© ООО «Издательство АСТ», 2022

© Мовчан А.А., текст, фото, 2022

Эти зарисовки называются «Лондон. Дневник новичка». Это записки о переезде и первых впечатлениях «оле хадаш»[1] в столице Британской империи – от имени нового иммигранта, и на уровне его понимания происходящего вокруг.

Важно понимать, что они ни в коем случае не претендуют ни на точность, ни на полноту, ни на достоверность описания Лондона, а всего лишь отражают увиденное, прочувствованное и пережитое в первые 18 месяцев, с момента, когда нога автора ступила на британскую землю, впервые не сопровождаемая обратным билетом.

Эти записки нельзя использовать как путеводитель по Лондону или инструкцию по обустройству в Британии. Практическая ценность их близка к нулю, и любителям «пользы», наверное, не стоит даже пытаться их читать – чтобы не разочароваться ни в книге, ни в авторе.

Возможно, эта книга будет интересна любителям получать поверхностные впечатления – тем, кому любопытно, что чувствуют и о чем думают другие, тем, кто умеет поставить себя на место автора и поиграть в древнюю игру в ощущения, людям, которые как и автор, проходят или недавно прошли свое «восхождение». Своеобразный способ почувствовать себя менее одиноким и утешиться.

Эта книга появилась достаточно случайно и в первую очередь благодаря подписчикам в Фейсбуке, которые живо отреагировали на мои первые посты о переезде; и конечно – благодаря Ольге Ро и издательству АСТ, которые по неведомой мне причине решили эту книгу издать – спасибо им всем.

Разумеется, этой книги не было бы, если бы мы с женой и сыном не переехали в Лондон в августе 2020 года. Переехали мы потому что хотели и потому что могли.

Хотели – благодаря бесчисленным усилиям российских властей; я понимаю, что направлены эти усилия были вовсе не на то, чтобы выгнать меня из России (более того, ко мне лично российская власть всегда относилась нейтрально-положительно), но тем не менее не могу обойти российского президента, правительство, депутатов Думы своей благодарностью: были бы они другими, и книги этой не было бы.

Могли мы в основном благодаря наличию у нас кипрского гражданства; граждане ЕС могли въехать на территорию Великобритании до середины 2021 года и остаться здесь жить «в уведомительном порядке». Наше кипрское гражданство случилось достаточно случайно (простите за каламбур), фактически решение о нем было принято за ланчем в ресторане «Пушкин» осенним днем 2014 года, когда призрак большой войны еще висел над страной, а иностранные экономисты интересовались, сколько месяцев осталось существовать российской экономике. Идею мне подал мой хороший друг (а тогда – новый знакомый) Андрей Мануковский, владелец «Сотбис Риелти». Спасибо ему за идею и за помощь в ее осуществлении – и немножко за эту книгу (так причудливы повороты судьбы, что иногда книга о Лондоне начинается с идеи о Кипре).

Мы приехали в Лондон не на «пустое место»: за год до нас сюда переехала наша дочь Полина с мужем Гораном и маленькой дочкой Наткой. Они были нашим передовым отрядом, захватившим крохотный плацдарм на Ваймеринг-роуд, укрепившимся на нем и организовавшим походную логистику – мы высаживались с их огневой поддержкой и развивали успех операции совместно. Спасибо им – приятно, когда твои дети идут впереди тебя.

Мы ехали в Лондон, зная, что у нас в этом городе есть близкие люди – благодаря нашим давним друзьям Тому и Джорджине Дево. Если бы все лондонцы были такими, как Том и Джорджина (искрометно умными, обаятельно скромными, мягко ироничными, теплыми и отзывчивыми, очень-очень английскими, но при этом свободно говорящими по-русски), Лондон был бы раем на Земле. Огромное спасибо Тому и Джорджине, их детям – красавице Зои и маленькому благородному Тео, за прекрасные часы, проведенные вместе, мудрые советы и ощущение, что в новом городе у тебя есть на кого опереться.

В Лондоне, прямо как это бывает в Израиле, мы моментально попали в заботливые руки местных русскоязычных жителей, граждан «Пензы на Темзе». Искреннее и активное стремление помочь, посоветовать, разделить сомнения и печали, развлечь – этим встретили нас русскоязычные бизнесмены, врачи, юристы, художники и просто хорошие люди. Огромное спасибо: Игорю и Любе Галкиным – гостеприимным, теплым, мудрым – и за нас, и за всех читателей «Зимы», посетителей мероприятий, заказчиков сырников в их чудесном ресторане; Наташе и Игорю Цукановым – спонсорам и промоутерам искусства, умным и профессиональным коллегам, всегда готовым прийти на помощь советом и делом; Сереже Булатову – моему старому товарищу по оружию и лучшему хедхантеру в мире; Дмитрию Заполю – великому юристу и прекрасному человеку; Наталье Штрайн – помощь которой в устройстве детей в школы невозможно переоценить; Виктору Балагадде – который хотя и не успел поучаствовать в нашей релокации, но снабдил нас множеством важных советов; Алене Мучинской за ее неподражаемое чувство юмора и житейскую мудрость; Маше Галактионовой – лучшему в мире агенту по недвижимости, и многим-многим другим. Я искренне надеюсь, что не упомянутые в списке наши друзья и знакомые в Лондоне простят меня за это; в конце концов, книга пишется для читателей и ее нельзя превращать в справочник «Лучшие люди Лондона».

И конечно, самая большая благодарность (за все, включая появление этой книги) – моей жене Ольге. Именно с ней в конечном итоге мы выстаивали во время продолжающейся уже 18 месяцев и не законченной осады и захвата Лондона – плечом к плечу, в любую погоду, по колено в бюрократических проблемах, под шквалом чужого языка, на узких улочках местных законов, манер и традиций, уставшие до полусмерти от позиционных боев, иногда переходящих в оборонительные. Если бы не ее здравый смысл, многое было бы сделано намного хуже, чем реально получилось; если бы не поддержка Ольги – многого бы не было сделано мной; если бы не она – многое вообще не было бы сделано, в том числе эта книга. Моя жена даже написала главу в эту книгу – про культурную жизнь Лондона (сам я человек от культуры далекий, классический «инженер», пришлось попросить о помощи). Спасибо!

Наконец, спасибо тем, кто прочитает эту книгу. В наше время колоссального переизбытка информации, когда главной задачей становится не найти ее, а от нее избавиться, печатный формат (в отличие от короткого видео) остался уделом консерваторов, стариков и фриков. Да и те все больше предпочитают короткие тексты, твиты, и желательно чтобы в них содержалась безапелляционная правда – коротко и ясно. Прилагательные уходят в прошлое, существительные уступают место числительным. В этих реалиях прочесть длинную книгу ни о чем – достижение сродни проведению вечера без электричества – с керосиновой лампой и дровяным камином вместо отопления: это может быть «по фану» (как говорит мой сын) разок-другой, но нельзя же всерьез! И тем не менее, если удовольствие читать длинные тексты умирает, то удовольствие их писать и верить, что они будут прочитаны, пока живет. Спасибо – благодаря вам я могу доставить себе такое удовольствие.

16 августа 2020 года, в самый разгар карантинов, проведя почти полгода безвылазно на даче в Подмосковье, мы с женой и сыном сели на самолет до Лондона. В столице нас ждала одна из дочерей, там уже обосновавшаяся (через полгода к нам присоединится вторая – прилетит из США получать PhD в Лондоне) и дом, снятый в тихом центральном районе города, недалеко от вокзала Паддингтон. Мы везли шесть чемоданов; параллельно огромное количество коробок и даже какая-то мебель ехала в Лондон неизвестными нам путями, перевозимая профессиональной компанией. У нас не было обратных билетов, да и по тем временам их невозможно было иметь.

«Ну, теперь я спокоен за свои инвестиции», – написал мне один из клиентов (а думают так многие, я знаю).

«Мы вырвались из России!» – выдохнул мой сын, пройдя границу в Хитроу (через год он скажет: «Как же я хочу в Москву!»).

Ну, не вырвались, конечно. С одной стороны – что же это за «вырвались», если никто нас не останавливал и ничего, кроме отсутствия миндального молока в «Кофемании» нам не угрожало. С другой – можно вывести Дуньку из России, но Россию из Дуньки – намного сложнее: я читаю и буду читать российские новости, работать с клиентами из России, говорить дома на родном языке, писать для русскоязычных и переживать по поводу событий в России. «Раньше у тебя был один Израиль, теперь будет два», – сказал мне мудрый старый еврей.

Итак, мы уже полтора года в Лондоне. За эти полтора года мы пережили местные локдауны; провели зиму на Кипре; дважды побывали в Москве в командировках; обзавелись машиной и купили дом; получили множество регистраций; завели знакомства – в общем, почти освоились. Предвидя вопросы, попробую сразу дать ответы на FAQ.

Я не знаю навсегда или нет; переезд сегодня перестал быть решением жизни и стал периодической рутиной. Пока выглядит как «навсегда», но я знаю, что лучший способ насмешить Бога – это рассказать ему о своих планах.

Да, конечно, с Россией, Москвой, друзьями и знакомыми связи остаются; кончится вирус – я буду приезжать почти каждый месяц; но даже и не дожидаясь его конца, я приезжаю в Москву раз в три месяца на неделю.

Я люблю и Москву, и Россию, но странною любовью, совсем как Лермонтов; более того, «славу, купленную кровью и темной старины заветные преданья» я просто ненавижу, а уж на «страну рабов – страну господ» я насмотрелся до тошноты, вполне себе сходя за «господина», что, пожалуй, даже еще хуже.

Я люблю русский язык – хуже того, я на нем пишу и выступаю, я умею им пользоваться и (как опытный фехтовальщик любит выделывать трюки своим оружием на глазах у публики) я люблю играть с языком, пробовать его возможности, достраивать и редуцировать, раскрывать и скрывать, мимикрировать речь под разные времена и сословия – по-русски, ибо никаким другим языком не владею в такой степени. Английский, благодаря знанию которого меня в Великобритании принимают то за австралийца, то за южноафриканца, для меня не более чем дубина – примитивное, эффективное в простых случаях оружие; русский для меня – как швейцарский военный нож: я могу им решить любую задачу (и даже если нужно – пырнуть в бок).

Я люблю московских людей (тех, которых люблю). Полбеды в том, что уезжают они из России. Беда – в том, что едут они в самые разные точки Земли. Моя сестра живет в Германии; брат жены – во Франции; наши ближайшие друзья – кто в Израиле, кто в США, кто на Кипре. Мои коллеги и партнеры растеклись по Европе. Их больше не собрать вместе, как это было в Москве – разве что на юбилей или похороны, но с последними я подожду.

Я обожаю русскую природу. Нет, я не Пришвин и даже не Тургенев, мне не приходилось с двустволкой бродить по заливным лугам в сопровождении спаниеля, высматривая за камышами темных озер не взлетит ли утка. Но детство мое прошло в Измайловском лесу, и я всю жизнь буду помнить запах летней травы – в полдень жесткий, с горчинкой подгорелого листа, а в сумерках – пряный, насыщенный чарами «ночной красавицы», густо покрывшей своими кустами овраги под линиями электропередач, дававшие приют недоречкам, питающим Серебрянку. Мне никогда уже не чувствовать этого запаха (не надо было курить так много в молодости!), но в моей памяти он живет где-то между ячейками «детство» и «счастье».

Я люблю Москву с ее азиатской подачей европейской архитектуры, пышностью колониальной столицы и удивительной способностью «прорастать сквозь плитку»: создавать прекрасные, эффективные, добрые вещи везде, куда не дотягивается прокаженная рука начальственной бюрократии, а в последние годы – даже там, куда она все-таки дотягивается.

Да, мой бизнес никак не меняется. Что онлайн в карантине, что в Лондоне, я остаюсь СЕО «pro-bono» и совладельцем нашей группы. Мы привыкли работать из разных офисов (Кипр, Кайманы, Москва, теперь еще и Казахстан, а с 2022 года добавился Лондон). Я остаюсь на связи, мои контакты не меняются, только появился лондонский телефон (московский тоже работает, и Ватсап тот же). Найти меня так же легко, как и раньше.

Конечно, в Лондоне мы новички (я езжу сюда с 1996 года, но никогда не жил долго), и мы рады как напутствиям и советам, так и попить кофе с разговорами на террасах (здесь террасы ресторанов работают круглый год), тем более что мы живем в Мэйда-Вейл, у нас тут море отличных кафе, а если что – 15 минут до Марилебона или Сент-Джонс-Вуд.

Итак, мы живем в Лондоне. Отсидев карантин и включившись в жизнь, изучаем мир вокруг, планируем, наталкиваемся на неожиданности. Знавшие все детали московской жизни и умевшие все лучшим образом, мы попали на другую планету. Здесь все ходят на головах, едят ушами и здороваются локтями (последнее, кстати, не преувеличение, здесь все теперь здороваются локтями из-за вируса). Мы как Садко попали в подводное царство.

Общеизвестно, что в любой непонятной ситуации каждый делает то, что умеет. Садко играл на гуслях. Я же лучше всего умею писать. Поэтому я решил, что буду записывать свои наблюдения о процессе переезда и адаптации, а заодно (и в первую очередь) свои впечатления и получаемые знания о жизни в Лондоне: взгляд новичка иногда интереснее профессиональных наблюдений замыленным глазом, а вопросы, которые я задаю сейчас, вряд ли придут в голову старожилам (случайно написалось «старожидам», и подумалось: «ну этим-то в голову придут еще и не такие вопросы!» Мы живем недалеко от синагоги, в окрестностях их еще три, и я пока не понял, что это для меня значит).

Так что welcome to London diary.

В Московском университете меня учили: «Перед тем, как рассказывать “как”, расскажи “почему”». И не зря: «почему» часто трудно определить, но, как правило, очень полезно.

Почему мы уехали в Англию? То есть – почему уехали и почему в Англию, а не скажем в Таиланд или Оклахому?

Ответ будет длинным, но начну я его, как водится у нас, евреев, с вопроса: «А что такого?»

Вопрос «почему уехали» в русской оседлой культуре имеет метафизическое звучание. Привязанность к земле в России сродни сексуально-семейной и настолько же патриархальна (только в вопросе отъезда мужскую функцию выполняет государство, а женскую – его обитатели). Вопрос «почему уехал» в России настолько же сакраментален и обвинителен, насколько вопрос «почему дала» в традиционной культуре: и то и то можно оправдать либо высшими мотивами (большая любовь, большой страх или большие деньги, в России большая любовь к большим деньгам не осуждается), либо откровенным распутством (да что с нее взять!). Отъезд может быть либо «замуж», либо – за колбасой (помните «колбасную» эмиграцию 90-х?), либо – формой побега (обменяли хулигана на Луиса Корвалана – это хорошо, бегство братков или, например, президента «Банка Москвы» – это плохо, но и то, и то, и то – бегство), либо – предательством, изменой, грязной низостью продажного наймита англосаксов.

Попадая в Англию, немедленно сталкиваешься с культурой территориального промискуитета. Здесь большинство либо приехало, либо собирается уехать. Уезжают многие: в Европу, Австралию, Индию и Индокитай, в Африку (в ЮАР в основном) или в Китай. «Почему», как и «почему дала» здесь имеет простой и очевидный ответ, не предполагающий стыда или драмы: потому что захотелось. Едут поменять места; туда, где работа интереснее; где климат лучше; где ниже налоги; в поисках интересной культуры.

В этом смысле мои ответы тоже будут «английскими». Почему мы уехали? Потому что захотели. А захотели мы по многим причинам.

Во-первых (не в порядке важности, тут сложно приоритизировать), в России с каждым годом становится все более душно. Не то чтобы именно мы задыхались (мы могли себе позволить и внутреннюю эмиграцию), но общее ощущение спертости воздуха, висящего в нем угара, не оставляло уже давно. Это и устаревшие нормы выхлопных газов и выбросов, московский воздух, которым становится трудно дышать несколько дней после прилета из-за границы, газопылевое гало, висящее над городом и хорошо видимое с окрестных холмов. Это и новостные ленты (о, какое счастье больше не читать поток информации о том, кого еще посадили и с кем еще мы поссорились!), и уличные рекламные щиты («Парк Патриот», «ХYZ лет победы», «танковый биатлон»), и доносящиеся отголосками от знакомых или из новостной ленты безумные агрессивные высказывания сановников, и ток-шоу-срачи, которые смотрит старшее поколение. Стандарты коммуникации (там, где в России пишут: «предупреждаем о уголовной ответственности за неуплату налогов», в Англии написано: «спасибо, что вы платите налоги»). Это еще не массовый ужас (все пока достаточно мило, если не делать бизнес или политику, а жертвы режима воспринимаются как редкие неудачники без примеривания на себя их участи), но это – запах будущего ужаса, который в России уже случался и очевидно еще случится в обозримом будущем.

Во-вторых, Россия все больше становится колонией (внутренней, если хотите), а Москва по мере того, как амбиции метрополии у нее все сильнее, все больше напоминает столицу колонии – этакий Бомбей времен колониальной Индии. Это удобно, иногда роскошно и часто забавно, но никогда – всерьез. Всерьез – где-то в другом месте. В Москве можно либо зарабатывать с теми, кто у власти, либо им прислуживать, либо вести бизнес маленький и нестабильный. Остальные виды бизнеса сравнительно с аналогами в других странах убыточны или немасштабируемы (что не мешает делать их с прибылью для себя, но так или иначе надо сбежать за границу, пока убытки, которые ты перевесил на государство или партнеров, не начали взыскивать), либо ведутся так или иначе вне России.

В-третьих, я уже давно владею бизнесом, работающим глобально, и мне все больше требовалось быть там, где вещи происходят, а не там, где макропроцессы слышны только далеким эхо. Лондон – финансовая столица мира. Если претендовать на эффективную работу в финансах, надо иметь возможность общаться с теми, кто их «делает» не с далекой окраины галактики, а на месте.

В-четвертых, с точки зрения культуры и искусства Лондон – сердце мира. Театры, музеи, концертные залы, учебные программы не сравнимы с московскими при всем московском разнообразии. Это, кстати, одна из причин почему, уезжая из России, мы не ехали на любимый нами Кипр или юг Испании. Одна, но не единственная: в Испании – налоги, на Кипре – нет университетов.

В-пятых, на бизнесе свет клином не сошелся. Мои дети не собираются делать бизнес – они пошли в мать, заняты медициной и наукой. Ни того, ни другого в России толком не осталось (и не надо мне рассказывать, я знаю, да и дети мои уже на практике имели возможность сравнить). Никто из моих детей не собирается возвращаться – собрать семью в России не получится, а в Англии можно попробовать. Моему младшему надо учиться в школе. Смотреть на то, во что превращается российская школа, с учителями, погрязшими в навязанной бюрократии, с бесконечной угрозой введения религиозного воспитания и требованием «растить патриотов», я больше не хочу и сыну не дам. Частные школы еще местами сохраняют неплохую атмосферу, но по сравнению с хорошими школами в Англии это все равно даже не XX, а XIX век. То, что я вижу в английской программе, несравнимо более современно, адекватно, эффективно. Да и networking, который здесь очевиден и включает детей из самых разных культур, в Москве не приветствуется и лишен разнообразия.

В-шестых, как метко сказал один мой знакомый: «Это не мы уезжаем, это Россия из-под нас уезжает». В России мало кто остался из моих друзей и знакомых. В последние годы стало очень трудно идти против рожна, тем более Европа такая маленькая – от Лондона до Брюсселя на поезде 1,5 часа, с друзьями из Германии можно встретиться погулять по Голландии, билет на самолет поперек Европы – 15 евро. Все-таки размеры России играют против тебя.

В-седьмых, как это ни смешно, но я устал от того, что цветной телевизор у меня в окне работает только три месяца в году, а девять месяцев там черно-бело. Здесь, в Лондоне, зелень – круглый год, улицы чистые (после дождя не надо мыть машину), даже в январе по зеленой траве парков местные гуляют в пиджаках (только надевают шарф). В Лондоне можно здорово гулять по городу двенадцать месяцев в году. В Москве либо грязно, либо душно, либо холодно, а часто «два из трех». Здесь я живу в 45 минутах неспешным шагом от центра и почти никогда не езжу – все время хожу, за день делаю более 20 000 шагов. В Москве идти в центр мне бы не пришло в голову.

В-восьмых – и это уже прагматические соображения, Англия создала достаточно уникальный режим налогообложения для таких как я: собственно, я могу много лет не платить налогов с доходов, если я не ввожу их на территорию Великобритании. В России у меня такой возможности нет (как нет ее и у тех, кто мог бы так же въехать в Россию – я считаю это большим упущением российских властей); в Лондоне дорогая недвижимость, но, оставаясь в России, я отдал бы больше налогами, даже по новому льготному «пятимиллионному» правилу. Не то что бы Англия не хотела собирать налоги; просто она хочет привлечь тех, кто обеспечит потребление и создаст налогоплательщиков в следующих поколениях. Так эмигрантами укрепляется общество.

Если этих ответов недостаточно, боюсь придется дать еще один. Нам просто нравится Лондон – старомодный, трудный, безумный, эксцентричный и эклектичный и вместе с тем очень «свой». Мы его любим. Возможно, это – самый честный ответ (и в «русском» смысле вопроса тоже). Возможно, поэтому мы так легко в него выбрались: но как мы выбирались – тема следующей главы.

Переезд в Англию во время коронавируса практически не отличается от переезда в старые добрые времена. Я не могу похвастаться ни закрытыми границами, ни кошмаром аэропорта, ни спецпроверками. В августе перелеты в Великобританию уже были открыты, и мы рутинно купили билеты на шестнадцатое число (их было много, бизнес-класс был неполон, в экономе, кажется, было занято не более половины мест).

Весной и в начале лета, когда мы уже точно знали, что до 1 сентября надо будет попасть в Лондон, мы не торопились договариваться с одной из старейших авиакомпаний мира, хотя билеты призывно продавались. Граница была закрыта, Аэрофлот продавал и отменял, в семье сумрачно обсуждались варианты побега (обычно я наливал себе скотча, а Ольга – коньяка), высказывались версии: зафрахтовать яхту в Питере и уйти через Балтийское море; ехать на машине через Белоруссию; перейти границу с Финляндией по лесу… Все обошлось.

У тех, кто торопился и покупал билеты, жизнь сложилась не так гладко. В начале августа Аэрофлот начал летать в Лондон, но не перестал отменять рейсы – расписание изменилось, и, пока мы радостно готовились к вылету, наши друзья получали эсэмэски об отмене билетов и загадочном предложении «получить ваучер».

Для нас перелет отличался от обычного лишь отсутствием онлайн-регистрации и необходимостью за 48 часов заполнить анкету на британском правительственном сайте (на пяти страницах мы подробно написали, где будем жить и давали клятву отсидеть карантин; вообще взаимодействие с британским правительством стоит отдельной главы. Если же коротко – это очень удобно и одновременно невероятно сложно). Аэропорт был полупустой, на табло: Анталия, Измир, Стамбул (по 5–7 рейсов) и грустный одинокий Лондон. Дьюти-фри и рестораны в Шереметьево работали как обычно (вирус? – не слышали); маски – по желанию (то есть кто-то в, кто-то – без). Официанты и продавцы вызывали странное ощущение гуманоидов, у которых нос и рот – для украшения, и их можно выставлять напоказ, а на подбородке расположено дыхательное отверстие, и вот его-то и надо прикрыть, дабы никого не заразить. Сотрудник Аэрофлота на посадке (маленький мужичонка с круглым лицом, в темно-синей «аэрофлотовской» форме) был вообще без маски. На мой вопрос: «А что случилось с вашей маской?» он досадливо ответил: «А, херня это все».

Забегая вперед, скажу, что маски, как мне кажется, становятся в новом мире чем-то вроде антишляпы. В Лондоне маску надевают, заходя в помещение, и снимают, выходя на улицу (кроме японцев и китайцев – те не снимают; но не все, конечно, и здесь есть люди без масок). При встрече ее приспускают, говорят: «Хай!» и натягивают снова. Простые люди носят простые маски – одноразовые, медицинские. Хипстеры носят дизайнерские с рисунком или надписями. Серьезные люди – черные из хорошей ткани, часто – с клапанами. Маски лежат на витринах самых серьезных дизайнерских брендов. Без нее в публичном помещении – неприлично. Предложить снять маску в помещении – выказать доверие. Со своими их не носят.

В самолете же маски прямо заменили шляпы. Полсалона были в масках, половина – нет. Даже те, кто сидел в масках и ожесточенно протирал поручни и спинки пахнущим самогоном спиртом, получив завтрак, поснимали маски, и только половина надела их после. Для стюардесс маска стала чем-то вроде предмета сексуальной одежды. Они ходили строго и элегантно в своих масках, кроме моментов, когда они говорили с пассажирами. После взлета одна из них как обычно подошла ко мне, присела у кресла, кокетливо сняла маску, придвинув лицо ко мне на расстояние русской социальной дистанции – сантиметров двадцать – и нежно спросила: «Как я могу к вам обращаться?», подарив мне запах духов и тепло дыхания. «Нежно», – хотел сказать я, но не решился. Узнав, что я буду на завтрак омлет и не хочу ничего спиртного, она улыбнулась, встала, аккуратно надела маску и пошла дальше.

Лондон встретил нас солнечной погодой (весь август погода была одна и та же – солнце, перемежаемое короткими дождями раза два в неделю и 20 градусов) и полупустым аэропортом. Пограничная служба в лице индуса в большой черной чалме не выразила интереса к тому, где мы будем проходить изоляцию (собственно, никакого интереса к нам не выказали и контрольные службы – никто не проверял, что мы отсидели дома две недели). Тем не менее изоляцию мы отсидели честно – я хотел с самого начала чтить законодательство в деталях (увы, не получилось, прокол случился на вывозе мусора).

Машину мы заказали заранее, получив рекомендацию типа «хорошие ребята, правда армяне». И то и другое оправдалось на 100 %. За три дня я позвонил Армену (а как же еще?): «Здравствуйте, я от Гагика, он сказал, что у вас можно заказать такси». «Э-э, здравствуйтэ, а какого Гагика, э?» – «Такого-то». – «Э-э, а-а, да, конэшно, можьно, э-э, ви когда прылэтаетэ?»

Армен приехал вовремя, но мы прилетели на 40 минут раньше (Хитроу по старинке закладывался на пяток кругов перед посадкой, но по причине малого количества самолетов мы вообще не кружили), и эти минуты мы, проскочив границу без очереди, рассматривали потоки закрытых масками лиц разных национальностей. Вдруг в поток ворвалось одно запыхавшееся круглое носатое лицо без признаков маски – ошибиться было невозможно.

«Слюшай, э-э, я взял большая машина утром чтобы ехать вас встрэчать, виехал на дорогу, проэхал пять миль только, и она сломалась, да! Я тагда пазванил брату и гаварю, Гурген, слюшай, тут клиент приезжаэт, очэнь срочно, знаешь, надо, я взял большая машина у них очень много вещей, да, э-э, виехал на дорогу, проэхал пять миль только, и она сломалась, виручай, брат, да, э-э. А Гурген мне говорит…» Подробный пересказ разговора с Гургеном, сопровождающийся множественными ненавязчивыми напоминаниями дистанции, которую проехала «большая машина» до поломки, закончился сообщением, что мы поедем на одной машине, а вещи на другой – их повезет Гурген, который «э-э, сказал, ну ладно, для таких клиентов, и ти жэ мой братишка, да, я конэшно поеду, прямо сэйчас виезжаю, да, ти мэня жди, да, я скоро буду».

Разумеется, цена никак не изменилась (а изначально она была ниже цены такси) – армянские гордость и честность не подлежат сомнению.

«А как у вас с масками?» – поинтересовался я. «Да никто их нэ носит, э-э. Эрунда все это», – сказал Армен, делая широкий жест рукой в сторону потока людей в масках, проходящего мимо. Поистине каждый живет в своем мире.

Довезя нас до дома, Армен с Гургеном активно помогали разгрузиться и давали советы по тому, как жить в Лондоне; потом они еще час стояли напротив нашего дома и неспешно беседовали – видно встретились брат с братом, надо поговорить.

В Лондоне я впервые с самого момента приземления почувствовал, что такое диаспора. Здесь все мы – выходцы из СССР и даже стран Варшавского договора – не только кажемся соплеменниками, но и являемся ими: по языку (здесь поляка понимаешь как русского, потому что между нами ментально фут, а до англичан – миля); по манерам; по стремлению держаться вместе. Армяне, таким образом, тоже «наши». Здесь, сходя по трапу, ты попадаешь в нежные руки «своих»: русскоговорящие агенты ищут тебе жилье, русскоговорящие советники помогают с регистрацией, юристы – с налогами, рекрутеры – с работой, посредники – со школами и детскими садами, а просто хорошие люди – с бытом. О диаспоре будет отдельная глава, в том числе о том, как важно из нее вырываться.

Моя жизнь почему-то крепко связана с Арменией (бог знает почему) – мою фамилию вечно принимают за армянскую, я всю жизнь работал (и сейчас работаю) с армянскими коллегами. Вот и перевозку наших вещей из Москвы в Лондон (в лучших еврейских традициях мы повезли даже пианино) организовал менеджер по имени Рубен – и это было, наверное, самым моим негативным опытом из всех историй с армянским акцентом. Но это уже другая глава: «Качественная доставка, Или что и как можно вывезти из России».

Переезд, как известно, «равен двум пожарам». В другую страну – тем более. Переезд еврейский, семейный, людей немолодых и обросших вещами, да еще из России, – это как минимум три пожара.

Первый пожар начинается задолго до даты отъезда. Решение вопроса «что брать» наталкивается на вопрос «а что вообще есть?» Вот, например, в этом шкафу, в который никто не заглядывал уже пару лет? Лучше бы и не заглядывать, иначе каждый найдет под паутиной и слоями полиэтилена пару крайне нужных в Англии крупногабаритных вещей. Но не заглядывать нельзя, надо быть эффективным, уезжая за рубеж надо освободить квартиру под ремонт, который начнется в день отъезда. В том, что надо делать ремонт, тебя убеждает внутренний голос: «Зачем нам ремонт?» – «Так давно не делали, пусть будет красиво!» – «А зачем вообще эта квартира, если мы уезжаем?» – «Так все равно не продашь сейчас!» – «Так а при чем тут ремонт?» – «Так говорю же, чтобы красиво было!» Внутренний голос побеждает всегда (особенно если он – женский), так что ремонт будет.

Разбор вещей идет как разбор завалов после землетрясения (с той только разницей что при разборе завалов они уменьшаются, а при разборе вещей – увеличиваются). В доме – эпоха чудных географических (о, оказывается здесь столько места!), этнографических (чьи это ролики в количестве восьми пар и все нам не по размеру – здесь жили гномы?), психологических (мы правда должны везти с собой две тысячи бумажных книг в эпоху планшетов? – а это создает эффект защищенности…) открытий. В результате у тебя набирается девять кубов мебели и коробок. Пианино с одной стороны, полутораметровый мягкий тюлень – с другой, сын сидит на первом и держит второго в руках, заявляя что НЕ БУДЕТ играть на пианино если ЕГО ТЮЛЕНЯ не возьмут в Лондон; пять коробок с одеждой, в Москве остаются только полушубки и валенки, и то – после жаркой дискуссии относительно лондонской погоды; кстати – а дрель и плоскогубцы? Где дрель и плоскогубцы, они совершенно необходимы в Лондоне (!!!), куда убрала??? О черт, опять все перегружать! А может и не нужна дрель в Лондоне?

Второй пожар – пожар государственный. Россия – страна рачительная, заботящаяся о трудоустройстве максимального количества людей с минимальными способностями к работе. Вывоз из России стоит бумажной работы, которая требует специалиста по этой работе – брокера. Его работа стоит денег, пропорцио-нальных затратам энергии и нервов. Если на въезде в Британию таможенная очистка через брокера нужна чтобы самим не мотаться и стоит 70 фунтов (заняла она 15 минут, об этом ниже), то вывоз из России обошелся в 500 евро и неделю на таможенном складе.

Но есть еще вещи – ВЕЩИ. Из России нельзя просто так вывозить «предметы культуры и искусства» старше 50 лет. 49 – легко. 51 – просто так нельзя. Это видимо как-то связано с климаксом, но я не врач. Если картине с вашей стены (допустим, это – Миро 1971 года) 49 лет, то вы просто (ПРОСТО) находите эксперта Минкультуры и платите ему что-то около 20 долларов. Эксперт пишет бумажку, что вашему Миро 49 лет, и он не представляет культурной ценности (прости нас, Жоан Миро!). Все, картина поехала за границу. Но если вдруг у вас картина известного в кругу вашей семьи троюродного дедушки, на которой он по недоразумению в углу написал «1969» – это конец. Бумажка эксперта (слова те же) отправляется в Минкультуры. Сотрудники Минкультуры будут: (1) решать про культурную ценность в особом порядке; (2) определять стоимость; (3) начислять пошлину на вывоз. Делают они это не торопясь – эдак месяца два. В хорошем раскладе вы получите разрешение, заплатив государству приличную сумму («Зверев? Отлично, пять тысяч долларов оценка». – «Помилуйте, это карандашный набросок, ему цена 100 долларов!» – «Молодой человек, вы не слышали? Это Зверев? Зверев. Вот видите у нас в каталоге, Зверев, картина, 5000 долларов». – «Позвольте, но то же картина маслом, размер другой, год…» – «Ничего не знаем, Зверев есть Зверев»). Но это потому, что Звереву (или вашему троюродному дедушке) менее 100 лет.

Все, что старше 100 лет (включая прабабушку Рабиновича) из России вывозить нельзя. НЕЛЬЗЯ!!! Чугунный утюг, поломанный стул, семейную икону, кирпич из стены. Нельзя. Почему – спросите вы? Нет, конечно, вы такого не спросите: тот, кто в России спрашивает «почему», быстро сходит с ума.

Просто обратите внимание на логику: вы владеете объектом. Вы можете его уничтожить – это ваше право. Можете топтать ногами, плевать в него, сделать его подставкой для сапог или оберткой для презервативов. Вы можете никому его не показывать никогда ни за что – на здоровье. Но забрать с собой? Ни в коем случае!

Я не сомневаюсь в том, что среди моих читателей найдется немало тех, кто в праведном гневе воскликнет: «Да если ж разрешить, то всю нашу историю, всю нашу культуру, все, чем держится наш полный гордого доверия покой немедленно вывезут за рубеж проклятые спекулянты!» Логика эта представляется мне не столько даже неправильной, сколько невероятно грустной. Вот стоит перед нами мир. И нигде нет такого странного правила про 100 лет в обед. И не пропадает ни культура, ни история, ни покой – а наоборот, умножается. А в России – есть правило, но с культурой проблемы, историю переписывают три раза в день, а покой и не снился. Да что говорить, если вы искренне уверены, что норма эта правильная, просто вспомните – 30 лет назад из страны нельзя было выехать за границу и людям, и тоже многие считали, что это обоснованно. Собака на сене – это даже более верный символ нашего менталитета, чем всадник, убивающий ни в чем неповинного дракона. Так не доставайся же ты никому; чувство собственности у нас вырождено в чувство владения – с распоряжением и использованием все куда хуже.

Может быть, это плохо для предателей типа меня, а для честных граждан – хотя бы никак? Не тут-то было. От этого запрета страдают отечественные рынки искусства и антиквариата: вместо свободного потока ценностей – вялый внутренний рынок, заведомо заниженные цены на наше искусство и дополнительный экспорт капитала: коллекционеры предпочитают собирать экспонаты в своих зарубежных домах. Понятно, что Россия – нетто-экспортер денег, значит, легко могла бы стать нетто-импортером ценностей, но не становится: кто же повезет в страну что-то, что потом нельзя свободно вывезти и продать (Вексельберг с яйцами – исключение, остальные берегут яйца и держат их преимущественно в Европе). Сильно страдают и музеи: мало того, что они не могут свободно продавать и приобретать (как во всем мире) части своих коллекций, тем самым их улучшая; они переполнены экспонатами, которые не могут реализовать и не могут ни экспонировать ни даже нормально хранить. В итоге ценные предметы культуры гибнут (гибнуть ценностям в России не запрещается).

Вишенка на торте. Из России нельзя просто так вывозить музыкальные инструменты. Это загадка – почему можно вывозить мебель, но не баян? Может быть, есть риск того, что в баян нальют нефти? Я не вижу смысла в запрете вывоза даже скрипки Страдивари, тем более что Страдивари русским не был, и эта скрипка – часть культуры другой страны. Но уж баян работы братьев Балалайкиных?

Купили мы десять лет назад новое пианино, причем ввезли его из-за границы. Обращаю внимание – купили мы сами, не на общественные деньги; поставили лично у себя дома, никому не показываем. Сын играет, долбит по клавишам, медленно убивает инструмент. Если я, например, приду домой пьяный и, ругая Путина, порублю пианино топором вдребезги пополам, то остатки его (после того, как сын понадергает молоточков для ему одному ведомой игры) будут выброшены на свалку и сгинут бесследно. Но если я хочу вывезти это пианино за границу – эге-гей, предъявите бумагу, что это не культурная ценность! Где взять бумагу? В министерстве. А можно просто на сайте Минкульта опубликовать список марок и лет производства, которые являются – культурной ценностью, а остальные выпускать? Нет, что вы! Это было бы удобно, а мы так не играем. Делать будем так: (1) Подаем заявку в Минкульт. (2) Минкульт присылает эксперта. (3) Эксперту нужен ваш паспорт и заявка – три цветные копии (как будто от номера паспорта культурная ценность пианино меняется). (4) Эксперт заключает с вами договор. Два экземпляра по три страницы. (5) Эксперт фотографирует пианино с двух ракурсов, осматривает и подробно описывает его состояние (две страницы текста). Эксперт берет 16 000 рублей. (6) Эксперт берет две недели на оформ-ление заключения о разрешении на вывоз.

Проклиная Минкульт, я договорился с экспертом и в назначенное время встретил ее у подъезда: «Я в этих новых домах ничего не понимаю, я вашу дверь не найду».

Эксперт появилась из небесно-голубого авто («Сын привез, вы знаете, меня сын везде возит, он обо мне очень заботится, но автомобиль мой, цвет я выбирала, это, знаете ли, как чистое небо, я очень люблю чистоту и высь, это как у Тютчева…»)

Когда-то она была perfect, потом стала past perfect, в этом не может быть никаких сомнений. Эксперт осталась прекрасна в своем черном платье и шляпке, под которой вуаль отсутствовала, но угадывалась в ментальном поле гегелевского мира идей. Она явно нарушила правила грамматики и из past perfect переместилась к моменту встречи со мной навсегда во future in the past, но не в present continuous, как мы все. Ее могла бы играть великая актриса прошлого, но и великая актриса не сыграла бы ее так хорошо, как играла себя она сама. Я очень быстро узнал о ней все или почти все. «Я никогда не снимаю туфли – полы для меня слишком холодны, юноша, вам этого не понять». – «Лестница? Боже, у меня больные ноги! Зачем люди строят лестницы в квартирах, скажите мне, юноша? Чего им не хватает на одном этаже?» – «У вас нет кошки? У меня страшная аллергия на кошек, мой дорогой! Я люблю кошек, я люблю всех, но Господь видимо против». – «Кофе? Вы хотите меня соблазнить? Мой доктор говорит, что кофе меня убьет, но когда я могла устоять перед хорошим кофе?»

Она села за наше пианино так, как садятся за рояль на сцене «Метрополитен», и заиграла Рахманинова. Потом Баха.

Неожиданно ее черты исказились гневом, она вскочила, заламывая руки и блеснув глазами (густые сиреневые тени взлетели и вспыхнули ночным фейерверком): «Кто?! Кто играл на этом инструменте???» От неожиданности я так испугался, что сразу выдал правду: «С-сын…» – заикаясь, пролепетал я, мучительно осознавая с опозданием на секунду, что Зоя Космодемьянская и Олег Кошевой сейчас презрительно кривятся и пожимают плечами в своем подпольном раю на небесах – для них я умер как человек и разведчик, без пытки сдав врагу товарища.

«Боже, что он сделал с инструментом???» – воскликнула моя фея-крестная в муке.

«Ч-что?» – поинтересовался я заискивающе. «Вы не слышите???» – «Н-нет… Я вообще глухой», – зачем-то сказал я; имея в виду «у меня нет слуха», но так было короче, а я не понимал дозволено ли мне отвечать длинно. «Вы не слышите… У четвертой октавы стеклянный звук!!! – мрачно и торжественно произнесла она. – Что он творил с пианино?»

По мне, у любого пианино стеклянный звук, и стек-лянный звук ничем не хуже любого другого, но сказать это было бы равносильно нанесению ей личного оскорбления и страшной раны, поэтому я ответил что-то вроде «ой-вей» и скорбно покачал головой. «Мне придется это записать!» – сказала она тоном директрисы женской гимназии, записывающей в дневник старшеклассницы: «Бросала нескромные взгляды в сторону господ офицеров на приеме у губернатора».

Она закончила опись инструмента, выпила кофе и рассказала про музыкальное орудие («Конечно. «Хоффман». «Бехштейн». Они только пишут «Бехштейн», но что в них осталось от «Бехштейна»? Что осталось, я спрашиваю? Ничего! Нет, я не возражаю, я даже скажу вам, юноша, что они делают приличные пианино, вполне приличные для господ, желающих чтобы их отпрыски барабанили по клавишам»). Пожелала нам удачи («Так куда вы отбываете? В Англию? А я почему-то думала в Париж; вы знаете, ваша жена – эта девочка на фото, это же ваша жена, я угадала? Да, я всегда, знаете, угадываю супругов по лицам, так вот, ваша жена очень подходит Парижу, вы мне поверьте! Ну в Лондон так в Лондон, в добрый путь»). А я подумал – хорошо, что мы решили везти пианино. И хорошо, что есть Россия, а в России есть Министерство культуры. Потому что, если бы не было России и Минкультуры, – разве могли бы мы встретить друг друга?

Был, был еще и третий пожар, но был он настолько приземленным, что включать его в одну главу с феей роялей я не в состоянии.

Обещав вести английский дневник, я пишу очередную главу – о России. Но дорога начинается с подготовки, и даже в космическом приключении наблюдателю интереснее всего старт – с томительным ожиданием, проверками, напутствиями и прощальными взмахами рук. Полет – это то самое время, когда многотонный груз ракеты еще принадлежит Земле, но уже безвозвратно нацелен во вне. Короткий миг, когда выявляются все проблемы и недоделки, которые уже не исправить, а из всех слов великого русского языка звучат только мат и числительные в обратном порядке. Старт – это начало полета в космос, но проходит он по законам Земли.

Еще глава – и дальнейшее будет уже про Англию.

Для собранных вещей нам надо было найти лучшую ракету-носитель, которая доставит все лежащее между тюленем и пианино в Лондон – быстро, дешево и в целости. Маск был занят, Space Falcon не готов, и пришлось искать компании в Москве. На мое удивление TNT (компания экспресс-доставки) объявила, что работает только с юрлицами, а целая цепочка других компаний вступала в диалог примерно такого содержания:

«Вы можете доставить личные вещи из Москвы в Лондон?»

«Можем».

«Сколько это стоит?»

«Надо будет посчитать».

«А когда вы сможете посчитать?»

«А когда заберем вещи и отправим».

«А сколько займет перевоз?»

«Узнаем позже».

«А когда?»

«А когда перевезем».

«А что нам надо сделать, чтобы вы перевезли».

«А разберемся в процессе».

«А если вы не сможете перевезти?»

«А мы тогда вам все вернем, вы сможете забрать вещи со склада».

Считайте меня параноиком, но я не решился отправить вещи с такими удобными и гибкими перевозчиками. На третью неделю поисков и сравнений, в которых участвовали мы с женой, ее секретарь и наша дочь, мы решили остановиться на компании «Качественная доставка». Во-первых, потому что она – качественная, так ведь сказано в названии. Во-вторых, потому что с нами беседовал милый и разумный менеджер Рубен, который легко отвечал на все наши вопросы:

«Вы можете доставить личные вещи из Москвы в Лондон?»

«Можем».

«Сколько это стоит?»

«А что у вас за вещи? Мебель, пианино, тюлень, коробки, так… ага, вот столько будет стоить, ну, плюс-минус немножко, мы вам скажем точно, как упакуем».

«А сколько времени займет перевоз?»

«Ну недели две-три, туда-сюда, это же российская таможня, там можно простоять долго, они иногда распаковывают, а дальше быстро».

«А что нам надо сделать, чтобы вы перевезли».

«А заполните заявку на сайте, назначим день упаковки и по факту подпишем договор».

«А если вы не сможете перевезти?»

«А у нас такого не бывает, мы очень много возим, все всегда хорошо».

Надо сказать, забегая вперед, что катастрофы не случилось – опытный читатель, предвкушающий начало триллера под названием «Где мой багаж?!» будет разочарован. Случилось нечто большее – мы столкнулись с «восточным бизнесом». А это не столько проблемно, сколько забавно.

Все началось еще до упаковки и погрузки с выяснения вопроса: «Как проходить таможню». «Надо сделать специальную опись вещей для российской таможни, иначе вещи не выпустят. Это стоит всего 70 евро». Опыт жизни в России убедил меня, что опись действительно должна быть очень специальной – уговаривать не пришлось. «И надо будет заплатить пошлину – 21 % от стоимости вещей». А вот это было неприятно: во-первых, это хорошие деньги, во-вторых, мне уже надоело постоянно убеждаться в коварстве российского государства и не хотелось верить, что за мои собственные вещи при вывозе я должен платить. Скорее второе, чем первое побудило меня пойти в Интернет, чтобы в течение пяти минут убедиться, что родное российское правительство разрешает мне вывозить личные вещи (кроме культурных ценностей) совершенно бесплатно в любом объеме. Я позвонил Рубену.

«Почему мы должны платить пошлину? В Интернете написано, что пошлины нет!»

«Э-э, не может быть. Пошлина есть».

«Ну, вот я вам послал ссылку – читайте».

«А-а – ну да, это вы прислали ссылку про российскую таможню, там действительно нет. Это пошлина польской таможне».

«???!!!??? Но мы везем вещи в Англию!»

«Но машина идет через Польшу, а там, на границе, брокер, они берут 21 %».

Что-то мне сразу не понравилось в этой новости. «Ну хорошо, а если машина пойдет через Турцию, Иран, Сирию, Египет, Тунис, Ливию, Марокко, Гибралтар, Испанию – все эти страны возьмут по пошлине? Может быть морем отправить?»

«У нас машины не плавают. Мы отправляем через Польшу, они берут пошлину».

Я жил в «восточном бизнесе» достаточно и знаю, как он делается. Когда-то лет пятнадцать назад мы с дочкой поехали отдохнуть и отмокнуть в Турцию. На второй день пребывания в Golden Luxury Superior Paradise Almighty Palace-Sarai Kemer нас спросили: «Не желает ли белый господин отвезти свою девушку (Соне было лет четырнадцать, но белые господа имеют причуды) в лучший магазин золотых украшений во всей Азии?» Белый господин желал – делать было нечего, а поездка обещала развлечение, тем более что мерседес с шофером был бесплатным, в случае если мы хоть что-то купим. «А где лучший в мире магазин золота?» – спросил я у предлагавшего поездку пузатого турка с длинными усами. «Никто не знает, может быть, именно он – лучший в мире», – важно ответил турок. Мы решили ему поверить.

Лучший в мире (или только в Азии?) магазин золота оказался большим ангаром, стоящим посреди других похожих ангаров. Там, кажется, были лучшие в мире магазины ковров, мебели, шуб, изделий из кожи, местных сувениров, рахат-лукума и оливкового масла, возможно, в дальних концах пыльного поля, усаженного редкими пальмами, располагались даже лучшие в мире магазины рабов и опиума. К ангарам с четырех сторон были приделаны портики, не уступавшие размерами и пафосом портикам Парфенона, если бы только портики Парфенона были покрыты золотой пленкой. Внутри лучшего в мире магазина золота располагалось что-то вроде крытого рынка изделий из золота, серебра, камней вперемешку с антиквариатом и даже какими-то снеками и сувенирами.

Мы выбрали один из загончиков, зашли и решили что-нибудь купить. Подобрали дочке сережки, колечко, сережки ее сестрам (справедливость!) и, конечно, сережки и кольцо Ольге (больше и красивее, благо там действительно были неплохое золото и работа). Много улыбавшийся, успевший напоить нас чаем с кофе, накормить на неделю вперед пахлавой и рахат-лукумом (а так же попытавшийся продать нам пяток экскурсий, недвижимость в Кемере, поход в пару ресторанов и, (пока Соня отошла в туалет) мне эксклюзивно лучший гашиш и поход в стрип-шоу, молодой человек в жилетке и феске не отвечал на вопрос о цене украшений с видом «разве такие мелочи могут беспокоить такого важного белого господина?» Только когда мы все выбрали, я более решительно задал вопрос о цене. «У вас такая красивая девушка – дай Аллах вам всяческого здоровья! Вы, наверное, очень важный человек!» – почему-то невпопад ответил юноша и широко улыбнулся. «Да, я очень важный человек! – сказал я. – И теперь важный человек желает знать цену выбранным украшениям».

«Для вас будет специальная, очень специальная цена! – радостно воскликнул продавец, неожиданно бросаясь пожимать мне руку. – Very special price! Но обещайте, что в Москве, где вы очень важный человек, вы расскажете, что у нас лучшее в мире золото и очень низкие цены!»

«Я обязательно расскажу всем в Москве, включая самого великого султана Путина, что у вас лучшее золото в мире! – пообещал я, энергично тряся руку продавцу. – Но я хочу знать его цену».

«Может быть, вы хотите еще чая и турецкий кофе?» – спросил продавец, продолжая трясти мою руку.

«Я хочу цену», – сказал я, останавливая движение наших соединенных рук.

Лицо продавца стало торжественным, он выпрямился и щелкнул каблуками. «Я должен поговорить с хозяином, чтобы дать вам очень специальную цену. Может быть, вы желаете воды, сладостей или (он понизил голос) – рюмку раки?»

«Я желаю, чтобы вы поговорили с хозяином», – произнес я голосом заклинателя змей. Молодой человек кивнул и удалился за ковровую перегородку с подносом с нашими украшениями. Через пять минут он вышел обратно очень грустный, плечи опущены, взгляд понурый. «Я не знаю, простит ли меня важный господин, но у нас очень большая проблема. Кольцо, которое вы выбрали, уже отобрал шейх Бахрейна для любимой жены. Я не знал об этом и прошу меня простить. Он еще не оплатил кольцо, и мы могли бы вам его продать, но нам пришлось бы срочно заказывать такое же кольцо для шейха, а срочное изготовление и доставка стоят больших денег, целых 10 000 долларов. Без этого цена ваших вещей была бы Х, но если вы все же хотите это кольцо, то Х + 10 000».

Сумма Х была сама по себе немного безумной. Я встал и сказал: «Ну ладно, тогда мы уходим». Дочь, которая уже свыклась с новыми серьгами, широко раскрыла свои и без того огромные глаза и показала две небольших слезинки, но не проронила ни звука. Мы сделали несколько шагов к выходу, когда юный продавец вдруг догнал нас и, встав между нами и дверью, сложил руки лодочкой и возгласил: «Подождите! Сюда идет хозяин! Он хочет что-то вам сказать!»

Но хозяин хотел поговорить не с нами. Крупный турок в широких штанах и рубашке в полоску, с четками в руке навис над нашим продавцом и стал кричать почему-то по-английски: «Ты позоришь нас! Как ты мог предложить этому господину уже забронированную вещь?!! Что скажет он в Москве своим влиятельным друзьям о нас? Что мне теперь делать? Теперь я должен продать этому господину эту вещь с большим убытком для нас, чтобы сохранить наше доброе имя!» Повернувшись ко мне, хозяин расплылся в улыбке и, положив свою широкую волосатую руку мне на плечо, мягко произнес (по-английски, но я помню, что удивился, что не по-русски): «Мой друг! Мое хорошее имя стоит дороже денег! Забирай украшения за Х + 5000! Возможно, моя жена меня не пустит домой сегодня, но я возьму на себя 5000 убытка!»

«Мой друг, – сказал я ему, – мне жаль твою жену. Поэтому я не буду покупать эти украшения».

Я сделал еще шаг к выходу.

Мы переговорили в дверях: о семье хозяина, его честном имени, его уважении ко мне, к русским и к Путину. Мы переговорили в коридоре: о международном положении, ценах на нефть, нелюбви к шейхам. Нам предложили еще кофе и гору рахат-лукума, хозяин пошел звонить шейху. Шейх оказался любезен и согласился долго ждать кольца. Я же не оказался любезен и не был готов платить за украшения сумму Х. Мы ушли снова; хозяин снова догнал нас в коридоре; мы снова ушли еще на пять шагов. В конечном итоге мы вышли из ангара с портиком, унося с собой купленные драгоценности и оставив хозяину одну четвертую от запрошенной суммы Х.

Моя дочь так и не закрыла свои огромные глаза в процессе всего диалога, а когда мы ударили по рукам на сумме в четыре раза и на 10 000 долларов меньше запрошенной, у нее как открылся рот, так и не закрывался всю обратную дорогу. Вечером у меня был долгий разговор с моей доброй и справедливой дочкой. Я объяснял ей, что ее папа не злой волшебник, раздевший до нитки бедных продавцов золота путем гипноза, а просто разумный человек, знающий, что на востоке всегда запрашивают цену в четыре раза больше, чем хотят получить, а штучки типа «уже продано шейху» или «это семейная реликвия» постоянно в обиходе.

«Меня не устраивает такой вариант, – сказал я. – Наверняка можно обойтись без польской пошлины!»

Вариант (сюрприз!) нашелся в течение нескольких часов. «Есть альтернатива: мы можем отправить ваш груз в отдельной машине, опломбированной, до Англии – тогда пошлину поляки не возьмут; но возьмут англичане, у них 5 %. И отдельная машина будет стоить (называется цифра больше, чем раньше, на примерно ту же сумму). И у нас нет своего брокера в Англии, я могу вам только дать координаты местных брокеров».

Нет, такой хоккей нам не нужен. «Простите, но вы называли мне цену доставки груза из Москвы в Лондон. В ней не было таможенных пошлин, и я не просил вас везти груз через польскую границу. Давайте придумаем что-то, что сохранит цену».

Как я и ожидал, Рубен оказался изобретательным молодым человеком. На изобретение у него ушло еще около суток. «Мы можем отвезти ваш груз в небольшой машине. Тогда она доедет до Англии без польской таможни за те же деньги, что мы обсуждали. Только надо заплатить пошлину 5 % за растаможку в Англии».

Игра в деньги – моя стихия. Контрольный вопрос: «Спасибо! А 5 % мы платим кому?» «Вы не беспокойтесь, переведете нам, а мы заплатим брокеру». Ну, все понятно, не так ли? Лезу в Интернет. 15 минут – ответ: Британская корона не облагает пошлиной ввоз личных вещей при переезде на постоянное место жительства.

«Рубен, Англия не берет пошлины за ввоз, достаточно подать заявление, что переезжаешь к ним, и они присылают подтверждение для таможни!» (Надо сказать, что госорганы в Великобритании работают в этом смысле идеально, но об этом в следующих главах.) «Да? Надо же как здорово! Ну тогда, значит, вам не надо платить! Пришлите мне подтверждение».

Отбив попытку взять с нас пошлины, мы перешли к упаковке и загрузке. Надо было забрать кое-что из офиса и дома; договорились, что транспорт едет с утра в офис, а потом к нам домой. Машина опоздала в офис на час с лишним, но это же Москва, здесь иначе никак. Примерно сразу после ее приезда Рубен любезно стал звонить мне: «Э-э, вы знаете, тут долгий процесс упаковки, и нам кажется, упаковки не хватит на ваши домашние вещи, придется ездить. Давайте мы сегодня офис, а завтра дом»? Я достал из кармана свой опыт восточного бизнеса: «А это влияет на цену?» – «Да, конечно, это два дня погрузки вместо одного, вы же понимаете…» – «Нет, извините, Рубен, я не понимаю. Давайте успеем все сегодня». О великий восточный бизнес – компания успела все погрузить за один день! Надо сказать, что команда приехала опытная, веселая и уверенная в себе. Нам было сказано: «Не боись, у нас все доезжает целым!»

Целым доехало почти все – об этом чуть впереди.

Вещи упаковывались так, будто главной целью упаковщиков было сделать их неузнаваемыми и не доставаемыми никогда и ни за что. Упаковочный материал расходовался так, будто у него, как у евро, отрицательная стоимость. Объем вещей рос в разы (для безопасности и сохранности? Я не Киселев, я скажу «возможно»).

На следующий день Рубен через помощницу прислал мне договор с проставленной стоимостью перевозки. Я читаю договора, есть дурная привычка.

«Рубен, простите, в договоре какая-то ошибка: вы проставили цену в десять раз больше, чем мы с вами договаривались!»

«Ну да, но у вас же оказалось значительно больше вещей, чем мы думали! Вы же сказали, что у вас пианино, мебель и личные вещи, а оказалось, что у вас девять кубов!»

«Так, hold on! Пианино – это полтора куба как минимум. Мебель вы вряд ли ожидали меньше еще двух-трех кубов по объему. Плюс, скажем, еще куб личных вещей – это 5–5,5 кубов. Допустим, что вы действительно запаковали девять (так вот зачем столько упаковки!). Машина та же, разгрузка не ваша, но даже если вы пошлете две машины, то это в два раза больше, но не в десять же!»

«Это не я считаю (о, это наш, русский, прием – я только выполняю приказ, поэтому ничего поделать нельзя)».

«А я могу поговорить с теми, кто считает?»

«Давайте я с ними поговорю, мы попробуем что-нибудь придумать».

Вы помните, что Рубен оказался очень изобретательным? Это был уже не первый раз, когда он вызывался придумать, как мне помочь справиться с созданной им самим проблемой.

И снова у него ушли сутки. «Есть вариант: мы грузим ваши вещи в машину разрешенной грузоподъемности меньше, чем весят ваши вещи. Но у нас машины усиленные, вы не волнуйтесь. А в декларации мы напишем меньше вес. И цена будет сильно ниже». Цена, на удивление, действительно оказалась всего в два раза выше изначально заявленной, но тут уж меня за язык не тянули, пришлось соглашаться.

Ах да, вместе с договором мне принесли опись за 70 евро. Опись оказалась таблицей «номер; наименование; количество»; в графе «наименование» чаще всего встречалось словосочетание «личные вещи», количество везде было «1». Тоже мне «граница на замке». В этот момент все мои представления об ужасной российской таможне рассыпались в прах. Я понял, почему такая опись стоит целых 70 евро – компания берет их за смелость представить на таможне филькину грамоту и позволить мне в реальности положить в вещи вообще что угодно. Разрывал шаблон только один факт: во время погрузки грузчики аккуратно вытащили мой финский нож с резиновой рукояткой, который я всегда вожу на сноркелинг в чемодане без всякой опаски, со словами: «Это могут не пропустить».

И все же некоторые вопросы требовали дискуссии (я же параноик!)

«Рубен, а откуда у меня взялся wheelchair?»

«Я не знаю, мы описали все как есть. Офисное кресло на колесиках же есть? Ну вот!»

«Понятно. А почему вместо “чехол со спиннингами, 5 шт.” у вас написано “спиннинг 1 шт.”»?

«А вы как хотите, чтобы мы написали? Давайте так и напишем».

«Отлично. А вот вы паковали картины по три штуки, а в описи везде “картина 1 шт. ” – это тоже пройдет?»

«Ну хотите, и это исправим».

«А как вообще по этой описи понять, что у вас на складе половина вещей из рубрики “личные вещи” не пропадет?»

«А у нас так никогда не бывает – вы что, нам не доверяете?»

Забегая вперед, мы по факту знаем, что вещей доехало много. Приехало даже на одну картину больше, чем я думал: забыл вписать даже себе в список (не то, что опись) и никто не обратил внимания. Часть вещей не приехала, но утверждать наверняка, что они не остались дома, я не могу. Пусть это считается моей безалаберностью.

Вещи в Лондоне надо было разгружать, и Рубен любезно посоветовал грузчиков. Надо сказать, что совет его был удачен технически, парни – поляки – оказались быстрыми, умелыми, высокими красавцами, прямо такими, какими бывают грузчики в порнофильмах. Я очень опасался, что наше пианино не удастся занести на второй этаж – слишком тяжелое. Занести его действительно не удалось, но не по этой причине: вчетвером грузчики подняли его как перышко. Подвела лестница – слишком узкая (о лестницах Лондона я напишу отдельно, как и вообще о кошмаре местной недвижимости); в итоге пианино стоит на первом этаже.

Но с ценой повторилась стандартная история: названная Рубеном сумма была заоблачной. «Это много», – сказал я. «А сколько вы хотите?» – спросил Рубен. Я назвал 40 % от запрошенной цены. На том и согласились.

В день прибытия в Англию (здесь все быстро, таможня проходится за 70 фунтов и пятнадцать минут, от Дувра до Лондона два часа) мне неожиданно позвонил Рубен. «У нас проблема: машина стоит на таможне и не может ее пройти».

«Почему?!»

«У водителя нет 70 фунтов, чтобы заплатить сбор».

«Как нет, вы же взяли их с меня в общем счете?»

«Да, но он говорит, что у него нет 70 фунтов. Если хотите мы можем вернуть машину обратно».

«Не хочу. Дайте телефон брокера».

С брокером в Дувре я договорился за пять минут – просто перевел им 70 фунтов с карточки, и они расплатились с таможней. Через три часа машина была у дома, через четыре – уехала пустая. Вещи заполнили гараж. Уже в ночи я собрал свой письменный стол, распаковал свой огромный монитор (я работаю на двух экранах), затащил в свой кабинет, установил, соединил, уселся в радостном предвкушении окончания одиссеи… Матрица монитора была безнадежно разбита – так бывает, если его уронить на кафель с двух метров. Справедливости ради, других убытков оказалось немного – пара чашек, не больше.

Утром мне позвонил Рубен: «Тут такое дело – из-за того, что вчера водитель не мог пройти таможню, у меня два менеджера весь день разговаривали с брокером в Дувре. Это дополнительная работа, мы выставим вам счет еще на 250 евро». Увы, я был не в том настроении: «Рубен, мне плевать с кем и сколько разговаривали ваши менеджеры. Это была ваша проблема, а я решил ее за пять минут. Кроме того, вы разбили мне монитор за 1300 фунтов, так что это вы должны мне 1300 + 70 фунтов».

Рубен озадачился: «Чтобы признать, что мы разбили монитор, мы должны увидеть фото нераспечатанного монитора в коробке».

«Как бы я узнал, что он разбит, если бы его не распечатал?»

В общем, Рубен обещал поговорить с начальством. Много дней прошло с тех пор, но Рубен не возвращался ко мне с ответами. Правда и на оплате 250 евро тоже больше не настаивал.

А я попрощался таким образом с восточным бизнесом – разумеется на время, ведь он встречается (о, глобализация!) не только на Востоке. А заодно на этом заканчивается русская часть дневника. Следующая глава будет уже о Лондоне. Поговорим о том, что первым встречает нового жителя – о взаимодействии с «системой».

Попадая в новую среду, человек сталкивается с большим количеством самых разных ее элементов. Ландшафты, климат, аборигены, эпидемиологическая обстановка, еда, жилище – далеко не полный список. Поверх всего этого (если, конечно, новая среда – это не Луна, а вы не Рогозин), первое и главное, что встречает тебя и влечет дальше, либо – не пускает, это СИСТЕМА.

Система состоит из смеси местной бюрократии (то есть закрепленных законом магических ритуалов, в результате исполнения которых ты получаешь право считаться полноценным членом племени или хотя бы его гостем) и местных традиций (то есть того же самого, но не закрепленного законодательно). Хочешь быть частью местной фауны – должен принять систему и научиться в ней жить.

Английская (лондонская) система коренным образом отличается от российской (московской), не столько по форме, сколько по сути. Знакомство с системой начинается с общения с грозными госорганами, отвечающими за решение: впустить тебя и разрешить остаться или нет. Госорганы в Британии отличаются (с точки зрения общения с членами племени и кандидатами в члены) несколькими крайне важными чертами.

Во-первых, они безлики и переведены в онлайн (тут есть исключения, но о них потом). Нет «Ивана Ивановича», к которому надо попасть на прием, и он все решит[2]. Есть сайт в Интернете (а все чаще – приложение в Google Play или App Store), иди туда и будет тебе счастье. В онлайн уехали даже договорные отношения – здесь заключение договоров идет в DocuSign, что очень облегчает природа английского права – суд здесь не будет сверять подписи на договоре, он будет решать заключал ли ты договор по косвенным признакам: например, писал ли ты в мейле, что готов его заключить? Исполнял ли ты его условия сам? Принимал ли ты исполнение его условий другой стороной без удивления и протеста?

Вот, например, процедура получения вида на жительство для гражданина ЕС: возьми телефон; зайди в приложение; напиши свои имя и фамилию; сфотографируй свой паспорт; сфотографируй себя на белом фоне с паспортом в руках; приложи билет, по которому ты въехал в страну; напиши свой адрес; напиши, что будешь хорошо себя вести; нажми кнопку GO. Все, через пару недель тебе пришлют письмо, что ты прописан в Британии и имеешь право жить в ней как член племени. Но и это письмо тебе не нужно – о его ненужности написан целый абзац, примерно в половину всего письма. Если ты хочешь подтвердить свой статус кому-нибудь, ты идешь в приложение; нажимаешь «запросить код подтверждения»; получаешь код; даешь код тому, кто должен тебя проверить; этот кто-то идет в приложение у себя; вводит код; получает ответ, что ты таки член племени. Код действует месяц, дальше его нужно заново заказывать.

Жизнь, конечно, проще. Я лишь однажды получал этот код (для таможни), а потом забил и везде показываю ту самую бумажку. Все радостно ее принимают, не смотря на запрет ее принимать, а если я предлагаю заказать код, отказываются – всем лень лезть к себе в приложение, бумажка сойдет.

Во-вторых, правила здесь невероятно подробны. Правила, законы, требования, порядки в Британии расписаны в мельчайших деталях, часто два-три раза разными словами (если ты с первого раза не понял, прочти вот так), с приведением примеров (на уровне «Джон живет с Мэри три года, два из которых его зубная щетка лежит у Мэри в ванной…»). Каждый текст снабжен ссылками на другие тексты, которые отвечают на вопросы, которые у тебя могли возникнуть, когда ты читал основной текст. Много места занимают рекомендации по тому, как читать тексты и как исполнять написанное в них. В заключение вас всегда призывают обращаться в онлайн-чат, по телефону, по почте, и еще пятью способами, чтобы получить дополнительные разъяснения: вы же, наверное, ничего не поняли?

Наконец они приятно неформальны. Я быстро научился ставить местных жителей в тупик вопросом: «Что именно писать?» «Как что? – удивляются они – правду!» – «Нет, я в смысле год четырьмя цифрами или двумя?» Вопрос вызывает перегрев мозга простого британца: он-то точно знает, что никакой разницы нет! «Ну хорошо, здесь написано full name, это значит надо писать отчество?» Опять перегрев: если в России ваши имена, отчества и фамилии нужны невидимому майору Петрову для того, чтобы вас не перепутать ни с кем на месте преступления, то в Великобритании титулы, имена, почетные звания, отчества, фамилии, удельные наименования и прочие элементы вашего идентификатора – это ваша личная гордость. Вежливое государство просто обязано предоставить вам достаточно места для сообщения, что вы – доктор Иван-Мария-Езус-Констанция-Педро, сын Жозефа из рода Каранта, маркиз Симпольский, почетный член племени Ясного Сокола по кличке Толстый Журавль, граф Де Физалис, Жабулдыз-оглы.

С полом в Великобритании тоже есть некоторая свобода – именно свобода в прямом смысле слова: еще остались анкеты и документы, в которых полов всего два (мужской и женский), но все больше таких, где кроме M и F фигурирует еще UNDEFINED – пол для истинно свободных людей, или DO NOT WANT TO SAY – пол для упрямцев и бук. Единственное место, где мне встретились множество разных других веселых вариантов (трепещите гомофобы, вот оно!) – это анкета медицинского центра. Но я считаю там так и должно быть – в Великобритании сексопатологи входят в систему NHS (здравоохранения), обслуживают простых британцев бесплатно, а забесплатно можно и повыпендриваться. Надо заметить, что мое первое впечатление от «полового вопроса» в Великобритании невероятно позитивно: на уровне государства и общества (наверняка есть маргиналы, которые ведут себя по-другому, но я про общий настрой) вопрос просто не замечается. Тут надо правильно понимать, что значит «не замечается»: здесь это значит, что индивидуальные половые предпочтения воспринимаются вариантами нормы, не требующими ни обсуждения, ни осуждения, ни защиты. Мейнстрим есть мейнстрим, в школе (по крайней мере то, что я вижу и слышу) половое воспитание, которому уделяется достаточно времени, крутится вокруг гетеросексуальных отношений с упоминанием, что бывает и по-другому, и это «тоже ОК». Члены однополых пар не выглядят фриками и, судя по всему, не чувствуют себя «не такими» – тема не педалируется. Я задал вопрос относительно этого и получил простой ответ: «Ты часто говоришь окружающим, что спишь с женщиной? Нет? Ну и я не говорю, что сплю с мужчиной. В чем разница?» Действительно, ни в чем. Оказывается, в нормальном обществе можно не преследовать тех, кто на тебя не похож, а просто принимать непохожесть как естественное свойство других.

Наконец, если в России страшное слово «комплаенс» пока пугает только клиентов банков (в основном – зарубежных), то в Британии комплаенс является формой жизни. Хотите консультацию юриста? Пожалуйста: паспорт, права, счет за коммунальные услуги, а лучше – два. Арендовать машину (здесь, кстати, работает несколько очень эффективных каршерингов)? Открыть счет в банке? То же самое. Купить симку – без проблем Парадоксом номер один, с которым я столкнулся в Лондоне, был замкнутый круг – счет в банке не открывается без номера телефона, а симка не продается без счета в банке; а еще, чтобы сделать, что бы то ни было, нужен utility bill, а utility bill без телефона не оформить. Как и любой другой бюрократический парадокс, этот разрешается простым мошенничеством: для счета в банке даешь телефон друга, по счету покупаешь симку, меняешь номер телефона в банке.

Вообще, отношение к счету за коммунальные услуги в Лондоне мистически трепетное, как к штанам – видимо в понимании местного общества все люди делятся на «приличных» – тех, кто ходит в штанах и имеет utility bill (а лучше два – в паре мест у меня попросили два!), и тех, кто не имеет utility bill и ходит, видимо, с голым задом по улицам. Если вы живете с женой и открыли все счета на себя – ваша жена окажется вне закона. Мы, как люди дальновидные, поделили счета: я плачу за свет и газ, она – за воду и муниципальный налог. Зато мы оба – уважаемые люди.

Оформление коммунальных услуг «на себя», как и все в Англии, производится онлайн и является совершенно односторонним процессом: utility companies справедливо полагают, что если уж ты сам вызываешься платить им, то проверять ничего не надо. На сайте достаточно ввести адрес, свою почту и телефон (как вы уже, наверное, поняли, телефон должен быть британский) и (в теории) счета будут переведены на вас. Теперь вам открыт личный кабинет на сайте, вы сможете выбрать нужный вам тариф (здесь тарифов оплаты газа, воды и электричества много), подписаться на новые счетчики (которые сами передают показания и параллельно вам считают по вашему тарифу, сколько вы платите, пересчитывая каждые 30 секунд), включить direct debit (то есть дать право оператору списывать с вашей карточки деньги на автомате) и обрести нирвану.

На практике и мобильных операторов, и коммунальные компании объединяет полная неработоспособность онлайн-приложений, в отличие от правительственных. Ваши действия по заведению счета или всего, что угодно, в 99 % случаев заканчиваются зависанием экрана и появляющейся через минут пять надписью: «Извините, что-то пошло не так; обратитесь позднее». Мобильные операторы при этом рефлекторно еще и списывают с вас случайные суммы: со счета телефона или сразу с банковской карты, если у вас включен direct debit.

С этой ситуацией сами компании ни в коем случае не мирятся, но – видимо неработоспособность приложений им чем-то очень дорога, поэтому исправлять их они не пробуют. Зато ко многим приложениям прикручен онлайн-чат с живыми людьми. Правильная стратегия действий пользователя сравнительно проста: идешь в приложение; делаешь то, что хотел; получаешь ответ: «Что-то пошло не так»; поверх этой фразы, как ни в чем не бывало, выскакивает диалоговое окно: «Пожалуйста оцените простоту и качество нашего сервиса по шкале от одного до пяти». Игнорируешь оценку. Пишешь в онлайн-чат. Дальше происходит примерно следующий письменный диалог.

«Добрый день! Я клиент № 22232222122223333, адрес 25–15, улица Елизаветы, NW1QR4 (об этих шести символах я напишу в главе про недвижимость, это священные руны, вызывающие духов города, без них нельзя никак), я хотел сделать то-то и то-то».

«Добрый день, с вами сейчас будет общаться Мухаммед-Радж из службы поддержки».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Я надеюсь, вы довольны нашим сервисом? Чем я могу помочь?»

«Добрый день, я клиент № 22232222122223333, адрес 25–15, улица Елизаветы, NW12RQ, я хотел сделать то-то и то-то, но это не работает».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Уточните, пожалуйста, ваш клиентский номер и адрес».

«Добрый день, я клиент № 22232222122223333, адрес 25–15, улица Елизаветы, NW12RQ».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Опишите, пожалуйста, вашу проблему».

«Добрый день, я хотел сделать то-то и то-то, но это не работает».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Вы хотели сделать то-то и то-то? Вам следует войти в приложение и проделать то-то и то-то».

«Добрый день, я уже заходил в приложение и делал то-то и то-то, но это не работает».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Я сейчас проверю статус вашего счета».

Пауза пять минут.

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Я проверил статус вашего счета. Подтвердите, что вы хотите сделать то-то и то-то».

«Добрый день, да, я подтверждаю».

«Добрый день, я Мухаммед-Радж, как ваши дела сегодня? Я сейчас сделаю то-то и то-то для вас в системе. Вам придет мейл с подтверждением этого; если вы будете против этого изменения, зайдите в приложение и сделайте это-то и это-то».

Мейл и правда приходит – и все правда сделано.

Увы, рассказанный алгоритм предполагает наличие онлайн-чата. У многих уважаемых компаний (как например у British Airways, которая летает в Москву с бизнес-классом в пять раз и экономом в два раза дешевле Аэрофлота) его нет. У ВА нет вообще почти ничего: нет мейла, нет офисов в городе, нет чата. Есть два телефона, по которым никогда невозможно дозвониться и сайт, на котором нельзя выполнить простых действий, например, включить нового пассажира в твое бронирование. Зато у ВА есть на сайте замечательная функция бронирования мест: если бронировать место вместе с покупкой билета, система берет за места отдельные деньги, но сами места не бронирует: приходит что-то-пошло-не-так-сообщение (деньги возвращают через месяц). Зато если бронировать места отдельно, все срабатывает. Этот баг существует уже несколько лет и никого судя по всему не смущает.

Utility bill делает вас практически полноценным членом племени. Вам не хватает только счета в банке. На первый взгляд для новоприбывшего в Англию открыть счет в банке совсем непросто по трем причинам.

Во-первых, классические английские банки застряли на стадии «где карточку открывали, туда и идите». То есть буквально: хотите счет, приходите в офис по предварительной записи с пачкой бумажных документов (о, как же прекрасны utilities companies с Мухаммед-Раджами на их фоне), и недели через три мы откроем счет. Хотите премиум обслуживание? Не вопрос: приходите в офис по предварительной записи с пачкой бумажных документов, и недели через три мы откроем вам счет. Ах да, приходите не в соседний офис, он обычный, а в тот – на другом конце города, премиум у нас только там.

Во-вторых, классические английские банки с весны 2020 года заболели ковидом. Проявляется он у них свое-образно: дозвониться им стало в принципе невозможно, сайты не проводят запись на прием, вместо этого висят надписи: «В связи с пандемией мы испытываем (sic!) увеличение числа обращений, что приводит к удлинению времени обслуживания».

Наконец, если вы все же сумели дозвониться, назначить дату (недели через четыре), прийти вовремя и подождать час в очереди, и, наконец, хотите открыть счет, вас встречают сакраментальным вопросом:

«Вы кто?»

«Как это кто?»

«Где вы получаете зарплату?»

«Нигде, я…»

«Вы студент?»

«Нет, я только приехал в страну, вообще у меня биз…»

«Вы на пособии?»

«Нет, у меня би…»

«Вы самозанятый? Какой номер регистрации?»

«Нет, у меня бизнес не в Ан…»

«Вы пенсионер? Вы получаете бенефиты?»

«Нет, я же го…»

«Вы владеете недвижимостью в Великобритании и живете на ренту?»

«Нет, я же…»

«Извините, мы не можем открыть вам счет».

Стать полноценным членом общества до конца, как видите, было бы невозможно, если бы в Англии были только классические банки. На наше счастье, есть тут и банки совершенно невероятные для Британии – онлайн-банки. Самый знакомый нам – «Револют». Он открывает счета в разных валютах за десять минут через приложение, работает без комиссий за платежи, подсоединяется к direct debit (помните, чтобы быть полноценным членом общества вам нужно платить коммуналку и лучше – через direct debit), принимает платежи из-за границы, открывает вам карточку (дебетовую) и присылает по почте. Возможно, он и кредитует, но я так далеко не забирался. Примерно такая же функциональность у «Старлинг-банка» (правда, за перевод с карты на карту берет аж 3 %), но в отличие от «Революта» он – порождение английского бизнеса, про него не ходят слухи, что он закроется, или что он закрывает счета невыгодным клиентам. Самый простой и прямолинейный – «Монзо-банк», для открытия счета в нем практически ничего не требуется (я открыл его еще в Москве за две минуты), но его функционал очень маленький: нет даже международных переводов. Самый «оффлайновый» – «Метро-банк» с отделениями, но открывающий счета и карточки онлайн. В общем, у меня теперь четыре счета и я могу (благо это бесплатно) на досуге баловаться, переводя деньги из банка в банк и наблюдая как в приложениях меняются циферки – туда-сюда. Куда смотрят важные как индюки и настолько же умные «НатВест», «Барклайз», «ЭйчЭсБиСи» – для меня загадка, но новые банки, очевидно, берут верх.

Последним уступом на пути к полноценной британскости (получившие право на проживание в стране ничем, по сути, не отличаются от носителей книжечки со львом) являются водительские права. К сожалению, Россия не относится к доверенным источникам водительских прав (бог знает уж по каким критериям) и в отличие от европейских российские права требуют пересдачи экзаменов для замены на британские. Схема получения прав в Британии коренным образом отличается от российской. Для начала здесь отсутствует понятие медкомиссии: с одной стороны данные о твоем здоровье есть у NHS, с другой – ты в заполняемой анкете заявляешь, что достаточно здоров, и тебе верят – в Британии вообще людям верят. Дальше, если ты имеешь право сдавать на права (возраст и подобное), то ты начинаешь с заказа временных прав, которые будут действовать шесть месяцев с момента выпуска: в течение этого времени ты будешь ездить по этим правам и одновременно сдавать экзамены. Ни страшные наркоманы или слепцы, пробравшиеся за руль в отсутствие медкомиссии, ни неопытные пользователи временных прав не наносят ущерба дорожному движению в Лондоне – статистика нарушений и ДТП минимальна. Экзамены же в Британии похожи на российские, с несколькими значительными отличиями: теоретический экзамен – это не только ответы на multiple choice (50 вопросов, можно ошибиться в шести), это еще и оценка дорожной ситуации и объяснение предлагаемых действий по видеофрагментам; практика – без «площадки», только «город», зато – крайне жесткое «судейство». Редко кто из опытных водителей, пересдающих на права, сдает с первого раза. Основное внимание на экзамене уделяется безопасности и комфорту других участников движения, а снятие с экзамена за «недостаточную заботу о пешеходах» выразившуюся в том, что торможение перед переходом было не плавным – стандартное явление.

Ну и конечно DVLA – британский аналог ГИБДД – ничем не отличается от других местных бюрократических систем. Хочешь временные права? Заполняй анкету на сайте; через несколько дней тебе приходит бумажная анкета по почте – вклей свою фотографию и укажи код для подтверждения права проживания. Отправляешь анкету по почте – в ответ приходят права. В теории. На практике – я отправил анкету с фото и кодом в августе 2021 года. До 20 ноября я не получал ни ответа ни привета, а на сайте, где можно проверять статус обращения, висела надпись «ждем анкету». Форум автолюбителей пестрит вопросом: «Как узнать, когда, наконец, мне вышлют права»; там же опытные специалисты пишут, что статус «ждем анкету» ничего не означает – он будет висеть до дня получения прав по почте. В DVLA можно написать чат-боту; на вопрос «Где мои права» чат-бот последовательно сообщает:

«Переключаю вас на специалиста» и

«Все специалисты заняты, попробуйте позднее».

Это состояние стабильнее британской монархии и, полагаю, продлится дольше.

В DVLA можно позвонить. На звонок отвечает автоответчик. В колл-центрах мобильных операторов, страховых компаний, банков и муниципалитета автоответчик пытается вступить с тобой в переговоры, сообщая что: «Все операторы заняты, время ожидания составит…» (мой рекорд – 55 минут, в смысле всегда больше). В DVLA автоответчик не ведет переговоров и не берет пленных, он сразу сообщает «все операторы заняты, позвоните позднее». Надо ли говорить, что и это состояние стабильнее британской монархии?

20 ноября мне пришло письмо из DVLA. В конверт была вложена моя анкета, дополнительный листок для указания кода подтверждения права проживания, конверт для обратной связи и вежливое письмо на страницу текста, содержание которого можно выразить одной фразой: «Когда мы добрались до вашего заявления, срок действия кода уже истек. Пожалуйста, получите новый код, напишите его нам и вышлите вместе с анкетой в приложенном конверте». Конечно, код истек, my ass! Он же действует месяц, а вы открыли письмо через три! Разумеется, я все проделал. А какие варианты? На этот раз DVLA были невероятно оперативны. Уже 14 декабря мне пришло новое письмо: «Ваш код не работает. Пожалуйста, получите новый код, напишите его нам и вышлите вместе с анкетой в приложенном конверте». Как я мог ошибиться, переписывая код??? Правильный ответ – никак. Я не ошибся, я привел код совершенно правильно, в чем я убедился немедленно, как добрался до компьютера. Я не могу ни помыть руки тому работнику DVLA, который не умеет вводить цифры, ни ввести их за него. Я тупо сгенерировал новый код и отослал в DVLA новый конверт. На 25 января 2022 года ответа от DVLA не было.

Моя жена оказалась удачливее. Ей спустя пять месяцев после подачи заявления пришли по почте временные права; однако обладание ими лишь позволяет вам пройти на следующий уровень в игре «победи пространственно-временной континуум»: срок действия прав шесть месяцев; без них нельзя записаться на экзамен; экзамен по теории можно сдать в течение месяца; запись на практический экзамен в январе идет на сентябрь; сдавать практический экзамен нужно с действующими временными правами.

Рискуя затянуть рассказ об английской системе надолго, я все же должен упомянуть еще одно ее свойство, чудовищное для русскоязычного москвича. В Великобритании большинство социальных и бизнес вопросов регулируется саморегулируемыми организациями. Хочешь заниматься регулируемым видом деятельности (кроме финансовых)? Хочешь получить доступ к конкретному рынку? Хочешь подтвердить квалификацию? Ищи контакт с СРО и выполняй их требования. Английские СРО между тем представляют собой достаточно сложный по структуре (и часто – многоуровневый, с центральным аппаратом и associated members) гибрид бизнеса а-ля «поможем получить привилегии за деньги» и английского клуба «только для своих». Показательна в этом смысле история моей жены, вступившей на путь получения аккредитации по специальности в СРО психотерапевтов Великобритании (UK Council for Psychotherapy). В принципе, работать психотерапевтом без такой аккредитации в Британии разрешено, но на практике ты сильно ограничен: страховка не будет принимать счета пациентов; ты не можешь преподавать; ярлык аккредитации сильно повышает твой уровень в глазах публики (и соответственно счет за прием). UKCP представляет собой точку опоры, которая вообще ничего не делает – все делают organizational members, организации-члены UKCP, которые в свою очередь тоже являются СРО. Organizational members активно зарабатывают на том, что продают желающим курсы и программы, ведущие к аккредитации. Однако Ольга – психотерапевт со всеми возможными регалиями, как член и рекомендованный супервайзер европейского психотерапевтического (гештальт) сообщества, давно супервизирующий и преподающий в Европе, она сама украсила бы преподавательский состав любого местного СРО. От последнего в ее случае требуется лишь признать ее регалии и дать аккредитацию.

Ольга обратилась в одну из таких организаций. Примерно полгода ее представитель вяло (раз в месяц) просил представить еще документы, постепенно выцеживая все, что только мог придумать, включая справку о несудимости и профессиональную страховку. Через полгода, убедившись, что Ольга проходит по всем критериям, он просто перестал выходить на связь. Подождав пару месяцев в безуспешных попытках добиться ответа (телефон не брали, на почту не отвечали, приехать можно только договорившись по телефону), Ольга обратилась в другую организацию, сразу направив весь комплект документов. Эта организация сразу отказалась отвечать.

Пережив естественный кризис «со мной что-то не так», Ольга на конференции задала вопрос местному «гуру»: что происходит? Он ничуть не удивился: «Во-первых, им не интересно вас аккредитовывать, потому что на этом они ничего не зарабатывают. Английская вежливость не позволяет им вас послать, поэтому они просто не отвечают. Так они пытаются вас заставить пройти курсы и заплатить. Во-вторых, и это даже более важно – вы не местная, а организации такого рода очень не любят иностранцев с готовыми квалификациями, они отстаивают чистоту рядов». Гуру обещал «поговорить» и «посодействовать». Посмотрим, чем это кончится.

Это одна из черт местной системы – она тихо и незаметно на первый взгляд защищает «коренных англичан» – то есть тех, кто вырос и получил образование в Британии, или чуть шире – членов сообщества со связями и контактами. Конечно, если ты приехал как менеджер, нанятый британской фирмой, ты в своем жизненном цикле «работа – дом» можешь никогда этого не заметить. Но попытка получить аккредитацию или поучаствовать в политике будет упираться в мягкую невидимую стену, в экстремальных случаях превращающуюся в стену камеры для буйных. СРО, традиционные банки и местные органы власти будут участвовать в бойкоте, хотя никто тебе открыто не скажет: «Вы нам не нравитесь». В лучшем случае вы получите ответ типа: «У нашего банка нет аппетита к открытию счетов компаний из вашей индустрии» на фоне того, что ваш местный коллега откроет счет для такой же компании за пару дней.

Последним штрихом к портрету системы должно стать описание ее трансформации времен ковидной эпохи. Эта трансформация достойна классической оперы, которая, как известно, представляет собой любовный треугольник «он, она и злой гений»: в данном случае он и она это конечно система и народ, а злой гений – коронавирус.

В прологе Великобритания погрузилась в панику. В 2020 году страна пережила три мегалокдауна с щедрой раздачей денег населению и бизнесам, а также жесточайшими требованиями по самоизоляции. Система здравоохранения, которая в Британии и до ковида работала плохо (о NHS будет отдельный рассказ и очень грустный), просто рухнула в первой половине 2020-го, смертность была одной из самых высоких в мире. При этом жители Британии воспринимали происходящее стоически и не тратили силы на споры и протесты: они работали над изменением ситуации и поддерживали друг друга. Плакаты NHS We are with you, Thanks to doctors появились во множестве окон квартир и домов. Система доставки товаров сорганизовалась за месяц (в нее ушли очень многие таксисты, так что и в конце 2021 года в Лондоне работало на 40 % меньше такси, чем в 2019 году).

К «первому действию» – зиме 2020 года выработалась временная система «военной жизни», состоявшая из четырех компонентов: маски, слежка, тесты, очередь на вакцины. Государство четко разделило «тесты по необходимости» и «тесты для удовольствия»: первые были бесплатны, вторые – использовавшиеся для выезда за рубеж и возвращения – стоили очень дорого, поначалу больше 150 фунтов. Очередь на вакцины (вакцинирование началось в декабре) была выстроена строго по возрасту, и уже к марту она дошла до меня, а к июню – до всех. Гениальным ходом было решение об удлинении интервала между прививками до 120 дней: как показала практика – это улучшает иммунитет, а в моменте это дало возможность сделать первую вакцину большему количеству людей и быстрее. Множество оставшихся без работы молодых людей было задействовано на организации вакцинирования волонтерами, я бы оценил количество волонтеров в 300–500 тысяч только в этой области, а ведь еще десятки, если не сотни тысяч волонтеров пошли работать в больницы младшим персоналом! Везде в Лондоне, куда бы ты ни пришел, ты встречался с ужасом анархиста – системой Track and Trace. В кафе, в магазине, в офисе надо или отсканировать QR-код, или записать на бумажке свое имя, адрес и телефон. Если у кого-то из посетителей выявят ковид, система сообщит всем, кто с ним контактировал. Все крупнейшие сайты Британии агитировали за установку Track and Trace на телефоны – если у вас был контакт с заболевшими, вам придет уведомление. Отношение к системе типично английское: «Зарегистрируйтесь, пожалуйста». – «Ну не хотите – не надо». – «Эй, а мне надо зарегистрироваться?» – «Ах, зарегистрироваться? Ну да… Вообще-то надо. Где же этот код? А вы хотите, да? Ну сейчас найду».

В общем – и здесь нормальные люди живут.

Второе действие началось в момент, когда стало видно: вакцинирование работает. С мая 2021 года ограничения стали постепенно снимать; отменили Track and Trace; вакцинированным стали разрешать не сидеть на карантине по прилету; открыли магазины и развлечения. С лета было объявлено об отмене вообще всех ограничений, кроме связанных с приездом из-за границы; при этом вакцинированным дважды требуется только заполнить по-английски длинную форму на сайте правительства и на второй день самостоятельно сделать облегченный тест (который уже упал в цене до 20 фунтов), сфотографировать результат и отослать правительству для сведения.

Третье действие идет сейчас, когда я пишу эти строки. С ноября всем желающим предлагается бустер. Ограничения полностью отсутствуют, хотя болеет существенно больше людей, чем во время жесточайших локдаунов весны – лета 2020 года (справедливости ради – смертность на порядок ниже и количество госпитализированных невелико, спасибо вакцинации). Люди носят маски как шляпы – по желанию и осознанной необходимости. В дорогом супермаркете многие и весь персонал в масках; в дешевом – нет. В ресторанах в масках официанты. В Coliseum на Royal Ballet gala evening половина зала без масок – это русскоязычные жители Лондона, они очень любят балет; остальные преимущественно в масках. Однако опера есть опера, и вот нам уже сообщают про штамм омикрон, который может оказаться заразнее и неподвластен вакцинам. Британия закрывает авиасообщение (давно такого не было!) с Южной Африкой. Злой гений наносит ответный удар, и нам еще предстоит увидеть, как ответит система, но наш премьер уже объявил о возврате масок в магазинах и тестов PCR для приезжающих – на всякий случай, до выяснения особенностей нового штамма.

Все это – хорошее, плохое, странное – порожденное государственной системой, транслируется в британское общество, определяя жизнь его сервисов, того, что составляет уже около 77 % британского ВВП. Следующая глава именно о них.

В современном городе современной Земли не прожить без использования масштабных сервисов: коммунальных услуг, системы здравоохранения, мобильной связи, Интернета, такси, общественного транспорта.

Коммунальные услуги Лондона делятся на «входящие в дом» и «общественные». «Входящие в дом» (вода, газ, свет) предоставляются компаниями (у нас EDF и Thames Water, но есть и другие); «общественные» (уборка улиц, вывоз мусора) муниципалитетом (council, муниципалитет – перевод неточный, так как английское слово предполагает коллективный совещательный орган, а русское – орган исполнительной власти, но аналогия верна), который нанимает в свою очередь частные компании-подрядчики.

Отношения с муниципалитетом просты до предела: жители платят единую сумму – council tax, который, по сути, не налог, а оплата услуг муниципалитета (в Англии нет налога на недвижимость как такового, и это огромное преимущество страны перед США, например). Ставка council tax (из расчета на dwelling, о значении этого слова рассказано в главе «Риелторский словарь») определяется исходя из стоимости вашего дома или квартиры; в разных муниципалитетах существует разная шкала и разные суммы налога на дом, но всего градаций обычно пять-шесть, в самую верхнюю (самую дорогую) попадают уже все дома от примерно 150 кв. м, так что владельцы нормального дома и владельцы дворца нового русского платят один и тот же муниципальный налог – если живут в одном районе. При этом налог выше в районах, где у власти лейбористы, и ниже – где консерваторы. Мы живем в Вестминстере и у нас налог ниже почти в полтора раза, чем в Камдене по соседству. Догадайтесь, почему.

На поверхности муниципалитет обеспечивает чистоту улиц (и они в нашем районе действительно чистые, в отличие от множества других районов Лондона) и озеленение. Лондон (и весь, и наш район в частности) действительно отличается буйством растительности. Здесь фактически нет улиц без рядов высоких деревьев вдоль тротуаров (это в основном платаны, часто – березы или клены, бывают тополя) и буквально цветников вдоль домов (как правило, это широкие – 5–7 метров полосы цветущих круглый год вечнозеленых кустарников, идущие вдоль фасадов, большинство частных домов имеет палисадники перед входом). Особый ритуал наш муниципалитет совершает каждую позднюю осень: на улицы на 3–4 дня выезжают машины-подъемники – подрезать платаны. Огромные, зеленые весной летом и осенью, шары платановых крон к концу ноября превращаются в подобия гигантских гротескных морских ежей с торчащими иголками веток. Эти ветки срезаются, и на зиму наша улица превращается в музей современной скульптуры: обрезанные платаны напоминают, воздетые к небу жилистые руки с пальцами в ревматических отеках, застывшие в момент разлета осколки снаряда, оставившие за собой дымные следы от места взрыва. Это величественно и красиво, спасибо муниципалитету.

Но основное столкновение с услугами муниципалитета – это, конечно, вывоз мусора. Мусор в Лондоне делится на две категории – recycle (стекло, дерево, бумага и пластик) и все остальное. За делением следят не очень строго – в принципе во «все остальное» можно выбрасывать recycle, никто не заметит. Однако англичане гордятся возможностью все сделать правильно (школы тут уделяют много внимания вопросам экологии, в том числе правильности сбора мусора; наш сын быстро стал апологетом) и потому честно отбирают мусор и выбрасывают раздельно. Муниципалитет тоже очень ратует за раздельный сбор и даже пытается стимулировать жителей мелкими «ништяками»: например, на сайте муниципалитета можно заказать бесплатные пакеты для recycle и их привезут на дом. Заказывать можно раз в две недели, но нам одного заказа хватило уже на три месяца, и пакеты все не кончаются – остается только догадываться, сколько мусора должно быть у того, кто будет использовать лимит заказа пакетов «под завязку».

Выбрасывать мусор можно двумя способами: первый предполагает нахождение (буквально – ходишь по улицам и ищешь) помойки с нужным типом мусора в непосредственной близости к вашему дому, и вынос мусора туда в любое время. Второй (совершенно американский) предполагает выставление своего мусора на тротуар рядом с домом в определенные дни и часы, которые можно прочесть на сайте.

На практике выбрасывать пищевые отходы два раза в неделю, как предлагает муниципалитет, просто невозможно: они, извините, воняют. Поэтому мы изначально отказались от идеи ждать мусоровоз, и стали искать помойку для «прочего» мусора. Ближайшая оказалась в 300 метрах, за две улицы от нас, и кто-то из нас туда торжественно ходит (в многоквартирных домах жить легче – там баки стоят в подвалах или двориках, и консьерж выставляет их к мусоровозу). А вот recycle мы выставляем исправно раз в неделю, по понедельникам с утра (его не так много, чтобы делать это дважды).

Мусоровоз приезжает часов в десять, а если мешки выставить с вечера, то за ночь какие-то звери (то ли кошки, то ли собаки, то ли лисы) их рвут и растаскивают по всей улице. Каждый раз на нашей улице находятся те, кто выставит пакеты с вечера – и два раза в неделю улица засыпана recycle с утра и до момента, когда местные дворники все соберут (обычно после ланча). Каждый раз так же находится кто-то, кто выставил мешки не с recycle. Сборщики их просто игнорируют, мешки остаются стоять и ночью их ждет та же судьба, что и все остальные заночевавшие на улице пакеты. Так что дважды в неделю со сдвигом на сутки улица засыпана пищевым мусором с утра и до ланча.

Муниципалитет снисходительно относится к таким нарушениям. Но есть преступление, которое муниципалитет не прощает: попробуйте, выставляя мешки с мусором, поставить их не на тротуар, а хотя бы на десять сантиметров на мостовую, – и вам придет официальное предупреждение о том, что в случае повторения этого страшного нарушения вы будете оштрафованы.

Газ и свет поставляются нам компанией EDF. Сайт EDF сообщает, что компания практически перешла на zero-carbon energy; как это сочетается с тем, что у нас газовый котел и газовая плита, мне непонятно. И свет, и газ поставляются без перебоев (что такое перебои с utilities лондонцы вообще не понимают, это не Подмосковье), но в остальном стиль работы компании можно охарактеризовать как «удушливо-внимательный» и одновременно крайне неэффективный. После быстрой регистрации и согласия на плоский тариф (мы в 2020-м платили 120 фунтов в месяц за тепло, свет и газ, в доме площадью около 200 кв. м, это примерно столько же, сколько выходило в нашей московской квартире[3]), примерно раз в неделю я получаю предложение что-либо улучшить в моей энергетической жизни: сменить тариф на один из тысячи других, поставить более совершенный счетчик, вывести его показания на мой компьютер, заменить бойлер на более современный, вести детализированный учет, востребовать до 10 000 фунтов субсидии за утепление дома – все совершенно бесплатно.

Я повелся на более совершенный счетчик. Заказ занял одну минуту, но установку удалось заказать только на через месяц. В тему будет анекдот, который однажды рассказывал Рональд Рейган: «Все помнят, какие очереди были в СССР на покупку машины. И вот, покупает человек машину. Ему говорят: приходите через 8 лет, 15 марта, в 12 часов ее забирать. А покупатель отвечает: не могу, в это время ко мне должен сантехник прийти».

Так вот, в Великобритании никто бы не смеялся – мы так живем.

Ровно через месяц, с 9 до 16, пришел специалист по установке нового счетчика – вернее, два специалиста. Им потребовалось выключить электричество в доме на полчаса и провести около счетчика еще 40 минут чтобы сделать вывод – в данный момент невозможно установить новый счетчик. Мастера подробно объясняли мне почему, но мой несовершенный английский меня подводил: из всего изложения (коллеги перебивали друг друга и что-то рассказывали мне в мельчайших технических деталях) я понял только, что в силу крайне сложных технических обстоятельств, связанных с тем, что какой-то жизненно важный блок моей системы электроснабжения устарел, они вынуждены сделать от моего имени заказ на его замену – этим занимается другой специалист, и могу ли я принять его еще через три недели, потому что именно такой слот им сейчас дает их система заказа? Я не стал уточнять, о чем речь – в конце концов, что я понимаю в высоком электричестве?

Спустя три недели пришел специалист по неопознанному критически важному узлу системы электроснабжения. Если предыдущие были поляками и говорили по-английски практически с местным акцентом, то этот был из юго-восточной Азии и его английский был мне не доступен в принципе, но он оказался и не нужен. Специалист открыл передо мной shed, в котором стоит счетчик, достал из сумки прямоугольный пробковый щиток размером в лист бумаги А4, сказал: «New!», посветил фонариком на счетчик, и я увидел, что счетчик прикреплен к стене на такой же щиток, только изрядно прогнивший (shed со счетчиками у нас стоит перед домом и видимо туда попадает влага). Четыре винта были откручены, счетчик снят, прогнивший щиток снят. «Old!» – торжественно сказал специалист, новый щиток приложен на место старого, счетчик поставлен на место, четыре винта закручены. «Here you are!» – сказал специалист. «А когда поставят новый счетчик?» – спросил я. «Yes», – с широкой улыбкой сказал специалист. «Excuse me, I mean to ask when would I expect the installation of the new meter indeed?” – я проговорил предложение с максимально лондонским акцентом, на который был способен. «А?» – спросил специалист. “New meter!” – воскликнул я. “What?” – спросил специалист.

Я решил, что лучше начать все с начала и упрямо заказал установку нового счетчика «с мобильным дисплеем в доме, дающим информацию о расходовании электричества и газа в реальном времени в фунтах и единицах энергии» заново – на через месяц. Остается только сказать, что счетчик мне установили, и дисплей тоже – все совершенно бесплатно. Дисплей проработал два часа и сказал «потеряна связь со счетчиком». С тех пор дисплей грустно стоит воткнутый в розетку; примерно раз в два дня он просыпается и показывает мне что-то, что он называет «информацией о расходовании электричества и газа в реальном времени в фунтах и единицах энергии». Кто знает, откуда он ее берет и за какой период. Показав эту информацию в течение 10–20 минут, он опять легким гудком сообщает «потеряна связь со счетчиком» и засыпает. EDF в ответ на мою жалобу предложила вызвать специалиста – на через месяц. Я полагаю, дело опять в пробковом щитке, возможно, его установили вверх ногами.

По сравнению с EDF компания Thames Water, поставляющая нам воду и забирающая ее излишки обратно, была нами слишком мало исследована. Вода просто течет у нас из кранов (ее можно пить, и все так делают, кроме нас – мы все же ее кипятим). Однако за воду надо платить (расценки сравнимы с московскими); для этого, так же как для оплаты любых других сервисных расходов, нужно создать свой account на сайте и ввести туда адрес. Счета будут приходить на дом и отражаться в личном кабинете.

В теории все гладко. На практике, как оказалось, легко перестараться. Ольга решила оформить воду на себя (электричество и газ оформлены на меня, и мы подумываем об организации внутренней биржи: жена будет продавать мне воду, я ей – энергию). Первая попытка сорвалась в самом конце – уже после нажатия последней решающей клавиши submit система выдала стандартное английское «что-то пошло не так» и ушла в отказ. Ольга – человек обстоятельный и с железными нервами, поэтому она просто прошла всю процедуру заново – и вуаля! – создала себе аккаунт для оплаты воды, поступающей в наш дом и … ну того, что из нашего дома вытекает.

Поначалу все было просто отлично – то есть ничего не происходило. Затем все было вообще прекрасно – пришел счет, Ольга его оплатила. Неожиданно вдогонку к счету пришло предупреждение от компании: «Предупреждаем вас, что у вас задолженность по оплате за воду». Ольга – человек обстоятельный и с железными нервами, поэтому она пошла на сайт и убедилась, что у нее нет задолженности.

Прошло еще несколько дней и предупреждение пришло снова, а потом Ольге стал звонить робот с угрозами: оплатите задолженность. Первый звонок в Thames Water не помог. В поддержке сказали, что не видят никаких проблем и задолженностей. Памятуя о налоговых мошенниках (в Англии распространены угрожающие эсэмэс, утверждающие, что у получателя задолженность по налогам и его счета будут арестованы, если он срочно не погасит хотя бы 500 фунтов на прилагаемый счет) я предположил, что это действуют мошенники-водяные. Но Ольга, как я уже говорил, человек обстоятельный и с железными нервами и потому она позвонила еще раз и потребовала разобраться. Запуганный оператор поддержки нашел проблему: в результате первой попытки открытия счета, он все-таки открылся, но какой-то скособоченный и дисфункциональный: он умеет только требовать оплаты, но ни учитывать ее, ни сверять себя с нормальными собратьями для устранения задвоенностей он не в состоянии. «В его ДНК внедрились гены российской налоговой», – предположил я. «Мы его закроем», – пообещал оператор.

Однако что-то опять пошло не так, прямо как у Роскомнадзора с Телеграмом: угрозы от счета-мутанта продолжали приходить. На очередном звонке оператор признал поражение и по-буддистски предложил: «Вы просто не обращайте внимания».

Ольге вообще не везет с бюрократами. Одной из важных сторон жизни лондонца является взаимодействие с NHS – национальной системой здравоохранения (не путать с HMRC – местной налоговой службой; никто никогда не догадается, что скрывается за аббревиатурой, а между тем это Her Majesty’s Revenue and Customs; но о налогах будет отдельная глава). NHS – это бесплатная система, доступная любому жителю Соединенного Королевства, ничем не лучше и не хуже других бесплатных систем: при приличном уровне оборудования, логистика слабая, запись на прием – задолго, выбрать врача нельзя, все через GP (участковый терапевт). Многие британцы (из тех, кто лучше обеспечен) покупают «поверх» NHS легкие медицинские страховки, дающие выбор GP, быстрый доступ к специалистам и ряд других преимуществ. Такие страховки стоят около 100 фунтов в месяц. «Еще выше» стоят дорогие страховки, по 500–1000 фунтов в месяц, они покрывают больше, лучше, раньше, в том числе визиты к совсем «частным» врачам (вернее, в «частные» кабинеты врачей из системы NHS) – таких специалистов очень высокого класса в самых разных областях достаточно, но стоимость визита начинается от 300 фунтов, если не по страховке.

Так вот, в NHS надо зарегистрироваться. NHS это вам не EDF или Thames Water, поэтому для регистрации надо (1) заполнить электронную форму; (2) заполнить бумажную форму и отнести ее в медицинский центр, где ее перепечатают в дополнение к электронной форме; (3) сдать копию паспорта и копию utility bill («А если все счета оплачивает муж?» – спросила Ольга. «Счет на мужа не подойдет, нужен ваш», – ответил начальник над бумажками из NHS. В результате всех этих действий система в течение некоторого времени работает и потом извергает из себя ваш регистрационный номер. Некоторое время колеблется от недель до месяцев. Номер приходит по почте.

Наша с сыном регистрация прошла идеально – всего через три недели мы получили номер по почте. Регистрация Ольги не пришла. На звонок с вопросом NHS ответила, что онлайн-анкета не была получена. Еще пару раз Ольга заполняла онлайн-анкету и отправляла ее, после чего звонила и получала ответ, что анкеты нет. С четвертого раза система осознала получение анкеты; однако обнаружилась другая проблема – за прошедшее время потерялся utility bill (тот самый Thames Water). Utility bill отправили заново. Система обрабатывала информацию две недели и выдала письмо о необходимости верификации голосом: «В Х часов дня Y вам позвонят, чтобы верифицировать вас». Надо ли говорить, что ни в день Y в час Х, ни потом никто не звонил?

NHS зарегистрировало Ольгу через четыре месяца. «Это ерунда – прокомментировала наша знакомая, – меня регистрировали восемь месяцев».

Британцы – народ азартный; я – тоже. Я из всего люблю устраивать соревнование. Можно было бы устроить чемпионат сервисов Соединенного Королевства по криворукости, и достойных спортсменов набралось бы немало. Но интриги не случилось бы, в дерби на звание криворукого сервиса тысячелетия в Великобритании год за годом побеждал бы мобильный гигант «Водафон».

В качестве саморекламы на своем сайте «Водафон» указывает, что его преимущество заключается в outstanding service. Сервис действительно из ряда вон выходящий. Лидеру мобильного рынка Европы удалось создать сайт, на котором не работает почти ничего. Я завел себе номер от «Водафона», когда только наведывался в Британию (просто названия других операторов были мне менее знакомы: эффект «Кока-колы»). Не было почти ничего проще – всего 15 минут в салоне связи. Pay as you go – тариф обещал возможность доплаты онлайн и бесплатный роуминг в ЕС.

Первые подозрения, что что-то не так, закрались ко мне в душу, когда я попытался положить на телефон деньги с российской карточки – той самой, которой я оплачивал в Великобритании отели, аренду машин, продукты, билеты в театры и на самолет, клетчатую кепку и визит жены к врачу на Кондуит-стрит. «Водафон» сообщил, что карта не принимается. Игра «прими другую карту» была сыграна: «Водафон последовательно не принял все русские карты и пару кипрских. Я усмотрел в этом особый патриотизм компании и заключил, что платить «Водафону» надо английской карточкой – а ее у меня не было (надо ли пояснять, что чужую карту «Водафон» тоже отказывался брать?). Я тогда дошел до салона связи и положил деньги «руками», то есть через менеджера. Меня немного удивило, что он не удивился – но лишь немного.

Сойдя с самолета в Ницце через пару недель, я первым делом включил свой телефон, ожидая ощутить прелесть единого европейского пространства. Действительно, еще в аэропорту я получил эсэмэс: «Прекрасные новости! Вы находитесь в европейской зоне, и это значит, что вы можете использовать ваши минуты и сообщения, быть на связи с друзьями без всякой лишней оплаты!» Вот только Интернет не включился. Не включился он ни на какие мои попытки изменить конфигурацию (я не слишком большой специалист, но что-то могу). Грязно выругавшись, я решил, что с симкой что-то не так, и отложил решение вопроса до похода в салон «Водафона». Нет, с симкой все было так – в салоне на Оксфорд-стрит через две недели мне показали, что, совершив всего лишь пару десятков операций в настройках, я мог бы получить Интернет за границей.

К этому моменту я уже обзавелся британскими карточками, и поэтому класть деньги на телефон в салоне не стал. Сайт «Водафона» благосклонно отнесся ко мне и позволил ввести номер карты «Монзо» и сумму, зажужжал и выдал надпись: «Платеж не авторизован банком». Одновременно зажужжал телефон: «Монзо» сообщал, что списал деньги в пользу Водафона.

«Не бог весть, какие деньги», – подумал я, но решил проконсультироваться со специалистами. «“Водафон” не берет “Монзо”», – сказали мне они. И правда, через восемь дней деньги вернулись на счет. «Какой он разборчивый!» – подумал я и снова открыл сайт «Водафона», чтобы заплатить деньги с другого банка. Сайт радостно принял номер карты, сумму в 50 фунтов, кнопка GO нажалась, сайт зажужжал и выдал надпись: «Платеж отклонен. Сумма превышает 30 фунтов». Тут зажужжал телефон. Ну вы уже поняли наверное, что он мне сообщил.

В общем, как только 30 фунтов вернулись, – я пошел в офис и заплатил сразу 150 фунтов, чтобы надолго. Кстати, вы уже поняли, что я – мазохист? Я увидел у «Водафона» мобильный вайфай-роутер («яйцо» в простонародье) и контракт на безлимитный Интернет. «Вы получаете безлимитный доступ в Интернет и выход в Интернет в 81 стране мира без дополнительной платы», – гласило объявление. Через два дня я улетал на Кипр (надолго, думал я тогда, а оказалось – сильно на дольше, чем я думал) и потому оформил контракт. «Безлимитный Интернет?» – уточнил я. «Да», – сказал мне молодой человек. «81 страна?» – спросил я. «81», – сказал мне молодой человек.

Яйцо проработало на Кипре ровно три дня, показав нам несколько фильмов. Звонок в поддержку (традиционный) традиционно же и проходил (см. описание звонков в поддержку выше). Первые полчаса я «идентифицировался», то есть отвечал на вопросы типа «как фамилия вашей бабушки», «где вы родились» или «какие у вас последние две буквы индекса». Еще через полчаса разговоров с четырьмя операторами проблема была идентифицирована: оказывается, безлимитный Интернет «Водафона» имеет лимит 25Гб на поездку. На мой вопрос: «Почему мне не сказали?» оператор уверенно ответил: «Должны были сказать. Кроме того, это должно быть написано на сайте». Я потом посмотрел на сайте – не нашел.

«Отлично, – сказал я, – тогда я хочу прервать контракт». «Не вопрос, – сказал оператор, – вы можете сдать роутер в течение 14 дней с момента приобретения». «Прекрасно, – сказал я, – но я не буду в Лондоне еще месяц. Могу ли я остановить контракт и сдать роутер позже?» «Разумеется, у нас же самый лучший сервис! – сказал оператор. – Сейчас вам надо идентифицироваться, и мы примем вашу заявку на прекращение контракта». «Великолепно, – сказал я, – но я уже три раза идентифицировался у ваших коллег сегодня. Разве этого не хватит?» «Не хватит», – сказал оператор. «Не проблема, – ответил я, – я это уже три раза сделал!» «Давайте начнем, – сказал оператор, – назовите мне ваш ПИН»

Это было что-то новое – никакого ПИНа с роутером мне не выдали. «Ну ладно, – сказал оператор, – тогда скажите, сколько у вас контрактов с “Водафоном”?» Тут я окончательно впал в ступор: во-первых, я не понимал, является ли мой телефонный номер отдельным контрактом; во-вторых, я не помнил, на кого записан телефон моего сына: на меня, на жену или вообще на старшую дочь. Все это я честно изложил оператору. «Вы не прошли идентификацию, – ответил он, – и я не могу остановить ваш контракт».

Яйцо продолжало жить у меня на полке. Когда я вернулся в Лондон (из-за локдауна мы не торопились, так что контракту было уже почти три месяца, когда я снова оказался вблизи салона «Водафона»), я зашел в салон. Ожидая ответа, что отменять контракт поздно, и мои 200 фунтов пропали, получил совершенно другой: «Мы не можем отменить контакт в салоне, вы можете сделать это только онлайн».

Я снова зашел на сайт «Водафона», вооружившись добытым из бумажек, полученных при покупке контракта, знанием о номере контракта, номере симки, и заручившись туманным советом менеджера салона: «Попробуйте год вашего рождения как ПИН, мы часто ставим такой ПИН, не спрашивая клиентов». Сайт уверенно идентифицировал меня по моему мейл-адресу и предложил мне общаться о моем номере телефона: он не понимал, что на один мейл адрес записан и телефон и mobile wi-fi. Последним шансом был звонок оператору. ПИН сработал (!!!), я идентифицировался и наконец получил тот ответ, которого ждал: я опоздал, 200 фунтов пропали, для разрыва контракта я должен позвонить через год.

Кстати, я проводил себе Интернет на Кипре через местного оператора (не через «Ситу», которая гордо называет себя Cyta-Vodafone, но в салоне, которой в ответ на просьбу настроить водафоновский телефон ответили, что с «Водафоном» они ничего общего не имеют). Я сделал заказ в 16 часов вечера. В 10 утра двое рабочих – турок и малазиец – уже устанавливали у меня Интернет. В 11 утра он работал как часы. Я оплатил только стоимость роутеров, остальное бесплатно. Еще в салоне я безуспешно пытался выяснить, как войти в личный кабинет на сайте и оплатить трафик. Девушка все время говорила мне «Вы не волнуйтесь, мы вас не отключим. Мы вам вообще, наверное, подарим трафик до Нового года, а потом просто переводите нам деньги помесячно, можете после конца месяца». Вопрос «как переводить» оставался без ответа, видимо греческая девушка с длинным носом и огненно-черными кудрями думала, что господин с ней шутит (она явно не знала ничего о «Водафоне»). Правда раскрылась уже в январе, когда напользовавшись бесплатным трафиком, я решил все же заплатить за январь. Я зашел на сайт, нажал кнопку «оплатить», ввел свой мейл, ввел сумму, ввел реквизиты российской карты, нажал OK. Сайт сказал: «Эвхаристо». Я не поверил и поехал в салон.

Та же девушка на том же месте. «Скажите, можно ли проверить мой платеж?» – спросил я. Девушка захихикала, но без энтузиазма. «Господин видимо решил поухаживать, но он стар и глуп», – скорее всего, думала она. «Конечно, – сказала девушка, – какой у вас мейл?» Платеж оказался на месте. «Скажите еще, милая девушка, – спросил я несколько ошарашенный доступностью сервиса, – если я хочу заморозить контракт на время, когда я уехал – как это сделать?» «Позвоните нам и скажите, что вы уезжаете. А когда будете приезжать, позвоните, и мы включим трафик». – «И вы не будете меня идентифицировать по телефону?!» Тут девушка захихикала громко и искренне. «Какой смешной господин, – наверное подумала она, – как он нелепо ухаживает за мной. Что он хотел, чтобы я делала ему по телефону?»

В общем, остров острову рознь. А с «Водафоном» я все равно не расстанусь: в моем районе в Лондоне (десять минут на такси до центра) только у «Водафона» приемлемое покрытие.

Мы живем в Лондоне. Собственно, жить в большом шумном городе, в котором цены на недвижимость определяются арабскими шейхами и российскими чиновниками, а уровень чистоты – нелегальными мигрантами, никогда не было моей целью.

Я хотел бы провести последние десятилетия жизни где-нибудь на природе, среди холмов, дубрав и озер Суррея или Оксфордшира: сидеть за большим письменным столом в громадном кабинете с эркерным окном и камином, пить виски в гостиной, выходящей на лес, а чай – в столовой, смотрящей на бескрайнее поле. Я – интроверт, я люблю людей в медицинских дозах, цивилизацию – по телевизору, искусство – в альбомах, звуки – текущей воды и горящего костра. Я бы вставал рано, пил с женой кофе на кухне, под окном буйно росли розовые кусты, работал до обеда, гулял и ездил верхом по окрестностям, ходил в местный паб раз в неделю, играл в теннис и петанк с парой соседей, чьи дома стояли на расстоянии не менее полумили от моего (мы обсуждали бы деревенские новости и очередного премьера Британии), ловил рыбу в море или местных речках; иногда, нечасто, я заезжал в Лондон в театр или галерею (и конечно – пообедать в «Хайде» с кем-нибудь из прошлой, российской жизни), чтобы потом полмесяца жаловаться жене на шум Лондона, его пробки и плохую кухню. Я завел бы собаку – шотландского сеттера, и, возможно, даже пару овец – их очень смешно стричь. На нашем участке в десять акров жили бы белки и совы, иногда появлялось бы семейство лис, и мы старались бы их отвадить, но не слишком сильно. Изредка к изгороди выходили бы олени из леса – тут их так много, что в butcheries оленина стоит дешевле говядины (но об этом – в главе «кухня»). На шабат мы иногда принимали бы гостей из Лондона; на каникулы – внуков; иногда у нас даже гостили бы друзья – мы были бы рады, но не меняли бы свой образ жизни.

«Да, – сказала моя жена. – Отлично. Только мы должны жить рядом с театрами и музеями, так чтобы можно было возвращаться из них пешком. И еще вокруг должно быть много людей – я не могу без людей. Я этот карантин уже не могу выносить – мне кажется еще чуть-чуть, и я сойду с ума, брошусь на улицу и буду трогать всех подряд. А ты хочешь, чтобы мы провели на карантине остаток жизни».

В общем, мы живем в Лондоне.

Лондон, который Алиса считала столицей Парижа (в этом что-то есть, как минимум претензия на это у англичан была в течение веков, и если бы не Жанна Д’Арк, она могла реализоваться[4]), существует около двух тысяч лет. Создавали его римляне, расширяли саксы, обогатили евреи, закономерно затем изгнанные, превратили в крепость норманны, в него заглянули на несколько лет французы – поправить и пограбить, превратили в столицу всего острова шотландцы, строили индустрию ирландцы, но сегодняшний облик его определяют вовсе не они и даже не их ядерная смесь, называемая «британцами». Облик Лондона складывается из индийских, арабских, китайских, русских, французских и американских черт. Но обо всем по порядку.

В «Хрониках хищных городов» Лондон выбран в главные герои не случайно. Римский Лондон – форпост на берегу Темзы был компактным. О его размерах напоминают неожиданные – gate в названиях улиц или районов (единственным исключением является Newgate, ну так он на то и new, чтобы не быть римским). Настоящий Лондон начинался у Тауэра (мрачного норманнского форпоста при мосте), простирался от Темзы до улицы с говорящим названием London Wall и заканчивался примерно в районе St. Paul cathedral – во все стороны пятнадцать минут пешком. Столичный Лондон окружали деревни, но город рос, и они постепенно поглощались столицей; рядом росли другие города – такие как Вестминстер, сформировавшийся вокруг дворца ранних норманнских королей, которые не хотели жить в грязи и шуме столицы (как я их понимаю!). Потом наступала очередь более удаленных деревень; в итоге – города встречались и Лондон пожирал их.

Сегодня Лондон – это все еще совокупность деревень; английский дух свободы заставил бывшие деревни сохраниться под единым покрывалом города. В результате Лондон остался лоскутным, как клетка с множеством ядер. Каждое ядро (Камден, Челси, Кенсингтоны – целых два, южный и северный, Сент-Джонс-Вуд, Суисс-Коттедж, Ислингтон и многие другие) имеет свой центр, вернее центральную улицу, ее называют high street; на ней расположены магазины и рестораны, где встречаются местные жители. Между деревнями раньше были дороги, консервативные англичане превратили их в улицы, но название осталось – и лежат через Лондон множество roads, напоминая о былом сепаратизме.

Вообще, к улицам в Лондоне отношение особое – они имеют не только имена, но и родовые фамилии. Street – это как Smith или Иванов – улица как улица, ничего особенного. Зато Crescent – это улица с претензией, изогнувшаяся в виде полумесяца. Lane – это если много деревьев или рядом с парком. Road – бывшая дорога между деревнями, но иногда – просто улица. Avenue – это обычно широко и далеко, но не всегда (есть выскочки). Quay – по берегу реки. Close и End – тупик, отличия не ясны. Vale и Hill – для улиц «с ландшафтом», соответственно вогнутых и выпуклых. Place – вообще площадь, но множество улиц присвоили себе это название без всяких оснований. Walk – улица, которая мечтала бы стать пешеходной, но не получилось. Way – улица с претензией на стратегическое направление. Terrace – любая улица, если на ней плотно стоят terraced houses – таунхаусы, впрочем на многих terraces перестройки давно уже сменили типы домов, а название осталось, да и таунхаусы стоят на многих улицах, не носящих этой фамилии. Mews – проулки, а не улицы, когда-то «задворки» в прямом смысле. На них выходили дома прислуги при больших господских, смотрящих на широкую улицу. Row – просто другая фамилия улиц, ничего специфического. Square – изначально площадь, но перестройки превратили некоторые из них в чистые улицы. Gardens – улица вдоль маленького парка (настоящего или бывшего, или даже планировавшегося, но не случившегося). Yard – тоже просто улица, возможно когда-то ограничивавшая большой двор или дом римского типа с внутренним двором, но те времена для Yards давно прошли. То же самое касается и Court. Наконец есть еще загадочная уличная фамилия Grove, что бы это значило, я не разгадал – вроде бы рощи в городе быть не должно.

Разумеется, как и у людей, одинаковые имена улиц с разными фамилиями встречаются часто. Смиф-Роуд и Смиф-Стрит – это не муж и жена, это две разных улицы, чаще всего расположенных далеко друг от друга, но бывает, что и рядом. Так что знать «имя» совершенно недостаточно.

Тем, кто именовал Лондон, явно не хватало знаний информатики – любой стажер Яндекса сделал бы это на порядок лучше. Для начала безвестные отцы-обзыватели улиц с именами и фамилиями наложили совершенно случайную нумерацию домов (иногда – как в Москве четные и нечетные в одном направлении по разные стороны; иногда – все подряд по одной стороне, а потом по другой обратно; иногда – номера прыгают туда-сюда случайно). Владельцы в Лондоне нечасто вывешивают номера на домах, а власти за проект создания табличек тоже не берутся – тут не то что «последний адрес», тут никакой адрес не обозначен. Видимо поняв, что и сами запутались, нумераторы решили проиндексировать дома в городе в лучших традициях теории больших данных: они зачем-то собрали в кучки по 5–6 (где 2–3, где 10–12) домов, и присвоили каждой кучке идентификатор в виде «одна-две буквы, одна-две цифры, одна-две цифры, одна-две буквы», но так, чтобы всего знаков было от пяти до семи («Это… ну от количества пальцев на руке, до … количества пальцев на руке и еще два!» – догадался мой сын). Этот идентификатор назвали postcode и стали очень любить и использовать на все случаи жизни.

Если вы хотите указать адрес, лучший совет – начинайте с посткода. Если вы назовете таксисту или доставщику название тихой улицы (особенно небольшой, не в центре), например Warrington Crescent, он, скорее всего, неопределенно пожует губами и в ответ предложит вам свою версию: «Oulton Crescent, huh?» Не думайте, что это ваше произношение хромает – вас отвезут вместо северо-запада Лондона, милой улицы с белыми террасами викторианских домов, на юго-восток, туда, откуда каждый день приходят новости о трупах с ножевыми ранениями. Нет, лучше начните с заклинания «W91QZ» – и вас поймут (а если не поймут, наберут в поисковике).

То, что запомнить бессмысленный набор знаков намного сложнее, чем осмысленный, обзыватели города как-то не подумали. Это наводит на мысль о нечеловеческом разуме, создававшем великий город, есть в этом что-то от бесстрастности компьютера пришельцев. Впрочем, мысль о том, что Лондон построен не людьми, не отпускает меня с первого дня пребывания в этом городе. И мысль эта вступает в ожесточенное противоречие с другой: как же Лондон похож на Москву. Впрочем – люди ли строили Москву? Я в сомнениях.

Сразу оговорюсь, мне очень повезло: в детстве я жил в малоэтажной советской Москве. Наши дома в Измайлово (угол Нижней Первомайской и 14-й Парковой) строили еще пленные немцы, они были красно-коричневого кирпича, трехэтажные, а внутри были дворы (по-лондонски – communal gardens). Широкие тротуары от узких улиц отделяли толстые тополя – их каждую осень подрезали так, что получались модернистские скульптуры каркасов, на многочисленных отростках которых весной вырастали шары новых листьев.

Жил в наших домах самый разный народ: мой дед, профессор; соседка баба Шура с детьми и внуками – партработник на пенсии; дядя Ваня с женой бабой Катей – слесарь с нефтезавода; семья Носковых – родители дипломаты чаще в Ливане, чем дома, их сын Сашка с женой – пьющий инженер и отец моего приятеля Макса. Но по большей части это все же были ИТР или рабочие – заводов в округе хватало.

Квартиры в домах были воплощением послевоенной роскоши – шаг вперед и от коммуналок коридорной системы, и одноэтажных бараков для лимитчиков. Бараки эти, густо заполнявшие недостроенные пятна в Измайлово, сносили при мне, возводя на их месте величественные в своем уродстве панельные восьмиэтажки – белые параллелепипеды, где, как говорили, «горячая вода лилась прямо из крана». В наших же квартирах стояли газовые колонки, которые надо было разжигать, если хотелось получить горячую воду. Колонки были в ванных, на кухне чтобы мыть посуду приходилось кипятить кастрюлю на плите.

Планировка квартир (по большей части это были двухкомнатные – комнаты 18 и 14 метров, крохотный коридор, раздельный санузел и кухня) максимально учитывала интересы детей: пятиметровая кухня, на которой одновременно могли есть только двое, не позволяла даже подумать о привлечении ребенка к домашнему хозяйству. Вместо «иди, помоги» нам говорили «уйди, не крутись под ногами» – и мы были очень послушны. Крохотные коридоры, комнаты, служившие и спальней родителей, и детской, и гостиной одновременно, оправдывали наше нахождение на улице в течение относительно светлого времени суток. Они же, правда, были серьезным естественным ограничителем аппетитов: «Купи-и-и-те велосипед!!!» – «А куда мы его поставим? На телевизор?»

Ну что тут возразишь?

Понятие «ремонт квартиры» было для меня в детстве чем-то теоретическим, из советских фильмов. Дефицит (а точнее, почти полное отсутствие) сегмента DIY в советской системе распределения для простых смертных еще можно было бы как-то преодолеть за счет смекалки и Марии Васильевны – товароведа, жившей в соседнем подъезде. Но преодолеть интеллигентское презрение к быту («Зачем нам ремонт, Лялечка? Лучше поедем летом на море») Мария Васильевна не помогла бы (к ней, кстати, в моей в семье тоже существовало легкое презрение на фоне крайне дружеского отношения ко всем остальным, будь то искусствовед Борис Израилевич, слесарь Ваня, Люба – парикмахер или даже упомянутая баба Шура с ее партийной выправкой и советами «учить детей ремнем, чтобы знали меру и не высовывались»). Поэтому в нашей квартире лежал «первичный линолеум» – коричневый, на корде, обламывающийся по швам и протертый ножками столов и стульев – я любил задумчиво ковырять его, пока никто не видел. Поэтому на обоях сохранялись детские рисунки и приходилось их стирать, чтобы нарисовать новые.

Окна в нашей квартире были двустворчатые (первобытный аналог двойного стеклопакета), деревянные, крашенные белилами. Летом через широкие щели и зазоры проходил свежий воздух, даже когда окна были закрыты. К зиме окна заклеивались (в СССР забота о гражданах была на первом месте и потому в хозяйственных магазинах продавались рулоны «бумаги для заклейки окон»). Заклейка была для меня праздником, почти как украшение елки к Новому году. С утра варился клейстер, и потом надо было резать полоски бумаги, мазать их нежно пахнущим теплым клейстером, прокладывать щели ватой и приклеивать бумагу к раме так, чтобы закрыть и вату и щели. Оставлялись не заклеенными только форточки, но не для вентиляции (никакая заклейка не прекращала до конца ток воздуха через эти окна), а для того, чтобы вывешивать за окно удачно купленные мясопродукты: на крошечных кухнях не было места холодильнику с большой морозилкой. Весной окна «отдирались» – это было исключительно мое занятие и еще большее веселье.

Дворы наши были всем: агорой, стадионом, сушилкой для белья, банкетным залом. Женщины развешивали во дворе белье или выбивали ковры и половики, оставляя на снегу прямоугольники пятидесяти оттенков серого, и болтали. Бабки сидели в валенках на лавочках и болтали еще больше, делая двор местом всеобщего бесконечного суда над «Любкой – проституткой (потому что молодая, красивая, ярко красится и поздно приходит домой)», «Борькой – еврейчиком (за то, что не здоровается, не пьет с соседями и непонятно где работает, а ходит всегда в шляпе)», «Марией Васильевной – товароведом (за то, что вся в золоте, с «жигулями», муж-то вечно в гараже, а она мужиков водит)». Мужики (местные, не те, что ходили к Марии Васильевне, те были в шляпах и пальто и двор пересекали быстро и бочком) играли во дворе в домино и из-под стола наливали себе в граненые стаканы. Иногда после часа-другого игры и пары походов самого младшего из них в «серый магазин» за углом предлагали и нам – пацанам, крутящимся неподалеку у качелей, «глотнуть по-тихому», чтобы «попробовать мужскую житуху». Наблюдательницы обсуждали каждого, кто проходил мимо – мужчины шли с работы (усталые или в подпитии), перебрасываясь с лавочками парой фраз, грустных, но беззлобных; женщины – из магазинов, волоча тяжелые сумки, останавливаясь у лавочек размять затекшие руки и послушать последние новости; подростки пробегали за хлебом или «вынести помойку» – эти действия были платой за право потом носиться по двору.

Дети гуляли до черных сумерек, до протяжных криков «Саня-я-я, домо-о-о-й, быстро-о-о, я сказала-а-а-а», играли в войну или футбол (или в настольный теннис на том же столе для домино, когда мужики еще отсыпались или уже расходились, загнанные по квартирам злобно-безнадежными женами), копали жуков в световых колодцах подвальных окон.

Да, у домов были подвалы. Некоторые, как наш, залитые по колено водой (отчего в домах было сыро и холодно даже летом, а зимой приходилось спать в свитере), иногда – сухие, представлявшие собой легко проходимый лабиринт перегородок, череду комнат без дверей, пересеченных толстыми трубами, наполненных строительным и бытовым мусором. Кое-где попадались даже старые матрасы – как будто кто-то иногда ночевал там или просто полеживал. Лет до тринадцати эти матрасы в нашей среде были предметом пугающего шепота о немцах, которые строили эти дома, сбежали, да так и живут в подвалах, не зная, что их давно отпустили домой. А если кого встретят, убивают огромным кинжалом с криком «Хайль!». К тринадцати годам рассказы о немцах исчезали, и наступало время игр в войну смешанными командами – войну, целью которой было захватить в плен женский состав команды противника; пленницу полагалось вести на матрас и пытать, выясняя военные планы врага, для чего ее надлежало положить и, держа за руки и за ноги (а то и связав), грозно щекотать. Пленницы были достойны пионеров-героев – истерически хохоча и безнадежно вырываясь, они не выдавали тайн своих однополчан, из-за чего пытки затягивались.

Я переехал из Измайлово в новый дом в Тропарево – дом без двора и подвала, с горячей водой и лифтом, как раз, когда игры в войну стали стремительно терять свой групповой характер и превращаться в борьбу один на один. Жизнь в Измайлово навсегда осталась синонимом счастья великого ожидания – веселого завтра, новых открытий, незнакомых чувств, взросления, которое тогда казалось чудом (но таковым не оказалось).

Спустя почти сорок лет после того, как моя нога, по щиколотку в жидкой глине (жидкая глина будет окружать наши новостройки еще лет пять после сдачи) впервые ступила на бледно-желтый паркет новой квартиры на десятом этаже на юго-западе Москвы а глаза удивленно рассмотрели кухню невероятного размера (9 кв. м), я очутился в Лондоне – впервые не по делу или как турист, а как будущий житель.

Мы приехали за полгода до переезда «посмотреть места» и начали с района, в котором незадолго до того поселилась моя дочь. Я раньше в нем не бывал: что мне было делать в Мейда-Вейл, лежащем к северу от Паддингтона (дороги на Хитроу), к западу от Сент-Джонс-Вуд – вотчины российских банкиров и топ-менеджеров, к северо-западу от Марилебона и Мейфэйра (центров богатой жизни) и совсем далеко от Белгравии и Челси (новой родины арабских шейхов и российских чиновников, находящихся в международном розыске)?

Шел дождь – таксист радостно сообщил, что он не любит Лондон, потому что в нем всегда дожди. Я спросил откуда он – оказалось, что он из Уэльса, где тоже часто дожди, но «совсем другие». Окна запотели, я сидел в кэбе, который тащился по лондонским пробкам, прикрыв глаза и отдыхая от перелета из Нью-Йорка. Медленно у меня возникло странное чувство – как будто в воздухе сгустился из ничего еле слышный легкий звон, вспомнилось детство и привиделось, что я еду на заднем сиденье такси «Волги-24» – мы возвращаемся в Измайлово с ВДНХ, и вот сейчас подъедем прямо к подъезду, и я выскочу первым, несмотря на строгий запрет («Андрюша, категорически нельзя выходить из машины первым и оставаться в ней последним – это опасно для жизни!» – «А если мы в машине вдвоем?» – «Тогда ты выходишь вторым, но держишь взрослого за руку!»), и бабки будут ворчать «Профессор-то опять на такси, ребенка избалует, от таких потом все проблемы»…

Кэб встал, я открыл дверь – и оказался в Измайлово.

Передо мной стояли трехэтажные кирпичные дома, подвальные окна были прикрыты решетками. Широкие тротуары отделяли от узких мостовых толстые стволы деревьев, превращенные в модернистские каркасы. У подъездов стояли лавочки. За домами угадывались дворы. Мимо пробежал подросток с мусором – на углу обнаружилась помойка, такой же как в детстве бак серо-зеленого цвета, вокруг которого были сложены крупногабаритные вещи на выброс. Женщина шла с двумя сумками продуктов, несмотря на дождь.

Я вышел – воздух, окруживший меня, был тем, старым, измайловским, – воздух свежести времен отсутствия автомобилей у всех, кроме товароведов, воздух, еле слышно пахнущий выпечкой из булочной и помойкой с угла. И меня посетило чувство, что я наконец снова дома.

Я уже понимал в тот момент, что мы останемся здесь, и еще: парадоксальным образом было понятно, что мне придется встретиться и с рваным линолеумом, и с кухней в пять метров, и с окнами, через которые гуляет ветер, и с необходимостью спать в свитере. Лондон меня не обманул.

Но об этом – в следующей главе, вернее – через одну. В процессе написания следующей главы про недвижимость Лондона, я понял, что рассказ будет непонятным и неполным, если не предварить его словарем сленга лондонского риелтора. Пытаясь снять, а дальше – купить жилье, я вынужден был продираться сквозь совершенно отдельный язык, внешне напоминающий английский, но самостоятельный и иногда кажущийся издевательским – настолько используемые в нем английские слова изменили свое значение. Так в моей голове образовался «словарь новосела города Лондона», выписку из которого я и предложу вашему вниманию перед тем, как начну живописать внутренности лондонской недвижимости. Иначе вы не то что не поймете сути, но не сможете оценить вкуса благородной английской иронии, который в лондонских жилищах силен как нигде.

Итак.

Dwelling – все, где можно жить (от глагола to dwell – проживать). Глагол этот так же имеет значение «фиксироваться на чем-нибудь, беспокоиться о чем-нибудь». Лондонцы считают, что жить можно практически во всем, но очень о жилье беспокоятся и постоянно на нем «зафиксированы».

House – любой dwelling, который имеет дверь. Не любой dwelling ее имеет.

Cottage – house с толстыми стенами подальше от центра Лондона. Изначально в них жили cotters – крестьяне, которым сдавали жилье в аренду, вычитая ее из платы за работу. В соответствии с современной традицией любить все, что было уделом бедняков в средние века (вспомните пешие прогулки, плетеную мебель, худи, устрицы, буйабес, улиток или хаш), сегодня в cottage делают дачи или просто живут состоятельные англичане.

Bungalow – одноэтажный house, чаще – небольшой даже по сравнению с другими houses. Изначально bungalow – это хрущевка по-бенгальски. Такие домики строили в Индии для приезжающих английских работников. Разумеется, технология перекочевала в метрополию – дешево и удобно (по английским меркам).

Mews house – house, в котором внизу была конюшня, а наверху жили слуги. Когда-то в Лондоне для уважаемых господ было просторнее (конкуренция со стороны уважаемых господ из колоний, Африки, Китая и России еще не началась, да и социальное жилье еще не строили), и свои дома местные богачи и зажиточные строили так: свой большой дом выходил на улицу, сзади через сад строили дом для слуг, он же сарай, он же конюшня и гараж для кареты. Выходили эти дома… в никуда (станем мы для прислуги дорогу делать), на лужок (mew). Теперь лошадей в городе нет, а на отдельный дом для слуг нет денег у господ. Слуги (простите, работники по хозяйству), конечно, есть и сегодня (по большей части это филиппинцы или восточные европейцы – не знаю, с чем это связано), но живут они либо в house их нанимателей, либо где-то в таинственных местах, в частности, в projects. Поэтому в mews houses теперь живут обычные люди, а сам дом либо состоит из огромного гаража с пристроенными комнатками, либо выглядит так, как будто при строительстве не хватило кирпича на первый этаж, и потому в нем сделаны огромные окна. Иногда это вполне милые (хотя и небольшие) дома, однако имидж «дома прислуги» оставляет флер (возможно чувствительный только для white wealthy males).

Mansion – большой house, с участком, для уважаемых господ, предназначен для проживания больших семей. Название mansion происходит от латинского глагола manere, что означает «проживать». В этом смысле название невероятно точное – mansion это единственный тип house в Англии, в котором можно проживать, не жалея себя ежеминутно. Старший брат mansion, происходящий от того же глагола, это manor – уже почти замок, но не военного назначения. Впрочем, так же как и люди, дома любят хвастаться – и теперь в Велико-британии можно встретить manors, которым скорее подойдет название «дача менеджера среднего звена», если измерять русскими стандартами.

Individual house – house, у которого на двери один звонок.

Apartment building – house, у которого на двери несколько звонков. Собственно, название происходит от глагола to part – отделять. В понимании лондонского риелтора, берешь house любого размера и делишь его, пока рука не устанет. House становится живой иллюстрацией к теореме о вложенных отрезках. Каждую часть называешь flat и селишь туда кого-нибудь.

Mansions (всего одна буква отличия от mansion!) – тот же apartment building (не больше!), у которого на двери сделали очень много звонков.

Converted house – бывший individual house, которому на дверь повесили два и более звонков, и соответственно поделили на flats.

Affordable housing building – особый вид mansions, социальное жилье, страшный внешне и внутренне конструкт – гордость левых и ужас владельцев dwellings по соседству.

Period house – house, построенный в определенный период времени, до Второй мировой войны. Все остальные houses – это просто houses, к ним не добавляется название периода. Периоды называются по именам коронованных особ (кроме последних двух, но они всерьез периодами не считаются, какой период без имени короля?)

Elizabethan – house конца XVI – начала XVII века (их немало сохранилось, но мало строилось в то время) – большой дом, много света, большой участок с постройками на участке. Купить такой, кажется, очень здорово, но не пытайтесь, позже поймете почему.

Georgian – house XVIII – начала XIX века. Дома более утилитарные, симметричные, ближе к классицизму, достаточно широкие и основательные. Часто в этих домах большая часть окон заделана кирпичом. Это не потому, что лондонцы испытывали светобоязнь, а потому, что в XVIII–XIX веках был не подоходный налог, а оконный (слепые окна – результат первой в Англии массовой компании по уходу от налогов).

Возникает вопрос – куда девались дома, построенные за целые 100 лет? Честно признаюсь – я не знаю, и никто не ответил мне на этот вопрос. Есть два предположения: (1) 100 лет после Елизаветы были не лучшими в истории Англии; строили немного, видимо вразнобой, без стиля, большинство строений было не настолько прочно чтобы пережить 300 лет. (2) В XVIII веке город подвергся масштабной перестройке, видоизменяясь, а не разрастаясь вширь. Георгианские кварталы замещали менее ценные и принадлежащие менее знатным особам дома XVII века, обходя более крупные и защищенные дома времен Елизаветы.

Victorian – house второй половины XIX века. Процветание при королеве Виктории не успевало за потребностями горожан и, хотя страна богатела, дома этой эпохи в Лондоне существенно меньше георгианских по размеру, потолки ниже, окна меньше. Появление канализации (как следствие, страшных эпидемий холеры в XIX веке) изменило планировки, но позволило отказаться от туалетов на улице – и у многих викторианских домов участки либо сильно меньше, либо вообще символические. Зато таких домов существенно больше.

Edwardian – дома начала XX века, короткий период до Первой мировой войны, когда в Лондон пришли газ и электричество для частного пользования, сильно повлиял на архитектуру, она теперь приспосабливалась к новым требованиям безопасности и возможности проводки коммуникаций. В домах стало еще меньше декоративных элементов, зато они посветлели (их можно было делать цветными, ведь уголь уже не коптил стены).

Art Deco и Modern (если не считать конечно конструктивизма и брутализма – стеклобетонных стилей хрущевского времени) – стили XX века. Названия говорят сами за себя. Однако дома этих стилей не именуются period houses.

Detached house – все стены только свои.

Semidetached house – одна стена общая с соседом.

Terraced house – две стены общие с соседом.

End-of-terrace house – как semidetached, но сосед – terraced house.

Back-to-back house – terraced house, стоящий «спиной к спине» к другому строению, чаще всего к индустриальному – в них селились рабочие. У таких домов нет участка (естественно), экстремально малая площадь (просто малая она у всех домов в Лондоне) и вид, мало отличающийся от affordable houses.

Flat – квартира вообще (как уже говорилось в предыдущей главе, она действительно flat по сравнению с house, который в Лондоне, как правило, занимает «пятно» не больше 6х9 м (а многие дома – 5х6 м) и включает в себя четыре (реже три или пять) этажа. House – это бесплатный аэробный тренажер (я пишу это в кабинете на третьем этаже нашего дома, сейчас 13:30, я специально посчитал – я с утра 14 раз спустился на первый этаж и 14 раз поднялся: всего 56 пролетов). Flat – это не спортивно.

Apartment – flat, которую хотят арендовать американцы.

Studio – flat, состоящая из одного прямоугольного пространства, иногда разгороженного по принципу «квадрат в квадрате» (маленький квадрат – туалет).

Maisonette (от французского слова le maisonette, таунхаус, но у англичан все читается не так как пишется, и значит не то, что написано) – это flat, которой безраздельно принадлежит дверь на улицу. Как правило, один house, состоящий из четырех этажей делится на два maisonettes: две входные двери ставятся рядом, одна ведет «чуть вниз», другая – «чуть вверх».

Garden flat – flat в подвале, в том числе maisonette, расположенный на двух нижних этажах. Но часто бывает и true garden flat – квартира, целиком расположенная на ground floor; почти всегда у нее свой вход с улицы, уровень которой на 3–4 м выше, чем уровень квартиры. Это – классическая квартира Мастера из романа Булгакова. Булгаков описывает ее теми же словами, которыми я бы описывал garden flat в Лондоне, и я уступаю эту честь великому писателю: «В стареньком особнячке … в подвале маленького домика в одном из переулков… две комнаты в подвале особнячка, в которых были всегда сумерки из-за забора … совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой … в первой комнате – громадная комната, четырнадцать метров, – книги, книги и печка … вторая – совсем маленькая, диванчик, диванчик, столик между ними … Дворик был тем и хорош, что всегда был пуст…»

К описанию остается добавить, что вход в такие квартиры в основном идет через «световой колодец» по узкой лесенке с улицы. Однако то, что ниже уровня улицы спереди, в связи с тем, что улицы «росли» вверх в течение времени существования домов, благополучно оказывается русским первым этажом с другой стороны – со стороны communal gardens – более или менее широких дворов, которыми пользуются жители окружающего их каре домов. У garden flats часто есть выход напрямую в communal gardens, а иногда – даже свой палисадник.

Этажи – это образец английского способа мышления, определяющегося двумя правилами: (1) все сложно; (2) все вежливо.

X floor – этаж с номером Х + 1. То есть 5th floor – это шестой этаж.

Ground floor – первый этаж. Как же еще ему называться, если во всех исконных английских домах пол первого этажа был земляной?

Lower ground floor – подвал, в который сделан световой колодец.

Lower lower ground floor – минус второй этаж. А что, такое бывает! И даже flats бывают на этом прекрасном этаже. В конце концов, почему в garden flat не сделать подвал со световым колодцем на стороне communal garden?

Basement – lower или lower lower ground floor без отделки под жилье.

Attic – чердак. Чтобы стать attic, чердак должен быть ну совсем уже ни на что не годным. Если у чердака площадь больше десятка квадратных метров и высота в самом высоком месте хотя бы полтора метра – это уже не attic, это либо этаж, либо loft, в зависимости от наглости.

Loft – чердак с претензией, или иногда – пространство без перегородок и с высоким потолком. Loft является признаком современности, но часто дальше признака дело не идет.

Unmodernised – руины. Про unmodernised house, как правило, пишется «первые за последние (30, 40 или больше) лет на рынке». Читай, дом не продавался и не ремонтировался все это время, и тем более до этого. Сюрвейер про такой дом скромно пишет: «Построен до введения в действие строительных стандартов». Практически это означает: «Надо сносить и строить заново». Характерные особенности: деревянные балки перекрытий (не те шпалы, которые красуются под потолками стилизованного фахверка, а гнилые широкие доски, поставленные на ребро), поплывшие стены из старого кирпича, перегородки из картона, вспухшие полы из бумажной имитации паркета или ковролина поверх старой фанеры (поверх балок), наружная проводка и земляной пол в подвале.

Modernised – не признается руинами хозяином, потому что он таки делал ремонт. Теоретически может быть на уровне unmodernised, может – на уровне косметического ремонта квартиры в доме в Бирюлево. Проблемы закрашены, но качество строительных элементов не улучшено.

Modernised for letting – то же самое, что и modernised, но все – самое дешевое из возможного: двери оргалитовые, оконные рамы 3 см толщиной, культурные пласты, рассказывающие о предыдущих арендаторах, проявляются то самыми дешевыми в мире стенными шкафами белого цвета с золотыми ручками, то – изобилием выключателей, ничего не выключающих, то зияющими в картонных стенах отверстиями от старых держателей полок и картин.

Refurbished – что-то типа евроремонта конца 90-х, терпимо по качеству работы и иногда даже по качеству материалов. Впрочем, чаще это либо «золото по пластику», либо «чистенько, но бедненько». Англичане заботятся о чистоте, но любят простоту, индусы, которых тоже очень много в Лондоне – любят пышность, но чистотой не интересуются. И все они не интересуются удобством.

Newly redeveloped – понаехали тут богачи из России и делают ремонты под себя! Кому нужны эти полы нормального дерева, стены из пеноблоков, деревянные рамы с хорошими стеклопакетами, дубовые двери, безопасные розетки и система умного дома? Надо проверить источник их денег.

Риелторы сопровождают свои описания объектов краткими характеристиками. Характеристика предваряется ключевыми словами – прилагательными, по которым посвященный поймет о чем речь, а непосвященному будет казаться, что все объекты одинаково хороши.

Nice – чудовищно.

Well presented – мы думали, что хуже чем nice не бывает, однако бывает.

Stunning – лучше, чем nice.

Impressive – stunning с особенностями.

Extraordinary, exquisite – таких вообще вокруг полно, но лучше об этом не говорить.

Outstanding – сказать вообще нечего.

Exceptional – лучше, чем stunning, возможно даже неплохо, если вы непритязательны.

Stylish, remarkable, delightful, superb, wonderful – просто заполняет пространство в объявлении.

Beautiful – недостатки не снаружи.

Charming – зато красиво. Ну, мы так думаем.

Imposing – жуткая громина, нависает и пугает.

Magnificent – в средние века могло быть культовым объектом.

Important – хрен вы здесь хоть ручку у двери сможете поменять!

Spacious – в прихожей уместятся два человека, в гостиной – три.

Sought after, rare opportunity – нам очень надо продать быстрее.

Grade 1 listed – ничего вы с этим не сделаете, будь вы хоть дядя Джонсона. Памятник архитектуры.

Grade 2 listed – на любителя исторической реконструкции. Можете ремонтировать, но (1) сохраняя планировку; (2) сохраняя все элементы фасада; (3) используя только те материалы, которые применялись в год строительства (пластмасса – прощай).

Разумеется, в английском языке еще много слов; но чтобы понять, что скрывается за объявлением о продаже лондонской недвижимости, этого хватит. А о том, какая она – лондонская недвижимость – поговорим в следующей главе.

Когда ты турист, попавший в Лондон на несколько дней и в ажиотаже пытающийся успеть осмотреть Биг-Бен, Лондон Ай, Тейт, Британский музей, Национальную галерею, бары на Пикадилли, смену караула у Букингемского дворца, новый дом своего приятеля-банкира, бежавшего в Лондон от кредиторов, и новую же серьгу в ухе у Чичваркина, (а еще надо в «Хэрродс», купить жене подарки) ты воспринимаешь величие дворцов и соборов, поглядываешь на двухэтажные омнибусы как на слонов в парке Этоша, голова слегка кружится от морского воздуха и пары пинт гиннеса раз в три часа, а все остальное является как бы фоном, который, по меткому замечанию отца Брауна, является самым незаметным из всех божьих творений. Когда ты приезжаешь жить в Лондон, торопиться тебе некуда, и интересы у тебя другие. Где жить? Где магазины? Как добраться? Когда забирают мусор?

Не путайте туризм с эмиграцией. Если ты приехал жить в Лондон, туристический фон становится средой обитания, а то, что ищут и ждут туристы, за пару недель превращается в невидимую грунтовку холста твоей жизни. «Что? Королева поехала? И что? Не видишь, я парковку ищу – не мешай!» Лондон перестает быть аттракционом и становится, прежде всего, спутанной новогодней гирляндой жилых домов, в которой одна маленькая лампочка должна стать твоим обиталищем.

Облик Лондона для жителя определяют несколько факторов.

Лондон – город древней частной собственности (freehold) и священных прав личности, и потому он является лоскутным одеялом этих самых прав. В нем, как в громадном телескопе, смотрящем во вселенную, одномоментно и почти во всех местах видны все археологические слои, которые когда-то создавали дома из камня. В стандартной деревне лондонского центра есть место для «изолированных домов» – домов, у которых четыре стены свои и ни с кем не «пошаренные», как говорят англичане и современные подростки. Эти дома – прямые потомки домов первых хозяев небольших земельных участков, купленных этими хозяевами, может 200, а может и 700 лет назад. Хозяева сто раз поменялись, а участки сохраняются – кто же их тронет, собственность все же. Но больше в такой деревне домов, которые «шерят» боковые стены. Участки у них настолько узки, что дома было выгодно строить во всю ширину участка, да и общая стена – это не только экономия кирпича, но и тепла. Эти таунхаусы (по-американски) или terraced houses по-английски (в Лондоне townhouse называют огромные дома знати в противовес countryhouses – их поместьям) составляют основу лондонской деревни – как и 300 лет назад, когда идея строить дома с общими стенами охватила Европу. Большинство таунхаусов многократно перестраивались (фасады при этом сохраняются – все-таки они одинаковые у всех домов одного блока). Но часто они и сегодня мало отличаются от оригинала и в инженерной экспертизе таких домов (которую делают при покупке) инженер просто пишет: «Дом построен до введения строительных норм и правил». Это означает: «Что с него взять? Надо ломать и строить заново». Удивительно (вернее, конечно, не удивительно, учитывая стоимость недвижимости и строительства) как редко в Лондоне ломают и строят заново.

Частная собственность предполагала торговлю и инициативу. Потому во все времена в Лондоне были те, кого сегодня называют девелоперами, – предприимчивые скупщики земли, которые хотели выжать максимум из приобретений. Там, где удавалось, такие девелоперы скупали целые кварталы и на месте таунхаусов строили все, что угодно: роскошные отели, торговые галереи, музеи.

Но больше всего строилось многоквартирных жилых домов. Дело в том, что по мере своего развития Лондон становился все дороже, и требовал все больше людей на единицу площади – обслуживать все более сложную машину местной экономики. Соответственно в Лондон прибывала живая сила, и ей, которой платили мало, надо было где-то селиться, причем быстро. Особо активным застройщиком была церковь – church commissioner. Она строила дома с особо маленькими апартаментами для простых и набожных людей – так на круг выходило максимум арендной платы. На поверку оказывалось, конечно, что районы такой застройки быстро приобретали дурную славу – ну да церковь и не должна делать различие, наоборот, ее задача – идти к нищим духом (если конечно они еще платят аренду в срок).

Была и другая причина успеха девелоперов. Жить в своем домике, конечно, мечта любого англичанина. Но дом не может физически быть уже определенных размеров – даже в Лондоне. Здесь есть дома с фасадом в 7 метров, 5 метров, 4 метра, 3,5 метра, но не меньше. Более того, земля по горизонтали была дорогой – в отличие от воздуха и… земли по вертикали (последняя вообще бесплатна, участок продается со всеми недрами). Поэтому лондонские дома строились в обе стороны от уровня земли, как можно глубже и как можно выше. Методы XVII–XIX веков позволяли индивидуальным строителям зарыться на полтора этажа под землю и вознестись на три-четыре вверх. В результате нередкий террасный дом в Лондоне имеет четыре-пять этажей, а площадь каждого из них 30–50 метров. Жить в такой водонапорной башне не слишком комфортно, лестницы съедают добрую пятую часть площади, с возрастом в силу естественных причин хозяева перестают пользоваться все большим количеством этажей, обитатели маленьких подземных царств, составляющих 40 % дома, чаще болеют. Хочется взять такой дом и «положить» его flat. Flat it is – и лондонцы в благодарность застройщикам многоквартирных домов увековечили эту идею в самом названии квартиры: везде квартира называется apartment (от apart – отдельно), а в Лондоне – flat. Кстати, многие террасные дома в итоге порезали на квартирки, а районы такой нарезки заселили люди в смысле жилищных условий существенно менее притязательные, чем бывшие хозяева.

Так или иначе, из-за неспособности простых людей покупать жилье и из-за проблем правового статуса, почти все частные дома в Лондоне – freehold владельца, а почти все квартиры – аренда у часто де-факто анонимного собственника здания. Аренда у англичан, как и все остальное, проистекает из древних имущественных земельных отношений. Она бывает «на сезон» – это обычная аренда жилья; но она бывает и надолго – на 100, 250, 1000 лет с передачей по наследству и с налогом на наследство. Такая аренда называется leasehold (в отличие от краткосрочной – rent) и является, если всерьез задуматься, формой собственности арендатора – в средние века изначально все земли баронов были leasehold у короля, а потом долгое время большая их часть сохраняла такой статус.

В XX веке Лондон дважды переживал мировые войны. Иноземные солдаты не ступили ногой на английскую землю (если не считать союзников, конечно), но бомбежки принесли много горя и разрушений. Память о них жива. Одна из самых популярных тем карикатур времен ковида – это симуляция высказываний лондонцев во время мировой войны на основе их сегодняшнего недовольства ограничениями, что-то типа: «В бомбоубежища нас загоняет власть, чтобы лучше контролировать», «Бомбы это выдумка американцев, я все время хожу по улицам и на меня ничего не упало», «От бомб погибают только очень больные старики, мне ничего не грозит» и так далее. С точки зрения домостроительства, бомбы оба раза заменяли совет по архитектуре, самостоятельно определяя, какие здания сносить, и делали это очень активно. На месте развалин что-то строилось; иногда девелоперы выхватывали этот кусок, иногда прежние владельцы строили на месте пепелища что-то новое – на что хватало денег. Поэтому многие улицы Лондона пестрят «заплатками»: в стену однотипных террасных домов неожиданно врезается два-три отдельных небольших фахверка, или наоборот – идет улица частных домов, а посередине многоквартирник.

Последним фактором создания Лондона-для-жителей были лондонские власти. Власть в Лондоне в значительной степени сосредоточена в советах поглощенных Лондоном городов. Я, например, живу в Вестминстере (это настоящий консервативный город, в нашем совете лейбористов и либералов почти нет и потому у нас ниже налоги, лучше убирают мусор и меньше преступность). Это вам не какой-нибудь Камден с его либеральным советом! Эти советы знамениты (как всякие советы, парадоксально) тремя несовместимыми парадигмами деятельности. Во-первых, они тщательно следят за тем, чтобы лицо города сохранялось – да-да, вот то самое лоскутное одеяло всех времен и народов, в аварийном состоянии, но чтобы ни в коем случае ничего не изменилось: история! То есть если вы купили дом, и он – просто дом, то вам надо потратить месяцы (или годы) на согласование каждого изменения при перестройке, плюс получить согласие соседей (вдруг ваш новый цвет фасада будет раздражать старушку через три дома наис-косок?). А если вы купили graded building (не то что бы в нем жил какой-нибудь местный Ленин, нет, просто решено, что вот этот древний фасадик с загогулинами достоин сохранения для потомков до следующего ледникового периода), то все в нем должно быть неизменно, а если что надо заменить – извольте точно такой же формы и цвета, и из материалов, которые существовали в период начального строительства.

Но, во-вторых, эти советы очень любят что-нибудь новое построить – прям совсем новое и прям совсем на месте чего-нибудь старого. Особенно эта любовь разгорелась у них после Второй мировой. Тогда в странную моду входили здания из голого железобетона, отделанные стеклянной чешуей, и в Лондоне этих зданий напихали там, где уж никак было нельзя (даже на Пикадилли и Пэлл-Мэлл они есть). Суд потомков свершился – этот стиль теперь официально именуется брутализм. Но сносить эти здания никто не собирается – частная собственность.

В-третьих, советы состоят из выбранных депутатов, а какой депутат не мечтает создать себе надежную базу избирателей? И вот в какой-то момент советы включились в борьбу за решение жилищной проблемы малообеспеченных слоев общества. Причем решать ее решили в каждом субгороде Лондона отдельно, хотя здравый смысл бы требовал «московского» решения – строительства эффективных дешевых проектов вокруг центра, чем дальше, тем легче это было бы делать. Так в лондонских деревнях стали появляться настоящие американские project houses – жуткие параллелепипеды темного кирпича, с успехом замещающие уже давно проданные богатым еврейским рантье и сильно улучшившиеся (и укрупнившиеся) церковные многоквартирники. Благодарные обитатели этих многоэтажных склепов, творчески вписанных в барочно-викторианскую ткань города в самых неожиданных местах, скорее всего, голосуют за авторов их строительства (хотя – кто его знает). Но, конечно, вокруг них цены на недвижимость падают, как и собираемость муниципальных налогов, а расходы на уборку территорий и содержание полиции быстро растут.

Вот так парадоксально, забавно, часто – депрессивно, всегда – неудобно, но в целом красиво выглядит Лондон.

Некто, скажем, никогда ранее не бывавший в столице Соединенного Королевства и тут вдруг посетивший Лондон, побывавший во всех его концах и побеседовавший с риелторами, посмотревший на него пристальным взглядом подольше, мог бы на вопрос «Ну как?» сказать (в свойственной англичанам сдержанной манере): «Город как город». Лондон действительно город – ни больше, ни меньше. Более того, он, если присмотреться, очень похож на Москву.

Так же как и в Москве, Лондон с запада на восток пересекает не слишком широкая река – Темза. Еще чистая и узкая, она петляет по западным пригородам Лондона, вокруг лондонской рублевки под названием М3 и севернее – вдоль лондонской «новой Риги» зовущейся М4. М3 (как и Рублевка в Москве) – это направление богатых. Исток М3 – Бромптон-роуд – проходит через Белгравию и Челси, где живут арабские шейхи, русские олигархи и чиновники, всемирно известные кутюрье и великие артисты. Между М3 и М4, в получасе от лондонской кольцевой автодороги (М25 или London Orbital Motorway) расположен Виндзор – английский аналог Ново-Огарево, загородная королевская резиденция. Вдоль – коттеджные поселки тех, у кого жизнь удалась, но все еще надо ездить в Лондон (кому не надо – живут либо дальше, в Суррее, либо совсем далеко на юго-востоке у моря похуже, либо еще дальше на юго-запад – у самого красивого английского моря, в Корнуолле). Так же как и Москва-река, Темза становится шире и грязнее при движении на восток и выходит из Лондона уже грязным широким потоком, пробираясь к северной границе Канала (the Channel, La-Manche) – местной Оки, отделяющей Великобританию от Франции так же, как Ока отделяет Московскую область от, кажется, Тульской.

Как во многих городах, шкура Лондона вся в пятнах: даже на благопристойном западе и северо-западе города, в Вестминстере и Камдене, где есть много мест красивых и богатых, они всегда окружены красивыми, но более бедными районами. Фактически, если вам предлагают посмотреть квартиру или дом на улице Х, длина которой превышает 500 метров, вам обязательно надо спросить в какой части улицы стоит дом. Понимающий честный риелтор вам ответит: «It is the good part» или «It is not the best part of it». Стоимость квадратного метра на одной улице в пределах 200–300 метров может легко отличаться в два раза: с одной стороны – буржуазия, stucco (оштукатуренные белые – лондонская гордость) фасады, сады и пара дорогих кафе; с другой – за углом социальное жилье, стоит школа для местных, у которой круглосуточно дежурит полиция (не зря), и цепочка грязных торговых точек. Поверх (почти всегда в буквальном смысле) этого многообразия Лондон покрыт сетью транспортных артерий – эстакадами, несущими на себе автомобильные дороги и рельсы всех трех типов железных дорог: метро, overground (типа французской RER) и настоящих поездов. Как и везде в Лондоне объекты транспортной инфраструктуры по неведомым мне причинам не включаются в эстетический и гигиенический анализ ландшафта – они всегда грязны, заржавлены, замусорены и облуплены, даже если в 30 метрах от них стоят дорогие, красивые и совершенно новые (что редко для Лондона) дома.

Однако в этом архипелаге есть свой вектор. Как и многие города (не только Москва), Лондон хорошеет против течения реки. Лондонские запад и северо-запад, как и московские, это в основном благополучные районы; если у вас есть деньги, вы выберете себе жилье с этой стороны Лондона. Лондонские восток и юго-восток – в целом неблагополучные, криминальная хроника, существенно снижающая место Лондона в рейтингах безопасных городов, в основном приходит оттуда, районы там неудобные, дома хуже, население проще.

В современном Лондоне, как и в Москве, идут бурные процессы взаимопроникновения этих двух миров: благополучного и неблагополучного. С одной стороны, следуя за спросом, лондонские девелоперы периодически «выхватывают» крупные куски на востоке Лондона и «джентрифицируют» их так же, как в свое время «джентрифицировались» (и продолжают) и западные районы. Строятся хорошие дома, создается инфраструктура, зона заполняется добропорядочными англичанами, выдавливаемыми из более традиционных районов ростом цен на недвижимость, благонамеренными эмигрантами средней руки. И вот уже «пятно» отвоевано у бедности, грязи и преступности.

С другой стороны, местные councils даже в самых лучших лондонских районах в попытке собрать больше налогов стараются на каждом свободном клочке строить affordable housing. Когда-то (еще лет двадцать назад) это были ужасающего вида (немногим лучше московских панельных многоэтажек) огромные дома. Теперь это достаточно элегантные, в 4–5 этажей, дома, построенные просто, но стильно. В них больше квартир, больше жителей, теоретически – больше налогов для муниципалитета; муниципалитету больше славы и уважения, особенно от тех, кто сочувствует левым настроениям. Результатом является появление в этих районах восточных лондонских черт – вместе с обитателями приезжает мелкая преступность, мусор, выбрасываемый мимо мусорных баков, дома быстро приходят в «видавшее виды» состояние, появляются граффити. В общем, в каждом микрорайоне найдутся как приличные, так и ужасные кварталы, соседствующие буквально через улицу. В нашем Мейда-Вейл таких зон как минимум полдюжины.

Кстати, налоги – это вообще тема для местных властей. Некоторые муниципалитеты в попытке получать больше налогов даже ограничивают возможности строительства элитного жилья. Например, в Вестминстере больше не выдают разрешений на строительство квартир площадью более 150 кв. м. Формально речь идет о том, что больше желающих должно иметь право жить в нашем прекрасном муниципалитете. Неформально – в нем должно быть больше dwellings, то есть больше налогов.

Так же, как и в Москве, главный аэропорт в Лондоне расположен на западе (ну немного южнее Шерметьево, но это не принципиально). В том же направлении, как и в Москве, тянутся поселки богатых бизнесменов, профессионалов, эмигрантов – Джерардс-Кросс, Биконсфилд, Фарнем-Ройал и так далее. С лондонским Белорусским вокзалом (Паддингтон) их тоже соединяет скоростная железная дорога, только местные «сапсаны» ходят значительно чаще и быстрее московских.

Кстати, об аэропортах. Второй по значимости аэропорт Лондона – Гатвик – расположен на юге, как и Домодедово; в сторону Гатвика и за ним, как и в Москве в сторону Калуги и Тулы, тоже очень много красивых мест, это второй центр загородного проживания тех, у кого удалась жизнь. Места эти называются Суррей-Хиллз – там действительно красиво. Канал, как я уже писал, играет для Лондона роль Оки для Москвы, а местный Брайтон – это, если хотите, наш Серпухов. Мой загородный дом под Москвой расположен недалеко от Чехова, как раз на юге; немудрено, что под Лондоном нам нравятся Суррей-Хиллз и Гилдфорд. Правда, Гилдфорд существенно старше Чехова – это красивейший средневековый город, получивший статус еще до X века. Название его происходит от саксонского guild – золото: то ли потому, что по берегам протекающей здесь речки расположены широкие отмели золотого песка, то ли из-за полей золотистых цветов, распускающихся каждую весну. Если я соберусь покупать загородный дом, это будет где-то около Гилдфорда.

От аэропортов – к вокзалам. Белорусский – Паддингтон я уже упоминал. Как и Белорусский вокзал в Москве, Паддингтон в Лондоне стоит на северо-западе города, на дорожном кольце с этой стороны образуемом Вествеем и А5 (Эджвар-роуд)[5]– это лондонское Садовое. Местные «три вокзала», как и московские, стоят вместе, на том же самом кольце (но уже называемом Марилебон-лейн), с северной стороны – это Юстон, Кингс-Кросс и Сент-Панкрасс. На Кингс-Кроссе находится платформа 9 ¾ – с нее Гарри Поттер отправлялся в Хогвартс, который, если наложить его на карту Московской области, находился бы где-то в районе города Клин. Исходя из этого, делаем вывод, что в тройке лондонских вокзалов Кингс-Кросс является Ленинградским.

На востоке и юге Лондона есть свои Курский, Павелецкий и Киевский вокзалы – это соответственно Чаринг-Кросс (севернее Темзы, как Курский), Ватерлоо (южнее Темзы, как Павелецкий) и Виктория – аналог Киевского вокзала не только по расположению, но и потому, что электрички с нее идут как раз на запад, вдоль лондонской Рублевки.

Большинство архитектурных артефактов Лондона старше московских аналогов. Но есть и исключения: в Москве, например, есть спортивно-развлекательная зона Лужники – на берегу реки, на юге. В Лондоне тоже есть такая зона с центральным стадионом и концертным залом Millennium Dome, тоже на реке, тоже на юге, но появилась она только двадцать лет назад.

Некоторые «московскости» в Лондоне случайно отразились зеркально. Вместо московского Сити, поставленного на берегу Москвы-реки на месте заброшенных промобъектов, вроде не в центре, но и не слишком далеко, в Лондоне построен район Canary Wharf – такие же небоскребы офисов и апартаментов, скученные на берегу Темзы на месте старых доков. Туда, как и к московскому Сити, подведена самая новая ветка метро; там место жизни, работы и тусовок молодых белых воротничков. Только Сити в Москве на северо-западе, а Canary Wharf в Лондоне – аккуратно на юго-востоке. Парк культуры, расположенный в Москве на юге Садового кольца, в Лондоне отразился на север их «Садового» и превратился в Regent’s park. Осенью и зимой 2020 года, в период локдаунов, в Риджентс-парк было не протолкнуться – все лондонцы устремлялись на природу. Измайловский парк с его памятными петровскими местами с востока Москвы в Лондоне перебрался на запад и подъехал поближе к центру, став Гайд-парком (даже не поменяв форму – так и остался почти прямугольником). Вместо усадьбы Измайлово в Гайд-парке Кенсингтонский дворец; вместо Лебедянского пруда – The Long Water. А вот Лосиноостровский лесопарк почти не сдвинулся с места, Hempstead Heath (Heath – это пустошь, heather – вереск, которым в Англии зарастают пустоши, но Hempstead Heath – это настоящий лес, не хуже Лосинки) расположен лишь чуть более к северу от центра города; если Лосинку окружают многоэтажки, населенные представителями среднего класса «по-русски», то вокруг Hempstead в отдельных больших домах живут представители английского среднего класса – те, кому дороговато жить в центре, у кого дети (в районе много хороших школ и прекрасная природа), кто хочет сочетания города и деревни в одном районе.

В Лондоне при желании можно найти множество аналогов московских достопримечательностей. Тот же Saint Paul, условно главный собор Англиканской церкви, напоминает Храм Христа Спасителя и по местоположению (на юге центра города, у Темзы, у начала трассы М1 – самой длинной английской трассы; ХХС расположен на Москве-реке, на юге центра, и до начала московской М1 тоже рукой подать) и слегка по форме (правда купол у Saint Paul существенно больше, но идея доминирующего центрального купола есть у обоих), и по смыслу – Saint Paul это вызов Saint Peter’s Dome в Ватикане, заявление о самостоятельности англиканской церкви; ХХС – символ восстановления в правах РПЦ в пику другим христианским конфессиям.

Можно сравнивать и районы. Наш Мейда-Вейл это без сомнения «Фрунзенская»; Мейфэйр – элитный центр, зажатый между Оксфорд-стрит, исполняющей своеобразно роль бульварного кольца, и Пикадилли (образующей вместе с Трафальгарской площадью своего рода Моховую с Манежной площадью) – это своего рода район от Кропоткинской до Лубянки, а пересекающая его Regent street – аналог если не Тверской, то Большой Никитской. Marylebone – это конечно Пресненский район. Wimbledon – Юго-Западная; Islington – Сокольники. Сравнения можно продолжать и им не стоит удивляться – город есть город, все города развиваются по похожим законам.

Если существует божество, ответственное за возведение зданий в столице Великобритании, то божество это, безусловно, зовут Экономия. Об экономии места «вовне» я уже писал, но внутри домов экономия выглядит еще ярче. Создается впечатление, что Лондон был когда-то населен гномами, а сменившие их люди поленились перестроить город под свои нужды.

Когда начинаешь видеть за Лондоном дома, сразу замечаешь характерное для англосаксонской модели домостроения превращение города в перевязь Портоса. Каким бы ни был фасад дома (многие фасады отделаны белым камнем или штукатуркой (stucco), украшены орнаментами и барельефами), три стены из четырех (две из трех, одна из двух – зависит от количества стен в доме) будут сложены из грязного дешевого кирпича, не оштукатурены и не чищены с момента постройки. Никого не волнует, что этих стен не видно, только если у вас инвалидность по зрению и вы стоите точно по центру фасада не более чем в пяти метрах от входа. У меня, признаюсь, удивление вызывают не эти три стены, достойные ограничивать склад изношенных покрышек на заводе по переработке резины в глубине промзоны – в конце концов у всех свои приоритеты: меня поражает четвертая стена – ее то зачем украшать, если три другие все равно исполнены в стиле povero primitivo, и, скажем, выходя в свой дворик, вы видите только их?

Размеры помещений в домах тоже продиктованы экономией. Я помню из детства, что в тяжелых условиях российского квартирного вопроса комната 18–20 кв. м считалась «большой», а 9–12 метров – маленькой (в новых домах маленькие комнаты «выросли» до 14 метров, но это было уже в 80-х). Хрущевки ужасали 6-метровой кухней, а более новые дома чешской серии привлекали кухней 10 метров.

В Лондоне традиции градостроительства отличались и отличаются от московских. Начать с того, что не только этажи они считают без первого, но и комнаты. В Москве двушка – это две комнаты и кухня, в Лондоне – три комнаты и кухня. Но в Москве у двушки (если она себя уважает) будет большая комната (5 на 4) и маленькая (3 на 4), кухня же будет, – скажем 3 на 3, туалет и ванна – раздельные. В Лондоне хорошая двушка легко может иметь reception (ту самую, не посчитанную комнату) размером меньше большой московской комнаты (например, 4 на 4 метра), две комнаты-спальни – одна 4 на 3 метра, а вторая 3 на 2 метра, кухню – в виде угла у reception; зато туалетов будет три, и два – совмещенные с ваннами. Плохая двушка (все равно стоящая на текущем рынке как небольшой дворец в Москве) будет иметь reception 3 на 3 метра, спальни 3 на 2 и 2 на 2 (если не 2,5 на 1,5 – такие комнаты тоже есть и некоторые риелторы, не боящиеся попасть в ад, называют их double bedroom, а лондонцы незывают их shoebox), окно будет только у одной из спален, потому что вся квартира будет на lower ground floor (как вы помните, она будет игриво называться garden flat), но туалетов все равно будет три, правда один будет располагаться на прямоугольнике метр на 80 сантиметров.

Количество туалетов и ванных комнат меня удивило сразу и продолжает удивлять. Приходится предположить, что у лондонских гномов обмен веществ намного быстрее, чем у людей, и пачкаются они намного сильнее; хотя почему так – непонятно. Лондон как раз существенно менее пыльный город, чем Москва, машины мыть надо очень редко, пыль на окнах не оседает.

Как-то идя по фешенебельной улице в Маленькой Венеции[6] с сыном и своим коллегой Томом – коренным лондонцем – я решил преподать сыну урок оптики. «Смотри, – сказал я ему, – вот тебе наглядный пример перспективы. Видишь четырехэтажный дом? Видишь, верхние этажи кажутся меньше нижних, а самый верхний – совсем низеньким. Это и есть эффект перспективы – верхние этажи дальше от нас, поэтому кажутся меньше».

«О, это интересное выражение! – заинтересованно сказал Том. – Эффект перспективы! О да, лондонцы смотрели на все перспективно!» Мои знания законов оптики были посрамлены. Оказалось, в Лондоне домовладельцы стоили дома экономно: первый (ground) этаж был для гостей и общих зон; второй (first) – для хозяев; третий – для детей; четвертый – для слуг. Чтобы сэкономить камень и отделку, высота потолков первых двух этажей была существенно больше, чем третьего и особенно четвертого. Во многих зданиях в Лондоне потолки верхнего этажа отстоят от пола на 2 метра с копейками (точнее – с пенсами) или даже без копеек. Впрочем, в новых зданиях в Лондоне нередко встретишь потолки 2,3 метра высотой вне зависимости от этажа – здания эти (на Canary Wharf, например) считаются элитными. Во мне где-то глубоко ухмыляется москвич, у которого потолки московского дома 3 метра, а 2,65 – высота «панельки». Но и старый лондонец может ухмыльнуться: в хороших домах XVIII–XIX веков (тех самых «колоннах» в пять этажей, на которые смотрели мы с Томом, потолки на lower ground и ground floors отстоят от пола на 3,5–3,8 метра, и даже первый (наш второй) этаж составляет 3 метра.

Экономия бывает универсальной – на стройматериалах, например, а бывает ситуативной. В Лондоне часто можно встретить дома с заложенными окнами. Это наследие оконного налога, существовавшего с 1696 по 1851 годы, предполагавшего плату, пропорциональную количеству окон в строении. В середине XIX века его сменил современный council tax, но лондонцы так и не раскрыли заново большинство заложенных из экономии окон – на этот раз видимо для экономии сил. Впрочем, возможно, что дело не только в усталости горожан. Лондонские окна таковы, что решение их заложить вообще является достаточно разумным.

Стандартный оконный механизм, предполагающий раскрытие оконных створок, воспетый в изобразительном искусстве, в литературе и даже в структуре языка («распахнуть окно навстречу весне») в Лондоне является редкостью. Стандарт для города – это сдвижные окна, имеющие две створки – верхнюю (неподвижную) и нижнюю, сдвигающуюся вверх. Старые лондонцы говорят, что такая оконная система придумана из-за сильных ветров, которые могут разбить открытые распашные окна, но на моей памяти сильных ветров в Лондоне не было. При этом в Германии (родине распашных окон и лидере оконных инноваций мира) ветра ничуть не слабее.

Подъемные окна, как их ни сделай, никогда не достигнут совершенства окон распашных. Вымыть верхнюю створку снаружи физически крайне сложно – надо вылезать на подоконник. В закрытом состоянии окно не то что не герметично (как хорошие распашные) – оно «планово» сохраняет щель между створками. Самое новое и пригнанное – несколько миллиметров, старое – пару сантиметров. Надо ли говорить, что 90 % окон в Лондоне старые? Поднимать и опускать створку всегда тяжело: от температуры и старости окна немного перекашиваются и клинят в направляющих. Сделать нормальный запор у окна фактически невозможно. Вместо ручки распашных окон лондонские сдвижные используют странную конструкцию, более всего напоминающую болт с головкой, подвижно закрепленной на нижней части фиксированной рамы, и большой гайкой. На верхней части подвижной рамы установлена металлическая деталька в виде буквы U. Когда окно закрывается, болт можно накинуть в проем детальки и прижать, завинтив гайку.

Основная масса окон – деревянные, но не от богатства лондонцев, а от того, что сделаны они еще до начала использования пластиков. Поскольку по своей конструкции сдвижное окно требует вдвое большей ширины, чем распашное, в Лондоне на ширине рам всегда экономили. В узкую раму не вставить стеклопакет (не говоря уже о принятом сейчас в Москве тройном пакете) – в основном в Лондоне окна состоят из одинокого стекла, редко – из крайне тонкого не герметичного двойного пакета. Одно стекло, неплотное прилегание створок к стенам проема и друг к другу, старость окон – все это делает окно источником холода в течение девяти месяцев лондонской осени. Лондонцы либо игнорируют этот факт (они вообще морозоустойчивы), либо отвечают дешевыми (в прямом смысле слова) ухищрениями, например, вставляют поверх окна изнутри щитки из оргстекла на холодный период, занимая уже весь оконный проем и лишая себя возможности его открыть.

Теоретически, компания – производитель нормальных окон должна была бы в Лондоне обогатиться. Практически – она бы разорилась. В многоквартирных домах муниципалитеты не разрешат менять окна в отдельной квартире (да и во всем доме сразу тоже вряд ли – в муниципалитетах, как я уже писал, болезненно заботятся о сохранении исторического облика – во всех случаях, кроме брутальной перестройки под социальное жилье или общественное здание). В частных домах получить разрешение на изменение облика фасада практически невозможно, а конфигурация окон входит в «облик фасада». В «комплект» облика фасада входит (цитирую) «отражение в окне». Отказ разрешить замену окон на современные муниципалитет обосновывает именно изменением отражения – естественно новые трехслойные окна будут отражать свет не так, как старые однослойные. Можно менять старые плохие окна на новые плохие, но заботятся об этом далеко не все домовладельцы, живущие в своих домах (опять – экономия, проще ходить дома в свитере) и уж точно никто из сдающих жилье в аренду об этом не думает. По закону коммунальные платежи платит арендатор, теплопотери от окон арендодателей не волнуют. Остается сказать, что в Лондоне около 55 % жителей арендуют жилье, и похоронить идею с созданием оконной компании.

Другая интересная деталь архитектуры Лондона истекает (простите за каламбур) из канализации. Вернее – из истории ее отсутствия. Многие дома построены еще до того, как выгребные ямы во дворах (которые незадолго до этого сменили просто выплескиваемые на улицу во время комендантского часа ведра) еще были нормой, а ватерклозетов не существовало. Но пришла цивилизация, в домах хотело появиться то самое избыточное количество туалетов и ванн, и, конечно, встал вопрос: как подводить к ним воду, а главное – как отводить ее в систему сброса сточных вод? Не ломать же все стены ради прокладки толстых (это тебе не отопление) труб? Решили – ломать по минимуму, а трубы провести снаружи, благо холодов в Лондоне почти не бывает и содержимое этих труб не успеет с 36,6 градусов своего производителя охладиться до замерзания, пролетая по трубе. В итоге, нефасадные (а кое-где и фасадные) стены лондонских домов, построенных до начала XX века, опутаны канализационными трубами, как вспухшими венами на старческих ногах, а сидящие в маленьких двориках при домах хозяева и гости в минуты тишины могут точно определять по звукам труб, что и в каком туалете делает его посетитель. По вводам их можно узнать, где в здании расположены туалеты. Впрочем, на Букингемском дворце этих труб не видно – возможно поговорка «принцессы не какают» пошла именно отсюда.

Кстати, о двориках. Великим достижением лондонского dwelling является почти повсеместное наличие двориков. У частных домов они частные, а у многоквартирных – общие на квартал (прямо как в моем детстве в Измайлово) – те самые communal gardens.

Частные дворики обращены «внутрь» лондонской махалли, составленной чаще всего из домов террасных: они режут ломтями шириной в дом и длиной от 5–6 до (иногда если повезет) 30–40 метров внутренности квартала, разделяясь между собой, как правило, старыми грязными покосившимися кирпичными заборами высотой метр-полтора. Небо над двориками обычно исчерчено проводами, которые изобильно развешаны внутри кварталов – так удобнее соединять разные дома, а о красоте никто не беспокоится. Чтобы провода не провисали, их то там, то тут поддерживают старые покосившиеся деревянные столбы. Внутри дворик может быть очень ухоженным – с английским газоном и богатством цветущих кустарников (мы видели даже дворики с араукариями и один – с высокой пинией), а могут быть заросшими и замусоренными – кому как нравится.

Коммунальные дворики (communal gardens) обычно намного более ухожены; чаще всего это – сплошной газон с редкими цветковыми деревьями, обеспечивающими разноцветье почти круглый год. В этих дворах гуляют дети, жарятся шашлыки, ведутся беседы за пивом – все как у нас в России. Входы в коммунальные дворы есть из подъездов, а есть и прямо с улицы, но на калитках замки, а ключи розданы жильцам, и это коренное отличие от бывших московских, совершенно проходных, дворов.

В пандемию наличие хорошего дворика у дома подняло цену объекта процентов на 30–40; наличие коммунального двора у частных домов (такое случается, если частные дома в квартале давно в основном приспособлены под квартиры, но среди них остается еще несколько «целых») считается теперь особым шиком и стоит еще дороже.

Вернемся в лондонский дом. Еще одно разительное отличие от дома русского мы увидим прямо на пороге. В российской квартире или доме, входя, вы попадаете в прихожую – солидное место, в котором обязательно находятся вешалка для верхней одежды, место для обуви, зеркало и часто платяные шкафы (я видел, как в прихожих стояли даже велосипеды). В лондонском доме прихожих нет. Это не фигура речи – их, правда, нет (почти нигде). Ты входишь в дом и попадаешь в предбанник 1х1 метр в лучшем случае – направо комната, прямо лестница. За полгода в Лондоне я не встретил ни одной квартиры или дома с вешалкой при входе. Каждый раз приходя, я спрашиваю: «А куда положить куртку?» Хозяева-британцы каждый раз искренне удивляются, что я в куртке и хочу ее куда-то положить (это, как если бы я пришел в гости в Москве с живым крокодилом и просил показать мне, где ванна, чтобы пустить его поплавать), и в итоге моя куртка оказывается либо в спальне на кровати, либо в гостиной на кресле. Не лучше обстоит дело с местом для обуви – его нет, и не просто так: лондонцы в гостях просто не снимают уличную обувь, хозяева же дома ходят в домашней, но хранят уличную где угодно, только не близко к двери. Уходя, они идут надевать ее в это неожиданное место (часто – в спальню), потом проходят через всю квартиру. Обратный процесс аналогичен – с улицы в грязной обуви в спальню. Впрочем, делается это далеко не всегда сразу, в грязной обуви можно походить по квартире, пока жизнь сама не приведет тебя к шкафу в спальне за чем-нибудь другим; вот тут-то можно и обувь поменять. Говорят, в старину в прихожих все же были вешалки – для шляп. Знаменитая математическая загадка о бесконечном количестве гостей и воре (пришло бесконечно много гостей, все сняли шляпы, пока они были в гостях, вор одну шляпу украл, как быть?[7]) придумана именно в Лондоне. Но теперь шляп нет, и вешалок тоже.

Прихожих в лондонских домах нет, но зато есть совершенно особая комната, называемая utility room. Это постирочная, кладовая и бойлерная в одном лице. Средняя ширина такой комнаты – 1,5 метра, длина – 3–4 метра. Тут, а не в санузлах или кухнях, англичане ставят стиральные машины, сушилки, хранят химию и лекарства. Также здесь стоят котлы и бойлеры.

Экономия места в лондонском доме не могла обойти стороной лестницу. Если помните, лондонский дом – это 4–5 этажей, на которых не вполне равномерно умещается 100–300 квадратных метров площади. Лестница – это передовой край экономии, место, которое (вслед за прихожей) можно сократить до предела, а уж потом очередь доходит до спальни.

По нормальной лондонской лестнице невозможно занести не то что рояль – пианино небольшого размера, даже книжный шкаф. Мы, собственно, пианино сразу не стали никуда заносить и поставили на ground floor в столовую. Но и книжный шкаф (мы, как старые интеллигенты, вывезли большую часть нашей библиотеки из России), который мы купили онлайн, решительно отказался проходить в наш лестничный проем. Со шкафом приехали два поляка-грузчика, копии главного героя прекрасного польского фильма «Знахарь». Вслед за профессором Преображенским я решил, что скорее Исидора Дункан будет резать кроликов в ванной, чем я поставлю книжный шкаф в столовой, и спросил у бородатых польских великанов, что делать. «Пану можно занести шкаф через окно, но нужно специальное оборудование», – сказал старший великан. «Могут ли панове это сделать?» «Да, но только послезавтра. Надо взять оборудование и пригласить товарищей. Это будет стоить пану 250 фунтов».

Послезавтра вечером действительно приехали три пана, двоих я уже видел, третий был еще больше тех двоих. Теперь, когда нам в телевизоре показывают метание ядра, в котором побеждают поляки, я смотрю на них в надежде узнать кого-то из своих помощников по заносу шкафа. Оборудование, которое они использовали, состояло из грубого дощатого настила и нескольких очень старых одеял класса «солдатское». Внос шкафа в окно второго этажа занял примерно 15 минут и более всего напоминал предполагаемый процесс строительства пирамиды древними египтянами. Еще час Янек (главный метатель ядра) рассказывал мне как они «w tym mieście» «впроваджач жечи до домов». Если бы у меня было время и место, я бы написал книжку «Записки польского грузчика», была бы интереснее этой.

«Человек как никто из живых существ любит себе создавать дополнительные трудности. Именно этим объясняется желание иметь собственный автомобиль», – говорит закадровый голос в фильме «Берегись автомобиля». Без сомнения, верность этой крылатой фразы сохранится, если «собственный автомобиль» заменить в ней на «собственный дом в Лондоне».

Все жители Лондона делятся на две неравные категории: те, кто живет в недвижимости, которой владеет, и те, кто ее арендует. Тех, кто владеет, можно разделить еще на две части – на владельцев freehold (или share of freehold) и владельцев leasehold. С фрихолдерами все понятно – они просто владельцы и ныне и присно. Лизхолдеры – владельцы на время: их нельзя выселить, нельзя прервать с ними договор, они могут продать свое право пользования, но всему этому когда-то наступает конец и их права заканчиваются. Квартира или дом (в 99 % случаев квартира, домов в лизхолде практически нет) возвращаются к таинственному (его можно даже не знать) лендлорду. Хорошая новость состоит в том, что doomsday наступает не скоро – в основном ждать от 200 до 1000 лет. Если срок лизхолда меньше, квартира начинает падать в цене и в интересах лизхолдера договориться о продлении срока, заплатив за это дополнительные деньги, и у них есть такое право.

Британцы – люди обстоятельные. Чтобы доплатить лендлорду за продление лизхолда, надо посчитать требуемую сумму. Чтобы ее посчитать, надо нанять двух оценщиков, по одному с каждой стороны, чтобы они сделали оценку, а потом договорились между собой о том, чтобы она была одинаковой. Не могу привести статистику как часто это удается, но на рынке много квартир с коротким лизхолдом – видимо продлевать его не так просто, владельцы предпочитают продать дешевле и переложить бремя переговоров на плечи покупателей.

Британцы действительно люди обстоятельные. Изучая рынок недвижимости Лондона, я перечитал множество судебных решений по оценке того или иного строения. В случае несогласия сторон, связанных какими-либо отношениями относительно стоимости недвижимости, в дело вступает суд. Так вот, в Лондоне суд делает примерно то, что в России может делать лицензированный оценщик: решение суда выглядит прямо как отчет об оценке, с учетом прецедентов и их квалификации, рыночных цен и специфики объекта. Основные стороны таких разбирательств – долгосрочные арендаторы, у которых есть по договору право выкупа объекта в собственность, и Church Commissioners, все еще владеющий множеством домов в Лондоне; похоже, что без суда церковь вообще не готова договориться об оценке.

Church Commissioners – интересная организация, функционирующая совершенно в британском стиле. Это благотворительный фонд, созданный на основе очень древней пенсионной системы английского духовенства. В 1704 году королева Анна формализовала и усовершенствовала порядок, введенный еще Генрихом VIII (более известным конечно своими шестью браками) в начале XVI века: согласно этому порядку налоги на доходы священников (100 % доходов первого года назначения в приход и 10 % в последующие годы) не растворялись в казне, а учитывались отдельно и расходовались на финансовую помощь малоимущим священникам и выплату им пенсий по старости. Согласно Queen Anne’s bounty получаемые налоги стали расходоваться на покупку земли для малоимущих священников, которая (как «приусадебное хозяйство») должна была их кормить.

Однако покупка небольших участков земли священникам быстро сменилась более эффективной схемой: большинство священников просили организацию не передавать им землю, а управлять ей отдельно, выплачивая самим священникам справедливую арендную плату. Уже в середине XVIII века Bounty полностью превратилось в земельный банк, бенефициары которого (бедные священники) получали ренту.

Став земельным банком, Bounty делает следующий логичный шаг: от скупки земли под огороды организация переходит к скупке участков под застройку и собственно застройке земель в городах. Строятся кварталы многоквартирных домов (в том числе и много – домов с очень маленькими квартирками, под аренду малоимущими – церковь умеет заставлять их платить арендную плату) и кварталы особняков, арендуемых долгосрочно обеспеченными горожанами: так появляются, например, красного кирпича корпуса длиной в 300–400 метров в сердце Мейда-Вейл и параллельно – белые (стакко) террасные особняки Маленькой Венеции. Bounty становится крупным лендлордом Великобритании.

Ситуация существенно меняется во второй половине XX века. Пенсионное и социальное обеспечение становятся доступными всем жителям Соединенного Королевства, а влияние церкви (как и короны) постепенно падает. Единая система пенсионного и социального обеспечения наращивает эффективность, а церковная система (Bounty в 1948 году объединяется с общеанглийским управляющим церковным имуществом в Church Commissioners) становится все менее эффективной. В итоге английская церковь создает нового пенсионного агента – The Pension Board, а Church Commissioners оставляют за собой выплаты пенсий священникам, вышедшим на пенсию до 1998 года.

По понятным объективным причинам функционирование The Church Commissioners ограничено во времени примерно 2035–2040 годами и потому начиная уже с 70-х годов XX века организация активно распродает недвижимость, поддерживая выплаты за счет поступлений от продажи (мы сейчас покупаем дом, который в 70-е был продан прежнему владельцу именно Church Commissioners). Тем не менее на 2020 год это все еще большой фонд – более 8 млрд фунтов совокупной оценки недвижимости, против всего 3 млрд фунтов активов новой пенсионной системы. Изменения в Англии идут медленно.

И в сделке с leasehold, и в сделке с Church Commissioners, и в обычной сделке с недвижимостью (просто купить квартиру у частного владельца, например) обстоятельность британцев дает о себе знать по полной программе. Для начала – сделки в Британии никто не делает самостоятельно, только через юристов. На мой вопрос: «А я имею право сам?» мне было отвечено: «Имеете». – «Так я могу?» – «Нет, не можете». Почему? Потому что никто не будет делать сделку с покупателем, у которого нет юристов.

Юридическое сопровождение стоит «совсем недорого» – от 0,5 % до 0,1 % от сделки. За эти деньги юристы берут на себя ответственность за чистоту сделки, чистоту объекта, правильность уплаты налогов, своевременность перехода квартиры в распоряжение покупателя. Кстати, вопрос налогов здесь не последний. В Британии действует stamp duty на покупку недвижимости, который составляет от 2 % до 12 % от стоимости квартиры. В период до 30 июня 2021 года ставку stamp duty понижали для дешевых квартир и домов – и к концу июня все местные юристы и управляющие компании фактически вынуждены были признать, что не справляются с потоком сделок.

Но чтобы добраться до юристов, вам надо преодолеть еще один рубеж – агентов. Искать дом или квартиру на покупку вы можете либо сами в одной из нескольких отлично разработанных и достаточно полных баз – наиболее крупные это Rightmove и Zoopla, либо обратившись к брокерской компании-агенту. Впрочем, если вы даже сами нашли в базе нужный вам объект, вы выйдете на связь с агентом продавца; контакты напрямую в Лондоне фактически невозможны. Большинство покупателей тоже пользуется агентами-брокерами.

Заплатить агенту за покупку стоит по очень простой причине: у любого агента есть свой шкаф предложений: на верхней полке в нем лежит stock из того, что никто не покупает. Этот stock агент предложит вам в первую очередь, вне зависимости от вашего запроса – для него это option value: а вдруг вы купите? Если вы гневно отвергнете все треш-варианты, то агент полезет на следующую полку – там лежат варианты, по которым он получает полную комиссию от продавца (то есть «законтрактованные» с ним на продажу). На горячем рынке эта полка напоминает предыдущую до степени смешения – все хорошие варианты продаются быстро, вас ждать не будут.

К этому моменту агент уже изучил вас и понял, что (1) вы не лох и вам не продать плохое дорого; (2) вы не desperate и не покупаете первое попавшееся; (3) вы не Крез и не заплатите любые деньги за то, что вам понравится. То есть вы автоматически отправляетесь в ментальной очереди на прием у агента в самый конец; перед вами встанут русские чиновники, которые не смотрят на цены; китайцы, не понимающие что хорошо, что плохо и берущие все подряд; арабы, чьи предпочтения понятны и просты как аравийская пустыня – надо перед просмотром покрыть стены золотой краской; англичане, которые ищут в определенном районе из-за школы ребенка и вообще безразличны к планировке.

Тут начинается расхождение в действиях агента, которого вы «наняли бесплатно» и агента, которому вы обещали заплатить за сделку. Первый естественным образом теряет к вам интерес совсем – даже если ему удастся продать вам чей-то «чужой» дом и даже если агент продавца как-то поделится с ним комиссией, это все равно меньше нормальной комиссии агента по сделке. К тому же вы уже зарекомендовали себя как требовательный клиент, то есть вероятность сделки не так уж велика. Такой агент будет в дальнейшем изредка выходить на связь по мере пополнения его самой верхней полки и пропадать, как только вы дежурно ответите ему «нет».

Агент оплачиваемый будет относиться к вам как к нормальному, хотя и невыгодному, клиенту. Вы все равно останетесь в конце очереди, но не будете забыты: вам будут предлагать варианты, появляющиеся на рынке, вперемежку с пополнениями «полок» у агента, и у вас есть шанс не только найти что-то стоящее, но и получить поддержку агента в процессе убеждения продавца продать именно вам. Поскольку вы читаете это по-русски, такое убеждение потребуется – для продавца вы будете тоже стоять в конце очереди; в начале ее стоят компании, покупающие, чтобы сдавать (они надежны и профессиональны), за ними понятные местные жители со стабильным доходом в Британии и ипотекой от хорошего банка за спиной, после – богачи с Ближнего Востока, которые покупают уже десятый дом и все документы у них идеальны, за ними – китайцы, которые сделают все, что им скажут, подпишут удобный договор и все оплатят, а вы будете где-то вместе с латиноамериканцами средней руки – ни местного банка за спиной, ни внятных бумаг о происхождении денег, и вообще непонятно, почему вы в последний момент, уже подписав договор, не передумаете и не испаритесь.

И агенты, и юристы начинают с того, что проверяют вас на благонадежность (в Европе это вообще повсеместный тренд, все сервисы делают это, и я с ужасом жду, когда же для того, чтобы войти в музей или ресторан потребуется не только сертификат о прививке, но и комплект подтверждений источников дохода, utility bill и справка о уплаченных налогах). Отсутствие независимого централизованного know your client сервиса в Европе вызывает у меня удивление, граничащее со ступором: ну ладно, вы хотите точно знать откуда у меня деньги, где я живу и плачу ли я налоги, но почему я должен это заново доказывать каждому провайдеру, которому я буду платить за услуги три копейки? Почему не авторизовать какие-то компании (скажем tax solicitors или аудиторов) выдавать справки, действующие, скажем, год, о благонадежности клиента и о сумме доступных проверенных денег? Но нет – обратившись к агенту за помощью в покупке квартиры (равно как к агенту, который продает понравившуюся вам квартиру) вы начнете с представления справок, выписок и подтверждений; на следующем ходу появятся юристы – и все повторится заново.

В Великобритании постепенно вступает в права новая, цифровая мода: проверка теперь делается все чаще в специальном приложении. Вводишь свои данные, сканируешь документы, отправляешь, ждешь ответа – в идеальном варианте. В варианте неидеальном – приложение не срабатывает; документы не того формата или «слишком тяжелые»; приложение не верит, что твое фото, только что снятое на смартфон, и твое фото в паспорте пятилетней давности (спасибо криворукому фотографу на паспорт и литрам выпитого за пять лет виски) – это фото одного человека. Наконец вы всех победили, документы ушли, фото принято, приложение уходит в нирвану на пару часов и потом сообщает, что «не хватает документов». Ты со всей силы кидаешь смартфон об пол, стоически это воспринимаешь, тратишь полчаса на поиск продолжения – каких не хватает документов? да кто же тебе это напишет! – и звонишь юристам (или агенту). Они обещают разобраться, возвращаются через пару дней и сообщают, что был сбой в приложении и надо просто проделать всю процедуру заново.

Отлично – у вас есть агент, есть юрист, и вы прошли этап поиска жилья на покупку (параллельно узнав о недвижимости Лондона все, что я написал в предыдущих главах, и еще больше). Перед вами конкретный вариант. Вы его хотите. В этот момент вам, разумеется, уже сообщили, что есть и другие заинтересованные покупатели (конечно, вам это сообщили, даже если их нет). Дальнейшее развитие событий зависит от агента продавца: либо торг будет идти непублично, либо он примет форму sealed bids.

Непублично – это когда агент продавца сообщает вашему агенту, что другой покупатель поднял цену (на сколько – секрет), и вам предлагается сделать то же самое, и, подмигнув, называется уровень – скажем 15 %, потому что «вообще-то агент покупателя симпатизирует вам и попробует убедить продавца, но только если цены будут близкими». В случае вашего согласия вполне возможна и вторая и даже третья итерации. В случае несогласия часто после паузы в неделю-две вам сообщается, что таинственный второй покупатель почему-то «отвалился», вам повезло, и сделка может состояться по начальной цене. Однако все это не гарантировано, второй покупатель, возможно, есть и, возможно, не отвалится, так что предложить вам стратегию я не могу.

Sealed bids – запечатанные предложения – это аукцион. Все покупатели сдают свои предложения, не зная предложений других, в назначенный момент вскрываются все конверты, и продавец выбирает одно из предложений. Предложение – это не только цена, это и скорость оплаты (зависящая от необходимости брать ипотеку), это и строгость требований покупателя к проверке состояния недвижимости, это и прочие мелкие нюансы, но цена – это 99 % дифференцирующих факторов. Если вы такой покупатель, как я описал выше, то вам практически никогда не выиграть sealed bids auction, если только он не имитация и на объект претендуют несколько серьезных покупателей. В порядке убывания вероятности претендентами на победу будут (1) сумасшедшие, у которых немерено денег и они испугаются, что проиграют и дадут сильно больше; (2) те, кому нужен дом именно в этом месте и они готовы переплатить за конкретное место; (3) клиенты того же агента, кто представляет продавца, которые несомненно получат информацию о лучшем биде и дадут +10 000 фунтов если этот бид не безумный. Так что, участвуя в sealed bids не надейтесь на победу и не пытайтесь победить любой ценой – цена будет слишком высока; давайте столько, сколько вы считаете правильно.

За год, который мы искали дом в Лондоне, мы посмотрели более 50 домов и делали предложение четыре раза. Первый раз мы предложили на 50 000 фунтов больше, чем второй покупатель, но продавец выбрал не нас по причинам нам не известным – продавала очень пожилая пара и, возможно, они не хотели, чтобы их дом доставался «понаехавшим». Второй раз мы участвовали в sealed bids. Мы хотели этот дом (вернее, жена очень хотела: перед ним растут две березки), поэтому мы предложили столько, сколько мы считали, он должен стоить и еще 10 %. Мы были вторыми на финише, выиграл житель этого же района, который хотел именно этот дом уже давно: он предложил еще на 10 % больше. Третий раз мы столкнулись с таинственным «вторым покупателем, который дает больше». В этот раз карты были у нас на руках – агент нам по секрету из-за очень большой любви сообщил точно, насколько нужно поднять цену, чтобы купить точно. Мы подняли. Через неделю агент сообщил нам, что не хватает еще 50 000, и все – сделка в кармане. Мы согласились. Две недели нам говорилось, что продавец тоже согласен, но он завершает альтернативную покупку и как только завершит, перейдет к оформлению нашей сделки. Через две недели нам было сказано, что продавец вообще передумал продавать дом.

Четвертый дом, к нашему счастью, оказался сильно лучше первых трех. Спустя полтора года поисков и отчаяния сработала конструкция платного агента: наш агент привел нас в дом, еще не выставленный на широкий рынок. Продавец (пожилая английская дама) была настолько же мила, насколько простодушна, и с порога сообщила, что все знают, что «одна русская пара давно ищет в районе дом и готова платить большие деньги». Я живо представил себе нас с женой «русской парой» в поеденных молью соболях, с лорнетом и охраной из казаков в шинелях, ищущей дом на районе, потрясая бриллиантами романовского дома перед носами потенциальных продавцов. Цена, запрошенная за дом, была, разумеется, заоблачной. «Да, – сказал я после разговора о погоде, – мы и есть эта русская пара; но мы не готовы платить любые деньги. Этот дом столько не стоит». Наш агент проделала большую работу, убеждая нас, что нам не надо торговаться – ведь это прекрасный дом и отличная инвестиция, а если мы не согласимся, то дом выйдет на рынок и там найдется покупатель и за эти деньги. Но русское упрямство во мне встретилось с еврейской расчетливостью, я тупо сказал нет, потратил вечер на оценку стоимости дома по всем правилам оценки объектов недвижимости, сравнил с оценкой, которую дала Zoopla (база данных типа ЦИАН) и сказал, что больше «справедливой цены» платить не буду, хоть меня режьте, хоть выставляйте дом куда хотите. В результате мы подписались по этой цене – на 15 % ниже изначально запрошенной. Я и сейчас не понимаю, почему дом не выставили на рынок; видимо мы очень понравились продавцу во время разговора о погоде – тут так тоже бывает.

Предположим вы, как и мы, нашли то, что искали, и продавец согласился вам продать недвижимость вашей мечты. Начинается этап сбора и проверки документов на недвижимость, который должен закончиться через некоторое время операцией, называемой «обмен» – «exchange». Имеется в виду обмен подписанными договорами купли-продажи, но чтобы их подписать, вы должны убедиться, что продаваемый вам объект недвижимости действительно принадлежит продавцу, он имеет право его продавать, ничто в объекте недвижимости не нарушает закон (нет незаконной перестройки, есть надлежащий пожарный сертификат, нет жалоб, исков и задолженностей), состояние объекта недвижимости соответствует заявленному. Для установления этого специальный человек – сюрвейер делает осмотр и составляет отчет за деньги (примерно от 1500 до 10 000 фунтов).

Если вы покупаете leasehold, то владелец должен подтвердить сделку, и вы должны согласиться с положениями lease agreement. Если вы покупаете квартиру или часть объекта в управлении управляющей компании, вы отдельно должны убедиться в возможности такой покупки с точки зрения договора о совместном управлении (часто другие члены такого кондоминиума должны согласиться на вашу покупку) и изучить договор об управлении, к которому вы присоединяетесь.

Надо сказать, что такое управление в Лондоне штука не дешевая. В нашем районе владелец долгосрочного lease на хорошую трехкомнатную квартиру платит в год около 8000 фунтов управляющей компании дома; владелец большой квартиры (6 комнат, 250 метров) платит 25 000. С учетом того, что ту же трешку можно снять в короткую аренду за 30 000 фунтов в год, у арендодателя (владельца lease) больше 25 % выручки уходит только на оплату услуг УК, и чистая выручка его едва ли дотянет до 2 % от стоимости квартиры в год, а за вычетом амортизации и с учетом потенциального простоя будет скорее ближе к 1,2–1,5 %. Тем не менее квартир в аренду сдается очень много; я думаю секрет в том, что покупались они в надежде на рост их стоимости, и в течение последних лет 25–30 это происходило достаточно активно, я бы оценил среднюю скорость прироста в 5 % в год. Стабильный доход в 6–6,5 % в год, при том, что налогом облагается лишь 1,5 % из них (остальное – нереализованный доход, будет обложено при продаже) – не такая уж плохая инвестиция; однако такой рост совпал по времени и с долгосрочным движением вниз ставок рефинансирования и ипотеки, и с притоком денег от покупателей из развивающихся и нефтегазовых стран – не удивительно, что цены на недвижимость росли.

Теперь, в конце 2021 года, когда все снижения ставок сделаны, балансы центральных банков выросли до небес, а развивающиеся страны замедляют темпы роста своего ВВП, праздник постоянного роста цен на квартиры под угрозой. Что будет, если цены остановятся или начнут медленно падать, и владельцы решат, что надо избавляться от квартир, поскольку они больше не приносят хорошего дохода, не хочется даже думать. Слишком глубоко внутрь финансовой системы Великобритании проникла схема «купи в ипотеку под 1,5 % годовых, внеся 20 % капитала, сдай за 1,5 % годовых, получай 1,5 % на свои 20 % и плюс 5 %*5 = 25 % годовых прироста стоимости своего капитала».

С другой стороны, у меня есть хорошая новость для владельцев таких квартир: совместно они too big to fail, и правительство, заинтересованное в их голосах, что-нибудь придумает, чтобы они не потеряли свой капитал, хотя возможно их IRR и не составит 25 % годовых в итоге.

Так или иначе, но пока вы соберете все справки и получите все ответы, пройдет неизвестно сколько времени. Неизвестно потому, что в лучшем случае это недели две-три, худший случай я видел своими глазами, и выглядел он точь-в-точь как китаянка из Сингапура, не говорящая по-английски, которая купила квартиру на «выездной распродаже».

Выездная распродажа достаточно популярный способ сбыта квартир в Лондоне. Когда строится объект или комплекс объектов, агенты выезжают в развивающуюся страну (особой популярностью пользуется Китай, но и Сингапуру достается своя доля), рекламируют квартиры в этом объекте и заключают сделки прямо на месте. Большинство покупателей передают агентам права на сдачу квартиры в аренду и никогда не приезжают в нее (многие никогда не приедут в Великобританию). Потом обстоятельства меняются и покупатели, не говорящие на английском и не имеющие понятия о том, что они на самом деле купили, решают квартиру продать. К этому моменту квартира имеет все возможные проблемы. Ее никто никогда не ремонтировал; арендаторы успели понаделать в ней неразрешенных перепланировок; на квартире висят долги за коммуналку, за управление, за муниципальный налог; все, что нужно было подписать за последние пять лет – не подписано и не подано куда надо. Чтобы объяснить это владельцу, необходимо не только говорить на его языке, но и провести ему краткий курс обучения законодательству о недвижимости Соединенного Королевства; но владелец не хочет учиться – он хочет, чтобы агент продал квартиру без него так же легко и быстро, как он купил ее, а так не получится. Так не получится, а он не понимает почему и упирается.

Долго ли, коротко ли, но в описываемом мной случае сбор документов начался в марте и закончился в августе; однако пить шампанское было рано. Ровно в этот момент, когда договора уже были готовы, оказалось, что владелица квартиры ушла в отпуск, уехала отдыхать и даже ее местные юристы не могут с ней связаться.

Но это – несчастный случай, а в случаях более счастливых обмен все же происходит. После него дело за покупателем, который должен срочно внести примерно 10 % от суммы сделки на счет юристов и в оговоренный срок – доплатить остальное, включая налог на покупку.

Продавец вывозит свои вещи, и вы – счастливый обладатель недвижимости в Лондоне – той самой, которая росла на 5 % в год в течение 25 лет, поэтому стоит заоблачных денег. Если вам повезет, то она будет продолжать расти еще какое-то время.

Заканчивая с недвижимостью, логично перейти к способам перемещения до этой недвижимости, принятым в Англии и в Лондоне в частности – то есть к транспорту и дорогам.

Начнем с очевидного: в Великобритании движение идет по левой стороне дороги, как в Японии или на Кипре. Но (!) в Великобритании признают, что левостороннее движение – это не вполне нормально: на всех перекрестках в Лондоне прямо на проезжей части крупными буквами написано LOOK RIGHT! (а на середине дороги, которая, как правило, выделена островком – LOOK LEFT!). На туристов надпись действует как дополнительный фактор стресса: большинство, прочитав ее, смотрят направо, видят приближающийся транспорт, отворачиваются и, смотря налево, начинают переходить дорогу.

Местные водители знают повадки пешего туриста, поэтому отношение к перекресткам у них близко к священному – вне зависимости от наличия пешеходов все тормозят. Водители-туристы тоже встречаются: их легко узнать не только в моменты регулярного выезда на встречную полосу, но и когда они временно едут по правильной полосе – их движение замедлено, на повороты они встают ровно не в ту полосу, в которую надо, в процессе поворота они надолго останавливаются посередине перекрестка, чтобы поспорить с женой о том, «длинный» это поворот или «короткий», часто пытаются запарковаться в центре дороги; и, конечно, их выдают глаза – глаза рыбы, попавшей на сушу и вынужденной ходить ногами. Редкие встречи водителей-туристов с пешеходами-туристами должны заканчиваться трагически, но они настолько редки, что не портят статистику.

Англия – страна гномов, и я не могу не повторить этого применительно к английским дорогам: ширина полосы на стандартной английской дороге позволяет более или менее комфортно уместить мотоцикл и с некоторым трудом – малолитражную легковушку. Я не смогу объяснить, каким чудом на этой полосе умещаются грузовики и автобусы (когда они это делают, я усматриваю в этом элементы магии, что-то описанное Роулинг). Выбирая себе машину в Лондоне, мы отказались и от русской идеи ездить на широком джипе, и от американской идеи седана с капотом длиной в украинскую степь; мы купили себе ярко-зеленый (British racing green) "мини-кантримен" – джип для гномов, в который с большим комфортом помещаются четыре человека и полтора чемодана, зато длина его (4,3 м) позволяет не только хранить в гараже кучу нужных, но никогда не используемых вещей, но и поворачивать на самых узких перекрестках и разворачиваться на двухполосных дорогах Британии.

В изрядном количестве мест в Лондоне двухполосную дорогу с двусторонним движением тисками сжимают полуметровые выступы в месте перехода; иногда посередине в таком месте стоит еще и островок. Там даже «фиаты-уно» сбрасывают скорость до нуля, чтобы не разбить колесо о сравнительно высокий бордюр. На подъезде к одному из таких мест (у моста через Темзу, рядом с Баттерси-парком) я наблюдал как идущий впереди меня «рендж-ровер» черного цвета с золотыми ручками и дисками затормозил, остановился совсем, постоял в неуверенности полминуты, затем резко сдал назад (на мгновение я испугался, что он ударит меня своей огромной кормой) и развернулся через двойную сплошную почти полицейским разворотом. В боковом стекле мелькнуло лицо молодого саудовского феодала (загар, бородка, белая куфия под черным икалем) – на нем читались гнев и удивление, как будто он, мирно путешествуя на верблюде, попал в засаду, организованную соседним племенем. Я же поехал вперед на своем «мини» – маленький и гордый. За мной, не спеша, проехал рейсовый автобус (магия, я же говорю).

В окрестностях Лондона (это понятие условное, в агломерации Лондона нет границы город – деревня, так что зона, жители которой в зависимости от обстоятельств считают себя то лондонцами, то подлондонцами, представляет собой кольцо шириной километров двадцать пять) дорожные демиурги пошли еще дальше – они в изобилии создали перекрестки с круговым движением. То ли из экономии, то ли из эстетических соображений стандартное круговое движение на таких перекрестках было установлено простым нанесением белой краской большого круга с центром посередине перекрестка. Встреча двух узких дорог таким образом превратилась в круговое движение без расширения пространства пересечения. Повернуть на таком кругу возможно (слегка задевая белый центр), развернуться – в принципе нет. Мне приходилось пару раз все же проделать в таком месте разворот. В Британии преимущество имеет находящийся на кругу, поэтому я заскакивал на круг, поворачивался на 90 градусов и начинал, сдавая назад и вперед, доворачивать вторые 90 с наглым видом. Очередь за мной со всех четырех сторон покорно наблюдала за процессом.

Не мудрено, что в таких условиях, особенно в городе, скорости на дорогах должны быть ограничены. В Великобритании значительное количество решений принимается на локальном уровне, в том числе это касается скоростных режимов. Большинство муниципалитетов, по крайней мере в Уэссексе и Восточной Англии, сходятся тем не менее на ограничении скорости в городе 30 милями в час (48 км/ч), но, например, Вестминстер (где я живу) стоит особняком: здесь ограничение 20 миль в час (32 км/ч). Это звучит для русского уха как ограничение свободы нестись куда-то вдаль со скоростью, в разы превышающей потолок своего ангела-хранителя, но в Британии я не слышу возмущений по этому поводу. Более того, мой опыт поездок показывает, что в запутанной сетке городских улочек мало где физически можно разогнаться быстрее, и по факту ты все равно доезжаешь примерно за то же время. Зато ограничение скорости способствует равномерности движения. Я пока ни разу не встречал «мертвой пробки»; «живые» движутся со скоростью 10–15 миль в час, и они не слишком часты.

Одним из инструментов ограничения скорости в Лондоне являются очень часто встречающиеся «лежачие полицейские». Их здесь называют humps (ухабы) – в отличие от bumps – естественных выбоин и бугров. На знаках так и пишут: «Humps». По некоторой иронии глагол to hump означает в староанглийском «заниматься любовью, занимая агрессивно-активную позицию». В каком-то смысле у автомобилиста, проезжающего через humps каждые 100–200 метров, должно возникать ощущение, что он оказывается объектом такого действия. Но англичане – люди спокойные.

На дорогах в Подлондонье humps встречаются реже, чаще вместо них крупными буквами написано SLOW DOWN: сознательные англичане действительно замедляются при виде такой надписи. На среднюю милю дороги можно встретить пару замедлений, поэтому даже скоростной режим проселочной дороги (40 или 50 миль в час) выполнить невозможно, и время, которое тебе прогнозирует навигатор, всегда меньше реального времени поездки.

Проселочные дороги требуют отдельного рассказа. Непостижимым для меня образом большинство английских проселочных дорог расположены ниже уровня обочин (вот она, гномская страсть к подземелью, из garden flats прямиком на дороги, идущие ниже уровня земли) часто на полтора-два метра. Непостижимость этой конструкции, конечно, заключается в системе отведения осадков: в России при малейшем дожде затап-ливаются даже дороги с ливневкой, идущие по насыпи. В Великобритании, где дождь – нормальное состояние погоды, я не видел ни одного подтопления проселочных, утопленных вглубь земли, дорог. По обочинам такой дороги растут старые корявые дубы, вязы, ясени, липы вперемежку с молодыми кустами орешника и кленами. Кроны сплетаются над дорогой, образуя «живой тоннель», защищенный от солнца даже зимой, когда большинство деревьев теряет листья. Неторопливое путешествие по такой дороге само по себе является визитом в Старую Добрую Маленькую Гномскую Англию и может рассматриваться как tourist attraction. Торопливым это путешествие не сделать при всем желании – при ограничении скорости в 40 миль в час (64 км/ч) стандартная проселочная дорога имеет чуть более одной полосы в ширину, будучи совершенно уверенной, что она – двусторонняя.

Разъезжаются на таких дорогах чисто по-английски. С интервалами метров в 100–200 обочины дороги имеют расширение примерно на 1–2 метра длиной метров 5–6 – примерно попеременно то с одной, то с другой стороны (обочины в Англии называются shoulders – плечи; hard shoulder – это обочина, на которую можно съехать; «no hard shoulder» – частая надпись на таких дорогах, но все же при необходимости место для съезда можно найти). Увидев друг друга, водители тормозят и ищут взглядом такое расширение со своей стороны. Тот, с чьей стороны есть расширение, расположенное между ним и встречной машиной, съезжает в него, пропуская встречного; при этом оба водителя должны помахать друг-другу рукой, цокнуть и сказать что-то типа «That’s ok, bro, keep cool».

Если между водителями случилось два расширения с обеих сторон, это – большая проблема. Хорошо еще если оба водителя находятся ближе к «своему» расширению – тогда они просто каждый заползают в него и долго машут друг другу руками и сигналят светом, предлагая второму проехать. Пару раз они начинают проезжать одновременно, решив, что исчерпали лимиты вежливости; им приходится сползать обратно и начинать все с начала. Примерно на третий раз кто-то оказывается быстрее и ситуация разрешается. Значительно хуже, если расширения стоят в обратном порядке. Английская вежливость заставляет обоих водителей стремиться заползти в расширение и пропустить встречную машину, но для этого надо чтобы второй водитель остановился и подождал, а он тоже хочет уступить дорогу. В результате машины встречаются лоб в лоб – обе показывают поворотниками, что готовы уступить, и оба не в состоянии это сделать физически пока второй не сдаст назад. Каждый из водителей оказывается в патовой ситуации – любое его действие будет невежливым. Поскольку я никогда не видел на проселочных дорогах брошенных машин и умерших от голода водителей, я предполагаю, что вопрос все же как-то решается, но происходит это точно не по-английски, и кто-то из водителей должен чувствовать себя травмированным морально.

Как вы уже поняли, английская вежливость распространяется на дороги в полном объеме. Но, конечно, в Лондоне живут не только англичане, и даже англичане не всегда бывают по-английски вежливы. Нарушения правил дорожного движения совсем не редкость. Грузовички доставщиков торопятся по узким дорогам и подрезают легковушки. Олим хадашим с Ближнего Востока на своих поршах и феррари немножко превышают скорость и не видят разметки. Старушки на воксхоллах останавливаются посреди дороги, чтобы подумать. Молодые профессионалы из банков и стартапов обгоняют по встречной полосе, заставляя невольных свидетелей зажмуриваться. Обыватели паркуются на желтых и даже красных полосах – ненадолго, конечно, но почему-то их не смущает даже тот факт, что за желтой линией твой гараж и ты как раз хотел из него выехать.

Конечно, даже нарушения правил англичане встречают стоически. Я лишь однажды видел возмущение на улице: большой БМВ, за рулем которого сидел бородатый и кудрявый афробританец в самом расцвете сил, встал на зебре, пропуская поперечный трафик. На беду немолодая обширная афробританка с огромной кроной черно-седых волос в мелкую кудряшку, в разноцветном (напоминающем саванну на закате) шелковом костюме, с ярко-желтым зонтиком-тростью в руке, сумкой Версаче на плече и темными очками величиной с бинокль адмирала Нельсона с золотыми дужками на носу, приняла решение перейти дорогу в этом месте. Встреча односельчан на далеком меридиане не была благодушной – БМВ был атакован зонтиком, и много нелестных слов было сказано про идиотскую манеру афробританцев «понакупать» дорогих машин и потом водить их черт-те как (“Devil you drive like hell, know not your ways!”) Впрочем, мужчина ничего не отвечал, неподвижно глядя в даль, а потом умчался куда-то по своим афробританским делам. И это было вежливо с его стороны.

Со мной случалось кое-что в таком же духе. Как-то на узкой дороге, идущей где-то в Западном Кенте из ниоткуда в никуда в зеленом туннеле из крон столетних лип и вязов, я искал место, где припарковаться чтобы воспользоваться редким в этих местах публичным проходом к красивейшему (они тут все красивейшие) озеру. Проход был Публичным с большой буквы – ограниченным деревянными стилизованными воротами с большой надписью про то, что для рыбалки надо покупать билет, а катание на байдарке бронируется заранее; дорога была Узкой с большой буквы – той самой, которая обещает двустороннее движение, но где в ширину едва умещается мой «мини-кантримен». Мест для парковки не было вовсе, то есть вдоль дороги до и после Прохода тут и там имели место небольшие уширения обочины, на которые можно было бы водрузить мой мини так, что еще один мини с трудом проехал бы по дороге, но понять это можно было только экспериментально – примериваясь, пристраиваясь, обнаруживая в зеркале недостаточность оставшегося места, чертыхаясь и выезжая на дорогу обратно.

На его беду за мной на дороге оказался красный «эвок»; каждая моя попытка припарковаться заставляла его затормозить, испытать надежду наконец меня обогнать и поехать дальше на скорости 40 миль в час[8], но получалось только убедиться, что я не влезаю на обочину (то есть он не может меня обогнать), дождаться пока я выеду обратно и поехать за мной на скорости в 10 миль, так как я продолжал искать себе пристанище. «Эвок» честно проделывал это раза четыре. На пятый раз я таки сумел встать, а «эвок» сумел со мной поравняться и в боковом стекле показались два типично английских лица – мужское подальше (за рулем) и женское поближе – типично английского возраста (около 60, но может быть и 35), с совершенно не типичным для англичан выражением ярости. Два рта что-то гневно мне сообщили, затем синхронно, как гвардейцы на параде, повернули головы вперед. «Эвок» рванул с места.

Я подозреваю, что так и выглядит на просторах Лондона и Подлондонья дорожный конфликт с тяжелыми последствиями: одна сторона, спокойно стоя или сидя, с опущенными и бездвижными руками, недовольно произносит что-то, глядя на вторую сторону. Вторая сторона неподвижно слушает с лошадиным выражением лица и, если очень не согласна, фыркает. Если есть что сказать, в следующем раунде стороны меняются местами. Говорить одновременно – харам. Жестикулировать – харам.

Увы, в Англии каждый день случаются тысячи ненастоящих неанглийских конфликтов. Мне хотелось бы сказать, что виной всему – иммигранты, что они принесли в Лондон другие, значительно менее рафинированные, манеры, но это как минимум не вся правда. Среди самих англичан, меньше в Лондоне, больше в «красном поясе» и вообще промышленных и среднего размера городах, конфликтов, драк, поножовщин и других преступлений хватает. Бытовые преступления, пьяные драки, ограбления, насилие, убийства, совершаемые в Соединенном Королевстве как потомками саксов, бриттов, англов, норманнов, скоттов, пиктов, древних римлян, так и приезжими со всего света, в общем ничем не отличаются от тех же шалостей обитателей рязанской области или Сычуани; «глубинный народ», говорящий на кокни, не более приятен, чем ботающий по фене.

Единственным, пожалуй, отличием Альбиона от Третьего Рима в этом вопросе является активная позиция полиции. Нет, не надо обольщаться: во всем, что касается имущественных преступлений, местные полицейские проявляют прямо-таки британские стойкость и безразличие. Обокрали квартиру (здесь это частое событие) – ну как же мы их будем искать, вон на камере кто-то в толстовке, промелькнул быстро, что мы можем сделать, кроме как посочувствовать вам? Может быть записать вас бесплатно к психотерапевту на курс лечения от моральной травмы? Вырвали телефон у школьника из руки на улице, и вы видите в приложении, где он находится? Но мы же не можем входить в это жилище без ордера, тем более что это социальное жилье, там знаете в подъезде сколько квартир, во всех них кроме одной вашего телефона нет, как мы можем беспокоить невиновных хозяев?

Но ситуация меняется кардинально, если речь идет о преступлении против личности. Самым распространенным преступлением против личности в Лондоне является скандал в баре. Протекает он примерно так: у переполненного шумного бара двое мужчин встают и начинают с близкого расстояния пристально смотреть друг на друга (примерно фут, я подозреваю что эта английская мера длины так и получена: расстояние, с которого пристально смотрят друг на друга двое мужчин, скандалящих в баре). Периодически они берут друг друга за грудки и говорят друг другу какие-то негромкие слова. При этом оба ритмично покачиваются вправо-влево. Некоторое количество других мужчин начинает пытаться отвлечь участников скандала, но это не имеет успеха. Тут кто-то вызывает полицию. Полиция появляется почти мгновенно, причем вслед за первой машиной прибывает вторая, третья (я видел как-то шесть машин в такой ситуации). Полицейские подходят к ссорящимся и применяют активные меры воздействия: стоят рядом и что-то говорят, а в момент взятия за грудки демонстрируют усилия по разниманию взявшихся друг за друга. Такой процесс может продолжаться очень долго. Мне, в частности, никогда не удавалось досмотреть его ни до конца, ни до хотя бы какой-то динамики.

А еще где-то там, на просторах Англии, происходят страшные вещи – ограбления, поножовщины, бытовые убийства и убийства детей; недавно был пойман полицейский, который похитил и убил девушку. Таблоиды аккуратно описывают все детали всех таких преступлений, создавая впечатление, что Англия – страна бандитов. Но статистика говорит о другом: все-таки в стране совершается существенно меньше преступлений (особенно тяжких), чем скажем в США или России (и в целом, и на 1000 человек населения). Так что лондонцы чувствуют себя более или менее спокойно.

Но вернемся к дорогам. Незыблемые права собственности сильно мешали и мешают реновации, а в последние 20–30 лет к мешающим факторам добавилось стремление муниципалитетов законсервировать застройку, запретить не только прокладывать дороги и менять границы кварталов, но даже и менять фасады домов и делать их достройку, если она теоретически уменьшает поток света на соседние дома. Дела в Северном Лондоне обстоят чуть лучше, там исторически сложились несколько «вылетных» магистралей (в старомосковском смысле, то есть широких и почти прямых, но со множеством светофоров). Южный Лондон – это огромный клубок кривых улочек, со светофорами каждые 100 метров. Самая большая ошибка, которую может сделать автомобилист – это поехать «на юг», в самые лучшие места Подлондонья (Суррей и Кент), из благородных обеспеченных северных районов через город. Просто пробраться из центра на юг до уровня лондонской кольцевой займет часа полтора, а то и два с лишним. Проще по Вествею (Лондонское Ленинградское шоссе) выскочить на кольцо (М25) и на скорости 70 миль в час ехать по дуге большого круга. Но так или иначе если вы живете в центре Лондона – не заводите дачу на юге: замучаетесь ездить.

Лондон является очень плотным по застройке и богатым, с точки зрения доходов жителей, городом – не удивительно, что здесь много машин, и если бы процесс их появления был бесконтрольным, город встал бы намертво. Центр Лондона давно прошел все начальные стадии борьбы с количеством машин на улицах: парковки платные (от 4 фунтов/400 рублей в час) давно и везде, даже на окраинах (правда резиденты микрорайона паркуются бесплатно). В какой-то момент властям пришло в голову что можно совместить приятное с полезным (или add insult to injury, но это с точки зрения автомобилистов) и ввести поборы с проезжающих по улицам города не поголовно, но пропорционально экологическому несовершенству транспортного средства. Электрические машины оставили до 2024 года без подати; для остальных предусмотрели два вида сборов: территориальный и территориально-экологический.

Территориальный – congestion charge – составляет 15 фунтов в день с машины, заезжающей внутрь лондонского Садового кольца (границы его описаны в предыдущих главах), если только эта машина не соответствует самым строгим требованиям по выбросам (им соответствуют только мелкие гибриды и электромашины, с октября 2021 года будут соответствовать только электромашины). Экологически-территориальный сбор (Ultra-Low Emission Zone charge) составляет 12,5 фунтов в день с машины, если она не соответствует Евро-5 (Евро-6 для дизеля, Евро-3 для мотоцикла) и взимается при заезде в ту же зону – до октября, с октября 2021 года зона существенно расширяется, примерно до линии эквивалентной третьему транспортному кольцу Москвы.

Оплата Congestion Charge и ULEZ производится либо автоматически (если вы открываете счет в системе auto pay на вашу машину – камеры фиксируют ее въезд в зону и деньги снимаются), либо вручную по факту въезда. Чтобы получить освобождение от Congestion Charge и ULEZ недостаточно обладать соответствующей машиной, надо подать заявление (на сайте) и получить освобождение (на сайте). Я этого не знал и попался, несмотря на то что специально чтобы не платить сборов я купил гибридный «мини», мне очень быстро пришел штраф за неуплату congestion charge.

В письме, приложенном к штрафу, было подробно объяснено за что штраф, почему штраф, как платить штраф, что будет если не платить штраф, а также значилось: «Если у вас были причины не оплатить congestion charge, в том числе: вы не смогли это сделать физически; вы по ошибке попали в зону congestion charge – вы не должны платить congestion charge. У вас были другие причины не платить congestion charge – напишите нам, приведите ваши причины, и мы рассмотрим ваше обращение». То есть (учитесь, ГИБДД Россия) никакого вечно занятого телефона, по которому надо позвонить. Вместо этого электронная почта и обязательное рассмотрение письма; штраф отменяется по целому ряду причин, в том числе по причине бедности, рассеянности, глупости. Я, конечно, написал, что забыл зарегистрироваться, но платить не должен – посмотрим, что они ответят (если ответ придет до выхода книги, то вместо этой фразы будет приведен он).

Кроме того, практически весь Лондон покрыт Low Emission Zone – зоной, в которой запрещено ездить на «грязных» дизелях (ниже 5-го) и старых бензиновых автомобилях (так что Аи-92 здесь не пройдет вовсе). Вежливый сайт gov.uk дает ответ на вопрос «Что делать, если моя машина не соответствует стандарту LEZ, и я хочу ездить по Лондону?» Ответ этот по-английски прост и точен: «Вам надо сменить машину».

Зато в Лондоне легко дышится (не как в Москве), при том, что машин много, а дорожные проблемы в большой части решает общественный транспорт. О машинах и о общественном транспорте – следующая глава.

Воздух в Лондоне действительно чистый. Разница с Москвой разительная, и вклад в это вносят не только океан и огромные парки. В первую очередь это автомобили, большинство которых составляют электромобили и гибриды. Спасибо LEZ и Congestion Charge, большому количеству электро- и водородных заправок, подсуетившейся корпорации Siemens, которая сделала розетки для электромобилей в столбах уличного освещения на каждой улице (зарядку в них можно оплатить карточкой прямо у столба), да доброй Тесле, которая вешает на парковках отелей и супермаркетов свои зарядники.

Личные транспортные средства в Лондоне можно условно поделить на шесть групп: винтажные, ВИП, продвинутые, венчурно-коммерческие, семейные и социальные. Есть конечно и смешанные типы: ВИП-продвинутые, социально-продвинутые, винтажно-ВИП (почти все винтажные такие).

Винтажных автомобилей в Лондоне очень много. В основном это отреставрированные модели полугоночных машин послевоенной эпохи (довоенных я не встречал). Ездят на них как правило пожилые аборигены высокого уровня достатка, ездят всерьез, как на средстве передвижения, а не на музейном экспонате, не только в клуб, но даже и на рынок. О раритетности вспоминают пару раз в год, выезжая в Подлондонье на автопробеги редких автомобилей (почти каждый раз, когда я еду к морю через Суррей, я встречаю такой пробег – 20–30 винтажных машин колонной; клубов любителей раритетных машин много, и все они конкурируют друг с другом – потому и «парады» у всех в разное время).

На ВИП-автомобилях ездят или иммигранты – бег-лые российские чиновники, родственники арабских шейхов, отпрыски богатых итальянских фамилий, индийские программисты, славянские основатели успешных стартапов, жены бразильских плантаторов, африканские банкиры и диктаторы, или потомственная аристократия. В первом случае такие автомобили ночуют на самых престижных улицах Лондона; во втором – во дворах подлондонских поместий, носящих гордое название manor. ВИП-автомобиль – он и в Африке ВИП-автомобиль: это «феррари» или «ламборгини» (их в Лондоне сильно больше, чем в Москве – рискну предположить, что это из-за низкого качества московских дорог), «бентли», «мазератти», на худой конец предельно упакованный «рендж-ровер», часто – кабриолет. Крутые «мерседесы» тоже встречаются, но по какой-то причине они не так часты и не выглядят ВИП, скорее, они входят в класс венчурно-коммерческих. Множество «мерседесов» – электрические и потому их можно занести и в «продвинутые».

Местные ВИП-автомобили нередко по полной программе страдают от специфики вкусов своего хозяина. В двух кварталах от меня паркуется совершенно золотой, как купол Храма Христа Спасителя, «ламборгини», а нежно розовый «рендж-ровер» иногда приезжает к рыбному ресторану на канале неподалеку.

Разумеется, ВИП-автомобилю нужен ВИП-номер. В Британии в отличие от России любой каприз можно официально удовлетворить за деньги, и ВИП-номера продаются самим DVLA (Driving and vehicles licensing agency) через Интернет: собрал из символов то, что тебе нужно, если это уже не занято, увидел цену, посмотрел симуляцию (как будет выглядеть на машине, надо указать марку), отправил друзьям или жене через share, нажал кнопку «купить», заплатил, пошел в ближайшую мастерскую по производству номеров для авто, изготовил номера, прикрутил и ездишь как ни в чем не бывало. Цены колеблются от 200 до 2000 фунтов (включая регистрационный сбор 80 фунтов). Я из любопытства собрал AM 68 LON (типа Андрей Мовчан 68 г. р. Лондон) – оказалось номер свободен и стоит 399 фунтов. Я, конечно, не удержался и проверил: RU 01 EKX стоит 499 фунтов, A 321 AAA – 399, AG 07 KGB – 499, F 01 OOL – 999, PU 52 TIN – всего 250. Для России выглядит странно: как так, не надо никому из-под полы платить, да еще и номера можно самим сделать. Но не надо забывать, что в Англии информация о регистрации автомобилей вся в сети, и если ты приделал левый номер, то дальше первой камеры, контролирующей дорожное движение, ты не проедешь.

Кстати, оформление покупки машины в Великобритании тоже предельно упрощено. Продавец посылает данные о продаже в DVLA, и через несколько дней по почте покупателю приходит аналог техпаспорта (большой, формата А3, сложенный пополам, бумажный лист со всей информацией о машине). Если ты его испортил или потерял, можно через Интернет заказать новый. DVLA не жалко, пришлют, проверять, кто заказал не будут. Кому нужен это тех паспорт кроме владельца машины? Никакого свидетельства о регистрации в Англии нет.

Продвинутые машины – это гибриды и электрические. В городе очень много автомобилей «Тесла», в том числе самых больших, с falcon doors. На парковках пригородных отелей и ресторанов обязательно есть бесплатные зарядки для «Теслы» (и только для них). При этом в городе (по визуальной оценке) не менее половины машин всех возможных марок ездят на электричестве. Выделяются «тойоты» (их просто очень много), есть «фольксвагены», «мерседесы». Среди гибридов лидируют «лексусы» – на любой парковке обязательно найдется 450H. На электрических машинах ездит интеллигенция и менеджмент ESG-компаний (ecology, social, governance – в последнее время эти три buzz-words стали определять, работаешь ли ты на мерзкого, отживающего свой век капиталиста, чья компания, какие бы ни были у нее прибыли, обязательно пойдет ко дну, или – на акционеров со светлыми лицами, чья компания, даже неся колоссальные убытки, будет всегда расти в цене). Это прогрессивно, современно и на 3–4 тыс. фунтов в год дешевле, чем ездить по центру Лондона на бензиновой машине.

БМВ 6-й и 7-й серии, джипы «ауди», различные модели «порше», «мерседесы» – это венчурно-коммерческие машины, поскольку в основном на них ездят создатели стартапов, покупающие машины на средства, собранные с инвесторов для коммерческого развития своих компаний. Средний возраст их водителей – 25–30 лет, они обязательно темного цвета, в наивысшей комплектации; паркуются они где хотят, легко нарушают скоростной режим, на месте парковки за ними нередко остаются пустые стаканчики из-под кофе: стартаперы в Лондоне профессиональные и понимают, что залог успеха в разрушении правил.

Семейные машины – большие минивэны в личном пользовании встречаются в основном в пригородах Лондона, хотя бывают и в центре. По непонятной причине абсолютным лидером по количеству является «Форд-Торнео». Это здоровенный 8–9 местный агрегат, у которого в силу габаритов даже боковых зеркал четыре. Я брал такой в аренду, когда мы всей собравшейся на reunion семьей ездили в Кент. Впечатление, что попал в игру World of tanks, но – удобно.

Остальная масса личных машин в городе – социальные, примерно, как housing. Чемпионами по спросу в этой группе являются «фиаты-500» и «уно», бензиновые «мини» малого размера, маленькие «тойоты» и «шевроле». Гнездятся эти машины за пределами дорогих районов и центра, около многоквартирных, похожих на тюрьмы своим темным кирпичом и окнами «в клеточку», многоэтажек или маленьких – по 100 квадратных метров – домиков. Покупают их в основном на вторичном рынке, где в хорошем состоянии такая машина стоит 4–5 тыс. фунтов. Правила эти машины соблюдают неукоснительно. Местные штрафы (от 20 до 200 и более фунтов) владельцам не по карману.

Но большая часть лондонцев даже не думает заводить машину, и дело тут не только в дороговизне удовольствия и постоянных проблемах с парковкой. Просто в городе очень хорошо работает общественный транспорт.

Лондонский общественный транспорт бывает четырех с половиной типов, из которых три – абсолютно уникальны, поэтому начну я с последнего, весьма обычного.

Предместья Лондона, спальные районы и даже окрестности центра пронизаны сетью железнодорожных веток, по которым бесшумно скользят поезда. Эта сетка частично лежит на поверхности (во многих местах уходя в длинные туннели), и потому называется Overground. Overground напоминает парижский RER, только в Лондоне поезда Overground не останавливаются на тех же платформах, что и метро. Overground быстрый, поезда ходят часто, в них удобно и чисто. Overground – основной доставщик жителей окраин на работу в центр города.

Мне как обывателю достаточно сложно увидеть границу между Overground и британскими железными дорогами, тем более что поезда Overgorund ездят часто по тем же рельсам, а вагоны и там и там могут быть одинаковыми. Однако есть разница в ценах билетов, и по-езда железных дорог едут намного дальше.

Вся Британия покрыта сетью железных дорог, общая протяженность национальной сети 17 000 км при площади страны 243 000 кв. км, 1 км дорог на 14 кв. км. Для сравнения протяженность железных дорог России – 87 000 км при площади 17 300 000 кв. км, то есть 1 км дорог на 200 кв км. В Британии железные дороги приватизированы в 90-х годах, полотно принадлежит not-for-profit компании, а подвижной состав и обслуживающие компании просто частные. Overground, например, управляет Arriva – крупнейший европейский железнодорожный оператор. Приватизация, как говорят, существенно улучшила качество обслуживания пассажиров и скорость перевозки грузов. По крайней мере, с опозданием поезда я не сталкивался ни разу. Основная масса пассажирских поездов напоминает «сапсаны» и идет даже быстрее, при этом они совершенно бесшумны, кажется будто они на магнитной подушке (на самом деле нет, но тележка вагонов инновационная, так называемый «мехатрон», она компенсирует колебания и снижает шумность). Так или иначе можно стоять в 50 метрах от путей и не услышать проходящего поезда. Из Лондона можно доехать до Манчестера за два часа, до Эдинбурга за четыре, а дальше ехать большого смысла нет, разве что в отпуск, на пустоши Шотландии. У меня лично к английским железным дорогам претензий нет (быстро, чисто, вовремя), но я езжу редко, а «завсегдатаи» железки в Британии говорят, что чем дальше от Лондона, тем хуже качество поездов и тем чаще отмены, причем отмены внезапные, а не плановые, как в лондонском метро. Нельзя так же умолчать о потрясающей чувствительности британских железных дорог к температуре (потрясающая она на фоне капризной британской погоды): стабильное движение поездов гарантируется в интервале от минус 5 до плюс 25 градусов Цельсия. При выходе за диапазон, остановки и отмены растут экспоненциально. Вот и у железнодорожников претензии тоже есть: серьезные забастовки железнодорожников здесь случались еще в 2016–2019 годах.

Отдельная тема – это экспресс-поезда в аэропорты. Я успел попользоваться только Heathrow Express – двадцать минут от аэропорта до остановки Паддингтон. Поезд напоминает экспрессы, идущие в Шереметьево, но билет стоит от 27 до 32 фунтов (2700–3200 рублей) – примерно в 2,5 раза дешевле такси. Кстати, часто пассажиры выбирают поезд не из-за дешевизны (компании в 2–3 человека в деньгах ничего уже не выигрывают), а из-за скорости – не надо стоять на бесконечных светофорах Западного Лондона.

По поездам ходят кондукторы (в английских поездах, в которых из-за небольших расстояний вагоны все сидячие, все время ходят кондукторы) – неторопливые, как правило, молодые люди. Часто (мне кажется очень здорово, что железные дороги на это готовы) они имеют явные признаки аутизма. Кондукторы, особенно если народу немного, заговаривают с пассажирами, спрашивают «как дела», откуда и куда они едут. Пассажиры на удивление готовы вступать в разговор. Я плохо представляю как кондуктор успевает поговорить со столькими людьми обо всем на свете и еще и проверить билеты, но видимо и это – британская магия, влияние Гарри Поттера. Недавно мы сдавали машину, которую брали напрокат как раз в Хитроу (тот самый «Форд-Торнео», см. в предыдущей главе) и возвращались с дочкой на экспрессе (мы живем в десяти минутах пешком от Паддингтона, так что нам очень удобно). Наш вагон был вообще пустой, молодой парень – кондуктор, проверив наши билеты, посмотрел на нас с видом Человека дождя и сказал: «Вы без багажа». «Да», – сказал я. «А почему?» – «Мы сдавали машину и возвращаемся в город». Кондуктор заинтересованно нагнулся к нам. «Вы сдавали машину? Зачем?» – «К нам прилетали родственники из Израиля, и мы брали машину, чтобы ездить с ними. Завтра они улетают, и мы сдавали машину». Парень внимательно и долго посмотрел на нас и сказал: «Это очень сложно. Хорошего пути!» Мы пожелали ему того же и лишний раз порадовались за жителей Лондона, в котором люди с аутистическими отклонениями живут полноценной жизнью, работают и встречают приветливую реакцию, а не буллинг или возмущение.

Раз уж мы заговорили о рельсах, начнем описание чисто лондонского транспорта с «трубы», The tube – лондонского метро. Первому метро мира уже более 150 лет, оно начинало ездить еще на угле (и кое-где на улицах Лондона еще лежат металлические решетки, через которые паровозы метро выпускали дым). Национализированное почти 100 лет назад, лондонское метро постоянно нуждается в финансировании и периодически правительство заговаривает о возможной приватизации, а пока на путях обширной и очень удобной сетки метро постоянно происходят сбои (сравни с железными дорогами!), и остановки той или иной линии на пару дней «на ремонт» являются обычным делом. Каждый день заходя в метро, ты можешь прочитать длинный перечень troubles: на такой-то линии ремонт и поезда не ездят; на такой-то – severe delays; такую-то станцию поезда проходят без остановки. Хорошей традицией у линий, уходящих в спальные районы, является отключать «концы» на выходные. Вы думаете, что в Уимблдон ведет «зеленая» ветка метро, и вы в воскресенье поедете туда на ней? А вот и нет – редкий выходной она работает, в основном – нет.

Лондонское метро называется The tube потому же, почему у хоббитов в хижинах были круглые двери. В городе гномов метро тоже гномское: узкие цилиндрические туннели являются вместилищем узких (даже я достаю головой до потолка у дверей) цилиндрических поездов с плоскими красными мордами; узкие перроны являются как бы небольшими расширениями туннелей, станций как единого целого не существует – есть два перрона с одним названием, на которые приходят по-езда в противоположном направлении, соединенные узкими коридорами. Переходы метро в Лондоне представляют собой сеть кроличьих нор, по которой ты вместе с массой пассажиров петляешь в надежде найти свою линию и свое направление (как правило указатель сообщает название линии и географическое направление – southbound, northbound. Чтобы сориентироваться, надо держать в голове карту и понимать где юг, а где север).

В «трубе» сравнительно душно, особенно на старых, глубоких линиях. Цена проезда по московским меркам совершенно запредельная (не менее 550 рублей за одну поездку, 240 рублей если по специальной карте Oyster, аналогу московской «Тройки»; резиденты старше 60 лет ездят бесплатно). Оплата немного разнится в зависимости от количества пересеченных зон. Определяется сумма автоматически: ты прикладываешь карточку, входя в метро и выходя из него. Я как-то забыл приложить карту на выходе (турникет был открыт). Система растерялась – целые сутки она не списывала с меня деньги и в итоге списала 8,75 фунта – на 2 фунта больше, чем максимальный тариф. Я полагаю, что система добросовестно ждала, когда я накатаюсь вдоволь, и только через 24 часа решила, что я переночевал в метро (2 фунта за ночлег – ей показалось достаточно) и все же где-то вышел, видимо в самой дальней зоне.

Несмотря на явные проблемы, «труба» очень популярна. «Квадратно-гнездовая» структура вместо московской радиальной и маленькие интервалы между станциями обеспечивают Лондон плотной сеткой станций. Фактически в пределах километра от любого мес-та есть хотя бы одна станция метро, а в центре их еще больше. С пятницы на субботу и с субботы на воскресенье большинство линий «трубы» работает всю ночь, что очень удобно для привыкшего проводить уикенды в пабах центрального Лондона и ресторанах Сохо жителя города.

Все в Лондоне считают The tube «старым», однако и в старой системе происходят изменения. Через весь город с востока на запад сегодня строится Elisabeth line – принципиально новая линия, которая будет идти аж от Шенфилда на востоке до Ридинга на западе (это, примерно, как от Щелково до Волоколамска в московских масштабах), соединит Canary Wharf (аналог московского Сити) и Паддингтон, и пройдет через Heathrow. По линии должны пойти двухсотметровые (!) поезда нового типа с интервалом 2,5 минуты. Открытие обещают во второй половине 2022 года, но мой gut feeling подсказывает, что оно будет отложено.

Над тоннелями метро, по улицам Лондона, ездят два других уникальных вида местного общественного транспорта – автобусы и такси.

Автобусы в Лондоне почти все ярко-красного цвета (их так и называют – red buses, хотя встречаются уникальные экземпляры другого цвета – в случае, если поверхность автобуса запродана под рекламу, и рекламодатель требует перекраски), но главная их особенность – это, конечно, двухэтажность. Double-deckers, насколько я знаю, доминируют только в Лондоне, и это конечно дань истории. Посадка пассажиров в красном автобусе настолько свободная и столько места потеряно, что уместить то же количество седоков легко мог бы и современный одноэтажный автобус. Трудно сказать наверняка, с чем связано появление самой идеи второго этажа, но доподлинно известно, что первые (на конной тяге) автобусы с двумя палубами появились 200 лет назад. Верхний этаж был открытым, наверх вела узкая неудобная лестница и (хотя я не нашел тому свидетельств), я уверен, что билет на второй этаж стоил дешевле. Такой вот экономический прием для consumer surplus squeeze, так же, как и классы вагонов в поездах[9].

С тех пор прошло немало лет и сменилось немало моделей автобусов, но двухэтажность сохранялась всегда, и даже попытка уйти от нее в начале 30-х, заменив лондонские автобусы на трехосные одноэтажки, не удалась: к 1945 году автобусы в Лондоне снова стали двухэтажными.

Конец 50-х годов принес в процветающий Лондон новое явление – пробки. В 1956 году город получил автобус под амбициозным названием «Господин марш-рута», который помимо двух этажей имел еще одно ноу-хау: открытую заднюю площадку, с которой пассажиры могли сходить (и на которую подниматься) в любом месте, пока автобус ползет в пробке. «Господин маршрута» продержался на маршрутах Лондона до начала 2010-х годов и даже сейчас можно увидеть последние экземпляры этого автобуса на лондонских улицах, теперь чаще обслуживающие свадьбы, чем пассажиров. В основном же сегодня Лондон бороздят автобусы модели 2007 года – с двумя комфортными этажами, с двумя лестницами, с дизельным приводом на переднюю ось и электрическим на заднюю (электромотор питается от солнечных батарей на крыше автобуса, знающие какая в Лондоне погода, не смейтесь), с переменным клиренсом для посадки инвалидов, загрузки велосипедов и детских колясок.

По половине улиц города автобусы идут по выделенным полосам вместе с такси. Сеть такая густая, что в каком бы месте центрального Лондона вы ни были, вы легко найдете остановку автобуса и быстро сядете в нужный вам маршрут. Закончить описание red buses я хотел бы сообщением о бесплатном wi-fi, но не могу: эксперимент с wi-fi на борту был проведен в 2014 году и тогда же и закончен.

Если ехать на The tube вам душно и тесно, а на автобусе – недостаточно пафосно, в Лондоне к вашим услугам индивидуальный сервис экстра-класса по вполне доступной цене, который называется the cab. Хочется назвать его такси, потому что, по сути, это – автомобили, которые приезжают по вызову или подбирают пассажиров на улице и везут их по указанному адресу. Однако cab – это не такси в нашем обычном понимании этого слова.

Прежде всего cab использует уникальные автомобили, напоминающие гибрид джипа и микроавтобуса (капот джипа, салон – минивэна); в основном это TX-4 (старая модель), ТХ-6 (новая модель). Бывают еще и «Мерседес-Vito», но выглядят они как временные работники, приглашенные по случаю аврала.

TX-4 – автомобиль еще бензиновый, ТХ-6 электрический. Обе модели очень вместительны (впятером ехать комфортно), при этом водительский ряд сидений отгорожен от салона щитком из оргстекла. Там, собственно, установлено только сиденье водителя, а вместо сиденья пассажира – место для багажа. В салоне два (у ТХ-6 – три) места на первом ряду и три на втором; первый ряд – откидные сиденья, смотрящие назад, второй – обычный широкий диван. Багажника у TX нет, вещи кладут либо к водителю, либо в проход между сиденьями, благо он очень большой.

История ТХ очень похожа на историю всех национальных гордостей европейцев. Первые специализированные машины создавались еще в 1919 году. В 1948 году компания Cardbodies договорилась о производстве специфических кузовов для такси Лондона (того самого гибрида джипа с минивэном, которому Лондон не изменяет и сегодня). До начала 90-х компания, менявшая хозяев и имена, все больше специализировалась на производстве такси для Лондона (и становилась все менее прибыльной); в 1992 году компания стала партнером Geely (китайского производителя автомобилей) – последняя купила 20 % акций. В 2010–2012 годах обнаружилось, что критически важные компоненты, которые Geely поставляла на фабрику в Ковентри, производившую такси, были бракованными, производство остановилось, компания обанкротилась и попала под внешнюю администрацию, а ее активы выкупила (приготовьтесь и глубоко вдохните) – та самая Zhejlang Geely Motor Group, которая поставляла брак. Так что теперь, если один предмет национальной гордости – Mini – принадлежит BMW, другой – Jaguar Land Rover – принадлежит Tata Motors, то третий – производство лондонских кэбов принадлежит китайцам. Китайцы же и разработали новую модель – электрический TX-6. Он более вместителен, более современен, ездит на электричестве и все еще производится на той самой фабрике в Ковентри (хотя сколько там китайских деталей не знает никто).

Ощущение комфорта при поездке в ТХ на мой взгляд не меньшее, чем в машине класса люкс, разве что нет аудиосистемы Marc Levinson (и никакой вообще нет). Плотность обеспечения такси в Лондоне такова, что за год жизни мне ни разу не удалось прождать такси более пяти минут, а среднее время ожидания – две минуты. Поймать такси у бордюра несложно, но, если вы в спальном районе и в неурочное время срочно нуждаетесь в кэбе, на вас работает десяток приложений (таких как GetTaxi и Sherbet). Стоимость поездки в такси вполне лондонская: из Хитроу до центра вы заплатите около 70 фунтов (7000 рублей), доехать расстояние эквивалентное поездке с Фрунзенской до Курской будет стоить около 1000–1200 рублей. Но сравнивая с The tube, если вы вдвоем-втроем, такси не будет дороже. И конечно комфорт этих денег стоит.

Есть в Лондоне и более (примерно в два раза) дешевые сервисы – тот же «Убер», или локально очень развитый Bolt. Возят в «Убере» и «Болте» в основном небольшие электрические «тойоты», время ожидания больше, водители как правило плохо знают Лондон (и как правило намного лучше знают Коран), так что очень часто пассажир и водитель просто не могут найтись, водитель стоит в 300 метрах от места вызова. Но цена тут вплотную приближается к цене The tube, и потому студенты из тех, что побогаче, «Убером» и «Болтом» пользуются охотно.

Наконец, лондонцы активно пользуются малым транспортом. Вся ресторанная доставка осуществляется на скутерах, молодые менеджеры ездят на работу на велосипедах (в том числе электрических). По всему Вестминстеру муниципалитет установил крытые парковки для велосипедов – из них сложнее воровать железных коней (воруют велики здесь много, искусно и самозабвенно). От воровства защищают так же сложные запоры, стопоры и цепи, которыми велосипеды прикручивают ко всему, что выдержит атаку грабителя; соответственно самая частая надпись на вертикальных поверхностях Лондона не та, из трех букв, о которой вы подумали, а «Велосипеды не прикреплять!»

Доставщики на скутерах вообще заслуживают отдельного упоминания. Как-то идя по Edgware road (мы называем этот район «наш Багдад», поскольку улица полностью занята восточными магазинами и ресторанами, а ее население почти полностью говорит на фарси или арабском), я неожиданно увидел впереди толпу российских омоновцев, окруживших вход в ливанский ресторан. На секунду я почувствовал себя в страшном сне наяву: неужели ОМОН теперь может приехать в Лондон, чтобы арестовать какого-нибудь российского либерала среди бела дня? Слава богу до сердечного приступа не дошло, при более близком рассмотрении я понял, что толпу создают доставщики сервиса Deliveroo, одетые в черные костюмы, мотоциклетные доспехи и тяжелые мотоциклетные шлемы. Хоть они и ездят на скутерах, компания внимательно следит за их безопасностью. Скопления «омоновцев» можно увидеть в Лондоне возле каждого популярного недорогого ресторана. Получив пиццу или суши в специальной коробке, «омоновцы» лихо вскакивают на скутера и наперерез движению устремляются спасать от голода очередную компанию студентов лондонского ВУЗа или просто семью, уставшую готовить и ленящуюся тащиться в ресторан. Я очень надеюсь, что Россия доживет до момента, когда наших омоновцев можно будет пересадить на скутера и отправить развозить еду. Они будут так же улыбаться заказчикам, шутить о погоде и подмигивать девушкам, принимающим китайскую лапшу или индийский карри из их сильных рук. Форму они смогут сохранить старую – она отлично защитит от ДТП, если что.

Постепенно в обиход города входят электросамокаты. Постепенно, потому что они до сих пор не легализованы: с точки зрения законодателя электросамокат не является ни средством транспорта, регулируемым соответствующими нормами, ни аналогом безобидного самоката, который можно не регулировать. Вопрос страховки ответственности наездника, бесшумно несущегося со скоростью пятнадцать миль в час по тротуару, не решен парламентом до сих пор, хотя там работает специальная комиссия. Потому молодые парни на электросамокатах ездят беззаконно, но ездят все больше и быстрее.

Лондон – плотно населенный город, несмотря на относительно невысокие дома в центре; тем не менее благодаря английскому волшебству, по нему можно проехать почти без остановок (правда медленно) и пройти, не покидая зеленых улиц, парков и скверов. По статистике лондонцы и туристы более 50 % перемещений по городу делают с целью поесть (точнее, «поесть» является одной из целей более чем 50 % перемещений). Так что следующая глава дневника новосела будет про лондонскую еду – это совсем не то, что вы привыкли слышать в рассказах про Англию.

Вопреки расхожему мнению (не помню, кто его высказывал, помню только, что слышал много раз про жителей Британии, питающихся вареной морковкой) лондонцы любят и умеют поесть. Лондон вообще – правильный мегаполис, в котором есть более или менее все и всегда много (правда чаще всего – еще и дорого). Возможно, история про морковку связана с тем, что любовь и умение поесть являются относительно новыми в культуре столицы Великобритании, по крайней мере, так мне кажется, но на истину я и не претендую. Когда я начал ездить в Лондон в командировки (а было это в начале 90-х годов далекого XX века), город поразил меня кулинарной аскетичностью, особенно на фоне моей первой заграничной поездки – стажировки в AIB в Дублине.

Мой дублинский период был, как говорят англичане, sparkling во всех смыслах – мне было совсем мало лет, это был первый выезд за рубеж и сразу на родину Оскара Уайлда, великого пива и лучшей команды регби в мире. О последнем я узнал в первый же день по прилету. Летел я через Франкфурт, там самолет «Люфтганзы» сломался, и я вместе с полудюжиной командированных в Ирландию немцев просидел (простоял, пролежал, проел бутербродов, пропил немецкого белого пива из банок) в самолете на поле аэродрома часов шесть, после чего нас пересадили-таки в бело-зеленый Air Lingus с листиком заячьей капусты на борту и через три часа доставили в столицу Ирландии. Улетал я из Москвы часов в шесть утра, встав в три часа ночи, в Дублинском аэропорту я оказался часов в шесть вечера, был встречен веселым темно-рыжим гигантом, похожим на интеллигентного викинга, по имени Джон Канкеннан (он был сотрудником HR-банка), который объявил мне, что ехать в гостиницу (на что я в тайне надеялся) категорически нельзя: Ирландия сегодня играет с Австралией, поэтому мы быстро поедим в пабе и поедем на стадион, он приглашает.

В пабе я впервые попробовал густую темную жидкость с фантастическим горьким и одновременно сладостным вкусом, называемую «Гиннес» (я и сейчас люб-лю «Гиннес» больше любой другой жидкости на свете, разве что «Ардбег провенанс» или «Буннахабхан эйх бхана» могут поспорить, но их много не выпьешь). Я съел несколько кусков невероятного (не забудьте, я прилетел из СССР, ставшего Россией всего года полтора назад) мяса и тарелку острой желтой кашицы под смешным названием карри, в которой плавали креветки невероятных (по сравнению с их собратьями, подававшимися в советских пивных) размеров. Тут Джон сказал, что «Гиннес» надо сравнить с другим ирландским пивом. «Ты же наверняка в жизни не пил пива – в Европе его просто нет», – заявил он авторитетно после двух пинт «Гиннеса», и потому остатки мяса и карри я запивал сперва Bishop’s Fingers, а потом Kilkenny. В состоянии полного просветления мы отправились на стадион, о котором я не помню вообще ничего (и, кажется, не помнил даже двадцать лет назад), часам к одиннадцати вечера ирландцы выиграли и («Spare me discussions!» – сказал Джон) мы отправились праздновать в компании дюжины его коллег-мужчин. Куда, что мы там ели и пили, когда закончили – я не смог бы сказать и под пыткой, помню только, что спать хотелось катастрофически, было безумно весело и очень вкусно. Странным образом от той ночи у меня осталось только одно воспоминание: оказывается самый короткий анекдот в мире звучит так: «Идет ирландец мимо бара». Кто это сказал, говорил ли вообще? Я не помню.

Я моментально оброс друзьями из числа молодых менеджеров Allied Irish Bank, которые считали своим долгом водить еврейского мальчика («Евреи и ирландцы очень похожи – мы тоже древняя нация и нас тоже все притесняли, но мы как и вы восстанавливаем свой язык и когда-нибудь освободим от захватчиков всю свою страну») по всевозможным кабакам в городе Молли Малоун и кормить его фантастическими моллюсками, лучшим в мире мясом в форме стейков или рагу, индийскими соусами, океанской рыбой, говядиной, тушеной в «Гиннесе» и поить элем, ирландским виски и непременно «Блэк энд Тэн» – смесью пива пары сортов.

В приличный ресторан я пошел лишь однажды с менеджментом банка – и попал в идиотскую ситуацию, после которой я ненавижу приличные рестораны.

Ресторан был из этих – с белыми скатертями, тремя бокалами на человека и огромными тарелками, на которых как остров Святой Елены в Атлантике лежали медицинские дозы разнообразной еды. Вести себя надо было на уровне, я боялся что-то не так сделать. Меню, которое нам подали, было написано английскими буквами, но на каком-то совершенно неизвестном мне языке, английский напоминающем лишь слегка (только много позже я узнаю, что в пафосных ресторанах принято писать меню на исковерканном французском). В общем, надо было что-то заказать, непонятно было ничего: стейков, рагу и пива в меню не было. Ткнув в первую попавшуюся строчку, я спросил: «Что это?». Официант коротко ответил: «A bird». Мне, выросшему в Измайлово, были знакомы целых четыре съедобных птицы: курица и утка, гусь и индюк. Я спросил: «Что, целая?» «Половина», – ответил официант. Я решил, что полкурицы хватит мне за глаза, тем более полгуся, и заказал. Это оказалась половина куропатки, величиной с половину жирного воробья. Заказать что-то еще я уже не решился, зато вернувшись в отель, злой и уставший, я пошел в местный ресторан и одиноко съел целый стейк рибай.

К чему это я? К тому, что после ирландского опыта я года через два попал в Лондон на недельку в ожидании такого же гастрономического восторга. В первый же вечер, добравшись до отеля на кэбе, я решил возместить себе аскетизм перелета British Airways (подававших в самолете немножко вареной морковки и горошка с микроскопическим кусочком безвкусной рыбы) и поесть «как в Ирландии». Я быстро понял, что в паб мне не зайти (везде стояли толпы на улице). Потом уже я узнаю, что вряд ли я был бы поражен, зайдя в паб, в те времена меню этих заведений Лондона включало в себя fish and chips, sheperd’s pie, крылышки и чесночные гренки. Я двинулся в поисках еды где-то по Пикадилли и за Циркусом набрел на большой ресторан с надписью ANGUS ABERDEEN. Ресторан называл себя steak house, но по факту подавал фастфуд с уклоном в жесткие кус-ки мяса с French fries. Зубы у меня были крепкие, спать я лег сытым, но разочарованным и в надежде на гастрономические удовольствия на завтраке. Однако на завтрак в отеле были твердые булочки, оплывшее масло и овсяная каша, в которую официант предложил мне добавить виски и коричневого сахара.

Правда ли, что англичане еще недавно питались скудно и неразнообразно, и общепит Лондона отражал этот факт? Я не знаю, но могу предположить, что это так. Моя дочь спустя десять лет после моей первой командировки в Лондон прожила месяц в английской семье на летнем курсе обучения языку. По ее словам, в семье кормили вареными овощами и вареным мясом, а «итальянский вечер» в языковой школе заключался в раздаче кусочков пиццы.

Правда ли, что лондонцы и сегодня питаются так же? Категорически нет. Я не отследил, когда совершился этот переворот (подчеркиваю – возможно он произошел только в моем сознании), но уже лет 5–7 назад Лондон сверкал своими кулинарными изысками. Огромную роль в этом конечно сыграли иммигранты: обычный лондонский high street сейчас состоит из букета, который может включать в себя традиционный бар со стенками, покрытыми крашеной в зеленый цвет фанерой в классическом английском стиле (меню изрядно выросло и в качестве, и в разнообразии), пару итальянских кафе, французское кафе mum and pup (в смысле работают в нем владельцы, столиков три-четыре, в меню больше вин, чем всего остального, сыры и колбасы продаются на вынос), иранского ресторана, просто восточного (часто их называют «ливанскими» и ошибаются) ресторана, суши-бара, китайской лапшичной, индийского ресторана, рыбного ресторана без национальности и чего-нибудь особенного (будь то тайское кафе, балканский ресторан или текс-мекс).

Пирамида общепита в Лондоне огромна. В самом низу расположены прицепчики вендоров, продающих хот-доги и стрит-бургеры. Как правило они расположены бок о бок с такими же уличными точками продажи сувениров: кепок, маек и толстовок «Лондон» или «Оксфорд», кружек с флагом Британии, статуэток королевы с непропорционально большой головой, пластиковых касок полицейских и странных мягких шляп-цилиндров в цветах Union Jack, которые больше всего подошли бы Шляпнику из Алисы в Стране Чудес. В большинстве случаев это (в отличие от Нью-Йорка) не vending machine ростом продавцу до пояса, а полноценный трейлер, стоящий практически стационарно, или даже киоск, но все остальные свойства настоящей хот-дог-точки сохранены, включая жуткого вида пластиковые сосуды для кетчупа и горчицы, жидкости из которых выдавливаются с наводящим на туалетные ассоциации звуком (да и вид имеют соответствующий). Продавцы хот-догов – почти все молодые парни, покрытые татуировками, с пирсингом, бородами и копнами волос. Не удивлюсь, если викинги Рагнара Лодброка, осев в Британии, нашли себе это занятие по вкусу и, приговоренные к вечной жизни за жестокость, продают сосиски лондонцам и будут продавать вечно. Викинги эти, надо сказать, очень улыбчивы и разговорчивы, и пока греется сосиска, успевают спросить тебя о жизни и рассказать тебе о жизни больше, чем узнаешь о ней из часового разговора с приятелем в дорогом кафе. Правда слушать надо внимательно, их алфавит лишен нескольких букв, а слова – иногда окончаний а иногда середин. Но как только вы научаетесь понимать, что айс э-эр это не ледяной воздух, а замечательная прическа[10] (типичное лондонское приветствие моему сыну, у которого волосы окрашены всеми цветами радуги), вы сможете узнать о жизни продавцов сосисок с прогорклым луком и маринованными огурцами, залитых густой двухкомпонентной жижей, много интересного буквально за пять минут.

Там, где существует зло пережаренных сосисок и канцерогенных соусов, не могло не возникнуть хотя бы немного добра, и оно возникло. В Центральном Лондоне, особенно вокруг Оксфорд-стрит в противовес вендорам с сосисками расположились прилавки продавцов соков. Размером с автобусную остановку, эти прилавки завалены фруктами и овощами сотни сортов, из которых «белые вендоры» – веселые молодые парни, явно довольные жизнью, прямо при заказчике давят на пяти разных устройствах всевозможные single malt или blended соки – по выбору заказчика или в рамках рекомендованного на стенке прилавка меню. От них не услышишь разговоров за жизнь, зато обязательно унесешь какую-нибудь шутку, комплимент или ободрительный комментарий. В общем «вендоры тьмы и света», все как полагается.

Есть в Лондоне и промежуточное звено, по большей части являющееся видимо французским влиянием. Изредка на улицах, часто около ресторанов французской кухни, можно встретить «блинные» лотки. На больших круглых чугунных конфорках молодые люди, похожие на «вендоров света», жарят тонкие блинчики и продают их с разнообразной начинкой: от нутеллы до ветчины и сыра. Блюдо это по полезности приближается к хот-догам, но по изяществу конечно далеко их превосходит. Блинчики обозначаются в меню словом crepes, что туристы незамедлительно произносят как (крэпс), вызывая смущенную английскую улыбку у продавцов: crap по-английски значит «дерьмо».

Где-то по дороге от вендоров к нормальному общепиту располагается фастфуд. Это и стандартные для всего мира грязные «Макдоналдсы» и «Бургер-Кинги», «Нандос» и «КФС», и не объединенные в сети шаурмичные (которые в Лондоне кучкуются в арабских районах и представляют собой, скорее, восточные ресторанчики, просто очень низкого уровня), и чисто английские сети стейк-хаусов типа «Ангус-Абердин», похожие на московский «Старлайт» своими кожаными диванами и длинными столами, но с меню хуже и беднее. Есть в фастфуде не хочется (мне, моему сыну, наоборот, хочется), и поскольку пишу это я, а не мой сын, больше места фастфуду здесь уделено не будет.

Следующий этаж иерархии разительно отличается от предыдущего – сомнительного качества и в целом не слишком большого количества. Над дверями этого огромного, блистающего всеми вариантами красок и стилей, то удобно-эффективного, то по-домашнему уютного, то изысканно декоративного этажа красуется огромная надпись «Coffee to go». Кофе продается везде, ларьки с кофе, безликие кофейни на три стола, сетевые типа Pret или Starbucks, итальянские кофейни, французские кофейни, арабские кофейни, английские чайно-кофейные кафе – выбор огромен. Лондон – это вообще о кофе утром и днем, о пиве вечером. В любой непонятной ситуации пройди три шага, возьми кофе в бумажном стаканчике: эспрессо (ну, это мало кто берет), капучино или латте (с цельным молоком, с обезжиренным молоком, с безлактозным молоком, с миндальным молоком, с овсяным молоком, с рисовым молоком, с соевым молоком, с сиропом или без сиропа), фраппе, три-четыре варианта размеров, начинающиеся со среднего (следующий – уже огромный). Надо поговорить? Пойдем возьмем кофе. Надо подумать? Пойду возьму кофе. Случайно встретились на улице? «Кофе хочешь?» Вышли погулять с ребенком, надо зайти за кофе. Опаздываю на поезд, а надо же еще успеть купить кофе. К кофе продается множество всего (вернее, кофе продается во множестве разных мест с разным ассортиментом), но подавляющее большинство лондонцев пьет кофе так же, как русские водку – не закусывая. Разумеется, если лондонец решил поесть и берет круассан во французской лавке, треугольный сэндвич в пакетике из Pret или коробочку китайской лапши, то он непременно возьмет и кофе-суп (так, презрительно поглядывая на пол-литровые стаканчики с капучино в руках лондонцев, говорят знающие толк в настоящем кофе, понимающие что кофе, как лекарство, надо принимать в микродозах, итальянцы). Но наоборот – захотел кофе, купил поесть – это не работает.

Не кажется ли вам, однако, что я что-то путаю? Разве Лондон – это не о чае? Разве мы не привыкли ассоциировать столицу мира, да и вообще Старую Добрую Англию с этим китайским напитком? Разумеется, привыкли и, разумеется, сегодняшний Лондон это не о чае совсем. Чай уступил кофе Лондон так же, как демократические власти Афганистана уступили талибам Кабул – окончательно и бесповоротно. Новые кулинарные власти отменили тонкие фарфоровые чашки и заменили их бумажными стаканчиками, пять часов вечера заменили на «круглосуточно» – и все это при полном молчании прогрессивной общественности.

Ну а если серьезно – чай в Лондоне, конечно, пьют; но единственным реальным представителем «чая на вынос» является совершенно невозможный чай с сиропом в «Старбаксе» – кто его пьет добровольно, я ума не приложу. Чай настоящий спрятался в Чайна-тауне, в маленьких пыльных магазинчиках, на одних полках с женьшенем и акульими сумками, да в десятке чайных магазинов на весь город. Есть в Лондоне и своя чайная оппозиция: десятка три tea salons (чайных салонов), среди которых известностью выделяется Fortnum and Mason. В чайных салонах можно выпить тот самый английский чай, в правильной чашке, с правильным печеньем, за правильным столом и в правильной компании – других таких же туристов. Коренные жители пьют кофе в итальянской кофейне за углом или на траве ближайшего парка.

Как языческие обычаи в христианизированной стране прячутся вдали от городов, так и чайные традиции в кофеизированной Британии спрятались в деревнях подальше от Лондона. Плох тот дом отдыха в Кенте или Йоркшире, где вам не предложат тот самый 5 o’clock tea, причем именно с 16:30 до 18 часов. Попробуйте. Вам подадут большой заварочный чайник с густым черным английским чаем и трехэтажную пирамидку закусок. На первом этаже будут располагаться мини-сэндвичи и сконы – традиционные английские булочки-камушки; на втором – пирожные; на третьем – печенье. Общий объем закусок (чрезвычайно вкусных, надо сказать), подаваемых на одного, обеспечивает сытостью на сутки и количеством сахара достаточным для развития острого диабета. Пейте чай и представляйте себе, что за вашим столиком, накрытым белой скатертью, незримо сидит миссис Марпл – сделать это совсем не трудно. Попробуйте один раз – и пейте дальше свой кофе три раза в день.

Антитезой кофейному этажу, но на том же уровне, построен до удивления однообразный мир, вывеска на входе в который выполнена золотыми округлыми буквами на крашеной в яркий (зеленый или синий) цвет доске. Она гласит «Beer». Пиво в Лондоне пьют в пабах, у пабов, недалеко от пабов и подальше от пабов. Паб в Лондоне – это обязательно стилизованное помещение. Много дерева, стены, стойки, столы и стулья деревянные, перегородки между столами деревянные; часто встречаются скамьи. Все остальное выкрашено синим или зеленым, или обито тканью того же цвета. Диваны кожаные, протертые. Светильники вычурные, «исторические», тусклые. Меню написано мелом на черной доске, как в школе.

Паб (public house) – похоже самое древнее достижение жителей Британии, дожившее до наших дней, а эль – самый древний сохранившийся напиток: археологи раскопали пабы времен бронзового века. Паб был не только местом, где можно было выпить, поесть и отдохнуть разными способами (были и комнаты, и, очевидно, девушки): в пабах долгое время заключались браки и оформлялись разводы. Внешний вид современного паба все же сформировался во времена Ричарда II (XIV век), который (наверное, он был лейбористом) сделал пивоварение лицензируемым бизнесом и организовал службу контроля за качеством работы пабов и рецептами пива. Он же распорядился, чтобы каждый паб имел большую яркую вывеску. Видимо, его инспекторы после инспекции первого паба следующие находили уже с большим трудом.

Кстати, вообще-то эль – это не пиво. Эль раньше варился без добавления хмеля. Рецепт же пива пришел в Англию из Голландии и настолько прижился, что современные англичане, судя по опрошенным мной знакомым, не отличают эль от пива и пьют в основном последнее.

Со временем экономическая эффективность взяла свое и подавляющее большинство пабов перестали варить пиво. Теперь они его закупают на пивоварнях (самая известная нынешним новичкам Лондона это конечно Fullers, расположенная напротив Чизик-лейн – мимо нее все время едешь, когда направляешься в сторону Хитроу). Больше не висят при входе в паб ни венки из трав, ни ветки свежего хмеля в знак того, что сварен свежий эль (свежее пиво). Но внутренний антураж остается прежним, разнообразие велико и качество пива отличное.

Пиво – напиток молодых менеджеров, не увлеченных фитнесом. Поскольку Лондон – это место, где не производится почти ничего, кроме смыслов, количество молодых менеджеров в нем огромно, и часть, не увлеченная фитнесом, тоже очень велика. Пиво – это так же напиток простого народа, который в центральный Лондон забредает постоянно, ведет себя очень прилично, но пива пьет много. В общем, в Лондоне пиво пить умеют и любят, и вокруг пития пива сформировались если не правила, то традиции.

Загруженность пабов очень неравномерна. После того, как в XIX веке пабы стали по большей части притонами, в которых процветали драки, воровство и проституция, время их работы в начале XX века ограничили периодом ланча и ранними вечерними часами. После Второй мировой часы работы пабов постепенно расширились, но привычки остались, и встретить в пабе больше одного-двух занятых столиков с утра или в период пятичасового чая практически невозможно. Пабы наполняются к вечеру, по пятницам и по праздникам в пабах вечером не протолкнуться, шум адский, бармены обслуживают только у стойки, только тех, кто умеет к ним прорваться и обратить на себя внимание пивного бога. Толпа из пабов выкатывается на улицу, мужчины с лицами менеджеров в костюмах и галстуках, с шарфиками на шеях, стоят кучками с бокалами пива в руках, другие кучки образуют мужчины с лицами простыми и грубыми, широкими плечами и круглыми животами, в джинсах или широких штанах, кепках и блузах. Периодически один из кучки собирает пустые бокалы и ныряет в паб как в горячую прорубь, через некоторое время возвращаясь с букетом полных бокалов, сжатых как цветы между ладонями. Закончив, компания оставляет бокалы на камнях тротуара и расходится. Иногда внутри кучки начинается выяснение отношений (я никогда не видел, чтобы оно началось между кучками и не дай бог между менеджерами и «народом»), тогда участники грозно берут друг друга за грудки … Но об этом я уже писал раньше.

Если вы пьете пиво внутри паба, значит вы на самом деле хотели поесть, и сейчас неурочный час, или вы – лох, не знающий традиций, или вы – мазохист. Если вы пьете пиво из пластикового стаканчика в парке (в Лондоне распитие в общественных местах разрешено без ограничений) – значит вы турист. Если вы не пьете пиво у бара в пятницу – значит, вам не удалось построить нормальные отношения в офисе, у вас проблема с корпоративной культурой.

Следующий уровень пирамиды имеет множество отделений, которые не пересекаются между собой. Уровень этот я бы назвал Restoranus vulgaris, хотя именно в таком названии был бы заложен парадокс (или, если хотите, оксюморон): «обычные» рестораны Лондона невероятно разнообразны и, как правило, весьма колоритны, в отличие от ресторанов пригородов и малых городков Британии.

Стоит отъехать от Лондона (да даже за ЛКАД – М25), и в массе своей ресторан будет выглядеть как классический free house: отдельное здание, почти всегда фахверк, узкие лесенки, низкие потолки, на стенах головы животных и картины в стиле Тернера, тесно поставленные столы, хозяин, сам принимающий заказы, в меню немного морепродуктов, немного рыбы, больше мяса, обязательный набор паба (крылышки, английские пироги, fish and chips, бургер), пиво, пиво, пиво. В Лондоне таких ресторанов наоборот почти нет, зато есть все, что угодно другое.

У этой книжки нет цели стать путеводителем, в том числе по ресторанам, да даже если бы и была – за год я не успел побывать и в доле процента всех заведений общепита славного города Лондона. К тому же перечислять и описывать «простые рестораны» – занятие неблагодарное: лондонский «чей-то» ресторан мало отличается от ресторана той же специализации в другой европейской столице.

В китайских ресторанах Чайна-тауна (он, как и московский Китай-город[11], расположен на север от Темзы и на восток от старого центра Вестминстера) утки свисают с крюков так же, как и в каком-нибудь Франкфурте, столы настолько же грязные, а еда не менее вкусная.

В японских суши-барах и ресторанах официанты так же, как в Москве, кланяются, сложив ручки, и выкрикивают японские слова приветствия и благодарности.

Во французских ресторанах, как и в Париже, не говорят по-английски.

В ливанских, в настоящих ливанских, в которых сидят весь день арабы-христиане, попивая кофе и покуривая кальян, столики пластиковые, вилки в жирных пятнах, порции огромны и выйти без двух чувств – что ничего вкуснее ты не ел и что ты сейчас умрешь от обжорства – невозможно.

Рыбные рестораны предлагают морскую тематику в интерьере (и расположены в большинстве своем на канале, чтобы создавать антураж), отличные морепродукты и претензию на шик в виде неплохой карты вин и метрдотеля в стилизованной navy-форме.

Индийские рестораны – маленькие и большие, бенгальские, пенджабские и тамильские, украшенные стандартными для всего мира статуями Шивы и Будды, позолоченные по пластику. И камерные, на пять-шесть столов, известные только «своим», вообще без индийского антуража, зато с такими карри, масалой и ласси, что хочется немедленно переродиться в брамина.

Множество индокитайских, есть даже сети типа «Патары» с великолепными блюдами, правда на порядок менее острыми, чем на родине; маленькие индокитайки, семеня маленькими ножками, приносят обязательные крабовые чипсы перед едой – тайки с улыбкой, вьетнамки – серьезно, как будто от этого зависит ваша жизнь.

Ближневосточные рестораны – «Маруши», «Шатуши» и «Бабагануши», как шутят дети, либо узкие забегаловки между золотой лавкой и магазином дисконтированных хозтоваров на «восточной» улице типа Эджвар-роуд, либо просторные, с пафосом, с круглыми большими столами – где-нибудь в Кенсингтоне.

Иранские (отдельно от всех) иногда похожи на ближневосточные, но все больше ультрасовременных (видимо в пику консерватизму нынешней Персии?), в которых обстановка fusion, а еда – все те же иранские хлеба, мясо и рис.

Отдельно существуют рестораны английские – не пабы, а именно рестораны. Эти претендуют на «традиции и качество» и тем неуловимо напоминают «настоящие русские» рестораны в Москве: выдержанные в стиле английского аристократического лубка (легкий налет паба, покрывающий черты французского ресторана для аристократов, с примесью аглицкой чопорности, в упаковке а-ля английский клуб). В них белые скатерти на дубовых столах, гобелены по стенам, официанты со вздернутыми носами, большие французские тарелки и по шесть приборов на персону, но в меню из-под устриц и мильфеев выглядывает дичь, мясо, вареные овощи, пудинги, пироги по-английски. Последние сохранившиеся в Лондоне англичане ходят в эти рестораны тряхнуть седой стариной; новые лондонцы выгуливают в них солидных дам (молодых девушек не прельстить скатертями, гербами и чопорностью); забредают туристы – то пара восточных европейцев глазеет по сторонам на «их культуру», что-то говоря друг другу и показывая пальцем на единорога на стене, то компания из десяти китайцев пробует «английскую еду» и делится впечатлениями (и едой, передавая друг другу в рот руками) с гомоном и смехом; то японец с японкой заходят приобщиться в перерыве между Тауэром и Британским музеем, он сидит молча и неподвижно, работают только руки, она все фотографирует, иногда посматривая на него, видимо проверяя, не против ли он. Он не против.

Есть в Лондоне и «русские» рестораны – правда понятие «русский» в Западной Европе и Америке почему-то начинается с кавказского и заканчивается украинским, поэтому самый восточный русский ресторан Лондона – это «Эребуни», который на самом деле армянский, а самый западный это «Борщ и слезы», который, как явствует из названия, как минимум, немного украинский.

В «Борще и слезах» подают стандартный набор блюд «имени России»: борщ, голубцы, пельмени, котлеты по-киевски, оливье, селедку, язык, маринованные овощи, пиво «Балтика», клюквенные настойки и водку. Если бы я был англичанином, который несколько раз съездил в Жмеринку (не заехав в Киев, не говоря уже про Москву и Питер), я, наверное, так бы и представлял себе русское меню; однако все вкусное.

Когда говорят «русский ресторан», у бывалых путешественников сразу после «Русского самовара» в Нью-Йорке, конечно, в памяти всплывает «МариВанна». «МариВанна» в Лондоне есть и расположена она в Найтс-бридже, почти у Гайд-парка. Место зачетное (типа как Красная Пресня) и очень «русское». Тем не менее что-то не задалось у ресторана с публикой: рейтинг Гугла всего 3,6, рейтинг Трипэдвайзера – 4, около 10 % отзывов это «плохо» или «ужасно». Что называется, не мне судить, но видимо время идет вперед, а требовательная публика столицы мира хочет, чтобы кроме лубочного антуража а-ля русский Версаль и обязательных водки-селедки в русском ресторане было еще что-то, уже не говоря о качестве продуктов и обслуживания.

Тем более что «еще что-то» из России можно добыть – выделить, как экстракт, и привезти на лондонскую землю. Это, кажется, удалось сделать ресторану «Зима» (творению повара Алексея Зимина, а вовсе не в честь не слишком приятного в России времени года). На мой взгляд ресторану (Гугл – 4,3) повезло с расположением: разместившись на востоке Сохо, ресторан впитал в себя артистический стиль, свободный дух и раскованность места. В Гугле про ресторан написано: «Современная русская уличная еда и большой выбор сортов водки». Не верьте, «Зима» – это прежде всего очень вкусная русская кухня, скорее, домашнего стиля, а не стандартный кич других заведений; «Зима» – это уютный зал, начисто лишенный «партийно-аристократического пафоса», это стены, на которых развешаны картины русских абстракционистов, стилизованные санки и прялки «из русской старины», и вдруг гигантская надпись «Заграница нам поможет» (еще как помогает – ест и пьет каждый день).

Есть в Лондоне и рестораны нерусские, но выходцами из России созданные. Когда-то совладельцем сети китайских димсамных «Пинг-Понг» был знаменитый банкир из «Ренессанс-Капитала» Игорь Сагирян. На самом пафосном месте русского Кенсингтона – у «Хэрродса», расположен ресторан Михаила Зельмана «Бургер и лобстер». Но королем ресторанов della Russia в Лондоне, конечно, является Hide, созданный знаменитым оппозиционером и иконой мужского эмигрантского стиля Евгением Чичваркиным. Я все забываю спросить Евгения, почему такое название. Моя версия – это место запретных удовольствий, близкое мистеру Хайду из соответствующего романа; уж точно ресторан этот, размещенный на самом видном месте на Пикадилли (это что-то типа Бульварного кольца около Тверской в московской интерпретации) и буквально блещущий супердорогим интерьером (однако это не кич и не уездный Версаль, это – супермодерн и даже техно) не мог получить своего названия от глагола to hide (спрятать). Сказать, что Hide это ресторан с претензией, значит ничего не сказать. Высочайшая кухня (как правильно ее называть – молекулярная, supergurme, экспериментальная?), сет-меню из 7–11 блюд на втором этаже (каждое блюдо – маленькое открытие, маленькое по размеру и открытие по подаче и ингредиентам) и в дополнение – цены, которые велики даже по лондонским меркам. В общем, приют взыскательного миллиардера с тонким вкусом и легким сплином от бренности всего сущего.

Добравшись до самых небес ресторанного олимпа Лондона, придется камнем ринуться к земле: поговорим о насущном, о ценах.

В ресторане с большой буквы, где в счет включена доплата за пафос, счет на человека меньше 100 фунтов (10 000 рублей) просто не случается, даже если вы пришли перекусить и запить перекус. Это еще не выглядит так страшно, в конце концов, в каком-нибудь ресторане с большой буквы в Москве, приюте депутатов и силовых начальников или даже скромных и чинных по нашим временам воров в законе, счет будет почти таким же. Но есть же в Москве рестораны прекрасные, вкусные, с отличным обслуживанием и изысканными блюдами (да хоть дальневосточные, подающие трубача и камчатского краба под водочку, хоть фьюжн, где молекулярные соусы перемежаются биточками из индейки, в конце концов среднеазиатские с кальяном поверх плова), в которых при желании можно уложиться и в 1000 рублей на персону, а без желания – за 3000 на человека наесться и напиться до смерти! В Лондоне таких вариантов нет, разве что удовольствоваться жирной толстой сосиской, залитой коричнево-красной жижей на присохшей булочке.

«Нормальный» лондонский ресторан на двоих это 100 фунтов + «нормальное» основное блюдо – 30 фунтов и больше. Накормить подростка в КФС – 20–30 фунтов. Кофе-суп на вынос – 5–6 фунтов. Круассан – 2 фунта.

Недавно один мой знакомый прогрессивно-почвеннических взглядов (это такие взгляды при которых кажется что «они там все» очень стараются конечно, но все равно у «нас» получше выходит) поделился криком души: «Ну почему же, – писал он, – на этом Западе, где как бы жизнь должна быть лучше и веселее, где эти ваши свобода и братство, где нет произвола чиновников, коррупции и бесчинств силовиков, почему же там в ресторанах так дорого и обслуживают спустя рукава, а в нашей России, про которую вы все [это стандартный термин прогрессивных почвенников, обозначающий неразумных несогласных] говорите, что в ней столько проблем, в нашей России рестораны дешевые и обслуживают в них как богов?» Ответ, увы напрашивается: именно поэтому, дорогой собеседник. Лондон – дорогой город, потому что в нем хорошо, нет силовиков, коррупционеров, есть права собственности, и те самые «все» хотят в нем жить (и даже русские коррупционеры тоже). Дороже всего в Лондоне ценятся человеческое достоинство и качество жизни, а на втором месте стоит недвижимость. Общепит – ядерная смесь недвижимости, качества жизни и большого количества персонала с большим объемом человеческого достоинства, поэтому рестораны в Лондоне дороги необычайно, дороги все без исключения.

Остается сказать, что лондонцы, невзирая на дороговизну ресторанов, посещают их с завидным постоянством. В городе принято есть не дома, и это не способствует снижению цен. Но есть и хорошие новости. Если вы не хотите поддерживать своим кошельком ресторанную индустрию, вы можете вырваться из тренда и готовить самостоятельно, благо места на кухню и столовую (в отличие от спален и кабинетов) англичане не жалеют, а продукты, все еще соответствующие стандартам Европейского союза, в Великобритании сравнительно дешевы.

Рацион британского домохозяйства отличается от рациона современной российской семьи более значительно, чем можно было подумать. Это различие, конечно, не в калорийности или разнообразии как было при СССР (по крайней мере, если сравнивать с Москвой), но – в типах продуктов.

Есть целый ряд продуктов обычных для москвича, которые жители острова в пищу не употребляют. Прежде всего, это творог и рыба осетровых пород. Надо сказать, что британцы буквально «ходят вокруг» творога, создавая множество типов мягких и рассыпчатых сыров, но в творог никак не попадают. Даже cottage cheese – это не творог, а лишь попытка воспроизвести форму, цвет и консистенцию, вкус другой.

Настоящий творог в Британии хотя бы можно купить в специализированных магазинах для мигрантов; осетровых же рыб в стране просто не найти. Вернее, в магазинах сравнительно часто и не так уж дорого продается осетровая икра (здесь ее считают иранской, хотя производят ее уже и Кипр, и Израиль и страны Северной Африки и, кажется, даже есть осетровая икра британского производства), но мяса осетра нет, точнее, я ни разу не видел. Если кто-то видел, подскажите где.

В список «небританских» продуктов я бы еще занес пшено. Гречка стала «британской» буквально на глазах, и теперь продается и подается нередко. У подавляющего большинства других обычных и необычных российских продуктов в Британии есть либо точные аналоги, либо продукты, имеющие с нашими общих предков, в конце концов, и русская кухня – это в большой степени собрание заимствованных рецептов, и источники заимствования (Франция, Германия, Скандинавия, Балканы, Средняя Азия, Китай, Индия) у нас общие.

Много больше можно написать о специфически британских продуктах, экзотических для России. Британия – страна любителей дичи, и любовь эта сохранилась несмотря на то, что «дичь» давно выращивают как домашних животных. Самое дешевое мясо в Британии – оленина. Оленина продается повсеместно, мы включили ее в домашний рацион сразу из любопытства, и так она и появляется у нас на столе по крайней мере раз в неделю. Мясо нежное, со специфическим слабым запахом и оттенком вкуса, напоминающим копчености, говорят, намного полезнее стандартных сортов мяса.

Под дичь косят и птичьи прилавки. Помимо нескольких сортов курицы (к слову курица в Лондоне на порядок вкуснее московской, скорее всего, из-за стандартов ЕС), утки, гуся, индюшки продаются гвинейские куропатки (это птица чуть больше крупной курицы, мясо темное, сочное и вкусное), фазаны (их надо специально вымачивать, иначе мясо воняет дичью), куропатки обычные, перепелки, голуби. Мы последовательно попробовали всех и остановились на гвинейских куропатках (помимо стандартных уток, кур и гусей). Теперь тоже едим их регулярно, а вот фазан был уволен моей женой с требованием в доме никогда не появляться – за запах.

В основном мясо и птицу в Британии разделывают и готовят дома – рецепты мало отличаются от российских. Есть, наверное, только одно чисто британское блюдо, которое по определению полуфабрикат – покупается уже «готовым для готовки». Это pie – пай. Пай – это корзинка из теста, в которую укладывается начинка и закрывается крышкой из теста. Начинка в основном: смесь кусочков мяса и кусочков овощей в вязком коричневом соусе. Если мясо одного вида – то пай называется по типу мяса. Если разных – то это shepperd’s pie, пастуший пирог. В готовом виде пай больше всего напоминает бефстроганов с картошкой, подаваемый в российской уездной столовой, заключенный в тюрьму из теста. Блюдо считается национальным и подается во всех английских пабах и ресторанах, продается в готовом виде (для разогревания) в магазинах и на рынках. Однако я еще ни разу не видел, чтобы серьезный англичанин готовил его у себя дома «с нуля». И конечно, есть в Британии если не блюдо, то, по крайней мере, существенный компонент блюда (в первую очередь знаменитого английского завтрака), который в России никто никогда не использует в пищу: это черный пудинг. На поверку, однако, выходит, что «черный пудинг» – это аналог украинской кровяной колбасы, только приготовленный в виде толстых шайб или треугольной призмы и подающийся не холодным и не горячим, а – теплым. Стоит ли из этого делать вывод о том, что англичане – потомки древних украинцев, я не знаю.

Британия – остров, и как на любом острове, в Британии много едят морепродукты. Я уже писал, что цены на продукты в Лондоне если и отличаются от московских цен рынков и дорогих супермаркетов, то не сильно. Это не совсем верно – цены на морепродукты в Лондоне значительно ниже, а сами рыба и моллюски значительно свежее.

Королем британского рыбного прилавка является, конечно, лосось. Его выращивают в Северном море и вокруг шотландских островов в широких (100–200 метров в диаметре) сетках. По поводу разведения лосося в Британии идет постоянная ожесточенная дискуссия: для того, чтобы лосося кормить, необходимо вылавливать очень большое количество мелкой рыбы, что существенно обедняет британские моря, оставляя современных рыбаков без дохода (вся молодь уходит лососю на корм и не вырастает) и будущих британцев без обитаемого моря. К тому же выращиваемый скученно лосось подвержен эпидемиям болезней (маски на рыб не наденешь и прививки не сделаешь), чтобы предотвратить плановое вымирание рыбы ее в плановом же порядке кормят лекарствами, что не улучшает качество мяса. Но так или иначе лосося много, лосося едят все и везде, он жирный и вкусный. Иногда встречается дикий лосось – в магазинах (практически) и в реках, в основном в Шотландии (теоретически). Мы как-то устроили себе приключение, поехав с инструктором ловить лосося на Спей (это река в Шотландии, дающая имя целому региону производителей качественного, но нелюбимого мной виски), в место, где когда-то ловила лосося принцесса Диана. Целый день в костюме водолаза только без шлема, по пояс в воде снизу и полностью в дождевой воде, льющейся сверху, мы честно закидывали спиннинги в местах, где «обычно очень много рыбы», потеряли дюжину блесен в камнях, но ни одна рыба не сделала ни одной попытки с нами подружиться. Так мы и не узнали, есть в природе «дикий лосось» или нет.

Помимо лосося, в Британии любят треску – не черную (ее тоже любят, но она из южной части Тихого океана), а местную. Ловля трески, кстати, отличное развлечение в северных водах Британии. Ловится она на удочку с катушкой, на леску сажается 3–4 крючка, в качестве наживки лучше всего использовать кусочки кальмара или креветок – треска является жестоким хищником. Такая снасть спускается с борта катера (желательно предварительно эхолотом найти место скопления мелкой рыбы, треска пасется поблизости). За пару часов при удачном нахождении места можно поймать два десятка рыбин весом от килограмма до пяти. Я рискну сказать, что не ел ничего вкуснее только что пойманной трески, пожаренной на сковороде прямо на камбузе катера. Впрочем, сделать из трески можно все. В частности, британцы делают из нее самое ужасное блюдо из тех, что мне приходилось видеть – знаменитый британский «фиш энд чипс»: эта жуткая, пережаренная в толстой панировке из сухарей и сухая как вобла треска с картошкой из «Макдоналдса» – одно из любимых блюд англичан «под пиво».

Добавьте к лососю и треске очевидных дораду и сибас, в основном как раз диких, в отличие от Турции (пару раз при мне продавец на рынке доставал из очищаемого сибаса рыболовный крючок), морского черта, тунца и рыбу-меч, все виды и типы сардин, ставриду, турбо, брилля, соль, палтуса, хека, сибрим и еще полдюжины других рыб, положите отдельно жирного карпа – и вы получите стандартный прилавок продавца рыбы в Лондоне, его рыбную часть. Там же будет и часть, отведенная моллюскам. В Англии очень любят моллюсков и ракообразных: устриц продают «на съесть» – их открывают прямо перед покупателем, который тут же у прилавка их и съедает с лимонным соком. Гребешки огромные, в раковинах и без, с красными языками, их тоже иногда едят как устриц – прямо у прилавка, но все же реже. Мидии и мелкие ракушки, которые по-латински называются vongole, а по-английски – clams, длинные навахас – продаются повсеместно. Крабы являются постоянным блюдом, редко их продают целиком, часто – в виде «фарша» в панцире. Везде в продаже омары, часто – готовые, только разогреть. У нас возникла традиция по субботам ездить на рынок, покупать пару омаров, просить их разрезать прямо на рынке, пока их режут – съедать несколько устриц, которые наша знакомая продавец цвета черного дерева открывает голыми руками, используя короткий ножик, и делать на ужин пасту с омарами и гребешками – уж не знаю, выражается ли так наш протест против кашрута, или просто это очень вкусно.

Продается еда в Британии так же, как и в Москве через сети супермаркетов. Видимо законы рынка диктуют формы конкуренции, поэтому британские супермаркеты можно сопоставить с московскими достаточно точно. Вот «Теско» или Iceland – это «Пятерочка» или «Магнит»; «Сенсберри» – аналог «Перекрестка»; «Вейтроуз» – чистая «Азбука вкуса», даже корпоративные цвета те же. Если в России чем дальше от центра Москвы, тем хуже ассортимент, то в Лондоне и окрестностях ровно наоборот: чем ближе к центру Лондона, тем беднее супермаркеты, ассортимент меняется в сторону товаров типа «схватил и съел», площадь магазина меньше. В пригородах, куда из Лондона перебираются все больше настоящие англичане и истинные ценители комфортной жизни из числа мигрантов, супермаркеты больше, роскошнее, выбор лучше.

Исключение составляют редкие несетевые супермаркеты, обосновавшиеся в Лондоне в расчете на специфическую аудиторию – аналоги «Глобус Гурмэ». Один из них «Панцерз» стоит посередине Сент-Джонс-Вуд – элитного района севера города, примыкающего к Риджент-парку, населенного богатыми профессионалами-мигрантами, в большой степени из России и СНГ. «Панцерз» – не просто супермаркет, это магазин национальных продуктов. Мы – евреи, выходцы из России и граждане Кипра, покупаем там соленые огурцы, квас, сырки в шоколаде, русские пельмени, хумус, мацу, фалафель, селедку под шубой, дзадзики и прочие товары наших многочисленных родин.

Вообще в Лондоне скучать по «русской еде» не получается. Сырники из «Зимы», черный хлеб, сырки, пельмени и сметана из «Панцерз», творог из местного польского магазина или от фермеров на рынке, и так далее – нет разве что «дальневосточного меню» из трубача и снежного краба, но не бывает же полного счастья!

Если в России супермаркеты и сети практически съели мелкие продуктовые магазины, которые из последних сил пытаются быть «супермаркетами в миниа-тюре», то в Лондоне очень большая часть рациона покупается в небольших магазинчиках, которые в основном жестко специализируются. Мы, например, рыбу покупаем в одной из двух fisheries – на Хэрроу-роуд или на Эбби-роуд, мясо – в butchery на Клифтон-гарденз, овощи – в Clifton Greens на той же улице. В мелких магазинах еда свежее и выбор как правило больше (в Clifton Greens десять сортов картошки и цветная капуста пяти разных цветов).

Впрочем, мы и основную-то еду не покупаем в супермаркетах, мы заказываем доставку. Доставка еды в Лондоне осуществляется сетями (и даже «Панцерз» доставляет), но лидерами рынка являются специализированные доставщики, безусловный лидер – «Окадо». Уровень компании-доставщика соблюдается во всем: доставку дешевых продуктов от Iceland осуществляет хмурый мужик в потрепанном пикапе, который строго швыряет твои пакеты тебе на порог, так что если в них есть упаковка яиц, то хотя бы одно обязательно будет битым. Доставку «Окадо» осуществляет веселый, довольный жизнью доставщик в новеньком электрофургоне. За несколько часов до доставки приходит эсэмэс: «Привет, я Ахмад. Сегодня я привезу тебе твой заказ. Чтобы ты меня сразу узнал – я буду на фургоне “Слива”. У меня отличная новость – все, что ты заказал, есть, никаких замен». Ахмад действительно приезжает на фургоне, раскрашенном в сливовый цвет с изображением вкусных слив, радостно здоровается, узнает, как дела, и даже сообщает как дела у него, пакеты ставит аккуратно, все целое.

Наконец, в Лондоне есть рынки моего детства. Это не современные московские рынки, где перекупщики контролируют все пространство, устанавливая единые цены и продают товары, полученные из тех же каналов, что получают супермаркеты. Это – настоящие фермерские рынки, с настоящими английскими фермерами за дощатыми прилавками, с настоящей продукцией местных хозяйств. Большинство рынков не стационарные, они возникают на определенном месте в определенный день недели и к вечеру исчезают на неделю. Мы ездим на рынок в Кенсал-Грин, организуемый по субботам во дворе большой школы. Программа наших покупок меняется вместе с сезоном. Я пишу это в середине августа и перед моими глазами наши летние покупки.

Черешня и черешневый сок – у пожилого джентльмена с огромными усами, который сопровождает каж-дое свое действие короткой речью. «Лучшая черешня в Кенте! Вообще кентская черешня – самая лучшая в Англии. Еще со Средних веков. Вообще тут два сорта, но никто не разбирается, берите любой. Я вам поставлю корзинку в пакет. А еще вам надо заплатить, у вас карта? Сейчас дам терминал. Я не понимаю, как он работает, и никто не понимает, но деньги оказываются у меня в банке. Вот, прикладывайте. Спасибо. Вот, уже у меня в банке. Я не проверяю, я ему доверяю».

Омары – у супружеской пары, видимо рыбаки из Корнуолла. Она выдает товар (камбала, треска, сельдь, гребешки, мидии, креветки, омары), он – чис-тит, режет, открывает, принимает платежи. Приоритет – пожирателям устриц, если не съешь хотя бы одной устрицы, можешь стоять долго. Лучше взять три крупных треугольных уэльсских, чтобы сразу открыли, и как раз заказать рыбу и омаров («порежьте вдоль пожалуйста»). Почистит и порежет, пока ты будешь не спеша поливать серо-белую слизь в перламутровой ракушке из половинки лимона и заглатывать ее, одновременно изучая покупателей у соседних прилавков.

Сыр, масло – у краснолицего высокого рыжего фермера откуда-то из-под Сент-Олбанз. У него двадцать видов сыра, из них пятнадцать – мягкие, десять – козьи. «Вам хорошего дня! Как поживаете? Что вы берете сегодня? Ага! Это лучший выбор из возможных. Эй, леди, вот смотрите, вы будете спрашивать меня, что взять, как обычно: вот видите, что берет этот джентльмен? Это и есть лучший выбор!»

Можно взять на рынке отличное мясо, но у нас в butchery не хуже, и мы не часто покупаем его на рынке. Можно – и мы часто это делаем – купить букет полевых цветов и трав. Стоит он дороже большого букета эквадорских экзотических цветов, зато долго стоит, пахнет всеми лугами Англии, и продает его дочка фермера, выглядящая ровно как дочка фермера из лучших средневековых эротических фантазий. Можно, конечно, купить яблочный или грушевый сок, повидло, овощи, фрукты, хлеб – море разного домашнего хлеба, и даже неожиданно vatrushkas, в которых поверх творога либо черника, либо персики (семья польских фермеров живет под самым Лондоном и продает больше наименований хлебобулочных изделий, чем московский хлебокомбинат, и сами они все румяные, упитанные, родители и три дочки, видимо питаются тем, что производят).

Можно еще пойти в дальний угол и взять поесть прямо с чадящей жаровни какое-то варево с индийским названием (собственно варев штук пять и все названия индийские) – это уже индийская семья кормит покупателей. Я так и не рискнул попробовать, но очередь к ним стоит всегда. А в другом углу стоит толстый мужик с всклокоченными волосами – на прилавке у него шеренга бутылочек с пипетками и мутной жидкостью. Он продает экстракты из грибов, дорого; влияние викингов на современную английскую жизнь трудно переоценить.

Но кажется, я уже пишу не о еде, а о людях. А о людях в Лондоне будет следующая глава.

Подавляющее большинство жителей Лондона объединяет европейский стиль поведения – улыбчивая приветливость первичного взаимодействия. Случайный или короткий контакт проще и открытее, чем в России. На улицах, встречаясь глазами, люди не отводят взгляд, а улыбаются. Если «застрять» взглядом на секунду, тут же получаешь «Good weather, eh!» или просто широкую улыбку, улыбаешься в ответ и идешь дальше – солнца стало чуть больше. Впрочем, легко сказать, но как же трудно привыкшему к российскому отведению взгляда сохранить eye contact!

В Лондоне принято извиняться и благодарить. Половина диалогов с местными жителями состоит на 100 % из извинений и благодарностей. Хочешь ли ты пройти куда-то, узнать дорогу, заплатить за товар на кассе, забрать свой велосипед от столба, у которого встал местный житель – и еще в тысяче ситуаций, ты делаешь характерное движение (разное в зависимости от ситуации – шаг вперед, шаг назад, протягиваешь товар и так далее) и ведешь такой диалог:

«I’m sorry…»

«Oh, please, I’m sorry!»

«Oh, thank you so much, thank you, I’m so sorry!»

«No problem, thank you, sorry, thank you!»

И так далее несколько раз.

Завершает диалог обязательное:

«Good bye! Have a nice [day, evening, weekend, trip – нужное подчеркнуть]».

«Same to you, thank you, I am sorry!»

«Thank you! I’m sorry!»

«Good bye than, thank you!»

«Good bye!»

Академическое «excuse me» в ходу в значительно меньшей степени. В каждой транзакции сказать «I’m sorry» и «thank you» следует минимум три раза каждой из сторон – иначе это невежливо. Лондонцы делают это естественно, они так привыкли. Русскоязычные эмигранты поначалу выпучивают глаза и вместо своей партии произносят: «М-м», но почти все быстро обучаются и становятся неотличимы в этом смысле от тех, кто давно живет в Лондоне. Разве что совершенно французская манера целоваться двукратно при встрече с абсолютно незнакомыми людьми их выдает.

В Лондоне царит культура поощрения. Моему сыну с крашеными волосами каждый второй прохожий бросает: «Nice hair, eh!». Школьники играют в футбол, один бьет и с трех метров промахивается по пустым воротам. Партнеры кричат: «Nice try!», «Good shot». У нас бы кричали: «Мазила!», «Кержаков!» а то и матом покрыли… Незнакомые люди поддерживают друг друга в мелочах – у прилавка можно легко услышать в свой адрес: «Good choice!» даже не от продавца, а от другого покупателя. Стоит потерять уверенно веселое выражение лица или проявить нерешительность, обязательно кто-нибудь спросит: «Need help, eh?». Короткий разговор между незнакомыми людьми – обычное явление: обсуждается любая деталь текущей ситуации: много машин; мало машин; погода – вне зависимости от погоды, качество круассанов в кафе, в котором вы стоите за «кофе с собой», последние политические новости – политики всегда очень плохи, в этом все согласны.

Мой друг бразилец так рассказывает о своем самом ярком впечатлении от поездки в Москву: «Я привык в Лондоне проходя в двери вестибюля метро придерживать дверь, пока следующий пассажир не подхватит ее и не придержит для следующего за ним. В Москве я привычно придержал дверь, но шедший за мной пассажир спрятал голову в плечи и просто прошел в нее, обойдя меня. Так же сделали еще два пассажира, пока я стоял в оцепенении, держа дверь, и пытался понять, что мне делать».

Люди в Лондоне очень аккуратны с претензиями. Я как-то перепутал и встал в самое начало очереди в пекарню GAIL’s (о да, здесь по утрам бывают очереди за круассанами и кофе!). Я понял свою ошибку через несколько минут. За это время никто даже не подумал возразить или указать мне на конец очереди. Я уверен, что если бы я не сообразил и купил-таки кофе без очереди, никто не сказал бы ни слова. «Очень нужно» – это ключ к пониманию лондонцем нарушения его прав или покоя другим лондонцем. Обогнал на дороге – значит ему было очень нужно; взял без очереди – значит торопится; перегородил въезд в твой гараж – значит негде было поставить машину, сейчас придет и уберет.

То же самое происходит на дорогах: если ты разворачиваешься в узком месте полчаса, все будут ждать; если ты остановился прямо на дороге поговорить с водителем, подъехавшим по встречной полосе – все будут ждать. На днях я наблюдал, как девушка в кремовом хиджабе с золотой нитью по краю на «Тесле» встала на оживленной улице посреди единственной полосы «туда», даже не пытаясь сдвинуться к бордюру, и ждала, пока ее родственники сядут в машину. Родственники сновали туда-сюда, машины, подъезжавшие сзади, вынуждены были объезжать «Теслу» по встречке, что создавало пробку с двух сторон. Девушка периодически высовывала ручку из окна и лениво помахивала ей с грацией Ринаты Литвиновой: «Проезжайте, проезжайте». Никто не сигналил; никто не скандалил.

Если что-то происходит «нет так», житель Лондона спокойно ждет, пока ситуация исправится – это касается и местной бюрократии, и очередей в NHS, и дорожных пробок. Мы, выросшие в СССР в состоянии постоянного стояния в очереди, реагируем на очередь психопатически – мы не можем ее терпеть, мы желаем ВИП-прохода, немедленного обслуживания, мы ищем «кому заплатить», мы возмущены российской внешней и внутренней политикой. Житель Лондона на нашу жалобу пожмет плечами, скажет: «Oh, yeah, they’re always so slow», в смысле «ничего необычного», и забудет о вопросе.

Житель Лондона попадает в очереди очень часто (иногда даже на входе в супермаркет бывает очередь), и никогда не переживает по этому поводу. Хуже того, жители Лондона создают очереди даже там, где их создание выглядит совершенно бессмысленным. По воскресеньям мы ездим на рынок. Он открывается (совсем не как рынки в советское время) только в 10 утра. Примерно с 9:30 перед широкими воротами рынка выстраивается очередь англичан – узкая и длинная, к 10 утра на два блока, цепочка людей, которые пришли в реальности на территорию, где установлена сотня разных прилавков и единая очередь не имеет никакого смысла. В 10 утра ворота шириной метров восемь открываются, но люди заходят в них строго по одному, уже на территории рассасываясь по лавкам торговцев, где, кстати, тоже немедленно образуют микроочереди. Последнему немало способствует удивительная неторопливость продавцов, вызванная, впрочем, двумя совершенно разными причинами: англосаксонского вида фермерские дочки и их папаши с пышными усами любят поболтать с покупателями; смуглые потомки выходцев из Африки болтать не любят, но зато все действия их исполнены медленного достоинства и неторопливой грации, как в сильно замедленном воспроизведении видео и похожи на тип сна, в котором движения выморочны и требуют больших усилий.

Очередь, машина, стоящая посреди дороги, медленный продавец, не работающий автомат или система (здесь таких всегда большинство), слепой и непонятный сайт, отсутствие канала обратной связи, оператор колл-центра, не говорящий по-английски – постоянные неудобства лондонской жизни. Мы смеемся, что из комфортного ада России мы попали в крайне неудобный рай Британии. Но причиняемые местным раем неудобства воспринимаются лондонцами стоически, как естественные, и не вызывают протеста. Возможно в том числе потому, что местная культура предполагает защиту от потенциальных неудобств, пока это возможно.

Я живу недалеко от high street, чтобы выпить кофе или поесть в одном из десятка местных кафе, мне надо буквально пройти 100 метров. С одной стороны, это очень удобно. С другой, периодически я знаю, что готовит повар в иранском ресторане по запаху у меня в кабинете. С третьей, несмотря на такую близость, у меня перед домом чисто, а посетителей практически не слышно днем и вообще не слышно вечером и ночью. Примерно раз в месяц мне приходит письмо от муниципалитета: «Ресторан запрашивает лицензию на алкоголь, вы не будете возражать?» «Кулинария хочет продлить часы работы до 10 вечера, вы не будете возражать?» «Кафе намерено выставить столики на улицу, вы не против?» Я чувствую себя немножко мэром квартала. Мне не жалко, я – добрый мэр.

Другая причина покладистости лондонцев (кроме общей неизбалованности) в том, что большинство его жителей так или иначе попали в него недавно и не на 100 % уверены в том, что знают, что здесь можно, а что – нельзя. Те же, кто живет давно, с трудом могут уследить за стремительно меняющимися границами правильного поведения – и тоже не уверены, что их претензии обоснованы, а требования – приличны. Приходится всем терпеть и делать вид, что происходящее происходит в точном соответствии с правилами. Здесь эта поза называется stiff upper lip – «жесткая верхняя губа». Что бы ни происходило – все хорошо.

Попытка более глубоко и системно описать людей Лондона как единую сущность заранее обречена на провал: Лондон – это истинный мегаполис с очень пестрой палитрой местных жителей. Можно попробовать выделять страты и группы, но признаки и факторы будут драматически пересекаться и сбивать с толку.

Начать конечно надо с тех, кто должен жить в Лондоне по праву крови – истинных лондонцев, чьи деды, прадеды, пращуры и первобытные тотемы жили в Лондоне или окрестностях. Это – благородные потомки англосаксов и норманнов, с примесью кельтской крови, чьи дети вырастают на семейных преданиях о жизни в Старой Доброй Англии, над чьими кроватями висят гравюрки со Святым Георгием. Он, как вы, наверное, знаете, является покровителем Англии, а не только Москвы. На углу Риджент-парка у Lords cricket ground стоит даже большая статуя, увековечивающая убийство им безногого пресмыкающегося (мы ее называем «московский герб»), это памятник солдатам мировых войн.

Как ни странно это прозвучит, англичане – фантастические домоседы в географическом смысле этого слова. Недавно было проведено генетическое исследование останков мужчины, жившего на территории западного Эссекса 9000 лет назад. Обратите внимание на число – аграрная революция только началась, еще 6000 лет до кельтов (подвинутых саксами с английской земли почти полтора тысячелетия тому, саксов подвинули норманны 1000 лет назад), да и до тех, кого кельты стерли с поверхности английских холмов еще тысячи четыре – мы ничего не знаем о тех, кто был раньше, а их было еще несколько волн, и вот в дальнем конце этой цепочки из пожирающих друг друга этносов стоит наш герой. Так вот, в городке, который стоит недалеко от пещеры, где найдены были останки, обнаружилось 46 прямых потомков этого супермужчины!

Казалось бы, нет ничего проще, чем начать рассказ с повествования о коренных лондонцах, а может быть и тех, чьи предки жили на Парк-лейн или Джордж-стрит еще до того, как Лондон появился на свет, в землянках вместе с козами и курами. Но нет, не получится – Лондон вам не Эссекс, за все это время я ни одного такого лично не встретил.

Несомненно, они где-то есть – не может же их не быть. Они заседают в парламенте, по крайней мере. Но где парламент и где я? Ходят слухи, что они ведут весьма замкнутый образ жизни: не вынеся наплыва мигрантов, они закрылись в своих загородных поместьях, выезжая оттуда только в машинах с затемненными стеклами, которые водят шоферы в белых перчатках, и то исключительно на бега или поиграть в гольф. Я одно время полагал, что смогу хотя бы увидеть их следы, покатавшись по пригородным поместьям, тем более что мы все равно ищем загородный дом под дачу. Приезжая посмотреть дом в тот или иной район Подлондонья, я всегда интересовался громадными особняками, окруженными садами размером с парк, въезд в которые перекрывают кованые решетки ажурных ворот – кто владеет этим наследием эпох давно ушедших? Иногда владельцем оказывалось государство, иногда – корона. Я, однако, собрал коллекцию и частных владельцев. Увы, в ней оказались известный французский дизайнер, два американских брокера, банкир из Гонконга, родственник эмира из ОАЭ, три известных по сериалам артиста – американец, испанец и китаец, инстаблогер из Аргентины, криптотрейдер из Белоруссии, два россиянина с неизвестным источником капитала, индус-ювелир, давно живущий в Англии – и ни одного норманна-англосакса. Специально искать их на полях для гольфа я не пробовал, но уже не один русскоговорящий лондонец предлагал мне срочно начать играть в гольф и рекламировал «свою компанию» игроков, состоящую из русских, испанцев, китайцев, французов, итальянцев – кого угодно, но не коренных жителей.

В обычной жизни вместо потомков Вильгельма и Альфреда в Лондоне существует достаточно много «просто англичан». Эти люди говорят на «сложном английском», то есть читают Элиотта и Харди и понимают каждое слово и даже скрытые смыслы – зато, когда они говорят, мы, мигранты, понимаем процентов пятьдесят. Эти люди если не родились в Лондоне, то по крайней мере родились в Британии. Эти люди должны быть в городе как рыба в воде, здесь все «их», привычное и понятное; но – нет.

«Просто англичане» живут простой английской жизнью, в большинстве своем стремясь отгородиться от международности Лондона стеной своего нишевого знания – где отдыхать, с кем общаться, как решать свои проблемы. Убежищем «просто англичан» являются клубы, в которых они встречаются, проводят досуг, обсуждают печальное изменение города к худшему. «Просто англичанин» на встречу пригласит тебя именно в клуб, обязательно добавив: «Вам стоит надеть пиджак, но мы будем на террасе поэтому галстук необязателен». Английский клуб сегодня это не то место, где Майкрофт Холмс пил кофе, ожидая важных правительственных сообщений. Клубы перестали быть только для мужчин; клубы перестали напоминать паб в раю, избавившись от бильярдных столов и потайных комнат для курения опиума. Теперь такой клуб – это ресторан, большая гостевая зона, кабинеты для встреч. Разве что над этим, похожим на ВИП-коворкинг с кафе, местом продолжает висеть ореол тайны и эксклюзивности: вывески либо нет, либо она мала и невнятна; войти «с улицы» нельзя, надо быть приглашенным; персонал в ливреях и очень важен, никаких улыбок посторонним. Если бы мне пришлось выбирать, то я, конечно, пошел бы в ресторан для всех, а не в такой клуб. От клубов, даже самых шикарных, идет еле слышный запах плесени и вареной морковки. Но простые англичане упорно выбирают клубы. Один из представителей этого племени поведал мне почему: «В городе, в ресторанах сидят сплошь понаехавшие мигранты – мы чувствуем себя неуютно, как среди оккупантов, а в клубе только свои».

«Просто англичане» почти не живут в центре Лондона и в традиционных международных районах, их нет не только в нуворишеских Челси и Белгравии, роскошном Кенсингтоне или «жизнь удалась» Сент-Джонс-Вуд, но и в приюте профессионалов средней руки Хэмпстеде или «новорижском» Уимблдоне/Ричмонде, интеллигентских Маленькой Венеции и Мейда-Вейл, «французском» Ноттинг-Хилле. Они выбирают для жизни Финсбери, Фулэм, Чизик – скопления кривых улочек и небольших домиков, или уезжают совсем из города в спутники типа Слау или даже Рединга – благо commute из них очень удобен. Многие, особенно в последние годы, уезжают и намного дальше: не одни наши хорошие знакомые уехали жить в Италию, многие к пенсии уезжают на Кипр, разбогатевшие на последних финансовых пузырях – на Карибы. Недавно мы даже встретили женщину, продающую дом в Лондоне и переезжающую на Маврикий.

Сюрпризом для меня стала родословная «просто англичан». Я провел тщательный опрос почти ста представителей этого вида лондонцев на предмет их корней, и не обнаружил ни одного без континентальной или азиатской крови уже в третьем поколении, причем индийская встречается там не так уж часто; абсолютное большинство имеет либо кого-то из родителей, либо кого-то из бабушек и дедушек (а многие три из четырех бабушек и дедушек) из Европы: лидерами по донорству генов в пользу коренных англичан являются по моим наблюдениям Ирландия, Франция, Италия, Германия и Польша, представлены Венгрия, Балканы, Скандинавия. Массированное перемешивание произошло в середине XX века, в частности, как следствие Второй мировой войны.

Взглянув на это с обратной стороны, можно с уверенностью сделать два вывода. Во-первых, Великобритания превращает эмигрантов из Европы в коренных англичан уже к третьему поколению, превращает так, что они сами считают себя «коренными», а свои внеанг-лийские корни воспринимают так же, как если бы они были потомками викингов X века. Во-вторых, за последние 100 лет Лондон захлестнула волна миграции из Европы, по силе во много раз превосходившая монголо-татарское нашествие на Руси. Монголы практически не оставили своих генов в русской популяции после ухода; европейские же гены стали доминировать в лондонском «коренном» сообществе.

«Просто англичанин» не является доминирующим видом человека в Лондоне, скорее, его можно причислить к «исчезающим». Здесь вообще нет доминирующего вида. Если будете в Лондоне, пройдитесь по улице, даже и не в самом центре, не спеша, просто чтобы поглазеть на представителей местной высшей фауны. Вот французская пара громко разговаривает, уверенная что никто ее не понимает, скорее всего, это сотрудники международной корпорации, работающие в Лондоне, но может быть (и я встречал их довольно много) – французские евреи, уехавшие в страну, где существенно меньше антисемитизма и основные институты занимают хотя бы нейтральную позицию в ближневосточном конфликте. Вот – шотландского вида папа везет коляску, а рядом идет китайская мама. Таких пар очень много (мамы не реже бывают японскими), поговаривают, что английские мужчины намного галантнее, не стремятся доминировать и ценят в женщинах самостоятельность и инициативу, а китайские и японские женщины существенно мягче и гибче и ценят семью больше, чем самореализацию. А вот – шикарный африканец с мышцами боксера и лицом Боба Марли ведет под руку полную белокожую красавицу с волосами цвета спелого ячменя, оба совершенно счастливы. Это тоже довольно распространенный тип союза: мускулы в черном и полнота в белом являются его неотъемлемыми составными частями.

В Лондоне, конечно, очень много смешанных пар, в которых один партнер европеец, а второй имеет индийские корни. Да и индусов в Лондоне много, много больших индийских семей на улицах, в кафе сидят сразу три-четыре поколения, старшие в основном в национальной одежде, мужчины в чалмах. Исторически полная независимость Индии является следствием случайности: в момент кульминации национального движения в Индии Национальный конгресс, представленный Ганди с соратниками, вовсе не стремился к независимости – они требовали автономии доминиона, по образцу Австралии. Либеральное правительство Соединенного Королевства подготовило тогда большой пакет реформ индийской политической структуры, полностью одобренный ИНК. Еще немного и Индия стала бы демократической автономной частью империи, но расстрел безоружных демонстрантов (ну, они были не вполне демонстранты, даже скорее не демонстранты, а немного погромщики, но сейчас не принято так говорить) в Амритсаре в апреле 1919 года по приказу хоть и стоявшего во главе индийских солдат, но англичанина Дайера, привел к резкой смене настроений в ИНК, отказу от реформ и переходу к борьбе за полную независимость. К моменту отделения Индии от империи, в Великобритании проживало множество индусов (как приехавших в поисках работы или в качестве слуг, так и богатых представителей высших каст, перебравшихся подальше от местных междоусобиц); отделение сопровождалось (так же, как и отделение Гонконга совсем недавно) предоставлением гражданства многим местным жителям и массовым возвращением англичан, живших в Индии, в том числе состоявших в смешанных браках – естественно с супругами.

Еще одна большая группа жителей Лондона – арабы. Арабы в Лондоне живут как бы на архипелаге, образующем в совокупности целое арабское сообщество: ни одна группа или сословие не пропущены. Острова архипелага имеют в среднем километр в длину и 100 метров в ширину и ошибочно считаются просто улицами (видимо, потому что посередине такого острова всегда идет дорога, по которой остров можно переехать вдоль и поехать дальше). Чтобы от моего дома попасть в Марилебон, надо проехать через арабский остров Эджвар-роуд, тянущийся от канала до Марбл Арч, это один из самых крупных арабских островов города. Чтобы от моего дома попасть в Ноттинг-Хилл, надо пересечь поперек другой такой остров, называемый Херроу-роуд. Острова представляют собой террасы сравнительно давно не ремонтировавшихся домов с ритейлом на первом этаже. Магазинчики торгуют всем, что только существует в остальном мире, плюс – кальянами и табаком, сладостями, золотыми украшениями, благовониями, тканями с Ближнего Востока. В кофейнях сидят арабы и турки (в фесках или куфиях, многие в длинных белых одеждах) – ты можешь идти «туда», запомнить посетителей такого кафе, дойти «туда», провести «там» часа два-три, и проходя «обратно» увидеть, что состав посетителей никак не изменился.

Вне арабского архипелага арабы ничем не отличаются от других лондонцев, кроме, разумеется, их восточной внешности и хиджабов (а иногда и паранджи), которые носит на вскидку примерно 30–40 % арабских женщин. Парадоксально, но смуглые девушки в хиджабах активно покупают серьги, а женщины в парандже проводят много времени в «Хэрродсе» и «Селфриджес» за выбором одежды. Я подозреваю, что в глубине островов арабского архипелага, за грязным кирпичом террас, за магазинчиками и чайными, там, где у лондонских домов расположены communal gardens, на самом деле есть портал в потайной арабский мир; там – зона идеальной чистоты, садов и фонтанов; там – страна диванов и сералей, там заседают секретные арабские мудрецы, а женщины, гуляющие в паранджах по «Хэрродсу», носят там купленные ими за десятки тысяч фунтов платья без стеснения, и исполняют танец живота под звуки пения райских птиц. По крайней мере у меня нет других объяснений их покупкам.

Кстати, я еще в молодости заметил, что поведение представителей разных наций крайне мало отличается, если конечно социальные условия одинаковы. Со мной в МГУ, в те самые поздние 80-е, учился ливиец Хасан, называвший себя арабом и немного даже потомком халифов (это цитата, он так и говорил: «немного потомок»). На вопрос о происхождении он отвечал: «Мой отец – крестьянин». На вопрос – откуда у сына ливийского крестьянина такая одежда, звуковая аппаратура и деньги на ночные клубы (у нас, детей российской профессуры, не было денег даже на пиво, только на водку), он пояснял: «Мой отец крестьянин, у него земля, в этой земле – нефть». Так вот, Хасан ничем не отличался от нас, разве что постоянно платил за всех, но мы бы тоже так делали, было бы чем…

Периодически по улицам Лондона проносятся «ламборгини» золотого цвета, у которых вместо номерного знака табличка с перекрещенными саблями и пальмой. И мне хочется думать, что в одном из них едет Хасан, потомок халифов (я знаю, что сабли – символ Саудовской Аравии, но вряд ли ливийский крестьянин с сыном задержался в Ливии после того, что там случилось, и как потомки халифов они могли осесть в СА).

Для равновесия необходимо, конечно, упомянуть и лондонских евреев. Северо-запад Лондона считается еврейским районом: синагоги стоят через каждый километр, на домах памятные бляшки в честь великих политиков Израиля, еврейских ученых, музыкантов, художников. Каждый раз, идя в сторону канала, я прохожу мимо дома, в котором жил Бен-Гурион, по дороге к метро – дом Жаботинского.

Голдерс-Грин – район для евреев попроще и религиознее; Мейда-Вейл – для евреев с претензией (хотя – бывают ли евреи без претензии?). Евреи Лондона, как водится, контролируют традиционные сферы бизнеса. В прошлый Йом-Киппур мне нужно было посмотреть один дом на продажу в Сент-Джонс-Вуде. Оказалось, что найти агента не еврея в крупном агентстве невозможно – на весь район нашелся один агент «от соседей», готовый не исполнять предписания традиции.

Однако сегодняшние евреи Лондона по большей части не носят традиционной одежды, и потому совершенно растворяются в потоке смуглых европейцев – итальянцев, испанцев, французов. На улице вы часто встретите еврейское лицо, но 100 %-ной уверенности, что перед вами не выходец из другого района средиземноморья или даже другой пустыни Ближнего Востока, у вас не будет. Религиозные же евреи парадоксальным образом шесть дней недели встречаются крайне редко, и лишь по субботам наши районы наполняются гуляющими семьями (отец в шляпе, пара подростков в кипах и с пейсами, заправленными за уши, мать в парике с коляской, пара девочек в длинных платьях) и парами-тройками молодых мужчин в черно-белом, уверенным шагом идущими к синагоге или от нее.

Разумеется, Лондон в последние тридцать лет стал и русским городом. По слухам здесь живет около 500 000 русскоязычных (по слухам, у всех данные разные, но точно намного больше государственных оценок в 50–60 тыс.). Включаются ли в это число представители союзных республик, сказать сложно, все зависит от того, как считать. Если бы русский Лондон располагался в России, он был бы 36-м городом страны по населению: рядом с Пензой, чуть больше Балашихи, два Таганрога, три Петропавловска-Камчатских, пять Ханты-Мансийсков.

Мне нравится сравнение с Пензой не только по размеру – через Лондон течет река Темза, фонетическое созвучие, конечно, случайно (а через Пензу течет река Сура, что почти что Surrey, графство к югу от Лондона), но покойный Задорнов мог бы усмотреть в этом далеко идущие в прошлое русские корни Лондона. К тому же лондонские удобства (скорость Интернета, эффективность сантехников, качество бюрократии), ширина улиц, высота домов в спальных районах и степень их соответствия современным стандартам, лондонская приверженность местным новостям и историям и даже наличие узкого круга местной русскоязычной элиты – все напоминает мне Пензу (какой она должна быть в моих представлениях, я никогда в Пензе не был) значительно больше, чем столицу империи, над которой никогда не заходит солнце.

В Лондоне есть русские на любой вкус, даже на самый извращенный и самый изысканный.

Где-то за пределами моего радара за высоченными стеклами домов Белгравии и Мейфэйра обитают беглые банкиры и чиновники из России. Обвинения в коррупции в адрес россиян вылетают из стен лондонских официальных учреждений с такой силой и скоростью, что долетают аккуратно до московского Кремля, не задев тех, кто в самой России признан вором или коррупционером и осел под боком Даунинг-стрит; напротив, российские следственные органы, привыкшие к тому, что обвинение должно строиться не на доказательствах, а на уверенности вышестоящего начальства, не в состоянии добиться экстрадиции ни одного человека из Лондона. Местный суд хочет, чтобы его убедили в виновности подозреваемого и из Кремля ему не позвонишь.

Видимым отражением этих невидимых русских в Лондоне являются дамы с накачанными силиконом губами и бюстами, в леопардовых леггинсах, с баулами «Луи Виттон», периодически выгружающиеся из «бентли» в районе «Хэрродса» или пьющие шампанское в восемь утра в отеле «Риц». Говорят они всегда громко и возбужденно и всегда по-русски. Местные жители думают, конечно, что так и надо – они про все так думают.

Однако составивший свое представление о русских в Лондоне по этой категории допустит кардинальную ошибку – и первых, и вторых в Москве (и Пензе) в процентном отношении существенно больше, чем здесь. Основная масса русскоязычных в Лондоне – это профессионалы самых разных профессий с некоторым уклоном в финансы. В нулевые множество российских инвестиционных банкиров, заработав существенные деньги в России, перебрались в Лондон в head-offices своих компаний, а когда после 2011 года стало очевидно, что в России бизнеса больше не будет, они просто остались и переключились на другие регионы. Множество известных хедж-фондов в Лондоне создано выходцами из России.

В английском бизнесе русский след даже виднее, чем в английских судах и дорогих магазинах. Владельцы множества ресторанов, магазинов, салонов, галерей и музеев, транспортных компаний, агентств недвижимости, агентств по подбору персонала, адвокатских бюро, хай-тек стартапов и учебных бизнесов говорят дома по-русски. Лондон полон не только российскими бизнесменами, экономистами и финансистами – среди лучших юристов, дизайнеров, врачей и преподавателей Лондона много выходцев из СССР и России, в частности. В «русских» бизнесах работают русскоязычные профессионалы (и не только, конечно), но редкий разговор «о сотрудниках» на русском языке обходится без сетования: «Англоязычные соискатели больше думают о своих правах, чем о работе, результат их не интересует, чуть что – пишут жалобы и подают в суд, благо теперь появилось несколько универсальных обвинений: от харассмента до дискриминации по любому признаку, и суды прислушиваются. Русскоязычные же сотрудники о харассменте и дискриминации не думают, а освободившееся от размышлений о толерантности время посвящают эффективной работе».

Русская научная элита в Лондоне тоже заметна, разве что она в большей степени «размазана» по Британии, чем элита деловая и профессиональная. UCL (где делают науку аж две мои дочери), Кингз-колледж, Империал-колледж, Оксфорд, Кембридж, университеты Манчестера, Эдинбурга, Ноттингема, колледж в Дареме – везде есть русскоязычные профессора. Лауреаты Нобелевской премии Новоселов и Гейм – в Манчестере. Мой одноклассник, большой математик Олег Козловский – в Ноттингеме. Валерий Аджиев, специалист по компьютерной анимации и автор блестящих текстов о британской политике, – в Борнмуте. Первая в истории Кембриджа (за 800 лет) женщина – профессор математики Наталия Берлова (урожденная Тринько), уроженка Оренбурга. Из четырех живых русскоязычных лауреатов Нобелевской премии сегодня два живут в Британии (остальные же два получили премии «мира»).

Мне, как человеку далекому от культуры, сложнее говорить о культурной элите Лондона, но даже я не могу не заметить, как много русских имен не только и не столько в попечительских советах театров, концертных залов и галерей (там тоже много), сколько в афишах. Русские балерины, музыканты, актеры – в списках топ-звезд на местном культурном Олимпе. В Russian Ballet School, недалеко от Баттерси-парка, преподают бывшие топ-танцоры Мариинского и Большого театра. Если задаться целью, можно, мне кажется, найти в Лондоне концерт с участием русскоязычных исполнителей, живущих в Британии, едва ли не на каждый день.

Отдельно стоит поговорить о «супругах Лондона». Я бы написал «о женах Лондона», но времена нынче толерантные, хотя статистика неумолима: русскоязычных женщин, вышедших замуж «в Лондон», на порядок больше, чем русскоязычных мужчин, женившихся на его жительницах. «Супруги Лондона» в большинстве своем ничем не отличаются от других русскоязычных (так же как их партнеры отличаются от русскоязычных почти только языком), кроме одного – темы развода. Не то чтобы русские, приехавшие в Лондон вместе, не разводились, такое случается, но смешанные пары делают это часто, со вкусом, и я бы сказал – бурно. Чаты в ФБ, Телеграме и даже ВКонтакте полны драматических документальных сериалов на тему. То и дело ищется хороший юрист для дележа имущества и детей, банкир – для защиты сбережений от посягательств вчера-еще-супруга, дом на съем для выгнанной половины. Но есть и вторая сторона – англоязычные супруги зачастую становятся не только вхожи в русский круг, но и существенно обогащают его: кажется, что жениться на русских принято в образованной и успешной части лондонского общества.

Если приезжать в Лондон с большими деньгами и продолжать вести свой бизнес (как сделали десятки тысяч наших соотечественников и как делают сотни, если не тысячи в год), то знакомство с русскими нашего городка легко может ограничиться вышеописанными категориями русскоязычных, разве что вы наймете русскоязычную домработницу. Но большинство жителей русскоязычного Лондона все же составляют не они. В Восточном и Южном Лондоне (для простоты не будем считать Далич, который хоть и на юге, но там жила сама Маргарет Тэтчер, да и теперь живут русские вполне обеспеченные), в предместьях около М25 обитают другие русскоязычные. Многие из них (по большей части они выходцы из Украины, Белоруссии и Молдавии, но немало и выходцев из России) остались в городе нелегально.

Самый простой способ – приехать по туристической визе и не уезжать, но это если ты можешь получить туристическую визу. Если нет, въехать в Британию можно по визе фермерской: эта виза дается на сезон, для привлечения рабочих в сельскохозяйственный сектор. Приехавший обязан отработать за копейки буквально «на полях страны» (что они и делают, и местные фермеры платят именно копейки, заведомо меньше минимальной оплаты труда) шесть месяцев и потом вернуться на родину. Но возвращаются немногие, британская Фемида не занимается отловом невозвращенцев, а если такой нарушитель случайно попадается, то по закону ему положены две недели на добровольное покидание страны, после чего он всего лишь будет выдворен принудительно (если его опять поймают).

Системы натурализации нелегалов в Великобритании практически нет, единственный шанс – это родить ребенка. По закону если ребенок рожден в Великобритании и прожил в ней до возраста в пять лет, его нельзя выслать из страны, иначе у него будут адаптационные проблемы. Но его нельзя так же разлучить с родителями, иначе он будет страдать. Поэтому ребенок получает гражданство, а родители – вид на жительство (который конвертируется в гражданство спустя шесть лет). Остающийся, если не готов рожать ребенка и бегать с ним от полиции пять лет, делает практически пожизненный выбор – без документов он не может выехать из Британии (нужно продержаться двадцать лет, существует понятие long illegal residence, которое дает право на проживание, если доживешь), а если его все-таки поймают, он не сможет вернуться в Британию до конца своей жизни.

Нелегалы живут в Британии без страховки, без возможности оформить водительские права, счет в банке, аренду недвижимости, отдать в школу детей (поэтому ввозить детей им не имеет никакого смысла, но рожать, конечно, можно). Защищать их права некому, а вот нанимать на работу их очень любят: при минимальной законодательно разрешенной ставке в 8,91 фунта в час (900 рублей, аналог 151 200 рублей в месяц чистыми – с такой ставки налог не берется), средняя стоимость часа нелегала – около пяти фунтов. Все это очень похоже на ситуацию с нелегалами в Москве, за одним исключением: здесь государственные учреждения не пользуются их трудом.

В русском Лондоне можно жить как в русском городе, только изредка натыкаясь на иностранцев – шутка ли, 500 000 человек (или не 500 все же? Никто не знает)! Очень многие русскоязычные так и живут, и от всех новых иммигрантов требуются серьезные усилия для того, чтобы выбраться из русского Лондона в международный. Если ты работаешь в multinational company, то, конечно, обрастаешь контактами и этот процесс протекает проще. Но если ты self-employed, или продолжаешь делать свой международный бизнес – ты обречен на тяжелые попытки прорвать невидимую оболочку пузыря, в котором ты оказался.

Ты приезжаешь в Лондон, не зная толком никого и ничего (особенно «как делаются дела»). Как оформить счет за газ? Как попасть к врачу? Как получить права? Где хороший продуктовый магазин? Что такое direct debit? «Водафон» не дает тебе нормальный тариф, поскольку ты для города никто; банки не открывают счета; везде требуют номер NIN, который неизвестно где брать, а когда становится известно, то оказывается, что тебе его так просто не дадут; дети не могут попасть в школу, а попав – не понимают, что им там говорят и чего от них хотят. Что делать? Все обращаются к «своим».

«Своих» в Лондоне достаточно для решения любых вопросов. В ФБ десятки групп на тему «русские в Лондоне» и подтемы, например, «русские мамы Лондона» – около дюжины групп; консультирование новых иммигрантов в русскоязычной среде носит характер азартного спорта, в котором старожилы пытаются оттолкнуть друг друга и убедить новичка следовать их советам в виде отдельного бизнеса (сайты, порталы, агентства) и в виде бесконечной цепочки платных referrals: если ваш знакомый рекомендует вам своего знакомого по какому-то платному вопросу, с большой вероятностью рекомендуемый поделится с рекомендателем выручкой от работы с вами. В Лондоне это принято.

Лондон – город ментальных мостов. Как правило в процессе попадания в него иммигрант сталкивается либо с хедхантером, либо с юристом, делающим визу. Один раз задав вопрос (не важно по какому поводу: может быть в поиске парикмахера, а может – банкира) иммигрант попадает в бесконечную сеть контактов. Парикмахер укажет на косметолога; банкир – на налогового юриста и поставщика вина; косметолог приведет домработницу; юрист – тренера по карате для сына; поставщик вина даст контакт поставщика рыбы и компании по аренде машин с водителем; поставщик рыбы окажется веселым парнем из Литвы со свободным русским и неожиданно познакомит вас с местным дизайнером интерьеров из Латвии, а тот в критический момент даст контакт врача из Винницы, который может выписать лекарство. Полгода и вы все вопросы решили без использования английского языка.

Ваш ребенок уже свободно говорит со сверстниками по-английски, и вы беспокоитесь, что он забудет русский. Знакомый банкир советует вам отдать его в воскресную русскую школу (в Лондоне таких немало), где преподают менеджеры из Блумберга и профессора из Оксфорда – это их tribute соотечественникам в выходные. Там вы познакомитесь с примой местного балета родом из Ярославля, владельцем клиники, переехавшим из Москвы двадцать лет назад, создательницей частного театра под Лондоном, в котором идет опера «Жизнь и смерть Александра Литвиненко», галеристом и даже русским футболистом, играющим за местную команду. Галерист пригласит вас к себе домой на ужин в узком кругу, и вы окажетесь за столом с Гребенщиковым, который согласится попеть часок гостям, и Акуниным, который читать новые главы своего романа не будет. Вас позовут в гости еще пять человек, и вы позовете в гости пять человек. В следующие выходные вы обнаружите себя поехавшим с компанией выходцев из России к морю и в дороге договоритесь о посещении трех выставок и двух концертов: художники и один из музыкантов будут русскими, и в попечительском совете всех пяти мероприятий будут ваши новые знакомые. Вы станете завсегдатаем одной из русских тусовок (их в Лондоне среди богатых профессионалов полдюжины), а редактор местного русскоязычного журнала убедит вас иногда писать в него колонку.

Вы будете плыть по течению, ваш прекрасный английский ограничится магазинным сленгом, ваши дети-школьники будут общаться со сверстниками – выходцами со всего мира, а вы останетесь жителем Лондонграда – спасибо британцам, что построили русский город по британскому праву. Ваш Фейсбук останется русскоязычным; ваше внимание будет приковано к проблемам далекой России и споры в соцсетях будут о жизни на Восточно-Европейской возвышенности, а не на холмах Корнуолла. Вас будут волновать китайская угроза для Восточной Сибири, права женщин в Хабаровске и коррупция в Краснодаре. Ваши дни будут испорчены очередной посадкой в Москве или присвоением очередному СМИ звания «иностранный агент», а информация о том, что член британского парламента зарезан исламистом из Сомали до вас дойдет случайно и не тронет ваше сердце. У вас будут русскоязычный юрист, налоговик, терапевт и стоматолог, дом-работница с Украины, парикмахер из Литвы, водитель из Армении с машиной на всякий случай. Вы будете ходить в ресторан, принадлежащий выходцам из Москвы с русскоязычными официантами. Проблемы со школой будет решать русскоязычный консультант по образованию, проблемы с недвижимостью – российский брокер; ваше право на проживание будет подтверждено русскоязычным агентом, а если вам вдруг ударит бес в ребро, вы заведете роман с русскоязычной художницей или психотерапевтом, пока ваша жена пьет кофе с русскоязычным инженером из Гугла, который кажется ей намного более романтичным, чем вы.

В такой внутренней реэмиграции в Россию вне России есть много прелести и как будто бы ничего плохого. Но только ваши дети, которых вы привезли школьниками или дошкольниками, вас не поддержат. В их близкий круг войдут одноклассники из Индии, Японии, Турции, Бразилии, Франции, Вьетнама; их языком станет лондонский английский. Их интересы будут простираться на весь мир. Когда они займутся community service, они будет заботиться не о бабушках в Рязани или больных детях Поволжья, они поедут спасать, кормить и лечить в Африку. Вероятность, что их первая (да и вторая, и третья) любовь будет говорить по-русски, конечно, есть, но я бы на это не ставил: она мала. Ждать, что их дети будут знать по-русски больше сотни слов, я бы не стал.

Фактически у вас есть выбор – идти за детьми в открытый мир Лондона (и больше – в открытый мир гражданина развитой страны), или завернуться в пестрое одеяло русского языка, положить под голову томик Достоевского, выключить свет и дремать остаток жизни на скрипучей кровати эмигрантского анклава, потеряв детей где-то в солнечном пространстве широкого мира. Второе – комфортно и легко. Первое – требует огромных усилий, особенно если тебе не двадцать лет, и ты не программист, который и в России то на русском языке не разговаривал. Третьего не дано.

Но что бы вы ни выбрали, вам никуда не деться от еще одного нюанса современной лондонской жизни – нюанса, заметного только русскоязычным и еще небольшому количеству иноязычных иммигрантов. Нас объединяют новейшие истории наших стран, которые недавно прошли через период бурного накопления первичного капитала и чьи авторитарные власти ведут агрессивную внешнюю политику.

Не поймите меня неправильно – в быту вы не заметите никаких отличий в отношении к вам от отношения, скажем, к индусам или бразильцам. Ваш кофе с собой будет таким же вкусным, ваша очередь в магазине или emergency будет идти так же, вам будут улыбаться на улице и в офисе, а узнав, что вы из России, вспомнят Достоевского (они знают и любят именно Достоевского, а совсем не Пушкина), Большой театр, настойку (именно “nastoyka”, а не водка вызывает у англичан восхищение), blini, русских девушек – самых красивых в мире, российских ученых (российских физиков середины ХХ века, в основном с еврейскими фамилиями, здесь очень уважают) и «Moscow – such a wonderful city!».

Замечательный диалог состоялся у меня с девушкой цвета молочного шоколада с дредами до колен, которая приносила нам кофе в IVY в Ковент-Гардене. Услышав наш разговор, она по-африкански округлив глаза, спросила:

«А на каком языке вы говорите?»

«На русском».

«А-а. Но вы не похожи на русских!»

«Да, а как выглядят русские по-вашему?»

«Ну, они такие старые, большие мужчины, бородатые, с красным носом…»

«Как Санта-Клаус?»

«Ага, ага, точно – как Санта-Клаус. Он ведь из России, правильно?»

«Ну, не совсем. Но мы не такие старые и без красного носа, потому что мы евреи».

«А-а… А вы кроме русского еще говорите на этом… как его… Иври-и-ите?»

«Нет, мы не говорим – европейские евреи не говорят на иврите…»

Боюсь, мы только больше запутали девушку, но так или иначе – если в вас признают русских, вас не будут сторониться, с вами будут дружить так же, как со всеми. Но это – в быту.

Как только вы попробуете выйти за пределы бытового взаимодействия, вы сразу ощутите стеклянные стены (часто принимающие формы обитых ватой стен камеры для буйных). Открыть счет в банке сложнее, вы – «персона повышенного риска». Вы ищете квартиру или дом на съем или покупку? Приоритет будет отдаваться не вам, а кому угодно другому: с вами не хотят связываться, вы же русский, кто знает, чего от вас ждать? Приятное исключение будут составлять принципиальные противники политики Британского правительства (такие в Британии есть, хотя и немного!) – они будут предпочитать как раз вас, потому что вы русский, назло Даунинг-стрит. Вам (в отличие от жителей многих других стран) надо будет пересдавать на водительские права в Британии – российским экзаменам здесь не доверяют. Все юристы, брокеры, консультанты, в общем, все, кто должен делать KYC, будут мучать вас существенно больше, чем европейцев, латиноамериканцев или индусов.

В середине «… надцатых» годов по Великобритании пронеслась волна закрытия счетов русскоязычным. Ты мог иметь британский паспорт и обслуживаться много лет в high street банке, и вдруг банк вспоминал, что твой родной язык – русский: тебе предлагалось в течение недели забрать остаток средств и выметаться. Никаких официальных распоряжений по этому поводу, разумеется, не давалось, однако действия различных банков удивительно совпадали по времени.

Не дай бог вы присутствуете в российских медиа – доказать при этом, что вы не верблюд будет сложно. В Британии мне впервые в жизни объявили, что я – PEP, politically exposed person. В ответ на мое возмущение – все-таки PEP имеет жесткое определение, а я в жизни никогда с государством дела не имел ни в какой форме, мне вежливо ответили: «You are a prominent economist, and it is hard to believe, that such a well-known figure in Russia can stay away from the politics completely». Я совершенно обалдел от такой наглости (вообще-то это прямое нарушение формальных инструкций) и потребовал письменного ответа. И что вы думаете? Они дали письменный ответ! Правда я оказался politically exposed to the US – мне вспомнили мою работу руководителем экономической программы Carnegie Foundation, которая была сочтена государственной и вовлеченной в политику организацией в США. К счастью, американские PEP не рассматриваются как угроза в Великобритании, и эта наклейка не усложнила мне жизнь; однако тот факт, что местные специалисты по комплаенс отказались отменять свое неправовое решение и вместо этого нашли способ изящно выкрутиться, напомнил мне российское правосудие больше, чем мне этого хотелось бы.

Британия гордится своей ипотекой – низкие ставки, высокая залоговая стоимость, легкость получения. Основная масса жилья в стране куплена в ипотеку. Ипотеку легко получают жители Британии и с высоким доходом, и с низким доходом – для последних есть специальные программы софинансирования. Но если вы бизнесмен с доходами вне Британии, да еще на remittance basis taxation, ситуация усложняется. Добавьте к этому слово «русский», и лучшее, что вы сможете получить – это ипотека от глобального частного банка, в котором вы обслуживались до переезда, по ставке в три раза выше, на срок до пяти лет и в объеме не более 60 % оценочной стоимости дома. Брокер, к которому я обратился, был достаточно оптимистичен по началу, он так и сказал: «We’ll try to cook something despite your Russian roots». Увы, оптимизм был напрасным.

Образ русского, сформированный в медиапространстве Британии, достаточно тенденциозен. Очень популярный в Британии сериал Peaky Blinders – сходный с «Однажды в Америке» по тематике, но растянутый на много серий, обращается к «русской» теме на целый сезон. Русские из этого сериала никогда не платят по долгам, хотя хранят в подвале занимаемого ими особняка (полученного туманным способом бесплатно) груды драгоценных камней и обязательно яйца Фаберже. Русское посольство подсылает шпионов – в основном к русским же иммигрантам. Русские все время под охраной хмурых, бородатых, одетых в затасканные шинели казаков. Они бесконечно злоумышляют, плетут интриги и устраняют конкурентов и кредиторов; пытаются всех обмануть и обманывают друг друга; любую сделку они скрепляют ведрами водки, напиваясь до полусмерти; в их особняке проходят дикие оргии.

Этот образ значительно страшнее стандартного голливудского, согласно которому в России живут четыре типа людей: красавица со сложной судьбой, жестокий мафиози с холодным взглядом и демоническим хохотом, партократ-кагэбэшник, он же любитель классической музыки и литературы, плохой, но восприимчивый к добру, и, наконец, солдат Иван в шапке-ушанке, несмотря на жару.

Голливудские русские настолько «манговые», что их никто не воспринимает всерьез. Русские из Peaky Blinders – живые, хуже того, они похожи на героев газетных полос, которые судятся за миллиардные активы (находящиеся в далекой России) в Лондонском суде, выворачивая наружу все черное от грязи белье российских олигархических игр; они напоминают о реальных убийствах советскими и уже теперь – российскими агентами жителей Британии; их попытки не заплатить и обмануть отсылают к широко освещавшимся в Британии делам Браудера и Калви; их стремление нелегально купить вооружения и переправить за границу отсылает к российским ЧВК; их драгоценности в подвалах соответствуют рассказам о нынешних беглых чиновниках из России, хранящих «черные» деньги в банках оффшорных юрисдикций. Насколько такие образы влияют на сознание англичан, сказать сложно, но недавно мою коллегу из юридической компании муж не хотел отпускать на встречу со мной в ресторан «Новиков» – для английского уха эта знаменитая фамилия и слово «новичок» звучат сходно до степени смешения.

Так или иначе, Russian все больше становится is the new black, и потенциальное движение Russian lives matter не лишено причин для создания. В конце концов, как сказал мне один товарищ: «Славяне тоже столетиями были рабами, даже слова slave и славянин однокоренные – почему бы европейцам по этому поводу не вставать на одно колено перед нами?»

Рассказ о жителях Лондона был бы, конечно, неполным, если бы он ограничился их двуногими бескрылыми представителями. Лондон наполнен разнообразной живностью, которая по большей части удивительна для москвича.

По всему Лондону скачут жирные сороки и вороны, летают стаи дроздов, а в бесконечных кустах палисадников чирикают не воробьи (они тоже есть, но их немного), а маленькие рыжегрудые птички, которых в России называют малиновками. Малиновка по-английски Robin – это открытие удивительным образом меняет представление о самом известном британском народном герое. В российских детских мозгах победитель шерифа из Ноттингема – силач, альфа-самец, типичный предводитель шайки разбойников. В реальности он – птичка в колпаке (Robin Hood), фигура более близкая к современным хакерам с их бледными лицами и субтильным телосложением: он стреляет из лука, потому что лук (как и полковник Кольт в Америке) уравнивает в правах сильных и слабых – в отличие от меча.

Но основная масса пернатых Лондона научилась плавать лучше, чем летать. В реках, каналах, прудах, озерах Лондона живут стаи, толпы, сборища куликов, цапель, уток всевозможных видов, гусей и лебедей. Гуси в Риджент-парке ходят армиями по 100 особей, иногда нападая на прохожих. На берегах туристы и дети кормят водоплавающих хлебом, а местные реактивные чайки и голуби перехватывают летящие крошки в воздухе. В Сент-Джеймс-парке давным-давно появился пеликан – подарок Лондону от российского посла (тут должен стоять недоуменный смайлик – при чем тут Россия и пеликаны?). Пеликан не только прижился, но, видимо, вызвал к себе родственников: сегодня в парке живут несколько десятков этих птиц, а в память о их появлении установлена мемориальная табличка.

Есть еще в Лондоне группа пернатых, которых плавать не заставишь, да и летающими их можно увидеть редко, разве что вечером и ночью – это летучие мыши. В городе обитает как минимум девять видов летучих мышей: от микро-мышек размером 4 см до вполне приличных с размахом крыльев до 40 см. Проявляя удивительную способность к выбору жилья, летучие мыши обитают исключительно на западе Лондона, в дорогих районах. Город в ответ заботится о летучих мышах: если вы купите дом в Лондоне и захотите перестраивать чердак или крышу, вам нужно будет заручиться справкой, что летучие мыши там не живут. В противном случае любые работы можно будет делать только летом, в теплое время года мыши могут поменять место жительства.

Вполне себе тропическая растительность Лондона, в котором пальмы перемежаются березками, а под платанами растут рододендроны, соответствует пестроте местной фауны. Если вас похитили и привезли в совершенно незнакомое вам место, и все, что вы видите из узкого окна, это пальма, а на ней зеленый попугай, не решайте слету что вы в плену у террористов с Ближнего Востока – вполне возможно, что вы находитесь в Белсайз-парке или Ноттинг-Хилле. Зеленые попугаи здесь живут большими стаями. В садах и мелких парках они с криками объедают все имеющиеся плоды; в Гайд-парке они позируют для японских туристов, а если ты поднимешь руку – садятся на нее, ожидая что в твоей руке есть чем поживиться.

В Риджент-парке я видел даже двух ар. Однако я не уверен, что они дикие – говорят рядом с парком, живет их владелец, который выпускает их полетать.

Если в Лондонском парке не только поднять руку, но и сесть на лавочку, то с большой вероятностью в дополнение к зеленому попугаю вам на плечо усядется белка. Белки в Лондоне жирные, наглые и веселые; они есть везде, их много, они собираются небольшими группами даже во дворах жилых домов, перебегают улицы, заглядывают в окна с платанов. Они – единственные дневные млекопитающие города: за все это время я не видел ни одной бродячей собаки, а бесчисленные домашние, гуляющие на поводках по району или без поводка в парках, не считаются.

В Лондоне есть кошки, но в отличие от моего любимого Кипра, где кошки живут сами по себе на правах граждан, в Лондоне они практически не выходят за пределы своего дома и встретить кошку на улице сложно. Однако если вы опрометчиво выставите на улицу пакет с мусором на ночь – можете быть уверены, что к утру он будет разорван в клочья, а мусор разнесен по всей улице: это дело рук (зубов и когтей?) многочисленных лис, которые в Лондоне с успехом заменяют и бродячих кошек, и собак.

Лисы Лондона – животные ночные, поэтому увидеть лису днем непросто (хотя случается). Но если вы по какой-то причине не спите в предрассветный час, возьмите чашку кофе, сядьте у окна, и пока вы пьете ваш итальянский эспрессо мимо вас по пустынной улице в утреннем тумане наверняка пройдет пара английских лис. Лисы, для которых английский климат является, видимо, идеальным, а изобилие грызунов – отличной кормовой базой, когда-то были предметом излюбленного развлечения «настоящих англичан» – лисьей охоты. В рамках всеобщей борьбы за толерантность (которая только русских иммигрантов пока не касается), лисья охота была запрещена, и не просто запрещена – было запрещено вообще причинять лисам какой-либо вред, в том числе прогонять их из своих дворов, даже если они решили там жить и размножаться. Лисы Лондона ходят теперь по ночным улицам, разоряют помойки, гоняют случайных кошек и сонных белок. Весной и летом они устраивают душераздирающие концерты (видимо эротического содержания), в остальное время они просто громко тявкают по ночам под окнами. Коренные жители смотрят на лис без эмоций (они на все смотрят без эмоций), а я пока продолжаю восхищаться таким зоопарком на дому и отношу лис к достопримечательностям Лондона. Со временем это пройдет.

Кстати, о достопримечательностях Лондона, вернее – о его культурной жизни в глазах вновь прибывшего. Я плохой рассказчик о культуре, меня лучше спрашивать о науке или экономике, поэтому на одну главу я передам слово своей жене. Ольга, в отличие от меня, специалист даже и с искусствоведческим образованием за спиной (была в ее жизни такая короткая история в молодости) и потому ее слова будут иметь вес. Встречайте – Ольга Мовчан, впечатления новичка от культурной жизни Лондона.

Мой взгляд неофита и дилетанта на лондонскую культурную жизнь восторженный и довольно поверхностный. Но и его достаточно для нескольких простых выводов. Во-первых, культурная жизнь столицы Британии очень активна и плотна, в нее хочется все дальше и дальше погружаться. Во-вторых, видны неожиданные отличия этой части лондонской жизни по сравнению с Москвой, которая так же претендует на роль мировой культурной столицы и плотность культурной жизни, в которой так же высока.

Банально, но точно – в Лондоне потрясающие музеи и галереи. Нигде и никогда я не встречала такого разнообразия и богатства представленных работ и школ, Лондон богаче Нью-Йорка и Парижа. В городе счастливыми останутся и любители Веласкеса, и поклонники Херста. Лондон хорош для случайного гуляния – плотность музеев такова, что наверняка пройдешь мимо какого-нибудь, и, если, проходя мимо, заглянуть в какой-нибудь серьезный музей, непременно не только найдешь что-то чудесно новое в постоянной экспозиции, но и наткнешься на какую-нибудь прекрасную временную выставку. Мы так случайно обнаружили Davida Hochney, потом Paulu Rego. А если уж искать специально, здесь можно найти все, что душе угодно, и не просто найти, а зачерпывать большой ложкой и не бояться, что оно закончится.

Есть у лондонских музеев и галерей и еще одна особенность, не вполне привычная для московского любителя искусств. В музее можно пить и есть – даже жевать бургер из 5Guys и вытирать жирную бороду салфеткой прямо напротив картины Рафаэля или рисунка Бэнкси, запивая пепси-колой из литрового стакана; можно фотографировать и срисовывать; можно подходить, подносить нос на два сантиметра к шедевру и рассматривать (и обнюхивать); можно лечь или сесть в углу на пол и смотреть часами или заснуть; можно бегать и кричать, пускать по залам машинки, играть в шарики, громко задавать вопросы маме и папе. В залах, как правило, находятся служители музея – они в среднем в три раза младше московских коллег, и я никогда не видела, чтобы они кому-нибудь сделали замечание.

Кстати, за деньги, потраченные на искусство, можете не беспокоиться. Вход на основную экспозицию почти во все музеи Лондона бесплатный. Справедливости ради, выставки, конечно, платные, но цены на билеты вполне на московском уровне. Зато в каждом районе города и уж точно в каждом пригородном поселении есть бесплатные галереи (маленьких, величиной с классную комнату, десятки на район, больших, пафосных, многозальных – одна-две), в которых можно посмотреть, а часто и купить работы современных (а часто – и не современных) художников, иногда очень занятные. Могут встретиться, вернее встретятся обязательно, и совсем не интересные. Но и работы, выставленные в галерее Saatchi (главной лондонской галерее современного искусства, которая на мой взгляд совершенно замечательная) иногда кажутся мне полной ерундой. Это вопрос личных предпочтений, полноты кармана и стремления быть не хуже друга-миллиардера.

Возможно, такие изобилие и доступность изобразительного искусства в Лондоне связаны с очень развитой здесь идеей меценатства и финансовой поддержки музеев, галерей и художников. Каждый раз, покупая билет на выставку, вы можете пожертвовать какие-то деньги на развитие музея или галереи. Каждая крупная галерея или музей предложит вам купить ежегодное членство в «друзьях» (тот случай, когда имение 100 друзей приносит существенно больше 100 рублей). Кроме того, в музеях существуют попечительские советы, составленные из потомственных аристократов, для которых это – дело чести, и новых богачей, для которых дело чести – подражать старым аристократам, да и различные частные меценаты не жалеют денег, получая взамен таблички, камни с надписью, строчки в стеллах, скамейки с именем и прочие способы скромного увековечения своего имени на территории музея.

Эта система пожертвований работает и в отношении театров и крупных концертных залов, которых тут двухзначное число (я с легкостью насчитала двадцать, начиная, конечно, с круглого, как римский, Пантеон Royal Albert Hall, но наверняка много пропустила). Кроме известных крупных залов, существует бесконечное множество антреприз, маленьких театриков разного уровня (иногда прекрасного), музыкальные концерты устраиваются в церквях или небольших залах учреждений, школ, университетов.

Масштаб и известность театра вообще не гарантирует уровня представления. Возможно мое впечатление субъективно – мы чудовищно избалованы русской балетной школой например, но с оперой и балетом в Лондоне сложно, вернее – как попадешь. Мы были на нескольких постановках. Примерно половина были неплохими (и постановка, и танцоры, и декорации), зато вторая половина была значительно хуже, чем то, к чему мы привыкли в Большом и Мариинке.

Наш торжественный поход на балет в Royal Opera House (да, здесь почти все royal, как в Китае «народное») здесь вызвал скорее разочарование, несмотря на то, что труппа Royal Ballet давала гала-представление. Большое количество русских фамилий в труппе не спасало положение, зато обеспечило превалирование в зале русскоязычных гостей. На публику смотреть было занятнее, чем на сцену. Можно выделить две самые яркие и самые многочисленные группы – «местные» англичане, часто в кроссовках и трениках, и русскоязычная публика в роскошных декольте, на каблуках и в брильянтах. Эти две группы нисколько друг друга не раздражали и никак друг другу не мешали – как будто были в разных театрах: англичане сохраняют невозмутимость всегда, русские научились этому у англичан. Более того, декольте и меха, которые было некуда деть по причине отсутствия в Royal Opera гардероба для обычных зрителей, не мешали пить в буфетах шампанское и есть салатики из пластиковых лоточков.

Пластиковые коробочки и аскетичность буфета – тоже, похоже, местная особенность. В буфете Royal Opera все, кроме шампанского (оно все-таки подается в стекле), едят из пластиковой посуды одноразовыми вилочками; в Albert Hall и шампанское подается в пластиковых стаканчиках. Зрители легко проносят импровизированный ланч в зал и громко жуют во время действия – хорошо еще, что нет попкорна и колы. Шутки советского времени про «ходили в театр в буфет» остались бы тут совершенно не понятными, равно как и истории про поиски номерков от пальто во время представления. (На самом деле кое-где можно заранее оплатить гардероб и некий ужин после спектакля, но это дополнительная опция, которая есть не везде и не всегда.)

Зато здесь есть еще один совершенно непривычный для меня формат – концерты и спектакли в загородных театрах (часто – в частных домах), объединенные с пикником. Когда я первый раз отправилась на оперу в один из таких залов, меня ждало сразу несколько сюрпризов. Во-первых, я, конечно, нацепила каблуки, и очень зря, потому что, чтобы добраться до самого зала (красивого и с отличной акустикой) нужно было преодолеть приличное расстояние от стоянки для машин по, так сказать, загородной местности – газону и дорожкам, покрытым чем-то вроде щебенки. Каблуки я, разумеется, все ободрала. Не углубляясь в свои впечатления об опере, скажу, что голоса были отличные, но постановка (а она была посвящена не очень отдаленной части русской истории) поразила меня фантастическим непониманием или намеренным искажением того, что происходило в России в те годы. Но самым занятным было то, что во время антракта большинство зрителей, в платьях и боа (все же спектакль про Россию), но в обуви на плоской подошве (они в отличие от меня, знали), устремились к своим машинам и извлекли оттуда большие и маленькие плетеные корзины для пикников и расселись тут же, на том самом газоне (в котором похоронены кусочки кожи с моих каблуков), выпивать и закусывать. Антракт был непривычно длинным, в итоге корзинки с остатками снеди исчезли в багажниках стоящих на стоянке машин, и сытая публика отправилась на второе отделение.

Пока большая часть моих культурных впечатлений связана с эмигрантским сообществом, которое в Лондоне очень поддерживающее, в том числе и в отношении художественной жизни. Русскоязычные эмигранты образуют несколько пересекающихся культурных пузырей, на вершине которых стоят посвятившие себя развитию искусства (и в том числе – распространению русскоязычного искусства) семьи. С несколькими нам удалось уже подружиться. Десяток домашних концертов, бесед и кинопросмотров, на которые нам довелось быть приглашенными, были очень симпатичными. Эта особенность местной культурной жизни, сочетающая в себе колорит московских квартирников и английскую фешенебельность (неплохое сочетание, как оказывается), кажется самым ценным нашим культурным приобретением в Лондоне и серьезным открытием: русская диаспора оказывается вполне способной сохранять, развивать и распространять русскоязычную культуру, к которой в Лондоне органично присоединяются культуры бывших республик СССР, легко переводимые на русский, а иногда – напрямую на английский язык.

Еще одной особенностью местной культуры является бесконечное количество самых разнообразных экскурсий. Темы могут быть любыми: «Звуки Лондона», «Ароматы Лондона», «Лондон Оливера Твиста» или «Лондонские окна». Все подобные экскурсии, которые попадались мне, были организованы эмигрантами. Для экскурсовода – это часто способ придумать себе занятие в Лондоне, для экскурсантов – возможность погулять и познакомиться или встретиться с уже знакомыми приятными людьми. Часто не понимаешь, что происходит: то ли это экскурсия, то ли дружеская прогулка, одно может неожиданно смениться другим. Однако, разумеется, экскурсионный мир Лондона не ограничивается эмигрантами. В black cabs у водителей часто висит объявление: «Вожу экскурсии» и список тем на два листа. Еще бы – кто лучше знает город, чем водители кэбов, сдававшие экзамен на знание маршрутов? Да и машина их, особенно новые TX-6, позволяют повозить по городу с комфортом.

Завершая рассказ моей жены о культурной жизни Лондона, я должен сделать заявление: решительно главной частью английской культуры является непременный разговор о погоде, предваряющий любую беседу. Ну что ж, поговорим о погоде и мы.

Добраться до главы о погоде у меня получилось только в конце октября. В 8 утра за окном шумел осенний дождь, низкие облака практически касались крыш трехэтажных домов напротив, термометр показывал снаружи +11 градусов, а в комнате – + 20: с вечера мы забыли переставить климат-контроль на что-то более приятное и пришлось утром первым делом включать отопление.

Я уже почти сел писать, и начало у меня в голове было уже готово: что-то про столицу дождей и туманов, но отвлекся, а потом ушел совсем – играть в сквош; дошел до зала мокрый как из лужи, высыхал первые полчаса игры.

Вышел я из зала через час – под голубое небо, в царство яркого солнца, зеленой травы и поющих птиц. Тот же термометр за час поменял свое мнение радикально: теперь он считал, что на улице + 17, а в доме – +24, пришлось выключить отопление и открыть окно в кабинете.

Согласно устоявшемуся среди жителей других стран мнению, в Лондоне погода холодная и дождливая. Английская погода входит в число nevers из набора параметров классического анекдота «что такое рай и что такое ад»: например, в раю английское правосудие и кубинская погода, а в аду – английская погода и кубинское правосудие, главное не перепутать. Англичане не спорят с иностранцами по этому поводу (они вообще не спорят), но всегда дают гостям Лондона разумный совет: если вам не нравится погода в Лондоне – просто подождите пять минут.

На практике лондонская погода больше всего напоминает мне московскую времен моего детства. Я еще помню, как незаменимый и не выключаемый WEF на кухне нашей маленькой квартирки в Измайлово каждый час сообщал: «переменная облачность, местами кратковременные дожди». Это означало, что погулять во дворе точно получится, а если дождь и застанет тебя за гаражами, копающим жуков, или на качелях, прыгающим с них «кто дальше», то достаточно добежать до ближайшего подъезда или спрятаться под грибок на детской площадке – и дождь скоро пройдет, и появится радуга на голубом небе.

В Лондоне все примерно так же. В межсезонье часты ночные и утренние дожди и туманы, а большинство дней сухо и на небе солнце. Дневной дождь крайне редко идет дольше получаса, редкий день небо закрыто облаками с утра до вечера.

Осень в Лондоне начинает чувствоваться в октябре, к концу октября случается листопад, но только к декабрю множество деревьев сбрасывают листву. В их числе – роскошные лондонские платаны и дубы, березы, лишенные черных отметин на коре, которые так милы русскому глазу. Клены, которыми наполнены широкие улицы, перед тем как облысеть на зиму, переливаются всеми цветами радуги (да-да, включая синий!), создавая совершенно особый – ноябрьский лондонский колорит. Температура колеблется от +20 до +10. В ноябре уже хочется по утру надеть куртку на свитер, а днем – снять их. Местные жители, впрочем, ходят почти одинаково весь год и осенью разве что надевают нейлоновые дутые жилеты или полукуртки, полупальто нараспашку. Школьники бегают в шортах и рубашках; русские матери насильно надевают на них куртки и шапки на выходе из дома, но уже в 100 метрах от него дети все снимают и живописно волочат за собой куртки по мокрому асфальту, как символ теряемой ими постепенно, но все еще волочащейся следом русскости.

О приходе зимы лондонцам сообщают менеджеры банков: если, выйдя на улицу, ты встретил менеджера, который поверх костюма повязал шарфик, значит – зима пришла. В декабре, январе и начале февраля дождей чуть больше (в среднем 10–12 дней в месяц против 7–8 в месяц, в остальное время года), температура падает до +5/+15 градусов иногда достигая даже –1 градуса под утро. В Лондоне бывает снег – примерно так же, как в Лондоне бывает президент США: очень редко и с дружественным визитом. По статистике снегопад случается в Лондоне 16 дней в году, но в большинстве случаев представляет собой дождь, притворяющийся снегом: в воздухе он белый, а на земле – уже вода. White blanket – явление предельно редкое и короткое; случается оно пару раз за год на несколько часов и после Нового года. Рождество в Лондоне как правило «мокрое».

Не имея возможности быть белой, зима в Лондоне остается зеленой. Несмотря на «голые» платаны, клены и ясени, Лондон зимой раскрашивают многочисленные кедры, кизиловые деревья, тисы, лавры, кусты потинии (кожистые листья которых зимой еще и подкрашиваются красным), множество сортов кипарисов (которые сами лондонцы делят на два – «кипарисы» и «лейландии»), пальмы самых разных видов, вечнозеленые плющи и другие лианы, разнообразные кактусы и агавы, живущие под открытым британским небом, сотни типов вечнозеленых кустарников и, конечно, – круглогодичные английские газоны. Существует старая шутка про русского, купившего поместье под Лондоном и спрашивающего местного садовника: «Что вы делаете, чтобы ваш газон был таким сочным и ровным?» Садовник отвечает: «Да просто стрижем его». «И сколько вы его стрижете?» – «Насколько я знаю – последние 300 лет, но возможно и больше». Не знаю, помогает ли газонам что их стригут веками, но факт остается фактом – лондонские скверы стары как сама империя и трава в них всегда сочная и ровная, даже в Рождество. Лондонский садовник – это больше, чем садовник. Все communal gardens в Лондоне являются произведениями садоводческого искусства, и отношение к ним трепетное. В частности, во многих скверах лавочки постоянно переставляют с места на место, чтобы посетители вытаптывали траву равномерно.

Надо сказать, лондонцы любят свои растения совсем не так, как москвичи – свои. Средний москвич умеет различать три вида растений: комнатные, которые растут в горшках у него в квартире (в основном кактусы или герани); лесопарковые, которые растут в парке (ели, сосны, дубы, клены, липы, кусты разные); уличные – липы или клены, усаженные то в кадках, то в отверстиях в асфальте вдоль улиц кое-где в городе. Лондонское озеленение в основном заполняет communal gardens и личные дворы (rear gardens, территории за домами) и front gardens – палисадники перед домами; оно на 100 % в руках владельцев домов и квартир, которые вкладывают в него и свою фантазию и свою жажду быть на природе. Как любовь к мореплаванию лучше всего выражается в английском языке через одушевление корабля (a ship is she, not it в то время, как даже животные – it), так и любовь лондонцев к зелени выражается в названии питомников-магазинов растений: это nursery так же, как ясли для детей. Nurseries по всему Лондону десятки, если не сотни, они занимают престижные локации, раскидываются на добрый гектар и не пустуют – лондонцы все время что-то сажают.

Сказать, что весна в Лондоне начинается цветением будет не совсем корректно. В Лондоне что-нибудь цветет постоянно. Завтра 1 ноября, а у меня за окнами цветут во всю лианы и какое-то странное растение, похожее на огромную герань, чуть поодаль цветет, как ни в чем не бывало, пальма и как раз зацветают в палисаднике напротив двухметровые «декабристы». Я буду сдавать текст всей книги к концу января – в это время Лондон расцветет мимозами, розовыми вишнями, камелиями. В конце февраля в Лондоне начинается буйное цветение, которое не закончится, но умерится только к ноябрю. Март – уже вполне весенний месяц, дожди идут в среднем девять дней, температура растет до 12–15 градусов Цельсия. Менеджеры снимают шарфики, русские мамы, уставшие от зимней борьбы с детьми, перестают надевать на них куртки. На озерах в парках открываются прокаты лодок. Я бы хотел написать «рестораны открывают террасы», но это не так: террасы в Лондоне работают круглый год и даже в начале января столы outside заполняются быстрее, чем inside.

Лето в Лондоне бывает разным. Иногда оно – как теплая весна (температуры в летние месяцы как правило держатся выше 20 градусов Цельсия), иногда – как дождливая осень (то есть вместо положенных летом восьми дождливых дней их бывает целых десять в месяц), иногда в июле в голове у ангела, отвечающего за погоду в Лондоне, переклинивает, и на неделю-другую включается +30–35 градусов (в прошлом году один день было +36). Если лондонцы не любят и не умеют топить (мой знакомый англичанин рассказывал, что его отец до сих пор не разрешает включать отопление в доме: «Одеться тепло и проще, и дешевле»), то охлаждать воздух у них нет даже малейшей идеи. В +35 транспорт так же уверенно ничего не меняет в салоне, как и в –5; это касается и кэбов – в них и в –5 все окна всегда открыты, так что для +35 у них никаких других ухищрений нет.

Лондонское лето выгоняет жителей к морю, благо оно – в двух часах езды практически в любую сторону. Море в Лондоне почти «прибалтийское», с широченными песчаными пляжами, северным солнцем и температурой воды 18 градусов в самую жару; для англичан это нормально, они массово селятся в «икея-стайл» домиках поближе к пляжу, с серьезным видом ходят в раздевалки, напоминающие выстроенные шеренгой для парада туалеты модели «выгребная яма» из российских дач прошлого века и долго и увлеченно купаются в море. Оставшиеся в городе наполняют парки и скверы, где преимущественно лежат на траве или играют в крикет (футбол и регби тоже). Я бы написал «город наполняется запахом барбекю», но город наполнен этим запахом весь год: в Лондоне особо ценится наличие своего садика при доме или выход в communal garden, и в каждом таком садике, даже если он имеет площадь в десять квадратных метров, стоит гриль.

Отличительной особенностью лондонского климата является его удивительная нетравматичность. Несмотря на то, что зонт – это классическая деталь национального костюма, и Лондон наполнен магазинами зонтов (антикварных, стильных, современных, дорогих, дешевых, фанки, специальных особо прочных), в дождь большинство лондонцев зонты не раскрывают: отношение к воде с неба у них примерно как в Советской армии времен моей срочной службы (тогда ни у кого кроме старших офицеров в гардеробе в принципе не было ничего от дождя). В Лондоне часто влажно, но никогда не бывает грязно. За год эксплуатации машины в городе я ее ни разу не мыл (правда за городом это все же приходится делать, но не от мокрой грязи в дождь, а от сухой пыли, в сухой сезон). Лондонские школьники не понимают, что такое сменная обувь, а их родители часто не знают, что надо снимать обувь, входя в дом.

Единственный, кого лондонский климат не устраивает, это лондонские железные дороги. Проблемы они испытывают постоянно, и основная их часть связана с погодными условиями. В дождь станции метро подвергаются затоплению; при ветре на пути Overground обязательно что-то падает; в жару рельсы искривляются; осенью опавшие листья создают опасность и движение останавливается.

Разговор с лондонцами о недостатках местной транспортной системы (к слову, метро только что еще подорожало, теперь поездка внутри двух зон стоит 5,5 фунтов – 3 фунта по Oyster card в часы пик и 2,5 off peak, это как если бы в Москве за проезд от «Университета» до «Охотного ряда» надо было заплатить 550 руб-лей или 300 рублей по карте «Тройка», а не 70 рублей как в реальности) всегда встречает легкое недоумение: «А что, разве бывает по-другому?» и как правило быстро сворачивает на политику (во всем виновата та партия, которая не нравится собеседнику) и на экономику (большие долги, мигранты, груз соцобязательств, никто не хочет работать) и разумеется налоги. О налогах Великобритании стоит поговорить в следующей главе.

Британская система налогообложения (по всей видимости как и весь британский законодательный корпус) напоминает старый термитник – огромная бесформенная конструкция представляет собой напластование решений разных лет, причудливый рельеф изменений, замазок, исправлений, в попытке одновременно сохранить костяк, бережно отнестись к любым новациям предшественников, обеспечить понятность и детальность и при этом успешно решать классическую бюджетную проблему любой представительской демократии – как все лучше кормить растущее сообщество тех, кто все меньше хочет работать.

Если бы я должен был одной фразой объяснить, что такое «британская налоговая система», я, наверное, сказал бы: «В Британии налоговый период начинается 6 апреля». В стране с левым рулем, измерением расстояний в милях, вторым этажом, который называется первым, языком, в котором Winchester читается как «Винчестер» а Leicester читается как «Лестер», (кстати Gloucester тоже читается как «Глостер») это не должно удивлять, равно как и то, что британская налоговая служба называется Ее Величества Таможенная Служба, Her Majesty Custom Service – нежная память о временах, когда налоги брались с торговли импортом и с экспорта, а личные доходы были неприкосновенны.

Плотность и сложность британской налоговой системы таковы, что на законодательном уровне не предусмотрена способность британского резидента в ней разобраться. Для того чтобы толковать налоговые законы, существует два уровня юристов: на первом находятся просто разбирающиеся в налоговых вопросах специалисты – они рассказывают клиентам о налогообложении и предлагают ответы на вопросы; однако эти ответы еще не считаются правильными, они служат для светской дискуссии и получения общего представления о налоговой системе. С таким ответом не придешь в налоговую – там вам скажут: «Мало ли что эти юристы понапишут».

Если вы хотите получить хоть какую-то уверенность в своих действиях, вам следует заказать мнение специального «налогового советника», получившего лицензию на трактовку налоговых законов. Официальное мнение такого советника, конечно, не будет определяющим в суде, если HMRC подаст на вас в суд за неуплату, но по, крайней мере, оно докажет, что неуплата была неумышленной – вы добросовестно запросили и получили мнение квалифицированного специалиста.

Я бы выделил три основных свойства британского налогового законодательства: конструктивная сложность и детальность; примат сути над буквой и одно-временно множество формальных критериев и правил; дух сотрудничества и доверия.

По сравнению с российской, британская система выглядит интегральным исчислением на фоне таблицы умножения: если, например, налоговое резидентство в России определяется пребыванием в течение 183 дней на территории государства, то в Британии есть два понятия – residency и domiciliation (резиденция и укорененность), и налоговый статус меняется от комбинации этих свойств плательщика. Факт резидентства определяется сложной комбинацией пяти или шести параметров (в зависимости в том числе от того, был ли плательщик резидентом в прошлом году), включающих связи со страной (сами по себе сложно вычисляемые), наличие в стране родственников, жилища и работы. В позиции resident, но non-domicile (RnD) можно выбирать между двумя налоговыми схемами добровольно, с учетом сложного и ориентированного на «понимание сути» конструкта «anti-avoidance rules», то есть правил по избеганию избегания налогообложения.

Разумеется, британский суд, рассматривая спор налоговой и плательщика, будет исходить не из бюрократических конструктов («как написано») а из сути («что имелось в виду») – это первое правило действия британской Фемиды. Понимая это, и HMRC, и налогоплательщики не стремятся строить формальные схемы – бесполезно. Однако одновременно множество британских налоговых законов строится на формальностях. Знаменитый и такой привлекательный для иностранцев конструкт remittance basis taxation (право non-domiciles не платить налогов в Британии с доходов, не введенных на ее территорию), определяет понятие «чистого капитала», то есть тех денег, которые у вас уже были к моменту въезда и которые «не доход», то есть могут вводиться в Британию беспрепятственно. При этом если вы положили чистый капитал на депозит в банке, а проценты банк платит вам на другой (не британский) счет, то капитал остается чистым. Если же вы купили на чистый капитал акции, и они выросли в цене, вы не можете, продав акции, просто отложить прибыль «в сторону» – ваш капитал стал «грязным», и при введении его в страну HMRC будет считать, что вы ввели прибыль сперва, а потом уже начальный капитал. Если же вы положили чистый капитал на депозит в банке, под залог депозита взяли кредит в том же банке, этот кредит вложили в акции и, продав акции с прибылью, оставили прибыль на заграничном счету, то капитал снова оказывается чистым, и вы можете его вводить в страну без налогов – так плата швейцарскому банку за бессмысленную транзакцию спасает вас от налогов в Британии.

С другой стороны, британская система исходит из добросовестности налогоплательщика. Налоговые проверки бизнесов нечасты, и когда они происходят, их целью является не взять штраф, а указать на ошибки и предложить их исправить. Классическая российская проблема: «Что можно относить на себестоимость?» в Британии решена достаточно просто: все. Одна моя знакомая, чей бизнес в основном состоит из организации мероприятий, а активность требует много встреч с потенциальными клиентами, без проблем объяснила проверяющим инспекторам, что ее прическа и маникюр являются бизнес-расходами, так как она должна хорошо выглядеть на встречах с заказчиком. Минимум отчетных документов, свободный план счетов, долгие сроки уплаты налогов (отчет по налогу на личный доход надо сдать в течение девяти месяцев после конца периода) и готовность HMRC дать отсрочку уплаты выгодно отличают английских налоговиков от российских.

Британские налоги сильно «перекошены» не в пользу высокооплачиваемых слоев населения. Большинство услуг и товаров в Британии облагается VAT (НДС) по ставке 20 %; от НДС освобождаются небольшие бизнесы (как и в России на упрощенке). Ставка налога на прибыль 19 %, 10 % для прибыли от интеллектуальной собственности. Основная проблема, конечно, сосредоточена в налогах на персональный доход, которые различаются в зависимости от размеров дохода и от его источника.

С дохода в размере до 1000 фунтов «с хвостиком» в месяц (100 000 рублей) счастливый получатель не платит никакого налога. Не платят подоходного налога примерно 20 % населения Британии – их доходы не превышают указанной планки. С последующих 3,3 тыс. фунтов в месяц он уплачивает 20 %. Фактически налог сравнивается с российскими 15 % при зарплате в 4 тыс. фунтов в месяц (400 000 рублей) – такую или более низкую ставку платит почти 70 % населения. Но далее ставка сразу растет до 40 %, и получатель 10 тыс. фунтов в месяц платит уже 29 % налога, а начиная со 150 тыс. фунтов в год включается ставка 45 %. Ответственный менеджер крупной корпорации, который добился высокого положения и получает 500 000 фунтов в год, заплатит уже 41,3 % своей зарплаты налогами. Самые богатые 20 % «в среднем» платят 27 % своего дохода.

Как видно, большинство британцев получают достаточно скромные (по меркам Москвы и развитых стран) доходы, зато и налогов платят немного, меньше, чем в России. Богатые несут на себе существенно большую нагрузку – топ 10 % британцев платят около 40 % всех налогов на доход, топ 1 % – около 12 %, топ 0,1 % (около 50 000 счастливчиков с доходами выше 350 000 фунтов в год) ответственны за 4,2 % налогов – нагрузка в 42 раза выше, чем в среднем на каждого британца.

Ставка налога на проценты и купоны эквивалентна ставке налога на зарплату; ставка налога на прирост капитала меньше – 20 % или 28 % в зависимости от ситуации (здесь опять все сложно, как и в других местах налогового законодательства).

Россиянам (и не только), обдумывающим где бы жить в свое удовольствие и не платить налогов, Британия предлагает один из лучших вариантов: уже упомянутую форму remittance basis taxation для тех, кто подходит под статус resident non domicile. Этот статус можно поддерживать в течение 14 лет с момента как вы стали резидентом Альбиона, а затем обновить, утратив статус резидента на пять лет. В первые семь лет такого статуса вы можете расходовать чистый капитал и вообще не платить налогов на доход (если доход получен и сохранен вне Британии), затем появляется фиксированная плата в год за поддержание статуса. Эта схема дешевле итальянской, длиннее португальской и существенно лучше кипрской.

Особенно же много беспокойства для богатых россиян, рассматривающих Британию как место для жизни, создают два налога неведомых в России: на наследство и на покупку недвижимости.

Налог на покупку недвижимости так же является прогрессивным, как водится, ставка зависит от того, для чего ты покупаешь недвижимость, какая она у тебя по счету и еще от ряда параметров, но в целом логика налога следующая: налог на покупку плохой маленькой квартиры в маленьком городке – ноль. При покупке квартиры получше или в городке побольше, налог на превышение – 2 %. При покупке хорошей небольшой квартиры в неплохом небольшом городе – налог на превышение 5 %. Если вы хотите купить что-то терпимое в Лондоне или завести свой домик где-то не в центре Лондона – вы заплатите 10 % от превышения. Ваш аппетит больше, чем вышеперечисленное? Будете платить 12 %. Средний дом для российского олигарха в Лондоне стоит 3–4 млн. фунтов, и государство кладет в бюджет около 300–400 тыс. фунтов с каждой транзакции. Квартира, покупаемая олигархом своему ребенку-студенту, стоит около миллиона – государство выручает 50–60 тысяч.

Купленную недвижимость (особенно за такие деньги, лондонский квадратный метр стоит в четыре раза больше московского) хочется передать по наследству – и тут включается 40 % налог на наследство, устроенный примерно таким же образом: небольшую неплохую квартиру или даже скромный домик вдали от Лондона немолодая супружеская пара может передать детям вовсе без уплаты налога на наследство. Все, что свыше – будет обложено налогом. Дворец в Кенсингтоне со стакко-фасадом площадью 600 квадратных метров принесет государству 3–4 млн фунтов налога на наследство, если его владелец безвременно почит.

Избежать уплаты налога можно двумя способами: застраховать жизнь на сумму налога или успеть за семь и более лет до смерти подарить недвижимость наследникам. В первом случае вы будете выплачивать страховой компании некую сумму ежегодно. В 50 лет это не так уж много (например, для покрытия в 2 млн фунтов мне совместно с женой надо платить сейчас 1 тыс. фунтов в год), а в 70 это уже конечно намного больше. Поэтому в какой-то момент состоятельные владельцы местной недвижимости переключаются с плана А на план Б и дарят недвижимость детям. Дарение (если правильно его оформить) является безналоговой операцией, однако оно не должно быть фиктивным – раз подарили, жить в этом доме вы уже не можете, или, по крайней мере, должны теперь дом у детей снимать, уплачивая им арендную плату, с которой они будут платить налог на доход. Однако и эта схема достаточно выгодна, если вы подарили дом стоимостью 4 млн фунтов и платите за него аренду детям в размере 60 тыс. фунтов в год, налог составит грубо 24 тыс. фунтов в год, 240 тыс. за 10 лет (это еще до вычета расходов на дом, а вычеты будут существенными); налог на наследство же составил бы около 900 тыс. фунтов.

Резюмируя – британские налоги жестко дискриминируют одну категорию плательщиков: «своих богатых». Небогатые британцы платят значительно меньшие налоги, чем даже небогатые россияне; «гости» Британии в первый период проживания в ней могут прикрепить на свой роскошный костюм или ветровое стекло «бентли» беджик «сам я не местный» и вообще практически не платить налогов. Из вышесказанного вытекает рецепт жизни в Британии: либо следует быть небогатым, либо – не своим; благо второе звание (в отличие от чести) можно восстановить простым отъездом на пять лет куда-нибудь, где климат получше.

Школа – одна из самых веских причин для переезда родителей с подростками в Лондон; веских – в смысле субъективно важных и часто упоминаемых. Великобритания делает свой небольшой гешефт на школьном образовании, создав из него национальный бренд по всем правилам маркетингового искусства.

На уровне едва слышимых вдалеке разговоров, если ты не вовлечен в вопрос лично, но привык доверять своим ощущениям, а не фактам, «британская школа» представляется солидным монолитным учреждением, имеющим многовековую традицию, которая обеспечивает лучшее в мире школьное образование и поступление в первые университеты всего мира. Однако более подробный список свойств британской школы, если составлять его на основе опросов русскоязычной среды Лондона, волшебным образом отличается от респондента к респонденту. Ради интереса я поговорил на тему «что вы знаете о британской школе» с дюжиной далеких от темы, но образованных русскоязычных знакомых и в Британии, и в России; вот в основном какие ответы мне довелось услышать.

«Британская школа? Ну, про них Диккенс писал… Это же жесткие заведения, пансионы типа полувоенных, мальчики и девочки отдельно, розги, холодные общежития, буллинг, в общем – к жизни готовят…»

«Школы в Англии? Да ну, это развлечение для олигархов – за дикие деньги, загородные комплексы как спа-отели для отпрысков богачей, учителя как обслуга, наркотики, знакомства с детьми местной элиты, закрытые братства с жуткими ритуалами, зато потом – связи».

«Обучение в Британии? Я думаю, это раздутая история. Школы платные, но в отличие от российских там ничему толком не учат, упор на спорт и развлечения, выбор школы происходит по тому, где дети и из каких семей».

«Учить ребенка в Лондоне? Да, это шикарный вариант. Они конечно дают идеальные знания, у них в 11, 13, 16 лет зверские переходные экзамены, дети бывает сходят с ума натурально при подготовке, зато потом можно поступать хоть в Оксфорд».

«Да, я много слышал и видел про эти школы – это очень чопорные заведения, у них кстати форма обязательна, не дай бог кто не наденет полный комплект, у них даже физкультура в форме своей школы; при чем не просто физкультура, а гребля или крикет. Они там как в России в гимназиях век назад даже фуражки носят, а девочки – шляпки. И еще там нельзя пропускать школу, даже если температура – все ходят даже с 38, насморк, кашель – все равно».

«Устроить ребенка в английскую школу очень трудно – конкурс везде огромный!»

«Я в принципе не поддерживаю их систему – они же маленьких детей отправляют в пансионы, дети лишены родителей, многих не забирают даже на праздники».

«Говорят там множество религиозных школ, закрытые католические например, в общем во всех школах религия, священники – все эти дела про педофилию. Ну нашему ребенку английская школа не грозит, мы евреи, в их школу нехристианину не попасть».

«Английские школы очень специализированы, там на выпуске всего три экзамена, готовят узких специалистов».

«Английская школа это фикция – в реальности учителя слабые, повсеместно новая левая повестка, вместо языка и математики их теперь учат что всех надо любить и все можно, как бы ты ни ответил – все отлично, в дорогой школе даже завтраков для детей нормальных нет, сплошной фастфуд, дети толстые, но это – бодипозитив, никого не волнует…»

Это практические цитаты. Как видите – сложить из них единый образ невозможно, настолько вышеприведенные высказывания противоречивы и одновременно глобальны в своих оценках. Даже ничего не зная о британских школах, на основании этих описаний можно заподозрить, что школы в Англии отличаются разнообразием. На практике это разнообразие даже больше, чем можно себе представить.

Начать надо с азов. В Британии существует юридическое право на неполное среднее образование, стыкующееся с обязанностью родителей (опекунов) такое образование детям дать, а государства – предоставить такую возможность. Соответственно существуют школы бесплатные (и их большинство) и платные (public и independent). Большая часть бесплатных школ берет всех детей своего района (реализация права и обязанности), но и public и private schools, однако, могут быть selective, то есть отбирать к себе детей на основе экзаменов, испытаний или любым другим способом. В процессе естественной девиации public schools стали различаться по качеству образования и поскольку более сильные дети из более ценящих образование семей стараются попасть в более сильные школы, последние получили возможность выбирать и необходимость выбирать – мест не хватает. Право на образование можно реализовать через более слабые public schools (которых хватает, и мест в которых хватает), поэтому процесс отбора в бесплатную школу никого из чиновников не смущает. В чем-то эта ситуация похожа на ситуацию, которая складывалась еще в СССР в московских школах и была унаследована Россией. Соответственно даже про бесплатные школы нельзя сказать – сильные они или слабые: есть и такие, и такие.

Определить, каково качество школы можно и по рассказам родителей, и по отзывам специалистов, и по официальному рейтингу школ. Главным рейтингом сравнения школ в Лондоне является Ofstead – Office for Standards in Education rating. Делается рейтинг государственной неправительственной организацией, подчиняющейся парламенту; ее сотрудники проводят обследование школ и рейтингуют их по четырехбалльной шкале: 1 – отлично, 4 – неадекватно.

Параллельно с рейтингом имеет смысл смотреть на название школы. Comprehensive (всеобъемлющие) школы – это аналог «простой школы» в России, туда берут всех из «микрорайона» и как правило это более слабые школы. Grammar schools – это школы, имеющие право выбирать учеников и, как правило, они более сильные. Наконец, существует линейка школ, которые могут самостоятельно определять программу обучения, способы и размеры оплаты учителей, методы селекции учеников – при этом оставаясь на государственном финансировании. Такие школы называются «академиями». Формально титул «академии» надо заслужить – заявку на него могут подать только школы с высокими результатами выпускных экзаменов и высоким рейтингом. Однако на практике английская система академий иногда забирает очень слабые школы (оцененные как «неадекватные» в рамках рейтинга Оффстед) и «конвертирует» их в академию. Как минимум в течение первых лет эту школу вряд ли можно назвать сильной; с другой стороны, времена меняются и некоторые академии теряют качество – в 2021 году в Лондоне из шести докатившихся до «неадекватного» рейтинга школ три – академии.

«Неадекватность» школ бывает разной. Одна из академий, согласно отчету Офстед, представляет собой просто «запущенный случай»: учителя сами не владеют школьной программой, в библиотеке нет книг, дети плохо читают и считают. Другая академия попала в этот список, несмотря на академические успехи учениц (это школа для девочек) – из-за мракобесной политики администрации. В академии Yesodey Ha-Torah из программы были исключены все разделы, связанные с репродукцией живых существ; удалены многие книги и разделы книг, которые по мнению учителей «искажали представление о истории и мире» по сравнению с консервативным иудаистическим; ряд книг, в частности, «Записки о Шерлоке Холмсе» были отредактированы так, чтобы соответствовать иудейской традиции. На уроках детям внушали ненависть к определенным группам людей, на основании национальных и сексуальных особенностей (я цитирую в пересказе отчет инспекторов).

В помощь родителям существуют еще и многочисленные league tables – сравнения школ по результатам экзаменов, публикуемые каждый год. Вот на этих четырех факторах (рассказы очевидцев, рейтинг, название, league tables) и строят свой выбор родители простых юных британцев – те, которые хотят выбрать своему ребенку школу получше (это далеко не 100 % родителей).

Помимо бесплатных, в Англии существует еще достаточно много платных школ, так называемых independent schools – предмет выбора британцев побогаче и иностранцев. Платные школы действительно independent от правительства и парламента (в то время как бесплатные относительно зависимы – все же для comprehensive schools программа определяется чиновниками, сотрудники бесплатных школ работают на государство). Специализаций у платных школ три.

Есть платные школы, нацеленные на обучение интеллектуальной элиты. В большинстве таких школ сильная программа и жесткая конкурентная среда привлекают как родителей вундеркиндов из всех классов общества, так и представителей высшего общества, которые хотят чтобы их ребенок закончил престижное учреждение и поступил в престижный британский ВУЗ – в тот же, в котором учились его отец, дед и прадед. Такие школы позволяют ребенку не только получить хорошее образование, но и создать систему связей и знакомств, которая в будущем сильно поможет ему – британское общество очень сословно, старые деньги и старые связи значат в нем куда больше, чем в России (в России старых денег и связей просто нет, а новые ненадежны – на горизонте в двадцать лет вся российская элита возможно поменяется и утянет за собой за границу или в места не столь отдаленные тех, кто радостно выстраивал с ней «прочные связи»).

Есть платные школы, нацеленные на обеспечение комфорта детям богатых родителей, которые заботятся не о будущей карьере или знаниях своего ребенка, а о том, чтобы уровень жизни чада ни в какой момент не снижался. Такие школы, как правило, обслуживают детей иностранцев (в основном из России и СНГ, Ближнего Востока, Латинской Америки, Африки); они чаще всего расположены вдали от Лондона, занимают огромные территории, оборудованы как хорошие отели, гордятся своими стадионами, бассейнами и общежитиями экстра-класса.

Наконец, есть платные школы, специализирующиеся на адаптации детей, приехавших из других стран, для успешного обучения в Великобритании и встраивания в англоязычную среду. Помимо просто «международных школ», в Британии есть много платных школ, которые берут на себя эту задачу по умолчанию и очень хорошо с ней справляются. Уровень обучения в них разнится, так же как разнится уровень попадающих в страну детей – есть школы очень сильные, есть – так себе. Если отдавать ребенка в такую школу, то надо проходить процесс выбора, фактически схожий с выбором школы бесплатной.

Все вышесказанное хотя бы отдаленно напоминает систему школьного образования в России (и Москве в частности). Теперь поговорим о кардинальных различиях. Начать стоит с программы. В Великобритании не только нет единой программы школьного обучения, но нет даже единого диплома.

Обучение в Англии обязательно для детей с 5 лет до 16. За это время они проходят две стадии: начальную школу (разделенную в свою очередь на три под-стадии) – до 11 или 13 лет, в зависимости от особенностей программы конкретной школы, и второй этап (secondary school) – с 11 (13) до 16 лет. Следом за secondary school есть необязательное двухлетнее обучение, на которое имеют право успешно сдавшие экзамены дети – аналог 10–11 классов российской школы, по окончании которых выпускники получают один из двух дипломов. В Англии сосуществуют две системы: так называемые A-level и International Baccalaureate. В Шотландии и Северной Ирландии свои системы, больше напоминающие A-level.

A-level – это система, которую можно назвать базовой для Великобритании, хотя есть еще около десяти стран, в которых она с теми или иными вариациями применяется. Программа обучения по этой системе координируется правительством Великобритании (но экзамены разрабатываются и проводятся частными структурами, так же как в США).

IB (international baccalaureate) – это международная программа обучения (не путайте с «международными школами», которые ориентированы на детей из разных стран, но могут учить по любой программе), широко распространенная в Англии. В мире около 5400 школ дают сертификат IB, в Великобритании таких школ относительно немного – начальное IB образование дают всего 12 школ, диплом выдают только 97. Программа обучения на IB и вопросы экзаменов определяются Board of Governors – неправительственной организацией, в состав которой входят опытные и известные педагоги всего мира. Генеральным директором IB является Olli-Pekka Heinonen, в прошлом генеральный директор финского национального образовательного агентства.

Переход из 1-й стадии обучения во 2-ю стадию сопровождается зачастую сменой школы (очень многие школы в Англии ведут только одну стадию, школы от 5 до 16 встречаются реже) и для А-level школьников еще и экзаменами, так называемыми «11+» или «13+». Эти экзамены необязательны – если ваш ребенок не претендует на переход в selective grammar school или частную школу (или если частная школа не требует этого экзамена), их можно не сдавать – но подавляющее большинство сильных школ требует сдачи и отбирает детей на основании результатов этого экзамена. «13+» – это фактически «вторая попытка» для детей, которые не попали в школу своей мечты в 12 лет. Экзамены организуются двумя частными организациями (университетом Дарэма и специальной non-for-profit организацией, занятой школьным образованием), правительство не имеет к ним отношения.

Именно к этим экзаменам дети, чьи родители мечтают о попадании ребенка в топ-школу, готовятся годами с полудюжиной репетиторов; именно после них многие дети получают неврозы, депрессии, нуждаются в психотерапевте. Многие, но, конечно, не большинство и даже не существенная часть – основная масса детей сдает экзамены и переходит в среднюю школу более или менее успешно. Переход в школу с высоким рейтингом в среде среднего класса считается огромным успехом, празднуется долго и активно, все родственники и знакомые оповещаются о событии по десять раз. Переход в школу среднего уровня из-за недостаточно хорошо сданных экзаменов проходит тихо и незаметно, и потому, когда ты живешь в Англии в среде среднего и высшего класса, тебе все время кажется, что у окружающих гениальные дети – они каждый год поступают в лучшие школы (Итон, Вестминстер, Сент-Пол и далее по списку). Детей, которые не сдают такие экзамены и продолжают учиться в comprehensive schools, ты видишь на улицах, но не встречаешь в гостях – и потому кажется, что их как бы нет.

Однако в реальности в selective schools учится всего 176 000 детей (в 164 школах) из примерно 5 млн школьников Британии; в год не более 100 000 детей сдают 11+, из них получает проходные оценки менее 80 000 – это из более чем 800 000 детей двенадцатилетнего возраста. Далеко не все сдавшие 11+ попадают в grammar schools – как видно из вышеприведенной статистики, 10 % детей сдают 11+ успешно, но лишь 2,6 % оказываются зачисленными в grammar schools. Остальные либо пополняют ряды учеников «простых школ», либо попадают в школы платные (частные, independent) – таких школ в Британии 2600 и учится в них 615 000 детей – примерно 7 % от всех школьников страны (включая примерно 55 000 иностранных детей, из которых у 30 000 родители не живут на территории Великобритании, данные на 2020 год).

Подводя итог статистики – привилегия учиться в «хорошей» школе есть примерно у 9 % британских детей, из которых 2/3 могут делать это только за деньги; привилегия учиться в топ-школе, поступление из которой в лучшие университеты Британии является обычным делом, есть в лучшем случае у 1 % детей. Стоимость обучения в частной школе составляет около 30 000 фунтов в год (что много для средней и даже обеспеченной британской семьи), и борьба за лучшие бесплатные школы (в Лондоне всего 19 grammar schools на весь город) среди тех 12 % семей, чьи дети идут сдавать 11+, проходит не на жизнь, а на смерть – и немудрено, что дети страдают морально и психологически. С частными школами полегче – все-таки набор в них составляет около 60 000 детей в год (против примерно 20 000 в год в grammar schools), но на них надо иметь деньги и, конечно, далеко не все они хороши для образования.

Окончание второй ступени обучения сопровождается экзаменами – GCSE (General Certificate of Secondary Education) для детей обучающихся по стандартной программе и экзаменами на сертификат MYP для детей, идущих на IB диплом. Законодательство обязывает сдавать только три экзамена – английский язык, математику и «науку» – комплексный экзамен по естественно-научным и общественным дисциплинам. Но для продолжения обучения в селективной школе часто требуются хорошие оценки по большему числу предметов (есть школы, требующие 11 экзаменов!), а в MYP certificate экзаменов всего восемь в базовом наборе, меньше нельзя. Тех, кто сдает меньшее число экзаменов или на более низкие оценки, ждет или выход в мир и поиск работы (или пособия, что все более популярно среди плохих учеников плохих школ), или система профессионального образования (далекий аналог советских ПТУ). Тех немногих, кто побеждает в этой борьбе знаний, ждет так называемая школа «6-го уровня» (sixth form) – видимо идет подсчет с детского сада, плюс три формы младшей школы, плюс средняя школа. 6-я форма или как ее еще называют diploma years длится два года и принципиально различается у A level трека и IB.

А level школы в дипломные годы фокусируются на узкой специализации – преподаются четыре предмета, три идут в экзамены, причем это не три широких дисциплины, (типа «математика» и «наука», как в GCSE) а сравнительно узкие направления. Ряд дисциплин называются «фасилитирующими» – это более широкие направления типа математики, иностранного языка, литературы, истории, физики, химии. Можно «учить» их, получая более широкие знания. Но наравне с ними можно учить и сдавать такие узкие дисциплины как «компьютерная инженерия», «молекулярная биология» или «социология». Диплом А level включает в себя три оценки, обозначаемые буквами (скоро их обещают заменить на цифры): А* – высшая оценка, далее идут А, B, C, D, E. Впрочем буквы ниже В бессмысленны, единственной целью учащихся на этот сертификат является поступление в университет, а приличные университеты букву С в сертификате рассматривают как 100 %-ный отказ. Лучшие же университеты привыкли брать вчерашних школьников с дипломом A*A*A или в худшем случае А*AA.

Экзамены составляются и организуются неправительственными организациями (всего в Великобритании их семь), правительство и парламент никак не контролируют этот процесс. До 2020 года примерно 25 % полученных детьми оценок составляли А и A*; в 2020 и 2021 годах доля А и А* поднялась аж выше 40 %. Основная причина настолько же проста, насколько и удивительна: работы выпускников сперва оцениваются учителями, а потом их оценки проверяются машинами. До 2020 года машины переоценивали вниз в среднем 40 % результатов «ручной оценки»; в 2020 году вниз был переоценен только 1 % работ. Является ли такая снисходительность машин в 2020 году следствием неформальной интервенции чиновников, которые на фоне неразберихи с проведением экзаменов попросили программистов независимых экзаменационных бордов умерить машинный пыл, или сами программисты, в этом году работая онлайн не напрягались, мы видимо никогда не узнаем.

IB сертификат предполагает существенно более широкое образование в дипломные годы. Студенты (они называются студентами) выбирают по одному предмету из шести групп: филология и литература; иностранные языки; общественные науки; естественные науки; математика и точные науки; искусство. При желании студент может отказаться от предмета из группы искусство и взять второй предмет в научной группе. Каждый предмет можно изучать на одном из двух уровней – (стандартном и высоком), но нельзя взять более четырех предметов на высоком уровне. Группы предметов также достаточно специфичны, но не так, как в A level: например, в группу «естественные науки» входят биология, химия, физика, кибернетика (что тут естественного спросите вы – я тоже не знаю), дизайн (это не дизайн интерьеров конечно, а что-то близкое к инженерному делу), и странная наука, называемая «спорт, физическая культура и наука о здоровье», – это не медицина, если что.

По окончании двух лет обучения выпускник сдает минимум шесть экзаменов – по выбранным предметам, естественно. Экзамены оцениваются по семибалльной шкале, результаты суммируются и к ним добавляется еще до трех баллов за внеучебные заслуги: общественную деятельность, спортивные или музыкальные успехи, выдающиеся достижения в чем бы то ни было. Как несложно догадаться, высший балл на IB это 45; для поступления на самые престижные специальности самых престижных университетов Великобритании еще в 2019 году требовалось 40–41 балл, но с учетом роста оценок А level в 2021 году, видимо (статистики еще нет), нужно будет больше. Достичь этого уровня очень непросто – в 2021 году балл выше 40 получили лишь 6 % выпускников, всего 15 000 студентов во всем мире. Средний IB балл по миру – всего 33, этого не хватит чтобы поступить даже во второсортный университет хорошей страны. Зато IB диплом воспринимается университетами (по многочисленным свидетельствам профессуры) лучше, чем A level – ребенок с IB дипломом имеет больше шансов на поступление при прочих равных.

За всеми этими цифрами скрывается бесконечная массовая драма – жестокая гонка, к которой каждый год прибавляется почти миллион пятилеток, а побеждают (пусть относительно) – в 12 раз меньшее количество 19-тилетних, поступающих в университеты Russell Group (я уже не говорю о проценте попадающих на бакалавриат в «великую пятерку» – Oxford, Cambridge, UCL, Imperial, Kings College, университеты, входящие в топ-50 мирового рейтинга – суммарно они принимают в год менее 0,6 % выпускников британских школ). За этой драмой скрывается безразличие примерно половины участников, которые даже не будут пытаться попадать в хорошие школы, но вторая половина будет терять нервы, силы, деньги, здоровье – и результат не гарантирован. Английский средний класс ценит образование очень высоко: большая доля арендного жилья в Лондоне, в частности, объясняется тем, что родители школьников переезжают поближе к школе на период обучения – выбор школы определяет выбор места жительства, а не наоборот.

Два слова о частных британских школах. Учиться в частной школе в Британии полезно с точки зрения перспектив. Если в 2020 году в среднем по Великобритании около 39 % выпускников дипломных лет получили оценки А или A*, то в частных школах эта пропорция составляет 70 %. Очевидно, действует сочетание двух факторов: обучение более эффективно и дети сильнее. Британская индустрия частного образования занимает почетное место в экономике. Частные школы платят в год более 4 млрд фунтов налогов и по утверждению Oxford Economics экономят бюджету еще 3 млрд фунтов (вместе – почти 1 % доходов бюджета), обучая существенную часть школьников. Вклад частных школ Британии в ВВП составляет около 14 млрд фунтов (0,7 % ВВП Великобритании, примерно столько же, сколько составляет российский экспорт машиностроительной продукции или химической продукции), количество работников превышает 300 000 (около 1 % трудовых ресурсов) – все эти показатели примерно в полтора раза выше, чем у сельскохозяйственного сектора Британии. Только школьники-иностранцы приносят казне более 500 млн фунтов в год, генерируя 1,8 млрд фунтов ВВП. И еще одна деталь в копилку статистики тем, кто верит, что хорошее образование в Британии – это привилегия «богатых белых семей». 34 % учеников британских частных школ имеют цвет кожи отличный от 50 оттенков розового, при том, что доля BAME (Black, Asian, and Minorities Ethnic) в стране – всего 14 % (по Лондону этого не скажешь, но Лондон – не Британия: уже в двадцати милях от города встретить в кафе посетителя с примесью неевропейских гаплогрупп непросто).

Но вернемся к школам, оставив в стороне comprehensive schools, в конце концов, перевирая классика «все несчастливые семьи несчастливы одинаково». Основное свойство школ, на которые теоретически обратил бы внимание родитель-интеллигент из России, состоит как раз в отсутствии общих свойств.

Недвижимость. Любители Гарри Поттера должны воображать себе английскую школу в виде замка на фоне бескрайних полей и рощ английской глубинки. Не спешите снисходительно улыбаться – в Британии есть достаточно школ, способных посоревноваться с Хогвартсом красотой и историчностью своей недвижимости. Многие загородные школы, и целый ряд школ городских (которым повезло) гордятся главным зданием – памятником архитектуры, а еще больше – современными пристройками, в которых расположены актовые залы, спортивные комплексы, лаборатории и общежития. Вообще, хорошая частная загородная школа – это, прежде всего, про facilities. Спорт и театр являются важнейшими частями программы обучения и в такой школе будет поле и для крикета, и для футбола, корты, большие спортивные залы и пара театральных сцен. Но особенно в Лондоне большое количество школ не имеют таких возможностей. Школа, в которой учится мой сын – это два объединенных террасных дома в центре города. Дети занимаются спортом в близлежащем парке (благо спортивных сооружений в парках Лондона предостаточно), зал для спектаклей – в подвале, узкие лестницы связывают этажи, на каждом по четыре классные комнаты. Такая разница в условиях удивительным образом не сказывается на рейтинге школ и результатах выпускников. Напротив, Southbank стоит в рейтингах выше, чем пригородные IB школы с прекрасными facilities.

Форма. Англичане любят школьную форму. Престижные частные школы (из первой и второй групп) часто требуют ношения дорогой и красивой формы, шьющейся на заказ. В простых школах форма тоже в ходу, и наличие формы с витиеватым гербом на груди вовсе не означает, что ее носитель, гордо волочащий портфель по улицам Лондона, является счастливым избранным из школы с высоким рейтингом. Форма бывает очень разной: от аналога школьной формы 80-х в России (синие костюмы для мальчиков, синие юбки и жакеты для девочек) до комплекта, включающего специальный пошив одежды, обувь и шляпки – вылитый Хогвартс, скрещенный с Шармбатон. Однако далеко не все школы вводят форму, и в том числе самые престижные. Лучшая IB школа Лондона (Southbank) обходится не только без формы, но и без формализации: ученики ходят в школу как хотят, майки, мешковатые тренировочные костюмы и кроссовки являются стандартом.

Проживание. В Великобритании есть два вида проживания школьников (и гибридные виды тоже есть конечно).

Привычные для России day schools обучают детей, которые живут дома с родителями. Southbank, в котором учится мой сын, это day school. В 7:40 утра к нашему дому подъезжает автобус с неизменным мистером Карлтоном (пожилым афробританцем, похожим на Моргана Фримана) за рулем; у нас есть своя традиция – я провожаю сына в дверях, радостно машу рукой мистеру Карлтону, он машет мне в ответ; в 8:40 в школе начинаются занятия. К пяти вечера мистер Карлтон обычно привозит сына обратно.

Boarding schools – это школы с проживанием; обычно boarding начинается с 14 лет, но есть школы с boarding c 11+. В основном они расположены вне Лондона, но аристократическая традиция отправлять своих детей в boarding school в Англии сохраняется; лучшие A-level школы находятся именно за городом, и они именно boarding, или смешанной формы. Про boarding schools ходят разные разговоры (в том числе про буллинг, наркотики, рудименты жестокостей, которые были приняты в английских школах еще век назад), но у моих знакомых дети, учившиеся в boarding school, ничего подобного не видели и не слышали. В основном негативная часть их рассказов сводится к дисциплине пионерлагеря и плохой еде. Ну что же, boarding school – последний бастион британской гастрономии в Британии, не без того.

Строгость посещения британских школ тоже сильно различается. Общее мнение склоняется в пользу жестких требований к посещению. В Dulwich College (входит в число лучших 50 школ A-level) пропуск занятий возможен только по справке от семейного врача, а такая справка просто не выдается при температуре менее 37,5 градусов. Стандартный лондонский школьник младших классов ходит в школу в хроническом насморке; это позволяет ему переболеть всеми вирусами до средней школы и к пубертатному периоду местные дети болеть фактически перестают. С другой стороны, в том же Southbank (лучшая школа Лондона по рейтингу IB и во втором десятке мирового рейтинга) пропуск школы разрешен по записке от родителей, которая по-дается в электронной форме; причины указывать надо, но подтверждать не требуется. Когда Лев заболел первый раз, я долго добивался от школы ответа на вопрос в какое место мне направить справку от врача и так и не добился – они не понимают ни что такое справка от врача, ни зачем она нужна.

Совместность обучения. В Британии существуют школы для мальчиков, для девочек и совместные (так называемые co-ed, coeducational schools). Хотя большинство школ в Англии принимают и мальчиков, и девочек, чем выше качество школы, тем более вероятно, что она учит детей только одного пола. Уже среди grammar schools и academia однополых школ значительное число; среди 20 лучших A-level школ Лондона лишь 4 co-ed, среди лучших 10 – только одна. При этом IB школы все co-ed, что не мешает им быть не хуже, а по многим параметрам – лучше A-level школ. Я бы написал, что «в Великобритании идет жаркая дискуссия относительно того, какой формат обучения лучше», но это конечно не так: нет тут никакой дискуссии – просто работают оба формата.

Вероисповедание. В Британии примерно 19 % школ имеют религиозное направление, 16 % всех английских детей при поступлении в школу сделали выбор (и были отобраны) по соображениям вероисповедания. По статистике такие школы в среднем принимают 72 % детей по религиозным соображениям, хотя есть школы, где 98 % учеников религиозны, а есть одна англиканская школа, в которой англиканскую религию исповедует лишь 3 % учащихся – это не мешает ей оставаться религиозной по статусу и чартеру. Жизнь есть жизнь, и школам хочется набрать хороших учеников, чтобы повысить свой рейтинг, поэтому даже в католических школах (они значительно строже в смысле религиозного критерия чем англиканские) учится много детей вообще не религиозных и даже представителей других конфессий. Сын моих друзей, религиозных евреев, был принят в католическую школу по соседству, и ходит в нее в кипе, не вызывая ни отторжения, ни насмешек.

Типов религиозных школ по способу финансирования три: частные (платят ученики), академии (платит государство) и школы, частично финансируемые добровольными пожертвованиями и минимум на 10 % соответствующей конфессией. Такие школы тоже получают право на отбор учащихся.

Очень часто можно слышать, что религиозные школы отличаются большей аккуратностью и прилежанием учеников, что их результаты в среднем лучше, но это скорее заблуждение: исследования показывают что например рейтинг англиканских школ (их примерно 25 % от общего числа школ среди primaries и 7 % от secondary) в среднем лишь на 5 % выше общих значений, что для селективных школ конечно очень мало.

За всем этим разнообразием скрывается одно свойство британской школы, которое едино для всех качественных учебных заведений королевства: это фокус, кардинально отличающийся от традиционного подхода школы российской.

Детям российской (а до того – советской) школы с детского сада внушали простую истину: они пойдут в школу за знаниями. Первый день школьного года так и назывался – «День знаний». Перед детскими фильмами в кинотеатрах (будь то «Неуловимые мстители» или «Танцор диско») нам обязательно показывали киножурнал «Хочу все знать» про «твердый орешек знания», наполнявший еще несколькими неоспоримыми фактами копилку наших мозгов. В учительских висели плакаты «Знание – сила» а главного позитивного героя великой антиутопии Носова звали «Знайка». Он был противопоставлен великому антигерою, превращавшему весь эпос из антиутопии в утопию – русскому Винни-Пуху по имени Незнайка. Шедевр детской литературы был посвящен демонстрации простого тезиса: «Надо знать, а то – плохо».

В этом смысле учителя и родители нам не врали: все 10 (а потом – 11) лет школьной жизни нам приходилось узнавать и заучивать, а тем, кто этого не делал, становилось плохо – «контроль знаний учащихся» осуществлялся постоянно.

Немудрено, что сильной стороной российской школы всегда были естественные науки – именно в них на уровне школьной программы знание играет ключевую роль. Немудрено, что отличников в школах обзывали «ботаниками», то есть теми, кто «собирает гербарий» знаний. Тот же самый подход к точным наукам порождал в российской школе совершенно механистическое обучение математике, с фокусом на преподавании методов решения задач и призывом «делай по аналогии»: фактически обучение состояло в прохождении теории («запомни и перескажи») и натаскивании на решение ограниченного круга проблем определенным способом, так что четверку мог получить прилежный, но вообще ничего не понимающий ученик. Будучи студентом мехмата МГУ, я, занимаясь с вполне успешными школьниками, которые хотели поступать в средней руки российские ВУЗы, проводил простой эксперимент, бывший моей ежедневной рутиной в университете: после того, как ученик отвечал мне ту или иную теорему, я просил его сказать мне, что будет, если убрать одно из ее условий. В 100 % случаев этот вопрос вызывал эффект короткого замыкания: ответ не лежал в плоскости «знания».

В области общественных наук такой подход, разумеется, оборачивался индоктринацией и совершенной катастрофой с точки зрения обретения социальных знаний и умений. История представлялась в школьном курсе в виде безапелляционного справочника по датам и событиям с марксистско-ленинскими комментариями, которые были на порядок хуже религиозных в силу своей невероятной узости. Даты надо было знать наизусть. Никому не пришло в голову рассказать детям, что изучаемые ими даты придумал Жозеф Скалигер в XVI веке? И гарантией их точности является лишь его честное слово – слово полиглота-филолога, бывшего одновременно профессиональным наемником и борцом за Реформацию. В 90-е годы марксистско-ленинские комментарии ушли из курса истории, но растерянные учителя, оставшиеся со справочником по датам, так и преподавали их – в большинстве своем воспринимая освобождение от коммунистической трактовки не как призыв к осмыслению, а как предлог для снижения качества обучения. Разумеется, не прошло слишком много времени и место марксистских догм стали занимать догмы, заимствованные у предыдущего периода развития России – державно-патриотические.

Британская школа на первый взгляд придает «знаниям» непростительно мало значения. Да, разумеется, экзамены, особенно по точным и естественным наукам – это в основном про знания. Но достаточно беглого взгляда на примеры этих экзаменов, чтобы увидеть, что российский ГИА или ЕГЭ предъявляет к школьникам существенно больше требований в этой части. Вне же экзаменов, школьный фокус в Британии сосредоточен на двух других аспектах обучения: осознанности и умении думать.

В России в мои времена мини-цикл обучения завершался «контрольной работой», которая делалась в классе (чтобы не списали и не подсмотрели), после которой те, кто «допустил ошибку», делали «работу над ошибками», то есть механически писали «правильное решение» или «правильный ответ», чтобы запомнить. В Британии мини-цикл завершается summative – «суммирующей» работой, которую зачастую делают дома. В современном мире умение работать с источниками и добыть информацию ценнее умения ее запомнить, объясняют учителя. Контрольная работа предполагала одну оценку по принципу «доля правильных ответов». Summative предполагает четыре независимых оценки – по разным предметам они разные, но в целом лишь одна из них за знания, одна за способность их коммуницировать, одна – за «любознательность» и одна за организацию работы. По итогам summative (так же как по итогам всех других работ) школьники пишут reflection, не только и не столько исправляющий ошибки в summative, сколько представляющий из себя рассуждение о том, что было трудно и что легко, почему были допущены ошибки, чтобы ученик сделал по-другому в следующий раз. В области общественных дисциплин в качестве summative пишутся эссе; но если в российской школе контрольная представляет собой пересказ преподанных фактов и суждений, то в британском эссе предполагает построение концепции на базе полученных знаний. В «комплект» работы над эссе входят: выбор темы (тема всегда задается крайне общо, и ученики должны ее конкретизировать под себя) с объяснением – почему именно эта; составление плана; создание списка литературы на основе «Гарвардских правил» (прощай параграф в учебнике, ты никому не нужен).

Объяснять лучше всего на примерах. В прошлом году мой сын проходил в школе большой курс фотографии (часть программы IB по искусству). Их всерьез учили работать с техникой, как будто готовили в фоторепортеры или фотографы модельного агентства. В качестве заключительной работы они должны были снять фото, использовав как минимум три техники, которые они проходили. Отец-перфекционист предложил: «Давай сделаем фото с использованием максимального количества техник!» Мы долго работали и получили желаемое: идеальное по качеству фото, использовавшее восемь или девять приемов – мечта российского школьника. Увы, в школе нас неправильно поняли, ребенок получил весьма среднюю оценку. Я полюбопытствовал и получил ответ: «Проблема в том, что Лев использовал техники, не задумываясь о том, зачем он их использует. Уметь делать приемы не так важно, важно, чтобы он научился создавать концепцию и выражать через фотографию идеи, а техники должны в этом помогать. Было бы лучше, если бы он использовал даже одну-две техники, но как средство передачи конкретных идей и мыслей, а не в качестве простой демонстрации».

В курсе истории Льву надо было написать эссе по общественной иерархии раннесредневекового общества. Он выбрал Киевскую Русь и очень хорошо описал конструкцию ее общества, опираясь на глубокие современные источники. Тем не менее оценка, полученная им, была не высшей. «В эссе не хватает собственного рассуждения и выражения своего отношения, чувств, – сказал учитель. – Это общество было справедливым? Как в нем жилось разным его членам? Что бы Лев хотел в нем изменить, и как это можно было бы достичь? Почему члены общества вели себя так, а не иначе?» «Помилуйте, – сказал я, – да как бы он мог что-то изменить в Киевской Руси?» «Ну, мы же учим историю не просто так, – был ответ, – история это путь в современность. Если мы ничего не хотим изменить в истории и не думаем о том, как это могло быть сделано, то мы и в современности ничего не сделаем».

У учителя science (до восьмого класса в Англии нет разделения естественнонаучных предметов) я спросил «что они проходят». «Мы изучаем разницу между image, definition, description и explanation», – ответил он. Черт, как же не хватает большинству взрослых людей в России понимания этой разницы!

Обсуждения, ролевые игры, what if, изучение основ искусства ведения переговоров, логики и теории игр, большое количество работ в малых группах и групповых заданий, в которых отрабатывается не сам предмет задания, а умение взаимодействовать в группе, которую ты сам не выбираешь – основная стратегия обучения (по крайней мере, в школе у Льва). Никакой индоктринации, даже горячие темы обсуждаются с разных сторон; никакой политики – дети вне политики. Зато много внимания community service – банальному деланию добра. Дети создают сайты для сбора пожертвований, убирают мусор, ездят в развивающиеся страны помогать местным школьникам.

В школе нет «борьбы за дисциплину» и напряженности соревнования. Традиционная британская поддержка распространяется на учеников – про всех говорят много хорошего, и только высказав его, переходят к проблемам. Опытный учитель английского сказал мне на 1-2-1 встрече: «Вы же из России, вы наверное хотите услышать что-то плохое про ребенка?» Я вынужден был признаться, что да, а зачем бы еще я пришел на встречу с ним?

Разумеется, чтобы поступить в хороший ВУЗ в Англии ребенку требуются дополнительные занятия (а где не требуются?) Но к реальной жизни английская школа готовит на мой взгляд существенно лучше, чем российская. Все-таки в наше время знания стоят дешево и общедоступны через пару кликов; а вот вопрос – что с ними делать – становится все важнее. Именно этому «зачем» хорошая местная школа учит основательно. И еще одному она учит так, как никогда не учила российская школа: она учит достоинству и уважению достоинства других.

Британцы удивительным образом сочетают и стоическое принятие реальностей жизни, и критическое отношение ко всему, что составляет социальную структуру Соединенного Королевства. Там, где русскоязычные возмущаются, британцы не обращают внимания; там, где русскоязычные жалуются, британцы ворчат; там, где русскоязычные волшебным образом оправдывают все проблемы, неудачи и даже свинство (например, в действиях власти), британцы мечут молнии, громы и источают яд иронии, по сравнению с которыми «новичок» – детская микстура от кашля.

Медицина не является исключением. В отношении своей системы здравоохранения британцы выражают стоическое принятие, изредка переходящее в ворчание; зато действия власти в отношении этой системы британцы гневно осуждают.

Макроданные про систему британского здравоохранения, периодически признаваемые на уровне MP&PM (Members of the Parliament and Prime Minister), сводятся, как у первого спутника Земли, к цепочке одинаковых сигналов; в данном случае это сигнал «НЕ». «Периодически», потому что политика в Британии – это прежде всего искусство находить две стороны даже у ленты Мебиуса. Если нужно, британский политик скажет: «Система драматически недофинансирована; даже в 2019 году она недополучила два миллиарда фунтов из-за неправильной оценки потребностей и завышенных ожиданий по сокращению затрат на поставщиков». Но если нужно, политик скажет: «Британская система здравоохранения – одна из лучших в мире. Ее финансирование растет на 1,4 % выше инфляции в год в последние 10 лет, до этого скорость роста была аж 3,7 %». Вы думаете, это разные политики? Как бы не так – один и тот же.

Так или иначе, финансирование английской системы здравоохранения (NHS – national healthcare system) составляет около 150 млрд фунтов в год (в 2020–2021 годы из-за ковида дополнительное финансирование составило 85 млрд фунтов). Финансирование практически на 100 % идет из общего потока доходов английского бюджета, это где-то 18 % от бюджета Англии (для справки, доходы российского консолидированного бюджета составляют примерно 38 % от английского, а расходы на здравоохранение – в 10 раз ниже английских). Получателями финансирования и провайдерами ресурсов для здравоохранения являются 230 NHS trusts – независимых государственных фондов. Как ни странно, система действительно нуждается в большем – в Англии не хватает медицинского персонала, недоинвестированность в капитальные объекты нарастает, очередь на плановые процедуры, в которой до ковида стояло до миллиона человек, выросла за последние два года до 13 миллионов (20 % населения Британии).

Столкновение с системой здравоохранения Британии у приезжего начинается задолго до первой болезни: каждому жителю страны нужно получить свой номер NHS, иначе его доступ к медицинским услугам будет возможен, но затруднен. Получить номер NHS можно единственным способом – через сайт. Вводите свои данные, сканируете подтверждающие личность документы и ждете. Номер вам очень нужен, но это никак не влияет на всесильную бюрократию: кому-то он присваивается за 4–5 недель, кому-то за 8 месяцев, тут как повезет.

Получив номер, вы можете «встать на учет» в местном аналоге районной поликлиники, которая вовсе не поликлиника, а либо кабинет врача общей практики, либо отделение общей практики при госпитале. GP (general practitioner, терапевт) – это первое звено системы здравоохранения Британии, гейткипер всей системы. Пациент лишен права и возможности обратиться к кому бы то ни было в системе NHS иначе, чем через GP. Где бы вы ни жили в Лондоне, у вас будет право и возможность «встать на учет» у десятка разных терапевтов. Необходимо внимательно смотреть на отзывы о них в Интернете: качество GP, их загруженность и возможности различаются драматически. «Хороший» – это тот, к которому можно попасть быстро (через несколько дней после обращения), который хоть немного понимает в медицине, говорит на нормальном английском, посылает к специалистам по твоей просьбе и выписывает то, что ты просишь. Да-да, английский у GP это проблема; несмотря на то, что все кандидаты во врачи в Англии должны в совершенстве владеть языком (иностранные кандидаты должны сдать IELTS на 8,0), на практике понять иного GP (особенно индо-пакистанского происхождения) непросто.

Для того, чтобы стать врачом в Англии требуется, конечно, не только английский. Можно получить образование прямо на Альбионе (медицинский колледж университета); можно, если ваше иностранное образование будет сочтено подходящим, сдать PLAB тест в два этапа и проработать «под наблюдением» некоторое время. Врачи-европейцы до недавнего времени имели право работать без подтверждения квалификации, с Brexit эта ситуация поменяется, но пока неизвестно как. Ежегодно PLAB принимается по всему миру и сдается тысячами кандидатов (примерно 3500 врачей по всему миру в год получают сертификат о сдаче 2-й ступени PLAB и праве стать врачом в Британии). Мест на экзамене не хватает; существует даже индустрия букирования места и перепродажи его. Будущий британский врач – иностранец, вынужден просиживать ночами за компьютером, ожидая появления места; выбирать локацию не приходится: появилось в Кении, значит придется лететь в Кению, в Австралии – ну что же, значит полетим в Сидней. Иначе можно ждать своей очереди годами.

После того, как вы зарегистрировались у GP, для вас открывается полная система бесплатного здравоохранения (неотложная помощь была открыта с самого начала, она бесплатна и предоставляется всем без исключения). Если ваши проблемы со здоровьем относительно невелики или не носят неотложного характера, обращаться с ними следует к вашему терапевту. Запись на прием (а в последнее время все больше – на видеоконсультацию), и через несколько дней вас выслушали. В большинстве случаев британский GP работает психотерапевтом; услышав про ваши недуги, он посоветует вам пить больше воды (drink more water – рецепт универсальный, помогает от любых болезней, редкое состояние требует лекарств) и подождать. Изредка он может направить вас к специалисту, который будет принимать в одном из госпиталей NHS. GP выписывает лекарства крайне редко и очень ограниченного списка; 90 % выписанных лекарств составляет парацетамол (даром что он, один из очень немногих препаратов, продается в Англии без рецепта). Иногда (редко) GP может выписать антибиотик; почти всегда это будет старый антибиотик – в Англии считается что применение антибиотиков необходимо ограничить только крайними случаями и всегда пробовать сперва старые, чтобы не способствовать развитию суперинфекций. Логика себя оправдывает: больничные суперинфекции здесь, в отличие от России, не распространены. В отличие от России GP в Британии в принципе не ходят на дом.

Если вам предписано побывать у специалиста, GP, как правило, сам вас к нему запишет. Ожидание специалиста может занять 2–3 недели и больше, но мы же договорились, что ваша проблема небольшая или не срочная! Специалисты в Британии бывают разной квалификации (и достаточно как плохих, так и хороших), но в целом вы попадаете в атмосферу внимательности и заботы, госпитали, где вас принимают, чистые и красивые, никто не торопится. Специалисты будут занимать такую же позицию минимализации воздействия: не лечить, если есть хоть какая-то возможность воздержаться от приема таблеток. Они могут послать вас на анализы или исследования – результаты будут известны только им, и они вам их и расскажут, но в руки не отдадут (если не упросить в порядке исключения). Все данные попадают в единую базу NHS, прозрачную для всех больниц и врачей; если бы мы рассказали здесь про бумажные «истории болезни» и поликлинические карты, боюсь нас бы просто не поняли. При необходимости вас, конечно, направят на процедуру (разумеется, в Британии делают все, включая самые сложные операции, средний срок жизни британцев составляет 81 год, что косвенно свидетельствует о качестве лечения), но не забывайте про очередь из 13 миллионов пациентов. Ждать процедур придется недели или месяцы, а некоторых – более года.

Британская медицинская школа, как видите, разительно отличается от российской. Основными свойствами последней являются драматизация ситуации и стремление атаковать болезнь всеми нужными и не нужными средствами. В России принято реагировать на малейшие изменения самочувствия вызовом врача (районного или частного) на дом. Качество врача определяется по уровню трагизма в его глазах при ознакомлении с вашими симптомами и, конечно, по количеству лекарств, которые он вам выпишет; среди последних в любом случае должны присутствовать антибиотики, противовирусные средства а-ля кагоцел, противовоспалительные нестероидные и антигистаминные препараты, общеукрепляющие препараты, иммуностимуляторы, средства местного воздействия, наконец, протективные препараты, смягчающие побочные действия всего выше перечисленного. Врачи уровня Бог выписывают, конечно, еще гормоны и гомеопатические средства, а также – физиотерапию, очищение крови на центрифуге, иглоукалывание и гидроколонотерапию.

Возможно поэтому у русскоязычных пациентов Лондона часто происходит драматическая переоценка тяжести и срочности их состояния, в то время как местные GP либо оценивают его адекватно, либо даже немного недооценивают. Такое расхождение во взглядах вызывает у иммигрантов регулярные приступы паники и негодования. Русскоязычные чаты Лондона пестрят мольбами о помощи:

«У меня 38 и насморк уже два дня! GP предлагает пить больше воды, он не хочет ничего больше делать!!! Я умру!!!! Есть у кого-нибудь срочно какой-нибудь антибиотик или врач, который выпишет то, что я попрошу??!!»

«У меня кашель, температура и сатурация 95!! Меня отказываются брать в больницу, а я уже хочу в реанимацию – у меня точно ковид, скоро я перестану дышать!!! Что мне делать???»

«Врач выписал пенициллин!!!! А-а-а-а-а, им что – жалко нормальный антибиотик????»

«GP здесь даже не знают, что такое ингавирин!!!»

Год назад я сам едва не поучаствовал в этой вакханалии. Когда заболел мой сын (дети болеют, это нормально), заработав высокую температуру и начав чихать, кашлять, болеть горлом и лежать ничком без признаков обычного веселья, я оценил ситуацию как «серьезную» (я вообще достаточно нервно отношусь к здоровью детей, это еврейские гены) и применил «протокол неотложной помощи» пункт 1: позвонил 111 (существует еще номер 999, но он для очень тяжелых случаев). Диспетчер задал мне примерно 25 вопросов, уточняющих состояние ребенка, и сказал, что мне перезвонят. Мне перезвонили через десять минут, задали еще 25 вопросов (примерно десять из них пересекалось с первой серией, видимо идет процесс верификации) и предложили (да что я пишу, вы конечно уже догадались!) «давать ребенку больше пить» и подождать, а если температура будет расти, давать парацетамол. Благо жена у меня врач и ее здравый смысл сильно эффективнее моего, мы просто последовали совету – ребенок, разумеется, выздоровел. Будь я один – не знаю, насколько хладнокровие NHS передалось бы моей горячей натуре.

На детях здесь «спотыкаются» больше всего. У нас, привыкших к «своему педиатру», который если не по первому, то уж точно по второму чиху зайдет послушать, посмотреть уши, горло, нос, помять живот, сделать тест на стрептокок, взять кровь «на бактерию», прописать в сотый раз нурофен и микстуру от кашля, вызывает растерянность полное равнодушие системы даже к такому критерию личного апокалипсиса как высокая температура у ребенка. У вашей трехлетки 40? Давайте ему пить. Ах, вы волнуетесь? Берите его в охапку и на такси – в emergency, сидеть в очереди.

Схема действительна для всех и всегда; оставим в стороне реально критические ситуации – тяжелые травмы, острые сердечно-сосудистые проблемы; если не дай бог вы встретились с этим, через 999 вызывается скорая, которая вас заберет в госпиталь. Но если все не так уж плохо (то есть пациент не гарантированно умирает в течение 15 минут), но вам все же кажется, что болезнь тяжела и требует немедленного лечения, дорога (в рамках бесплатной системы NHS) у вас одна – в центр неотложной помощи при госпитале, сокращенно emergency.

Emergency – это сборная солянка из травмопункта, приемного покоя, стационарной машины неотложной помощи на дому и обычной поликлиники для острых случаев. Пациенты с болью в ухе, горошиной в носу, кашлем и температурой, костью в горле, ушибами и переломами, болью в желудке и животе, нарывом на ягодице, высоким давлением, тошнотой и прочими проблемами, которые они не хотят решать методом выпивания большого количества воды, собираются в таких центрах, в основном своим ходом. Маленькие дети идут таким же потоком, но в emergency для детей, они работают при детских госпиталях.

Emergency – это чистый большой зал, в котором установлено много стульев. Пришедший (приползший) пациент регистрируется, коротко сообщая свою проблему; иногда ему тут же измеряют температуру и давление, иногда – нет. Дальше страдалец садится на стул и ждет – в emergency всегда много народу. Я за полтора года успел разок побывать в emergency с травмой. Дело было во второй половине дня, я ждал первичной очереди два часа. Рядом со мной сидели пожилой индус и полная крупная англичанка – оба с симптомами гриппа и температурой; атлетического вида молодой араб в спортивном костюме со спортивной сумкой, прижимавший правой рукой левую к груди, видимо перелом; кудрявый европеец с характерной повязкой на ухе, слегка раскачивавшийся взад-вперед – отит; дама театрального вида с опухшей ногой без ботинка; девушка вида «как пройти в библиотеку» с красными слезящимися глазами, которая держала в руке книжку, но, разумеется, даже не могла взглянуть на нее; несколько других посетителей без выраженных симптомов.

Часы ожидания заканчиваются, и вас приглашают на первичный осмотр. Проводит его видимо парамедик, потому что кроме выяснения вашего номера NHS, наличия у вас аллергий и записывания ваших симптомов с ваших же слов, ничего не происходит – спустя несколько минут вы уже опять сидите в зале. Еще час (в моем случае), и вы попадаете к врачу, который осматривает поверхностно и направляет на рентген. Еще час, и вы выходите с рентгена. Еще полчаса, и вас приглашают в фильтрационное отделение дожидаться решительно-окончательного разговора с врачом и принятия решения по дальнейшим действиям. В этом отделении примерно на двадцать коек, куда кладут так же привезенных скорой помощью, где за имитацией занавески лежат и женщины, и мужчины, а врачи подходят к ним в рамках им одним известной очереди, на кресле (так как я был квалифицирован как «не лежачий») я просидел еще часа три – врач был занят со срочными случаями. В конце концов уже примерно в 11 вечера врач таки пришел – быстрый, точный, квалифицированный; пришел, чтобы сказать: «Я думаю обойдется без дополнительных процедур; точно может сказать только КТ, но сделать ее можно будет не раньше утра. У вас есть варианты: сидеть тут, вернуться утром и сидеть опять в очереди, а пройдя ее – отправиться на КТ, рискнуть и поехать домой, если хуже не будет становиться, то все пройдет. Пейте больше воды».

Мой пример достаточно характерен: внутри NHS есть стандарт – 90 % пациентов Emergency не должны ждать лечения более четырех часов; однако в 2019 году по данным NHS лишь 72 % попавших в Emergency unit получали доступ к лечению в течение этого времени, а примерно 2000 пациентам пришлось ждать более 12 часов.

Я решил рискнуть, но не совсем, а с умом. Поблагодарив врача, я поехал домой, а рано утром сделал КТ (оказалось врач был прав, ничего не потребовалось, через неделю я уже был относительно здоров) за деньги в ближайшем госпитале, без очереди и проблем, но это была уже платная медицина.

Платная медицина в Лондоне включает в себя систему страховых компаний и разветвленную систему оказания платных медицинских услуг. За деньги работают госпитали (параллельно с обслуживанием бесплатных пациентов); за деньги работают врачи из системы NHS, позволяющие себе пару раз в неделю принимать в частных кабинетах; за деньги работает индустрия платных частных клиник, консультативных кабинетов и частных врачей, на вершине которой стоит не учреждение, не человек, а… улица: Harley Street в Лондоне (расположенная примерно на месте Петровки, если накладывать карту Москвы на Лондон) является одновременно пристанищем самых дорогих частных практик и символом врачебного успеха. Офис на или около Harley Street является высшим рейтингом для частного медицинского учреждения.

За деньги в Лондоне можно все кроме emergency (даже королева будет обслуживаться в бесплатной системе emergency). К услугам ищущим хорошего частного врача есть десяток сайтов-платформ, с подробными биографиями, отзывами и интерфейсом для записи. Вопрос только в том, есть ли у вас такие деньги. Визит к врачу стоит от 100 до 500 фунтов (10–50 тыс. рублей). Анализы в тех же пределах. МРТ одного отдела – 500–800 фунтов. КТ – от 1000. Расценки в среднем превышают московские где-то в 5—10 раз, при том, что качество (безусловно неплохое) оказывается не настолько уж выше качества московской платной медицины.

Волшебным медиатором между бесплатной тяжеловесной системой NHS и очень дорогой платной медициной должны быть страховые программы. Должны быть, но по факту найти действительно хорошую компанию с хорошим продуктом непросто. Если коротко, медицинских страховых систем в Лондоне три.

Самая «простая», понятная и прямолинейная – «дорогая» система, представленная крупными игроками (AXA, BUPA). Пакеты таких компаний удобны, фактически в рамках приличного пакета ты можешь сам обращаться к частному GP по своему выбору, получать от него направления к специалистам, делать анализы и процедуры, операции и получать лекарства; во многих пакетах есть ограниченная стоматология. Однако стоимость такого пакета начинается от 6–8 тыс. фунтов на человека в год, стоимость удовлетворительного пакета – где-то 10 000 фунтов. Со всеми своими визитами к частным врачам и исследованиями я (если не предполагать сложную операцию) не трачу в год больше 3–4 тыс. фунтов, так что рука у меня пока не поднялась купить такую страховку. Страховые компании дают большие скидки на страхование крупных (реально от пары десятков) групп – персонала фирм, например. В групповом тарифе цена такого же пакета упадет до 2–3 тыс. фунтов, это уже разумно и приемлемо, моя беда в том, что я не работаю ни в какой британской компании.

Существует еще примерно в таком же ценовом диапазоне система пакетов международной медицинской страховки. Она удобна тем, что можно выбирать в какой стране ты обращаешься за помощью – в разных странах Европы есть сильные институты и клиники по разным направлениям. Здесь та же проблема – «одиночкам» страховка стоит дорого.

Наконец, есть «дешевые» тарифы, предлагаемые чаще всего специфическими игроками рынка, такими, например, как Vitality. Страховой пакет light фактически дает право без очереди обращаться к GP по выбору страховой компании (иногда надо доплатить символические деньги), который направит, если решит, что это целесообразно, к специалисту по выбору компании, но и первичный прием и прием специалиста будут организованы в течение дней. Такой пакет стоит как раз около 2 тыс. фунтов в год, однако он не покрывает все имеющиеся хронические заболевания; кроме того, на практике встреча с GP происходит онлайн, и основной задачей GP является никуда тебя не направить – это экономит страховой компании деньги. Теоретически ты можешь обращаться к специалистам, которые принимают такую страховку, и сам – компания возместит тебе расходы, если специалист напишет, что обращение было обоснованным. Практически клейм невозможно сделать, для этого нужно дозвониться до компании, время ожидания оператора составляет часы и большинство тех, кто пытается, в результате плюет на свои кровные 200 фунтов.

За прошедшие полтора года мы так и не решили проблемы страховой медицины. Наш «легкий» пакет на практике неработоспособен. Переговоры с провайдерами более тяжелых пакетов не дали эффективных результатов. Русскоязычные жители Лондона (из тех, кто хорошо обеспечен) тем не менее все как-то устраиваются: у кого международная страховка в рамках его корпорации, у кого – местная, как часть пакета вознаграждения, кто-то не жалеет 10 000 фунтов на человека.

Естественно, устраиваются «наши» и в отношении «дикой, убийственной» системы NHS, в которой на дом врача не вызовешь и антибиотиков не выписывают. Есть у русскоязычной элиты Лондонграда «свой GP», к которому все обращаются, который и приехать может, и выпишет достаточно лекарств для успокоения души. Стоит он немало, но на такое дело и денег не жалко. У тех, кто больше обжился в международном сообществе, есть контакты «индийских GP» – есть в Лондоне такие доктора, которые за 100 фунтов выписывают любое лекарство по твоей просьбе. Есть здесь даже аптеки (как правило не в центре города, маленькие, которые держат арабы или индусы), куда можно прийти, сослаться «на Ахмеда», сказать, что нужно то или иное лекарство (кроме самых жестких, психотропные так не купишь) – в задней комнате у них сидит свой GP, который выпишет рецепт уже фунтов за пятьдесят. Но так или иначе, в программу каждого своего визита в Москву (у кого частых, у кого редких) бывшие резиденты России непременно включают посещение нескольких врачей и профилактические анализы: в России это дешево, лечить любят, лекарства льются рекой, а вера в «профилактическое лечение» и целебную силу МРТ неистребима.

Так, сочетая чистый воздух и здоровый образ жизни Лондона с килограммами лекарств, привозимых из Москвы, живут в Лондоне наши русскоязычные собратья. Пока рано говорить о статистике дожития и сравнивать здоровье жителей Пензы на Темзе и Пензы на Суре, но, кажется, жалуются первые сильно больше вторых. Зато уехать из своего города вторые хотят намного больше.

Я заканчиваю эти записки не столько потому, что описал все интересное или полезное, что испытал, увидел или узнал о Лондоне за те 18 месяцев, что провел здесь уже в роли «местного жителя», сколько потому, что я чувствую, как перестаю быть новичком в этом городе. Сегодня я вожу машину по половине Лондона без навигатора; я научился пользоваться почти всеми системами города, пройдя в каждой из них стадии идиота безнадежного, идиота требовательного и, наконец, идиота смирившегося. Пожалуй, только медицинская система осталась не освоенной до конца, ну так и в Москве бесплатное здравоохранение не было мной освоено за полвека жизни.

У меня появились местные привычки, любимые магазины, источники еды и удовольствий; создался круг общения; я стер из телефона приложения РБК и «Ведомостей» и установил The Telegraph и Spectator; начал повышать интонацию в конце фраз, совсем как англичане; я не просто понимаю, что говорят за соседним столиком в кафе (это не сложно), но и понимаю, о чем они говорят и даже имею на этот счет мнение. Недавно водитель кэба (они часто разговаривают с пассажирами, прямо как в советской Москве) спросил меня: «Вы из какой части Англии?» Большей награды моему стремлению влиться в жизнь туманного Альбиона я и не мог ожидать.

За 14 месяцев я прошел, как мне кажется, пять стадий адаптации к жизни в центре мира. Я думаю, любой человек, большую часть жизни проведший на одном месте (не считая туризма), переезжающий в другой мир (а Европа и Великобритания – это несомненно другой мир по сравнению с Россией), проходит те же этапы, поэтому я попробую «порефлексировать» и их описать.

1-я стадия – растерянное восхищение. Ты думаешь, что все знаешь, потому что ты бывал здесь как турист. Приехав, ты понимаешь, что не знаешь ничего, но все, с чем ты сталкиваешься, тебя восхищает: проблемы ты относишь на счет своего незнания, а удачи приписываешь системе. Тебе все в новинку, все радует, ты заряжен адреналином, настроен на победу, работает эффект низкой базы, и вот ты понял, куда выбрасывать мусор – и это явный знак того, что все будет просто отлично, и скоро ты станешь главным жителем этого города, иначе и быть не может.

2-я стадия – растерянное разочарование. Прошло уже несколько месяцев, а твои успехи так и не перекрыли триумфа, связанного с выбрасыванием мусора в правильное место. Широкий простор вольного города оказался перегорожен множеством стеклянных стенок, в которые ты упираешься с безнадежностью героев «Трое в одной лодке, не считая собаки» в лабиринте. Ты набил несколько неприятных шишек, которые стоили тебе нервов и денег – и уже случились конфузы, за которые тебе стыдно; уже были ситуации, в которых тебя просто послали или кинули, пользуясь твоим незнанием – и тебе обидно. Этот чудесный город оказался просто городом, который хорош для сильных, умных и своих, но безжалостен (ну нет, не так безжалостен, как Москва, но все же достаточно равнодушен) к чужим; а ты еще далеко не свой и для многих процессов здесь своим не будешь никогда. Ты обнаружил (на своем опыте) отрицательные черты города; ты увидел, что эта чудесная развитая демократия – не такая чудесная и не вполне демократия; в чем-то лучше России, но хуже ожиданий; в чем-то хуже России и, конечно, хуже ожиданий. Ты познакомился с «друзьями по несчастью» – эмигрантами, которые рассказали тебе в десять раз больше страшных историй из серии «здесь жить нельзя». Ты убеждаешь себя, что мосты не сожжены, в худшем случае ты просто вернешься или поедешь куда-то еще, но это слабое утешение, потому что ты продолжаешь тратить деньги и силы на укоренение.

3-я стадия – обучение и познание. Наступает момент, когда тебе становится совершенно ясно: ты не способен познать и освоить этот город, ты обречен быть несчастным эмигрантом, чужим и одиноким, неустроенным и злобным, целью для обмана и предметом спесивого игнорирования. Но как в хорошей драме именно в этот момент вдруг сдвигается с места первый лежачий камень – например, удалось разобраться с налогами, или получить профессиональную регистрацию, или вдруг тебе приходит штраф за неправильную парковку, ты его апеллируешь и (о, чудо!) всесильная бюрократия с тобой соглашается. Эта мелочь становится сигналом для потока событий. Вдруг откуда-то появляются приятные люди, с которыми можно общаться не только по делу. Ты неожиданно замечаешь, что знаешь «где посмотреть, если нужно разобраться в местной процедуре», и главное – ты понимаешь значение всех аббревиатур в тексте; когда в очереди на вакцинацию маленькая китаянка растерянно спрашивает «What is DOB please?», ты с видом уроженца Лондона отвечаешь: «Date of birth, darling» и получаешь в награду признательный взгляд поверх маски с цветочками. Сотрудники колл-центров как-то сразу перестают мяукать и гавкать в трубку и начинают говорить на понятном тебе языке и о понятных тебе вещах. Оказывается, что в большинстве случаев местная система не запутанна, бездушна и жестока, а вполне дружелюбна – просто она требует некоторой настойчивости.

4-я стадия – освоение и период новых открытий. В тот же момент тебе открывается следующий уровень в этой игре – ты понимаешь, что, освоив базу, ты должен освоить еще в десять раз больше всего, чтобы хоть как-то обосноваться в этом городе. В твоем лексиконе начинают появляться выражения «party wall surveyor», «toucan crossing» или «blue badge»; ты читаешь проект бюджета страны на следующий год и видишь важные лично тебе изменения, то есть бюджет страны стал для тебя важным практически, а не просто как пособие по геоэкономике. Ты неожиданно замечаешь, что ко всем безобразиям можно приспособиться – почти везде есть back door, особенно для тебя – гражданина мира. Проблема с водительскими правами? Летим на Кипр сдавать на права. Нужны лекарства – есть индийская аптека. Gett берет большие комиссии? Есть небольшие службы такси по вызову. Налог на наследство 40 %? Есть страховки, есть дарение. Появляется понимание, какой авиакомпанией куда лучше летать (в Германию – «Люфтганзой», в Италию – «Бритиш», в Черногорию – увы, только «Райн эйр» или «Изи джет», а вот в Израиль лучше всего летает Virgin), и вот у тебя уже бронзовая карточка British Airways и Virgin Red – ты «свой» в аэропортах.

Логистика отпускает тебя и появляется место для изучения пространства. В Гайд-парке на зимний сезон открывается парк развлечений, наверное, самый крупный и крутой в Европе (Евродисней просто задворки по сравнению с ним). В Соммерсет-Хаус в Ковент-Гардене работает каток – лед отличный, кататься весело, а еще веселее смотреть как катаются афробританцы и (почему-то) японцы: мы, наверное, с таким видом едим жареных пауков или катаемся на слонах. В Кью-Гарденз потрясающий ботанический парк и бродят олени. Вокруг Лондона десятки фантастических маленьких городков с замками, музеями, монастырями и автошоу, уникальными видами – «бриллиантовое кольцо», если вокруг Москвы «золотое». Сент-Олбанс, Стратфорд-на-Эйвоне, Ньюбери, Котсуолдс, Бленхейм, Гилдфорд, Фарнем, Аскот, Виндзор, Лидс, Кентербери, Сиссингхерст – вот самый короткий и неполный список мест вокруг Лондона, которые просто обязательно надо посетить в своей жизни.

5-я стадия – принятие и смирение. В тот самый момент, когда, казалось бы, ты должен чувствовать себя победителем – город захвачен, отдельные очаги сопротивления еще есть, но они будут подавлены, без сомнения, и даже окрестности уже осваиваются – ты просыпаешься среди ночи и понимаешь, что захваченный тобой город – чужой, и никогда не будет твоим. Да, ты победил; ты можешь здесь жить, работать, получать удовольствие, быть успешным, любить местную кухню, климат, архитектуру, политику, экономику, флору, фауну, девушек или мужчин (или и тех и других), язык, запахи, краски, влажность и что угодно еще, но все это никогда не будет твоим, а ты – их. Ты – захватчик: ты никогда не будешь понимать всего, что говорят местные – даже если все слова будут знакомы; как бы комфортно ты ни устроился, за любым углом тебя может ждать неожиданность в виде незнакомого слова, неучтенного налога, местного (незнакомого тебе) вида мошенничества, непонятного конкурента или клиента, да просто в лице аборигена с его, непохожим на твой, стилем мышления. Нет срока интеграции – ты никогда не интегрируешься, если приехал в страну не ребенком. Ты обречен быть квалифицированным, милым, хорошо принимаемым, успешным – оккупантом.

Ты встаешь, стараясь не будить спящую жену (а она, когда эта же мысль разорвет ее сон, постарается не будить тебя – ведь и тебе и ей мысль эта покажется абсурдной, кощунственной и пораженческой), идешь в столовую, наливаешь себе виски, пытаясь заглушить отчаяние. Твоя первая мысль: можно же вернуться. К черту все, включая депозит, уже внесенный за дом: можно вернуться назад. Это не так уж опасно, можно придержать язык, тем более что мало кому интересно, что ты говоришь и пишешь; это не так уж противно, достаточно не обращать внимания на то, что происходит подальше от твоего дома и офиса – в конце концов в каждой стране хватает своего свинства, ты же в этом уже убедился. Но первый же глоток возвращает тебя к реальности: ты уехал потому, что в России ты давно не свой; возвращение ничего не даст.

Тогда приходит вторая мысль: но никто же не заставляет тебя жить здесь всю жизнь? Ты же можешь позволить себе дома в разных странах? Ты же можешь скользить над городами, нигде не бросая якорь, не связывая себя путами чужбины, ничто не объявляя домом и будучи везде дома? «Всегда ты в походе», – как пел Окуджава, просто надо перестать рефлексировать и начать радоваться тому, что у тебя все хорошо, и будет еще лучше – ты же умеешь побеждать, вот и этот город ты почти уже захватил.

В Лондоне ночь, статуи платанов отсвечивают синевой под полной луной; по улице такого прекрасного и такого чужого города идет жирная лиса, как парковщик, проверяя номера на каждой машине. Пока ты выпьешь все 100 граммов своего волшебного виски, ты успеешь понять, что своих городов у тебя нет и никогда не будет; да и мало ли чего у тебя никогда не будет: вот крыльев, например, или – молодости. Об этом можно жалеть, но это глупо; значительно разумнее к этому приспосабливаться и извлекать пользу и удовольствие. Пора принять, что ты обречен кочевать, и самые лучшие дома, которые ты построишь, будут шатрами в пустыне; самые лучшие знакомые – случайными встречами на пути; самые прекрасные города – лишь оазисами, где можно напиться и напоить верблюдов; рядом с самой теплой постелью будет стоять незримый будильник, в любой момент готовый заставить тебя двигаться дальше. В конце концов к старости пора принять свою роль Вечного Жида, суть наказания которого не в несчастье (кто вообще сказал, что он был или бывает несчастен – он вполне счастлив, как кажется), а в вечном пребывании на чужбине.

А потом наступит утро, и ты возьмешь себя в руки по-гумилевски – «далеко и чуждо ночное». Начинается день, минуты труда и покоя в прекрасном городе, которому нет аналогов на Земле; в городе, который ты узнал, которым овладел, который полюбил за месяцы поисков, открытий, разочарований и преодоления; в городе, в котором жить трудно, как и везде на нашей планете, но – очень здорово. А в Россию всегда можно приехать погостить, да и остальные 192 страны открыты, в этом прелесть современного мира.

Лондон, конечно, город контрастов. Но всё-таки Лондон прежде всего – это город парков и террас. То, что на первый взгляд кажется огромным дворцом с портиком в греческом стиле, – на самом деле является шеренгой частных террасных домов. Даже портик – это два независимых дома, объединенных оформлением фасада. Дома разделяются массивной стеной из кирпича, поднимающейся высоко над крышей. Стена защищает здания от распространения пожара и называется firewall; да-да, firewall в Интернете получил своё название именно от этой стены между террасными домами в Лондоне.

Без преувеличения можно сказать, что в Лондоне в смысле архитектуры есть всё. Террасы террасами, но вот, например, стоящий прямо над каналом квартал в стиле фахтверк – воспоминание о немецкой иммиграции.

А вот и настоящие контрасты Лондона. Район Лондона «Сити», который на самом деле и есть – исторический Лондон (всё остальное – поглощенные пригороды), начинается у главного собора Лондона – собора Святого Павла. Но неформально ворота в Сити – это, конечно, площадь перед зданием лондонской биржи, построенной тем самым Уильямом Тейтом. Это место немного напоминает Wall Street в Нью-Йорке; но, хотя Wall Street, разумеется, пользуется огромным влиянием в США, его не сравнить с положением Сити в Лондоне: даже королева не может пересечь границу Сити без разрешения лорда-мэра этого «города в городе».

В отличие от Москвы, в Лондоне не один район деловых небоскребов, а целых три. На восток от Сити расположен район Канари Ворф, а на юге на другом берегу Темзы вознесся самый высокий небоскреб города и страны – трехсотметровый «Осколок», творение Ренцо Пиано, автора Помпиду-центра в Париже. В солнечные дни, а их в Лондоне много, «Осколок», пока являющийся единственным небоскребом района «Южный Берег» (будущего третьего делового квартала), отражается в стеклах куда более скромного «Небесного Сада» – небоскреба в Сити, на 37 этаже которого действительно расположены тропический сад и два ресторана.

В Лондонском Сити более 10 небоскребов выросли выше 100-метровой отметки. Но посетители смотровой площадки «Осколка» смотрят на них свысока. Билет на 68 этаж, на самую вершину, стены которой выглядят в точности как куски битого стекла и где свободно гуляет ветер, лучше заказывать заранее; а вот шампанское вам подадут на месте, на смотровых площадках «Осколка» расположены два бара.

Зато внизу, у подножия самого высокого здания Лондона, в толчее проулков, окружающих Борроу маркет, по-настоящему ощущаешь старый лондонский vibe – тесно, людно, шумно, сумасшедшая эклектика архитектуры. Скоро всё это исчезнет – Южный Берег по плану превращается в район многоэтажных офисов.

За спокойствием Сити и Южного Берега наблюдает крейсер «Белфаст», к которому русскоязычные жители Лондона должны испытывать особое уважение: во время Второй мировой войны он сопровождал полярные конвои в Россию; поставки оружия и продовольствия от союзников сыграли крайне важную роль в борьбе СССР против германской агрессии. «Белфаст» знаменит еще и тем, что потопил (совместно с другим крейсером) самый опасный немецкий боевой корабль – «Шарнхорст».

Под защитой крейсера «Белфаст» (и, конечно, объединенных сил НАТО) Лондон разрастается и перестраивается. На западе города прямо поверх огромных железнодорожных развязок, в которых спутаны рельсы, ведущие на вокзалы «Ватерлоо», «Воксхолл» и «Виктория», рядом с превращенной в квартал офисов и лофтов старой электростанцией Баттерси растут десятки высотных зданий. Район, находящийся почти напротив здания Парламента, становится очень популярен, особенно среди молодежи. С вершины «Осколка» весь район «Баттерси» отлично виден – и особенно красив на закате.

Развивается Лондон и внутри старых районов. Когда-то эта улица была окраиной, и аренда комнат в викторианском террасном доме на ней была по карману и отставному офицеру, прошедшему афганскую кампанию, и экстравагантному частному детективу, не думающему о деньгах. Дом 221Б, в котором они «проживали», сохранился – там теперь музей (справа, там, где на фото скопление народа). Но сама Бейкер Стрит теперь является одной из центральных улиц города, и дома вокруг музея Шерлока Холмса теперь стоят очень дорого.

Но, конечно, «настоящий» Лондон – это не небоскребы и современные здания. Несмотря на их высоту, «высокими» в Лондоне называются совсем другие улицы – те, которые были центрами исторических лондонских деревень и остались главными торговыми центрами микрорайонов. Хай-стрит Сент Джон’с Вуда – любимая улица русскоязычных жителей Лондона: финансистов, менеджеров, программистов, врачей, ученых. Она начинается у Риджент Парка рестораном «Сутин» и заканчивается в квартале от знаменитого магазина «Панцерз».

«Панцерз» – любимый магазин рядом с любимой улицей. В Лондоне доминируют маленькие продуктовые лавки, а для любителей покупать «всё и сразу» есть сетевые супермаркеты. «Панцерз» – ни то ни другое, это магазин деликатесов и национальной кухни; здесь продаются пельмени, соленые огурцы, сгущеное молоко, шпроты и плавленые сырки, кошерные продукты и халяль, хумус и тхина, форшмак, тарамасалата, дзадзики – все наши национальные запросы удовлетворяются полностью.

Лондон объединяет людей всех возможных религий, диет и пристрастий в одежде. На углу Риджент парка стоит огромная (почти как в Москве на Цветном бульваре) центральная мечеть. Правда, в отличие от Москвы, в ней и вокруг неё никогда нет народа, даже в праздники. Лондонцы вообще не очень религиозны – пабы пользуются существенно большей популярностью, чем храмы, синагоги или мечети.

Кстати, о синагогах: в Лондоне их очень много, только в районе Мейда Вейл их четыре. В эту, стоящую в начале Эшворф Роуд, наверняка ходил Бен Гурион – он жил буквально в двух минутах, на Воррингтон Крисент. При синагоге есть детский сад – он очень популярен, мест нет на годы вперед. А вот сама синагога не так посещаема – лишь в субботу можно увидеть около неё несколько еврейских семей.

Эшворф Роуд, начинающаяся у синагоги, – это типичная деревенская улица, расположенная практически в центре Лондона. В городе таких мест очень много – я не знаю другой столицы в мире, в которой можно одновременно жить в деревенском доме со своим участком на тихой улице и быть в 10-ти минутах от центра. Более того, – Эшворф – улица сравнительно новая. Еще 100 лет назад на её месте был овраг, который засыпали землей, вырытой при строительстве ветки метро неподалеку, а получившуюся территорию отдали Church Commissioners, которые построили частные дома и распродали их сперва в lease, а с 70-х годов ХХ века – в собственность.

Платан – любимое растение Лондона. Платан можно подстригать (слева) или не подстригать (справа) – это как будто два совершенно разных дерева. Почему платаны с одной стороны подстрижены, а с другой – нет, я не знаю и никогда не узнаю – стрижет их муниципалитет, и таинства его бюрократического делопроизводства мне не ведомы.

Лондон – город парков, причем парков круглогодичных. Все фотографии этой книги сняты в январе – в том числе этот вид на цветник при входе в Риджент Парк. И, конечно, на переднем плане вереск – любимое растение английских овец и поэтов. Вереск по-английски «Heather», «пустошник». В Лондоне часто можно встретить в названии heath – пустошь. За Лесом святого Иоанна (Сент Джон’с Вуд) на север начинается большой район Hempstead, теперь уже не поймешь, это «место дома» (хоум стед) или «место, где растет конопля (хемп стед)». Но центром Хемпстеда является Хемпстед Хиф – когда-то пустошь, а теперь, как и лес Святого Иоанна, плотно застроенный район.

Парки в Лондоне – это еще и места занятия спортом. Риджент парк – место для игр в футбол, регби и крикет. Поля (их в парке десятки) бронируются желающими на сайте, играют и очень серьезные команды, и пузатые менеджеры среднего звена, решившие погонять мяч, и детские секции. Вообще в Лондоне спорт на улице крайне популярен, благо, как видите, погода позволяет, и знаменитые лондонские газоны зелены 12 месяцев в году.

В Лондоне круглый год что-то цветет, и сложно сказать, когда цветение более буйно. Январь – месяц мимоз; лондонские мимозы цветут буйно, желтые цветки достигают размеров едва ли не шарика для пинг-понга. К сожалению, цветки на сорванной ветке недолго остаются пушистыми и большими – за пару дней они сжимаются, и получается известная москвичам скромная восьмимартовская мимоза.

Вообще растительность Лондона далеко не так скромна, как в средней полосе. В городе отлично уживаются кипарисы, агавы, тис, пальмы, кактусы, платаны, эвкалипты. На фотографии не кусочек ботанического сада, а обычный уголок лондонского парка.

Но главный зимний цветок Лондона – это розовая вишня. Деревья цветут с декабря по февраль, при полном отсутствии листвы – как будто стремятся украсить город к Рождеству и дождаться китайского Нового года.

Основными обитателями лондонских парков являются даже не белки или лисы, а птицы. Десятки видов водоплавающих, включая лебедей, цапель, журавлей, куличков, всенепременные чайки и голуби, зеленые попугаи и, конечно, гуси. Гуси любят людей и дети любят гусей – нигде в парках не написано, что гусей нельзя кормить.

Каким бы маленьким ни был двор лондонского дома, а они часто бывают (как этот на фото) величиной с небольшую кухню, в нем обязательно будут растения, и чаще всего стену будет увивать плющ. Ivy считается благородным растением, типа лавра в античном мире. Ivy league – союз лучших университетов США. Ivy – сеть прекрасных кафе в Лондоне.

Вообще же лондонские дворики – отличный пример одновременно невзыскательности горожан и их приверженности природе. Вот например «задняя сторона» совсем не дешевых террасных домов в центре города. Дворики-загончики больше напоминают деревню, да и то не самую богатую. Однако в Англии ситуация обратная – в деревне средний дом будет стоять на акре земли, и местный житель-фермер позволит себе наслаждаться пением птиц в кронах двухсотлетних тисов на собственном участке. В Лондоне же миллиардер-олигарх или успешный IT-предприниматель с большой вероятностью не найдут места в своем дворе даже для молодого английского дуба.

Лондон – это экономия не только места во дворе, но и вообще всего, что можно сэкономить. Зачем штукатурить весь дом, когда можно – только фасад, выходящий на главную улицу? Зачем много окон – и так светло, и пооконный налог высокий! Сделали, когда еще не было налога? Можно заложить кирпичом, тем более, что он дешевле стекла. Один этаж пусть будет подземным – ну и что, что его не видно, а он есть! На двух этажах будем жить, потолки будут нормальной высоты, а на двух верхних будут жить дети и прислуга – детям потолок 2,2 метра, прислуге хватит и двух, да еще и скошенную крышу сделаем – всё меньше кирпича. Одного окна прислуге хватит.

Лондон – город фасадов. Великолепные особняки Маленькой Венеции, построенные в 19 веке вдоль Риджент канала, в отличие от особняков самой Венеции, знаменитых сегодня стилем «обшарпэ», всегда безукоризненно белы своими «стакко» (то есть, оштукатуренными смесью на основе портланд-цемента) фасадами – спереди.

Но если обойти такой особняк, воспользовавшись проулком, мы увидим всё ту же лондонскую экономию – зачем штукатурить то, что видно не всем прохожим? Тем более, что канализация появилась в Лондоне несколько позже, чем эти особняки – и канализационные трубы пришлось проводить снаружи.

Фасад – предмет особой заботы лондонцев, которые и в жизни приучены «держать марку» и не показывать посторонним свои проблемы и переживания. Большинство домов Лондона находятся в так называемых «зонах консервации». Это значит, что, даже если дом пришел в полную негодность, его фасад должен быть сохранен. Сохраняют фасад (на фото – перестройка дома на Гамильтон Террас, одной из самых дорогих улиц Лондона) самым простым способом: его оставляют стоять, и новый дом пристраивают к нему.

Иногда бывает, однако, что «задняя сторона» в Лондоне не уступает фасаду: стоило мне обойти тот самый перестраивающийся особняк с предыдущего фото, и я попал на живописнейший mews – проулок, на который выходили каретники и дома прислуги обитателей Гамильтон Террас. Фасады этих домиков можно менять, хотя я бы их как раз оставлял «как есть».

Или вот, например, такой mews – весь в белом, имитирующий господский stucco фасад за счет краски, нанесенной поверх кирпича.

Лондонские многоквартирные дома постройки начала 20 века внешне немного напоминают тюрьмы – и своим темным кирпичом, и окнами, выполненными в виде решетки. Если присмотреться, видно, что у окон две вертикально расположенные створки – страшно непрактичное и неудобное устройство, однако охраняемое государством; поменять его нельзя.

С «задней стороны» многоквартирных домов часто устроены communal gardens – типа нашего дворика внутри квартала. Communal gardens это, как правило, английский газон с местами для пикника – за газоном ухаживают, как за священной реликвией и 12 месяцев в году он сохраняет ярко зеленый цвет.

В communal gardens частенько захаживают лисы – в Лондоне их больше, чем бродячих собак в Москве. В Великобритании в принципе нет бешенства, поэтому самая большая опасность от лис – это разорение помоек; некоторые домовладельцы жалуются, что лисы воруют оставленную во дворах обувь. Ну а дети, разумеется, рады встрече с популярным героем сказок.

Сохранение исторического облика Лондона сегодня считается даже более важным, чем борьба с глобальным потеплением, однако так было не всегда – еще 20 лет назад нормы были существенно мягче, и по всему Лондону между колоритными произведениями местной архитектуры появлялись жутковатые объекты недвижимости, отражавшие уровень культуры и вкуса своих инвесторов. Этот желтый бункер стоит на Примроуз Хилл – улице красивейших особняков 18—19 веков. Несмотря на свой вид, он теперь тоже охраняется – ведь он стал частью «исторического облика города». Интересно, сегодня в муниципалитетах запрещают нам заменять стеклопакеты те же люди, которые разрешали строительство таких уродов?

Еще одной напастью для города стало строительство «социального жилья» в центральных районах. Теперь викторианские памятники архитектуры соседствуют с похожими на тюрьмы или пакгаузы темными параллелепипедами многоквартирников. Впрочем, и сами памятники уже не те: на этом доме на Каннингем плейс еще сохранилось название паба «Крокерз Фолли»; но рядом тем же шрифтом уже написано «Lebanese» – это ресторан «Маруш», часть известной ливанской сети.

Лондон интернационален и названиями, и архитектурой, и жителями. Набережная Гранд Юнион Канал около Паддингтона застроена белыми особняками английских лордов, но живут в них сегодня, в основном, снимающие квартиры европейцы – французы, скандинавы, поляки. Особняки поделены поэтажно, а иногда на мезонеты.

Десять минут пешком от европейского района белых особняков, и ты попадаешь на Эджвар Роуд – улицу, существовавшую в виде дороги через Большой лес Миддлсекса еще при римлянах. В 19 веке, когда Англия заключила торговое соглашение с Оттоманской империей, на этой улице стали селиться турецкие и египетские торговцы – она вела прямо к таможенным воротам Лондона. В 50-е годы XX века после расторжения правительством Египта англо-египетского договора и во время суэцкого кризиса в Великобританию переехало много египтян, и большинство поселилось вокруг Эджвар Роуд. С тех пор любой кризис на Ближнем Востоке и в Центральной Азии увеличивал население района. Эджвар Роуд – один из десятка «арабских островов» в центре Лондона.

Красота по-лондонски – очень европейская, уютная, всегда с уклоном в старину. Эта решетка сада (просто городской сад, совсем не Версаль!) выглядит как произведение галантного века, но сделана она в 1933 году; лондонцы и сейчас ставят такие решетки с удовольствием – их изготавливают, в основном, в Манчестере.

Зато по части мусора лондонцы утилитарны, совсем как жители Нью-Йорка. То, что вы видите, не вандализм мигрантов или хулиганство – это нормальное утро понедельника в благополучном и богатом районе Лондона, населенном, в основном, успешными профессионалами. Часов в 11 утра приедет мусоровоз и заберет мешки с recycle и коробки – в переработку. В этот раз мусору повезло, лисы обошли его стороной. Иногда что-то привлекает их внимание, и содержимое пакетов к утру оказывается разбросанным по всей улице.

Из фотографий лондонских High streets можно было бы составить несколько толстых альбомов, и они пользовались бы большой популярностью – настолько эти улицы разнообразны – грязные и тесные на востоке, уютные и богатые на севере, широкие и богатые на западе, но всегда уникальные, неожиданные, привлекательные. Вот эта – на севере, в Кемдене.

Ну и какой же «хай стрит» обойдется без хорошего паба? Public house – это всегда произведение прикладной архитектуры и дизайна, много надписей (в основном, информация, но часто – исторические и даже хулиганские), стильные фонари, стены покрашены в темный цвет. Во дворе – обязательные деревянные столы, поскольку в пятницу ни места, ни воздуха внутри не хватает. Часто паб занимает всё здание – на первом этаже – «пивная», на втором – обеденный зал с английским меню, на третьем – либо технические помещения, либо квартира владельцев.

Можно обедать в пабе, можно – в шикарном ресторане или арабском кафе, а можно поесть устриц прямо на рынке – что самые чопорные лондонцы обязательно делают: устриц открывают прямо при тебе; берешь грязными руками кусочек лимона, выдавливаешь его в раковину и выпиваешь устрицу. Руки вытираешь грязной тряпкой, лежащей тут же, и берешь следующий кусочек лимона. Лондонская магия защищает от кишечных инфекций.

Ну а если даже устрицы на улице кажутся вам слишком аристократичными, на каждом рынке есть палатки индийской еды – в больших чанах варится что-то, чему я так и не могу запомнить названия, большим половником наливается в пластиковый лоток, поверх прикладывается треугольный пирожок – самоса, за всё 2 фунта.

Англичане используют тесто тремя способами – делают crumbles (открытые пироги с ягодами, посыпанные сладкой крошкой из теста), киши (открытые пироги на французский манер с самой разной начинкой на основе омлета) и, конечно, «очень английские» закрытые пироги (pies) – тоже с чем угодно, но чаще всего с говядиной, картошкой и пивом.

Другое дело – польские фермеры: они и только они снабжают Лондон настоящим хлебом с большой буквы! Хотите vatrushka, karavay, buhanka, rizhsky hleb, borodinsky? Это к ним.

Польские фермеры, делающие в Лондоне такой вкусный хлеб, могли бы жить в таких вот домиках. Могли бы, но не живут, – эти домики расположены не среди широких пашен Оксфордшира, а в центре Лондона на еще одной «деревенской улице столицы» – Биддулф Роуд. Стоит такой домик, как уважающий себя дворец: ведь на цену недвижимости влияют только три вещи: location, location и, конечно, location.

А неподалеку от домиков Биддулф Роуд (как и во многих других местах Лондона) растет суперсовременный квартал. Это здание штаб-квартиры Гугл окружено жилыми домами примерно такой же степени футуристичности – всего в новой застройке за вокзалом Кингз-Кросс (на месте бывших угольных складов) около 30 высотных знаний, офисные центры, огромный фуд-корт.

Но жемчужиной района Кингз-Кросс и ярчайшим доказательством того, что не существует предмета, из которого англичанин не может сделать себе дом, служат несколько жилых зданий, переделанных из газгольдеров. Правда, комнаты в них несколько круглые, но это не мешает цене квадратного фута быть очень высокой.

Как и в любом городе, в Лондоне есть очень дорогие и очень дешевые дома. Но в Лондоне бывает так, что расстояние между одним из самых дорогих и одним из самых дешевых жилищ составляет не более 20 метров. Вот великолепный викторианский особняк в Маленькой Венеции прямо на берегу канала: несмотря на то, что он разделен на два отдельных dwelling, цена каждого жилища далеко превосходит 10 млн. фунтов.

А вот лодки, которыми облеплены берега канала, на котором стоит здание с фотографии выше. В этих лодках живут; стоимость такой лодки примерно 150–200 тыс. фунтов, и, в отличие от особняка, она легко перемещается по системе английских каналов. Не надо иметь городской и загородный дом, можно просто переплывать за город на лето и возвращаться в центр Лондона на зиму, главное, чтобы было место пришвартоваться. Впрочем, если счастливчик, успевший занять место у стенки, согласится, можно пришвартоваться и вторым рядом.

Лондонская погода – чаще всего солнечная и теплая – способствует жизни на лодках, и делает даже самые утилитарные части города не такими уж некрасивыми. Вот, например, что могут сделать солнце и цветы с масштабной помойкой, предназначенной для сбора ненужных вещей и перерабатываемых материалов.

Ну а если всё же прошел дождь, да не просто дождь, а ливень, то газоны в парках временно превращаются в места для веселого купания детей и не только детей – англичане с огромным удовольствием бегают по лужам босиком и купаются в них в любом возрасте.

Очень много написано и сказано про «туманный Альбион». Увы или ура – но туманным он бывает редко. Зато когда на Лондон действительно опускается туман, это бывает зрелищем невероятной красоты.

В Англии очень любят футбол. Но национальным спортом, конечно, является крикет. Стадион для крикета построен прямо в центре города, в двух шагах от Марилебона. Он называется «Лордз крикет граунд». Но не надо волноваться – это не отсылка к Библии и не свидетельство элитарности; просто фамилия основателя стадиона была Лорд. Сам Томас Лорд (вопреки фамилии) был сыном простого рабочего, но высококлассным игроком в крикет: он играл с 1780 года (уже в 18 веке эта игра была институционализирована, существовало много клубов и проводились чемпионаты).

Еще один популярный в Англии вид спорта – сутяжничество. Судиться здесь любят и умеют. Вот, например, этот особняк с барельефом Джотто над входной дверью является предметом многолетнего спора между его долгосрочным арендатором и Church Commissioners. Уже несколько десятилетий они спорят о том, по какой цене арендатор может выкупить особняк в собственность; суд уже принимал по этому поводу несколько решений, но стороны никак не могут сделать сделку; особняк тем временем медленно разрушается.

Русскоязычные жители Лондона иногда в шутку называют эту скульптуру «памятником Москве». Однако Георгий Победоносец стал официальным покровителем Англии еще во времена крестовых походов. Его прототипом был грек-офицер преторианской гвардии Диоклетиана, казненный за отказ отступиться от христианской веры. Чудными путями мифотворчества Георгий и Теодор (еще один христианский святой греческого происхождения) «унаследовали» историю про охоту на дракона от греческих мифологических братьев Диоскуров (те охотились на вепря), а потом и роль Теодора забылась – так Георгий остался победителем дракона. Памятник же поставлен в честь воинов из центрального Лондона, участвовавших в войнах 20-го века.

«Оле хадаш» – в переводе с иврита означает «только что совершивший восхождение», в практическом смысле – «новый иммигрант». (Здесь и далее – прим. автора.)

Самое яркое свидетельство разницы между системами я услышал из уст русской эмигрантки. Крик души ее звучал так: «Насколько же в Англии недружественная система – здесь даже взятку некому дать!»

В 2021 году мир конечно изменился. EDF с извинениями прислала нам сообщение что с 2022 года мы будем платить 300 фунтов в месяц или перейдем на pay as you go по текущей цене. Спасибо чиновникам Евросоюза за их рвение в «энергетическом переходе», отказ от ядерной энергии и сокращение своего производства газа. Спасибо Газпрому за политико-экономические игры. Если до 2020 года коммунальные платежи среднего англичанина не напрягали, то в 2022 году средняя английская семья с доходом 2,5 тыс. фунтов в месяц вынуждена будет экономить на чем-то, чтобы платить за газ и за свет.

Более того, все английские королевские династии со времен Плантагенетов были на самом деле французскими – норманскими, анжуйскими как Тюдоры или бретонскими как Стюарты; даже последняя, правящая ныне династия Виндзоров (которая названа так по названию замка, а вовсе не наоборот) в реальности является ганноверской веткой династии Тюдоров, происходящей из Анжу.

В Лондоне значимые магистрали могут носить только имя, могут – имя и номер, могут – только номер.

Маленькая Венеция – это район Лондона, появившийся 200 лет назад на берегах только что прорытого канала, и названный в честь итальянского города то ли Байроном, то ли Браунингом (последний жил неподалеку, но умирать уехал в настоящую Венецию). Район граничит на юге с Паддингтоном, на севере – с Мейда-Вейл.

Ответ в задачке простой – предположим, вор украл шляпу гостя № 1. Тогда пусть гость № 1 возьмет шляпу гостя № 2, гость № 2 возьмет шляпу гостя № 3 и так далее – гость № N берет шляпу номер N + 1. Поскольку гостей бесконечно много, шляп опять хватит всем. Шутки шутками, но именно такой способ решения проблем используют подчас банки, когда им надо вынуть деньги из оборота. Они просто задерживают платежи клиентов на 1 день и за счет платежей клиентов в день N обеспечивают платежи в день N – 1: весь оборот первого дня остается в полном распоряжении банка навсегда – то есть пока банк работает.

Ибо как я уже говорил, местные автомобилисты совершенно не дружат с головой в плане скорости, и проселочные дороги разрешают 40 миль в час.

Все помнят замечательную переписку Виктора Гюго и французской железнодорожной компании по поводу вагонов третьего класса, у которых не было крыши, и пассажиры мокли под дождем. Гюго подсчитал, что установить на них крыши будет достаточно дешево, и чтобы это окупить придется поднять цены на билеты на ничтожную величину. Так почему же, вопрошал прозаик, компания не улучшит условия путешествия тысячам соотечественников? Компания публично ответила романисту: если они закроют вагоны третьего класса крышами, то пассажиры, покупающие билеты второго класса, станут пересаживаться в третий, компания потеряет огромные деньги.

Ice air – ледяной воздух, nice hair – красивая прическа.

Правда Китай-город назван так из-за «киты» – низкого забора, а не из-за Китая.