Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

Приступая к этой книжке воспоминаний и размышлений, я меньше всего думал о том, как воспримут мою личную правду об их герое те, чьим кумиром сделали его «большие СМИ», левиафаны телевещания, PR-агенты от кино, а равно идеологи от культуры. Или о том, например, что кто-то из моего поколения, с кем я бывал в дружбе, осудит меня и посчитает предателем памяти светлых юношеских дней. Еще менее способен привести меня в замешательство осиный рой кинокритиков и киноведов, который я, возможно, разворошу этой публикацией. Или самостийных киноблогеров «от черной кости» и без аккредитаций, втершихся локтями в эти почтенные гильдии.

О творчестве режиссера Алексея Балабанова говорили, писали, снимали документальные фильмы и многие из тех, что стали более близкими ему, чем я, в его творческие годы. А равно и мэтры в профессии, что готовы уподобить киноведение едва ли не познаниям в квантовой механике, с ними и несметное число ценителей кино, что через большую губу всегда готовы разделить это мнение. Но ведь и я не был ему чужим когда-то, и у меня был опыт пребывания в соседстве с его экзистенцией, и мне есть что сказать о нем. Более того, я убежден, что имею право поведать в этом своем «экспозе» нечто важное, что и составило среди прочего существо его творчества, оцениваемого знатоками как прорывное и авангардное – с небольшими экивоками в сторону паранормальности. А если уж и признавать, что он нес в своем творчестве отражение эпохи, то как тут не перекинуть в наше социально-культурное житье-бытье ряд критических проекций…

И сделаю я это не с позиций сермяжного морализаторства и традиционалистского «косномыслия», не разбрызгивая окрест ядовитую слюну осуждения, а по возможности сдержанно – хотя и без пиетета. Пусть другие пускают восторженную пену. В общем, sine irae et studio – без гнева и пристрастия. (Ведь и сам он, Леша, перед уходом покаялся за сотворенное, тем призывая сдержанно оценивать его работы в кино, а это большое дело.) Опять же – по возможности, потому что до конца беспристрастным быть не получится. Попутно же попрошу наперед прощения и за то, что где-то буду небрежен в терминах и понятиях. Я не ученый и не киновед, и взгляд мой небеспристрастен.

И главное – это ни в малейшей мере не будет голым критиканством или ритуальным танцем у поверженного льва отечественного киноискусства. И мне его искренне жаль, так рано ушедшего. Ведь и помню я его не Алексеем Октябриновичем, не мэтром артхаусного кино, не «проводником между эпохами», а просто Лехой. Лешей Балабановым. И чем дальше, тем сочувственней, а лучше сказать, сострадательней и мое отношение к нему, в конце жизни осознавшему безмерную силу и правду рока, который его преследовал. Прозревшему в своих натужных дерзких аспирациях и заблуждениях – и словно пришедшему в гоголевский ужас от содеянного. И пытавшемуся таки найти спасение и выйти из долгого пике, в которое его бросала собственная природная метафизика и обстоятельства той чудовищной силы, которую принято называть force majeure. Сказавшему о себе в конце: плохое кино снимал…

Поэтому я и скажу о нем свое – как вижу, с колоколенки личного опыта и понимания кино как искусства. Попутно что-то расскажу и о себе, о своем мировидении – без этого просто рассказа не будет. Ведь, говоря о других, мы невольно рассказываем и о себе. Смотрите – вот он, мой ракурс. Еще раз: не побоюсь и осуждений со стороны кого-то из своих старых друзей и приятелей по студенческим временам: Что же ты вздумал катить на него… и не потому ли, что он тебе и ответить уже не сможет?

Оспорю: да – сам не сможет, но есть немалое число адептов его творчества, которым всякое посягательство на память кумира покажется прямым оскорблением, и за перчаткой дело не стало бы. И еще я должен напомнить, что моя публикация о нем («Лехин груз»), вышедшая в конце лета 2013-го в «Литературной газете», была не первой. Первая моя критическая статья о нем и о его работах в кино вышла в «Литературной России» 31 августа 2007 года.

Тогда режиссер Балабанов был жив и процветал, почти здоров и увенчан славой, благами и почитанием поклонников. Если бы не скромный формат «литроссии», то можно было бы говорить, что той резко непримиримой статьей, дерзнув рассказать нелицеприятную правду, я бросил вызов и ему самому, и мнимостям, которые он порождал. Статья так и называлась – «Пожалейте Леху Балабанова». Это название вполне подошло и моей книжке о нем. И осыпать автора этой книжки упреками в том, что он-де пинал и пинает «мертвого льва», несправедливо.

Истолкую, в меру отпущенного мне зрения, феномен, им самим же названный в конце жизни «плохое кино режиссера Балабанова». Мне очень важно это сделать, ведь есть вещи, о которых нужно рассказать людям. Иначе многое останется необъясненным, а люди будут обмануты разглагольствованиями о мнимых сущностях. И если надо все же сказать, что среди иного прочего движителями его творчества и культа стали, с одной стороны, его тяжкий недуг, о котором умалчивают, а с другой стороны, покровительство особого рода, то так и скажу. Больной его мозг особо трепанировать не буду – но что-то в его психологии и личностной ауре постараюсь прояснить.

И сделаю это с позиции русского человека и публициста. Ведь именно таким я и был все эти долгие десятилетия, уйдя в 92-м из международной журналистики в Агентстве печати «Новости» на скудные хлеба фриланса и находя пристанище то в первом прохановском «Дне», то в «Советской России», то в «Литературной газете», когда в ней оставалось местечко протесту. В газетах и журналах литературного цикла.

Ведь не только у нас, где фигуру режиссера Балабанова сделали предметом культа, но и за границей, где его творчество обретает осанну академического толкования, он уже включен в разного рода мемы, идеологемы и общественно-культурные конструкции. «За бугром» он вовлекается в русло традиционной русопатии, как того требует давняя доктрина «извечных патологий» Матушки России (и это стоит отдельной главы). А здесь нередко работает на раздувание «фобий» по другим адресам…

Среди прочего мне бы хотелось донести к анализу и вот какое соображение. Так уж случилось, что вопреки уверениям самого Алексея Балабанова – в том, что его режиссерское амплуа абсолютно аполитично и сам он от политики далек, – многие его фильмы прочно встроены в идейное оснащение постсоветской эпохи. Он тоном, стилем, ритмами, смыслами и пафосом вполне совпал с той плеядой творцов и пропагандистов от «русской партии», что, отрицая на корню все советское, рвала исторический континуум страны и прерывала ее естественное развитие. В порыве ли отмщения «совдепии» за жуткие ее грехи перед народом русским, личной ли корысти потакая – но с неизменными проклятьями вдогонку всем семидесяти годам советской власти и словно боясь подразделить эти десятилетия на составляющие эпохи, порою и взаимоотрицающие по сути.

Да что там, образ «благородного киллера» Данилы Багрова стал культурным манифестом «новорусского племени». А летящий с рекламки «Груза 200» в зрителя-читателя кулак с татуировкой «СССР» на маклышках и стал символом лехиного проклятья всему советскому. О сложном ведь просто в кино не расскажешь. А нужно просто – и чтоб пугало, и за нерв цепляло. С погружением «в детали», с живыми и страшными картинками. Ну, а там, в деталях, черти и сидят недреманно. И об этом я тоже постараюсь рассказать в меру понимания.

Почему – «пожалейте»? Не попытка ли это унизить ушедшего из жизни доверительным обращением к читателю? Еще раз – нет. Нет задачи унизить, есть задача рассказать. Объяснить – чтобы поняли. Кто-то сочтет, что не вполне корректно давать такое название книжке о человеке, которого считал когда-то своим другом. Но ведь он же и сам не побоялся обнажить перед всеми свою боль, прокричав: «Я тоже хочу»… В каком-то смысле – это попытка крикнуть ему в ответ: Я слышу тебя, Леша… и по-настоящему жалею… пытаюсь понять…

Да ведь Лешу Балабанова и стоит пожалеть, состраданием оградив от мнимостей, поскольку и сегодня его память осеняют неправды и ложные толкования. Он был и простым, и посложнее, и лукавым, и пытливым, и надменным, и открытым – разным, а глубоко внутри – обиженным ребенком. И обижаться было за что на судьбу…

И скажу обо всем – как тот, кому хочется видеть свою страну не в пустоте духовной, не в хаосе расчеловечивания, а на пути к социальной гармонии, чтоб и мир на земли, и благоволение во человецех. Как человек, пытавшийся сблизить левопатриотическую идею с правой, а там и призвать в союз здоровую часть либеральной (хотя бы и с нулевым результатом). Кто и в близком по духу традиционализме примечает пороки. Кто и в либерализме не видел бы беды, когда бы в нем все шло от чистого сердца и без примеси лицемерия. Кто понимает, что наднациональное всегда берет истоки в национальном. Что мысль и чувство тем сильнее, чем ближе они к природе – и дальше от цинизма и безверия, схоластики и метафизики бетономешалок-мегаполисов.

Скажу как человек, буквально за день до смерти Алексея Балабанова в мае 2013-го бравший интервью у академика Игоря Шафаревича, одного из подвижников национальной мысли, пусть и ошибавшегося в чем-то. Было это накануне 90-летия последнего. Кто не знает – замечательного математика, посрамленного когда-то за национализм мировым научным сообществом, впрочем, оставшегося автором учебников математики, издающихся за границей и поныне. Того самого, кто Сталинскую премию за достижения в математике получил еще в двадцать с небольшим, а в 60-е ушел в социологию и русскую идею. Кто и эпоху равенства осуждал за ее грехи и беды – но и не терзал своей истории, упрощая понимание и разобщая двуногих цепкими киногештальтами, как это все же делал в суетной простоте Леша Балабанов.

И это ни в малой степени не будет воплем зависти или потрясанием кулаком плебейского морализма, далекого от понимания прорывной эстетики кинопоиска. Вовсе нет, могу сказать что-то и на равных. В конце 80-х – начале 90-х, работая в АПН, тоже занимался документальным кино и был редактором документальных фильмов о Достоевском, Пастернаке, Шостаковиче. А Балабанов и учился на документалиста, и в игровом кино его стиль многие называют метадокументальным. Выходит, нас с ним что-то связывало не только в студенчестве и в десятилетие после него, но и в последующем – пусть и опосредованно.

На этих рубежах, когда стараниями умельцев по декультурации и кризисному менеджменту кормящего плебса моя страна в который раз уже теряет понимание добра и зла, нет никакого смысла быть излишне щепетильным и трепетно-совестливым. Играть в интеллигентское сверхблагородство и неуместно, и непродуктивно. Вот и пришло время сказать начистоту – как оно есть, как оно было и как оно того заслуживает. Без интеллигентских ужимок и многозначительных недомолвок. Экивоки в сторону. Благородная поза чего-то и стоила бы, когда бы очень многие из нас не были погружены в гнилое болото цинизма и общего раздрая в человеческих отношениях. И тот, о ком пойдет речь ниже (будь он в чем-то инструмент в чужих руках или свободный художник, мастер артхаусного кино, действовавший из побуждений искусства, по зову ли болезни, в башенке из слоновой кости), тоже приложил свою руку к появлению этого «чудесного феномена».

Итак, явление в кинематографе, ныне возведенное на пьедестал и недосягаемо отдалившее нас от того, кого я знал всегда как Леху Балабанова, мне трудно воспринимать иначе, чем сквозь призму города Горького. То есть, конечно же, можно вполне обойтись и без призмы, но мне это важно – и это не прихоть. Я совершенно не знал его в Свердловске-Екатеринбурге, откуда он был родом, дважды он бывал в Калинине, где я служил после института, с полдюжины раз помню его по Москве, никогда не встречался с ним в Ленинграде-Питере. (Что-то рассказывали о нем друзья, сохранявшие с ним приятельскую связь. Например, Женя Васильев, переквалифицировавшийся из партработника в рестораторы, – с ним я учился когда-то в одной группе. Высокорослый спортивный парень, волейболист, он жил в Питере – и ушел из жизни так же неожиданно рано, от хронических переработок и стрессов. Или, скажем, Саша Артцвенко, не терявший с Лешей дружбы. Из жизни вообще ушел раньше других из той инязовской плеяды. Все искал себя – и не находил.) И потому вся его личностная метафизика невольно связывается в сознании с этим звучным, природно-ландшафтным и обрамленным реками городом-миллионником на Волге – с Горьким – Нижним Новгородом.

Городом особенным – способным творить в своей кузнице душ и спасителей России и великих художников, и малых, и пустых фанфаронов, и честных простолюдян (очень люблю это чуть укороченное словцо, не сочтите просто ошибкой. – Прим. авт.), ничем не прославленных: от рабочей кости до рядовой служилой интеллигенции. Мнится мне, что эта кузница душ с неведомым древнерусским Гефестом утаена где-то глубоко внутри земли в нагорной части Нижнего, издревле задававшей масштаб и природной натуре, и человеческой. На высоком правом окском берегу – где-то в недрах земных за парком «Швейцария» или под старыми городскими кладбищами.

А в основание этого окающего вместилища страстей на пяти берегах двух рек, под самой этой вымышленной мною кузницей, дух города вмонтировал три замечательных слова: «Эх, ай-яй», «чай» (от слова «чаять» – Я, чай, не пошла бы туда) и «уделать». Первое – междометие, в нем заключено какое-то невероятно искреннее удивление. В других городах вы редко его услышите. Второе все хотелось в детстве связать с чаем как напитком. И третье, понятное дело, глагол – но это не то, что приходит на ум сегодня. Первые смыслы глагола устарели и сузились, и большинству его значение теперь представляется чем-то вроде «изгадить», «испортить», «избить». А раньше это слово всегда значило другое – «сделать», «поправить». Только древнему нижегородцу казалось лаконичней начинать слово с гласной. Оставь эту вещицу, завтра уделаю… Многие в этом городе так и любят сказать – именно в значении «сделать».

Меня он всегда потрясал, этот город. Реками и ландшафтами. Сползающим с горы Кремлем, огромными пролетарскими районами с цехами-гигантами, дальним автозаводским парком, парашютной вышкой в нем, Радиусным домом и автозаводским Дворцом культуры, Канавином и Стрелкой – соитием двух рек. Сенной площадью, трамплином, монастырскими Печерами, улицами Минина, Белинского, Варваркой, Бекетова, десятками других, и подальше – местом сахаровской ссылки в Щербинках. Конечно же, центральными нагорными ландшафтами с дворянскими особнячками, стильными вполне домами купцов и мещан – кирпичный низ, бревенчатый верх.

Когда смотришь снизу, с реки на коренной берег, на Кремль или уходящие от него старинные дома-особняки, невольно называешь его «градом». Он и есть Град на холме. Неслучайно – и не единожды – провозглашался столицей русской архитектуры. Город этот так хорош в ландшафтном смысле, что кажется, что даже и хищный и безликий урбанизм, едва ли не ставший опошлением своей собственной протоидеи (пятиэтажки), не способен его серьезно испортить.

Но чтобы это все почувствовать, чтобы воссоздавать его взором памяти, нужно быть созерцателем. Был ли им Леша Балабанов? Я до сих пор не уверен. Он был из иного теста. Убежден, что ему было интересней не созерцать, не любоваться и не впечатляться душевно, а рассматривать и подсматривать. Родом из другого большого города – с какой-никакой, но все же столицы Урала, что, пожалуй, посуровей Нижнего, но даже и подинамичней своим сквозняком из открытого окна в Сибирь, – Леша внутренним зрением, третьим оком своим прищуренным мерил все тутошнее свысока или поверху. Пусть даже и любя возвращаться к нему. Так мне казалось.

Было ли это его врожденным даром или семейным (как отпрыска известного киношника со Свердловской киностудии и влиятельной мамы, командовавшей институтом курортологии), на вещи он смотрел критично, сказать ближе, оценивающе, ехидненько иногда – с прищуром. Словно готовясь воплотить это свойство свое в будущей профессии. Примериваясь к операторскому окуляру.

Нет, он не был созерцателем, он был скорее наблюдателем, любившим фрагментарное, любившим мельчить и дробить. Тогда он еще не «просек», что крупный план – всему голова. Характер имел, как и большинство из нас тогдашних, вполне беспечный, а ум аналитический, но легкий и неинтровертный, способный быстро сфокусировать, навести на резкость и тут же ее сбросить. Когда хотел – бывал и заводилой, и душой компании. Легкий, худенький, скорый – и в части юмора живой и прицельный. Однажды я писал: «Алексей Октябринович был хитроглаз и кикимороват – и студиозусом был неординарным. Нрава нескучного и в общем довольно подвижного, но временами становился занудой – просто каким-то метафизическим нытиком».

Леша Балабанов был городское дитя. Бесконфликтный, но охочий на подначки, отнюдь не мачо, он все же мог держать инициативу в компаниях, где ценили новомодные веяния и резвились от студенческой души. А в общем он еще тогда избегал всего тривиального и скучного, безыскусной канвы бытия. Чурался деревенского убожества, любил Америку и все прогрессивно-заграничное. Интеллигентски проказлив, мог совершить и неприличную выходку – но опять же не со зла, а от скуки, от экзистенциальной пустоты, – до недомоганий духа было еще далеко.

Его сокурсники и ребятня инязовская годом выше или ниже его всегда готовы были рассказать историю-другую в его честь – а то и в срам. Где-то бесшабашно-веселую, а где и с пощечиной общественному мнению, шокирующую.

Кажется, Тимур Кадыров любил напомнить приятелям старую байку… Все готовятся к празднику, Балабанов звонит дружкам в общагу: – Водки купили? – Купили. – Много? – Много. – Купите еще! – наставительно кричит в трубку…

Не подумайте – Лешка не напивался в стельку, но увеселяться «беленькой» всегда любил, мензуря ее мелкими дозами и продолжительно. Если вспоминать, то жизнь студенческая – это вообще все не про учебу, а больше про увеселения. Сплошная поэзия вагантов. Ведь помнится-то не зубрежка, не школярство, а беготня с друзьями в поисках впечатлений.

Да и не технический же вуз, где нужно вникать в логику процессов и формулы учить. Тут даже если не учил, то можно по ассоциации, заболтать и тему, и рему. Лингвистика – вообще дело попугайское. Перенимай, что слышал или прочитал. Да и вымысел – дело похвальное, творческий процесс. А в педагогах больше женщины – многие по-матерински снисходительны, пусть даже и встречаются стервозины. На переводческий фемин тогда в студенты не принимали – вот уж дискрим-то, такое и помыслить сегодня невозможно.

Но если бы мне тогдашнему предложили сказать, кто из парней его окружения, включая и его самого, способен чего-то достичь (и тем более в искусствах), мой выбор пал бы на других. Да – я знал от Леши, что отец у него руководил объединением научно-популярных фильмов на Свердловской киностудии, он не скрывал своего интереса к истории кино, особенно американского, но и воображение не рисовало мне его будущности в кинематографе.

Он вовсе не был изначально великим правдолюбцем, каким его теперь рисует и кондово-русская, и околокиношно-либеральная молва (за те фразы его героев, что теперь нарасхват по любому случаю). Мог и слукавить – и по нужде, боясь неприятностей, и в запале, поскольку любил покричать самовыражаясь – с подкавычинкой, не отличался и обязательностью. Но велики ли то грехи для студента?

Мужской статью Леша не блистал и сдачи дать не умел. Так ведь и те, кто умеет, как правило, не сильно одарены воображением, с другой стороны. Но интеллектуально боязливым не был, а ведь этот вид трусости в масштабе нации бывает пострашней. Он был проказник и мастер учудить какой-нибудь моветончик, мог и постоять за себя – но только не руками. Но то ведь в наших глазах было и плюсом скорее – отражением его интеллигентности природной.

Суровых в простоте и задиристых, скажем, сормовчан, как раз и способных махать кулаками, в городе вполне хватало. Мы их прозывали «пирожками». У тех было в моде ношение зимних шапок покроя «пирожком» – что-то вроде высокой пилотки из меха. Такие, кажется, в те времена носили члены политбюро, взгромождаясь на ленинскую усыпальницу у Кремля. У вождей они как будто были из пыжика, теленка северного оленя, а из какого зверья у простолюдян – не знаю, но считались верхом признания и приличий.

Отдельная тема – «винил». Название пришло потом и было еще притянуто за уши в его черной комедии лубочной, в «Жмурках». Если не было придумано самим Балабановым, то скорее всего родилось в недрах творческой исполнительской «тусни». Тогда, в 70-е, мы этого так не называли, просто диски – и все. Диски или пласты. Да и не могли мы это так назвать, потому что для многих оно было свято. («Винил» – это уже презрительно, ретроспективно.) Cum respectum – даже у тех, кто в музыке ничего не смыслил и не чувствовал. Ни в классической, ни в роке, ни в какой. Объясню – почему…

На третьем или четвертом курсе часть студентов переводческого факультета (еще раз: в те годы на нашем «факе» торжествовал строжайший сексизм и принимали исключительно парней) ежегодно отъезжала в Англию на стажировку. На пару ли месяцев или на полгода – не вспомню точно. Все они привозили оттуда (помимо джинсов «левайс» или «вранглер», сигарет «филипп-моррис», «покетбуков» с броскими глянцевыми обложками или тихой сапой какого-нибудь Солженицына между «мальборо» и «кэмел») еще и кучу пластинок рок-музыки. В моей английской группе из девяти парней не было ни одного, кроме меня, с начальным музыкальным – как не было ни у кого и малейших любительских навыков музыканта или продвинутого меломана. Но каждый из троих избранников судьбы привез из проклинаемого Запада в Страну Советов полчемодана рока. По большей части это были подержанные, хоть и не сильно заигранные диски, но частью и новенькие.

Неизменные The Beatles, Deep Purple, Pink Floyd, Uriah Heep, The Rolling Stones, Creedence Clearwater Revival, Elton John, Genesis, Alan Parson, ELO – и прочая всячина, включая «квинов». Точно помню, что джаз или кантри не были в чести и не имели приличной цены, разве что на кассетах привозили – они только появляться стали. Молодежь «торчала» от громких имен, ярких музыкальных ходов, дивного аранжимента, загадочных для нас советских в своем драматизме текстов. Что-то реализовалось у «фарцы», а что-то запиливалось до треска на плохой игле в родной общаге.

Такое повторялось из года в год, и пусть на стажировку за границу ездило не более трети студенческой группы (как правило, отличники и комсомольские активисты), но и одно это обстоятельство служило большим стимулом к поступлению на переводческий факультет. Мы были закрытой и нравственно стерильной страной, и внешний мир манил нас несказанно.

Так что «винил» – это уже пришло потом, спустя много лет, не без креативных стараний, возможно, и самого Балабанова. И смещало уже смыслы в сторону обобщения, для дезигнации явления уже постфактум. Редкий случай – повторюсь… называть это все «винилом» и язык не повернулся бы.

Да и в «Жмурках» не обошлось без неправды: не предавались новорусские «бандюки» и убийцы из поганых 90-х подобным восторгам – с непредсказуемым пробуждением, по мысли автора кино, зачатков человечности – при виде грампластинок с рок-музыкой. Вот и у этих, смотрите, было что-то святое в душе, человечное – указывал тонким пальцем автор кино. Хотя и можно было предположить вначале, что в этом был элемент авторской самоиронии.

Привозил тогда рок-музыку, конечно же, и сам Леша Балабанов – и с упоением ее слушал и давал слушать другим. Впрочем, не только ее, проказник… Пашка Солдатов, мой одногруппник, рассказывал (а тут и Дима Науменко, один из наших, напомнил мне про это), как из Англии Балабанов привез много цветных презервативов. Надувал их и дарил на волжском Откосе прохожим. Зачем он это делал? Возможно, и не без резона, готов предположить, так бы вели себя сегодня те, кто недалек от статуса золотой молодежи. Хотя я бы рассудил и проще… так – озорничал, черта характера…

Солдатов шагнул в небытие вслед за Балабановым, буквально через год после него, словно по эстафете. Харон его забрал безвестным, и я восполню это упущение богов буквально в нескольких абзацах. Сам Павел был из Ворошиловграда (городу не раз меняли и название, и национальность), а распределили его потом на ВАЗ в Тольятти, где он с ходу овладел еще и третьим языком, итальянским. В дорогу я подарил ему неплохой учебник итальянского. Крепил международные связи предприятия несколько десятилетий. Был кладезем смешных баек и воспоминаний.

Например, такое… из английского юмора… Идет Пашка по городу с каким-то английским спецом, мастером похохмить и подначить. Среди «нагличан» оригиналов немало. И тот, приметив общественный туалет, предлагает: Paul, would you like to take a leak? (Выражение идиоматическое, букв. «дать течь» – иначе, «сходить по малому».) Пашка отвечает: No, thanks a million. (Миллион спасибо.) А тот ему вальяжно так, через губу, шекспировски: Why a million? Just one ordinary leak… (Намеренно оставлю концовку без перевода – дабы не испортить впечатление, чтобы читатель сам порылся в забытом школьном английском, тогда и анекдотец этот выйдет ярче.)

Я приезжал к ним с Танькой, родившей ему дочь и сына, и мы долго и до одури с ним спорили под курево и пиво (от чего я уже давно и напрочь отказался, прокляв табак как главный разрушитель здоровья). Он все никак не мог понять, с чего же я так неисправимо коснею в ретроградской грусти по эпохе несвобод. Да нет же, Паша, меня бы и шведский социализм бюджетный устроил, без этих грабежей и камланий на трупе убитой эпохи… Либерализмом и свободолюбием как необходимым каждому пространством самовыражения он был пронизан глубоко – и добавила к тому, видимо, экзистенциальная усталость от пребывания в своем наглухо задраенном производственном отсеке, хотя бы и в городе на просторной Волге.

Человеком он был ярким и обаятельным, добрейшим, динамичным, красавцем и хорошего сложения. Обличал примитивизм, спешил дознаться истины, был настоящим гуманистом, стремился творить добро. И если бы снимал кино – то уж как минимум не хуже, чем Алексей Балабанов. Пусть культового фильма и не снял бы, но уж точно снял бы солнечней, жизнелюбивей и ни в чем бы не соврал. Ему чутка недоставало твердости. При всей своей вере в свободы он по большому счету был малоконкурентным. По причине, думаю, избыточного альтруизма. Из тех природой одаренных смертных, что не считают долгом гуманиста рвать клыками добычу, как это происходит в волчьей стае.

А спорил больше, думается, дабы не угасала радость общения со старым приятелем. Куда ж без драматического накала. Потом уже, ближе к развязке, мне кажется, стал что-то переосмысливать, уходить от однозначных оценок. Но случилось и худшее – погрузился в депрессию. Не смог пережить гибели сына от наркоты. Сын поучился в нашем же инязе, потом они забрали его домой. Странно, а ведь в то наше студенческое время и представить было нельзя, что кого-то рядом с тобой посадили на «колеса» или на иглу…

Несколько лет они с женой бились за сына. Татьяна даже звонила мне однажды на Алтай – подумывали отправить его куда-нибудь в таежную заимку с надежными людьми по соседству… Может, есть местечко на примете, куда Егора можно упрятать от этой беды? Я уже стал наводить справки, но потом они передумали. Чувство собственной вины и унесло Павла поздней осенью вслед за Балабановым, чтившим его дар общения…

Было бы неправильно и странно считать, что Балабанов оставался в своей психомеханике неизменным в пространстве недолгого пути – в лабиринте к славе. Но в те дальние времена он являл собой довольно редкий тип озорника, что не примет вызова, если кому-то его штучки вдруг придутся не по вкусу, и тут же спрячется в кусты или за чью-то спину. И, вполне возможно, даже не из трусости самой, а из того же озорства, из чувства игры. Возможно, это был некий момент лицедейства. Он как бы приноравливал потребности души к своей творческой будущности, к форматам актерства.

Так оно было либо иначе – но вот любовь или тяготение ко всему небанальному и маргинальному, порой и на грани болезни, обозначилась в нем еще тогда и сохранялась на протяжении всей жизни. От него первого, кстати, я слышал порой и новомодное словечко – например, иностранцев он стал называть форинами (от английского слова foreign – «иностранный»). Или, скажем, башню заклинило… это когда кто-то туго думает или чего-то не понимает вообще. Впрочем, это уже больше потом, после института, а там хватало и других пересмешников.

Девушки его в то время особо не интересовали, ведь с ними не потусуешься. Какая из юных дам готова сорваться в одну секунду на очередную движуху или влезть в какую-нибудь авантюру. Да им и физиология не позволяет, и присущее полу чувство собственного достоинства.

Да и по части самооценки, мне кажется, у него тогда был дефицит по женской линии. Он и писал про это в своем письме ко мне, впрочем, без всяких сожалений. Как субъект, со стороны взглянуть, он был довольно взъерошен и даже кикимороват. Не все, конечно, девки непроходимые зануды. Всегда, найдутся, само собой, и атаманши, готовые ринуться в бой по первому звуку кавалерийского рожка. Но это уже ближе к партай-геноссе, чем к нежному полу в собственном смысле. К тому же зачастую это были особы крепкие и стремительные и даже превосходили парней спонтанностью поступков. А его внешняя субтильность все же остерегалась возможных поползновений с их стороны.

По соседству с балабановской комнаткой в новенькой кирпичной девятиэтажке, выстроенной на улице Лядова под инязовское общежитие, жили два парня с нашего курса. Юра Кучма и Саша Пчелка. Их еще студентами посылали на рабочую практику на Ближний Восток, и они доучивались уже с его курсом. Парни хорошо подзаработали, страна их оснастила «чеками внешпосылторга», они обзавелись модным «прикидом» – и поселились вдвоем в одной комнате.

Между ними и ближайшими соседями – командой, куда был вхож и Балабанов и где била ключом и веретеном вертелась жизнь студенческая (а были там и Кира Мазур, и Саша Артцвенко, Саша Казаков из Ярославля по кличке Птица, еще один Саша – Баикин, кажется, оттуда же, еще Саша – Гурылев, и целый ряд иных искателей забав молодости), – словно образовалась подчеркнуто сословная дистанция. У Кучмы и Пчелки были здоровенные двухкассетники (настоящее сокровище по тем временам), шикарные «дипломаты», классная обувь, золотые цепочки на шее – и оба они лоснились респектабельностью. Предметами зависти были также и всевозможные безделушки – от африканских поделок из черного дерева до экзотического «не пойми чего». (Вот разве что не было чертика из шкатулки, как у Семен Семеныча в кино у Гайдая.)

Таким примерно «не пойми чего» была и эбеновая статуэтка с выдающимся, простите, фаллосом, который ввиду несоразмерности у иных несведущих особ не сразу обнаруживал связь с прототипом. Когда юные леди, приведенные к вящей приватности на дальнейшее знакомство Юрой Кучмой с дискотеки, спрашивали, что это, Юра восхищенно отвечал, что это «фаллический символ»…

Ветераны (не только Кучма и Пчелка, а все, поработавшие в студенчестве за кордоном, или просто народ постарше или поярче) приходили на дискотеку во всем своем блеске уже ближе к апогею веселья или чуть позже. К тому времени, когда появлялись и самые достойные барышни и когда вообще положено сходиться корифеям. Неспешно оглядывая собравшийся контингент, производили естественный отбор и приглашали на медленный танец. Время от времени и как бы даже не без снисхождения включались и в быстрые общие подергивания и подрыгивания под «Бони-эм», подобрав себе кружок, наиболее соответствующий их статусу.

Балабанов сразу же присвоил им кликуху – «буржуи», и она прижилась. Но это было не пролетарское презрение к порочному классу, а фрондерское, интеллигентско-чегеварское – тоже по-своему позерство. Это уже было сродни и «революционности от Лимонова», а иные даже были наслышаны о его существовании, ведь кто-то слушал вражеские «голоса» или даже тайком ввозил его мужеложеский авангард из закордонья.

В ответ Юра Кучма, тоже мастер уподоблений, прозвал их «панками». И тоже в точку – они как будто первыми стали привозить музыку со скандальными названиями Sex Pistols etc.

В компании студента Балабанова никто давно уже не верил в мессианство класса-гегемона, а долгие отчетно-выборные мероприятия «по ящику» не пробуждали в юных душах ни искорки пиетета. Все это уже было предметом иронии – как и сами анекдоты про Брежнева, рассказывать которые не боялись. Являлось тайное знание, и с двойным идейным дном и спрятанной там фигой заговорщика жить было и острей, и трепетней, и динамичней.

Да, это была команда ребят с неясными еще претензиями в части искания смыслов. И пусть некоторые из них могли и нашкодить от большого ума, как, например, Саша Артцвенко (он пользовался успехом у дев, но, случалось, мог повести себя и не очень достойно, за что по нашим временам могли б и наказать серьезно), но потом и признавали собственную дурь. (Саша тоже, повторюсь, рано умер, и кто-то счел, что сам по себе он был гений общения – а помер от распущенности и возлияний.)

Все они плюс Женя Куприн (тот был домашним скромником нижегородским) задруживали со Слоном – так звали преподавателя французского Владимира Пронина. И это поднимало их в собственных глазах и в глазах окружающих. Слон был высоченный, телесно крупный и круто лысый человечище, и эта кличка сверхадекватно отражала его внешний облик. Иногда он появлялся у них в общаге и распивал с ними напитки. У него был один, по мнению знавших его людей, серьезный недостаток, лишавший мужика ориентиров и особенно неприятный в те коснозаконные времена, а ныне весьма даже в «цивилизованном мире» терпимый.

Нынешний инязовский ректор (Нижегородского лингвистического университета) Жанна Никонова в публичном выступлении на тему увековечивания памяти режиссера Алексея Балабанова мемориальной табличкой возвестила однажды следующее: «В те годы на переводческий факультет горьковского иняза принимали только молодых людей, так как переводчиков иняз готовил военных. Это означало строжайшую дисциплину и глубочайшее знание всех изучаемых предметов. Обратите внимание, что тема иностранных языков в фильмах Алексея Октябриновича проскальзывает периодически – а в его фильмах нет случайностей…»

Можно посочувствовать даме в благом, безусловно, деле укрепления дисциплины во вверенном ей учреждении образования. Но только сам Алексей Октябринович уж верно посмеялся бы сказанному, равно и стараниям вовлечь его авторитет как блюстителя дисциплины в становление нравственных основ младых поколений. В словах ректора верна лишь первая часть утверждения – пусть и с филологической неточностью. (Можно сказать Молодой человек, вы обронили бумажник… и всем понятно, что обращаются к юноше или мужчине. Но только множественное число (молодые люди) может включать уже и представительниц другого пола. Впрочем, можно сим и пренебречь, ведь сегодня для ректора первична грамотность в финансовых вопросах…)

Да, на факультет в то время принимали исключительно парней, поскольку многие выпускники распределялись потом лейтенантами на два года в армию (таких и называли в те годы «двухгодишниками», или с переделкой – «двухгадюшниками»). Из них, возможно, каждый седьмой-десятый оставался в СА кадровым офицером «на всю катушку». Другие, отслужив свои два года, дальнейшее трудоустройство искали уже сами. Иногда они повторно, уже по контракту как гражданское лицо, отправлялись в тот же Ирак, в ту же Ливию или Алжир (туда больше слали с французским профильным). Не говоря уже о той примерно половине, что получала свободный диплом или ехала куда-нибудь на ВАЗ, как Паша Солдатов, Фаниль Садыков, Дима Науменко и многие другие переводчики, в ком была потребность на гигантах индустрии…

Но вот столь чаемая ректором в прошлом «строжайшая дисциплина» или «глубочайшее знание всех изучаемых предметов»… это уже явный перебор. Леха Балабанов вращался в кругу сотоварищей, которые не очень-то блюли строжайшую дисциплину и могли порой отмочить такое, что в правила приличия особо и не вписывалось. Да и глубочайшие знания часто подменялись у нас банальной эрудицией и общей «нахватанностью». Ребята были способные, не спорю, я часто и сам предпочитал общение в их среде всякому иному. Например, общению с истинными отличниками – уж «твердилами» там или «ботанами», как нашлась бы сказать нынешняя молодежь, – но как раз примерно с теми, что выведены ректором в общее представление о факультете.

О какой строжайшей дисциплине можно было вообще вести речь, если в студенческой столовой свободно продавалось пиво. Отпей бутылочку-другую – иди на лекцию или занятие по языку, оное вообще-то не бранилось и не возбранялось. Бывало – и прогуливали, если находилось более увлекательное дело. Прогуливали даже «Маму Женю», всеми любимую Евгению Андреевну Борисевич, у которой всегда было интересно и весело на уроках языка или страноведения. Потом врешь ей в глаза – а она понимающе кивает и единственно, почти без осуждения: «Какой нудный… ой, какой нудный…» У деканов Ивашкина и Рябова «кризисного управления дисциплиной» хватало каждый день. Наказывали, если честно, за драки, порчу имущества, мелкие бесчинства за пределами учреждения и не за прогулы, а за настоящие загулы…

Кажется, Мазур рассказывал, что где-то на последних курсах Балабанов стал сочинять рассказы и вести дневник. Я этого не вспомню: или не придавал этому значения, или мне об этом просто не было известно. Но и немудрено, ведь Леша был сыном человека, писавшего киносценарии и вообще снимавшего кино. Какой киношник, даже и простой вития, пожелал бы отвадить сына от столь престижного дела и привить ему интерес к иному? Это как если бы сыну раввина вдруг сказали забыть про все, идти и пасти с гоями свиней и заниматься земледелием. Думаю, идею с дневником ему мог подсказать отец – Октябрин Балабанов, стремившийся видеть в единственном ребенке продолжение. Я лично с трудом представляю появление у Леши дневника как духовной потребности.

Отца Леша чтил. Переживал за него, рассказывал мне, что у того с печенками нелады (видно, и Алексею передалось по отцовской линии), и доктора ему запретили – а он знай себе любимый коньячок отпивает. И все же сам он четверть века не дожил до отцовского рубежа. Впрочем, на то были причины – и об этом речь еще впереди.

И все же это была жизнь студенческая, жизнь коллективная, коллективистская, общажная – еще на детском доверии, почти всеобщая, всеобъемлющая, федоровско-космическая, бессмертная… Не броуновское движение индивидов, собранных в одну банку. Было столько невероятных ощущений и весенних предчувствий, упоительных предвестников счастья. Юношеские мечты были прекрасны – и, казалось, вели прямой дорогой к небесному сверхрадостному бытию.

Я страшно обрадовался, узнав, что Алексея распределили после института в транспортную авиацию, как и меня курсом раньше. В предшествующий год на мой адрес в офицерскую общагу в Мигалово (на окраину Калинина) приходили его письма, и в них было больше грусти, чем радости. Увы, сохранилось лишь одно – но и оно многое опровергает из того, что придумали о Балабанове в молодости. Вот оно, орфографию и пунктуацию я сохраняю (на конверте почтовый штемпель – 22.09.80):

Повторюсь, что заслужу немало упреков, а то и беспощадной брани от кинолюбивых своих сограждан. Больше от молодежи, конечно же, чьим кумиром Леша стал и, судя по стараниям потрясенных эстетов и заинтересованных медийных кругов, еще станет… Да как ты можешь, завистливое ничтожество, низводить великое кино Балабанова до этих примитивных суждений… И вообще – все это некрасиво и нечестно, тем более по отношению к старому другу… Разве можно ставить в вину кому-либо его болезнь или физические недостатки! Даже если эпилепсия и считается психическим заболеванием! И вообще – писать об этом!!!

Автор заранее соглашается со всеми подобными обвинениями. Но другого способа сказать об этом нет. Сказать правду можно только… сказав правду. Никто уже и не ставит в вину-то… Просто объясняет и жалеет. Да ведь и хотел же он измениться в конце жизни – пытался вписать новые страницы в «книгу перемен». Что-то изменить. Но теперь уже не в мире, а в себе самом – в своем отношении к нему…

Впрочем, за публичность иногда и спрашивают по всей строгости народного спроса. И ушел из жизни – а все равно отвечай и объясняй все своими творениями. Ты ведь как художник время запечатлевал. Чтобы рассказать о нем потомкам.

Не спорю – De mortius aut bene aut nihil. Согласен: Об ушедших в мир иной либо хорошо, либо ничего. Но когда живущие стремятся тебя увековечить и причислить к лику «светочей духа», то ты вообще-то уже не из «мортиусов» в собственном смысле. Ведь ты как бы оснастил свой народ новыми смыслами или добродетелями. Геростраты и гитлеры, конечно, тоже попадают в анналы истории – но по другому счету.

А уж если приписывают к вечности, то человечество вправе знать о тебе все в мельчайших подробностях. Неслучайно и к лику святых церковь приписывает не сразу по завершении подвига великого служения, а спустя много лет, порой и через столетия, после тщательной проверки – дабы не случилось ошибки и даже брошенные в тебя каменья сложились бы в основание твоего пьедестала…

Впрочем, об этом еще предстоит разговор, а пока скажу в двух словах о том, что меня сближало с Алексеем и держало в пределах видимости. И что окончилось примерно к тому времени, когда в его жизни начался этап профессионального ученичества под наставничеством другого культового режиссера – Германа. Когда на вахту дружбы с ним заступил Сергей Сельянов, а там и множество других людей – из тех, кто хранил эту дружбу до конца и сохранил о нем благодарную память.

А нашей дружбы с ним оставалось еще лет на семь или восемь. После службы время нас развело и сводило уже по разу в год или в лучшем случае раз в полгода. Всего тех встреч набралось бы не больше десятка.

Бывало, мы встречались у Кирилла Мазура на северо-восточной московской окраине. Слеталось человек по шесть или семь все еще юных, но уже старых знакомых. Часть – из Горького, что мы все чаще называли Нижним, а Балабанов – из Свердловска, который никто из нас еще не приспособился называть Екатеринбургом. С этой ватагой, легкой на подъем – что воробьиная стая, часто появлялся и лобасто-лысый сорокалетний Слон, который чем-то был и непонятен, и неприятен, тогда как остальным общение с ним по-прежнему льстило в самооценке.

Мазур всегда оставался более близким лешиным другом, чем, скажем, я или другие. Но у него другой жизненный ракурс, и если бы он написал о нем книжку, то это был бы больше панегирик другу, чем попытка острого анализа его творений. Кирилл, довольно выразительного и привлекательного семитского типажа, всегда был из тех, кто убежденно отрицает свою «этимологию», а с бородой – так вообще Карл Маркс в молодости. Но, с другой стороны, и антисемитизм у Балабанова если и случался, то больше мнимый – больше конъюнктурный, для интриги. А вот экзистенциальной русофобии у культового режиссера хватило впоследствии с великим избытком – и в «Морфии», и в его «бромпортретном кино про уродов», и в «Грузе 200», где не то что сама нацидея в минусе, но и русскому духу сделать спасительный вдох не дано.

Кирилл жил с женщиной намного его старше – помнится, журналисткой. Она была довольно плотного сложения и, мне казалось, азиатского типажа. Звали ее Стелой. И здесь, мне казалось, у них было больше духовного родства. И мне в этом смысле только предстояло развиться – и только уже работая редактором документального видео в АПН на Зубовском, 4 (откуда, впрочем, был изгнан господами либералами в 1992-м и где через поколения от меня – с ретроспективой через Швыдкого и Лесина – теперь верховенствует Маргарита Симоньян), а часто и с корейцами из Сеула, и даже побывав в Сеуле в 1990-м, где насмотрелся истинных восточных красоток, я стал прозревать внушением свыше идеалы красоты этой расы.

Мазур, пожалуй, был единственным из нас, кто пронес эту студенческую дружбу с Балабановым до самого конца. А равно, думаю, и Балабанов ценил в нем достоинства близкого друга. Не знаю даже, зачем и пускаю в ход это слово, оно ведь не мое просто по звучанию, по грамматике своей, и я обычно не отношу его к людям, а больше к предметам неодушевленным, к понятиям общим… – но сделаю исключение: Кирилл был человеком «успешным». Кто-то говорил, что его отец был в свое время крупным профсоюзным деятелем в Норильске. А в наши благословенные времена, рассказывали друзья, Мазур будто бы с партнером продал пару промышленных карьеров где-то на Кольском полуострове, а это десятки миллионов долларов. Друзья говорили – молодец, не упустил своего. Так ли это – легко ведь и оговорить… впрочем, в наши времена такое чаще похвала, чем осуждение. Таким и представляю Мазура – «успешным», но все же умеющим сочетать в себе и достижения, и постижения.

Рассказывая о Балабанове, придется сказать что-то и о себе. Чтобы задать нужный ракурс. Мне далеко не всегда удается разделить эти восторги по поводу предпринимательских успехов. Так случилось, что в вуз поступать в город Горький я приехал в 75-м – к родителям, что воспитывали младших брата и сестру. И обитателям общаги я вполне мог казаться городским и домашним. А до семнадцати годков я рос в деревне у бабушки, у которой было только два месяца какого-то церковно-приходского образования, но были опухшие, в черных трещинах ладони, была корова и прочая домашняя скотина, и было много тяжелой работы до самой старости. Баба Маша моя часто вспоминала… Учитель, еще до революции дело было, приходил в их избу и просил ее мать, мою прабабку: «Матрена, отдай дочку в школу. Она у тебя способная». Та отвечала с вызовом: «Чего это? Хватит – уже и писать выучилась. Она мне тут за зиму шерсти напрядет…» Прабабка на фото – строгого вида женщина, из крестьянской среды, в «социальные лифты», видно, не очень верила…

А еще у меня на глазах гибли близкие люди, когда нам давали делянку сухостойного леса на дрова на зиму – и мы сами этот лес валили. И ведь сильные были люди – и нутром, и физически. Вот только не до «социальных лифтов» им было. Потому-то уже после АПН, когда все, что плохо лежало в стране, было уже прихвачено теми, кто высоко стоял или «хорошо сидел», я крепко сблизился с идеей социальной справедливости. (Хотя полной взаимности и не случилось. То на нее надавят откуда-то с Лубянки – из стана стихийных соцдарвинистов и сторонников естественного права, i.e. штатных стяжателей патриотического духа, то сама она вдруг забьется в отведенную ей нишу, уже не подпустит к себе и малой оплошности не простит. Всего один «мыслешаг» влево или вправо из строя – и до свиданья, публицист… ты не понял, чего от тебя ждали…)

Да я ведь и начинал топтать свою журналистскую тропку с многотиражки «За советские часы» на Первом часовом. Кстати говоря, тогда, в середине 80-х, завод – семь тысяч человек, тридцать цехов – отправлял на экспорт восемьдесят три процента своей продукции. Намеренно пишу словами, избегая цифры, чтобы никто не усомнился – не опечатка ли…

Где-то ближе к середине 80-х я снимал в Москве маленькую однушку на станции Лось. И если иногородняя ватага не летела к Мазуру или куда-то еще, то, случалось, иногда залетала на выходные и ко мне. Я давал им ключи, а сам отправлялся к своим старикам в Подмосковье. В Москве они нередко спускали все до копейки – и Саша Артцвенко, бывало, тайком проникал куда-нибудь в купейный вагон до Горького и прятался там в боковой багажной нише. А когда высовывался оттуда, соседи скорее понимающе смеялись, а не бежали за проводником или начпоезда. Такие были времена.

В тот раз у меня остановились на выходные Балабанов, Слон и кто-то еще, уж не Женя ли Куприн – но, кажется, нет, не вспомню… А вместе с ними были еще и две девчонки из Горького. Успел взглянуть на них краем глаза, когда вручал Балабанову ключи с кратким инструктажем на лестничной клетке. Стройненькие, миловидные, ничуть не дурочки, по глазам видать – как раз такие мне всегда и нравились, но по закону подлости пролетали где-то на траверзе. Балабанов с ними по-свойски – слегка кося под мачо непризовой категории.

И зачем-то опять притащили этого Слона, который, все говорили, совсем по другой части. И еще говорили: мания у него – накупит любимых почек свиных, наготовит духовитого жарева…

Оно конечно, в закрытом городе Горьком-то особо не разъешься – зато по части увеселений там куда лучше. И чего им всем сдалась эта Москва? Да и не хотел я в тот раз уезжать из квартирки. Увы, таков закон гостеприимства: сам погибай, а товарищей выручай. Ладно – пусть веселятся ребята…

Под вечер в воскресенье я вернулся в квартиру, их не было, оставались вещи, и через какое-то время прибежал за ними Леха. Он лучился самоварной медью, надраенной и похмельно-жаркой, и какого-то черта вдруг хвастанул своими амурными успехами. Как будто я был тем, кто способен оценить такие откровения. Или как если бы я их ждал от него. Или он таким вот образом хотел вознаградить меня за гостеприимство…

– Классная девка. Пи…денка узкая такая. – И плотно свел ладони большими и указательными вместе, намекая на некую деталь женской физиологии. Слова его растворились в похмельно-медной улыбке.

Был бы он законченный бабник или рядовой похабник… да и такие в общем избегают подобных интимных откровений… А тут хоть и довольно простой в манерах, но вполне интеллигентный парень Леша Балабанов. От него ли этого ждать? Я в общем не был никогда большим занудой-моралистом, но уж больно не по настроению было услышать от него эту дешевую бравадцу…

Я долго думал, стоило ли обнародовать такое, скажут – порочить великого русского режиссера, «говорившего с Богом». Но ведь и сам он, Леха, не стеснялся в своем кино матерной лексики. В том числе и такого же почти похабненького слова (как, скажем, в «Войне»), однокоренного с тем, которое я услышал тогда от него. И слышу-то в общем часто, в России живу и привык уже давно. Но вот раньше интеллигентная городская («додомдвашняя» и «докамедишная») молодежь не материлась, а сегодня, чистенькая с виду и не замаранная тяжким трудом, она этим «сленгом» вовсю бравирует…

А что стесняться, – сказал бы он в свою защиту. – Это же все народные слова… Так что и не без его, лешиных, стараний цинизм этот внедрялся в юные мозги…

Была ли та его бравадца попыткой выглядеть брутальней и циничней, чем он был на самом деле? Попыткой мужского самоутверждения? Или это был неконтролируемый похмельный выброс неких «эмоциональных паров» или «интеллектуальных», взбродивших от впечатлений? Или это всего лишь проявление его познавательного инстинкта, а я трусливо пасую на ровном месте – там, где мужик только хохотнет в ответ, и проехали? Так или иначе – но я уже и прежде начинал понимать в каких-то деталях, в каких-то гранях общения, что этот его новый формат чуть «грузит» мне подсознание, проще говоря – начинает отталкивать…

В то время Алексей работает ассистентом режиссера у отца на Свердловской киностудии. (Про то, что папа успел устроить его во ВГИК в первый раз сразу после службы, а он уже успел оттуда вылететь, я от кого-то уже слышал, но не от него самого.) Проходит еще время – и как-то раз он прибегает ко мне на работу в пятницу под конец дня и начинает упрашивать «шлепнуть» ему печать на командировочное удостоверение. Сам он по беспечности не сделал этого ни в творческой организации, куда приезжал, ни в гостинице. А теперь спешит в аэропорт. Выручай!

Но это невозможно, Леш. У меня же почтовый ящик. ЦКБ «Нептун». Я здесь простым переводягой в отделе НТИ, в общем без представительских возможностей, пойми… Представляю глаза директорской секретарши, к которой я пойду с этой просьбой. Лучше возьми такси – может, успеешь… Ну, заплатишь лишнюю треху…

С того времени он и вычеркнул, думается, меня из числа близких друзей, хотя было и еще несколько встреч. Не сильно жалел, должно быть, и я – хотя и по инерции чувствовал себя перед ним виноватым. Впрочем, мы уже по-разному смотрели на вещи, и у него уже был свой круг творческого общения, включая и свердловский – более обширный, рок-клубовский, динамичный. И я со своими не изжитыми комплексами провинциала в столице, нереализованными амбициями и довольно банальным кругозором, не знающим ни диссидентства, ни больших разговоров на кухне, разрывающимся между скучной работой и постоянной ездой к своим в Подмосковье – с долгими стояниями на пригородных платформах, был ему уже неинтересен.

Толкуется, что «афганский синдром» как бы главным фоном проходит в балабановском триллере «Груз 200». И что само это кино режиссер сделал антивоенным памфлетом. Возвысил голос, понизив ракурс. Но увы – памфлета не получилось. Из негодного материала ничего хорошего и не могло выйти.

Безумно тягучие кадры психотипии мента-маньяка… изнасилование девчонки, прикованной к койке, на которой лежит труп ее жениха, убитого в Афганистане и присланного «грузом 200»… А потом и другой персонаж в исполнении актера Серебрякова пытается насиловать бутылкой из-под шампанского…

Сочинено как бы и с аллюзией в сторону фолкнеровского «Святилища». Очень многие детали и ходы Леша «импортировал» оттуда – вот разве что там, кажется, насилуют кукурузным початком… Если что, всегда можно сказать: да – слямзил из-за океана, так американский классик описывал поганую действительность… теперь уже и не американскую… Но тем и «отмазаться» можно: Заметьте, не сам я это выдумал! Не Балабанов породил этих монстров – было до меня…

Мой вердикт совпадет с мнением большинства «непродвинутых» кинозрителей в нашей многострадальной ойкумене: такие «вершины» в кинематографе могли покориться только Балабанову. Не стоит исключать, что это был и явный парафраз-алаверды с темы его учителя Германа в жестко антисоветском и антирусском кино «Хрусталев, в машину». Там мастер черно-белого кино с упоением обрывает все реплики персонажей до полного безумия и воспроизводит такое же действо, как и у Балабанова, – только другим предметом… Балабанов словно бы даже предлагает повторно свои творчески удвоенные извинения мэтру, поначалу усмотревшему в его «Брате» признаки антисемитизма и обидевшемуся на ученика.

Балабанов говорил потом, что в «Грузе» он имел в виду не политику, но ощущение времени, в котором жил. Что ему очень важно было сделать кино о конце Советского Союза. Отступлю на шажок от темы – она большая и мутная, пусть отстоится пока, никуда не денется, еще вернусь…

Те, кто сегодня монтирует образ Алексея Балабанова с образом борца за правду, за интересы трудового класса и за социальное равенство, если не лжет сознательно, то ошибается. Он был далек и от тоски по исторической России (которую мы потеряли), тем более от царебожия, i.e. ни минуты не тосковал по России дореволюционной (свидетельством чему как минимум «Морфий»). Но уж антисоветчиком стал и по убеждению, и по надобности высокой цензуры. Цену позе он знал и умел подстроиться под нужды времени, а под соцзаказ сформировалась подспудно еще и нравственная позиция. Известно, что где-то за год до смерти, побывав в Тбилиси, загорелся даже идеей снять кино о молодом Сталине – налетчике и экспроприаторе. Можно не сомневаться, что вышли бы вторые «Жмурки», искусства бы не случилось – но кураторов постсоветской культмысли это бы нимало не огорчило. Ему бы и с Прилепиным, многажды разоблаченным как писатель, подсказали что-нибудь замутить – только уже по Донбассу.

Нет, все же был еще случай лет через двенадцать… Не вспомню, как я пробрался в Министерство культуры на Малом Гнездниковском – на премьерный показ его фильма «Война». Помнится, там оно и было. Проклятье Чеченской войны клеймом отпечаталось на всей российской демократии – будь она «суверенной» или какой-либо иной. Если честно, после 1993-го ее вообще никакой не стало, когда абсолютное большинство отжали от власти и от собственности. И Чеченская война была прологом ее исчезновения – во имя спасения правящего клана. Сооруженная лейб-вещанием кукла патриотизма тогда впервые раздула свои грозные ноздри и еще долго сморкалась красными соплями в сторону предгорий.

Пройдя ко времени выхода этого фильма (2002 год) десятилетний путь в протестной журналистике и понимая, какую прикладную задачу это страшное кровопролитие исполнило под заказ, я захотел из первых уст узнать, какую правду о войне скажет режиссер нового кино, с которым я когда-то приятельствовал. А вдруг и скажет? В 90-е он стал появляться на экранах ТВ в конце новостных программ, то получая «Ники», то просто дефилируя по «Кинотаврам».

Он уже сделал себе имя, но смотрелся, как мне показалось, как-то неуверенно. Я ошибался – и то, что я принял за неуверенность, на самом деле было депрессией, нагрянувшей от пережитых им бед. Он казнил себя за гибель якутянки Туйары Свинобоевой, которую снимал в своем «антиколониальном памфлете» «Река» по мотивам ссыльного поляка Серошевского. И за ту подсказку Бодрову – ехать в Кармадон…

И еще впечатление о неуверенности лешиной в его статусе популярного режиссера сообщала почему-то память вот о каком обстоятельстве… Хорошо очень помню, как Никита Михалков говорил тогда, в середине проклятого десятилетия, в одном из интервью не без иронии: «Ну, вот есть этот мальчик…» Или без иронии, но со скепсисом. Не выдумываю, у меня глаза тогда на лоб полезли: это ж надо… ни за что почти оскорбить, по внешнему впечатлению… А может, и не по внешнему? Сущностно не сошлись? Ему ведь виднее, он художник большущего стиля, кинематографист от бога.

Почему Михалков прокомментировал тогда свой взгляд на Алексея Балабанова этим обидным словом? Да был ли повод? Скорее всего, на тот момент он и не мог разглядеть в нем сколь-либо серьезного потенциала. Сам-то он всей своей несокрушимой мощью натуры жизнь ощущал и кино снимал – а тут какие-то «Дни… не самые счастливые…», какой-то Кафка перепуганный. То ли мнительность у паренька природная, то ли вообще речь о болезни духа… Не знать об этом Леша не мог. И понимал – или Сельянов ему подсказал, что этот удар нанесен не врагом, а потенциальным союзником. При этом очень мощным и влиятельным. Что он вообще случайный, этот удар, и надо что-то предпринять по возможности, чтобы поправить дело. Думаю, Балабанов долго держал это в голове, не забывал, и в приглашении мэтра на роль бандита-скомороха в «Жмурках» через десяток лет была и эта составляющая.

Когда я в 90-е пытался смотреть балабановское кино, сделанное до «Брата», я понимал, что это не мое кино. Леша еще только утверждал себя в маргинализме формы, погружаясь сам и погружая зрителя в холодные воды испуга перед жизнью, в метафизику слабого и энтропии как заметной части пространства жизни – и во многом еще оставляя лакуны нормальности. Я думал – баловство, ему просто ученически интересна эта поза enfin terrible. Я же знаю его, чудика, – потом, когда он утвердится и наживет себе имя в кино, вся эта шелуха с него слетит, он образумится.

А не от болезни ли той все это в нем? Да нет же, вон и Достоевский страдал эпилепсией, даже специальный дневник имел, где описал свои сто два припадка. И разве оно помешало ему стать великим истинно русским писателем?

Не принимая его кино, я все же следовал заповедям просветителя: да – я не приемлю, но попробую понять, к тому же у тебя есть право, Балабанов, пожалуйста… Впрочем, еще и догадывался, что есть и сторонние силы, заинтересованные в поощрении и продвижении такого характерно эстетского декаданса в кино. В том, что это был декаданс, сомнений не было. Свершается массированная декультурация, кто-то мстительно переформатирует культурный код народа, и у врага рода человеческого по-прежнему есть в стране работа. О каком-то особого рода покровительстве я тогда не предполагал.

Да – это все балабановское, это в его духе. Вот он, говорили мне друзья, и к Валере Зусману на консультации по Кафке в Нижний гонял – для «Замка» своего. Зусман выпускался со мной (в 1980-м) на немецком отделении переводческого факультета и остался преподавать в нашем институте. Давно уже профессор, редкий грамотей в германской филологии.

Раз или два в 90-х я пытался досмотреть то лехино (до «Брата» или рядом с ним по времени) кино до конца – и не получалось, не было там для меня, зауропода ископаемого, откровения, не видел. Уж простите незрячего. Болезнь – была, и я видел ее следы. Зримы были и его пристрастия, еще студенческие. В отдельных его опусах ядерный полураспад осязался в каждом кадре, а вот благих и судьбоносных истин не обнаруживалось. Претенциоз и стиль, убеждал я себя, – на всю катушку, сакральное косноязычие – пожалуйста, но в общем очень многое в своей постановочной спонтанности коряво и ходульно, рвано, образы картонные… Да – это уже стиль, и кинознайки, и всякие прочие истероиды льют слезы восторга, голосят вовсю, что это такой киноязык удивительный. Так и что?

Потом уже, когда я научился досматривать его кино до конца, когда почти все мне уже было понятно в его кино, я ужаснулся тому, что понятно-то было только потому, что я его знал. А как он может быть понят «в адеквате» другими, не знавшими его? А главное, понимал-то я его иначе, чем его истолковывали.

Но по большому счету не был строг – и не чурался гордости за Леху в корпорации инязовцев, его знакомцев. Ее природа мне была понятна: ведь большинству из нас, пусть и не без честолюбия, эти высоты казались недосягаемыми. И нам, провинциалам, льстило, что мы запросто и на равных якшались с будущим кумиром поколений, с общественно значимой личностью, совершавшей дерзкие прорывы в неизведанное в человеке…

Протяни лишь руку к старой фотке – и вот он, Леха Балабанов, не гордец и не отшельник, не «эксклюзив» какой-нибудь с роскошной громкой фамилией, а такой, как все. И нет никакой пропасти между его известностью и нашим бесславием – и он всегда будет рад, если позвонить… Возможно… Скорее всего… Да мы и сами б так могли, если б захотели, просто не посчитали нужным растрачивать себя на школярство в творчестве… Мы, нижегородцы, простаки и демократы по рождению, а равно и примкнувшие, скорее поверим, что не поняли его нового замысла, чем в то, что он от нас отдалился, что теперь он нам чужой… Что нишу такую себе придумал, чтобы спрятаться в нее, как его беккетовский Сухоруков в «Счастливых днях»…

Хотя чего уж не понять-то, ведь мораль у него ясная: он против несвобод любого рода… Он за гуманизм, за добро в человеке – пусть и с большого перепугу, вроде как с бодуна… Говорят, творческий метод такой… Да мы его знаем – по-любому гуманист. Да и стал бы другой кто Кафку снимать?

Так и во мне еще были живы отголоски доверия к Алексею Балабанову, а тема той грязной войны на Кавказе настолько волновала меня как публициста, что, не думая долго, поспешил на премьерный показ его фильма «Война». Ведь и весь левый фронт в СМИ встретил те первые события в Чечне в 1994–1995-м как вторжение. И первые публикации, скажем, в «Советской России» были именно об этом. Представьте себе. А я и оставался леваком, и в прохановских газетах выступал, и в «Советской России» печатался – и даже поработал, хотя бы и недолго – изгнали за малую попытку независимого суждения. И тройка генералов с героем Афгана Громовым во главе отказалась лезть в республику тогда. Отказали Ельцину и Паше Мерседесу.

И война та пригодилась, как всякая вороватая диктатура держит для себя подобные заготовки на случай предотвращения полной утраты контроля. Об этом еще у Платона в «Государстве» хорошо сказано. Неслучайно ее запустили почти сразу после расстрела парламента.

Ни грана истинного патриотизма у Ельцина за душой не было. (Тоже, думал я, свердловчанина, с кем, несомненно, в семье Балабановых были лично знакомы. И отец вес имел в творческой среде городской, и мать Инга Александровна, доктор наук, депутат съезда КПСС, командовала крупной медструктурой. Думал – и не знал, что тут все куда значимей было-то…) А вот запойный фейковый был, его стране и навязали. Мнимо независимый и самостийный, Беспалый был марионеткой в руках окружения, короля делала свита. Сменивший его преемник стал оперативно разбираться с «семибанкирщиной» и на какое-то время утвердил русских людей во мнении, что демократия как народное самоуправление, а не фиговый листок на срамном месте у тирана, в России все же возможна. Искусства тоже должны рубануть свою правду о трагедиях преступного десятилетия, и кино – главнейшую.

Кажется, сунул под нос билетершам какую-то журналистскую свою «ксиву» – сработало. Кино «Война» смотрел с упоением – пусть и с угасающим. Леха рассказывал свою полупридуманную историю с похищенными англичанами, пугал зрителя ужасами войны, показывая, как русским пленным режут горло, снимал снизу марсов грохот вертолетного ротора и даже представил другую правду устами главаря боевиков… Показалось – с подспудной ссылкой и на лермонтовского «Исмаил-бея»: Он пленников дрожащих приводил, И уверял их в дружбе, и шутил, И головы рубил им для забавы…

А я, уже критично, если не сказать ревниво, ждал всей правды от него. Хотя уже и знал, что он мастер скорого кино, ему интересней простой рассказ и крупный план. И на большие формы, требующие сверхусилий и времени, объемных ракурсов, могучих планов и вместе тщательной выверенности и шлифовки, никогда не растрачивается.

Да почему же и нет, если знаешь, что всего все равно не охватить? Но впечатление осталось – и в целом довольно позитивное. И герой Чадова был правдив. В «кине» этом (так и Балабанов молодой любил это слово склонять), как мне показалось тогда, не было никакого идейного провластного посыла, никакого ура-патриотизма, что само по себе было хорошо. Там не было ничего от заводных кукол останкинского агитпропа, и слава богу.

Спустя много лет, посмотрев фильм повторно, понял, что все же было. Хватало и этого, хоть и подавалось оно не в лоб. Многие ходы и кадры замешивались на мести. Как не знать было Лешке, что это основа драмы, особенно в кино. «Антиколониального», как в «Реке», с пиететом к малым народам, уже не было. Объективно Чечня предстала жестокой и даже трусоватой. Все же в подсознание с экрана проецировался эмоциональный заряд, близкий к нашему нынешнему, к «имперскому номер пять», если по Проханову… даже с экивоками в сторону сомнительной нашей судебной системы…

Я подошел к нему, когда он уже выговорился на камеры и диктофоны и собирался уходить. Он опирался на клюшку, о случившейся на Севере беде на съемках «Реки» я не знал. Кто-то из знакомых незадолго до этого рассказывал, что Балабанов будто бы с Мазуром куда-то гнали в машине Кирилла и перевернулись. Испорченный телефон, все переврали. Вряд ли такое могло случиться с ним повторно, но именно этому я тогда и приписал его хромоту. А еще умудрился накрутить на впечатление от встречи элемент комизма. Вот идиоты – напились, поди, старые дружки и поломались в кювете.

Хотел ли я восстановить отношения? Не уверен. Мое прежнее знакомство с ним нисколько не льстило – да и статуса «культового» в массах он еще не обрел, только подступался к нему. Мне просто захотелось посмотреть на него – в чем изменился, какой он теперь… Если не считать интереса к его кино про ту войну неправедную, с генералами грачевыми и эмилями паиными как советниками по этническим вопросам. Войну, что пробудила демонизм, какого Россия давно уже не помнила.

И еще я взял неверный тон. Словно пытаясь сделать вид, что наши с ним отношения не прерывались, что у нас все так же приятельски запросто, как и в студенческое время. А старые огорчения не в счет.

Воспроизводить тот недолгий диалог в прямой речи не буду. Это не было беседой старых друзей. Как он не был готов обрадоваться нашей встрече, так и я – обидеться в ответ. Боюсь ошибиться в словах, тем паче память у меня вполне рядовая. Я похвалил его фильм «Война», ничего не сказав о других. Он слабо поинтересовался, чем я занят. Рядом стоял круглощекий дядечка с глазами навыкате, то ли солидный с виду, то ли просто выкачены от грузности. Он что-то предлагал Балабанову. (Я вклинился в их разговор, пообещав, что отвлеку лишь на минутку. Дядечка бы мне не уступил – но глаза у Лехи на секунду тогда оживились, он улыбнулся мне краешками рта, и дядечка чуть отступил.) Я сказал, что пишу в народно-патриотические СМИ, больше в левые, а кормлюсь чем придется. Еще два слова были обронены о друзьях – и все, побеседовали. Сунул в руку ему какую-то из своих книжек, простился.

Я уже давно не доверял его творчеству, его же недоверие ко мне граничило с равнодушием – и это недоверие как к потенциальному осквернителю имиджа авангардного режиссера новой России я, мне казалось, считал с краешков его губ. Ему эта власть дала хорошую путевку в жизнь (о том, что с самого верху, я еще не знал): он востребован, его творения нарасхват – все поменялось, – и экзистенциальными нытиками становятся уже такие, как я, а не он. Конечно же, за всем стоит его продюсер и единомышленник – но большей частью незримо, в тени.

Балабанов заметно изменился – подлысел и нарастил себе смешные щечки. Совсем как у грызуна – так трогательно. С киноведами и хроникерами, прибежавшими обсудить его новый опус, он – сама простота, на ты и не иначе. Они и называли его Лешей, как я когда-то. Сила-то в правде… А раз так – то и в открытости, и в простоте… Не знаю почему – мне эта их свойскость не пришлась по душе, какой-то мнился тут междусобойчик, какой-то взаимопиар. Возможно, я ошибался в этой мысли.

Все же кажется – самой страшной, кармадонской, беды тогда еще не случилось. Она еще ждала своего часа. Но даже если и ошибусь в хронологии роковых событий в его жизни – к чему уточнять… Теперь все они уже давно случились, и я последний среди тех, кто мог их предвидеть или предотвратить.

Да, это была последняя встреча, и, вполне возможно, ему не очень приятная. Друзьями мы с ним перестали быть к тому времени уже более десятка лет. Или все же мне хотелось восстановить отношения – и тогда я вру, что не стремился встретиться с ним? Ей-богу, не припомню. Если бы помнил, что хотел восстановить, так бы и писал. Вот он я, хороший, а Балабанов звезданулся и зазнался на всю свою больную голову… Нет, конечно же: все было проще… просто мне однажды захотелось посмотреть на него, а тут и повод нашелся…

Меня упрекнут: Ага, вот ты и зол на него, что дружбы-то не продолжилось! Вот и сочиняешь всякую дурь! Не соглашусь. Просто я еще раз убедился, что мы во многом по-разному устроены и во многом по-разному отражаем в себе этот мир. Вот и все… Да мне и легче было бы не вспоминать об этом, чтобы избежать подобных упреков.

Пока он был жив, пока мастерил себе кунсткамеру, свой артхаус, чтобы там в нем бальзамировать эпоху и лепить с нее посмертные маски, пока мелькал на киноподиумах, брал призы и расточал харизму праведника, никаких сожалений в его адрес у меня не было. Жалко стало сейчас, когда прошли многие годы с того дня, когда он угас. Ведь он, было очень похоже, покаялся за то, что слишком долго и с исследовательским восторгом заглядывал в глаза энтропии и смерти самой. Словно стремясь постичь самое ее метафизику, непостижимую, неоткрываемую. На смерть, как и на солнце, смотреть открыто нельзя. Потом он искал возможности оправдаться, искал спасения. Впрочем, обратный ход его саморазрушению задать уже было невозможно.

Мне 2013-й запомнился тремя событиями – его уходом из жизни, моим интервью с 90-летним академиком Игорем Шафаревичем и началом второго киевского майдана. То интервью я взял, еще раз напомню, за день до лешиной смерти. В начале лета я дал статью о нем в «Литературной газете» у Юрия Полякова, на страницах которой появлялся как автор довольно часто. (Полсотни публикаций к тому времени, любая из которых могла пройти в изданиях, где еще чтили принцип социальной справедливости и не боялись властной острастки. Хотя от многих моих трибун чья-то незримая рука меня уже умело отвадила, вернее сказать – отстранила.) Статья и называлась «ЛЕХИН ГРУЗ».

Я надавал ему под зад – без всякого стеснения, словно живому. Во многом повторив то, что опубликовал в «Литературной России» в году 2007-м. Да мне и не верилось, что он уже неживой. Уж этот мистификатор должен был как-нибудь отбиться от костлявой, он ведь из тех, кто обязательно отбрешется от нее. Потом и пожалел было вослед – что же это, едва три месяца минуло, а ты и полез наводить тень на плетень.

Если честно, больше хотелось света, и все же просто на самом деле: где свет, там и тень. Если бы Леха не снял своего «совсем плохого кино», своего «Груза 200» и «Морфия»… Особенно «Груза». Мастеров большого плевка в прошлое у нас и без того с избытком, он же решился не просто бритвой посечь саму связующую ткань времен, но и вспороть и вытащить наружу дымящиеся потроха истории, эксгумировать непоказуемое.

Спустя годы после его смерти что-то поменялось в оценках, и сам я ушел от резких однозначностей, которые нисколько не были желанием пнуть мертвого льва, как могло показаться иным, а больше криком искренней жалости: Возвращайся к чертовой матери оттуда, Леха… проживи долгую жизнь – услышь меня, поспорим… И все же вот она, эта статья, с подназванием Грустные раздумья у колокольни счастья Алексея Балабанова. (Кто-то из старых друзей, считая, что все творчество нашего общего друга, достигшего известности и ступившего в вечность, несло в себе большой заряд гуманизма, осудил меня за эту статью. Впрочем, есть в их числе и такие, кажется, что и Ельцина, имя которого, на мой взгляд, и служило режиссеру главной незримой эгидой, до сих пор считают эпохой возможностей.)

И все же вот она, эта статья… приведу ее в сокращении, в том виде, в каком она вышла когда-то в «ЛГ»:

Можно ведь и рыцарем правды быть и при этом богатеть на торговле ложью. Прошедший еще Великую Отечественную и Лешу Балабанова переживший писатель Владимир Бушин замечательно сказал об этом. (Его слова относились к Солженицыну.) И тут я не впрямую даже укоряю Лешу – а в принципе, в метафоре.

На поверхности, бывает, как бы правда – а копни, уже и не совсем… глубже копни – уже и ложь явная… И так мы все устроены. К тому же что для кого-то представляется истиной, для другого ею не является. И главное, есть сущность, а есть явление. Ведь все мы видим движение солнца – и никто не готов своими органами чувств уловить вращение планеты, на которой живет. И вот Леша Балабанов был из тех, кто кричал и тыкал пальцем, словно возвращая нас в какую-то древнюю правду, в прародовую дремучесть, хотя бы даже и с наворотами из западного модерна. В простейшее видение вещей: смотрите – вот же она, истинная правда людских ощущений… Солнце встает на востоке и садится на западе… оно-то и движется, а все другое усложнено и домыслено… Она дана нам в наших чувствах, а что может быть важнее?

Ретроспективно – уже задним числом – он подвирал и в комментариях к своим фильмам, которые были не поняты зрителем и приближенной к «тради» частью киносообщества. Или даже отвергнуты как феномен искусства. Возможно, делал это неосознанно, и все же это было. В последние годы пытался истолковать и «Груз 200», и другое – как не имевшее никакой деструктивной задачи. Наоборот – он-де любил то время, потому что и сам был молодой, и вообще он в принципе за социальную справедливость. Он вот просто был хронистом уходящей натуры, а зритель ничего не понял. И в этом Леша опять же ловчил – как мог лукавить еще совсем молодым. С одной оговоркой – вполне искренне, воспринимая мир игрово и интерактивно.

Конечно же, художнику непоследовательность простительна, как она простительна, в принципе, даже и ученому-исследователю. Да ведь и кто-то из господ исследователей делал критерием истинности теории или гипотезы то, что ее можно оспорить. И если нельзя, если она слишком аксиоматична, то неверна уже и сегодня. Но одно дело – сказать: я заблуждался, потом все понял иначе, и другое – соврать про себя… Есть же свидетельства и свидетели того, что ты делал.

Ведь что отвечает Агния Кузнецова, актриса главной роли в «Грузе 200», на вопрос Юрия Дудя о смыслах этого кино: «…о том, что есть такая земля благословенная, которую господь поцеловал… и эта земля попала в мерзкую столетнюю беду… Вот в чем ужас. В том, что Советский Союз, он как бы неистребим… в худшем мерзком понятии… всех этих человеческих экскрементов моральных… Этой системы, которая убивает душу. Об этом фильм…»

Этим пониманием и снабдил режиссер молодую актрису, готовя ее к съемкам, этим она и сегодня индоктринирована. Без этой сверхзадачи, видимо, и нельзя было заставить актеров принимать участие в съемках. У молодых, честолюбивых и безвестных, понятное дело, свои стимулы, а ведь известные просто отказывались от участия. Как это сделали Миронов и Маковецкий, убоявшись ущерба для репутации.

О том, что сказала актриса, только членораздельнее, пишет в своих статьях о нашем искусстве и американский русист, профессор из Юты Фредерик Уайт (когда-то выступавший с лекциями в нашей с Лешей alma mater и отметившийся целой книжкой о его творчестве): Through the bricolage of Dostoevsky and Faulkner, Balabanov explores the realities of a Godless, morally corrupt Soviet society in which anything and everything is permitted. (Компонуя Достоевского и Фолкнера, Балабанов исследует реалии безбожного морально коррумпированного советского общества, где все позволено.)

Эта фраза из аннотации обнаружилась в Интернете, а сама книжка «Бриколаж режиссера Балабанова» была издана нижегородским издательством «ДЕКОМ» когда-то на русском. С устрашающими словами о том, что воспроизведение любой ее части запрещается без письменного разрешения издателей. То есть мы вам как читателю постараемся внедрить наши смыслы, а опираться на цитаты из этой книжки, пусть и крошечные, чтобы оспорить авторские утверждения, вы не имеете права. Этак Энгельс и никакого «Анти-Дюринга» не написал бы… Нет уж, господа хорошие, к этой книжке я все же обращусь по двум-трем поводам, уж больно интересны и специфичны суждения профессора из далекого мормонского штата о режиссере Балабанове и о нас русских вообще.

Профессор в своих суждениях бывает и поверхностен, и лукаво по-госдеповски глубокомыслен. Поскольку тут же выводит, что In doing so, Balabanov invites audiences to reassess Vladimir Putin’s new national unity that relied heavily on sanitized memories of a Soviet past. (И здесь Балабанов призывает к переоценке курса Владимира Путина на новое народное единство, в значительной мере опиравшееся на прошедшее санобработку советское прошлое.)

В подобных суждениях, конечно же, и Путин не понят, и Балабанов завышен как мыслитель. Путина-то он в «Грузе 200» уж точно не имел в виду. Эти цитаты приведены, впрочем, с единственной целью. Сопоставить смыслы, которые вкладывал режиссер в этот фильм, и толкования этого опуса с тем, что сам он говорил о нем потом. И тем более – в контексте декларировавшейся им аполитичности.

А сам он уже через несколько лет говорил другое. Что делал этот фильм чуть ли не с любовью к эпохе. Возникал естественный вопрос – значит, где-то ты соврал? Или там и тогда, или здесь и сейчас, когда оправдываешься?

Я бы даже не стал рассуждать о разрушительном деморализующем воздействии этого кино. Оно вообще ниже критики – и не столько даже демонстрацией явлений ада, инфернальным чернушничеством, сколько даже и композиционно, а там и в смысле элементарных житейских несоответствий, чуть не на уровне бреда. Но ведь сам Балабанов, как говорила его мать, считал «Груз 200» лучшим своим кино. И если бы сама она не разделяла эту убежденность, то вряд ли и упомянула бы об этом. Он и говорил не раз, что кино это про любовь. Чем и озадачивал интервьюеров. К Родине, к женщине… к чему еще? И где тот магический кристалл, чтобы разглядеть эту любовь? Хорошо, мы тебе поверим… но кому нужна тогда эта заживо замурованная иносказательность, не поддающаяся расшифровке? В повествовании о любви – о святом и горнем…

Я и согласился бы с автором «кина» – ведь есть, увы, у нас немало и такого, что представляется у нас маньяческим и страшным… И сегодняшнее раннее утро, когда сел править этот текст, началось с того, что наткнулся в Сети на сообщение о том, как в Костроме двое педофилов похитили пятилетнюю девочку, изнасиловали и зарезали ее…

Ну, зачем же путать причины и следствия, зачем подменять и смыслы, и последовательность событий? Ведь известно, что число насильственных преступлений в отношении детей (в пропорциональном исчислении) уже через десятилетие с последних лет СССР подскочило в тридцать раз! Так ведь процесс еще и продолжается. И, по официальной статистике МВД, за четыре года, уже с 2016-го, сексуальные преступления над детьми выросли в объеме на двадцать процентов!

Несколько лет назад со мной по соцсети связалась из Америки Анна Филимонова (по второй фамилии – Nieman), киновед. В назначенное время мы вышли на связь и обстоятельно поговорили с ней по скайпу – и я, как мог и сколько знал, отвечал на ее вопросы. Ее интересовало творчество Алексея Балабанова и сам он как личность. Сказала, что какой-то большой материал о нем готовит. Настолько большой, открылась она мне, что только на общение с его матерью Ингой Александровной у нее ушло два или три дня.

Это были расспросы о том, каким я помнил Алексея в годы своей дружбы с ним. Оно, в общем, не было для меня неожиданностью, и я отвечал максимально полно. Но потом, как мне показалось, пошли довольно плотные и прицельные вопросы другого рода, ближе к аналитике, которые в итоге заняли заметную часть времени в нашем разговоре. Подавались они корректно и продуманно и нацелены были, как показалось, на выяснение ряда подробностей вокруг высказываний режиссера и его киногероев, что могут быть сочтены «расистскими» и «антисемитскими».

Промелькнула догадка, что мою собеседницу интересовало вот что: исходит ли от Алексея Балабанова как культового художника нового русского кино реальная угроза гуманизму и общечеловеческим ценностям. Мировому еврейству, возможно, другим народам… Повторяю – вопросы в общем прямо не ставились, но именно об этом, мне показалось, у меня и хотели узнать. После второго вопроса на эту тему я уже утвердился в этом мнении и, сказать по правде, несколько растерялся… И не то чтобы не знал, что отвечать, но, если бы не было этой случайной растерянности, отвечал бы более предметно…

Дело осложнялось и тем еще, что как публициста еврейская тема тоже не оставляла меня равнодушным. В начале этой книжки воспоминаний автор упоминал, что был последним, кто брал интервью у академика Игоря Ростиславовича Шафаревича. Он еще в двадцать три года стал доктором математики и даже Сталинскую премию успел получить за исследования в теории математических рядов. А в 60-е вдруг обратился к социологии и написал «Русофобию» (термин этот он и придумал) и «Загадку трех тысячелетий» – большое исследование как раз по еврейскому вопросу. За что и был причислен к антисемитам. Убежден – совершенно несправедливо, иначе бы и Ростропович, и Сахаров тут же вычеркнули его из числа близких друзей.

И кто-то в либеральном стане посмеется: ну, вот, замечательно… один антисемит язвит по адресу другого… Стоп-стоп-стоп! Я и сам не допускаю оскорблений и всегда прошу в моем присутствии евреев не оскорблять. Пусть и для современного поляка слово «жиды» вполне безобидное, у нас оно «уходит в минуса». И разумный анализ коллизий, связанных с этническими вопросами, пещерной юдофобии не предполагает. Но вместе с тем национальную тему замалчивать не стоит, а нужно объективно, с научных позиций и с мудростью житейской исследовать ее перипетии и трансформации – и со сдержанностью и доброжелательностью их раскрывать. Но и без критики не получится, ведь еще Маркс говорил, что нацвопрос суть основа основ и в экономике, и в культуре. А проповедь расовой исключительности особенно порочна в религиозных культах.

Очень многое Алексей Балабанов, прежде не особо словоохотливый «на прессу», сказал о себе в интервью Евгению Гусятинскому для «Искусства кино» в 2007-м. Оно было посвящено премьере «Груза 200» – и с тех пор вновь и вновь возвращает нас в 1984-й. Год у режиссера обозначен четко – в кадре. С аллюзией и к Оруэллу («1984»), и даже, несомненно, к «Святилищу» Фолкнера. Только от этих «намеков» лучше абстрагироваться. А уж кто там читал Фолкнера…

Более значимым, кстати, здесь представляется то, что деньги на этот фильм, кажется, давал Мордашов, русский олигарх от металла. В титрах есть и благодарность по этому адресу. Нужно понимать, что, прежде чем совершать эту «гуманитарную транзакцию» насчет поддержки съемочной группы, его пиар-агенты должны были прочитать сценарий. И ужаснуться, и усомниться. Ведь усомнились же актеры Миронов и Маковецкий. Отказались от участия. Сознавая при этом, что могут возникнуть и обиды, и следующий случай сняться у культового режиссера может и не случиться. Ну, а уж олигарху ли бояться обидеть отказом художника?

Думается, и тут имело место таинство, которое легко объяснить в свете изложенной выше гипотезы. Был, предположу, звонок, была просьба… И Борис Николаевич еще был жив, и дело его живо, как живо оно и сегодня в культурном процессе – как минимум в лице супруги Наины Иосифовны. К тому же фильм и не рассчитывался как коммерческий. Рассчитывался как идеологический. Кто бы что ни говорил и кто бы чего ни отрицал. Об этом свидетельствует и Любовь Аркус, друг семьи Балабановых, известный киновед.

Впрочем, можно ведь и проще рассудить: миллиардер Мордашов просто «балдел» от нового кино Леши Балабанова. Да пуркуа бы и не па? Известно, что у олигарха стойкий интерес не только к бизнесу на металле, но и к вещательным корпорациям. Есть информация, что владеет крупными пакетами Первого канала, Video International, иными словами, не чурается вещательных жанров.

Но какая нам разница, оставим это составителям ребусов. Здесь вообще тот нечастый «кейс», когда важнее вникнуть в комментарии режиссера, в его ответы на вопросы интервью, чем даже в само его кино. Балабанов говорил «Искусству кино», как, работая ассистентом режиссера в Свердловске, много ездил по стране и видел, как живут простые люди. «Жили они очень плохо. В магазинах вообще ничего не было». Это было ощущение, рассказывал он, «что страна чудовищно плохо живет, как и чувство беспредельного застоя».

Ощущение это несли в народ «прорабы перестройки» за два десятка лет до съемок. Оно было лейтмотивом действия творческого бомонда в эпоху «пламенеющего социализма» и еще какое-то время по ее завершении. На это растрачены тонны слов и чернил, мегатонны бумаги и пафоса, и поле это давно было исхожено вдоль и поперек. Казалось бы, не осталось ничего несказанного – и всякое новое суждение будет запоздалым, лишенным смысла и актуальности. И главное – люди-то в массе своей уже в штыки встречают весь этот пафос отрицания, они многое теперь воспринимают иначе. И все же нашелся еще один голос…

Почему маньяк-насильник – милиционер? «Я сам с ними сталкивался, где только меня ни держали, что только они ни делали. Еще пацаном посадили в клетку за то, что я в карты играл. Я боялся сказать, кто мои родители, потому что тогда мне еще и дома бы досталось. И били они не по лицу, чтобы следов не было. Страшное было время – из-за безнаказанности, которая прикрывалась законом…»

Пацаном Леша рос, конечно, проказливым и впечатлительным. Схватил тебя бугай в погонах за руку – как тут не затрепещешь… Я и помню его примерно таким – одним из самых эмоциональных, если не сказать экстравертных, в студенческом окружении. Но помню и другое помимо прочего – что милицейская служба была престижной, в милиции многие служили по убеждению. Лично знал достойнейших людей, сказал бы даже – аристократичных и внешне, и по выправке, и в смысле духа, которые были вынуждены увольняться в начале 90-х. И прежде всего потому, что не готовы были служить новой системе, насаждавшей порок.

А вот садюг до поры до времени в органах не держали. (И сегодня даже либеральные аналитики говорят, что при Советах швабрами не насильничали. Оно просто и технически-то не было востребовано. И появилось с целью унижения в эпоху массовых записывающих средств – для последующей компрометации.) А исключения лишь подтверждали правило. Очень хорошо помню, как мой знакомый по общественной баньке на Глебовской птицефабрике подмосковной, отставной капитан милиции, в середине 90-х рассказывал мне о службе. Сравнивал – как было при Советах и при Ельцине. Ельцинское время осыпал проклятиями. Имени не буду называть, но человек был искренний и благородный духом. Он рассказывал, что прежде людей чести в милиции было больше на порядок. Новая власть первым делом перетасовала кадры – посадила на контрольные позиции своих, от плоти и кости. И пошло-поехало…

Чему-то и сам я был свидетелем. Придя в многотиражку «За советские часы» на Первый часовой завод (название придумали еще в 1930-м году, и сегодня многие его воспримут иронически), я вскоре сошелся с ребятами с Таганского РОВД. С молодыми офицерами Володей Ножиным и Сережей Чиняевым. Помню – подвизался в нашей общей команде КВН, в молодежные лагеря вместе ездили гульнуть. Увлекательное было время – ей-богу, не шкурными интересами жили, до Ельцина еще не дошло. Смычка с бандитским миром? Какая ерунда – разве что с исключениями! Профессиональный контакт, конечно, у милиции был, ведь служба и опасна, и трудна, но это был контакт скорее доктора с больным, чем больного с себе подобным.

Ну, а как подкатил ельцинизм – так и пошел тут бизнес и цинизм… тут, понятное дело, и моральный катехизис ментовской поменялся. Ребята, впрочем, хваткие – морально не травмировались: один уже давно полковник на пенсии, другой с успехом ушел в крутую коммерцию и давно уже недосягаем.

Но речь ведь о том, что был кодекс чести, были сильные моральные стимулы, не говоря уже о материальных. Был, в конце концов, и кодекс чести строителя коммунизма. И даже без всяких красивых слов. Были свои Анискины и свои герои, не боявшиеся и жизнь отдать в борьбе за правопорядок.

Да – был и застой, но где-то там, наверху. А внизу все шло своим чередом, пусть и нелады с потреблением, но были реальные добрые цели и побуждения. Мы не были ура-сталинистами, и культ личности был предан осуждению. После Сталина к высшему руководству и относились с поправкой на это обстоятельство. Поэтому и анекдоты про вождей вовсю рассказывали, не боялись. А вот Леха Балабанов выдумал, что его, узника совести, двухгодишника, из Военно-транспортной авиации выставили не только за то, что просто бросил экипаж за границей, шатаясь по магазинам (да за такое вообще – суд чести офицеров, если по совести), а еще и будто бы за рассказанные анекдоты про Брежнева…

И хорошо по-своему, что геронтократия, что несменяемые старики наверху. Им подсказывают и за них все решают те, что моложе и деятельнее. Конечно, скучно все время смотреть по телеку, как созывают съезды и симпозиумы, как поют да пляшут и рабочие очерки суют в прайм-тайм, а потом посмертно «Лебединое озеро» врубают. Так ведь и это поправимо, уже и молодежные программы кругом, и «АББУ» с Крисом Норманом крутят через день, а то и GENESIS.

У Лехи же все было как с «порочными ментами», вот его слова: «…Они легко могли делать все что угодно. И человека убить, и держать его сколько угодно, и деньги вымогать». И еще через пару фраз: «Все хорошее тогда погибало…» Да не потому ли тебя, школьника, слегка пугнули взрослые дядьки, что ты и был enfent terrible, если со стороны посмотреть?

Но это же подмена. Ты ведь все привязал к конкретному времени – 1984-й. Так и не ври про то, что могло случиться спустя разве что лет семь или уже больше. И не пакуй, дорогой, нам тягомотной музыкой мозги под завязку, чтобы мы, зрители, с нее балдели и не успевали опомниться. Правда художественного вымысла – она в правде времени, а ее тут нет в твоих словах или она очень приблизительна и поверхностна.

Еще больше поводов усомниться в точности датировки появляется в контексте личного послужного. В 1983-м Леша был демобилизован, но вскоре поступил во ВГИК (если не ошибаюсь, по профилю сценариста документального кино – и в чем он уже сам не дал усомниться впоследствии в дневниковой записи, при участии влиятельных лиц) и какое-то время там учился, пока не был отчислен. Это была его первая попытка получить кинематографическое образование. (Вторая – это уже высшие курсы через несколько лет.) По версии самого Балабанова, тогда у него случились непонятки с преподавателем, он с ним повел себя вызывающе.

Таким образом, получается, что ездить на съемки по стране ассистентом режиссера сам он начал никак не ранее того самого оруэлловского года, когда экономика еще серьезных сбоев не давала, но уже шла череда «высочайших отмираний». И основной массив тех жутких впечатлений приобрел уже в перестроечное время. А это уже время Горбачева в Кремле и Ельцина (не нагнетаю, но напомню – все же друга семьи) в Москве. Геронтократия уже отмерла, и наступала некая духоподъемная эпоха, и общий тонус ожиданий нового в стране шел в наборе высоты.

Кстати, устрашать сознание молодежи жутким развалом и дезорганизацией во всех сферах общества, царившими в то застойное время, следовало бы и с учетом того факта, что оба родителя занимали руководящие посты – и были невольными соучастниками этого развала. А если не были, если были достойными руководителями, значит, развал был все же не тотальный…

Именно в горбачевские годы все и пошло вразнос. Стала разваливаться и логистика социализма, и само производство. Людям стали плотно воздействовать на нейроны – все не так, ребята и так жить нельзя. Без команды жить еще en masse не умели (как, впрочем, и сейчас, только с другого боку), и социум застыл в ожидании… Вступил в действие «сухой закон», появились перебои в снабжении. Очень хорошо помню, как был на Сахалине под конец перестройки где-то у Корсакова и туда привезли бочку с пивом. Такое было стечение к бочке двуногих, что и не в сказке сказать… А ведь и в нижегородском инязе в 70-е, напомню, в студенческой столовке пиво было довольно регулярно.

Но главное – культивировался тип человека, для которого потребление было не главное, прошу простить за тавтологию – теперь уже и в стиле. Ну, не интересен был советской эпохе мещанин, простой пожиратель, банальный термит. Ей хотелось создать человекобога – а задача эта почти невозможная, если все пустить на самотек.

Попутно Леша признавался в том интервью (в том «каминг-ауте», теперь бы сказали с иронией), что в школе его не приняли в пионеры. Потом, правда, уже приняли в комсомол – и он на радостях с друзьями напился пива. Вообще-то, случай из ряда вон. В этом возрасте девочки и мальчики еще далеки от всяких идеологий, как, скажем, в продвинутом комсомольском, и если уж одноклассникам ты так не нравился, что не сочли нужным принимать тебя в пионеры…

В комсомольцы нас всех принимали, кажется, в восьмом классе. В четырнадцать лет. Бравировать, что в этом возрасте ты напивался пива… И в этом ли искать подлинной свободы? Хвастать, что ты нарушал негласные запреты уже тогда. И сокрушаться при этом: «С другой стороны, тут воровали всегда – это было и до революции, и после нее, и после перестройки. Такова часть нашей психологии русской… А чтобы страна повернула на другие рельсы, должно пройти неизвестно сколько лет. Мы же не в Америке живем и не в Англии. Всегда живем в России…»

Подтекстом непринятия в пионеры звучала тема тотального личностного бесправия в Стране Советов. Но вот меня-то его признание просто повергло в ступор. Я, как и все мои ровесники, учился в средней школе. И, окидывая панорамным планом всех учеников с прихватом тех, кто выпускался до меня и кто после, не вспомню ни одного случая, чтобы кого-то не приняли в пионеры. В пионеры принимали всех и всегда. Это такой редчайший форс-мажор, такая бомба, как если бы небо упало вдруг на землю или сама она стала бы вертеться в другую сторону…

Это что ж такое надобно было сотворить, что ж такое отчебучить, чтобы с тобой это случилось? На вопрос этот у меня до сих пор нет ответа. Был ли то случай персональной неуживчивости и зловредности или же выявления советом дружины раннего политического оппортунизма, сказать трудно. Но сам по себе он настолько чрезвычаен, что, думается, достоин быть внесенным в Книгу Гиннесса.

Выходит, ощущение изгоя в себе, поруганного достоинства, а с тем и исключительности, ты нес с раннего детства? Да не перетрунил ли ты его, это чувство, за долгие годы? Или ты был такой несносный шкет, такой правдолюб-правдувлоб, что уже в те годы всех в родном классе допек?

Эх, Леха-Леха, и смех и грех… Говорю тебе в лицо – как живому, ведь для меня ты и не умер. Ты – как ребенок, взбалмошный ребенок, ей-богу.…

Впрочем, эмоции в сторону. Копни поглубже – и все с тобой ясно, какой ты «брат», какой «за Русь стоятель» и в советское прошлое поплевать искусник… А то нам и без тебя все уши не прожужжали, что «так жить нельзя»…

Так и хочется с лавинной прямотой другого твоего героя в лицо тебе и припомнить твои же самодовольные цитаты из этого интервью…

Мне даже православные люди говорили, что меня Господь еще при жизни должен наградить за тот гражданский и духовный подвиг, который я совершил «Грузом 200»…

Для меня главнее, чтобы люди в кино пошли и почувствовали тот ужас, который чувствовал я…

Сегодня больше контроля, нет того беспредела, который был при Брежневе…

Когда умрет наше поколение, возможно, что-то реально сдвинется с места – не только на внешнем уровне. Должны смениться генерации, все это должно забыться…

Киноведа Анну Филимонову (Ниман) во время нашего двухчасового контакта по скайпу, как мне кажется, принципиально интересовали две вещи. Окончательный зондаж донной части того, что можно назвать «национализмом от Балабанова». Нет ли все-таки где-то в глубине чего-то еще не понятого, что может быть опасным для либерально-прогрессивного мира. Вроде бы уже и признано, что нет, что его национализм вполне себе мним и эпизодичен, что это всего лишь жест художника. И это не опасней того, что выдают «на гора» проверенные фигляры политические. Но вот же русские «тради-нацики», с другой стороны, на своих ресурсах неутомимо поют Леше истую осанну, а это повод задуматься. И второе – киноведа заинтересовал рассказ мой о его болезни.

В первой части – самое интересное. Повторюсь, в похвале Алексею Балабанову когда-то сошлись и «кондово русские», и те, что «не очень». К примеру, авторитетный русофил и человечище вполне матерый Никита Михалков, подбирающий в своих памфлетах зады лево– и правопатриотики двадцати-, а то и тридцатилетней давности (i.e. запоздало осознавший смыслы и беды общественных коллизий), сказал, что Балабанов был «неудобным человеком» и что его значение «еще предстоит оценить». А газета «Завтра» в мемориальной статье «МНЕ БЫ В НЕБО» писала: «Балабанов, пожалуй, один из немногих избранных творцов новой России, чей разговор был в первую очередь с Богом, а не со зрителем». Вот так – ни больше и ни меньше…

А с другой стороны, «неоцененным по достоинству» Балабанова назвал и раввин Михаил Кориц на jewish.ru. (Что на первый взгляд – если совсем уж без диалектики – и удивительно. Ведь сказал же Данила Багров, что «к евреям как-то не очень…») Так чего же после этого им там в Америке опасаться? Какого такого подпольного, еще не выявленного «национализма»? Вот уже и представитель еврейского священства «знак качества» поставил…

Тут и слова апостола Павла можно припомнить из послания к коринфянам: «Будучи свободен от всех, всем и поработил себя, дабы больше приобрести: для иудеев я был как иудей, для чуждых закона – как чуждый закона, не будучи чужд закона перед Богом…» Не это ли свидетельство истинной левитации над вершинами, истинной высоты духа? Свой и для русских национал-патриотов, и для еврейства, которое устами своего героя как бы и готов был даже осудить.

Не уверен, что я тогда представил вразумительные толкования этой диалектической закавыки своему заокеанскому интервьюеру. Мои личные поверхностные изыскания в этом вопросе, думается, не удовлетворили ее в полной мере. Впрочем, тут их пытливое киноведческое и социологическое сообщество и без меня способно было разобраться. А уж если оно было заказано серьезной исследовательской корпорацией – тут уж будьте спокойны, тут уж все прошерстят до атома.

Что я мог сказать? Что Балабанов с Сельяновым и не были русскими националистами в политическом смысле. Но в «Брате» они сделали попытку дать мотивацию героям, доступную и близкую помыслам русского простонародья о справедливости в эпоху безвременья и нравственного отчаянья. Образы были ходульные, предельно упрощенные, но тем и понятнее непритязательному зрителю, ближе к големным – и все же колоритные. Да был бы Балабанов русским националистом, стал бы он тогда, задолго до второго майдана, накатывать на «хохлов» и выдавать, с подменой причины и следствия, что-то вроде Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите… Как если бы не друг семьи Балабановых отдал и Крым, и все прочее, чтобы только не упустить момента бифуркации, отсчета самостийности для России… Не было тогда большого раздора между «кацапами» и «хохлами», а вот в душе у Балабанова воровато таилась фобия к «соседу-родственнику», и природа ее мне была понятна…

Да – лужковская тема Севастополя в те годы звучала довольно громко. Но все же мы понимали, русские люди, что украинцы нас никогда не порабощали, а Севастополь мы отдали им сами. В лице «всенародно избранного хранителя конституционных гарантий». Так что подменять причины и следствия, тем и стравливая братские народы, могли либо автор и персонаж предельно непонятливые, либо это была сознательная авторская установка. И в последнем случае это могло только приветствоваться властью, которая уже начинала активно манипулировать явлением под названием «русский национализм», искать способы перестроить его и придать ему нужный вектор. Неслучайно патриарх «русского направления» Игорь Шафаревич сказал мне в том интервью, совпавшим с Лешиной смертью: «К этому чувству русских людей, к их патриотизму, и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в своих интересах».

И второе – мою собеседницу Анну заинтересовал рассказ мой о том случае в офицерской общаге на окраине Твери. Напомню: по ее словам, у нее были долгие беседы с матерью его Ингой Александровной. То есть наговаривалось многое и обстоятельно – а о недуге этом ничего сказано не было.

Это как бы и ставило под сомнение то, что я не счел нужным скрывать – из единственного побуждения пролить свет на одну из «соматических» причин духовной природы «балабановщины» (слово не мое, звучит неодобрительно, но в общем что-то и говорит о восприятии феномена его творчества). Как явления кино, не приемлемого подавляющим большинством разумных людей в нашей стране (хотя бы и не имеющих сегодня иных трибун, чем интернет-форумы и подстатейные общения). Я же, хоть и прихожу к возрасту, когда когнитивные и разного рода мнестические способности угасают, все же момент этот в своей жизни помню исключительно живо.

Многое забылось – даже из того, что помнилось долгое время. Я ль виноват, что все перезабыл… Но такие мороки, как, скажем, гибель на лесосеке на глазах моих дедова шурина – Анатолия Павелайтиса по кличке Большой-Хромой, когда лесную делянку сухостоя нам дали для сельского дома, чтоб топиться зимой… или вот этот припадок падучей у Леши Балабанова… – мне помнятся в отчетливых деталях.

Тут есть два объяснения тому, что моему интервьюеру показалось не вполне убедительным и как бы не предполагавшим полного доверия моим словам. Насколько мне известно, эта болезнь мозга (как психическая болезнь и классифицируемая) в некоторых случаях излечима. А поскольку сама Инга Александровна была даже не каким-нибудь рядовым медиком, а доктором медицинских наук и региональным светилом в отрасли, то можно не сомневаться, что сделала она все возможное, чтобы избавить любимого и единственного сына от этой страшной хворобы. Удалось ли ей добиться этого – нет ли, не знаю. Но и ни секунды не усомнюсь, что она использовала весь свой человеческий и материнский ресурс, чтобы добиться сдвигов на этом пути. Медикаменты ли – иные терапии, не знаю, но сражение за здоровье сына она, несомненно, вела системно. Вот разве что подход самого Алексея к собственному здоровью мог стать единственной причиной, противодействующей исцелению…

И все же болезнь эта тяжкая и настойчивая. Нередко преследует свою жертву целеустремленно и последовательно, как росомаха – оленя-подранка. Неслучайно она так потрясала Достоевского, что тот в отдельном блокноте отмечал все свои припадки. Это мы, историки-филологи-гуманитарии, ценители творчества русского гения, привычно полагаем, что болезнь эта и сопутствует людям выдающимся. А потому и сама она суть едва ли не стигма величия и атрибут безмерной одаренности. Но любой медик скажет, что это прежде всего болезнь мозга, которая со временем приводит к серьезным его поражениям…

Знаменитый русский психиатр П. И. Ковалевский, автор множества книг, и ныне являющихся учебными пособиями (кажется, окончил жизнь в эмиграции в начале 30-х), когда-то в работе о душевном состоянии Ивана Грозного задавался вопросом: «Почему на долю одного из детей выпадает эпилепсия, на долю другого – необыкновенные художественные способности, а на долю третьего – пьянство, разврат и злодейство, сказать трудно. Унаследуется детьми не та или другая болезнь, а болезненное состояние мозга…» Последнее им сказано в опровержение теориям наследственной детерминированности, но в контексте этих мнений психиатров не всякий родитель готов рассказывать аналитикам и прессе о болезни сына, тем более преждевременно ушедшего из жизни. Зачем – чтобы падкие до сенсаций журналюги тут же и вбросили на всю Ивановскую: А Балабанов-то был эпилептиком!

И все же наука нам подсказывает, что надо отличать действия здорового человека и человека с болезненным состоянием мозга. Вполне допускаю, что болезнь если и не была остановлена, то взрывалась в нем все же нечасто. Ее биоритмы давно уже просчитаны и классифицированы. Иначе бы такое могло случаться и во время съемок – и тогда этого было бы уже и не скрыть. Тем более в сферах, близких к публичности. И если полностью вылечить сына матери все же не удалось, то столь же мало причин было у нее рассказывать об этом на диктофон, а, стало быть, и «на всю Ивановскую площадь». Зачем оно нужно – чтобы вся страна знала, что у твоего сына была болезнь мозга, у которой может быть, кстати, и наследственная предрасположенность? Зачем же этой малопорядочной корпорации давать еще дополнительную пищу для догадок?

Так что некие сомнения, которые я уловил в тоне русско-американского киноведа Анны (а именно так ее теперь и представляют на разного рода профессиональных конференциях – Анна Ниман, США), касательно того, что мать Алексея ничего ей об этом не сказала, вполне могут удовлетвориться и подобными заключениями.

Хотя сама болезнь и не уходит. Уже писал – и снова повторю: по свидетельствам самих эпилептиков, сам ты усилием воли не можешь предотвратить наступление тьмы, а ее кануном бывает состояние эйфории, абсолютного восторга и ощущения творческого всемогущества. А после приступа – тяжелая депрессия… В чем-то оно и порождает то, что называют «пограничной ситуацией», иначе говоря, основу экзистенциального мирочувствования.

Тему патологий в его творчестве поднял и уже упоминавшийся мной американский культуролог Фредерик Уайт в своей книжке «Бриколаж режиссера Балабанова», изданной нижегородским издательством «ДЕКОМ». Хотя и с другого боку. Со стороны «социальных патологий», будто бы присущих России как вневременная данность. А режиссера Балабанова автор увидел неким медиумом или же призмой, сквозь которую и преломляются губительные линии этих патологий. О его болезни, скорее всего, автор ничего не знал, иначе бы эти интроспекции (довольно интересные и местами здравые) заметно умножились бы. Но и без того они представляются вполне обширными в формате культуроведческого экспозе.

Обильно цитировать и ссылаться на Уайта мне поначалу не хотелось – как минимум из тех соображений, что на этом опусе стоит какое-то отпугивающее троекратное упоминание авторского права (обычные два значка «копирайт» в кружке для автора и для издательства, и еще приписано, что не моги воспроизводить ни в целом виде, ни частично). Но чем дальше я погружался в его смыслы – тем больше встречных смыслов и реминисценций во мне пробуждалось. На некоторых вещах хотелось остановиться подробнее.

Заранее оговорюсь: если мои ремарки по отношению к заокеанскому рецензенту творчества русского режиссера покажутся кому-то ироничными, то это все же будет не та агрессивная ирония несметного множества наших публицистов, готовых стаей бродячих псов солидарно гавкать на американцев, потому что те всегда очень плохие, а мы очень хорошие.

Напомню, первое значение английского слова bricolage – «поделки». (Вот и получается – «Поделки режиссера Балабанова».) Уайт и начинает свой опус с истолкования этого слова. Поясняя, что это сотворение художественного произведения из случайных элементов и материалов. И что такое комбинаторное соединение материалов, смыслов и образов суть характерная черта искусства постмодерна. И «бриколер» в противоположность инженеру черпает из любых попавшихся под руку источников. Не сильно заморачиваясь выбором изобразительных средств или инструментов. Иначе – не сильно все продумывая.

Фредерик Уайт преподает в Utah Valley University («в упор» можно перевести как Университет долины Юта). Штат этот мормонский – но, сказать больше, и сам университет хранит мормонские традиции. Две трети его студентов, а всего их там за тридцать тысяч, относят себя именно к этой культурной традиции. К Церкви Христа Святых последних дней (The Church of Jesus Christ of Latter-day Saints). У нас мормоны известны просто как секта, допускающая многоженство, но в Америке с этим как-то проще – и с первым, и со вторым, и там о мормонах знают больше. В начале XIX века Джозеф Смит внес свои поправки в протестантизм, и с тех пор мормоны усиленно пекутся о культуре и нравственности. Полигамия же распространена лишь эпизодически, ее процент весьма невысок. Да и сама эта церковь в своей официальной доктрине отказалась от многобрачия более ста лет назад.

И вот самое интересное в нашем контексте. У мормонов мощная прозелитско-миссионерская доктрина, и нравственность для них не пустой звук. И главный их девиз на эмблемах – CTR. Choose the Right (Выбирай истину или Стой за правду). Не напоминает ли это что-то нам? Цитировать Писание мы уже давно разучились, но уловить сходство с главным посылом Данилы Багрова в «Брате», наследующим словам Александра Невского (Бог не в силе, а в правде), как и вообще главным тезисам Святых Писаний, ничуть не сложно. Думаю, это обстоятельство – фактурный «акцент на стоянии в правде» – в немалой степени повлияло на пробуждение у русиста Уайта интереса к творчеству Балабанова.

Не исключаю, такая тайная ревность к исповеданию «культа правды» и сформировала у него одновременно и живой интерес, и пристрастность в оценках. Впрочем, можно допустить и другое: придание культу кино Балабанова дополнительной статусной накачки в лице заокеанской профессуры и долженствует обеспечить ему еще большую левитацию. Есть заинтересованные силы – в том, чтобы раскручивать дискурсы о такого рода творчестве, будто бы сакральном в своем пафосе и профанно-сниженном в творческом методе. Своего рода модернистском (здесь не буду вдаваться в дефиниции и различать модерн и постмодерн, просто речь о неклассическом методе – о «бриколаже»).

И вместе с тем у Фредерика Уайта порой обнаруживается и своя правда, что посильнее нашей будет… Он открывает нам ту часть правды, которой мы не очень-то доверяем и которой пренебрегли бы, будь она озвучена нашими соотечественниками. Он приводит воспоминания профессора истории Стивена Норриса, заместителя директора Хэвигхерстовского центра изучения России и постсоветского пространства (Университета Майами в Огайо). Стивен Норрис – автор книг о России в ее исторических и социальных контекстах. Копает в наше нутро, что называется, глубоко, и самозабвенно (возьмем хотя бы одно название – «Война имиджей: русский лубок, культура военного времени и национальная идентичность»), и с большим интересом.

О последнем свидетельствует тот факт, что однажды он возил американских студентов на встречу с культовым русским режиссером Алексеем Балабановым. Было это в июле 2007 года на «Ленфильме» (напомню, через месяц в «Литературной России» вышла моя резко критическая статья о Балабанове). Об этой встрече американец повествует с увлечением, среди прочего упоминая, что русский режиссер оказался таким же занимательным, провокационным и непредсказуемым, как и его фильмы. Принял их сначала за англичан, хохмил, рассказывал о себе, отвечал на вопросы и в общем всем нравился.

Балабанов хвалил им Михалкова и Шахназарова, критикнул Звягинцева, говорил, как сильно любит творчество Достоевского, и даже вспомнил Лескова. И я теперь готов уже поверить, что, почувствовав себя носителем и творцом русской идеи, он стал приближаться и к Лескову. (И тут он молодец, если это правда. Ведь моя-то собственная мать, потеряв часть сознания после второго инсульта и сдавая с каждым днем, была способна слушать и понимать единственно рассказы Лескова, когда я читал их ей.)

Но вот что вспоминает профессор Норрис дальше: «После ответов на вопросы Балабанов пригласил нашу группу в столовую “Ленфильма”, где потчевал всех закусками и джином (подкалывая нас: “Ведь вы же англичане”). Там выяснилось, что режиссер предыдущим вечером был на поздней вечеринке и с тех пор ничего не ел. После нескольких рюмок джина с моими студентами – одного он просто заставил выпить: “Давай, американец”, – Балабанов развалился на стуле и отключился. Обескураженная, наша группа попрощалась…»

Вот так и доказывал свою большую силу-правду американцам режиссер Алексей Балабанов. К этому трудно что-либо добавить. Американский профессор вроде бы из вежливости привел объяснение случившемуся – что вот-де мэтр-то русского кино был не в форме, утомился накануне, не рассчитал сил, перебрал, бедолага…

Однажды я позвонил Анатолию Заболоцкому, который был оператором у Шукшина и которого наши «тради» высоко ценят как хранителя национальной темы. Когда-то давно я брал интервью у Анатолия Дмитриевича, сопричастного русскому искусству в самых сильных его проявлениях, обширной души человека. Завел речь о Балабанове. Он был едва ли не возмущен моим критическим отношением к нему – и главным аргументом в его защиту прозвучало почему-то следующее: Да вы знаете, говорят – редко какая из жен наших русских режиссеров так предана памяти мужа, готова так хранить память о нем, как жена Балабанова…

А какие фильмы вы его смотрели? Точно не вспомню: Заболоцкий, кажется, затруднился с ответом, «Брата» ли назвал… Беседу с ним я затягивать не стал, да он и успел сказать мне тогда чуть с дрожью в голосе, что на лечении находится. «Понятно, – решил я про себя, – привластные опекуны русского чувства просветили деда в заданном векторе. Нашли чувствительные точки».

А вот по-простому сказать – нажрался тогда русский режиссер… Да ведь рядом же на той встрече была и жена, которая смело утверждает, что Алексей был сильным человеком, несмотря на все его расстройства сознания. Должно быть, потому и не проконтролировала его, что передоверилась этой его «силе»…

Ладно бы с испытанными приятелями, своими в доску правдолюбами где-нибудь в бане на даче, а то ведь на глазах у геополитического противника, который спит и видит, как досадить нам, как очернить, изобразить нас понепригляднее, как отнять у нас эту нашу правду великую о народе нашем богоносце. Истребить на корню нашу русскую идею провидческую…

Не скажет – так подумает этот противник, что пьянство – верный признак дикарства (и будет ведь прав по-своему – не вдаваться же ему в личные трагедии мэтров постсоветского искусства), а потом и книжку про наше дикарство накропает…

Придется поведать одну свою историю – краткий опыт критики прикладного социал-дарвинизма. Двадцать с лишним лет назад я положил одну свою статью на стол главному редактору…

Известный писатель и преподаватель литинститута (потомок, кстати, того еще рода аристократического) Андрей Воронцов в своем романе «Необъяснимые правила смерти» писал о женщине, только что вышедшей из кровавых луж у Белого дома и оттасканной за волосы гайдаровскими «дружинниками». В каком-то исступленном изумлении, граничащем с безумием, она все повторяла, обращаясь к человеку, выказавшему ей сочувствие: «Армия… мы так ее ждали все эти дни…»

Помнится, в самом начале 90-х я ехал поездом в одном из южных направлений. Попутчиком в купе был какой-то «челнок», или кооператор. Он был мордаст и шкафоподобен, внешне крупнее меня. Зашла беседа о политике, и сосед стал давить габаритами, доказывая преимущества новой власти. Убеждал, что «экономические свободы» и «рынок» – для сильных и достойных, а не для слабаков.

Передо мной был чистейший образчик нового прозелитства, носитель теории Дарвина в ее социальном переложении. Я выказал сомнения к аргументам попутчика, чем здорово его озлил. Не исключено, дошло бы и до кулаков, если бы к нам не подсел еще один пассажир. Это был отставной офицер ВДВ, двухметровый атлет с чертами античного грека.

«Так что ты имеешь против социализма?» – тихо спросил он нашего соседа и буквально придавил его аргументами, не без готовности подкрепить их и чем-то более материальным. Тот сделал вид, что более не настаивает на собственной правоте.

Случись подобный разговор в наши дни – заступник в пользу равенства так скоро бы не сыскался. Не те времена: народонаселение в массе своей пропиталось мифами соцдарвинизма в другом уже киселе – собственническом, прониклось стихийной верой в естественное право, в стихию сильного, брутального и витального… Only the fittest survives…

Мифология социал-дарвинизма, подобно монстру в озере Лох-Несс, обитает в глубинах человеческой психологии, в подсознании. В ее основе лежит убеждение: мир устроен так, что в нем выживает наиболее приспособленный (самый: сильный, жестокий, предприимчивый, хитрый, ловкий, расчетливый, привлекательный, терпеливый, неприметный и т. п.). Носители реформистских концепций во все века активно брали ее на вооружение. Что вполне естественно, ведь это одна из мощнейших идеологий в борьбе за власть и электорат. «Совкам» и «винтикам» государственно-уравнительной машины в ней противопоставлялся идеал сильного, свободного и рационально мыслящего человека. С его естественным правом доминировать. «Низам», «плебсу», «серой и безликой биомассе» противополагался тип «гомо сапиенса» экономически активного и биологически более совершенного.

Идеями физического и нравственного совершенствования человека питались наиболее динамичные культуры в христианские времена, а культ силы и красоты естественным образом существовал и прежде в язычестве во множестве форм. Греки, например, говорили о калокагатии – гармоническом идеале духовного и телесного в человеке…

Христианством это и заповедано: человеку в своем развитии уготовано стремиться к Абсолюту, к подобию с образом Творца, к его замыслу о человеке. Ибо сказано было, по версии Иоанна Златоуста, Отцом Сыну на пятый день творения: «Сотворим Человека по образу нашему и по подобию». («И только грех человека, – с грустью заметил Василий Великий, – исказил красоту этого образа».)

Впрочем, в христианстве главное – красота человека духовного. Идее христианского гуманизма однажды здорово досталось от Ницше, который, горя желанием обновить человеческий дух и породу, приписывал культу Христа увод общественного сознания от прямых и очевидных ценностей.

Ницшеанство не было всего лишь декларацией. История знает немало попыток воплотить эту идею, «помочь» ей в исполнении нелегкой миссии совершенствования человеческой породы. Так, знаменитый Дракула, которого англичанин Б. Стокер взял себе героем, если обратиться к первоисточнику (русской летописи XV века – «Сказанию о Дракуле-воеводе»), прославился тем, что собирал больных, уродов и калек и зверски уничтожал их.

Идеи естественного отбора чрезвычайно распространены как в сознательном, так и в подсознательном бытовании. И Анти-Будде, жестокому Нибелунгу, героике могущества всегда найдется место в исканиях человеком самого себя.

Если сравнивать современное человечество с герасимовскими реконструкциями его древнейших пращуров, то прогресс вроде бы налицо. Но, с другой стороны, если хорошенько оглядеться, то и среди окружающих нас типажей немало найдется таких, у кого узок, мал или скошен лоб, велики надбровные дуги, сильно выступают скулы, нет подбородка или присутствуют иные дефекты внешности, не позволяющие причислить их к аполлоническому типу. Как немало и людей с невысоким IQ. Следовательно, сравнительная антропология не дает сколь-либо достоверных критериев.

Более того, по утверждениям ученых, кроманьонцы, праисторическое племя, жившее много десятков тысяч лет до нас, были исключительно высокорослой и прекрасноликой расой. Были, но исчезли. Или растворились в других популяциях.

Науке вместе с тем известен и принцип Джеймса Дана, принцип цефализации – непрерывного развития человеческого мозга. Как не следует пренебрегать и утверждением Вернадского: «Прогресс организмов шел непрерывно и не может поэтому остановиться на человеке. Человек не есть венец творения».

Но не применимы ли их выводы скорее к глубинной исторической развертке в масштабе антропологических эпох, чем к новейшему времени? Есть мнение, что естественный отбор и борьба за существование практически не определяют развитие человеческой расы с появлением бензинового двигателя и изобретением пенициллина. Научно-технический прогресс и особенно успехи медицины обеспечили ситуацию, когда выживают не только самые-самые, но и все остальные… В свете этого говорят иные – интенсивное воспроизводство «дефективных» и «неполноценных» и есть основная причина современных проблем общества. Тут рядом – и теория вырождения…

В любом обществе и при любой социально-экономической формации есть и честолюбцы, не реализовавшие лидерских задатков, есть, увы, и люди с ограниченными физическими возможностями, есть обиженные судьбой бедолаги и многие иные, кто либо испытывает психические диссонансы, либо эстетствует, томится поиском идеала. Все они глубоко переживают контрасты между идеалом и реальностью. И любая риторика, взыскующая «сильного» и «совершенного», бальзамом проливается на их израненные души. Но ее обманная двоякость заключается еще и в том, что одновременно она упрочивает и веру в это «сильное» и «совершенное» у тех, кто не сомневается в своих достоинствах, кто считает, что, будучи наделенным ими сполна, имеет право исповедовать успех и мораль избранных, господствовать над остальными, а в экономике – свободный рынок с криминально-жесткой конкуренцией.

И очень часто между тем случается, что эта глубоко интимная потребность в идеале умело используется теми корпорациями, что стремятся оправдать свое доминирующее положение – зачастую паразитическое.

Практически все стремящиеся к господству корпорации начинают с того, что пытаются убедить нетвердые души в том, что именно в союзе с ними и будет реализован этот идеал саморазвития, что именно с ними человек станет сильней и совершенней.

Любая идущая в гору эпоха всегда пытается чисто виталистической аргументацией отринуть предшественницу. Мотивируя это тем, что та стара, слаба и вообще несостоятельна идейно – как выжившая из ума старуха. А новая власть простыми и доступными народу образами внедряет в массы культ силы, языческих стихий и мистического гедонизма. Пусть мы порочны – но мы сильны и жизнеспособны. Идите с нами, если не хотите оказаться среди слабаков. Попутно вовлекается теодицея эпохи первоначального накопления капитала, оправдания бесчестия, захватов собственности, пролития крови и слез.

И разве не этому мы были свидетелями в постперестроечные годы?

При этом, естественно, игнорируются взгляды, доказывающие, что диалектика витального и пассионарного имеет очень сложную, многообразно-интегрированную природу. В деле совершенствования человеческой расы работают часто иные законы – биологические, законы таинства, законы отношений мужчин и женщин…

И вот что важно: фаза накопления генофонда совершается природой в условиях длительного поступательного и стабильного развития. И неслучайно – шкала заметных эволюционных изменений берет за единицу исчисления целые геологические и антропологические эпохи. Скачки и насильственные изменения рождали мутантов.

Не следует также пренебрегать и тем простейшим фактом, что генофонд совершенствуется, когда женщина выбирает на роль продолжателя рода наиболее достойного мужчину. Но такие, увы, не образуют большинства. В этом случае для исполнения своей природной миссии часть женского племени должна быть готова к роли матери-одиночки. И если это так, то тут без социальных гарантий не обойтись. Поэтому только социально-ориентированное общество в большей мере и способно обеспечить «совершенствование породы».

Ничто не свидетельствует в пользу того, что самые циничные в оправдании своего рыночного динамизма социально-экономические формации благоприятствуют формированию более совершенного человека – как и более совершенных отношений между людьми.

Бытовой социал-дарвинизм часто лежит в оправдании чьих-либо преступных действий или намерений. Он пытается навязать массам убеждение в том, что конфликтность, в том числе и социальная, – неизбежная составляющая человеческого существования, прямой результат несовершенства природы человека.

При этом всякий, кто пытается изменить ход истории, стремится доказать, что на его стороне сила и жизнеспособность – как идеалы человеческого саморазвития. Так, пропагандистское обеспечение постперестроечных режимов всегда делало ставку прежде всего на мифы социал-дарвинистского характера. И не столько даже на запугивание силой, сколько на культ силы и харизмы. Призывало в ряды пропагандистов выдающихся спортсменов, таких как А. Карелин, левых же сознательно изображало как безнадежно консервативную и слабую часть общества. Но обратимся к истории…

Разве не с мифа о могучем новом племени людей большевики пытались утвердить свою власть? Ведь и Ленин писал: «Сила доказывает себя только победой в борьбе».

Вспомним кустодиевского «Большевика». Исполин с сердитыми глазами шагает по городу, переступая через дома. Он так велик, что дома ему просто по колено. (Если этот образ преломить в нашу нынешнюю плоскость, то вышел бы «силовик» или «новый русский бизнесмен».) А взять Горького или Маяковского – все это фигуры знаковые в своей внешней могучести, на них и всходила эстетика новой эпохи.

Вспомним А. Блока:

Сколько в этих словах пассионарного напора, динамизма, стремления отторгнуть своей несокрушимой жаждой жизни все стареющее и отжившее свой век. Вспомним – какими ничтожными пузырями Маяковский рисовал в своих агитках «попов», «буржуев» и прочих. А сколько силы и новаторства в поэтических образах «горлана-главаря»?

Да что там – половина пропагандистского обеспечения социализма строилась на культе сильного, дерзновенного и витального, на культе покорителя времени и пространства. Сплошные парады физкультурников. Никто не воспевал серости и безликости, которыми щедро наделяют «красную эпоху» ее современные критики… Утопичная она или не утопичная – еще разбираться, но это была эпоха с невероятно захватывающей эстетикой…

И в этой связи исключительно важно понять, что «сила и харизма» не имеют абсолютно имманентного значения. Они не есть функция той или иной общественно-экономической системы. Это – инструмент. Важно, в чьих руках он находится. Любая завоевавшая власть эпоха пытается убедить массы в том, что она самая динамичная и жизнеспособная – и только по этой причине она находится на авансцене истории. И нет никаких оснований полагать, что исключительно нынешняя лучше иных способна культивировать идеалы саморазвития человеческого рода.

Напротив, есть масса аргументов в пользу того, что последние тридцать лет российской истории – это время «отрицательной селекции». Появляется статистика, доказывающая, что происходит заметная децелерация. Снижаются средние телесные параметры молодежи – не говоря уже о ее жесточайшей декультурации и депрофессионализации, социальных составляющих процесса.

Все и начиналось с характерных социал-дарвинистских деклараций. Вспомним, что говорил Ельцин когда-то: «Хочу, чтоб моим преемником на посту президента был человек не ниже меня ростом». А в итоге…

Тупое кулачное право давно уже не представляется вполне убедительным. Только стремление к развитию на основе познания обеспечивает лидерство в современном мире. У нас же новые элиты потратили немало усилий на то, чтобы представить социальные доктрины как «субпродукт истории». В то же время с первых лиц медноблестящие доспехи громовержцев снимают только в дни траура. Во все остальные дни они «бойцы». Да и сами слова «силовик», «силовые структуры» одной своей семантикой призваны активным образом воздействовать на электорат.

Социал-дарвинизмом накоплен огромный арсенал методов воздействия на мозги. Но главное оружие – древнее, как праща. Это оружие – простейшие мифы, байки, речения, образы, – в общем, все, что метафоризирует действительность или вычленяет из нее закономерности. Недавно слышал в общественной баньке от соседа-дальнобойщика: Москва разворотливых любит… Сказано-то как убедительно и смачно – словно огурчиком хрустнули под водочку. Оно и оправдывает Москву – в ее расчетливой любви к «разворотливым», и самим «разворотливым» лестно…

Убежден: силы, выступающие за социальные приоритеты, должны располагать встречными аргументами. Чтобы быть способной к противодействию, обновленной социальной идее надо и выглядеть ярко и убедительно. Встречают-то по одежке. Пусть, оставаясь гуманистической по содержанию, социальная идея станет спортивной и привлекательной по форме.

Кулаки – вещь, безусловно, доказательная. Красота, как известно, тоже «страшная сила». (Хотя и не столь эффективная, во всяком случае, не всеконечно деятельная, поскольку классик ей страдательный залог приписал: у Достоевского в оригинале-то – мир красотою спасется.) Но сильна, прекрасна и справедлива, прежде всего, идея гуманизма, просвещенности, свободного труда и коллективного усилия в стремлении к Абсолюту.

В год смерти Алексея я писал, что его фильмы теперь будут частыми гостями на телеэкранах. Во всяком случае, более частыми, чем раньше. А как иначе – обязательно, ведь каждому новому поколению, пробивающемуся к смыслам бытия, околовластные культуртрегеры пропишут вакцину против советизма, вызывающую депрессии и нравственные патологии при соприкосновении со всем советским-доперестроечным. Ведь каждое нужно индоктринировать-привить от «чумы тоталитаризма», отводя его взгляд от тоталитаризма новой формы. С помощью все того же «важнейшего из искусств». И с помощью телевидения, конечно же, стрелявшего по нам (сначала – проклятьями и метафорой) в 1993-м, а сегодня поливающего мозги двуногих сернокислой декультурацией.

И теперь, когда влиятельные ельцинисты (как, скажем, г-н Филатов – писательской молодежи на химкинских форумах – объясняя мир) и пост-ельциноиды (им несть числа) «впаривают» идею, что смыслы Балабанова сакральны, лично мне нет никакого резона оставлять это без критических корректив.

Было понятно, что стоит задача и дальше, уже посмертно, превозносить его заслуги перед отечественным кинематографом, накачивать культ его «авторскому кино» с новой силой. Ну, и опять же – надо транслировать намеки на его будто бы «спецназовское прошлое». Что потому-то и снимал всякий «беспросвет», что просто тронулся от мерзостей войны. Вот ведь потрясений-то натерпелся, бедолага, геройски обороняясь в горах от душманов. «Афганский синдром» не тетка. А сколько, к примеру, американских ветеранов посходили с ума от своего «вьетнамского». Глубоко, до самых печенок его Афган потряс… Оттого-то и замкнут с виду был, и малопонятен…

Вот уж истинно – боец спецназа из Леши случился бы такой примерно, как сталевар из балерины. Но тельняшку он носить научился – и знал этому «прикиду» цену. А то, что он «и гвоздя не умел забить», но зато мог совершить поступок, который вполне можно приравнять к диверсии (если вспоминать тот его случай в период службы в военно-транспортной авиации, когда он просто отстал от экипажа в Будапеште, отправившись в город покупать пластинки), так об этом полный электронный молчок.

За этот вот природный пофигизм его и вытурили из ВТА, а вовсе не из-за того, как он сам мотивировал гордо, что повторил анекдот про Брежнева. Вновь скажу… да эти анекдоты про Брежнева уже и детской шалостью не казались, их кто только ни рассказывал. Их и комэски готовы были перед строем на плацу рассказывать под всеобщее одобрение. Не что иное, как обычный и давно нам приевшийся треп про тяжкие несвободы «совка». Общее место и всегдашняя преамбула к любому разговору на ТВ с участием людей искусства, якобы безвинно страдавших от «коммунистического маразма».

Да диверсией можно счесть и то одно, что он пошел служить, зная за собой такую страшную болезнь. А вспомним, как пацаном еще его травмировали приводы в милицию, как его будто бы там били ни за что – и ловко так, не оставляя следов. Потому и «Груз»-то снял про жуткого маньяка-милиционера, отомстил…

И в этом – большая часть природы его кино, в чем-то и правдивого, и яркого в манере, но редуцированного в своем «наивизме», в показной простоте. Увязшего в поверхностной символике. В тягостном саспенсе, во фрагментарности, в этаком «маньеризме наоборот», в клиповости, почти не извлекаемой интертекстуальности… замаскированных под псевдодокументализм. Вот он уже и мэтр, создавший стандарты и «бандитского жанра», и «петербургского ретро», и чего-то еще, будто бы не сказанного про войну. И очень хочется поверить, что не бывает голых королей. И уж тем более царей – раз все же речь о «русской партии»…

Чуть в сторонке стоит Сергей Сельянов – добрый гений, покровитель, почти меценат. Готовый жертвовать многим ради друга. Даже собственные творческие амбиции сменивший на амплуа хозяйственника. Как бы сознательно все же отступивший, не без расчета, словно и по договоренности определенной…

Бандитскую тему режиссер начинает с ультрарусского «Брата», а заканчивает почти русофобским «Кочегаром». Но если в первой картине он заступник за народ, и мы ждем, что Данила Багров обязательно станет в ряд борцов за народное дело из героических эпох, то в предпоследней – его упорный хулитель. Устами якута-кочегара он готов предать русских проклятью, но куда громче эти проклятья читаются в действиях других персонажей – русских бандитов, и того же Снайпера, и других. А ведь речь о бывших «афганцах», об офицерах, превратившихся в убийц. Вот же как прихотливо трансформировался он у Балабанова, этот посттравматический «афганский синдром»…

Здесь и обрывочность, и ходульность, и… но главный пафос – исключительно антиимперский и антирусский, в защиту малых народов против экспансии порочного «русского Запада». Почти все русские тут лживы и преступны, а малый народ свят в своей униженности.

Не буду пытаться предавать это огульному осуждению. Хотя я лично убежден, что никакое бандитское кино людям не нужно. Как и раздувать детективный жанр в литературе непозитивно и негуманно. Когда-то, двадцать лет назад, даже написал «антидетективный роман» в детективной же приключенческой интриге, который назвал «Русская Рамаяна» (в одном из провинциальных толстых журналов он выходил под названием «Полет белого тигра»). Антидетективный по пафосу – и в этом был мой протест против засилья «преступного жанра».

Но задам себе вопрос – откуда эта эволюция? То советское прошлое мазнуть грязной метафорой, то дореволюционное, под эгидой Булгакова и в двух переделках – от Бодрова и Балабанова. То за русских встать во весь рык, то ткнуть их носом, как котенка в собственное дерьмо, в «ужасы колонизации малых народов»… И все это – словно на качелях маниакально-депрессивных состояний, от одной крайности к другой. Хотя есть и общее – и там и тут тягомотина саспенса, живописание убийства, желание поиграть на страхе. И тут и там национальный вопрос – только если в первом фильме «серии» (в «Брате») герой в глазах либерально-ориентированной аудитории воспринимается чуть не нацистом, то в «Кочегаре» русские бандиты-афганцы выставлены шовинистами и вообще последней мразью.

Общее впечатление от этих «перепадов настроения» или мировоззрения – а не случалось ли так, что вторичные экзерсисы на тему в чем-то были всегда попыткой оправдаться? Не начинало ли и в самом деле автору казаться под огнем критики, что хватил через край, что его и в самом деле потянуло в занос? Вот он и бросался в маневр, резко дергая руль и педали тормоза и газа. И выходило еще хуже…

От этого у него и оценки сделанного очень часто бывали заниженными постфактум: да это ерунда… думайте что хотите… я бы так сейчас не снял… я бы переделал… Словно появлялась неуверенность в себе, в своей способности суждения, и ее нужно было прикрыть легким этаким «пофигизмом». Трудно представить именитых российских кинорежиссеров говорящими о своих кинокартинах подобные слова. Ну, сделал – и сделал, чего совеститься…

И это, скорее, подсознательное стремление попробовать сказать то же еще раз, недосказанное, только контекстуально и фоново – в другой форме и в другом жанре – и производит внешнее впечатление многозначности. Но ее и не было: и режиссер, и продюсер признавались, что не было задачи снимать сложное многомудрое кино.

Именно в этом контексте и уместно слово «пастиш», часто употребляемое закордонными искусствоведами в рассказах о художниках, у которых много скрытых ссылок и намеков на оригинальные произведения других или небрежных отсылов к своим собственным. Оно широкое по значению – включает и подражания, и цитаты, и пародии, и самопародии. Нам это слово почти не знакомо, а ведь оно было введено в искусствоведческий оборот еще в XVII веке французским теоретиком живописи Роже де Пилем.

Не без «пастишности» многое и сделано у Балабанова, много чего насовано, в том числе и разрозненного, композиционно небрежного. А в утверждении бандитского жанра режиссер путает причины и следствия. Не русский народ сам по себе склонен к преступности по причинам своих патологий или потому что жизнь такая, а жизнь такою кто-то делает – и это главная причина, социальная, о ней и стоит говорить.

Вот он молодец – вынес из своих ассистентских поездок по Сибири печаль о судьбах малых народов. В этом направлении ему бы и обрести себя всецело. И фильм «Река» по мотивам поляка Серошевского (спасибо все же Леше – мы и о нем теперь знаем, поляков было много в Сибири) и должен был стать новой вехой в его работе. Не стал, мы знаем… Но переживи беду – и снова в дело… И в таких лирико-трагических и околодокументальных вещах Леше и надо было искать себя, в них он и смог бы вымолить прощения для себя. С поправкой все же на то, чтобы уводить северные народы от безнадеги и вымирания, а не акцентированно погружать в них. И повесть-то называлась «Предел скорби» у сосланного поляка… Предела нет, конечно же…

Скажу попутно, что Вячеслав Огрызко, литературный критик и главред «Литературной России», издающий и журнал «Мир Севера», писавший о литературе наших северных народов и хорошо ее знающий, в газете у которого прошло немало и моих публикаций на разные темы, категорически против такой безнадеги в оценках влияния русского народа на судьбу якутян. Младенец в лодке, влекомый течением в океан на верную гибель, – безмерно трагический образ, гипертрофированный…

Режиссер Владимир Мельник в своей «Территории», вышедшей на экраны уже после ухода Леши, показал мир Севера со стороны преодоления, со стороны силы, а Леша в недосказанной своей истории – со стороны сочувствия малым народам, ранимым в своей слитности с природой, которую покоряет сильный человек, видящий в природе вызов и соперника.

Но все же продолжать рассказ об удивительном пространстве северного мира, постижимом только сочувственным сердцем, было бы много лучше, чем доводить до абсурда жанр бандитский, в который и без него, без Леши, вся Россия была погружена по уши. Казалось, точка была поставлена в «Жмурках», пусть и не им придуманных, но им все же снятых. Но и «черной комедией» этот фильм не достоин назваться. Он снят в каком-то «клоунском бандитском жанре». Примерно с тем же ощущением, с каким снимают «Кин-дза-дза!» или что-то подобное, – после того как любимый сын уйдет вдруг из жизни от передоза наркотиков.

И даже в рецензиях на «Жмурки» режиссера непременно называли главным летописцем постсоветского кино. И при этом сопоставляли англичанином Гаем Ричи, Тарантино или другими культовыми фигурами американского кино о преступниках, имена которых мне мало что говорят – да и не готов интересоваться ими.

Вот какие-то разборки, вот натужно-бандитские рожи, вот вам лужи крови – и от обычной жизни до убийства нет и полшага. Вот как бы и спиралевидность образов – трансформация главного арлекина в исполнении Никиты Михалкова – с его трогательным родительским инстинктом – из крутого вора в законе в дисквалифицированное «помыкало», в обычного швейцара, а тупых головорезов – в думские депутаты. Это в жизни не совсем так – депутаты у нас, в общем, другие, хотя плоды их коллективных бдений не особо отличаются от бандитских. Вот Сухоруков, который всегда хорош своей уникальной «человечинкой». И что? Велено и плакать, и смеяться? Не хочется. Да и на самом деле в том криминале из лихих 90-х все было более чем не смешно. Надо ли переводить все в смех? Чтобы скорее забыть и примириться с прошлым? Та же голая схематичность и в «Кочегаре» – но там хоть есть правда отмщения.

Кстати говоря, в эту его бандитскую «мартирологию» вполне может вписаться и эстетско-моралистский «Про уродов и людей». Ведь и Иоган, герой Маковецкого, производитель порнографии и убийца, и герой Сухорукова даны как преступники. Остальные – их жертвы. Считать, что Балабанов, будь он жив, окончательно ушел бы от «бандитского жанра», поскольку завершил этот круг, закольцевав его в целостную парадигму, – значит заблуждаться на его счет. Трудно бороться с соблазнами.

Да и «Груз» напрямую с бандитской тематикой связывал, хотя и стоял как бы «особняком фолкнеровским» (уже и не хочется лишний раз поминать «Святилище»). И маньяк тот его, «оборотень в погонах», в чем-то слился с образами злобных энкавэдэшников в нынешних фильмах. Иначе – с «общим местом» в исторических фильмах, что снимают сегодня, просто обязательнейшим. У екатеринбуржца, кстати, Евгения Фатеева (боюсь ошибиться – но, кажется, местного руководителя Российского художественного союза) вычитал недавно в публицистической статье («Взгляд», 20.12.21): «Многие наши творцы чудовищно плохо образованы. В их головах царит дремучая хлюпающая болотная перестроечная антисоветская жвачка… В некотором роде мы сейчас обречены на бесконечное тиражирование злых чекистов в нашем историческом кино…»

Что-то все же подсказывает: оставаясь по нашу сторону добра и зла, Балабанов был бы вынужден возвращаться в «бандитскую тему»… Неслучайно он в последний свой год заговорил о готовности снять «фильму» про молодого Сталина, про его молодость боевика. И материал уже, кажется, начинал собирать. Боюсь ошибиться, но кажется – и Кустурицу приглашал в соавторы. Вот уж позлил бы коммуняк Леха – да и бояться нечего, эти не ответят, не мстители, разве что огрызнутся у себя в партийной прессе. А вот соцзаказ мастер артхаусного кино отработал бы по полной. И убедил бы всех, что то не соцзаказ, а крик души. Только вот команды «мотор» смертушка не дала.

Можно немного пофантазировать и представить – что бы получилось. Во-первых, разбились бы в лепешку ассистенты – но из-под земли бы достали на роль Джугашвили исключительно рябого и сухорукого грузина (у Сталина и была одна рука усохшей). Придали бы фигуре юного вождя несколько дополнительных символических штрихов, звериной жестокости садиста-налетчика. Вытащили бы из архивов какую-то древнюю историю нападения на банк или транспорт, перевозящий деньги, желательно в Тифлисе или где-то на Кавказе. Леша выписал бы по этой канве дюжину сцен с некиношно странно (в его понимании – правдиво) поставленной стрельбой, падениями раненых, корчами умирающих. Причем сам Сталин орудовал бы револьвером, но в усохшей ручке была бы финка, которой он без жалости пускал бы кровь эксплуататорам. Зримо, чувственно и страшно – как чеченские боевики пленным русским солдатам в его фильме «Война»…

Довершали бы дело сцены откровенного секса, где вождь бесстрастно и машинально, как и герои других балабановских лент, справляет сексуальную нужду. Физическая близость революционера с женщиной в свете теории «стакана воды» должна вызывать у зрителя тотальное омерзение, и тут режиссер превзошел бы самого себя. Кустурица, конечно, стал бы возражать против этих сцен, но доводы «за» нашлись бы и для него. И матерком эпизодическим шлифануть…

И актрисе, которая сыграла бы роль возлюбленной Сталина, скажем, брошенной им в Сибири, Балабанов сказал бы патетически, как он сказал когда-то исполнительнице роли жертвы маньяка в «Грузе 200»: «Ты сыграла Россию…»

Вот такие он продолжал бы искать «зерна истины», которые, по мнению ценителей его кино, составляют культурный код страны и народа…

Просто жутко подумать, во что бы вылился альянс с Кустурицей. Он бы не допустил невнятных корявостей по композиции и провисания концовки, дополнил все невероятным юмором и жизнью – и попросил бы Сельянова позволить им заменить на один раз даже «лого» СТВ, музыкальную заставку – из «Поручика Киже» Прокофьева. Исключил бы с самого начала, с «увертюры», ощущение чего-то выдуманного, дремотно-магического, «петербургского парабиоза». Того уникального в своем роде товарного знака «Сельянов-Балабанов», в который Кустурице было бы трудно вписаться…

Повторяю: молодой Сталин был бы изображен редким душегубом и садистом – в стиль с персонажами других его бандитских кинолент. И спроецировал бы это на всю советскую эпоху – и трудную, и тяжкую, и преступную, и светлую, и великую, и прекрасную, уже и «несталинскую» давно…

А как же иначе, ведь Балабанов так и видел все. И Сельянов говорил в интервью тому же Фредерику Уайту (воспроизвожу по книге издательства «ДЕКОМ»): «Я категорический противник коммунизма, большевизма; я считаю, что действительно страну опустошили…» Эта упрощенная установка у Балабанова и доминировала бы. Но зато полдюжины актуальных цитат из сказанного вождем, еще не ставших афоризмами и которыми еще не охвачен широкий зритель, затмили бы и максимы Данилы Багрова.

И тут уж, глупо сомневаться, Минкульт и другие фонды и структуры расстелили бы перед таким кино дорогую дорожку из бархата. И кассовость, нет никаких сомнений, была бы гарантирована. Рекламой бы измусолили все глаза и уши. Вот только акции Геннадия Андреевича Зюганова, отчаянно ругающего власть (но всегда по стойке смирно в повестке «враг у ворот» – и тем ей вполне любезного), еще бы просели на треть. А новый фильм о Сталине снискал бы массу премий – в том числе и международных.

Если бы небеса пощадили Лешу и отпустили ему еще годков побольше (как, скажем, среднестатистическому мужику в стране), он бы, не исключаю, и дальше время от времени возвращался к «бандитскому жанру». Просто это бренд, в нем и слава его, и востребованность. И его к нему всегда тянуло то самое чувство опять же, о котором французский классик сказал, что художник должен приступать к художественному произведению, словно преступник, что готовится совершить преступление. Речь в общем о дурной привычке, от которой трудно отвязаться. И должно пройти еще как минимум лет сорок, чтобы в новых поколениях забылось… что же там было в генезисе нынешнего мироустройства. Это – конечно же, если не случится нового переустройства собственности…

А пока ошибочно считать, что с уходом эпохи абсолютного беззакония этот жанр внезапно перестал быть актуальным для России, как посчитал профессор из Айовы, а у киносмотрящей публики пропал-де интерес к бандитскому кино. (Интерес-то, может быть, и пропал бы, только забыть этот жанр публике не дают.) Вот он, Балабанов, и создал, и завершил бандитскую парадигму, и на этом точка.

Побойтесь Бога, господа «критики извне», были и более совершенные творения – и задолго до Балабанова. Пусть и отображавшие другую эпоху, но разрабатывавшие тему в том же ключе. Одно «Место встречи…» Говорухина чего стоило – и давно разобрано на цитаты. Да и сам сооруженный властью частокол «закония» во многих смыслах для народа хуже беззакония. Так что тема остается – покуда в массовом подсознании жив сам экзистенциальный испуг перед случившимися на его памяти бедами и бандитскими сериалами нас радуют ежедневно. Скажете, бездарными? А вы еще докажите… а вот целая армия рецензентов всегда докажет вам обратное.

И в этом контексте фразы о том, что «по мере становления путинского общества закона и порядка бандитское кино в итоге утратило свой порождающий потенциал», выглядят как минимум наивно.

Не меньшей иронии следует удостоить и рассуждения о том, какими замечательными автоцитатами, скрытыми аллюзиями и интертекстами читаются бандитские фильмы Балабанова. Засовывать в этот жанр еще и некие многозначительные намеки само по себе так же непотребно, как, скажем, наполнять их глубокими философскими смыслами. Так и хочется порой невежливо одернуть высокоумных критиков кино: не надо искать черную кошку в абсолютно темной комнате, особенно когда ее там нет.

Согласен – он делал кино с увлечением, находил в этом смысл своей жизни. Да и кто бы отказался от такой возможности – вон ведь Бондарчуки и Тодоровские не ударились же в дауншифтинг, а взялись за унаследованное от предков творчество и разного рода бюджеты безо всякой оглядки на масштабы собственного дарования. Поди скажи им, что на детях гениев природа отдыхает.

Да – Балабанов любил кино и жил им, но и величия не надо искать там, где людей (неосознанно или сознательно) ввергают в депрессию, в духовную опустошенность и растерянность, да еще и в омофорах будто бы русскости, с участием батюшек, в красоте храмового зодчества – но и с показом откровенных сцен совокупления. Транслируя себя, свою боль и свой испуг перед жизнью и дополняя безнадегу в картину мира людям, не искушенным в аналитике подлинного и случайного в произведениях искусства. И всегда найдутся искусники растолковать, что то был истинно глас пророка.

Не скорбите, братия, и не унывайте, – завещал Сергий Радонежский, древний учитель. Но ведь здесь-то едва ли не все скорбь и уныние, едва ли не все – распад и деструкция…

Вот и друзья его старые, и Белкин, и Горенбург, и любят его, и жалеют, и всегда готовы вспомнить добрым словом, но последний, скажем, не стесняется и сбавить пафос: не считаю великим режиссером… (Цитирую по памяти. Кажется, он это сказал Дудю. Если ошибусь, Дудь, думаю, и не осудит.)

И говорит это Евгений Горенбург не от каких-то обид по части еврейскости, на которую Балабанов будто бы когда-то посягнул устами своего героя (К евреям как-то не очень…), а понимая Леху во всей его совокупности плюсов и минусов. Чисто по-приятельски. Возможно, просто не желая поднимать память о приятеле на недосягаемую для себя высоту, чтобы не было идиосинкразий и дискомфорта. Да они, насколько можно судить, и оставались друзьями, и ничто не отдалило их друг от друга после той фразы. Как и давно уже общим местом стало то, что среди лехиных друзей и знакомых было много евреев, о чем и Сельянов говорил, и другие.

Называя кого-то великим, особенно из рано ушедших, мы тем нередко подсознательно оправдываемся перед ними за то, что судьба нам отпустила побольше годков и бренных радостей.

И это я пишу – с пониманием, что оспорить можно всякое величие. И особенно сегодня, в эпоху абсолютного релятивизма. (Само собой – в меру отпущенной трибуны.) Как нет такой великой мудрой фразы, которой нельзя было бы противопоставить другую не менее мудрую и блистательно сформулированную, но при этом полностью противоположную по смыслу.

На дворе у нас эпоха, когда приоритетом стала не вертикаль культуры, а вертикаль власти. Тогда как первая, с ее восходящими пьедесталами ценностей, развалена в горизонталь, где нет ни высокого, ни низкого, а все смешано в одно болотное месиво – с лягушачьими бочажинами и невысокими кочками из тины на сгнившем пеньке. И прежде всего в сферах, удаленных от точных и естественных наук. Но даже и в них обнаруживается много спорного.

Так и сам я когда-то был автором статьи, называвшейся «Почему Эйнштейн показывал всем язык?». В ней, со ссылкой на университетского преподавателя физики Роберта Шлафли из Америки и на ректора МГУ академика Анатолия Логунова, шла вполне обоснованная речь о том, что творчество Альберта Эйнштейна было по большому счету плагиатом. Его научные подвиги, по мнению людей заслуженных, истинных корифеев точного знания, были почти мистификацией, и все, как в теории относительности, так и в других областях знания, заимствовано у Максвелла, Пуанкаре, Лоренца… И, таким образом, труд по теории относительности, который он написал в год Первой русской революции, был самой переоцененной и перехваленной научной книгой за всю историю физики. Это всего лишь искусно составленный плагиат. Монументальный образ ученого-творца и великого мудреца в руках «завистников» просто рассыпался в прах…

В итоге культ Альберта Эйнштейна, по уверениям его критиков, чье мнение я просуммировал, просто негативно повлиял на современную науку. Это привело к практике революционного и никуда не ведущего теоретизирования, нацеленного на ниспровержение подлинных авторитетов. Но значит ли это, что мнение Шлафли и Логунова или мое – им вдогонку – что-то изменило в общепринятой оценке заслуг смешного дядьки с грустным взглядом и высунутым языком? Нет, конечно же.

А значит ли, что Роберту Шлафли, понимая все это, не нужно было выступать с критикой Эйнштейна? И значит ли, что люди не должны всего этого знать?

Так и сам я (никому и не уподобляя себя) вполне сознаю, что мой критический опус о творчестве парня, которого считал когда-то своим другом, вряд ли будет удостоен быть услышанным и признанным широкой аудиторией.

Ту свою статью я заканчивал словами: Во времена постмодерна Альберт Эйнштейн остается самым известным ученым. Он давно уже ушел из жизни, но его статус в обывательском сознании стараниями масс-медиа заметно вырос со времени его кончины. Этот человек стал просто иконой, монументальным символом чьего-то интеллектуального превосходства. Нас уверяют, что эпоха либерализма в родном отечестве закончилась и сменилась всевластием силовой олигархии. Да где же? Только не в культуре. Ничего подобного – и органы зрения нам застят все те же – перечислять не будем, и сообщается о них все то же – исключительно в атрибутах величия, и сами мы по-прежнему должны огульно приходить в восторг от «культурного продукта», представляющего собой зачастую просто «микс» из мнимых ценностей и откровенного безобразия…

Смешав в этом невообразимом рагу традиционалистское и либеральное, русское и еврейское и приведя не вполне удачные сопоставления, я всего лишь и хотел сказать: постмодерн он и есть постмодерн, он приемлет все. Но это не значит, что у нас вообще нет никаких объективных критериев оценки. Они есть, и главный – это нравственное чувство.

В разговоре о Балабанове от этой темы, от нацвопроса, лучше все же не уклоняться. Иначе и анализировать будет нечего. Хотя, понятное дело, излишне глубоко и с исступлением внедряться тоже не стоит: можно скатиться в крайности. На «Братьев» и публика ходила – дабы услышать сакраментальные фразы, поясняющие особенности межнациональных отношений. Как уже было отмечено, у режиссера и продюсера было два веских мотива пренебречь ответной реакцией профессионального кинематографического сообщества: а) за спиной у них была незримая эгида – как щит за спиной Брэда Питта, Ахилла в «Трое», и б) политический вектор их мнимо аполитичного диптиха про Данилу Багрова четко вписывался в идеологию новой русской власти.

В этом диптихе и в других картинах Леха поднял не один нацвопрос, а целых пять. Еврейский, украинский, чеченский (и шире – кавказский), якутский и русский. Если и не поднял, если и не ставил в полную силу, то пытался привлечь к ним внимание – просто, но броско. И чаще для колорита, вовсе не пытаясь задать глубокий дискурс на тему. Где-то в формате эпизодических реплик (как, скажем, в «Брате»), а где-то настойчиво и рефреном (как в «Кочегаре»). Где-то – не убоявшеся страху иудейска, а где-то – как в случае с разборкой с «хохляцкой мафией» или праведной местью отставника-афганца, якута по национальности – даже и с тайной стихийной поддержкой со стороны тех, кого вначале Леша так перепугал (вспомним реакцию Германа на «Брата»).

И молодец, казалось бы, ведь политкорректность для художника – как постная еда для гурмана. И раз уж взялся вещать людям правду – говори и об этом. Лучшие умы прошлого сходились в убеждении, что национальный вопрос – самый насущный из всех. Характеризуя национальное – идентифицируют сущность. Маркс, например, не стеснялся писать об одноплеменниках: «Деньги – ревнивый бог Израиля». И что в основе классового вопроса лежит национальный. Ни Пушкин, ни Белинский, ни Достоевский ни минуты не колебались писать о национальных различиях. Да все русские классики только и делали, что оценивали народы с разных ракурсов и в отношениях с другими народами. И это, в общем, нормально, если исключать эксцессы.

Нацвопрос надо всегда ставить смело, хотя бы и с просчетом возможных негативных реакций. И с пониманием, что новым правящим классом на этом поле наставлена куча законодательных препон и растяжек (а где-то в соображениях конъюнктуры и наоборот – хоть ори себе в рупор во всю Ивановскую). И того, кто пытается отстоять свои классовые интересы и оградить себя от имущественных и культурных посягательств стяжательских элит, удобнее всего зачислить в экстремисты.

Артемий Троицкий однажды сказал примерно следующее (не припомню где, да простит меня автор интервью или его собеседник): как художник Балабанов в «Брате» поступил, возможно, и честно, а как гражданин – не очень. И соглашусь с ТВ-светилом, и нет; и если соглашаться, то в нюансах, в акцентах. У либерально ориентированной публики, конечно же, резко встали дыбом волосы, когда герой, призванный эпохой убивать, с недовольной чуть ленцой кивнул в сторону еврейства. Вместе с тем он и не припирал никого к стенке – Вы мне еще за Христа ответите… А между тем так он и обращается к «хохлам»: Вы еще за Севастополь ответите… И бах! – стреляет…

Если честно, тех, кто системно работал на культурный раскол двух предельно близких друг другу народов, такие вещи не могли не радовать. И этот конкретно момент, как и разборки с украинской мафией, с «хохлами», нужно и оценивать с этого ракурса. Да, как у художника тут все ярко, интригует и завораживает, рвет за живое. Ну, а как у гражданина…

Леша отлично знал, что Севастополь оказался нероссийским по мановению волшебной палочки, удерживаемой в беспалой руке друга их семьи. Тема, видимо, мутила душу Алексею Октябриновичу, но и правду он сказать не мог, не определившись в персоналиях. Не обидев и самого ЕБН, и папу с мамой. Так вместо правды и вызмеилась полуправда, а в общем в чем-то и ложь.

Рыцарям правды случалось наживать себе доблестное имя, в том числе и не брезгуя неправдами, которые в дальнейшем в цепких руках пропаганды обрастали яркими кристаллами того самого патриотизма, в котором английский классик обнаруживал изъяны (последнее прибежище известно кого). А уже упоминавшийся диссидентствовавший наш академик поведал и свое: «К этому чувству русских людей, к их патриотизму, и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в собственных интересах».

И тут я, скорее, увижу то, что сблизит меня с либералами, без сожалений прекратившими когда-то давно мое трудоустройство в престижном новостном агентстве и которых еще несколько лет назад готов был осмеивать. В той статье своей, «Лехин груз», я предположил, напомню, что теперь, с его уходом из жизни, кино его станет еще более культовым, чем при жизни его. С намеком на то, что под памятник его творчеству обязательно подгонят внушительное пропагандистское основание. Этот мой взгляд не оказался неразделенным, и среди прочего «Новая газета» в июне 2020-го поведала репризой: «Мальчик, пропаганды нам принеси».

Автор Слава Тарощина писала: «…именно легендарный Багров стоял у истоков, можно сказать, той пропаганды, которая сегодня лезет изо всех щелей». Речь шла о двадцатилетнем юбилее выхода на экраны второго «Брата». Ниже по тексту шла ссылка на концерт в Олимпийском двадцатилетней давности, который тогда и приурочили к выходу «Брата 2». С описанием того, что было на концерте и как «профсоюз киллеров» зажигал пришедшую публику: «Так, Виктор Сухоруков настолько вошел в роль духовного лидера нации, что возопил: “Слушайте меня! Здесь у нас родина! В этой стране у вас есть мы, и мы сегодня с вами…” То была первая громкая реакция на новую русскую идею времен вертикали. В ее основе – ксенофобия вкупе с навязчиво декларируемым патриотизмом».

А дальше автор констатировал: «Стихийного правозащитника из Данилы не получилось. Убийство для него стало делом обыденным, вроде чистки зубов… Одни считают балабановские фильмы апофеозом ненависти к инородцам, другие – воплощением русской души, алчущей справедливости. Кажется, правы и те, и другие».

Заканчивалась статья в «Новой газете» словами: «Где-то уже вызревает условный “Брат 3”. Тот самый, который, подобно Даниле Багрову, примется крушить все вокруг, не уставая повторять: “Я родину люблю”».

То был отклик в либеральной прессе на мощнейший вброс на Первом канале темы балабановских «Братьев» к юбилею второго. Дифирамбы Леше сыпались как из рога изобилия. И все мемориальные хвалы в его честь непременно включали дежурную фразу, что честность для него – в кино, в жизни, в отношениях – всегда была главной.

В этом комплексе реакций смешались две линии. В первой мы возвращаемся к теме «Брата» как к явлению в кино, которое было востребовано как соцзаказ, хотя бы и постфактум. И выявило его пропагандистский потенциал. На том юбилее летом 2020-го все – от близких, духовника о. Рафаила до коллег и широкого круга людей кино – с упоением свидетельствовали о его необыкновенной открытости и честности во всем.

Так ведь и о большевиках, проклятых ныне корифеями культуры, их соратники свидетельствовали, что это были люди исключительной честности, порядочности и благородства. Можно быть честным и благородным в одном окружении и при этом прослыть ничтожеством в другом. Спросите в Киеве: что вы думаете о словах брата Данилы Багрова – Татарина: Вы мне еще за Севастополь…

И две пули контрольных летят в «хохлов» вслед за фразой про ответственность… Вот она, революционная целесообразность в исполнении Сухорукова, в задумке Балабанова. Только полярность поменялась. Новая суровая бандитская справедливость тотально отрицала советизм. Ведь и сам Леха был антисоветчиком и готов был отрицать эпоху равенства с нуля, и только в конце его жизненного пути засвербили в пораженном болезнями мозгу сомнения. Плохое кино снимал…

И ведь мы слышали от участников «беловежского сговора» странные для нашего уха признания, что Ельцин буквально выпинывал в свободное плавание бывшие славянские республики. Понятно, что идейный базис ему готовили господа Тишков, Паин, рядом стоял и Козырев, а чуть поодаль и Шахрай с Бурбулисом, но ведь актором исторического действа был именно он, друг семьи, имевший смутное представление об историческом наследии России…

Еще раз… Кто-то спрашивал о Балабанове у первой жены – и услышал в ответ и ноты обиды, и то, чего не скажет вторая. – Сходи за молоком для ребенка. – Не пойду. – Почему? – Не хочу. Честно сказал? Честно, не лукавя. Опять же свидетельство беспримерной честности…

Конечно же, слова Скоро вашей Америке кирдык ласкают слух многим русским. И это честное высказывание. И сам я, напомню, за год до выхода «Брата», в январе 1996-го, дал статью в «Советскую Россию» о том, что творила либеральная Америка Клинтона с фондовым рынком русских, занимаясь его становлением. Но, с другой стороны, творила она ровно то, что ей позволяли сами русские в Москве. Наши либералы того времени – в содружестве с руководящими «маргинал-русаками». И тут важно соблюсти объективность: это была чистая конъюнктура, и сам Алексей Октябринович имел очень сдержанное представление о том, что Америке должен наступить кирдык. Если честно, Америку он любил.

Что есть честность? Взгляните – какой честный и неподкупный взгляд у американского госсека Блинкена (должно быть, предки из Одессы – Блинкины). Сколько праведной убежденности в правоте своего дела. И чем больше броской честности и ригоризма в апелляции к нацвопросам, в отношениях между народами, чем больше пафоса, тем больше и крови льется.

И ведь самое страшное в этих делах, международных и междунациональных, – это полуправда и недосказанность, которые всегда рядят в одежды правды. И прикрываясь сакральными смыслами и резонами высочайшей государственной целесообразности. А между тем и сам Леша Балабанов был всегда мастером усеченного нарратива, краткого сказания – в пределах «полного формата».

Да, эта высочайшая честность и горячая убежденность в своей правоте, сублимируясь в национальное, всегда почему-то ведут к большой крови. Именно – и особенно – те, кто выглядит большим ригористом по части правдоискания, и открывают все ящики Пандоры со всеми их чертями. И тут уж неслучайно был придуман кем-то афоризм: чем больше он рассказывал нам о своей набожности, тем дальше мы прятали свое столовое серебро. Речь ведь о ценностях, о смыслах, и наши отношения с Америкой, искушавшей сознание Леши, обращены в форму религиозной войны. И не только с ней, родимой…

Вот вчера нам с праведным негодованием вещали по лейб-каналам, как мерзкие «укры» сбросили с дрона бомбу и убили малого ребенка на Донбассе, а неделю назад по украинским каналам (пока их можно смотреть в Сети) с таким же праведным гневом клеймили террористов-ополченцев, когда те уничтожили прицельным минометным огнем четверых украинских армейцев.

Я готов поверить в правду первого лица – но знаю и Бориса Миронова, бывшего министра печати и основателя «Российской газеты», написавшего книжку о нем – «Ура-путинизм». В ней страниц примерно двадцать посвящено тому, сколько всего оно обратило в личную собственность, работая под Собчаком в Ленгорисполкоме и тэдэ. Там и гостиница «Астория», и крупный пакет акций морского порта, и пошло-поехало – много всего…

Утверждалось, что этот замечательный и всеми нами любимый человек располагает капиталами не меньшими, чем у его старых друзей, долларовых миллиардеров, но в апрельской своей декларации показывает что-то около десятка миллионов рублей. (Еще недавно показывал шесть.) Что, конечно же, – тоже немыслимые деньги для абсолютного большинства моих соотечественников, скажем, для кондуктора рейсового автобуса в Барнауле (не московского просторного и комфортного электробуса), что рада и своим семнадцати тысячам в месяц. (Хотя бы это есть, слава богу.) Но ведь реальных нулей кому-то нужно дорисовать еще несколько штук…

А где же честность? Почему правду-то не сказать? И тут ведь без лукавства никуда… Ведь сами говорите, господа хорошие, что чувство справедливости и отличает русский народ исторически. Потому мы и народ-богоносец, что Бога несем. Иной раз, правда, не того и не туда, случается, а иногда и вверх тормашками носим, но все же… Главное ведь – быть уверенными в исключительности своего призвания…

Да, первое лицо совершило некие прорывы в деле отстаивания национальных приоритетов страны. Нефтедоллары под это дело находились. Пыталось вернуть к жизни единый народно-хозяйственный комплекс. В чем-то прислушалось, должно быть, и к подсказкам Сергея Глазьева – о необходимости вписаться в новый экономический уклад и восстановить этот комплекс. Местами даже действовало вполне решительно, бросая перчатку мировым гегемонам. Но как? Звоня пиаром с «колокольни счастья» олигархического капитала? Когда в ответ на происходящее в налоговой за океаном даже приняли «закон Магнитского»? Или что? Давя на неподдающихся хохлов «молочными войнами»? Забыв про «мягкую силу» и в условиях «потери качества» – иначе, тотальной непривлекательности постперестроечного российского проекта для стран ближнего круга?

Да ведь и средства были негодные – как в случае с «Солсберийским собором» или «трусами Навального». Где настоящие разведчики, способные предсказать реакцию контрагента или противника, где «персоны глубинной власти» уровня Леонида Шебаршина (у которого автору довелось однажды брать интервью)? Это и озлило внешнюю ойкумену. Это же и сплотило ее против нас. Как, впрочем, и в части информационной безопасности… ведь такие, как слуга покорный, были изгнаны из международной журналистики еще тридцать лет назад…

Летом 14-го я писал в скромном формате «ЛитРоссии»: что ж вы делаете, ненормальные, поставив во главе своих повстанцев Стрелкова (Гиркина) и Бородая, московских гэбэшников, по общему признанию?.. И теперь в «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон пост» злобно рисуют карикатуры на них и тычут пальцем – вот же она, рука Москвы. (Так и было – я видел эти карикатуры.) Что вам мешало номинально выдвинуть фигуру из местных? И только потом возникли смутные догадки: а не в том ли и задача была, чтоб костерок разгорелся…

А уже в 22-м Байден переиграл Россию, объединив Европу под себя. Мы полностью проиграли информационную войну, и госпожа Симоньян со своим колоссальным бюджетом и разворотливым муженьком-киношником (кстати, еще десять лет назад выступившая с блог-филиппикой против наших «тради») хороша пиаром больше для внутреннего потребления…

Вот опросы и показывают, что большая часть сограждан верит в неподкупность верховной власти и не готова верить огромности ее приобретений. Убеждены инструментом убеждения. И масштабная шкала у них короткая. Даже когда и объяснить простецу, что Навальный – не идеолог и не теоретик… просто градусник, измерительный прибор, пусть даже будем считать, что сделан он на Западе, но температуру-то показывал точную…

Так у кого она, правда? У пропагандистов из Останкина, что до 2013 года усиленно вещали нам о приоритетах «безвиза», а теперь уже который год трубят во всю ширь легких о «врагах у ворот», в ворота к которым так доверчиво стремились? Ведь наша власть всю обувь истоптала у тех ворот в «нулевые»: Ну, пустите же, господа… Или у того, кто высочайше вещает, что раньше мы разве что калоши умели делать и в Африку экспортировать – но готов смеху ради и старый партбилет показать проверенным друзьям на очередном юбилее?

Хочется еще раз вернуться к тому, к чему подводил уже раз или два, – только прошу считать, что это рефрен в песне, а не навязчивый повтор, но даже если б и так… Ведь вся наша жизнь – сплошные повторы, нередко надоедливые, сопряженные с бытовой необходимостью, с долгом, иногда – на новом витке диалектической спирали. Мало кто задумывается о том, почему феномен Балабанова со временем стал абсолютно амбивалентным. Упрощая – получилось, что он хорош и нашим, и вашим. Его равными долями разложили и разобрали на два противоположных лагеря – и каждый обрел в нем и кумира, и нравственного поводыря. И это удивительно – понимая, что дороги-то расходятся в разных направлениях. И при этом остается небеспристрастный «арбитр» в лице государственных и провластных СМИ, который в юбилейные дни также не устает славить Балабанова. Хотя в чем-то мы можем наблюдать и синтез…

Есть влиятельные силы в современной «русской партии», абсолютно убежденные в том, что Алексей Балабанов – самый русский режиссер современного кино. И эти силы, на мой взгляд, питаются из того же источника, из которого исходил культ ельцинизма. Достаточно указать только на Ельцин-центр один, чтобы понять, что этот культ Ельцина жив и обладает мощнейшим финансированием, в том числе и за наш, налогоплательщиков, счет. И первые лица в государстве неизменно оказывают тому, что когда-то у нас называли «семьей», знаки высочайшего внимания и почтения. Но можно также указать, как это ни парадоксально, и на фигуру Никиты Сергеевича Михалкова, которому Ельцин-центр явно не по нраву, и он по этому поводу активно высказывается. И вместе с тем подпитка этой темы «увековечивания» идет и откуда-то с либеральной стороны, да и активная фаза «ельцинцентризации» началась, если память не изменяет, во времена президентства г-на Медведева. Как и сам ельцинизм стал в каком-то значении синонимом либерализма – хотя бы и в броских эгидах «реставрации национального». И в этом уникальном смысле синтез идей в данной «диалектической триаде» все же случился. Иные же убеждены, что на фоне подчеркнутого пиетета к «националисту» Балабанову на ТВ и вообще in cultural media сохраняется преобладание противоположных русофильству начал. А уж о финансовом блоке правительства кто только ни печалился. Так что «синтез» продолжается, и не все потеряно.

И снова попытаюсь понять… Так в чем же причина, почему Леше Балабанову слагают оды и завзятые либералы, и убежденные «тради», для которых первые – отпетые враги, как и для первых вторые? И не дерзнуть ли нам в предположении, что в феномене Балабанова Россия и обрела тот медиум, что способен ее объединить?

Кратко ответить на эти вопросы не получится, разбираться надо обстоятельно. Но обстоятельно значит скучно, а ведь Леша Балабанов искренне хотел снимать захватывающее кино – как минимум интригующее. Балабанов всегда отлично знал, что такое конъюнктура. Что сегодня можно снять для этих, а завтра для других. Сегодня в одной гармонии и стилистике – и на одну политическую аудиторию, а завтра – все приоритеты поменяем. Сегодня – с одного ракурса и в одних интонациях и ритмах, завтра – сделаем иначе. И в этом смысле он был и динамичен, и предприимчив.

И снова к писателю Сергею Есину: «Это о мальчике-киллере, которого современная жизнь ведет по сегодняшней дорожке. Его природная нравственность выражается в специфических формах – он убивает. Специфическая нравственность нашего времени».

Что интересно, Есин писал это в своем дневнике в тот же год, когда кино «Брат» вышло на экраны. Именно его мне хочется привлечь в свидетели, поскольку, будучи стопроцентно из «русской партии» и не скрывая своих предпочтений, он на многое старался смотреть беспристрастно, широко и с пониманием. Не встраивался в полный афронт противоположному культурному лагерю, хотя опасность того, что исходило от «Письма сорока двух», в котором такие художники слова, как Окуджава и Астафьев, клеймили фашистами защитников «Белого дома» в 1993 году, призывая к массовым репрессиям и запретам, видел отчетливо.

Само по себе погружение в какие-то маргинальные состояния человеческой психики, предлагаемое Балабановым, Есина ничуть не пугало, и где-то он был даже близок к кругам позднесоветского «авангарда» и к диссидентам презрения не испытывал. И как писатель, и как педагог, и как администратор, не щадивший сил на становление учебного и творческого процесса во вверенном ему очаге просвещения, он был более толерантен к иным образам мысли и стиля, нежели многие другие его единомышленники. И, в частности, в дихотомии «национальное – мировое» или даже (если уж без страху иудейска) «русское – еврейское». Сергей Николаевич стремился быть снисходительным там, где того заслуживали представители и того и другого лагеря. И традиционалисты, и либералы.

Он мог быть пристрастным и жестким в своих оценках творцов декультурации, навалившейся на страну, или во мнении о своих же «тради», разворовывавших (и до сих пор растаскивающих, кстати, как минимум в формате московского подразделения Союза писателей России дорогущий старинный особняк на Большой Никитской, о чем и писал автор прежде в писательской газете) общую писательскую собственность, но старался оставаться объективным в оценках произведений и явлений культуры. Декларируя первичность литературной основы в кинопроизведениях.

Тогда, в конце 90-х, фигура ректора литинститута представлялась все еще очень влиятельной и вполне медийной. Даже на быстро убывающей со времен СССР литературоцентричности. И была вовлечена во все сферы российской культуры, о чем писатель и свидетельствовал в своих дневниковых записях. Суждения и присутствия ректора литинститута ждали не только в литературном процессе, но и в театре, на ТВ и в кино. К кино, кстати, он был особенно приближен и со стороны жены, которая была известным кинокритиком. Необходимость посещать премьеры не была для него обременительной. Новое всегда было ему интересно.

Так вот, Есин упоминает, что жена просила его обратить внимание на творчество молодого Алексея Балабанова и написать что-то о нем в формате статьи. И первые впечатления о режиссере Балабанове, можно предположить, были внушены именно женой, известным киноведом и культурологом, которая долго и мучительно уходила из жизни и не сострадать которой он не мог. Боюсь ошибиться в датировке… как будто за несколько месяцев до своего нелицеприятного дневникового комментария «о мальчике-киллере» Сергей Есин записал: «Вечером смотрели замечательный фильм “Про уродов и людей”… Под корочкой разврат и низость. Можно сказать, что здесь не только собственные комплексы Балабанова и хорошее его знание предмета, но и сильная социальная идея – общество прогнило…»

Здесь важна первая часть дневниковой реплики: Есин назвал Балабанова «замечательным». Оспаривать мнение больной супруги, Валентины Ивановой, он и не стремился – да и сам воспринял тогда молодого режиссера как обличителя новорусских неправд. (Иванова связывала понятия литературы и кино как неразрывные, вместе с мужем стояла у истоков некогда популярного Гатчинского фестиваля, а в давние времена еще и руководила отделом в газете «Советская культура», культфорпосте Страны Советов.)

Сам Есин написал о любимом человеке, уже ушедшем из жизни, что у нее был ум страстного аналитика искусства, которому она и отдала свою жизнь. В «повести воспоминаний» о ней («Валентина. Попытка реконструкции образа жены писателя») он неизбежно возвращается к ремаркам о том, что жена всегда была далека от забот быта, что не присуще большинству женщин. Но была человеком волевым и прагматичным, деятельным. Можно предположить, что в семейном дуэте писателю в чем-то выпала роль ведомого. Есин пишет, что однажды, еще в советское время, жена без его участия решила вопрос его перевода на работу в радиокомитет…

А с другой стороны, в своих писательских дневниках конца 90-х Сергей Есин в нескольких местах намекает на негласное присутствие в сферах около культуры небезызвестной Наины Иосифовны. Та видела свою задачу в том, чтобы подкреплять «дело мужа» с доступной ей стороны, оказывая влияние на культурные процессы. Есин приводит интересный факт, о котором ему поведал человек театра и друг семьи Борис Поюровский… Когда он, Поюровский, был на поминках Марии Мироновой (замечательной актрисы и матери Андрея Миронова), которая завещала свои вещи и квартиру музею Бахрушина, подошла Наина Иосифовна и сказала: «Все-таки надо сделать так, чтобы все досталось дочке, Маше…» Речь шла о внучке Мироновой, не менее замечательной актрисе, дочери Андрея Миронова.

Пусть по-человечески это было бы, возможно, и справедливо – но тут речь об еще одном свидетельстве того, что закон «семья» видела именно как известную часть упряжи в своей барской конюшне, а не что-либо иное.

Этот экскурс в сторону Сергея Есина связывает с предположением, что и ему мог быть подан по личным каналам сигнал о необходимости продвижения нового кино Алексея Балабанова. И нашлось кому подсказать, и он сначала согласно кивнул, и первая реакция Сергея Николаевича была связана с атрибуцией «замечательный». Но вот проходит какое-то время, и писатель видит уже в Балабанове иное: Это о мальчике-киллере, которого современная жизнь ведет по сегодняшней дорожке. Его природная нравственность выражается в специфических формах – он убивает… И писатель понимает, что за этим кино вовсе не та позиция обличителя и диагноста эпохи, которая, как ему показалось, проступает в кино «Про уродов» из проекции в эпоху начала кино в России. Что тут, в «Брате», конъюнктура однозначна – что все как раз напротив, в поддержку этой порочной «новорусской» эпохе. И это осмысление уже резко меняет отношение писателя к предмету. Что ж, остается посокрушаться: даже умудренному опытом и вполне объективному аналитику порой бывает трудно освободиться от шор или пристрастий, которые ему навешивают другие.

С момента выхода на экраны его «Груза» я стал непримиримым критиком всего того, чему аналитически мыслящий зритель дал название «балабановщина». А вот самого Лешу Балабанова, и шального, и ранимого, и пытливого, и нытика, мне все же было безумно жалко. Уж простите этот незамысловатый рефрен. Верна русская присказка: у семи нянек дитя без глазу. В плену пристрастий, окруженный прорывной расхожей мыслью, друзьями-творцами и сильными феминами, проявлявшими к нему чувства, близкие к материнским (не говоря уже о матери, обладавшей особым ресурсом влияния), он если и не терял зрения, то сильно сбивал себе фокус. Оттого и двоилась реальность, оттого и сквозил субъективизм в оценках действительности. Оттого и метания между артхаусностью и конъюнктурой. Болезни довершили дело.

Иногда я задаюсь вопросом – а что было бы, если бы каким-то чудом ему вдруг удалось сохранить здоровье (усилием собственного разума или доводами друзей)? Ведь говорил же Дудю Горенбург, кажется, медик по образованию, что в принципе ничего непоправимого не было даже и в последние его годы. Ему просто нужно было взяться за себя, а не катиться по наклонной к неизбежному завершению. Да, трагедия группы Бодрова в Кармадоне была страшна и стояла неотступно перед глазами. Но для кого-то личные трагедии становятся соблазном потакать пристрастиям и беспредельно изнурять собственную печенку. А кто-то их способен преодолеть…

И тогда он мог бы прожить еще много лет. Возможно. Как минимум дожил бы до наших нынешних дней. Он бы снял свое кино про боевика Джугашвили, где было бы полно жестоких сцен и крови. Ну, и революционного секса, само собой. Только не любви, про это он и не умел особо. А там бы еще и вдогонку что-нибудь этакое сотворил, исполненное таинствами рефлексии и самоанализа. С цитатами из Тарковского, скажем, Бергмана, из Джойса, но все же с провалом в деструкцию…

Что удивительно, он ушел в год второго киевского майдана, в самый переломный год нашей новейшей истории. Словно убоявшись, что грядут времена, когда кто-то потребует его к рупору пропаганды. Это был, в общем-то, год затишья между двумя бурями – «Болотной площадью» и «Киевским майданом». Сергей Удальцов еще не знал, что его посадят, а Геннадий Онищенко еще не догадывался, чем обернутся блокады на пути дешевых и конкурентных украинских товаров, журналяками окрещенные торговыми войнами, а равно и вереницы из тысяч фур на въезд в Россию. Но сам правящий российский класс вел лихорадочные поиски нового спасительного вектора, очередного благословенного исхода в Страну Спасения для Избранных.

Человек, написавший книжку с названием «Русофобия» (термин этот и придумавший), говорил мне в тот год, что всегда есть опасность, что эту замечательную способность народа, его любовь к родине, используют в неблаговидных интересах.

Данила Багров должен был стать новым Чапаевым или даже Александром Невским в приближавшейся войне с восставшими на Святую Русь новыми «тевтонцами». Балабанову уже определили место в сонме пророков и провозвестников светлой русской будущности, и он не мог не понимать, чего от него будут ждать в случае геополитического форсмажора.

И вот, с одной-то стороны, Леха в конце короткого пути стал народолюбив и тянулся к чаяньям простонародья (мог притащить домой, как свидетельствуют близкие, и бомжа с улицы). А с другой – сознавал, что объективно вовлечен в культурную парадигму нуворишей, в парадигму правящего класса. Стал в чем-то «идеологемкой» победившей формации (да простят мне терминологию марксизма). И что в заметной мере его творческие акты играют в унисон с их устремлениями. Его просто толстым слоем черной икры намазывают на бутерброд с маслом. И он становится темой для разговора на дорогих фуршетах.

Живи он с нами сегодня – ему бы поддакивать этому правящему классу, как минимум в его внешней политике. Его бы ставили где-то рядом с Прилепиным, зорким и восприимчивым к плохо лежащей мысли («Литературная газета» – А. Кузьменков «Туфта, гражданин начальник», № 32, 2015). Не у шоу-стола на ТВ, не пошел бы, но в общем кодовом ряду. Ведь был же он провозвестником – сказал же устами героя, что «за Севастополь ответят». Его бы перехватывали на кинофорумах разные «папарашки», и он полупрезрительно ронял бы пару простых, но емких фраз, причем не всегда однозначных, оставляя пространство для истолкования. Комбатом его бы, как Прилепина, не сделали – не дался бы, но тельняшка его спецназовская мелькала бы на ТВ регулярно.

Для приличия, чтобы не обидеть Аркус, он бы говорил, что у нас есть свобода выбора – выбирать такого-то президента или не выбирать, как и, например, смотреть его кино или не смотреть. Ну, а раз выбрали, значит вручили ему свою волю. Но внутренне он бы оставался в консенсусе и с либеральным взглядом на проблему, скажем, того же Крыма. То есть опять бы жил и мыслечувствовал на разрыв. Ну, не может метафизически человек, снявший «Счастливые дни», не разделить вполне искреннего испуга людей перед усилившимся лязгом оружия.

Сказать по правде, именно эти нынешние кровавые распри народов-соседей, рожденных от одной матери, как и печаль по многим тысячам невинно загубленных в Донбассе, а там и печаль поменьше, граничащая с недоумением, по трем сотням голландцев и малайцев, валившихся с неба по команде дилетантов от геополитики, пробуждают тревожные мысли и меняют картину мира. С болью в сердце глядим и на то, как скручивают шею гражданским свободам в стране. Тревогу нагоняют и ершистые особы от властной пропаганды на ТВ, а то и просто базарные бабы, превратившие вопросы войны и мира в дискурс воспитанников пенитенциарного учреждения.

И тут уж невольно вспомнишь слова великого Тютчева, безумно любившего Россию, но и сообщившего о ней следующее: Одна из наиболее прискорбных наклонностей, замечаемых у нас, это наклонность подходить ко всем вопросам с их самой мелочной и гнусной стороны, потребность проникать в хоромы через задний двор. Это в тысячу раз хуже невежества… Ну, а когда это еще и в одной упаковке с невежеством, а где-то в пределах досягаемости еще и «чемоданчик апокалипсиса», причин для грусти возникает великое множество.

И ведь что интересно: все эти крикуны с большими гонорарами, подтравливающие и открыто унижающие зазванных оппонентов, когда уже доходит до реального столкновения с доминантным внешним миром, не могут скрыть растерянности, почти испуга на лицах. Где ваша бравада, господа и дамочки, где ваша былая уверенность в своем геройском превосходстве? Или вы только на словах готовы коней на скаку?..

Надо было изначально понимать, что «отобрать игрушку» у младшего брата и тут же приниматься укорять его за то, что он сильно охладел к тебе в своей братской преданности, могут только люди не очень далекие. Надо было понимать, что можно и Крым вернуть, но потерять уже всю Украину. Сначала просто потерять, а через какое-то время – найти в ней врага. «Мягкой силой» можно было добиться большего – а заодно и укрепить «русскую партию» в некогда братской стране. И при этом дать народу понять природу родовой травмы, случившейся при смене формаций тридцатилетие назад. (Задача, впрочем, сверху ставилась иная.) И даже сделав Крым самостоятельным формально (и при этом оказывая ему не меньшую поддержку, чем сейчас), можно было бы избежать множества неприятных издержек в геополитике…

Кстати сказать, когда сам слуга покорный пытался предложить когда-то свои размышления о «Крыме самостоятельном» на «росписатель», в СМИ Союза писателей России, как бы оплота традиционализма, где до этого был причислен к лику лауреатов (…почему б и нет? давайте обсудим в виде версии, мы же «совесть нации»…), то сразу стал врагом… Мысль влево – мысль вправо…

И непонимание этих вещей, азов психологии народов, неспособность заглянуть дальше носа есть отличительная черта нынешнего правящего «модуса операнди». Наклонность подходить ко всем вопросам с мелочной и гнусной стороны. Потребность проникать в хоромы через задний двор… И Леша с его запрещенным в Украине «Братом», возможно, и ликовал бы недолгое время, памятуя его личную неприязнь к сослуживцам «хохлам», но потом бы Любовь Юрьевна ему все растолковала. Да и сам бы все понял, конечно же.

(Пусть и нелюбовь-то его к «хохлам» в чем-то, в каком-то форматике, можно было бы даже и оправдать… Ведь рассказывал мне Леша с презрением когда-то, как один из его сослуживцев, товарищ по офицерской общаге, родом с Украины, занимался любовью с девицей, поставив на запись под кровать магнитофон. А потом предложил эти их охи послушать… Как однажды этот ловелас-эксгибиционист принес арбуз и сам же весь его сожрал быстренько, не оставив ничего друзьям… Негодяй? Негодяй, конечно… но зачем же это единичное негодяйство вписывать в «общенародное свойство»? Да ведь и сам, если вспомнить, мог отчебучить разное…)

Вот и настают времена, сближающие меня с такими, как Любовь Аркус, и я порой чувствую в себе готовность встать, презрев обиды, в один строй с ее соратниками по борьбе за права и достоинство человека. (Ведь правду сегодня куда чаще слышишь на «эхах», а официозные СМИ-калибры только и способны, что инкрустировать свое раболепие все новой елочной мишурой и блестками.) Но, увы, и сознаю при этом, что в этом строю нет для меня места, тесновато было бы от двоемыслия, нередко предполагающего комфортный эксклюзив для седалища.

Ну, а если уж по гамбургскому счету, то цитадель всех свобод, Америка, встречала аплодисментами и морально курировала расстрел нашего парламентаризма, нашей демократии в 1993-м. Теперь же с гневом негодует, что у нас ее нет. Она же и стояла по большому счету у истоков наших нынешних дегенераций и патологий. Разве не так, дорогой господин Уайт? Что ж вы тогда-то не дали нам стать «непатологичными»? И пытались ваши правдолюбы потом уже привлечь к ответу вороватых ваших консультантов вроде Джонатана Хея и прочих «гарвардских мальчиков» – да что толку… Но так и сама демократия, писал Сенека, может быть более жестокой, чем войны тиранов.

При этом же, наобщавшись вволю когда-то с «форинами» на наших Северах, хорошо понимаю, что отношение к нам было пристрастным задолго и до «второго майдана». Прекрасно помню, как молодые шведские инженеры говорили мне: что за рухлядь – да у нас таких машин уже полвека как нет… И в каких-то аспектах сопоставляли военные наши потенциалы как противостоящие… Паранойя паранойей, но равными они нас не считают, и если у того, кто хуже тебя, есть еще и мощный оборонный потенциал, это всегда угроза…

Однако и в ура-монархизме, укрепившем обороноспособность благодаря стремительному росту цен на углеводороды на мировом рынке в «нулевые», тоже не спасешься. Как и в мире денежных мешков, все растущих и растущих в размерах – под призывы к плебсу о необходимости проявлять патриотизм и терпимость к грозной риторике руководящих наших дам (что заботятся о нашем здоровье и одновременно делают хороший бизнес на нем…). Ведь теперь уже два врага у ворот… Тут и простому разумному человеку впору было бы прийти в отчаяние, а уж творцам-маргиналистам, подобным Леше Балабанову…

Так и Леша, преданный дружбе с Аркус и более всего ценивший в своем творчестве ту его часть, что связывала его, как он полагал, с гуманистической традицией, испытывал бы тяжкий дискомфорт от этого своего раздвоения. От необходимости потакать «властному дяде» и потворствовать новым прихотям и ректификационной возгонке личностного «эго» Данилы Багрова (разжиревшего бы и сильно «покрутевшего» к нашему времени) и попытками через раз снимать кино про человечность и тонкую маргинальность.

Так что предположу, что «проклятый поэт», пользуясь словами все той же Любови Аркус, по-прежнему оставался бы в ситуации «разрыва мозга», и эта «шизофрения» (не диагноз, я просто о состоянии раздвоенности) только усиливалась бы в свете новейших политических потрясений. Его «энтропия» никуда бы не делась, она была его сутью.

Да, пожалуй, так и было бы… После броского, в пику Зюганову, боевика с молодым Джугашвили (вполне заказного – или как минимум конъюнктурно-самоцензурного, с влекущими зрителя фантасмагориями) попытался бы уйти в окончательный постмодерн – но тяжело увяз бы в новых фантасмагориях и деструкциях. В порыве отчаяния сочинил бы еще что-нибудь антиимперское вроде «Кочегара», но совсем уже камерное, на особинку, так что не сразу и разберешь.

У него, похоже, не было бы шансов обрести целительный покой в этом нашем будущем. В его будущем – нашем настоящем. Трудно жить, предаваясь постижению «танатологии», культу смерти. Ведь все идейно-эстетические поиски и были пронизаны тоской угасания и деградации. А деградация – это всегда упрощение, ведь это только в развитии – усложнение. Увы, что поделаешь: Леша Балабанов и энтропия – почти синонимы. Отсюда и лубочность в его манере, отсюда и «рубленые кинофразы» в его повествовании. Ему было бы трудно изменить себя, даже и к высшим силам обратившись за поддержкой. Возможно, он по-своему правильно сделал, оставшись в том предмайданном году…

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов с Сашей Гурылевым

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов стоит справа

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов – четвертый слева

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Экскурсия в Большое Болдино. Леша – третий справа во втором ряду

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Балабанов – сверху

Актовый зал. Студенты Алексей Балабанов и Кирилл Мазур, склонившись друг к другу, оживленно обсуждают происходящее на сцене

Памятное фото 2-й группы с Мамой Женей (именно так поколения инязовцев называли всеми любимую преподавательницу английского языка и страноведения Евгению Андреевну Борисович). Слева направо: Игорь Винокуров, Константин Кулагин (учился в отличие от остальных в 3-й группе), Александр Некипелов, Мама Женя, Евгений Смирнов, Кирилл Мазур, Алексей Балабанов

Архивное фото из общежития. С Андреем Левченко

Архивное фото из общежития. С Сашей Гурылевым

Студенты 4-го курса переводческого факультета Горьковского педагогического института иностранных языков. Балабанов – второй слева в верхнем ряду

Незадолго до выпуска из института. Слева направо: Саша Пчелка, Леша Балабанов, Юра Кучма и Юра Морозов. На этом снимке Балабанов в очень характерной для него позе: с гордо откинутой головой

Выпуск-1981 переводческого факультета Горьковского педагогического института иностранных языков. Балабанов – третий слева

Сборы переводчиков в Мигалове (Тверь, а тогда еще Калинин), 1981 год. На фото сверху слева направо: Геннадий Старостенко, Алексей Балабанов, Андрей Левченко, Олег Валенков

Единственное сохранившее у меня письмо от Алексея. Почтовый штемпель указывает на дату 20.09.1980 г.

Премьера фильма «Война». 2002 г. Второй справа – Александр Гурылев

Факсимиле этого письма можно найти в разделе Иллюстрации – Прим. ред.