THE DECAMERON PROJECT:

29 Stories from the Pandemic

Copyright © 2020 by The New York Times Company

The cover design © Sophy Hollington

Illustrations by Sophy Hollington

В марте 2020 года в книжных магазинах появилась книга XIV века – «Декамерон» Джованни Боккаччо, сборник новелл, которые рассказывают друг другу флорентийцы, укрывшиеся недалеко от города в разгар эпидемии чумы. В Соединенных Штатах мы как раз ушли на самоизоляцию, учились сидеть на карантине, и многие искали советов в старинной книге. Когда коронавирус начал распространяться по миру, писательница Ривка Гэлчен обратилась в The New York Times Magazine с предложением написать эссе о «Декамероне» Боккаччо, чтобы помочь читателям понять нынешнюю ситуацию. Идея нам понравилась, но мы задумались: а что, если составить собственный «Декамерон» из новых, написанных во время карантина вымышленных историй?

Мы обратились к авторам, попросив их кратко изложить суть будущих рассказов. Кто-то писал роман и не располагал временем. Кто-то занимался детьми и не мог представить себе, как в таких условиях вообще можно работать. Кто-то ответил: «Боюсь, для части моего мозга, отвечающей за художественный вымысел, нынешний кризис не станет источником вдохновения». Мы поняли. Мы начали сомневаться, что наша идея жизнеспособна.

Однако позже, когда вирус принялся за Нью-Йорк, когда все были напуганы и подавлены, мы услышали нечто иное, обнадеживающее: заинтересованность, вызывающие жгучее любопытство замыслы. Романисту Джону Рею захотелось написать «о молодом испанце, отдающем напрокат своих собак, чтобы помочь тем, кто намерен делать вид, будто выгуливает питомцев, таким образом обойти ограничения, налагаемые комендантским часом». Мона Авад думала начать рассказ с того, что «в сороковой день рождения женщина, желая сделать себе подарок, идет в дорогой салон, решившись на неприятную косметическую манипуляцию. В салоне ей предлагают совершенно новую, экспериментальную процедуру, суть которой заключается в стирании плохих воспоминаний с целью глубокого очищения, питания и разглаживания кожи»… Чарлз Ю сообщил нам, что у него несколько идей, «но одна мне наиболее интересна. История, рассказанная под двумя углами зрения: вирус и алгоритмы поиска в «Гугле». Историю Маргарет Этвуд вообще-то «рассказывает группе землян инопланетянин с далекой планеты, откомандированный на Землю в рамках межзвездной программы». Вот и все, весь замысел. Как мы могли сказать нет? Нам захотелось прочесть их произведения. Мы заказали даже слишком много для журнального номера. И быстро, с болью поняли: пора ставить точку.

Когда пошли рассказы, мы, хоть и переживали один из самых тяжелых периодов в жизни, увидели: писатели создали искусство. Мы не ожидали, что им удастся преобразовать нынешний кошмар в нечто столь впечатляющее. Это лишний раз напомнило, как хорошая литература может, с одной стороны, унести человека в даль от самого себя, а с другой, каким-то образом помочь ему ясно понять, где он находится.

Журнал вышел двенадцатого июля, когда в Соединенных Штатах бушевала очередная вспышка вируса. Незамедлительно последовала восторженная реакция читателей. Наши почтовые ящики наполнились письмами, где говорилось об обретенном в рассказах утешении. Что может быть лучшим стимулом для сборника, будь то в виде журнала или книги, которую вы держите в руках, чем желание принести радость и утешение в темное, нестабильное время? Надеемся, вы читаете ее в добром здравии.

Десять молодых людей решают провести карантин в пригороде Флоренции. Идет 1348 год, бушует эпидемия бубонной чумы. Сначала у больных в паху или под мышками появляются фурункулы, затем темные пятна на руках и ногах. Некоторые за завтраком еще вполне здоровы, а обеденную трапезу делят уже, как говорится, со своими предками в мире ином. Дикие свиньи идут на запах трупов и разрывают их в клочья, после чего сами корчатся в конвульсиях и умирают. Чем же занимаются молодые люди, сбежавшие от невыразимых страданий и ужаса? Едят, поют и по очереди рассказывают друг другу истории. В одной из них монахиня вместо апостольника по ошибке надевает на голову трусы своего любовника. В другой женщина с разбитым сердцем выращивает базилик в горшке, куда она поместила отрезанную голову возлюбленного. Большинство историй глуповатые, есть печальные, но ни в одной не говорится о чуме. Таков «Декамерон» Джованни Боккаччо, пользующийся известностью уже почти семьсот лет.

Боккаччо, сам флорентиец, скорее всего, начал писать «Декамерон» в 1349 году, в год смерти отца, предположительно скончавшегося от чумы. Он закончил книгу за несколько лет. Впервые ее прочитали и полюбили те, кто пережил смерть примерно половины своих сограждан. Большая часть вошедших в нее новелл не новые, это своего рода реинкарнации старых известных повествований. Боккаччо заканчивает «Декамерон» шуткой: кое-кто, дескать, может отвернуться от него, поскольку он легковесен, «слишком наполнен острыми словами и прибаутками», хотя, как уверяет автор, «сам он человек с весом». Как понять игривость в такую минуту?

Вместе с остальными в середине марта я смотрела видеоролик из чикагского аквариума Шедда с двумя гуляющими вразвалочку пингвинами-скалолазами. Пингвин Веллингтон заметил белух. К тому времени я прочла, вероятно, уже десятки статей о новоявленном коронавирусе, однако эмоционально реальной пандемию сделали для меня эти забавные изолированные существа, хотя видео вызвало улыбку и послужило облегчением от «новостей». В мае три пингвина Гумбольдта посетили жутковато пустые залы Музея изобразительного искусства Нельсона Эткинса в Канзас-Сити, задержавшись у картин Караваджо. Они сами частично обладали тем, что так потрясает нас в искусстве, – обнажением экзистенциальной реальности, парадоксальным образом скрытой информацией.

Реальность легко упустить, может быть, именно потому, что она все время у нас перед глазами. Моя шестилетняя дочь не очень много говорила о пандемии, особо не задавала вопросов, однако время от времени предлагала план: разодрать коронавирус на тысячи кусочков и закопать их в землю. Ее слишком волновала эта «история», чтобы думать о ней непосредственно. Но когда мы стали узнавать о средствах индивидуальной защиты, на ее куклах появились латы – из шоколадной фольги, проволоки и изоленты. Позже она стала укутывать их в вату. Куклы вели сражения, в которых все было продумано до мелочей и которых я не понимала. В более спокойные минуты дочь увлеченно читала книги «Драконьей саги», где юные драконы делают все во исполнение пророчества, призванного положить конец войне.

Если жестокие, подлинные и такие важные события происходят каждую секунду, зачем обращаться к выдуманным сказкам? «Искусство – это то, что делает жизнь интереснее искусства», – заметил в одном из своих трудов французский художник, представитель течения «Флюксус» Робер Филью, имея в виду, что мы видим жизнь не с первого раза. Она напоминает художественный прием, вроде черепа на картине «Послы» Ганса Гольбейна-Младшего, заметного только, если отойти вбок, а если смотреть на полотно прямо, его можно принять за прибитое к берегу бревно или не заметить вовсе. В итальянском языке слово novelle означает как рассказы, так и новости. Новеллы «Декамерона» представляют собой новости, сообщаемые в удобной для восприятия форме. (Молодые люди установили на карантине правило: никаких новостей из Флоренции!) В первой новелле смешно рассказывается о том, как поступать с человеком, собирающимся стать трупом; юмор набрасывает покров на трагедию, слишком знакомую, чтобы быть понятой.

Но со временем интонация и содержание новелл, которые рассказывают друг другу молодые герои «Декамерона», меняются. В первые дни царит наибольшая шутливость и непочтительность. Четвертый день включает десять новелл о трагической любви. Пятый – истории о возлюбленных, после напастей и неудач обретающих счастье. Боккаччо пишет, что во время Черной Смерти флорентийцы перестали горевать и плакать по умершим. Однако уже через несколько дней его рассказчики снова способны плакать над вымышленными, на первый взгляд, рассказами о несчастной любви. Вероятнее всего, истекает слезами их собственное сердце.

Парадоксальным образом рассказанные эскапистами новеллы Боккаччо в конце концов возвращают и персонажей, и читателей к тому, от чего они бежали. Действие первых рассказов разбросано во времени и пространстве, но события последних часто происходят в Тоскане или даже в самой Флоренции. Персонажи вставных новелл находятся уже в более современных, узнаваемых обстоятельствах. Вот озорники снимают штаны с продажного флорентийского судьи – все смеются. Простака по имени Каландрино все время обманывают и дурачат – смеяться ли нам? В десятый день мы слышим истории о тех, кто перед лицом столь жестокого и несправедливого мира демонстрирует почти невообразимое благородство. Из-под эмоций – ведь это всего лишь выдумка – у персонажей пробивается надежда.

Структура произведения Боккаччо со вставными новеллами сама по себе не нова, однако итальянец ее обновил. В «Тысяче и одной ночи» основной сюжет задан образом Шахерезады, рассказывающей сказки своему мужу, царю. Если царь заскучает, то убьет Шахерезаду, как уже убил ее предшественниц. Вставные новеллы в «Панчатантре» повествуют о персонажах – часто животных, но иногда и людей, – сталкивающихся с трудностями, несущих испытания войнами, вынужденных делать выбор. И все рассказы можно назвать спасительными. Хотя одним из основных их качеств является занимательность, они могут спасти жизнь. Читать художественную литературу в трудные времена – способ их понять, а также через них пройти.

Юные персонажи «Декамерона» оставили свой город не навсегда. Через две недели они решают вернуться. Не потому что закончилась чума – у них не было оснований так полагать. Они вернулись, поскольку, насмеявшись, наплакавшись, определив новые правила сосуществования, смогли наконец увидеть настоящее и подумать о будущем. Рассказ о времени, проведенном ими вдали от дома, оживил novelle их мира, пусть и ненадолго. Memento mori – помни о смерти – правильные, необходимые слова в обычные времена, когда о смерти можно и забыть. Memento vivere – помни о жизни – послание «Декамерона».

В Нью-Йорке не так-то просто найти хорошую квартиру, да еще в хорошем доме. Нет, история не про то, как я купила дом. Разумеется, речь пойдет о людях. Я нашла хорошую квартиру, и в отличном шестиэтажном доме в Вашингтон-хайтс, на углу 180-й улицы и Форт-Вашингтон-авеню. Однокомнатную, чего мне вполне хватало. Переехала я туда в декабре 2019 года. А значит, вы, вероятно, уже поняли, к чему я клоню. Грянул вирус, и за четыре месяца половина дома опустела. Одни соседи бежали в другие свои жилища или к родителям за город; другие, несчастные старики, исчезли в больнице, находившейся в двенадцати кварталах. Я въезжала в полностью заселенный дом и вдруг очутилась в пустом.

А потом я встретила Пилар.

– Вы верите в прошлые жизни?

Мы стояли в холле, ждали лифт. Это было в самом начале локдауна. Она задала вопрос, но я ничего не сказала. Не ответить – совсем другое. Я натянуто улыбнулась, глядя себе под ноги.

Я не грубая, но невероятно застенчивая. И это никак не проходит, даже в пандемию. Я черная, и многие удивляются, обнаружив, что мы тоже можем быть робкими.

– Здесь больше никого нет, – продолжила Пилар. – Стало быть, я, определенно, говорю с вами.

Она ухитрилась выразиться прямо и вместе с тем шутливо. Когда приехал лифт, я скосила глаза в сторону соседки и тогда-то и увидела ее туфли. Черно-белые оксфорды с заостренным носком; белые фрагменты были вшиты таким образом, что целое напоминало фортепианную клавиатуру. Несмотря на локдаун, Пилар потрудилась надеть элегантные туфли. Я возвращалась из магазина в старых поношенных шлепанцах.

Я открыла дверь лифта и все-таки посмотрела на нее.

– Ну наконец-то, – вздохнула Пилар, как хвалят робкую птичку, севшую на палец.

Пилар была лет на двадцать старше меня. В тот месяц, когда я сюда переехала, мне исполнилось сорок. Позвонили мама с папой и пропели из Питсбурга Happy birthday. Невзирая на новости, они не попросили меня приехать домой. Я тоже ни о чем их не попросила. Когда мы собираемся вместе, они начинают задавать вопросы о моей жизни, планах, отчего я опять становлюсь подростком-букой. Отец заказал кучу нужных мелочей и выслал мне по почте. Свою любовь он всегда выражал именно так: хотел быть уверен, что я всем обеспечена.

– Я пыталась купить туалетную бумагу, – сказала Пилар в лифте. – Но все в панике, мне ничего не досталось. Неужели они думают, чистая задница спасет их от вируса?

Пилар посмотрела на меня. Лифт доехал до четвертого этажа. Она вышла и придержала дверь.

– Вы не смеетесь над моими шутками. И даже не скажете, как вас зовут?

Теперь я улыбнулась, так как все обернулось игрой.

– Вот так задачка. Хочу еще вас увидеть. – И она указала рукой в глубь коридора. – Я живу в сорок первой.

Пилар отпустила дверь лифта, и я, доехав до шестого этажа, распаковала покупки. Тогда я еще думала, все скоро закончится. Сегодня даже смешно. Я прошла в ванную. Отец прислал мне тридцать два рулона туалетной бумаги. Я спустилась на четвертый этаж и три из них оставила под дверью Пилар.

Через месяц я привыкла заходить в «удаленный офис» – квадратики с нашими маленькими головами напоминали настоящий, где мы когда-то работали. Надо думать, я болтала с сослуживцами не меньше прежнего. Когда раздался звонок в дверь, я подскочила, обрадовавшись возможности оторваться от компьютера. Может, Пилар. Я засунула ноги в мокасины с пряжками; они тоже разношенные, но лучше тех шлепанцев.

Нет, не Пилар.

Это оказался управдом, Андрес, пуэрториканец лет шестидесяти, с татуировкой, изображавшей леопарда, который карабкается ему на шею. Сейчас нижнюю часть его лица закрывала голубая маска.

– Вы еще здесь! – весело воскликнул он.

– Ехать некуда.

Он кивнул и зафырчал: нечто среднее между смешком и кашлем.

– Город велит проверять все квартиры. Каждый день.

Его сумка загремела, как мешок с металлическими змеями. Заметив мой взгляд, он ее открыл: серебристые баллончики с краской.

– Если мне не ответят, надо лезть в сумку.

Андрес сделал шаг в сторону. Дальше по коридору была квартира 66, зеленую дверь которой обезобразила огромная серебряная буква «В». Такая свежая, что с нее еще капало.

– В – вирус?

Брови у Андреса поднялись и опустились.

– Вакантно, – ответил он.

– Какой милый способ оповещения.

Мы молча постояли, он в коридоре, я в квартире. Я сообразила, что, вступив в разговор, не надела маску, и, задавая следующий вопрос, прикрыла рот рукой.

– Так этого от вас требует город?

– Не везде. Бронкс, Куинс, Гарлем. И мы. Неблагополучные районы. – Вынув баллончик, Андрес потряс его. Внутри защелкал, затрещал шарик. – Я постучу завтра. Если вы не ответите, у меня есть ключи.

Я смотрела, как он уходит.

– Сколько осталось людей? – крикнула я. – В доме?

Андрес уже дошел до лестницы и начал спускаться. Если он и ответил, то я не услышала. Я вышла на площадку. На моем этаже располагалось шесть квартир. Пять из них украшала буква «В». Никого, кроме меня.

Вы, наверное, подумали, что я тут же спустилась к Пилар, но я не могла позволить себе потерять работу. Хозяин и словом не упомянул о снижении арендной платы. И я вернулась к компьютеру до конца рабочего дня.

Какое облегчение – дверь квартиры номер 41 не закрашена. Я стучала до тех пор, пока хозяйка не открыла. Пилар надела маску, как и я на сей раз, но было видно, что, опустив взгляд на мои ноги, она улыбнулась.

– Ваши туфли видали лучшие времена. – И она так весело рассмеялась, что я почти не почувствовала смущения.

Мы с Пилар стали вместе ходить в магазин, два раза в неделю. Шли на расстоянии вытянутой руки, а сталкиваясь с другими пешеходами, увеличивали дистанцию. Пилар говорила все время, неважно, где я шла – рядом или сзади. Знаю, некоторые осуждают болтливых, но ее болтовня орошала меня, словно питательный дождь.

Она приехала в Нью-Йорк из Колумбии, недолго пробыв в Ки-Уэсте, во Флориде. За сорок лет где только не жила на Манхэттене, сверху донизу. Играла на пианино, молилась на Перучина и выступала с Чучо Вальдесом. А теперь у себя дома давала уроки детям за тридцать пять долларов в час. Точнее, давала до тех пор, пока из-за вируса это не стало опасно. «Мне так их не хватает», – повторяла Пилар каждую нашу встречу, а тем временем четыре недели превращались в шесть, шесть – в двенадцать. Она все гадала, увидит ли еще своих учеников и их родителей.

Я предложила помощь в организации дистанционных уроков и использовала рабочий аккаунт, чтобы у нее была бесплатная связь. Однако через три месяца шутливость Пилар ушла.

– Экран дает нам иллюзию, будто мы еще вместе, – сказала она. – Но это неправда. Все, кто смог уехать, уехали. А остальные? Нас бросили. – И она вышла из лифта. – Зачем притворяться?

Пилар меня напугала. Теперь я понимаю. Но тогда я говорила себе, что у меня стало больше дел. Как будто я изменилась. На самом деле я бежала от нее. Все мы жили на грани отчаяния, и ее слова: «Нас бросили. Зачем притворяться?» – прозвучали как будто со дна колодца. Оттуда, куда я уже сама нередко проваливалась. И я стала ходить в магазин одна, задерживая дыхание всякий раз, когда лифт проезжал мимо четвертого этажа.

А Андрес продолжал работать. Я его не видела. Он каждое утро стучал в дверь, а я стучала изнутри. Но мне были заметны результаты его работы. Как-то в течение одной недели буквой «В» оказались помечены три квартиры на первом этаже.

В следующий раз, когда я шла по этажу, прибавилось еще три.

Четыре на втором этаже.

Пять на третьем.

Однажды я услышала, как Андрес стучит в дверь на четвертом. Выкрикнул имя, которое я с трудом разобрала из-за того, что он надел уже респиратор, даже не маску. Я отошла от компьютера и спустилась вниз. Нахмурившись, Андрес смотрел на дверь сорок первой квартиры. Отчаянно стучал.

– Пилар! – крикнул он в очередной раз.

При моем появлении Андрес удивленно обернулся. Глаза у него были красные. Все пальцы на правой руке стали серебристые, казалось, это навсегда. Интересно, сможет ли он когда-нибудь отмыть краску? Но как, если работа все не кончается?

– Я не захватил ключи, – сказал он. – Схожу.

– Я побуду здесь, – кивнула я.

Андрес побежал вниз по лестнице. Я стояла под дверью, даже не думая стучать. Если управдом не разбудил ее, что я могу сделать?

– Он ушел?

Я чуть не грохнулась в обморок.

– Пилар! Вы решили над ним подшутить?

– Нет, – ответила она через дверь. – Но я не его ждала. Вас.

Я присела, чтобы моя голова пришлась примерно на ту же высоту, что и ее. Через дверь было слышно тяжелое дыхание.

– Давно не виделись, – раздался наконец ее голос.

Я прижалась щекой к прохладной двери.

– Простите.

Она фыркнула.

– Даже такие, как мы, боятся таких, как мы.

Я стянула маску, как будто она мешала мне сказать нужные слова. Но они никак не давались.

– Вы верите в прошлые жизни? – спросила Пилар.

– Это был первый ваш вопрос, обращенный ко мне.

– Увидев вас возле лифта, я поняла, что мы знакомы. Узнала. Как будто встретила члена семьи.

Подъехал лифт. Вышел Андрес. Я натянула маску и выпрямилась. Он отпер дверь.

– Осторожнее, – сказала я. – Она там.

Но когда управдом распахнул дверь, коридор оказался пуст.

Андрес нашел ее в кровати. Мертвую. Он вышел с пакетом, на котором Пилар написала мое имя. В нем я увидела черно-белые оксфорды. В левом ботинке записка. «Отдадите при встрече».

Чтобы туфли пришлись впору, мне приходится брать дополнительную пару носков, но я надеваю их, куда бы ни шла.

Азра открыла ворота и вышла на улицу.

Ты уверена? – спросила ее мать из сада, где нагуливала круги: один круг в сорок пять секунд.

Все так делают, даже женщины в одиночку, – ответила Азра, но ворота оставила открытыми. Она стояла на улице, сжимая сумочку, где лежал только мобильный телефон, вселявший в нее определенную уверенность и одновременно такое чувство, будто она стала мишенью. Пять минут! – крикнула Зохра, направляясь к Азре своей подпрыгивающей походкой. Ее голос, несомненно, слышно чуть не на всю улицу. Мне пять минут до тебя дойти. Даже меньше.

Это казалось невероятным, ведь от одного дома до другого почти столько же нужно ехать на машине, но Зохра уверяла, что все именно так: пробки, одностороннее движение… Азра закрыла ворота и услышала, как мать, оторвавшись от своих кругов и пройдя по дорожке, задвинула изнутри засов. Помой руки, сказала Азра в узкую щель между воротами и стеной. Да-да, хорошо, мисс Параноик, ответила та.

И они пустились в путь, Зохра на шаг впереди и в нескольких футах сбоку. Тут не было тротуаров, и обе шли по проезжей части, но по здешним улицам машины не особо ездили даже в обычные времена. Через несколько домов женщина на балконе подняла руку в знак приветствия. Она жила здесь с самой постройки дома, двадцать пять лет, незадолго до этого Азра вернулась домой после университета. Азра подняла руку в ответ. Первый контакт с человеком.

Начало апреля, а в Карачи зима уже стала воспоминанием. Ее шальвар-камиз взмок и лип к коже, Азра поправила его. Зохра оделась, как обычно для регулярных прогулок по парку: леггинсы и футболка. Последний раз они гуляли в парке три недели назад, хотя Зохра ездила туда каждый день кормить местных кошек; сторож, разделявший ее любовь к животным, отпирал ей ворота.

У них была лишь одна тема для разговоров, но целое множество подтем. Девушки шли по прямой, жутковато тихой главной улице, затейливо петляя от будничных вопросов до апокалиптических материй, пока запах моря не заставил их замолчать. Какое-то время оно сверкало впереди, а потом подруги уже стояли на берегу: песок расстилался девственный, рыжий, как верблюд, а за ним голубиными оттенками серела вода. Продавцы еды, повозки для прогулок по дюнам, торговцы воздушными змеями, парочки на волнорезах, семьи в домиках на колесах, ищущие единственное место, где урбанистический рык Карачи превращается в улыбку: ничего этого не осталось.

К ним подъехали двое конных полицейских в масках и велели уходить. Они пошли домой другим путем, по узким, обрамленным деревьями улочкам, останавливаясь для обсуждения архитектурных особенностей домов, на которые, кажется, никогда не обращали внимания, хотя и прожили почти всю жизнь на этих нескольких квадратных милях мегаполиса, и совершенно случайно очутились на улице, запруженной гуляющими, кое-кого они знали. Все махали друг другу, радостно приветствовали соседей, театрально сохраняя дистанцию, даже когда никакой дистанции и в помине не было. Дети носились на велосипедах без сопровождения взрослых. Все напоминало уличную вечеринку, которые нередко устраивали в квартале. Азра громко поздоровалась со старой школьной подругой, не думая о том, что возгласы могут привлечь к ней внимание. Расстегнутая сумка свободно болталась на боку. В эту минуту мир казался прекрасным, как никогда, – щедрым, надежным.

Вот кончится все, и иногда можно будет гулять тут, а не выписывать бесконечные круги по парку, сказала Зохра. Можно, ответила Азра.

Ты таращился на стену в своем кабинете уже неизвестно сколько времени. С недавних пор время стало ускользать именно так – будто за занавеску, а потом возвращалось чем-то другим: то блужданием в интернете; то прогулками по улице – в разговорах с женой и сыном ты упорно называл их походами; то книгой, на которую смотрят твои глаза и которую ты не понимаешь; то депрессией, делающей из тебя инвалида; то наблюдением за кружащимися стервятниками; то твоей вечной тревогой; то сорвавшимся звонком по зуму; то твоей очередью делать уроки с сыном; то прошедшими апрелем, маем; то одержимостью подсчетом тел, безымянных чисел, карабкающихся вверх на бесконечных анимированных графиках. Время не было ни за тебя, ни за кого-то еще, в сонной дреме ему казалось, что с тобой оно бесплодно растрачивает себя, как и ты сам, – спрятавшееся и звонкое, будто солнце за облаком.

Ты вспоминал, когда последний раз появлялся на людях. Не считая еженедельных пробежек в маске и панике по продовольственному магазину или попыток добраться до почтового окошка за заказанными тобой, аккуратно собранными коробками ненужных вещей, с соблюдением максимально возможной дистанции ото всех, кто попадался, особенно после того, как ты послушал подкаст, вбивший тебе в голову отвратительную мысль о брызгающей изо рта слюне. Ты избегал даже смотреть людям в глаза, так тебя напугало распространение заразы.

Последним массовым публичным мероприятием, в котором ты принимал участие, стал твой первый полумарафон. Тебе даже выдали медаль, она висит в кабинете, как голова оленя. Полумарафон звучит будто нечто неполное, именно половина, но для тебя то оказалась нешуточная нагрузка – бежать и бежать тринадцать миль без остановки. Начав тренироваться, ты даже заплатил деньги и присоединился к команде бегунов. Собираясь, они вдалбливали тебе, какой все это кошмар. Ты пел их песни и слушал, как лидер команды поносит и то время, когда бегал сам, и замечательную еду, и энергетические напитки, болтавшиеся у них на поясе в пластиковых мешках. Ты возненавидел командные тренировки, а потому ушел и стал думать о своем теле, здоровье, режиме, списке песен для бега, как о Команде. Ты рано вставал на пробежки, а иногда бегал и пару раз в день. Ты придерживался запланированной дистанции и диеты, предписанной интернет-приложением для тренировок, – оно тоже являлось частью Команды. Команда держала данное себе слово. Именно благодаря Команде сердце твое оставалось здоровым, легкие чистыми, а решимость решительной, чтобы делать то, что – как ты условился с собой – надо делать по причинам, которых ты уже даже не помнишь.

Бег, разумеется, так же стар, как и ноги, ты и сам какое-то время им занимался, в основном, чтобы сбросить неуклонно набирающиеся с возрастом фунты, но бегать наперегонки стало внове, бегать на дистанцию, на время, с целью пересечь финишную прямую. Странное обязательство ты на себя взял: эстафета и ее цель – достичь финишной прямой. В былые времена бег являлся серьезным делом; прыткий бег от чего-то или за чем-то, если ты охотился или за тобой охотились, если возникала необходимость доставить в высшей степени важное сообщение. Первый официальный марафон прошел во время Олимпийских игр 1896 года, победителем тогда стал греческий почтальон. Дистанция отсылала к старинной греческой легенде о бегуне; тот бежал с известием о победе, добежал, сообщил, рухнул и прямо там и умер. Можно до бесконечности перечислять другие примеры из прошлого. До того как Кортес в 1519 году завез во Флориду иберийских лошадей, индейцы наверняка бегали по всей Америке, но тем не менее у тебя в голове застрял образ индейца на спине лошади, а когда этот образ должен представлять невероятную адаптивность коренного населения, то ты мысленным взором видишь статичного, мертвого индейца. Ты всегда видел именно его, размышляя об одной части своего «я», которая и правда, и неправда – какая-то правда кентавра, поскольку твой папа из коренных жителей, индеец-шайен, а мама белая, и оба были бегуны. Поэтому ты вообще решил бегать, но, несмотря на древний бег, семейное наследие и полуправды, не представлялось возможным выяснить, к каким видам бега готовы люди, с тех пор как у них появились ноги.

После забега ты вернулся на гору, куда перебрался пять лет назад, поскольку больше не мог позволить себе жить в Окленде. Вернулся к изоляции и существовал в полной безопасности по сравнению с теми, кому приходилось подвергаться постоянному риску в городской тесноте. Но после марафона ты покончил с бегом. Мир с криком замер, как и твои мысли о том, будто бег стоит усилий, стоит труда. Когда старые белые уроды на вершине горы, разбрасывая крошки, резво ели с нелепых тарелок то, что входило в пакет социальной поддержки, тебе до боли захотелось со всем покончить, увидеть, как все пылает, перестает дышать. Все, что ты мог поделать с говорящими головами, разговаривающими свои разговоры, почти ничего не говоря, – это смотреть, больше ты ничего и не делал, больше, как тебе представлялось, ты и не мог ничего поделать, но возникало ощущение, будто ты что-то делаешь, однако на самом деле не делаешь ничего – смотришь, слушаешь, читаешь новости, словно там может быть что-то больше новой смерти, хоть ты и думал, будто смерти причинят старым белым уродам страдание, но те не страдали; страдали все те же, кто и всегда, из-за свиней, отхвативших больше положенного им куска пирога, который для них – баланда, так как он им не нужен – степень жадности, настолько превышающая потребности, что ты даже вообразить не мог. Все во имя свободы. Так тебя учили в школе, так писали в учебниках – лицемерие свободного рынка, Конституция и Декларация независимости, где индейцы как были, так и остались безжалостными дикарями.

Новой Командой стала твоя семья, те, с кем ты теперь находишься дома. Твоя жена, сын и невестка с двумя дочерями-подростками. Это, собственно, и была изоляция – то, что ты делал с ней или наперекор ей. Новая Команда не бегала: она готовила совместные трапезы, делилась новостями о внешнем мире, вычитанными и услышанными во время нахождения в пузыре ваших изолированных жизней, в оболочке огромных беспроводных наушников. Новая Команда стала новым будущим, которое еще нужно было определить, которое, казалось, будут определять индивидуальные сообщества и их вера или неверие в количество потерянных жизней, то, какое отношение это количество будет иметь к ним самим. Твоя новая Команда состояла из простых работяг, пробивающих твои покупки и доставляющих твои заказы. Из твоей старой семьи, разбившейся настолько давно, что сама идея собрать осколки казалась абсурдной, не говоря уже о попытке их склеить. Шайенский язык вы учили вместе с твоим отцом. Это был его родной язык, и твоя сестра навострилась говорить бегло. Понимание нового языка казалось чем-то нужным каждому, чтобы о нем думали, когда все уже давно утратили нить правды, когда все еще считали, будто верят во что-то, близкое к надежде. До Обамы, во время Обамы, после Обамы – какая разница, то была важная точка во времени, чтобы понять, где ты находишься, понять, что, по твоим представлениям, означает будущее страны, под каким флагом ты стоишь, и что это значит, когда белые становятся меньшинством. Черт с ней, с надеждой, черт с ним, с процветанием, выжить бы. Ты больше не бегал, нет, и последствия сказались быстро: ты стал принимать душ, может, раз в неделю и совсем забыл про зубы. Изрядно пил и курил много как никогда. Ты исправишься, когда решишь, что исправилась ситуация, когда увидишь в новостях проблеск надежды. Ты смотришь, ждешь, что же будет: новое лечение, падение уровня, волшебное лекарство, антитела, что-то еще, что-нибудь.

Ты возвращаешься мыслями к стене, таращишься на нее, не способный ни на что, только смотреть. Весь новый мир выполнил командную работу, все те, кого не коснулось лично. Смотреть и ждать, не высовываться. Изоляция станет марафоном, но только так Команда сможет выстоять. Команда, люди, все это чертово колесо.

Сентябрьским вечером, когда писатель Робер Бруссар после выхода его последнего романа проводил встречу с читателями, ему прямо в лицо полетел камень. Когда камень взмыл в воздух, романист как раз закончил анекдот, который рассказывал уже тысячу раз, и знал производимый им эффект. Речь шла о Толстом и о его прозвище «противный толстяк». Аудитория рассмеялась коротким прохладным смешком, что Бруссара уязвило. Он повернулся к стоявшему сбоку от него стакану с водой, и камень угодил ему в левую часть лица. Журналистка, задававшая вопросы, издала вопль, многократно усиленный испуганными криками публики. Все запаниковали, и зал опустел. Робер Бруссар остался лежать на сцене без сознания, с открытой раной на лбу.

Придя в себя, он обнаружил, что распростерт на больничной койке, а половину лица покрывает повязка. Нигде ничего не болело. Он будто парил и желал, чтобы ощущение легкости не прекращалось. Литературная репутация успешного романиста была обратно пропорциональна цифрам продаж. Его игнорировала пресса, презирали собратья, смеявшиеся над самой мыслью о том, что Бруссар именует себя писателем. Однако за ним числилось одно немалого объема произведение, доставившее радость прежде всего читательницам. В своих книгах Бруссар не поднимал ни религиозные, ни политические темы. Определенного мнения не имел ни о чем. Не задавался проблемами пола, расы и держался на расстоянии от острых вопросов современности. Было и впрямь удивительно, что на него кто-то решил поднять руку.

С ним беседовал полицейский. Он хотел знать, были ли у Бруссара враги. Были ли у него долги. Была ли связь с чужой женой. Подробно про женщин. Много ли он с ними общался. Какого рода общение. Могла ли проскользнуть в зал какая-либо женщина, мучимая ревностью или оскорбленная тем, что ее бросили. На все вопросы Робер Бруссар отвечал, качая головой. Превозмогая сухость во рту и возобновившуюся страшную боль в глазном яблоке, он описал свой быт. Он вел размеренный образ жизни, без приключений. Никогда не был женат и основное время проводил за рабочим столом. Иногда ужинал с молодыми знакомыми по факультету, а по воскресеньям обедал у матери. «Ничего интересного», – заключил Бруссар. Инспектор захлопнул блокнот и вышел.

Теперь Бруссар попал в газетные заголовки. Все журналисты страны дрались, чтобы получить у него эксклюзивное интервью. Писатель стал героем. Одни считали его жертвой правых военных кругов, другие, что на него обрушилась ярость исламистов. Некоторые полагали, что какой-то озлобленный бобыль проник в зал, желая отомстить человеку, источником известности которого стал лживый миф о любви. Антон Рамович, знаменитый литературный критик, опубликовал статью на пять страниц о творчестве Бруссара, коего до сей поры презирал. Рамович утверждал, что между строк любовных романов писателя содержится жесткая критика общества потребления и тонкий анализ социального расслоения. «Бруссар неудобен», – заключал он.

По выходе из больницы Бруссар был приглашен в Елисейский дворец, где президент Республики, худощавый, вечно спешащий куда-то человек, назвал его героем войны. «Франция благодарит вас, – сказал он. – Франция гордится вами». Как-то утром появился офицер службы безопасности, которому была поручена его охрана. Осмотрев квартиру Бруссара, он принял решение заклеить окна матовой бумагой и сменить местоположение домофона. Это был коренастый человек, с обритой блестящей головой, рассказавший романисту, что в течение двух месяцев он охранял одного публициста из неонацистов, который обращался с ним, как с прислугой, и гонял в прачечную за бельем.

В последующие недели Бруссар получил десятки приглашений на телевидение, где гримерши старательно выпячивали обезображивающий его шрам. Тем, кто спрашивал писателя, усматривает ли он в покушении на него выпад против свободы слова, он отвечал с кротостью, которую сочли скромностью. Впервые в жизни Робер Бруссар чувствовал, что его все любят, более того, уважают. Когда он с заплывшим глазом, с лицом задетого снарядом солдата заходил в помещение, вокруг него воцарялась тишина. Издатель клал руку ему на плечо, гордый, как заводчик, выведший своего питомца на манеж.

Через несколько месяцев полиция отнесла инцидент к разряду тех, в которых невозможно установить виновника. В библиотеке, где проходила встреча, не было видеокамер, а зрители дали противоречивые показания. В соцсетях живо обсуждали безымянного преступника. Один журналист анархического толка, обязанный своим именем преданию гласности откровенных видео с участием политиков, возвел нападавшего в ранг символа всех невидимых и забытых. Бросивший камень стал предвестником революции. Он осмелился напасть на Бруссара, а в его лице – на легкие деньги, успех, СМИ на службе белых мужчин старше пятидесяти.

Звезда писателя погасла. Его перестали приглашать на телевидение. Издатель порекомендовал Бруссару держаться скромнее и отложил публикацию его нового романа. Бруссар больше не осмеливался искать свое имя в интернете. Он читал о себе тексты, полные такой ненависти, что ему становилось больно дышать. Желудок выворачивался наизнанку, а по лицу стекали капли пота. Писатель вернулся к спокойной, уединенной жизни. Как-то в воскресенье, отобедав у матери, он решил пойти обратно пешком. По дороге он думал о книге, которую хотел написать и которая решит все. Книге, которая выразит нашу смятенную эпоху, покажет, каков истинный Бруссар. Он думал об этом, когда в него попал булыжник. Он не видел, откуда сыпались удары, у него не было времени прикрыть лицо руками, и он рухнул посреди улицы под камнепадом.

У всех подходящие одеяла? Мы старались выдавать по размеру. Прошу прощения, что попадаются махровые простыни, одеяла кончились.

А закуски? Простите, мы не смогли организовать готовку, как вы говорите, но пища без этой вашей готовки как раз полезнее. Если положить закуски в орган пищеварения – в рот, как вы его называете, – кровь не будет капать на пол. Так мы поступаем у себя.

Мне жаль, у нас нет закусок, которые вы называете веганскими. Мы не смогли понять значение слова.

Вы не обязаны есть, если не хотите.

Пожалуйста, перестаньте шептаться, там, сзади. И перестаньте хныкать. И выньте палец изо рта, сэрмадам. Вы обязаны подавать пример детям.

Нет, вы не дети, мадамсэр. Вам сорок два. Среди нас вы могли бы сойти за детей, но вы не с нашей планеты и даже не из нашей галактики. Благодарю, сэр или мадам.

Я использую оба слова, поскольку, честно говоря, не вижу разницы. На нашей планете нет таких разграничений.

Да, я знаю, моя внешность напоминает вам то, что вы называете осьминогом, маленькое юное существо. Я видело картинки – какие дружелюбные создания! Если моя наружность вам действительно мешает, можете закрыть глаза. К тому же это позволит вам более внимательно выслушать мою историю.

Нет, вы не можете покинуть карантинное помещение. Там чума. Для вас слишком опасно, для меня нет. На нашей планете нет такого вида микробов.

Простите, но здесь нет того, что вы называете туалетом. У себя мы утилизуем переваренную пищу в топливо, поэтому у нас нет необходимости в подобных приемниках. Мы заказали то, что для вас является туалетом, в количестве одной штуки, но нам сказали, они в дефиците. Вы можете попытаться в окно. Донизу далеко, поэтому, пожалуйста, не пытайтесь прыгать.

Мне тоже не смешно, сэрмадам. Меня прислали сюда в рамках программы помощи в случае межгалактических кризисов. У меня не было выбора, я просто аниматор, мой статус невысок. А выданное мне приспособление для синхронного перевода не лучшего качества. Как мы уже убедились по опыту нашего общения, вы не понимаете моих шуток. Но, как у вас говорится, не плюй в яму для добывания воды, пригодится воды напиться.

Итак. История.

Меня попросили рассказать вам историю, и сейчас я ее расскажу. Это старинная история с Земли, во всяком случае, я так поняло. Она называется «Нетерпеливая Гризельда».

Жили-были сестры-близнецы. Они не были высокого статуса. Их звали Терпеливая Гризельда и Нетерпеливая Гризельда. Они были приятной наружности. Они были мадамы, не сэры. Их все звали Тер и Нетер. А Гризельда было то, что вы называете фамилией.

Простите, сэрмадам? Вы говорите – сэр? Слушаю вас.

Нет, она была не одна. Их было две. Чья история? Моя. Значит, их было две.

В один прекрасный день богатое лицо высокого статуса, которое было сэр и из тех, кого называют герцогами, проезжало мимо на… Проезжало… на… Если у вас достаточно ног, вам не надо заниматься этим «проезжало», но у сэра было только две ноги, как и у всех вас. Он увидел Тер, которая поливала… что-то делала около своей хижины, и сказал ей:

– Поедем со мной, Тер. Мне все говорят, я должен жениться, чтобы иметь возможность законно совокупляться и произвести маленького герцога.

Он был просто не в состоянии выпустить псевдоподию, понимаете.

Псевдоподию, мадам. Или сэр. Ну конечно, вы знаете, что это такое. Вы же взрослое!

Я объясню позже.

Герцог сказал:

– Я знаю, ты низкого статуса, Тер, но тем больше хочу жениться на тебе, чем на ком-либо высокого статуса. У мадам высокого статуса будут мысли, а у тебя нет. Я смогу помыкать тобой сколько душе угодно, а ты будешь чувствовать себя низкой и не будешь говорить «бу». Или «бу-бу». Или еще что-нибудь. А если скажешь мне что-нибудь поперек, я отрежу тебе голову.

Это вселило в Терпеливую Гризельду большую тревогу, и она сказала «да». Герцог подсадил ее на свою… Простите, у нас нет подходящего слова, поэтому приспособление для перевода не поможет. …На свою закуску. А что вы смеетесь? Чем, по-вашему, занимаются закуски до того, как становятся закусками?

Я продолжу историю, но настоятельно рекомендую вам не докучать мне попусту. Иногда я испытываю чувство голода. А от голода начинаю беситься, или от бешенства голодать. Так или эдак. В нашем языке нет подходящего слова.

Короче, герцог крепко прижал к себе симпатичную брюшную полость Терпеливой Гризельды, чтобы она не упала с его… чтобы она не упала, и они поскакали во дворец.

Нетерпеливая Гризельда подслушивала под дверью. Какой ужасный герцог, решила она. И собирается очень плохо поступить с моей возлюбленной близняшкой Тер. Я переоденусь молодым сэром и наймусь на работу в огромную герцогскую комнату для приготовления пищи, чтобы присмотреть.

И вот Нетерпеливая Гризельда стала работать тем, что вы бы назвали поваренком в герцогской комнате для приготовления пищи, где она, или он, стало свидетелем всевозможного расточительства. Кожу и ноги просто выбрасывали, вы можете себе представить? Кости после процесса кипячения тоже. Но он или она также узнавало разнообразные слухи. Говорили, как плохо герцог обращается со своей новой герцогиней. Он был груб с ней на людях, заставлял ее носить не подходящую ей одежду, колотил и внушал, будто во всем плохом, что Тер от него видит, виновата только она сама. Но Терпеливая Гризельда никогда не говорила «бу».

Эти новости повергли Нетерпеливую Гризельду в уныние и одновременно в ярость. Она или он однажды подстроило встречу с Терпеливой Гризельдой, когда та грустно ходила по саду, и открыло ей свою идентичность. Они сделали телесный жест, свидетельствующий о взаимной симпатии, и Нетер спросила:

– Как ты можешь позволять ему так с собой обращаться?

– Емкость для питья жидкостей скорее наполовину полная, чем наполовину пустая, – отвечала Тер. – У меня две чудесные псевдоподии. В любом случае он стал орудием испытания моего терпения.

– Другими словами, проверяет, как далеко может зайти, – сказала Нетер.

Тер вздохнула:

– А какой у меня выбор? Если я дам ему повод, он не задумываясь убьет меня. Если скажу «бу», отрежет голову. У него есть нож.

– Это мы еще посмотрим! – воскликнула Нетер. – В комнате для приготовления пищи куча ножей, и я здорово натренировалась в их использовании. Спроси у герцога, не окажет ли он тебе честь прогуляться с тобой тут по саду сегодня вечером.

– Я боюсь. – Тер задумалась. – Он может решить, такая просьба эквивалентна «бу».

– Тогда давай поменяемся одеждой, – предложила Нетер. – И я все сделаю сама.

Нетер надела облачение герцогини, Тер – костюм поваренка, и они разошлись по дворцу каждая по своей надобности.

За обедом герцог сообщил мнимой Тер, что убил двух ее чудесных псевдоподий. Та промолчала, зная: он блефует. Ведь, как она слышала от другого поваренка, псевдоподий тайком переправили в безопасное место. Сотрудники комнаты для приготовления пищи всегда знали все.

Затем герцог добавил, что завтра собирается выставить Тер из дворца голой – на нашей планете нет такого понятия «голый», но я понимаю, если вас увидят на людях без одежды, будет позор. После того как все от души посмеялись над Тер и вволю забросали ее гнилыми фрагментами закусок, он сказал, что намерен жениться на ком-нибудь еще, помоложе и посимпатичней Тер.

– Как вам угодно, милорд, – ответила мнимая Тер, – но прежде у меня для вас сюрприз.

Герцог удивился уже тому, что услышал ее голос.

– Правда? – спросил он, подкрутив волосяной покров над верхней губой.

– Да, мой обожаемый и всегда правый сэр, – сказала Нетер тоном, который сигнализировал о прелюдии к экскреции псевдоподии. – Это мой особый вам подарок, за ваши великие милости ко мне во время нашего, увы, слишком краткого периода коабитации. Прошу вас, окажите мне честь и присоединитесь ко мне в саду сегодня вечером, чтобы мы могли еще разок заняться утешительным сексом, прежде чем я навсегда лишусь вашего сиятельного общества.

Герцог счел пропозицию дерзкой и одновременно пикантной.

Пикантной. Одно из ваших слов. Это значит делать «пик», втыкать шпагу. Простите, иначе я не могу объяснить. В конце концов, слово землян, не из моего языка. Вам придется кого-нибудь спросить.

– Дерзко и пикантно, – заметил герцог. – Я всегда думал, ты мямля и рохля, но оказывается, под приторной наружностью ты лярва, потаскуха, подстилка, шалава, профурсетка, шмара, волочайка и шлюха.

Да, мадамсэр, в вашем языке действительно много таких слов.

– Конечно, милорд, – потупила голову Нетер. – Упаси меня бог вам противоречить.

– Увидимся в саду после захода солнца, – ухмыльнулся герцог.

Кажется, будет повеселее, чем обычно, подумал он. Может, его так называемая жена в порядке разнообразия проявит хоть какую-то активность, а не будет просто лежать бревном.

Нетер отправилась на поиски поваренка, а именно Тер. Вместе они выбрали длинный острый нож. Нетер спрятала его в парчовом рукаве, а Тер укрылась за кустом.

– Как приятно встречаться при луне, милорд, – сказала Нетер, когда герцог вышел из тени, уже расстегивая ту часть одежды, которая обычно прикрывала его орган наслаждения.

Я не очень хорошо поняло эту часть истории, поскольку на нашей планете орган наслаждения помещен за ухом и всегда у всех на виду. Что намного облегчает дело, так как мы сразу видим, оказала ли привлекательность какое-либо воздействие и есть ли обратная связь.

– Снимай платье, или я его сорву, потаскуха, – сказал герцог.

– С удовольствием, милорд, – ответила Нетер.

С улыбкой приблизившись к герцогу, она достала из богато украшенного рукава нож и перерезала ему глотку, как во время прохождения курса на получение степени поваренка уже перерезала глотку множеству закусок. Герцог едва успел издать хрип. После чего сестры совершили физический акт симпатии, а затем съели герцога целиком – кости, парчовое одеяние, все.

Простите? При чем тут хрен? Извините, я не понимаю.

Да, мадамсэр, признаю, мы с вами столкнулись с элементами мультикультурного взаимодействия. Я просто сказало, что бы я сделало на их месте. Но рассказывание историй помогает нам понять друг друга поверх социальных, исторических и эволюционных барьеров, вам так не кажется?

После этого сестры-близнецы определили место дислокации двух чудесных псевдоподий, радостно воссоединились, и все счастливо зажили во дворце. Кое-какие родственники герцога, у кого были кое-какие подозрения, приехали и начали кое-что вынюхивать, но их сестры тоже съели.

Конец.

Говорите, сэрмадам. Почему вам не нравится такой конец? Он необычен? Тогда какую концовку предпочли бы вы?

О. Нет, мне кажется, такой финал подходит для совершенно другой истории. Мне не интересной. Я бы плохо ее рассказало. Но эту, думаю, рассказало хорошо – достаточно хорошо, чтобы удержать ваше внимание, согласитесь.

Вы даже перестали хныкать. Это не так уж плохо, поскольку хныканье весьма докучает, не говоря уже о том, что искушает. На моей планете хнычут только закуски. А те, кто не закуски, те не хнычут.

Нет, вы должны меня простить. У меня в списке еще несколько карантинных групп, а моя работа – помочь им провести время, как я помогло провести его вам. Да, мадамсэр, оно бы и без того прошло, но не так быстро.

Теперь я просто просочусь под дверью. Весьма полезно не иметь скелета. В самом деле, сэрмадам, надеюсь, чума тоже скоро кончится. И я смогу вернуться к нормальной жизни.

Через три дня после снятия карантина стало ясно, что на улицу выходить не намерен никто. По непонятным причинам люди предпочитают сидеть дома, в одиночку или с семьей, и от других держаться подальше. После столь долгой отсидки дома они отвыкли таскаться на работу, разгуливать по магазинам, болтать с подругой в кафе, отвыкли от того, что на улице кто-то вдруг противно бросится к тебе на шею только потому, что вы когда-то вместе служили в армии.

Правительство дало людям еще несколько дней, пусть, мол, оклемаются, но когда стало ясно, что ситуация не меняется, решило действовать. Полицейские и солдаты стали стучать в двери. И приказывать гражданам выйти наружу и вернуться к нормальной жизни.

Но что тут поделаешь! Проведешь в одиночестве 120 дней, а потом попробуй вспомни, чем ты раньше-то занималась. И не то чтобы не пробуешь. Вроде была там куча народу, возмущенного тем, что им не добиться какого-то разрешения. То ли школа? То ли тюрьма? Смутное воспоминание о парнишке с пробивающимися усиками, который швыряет в тебя камень. А может, ты вообще была социальным работником?

Ты стоишь на тротуаре напротив собственного дома, и солдаты, которые вывели тебя на улицу, машут тебе, мол, давай-давай, двигайся. А куда двигаться, ты не знаешь. Ты просматриваешь свой смартфон в поисках чего-то, что могло бы помочь разобраться. Предыдущие встречи, пропущенные звонки, адреса в контактах… По улице вокруг тебя снуют люди, некоторые с совершенно потерянным видом. Они тоже не помнят, куда им нужно идти, а то помнят, но уже не знают, как дотуда добраться и что по дороге следует делать.

В том старом рассказе Эдгара По герои заперлись от простонародья и заперли вместе с собой чуму, незваного на их бал-маскараде гостя. Ошибка высокородных болванов – урок лишь для читателя, поскольку все они отдали богу душу. Рассказ я прочитала, урок извлекла. И тем не менее вот она я – в обнесенном стеной замке с небольшой группой людей, которых назвала бы, если бы на меня надавили, спесивыми развратниками.

Все вышло случайно. Я оказалась здесь задолго до того, как на дорогах выстроились простаивающие фуры-рефрижераторы. Когда я приехала в эту страну, жизнь текла более-менее нормально. Вирус обитал далеко. Я жалела жителей Уханя, но продолжала воплощать в жизнь свои писательские планы, потакая экстравагантным писательским капризам, вроде визита в замок, куда меня пригласили на неделю вместе с другими гостями. Общим у них было только то, что они делали вид, будто такая кучерявая праздность в порядке вещей. Я взяла с собой юного Алекса, вдохновлявшего вдовствующих матрон на поединки, победительницу в которых он сопровождал на второй завтрак. Его красота имела какой-то чужеродный, сиротливый оттенок. Или еще темнее. Вообще-то он здорово похож на Джохара Царнаева, но, клянусь, не разбомбил ничего, кроме парочки корпоративов, куда явился с огромным опозданием.

Мы пережидали светопреставленье, от чего на Земле не уйти никому. Сначала, пытаясь обмануть свое уныние, мы с Алексом восприняли собратьев по замку объектом для забав, пусть и плохоньким. Подшучивали над биографом Карла Великого и пижамоподобной хламидой «хозяина дома», которую тот надевал на ужин, над его одержимостью герцогом Веллингтоном, дуэлями, манерами, короче, по выражению Алекса, всей постнаполеоновской дурью. Высмеивали журналиста, полагавшего, будто бы все левее центра состоят на зарплате у Путина, этой мифической зарплате, столь коварной, что мы чуть было не засомневались, а не получаем ли ее сами. Потешались над норвежским писателем, поскольку самый важный, как нам сказали, и знаменитый скандинавский прозаик тем не менее, в отличие от всех остальных скандинавов, не говорит ни слова по-английски. Он не избегал общества, однако привносил в него лишь толику туманной нездешности, судя по всему, не обращая внимания на лукавые, по дуге рикошетившие вокруг него снобистские англошуточки. Мы, однако, никогда не подтрунивали над его женой, переводившей ему, как некоторые женщины толмачат для мужей, даже понимающих язык. Красивая женщина, говорившая с неопределимым европейским акцентом, ни с кем не делясь своими мыслями, молча сидела на террасе и курила, наблюдая, как остальные портят воздух собственными воззрениями.

Когда то обстоятельство, что мы тут застряли, стало фактом реальности, все они превратились в родственников, в людей, которых ты не выбирал, но обязан любить. Манера биографа Карла Великого называть Алекса homo juvenilis заразила всех. Я тогда работала над романом о первых людях, и биограф каждый вечер расспрашивал меня, что новенького я надумала о своем homo primitivo, как будто я подселила того к себе в комнату. Теперь нас приводил в восторг отказ норвежца от английского, от англосаксонского сверхдоминирования, как монах отказывается от интимных сношений, а луддиты от ткацких станков. Мы мирились с ритуальными упоминаниями журналистом Путина за ужином, как некоторые мирятся с пустым креслом Элияху. Когда биограф Карла Великого предложил скрашивать вечера какими-нибудь историями, причем не про болезнь, не про печаль и смерть, навалившиеся на эти края, а счастливыми сказками, мы согласились. Сегодня была очередь норвежца.

– Моя история про человека по имени Йохан, – сказал норвежец на своем языке, а его жена повторила по-английски.

Дело происходило после ужина, накрытого в небольшой комнате с гигантским столом, от дыма из камина низкий потолок почернел и засалился. Норвежец рассказывал свою историю, делая паузы, чтобы дать жене возможность перевести. Когда она передавала нам его слова, он отстраненно смотрел вдаль, а пышные седые волосы треугольником торчали в разных направлениях, как противоречащие друг другу философские системы.

– Я познакомился с ним через университетских друзей в Осло. Летом 1993 года Йохан собрался в Прагу. Город тогда привлекал определенный тип людей – таких, как Йохан, бездельников с высшим образованием, без конкретных устремлений, горевших желанием «открыть литературное пространство» или «делать журнал», но в основном болтавшихся без дела с чувством, что в жизни не очень-то много смысла. Эти типы, которым Йохан служил прекрасным образчиком, отличались угрюмостью и обладали невыразительной внешностью – я, надо думать, в них разбираюсь, поскольку сам входил в их число. Они не вылезали из депрессии, не имели цели, зато, пытаясь определить местоположение хоть какой-нибудь, спали до обеда, запоем читали кинокритику и представителей новой французской философии и тоскливо грезили о недоступных женщинах, блиставших в их поле зрения. За невозможностью пленить таких праздношатающиеся лоботрясы, имевшие кучу свободного времени, считали себя жертвами безбожных преследований, вымещаемых ими на дамах попроще, не строивших из себя недотрог.

После перевода фрагмента муж и жена заговорили по-норвежски, похоже, решая какие-то вопросы, связанные с рассказом, с тем, что писателю говорить дальше. По их общению мы видели: он и есть описанный им тип – вечно недовольный, с тяжелыми чертами лица, в то время как жена обладала красотой, казавшейся разновидностью ума; что-то она поняла такое, чего мы все не понимали.

– Эти парни, представления не имевшие, как быть со своей жизнью, и любившие только тех женщин, которые жестоко их игнорировали, страдали всепоглощающей вялостью, в чем винили Осло, вместо того чтобы винить самих себя. Открывшаяся Западу Прага, возбуждение от Бархатной революции, дешевой аренды, богемных кругов, могущих похвастаться роскошными и более податливыми женщинами, обещали слабым характерам выход из жизненных неудач. Друг Йохана преподавал там в институте кино и пригласил его пожить. Устроив отвальную, где я тоже присутствовал, Йохан уехал к новой жизни. Все мы немного ему завидовали. Потерпи он крах, мы бы торжествовали. Если бы его ждал успех, мы, может, тоже двинули бы в Прагу.

Йохан приземлился в пражском аэропорту холодным, дождливым воскресным утром. Все было, как всегда: не имеющие гражданства выстроились в очередь, и по мере того, как она медленно продвигалась к ритмичной штамповке документов, Йохан с волнением предвкушал новую главу своей жизни. Наконец он подошел к окошку, и тут начались неприятности.

Пограничник потребовал объяснить, почему паспорт у Йохана мятый, а фотография залита водой.

«Но это все еще официальный документ, – возразил Йохан пограничнику, сохранявшему стальную непроницаемость танка. – У него просто несколько потрепанный вид, я что-то на него недавно пролил».

В других будках паспортного контроля хлопали печати и люди один за другим шли дальше, их никто ни о чем не расспрашивал, с ними никто ни о чем не спорил, а Йохан ходил по кругу с сотрудником погранслужбы.

Наконец его привели в маленькую комнату с армированной дверью, заперли (он проверил) и оставили на несколько часов. Уставившись на абсолютно гладкую дверь, он начал догадываться, что под овечьей шубой притаился волк, или как там говорится.

Ближе к вечеру пришел другой человек, такой же грубый и бесстрастный, и задал Йохану ряд вопросов. Тот отвечал, «стараясь не быть полудурком», как он позже выразился. Его опять оставили в комнате. Уже совсем вечером вернулся тот же человек и сказал Йохану, что, если не вмешается представитель норвежского посольства и ему не выдадут новый паспорт, его не пустят в страну. Йохану позволили пройти в помещение, где находился телефон, и позвонить в консульство. Один телефонный звонок, сказали ему, как будто он совершил какое-то преступление. По причине воскресенья консульство не работало.

Йохана опять вывели в длинный коридор паспортного контроля. Сотрудник сообщил ему, что он останется здесь до утра. Если консульство согласится помочь, он получит право на въезд. Если нет, его принудительно отправят домой.

Было поздно, коридор пуст, кабинки закрыты, свет погашен. Остальные пассажиры разлетелись по своим неведомым реальностям, к чему так страстно стремился Йохан – одинокий, заточенный в этом унылом межеумочном пространстве. Он сел в кресло. Он хотел пить, но у него не было воды. У него не было сигарет. Он замерз, но у него не было куртки. Он попытался «лечь» на кресло, примостив шею на жесткую спинку, размышляя, сможет ли так заснуть, как вдруг услышал грохот.

В другом конце коридора стояла девушка. Она бросила на пол и открыла большой красный чемодан. Йохан смотрел, как она, порывшись, нашла сигареты и закурила. Стоя на коленях с тлеющей сигаретой во рту, девушка продолжала проворно перебирать вещи, как человек, который вовсе ни о чем не тревожится, а просто убивает время. Время от времени она вставала и расхаживала.

Откуда у нее столько сил? Йохану пришлось направить всю свою энергию на ярость от задержания.

Она махнула ему. Он в ответ. Пройдя по коридору, она предложила ему сигарету.

Вблизи Йохан увидел, что девушка ему не по зубам, точнее, как раз в его вкусе: уверена в себе, обтягивающие джинсы и высокие белые конверсы. Позже, рассказывая об этом, он отмечал именно подробности. Джинсы. Конверсы.

– Почему они тебя держат? – спросила она на неестественном английском.

– Им не понравился мой паспорт, – ответил он. – А тебя?

Она улыбнулась:

– Наверно, мой паспорт им тоже не понравился.

Йохан поинтересовался, откуда она. Ее ответ, то, как она произнесла название страны, стало еще одной накрепко запомнившейся ему подробностью.

– Югославия.

Йохан понял, что, возможно, у нее нет вообще никакого паспорта – ни который им понравился бы, ни который им не понравился бы. Так как нет Югославии. Больше нет.

Она сказала, что пытается добраться до Абу-Даби. Йохан кивнул, хотя не мог вспомнить, где это – в Эмиратах, Катаре или где-то еще. Ему приходилось видеть нефтяных шейхов и таких вот девушек. Захотелось задать ей множество вопросов, но придумал он только: «А ты кто?» – о чем спрашивать нельзя и на что никто не в силах ответить.

Югославка вернулась в свой конец коридора. Йохан курил сигарету, будто вдыхая тайну дерзкой, притягательной девушки. Он раздумывал пойти поговорить с ней, но тут в коридоре появились пограничники и двинулись в ее сторону. Завязался разговор, Йохану не слышный. Девушка кивала и говорила не очень много. Ее вывели, волоча большой красный чемодан.

Спал Йохан плохо, сидя прямо, на неудобном кресле. Проснулся он на рассвете. За окнами на асфальт стеной лил дождь.

Переговоры нашего героя с консульством и время, проведенное им попусту в Праге, не представляют интереса для истории. Он сколько-то пробыл там и вернулся домой. Йохан все вспоминал ту ночь на паспортном контроле, девушку, ее смелый, небрежный, скучающий вид. Он поставил себе неуд за реакцию на à la советские репрессивные манеры властей и неуд за то, что ему не удалось разузнать побольше о девушке, когда у него имелась такая возможность.

Вернувшись в Осло, Йохан попал в первую волну индустрии доткомов, продал свою долю в стартапе – что бы это ни означало – и сделал неплохие деньги. Он мог позволить себе какое-то время попутешествовать и не работать. Молодой человек решил отправиться в Абу-Даби и найти ту девушку.

Йохан читал о женщинах из бедных, разоренных войной стран, приезжающих туда по договоренности с плохими людьми, заставлявшими их заниматься проституцией. Он не сомневался: девушка, с которой он повстречался, умышленно, осознанно поехала втереться в богатый нефтью народ. Она еще больше выросла в его глазах.

Две недели он каждую ночь бродил по борделям Абу-Даби, по выстроенным в стиле необрутализма гостиницам с шумными, прокуренными мезонинами, пристально всматриваясь в лица женщин, в свою очередь всматривавшихся в него – очередного лоха. Он разглядывал женщин, выходящих из лифта и щелкающих каблуками по гостиничным вестибюлям, женщин вокруг столиков, прихорашивающихся, бдительных. Разговоры всегда оканчивались непониманием: собеседницы думали, что он ищет определенный тип, а не конкретного человека. Или начинали свою игру, сдавая крапленые карты. Конечно, я ее знаю. Блондинка? Она подойдет попозже. Или: я устрою вечеринку, и вы увидитесь. Или: вы забудете ее, поверьте.

Лишь раз предложение показалось ему достойным того, чтобы его принять. Темноволосая женщина с большими глазами и крючковатым носом говорила с Йоханом открыто, он счел ее слова правдоподобными. Я знаю девушку, о которой вы говорите. Она хорватка. Я тоже хорватка. Да, она добралась сюда. Кажется, рассказывала о каких-то дорожных неприятностях. Да, она еще здесь.

Той ночью он отправился в мерзкий маленький клуб, куда велела прийти девушка с крючковатым носом. Сама она пришла туда с другой девушкой, высокой блондинкой. У той, насколько он помнил, волосы были не длинные, а короткие, высветленные почти набело. Он рассказал ей свою историю о том, что три года назад в аэропорту, пытаясь въехать в Прагу, познакомился с девушкой, может быть, это она.

– Я вас не помню, – сказала она. – Хотя, похоже, в том аэропорту была я.

– При вас был огромный красный чемодан? – спросил Йохан.

– Да.

Это была она, и, разумеется, она его не помнила, вовсе не собираясь обременять себя сентиментальными воспоминаниями о таких ботаниках, как Йохан. Но он ее помнил – вполне достаточно.

Всю следующую неделю Йохан видел ее каждую ночь и каждую ночь платил за то, что она составляла ему компанию. Он намеревался продемонстрировать свой интерес, искренность, настояв на том, чтобы они просто разговаривали, узнали друг друга, и плевать на потраченные деньги. Но события приняли другой оборот. Девушка, судя по всему, предпочитала обмен услугами, к чему привыкла, и Йохан повелся, может быть, слишком легко. Его охватило смятение и чувство вины. Однако через несколько дней, проведенных ими в таких неестественных условиях, он понял: что-то сдвинулось. Девушка, можно сказать, повернулась к нему. Я до сих пор этого не понимаю. Поразительно, но она влюбилась в Йохана.

Норвежец заговорил с женой на своем языке, и в рассказе возникла пауза. Она словно наставляла мужа.

– Ей хочется, чтобы я здесь признал, – возобновила перевод жена, говоря о себе в третьем лице, – никто не понимает, почему люди влюбляются. И возможно, мое удивление тем, что девушка полюбила Йохана вместо того, чтобы его использовать, объясняется дешевым стереотипом: дескать, славянские женщины из бывших социалистических стран циничны и расчетливы. Моя жена права. Я бы не удивился, если бы у девушки оказалось сердце и она нашла в Йохане нечто достойное любви, хоть я и не находил. Я, как уже говорил, во многом похож на него, и, если честно, мы в известной степени соперники. Однако продолжим.

Девушка поехала в Осло вместе с Йоханом. Первые несколько месяцев стали сущим блаженством – для него, во всяком случае, поскольку мы не можем говорить за нее. Человек, о котором он мечтал долгих три года, оказался весел и очарователен. Она понравилась всем его друзьям. К тому же легко адаптировалась и даже взялась учить норвежский.

Но когда они обустроили совместную жизнь, Йохана начали одолевать сомнения. Если он где-то бывал один, она спрашивала где. Когда им попадались на улице другие женщины, случалось, одна его часть отделялась и грезила о незнакомках. Однажды утром она повернулась к нему в постели, и ее дыхание, утром имеющее неприятный запах, опалило ему ноздри, словно нравственный изъян. Он мог только задержать собственное дыхание.

Его стало раздражать, когда оказывалось, что она не знала какую-то музыкальную группу или фильм. Пока она пыталась вырваться из развалившегося государства, он провел начало своего третьего десятка, болтаясь без дела и поглощая плоды культуры, и с трудом переносил ее невежество во всем, имеющем к нему отношение.

Теперь она хотела секса с Йоханом больше, чем он с ней. Постоянная доступность плотской любви обесценила ее до такой степени, какую он даже не мог себе представить. Все равно что идти по комнате, где дымятся горы еды, а вас от еды тошнит. Его от нее тошнило.

Йохан предложил подруге навестить мать, жившую в Загребе. И именно в ее отсутствие начал подозревать: она вовсе не то особенное создание из аэропорта в белых конверсах, а может, никогда им и не была. Мой паспорт им тоже не понравился. Его терзала тоска по той девушке. Поскольку эта – не та. Даже если это она, то это все равно не она. То, что он увидел тогда, то, что хотел, превозносил до небес, – не то, что он нашел. Она не была особенной. Она была обычной, убогой, несовершенной. Отношения, во всяком случае с его стороны, подошли к концу.

Йохан оказался слишком труслив, чтобы объясниться с ней лично. Когда она вернулась от матери, он оставил записку, где писал: уехал, мол, на несколько дней, разберись, что тебе теперь делать и куда податься. Йохан на поезде отправился в Швецию. Он сидел в отвратительном гостиничном баре с наглыми шведами, пил выдохшееся, безвкусное пиво и чувствовал, как по телу растекается уныние. Стояла темная, мрачная зима. Девушку, о которой он мечтал, искать было бессмысленно. Данное обстоятельство погрузило его в экзистенциальный кризис. Он смотрел в окно на тяжелое небо и голые деревья. На ветвях бились полиэтиленовые пакеты.

Норвежец шумно вздохнул и обвел взглядом стол, словно ожидая реакции. Его жена тоже молчала.

Все смутились. И все?

– Но позвольте, – решился биограф Карла Великого, – а как же счастливый конец? Таково условие.

– Это и есть счастливый конец, – ответил норвежец на своем языке, а жена повторила на нашем.

– Состоящий в том, что грустный Йохан в дрянном баре пьет выдохшееся пиво, без любви, в одиночестве?

– История имеет счастливый конец для меня, – сказал норвежец. – Не для Йохана.

– Вот как? И почему же?

– Поскольку я женился на женщине, которую он искал. О чем она вам сейчас и рассказала.

Мы все посмотрели на его жену.

– Мой муж прикалывается. – И она потрепала ему волосы, правда ласково. – А завтра, так как очередь моя, приколюсь я.

На каковых словах мы пожелали друг другу спокойной ночи.

В течение первых двух лет своей жизни ребенок много раз слышал смех и возгласы, доносящиеся из комнаты родителей, – кто знает, что бы он сказал, если бы догадался, чем те занимаются, пока он спит. А занимались они вот чем: смотрели телевизор.

Ребенок никогда не смотрел телевизор и никогда не видел, чтобы кто-нибудь смотрел телевизор, поэтому родительский телевизор казался ему непостижимым и таинственным: его спящий экран напоминал зеркало с тусклым отражением, на котором нельзя рисовать пальцем, как на запотевшем стекле, впрочем, иногда тонкий слой пыли допускал подобные развлечения.

Ребенок вряд ли бы удивился, обнаружив, что это странное зеркало способно воспроизводить движущиеся объекты, потому что несколько раз ему разрешали общаться с изображениями людей, в основном находящихся в его второй стране. Дело в том, что у ребенка было две страны – страна матери, которая считалась главной, и вторая – страна отца, где сам отец не жил, зато жили бабушка и дедушка по линии отца, также являющиеся человеческими существами, которых ребенок видел в основном на экране.

На самом деле бабушку и дедушку он видел не только на экране, но и лично, потому что дважды ездил в свою вторую страну. От первой поездки воспоминаний не осталось, зато во время второй он уже самостоятельно ходил и болтал без умолку, и эти недели были наполнены незабываемым опытом, хотя самое памятное происшествие случилось во время перелета туда, когда за пару часов до посадки во второй стране экран, казавшийся таким же, а то и более бесполезным, чем телевизор родителей, внезапно озарился сиянием, и на нем появилось дружелюбное красное чудище, которое рассуждало о себе в третьем лице. Дружба между чудищем и ребенком возникла мгновенно, отчасти потому, что в ту пору мальчик тоже говорил о себе в третьем лице.

Все случилось именно так, как говорили: время действительно замедлилось. Завывающая сиреной «Скорая», пересекая мост Бёрнсайд по встречной полосе, ехала на 19-й автобус. Посмотреть налево, направо, опять посмотреть – Вэлери прекрасно знала все слепые зоны своего автобуса. Но машина неотложной помощи появилась из ниоткуда, ее породил такой густой туман, какого она еще не видела. «Скорая» становилась все больше, подъезжала все ближе, все медленнее, медленнее. Время рассосалось, как леденец. Даже мигалки моргали, будто пьяные. Чтобы крутануть руль, Вэлери потребовалось лет пятьдесят, но оказалось слишком поздно: они встряли.

Вэлери была прекрасным водителем. За четырнадцать лет у нее набралось всего два протокола, оба за сущую ерунду. Ее матери, Тамаре, исполнилось семьдесят два года, и она, оправившись после инсульта, сидела дома с пятнадцатилетним внуком Тиком. Тик коллекционировал сувенирные кальяны; у Наны копились шоколадные конфеты «Ризез» с арахисовой начинкой. Последнюю неделю мать кашляла. Пусть побудет дома, пока не поднимается температура, сказал врач. До каких? «Померяй Нане температуру», – прошептала она Тику перед уходом. А матери громко прокричала: «Ма, его жевательный мармелад – это не витамины!»

Вечером, когда все случилось, автобус был заполнен меньше чем на треть. С февраля еженедельное количество поездок сократилось на шестьдесят три процента.

Подростки еще попадались, наглые, возбужденные, считавшие городской автобус своим жоповозом – выражение Тика. (В его словах слышна известная зависть, подумала Вэл. Тик был одиночка, как и она сама.) Вэлери задержала взгляд на парочке с совсем детскими лицами, стянувшей маски, чтобы покрасоваться. Они отнюдь не испытывали желания умирать; они испытывали явное желание жить, хотя конец проглядывал тот же самый. Невозможно убедить этих детей, что они подвержены опасностям, которые все хуже рокового одиночества.

– Привет, Жюльет. – Из-за маски голос Вэлери прозвучал хрипло. – Перестань.

– Я отслеживаю ее контакты, – крикнул парень с синими волосами, лизнув подружку в шею. Вэлери не стала смеяться вместе с ними. – Пока ты не лижешь мне…

Вэлери называла своих поздних пассажиров Клубом последнего автобуса. Каждый вечер она замечала восемь-десять знакомых лиц. Ковид изменил состав членов Клуба – теперь большинство составляли те, для кого чрезвычайное положение являлось хроническим состоянием. Вроде Марлы, у нее не было машины, а ей требовались лекарства, тампоны, продукты. Марла вкатывалась по рампе на остановке Чавес с намокшей сумкой аптечной сети «Райт эйд» на коленях.

– А вот и вы, – сказала Вэлери, опускаясь на колени, чтобы поставить на тормоз ее инвалидную коляску. – Новые правила. Нельзя набирать полный автобус.

Нет худа без добра, зато Вэл меньше боялась возможной гибели людей в авариях. Вирус очистил улицы. Теперь намного меньше пешеходов-сомнамбул рассеянно сходят с тротуаров. Эй, сестренка, вынь затычки из ушей! Велосипедисты: разве разумно выряжаться в черное, как мимы?

Кое-кто из коллег называл пассажиров живым грузом, но она никогда на это не поддавалась. Любила ли она своих пассажиров? Ведь некоторые старые водители утверждали, будто любят. «Я люблю дивиденды», – говорила она Фредди. Вэл села за руль рейсового автобуса, поскольку тут была самая высокая почасовая оплата, что она сумела найти – ради Тика. «Ты копишь на пенсию? Я на эмболию», – шутила она.

«Как ты думаешь, сколько на свете хороших людей?» – как-то спросил ее Фредди. Они сидели в комнате для отдыха. Вэлери ответила не задумываясь: «Двадцать процентов. По вечерам бывает одиннадцать».

Долбаный автобус. Пожар в ангаре. Громкая, крепкая брань. Собака без поводка на Рекс-стрит и 32-й. Еле проскочили мимо осыпающейся скалы. Погода. Возможно, у кого-то из пассажиров ковид. И до того, как случившееся остановило Время, неделька выдалась еще та.

Кроме мелкой рыбы в жизни плавает множество акул. К некоторым своим завсегдатаям она действительно питала теплые чувства: к тихим мужчинам вроде Бена, просто прятавшимся от холодного дождя; к Марле в крашенной краской из баллончика коляске, вязавшей внуку красные лапчатые «крылья дракона». Платить за проезд наличными запретили, и в такие ночи она даже не думала давить на людей, если у них не имелось транспортной карты.

В депо ей выдали полиэтиленовый пакет на молнии с одной-единственной бумажной маской и восемью салфетками «Клорокс». Она сама купила антисептик и все побрызгала. Фредди, чтобы защититься, повесил душевой занавес с изображением денежного дерева, но начальство велело ему снять.

Этим вечером, только пораньше, Вэл был знак, на который она не обратила внимания. Автобус ехал к Пауэллу: десятки закрытых баров и похожих на эксцентричных тетушек винтажных магазинов, полуразвалившиеся домики, обшарпанные розовые кусты, баскетбольные щиты с корзинами для мячей. Она чуть не закричала, объехав оставленный на дороге детский велосипед. Передние фары высветили искореженное железо. Рассыпанные ленты около руля, колеса-стабилизаторы со спицами толщиной в палец. Сердце у нее заколотилось, как после девятой чашки кофе. Вокруг никого. Никто не пострадал. Автобус с ревом покатил дальше. Пойманный боковым зеркалом велосипед превращался в тусклое пятно, съеживаясь, как само детство. Пульс у Вэлери стал реже, и она вернулась к рутине.

Биография хорошего водителя состоит из тысячи страниц не и чуть-было-не произошедших аварий. Вэлери считала эти промелькнувшие тени подарками судьбы.

Однако, похоже, везению подошел конец. Краем сознания она отметила, что сзади закричали пассажиры. Вэлери приготовилась к столкновению, однако его не случилось. Что, черт возьми, произошло? Водитель «Скорой», кажется, бормотал то же самое, только с бо́льшим количеством ругательств. Они будто завязли в какой-то невидимой клейкой массе. Два испуганных молодых лица медленно набирали резкости, как фотография в проявочном лотке. Автобус прокатился еще пару сантиметров и с потусторонним визгом остановился в миллиметре от радиаторной решетки «Скорой». Вэлери ждала волны облегчения, однако не дождалась. Безо всякой на то необходимости нажала на аварийный тормоз. Часы замерли на отметке 20:48. Вэл выпрыгнула из кабины.

– Вэлери.

– Ивонна.

– Дэнни.

Стоя на мосту, они мрачно пожали друг другу руки.

– На дороге сегодня никого, – начал Дэнни, водитель. У него были покрытые черным лаком ногти и накрахмаленная рубашка службы скорой помощи. В свете автобусных фар белое лицо приняло зеленоватый оттенок. – Я не понял, как выехал на встречку. Такой туман, а обогрев стекол у меня ужасный…

Боковым зрением Вэлери подметила то, что видеть в общем-то не могла: похожие на светлячков фары, летящие по Наито, широкую реку, вычерчивающую геометрические узоры по направлению к Тихому океану. Все вокруг застыло в неподвижности. Тьма укутала мост.

– Я просто хочу вернуться на дорогу, – сказала Вэлери.

Она не могла позволить себе еще один протокол. Те оставались в деле навечно, а жалуясь на несправедливость, ты готовил себе очередной удар.

– О, господи! – воскликнула Ивонна, медсестра, сидящая на выездах рядом с водителем. Черная девушка, очки в прозрачной оправе, большие, янтарного цвета глаза, может, на пару лет старше Тика.

Застеснявшись своей седины при встрече с молодью, Вэлери удивилась. Как и тому, что, смотря в лицо вечности, еще можно думать, как выглядят волосы.

– Прости за рукопожатие. Я забыла.

Вэлери кивнула, обрадовавшись своей маске. Она тоже забыла. Больше всего она боялась принести вирус матери. Нана теперь улыбалась, как пеликан, правую сторону у нее парализовало. Она переживала, как болезнь отразилась на ее внешности, но Тик уверял бабушку: та и до инсульта выглядела не лучше. Только ему удавалось добиться того, что улыбка начинала светиться в глазах Тамары.

– Было так страшно, – продолжила Ивонна. – Ты наезжала на нас все медленнее и медленнее…

– Я на вас наезжала?

– А потом все просто… остановилось…

Все посмотрели на затихшую машину «Скорой» и повернулись к автобусу. За дугами дворников пассажиры Вэлери отчаянно махали руками. Вид напуганный, но, кажется, никто не пострадал.

В мире происходило странное. Река Уилламет остановила свое течение; она, казалось, заледенела за ограждением в причудливых скульптурных формах. На настиле моста, на глубокой воде появлялись и исчезали полосы света. Темно-красный, каштановый, бледно-зеленый. Как будто луна сдала карты, беспорядочно разбросав масти.

Вэлери забралась обратно в кабину водителя и позвонила диспетчеру:

– Девятнадцать ноль два. Авария на мосту Бёрнсайд. Кажется, меня зажало между двумя мирами. А возможно, я умерла.

Судя по всему, диспетчер перестал ее слышать.

– Это девятнадцать ноль два, на мосту, вы меня слышите? Помогите, – прошептала она.

Вэлери не очень рассчитывала на ответ. Ее удивила скорость, с какой смущение переросло в ужас, а ужас в окаменевшее отчаяние. Девятнадцатый потерялся во Времени.

Вэлери не считала себя красивой. У нее было плоскостопие, и она страдала астмой. Она водила автобус в сорок футов длиной и в двадцать тонн весом. И все-таки рассудок проделал акробатический прыжок к самому худшему варианту: я могла вообще к ним не вернуться.

Она сглотнула совершенно незнакомый ей привкус кошмара. А может, автобус просто соскочил с расписания и угодил в тупик пространства-времени, как попавший не в ту лузу бильярдный шар?

Пассажиры лихорадочно рассылали СМС, набивая в телефоны истеричные монологи.

Она почувствовала укол тоски по тревогам, испытанным ею в 20:47.

Громкая, крепкая брань – эту проблему она понимала.

– Тихая ночь, – пробормотала Вэл в мертвую трубку.

Сглотнула панику. Тихое шипение.

– Всем выйти!

Вэлери и Ивонна решили сходить за помощью. Не оборачиваясь, Вэлери чувствовала: остальные тянутся следом. Когда они дошли до машины «Скорой помощи», у Вэлери возникло ощущение, будто она вступила в зону штормового ветра. Согнувшись пополам, она проталкивалась вперед, но скоро это стало невозможно. Вэл обернулась и увидела, что половина ее пассажиров по сгущающемуся туману тащится в противоположном направлении, словно в тайцзи. Люди казались деревьями, которые медленно вырывают корни и пересаживают их.

– Чего так громко, мам? – скажет Тик, если она когда-нибудь его еще увидит.

С криком Вэл бросилась на невидимую стену, выбросив кулаки в воздух. Она находилась в десяти футах позади «Скорой». Ноги сопротивлялись сокрушительному давлению, руки прижались к бокам.

– А это действительно можно назвать аварией? – защищаясь, спросил Дэнни. – Ведь ничего не случилось… – Он кивнул на «Скорую»: капот не помят, лобовое стекло не пострадало, воздушные подушки безопасности не раскрылись, сиденья не измазаны в крови.

– Ты шутишь? Время остановилось! – крикнула Вэл.

Один из постоянных пассажиров, Умберто, или «Берти», как значилось на именном жетоне, показал ей свои старомодные часы: минутная стрелка остановилась, крошечные колесики замерли. «Подделка, – сказал он со смущенным волнением. – То есть время они показывают, но золото не настоящее». Он сердито потряс часы, а затем с воплем выбросил их за ограждение. Падение с высоты почти в восемьдесят футов. Их поглотила тьма, и Вэлери задумалась, а долетели ли они вообще до воды.

– Эй, внимательней! Дистанция шесть футов, дружище!

– О, простите.

Даже около полуночи вы слышали, как люди краснеют.

Бен, страдавший галлюцинаторно-параноидным синдромом, имел странно жизнерадостный вид.

– Сморите, у меня есть курица с пряностями. Так что с голоду не умрем.

Он открыл крышку пустой корзинки и стал предлагать всем вокруг.

– Мы мертвы, мы мертвы, – сказала молодая мать в красно-золотом хиджабе и заплакала.

Это была Фатима, медсестра родильного отделения и член Клуба последнего автобуса с трехлетним стажем. Она работала по ночам. На другом берегу черной реки, в Монтавилле, ее сын в объятиях бабушки ждал, когда его заберут.

– О, мне нужно к ребенку…

– Всем куда-то нужно, леди. Вы ничем не отличаетесь от остальных.

– Не всем, – тихо сказал Бен.

Для Фатимы Вэлери внесла во фразу коррективы.

– Он прав. Вы не одна. Мой мальчик тоже меня ждет.

И все, вздохнув, выпустили из своих тел призраков. Восхитительные фантомы, зовущие их с разных концов моста.

– Моя невеста беременна…

– Мой больной брат…

– Мне нужно покормить Женевьеву, моего каймана…

Дэнни прокашлялся.

– Я понимаю, у нас тут не конкурс. Я не пытаюсь вырваться вперед. Но мы ехали на помощь женщине, у которой случился приступ в ванной…

Пассажиры Вэлери приняли это неодобрительно.

– Вам стоило бы подумать об этом до того, как вы попытались сшибить нас с дороги!

– Получше выбирай полосу, сынок.

– В следующий раз желательно не нашу.

– Если вы все тут такие крутые водилы, – взорвался Дэнни, – то почему ездите на автобусе?

Было приятно слушать их ворчание, правда. Эту песню Вэлери знала наизусть – серенада расстроенного пассажира. Ее автобус ломался много, очень много раз. Два раза в плавящемся от жары июле спустило шину у парка Флавел. Проблемы с электричеством напротив площади Пайонир. И никто ни разу не сказал: да ладно, Вэл, я не против подождать еще часок, прежде чем доберусь, куда я там еду.

Такого в самом деле еще не бывало. Но по крайней мере, чувство знакомое. Помощь так и не пришла. И теперь девять человек должны найти какой-то выход.

Настрой членов Клуба последнего автобуса изменился. Всем хотелось помочь, и возникший порыв расщепился на сотню мелких маневров. Умберто заглянул под капот. Девушка с голубыми волосами проскользнула между задними колесами, пытаясь понять причины поломки. Ивонна и Дэнни старались реанимировать часы в своей машине. Может быть, именно вес мелких усилий начал наращивать, перезагружать мгновение, отклеивая его от космической слякоти? Или план Фатимы по родовспоможению?

– Послушайте, я не знаю, почему мне не пришло в голову раньше. Мы застряли в пропасти между двадцатью сорока восемью и двадцатью сорока девятью. Иногда такое случается во время родов. И страх перекрывает все каналы.

Автобус, казалось, терпеливо ждал, пока кто-то наконец вмажет его в ограждение.

Фатима объяснила, как переворачивать детей, рождающихся ножками вперед. Она решила опробовать метод на 19-м автобусе.

– Дэнни, встаньте за автобусом. Умберто, не напрягайте так шею, дайте я вас переставлю…

Это безопасно, уверяла Фатима. Они равномерно распределились по салону, по всей длине. Важно петь, сказала Фатима. Старый трюк, объяснила она, чтобы ускорить роды.

– Пение открывает рот, горло… все. – И проведя рукой от губ вверх к звездам, она нарисовала в воздухе букву S. – Что-то заклинило. Я не понимаю почему. Но знаю, как возобновить заклинившие роды.

А что еще было делать? Клуб последнего автобуса выполнял ее указания. Они пели. Два неглубоких вдоха, выдох из диафрагмы. Пели животную песню без слов; в заряженном, ненадежном воздухе чувствовалось нарастающее давление. Мост легонько завибрировал, а через несколько тактов застонал. Пылали человеческие легкие, руки, но автобус не двигался. Дэнни, Умберто, Бен, Марла, Ивонна, Вэлери, Фатима, Жюльет, навалившись на него, выдыхали, как один организм. Фатима улыбалась и показывала. Почти незаметно покатились колеса.

Толкайте! Толкайте!

Фонтан искр. Маленькие огненно-рыжие петушиные гребни на синих нитях.

Фатима обернулась к Дэнни и Ивонне:

– Почему вы не идете к вашей машине?

– Я не хочу умирать! – крикнул Дэнни.

– Поставьте ее на заднюю скорость, – мягко сказала Фатима.

Они с Ивонной обменялись взглядами.

– Длинная ночь, – выдохнула Ивонна.

Потом еще долго будут спорить; половина будет утверждать, что Время оттаяло само по себе и все их маневры не имели к этому отношения. Другие были уверены, что их спасло как раз единое мускульное усилие. Хотя какое именно? Пение? Толкание?

– Все возвращайтесь на свои места! Точно как сидели!

Это предложила Марла, любительница орхидей. Почкосложение – так называется строго симметричное расположение лепестков в бутонах. Благодаря ему канализируется энергия пробивающегося сквозь землю цветка. Все члены Клуба последнего автобуса сидели в задней его части, будто участники школьной экскурсии на привале – как у Данте. Вэлери запрокинула голову и завыла. Наконец главный ключ вернул мотор к жизни, и тот взревел.

А потом колеса заскрипели и покатились, от ускорения внутри все вздымалось. Туман раздвинулся, обнажив подвижную воду. По небу пролетел ястреб. Упала звезда. Машина «Скорой помощи» подала назад и помчалась на следующий вызов. На реке застыли новорожденные тени. Одна из них лениво поплыла следом за 19-м автобусом. Влюбленные подростки в салоне, страшно фальшивя, продолжали радостно петь. Мелкая рыбешка, проплывая под мостом, перерезала распластанную тушу отражения автобуса.

Вэлери мчалась по Бёрнсайду под сверкавшей целлофаном луной. Время перевалило за 20:49. Знаки таятся в ткани дня, в ткани жизни, ожидая, пока про них вспомнят. В памяти у Вэл всплыл крошечный велосипед. Где-то спал ребенок, и красная кровь струилась по телу, а вовсе не вдоль дороги.

Будто возвращалась к жизни затекшая нога.

Пока Вэл вела автобус, сочетания мгновений, как в калейдоскопе, запузырились в ее теле, остро, болезненно: мать, лежащая на полу, белый скальпель рождения Тика, Фредди, смеющийся до слез над обжигающе горячим кофе, запах тлеющей резины, ее годы, скрученные, словно на диаграмме. Теперь в реальных огнях своего города она могла рассмотреть освещенные вестибюли домов, остовы лодок в порту, кемпинги, пустые гостиницы, бабочками рассевшиеся вдоль реки. Оставленный ими мир был тем же, в который они вернулись: подрагивающий, мокрый от дождя, сочный, замусоренный, живой.

Будут ли они общаться на той стороне моста? Посылать друг другу открытки из отпуска? Создадут ли группу в ватсапе? Вряд ли. Вэлери уже чувствовала, как все отдаляются друг от друга. Почасовая и оклад. Юго-запад и северо-восток. Люди, имеющие работу, дом, цель, и люди вроде Бена. Кто-то забудет, едва переехав реку, кто-то не сможет отрешиться от воспоминаний. И все же у них был один ночной кошмар. Загадочное выпадение из времени. Вэлери затормозила в ожидании зеленого света. Завтра на маршруте она увидит Бена, он будет без конца колесить между Гейтуэем и Маунт Скоттом. Может, они заговорят об этом, и из-за масок тембр голоса покажется искаженным. Загорелся зеленый свет. Вэлери уже начинала сомневаться.

– И без вида на море? За девятьсот-то фунтов в неделю? Турагент непременно об этом узнает.

Она фырчит.

– Зато, ваше величество, пентхаус полностью в вашем распоряжении. Джакузи. Сауна. Мини-бар.

Она набирает код, проводит картой, загорается зеленый огонек. «Дом вдали от дома». Звякают засовы, и дверь открывается. Обычная, средней паршивости камера восемь на четырнадцать футов. Толчок. Письменный стол. Стул. Шкафчик. Грязные окна. Видали и получше. Видали и похуже.

За мной закрывается дверь, и я вижу двухъярусную кровать, сверху лежит какой-то мерзавец. Араб, индус, азиат – что-то такое. Он рад мне не больше, чем я ему. Колочу в дверь.

– Эй, дежурная! Камера занята!

Что толку?

– Дежурная!

Чертова тетка ушла.

Прогноз на сегодня: весь день тяжелые облака.

Бросаю сумку на кровать.

– Великолепно.

Смотрю на азиата. Вроде на ротвейлера не тянет, но разве можно быть в чем-то уверенным? По ходу мусульманин.

– Я напрямки из Уондсворта, – говорю ему. – Типа перевели на карантин. В одиночку. Сокамерник цепанул вирус.

– У меня положительный тест, – отвечает азиат. – Делали в Белмарше.

Белмарш – тюрьма категории А. Поди, терроризм?

– Нет, – говорит азиат, – я не сочувствую террористам. Нет, я не молюсь в сторону Мекки. Нет, у меня нет ни четырех жен, ни десяти детей.

Не могу отрицать, именно это я и подумал.

– А видок у тебя не аховый.

– Я бессимптомно. – Он видит, что я его не понимаю. – Выработались антитела, поэтому я не заболел, но вирус у меня есть, и я могу его передать. Тебя в самом деле не стоило здесь селить.

Вот тебе раз. Типичный косяк минюста. Тут есть кнопка аварийного вызова, и я ее нажимаю.

– Я слышал, дежурные перерезали провода, – говорит азиат. – Исключительно в целях спокойствия.

Верю.

– В любом случае, может, уже и поздно. Я про вирус.

Он закуривает самокрутку.

– Наверно, ты прав. С днем рождения, блин, меня.

В трубе булькает вода.

– У тебя сегодня день рождения? – спрашивает он.

– Просто такое выражение.

День второй. Пого Хоггинс, с которым я сидел в Уондсворте, храпел, как реактивный самолет «Харриер». Азиат, Зэм, спит тихо, и я высыпаюсь. Когда нижний люк открывается для подноса с завтраком, я уже готов, стою на коленях, чтобы привлечь внимание разносчика.

– Эй, друг.

Усталое, как черт: «Ну что еще?»

– Для начала, нас тут законопатили двоих.

Вижу кроссовку «Найк», голень и колесо тележки.

– У меня по разблюдовке иначе.

Судя по голосу, большой черный чудила на букву «м».

Зэм тоже подходит к окошку.

– Как ты слышишь, твоя разблюдовка врет. Нас надо изолировать. В одиночных.

Большой черный чудила пытается захлопнуть люк ногой, но мне хватило времени попытаться урвать еще одну упаковку с завтраком.

– Да, попытка не пытка.

Люк с грохотом захлопывается.

– Ешь, – говорит Зэм. – Я не голодный.

На упаковке изображен поросенок с выноской «Две сочные свиные сосиски!».

– Что, свинина не кошерно?

– Я очень мало ем. Это одна из моих главных суперспособностей.

Я глотаю сосиску. Она ни разу не сочная и ни разу не свиная. Предлагаю Зэму крекеры и просроченный йогурт. Он опять говорит «нет». Ну, меня-то дважды просить не надо.

Прогноз на сегодня: облачно, с прояснениями.

Ящик у нас – раздолбанная коробка с дерьмом, но сегодня малость ловит 5-й канал. Шоу Рикки Пикетта. Должно быть, повтор: все набились в студию и дышат микробами друг друга. Сегодняшняя передача называется «Мама увела у меня парня». Я обычно смотрел Рикки Пикетта с Кили, когда она была беременна Джем. Раньше похрюкивающие, повизгивающие, вырывающие друг у друга куски рохли казались мне забавными. Теперь нет. У самых убогих, у самых жалких есть то, чего у меня нет. И они даже этого не знают.

День третий. Мне погано. Мерзкий кашель. Попросил большого черного чудилу позвать врача. Тот сказал, что занес меня в список, и опять выдал нам один завтрак и одну упаковку с обедом. Зэм уступил мне. Сказал, нужно поддерживать силы. Я ни разу не выходил из камеры. Ни тебе прогулок, ни душа. Я-то думал оттопыриться на карантине, а тут так же хреново, как в одиночке. Ящик порадовал нас получасовыми новостями по Ай-ти-ви. Премьер-министр Дрочила кричит: «Будьте бдительны!» Президент Живучий Гений кричит: «Пейте антисептик!» Половина Америки все еще считает его даром божьим. Ну и страна! Немножко про то, как в локдаун выживают звезды. Я не знал, плакать или смеяться. Потом ящик вырубился. Я пару раз отжался, но у меня опять начался кашель. Мне до зарезу нужен не только воздух. Попрошу большого черного чудилу прибарахлиться для меня спайсом. В кредит, по двойной цене, должно прокатить. На обед принесли порошковый суп из бычьего хвоста. Скорее уж из сучьего. Я его выпил и тут увидел на краю раковины эту крысу. Огромная коричневая сволочь. Отгрызет тебе палец на ноге и не поперхнется.

– Видишь миссис Крысу? Рассекает, как будто она тут хозяйка.

– Она и есть тут хозяйка, – откликнулся Зэм. – В некотором смысле.

Я бросил в нее кроссовкой. Не попал.

Только когда я встал, миссис Крыса рванула в дыру под парашей. Я заткнул дыру несколькими страницами «Дейли мейл».

Возня меня вымотала.

Я закрыл глаза и поплыл куда-то вниз.

Прогноз на сегодня: пасмурно, к вечеру дождь.

Вспоминал Джемму, последний раз, когда Кили привела ее в Уондсворт. Тогда ей было пять. Сейчас семь. Снаружи время может идти быстро или медленно. Здесь только медленно. Смертельно. Джем принесла в Уондсворт новенького Маленького пони, который Кили подарила ей на день рождения, сказав, что от меня. На самом деле дешевая подделка, но Джем не возражала. Она назвала его Черничным чертиком. Сказала, вообще-то он хороший, только немножко непослушный, так как писает в ванну.

– Вот дети чудны́е, да? – сказал Зэм.

День четвертый.

– Мистер Уилкокс, я доктор Ни, – представился лепила.

Поверх маски китайские глаза. И хоть у меня болело горло, ворота были открыты:

– Я бы предпочел доктора Да.

– Если бы я получал десять фунтов всякий раз, как мне приходится это слышать, я бы уже жил на собственной вилле где-нибудь на Каймановых островах.

Вроде он в адеквате. Засунув что-то в ухо, померил мне температуру. Проверил пульс. Взял из ноздри мазок.

– Тестирование еще прискорбно неточное, но я бы сказал, он у вас есть.

– Значит, меня ждет больничка, где тусуются симпатичные сестрички?

– Не меньше половины симпатичных сестричек больны, а больница переполнена. И камеры битком. До тех пор, пока вы просто неважно себя чувствуете, вам лучше выболеть его здесь. Поверьте.

Прогноз: до конца дня переменно.

Что-то со слухом. Когда Зэм спросил про специальную ковидную больницу в Восточном Лондоне, голос прозвучал откуда-то издалека.

– Они не берут заключенных, – сказал мне доктор Ни.

Это меня выбесило.

– Они боятся, что я подрежу свой ИВЛ и загоню его на e-Bay? Или те, кто пользуется гостеприимством Ее Величества, не заслуживают того, чтобы жить столько же, сколько и все?

Доктор Ни пожал плечами. Мы оба знали ответ. Дал мне шесть таблеток парацетамола, шесть вентолина и крошечный флакончик кодеина.

Зэм сказал, он проследит за тем, чтобы я все принимал, как надо.

– Удачи, – попрощался доктор Ни. – Скоро к вам загляну.

И мы с Зэмом снова остались одни.

В трубе булькает вода. Будьте бдительны. Пейте антисептик.

Шесть жирных сосисок, скворчащих на сковородке. Я рассказываю Кили о своих штопаных ночных кошмарах в тюрьме. Квартира Лэверти, каталажка, Зэм, она, Джемма, Стивен. Господи, все казалось таким реальным. Кили смеется.

– Бедный Люки… Я не знаю никаких Стивенов.

Потом я веду Джем в школу в Джилбертс-энд. Светлая, сочная зелень. Солнечный свет у меня на лице. Лошадки бегут по опушке, как в игре Red Dead Redemption. Я рассказываю Джем, что когда-то тоже ходил в школу, Святого Гавриила. В тот год, когда жил у дяди Росса и тети Дон, именно здесь, в Поляне Черного Лебедя. Мистер Прэтли все еще директор. Ничуть не постарел. Благодарит меня за то, что я принял его приглашение. Я говорю ему, Святой Гавриил – единственная известная мне школа, где ни я ни над кем не издевался, ни надо мной никто не издевался. Потом я оказываюсь в моем старом классе. Вот мои двоюродные – Робби и Эм. Еще Джой Дринкуотер. Тисовые кусты.

– Прошло тридцать лет, как коронавирус изменил мир, – говорит мистер Прэтли. – Но Люк помнит, как будто все было вчера. Правда, Люк?

Все глаза обращаются на меня. Значит, тема урока истории – нынешний вирус. Значит, мне пятьдесят пять. Снаружи время летит. Потом я вижу его. Сзади. Руки скрестил на груди. Он это он, а я это я. Никаких имен, только мы двое. Рана от ружейного выстрела в шею открывается и закрывается, как рот у какого-то морского животного из документалок Дэвида Эттенборо. Я знаю его лицо лучше, чем свое собственное. Сосредоточенное. Понимающее. Печальное. Тихое. С таким лицом он истекал кровью на диване у Лэверти. Половину глотки у него снесло его собственным ружьем, с которым мы возились. А потом бах! До смерти хочу, чтобы этого не произошло. Но если бы хотелки были лошадками, нищие ездили бы верхом. Просыпаюсь. Чувствую себя отвратительно. Грустно до черта. Еще три года, прежде чем комиссия по УДО бросит хоть взгляд на мои бумаги. Пятый день карантина. Приближается гроза. Гром. Зачем я проснулся? Зачем? День за днем, день за днем. Я больше не могу. Черт подери, просто не могу.

День шестой. Я в раздумьях. Штормовой ветер. Разрывы молний. Мое тело превратилось в мешок для трупов. Набито болью, раскаленным гравием и мной. Три шага до параши, и мне кирдык. Все болит. Больно дышать. Не дышать тоже больно. Все, черт его дери за ногу, болит. Не день и не ночь. Седьмая ночь. Или восьмая? Зэм говорит, у меня обезвоживание. Заставляет пить воду. Зэму приходится пользоваться толчком, пока я сплю. Из соображений тактичности. Пого Хоггинс срал утром, днем и вечером. Миссис Крыса добралась до упаковки с завтраком прежде меня. Прогрызла дырку и стырила сосиску. Есть я не хочу, но все-таки. Могу тут подохнуть, и никто не узнает, пока не закончится пандемия. Миссис Крыса, конечно, узнает. Она и ее голодные друзья. Если я тут помру, что запомнит обо мне Джем? Костлявый бритый череп, тюремные ланцы – рыдает над фотографией, где она, мама, папа и Черничный чертик. А еще лет через пять забудет и это. Я стану именем. Лицом в телефоне, которое когда-нибудь удалят. Скелетом в шкафу. Позором семьи. Наркотики и убийства. Мило. На будущих фотографиях семьи Джем будет она, ее мать, Стивен и маленький братик. Не «единоутробный брат», а просто «брат». А знаешь что?

– Что? – Зэм наливает мне кодеин. – Выпей.

Я глотаю.

– Для Джем лучше всего меня забыть.

– Как ты себе это представляешь?

– Кто ее кормит? Одевает? Согревает зимой? Покупает волшебный замок для ее пони? Образцовый гражданин Стивен. Проект-менеджер Стивен. Представитель экономических наук Стивен.

– Вот как, представитель саможалетельных наук Люк?

– Я бы тебе вмазал, если бы мог поднять руку.

– Считай, вмазал. А у Джеммы нет права слова?

– В следующий раз, когда она меня увидит, мне будет за тридцать.

– Старик.

Возраст Зэма. Я затрудняюсь определить его возраст.

– Если повезет, буду рабом на шахте где-нибудь на Амазонке. А вероятнее, стану попрошайкой у входа в «Теско», пока опять не окажусь здесь. Почему же Джемме – или любой другой дочери – захочется сказать: «Это мой отец»? Как я могу соревноваться со Стивеном?

– Не соревнуйся. Сосредоточься на том, что ты Люк.

– Люк – наркоман, бомж, неудачник, лузер.

– Люк – это много всего. Выбери получше из множества.

– Ты говоришь, как судья в шоу талантов.

– Это хорошо или плохо?

– Это легко. Ты говоришь правильные вещи, Зэм. У тебя есть банковский счет. Образование. Люди. Подушки безопасности. Когда ты выйдешь, у тебя будут возможности. Когда выйду я, мне всучат двадцать восемь фунтов подъемных и…

Я закрываю глаза. Квартира Лэверти. Парень, который всегда будет мертвым. Мертвым. Из-за меня.

– То, что мы сделали, Люк, это не мы.

Мой мозг как перышко, запертое в клетке вместе с Халком. Еле трепыхается.

– А ты – это что, Зэм? Чертов викарий?

До сих пор ни разу не слышал, как он смеется.

– Доброе утро, мистер Уилкокс.

Китайские глаза. Маска.

Температура упала.

– Доктор Да.

– Каймановы острова, ну вот и я. А вы все еще здесь?

Прогноз на сегодня: с прояснениями, без осадков.

– Пока не помер. Чувствую себя нормально. Благодаря сиделке Зэму.

– Хорошо. А кто это Сэм?

– Зэм. Через «з». – Я показываю на верхнюю кровать.

– Мы говорим о… высшей силе? Или о начальнике тюрьмы?

Я смущен, он смущен.

– Нет. Зэм. Мой сокамерник.

– Сокамерник? Здесь? На карантине?

– Поздновато приходить в ужас, док. Вы его видели в тот раз. Азиат. – Я кричу: – Зэм, покажись!

Зэм как воды в рот набрал. Доктор Ни озадачен.

– Я бы не потерпел двух заключенных в одной камере в карантинном крыле.

– Боюсь, док, вы-таки, черт подери, их потерпели.

– Я бы заметил здесь третьего человека. Тут не очень много возможностей спрятаться.

В трубе булькает вода.

Я опять зову Зэма:

– Зэм, да скажи же ему наконец!

Сокамерник не отвечает. Спит? Боится?

У доктора Ни встревоженный вид.

– Люк, у вас был доступ к препаратам более сильного действия, чем те, что я вам прописывал? Я не скажу охране. Но как ваш врач я должен знать.

– Зэм, это уже не смешно…

Я встаю, тянусь наверх и вижу пустую кровать Зэма – ни простыней, ничего.

Воздержание началось с прибытием Микеле.

Микеле – сын моей жены. Он не живет с нами уже четыре года, с тех пор как поступил в Миланский университет, после чего мы с Мави переехали в квартиру поменьше, удобную для двоих.

Когда дела на севере стали совсем плохи, Микеле позвонил мне и сказал, что перебирается к нам, сегодня ночью.

А почему?

В Милане опасно.

Поезда, наверное, уже переполнены. А цены какие!

В поезде тоже небезопасно. Поеду на «Бла-бла-каре».

Я возразил, что даже в инфицированном поезде лучше, чем шесть часов езды в машине с незнакомым человеком за рулем.

Мое возражение он отклонил: у водителя высокий рейтинг.

За пару часов до того, как я должен был поехать за ним, я прилег рядом с Мави. Cказал: боюсь, я забыл, что такое жить втроем.

А вот я, к сожалению, нет, ответила она. Можешь выключить свет?

Я здорово нервничал, не давал ей уснуть. Мы занялись любовью, но весь процесс продолжался несколько минут. В доме стояла тяжелая атмосфера, я чувствовал, как на меня что-то давит.

Наверное, вся эта напряженность дает о себе знать, сказал я, выходя из ванной.

Мави, похоже, уснула.

Да, должно быть, напряженность, повторил я. Из-за этой пандемии и всего остального.

Она утешительно дотронулась до локтя, я задержал ее руку, а потом стал собираться.

День, когда я просыпаюсь? Завтра, да, среда, и я не чувствую рядом ничего, потом мимолетное ощущение предательства, потом негодование – явно праведное. Завтра превратит сегодня во вчера, просто очередной день, не тот, что запомнится навсегда, не тот особенный день, навечно отмеченный на моем пальце. Может быть, такой же огромный, яркий, сияющий, может, неброский, элегантный, а может, вообще не на моем пальце. Может, просто мысль – надежность. Просто мысль – счастье. Просто мысль – любовь. Просто мысль – навсегда, – она будет помниться прежде всех тех мгновений, минувших мгновений, бесценных мгновений, которые у нас общие. О тех улыбках, объятиях, поцелуях, любви – так много любви.

Завтра в нежном свете летнего солнца я повернусь, почувствую тепло на лице, почувствую тепло на теле, почувствую сухой прохладный воздух из кондиционера. Свет, яркий, ясный, падающий на твою пустую подушку, высветит твои волосы, прорастающие из наволочки, как черные завивающиеся ростки. Ты рано полысеешь. Все из-за стресса, и поэтому ты знаешь, я все еще буду любить тебя, когда волос совсем не останется. Когда меня совсем не останется. Я улыбнусь – нет, засмеюсь – и лягу на оставленную тобой еще теплую вмятину, пытаясь понять, могу ли я, лежа там, где лежал ты, стать тобой. Нет, не вышло. Не повезло. Я никогда не любила простыни – твои простыни, – из-за того, что они так быстро остывают, когда ты уходишь.

Я опять буду одна, наедине со своими мыслями, наедине со своей тоской, со своими страхами и всем множеством печалей. Я буду думать: вот она, глубина примирения. Вернуться к существующему положению вещей? Ты уйдешь на работу до рассвета, оставив лишь след своего присутствия – исчезающий жар в постели рядом со мной, а меня опять оставив одну с мыслями о том, могла ли жизнь быть лучше, могли ли наши жизни быть лучше, например, если бы их официально сочетали и признали государство, Бог или боги. Да, ты и я соединились бы. Да, и я бы официально свершилась, как-то так. Но завтра, боюсь, как и сегодня, как и вчера, опять не повезет, и я буду думать о том, почему никогда не любила простыни – твои простыни, – они напоминают зелень твоего больничного облачения, напоминают мне, что для тебя жизнь – работа, для тебя жизнь – страдание и все множество печалей.

Я встану и почувствую солнечный свет на груди, почувствую солнечный свет на животе, почувствую солнечный свет на аккуратно выбритом треугольничке между ног. И со светом вернутся мысли об упущенных возможностях сегодняшней ночи. Мимолетное желание, затем вожделение. Твоя плоть, моя плоть, ты и я вместе, да, я – на мгновение – свершаюсь. Но все это станет вчера, завтра станет сегодня, и я пойду из постели в ванную, думая о том, что живу урывками – может, поэтому ты и не можешь на мне жениться. Может, мы слишком несовместимы.

Вся комната – мои урывки: картины на твоих стенах, современные репродукции старинных произведений, оригиналы друзей-художников, моя одежда. Скомканная, она валяется где попало – рубашка на старом коричневом кожаном кресле, джинсы в ногах кровати, трусики у мусорного ведра. Эти урывки тянутся до самой ванной, где висит тусклое зеркало в латунной раме: я его нашла, а ты возненавидел, я его полюбила, а у тебя оно рождает чувство, будто сейчас за семьдесят лет до настоящего и ты всего лишь нацарапанная картинка чернокожего стюарда у себя дома. Не повезло. Еще как повезло. Ты никогда не любил нашу историю – мою историю, – поскольку она превращает королей в слуг, а психов – в королей.

Я посмотрю на зеркало и подумаю, как устала слушать твои слова о том, что ты хочешь его заменить. Я посмотрю в зеркало, на себя, на тонкие морщинки век, на ниточки в уголках глаз, опущу взгляд мимо углубления пупка к месту, где нет волос, оно такое чувствительное, что краснеет там, где коснулись пальцы над треугольничком. Я положу туда ладонь, представлю толчок и подумаю: Тоби, я уже не стану моложе. Пробормочу: тут ничего не бывает навсегда.

Я посмотрю на зеркало и подумаю: скоро ты сможешь его заменить. Я посмотрю в зеркало, на свое белое лицо, теперь красное, исполосованное слезами, посмотрю на лопнувшие под кожей сосуды и подумаю: по крайней мере у меня есть цвет. А потом посмотрю на свое белое лицо, теперь красное, исполосованное слезами, ужасное, посмотрю на лопнувшие под кожей сосуды и подумаю: Тоби, я для тебя только белая?

В плохие дни – всегда. В хорошие – иногда. А еще бывают замечательные секунды.

Я скажу себе: ах ты, бедолага! И буду стоять там совсем голая, скрестив руки на груди, держа себя, смотря на то, как я смотрю на чудо. Тоби, я для тебя только белая? Ты скажешь: Эшли, давай, одевайся. Хватит уже. Хватит чего? – спрошу я. Этого, – скажу я, парализуя тебя, превращая твою жизнь в пытку. Если ты его любишь, не уходи, а если сейчас уйдешь, оставь его в покое. Есть и другие отношения. Я сяду на кровать, где ты лежал, и подумаю о том, что другого тебя никогда не будет. Я скажу: но я боюсь, – голосом, всего на пару децибел ниже от того, где меня уже совсем не слышно.

Я приму душ, вода с волос будет капать на пол, на постель, на ковры, на буфет – красного дерева, который мать твоего отца подарила твоей матери, и я надеялась, когда-нибудь твоя мать подарит мне. Не повезло. Жутко не повезло. Я положу свое тело на оставленную тобой еще теплую вмятину и попытаюсь понять, могу ли я, лежа там, где лежал ты, как-то представить себе, что буду с тобой. Не повезло. Жутко не повезло. Я пробормочу: я никогда не любила наши простыни – твои простыни. Я пробормочу: сбей цикл. Здесь слишком много истории.

Это будет завтра, а сегодня ночью, поверх сирен, вертолетов, разгоряченного пения, ты какое-то время дышишь ритмично, а я урывками. Ты на мне. Твое тело рядом со мной. Сладкий запах, запах любви, и все чувства – твоя кожа у меня под ногтями, твоя рука, обвивающая мою шею. Тоби. Хватит, – говорю я тебе, – хватит. Почему? – спрашиваешь ты меня. – Почему?

Потому что между нами какая-то тяжесть.

Тоби, ответь мне честно, – говорю я. Тоби, ты когда-нибудь думал жениться на мне? Ты молчишь в ответ. От тебя не исходит ни единого звука. Только твое горячее дыхание и тяжесть между нами. Тоби, – говорю я. Тоби, – спрашиваю я, – я для тебя только белая? Тишина. Шевеление. У тебя съежилось между ног.

Я думаю: плохие дни. Я думаю: хорошие дни. Я думаю: есть замечательные секунды. Я думаю: слезы. Я думаю: улыбки. Я думаю: любовь и жизнь, которую она должна принести. Но это все будущее. В прошлом все иначе – я думаю.

Тогда, – сказала я, – как хочешь. Давай спать. Ты умолк, я тоже умолкла и опять оказалась одна. Забросила руки за голову и упала в простыни, когда-то согретые твоим телом, мятые, когда-то скомканные тобой, они были вовсе не там, где положено, а это так раздражало – под подбородком узел, между ногами комок, – а теперь они ровные, не окрыленные и не окрыляющие. Я положила на твое место подушку, обернула ее простыней и подумала: по крайней мере, она лежит там, где лежал ты, и я могу представить себе: это ты. Но представлять я не стала, а когда солнечный свет нагрел мои веки до ярко-оранжевого, проснулась и подумала: вот черт, опоздала. Мне конец.

Я скинула ноги на пол – не на книги, не на ботинки, не на белье, не на рубашки, не на ручки – и опять испытала облегчение от того, что ничего не сломала, ничего не рассыпала, что в телефоне нет никаких сообщений о том, как плохо я с тобой обращаюсь. Я должна была бы быть счастлива, но из-за отсутствия твоих вещей представила, как стою над тобой, пока ты спишь, и легкое, быстрое дыхание колеблет твои губы. Ты, таинственный, волшебный, любовь моя, жизнь моя. Как же мне думать: ты в самом деле моя любовь, моя жизнь? А потом: тут нет легких ответов.

Я быстро почистила зубы, но, когда выплюнула, вокруг слива осталась белая пена. Я открыла воду, но она все еще пузырилась белым. Я вытащила пробку, с нее по краям свисали пряди твоих волос, мокрые, перекрученные, замедляющие течение моего дня. Передернувшись, я выбросила все в мусорное ведро. Затем умылась, осмотрела в твоем зеркале свои несовершенства и выскочила за дверь.

Представь мое удивление, когда я увидела, что ты сидишь в коридоре. Я не хотел тебя будить, – сказал ты. Я опять посмотрела на тебя, потом на дверь, потом опять на тебя, твои руки на коленях, тихая радость, разлитая по глазам, ноздрям, губам. Твоя ужасная полуулыбка.

Ты потянулась ко мне, я потянулся к тебе через водораздел коридора, через освещенные солнцем частички пыли, пляшущие в медленных токах из центрального кондиционера. Твои белые руки, мои черные руки, сцепившиеся руки, объятия. Я чувствовал на себе твое дыхание и думал: страсть, удобство, желание или все вместе. Твой живот коснулся моего, мы поцеловались, ты на вкус, как вчера. Мне стало все равно, иначе было невозможно, и ты втолкнула меня обратно в квартиру. Взяла мое лицо в свои ладони. Ты сказала: я хочу тебя, Тоби. Я чувствовал твои руки у себя на груди, на животе, затем ниже, нежные, ласкающие руки и думал: ты голая на полу, я голый на полу, мы оба голые. Такой наскок меня ошеломил, смутил. Я сказал тебе: хватит, Эшли, хватит. Почему, – спросила ты меня, – почему?

Потому что, когда между нами появляется какая-то тяжесть, ты всегда исчезаешь.

Потому что я уже опаздываю на работу, – сказал я.

Конечно, – сказала ты. Тоби. Это я, Эшли – твоя бывшая и будущая подруга, таинственная, волшебная, твоя любовь, твоя жизнь, та, кого ты просил вернуться сегодня ночью. Неужели ты не рад видеть меня?

Рад видеть тебя? В тот момент я сказал «да» и поверил себе. Я рад тебя видеть, конечно, рад. Не надо больше возвращаться домой, где тебя нет и где, однако, все наполнено твоим присутствием: твои волосы на подушке рядом с моими, в моих волосах, в моей расческе, возле раковины твой дезодорант, крем, духи и множество пахнущих лавандой штучек. Рад видеть тебя? Да, конечно, потому что это слишком, когда ты здесь и тебя нет. Ты слишком идеальная – в некоторых отношениях ровно настолько, насколько мне хотелось, – слишком несуразная.

Я просто удивился. Я не думал, что ты придешь, – сказал я. Но я пришла, – сказала ты. Ты прижалась ко мне так, что загрохотала дверь шкафа. Ты провела пальцами по моей груди и прошептала: я буду ждать твоего возвращения домой. Я люблю тебя.

Я сказал: я тоже люблю тебя, Эшли.

В больнице я никак не мог сосредоточиться, но все решили, мой раздрай от громадной ответственности и сложности текущего момента. Врач с кудрявыми русыми волосами, откуда на очки свисали белые пряди, положил мне руку на плечо и в спокойную минуту сказал: это не навсегда. И это пройдет. Там, где люди, всегда есть надежда, – сказал он. Мне хотелось ему поверить, но я был слишком увлечен мыслями о тебе.

Я пришел домой, к тебе, ты сидела в темноте на краю кровати, глядя в открытое окно. Мне нужно принять душ, – сказал я. Ты ничего не ответила. Когда я вышел из ванной, обмотанный полотенцем, и вода стекала со спины, оттуда, куда трудно дотянуться, ты спросила: слышишь, как они кричат? Я поднял тебя с кровати и поцеловал. Провел руками по твоим длинным белым ногам, с такой бледной кожей, что видны синие вены, как молнии, разветвляющиеся внизу. Я задрожал – от возбуждения, отвращения? Я задрал твою майку, чтобы открыть ямочку пупка, красные следы от бюстгальтера под грудью, веснушки вокруг сосков. Ты отбросила трусики к мусорному баку и притянула меня к себе. И вот я дышу ритмично, а ты урывками, наконец ты говоришь: хватит. Ты говоришь: хватит.

Почему? – спрашиваю я тебя. – Почему?

Ты молчишь, не издаешь ни единого звука, и я думаю: потому что сейчас между нами какая-то тяжесть. Мы лежим вот так – лицом друг к другу, ты видишь мое возбуждение, я вижу мое возбуждение, ты не хочешь заниматься любовью, я не хочу противиться желанию, мы оба смотрим в темноту, а мир горит, и я думаю: забудь про любовь, про страсть, про примирение в постели, про все такие интимные штучки. Потом я думаю: как хочешь, давай спать.

Тоби, ответь мне честно, – говоришь ты. – Тоби, ты когда-нибудь думал жениться на мне? А потом шепчешь: я для тебя только белая?

Ты всегда задаешь такие вопросы, так как думаешь, что ответы просты, что я могу сначала сказать «да», а потом «нет», что я научусь тому, как любви победить тысячелетнюю ненависть и другие разделяющие нас тяжести.

Когда-то за то, чем мы сейчас занимаемся, ты могла попасть в тюрьму, и я мог попасть в тюрьму. Когда-то меня бы подвесили на дерево, взрезали мошонку, и под воздействием гравитации у меня вывалились бы яички.

Но это все в прошлом, я думаю. В будущем все будет иначе, я думаю.

– Это ерунда, – сказал Камран вечером накануне того, как Парижу велели разойтись по домам.

Шейла отвела взгляд от движущихся силуэтов.

– Я отказываюсь предъявлять документы полиции, – посмотрев на Нушин, прошептала она. – Они все такие молодые… Просто мальчишки с пушками, которые им и держать-то трудно.

История, напомнил Камран, закалила их на случай локдаунов, голода и опьяненной властью полиции. Есть пандемия или нет, они все еще в академотпуске. И будут получать удовольствие от своего нового города, за исключением некоторых ресторанных блюд. Оживят герань на окне, проветрят лежалое хозяйское белье.

– И посмотри на небо. Как зрелый грейпфрут. Ничто не в состоянии загубить такое небо.

– А дальше что? Дресс-код? Муллы? Осмотр женщин? – заворчала Шейла, вспоминая былые унижения, когда она писала неверные даты рождений или выпускала цифру из номера их квартиры.

– Папа, – в свои четыре года проявляя удивительную бдительность, сказала Нушин, – если мы не выйдем, то все облезем.

Количество ежедневных смертей напоминало Камрану и Шейле военное время в Тегеране, в восьмидесятые, когда карманы у них были вечно липкими от тамаринда и сами они практически еще не вышли из детского возраста, хотя каждый вечер устраивали мрачный спектакль, как взрослые, узнававшие по Би-би-си число погибших. В новостях Исламской Республики постоянно врали, поэтому Камран и Шейла уже не ругались и не рассчитывали на них. Стараясь не смотреть друг на друга, они просто ждали, пока отцы настроят радиоприемник на Би-би-си.

Тайком каждый из них сомневался и в цифрах по коронавирусу, временами давая волю фантазиям, в которых они винили революцию и военное детство. Камран шутил, что современным иранцам повезло: у них опять сфальсифицированный уровень смертности, и они могут быть счастливы. И все же каждый вечер они прилежно твердили друг другу: уж кто-кто, а Би-би-си знает.

Они подсмеивались над друзьями, впадавшими в панику из-за макарон и хлеба.

– Ни у кого нет выучки, – говорил Камран. – Карточная система доведет их до коллективной аневризмы.

Как-то в начале войны, вспоминал он, его отец вышел за молоком и вернулся с тремя мухобойками, аэрозолем от комаров, лопатой и рыболовными крючками. Владелец магазина в спешке уезжал.

– Я скучаю по тем дням, – вздохнула Шейла и опомнилась. – Нет, я не про то…

– Я тоже, – сказал Камран и помолчал. – Здесь есть цокольный этаж. И подвал. – И улыбнулся, грубо, с намеком – Камран из другой жизни.

Его слова ударили ей в сердце, завертев все вокруг.

Целыми днями они бродили по лабиринтам памяти, придумывая для Нушин детские ответы. Строили крепости из одеял, хлопали уставшим рабочим, лили слезы о своей разоренной стране. Когда Шейла представляла, как зловещие шарики с рожками впиваются в клетки ее матери, у нее разрывалось сердце. Та заперта в тегеранской квартире, зависит от соседей – именно так она может потерять маму.

Чтобы отвлечься, они просматривали полки. Квартира ломилась от потрепанных, но почтенных книг на польском и французском, стихотворения Милоша и Шимборской, Бруно Шульц, Симона Вейль, поразительные подборки по военной стратегии, китайской медицине, по истории географических карт. Они потратили кучу времени, чтобы признать правду: после долгих лет научного исступления в Нью-Йорке им хотелось именно такого. Новое напряжение тревожило, волновало, как и много лет назад. Они носили его с собой по новой для них дневной скуке, неуловимое, живое, как только что выловленная рыба.

Как-то утром, когда Шейла водила пальцами по блестящей черной книжке с картинками, пытаясь разобрать золотые витиеватые буквы над иллюстрацией к сказке, прозвонил кухонный таймер. Решив, что это детская книжка, она положила ее на стол, а когда вернулась, Нушин уже залезла в первую главу.

– Значит, она слишком маленькая для «Мулан», но не для средневековой французской порнушки?

Шейла выхватила книгу у дочери. «Пять чувств эроса». Под названием на траве, задрав нижнюю юбку, лежала девушка с белоснежным лицом и невероятными кудряшками, а развязное создание наподобие Пана методично обрабатывало ее украшенным пером. Шейла, вспыхнув, долго смотрела на нее, а на руку ей стекал яичный желток.

– У принцессы болит животик? – спросила Нушин, вытянув шею, чтобы лучше видеть.

Камран открыл титульный лист.

– Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. Пока муллы объясняли нам, что во время землетрясения упасть на собственную тетушку – это халяль, французы издавали такие книжки.

После революции на телевизионном экране появились священнослужители, предлагавшие практическое применение ислама и делавшие это с невероятной, почти любовной дотошностью. Если вам доведется зайти в туалет с напольным унитазом, вразумляли они, сначала поставьте левую ногу, чтобы в случае сердечного приступа не упасть в дыру.

– Мы едва знали, как устроены, помнишь?

Вечером они столкнулись в коридоре. Шейла, еще смущенная, отвернулась, но он притянул жену к себе, прижавшись теплой щекой к ее лицу.

– Ты не выходила уже десять дней, – прошептал он ей в волосы. – Облезешь.

Она едва успела впустить в сознание забытую близость, как вдруг в них метнулось яростное: «Нет!» Нушин, комкая рубашку, в сползших до щиколоток трусиках, стояла в дверях ванной и, пыхтя от негодования, смотрела на них.

– Ее нельзя целовать! – крикнула она. Губы у нее дрожали, по щекам текли слезы. – Она не принцесса! – Маленькая грудь вздымалась, как у человека в состоянии потрясения. И Нушин два раза прошептала: – Скажи мне «извини».

С мыслью о зарождающемся у дочери чувстве собственного достоинства Шейла бросилась подтянуть ей трусики.

– И двух недель не прошло, как нас заперли, – прошептала она, – а мы уже мучаемся с ее сексуальными инстинктами.

– Наши родители мучились с нашими, – сказал Камран, беря на руки их дочь.

А Нушин видела их когда-нибудь в постели? Шейле было стыдно задавать этот вопрос. Они бок о бок пахали долгие годы, оба стремились вперед, получили научные степени, вели научную деятельность, общались с друзьями. После свадьбы, а потом после рождения Нушин физическая любовь просто тихо отпала. Без каких-либо гонений или заметной борьбы утратила революционный жар.

Этой ночью, когда Нушин уложили, Камран, обернувшись к Шейле, спросил:

– Хочешь рассказать те истории?

– Думаю, сейчас мои истории не годятся, – ответила она.

Целый день она мечтала побыть одна и погрузиться в воспоминания о том, как в пятнадцать лет пряталась в бомбоубежище.

А Камран вспоминал день, когда ему было тринадцать, и они отправились гулять по улицам Тегерана. Малолетний пасдар распекал их целый час, пока Камран не убедил его, будто они двоюродные брат и сестра. Они пошли домой чуть не плача, не умея утешить друг друга, Камран на пару шагов впереди, а Шейла, неистовствуя из-за перевернутого с ног на голову мира, из-за обязательного хиджаба, из-за того, что какой-то мальчишка отчитывает ее, словно он ей отец. А потом они стояли в прихожей, уставившись на свои сбитые ботинки. Тут заверещала воздушная тревога, и соседи устремились вниз, увлекая их в потоке родителей, тетушек, дядюшек, парализованной бабушки, которую сын нес на руках, а та вцепилась в чадру.

– И мы нашли подвал, – выдохнула Шейла.

А вместе с ним одинаково неверные реакции, ужасный физический инстинкт – укрыться в убежище, выжить во времена смерти и траура. Он поцеловал ее ладони.

– Не выходи. Завтра я куплю тебе витамин Д.

– Помнишь, как старухи обустраивали бомбоубежища? – спросила она, представляя, что находится в подвале. Как пахнут французские подвалы? Сахаром и прогретой пламенем землей? Вернувшимся домой человеком? Или в них полно паутины и спекшихся следов от сапог? Помнишь лестницы?

На каждой ступеньке были банки с турши. Широкие и узкие, с тряпочками под крышкой, они стояли рядами, как арабские принцы, ожидающие своей очереди на трон.

– Мне не хватает бабушек. Не дай бог, посреди войны у нас кончится рассол.

– В локдаун я отращу себе брови, – сказала Шейла.

– У тебя красивые брови, – ответил Камран.

Он взял ее лицо в свои ладони и, будто нанося солнцезащитный крем, провел большими пальцами по бровям.

– Помнишь, как я выщипывала их по три волоска зараз, чтобы одурачить Бабу?

Добропорядочные девушки до свадьбы не удаляли с тела ни волоска, и Шейла сговорилась с матерью хранить в тайне от множества бдительных отцов и братьев в доме то обстоятельство, что она выщипывает брови. Если у тебя с лица исчезнет большая черная полоса, заметит даже дурак. Но если волоски выпадают по одному, можно сказать любую ерунду. Пустим слух, будто у бедной девочки гипотериоз.

О, мама, пожалуйста, выдержи… Поверь в цифры… Не выходи на улицу.

– Последний раз после подвала родители кричали на меня целых три часа, – сказала Шейла.

– Мои беспокоились, как бы меня не отправили на войну, – ответил Камран.

Разве можно было так надолго расстаться?

– Жизнь без войны, – задумчиво сказал Камран.

– Ужасно. Это не мы.

– А может, и мы. Мы закаленные, нам катастрофы нипочем.

Их дома соединяли огромное подземное убежище и две лестницы, сливающиеся в сырой пещере. Выписывая по ней круги, велосипеды бились о десяток холодильников и морозильных камер, набитых готовой едой и продуктами. Полки ломились под тяжестью банок, риса, муки, сахара. На верху каждого холодильника стояли огромные горшки турши с наклейками, на которых была написана фамилия владельцев.

В начале войны бабушки стащили вниз стулья, подушки, яркие половики, мягкие покрывала, пуховые одеяла. Принесли самовары, тарелки, чашки, обустроив убежище для трапез и чаепитий, игры в нарды и курения, так что каждая воздушная тревога могла стать сигналом для начала вечеринки. Среди обитателей дома насчитывалось пять подростков, в том числе Камран и Шейла, двое самых юных и самых прилежных, поэтому за ними смотрели меньше всего. Во время той первой воздушной тревоги, когда семьи хлопотали вокруг курительных трубок и самоваров, взбивали подушки и обсуждали обогреватели, ребята обнаружили проход, ведущий в подвал поменьше. Вдоль каменных стен прохода стояли полки с сырами и сыпучими продуктами, висели пучки сушеных трав, а потом они увидели закрывающуюся дверь и пространство, достаточное для двух маленьких беглецов.

С тех пор в промежутках между шахматными партиями отцов, грубоватыми шутками бабушек и тысячами чашек чая каждая воздушная тревога приводила их в тот подвал.

– А помнишь, что нас спасло? – спросил Камран.

– «Филадельфия».

Американский мягкий сыр был редкостью. Даже с продуктовыми талонами на руках все дрались за него, искали на черном рынке. Как правило, неутомимые родители, набегавшись за особым сыром, возвращались вечером с поникшей головой и упаковкой «Веселой коровы» или того хуже – обычной иранской брынзой. Заслышав, как шлепают материнские вьетнамки, Шейла едва успела накинуть платье и сунуть Камрану в карман свой лифчик (самообман, изготовленный исключительно из хлопка, никаких тебе чашечек или косточек). Они пригладили волосы и отпрянули друг от друга, однако их все еще могли застигнуть вместе, одних. Пришлось, пожертвовав собой, совершить преступление, достаточно тяжкое, хоть и не такое, как то, на которое они уже пошли. И Камран схватил с соседской полки упаковку бесценной «Филадельфии», сорвал крышку, фольгу и впился в кремовидную белую массу, потом перебросил Шейле.

– Как же вкусно, – пробормотала она как раз в тот момент, когда вошли матери, тут же подняв крик по поводу украденного сыра.

– Что за дети! Эй вай! Настоящие зверята! – причитали они.

Вечер прошел в извинениях. Владельцы сыра оказались милостивы. Ничего страшного. Дети все-таки. Отец Камрана предложил тройную цену в карточках и наличными, и они доели упаковку, намазывая ее на печенье. Маленькие дикари. Никому и в голову не пришло, чем еще они могли там заниматься, и они снова и снова уединялись в подвале, пока им не исполнилось четырнадцать, затем пятнадцать, и черные брови у Шейлы истончились, губы налились, а у Камрана удлинились ноги, и матери принялись завидовать такому сыну. В те годы никто не рассказывал им про секс. СМИ старались направить мальчишеские желания на войну, а девичьи упрятать под тряпки. Но молодежь контрабандой протаскивала журналы, фотографии, другие плоды просвещения, и по всему городу от усилий подростков-самоучек грохотали и скрипели подвалы, чуланы и батареи.

Всякий раз, как завывала сирена воздушной тревоги и гомон спускающихся вниз семей заполнял улицы, Камран и Шейла мчались в подвал. Всякий раз, как степень опасности опускалась на пару пунктов и соседи облегченно вздыхали, они начинали колотить подушки, умоляя проклятого Саддама сжалиться и еще разок пригрозить ракетой. Они ждали воздушной тревоги, пока страх и желание не слились в странный, невероятный коктейль, пока бюстгальтеры не нарастили косточки и их уже было не засунуть в карман, пока ворованный сыр не заменили ворованные сигареты, потом бабушкин спирт или маковый чай, а затем все это перестало служить предлогом, потому что подростки стали слишком пленительными, слишком красивыми и смотрели друг на друга так, словно молодые зубы, еще молочно-белые и острые, как зубцы у хлебного ножа, собирались погрузиться в ножку ягненка.

В конце апреля Камран нашел старый диск Киаростами, и они посмотрели «Вкус вишни». Он спросил, почему она не любит воспоминаний, хотя тоже явно блуждает по прошлому.

И она рассказала. Что мать много месяцев проверяла каждый волосок на ее теле. Что пожалела об их сговоре. Что родители потащили ее к специалисту, чтобы он зашил все обратно, сжалившись, только когда тот посоветовал им подождать до самой свадьбы, чтобы не пришлось зашивать повторно.

– Унизительный год. А потом мы уехали в университет.

– Прости, – сказал он, взяв ее пальцы. – Это нечестно. Вся их пакость выпала тебе.

Утром Камран взял Нушин в магазин.

– Папа, я не трогаю никаких-никаких поверхностей.

Шейла слушала Би-би-си. Французскую границу закрыли. Сейчас это был их дом. Локдаун в Европе продлится весь апрель и, возможно, май. Из своих симпатичных окон они видели еще много грейпфрутовых закатов, никакие бумажные полосы не портили вид. Не сегодня-завтра за стеклом на деревьях появятся весенние листья. Но Шейла еще не скоро выйдет на улицу. Не потому что французские пасдары, еще совсем мальчишки, размахивают ружьями и, рыча, требуют документы.

Она долго сидела на ковре, вспоминая бабушек, которые во время ракетных ударов устраивали праздники, коверкая детскую память. Может, хотели подготовить их к испытаниям, к войне, искалечить инстинкты, смешав каждое чувство с противоположным. Ее девические брови снова выросли. Она тосковала по вкусу вишни, по песням из детства, по сытной еде, выкраденной у хаоса. Шейла заставила себя встать и открыла кладовку, куда запихала затхлые хозяйские одеяла. Воздух наполнился их вонью, мерзостями минувшего. Она отправила Камрану СМС, взяла несколько подушек, полбутылки красного вина, печенье, книгу и побежала в подвал переждать дневной свет.

Вы, кажется, заплутали, мисс. Ищете представительство американского консульства? Видите ли, я поняла это по вашей шляпе, рюкзаку и документам, которые вы крепко прижимаете к груди. Да, в Касабланке мелкие кражи представляют определенную опасность, но в аэропорту спокойно. Никто не возьмет ваши бумаги. Садитесь, садитесь. Конечно, дистанция, мы обе знаем правила. Устраивайтесь поудобнее. До прихода сотрудников представительства еще несколько часов, но даже тогда им потребуется некоторое время, чтобы разложить все на столе и начать проверку пассажиров.

Сколько я ждала? Долго, мне жаль говорить вам это. Вывозные рейсы только для граждан и, если есть места, для резидентов. Но мест, очевидно, не было, по крайней мере, последние две недели. Всякий раз на свою заявку я получала один и тот же ответ: «Простите, миссис Бенсаид, самолет полон». Я думала поехать в аэропорт Танжера, но поезда не ходят, да и в любом случае там, наверно, еще больше народу. В представительстве мне говорят, нужно набраться терпения и тогда в следующий раз удача улыбнется.

Понимаете, мне повезло, я очутилась тут в марте. Обычно я приезжаю к своим летом, когда каникулы и не нужно преподавать, но в начале года брат сообщил мне, что женится. В четвертый раз, представляете? Он назначил дату бракосочетания как раз в середине моих весенних каникул, именно для того, чтобы парировать мой отказ, который последует непременно, это он знал. Но и тут я сказала ему, не могу, мол, приехать, так как собираюсь в Техас вместе со своей компанией любителей птиц. Однако брат всегда умел вызвать во мне чувство вины. Он заявил, что наша мать будет так рада меня видеть и очень постарела, что я должна использовать малейший шанс побыть с ней. Я не могла ответить «нет».

Меня все же огорчило, что планы расстроились, и я решила ненадолго съездить на озеро Мержа Зерга в ста сорока милях к северу отсюда. Вы там бывали? О, вам обязательно надо съездить. Это приливная лагуна, место обитания поразительного разнообразия птиц, она даже вписана в Рамсарскую конвенцию. Я хотела посмотреть куликов, ушастых сов, а если повезет, то и фламинго, и мраморных чирков, которые мигрируют в регионе в это время года.

Но прежде мне, разумеется, предстояло пережить свадьбу. Нет, я не против видеть своего брата счастливым, но, понимаете, у него просто ужасный вкус на женщин. Все они молодые, наивные и благоговеют перед ним. На свадьбе – неизменно такой пышной, что родственники со стороны невесты залезают в долги, – он обычно стоит рядом с очередной женой, будто позирует для модного журнала. Мне, как правило, отводится роль старшей сестры-лахудры, которая, довершая семейную картину, маячит где-то сзади, слегка не в фокусе.

Я играла свою роль уже достаточно часто и потому прибыла на церемонию, готовая ко всему. На сей раз пригласили около сотни человек, умеренно по меркам моего брата, однако достаточно, чтобы на обход гостей, знакомство, обмен поздравлениями и пожеланиями ушла куча времени. Родители невесты засыпали меня вопросами.

– Вы живете в Калифорнии? – спросил отец.

– Да. В Беркли.

– А что преподаете?

– Информатику, – ответила за меня мать.

Полагаю, это предмет ее гордости, поскольку сначала я собиралась стать художницей, каковую карьеру она считала пустой тратой времени.

У отца расширились глаза, и, когда новость достигла стоявших неподалеку тетушек, дядюшек и кузин, прокатился гул. «Калифорния», – шептал кто-то. «Беркли». Однако на невесту это не произвело никакого впечатления, она посмотрела на меня с невыразимой жалостью.

– Вам, наверное, очень тяжело, – сказала она. Голос у нее был визгливый.

Стоявший рядом с ней брат закивал.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Так далеко.

– Где угодно может быть тяжело.

Поживи с моим дорогим братцем, подумала я, тогда посмотрим, у кого жизнь тяжелее.

Но ее внимание уже переключилось на другое.

– Фотографы пришли, – сказала она.

Мы позировали – невеста, жених, члены их семей, друзья, в различных сочетаниях. У меня начались приливы, хотя я надела сарафан, а не тяжелое праздничное платье. Я полезла в сумочку за своими гормональными таблетками, как вдруг невеста сделала мне знак выйти из кадра: «А теперь давайте одну только с марокканцами».

Вы можете себе это представить? Я уже собралась резко ответить, как вмешался брат. Его новая жена не имела в виду ничего плохого, сказал он, просто цвет моего сарафана диссонирует с ее платьем. Он затащил меня обратно в кадр, улыбаясь фотографам своей ослепительной белозубой улыбкой. Хотя вряд ли его так уж задело. В глубине души он обижен на меня, так как я уехала в восемнадцать лет, а он по-прежнему живет в доме, где мы выросли, и ухаживает за нашей матерью. Может, если бы он, как я, остался бобылем, а не перепархивал каждые несколько лет от одной жены к другой, наши отношения сложились бы иначе.

Из-за всей этой суматохи я забыла выпить таблетки. Через несколько минут под вспышками фотографов у меня закружилась голова и я упала, ухватившись за шлейф невесты, чтобы устоять на ногах. Последнее, что я услышала, прежде чем меня покинуло сознание, был треск струившейся на пол ткани.

На следующий день я собиралась отправляться к Мержа Зерга, испытывая глубокое волнение при мысли о лодочной прогулке в лагуне, и тут пришло известие: Марокко закрывает границы. Я бросилась сюда, чтобы попытаться найти место на вывозном рейсе, но пока не везет. А вот, как раз к нашему разговору, идут сотрудники представительства. Узнаю того молодого человека в голубой рубашке. Его смена была два дня назад. Он уже направляется к нам; вероятно, заметил ваш синий паспорт. Идите. Может, увидимся на том берегу.

А затем, в какой-то неопределимый момент между первыми рассветными лучами и слепящим дневным светом, время перестало иметь смысл. Никаких фанфар, никакого грохота, шума, который ознаменовал бы столь атипичное явление. Можно вообразить себе парализованные часы, спутавшиеся календари, дни и ночи, сплавленные друг с другом и окрасившие небо в серый, но ничего такого не было. Лишенное смысла время стало событием общественным и вместе с тем сугубо личным. Оно вызывало лишь ступор, безразличие и особый, глубокий вид уныния.

Сложно представить себе разнообразие видов несуществующего времени, пришедшее в каждый дом, к каждому человеку, попавшему в плен бесконечной минуты. Кто-то ускорил темп обычных занятий, перекрывая тишину машинальными действиями – бесконечно моя руки, одержимо наводя порядок в гостиных, ванных, на кухнях. Кто-то не мог сбросить сковавшее тело оцепенение и неподвижно, бессильно валялся на диване, невнимательно слушая новости, не отличавшиеся разнообразием, – все та же математика трагедии. Еще удавалось замерять какой-то атавизм времени – не в минутах, не в часах или днях, а в скоплении смертей на графиках в телевизоре.

Мой взгляд скользил по соседским квартирам, я смотрел на все подряд, отвлекался на жизнь в щелях, которые предлагал мне вид из окна. В тот самый момент смерти времени, если правильно помню, я лежал в гамаке, уставившись на пустые улицы, больше ничего. Я физически почувствовал, как оно, мгновение, протянулось от предыдущего к следующему, стало вечностью в своей малости, обрело вес. Настоящее разбухло, будто его громоздкие формы замутнили прошлое и загородили перспективу будущего. Даже самые последние дни, солнечные дни свободы и чистоты, теперь, казалось, существуют на грани забвения, только в померкшей, перегруженной тоской памяти. Что до будущего, оно стало слишком неопределенным и напрочь отменяло само себя, превратив в идиотизм любое намерение, какое я мог бы иметь, любую любовь, какую я мог бы питать, любую книгу, какую я мог бы хотеть написать. Паралич времени, как я понял, охватил одновременно дома и тела, обездвижил ноги, руки, пальцы и существование.

В тот день, или в какой-то другой, в Бразилии насчитали тысячу и одну смерть. Полагаю, символичность числа тоже способствовала гибели времени, похитив даже роковые стрелки его часов, исчерпав и последнюю единицу измерения. Тысяча и одна смерть напоминала тысячу и одну ночь; это была тысяча смертей и одна; бесконечные смерти плюс одна; бесконечные смерти. В одно нескончаемое мгновение все жители Земли узнали: в жизни можно ощутить случайную природу смерти. Чтобы оказаться вне времени, вовсе необязательно испытывать страдание или счастье, угрозы страдания или счастья достаточно, вполне достаточно; и вот эта угроза уже становится безличной, всеобъемлющей, и весь временной порядок рушится.

А затем, когда измерить время уже не представлялось возможным, когда все стало неразберихой, страхом и скукой, я обратил внимание: потребовалось совсем немного, и появились приспособленцы, вознамерившиеся превратить отсутствие времени в старые времена. Мало-помалу, хотя все и свернулось в одно мгновение, лица, наиболее часто украшающие страницы газет, становились угрюмее, все сильнее напоминая прежние десятилетия, а голоса мрачнее. Внимательные наблюдатели могли заметить – по костюмам, похожим на униформу, по тени ботинок, по форме сапог, по пальцам, по длинным, как полицейские дубинки, ручкам, – что у властей теперь почти гротескный образ из другого времени.

А их речи могли повергнуть в еще большее отчаяние, чем изучение одежды и жестов. Их заявления были эхом других, как всегда, чужеродных и грубых. Они начинали с презрения к смертям и превентивным мерам, с опровержения результатов научных исследований, с проповеди эликсира, способного остановить пандемию. Продолжали необходимостью вернуться к работе, невзирая на последствия, желанием сохранить производительность, сократить зарплаты, повалить весь лес, тем самым обеспечив стране возможность роста. И заканчивали – всегда – травлей поднимавшихся против них голосов, нападками на критиков и несогласных, требованиями подавить своих политических врагов, всех этих коммунистов, террористов и смутьянов.

Когда они замолкали, наступало нечто большее, чем тишина. В тот день, или в какой-то другой, я заметил у себя начатки клаустрофобии и непреодолимую потребность вырваться, немедленно. Оставить квартиру, где сам себя запер, коллективную инерцию, которой я пассивно, неосознанно сам себя подчинил. Помню, я быстро шел по улицам, мои шаги, казалось, рождали секунды, восстанавливали пульс времени. Помню, я ощущал легкую враждебность пустых улиц, зловеще вытянутых теней, как будто что-то темное и древнее могло напасть на меня на каждом углу. И тем не менее так хотелось увидеть чье-нибудь лицо, лицо кого-то, кто не я, кого угодно, неизвестного, незнакомого человека – хватило бы любого человеческого лица без маски или его окна.

Я не удивился, оказавшись у родительского дома, хотя осознанно и не ставил перед собой такой цели. Я позвонил в звонок, натянув на кулак рукав плаща, и отступил на несколько шагов назад, чтобы сохранить рекомендуемую дистанцию. Родители вышли не торопясь, со складными стульями под мышкой, и поставили их в палисаднике, в нескольких метрах от тротуара. Их движения отличала умиротворенность, почти покой, как будто такая встреча – что-то обыденное. Тихие люди, некогда они сами были несогласными, смутьянами, воинственными подпольщиками, восставшими против диктатуры прошлых десятилетий; теперь они больше подвержены болезни и все же сопротивляются, спокойно выживают, не обращая внимания на мой страх.

Я запамятовал, о чем мы говорили, но живо помню картину, явившуюся моему взору: бледные, изборожденные морщинами десятилетий лица на фоне дома моего детства, стены дома в пятнах долгих лет счастливой беспечности, над крышей верхушка дерева, которое мы сажали вместе в далекий, ставший настоящим день. В доме жило время, и просто побыть там мне хватило для того, чтобы почувствовать: оно будет идти и дальше, в бессчетной череде событий, а в один прекрасный день сотрет темных, правящих нами людей, сотрет моих родителей, сотрет и меня и пойдет по улицам, паркам, по всему городу, предоставив будущему идти своим чередом. В этой мысли есть, пожалуй, что-то невообразимое, что-то ужасное, и все же в тот момент ощущение несомненности времени почему-то подарило моей душе мир.

Иеруша не понимала, где все тусовались до локдауна. Кроме кегельбана – куда для нее теперь вход заказан, поскольку владельцы получили лицензию на продажу пива, – в Каддо (Техас) особенно нечего было делать.

На Эмбаркадеро находились «Эйч-И-Би», магазин тканей «Джо-Энн», автосалон и «Хобби Лобби»; в стороне от подсобной дороги – «Чили», «Розалита» и «Бест Вестерн». В торговом центре, где полиция застрелила Лоуренса Тейта, где стояли медведи и висели воздушные шары, располагались еще «Уолмарт», «Одежда «Росс» по дешевке» и «Старбакс», а дальше оружейный магазин и тир. В библиотеку Руша не ходила, потому что женщина за стойкой не выдавала черным и мексиканцам больше двух книг зараз, несмотря на то, что официально можно было взять до десяти. «Вы же не хотите брать больше, чем одолеете, иначе потом придется выписывать вам штраф за просрочку, который вы не сможете оплатить. Начните с двух и докажите, что можете вернуть книги вовремя».

Женская тюрьма «Каддо Крик» в пяти милях от черты города не считалась городской – просто позор, так как именно там мать Руши сидела девятый год из тринадцати. То было единственное стоящее место в округе, но у Каддо и его не останется, как только Иеруша вытащит мать.

Никто из слушателей KBCY, внимая дикторам, степенно излагающим по четвертому каналу карантинные меры, не мог и подумать, будто что-то пропускает.

– Иеруша, детка, выключи эту трескотню, – окликнула тетя Рита со своего места за кухонным столом. В ожидании судьи Мэтиса, который должен был прийти через час, тетка разгадывала свою ежедневную шифрограмму. – Не знаю, почему все решили, будто хоть какие-то меры имеют значение, ведь судьбу человека определяет Господь. Покажите мне, как губернатор Эббот кается в прямом эфире, и тогда, может быть, я выкрою для него время. Ничто не остановит Армагеддон.

В третьем стихе двадцать второй главы Притч говорится, что благоразумный видит беду и укрывается, а неопытные идут вперед и наказываются. Разве тетя Рита не беспокоится о тех, кто умирает от вируса? У дяди Чарлза хроническая обструктивная болезнь легких, у тети Вильмы волчанка и диабет. Сама тетя Рита живет на диализе.

Но хуже всех матери Руши, запертой в переполненной тюрьме без масок и антисептиков. Одно это ужасно, не говоря уже о ее астме, гепатите и ВИЧе.

Неужели тетя Рита хочет смерти племянницы? Возможно. Ведь мать Руши стала вероотступницей, что для тети Риты страшнее смерти.

Иеруша выросла рассудительной девушкой и не высказывала такие мысли вслух. Подобно благоразумному, которого хвалит Писание, она избегала опасности в лице двоюродной бабки. У человека, знающего, как укрыться от тех, кто может ему навредить, больше свободы, чем у бездумно похваляющегося своими мнимыми свободами перед врагом.

– Я сказала, выключи, Руша.

Та убрала звук и включила субтитры. Увлеченная шифрограммой, тетя Рита не заметит работающий телевизор.

– Думаешь, я все-таки смогу завтра навестить маму? – спросила Иеруша.

Тетя Рита заворчала, что могло служить как утвердительным, так и отрицательным ответом. Отхлебывая из кружки мятный чай и устремив глаза на шифрограмму, она пребывала в настроении, характерном для нее в отведенное для себя время, той части дня, когда она не обращала внимания ни на какие закидоны Руши, как она их называла.

– Я могу посмотреть в интернете, – сказала Иеруша, играя с огнем, но играя сознательно.

Если она вообще не будет говорить или делать то, что не нравится тете Рите, та может подумать, будто Руша что-то скрывает. Кроме того, победы над внучатой племянницей давали тете Рите ощущение цели. Никаких причин лишать ее этого. Очень скоро у нее не останется даже таких мелких удовольствий.

Наморщив лоб, тетя Рита постукивала шариковой ручкой по столу.

– Не обязательно приплетать сюда интернет, – сказала она. – Я позвоню завтра утром на горячую линию омбудсмена и спрошу, разрешены ли посещения.

Тетя Рита никуда не позвонит, но неважно, поскольку Иеруша вовсе не собиралась завтра садиться в автобус, чтобы увидеть мать. К тому времени их обеих уже и след простынет.

Убивая свою жену ударом по голове, Майкл Пирс, надзиратель женской тюрьмы «Каддо Крик», не мог знать, что кто-то это видел. Дочки ночевали в хибаре у бабки с дедом, а собака, Сэнд Дьюн, крутилась на заднем дворе. Убийство он не планировал, но, как все, совершающие противозаконные действия, взвесил шансы на поимку. Из-за карантина никто не хватится жены несколько недель, если не больше, и у него будет время придумать, как надежно замести следы. Он полагал, будто случайно совершил идеальное убийство.

Будь надзиратель Пирс более здравомыслящим человеком, он, возможно, внимательнее отнесся бы к сведениям о трех кандидатках на роль няни, которые четырнадцать месяцев тому назад ему показала жена, решившая пойти на вечерние курсы. Он бы проверил рекомендации Иеруши и нашел их неудовлетворительными. Не потому что рекомендации были плохи, а потому что девушка не горела желанием делиться с клиентами своим принципом: разным людям она назначала разную цену, в зависимости от их финансовых возможностей, согласно ее оценке. Надзиратель тогда выбрал бы вместо Иеруши Джесси Тайлер или Изабел Эмерсон. Ни та, ни другая не устанавливали в домах клиентов скрытые камеры после обвинений в воровстве.

Но когда жена Майкла дала ему материалы, которые тщательно собрала в картонные папки, он прибавил звук в телевизоре, где по каналу ESPN шел важный матч по покеру, и сказал:

– Да плевать, крошка. А нельзя спросить меня после матча?

Она выбрала Иерушу, так как ходили слухи о ее принадлежности к свидетелям Иеговы, то есть к секте, и супруга надзирателя вообразила, что сможет помочь ей освободиться так же, как люди по телевизору спасали девушек из общины мормонов от многоженства.

А дочерям будет полезно общество скромно одетой молодой женщины. Не расфуфыренное чучело. Нет. Одета мило, аккуратно, как и полагается милым, аккуратным девушкам.

Будь надзиратель человеком бо́льших достоинств, он бы хоть пару раз поговорил с няней за то время, что она у него проработала (более года), а если бы поговорил, может, она прониклась бы к нему более теплыми чувствами и во всей этой истории проявила бы большее милосердие, но ничего такого не случилось. Пирс даже не знал, как ее зовут. Кажется, что-то библейское. В общем, просто черная.

Именно из-за этого обстоятельства и началась ссора с женой. Иеруша пришла забрать последний конверт с наличными заблаговременно до локдауна. Когда она ушла, надзиратель игриво усмехнулся:

– Слушай, почему у них задница и сиськи, как у стриптизерш? Какой у нее, пятнадцатый? Шестнадцатый? Неестественно. – Он завел глаза: во что превратился мир?

И в самом деле – во что? Каддо никогда таким не был.

– Разве можно так говорить, Майкл? Что они могут поделать? – ответила жена.

Вечно недовольна.

– Так ты веришь всей этой христианской мути про хороших девочек? – спросил Пирс.

Он видел: она смотрит на него, и да, тоже посмотрел на нее, отметив в движениях ее тела неявный призыв.

– Ну знаешь, если бы ты хотел, чтобы я взяла другую, посмотрел бы их документы. Если хочешь, я ее уволю.

– Я не говорил увольнять. Не устраивай тут. И кстати, какие документы? Ты о чем?

Она покачала головой.

– Документы, Майкл.

Жена постоянно его ревновала, говорила, будто он не обращает на нее внимания, но дело в том, что, если бы она могла сказать хоть что-то интересное, он бы обратил.

Потом она обвинила мужа в том, будто он хочет переспать с девушкой. Полная ерунда, е-рун-да. Та сама на него вешалась, и даже если бы Пирс воспользовался – ну да, разок воспользовался, признался Майкл, – то это не вопрос желания, а идиотская провокация.

Жена толкнула его и назвала извращенцем, что можно квалифицировать как унижение чести и достоинства.

Шантаж напоминает тюремную систему. Отсюда не выбраться, не пролив немного крови. Когда аноним присылает вам видео, где вы убиваете свою жену, разве можно не пойти навстречу его требованиям?

До определенной степени. Надзиратель Пирс организует побег Рочел Хейес, но будет следить за ней, пока не обнаружит шантажиста и не покончит с ним.

Иеруша сидела за столом, на который были выставлены «Кул-Эйд», лососевые крокеты, порошковое пюре, стручковая фасоль и круассаны.

– Ты только посмотри, – сказала тетя Рита.

– Я еще заморозила.

– Последние недели ты готовишь на полк солдат. Морозилка на заднем дворе скоро треснет. Это вирус вас всех так напугал? – спросила тетя Рита.

Руша взяла рулон бумажных полотенец и поставила в центр стола.

– Я не боюсь. Иегова позаботится о верных. Наступят дни мира, – ответила она.

– Аминь. Ты благословишь сегодня или я?

Во время их последней совместной трапезы Руша сидела наискосок от двоюродной бабки.

– Я, – ответила она. Молитвы тети Риты обычно затягивались надолго. – Иегова, благодарим тебя за явленную нам милость и просим тебя благословить пищу для наших тел. Да будет так во имя Иисуса, аминь.

– Аминь.

Иеруша запаковала две порции ужина в холодильную сумку, чтобы взять с собой вечером. Впервые за почти десять лет мать нормально поест. Еще она захватила орехи, фрукты, воду в бутылках, крекеры, хлеб и упаковки с пряным тунцом. В магазинах все исчезло, но Свидетель в Иеруше говорил, что она всегда должна быть готова.

– Ты сегодня такая тихая, – сказала тетя Рита.

Иеруша положила ей на тарелку еще одну порцию пюре.

– Просто задумалась.

– О чем?

– О конце света, – ответила Иеруша, имея в виду конец ее жизни здесь с тетей Ритой. – Мама рассказывала, что я, когда родилась, стала знамением ее личного конца света, но это было хорошо. Она говорит, что оставила Иегову из-за меня.

Тетя Рита стукнула вилкой с ножом о тарелку.

– Позор.

У Иеруши имелась фотография матери с только что обритой головой, снятая на следующий день после рождения дочери. Она рассказывала Руше, как ей не терпелось все состричь. Вероятно, виноваты гормоны, но глядя на новорожденную малышку, она поняла: невозможно начать новую жизнь, не разрушив старую. Рочел развелась с мужем, оставила Иегову и стала лесбиянкой. И когда отец Иеруши пришел к их дочери, выстрелила ему в сердце.

Иногда без убийства не обойтись, а полагаться на милость старой жизни неразумно. Нужно все продумать. Нужно впустить новую жизнь, смерти и все такое.

После ужина, пока тетя Рита смотрела в гостиной по телевизору игру «Рискуй!», Руша в последний раз проверила сумки. Она взяла десять трусиков, пять бюстгальтеров, три блузки, три юбки, четырнадцать носков, зубную пасту, зубную щетку, зубочистку с нитью, ополаскиватель для рта, дезодорант, Библию, свое свидетельство о рождении и пистолет.

Руша покатила чемодан по Хуарес-стрит, потом по Эмбаркадеро, мимо витрины, где раньше находился магазин игр, но уже четыре года как его заколотили. Мимо мемориальной скамьи Дьюи Джеймса – деньги на нее собирали черные мамаши, – которого белые подростки в 1980-е годы волокли за грузовым пикапом, пока он не умер.

Город распадался, сквозь асфальт пробивались желтые и коричневые сорняки. Краска отслаивалась от стен. Еще до закрытия школ ученики начальной школы Каддо переехали в вагончики, поскольку главное здание оказалось заражено грибком. С декабря от щита отклеился плакат с рекламой земельного участка на продажу, виднелись только две последние цифры телефона.

Такое тошнотворное место обладало своей красотой, поскольку, осознав, что сюда больше никто не вкладывается, тебе было легко его оставить.

Утром, обнаружив исчезновение внучатой племянницы, тетя Рита, возможно, задумается, а не поссорились ли они ненароком, но Иеруша и ее двоюродная бабка всегда единодушно принимали основополагающую истину: все вокруг должно рухнуть. Новый мир шел к тебе, только если ты оказывался готов на то, чего он требовал.

Мать ждала Рушу у водонапорной башни, как велели по телефону.

– Ты всю дорогу прошла пешком? – спросила она.

Девять миль, но Иеруша надела удобную обувь.

– Он следил за тобой?

– Как ты и говорила. Вон там. Смотри. Фары не горят, – прошептала мать, кивнув на дорогу, футах в тридцати.

Бывают люди, которым нет покоя, если труп всего один. В темном тумане серого марта Майкл Пирс не мог видеть ее приближения.

Иеруша шла к нему, держа руку на пистолете. Нельзя оставлять человека, сделавшего то, что он для нее сделал. Сегодня она спасла не мать, а саму себя.

Как тот благоразумный, она пряталась от взоров врага. Иеруша прокралась к машине и выстрелила. У нее был собственный Армагеддон, и ей это нравилось.

Отчаяние и карточная система могут породить нечто великое! Как в Луизиане XIX века, во время морской блокады, в войну. В Японии XX века, во время страшной экономической депрессии. Или здесь, в приземистом розовом домике в Детройте XXI века, во время глобальной пандемии. Поразительно, один-единственный случай перечеркнул все драматические события, происходившие в доме на протяжении нескольких месяцев.

– Я сделала открытие, – заявила Беверли, появившись на пороге гостиной в розовой ночной рубашке.

Из-за локдауна вся семья находилась дома – ее дети, внуки, правнуки, какой-то приехавший по обмену скандинавский студент. Дом Беверли считался самым маленьким, но она отказалась переезжать на время локдауна, и все собрались у нее, расположившись на диванах, раскладывающихся креслах, запасной кровати в гостевой комнате… В подвал снесли надувные матрасы. Овдовевшей Беверли, получившей среднее школьное образование, исполнилось девяносто лет, и, хотя она часто ворчала, постоянно болтала и все время рассказывала приукрашенные скандальными подробностями истории, все ее любили. Точнее, все, кроме Элли. Эта девушка с кольцом в носу и в татуировках недавно поступила в колледж, и, хотя раньше, когда правнучка была поменьше, они с прабабкой обожали друг друга, по мере взросления Элли отношения между ними испортились вплоть до того, что много лет они почти не разговаривали. Может, именно потому, что раньше этих двоих связывала такая близость, потому, что они не разлучались на семейных торжествах, остальных домочадцев очень беспокоил их конфликт. Во время локдауна, когда все расходились только на время сна, вынужденно делили кухню, стиральную машину, ванную с несговорчивым унитазом, вражда лишь усилилась. Кажется, больше всего Элли злилась из-за мороженого. Пространство в холодильнике не резиновое, супермаркет не выдержал дефицита, и, чтобы запасов хватило, Беверли ввела строгую систему ограничений. Ежедневный рацион мороженого стремился к нулю: на каждого всего один шарик вечером. Вопрос стоял так: или по одному шарику, или мороженое кончится тут же и его не будет вообще. Все сочли это оптимальным решением, хоть и печальным. Каждый вечер семья в полном составе рассаживалась в гостиной и, испытывая острое чувство обделенности, съедала по одному-единственному шарику мороженого. Элли была особенно многословна в рассуждениях о том, в какое бешенство ее приводит такое положение дел. И вот теперь все семейство смотрело на Беверли, стоявшую на пороге с миской в руках.

– Что это, черт возьми, такое? – воскликнула Элли.

– Нововведение, – ответила Беверли.

В миске на горстке колотого льда лежал посыпанный дробленым льдом шарик мороженого. Беверли объяснила, как сделала его: наполнила полиэтиленовый пакет кубиками льда из морозилки и постучала резиновым молотком. Данное нововведение, по ее словам, в корне меняет ситуацию.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, – процедила Элли.

– Теперь всем достанется по полной мисочке, – объяснила Беверли.

– Кому охота есть мороженое, разведенное водой? – с отвращением передернулась Элли.

– Я с удовольствием попробую, – вставил студент по обмену.

– Я назвала это мороженое мороженое, – заявила Беверли.

– Мороженое мороженое, – с явным удивлением повторил студент.

– Более идиотского названия ты не могла придумать, – проворчала Элли.

– Я действительно долго думала, как назвать, – сказала Беверли.

– Мороженое и мороженое – явный перебор, – поморщилась Элли.

Студент по обмену, чье имя почти никто не мог запомнить, продемонстрировал незаурядное владение английским, высказав предположение, будто слово важно с лексической точки зрения, поскольку то, что англоговорящие называют мороженым, не является в буквальном смысле мороженым продуктом.

– Гаже в жизни ничего не видела, – взвилась Элли.

В тот вечер Беверли сделала всем мороженое мороженое, снуя на кухню и обратно, и, хотя никто не хотел разведенное мороженое, мысли о полной мисочке сопротивляться было трудно. Оставшуюся часть локдауна семья каждый вечер лакомилась в гостиной мороженым мороженым, старательно набирая в ложечку поровну мороженого и дробленого льда. Только Элли отказывалась. Она не будет даже пробовать. И правнучка Беверли съедала только чистое мороженое, один-единственный шарик в пустой миске. А доев, упрямо таращилась на ковер, пока остальные продолжали смаковать каждую капельку.

– Знаете, а что-то в этом есть, – проглотив ложку и помедлив, задумчиво сказала как-то Беверли.

С другого конца гостиной презрительно фыркнула Элли.

Через месяц после отмены локдауна Беверли умерла – во сне, но семья узнала историю цикория и рисового чая много позже. В Луизиане, в XIX веке, когда во время морской блокады урезали рацион, в качестве наполнителя в кофе начали добавлять корень цикория, но к концу войны напиток полюбился, и цикорий пользуется популярностью по сей день. В Японии, в XX веке, когда во время экономической депрессии урезали рацион, в качестве наполнителя в чай начали добавлять жареный рис, но, когда экономика оправилась, напиток полюбился, и рисовый чай пользуется популярностью по сей день. Никто из членов семьи ни разу в жизни не пробовал ни цикорий, ни рисовый чай, и все же их преследовала неотступная мысль, будто они связаны с теми событиями, поскольку то же самое произошло и с мороженым мороженым. Даже после пандемии семья не отказалась от мороженого мороженого – сначала время от времени, испытывая ностальгию, потом оно вошло в привычку, и, наконец, с некоторым изумлением члены семьи констатировали, что действительно любят его больше, чем обычное мороженое. Чудесно зернистая масса кристалликов в вязкой гуще. Замечательно мягкое ощущение осколков льда. А благодаря льду тающее мороженое так красиво блестит при свете. Скоро новшество стало известно друзьям дома, сослуживцам, одноклассникам, а от них и совершенно чужим людям. Как-то летом одно кафе в старом квартале добавило мороженое мороженое в меню, а на следующее лето вдоль реки выстроились лотки, предлагающие мороженое мороженое. Местные новости рассказывали о туристах, впервые попробовавших мороженое мороженое. В газетной статье мэр города назвал мороженое мороженое культурным наследием. Члены семьи следили за новостями с благоговением. Беверли прожила девяносто лет, и, если честно, последние десять лет родственники уже считали ее ископаемым. Да и сама она рассуждала так, будто все важные события ее жизни позади. Но только в самом конце, шаркая по дому в розовых тапочках и ночной рубашке под цвет, со слуховым аппаратом, начинавшим попискивать, когда садилась батарейка, она создала то, благодаря чему ее будут помнить. Нечто неслыханное.

Однако самым удивительным в этой истории стал случай, произошедший, когда все еще сидели дома. В день отмены локдауна, прежде чем позволить Элли уйти, Беверли усадила ее на кухне и заставила съесть мисочку мороженого мороженого. От каждой ложки Элли мрачно хмурилась и корчила гримасы, в промежутках вставляя комментарии: лед начисто губит мороженое, не бывало большей дикости в истории кулинарного искусства, сама мысль о ней настолько ужасна, что ангелы, вероятно, рыдают на небесах, и, кстати, она остается при своем мнении – название идиотское. Отставив наконец пустую миску, она подняла взгляд на прабабушку, которая смотрела на нее без выражения.

– Что? – спросила Элли.

Несколько беспомощно положив руку на лоб, Беверли вдруг рассмеялась. Элли смущенно улыбнулась.

– Тебе меня не одурачить, – сказала Беверли.

– Я серьезно, – выпучила глаза Элли.

Чтобы не потерять равновесие, Беверли пришлось прислониться к стойке. Она смеялась так, что плечи вздрагивали. Видя, как ухахатывается прабабушка, Элли тоже начала смеяться, сначала пытаясь удержаться, губы у нее дрожали от усилий сохранить строгое лицо, но потом, закрыв его руками, она залилась смехом.

– Ты придумала это, только чтобы позлить меня, – сказала Элли.

– Я просто хотела помочь, – не отступалась Беверли.

Между ними пошла цепная реакция. Чем сильнее смеялась Беверли, тем сильнее смеялась Элли, наконец обе согнулись пополам, хохоча до слез.

– А над чем мы смеемся? – спросила Беверли.

Впоследствии ни одна из них не могла объяснить, что тут было такого смешного. Но в тот момент напряжение между ними вроде растаяло. Выходя с кухни, Элли даже позволила Беверли обнять ее, в последний раз.

Удача вернулась к Хави в день, когда ввели комендантский час. Месяцем раньше он потерял работу – ушел, по его словам, а до того по телефону втюхивал беззащитным бабушкам страховку. Потом он парил в состоянии невесомости, но локдаун изменил все. Его сразу перестали спрашивать, нашел ли он новую работу, а если нет, то почему, да как он собирается платить за квартиру. Все более или менее машинально винили «ковирус», избавив Хави от необходимости объяснять: на самом деле его выгнали за то, что он опаздывал, говорил с клиентами холодно, с набитым ртом и, дабы не сойти с ума, пробовал на них разные дурацкие голоса. И вдруг это перестало иметь значение. Весь город был уволен, весь город стал полусумасшедшим, весь город до жути хотел выйти на улицу и прошвырнуться не в том направлении по Ла Рамбла, мрачно рассматривая в погасших витринах товары, которые вовсе не собирался покупать. Жизнь Хави стала как у всех.

Благодаря Контессе и Шеппо он, как ни странно, и во время локдауна по-прежнему мог это делать. До карантина Хави выводил их один раз утром и один раз после обеда, в первую очередь Шеппо, трехлетнего лхасского апсо – тот, лишаясь своей пятнадцатиминутной собачьей пробежки по парку Жоана Миро, мог просто рехнуться, – но в последнее время стал гулять с ними по три, четыре, а то и по шесть или семь раз в день. Он счел данное обстоятельство признаком окончания его депрессии, что частично, конечно, служило объяснением, однако имелась и более глубокая причина. Прогулки с собаками давали Хави чувство, будто он обыгрывает систему, взламывает матрицу, дразнит богов. Через восемь дней после объявления локдауна пешеходы, не имеющие особого разрешения, становились объектом приставаний полиции, не говоря уже о собственных соседях, но собаки! Большие и маленькие, дворняги и чистопородные – все они имели свободу передвижения по городу. Хави не потребовалось много времени, чтобы понять, какие деловые перспективы сулит сложившаяся ситуация. Несмотря на жалкий послужной список, он всегда считал себя предпринимателем.

Уже на следующий день Хави пустил слух – сначала среди обитателей огромного жилого комплекса эпохи Франко на Каррер де л’Оливера, а потом среди друзей и знакомых по соседству, – что за умеренную плату Шеппо и Контессу можно позаимствовать для двухчасовых «экскурсий». Реакция не заставила себя ждать. Его даже смутил накал энтузиазма сограждан. Хави понял, потребуется какой-то отсев: он все-таки не сутенер и очень любит своих собак. А с другой стороны – ему платить за квартиру.

Той ночью, вооружившись синей шариковой ручкой и стикерами, Хави сел и разработал процедуру.

Шаг 1: электронное письмо или обмен СМС, шесть сообщений минимум.

Шаг 2: очное собеседование не менее тридцати минут либо у Хави в гостиной, либо во время прогулки с собаками. Если у Шеппо будет отмечен хоть малейший признак сомнения – Контесса, та уже через несколько секунд липла ко всем подряд, буквально не отодрать, ее суждению о людях доверять не стоило, – сделка не состоится, без каких бы то ни было исключений.

Дабы еще ужесточить условия, Хави после долгих размышлений решил не выдавать своих собак тем, кто во время последнего опроса отдал предпочтение «Патридо популар», кто курит, хромает, а также у кого близорукость или эпилепсия. Он предоставляет высоко востребованные услуги, напоминал себе Хави: порядочные, законопослушные граждане смогут навестить матерей, подружек или тотализаторы, собаки не будут киснуть без движения, а сам он выберется из долгов. С какой стороны ни посмотри, бизнес-план казался ему новаторским, современным, социально ориентированным. И приглядываясь к первому клиенту – которого Шеппо отверг меньше чем за пять минут, – он уже начинал ощущать себя Илоном Маском из Побле-Сека.

Улов первого дня оказался крайне разношерстным: богобоязненного вида человек с идеально круглой, как у капуцина, лысиной, распинавшийся о необходимости навестить в Сарриа больную диабетом тетушку; дородная женщина в теннисных туфлях, уверявшая его, что собаки ей нужны для «астральной поддержки»; потом еще раз тот же человек монашеского вида (на сей раз не потрудившийся ничего объяснить) и, наконец, Фаусто Монтойа, бывший сослуживец Хави, употребивший свободу на слежку за своей бывшей. Двух соискателей Хави отверг – одного за то, что тот голосовал за «Патридо популар» (и кроме того, курил), а другого за то, что он окрестил болезнь, превращавшую в руины мировую экономику и сотнями убивавшую каталонцев, «коби» – как нарочно, именно так звали талисман барселонских Олимпийских игр 1992 года. Указав человеку на дверь, Хави почувствовал себя чуть ли не праведником.

Мариона вошла в жизнь Хави на десятый день локдауна и на второй день его активной предпринимательской деятельности, в час, когда он обычно курил свой первый косяк. Она постучалась в дверь, как раз в момент расчетов с капуцином – прозрачно намекавшим, что он намерен приходить по два раза в день, как часы, до конца пандемии, – и без единого слова прошла мимо хозяина, словно они были знакомы целую вечность. Это заинтриговало Хави, уже некоторое время пытавшегося сократить употребление гашиша перед ужином. Он попросил ее присесть, отчасти, чтобы выиграть время, отчасти, поскольку она была как минимум на пять сантиметров выше, а он и без того уже обалдел. Хави принес ей воды из-под крана в треснутой чашке с надписью «Реал Мадрид», хотя ненавидел «Реал Мадрид» всем сердцем, и мямлил во время собеседования, все меньше и меньше ощущая себя Илоном Маском из Побле-Сека – да хоть откуда. У него возникло ощущение, будто смотрины устроили не женщине, сидевшей у него на диване, перекинув ногу на ногу, а ему самому. Слегка прохудившийся участок мозга Хави, отвечающий за вопросы этики, заныл: впервые по какой-то не дающейся в руки причине он задумался о том, что, возможно, его неоперившийся бизнес не составляет предмета для гордости. Ни одно слово Марионы напрямую не касалось темы, но сама суть ее гештальта погружала Хави в пучину собственного несовершенства. Уверенности в своей бескомпромиссной нравственности не прибавляло и то, что упомянутый бизнес являлся единственной причиной ее присутствия в его комнате, других не имелось.

– За кого вы голосовали на последних выборах?

– А при чем тут это?

– Да в общем-то ни при чем. Понимаете, я просто пытаюсь получить более глубокое…

– КНЕ, – равнодушно сказала она. – По Зодиаку Телец. Печатаю пятьдесят слов в минуту. Аллергия на чеснок.

Шутка позволила Хави облегченно рассмеяться. Конечно, она голосует за КНЕ. Как может такой прекрасный человек голосовать иначе?

– Власть народу, – пробормотал предприниматель, медленно поднимая кулак, где, как он только сейчас заметил, между двумя костяшками осталось пятно от горчицы. – Каталония для каталонцев…

– А ковид-19 ни для кого, – усмехнулась Мариона. – Кроме, может быть, моего квартирного хозяина.

– Замечательная эмоция. Могу только согласиться.

Он с шумом втянул воздух.

– Последний вопрос.

– Слава богу.

– Вы не могли бы мне сказать, для чего намерены их использовать?

Она моргнула и посмотрела на него.

– Что?

Хави, не без чувства собственного достоинства, объяснил, что предпочел бы знать – исключительно ради собак, разумеется, – какая у клиентов причина с ними гулять.

– У меня нет причины, – пожала плечами Мариона.

– Но должен же быть какой-то побудительный мотив…

– Мотив, конечно, есть. – Она посмотрела на него, как смотрят на человека, который не очень резво соображает. – Я люблю собак.

Тут Хави примолк. Он вручил ей два поводка, магнитную карту для входа в дом, и Мариона ушла. И только когда она вернула Шеппо и Контессу, он сообразил, что так и не попросил у нее удостоверения личности.

Было бы слишком надеяться, что Мариона как более благовонная и менее набожная версия капуцина придет на следующий день, и все же Хави не находил утешения. Оставалось лишь сосредоточиться на бизнесе. Третий день работы предприятия – одиннадцатый день локдауна – принес ему двух девочек-подростков, якобы работавших в ветеринарной клинике, однако так и не догадавшихся, каким образом застегивается шлейка Контессы; коменданта дома, где жил Хави, отпустившего клокастую бороду наподобие раздобревшего Че Гевары после уценки, и целых трех барыг – те все как один расплатились натурой. Два раза приходил капуцин, выдавая двадцать евро вознаграждения в запечатанном голубом конверте, от которого исходил слабый запах розовой воды, совершенно беспричинно взбесивший Хави. Он спросил, как поживает страдающая диабетом тетушка из Сарриа, в надежде, что это прозвучало с едкой иронией. Капуцин вопрос проигнорировал.

Прошел день, два, четыре, неделя. Контесса и Шеппо никогда еще так много не двигались, а тщательно отобранные клиенты вроде бы их не обижали. А потом, на двадцать второй день локдауна, когда Хави уже утратил всякую надежду, пришла Мариона. На сей раз она надела маску, похоже, сшитую из пижамных штанов; однако глаза над набивным шелком с «огурцами» сияли куда зазывнее, чем в первый визит. Увидев их, Хави изведал бездны отчаяния, порожденного неделями смертной тоски. Он вызвался сопровождать ее на прогулке, даже не потрудившись подыскать какой-нибудь предлог, Мариона не возражала. Они медленно брели по Ла Рамбла, Мариона вела Контессу, Хави – Шеппо, и, когда шли по площади Пинтор Фортуни мимо общественного туалета возле маленького углового магазина электронных товаров с заколоченными витринами и входом, Хави испытал чувство, не посещавшее его с начала пандемии: чувство, будто он знает, что принесет будущее.

Мариона училась в аспирантуре Помпеу Фабра и собиралась получать степень в области организации общественных мероприятий. Это явилось для Хави новостью: он не знал, что для такого нужна степень. Выросла она в фешенебельном районе Педральбес, но только потому что ее отец служил садовником у одного богатого старика, имевшего на границе какой-то не слишком законный бизнес, связанный с акцизными марками на вино. Хави не помнил формы ее губ, только приблизительно – она, соблюдая обворожительную строгость, не снимала маску, – но у него не было причин отказываться от мысли, что они прелестны. Кульминацией прогулки и воистину решающим фактором, определившим их карантинный роман, стала случайная встреча не с кем иным, как с капуцином, направлявшимся явно не к дому бедной тетушки в Сарриа и гулявшим с двумя совершенно другими собаками.

Через неделю Мариона уже сидела на карантине у Хави, курила его траву и по большому счету вела его бизнес. Тот не возражал. Как он мне рассказывал, говорила в основном она, а он пытался не отставать. Мариона казалась ему слишком умной, по крайней мере, слишком организованной. Волшебное время – во вполне понятном смысле, но также и в смысле оторопи: все происходило будто во сне, казалось невозможным, было трудно до конца поверить. Хотя ведь в те дни, напоминал себе Хави, и остальное так воспринималось. Жизнь, которую он – и все на планете – знал, словно по щелчку заменили другой, ее подобием откуда-то из дешевой фантастики. А во что же тогда верить легко?

Хави рассказал мне эту историю – свою локдаунскую сказку, как он ее назвал – за виртуальным мохито в мае, когда мы созвонились по зуму. Барселонский локдаун закончился, и он вернулся к себе прежнему: безработный, печальный, а закурив, принял слегка окаменелый вид, и стало ясно, что благополучного конца у истории не будет. Отношения с Марионой «имели логическое завершение», объяснил Хави, но он не жалуется, нет. Секс потрясающий, он узнал много нового об организации общественных мероприятий, а она искренне восхищалась его кулинарными достижениями. Но когда ограничения наконец отменили и все смогли опять свободно передвигаться, и бизнес, и роман испарились, как дым. Шесть сюрреальных недель они с Марионой делили что-то общее, а потом общего вдруг не стало. Такое случается постоянно, особенно во времена чумы и голода. И все-таки шанс у них был, уверял Хави; они могли бы построить настоящую семью, возможно, даже с парочкой детишек – если бы не закончился локдаун.

Сорок бесплатных минут истекали, и за оставшееся время я попытался подбодрить дух бедного Хави. Никогда не знаешь, что может случиться, напомнил я ему. Барселона опять открытый город. Кто возьмет на себя смелость сказать, что принесет будущее?

– Я думал об этом, – чуть взбодрившись, ответил мой приятель. – Знаешь, когда ты позвонил, я смотрел новости. Осенью, возможно, будет вторая волна…

Этот сборник начался с номера The New York Times Magazine. Как и любой номер, а особенно при подготовке к печати в условиях удаленной работы по причине пандемии, он вышел в свет только благодаря тяжелому труду и самоотверженности всего коллектива журнала. В особенности нам хотелось поблагодарить таких сотрудников, как Кейтлин Роупер, Клэр Гутьериез, Шейла Глейзер, Рейчел Уилли, Гейл Бичлер, Кейт Лярю, Бен Гредгеннет, Блейка Уилсон, Кристофер Кокс, Дин Робинсон, Ничу Абебе, Роб Хорбургер, Марк Дженнот и Лорен Маккарти. Наша благодарность также Ривке Гелчен, чье эссе о «Декамероне» явилось началом замысла, и Софи Холлингтон, чьи гравюры стали завершающим аккордом. Мы также обязаны Нэне Грэм и Каре Уотсон из «Скрибнер» за их поддержку и внимание; Каролине Ке, выпускающему редактору «Нью-Йорк таймс», и Сету Фишмену из компании «Гернерт», представившему эту книгу. Более всего мы хотели бы выразить нашу благодарность и восхищение тридцати шести авторам и переводчикам, внесшим свой вклад в этот сборник, который помог нам понять, в большом и малом, наше место в изменившемся мире.

Мона Авад – автор рассказов, романа «Зайка», а также готовящегося к печати романа All’s Well. Родилась в Монреале, в настоящее время живет в Бостоне.

Мэтью Бейкер – автор сборника рассказов Why Visit America, вышедшего в издательстве Henry Holt.

Ривка Гэлчен – автор эссе и художественных произведений. Постоянный автор The New York Times Magazine. Живет в Нью-Йорке.

Эдвидж Дантика – автор множества книг, в том числе Breath, Eyes, Memory; The Farming of Bones; The Dew Breakerи, наконец, Everything Inside: Stories.

Паоло Джордано – итальянский писатель. Его книга «Заражение» вышла в издательстве Penguin/Bloomsbury.

Узодинма Ивеала – нигерйско-американская писательница, доктор медицины и исполнительный директор Африканского центра. Автор произведений Beasts of No Nation, Our kind of people: a continent’s challenge, a country’s hope. Живет в Нью-Йорке.

Этгар Керет – израильский писатель, чей последний сборник рассказов, «Уже в полете», вышел в свет в 2019 году.

Миа Коуту – писатель и экологический биолог из Мозамбика. Член-корреспондент Бразильской академии литературы (1998). Лауреат премии Мариу Антониу (2001).

Рейчел Кушнер – автор романа «Комната на Марсе». Сборник эссе The Hard Crowd выйдет в издательстве Scribner следующей весной.

Виктор Лаваль – автор семи романов. Последний, «Подменыш», был издан на русском в 2019 году. Преподает в Колумбийском университете.

Лайла Лалами – американская писательница и журналистка марокканского происхождения автор книги Hope and Other Dangerous Pursuits. Живет в Лос-Анджелесе.

Июнь Ли – автор семи книг, в том числе романа «Добрее одиночества».

Динау Менгесту – американский журналист и писатель эфиопского происхождения, автор трех романов и руководитель Программы словесности в колледже Бард в Нью-Йорке.

Дэвид Митчелл – Автор романов «Облачный атлас» и «Утопия-Авеню». Живет в Ирландии.

Лиз Мур – автор четырех романов и нескольких публицистических произведений. Живет в Филадельфии.

Дина Найери – ирано-американская писательница и эссеист. Ее рассказы были включены в сборники «Лучшие американские рассказы» и «Рассказы-лауреаты премии О. Генри».

Теа Обрехт – автор романов «Жена тигра» и «Без воды». Живет в Вайоминге, преподает в Техасском университете.

Томми Ориндж – автор романа «Там мы стали другими». Член объединения Племена шайенов и арапахо в Оклахоме. Живет в Калифорнии, преподает словесность в Институте искусств американских индейцев.

Эндрю О’Хаган – шотландский романист и внештатный редактор London Review of Books и Esquire Magazine.

Карен Рассел – американская писательница, автор повестей и рассказов, в том числе сборника «Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками». Живет в Портленде (Орегон).

Джон Рей – романист, постоянный автор The New York Times Magazine. Живет в Мехико.

Алехандро Самбра – автор книг «Частная жизнь деревьев» и «Как вернуться домой». Живет в Мехико.

Лейла Слимани – французский дипломат и автор книг «Идеальная няня» и «Адель». Родилась в Рабате (Марокко), живет в Париже.

Риверс Соломон – американский прозаик, автор книг An Unkindness of Ghosts, The Deep, and Sorrowland. В настоящее время живет в Кембридже.

Колм Тойбин – ирландский писатель, автор девяти романов. Профессор классических языков и литературы в институте Ирены и Сиднея Б. Силверманов в Колумбийском университете Нью-Йорка.

Хулиан Фукс – бразильский журналист и писатель. Живет в Сан-Пауло.

Софи Холлингтон – британская художница и иллюстратор. Известна своим использованием рельефной печати, применяет в своем творчестве технику линогравюры, а также яркие фольклорные образы и алхимические символы.

Камила Шамси – автор романа «Домашний очаг». Выросла в Карачи (Пакистан), сейчас проживает в Лондоне.

Эси Эдугян – автор книг Washington Black и Half Blood Blues. Живет в Виктории (Британская Колумбия).

Маргарет Этвуд – канадская писательница, эссеист и поэт, автор знаменитых романов «Рассказ служанки», «Орикс и Коростель», «Год потопа», «Слепой убийца» и др.

Чарлз Ю – автор четырех книг, в том числе романа «Как выжить в НФ-вселенной». Живет в Ирвайне (Калифорния).

Жиль и Жак Вильнёв – отец и сын, канадские автогонщики, чемпионы «Формулы-1», оба погибли во время гонок в разные годы.

Гарри Додж – известный американский скульптор, видеохудожник и писатель.

Дэвид Лодж – британский писатель и литературный критик, член Королевского литературного общества.

Персонажи английского детского стишка.

Настоящее имя Аксель Шауфлер – немецкий исполнитель электронной танцевальной музыки.

Kraftwerk (Кра́фтверк, с нем. – «электростанция») – немецкая музыкальная группа, основанная в 1968 году, исполняющая музыку в стиле техно, электро и синтипоп.

«Здесь что-то происходит, но вы не знаете что, правда, мистер Джонс?» (англ.)

Easy – легкий, простой (англ.).

Хауз-пати (англ. houseparty) – молодежная вечеринка, которую обычно устраивают по пятницам.