Jutta Richter

Frau Wolle und das Geheimnis der chinesischen Papierschirmchen

Mit Illustrationen von Günter Mattei

Пока остальные ученики толпились на переменах вокруг Зое Зоденкамп, мы с Морицем лежали на каменной школьной ограде и любовались облаками. Небесная фабрика, изготовлявшая грозы, выпускала в ярко-синее небо белые облака.

– Облачное кино! – вздохнул Мориц. – Помнишь, Мерле?

Конечно, я помнила…

Тогда у нас в доме ещё не было ночной няни. Мы были просто папа, мама и двое детей. Нормальная семья. Даже слишком. И всё-таки немножко необычная. Папа работал по ночам, а мама – днём.

Но нам с Морицем это нравилось, потому что папа был дома, когда мы возвращались из школы. Выспавшись и приняв душ, он встречал нас на пороге и был готов объяснять нам всё на свете.

– Облачное кино!

День, когда папа обнаружил его, был похож на нынешний.

– Точно! Облачное кино! – обрадовались мы.

– Мерле, тащи одеяло! А ты, Мориц, принеси, пожалуйста, бутылки с соком и три соломинки – те, что со сгибом. И не забудь тёмные очки!

Папа исчез в гараже и вскоре появился со старой тележкой.

– Чур, я первый! – сказал Мориц и запрыгнул в тележку.

За нашим домом на Заячьей улице проходила тропинка, она вела через пастбище, где паслись рыжие коровы. У коров большие влажные глаза, и от них пахнет травой и молоком. Потом тропинка сворачивала и шла в гору – мимо поля, где росла высоченная кукуруза, и вдоль колючей живой изгороди, в которой щебетали маленькие крапивники.

Тут мы с Морицем обычно менялись местами.

На вершине холма – большая поляна, белая-пребелая от тысяч маленьких ароматных ромашек.

– Приехали! – объявлял папа. – Конечная станция «Облачное кино»!

Лучшие фильмы мы смотрели, когда небо было синее-пресинее. В такие дни облачная фабрика выпускала в яркую синеву особенно много больших снежно-белых облаков. Мы ложились на одеяло, и над нами проплывали лица наших учителей и вдруг у нас на глазах превращались в рычащих львов или слонов. Кузнечики стрекотали нам в уши, и про каждое лицо и каждого зверя, появлявшихся в небе, папа рассказывал нам какую-нибудь историю.

Вот и в этот раз мы с Морицем улеглись голова к голове и стали смотреть в небо. Вдруг там появилось папино лицо и у нас на глазах превратилось в большого орла, а тот взмахнул могучими крыльями и улетел.

– Вот увидишь, – сказала мама за обедом, когда мы сидели за большим столом в кухне. – Вот увидишь, после летних каникул никто больше не станет о вас сплетничать. Начнётся новый учебный год, все вернутся загорелые и станут на шесть недель умнее. И снова будут с вами разговаривать, это точно! Вы же такие замечательные, добрые дети, все захотят с вами дружить. Уж я-то знаю!

Пока Мориц слушал, ловя каждое мамино слово, я быстренько подцепила на вилку спагетти и отправила в рот.

– Мерле, скажи и ты ему! – потребовала мама.

– Маму надо слушать, – пробормотала я.

– Видишь, Мориц! – просияла мама. – Твоя сестра со мной согласна. Так что – выше голову! Подлить тебе ещё томатного соуса?

Мориц покачал головой, на его спагетти упала большая слеза.

– Хотите, я поговорю с мамой Зое… – предложила мама.

Мы с Морицем вздохнули и замотали головами.

– Не надо! – вскрикнул Мориц и тут же закашлялся.

– Никудышная идея, – сказала я и похлопала брата по спине.

– Но нельзя же позволять Зое болтать всякую чушь! Не может она вот так оговаривать фрау Волькенштайн!

– Ещё как может!

– Значит, кто-то должен её остановить.

– Но только не ты!

У Морица задрожала верхняя губа.

– Мамочка, не вмешивайся, пожалуйста, – пролепетал он. – Ты же сама говорила, что после летних каникул всё наладится. Наверняка ты права. К тому же я слышал, что Зоденкампы собираются переезжать…

– Кто это сказал? – Мама вскинула брови. – Я ничего об этом не слышала.

– Но ты же спишь по полдня…

– Потому что всю ночь работаю!

Маму явно задели эти слова. Больше всего на свете она боялась оказаться плохой матерью. Это был её пунктик.

Конечно, вовсе она не была плохой матерью. Она отлично умела нас утешать. Разрешала смотреть наши любимые фильмы по телевизору. И могла составить самую длинную словарную цепочку. А ещё у неё был самый красивый в мире смех, хотя последнее время мы слышали его всё реже.

Надо признать, мама частенько бывала беспечной. И тогда могла забыть приготовить обед или дать нам карманные деньги. Порой она забывала подписывать важные родительские письма. И не выносила вида крови, если это была наша кровь. Папе приходилось самому заклеивать пластырем наши разбитые коленки – раньше, когда он ещё жил с нами.

– Ладно, подождём, что дальше будет, – проговорила мама. – Не хотите, чтобы я вам помогала – справляйтесь сами!

Мы с Морицем облегчённо выдохнули.

– Вот и отлично, – закивали мы. – Так-то лучше.

Гезина Волькенштайн – воплощение пунктуальности. С седьмым ударом церковных часов она появлялась в нашей гостиной. И так каждый вечер уже два месяца, и ни разу ни на секунду не опоздала. Опёршись на чёрную трость с серебряным набалдашником, она щёлкала пальцами, и мой брат послушно выключал телевизор, даже если показывали наш любимый мультик «Салиносы», даже на самом интересном месте.

– Добрый вечер, дети!

На Гезине Волькенштайн был белый жакет – такой пушистый, будто связанный из перьев маленьких гусят, вроде тех, что щиплют травку на лугу у крестьянина Петерманна. Брюки у неё были под цвет глаз: ярко-зелёные, как майская листва. А на носу – очки в золотой оправе, на самом кончике, чтобы можно было смотреть поверх стёкол.

Я задумалась: сколько гусей пришлось ощипать, чтобы связать такой жакет?

Будто прочитав мои мысли, Гезина Волькенштайн бросила строгий взгляд в мою сторону. Мне стало не по себе.

– Ну же, смелей, Мерле, – проговорила она. Голос у неё был низкий и раскатистый, звук «р» разливался словно воркование канарейки в период ухаживания. – Можешь спрашивать меня обо всём. Не годится забивать голову вопросами без ответов. Этак она совсем не сможет соображать.

Я почувствовала, как краснею.

– Ничего важного, – пробормотала я.

– Не бывает неважных вопросов, Мерле! Спрашивай!

Цвет глаз фрау Волькенштайн изменился: были ярко-зелёными, а теперь потемнели – верный признак того, что она недовольна.

– Я лишь подумала: сколько гусей пришлось убить, чтобы связать ваш жакет? – услышала я свои слова.

Гезина Волькенштайн громко вздохнула, ноздри её задрожали. Тёмно-зелёные глаза посмотрели на меня с возмущением.

– Ни один гусь не пострадал. Ни один! Птицы сами выщипывают себе пух, когда чистят перья! – прошипела она. – Ты должна бы это знать, золотце. На лугу Петерманна полным-полно таких перьев. Бери сколько хочешь. Их всё равно выбрасывают.

– Хотите, я соберу их для вас, – вызвался Мориц. – Я лучший в мире собиратель перьев, честно.

Услышав это, Гезина Волькенштайн усмехнулась, взяла Морица за руку и, прихрамывая, направилась на кухню.

– Время пить какао! – объявила она.

– Ура! – обрадовался Мориц. – Обожаю какао!

Фрау Волькенштайн приворожила моего брата этим какао. Правда. В первый же день, оказавшись в нашей кухне, она открыла свою огромную сумку с серебряным замком и достала две шоколадки, завёрнутые в золотую фольгу – одну для меня, другую для Морица. Я бы ни за что не взяла шоколад у фрау Волькенштайн, никогда.

– Не берите сладостей у незнакомцев, поняли? – раз за разом повторял папа.

– А если незнакомец попробует сладостями заманить вас к себе в машину – бегите прочь со всех ног, чтобы не случилось беды! – добавляла мама. У неё даже перехватывало дыхание, словно ей трудно было это выговорить.

Мне никогда никакие незнакомцы сладостей не предлагали. И никто не пробовал заманить меня в свою машину. Но я знала: такое случается. Даже Зое Зоденкамп про это рассказывала, когда мы с ней ещё дружили. Она утверждала, что лично знала одного такого украденного ребёнка. Его родители потом все глаза выплакали.

После того как Зое всё это рассказала, мне приснились плачущие родители. Это был жуткий кошмар, и я проснулась от собственного крика.

Гезина Волькенштайн тоже была для нас незнакомцем, но мама только улыбнулась, когда она протянула нам шоколадки, и велела сказать спасибо.

Конечно, мой доверчивый брат сразу накинулся на шоколад, хотя я и пыталась его предостеречь.

Нет, он не превратился во льва, но зато ходил потом за фрау Волькенштайн, словно дрессированная собачка.

Гезина Волькенштайн поставила перед нами на кухонный стол две большие кружки с холодным какао. Кружки запотели, и красивые капельки воды блестели на стенках, словно жемчужины. Над кружками возвышались островки взбитых сливок, в которые фрау Волькенштайн воткнула маленькие бумажные зонтики. Мой – бирюзово-синий в цветочек. А у Морица – жёлтый с зелёной полоской по краю. Должна признать: фрау Волькенштайн готовила лучшее в мире какао.

От одного вида кружек с какао у нас потекли слюнки. Я осторожно вынула зонтик из сливок и положила рядышком на стол. Потом взяла кружку обеими руками, и ледяной шоколад пробежал по языку.

Вдруг бумажный зонтик начал расти. Сквозь капли воды на стекле я различила какой-то песчаный берег. Но на самом деле это была медово-жёлтая деревянная столешница. У дальнего её края плескались о берег волны, и большие чайки, расхаживая вдоль кромки воды, выхватывали кроваво-красными клювами раков-отшельников из их домиков-ракушек. Всё точь-в-точь как в прошлом году, когда мы с мамой и папой ездили на море. Я чувствовала, как солнце припекает мне спину, а тёплый ветер ворошит волосы, вдыхала запах солнцезащитного крема, а на губах ощущала солёный привкус моря. Мама уснула на полотенце.

– Сыграем в мячик? – крикнул папа, вскакивая. – Скорее, медлительные вы улитки! Шевелитесь!

Он вытянул из песка пляжный зонт – бирюзовый с жёлтыми цветами – и воткнул его возле мамы, осторожно раскрыв над полотенцем. Теперь мама спала в тени. Папа прижал палец к губам, тихо взял надувной мяч и широкими шагами направился по горячему песку к морю. Мы с братом припустили следом. Тем летом мы очень любили играть в мяч на пляже. Мы с Морицем играли против папы. Резиновый мяч взлетал над мокрым песком, и папе приходилось изрядно побегать, чтобы его отбить. Мы могли бы всё время выигрывать, но, если замечали, что папе игра наскучила, позволяли ему пару раз обыграть нас – пусть думает, что и ему улыбнулась удача. Солнце катилось по небу, а тень от зонтика ползла по земле, и когда мы вернулись, мама лежала на солнце.

– Эй, сурок! – позвал папа, потрогав её горячую спину. Мама подняла голову и прищурилась от солнца.

– Бумажные зонтики, так и быть, можете оставить себе, – сказала фрау Волькенштайн, ставя пустые кружки в мойку. – Учтите: они необыкновенные.

Она повернулась и посмотрела мне в глаза. Казалось, она видит меня насквозь – все мои сокровенные мысли, все воспоминания, проснувшиеся во мне, были перед ней как на ладони. Соль у меня на губах, горячий песок, игра в мяч с папой и Морицем и спящая как сурок мама. У меня было такое чувство, что ей всё это известно. И она догадывалась, что я ей не доверяю.

– А что в этих зонтиках такого необыкновенного? На вид они точно такие, как в кафе. А там их тысячи! – услышала я свой голос.

– Они из Китая, золотко!

– И что с того? Все бумажные зонтики оттуда.

Я попыталась увернуться от взгляда фрау Волькенштайн, но у меня не получилось.

– Ты должна просто верить тому, что я говорю, Мерле, детка! Это совершенно особенные зонтики. И я знаю, что ты это знаешь, а когда придёт время, узнаешь и почему это так.

Мы почистили зубы и лежали в постелях. В коридоре послышались медленные шаркающие шаги фрау Волькенштайн. Сквозь щёлки в спущенных жалюзи ещё проникали солнечные лучи, и в них танцевали тысячи крошечных пылинок.

Дверь открылась, и фрау Волькенштайн вошла в комнату.

Солнечный луч упал ей на лицо, и глаза её вдруг сделались жёлто-коричневыми и прозрачными – совсем как мамино янтарное ожерелье.

– Спокойной ночи, дети! – сказала фрау Волькенштайн.

– Спокойной ночи, фрау Волькенштайн! – ответил Мориц. Голос у него был сонный, я знала: это всё из-за шоколада и глаз фрау Волькенштайн.

– Спокойной ночи, Мерле! – Она сделала шаг к моей кровати.

– Спокойной ночи! – пробормотала я, натянула тонкое летнее одеяло на голову и отвернулась к стене, укрываясь от взгляда её янтарных глаз.

Когда фрау Волькенштайн закрыла за собой дверь, я поднялась и достала радиоприёмник, спрятанный в платяном шкафу. Это был прощальный папин подарок – он подарил его перед самым уходом. Радиоприёмник походил на обыкновенное радио, но на самом деле он был особенным. С его помощью мы могли под одеялом слушать папин голос. Папа вёл ночные радиопередачи. Сидел где-то далеко-далеко в маленькой радиостудии и читал сказки со всего света. Рассказывал о своих захватывающих путешествиях, включал музыку дальних стран, в которых побывал. Прежде Мориц каждый вечер приходил и садился ко мне на кровать. Мы прислонялись друг к дружке и ждали, когда папа передаст нам тайное послание.

Внизу в гостиной мама смотрела телевизор, а наверху в спальне мы слушали папин голос.

Но после того как фрау Волькенштайн стала заменять маму по ночам, всё изменилось. Настал черёд холодного какао с взбитыми сливками, бумажных зонтиков и взглядов янтарных глаз, от которых Морица сразу клонило в сон. Если не считать шаркающих шагов фрау Волькенштайн, в доме царила мёртвая тишина – так что слышно было, как падают на пол пылинки.

Мориц дышал глубоко и спокойно, значит, крепко заснул. Теперь его и пушками не разбудишь.

Я повертела колёсико поиска станций. В приёмнике что-то затрещало и запищало, а потом я услышала обрывки слов на иностранных языках, которых не знала. Кто-то начал отсчёт, и наконец сквозь шорох, шелест и писк прорвался папин голос; он становился всё чётче и яснее. Мне даже показалось, будто папа лежит тут, рядом, как прежде, и сейчас расскажет какую-нибудь свою историю, только мне одной.

На этот раз папа рассказывал о Валахии, где он сам побывал…

«Дорогие радиослушатели, этот край – житница Румынии, где текут реки из молока и мёда и золотятся на солнце огромные пшеничные поля. Это Валахия. Только не путайте её с пока ещё не исследованной Бедокурией. Впрочем, и в Валахии случается увидеть немало удивительного. Конные повозки катят здесь по пыльным улицам. Нам встречались старинные сёла, в которых живут одни музыканты. Послушайте музыку, которую они для нас исполнили». Сердце моё подпрыгнуло, когда зазвучала эта мелодия.

Бедокурия была нашим секретом. Запредельный мир. О ней рассказывал папа, укладывая нас спать. Бедокурия. Царство клыкастых троллей и невиданных существ. Страна, где всё наоборот. Где добро – не добро, а зло – не зло.

«Если вы туда попадёте, исследуйте и изучите всё хорошенько, – говорил папа. – Считайте, вам повезло. Но будьте начеку! Там всё не так, как кажется на первый взгляд. Может быть, те, кто покажутся вам хорошими, на самом деле негодяи. А те, кого вы примете за злодеев, желают вам добра. Поговаривают, что там растут деревья с такими острыми листьями, что режут воздух, как бритва. А ещё говорят, что по ночам там светло как днём, а днём – черно как ночью. Нам пока слишком мало известно о Бедокурии и её жителях, но я уверен: вы справитесь со всеми загадками, которые вам повстречаются».

Так говорил папа.

Я откинула одеяло, на цыпочках подошла к Морицу и принялась его трясти. Наконец он открыл глаза и сонно посмотрел на меня, словно очнулся от глубокого сна.

– Бедокурия, Мориц, – прошептала я. – Бедокурия! Папа прислал известие.

Брат удивлённо таращился на меня.

– Мне приснилось, – сказал он, – будто кто-то плакал и стонал. Я был здесь, в этой комнате. Вместе с Фидибусом. Он рассказал мне, как грустил и тосковал по дому, пока сидел на полке у фрау Волле вместе с другими потерянными игрушками. У него сердце разрывалось от горя!

– Ох, Мориц, как может деревянный жираф грустить и тосковать по дому? И сердце у него болеть не может! – сказала я. – У деревянного жирафа нет сердца!

Верхняя губа у Морица задрожала – казалось, он вот-вот расплачется.

– А вот и неправда! У Фидибуса есть сердце! – Мориц крепко-крепко прижал к себе деревянного жирафа. – Уж если у кого и нет сердца, так это у тебя! И никаких известий нам папа не передавал! Ты сама это знаешь! И никакой Бедокурии тоже нет! – Он натянул на голову одеяло. – А вот мне, правда, приснилось, что кто-то плакал и стонал. И Фидибус это тоже слышал! Я точно помню. Это был Себастиан Шнемилх.

На следующий день в школе место рядом со мной оказалось пустым.

Фрау Падберг задумчиво посмотрела на пустой стул, на котором обычно сидел Себастиан Шнемилх, и покачала головой.

– Ты не знаешь, придёт сегодня Себастиан? – спросила она меня.

Я пожала плечами.

– Не знаю, фрау Падберг.

– Странно, он мне вчера твёрдо обещал… – Она не окончила фразу, и та повисла в воздухе. Учительница подняла руку, словно хотела стереть с доски. – Видимо, он заболел, бедный.

Но на самом деле Себастиан Шнемилх не заболел. Это летом-то! На Себастиана всегда можно было положиться на сто процентов. Мы каждый день менялись бутербродами – его с колбасой на мой с сыром. Даже если бы мир провалился в тартарары, Себастиан отдал бы мне свой бутерброд. Он единственный от нас не отвернулся. Ему было всё равно, какая у нас ночная няня и что говорит Зое Зоденкамп.

Отец Себастиана был мясником, так что его бутерброды с колбасой были самыми вкусными в мире. Но Себастиан терпеть не мог колбасу и вообще мясо. Ему становилось не по себе от одного вида висящих на крючках в мясной лавке свиных туш.

– Если бы ты знала, – говорил он. – По вторникам приезжает доставка с бойни. Отец развешивает туши забитых животных на серебряных крюках в холодильной камере и разделывает их острым ножом. Потом он возвращается домой в забрызганной кровью одежде, идёт к холодильнику, достаёт бутылку пива и выпивает, даже не присев. (Себастиана передёрнуло.) Нет, ни за что в жизни не стану я мясником, сколько бы родители меня ни уговаривали! Им меня не заставить!

У Шнемилхов был большой, толстый рыжий пёс, он всегда лежал в коридоре, когда я приходила к Себастиану в гости. Звали его Хуго, он был страшно ленивый. Если он хотел меня поприветствовать, то, не вставая, бил два раза хвостом по полу.

– Кажется, ты ему нравишься, – усмехался Себастиан. – Папе он стучит хвостом только раз.

Себастиан Шнемилх был тощий, как воробей, а Хуго становился всё толще. Потому что Себастиан придумал особый способ не есть мясо.

– Для этого нужны сноровка и тренировка, – объяснял он.

Во время обеда Хуго всегда лежал под столом в кухне Шнемилхов и терпеливо ждал: вдруг что-нибудь упадёт со стола на пол – горошинка, картофелина или кусочек жареного мяса. Пёс глотал еду целиком, не жуя, чтобы никто не заметил, как он чавкает. Эту способность Хуго Себастиан решил использовать в своих интересах. Пока родители молча ели, уткнувшись в свои тарелки, Себастиан с быстротой молнии бросал свой кусок жаркого под стол, где пёс бесшумно его глотал. А Себастиан делал вид, что старательно жуёт и у него полный рот еды.

– Мм, как вкусно, мама!

Фрау Шнемилх была рада-радёшенька.

– Кушай, мальчик, кушай! Ты такой худенький!

С этими словами она подкладывала ему на тарелку ещё кусок, который точно так же отправлялся под стол.

Стоит ли удивляться, что рыжий Хуго становился всё толще?

Вскоре после большой перемены хлопнула дверь нашего класса, и вошёл директор Боллингер в сопровождении двух женщин-полицейских.

– Доброе утро, дети! – сказал он громовым голосом.

Мы все вскочили и выпалили:

– Доброе утро, господин директор!

– Садитесь! – прогрохотал директор. – Позвольте представить вам фрау Май и фрау Шнайдер. Они разыскивают вашего одноклассника Себастиана Шнемилха. Никто не видел его со вчерашнего вечера.

По классу пробежал ропот.

– Фрау Май и фрау Шнайдер зададут вам сейчас несколько вопросов, касающихся исчезновения вашего одноклассника. – Директор махнул рукой, приглашая полицейских начинать: – Пожалуйста, дорогие дамы! Пойдёмте, фрау Падберг, пусть полиция делает свою работу.

Директор наклонился, взял учительницу под руку и увёл её из класса.

Полицейские пристально смотрели на нас. Фрау Май была помоложе. Маленькая, худенькая блондинка с розовыми щеками и голубыми глазами. Строгая полицейская фуражка совсем ей не подходила. А фрау Шнайдер была здоровенная брюнетка – широкоплечая, с лошадиными зубами, волосы у неё торчали во все стороны. Свою фуражку она держала в руке, а на поясе у неё висел пистолет в чёрной кожаной кобуре.

«Значит, Себастиан Шнемилх исчез вчера. Но почему?» – размышляла я.

– Может быть, ваш одноклассник Себастиан кому-то из вас что-нибудь рассказывал? – улыбнулась нам миленькая фрау Май. – Постарайтесь вспомнить. Не вёл ли он себя странно? Не был ли чем-то огорчён? – Она остановилась напротив меня: – Ты ведь сидела с ним за одной партой, может быть, ты о чём-то догадываешься? Как тебя зовут?

Она заметила, что я покраснела.

– Нет, я… – промямлила я. – Меня зовут Мерле! Я ничего не знаю. Вчера Себастиан был такой же, как обычно.

Тут Зое Зоденкамп очнулась от шока. Она вскинула голову и как безумная защёлкала пальцами.

Здоровенная полицейская с пистолетом, которую звали фрау Шнайдер, шагнула к ней, ободряюще кивнула и улыбнулась, показав свои лошадиные зубы.

– Ты хочешь что-то сказать? Как тебя зовут?

– Зое. Зое Зоденкамп. Я живу на Заячьей улице в доме двадцать четыре. А она живёт в доме одиннадцать. – И она указала пальцем на меня.

У Зое от волнения перехватило дыхание, голос её дрожал:

– Я должна сделать признание, комиссар Шнайдер!

Полицейская с лошадиными зубами расплылась в улыбке:

– Ну, начинай, Зое Зоденкамп. Зое не пришлось просить дважды.

Пока она говорила, её тоненькие крысиные косички подпрыгивали, а лживые слова соскакивали с губ, словно жабы.

– Вот она… – тут она снова указала на меня, – ей всё известно! Их няню зовут Гезина Волькенштайн, а Гезине Волькенштайн принадлежит чёрный магазин в Ястребином переулке. Сходите туда – сами увидите. По ночам из магазина доносится плач исчезнувших детей. (Зое перешла на шёпот.) Фрау Волькенштайн похищает детей. Это всем в городе известно. Дети ей нужны, чтобы превращать их в троллей, которые выполняют для фрау Волькенштайн всю грязную работу. А Мерле Нойман и её брат Мориц ночуют с ней под одной крышей! И вот теперь пропал Себастиан Шнемилх! (Зое разрыдалась.) Себастиан был моим лучшим другом. Вчера он сказал мне, что не хочет больше сидеть рядом с Мерле. Что в её присутствии ему становится не по себе. У него было предчувствие! Он знал: с ним должно случиться что-то ужасное. И вот…

Полицейская, которую звали фрау Шнайдер, перестала улыбаться. Она строго посмотрела Зое прямо в глаза:

– Девочка, ты ведь понимаешь, что выдвинула очень серьёзные обвинения? Конечно, мы всё проверим. Но помни: всегда надо говорить только правду. Нельзя безосновательно обвинять других.

Зое уставилась на полицейскую, раскрыв рот.

– Так, значит, вы мне не верите? – спросила она со слезами в голосе. – Клянусь, я говорю правду! Да вы других спросите!

Миловидная фрау Май положила руку мне на плечо, наклонилась к моему уху и тихо спросила:

– Это верно – то, что сейчас сказала твоя одноклассница? Может быть, тебе всё-таки известно что-то о Себастиане Шнемилхе? Тогда ты должна нам это рассказать. Всё может быть важно, даже если тебе так не кажется.

«В кино это тот самый момент, когда комиссар достаёт визитную карточку из кармана», – подумала я.

– Но я и правда не знаю, где Себастиан, – услышала я свой голос.

Симпатичная фрау Май достала визитную карточку и протянула мне:

– Если вдруг что-нибудь вспомнишь, Мерле, сразу мне позвони.

Теперь, когда Себастиан Шнемилх исчез, все нас ещё больше сторонились. Словно мы были заразные.

Мама рассказывала, как в пять лет болела скарлатиной. Тогда эта болезнь считалась очень заразной. Язык становился малиновым, и приходилось выдерживать карантин, вспоминала мама. Целых шесть недель! Прежде чем войти в палату, медсёстры и врачи надевали защитные маски и резиновые перчатки, а снаружи, за толстым стеклом, каждый вечер стояли бабушка и дедушка и корчили смешные рожицы, чтобы повеселить маму. Шесть недель, так мама рассказывала.

– Это самое ужасное событие в моём детстве!

– Но ведь ты сама работаешь в больнице! – покачал головой Мориц. – Я тебя не понимаю.

– Ну, может быть, именно поэтому, – отвечала мама. – Хочу помочь людям, которым так одиноко на больничной койке. Уж я-то знаю, каково им.

И вот теперь такое же толстое стекло отделяло нас от всех остальных – с тех пор, как исчез Себастиан Шнемилх. Но только за этим стеклом никто не стоял, никто не хотел нас с Морицем поддержать. Я с самого начала понимала, что мама совершила огромную ошибку, пригласив к нам Гезину Волькенштайн. В школе только и говорили, что про нашу няню. Зое Зоденкамп следила, чтобы пламя слухов не потухло, и снова и снова раздувала огонь.

Она утверждала, что видела в кабинете директора плачущую маму Себастиана.

Рассказывала, что в парке нашли спортивную сумку с ученическим билетом и кошельком Себастиана.

– А в кошельке – пятьсот евро! – шипела Зое. – Только представьте, там было пятьсот евро! Себастиан взял их вечером из кассы магазина. Да разве кто теряет просто так спортивные сумки с пятьюстами евро? Я точно знаю: Себастиана похитили! И дело не в деньгах, можете мне поверить! Здесь не обошлось без Гезины Волькенштайн.

А ещё Зое Зоденкамп сообщила, что полицейские будут искать Себастиана с собакой-ищейкой.

– Эта собака всё разнюхает! Она может даже труп почуять.

Мы с Морицем сидели на школьной ограде и рассматривали картинки, которые поднимались в небо из высокой трубы фабрики облаков.

– Надо что-то делать, – сказала я. – Если Себастиан Шнемилх не отыщется в ближайшее время, нам придётся искать другую школу.

Мориц зажмурился. Он всегда так поступал, когда что-нибудь обдумывал.

– Знаю! – вдруг вскрикнул он. – Я знаю, что нам делать! Надо спросить фрау Волькенштайн.

– Ты что, с ума сошёл? Мы не можем её спрашивать! А что, если она и в самом деле связана с исчезновением Себастиана?

– А если не связана? Тогда она может нам помочь. И мне кажется, фрау Волькенштайн тут ни при чём, – сказал Мориц. – Вот пойду и спрошу её прямо сейчас!

Он соскочил со стены, побежал к зданию школы и скрылся за дверью.

Я со всех ног припустила за ним:

– Погоди, Мориц, подожди меня!

Чёрный магазин Гезины Волькенштайн находился на теневой стороне Ястребиного переулка – там, куда не попадал ни один солнечный луч и где даже в разгар лета пахло осенью. За высокими занавешенными витринами царила темнота. Даже при большом желании невозможно было разглядеть, что там внутри.

Когда я, запыхавшись, свернула в Ястребиный переулок, сразу увидела: дверь чёрного магазина, которая почти всегда была закрыта, теперь была распахнута.

Я остановилась, потом осторожно подошла поближе.

Посредине стоял старинный прилавок, из тех, что были раньше в магазинах, на нём кассовый аппарат с серебряными кнопками, тоже из давних времён.

А за прилавком – полки, доверху заставленные игрушками. Куклы и кукольные домики, барабаны и горны, плюшевые мишки и львы. Обручи и вертушки. Катушки для вязания и целый кукольный театр: Разбойник и Чёрт, Принцесса и Король, Зеппель, Касперль и Бабушка[1]. С потолка на длинных тонких нитках свешивались марионетки. Кот Микеш[2], Ледяной Дракон[3], Дракон удачи Фалькор[4], Разбойник Хотцен Плотц[5], Пеппи Длинныйчулок, Момо[6], волшебник Мерлин и лис Серебур.

Под марионетками в тёмно-красном кресле сидела Гезина Волькенштайн. В руках она держала большую старинную книгу в кожаном переплёте. Трость с серебряным набалдашником была прислонена к прилавку.

– Вот ты и пришла, Мерле, – сказала она. – Входи, здесь прохладно. И твой брат Мориц с тобой! Очень рада, что вы наконец решили меня посетить, хотя в это время вы, кажется, должны быть в школе.

Фрау Волькенштайн строго посмотрела на меня. Глаза у неё были тёмно-зелёные, а на носу поблёскивали очки в золотой оправе. На ней был багряно-красный вязаный жакет – такой пушистый, словно связанный из перьев из грудки малиновки, которая зимой клюёт зёрнышки в нашем саду.

Я удивлённо огляделась. Мориц сидел на полу у деревянного сундука. В руках он держал прозрачный мешочек. Сундук был доверху набит полудрагоценными камнями. Розовый кварц, тигровый глаз, рейнские самоцветы мерцали в тусклом свете.

Фрау Волькенштайн улыбнулась, заметив моё удивление.

– Да-да, я продаю эти камни! Они нравятся покупателям. Вот и твоему брату разрешила насыпать себе мешочек. Он должен уложиться в срок, как и все остальные.

Я заметила песочные часы, стоявшие на полу рядом с Морицем. Песок струился сверкающим лучом через узкое горлышко.

– Когда весь песок высыплется, мешок должен быть наполнен. Не успеешь – камешки вернутся назад. Таково правило!

– Но почему? – удивилась я.

Фрау Волькенштайн усмехнулась.

– Всё очень просто, детка! Большинство покупателей стараются выбрать самые крупные и самые красивые и ценные камни. Но их ещё надо поискать. Поиски занимают время, а время – это и есть моя цена. Только если берёшь все подряд, успеешь уложиться в отпущенный срок. Повезёт – может, и драгоценный камень попадётся. Драгоценные камни часто скрываются под полудрагоценными.

И Гезина Волькенштайн снова рассмеялась.

Странно: здесь, в чёрном магазине, она не казалась такой жуткой, как у нас на кухне. Здесь она была на месте. И когда Гезина Волькенштайн смеялась, смех её даже казался приятным. Я внимательно рассматривала её багряно-красный жакет.

– Перья малиновки! – пробормотала Гезина Волькенштайн. – Собранные, а не выщипанные, Мерле!

И снова это жутковатое чувство, будто она видит меня насквозь и читает мои мысли.

– Не беспокойся, – сказала фрау Волькенштайн. – Мало кому нравится, когда читают его мысли. Хотя порой это весьма полезно.

Тихий перезвон, словно звук ветряной эоловой арфы, возвестил о том, что время истекло. Фрау Волькенштайн встала. Положила книгу на прилавок. Взяла у Морица мешочек и опустила его на правую чашу весов, которые вдруг оказались на прилавке, а на левую – латунные гирьки, точь-в-точь такие же, как у папиных настольных весов. Стрелка задрожала, а потом замерла.

– Отлично, Мориц! Камни теперь твои! Делай с ними что хочешь!

На лице Гезины Волькенштайн мелькнула улыбка, но потом она снова стала серьёзной.

– Что ж, дорогие мои, а теперь говорите: зачем пришли? Наверняка у вас была важная причина прогулять уроки.

– Себастиан Шнемилх! – выпалил Мориц.

– Себастиан Шнемилх? – переспросила фрау Волькенштайн. – Это кто – сын мясника?

Мориц кивнул.

– Себастиан Шнемилх исчез, – пояснил Мориц. – Зое Зоденкамп считает, что в этом виноваты вы.

Вот он всё и выложил. Лицо фрау Волькенштайн помрачнело, а глаза стали чёрными, словно угольки на лице снеговика. Но лишь на секунду. Она покачала головой.

– Я так и знала: от добра добра не ищут. Значит, это сказала малышка Зоденкамп? Та девочка с тоненькими косичками? И теперь вы хотите узнать, правда ли это?

Мориц ещё раз кивнул.

Фрау Волькенштайн сухо усмехнулась:

– Нет, дети, до сих пор я никакого отношения к Себастиану Шнемилху не имела. Но теперь, пожалуй, всё изменится.

В сумрачном свете её зелёные глаза сверкали, как изумруды.

– Не смотрите на меня как кролик на удава. Я отыщу Себастина Шнемилха. Можете быть уверены. Мы и не такие задачки решали, верно?

Последнюю фразу фрау Волькенштайн произнесла громко. И в пыльной комнате по полкам вдруг пролетел шёпот. Куклы закивали, мишки захлопали, барабан застучал дробь, игрушечные горны издали короткий сигнал. Разбойник Хотценплотц, Пеппи Длинныйчулок, Момо и Мерлин захлопали в деревянные ладоши. Дракон Фалькор и лис Серебур забили хвостами. Всё это произошло почти мгновенно, не успели мы и глазом моргнуть. Я видела это своими глазами и знаю, что Мориц тоже это видел.

Пока мы прощались с фрау Волькенштайн, я вдруг подумала: в этом магазине должна быть задняя дверь, ведущая в Бедокурию. Ведь именно сюда мы с Морицем пару недель назад вышли оттуда. Я поискала глазами заветную дверь, но не нашла. Может быть потому, что было слишком темно. А может, потому что мы никогда не были в Бедокурии. И это был лишь сон. Но тут мой взгляд случайно упал на старинную книгу, лежавшую на прилавке. Я прочитала название:

МИРОВОЙ ТЕАТР ФРАУ ВОЛЛЕ

Это было написано золотыми буквами на переплёте. Мировой театр фрау Волле. У меня перехватило дыхание…

На улице по-прежнему была страшная жара. Солнце стояло в зените. На железной калитке семейства Тоцци сидел голубь, он еле дышал – крылья повисли, клюв раскрыт и виден язык. Такса сбежала от жары в дом и даже не лаяла. Мориц крепко держал свой мешочек с полудрагоценными камнями.

– Сокровища! – повторял он. – Фрау Волькенштайн подарила мне сокровища! Она найдёт Себастиана Шнемилха! И всё будет хорошо.

– Ну, если ты так считаешь…

– Что? Что значит «если я так считаю»? Она же обещала! Значит, найдёт! Я уверен: она никак не связана с исчезновением Себастиана!

Было слишком жарко, и мне не хотелось с ним спорить. Я чувствовала себя почти как тот голубь на калитке. Мы прошли мимо жёлтого дома, мимо красного и медленно завернули на Заячью улицу. Ни один порыв ветра не шевелил листьев сирени. Бабочка застыла, расправив крылья, на зонтике голубого цветка, погрузила хоботок и пила цветочный нектар. Вот здесь мы когда-то гуляли вместе с папой. Жарким июльским вечером он учил нас стоять не шевелясь, чтобы бабочка села на руку и пощекотала легонько своим хоботком. Я вспомнила о той книге: «Мировой театр фрау Волле». Нет, это не могло быть совпадение!

Во сне клыкастые тролли пели о фрау Волле, и лис Серебур о ней рассказывал.

Фрау Волле – королева Бедокурии.

Как планеты вращаются вокруг Солнца, так в Бедокурии всё вращается вокруг фрау Волле. Только вот сама она за всё это время ни разу не появилась.

А теперь ещё эта книга у фрау Волькенштайн – «Мировой театр фрау Волле». Откуда она? И зачем?

Но думать было слишком жарко.

Вот если бы папа оказался рядом! Онто был специалистом по этой Бедокурии и смог бы всё объяснить, но предпочёл отправиться путешествовать по свету, чтобы рассказывать по радио о своих музыкальных находках.

– Ты заметил ту книгу, Мориц? – спросила я.

– Какую книгу?

– Ту, что лежала в магазине фрау Волькенштайн?

Мориц выпучил на меня глаза:

– Книга? Не было там никакой книги!

– Нет, была, точно. И называлась «Мировой театр фрау Волле».

Мориц покачал головой:

– Ты, видно, на солнце перегрелась! В чёрном магазине был только сундук с полудрагоценными камнями. И больше ничего. Конечно, кроме самой фрау Волькенштайн.

– А полки с игрушками? Марионетки? Песочные часы и старинные весы?

– Ничего этого там не было. Только сундук с полудрагоценными камнями. Фрау Волькенштайн подарила мне целый мешочек таких камней!

– Но книга…

– Прекрати! Не было никакой книги. Фрау Волькенштайн обещала найти Себастиана. Вот и всё. А в чёрном магазине было совсем пусто. – Мориц усмехнулся. – Только сундук.

– Это ты сам перегрелся на солнце. Надо тебя хорошенько встряхнуть, чтобы пришёл в себя! – рассердилась я.

Мориц усмехнулся, а потом прыснул со смеху.

– Попалась! Ты снова попалась! – рассмеялся он.

Так это была просто дурацкая игра – излюбленная забава моего братца! А я всякий раз попадаю впросак! Мориц ловко научился водить меня за нос. Нипочём по нему не догадаешься. Держался абсолютно серьёзно и отрицал всё, что видела я.

Я со злостью плюхнулась на каменную ограду. Мориц подтолкнул меня:

– Ладно, Мерле, не дуйся. Конечно, я видел ту книгу, и кукол с мишками, и марионеток. Там был ещё лис Серебур. И все они двигались, только совсем недолго. Но я всё-таки это видел, честно, Мерле!

Мориц положил мне на ладонь ярко-жёлтый камешек с чёрной полоской:

– Дарю. Это тигровый глаз.

Я сжала ладонь, и, могу поклясться, камень в моей руке отчаянно пульсировал, словно сердце пойманной птицы.

В доме было тихо и пусто. На кухне не звенели посудой, не скворчал соус для спагетти, не передавали музыку по радио.

Мамы на кухне не было. Только часы тикали на стене, да жирная муха жужжала у закрытого окна.

Мы с Морицем побежали в спальню. Шторы были ещё опущены, так что в комнате царила кромешная темнота. Мама лежала в постели и спала как убитая. Пока Мориц пытался её растолкать, я подняла шторы. Мама сонно прищурилась от света.

– Что? Как, вы уже вернулись? Почему так рано? Что стряслось?

Мы с Морицем молча указали на большой будильник на тумбочке. Это была настоящая будильная машина.

– Самая громкая будильная машина по эту сторону Альп! – говорил папа. – Может и мёртвого разбудить! В Судный день мы дадим его взаймы Господу Богу.

Стрелки показывали четверть второго.

– Ох, ложки-ёжки! – зевнула мама. – А я так хорошо спала! Какие мне сны снились!

– А что мы есть будем? – поинтересовался Мориц.

Мама посмотрела на него как на пришельца из какой-то другой Солнечной системы.

– Ты что, уже проголодался?

Мы с Морицем многозначительно переглянулись.

– Закажем пиццу? – спросил Мориц.

– Закажем пиццу! – кивнула я.

– Закажем пиццу, – зевнув, согласилась мама. – Отличная идея! Мне – «Четыре сезона».

– А ты знакома с фрау Волле, мама? – спросила я, отрезая кусок от своей пиццы.

Мама задумалась.

– Где-то я это имя слышала. А чем она занимается?

– Не знаю, но я думала, ты можешь нам о ней что-то рассказать.

– Фрау Волле, фрау Волле… – задумалась мама. Ну да, конечно – фрау Волле! Кажется, ваш папа о ней рассказывал! Это какая-то дальняя родственница. Нет, погодите, теперь я вспомнила! Фрау Волле – писательница. Она написала одну книгу. «Мировой театр фрау Волле» или что-то в этом роде.

– «Мировой театр фрау Волле»?

– Да, верно. Так называлась эта книга: «Мировой театр фрау Волле». Ваш папа её несколько недель читал.

– А книга ещё у нас? – спросил Мориц.

– Наверное, – ответила мама. – Должна стоять в папином шкафу рядом с письменным столом. Там, где он хранил важные книги.

Мне захотелось сразу же вскочить и побежать на поиски.

– Сиди! – велела мама. – Сначала доешь. Книга никуда не убежит! А почему она вас, собственно, заинтересовала?

Я пожала плечами.

– Ну, может, потому что имя такое смешное: фрау Волле.

– Что ж, имя и в самом деле необычное, – сказала мама жуя.

В кабинете всё ещё сохранялся папин запах: смесь табака, лосьона после бритья и типографской краски. С тех пор как он ушёл, никто из нас не заходил в эту комнату. На письменном столе лежал толстый слой пыли.

Книги «Мировой театр фрау Волле» больше там не было. Но мы сразу увидели, где она стояла. Похоже, кто-то совсем недавно снял её с полки – потому что в промежутке между книгами слой пыли был тоньше.

– Её украли! – сказала я. – Это Фрау Волькенштайн её взяла.

– С ума сошла? – сердито фыркнул Мориц. – Зачем ей? У неё своя есть.

– А может, это папина и была?

– Докажи!

– Сам подумай: она единственная, кроме нас с мамой, у кого есть ключ от дома, – сказала я тихо.

– Ну и что?

– Почему ты её вечно защищаешь!

– Потому что она мне нравится!

Мориц вскарабкался на папин стул и нарисовал пальцем сердце на пыльной поверхности стола.

Вдруг он замер.

– Смотри, Мерле! – прошептал он взволнованно и указал на стол. – Видишь?

Да, я тоже заметила.

На пыльной поверхности отпечатались малюсенькие следы, они вели от настольной лампы к батарее под подоконником, а от батареи шли по полу к книжному шкафу и там терялись в темноте.

– Следы клыкастых троллей! – прошептал Мориц. – Наверняка это они… Здесь были тролли. В папином кабинете… В голосе Морица послышались панические нотки.

Мой брат никого так не боялся, как клыкастых троллей. С тех пор как папа однажды вечером сказал нам, что клыкастые тролли не выносят запаха зубной пасты, Мориц каждый вечер самоотверженно чистил зубы, хотя терпеть этого не мог. Он даже попытался намазать пастой спинку кровати, но мама увидела и подняла страшный крик.

Я попыталась успокоить брата. Возможно, есть другие причины появления этих следов.

– Может, просто два каштана скатились со стола…

– Прекрати, Мерле, ты сама в это не веришь, – проворчал Мориц, надув губы.

И был прав, я и в самом деле не верила, что это каштаны.

Мама включила радио на полную громкость и гремела в кухне посудой.

– Ну что, нашли ту книгу? – крикнула она.

– Нет! – прокричали мы в ответ.

– Тогда, наверное, ваш отец забрал её с собой.

Мы закрыли дверь в свою комнату. Утром перед уходом Фрау Волькенштайн опустила жалюзи. Солнечные лучи проникали сквозь щели, но в комнате царили полумрак и прохлада.

Мориц высыпал камешки из мешочка на ковёр. Попав в луч света, они таинственно замерцали. Мориц разложил камни по кругу и принялся сортировать: по цветам, по размеру, по форме. Фидибус, трёхногий деревянный жираф в круглой шапочке, стоял рядом и наблюдал. Я знала, что сортировка успокаивала Морица. С самого раннего детства он раскладывал свои игрушки по размеру, форме и цвету. Иногда даже засыпал за этим занятием, лежал на ковре рядом с игрушками и посапывал, пока не приходил папа и не уносил его.

В кухне зазвонил телефон. Я улеглась на кровать, чтобы всё хорошенько обдумать, но сама не заметила, как заснула.

Мне приснились клыкастые тролли, они волокли из папиного кабинета большую тяжёлую книгу. А ещё я увидела во сне Гезину Волькенштайн, она протягивала Себастиану Шнемилху свою трость, чтобы он ухватился за неё и не провалился в большую чёрную дыру перед входной дверью дома Зое. Я услышала во сне, как Себастиан назвал меня по имени.

– Мерле, – крикнул он, – я ни за что не стану мясником! Слышишь, Мерле?

– Мерле, проснись! – Мама стояла возле меня и трясла за плечо. – Скажи, вчера вечером к вам в школу приходили полицейские? Почему я об этом ничего не знаю? И где Себастиан Шнемилх? Он же твой друг! Если тебе что-нибудь известно, ты должна рассказать. Может быть, он в большой опасности, понимаешь?

– Но я не знаю, где он! Себастиан мне не говорил, что хочет уйти из дома. Честное слово!

– Но фрау Зоденкамп считает, ты знаешь, что…

– Фрау Зоденкамп, фрау Зоденкамп! Да она ничего сама не знает! Повторяет то, что выдумывает Зое! И ты тоже этому веришь!

– Мерле, не кричи, пожалуйста. – Мама указала на ковёр. – Видишь, твой брат спит.

Мориц лежал в окружении своих камней.

– Я тоже спала!

– Ладно. Хорошо, – сказала мама. – Я просто беспокоилась.

– Послушай, мама, если бы я что-нибудь знала, я бы тебе сразу рассказала. Но мне кажется, что Себастиан скоро объявится.

– Будем надеяться, – вздохнула мама. – Если бы кто-то из вас исчез… Я даже думать об этом не могу. – Она посмотрела на наручные часы. – О боже! Сколько времени! Мне пора уходить, сокровище моё. Сделай бутерброды, а фрау Волькенштайн скоро придёт.

– Пока, мама!

Я хотела ещё сказать: «Я тебя люблю». Но она уже выскочила за дверь.

Я уселась за письменный стол и попробовала всё обдумать ещё раз. Может быть, Себастиан Шнемилх на что-нибудь намекал? Но чем дольше я об этом думала, тем больше сомневалась. Конечно, он, как всегда, твердил: мол, ни за что в жизни не станет мясником и родителям его не заставить. Но в этом не было ничего нового.

А вот с книгой всё очень странно. Допустим, у фрау Волькенштайн была точно такая же книга. Но, может быть, она её украла? Кто такая, скажите на милость, эта фрау Волле? И что ещё за Мировой театр? И – самое главное – откуда взялись следы клыкастых троллей на папином столе? Вопросы жужжали у меня в голове, и я завидовала Морицу, который спал беспробудным сном в каменном круге, словно сам превратился в камень.

«Вы счастливчики!» – всегда говорил папа. Так хорошо было чувствовать себя папиными счастливчиками! Это счастье было словно броня, которая защищала нас от всех бед.

Мой взгляд упал на бумажный зонтик, который мне позавчера подарила фрау Волькенштайн. Я взяла его, раскрыла и покрутила. Зонтик тихонько жужжал, словно крошечный вентилятор, или шершень, или юла, заводить которую мне так нравилось, когда я была ещё маленькая…

Папа садился рядышком на пол. Он резко вытягивал стержень, и юла начинала крутиться – так быстро, что нарисованные на ней гномы в красных колпачках превращались в цветные полоски – широкие и узкие: красные, синие, зелёные и жёлтые. Мама просовывала в кухонную дверь свой большой живот с Морицем внутри.

– Ну, вы двое, нашли себе развлечение! – улыбалась она.

– Вовсе мы не развлекаемся, – ворчал папа. – Я рассказываю ребёнку о чёрных дырах во Вселенной.

– При помощи юлы? – Мамины брови высоко взлетали.

– Конечно! Чем скорее кружится юла, тем сильнее её притяжение. Точно так же и в чёрных дырах, – объяснял папа.

Мама стонала:

– Ох, он снова толкается! Хотите потрогать?

Мы оба прикладывали ладони к маминому животу.

Мой будущий братик так сильно пинался, что мы чувствовали маленькие толчки – там, где его ножки били в мамин живот.

Бумажный зонтик ещё жужжал, когда дверь тихонько приоткрылась и в щель просунулась голова фрау Волькенштайн.

– Что стряслось? В кои-то веки вы не у телевизора!

Я приложила палец к губам и показала на спящего Морица.

– Силы небесные! – Фрау Волькенштайн ворвалась в комнату. – Как долго он уже так спит?

Я пожала плечами.

– Может, час.

– Значит, надо поскорее его разбудить! – Взгляд фрау Волькенштайн стал тревожным, зелёные глаза потемнели. – Нельзя так долго спать в каменном круге!

– Почему?

– Потому что… начнёшь исчезать! Растворишься, а потом проснёшься в другом мире. Я должна была вам это объяснить. Но я не предполагала, что твой брат когда-нибудь сложит каменный круг и уляжется посредине.

Гезина Волькенштайн опустилась на колени и попыталась собрать полудрагоценные камни. Но у неё ничего не вышло. Они словно вросли в ковёр.

– Мерле, помоги мне, пожалуйста! – попросила фрау Волькенштайн. – Нам надо одновременно вынуть два камня из круга. Ты бери вон там, а я с этой стороны. Если разорвём круг, колдовство исчезнет.

Я взялась за камень, похожий на тигровый глаз, – это его Мориц подарил мне днём.

Фрау Волькенштайн смотрела мне прямо в глаза.

– Начали! – скомандовала она.

Я ухватила камень и потянула изо всех сил. Ковёр затрещал. И вот камень у меня в руке! Фрау Волькенштайн тяжело вздохнула.

– Готово! – пропыхтела я и разбросала остальные камни.

– Мориц! Мальчик! Просыпайся!

Мориц пошевелился и открыл глаза.

– Почему вы сидите на ковре, фрау Волькенштайн? – спросил он. – Вы что, упали? И кто разбросал мои камни? Конечно, это ты, Мерле?

Я хотела всё объяснить, но фрау Волькенштайн приложила палец к губам и кивнула мне.

– Нам пришлось разбросать камни, потому что ты заснул в волшебном кругу, – сказала она. – Ты этого не знал, но, если рассортировать полудрагоценные камни по размеру, цвету и форме, а потом выложить из них круг, он станет волшебным.

Её глаза снова были голубыми и спокойными.

– Ты молодец, Мерле, – похвалила она и улыбнулась. – Не удивляйся, пожалуйста, что я всё это знаю. Когда будешь такой же старой, как я, тоже многое будешь знать, я тебе обещаю!

Спустя пару минут мы сидели за кухонным столом. Фрау Волькенштайн приготовила бутербродики с копчёной колбасой и помидорами. Когда мы всё съели, она поставила перед нами кружки с холодным какао. На этот раз без зонтиков. Мориц поднял голову и вопросительно посмотрел на фрау Волькенштайн.

– Китайские зонтики появляются только раз. И их получают лишь дети-счастливчики. В конце концов, у нас тут не кафе-мороженое, – сказала фрау Волькенштайн. – А ваши зонтики вам ещё пригодятся, и, насколько я понимаю, уже очень скоро.

Мы лежали в постелях и слушали медленно удалявшиеся шаркающие шаги фрау Волькенштайн. Вдруг шарканье прекратилось. Фрау Волькенштайн изменила направление. Она возвращалась.

Такого никогда не случалось. Я уставилась на дверь. Фрау Волькенштайн постучала и вошла. Она приблизилась к моей кровати, опёрлась на трость с серебряным набалдашником и пошарила в кармане своего белого жакета.

– У меня тут для тебя сообщение, Мерле! – сказала она и достала сложенную записку. – Сегодня вечером я так переволновалась, что совсем о ней забыла! Вот смотри, здесь написано твоё имя.

Она протянула мне записку. На ней корявым, хорошо знакомым мне почерком было выведено: «Мерле Нойман». Я поспешно развернула записку.

Я уставилась на фрау Волькенштайн.

– Где вы взяли эту записку?

– Нашла: кто-то подсунул под дверь магазина.

– Себастиан Шнемилх?

– Возможно.

– А вы знаете, где он?

– Пока нет. Но не волнуйся, он жив, и мы его найдём. Его все ищут.

Мне очень хотелось спросить, кто это – «все», но фрау Волькенштайн пронзила меня взглядом своих янтарно-жёлтых глаз.

– А теперь пора спать, Мерле Нойман! На меня сразу навалилась свинцовая усталость, и глаза сами собой закрылись. Я зажала в руке записку Себастиана, услышала, как захлопнулась дверь, а потом заснула.

Мы с Морицем проснулись одновременно. И одновременно откинули одеяла. Мерцающий луч света протянулся по полу.

Мы повернули головы и посмотрели на дверь.

Белая дверь с расписанием уроков и всякими наклейками исчезла. Теперь мы увидели чёрную, украшенную витиеватой резьбой. Драконьи головы, змеиные хвосты, птичьи гнёзда в листве, орлы на горных вершинах, гирлянды вьющихся роз и плюща.

– Табличка! – прошептал Мориц. – Видишь?

Он указал пальцем на золочёную табличку на двери сверху.

На ней было написано: «БЕДОКУРИЯ».

Сквозь щели проникал тёплый, мерцающий свет – казалось, вся дверь обрамлена светом.

Вот уж не думала, что Бедокурия снова нам откроется!

Наоборот, я старалась убедить себя, что всё это был лишь сон.

Что клыкастые тролли и лис Серебур нам просто приснились. И комната потерянных игрушек, где полки доверху заполнены игрушками, тоже. Все эти кукольные домики, жестяные барабаны, оловянные солдатики, световые мечи, игрушечные часы и машинки для выдувания мыльных пузырей. Нам ведь просто приснилось, что клыкастые тролли хотели заколдовать нас, накормив шоколадом, что Мориц едва не превратился в тролля и что мы в самую последнюю секунду добрались до спасительной двери – волшебной двери чёрного магазина фрау Волькенштайн, через которую вернулись в реальный мир.

Конечно, это был сон, пыталась я убедить себя до самой последней минуты. Никаких клыкастых троллей на самом деле нет. Они живут лишь в сказках. В Бедокурии. В Бедокурии, которую папа придумал для нас с Морицем. Но как тогда их следы появились на пыльной поверхности папиного письменного стола?

– Всему есть объяснение, – говорила мама. – Если встречаешь что-нибудь необычное, попробуй зажмуриться, а потом снова открыть глаза, и всё встанет на свои места.

Я так и сделала: зажмурилась, а потом открыла глаза.

И опять увидела чёрную дверь. Драконьи головы кивали мне. Золочёная табличка поблёскивала в темноте.

«БЕДОКУРИЯ» – прочитала я.

Держась за руки, мы стояли перед дверью в Бедокурию. Сердце Морица билось так сильно, что даже в руку отдавало – до самых кончиков пальцев. Я чувствовала эти удары, а ещё чувствовала, что боюсь и что у меня волоски на руках встают дыбом, а по спине бежит холодок.

Медленно, очень медленно мы толкнули тяжёлую дверь. Она тихо скрипнула и лишь слегка приоткрылась, но мы смогли проскользнуть в эту щёлку. Часы перестали вдруг тикать. Всё словно замерло.

Мне показалось, что я стала медленнее дышать и медленнее думать, и страх начал медленно отступать. По ногам пробежал холодный ветерок, а потом чей-то тонкий высокий голос запел:

Мы с Морицем посмотрели вниз. Перед нами стояла кошка – такой важной мы никогда раньше не видели.

Нам сегодня не до сна! Ждёт нас чу́дная страна! Там у фрау Волле сад: Груши сладкие висят. Раз-два-три! Вперёд! Бедокурия зовёт!

Её шелковистый белый мех блестел в мерцающем свете. А янтарно-жёлтые глаза горели огнём.

Ну давай, малыш, не трусь! Рядом – верный Фидибус! И приёмник захвати — Будет музыка в пути! Раз-два-три! Вперёд! Бедокурия зовёт! Если ветер грозовой — Зонтик ты раскроешь свой. И потоп не страшен – в нём Зонтик станет кораблём! Раз-два-три! Вперёд! Бедокурия зовёт!

Кошка тёрлась о нас головой, словно приглашала погладить её. Я осторожно почесала её за ухом. А Мориц легонько погладил по спине. Кошка замурлыкала:

Мрррьяу! Путь мой был непрост: До Земли от дальних звёзд, Там, за Солнцем, за Луной Фрау В. живёт со мной. Раз-два-три! Вперёд! Бедокурия зовёт!

Кошка улыбнулась.

– Ну, пошли! – промурлыкала она. – Ночь молодая, а фрау Волле старая. Приветствую вас! Фрау Волле вас ждёт.

Кошка тёрлась о наши ноги, тихонько подталкивая к приоткрытой двери. Странно: нас словно магнитом затягивало в Бедокурию.

И вот что ещё удивительно: наш страх вдруг как ветром сдуло.

Кошка так приветливо улыбалась, а голос у неё был такой ласковый, что мы с Морицем готовы были следовать за ней хоть на край света.

Не успели мы переступить порог, как чёрная дверь с громким стуком захлопнулась за нами.

Мы очутились в длинном чёрном коридоре – был ли это и вправду коридор? – на белом облачном ковре – был ли это ковёр? – который словно был соткан на фабрике облаков. Казалось, будто под ногами у нас прохладные влажные облака, они пружинили, как маты в спортзале нашей школы. На стенах – были ли это стены? – поблёскивали сверкающие точки, они медленно, но непрерывно двигались. Мы будто стояли на Млечном Пути в тёмной бархатной бесконечности среди мерцающих звёзд. Кошка, по-прежнему улыбаясь, остановилась рядом с нами.

– Раскройте ваши бумажные зонтики! – промяукала она, а потом, потянувшись, подпрыгнула и исчезла в темноте.

– Что теперь? – прошептал Мориц. И тут страх вернулся.

Я достала из кармана пижамы свой бумажный зонтик и оглядела его со всех сторон. «Разве с ним полетаешь?» – подумала я.

– С таким мы никогда не взлетим, – сказал Мориц и повертел в руках сложенный зонтик.

Но вдруг облачный ковёр у нас под ногами задрожал. Издалека донёсся грозный грохот, словно били в большой барабан. Потом послышалось пение – сперва тихое, будто издалека, а затем всё громче и громче:

Мы увидели их: маленькие, словно игрушечные, клыкастые тролли – хмурые лица, острые уши, длинные носы, красные колпаки и злобно сверкающие глазки. Наверняка они нас тоже заметили, потому что вдруг разом оборвали песню и с криками и воплями помчались к нам по облачному ковру.

– Раскрываем зонтики! – крикнула я. – Ну же, Мориц! Так кошка велела!

Дрожащими пальцами я попыталась открыть свой зонтик.

А клыкастые тролли с перекошенными от злобы лицами тем временем подступали всё ближе и ближе.

Папа предостерегал нас:

«Помните, дети: клыкастые тролли – коварные и злые. И двуличные. Они могут приветливо улыбаться, угощать шоколадом, петь прекрасные песни и обмахивать вам ноги перьями. Но в любую минуту готовы прийти в ярость и начать плевать вам в лицо зелёной жабьей слюной. Хотя они и коротышки, но злобы и алчности в них больше, чем в самых злых людях. Детей у них не бывает, вот они и похищают чужих, чтобы потом заколдовать – только так они могут размножаться».

Мориц наконец раскрыл свой зонтик. Недолго думая, мы бросились бежать со всех ног. И тут произошло невероятное: зонтики начали расти. Они стали как настоящие и даже больше. Налетевший неведомо откуда порыв ветра осторожно подхватил нас и поднял ввысь. Я посмотрела вниз. На облачном ковре остались клыкастые тролли. Они становились всё меньше и меньше. Тролли подпрыгивали и в яростной злобе потрясали своими кулачками.

Мориц обхватил ногами стержень зонтика и крепко держался.

Хорошо, что мы натренировались, карабкаясь на фонарный столб перед нашим домом.

– Вы себе шею сломаете, – ворчала всякий раз мама, а папа тем временем засекал секундомером наши результаты. – Молодец, Мориц! Продолжай! Ты сможешь!

Морицу всякий раз удавалось обогнать меня на десятую долю секунды. Тогда меня это злило, но теперь я радовалась, что могу не бояться за младшего брата: он точно не свалится.

Мимо нас пролетали звёздные огни. Отсюда, сверху, облачный ковёр был похож на шлейф от большого самолёта.

Головы клыкастых троллей теперь казались не больше булавочной головки. Их крики и вопли до нас не долетали.

Зато мы услышали чей-то заливистый смех. Он пролетел мимо звёзд и наших зонтов и наполнил собой тёмно-синий космос.

– Кошка, – прошептала я. – Мориц, слышишь? Это та самая кошка.

– С чего ты взяла? – спросил Мориц испуганно.

– Это точно та кошка, – отвечала я. – Она улыбалась, когда прыгала, а теперь вот смеётся.

– Почему?

– Радуется, что приземлилась.

– Откуда ты знаешь?

– Мерле просто знает это, вот и всё, – рассмеялась кошка, стоя на самой верхней ступеньке крутой лестницы. – А теперь я посмотрю, как приземлитесь вы!

Порыв ветра нёс нас прямо к лестнице.

– Осторожно, Мориц! – крикнула я. – Не торопись!

– Да уж, задача непростая, – рассмеялась кошка. – Мягкая посадка удаётся не каждому.

Мориц уже коснулся ногой ступеньки, но зонтик потянул его в противоположную сторону.

– Не вышло! – хихикнула кошка.

Я крепко схватила Морица за руку и осторожно поставила одну ногу на лестницу. Ступенька спружинила, словно резиновая.

– Уже лучше! – рассмеялась кошка.

– А ты нам не поможешь? – спросил Мориц.

Кошка перестала смеяться.

– Поможешь, поможешь, – промяукала она сердито. – Попроси своего Фидибуса! Пусть он тебе помогает! В конце концов, я вам не помощница, я просто кошка!

Она встала, прижала лапы к груди и запела, словно оперная певица:

Мрррьяу! Путь мой был непрост: До Земли от дальних звёзд, Там, за Солнцем, за Луной Фрау В. живёт со мной. Раз-два-три! Вперёд! Бедокурия зовёт!

Всякий раз, когда кошка во время пения задерживала дыхание, мы с Морицем немного приближались к лестнице, и, когда отзвучали последние слова песни, мы оказались рядом с кошкой.

В руках у нас были крошечные бумажные зонтики, которые позавчера вечером Гезина Волькенштайн воткнула в наши кружки с холодным какао.

– Ну, наконец! – рассмеялась кошка. – Мягкая посадка, верно?

– Вот именно! – кивнули мы с Морицем.

– Теперь уберите ваши зонтики в нагрудные карманы, иначе вы их потеряете! – велела кошка. – А это будет невосполнимая потеря.

Фидибус откашлялся.

– Если мне позволено будет сказать…

Кошка улыбнулась и наморщила нос.

– Деревянный жираф в шапочке собирается что-то сказать! Ну и ну!

Она покачала головой.

– Фрау Волле считает, что каждой игрушке есть что сказать. И деревянному жирафу в шапочке тоже!

Я с удивлением посмотрела на Фидибуса. Я и не представляла, что он в самом деле может разговаривать!

– Он всегда разговаривал, – сказал Мориц. – Просто ты его не понимала, Мерле. Он очень умный.

– Потому что у меня есть жизненный опыт, – улыбнулся Фидибус.

– Опыт, фыр! Трёхногий жираф и опыт! Не смешите меня, – хихикнула кошка.

– Я же не новенький! – сказал Фидибус. – Став трёхногим, я приобрёл опыт. Так вот, что я собирался сказать… – И он ещё раз откашлялся. – Сегодня мы оказались здесь все вместе потому, что у нас есть важное задание. Мы должны помочь Себастиану Шнемилху. Таков приказ фрау Волле. Фиолетовый уровень опасности. Нам надо поскорее найти мальчика и привести к ней…

– Невозможно! – перебила Фидибуса кошка. – Если мальчишка спрятался где-то здесь, во что я не верю, как ты проведёшь его мимо клыкастых троллей? Они сразу учуют свежую детскую кровь! (Кошка приложила лапу ко лбу.) О, этот невыносимый шум! Целый день визг зуботочильных машин режет мне слух, но улыбка всё равно словно застыла у меня на морде.

– Вздор! – возразил Фидибус. – Фиолетовый уровень опасности! Нам известно, что это означает.

– А нам нет, – сказал Мориц.

– «А в беде не позабудь: всех погубит средний путь!» – напомнила кошка.

– Именно, – кивнул Фидибус. – Когда фрау Волле объявляет фиолетовый уровень опасности – смотри в оба!

И он трижды крутанул головой на длинной шее.

– Вот так.

– У меня так не получится, – вздохнул Мориц.

– Но ты же не деревянный жираф!

Кошка достала из своей густой шерсти два карманных зеркальца. Одно дала Морицу, а другое мне.

– Вот – пригодится! Запомните: вам нельзя оглядываться! Вместо этого смотрите в зеркальце.

– У меня есть план, – заговорил Фидибус, понизив голос. – Подойдите поближе, чтобы мне не кричать. У троллей повсюду шпионы.

Улыбающаяся кошка на миг выпустила когти, взмахнула лапой и поймала трепещущего белого мотылька.

– Полюбуйтесь на этого мотылька! Он на дистанционном управлении и передаёт всё, что мы говорим, клыкастым троллям в их центр! Если заметите такого мотылька, начинайте говорить все разом. Когда все говорят одновременно, в центре у клыкастых троллей ничего невозможно разобрать.

– Если мне позволено будет договорить… – Фидибус откашлялся в третий раз. – Итак, у меня есть план! В отличие от моей дорогой кошки, я считаю, что Себастиан Шнемилх скрывается здесь, в Бедокурии. Я знаю, что там, снаружи, его все ищут: полиция, собаки-ищейки, родители, директор Боллингер, компания сплетниц под руководством Зое Зоденкамп, телевидение, радио, газеты. Так что, думаю, если бы Себастиан был там, его бы уже давно нашли.

Кошка наморщила нос:

– Ну, ладно, допустим. А какой же у тебя план?

– Я трёхногий жираф с шапочкой и опытом, – сказал Фидибус. – Вы знаете, что Бедокурия – это необозримо большая страна. Тут есть четыре коридора, которые ведут на все стороны света. – Сказав это, Фидибус повернулся ко мне и к Морицу. – В трёх коридорах вы уже побывали. Сапфирово-синий с саламандрами, ярко-красный с золотыми стрелками и вот сегодня – белый коридор бесконечности. Особенность этого коридора в том, что он кажется безграничным. – Фидибус понизил голос и заговорил ещё тише: – Вам следует знать, дети, что многое в Бедокурии обманчиво.

– Расскажешь ты нам наконец свой план? – Улыбающаяся кошка нетерпеливо застучала пушистым хвостом по лестнице.

– Сейчас, сейчас, дети должны получить хотя бы минимальное представление о Бедокурии, прежде чем столкнуться с опасностями. Четвёртый коридор…

– …это неважно, – перебила Фидибуса кошка. – Эти дети и так прекрасно подготовлены! У них есть бумажные зонтики и зеркальца, чтобы смотреть назад, не оглядываясь! Что ещё им нужно знать, деревянная твоя башка? Ну, выкладывай свой план! Хочется уже послушать, – прошипела она.

– Мне кажется, нам следует разделиться, – прошептал Фидибус.

Моё сердце замерло.

– Нет, – крикнул Мориц. – Ни за что на свете! Я не хочу тебя снова потерять!

– Успокойся, Мориц, – прошептал Фидибус. – Мы с тобой не расстанемся. Только с Мерле и кошкой. Если мы хотим отыскать и спасти Себастиана, другого выхода нет.

– Рискованно, – промяукала кошка. – Невероятно рискованно, но, возможно, и неглупо. Противник не ожидает, что мы зайдём с двух сторон. Так мы сможем его окружить. Для трёхногого деревянного жирафа это и в самом деле отличный план. Я тебя недооценивала.

Она снова махнула растопыренными когтями в воздухе. На этот раз в лапе очутилась трепещущая ночная бабочка.

– А это бабочка-связной, – объяснила кошка.

Она осторожно подышала на бабочку, чтобы та немного успокоилась, а потом расправила ей крылышки.

Я заглянула кошке через плечо. На крыльях корявым почерком было написано:

«Ждите меня! Серебур».

И я тут же поняла, кого мне всё время не хватало.

Лис Серебур приземлился рядом со мной на вторую ступеньку.

– Браво! – крикнула улыбающаяся кошка. – Должна отметить, что ты всегда очень элегантно приземляешься, мой друг.

– А как я летаю, честное слово, дорогуша, ты должна посмотреть, как я летаю! – ответил Серебур, слегка поклонившись. – Возможно, это благодаря моим австралийским родственникам по материнской линии. Там их называют «летучими лисицами»[7], у них на спине тоже растут крылья, похожие на бумажные зонтики. Когда они хотят полетать, расправляют их, словно птицы.

– Что же ты не говорил, что у тебя в родне есть мыши! – сказала кошка.

Но Серебур сделал вид, что не расслышал её слов, и повернулся к нам с Морицем:

А потом лис прошептал очень тихо:

– Я всё слышала, – обиженно промяукала кошка.

С появлением Серебура у меня словно камень с души свалился. Теперь-то всё наладится. Лис знает все ходы и выходы в Бедокурии. Он спас нас от мальтийских пауков. И, без сомнения, спасёт Себастиана Шнемилха.

– Привет, Серебур, – сказал Фидибус.

– И тебе привет, дружище Фидибус, – ответил Серебур.

– Хватит церемоний, – проворчала кошка. – Напоминаю: фиолетовый уровень опасности! Надо срочно что-то предпринять. У детей есть бумажные зонтики и зеркальца. Этого должно хватить, чтобы безопасно пройти через Бедокурию.

– Я предлагаю нам разделиться! – Фидибус взволнованно повертел головой. – Если мы пойдём раздельно, скорее завершим поиски и найдём пропавшего.

– Блестящая идея! – одобрил Серебур. – Лишь разделившись в начале, можно встретиться в конце. Кто ищет, тот всегда найдёт. Из отдельных частей собирается целое. Такой план мог придумать только трёхногий жираф с жизненным опытом!

Фидибус просиял от радости.

– Я пойду с Фидибусом, – сказал Мориц.

– Я пойду с Мерле, – сказал Серебур.

– А я пойду одна. Мы, кошки, гуляем сами по себе, и у нас это неплохо получается, – заявила кошка и махнула пушистым хвостом по ступеньке.

Мы увидели, как взлетела стайка каких-то чёрных жучков. Набрав высоту, они вдруг засветились в темноте и маленькими группками разлетелись в разные стороны.

– Это светлячки, – объяснила кошка. – Следуйте за ними. Они укажут верный путь.

Серебур положил лапу мне на ладонь.

– Скорее открывай зонтик, – прошептал он. – Держись покрепче за мою лапу и подпрыгивай.

– Но…

– Никаких «но», пора в путь.

Я раскрыла зонтик, крепко ухватилась за лисью лапу, зажмурилась и подпрыгнула.

Как и во время первого полёта, зонтик вырос и плавно понёс нас сквозь чёрную вселенную.

Мы проносились мимо тысяч и тысяч звёздных точек, а перед нами летело мерцающее облако светлячков.

– Можешь держаться за меня не так крепко? Лапа мне ещё может понадобиться. Как-никак она передняя. У меня их только две, – простонал Серебур. В глазах его блеснула боль.

Я испугалась и ослабила хватку.

Лис вздохнул с облегчением:

– Так-то лучше.

Мы начали спускаться на тот самый белый облачный ковёр. Светлячки вытянулись в линию по его краям, словно вдоль посадочной полосы на аэродроме.

– Не шевелись, – предупредил лис. – На время посадки я беру управление на себя.

Мы сделали большой вираж и подлетели ближе к облачному ковру. Теперь я могла разглядеть следы клыкастых троллей. Как будто кто-то прошёл по свежему снегу.

Серебур держал курс на середину облачного ковра. Подпрыгнув пару раз, мы благополучно приземлились. Зонтик мгновенно уменьшился, его снова без труда можно было убрать в карман.

– Помнишь правила Бедокурии? – спросил Серебур.

Я кивнула.

– Повтори их на всякий случай, – потребовал лис.

Троллям ты не доверяй. Если страшно, оглянись! И за лисом ты ступай, Если он ушаст, как рысь. Если радио звучит, Значит, слушай и молчи! А в беде не позабудь: Всех погубит средний путь!

– Но приёмник-то я оставила дома.

– Не горюй, Мерле! – улыбнулся лис. – Я с тобой! Я про него не забыл!

Он сунул лапу глубоко в облачный ковёр, достал оттуда приёмник и протянул мне. Я повертела ручку настройки и приложила радио к уху. Но из приёмника не доносилось ни голосов, ни даже просто шумов. Может, батарейки сели.

– Не горюй, – повторил Серебур. – Придёт время, и голос зазвучит снова. А пока держи приёмник покрепче. И не оглядывайся – назад смотри через зеркальце. Поняла? Смотри только в зеркальце! Повтори.

– Смотреть только в зеркальце…

– Тсс! – Лис насторожил уши. Его усы задрожали. – Я что-то слышу, – прошептал он. – Похоже на вздохи и всхлипы. – Он наклонил голову. – Кажется, это плачет ребёнок.

– Себастиан Шнемилх?

– Возможно.

Лис побежал на звук, я – за ним следом. Через пару сотен метров он вдруг остановился, поднял голову и принюхался.

– Чувствуешь этот запах?

Я закрыла глаза и втянула в себя воздух. И правда! Лёгкий аромат шоколада проникал в бесконечный тёмный коридор.

Я вспомнила о Морице. Всё ли с ним в порядке? Заботится ли о нём Фидибус? Как прошла их посадка? Аромат шоколада пробудил во мне воспоминания и тревогу. Я представила, как Мориц лежит в каменном круге, и услышала его звонкий радостный голос:

– Шоколад! Обожаю шоколад!

Может быть, разделившись, мы совершили ошибку?

Фрау Волькенштайн предупреждала, что я должна заботиться о Морице: «Хорошенько следи за младшим братом. Он ещё глупый и поступает необдуманно. Ты должна думать за него».

Имела ли я право перекладывать заботу о Морице на трёхногого деревянного жирафа? Чем сильнее становился аромат шоколада, тем больше скребли кошки у меня на душе. Серебур заметил это.

– Не волнуйся, – прошептал он. – Достань-ка зеркальце и посмотри назад.

Невероятно! В зеркальце я увидела Морица! Они с Фидибусом были в сапфировом коридоре. По стенам стремительно мелькали золотистые стрелки, точь-в-точь как светящиеся буквы в витрине обувного магазина Полинга. Факелы отбрасывали мерцающий свет на стены. Мориц и Фидибус наклонили головы набок и, казалось, внимательно прислушивались. Потом они стали переговариваться. Я словно смотрела немой фильм. Губы их двигались, Мориц показывал пальцем на белую дверь, на косяке которой собрались сотни золочёных стрелочек, все они были направлены на дверную ручку.

– Нам надо идти дальше, Мерле, – прошептал Серебур. – Останавливаться опасно. Так они могут определить, где мы находимся. Идём!

Я послушно убрала зеркальце в карман. Странно, но я не волновалась. Я знала, где Мориц, а при помощи зеркальца могла видеть, куда он направляется.

Между тем Серебур поймал коричневую бабочку-посланницу и написал на её крыльях: «Кошка! Сообщи, где ты!» Потом отпустил бабочку, и та улетела.

Чем дальше мы двигались по облачному ковру, тем темнее становилась окружавшая нас ночь. С нами осталось не больше десяти светлячков, но и они светили всё слабее. Казалось, коридор, по которому мы шли, вообще не имеет конца. Ни слева, ни справа нам не попалось ни одной двери, которую можно было бы открыть, чтобы срезать путь. Аромат шоколада становился всё сильнее, а вздохи и всхлипы долетали до моих ушей словно волны, которые с тихим шелестом набегают на берег.

Лис Серебур молча трусил рядом со мной по коридору. Он был задумчив, взгляд его был серьёзен, он поворачивал голову то вправо, то влево. Вдруг лис попятился и замер.

– Какой ужас! – прошептал он. – Я догадался. Теперь я понял, почему Себастиан Шнемилх сбежал из дома. У него была серьёзная причина… чертовски серьёзная причина. – Он словно разговаривал сам с собой. По телу его пробежала дрожь.

– Что ты понял? Скажи, пожалуйста! – взмолилась я.

Лис посмотрел на меня так, словно видел впервые.

– А, это ты, – пробормотал он. – Тебе такого видеть не следует.

– Но что ты там увидел?

– Фрау Волле показала мне, что произошло в тот вечер, когда исчез Себастиан. Она послала мне одно видение – прямо в голову. Ужасное зрелище. Просто жуткое!

– Всё равно я должна знать. В конце концов, я единственный друг Себастиана, и он написал мне письмо. Подожди, оно у меня в кармане.

Я протянула Серебуру записку.

– Вот, читай!

– Какой смелый мальчик, – проговорил Серебур, прочитав записку. – Ему пришлось пережить такой ужас… Там лежал мясницкий нож. Себастиан должен был убить своего любимого кролика. Он сам стал подопытным животным. «Сын мясника обязан уметь забивать кроликов», – прорычал господин Шнемилх, сжимая в руке окровавленную деревянную палку, которой мальчик должен был оглушить зверька. А другой рукой он держал за уши испуганного кролика. Я всё это увидел. Это чудовищно! Я всегда думал, что зло заперто в Бедокурии. Верил, что подлость, низость и злоба не могут выбраться отсюда. Ведь фрау Волле велела охранять все выходы. Клыкастые тролли должны работать день и ночь, чтобы у них не оставалось времени на всякие гадкие планы. А если они всё-таки задумают какое-нибудь злодейство, то их козни останутся здесь, в Бедокурии. Но видимо, где-то образовалась лазейка, тайная запретная связь с внешним миром.

Запретная связь с внешним миром… Что-то подсказывало мне, что Серебур прав. Тому были свидетельства. Что-то я уже видела, но не могла вспомнить, что именно.

Пока. Всхлипы и вздохи делались тем слышнее, чем чернее становилось в тёмном коридоре. Теперь они были так близко, что я не сомневалась: я слышу отчаянный плач Себастиана Шнемилха.

Мы двинулись дальше. Из бесчисленного количества светлячков остался один-единственный – одинокая светящаяся точка, освещавшая наш путь.

Я услышала трепетание у самого уха, посмотрела в сторону и разглядела тёмный силуэт ночной бабочки. Это была посланница, она вернулась и с налёта врезалась мне в голову. Я машинально протянула руку, и бабочка села на неё. Она то расправляла, то складывала крылышки и успокоилась лишь тогда, когда я тихонько на неё подула, как это делала кошка.

– Молодец, Мерле, – похвалил Серебур. – Ты быстро учишься, моя девочка.

Я вздрогнула. «Моя девочка» – так называл меня папа, когда хотел похвалить. Мне понравилось, что Серебур назвал меня «моя девочка». По моей щеке скатилась счастливая слеза.

– Читай же! Что там написано?

– «Внимание: на следующем перекрёстке поверните налево. Я буду ждать вас там!» – прочитала я.

– Да, у этой кошки крепкие нервы, – пробормотал Серебур. – Но где же здесь перекрёстки? Что-то вы, милочка, путаете!

Но кошка ничего не путала: через несколько шагов мы и впрямь оказались на перекрёстке, где нас поджидал новый коридор, уходивший в бесконечность. В слабом свете светлячка мы попытались разглядеть, что там вдалеке. Но тут тихое мурлыканье заставило нас прислушаться и остановиться.

– Должно быть, это здесь, – сказал Серебур.

– Можешь быть уверен, мой друг, – промурлыкала кошка. – Она выступила из тени и замерла перед нами – так близко, что я чувствовала её дыхание. И вот что странно: от неё пахло шоколадом!

У меня в голове прозвучал тревожный звоночек.

– Как хорошо, что вы сюда добрались, – промяукала кошка. – Мне есть что вам сообщить.

Её янтарно-жёлтые глаза в слабом свете светлячка казались ядовито-зелёными.

Разрывающий сердце плач Себастиана Шнемилха теперь был отчетливо слышен. Я не сомневалась: он доносился справа. Но кошка указала нам налево и прошептала:

– Они держат его там, в шоколадной клетке. Он пытался её прогрызть. (Кошка рассмеялась.) За эту попытку ему хорошенько досталось от клыкастых троллей. Превращение уже началось.

– Не вижу ничего смешного, – прорычал Серебур. – А ты заметила, стерегут его тролли или нет? И если да, то сколько их?

– Никто его не стережёт, – промурлыкала кошка. – Да это и ни к чему. Когда он перегрызёт прутья шоколадной клетки, целиком окажется в их власти. Вы ведь знаете, что…

Кошка запела. Это была старинная детская песенка, которую в прошлый раз пели нам в Бедокурии клыкастые тролли.

Нет на свете радости Радостней, чем сладости! Дети любят шоколад, Шоко-шоко-лад! Откусите, проглотите И в глаза нам посмотрите! Дети любят шоколад, Нежный шоколад! Съешь кусочек ты – и тут же Станет веселей и лучше! Дети любят шоколад, Сладкий шоколад! Жуйте-жуйте, поспешите, Уши длинные растите! От такого шоколада Уши вырастут – что надо! Дети любят шоколад, Шоко-шоко-лад! С рожами скукоженными Будете похожими Вы на нас! Вы на нас! Ешьте, ешьте, не робейте! Все конфеты одолейте! Клац-клац-клац! Сейчас!

Лис Серебур с возмущением слушал пение улыбающейся кошки.

– Это уж слишком, – проворчал он.

– Но это же просто песенка, – возразила кошка. – Ты знаешь: я люблю петь.

– Мальчик в беде, а ты тут распеваешь! Стыдись! – рявкнул лис. Глаза его гневно блеснули.

– Тогда надо скорее спасать бедного мальчика! – промяукала кошка. – Поспешим же!

Она приготовилась к прыжку. Лис Серебур собрался последовать за ней, но я преградила ему дорогу.

– В чём дело, моя девочка? – спросил он тихо.

Я вдруг поняла, что надо держать язык за зубами. Даже если я скажу что-то шёпотом, кошка все равно услышит. Поэтому я приложила палец к губам, покачала головой и указала свободной рукой – той, которой не держала радиоприёмник, – направо. Серебур удивлённо посмотрел на меня. Потом склонил голову набок, навострил уши и прислушался. Его морда чуть-чуть дрожала. Он поднял лапу, сделал мне знак, и мы припустили так, словно за нами черти гнались.

Облачный ковёр остался позади. Мы оказались в сводчатом каменном коридоре, который вёл вниз. Огромные камни преграждали нам дорогу, они валялись повсюду – словно кто-то разбросал здесь обломки целого дома. Стены коридора были влажными. В щелях сидели светлячки и светили тусклым светом.

Серебур в изнеможении прислонился к шероховатой стене коридора.

– Постой, Мерле, – прохрипел он. – Давай остановимся и придумаем новый план. Я и представить себе не мог, что кошка окажется шпионкой. Какая низость, какое коварство! Я ей доверял! Как я в ней ошибался!

Говоря это, Лис тряс головой, словно хотел стряхнуть с себя наваждение, причинявшее ему боль, что-то настолько невероятное, что хотелось выбросить это из головы.

– От неё пахло шоколадом! – прошептала я.

– Так пахнет от шпионов! Моя подруга-кошка оказалась шпионкой! Мир полон мошенников, обманщиков и предателей! Запомни это, девочка!

Мне стало жаль лиса и захотелось его утешить, но я не могла подобрать верные слова. Может, их и нет вовсе, этих верных слов. Протянув руку, я осторожно погладила Серебура по спине и увидела, как из глаз его катятся серебряные слёзы. Лис порылся в своей густой шерсти и достал какую-то бутылочку, вынул пробку и собрал серебряные слёзы.

Я хотела спросить, зачем он это сделал, но не решилась, понимая, что это был неподходящий момент для расспросов.

– Посмотри-ка в зеркальце, Мерле! – попросил лис, а сам встал у меня за спиной и заглянул через плечо.

Я увидела отражение, и у меня перехватило дыхание. Мориц и Фидибус были в том же коридоре, что и мы с Серебуром. Кажется, совсем близко. Но это было не всё. За спиной у них стояла улыбающаяся кошка. Она подняла лапу и помахала нам.

Серебур не отрываясь смотрел в зеркало. Казалось, он озадачен. Лис вырвал у меня зеркало и со всей силы швырнул его о каменную стену. Зеркало разбилось на тысячи осколков.

Плач Себастиана Шнемилха прекратился. Лис Серебур склонил голову набок и навострил уши. Но сколько ни прислушивался, ничего больше не услышал. Повисла зловещая тишина.

– Одно из двух, – пробормотал Серебур. – Либо превращение Себастиана уже завершилось, либо он освободился! Но нам всё равно надо торопиться.

– А как же зеркало? Как мне теперь без него смотреть назад? – всхлипнула я.

– Иди за мной, – велел лис, – и ни в коем случае не оглядывайся! Поняла, Мерле?

– Не оглядываться, – повторила я. – Но если…

– Прекрати! У нас нет времени на твои «если»!

Лис поскакал по лежащим на земле камням. Я – следом. Нас окружала тишина, слышно было только, как шуршали под ногами, откатываясь в сторону, маленькие камешки. Коридор вдруг сделал поворот.

Мы увидели свет в самом конце. Очень яркий. Это могли быть только клыкастые тролли. Над нашими головами закружили белые ночные мотыльки. Их были сотни, они летели на свет.

– Настоящая мотыльковая буря, – сказал Серебур. – Часто можно видеть, как бабочки, выполнив задание, летят на яркий свет, приняв его за огонь и думая, что могут там сгореть, и их шпионские донесения и все их злые поступки вместе с ними. Но никто не сгорает в огне клыкастых троллей, как бы ярко он ни светил. Это очень холодный, почти ледяной свет.

Пока лис мне это объяснял, мы сами шли на свет.

Тишина изменилась. К шуршанию камней и шелесту крыльев мотыльков добавился ещё один звук. Поначалу он показался мне похожим на жужжание пчёл на летнем лугу. Но потом жужжание превратилось в песню:

– Им не удалось его заколдовать, – прошептал Серебур. – Так они поют, только когда у них ничего не вышло.

И он потянул меня в нишу в стене.

– Но что нам теперь делать? Где мой брат и где Фидибус? Себастиан был моим другом! Я всегда делилась с ним бутербродами с сыром.

Я расплакалась. Лис обнял и стал укачивать – точь-в-точь как раньше делал папа, когда на меня обрушивались мировые заботы. И точь-в-точь как папа он запел старинную песенку:

Тише, гуси, не кричите, На кота не гогочите. Спит на печке толстый кот, Греет меховой живот. Тише, гуси! Шу-шу-шу! Я о вас не расскажу Полосатому коту!

Я была готова поклясться, что лисья шерсть пахла как папин пуловер. И что у него были не лапы, а руки. Я не решалась открыть глаза, но радио, которое я держала в руках, вдруг стало потрескивать и шипеть, а потом запищало, словно кто-то медленно повернул колёсико настройки, и тогда…

– Всё хорошо, всё хорошо, моя девочка, – сказал папа. – Против превращений есть средство. Но сперва найди этого клыкастого тролля по имени На-ит-сабес и крепко свяжи его. Лис Серебур знает средство против превращений, он поможет тебе спасти Себастиана. Будь смелой и доверься лису, моя девочка.

Яркий луч осветил круглую мощеную площадку под каменным сводом, похожую на рыночную площадь. В центре возвышался высокий столб, на котором висел огромный фонарь. Вокруг него кружили сотни ночных мотыльков. Под фонарём валялась сломанная клетка с шоколадными прутьями.

Над площадью плыл аромат шоколада, он щекотал нам с Серебуром ноздри, ещё когда мы были на облачном ковре. Площадь казалась вымершей. Кроме кружения мотыльков, никакого движения здесь не наблюдалось. Мне захотелось спрятаться в какой-нибудь нише, но Серебур бесстрашно вышел на свет.

– А вот и я! – крикнул он громовым голосом. – Выходите, клыкастые тролли! Покажите ваши лица!

Огромный фонарь задрожал, когда слова лиса, отразившись от стен, эхом вернулись назад.

Я услышала за спиной какой-то шум и хотела было оглянуться, но Серебур в последний момент удержал меня.

– Не оглядывайся, Мерле! – рявкнул он.

«Не оглядывайся… глядывайся… глядывайся…» – эхом разлетелось по площади.

С злобными криками выступили они из темноты на яркий свет фонаря. Я насчитала пятнадцать крошечных клыкастых троллей – белые бороды, красные носы, злобно сверкающие глаза и сжатые кулаки. Каждый держал в руке маленький острый шоколадный кинжал.

Тролли тряслись от гнева. Они окружили Серебура, явно собираясь его схватить. Прежде они ни разу на такое не решались. Наоборот: увидев лиса, вождь клыкастых троллей поспешно кланялся ему в пояс – так низко, что утыкался своим гадким носом в землю. В прошлый раз они отпустили меня и Морица только потому, что Серебур так пожелал.

Это не тигр, Не рысь, А коварный лис Серебур! —

твердили они. «Падайте ниц, клыкастые тролли! Перед вами – любимчик фрау Волле!»

Что-то произошло: кто-то их разозлил и раззадорил. Похоже, теперь они служат другой госпоже. Кошке, догадалась я. Похоже, улыбающаяся кошка отдаёт им теперь приказы. Я вспомнила папину поговорку. Он всегда говорил: «Чей хлеб ем, того и песню пою». Но до сегодняшнего дня я не понимала, что это значит. До сегодняшнего дня…

Вдруг кто-то сзади схватил меня за руку.

– Не оглядывайся, – прошептал чей-то голос мне в ухо.

Сердце моё замерло от радости: этот голос был мне хорошо знаком! Мой младший брат! Мориц сунул свою тёплую ладонь в мою. Фидибус протиснулся между нами, чтобы скорее прийти на помощь Серебуру.

– Ждите меня здесь и ни на шаг не сходите с места, что бы ни случилось, – прошептал он нам и вышел на свет.

Я обняла Морица за плечи и крепко прижала к себе.

– Что происходит? – спросила я. – Что их так разозлило?

– Мы похитили Себастиана, – прошептал Мориц. – Фидибус придумал гениальный план. Но Себастиан успел съесть много шоколада. И превратился в клыкастого тролля…

– …теперь его зовут На-ит-сабес.

– Верно. Откуда ты знаешь?

– От папы!

– Врёшь! – Мориц тряхнул головой.

– Честное слово! А вы его связали?

– Конечно! Хотя это было непросто. Он сопротивлялся, кусался и плевался. Хорошо, что он теперь совсем маленький, – хихикнул Мориц.

– И где же вы его спрятали?

Мориц наклонился, чтобы я смогла заглянуть в нагрудный карман его халата. Там рядом с бумажным зонтиком сидел скрючившись крошечный тролль, не больше человечка из лего. Руки и ноги его были связаны нитками, а рот заткнут травой.

– Мы не хотели, но пришлось сунуть ему в рот кляп, – прошептал Мориц. – Голос-то у него остался громким, как прежде. Он кричал и страшно ругался, называл нас убийцами и негодяями.

Я не могла выговорить ни слова, словно язык проглотила. Скажи мне кто-нибудь ещё вчера, что мой брат прячет в кармане клыкастого тролля, я бы решила, что он спятил.

Клыкастые тролли перешли в наступление. Они внезапно набросились на Серебура, вцепились в его мех и теперь, разделившись на три группы, проворно карабкались по спине к голове.

Предводитель этой банды, тот самый тролль с козлиной бородой, отдавал команды:

У нас с Морицем перехватило дыхание: так вот какой план был у клыкастых троллей!

Мы словно приросли к месту и были не в силах пошевелиться, даже если бы захотели. Но Фидибус, наш трёхногий деревянный жираф, собрав всё своё мужество, с громким криком ринулся в атаку. Он с налёта сбил с ног удивлённого лиса, и цеплявшиеся за него клыкастые тролли, не удержавшись, посыпались на землю, словно перезревшие августовские яблоки в нашем саду.

– Скорее, – прохрипел Фидибус. – Беги!

Серебур вскочил и побежал. Тогда клыкастые тролли набросились на Фидибуса.

Цельтесь в голову и уши — Проиграет Фидибус! Острый слух – его богатство. Размахнитесь-ка мечом! Пусть он поскорей оглохнет, Не услышит ничего!

Нападавшие захлёбывались от злости. Но Фидибус оставался спокоен.

В хитрые глазища цельтесь! Ослепите вы его! Зрение – его богатство. Размахнитесь-ка мечом! Пусть он поскорей ослепнет, Не увидит ничего!

Клыкастые тролли попробовали было на него вскарабкаться, но, как ни старались, неизменно соскальзывали по гладкому деревянному туловищу жирафа. Чем больше они злились, тем невозмутимее держался Фидибус. Нам с Морицем показалось, что он даже посмеивается.

Все усилия атакующих были тщетны. Клыкастые тролли набрасывались на Фидибуса со своими маленькими шоколадными кинжалами, но те ломались один за другим. А на деревянном Фидибусе не осталось ни царапинки.

– Отличный бук, – только и сказал он. – Я сделан из отличного бука! Такая твёрдая и прочная древесина!

Он отшвырнул тролля, потерявшего кинжал, и направился к нам по полю битвы.

– Раскрывайте бумажные зонтики и готовьтесь к взлёту, – крикнул Фидибус.

«Взлёту… лёту… лёту…» – повторило эхо.

Мы крепко ухватились друг за дружку – Фидибус, Мориц и я – и полетели на бумажном зонтике по полутёмным коридорам Бедокурии. Вскоре мы оказались на пересечении с коридором, который вёл в бесконечность. У нас под ногами снова оказался облачный ковёр. А на ковре стоял лис Серебур собственной персоной и махал нам лапой.

– Приземляемся! – скомандовал Фидибус.

Зонтик плавно спустился, и наши ноги коснулись ковра. Серебур, прихрамывая, подбежал к нам.

– Это пустяки, и говорить не о чем, – сказал он и крепко обнял Фидибуса. – Спасибо, дружище!

– Пустяки, и говорить не о чем, – пробормотал Фидибус и на радостях трижды крутанул головой, словно это был пропеллер.

– Где он? – спросил Серебур. – Вы принесли его с собой?

– Ну конечно, принесли. Тут он! Мориц порылся в кармане, а потом положил клыкастого тролля На-ит-сабеса на ладонь. Тот устало закрыл глаза.

– Честное слово, это самый крошечный клыкастый тролль, какого я встречал, – проговорил лис и достал из меха бутылочку со слезами. – Вот что нам нужно. Смотрите в оба и запоминайте.

Лис вынул пробку и капнул три серебристые слезинки крошечному клыкастому троллю на лоб.

– Себастиан Шнемилх, отзовись! Себастиан Шнемилх, вернись! Себастиан Шнемилх, проснись!

Только Серебур произнёс эти слова, как крошечный тролль стал на глазах увеличиваться. На-ит-сабес соскользнул с ладони Морица и начал расти и расти. Борода исчезла, морщинистое лицо снова сделалось молодым и гладким, а длинный нос – коротким, как прежде. На-ит-сабес всё больше становился похож на Себастиана. Острые зубы стали круглыми, словно жемчужины, а под конец исчезли и острые уши. Перед нами снова стоял Себастиан Шнемилх. Он отряхнулся, словно мокрая собака, расплылся в широченной улыбке и сказал:

– Ох, сколько же всего может присниться!

Лис Серебур кивнул нам, обернулся, подскочил и исчез.

– Вы тоже видели этого странного лиса? – спросил Себастиан. – Или я всё ещё сплю? Что это за удивительный ковёр? Мягкий, словно облако. Да где же мы? В подвале? (Он покачал головой.) Симпатичный жираф, – сказал он Морицу.

– Идём, Себастиан, пора домой, – напомнила я.

– Только не к родителям!

– Конечно нет. Пойдём сначала к нам! – пригласил Мориц.

Он опять порылся в нагрудном кармане, достал бумажный зонтик, повертел в руках, а потом быстро убрал назад.

– Ты что, их собираешь? – спросил Себастиан. – У меня таких сотни, могу тебе все отдать.

Мы с Морицем покачали головами.

– Нет, спасибо, других зонтиков нам не нужно.

И вдруг мы оказались перед какой-то дверью.

– Это что, выход? – спросил Себастиан.

– Похоже, – ответила я.

– Идём! – позвал Мориц. – Надо открыть дверь!

– Конечно. А как же иначе! – Себастиан потянул за ручку.

Невероятно, но мы снова очутились в чёрном магазине Гезины Волькенштайн. Здесь кончалась Бедокурия. Ещё пять шагов, и мы открыли дверь магазина. Раздался тихий перезвон – вот мы и на улице. Мы с Морицем вздохнули, схватили Себастиана Шнемилха за руки и так бежали втроём до самого дома. Мимо железной калитки семейства Тоцци, мимо красного дома, мимо жёлтого и синего, потом свернули на Заячью улицу. С невысокой каменной ограды дома Зоденкампов спрыгнула большая белая кошка и с быстротой молнии юркнула в кусты сирени.

Мориц с Фидибусом, Себастиан Шнемилх и я остановились перед нашей дверью. Не успели мы позвонить, как дверь распахнулась сама.

– Вот и вы наконец! – сказала фрау Волькенштайн. Она улыбалась, и глаза у неё были ярко-зелёные, словно летний луг.

Персонажи немецкого народного кукольного театра (Здесь и далее – примеч. пер.).

Персонаж сказки Йозефа Лады.

Персонаж сказки Эдит Несбит.

Персонаж «Бесконечной истории» Михаэля Энде.

Персонаж сказки Отфрида Пройслера.

Персонаж сказки Михаэля Энде.

Вид летучих мышей.