Это необычный допрос.

Нет ни оков, ни темной камеры, ни угроз — во всяком случае, нет речи о цепях и колоде для порки или о других неприятных вещах. Зато присутствует Ричард Бэнкрофт, епископ Лондонский (а также доктор богословия, бакалавр богословия, магистр искусств и бакалавр искусств, все степени получены в Кембридже, и он считает это важным). Хотя, пожалуй, он как раз обещает грядущие неприятности, а больше ничего и не делает.

Допрос происходит в часовне крипты под собором Святого Павла. Стены здесь холодные, а свет тусклый, могильный. Нетрудно понять, почему было избрано именно это место. Оно напоминает об инквизиции, о еретиках, которых приводили сюда, потом, играя словами, обманом вырывали у них признание, а после уводили в камеру и наконец вешали за измену. Здесь нет ни стражи, ни придворных, ни случайных людей; нет глаз, ушей и ртов, которые могли бы увидеть, услышать и рассказать о том, что тут произойдет.

Этому не должно быть свидетелей.

Роберт Сесил (первый секретарь королевы Елизаветы I, если официально; глава шпионов, если нет. См. также: первый граф Солсбери, кавалер ордена Подвязки, лорд-хранитель Малой печати, лорд-казначей, государственный секретарь. Для него это тоже важно) торжественно кладет перед собой книгу — толстую, в кожаном переплете, видевшую много лжи и предательства. На этот раз почти вся ложь моя.

Чего мы уже успели коснуться: моего имени (Тобиас Эллис — для них, герцог Орсино — для него), моего рода занятий (исследователь и шифровальщик — для них, лжец — для него), моей репутации (запятнанной — для всех).

Что осталось неизвестным: все остальное.

— Кто он?

— Это зависит от того, — отвечаю я, — кого вы имеете в виду.

Высокомерие Сесила — лишь маска.

— Есть тот, кто лежал на сцене с твоим ножом в спине, тот, кого ты назвал убийцей, и тот, который сбежал. С кого из них ты предпочтешь начать, Тобиас?

Это не имеет значения. С кого ни начни, этого хватит, чтобы меня прикончить.

— Давай начнем с того, который скрылся, — решает Сесил за меня. — Как, ты сказал, его зовут?

— Я не говорил.

Министры обмениваются взглядами. Грань между незнанием и дерзостью, которой я стараюсь придерживаться, становится все тоньше.

— Его называли Кристофером Альбаном или Китом.

— Китом… — повторяет Эгертон (Томас Эгертон, лорд-канцлер, бакалавр Оксфорда, старейшина Линкольнс-Инн, начальник судебного архива, лорд-хранитель Большой печати. Взгляду него острый, язык еще острее, и он совсем не дурак). — Интересное совпадение. Что еще?

— Он приехал из глубинки. — Я обхожу приманку и осторожно, очень осторожно продолжаю свой рассказ: — Из Плимута. Он молод и неопытен. — Я хочу проглотить эти слова, оставить их при себе. Но я не могу ничего им не сказать, если должен хоть что-то говорить.

— И как же он настолько преуспел, если молод и неопытен? На сцене в главной роли, рядом с людьми лорда-гофмейстера, перед королевой — и с ножом в руках? С чертовым ножом!

Власть Сесила так велика, что его богохульство не злит епископа, который не отрывает от меня взгляда с того мгновения, как я вошел в часовню.

— Таков был план, — отвечаю я. — Позволить ему зайти как можно дальше. Не мог же я поймать неудавшегося убийцу, если не было даже попытки убийства.

— Но неудавшийся убийца сбежал, а ты оказался здесь вместо него. — Темный тяжелый взгляд как будто придавливает меня к стулу.

Надо мной, за собором, лежит Лондон. Огромный город, расползающийся во все стороны, оживающий после празднования Двенадцатой ночи. Ряженые, музыка, горячее вино и праздничные пироги, липкие от рома, сахара и масла. Один такой сунули мне в ладонь, сопроводив мрачным взглядом и сладким шепотом:

«Попадется гвоздика — выходит, ты злодей. Попадется коринка — дурак. А если лоскуток — то завидный жених. Ну и кто же ты?..»

Внезапный гулкий звук будит меня.

Поначалу мне кажется, что это отголоски моего сна, я часто просыпаюсь просто так и низачем: подскакиваю, думая, что кто-то стоит рядом или нависает надо мной. Когда же никого не обнаруживается, я испытываю облегчение, правда, временное. Но нет, звук раздается снова. Кто-то настойчиво колотит во входную дверь. Взглянув в окно, я понимаю, что на дворе ночь. Можно, конечно, спросить себя, кто это, чего он хочет, почему не дождался утра, но я не спрашиваю. Я знаю ответы на все эти вопросы.

Я знаю.

Я выпрыгиваю из постели, хватаю халат, а потом и плащ, потому что огонь в очаге давно потух и в комнате так холодно, что я вижу пар от собственного дыхания. Я бегу к окну, счищаю изморозь со стекла, вдыхаю ледяной воздух. Дрожащие огни — не теплое мерцание свечей, а жгучий жар факелов — пылают в ночи, как костры. Они тянутся далеко за ворота Ланхерна — моего дома, дома семьи Арунделов, который принадлежит моему отцу, а до того принадлежал отцу моего отца и деду моего отца, — на корнуолльские пустоши, бескрайние, как Кельтское море.

Мы окружены.

Все мои чувства приказывают мне бежать и прятаться. В этом доме с его тремя этажами и тридцатью четырьмя комнатами нет недостатка в местах, куда я могла бы забиться и подождать, пока все кончится. Но такой план никуда не годится. Мы с отцом продумывали, как повести себя в такой ситуации. Решали, что делать, если наконец выяснится, кто мы и чем заняты. Когда за нами все-таки придут.

Мой отец, сэр Ричард Арундел, рыцарь-знаменосец и генеральный казначей герцогства Корнуолльского, должен оставаться в своих покоях, как будто не знает, что происходит, точно все это для него неожиданность. Райолу, слуге отца, который на самом деле вовсе не слуга, надлежит собрать свои одеяния, сосуды, алтарное убранство и прочие уличающие его предметы и спрятаться в тайном убежище — маленькой комнатке с секретным входом рядом с камином в гостиной. Перан, лакей отца, должен открыть дверь, вместе с одной — только одной! — горничной. Этого достаточно, чтобы соблюсти формальности и при этом не выказать своего страха.

Ну а мне надо лечь в постель и затаиться. Когда явятся обвинители — а они обязательно явятся, — мне следует выйти на лестничную площадку взлохмаченной, с широко раскрытыми глазами, словно я невероятно удивлена их приходу, как будто не ждала этого все свои почти семнадцать лет. Мне нужно спросить их тонким девичьим голоском: «Что-то случилось, господа?» Напомнить им, что мой отец — семейный человек, что у него есть дочь и когда-то была жена, что он дворянин, а я леди. Заставить их осознать, кто мы. Не дать им смотреть на нас так, как они смотрят сейчас.

Как на лжецов, преступников, еретиков и предателей.

Я крадусь к двери своей спальни и, нащупав ледяную бронзовую ручку, тяну за нее. Отсюда мне видны весь коридор и лестница, ведущая к темной пустой передней и к входной двери, которая стонет под ударами. Я возвращаюсь назад и заставляю себя снова залезть в успевшую остыть постель и притвориться спящей, хотя сердце колотится так, что слышно, должно быть, даже в Труро. Я закрываю глаза и про себя считаю от пяти до одного на корнуолльском. Отец научил меня таким образом справляться со страхом: я могу позволить ему взять над собой верх лишь на пять секунд. После этого я должна отпустить страх и начать действовать.

Добравшись до dew, двойки, я слышу шаги, стук подошв по мраморному полу. Один за другим загораются трепещущие огоньки свечей и движутся в сторону входной двери. Быстрее, чем надо бы. Шелест юбок, беспокойно переговаривающиеся по-корнуолльски голоса, которых куда больше двух, потом спокойные слова отца: «Travyth kevys». Это означает «все будет хорошо». Сразу два отклонения от плана, который я знаю с детства и могу пересказать без запинки, как катехизис. Я мгновенно выскакиваю из кровати и выглядываю из двери спальни. Отец, словно почувствовав, поворачивается в мою сторону.

— Возвращайся в постель, kerensa, — говорит он. Это ласковое слово означает «любовь». Он называл меня так в детстве и сейчас хочет успокоить, но у него не выходит.

— Отец…

— Travyth kevys, — повторяет он. — Обещаю.

Я киваю, но не подчиняюсь. Отступаю в тень, чтобы оставаться незамеченной. Отец медлит, вздыхает и направляется к двери. Открывает ее. За ней волнуется море лиц.

— Джон, — обращается отец к тому, кто стоит впе-реди: сэру Джону Гренвилю, шерифу Корнуолльскому. (Конечно, я уже встречалась с ним, он друг отца и частый гость в нашем доме, хотя обычно все же приходит днем.) — Для игры в тридцать одно, пожалуй, поздновато. — Отец смотрит за спину сэру Джону. — В любом случае вы привели с собой слишком много людей. Это игра для шестерых, а не для шестидесяти. — Отец пытается говорить весело, но голос у него напряженный, как и лицо.

Это не тот тихий, набожный человек, который воспитывал меня с любовью и лаской, хотя мое рождение ознаменовалось смертью матери и потерей шанса на появление наследника мужского пола, в котором отец так отчаянно нуждался. Черные бархатные штаны, черное сюрко[1], отделанное соболиным мехом, плоская черная шапочка на рыжих волосах — того же оттенка, что и у меня… Самый важный человек в графстве. Но сейчас взгляду него совсем не такой уверенный, как когда он ездит по округе, собирая налоги, посещая арендаторов или раздавая солдатам жалованье от имени королевы. Он выглядит так, как выгляжу я, когда ничего не понимаю, когда забываю придать лицу заученное выражение.

Он боится.

— Если бы я пришел играть… — отвечает сэр Гренвиль. — Боюсь, дело у меня весьма неприятное.

Он сует свой факел в чьи-то ожидающие руки и без приглашения входит. Он не снимает плаща, а слуги не предлагают свою помощь. Они уже разбежались, как мыши, затерялись в тенях — уже третье отклонение от плана.

— Уже поздно, Джон, — снова пытается остановить его отец. — Даже я не занимаюсь делами по ночам. Разве что выпью. Но и в этом случае я так долго не засиживаюсь. Может быть, завтра… — Он хочет вытолкать сэра Джона обратно за дверь, но шериф не поддается. А потом я слышу, почему:

— Я пришел арестовать вас за многочисленные нарушения закона против рекузантов[2], от тысяча пятьсот девяносто третьего года. Отказ от участия в общих молитвах, таинствах и чинах англиканской церкви. Отказ принести клятву супрематии[3]. Отказ присягнуть ее величеству королеве как верховной правительнице англиканской церкви. Владение трудами, запрещенными на территории королевства Англия. Укрывательство человека, которого считают агентом римского епископа.

Я не двигаюсь, но дрожу всем телом. Все, что он говорит, — правда от первого до последнего слова. Но услышать это обвинение вслух значит снова осознать тяжесть наших преступлений.

Отец объяснял мне вот что: протестантская королева Елизавета боялась, что папа отнимет у нее религиозную власть над Англией, которая принадлежала ему, пока ее не захватил в свои руки отец королевы. Королева боялась, что для этого папа объединит католическую Италию с враждебными Англии католическими Францией и Испанией, что они вступят в союз, с помощью влиятельных семей Англии свергнут ее, посадят на трон католика и восстановят в Англии католицизм. Она боялась этого так сильно, что заставила всех принести клятву верности ей самой и ее религии. Любая семья, не посещавшая протестантские богослужения, оказывалась под подозрением. Любая семья, тайком проводившая мессу, была под подозрением. Любая семья, укрывавшая католического священника, была под подозрением.

А точнее, обвинялась в предательстве.

Но отец не признает вину сразу.

— У вас нет оснований. — Он отмахивается от шерифа, как от мухи. — Я не хочу ссориться с вами, Джон, но отвечать должен не перед вами, а перед ее величеством. И если вы явились в мой дом не по ее приказу, я вынужден пожелать вам доброго вечера.

Он снова пытается выгнать Гренвиля за порог. Но Гренвиль сует руку за пазуху и достает свиток пергамента, запечатанный снизу королевской монограммой, которую вижу даже я.

Это последняя возможность что-то сделать, выйти, сыграть свою роль, хотя все остальное пошло неправильно. Я сбрасываю плащ — вряд ли я надела бы его, только выбравшись из постели, — затягиваю завязки рубашки. Лужица лунного света лежит на темном полу коридора. Я вступаю в нее, чтобы меня разглядели. Я воображаю, что стою на хорах, как каждое воскресенье, когда собираюсь петь перед прихожанами. Это меня успокаивает..

— Что происходит?! — Это новая строчка, ее нет ни в каком плане, но как я могу спрашивать, не случилось ли чего, если и так ясно, что случилось, если дело чуть не дошло до драки.

— Катерина, — смотрит на меня отец. Сэр Джон тоже смотрит. И красные рожи в дверях, освещенные факелами. — Катерина, возвращайся к себе. Это тебя не касается.

Но сэр Джон не согласен. Он щелкает пальцами, и два мужика врываются в дверь и ломятся по лестнице ко мне. Я понимаю, что бегство означает признание вины, так что позволяю им схватить себя за руки и оттащить к шерифу. Он смотрит на меня, я смотрю на него.

— Катерина Арундел, что вы ответите на обвинения, предъявленные вашему отцу и вашему дому? Обвинения в рекузанстве и незаконном исповедании католической веры?

— Католической веры, сэр? Я не понимаю, о чем вы. Я видела вас на прошлой неделе в церкви Святого Эвала. На вечерне, помните? Мы пели «Пробудись, душа», это мой любимый гимн. Я очень люблю, когда регент заставляет нас растягивать слово «пробуди-и-ись»…

Да, я веду себя как дура, но это, кажется, помогает. У меня красивый голос, я это знаю, и вроде бы тем, кто держит меня за руки, он тоже нравится. Они отпускают меня, смотрят и улыбаются. Я перестаю петь и складываю руки, как для молитвы, как будто слова так тронули меня, что я не могу продолжать.

Но сочувствие сэра Джона так же скудно, как его мешочек с церковной десятиной, и он мрачно произносит:

— Ваш отец более года не посещал англиканские богослужения.

— Но ведь он очень занятой человек, — благочестивым тоном говорю я. — Обязанности заставили его уехать надолго…

— Вы ушли от ответа. Спрошу еще раз, прямо: вы католичка или нет?

Я знаю ответ на этот вопрос. Отец написал его мне, и это очень просто запомнить, но трудно произнести с выражением. Я должна отрицать все, что мне известно: отца, воспитание, всю свою жизнь. Но, кажется, мое молчание было сочтено ответом.

— Обыщите дом, — велит Гренвиль своим людям.

Я не успеваю даже пискнуть в знак протеста, как дверь сносят с петель и переднюю наполняет топот сапог и голоса двух дюжин мужчин, требующих правосудия. Отец пытается остановить их, но тщетно. Он обнажает шпагу, но сэр Джон обнажает свою, и они обмениваются ударами, пока остальные рассыпаются по дому.

Они бегут по лестнице, врываются в одну комнату за другой. Все они вооружены: кто-то мечом или ножом, кто-то факелом, кто-то дубиной или булыжником. Они срывают со стен драпировки, вспарывают обивку кресел, так что оттуда летят перья, ломают ножки стульев. Отбрасывают ковры, вскрывают половицы. Слуги, до того безмолвные, начинают кричать и плакать, метаться по дому в ужасе и негодовании, искать выход.

Я не знаю, что мне делать, и никто не может дать мне указание. Райол прячется, отец сражается с сэром Джоном, а остальные бегают и кричат. Наконец мысль о том, что меня может схватить кто-то из людей Гренвиля, заставляет действовать. Я прячусь за массивный шкаф, стоящий в углу под лестницей. Я пряталась там в детстве, и места было маловато даже тогда. Сейчас я едва влезаю.

Я сворачиваюсь комочком, не двигаясь и почти не дыша, и смотрю на отца и сэра Джона. То, что начиналось как чинный обмен ударами, превратилось в безобразную драку. Клинки взлетают и опускаются, почти достают до сердца, живота или горла — еще дюйм-другой, и удар стал бы смертельным. Я не понимаю, кто выигрывает, но, услышав крик, смех и слова «Нашел», я понимаю, что мы проиграли. Отец оглядывается на эти звуки, отвлекшись на короткий миг. Гренвиль достает его. Клинок утыкается в грудь отцу, так что тот больше не может пошевелиться.

Два человека втаскивают в переднюю Райола, еще один несет его молитвенник, второй — потир, третий — дискос. Все эти предметы используются во время мессы, но люди Гренвиля потрясают ими над головой, как победными знаменами. Гренвиль безжалостно оглядывает эту сцену. Отец прижимается к стене. Он судорожно дышит, и плечи у него вздрагивают. Он напуган не меньше меня.

— Это ваш слуга, Ричард? — Торжествующий блеск в глазах сэра Джона гаснет. Может быть, он вспоминает, как отец однажды дал ему отсрочку платежа, или о вечерах, которые они провели за картами. Может быть, он думает, что много раз видел меня на англиканской службе, и я всегда была одета в свое лучшее платье. Как бы то ни было, он схватил кота за хвост и не знает, отпустить ли его.

— Если вам было неизвестно, что он католический священник, который использует ваш дом, чтобы плести заговор, самое время сказать об этом.

Отец молчит.

— Вас повесят, Ричард, — Гренвиль произносит то, о чем я не осмеливаюсь даже подумать. — Вы лишитесь земли и титула. Вас казнят как предателя.

Отец смотрит на Гренвиля. Мгновение, другое… проходит целая вечность, прежде чем он открывает рот:

— Я знаю этого человека, он мой пастырь и такова моя вера. Довольно я отрекался от нее, более я этого делать не стану.

Сэр Джон щелкает пальцами. Один из его людей хватает отца за руку. Отец приглушенно стонет и делает шаг вперед. Его шпага падает на пол. Мгновение никто ничего не понимает, человек Гренвиля орет «Эй», а рука отца, прижатая к груди, вдруг краснеет. Под его сапогами растекается лужа крови.

Теперь я понимаю, почему отец не отрекся от веры, почему он сдался так легко. Гренвиль достал его. Отец не смог отразить удар и знал, что не переживет этого. Я стою на коленях за шкафом, как будто молитва поможет от того, что будет дальше.

Отец падает.

Сегодня я — ирландский громила.

Это одновременно очень похоже на правду и совершенно на нее не похоже, но это неважно, если только меня не поймают. А меня не поймают. Я торчу на углу добрых четыре часа, я промок, замерз и проголодался, уже целый час я дрожу, и так оно и будет, пока я не сделаю то, зачем пришел.

Вокруг тихо. Этот район Лондона — северный берег Темзы между Поулс-Уорф и Брокен-Уорф — днем полон лодок и рыбаков, а воздух звенит от ругани и воняет рыбой. Позже, с заката и до того времени, как до рассвета остается час — здесь все вымирает, только вода шлепает по пирсам, да порой гудит в отдалении церковный колокол. Идеальное место для встречи двух недобрых людей.

Уже давно пробило одиннадцать, и только тогда я слышу медленные шаги — идущий оскальзывается на мокром булыжнике. Я поднимаю глаза, но не поднимаюсь. Человек, которого я изображаю, выше меня и крепче. Фигуру можно скрыть под плащом, а вот с ростом нужно быть осторожным.

Парень встает передо мной. Черный плащ, черные сапоги, черные волосы. Годами он вроде бы мне ровесник — лет девятнадцать. У людей постарше есть работа получше, чем ночами шляться по лондонским трущобам и таскать письма из одного отделения тайной католической сети в другое.

— Я, кажись, заблудился, — говорит парень в черном, старательно припоминая условное приветствие. — Не подскажешь, где Найтридер-стрит?

Я тычу пальцем направо.

— Квартал туда, направо, потом налево.

Парень кивает. Ждет. Потом спрашивает:

— Арден Уолш?

— Dia dhuit. — Тот, за кого я себя выдаю, то и дело сбивается на гэльский. К счастью, этот выговор удается мне особенно хорошо. — У тебя что-то для меня есть?

Он вытаскивает из-за пазухи письмо, быстро сует мне, и я немедленно затыкаю его под рубашку. Если чернила промокнут и расплывутся, письмо будет не прочесть и тем более не расшифровать. Я протягиваю руку, ожидая платы.

Я полгода слежу за этими людьми, и всегда бывает так: курьер — вот как этот парень в черном — забирает письмо и получает деньги. Передает письмо — например, мне, то есть Ардену Уолшу, — платит, и я отношу послание следующему курьеру. В такой сложной сети для доставки одного письма нужно несколько гонцов. Во-первых, так их труднее выследить. А во-вторых, никто не знает одновременно, откуда письмо ушло и куда пришло.

Но парень в черном не дает мне денег. Странно. Обычно такие, как он, дорожат будущей работой или боятся гнева нанимателя, и не станут рисковать из-за лишней монетки. Ко всему прочему, это глупо. Мальчиков на побегушках выбирают не за благородство.

— Téigh trasna ort féin, — говорю я. Это ругательство, и пусть парень не понимает слов, тон-то он слышит. — Ищи другого báltaí, который потащит твое письмо. Я задаром не работаю.

Я уже стою на ногах. Я ниже, чем должен быть, но тут ничего не поделаешь. Я знаю, как поступил бы этот ирландец, зажми кто его деньги. Я встречался с ним один раз. В камере в Клинке. Посадили его туда для видимости — в Лондоне не может быть двух гонцов по имени Арден Уолш, — но по обвинению в мошенничестве при игре в кости, пьянстве и нарушении порядка, и обвинения эти были не ложными.

Парень выхватывает нож, но я быстрее. Я держу его за шею, прижав нож к горлу. Он крупнее меня, но я его в секунду прикончу, и он это быстро понимает.

Он вытаскивает из кармана пригоршню монет. Я быстро пересчитываю их. Примерно два шиллинга и шесть пенсов. Я сразу понимаю, что у него есть еще, иначе он долго рылся бы по карманам.

— Четыре шиллинга.

— Уговор был про два, — гундит он.

— Это было раньше. Радуйся, что я тебя не прирезал и все не забрал.

Он находит еще монеты. Я беру их, сую в карман и только потом отпускаю его. Парень отскакивает на несколько шагов и выпаливает несколько «сук», «хлыщей» и «чертей». Я кидаюсь на него, потому что так поступил бы настоящий Арден Уолш, и парень исчезает в мокрой темноте. Топот сапог быстро затихает.

Колокол церкви Святого Николая Олафа отбивает полночь. Из-за того, что парень опоздал, а потом еще полез в драку, у меня осталось всего два часа на расшифровку, потом придется отдать письмо следующему гонцу. Если я запоздаю, заговорщики поймут, что их накрыли, выберут другой путь и, не исключено, добавят еще людей. Это перечеркнет полгода работы и может оставить меня без оплаты. Такого я допустить не могу.

«Соберись, Тоби. Вспомни, что тебе дарован разум. Что бы сделал я на твоем месте?» — я почти что слышу голос Марло. Драматург, поэт, порой — королевский шпион. Мой бывший учитель, который умер семь лет назад, но все равно задает мне жару.

На самом-то деле я здесь не по его вине, но виню все равно его. Если бы он не умер, я бы оставался у него в учениках, я бы писал, я бы мог даже хорошо писать, но не тащился бы по Темз-стрит, изображая ирландского ублюдка и не представляя, куда податься.

И вдруг я понимаю: бордель. Можно переправиться на лодке из Брокен-Уорф, оттуда всего десять минут до домов терпимости, и моя следующая цель в той же стороне, так что времени я не потеряю. Придется расстаться с несколькими шиллингами в обмен на комнату, и еще с одним-двумя — чтобы комната оказалась пустой. Я готов смириться с потерей угля, который хотел купить на эти деньги. Зато я буду один. Если вдруг за мной следят, никто в целом Лондоне не спросит, зачем я пошел в бордель.

«Разве я бы так поступил? Не слишком-то хорошо ты меня слушал».

Заткнись, Марло.

Я свистом подзываю лодку, расстаюсь с пенни — за эти деньги можно постирать белье за неделю — и забираюсь на борт. Через десять минут я вылезаю в Саутворке и устремляюсь в ближайший бордель с причудливым названием «Замок надежды», зажатый между двумя кабаками.

Порой я наслаждаюсь женским обществом, но я за него не плачу. Когда три девушки, в разной степени раздетые, вешаются на меня и шепчут на уши откровенные обещания, мне на мгновение хочется поступиться этим принципом. Я высвобождаюсь, и, увидев мое движение, появляется женщина, которая здесь всем заправляет. Одетая и окутанная облаком духов. Я говорю ей, что мне нужно: пустая тихая комната, две миски, одна с водой, другая пустая. Пучок свечей и спички, два чистых куска пергамента, маленькое полотенце и нож для масла. Интересно, что, по ее мнению, я стану с этим делать? Я протягиваю ей несколько монет.

Через несколько минут я уже сижу за столом, притиснутым к непристойно большой кровати, а все необходимое лежит передо мной. Я беру маленький закругленный нож и вожу лезвием над огнем. Оно должно нагреться достаточно сильно, чтобы размягчить воск, но недостаточно, чтобы расплавить или закоптить бумагу. Единственный способ проверить температуру — коснуться металла пальцем, что я и делаю. Лезвие горячее, но это ненадолго. Я всовываю кончик ножа между печатью и пергаментом и осторожно его покачиваю.

Письмо сложено аккуратными квадратиками, и в каждую складку насыпан порох. Если развернуть его слишком быстро или неосторожно, порох оставит пятна на пергаменте. Это не только помешает прочесть написанное, но и покажет адресату, что письмо уже открывали.

Я запоминаю, как сложено письмо — довольно просто, — и ссыпаю порох в пустую миску. Потом я сделаю из чистого листа пергамента воронку и засыплю его обратно.

Я осторожно разворачиваю лист и наконец вижу написанное.

— Сас, — шепчу я. По-гэльски это значит «дерьмо».

Я знал, что письмо будет зашифровано, они почти всегда зашифрованы. Небезопасно писать открытым текстом то, что окажется в руках гонцов, сколько бы их ни было и какие бы предосторожности ни предпринимались. Но обычно используется подстановочный шифр, когда одна буква меняется на другую, — прочитать довольно просто. А здесь что-то совсем новое.

Если бы, когда мне было двенадцать — тогда я весь состоял из длинных рук и ног, изменчивого нрава и возвышенных мечтаний стать знаменитым писателем, драматургом, известным всему Лондону, а потом и всему миру, — мне сказали, что семь лет спустя я буду сидеть в захламленной комнате сильно надушенного борделя и расшифровывать письмо заговорщиков, я бы не поверил.

Я единственный сын мясника, и мясника не слишком преуспевающего. В возрасте пяти лет я лишился матери. Когда отец больше не смог обо мне заботиться, то отдал в ученичество книготорговцу Уильяму Барнарду. Барнард обучил меня набирать строки и переплетать книги, научил читать и писать, научил латыни и своему родному французскому. У него не было сыновей, а жена его давно скончалась, и он считал меня сыном. Я тоже привык считать его родичем. Он умер, когда мне было десять лет, оставив меня и лавку на попечение своего младшего брата, которому не было дела до книг и до меня. Его волновал только новоприобретенный статус торговца и владельца собственной лавки на богатой Патерностер Роу.

Младшему Барнарду нравилось, что аристократы покупают пьесы и стихи, которые он (то есть я) печатает. Ему нравились деньги, которые он за это получал и тратил на выпивку и кости; деньги, которые постепенно утекали, хотя я работал по двенадцать часов в день. Я продавал книги даже быстрее, чем мог печатать, но это не помогало. Через год мы лишились контракта на аренду лавки, а Барнард оказался слишком пьян или слишком рассеян, чтобы это заметить или об этом задуматься. Вскоре я начал использовать свои навыки печатника, чтобы подделывать его письма: письма в банки с просьбой о займе, к хозяину с просьбой продлить аренду, к его покровителю с просьбой оказать милость. Эти ухищрения привели к тому, что покровитель появился у нас на пороге. Сэра Джорджа Кэри сопровождал один из его протеже, драматург по имени Кристофер Марло. Они поймали меня с поличным — точнее, с агатовым камнем для полировки в одной испачканной золотой краской руке и с кистью — в другой.

— А я говорил! — вскричал Марло. — Я говорил, что этот болван не может делать такие книги, и был прав! — Он хлопнул меня по спине с такой силой, что выбил кисть из моей руки. — И кто же ты такой?

Я посмотрел на него. Он был темноволос и лохмат, кудри небрежно убирал за уши, рубашку не застегивал, башмаки не шнуровал. Ему было за двадцать, мне едва исполнилось одиннадцать, и это оказалась любовь с первого взгляда. По крайней мере, с моей стороны.

— Тобиас, — ответил я. — Зовите меня Тоби.

— Ну что, Тоби, — сказал сэр Кэри — великолепный, раззолоченный и украшенный лентами не хуже моих книг. — У меня есть для тебя предложение.

Кэри лишал своего покровительства лавку, выплачивал долги Барнарда, а я становился печатником пьес Марло с жалованьем больше трех фунтов в год — и все они шли прямиком мне в карман. А по истечении срока моего ученичества Марло обещал мне помочь стать писателем, чего я так жаждал.

Я таскался за ним тенью, как он сам таскался за другими, смотрел на мир его острым и проницательным взглядом. Я видел, что он расходует свой талант не только на стихи, но и на подозрительные задания от Кэри, который пользовался склонностью Марло к уличным дракам, дурным компаниям и богохульственным виршам, чтобы добывать информацию. Марло передавал сообщения и вел записи для обширной сети агентов и курьеров, никому из которых нельзя было доверять, в обмен на снисхождение Тайного совета, не однажды спасшее его от тюрьмы. Марло был распоследним подлецом, но я мечтал быть таким же и внимательно следил за ним.

На самом деле я так и не понял, хотел бы я быть им или быть с ним, но мне никогда не выпало шанса это узнать. Через год он умер, и Барнард тоже, я остался один, и тогда Кэри появился у моей двери с новым предложением.

Если раньше навыки, вдохновленные отчаянием, были нужны мне для выживания, то теперь они приносили прибыль. Я стал курьером, как и Марло, я возил письма из Уайтхолла по всей Англии. Затем — опять же, как Марло — я оказался полезен Кэри еще кое в чем. Он использовал мое умение подделывать подписи и печатать, чтобы зашифровывать письма к министрам, и мое знание языка, чтобы расшифровывать их. Он использовал мою способность наблюдать, приковывать к себе все взгляды, или, наоборот, исчезать, на пользу себе, Тайному совету и королеве. В конце концов я стал делать все, что делал Марло. Только я не писал. После его смерти мне нечего было сказать.

Я вернулся из прошлого в настоящее и приступил к работе.

В тот год, когда мне исполнилось тринадцать, я возненавидела всё.

Отца с его вечными жалобами на двор и королеву. Корнуолл с его скалистыми утесами и блекло-серым небом. Живущие неподалеку семьи, с которыми я была знакома, но которые не могла по-настоящему узнать, слишком уж много тайн мы хранили.

Однажды вечером, в Великий пост, после бесконечного дня, проведенного в молитвах и покаянии, я, чувствуя, что больше не выдержу, направилась в конюшню. Накинулась на конюха — он давно ушел от нас, и исключительно по моей вине — и велела ему подседлать самого крупного и быстрого скакуна, серого берберийского жеребца по имени Паллант — в честь греческого титана. Управиться с горячим капризным Паллантом было непросто, он слушался только отца, но я твердо намеревалась подчинить его своей воле, даже если больше никто и ничто ей не покорится.

Границу моих владений отмечал забор, сложенный из сланца. Я ударила Палланта в бок каблуком, требуя, чтобы он прыгнул. Он не стал. Он подбежал к забору, собрав ноги так, как будто хотел взлететь, и замер на месте. Я вылетела из седла, ударившись спиной о землю, а головой — о серый неровный камень. Мир почернел. Когда конюх с отцом нашли меня, то отнесли в дом. Боли я не помню, она пришла позже. Тогда я вообще ничего не чувствовала.

То же самое происходит и сейчас. Немота. Я начинаю часто дышать, когда люди Гренвиля склоняются над неподвижным телом отца, ворочают его, тыкают в надежде, что он встанет (вставай, пожалуйста!). Гренвиль выдергивает из шляпы перо и под носит его к ноздрям отца, чтобы проверить, шевельнется ли оно от дыхания. Отец и перо неподвижны. Гренвилю хватает порядочности закрыть отцу глаза и отправить человека за простыней, чтобы набросить ее на тело.

Отец мертв.

Я все еще сижу, скорчившись, за шкафом и трясусь от тихого плача. Смотрю, как волокут к двери Райола в черной сутане, как он успевает перекрестить отца, хотя на него уже надевают кандалы, как он торопливо шепчет последнюю молитву (Glora Patri et Filii, et Spiritui Sancti…). Они собрали всех слуг, вяжут им руки, как преступникам, не слушая криков страха и заверений в невиновности. Их тащат вниз, а потом наружу, в темноту, холод и дождь, который затекает в дом через открытую дверь. Никому не дали надеть ни плаща, ни шляпы.

— Где девчонка? — спрашивает Гренвиль, когда последнего знакомого мне человека уводят бог знает куда. — Вы ее держали, — обращается он к тем двоим, что вытащили меня из комнаты. — Куда она делась?

Никто из них не отвечает, и он щелкает пальцами.

— Обыщите дом. Без нее не уходить. Я должен и ее выдать.

Слезы сразу высыхают. Выдать меня. Кому? Я не спрашиваю, зачем. Я думаю о пытках — отец говорил, что их не избежать, если нас разоблачат, что у нас будут вырывать признание. Никто не молчит на дыбе. Это слова отца, а я ему верю.

Слышны шаги, хлопает дверь, Гренвиль уходит. Его люди смотрят друг на друга, на лестницу.

— Далеко она уйти не могла. Наверняка где-то в доме. Или выскользнула.

— Ты в саду поищи, а я в доме. И давай быстрее, не хочу тут всю ночь торчать.

Первый поплотнее запахивает плащ и поглубже надвигает шляпу. Ему предстоит обыскать триста шестьдесят акров Ланхерна в одиночку, глубокой ночью (надеюсь, он поскользнется, упадет в колодец и утонет). Второй идет наверх. Битое стекло хрустит у него под ногами, как улитки.

От моего укрытия под лестницей несложно добежать до двери или окна. Но куда деваться потом? Свободы не будет. Только бесконечное болото вопросов. Куда идти? Как добраться туда? Как я себя прокормлю? Одену? Как мне выжить? Я никогда не выезжала из Корнуолла, никогда не заботилась о своем пропитании. Я всегда делала только то, что мне говорили, а сейчас указывать стало некому. Я одна, в первый раз в жизни.

Я снова начинаю плакать. Я смотрю на тело отца, на кровь, уже запятнавшую белый лен простыни, на торчащие из-под нее пальцы левой руки, согнутые, как будто он подзывает меня к себе. Нет такого числа, счет от которого на корнуолльском помог бы моему горю, но я все равно заставляю себя считать, даю себе пять секунд на чувства, прежде чем приступать к делу. Мне нужно понять, как выбраться из этого дома и как сделать еще тысячу вещей.

Я добираюсь до onan, единицы, и слышу наверху грохот, тихий вскрик и проклятия. Человек Гренвиля что-то уронил, или на него что-то упало. Но теперь он точно меня не услышит, так что я тихонько, босиком, перебегаю переднюю и бросаюсь в отцовскую библиотеку, низко пригнувшись, чтобы меня не заметили через окно.

Библиотека, как и весь дом, перевернута вверх дном, мебель опрокинута, книги сброшены с полок, ящики выдвинуты, все вывалено на пол. Но люди Гренвиля не слишком-то тщательны. Если бы они так не злились, не дрожали от ненависти, не наслаждались своей победой, они бы нашли кое-что похуже священника.

В третьем шкафу, считая от камина, на третьей полке сверху, есть панель, а за ней ниша размером с каравай хлеба. Там отец хранил важные бумаги и деньги, из которых платил слугам. Это секрет, а значит, я все об этом знаю. Я высокая, но мне все равно приходится придвинуть стул, чтобы дотянуться до полки. Стремянка валяется на полу, и я не рискую ее трогать, чтобы не шуметь.

Я быстро нахожу то, что искала: пачку писем, перевязанную черной лентой, и красный бархатный кошель с монетами. Остальное кидаю в камин, где все еще теплится пламя. Слезаю со стула и возвращаюсь к двери, прислушиваясь. Судя по шуму и топоту, человек Гренвиля все еще возится наверху, так что я выбираюсь в переднюю и быстро бегу в крыло слуг. Сначала я думаю утащить пару дорожных платьев из комнаты служанок, но потом соображаю, что люда Гренвиля будут искать девушку, а не мальчика, поэтому нахожу в комнате лакея штаны, рубашку, жилет, куртку и сапоги, перчатки и шляпу. Надеваю все, кроме сапог, пихаю свою ночную рубашку под матрас. Привязываю кошель к поясу, письма прячу под жилет и, держа сапоги в руках, чтобы не шуметь, выхожу к телу отца. Я рискую, меня можно увидеть и с лестницы, и от двери, но я не могу уйти, не попрощавшись. Я шепчу «прости», «люблю тебя», «прощай» дрожащими губами.

Сверху опять доносится шум, топот, треск, и мне пора бежать. Я встаю и оглядываюсь. Я последний раз в этом доме, последний раз в Ланхерне, фамильном гнезде Арунделов, доме моего отца и его отца… после их смерти все здесь принадлежит мне, но ни один суд не признает этого. Я нищая сирота без дома, без титула. От гнева и горя мне хочется кричать. Я бы закричала, да только тогда меня услышат даже у моря.

Я подбираю отцовский меч и крадусь по коридору к маленькой прихожей в задней части дома. Подложив по перчатке в каждый сапог — так они мне велики, — зашнуровываю их. Тихо, осторожно, сдвигаю щеколду и выскальзываю в ночь. Дождь ослепляет меня, я ничего не вижу в футе перед собой, но я знаю Ланхерн не хуже собственной ладони и двигаюсь быстро, обходя изгороди, деревья и болотистые участки. Мне нужно добраться до конюшни и взять там лошадь. Я ничего не вижу, но знаю, что почти уже дошла, я всю жизнь хожу этой дорогой. Всего пара сотен футов…

И тут я врезаюсь в него.

От удара я падаю на землю, но, суд я по удивленному приглушенному крику, человек Гренвиля тоже упал. Он пытается подняться, но я быстрее. Я высоко поднимаю отцовский меч и шепчу то, что могу вспомнить из пятьдесят первого псалма, молитвы о прощении, то, что мне понадобится, потому что через несколько секунд я стану убийцей. Но тут я узнаю его. Темные волосы, темные глаза, серьезное выражение лица — такое же, как в обычные дни. Это Йори, конюх моего отца.

Йори нанялся к нам в прошлом году, а сам он из Плимута. Это единственный в усадьбе человек одного со мной возраста, который не женат, но, как и все остальные, он убежденный католик и при этом работает на моего отца, то есть совершенно не годится в женихи девице моего положения. Не говоря уж о том, что больше всего на свете мечтает принять сан.

Когда отец его нанял, я настолько истосковалась по мужскому обществу, что все это не имело значения. Во время мессы я садилась поближе к Йори, чтобы он мог насладиться моим пением. Я надевала девственно-белые одежды, брала лучшие четки, молитвенник и Библию, и тяжесть священных предметов пригибала меня к земле. Я надеялась, что, если я буду достаточно благочестива, он забудет о своем желании посвятить себя Богу и посвятит себя мне.

Я уже упоминала, что глупа, но, пожалуй, стоит признаться в этом еще раз.

— Катерина? Вы ли это?!

— Да. — Я опускаю меч, радуясь, что не отсекла ему голову. — Что ты здесь делаешь?

— Прячусь. — Он отводит со лба промокшие волосы. — Я сидел в конюшне, но туда кто-то вломился, и я убежал. Подумал, что снаружи будет надежнее.

— Он все еще там?

— Не знаю, темно.

— Они же не забрали лошадей?

— Нет. Но, Катерина… Что вы-то здесь делаете? Почему вы так одеты? Я и то вас не узнал поначалу, в штанах-то… Принял за одного из них. — Он на мгновение замолкает, а потом продолжает: — Его увели? Вашего отца. Я видел, что они тащили людей прочь, но не разглядел, кого.

Я не буду больше плакать. Не сегодня. И мои пять секунд уже минули.

— Нет. Его не увели, его убили.

Йори крестится и шепчет молитву на латинском. Я не прерываю его, хотя мне все это успокоения не приносит.

— Что нам делать? — спрашивает он, закончив. — Здесь нельзя оставаться. Если нас найдут, то тоже заберут.

— Знаю. Я собиралась взять отцовского коня и бежать.

Он кивает, серьезный, как всегда.

— Я приведу. Возьмем Палланта и Самсона. Они самые быстрые и сильные.

Я понимаю, что убегу не одна, потому что бросить тут Йори не смогу.

— Может, подождем, пока они уйдут? Они могут увидеть или услышать, как мы бежим, и отправить погоню.

— Возможно, — отвечает Йори. — Но чем дольше мы медлим, тем больше рискуем, что нас найдут те, кто здесь остался. Или вернутся другие. Но я кое-что придумал. Подождите здесь.

Он исчезает в темноте, и я снова остаюсь одна. Дождь все не прекращается, поднимается ветер, шумит в луговой траве по пояс; море беспокойно, и я слышу его отсюда. Люди Гренвиля могут пройти в нескольких футах от меня, а я их не замечу. Я прячусь за изгородью, хватаясь за меч. Жду, жду, но ничего не происходит. Сначала я злюсь, потом тревожусь. Вдруг они схватили Йори?

Я уже собираюсь искать его, но тут слышу топот копыт, а потом замечаю силуэт лошади, галопом мчащейся по пустоши. Где-то поодаль кричат: «Стой», и я успеваю подумать, что Йори убежал без меня. Но тут человек Гренвиля бежит к дому, зовет второго, оба бросаются в амбар, и я начинаю понимать замысел конюха.

Потом я слышу дыхание, и рядом, держа Самсона и Палланта в поводу, появляется Йори.

— Церуса я отпустил, — шепчет он. — Тот все пытался сбежать, с того самого дня, как ваш отец его купил. Ну вот и сбежал. Он может до самого Плимута доскакать. Далеко их уведет. Куда мы? — Йори протягивает мне поводья Самсона — управляться с Паллантом я так и не научилась.

— В Лондон, — говорю я и сажусь в седло.

Я не вижу его лица, но он не возражает. Да он бы меня и не остановил. Я запахиваю плащ, проверяю сначала монеты, а потом письма — надежно ли они спрятаны, не промокнут ли.

Отец незаконно исповедовал католическую веру, укрывал священника, тайком привезенного в страну из Франции, был лжецом и предателем.

Но это еще не все его тайны.

Письмо, которое я перехватил и расшифровал вчера ночью, с таким же успехом могло содержать в себе бомбу — таким оно было опасным. Я просидел за столом в борделе куда дольше, чем следовало, проверяя и перепроверяя каждый знак, выясняя, правильно ли я все понял, не сделал ли ошибки, действительно ли здесь написано именно то, что написано. В конце концов мне пришлось с этим смириться. Передав письмо следующему гонцу — с десятиминутным опозданием, оправдать которое помогли следы алых губ у меня на щеке, — я отнес расшифрованный текст в Уайтхолл, прямиком в апартаменты первого министра королевы.

Когда утром я получаю повеление через час предстать перед советом, то нисколько не удивляюсь. Я ждал этого и уже успел одеться. Я выхожу из своей крошечной квартирки под самой крышей, спускаюсь по узкой лестнице и оказываюсь в дождливом переулке Сейнт-Энн-лейн. По пути к широкому оживленному Чипсайду я обхожу лужи и кучи мусора.

Обычно отсюда сорок пять минут ходу до Сомерсет-хауса, где меня ждут, но не в дождь и не сегодня. Вокруг кипит безумный понедельник, толкаются торговцы, телеги, лошади, какие-то люди, здесь шумно, грязно и воняет. Когда я добираюсь до Флит-стрит и сворачиваю в Темпл-бар, проходя через железные ворота, я весь покрыт грязью, насквозь промокший, а отпущенный мне час почти миновал. Светлый каменный фасад Сомерсет-хауса, украшенный колоннами, смотрит на меня так же приветливо, как грозный и зловещий священник в День реформации[4]. Так же косятся на меня и королевские стражники в красном, торчащие по обе стороны главного входа, как парочка андиронов[5].

Я им не нравлюсь.

Меня не узнают, да и не должны. Предполагается, что я сольюсь с фоном, тусклый и незаметный, как собственные бурые штаны или суконная куртка. Такие, как я, сразу забываются. «Но вот глаза свои ты никогда не скроешь, — как-то сказала мне королева сквозь гнилые зубы. — Милые, как дельфиниум в мае, и такие же синие». Именно из-за этих глаз стражники оглядывают меня внимательнее, от потемневших под дождем волос до потемневших от грязи сапог.

— Мы тебя раньше не видали?

— Да врод’ нет, — я изображаю южнолондонский выговор и покачиваюсь на каблуках. — У меня письмо к сэру Роберту Сесилу. Он меня ждет.

Я вытаскиваю из кармана сложенный кусок пергамента. Пергамент чист, но стражники проверять не станут. Судя по тому, как они смотрят на лист, а потом друг на друга, оба просто неграмотны.

Потом стражники кивают, удовлетворенные, и пропускают меня. Я успеваю миновать половину двора, когда вижу сэра Джорджа Кэри, который неторопливо идет ко мне, чеканя шаг. Он не только барон Хадсон, кавалер ордена Подвязки и член Тайного совета, но и лорд-камергер королевского двора. Он платит мне жалованье, каким бы оно ни было, а значит, я вижу его чаще прочих членов совета.

— Почему ты пришел с этой стороны? — Кэри тычет пальцем в сторону восточного крыла. — Те двери не охраняются.

Ответ кажется мне очевидным, но я все же говорю:

— Я решил, не слишком мудро будет показать, что мне это известно.

Кэри снова смотрит на меня и на этот раз, кажется, видит. У него совсем молодое, гладкое лицо — тридцати с лишним ему не дать, — ярко-голубые глаза, густые пшеничные волосы, такие же усы и борода, которую он сейчас злобно щиплет.

— Почему ты так одет? — Он обводит меня рукой. — Штаны… поношенные. Сапоги выглядят так, как будто ты в них влез в драку и был побит. А куртка у тебя… господи, как из хлева!

Он стягивает с себя дублет и жестом велит мне сделать то же. Я медлю чуть дольше, чем обычно, старательно скрывая панику.

— Не понимаю, в чем дело, — наконец выдавливаю я. — Вы разве не говорили, что я, с моим-то лицом, могу влезть в мешок из-под зерна и все равно всех очаровать? Это гораздо лучше мешка.

— Интересно, как тебя мать терпела? — Кэри щелкает пальцами, призывая меня поторопиться. — Королева здесь и хочет тебя видеть. Ты не читал записку? Там сказано, что ты должен встретиться с ней.

В утреннем послании не было ни слова о королеве. Я перечел его пять раз, затвердил каждое слово и только потом сжег листок на свече. Я встревожен. Что-то изменилось, а перемены всегда предвещают сложности.

— Вечный скептик, — замечает Кэри в ответ на мое молчание. — Впрочем, неважно. Ты уже здесь, и она здесь, так что сделаем все, что сможем.

Я делаю, что сказано, то есть снимаю куртку и аккуратно ее складываю, прежде чем передать Кэри. Он отдает мне свой дублет. По размеру дублет мне подходит — мы с Кэри оба среднего роста и стройные. В остальном это просто нелепо, вся эта сливового цвета парча с золотой отделкой по рукавам и застежке, с высоким, жестким, неудобным воротником.

— Ужасно. — Я оглядываю себя.

— Королева плохо видит, — отвечает Кэри. — И все равно будет любоваться твоими глазами. Очаровательными, как лаванда по весне. — Он подмигивает.

— Это были дельфиниумы. Майские, — кривлюсь я.

Кэри смеется, берет меня под локоть и ведет в Сомерсет.

— Она не в настроении, — шепчет он, когда поблизости никого не оказывается. — Эссекс, конечно же. Королева только принимала его вдову. Отклонила прошение о возвращении графства их сыну. Прошло неплохо. Господи. Чертов Эссекс…

Призрак графа Эссекского все еще бродит по этим коридорам. Его казнили за участие в заговоре, несколько месяцев назад после пятичасового допроса в том самом Тайном совете, перед которым я должен предстать. Отчаяние заставило его поднять безумный, обреченный мятеж против королевы. Мятеж длился всего несколько часов, а потом граф сдался. Он был одним из фаворитов королевы, и это не принесло ничего хорошего ни ему, ни ей.

Передо мной возникают закрытые двустворчатые двери. Кэри стучит один раз, и они распахиваются. Зал велик и богато украшен. Сюрко одиннадцати членов Тайного совета блестят в тусклом свете, проходящем сквозь сводчатые окна. Члены совета, почтительно склонившись, стоят перед королевой, но я почти не вижу их. Взгляд мой устремлен только на нее. Она видна сразу, лебедь в белом, располагается выше всех нас, на особом возвышении. Она стара, но не любит слышать об этом. Мы убеждаем ее, что она все так же хороша, как в Золотой век, который тоже давно миновал. И она, и эпоха — обе гниют и рушатся.

— Тобиас.

Я подхожу к ее вычурному мягкому креслу. Она не соизволяет встать. Вблизи она выглядит совсем как на подмостках: морщинистая кожа густо напудрена, вишневые губы прикрывают побуревшие зубы. Но взгляд ее черных, как уголь, глаз по-прежнему остер. Мне говорили, что он был таким всегда. Она прожила жизнь, полную тайн, лжи и предательства, она хотела сесть на трон сестры и трон брата, она пресекла жизнь своей кузины, французской католички Марии Стюарт, тем же топором, что и жизнь графа Эссекского.

— Ваше величество, — я изображаю хорошо отрепетированный поклон, выпрямляюсь с улыбкой и подмигиваю. Я не первый раз стою перед ней и знаю, что она любит демонстрацию почтения — и дерзость, особенно от мужчин.

— Нахал, — улыбается она, запускает длиннопалую руку в золоченый кошелечек у пояса и бросает мне соверен. Я ловлю его на лету и кусаю, как будто проверяя, не фальшивый ли. Ее глаза вспыхивают весельем. — Расскажи мне, как ты живешь, Тобиас. Как проходят твои дни?

— Они посвящены службе вашему величеству.

— И какова эта служба? Нравится ли она тебе?

— Мне не на что пожаловаться.

— Хорошо, хорошо. — Она щелкает пальцами, и слуга, совсем мальчик, выступает из тени и подает ей квадратик полотна. Она кашляет в него и бросает грязный комок обратно. Мы все служим ее величеству, так или иначе.

— Тобиас, вчера ты перехватил письмо. Оно было отправлено по той же сети, за которой ты следишь уже несколько месяцев, но все же совсем не похоже на остальные.

— Да, ваше величество. — Сеть, за которой я слежу, передает письма между католическими семействами Англии. Обычно эта корреспонденция довольно невинна: кто и где проводит мессу, кто собирается отправиться в поездку по стране — католикам запрещено уезжать от дома дальше, чем на пятьдесят миль, без особого разрешения. Я всего лишь собираю имена возможных предателей. — Письмо было зашифровано, конечно же. Символический шифр с подстановкой.

Я описываю письмо, которое получил от парня в черном. Автор письма использовал тот же самый принцип подстановки, что и в большинстве писем. Только он заменял буквы не на другие буквы, а на символы. Такой код куда сложнее разгадать из-за почти бесконечного количества значков, которые можно использовать, заменяя ими цифры, слова, пробелы, точки, а то и целые фразы.

Королева, понимая это, кивает.

— И ты не ошибся, читая его.

— Нет.

— И что же там сказано? — мрачно улыбается она.

Я почти хмурюсь. Конечно же, она и сама это знает. Конечно же, министры сообщили ей. Я не стал бы рисковать своим прикрытием, передавая им письмо прошлой ночью, если бы они скрыли его от королевы. Но Кэри кивком подтверждает, что я должен говорить.

— Там сказано о заговоре, который плетут восемь английских дворян — католиков, разумеется, — и священник из Франции, только что прибывший в Англию.

— И что это за заговор?

Я мнусь.

— Я плачу тебе не за хлипкость, Тобиас! — Королева нетерпеливо машет рукой. — Что они задумали?

Это еще не нагоняй, и я просто отвечаю на вопрос:

— Убить ваше величество, посадить на ваш трон эрцгерцогиню Изабеллу из Голландских Нидерландов[6], восстановить в Англии католицизм. При финансовой поддержке испанского короля.

Шум — хруст пергамента, покашливание, шаркание — прекращается резко, как будто падает занавес. Министры переглядываются, и я знаю, о чем они думают. Казнь Эссекса должна была положить конец внутреннему заговору против королевы, продемонстрировать, что даже богатый аристократ, граф и королевский фаворит не избежит монаршего гнева. Но теперь я думаю, что вышло совсем наоборот, и казнь могла придать людям мужества подняться против королевы. Могла показать им, что на место одного казненного придут многие другие.

— Вначале Эссекс, а теперь это, — произносит королева. — Как будто мало того, что против меня Испания, Нидерланды, Франция, Ирландия и Шотландия, и нужно, чтобы к ним присоединились еще и мои собственные подданные. Кто они? Кто написал это письмо?

— Я не знаю. Наверное, его автор входит в сеть, это один из католиков, о которых нам уже известно. Но, может быть, заговорщики только что узнали об этой сети и захотели ее использовать.

— Если они пока не знают, что нам известно о сети, продолжай наблюдать за ней, — говорит мне один из министров. — Отслеживай письма, и они приведут нас прямо к заговорщикам.

Я поднимаю бровь, но молчу. У этой стратегии есть очень слабое место, но мне не приходится о нем сообщать, потому что это делает королева.

— Но как же другие письма? — спрашивает она. — До этого письма были и другие, которые никто не перехватил. Как они были отправлены?

Министр не рискует отвечать, а я говорю:

— Существует другая сеть. Та, о которой мы не знаем. Или письма передают из рук в руки. Или вообще нет никаких писем, и бунтовщики обсуждают все при встречах. Так или иначе, мы не можем полагаться на эту сеть в поисках заговорщиков.

— И что ты предложишь? — шипит другой министр.— Раз уж ты все знаешь о государственной безопасности. Как велишь поступить?

— Эссекс, — продолжаю я, не обращая на него внимания. — Я бы начал с него. Он и четверо его сообщников были казнены за участие в заговоре, но еще три сотни остались на свободе.

— Ты бы предпочел казнить всех до единого, — хмурится министр.

— Хватит! — обрывает его королева. — Тобиас, говори.

— В ночь восстания вы публично обвинили Эссекса в предательстве. Почти все его люди после этого исчезли, не говоря уж о тех, кто поддерживал его, но так и не проявил себя. Бунт захлебнулся, но это не значит, что заговор исчез. — Я киваю на вчерашнее письмо, которое уже оказалось в бледной ладони королевы. — Мне так не кажется.

— У нас есть их имена, — подает голос один из министров. — Мы можем взять их под стражу, допросить…

— Чтобы они узнали о нашем плане, — заканчивает королева. — Можно еще отправить им письменное предложение покинуть страну. Нет уж, на этот раз мы будем действовать тихо и осторожно. Даже не станем впутывать в это своих людей. Кроме Тобиаса, разумеется. Нам нужно новое лицо. Кто-то новый. Никому не известный. Кто-то, кто сможет легко проскользнуть в этот клубок и остаться незамеченным.

Если бы я к этому не готовился — а я понял, что речь не об обычном деле, как только узнал о присутствии королевы, — то удивился бы. Но я все же должен сыграть свою роль.

— Я, ваше величество?

— Ты доказал свою верность и свои способности. — Ее гнилозубая улыбка великодушна. — Найди участников заговора и получишь награду. Щедрую. Десятикратное жалованье и дополнительную надбавку после казни предателей. Если ты справишься, Тобиас, то станешь богатым человеком. Будешь делать то, что захочешь. — Она взмахивает рукой и улыбается, как опытная кокетка. — Даже если я тебя потеряю.

Я думаю о том, что смогу сделать с такими деньгами. Вспоминаю, чем хотел заниматься, пока не запутался в этой бесконечной паутине заговоров и предательств. Я состою на королевской службе шесть лет, и четыре из них ищу способ сбежать. Освободиться от лжи другим и себе, от отчуждения, от невозможности рассказать правду о том, кто я на самом деле и чем занимаюсь. А теперь она предлагает мне свободу, как будто знает, что только этого я и хочу.

Но я, разумеется, ничему не верю и поэтому отвечаю:

— Служба вашему величеству — единственная желанная награда.

Мы с Йори находим захудалую ночлежку в Ганнислейке. Это наша первая остановка на восьмидневном пути до Лондона. Дорога сюда вышла непростой, но однообразной. Непростой из-за холода, темноты и дождя, из-за того, что я в жизни не выезжала из Корнуолла, а кроме того, мы ехали так быстро, как будто за нами гонится дьявол. Однообразной — потому, что за четыре часа нас не ограбили и не догнали, а сами мы не заблудились. Может, люди Гренвиля поймали коня, которого выпустил Йори, а может, и нет. Может, они догадались, что мы пустили их по ложному следу и отправились отнюдь не в Плимут. Так или иначе, не думаю, что они будут искать нас в Лондоне.

После нескольких часов рваного сна, за которым последовал скудный завтрак, я сижу за столом в нашей комнатке, а Йори, сидя напротив, выжидательно смотрит на меня. Между нами лежит пачка отцовских писем, которые я увезла из Ланхерна.

— Именно поэтому я решила поехать в Лондон. — Я развязываю черную ленточку. — То, что я о них расскажу, может стоить тебе жизни, если об этом кто-нибудь узнает. Или мне. Ты уверен, что хочешь это услышать?

Я ожидаю услышать скрип старого стула по полу, «Аве Марию» и прощание. Вместо этого Йори наклоняется вперед. Темные глаза сверкают в тусклом свете.

— Расскажите.

— Отец не догадывался, что мне о них известно. Я бы ничего не узнала, не заметь я гонцов. Двое приехало в один месяц, четверо — в следующий. Это само по себе достаточно необычно. В Ланхерн никогда не приезжали так часто. — Я помню, как смотрела на них, парней моего возраста и чуть постарше. Гонцы слезали со взмыленных лошадей, одетые в роскошную, но пострадавшую в пути одежду. Видно было, что они прибыли издалека. Поначалу я думала, что они возят послания от королевы, которые касаются денежных дел — порой их доставляли с церемониями. Только отец никогда не забирал свои письма сам, для этого у него был лакей. А этих гонцов он встречал у двери, как будто ожидал их. Тогда у меня зародилось первое подозрение.

Потом я заметила, что он не предлагал никому из гонцов остаться, хоть это и принято в Корнуолле — Сейнт-Мауган расположен слишком далеко от остальной Англии. И, наконец, прочитывались эти письма тоже не самым обычным образом. Отец не просматривал их на ходу, кивая по ходу чтения или бормоча что-то. Он зажигал свечи, садился за стол, брал перо и несколько листов пергамента и трудился чуть ли не целый час, как будто пытался разобрать особенно сложный латинский пассаж. Я пряталась в тени в библиотеке и следила за ним, делая вид, что читаю книгу. Я видела, как отец бродит по дому с пергаментом в руках, ища, куда бы спрятать очередное послание. И стоило ему уйти в свою комнату, как я сразу же доставала письма и целую ночь читала их в трепещущем свете свечей.

— Отец был в чем-то замешан, — говорю я. — В каком-то заговоре. В нем участвовали еще восемь католиков из Лондона. Заговор касается королевы. — Я произношу это шепотом. Мало ли кто может услышать нас. Тайны разносятся быстро. Потом я расправляю первый лист пергамента и кладу его на стол.

Лицо Йори никогда не меняет выражения. Но взгляд у него меняется, и я читаю в нем понимание.

— И что здесь сказано?

Я достаю второе и третье письма, кладу их рядом. Во втором письме — ключ к шифру из первого. Там показано, какие символы соответствуют словам, буквам и пробелам. Понятно, почему отец так долго читал письмо даже с этим ключом.

На третьем листе перевод письма:

Пока Йори переваривает все это, мы молчим.

— Они хотят убить королеву. Если вас поймают с этим… Если люди Гренвиля сумеют нас догнать… Вам следует сжечь их! Немедленно! — Йори тянется к свече.

— Нельзя. — Я удерживаю его. — Вначале нужно найти человека, который это написал. Он должен быть в Лондоне. Не могу же я просто явиться к нему, заговорить об убийстве королевы и попросить меня приютить! Мне нужны доказательства. А у меня есть только эти письма.

— А как вы узнаете, кто их написал? — Йори берет листы со стола и перебирает их. — Тут нет подписи, ну или я не вижу.

— Человек по имени Роберт Кейтсби. В письме этого нет. Это имя было записано в дневнике отца, и остальные шесть имен тоже. Не бойся, дневник я сожгла — весь до последней страницы, я бросила его в умирающий огонь в библиотеке. Предпоследнее выступление леди Катерины Арундел из Ланхерна.

Йори опускает листы.

— Вы хотите обратиться к этому человеку, Кейтсби, чтобы?..

— Королева убила моего отца, Йори. Клинок держала не ее рука, но все равно убийца — она. Из-за ее законов эти люди явились в наш дом. И даже если бы отец не умер вчера, его убили бы позже. Его привезли бы в Лондон, отдали под суд и повесили бы, как повесят Райола.

Я снова плачу. Когда-то я не стала бы плакать перед Йори, я надеялась произвести на него впечатление. Но это больше не имеет значения. Он позволяет мне плакать. Он не пытается успокоить меня или сказать, что все будет хорошо. Не потому, что ему все равно. Он знает, что хорошо не будет. Ни одному из нас.

Наконец я успокаиваюсь и могу говорить:

— Я собираюсь найти Кейтсби, потому что хочу участвовать в заговоре вместо отца. — Я приняла это решение, когда мы уехали из Корнуолла. Нет, тогда когда отец рухнул на пол Ланхерна.

— Я помогу им убить королеву.

Я наконец уверовала, что Гренвиль нас не преследует, однако продолжаю оглядываться через плечо. Йори говорит, что из-за этого у нас виноватый вид, так что мне приходится прекратить. К середине шестого дня я понимаю, что мы близки к Лондону. Я бы поняла это, даже если бы Йори не называл все расстояния, как на состязании по бегу. Деревьев и травы становится меньше, воздух уже не прозрачный, чистый и свежий, а какой-то густой, дымный и мрачный. Все движется, и все — не туда, куда бы хотелось. Улицы выглядят одинаково, все они узкие, темные, извилистые. Копыта наших коней цокают по булыжнику, люди останавливаются и глядят на нас, а грязные дети подбегают и гладят коней, отчего те нервничают. Я мечтала оказаться в Лондоне, сколько себя помню, просила отца взять меня с собой каждый раз, когда он сюда ездил. Но теперь мне здесь ничего не нравится, и я понимаю, почему он не любил Лондон.

— Нужно найти, где поставить лошадей, — говорит Йори.

Я киваю, но на душе неспокойно. Мешочек с монетами, который я забрала из библиотеки, пустеет быстрее, чем я думала. Там и сначала-то было всего несколько фунтов, а мы уже потратили почти полфунта. Лошади — кормежка и постой — обходятся не дешевле нас самих.

Мы едем вперед. Йори задает несколько вопросов, и наконец нас отправляют в конюшню, расположенную в районе Доугейт, прямо к северу от Темзы. Нам приходится спешиться и вести коней в поводу, чтобы пройти сквозь густую вонючую толпу на Лондонском мосту. Здания громоздятся одно на другое, везде воняет отбросами. Кони пугаются и ржут. Перебравшись на противоположный берег, мы все четверо насквозь взмокаем от усталости. Еще несколько поворотов и углов — на этой стороне реки улицы тоже одинаковые, и мы оказываемся в тенистом дворе, где сильно пахнет навозом. На вывеске написано «Стла Уикера». По-моему, такого слова вообще нет, но смысл понятен.

— Я кого-нибудь найду. — Йори передает мне поводья Палланта и исчезает внутри. Мальчишки — подручные конюха, наверное, — снуют туда-сюда, перетаскивая сено.

Когда Йори возвращается, на улице уже почти темно. Он невесел.

— Постой и кормежка — шиллинг в неделю за обоих коней. Выпас еще шиллинг, ковка — крона за каждого, чистка — фартинг, тоже за каждого.

— Это грабеж! Мы не можем себе такого позволить.

— Знаю, — серьезно кивает Йори. — Нам предложили их продать.

— Продать?! — Я почему-то хриплю. — То есть они задрали цены за постой, чтобы нам ничего не оставалось, кроме как продать коней. И, наверное, за бесценок?

— За три фунта, — признается он. — И это вдвое больше первоначального предложения.

Я закрываю глаза. Самсон стоил восемь фунтов. Паллант не меньше десяти.

— Забудь, — говорю я. — Мы уходим.

Я хочу вывести Самсона из двора, но Йори меня останавливает:

— И куда мы их денем? Мы не можем бродить с ними по городу, особенно ночью.

Я мотаю головой, хотя знаю, что он прав.

— Я понимаю, вы этого не хотите. Я тоже не хочу. Но мы должны их продать.

Я снова плачу, когда мы заводим отцовских коней в стойло. Эти кони были его гордостью, и их тоже у меня отняли. Йори рассчитывается с кислолицым человеком — наверное, хозяином. Я злобно смотрю на него сквозь слезы, но он не замечает. Сделка совершается очень быстро — я уже начинаю понимать, что так всегда бывает, когда происходит нечто дурное. Мы выходим обратно на улицу.

Йори ведет меня к реке. Судя по небу, уже четыре часа. Скоро солнце начнет клониться к закату. Я не хочу оставаться на улице, когда стемнеет. Не говоря о том, что я вся грязная и воняю лошадьми и глиной. Одежда мокрая и гадкая, Йори тоже выглядит не лучшим образом. Мне нужна комната, и все равно где, лишь бы недорого, и чтобы через мост не переходить.

Я сворачиваю с улицы Кэндлвик в маленький переулок, который носит имя Сент-Лоренс-Путни-Хилл просто потому, что это странное название для улицы. Он застроен домами, кирпичными и оштукатуренными, пугающе кривыми, клонящимися туда-сюда. Крыши порой касаются одна другой.

Над одной из дверей я замечаю вывеску. Дельфин. Когда-то он был целиком синий, но теперь это голое дерево с парой пятен краски. Над ним написано «Пансион у Дельфиньей площади». На слабо светящемся окне пристроен листок с надписью «одна неделя — один пенни со стиркой». Заведение дрянное, как и все, в которых мы останавливались после отъезда из Ланхерна. Но за пенни в неделю мы можем прожить здесь несколько месяцев. За это время умрет либо королева, либо я.

От стука в дверь я вскакиваю и принимаюсь шарить под матрасом в поисках кинжала. У меня редко бывают гости. Заходят разве что прачка за одеждой или хозяйка за деньгами. Но никто из них не является в такую рань. А от всех остальных, независимо от времени, приходится ждать только неприятностей. Я добираюсь до двери, когда стук раздается вновь, и знакомый скрипучий голос спрашивает:

— Мне что, нужно стучать особым образом? — После чего раздается сложный сигнал из постукиваний и царапания двери. — Тоби, черт возьми! Я знаю, что ты дома.

Я снимаю защелку и распахиваю дверь перед Джорджем Кэри в роскошном голубом дублете, черных штанах и черной шапочке, которой не дает упасть драгоценная застежка. Застежка, пожалуй, дороже всего здания, в котором я обретаюсь.

— И зачем ты запираешься? Воздыхательницы замучили? — Он смотрит мне через плечо, как будто надеясь увидеть там целый гарем.

— Не люблю вас разочаровывать. Как вы узнали, что я дома?

— Хозяйка сказала. Кстати, о воздыхательницах. — Кэри ухмыляется так, что его рыжеватая бородка дергается.

Вдова, которой принадлежит этот дом, хороша собой и молода. Несколько раз она зазывала меня к себе поужинать и сделать кое-что еще. В какой-то момент я отказался, что ей не очень понравилось. Но я не знал, как сказать, что ее брат интересует меня куда больше, чем она сама.

— Пустишь меня, или мне весь день стоять на пороге?

Я придерживаю дверь, и Кэри входит, огибая груды одежды и книг. Он оглядывается, видит разобранную постель и незажженный уголь в жаровне.

— Почему так мрачно? Мы же тебе нормально платим.

Кэри подписывает банковские поручения и знает мое жалованье с точностью до фартинга. Но лично мне кажется, что чем меньше я трачу, чем ценнее оставшееся.

Он выдергивает из-под стола табуретку и осторожно присаживается, как будто боясь, что она рассыплется на куски.

— Как продвигаются поиски? Раз тебя не было полночи, а то и дольше, значит, ты преследовал одного из этих людей?

Я падаю на матрас и киваю.

— У меня есть список из сорока человек, которых арестовали за участие в восстании Эссекса, а потом отпустили. Я думал начать с тех, кого уже арестовали или брали под наблюдение раньше.

— Звучит утомительно.

Чтобы сидеть на хвосте одного подозреваемого в течение дня, нужно семь человек. В одиночку проследить за каждым из списка я явно не смогу, но других вариантов у меня пока нет.

— Вы за этим пришли? Поинтересоваться моим здоровьем? Я тронут.

— В каком-то смысле. — Кэри вытаскивает лист бумаги и кладет на стол. Я немедленно узнаю банковское поручение. — Вижу по лицу, что ты доволен. На самом деле не вижу, ну и ладно. Пошли. Нужно нанести визит одному из моих протеже, и мне бы пригодился человек, способный распознать ложь за сто шагов.

Покровительствовать искусствам почетно и прилично. Кэри, аристократ и придворный, может выбирать себе подопечных. Он разделяет любовь королевы к театру и поэтому помогает деньгами полудюжине писателей и группе актеров, которые носят его имя, называясь «Слуги лорда-камергера». Труппа эта известная и богатая, любимая ее величеством и даже приглашенная выступать в один из ее дворцов. Я слышал, что они хороши, но сам не видел их представлений. Я почти не хожу в театры после смерти Марло.

Мы идем по темным переулкам, мимо собора Святого Павла. Путь наш лежит к пирсу на Поулс-Уорф. Кэри ни за что не станет пересекать реку по Лондонскому мосту, и я благодарен ему за это: слишком много там торговцев, карманников и пьяниц. Мы свистом подзываем ялик, и вот уже единственный гребец переправляет мелкую деревянную лодку на южный берег Темзы.

— Каков повод визита? — спрашиваю я. — Деньги нужны писателю или актеру?

— Ничего приятного, вроде вымогательства, не будет. — Он оглядывается на лодочника. Шпион в нем никогда не дремлет. — Так, нужно устранить кое-какие последствия.

Граф Эссекский использовал «Слуг лорда-камергера» в своем мятеже. Он нанял их для специальной постановки «Ричарда II». Заказ был странный: пьесе исполнилось уже несколько лет, она вышла из моды. Сейчас все смотрят только комедии. Но Эссекс заявил, что это его любимое представление, и заплатил лишних сорок шиллингов за беспокойство. На суде он признался, что это была часть плана: сцена низложения, заключения и убийства короля должна была послужить сигналом его сподвижникам, чтобы те вышли в город и подняли горожан на бунт против королевы.

Ялик подходит к берегу, корпус скребет по дну, а нос тычется в другую лодку — мы все стоим у одного пирса. «Глобус» совсем рядом с берегом, так что идти приходится недолго. Здание помпезное, в ширину вдвое выше, чем в высоту, деревянные стены оштукатурены, а соломенная крыша тянется лишь над сценой и ярусами — центр театра под открытым небом. Над единственной узкой дверью висит деревянная табличка с надписью «Глобус» и изображением Атланта и земного шара.

За дверью открывается узкий темный коридор. Оттуда доносятся звуки иного мира. Я бывал в соседнем театре «Роза» много раз — и много лет назад, — и хотя «Глобус» конструкцией напоминает «Розу», он больше и ярче. Внутри он представляет собой восьмиугольник с тремя ярусами для зрителей, в противовес двум ярусам «Розы». Деревянные стены изнутри покрашены, пол замощен кирпичом, а над головой виднеется небо. Сиденья поднимаются наверх, как стулья судей, и ярусами окружают театр. Мы оказываемся в открытом дворе перед сценой.

Мы с Кэри протискиваемся мимо актеров, стоящих группками и зубрящих свои роли. Музыканты бренчат на лютнях, дуют в дудки, кто-то постукивает пальцами по барабану. Еще больше народу суетится на сцене, забегая за темно-синий занавес и выбегая из-за него, стараясь не мешать тем, кто там репетирует.

Наконец мы находим нужного человека. Уильяма Шекспира, драматурга и владельца «Глобуса». Он стоит за сценой, держа перо в одной руке, а лист пергамента — в другой. Чернильницы поблизости не видно. Белая сорочка этого господина сверху расшнурована, камзол помят, одна штанина заправлена в незавязанный ботинок, а вторая метет землю. Это самый знаменитый драматург в Лондоне, а выглядит он так, как будто только что вылез из хлева.

Может, он заметил Кэри, а может, почувствовал его присутствие, когда разговоры затихли. Так или иначе, стоит нам подойти, как Шекспир отворачивается от нас и забирается на сцену. Кэри раздраженно рычит и лезет за ним.

— Уилл.

— Вы… — Шекспир не останавливается. Он пытается сбежать в узкий коридор за стеной, пройдя мимо актеров и рабочих, которые расступаются перед ним — но не перед нами.

— Так-то вы обращаетесь со своим покровителем? — не смущается Кэри.

— Да, если он одновременно мой враг, — бросает Шекспир через плечо. — Что вас сюда привело?

— Королева, разумеется.

— Королева! — Шекспир подходит к стене, к которой приколоты три листа бумаги. Он срывает их и вешает взамен три других, которые принес с собой. — Если вы пришли пытать меня насчет содержания новой пьесы, то будьте покойны! Никакой политики! Только любовники, обезьяны, Ганимед… шуты, меланхолия и путаница с людьми. Ничего, против чего вы могли бы возразить. Все, как вам нравится.

— Ясно, — сомневается Кэри. — А название у нее есть?

Шекспир отворачивается, рвет листы на куски.

— «Арденский лес»? «Золотое наследие Розалинды»? «История Орландо де Боа»? А вы как думаете? Не утруждайтесь, по лицу вижу, что вас от всех вариантов тошнит. Раз вы такой флиондозо, то сами знаете, что людям понравится.

Он швыряет обрывки бумаги Кэри в лицо, спрыгивает со сцены и удаляется.

«Флиондозо»? Я смотрю на Кэри.

— Он придумывает слова. Ты привыкнешь.

Мы спускаемся со сцены, и Кэри спешит за драматургом.

— На самом деле, Уилл, нет. Постойте. Вы упомянули обезьян. Вы же не хотите сказать, что это будут настоящие обезьяны?

— Ну разумеется! — Шекспир огибает парочку, фехтующую на деревянных мечах.

Кэри чуть не получает палкой по голове, и я его еле оттаскиваю.

— Людям сложно их изобразить, так что мы берем настоящих. Где-то они тут бегают. Вы не видели?

Кэри оглядывается. Его светлые волосы встают дыбом.

— Нет.

— Ну так они где-то здесь. — Шекспир машет рукой, как будто отгоняет мух. — На вашем месте я бы смотрел под ноги. Они везде гадят.

Как по команде, мимо пробегает мартышка.

— Что у нее на голове? — спрашивает Кэри.

— Рога, — отвечает Шекспир. — Она представляет оленя. Действие происходит в лесу, Кэри. В лесу. Я пытался добыть настоящего оленя, но, как вам известно — или неизвестно, — их очень сложно поймать и приказам они не подчиняются. Делаем, что можем.

Кэри беспомощно смотрит на меня.

— Поэтому вы взяли мартышек? Почему хотя бы не коз? Они по меньшей мере похожи на оленей.

— Потрясающая идея! — Шекспир воздевает запачканный в чернилах палец. — Вы же найдете нам нескольких коз? А теперь мне пора.

Не успевает он убежать, как Кэри хватает его за рукав. Шекспир смотрит в небо и устало вздыхает.

— Забудьте об этой пьесе, — просит Кэри. — Я хочу узнать о той, что вы обещали ее величеству к святкам. Что я обещал ее величеству. Как продвигается эта пьеса?

— Я уже кончаю.

— Кончаете? Да вы даже не разогрелись! Королеве вы тоже подсунете обезьян?

— Почему нет? Все равно весь двор в дерьме.

Кэри опускает руку.

— Вы опасно близки к измене, Уилл.

— Я драматург. Я говорю правду. А в наши дни правда приравнивается к измене.

Кэри воинственно топорщит бороду. Я улыбаюсь, хотя это, наверное, глупо.

— А это кто? — Шекспир окидывает меня проницательным взглядом, как будто только что заметил. — Щеки гладкие, бороды нет, дух явно твердый. И глаза! Синие. Синие, как небо, как…

— Дельфиниум в мае? — предлагаю я.

— Неплохо! — Шекспир щелкает пальцами. — Ты тоже из людей королевы?

— И вовсе нет, — легко лжет Кэри. — Он художник, и я подумываю предоставить ему покровительство. Он учился у Кристофера Марло.

Я затихаю, а вот глаза Шекспира загораются.

— Марло! Хороший человек. Был. Хороший драматург. А ты что же, тоже писатель? Актер?

— И то, и другое. Понемногу. — По крайней мере, это не чистая ложь.

Кэри вмешивается в беседу, почуяв отступление от темы.

— Так что насчет пьесы, Уилл?

— Близнецы, квипрокво, любовники, шут. Она великолепна.

— Это что, эта пьеса?

— Нет, другая. Я зову ее «Кораблекрушение близнецов из Групелы».

— Кораблекрушение близнецов из Групелы? — Кэри шевелит усами. — И о чем же она?

— О потерпевших кораблекрушение близнецах.

— Звучит невесело. Рождество, ради бога!

— Ради него, само собой. — Шекспир, наконец уловив тревогу Кэри, кладет руку ему на плечо. — Вы получите свою пьесу, Кэри. Обещаю. Ну а пока не волнуйтесь. От этого появляются морщины.

Он снова убегает, и на этот раз мы его не догоняем.

Кэри закрывает лицо рукой.

— Он обещал мне пьесу — новую, которой еще не видел Лондон. Осталось меньше двух месяцев! Еще меньше, потому что я должен прочесть ее! Вдруг он вписал в нее какую-нибудь ересь, которая его забавляет, а меня приведет на эшафот! — Волосы у него торчат так, как будто собираются убежать с головы и найти выход из театра.

— Марло никогда так себя не вел! Да, он был художником, но при этом умел работать! Никаких словесных игр, обезьян и прочего… твою мать! — Кэри поднимает ногу и стряхивает нечто, прилипшее к подошве.

Я не отвечаю, и он наконец смотрит на меня.

— Прости. Я знаю, кем был для тебя Марло.

Я пожимаю плечами. Прошло уже семь лет, а я этого так и не понял.

Мы с Кэри садимся в очередную лодку. Он в дурном настроении, бормочет ругательства и клянет все и вся — от бездельников, кличущих себя авторами, до любого печатного слова, которое порочно по своей сути. Борода у него топорщится.

— По пути назад ты не сказал ни слова! — рявкает Кэри, когда мы снова оказываемся в Поулс-Уорф. — Полагаешь, что я излишне горяч, что мне стоит с большим уважением относиться к искусству, которому я покровительствую, и прочую ерунду в том же роде?

— Нет, — отвечаю я, хотя думаю именно так.

— Вечная осторожность? — говорит Кэри. — Ладно. Это в любом случае не твоего ума дело. Пьеса будет написана… Эта чепуха об утонувших близнецах из откуда-то там. Она будет поставлена, все обернется катастрофой, королева снимет с меня голову — на словах, а то и на деле, — перестанет платить, и я окажусь организатором восстания. Видишь, как повторяется история? Может быть, это даст Шекспиру новую тему.

Это очень неосторожные слова даже для Кэри. Особенно для Кэри. Пусть вокруг нет ничего и никого, кроме волн и шумных чаек, я не доверяю даже им. Что им стоит слетать в Уайтхолл и передать королеве все изменнические речи, как и надлежит поступать хорошим шпионам? Мне, например.

— Мы можем поговорить? Откровенно, — спрашиваю я.

— Мы? Я раньше от тебя и десяти слов кряду не слышал, тем более откровенных.

Я пропускаю это мимо ушей.

— Я про пьесу. Про близнецов из ниоткуда и «Ричарда II».

— Конечно, валяй. Именно те две вещи, о которых я не хочу говорить никогда в жизни. — Но любопытство оказывается сильнее. — Давай, продолжай. Пока я не передумал и не швырнул тебя в реку.

— Эссекс использовал «Ричарда II» как сигнал для своих последователей. Сцена убийства Ричарда должна была всколыхнуть публику, заставить ее выйти на улицы, повести за Эссексом… набрать достаточно людей, чтобы штурмовать дворец и устроить переворот.

— Я прекрасно знаю, что сделал Эссекс.

— А что, если мы так используем и новую пьесу? Не чтобы начать восстание, а чтобы подтолкнуть к нему других? Людей, которые нападут на королеву… католиков, разумеется. Что, если Шекспир напишет пьесу, которая привлечет их, как «Ричард II»?

Кэри с интересом смотрит на меня. Как будто все, что я о нем знаю, — маска или наигрыш. Как будто за горящими глазами, кудрями, гадкими смешками скрывается очень расчетливый человек. Он смотрит на реку, на лодки, на флажки, бороздящие стальное зимнее небо. Проходит длинная минута, за которую я успеваю придумать несколько вариантов ответа. «Гений!», например. Или «Измена!». Наконец он открывает рот:

— И что это может быть за пьеса?

Два часа спустя я преклоняю колени перед королевой Елизаветой в ее личных покоях в Уайтхолле. Нас окружают фрейлины. Это сплошь блондинки, только одни чуть светлее, а другие — потемнее. Они хихикают, прикрываясь веерами. На каждое из платьев пошло целое состояние, ткань шуршит, фрейлины не отрывают от меня взглядов. Я чувствую себя загнанной дичью.

— Тобиас, ты очень быстро вернулся. — Королева тоже обмахивается веером, который не скрывает улыбку.

— И все же это была очень долгая разлука, — отвечаю я. — Для разных людей время идет с разной скоростью. Кое для кого оно вдет шагом, для другого рысью, для третьего галопом, а для четвертого и вовсе застывает. В вашем присутствии время летит, а в разлуке с вами еле тянется.

Борода Кэри дрожит. Платья вокруг шуршат.

— Очень мило. Ты еще и поэт. — Она одним взмахом руки отпускает фрейлин. Они исчезают за тяжелым занавесом, послушные и молчаливые, как курицы. Только одна или две осмеливаются обернуться. — И все же я понимаю, что это не визит вежливости. Развей мое недоумение.

— Мы только что из «Глобуса», — поясняет Кэри. — Навещали любимого вами драматурга, чтобы проверить, как идет работа над вашим рождественским подарком.

— И как? Они уже кончают?

«Еще даже не разогрелись», — вспоминаю я.

— Да, и это великолепно, — лжет Кэри. — Не похоже на его прежние вещи. Там участвуют близнецы, кораблекрушение, квипрокво и, конечно, любовь. Занимательная вещь.

— Чудесно! — Королева хлопает в ладоши. — Кэри, вы меня избалуете.

Кэри торжествует.

— И все же, думаю, вы пришли говорить со мной не о театре.

— На самом деле, ваше величество, именно о нем. Точнее, к вам пришел Тобиас. — Кэри кладет руку мне на плечо, и я снова опускаюсь на колено, прося позволения говорить.

— Ах, вставай, — произносит королева. — Со спины ты не так хорош, как спереди. Скажи мне что-нибудь приятное.

Я не знаю, приятно ли это, но все же рассказываю все то же самое, о чем говорил Кэри на берегу, до последнего слова. Эссекс, заговор, все, о чем Кэри больше не желает слышать. Судя по тому, как темнеет лицо королевы, она этого слышать тоже не хочет. Она резко складывает веер и роняет его на колени.

— Почему ты считаешь, что католики настолько глупы? Как бы я к ним ни относилась, Тобиас, они взрослые люди. Не насекомые и не дети, которых оскорбляют шутки над верой.

— Эта пьеса будет не оскорблять их веру, а славить ее. — Я оглядываюсь на Кэри. Тот как будто задерживает дыхание. — Пьеса, которую пишет для вас Шекспир… она должна стать для вас рождественским подарком. А я предлагаю, чтобы она была написана о Двенадцатой ночи и для нее.

— Двенадцатая ночь?

— Ночь перед Богоявлением. Праздник, завершающий святки.

— Ты позволяешь себе слишком много, а я — слишком мало! — резко произносит королева. — Я знаю, что такое Двенадцатая ночь и как ее празднуют. Я знаю, что для кого-то это гулянка, а для кого-то — религиозный праздник.

— В этом и дело, — говорю я. — Католики любят праздники.

— Я предпочитаю называть это идолопоклонством. Почитание святых.

— На этом мы и сыграем. Назовем героев в честь католических святых: Андрей, Антоний, Мадонна…

— Мадонна слишком очевидно. Путь будет Мария. И кто сыграет главную роль? Должен ли он влюбиться?

— Да, в пьесах всегда влюбляются. Думаю, его сыграет Бёрбедж.

Королева цокает языком.

— Я не хочу видеть влюбленного Бёрбеджа. Я ведь могу смотреть на тебя.

— На меня, ваше величество? — Я оглядываюсь на Кэри. Он яростно шевелит губами, как будто хочет что-то сказать, но молчит. — Я не актер.

— Но ты бываешь в театре, а это уже полдела. К тому же как можно командовать кораблем, не стоя у руля?

Это приказ, и я не осмеливаюсь возражать.

— Да, ваше величество.

— Таким образом, ты предлагаешь написать еретическую пьесу, отдать ее Шекспиру для постановки — предположим, он согласится, — и что потом? Созвать всех возможных убийц в Лондоне и предложить им сыграть в пьесе? Заманивая их возможностью выступить передо мной, в темной комнате в моем собственном дворце, где так легко будет меня убить?

— Да.

Кэри издает придушенный звук. Мне кажется, что сейчас он возьмет меня за шиворот и выкинет из комнаты, как нашкодившую собаку.

— Я не позволю вашему величеству подвергать себя опасности, — говорит он.

— Чепуха, — неумолимо отзывается она, и я наконец вижу железную волю, которой она подчиняет себе любовников и подданных. Волю, выработавшуюся у нее из-за принадлежности к слабому полу. Восседай передо мной король, Кэри промолчал бы.

— Устроим представление в Миддл-Темпл… пусть им покажется, что они в безопасности. Близость реки позволит сбежать… по крайней мере, они так решат. Это идеальная ловушка. — Черные глаза на белом лице вспыхивают. — И как ты предполагаешь все обставить? Не можем же мы выпустить указ, приглашающий всех предателей участвовать в еретической пьесе… или ожидать, что они охотно придут.

— Нет, — отвечаю я, — пьесу и место представления мы будем держать в строжайшем секрете. Но этот секрет случайно и ненамеренно выйдет наружу… пойдут сплетни. А еще есть сеть католиков, за которой я слежу. Через две недели о пьесе будут говорить в каждой таверне и на каждом рынке Лондона.

— Гляжу, ты все продумал, — улыбается королева.

— Я думаю только о вашей безопасности.

До лондонского дома Кейтсби, адрес которого так удачно оказался в отцовском дневнике, мы идем целый час. Норт-хаус оказывается величественным четырехэтажным зданием из темного кирпича с толстыми сводчатыми окнами в белых рамах. Он стоит в одном ряду с другими похожими домами, со всех сторон его окружают высокие кирпичные стены, а с улицы можно войти только через железные ворота. Я распахиваю их, и мы с Йори идем по мощеной дорожке к черной двери. Дверной молоток серебряный и сделан в виде лисы. Я стучу трижды. Наконец дверь открывает мрачная женщина в сером, которая нам не улыбается. Я потратила несколько шиллингов на новую одежду для нас обоих — после часовой прогулки под дождем она промокла, — мы вымылись и привели себя в порядок. Но все равно мы оба не похожи ни на тех, кого спускают с лестницы, ни на тех, кого ждут в гости.

— Мне нужен мистер Роберт Кейтсби. Сэр Роберт. — Я не уверена, есть ли у него титул, в письмах этом не упоминается, но хуже не будет. — Я дочь его друга.

— Сэра Роберта нет дома. — Это ложь. Она говорит слишком быстро, глаза у нее бегают. В уличной грязи виднеются свежие лошадиные следы, ведущие прямиком к этому дому. — Приходите попозже.

Она захлопывает дверь, но я не собираюсь сдаваться после того, что пережила, чтобы оказаться здесь. Я сую носок сапога между косяком и дверью, вынуждая снова открыть ее. Я пробыла в Лондоне всего день, но уже знаю, что нужно, чтобы здесь выжить. И это отнюдь не доброта.

— Доложи, что я леди Катерина Арундел. Дочь сэра Ричарда Арундела. Вместе с его конюхом Йори мы проделали путь из Корнуолла, чтобы увидеть сэра Роберта.

Не знаю, что помогло — титул отца или моя нога в дверном проеме, — но служанка выполняет мою просьбу. Она проводит нас в дом и исчезает, топоча по лакированному полу. Я слышу, как открывается какая-то дверь, слышу приглушенные голоса, а потом она появляется снова вместе с человеком, которого я склонна считать сэром Робертом Кейтсби.

Он очень высок и красив. Каштановые волосы до плеч, заостренная бородка, тонкая улыбка. Он одет в накрахмаленный лен и хороший бархат, пуговицы у него самоцветные, а сапоги отлично начищены. Он похож на человека, заинтересованного скорее не в религии или заговорах, а в доброй охоте или бокале бренди у камина. Но ведь и отец не походил на заговорщика.

Он оглядывает меня.

— Вы дочь Арундела? — Он видит мое веснушчатое лицо и рыжие волосы, такие же, как у отца. Кивает, признавая меня. — Что же привело вас сюда?

Я достаю из-под плаща письма, но красивое лицо Кейтсби не меняется. До сих пор мне не приходило в голову, что нас с Йори могут убить прямо здесь, в красивом холле с паркетным полом. А служанка с каменным лицом подотрет кровь.

— Где вы это взяли?

— В своем доме. В Ланхерне, что в Корнуолле. Я забрала их, когда за нами пришел шериф. Когда убили отца и увели Райола.

— Запри дверь, — велит Кейтсби служанке. — Опусти ставни и пошли за остальными. Тайно.

Она кивает и исчезает.

— Они увели священника? Куда?

— Да. Не знаю. Вероятно, доставят сюда, в Лондон. Его ведь будут пытать? Он расскажет все, что знает, а потом убьют и его, как убили отца. — Я боюсь снова расплакаться, но все же не плачу. Не здесь, не перед Кейтсби. Я смотрю на другой конец холла, на портрет красивой темноволосой женщины — жены Кейтсби? — на золоченую раму, пока не успокаиваюсь.

— Примите мои соболезнования, — говорит Кейтсби, помолчав. — Ваш отец был хорошим и преданным нашему делу человеком. Наши взгляды совпадали. Мы оба считали, что есть лучший способ действий, — он замолкает, как будто обдумывая дальнейшие слова. — Он обрадовался бы, что вам удалось остаться невредимой.

Я киваю, хоть это и ложь. Я вовсе не невредима, и это уже навсегда.

— Входите, — Кейтсби указывает на коридор. — Нам нужно поговорить.

Он ведет нас в библиотеку, похожую на библиотеку Ланхерна. Такую же темную, такую же важную, с вечно горящим камином и графинами с темно-янтарной жидкостью. В углу стоят вокруг маленького столика четыре кресла, куда мы оба и усаживаемся, отказавшись от выпивки.

— Что я могу для вас сделать, мисс Арундел? Полагаю, вы пришли за помощью. Вам нужны деньги? Новое имя и возможность уехать из Англии для вас и вашего… поклонника? — Он машет в сторону Йори.

Йори багровеет.

— Он не мой поклонник, он священник. Будущий. И нет, мне не нужны деньги, и я не хочу уезжать. От вас я ничего не хочу. Я приехала помочь вам.

— Интересно… — Кейтсби поднимает бровь — И чем же?

Все, что я придумала по пути сюда, все, кем бы я могла стать — служанкой, посыльным, оруженосцем, белошвейкой — сейчас все это никуда не годится. Кейтсби кажется прямолинейным человеком, и ему нужен честный ответ.

— Я знаю о вашем плане и хочу помочь.

Часом позже мы с Йори сидим в гостиной Норт-хауса за закрытыми дверями и ставнями. Нас окружают люди, о которых я раньше только читала в отцовских письмах.

Томас Уинтер, которого я про себя зову Томом Первым, — кузен Кейтсби. Он сидит рядом с Джоном и Кристофером Райтами, братьями, близкими друг к другу по возрасту и так похожими, что они кажутся близнецами — но мне сказали, что это не так. Томас Перси, Том Второй, высок и красив, не хуже Кейтсби, но постоянно чешется, что его сильно портит. Даже сейчас он трется спиной о дверной косяк, как паршивый пес. Это пять из восьми человек, участвующих в заговоре. Джон Грант и Френсис Трешем живут в своих поместьях. И, конечно, был еще отец.

— Катерина и Йори вчера прибыли из Корнуолла, — объясняет Кейтсби. — И сообщили, что Ричард убит, а Мендоса в плену.

— Мендоса? — переспрашиваю я.

— Это его настоящее имя, Антонио Мендоса. Райол — кличка, — поясняет Кейтсби. — Катерина считает, что его привезли в Лондон, и мне тоже так кажется. Мы должны выяснить, здесь ли он, в какой тюрьме и о чем он успел рассказать… если рассказал хоть что-то.

— Вы разве не собираетесь его вытащить? — спрашиваю я. — Вы же не бросите его в тюрьме?

— Слишком опасно, — отвечает Том Первый. — И он этого не ждет. Мы все приняли такое решение в самом начале.

— Роберт, с вашей стороны было очень рискованно принять ее, — говорит Том Второй. — Она может привести погоню прямо к вашим дверям. Ни верности, ни укрытия, помните?

— А что мне оставалось делать? — Кейтсби разводит руками. — Оставить ее на улице? С учетом того, что она знает? Это еще более безрассудно.

— Погони не было, — говорю я.

— Или вы о ней не знаете. — Том Второй снимает красивую, отороченную соболем куртку и продолжает чесаться. — Королевским шпионам платят за то, чтобы их не замечали.

— Ее искали по всему Ланхерну. — Йори впервые открывает рот. — Но я отпустил одну из лошадей, чтобы их обмануть. В сторону Плимута. Погоня пошла за ней. Лошадь боевая. Если даже ее каким-то чудом и поймали, то не сразу поняли, что Катерина не скакала на ней. А если не поймали, то вообще будут искать ее в другой части страны. Вряд ли они считают, что мы здесь.

Это их, кажется, устраивает. Во всяком случае, они не возражают.

— И что вы предлагаете с ними делать? — вопрошает Том Второй. — Они слишком невинны, чтобы стать гонцами, да и Лондона не знают. Чем они могут нам помочь?

Кейтсби кивает, как будто долго об этом думал.

— Отошлем девочку изучать город. В тавернах, трактирах, на рынках, в борделях. Ее никто не знает, и она выглядит безобидно. Она сольется с толпой. Она будет глазами и ушами, каких у нас еще не было.

— К чему мне прислушиваться? — спрашиваю я.

— К чему угодно. Ко всему. Ко всему, что касается королевы, ее двора, ее любовников и даже слуг. Я хочу знать все. — Он улыбается. Взгляд тяжелый, но добрый. — Вы справитесь, Катерина?

С одной стороны, я четырежды заблудилась лишь за одно утро, когда вышла из пансиона. С другой — я давно подслушивала сплетни слуг в Ланхерне, узнавая то, чего мне знать не следовало. И нашла письма, которых тоже не должна была находить.

Я киваю.

— А Йори… я не знаю твоей фамилии.

— Джеймсон.

— Йори — священник, хоть и недоучившийся. Он может благословить наше дело.

Это вызывает одобрительный гул. Заговорщики поворачиваются к Йори, как будто он уже рукоположен, крестятся, бормочут молитвы.

— Я… я не имею духовного сана. — Йори багровеет. У меня нет права…

— Сейчас сложные времена, — отвечает Кейтсби. — Все мы делаем, что можем. Рукоположение рукоположением, но готов ли ты, Йори, принять на себя эту ношу?

Йори склоняет голову, будто в самом деле дает обет:

— Да.

— Тогда решено.

Кейтсби — я начинаю понимать, что он успевает подумать обо всем — достает из-за пазухи небольшой мешочек с монетами и протягивает мне. Я прикидываю на вес — там около фунта, хватит оплатить крышу и стол еще на шесть недель.

— Я знаю, что вы пришли ко мне не за деньгами. Но ваш отец был бы рад, если бы вы ни в чем не нуждались.

— Спасибо.

Я убираю мешочек поглубже, пока Кейтсби не передумал на этот счет — и не только на этот — и не отобрал деньги.

— Не понимаю, почему вы решили за это взяться, — говорит мне Йори.

Мы вернулись в пансион. Парень стоит на столе и пытается приспособить простыню на потолочную балку, чтобы разделить комнату на две части. Он очень серьезно относится к своему новому положению и заявляет, что нам не подобает находиться в одном помещении, раз уж мы не женаты.

Я пытаюсь рассмотреть свое отражение в окне, потому что зеркала в комнате нет. У меня под ногами на тюфяке лежат ножницы, позаимствованные с кухни.

— Я тебе уже говорила. Мне нужно слушать сплетни, а сплетен в приличных местах не услышишь. Ты слышал Кейтсби. Он отправил меня в таверны и бордели. Я не могу идти туда в таком виде.

— Вы вообще не должны туда идти!

— И что мне делать?! Отказаться?! И где я тогда окажусь?! Кейтсби дал нам важное поручение, и я собираюсь его исполнить! Ты от своей задачи не открещиваешься, хотя вообще-то не имеешь права ее исполнять.

Йори заканчивает с крепежом простыни и слезает со стола.

— Кричать было не обязательно.

— Я собираюсь стать лучшей парой глаз, которая у них есть. Я не смогу этого сделать, если на меня будут пялиться или начнут выгонять. Девушек не пускают в такие места, ты же знаешь.

Я беру гребень и расчесываю волосы так и эдак, пытаясь понять, как будет лучше.

— Я уже одевалась мальчиком, когда бежала из Корнуолла. Тогда ты не возражал. Я просто пойду чуть дальше.

— Тогда это было неизбежно. А сейчас — нет. Если вы будете везде расхаживать в мужской одежде…

— Я не собираюсь нигде расхаживать. И вообще, ты слышал Кейтсби. Времена сложные, и все делают, что могут. — Я зачесываю несколько прядей на глаза, пытаясь сделать челку. Получается нехорошо, так что решаю уложить волосы на пробор. — Подойди сюда.

— И так тоже делать не подобает.

Я вздыхаю и встаю. Заглядываю за простыню. Йори устраивает себе постель на полу, а я изучаю, как у него лежат волосы — падают на лоб, едва касаясь бровей, закрывают уши, чуть вьются за ними. У меня волосы тоже вьются.

— Ты всегда так носишь волосы?

— Как? — Рука его взлетает к голове, трогает затылок. — Я… да. Наверное. Не совсем понимаю, о чем вы.

— Они такие длинные и растрепанные, потому что это модно? Или тебе просто все равно?

— Меня не заботит мода, — отвечает Йори. — Господь сказал Самуилу: человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце[7].

Я подавляю вздох.

— Надеюсь, что ты прав. Один господь знает, как я буду после этого выглядеть.

Я возвращаюсь за занавеску и снова забираюсь на тюфяк. Устраиваюсь у волнистого треснутого стекла. Беру в одну руку прядь длинных рыжих волос, а в другую — ножницы. И начинаю резать.

На следующий день мы с Кэри наносим Шекспиру еще один визит. Утро воскресенья выбрано специально, ведь в это время нет выступлений и репетиций. Кэри не хочет, чтобы его слова достигли чужих ушей.

Кэри обрисовывает ему план: я должен превратить рождественский подарок королеве в предательскую пьесу, которую сыграют в Двенадцатую ночь. Я исполню главную роль. Шекспир устроит прослушивания, а я подберу актеров, стараясь вычислить среди них возможных заговорщиков-католиков. Я буду наблюдать за ними, следить за их действиями и даже предугадывать их. А потом, во время представления, мы арестуем — а может, и убьем — подозреваемого.

Шекспир очень долго молчит.

— Ее величество благословила этот план, — успокаивающе говорит Кэри. — Разумеется, она щедро заплатит.

Это как будто выводит Шекспира из ступора.

— О-хо-хо. Я и раньше такое слышал.

— Не только слышали, но и делали, — напоминает Кэри. — Это услуга ее величеству. Вы удостоитесь ее покровительства еще на много лет. Ваш театр сделается самым известным в Лондоне, а вы станете самым знаменитым драматургом Англии.

— Я и так самый знаменитый драматург Англии.

— Тогда не мне напоминать вам, насколько драгоценна монаршая благосклонность.

— Это безумие. Все мои пьесы — сумасшествие, которое я не всегда могу облечь в слова должным образом. Почему вы считаете, что у вас получится?

— Вера, — отвечает Кэри. Я улыбаюсь шутке, а Шекспир нет. — Мы не знаем. Так же, как не знаем, подействуют ли прочие меры. Но ведь даже в самом худшем случае у вас всего лишь будет новая пьеса.

— А если я откажусь?

Кэри воздевает руки, как будто упрашивая его.

— Я не хочу вам угрожать, Уилл.

— Однако вы только что это сделали.

— Жалко «Розу», правда? — Кэри опускает руки и бросает притворяться. — Такой хороший театр, но что мы могли сделать? Все эти жалобы горожан… Пришлось его закрыть. Но, учитывая близость к «Глобусу», для вас это должно было стать благом. Две пьесы, шесть представлений в неделю, три тысячи зрителей, тысяча фунтов в вашем кармане и карманах ваших людей. Мне бы не хотелось это менять. Ради вашего же блага.

Шекспир взмахивает руками. Открывает рот, но ничего не говорит. Снова машет рукой. Лицо его багровеет от гнева, как будто драматурга сейчас хватит удар.

Кэри спокоен.

— Ее величество готова предложить вам восемьдесят шиллингов, — заявляет он.

— Нет уж.

— Это не переговоры.

— Пять фунтов, или этот разговор завершится прямо сейчас.

— Два фунта, и это мое последнее слово.

— Вы пытаетесь меня уничтожить? — Шекспир без всякой необходимости понижает голос, но слова все равно разносятся по помещению. — Еще одного скандала мне не пережить. Половина моих людей и так уже ушла на другой берег, в «Фортуну». Правда смешно? А если я отдам главную роль этому, — он нетерпеливо машет рукой в мою сторону, — Бёрбедж тоже уйдет, и на этом я прогорю. Он пойдет к «Людям адмирала», и публика уйдет за ним следом. Моя цена — десять фунтов, — резюмирует Шекспир. — А также деньги на костюмы и жалованье новым актерам. Нельзя ведь ловить рыбу на тухлую наживку.

— Всего две минуты назад вы говорили о пяти фунтах! Десять — это сущий грабеж!

— Совершенно верно, — невозмутимо отвечает Шекспир.

Кэри делает вид, что обдумывает его предложение. Я знаю, что он готов был дать гораздо больше.

— Как вам будет угодно.

Шекспир кривится. Очевидно, он знал то же, что и я.

Кэри протягивает руку, и Шекспир неохотно ее пожимает. Потом поворачивается ко мне и щелкает пальцами. Я стою в скудной тени крыши, не желая привлекать к себе внимание во время этого неприятного разговора.

— Эй ты, Дельфиниум! Иди сюда. Дай поглядеть, на какой ужас я дал согласие.

Я делаю шаг вперед, к сцене, и разглаживаю листы пергамента, прежде чем протянуть их Шекспиру. Там мои мысли о том, как превратить историю о близнецах и кораблекрушении в заговор. Пергамент почти такой же мокрый, как мои ладони. Все почти так, как в тот день, когда я показал Марло свою работу. Нет, еще хуже. Марло поощрял меня, а от Шекспира этого ждать не приходится.

Проглядывая строки, он хмурится. Я хочу сказать ему, что у него в руках всего лишь набросок, первый черновик, что я давно ничего не писал, что слова теперь рождаются медленно. Но я молчу.

— Разумеется, Тоби сохранил основной сюжет, — опережает меня Кэри. — Было бы подозрительно менять все целиком. Он предположил, что по меньшей мере некоторые актеры знают эту историю.

Шекспир не обращает на него внимания и продолжает читать.

— Дело происходит в Иллирии? Почему не в Групеле?

— Иллирия романтичнее. К тому же она в Италии.

— В Италии! — передразнивает меня Шекспир. — Сам знаю, что в Италии. Это слишком тяжеловесно. Привлекать католиков, помещая место действия в Италию? Почему сразу не в Ватикан? Главный герой мог бы убить папу. Они бы сразу взбеленились.

— Можно изменить место действия, — отвечаю я. Лучше уж я уступлю в чем-то незначительном, чем в по-настоящему важном.

— Юношу по имени Валентин выбрасывает на берег Иллирии. Он полагает, что его брат-близнец Себастьян утонул. Выходит, кораблекрушение и близнецов ты оставил. Валентин поступает на службу к герцогу по имени Тоби, — Шекспир косится на меня, — который влюблен в графиню по имени Серафина, но она на его чувства не отвечает. Герцог Тоби отправляет Валентина уговорить Серафину, но вместо того она влюбляется в самого Валентина. — Он скатывает пергамент в трубочку. — Слишком много любви. Вы говорили, что королева устала от любви, — говорит он Кэри. — Что ей нужен смех, а не любовь.

— Об этой пьесе ее величество высказалась прямо, — отвечает тот. — Она хочет увидеть, как влюбится он, — Кэри кивает на меня.

Шекспир запрокидывает голову и смеется.

— Вот в это верю. Надоело смотреть, как старик Бёрбедж порхает по сцене с мальчишкой, годящимся ему во внуки? Прекрасно! Значит, любовь. Но я не вижу в этой пьесе ничего, что могло бы воспламенить католиков. Разве что действие происходит в Италии, а герои носят имена святых.

Он похлопывает свернутыми листами по открытой ладони, ходя кругами под сценой.

— Нам нужен хаос. В этом весь смысл Двенадцатой ночи. Мир рушится, все встает с ног на голову, аристократы становятся смердами и наоборот. Хаос царит на сцене, но в конце все выправляется. Так устроены все великие комедии.

— И как же создать хаос? — помогает ему Кэри.

— Обезьяны, — бормочет Шекспир. — Заговорщики. Актеры. Чертовы покровители…

— Слуги, — вставляю я. — У графини должно быть много слуг.

— Дворецкий, горничная и паж, не меньше, — соглашается Шекспир. — Графиня должна быть красива, раз в нее влюбились двое мужчин. Давай добавим еще ухажера. Сквайра, например. Да, пьяного сквайра, друга семьи.

— Пусть его представит Серафине отец, — предлагаю я.

— Нет, только не отец. — Шекспир трясет головой. — Серафина не может влюбиться, потому что она в трауре. Ее отец умер. А раз уж начали, давай убьем и ее братца. Два мертвых родича всегда лучше одного.

— Мне-то показалось, что это комедия, — бормочет Кэри.

Шекспир его не слышит.

— Серафина страшно страдает от этих смертей. Иначе она не могла бы устоять перед ухаживаниями твоего герцога Тоби. — Шекспир сует свиток под мышку и лезет на сцену. Исчезает за занавесом и через мгновение появляется с чернильницей, стопкой пергамента и зажатым в зубах пером. Спрыгивает, отдает мне свою ношу и продолжает:

— А сквайр-пьянчуга пусть будет другом дядюшки Серафины. Они все живут в ее доме и, невзирая на ее неослабное горе, постоянно нарушают покой своими пирушками… Ты там записываешь? Тем самым вызывая гнев ее строгого дворецкого. Он ненавидит пирушки, видите ли, и всегда одевается только в черное, как подобает доброму протестанту. Он тоже влюблен в Серафину. Серафина… Не могу я, не нравится мне это имя. Слишком очевидно и неуклюже.

— Ну да, а Лавиния Андроник прямо сама слетает с языка.

Он шлепает меня по голове моей же пьесой.

— Ты надо мной смеешься, мальчишка?

Да.

— Нет.

— А что ты изволишь предложить? Дай-ка догадаюсь. Перпетуя? Феврония? Акилина?

Кэри оглядывается через плечо, как будто одного упоминания католических святых достаточно для появления палача.

— Оливия, — говорю я. — Самое безобидное имя святой.

— Хорошо, — соглашается Шекспир. — Выходит, Оливия. Все мужчины безответно влюблены в нее, ла-ла-ла, а она, дерзкая девица, влюбляется в слугу. Ха! Как бишь его? Валентино?

— Валентин.

— Ясно, — Шекспир некоторое время молчит. — Ради хаоса и духа комедии сделаем Валентина женщиной, переодетой в мужчину. Ее будут звать Виола.

Я ничего не говорю и не записываю. Шекспир складывает руки на груди и оценивающе смотрит на меня.

— Дельфиниум, раз уж ты собираешься писать, то привыкай к тому, что тебя станут переписывать.

Не отрывая от него взгляда, я откупориваю чернильницу, макаю в нее перо, вымарываю Валентина и заменяю его Виолой.

— Похоже, у нас получилась пьеса. — Кэри выдергивает пергамент, машет им в воздухе, чтобы чернила высохли, и отдает Шекспиру. — Или по меньшей мере идея. Уилл, сколько времени вам понадобится, чтобы ее закончить? Полагаю, она скоро понадобится.

— Скоро?! — возмущается Шекспир. — Я еще не закончил нынешнюю пьесу, которую представлять меньше чем через месяц, а теперь вы мне подсовываете вот это? Вопрос жизни и смерти, по вашему собственному выражению, потрясение основ, а вы спрашиваете, сколько мне потребуется времени? Что такое «скоро» по-вашему? Месяц? Два?

— Неделя, пожалуй.

Шекспир снова замолкает.

— Если, конечно, вы не доверите Тоби ее закончить.

— Эй ты! — Шекспир тычет мне в лицо пальцем в чернилах. — Ты же знаешь, что это мошенничество? Взять мои идеи и отдать их другому автору…

— Строго говоря, этот вариант придумал Тоби, — перебивает его Кэри.

— Но не саму историю! — кричит Шекспир. — Идея — кровь пьесы! Нельзя просто так передать ее другому! Это осквернение искусства. Ни один достойный писатель, ни один достойный человек такого себе не позволит!

— Будет вам, — успокаивает его Кэри. — Я об этом и не говорил. Предположил, что Тоби попробует вам помочь. Он может начать, а вы, когда закончите пьесу про лес, посмотрите его работу. Можете менять что хотите, разумеется.

— А где я возьму столько актеров? — Шекспир меняет тему. — В пьесе три женщины, а значит, мне понадобятся трое мальчиков. У меня нет трех мальчиков. Были! Но вот только ушли. Могу позаимствовать их у «Детей часовни», там мальчиков штук десять, но у них договор с Джонсоном.

— «Дети Павла», — предлагаю я. «Дети Павла», как и «Дети часовни», — труппы хористов, которые играют роли юношей или женщин во всех театрах Лондона. Из-за щекотливого дела с участием их бывшего хозяина они несколько лет не появлялись на сцене, но недавно вновь начали выступать. — Я уже переговорил с человеком по имени Пирс, который у них теперь главный. Он показался мне весьма разумным и готов нам помогать.

Шекспир мечет в меня убийственный взгляд

— Тогда решено, — говорит Кэри и ищет взглядом дверь. Быстро идет к ней, чтобы не дать Шекспиру времени передумать. — Я немедленно отправлю вам деньги. Обычным порядком, конечно. Треть — сейчас, треть — по окончании пьесы, треть — после представления.

— Все разом! — кричит Шекспир нам вслед. — Что за крохоборство! Велят человеку…

Его последних слов мы не слышим. Кэри открывает тяжелую дверь «Глобуса», и мы выходим на грязную улицу. Уже наступили сумерки, синее небо затянулось розовой дымкой, предвещающей ночь и появление новой толпы, совсем не похожей на дневную. Торговцы сменяются карманниками, прачки — шлюхами, разносчики — воришками. Я поглядываю на них на ходу, но больше занят собой.

— Может, это к лучшему, говорит Кэри по пути к пирсу. — А может, и к худшему.

— Невозможный человек, — отзываюсь я.

Кэри усмехается, но не зло.

— Раз уж ты теперь знаешь, чем я вынужден заниматься, можешь мне посочувствовать. Писатели — нервные хрупкие люди. С ними труднее, чем с королевами, осмелюсь заметить.

Может быть. Но писатели убивают только на страницах книг.

Пока что мне нравится притворяться парнем.

Поначалу я жалела, особенно когда обрезала волосы. Они оказались куда волнистее, чем я думала. Я собиралась остричь их до плеч, как у Йори, а они завиваются у подбородка. Йори сказал, что я похожа на монаха, и ничего хорошего в виду не имел, так что я сделала себе еще и челку, и это оказалось ошибкой, потому что челка только лезет в глаза, мешает и лежит как угодно, но не так, как мне хочется.

Но вообще неплохо. Прическа у меня дурацкая, но она мне к лицу. Серые глаза, и без того большие, стали огромными. Губы кажутся пухлее, улыбка — шире и ярче. А рост, который для девушки явно великоват, теперь мне совсем не мешает. Я купила себе немного одежды: пару штанов, несколько рубашек, сапоги, плащ, шляпу и перчатки. Выкроила полосу из полотна, чтобы заматывать грудь — так она кажется плоской. Мне кажется, что парень получился убедительный. Кейтсби тоже так думает: впервые увидев меня в новой одежде, он сказал, что я похожа на отца. В первый раз за месяц я не заплакала, услышав его имя.

Кстати, об именах. Теперь меня зовут Кристофер Альбан. Кристофер — в честь моего любимого поэта, Кристофера Марло, Альбан — в честь католического святого, первого британского мученика, покровителя новообращенных, беженцев и пытаемых. Со смыслом. Кейтсби предложил, чтобы меня называли Китом для краткости и чтобы не перепутать с другим Кристофером — Райтом.

Что ж, Кит Альбан.

Больше всего мне нравится, что теперь я могу ходить куда угодно. Человека в штанах пускают в любые места. Первые несколько дней я просто бродила по городу, изучала его, как велел Кейтсби, и видела такое, чего не видела раньше никогда. Мужчины мочились на улицах, женщины продавали себя за деньги, дети выпрашивали еду. Я видела, как людей арестовывают и секут, видела головы на пиках Лондонского моста, видела ворон, которые роются у этих голов в волосах и выклевывают глаза. Потом я расхрабрилась и рискнула зайти в трактир, на следующий день — в таверну, а на третий — в игорный притон.

Когда я стала парнем, у меня с глаз спала пелена — а я даже не знала, что она там есть. Я вижу, слышу и знаю то, что раньше только воображала; и знаю, что все мои представления были ошибкой. Знаю, как мужчины рыгают, плюются и издают жуткие звуки, если рядом нет женщин. Знаю, что они говорят о женщинах в мужской компании, как обсуждают их лица, тела и волосы, утверждают, что женщины не думают того, что говорят вслух, рассказывают, что женщины делают — а чаще не делают. Все это чуть было не отвращает меня от мужчин навсегда. Я бы ушла от мира и поселилась в монастыре, если бы была набожна, как Йори.

Кейтсби и его люди довольны моими успехами. Они сплетничают не хуже служанок, ничто не кажется им слишком мелким или незначительным. Они хотят знать, где я бываю и что слышу, кто, что, кому и где говорит. Разговоры в разных районах города разнятся. У собора Святого Павла, где расположены печатни, торговцы жалуются на падение спроса, на невозможность продвигать свой товар, на цензуру, которая определяет, что дозволено печатать. Ближе к зданиям парламента я слышу шепотки о членах Палаты общин и пэрах, о том, сколько продлится новый созыв парламента, сомнения, подпишет ли королева их билли. То и дело на моем пути попадается непристойный памфлет, о котором все болтают. Порой говорят о налогах или войне с Ирландией. Но чаще всего речь идет о преследовании католиков и казни священников.

Последний памфлет, на который я наткнулась два дня назад, более конкретен. Это серия рисунков, изображающих королеву в лодке посреди океана. Она плывет в Новый Свет. Глаза у нее завязаны, она улыбается, как будто в ожидании чего-то приятного. Но она не видит папу, оставшегося на берегу в Англии. Он стоит между статуей Девы Марии и священником. На Богородице королевская корона, а священник держит скипетр. Все смеются. Это понравилось Кейтсби и его друзьям, и они рассказали мне то, что давно уже знали (и отец знал). Королевой недовольны, многим не нравятся ее законы. Теперь я понимаю, что мы не одни такие, и это помогает мне не чувствовать себя в изоляции.

Сегодня я уже третий вечер подряд сижу в трактире «Элефант». Он стоит между борделем и таверной, и сегодня никто не болтает про королеву, парламент или войны. Только эль, кости и мужские разговоры. Кейтсби мне рассказать особо нечего, но все же это важный опыт. Если я собираюсь вести себя как парень, мне надо всему научиться. Я уже понимаю, что Йори мне в этом не поможет.

Я хорошо играю в кости, даже очень хорошо. Научилась у конюхов в Ланхерне. Я постоянно обыгрывала их, но отец заставлял меня возвращать им деньги. Я уже несколько часов сижу за столом с тремя другими парнями и играю в игру под названием хэзард. Я выиграла четыре пенса, насосалась эля, и все идет спокойно.

— Шанс, — говорит парень рядом со мной.

Я только что выкинула пятерку, главное очко — восемь, и это означает, что я не выиграла и не проиграла, а должна бросать снова.

— Ставка? — он хочет знать, поставлю ли я еще денег на то, что выкину главное очко следующим броском.

Я не отвечаю, просто роюсь в горке монет перед собой и бросаю на стол три пенса. Я уже понимаю, что парни не говорят лишку, если можно просто что-то сделать. Я кидаю кости снова, и мне везет — вся игра строится на везении. Я выкидываю восьмерку и выигрываю кон. Трое остальных стонут. Мысленно я воплю от радости, потому что выиграла аж целый шиллинг, на который смогу прожить еще три недели! Но я узнала и то, что парни свои чувства не показывают, поэтому просто сгребаю монеты в тот самый кошелек, который дал мне Кейтсби, и сую его в карман.

Звенит колокольчик у двери. Он всегда звенит, когда кто-то приходит или уходит. Но на этот раз толпа шепчется, и это, а может, и что другое, меня настораживает. Я отрываюсь от своего выигрыша и вижу десяток с лишним взрослых мужчин и юношей. Они направляются к большому столу рядом с нашим, за которым уже играют в карты. Но, увидев новоприбывших, игроки вскакивают, позабыв об игре, трясут новичкам руки и хлопают их по плечам, а потом переходят за соседний стол.

— Это кто еще? — спрашиваю я у соседа.

Это актеры из «Глобуса». Из театра. Видишь того высокого с бородой?

Они все высокие и с бородами.

— Это Ричард Бёрбедж. Он там самый главный. Во всех пьесах представляет. А тот, рыжий, это Уилл Кемп, он играет всякие смешные роли, шутов, дураков и все такое. А вон тот темный рядом с ним — Уильям Шекспир.

Имена Бёрбеджа и Кемпа мне ничего не говорят, но Шекспир — другое дело. Из Лондона отец всегда привозил стихи Кристофера Марло и пьесы Шекспира, прямиком с печатного станка, не дав чернилам толком просохнуть. «Тит Андроник», «Бесплодные усилия любви», «Ромео и Джульетта». Я их все обожала и много размышляла о людях, которые их написали. Они казались мне романтичными и удалыми. А теперь шутка фортуны, которая пришлась бы ко двору в любой из пьес Шекспира, привела к тому, что сам он сидит в пяти футах от меня. Он вовсе не романтичный и не удалой. Он неряшливый и некрасивый, ботинки у него не зашнурованы, рубашка распахнута у ворота, а лицо и руки в чернилах.

Шекспир и его люди устраиваются на свободных стульях. Им даже не приходится ничего заказывать — во всяком случае, так, как научилась я. Не надо стучать по столу и поднимать один палец, чтобы принесли эля, и два — чтобы выпить чего покрепче. Выпивка оказывается на их столе, хотя они еще не успели снять плащи. Они пьют, болтают и смеются, громко и оживленно, как будто знают, что все наблюдают за ними, и хотят развлечь публику, хоть и не в театре.

Я собираюсь вернуться к игре, но тут вижу его. Темноволосого, небрежно одетого юношу, сидящего с краю. Как и все, он держит кружку, кивает и улыбается, когда ему что-то говорят, но при этом мне ясно, что ему нет до остальных никакого дела. Он медленно переводит напряженный взгляд с одного человека на другого, как будто пересчитывая их. Один бородатый, на месте. Второй, на месте. Одна стойка красного дерева, сорок пьяных гостей, две пары оленьих рогов на зеленых стенах. Все на месте.

Потом он замечает меня. Я жду, что он отведет взгляд — один паренек, на месте, — но этого не происходит. Может, потому, что я единственный человек в трактире, которому наплевать на чужие дела, а может, из-за дикой прически, как будто меня обстригли овечьими ножницами.

Я вздрагиваю под его взглядом, но потом вспоминаю, что одета парнем. Тогда я вдруг решаю, что он каким-то образом разгадал мой маскарад, и пугаюсь. Поэтому я делаю самую мужскую вещь, на которую способна, — поднимаю стакан, как будто хочу выпить с ним. Еще одна вещь, позволенная только парням: девушкой я бы никогда не решилась вести себя так откровенно.

Он не поднимает стакана в ответ, а просто отворачивается. Но я все же замечаю улыбку на его лице. Это не избавляет меня от всех страхов, но, по крайней мере, теперь он смотрит на кого-то другого. А точнее, на рыжего по имени Кемп, который говорит так громко, что его: слышно с другого конца зала.

— И где нам взять актеров в такой короткий срок? — Он спрашивает это у Шекспира, который лениво развалился на своем стуле и пьет из кружки.

— В Лондоне нет недостатка в актерах. Если я завтра повешу объявление, перед «Глобусом» выстроится очередь.

— Простых актеров полно, — соглашается человек по имени Бёрбедж. — Но нельзя же выставить простых актеров перед королевой.

Услышав это, я забываю об игре.

— Их посредственность послужит фоном твоему таланту, — вкрадчиво сообщает Шекспир, и Бёрбедж надувается. — И давай потише, это же тайна.

Я вслушиваюсь, ловлю каждое слово среди шума и болтовни. Игроки заговорили все разом.

— И чего разводить тайны?

— Все королевские представления положено держать в тайне. Так торжественнее выходит.

— А в каком дворце? Вот бы не в Гринвиче. Акустика там…

— Она будет сидеть в первом ряду, акустика не важна.

— Ш-ш-ш, — повторяет Шекспир.

Сосед толкает меня локтем: мой черед делать ставку. Я кидаю в кучу пенни и снова поворачиваюсь к столу Шекспира, чтобы не упустить ни слова.

— Пьеса про Двенадцатую ночь, которую будут представлять в Двенадцатую ночь, — продолжает Бёрбедж. — Не слишком прилично по нынешним временам. Почему не на святки?

— Потому что я художник! — отвечает Шекспир. — Я должен раздвигать границы!

— Но Двенадцатая ночь… это ведь ересь.

— Может быть, но мы-то в безопасности, — говорит кто-то другой. — Королева же не казнит своего любимого драматурга или его людей.

— Ш-ш-ш, — опять шипит Шекспир.

Я дожидаюсь, пока они не заводят разговор о чем-то другом, прощаюсь с другими игроками, сгребаю выигрыш и выхожу на улицу. Меня ждут Норт-хаус и Кейтсби.

— Приватное представление перед королевой, — Кейтсби расхаживает перед камином в библиотеке. Я сижу в кресле у окна. Мы впервые одни, без Йори, служанки или других заговорщиков. — Вы уверены?

— Пьеса о Двенадцатой ночи, — киваю я. — И представление тогда же. Так сказал один из актеров, а второй заявил, что это ересь.

— А вы слышали, где пройдет представление?

— Нет. Они начали говорить об акустике, о ее недостатках и о том, что королева будет сидеть близко к сцене, так что это неважно. Еще они беспокоились, что им не хватает актеров. Наверное, на все роли нет людей, и придется устроить прослушивание.

Кейтсби отворачивается к огню и молчит так долго, что я начинаю думать, не забыл ли он о моем существовании, не задумался ли о чем-то постороннем. Оказалось, что задумалась я.

— Я хочу пойти на прослушивание, — говорю я. — Получить роль и выступить перед королевой. Посмотреть ей в глаза и убить ее.

Кейтсби смотрит на меня в упор. Я ожидаю услышать, что это слишком опасно, что девушка не может так поступать. Вместо этого он спрашивает:

— Что вы знаете о театре?

— Довольно много. Я читала Шекспира, Джонсона, Флетчера, Уэбстера, Томаса Деккера, Кнда, Мидлтона, Марло. Знаю все сюжеты, всех героев и все истории. У меня отличное произношение, и нет такой строчки в этих пьесах, которой бы я не помнила. — Мне редко доводится похвастаться образованием, которое ничуть не хуже мужского. — Еще я умею петь и выступать перед публикой. Я каждую неделю пела в церкви.

— Мне это не нравится, — поднимает руку, заставляя меня замолчать. — Не по тем причинам, о которых вы подумали. Не прошло и года после той истории с Эссексом. Он использовал пьесу Шекспира, чтобы начать восстание, и не преуспел. Это была катастрофа для всех нас.

Кейтсби не рассказывал мне о восстании Эссекса, но я достаточно слышала о нем в трактирах, и ему не приходится объяснять.

— Но ведь не вы проводите прослушивание. И не вы меня туда отправляете. Вы пытались меня остановить. — Кейтсби щурится, но молчит. — Королева убила моего отца. Даже если бы я вовсе не появилась на вашем пороге, это осталось бы правдой. Я бы все равно мстила ей. И мне кажется, что я даю вам целых два шанса. Если у меня ничего не выйдет, ваш заговор не пострадает.

Пауза тянется долго. Я почти вижу его борьбу с собой, вижу, как он взвешивает риски, оценивает результат и возможные последствия. Он меня совсем не знает, но он знал моего отца. Возможно, он считает своим долгом защищать меня.

Наконец выигрывает лишний шанс.

— Если они вас поймают или найдут, то убьют. Вы это понимаете? Мы не сможем вас спасти.

Наверное, он хочет меня напугать, но мне не страшно. Самое худшее со мной уже случилось, и бояться больше нечего.

— Знаю. Но прямо сейчас я хочу отправиться на прослушивание.

Моя пьеса, получившая название «Двенадцатая ночь», написана. Мы придумали сюжет, который стал на что-то похож после бесконечного переписывания. В процессе не раз приходилось рвать волосы на голове и пергамент в клочья, а еще выслушивать сотни проклятий, которые Шекспир обрушил на мою голову, — и история у меня неуклюжая, и фразы тяжеловесные, и персонажи приземленные.

В пьесе есть все, необходимое для праздника Богоявления: кутеж, слуги, переодевающиеся в хозяев, и женщины, одетые мужчинами. Общественное устройство встает с ног на голову, некоторые персонажи выступают в качестве князей беспорядка, а другие им противостоят. Это все причудливо, красиво и весьма неплохо, если рассматривать пьесу как средство спровоцировать католиков. Менее прямолинейно, чем мне бы хотелось, но Шекспир и Кэри решили, что если мы будем слишком откровенны, то рискуем раскрыть себя перед заговорщиками и актерами, которые наверняка возмутятся, став частью очередной политической интриги.

Актеры тоже уже найдены, по крайней мере некоторые. У нас есть Ричард Бёрбедж, Уилл Кемп, Том Поуп, Ник Тули, Уилл Слай. Это люди Шекспира, которые участвуют в каждой его постановке. Без них он просто отказывался работать. Роль, которую должен был играть я, тоже изменилась. Герцог Тоби превратился в герцога Орсино: Шекспир решил, что Тоби — неподходящее имя для герцога. Но оно годится для пьяного сквайра, который и стал сэром Тоби.

Мы нашли исполнителей шести из одиннадцати главных ролей, так что осталось еще пять, а также дублеры — те, кто выйдет на сцену, если придется подменить основных исполнителей. Есть еще рабочие сцены и музыканты, которые, похоже, меняются так же часто, как королевские фавориты. Всего получается семнадцать новых актеров и двадцать рабочих. Тридцать семь шансов для потенциального убийцы.

Я уверен, что они рискнут.

Я сочиняю антикатолические памфлеты, печатаю их и распространяю по городу, чтобы вызвать гнев против королевы. Я пишу анонимные письма, рассказывая о пленении и пытках очередного священника, захваченного в прошлом месяце в Корнуолле, и вбрасываю их в католическую сеть, за которой слежу. А есть еще и люди Шекспира. Они зачарованы возможностью снова выступить перед королевой, а ежевечерние посиделки в кабаках дают им возможность похвастаться и лишний раз изложить все подробности — шепотом, конечно, — всем вокруг.

И при этом я до сих пор не уверен, что у нас получится. Может быть, королева права? Может быть, католиков не поймать на оскорбление их веры? Может быть, я зря трачу время Кэри, Шекспира да и свое собственное. Может, пока я занят своими выдумками, заговорщики исполнят собственный план, не посмотрев на мой.

Я боялся, что план не сработает, пока не узнал, что он сработал. Зашифрованное письмо было перехвачено в той же сети, что и первое. Там говорилось просто: «двенадцатая ночь».

Теперь начинается самое сложное: нужно найти убийцу. Разумно предположить, что восемь аристократов, упомянутых в найденном мной письме, убивать не станут. Они наймут для этого кого-то еще. И этот-то человек и приведет меня к ним, когда я его поймаю.

Шекспир был прав, говоря, что желающие стать актерами выстроятся в очередь. За последнюю неделю я видел, кажется, каждого мужчину и юношу из Лондона и окрестностей, они выходили из-за занавеса и вступали на сцену. Сегодня тридцать два юноши пробуются на три женские роли. Я уже просидел здесь три часа, глядя, как они по очереди выходят и читают свои отрывки, комкая пергамент во влажных ладонях.

Заслышав скрип и треск, я поворачиваюсь и вижу Кэри, который только уселся рядом со мной. Он говорит, что ему нравится смотреть, как я веду дела, а сегодня последний день прослушиваний, и он хочет увидеть окончательный список актеров. Но я знаю, что причина не только в этом. Он разглядывает выходящих на сцену так же внимательно, как и я. Я этого ждал: глава шпионской сети ничего не оставит без присмотра.

Мы молча слушаем, как парень номер семнадцать бормочет свои строки. Я подмечаю каждую гримасу и каждый жест, вслушиваюсь в каждое слово и ударение. Я вижу невероятно плохие выступления, вижу хорошо отрепетированные, вижу мятущиеся души и людей совсем без души. Вижу тех, кто видит в сцене и закулисье именно то, чего они ожидали.

Я ищу актеров, которые играют актеров.

Заметки я держу в плоской кожаной папке, пальцы у меня запятнаны чернилами не хуже, чем у самого Шекспира. Сведения на листах просты: имя, описание, рост, былой опыт, строки, которые соискатель читает, откуда они взяты. Это все несложно облечь в слова. А вот вердикт вынести не так просто. Тик, заикание, дрожащие колени, застывшая спина. Крики и бормотание. Отчаянное стремление заполучить роль — насколько мне известно, отчаяние часто приводит к преступлению.

Хотя я управляю происходящим, сидя в тени наверху, внизу всем командует Шекспир. Каждый юноша объявляет свой возраст, выходя на сцену. Им от тринадцати до семнадцати, но мне они все кажутся одинаковыми. Тощие, взъерошенные, с дрожащими голосами и распахнутыми глазами. Они не читают из «Двенадцатой ночи», потому что Шекспир не хочет давать литературным ворам и художественным хулиганам — это его слова — возможность услышать его (мои) строки и украсть их. Вместо этого они выбирают отрывки из других его знаменитых пьес, чаще всего из «Сна в летнюю ночь».

— Итак, я мертв! Мой дух уж в вышине! На небо улетел[8]…

— Улетаю, — скучным голосом поправляет Шекспир. — Рифма к «кости слагаю».

Мальчик, такой прыщавый, что я могу пересчитать все его прыщи сверху, пробует еще раз:

— Луна, лети долой, долой, долой!

— Один раз «долой».

— Лунный Свет уходит. Несчастный, умирай! Ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай!

— Хватит, хватит! — кричит Шекспиров Лунный свет уже окончательно помер.

— Господи, — шепчет Кэри. — Они что, все такие?

— В целом нет, — отвечаю я. — Сегодня — да.

Кэри смотрит, как я вычеркиваю имя из списка одно из множества вычеркнутых имен. Отсеял я почти всех. Потом он переводит взгляд на сцену. Прыщавый ушел, на его место вышел другой. Высокий, худющий, оборванный. Волосы рыжие, лохматые, как будто он в ежевичник головой влез. Глаза невероятно огромные, как у олененка. Держится спокойно, руки сцепил за спиной, как будто пытается не дать себе сбежать. Мне кажется, что я его уже видел. Точно, видел. Только не помню, где.

— Имя? — вопрошает Шекспир.

— Кристофер. Альбан. Можно просто Кит.

— Возраст?

— Шестнадцать. То есть семнадцать.

— Ну так сколько? Шестнадцать или семнадцать?

— Семнадцать в прошлом месяце исполнилось.

— То есть восемнадцать, — решает Шекспир.

Он говорит, что мальчики всегда врут про свой возраст, стараясь казаться помладше, чтобы получить роль.

— Опыт есть?

— Нет, сэр. Но я пою в церкви каждое воскресенье, и хорошо пою. Я понимаю, что смотреть особо не на что, но голос у меня, как у сирены.

Актеры хихикают, и я сам улыбаюсь. Он врет: он смазливый, как девчонка, и явно это знает.

— Надеюсь, что нет, — сухо усмехается Шекспир. — Что будешь читать? Из «Виндзорских проказниц» или из «Сна в летнюю ночь»?

— При всем моем уважении, мастер Шекспир, я собираюсь прочесть вам отрывок из Кристофера Марло. «Геро и Леандр», если вам будет угодно.

Я чувствую взгляд Кэри, а сам смотрю на мальчика. 

— Если мне будет угодно, ха! Кит Альбан читает Кита Марло. Ладно, валяй.

Мальчик смотрит на трибуны. Я вижу, как вздымается и опадает его грудь, дышит он быстро и неглубоко, боится. Но потом он поднимает голову, смотрит на галерку, как будто видя там публику, и обращается к ней. Нас всех, перешептывающихся и обсуждающих его, не существует.

Голос у него не такой, как у остальных, не высокий и ломкий, а глубокий и плавный. По выговору я понимаю, что он с запада — из Девона или, может, Дорсета. Он напирает на согласные, хотя пытается их смягчать, но получается не очень, особенно с «р». Но этот голос действительно похож на голос сирены: слушая его, хочется закрыть глаза.

Я наклоняюсь вперед. Я слышу не Кита, а самого Марло. Я помню, как он писал эту поэму. Мне было тринадцать, театры закрыли из-за чумы, и он занялся стихами. Кто-то тогда держал его за сердце, я понимал это, потому что он отдалился от меня и выглядел отсутствующим, да и поэму он не закончил, как будто сам не знал, чем все завершится. В конце концов, когда Марло умер, ее дописал кто-то другой. Не я. Она была опубликована двумя годами позже и тоже не мной. Я не мог видеть имя Марло под словами, которых он не писал. А сейчас я сделал то же самое, подписав именем Шекспира свое сочинение. Я начинаю понимать, почему он злится. Если можно осквернить даже чужие идеи, самое чистое, что вообще остается?

Когда юноша заканчивает, наступает тишина. А потом остальные желающие стать актерами медленно начинают хлопать.

Шекспир смотрит на меня, и я киваю.

— Что ж, недурно, — говорит он. — С твоим лицом из тебя получится отменная Виола.

Кит Альбан, кажется, пугается, а потом взгляд его становится пустым, он ведет себя не так, как я ожидал, — не улыбается, не смеется и даже не краснеет. Наконец он пятится, заходит за занавес и исчезает. Я помечаю его имя.

— Почему он? — спрашивает Кэри.

Думая о парне, я почти забыл, что Кэри здесь.

— Он не сразу назвал возраст, как и еще одиннадцать других. Их я тоже отметил. Может быть, они врут не только о возрасте. Он беден — видели его наряд? — но говорит правильно. Такое редко сочетается в одном человеке. Возможно, это указывает на ложь. В моем списке еще семеро таких же. Ну и, наконец, он хорош. Слишком хорош для новичка, а он утверждает, что опыта у него нет. Это может оказаться и правдой. Таких у меня тоже дюжина.

Я быстро пересчитываю имена в списке — тридцать семь и переписываю их на новый лист.

— Вот они. — Я передаю Кэри пергамент. — Шекспир не обрадуется.

Кэри изучает список. Глаза у него блестят.

— Довольно длинный список. Думаешь, это ему не понравится?

— Нет. Ему не понравится то, что большинство хороших актеров я вычеркнул. У меня тут десяток небезнадежных и три дюжины тех, кому никогда не стоит ступать на сцену. Но если человек, желающий убить королеву, пришел сюда, он в этом списке.

— Ты уверен, — довольно говорит Кэри.

Я уверен.

— Вечером я начну за ними следить.

Я встаю, разминаю шею, затекшую за день. Людей много, и работа мне предстоит непростая. Отдыхать не придется, я уже это чувствую.

— К концу недели я составлю более короткий список. Его можно будет показать королеве.

Сначала Кейтсби противится идее использовать пьесу Шекспира в качестве способа убить королеву, но быстро смиряется. В основном потому, что в обоих предложенных им вариантах — выстрелить в королеву из арбалета, когда та поплывет по Темзе в своей барке, или из пистолета на охоте — приходится слишком полагаться на удачу. Стрела может пройти мимо, а пистолет дать осечку. И Кейтсби, и его люди недостаточно хорошо стреляют издали, пришлось бы кого-то нанимать — а этот человек мог оказаться трусом или предателем.

Если же я буду стоять на сцене с кинжалом в руке всего в нескольких футах от королевы, то не промахнусь. К тому же я уже предательница и точно не трусиха, так что у заговорщиков куда больше причин согласиться, чем отказаться.

Остальным идея понравилась. Когда я получила роль, братья Райт, Крис и Джон, отправились наниматься рабочими сцены. Кейтсби решил, что я буду занята разучиванием текста, и кому-то другому придется продумать, как и когда работа — по словам Кейтсби — будет сделана.

Райты — самые молодые из заговорщиков. Им двадцать четыре и двадцать пять лет. Остальные слишком стары или слишком известны, чтобы податься в рабочие. Райты умны. Кейтсби говорит, что они постоянно выдумывают какие-то приспособления, и показал мне один из их подарков: крошечные золотые солнечные часы и компас, вделанные в перстень. Братьям было несложно выяснить, чем занимаются рабочие сцены, и удачно притвориться опытными в разговоре с мастером «Глобуса». Они показали ему шутиху, сделанную из бумажной трубки с порохом внутри. Устроили черный, белый и красный дым, смешав крепкое вино с разными видами соли. Бросили кусочки смолы в пламя свечи, чтобы представить молнию. Крис говорит, что за ними следил весь театр. Работу они получили.

Так или иначе, я — в «Глобусе». На второй раз он кажется мне ничуть не менее грандиозным, чем в день прослушивания. Сегодня ясно и светло, но холодно, ветер завывает в переулках, треплет серые воды Темзы, гоняет по ней белую пену. Кажется, что весь Лондон высыпал наружу, толпится на рынках, улицах и мостах. На дорогу до театра уходит больше часа вместо двадцати минут, и в первый же день я опаздываю.

Подхода к дверям «Глобуса» я слышу изнутри голоса. Громкие, как будто представление уже идет. Возвращается прежний страх. Я стою, держась за маленькое латунное кольцо на двери, и подбадриваю себя. Я — мальчик. Я — актер, и мне предстоит сыграть роль. Я вовсе не девушка и не собираюсь мстить. Я не участвую в заговоре и никого не хочу убивать. Это не помогает. Заставляя себя не думать о заговоре, я думаю о нем только больше. Мысли скачут, как нервные псы, как борзые, с которыми отец ходил на охоту, скулят, дергаются и не слушаются меня.

Наконец я тяну дверь на себя. Она скрипит и визжит, эхо отдается в тесном проходе. Я медленно иду вперед, миную лестницу, ведущую на галерею, и выхожу к сцене. Здесь людно, как на ярмарке в Труро. На сцене стоят двое, сжимая в руках обрывки пергамента. Они на разные голоса выкрикивают свои строки, меряют сцену шагами, говорят так громко и четко, чтобы их слышали в самых дальних уголках театра. Под сценой тем же заняты еще с десяток людей, разбившихся на группки. Они говорят потише, чтобы не мешать тем, кто на сцене. Музыканты на балконе перебирают струны лютен и цитр, дуют во флейты и волынки, порой раздается звон бубна или колокола, но тут же умолкает.

Мастер Шекспир посреди всего этого кажется таким же измотанным, как в день прослушивания. Его рубашка выбилась наружу, подбородок небрит дня три, волосы торчат во все стороны. Он опирается локтем на край сцены и слушает, что там происходит. В одной руке у него перо, и он что-то записывает на листке.

Я подхожу к сцене, стараясь держаться в тени и опасаясь неизбежного скандала. Сердце трепещет, как заяц, пот собирается между грудями и пропитывает повязку. Подходя ближе, я слышу, что именно говорят на сцене. Мальчик с нечистым лицом и ломающимся голосом — ему лет тринадцать, не больше — стоит рядом с красивым рыжеволосым мужчиной по имени Кемп, которого я видела в «Элефанте».

Говорит мальчик. Строки выходят истерзанными, как ягненок на бойне, и вполовину не такими изящными, как этот же ягненок при жизни. Я вздрагиваю, когда он кое-как лепит слова, вовсе не задумываясь об их значении. Мастер Шекспир, очевидно, считает то же самое и поднимает руку, чтобы остановить его.

— Ты — Виола!

Виола? Это моя роль и моя сцена. На мгновение я впадаю в ужас. Я опоздала, но не настолько, он не мог меня уже заменить! Но потом я понимаю, что это мой дублер, и что он недостаточно хорош, чтобы сыграть эту роль. Мне становится легче.

— Как тебя зовут, говоришь?

— Уош.

— Уош? Стирать? — Мастер Шекспир трясет головой, явно думая, как и я, что это не столько имя, сколько род занятий его матери-прачки. — Уош, ты играешь женщину. У тебя должен быть высокий голос. Давай еще раз, фальцетом.

Мальчик кивает и повторяет:

— Сказать по правде, я сам страдаю по бороде, вот только не на своем подбородке. Дома ли твоя госпожа?[10]

Мастер Шекспир стонет.

— Нет, нет, нет! Давай как-то резче, Уош. Виола — девушка, одетая юношей. А ты — юноша, одетый девушкой, одетой юношей. Шут дразнит тебя, потому что у тебя нет бороды. Но ты не можешь вырастить бороду, вот в чем соль шутки. Понимаешь?

— Да, сэр.

— Правда понимаешь или говоришь так, чтобы меня задобрить?

— Да, сэр.

— О господи! — Шекспир размахивает пером, чернила брызгают во все стороны, а потом рвет на себе волосы.

Господь благословил мастера Шекспира талантом, но он неуравновешен, будто женщина в родах.

— Перерыв! Хватит, пока я не напился. Или не начал пить, этого уже хватит! Госпожа Лавелл!

Крупная женщина в муслиновом платье, с полным ртом булавок, выходит из-за занавеса. Сплевывает булавки в руку.

— Да, сэр.

— Нарядите этого… Уоша в платье. Может, если он будет выглядеть как девица, то и вести себя сможет как надо.

Госпожа Лавелл хватает Уоша за руку и тащит за занавес. Кемп спрыгивает со сцены и присоединяется к другим. Они смеются, хлопают его по плечу и поздравляют с тем, что он ничего не сделал. Я пользуюсь этим, чтобы выйти вперед.

— Мастер Шекспир, приношу свои извинения за опоздание. — От волнения и спешки я забываю поклониться и вместо этого приседаю, как девушка. Как дура! Струйка пота под повязкой превращается в поток.

Но мастер Шекспир в восторге. Он прижимает руку к груди, запрокидывает голову и хохочет.

— Ха! Вот это Виола! Настоящая Виола. Слава богу, ты явился! Слава богам! — Он оглядывает меня с головы до ног, поглаживая растрепанную бородку. — Еще и не в костюме, а уже играет роль. Девица девицей. Ты понял, что не так сделал твой дублер в последней сцене? Как бы ты сыграл? Покажи.

По телу пробегает дрожь. Один из величайших драматургов Лондона спрашивает, как я — и никто другой — произнесла бы его слова. Я стесняюсь. Катерина в корсете точно бы смешалась, но штаны придают мне небывалое мужество. Я отступаю на шаг, чтобы мне было удобнее, а он мог меня разглядеть.

— Сказать по совести, я сам тоскую по бороде. — Тут я отворачиваюсь, как будто обращаюсь к публике, и громким шепотом произношу: — Только не на своем подбородке. — И тут же, повернувшись обратно, завершаю строку: — Твоя госпожа дома?

Мастер Шекспир радостно скалится:

— Вот оно! Вот! И этот голос! Нежный! Сладкозвучный! Как только ты вышел на сцену, я понял, что ты идеален! И ты в самом деле идеален.

Я вспыхиваю. Его похвала согревает меня, как солнечные лучи. От улыбки болят щеки.

— Текст знаешь? — Шекспир хлопает меня по плечу. — Хочу услышать всё!

— Это моя первая репетиция, сэр. Мне еще не давали роль.

Он вскакивает на сцену и жестом зовет меня за собой. Должен существовать более изящный способ забраться на четырехфутовое возвышение, но я залезаю неуклюже. Одна рука, вторая, колено…

— Госпожа Лавелл! — ревет Шекспир. — Приведите мальчика!

За сценой кто-то топает, визжит, и мрачная госпожа Лавелл высовывается из-за занавеса. Шекспир нетерпеливо машет ей рукой. Она выходит и тащит за собой Уоша. На нем зеленое платье, сколотое булавками.

— Роль, Уош. Она у тебя при себе?

Мальчик задумывается, потом сует руку в карман платья и достает сырую от пота стопку пергамента. Отдает ее Шекспиру, который берет пергамент с опаской, как кусок внутренностей. Тем же нетерпеливым жестом драматург отсылает этих двоих и разбирает кипу на отдельные листки. На них написаны слова, которые я смогу расшифровать лет, пожалуй, за пять. Их как будто писал младенец, в темноте, сидя на несущейся карьером лошади.

— Твой текст.

Очевидно, на моем лице написано удивление, потому что он поясняет:

— У меня всего одна копия. Я не могу терять драгоценное время, переписывая пьесу три десятка раз, для каждого актера. И доверить другим эту работу не могу. Ты слыхала о литературных ворах, Виола? Они существуют, и они здесь. В вашей гримерной есть краткий сюжет.

Я киваю, но он этого не видит. Он уже отвернулся и изучает ряды сидений. Они пусты, но я предполагаю, что Шекспир умеет видеть что-то такое, чего не видят другие.

— Орсино! — снова ревет он. — Где Орсино?!

Шекспир разворачивается на каблуках, оглядываясь. Я решаю, что Орсино — тоже герой пьесы, потому что Шекспир явно предпочитает называть нас их именами.

Над нами, прямо над лестницей, кто-то движется в полутьме. Это единственное место в театре, не освещенное полуденным солнцем. Я слежу взглядом, как человек исчезает и снова появляется, уже внизу, в проходе, ведущем к сцене. Это один из актеров. Он неторопливо идет к нам, не обращая внимания на жесты Шекспира.

Я уже видела этого юношу. Один раз в «Элефанте» и второй — в день прослушивания. Он сидел наверху, воображая, что его там не увидят. Как будто он считал, что никто, кроме него, прятаться не умеет. Только он не знал, что я наблюдаю за ним так же, как он за мной. Я видела, как он перегнулся через перила, когда я прочитала стихи Марло, видела, как он достал лист пергамента и что-то на нем записал. Видела, как он закрыл папку и сел прямо, исчезнув в полутьме. А теперь он легко вспрыгивает на сцену и встает рядом со мной. Я наконец-то могу рассмотреть его при свете.

Он не очень высокий, ненамного выше меня. Весь какой-то резкий и темный — волосы темные, брови темные, скулы высокие. Глаза у него твердые, синие как лед. Такие я один раз в жизни видела у особенно злобного козла по имени Тин. Милое имя, если не знать, что по-корнуолльски это значит «задница». Юноша не похож на актера, на человека, который произносит чужие слова. Он живет собственную жизнь, причем не слишком приятную: встреть я такого человека на темной лондонской улице, убежала бы прочь.

— Виола-Цезарио, познакомься с герцогом Орсино, — объявляет Шекспир. — Орсино, познакомься с Виолой-Цезарио.

Если юноша и узнает меня, то молчит. Смотрит козлиными глазами и улыбается той же улыбкой, что в трактире. Но если среди выпивки и костей она казалась дружелюбной, то теперь стала снисходительной. Как будто он слишком хороший актер, чтобы возиться с новичком вроде меня. Я возвращаю ему еле заметную улыбку и оглядываю с ног до головы, как будто тоже оцениваю его и не слишком-то впечатлена. Это не лучший способ начать первый день в театре, но я пришла сюда не за друзьями. У меня есть дело.

Шекспир в восторге от нашего безмолвного диалога. Он хохочет:

— Чудесно! Уже стали врагами! Это хорошо. Виола-Цезарио, в последнем акте Орсино обвинит тебя в том, что ты женишься на Оливии, а затем убьет. Дождаться не могу! Это будет великолепно! Орсино, мальчик, ты знаешь текст?

«Мальчик» — неподходящее слово для Орсино. Вряд ли он вообще был когда-то мальчиком, скорее всего, сразу появился на свет мрачным юношей лет двадцати от роду. Однако он кивает, коротко и резко.

— Начнем там, где остановились. Акт первый, сцена четвертая. Виола, эти строки где-то внизу стопки. Разложено не по порядку, так что ты поищи сама. Это первый день Виолы на службе у Орсино, она одета парнем и притворяется придворным по имени Цезарио. Видишь?

Я перебираю листочки, глядя на цифры, нацарапанные в уголках. Наконец нахожу строки 1.4.14, 1.4.15, 1.4.41. Сами по себе они не имеют смысла, я не знаю, что идет до них и после. Но мне придется это выяснить — как и все остальное. Я перекладываю их по порядку, быстро запоминаю и киваю Шекспиру, коротко и резко. В эту игру можно играть вдвоем.

Орсино отходит от нас и встает у края сцены. Оглядывается, как будто не видя меня, и открывает рот:

— Кто знает, где Цезарио?

Я думаю о Виоле. Она не служанка, но ей приходится притворяться, чтобы устроить свои дела, и она хочет сохранить место за собой. Шекспир сказал, что это ее первый день на службе. Значит, ей страшно, и она хочет угодить. Я думаю, что она чувствует себя так же, как я сама, так что изобразить ее несложно.

Я спешу к Орсино, покорно и радостно улыбаясь:

— Я здесь, к услугам вашим, государь.

Первая неделя репетиций оборачивается катастрофой.

Это, конечно, неизбежно из-за притока новых людей, всполошивших маленькую вселенную «Глобуса», которая живет по собственным правилам. Бёрбедж и его друзья, профессиональные актеры, много лет выступающие на сцене, не скрывают своей нелюбви к новичкам. Они утверждают, что отбирали новеньких небрежно, что гораздо лучших актеров отвергли, что отсутствие опыта портит пьесу, что их труд пропадает зря. Это все правда. Шекспир выслушивает эти жалобы и справляется с ними по мере сил, то есть не слишком хорошо.

Он ходит по сцене, когда новички репетируют, меняя их реплики на ходу, царапая на обрывках пергамента непонятные каракули и впихивая их прямо в руки актерам. Если они роняют пергамент или, господи упаси, не сразу могут прочитать его почерк, он орет. Бёрбедж и остальные не помогают. Они стоят в сторонке, фыркая, закатывая глаза, обмениваясь оскорблениями. Мальчишки, прикидывающиеся взрослыми.

Весь этот хаос усложняет и мою работу. Сначала пьеса была моей, но она преображается так быстро, что мне уже сложно запомнить собственные реплики, которые меняются по два-три раза на дню. Это отвлекает от главной цели, то есть от подозрений. Пятеро новых актеров, три юноши и двое взрослых мужчин, так запуганы Бёрбеджем, что по-прежнему держатся отстраненно и тихонько стоят за кулисами, пока их не вызовут. Одиннадцать дублеров и двадцать рабочих еще хуже: они стараются слиться с фоном, и все попытки их найти привлекают ненужное внимание уже ко мне — мне же не положено этого делать.

Через неделю наблюдений и ковыряний в прошлом подозреваемых я не узнаю почти ничего сверх того, что успел понять на прослушивании. Я должен сократить свой список, выделив среди тридцати семи подозреваемых тех, на ком нужно сосредоточиться. Сейчас ни один из них не кажется мне подозрительнее другого, так что следить пришлось бы за всеми, но это невозможно. Я понимаю только, что им неуютно. Тот, кому неуютно, ведет себя осторожнее, совершает меньше ошибок и не склонен действовать по определенной системе, которая неизбежно рано или поздно будет нарушена, если человек выдает себя за другого.

Скоро пробьет три часа, конец репетициям. Дни нынче коротки, а тени длинные. На сцене уже становится совсем темно и холодно, когда Шекспир нас наконец отпускает. Я иду в гримерную с другими актерами. Они заматываются в плащи, надвигают поглубже шляпы, завязывают шарфы — собираются уходить. Мы пока еще не репетируем в костюмах, слишком рано, но Шекспир любит, когда мы двигаемся на сцене проворно, и говорит, что теплая одежда «убивает стремительность», хотя на дворе зима и все дрожат от холода.

Я решаю, что можно попробовать завязать дружбу с одним из моих подозреваемых. Познакомиться с кем-то — заставить его себе доверять — первый шаг к тому, чтобы он стал с тобой откровенен. А чем ближе я кого-то знаю, тем проще мне почувствовать, что мне лгут.

Я обдумываю варианты. Томас Алар, представляющий Оливию. Он светловолос, голубоглаз и высок, но не слишком хорош собой. Руки и ноги у него худые и костистые, а когда он говорит, кадык пляшет на шее. Он ведет себя тихо, как и остальные новички, но я хорошо помню его на прослушивании. Он напялил платье, хотя этого не требовалось, и говорил фальцетом. Шекспир очень смеялся. Еще он сказал, что ему восемнадцать, а у него уже борода растет, как у двадцатилетнего. Помню, как он стрелял глазами на галерку. Штаны на нем коротковатые, куртка тесна, а вот туфли новые, кожаные, блестящие и чистые. Слишком много противоречий.

Аарон Бартон, Мария. Низенький, коренастый, семнадцатилетний — ему я верю насчет возраста. Рыжий, весь в веснушках, говорит с еле заметным шотландским акцентом, не выговаривает «г». Он из «Детей часовни». Поступил в хор три года назад, через год ушел, а прошлой зимой вернулся. Сразу после казни Эссекса — случайно или нет? Мастер «Детей часовни» сказал Шекспиру, что Бартон не назвал причины своего ухода и причины возвращения и не рассказывает, чем занимался. Такие провалы в биографии и попытки что-то скрыть всегда подозрительны.

Грей Харгроув, один из потерпевших кораблекрушение близнецов. Высокий, долговязый, темноволосый, он утверждает, что ему семнадцать, а выглядит на пятнадцать. Держится тихо, но если уж говорит, то говорит хорошо. Утверждает, что состоял в странствующей труппе в Ноттингеме, выступал в трактирах и гильдиях, а в прошлом году переехал в Лондон, чтобы поступить в «Глобус» или «Фортуну». Видимых недостатков в его выступлении не было, но мне все равно не понравилось: он читал из «Королевы фей» Эдмунда Спенсера, довольно вычурные стихи для бродяги. А еще глаза у него бегали, и держался он неестественно. Странно для опытного актера.

Кристофер Альбан, Кит, который играет Виолу. Мальчик с очаровательным голосом и необычной прической, который читал стихи Марло и утверждал, что у него нет вовсе никакого опыта, что он простой конюх из Плимута. Его голос настолько понравился хозяину дома, что тот дал парню лошадь и денег на дорогу и отправил в Лондон, поступать в театр.

Это, скорее всего, ложь. Кит — отличный актер, быстро учится, всегда приходит вовремя и всегда готов к репетиции. Какие бы изменения ни вносил Шекспир в его реплики, к утру он всегда их выучивает и зачастую подает по-новому. В сценах, где он играет вместе со «Слугами лорда-камергера», он делает все по-своему, но им не в чем его укорить. Его поведение безупречно, и он быстро становится всеобщим любимчиком. В том-то и беда. Конюх не может быть любимчиком — ни в театре, ни среди этих людей. Конюх не может прочесть эти строки и понять, как именно их нужно произносить, что в них заложено. Я хочу узнать, в чем дело.

Актеры расходятся. Я иду за ними, поглядывая на Алара, Бартона и Альбана на деревянной лестнице, ведущей к задней двери. Бёрбедж с дружками уже ушли, так что новички оживляются, болтают, порой даже смеются. Снаружи быстро темнеет, небо на западе рыжеет и розовеет. Но скоро вся эта красота обернется уродством, распахнут двери бордели и пивные, и люди, у которых слишком много денег и времени, заявятся в них в поисках карт, выпивки и женщин.

Туда-то и направляется половина актеров, в том числе Алар и Бартон. Харгроув и другие сворачивают в Роуз-алей, улочку за «Розой» и «Глобусом». Они идут на север, в Бэнксайд, чтобы перейти на другую сторону Темзы и попасть домой. Я почти решаю пойти за Аларом и Бартоном, чтобы проследить за обоими разом, но почему-то смотрю на Кита. Он замирает посреди улицы, стоит в толпе, ожидая, пока остальные, не замечая, что он отстал, отойдут подальше.

Он поворачивает на юг, к «Розе». Там ничего нет, только театр, а за ним поля да пастбища. Этого уже хватило бы, чтобы я позабыл об Аларе, но тут Кит украдкой оглядывается через плечо, и я решаюсь. Жду, пока он отойдет на двадцать футов, и следую за ним.

«Розу» закрыли с год тому назад. Марло служил там главным драматургом, как Шекспир в «Глобусе». Когда он ставил там по шесть пьес в неделю, я бывал в «Розе» так часто, что и не сосчитаю теперь. Я хорошо помню и стены из обточенных бревен, и соломенную крышу, под которой птиц нынче больше, чем когда-то публики, и розовый сад, в честь которого театр получил имя. Теперь он заброшен, но розы не засохли, а разрослись, спутанные ветки щетинятся шипами и гнутся под тяжестью цветов.

Кит пробирается к заднему входу «Розы». Я понимаю, что парень уже бывал здесь раньше, очень уж уверенно он движется в сумерках; знает, что дверь заедает, знает, как ее нужно дернуть, а потом толкнуть, чтобы слетела защелка. Он заходит внутрь и прикрывает за собой дверь. Я жду несколько мгновений и следую за ним. На полпути к дверям я слышу высокий, сильный звенящий голос, взлетающий к стропилам театра, разносящийся в напоенном ароматами воздухе.

— Притворство! Ты придумано лукавым, чтоб женщины толпой шли в западню… Западню… — Кит замолкает, потом начинает снова: — А если женщина, то как бесплодны… — Он комкает пергамент, бурчит что-то и продолжает гораздо тише: — Обманутой Оливии надежды!..

Он репетирует. Теперь я понимаю, почему он такой хороший актер. Я повторяю его трюк с защелкой и проскальзываю наверх, в ободранную гримерную. Я смотрю, как он меряет шагами сцену, как в задумчивости грызет ноготь, бормочет свои реплики снова и снова. Света не хватает, чтобы читать слова, но, возможно, так и задумано: темнота заставляет его напрягать память.

— Орешек этот мне… неясен? Не по зубам. — Кит замолкает, щурится, не может ничего разглядеть и вздыхает. — Не по зубам…

Я выхожу вперед и подсказываю ему:

— Лишь ты, о время, тут поможешь нам!

Он резко вздыхает я напугал его — и отпрыгивает назад, в тень, и я на миг теряю его из виду.

— Тоби… — говорит он наконец. — Что ты здесь делаешь?

У меня, как всегда, уже заготовлен ответ:

— Так уж вышло, что я тоже тут репетирую.

— Да? Что-то я тебя тут раньше не видел.

— Значит, нам было суждено встретиться.

Кит выходит вперед, на участок посветлее.

— Я уже заканчивал, — говорит он, хотя я знаю, что это неправда. — Уступлю тебе сцену через минуту. — Он снова уходит в темноту, разыскивает свою худую куртку, которую накидывает на худые плечи.

— Давай лучше репетировать вместе, — предлагаю я. — У нас много общих сцен, и мы оба тут, почему бы и нет?

Кит замирает и смотрит на меня настороженно, как смотрел бы при встрече в темном закоулке. Ему явно не хочется принимать мое предложение, но мне нужно, чтобы он согласился. Этот вечер должен принести хоть какие-то плоды, а я уже упустил Алара, Бартона и Харгроува. В «Глобусе» Кит держится замкнуто, так что совместные репетиции помогут узнать его, понять, что он может мне дать и куда привести.

— Или давай составим расписание, — предлагаю я, когда он не отвечает. — Например, ты занимайся каждый день с трех до шести, а я — с шести до девяти. Но ты, конечно, будешь отвечать, если я в темноте упаду и ногу сломаю. Или давай поделим дни, каждому по три в неделю, и кинем кости, кому достанется седьмой. Или можно устроить поединок! Я не хочу драки, но уверен, что под твоей скромной наружностью скрывается храброе сердце, и ты хладнокровно прирежешь меня ради своих гнусных целей!

Губы Кита дергаются в подобии улыбки.

— А почему ты не репетируешь с Бёрбеджем и остальными? — спрашивает он.

Странный вопрос. Заданный без всяких оснований. Но все же я глотаю наживку:

— С чего бы? Я с ними толком не знаком.

— Мне казалось, что знаком, — хмурится он. — Я тебя раньше уже видел.

Пять слов, которые хороший шпион никогда не должен слышать. Я удивлен этому заявлению и слегка обеспокоен, но Кит смотрит на меня, так что я пытаюсь что-то прояснить:

— Видел, конечно. Сегодня утром. И вчера, и позавчера.

— До пьесы. В «Элефанте», пару недель назад. Ты там сидел с Шекспиром, Бёрбеджем и остальными.

Теперь я вспоминаю, почему Кит кажется мне знакомым. Он играл в кости за соседним столом, такой же растрепанный, наглый, швырял на стол монеты, которых у него быть не могло. Он увидел меня еще раньше, чем я заметил его, но все же я его заметил. Он был интереснее всего тем вечером, одним из множества вечеров, проведенных с труппой Шекспира в разных тавернах за разговорами о пьесе. Наверное, там Кит о ней и услышал. Именно так о ней должен был услышать весь Лондон. Разгадывать тут особо нечего.

Но я могу объяснить, почему он видел меня вместе с Шекспиром еще до прослушивания. И еще я вижу, какой он осторожный. Он боится Бёрбеджа и меня — потому что считает нас друзьями. К счастью, к этому я тоже готов.

— Я тоже тебя помню, — сознаюсь я. — Вечер был долгий. Меня в тот день взяли в пьесу, а у них тут есть ритуал: первый новый актер покупает всем выпивку. Мне очень хотелось домой.

Я смотрю, как Кит это обдумывает. Он хмурится:

— Ты обошелся без прослушивания?

— Не совсем. Я уже выходил на сцену в Кентербери. Шекспир был на одном из наших представлений в прошлом году, и он пригласил нас всех заглядывать к нему, если окажемся в Лондоне. Я и заглянул.

Из соображений анонимности и безопасности мы с Кэри сочинили мне жизнь, в которой я учился в Королевской школе в Кентербери — в той, где на самом деле учился Марло — и жил в этом городе, пока не сбежал в Лондон. Это объясняет мое внезапное появление в «Глобусе» не только для Бёрбеджа, но и для всех остальных актеров, меценатов, держателей акций.

— Спасибо Шекспиру, что взял меня. Но вот остальных убедить сложно. Да еще и текст постоянно меняется, никак не запомнить. А если я что-то на сцене забуду? Всему конец. — Я развожу руками. — Так что я прихожу сюда заниматься.

Кит складывает руки на груди и задирает подбородок. Я понимаю, что он перестал стесняться. Его слова это подтверждают:

— Нет.

— Что нет?

— Ты не забываешь реплики. У тебя все отлично.

Теперь моя очередь складывать руки.

— И кто же это говорит?

— Я. Я тебя каждый день слышу.

— Это потому, что я сюда хожу. Ты всегда такая заноза в заднице?

Кит щурится. Уголок рта у него дергается, как будто он хочет то ли улыбнуться, то ли ответить. Но он молчит.

— Слушай, мы будем вместе репетировать? Ты хороший актер, да и я на что-то гожусь.

— И кто тут заноза в заднице? — Кит смотрит на темно-серое небо.

Бэнксайд шумит вокруг, его слышно даже через стены. Я ожидаю услышать, что уже слишком поздно, что ему куда-то нужно поспеть — хоть и прекрасно знаю, что это неправда.

— С чего начнем? — спрашивает он.

Сегодня суббота, и репетиции нету, поскольку Шекспир устраивает новое представление в «Глобусе». Дают одну из его последних пьес — «Как вам это понравится». Я не знаю, о чем она, но вчера видела, как к ней готовились. В театр привели обезьян и козлов, которых госпожа Лаветт зачем-то обмотала бурой тканью и пристроила им на головы подобие оленьих рогов. Тоби шепнул мне, что с ним сделают то же самое, если я не помогу ему запомнить слова. Что его заменят скотом, который и обходится дешевле, и голоса не подает. Я думаю, что он шутил, но мы все же договорились встретиться в «Розе» в понедельник после репетиции. Кто знает, что творится в голове у мастера Шекспира? Я не хочу, чтобы вместо Тоби на сцену вышел козел.

Поначалу наша договоренность меня беспокоила. Тоби показался мне в лучшем случае чопорным, а в худшем — дурно воспитанным. Но, может быть, он просто боялся также, как и я, потому что вдали от «Глобуса» и остальных актеров он гораздо разговорчивее, свободнее выбирает выражения, порой даже шутит и ведет себя не так и напыщенно. То и дело я замечаю, как он разглядывает «Розу», ее обветшалые стены, покосившиеся галереи, соломенную крышу, побитую дождем и засиженную птицами. На мгновение он становится собой, и мысли увлекают его куда-то. Потом он встряхивает головой, как будто просыпаясь, и смотрит на меня, проверяя, заметила ли я его слабость. Я всегда делаю вид, что нет.

Я не рассказала Йори и Кейтсби о своей договоренности с Тоби. Мне стыдно за это — во-первых, мне кажется, что они не обрадуются, если я (неважно, по какой причине) стану проводить время с кем-то не из кружка Кейтсби. А еще потому, что мне все это нравится, хоть и кажется неправильным, учитывая, зачем я решила участвовать в спектакле. В Тоби есть что-то такое, что я все чаще начинаю о нем думать, хотя совсем этого не хочу. Такое положение вещей кажется мне опасным, да и просто глупым. Нельзя думать о юношах в такое время. А особенно о тех юношах, которые считают юношей меня.

Я размышляю обо всем этом, пока вместе с Йори иду по улице к Норт-хаусу, чтобы встретиться с Кейтсби и его людьми. Сегодня серо и холодно, в воздухе серебрится снежок. В Корнуолле он сразу растаял бы, но здесь придает городу — даже нашему неприглядному району — праздничный вид. Я не видела Кейтсби больше недели, с самого начала репетиций, и Йори почти не видела тоже. Он теперь священник у Кейтсби и проводит у него каждый день с рассвета до заката. Не знаю, чем он занимается. За это мне тоже стыдно.

— Как дела в доме Кейтсби?

Йори смотрит на меня из-под коричневой шерстяной шапки. Смотрит без выражения, как будто вовсе забыл, что я здесь.

— Очень хорошо, — наконец отвечает он. — Кейтсби добр ко мне и дал доступ к библиотеке. Большую часть дня я занимаюсь там. У него есть все необходимые католику тексты.

— Т-с-с… — Я оглядываюсь, потому что даже в замерзшем пустом переулке нас могут слушать.

Какой-то лавочник выплескивает на улицу ведро с помоями. Я жду, пока он не возвращается в лавку.

— Не надо перечислять.

— Мы много времени уделяем разговорам о теологии, этике, науке, политике, — невозмутимо продолжает Йори. — Кейтсби напоминает мне вашего отца, Катерина. Он очень интересный человек…

Мой отец любил Йори, восхищался его умом и набожностью. Так любил, что позволял посещать уроки вместе со мной. Меня это не смущало, а порой и помогало: Йори вступал в такие бурные разговоры с мастером Литкоттом, учителем теологии, что я могла выскользнуть незамеченной и остаток дня посвятить другим занятиям.

— Он помогает мне понять, зачем я здесь. Он показал мне цель. Мою истинную цель. — Он смотрит на небо и крестится.

— Прекрати! — Я ловлю его за руку. — Что ты хочешь сказать? Я думала, ты и так знаешь свою цель. Ты же хочешь быть священником?

— Конечно. Но это не все. Далеко не все.

Мы уже подошли к Лондонскому мосту, так что Йори затихает. То ли не желает, чтобы его подслушали в толпе, то ли просто не хочет отвечать. Но мне очень интересно, что происходит. Участвует ли Йори в заговоре против королевы как-нибудь, помимо «благословения нашего дела», как выразился Кейтсби? Я не понимаю. Йори верный и пылкий, но мечтает жить по правилам, а значит, не станет рисковать всем, лишь бы их нарушить.

Через час мы перебираемся на другую сторону реки и протискиваемся сквозь толпу Саутворка в сторону Ламбета. Улицы здесь шире, деревьев на них больше, замерзшая грязь и нечистоты под ногами сменяются булыжной мостовой, присыпанной чистым снежком. В Ламбете нет ни души, но Йори не торопится возобновить разговор. Я пытаюсь понять, как навести его на нужную мысль, но он вдруг начинает говорить, так же неожиданно, как и замолк.

— Когда вы впервые рассказали мне о плане своего отца, я ничего не понял. Я знал, что он чувствовал, и даже соглашался с ним, но… лишь в теории. Но убить кого-то… Не кого-то, а саму королеву… Я не представлял, что соглашусь иметь с этим дело, что я позволю подобному случиться. Это шло вразрез с моей верой.

Если бы Йори не употреблял прошедшее время, я бы испугалась. Именно такие слова говорят перед тем, как предать.

— Но я начинаю понимать, что это дело не только веры. Когда она казнила первого священника, вера перестала иметь значение. Он, очевидно, имеет в виду королеву. — Она превратила духовное дело в политическое. Кейтсби говорит, что если мы будем играть по правилам, которых больше не существует, то обязательно проиграем. А если мы проиграем, что нам останется? — Йори говорит все громче и громче, и я бы попыталась остановить его, если бы не боялась, что тогда он только сильнее распалится. — Я не сразу понял. Я думал, что убийство королевы будет местью за вашего отца. Но теперь я вижу, что дело не в нем, не в королеве и даже не в Кейтсби. Это касается всех.

Я киваю, хоть и не согласна. Для Йори, может быть, дело. не в отце и не в королеве. Но для меня это главное.

Наконец мы добираемся до Норт-хауса. Он выглядит заброшенным: ставни закрыты, перед дверью намело сугробик, фонари не горят, на дорожке валяются ветки. Но так и задумано. Дому надлежит казаться пустующим, а Кейтсби все должны считать обычным джентри, занятым тем, чем заняты все люди со средствами: может быть, он уехал в поместье или наносит визит одному из множества друзей. На самом же деле он сидит в темном доме и плетет заговоры.

Мы с Йори направляемся к боковому входу, предназначенному для слуг. Лестница уходит вниз, к маленькой дверце. Служанка Кейтсби, которую я зову Гранитной горгульей, открывает дверь, улыбается Йори и хмурится мне. Проводит нас в гостиную — в ту же комнату, где нас приняли в первый день.

Кейтсби, одетый в красное и щеголеватый, сидит у камина. Братья Райт склонили одинаковые головы над каким-то механизмом, Том Второй пишет, а Том Первый проглядывает книгу. Кейтсби благодарит нас за то, что мы пришли, и приглашает Йори совершить немыслимое для меня — отслужить мессу.

Йори открывает шкаф в углу комнаты, что-то там ищет, а потом достает из ящика Библию, чашу и покров, каравай хлеба — интересно, сколько он там хранился — и бурдюк, наверняка полный святой воды. Йори проделывает все это спокойно, хоть и с подобающим трепетом, остальные тоже спокойны, и это меня злит. Кейтсби держит святыни открыто, не в тайнике и не под замком, а просто в шкафу, как посуду или скатерти, а не предметы, за обладание которыми могут повесить. Он мог бы еще установить статую святого Петра в своем саду! Думаю, он верит, что его спасут богатство и положение в обществе. Но ведь я стою перед ним живым доказательством обратного.

Я боюсь, пока тянется бесконечная месса. Я встаю, и сажусь, и опускаюсь на колени, повторяю «Аминь» и «Господи, помилуй», и почти не слышу, как Йори говорит о свете и тьме и о бессмертных душах, потому что смотрю на дверь и прислушиваюсь — не раздадутся ли удары кулака и крики. Никто не приходит, но к последней «Аллилуйя» я так выматываюсь, что вся дрожу и хватаюсь за подлокотники кресла с такой силой, что ноют пальцы.

— Что-то случилось, Катерина? — спрашивает Кейтсби. — Вы напряжены.

— Напряжена? Да как вы можете служить мессу в открытую? — Слово «месса» я произношу шепотом. — Вы же знаете, что случится, если нас поймают. Или вам еще раз рассказать?

Я даже не пытаюсь казаться спокойной, на меня все смотрят, и даже Йори отвлекается от потира, который он начищает, и смотрит на меня.

— Почему мы не ушли в погреб? Почему не заперли дверь? Зачем вообще служить мессу, если она запрещена законом под страхом смерти?

Я уже вскочила. Лицо горит, ладони мокрые, сердце бьется неровно, как будто я снова оказалась в темных коридорах Ланхерна. Как будто я снова вижу, как падает меч, как убивают моего отца, снова опускаюсь на колени рядом с его телом, шепчу слова, которых он не услышит, и сжимаю его холодеющую руку.

Горе изменчиво, как корнуолльское небо. Я никогда не знаю, когда оно отступит, а когда схватит за горло, но сейчас оно меня затопило. Я считаю от пяти до единицы и стараюсь взять себя в руки: если Кейтсби решит, что я не владею собой, то отстранит от дела. А ведь больше у меня ничего нет. Я сжимаю пальцами нос, чтобы остановить слезы, но Кейтсби уже берет меня за руку сильной мягкой ладонью.

— Не надо. Не говорите того, чего не думаете. Не позволяйте забрать у вас еще и это.

В библиотеке уже стало тихо. Вовсе не из-за благоговейного отношения к прекрасной и опасной мессе Йори. Просто мужчины никогда не знают, что делать, если плачет женщина. Может быть, Кейтсби не в состоянии этого вынести, может быть, он пытается дать мне возможность побыть одной там, где такой возможности на самом деле нет. Но пока я сижу в его бархатном кресле сливового цвета и шмыгаю носом, слушая потрескивание огня в камине и пытаясь плакать потише, он вдруг говорит:

— Все начинается с идеи. Идеи непогрешимы и несокрушимы. В отличие от тех, кто их исповедует. Люди умирают, их имена забывают, а идеи живут еще сотни лет. Идея, чье время пришло, сильнее целой армии. Именно поэтому я создал этот заговор. Я верю, что он изменит мир. Не я, не мои люди, а идея. Но я оказался неправ.

Голос Кейтсби тих, как шелест прибоя, но он скрывает в себе мощь океана. Я больше не плачу, мужчины не ерзают неловко, Йори прекратил полировать потир. Мы все слушаем — не только ушами, но и всей душой.

— Идеи не пишут историю. Ее пишут люди, мужчины и женщины. — Он с улыбкой смотрит на меня. — Мы даем им жизнь. Если идея умирает, мы не можем ее оплакать. Но мы можем оплакать человека. Вспомнить его имя. Разве история — это не жизни величайших людей? Я медлил, не давая заговору имени, хотя оно было у всех великих заговоров. Но теперь, полагаю, мы можем окрестить его заговором Арунделов. В честь Ричарда — и Катерины, которая воплотит нашу идею в жизнь. И люди в очередной раз окажутся выше идеи.

Кейтсби улыбается, и я тоже улыбаюсь. В этой улыбке нет радости, но есть решимость. И это все, что я могу вложить в улыбку сейчас. Или смогу когда-либо еще в жизни.

Когда Йори убирает святыни — на этот раз их запирают в погреб, чтобы потрафить мне, — Кейтсби зовет Райтов.

— Достали? — спрашивает он.

Джон передает Кейтсби стопку пергаментных листов. Полная копия «Двенадцатой ночи». Даже я не видела их за сценой во время репетиций, а они переписывали пьесу слово за словом. Я понимаю это сразу по положению строк на страницах, которые я видела в гримерной «Глобуса» сотни раз.

Кейтсби с отвращением перелистывает страницы.

— Сплошное подстрекательство.

Когда я впервые услышала про пьесу, Шекспир сказал, что создан раздвигать границы. Интересно, знает ли он, насколько это верно?

— Нам понадобится копия для каждого, — продолжает Кейтсби. — Каждый из нас должен выучить все реплики, все выходы, все сцены. Мы должны знать все назубок, раз уж от этого зависит наш план. Кстати, о планах… — Кейтсби шарит рукой под креслом и достает свиток пергамента. Демонстрирует его всем: это нарисованная от руки карта Миддл-Темпл-Холла, где будут ставить пьесу для королевы.

— От пьесы зависит время действия, — говорит Кейтсби, — а на карте видно место. Мы должны выучить ее точно так же. Все двери, окна, коридоры, комнаты, переходы и ступеньки. Спасибо Уинтеру и Перси, которые провели в Миддл-Темпле всю неделю, представляясь студентами и собирая сведения. К счастью для нас и нашего плана, охрана там не на высоте. Мы смогли узнать все нужное без лишних осложнений.

Несколько минут мы рассматриваем карту. Четыре комнаты, одна дверь, два коридора; одна пьеса, один заговор, один нож и королевская смерть.

— В большом зале, разумеется, будет устроено представление. — Кейтсби постукивает по пергаменту. — Но что будет в комнате принца, комнате королевы и зале парламента? — Он обращается к Райтам. — Полагаю, там будут гримерные. Знаете ли вы, для чего и кого предназначены эти помещения?

— Пока нет, — отвечает Крис. — Зал парламента больше всех, а комната принца наиболее удалена. Думаю, Бёрбеджу и его друзьям отведут комнату принца. В «Глобусе» у них свои гримерные, вряд ли они захотят от них отказаться.

— Хорошо. Делайте все возможное, чтобы это не изменилось. Из зала парламента есть прямой выход в большой зал, а также в сад и во двор с фонтаном. Оттуда не более четырехсот футов до реки. Королева будет сидеть спереди и по центру, как можно ближе к сцене. Выясните, где устроят сцену: напротив входа или посередине зала. Нам нужно знать, где именно окажется королева, кто будет сидеть рядом с нею и за нею. Где поставят охрану? Скорее всего, у каждой двери, но что насчет окон? Будет ли охрана снаружи? Мы должны с точностью до человека знать, кто и где окажется. Это необходимо для безопасного беспрепятственного ухода.

— Выясним, — кивает Крис Райт.

— Добудьте эти сведения в течение недели, и начнем планирование. А пока стоит обратить внимание на пьесу и выбрать самую подходящую сцену.

— Я думала о конце пьесы, — говорю я. — Пятый акт, сцена первая.

Кейтсби открывает пьесу, находит нужную сцену и быстро проглядывает страницу.

— Это сцена битвы, — продолжаю я. — В ней почти все актеры выходят на сцену, в том числе юноша, который играет моего близнеца. На сцене будет шумно, так что это позволит отвлечь внимание. Мне нужен только удобный момент, чтобы отделиться от остальных, добраться до королевы, вытащить кинжал и перерезать ей горло.

Я помню, как это делалось в Ланхерне во время весеннего забоя. Люди отца перерезали горло двухсотфунтовым свиньям одним движением.

Кейтсби и Том Первый переглядываются.

— Я знаю, у вас хорошее образование, — осторожно произносит Кейтсби. — Но я полагаю, что оно не затронуло искусство фехтования.

Я молчу.

— Думаю, нет, — пожимает плечами он. — Ричард мыслил прогрессивно, но вряд ли даже он видел смысл в преподавании этого искусства женщине. — Я не успеваю оскорбиться, потому что Кейтсби продолжает: — Перси — отличный фехтовальщик. Он научит вас всему необходимому.

Как и в прошлый раз, когда я ходил в этот трактир с друзьями Бёрбеджа, они сразу занимают здесь главенствующее положение. Заполняют большую часть зала, получают стол, который до того был занят, и полное внимание хозяина. Людей не меньше, чем в наше предыдущее посещение, хоть заведение и неприглядное. Воздух спертый, оштукатуренные стены пожелтели, очаг выкрашен в зеленый, столы и стулья разрозненны. Я не могу сообразить, почему этот трактир так любят, но народу становится все больше. Наконец я понимаю, что люди приходят смотреть на нас. Точнее, на Бёрбеджа. Он это знает, остальные тоже знают и упиваются этим.

Бёрбедж восседает во главе стола, а артисты занимают привычные места вокруг. Свободные стулья остаются в дальнем конце, подальше от двери и всеобщего внимания. Мы пробираемся туда: я, несколько актеров и рабочих. Репетиция только что закончилась. Почти все разошлись по домам, но кое-кто принял грубоватое предложение Бёрбеджа сходить в его любимый трактир. Я хотел отказаться, но услышал, что Томас Алар согласился.

— Почему мы снова тут торчим? — Алар барабанит пальцами по столу. Не знаю, к кому он обращается, потому что смотрит он на Бёрбеджа. — Потому что нас пригласили? Не знаю, правда, зачем, мы все равно сидим в заднице. — Алар сдавленно фыркает, и я понимаю, что догадался о причинах его волнения.

Помимо меня и Кита, он единственный новичок, играющий одну из главных ролей — Оливию. Остальные достались «Слугам лорда-камергера». И он хочет, чтобы к нему относились соответственно, а не оттесняли в угол. Это многое о нем говорит. И о том, как с ним обращаться.

— Надо бы заказать всю выпивку, и все блюда тоже, и все на его счет записать, — продолжаю я. — Нечего засовывать нас в угол. А если он ничего не поймет… — поднимаю я руку, привлекая внимание служанки. Бёрбеджу и его друзьям уже принесли пиво, а к нам даже не подошли, — наша месть будет сладка.

В ответ я получаю одобрительную улыбку. И смех когда приносят все, что я заказал. Тарелки с устрицами, миски с лопатками гороха и орехами, сушеные фрукты и бесконечные кувшины эля. Я довольно смотрю, как Алар наполняет свою кружку. Завтра репетиция, но сегодня я не буду предлагать ему пить помедленнее.

Несколько минут проходит за ленивой беседой, едой и выпивкой. Алара тяжело разговорить, он не слишком общителен. Есть в нем что-то звериное. Он быстро впадает в меланхолию, особенно если выпьет. Я замечал это оба раза, когда следил за ним. Я придумываю, как втянуть его в разговор, но тут Бёрбедж встает, вытягивается во весь рост — шесть футов сплошной гордыни — и делает могучий глоток. Потом ставит кружку, достает монету и поднимает ее вверх. Это служит сигналом, потому что остальные актеры, кроме нас, новичков, замолкают. Люди за стойкой тоже! И даже хозяева.

Он залезает на стул, а оттуда на стол, как будто на сцену. Ногой спихивает кружки, блюда и миски. Странное поведение для Бёрбеджа, который превыше всего ценит сдержанность и хорошие манеры, но, должно быть, это нарочно, потому что вокруг начинают свистеть и топать ногами, и замолкают, только когда он открывает рот.

— Отец, подумай, как приятно на челе носить корону…[11]

Его перебивает Тули, который встает на свой стул и выпаливает:

— Корона? Взять кто посмел ее с подушки?[12]

Бёрбедж запрокидывает голову и разражается смехом, признавая свое поражение. Публика топает ногами и бьет в ладоши, в Бёрбеджа летит ореховая скорлупа, когда он уступает место Тули. Тот начинает читать что-то другое.

Я поворачиваюсь к Алару с ехидным замечанием. Но он уже вскочил, переметнувшись от меня к Бёрбеджу.

Я вздыхаю и прикидываю, что мне делать. Провести остаток вечера, поглядывая, как Алар борется за место в труппе? Это мне ничего не даст. Я слишком долго просидел здесь, чтобы пытаться догнать Бартона или Харгроува. Кит ушел из «Глобуса» вместе с остальными и отправился домой, потому что о репетиции в «Розе» мы не сговаривались. Я не думаю, что это ложь. А даже если и ложь, он уже ушел слишком далеко.

Наконец я понимаю, что этот вечер тоже пройдет зря и не принесет никаких новых сведений. Натягиваю холщовую куртку, жалея о той, которую сегодня одолжил Кэри в десятый раз. Интересно, что он с ней делает. Может, она лежит где-то в его огромном доме. Или Кэри куда-то в ней ушел. Последняя мысль настолько невыносима, что я думаю заявиться к нему и потребовать свое имущество назад, и к черту все его подозрения. Но тут открывается дверь, и входит Кит.

Он быстро замечает, где мы сидим. Еще бы — Том Поуп сейчас стоит на столе на коленях, завывая что-то о прекрасных девах и цветущих детях. По тому, как Кит распахивает глаза, по изменению его походки я понимаю, что он удивлен этой сценой ничуть не меньше меня. Он отступает на шаг, как будто думая уйти — и я его не виню, — но отпустить я его не могу. Короткий и громкий свист сквозь зубы — и он поворачивается в мою сторону, осторожно улыбаясь.

После двух недель почти ежедневных встреч в «Глобусе» и полудюжины вечеров в «Розе» я понял, что он так просто это все не бросит. А еще понял, что он вообще не так легко сдается. Он относится ко всем вокруг очень настороженно, как будто мир навеки поделен на врагов и друзей, и друзей очень немного. Он ничего не говорит о своей жизни, прошлой или нынешней. Это необычно, я знаю, но при всем этом ему свойственны умные и злые шутки, и порой я добиваюсь их от него. Возможно, со временем я смогу добиться и чего-то еще.

Кит идет ко мне, огибая столы и стулья. Веснушчатые щеки раскраснелись от холода, серые глаза сияют. Когда он стаскивает зеленую шерстяную шапочку, кудряшки падают ему на лицо. Он пытается отвести одну прядь от глаз, а другую заткнуть за ухо. Смотрит на меня и приподнимает бровь.

— Смотрю, у тебя везде полно друзей.

— Все разбежались при виде тебя.

Он улыбается чуть шире.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я. — Ты же домой пошел?

— Пошел, да передумал. Может, и зря. Что тут вообще происходит? — Он кивает на другую сторону стола.

— По-моему, какое-то пари. Начал Бёрбедж. Кто-нибудь кидает на стол монету и читает из пьесы. Кто-то другой выбирает одно слово из строки и читает из другой пьесы, чтобы там тоже было это слово. С каждой новой пьесой ставки растут. Думаю, последний получает все.

— Сразу и вычурно, и про театр. Умно.

Теперь улыбаюсь я.

— Ты садись. — Я указываю на пустой стул. — Я бы сел, но тогда меня тоже в это втянут. А ты, может, рассчитываешь повеселиться?

— Ну уж нет. И вообще, я больше люблю играть в кости.

— Я помню. И что, хорошо играешь?

— Нормально. — Голос его говорит гораздо больше, чем слова.

— Ясно.

Кит все еще стоит рядом со мной, держа шапочку в руке и оглядываясь на дверь, но теперь я знаю, как его удержать.

— Я тоже неплохо играю. Может, кинем кости? Так, веселья ради?

Это действует.

— Надеюсь, герцог, карманы у тебя бездонные. — Кит снимает куртку и устраивается на стуле рядом со мной. Ноги у него длинные, а штаны драные. — Потому что я собираюсь их опустошить.

— Во что играть будем? Хэзард? Барбут? Орлянка?

Я не люблю кости. Моя жизнь и так похожа на азартную игру, других мне не нужно. Но я сопровождал достаточно людей в игорные дома, чтобы разобраться, во что там играют и как.

— Вообще я предпочитаю хэзард. Но нас двое, так что барбут. Правила знаешь?

Я делаю вид, что задумался.

— Банкомет должен выбросить три-три, пять-пять, шесть-шесть или шесть-пять, чтобы выиграть. Один-один, два-два, четыре-четыре или один-два проигрывает. Понтер ставит против него.

— Точно. На что играем?

— Честь? Гордость? Чудесное, ни с чем не сравнимое чувство победы?

— Пенни за бросок, — решает Кит.

Он явно не может позволить себе проиграть пенни. Я тоже. В этом и суть.

— Хвастун. Не хуже Бёрбеджа.

— Хуже, — Кит забрасывает в рот несколько орешков и откидывается на спинку стула. Его осторожная улыбка превращается в кривую ухмылку. — Ну что, играешь?

Я вдруг чувствую дрожь предвкушения. Вроде той, что возникает во время слежки, примерки чужой личности или расшифровки письма. Но в этой игре не нужно думать. Я не смогу узнать о Ките чего-то, чего не знал раньше. Просто дружеское состязание. Однако проигрывать мне все равно не хочется.

Кит поднимает руку. Через мгновение появляется служанка, а еще через мгновение — кости. Он качает их в руке.

— Господа начинают. — Он протягивает мне кости, а потом зажимает их в ладони. — А это значит, что ты ставишь.

Я кладу пенни на стол. Кит кидает кости. Три-пять, он победил. Вместо того, чтобы придвинуть мой пенни к себе, он добавляет к нему еще один, повышая ставки.

В игре, как и на сцене, он уверен в себе. Он пытается, но не может скрыть удовольствие, когда выигрывает. Я позволяю ему это делать каждый третий и пятый бросок, чтобы он ничего не заподозрил. Если он начнет проигрывать, он уйдет, а это мне совсем не нужно. Я пока не готов.

Я кладу на стол еще одну монету. Кит выигрывает раунд, чего я и ожидал. Он отказывается повышать ставку против меня, чего я тоже ожидал, и я выкидываю проигрышную комбинацию. Это происходит еще четыре раза подряд, и я начинаю думать, что Кит меня раскусил. Он снова бросает гости.

— Пять-пять. — Он улыбается.

— Я не слепой, — отзываюсь я.

Я проиграл уже три шиллинга. Кит выкидывает пять-пять, пять-три, шесть-два и два-три, половину проигрывая, а половину выигрывая. Вот только я поставил не на те броски, и все мои победы оборачиваются поражениями. Я начинаю забывать, что эта игра часть моей работы, что я должен выуживать из Кита сведения. Я забываю, что я на работе. Кит пододвигает ко мне кружку, и я принимаю ее, хотя во время работы не пью никогда.

Мой черед бросать. Шесть-шесть, я выигрываю, но Кит отказывается делать ставку, так что я остаюсь без выигрыша.

— Где ты научился так хорошо играть? — вопрос неосторожный, но вся моя осторожность уже свалена в кучу на столе. У меня нет времени на околичности.

— В кости или на сцене?

— Ты знаешь, о чем я.

Кит смотрит на меня из-за кружки, потом аккуратно ставит ее на стол.

— У той семьи в Плимуте, где я служил, был сын моего возраста, и мы были друзьями. Ричард, так его зовут, однажды пригласил меня в дом на ужин. Его отец меня, конечно, знал, но плохо, а за пределами конюшни и вовсе не видал. Но потом он сказал, что я произвел на него впечатление, и через неделю снова пригласил меня на ужин. Примерно через месяц он предложил мне посещать занятия вместе с Ричардом.

— Нечасто такое случается. Думаю, мало кто из конюхов может этим похвастаться.

— Да, мне повезло, — признает Кит. — Отец Ричарда считал, что умные люди встречаются везде, а его долг — им помогать. Я выучил арифметику, французский, немного латынь, философию и географию. Но лучше всего были книги, пьесы и стихи, которые мы читали. Отец Ричарда покупал их в печатнях в Лондоне, и я — мы — проводили многие часы за чтением. В саду, у огня, везде. Эти истории, эти слова… они для меня очень важны. До сих пор.

Я киваю, потому что понимаю. Я любил слова и ненавидел их, но никогда не бывал к ним безразличен. Последние несколько лет я их боялся, потому что они могли наделить жизнью мои чувства. То, чему проще оставаться безымянным.

— В конце каждой недели отец Ричарда велел нам рассказывать то, что мы выучили, — продолжает Кит. — У меня хорошо получалось, и я вбил себе в голову, что могу этим заработать. Поэтому я здесь. Твой ход.

Я жду, что он сделает ставку, но он снова качает головой.

— Ты знаешь, что я проиграю, еще до броска. Как?

— Вероятности. Простая математика. Ладно, не простая. Но математика.

Я мрачно смотрю на него и выбрасываю один-два. Очередной проигрыш, очередной пенни летит на стол. Это дрова на неделю или стирка на две. Так я проиграю всю игру, и тогда мне придется есть черствый хлеб и твердый сыр, пока я не получу деньги от Кэри. Я поднимаю глаза. Кит внимательно смотрит на меня.

— Давай-ка поднимем ставки, — предлагает он. Мне это не нравится. Я складываю руки на груди, раскачиваюсь на стуле и изображаю безразличие.

— Ну?

— Я думаю, что проигравший должен лишиться не просто горстки монет. Поставить нужно что-то по-настоящему серьезное.

Я колеблюсь. Я не знаю, что хуже потери денег, и Кит кажется мне недостаточно хитрым, чтобы хотя бы предложить такое. Но вопреки самому себе и несмотря на все те вещи, которых мне никак нельзя лишиться, я заинтригован.

— Дай догадаюсь. Ты хочешь дуэли? Драки? Ночного заплыва через Темзу?

— Я думал про поцелуй.

Мой стул с грохотом опускается на все четыре ножки.

— Победитель решает, кого поцелует проигравший, — невозмутимо продолжает Кит. — Кого угодно, когда угодно, где угодно. Если я выиграю, а потом прямо во время репетиции решу, что ты должен поцеловать Шекспира, ты это сделаешь. Без вопросов.

— Куда?

— Я же сказал, без вопросов.

— Я имею в виду, куда целовать.

Кит улыбается, и я удивляюсь в который раз за вечер. Улыбка широкая, сияющая. Один из передних зубов чуть скошен внутрь, и Кит из-за этого кажется диковатым.

— В губы, разумеется.

Я раздраженно и заинтересованно фыркаю:

— Тогда готовься целовать Бёрбеджа.

В результате я проигрываю.

Я еще никого не убивала.

В Ланхерне держали скот, кур, гусей и каплунов. Если кого-то требовалось забить, наша старая кухарка Венна выходила во двор, надев поверх муслинового платья потертый кожаный фартук и придав липу сконфуженное выражение.

Она подходила к птице, которую ждала печальная судьба, хватала ее, клала на пень, служивший эшафотом, и одним ударом большого ножа обезглавливала, прежде чем птица успевала хотя бы пискнуть. Все это казалось довольно простым, особенно с моего места в амбаре, откуда я подглядывала — футов с двадцати, не меньше. Даже крови обычно бывало немного. Просто, чисто и тихо.

Куры передо мной совсем не такие тихие.

— Существует пять принципов обращения с клинковым оружием, — говорит Том Первый.

Мы стоим у дощатого забора в Спитафилдсе, за которым топчутся и квохчут на грязном дворе несколько десятков куриц. Еще рано, нет и девяти, и небо кажется прозрачным и хрупким.

— Не получать ран. Быть к ним готовым. Все является целью. Клинок должен двигаться. И не спешите умирать.

— Куры меня вряд ли убьют, — замечаю я.

— Сегодня они не куры. Это королевская стража. На случай, если до этого дойдет, вы должны суметь отбиться и убежать. Вперед.

Он протягивает мне кинжал, который называет ронделем, рукоятью вперед. Стальной цилиндрический клинок имеет в длину около фута, а к острию сходится в иглу. Я беру его, стараясь не нарушить второй принцип «быть готовым к ранам», и проскальзываю в дыру в заборе. Нога тонет в грязи, куры воняют хуже, чем вода в Темзе. Том Первый, разодетый в свое лучшее воскресное платье, в бархат, кружева и кожу, за мной не спешит.

Куры кудахчут и суетятся у моих ног. Если я отталкиваю одну носком сапога, ее место сразу занимают две других. Они меня совсем не боятся — возможно, так проще будет их убить? Они поднимают страшный шум, но вокруг только поля, фермы и скот, нас никто не может услышать. К тому же ферма принадлежит другу Тома, так что он все равно не возражал бы, даже если бы не ушел в церковь. Предполагается, что там должна быть и я, как и Том Первый, но Кейтсби хотел, чтобы я как можно скорее получила наставления в искусстве войны.

— Принимайте стойку, — велит Том Первый. — Это основа, которая позволит вам маневрировать и наступать. Передняя стойка лучше всех. Левую ногу вперед, вес равномерно распределен между обеими ногами, колено передней ноги слегка согнуто. Подбородок вниз, чтобы прикрыть горло. Вооруженную руку отведите назад, невооруженную, которой будете парировать удары, вперед. — Пауза. — Нет, не так.

— Не как?

Я изворачиваюсь, как могу, но у меня нет зеркала, чтобы проверить, как я выгляжу. Так что я стараюсь изо всех сил.

— Я делаю все, что вы говорите.

— Вы похожи на ящерицу. Немного поднимите подбородок. Так. Выпрямите слегка ноги, опуститесь на стопу. Запомните это положение. В этой стойке можно двигаться, покажите, как вы двигаетесь.

Я скольжу вперед и назад, чувствуя себя очень глупо. Не понимаю, как это поможет мне убить курицу или королеву. Но Том Первый доволен.

— Хорошо. Теперь выберите себе противника.

— Выбрать противника? — Я оглядываю загон. Тут есть рыжие, белые, рябые и черные курицы. Мне кажется, что в вопросе таится подвох, что выбирать я должна всех сразу. — Почему бы вам не стать моим противником?

Том Первый отмахивается. Пальцы его унизаны золотыми перстнями.

— Прежде, чем ходить, необходимо научиться ползать. Выбирайте противника, пока я сам его не выбрал.

— И как вы это сделаете? Впрочем, неважно. Вот эта. — Я указываю кинжалом на рябую курицу, ободранную и довольно старую. Мне кажется, ей и без того осталось недолго, так что я лишь окажу бедняге услугу.

— Вам нужно сократить расстояние между собой и оружием… или в данном случае между собой и врагом. Это называется сближением. Делайте шаг вперед, как раньше.

Я неуклюже шагаю к курице. Она выклевывает что-то из земли, не обращая на меня внимания.

— Хорошо. Направьте оружие вперед, так чтобы клинок был нацелен на угрозу. Все, что окажется впереди клинка, включая ваши пальцы, станет целью вражеского оружия. Это принцип номер два. Двигаясь, не забывайте о принципах три и четыре. Клинок должен двигаться. Все является целью.

Он прав. Все действительно становится целью. Куры, в том числе и мой маленький рябой враг, встревожены моим приближением и ящерообразной стойкой. Они начинают суетиться. Они, разумеется, никуда не бегут, просто быстрее скребут землю, кудахчут, подпрыгивают.

— Два одинаковых движения составляют узор. — Я с трудом слышу Тома Первого сквозь шум. — Клинок должен двигаться. В стороны, кругами, по спирали. Только чаще меняйте узоры. Очень хорошо, Катерина.

Я придвигаюсь ближе к курице, глядя только на нее. Воображаю черно-белые перья черно-белым платьем, красный гребешок облаком рыжих ведьминых волос, а черные глазки-бусинки — другими черными глазками. Очень удачно, что я актер и хорошо умею притворяться.

— Чего вы ждете? Убейте ее!

Я вздыхаю, поднимаю кинжал, вспоминаю Венну и ее решительное лицо. Бросаюсь к «королеве», взмахивая острым клинком.

И промахиваюсь.

С тем же успехом я могла бы выпустить в загон лису. Куры дергаются, хлопают крыльями, кричат и бегут прочь от меня. Мне остается только бежать за ними, пока Том Первый выкрикивает глупый совет:

— Воспользуйтесь обеими руками, чтобы ударить в вооруженную руку противника.

— У моего противника нет руки!

— Попробуйте сначала перерезать сухожилия на запястье.

— И запястья тоже!

— Ваша задача — вывести руку из строя и пробить артерию! — кричит он. — Это как вырвать зубы у змеи.

Это последняя капля. Я окружена злобными птицами. Том распространяется про змей. В воздухе летают перья, воняет пометом, куры кудахчут, и все это совсем не похоже на то, что я себе представляла. Я кидаюсь на «королеву», теряю равновесие и падаю в грязь. Полное фиаско, но я быстро учусь и поэтому вспоминаю пятый принцип: не спеши умирать. Поднимаюсь на четвереньки и ползу за ней. Кажется, это действует — может, потому, что она меня не видит, или на четвереньках я кажусь не такой опасной, или просто куры глупые. Она останавливается, и я хватаю ее за тощую шею.

«Королева» бьется у меня в руках, раскрыв черные глазки, все во мне вопиет, требуя убить ее, убить, убить, и я швыряю ее на землю. Это оглушает «врага». Остальные куры убегают, как будто чувствуя, что произойдет. Я поднимаю кинжал. Восходящее солнце вспыхивает на тяжелом стальном клинке, подмигивает мне, когда я опускаю его — решительно и быстро, как Венна. И… дело сделано. В руке у меня остается невесомый уродливый обрубок головы. Обезглавленное тело носится вокруг меня, постепенно замедляясь. И, как мне и запомнилось, крови совсем мало. Несколько струек, толчками вылетающих из шеи, да капли из головы. Но я смотрю только в глаза. Они опустели. Открытые, черные, слепые, мертвые… как глаза отца, обессмыслившиеся еще до того, как он упал на пол.

— Продолжайте. — Голос звучит ближе, чем раньше.

Обернувшись, я вижу Тома Первого рядом с собой. Его красивые кожаные сапоги заляпаны грязью.

— Сохраняйте спокойствие и бегите. Не забывайте, Катерина, что ваше дело — не только прикончить врага. И не только выжить. Вы должны преуспеть.

Я смотрю на куриную голову в руке. Кровь стекает по предплечью. Я опустошена, удивлена и в то же время поражена новизной.

— Сколько вам лет? — спрашиваю я Тома.

— Двадцать девять, — моргает он. — Но…

— Вы когда-нибудь убивали?

Он смотрит на горизонт, где поднимается солнце, заливая поля рыжим.

Я думаю, что это способ не отвечать мне, что я задала вопрос, который считается слишком личным, что он слишком хорошо воспитан, чтобы дать мне понять, как я груба.

— Мой дядя был священником. Католическим, — отвечает он наконец. — Его повесили, распотрошили и четвертовали, когда мне было всего четырнадцать. Такое не забывается. С тех пор я натворил дел, пытаясь отомстить за него. Я бы натворил и больше, если бы мог. Но я думаю, что наше главное дело еще впереди.

Это ответ — и уход от ответа, но меня он устраивает.

— Продолжайте практиковаться, — говорит мне Том Первый. — Сегодня вы узнали, как стоять в стойке, как держать кинжал, отступать и наступать. Теперь мы перейдем к основам боя. Просто в качестве предосторожности, — уточняет он. — Если стражник или актер окажется к вам слишком близко, вы должны уметь остановить его.

Том Первый протягивает мне руку. Я выбрасываю куриную голову и беру его за руку. Встаю, косясь на труп. Я вся покрыта потом и грязью, а может быть, и чем похуже. Лицо и руки саднит от царапин.

Желание Кейтсби отправить меня сюда казалось мне странным, но теперь я его понимаю. Я сама решила убить курицу, и сделала это своими руками. Не рукой Божьей, не рукой королевы, которую многие считают богом. Господь сказал: да не пощадит его глаз твой; душу за душу, глаз за глаз. Королева решила, что может отнять жизнь моего отца. И если я буду помнить об этом, то легко отниму ее собственную жизнь.

Каждый год Кэри устраивает прием, приглашения на который получают все аристократы и театральные труппы Лондона. На этом приеме актеры могут найти покровителя на ближайший сезон. Большинство актеров, если они не достигли уровня Бёрбеджа или других «Слуг лорда-камергера», не имеют возможности заработать себе на жизнь, если кто-то — обычно аристократ — их не поддерживает. Для покровителей же это вопрос репутации и одновременно состязание: они стараются заполучить лучшего актера из лучшей труппы. Это поднимает их статус так же, как и статус самого актера.

От моей квартиры до дома Кэри можно дойти минут за пятнадцать. Обогнуть собор Святого Павла, Сент-Эндрюс-Холл и идти вдоль Темзы до самого Блэкфрайарс-хауса. Раньше я никогда не бывал в его доме, но ведь и предполагается, что я там не был. Высокое кирпичное здание прячется в ряду других, как и все жилые дома в этом районе, но все равно кажется довольно элегантным благодаря рядам деревьев, сводчатым окнам и посыпанным галькой дорожкам. У Кэри есть даже свой пирс. Его гости могут прибыть на лодке или барже и пройти через особый садик. Остальные, не нажившие собственной лодки или пенни, чтобы нанять чужую, входят с улицы.

Фонари со свечами внутри освещают дорожку, которая ведет к открытой двери. Музыка и смех наполняют холодный, чистый вечерний воздух. Густо пахнет жарящимся мясом и сладко — табаком. Я показываю страже свое приглашение, написанное зелеными буквами на пергаменте — таком толстом, что им можно бриться, — и они расступаются, пропуская меня.

Одежды собравшихся сияют не хуже сверкающего холла. Везде перья, драгоценные камни, золотые цепи и помада. И это только мужчины. Женщины щеголяют алыми губами и выбеленными лицами под пышными, как меренги, зачесанными наверх волосами, а платья их больше всего напоминают рождественские марципаны: пухлые, покрытые глазурью и изобилующие засахаренными фруктами. А я выбрал наименее потертые штаны (темно-синие, шерстяные, решительно не роскошные), самую чистую рубашку (все же не слишком-то чистую) и позаимствовал у Кэри расшитое сюрко. Я оглядываю дом, считая комнаты, примыкающие к холлу (их восемь). Все они забиты мебелью, везде горит огонь, торчат музыканты и слуги. Тут я слышу знакомый голос.

— Тоби! — Кэри оказывается рядом. В черном, жемчугах и мехах он великолепен. Я склоняю голову в знак приветствия, а он бьет меня по плечу в ответ. — Ты пришел! Я тебя ждал!

— Я полагал, что у меня нет выбора.

— Люди совершают все поступки лишь по собственному выбору.

— Вы сегодня необычайно мистически настроены.

— Как Дельфийский оракул! Ерунда, дорогой мой. Это все сак. Доводилось пробовать? Сладкое вино с бренди. Наутро у меня будет чудовищно болеть голова, а значит, я могу еще часов двенадцать об этом не беспокоиться. А вот и хозяйка дома. Веди себя прилично, Тобиас, не пускай в ход все обаяние разом!

Жена Кэри идет к нам, но это дается ей не так-то легко. Каждые несколько шагов она останавливается и обменивается с гостями приветствиями и добрыми пожеланиями. Она красива. Ей за тридцать, как и Кэри. Как и у него, волосы у нее немыслимо кудрявы и обрамляют лицо каштановым облаком. На ней платье шириной во весь коридор, расшитое золотом и жемчугом и топорщащееся жесткими белыми оборками.

— Это Тобиас Эллис, — представляет меня Кэри. — Тоби. Один из новичков в театре Шекспира. Хотел быть писателем, но потом взялся за ум. Такое лицо должно блистать на сцене, а не прятаться за страницами. — Он благодарно улыбается. — Тоби, это моя жена.

Она протягивает мне руку.

— Баронесса… — произношу я.

— Бесс, — хихикает она. — Или Элизабет, если тебе так угодно.

Я улыбаюсь ее и Кэри общему нежеланию пользоваться звучными титулами.

— Новый актер? Как интересно! Я уверена, что Уильям будет часто тебя задействовать. У тебя есть покровитель? Или ты пока свободен?

— Свободен, — отвечаю я. На сегодняшний вечер мы с Кэри решили стать незнакомцами. — Я могу лишь надеяться на счастье найти себе покровителя.

— Чепуха! Счастлив будет тот, кто найдет тебя. У тебя есть мой голос, если женское мнение для кого-то важно.

— Я полагаю, что ваше мнение важнее любого другого.

Кэри смеется, а баронесса краснеет.

— Тоби совершенно прав, — любезно говорит Кэри и целует ее в щеку.

Она воспринимает это как знак отойти от нас. Прежде чем исчезнуть в толпе, она еще раз оглядывается на меня. Кэри смотрит ей вслед, а потом оборачивается ко мне и, как по волшебству, остекленевший взгляд уступает место тому пристальному и проницательному, с которым я куда лучше знаком.

— Молодец, — кивает он. — Теперь она начнет всем рассказывать о тебе. Она воображает, что выдвигает тебя как своего ставленника. Но на самом деле она заявляет тебя ценным призом, который другие не пропустят. Позволь им за собой поухаживать, но, бога ради, не принимай предложений. И не задирай мою цену слишком высоко.

— Об этом я и мечтать не могу.

— Смотри в оба. — Он понижает голос, хотя рядом никого нет. — Сюда пришло пол города, а значит, полдюжины заговоров плетутся прямо сейчас. Терпеть не могу эти приемы, но все же каждый год их устраиваю. Что со мной не так? А впрочем, не отвечай. Итак. Ты торчишь там уже три недели. Что с нашими подозреваемыми?

— Я заприметил нескольких. Аарон Бартон. Он из Шотландии, два года пропадал неизвестно где, а здесь играет Марию. Томас Алар, Оливия. Дважды я сопровождал его в игорный дом, дважды на медвежью потеху, оба раза без гроша в кармане. Актеры редко бывают игроками, а вот наемные рабочие часто.

— Они оба здесь, и уже нашли себе несколько ухажеров. За последнее время я заметил возле них Шрусбери, Пемброка и Беркли. Эти всегда выбирают исполнителей главных ролей. Кто еще?

— Грей Харгроув. Он играет Себастьяна, одного из близнецов. Отказывается проводить время с другими актерами помимо репетиций, хотя его часто приглашают. Живет один, столуется один, ходит в театр один и домой тоже один. Спит один. Значит, надо попытаться выяснить о нем что-то еще. Он чересчур замкнут. Слишком это мне знакомо.

Другими словами, он слишком похож на меня.

— И правда подозрительно. Сегодня он тоже не пришел, хотя был приглашен. А ведь ему явно необходимы деньги. А что другой новичок? Тот юноша, который читал Марло.

Прежде чем ответить, я мнусь.

— Кит Альбан. Очень серьезно относится к роли. Не пропускает ни реплики, не говоря уж о пропуске репетиций. Тоже игрок. — Я не вижу причины рассказывать о наших встречах в «Розе», по крайней мере пока, вот и не рассказываю. — Очень хорош и в том, и в другом.

— Довольно необычно для юноши, который утверждает, что выступал только в церкви.

Выходит, Кэри и это помнит. Порой я забываю, что он, при всем его добродушии и шутливости, все подмечает, ничего не забывает и играет в эту игру всю свою жизнь. Все, что мне известно о лжи, умолчании и полуправде, скрытой за полувраньем, придумал он.

— Ну? И что ты узнал? — Голос Кэри прерывает мои размышления.

— Пока ничего. Задал несколько вопросов по своей сети на той неделе, но пока не получил ответов. Пару раз проводил его до дома. Живет он в дрянной квартирке в Доугейте. Ну а как он одевается, вы сами видели. Хозяин, который отправил его в Лондон, явно не профинансировал особо это мероприятие.

— Хм. — Кэри не впечатлен таким анализом, что неудивительно. Если бы отсутствие денег превращало человека в убийцу, подозревать пришлось бы половину Лондона.

— Ничто из этого не подозрительно само по себе, — говорю я. — Но новички всегда подозрительны. Я буду следить за ним.

— Хорошо. Начинай прямо сегодня.

Кэри указывает на комнату, которую я миновал по пути сюда. Там у окна, полускрытый занавесью, стоит Кит, одетый не лучше меня. Я знал, что он придет, он мне об этом сказал. Но я совсем не так безразличен к его приходу, как должен бы. Я стараюсь стереть улыбку с лица.

— Он как пришел, так и стоит в углу. Ни с кем и словом не перемолвился. Так он себе покровителя не найдет, хотя претенденты были бы, а он явно в них нуждается. Посмотрим, что ты сможешь сделать.

Кэри снова ускользает, схватив с подноса бокал с саком.

Я думаю, не подойти ли к Киту. Но у меня еще есть дела, а ничего нового я о нем сегодня не узнаю — по крайней мере такого, чего не узнал бы в «Розе». Бартон продолжает меня избегать, все попытки разузнать о нем что-то заканчиваются неудачей. Кит меня еще не видел, так что я стараюсь не попасться ему на глаза, пока ищу Бартона. Я прохожу комнату за комнатой. Везде шумно и много людей. Наконец я вижу Бартона в саду. Его обхаживают двое аристократов. Одет он чуть лучше меня, в темно-синие штаны, куртку и шапочку с пером, которая надвинута на один глаз. Все трое стоят почти у самой реки, в конце дорожки.

Гостей здесь немного. В саду холодно, а в доме тепло, вино и еда. Я насчитываю всего восьмерых. Все курят — кто трубку, а кто скрученные листья табака. От их едкого запаха у меня сжимается желудок. Но если я хочу остаться здесь, то должен последовать всеобщему примеру. По крайней мере, заинтересоваться листьями. Я подхожу к трем господам в подбитой мехом одежде — они стоят к Бартону ближе всех.

При моем появлении начинаются слишком громкие приветствия, рукопожатия и расспросы. Я действительно играю главную роль в последней пьесе Шекспира? Невероятно! Правда ли я был писателем до этого? Поразительно! Не хочу ли я попробовать табак, привезенный из Нового Света? Он очарователен, говорят, его курит сама королева! Я пытаюсь представить, как королева кашляет, вдыхая эту вонь. Но когда мне протягивают толстый, плотно скрученный лист, принимаю его. Первый же вдох чуть меня не убивает.

Разговор перекидывается на соколиную охоту, которая немногим интереснее курения. С листом в руках я делаю шаг назад — не выходя из круга, но приближаясь к Бартону, чтобы подслушать его беседу.

— И тут он набросился на меня, полагая, что я — легкая добыча, — говорит Бартон.

— Шотландец, как есть шотландец, — отвечает один из его собеседников.

Ни один англичанин не станет восхищаться шотландцем, если не увидит для себя в том пользы.

— Ходят слухи, что ты немного опаснее обычного актера, — подмигивает другой. — А сам как думаешь?

Бартон перекатывается с носка на пятку. Шапочка спадает чуть ниже на глаз.

— Было дело, я и посидел немного.

— Неужто за драку? — ухмыляются его собеседники.

— Меня посадили в Брайдуэлл. Туда попадают за кое-что посерьезнее. — Бартон затягивается и выпускает дым через нос.

Аристократы одобрительно восклицают и бьют друга друг по плечам. Актеров они считают диковинками, предметами для своей коллекции, курьезами. Чем необычнее, тем лучше. Тюремное заключение их устраивает — и дело не в Бартоне. Тот, кто возьмет его под покровительство, покажет себя отчаянным.

Я получаю пишу для размышлений. Если Бартон сидел в Брайдуэлле, это нетрудно выяснить. И приговор тоже. Два года — довольно долгий срок. Если это правда, то причина действительно похуже драки. И почему его отпустили? Почему не отослали обратно в Шотландию? Или же отослали, но он нашел способ вернуться? Может быть, вместе со священником. В стенах тюрьмы рождается множество заговоров и планов. Почему не этот?

Я прощаюсь со своими собеседниками, вежливо извиняюсь, когда они пытаются меня удержать. Голова кружится — от дыма и желания убраться отсюда и заняться делом. Я иду по дорожке, чуть пошатываясь и глядя под ноги, чтобы не споткнуться.

— Орсино, а вот и ты. — Я поднимаю глаза и вижу Кита.

— Виола-Цезарио, — приветствую его я.

— Весь вечер тебя ищу. Решил, что ты не пришел, но… — Он вдруг замечает свернутый лист у меня в руке. — Ты куришь?!

Он так возмущается, что я смеюсь. Прекращаю, когда голова снова начинает кружиться.

— Нет. — Я схожу с дорожки и сажусь на скамью. — Но если возможный покровитель предлагает тебе табак, что остается делать?

— Отказаться? — предлагает Кит. — Сказать, что табак воняет паленым пером, что курение — омерзительное занятие.

— Не все же такие вежливые, как ты. Вот сколько предложений ты получил за сегодня?

— Пока ни одного. — Кит стоит рядом со мной и улыбается. В руке у него бокал. — Но у меня есть план.

— Да уж наверняка. — Я подпираю голову руками. — Почему все вертится?

— Все ради искусства! — Кит падает рядом со мной, задевая мой рукав. — А теперь скажи: твое распутство помогло тебе найти покровителя? Надеюсь, что да. А то тебя, кажется, сейчас вырвет.

— Вроде помогло. Думаю, что это Кэри.

— Неплохой вариант… — Кит задумывается. — Он на вид добрый и щедрый. Мне кажется, он оценит, если ты подойдешь к нему и прижмешься — очень нежно — губами к губам.

Я вскидываю голову. От резкого движения голова кружится так, что я чуть не падаю.

— Что?!

— Ты же не думаешь, что я забыл? — Кит ухмыляется. Глаза у него горят, как будто он выпил полный стакан сака, а то и два. — Пари. Ты проиграл, а я выиграл.

— Только не сегодня, пожалуйста.

— По-моему, ты забыл правило «в любом месте в любое время». Но ладно, я человек разумный. Если Кэри тебе не нравится — не понимаю, почему, у него такие красивые волосы, — я могу выбрать кого-то еще. Его жену, например. Она здесь самая красивая…

— Нет.

— А граф Стэнли? Он хорош! Он рассказывал о своем путешествии в Египет, где сразился с тигром и убил его.

— Нет.

— А как насчет его жены? Она вроде ничего. Если учесть, что ее он не убил.

— Ки-ит, — придушенно шиплю я, и он смеется. Я тоже.

— Тебе повезло, Орсино, я сегодня добрый. В следующий раз будет хуже.

— Что ж, я предупрежден.

Кит улыбается и отпивает из бокала. Я вдыхаю холодный вечерний воздух, пытаясь прочистить голову. Пахнет травой, лунным светом и надеждой.

— На самом деле, я кое-что хотел спросить, — говорит он.

Я киваю. В обычных обстоятельствах такие слова вывели бы меня из себя. Скорее всего, он хочет задать личный вопрос, а я не терплю личных вопросов. Но сейчас я решаю его выслушать.

— Давай.

— Ты никогда мне не рассказывал, как стал актером. Я тебе все рассказал в «Русалке». Теперь твоя очередь.

— Я хотел стать писателем. Ты, наверное, знаешь. Но выходило дурно. А актерство мне тоже нравится.

— Да ну?! Правда, что ли? — спрашивает он недоверчиво.

Я вспоминаю, что он говорил о словах и о том, что они для него значат.

— И что же ты написал?

— Пьесы, в основном. Первая была про Робин Гуда, называлась «Вор и горшечник». Вторая — «Меч и алая роза», о Хереварде Будителе. А третья и последняя о Бодминском звере. Я назвал ее «Зверь в тенях».

— Я бы почитал. — Губы Кита дергаются в улыбке.

— Нет уж. Еще я написал несколько стихотворений, но чем меньше про них говорят, тем лучше.

— Поэзия! — Кит прижимает руку к сердцу. — Орсино, я и не предполагал, что твоя жизнь была исполнена таких трагедий!

— Не понимаю…

— Я считаю, что счастливые люди писателями не становятся. А особенно поэтами. Тут нужна неожиданная смерть, неразделенная любовь, неутоленная похоть…

— Сколько ты выпил?

— Я серьезен! — Он машет рукой. — Поэты должны страдать, чтобы писать стихи. Надо пережить по меньшей мере одну трагедию, иначе как ты сможешь ее описать? Такое не придумаешь.

— Но можно ведь писать о цветах, деревьях, птицах или океане…

— Пожалуй. А о чем ты писал?

Неожиданная смерть, неразделенная любовь, неутоленная похоть… Все сразу.

— Забудь.

Кит смеется, и этот звук успокаивает, как шорох дождя.

— Я так и знал.

— Не уверен, что это так устроено. Совсем не уверен. По мне, как раз наоборот. Чем больше ты чувствуешь, тем меньше у тебя слов, чтобы это выразить. Слова слишком ничтожны. Писать можно только о том, что уже отгорело и умерло.

Я думаю, что он снова станет меня дразнить, но он просто смотрит на меня. Серые глаза кажутся почти черными:

— Ага, — говорит он наконец.

— Что?

— Выходит, ты знаешь, каково это.

— Виола-Цезарио! — Голос Тоби эхом отдается под стропилами «Розы». Слышу я его раньше, чем вижу. Он громко топает по лестнице. После недавнего приема он начал звать меня той же странной кличкой, что и Шекспир. Я отвечаю ему тем же.

— Я здесь, милорд! — Я сижу, скрестив ноги, на краю сцены, в шапке, перчатках и куртке, стараясь не замерзнуть и не промокнуть. Уже наступили сумерки, свинцовое небо плюется дождем с самого утра, и мне становится все холоднее с каждой минутой. Но при появлении Тоби я мгновенно согреваюсь — словно бы и не рассталась с ним всего полчаса назад в «Глобусе». — Достал?

Речь идет о наших репликах, которые Шекспир в очередной раз поменял во время репетиции. Не знаю уж, как мы должны их запомнить — именно это Тоби ему и сказал. Было много криков. Кричал, разумеется, сам мастер. Он заявил, что мы все випигливцы. Насколько мне известно, слова такого нет, но по суровому выражению его лица все было ясно. Наконец Шекспир поручил кому-то записать для нас новые реплики. Разумеется, только одну копию. Ведь существует «литературное воровство», не говоря уж о «чудовищной трате времени», так что Тоби задержался, переписывая их перед встречей со мной. Не потому, что он такой великодушный. Просто я припугнула его поцелуем с Шекспиром.

Вместо ответа Тоби взмахивает двумя листками пергамента, а потом садится на сцену рядом со мной.

— Прости, что так долго. Пять актеров и одно перо. Пришлось ждать своей очереди. — Он закатывает глаза и протягивает мне мой лист.

Я вчитываюсь. Почерк у Тоби хороший, буквы петлистые, аккуратные, красивые, но не такие, как те, что пишут женщины. У него почерк джентльмена или поэта. А я и без того высокого мнения о нем. Мне кажется, о человеке многое можно сказать по тому, как он пишет. Йори лепит корявые крошечные буквы, будто что-то скрывает, а Шекспир царапает пергамент вкривь и вкось, как безумец. Хотя он и есть безумец.

— Он добавил в эту сцену трех персонажей! И теперь ты угрожаешь мечом не только мне, но и Оливии. Как кровожадно! Ты с ума по ней сходишь, да? — Я играла эту сцену всего час назад, но теперь мне кажется, что я вижу ее в первый раз.

Сложно объяснить, что происходит, когда мы слышим «хватит!», или «шш-ш-ш», или «цыц, глупцы», а потом долго молчим и ничего не делаем, пока Шекспир терзает пергамент.

— Я впечатлен твоим упорством, но одновременно полагаю, что ты сошел с ума.

Тоби криво и нахально ухмыляется. Глаза у него, как летнее небо. Я начинаю понимать, что он старается не улыбаться и не смеяться, а даже если и смеется, то это, скорее, просто резкий выдох. Он как будто еще учится и тому, и другому. Мне нравится, что он учится этому у меня.

— Следовало бы выбрать на роль Оливии кого-нибудь помиловиднее. Достаточно тяжело поверить в то, что ее полюбит один мужчина, не говоря уж о двоих. Или в то, что кто-то обнажит из-за нее клинок.

— До чего грубо, Орсино! Я уверен, что ее душа прекрасна. — Я вчитываюсь в роль. — Смотри-ка, Шекспир написал твои реплики заглавными буквами. Ты до того влюблен, что кричишь. — Я прижимаю лист к груди и делаю вид, что падаю в обморок. — Ах, как романтично!

— Да, я Так влюблен в Оливию, что собираюсь жениться на тебе в следующей сцене. Жаль мне жену Шекспира, — говорит Тоби, и мы оба хохочем. — Какая чепуха!

Может, и так. Но в душе мне и правда кажется, что это романтично. И я очень напугалась, узнав, что Шекспир все переделал и Орсино теперь не убивает меня, а женится на мне. Этим, как известно, практически ограничивается диапазон человеческих поступков. В любом случае целоваться не придется. Хотя с привычкой Шекспира менять все каждую минуту… Это еще может случиться. Это будет чудесно и ужасно. Потому что, раз я парень, мне придется вести себя так, как будто мне это не нравится, а мне это обязательно понравится.

— Наверное, пора начинать. — Я встаю, Тоби тоже встает.

Я выхожу в центр сцены, откуда мы обычно начинаем, а он вдруг ныряет в гримерную.

— Ты куда это?

— Я принес кое-что. — Через мгновение он появляется с мечом. — Позаимствовал в «Глобусе». Мне кажется, так будет поинтереснее. — Он кидает мне меч, который я чуть не упускаю. Он тяжелее, чем кажется. Сделан из какого-то дерева и покрашен под настоящий, с серым клинком и черной рукоятью. Гарда покрыта черными кружками, призванными изображать драгоценные камни. Потом он кидает мне ножны, черную кожаную полосу, которую я креплю вокруг пояса и вкладываю туда меч.

— Очень непонятная сцена. — Тоби встает рядом со мной, глядя в роль. — Зачем она здесь? Зачем выводить семерых актеров на сцену, если нужно всего трое? Я все… — Он замолкает. — Думаю, что если я обезумею, будет неплохо. Сцена перестанет быть похожа на заседание парламента.

Я хихикаю, но выходит по-девичьи, так что приходится замолчать.

— Тогда я играю три роли, а ты четыре? Или просто пропустим это?

Мы попробовали и так, и эдак, исходя то из того, как лучше для сцены, то из того, как проще запомнить.

— Давай пропустим, — говорит Тоби, глядя на лист. Он хмурится и кажется очень угрюмым. Такого человека легко представить шныряющим по Бэнксайду поздно ночью в поисках прохожего, карманы которого можно обчистить. Тоби нечасто так смотрит, и почти никогда — на меня. Разве что в тот день, когда мы встретились в «Глобусе» впервые, он посмотрел на меня так же мрачно, как служанка Кейтсби. Но все-таки порой лицо его принимает такое выражение, как будто он скрывает что-то темное. Может быть, не жестокое, но все же довольно злое. Интересно, что же это? У него есть тайна, как и у меня? Что у него за секреты?

— …Оливия?

— Что? — Я выныриваю из своих мыслей. — Что Оливия?

— Я передумал, говорю. Давай ты будешь играть и свою роль, и Оливии. Так я попрактикуюсь с мечом.

Во время репетиции погружаться в размышления нельзя. Я должна сосредотачиваться на своей роли в пьесе, а не в заговоре. В мессе говорится, что пусть левая рука не знает, что творит правая. По мнению отца, это значит, что человек не должен смешивать разные дела и интересы. По-моему, сейчас самое время послушаться Библии.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — С чего начнем?

— Давай с той строки, когда входят Оливия и Мария. — Я встаю на краю сцены, а Тоби в центре. — Оливия и Мария появляются, пока я говорю с Антонио и приставами. Потом они отходят в сторону, а я кланяюсь Оливии.

Тоби сгибается в поясе, изображая, что снимает шляпу.

— Тут она видит тебя.

— Ия кланяюсь, — подхватываю я и в самом деле кланяюсь. — Ты пытаешься еще раз ее очаровать, но ей нет до тебя дела. Ты называешь ее жестокой, и тут начинаются крики.

— Верно.

Тоби все еще делает вид, что держит шляпу, так что я снимаю свою шапку и бросаю ему, чтобы было чуть проще.

— …Все также постоянна[13], — начинаю я.

— В чем? В хладности? Жестокое созданье! — Тоби идет по сцене в мою сторону, продолжая говорить, вертя в руках мою шапку и постепенно повышая голос.

— Хорошо, — одобряю я, когда он заканчивает. — Ты действительно злишься. А теперь Оливия говорит: «Все, государь, что вам угодно будет».

Тоби швыряет мою шапку на пол и бросается ко мне. Выхватывает меч из ножен у меня на поясе и поднимает его, как будто перед ним стоит Оливия и он угрожает мечом ей.

— Что, если б я нашел в себе решимость…

Я смотрю, как он декламирует свою роль. Он кричит, порой срываясь на визг, но все же эти строки, как и вся остальная пьеса, кажутся мне очень романтичными. Я наблюдаю, как меняется его лицо, пока он обращается к несуществующей Оливии, умело потрясает деревянным мечом и кричит, кричит о любви и жестокости, а синие глаза горят невысказанным гневом.

Я очень хорошо понимаю, что должна чувствовать Виола, глядя на него. Я никогда в жизни не видела никого столь же прекрасного.

Тоби хватает меня, как нужно по пьесе. Я не ожидаю этого, и когда одной рукой он обхватывает меня за плечи и прижимает к себе, а второй приставляет деревянный клинок к моему горлу, выкрикивая последние строки, я забываю все. Что это пьеса, что я притворяюсь, что я должна быть парнем. Я забываю все, кроме него.

— Я забыл реплику… — шепчу я, потому что голос я тоже потеряла.

— За тем, кто мне дороже глаз и жизни бренной, — шепчет он в ответ. — Дороже, чем все женщины вселенной.

Он произносит мои строки за меня, его губы совсем рядом с моим ухом, я чувствую на щеке его дыхание, мои ладони лежат на его руке. Я закрываю глаза, слушая, и надеюсь, что темнота скроет невольную улыбку на моих губах. Я думаю, что если я так и буду стоять молча и неподвижно, он будет декламировать пьесу мне на ухо до самого утра. И это меня устраивает.

— Ты что, реплики Оливии тоже забыл?

Второй раз голос Тоби возвращает меня в настоящее.

Я оборачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. Очень близко. Нас разделяет всего несколько дюймов, а в темноте кажется, что расстояние еще меньше. Конечно, он должен отойти… или я… но никто этого не делает.

— Да, — отвечаю я наконец. — Ночью не спал почти. — Это чистая ложь, но мне нужно что-то сказать, потому что становится слишком тихо.

— Ясно. — Тоби снова ухмыляется. — Надеюсь, в день премьеры такого не случится.

— Нет. Я… Все будет хорошо. Просто думаю о многом… о пьесе, — быстро поправляюсь я. — Все эти исправления. Они… — Я машу руками, как дура. — Безумие какое-то.

— Да уж, — отзывается Тоби, и мы снова замолкаем.

Я с трудом дышу и не совсем понимаю, кто я сейчас, Кит или Катерина. Да это и не имеет значения, потому что я не знаю, как вести себя наедине с юношей в темноте. Я достаточно читала, чтобы понимать, что в таких обстоятельствах случается многое, и не могу решить, страшно ли мне, или интересно, или и то, и другое.

— Пойду, наверное, — говорю я наконец.

— В другой раз попробуем, — кивает Тоби.

— Завтра.

Я чувствую, что подвела его.

Я бегу к двери гримерной и оглядываюсь, чтобы последний раз на него посмотреть. Может быть, это игра лунного света, но я готова поклясться, что он тоже на меня смотрит.

Следить за Томасом Аларом мучительно.

У него нет расписания, нет привычек, нет друзей, нет обычных дел. После репетиций в «Глобусе» он бродит по Лондону, занимаясь чем угодно, где угодно и когда угодно. Вчера, когда Кит ушел из «Розы», я отправился к дому Алара в район Биллингсгейт, надеясь подсмотреть, как он придет или уйдет. Лучше уйдет. Все, что я увидел — это закрытая дверь и неосвещенное окно. Прождав три часа в темноте, под дождем, я решил, что он либо спит, либо не вернется в ближайшее время, и решил попытать счастья на другой день. Поэтому в одиннадцать часов я сижу в сомнительном игорном доме посреди Лондонского моста, где воняет углем, нечистотами и скисшим элем.

Лондонский мост — широкая улица с воротами на каждом конце. Прямо на нем выстроено сотни две лавок, некоторые до семи этажей в высоту. Одни нависают над рекой, другие над мостовой, превращая ее в туннель. Двенадцать футов склизкого булыжника запружены телегами, фургонами, лошадьми и народом. В людное время переход через Темзу может занять час, вот как сейчас. Поэтому многие забиваются в трактиры и пивные переждать толпу.

Я стараюсь по возможности не бывать здесь. Лучше уж потратить последнюю монету и поехать на лодке. От вони и толчеи воздух кажется густым. Гнилая пища, навоз, человеческие отходы и разложение: головы предателей насажены на пики южных ворот, и их клюют вороны. Я сижу за дальним столом, кутаясь в куртку Кэри и натянув на глаза шапку Кита, чтобы меня не узнали. Не то чтобы это имело значение. Не сейчас. Тут столько народу, а Алар настолько пьян, что вряд ли узнал бы даже собственную мать, не говоря уж обо мне.

Пока что я понял о нем следующее: он не так уж много зарабатывает как актер — без покровителя получать нормальные деньги вообще невозможно, а покровителя у него нет. Аристократ, которого он подцепил у Кэри, станет платить ему жалованье, которое покроет расходы на жизнь, и еще немного сверх того, если пьеса окажется успешной. Этого пока не произошло, да и про жалованье еще не ясно.

Но настоящая беда Алара в том, что он игрок. Он делает большие ставки, а значит, много выигрывает, или, чаще, много проигрывает. Это объясняет, почему он носит такие дорогие сапоги: насколько я успел понять, азартные игроки редко тратят шальные деньги на приземленные вещи вроде комнаты или еды, предпочитая тешить свое тщеславие вином, драгоценностями или одеждой. Понятно и его странное расписание, потому что карточные дома, притоны и арены для медвежьей потехи работают в самые дурные часы. Но если с ним все делается понятно, то для меня это большая беда. Игроки — лучшая мишень для шпионов и подпольных организаций, их легко использовать в качестве гонцов или связных. Игроки по натуре склонны к риску, они этим живут. Обычно они всегда нуждаются в деньгах. И вечно торчат там, где легче легкого передать записку, шепнуть пару слов или сунуть несколько монет, не будучи увиденным. Это сильно усложняет мою работу, потому что мне приходится ошиваться рядом, чтобы что-нибудь увидеть, а я не могу проводить с Аларом дни и часы напролет. Преуспеть я могу лишь по воле случая, а я не люблю полагаться на случай.

Со стороны его стола в дальнем конце зала раздается крик. Кричит не Алар, а кто-то другой. По этому крику, по мрачному выражению лица Томаса и по тому, как он встряхивает светлой головой, я понимаю, что он проиграл. Разозлившись, он толкает стол, сбрасывая на пол кости и монеты. Есть еще кое-что, что я узнал об Аларе: он негодяй. Вдали от «Глобуса», где он не изображает кого-то другого, он становится самим собой. Каждый миг рядом с ним — наказание. Это совсем не то, что наблюдать за Китом. Тот забавен, открыт и заставляет меня забыть о том, что в действительности я не просто провожу время в его обществе, а слежу за ним.

Я отвлекаюсь, и мне не нравится, куда устремляются мои мысли: обратно в «Розу». Не стоило вчера репетировать с Китом эту сцену. Или по меньшей мере следовало устроить так, чтобы не пришлось его трогать. Потому что, не обхвати я его рукой и не прижми к себе, я не почувствовал бы, каким податливым он сделался. Я бы не увидел, как он закрыл глаза, пока я шептал свои строки прямо ему на ухо, не ощутил бы, какие мягкие у него волосы — мягкие, как птичьи перья на шляпах. Эти волосы не касались бы моей щеки, и я бы не узнал, как от него пахнет, шалфеем и морской солью. Я бы не знал ничего этого и мог бы дальше притворяться, что не вижу, как он на меня смотрит. Или как он меня смешит. Или что я впервые после смерти Марло чувствую себя легко рядом с другим человеком.

Я могу делать вид, что между нами ничего не происходит, потому что ничего не может произойти, никогда. Потому что Кит — подозреваемый и вероятный участник заговора против королевы. Потому что быть с мужчиной — преступление, карающееся повешением, и даже королева меня не помилует, потому что она никого не милует. Потому что в последний раз, когда я испытывал подобные чувства, человек, на которого они были направлены, вывернул мне сердце наизнанку и умер, а я так и не стал прежним.

Так или иначе, у меня все равно нет на это времени. В моем плане не предусмотрен этот парень. Или любой другой. Или девушка. В том самом плане, который позволит мне вырваться из-под гнета королевы и ее людей, из лабиринта заговоров и бесконечной лжи. Который позволит мне идти своим путем, освободившись от теней лжи, что сплетались вокруг меня с того дня, когда Марло вошел в мою печатню много лет назад. Который позволит мне жить своей жизнью, а не наблюдать за чужими.

Мне нужно прекращать эти репетиции в «Розе». Я могу назвать любую причину, от великодушной до грубой. Я слишком занят, я не могу сосредоточиться, мне больше не интересно. Кит не станет задавать вопросов. Он поймет намек, оставит меня в покое, и мне не придется больше ставить под сомнение то, за что я борюсь каждый день.

Я отвлекаюсь от Кита и возвращаюсь к нелегкому наблюдению за Аларом. Настроен я решительно, но при этом недоволен. Я достаю свой дневник и начинаю перечитывать заметки, поглядывая на Алара, который бредет к стойке, пока остальные собирают с пола кости и деньги. Я занимаюсь этим делом уже месяц и завтра должен представить королеве первый отчет. После наблюдений и расспросов можно вычеркнуть двадцать четыре из тридцати семи подозреваемых. Почти все они заняты в незначительных ролях или работают за сценой. Мне не понравилось, что каждый из них лжет про возраст, опыт или прежнюю жизнь. Они все действительно лгут, но скрывают не предательство, заговор или католическую ересь, а всего лишь жену, работу или, как, например, Джозеф Гилл, дублер Кемпа, — слишком юный возраст. Ему всего двенадцать.

Мне остаются восемь человек. Бартон. Алар. Харгроув. Марк Харди, который играет Антонио. Коротенький, темноволосый, тихий и непритязательный, он живет в Холборне, на самом краю Лондона, почти в деревне. Оттуда два часа ходу до «Глобуса», а живет он там уже шесть лет. Ему около тридцати, но семьи у него нет. Ночами он читает и пишет, а значит, весьма образован, что не вяжется со скромной жизнью. Еще есть Саймон Север, который играет Валентина, одного из моих (то есть Орсино) подручных. Роль невелика, но он в ней хорош. Беда в том, что он утверждает, будто прожил всю жизнь в Лондоне, но я навел справки и выяснил, что во всем городе нет юноши, мужчины, младенца или старика по имени Саймон Север. Что-то он скрывает. Братья Белл, Джон и Джуд, двое новых рабочих. Они не близнецы, хотя легко за них сойдут: темноволосые, темноглазые, двадцати и двадцати одного года от роду. В этом я им верю. Оба шкодливы и умны, быстро решают все вопросы Шекспира относительно реквизита (именно они разыскали козлов для новой пьесы). Опыта у обоих нет.

И наконец Кит.

Хотя я обещал себе о нем не думать, ведь передо мной лежит отчет, а за спиной ворчит Алар, и у меня еще сотня дел, я снова начинаю думать о вчерашнем вечере, о битве на мечах, о забытых строках, прошептанных в темноте, и о юноше.

Я нахожусь в гримерной слева от сцены и жду сигнала к выходу.

На сцене стоит стол на козлах, на длинной лавке сидят Томас Алар и Аарон Бартон. Сегодня первая репетиция в костюмах, и мы все хохочем, глядя на густо намазанных гримом парней в платьях и париках.

Приземистый маленький Аарон с криво намалеванными губами облачен в платье со слишком глубоким вырезом, открывающим половину голой груди. Портниха, которая сшила его, госпожа Люси, только учится и напутала с мерками (не знаю, перепутала, что ли, рост и обхват груди?). Госпожа Лаветт чуть не разрыдалась, увидев, что добрых три фута подола тащатся по полу, а вырез спускается чуть не до пупка, открывая на всеобщее обозрение густые рыжие волосы на груди. Аарон умирал от смеха, а мастер Шекспир объявил, что это плюснарно. Никто не понял, что имеется в виду, но, наверное, что-то хорошее, потому что платье оставили (хотя, если подумать, может, и что-то плохое, ведь наказаны скорее мы, чем Аарон, потому что именно нам приходится на него смотреть).

Томас Алар в роли Оливии ничуть не лучше: лицо его густо выбелено, губы намазаны красным, щеки — ярко-розовым, брови нарисованы темным, а на голове сидит смоляной парик с тугими кудрями. Платье тоже заслуживает внимания: черное, с длинными рукавами и высоким воротником, отделанное затейливыми белыми рюшами. На женщину он все равно не похож, особенно на мой взгляд. Ему восемнадцать, перестать играть женщин стоило года два назад. Он слишком высок и крепок, пышные рюши скрывают выдающийся кадык. Говорит он неровным фальцетом, а в этой сцене еще и напяливает плотную темную вуаль. Как на похороны. Но при этом Томас хороший актер. Он подчеркивает свою мужественность, вызывая всеобщий смех. А ходит так, как будто плывет над полом. Когда мастер Шекспир впервые увидел эту забавную походку, то хохотал так, что чуть не обмочился.

На этой репетиции впервые присутствует публика. Не занятые в пьесе актеры, рабочие, портные, музыканты и сам мастер Шекспир собрались перед сценой, чтобы мы почувствовали, на что будет похоже само представление.

— Не забывайте, что ее величество усадят в центре, — уверенно говорит Ник Тули. Он-то уже множество раз выступал перед королевой и двором. — Зрение у нее уже не то, что прежде, да и слух тоже, так что она устроится поближе. По сторонам рассядутся ее фрейлины. Займут весь первый ряд. За ней с одной стороны будут сидеть аристократы с женами, с другой — самые любимые придворные, за ними — министры, а позади всех — стража. На худших местах, понятно. — Он переглядывается с Бёрбеджем, оба ухмыляются. — Все эти стражники побывали на дюжине пьес, но вряд ли увидали хоть одну.

Эти сведения куда полезнее, чем он думает.

До конца репетиции мы успеваем пройти примерно половину пьесы. Солнце клонится к раннему зимнему закату, тени становятся длиннее, стелются по сцене. Я спрашивала Райтов, почему нельзя просто зажечь свечи или факелы и продолжать репетицию, а они объяснили, что рискованно разводить огонь в театре, где одна-единственная искра может сжечь все здание.

Мы все толпимся в гримерной. Актеры, рабочие, портные, музыканты. Нас, может быть, человек сто. Но мне все равно, что сто, что тысяча — мне придется перед ними раздеться. Разумеется, в начале репетиции это тоже произошло, когда я переодевалась в сценический наряд. Но тогда людей было гораздо меньше. Почти все актеры либо ходили по двору, либо накладывали грим, либо разбирались с собственными костюмами. Никто на меня не смотрел. Может, и сейчас на меня никто не смотрит. Делать все равно нечего, и я решаю просто начать.

Туфли, бриджи, чулки и подтяжки я снимаю быстро. Не успевает холодный зимний ветер укусить голые ноги, как я уже натягиваю обычные штаны, завязываю их, надеваю сапоги. Но сложнее всего с дублетом. Жесткий белый жаккард спереди застегивается на сотню маленьких, обшитых черным фетром пуговиц и на крючки. Поверх наброшен плащ, пряжки на плечах соединены цепочкой. Госпожа Люси минут двадцать потратила, застегивая все это. Снимать придется в том же порядке. Пряжки расстегиваются легко, плащ падает на скамью. Тугие крючки, плотно стягивающие ткань на ключицах, тоже быстро поддаются. Но остаются пуговицы. Очень красивые и совершенно ужасные. У меня дрожат пальцы, я вся обливаюсь потом, проталкивая их сквозь крошечные петли, раз за разом.

Наконец я справляюсь с последней. Стягиваю тяжелую ткань с плеч. И теперь меня прикрывает, маскируя истину, только тонкая муслиновая рубашка, мятая и влажная. Приглядевшись, нетрудно заметить полосу ткани, туго перетянувшую грудь, а еще узкие плечи и слишком изящные ключицы. И кожу, чересчур тонкую и гладкую для юноши моего возраста. Но на меня никто не смотрит, так что я надеваю рубашку, сверху еще одну, грязную куртку и перчатки. Шапки у меня нет — вчера вечером я отдала ее Тоби.

Оказавшись в безопасности, я думаю, что нужно найти его. Но, оглядываясь, вижу только актеров, которые расхаживают без рубашек или вовсе нагишом, порой толкаясь плечами или хлопая друг друга по задам. Я понимаю, что должна немедленно уйти, и убегаю, стараясь отводить взгляд, на лестницу. Через заднюю дверь выхожу на улицу.

Нынче морозно, с неба падают мелкие снежные крошки, завиваются струйками под ногами. Такой снег, который белит ресницы и лезет в нос, в Корнуолле называют lusow, то есть «зола». Холодно, я без шапки, нужно идти домой. Но Йори останется у Кейтсби допоздна, а в одиночестве сцдеть в моей ободранной комнатушке не слишком интересно. Поэтому я иду по Бэнксайду, прикидывая, чем можно заняться.

Когда я только начала работать с Кейтсби и еще не получила роль в пьесе Шекспира, то много времени бродила по Лондону. Я хотела познакомиться с городом, освоиться, не бояться ни днем, ни ночью. В Ланхерне такое было невозможно. Это не для девушки, не для католички и уж конечно не для дочери аристократа, который самолично решал, что мне делать. Я бы все отдала, чтобы отец остался жив, но моя новообретенная независимость мне нравится. Я стараюсь не звать ее свободой, потому что начинаю понимать, что в этом мире свобода даром не дается. За нее приходится платить.

Я спускаюсь по одной из множества лестниц к Темзе. В обычный день там ждали бы лодки, чуть подпрыгивая на волнах. Но сейчас часть реки покрылась льдом, и лодки ушли куда-то в другое место. Люди веселятся и скользят по льду, а расторопные торговцы уже поставили на берегу деревянный навес, где торгуют горячим вином, жареными каштанами, карамелью, засахаренными яблоками и всякими мелочами с привязанными к ним ленточками — вешать на йольские деревья. Берег выглядит куда наряднее, чем обычно, вдоль доков горят фонари, отблескивая на грубом речном льду. Слышны смех и болтовня, пахнет дымом, сахаром и пряностями.

Я расстаюсь с парой монет в обмен на чашку вина, главным образом чтобы погреть руки. Но вино сладкое и вкусное. Я согреваюсь и иду вдоль берега, поскальзываясь и уворачиваясь от детей, которые бегают вокруг. Они подначивают друг друга вылезти подальше на лед, к белому флагу, установленному в пятидесяти примерно футах от берега, туда, где прочный лед кончается.

Я останавливаюсь перед лотком, с которого торгуют бисквитами в форме звезд, сердец и цветов. Бисквиты пухлые, посыпаны цветным — желтым, красным и розовым — сахаром, по сторонам проступает джем. Стоят они по пенни за штуку, сущий грабеж. Вообще я бы могла и украсть один, но это грех, а я уже собираюсь совершить грех куда худший.

— А ты знаешь, что их вообще на деревья вешают? — слышу я голос Тоби и резко поворачиваюсь, чуть не врезаясь в него. — Ну, так задумано. Для украшения. Но вообще не знаю. Ими любуются или едят? Или и то, и другое? Представляешь, приходишь в дом, говоришь, что у них красивое рождественское дерево, и объедаешь его. Странный обычай. Ужин и так можно найти.

Он стоит совсем рядом, на плечах у него лежит снег, щеки горят. Я так удивлена его появлением, что не нахожусь с ответом. Он лезет за пазуху и достает мою шапку.

— Хотел раньше отдать, но ты убежал.

— И как ты меня нашел?

— Повезло, наверное. Пришел сюда выпить горячего вина и посмотреть, не провалятся ли детишки под лед. — Теперь я замечаю, что в руках у него тоже чашка. Он осторожно чокается со мной и поворачивается к реке. — Я ничего не пропустил?

— Размечтался! Не надо бы. Я однажды слышал про один залив в Кор… в Плимуте. Как-то зимой он замерз, мальчишки провалились под лед и не выбрались. Умерли, конечно. Их тела так и не нашли.

Он поворачивается ко мне.

— А дальше?

— А теперь там водятся привидения. Мертвую рыбу выносит на берег, вода всегда ледяная, даже летом, а лодки, которые подходят слишком близко к берегу, опрокидываются. Говорят, что мальчики мстят тем, кто не сумел их спасти.

— Хорошая история, говорит Тоби. — Попробуй записать.

— Это ты писатель, не я. И ты гораздо лучше расскажешь.

— Тебе откуда знать?

— Просто знаю. — Это плохой ответ, не смешной и не остроумный.

Но после нашей последней репетиции в «Розе» я не могу с ним говорить. Все, что я хочу сказать, куда-то теряется, стоит мне открыть рот. Кажется, он это заметил, как замечает почти все. Это меня тревожит. Я не знаю, как он оценивает происходящее, и насколько его мнение близко к истине.

— Может, пойдем? — предлагает он наконец. — Я не хочу, чтобы мне мстили мертвые дети.

Вдали от ярмарочных рядов полоска берега становится узкой и каменистой. Споры торговцев и детские крики утихают, сменяясь вздохами беспокойной воды, плеском волн, ленивыми криками чаек, гулким стуком лодок, бьющихся бортами друг о друга.

Дальше идти некуда, так что мы останавливаемся и смотрим на блестящую полосу реки, тихо прихлебывая вино. Я жду, что Тоби допьет и уйдет. Разумеется, ему есть чем заняться, кроме как стоять рядом со мной, утратившей дар речи, на берегу холодной и довольно грязной реки.

— Тогда, в «Русалке», ты сказал, что любишь слова, — говорит Тоби.

Я краснею, удивленная и обрадованная: он запомнил.

— Сказал. И правда люблю. И поэтому никогда не осмелюсь ничего написать. Такую драгоценность мне нельзя доверить.

Тоби кидает на меня быстрый взгляд и снова смотрит на реку.

— А тебе нравятся слова «Двенадцатой ночи»?

— Они прекрасны, — честно выражаю я свое мнение. — Вот только Шекспир перестал бы их переписывать. Каждый раз пьеса что-то теряет. Из поэтичной делается хаотичной. Ее будто отжимают. Хотя, наверное, я ничего не понимаю.

— Все ты понимаешь! И я тоже так думаю.

— У нас вообще мысли часто сходятся.

Он слегка улыбается:

— Например?

— Нам обоим нравятся истории, мы оба считаем Шекспира безумцем. Никто из нас не хочет попасться призракам утонувших детей или объедать украшения с йольского дерева. А еще мы оба любим горячее вино. — Я поднимаю опустевшую чашку.

— Основа хорошей дружбы.

Друзья. Наверное, мы друзья. Наверное, никем иным мы стать не можем. И на самом деле даже это неправда. Все, что он знает обо мне, — ложь. Хотя нет, не все.

— В тот вечер я еще кое-что сказал. Про пари. — Эти слова вырываются сами. Может быть, вино придало мне мужества, может быть, я знаю, что время, отведенное мне на дружбу с Тоби, сокращается. Представление через три недели, а потом меня не станет. Или мне просто нечего ему сказать, кроме правды.

— Мне кажется, пришла пора расплатиться. На репетиции я думал заставить тебя поцеловать госпожу Лаветт, а потом Бартона. Но теперь мне пришло в голову кое-что получше.

Тоби замирает. Да нет, застывает.

— Поцелуй меня, — говорю я. Всё, эти слова прозвучали, Вряд ли будет так уж плохо. Я не такой суетливый, как госпожа Лаветт, и не такой опасный, как Бартон. Если бы тебе пришлось поцеловать его, он бы тебя ударил, а потом…

Тоби делает шаг вперед. Теперь он стоит прямо передо мной. Не отрывая от меня взгляда, он вынимает пустую чашку у меня из руки и ставит на землю. С решительным видом смотрит в одну сторону, потом в другую. Я понимаю, что он не хочет быть увиденным: это навлекло бы на нас обоих беду. Но вокруг ни души, ярмарка осталась далеко позади, и нас надежно скрывает ночь.

Тоби тянется ко мне, гладит по щеке, обнимает за шею, задевает пальцем скулу, наклоняется. Он по-прежнему напряжен, но его синие глаза говорят совсем о другом. Они дикие, живые, свободные. Как корнуолльское море летом.

Я закрываю глаза, и он целует меня.

Это едва ли намек на поцелуй, легчайшее прикосновение губ. Второй рукой он обхватывает меня за талию, и у меня подкашиваются ноги, как тогда, в «Розе», когда он, взяв меня за шею, шептал мне пьесу на ухо. Он чуть отстраняется, и я чувствую на губах его быстрое жаркое дыхание. За первым поцелуем следует второй, более продолжительный.

Вдруг поцелуй обрывается. Я открываю глаза. Он смотрит на меня. Я обнимаю его, вцепившись в жесткую ткань куртки. Приходится отпустить. Мы молчим.

— Я… наверное, мне лучше уйти, — лепечу я, лишь бы что-то сказать.

Но я не хочу уходить. Я хочу, чтобы он прижал меня к себе и снова поцеловал. Однако он только кивает и ничего не говорит. Лицо его теряет всякую теплоту, он становится замкнутым и жестким. Тьма, которую я раньше видела только вспышками и которая обращалась на меня лишь однажды, при первой встрече в «Глобусе», вернулась.

Чувствуя себя глупой и перепуганной, я отступаю. Фут, другой, третий. Тоби меня не останавливает. Он смотрит на меня, но не видит, он думает о чем-то или ком-то другом.

Я молчу. Ухожу прочь. Я слышу только свои шаги, а значит, он не пошел за мной. Вернувшись на ярмарку, я, прежде чем нырнуть в толпу, оборачиваюсь, как после ухода из «Розы». Я надеюсь, что он смотрит мне вслед. Но он стоит лицом к реке, как будто уже забыл о моем существовании.

Марло часто говорил, что существуют два Лондона: дневной, в позолоченном и вышитом яркими шелками плаще, полный рукопожатий, улыбок и обещаний. И ночной, скрытный, с косыми взглядами исподтишка и чувством вины за уже сотворенное и еще не сделанное. Он утверждал, что предпочитает ночь, когда знает, с чем имеет дело.

По ночам правда выходит наружу.

Правда мне и нужна, поэтому я одеваюсь в ничем не выделяющиеся штаны, ботинки, натягиваю три рубашки одну на другую, для тепла. Я не могу взять куртку Кэри, она слишком приметная, и законы о роскоши ее не одобряют, поэтому выхожу без куртки. Будет неприятно. Земля давно отдала все тепло, небеса отсырели, а промозглый ветер налетает с замерзшей Темзы и продувает до костей. Единственная моя защита от него лежит на пустом сундуке в ногах моего тюфяка: шерстяной плащ с капюшоном, поеденный молью, и пара рваных перчаток. Письмо, тщательно написанное и зашифрованное, отправляется под одну из рубашек и завершает мои приготовления. Я выхожу в холодную декабрьскую ночь.

В городе сегодня шумно. Днем казнили очередного священника, протащили его по улице до Тайберна, а потом повесили, распотрошили и четвертовали. Еще один никому не нужный человек, который рискнул поспорить с королевскими законами и слишком поздно понял, что этого делать не следует. Именно поэтому я брожу по переулкам, разделяющим Чипсайд и Флит-стрит. Здесь полно трактиров и пивных, именно здесь расположены «Якорь», «Таверна дьявола», «Кровоточащее сердце» и «Уотлинг». Они все похожи друг на друга: бурый кирпич стен, мутное, в трещинах стекло окон, внутри темно, сыро, тесно и очень много людей, которые собираются выпить лишнего и наговорить лишнего. Мне нужны сведения, и здесь я могу их получить.

Я захожу в одну таверну, в другую. Везде люди склоняются над столами и над стойкой, размахивая кружками эля. Я заказываю кружку и себе, прислоняюсь к стойке рядом с компанией, которая, сама того не зная, пригласила, произнеся слово «священник».

— Генеральный казначей герцогства Корнуолльского, — продолжает рассказчик. Торговец, похоже. Ничего особенного. — Священник признался, что служил ему. Если бы его не убили при обыске, болтаться ему на виселице рядышком. Сначала Эссекс…

— Тихо! — Один из его собеседников оглядывает зал, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Я не привлекаю его внимания.

— А теперь Арундел, — продолжает торговец шепотом. — Если даже они не могут уберечься, что уж об остальных говорить.

— А от чего нам беречься? — спрашивает другой. — Я не намерен нарушать ни этот закон, ни какой-то еще. Если мне скажут, что небо зеленое, а трава голубая, я поверю. Я во все поверю, что мне скажут, лишь бы остаться с руками-ногами.

Через минуту-другую я ставлю наполовину опустошенную кружку на стойку (остальное аккуратно вылито на пол) и возвращаюсь на улицу. Ничего нового я не узнал. Имя осужденного Кэри открыл мне несколько дней назад. Человек по имени Антонио, предпочитавший называться Райолом Кампионом. Я знаю, что его шесть недель продержали в Тауэре, в камере под названием «Без отдыха», и нетрудно догадаться, почему она так называется. Знаю, что его пытали на дыбе, что он признался в умышлении против королевы, а потом отказался от своего признания. Что приговор вынесли за час, признав его виновным, и что при оглашении приговора он запел «Те Deum», католический гимн. Теперь его голова заняла свое место среди других на пике на Лондонском мосту, и ее объедают чайки и коршуны.

Еще я знаю, что он нашел себе пристанище в доме человека по имени Арундел, в Корнуолле. Это тот самый казначей, о котором говорил торговец. Арундел давно числился в королевском списке тайных католиков. За последние пять лет его оштрафовали на пять тысяч фунтов, поскольку он не появлялся на службах в англиканской церкви, два года за ним вели наблюдение корнуолльские солдаты, а при нападении на его дом он погиб. Королева даровала ему посмертное прощение, чтобы его похоронили должным образом.

А вот чего священник не сказал — это имен других заговорщиков. Пожалуй, нет оснований сомневаться, что Арундел был среди них. Я не знаю наверняка, входил ли он в число тех восьми аристократов, которых я ищу, и участвовал ли Мендоса в заговоре, который я сейчас пытаюсь распутать. Письмо у меня за пазухой — попытка это выяснить. Оно адресовано шерифу Корнуолльскому, человеку по имени Джон Гренвиль, который руководил нападением на дом Арундела. Кэри говорит, что люди Гренвиля забрали всех, кого-то до сих пор держат в заключении, и я могу с ними поговорить. Мне нужны сведения об Арунделе. Что они видели, с кем он говорил, кто бывал в доме, есть ли у него исчезнувшие сыновья или другие родственники — они могли приехать в Лондон и вступить в заговор против королевы.

Пока они ничего не сказали, несмотря на заточение и длительные допросы. Но шериф не предлагал настоящей цены. У него нет права воспользоваться более действенными методами, от свободы в обмен на откровенности до пыток в случае молчания. У Кэри оно есть. Именно от его имени я написал письмо, зашифровал и запечатал королевской печатью, чтобы отправить по своей собственной сети. Через несколько дней оно будет в Корнуолле.

Это рискованно. Кэри действительно может отпустить заключенных или покарать их, но не самолично. Сначала нужно представить дело королеве и ее министрам, вынести на голосование. Это может занять много дней или недель, а у меня этого времени нет. Письмо могут перехватить. Его нужно было отправить частным образом, зашифровав, через обычную сеть королевы. Кэри клянется, что это безопасно. Может, так оно и есть, но я не верю. Мне и раньше доводилось подделывать чужие приказы, и нередко. Но в прошлом, до того, как королева стала по-настоящему подозрительной и тревожной, начала гоняться за призраками и убивать собственных людей. Старая поговорка, гласящая, что лучше просить прощения, чем дозволения, больше не верна. Взять хотя бы Эссекса. Или Арундела.

На углу Уотлинг-стрит и Боу-лейн стоит церковь Святой Марии Олдермаринской. По ночам, когда люди поклоняются иным богам, здесь пусто. Углы укреплены выкрошившимся серым камнем. Один камень, на юго-восточной стене, расшатался. Его можно чуть выдвинуть на себя и сунуть под него кусок пергамента. У меня в кармане лежит кусок мела. Вбив пергамент в щель и вернув камень на место, я ставлю на стену метку, показывающую, что нужно забрать письмо.

Вернее, я бы сделал это, если бы был один.

— Кэри, — приветствую я его, даже не оборачиваясь.

Он перестает делать вид, что прячется, и садится на ступеньку рядом со мной.

— Что, заметил меня? — Он дышит в ладони, пытаясь их согреть. — И где же? В «Якоре»? «Сердце»? Или на церковном дворе?

Во всех трех местах, если ему так угодно. Кэри — мастер маскировки. Не будь я лучше него, я бы его и вовсе не увидел.

— Вы мне за это платите, — отвечаю я. — Что выгнало вас из дома в этот чудесный вечер, дело или удовольствие?

— Исключительно дело, уверяю тебя.

Я иду дальше, огибаю церковь и направляюсь через площадь и сад в сторону реки. Кэри идет за мной.

— Прятать письмо не станешь?

Я останавливаюсь. Меряю его взглядом, который никто не назвал бы дружелюбным или профессиональным. Сама его слежка уже достаточно неприятна, и тем более мне невыносимо, что он знает мой тайник.

— Ну, Тоби, — спокойно говорит Кэри, но отступает на шаг, — твоя тайна умрет со мной, поверь.

— Не сомневаюсь, — лгу я. — Но, при всем моем уважении, я должен закончить дело. Буду признателен, если вы мне это позволите. — Я снова отворачиваюсь и иду к реке. Мне нужно подумать о тысяче вещей, и Джордж Кэри не имеет к ним отношения.

— Что за дело, Тоби? — спрашивает он мне в спину. — Заговор? Подозреваемые? Пьеса, которую ты задумал, написал и ставишь? Убийство? — Он произносит все это вслух.

Это меня пугает, хотя на дворе ночь. Я быстро обвожу окрестности взглядом, не поворачивая головы. Я никого не вижу, но это не значит, что здесь никого нет.

— Я представил отчет, — отвечаю я. Голос мой звучит ровно, но во мне бурлят чувства. — Он был доставлен в Уайтхолл и передан в руки ее величества всего четыре дня назад. Полагаю, вы успели с ним ознакомиться, если только не были заняты другими делами. В таком случае я готов повторить все специально для вас. Из тридцати семи подозреваемых двадцать четыре вычеркнуты из списка после наблюдений и проверки их истории, выполненной для меня людьми Сесила. Список подозреваемых и заметки об их прошлом приложены к отчету…

— Я его читал.

— …Осталось тринадцать человек, восемь из которых были поделены на три категории в порядке убывания. Томаса Алара и Саймона Севера следует опасаться. За Греем Харгроувом и Марком Харди нужно продолжать наблюдение. За Джудом и Джоном Беллами стоить приглядеть.

— А тот парень? Кит Альбан.

Мы уже дошли до Темзы, которая сланцево блестит. Река тиха, как никогда, корабли ошвартованы ниже по течению, в Пуле; лодки сгрудились у причалов с левого берега, никому не хочется пробираться через тающий лед. Я несколько дней не разговаривал с Китом. С того вечера, когда мы стояли у этой же реки в такой же темноте, когда он предложил мне поцеловать его и я не ушел, как должен был, а согласился.

Я думаю о мужестве, которого потребовала от него эта просьба. Он знал, что я могу сказать «нет», но почему-то чувствовал, что не стану. Говорил он легко, но глаза его смотрели серьезно. Для него это была не просто шутка. Как он поглядел на меня, когда я отстранился, не позволяя себе продолжить поцелуй! Отстранился, пока еще мог это сделать.

Я велел себе держаться от него подальше. Я не послушал сам себя, и дело приняло опасный оборот. Для него и для меня. Происходящее, чем бы оно ни было, должно завершиться. Для начала я не должен был позволить этому зайти так далеко.

— Он в списке подлежащих наблюдению, — наконец отвечаю я. — Не главный подозреваемый, но и сбросить его со счетов пока нельзя. Это также отражено в отчете.

— Я спрашиваю не об этом.

— А о чем же? Кэри, если вы что-то задумали, говорите. Или, если хотите, чтобы я поразгадывал загадки, запишите все, что хотите сказать, шифром, и я займусь этим дома, в тишине и покое.

— Я видел вас обоих на своем приеме. Вы сидели на скамье в саду, сблизив головы, и смеялись. Я знаю это выражение лица. Хорошо знаю. Будь я поглупее, сказал бы, что лицо у тебя заговорщицкое.

Передо мной течет река. За спиной у меня улицы и переулки вокруг собора Святого Павла, надо мной ясное черное небо и луна. Я окружен открытой водой, открытыми улицами, открытыми небесами, и все же чувствую себя в ловушке, в которую меня загнали его слова и то, что они подразумевают. Что известно Кэри? Что он думает, что ему известно? В правление этой королевы догадки могут быть опасны не менее точного знания. Впервые за несколько месяцев я ощущаю укол настоящего страха. Я не должен этого показывать.

— И в чем же вопрос?

— Я не такой глупец, чтобы задавать тебе вопросы. Не с твоей способностью уклоняться от ответов.

— Рискую повториться, но вы мне за это платите.

— В том-то и дело, Тоби, — соглашается Кэри. — Я тебе доверяю, но за доверие приходится платить. Однажды ты отдашь долг.

— Я работаю на вас шесть лет. Без единой оплошности. Полагаю, я заслужил достаточный кредит доверия.

— Даже в этом случае не давай мне повода тебя повесить.

— Как вы повесили Марло?

Это обвинение я никогда не произносил. До сегодняшнего дня. Это первый шаг на опасную дорожку, которая приведет меня с берега Темзы на расспросы к министрам. А потом в таверну, где мне всадят нож в глаз из-за ошибочного счета, как случилось с ним. Но мои слова попадают в цель: мне удается обратить обвинения на Кэри, отвести их от Кита Альбана, перевести на Кита Марло.

— Ты до сих пор думаешь, что его убили?

— Да.

— Дознание ничего не обнаружило. Ни первое, ни второе.

— Знаю я, что обнаруживают такие дознания.

— Пять твоих запросов на возобновление дознания были отклонены. Зачем ты начинаешь все заново?

— А почему вы все время задаете этот вопрос? Вас пугает то, что я могу обнаружить?

Я стою на льду не толще того, что затянул Темзу, и знаю это. Своим вопросом я не только демонстрирую сомнения в его власти и власти министров. Я демонстрирую сомнения в самой королеве, которая возглавляла дознания и признала смерть Марло несчастным случаем. Но этого я и хотел: Кэри разворачивается на каблуках и уходит.

Сквозь плеск волн и звон колоколов, ознаменовавший наступление полуночи, я слышу его ответ:

— Занимайся своим делом, Тоби.

После неудачного поцелуя на берегу я прилагаю все усилия, чтобы держаться от Тоби подальше. Мы не встречаемся в «Розе», я разговариваю с ним, только если репетиции в «Глобусе» вынуждают меня к этому. Если я не участвую в одной сцене с ним, я на него не смотрю — незачем. Это только подтвердит то, что я и так знаю: он тоже на меня не смотрит. Мастер Шекспир хвалит меня за то, что я выгляжу печальным и охваченным страстью, как и должна выглядеть Виола-Цезарио в присутствии Орсино. Знал бы он!

Я продолжаю не понимать, почему так ошиблась. Конечно, мне не с кем об этом поговорить, у меня нет опытных подруг, которые могли бы дать совет, а при мысли о том, чтобы исповедоваться Йори, я с трудом удерживаюсь от смеха. Я кручу это в голове так и эдак и наконец решаю, что просто увидела то, что хотела увидеть. Что мне нравится Тоби, и не только как друг. Что я ему тоже нравлюсь, но только как друг. Я позволила тому, что мне хотелось, затмить то, что действительно происходило, а потом еще и заставила Тоби сделать нечто, чего он делать не хотел. И меня не утешает, что все это не имеет значения. Что эта дружба построена на лжи и обречена. Что она закончилась бы со взмахом кинжала.

Кстати, о кинжалах. Я поудобнее перехватываю рукоять, вытираю мокрую ладонь о штаны и возвращаюсь к своей жертве. В гостиной Норт-хауса мы репетируем пьесу. Совсем другую сцену — ту, в которой я убиваю королеву. Всю мебель раздвинули к стенам, пустой пятачок посередине изображает сцену. Принесенные из столовой стулья выстроены перед ним рядами. Кейтсби и остальные сидят там и смотрят на меня. Том Первый, снова ставший моим учителем, устроился в центре. Он закутан в плащ и увешан драгоценностями. Сегодня он королева. Йори тоже здесь. Сидит с краю и внимательно смотрит на меня. Кейтсби велел ему делать заметки, чем он и занят. Страница за страницей покрываются его корявым почерком.

— Лезвие должно войти между шеей и плечом, вот над этой костью, — Том Первый касается пальцем ключицы. — Угол удара очень важен. Не прямой и не тупой. Острый, менее девяноста градусов. Вы знаете, как измеряются углы, Кит? Катерина?

— Знаю. Четверть круга, одна вторая пи радиана, девяносто градусов, сто градов.

— Отлично. Ваш отец дал вам хорошее образование. Когда лезвие войдет в тело, потяните его вниз. Быстро, как рычаг. Вы повредите сонную артерию, и королева умрет менее чем за пять секунд.

— Будет ли… грязно? — Я сглатываю.

— Нет. Именно поэтому угол так важен. Если вы все сделаете правильно, это не только убьет ее, но и гарантирует, что кровь прольется внутрь груди, а не выплеснется наружу, на вас. Жертва даже не сможет позвать на помощь.

— Откуда вы знаете? — Я вспоминаю отца, который упал на пол и тоже не смог крикнуть. И как меня тошнило от этого зрелища.

— Я разве не говорил вам, что успел кое-чего натворить? — Он смеется, остальные к нему присоединяются. Я не смеюсь, и Йори тоже. Он так и пишет. — Просто запомните угол, и все будет хорошо. А теперь повторим сначала.

Я выхожу в центр комнаты, засовывая кинжал в ножны. Их придумали для меня братья Райт. Ножны прячутся под дублетом, они маленькие, удобные и незаметные. Сами братья зажигают свечи, которые только что погасили.

— Через два часа и тридцать шесть минут после начала пьесы вы выйдете на сцену с шестью другими актерами, — начинает Том Первый.

— Акт пятый, сцена первая, — говорю я, как и в первый раз, когда мы репетировали эту сцену, и во второй, и в третий. Людям Кейтсби нужно запомнить все подробности не хуже меня. Первый раз я появляюсь на сцене вместе с актером, который играет моего брата-близнеца. Мы будем одеты одинаково.

— Верно, — соглашается он. — Это важно. Раз вас двое, узнать вас будет сложнее. Вы идете друг другу навстречу, останавливаясь рядом. Услышав слова «меж государем и графиней»…

— Это мой сигнал. Я остаюсь на месте и берусь за нож. — Я делаю то, что сказала. Кинжал легко выскальзывает из ножен.

— В это самое мгновение — два часа, тридцать семь минут и пятьдесят одна секунда с начала пьесы — гаснет огонь.

Том Первый щелкает пальцами, и братья Райт гасят свечи.

— Заметьте направление.

Он имеет в виду, что королеву следует отыскать, исходя из своего положения в пространстве, а не из ее. Луны в вечер представления не будет. Когда погаснут свечи, зал Миддл-Темпла погрузится в полную темноту. Чтобы с этим справиться, я «замечаю направление» на королеву. Мне останется только пройти точно вперед, чтобы достать его.

По моим расчетам, от Тома Первого меня отделяет двенадцать шагов.

Я повторяю все это снова и снова ради повторения. Ради практики. Оказывается, что убить кого-то не так просто, как видится на первый взгляд. Это показалось мне простым, когда убили моего отца. Клинок, удар, рывок — и дело сделано. Джон Райт сказал, что это случайность, Том Второй — что рок, а Йори — что в полу бросается жребий, но все решение его от Господа[14]. А вот Кейтсби утверждает, что отец просто ничего не подозревал, и что все дурное случается с людьми тогда, когда они этого не ожидают.

Это мне понятно.

— Когда погаснут свечи, поначалу будет тихо, — продолжает Том Первый. — Зрители могут счесть, что это часть представления. Или же они закричат, и вам захочется найти королеву по голосу. Не делайте этого. Вы прежде не слышали ее голоса. Любой женский крик собьет вас с толку, а вокруг нее будут фрейлины.

Пять шагов, шесть.

— Чтобы привыкнуть к полной темноте, глазам нужно десять минут. Вы будете искать взглядом свет, но и этого делать не стоит. Так вы быстрее приспособитесь.

Девять, десять.

— Она вас не увидит. Она не ожидает нападения. Поднимите нож, пока идете — правой рукой, кулачный хват, лезвие направлено вниз. Сделайте замах и так и держите руку. Уже прошло десять секунд. Могут начаться разговоры — а могут и не начаться. Актерам дадут указания. Или страже велят следить за королевой. Не обращайте внимания, идите.

Двенадцать. Стоп. Я чувствую перед собой Тома Первого.

— Давайте.

Я с размаху опускаю нож. Клинок закрыт кожаной полосой, так что я не причиню ему вреда, кроме разве что синяка. Он вскрикивает при ударе, и я немедленно делаю три больших шага назад.

— Хорошо. Очень хорошо. Вернее всего, она упадет со стула. Но вы успели отойти, и она не упадет на вас. Вы по-прежнему ничего не видите, так что вам придется искать выход по тому же направлению, которое вы заметили раньше.

Выход располагается слева. Я делаю еще три шага назад, поворачиваюсь и двигаюсь в ту сторону.

— Должен начаться хаос, — говорит Том Первый. — Поднимутся крики, визги, беготня. А то и свет появится, если кто-то додумается принести с собой огниво.

Когда братья Райт зажгут свечи и заведут часы в начале пьесы, они еще и соберут все огнива в здании, чтобы дать нам как можно больше времени.

— Возможно, кто-то увидит ваш удар. Кто-то может схватить вас, заметив, что вы сделали, или попытаться вас спасти. В суете вы можете ударить в неверное место, и вокруг будут лужи крови. Но, что бы ни случилось, двигайтесь. Продолжайте двигаться.

Я двигаюсь. Я иду, иду к краю гостиной, где расположен мой выход.

— Защелка на окне будет открыта. Толкайте окно, полезайте в него. За ним сад. На этом пока все.

Том Первый снова щелкает пальцами, зажигается свеча, затем вторая.

— Мы еще не придумали, как вам сбежать. Займемся этим на следующей неделе. А пока учитесь замечать направление, делайте это где только возможно. И учитесь двигаться в темноте.

Я киваю.

— Еще раз. Сначала.

Ответ на запрос о прошлом Кита пришел мне этим утром. Именно этого я и ожидал, и именно это не хотел узнать.

Сведения убийственные.

Кит утверждает, что служил конюхом в благородном семействе в Плимуте, маленьком городе на юго-западе Англии. Но мне удалось узнать, что в Плимуте вовсе нет аристократов, по крайней мере, заслуживающих внимания. Существуют разумные и относительно безобидные причины, по которым он мог соврать. Вероятно, он отправился в Лондон не при таких благоприятных обстоятельствах, как утверждал. Возможно, его выгнали, или он сам ушел до окончания оговоренного срока. В любом из этих случаев мне понятно, зачем скрывать свою историю. Такие поступки подлежат наказанию, и ему нужно было оставить как можно меньше следов.

Допуская такую возможность, я распространил свое расследование на все благородные семьи в Девоншире, где расположен Плимут. Их девять, и ни в одной не держали конюха по имени или фамилии Кит, Кристофер, Альбан. Ни сейчас, ни раньше. Ни у кого не служил конюх с другим именем, который пропал бы при каких бы то ни было обстоятельствах, благополучных или нет. Вообще ни один работник не исчезал за последние шесть месяцев, не говоря уж о шести неделях.

Это плохо. Кит и раньше был подозрителен из-за того, что он умен, образован и складно говорит; это мне о нем известно. Теперь в свете не подтвердившихся фактов, которые были известны мне лишь с его слов, он становился еще подозрительнее. Я думаю о том, что узнал, проводя с ним время, переосмысливая эту информацию в новом свете, ведь теперь он стал одним из трех главных подозреваемых. Вероятно, он участвует в заговоре, имеющем целью убийство монарха. У меня не получается размышлять о нем в таком ключе. Я вижу только его улыбку, слышу голос, думаю о его ладном стройном теле. Все это не вяжется с моими представлениями о человеке, собирающемся взять нож или пистоль — скорее, нож, пистоль сложнее спрятать, — пробиться сквозь строй стражи и министров и вонзить клинок в грудь или шею королевы. Ударить несколько раз, чтобы точно убить ее. Да еще верить, что потом удастся уйти. А может быть, уходить он не собирается? Может быть, он настолько отчаян, что готов таким образом покончить с собой? Но в это тоже не верится. Кит, которого я знаю, слишком живой, смешливый и смелый, чтобы поставить на себе крест ради идеалов. Да и нет у него таких идеалов, ни религиозных, ни политических. Иначе он не целовался бы со мной на берегу Темзы, нарушая и законодательные, и религиозные запреты.

Угрюмым на моей памяти он был лишь единожды: в «Русалке», когда говорил о парне по имени Ричард. Друге, ныне покойном. Тут что-то есть. Может, Ричард — не сын аристократа? Может, он вовсе не был другом Кита? А был, например, отцом, братом или любовником. Но этот человек много для него значил. Возможно, это единственная правда о Ките, которая мне известна.

Я думаю обо всем этом, сидя у стола в своей квартирке. Уже почти стемнело, передо мной мигает свеча и лежит лист пергамента, в руке перо. Я работаю над новым отчетом для королевы, в котором мне предстоит сузить список подозреваемых с семи до трех. Укажу имя Кита — подвергну его риску до конца дней. Ни один его шаг не останется незамеченным, незаписанным. Каждый поступок будет считаться подозрительным. И это никогда не кончится. Даже если королева умрет в этом году, в следующем году или еще годом позже (Господи прости, Боже, храни королеву!), этот список перейдет ее наследнику и к следующему за ним монарху. Если свершится любое преступление без очевидного подозреваемого, вспомнят Кита. При любом намеке на бунт вспомнят Кита. Добавить его в список — дело серьезное. Я должен быть полностью уверен в своих выводах.

Я откладываю отчет и беру другой лист пергамента. Пишу письмо своему человеку на западе, прошу его поискать семьи, где был сын возраста Кита, плюс-минус пять лет, которого звали бы Ричардом. Имя простое, список будет длинным, но в нем может найтись что-то важное. Потом я прошу разузнать о пропавшем конюхе или другом слуге уже не в Девоншире, а в соседнем Корнуолле. Я не проверял те края, слишком уж это далеко. Но теперь я узнал о происшествии, случившемся в прошлом октябре, и о казни священника Райола. Стоит подумать.

На то, чтобы зашифровать письмо, уходит довольно много времени. Наконец я складываю его, капаю несколько капель воска и прижимаю к ним кольцо. Тяжелое, серебряное, украшенное литерами «Дж», когда-то оно принадлежало моему отцу, и после его кончины попало ко мне. Единственная оставшаяся у меня вещь из прошлого. Потом я сверяю даты. Если я отправлю письмо сегодня, в руки адресата оно попадет через три дня. Еще семь дней будет у того на расследование. Этого мало, но больше времени я ему дать не могу. Три дня, чтобы его сведения добрались до меня. Получается второе января. Представление назначено на шестое, на другой вечер после Двенадцатой ночи, чтобы королева исполнила свои религиозные обязанности в честь Богоявления. Это дает мне еще две недели, чтобы понять, что за сведения мне достались, и решить, должны ли двое подозреваемых стать тремя. Две недели перед последним отчетом для королевы, отчетом, который должен оправдать все мои слова, мысли и дела за последние два месяца и решить мою судьбу. Права на ошибку у меня нет. Это вопрос государственной безопасности, вопрос жизни и смерти.

Я встаю, накидываю плащ и задуваю свечу. Беру несколько монет, чтобы оставить связному: чуть больше обычной платы, пусть поторопятся. Сую монеты в карман вместе с письмом и выскальзываю на улицу. Время идет к четырем часам; вечер потихоньку вступает в свои права, поднимая занавес розоватых сумерек и открывая взгляду черную сцену. Я проталкиваюсь через толпу вокруг собора Святого Павла нынче она куда гуще обычного, ведь наступает Рождество. Лавки остаются открытыми дольше, чем всегда, и власти не возражают, хотя вообще-то сегодня воскресенье, и на площади не должно быть никого, кроме спешащих в церковь людей. Слишком шумно и все еще слишком светло, чтобы можно было оставить письмо в тайнике, так что я решаю переждать в «Русалке». С одной стороны, она близко, с другой там собираются дружки Бёрбеджа и мне может повезти наткнуться на Саймона Севера, которого я выслеживал утром, но так и не нашел, потому что он еще непредсказуемее Алара. А еще я могу встретить там Кита.

Наблюдая за ним, я узнал, что по утрам в воскресенье он ходит в церковь, днем — на рынок, а вечером играет в кости в тавернах или неспешно и бесцельно бродит по городу, в результате всегда оказываясь у Темзы. Там он садится на скамью и смотрит на воду, как будто она разговаривает с ним. Если я его увижу, то, может быть, узнаю что-нибудь, что успокоит мои подозрения, и буду дальше заниматься только Аларом и Севером. Что-нибудь, что позволит мне наконец перестать думать о Ките. Однако пока это часть моей работы, и думать о нем приходится.

Но в «Русалке» Кита нет. И Алара нет, и Бёрбеджа, и никого из актеров. Только Бартон сидит у стойки с парнями, которых я не знаю и не хочу знать. Все пятеро примерно одной с ним комплекции, коренастые и угрюмые. У одного синяк на скуле, у другого сбиты костяшки. Все хвастаются напропалую. Бартона я из списка подозреваемых исключил, так что у меня нет ни причины, ни желания торчать тут и разговаривать с ним или его дружками. Я собираюсь уходить, но он замечает меня и машет рукой:

— Эллис, каким ветром сюда?

— Думал найти тут Бёрбеджа. Бесплатный ужин мне бы не помешал. — История о том, как я заказал еду, а платить пришлось Бёрбеджу, распространилась среди актеров стремительно, как лесной пожар. С тех пор в трактиры за ним таскается по полдюжины человек, надеясь повторно увидеть подобное представление.

Бартон смеется.

— Ты третий из «Глобуса», кто сюда сегодня пришел. Харгроува я уже отправил в «Элефант». Может, он там.

Харгроув все еще остается одним из главных подозреваемых, я не исключаю его из этого списка, слишком уж сложно за ним следить. Если он в «Элефанте», я смогу хотя бы приступить к делу. Я киваю и собираюсь уходить, но останавливаюсь.

— А другой?

— Че?

— Ты сказал, что я третий из «Глобуса» сегодня. Я, Харгроув, а еще кто?

Это слишком конкретный вопрос, и у меня нет особых причин его задавать. Но Бартон сегодня говорит с шотландским акцентом, а это случается, только если он пьян. Он вряд ли спросит, почему я интересуюсь.

— Альбан. Но, похоже, он не жратвы бесплатной хотел, а драки. Думал, я ему скажу, где ее найти.

Я сразу понимаю: что-то не так. Я знаю Кита, и уличные драки совсем не в его вкусе. Скучающим тоном испрашиваю:

— И куда ж ты его послал?

— В Винтри. Знаешь, где все эти переулки вокруг Клоак-лейн. Вечно там шляются люди, которым невтерпеж по зубам получить. Но там можно и денег хорошо поднять, если умеешь.

— А если нет? — Я пытаюсь не показывать свою тревогу.

Я знаю этот район. Бывают бои с правилами, ограничениями и ставками по паре шиллингов, но не в Винтри. Там все всерьез, без всяких правил, и деньги там крутятся немалые. За такой куш многие готовы умереть или убить.

— Он же мальчик совсем. — Голос у меня уже не такой равнодушный. — Не шотландский баран вроде тебя.

Дружки Бартона злятся, заслышав оскорбление, ерзают на стульях, как будто собираются что-то сделать. Останавливаю их одним взглядом.

Бартон немного смущается, пожимает плечами:

— Ну ведь с чего-то надо начинать.

Я выскакиваю из «Русалки» и несусь к Найтрайдер-стрит, где пролегает самый короткий из известных мне путей к Винтри. Так недалеко, всего пара миль. Найтрайдер-стрит упирается в церковь Апостола Фомы, а дальше уже идет Клоак-лейн. Это и вправду та еще клоака: темная грязная улица, застроенная покосившимися домами, сырая, скользкая и гадкая. Меня окликают из темноты, выпрашивают еду, деньги — хоть что-нибудь. Я бегу дальше. От улицы отходит не меньше десятка переулков, и в каждом ревет толпа. Везде дерутся. Кит может оказаться где угодно.

Я забегаю в переулки и выбегаю из них все быстрее, потому что слышу глухой звук ударов, резкий треск ломающихся костей, хлюпанье крови. Я вижу избитых парней, которые корчатся на земле. Кого-то окружают друзья, кто-то валяется один. Другие победоносно воздевают окровавленные руки в синяках. Но Кита я не вижу, и это меня радует и огорчает.

Наконец я его нахожу. Он оказывается в самом дальнем переулке, в толпе зевак, которые любуются дракой, прислонившись к стене. Руки скрещены на груди, штаны маловаты, сапоги великоваты. Мшисто-зеленая куртка слишком тонка для морозного декабрьского вечера.

Он меня не видит. Напряженно следит за каждым ударом, блоком, шагом, как будто пытается их запомнить. Я уверен, что он не собирается участвовать. Бойцы уже катаются по земле, увлеченно колотя друг друга. Оба размером с Бартона, а то и покрупнее. Ничего тут не сделаешь. Не могу же я взять Кита за руку и увести отсюда. Это очень собственнический жест, предполагающий, что у меня есть на Кита какие-то права. И конечно, спасибо он мне за это не скажет.

Я решаю подождать. Если Кит выступит вперед и вызовется подраться, я встану против него. Пропущу пару ударов, а потом помну так, чтобы в следующий раз дважды подумал, прежде чем лезть в драку. Могу даже сдаться ему, если вопрос в деньгах.

Довольный своим планом, я прислоняюсь к стене. Но Кит, как всегда, удивляет меня. Он отлепляется от стены и идет по переулку совсем в другую сторону, не досмотрев бой. Я не могу понять, решил ли он бросить это дело или просто перейти в другое место, поэтому выступаю из тени и иду за ним, уворачиваясь от чужих локтей и коленей, чтобы не потерять его из виду.

Я сворачиваю на Доугейт-стрит. Кит идет в пятидесяти шагах впереди. Эта улица разделяет Винтри и Доугейт, где живет Кит. Кажется, он пришел в чувство, Я перевожу дух, но потом замечаю их.

Трое выходят из соседнего переулка и незаметно следуют за Китом. Он идет, опустив голову, погрузившись в свои мысли, как обычно на своих вечерних прогулках. Такое поведение опасно везде, а особенно здесь. Если он и понял, что его преследуют, то ничем этого не показывает. Мне кажется, он не замечает этих троих. Они все среднего сложения, среднего роста, одеты в потертые холщовые куртки и шерстяные шапки. Отстающие подошвы сапог шлепают по камню. Это не мальчишки, которые ищут драки. Это воры, нацелившиеся на добычу.

Я думаю, как поступить. Закричать — выдать себя. Промолчать — подвергнуть Кита риску, а этого я допустить не могу. Коротким свистом я даю ворам понять, что они не одни. Двое оборачиваются, смотрят в темноту. Я довольно далеко, так что они либо не видят меня, либо не считают опасным. Они оборачиваются обратно к Киту. Это их вторая ошибка.

— Эй ты! — Один из парней ускоряет шаг и преграждает Киту дорогу.

Кит поднимает голову, на секунду замирает, а потом делает шаг в сторону и идет дальше. Но парень, разумеется, не хочет его пропускать.

— Я с тобой разговариваю! — Он хватает Кита за плечо и разворачивает к себе, слишком сильно.

Я думаю, что Кит потеряет равновесие или попытается вырваться и убежать. Но предугадать его поступок опять не выходит. Он вдруг выхватывает из-под старой куртки нож.

Я со свистом втягиваю воздух. Даже с моего места, футов с пятидесяти, видно, что это чертов свинокол, огромный, тяжелый и такой острый, что я почти слышу, как он разрезает воздух.

— А я разговаривать не хочу! — отрезает Кит.

Парень упирает ладонь ему в грудь и толкает к стене.

Кит бьется о стену головой. Я вижу, как закатываются его глаза и разжимается ладонь. И тут я вытаскиваю из левого сапога собственный нож.

Кит лежит на земле, парни стоят над ним, ощупывая карманы, второпях чуть не отрывая их, бьют по лицу, пинают по животу, и все это время перед ним мелькает нож. Если воры решат обратить оружие против его хозяина, все закончится быстрее, чем Кит успеет открыть рот и позвать на помощь.

Я выхожу из темноты и бросаюсь вперед. Хватаю того, кто завладел ножом, за сальные спутанные волосы и дергаю голову назад, открывая грязное горло. Прижимаю клинок к коже.

— Не двигайтесь!

Они и не двигаются. Все трое замирают на месте, и Кит тоже. Теперь слышно только рваное дыхание. Мой взгляд прикован к ножу Кита.

— Положи нож. На землю, быстро!

Он подчиняется. Я наступаю на клинок и поднимаю собственный нож, так что тот вспыхивает в серебристом свете луны. Только потом я отпускаю вора. Все воры трусы, так что они кое-как поднимаются на ноги и разбегаются в разные стороны, шлепая подошвами по дороге. Мы остаемся одни.

Кит перекатывается со спины на живот, сжимается на земле. Руки на булыжнике больше не кажутся белыми и изящными, теперь они исцарапаны и в крови. Голова опущена, лица я не вижу. Я медленно опускаюсь возле Кита на колени. Плечи у него дрожат.

— Кит, — зову я.

Он поднимает руку, как будто говоря мне, что все в порядке. Но когда он пытается встать, я понимаю, что это не так. Сначала он, шатаясь, опирается на одну ногу, потом встает на обе, цепляется за стену, дрожит. Я обхватываю его за плечи и помогаю не упасть. Потом разворачиваю к себе лицом. Глаза у него огромные, серые, зрачки расширены от боли и страха. Все, что я хотел удержать в себе, рвется наружу.

— Больно? — спрашиваю я.

Глупый вопрос, потому что, конечно, больно. На скуле уже наливается синяк, под нижней губой порез. Он стоит с трудом, руки сжаты в кулаки, в них будто остались все не нанесенные удары.

Кит не отвечает. Спрашивает:

— Почему?

— Что? — Я все еще изучаю его раны, замечая каждую царапину. Думаю о его ноже. Смотрю на его ноги.

— Как ты здесь оказался? Следил за мной? Тоби! — Он окликает меня, потому что я отвел взгляд от него и смотрю теперь на переулки, где исчезли воры, прикидывая, смогу ли их выследить, причинить им боль. И думаю, не слишком ли поздно принять то, что со мной происходит, и обратить в то, чему я знаю название.

— Встретил Бартона в «Русалке», — отвечаю я наконец. — Он сказал, что ты пошел драться. На тебя не похоже. Я не хотел… — Я замолкаю. Я не знаю, чего хочу, а чего нет. — Зачем ты сюда пришел?

Он долго молчит, потом бормочет:

— Посмотреть просто. Никогда не видел уличных боев. Думал, приду сюда, погляжу, что делать, если самому придется драться. — Он отводит глаза и добавляет так тихо, что я с трудом слышу: — Не помогло, как видишь.

Последняя фраза не была вопросом. Но все же что-то осталось не проясненным, очень уж осторожно он говорит, очень уж широко раскрыты его глаза. Я стою на краю пропасти. По одну сторону от меня правда, где я наконец называю своими именами то, что давно уже знаю, и позволяю себе это чувствовать. По другую — безопасность, где я делаю то же, что всегда: загоняю свои чувства поглубже и продолжаю лгать. Я так устал от лжи!

— Все у тебя получилось, — говорю я. — Все отлично.

Я делаю шаг вперед, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от Кита. Теперь он прижат ко мне. Я наклоняюсь к нему, медленно, давая ему возможность увернуться. Он не двигается. Я наклоняюсь так близко, что чувствую его дыхание. Я жду. Жду, пока он разожмет кулаки и расслабится. Пока я найду, куда деть свой страх за него и за себя. Сердце совершает удар, другой, а потом он поднимает руку и кладет ладонь мне на запястье. Я обхватываю его затылок, запускаю руку в волосы, мягкие, волнистые, как перья на шапочке, еще чуть наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам, стараясь не задеть синяк и порез. Он вздыхает и закрывает глаза. На вкус он как яблоки — и как соль.

За первым поцелуем следует второй. Но, как и в прошлый раз, когда страх и другие чувства, которые я не могу контролировать, вырываются наружу, я отстраняюсь. Я чувствую, как между нами пролезает темнота, как она становится сильнее, и я наполовину решаю забыть все и уйти, когда Кит вдруг крепко хватает меня за плащ.

— Не бросай меня, — просит он, — пожалуйста!

Я опускаю голову и целую его в третий раз.

Том Первый советовал мне учиться двигаться в темноте, но я уверена, что он имел в виду нечто другое.

Поцелуй с Тоби — последнее, чего я ожидала от сегодняшнего вечера. Я собиралась посмотреть несколько драк, приметить пару приемов, а потом вернуться домой и попытаться убедить Йори отработать со мной эти движения. Я не думала, что на меня нападут. Что придется хвататься за нож. Я не ждала, что меня станут бить и пинать, и что боль будет смягчена поцелуем — одним, другим, третьим.

Губы разбиты, поцарапаны и саднят, но губы Тоби на них, его ладонь на моей спине и вторая в волосах превращают боль во что-то другое. Он целуется так, как будто умеет это делать, но не делал уже очень давно. Напряжение, которое я ощущала раньше, которое говорило, что он хочет оказаться подальше отсюда, сменяется другим. Теперь он с трудом сдерживается. Он прижимает меня к стене, кирпичи впиваются в спину, и я понимаю, что это не просто так. Он шепчет мое имя и еще несколько слов, которых я не понимаю.

— Нужно идти, — говорит он и снова целует меня.

— Что? — с трудом выдыхаю я, и он смеется.

Его дыхание согревает мне шею, и по телу идет дрожь.

— Нельзя, чтобы нас увидели.

Я знаю, что случится, если это произойдет. Я вздыхаю, то ли разочарованно, то ли еще как, и чувствую, что он улыбается. Но я не хочу уходить и не хочу отпускать его. Мои следующие слова удивляют меня саму:

— Может быть, пойдем куда-нибудь, где нас не увидят?

Тоби отстраняется, смотрит на меня, как будто проверяя, насколько я серьезна. Я киваю, и он произносит:

— Я знаю такое место.

— Тогда чего мы ждем? — Я отталкиваю его от себя. — Показывай.

Он отшатывается. Глаза у него сияют, он улыбается, а потом и смеется. Изо рта вырывается облачко пара. Он качает головой и продолжает улыбаться, как будто не может спокойно обо мне думать. Мне это нравится.

— Не отставай, говорит он и идет.

Я считаю до трех и следую за ним. Медленно, медленнее, чем мне хотелось бы. Оказывается, меня избили сильнее, чем сперва показалось. Это сразу становится ясно без Тоби и его губ, которые как будто вытащили жало из раны. Мы минуем одну шумную улицу, потом другую. Тоби то и дело оборачивается и смотрит, все ли со мной в порядке. Я гляжу, как он идет. Он выбирает повороты, не задумываясь. Он ходит не так, как я. Не опускает голову, как будто боится этого мира. Он держит ее высоко, будто предлагая миру бросить ему вызов.

Мы заворачиваем за угол, людей становится меньше, шум затихает. Виднеется одинокая церковь. Я слегка усмехаюсь, думаю, что сделала бы, если бы мне хватило мужества. Но весь этот вечер мы делаем то, на что мужества не хватает, так что я быстро преодолеваю десять шагов, отделяющих меня от Тоби, хватаю его за руку и тяну за собой в открытые ворота, под дерево, прячущее нас от всех. Он знает, что я затеваю. Мне это нравится. Он сразу же обнимает меня и начинает целовать, положив руки мне на талию, прижимаясь ко мне. Я чувствую, как вздымается его грудь. Но не успеваю я обнять его за шею и удержать, как он отпрыгивает и со смехом выбегает на улицу.

Он ведет меня по Колдхарбор-стрит, идущей вдоль Темзы, а оттуда — на Лондонский мост. Там, как всегда, полно народу, и Тоби сокращает дистанцию между нами. Теперь он на расстоянии вытянутой руки, но все равно оглядывается через плечо, как будто я ему важна, как будто он меня защищает. Когда мы оказываемся на другом берегу, кружа по знакомым людным улицам Бэнксайда, а перед нами вырастает «Глобус», а за ним «Роза», сердце начинает биться очень быстро. Я понимаю, куда он меня ведет.

«Роза» в лунном свете тиха и строга. На протоптанной нами тропинке к старой двери я пытаюсь его обогнать, но он хватает меня за рукав, притягивает к себе. Он перестает улыбаться лишь тогда, когда его губы касаются моих, и снова улыбается, как только я его отталкиваю. Мы проходим внутрь, поднимаемся по лестнице и оказываемся на сцене. Мы одни, как я и просила.

Раньше это была игра. Шаг вперед и шаг назад. Погоня — и побег. Поцелуи и легкие прикосновения. Ничего, что могло бы открыть ему мою истинную природу. Мы стоим в луче лунного света, который освещает нас наполовину. Частично мы остаемся в тени. Но Тоби светится сам, лицо у него ясное и открытое, и я знаю, чего ему стоило сюда прийти. Расстаться со своей тьмой и быть принятым, прийти сюда со мной, быть с тем, кем он меня считает. Я знаю, что все это ложь. Ложь давит на меня со всех сторон, крушит и ломает меня, как сломает и его, и я не понимаю, что делать. Тоби видит мое замешательство, но приписывает его другому. Касается меня пальцем. Всего лишь пальцем.

— Не будет ничего, чего ты не захочешь.

Я смотрю на него. Он открыт и беззащитен. Он настоящий. Впервые с нашей первой встречи, когда я заметила его за столом в трактире, закрытого на сотню замков, я вижу настоящего Тоби. Он кажется мне и старше, и моложе, чем я привыкла. Как будто его душа вышла наружу. Он выглядит почти счастливым — так же, как почти счастливой выгляжу я. На миг я могу почувствовать счастье, но потом этот миг проходит, занавес закрывается, и я сталкиваюсь с тем, что все еще прячется за ним.

— Кит? — произносит он.

И тут я понимаю, что ничего не сказала. Я боюсь. Боюсь того, что могу сказать.

Он берет меня за руку. Я не возражаю, и он поднимает другую руку, гладит меня по щеке, потом кладет ладонь мне на шею, большим пальцем медленно и нежно гладит по подбородку. Я чувствую движение, чувствую тепло и жду, когда он накроет мои губы своими, но этого не происходит. Вместо этого он касается губами щеки, потом целует меня выше, в ухо, губы замирают там на мгновение, а потом спускаются обратно. Я закрываю глаза.

Я думаю, что если мне удастся провести с ним эту ночь, то завтра сумею все ему объяснить. Я думаю, что должен быть способ рассказать, кто я, не навредив делу. Или хотя бы подать все так, чтобы он меня не возненавидел.

Я думаю обо всем этом и не думаю вообще. Я не могу думать, когда он целует меня, снимает плащ, не переставая меня целовать, роняет его на сцену, а потом заставляет меня лечь на него, стоит надо мной на коленях, приобняв одной рукой за шею — по-хозяйски, и взгляд у него тоже хозяйский. Другой рукой он опирается об пол.

Мы целуемся, снова и снова, и с каждым прикосновением я забываю свою решимость, забываю, кем должна быть сейчас, забываю все, кроме того, что чувствую, и это грех себялюбия, а я ведь обещала Йори больше не грешить, но об этом я тоже не думаю. Не тогда, когда ладонь Тоби опускается мне на живот, а потом забирается под рубашку. Ладонь мягко скользит по коже, пальцы ложатся на талию, я чувствую их, как чувствовала бы теплое ласковое солнце после блеклой зимы. Я не могу думать. А потом его рука спускается ниже, переползает через косточку на бедре и оказывается еще ниже. Замедляется. Останавливается.

Какое-то мгновение я думаю, что он просто колеблется, не решаясь опустить руку еще ниже, опасаясь зайти слишком далеко, что он просто передумал, и все. Но потом я чувствую, как он напрягается всем телом, а после шарахается, как будто мое тело — горячая печка, и он обжегся. Он переводит взгляд с моего голого живота на лицо, а потом назад.

— Ты…

Я вижу, как часто он дышит, как вздымается его грудь. Я зажимаю себе рот рукой, волосы закрывают лицо. Рубашка задрана. Кожу там, где только что лежала его рука, обжигает холодный воздух.

— Девчонка. Ты — девчонка!

Какое-то мгновение все происходящее кажется ужасным подвохом. Как спор из-за счета в трактире, в результате которого Марло воткнули нож в глаз, спор слишком неожиданный и дикий, чтобы оказаться правдой. Я понимаю, что это очередная расплата.

Ночной воздух плывет. Я чувствую запах опилок и слышу неприятный шум; звуки и запахи — как отражение всех моих мыслей. Все это невозможно, и все это происходит на самом деле. Все, что я знал, меняется и перестраивается из-за маленькой стройной девушки, лежащей передо мной на темной сцене.

Кит — девчонка.

Она садится, одной рукой одергивает рубашку, второй приглаживает волосы, заправляя их за уши. Лунный свет льется на нее, ползет по половицам, по рядам, по дереву и штукатурке, и вдруг все встает на свои места. Все становится ясно. Неожиданно изящный реверанс, когда она впервые увидела Шекспира. Как быстро и неловко она переодевалась, когда думала, что я не смотрю, мелькание слишком тонких рук и узких плеч. Как старательно она наблюдала за мной, копируя мои позы. Какими теплыми и гладкими были на ощупь ее кожа и губы. Как она лгала мне — легко… мне так казалось.

Да она вообще совсем не похожа на парня!

— Тоби, — говорит она. Даже голос теперь другой. Он по-прежнему сочный, богатый, но как будто надломился, и в нем звучит мольба.

— Кто ты? — спрашиваю я наконец.

— Я… не конюх. Нет, конечно. Я служанка из деревни и….

— Ты лжешь. — Я понимаю это, потому что она запинается и порой берет слишком высоко. Мой голос тоже изменился, он теперь не тихий и нежный, а равнодушный и строгий. Она пугается от этой перемены. — Говори, кто ты?

— Просто девушка. — Она стоит на коленях, одной рукой держась за ворот рубашки, а второй обхватив себя, будто придерживая собственное тело. — Хотела стать актером. Девушек в актеры не берут… Я обрезала волосы, переоделась в мужское платье и взяла себе другое имя… Прости меня, Тоби.

— Как?

— Что как?

— Как тебя зовут на самом деле.

— Я… Катерина.

Я не спрашиваю фамилии. Я не хочу ее знать. Девчонка смотрит на меня, раскрыв глаза, сжав руки, неподвижная, как статуя. Я узнаю этот взгляд. Так же она выглядела на сцене «Глобуса» перед Шекспиром, когда ждала прослушивания. Я принял ее позу за признак уверенности, но теперь понимаю, что это был страх. На какое-то мгновение я чувствую себя счастливым. Я рад, что ей страшно. Я хочу, чтобы ей стало еще страшнее. Я хочу, чтобы она чувствовала то же, что и я.

Чувствовала себя брошенной.

— Тоби…

— Не смей называть меня по имени!

— Я… ладно. Я просто хотела сказать, что не собиралась этого делать. Не хотела тебя обманывать. Просто ты мне понравился, и я подумала…

Я смотрю на нее, и она, видя выражение моего лица, замолкает. Но потом собирается с духом и выпаливает:

— …подумала, что я все равно тебе понравлюсь.

Я встаю. Движение выходит резким, и она отшатывается и тоже пытается встать. Она растрепана, волосы закрывают лицо, губы распухли — отчасти из-за ударов, отчасти от поцелуев. Мятая, расстегнутая одежда в полном беспорядке по тем же причинам. Я не могу на это смотреть. Мой плащ неопрятной кучей лежит у ее ног. Я наклоняюсь за ним, глядя куда угодно, только не на нее.

— Куда ты идешь?

— Это не твое дело.

Она замирает, потом все же открывает рот:

— Постой! Нам нужно поговорить.

— Тут не о чем разговаривать!

— Но… ты же не расскажешь Шекспиру? Не выдашь меня? Он меня обязательно выгонит и…

— Не расскажу.

— Спасибо, что помог мне сегодня, — делает она ещё одну попытку.

Говорит она настолько тихо, что, не будь мы на сцене, выстроенной так, чтобы усиливать все звуки, я бы ничего не услышал. В любом случае это уже неважно.

— Если бы не ты, все было бы гораздо хуже.

Она хочет сказать куда больше, чем говорит. Она заставляет меня переосмыслить вечер в свете того, что я теперь знаю. Теперь это история не о парне, который искал драки в плохом районе, а о попавшей в ловушку девушке. Она хочет, чтобы я ей посочувствовал, задумался, почему она вышла на улицу, подвергнув себя такой опасности. Или напомнить, что ее мужество не было наигранным, что, по сути, она не изменилась. Что ее упрямство перед лицом моего гнева тоже часть ее самой. Кит или Катерина, парень или девушка, вовсе не глуп или не глупа. Это почти — почти — действует.

Как будто прочитав мои мысли, она добавляет:

— Я ведь осталась прежней.

Но это тоже ложь. Куда девалась былая дерзость, манера постоянно хвастаться, отвага? Их сменили слабость, заискивание и манипуляции. Терпеть этого не могу! Ненавижу ее за ложь. За то, что она притворялась тем, кем не была. За то, что поманила обещанием счастья, а затем отняла его. Я ненавижу Кита за то, что он исчез!

— Тоби, скажи что-нибудь, пожалуйста.

Я смотрю на нее. На серые глаза, пухлые губы, хрупкие плечи и растрепанные волосы. Я не чувствую ничего кроме злости.

— Катерина, держись от меня подальше.

— Простите меня, отец, ибо я согрешила.

Я стою на коленях на щелястом полу нашей комнаты в пансионе, прямо перед грязной занавесью, которая делит ее на две части. С другой стороны сидит Йори, выступающий в качестве священника. Вместо рясы он накинул на плечи простыню и приготовился слушать, как я каюсь, чтобы назначить мне епитимью и отпустить грехи.

Это придумал Йори, а не я. Но я не оставила ему другого выбора потому что пришла из «Розы» и расплакалась, как только оказалась в комнате, в безопасности. Я плакала очень, очень долго, а Йори раз за разом спрашивал, что случилось. Я могла бы сказать, что скучаю по отцу. Что на меня напали на улице. И то, и другое не было бы ложью. Не было бы и всей правдой. Грань между правдой и ложью почти исчезла для меня. И мне не хотелось лгать про Тоби. Слишком уж много я лгала до этого. Поэтому я решила рассказать Йори все.

— Я целовалась с юношей. Дважды, — начинаю я. — Это были два разных случая. Первый раз несколько дней назад, совсем недолго. А второй раз сегодня. Несколько часов. — Я замолкаю. — Наверное, это не грех само по себе. Я не считаю это грехом. Хотя он трогал мое тело… Но настоящий мой грех в том, что я ему солгала. Я лгала ему так, как только может один человек лгать другому. Он считал меня юношей, и я позволяла ему так думать. Он думал, что я юноша, когда целовал меня, и меня не пугало, что я лгу. Сама я ни о чем не думала. Я была себялюбива, а это тоже грех.

Йори долго-долго молчит. Священник не может осудить грешника, это дело Господа. Но я почти вижу, как Йори поджимает губы, ломает пальцы, сильнее и сильнее хмурит темные брови. Я слышу его дыхание. Дышит он слишком быстро, как будто пытается задуть адское пламя, которое уже пробивается из-под половиц, чтобы поглотить меня за мои грехи, и его, оскверненного одним рассказом о них.

— Полагаю, в конце концов он понял, что вы не мужчина, — говорит Йори.

Я киваю, а потом понимаю, что он меня не видит.

— Да. Он очень разозлился. Смотрел на меня с ненавистью. Наверное, он и правда меня ненавидит. Велел мне держаться от него подальше.

Я сглатываю, вспоминая ровный голос Тоби и равнодушное лицо, хотя всего за несколько секунд за того он прикасался ко мне, как к чуду. Вспоминая, как он не смог больше на меня смотреть и как захотел убраться подальше.

— Я пыталась ему сказать, что осталась той же. — Я стараюсь взять себя в руки. — Но ведь и это ложь, он ведь не знает, кто я. Я сама не знаю, кто я.

— Вы Катерина Арундел из Корнуолла, — сообщает Йори.

И это тоже ложь. Катерина Арундел была набожной, покорной и почти всегда испуганной. Став Китом Альбаном, я превратилась в совсем другого человека. В человека, который не следил за своими словами и поступками, делал только то, что хотел, а не то, чего от него ожидали. В человека, который почувствовал, что имеет право решать, чего хочет. Когда Тоби узнал правду, я сразу снова сделалась Катериной. Тем человеком, которым быть не хотела. Никогда.

— Вы хотите покаяться в чем-то еще? — спрашивает Йори.

— Нет. — Я качаю головой.

— Десять раз прочтите «Отче наш» и десять раз «Аве Мария».

— Десять!

— И покаяние Божьей Матери Фатимской[15].

— За что?! — вскрикиваю я.

— За грехи плоти, — отвечает Йори. — И за вовлечение в грех ближнего. И еще магнификат за недовольство епитимьей.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю, но лишь затем, чтобы покаяться и закончить исповедь, не навлекая на себя новых бед.

— Вовек милость Его, — говорит Йори.

Это радует, поскольку приблизительно столько времени у меня уйдет на наложенную им епитимью. Но потом я крещусь, и все заканчивается. Я встаю и перебираюсь на тюфяк, где собираюсь провести остаток вечера, тихо рыдая в подушку. Но я слышу скрип стула, шелест занавеси, а потом Йори просовывает голову на мою половину и смотрит на меня.

— Кто он?

— Йори! — Я не понимаю, что происходит, потому что священник не может задавать вопросы об услышанном на исповеди после ее окончания.

— Кто-то из «Глобуса», верно? Актер? Все актеры — порочные, похотливые, бесстыдные, растленные грешники…

— Прошу прощения, но я тоже из их числа!

— Вот именно! Поэтому и оказались в таком положении. — Йори складывает руки на груди и неодобрительно поджимает губы, как я и представляла. — И что же он делал, когда узнал правду?

Я закрываю лицо руками.

— Я тебе уже все сказала!

— Вы рассказали все священнику. А конюх вас не слышал. — Рясу из простыни он снял, оставшись в муслиновой рубашке и штанах, но и этот Йори собирается поменять правила в угоду себе. — К чему, по-вашему, это могло привести?

— Не знаю, — глухо отвечаю я. — Я думала, вдруг ему нет до этого дела. Вдруг я ему все равно понравлюсь. Но я ошибалась.

— Это дурно по многим причинам, — объясняет Йори. — Он ведь целовал юношу.

— Нет. Я же девушка, ты забыл?

— Да, но он-то этого не знал. Вы что думаете, прежде он не целовал молодых людей?

Тоби целовал меня так, будто в мире больше никого не существует. Какое мне дело, был ли кто-то с ним до меня?

— Этот юноша, что бы он собой ни представлял, дал вам хороший совет. Держитесь от него подальше. Вы больше ничего сделать не можете, да и не должны. Через тринадцать дней все будет кончено. Королева умрет. На престол взойдет другой человек. И те, кто с этим не смирится, или те, кто грешил столь тяжко, что нет им спасения ни на земле, ни на небе — например, ваш актеришка-содомит…

— Не смей так его называть! — Я вскидываю голову.

— Эти люди получат заслуженную кару как грешники и еретики.

— Кару? Ты о чем?

— Об инквизиции, разумеется.

Я оцепенело замолкаю. Я слишком молода, чтобы помнить об этом, и Йори тоже. Но отец все видел своими глазами и рассказывал мне, что в ту пору, когда престол занимала сестра нынешней королевы, католичка, и протестанты были объявлены вне закона, восемь сотен мужчин и женщин должны были отказаться от своей веры. Тех, кто этого не сделал, сожгли заживо на площади, расположенной всего в миле от этой самой комнаты.

— Кейтсби хочет вернуть инквизицию? — спрашиваю я наконец. — Он не говорил…

— Ну, он может назвать правосудие по-другому. Но Испания давно к этому стремится. И Франция тоже. Это будет сочтено возмездием за отвратительные законы против нашей веры. В Европе нет страны, которая не поддержала бы инквизицию. Но вам не о чем беспокоиться, Катерина. Вы согрешили, но вы исповедуете истинную веру. Вы будете спасены.

— Но это ведь именно то, что они сделали с нами! Они преследуют нас, ставят нашу веру вне закона и сжигают наших священников, а мы хотим сделать то же самое с ними? Нельзя отомстить, просто обратив против обидчика его же оружие.

— Наше дело правое, — говорит Йори и снова исчезает на своей половине.

Но на самом деле это же не так!

Когда парень по имени Кит оказался девушкой по имени Катерина, дело усложнилось куда сильнее, чем я ожидал.

Это изменило ход моего расследования — из трех главных подозреваемых осталось двое. Обычно я радуюсь, сокращая список. Это всегда результат долгих часов, дней, а иногда и недель работы, выслеживания, расспросов, погонь, переписывания бесконечных строк, учета обрывков сведений, которые я собираю, чтобы объявить кого-то невиновным. Это доказывает, как много и хорошо я работаю и что равных мне нет. Но я пока не нашел слов, чтобы объяснить, почему Кит вычеркнут из моего списка. Как, после недель наблюдения за нею, проведенных с нею часов и поцелуев…

Как я этого не понял? Я должен был понять, но не смог.

Дело не в том, что она невиновна. Я еще ни разу не видел человека, который не был бы виновен ни в чем. Кит — Катерина виновна в сокрытии своего пола, а вся остальная ложь нужна только для поддержки этой: от запроса о ее прошлой жизни, который ничего не дал, до ее странного девонширского акцента, который постоянно казался слишком сильным; от потертой одежды до неожиданной образованности. Я предполагаю, что она — дочь аристократа. Скорее всего, ей нашли жениха, и она сбежала от него в Лондон, переодевшись парнем, чтобы исполнить свою давнюю мечту и попасть на сцену в театре Шекспира.

Яростным росчерком пера я зачерняю имя Кита Альбана на своем листе пергамента. Он больше не существует для меня как подозреваемый. Он вообще больше не существует. Я должен заняться Саймоном Севером и Томасом Аларом, вот и все. До представления две недели, и к этому времени я должен выбрать из двух подозреваемых одного.

Я встаю и надеваю плащ. Сегодня снова репетиция, последняя перед рождественским перерывом, и одна из последних перед самим представлением. Последним представлением. Я не могу совершить ошибку. Я должен предъявить королеве ее убийцу, получить награду и, никому не говоря ни слова, сесть на борт первого же корабля, идущего во Францию, и сбежать от этой вечной лжи. Мешает мне лишь отсутствие собственной куртки. Той, что я отдал Кэри в Уайтхолле. За ее подкладку зашиты все мои сбережения. Шесть тысяч восемьсот фунтов. Куртка все еще у Кэри, и если я не смогу попросить ее назад, не вызвав подозрений, придется вломиться к нему в дом. Но это самое последнее средство.

Я пробегаю мимо квартирной хозяйки, которая зла на меня за то, что я отверг ее ранний рождественский дар, принявший вид ночного стука в дверь, и выхожу на грязную улицу. Сегодня ясно и морозно, воздух прозрачен и чист, солнце играет на водах Темзы. Город гудит, готовясь к грядущему празднованию Двенадцатой ночи. Я решаю не ходить через Лондонский мост, сейчас запруженный телегами, фургонами, лошадьми и людьми. Лучше уж расстаться с монеткой, чтобы добраться до «Глобуса» на лодке.

— Ты актер? — спрашивает меня лодочник, когда я называю ему нужное место.

Я киваю в ответ.

— Ох, хорошо! Я на прошлой неделе видал последнюю пьесу Шекспира — «Как вам это понравится». Мне так очень понравилось! — Он хохочет над собственной шуткой. — Я слыхал, у него опять новая пьеса. Тайная, только для королевы?

— Правда? — Я пустил этот слух шесть недель тому назад. Меня всегда удивляет, как быстро разлетаются подобные сплетни. — Но какая же это тайна, раз ты все знаешь?

— И то верно! Но ты ведь понимаешь, как это бывает. Двое могут сохранить тайну, только если один из них мертв. С тебя пенни, — добавляет он, когда лодка утыкается в берег.

Я отдаю ему монетку и выхожу.

Из «Глобуса» доносятся звуки лютен, бубнов и барабанов. Музыканты, сидя на сцене, играют песню, с которой начинается пьеса. В гримерной царит суета, какая бывает в день премьеры. Портные хлопочут над пуговицами, воротничками, платьями и париками, рабочие снуют туда-сюда, перетаскивая декорации, актеры начинают произносить свои реплики и бросают их на полуслове, все болтают и смеются. «Слуги лорда-камергера» засели в углу и проделывают упражнения для голоса, разминают шеи или смотрят прямо перед собой, готовясь. А потом я вижу Кита. Катерину.

Она стоит рядом с госпожой Люси и даже если видит меня, то не подает вида. И тоже смотрит прямо перед собой. Вряд ли в предвкушении. Скорее, она не хочет ничего видеть. Волосы забраны под рыжий парик, щеки нарумянены, губы накрашены. Бриджи и чулки открывают ноги на всеобщее обозрение. Я уже видел ее в костюме. Она была одета девушкой: парень был одет девушкой. Но теперь я знаю, что она девушка, одетая в парня, одетого в девушку, и начинаю думать, так ли она выглядит на самом деле. Как она выглядела, пока не обрезала волосы, не утянула грудь и не сменила юбку на штаны? Сейчас она немного изменилась: глаза все такие же большие, а челюсть твердая, но длинные волосы заставляют ее казаться мягче, круглее и женственнее, губы…

— Тоби Эллис! — Госпожа Лаветт щелкает пальцами у меня перед лицом. — Ты что, решил меня стесняться? Раздевайся давай, да побыстрее, а то уже опоздал на десять минут.

Госпожа Лаветт бегает вокруг меня, опытными руками стягивает с меня рубашку, жестом велит снять штаны. Сует мне комок кружева — мою рубашку, которую я немедленно надеваю, потом камзол, чулки и штаны с буфами, круглыми и пухлыми, в которых я выгляжу… как бишь сказал Кит? Как каплун на день святого Криспина. Она сказала это на приеме у Кэри — не про мой костюм, а про куртку Кэри, которую я тогда надел и которая выглядела примерно так же. Теперь я вдруг понимаю, что это странное сравнение. В день святого Криспина праздник у католиков.

Госпожа Лаветт хлопочет, проводя гребнем по моим волосам и пуховкой по щекам. Мне это не нравится, и я пытаюсь ее отогнать, но она не обращает внимания. Я вынужден терпеть ее суету, пока она не остается довольной. Наконец она заканчивает, нахлобучивает мне на голову шапочку, отряхивает мне рукав и пихает меня к занавесу.

— Орсино! Ты опоздал! — кричит Шекспир вместо приветствия.

Не знаю, как он меня увидел, потому что глаз от пергамента он так и не поднял.

— Несильно.

—- Лучше три часа прождать, чем на одну минуту опоздать, — произносит он с выражением. — Ах, какая все же строка! Парень, выходи на сцену!

Мы оба парни — хотя и не совсем, — и поэтому в замешательстве смотрим друг на друга, не понимая, кого он имел в виду.

— Орсино! Виола-Цезарио! — Шекспир щелкает пальцами. — Фабиан! Шут! Все на сцену! Немедленно! Начинаем с акта пятого, сцены первой.

Уголком глаза я замечаю, что Кит смотрит на меня и тут же отводит взгляд. Именно эту сцену мы репетировали в «Розе», когда я обнял ее и она забыла свои реплики. Я уже тогда понял, почему. Я понял, что она принадлежит мне, именно там, где слова имеют силу заклинаний, а взгляды сближают сильнее поцелуев. Когда тебя охватывают чувства, и ты понимаешь, что другой знает обо всем, что с тобой происходит, и прикосновение кажется драгоценностью, а порой и является ею.

— Орсино! — ревет Шекспир. — Что за уныние! Поначалу ты должен быть оживлен! Да-да, вот так! Делать коровьи глаза будешь в конце, когда поймешь, что влюблен в Виолу-Цезарио. Кстати, Виола-Цезарио, умерь свой пыл! Ты что-то разъярился! По местам.

Я кошусь на Кита-Катерину. Шекспир прав. Она сходит с ума от ярости и прожигает его взглядом, прежде чем занять свое место на сцене. Но мне кажется, что злится она не на Шекспира.

— С начала! — кричит Шекспир, и мы начинаем.

Я хорошо знаю эту сцену. Хоть она менялась много раз, мы с Китом-Катериной сумели ее запомнить на репетициях в «Розе». Я этому рад, потому что с учетом того, что знаю теперь о Катерине, сцена, в которой ее героиня признается, что любит меня, и вообще вся пьеса, где я думаю, что влюблен в одного человека, а оказываюсь влюблен в другого, не дает мне сосредоточиться.

Все идет своим чередом. Мы с Китом и еще трое актеров подаем свои реплики и делаем необходимые движения. На сцену выходят еще двое. Мы называем это парламентским заседанием. Я смотрю на Кита-Катерину, но она смотрит куда угодно, лишь бы не на меня. А потом я оказываюсь в центре внимания. Я кричу свои строки, выхватываю меч из ножен на поясе Кита, машу им перед лицом Оливии, а потом обращаю свой гнев на Катерину.

Я подхожу к ней сзади, хватаю за шею, как это нужно для сцены и как мы делали в «Розе». Но стоит мне ее коснуться, Кит обеими руками отталкивает мою руку и разворачивается, глядя на меня с такой яростью, что я даже отступаю.

Шекспир поднимает руку, возражая против изменений хореографии.

— Эй, Виола-Цезарио, это Орсино должен тебя оттолкнуть, а не наоборот. Давайте сначала.

Но Кит плюет на его указания, как и я. Я выкрикиваю оставшиеся слова ей в лицо. Кричу о жертве, любви, злобе и сердце ворона в груди голубки.

— Или не надо… — вздыхает Шекспир.

— За тем, кто мне дороже глаз и жизни бренной, — бросает Кит мне в ответ, все повышая и повышая голос. — Дороже, чем все женщины вселенной!

— Как по мне, так любовь стоит показывать по-другому, — замечает Шекспир. — Не криками.

— Когда я лгу, то пусть падет в крови, о судьи неба, клеветник любви!

На этом Кит замолкает. Здесь оканчивается реплика Виолы-Цезарио. Должна вступить Оливия. Но весь «Глобус» молчит, глядя то на Кита, то на меня, то на Шекспира. Катерина широко раскрыла глаза, одной рукой зажимает себе рот, а второй обхватывает себя за талию. Я уже видел эту позу однажды, на другой сцене. Так она выглядит уязвимой, испуганной и невероятно женственной. Я хочу остановить ее. Сказать, что в этой одежде и с таким выражением лица ни одна живая душа в Англии не обманется ее маскировкой. Но потом вспоминаю, что мне нет до этого дела, что это меня не касается, что мне плевать, что с ней случится, потому что я велел ей держаться подальше.

— Ну, — говорит Шекспир, переводя взгляд темных, умных, как у козы, глаз с Катерины на меня и назад. — Ну, ну. Виола-Цезарио, передохни. Ты участвуешь в акте пятом и дальше, так что начнем пораньше. Акт четвертый, сцена вторая, а потом и третья. Возвращайся к пятому акту, если только успокоишься. Господа, des endroits[16].

Шекспир машет рукой, и Бёрбедж выходит на сцену, а стоящие на ней уступают ему место, спускаясь в зал. Кроме Катерины. Она уходит прямиком в гримерную. Через очень долгое мгновение, в которое я убеждаюсь, что за мной никто не наблюдает, — а еще решаю, хочу ли я этого и надо ли оно мне, — иду за ней.

Она сидит на скамье у задней стены, упершись локтями в колени и опустив голову. Черную шапочку с перьями она вертит в руках. Поза мальчишеская, она подсмотрела, как я сидел в саду у Кэри, и теперь подражает мне. Что-то тяжело толкается в ребра изнутри.

Наверное, она услышала скрип половиц под моими шагами. Или почувствовала, что кто-то стоит рядом. Она перестает играть с шапочкой и смотрит на меня. Гнев исчез, уступив место выражению, которого я раньше никогда не видел: безразличию.

— Что, уже пора? — спрашивает она.

— Нет еще.

Она кивает и снова смотрит в пол.

— Сцена, — говорю я. — Мы репетировали немного по-другому.

— Да, пожалуй. Прошу прощения, что сорвался на тебя. Не нужно было этого делать.

Она злится на меня или на кого-то другого? Не знаю. Мне хочется спросить, но я понимаю, что нельзя этого делать.

— Наверное, не стоит говорить тебе, чтобы ты не лез в драку. — Я сразу же жалею об этих словах. Они слишком легкомысленны, как будто я дразню ее. Что-то такое я мог сказать раньше, когда мы… а не когда… эта фраза напоминает о вечере, который начался так, а закончился совсем иначе. Это ее вина, да. Но и моя тоже.

— Я и не собирался. — Кит встает, смахивает опилки со штанов и натягивает шапочку.

Не говоря больше ни слова, она резко кивает мне и проскальзывает мимо, за бархатный, расшитый звездами занавес, на сцену. Она держится от меня подальше, как я и сказал. Но это не приносит мне того удовлетворения, на которое я надеялся.

Сегодня сочельник.

Я направляюсь к Кейтсби, чтобы отпраздновать этот вечер, послушать мессу и начать последние приготовления к пьесе, до которой осталось двенадцати дней.

Вечер холодный и хмурый, небо плюется дождем, который то и дело превращается в мокрый снег, а затем снова в дождь. Я одета в лучший свой наряд, который все равно совсем не хорош: темно-синие штаны и белая рубашка. Его же я надевала на прием у Кэри. Сверху я набросила куртку — дыры, которые продрали грабители, я заштопала; надела бесформенную зеленую шапку и перчатки. Их я не считаю нарядными, они ни с чем не сочетаются и выглядят не слишком хорошо. Но я не собираюсь производить впечатление в доме Кейтсби. Во всяком случае, не одеждой.

Прогулка до Норт-хауса в Ламбете занимает около часа. Каждый раз я хожу разными путями, иногда по широким сельским дорогам, а иногда и напрямую через пастбища. Это не Кейтсби велел мне так делать, я сама решила после того, как Тоби начал возникать везде, где я бывала: то на ярмарке у реки, то в Винтри. Но сейчас я точно знаю, что не встречу его, и выбираю самый короткий и простой путь: узкую грязную дорогу, которая постепенно расширяется, а в предместьях Лондона даже становится мощеной. Йори ушел еще утром, сказав, что ему надо готовиться к мессе. Я думаю, что это правда. Но еще я думаю, что он меня избегает после вчерашней вечерней исповеди. Я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как качает головой, вздыхает и отворачивается. Но сейчас у меня нет сил думать о Йори и о его разочаровании и осуждении. Ему придется встать в очередь, потому что мною разочарованы все. Во-первых, Тоби, хотя мне теперь нет до него никакого дела. Во-вторых, мастер Шекспир, до которого мне дело есть.

Мой срыв во время репетиции хоть не привел к тем ужасным последствиям, к которым мог привести, но они подступили совсем близко. Я заметила, как все на нас смотрели после этой сцены, глумливо улыбаясь, будто мы подтвердили что-то, в чем и так никто не сомневался. Я заметила понимающий взгляд Шекспира. Нет, он не понял, что я девушка, иначе меня немедленно выгнали бы. Но я вела себя, как обманутый любовник, укрепив репутацию Тоби как записного сердцееда.

До вчерашнего вечера я не думала, что злюсь на Тоби. Мне казалось, что на самом-то деле у меня нет такого права. Ведь я и правда ему лгала. Но если подумать, он мне тоже лгал. Он дал мне понять, что что-то ко мнё чувствует, хотя на самом деле не чувствовал. Не по-настоящему. Иначе он не устранился бы так легко, не велел бы мне держаться от него подальше, кем бы я ни оказалась.

Дойдя до Норт-хауса, я прихожу к выводу, что и эта беда, и прочие, которые я навлекла сама на себя, являют собой лишь щербинку на гладкой поверхности. Я с трудом узнаю дом, украшенный к Рождеству. Безжизненный фасад стал совсем другим. Окна увиты остролистом, плющом и розами, на дверях висят венки. В фонарях, стоящих вдоль дорожки, горят свечи, другие свечи мерцают в окнах. Я иду обычным путем, через дверь для слуг, которая совсем не украшена.

Гранитная горгулья молча открывает дверь, и меня чуть не сбивают с ног доносящиеся из кухни запахи. Там готовится рождественский пир. Я удивлена и тронута, ведь все эти усилия предприняты для меня и Йори. У Кейтсби и остальных в окрестностях города есть семьи, жены и дети, к которым они отправятся завтра утром. Стараться для них смысла нет.

Я вхожу в столовую. Кейтсби и его люди с хрустальными кубками в руках болтают и смеются. Кейтсби, Том Первый и Том Второй сидят у огня. В ярких нарядах они выглядят красивыми и счастливыми. Черный бархат, золотая парча, белые накрахмаленные воротники, мех, перья на шляпах. Даже Йори доволен: он погружен в беседу с братьями Райт, которые сочувственно кивают в ответ на его слова. В комнате стоит накрытый стол, а йольское полено уже весело горит в камине, хотя по традиции зажечь его следует только завтра.

— Кит! — Кейтсби машет мне рукой. — Вы пришли!

Он тянется к графину и наливает мне того же, что пьет сам.

— Это вино, — поясняет он. — Испанское. Из Бетики, точнее. Ваш отец…

— Очень любил его. Помню. Райол тоже его любил.

Я часто думала, что если бы кто-нибудь попал в наш погреб, то сразу угадал бы нашу веру по одним только бочкам с испанским вином.

— Это в память о них обоих. — Кейтсби поднимает бокал. — Надеюсь, вы голодны. Мадлен готовила весь день и всю ночь.

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду Горгулью. Мадлен — слишком жизнерадостное для нее имя. И почему она осталась здесь в сочельник? У нее нет семьи? Или она считает своей семьей Кейтсби?

— Пахнет чудесно, — отвечаю я. — Как в Ланхерне. В сочельник там всегда подавали кабанью голову, свинину с горчицей, пирожки с мясным фаршем, сладкую кашу с корицей, рождественский пирог и горячий сидр…

Горло сжимается от воспоминаний о трубачах, славильщиках и ряженых, которых обязательно приглашал отец, о том, как я надевала самое красивое платье, и мы танцевали круговую Селлингера и «Подкуй кобылу», и играли в жмурки и ладушки. Это был самый лучший день в году, и больше такого не будет. Я не представляю, что случится дальше, в следующем году или еще через год.

Я не задавалась таким вопросом и не думала об этом. Что случится со мной, когда все закончится? Буду ли я всю жизнь оглядываться через плечо, опасаясь убийцы вроде себя самой? Разгневанного праведным гневом протестанта, желающего отомстить за убийство своей королевы, за установление нового правления и, возможно, за инквизицию, за месяцы и годы страха и лжи. Что я стану делать, если меня поймают? Исправит ли убийство королевы хоть что-то? Все изменится, но останусь ли я прежней? Или стану злой, одинокой, потерянной, да еще и убийцей и целью чужой мести?

Я чувствую теплую ладонь на плече. Поднимаю голову и встречаю понимающий взгляд Кейтсби.

— Я понимаю, что вам может быть сложно. Но попробуйте руководствоваться своими чувствами, как сегодня, так и до самой Двенадцатой ночи.

Интересно, дал бы он мне такой совет, зная, что я чувствую исключительно смятение?

Когда гусь, ломтики свинины и засахаренные фрукты исчезают со стола, Кейтсби раскладывает на нем карту. Она изображает Миддл-Темпл-Холл не изнутри, а снаружи. На ней тщательно прорисованы все улицы, сады, здания, дороги и дворы, составляющие квартал Темпл, малая часть которого именуется Миддл-Темпл.

В ключевых местах поставлены крестики, на карте отмечены расстояния, обозначено время и нарисованы символы, поясняющие, кто, где и когда должен оказаться, какая лодка в какой миг отойдет от какого причала, показаны основные и дополнительные пути отхода, а в углах карты, в переулках и в церкви изображены черепа с костями. Здесь, скорее всего, окажется королевская стража.

— Представление начнется в семь часов, — начинает Кейтсби. — Кит и Райты прибудут к пяти. Королева — к половине седьмого. — Он смотрит на меня, ожидая подтверждения.

Я осторожно выяснила у Бёрбеджа, когда появится королева. Сказала ему, что у меня от волнения всегда живот крутит, и что хотелось бы разобраться с хворью, пока ее величество не прибыла.

— В шесть тридцать, верно.

— Не забываем и о ее свите, — кивает Кейтсби. — Но с этим мы уже имели дело.

Он косится на Райтов, которые участвовали в последнем заговоре против королевы под началом ныне покойного графа Эссекского.

Схожесть того заговора с нашим меня пугает. Эссекс нанял Шекспира и устроил представление опальной пьесы, которая послужила для его последователей сигналом к началу восстания. В нем участвовали все, кто присутствует сейчас в этой комнате. Я сама разузнала эту историю. Обо многом болтали в трактирах и на улицах после казни Райола. Упоминали и моего отца. Но Кейтсби считает, что именно это сходство нас и спасет: кто же заподозрит, что мы воспользуемся одним и тем же планом дважды?

— Пятьдесят благородных пенсионеров[17], — продолжает Кейтсби. — В том числе капитан, лейтенант и знаменосец. Но они нужны только для красоты и церемоний, а это представление не задумано как особо торжественное. Схема рассадки, которую так кстати предоставили нам Райты, позволяет предположить, что стражи будет человек десять-двенадцать. — Он неприятно улыбается. — Возблагодарим Господа за бережливость королевы. Райты подтвердили, что стража будет сидеть позади, а ее величество окружит себя любимыми придворными и их женами, а еще министрами. Все, кроме женщин, будут вооружены. Хотя об этом не стоит забывать, все же внезапность и темнота на нашей стороне. Райты будут рядом, чтобы отбить возможные нападения на Кита и вывести ее из дворца живой.

Райты выберутся здесь. — Кейтсби указывает на юго-восточное окно. — Вы тоже, Кит. Таким образом вы окажетесь в садах Миддл-Темпла. Внутрь ведет только одна дверь, которая будет охраняться. Когда дело завершится и люди королевы поймут, что суета в здании — не часть представления… во всяком случае, не заранее задуманная часть… и уяснят, что случилось, они погонятся за вами. Мы считаем, что у вас будет не более пяти минут форы. Пять минут с того мгновения, когда Райты потушат свечи. Ваш клинок вонзится в грудь королевы, вы вылезете в сад через окно и доберетесь до реки. Там вас будет ждать лодка.

Между окном и причалом около десятой части мили. Двести одиннадцать шагов или вполовину меньше, если бежать. Я это знаю, измеряла сотню раз. Но на карте расстояние выглядит огромным. Это расстояние между жизнью и смертью.

— А где будете вы? — спрашиваю я. — И Том Первый и Том Второй?

Два Тома смущенно переглядываются. Я никогда не произносила этих прозвищ вслух.

— Уинтер — первый, Перси — второй, — поясняю я.

— Уинтер будет следить за происходящим с безопасного расстояния, — говорит Кейтсби. — Получив подтверждение того, что все прошло как надо, мы с Перси отправимся в Уайтхолл и предъявим вот это. — Из своего праздничного дублета он достает толстый лист дорогого пергамента, перевязанный черной лентой и запечатанный восковой печатью размером с мой кулак.

— Грамота от папы Климента и от Филиппа Третьего Испанского, обещающих дружбу и поддержку суверенной Англии при условии бескровной передачи власти эрцгерцогине Изабелле. — Он выразительно помахивает письмом и убирает его за пазуху. — Министрам придется согласиться, если они не хотят войны против Испании, Португалии, Италии, Австрии и Франции разом.

— А как же я? Куда мне деваться, когда я уплыву на лодке?

— Мы выплатим вам две тысячи фунтов. Вы сможете отправиться, куда захотите. Остаться в Лондоне под нашим покровительством или вернуться в Корнуолл, если вам этого хочется. Новое правительство вернет вам Ланхерн, титул и право на ренту. Вы станете богатой женщиной, Катерина. И заживете в мире.

Кейтсби хочет успокоить меня, предложить награду за хорошо проделанную работу. Но мне неприятно думать, что все это завершится там же, где началось. Как будто ничего и не случилось.

Рождество я встретил в одиночестве, как и Новый год. Эта неприятная традиция родилась в год смерти Марло и с тех пор процветает. Я отклонил приглашение на королевский праздник в Уайтхолле — еще одна традиция — и приглашение Кэри на рождественский ужин с его семьей. Не потому, что мне не хотелось к людям. Просто сама мысль о том, чтобы весь вечер плести все новую и новую ложь, утомительна, к тому же в такой день ложь особенно нехороша. Проще и безопаснее остаться одному.

Точнее, с письмом.

Я получил его четыре дня назад, в первый день нового года, из западной Англии. Оно пришло на день раньше, чем я рассчитывал, и я до сих пор его не открыл. Внутри ответ на мой вопрос о дружбе Кита с юношей по имени Ричард и сведения о том, не пропадал ли конюх или какой другой слуга не только в Девоншире, но и в Корнуолле.

Я не открывал письмо, потому что ответ меня больше не интересует. Может быть, конюх и пропал. Но если этот конюх не был девушкой, то он мне не нужен. И юноша по имени Ричард тоже. Кит говорил, что Ричард — сын аристократа. Я думал, что это правда, но могу и в этом ошибаться. Может быть, никакого Ричарда вовсе нет. Или он носит другое имя. Однако кем бы ни был этот человек — суженым Катерины, обманутым и брошенным в Плимуте или Корнуолле, разгневанным, испуганным, убитым горем или безразличным, мне нет до него дела.

Но в холодной сырой одинокой комнате я начинаю думать, что все же есть.

Я беру письмо. Пергамент потерся на сгибах, забрызган грязью, покрыт пятнами дождя. К черному воску небрежно приложен большой палец. Сжечь ли письмо? Бросить ли его в тихо потрескивающий огонь камина? Я потратил шесть пенсов на вязанку дров, и это моя единственная уступка празднику. Тогда я освобожусь от Катерины и смогу вернуться к делу, к своим подозреваемым. К работе. Смогу окончательно воплотить в жизнь план, который вынашивал два года. Завтра все закончится. Я буду свободен идти, куда пожелаю, думать и делать, что захочу, без чужого присмотра.

Быстро, чтобы не успеть передумать, я взламываю печать.

Ричард Арундел. Тайный католик из Корнуолла, убитый во время нападения на его дом в октябре, укрывавший священника, казненного в прошлом месяце и признавшегося в злоумышлении против королевы. Пропавший конюх — тех же лет, которые Кит приписал себе на прослушивании. Пропавший в октябре.

Я опускаю письмо.

Если бы я считал Кита парнем, этого хватило бы, чтобы забыть об Аларе и Севере и посвятить остаток времени — с сегодняшнего дня и до самого представления — слежке за ним. Это совпадает со всем, что я о нем знаю. Странный мелодичный выговор, казавшийся мне слишком нарочитым для Девоншира, но в самый раз подходящий для Корнуолла. История о службе конюхом у аристократа. Неожиданная образованность, знание пьес и книг. Я думаю о словах, которые она выбирает, о безупречных манерах, об изящном реверансе перед Шекспиром в первый день в «Глобусе». То, чего не понимаешь, пока оно не окажется прямо под носом. Все сходится. Вот только Кит — девушка по имени Катерина.

Это совпадение необходимо запомнить. Все чувства, отточенные шестью годами работы, кричат, что что-то здесь не так. Я не могу понять, цепляюсь ли за нее, потому что испытываю подозрения, или просто потому, что не хочу ее отпускать.

До сих пор я не позволял себе об этом думать: что случится, если Кит окажется убийцей? Каково будет сообщить его имя министрам? Привести королевскую стражу туда, где он точно появится. Не в «Глобус», там слишком много людей, а в его пансион или в «Розу» или перехватить его на одной из ночных прогулок. Взять его, заковать хрупкие запястья в железо, оттащить в Тауэр, где держат самых опасных преступников — тех, что угрожают королеве и королевству. Туда засунули священника из Корнуолла. Его могли бы даже посадить в ту трехфутовую клетку под названием «Без отдыха», выводя только для пыток. Вырывать у него имена заговорщиков, как вырывали их у священника. Растягивать его на дыбе, пока не лопнут кости, бросить изломанное окровавленное тело на телегу и отвезти в Тайберн. Казнить не тайно, в Тауэре, как Эссекса, а прилюдно, в публичном месте, где народ будет выкрикивать оскорбления и швырять в него палками и камнями, пока палач не разрежет его, пока руки и ноги не полетят в стороны, а голова…

Я закрываю глаза. Пол под ногами качается.

Но этого не случится, потому что Кит — девушка по имени Катерина. И я впервые понимаю, что это значит. Она не представляет для меня интереса в этом расследовании. Королева и министры никогда не узнают ее имени. Да, она лгунья, но лжет не потому, что участвует в заговоре католиков и хочет убить королеву.

Это значит, что мой интерес к ней, отрицать который я больше не могу, не опасен. Ни для одного из нас.

Я смотрю в окно, на шумную толпу — город встречает Двенадцатую ночь. Еще один праздник, которого я избегаю. Из-за толп, из-за пьяных, из-за веселья, которого я не чувствую ни в эту ночь, ни в другие. Последний раз я был на этом празднике вместе с Марло. Многого я уже не могу припомнить, но помнится, у него в волосах были ветки, а у меня ягоды, мы оба оделись как Человек-Падуб — это зимняя ипостась Зеленого человека, языческого духа. В Двенадцатую ночь не нужно притворяться тем, кем ты не являешься, как я делаю всю жизнь.

Кем бы я стал, если бы не был Тоби, шпионом, шифровальщиком, искусным лжецом? Жил бы я в этой квартирке, тесной и гадкой, как вся моя жизнь, запершись и никого не впуская внутрь? Или я смог бы сказать, наконец, правду? Что, если, притворяясь кем-то другим, я стану ближе к самому себе? Изменит ли это что-то? Один день остается до того, как все изменится окончательно. Я не знаю. Но знаю, что здесь ответа не найду.

Я встаю, накидываю плащ и выхожу на шумную улицу.

В животе как будто ползают змеи.

Завтра представление. И все остальное тоже завтра. Месть за отца, прощание с Тоби, исчезновение навеки. Как в стихах. Неожиданная смерть, неразделенная любовь, неутоленная похоть. Целая жизнь, сжатая в два часа и сорок восемь минут.

Я сижу на тюфяке и слышу шум на улицах сквозь щели в окне. Наступила Двенадцатая ночь, и город кипит. Приготовления продолжались много дней. Там, снаружи, музыка, еда, костры, процессии, пантомимы и трубачи. На всех перекрестках высятся самодельные деревянные подмостки, везде развешаны фонари, окна, двери и заборы увиты плющом, украшены еловыми ветками и лентами всех цветов радуги. Воздух кажется густым и сладким от запаха праздничных пирогов и вина. По дороге с рынка я видела в Чипсайде мраморный фонтан, наполненный вином. Оно струйкой лилось изо рта ангелочка, и все желающие могли наполнить им чашку. Я бывала на празднике в Труро, в Корнуолле, но он не шел ни в какое сравнение с этим.

Если закрыть глаза и глубоко задуматься, я смогу вспомнить праздники с отцом. До того, как я заявила, что уже взрослая, а праздники для детей, до того, как я сказала со злостью и отчаянием, о которых теперь сожалею, что я и без того каждый день притворяюсь кем-то другим и карнавалы мне для этого не нужны. Последний раз мы участвовали в этом празднике, когда мне было лет двенадцать или около того. Мы с отцом нарядились нищими — я надела рваное шерстяное платье, он такие же штаны, дурно сидящую рубаху и куртку и низко надвинутую шапку. Выглядел он в точности как я теперь. Он любил Двенадцатую ночь и ходил на карнавал и без меня. Может быть, ему нравилось на целую ночь становиться другим человеком.

Я сползаю с тюфяка и копаюсь в куче сваленного в углу тряпья. Я купила все это утром: чулки, изящные сапожки на шнуровке, сорочку, юбку, кокетливую шапочку с пером. Все золотое, черное и серое. Такие наряды я носила, пока была леди Катериной Арундел. Я не сразу вспоминаю, как надевать все это, путаюсь в шнурках и подвязках. Я отвыкла от женской одежды. Растрепанные волосы не лезут под шапочку, так что я нахожу несколько шпилек и подбираю их, как могу. Раз уж в Двенадцатую ночь положено примерять на себя другую судьбу, этот вариант не так и плох.

— Вы куда это собрались? — вопрошает Йори из-за занавеси.

Наверное, он услышал шелест ткани и мои ругательства. (Привычка, подхваченная от Тоби. Отец был бы недоволен.)

— Хочу прогуляться немного. Подышать свежим воздухом. Посмотреть, как празднуют Двенадцатую ночь в Лондоне.

— Что?!

Я слышу скрип — он встает со стула за письменным столом и подходит к занавеси.

— Вы уверены? Представление завтра. Выходить в толпу рискованно. На вас снова могут напасть. Как вы оделись?

Я выхожу на его сторону комнаты, и он смотрит на меня, как будто видит привидение.

— Почему вы надели именно это?

Я думаю и наконец нахожу способ объяснить так, чтобы Йори понял.

— Завтра представление.

— Да. — Йори хлопает глазами.

— Послезавтра все станет по-другому. Для тебя, для Кейтсби и его людей, для Англии, для католиков. Кейтсби говорит, что изменится весь мир.

— Да.

— Для меня все уже изменилось, Йори. В то мгновение, когда убили отца. Я больше не чувствую себя Катериной Арундел. Да я и не Катерина Арундел.

— Значит, не Катерина? — неуверенно спрашивает он.

— Что бы ни случилось завтра, я уже никогда не стану ею. Даже если все получится, если Кейтсби вернет мне Ланхерн и я смогу жить там в свое удовольствие, с титулом, деньгами и поместьем, я все же не буду ею. Завтра я стану убийцей. Цареубийцей. — Я подчеркиваю голосом последние слова. — Возвращение в деревню и притворство этого не изменят.

— Если вы боитесь греха…

— Нет. — Я говорю так не потому, что не боюсь, а потому что давно перешла эту черту. Я лгала, отчаивалась, ненавидела, пережила позор. Я предпочитала зло добру и безответственность осторожности. До самого выреза на шелковом лифе меня заполняют нечестивые помыслы. Я погрязла в грехе, и с этим уже ничего не сделаешь. Что бы ни говорил Йори, закутавшись в простыню, как бы ни молился за меня и какую бы епитимью ни накладывал, завтра я лишусь возможности спасения. — Сегодня последняя ночь, когда я могу быть собой, кем бы я ни была. До того, как все изменится.

— Вы боитесь… вы думаете, что погибнете? — Йори распахивает темные глаза. — Вы не погибнете, Катерина. Кит. Нет, если вы будете следовать плану Кейтсби в точности. Вам не дадут умереть.

— Дадут, конечно, — отвечаю я. — Никто не станет меня вызволять или награждать. Ты что, забыл?

— Вы собираетесь передумать? — Он качает головой.

— Нет. — Я сомневаюсь во всем, но только не в этом. — Я обещала. Себе и отцу. Обещала, что заставлю кого-то отплатить за его смерть. Обещала отомстить. Я исполню это обещание, что бы ни случилось.

Он молча кивает. Потом все же говорит:

— И что же вы собираетесь делать? Потом. Раз вы больше не Катерина и не хотите возвращаться в Корнуолл. Останетесь здесь? В Лондоне, в мужском обличье? Или в женском, но под другим именем? — Йори делает шаг ко мне. В сероватом свете свечей он выглядит огромным и жалким. — Кем же вы будете?

Виола-Цезарио, Катерина, Кит… Я, девица, одетая парнем, одетым девицей. Кем я стану? Это зависит от последнего акта пьесы.

— Не знаю.

Сегодня мир стоит на голове.

Весь Лондон празднует. Последний из двенадцати дней Рождества, канун Богоявления, ночь, когда Король хаоса, Аббат безумия правит праздником дураков, где все встает с ног на голову и делается тем, чем никогда не было. Короли превращаются в крестьян, а смерды в королев, люди в дураков, а парни в девушек. Сегодня нельзя понять, кто стоит перед тобой: служанка или королева, министр или шпион, юноша или девчонка, правда или ложь. Маски снимаются, а правда становится видна, пусть и всего лишь на миг.

Мужчины и женщины, юноши и девушки, дети и старики наводняют улицы. Кто-то собирается в процессии, кто-то просто забегает во все подряд трактиры и церкви, одетый в роскошный наряд. Везде мелькают перья, шелка и меха, лица нарумянены или закрыты масками, волосы украшены цветами. Увешанные флажками лодки снуют по Темзе от берега к берегу, высаживая гуляк по обе стороны, развозя их по домам — или увлекая на праздник. Поэты читают стихи, певцы поют, танцоры танцуют, ряженые собирают улыбки, разыгрывая представления, в которых герои бьются со злодеями, и герои всегда побеждают, а шуты смеются над нашими надеждами. Фокусники в мантиях убеждают людей верить в чудеса и в ложь. Мы верим.

Я пробираюсь по улицам медленно, но без особого труда. Из своей квартирки в Олдерсгейте я иду к Киту, в Доугейт. В обычную ночь это заняло бы пятнадцать минут, а сегодня выйдет не меньше тридцати. Я бывал там только однажды, когда после прослушивания внес имя Кита в свой список и исследовал весь Лондон, чтобы выяснить, где живут мои подозреваемые. Возвращаться мне туда не пришлось — мы же начали репетировать в «Розе».

Доугейт — плохой район, хуже моего. Улицы усыпаны мусором, здания обшарпанные, в три-четыре этажа высотой. Верхние этажи нависают над улицами. Свет здесь неверный, фонари гаснут, и их никто не зажигает, лунные лучи не проникают на узкие улицы, костры невелики и попадаются редко: случайная искра, отскочившая на соломенную крышу, может уничтожить весь район.

Мимо меня проходит компания мужчин, наряженных женщинами: на лохматые парики из конского волоса водружены венки, губы и щеки нарумянены, дурно сидящие платья обмотаны кружевами, лентами, бархатом и мехом. Они пялятся на меня, поочередно приближают ко мне лица, скалятся, улыбаются, чмокают губами и изображают поцелуи. Один из них тянется сорвать капюшон у меня с головы, другой сует мне в руку чашку горячего сидра. Я жду, пока они не уйдут, снова надеваю капюшон и выплескиваю сидр в грязь.

При виде этих улиц я тут же вспоминаю, что Кит — девушка. Я считал их опасными, даже когда полагал ее парнем, но не опаснее, чем для любого другого лондонского парня. Я сам, в конце концов, постоянно подвергаюсь тем же опасностям. Но я знаю, на что способны люди здесь и что случится, если они узнают правду. Как легко они смогут ворваться в ее комнату и сделать все, что им заблагорассудится. На этих улицах она никогда не дозовется помощи. От этой мысли мне становится неуютно — так же, как когда я прикидывал, что с ней сделают люди королевы, если она окажется виновной. Я ускоряю шаг, но стараюсь покачиваться на ходу, чтобы меня никто не заподозрил: виновные в чем-либо всегда двигаются с другой скоростью, чем все остальные.

Я добираюсь до ее улицы под абсурдным названием Сент-Лоренс-Путни-Хилл, а потом и до ее пансиона, покосившегося криво оштукатуренного домишки с унылым синим дельфином над дверью. Я забираюсь в дверной проем дома напротив: толпа и темнота хорошо меня скрывают. Я терпеливо жду.

Я стою там довольно долго, разглядывая костюмы и пьяных, но ее все не вижу. Может быть, я ее упустил? Или она решила остаться дома? Или сделала еще что-нибудь неожиданное? Потом я думаю, что глупо было просто приходить сюда, что она не станет слушать мои признания, даже если я наберусь смелости их высказать.

И тут я вижу девушку, выходящую из двери пансиона. Она одета в черно-серо-золотое платье, рыжие волосы убраны под серую шапочку с пером, на ногах сияют сапожки. Не жди я, что она выйдет из этой двери, я бы ее не узнал. Она быстро оглядывает улицу наметанным взглядом, косится в одну сторону, затем в другую, и только тогда делает шаг. Неужели это мой Кит? Я уже видел его в платье, в длинном женском парике. Но это было на сцене. Девушка, одетая парнем, одетым девушкой. А сейчас Кит-Катерина выглядит совсем по-другому. Талия туго затянута, голова поднята высоко, плечи расправлены. Она — дочь аристократа, как я сразу заподозрил.

Идти за ней легко. Серое пятно на ярком, темное на светлом. Она проходит мимо торговцев, которые протягивают ей всякую ерунду, палочки с лентами, колокольчики, венки из цветов и остролиста, букетики трав. Отклоняя их предложения, она двигается дальше, к площади у собора Святого Павла, к самому сердцу города. Кит поднимается по невысокой лестнице к дверям церкви, широко раскрытым для прихожан. Внутрь она не заходит. Она прячется за одной из колонн, на безопасном расстоянии от толпы. Зритель, наблюдающий за множеством актеров.

Я смотрю на нее, а она смотрит на представление толпы. На ряженых, жонглеров и музыкантов. С моего места, в сотне футов от нее, серые глаза кажутся яркими и манящими. Она любуется музыкантами, которые играют не в склад и не в лад, губы растянулись в улыбке, и, когда она вдруг смеется, я чувствую, что земля уходит у меня из-под ног.

Я слежу за ней минуту, другую. Одна песня заканчивается, и тут же начинается другая. Я наблюдаю за ней, пока у меня не заканчивается терпение, а потом делаю шаг вперед из своего укрытия. Я — фальшивая нота в общем хоре. Она видит — она слишком близка к другим людям, чтобы не увидеть, — видит, как расступается передо мной толпа и как смыкается у меня за спиной. Она переводит взгляд с музыкантов на дыру в толпе, а потом и на меня, когда я оказываюсь перед ней. Кит замирает, как лань в прицеле арбалета. На мгновение мы встречаемся глазами. Грохочут барабаны, и грохочут мои мысли. Что она сделает? А потом она спускается по ступеням лестницы, осторожно придерживая юбку, и встает передо мной. Я жадно разглядываю ее лицо, веснушки, завитки волос, которые выбились из-под шапочки и падают на раскрасневшиеся щеки.

— Тоби, что ты тут делаешь?!

Я открываю рот, собираясь соврать, что живу совсем недалеко, что увидел ее случайно, что это просто совпадение. Но сегодняшняя ночь требует правды. И это куда сложнее, чем я думал.

— Я тебя искал. Узнал с трудом. — Я надеюсь, она не спросит, как я ее все-таки узнал, потому что тогда мне придется произносить слова вроде «надежда», «желание», «счастье», а сегодня любое из них прозвучит глупо.

— Зачем ты меня искал? Что-то с представлением?

— Нет. — Я набираю в грудь воздуха. Вокруг нас неспокойно, люди хлопают в ладоши, стучат барабаны. — Я хотел с тобой поговорить. Если ты согласна меня выслушать.

Ее щеки, и без того раскрасневшиеся от холода, краснеют еще сильнее. Она кивает.

— В «Розе» я нагрубил тебе. Прости… В тот вечер я разозлился на тебя, но не из-за того, о чем ты подумала. Совсем не… потому, что ты — девушка. Просто ты обманула меня… Я понимаю, почему ты скрывала свой пол, — быстро добавляю я. — Но ты могла решить, что мне нравятся только парни. Это не так, и я бы не хотел, чтобы другие узнали об этом.

Кит кивает. Ее очаровательное лицо серьезно.

— Я не думала, что ты мне понравишься, — говорит она так же прямо и бесстрастно, как говорила бы о погоде. — Настолько понравишься. А когда это случилось, я хотела, чтобы ты остался со мной. Это глупо, правда? Ты все равно сбежал бы, узнав истину… У тебя были на то все причины. Так ты и поступил. — Она сглатывает. — Мне не стоило тебе лгать, и я никому ничего не скажу. Обещаю. Секреты ревнивы, они не любят, когда ими делятся.

Что-то в ее тоне заставляет меня думать, что речь идет не только о ее мужском наряде.

— Ты говоришь так, будто хорошо понимаешь в секретах.

— Я всю жизнь храню чужие тайны. Сохраню и твою.

Что за тайны она хранит? Поведает ли их мне? Но я не хочу упускать возможность раскрыть еще большую тайну. Это нужно сделать, если я не хочу, чтобы Катерина от меня ушла. Хотя она и так может уйти.

— Я предпочел бы, чтобы ты открылась мне. Я бы ответил, что мне все равно. Не страшно, что ты девушка. Мне нравятся девушки, — впервые в жизни я признаюсь в этом вслух. Я ведь любил Марло, а потом и других, похожих на него, которые оказывались совсем не похожими… А теперь, выходит, свернул с этого пути и разглядел прелесть женского пола. — Я не знаю, почему так вышло. Это не имеет значения, по крайней мере для меня, и я не знаю, как это объяснить. Просто мне нравился парень Кит, а теперь я все время думаю о девушке по имени Катерина.

— Не ожидала такое услышать, — шепчет она.

— Это тебя пугает?

Музыканты движутся к нам, возвещая свое приближение звуком барабанов, бубнов и дудок. Мы зажаты между сотнями других людей, которые толкают нас, проходя мимо. Голос Кит теряется в их криках и песнях, и она подходит ближе ко мне, чтобы нас не растащило в разные стороны. Она тянется ко мне, и я хватаю ее за руку, сплетая ее пальцы со своими. Она твердо смотрит мне в глаза, пока мы стоим, взявшись за руки. Во всей толпе только мы одни и не двигаемся. А потом она наклоняется ко мне и шепчет:

— Ты меня вообще не пугаешь.

Хотелось бы, чтобы это было правдой. Но такого не может быть. Она все еще не знает, чем я занимаюсь и какое отношение имею к пьесе. Мне нельзя рассказывать об этом до завтра.

Я отворачиваюсь от нее и разглядываю толпу, пока не нахожу взглядом то, что ищу. Я поднимаю руку, и через мгновение подбегает торговка, увешанная остролистом. Лицо у нее раскрашено зеленым, в волосах красные ягоды, в руках — корзинка с десятком венков, цветами, лентами и колокольчиками. Я протягиваю ей несколько монет и поворачиваюсь обратно к Кит, взглядом спрашивая разрешения. Крошечные белые и зеленые цветочки украшены темно-красными ягодами и закреплены на изумрудного цвета ленте. Кит кивает и снимает шляпку, выпуская кудряшки на свободу.

— В Двенадцатую ночь ведь положено дарить подарки? — Я водружаю венок ей на голову. Он сразу же съезжает набок, и я прячу за спиной руки, которые так и тянутся поправить зеленые ленточки. Наверное, мысли и чувства отражаются у меня на лице, потому что она вновь краснеет.

— Теперь моя очередь.

Она отходит на шаг и через мгновение возвращается с пирогом в руках. От него пахнет маслом, сахаром и ромом, он покрыт белой глазурью и украшен зеленым и красным вареньем, завернут в тончайшую позолоченную бумагу. В каждом кусочке запечено от одной до пяти безделушек. Они определяют, что тебя ждет в этом году. Она протягивает пирог мне.

— Давно у меня не было такого пирога.

— И у меня.

— А ты помнишь, что надо сказать?

Есть слова, которые нужно произнести, прежде чем разделить пирог и узнать свое будущее.

Кит ненадолго задумывается.

— Попадется гвоздика — выходит, ты злодей. Попадется коринка — дурак. А если лоскуток — то завидный жених. Король — это боб, а королева — горошинка. — Она наклоняется к моей руке. — Ну и кто же ты?

Я разламываю пирог. В самой сердцевине куска лежит темный ароматный бутон гвоздики.

— Злодей, — говорит она и вдруг затихает. Это всего лишь забава, игра, но сегодняшняя ночь для меня — ночь правды, поэтому я совсем не рад.

Вдоль улицы проносится порыв ветра, и ленты на венке трепещут, задевая наши лица. Когда я отвожу ленты от ее щеки и на мгновение задерживаю пальцы, она закрывает глаза.

Тоби вытащил «злодея», но настоящая злодейка — я.

Когда я заметила его на площади Святого Павла, одновременно и мрачного, и радостного, смотрящего на меня, то сразу поняла, что он пришел за мной. Он так смотрел на мою юбку и мою талию, на грудь и на глаза, на шапочку, на волосы, которые упрямо падали на лоб. Он сказал, что хочет рассказать мне правду, но правда написана у него на лице.

Я должна уйти. Я должна сказать что-то, что заставит уйти его. Сказать, что мне не нужны его тайны и его близость, что мне плевать на то и на другое. Эта ложь причинит меньше боли, чем правда. А потом я оказываюсь зажатой в углу в переулке за собором, вокруг раздаются крики, песни и смех, кожа на барабанах дрожит, как моя душа, и поет гулко, как мое сердце, Тоби целует меня, запустив руки мне в волосы, и нашептывает в уши обещания счастья. А я шепчу в ответ мои самые сокровенные желания, да вот только желания могут исполниться, а мои слова — никогда. Так что это просто очередная ложь.

Если бы пирог разломила я, то вытащила бы коринку. Потому что другой такой дуры не найти на всем белом свете.

Я расстаюсь с ней почти в полночь. Она позволила проводить ее к дому, потому что на улицах полно пьяных. Мне было разрешено защищать Катерину от жадных взглядов и рук, от гадких слов и прочих бед, поджидающих ее, когда на ней надето платье.

— На твоем месте я бы сто раз подумал, прежде чем наряжаться женщиной, — говорю я, набрасывая ей на плечи собственный плащ. — В штанах-то ходить безопаснее. Сейчас хотя бы.

Я не могу допустить, чтобы она жила в этом пансионе и в этом районе дольше, чем необходимо. И ради ее собственной безопасности, и ради моего спокойствия.

— Очень мило с твоей стороны, Тоби, за мной приглядывать. — Слова добрые, а взгляд и голос злые, однако это меня не задевает. — Но я сама могу о себе позаботиться. И до сих пор заботилась. Ты же видел, как я веду себя в драке.

— Да. Поэтому и беспокоюсь.

Она сжимает кулачок и касается моего лица.

— Негодяй.

— Ну, я же злодей, ты не забыла?

Она смеется, коротко и тихо:

— Нет.

Сзади доносится крик, и это не просто кричат пьяные. Он сменяется звуками драки. Я беру Кит за руку и тащу к двери ее пансиона, синей и облезлой, как и вывеска с дельфином. Кит вырывается. На лице ее мелькает страх, хотя смотрит она вовсе не в сторону драки, а в окно собственного дома. Как будто там подстерегают опасности куда более страшные.

— Что-то не так?

Кит улыбается, справившись со страхом, охватившим ее минуту назад.

— Просто… хозяева думают, что сдают комнату парню. Если они узнают правду, то наверняка выгонят. А если меня увидят здесь с тобой… — Она сбрасывает мой плащ, снимает венок и сует их мне. — Я стараюсь всегда быть одна, так меньше вопросов.

Я признаю ее правоту, киваю и делаю шаг назад. Но она смотрит мне в глаза, даже когда между нами оказываются люди.

— Счастливой Двенадцатой ночи! — желаю я на прощание.

Она кивает и исчезает, не дожидаясь появления очередных гуляк. Я снова надеваю плащ, надвигаю на лицо капюшон, а венок вешаю себе на руку. У меня еще очень много дел на сегодняшний вечер. Мне нужно решить, кто из моих подозреваемых — убийца. А завтра начнется настоящая работа. По пути домой я думаю то о завтрашнем дне, то о Кит.

Я не вижу его, пока он не возникает прямо передо мной. Мальчишка лет двенадцати, одетый не в праздничный костюм, а в бумазейную куртку слуги. Единственный знак причастности к творящемуся вокруг безумию — одинокая веточка остролиста, замотанная вокруг пуговицы.

— Вам письмо, сэр.

Я приподнимаю бровь. Письмо, доставленное в праздник, стоит в два, а то и в три раза дороже, чем в любой другой день. Значит, оно достаточно важно, чтобы отправитель решил, что денег я не пожалею. Я протягиваю руку, и мальчик достает из кармана сложенный лист пергамента. Я сразу узнаю желтую восковую печать герцогства Корнуолльского. Ответ на запрос, который я шесть недель назад отправил от имени Кэри тамошнему шерифу, сэру Джону Гренвилю. Я протягиваю мальчишке два пенни и отсылаю его. Только оказавшись у себя в комнате и надежно заперев дверь, чтобы не вломились гуляки и квартирная хозяйка, я зажигаю последнюю свечу и сажусь к столу. Взламываю печать и читаю:

Сэр, — гласит письмо. — В настоящий момент шестеро домочадцев сэра Ричарда Арундела все еще содержатся под стражей. У нас нет сведений относительно священника по имени Райол Кампион (или Антонио Мендоса). Просим разрешения на дальнейшее дознание. Новые сведения таковы: до Мендосы Арундел укрывал двух других священников, Мишеля Аллемана родом из Франции и Эдмона Арбо, также из Франции. Личный конюх Арундела, Йори Джеймсон, семнадцати лет, исчез в ночь ареста. Домочадцы показали, что он собирался принять сан с благословения Арундела. Предполагается, что он в бегах.

Будем признательны, если средства (триста фунтов), положенные за поимку Ричарда Арундела, будут переданы верным слугам ее величества.

Я опускаю письмо. Личный конюх Арундела. Будущий священник. Предположительно, бежал из страны. Вероятно, на дружественную католикам территорию. Совпадает возраст, время и даже причина если решить, что конюх мог пострадать из-за религии, а не из-за семейных обстоятельств. А если предположить, что один из моих подозреваемых на самом деле конюх по имени Йори, скрывающийся под чужим именем… Нет, это не вяжется с тем, что я уже о них знаю. Алар близок к Йори по возрасту, но он из Саффолка, а не из Корнуолла. Не говоря уж о том, что он не верит ни в бога, ни в дьявола. Север подходит лучше. Он тих и скромен, в самый раз для тайного священника. Но, судя по переписи от марта шестьсот первого года, он жил в Лондоне задолго до ареста в Корнуолле. Я перечитываю письмо второй раз, третий. Вглядываюсь в каждое слово на случай, если что-то пропустил, если что-то можно прочитать по-иному. Тайный католик, переданный в руки королевы шерифом, верные домочадцы, молчавшие, поскольку разрешения на пытки не было. Рассказали они только о проходном дворе для священников да о парне, дух которого устремился к чему-то более высокому, чем уход за лошадьми. История Арундела закончилась гибелью, как и история его священника.

Я подношу край листа к свече, чтобы скрыть доказательства подлога, и вдруг замечаю постскриптум на другой стороне.

В ответ на ваш запрос сообщаем также, что у Ричарда Арундела на момент его гибели не было сыновей, братьев, дядьев и отца. Семья его состояла из жены Мэри Арундел, усопшей в 1584 году, и дочери Катерины Арундел, семнадцати лет, обе католического вероисповедания. Катерина была схвачена в ночь нападения на Ланхерн, но сбежала вскоре после этого. Ее местонахождение неизвестно. Считается покойной.

Катерина Арундел семнадцати лет. Дочь аристократа-католика. Тайного католика. Местонахождение неизвестно, считается покойной.

Стриженая девушка, которая явилась в «Глобус» и читала Марло. Которая играла со мной в кости на поцелуй. Девушка, которая целовалась со мной. Один раз, другой, а потом еще много раз. Девушка, которую я считал юношей, которую не мог заподозрить в участии в заговоре. Оказывается, она не так уж безобидна.

Акцент, слишком сильный для плимутского и вообще девонширского, объясняется тем, что она родом из Корнуолла. Друг по имени Ричард — вовсе не друг, а отец. История о службе конюхом у богатого человека — это история парня по имени Йори. Упоминание каплуна, подаваемого на день святого Криспина, — католический праздник. Фамилия, которую она себе выбрала, — Альбан. Альбан — святой покровитель Англии, по мнению католиков. Как загорелись ее глаза, когда я вчера надел на нее венок из белых цветов терновника, который растет вдоль изгородей в Корнуолле.

Я должен был обратить на это внимание. Я должен был заметить.

Я сижу, закрыв лицо дрожащими руками, пока свеча не гаснет. Потом сижу в темноте. Когда дыхание успокаивается, а сердце перестает рваться из груди, я достаю чистый лист пергамента. В темноте Двенадцатой ночи я пишу последний отчет для королевы и ее людей, рассказывая именно то, что им следует знать.

Все куда хуже, чем я себе представляла.

Миддл-Темпл-Холл, где больше, чем через час, но меньше, чем через три, начнется пьеса (всего четыре часа, и все будет кончено), я знаю хорошо. Это неудивительно — Райты бывали здесь достаточно часто, чтобы изучить каждую дверь, каждое окно, каждую тень и звук этого места и его окрестностей. Все это попало на карту Кейтсби. Это было просто. Миддл-Темпл — одно из четырех главных зданий квартала под названием Темпл. Всего их здесь около дюжины, в том числе церковь, несколько библиотек, контор, кабинетов барристеров, столовых и прочих мест, необходимых лучшим законникам Лондона. Крису и Джону нужно было только одеться в черное, взять под мышку книгу и принять занятой вид, ничего при этом не делая, чтобы их сочли за местных завсегдатаев.

Но теперь я внутри. Зал, где будет проходить представление, узок и длинен. Высокий сводчатый потолок сделан из темного дерева, стены оштукатурены, между квадратными окошками с витражными стеклами рядами висят гербы. Задняя стена, та, что против входа, украшена написанными маслом картинами (самая большая изображает, разумеется, ее величество королеву Елизавету. Вскоре этот портрет заменят на ее величество королеву Изабеллу). Пахнет здесь затхлостью и пылью, стариками, спорами и праведным негодованием.

Управляющий зданием, тучный чувствительный человек по имени Холт, рассказывает, что обыкновенно здесь рядами стоят столы и стулья, где сидят законники. Теперь остались только стулья вдоль двух длинных стен, по восемь рядов с каждой стороны. Сцена — просто участок голого деревянного пола, чуть присыпанного тростником, чтобы не скользили ноги. В точности как в «Глобусе». В зале темно, как и обещали Райты. Темно, потому что уже почти шесть часов вечера и солнце давно село. Темно, потому что дубовый потолок похож на корнуолльское небо в глухую полночь. Темно, потому что горят только редкие свечи в начищенных медных подсвечниках и канделябрах, прикрепленных к стенам.

Холт доволен мрачностью зала. Шекспир, разумеется, тоже, потому что он сам так задумал (вернее, это предложили ему двое рабочих). Он считает, что в полутьме, когда не видно лиц, актеров будет проще принять за близнецов. Остальную часть здания я тоже недурно знаю, хотя своими глазами вижу в первый раз. «Присутствие», как именует Холт остальные три помещения, состоит из комнаты принца, комнаты королевы и зала парламента. Это богато отделанные залы, как в Ланхерне, доме Кейтсби или сэра Джорджа Кэри, с деревянными панелями, темными коврами, бронзовыми дверными ручками, мраморными бюстами на каминных полках и пасторальными пейзажами на стенах. Благодаря Райтам комната королевы отдана под костюмы и декорации, как ближайшая к сцене. Комната принца, самая дальняя, и маленькие комнаты оставлены для Бёрбеджа и его дружков. Самая большая комната, зал парламента, отведена всем остальным.

Я думала, что несколько разных помещений уменьшат суету, но ошибалась. В «Глобусе» всегда царила суета, но Миддл-Темпл — маленький, незнакомый и поделенный на части — оказался еще хуже. Портные таскают костюмы туда-сюда, актеры приходят группками, кто-то стоит у стены, где Пэрри, писарь, вывесил текст пьесы. Эти читают вслух и довольно громко, как будто освежают в памяти сюжет. Госпожа Лаветт носится повсюду с булавками в зубах, засовывает актеров в дублеты и платья, госпожа Люси отвечает за парики и грим, орудует губками, кистями и тюбиками белил. Рабочие двигают столы и стулья, носят ковры, готовятся к первой сцене.

Мастер Шекспир единственный ведет себя как обычно. То есть безумно. Он весь растрепан, расшнурован, распахнут. Говорит обрывочными фразами, как будто забывает на ходу, что хотел сказать. Мнет пергамент влажными руками, зажав перо в зубах. Он видит меня у входа в зал парламента и немедленно хватает за локоть и трясет.

— Где Орсино? — вопрошает он. Перо выпадает изо рта, и он еле успевает его подхватить. — Уже почти шесть, до представления меньше часа, а он выходит первым. Он уже должен быть здесь!

— Не знаю, — отвечаю я, и это чистая правда.

Я не видела Тоби с тех пор, как мы попрощались у моих дверей. Он не выпускал меня из виду, пока я не оказалась в безопасности.

— Не знаешь! Хорошенькое же дело! Я-то думал, вы с ним… — Он тычет в меня пером. — Вуники!

— Уверен, что вуников у Орсино много. — Господи, пусть он имеет в виду друзей!

— Я здесь.

Тоби стоит в дверях. Он раскраснелся, как будто бежал всю дорогу, волосы у него взъерошены. Снимая плащ, он переводит взгляд голубых глаз с Шекспира на меня и обратно. Сердце пропускает удар, и я заставляю себя отвернуться.

— Стража, — объясняет он. — Шесть постов выставили. На пирсе, в Уайтфрайарс, в южном краю сада, три — вдоль Темпл-бара, Флит-стрит и Миддл-Темпл-лейн. И по всему дворцу, конечно, у каждого окна и двери. Целую вечность мимо них пробирался.

— Я знаю, где стоят посты стражи, — отвечает Шекспир. — Ты что, не мог показать им свой трелоп? Я специально дал каждому актеру…

— Показал, конечно. Именно поэтому я стою перед вами, а не лежу лицом в траву с мечом в спине.

— А ты не стой! Ради всего святого, ты же в первой сцене занят. Одевайся, быстро! — Шекспир толкает Тоби к залу парламента.

Тоби чуть не падает. Он бежит туда, лишь раз обернувшись, чтобы посмотреть мне в глаза, а потом исчезает в водовороте людей и костюмов. Шекспир снова сует перо в рот, бормочет что-то неразборчивое — еще более неразборчивое — и убегает обратно, в коридор, где снова начинает кричать.

Я остаюсь на месте. Костюм жесткий и неудобный, я уже заливаюсь потом, хотя в зале прохладно: морозный воздух врывается в открытую дверь. В первой своей сцене я — Виола, поэтому одета по-женски. Волосы свалялись под шапочкой и лохматым длинным париком, голова чешется. Лицо намазано пастой из квасцов и яичного белка, чтобы кожа казалась бледной, губы накрашены киноварью, глаза и брови — сурьмой. На мне сорочка, чулки, корсет (в груди он набит ватой. Знали бы они!), фижмы, валик, нижняя юбка, верхнее платье, воротник и рукава. Ноги вбиты в туфли, которые мне малы.

Из всей этой одежды я по-настоящему чувствую только ножны — те, что смастерили мне Райты. На этот раз на лезвии нет защиты. Ножны закреплены на тонкой полоске кожи у талии. Они плоские, небольшие и надежно спрятаны, но мне кажутся маяком, сообщающим всем о том, что я собираюсь сделать.

Я чувствую порыв ветра — не из окна, — поворачиваю голову и вижу Тоби в костюме герцога Орсино. Наряд глуповатый и щеголеватый, как и было задумано. Но вот выражение лица с нарядом сочетается плохо: в глазах я вижу то, чего раньше не видела, — тревогу.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Не могу.

И это правда. Я не могу позволить себе на него отвлекаться. Но Тоби все равно хватает меня за локоть, как сделал вчера вечером, когда думал, что на улице опасно, и тащит за собой.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я и пытаюсь вырваться, но он держит слишком крепко, а лицо у него злое. Мне страшно. — Больно! Отпусти! Ты не имеешь права…

— Замолчи!

Актеры расступаются в стороны, пропуская его. Так сделал бы любой разумный человек, глядя на его лицо — лицо убийцы. В конце коридора есть чулан. Райты говорят, что там хранят мебель и портреты. Туда-то Тоби меня и тащит, отпустив лишь на мгновение, только чтобы схватить горящую свечу из подсвечника на стене. Распахнув дверь, он заталкивает меня в чулан. Мне страшно, и я не знаю, что сказать или сделать, но Тоби заговаривает первым.

— Я знаю, — только и говорит он. Свеча у него в руке дрожит, пламя отбрасывает неверные тени на потолок и стены, освещает торжественные портреты в позолоченных рамах, развешанные повсюду. Люди с портретов будто смотрят на нас. — Я знаю, что ты собираешься убить королеву.

Я отшатываюсь, как будто он меня ударил. Он продолжает говорить.

— Я знаю, что тебя зовут Катерина Арундел. Что ты дочь Ричарда Арундела. Что твой отец был убит в собственном доме, а его священник попал в плен. Его пытали и казнили несколько недель назад- Я знаю, что твой отец принимал участие в заговоре против королевы, и что ты заняла его место. — Тоби останавливается перевести дыхание. — Ты не станешь этого отрицать?

Я ничего не говорю и не двигаюсь. Я оглядываюсь и вижу вокруг портреты, а еще столы и стулья, составленные у дверей. Как будто только они мешают мне убежать от него и его обвинений.

— Кит… — Тоби втыкает свечу в дыру между двумя столами. Делает несколько шагов, берет меня за плечи и трясет, как будто я мешок муки, из которого он хочет добыть сведения. — Что произойдет сегодня? Кто еще участвует? Они здесь? Расскажи мне все, что знаешь.

— Я не… не… — Я зажимаю рот рукой. Я онемела, как в ту ночь, когда убили отца, когда все изменилось, и я не знала, как все исправить или хотя бы с чего начать. — Кто ты? — выдавливаю я наконец.

Тоби отпускает меня.

— Я шпион. Я работаю на королеву. Я перехватил письмо, где упоминалось, что заговорщики хотят убить ее и посадить на престол эрцгерцогиню Изабеллу. Меня наняли, чтобы я нашел этих заговорщиков и остановил их. — Тоби говорит ровно, зрачки у него большие, черные и невыразительные, как у рыбы. — Я написал эту пьесу как приманку, надеясь, что заговорщики окажутся достаточно глупы, чтобы ее заглотить. Ты была среди подозреваемых. Поэтому я за тобой наблюдал. Когда мы встретились в «Розе», а потом на ярмарке и в Винтри, это не было совпадением. Я за тобой следил, потому что подозревал тебя со дня прослушивания в «Глобусе».

Я отшатываюсь и задеваю головой тяжелую деревянную дверь. Я почти не замечаю боли. Она ничего не значит по сравнению с остальным.

— Но я не знал, что ты убийца, до вчерашнего вечера, — безжалостно продолжает Тоби. — Я вычеркнул тебя из списка, когда понял, что ты девица. Думал, что больше тебе скрывать нечего. А потом получил письмо от шерифа из Корнуолла. Его зовут Джон Гренвиль. Наверное, ты его знаешь.

У меня холодеют губы.

— Расскажи мне все, — говорит он. — Иначе я не смогу тебе помочь.

— Почему ты хочешь мне помочь?

Он щурится. Я бы отскочила прочь, да некуда.

— Не будь дурой.

Я смотрю на дверь. Из-под нее пробиваются лучики света, я вижу, как движутся тени, слышу шум голосов, а порой и крики. Взгляд Тоби прикован ко мне. Глаза у него снова синие, а не блеклые от злости. В них мольба.

— Один из нас умрет. Или даже мы оба, если ты не расскажешь все.

— Умрет! — Это слово возвращает мне дар речи. — А тебе-то зачем умирать?!

— Как ты думаешь, что случится, если я не найду убийцу, хоть и пообещал королеве его поймать? Думаешь, она милостива и снисходительна? Щедра? Понимающа, милосердна, кротка? — Он говорит так тихо, что я почти ничего не слышу. — Нет, ничего подобного. Именно поэтому ты стоишь здесь. Сирота, которая влезла в заговор, не представляя его истинных размеров.

Я почти ему верю. Почти. Я почти верю, что он хочет мне помочь. Но этот чулан слишком мал, чтобы вместить всю ложь, и все уже зашло так далеко, что я не верю больше в свою способность поверить хоть кому-то.

— Расскажи, — повторяет он.

— Они хотят вернуть инквизицию. — Тоби спрашивал не об этом. Но я не могу перестать об этом думать с тех пор, как услышала от Йори планы Кейтсби. — Обратить ее против протестантов. Говорят, что в Европе нет страны, которая этого не поддержит. Они хотят обойтись с протестантами так, как сейчас обходятся с католиками.

Я думаю, что Тоби застынет или испугается, что я снова увижу то злобное выражение лица, которое видела мгновение назад. Но он только кивает, не двигаясь. И это самое страшное.

— Начнут с протестантов, — говорит он. — Но им скоро надоест. Что, думаешь, они остановятся? Поздравят себя с хорошо проделанной работой? Гонения происходят не так, Кит. Они перейдут на других еретиков, например на пуритан, лютеран, мавров или иудеев. И, кстати, что твои друзья думают про неверующих? Изменников? Содомитов? — От этого резкого слова я дергаюсь, понимая, что он говорит о себе. — Я знаю, что ты хочешь отомстить, но это плохое средство. Никто не будет в безопасности.

— Я и сейчас в опасности!

— Именно. И после этого вечера, как бы он ни закончился, ты снова окажешься в опасности.

— Ты же рассказал им обо мне. — Я никогда в жизни так не боялась. — Если ты служишь королеве и ее людям и следил за мной все это время, они ведь уже знают, кто я. Они поджидают меня снаружи?

— Я отправил им свой финальный отчет. Сегодня. Поэтому я и опоздал. Я лично относил его в Уайтхолл. В нем я назвал убийцей Томаса Алара.

Я резко зажимаю рукой рот. Тоби прислоняется к стене, пытается пригладить пальцами волосы.

— Он единственный, о ком я почти ничего не узнал. Единственный, кто загадал мне слишком много загадок. Что бы ни случилось сегодня, даже если он невиновен, мне придется посвятить ему еще много часов. Возможно, его будут пытать. А если в его невиновность не поверят, его могут казнить. Но мне нужно было что-то им сказать. Отдать им хоть кого-то.

Все время нашего знакомства с Тоби он был воплощением мужества и уверенности. Но сегодня по его лицу и фигуре видно, что он совершил нечто ужасное. Из-за меня. И это почти невыносимо для него.

— Тоби…

Что бы я ни собиралась сказать, меня прерывает вопль Шекспира из коридора. Он требует Виолу-Цезарио и Орсино. Представление начинается через пятнадцать минут.

— Что мне делать? — спрашиваю я. — Я не знаю… Я…

Тоби снова хватает меня за плечи. На этот раз — чтобы я не дрожала.

— Когда ты собиралась это сделать?

— В пятом акте. В самом конце. — И поспешно, чтобы не растерять остатки мужества, я рассказываю ему все, что мне известно о плане.

В свете свечи я замечаю, какими пустыми делаются его глаза. Так бывает, когда он задумывается. И когда он плетет заговоры, как мне теперь стало известно.

— Выходит, у меня есть два часа, чтобы придумать, как нас из этого вытащить.

— Два часа и пятьдесят семь минут, — поправляю я.

Тоби закрывает глаза.

— Делай все, как собиралась. Ничего не меняй. Если ты что-то изменишь, они насторожатся. А этого нельзя допустить, пока ты не уйдешь. Пока не станет слишком поздно что-то предпринимать.

Он открывает передо мной двери и выпускает в коридор. Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда Шекспир хватает меня за локоть и шипит в ухо, что королева здесь, а я, видно, хочу с ума его свести. Он с силой вталкивает меня в толпу актеров.

Через мгновение Тоби проскальзывает прямо передо мной. И тут трубят трубы. Все головы поворачиваются. Тоби выпрямляется, будто становясь на дюйм выше. Шекспир приглаживает волосы. В здание входит королева.

От страха я не могу пошевельнуться.

Будто почувствовав это, Тоби поворачивается ко мне, не думая о благоговении перед королевой и царящей вокруг суете. Он опускает руку в карман расшитого костюма и достает что-то, а я не вижу, что именно. Потом он разжимает ладонь, и я сразу узнаю веточку терновника из венка, который он вчера надел мне на голову. Он заправляет нежный, пахнущий миндалем цветок мне за ухо.

Знает ли он, что в южном Девоне ведьмы носят терновник, чтобы защититься от зла? В Корнуолле он считается символом защиты и мести одновременно. А в кельтских легендах его называют хранителем темных тайн. А еще именно из него был сделан венец Христа.

Или это просто цветок, который юноша дарит девушке, зная, что может больше никогда ее не увидеть.

— Покорны мне все жребии людские, — шепчет он. — Я властвую над колесом фортуны[18].

Любимая строка из любимой пьесы любимого драматурга — пьесы об удаче, дерзости и невозможных деяниях. О богах. Вот только Тоби, которого я знаю, не станет полагаться на удачу.

Темно.

Темно, хотя зал освещают тысячи свечей. Подсвечники расставлены на полу через равные промежутки, чуть выше деревянных панелей в штукатурку вбиты стальные скобы для свечей, но этого все равно недостаточной

Недостаточно, чтобы скрыть ее лицо, ее высокомерие, ее великолепие и ее ожидания. Королева. Она ожидает представления — ожидает от меня. Она сидит в первом ряду, разодетая в алое, золотое, зеленое и оранжевое. Платье ее — всех цветов радуги, а украшают его все каменья, какие только есть на свете. Жемчуга, огромные до непристойности, обвивают ее шею, оттягивают уши, отягощают пальцы. Она — самая яркая вещица в этом зале. И самая опасная в любом зале.

Слева от нее сидит Сесил, облаченный в черное. Справа — Кэри, также в черном. Возле них жены, а позади — остальные члены Тайного совета, Ризли, Эгертон, Бэкон и прочие аристократы, политики и придворные. Воздух звенит от предвкушения и радости тех, кто удостоился приглашения. Королева беседует с ними благосклонно и живо, демонстрируя знаменитое обаяние Тюдоров.

Но если приглядеться к ней поближе, как делаю я, нельзя не заметить, что ее темные мрачные глаза бегают. Ей, как и всем хищникам, не нужен свет. Она видит каждое лицо, каждую гримасу, каждую улыбку и каждую морщину на лбу, все запоминает и откладывает на потом, чтобы использовать во зло или во благо. Чаще — во зло.

И тут, как будто я произнес эти слова вслух, она смотрит на меня. Я стою в дверях, первым в длинном ряду взволнованных актеров, потому что мне и выходить на сцену первым. Она не должна меня увидеть. Я скрыт ширмой, решетчатым деревянным экраном, заменяющим здесь занавес, отгораживающим публику от беспорядка за кулисами и нашей суеты. Но если Непобедимая Армада не смогла остановить королеву, французские заговорщики не смогли остановить королеву, Эссекс и его люди не смогли остановить королеву, французская королева не смогла остановить королеву… деревянный барьер тем более не может ее остановить.

Ее взгляд находит меня и замирает, как будто она видит меня насквозь, видит мое черное сердце. Оно бьется не в лад со стуком барабанов — на сцену вышли музыканты с трубами, тамбуринами, колесными лирами. Портные бегают между актерами, злые, как осы, расправляют платья, подкалывают камзолы, подтягивают чулки, поправляют парики и шляпы. Я слышу Бёрбеджа и Тули, которые опять бормочут свои вычурные скороговорки, упражняя голос («Рыла свинья белорыла, тупорыла; полдвора рылом изрыла, вырыла, подрыла…»), новички переминаются с ноги на ногу. Север, Бартон, Харгроув и прочие, кого я сам отбирал. Они боятся, но все равно хотят выйти на сцену.

Я не могу заставить себя посмотреть на Алара.

Через два человека от меня стоит Кит, высокая, худая, в платье и парике. Она смотрит на меня. Думает, можно ли на меня положиться. Веточка терновника, которую я воткнул ей в волосы, печальная метка доверия, исчезла. Я не знаю, убрала ли ее сама Кит или госпожа Люси, которая хлопочет вокруг нее, сдвигая парик и нанося новую краску на губы. Кит права, ей и следует сомневаться. Второй раз в жизни я не знаю, что делать. Утром я ушел из квартиры, забрав с собой все деньги до последнего пенни — все, что осталось после пропажи куртки, — и вещи, жизнь без которых мне невыносима. Набралось всего ничего: отцовское кольцо-печатка да последнее письмо от Марло. Что бы сегодня ни случилось, возвращаться я не собирался.

Во время первой сцены пятого акта Кит нападет на королеву. Три сотни свечей, расставленных братьями Белл, которые, по словам Кит, были двумя из восьми вовлеченных в заговор аристократов, погасят в одно мгновение посредством некоего устройства, которое они изобрели. А когда зал погрузится во тьму, Кит выхватит нож, спрятанный в лифе, и ударит.

Это дает мне два часа тридцать семь минут и пятьдесят одну секунду, чтобы придумать, как ее остановить. Как сделать это так, чтобы другие злоумышленники не догадались, что она раскрыта, не дать ей убить королеву и не дать королеве понять, что я теперь тоже участвую в заговоре, хочу я того или нет, да еще и вытащить нас обоих невредимыми. Думаю, даже чудо одного из католических святых Кит тут не помогло бы.

Я стараюсь не думать, что случилось бы, не получи я вчера письмо от Гренвиля. Если бы я не догадался, кто такая Кит… Не представляю, как она надеялась убраться отсюда живой. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что ее не вовлекали в покушение силой. Безусловно, она вызвалась сама и с большой охотой. Но вот как заговорщики сумели убедить ее, что она сможет выжить? Катерина не боится смерти, только — обнаружения. Думаю, она полагается на внезапность. Но ей неоткуда знать, что королеву нельзя застать врасплох. И ее людей тоже. Не существует таких обстоятельств, для которых у них не придумана сотня планов. Сотня вариантов действий. Это их работа. И моя.

— Орсино, — подбегает ко мне Шекспир. По лицу у него стекают капли пота. — Хватит смотреть по сторонам! — Сам он оглядывается, якобы незаметно. Плохой из него вышел бы шпион. — У тебя сапоги крепко зашнурованы?

— Ботинки, — вздыхаю я.

— Что?

— Ботинки крепко зашнурованы. — Это условная фраза, которую Кэри придумал для Шекспира. Вопрос, все ли в порядке. Нужды в нем сейчас никакой нет, но Шекспиру, кажется, нравится секретность. — Да.

— Хорошо. Да. — Он ладонью вытирает лоб. — Господи, это всегда так? Я взмок, как корова на ферме.

— Все будет в порядке, даю вам слово. — Я кладу руку ему на плечо.

— Да уж! — хмурится он. — Слов ты мне дал довольно! Девятнадцать тысяч штук, если точно. Вся эта чертова пьеса!

Тут звучат трубы. Музыканты, которые расположились на другом конце зала и скрыты из виду второй ширмой, начинают играть печальную мелодию. Это сигнал к моему выходу.

Шекспир смертельно бледнеет.

— Merde, — шепчет он. Почему-то это французское бранное слово означает пожелание удачи.

— Merde, — откликаюсь я и выхожу из-за ширмы. Я оказываюсь на виду. Я знаю всех этих людей. Если кто-то из них и узнаёт меня, я этого не замечаю. Я вижу только улыбки придворных, аристократов и фрейлин, которые даже если и помнят меня, то только как спутника Кэри. Все следят за мной.

Я выхожу на середину сцены. В руках у меня веточка розмарина, я отрываю от нее иголки и бросаю их на присыпанный тростником пол. Я задумчив, я печален, я весь как мрачная музыка, которая звучит в зале. А потом она останавливается.

— Любовь питают музыкой, — говорю я. — Играйте щедрей.

Я стою за деревянной ширмой, пока Тоби заканчивает первую сцену. Но я смотрю не на него и не на других двух актеров, а на королеву. Нас разделяет всего двадцать футов.

Она не похожа ни на кого и ни на что, виденное мною в жизни. Слова, которыми ее описывают в пьесах и стихах — Кибела небес, Диана среди роз, Венера, превосходящая других монархов, как дуб высится над тамарисками, — бессильны. Как и слова, которые выбирают Кейтсби, Йори и даже мой собственный отец, — изворотливая, хитрая, распутная, жестокая, падкая на наживу интриганка. Любые слова не имеют ничего общего с ней — шелка, в который она одета, хватит на три платья, а драгоценностей — на три континента, волосы ее почти алы, а лицо бело, как фарфор, глаза черны, и зубы тоже черны. Она кажется и ведьмой, и богиней одновременно, взгляд ее лишает решимости и говорит, что все здесь принадлежит ей, от самого зала до сада под окном и церкви рядом, от министров до стражи, от Лондона до всей Англии. Сами наши души принадлежат ей, и она это знает.

Я ненавижу ее.

Я смотрю на нее, вижу, как она разглядывает Тоби, и тревога, владевшая мной с самого начала, превращается в глухую безрассудную панику. Королева и ее люди знали с самого начала, что это ловушка. Что один из нас явился сюда убить ее, что в следующие два часа и пятьдесят семь минут случится покушение, но она все равно здесь. На мгновение я понимаю, почему: ее привели сюда те же безумие и дерзость, что и меня.

Я не справилась. Наш заговор был обречен с того мгновения, когда я вышла на сцену «Глобуса» на прослушивание и получила роль. Тоби, увидев меня, сразу понял, что я не та, за кого себя выдаю. Я не то, что я разыгрываю, — он сам написал эту строку, которую я, Катерина-Кит-Виола-Цезарио, произнесу три сцены спустя. Знал ли он, насколько это близко к истине? Или писал о самом себе, Тоби-Орсино, шпионе-драматурге-актере?

Я вспоминаю отца, записного интригана, притворявшегося аристократом. Райола, священника и слугу. Все мы одиноки, все мы прячемся от опасности и вынуждены скрывать свое лицо. История отца и Райола окончилась. А Тоби предлагает мне конец получше. Верю ли я ему? Даже если так, что будет означать мое согласие? Я могу отомстить за отца или потешить себя. Почтить свое прошлое или забыть о нем ради будущего. Совершить грех убийства (хотя Йори, de facto[19] и de futuro[20], отпустил мне его) или впасть в грех себялюбия. Я собиралась выйти из этого зала убийцей. В душе, если не во плоти. Но выходить отсюда трусихой…

Потом я думаю о Тоби, который убеждает меня забыть обо всем этом. Моя попытка подвергнет его риску, как он сам уже подверг риску невиновного. Чего ему это стоило? Ему пришлось пойти против всех своих принципов. Я не думаю, что достойна такой жертвы. Но ведь дело не только во мне. И даже не в королеве, не в Кейтсби и не в отце. Разве Йори не говорил этого? Он сказал, что на кону стоит все.

Кейтсби говорил мне, что человек выше идеи, но наверняка не верил в это сам, просто не мог. Он собирался отдать в руки инквизиции тех, кто виновен лишь в исповедании других идей. Он убеждал меня, что дело в идеалах, но сам мечтал о мести. Я тоже хочу мести, но месть не дает отпущения грехов. Нельзя отпустить еще не совершенный грех, нельзя нанести упреждающий удар. Если Йори отпустил мне один грех, сколько грехов он отпустил Кейтсби? А сколько Райол — отцу? Это и есть «благословение нашего дела»?

Тоби сказал, что должен отдать королеве убийцу. Но сегодня убийца — я.

Он появляется у края ширмы. Первая сцена закончена, он уходит последним. Я чувствую его взгляд. Он пытается прочесть по моему лицу, о чем я думаю. Я быстро киваю ему, расправляю плечи в своем нелепом платье и тяжелом парике и выхожу на сцену. Навстречу женщине, которая убила моего отца.

Я расталкиваю актеров, дублеров, портных и рабочих, разыскивая Шекспира. Сначала смотрю в комнате принца, где сидит Бёрбедж с дружками, потом в зале парламента, отведенном остальным. В конце концов я нахожу его за деревянной ширмой у входа в зал. Он прижался к ней лицом, а ногой злобно постукивает по полу. Меня он не слышит — или делает вид. Но когда я касаюсь его плеча, он дергается, будто я его обжег.

— Орсино! — рычит он. — Мне неприятно задавать этот вопрос, но что я могу для тебя сделать?

Времени изворачиваться нет.

— Нужно немедленно подготовить замену Алара.

— Что?! — Шекспир перестает топать. Лицо у него удивленное и испуганное, — Почему? Он что… он ведь не ворон? — Еще одно словечко, предложенное Кэри. Подозреваемый.

Но я не могу ответить на этот вопрос и на все остальные тоже, поэтому только говорю как можно спокойнее:

— Это часть дела. — То есть нашего плана. — Он должен быть готов через пятнадцать минут.

— Не напоминай мне о расписании, которое я сам придумал! И почему ты раньше не сказал? Кресси не готов! Нужен парик, грим, костюм…

— Потому что дело не позволяло сказать раньше. И Кресси должен успеть. Уверен, госпожа Лаветт справится.

— Господь всемогущий! — Он грозит мне пальцем. — Ничего личного, Орсино, но когда все это закончится, я надеюсь больше никогда тебя не увидеть.

Он уходит разыскивать госпожу Лаветт. Я чуть-чуть выжидаю и бегу искать Томаса Алара.

Найти его просто. Он устроился в алькове у дверей комнаты принца — слишком хорош для того, чтобы сидеть с остальными в зале парламента, но недостаточно хорош для «Слуг лорда-камергера». Поэтому он сидит в своеобразном чистилище. Глаза закрыты, плечи под черным платьем напряжены, а госпожа Люси бегает вокруг, добавляя пудры на лицо и красной краски на губы.

— Алар! — окликаю его я. Он не открывает глаз. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Я не могу разговаривать. Ради бога, мне на сцену через пятнадцать минут. — Он небрежно взмахивает унизанной кольцами рукой. Этот жест он перенял у Бёрбеджа.

— Это важно, — говорю я.

Госпожа Люси косится на меня. Алар не услышал тревогу в моем голосе, а она услышала.

Я терпеливо добавляю:

— Это касается нашей совместной сцены в пятом акте.

— Эллис, ты не видишь, что я занят? Иди на хрен. — Он открывает глаза. Они обведены сурьмой, и губы нарочно намазаны криво. Он хмурится и в других обстоятельствах выглядел бы смешно. — Отвали. И вопросы свои оставь при себе. Надо было на первой сотне репетиций делом заниматься.

Алар — последний человек, ради спасения которого я готов чем-либо рискнуть. Но у меня остается еще одна крошечная возможность исправить свою ошибку.

Я открываю рот, но меня немедленно перебивают.

— Госпожа Люси, мне нужно, чтобы вы занялись чем-нибудь… — Это Шекспир. Он стоит гораздо ближе ко мне, чем необходимо, и тревожно смотрит на Алара. — Проследуйте за мной, пожалуйста.

Госпожа Люси удивленно раскрывает глаза. Вежливость Шекспира еще убийственнее, чем моя настойчивость. Но когда Шекспир удаляется по коридору, она идет за ним. Алар поворачивается ко мне, уперев руки в бедра.

— Я же тебе велел отвалить!

— Я работаю на королеву.

На мгновение он задумывается, а потом злится, явно не веря.

— Иди к черту.

— Меня наняли отслеживать должников. Искать доказательства их преступлений, а потом отдавать в руки правосудия. Ты в списке людей, за которыми я следил.

Лицо Алара, как у любого бывалого преступника, не меняет выражения. Только дергается желвак на челюсти, выдавая, что мои слова для него — не пустой звук.

— Я ходил за тобой в «Парижский сад», «Митру», «Скрещенные ключи», «Табард», — перечисляю я все пивные, трактиры и игорные дома, где за ним следил. — Ты проигрываешь, а потом берешь взаймы у заведения и проигрываешь снова. Ты задолжал многим достойным людям.

Алар смеется, но неубедительно.

— Если ты работаешь на королеву, то что здесь делаешь? Тебе заняться нечем, кроме как изображать хренового актеришку и кривляться на сцене?

— Я не хреновый актеришка, я просто вообще не актер. Я тут только из-за тебя.

Алар достаточно самолюбив — или знает за собой достаточно преступлений, — чтобы поверить.

— Она взялась за должников, понимаешь? Это мелкое преступление, и ты можешь отделаться поркой, или клеймом, или голодом. Но тут как кости выпадут, прости за каламбур. Тебя могут приговорить к сожжению или повешению. Да и четвертование нынче в большой моде.

— Твою мать! И зачем ты мне это говоришь? Что тебе с этого?

Я отступаю на шаг. Он потеет под белилами. Вокруг носа и рта они уже текут. Но я такое часто вижу: те, кто знает за собой вину, всегда верят, что с ними обойдутся круто.

— Мне кажется, что ты хороший актер, говорю я. — Каким-то образом я исхитрился хоть здесь не соврать. — Очень хороший. И если ты будешь думать про театр, а не про кости, то можешь даже стать великим. Но это не случится, если ты получишь клеймо на лоб или петлю на шею.

— И что мне делать? Я… — Алар прекратил думать о моих мотивах и оглядывается, испуганный, прямо как Шекспир. — У меня ни денег, ни документов. А даже будь они, я не знаю, куда податься.

Я вытаскиваю мешочек монет, предназначенный для другого дела и другого человека, протягиваю ему. Это куда неприятнее, чем я думал.

— Тут немного. Но на место на корабле до Кале хватит. В Вапинге есть трактир «Лоза». Спроси там Мариэтту, она за шиллинг выправит любые документы. На твоем месте я уходил бы прямо сейчас. Королева ждет, что я схвачу тебя после представления. В три утра одно судно отходит в Дувр, а оттуда во Францию. Ты должен успеть.

Я не жду благодарности и не получаю ее. Алар мгновенно хватает монеты, разворачивается и бежит по коридору. Черное платье и черный парик исчезают в темноте. Стражники его не останавливают — откуда им знать, что сегодня должно случиться, а что не должно? Мешать кому-то уходить — не их дело. Алар не оглядывается, не говоря уж о том, чтобы сообщить Шекспиру о своем уходе или удостовериться, что его роль сыграет кто-то другой. Он даже не позаботился вернуть костюм. Алар любит только себя, верно, но он не дурак.

В отличие от меня, у которого нет денег и нет плана. Зато есть не тот убийца и примерно час времени, чтобы решить, что со всем этим делать.

Половина пьесы позади.

Между вторым и третьим актом все актеры уходят со сцены, а музыканты играют короткую интерлюдию. Это позволяет публике встать и размять тело, взять сластей или вина с подносов, которые им протягивают, опускаясь на колени, особые прислужники. Мы толпимся в коридоре, нам ничего не предлагают. Перед продолжением пьесы нам предстоит еще спеть песню. Я начинаю, потому что у меня самый красивый голос. Я должна первой выйти на сцену, встать перед королевой, запеть. По плану именно в этот момент мне предстоит заметить нужное место и взять направление прямо на него, как учил Том Первый. Найти королеву и вычислить расстояние между собой и ее стулом. Через один час и восемнадцать минут мне предстоит выхватить нож и вонзить его под острым углом между плечом и шеей королевы, а потом резко дернуть вниз. Быстро, как рычаг.

Королева и ее люди ожидают, что это сделает Алар

А что случится, если не ударит никто?

Я вижу лихорадочные приготовления в зале парламента. Госпожа Лаветт и госпожа Люси готовят Кресси, дублера Алара, к выходу на сцену. Алара нигде нет, и Шекспир отказывается давать объяснения. Остальные актеры полагают, что он увидел среди публики кого-то, кого видеть не хотел — всем известно, что он азартный игрок и мог задолжать денег кому угодно, — и исчез, пока у него ничего не потребовали. Но я знаю правду. Я знаю, что за его исчезновением стоит Тоби. Что он сказал Алару нечто, заставившее того сбежать с представления и покинуть Лондон, а то и Англию. Возможно, навсегда.

Его дублер, высокий худой парень по имени Кресси, уже затянут в такое же платье. На голове у него такой же парик, лицо раскрашено, как у Алара. Выглядит он поразительно похожим на Алара. Королева и ее люди не заметят подмены — во всяком случае, пока все не будет кончено. Даже если покушения не случится, ее стража бросится на сцену и утащит беднягу Кресси, только чтобы убедиться, что это не Алар. Я думаю, что именно в этот момент Тоби воспользуется всеобщим замешательством и хаосом и уведет меня из дворца к реке, по которой за пару пенсов мы сможем сбежать вдвоем.

Слишком просто, и это меня пугает. Ничто не бывает так просто.

А как же Райты? Что они сделают, когда я не возьмусь за нож в первой сцене пятого акта? Исчезнут ли они, решив, что все сорвалось, и предоставят ли мне спасаться самой? Или будут ждать меня в одном из переулков, отмеченном черепом и костями, с ножами — под дублетами у них, несомненно, ножи, — чтобы заставить Арунделов замолчать раз и навсегда? «Ни верности, ни укрытия». Они говорили мне, что это значит. Но может, на самом деле это значит что-то другое, как и все остальное?

Появляется Шекспир и, размахивая руками, расставляет нас по местам. Очень неуютно. После исчезновения Алара Шекспир решил, что абсолютно все дублеры должны переодеться и подготовиться к выходу на сцену, на случай, если кто-то еще решит «скрыться, безответственно наплевав на последствия». Он пересчитывает нас, и возникает множество ошибок — больше, чем обычно, — потому что ему не так-то легко отличить актера от дублера или, как в моем случае, одного актера от другого.

— Себастьян, — с размаху опускает руку мне на плечо Шекспир, — я передумал. Вставай во втором ряду, сразу за Виолой.

— Я и есть Виола, сэр, — сообщаю я. — Себастьян вон там.

Я указываю на Саймона Севера, который стоит у стены. По крайней мере, я думаю, что это Саймон Север. Очень трудно отличить Саймона от меня или от Уоша, мы все выглядим почти одинаково. От этого становится неприятно.

— Я не Себастьян, — слышится высокий голос. — Я — Уош.

— Юпитер милосердный, — бормочет Шекспир. — И кто из вас Себастьян? Настоящий Себастьян, если угодно.

Саймон, стоящий в самом заднем ряду, поднимает руку.

— Ну так не стой там! Иди сюда, быстро! — Шекспир щелкает пальцами.

Саймон пробирается вперед, стреляя глазами во все стороны. Он так же смущен и ничего не понимает, как и все остальные.

— Ты. Стой тут, рядом с Бёрбеджем и Кемпом. Тули, вы за Кемпом.

Снова начинается суета и щелчки пальцами, и мы все выстраиваемся широкими нестройными рядами. Тоби, который не смог бы вести мелодию, даже если бы у нее были поводья, остается где-то сзади. Дублеры, одетые для выхода на сцену, бродят по коридору, готовые немедленно занять чье-нибудь место. Наконец вступают барабаны, затем трубы, дудки и флейты, и начинается наша песня. Райты бесшумно, как призраки, раздвигают ширму, чтобы мы вышли все одновременно.

— Вперед, — шепчет Шекспир, и мы все медленно и торжественно выходим в зал.

— Эй, Робин, милый Робин, — выводим мы. — Как милая твоя? Эй, Робин, милый Робин…

И тут на два акта и пятьдесят минут раньше, чем предполагалось, гаснут все свечи.

Все происходит слишком быстро.

Свечи гаснут, мы погружаемся в темноту. Музыканты замолкают, флейты, барабаны и трубы затихают, певцы, один за другим, тоже. Наступает тишина. Это сделано нарочно? Это часть представления? Это действительно сделано нарочно, но это не часть представления. Не того, которое придумали я или Кит. Она говорила мне, что свечи погаснут в конце пятого акта, через сорок восемь минут.

Потом начинаются разговоры. Актеры не понимают, оставаться ли им на месте, публика — тем более. Я чувствую движение перед собой и за собой, но не вижу, кто это. Я не вижу Кит. Я ничего не вижу.

Сердце стучит, как бубен, только не в такт.

Проходят секунды. Разговоры становятся громче.

— Орсино, — слышу я высокий придушенный голос Шекспира.

Страх драматург скрывает плохо.

— Я не знаю, — говорю я.

Никакого вопроса Шекспир не задал, но больше сказать мне нечего. Я наклоняюсь и медленно, осторожно вынимаю кинжал из сапога. Любое резкое движение повлечет за собой другое движение. Если я ничего не вижу, то должен хотя бы чувствовать, что происходит.

— По местам! — приказывает Шекспир, и шарканье вокруг прекращается. Он пытается восстановить порядок и спасти свое представление. — В чем дело? Рабочие ленятся или потеряли все огнива? Музыканты, вы там заснули?!

— Не надо, — говорю я, но уже слишком поздно.

Снова вступают трубы, унося с собой всякую надежду на то, что я услышу чьи-то шаги и пойму, откуда доносится их звук.

Кто-то — я не вижу, кто — зажигает свечу. Она мерцает, отбрасывая на лица длинные тени. На лицах написаны страх, недоумение или радость — у Бёрбеджа и Тули, которые полагают, что это все весело. Я вглядываюсь в темноту. Меня окружают персонажи, и потому даже в свете свечей непросто отличить актера от дублера, а в темноте и вовсе невозможно. Я не понимаю, что происходит, но точно знаю, что это не часть плана, о котором рассказывала Кит. Что-то изменилось. А перемены всегда возвещают опасность.

Я перехожу от одного персонажа к другому, разыскивая Катерину. Шекспир поставил ее впереди всех, и я медленным шагом движусь к началу актерского строя. Проскальзываю мимо Мальвольо, миную Оливию, едва не задеваю шута Фесте. Наконец я вижу Кит у ширмы. Высокая, худая, в рыжем парике, она моргает, ничего не видя. Меня захлестывают вина и отчаяние. Если я доберусь до нее, можно будет воспользоваться темнотой и вытащить нас отсюда. В отсутствие другого плана эта мысль кажется единственно разумной.

Я думаю так, пока не вижу, как Кит прижимает руку к дублету. Туда, где, по ее словам, прикреплен нож.

Свеча догорает, и я успеваю увидеть, как она медленно достает нож из ножен, глядя в сторону королевы — отблескивающего золотом силуэта во тьме. Мгновение я не верю своим глазам. Неужели она собирается это сделать, исполнить свой безумный план, хотя я предложил ей выход? Она успела решить, что убийство королевы стоит того, чтобы ее саму схватили и приговорили к смерти.

Зная, что к смерти приговорят и меня.

Я бросаюсь к ней. Расталкиваю актеров. Я не могу кричать, потому что тогда настанет ад кромешный, и это даст Кит довольно времени, чтобы исполнить задуманное. Я отталкиваю Марию, которая хватается за меня, сэра Тоби и Себастьяна, который пихает меня в ответ. Наконец я добираюсь до Кит, хватаю ее за руку и разворачиваю к себе. И вижу незнакомое лицо. Глаза не серые, а карие, брови не светлые, а черные, тело не стройное, а коренастое. И никого узнавания в этих глазах, одна только ненависть.

Парень держит в руках нож. Его руки не изящные, на них нет синяков и царапин после Винтри, они покрыты грязью и мозолями. Пока я осознаю, что это вовсе не Кит, парень вырывает у меня руку и исчезает в темноте. Он направляется туда, где сидит королева.

Слышится шорох, приглушенные вскрики, ворчание. Голос Шекспира велит всем оставаться на местах. Потом все звуки тонут в музыке, эхом отдающейся от стен зала. Я не знаю, что происходит. Я ничего не вижу, только столкновения теней и дрожащий свет одинокой свечи, но потом гаснет и она, и мы остаемся в полной темноте. Я не понимаю, почему свечи погасили так рано, Что-то подсказывает мне, что это не случайность. Это могли сделать только Райты.

Мне не нравится стоять здесь, впереди всех. Передо мной только королева, а за спиной — все актеры и братья Райт. Я чувствую себя уязвимой и не понимаю, что происходит. Я блуждаю во тьме — буквально. На этот случай нет плана ни у меня, ни у Кейтсби и его людей. Тоби тоже не знает, что происходит. Я говорила ему совсем другое. И если он не решил, что я солгала ему — опять, — он подумает, что я участвую в этом.

Как и обещал Том Первый, глаза начинают привыкать к темноте. Всего несколько мгновений назад я ничего не видела, а теперь различаю темные фигуры. Я отступаю на несколько шагов. Миную Бёрбеджа и Кемпа — я думаю, что это Бёрбедж и Кемп — и устремляюсь назад, туда, где видела Тоби в последний раз. Тогда нас разделяла дюжина шагов или около того, но теперь все шарахаются по сцене, шепчутся, пока звучит музыка, и я не знаю, сохранился ли наш строй и где оказался Тоби. Я делаю еще шаг, и кто-то врезается в меня. Я не понимаю, кто это, но чуть не падаю, и тут же сама натыкаюсь на кого-то. Слышу приглушенное извинение и злобное шипение. Встряхнув головой, я понимаю, что меня развернуло в другую сторону. Я ничего не вижу, только силуэт перед собой. В темноте смутно белеет рукав из белого жаккарда, такой же, как у меня. Саймон Север. Я пытаюсь обойти его, пока не понимаю, что за ним только пустота сцены, музыканты и королева. Он должен был стоять за мной, но во всей этой суете почему-то оказался впереди, и я поворачиваюсь, потому что мне больше нет дела до Саймона Севера и Себастьяна. Его пребывание на сцене и сходство со мной нужны были только затем, чтобы запутать королеву, стражников и актеров и дать мне несколько мгновений.

Но теперь заговор меня больше не волнует, и Себастьян тоже. Я отворачиваюсь… но лунный луч пробивается сквозь облака, падает на витражное окно и оставляет на полу лужицы красного и синего света. Его как раз хватает, чтобы разглядеть, как Себастьян вынимает нож такой же, как у меня, из дублета, такого же, как у меня. Поднимает его повыше — правой рукой, лезвием вниз — и идет вперед. По моим подсчетам, прошло десять секунд с тех пор, как погасли огни. Себастьян передо мной — отнюдь не Саймон Север.

— Йори… — шепчу я.

Я так удивлена его появлением здесь, что на мгновение вовсе теряю дар речи. Откуда он взялся? Почему он одет в костюм Саймона, парик Саймона и загримирован, как Саймон? Как он прошел мимо стражи, мимо Шекспира, мимо госпожи Лаветт и госпожи Люси, которые обязательно заметили бы, что Йори — вовсе не Саймон? Или он занял место не Саймона, а его дублера?

Ответ на этот вопрос прост. Братья Райт. Кейтсби. Том Первый. Сам Йори. Все то время, что он проводил у Кейтсби, утверждая, будто штудирует книги, он участвовал в заговоре. Заговоре Арунделов, названном в честь меня — вот только мне в нем места не оказалось. Может быть, я и сама в этом немного виновата: однажды я сказала Кейтсби, что моя готовность убить королеву дает ему два шанса — исполнить задуманное и остаться невиновным; думаю, он решил повысить шансы, задействовав еще и Йори.

Все это проносится у меня в голове за одно мгновение, но Йори успевает исчезнуть. Он меня увидел. Он стоял достаточно близко, чтобы даже меня услышать. Но Йори всегда — когда служит мессу, занимается или хотя бы ухаживает за лошадьми — полностью отдается своему делу. Больше для него ничего не существует. Ни меня, стоящей рядом. Ни пустой сцены. Ни даже музыкантов, сбившихся в кучу слева и играющих веселую мелодию. Ни людей королевы, ни публики, ни моря темных лиц по правую руку от нее. Есть только сама королева. Я представляю, как Йори считает шаги, как нас учили, как он перестает замечать голоса, лунный свет и музыку, как идет к ней, разодетой в роскошное платье, гордой, глядящей прямо перед собой. Она должна понимать, что происходит, что что-то пошло не так, что ей грозит опасность, однако не двигается, не вздрагивает, не зовет стражу и не требует вывести ее из помещения. Она не меньше стремится к своей цели, чем Йори.

— Тоби! — кричу я, но музыка заглушает мой крик. Йори сделал уже три шага. Осталось, скорее всего, двадцать четыре. Я распахиваю свой дублет, нащупываю холодную рукоять кинжала и иду за Йори. Тот, кто стоит за мной — Бёрбедж или Кемп, — шепчет что-то. Стой. Не надо. Прекрати. Я не слушаю, выходя на опустевшую сцену.

Огни погасли всего несколько секунд назад — двадцать, тридцать. Публика переговаривается, кто-то посмеивается. Несведующие полагают, что это часть представления. Кто-то даже хлопает в такт музыке. Я не знаю, где Тоби. Он должен был понять, что все изменилось. Но, может, он тоже ничего не видит в темноте. Или же актеры мешают ему пройти. Или — мне эта мысль не нравится — он мог решить спасаться сам. Сейчас это несложно: ему нужно просто отправить стражников на сцену, и мы окажемся окружены.

— Йори, — шепчу я, не смея говорить громче. — Не надо! Они знают…

Йори разворачивается. Он видит меня, мое лицо, поднятый нож — мы выглядим совершенно одинаково. Я ожидаю узнавания, извинения, опущенного ножа, молитвы — хоть чего-нибудь. Но вот чего я точно не жду, так это того, что он замахнется, целясь мне в руку. Если бы не было темно и если бы указания Тома Первого — не позволяйте себя ранить, постоянно ожидайте этого — не вертелись у меня в голове (да и у Йори тоже), он мог бы меня обезоружить.

Я замахиваюсь в ответ, вслепую, чтобы выбить у него нож. Первый раз я промахиваюсь, второй раз кончик ронделя цепляет ткань и рвет ее. Йори скользит вправо, потом влево, я не успеваю следить за его движениями, поэтому меняю тактику. Теперь я пытаюсь вывести из строя его руку. Я не помню точно, где артерия, и не знаю, смогу ли пробить плотный жаккард. Я ударяю — и попадаю куда-то. Йори резко и внезапно пихает меня плечом, я почти теряю равновесие, мы оба с трудом удерживаемся на ногах.

Огни погасли почти три минуты назад. Райты, наверное, за ширмой, или среди публики, или где-то еще. Ждут, когда Йори закончит дело. Музыка все еще играет, но песня заканчивается. У моих глаз было довольно времени, чтобы привыкнуть к темноте, но даже в неверном лунном свете я вижу всего на пару футов перед собой. Вдруг кто-то оказывается рядом, я думаю, что это Йори, и поднимаю нож, но это кто-то другой. По резким уверенным движениям я понимаю, что это Тоби. Я слышу глухой удар, шорох, приглушенный стон. Тоби удерживает руку Йори. Йори молчит. Ножа у него больше нет. Все закончилось очень быстро, но, услышав знакомое дыхание Тоби у самого уха, я понимаю, что еще ничего не закончилось.

— Тихо, — говорит Тоби. — Иди за мной, делай, что я скажу, и не говори ни слова.

Он тоже берет меня за руку, также крепко, как Йори. Мне это не нравится, я хочу вырваться, но сдерживаюсь. Я позволяю ему оттащить нас обоих по четырнадцати ступеням к входу в зал. Вход закрыт ширмой, которую кто-то (Райты?) успел поставить. Я верю, что Тоби придумал какой-то план и придерживается его.

Стоят ли актеры по-прежнему на своих местах? Готовы ли они выйти на сцену, когда закончится песня? Будет ли продолжено представление? Я едва успеваю об этом подумать. За дверью нет ни актеров, ни рабочих, ни портных, ни Шекспира, ни Райтов. Здесь горят свечи, и я вижу Тоби, Йори и полдюжины королевских стражников, одетых в черно-красное и вооруженных.

Я крепко держу Кит за плечо. Она делает то, что я сказал, — не двигается и молчит, хотя я чувствую, что ей очень хочется дернуться и закричать. Другой рукой я держу парня, Йори Джеймсона. Держу так же крепко, хотя он, кажется, не склонен дергаться. Он спотыкается на ходу — то ли потому, что его поймали, то ли потому, что на сцене я ударил его в висок основанием ладони. Таким ударом можно укротить или сбить с ног кого угодно.

— Ты и ты, — говорю я стражникам. Двое из четырех стояли снаружи, пока Шекспир в ужасе не позвал их внутрь, когда погасли свечи. Я не ожидал такого развития событий, но все же подготовился к нему, — немедленно отдайте мне кандалы.

Один из стражников, поменьше ростом, послушно тянется к поясу, где висят наручники. Тот, что повыше и поглупее на вид, переводит взгляд с Кит на Йори, потом на меня и не двигается.

— Быстро! — рявкаю я.

— А почему их двое? — спрашивает высокий. — Нам сказали, что будет один. Не два. Так Кэри сказал. Один.

— Не знал, что королевская стража настолько поднаторела в шпионском искусстве, — тихо говорю я, хотя внутри все клокочет. — Полагаю, министры королевы с удовольствием выслушают ваши соображения, когда совершенно одинаковые с виду вероятные убийцы, — голосом я подчеркиваю множественное число, — будут задержаны. Но, пока мы не определим виновного, вы будете мне подчиняться. А я велю вязать обоих. — Кивком указываю на Кит: — Начните с этого.

Я толкаю ее к стражникам, которые хватают ее за плечо, потом за запястья, надевают кандалы и защелкивают. Вот тогда она начинает вырываться, и я ей не мешаю. Стража пихает Кит обратно ко мне, но я не успеваю ее поймать — Йори оседает на пол, а он слишком тяжел, чтобы удержать его одной рукой.

— Да что с ним такое? — спрашивает низенький.

Я не отвечаю, потому что не знаю. Это может быть и притворство, и попытка сбежать. А может быть, я ударил его сильнее, чем думал. Но тут Кит вскрикивает, я приглядываюсь и вижу, что из-под жесткой белой ткани рукава течет кровь. Один из ее неуклюжих ударов, должно быть, достиг цели, перерезав важный сосуд. Кровь слишком долго просачивалась через плотную ткань.

Йори Джеймсон падает на пол.

Кит бросается к нему, и я пользуюсь этим, чтобы схватить ее и поставить на ноги. Сейчас нам нельзя разделяться. Я поворачиваюсь к двум другим стражникам, молча стоящим над неподвижным телом Йори.

— Этого унесите наружу, пока он тут все кровью не закапал. — Я наступаю ему на ладонь. Он не двигается. Не похоже, чтобы он притворялся. — Когда закончите, найдите рабочих. Они должны быть в комнате королевы. Пусть зажгут свечи наконец. Недопустимо, чтобы ее величество столько времени сидела в темноте. А потом отыщите среди публики сэра Джорджа Кэри и передайте, что я буду ждать его в Уайтхолле, когда представление закончится.

Это даст мне час.

Я толкаю Кит к открытой и никем уже не охраняемой двери, толкаю сильнее, чем нужно. Но тот, кому я велел найти Кэри, заступает мне дорогу. Очень такого не люблю. Не знаю, что он читает на моем лице, но это заставляет его сделать шаг в сторону.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит он. — Тут у нас мертвец. Парня мы отведем в Тауэр, а ты будешь разбираться здесь.

— Этот парень подобрался к королеве с ножом, хотя тут везде люди. Он и от вас убежит. — Я встряхиваю Кита. — Я сам его туда отведу и прослежу, чтобы его как следует заперли. А потом вернусь за дохлым. Если вы только не хотите прогуляться со мной и удостовериться, что все будет сделано, как надо.

Кит вырывается. Может быть, она играет, но боится она по-настоящему. Мой трюк срабатывает — я никогда не встречал стражника, который согласился бы на лишнюю работу. Так что стражник указывает мне на дверь. Это лишнее, я бы все равно мимо не прошел. Не дожидаясь ничьих больше слов, мы выходим, минуем двор с фонтаном, выбегаем на Миддл-Темпл-лейн, а потом на юг, к реке, к лодкам и к Тауэру.

Тоби держит меня очень крепко. Так же крепко мое желание вырваться и убежать. Оно не проходит, пока мы не добегаем до Милфорт-лейн — улочки, где, судя по карте Кейтсби, не должно быть стражи, а потом до Флит-роуд, тоже не охраняемой. Тогда я перестаю дергаться. И то не совсем.

— Тоби, — зову я.

— Не надо. Молчи.

Он тащит меня за собой по бесконечным переулкам, мимо лавок и садиков. Мы совсем рядом с суетливым Темпл-баром. Двигается он, как и всегда, уверенно. Я не понимаю, входит ли это в его план, вижу только, что мы приближаемся к Тауэру, и лишь это не дает мне заплакать в голос.

Я все равно плачу, вспоминая Йори, который упал на пол Миддл-Темпла так же, как отец рухнул на пол Ланхерна. Оба убиты случайными ударами, и оба брошены умирать смертью предателей.

— Я ведь убила его, — бормочу я, забыв о приказе Тоби. — Я не хотела. Думала только его разоружить. Так меня учил Том Первый…

Тоби мрачно взглядывает на меня, и я замолкаю.

— Ты знала, что он там будет? — спрашивает Тоби, вталкивая меня в очередной переулок. Который называется Хэнгинг-Сворд-Корт, переулок Нависшего Меча. Я думаю, что это совпадение, но все равно ежусь. — Ты знала, что это часть плана?

— Ясно же, что нет. — Я вытираю ладонью глаза, размазывая черную и белую краску.

— Для меня сейчас ничто не ясно. — Тоби снова смотрит на меня. — Сотри грим, насколько можешь, и от костюма тоже надо избавиться.

Я стаскиваю гадкий лохматый парик и сую его под елку. Утром рыжее на зеленом будет видно издалека, но я надеюсь, что к этому времени нас уже здесь не будет.

— Я не представляю, как он пробрался внутрь. Мимо стражи, мимо Шекспира, мимо всех. Он занял место Саймона? Или его дублера?

— Не знаю. — Тоби пожимает плечами. — Вас было четверо, все выглядели одинаково. Что до того, как он пробрался внутрь… Похоже, твои люди убили одного из стражников. Ты же говорила, что они ждут снаружи? — Я киваю. — Я думаю, Райты провели его в зал, дали нужный костюм и помогли загримироваться, чтобы никто другой его не узнал. Саймон — или его дублер, — вероятно, мертв. Ты должна знать больше меня.

Мне кажется, что это все правда. Заговор Арунделов убил множество людей, всех — ненароком, и королевы среди них не оказалось.

Интересно, похоронят ли Йори, как полагается.

— Кто он был? — спрашивает Тоби. — Йори. Кем он был, помимо конюха?

— Он учился, чтобы стать священником. — Я сдергиваю с головы шапочку, которую надевают под парик, вытираю ею лицо и втаптываю ее в грязь. — Когда отца убили, он сопроводил меня в Лондон.

— Это я знаю. А еще?

— Ты о чем? — спрашиваю я. Потом добавляю, решив, что поняла его вопрос: — Да, мы жили в одной комнате, но это не то, что ты думаешь. Я же говорю, он был священником.

— Я не об этом, — нетерпеливо вздыхает Тоби. — Подумай: он отбивал денники, читал молитвы, а потом взял в руки нож. По-моему, ты что-то упустила.

— Упустила. Он всегда был набожен и дорожил своей верой. Но потом стал опасен, а я этого не заметила. — Я вспоминаю молитвы Йори, его убежденность, решимость и честолюбие. Я думаю о времени, которое он проводил с отцом и с Кейтсби, о его желании участвовать в заговоре, о том, что этот заговор для него значил. Может быть, я все заметила. Просто не поверила.

— Тебя теперь не тронут, — произносит Тоби наконец. — Йори мертв, а остальные участники заговора, скорее всего, бежали. Тебя не тронут.

Думаю, это тоже правда. Скорее всего, Кейтсби уже едет в свою деревню, Том Первый и Том Второй — в свои, Райты прячутся где-то в городе, пока не смогут снова показаться. «Ни укрытия, ни верности». Но Тоби говорит так, будто убеждает сам себя.

Он сворачивает на Уотер-лейн, улицу, которая ведет от Флит-стрит прямо к реке. Мы уже на полпути к воде, когда видим целую флотилию лодок. В них отчаянно гребут стражники. С нашего места в тени мы смотрим, как они подходят к пирсу у Темпла и как десяток человек выбирается на ступеньки и бежит к Миддл-Темпл-Холлу. Тоби внимательно разглядывает их, как будто может что-то понять по крикам и топоту.

— Они пришли за нами? — спрашиваю я. — Откуда им знать?

— Они все знают, — только и отвечает он, а потом замолкает.

Он не смотрит на воду, как смотрел раньше. Он оглядывает все вокруг: тропинки, тени, сады, ниши, вбирая их в себя и пытаясь принять решение. Последним взглядом он убеждается, что на улице по-прежнему тихо, и снова тащит меня за собой. На этот раз не к реке, а куда-то за дома, которые с каждым кварталом становятся все выше. Миновав дворец Брайдуэлл, я понимаю, куда он меня ведет.

— Кэри, — говорит Тоби, как будто я высказала свои мысли вслух. — Его дом в Блэкфрайарс. У него есть свой пирс. Окликну человека с Поулс-Уорф, в двух домах. Оттуда на лодке на верфь в Вапинге. — Он проговаривает все это торопливо, как будто вспоминает что-то. — В три утра судно отходит в Дувр, а оттуда во Францию.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать сказанное.

— Франция! — повторяю я. — Но откуда тебе все это знать? Ты ведь только что придумал этот план. Или нет?

Тоби шагает вперед, ничего не говоря. Он держит меня за руку, тянет за собой в Блэкфрайарс, но я не собираюсь никуда идти, пока не пойму, что происходит. Я упираюсь ногами в землю и заставляю его повернуться ко мне.

— Откуда ты знаешь про корабль? И не ври, я всегда вижу, если ты врешь.

— Я собирался на него сесть. — Он смотрит на меня напряженно и внимательно, как тогда, на улице, в Двенадцатую ночь. Неужели это было только вчера? Мне кажется, что прошел уже месяц, год. Тогда он говорил мне правду, которую скрывал от всех, и я знаю, что сейчас он тоже не лжет. — Последние шесть недель я собирался на него сесть.

— А теперь?

Но он больше не смотрит на меня. Он снова оглядывает улицу, сжав зубы и прищурившись. Это его выражение я тоже знаю. Так он выглядит, когда исчезает.

— Тоби?

Он не отвечает. Только снова толкает меня вперед, и на этот раз я подчиняюсь.

Дом Кэри.

Перебраться через кирпичную стену под прикрытием деревьев и веток было несложно. Трава в саду замерзла, розы обрезаны, а плющ свисает с фасада черными стеблями. Дом темен и тих, и на мгновение… нет. Я чуть не сказал, что на мгновение чувствую себя в безопасности.

Я беру Кит за руку и веду ее по усыпанной гравием дорожке к воде. Разумеется, лодки там нет: она ждет ниже по течению, в Темпле, чтобы после представления отвезти Кэри в Уайтхолл, где я должен находиться. Он захочет получить объяснения, почему пропал Алар, которого я назвал убийцей в своем отчете. Почему пропал Кит, которого я один раз упоминал в числе подозреваемых, и почему Йори Джеймсон, чьего имени я не называл ни разу, лежит мертвым во дворе Миддл-Темпл-Холла. Исчезновение Алара гибельно. Смерть Джеймсона еще хуже. А вот пропажа Кит, которую я в присутствии четырех свидетелей обещал доставить в Тауэр в кандалах, — это смертный приговор для меня.

Я и так знаю, что случится, если нас поймают.

Ее посадят в Тауэр. Прикуют к креслу, зажмут пальцы в тиски или шею в особый воротник и будут пытать, пока она не выдаст все, что ей известно, а затем бросят в камеру ждать неминуемой казни. Ее не постигнет участь отцовского священника — удавление и четвертование, — нет, ведь станет известно, что она женщина. Ее отведут на Тауэрский холм, поставят на колени на наспех сколоченном помосте, посыпанном тростником, прямо как сцена, торопливо завяжут ей глаза и… взмахнут мечом. То же самое суждено и мне.

Эта картина так живо встает в моем мозгу, что я почти слышу бой барабанов и свист клинка, чувствую запах сена и медный запах крови. Я почти чувствую все это так же, как чувствовал шпионов в темноте, пока мы пробирались сюда, как ощущал на себе их взгляды и ощущаю их даже сейчас.

— Тоби.

Я открываю глаза и вижу Кит. На лице у нее белые полосы, на губах до сих пор осталась красная краска, глаза обведены черным, кудряшки взъерошены, и она прекрасна.

— Пошли. — Я толкаю ее к пристани.

К этим домам приписан пирс Бэйнардс, но он пуст по той же причине, что и пирс Кэри: люди и лодки отправились в другое место. Я останавливаюсь у воды, сую два пальца в рот и коротко, резко свищу. Потом поднимаю палец в воздух. Одна из лодок отделяется от соседнего причала и идет к нам — поспешно, но медленно и неуклюже.

Я поворачиваюсь к Кит, которая стоит рядом со мной. Она смотрит не на нашу лодку, а за нее, на воду, на другие лодки, на людей. Смотрит так же, как смотрю я, выискивая, нет ли чего необычного, не такого, как всегда. Девушка из Корнуолла учится быть парнем в Лондоне и мужчиной в этом мире, где никому нельзя доверять и ни во что нельзя верить. Мне плохо от этого, и одновременно я надеюсь, что она справится. Она смотрит на меня.

— В три часа судно отходит из Вапинга в Дувр, — повторяю я то, что уже сказал ей несколько минут назад, а Алару — за час до этого. — А потом в Кале, во Францию. — Я вынимаю маленький кошелечек. В нем содержится все мое земное достояние — все, что осталось после Алара, которому я отдал половину. Два фунта, одиннадцать шиллингов, три пенса.

— Ты уже говорил, — отвечает она. — Это твой план, не мой.

Я подступаю ближе к ней, говоря, что это для нас обоих, а остальные звуки заглушает река.

— А твой план каков, Кит? — спрашиваю я. — Что ты собиралась делать после всего этого? Чего ты хотела, когда ввязывалась в заговор?

Кит хмурится, как будто ей приходится вспоминать что-то неприятное.

— Свободы. Никому не служить, кроме самой себя. Делать, думать и говорить то, что хочу, и ни перед кем не держать ответа. Это гордыня и глупость, конечно. Мы все перед кем-то отвечаем.

Лодка уже здесь, стукается носом в причал. Нет времени отвечать, нет времени говорить, что ее план в точности совпадает с моим и что он настолько же глуп. Я поднимаю руку, лодочник кивает и ждет, волны бьются о корпус.

— Ты должна сесть на то судно. — Она трясет головой, но я продолжаю: — Денег у меня хватит только на одного. Было больше, но… — Я замолкаю. Нет толку говорить ей, что случилось, как близок я был к тому, чтобы получить все желаемое.

Тени в саду Кэри начинают двигаться. Они ползут ко мне, как дым, бесшумно и хищно сплетая сеть вокруг своей добычи.

— Там есть трактир «Лоза». На Нэрроу-стрит, на набережной Вапинга, сразу к востоку от Тауэра. Спроси Мариэтту. Она даст тебе подорожную и билет. И новые документы, если захочешь. А ты, наверное, захочешь.

У меня перехватывает горло. Очень может быть, что я последний раз вижу Кита Альбана, или Катерину Арундел.

— Там тебя никто искать не станет. А если и станут, то не найдут. Ты будешь в безопасности до самого отъезда. Ты должна сесть на это судно.

Я снова хватаю ее за руку и тащу по ступеням. Она сильная. Она вырывается, а потом, чертова девица, наступает мне на ногу.

— А ты как же?

— Ты говорила мне, что хочешь свободы. Я отдам тебе свою.

Тени шепчутся, сеть начинает стягиваться. Она тоже это слышит и смотрит на дом. Краски покидают ее лицо, белеют даже губы.

— Почему?

— Я тоже виновен в том, что она сделала с тобой и твоим отцом. — Я думаю о пьесе Марло «Мальтийский еврей», о строке, написанной так давно, но все же звучащей в моей душе.

…птицы в вышине обличат убийство?

— Я не знал, во что это выльется, — шепчу я. Я говорю не только про этот вечер, но и про все прочее. Она, я, всё, что хоть что-нибудь для меня значит, — все ускользает, просачивается меж пальцев. — Я не знал, что все закончится так.

Трон силой утверждается.

Кит вцепляется в мое запястье, как тогда, в Винтри, и лицо у нее злобное.

— Не смей!

Куда ж мне путь держать?

Я хватаю ее за руку и волоку вниз по ступенькам. Она пытается вырваться, но не кричит. Последнюю монету я отдаю лодочнику и отпихиваю лодку от берега. Удар весел — и последний ее рывок, ее взгляд, злость, страх и еще тысяча неназванных вещей, которые исчезают, когда она уходит от меня так же, как когда-то появилась на сцене «Глобуса». Медленно и неотвратимо.

Я отворачиваюсь от реки, и тени оживляются. Поднимаюсь по скользким серым ступеням, выхожу на примороженную, хрустящую под ногами лужайку. Кажется, что я иду по битому стеклу. Меня ждут пятеро стражников, тех же, что были в Миддл-Темпле. Они вооружены не только обычным оружием, но и знанием о моем предательстве. Я знал, что так и будет.

Кто видеть мог подобное злодейство! Искусны замысел и выполнение.

Увидев стражников на берегу, я захотела закричать, но не осмелилась. Тоби и без того в беде, незачем вдобавок сообщать миру, что я девушка. Это все, что осталось в тайне, и все, что не дает им найти меня и утащить туда же, куда утащили его.

Я вся трясусь, как в ту ночь, когда отца убили у меня на глазах. И, как и тогда, я не представляю, что мне делать. Тоби хочет, чтобы я отправилась в трактир (без него) и уплыла в Кале (без него). Я спасусь, а он? Что случится с ним? С ним, таким храбрым, глупым и готовым жертвовать собой. Я не знаю, что заставило его поступить именно так, но потом все же понимаю. И понимаю, что случится с ним, если я не придумаю, как это остановить. А как мне это сделать? Один раз я уже не сумела помешать королеве. Не сумею и в другой.

Но я попробую.

— Высади меня на Фреш-Уорф, — говорю я лодочнику.

Этот причал ближе всех к Лондонскому мосту. Там, к востоку, я других не знаю. Но оттуда всего полмили до Тауэра, куда заточили Райола, куда сажают самых страшных предателей и куда, скорее всего, утащат Тоби.

— Мне сказано отвезти тебя в Вапинг. И заплачено до Вапинга. — Он хмурится. — Если хочешь получить деньги назад…

— Нет. Я передумал, вот и все. Деньги оставь себе.

Лодочник пожимает плечами, лениво насвистывает сквозь зубы и гребет — очень медленно — мимо тысяч других лодок, скользящих по воде. Ни в одной из них нет Тоби. Я прикидываю, что стражники сели в лодку вскоре после меня, так что они должны оказаться сзади. Если только они не поехали в карете, что вряд ли. Но на самом деле я не знаю, как это делается. Мне нужно было слушать внимательнее, когда Кейтсби рассказывал о поисках Райола, но я была слишком занята собой.

Пока лодочник гребет, я привожу себя в порядок. Опускаю руку в ледяную воду, приглаживаю непослушные кудряшки. Снимаю жаккардовый дублет, выворачиваю его наизнанку. Макаю рукав в реку и стираю им краску с глаз, губ и щек. Выворачиваю дублет обратно и надеваю. С остальным я сделать ничего не могу: на мне чулки, штаны с буфами, ленты и кружева. Ночью лавки не работают, во всяком случае такие, где продают одежду. Лодочник наблюдает за мной, но, даже если хочет что-то сказать, держит это при себе.

Я не знаю, что буду делать, даже в том случае, если Тоби приведут сюда. Мгновение я раздумываю, не попытаться ли отбить его с помощью ронделя, вспомнив все уроки по вырыванию клыков у змеи. Потом прикидываю, удастся ли уговорить стражников. Я умею быть убедительной: в конце концов, я упросила Кейтсби доверить мне убийство королевы (хотя об этом, возможно, лучше молчать). Я знаю только, что не могу выполнить наказ Тоби: не могу уплыть прочь, пока он расплачивается за преступление, которое хотела совершить я.

По мере приближения к Лондонскому мосту шлепанье весел заглушается другими, менее упорядоченными звуками. Сверху доносятся музыка, крики, смех, стук подков и скрип колес. Но внизу довольно тихо. Фреш-Уорф — рыбацкая гавань, днем здесь полно лодок, людей, рыбы и сетей, а ночью почти пусто. Остается только запах.

Мы пристаем к причалу. Тоби уже заплатил более чем достаточно, так что я выбираюсь из лодки и поднимаюсь наверх по скользким от мха и сырости ступеням и иду в сторону Тауэра. Я думаю, что Тоби еще не здесь, но полагаю, что могу пока осмотреться, понять, с чем имею дело, может быть, очаровать стражника-другого, чтобы они смилостивились и пропустили меня внутрь.

Идти совсем недалеко, меньше полумили. С каждым шагом шум моста затихает, а звук моих шагов становится все громче. Холодает — а может, мне просто так кажется, потому что я приближаюсь к месту, о котором раньше только читала в пьесах. В «Ричарде Третьем» Шекспира, в истории принцев, навеки исчезнувших где-то здесь: злая зима, горький, черный конец.

Тауэр чудовищен. Темно, светит только месяц, но мне не хочется на него смотреть. Каменные стены протянулись на мили вокруг множества зданий, в центре высится идеально квадратное сооружение с круглыми башнями по углам, над которыми развеваются флаги. Это крепость, замок кошмаров, царство пыток и страха. Я крещусь и шепотом молюсь за Райола и за Йори, за забытых всеми усопших.

Я вся дрожу. Меня мутит, и стошнило бы на грязный булыжник, будь у меня что-нибудь в желудке. Я запоздало думаю, что стоило задержаться на мосту и раздобыть там книгу, или буханку хлеба, или что-нибудь еще. Ведь так делается? Узникам приносят подарки, чтобы скрасить оставшиеся им дни? У меня ничего нет, так что я иду вперед. Я давно поняла: самое страшное лучше делать быстро, а потому подхожу к ближайшей башне, сразу за длинной темной улицей под названием Петти-роу, и вижу одинокого стражника, стоящего у ворот.

Единственное светлое пятно — вокруг раскисшего от сырости факела. Но его хватает, чтобы разглядеть, что меч у стражника длиной в мою руку, а одежды красны, как моя кровь. Полночь уже миновала. Он устал, скучает и выглядит так, будто не станет меня бить, по крайней мере сильно. На худой конец, у меня под дублетом остался нож.

— Я хочу повидать узника, — храбро говорю я.

Стражник оглядывает меня с головы до ног — с растрепанных волос до чулок с лентами.

— Кто?

— Кто я или кого я хочу видеть?

— И то, и другое.

— Дэй Петти, повидать Тоби Эллиса. — Дэй в честь парня, который мне нравился в Корнуолле, Петти — в честь улицы, по которой я только что прошла.

Если стражник что-то и думает об этом, он оставляет свои мысли при себе.

— Нет тут никакого Тоби Эллиса. — Он машет рукой в сторону, но я делаю вид, что ничего не заметила.

— Ох, а я-то думал, что преступников сюда тащат. Я ничего не знаю про тюрьмы, мне ведь всего пятнадцать.

Стражник молчит.

— Я был с братом в борделе. Ну, со сводным братом. Отец верностью не отличался, так что у меня их много. Братьев, конечно, не отцов. — Слуги в Ланхерне всегда любили мои истории. Может быть, и этому стражнику с каменным лицом понравится одна из них. — Так или иначе, он с девками запутался.

Стражник молчит, но губы у него дергаются в улыбке. Я понимаю, что зацепила его.

— Они решили нарядить меня дофином, потому я на него похож. Но видел бы ты, как они брата разодели! А потом стали скандалить из-за денег, а у брата денег не хватило. — Я достаю кошелек Тоби. — Я сходил домой и принес, сколько нужно. Может, ты меня к нему пустишь, я отдам ему деньги, он заплатит девкам, и мы спокойно уйдем.

— Я тебе говорю, нет здесь твоего брата. Сюда воров не сажают. И простых людей тоже. Тебе в Брайдуэлл или во Флит. Здесь только предатели, убийцы, католики и благородные.

— Так я про что! Брат-то мой из благородных, ирландец.

Стражник щурит усталые глаза.

— Ты бы помалкивал об этом. Иди там подожди. Он указывает на причал, где над рекой стоят кучей пушки. — Спрячься. Если твоего брата привезут сюда, то через Ворота предателей. Да только тогда денег в твоем кошельке никак не хватит, чтобы вытащить его отсюда.

Я делаю, как мне сказано. Прячусь между пушками, сжимаюсь в комок, прижимая колени к груди, чтобы меня не увидели. Передо мной течет бесконечная река, черная, тихая и пустая.

Я молюсь всем святым, которых знаю, чтобы Тоби сюда не привозили. Чтобы он сумел сбежать от стражи, нанять лодку и уйти. Чтобы он уже плыл в сторону Вапинга, очаровал там эту Мариэтту своими синими глазами и решительным голосом, и она выправила ему все документы и посадила на корабль. Может, он уже стоит на берегу, высматривая меня, как я сейчас высматриваю его. Наверное, он злится, потому что я не исполнила его тщательно продуманный план.

Но я все равно жду.

Это не обычный допрос.

Ни оков, ни темной камеры, ни угроз — во всяком случае, нет речи о цепях и колоде для порки или о других неприятных вещах. Зато здесь присутствует Ричард Бэнкрофт, епископ Лондонский (а также доктор богословия, бакалавр богословия, магистр искусств и бакалавр искусств, все степени получены в Кембридже, и он считает это важным). Хотя, пожалуй, он как раз обещает грядущие неприятности, а больше ничего и не делает.

Допрос происходит в часовне крипты под собором Святого Павла. Стены здесь холодные, а свет тусклый, могильный. Нетрудно понять, почему было избрано именно это место. Оно напоминает об инквизиции, о еретиках, которых приводили сюда, потом, играя словами, обманом вырывали у них признание, а после уводили в камеру и наконец вешали за измену. Здесь нет ни стражи, ни придворных, ни случайных людей, нет глаз, ушей и ртов, которые могли бы увидеть, услышать и рассказать о том, что тут произойдет.

Этому не должно быть свидетелей.

Роберт Сесил (первый секретарь королевы Елизаветы I, если официально; глава шпионов, если нет. См. также: первый граф Солсбери, кавалер ордена Подвязки, лорд-хранитель Малой печати, лорд-казначей, государственный секретарь. Для него это тоже важно) торжественно раскладывает перед собой книгу — толстую, в кожаном переплете, видевшую много лжи и предательства. На этот раз почти вся ложь моя.

Чего мы уже успели коснуться: моего имени (Тобиас Эллис — для них, герцог Орсино — для него), моего рода занятий (исследователь и шифровальщик — для них, лжец — для него), моей репутации (запятнанной — для всех).

Что осталось неизвестным: все остальное.

— Кто он?

— Это зависит от того, — отвечаю я, — кого вы имеете в виду.

Высокомерие Сесила — лишь маска.

— Есть тот, кто лежал на сцене с твоим ножом в спине, тот, кого ты назвал убийцей, и тот, который сбежал. С кого из них ты предпочтешь начать, Тобиас?

Это не имеет значения. С кого ни начни, этого хватит, чтобы меня прикончить.

— Давай начнем с того, который скрылся, — решает Сесил за меня. — Как, ты сказал, его зовут?

— Я не говорил.

Министры обмениваются взглядами. Грань между незнанием и дерзостью, которой я стараюсь держаться, становится все тоньше.

— Его называли Кристофером Альбаном. Или Китом.

— Кит, — повторяет Эгертон (Томас Эгертон, лорд-канцлер, бакалавр Оксфорда, старейшина Линкольнс-Инн, начальник судебного архива, лорд-хранитель Большой печати. Взгляду него острый, язык еще острее, и он совсем не дурак). — Интересное совпадение. Что еще?

— Он приехал из глубинки… — Я обхожу приманку и осторожно продолжаю свой рассказ, — из Плимута. Он молод и неопытен. — Я хочу проглотить эти слова, оставить их при себе. Но я не могу ничего им не сказать, если должен говорить хоть что-то.

— И как же он настолько преуспел, если молод и неопытен? На сцене в главной роли, рядом с людьми лорда-гофмейстера, перед королевой — и с ножом в руках? С чертовым ножом!

Власть Сесила так велика, что его богохульство не злит епископа, который не отрывает от меня взгляда с того мгновения, как я вошел в часовню.

— Таков был план, — отвечаю я. — Позволить ему зайти как можно дальше. Не мог же я поймать неудавшегося убийцу, если не было даже попытки убийства.

— Но неудавшийся убийца сбежал, а ты оказался здесь вместо него. — Темный тяжелый взгляд как будто придавливает меня к стулу.

Надо мной, за собором, лежит Лондон. Огромный город, расползающийся во все стороны, оживающий после празднования Двенадцатой ночи. Ряженые, музыка, горячее вино и праздничные пироги, липкие от рома, сахара и масла. Один такой сунули мне в ладонь, сопроводив мрачным взглядом и сладким шепотом:

«Попадется гвоздика — выходит, ты злодей. Попадется коринка — дурак. А если лоскуток — то завидный жених. Ну и кто же ты?»

— А второй парень с ножом? Которого убили, — спрашивает Эгертон. — Он в твоих отчетах не упомянут, ни в первом, ни во втором. Ты вообще о нем никогда не говорил. Почему?

— Он появился неожиданно.

— Твоя работа — не допускать неожиданностей, — говорит Сесил. — Я плачу тебе и защищаю тебя за это.

Следует весомая пауза. Очевидно, я должен осознать, что на кону моя жизнь.

— А тот парень, которого ты назвал убийцей, — продолжает Сесил, вчитываясь в лежащую перед ним страницу. — Томас Алар. Ты нарисовал весьма убедительную картину: игрок, злодей, бродяга, задолжавший всем вокруг. Убийца по духу, но не по сути. Однако же он, как и другой, пропал.

Я жду, чтобы узнать, что еще им известно.

— Он работал вместе с тем, кто погиб? Они сговорились с аристократами, которые все это задумали? Каков их мотив? Они католики? Испанцы? Сторонники проклятого Эссекса? Так ты говорил в начале дела. Или это очередная твоя ложь?

— Королева в безопасности. — Это мое единственное спасение, и я держусь за него. Если бы Кит не убила Йори, или Йори убил бы королеву, не было бы и его. — Поручение выполнено с успехом.

— В случае успеха, — объявляет епископ, — передо мной бы сидели эти юноши, а не ты.

— Я снова спрашиваю, Тобиас, — Сесил захлопывает книгу. — Где Алар и Альбан и кто такой Йори Джеймсон?

Я не могу этого сказать. Правда смертельно опасна для меня.

— Я не знаю.

Сначала я чувствую это, а только потом слышу.

Барабанщики отбивают ритм. Вспышки факелов становятся ярче с каждым ударом. По количеству и расположению огней — всего их шесть — я понимаю, что лодок три. Я не вижу, кто в них. Но там должен быть Тоби. Должен быть? Довольно много суеты из-за одного парня, не принца и не священника, но кого еще могут везти сюда ночью? Я не хочу, чтобы это оказался он. Только не с такими церемониями, ведь они делают все слишком серьезным. Церемонии — это рождения, свадьбы и смерть. Они предназначены для событий, которые случаются раз в жизни, для слов, которые нельзя взять обратно. Это колокола, чей звон не заглушить.

А значит, дело не в Тоби.

Я почти убеждаю себя в этом, когда вижу его. Он сидит в лодке, руки у него связаны. Он все еще одет герцогом Орсино, в коричневый бархат и глупые белые рюши. Он смотрит прямо перед собой, держа спину очень прямо, лицо его неподвижно. Только волосы развевает ветер. Рядом с ним двое стражников, тех, что были в доме Кэри. В следующей лодке стражников еще полдюжины — столько людей ради одного юноши. В последней лодке — точнее, в первой — барабанщики и факельщики.

Вдруг я слышу жуткий скрежет. Он рождается где-то под землей, отдается у меня в ногах, а потом и в груди. Дико визжит металл, притертый к камню, плещет вода. Это речные ворота. Лодки проскальзывают туда без всяких церемоний — и исчезают. Как те принцы из пьесы. Я прислушиваюсь — вот бы услышать голос, крик, какие-то слова. И не слышу ничего.

Я не знаю, что делать. Штурмовать неприступную крепость с помощью ронделя и собственного разума, от которого так мало осталось? Вернуться к стражнику и потребовать, чтобы он впустил меня внутрь? Даже если мне удастся убедить его, что делать с остальными стражниками в крепости? С теми, кто запомнил меня и мое лицо и не станет слушать мои сказки.

Я обхожу пушку, думая попытать счастья со стражником в одной из башен. Он слышал, как визжали ворота Ом должен знать, что следует за этим, и может подсказать мне, что делать.

И тут в вижу сэра Кэри, который идет к той же башке, у которой я была раньше. Он одет так же, как на представлении, — в красное, черное, атлас и меха. У реки он не замерзнет. Да, я говорила Тоби, что сэр Кэри кажется мне добрым и щедрым, но вряд ли он добр к неудавшимся убийцам. Он может заковать меня в железо и бросить в Тауэр рядом с Тоби. Но я все равно решаю рискнуть.

— Сэр Кэри! — Я бросаюсь за ним, оскальзываясь на булыжниках. — Подождите! Мне нужно с вами поговорить!

Я бегу за ним, но он делает вид, что не слышит меня. Как такое возможно? Тут тихо, как на кладбище, никого нет, кроме нас, но он идет вперед, к башне, чуть наклонившись навстречу ветру, и несет под мышкой что-то вроде сложенного одеяла.

Я наконец догоняю его, выскакиваю вперед и встаю на пути. Он поднимает голову и смотрит на меня. Голубые глаза кажутся странно довольными, как будто он пришел на ярмарку.

— Это всё я. Тоби здесь ни при чем. Ну, почти. Но он не виновен. Он пытался меня защитить. Его нужно отпустить. Посадите меня!

— Тебя? — Сэр Кэри оглядывает меня. Дружеский интерес во взгляде сменяется узнаванием, потом отвращением и гневом. — А ты кто?

— То есть? Кто я? — Я едва не застываю на месте. — Это же я, Кит Альбан. Я был у вас на приеме. Я вас видел, лично мы не встречались. Но вы меня тоже видели. И сегодня я участвовал в представлении. Конечно, я был загримирован и в парике. Но вы знаете, кто я!

— Я встречаю множество людей, мистер Альбан…

— Кит!

— Но, увы, не могу запомнить их всех. Уверяю вас, если бы мы были знакомы, я бы вас запомнил. Вы… очень милы.

Я отмахиваюсь.

— Вы пришли за Тоби? Наверняка. Вы его выпустите отсюда? Вы обязаны! Если вам кто-то нужен, возьмите меня вместо него. Меня все равно нужно наказать. Это всё я. Он ни в чем не виновен!

Улыбка не исчезает с лица сэра Кэри, но он отшатывается от меня.

— Рад был встрече. Но, боюсь, не понимаю, о чем вы говорите.

Сэр Кэри проходит мимо. Я хочу остановить его, еще раз попросить за Тоби. Но если бы я закричала, то не услышала бы его слов:

— Беги, дурак! Спасайся и не возвращайся никогда.

Я дрожу всю дорогу до Нэрроу-стрит.

Тоби послал меня в ужасное место: грязное, гадкое, воняющее вчерашним уловом и содержимым ночных горшков. Сейчас уже почти два часа ночи, но местным обитателям нет до того дела: людей не меньше, чем средь бела дня. По грязным улицам бродят полуодетые женщины и мужчины при оружии, по реке снуют пассажирские и грузовые лодки, в доках царит хаос, ошиваются матросы и валяется груз. Я стою посреди всего этого, меня пинают и толкают дурно пахнущие прохожие, а я пытаюсь разыскать трактир «Лоза». Лодочник подсказал, что он «на левом берегу», что мне ничуть не помогает. Я боюсь спросить дорогу: если я чему и научилась, так это тому, что любой человек может оказаться не тем, кем кажется, и вместо трактира я попаду прямиком в ловушку.

Наконец я нахожу бурое кирпичное здание, затертое между двумя бурыми кирпичными зданиями в ряду других бурых кирпичных зданий. Одно окно, одна дверь, одна грубо намалеванная вывеска над дверью, изображающая пухлую кисть синего винограда. Внутри ничуть не приятнее. Длинная стойка, шатающиеся столы и стулья, посетители, как две капли воды похожие на тех, кто расхаживает по докам: глубокие вырезы, беззубые рты, мятые лица и запах рыбы.

Я прохожу к стойке, протискиваюсь между двумя громилами и кладу локти на липкое дерево.

— Я ищу Мариэтту, — говорю я человеку за стойкой.

Он указывает на высокую стройную строгую женщину в переднике. Она смотрит на меня. Я не знаю, что делать, поэтому говорю:

— Меня прислал Тоби, — надеясь, что для нее это не пустые слова.

И оказываюсь права. Она кивает хозяину, который шарит под стойкой и протягивает мне ключ.

— Два пролета наверх, третья дверь справа. — Она оглядывает меня, о чем-то раздумывая. — Прислать еды? Одежды? Горячей воды?

Мне нужны документы и билеты, но, может быть, это какой-то шифр. Я не знаю и на всякий случай соглашаюсь. Огромные корабельные часы над стойкой показывают половину второго. Выходит, у меня есть полтора часа для отхода и еще меньше времени, чтобы понять, как оказаться на борту.

Я поднимаюсь по скрипучей, покрытой красным ковром лестнице и открываю указанную дверь. Я уже начинаю привыкать к такому. Четыре грязные стены. Потрескавшийся потолок. Стол перед почерневшим от сажи кирпичным камином. В камине тлеет огонек. Пол щербатый и скользкий, как будто его натерли мылом. Узкая кровать придвинута к узкому окну. На кровати лежит тонкое одеяло — и ничего больше, — но сейчас и это кажется роскошью. Я не раздеваюсь, не снимаю даже черных тяжелых туфель. Забираюсь на тюфяк, прижимаясь плечом к стене, а лицом к окну.

В отличие от пансиона, где мы жили с Йори, стекло здесь чистое и целое, нет ни пятен грязи, ни трещин. Я вижу в нем себя, а не серые пятна света и дымку дождя. Себя, с краской на щеках, киноварью на губах, взъерошенными волосами. Я не похожа на ту девушку, которой когда-то была. Я больше не знаю, кто я.

Я могу обвинить в этом других: королеву, ее людей, страну, закон. Я уже так поступила, именно это и привело меня из Корнуолла в Лондон, в «Глобус» и на сцену, поставило перед королевой. Поселило в моем разуме жажду мести, а в сердце — жажду убийства, заставило решить, что единственным ответом на смерть отца и все мои беды будет еще одна смерть (на самом деле я лишь навлекла на себя новые беды).

И ни разу я не сказала, что сама виновата в том, что со мной происходит.

После того, как в Ланхерне был убит мой отец, в мире не осталось ни одного человека, который указывал бы мне, что делать. Никто не велел мне везти отцовские письма к Кейтсби или влезать в заговор. Как никто не велел отцу устроить этот заговор или раз за разом нарушать законы. Мне говорили, что гибель отца — случайность, неудача, неожиданность, воля Господня, но никто не сказал, что это последствие его собственных решений. А мои решения привели к тому, что я сижу в этой дыре, в который раз не зная, что делать.

Наконец в дверь стучат. Я боюсь открывать, думая, что это они, снова пришли за мной. Но я слышу голос Мариэтты, и она входит в комнату с кувшином воды, хлебом и стопкой одежды — штанами, рубашкой, плащом, — которые, кажется, могут мне подойти. И с конвертом. Я протягиваю ей деньги Тоби — последние гроши, которые есть у нас обоих. Она берет их. Она ничего не говорит и не задает вопросов. Просто кладет вещи на стол и уходит.

К половине третьего утра я успеваю помыться, переодеться и поесть. Я встаю с кровати, надеваю плащ, комкаю костюм и кидаю его в камин, смотрю, как его лижет пламя, и окидываю все вокруг прощальным взглядом. Для меня это последняя комната в последнем пансионе в последнем городе Англии. Отец мертв, Йори мертв, я не смогла убить королеву и спасти Тоби. У меня нет титула, дома и денег. Я переполнена горем и страхом до того, что готова кричать. Я бы закричала, да только это ничего не изменит.

Меня ведут по подземным коридорам Тауэра. Здесь сыро, темно и мрачно. По этим коридорам проходят только единожды.

Допрос в соборе Святого Павла был первым из многих. Дальше меня начнут расспрашивать не министры, а люди, у которых есть другие способы вызнать правду. Я знаю, как это будет. Сегодня все прошло легко, но это было начало. Первая нота музыки на одном из их приемов, первый стакан, первый поднос с закусками. Дальше дни начнут растягиваться. Один покажется тремя или пятью. Перестанут приносить еду, а потом воду. Я начну чесаться: сначала от жажды, потом от грязи и насекомых, которые заведутся в одежде. Со мной будет только сырой воздух, собственное дыхание, да еще шорох когтей тех, кто живет в стенах и постепенно, день за днем, становится все храбрее.

Чтобы прогнать эти мысли, я думаю о Кит. По моим прикидкам, сейчас начало второго. Она должна уже быть в «Лозе». Через три часа она окажется на борту. Окажется вдали от всего этого, от Лондона, в безопасности. Но слова «должен» и «должна», как однажды сказал Марло, опаснее надежды, потому что полагаются на то, чем ты не можешь управлять.

Однако больше у меня не осталось ничего.

— Кэри! — приветствую я. — Что привело вас сюда в такой изумительный вечер? Дела или удовольствие?

Я сижу в углу, обхватив колени руками, и смотрю в пол. Он наполовину скрыт тенью, наполовину освещен факелом, горящим где-то в коридоре. Я удивлен его визитом.

Он не отвечает.

— Позвольте догадаюсь, — продолжаю я. — Вы собираетесь дать мне последний шанс рассказать вам всю подноготную нашего бесстрашного друга. «Спасти его, чтобы спасти себя». Вы же не думаете, что я на это попадусь?

— А на что ты попался, Тоби?

На его уговоры, на чары Кит, на соблазнительную мысль о том, что у меня может быть все.

— Да на все сразу, — наконец отвечаю я. — И что со мной будет? После всего этого. Не лгите. Я пойму, если вы солжете.

— Да. За это я тебе плачу.

Я выдавливаю смешок.

— Я не могу представить, что сделает королева. — Кэри пожимает плечами. — Может быть, тебя отпустят.

— Отпустят, но не освободят. Дадут иллюзию свободы, а потом я погибну по нелепой случайности. Как Марло.

Это заставляет его выступить из тени, как я и думал.

— Марло был предателем, — ровно говорит Кэри. — Шпионом. Безбожником. Он зарвался, как герои его же пьес. Мы бы проиграли, поставив на него. Не будь он твоим другом и учителем, ты бы сам это заметил.

Я снова смотрю в пол. В глазах Кэри и двора я тоже предатель, шпион и безбожник.

— Я предан ее величеству, Тоби, ты это знаешь. И все же я предупреждал тебя о последствиях твоих действий. О пьесе. О Ките.

Он не говорит, какого Кита имеет в виду. Это не имеет значения.

— Но я не могу и дальше в этом пачкаться. Прости, Тоби. За это и за то, что случится дальше. Я сделаю все, что смогу, чтобы обеспечить тебе…

— Нет.

Для него дать обещание значит подарить мне надежду, но надеяться нельзя. Кэри не сможет меня спасти ни при каких обстоятельствах. Произносимые им слова лишь успокаивают его самого.

Он подходит к решетке, поднимает руку. И я вижу нечто, чего не видел раньше, в темноте. Еще одно темное и бесформенное пятно: моя куртка. Та, которую он забрал в Сомерсет-хаусе, прежде чем отвести меня к королеве. Куртка, в подкладку которой зашиты все мои сбережения. Куртка, которую я не чаял увидеть.

— Бесс нашла ее дома. Никак не могла понять, откуда она взялась. Сказала, что она жалка, как рубище Иова, — тогда я и подумал, что она твоя.

Он просовывает куртку сквозь решетку. Я почти готов отказаться, но все же встаю и забираю ее. Когда-то она воплощала лежащее передо мной будущее. Теперь — прошлое.

— Я могу ее сжечь, если хочешь, — предлагает Кэри, увидев, что я не спешу забирать куртку. — Я только подумал…

Я выхватываю куртку у него из рук.

— Спасибо, — шепчу я. — Она… — я ищу хоть какие-то слова. Мне будет теплее.

— Прощай, Тоби. — Кэри отходит от решетки. — Желаю тебе…

— Не надо. Не стоит.

Я не хочу слышать пожелания сэра Джорджа Кэри, барона Хадсон, кавалера ордена Подвязки, члена Тайного совета и лорда-камергера королевского двора.

Он кланяется и уходит. Я невольно думаю, желал ли он что-то Марло, прежде чем подписать банковское поручение для убийцы, которого отправил в таверну.

Когда он уходит, я ощупываю куртку, нахожу надорванный и старательно зашитый шов, куда я три месяца назад засунул банковскую гарантию на все деньги, что мне удалось заработать будучи шпионом на королевской службе, подручным Барнарда и печатником после его смерти. Шесть тысяч восемьсот фунтов, достаточно для привольной жизни в течение нескольких лет — или сотни лет прозябания. Сейчас от денег нет прока.

Я несколько минут смотрю на них, думая, что мог бы с ними сделать. Гарантия выдана в Англии и не может быть предъявлена ни в какой другой стране, только во французском порту Кале, бывшем английском форпосте. Я мог бы купить собственный дом, а не снимать клетушку у блудливой хозяйки. Мог бы марать бумагу подальше от двора, писать, как я обещал Марло. Я мог бы стать свободным.

Я натягиваю куртку и сую гарантию в карман. Этих денег точно хватит, чтобы мне отрубили голову одним ударом, а не так, как Эссексу. И тут неожиданно натыкаюсь рукой на что-то почти неощутимое, холодное и твердое в правом кармане. Я туда ничего не клал.

Там лежит ключ.

Когда всходит солнце, воды Ла-Манша расцвечиваются сотней оттенков синего и черного.

Я стою у борта, там, где простояла всю ночь, ощущая, как перекатывается по волнам корабль, слыша, как скрипит дерево, как бьется вода о корпус, как переговариваются люди на палубе: они сидят, закутавшись в одеяла, пьют вино из кувшинов, играют в кости и вглядываются в горизонт. Я не удивилась, увидев среди них Томаса Алара. Некоторые вещи не меняются, а некоторые люди ничему не учатся.

Я жду чего-то другого.

Уйдя из «Лозы», я очень долго ждала, прежде чем отправиться на пирс. Я бродила по Нэрроу-стрит, не теряя надежды. Отец всегда говорил, что надежда — самая дурная из стратегий, но это меня не остановило. Тоби не появился. Не оказалось его и на верфи в Рэтклиффе, и в гавани Дувра, где я чуть не опоздала на корабль, решив, что увидела Тоби, высокого и черноволосого, ленивым шагом выходящего из лавки. Я должна была понять, что это не он. Тоби никогда не ленится.

Я думала, что если сэр Кэри отпустил меня, он мог отпустить и Тоби. Я для него была никем, а он меня отпустил. Так и не понимаю, почему. Может быть, потому, что люди королевы уже состряпали свою историю, а я портила их картину? Может, они поверили, что Йори — убийца, его поймали с поличным и зарезали, и все хорошо, что хорошо кончается, как сказал бы мастер Шекспир?

Но Тоби нет, и чувство вины за то, что я его оставила, все не проходит, как не проходит и страх за него. Я не могу представить, чтобы он не нашел выхода из этой переделки. Тоби, который все видит и ничего не пропускает. Он не может умереть от ножа, петли или топора палача. Я отказываюсь в это верить.

На палубе вдруг оживляются. Из трюма появляются женщины в ярких плащах, мужчины указывают куда-то вдаль. Я смотрю туда и вижу Францию. Раньше я никогда не бывала за пределами Англии. И вот впереди простирается новый для меня континент: узкая полоса воды, за ней скалистые холмы, поросшие мхом утесы и… свобода. Гавань приближается, и я впервые вдыхаю воздух свободы.

Он воняет рыбой.

Гавань Кале очень похожа на английские гавани: лавки, корабли и толпы. Кричат все на французском, так быстро, что я понимаю едва ли одно слово из десяти. Я прокладываю себе путь, поглядывая на карманников и бродяг, не обращая внимания на торговцев, расхваливающих свои товары и пытающихся меня обчистить так или иначе, содрав двойную цену за никчемную вещь. Чужой город лежит передо мной, и я чувствую его. Это новые возможности и обещания, это моя кара и новая опасность. Все, чем мог бы стать Лондон и не стал. Я никогда не смогу вернуться в Англию, и я знаю: мне придется провести остаток своих дней в изгнании.

Высокая цена заплачена за эту свободу, поэтому я должна ею воспользоваться.

Я сворачиваю с главной улицы Порт-де-Кале, потом сворачиваю еще раз, уходя из порта в город. Город похож на остров, окруженный каналами. Вывеска на улице гласит, что называется этот остров Кале-Норд. Улицы кривые, мощеные, дома кирпичные, мосты арками. Я ищу наемное жилье — если мне не изменяет память, здесь оно называется hėbergement, так что я читаю все вывески в поисках этого слова.

По мосту перехожу на Рю-де-л’Этуаль, просто потому, что мне нравится это название. Улица выходит на просторную площадь под названием Пляс-д’Армс. Это название мне тоже нравится. Оно переводится как «парад». И передо мной действительно предстает парад звуков, запахов и зрелищ. Зеленые навесы над уличными прилавками, огромные сковороды, на которых жарят бобы цикория, колбаски над огнем, факелы над плавящимся сыром и сырые кадушки с мидиями, горы хрустящего хлеба, шоколад. Я смотрю на все это, не переставая высматривать его.

Я прохожу мимо лотка, с которого продают какие-то сладости. От приторного запаха у меня начинают ныть зубы, но покупателей тут много. Они смотрят, как булочник громоздит пирожные одно на другое пирамидой — кто-то говорит, что это называется крокембуш, — а потом украшает цветным сахаром, миндалем и засахаренными цветами. После этого он сразу же разбирает свое сооружение, протягивая куски всем желающим. Стоит это денье за кусок, то есть примерно пенни. Впрочем, я все равно не могу себе этого позволить ни в этой стране, ни в какой-либо еще. Я вспоминаю другой лоток в другом городе, где я восхищалась недоступными мне сладостями. Кажется, что с той ярмарки прошли уже сотни лет. И тут я чувствую знакомое дыхание у самого уха.

— Ты похожа на человека, который не отказался бы, чтобы кто-то подошел и поцеловал его.

Я его не слышала. Я его не видела. Я медленно, как во сне, поворачиваюсь, не желая просыпаться, и вот он стоит передо мной. Не в герцогском наряде, который был на нем в последний раз, и не в цепях. Он одет так же, как я: штаны, рубаха, вытертая куртка цвета мха. Он улыбается и смотрит на меня синими глазами.

— Полагаю, вы меня с кем-то перепутали. — Я пытаюсь не улыбаться, но, боюсь, у меня это не выходит. — Если вы полезете ко мне с поцелуями, мне придется вас ударить.

— В самом деле? — Он тоже старается не улыбаться, но выходит у него еще хуже, чем у меня. — Я видел тебя в драке. — Он наклоняется ближе и шепчет: — Не впечатляет.

Я хохочу, и он тоже. Я думала, что никогда больше не услышу этого смеха.

— Я и не надеялась, что ты сможешь выбраться. Боялась, что у тебя ничего не вышло.

— Я сам не надеялся, — Тоби снова становится серьезным. — Мне помогли. — Он рассказывает мне о Кэри. О Тауэре, куртке, банковской гарантии и ключе. Все совпало. Если бы хоть что-то случилось не так, как случилось, он бы здесь не оказался.

Тоби берет меня за руку. Я отдергиваю ее. Он парень, я тоже одета парнем и совсем не хочу навлечь на нас очередную беду. Не здесь, не так скоро, не тогда, когда мы только что выкарабкались. Тоби, кажется, понимает это.

— Тут такое неважно, — улыбается он. — Это не Англия. Мы можем делать все, что захотим.

Этого достаточно, чтобы вернуть улыбку на мое лицо.

— Все пути приводят к встрече? — спрашиваю я. Это строка из «Двенадцатой ночи», которую я повторяю автору пьесы.

— И какой дурак это сказал?

— Ты его знаешь, — отвечаю я.

Он целует меня.

Род верхней одежды, подобие пончо. — Здесь и далее прим. переводчика.

В описываемое время — англичане и валлийцы, исповедовавшие католицизм и отказывавшиеся посещать обязательные для всех англиканские богослужения.

Акт о супрематии провозглашал власть монарха над церковью.

Праздник в честь основания 31 октября 1517 года Евангелической церкви.

Металлическая подставка для дров в камине.

Голландских Нидерландов на самом деле не существовало, а Изабелла правила провинцией Испанские Нидерланды.

Отсылка к Библии (1 Царств 16:7).

Уильям Шекспир. «Сон в летнюю ночь».

Кристофер Марло. «Геро и Леандр».

Уильям Шекспир. «Двенадцатая ночь, или Что угодно».

Уильям Шекспир. «Генрих VI».

Там же.

Уильям Шекспир. «Двенадцатая ночь, или Что угодно».

Книга притчей Соломоновых, 16:33.

Фатимские явления Девы Марии произошли в 1917 году. Во время действия романа такого покаяния существовать не могло.

По местам (фр.).

Почетный отряд благородных пенсионеров в наше время носит название «Корпус офицеров почетного эскорта» и выполняет церемониальные функции. В описываемое время отвечал за охрану монарха.

Кристофер Марло. «Тамерлан Великий»

Фактически (лат.).

Наперед (лат.).