниз, под град кирпичей».

Очистка площадки от сброшенных обломков тоже входила в обязанности бригады. Чтобы погрузить кирпичи в кузова машин, девушки должны были везти их несколько миль в неповоротливых тележках на пустырь, где в деревянных лачугах ютилась небольшая группа пока еще живых русских пленных. Откуда девушкам было знать, что кирпичи эти пойдут на постройку новых блоков на открытом пространстве у опушки березового леса, – на постройку Биркенау.

Работа «строительных» бригад – для здоровых, крепких мужчин, а не для девочек и женщин, многие из которых и до пятидесяти килограммов еле дотягивали в весе при росте метра в полтора. Вечером они вернулись в блок все в ушибах и кровоточащих порезах. На снос зданий отбирали в основном тех, кто на утренней перекличке стоял в первых рядах. «Каждое утро мы подталкивали наших лучших подруг вперед, – сознается Гелена. – Мы очень быстро превратились в животных. Все заботились только о себе. Это было весьма печально».

Другие варианты работ были немногим лучше.

Берта Берковиц (№ 1048) вспоминает, как им приходилось строем шагать пять километров к месту, где они рыли ямы. «Понятия не имею, зачем им понадобились ямы, но это – наша работа». Хуже всего то, что девушкам не позволяли ни на секунду передохнуть. Стоило хотя бы на миг просто разогнуть спину, оторвавшись от тяжелой глины, из которой состоит польская почва, как ты рисковала заработать удар эсэсовской плеткой, а то и похуже. Эсэсовка Юана Борман с особым удовольствием спускала свою овчарку на девушку, если та замешкается хоть на мгновение. «Это был тяжкий труд, – говорит Линда Райх. – Рыть, рыть, рыть».

На дорогах оставалось еще много снега, и некоторых девушек отправляли его убирать. После работы в полях Эдита с Леей попали в эту бригаду. «Ни метел. Ни лопат. Всё вручную, – вспоминает Эдита. – Мы голыми руками загребали снег на картонки и старые газеты, а потом тащили к обочине». Вечером они с сестрой рухнули на свои соломенные матрасы – чуть живые, «замерзшие и настолько уставшие, что не хотелось даже вставать за хлебом». Более выносливая Лея заставила младшую сестру все же подняться и пойти получить свою пайку. Без еды им не выжить, а Эдита была и без того хрупкой. Лее приходилось все время заставлять сестру есть, пусть даже хлеб был сухой и безвкусный, сделанный – как предполагали многие – из опилок пополам с мукой.

Пайка хлеба, главного блюда в их «меню», была не больше женской ладошки – сантиметров восемь по диагонали. Поскольку женщинам давали лишь по одной в день (мужчинам полагалось две), некоторые придумали способ растянуть пайку, съедая половину вечером, а вторую половину оставляя на утро. Если перед чаем положить в желудок хоть что-то твердое, это помогает продержаться на столь скудном рационе.

Уборка снега подарила Эдите с Леей одну маленькую радость. Они подбирали выброшенные эсэсовцами окурки, добывали клочки старых газет и ссыпали в них собранный табак. По вечерам от огня печки они прикуривали свои самокрутки. Курение для них было не удовольствием, а имело вполне практическую пользу: «помогало приглушить голод».

Крепко сложенную Йоану Рознер (№ 1188) на первых порах поставили работать на кухне. Разумеется, в душе она тихо этому радовалась, надеясь, что там будет легче стащить хотя бы лишний кусочек. Но надежды не оправдались. Эсэсовцы зорко следили за девушками и били даже за морковный очисток. Да и сама работа была не менее чудовищной. Кухонная смена вставала в час ночи, чтобы успеть приготовить чай. Суп и чай варились в гигантских котлах. Две или три девушки должны были забираться по стремянке к бакам с водой, и оттуда, балансируя в неустойчивой позе, одна из девушек наполняла котлы, а остальные поддерживали их, не давая опрокинуться. Удерживать чугунные котлы на деревянных подставках – дело трудное, и девушки, наполняя их огромными ковшами, то и дело обжигались о горячий металл. Полный котел нужно было спустить вниз, а для этого – развернуться и, осторожно маневрируя, слезть со стремянки. Это был адский труд, и катастрофа не заставила себя ждать. Забравшись наверх, одна узница обожглась о раскачивающийся котел и рефлекторно отпустила его; котел опрокинулся, и содержимое выплеснулось на девушку, стоявшую внизу. Предсмертный вопль обваренной обеспокоил даже эсэсовских охранников: в тот же день было решено, что эта работа слишком тяжела для девушек, и «теперь туда стали присылать парней».

В строительной бригаде несчастных случаев было еще больше.

Одна из полек по имени Сара Блайх (№ 1966), стоя на крыше дома, ступила на шатающийся кирпич и упала, пролетев два этажа, на землю. Она лежала на завалах кирпичей и штукатурки, глядя в небо и гадая, конец это или еще нет. Ее парализовало. Правая рука была сломана. Она понимала, что стонать или плакать здесь не стоит, и просто ждала, когда ее добьет эсэсовец или разорвет на клочки собака. К счастью, ей попалась добрая капо, которая приказала отнести ее в недавно созданный лазарет. Манци Швалбова наложила на Сарину руку гипс и принялась за спину, чередуя пятнадцатиминутные теплые и ледяные компрессы. Через шесть недель Сара вновь могла ходить. К тому времени в Аушвице содержались уже тысячи молодых евреек, и стали привозить еврейских юношей. Несмотря на травмы, Сару снова отправили в строительную бригаду. Это была «очень суровая работа, для мужчин. Поставить на нее юную девушку вроде меня – бесчеловечно».

Через пару недель девушек, пострадавших при падении, лечить перестали. Под криками эсэсовцев, заставлявших двигаться живее и работать быстрее, с крыши сорвались еще две узницы. К ним, корчащимся на земле от боли, целеустремленной походкой подошел эсэсовец и вынул пистолет.

– Если прикончим их, нам дадут отпуск, – сказал эсэсовец коллеге. Он выстрелил в одну девушку. Коллега – в другую.

Их писали от руки и печатали на машинке на дорогой бумаге и на фирменных бланках. Некоторые сопровождались рекомендациями от неевреев – деловых партнеров, соседей, духовных лиц. Рабби в своих письмах сообщали, что те или иные члены еврейской общины жизненно важны для экономического благополучия Словакии, а позднее им пришлось просить об освобождениях уже для себя. Со времен той февральской снежной бури, когда объявили о регистрации молодых незамужних женщин для отправки на работы, Министерство внутренних дел засыпали охапки писем от еврейских семей с просьбами выдать освобождения – по-словацки они назывались «вынимками». Эти «вынимки» освобождали всю семью от «рабочей службы» и «переселения».

Когда все осознали, что депортация тысяч еврейских девушек – свершившаяся реальность – а к тому моменту уже начали забирать на работы и юношей, – стала нарастать волна слухов о грядущем перемещении целых семей. И по мере распространения этой новой молвы поток заявлений в министерство еще больше усилился. А рекомендации писали теперь даже правительственные чиновники. Известно, например, что своим еврейским друзьям и коллегам помогал министр образования и национальной культуры Й. Сивак. В Национальном архиве Словакии хранятся целые коробки этих заявлений. Тысячи бумаг. Их авторы просили об официальном признании и о справедливости, но в сущности – молили сохранить им жизнь.

Свобода стоила денег – даже если тебе посчастливилось заручиться рекомендациями. Какая ирония: евреи вынуждены выкупать себя из рабства! Это была новая экономика, и люди, собиравшие мзду, были теми же фашистами, которые депортировали евреев, конфисковывали их бизнес и собственность.

Первый транспорт не выполнил планов Конки. Не выполнил их и второй. И третий, и четвертый, и даже пятый. Собрать тысячи девушек оказалось труднее, чем он думал, – особенно в деревнях и селах. Когда у Конки не вышло обеспечить вывоз обещанных пяти тысяч девушек за пять дней, Александр Мах впал в ярость. Даже в пяти транспортах пяти тысяч не набиралось. Что о них подумают немцы? Конку уволили[45].

Новый глава Департамента № 14 Антон Вашек вскоре после назначения получил прозвище «Царь Иудейский». Пузатый бюрократ с пронзительным взглядом, с безудержной жаждой денег и власти, он намеревался заполучить и то, и другое, да побольше. Учитывая огромное число ежедневно прибывающих заявлений, его решение было товаром, стоящим недешево. Ходатайства теперь рассматривались не по принципу «первым пришел, первым получил», а решения по ним перестали быть прерогативой местных губернаторов или мэров. Все стало зависеть от того, кто быстрее занес больше денег. На продаже «вынимок» Вашек успел сколотить состояние, но при этом заплатившие ему семьи нередко так и не получали от него нужных документов.

Для еврейских семей эти бумаги были вопросом жизни и смерти, но в правительстве Тисо их заявления не считались вопросом первостепенной важности. Их рассмотрение проходило небыстро, а если отсутствовал финансовый интерес, то и того медленнее. Может, именно поэтому Фридманам освобождение пришло позднее, чем более зажиточным Амстерам? Впрочем, это никакой роли не сыграло: ни те, ни другие не получили документов вовремя и не смогли оставить дочерей дома.

Эммануил Фридман, похоже, не понимал, что деньги можно тайком просунуть чиновнику под столом или что безопасность его дочерей продается. Возможно, в начале марта взятки не стали еще повальной практикой. Но к маю, при Вашеке, освобождение окончательно превратилось в товар.

«Вынимки» смотрелись весьма странно. Во всю ширину заполненного листа были проставлены черточки, напоминающие азбуку Морзе, дабы исключить возможность что-либо дописать. В шапке заглавными буквами указывалось, что настоящий документ выдан Министерством внутренних дел и имеет юридическую силу, далее – район и город и, наконец, – номер департамента. То есть в данном случае номер 14. Ниже указывалось имя главы семейства, его профессия, адрес и дата рождения, а еще ниже – ссылка на § 22, согласно которому обладатель данного документа имел законное право оставаться в Словакии. Потом – дата выдачи, а за ней – словацкая версия немецкого «хайль Гитлер», символически отсылающее к режиму партии Глинки[46], принятое в то время в словацких официальных кругах универсальное приветствие «На страже!», и в самом конце – автограф министра с его чернильной печатью. Позднее на этом месте будет ставиться имя Антона Вашека, а в начале марта там пока еще была подпись Гейзы Конки.

Следующей важной частью документа был список членов семьи, на которых он распространяется, кем они приходятся главе семьи, даты рождения. Далее – исходящий номер и еще одно «На страже!». После того как эту часть проштамповывал представитель Министерства внутренних дел, освобождение отправлялось местным властям, где подлежало визированию со стороны губернатора или мэра. То есть на каждом таком документе стоят три важные даты. Проставленная в верхней части документа рядом с именем министра – дата выпуска документа братиславскими властями. Следующая дата – в нижней части, рядом с именем главы региона. И последняя ставилась поверх «шапки» документа вместе с подписью и резиновым штампом местного начальства.

В июле 1942 года оформление одной «вынимки» занимало не меньше недели, а чтобы оно началось, нужно было сначала получить одобрение под своим заявлением и собрать подписи от неевреев, подтверждающие статус семьи подателя и государственную важность ее бизнеса. В марте 1942 года задержки случались еще чаще, поскольку процесс был еще не отлажен, и, скорее всего, именно поэтому мэр Гуменне успокаивал Эммануила Фридмана, заверяя, что документы уже в пути.

Больше всего изумляет временной разрыв между датой мэрской подписи и датой рядом с местной печатью – ведь она лежала в том же здании, если не в том же кабинете. Таинственным представляется и тот факт, что освобождения для Амстеров и Гартманов дошли всего через пару дней после отъезда дочерей из дома и всего за пару часов до отправки состава из Попрада, в то время как Фридманы и Гроссы получили свои «вынимки» только две или даже три недели спустя. Около четырех сотен гуменнских евреев теоретически могли рассчитывать на получение президентского освобождения – они либо владели важным бизнесом, либо приняли католицизм до 1941 года.

Стекольная мастерская Эммануила Фридмана, как и другие еврейские предприятия и фирмы, подверглась аризации. Ею теперь управлял добродушный нееврей, господин Балдовский, чьи навыки в деле остекления до профессионального уровня недотягивали. Поэтому и германскому, и словацкому правительству Фридман все равно требовался. Это может поначалу показаться странным, но он в том числе выполнял и секретные подряды. Что же это за важные заказы, куда его отвозили на служебной машине с шофером, предварительно завязав глаза? А ездил он на военный аэродром, где требовалось чинить лобовые стекла бомбардировщиков. Господин Балдовский тем временем оставался в городе и выполнял более обыденные обязанности.

Обещанную «вынимку» Фридманы получили уже после еврейской Пасхи. То ли по марке на открытках от дочерей, то ли через связи в официальных кругах Эммануил Фридман выяснил, куда увезли Эдиту с Леей. И он пошел на шаг, который не рассматривали ни Амстер, ни братья Гартман. Он попросил господина Балдовского отправиться в Освенцим и освободить его дочерей[47].

Как большинство людей, Фридман продолжал верить, что Эдита и Лея работают на словацкое правительство и вернутся через три месяца, но они с женой сильно стосковались по дочерям. Почему бы не пойти к начальству рабочего центра и не попросить, предъявив документы, чтобы их отпустили? А может, вместе с ними – и Аделу Гросс.

Но господин Балдовский и Эммануил Фридман были не настолько наивны, чтобы не предусмотреть запасной план. Если с освобождением возникнут проблемы, то Балдовский должен будет разыскать их и помочь бежать. А когда они уже сядут в поезд, им грозить ничего не будет, поскольку у них на руках освобождения, а едут они в сопровождении нееврея. Таков был план.

Господин Балдовский, не мешкая, купил билет до Жилины, где пересел на другой поезд, ехавший к польской границе.

Сквозь метель сторожевые вышки казались мрачными великанами. На колючую проволоку налипли гроздья снега. В ореоле от горящих на вышках прожекторов двигались темные силуэты эсэсовцев. Снег падал стеной в темноте, забиваясь в глаза девушкам, которые нерешительно выходили на лагерштрассе и строились на утреннюю поверку. Никому не хотелось покидать помещения и идти под внезапный апрельский снегопад – ни эсэсовцам, ни собакам, ни капо. А новым узницам – и подавно. Их ноги, обутые лишь в разболтанные деревянные «шлепанцы», утопали в снегу по самые щиколотки. Ветер продувал сквозь дырки от пуль и пробирался по голым ногам под одежду. Они пытались выстроиться как можно ровнее, смаргивая снег с глаз и стараясь не дрожать. Вдоль шеренг с надменно-начальственным видом вышагивал комендант Рудольф Гесс, который появлялся в женском лагере нечасто. Снег не попадал внутрь его высоких ботинок, и, расхаживая туда-сюда, он свирепо наблюдал, как капо пересчитывают обездоленных девушек. Начало светать, но было все равно темно. «Нас еще пересчитывали, и я услышала, как эта эсэсовка [Йоханна Лангефельд] говорит ему: „В такую погоду их нельзя отправлять на работу“.

Гесс топнул ногой и заорал на нее: „Для евреев нет никакой погоды! “»

И этим все сказано. Эдита сердито уставилась в бушующую метель. Почему им нельзя сегодня заняться уборкой в блоках или еще чем-нибудь подобным? Как человек может быть таким жестоким? Или он отверг эту идею просто потому, что она принадлежала их начальнице? Борьба вокруг того, кто главный в женском лагере – Гесс или Лангефельд, – еще только начиналась. Этот раунд проиграла не только Лангефельд, но и ее узницы. Девушки строем по растущим сугробам отправились на работы.

Желая подкрепить волю коменданта, ответственный за открытие ворот эсэсовец рявкнул, чтобы девушки разулись: хлопки сандалий по босым пяткам раздражают его слух. Трудно поверить, чтобы за воем ветра он слышал хоть что-нибудь. Но в этом заключалась его привилегия – делать все, что заблагорассудится. Если комендант Гесс смог выгнать евреек на работу в метель, его подчиненные имели полное право заставить их идти босиком. Вопрос власти. Которой евреи не обладали. Девушки сняли свою так называемую обувь и молча пошагали под аркой с буквами задом наперед: ierF thcaM tiebrA.

Отныне все узницы, пересекающие лагерные ворота в любую сторону, обязаны были разуваться. Но вскоре снег начал сходить – теперь им хотя бы не приходилось идти босиком по снегу. Вместо него – ледяная грязь. А у девушек, работающих в полях с навозом, возникла новая проблема. Мокрая глинистая почва норовила засосать в себя их сандалии. Потеря «обуви» была равносильна смертному приговору. В один из первых дней оттепели это случилось с Линдой. Из страха остаться без «шлепанцев» остальные девушки в бригаде стали разуваться, прежде чем приступить к разноске навоза по жидкой, густой грязи.

Тем временем среди евреев и неевреев Словакии росла тревога по поводу депортаций. 26 апреля 1942 года крупная группа словаков собралась у стен жилинского транзитного лагеря, где держали евреев и евреек в ожидании следующего транспорта. Они «ругались на чем свет стоит, недовольные, что евреев собрали тут в кучу и собираются депортировать. Дело едва не дошло до настоящей демонстрации. Сторожившие евреев гардисты не знали, что делать с этой толпой». Это был один из немногих актов публичного сопротивления, когда неевреи вступились за евреев. Другие акции не отличались массовостью, носили более частный характер и оставались без особого внимания гардистов и полиции.

Отец Ивана Раухвергера устроил сына работать на кожевенную фабрику – ею владел его школьный приятель, но позднее аризировал один благосклонный к евреям лютеранин. Работая на важном для военной экономики производстве, Иван мог не опасаться депортации. Но «наше человеческое достоинство систематически подвергалось унижениям со стороны как государства, так и католической церкви». За официальное освобождение пришлось заплатить частицей души. В 16 лет Ивану уже пришлось видеть, как его девушку отправляли в эшелоне на «работы». А теперь он наблюдал, как в вагонах для скота увозят из города друзей детства. «Мы, оставшиеся, продолжали жить, чувствуя себя опустошенными, радость жизни исчезла».

Его подруга Сюзи Хедь напустилась на гардистов, которые насильно запихивали ее в вагон. «Я ничего плохого не сделала! – кричала она. – Я еще и не жила, а вы собираетесь меня убить?»

Иван больше никогда ее не видел.

К 29 апреля 1942 года десять словацких транспортов незаконно вывезли 3749 юных евреев и 6051 еврейку в Аушвиц. Семьи пока не депортировали.

С польскими евреями все было совсем иначе.

Где-то в начале мая на утренней поверке Эдита и Лея, стоявшие в боковой шеренге, заметили, что посередине лагерштрассе установлен огромный холщовый тент. Мимо них прошел один из капо-мужчин. «Помню, на нем был нашит зеленый треугольник уголовника, и он спросил нас: „Знаете, что это за палатка? Там детская обувь. А знаете, где сами дети? Видите дым? Это дети“».

«Зачем он говорит дикости? – прошептала Эдита сестре. – В лагере не видели никаких детей». Им было странно слышать такие вещи. Здоровый мозг их не переваривал.

Сестры ему попросту не поверили.

Ставни на окнах в блоке 10 были заколочены гвоздями, чтобы девушки не смотрели во двор блока 11 и на расстрельную стенку. Но в ставнях на месте вывалившихся сучков образовались отверстия, которые давали возможность наблюдать за происходящим внизу. Однажды, когда девушек увели на работу, к капо Луизе Мауэр подошла староста блока 10 Эльза – мол, она хочет кое-что показать. По ту сторону ставней на окровавленной земле между блоками 10 и 11 эсэсовцы «безжалостно палили по женщинам и детям – и по еще живым, и по уже мертвым».

Это был не единственный подобный случай, свидетелями которого стали Луиза Мауэр и Берта Теге. Однажды, освободив, согласно приказу, лагерштрассе от узниц, они вернулись в кабинет Йоханны Лангефельд и выглянули из-за занавески в окно. «По лагерной дороге шли около трех сотен женщин, детей, мужчин, молодых, старых, здоровых, больных, некоторые – на костылях. Затем их погнали в подземное помещение, похожее на гигантскую картофелечистку с воздуховодами. Потом мы увидели, как двое эсэсовцев в противогазах опорожняют в воздуховоды канистры, в которых, как мы позже поняли, был тот самый «Циклон Б», отнявший миллионы жизней. Воздух наполнился жуткими воплями – дольше всех кричали дети, – сменившиеся стонами. Но и эти звуки минут через 15 стихли. Так мы поняли, что на наших глазах убили 300 человек». На самом деле число убитых было гораздо больше.

В период между 5 и 12 мая польские транспорты привезли в лагерь 6700 евреев – мужчин, женщин и детей. Их направляли прямиком в недавно запущенные газовые камеры, это были первые массовые казни в Аушвице. Поскольку крематории еще не работали, тела закапывали в огромных ямах.

Когда Лангефельд, «побледневшая и встревоженная», вернулась в кабинет, Мауэр и Теге признались ей, что всё видели. По ее словам, она «представления не имела о том, что здесь будут убивать людей. Она сказала, чтобы мы – под страхом смерти – ни в коем случае никому не рассказывали об увиденном». Уже одно это заявление содержит в себе парадокс двоемыслия, которого требовали убийства в Аушвице.

4 июля – когда в Америке празднуют День независимости[50], – вновь прибывший эшелон окружили эсэсовцы, и прямо на разгрузочной платформе прошла первая селекция. Точное число словацких евреев в этом транспорте не сохранилось. Известно лишь, что из них только 108 женщин и 264 мужчины были зарегистрированы и отправлены на «работы». Выгруженных из транспорта людей разделяли по половому признаку и заставляли пройти мимо эсэсовского доктора и представителей лагерной администрации, которые отбирали молодых и физически крепких – пригодных для труда. «Пожилым людям, детям, матерям с детьми и беременным женщинам говорили, что их сейчас отвезут в лагерь». Отделенные таким образом от своих семей, они забирались в грузовики и махали рукой оставшимся. Их везли «в Биркенау, в бункер, где убивали в газовой камере». А остальных отправляли на «санобработку»: бритье, дезинфекция, номера-татуировки.

На селекциях, которые проводились на платформе, предпочтение неизменно отдавалось мужчинам. Причины очевидны. Эсэсовцам требовалась физическая сила, а, кроме того, женщины, в большинстве, и сами хотели остаться с детьми. Женщины не считались идеальными рабами. Но на выбор влиял и еще один фактор – переполненность женского лагеря.

У нас нет никаких официальных данных, и мы не можем сказать, ни сколько именно женщин прибыло в Аушвиц, ни сколько из них погибло, но нам известно, что на 12 мая 1942 года в лагере было зарегистрировано более 8000 женщин, евреек и неевреек, и еще порядка 5000 ожидались в скором времени. Но женский лагерь состоял всего из пяти бараков – на тысячу коек каждый. Для размещения вновь прибывших между двухэтажными кирпичными блоками поставили сборные «ниссеновские» бараки из гофрированного металла. Никаких дополнительных санузлов не предусматривалось, и гигиена, с которой и без того были трудности, теперь превратилась в острейшую проблему.

Девушки теперь боролись не только за лучшие места или добавку еды, но и против невидимого врага, который настигал быстрее эсэсовской плетки, – против тифа. Если не считать ежемесячных сеансов дезинфекции, у них не было никакой другой защиты от блох и вшей, главных разносчиков смертельной заразы. Тиф лавиной распространялся и в женском лагере, и в мужском, убивая без всякого разбора, поразив даже лагерного доктора – капитана СС Зигфрида Швелу – и по меньшей мере двух равенсбрюкских капо, Гертруду Франке и Хелене Отт. Согласно сохранившимся документам, в первые месяцы погибло около 77 процентов евреев-мужчин. Данных по женщинам у нас нет, но нам известно, что и в женском лагере тиф свирепствовал.

«Когда из Словакии пошли транспорты с евреями, [женский лагерь] заполнился по самую крышу всего за несколько дней, – писал комендант Гесс в своем дневнике. – Условия в женском лагере чудовищны, куда ужаснее, чем в мужском». Узницы «набиты битком под потолок. Все вокруг черное от блох».

«Женщины, – продолжает он, – деградировали быстрее мужчин. У женщин жизнь тяжелее в моральном и физическом отношении, поскольку бытовые условия у них несравнимо хуже. В блоках они утрамбованы плотнее, санитария и гигиена там – на заметно более низком уровне. Женский лагерь был переполнен с самого начала, это разрушало психику всей массы заключенных женщин, что всегда рано или поздно ведет к краху телесному».

«Катастрофическая перенаселенность, которая была там с самого начала, и ее последствия не давали навести в женском лагере должный порядок».

Разумеется, в отсутствии «должного» порядка Гесс винил не себя, а главного надзирателя Йоханну Лангефельд. В лагерной администрации бытовал явный патриархат, о чем Лангефельд жаловалась как начальству, так и подчиненным. Гесс, конечно, признавал, что женский лагерь «был гораздо перенаселеннее мужского», но отказывался брать на себя всякую ответственность за эту скученность и бесчеловечные условия, от которых страдали девушки. Более того, он обвинял во всем этом самих узниц: «Когда женщина достигает дна, она опускается окончательно».

Ну и парадокс: мужчина, ответственный за то, что женщины живут в невыносимых условиях, обвиняет их в том, что перед смертью они недостаточно хорошо выглядят. То, что он во всем винит узниц, – само по себе красноречиво иллюстрирует мизогинию, всеобщее презрение к женщинам, царившее в лагерной системе. Евреи в принципе людьми не считались, а быть еврейкой – ниже уже некуда.

Патриархальная идеология нацистской Германии работала против женщин как таковых, и Гесс не только винил узниц, но и с особым удовольствием находил промахи в действиях эсэсовок и капо из женского лагеря. Его критические заметки позволяют дать одно из возможных объяснений несоразмерно высокой смертности среди женщин: «И дня не проходило, чтобы в списках заключенных не обнаруживались те или иные несостыковки по цифрам. Надзирательницы снуют во всем этом бедламе туда-сюда, словно заполошные курицы, не имея представления, как со всем этим быть».

Свыкшись с «безумными условиями» лагеря, узницы стали воспринимать здешнее существование почти как «жизнь». Они даже называли свои блоки «домом». «Мы знали, когда пойти в туалет, чтобы там было свободно, знали, когда там уборка, – рассказывает Эдита. – Знали, как не работать больше, чем позволяют силы, и умели сделать вид, будто мы вкалываем что есть мочи, но при этом экономить энергию. Мы привыкли бояться, и мы научились с этим страхом жить». Новенькие пока не научились.

Тем летом жара стояла такая, что кожа на бритых головах обгорела и покрылась волдырями. Опухшие ноги все были в мозолях и порезах от деревянных «шлепанцев». Из-за отсутствия дождей поднимались тучи пыли. Девушки кидали лопатой грязь, сносили дома, выковыривали со своего тела вездесущих вшей, а ручейки коричневого пота тем временем стекали по трещинам на коже.

Когда начали прибывать эшелоны с семьями, сомнения развеялись: здесь явно творится что-то не то – ведь на территории ни разу не видели ни одного ребенка. Женщины и дети сразу куда-то пропадали.

Сеть устных новостей работала быстро и четко, и по этому сарафанному радио Гелена Цитрон (№ 1971) услышала, что привезли ее брата. «Жди после работы у окна, он подойдет к окну со своей стороны забора», – обронил проходивший мимо узник. После вечерней поверки Гелена стояла у окна и увидела наконец, как в одном из окон на верхнем этаже здания по ту сторону стенки появился брат. Даже издалека она разглядела, насколько он потрясен ее видом. Неужели она так сильно состарилась? Ведь времени прошло всего ничего.

– Почему ты перестал прятаться? – спросила она.

– Подумал, что смогу приехать и спасти тебя.

Арон рассказал ей, что их вместе с родителями депортировали в Люблин. У их старшей сестры Ружинки арийские документы, и она живет в Братиславе вместе с мужем-инженером. Обрывки новостей вились в воздухе над колючей проволокой.

25 июля Эдита с Леей, выйдя на утреннюю поверку, увидели Арона висящим на электрических проводах, шедших по периметру лагеря. Его застрелили при попытке к бегству. Сестры беспокойно огляделись по сторонам, им не хотелось, чтобы Гелена увидела тело несчастного брата. В утреннем свете, пришедшем на смену серой заре, его окрашенный алыми лучами силуэт сиротливо выделялся среди сплетений черной проволоки. «Его тело оставили висеть до конца поверки», – вспоминает Эдита. Это было сообщение, которое ни один еврей не мог оставить без внимания.

Опасаясь, как бы эта новость не толкнула Гелену на самоубийство, сестры Фридман пытались сохранить ее в тайне. Но когда девушки строем выходили на работу, словаки из мужского лагеря окликнули Гелену: «Твоего брата больше нет!»[51]

Начали прибывать эшелоны, полные депортированных в Люблин семей. Гелена и другие девушки с отчаянием ловили сообщения от узников, тащивших багаж на сортировку. Мужчины предупредили их, что родители некоторых девушек направляются в лагерь. А что с остальными? Девушки были охвачены ужасом.

«От истошного вопля едва не разверзлись небеса, – говорит Гелена. – Я увидела, как моих родителей с младшими детьми ведут в крематорий». Но она хотя бы знала, что «через час или два их страдания закончатся. Бывают ситуации, когда смерть – воистину избавление от таковых». Теперь у нее оставались только сестра Ружинка и племянница Авива, скрывавшиеся где-то в Словакии.

8 августа над лысыми головами девушек еще только всходило солнце, но уже успела опуститься жара. Мухи липли к немытым телам узниц, стоявших на поверке вплотную друг к другу. Начинался обычный день. Девушки – сомнамбулы в русской форме – привычно разбились на рабочие бригады, но тут они увидели, как по ту сторону ворот целую секцию узниц развернули куда-то не в ту сторону. Оставшиеся повернули головы и с тревогой наблюдали, как их сестры и подруги идут по длинной грязной дороге. Доведется ли им снова увидеться?

Тех, кто сейчас шагал в неизвестном направлении, выдернули из заведенного распорядка абсолютно неожиданно. Около получаса они устало плелись вдоль картофельных полей, то и дело перебираясь через железнодорожные рельсы, пока вдали не показались силуэты ограждений, – тогда всем стало ясно, куда их ведут. Над головами, каркая и хлопая крыльями, кружили вóроны.

В городе Голич находится самый восточный в континентальной Европе комплекс дольменов времен неолита, «словацкий Стоунхендж». Еврейская община Голича была небольшой: до войны там жило около 360 евреев, но к 15 августа 1942 года, когда город готовился отметить ежегодный праздник урожая, всех их, вероятнее всего, уже «переселили». А иначе почему президент Тисо решил присоединиться к празднующим именно в этом скромном по размерам приграничном городке в 80 километрах от Братиславы?

Тисо – толстая бульдожья шея и церковный воротник, выглядывающий из-под двойного подбородка, – выглядел свирепо и харизматично. У собора стояли фермеры с кукурузными початками и снопами пшеницы. Девушки с длинными косами в белых кружевных сорочках, расшитых юбках и венках стояли и приветствовали своего президента «хайль-гитлерами». Даже мужчины вырядились в национальные костюмы. Год выдался на славу. Благосостояние росло, и президент Тисо хотел убедиться, что христиане его страны понимают, почему все складывается столь успешно. Взойдя на трибуну, он обвел суровым, отеческим взглядом смотрящих на него с обожанием горожан.

«Меня спрашивают, по-христиански ли мы поступаем? – проревел он, обращаясь к жителям Голича, недавно избавленным от еврейских соседей. – Не обычное ли это мародерство? – В микрофоне треснуло. – Но я задам вопрос: разве это не по-христиански, если словацкая нация хочет повергнуть своего вечного супостата, еврея? Не по-христиански? „Возлюби себя“ – это заповедь Божья, и эта любовь велит мне избавиться от всего, что наносит мне вред и угрожает моей жизни. Полагаю, никого здесь не надо долго убеждать в том, что словацко-еврейский элемент всегда угрожал нашим жизням. Не думаю, что кому-то из собравшихся нужны доказательства этого факта!»

Горожане одобрительно загудели и помахали снопами.

«Не вычисти мы от них свои ряды, разве не стало бы еще хуже? И ведь мы сделали это в согласии с Божьими заповедями. Словаки, избавьтесь от самой больной своей язвы! … Что обещали англичане евреям перед Великой войной, пытаясь стрясти с них побольше денег? Они обещали им государство, но ничего не получили взамен. А сейчас сами видите – Гитлер дарит им государство и при этом ничего у них не просит!»

Этим «государством» были лагеря смерти в Польше.

Фальшивые новости уже не просто «набирали обороты». Никаких других новостей, кроме фальшивых, теперь вообще не было, и распространялись они через «Гардисту», пропагандистскую газету Глинковой гвардии. В ноябре 1942 года, например, там опубликовали статью «Как евреи живут в новых домах на востоке». На главной фотографии – улыбающиеся в камеру юные еврейки в платках и белоснежных передниках. Подпись: «Они не похожи на страдальцев». Соседнее фото: «Еврей-полицейский гордится тем, что попал в кадр». Эта риторика была сплошь манипулятивной, и ее проглатывали даже далеко не самые наивные читатели – возможно, им попросту очень не нравилась мысль, что их теперешнее благосостояние построено на бедствиях бывших друзей и соседей. Один словак-пенсионер настолько проникся статьей из «Гардисты» о благополучном «переселении» евреев, что отправил министру внутренних дел Александру Маху открытку с жалобами – мол, с пожилыми евреями обходятся лучше, чем с ним, немолодым гражданином Словакии. Он просил, чтобы к нему отнеслись так же, как к ним.

Способность людей безоглядно верить в то, что правительство не подвергает меньшинства никакой расовой дискриминации или несправедливостям, не была уникальным явлением, характерным исключительно для периода Второй мировой. Позднейшие режимы не менее преступно подавали и продолжают подавать геноцид в упаковке миграционной политики, религиозных убеждений, этнической чистоты, экономических соображений. Общий фактор всегда один: первые жертвы всегда самые уязвимые – и наименее «ценные» в глазах аудитории расистской пропаганды. К 15 августа 1942 года в новых газовых камерах погибли тысячи женщин и детей. В живых пока оставались лишь самые приспособленные женщины и те, кому повезло.

В тот же день, когда президент Тисо с гордостью разглагольствовал о христианских ценностях, в Аушвиц прибыли 2505 мужчин, женщин и детей из Польши и Голландии – и из них в лагере были зарегистрированы только 124 мужчины и 153 женщины. За десять дней, прошедших после переезда девушек в Биркенау, население женского лагеря выросло почти на две тысячи человек. На смену «старожилам» – изнуренным девушкам, которые пробыли здесь уже пять месяцев, – пришла свежая рабская сила.

Переселение в Биркенау подкрепило страхи девушек. Никаких улучшений ждать явно не приходилось. Единственным способом спастись самим и спасти друг друга было найти «приличную работу». Хотя и «приличная работа» тоже вполне могла оказаться опасной и отвратительной.

Марги Беккер прослышала, что в рамках leicherkommando («трупной команды») создается бригада для перемещения тел и что туда набирают добровольцев. Она обратилась за советом к своей подруге Гинде Каган, 17-летней дочери одного из гуменнских рабби-хасидов: стоит ли ей браться за работу, где придется постоянно иметь дело с мертвыми телами. Гинда посмотрела на нее с удивлением:

– Да о чем ты вообще? Просто представь, что это кирпич. Какая разница?

Когда Марги уже было совсем собралась с духом, Гинда предложила ей план получше. Эдита Энгельман – тоже из Гуменне и тоже с первого транспорта, – работавшая в медпункте вместе с доктором Манци Швалбовой, прослышала, что администрация собирается расширять швейную бригаду. Она знала Гиндину семью и хотела помочь ей получить «приличную работу». Место швеи могло спасти жизнь. Оно было под крышей, и, самое главное, больше никаких селекций.

– Сегодня оставайся дома, – сказала Энгельман Гинде. – Постараюсь устроить тебя в швейную бригаду.

Выпавшую удачу всегда хочется разделить с друзьями, и Гинда предложила Марги:

– Давай, ты тоже не пойдешь на работу. Спрячемся в блоке, а потом нас вместе запишут в швейную бригаду.

Марги рассказала еще одной подруге.

Это почти как прогуливать уроки – правда, если поймают, последствия могут быть куда более катастрофичными, но девушки сочли, что шанс устроиться в швейную бригаду стоит этого риска.

После пересчета капо кинулись их искать и явились в блок, где они прятались. Марги с подругой поймали, а Гинду не нашли. Двух пойманных девушек поставили в самую последнюю бригаду, которой руководила одна из капо, сидевших за убийства, – она любила бить и даже убивать узниц просто ради забавы. Это была «худшая бригада». А поскольку девушек отобрали сюда последними, их поставили и последними в строю; эсэсовские собаки кусали их за пятки и драли зубами одежду, а сами конвоиры похлестывали плетками, наказывая за попытку увильнуть от работ. В течение всего 12-часового рабочего дня они подвергались избиениям, травле собаками и угрозам. «Мы все время рыдали», – говорит Марги.

По возвращении в блок после вечерней поверки они узнали, что днем прошла селекция. Всех, кто не пошел на работу, отправили в газовые камеры. Гинда Каган исчезла.

«Эдита Энгельман хотела оказать Гинде услугу как дочке рабби, да она знала и саму Гинду по Гуменне. Она хотела помочь, но вот как вышло».

Гинды не стало.

«Это башерт[56]», – говорит Марги. То есть, воля Божья.

Присутствовал ли вообще в Аушвице Бог со Своей волей? Марги в это верила – а как иначе она смогла уцелеть? Религиозная вера в истории выживания Марги играет важную роль: ей суждено было остаться в живых, чтобы рассказать о судьбе Гинды Каган. Какой фатально тяжелый, суровый урок!

На следующий день Марги пощипала себя за щеки, дабы придать им здоровый вид, и решила попытаться получить «привилегию таскать трупы». Одна из подруг Марги тоже вызвалась туда добровольцем, и она, дабы казаться здоровее, повязала на голову платок, «но у нее опухли глаза, она была явной „кандидаткой“ и сошла с дистанции». «Кандидатка» (на газ) и «сошла с дистанции» – эти слова то и дело звучат в рассказах оставшихся в живых узниц, словно речь идет о спортивном забеге. В некотором смысле это не так уж далеко от истины: турнир на выживание выигрывали лишь самые приспособленные и те, кому повезло. Добежать до финишной черты означало избежать смерти.

В числе других претенденток на «приличную работу» в «трупной команде» была Берта Берковиц (№ 1048). Даже дома Берта постоянно мерзла. Если не найти работу под крышей, зиму ей ни за что не пережить. Несмотря на нежный возраст – ей было всего 16, – у нее хватало зрелости и ума, чтобы продуманно действовать ради жизни. Она взвесила все «за» и «против». Хватит ли у нее сил поднять мертвое тело? Сможет ли она касаться мертвой плоти девушек, которых знала живыми? Стоит ли такая работа добавки хлеба? Иными словами – достаточно ли она сильна физически и морально для выполнения таких задач?

Окончательное решение она приняла после первой массовой селекции – когда узнала, что члены «трупной команды» от селекций освобождены. Эта работа поможет ей остаться в живых. Хоть это и «было отвратительно». Вместе с Бертой на места в команде претендовали Марги Беккер (№ 1955), Елена Цукермен (№ 1735) и, вероятно, Бертина подруга детства Пеши Штейнер. Работа в «трупной команде» была худшей из «приличных», где требовался физический труд. Будь у этих девушек малейшая возможность попытаться найти место в прачечной, швейной, почтовой или фермерской бригаде, они непременно бы ею воспользовались. Хотя уход за животными на ферме куда легче в психологическом и физическом смысле, но тяжелое испытание, которое следовало выдержать, чтобы попасть туда, могло стоить жизни.

У Розы (№ 1371) были тонкие черты, свежий цвет лица, словно у цветка, давшего ей имя, и темно-русые волосы, она заплетала их в длинные косы, пока ее не обрили. Роза не производила впечатления очень уж крепкой девушки, но она выросла на ферме и умела работать. С самых первых дней в лагере она трудилась на строительстве фермы в Харменже, в паре километров от обоих лагерей. Условия в их бригаде считались одними из самых суровых. Надзирателем у них был эсэсовец, предпочитавший форме белый костюм и вселявший в девушек ужас. Развлекался он тем, что бросал какой-нибудь предмет за пределы рабочей площадки и приказывал его принести. Это была игра без выигрыша: если узница отказывалась, он стрелял в нее за непослушание, а если повиновалась – то за попытку побега. И он не один прибегал к этой уловке: подобную забаву любила Юана Борман, прозванная «дамой с собаками», только в девушек она не стреляла, а травила их своими овчарками.

Когда стройка в Харменже завершилась, эсэсовцы придумали экзамен, дабы подобрать самых годных, заслуживающих работы на ферме девушек. По словам Розы, претенденток заставили весь день неподвижно стоять под открытым небом. Погода выдалась особо холодной, а им при этом то и дело давали дополнительные задания. В какой-то момент, например, им приказали вытянуть руки и держать их перед собой в течение неопределенного времени, и если у какой-нибудь девушки руки начинали дрожать или она их опускала, то ее отправляли «на газ». В конце дня их заставили прыгать через канаву. Зато прошедшие все эти испытания были вознаграждены: их переселили в новенький барак и поручили работы по ферме. Роза смотрела за кроликами и фазанами. Она понимала, как сильно ей повезло: даже капо им попалась добрая. Но самое главное – те, кто работал в Харменже, прямо на ферме и жили: в бараках поменьше и потеплее лагерных. Да и еда у них была получше. Роза вспоминает богатый витаминами, ярко-зеленый крапивный суп.

Из спасительных вариантов бывшие фабричные работницы и девушки без специальных навыков могли претендовать разве что на сортировку – если удастся занять место в бригаде так называемых «красных косынок» или «белых косынок». Эшелоны с заключенными приезжали со всей Европы, и количество вещей, нуждающихся в сортировке, непрерывно росло, а вместе с ним увеличивалось и число рабов, необходимых для сортировки. Главная сложность состояла в том, чтобы в эту бригаду попасть. У узниц здесь была своя «форма»: они носили косынки – кто красные, а кто белые. Существовало лишь два способа заполучить такую косынку: либо украсть, либо выменять на хлеб.

Лучшие варианты работы в лагере требовали квалификаций, которыми фабричные девушки не обладали. От кабинетных «функционерок» требовались умение печатать на машинке и стенографировать, знание языков или красивый, аккуратный почерк – то есть то, чем не могли похвастаться ни девушки с ферм, ни большинство девочек-подростков. Словацкие еврейки прожили в лагере дольше других; те, что постарше и поопытнее, вполне годились на работу в эсэсовской канцелярии и с самого начала претендовали на эти должности. Возраст и диплом о школьном образовании имеют свои преимущества, но у Магдушки и Нюси Гартман, у Эдиты, Аделы и Магды Амстер и других девушек помладше отняли возможность закончить школу. И если они не попадали в швейную, фермерскую или сортировочную бригаду, им оставалось только одно – тяжкий физический труд.

Передано в дар от Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Музей еврейского наследия, Нью-Йорк.

У нас очень мало сведений о Ленке Герцке, двоюродной сестре Магдушки и Нюси Гартман, и о том, как она работала на одного из высоких чинов гестапо. Знаем лишь, что должность позволяла ей регулярно отправлять своим близким открытки и письма, а порой и телеграммы; ответную корреспонденцию она тоже получала. В ее почтовых отправлениях содержатся в основном разные бытовые подробности и просьбы прислать что-нибудь из продуктов, перемежающиеся зашифрованными сообщениями о встреченных в лагере родных и друзьях. Ленкины открытки не были механически переписанной ложью, которую надиктовывали другим узницам, а некоторые из них даже не просматривались цензорами. В ответных письмах чувствуется, что семья до конца не понимает, где она и что с ней, в них постоянно звучат вопросы, на которые она не могла ответить.

Переписка между Ленкой и Гартманами продолжалась два года. Одним из первых ей написал восьмилетний племянник Милан:

«Дорогая Ленка! Тебе написали уже все, теперь и я попробую. Мы живы-здоровы. Жаль только, что наша тетя [то есть сама Ленка] не с нами. Мы все время говорим о тебе и Магдушке.

Как хотелось бы прислать тебе что-нибудь. Пишите вместе с Магдушкой. Мы тебя все целуем.

Твой Миланко».

Ленку, как и всех остальных канцелярских функционерок, разместили за пределами огороженной колючей проволокой территории Аушвица I и Биркенау, в подвальном помещении под штаб-квартирой СС. Там имелись настоящие двухъярусные кровати, одеяла и даже душ. Поскольку они жили и работали в окружении эсэсовцев, то должны были всегда быть опрятными, хорошо одетыми и привлекательными. Поэтому их не брили наголо. «Некоторые даже носили чулки». Хотя их работа не требовала больших физических затрат, они получали дополнительные порции хлеба. Кое-кому удалось набрать в весе.

Выполнявшим тяжелую работу узницам было тяжело смотреть, как те же девушки, которые приехали сюда в марте вместе с ними, теперь ходят по лагерю с видом превосходства, с уложенными в прическу волосами и в гражданской одежде, которую отобрали у евреев. «Мы видели, что есть те, кто живет лучше нас, – вспоминает Эдита. – Кто имеет возможность починить обувь или одежду, кто сидит и работает в кабинетах». Им повезло – если это слово вообще применимо к кому-нибудь в Аушвице.

Некоторые функционерки работали за колючей проволокой: блоковые и штубные старосты, блоковые писари. «На работу ты должна была шагать с песнями, – говорит Эдита. – Даже если у тебя жар, тебе все равно приходилось идти вкалывать, а они всегда оставались под крышей. Все блоковые уцелели. Все до единой».

Блоковые старосты оказались в непростой ситуации: им, как и их коллегам-капо, нужно было угодить эсэсовцам, поэтому они применяли физические наказания к девушкам, со многими из которых выросли вместе. Эдита тоже получила «пару шлепков» от своей блоковой – хотя они ехали с ней в первом транспорте. У этой старосты и ее сестры была жуткая репутация, но даже 75 лет спустя Эдита не желает называть их имен из опасений, что это бросит тень на их детей и на других членов семьи. Ведь «если ты с первого транспорта и осталась в живых, значит, ты совершила нечто исключительное – причем не всегда хорошее».

«Самым важным [для функционерок] было занять место, возвышающее их над массой и дающее им особые привилегии, – сообщал Гесс в своем дневнике, – работу, которая, в известной мере, оградит их от непредвиденных ситуаций и смертельных опасностей, улучшит физические условия их жизни». Аушвиц сам по себе был беспощадным местом, и его беспощадность в полной мере проявлялась и в среде функционерок. Малейшая оплошность – и тут же донос, разжалование, и – назад в Биркенау, если не хуже. По словам Гесса, женщины «не гнушались ничем, шли на самые отчаянные шаги, лишь бы освободилась безопасная должность и они смогли бы сами ее занять. Победа обычно доставалась самым неразборчивым в средствах мужчинам или женщинам. „Нужда всему научит“, а здесь это был насущный вопрос жизни и смерти в прямом смысле».

Получая заветную должность, ты спасаешь себя, но когда при этом ты бессилен спасти других – особенно тех, кого любишь, – это порождает сложные психологические проблемы[57]. И далеко не все хотели занять это важное место. Рена (№ 1716) отвергла выпавший ей шанс стать штубной, поскольку ей претила моральная двойственность, которую подразумевает подобная роль. «Я не смогла бы отбирать хлеб у таких же, как я, голодных, и бить таких же, как я, несчастных». В чем бы твои функции в Аушвице ни состояли – будь это тяжелый физический труд или обязанности старосты, эсэсовской секретарши, – все равно «для выживания тебе требовалась „крепкая броня безразличия“».

«Нередко бывало, что получившие эти спасительные должности люди, стоило им узнать о смерти близких родственников, вдруг теряли хватку, сникали. И это происходило без всякой на то физической причины – болезни или плохих условий». Гесс определенно видит в этом еврейскую неполноценность: «Все евреи отличаются сильными семейными чувствами. Если умер кто-то из близких, еврей начинает думать, что и ему жить теперь незачем, а значит, и бороться за жизнь не стоит». Но ведь в таком случае число «сдавшихся» в Аушвице должно было быть больше.

С одной стороны, функционерская должность предоставляла возможность помогать другим, но с другой – вызывала не самое доброжелательное отношение со стороны прочих узников. Да как тут быть доброжелательным? Им дают больше еды, рабочий день у них короче, им не приходится проходить селекции. Функционерки сталкивались еще и с моральной дилеммой: они работают на ту самую систему, которая уничтожает их семьи, их общины, их культуру. Хотя многие пользовались своим положением, чтобы по мере возможности оказывать ту или иную помощь, печальная истина состоит в том, что не все они вели себя этично или нравственно. Основное население лагеря насмехалось над ними и презирало их отнюдь не без причины. В Аушвице понятия выживания и нравственности зачастую входили в противоречие.

Говоря о тех привезенных в первых эшелонах, кому удалось получить функционерские должности, доктор Манци Швалбова пишет: «Это нередко были девушки, чьи семьи полностью погибли, и некоторые из них в самый трудный период лагерной жизни потеряли голову, не устояв перед соблазном. Некоторые действительно находили удовольствие в том, чтобы вершить данную им власть. Но к счастью, таких было немного». Она тут же добавляет, что «в любой лагерной сфере всегда находились женщины, готовые без колебаний рисковать жизнью ради спасения других».

Сама доктор Манци Швалбова – одна из них. У евреев-медиков был жизненно важный доступ к лекарствам и к дополнительной еде – иначе как они смогли бы помочь заключенным остаться в живых? Летом бушевала малярия, и требовался хинин. Больные тифом нуждались в покое и в восполнении потери жидкости; лимонная вода – лучшее, чем узник мог разжиться. Появилась подпольная сеть с участием функционерок, которые с риском для жизни добывали для госпиталя лекарства и еду. Одной из самых важных в этом отношении бригад была та, что работала на «сортировке посылок, приходивших в адрес уже погибших женщин». Работницы тайком выносили оттуда «невостребованные» медикаменты и продукты, передавая их врачам для больных.

Блоковые старосты тоже имели возможность доставать лекарства для своих девушек. Разумеется, не бесплатно: то есть если девушке требовалось что-нибудь элементарное, скажем дезинфицирующая мазь для пореза, она оставалась голодной. Ничего просто так не давалось.

Больше всего страданий выпадало на долю тех, кто не мог продвинуться вверх по лестнице к спасительным должностям и тяжко трудился без крыши над головой – сносил дома, прокладывал дороги, копал глину для кирпичей или делал эти самые кирпичи. Лея с Эдитой продолжали работать в одной из худших бригад: они чистили болота и сточные канавы, стоя по колено в воде. С наступлением осенних холодов и у Эдиты стало болеть колено, и боль не унималась.

Генетик и профессор анатомии Мюнстерского университета[58], доктор Иоганн Пауль Кремер, глубоко непривлекательный, смахивающий на монстра лысеющий человек с диким взглядом, прибыл в Аушвиц 2 сентября на место одного лагерного врача, заболевшего тифом. Знакомясь с лагерем в первый день, он понаблюдал за тем, как очищают «Циклоном Б» от вшей один из блоков, убивают больных инъекциями фенола, «газуют» людей из французского транспорта – 545 мужчин и мальчиков и 455 женщин и девочек[59]. Он педантично вел дневник, и в тот вечер на первозданно белой странице появилась новая запись: «В 3 часа ночи впервые участвовал в спецоперации. В сравнении с ней Дантов „Ад“ кажется чуть не комедией. Недаром Аушвиц зовут лагерем уничтожения!» Судя по всему, увиденное его ни капли не взволновало.

Пару дней спустя, в полдень, доктор Кремер с гарнизонным врачом, старшиной Тило, отправились в блок 25, где рядом с бараком «прямо на земле сидели» похожие на скелеты женщины и девочки. С их тел свисали грязные, ветхие гимнастерки русских солдат. В ужасе от увиденных им живых призраков с пустыми взглядами доктор Тило повернулся к коллеге: «Мы здесь возле anus mondi [ануса мира]». Это он говорил о женщинах.

Узников в безнадежной степени истощения – таких, как «ходячие трупы» из двора блока 25, – называли «мусульманами». Этих больных, изголодавшихся мужчин и женщин больше побаивались, чем жалели. Никто не хотел приближаться к живому напоминанию о том, во что может превратиться каждый – в голема, в современный вариант зомби, в существо, на глазах теряющее все человеческое. Опьяненные властью обесчеловечивать и уничтожать, эсэсовцы говорили о них: «жуткое зрелище», «мертвее призраков». Узницы, которых вид этих женщин-скелетов приводил в не меньший ужас, пытались быть добрее и называли их «ни живыми ни мертвыми». В глубине души у них жил страх стать такими же – немощными физически и уничтоженными духовно, – примкнуть к тем, из кого «без остатка высосали дух, который вдохнул в них Бог». Они боялись, что это заразно. И в самом деле – к деградации узниц приводили в основном болезни.

Доктор Кремер наблюдал, как этих живых мертвецов запихивают в грузовики и вывозят из женской секции в сторону газовых камер. В отличие от остальных евреек, которым позволяли соблюсти достоинство и перед «душем» воспользоваться раздевалкой, их заставили раздеться прямо у входа, поскольку их вещи не дезинфицировали, а сжигали. И тут у них, абсолютно обнаженных снаружи, внутри проснулся какой-то остаток духа, и они взмолились.

– Сжальтесь! – со слезами умоляли они эсэсовцев.

Их загнали в камеру и «газовали».

Работать в «трупной команде» было тяжело как в эмоциональном плане, так и физическом. Одна Бертина подруга как-то спросила ее:

– Зачем ты за такое взялась?

– Я боюсь зимы, – объяснила Берта.

И бояться было чего. В «трупной команде» ей, по крайней мере, больше не приходилось вкалывать от рассвета до заката. Ей определили двойную порцию еды и освободили от утренних и вечерних поверок. Она жила в блоке 27, который стоял по соседству с госпиталем, и близко сошлась с Манци Швалбовой и другими врачами-еврейками. Они внимательно следили за состоянием девушек из «трупной команды», поскольку их работа была связана с повышенным риском. К счастью, один доктор-эсэсовец влюбился в еврейскую коллегу, и та убедила его, что девушкам, которые возятся с мертвыми телами, нужно выдавать перчатки. И что они должны мыть руки с мылом. Поэтому им разрешили пользоваться умывальной комнатой, где был кран с пригодной для питья водой. В ситуации, когда ты целый день имеешь дело с зараженными трупами, следить за здоровьем жизненно необходимо.

Но больше всего Берте запомнилось умывание не как гигиеническая мера. Проработав целый день с мертвыми телами, она ощущала на коже жирный налет от оседающего дыма и золы из крематорских труб и от пыли из-под колес грузовиков, везущих в крематории трупы, и ничего не хотелось ей сильнее, чем вымыть лицо чистой водой. «Вы даже не представляете, что это такое – умыть лицо».

Марги Беккер (№ 1955) как-то «организовала» емкость и набрала воды. Потом принесла ее «домой» в блок и поначалу спрятала, чтобы потом ежедневно мыть руки и лицо: ей очень важно было чувствовать себя чистой. «Но у меня не хватило духа. Люди умирали от жажды. Я не могла просто брать и тратить воду на умывание». И Марги отдала ее тем, кому повезло меньше.

Распорядок дня «трупной команды» сильно отличался от режима остальных бригад. По утрам перед поверкой stubenmädchen («горничные») сваливали тела у блоков, где их потом подсчитывали. После того как остальные бригады отправлялись на работы, команда собирала тела и перемещала их к leichenhalle – площадке под навесом за блоком 25, откуда их позднее отвозили на грузовиках в крематории.

Процедуру регистрации женских смертей ввели в августе, вскоре после перевода девушек в Биркенау. На утренних обходах «трупную команду» сопровождал писарь, записывающий номера умерших, чтобы их потом удалили из лагерных журналов. К следующей поверке эсэсовцы уже знали, сколько именно заключенных живет и работает в лагере на сегодняшний день.

Тела тех, кто ночью «пошел на провода», собирали, лишь дождавшись, когда все до одной бригады выйдут из лагеря и на оградах для этой цели отключат главным рубильником ток. Требовалось разжать смертельную хватку пальцев, застывших от трупного окоченения, и отделить от проводов обугленные тела подруг и незнакомых заключенных.

Тела самоубийц не были податливыми, они свисали с ограждения в жестких, гротескно застывших позах, словно марионетки. Их нельзя было аккуратно уложить в тележки. Конечности торчали во все стороны под разными углами, ни в какую не желая меняться. Согласно Талмуду, лишение себя жизни противоречит еврейской традиции, но самоубийства все равно совершались часто. «Я потеряла много подруг на проводах», – говорит Линда Райх (№ 1173). Быть свидетелем подобного очень тяжело, но девушки в конечном счете не винили своих подруг, выбравших такой способ покинуть лагерь. Других способов оставаться хозяином своей жизни в лагере практически не было – лишь приняв решение умереть.

В 1942 году сортировочный склад находился в «материнском лагере», в Аушвице I, и занимал он теперь не один барак, а четыре. Он был «настолько переполнен одеждой со всей Европы», что эсэсовцам постоянно приходилось его расширять. Поскольку тюки упакованных вещей вывозились из лагеря, заключенные называли это место «Канадой» – по имени страны, далекой от охваченной войной Европы. Страны, остававшейся свободной.

После того как мужчины доставляли багаж с транспортов, девушки в белых и красных косынках открывали чемоданы и принимались сортировать вещи. Девушки в белых косынках занимались в основном верхней одеждой. Девушки в красных косынках – всем остальным.

Линда Райх (№ 1173) отвечала за сортировку нижнего белья, она была известна тем, что умела тайком вынести пять пар за раз и доставить их в Биркенау, дабы девушки, которые носили платья, могли соблюдать пристойность и чувствовать хоть какой-то комфорт. Все, что могла, она раздавала узницам в своем блоке, но «знаете, сколько можно вынести предметов за один день? Три. А девушек – тысячи и тысячи. Однако старалась дать что-нибудь любой нуждающейся». Главным платежным средством к тому времени стал хлеб, и доведенные до отчаяния девушки с готовностью обменивали свои дневные порции на белье. Линда была одной из редких работниц «Канады», которая за предметы первой необходимости не брала ничего. Остальные не отличались таким великодушием, если, конечно, речь не шла о землячках из их города или деревни. Хлеб – это, может, и валюта, но дружба – это жизнь. Чтобы выжить, требовалось и то, и другое.

Фото открытки из интервью с Эвженом Гартманом, 1996 г. Фонд Шоа; sfi.usc.edu.

По состоянию на 1 декабря 1942 года «население женского лагеря в Аушвице-Биркенау – 8232». Но женщины, которым в тот день наносились татуировки, имели номера с 26273 по 26286. Куда делись остальные? В октябре за три дня на селекции были отобраны более шести тысяч женщин и девушек, однако без надежных данных по численности населения лагеря на конец месяца невозможно сказать, сколько именно женщин жило там в период до декабря. Если цифра в «Хронике Освенцима» верна, то события, которые случатся вскоре, просто не укладываются в голове.

5 декабря 1942 года по еврейскому календарю выпало на ханукальный Шаббат, а по христианскому календарю на эту дату приходится канун Дня святителя Николая, когда послушных детей хвалят за хорошее поведение в уходящем году и дарят им подарки. Ханукальный Шаббат имеет «глубокий каббалистический смысл, отражающий духовную энергию участников празднества». Ритуал начинается с зажжения свечей – ведь после начала Шаббата нельзя ни зажигать свечи, ни выполнять иную работу: суть Шаббата – славить «человечность через акт отдохновения». Ханука, в свою очередь, это праздник света, возвращения Храма и спасения Богом избранного народа от уничтожения. Чтобы Лее уцелеть, ей и Эдите сейчас требовалось чудо Хануки.

Перед утренней поверкой Эдита, вновь рискуя жизнью, проникла в блок 25. Ей нужно было на работу, но ее терзала мысль о том, что она бросает сестру в одиночестве.

«Лея лежала там на самом нижнем ярусе. На полу. В грязи. Она угасала. Там стоял жуткий холод. Она уже впала в кому». Эдита не знала, слышит ли Лея ее слова, ее молитву о спасении сестры. Рядом с ними в сумраке умирала от тифа близкая подруга детства Дьоры Шпиры, дочь Адольфа Амстера, Магда. Она лежала во тьме, и ее было некому утешить даже простым поцелуем.

Дар Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Институт еврейского наследия, Нью-Йорк.

Штаб СС был крупным трехэтажным зданием из белого кирпича с внешней стороны Аушвица I. Сзади него – кухня и макаронный цех: оба этих дома стоят по сей день пустые и заброшенные. Их окна с разбитыми стеклами глядят на плоское пространство, которое когда-то называлось trockenplatz, площадка для сушки эсэсовского белья. В самом штабе в наши дни – школа, на ее лестницах сейчас полно беззаботных подростков. А когда-то по этим же ступеням ходили наши девушки, но при совсем иных обстоятельствах.

В подвале располагались прачечная, швейная мастерская и спальный отсек с двухъярусными койками, где спали работницы канцелярии и девушки из обслуги. Именно здесь Ленка Герцка получала открытки с фермы Гартманов и с нежностью читала новости о племяннике, сестре и матери. Восьмилетний Милан написал, что ее открытка была лучшим подарком ему на день рождения. Он, правда, хотел бы, чтобы Магдушка тоже что-нибудь написала. Он не по годам остро чувствовал отсутствие хмурой темноглазой старшей сестры и ее жизнерадостной кузины Нюси. Он наверняка слышал, как семья, собравшись после долгого рабочего дня, обсуждает отсутствие девочек. В одной праздничной открытке Ленкина мать пишет, что семья послала им и Ленке по 250 крон. Кто шлет деньги в Аушвиц? Родные, вероятно, представляли себе, что – как любые другие занятые на правительственных работах люди – они могут потратить их в лагерной лавке.

Очевидно, семья понятия не имела, в какое место попали Ленка и их девочки. Все были уверены, что никого не разлучили – как и обещал президент Тисо, – и представляли себе, как Ленка работает рядом с двоюродными сестрами и как в обеденный перерыв они встречаются в столовой. В своих открытках Ленка не могла открыть им суровую правду, а от Магдушки и Нюси вообще никаких вестей не было. Тем временем другие члены семьи и друзья, узнав, что Ленка пишет из Биркенау, начали тоже ей писать.

Под словами кузена Роберта о том, что Йозеф Эрди «уже уехал», подразумевалось, возможно, что его отправили на газ. Впрочем, если Роберт был в лагере новичком и не успел еще разобраться в реальной ситуации, он мог и в самом деле верить, что Йозефа Эрди куда-то перевели. Тот факт, что Роберт справляется о жене, может указывать на то, что ему еще ничего не известно.

В письме Германа упоминается Марк, парень, по которому, похоже, вздыхала Магдушка и у которого теперь уже есть жена. В Аушвице у нее не было надежды даже на поцелуй, не говоря уже о будущей любви. Поделись с ней Ленка новостью о Марке, она, наверное, разбила бы ей сердце, но Ленка, судя по всему, своих кузин в лагере пока не встречала. Ни в одной из первых открыток Ленки о них ничего не говорится. Они определенно не работали вместе с ней в штабе.

Гартманы недоумевали. Магдушка и Нюси уехали «работать» в Аушвиц на несколько месяцев раньше старшей кузины. Неужели они действительно так заняты, что у них нет времени даже черкнуть пару строчек своей семье?

На своей безопасной, уединенной ферме рядом с деревенькой Рожковани Гартманы, видимо, жили – до поры до времени – в состоянии полунаивности. Они не могли не знать об отправляющихся из Прешова эшелонах с семьями, но отдаленность сельской глубинки оградила их от жутких сцен, происходивших на глазах у горожан. Они наверняка слышали об облавах – ведь многие члены их собственной семьи вынужденно покинули Прешов и жили теперь с ними, помогая на ферме. Гартманы считались важными поставщиками продовольствия для словацкого народа и для армии, но на работу они по-прежнему могли нанимать только евреев. Помощь родственников пришлась очень кстати, а те взамен получали накрытый стол. Братья Гартман не скупились и посылали овечий сыр и прочие непортящиеся продукты из своих запасов Магдушке с Нюси и их подругам Элли и Корнелии Мандель, которых увезли вместе с ними в первом транспорте.

Дар Эвжена Гартмана в память о Ленке Герцке. Институт еврейского наследия, Нью-Йорк.

Фото открытки из интервью с Эвженом Гартманом, 1996 г. Фонд Шоа – Институт визуальной истории и образования; sfi.usc.edu.

Почти в то же время по почте шло письмо от Ленки к ее брату Симону, которое позволяет нам больше узнать о ее жизни на функционерской должности[66]. Она сообщает ему, что почту узникам доставляют по пятницам, и извиняется за то, что «не смогла написать в декабре», поскольку «пару недель проболела». То есть после болезни ей позволили вернуться на работу, – этот факт многое говорит об уровне ее должности. «Здесь есть девушки из Прешова, и нам порой выпадает возможность пообщаться в свободное время, – пишет она. – Новые подруги у меня тоже появились». Понятно, почему семьи так недоумевали. Если она встречается с разными девушками из города, то где же ее младшие кузины? Правда, это ее первая открытка, куда она включила и зашифрованное сообщение: «Нюси и Золя – с нашей кузиной Женкой».

Мама и Лилли ответили незамедлительно. «Мать Магдушки [Ирма] очень больна, Бела измучился без Магдушки и жалуется, что ты ничего о ней не пишешь. Еще мать Нюси спрашивает … Кто такая Женка?»

Узники порой были так осторожны со своими закодированными сообщениями, что их было не расшифровать. Но мы можем предположить, что к маю 1943 года жизнерадостная Нюси Гартман уже погибла. Полученную от нее открытку отправили после смерти: это была одна из тех открыток, которые датировали будущим числом. Когда и при каких обстоятельствах умерла Ольга Гартман (Нюси), нам неизвестно. Судьба Магдушки тоже остается тайной.

Фото из архивов Яд Вашем.

Открытка от Лилли, как всегда, жизнерадостна и полна мелких новостей, которые сейчас приводить уже бессмысленно. Кто с кем поженился, у кого какие проблемы со здоровьем, разные сплетни. Но из нее мы видим, что жизнь еврейской общины на востоке Словакии шла своим чередом, несмотря на трагическую судьбу многих друзей и родных. Ферма Гартманов держалась, но на ней – «совсем некому помогать», как писала Ленкина мать. Почта ходила с перебоями. Ленкины письма от 15 июля и 15 августа пришли почти одновременно. Да и сами письма теперь цензурировались почти всегда. Целые фрагменты открытки и в середине, и по бокам могли оказаться попросту вырезанными, что затрудняло понимание написанного. Но наивную фразу «Вся наша надежда – на твое возвращение» зачастую пропускали.

Фото из архивов Яд Вашем.

Прошло два года со дня депортации, к этому времени те девушки из Словакии, кто работал в «Канаде», трудились посменно по 12 часов в день, но зато после работы имели возможность немного прогуляться по лагерной дороге. Иде Эйгерман пришло в голову, что поскольку сауна совсем рядом, можно туда тихонько пробраться и принять душ. Самостоятельно, в одиночку. Оказавшись владычицей вентилей, Ида довела воду до обжигающей температуры. Она скребла свою плоть и вдыхала пар, пока не почувствовала, что ее легкие свободны от копоти, масла и смерти. Вода каскадами стекала по лицу, волосам, груди, бедрам. Она вымыла те места, которые ни за что не посмела бы мыть под взглядами эсэсовцев. Она нежилась в спокойствии, уединении, умиротворении от воды, плещущейся на цементном полу под ее усталыми ногами.

Снаружи раздался сигнал отбоя. Полотенец не было. Быстро никак не просушиться. Она натянула форму прямо так и выбежала на улицу.

– Что ты тут делаешь? – заорала на нее эсэсовка.

Ида стояла с мокрыми волосами. Во влажной одежде. С чистым лицом.

К ней зашагали два эсэсовца. «У них были вот такие ручищи! Никогда не видела настолько огромных рук». Один из эсэсовцев заехал ей по лицу так, что у нее во рту брякнули зубы.

– 1930! Получишь двадцать пять! – приказала эсэсовка.

25 плеток.

Ида жутко боялась следующего дня, когда придет начальник и вызовет ее номер для наказания. «Но тем временем капо Шмидт понадобилось, чтобы кто-нибудь сходил в штаб». Ида сразу вызвалась и тем самым избежала плетей. В подвале штаба СС она обнаружила свою старую приятельницу Рену Корнрайх (№ 1716). Четыре года прошло с тех пор, как они обе тайком перебрались через словацкую границу и спрятались у своих дядек в Бардеёве. Сейчас уже нет ни дядек, ни теток, нет их родителей, и большинства их кузин тоже больше нет. Как же они сами-то еще живы – при том что находятся в Аушвице с самого начала?

Гелене Цитрон во сне явился отец. «Твоя сестра Ружинка – сказал он ей, – пряталась, скрывая, что она еврейка, и ее поймали». На следующий день в обеденный перерыв Ирена – да и другие гуменнские девушки – из окна сортировочного барака увидели сестру Гелены. Они было засомневались, поскольку та шла среди людей из венгерского транспорта, но их внимание, скорее всего, сначала привлекла белокурая Авива, а потом уже они заметили и ее мать, Ружинку, с новорожденным младенцем на руках.

– Гелена! Глянь! – закричали подруги. – Там Ружинка!

Сон оказался вещим.

Сраженная горем и болью, Гелена спряталась за грудами одежды. Она не хотела видеть свою сестру, обреченную на смерть. Какой в этом смысл? В ее душе разгорелся спор между разумом и сердцем. Как ей пережить еще и это? «Я прекрасно знала обо всех уничтоженных людях: моя семья, три брата, родители, старшая сестра с тремя чудесными малышами, но Ружинка – моя последняя сестра».

Тут что-то щелкнуло внутри, и она устыдилась своего малодушия. От чего она пытается спрятаться? Ее удивила собственная реакция. Она бросилась к окну. Увидела белокурую головку Авивы. Старшая сестра Гелены Ружинка вела Авиву за руку и несла младенца. Гелена, оказывается, снова стала тетей, а она и не знала. Каждая клеточка ее тела наполнилась эмоциями. Она же не животное. Она человек! И все, что в ней было человеческого, заставило ее кинуться к выходу и заколотить в двери барака.

– Что надо? – рявкнул открывший дверь эсэсовец. Для него она была просто заключенная № 1971.

Стоя перед ним в своей робе, она взмолилась:

– Прошу, не стреляйте в меня. Там моя сестра, я не видела ее все эти годы. Я хочу умереть вместе со своей сестрой.

Эсэсовец опешил, но не все ли ему равно? Он винтовкой махнул ей на выход. Гелена бросилась к раздевалкам. Прямо у входа стояли доктор Кремер и доктор Менгеле. Ружинка с Авивой уже исчезли внутри, когда один из эсэсовцев крикнул:

– А ты что здесь делаешь?

По номеру Гелены было видно, что она не из этого транспорта, и ни разу не случалось, чтобы хоть один узник доходил до дверей газовой камеры и оставался после этого в живых.

Гелена остановилась в шести шагах от него – таково правило. Никогда не подходи к эсэсовцу ближе, иначе тебя пристрелят. Гелена прекрасно знала все порядки. И умереть она не боялась.

– Я здесь уже не один год, – обратилась она к Менгеле с Кремером. – Мне довелось пройти через многое, но там моя сестра… – Она задыхалась. – Мы сгорим вместе. Позвольте мне умереть с ними.

Откуда возьмется у нее желание жить, если в мире не останется ни одного родного человека?

– Ты в хорошем состоянии? – спросил Менгеле.

– Нет, – ответила Гелена. Она понятия не имела, о чем он спрашивает.

– Ну тогда вы нам обе ни к чему – ни ты, ни она. – Они с Кремером расхохотались над шуткой, а потом достали свои пистолеты и направили на нее.

Вдруг откуда ни возьмись рядом возник Франц Вунш.

– Это моя заключенная! – заорал он на старших по званию. Потом схватил ее за плечо. – Она уже давно работает на меня, и она нам нужна. С такими номерами здесь осталось не так уж много, она ценный работник[76].

Он бросил ее на землю и принялся отчитывать.

– Что ты здесь забыла, грязная жидовка? Вам сюда запрещено! А ну марш на работу!

Демонстративно осыпая Гелену тумаками, он отволок ее в сторону от несостоявшихся палачей и, не отрываясь от «избиения», вполголоса спросил:

– Быстро говори, как зовут сестру, а то я не успею.

– Ты не сможешь. Она с двумя детьми.

– Дети – это другая история. Дети здесь жить не могут.

Очевидная истина, произнесенная столь будничным тоном, полоснула ей сердце.

– Ружинка Граубер, – прошептала она.

– Марш на работу! – заорал он.

Затем он сделал то, что мог сделать только офицер СС: проскользнул между Менгеле и Кремером и нырнул в раздевалку перед газовыми камерами.

Приходилось ли ему быть свидетелем этого момента раньше? Видеть, как сотни обнаженных женщин аккуратно складывают одежду, поторапливая детей:

– Снимай туфельки. Давай маме свою курточку. Последи за ребенком, пока я переоденусь.

– Ружинка Граубер! – прокричал он над головами женщин. – Кто здесь Ружинка Граубер?!

Овал лица и миндалевидный разрез глаз – такие же, как у сестры. Он бы заметил семейное сходство и в любом другом месте. Она уже успела снять всю одежду и теперь помогала раздеться Авиве. Худенькая девочка посмотрела в его сторону. Он знаками показал Ружинке, чтобы она сквозь толпу пробралась к нему.

Она, разумеется, шарахнулась от него. Что понадобилось этому врагу от нее и ее детей? Глядя на смазливого офицера, который не давал ей идти в «душ», она покрепче прижала к себе дочку и сына. Погладила девочку по светлым волосам и взяла ее за руку. Младенец расплакался. Поднеся его ближе к налитым молоком грудям и не отпуская руку Авивы, она сделала неуверенный шаг сквозь плотную массу женщин и детей, которые уже двигались в направлении «душевых». Бесстрастным и властным голосом Вунш сказал ей, что снаружи ждет сестра. У Ружинки был дикий вид от испуга и растерянности. Вокруг них стоял шумный хаос. Она чувствовала себя выжатой.

Еще минута, и комната опустеет, войдет зондеркоманда. Если он не вытащит Ружинку немедленно, ее будет уже не спасти. Как он будет смотреть в глаза Гелены, если явится без ее сестры?

– Если хочешь увидеть сестру, нужно идти прямо сейчас.

– А позже нельзя?

– Нет.

– Мама, иди, – предложила Авива. – Я за ним пригляжу.

Положив младенца, которому исполнилось всего два дня, на руки своей семилетней дочери, Ружинка оценила, что пару минут Авива справится. Она попросила одну из стоявших рядом женщин присматривать за ними. Та дежурно кивнула в ответ. Ружинка поцеловала дочь в мокрую от слез щеку.

– Веди себя хорошо.

Вунш прикрыл Ружинку своим черным плащом и повел ее к выходу прочь от детей. Авива понесла маленького братика в «душ». Дверь за ними захлопнулась.

Фото из архивов Яд Вашем.

30 сентября 1944 года. Занимаясь багажом из первого почти за два года словацкого транспорта, работавшие в «Канаде» словаки узнавали в прибывших своих родных, друзей, бывших соседей. Сестра Ленки Лилли с двухлетней племянницей, чье рождение она уже не застала, и Ленкина мать – которая старалась подбодрить ее открытками, сардинами и мысленными поцелуями, – стояли теперь в очереди на газ. По неизвестным нам причинам Милана рядом с матерью не было.

Словачек из «Канады» терзали в тот момент убивающие душу муки. Те немногие оставшиеся на Земле родные, их единственная надежда на то, что будет к кому вернуться домой, двигались по ту сторону ограды навстречу верной смерти. Ирена Фейн увидела сестру с детьми. Возник ли у нее внезапный порыв, как у Гелены, ринуться им на выручку? Осмелилась бы она? Ирена смотрела, как последние близкие ей люди исчезают в кирпичном здании, откуда нет возврата.

Достаточно одного мгновения, чтобы поднять взгляд и увидеть кого-то из знакомых или чтобы увидели тебя. Разрываемые между двумя желаниями – спрятаться и посмотреть на людей, которых девушки знали и помнили, – они по одной подходили к окну, выходившему на очередь в газовые камеры. В своем роде воссоединение семей – но одностороннее, полное горечи и безысходности.

Стоящие в очереди родители Клари Атлес заметили Марги Беккер – она разбирала вещи.

– Хорошо выглядишь, Марги! – окликнул ее рабби Атлес. Девушка была одета в джинсы и симпатичную блузку. Волосы уже отросли почти до плеч. – Ты не встречала здесь нашу дочь Клари?

Вполне закономерный вопрос. Ведь они знали, что Марги увезли на одном транспорте с Клари. Марги застыла, не находя в себе сил ответить.

– Значит, ее больше нет? – с печалью в голосе произнес отец Клари.

До крематория оттуда – пара шагов. «Еще две минуты, и вас тоже не станет», – подняв на них взгляд, подумала Марги.

Розу (№ 1371) выпустили из блока 11 осенью, но на ферму в Харменже уже не вернули. Вместо фермы ее поставили в бригаду по вывозу обломков взорванной газовой камеры Это был тяжкий труд, но ей все равно повезло, что довелось выйти живой из «блока смерти».

По мере наступления русского фронта эсэсовцы, готовясь к возможной эвакуации, перемещали заключенных вглубь германской территории. Берту 28 октября в числе других 1038 узников перевели в лагерь Берген-Бельзен. Весьма вероятно, что в том же самом транспорте везли тогда еще никому не известную голландскую девочку Анну Франк. В Бергене-Бельзене было «хуже всего. Сил у нас больше никаких не осталось, пища совсем несъедобная, и никакой работы». Берта в итоге работу получила – ее снова поставили в госпиталь, «где мертвые тела лежали штабелями».

Еще через пару недель вывезли Йоану (№ 1188), Эллу (№ 1950) и сестер Эллы – Эди (№ 1949) и Лилу (№ 3866). Их отправили в Райхенбах, городок в двухстах километрах от Аушвица, где у немцев было оружейное производство.

Для узниц в Аушвице единственным источником информации из внешнего мира оставалось лагерное сарафанное радио – последние новости доставляли вместе с баками утреннего чая. Доставщики чая сообщали новости разливающим, а те, в свою очередь, передавали их девушкам, когда те подходили со своими красными мисками. «Они рассказывали нам, что есть люди, они связаны с подпольем, борются с немцами», – вспоминает Линда. Самое важное из услышанных посланий: «Держитесь, не сдавайтесь, и нам, быть может, повезет выбраться отсюда!»

Многое менялось на глазах. Гиммлер – хотя узники об этом, конечно, не знали – приказал «не применять „Циклон Б“ в газовых камерах Аушвица». Новые транспорты тоже больше не прибывали, но «убийства продолжались – только другими методами. Людей расстреливали. Они брали, скажем, человек по 30–40, и их убивали. Некоторые шли по своей воле. Но массовые убийства прекратились». «Канадские» девушки продолжали отрабатывать свои 12-часовые смены, разбирая одежду и все остальное. Среди эсэсовцев там царила чуть ли не суматоха, они пробирались в сортировочные бараки и «воровали оттуда вещи, украшения, драгоценности. Это была золотая жила». Подобно белкам, запасающимся на зиму орешками, эсэсовцы тащили «все без разбора», пытаясь обеспечить свое будущее.

Канцелярские функционерки закончили набивать машины коробками с папками и теперь выносили из эсэсовских кабинетов «разные лагерные документы», подлежавшие сожжению. Среди уничтоженных огнем бумаг были фотографии сотен тысяч заключенных и основная часть данных о женском лагере – статистика численности населения, цифры смертности, отчеты о селекциях и казнях.

Слухи об эвакуации множились, и Манци Швалбова старалась побыстрее поднять на ноги потенциально ходячих пациентов. Гелена тогда тоже была среди этих больных, и Вунш по секрету предупредил ее, что эвакуироваться нужно непременно. Сарафанное радио предупреждения такого рода подхватывает немедленно и распространяет с быстротой молнии: если Вунш считает, что Гелене нужно эвакуироваться, то любой, способный двигаться, тоже должен сделать все возможное, чтобы покинуть лагерь. Началась очередная «шепотливая» кампания: «если способен стоять на ногах, спасайся». Никому не хотелось оказаться запертым в Аушвице, из которого собираются сделать гигантский крематорий.

Заключенные, имевшие доступ к запасам «Канады», принялись таскать оттуда вещи в пустых баках из-под супа. Рена Корнрайх вместе с ее товарками по прачечной бригаде получили обувь, перчатки, теплую верхнюю одежду и сахар. Вунш лично позаботился, чтобы Гелена и ее сестра были одеты и обуты. Последний «добрый» поступок ради любимой женщины.

– Я вернусь на фронт, а ты иди со всеми. Если что-то в мире пойдет не так, и мы проиграем войну, ты поможешь мне, как я помог тебе? – спросил он.

Гелена пообещала. Сестра – нет.

Художественный роман на этом бы и завершился. В финале счастливые персонажи, которым больше ничто не угрожает, ехали бы домой к близким и любимым. В беллетристике так можно. А в литературе нон-фикшен – нельзя. В реальной жизни войны этим не заканчиваются.

Это были беззащитные юные женщины, одинокие в мире мужчин-солдат, переживших годы суровых боев и теперь жаждавших вознаграждения. Ни одна из женщин не чувствовала себя в полной безопасности.

Если послушать русских солдат, то секс с вызволенными узницами они считали актом братской любви, прославления жизни. А секс с немками – местью. Но будь ты узница или капо, немка или еврейка, полька или словачка, француженка, голландка или итальянка, изнасилование все равно остается изнасилованием. После того как Орли Райхерт (№ 502), «Ангел Аушвица», совершила побег из Мальхова, ее вместе с другими бежавшими с ней женщинами изнасиловали освободители из Красной армии.

«Нас освободили, но свободными мы не были, – объясняет Эдита. – Ни поездов, ни машин, ни мостов. Все разбомблено и разрушено. Вокруг солдаты с винтовками, а мы – вообще без ничего. Мы очень боялись. Мы могли предъявить им лишь номер на предплечье, но их больше интересовали нижние части наших тел».

Девушки, в числе которых была Эдита, подобрали с земли флаг со свастикой и порвали его на тряпки. Свастику выкинули, а из тряпок сделали красные косынки, чтобы русские принимали их за коммунисток. Тем вечером явились одиннадцать русских солдат с ведрами еды – яйца, молоко – и приготовили девушкам ужин. Поначалу все было весело и по-доброму, а потом возникла неловкость. Солдаты наблюдали, как девушки едят. «Мы доели и не знали, как быть дальше, к тому же очень устали, и поэтому сказали, что хотим лечь».

– Мы тоже, – хихикнул кто-то из солдат и приобнял одну из девушек – ему казалось, что это добродушный дружеский жест.

– Нет! – Она с силой оттолкнула его.

– Но мы же вас накормили.

– Мы никогда не были с мужчинами. Мы еще девушки.

– Но мы вас накормили.

Такова была их мужская логика. Солдаты всячески склоняли девушек переспать с ними, но все как одна держали оборону.

И тут появился офицер.

– Убирайтесь! – приказал он солдатам. – Оставьте их в покое!

Солдаты исчезли в темноте, и девушки с облегчением вздохнули. Офицер повернулся к ним, окинул их взглядом и улыбнулся:

– Ну что, кто хочет пойти со мной?

– Но вы же только что их выгнали.

– Да, но я офицер, и у меня больше прав, – объяснил он.

– Вы, может, и офицер, но мы все равно еще невинны, – заявила самая старшая из них. – Вы тоже должны уйти!

С недовольным видом он отбыл в ночь. Девушки заперли дверь сарая и свернулись калачиком на соломе, прижавшись друг к другу, словно щенята. Утром они рассказали о случившемся работникам-полякам.

– Они вернутся, – предупредили поляки. – Если они не добились своего вчера, то явятся и сегодня, и завтра, пока не получат, чего хотят. Вам нельзя здесь оставаться.

Поляки решили отвезти их на станцию рядом с границей.

Они привели с пастбища двух лошадей, запрягли их в телегу и помогли девушкам туда забраться. Примостившись в телеге, Эдита подняла взгляд на небо – синее и чистое, без бомбардировщиков. Вокруг бушевала весна. Все краски мира сделались сочными, насыщенными. Зеленое стало зеленéе. Красное – краснéе. Благоухание цветов – слаще. Мир превратился в чудо. Каждый аромат, каждый оттенок, каждое дыхание ветерка дарили невероятные ощущения. После трех лет жизни без единой радости Эдита почувствовала, как включились ее органы чувств, и все ее тело пробудилось и запело.

В вишневом саду поляки распрягли лошадей, чтобы напоить. Девушки забрались на деревья. Эдита уселась верхом на ветку, протянула руку и сорвала первый плод на воле. Вскоре ее пальцы, губы и зубы окрасились в бордовый цвет. По подбородку тек сок. Она в шутку принялась плеваться в подруг косточками. Зазвучал смех. Они смеялись. Потом смолкли. Переглянулись. И расхохотались с новой силой. Эдита набирала полные горсти вишен – словно пригоршни самой жизни – и, сколько могла, отправляла их в рот, в карманы.

Когда они снова сидели в телеге, мимо верхом проезжал русский офицер. Он окинул их взглядом.

– Еврейки? – спросил он.

Они кивнули.

– Когда стемнеет, прячьте их, – предостерег он поляков, – а то могут изнасиловать или убить.

Они так и поступили. И каждый вечер находили неподалеку от дороги какой-нибудь сарай, чтобы укрыться в соломе и спокойно переночевать. Так и доехали до станции.

Но теперь возникла новая проблема. Как добраться до дома без денег и документов? Этот вопрос задавали себе тысячи беженцев по всему континенту. Но был и еще один вопрос: «А нужно ли вообще ехать домой?» Для многих выживших евреев ответ был отрицательным.

«У меня не осталось семьи, – со слезами рассказывает Йоана годы спустя. – Только троюродная сестра. К этому не привыкнуть». У нее была еще тетка, сестра матери, и адрес в Бронксе. Йоана написала ей из Швеции и среди узниц с первого транспорта стала одной из первых, кто эмигрировал в Штаты.

Девушки из Польши все как одна решили не возвращаться домой. Рена Корнрайх с сестрой Данкой уехали в Голландию, их подруги Эрна и Фела остались в Швеции, Дина Дрангер отправилась во Францию. Сара Блайх в итоге эмигрировала в Аргентину. У Марги Беккер была тетка в Америке, которая, получив известие от племянницы, сразу выслала ей телеграфом сто долларов. Марги купила себе приличное платье и села на поезд в Восточную Словакию. В поезде она познакомилась с будущим мужем, Соломоном Розенбергом, который тоже возвращался из лагерей.

Дорогу в тысячу километров от Германии до родного Гуменне Рия Ганс (№ 1980) прошла пешком. Она добралась туда в августе 1945 года и весила на тот момент 39 килограммов. За эти месяцы на воле она уже успела немного набрать вес. «Я была вся больна. Моя кожа – мне даже укол не могли сделать. Мое тело все высохло, мама готовила мне ванны с кокосовым маслом». Рия принадлежала к числу тех немногих счастливиц, чьи родители остались живы. У ее отца была ферма, и, когда «в городе дурно запахло», семья переехала туда. Они стали одеваться, как словацкие фермеры, и водить детей в церковь, чей священник с ними дружил. Как и Лу Гросс, братья и сестры Рии вызубрили «Отче наш» и научились выдавать себя за католиков. Так семья Гансов и выжила.

Когда освободили Берген-Бельзен, сестра Ивана Раухвергера весила 38 килограммов. Приехав к Ивану после двух месяцев реабилитации в британском военном госпитале, «она все равно весила всего килограммов сорок. Она была без волос, без зубов». Иван даже поначалу ее не узнал. Проблемы со здоровьем не отпускали ее почти всю жизнь – «множество операций, пересадка кожи, неработающие почки».

Но лишь очень немногим девушкам было куда вернуться. Пегги знала, что ее братья и сестра погибли в газовых камерах Аушвица, но надеялась, что на родине хоть что-нибудь осталось. Она два часа прошагала от Стропкова до своей деревушки, но обнаружила, что там все заброшено, а их ферма сгорела дотла. Обратная дорога до Стропкова оказалась еще длиннее – на Пегги теперь висел груз утраты и воспоминаний. В последний раз она на этой дороге прощалась со своей семьей, не предполагая, что больше они никогда не увидятся; она тогда была вместе с Анной Юдовой (№ 1093) и Руженой Клейнман (№ 1033). Подруги тоже уцелели, но где они сейчас? Она присела на обочину в еврейском квартале Стропкова и расплакалась. Без гроша, без крыши над головой, без семьи – одна-одинешенька во всем мире. Молодая вдова-еврейка, чей муж прятал ее с дочерьми-близняшками от немцев в подземном убежище, остановилась рядом с Пегги и спросила, что случилось.

– Я не знаю, как мне теперь жить! – рыдала Пегги.

– У меня есть кровать и диван, – сказала вдова. – Будешь спать с одной дочкой на диване, а я с другой – на кровати.

В этой созданной на ходу новой семье Пегги стала няней девочек и постепенно вернулась в мир живых.

Линда у родительского дома обнаружила, что вокруг все осталось, как было в день ее отъезда. Молясь, чтобы хоть кто-то из семьи оказался живым, она постучала в большие деревянные ворота. Открыл украинец со стальным лицом и уставился на нее.

– Что тебе надо?

Как можно вести себя так грубо с изящной юной женщиной, а тем более – с такой хрупкой и миловидной, как Линда?

– Это наш дом, – произнесла, запинаясь, Линда, она не нашлась, что еще сказать. – Я хочу вернуться в свой дом.

– Он мой. Я купил его за доллар, – отрезал украинец. – Убирайся, откуда пришла! – И ворота перед ее носом захлопнулись.

«Так меня встретили дома… Я чувствовала себя призраком, вернувшимся из собственной могилы».

В Аушвице ей довелось изведать немало злодеяний – жестокость, смерть, убийства, – но ее все равно до глубины души потрясло, что гардисты отобрали всю их семейную мебель, все памятные ей предметы из детства, все фамильные вещи матери, да и сам дом они тоже украли. У нее не было семьи. Не было наследства. Лишь обрывки памяти, которые не занесло песком за годы рабства.

Она вернулась в Братиславу, где у нее оставался кое-кто из подруг, и вскоре нашла свою сестру – во время войны та жила по фальшивым документам, притворяясь католичкой. А потом она в хлебной очереди познакомилась с Фредом Бредером, и в 1946 году они поженились. Теперь она больше не одинока. Чтобы вернуть семейный дом, понадобилось 20 лет, но она боролась за него с тем же упорством, с каким в лагере боролась за жизнь. Но, как нам известно, к тому моменту, когда дом вернули их семье, сама Линда уже жила в Америке.

«Он был любовью моей жизни». После трех лет существования с ежедневными мыслями о том, что этот день может оказаться последним, Эдита вдруг ощутила себя свободной, живой – и влюбленной в Ладислава Гросмана. «Я была вся исполнена надежд. Надежд, что все теперь изменится к лучшему – мир, человечество, – надежд на наше будущее. Вот теперь и придет мессия, думала я. Мир преобразится навеки. Теперь все будет другим… Вышло не так, как я думала».

Начать с того, что она была серьезно больна – туберкулез костей. Лечение в швейцарском санатории отняло еще три года ее молодой жизни. После операции ее коленный сустав утратил подвижность, нога перестала сгибаться, а врачи, объяснив Ладиславу всю тяжесть Эдитиного случая, посоветовали ему «дать ей спокойно уйти». Но Эдита никогда и ничего не делала «спокойно».

Она спросила Ладислава, насколько ему будет в тягость хромота его молодой жены. «Мне будет в тягость, только если захромает твоя душа», – заверил он ее. Сердце Эдиты запело. Они поженились в 1949 году. Оправившись от туберкулеза, Эдита закончила изучение школьной программы и продолжила образование на биологическом факультете. Врачом она не стала, выбрав научную работу. Ладислав тем временем получил степень доктора философии и стал писать книги и пьесы, в том числе один киносценарий. Картина по его сценарию «Магазин на площади» получила в 1965 году «Оскара» как лучший фильм на иностранном языке. Они в то время жили в Праге.

Вскоре после этого их близкий друг Рудольф Врба объявил, что уезжает «в продолжительный отпуск». «Вам тоже вскоре придется уехать», – предупредил он. Для обеих семей это был рискованный шаг, но – как сказал Эдите Ладислав – «если нацисты не смогли удержать Руди в Аушвице, то Советы и подавно не смогут удержать его в Чехословакии». Гросманы вслед за семьей Врбы отправились на Запад в «длительный отпуск»[83], и потом поселились в Израиле, где Ладислав продолжил писать. Незадолго до его смерти к Гросманам в Хайфу приезжали представители Нобелевского комитета, рассматривая, очевидно, Ладислава в качестве кандидата на премию по литературе. Но через несколько дней он скончался от сердечного приступа, так и не получив международного признания, которого заслуживал[84].

Благодаря литературному мастерству Ладислава, его роману «Невеста», я глубже поняла и прочувствовала, насколько драматичной была история первого транспорта для маленьких городков, этот роман вдохновил на сцены, изображенные мною в первых главах этой книги.

«Пражские друзья моих родителей были типичными центральноевропейскими еврейскими интеллектуалами, – рассказывает сын Ладислава и Эдиты, Джордж Гросман, который, пойдя по стопам отца, посвятил себя искусству: он стал джазовым музыкантом и композитором. – Лингвисты, социологи, писатели, врачи. В выходные они приходили к нам в гости или мы шли к кому-то из них. Общение поддерживалось постоянно. За бесконечными чашками сладкого турецкого кофе, в густейшей пелене дыма дешевых сигарет – в те времена курили все, – речь всегда рано или поздно заходила о войне. В нашей семье о ней говорил обычно отец, в его опыте было много тяжелых моментов, но все же не настолько страшных, как у матери. Я позднее узнал, что в первые десятилетия после войны он не любил, когда мать заводила разговор об Аушвице. Я вырос в Праге, в коммунистической Чехословакии, и ни разу не слышал, чтобы она рассказывала о своей аушвицкой жизни. Подробности мне были неизвестны, но я видел татуировку с номером у нее на руке и понимал, что над ней – и над нами – висит черная туча невыразимого ужаса. В основном именно из-за этого – не сомневаюсь – я всю жизнь испытываю экзистенциальную тревогу – то и дело накатывает чувство, будто всё вокруг слегка свихнулось, что мир не столь однозначен, как кажется, что в воздухе висит какая-то опасность, даже если она остается неназванной. Наверное, мы все – как бы вторичные жертвы концлагерей».