Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Линде Ю. В., текст, 2022

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Я никогда не был парнем Анны. Я для неё больше чем парень. И даже больше чем друг детства, почти брат, точно знаю. Мы соседи, я живу в квартире 103, а Анна – в 104-й. А познакомились, когда родители Анны переехали к нам в Питер из Ростова-на-Дону и взяли в ипотеку эту 104-ю квартиру. Нам было по два года. Полубессознательный возраст, в котором весь мир – дом и детская площадка во дворе. Потом оказались в одной группе детского сада. На летних каникулах тоже были вместе – то на даче у меня, то на даче Анны, даже на море летали вместе. В общем, дружили семьями. Я, кажется, всегда знал, что Анну удочерили, и она всегда знала, но никакого значения это не имело. Ну, бывает. Анне тогда было десять месяцев, и она ничего не помнит, конечно. От неё никогда ничего не скрывали. А смысл?

Всё равно рано или поздно узнала бы.

О том, что она цыганка, Анна стала впервые задумываться, кажется, во втором классе. Да, в школу мы тоже пошли вместе, в один класс. То есть Анна с детства знала, что она цыганка, но лет до восьми это её совершенно не интересовало. Несмотря на то, что мы довольно часто ездили то в цыганский театр, то на какие-то концерты, где пели и плясали тётки в узорных пёстрых юбках и дядьки в алых рубахах и бархатных жилетах. Несмотря на то, что в первом классе Анну отправили заниматься фламенко (не знаю, где логика, вроде это не цыганский, а испанский танец). А в начальной школе Анна вдруг заморочилась и прошла все пять стадий модели Кюблер-Росс (про стадии она сама вычитала где-то на сайте популярной психологии). Я тоже погуглил. Вообще, это пять стадий принятия горя или смертельной болезни. Но Анна по этим стадиям пыталась осмыслить себя цыганкой.

Тоже мне горе!

1. Отрицание. 2. Гнев. 3. Торг. 4. Депрессия. 5. Принятие.

У нас самый обычный класс обычной питерской школы. Как говорит моя бабушка, «Советский Союз в миниатюре», в том плане, что далеко не все у нас русские. Да вон даже я наполовину татарин! И меня зовут татарским именем Рамиль, хотя фамилия самая русская – Калинников. Почему-то никто никогда ни до кого не докапывался, кроме Анны. Недоброжелатели у неё водились долго, хотя было их мало. Один говорил, что все цыгане – бомжи и воруют, другой – что все цыгане некультурные и тупые, третий – что все цыгане – наркоманы и крадут детей в торговых центрах. Да, их было только трое, но эти трое, как капля дёгтя в бочке мёда, портили всё. А, ну ещё кое-кто из старшеклассников называл Анну коричневой. За смуглую кожу. «Эй, коричневая, ты руки моешь? А задницу?»

Странно: на два класса младше учится девчонка-мулатка, а на класс старше – Игнат, парень-индиец, они оба ещё темнее Анны, но никто их не трогает. Про индийца вообще забавно: на самом деле индиец только его отец и то наполовину. Как говорит моя бабушка, «из детей Олимпиады-80». Но Игнат всё равно по виду индиец. И всем плевать.

В общем, доставали только Анну. А потом она ещё и в соцсетях прочитала пост своей мамы про то, как они с отцом приехали в опеку, увидев анкету Анны на сайте для приёмных родителей, и попросили выдать направление на ребёнка.

– Вы вообще понимаете, что она цыганка? – спросила сотрудница опеки. – Вам это надо? Я даже не сразу вспомнила, где её личное дело у нас лежит, мы эту девочку и не предлагаем никому. Вы же русские, вы не цыгане, зачем вам это? Или у вас в роду были цыгане? У нас есть пара детей славянской внешности, хотите посмотреть? Но эту-то зачем? Цыганка же, гены!

– А вы, интересно, кто? – спросил будущий отец Анны. – Фюрер? А жалобу на вас давно не писали?

Сотрудница опеки начала ругаться: почему это её сразу оскорблять начали, да ещё и угрожают, но документы нашла шустро. И направление сразу выписала. Но напоследок сказала:

– Лучше б своих рожали. А не можете – есть же суррогатные матери. А вам всё за бесплатно подавай. За бесплатно хороших детей не бывает. Намучаетесь – узнаете.

– А нам не надо хороших, нам надо просто ребёнка. Любого.

Под постом френды и случайные читатели настрочили три тысячи возмущённых комментариев. Вроде Анна должна была убедиться в том, что на одну чокнутую тётку приходится как минимум три тысячи адекватов. Но нет.

Зачем вообще её мама это написала?

Анна переживала. Думала о пересадке кожи. Ненавидела цыган. Ненавидела себя. Молчала. Потом в школу пришёл Сергей, её отец.

Не знаю, что он там делал и как разбирался, но все вдруг заткнулись. А тот экземпляр, который говорил про коричневую, вообще куда-то пропал. Вроде в колледж ушёл. Сергей не какой-то там киллер (мы с Анной с детства зовём родителей друг друга просто по имени и на «ты»), а промышленный альпинист. По профессии он вроде банкир, но бросил это дело как скуку смертную, хотя вот Саша, мама Анны, до сих пор работает оператором в «КПД-банке». Что такое «КПД», не знаю. Точно не коэффициент полезного действия. Сергей своим альпинизмом пытается заразить нас всех, мы с Анной даже ходили пару раз на скалодром, но быстро выяснилось, что оба жутко боимся высоты. Зато летних походов в горы не избежишь никак. Школа выживания, а не отдых. Уж лучше лагерь на море или дача.

А у меня отец – машинист в метро, а мама – массажистка. (Кстати, мою маму тоже можно звать Сашей, хотя она не Александра, а Сания.) Эти мамины массажи доканывают всех, потому что по субботам она принимает клиентов на дому и у нас проходной двор. Этот её массажный стол занимает всю родительскую комнату. В основном приходят мамаши с орущими грудными детьми, и в квартире пахнет какими-то смесями, кремами и памперсами. К вечеру набирается целый мусорный мешок этих памперсов, и его приходится тащить на уличную помойку, потому что спускать памперсы в мусоропровод категорически запрещено консьержкой. Типа мы всю парадную провоняем.

При этом консьержкины коты гораздо зловоннее: она за ними редко меняет лоток.

Но я отвлёкся. Анна прошла пять кругов чистилища (всё же не ада) и вдруг увлеклась в четвёртом классе цыганскими сказками и всяким аутентичным фольклором. Вначале просто гуглила, потом ей книжек накупили. Наступила фаза принятия.

Где-то Анна вычитала цыганскую легенду о райском саде, куда Бог однажды позвал погулять дочерей Евы. Типа родилось их много и от каждой пошёл какой-то народ. Гуляли дочери Евы по саду и проголодались. И съела одна яблоко и стала белой, и от неё пошли русские, а другая дочь съела абрикос, и пошли от неё румяные болгары, третья сорвала горох, от неё родились татары, четвёртая – грушу, и от неё родились евреи, потому у них и носы крупные, как груши. А ещё одна дочь съела чернослив и стала смуглой, и родились от неё цыгане.

Я пытался выяснить насчёт гороха и даже спрашивал маму, какая связь между татарами и горохом, но мама смысл тоже не уловила.

Ещё одна версия насчёт происхождения цыган – про птиц. Будто давным-давно были цыгане не людьми, а птицами, летали по всему миру, пока не осели в одной щедрой южной стране. Типа еды и питья было так много, что отяжелевшие птицы не смогли подняться с земли. Ну и постепенно превратились в людей. Их по-прежнему тянуло в небо, о котором они забыли, потому и не могли цыгане найти покоя, так и остались кочевать по земле.

Вообще, даже такой мультфильм есть. Там, правда, всё сложнее, чем в оригинальной истории.

Анне понравилась версия с черносливом. Потом она завела скетчбук и рисовала в нём сказочных существ с кратким описанием. Я тоже иногда помогал. Народные сказки я сам люблю, если без литературной обработки, жуткие и недетские. У любого народа они в оригинале жуткие, не только у цыган. Даже в мультсериале «Гора самоцветов» попадается треш. Я это в детском саду смотрел, на некоторых сериях чуть не помер. Русские или вот татарские сказки не веселее порой. Про немецкие вообще молчу. Кто читал братьев Гримм не в пересказе для малышей, а в подлиннике?

Анна угомонилась окончательно к началу шестого класса, в прошлом году. Всё, что я расскажу дальше, случилось с ней в седьмом.

Во всей этой истории не обойтись без пояснений насчёт цыганского фольклора, поэтому иногда придётся отвлекаться от основных событий. Я вот хотел вначале просто книгу про Анну написать, а потом подумал, что будет непонятно, сделал приложение, скопипастил из сборника «Цыганские легенды, сказки и песни». (Сам так красиво не расскажу, как там написано.) Потом загрузил это всё на платформу селфпаблишинга, глянул, как смотрится книга, и понял, что никто не будет читать огромные приложения с легендами. Поэтому я распихал легенды по тексту и выделил курсивом. Зачем я вообще написал книгу про Анну? Ну это типа сюрприз ей на ДР, к пятнадцатилетию. Почти юбилей.

Закажу печать по требованию и подарю.

Год назад, в феврале 2021-го, Анне исполнялось четырнадцать. На свой ДР она вдруг решила проколоть уши. Вообще, они у неё были проколоты когда-то в глубоком детстве, но потом она пару раз выдирала серёжки из ушей, однажды даже ухо порвала, и больше ей серьги не надевали. Да ей вообще запретили их носить! Анна ещё полгода назад (нет, побольше) начала фоткаться на паспорт и объездила половину города в поисках нормального фотографа. Начала она летом 2020-го, как только нас всех выпустили после самоизоляции и открылись фотосалоны и студии. Ей ни одна фотка не нравилась. В итоге перед Новым годом она с горя пошла в МФЦ и там в кабинке её наконец-то автоматически сфоткало так, как она хотела. «Автомат умнее фотографа-долбонавта», – сказала она. А ещё заметила, что у неё на фотке серьги в ушах.

– Да какие серьги? – внушал я ей. – Это с принтером ерунда какая-то или на объектив что-то налипло, поэтому кажется, что серьги.

– А как бы оно так налипло? – спорила Анна. – Сразу на оба уха налипло? Видишь, тут типа колечки. У меня дома такие же есть, золотые, которые с детдома ещё.

За день до своего ДР Анна потащилась прокалывать уши. В ближайшем салоне красоты. Хоть полгода не выбирала. Ей сказали месяц не снимать вот эти камушки-гвоздики, которыми прокалывают из пистолета. Но Анна вредная, она проносила гвозди только один день, а потом пришла после праздника домой, достала золотые кольца и минут сорок пыталась их вдеть в опухшие кровавые уши.

Надела, конечно.

Вообще-то, в дом ребёнка обычно попадают без наследства и совсем без всего. Поэтому странно немного, что Анна там оказалась с серьгами и вдобавок с золотым монистом в три ряда (его, кстати, проверяли – реально золото!). В личном деле было написано, что родители Анны бродяжничали и жили в Ростове-на-Дону в аварийном доме, который давно расселили и готовили на снос. И оба умерли от турбоВИЧа[1]. Странно, что Анне этот турбоВИЧ не передался в наследство.

Ей было семь месяцев, когда её нашла полиция. На ней были вот эти золотые побрякушки.

Откуда они могли взяться в семье, которая живёт в расселённом доме, уже отключённом от газа, и водопровода, и электричества?

Я всегда считал, что их спёрли в ювелирном магазине. Но Анна была уверена, что в ювелирном такое невозможно спереть, потому что видно: это старинное народное украшение.

Монисто точно старинное. А серьги просто выглядели не очень новыми.

Наконец я заявил: «Значит, спёрли у антикваров. Или из ломбарда. Или даже из музея». А вообще странно, что это всё не продали и не проели. И полицейские какие-то больно честные попались. Составили опись личных вещей – и в дом ребёнка передали вместе с Анной в качестве наследства.

От биородителей, помимо украшений, у Анны остался только ксерокс старого свидетельства о рождении. Там было написано, что она Николаева Ана Тагариевна. Место рождения – Ростов-на-Дону, 2007 год. Именно так – Ана, а не Анна. Это потом уже Анну усыновили, и она получила вторую «н» в имя, и стала Яшкиной Анной Сергеевной, и место рождения сменила на Санкт-Петербург.

Анна подозревала, что родители назвали её Аной в честь королевы кешалий.

ДР Анны мы отметили в аквапарке, а на следующий день, прямо с утра в субботу, потащились в бассейн. Погода к плаванию совсем не располагала. Мерзкое время между зимой и весной. (Это гораздо лучше, чем между осенью и зимой: есть надежда, что скоро станет терпимо.) Небо сизое и мутное, сыпется ледяной дождь. Не град и не снег, а крупный шуршащий бисер. К вечеру наверняка остекленеют ветки деревьев, а тротуары уже превратились в каток, присыпанный прозрачной крупой. В такую погоду дома можно с тоски заплесневеть. Анна обычно пишет в соцсетях all this crap[2] про пледы и мятное какао с маршмеллоу и выкладывает своего бенгальского кота Энди, похожего на микролеопарда. Но бассейн звучит более жизнеутверждающе. Анна влюблена в нашего тренера Василия. Два раза её звать в бассейн не надо.

С незапамятных советских времён в нашем бассейне прямо на первом этаже, возле гардероба, четыре огромных иллюминатора. Думаю, их сделали специально для того, чтобы люди развлекались и ржали, пока стоят в очереди сдать куртку. В иллюминаторах мелькает чья-то нога, а то и две, а то и в ластах. А некоторые пловцы опускаются в гуманоидных очках на самое дно и медленно, растопырившись лягушкой, поднимаются обратно на поверхность. Наблюдать за людьми в бассейне гораздо веселее, чем за аквариумными рыбами. Плывущий человек – это всегда глупо и смешно. Неважно, ныряет он поплавком и с надутыми щеками или играет в дебильную русалку, нарочно не надевая резиновую шапочку. Плывёт такая тётка без шапочки, а вокруг башки у неё как будто водоросли. В прошлом году одна упитанная женщина вообще плавала с афрокосичками, для которых уже не шапочка, а целый скафандр нужен, эту тётку мы с Анной назвали Кальмарихой. Плывёт, загребает своими афрощупальцами! А у Анны очень густые кудрявые волосы, которые она заплетает в косищу, толстую и длинную (почти до колен), почти как физкультурный канат. В шапочке она гуманоид с невероятной формой черепа. Поэтому часто вытаскивает косу из-под шапочки назло правилам.

Люди, вы бы себя в иллюминаторе видели! Всё-таки очень неприличный у нас бассейн. Я никогда глубоко не опускаюсь (а иллюминаторы на дне в самом глубоком месте) – чтобы не выглядеть идиотом. Или чтобы никто не заснял видос с моей глупой рожей. Красиво опускаться на дно умеет только наш тренер Василий. Он просто американский «морской котик»! Не знаю, как Василий ухитряется преодолевать сопротивление воды и опускаться на дно идеально ровно, ногами вниз, замерев в позе «Оскара». А потом так же строго вертикально всплывать.

Василий – человек-торпеда и мастер спорта. Он и не такое может.

Но в тот день нам с Анной было не до смеха. Мы уже не орали: «Нога! У меня ещё одна нога!» – и не считали, в чьём иллюминаторе их покажется больше. Мы думали об одном и том же, только друг другу не признавались. О нивашах, духах воды из цыганских сказок. Они снились сегодня и мне, и ей. Вчера мы с Анной в аквапарке чуть не утонули. Залезли в маленький горячий бассейн, где бурлила из стенок вода (типа гидромассажная ванна), утонуть там было нереально, но вдруг сломалась бурлящая пузырьковая установка, и нас отшвырнуло мощной струёй воздуха к бортику. Так, что мы оба на мгновение потеряли сознание и чуть не сползли на дно. А когда вышли из аквапарка, увидели хромую чайку, и Анна сказала, что это её душа. Они и правда были чем-то похожи, хотя глупо сравнивать лицо человека с мордой птицы.

В общем, сегодня все эти ноги и беспомощные телеса казались глупыми. Я заметил, что опустились чьи-то ноги, но только на одной ноге была ласта. Или ласт? А Анна теперь старается повернуться к иллюминаторам спиной, в крайнем случае – боком. И смотрит то на пол, то в потолок. Вчера мы весь вечер гуглили про нивашей, договорились сегодня утром обменяться информацией, но оба молчим, как будто забыли и вообще у нас других дел полно.

Ниваши – жуткие духи воды, вроде бы живут только в реках, на самом дне. Но почему бы им не завестись в бассейне? У них нет костей, на ногах лошадиные копыта, руки перепончатые, лягушачьи, а ещё у каждого красная борода. Говорят, именно у нивашей цыганки учатся колдовству. Потом колдуньи сами становятся проклятыми в таборе. Свою силу ниваши передают только женщинам, а мужчин просто утаскивают на дно и убивают. Ещё у нивашей есть дочери, красивые длинноволосые девушки. Каждой дочери нивашей прислуживают несколько нивашей (где там логика: то дочь, то госпожа, куда деваются жёны нивашей – не знаю). Дочери нивашей любят танцевать возле реки. А узнать их можно по зелёным волосам и красным туфелькам.

В иллюминаторах мелькали тени, точно там и правда плавали бескостные существа. И дурацкое изумрудно-зелёное дно бесило сегодня как никогда… Не знаю, чья это идея – ядрёно-зелёное дно. Из-за него вода кажется сине-зелёной – типа морская волна. Недавно Гоша Куницын зачем-то рассказал мне, что в нашем бассейне год назад чуть не утонул какой-то малявка, лет трёх. То есть неизвестно, утонул или нет: его скорая быстро увезла и больше потом никто не встречал. Теперь мне кажется, я увидел его в иллюминаторе. Может, это чья-то игрушка.

Но что делала игрушка на дне? Она наверняка всплыла бы.

– А ты знаешь, – сказала наконец Анна, – что у нашего бассейна может вполне оказаться второе дно? Ты когда-нибудь пробовал нырнуть в очках на дно и заглянуть за круглую решётку? У меня один раз туда ногу притянуло. Почти засосало, я быстро выдернула. Не плавай по третьей дорожке, короче.

– Бред, – ответил я, – сто раз там плавал.

И сразу стало поганенько. Кто её знает, эту решётку. Для чего она нужна? Почему туда не сливается вся вода? Там ведь нет пробки, просто решётка. Я погуглил, что это называется вроде донный слив, а решётка – дренажная. И вообще в некоторых бассейнах реально двойное дно. По краям, у бортиков, есть переливные решётки: через них вода уходит на второе дно, а потом возвращается в бассейн. Но это не точно. В конструкции я толком не разобрался.

Мы приложили к турникету карты-абонементы и вошли. Поднялись на второй этаж и разошлись по раздевалкам. Было слышно, как в бассейне голосит группа, которая занимается до нас. Как свистит в свисток Василий. Свисток у него визжит странно. Василий говорит, это крик чайки.

В книге, которую когда-то читали мы с Анной, написано, как защититься от нивашей: встать на мостик и трижды плюнуть в воду. Сегодня у нас как раз начинаются прыжки с мостика. Новая тема.

Может, плюнуть незаметно от Василия?

Вначале прыгнул я. Василий сделал замечание, что я плохо сгруппировался. Я доплыл до бортика и посмотрел, как прыгнет Анна. Она вытащила из-под шапочки косу-канат и стояла, сосредоточенная и торжественная, в своём чёрном купальнике (Анна плавает только в чёрном последние года три, её переклинило, что в любом другом она жирная). Когда она сосредоточена, немного дёргает носом, я знаю. Вроде бы Анна правильно сгруппировалась и прыгнула, потому что Василий сразу потерял к ней интерес и стал докапываться до Гоши, который вслед за Анной прыгнул каракатицей с соседнего мостика, с пятой дорожки. А Анна нырнула на глубину. И вдруг исчезла. На той самой третьей дорожке, где решётка…

Что было после этого прыжка, мне потом рассказала Анна. Она хотела вынырнуть, но непонятная сила тащила её на дно, будто в воронку. Анна поняла, что её косу утягивает за решётку, в донный слив, и перепугалась. Через полсекунды слив втянул Анну целиком.

Как это могло произойти? Диаметр слива сантиметров двадцать пять! Разве что голова влезет (не факт), а туловище точно застрянет.

Анна почувствовала, что может видеть и дышать под водой. Она не захлебнулась. Вода вокруг стала другой – мутноватой, тёмной, точно Анна сидела теперь не в бассейне, а в бутылке зелёного стекла.

Под ногами был песок. Кусты роголистника – мягких пушистых водорослей, похожих на новогодние гирлянды. Рдест с овальными полосатыми, как у подорожника, листьями. Вода стала холоднее и пахла не дезинфицирующими средствами и резиновыми шапочками, а илом, водорослями и немного – рыбой.

Под водой прятались неправдоподобно большие кувшинки, плотно закрытые. «Река, – поняла Анна. – Если кувшинки под водой, на суше ночь. Я на том свете, что ли?» Она огляделась и заметила огромный многоярусный дворец из жемчуга и перламутра, украшенный серебряными ракушками. Дворец светился, но где источник света, Анна не могла понять. И тут сзади к ней подплыл… ниваш. Спутать было невозможно: алая длинная борода, копыта, руки, похожие на лягушачьи лапы… Анна заорала и удивилась, что вышло у неё не бульканье, а именно крик. Нет, визг.

– Это золото Гулы. Гулы Камакри. Значит, наше золото, – ниваш показал на серьги. – Назови своё имя.

– Анна.

– Верно. Если ты носишь это золото и не погибла, значит, ты наследница Гулы. Твоё имя и было предсказано. Идём во дворец.

– Что вы будете со мной делать? Что вы хотите?

– Договор. Обмен. Твоя жизнь мне не нужна. А если бы и понадобилась? Отобрать-то её было бы непросто.

Анна попыталась всё это осмыслить. Про Гулу она читала, это целительница, но ведь она сказочная, а Анна – настоящий человек. Всё равно что считать своим предком Колобка!

В детстве я думал, что Семиградье – это такая вымышленная страна наподобие тридевятого царства. Но выяснилось, что Семиградье настоящее, мало того, оно оказалось той самой Трансильванией, из которой был родом вампир граф Дракула. Когда-то эти земли входили в Венгерское королевство, а после Первой мировой войны стали принадлежать Румынии. В этой полусказочной Трансильвании (или Семиградье) и жила старая цыганка Гула Камакри.

Дворец показался Анне странным. Блестящий и пёстрый, как сорочье гнездо, точно строил его какой-то очень богатый цыган на свой вкус. Золотые стены с резьбой, щедро и бестолково утыканные разноцветными камнями. На полу – узористые ковры, и на каждом свой рисунок: травы, цветы, кони, павлины, фрукты, подковы, колёса, бубенцы и даже кресты, причём все вперемешку – латинский, греческий, египетский, грузинский и ещё какие-то, их Анна не знала. На окнах – одуряюще-лиловые портьеры с золотой бахромой (Анна назвала их crazy magenta), а за мутноватыми стёклами, густо поросшими зелёным налётом, проплывают рыбы. Идёшь по дворцу – а за окнами будто бесконечный нечищеный аквариум.

«Такой перенасыщенный стиль бохо, а может, эклектика», – говорила потом Анна. Не знаю, что такое «бохо» и «эклектика». По-моему, Анна это сказала, чисто чтобы поумничать.

Ниваш привёл Анну в зал, где в нишах от пола до потолка стояли горшки. Из горшков доносились человеческие голоса. Просто голоса, не стоны и не плач. Жуть. Живой колумбарий при крематории.

– А, это тут вы прячете души утопленников? – поинтересовалась Анна. – В засмолённых горшках?

– Это не души утопленников, – ответил ниваш. – Это души людей из табора Гулы. Вечно скитающегося табора. Проклятого.

– А за что они тут? Я вообще знаю историю про Гулу, там всё закончилось тем, что цыган Стантич не смог достать яйцо, его цапнула змея и он умер жуткой смертью. Табор проклят из-за этого Стантича?

– Немного иначе. И после Стантича цыгане пытались достать золотое яйцо. Чтобы ни о чём не заботиться. Воплощать всякое своё желание. Хотели изменить судьбу и жить как хочется. Никто не должен становиться богом и менять свою судьбу. Цыгане перессорились, потому что все хотели разного, и разбрелись кто куда. И начали друг друга проклинать. Подозревали, что именно соседям досталось золотое яйцо, особенно если дела у них начинали идти в гору. Но был среди потомков Гулы один цыган с чистым сердцем. Его звали Риста. Ему Гула явилась во сне и сказала, чтобы он забрал яйцо, а из скорлупы сделал серьги и монисто. Так он сможет спастись сам и спасти свою семью от участи, которой теперь не избежать табору. Риста проснулся и сделал, как велела Гула. Монисто и серьги носила его жена, затем дочь, внучка, правнучка. Так украшения передавались дальше. От поколения к поколению. Если их пытались украсть или продать – монисто и серьги всегда возвращались владелице.

Только потомкам Ристы удалось избежать наказания, которое постигло весь табор Гулы.

– И потом что? Как наказали табор?

– Потом табор оказался здесь. Это междумирье. Не жизнь и не смерть. Ни один человек не может жить на земле вечно, но смерти табор Гулы не заслужил.

– То есть вы считаете, смерть – это приз? «Поздравляю, ты выиграл и сдох»? Отличная награда! Ещё и заслужить надо.

– В этом нет ничего смешного. Табор Гулы не может отправиться ни к праведникам, ни к грешникам. Он отказался от судьбы. И ни одну судьбу не сможет принять, кроме той, которую сотворил себе сам. Цыгане табора Гулы и сами не знают, чего хотят. Вот и разошлись на четыре стороны, кто куда.

– Стоп. Ад и рай – это из христианства. А здесь оно разве есть? Здесь должны быть другие какие-то идолы… что ли.

– И здесь, и везде есть Творец. И есть рай. И ад везде есть.

– А междумирье тогда что? Чистилище?

– Нет. Это та судьба, которую создали люди табора Гулы. Слишком гордые люди.

– А теперь Творец не готов их принять?

– Он готов. Не хочет неволить.

– Он же главный! Значит, может затащить их – и всё.

– Может. Не станет принуждать. Он ждёт. Они думают, что выбрали свободу, и от Него, и друг от друга, сейчас им не нужно трудиться и всё у них в достатке, но никогда ещё они не были так несвободны и одиноки, как теперь. Они давно устали кочевать по междумирью. Но до сих пор не готовы принять решение Творца, каким бы оно ни оказалось. Не готовы соединиться в табор.

– Может, вам просто нужно открыть горшки с душами? Как вообще снимается заклятье?

– Снимается оно именем Творца. Но никто из табора Гулы уже не помнит, как звучит на их языке слово, означающее Того, кто правит миром.

Анна подумала, что где-то встречала это слово. Но, как назло, вспомнить сейчас тоже не могла.

– Как-то сложно. А что вам нужно от меня? – спросила она.

– Серьги и монисто. Это наше золото, и оно должно остаться у нас. Ты уже не часть табора. Ты сама по себе и не сможешь передать украшения по наследству. Верни их. Взамен ты можешь выбрать себе дар. Дар превращения, дар знания… что угодно.

– У меня нет с собой мониста. И дар этот ваш ещё нужно испробовать. Если честно, я не очень понимаю, чего хочу и как это работает. – Анна вспомнила, как пять раз меняла вишлист на день рождения и в итоге ей надарили кучу ерунды. – Вдруг я тоже застряну в этом вашем междумирье? Так что договоримся: я загадываю желание. Вы его выполняете. Если результат меня устраивает, я принесу монисто. Только объясните, как сюда попадают. И как выбраться назад.

– Тебя принесла вода. Вода знает, чьё золото. Просто надень монисто, зайди в воду – и окажешься здесь.

Анна долго думала. В голову лезло что-то совсем дурацкое: попросить способность становиться невидимкой или легко решать алгебру и геометрию. Запоминать книгу, прикоснувшись к обложке, или способность летать. Бесполезные вещи. Мало того, слишком много возникнет подозрений. Анна – человек непрактичный, она теоретик. Если обычный человек будет думать о том, как ему приобрести что-то полезное, Анна озадачится проблемой бытия и какого-нибудь… экзистенциализма? Тоже её словечко. Для того чтобы не учить алгебру, она придумала оправдание: мы живём в мире, который невозможно познать с помощью уравнений и формул, потому что в нём слишком часто случается невероятное, сверхъестественное, необъяснимое. А когда ей из жалости предлагают поставить тройбан, Анна говорит, что не приемлет компромиссов. Три и четыре – для посредственности, а талант выбирает всё или ничего, два или пять. Правда, если получать только два и пять, за четверть всё равно выйдет три. Анна – Гамлетиха и проверяет мир на прочность.

Наконец она придумала.

– Я хочу вот какой дар: чтобы при мне все люди становились искренними. Говорили именно то, что думают. Дар правды.

– Хорошо.

Когда Анна сняла серьги и отдала их нивашу, вроде бы ничего не изменилось. Но он сказал, что дар будет действовать только в мире живых, не в междумирье. И вывел Анну из дворца.

– Тебя принесла вода. – Он повёл рукой. – Вода и вернёт.

– А как вернёт? Где выход? Может, какие-то слова нужны? Заклинание.

– Слова нельзя произносить напрасно. Заклинания – тем более.

Анна хотела возразить, но ниваш стремительно помчался во дворец, и как только он коснулся левым копытом ворот, дворец растворился, как растворяется в кипятке кусок сахара. Рассыпался речным песком. И сам ниваш исчез.

Анна решила подняться на поверхность: вдруг, вынырнув, она окажется в нашем мире? Но больно ударилась головой о доски щербатого моста, поросшего тиной, выбралась из-под него, а сверху на неё кто-то трижды плюнул. Анна подняла голову и увидела мальчика-цыгана лет десяти, в рубахе и коротких штанах.

Была ночь. На небе синевато светились непривычно крупные звёзды.

– Да что это такое! – крикнула Анна плюнувшему мальчику. – Совсем, что ли?

Она забралась на мост и отжала волосы. Мальчик стоял молча. Не двигался.

– Ты дочь ниваша? – спросил наконец он. Мальчик говорил не по-русски, а на каком-то незнакомом языке. Анна догадалась, что это цыганский, но почему она его понимала? Никогда не знала! Мало того, и сама она вдруг заговорила на этом языке.

– Никакая я не дочь. Я просто купалась.

– Почему у тебя чёрное и гладкое туловище, как у пиявки? И голова чёрная и гладкая.

– Нормальное у меня туловище. Это купальник, дурак! Одежда такая, чтобы плавать. И шапочка.

Анна совсем забыла снять резиновую шапочку, которую всегда люто ненавидела, а потому снимала первым делом, как только заканчивалось занятие в бассейне. Теперь она чувствовала себя чуть ли не опозоренной. Хотя я ей сто раз уже говорил, что ничего позорного в резиновых шапочках нет. Особенно если косу под шапочку не засовывать. Гуманоидный череп (коса под шапочкой) никого давно не смешит.

– А ты живая? – спросил мальчик.

– Как я могу быть мёртвой, если я с тобой говорю? Ты подумай!

– Мёртвые тоже говорят.

– Oh, no! Короче. Я где нахожусь?

– Нигде.

– Ты нормально сказать можешь?

– Я и говорю – нигде. Мы все нигде.

Анна вдруг поняла, что он не шутит. Это действительно междумирье, а мальчик наверняка из вечно странствующего табора Гулы.

– Ты зачем ночью шастаешь? – она изобразила суровость.

– Вода закончилась. Нельзя спать ночью без воды. Сухость дому будет. А сухой дом – злое дело. Выйдет горе. Ночью может прийти Мамёрры – а воды нет.

– Кто это?

– Старуха. Она желает добра людям. К кому ночью придёт, воды попьёт, того благословит. От людей выходит – тут же срыгивает. Кашицу такую жёлтую, на кукурузную похоже. На счастье. Кашицу потом сушить надо, и всего в твоём доме будет хватать. А нет воды – в сухое ведро срыгнёт красным, а то и чёрным. Значит, прокляла ленивого.

Мальчик показал, как старуха громко рыгает в ведро. Анна засмеялась.

– Ничего смешного. У меня сестра маленькая выползла и ведро пролила, пришлось идти за водой. А в полночь воду уже брать нельзя. Придётся туда три спички бросить.

– Ясно, – сказала Анна, хотя ясно ей не было. – Ладно. Где твои родители? Где ты живёшь?

– Там, – мальчик кивнул назад.

– Это… табор Гулы?

– Да. Откуда знаешь?

– Тогда пошли. Мне нужно отсюда выбраться. А, кстати, как тебя зовут? Меня Анна.

– Илоро. Если ты не дочь ниваша, тебе нужна одежда. Хотя ты не очень похожа на дочь нивашей. У них красные туфли, а ты босая. Ты больше похожа на цыганку. А как ты пойдёшь в табор с чёрным туловищем? Давай я попробую стащить для тебя одежду.

– Ага, ну конечно! Ты сейчас сбежишь, и я останусь одна. Нет уж. Мы идём вместе до твоего табора. А там я где-нибудь спрячусь, и тогда неси одежду. Слушай, а зачем ты на меня плюнул?

– Как зачем? Каждый, кто проходит по мосту, должен трижды плюнуть в воду, чтобы ниваши не утащили.

– А, точно. И как, помогает?

– Да.

Одежда, которую принёс Илоро, оказалась Анне великовата. Широкая тёмно-зелёная юбка, расшитая красными лентами, завязывалась на поясе; белая кофта в мелкий блёклый цветок, с широкими рукавами и огромный бордовый платок с маками и розами. Илоро сказал, что его можно накинуть на плечи или обвязать вокруг пояса. Платки Анна терпеть не могла, но не ходить же здесь в ужасной резиновой шапочке или с мокрой головой. Вроде бы лето, конечно, но ночью прохладно. Накинула платок на голову.

Идти с Илоро в табор Анне не очень хотелось. Во-первых, она интроверт. А во-вторых, неизвестно, что ожидать от людей, приговорённых к очень странной участи не умирать и не жить.

Неподалёку от леса паслись белые лошади. Здесь же стояли кибитки с полукруглым верхом и островерхие шатры из длинных жердей, на которые были натянуты серые полотнища, сшитые из больших лоскутов ткани. Догорали костры. Анна посчитала шатры – двенадцать. «Странно, – подумала Анна. – Горшков у ниваша было несколько сотен, а здесь гораздо меньше людей. Видимо, остальные действительно разбрелись». Илоро остановился не у шатра, а возле кибитки. Между колёс был привязан платок, а в платке, как в люльке, спал ребёнок. Рядом, прислонившись к колесу, сидела девушка лет двадцати пяти. Анна подумала, что это старшая сестра Илоро, но он вдруг обратился к ней:

– Мама, я воду принёс. Анна, это моя мама Мирела. Да, вот эту девочку зовут Анна, я нашёл её у реки.

– Откуда ты здесь взялась? – цыганка внимательно разглядывала Анну.

– Из мира живых. – Анна не знала, как попроще объяснить.

Описывать наш современный мир она не стала, это было бы слишком долго, утомительно и наверняка бессмысленно. Поэтому рассказала только про золото Гулы, из-за которого её утащил ниваш.

– Надеешься вернуться в мир живых? – усмехнулась цыганка. – Отсюда никто ещё не попадал ни к мёртвым, ни к живым. Проклятое золото Гулы… как оно у тебя оказалось? Правильно сделала, что вернула его.

– Золото мне досталось по наследству. Мм… от потомков Ристы. А как вы оказались здесь? Жили-жили на земле, а потом умерли всем табором? То есть не совсем умерли…

– Да не так, не умерли. Это было настолько давно, что никто уже не вспомнит, сколько времени прошло с тех пор. Столетие или, может быть, тысяча лет. Мы не умираем и не рождаемся, и каждый остался в том возрасте, в котором оказался здесь. Видишь, здесь спит Джофранка. Ей полгода и всегда будет полгода.

Многие из нас знали о золотом яйце. И о Стантиче, который сошёл с ума, попытавшись достать золото Гулы. Все мы боялись искать, но были уверены: если начнёт исполняться любое желание, настанет счастливый век. Мы сможем жить как захотим, не трудясь и не заботясь ни о чём. Только желания у каждого были свои. Вот и не смогли мы договориться. Всё ссорились, даже не решив, кому теперь отправляться за яйцом.

Тогда появился у нас в таборе чёрный цыган, чернее угля. Он приходил ночью. Стоял то возле одного шатра, то возле другого. То одному покажется, то другому. Каждому из нас он говорил: «Я достану тебе золото Гулы. Будешь повелителем мира. Взамен мне свою душу отдашь. Только никому не говори, что видел меня и слышал. Скажешь – умрёшь».

Так он ходил по табору и собирал души. Был это бэнг, дьявол. Целыми семьями ему отдавали души. Потом пришла вода. Много было воды. Говорят, такое уже случалось: небо тогда было очень низко и ближе к людям, чем теперь, а люди были великанами и могли поднять руку и дотронуться до неба. Но великаны творили одно зло, и тот, кто наверху, послал великий потоп. Спасся тогда только один человек и его семья. Ну и скот их спасся. Они построили огромный корабль – переждать, пока уйдёт вода. А когда вода ушла, земля стала ниже, совсем низко осела, и небо оказалось высоко. И уже не рождались потом высокие люди.

– А, так это про Ноев ковчег история! – сказала Анна. – Из Библии. Из книги Ветхий Завет. Только, если честно, дело было немного по-другому.

– Этого я не знаю. Что мне рассказали, то и я тебе рассказываю. Дальше слушай. Вышла река из берегов и весь табор забрала. Но бэнг не смог с нами справиться, потому что остался Риста – единственный, который душу не отдал. А ты вот теперь говоришь, что и золотое яйцо ему досталось. Может, и досталось.

Цыганка внимательно рассматривала Анну: чего она хочет?

– Так вот, Риста слово какое-то знал. Он его успел произнести – и мы оказались здесь. Не совсем мертвецы. Всё у нас в достатке: шатры хорошие, лошади хорошие, ни одна вещь не изнашивается, а еда сама появляется в котлах. Только покоя нет. Нигде нет – куда ни езжай. Табор Гулы разделился на восемь частей. Как увидим других – тотчас уезжаем.

– Ниваши говорили, что вам нужно вспомнить слово… как там называется… Тот, кто управляет миром, в общем. Как вы сказали: «Тот, кто наверху». Вот это слово. Но тогда вы все по-настоящему умрёте.

– Это мы знаем. Но кто даст клятву, что станет лучше? И что это за правитель мира? Никто не помнит.

Они долго молчали. Угли в кострах догорели, и ветер рассеивал по поляне серый пепел.

– Здесь холодно. Пошли в шатёр. Джофранка давно заснула, она не любит засыпать в шатре, а сегодня душно. Будет гроза.

Мирела взяла на руки ребёнка и пошла в шатёр.

– А вы знаете, как можно вернуться к живым? – спросила Анна.

– Не знаю. Если тебя привела сюда вода, значит, она и вернёт.

– То же самое мне говорил ниваш. Но что я должна сделать?

– Ждать. – Мирела опустила дочь в люльку, привязанную к потолку. – Ложись пока спать. Вот у входа ложись, я тебе дам перину.

Из глубины шатра доносился чей-то храп. Видимо, мужа Мирелы.

Анна не спала. Она сидела у шатра и ждала предутрия, рассвета. Думала о том, что в бассейне наверняка её ищут. Вызвали МЧС, спустили воду, вскрывают решётки водоспуска, звонят в реанимацию и родителям…

Когда начало светать, появилась вдруг Мамёрры. Анне она раньше представлялась похожей на Изергиль, про которую мы читали в хрестоматии. Но Мамёрры выглядела как обыкновенная русская старуха: белокожая, с носом-картошкой и очень древняя – морщинистая, как весенний гриб строчок. Анна хотела спросить её, как вернуться, но Мамёрры молчала и пила. Долго-долго пила из ведра. Анна вдруг поняла, что ничего не нужно спрашивать, старуха и так знает. Выпив всю воду, что была в ведре, старуха вышла из шатра, срыгнула у входа жёлтую кашицу и наконец сказала ясным и звенящим голосом молодой девушки: «Воду приносит небо. Сейчас пойдёт дождь, Анна. Подставь ладони и выпей первую горсть. Первую. Ты должна поймать самые первые капли. Потом станет поздно».

Анна выбралась из шатра, и сразу раздался гром. Старуха, точно гром и забрал её, исчезла. Среди крупных клочьев туч странного сине-графитового цвета (позже Анна вспомнила название этого цвета – маренго) пробивались рыжие лучи рассвета. Гром прогремел ещё дважды. И наконец на ладони Анны упали крупные, тяжёлые, ледяные капли. Анна пила их и чувствовала, что течёт куда-то вместе с ливнем, скользит по траве, сочится в глубине земли и гладит корни растений.

Анна оказалась вдруг в душевой бассейна. Она стояла под гигантской лейкой душа в своём чёрном купальнике, и никто не заметил, что секунду назад её не было. Раскрыла ладонь – там оказалось кукурузное зерно, Анна побежала к дорожкам. Но и тут никто не заметил её исчезновения, включая тренера Василия.

Никто – это, конечно, за исключением меня. Я-то видел, что она секунду назад нырнула – и тут вдруг стоит возле бортика с совершенно безумным видом.

– Ты как это сделала? – удивился я. – В чём прикол?

– Сваливаем отсюда, Рамиль. Пошли на фуд-корт, расскажу.

Фуд-корт на шестом этаже в нашем торговом центре Galaxy – насиженное место. Мы там часто бываем с друзьями и одноклассниками. Часами сидим и общаемся, особенно если, как сегодня, погода адская. Чилим. Анна купила томатный сок и свои любимые мерзкие гункан-суши с летучей рыбой, а я, как обычно, бургеры с колой. Я слушал её и думал, что Анна наверняка головой обо что-то ударилась, когда ныряла, может, потеряла на секунду сознание – и вот это увидела. Ну и в аквапарке вчера перекупались. У нас были билеты на пять часов. До закрытия бесились. А серьги потерять в воде несложно. Или вообще она всё выдумала – любит всякие истории сочинять, фанфики иногда пишет. Чаще всего про Тоторо и довольно скучные.

Вообще, меня удивило, что Анна попросила этот дар правды. Она себе на уме, не то чтобы любит откровенничать и бывает очень скрытной. Неужели ей кажется, что кто-то с ней неискренен? А кто? Или она блокбастеров пересмотрела и решила, что именно голая правда спасёт мир?

Первым под действие новой суперспособности Анны попал, конечно, я. Я не собирался озвучивать свои сомнения, но меня вдруг понесло против моей воли. Отвратительное чувство, точно я сам себя перестал контролировать и теперь мною завладело нечто.

– Ты реально ударилась головой или задумала дурацкий фанфик по фольклору?

Анна разозлилась. Это было ещё терпимо. Потом она спросила, сделал ли я алгебру и дам ли списать. (Ненавижу морочиться с уроками в выходные и всегда делаю их вечером в пятницу.) Я почти всегда даю Анне списывать алгебру. (Хотя мне это не очень нравится.) Не жалко, но иногда кажется, что она вообще перестала напрягаться. Бросила учить алгебру и сильно отстала. Даже не в курсе, что такое формула квадрата суммы и формула квадрата разности. Всё это я ей и выдал, помимо своего желания.

– Теперь ясно, Рамиль, кто ты на самом деле. За дуру меня держишь. – Она схватила свою сумку и убежала.

Конечно, я знал, что она скоро отойдёт. Начнёт присылать десятки голосовых сообщений. (Писать ей всегда лень.)

Я ещё немного посидел, потупил в телефон и отправил Анне голосовуху: «Дев. Звательный падеж – Девла. Так по-цыгански “Бог”».

«Что такое звательный падеж?»

Приехали. Нам это на русском рассказывали в третьем, кажется, классе. Просто для расширения кругозора. Старинный такой падеж. Но в русском, кажется, сохранился только как раз для слова «Бог»: «Бог – Боже, Дев – Девла».

Звательный падеж в итоге и помирил нас.

Гораздо хуже было то, что произошло потом в школе.

Минаков из нашего класса всю следующую неделю приставал к Анне, предлагал встречаться.

– Ань, ну я тебя реально люблю. Я вчера полночи тебя целовал.

– Буэ, Минаков! – шарахалась Анна. – Совсем, что ли?

Над ним не ржал только ленивый. Каждый говорил, что думает о его феноменальной приставучести, но Минаков не мог остановиться.

Историчка, всегда отрешённая, как цапля на болоте, превращалась в истеричку, как только наш класс заходил в её кабинет:

– Василия Шуйского свергли в 1610 году и насильно постригли в монахи. К власти пришла Семибоярщина. Записываем: «Семибоярщина». А Влад всё равно не запишет, так и будет ковырять свои прыщи, как будто мать его отвести в кожно-венерологический диспансер не может.

В этот момент все чуть от хохота под парты не скатились.

– Влад, тебя тоже пора в монахи постричь! – вякнул зачем-то я. – Да ты вообще какой-то волосатый. Давай тебе на парикмахера сбросимся!

– Да что же это такое! – учительница сняла очки, протёрла стёкла тряпочкой, а затем достала из сумки тонометр. – Прости, Влад, что-то у меня давление сегодня. Но дерматолог тебе нужен. Да… Семибоярщина – это правительство, состоявшее из семи бояр во главе с самым знатным из них князем Фёдором Ивановичем Мстиславским. Хотя бы одного запомнили, только Волина и Деревянко опять выучат, а остальные сычами будут сидеть, как в классе коррекции.

– Историчка вышла из зоны комфорта. Отращивала, отращивала дзен и резко сдалась, – сказал вслух Денис.

Все сдержанно похрюкивали от смеха.

– Ну ты посмотри, какое хамство! Приличные дети пришли в пятом классе, через два года не узнать! Распоясались до неузнаваемости! Половое созревание у них!

– А у вас тогда что? Увядание? – ответил Денис.

На словах «половое созревание» мы начали ржать в голос.

Ладно бы ещё Минаков… Кое-кто вдруг выдал, что у него уже два дня запор, а ещё кое-кто признался, что следит, как переодевается наша физручка-фитоняшка.

Всю неделю никто не понимал, что происходит. Все чувствовали, что общаться не очень приятно. Особенно в присутствии Анны. От неё просто стали шарахаться. Минаков вообще пробил дверь в ванную от злости. Он сам об этом рассказал.

Анна поняла, что ситуация вышла из-под контроля. У неё и родители уже ругались каждый вечер.

– Слушай, – сказал я, – это и не искренность, и не такая уж правда. What’s the catch? Мы ведь все теперь говорим то, что думаем, а не то, что хотим сказать. Улавливаешь разницу? Это же недержание какое-то! Человек может подумать: «Вот ты гад», но потом сдержаться и вслух сказать: «Я с тобой не согласен». Что из этого правда? Давай уже ныряй куда-нибудь и разберись с этим своим даром.

Кстати, у тебя заросли дырки в ушах, ты заметила? Как они могли так быстро зарасти без следа?

К следующему попаданию в междумирье Анна подготовилась основательно. Она всерьёз собралась нырять в бассейн в длинном красном платье, в котором выступала год назад на фламенко, в туфлях и с какими-то косами на голове – то ли французскими, то ли бельгийскими, не запомнил. Отцепила один ряд от мониста (всё сразу нивашам отдавать жалко) и сделала из него браслет. Платье оказалось Анне маловато, и она всю дорогу от дома до бассейна ныла, что растолстела и пора сбросить пять килограммов. А я, как ни старался молчать, зудел, что идиотские переживания на пустом месте и бесят меня в Анне больше всего.

В этот раз мы всё тщательно обдумали. Решили, что Анне лучше попросить дар превращения в другого человека. В любого учителя можно превратиться же! В любого ютубера или тиктокера с миллионами подписчиков! Да хоть в президента!

На улице потеплело: оттепель, ранняя обманчивая весна. За последнюю неделю от снега остались только чёрные кочки, точно он обуглился на солнце. Мокрая земля во дворе превратилась в минное поле из собачьих кучек. Попробуй проберись между ними и не принеси домой сюрприз! В детстве я эти лепёшки каждый день притаскивал на ботинках после прогулки.

– Сколько же они за зиму навалили опять! – проворчала Анна.

– Удобрения, – ответил я. – Нормально. Всюду жизнь.

Ладно, было кое-что и поприятнее: вдоль нашего дома появились островки с полосатыми крокусами (бутонами). Значит, скоро выползут маленькие, зелёноголовые, как змеёныши, тюльпаны. Под окнами Светланы Викторовны начал проклёвываться её ботанический сад. Я замечал, что Светланы Викторовны встречаются довольно часто. Примерно в каждом двадцатом доме, если судить по нашему району. Фанатки озеленения, которым явно мало дачи. А может, дачи у них вообще нет, а возделывать землю хочется. Древний инстинкт, как считает моя тётя. Она переселилась вместе с дядей в деревню, «ближе к земле», и теперь ведёт блог про натуральное хозяйство. «Поместье Салахидиновых. Опыт переселения в деревню».

Поместье, ага…

И вот Светланы Викторовны креативят под своим окном, а иногда и под соседскими. Делают клумбы из крашеных пластиковых бутылок, банок, жестяных или стеклянных, покрышек, битого кирпича, камней или пеньков. Хуже всего, когда в этих садах-огородах догнивают старые детские игрушки. Просто кладбище под окном!

Мы с Анной в детстве совершали налёты на такие братские могилы. Первым, помню, я отвязал от берёзы прикрученного проволокой облезлого Чебурашку, он мне потом полгода в кошмарах снился, а Анна ревела. В началке у нас была даже инициативная группа по борьбе с палачами игрушек. Анна создала в соцсети сообщество, потом к нему присоединились какие-то взрослые волонтёры-студенты и по всему Питеру прошли специальные акции.

Кое-кого ловила полиция и выписывала штрафы за расхищение чужого имущества. Анну показали один раз в новостях. Потом как-то уже без неё дело пошло.

Незнакомые девушки организовывали приюты игрушек, откуда можно забирать что понравится, писали посты про разумное потребление ресурсов, про экологию и всё такое.

Наша Светлана Викторовна чучела из игрушек, к счастью, не ставила. Она превзошла всех: сажала цветы в старых зонтах. Видимо, насмотрелась каких-то мастер-классов типа «Сад своими руками». А ограду сделала из старой обуви, в которую тоже что-то посадила.

Я не очень разбираюсь в цветах, поэтому идентифицирую только анютины глазки, и то благодаря Анне. В общем, под окном Светланы Викторовны вечно что-то цвело, ползло по стенам, высилось пышными кустами, а ещё торчали кочаны непонятной розовой капусты, явно несъедобной, дизайнерской.

Кажется, большинство садоводш живёт на первом этаже, однако наша Светлана Викторовна жила на втором и иногда прямо из окна поливала ботанический сад из широченной душевой лейки. Я всё время думал, какой же у неё в ванной длиннющий шланг. Наверняка мыть голову не слишком удобно, когда под ногами метров пять этого шланга путается.

Кстати, Анна втихаря посадила под окном Светланы Викторовны кукурузное зерно из междумирья. Я сказал, что это бессмысленная затея, кукурузу так не вырастишь, к тому же пока не сезон. Но сегодня Анна заметила, что на этом месте из-под земли пробился росток.

– Да это трава, не придумывай, – сказал я.

В общем, весна, казалось, набирала обороты. По тротуарам стекали последние лужи. Именно лужи, для ручьёв они были слишком широкими. Анна напялила новые ботинки на таких тонких, высоких и шатких каблуках, что всю дорогу шла, вцепившись мне в плечо. На ходулях наверняка было бы удобнее.

– О, смотри! – Анна показала на какого-то резинового динозаврика, который плыл по луже прямо к канализационной решётке. Она тут же нагнулась его поднять, поскользнулась на ледышке и грохнулась в лужу. Я хотел помочь ей, но почувствовал, что её тащит. Какая-то непонятная сила тащит её к канализационной решётке! И даже не успел ничего сообразить, как Анна пропала. Показалось, она будто стала водой и утекла сквозь щели.

– Анна! – крикнул я в решётку на асфальте.

Но кричать было глупо, конечно. Так же, как звонить в «Водоканал СПб». И я просто стал ждать.

Анна сразу оказалась в зале, где стояли горшки. Теперь здесь было три ниваша. Тот, с которым она уже встречалась, с алой бородой, второй, с бордовой бородой, и третий – с малиновой.

Ничем, кроме цвета бороды, они не отличались друг от друга.

– Принесла монисто? – спросил первый.

– Почти. Пока только один ряд. Не очень что-то понравился мне мой дар. Можно его поменять?

– И что ты хочешь?

– Хочу уметь превращаться в любого человека. И чтобы обратно, когда захочу, – я снова я.

– Хитрая! Значит, решила вместо одного дара выпросить четыре? Серьги и три ряда мониста. Торгуешься? А если и новый дар не понравится? – ниваш с алой бородой похлопал перепончатой лапой по голове Анны.

– Я же не четыре сразу прошу. Может, меня устроит второй. Тогда в следующий раз принесу всё. Просто попробую изменить мир к лучшему. Правда не очень помогла. Или это была не правда.

Ниваш с малиновой бородой засмеялся тихим квакающим смехом, от которого хотелось утопиться. Но как утопишься, если уже утонул?

– Пусть берёт, что надо, и проваливает поскорее, – проворчал он. – Раньше уйдёт – раньше вернётся. Всё ей не то, всё мало. Беседовать ещё с ней. Может, ещё пир в её честь устроить?

Ниваш с бордовой бородой молчал и смотрел на Анну в упор почти прозрачными немигающими светло-зелёными глазами. Он казался неживым. Зачем он здесь вообще?

– Хорошо, – ниваш с алой бородой хлопнул лягушачьими ладонями, – дар ты получишь. Прикоснёшься к вещи, которая принадлежит тому, в кого ты желаешь превратиться, и произнесёшь: «Мэк схасёс».

– Что это значит?

– «Пусть сгинут».

– «Сгинут»? Почему во множественном числе?

– Это тебя не касается, – сказал ниваш с малиновой бородой. – Получай своё и уходи.

Анна сняла браслет из мониста и отдала нивашу с алой бородой. Тот надел его на копыто неподвижному нивашу. Анна заметила, что ноги у неподвижного как ветки, а копыта тоньше её запястья, браслет даже не пришлось расстёгивать.

– Потому что человек – это не одно, а два – тело и душа. Пусть сгинут душа и тело, – объяснил ниваш с алой бородой.

– Как вернуться в себя?

– Прикоснуться к своей вещи и произнести: «Ту хохавэса, мэ джином». «Ты врёшь, я знаю».

Впервые Анна задумалась над тем, что это очень странно: ниваши говорят с ней всегда на её родном языке, а когда они произносят цыганские слова, она их не понимает. Зато почему-то понимает цыганский язык, если на нём говорят люди. Точно это знание появляется, только когда она находится в таборе Гулы.

Неподвижный бордовобородый ниваш вдруг выпучил глаза и рыгнул бурлящей водой с такой силой, что дворец рассыпался. Анну закружила вода и вышвырнула на землю.

В этот раз она оказалась почему-то возле небольшого лесного болота. «Почему выбросило из болота, если дворец в реке?» – подумала она.

Была тёплая осень. Болото, наполовину заросшее рогозом и травой, окружал светлый сосновый лес. Неподалёку росла горькая клюква, чуть дальше виднелись холмы, поросшие мхом и уже облезлыми лилово-рыжими кустами черники.

Леса Анна, конечно, не боялась. Сергей, её отец, не раз проходил с нами собственный авторский курс «Выживание в лесу».

Анна подумала, что нужно сориентироваться, где север и юг, но какое это имело значение в междумирье? У неё даже карты этого мира не было. Поэтому она решила руководствоваться правилом, которое очень любит мой папа: «Если я не знаю, куда идти, всегда иду прямо». Кстати, если прямо дороги нет, он всегда выбирает идти направо. Логики никакой, конечно.

Анна шла прямо, лес казался бесконечным и однообразным, никаких троп, никаких дорог в нём не было, и приходилось продираться сквозь кусты. Наконец впереди показался длинный овраг, поросший мхом. Обходить его было лень, и Анна спустилась на дно.

– Анна, Анна, – позвал её женский голос, похожий на птичий.

Поначалу ей показалось, что слышится он с неба. Анна посмотрела вверх.

На ветках высокой сосны сидели три девушки с кудрявыми золотистыми волосами, такими длинными, что они спускались до земли. «Ничего себе! – подумала Анна. – Это Рапунцель, что ли? Но почему их три? Три Рапунцели в цыганском мире? Бред! А, нет! Урмы. Лесные феи!» Анна когда-то рисовала их в скетчбуке.

Урмы ходят всегда по три. Они предсказывают судьбу каждому новорождённому. Одна из них добрая (Анна изображала её в белом платье), другая злая (в чёрном), а третья не то и не другое, безразличная к человеку (в сером). Урмы, которых повстречала Анна, казались тройняшками. Мало того, все три были в одинаковых зелёных платьях, и попробуй догадайся, кто из них кто.

– Вы урмы? – уточнила Анна.

– Да, – ответили хором все три. – Ты не знаешь, куда идти, но мы тебе поможем. Ты увидишь трёх одинаковых птиц, одна из них – птица счастья чириклия-бахтали, другая – птица горя чириклия-жумгалия и третья – обыкновенная лесная птица. Выбери, за какой идти, и она укажет путь.

Тут же появились три кукушки. Они одновременно опустились на три молодых пушистых сосны. Анна решила понаблюдать за ними, чтобы не ошибиться, и села на землю. Никто не станет выбирать птицу горя. Значит, нужно догадаться, какая из трёх чириклия-жумгалия. Ничего особенного не происходило. Все три птицы спокойно сидели и ждали. Время от времени одна из них начинала куковать, но голоса были одинаковыми и каждая куковала ровно девять раз.

Никаких подсказок. Так можно и до ночи просидеть, а Анна уже замёрзла в мокрой одежде. «Ладно, выберу ту, которая посередине», – решила наконец она. И подошла к кукушке. Та вспорхнула и перелетела дальше. Две другие исчезли.

Анна шла за кукушкой мучительно долго. Решила, что наверняка ей попалась не волшебная птица, а обыкновенная, которая понятия не имеет, куда нужно лететь. Серые осенние сумерки становились всё гуще, грязнее, как вода в стаканчике, когда слишком долго рисуешь плотной гуашью.

Наконец нечистые цвета сменил чёрный, неожиданно яркий. Ночь показалась Анне странной. Она не сразу поняла, в чём дело: на небе не было видно ни луны, ни звёзд, хотя оно казалось ясным. Лес не заканчивался. Ничего не было видно, и Анна пробиралась на ощупь. Кукушка тоже утонула во тьме и теперь звала Анну своим «ку-ку, ку-ку» незнамо откуда, попробуй пойми. Анна поняла, что выбрала птицу горя, и утешала себя тем, что ничего плохого ещё не случилось. Но чувствовала, что случится вот-вот, совсем скоро.

«Может, не стоит никуда идти, пока всё нормально и она меня не завела незнамо куда?» – подумала Анна, но не могла не идти. Даже если остановится, судьба найдёт.

Кукушка исчезла. Анну что-то сбило с ног. (Это было несложно, учитывая, что она устала и еле плелась на своих каблучищах.) Круглое, как шар, и упругое. Шар развернулся и превратился в тощее существо раза в полтора выше Анны. Существо вцепилось в неё руками, похожими на щупальца, и Анне показалось, что оно состоит из одних мышц: мягкое, как резина, и сильное, как моллюск.

Моллюсков-беззубок мы с Анной часто ловили в реке у неё на даче, но ни разу не смогли открыть створки, пока моллюск внутри был жив. Одной своей маленькой мышцей он удерживал половинки ракушки так крепко, что даже взрослый не разожмёт.

Анна догадалась, что её тащит мулло, мертвец.

Мулло поволок Анну в расщелину горы. Расщелина оказалась невероятно глубокой и извилистой, точно в горе был проложен какой-то причудливый, грубо вытесанный лабиринт. Проходы были такими тесными, что приходилось протискиваться. Анна порвала платье, протёрла новую куртку. Ноги и руки были в ссадинах, но хуже всего – расцарапанное лицо и выдранные волосы, что вечно цеплялись за неразличимые в темноте камни. Анна чувствовала себя так, точно её натирали на каменной тёрке, как морковь для супа. Ссадины на лице щипало от слёз: даже если удастся каким-то образом избавиться от мертвеца, обратный путь найти будет невозможно.

Казалось, лабиринт ветвится, как ходы жука-древоточца под корой старого дерева, и ему не будет конца. Но кто вытачивал ходы внутри горы? Кому это понадобилось? Кто здесь?

Проход стал расширяться, и Анна с мулло очутились в пещере.

Здесь был странный свет, тёмно-зелёный, изумрудный, но Анна была рада любому. С потолка сочилась вода, стекала по корявым полупрозрачным колоннам-сталагнатам. Сталагнатов было так много, что просторная пещера казалась тесной. Между сталагнатами молча стояли мулло и мулли. Их вполне можно было принять за обычных людей. Вот только кожа их была как мягкое бледное тело кальмара; при зелёном освещении казалось, что она гниёт. Анна помнила, что от живых мулло должен отличать и какой-то изъян. Она присмотрелась и заметила, что у одного мулло не хватает уха; у другого – пальца на левой руке.

Возле одной из колоннад стоял огромный котёл: казалось, в нём можно сварить целиком слона. Под котлом горело зелёное холодное пламя, от которого и шёл свет.

Анна вспомнила, как однажды мне на Новый год подарили набор для химических опытов.

Одно время я увлекался этой темой, и наборы мне дарили на все праздники года два подряд. Так вот, в коробке, подаренной на Новый год, были материалы для опытов с огнём. Разные вещества, которыми можно окрасить пламя. Для зелёного цвета нужна была медная проволока и кислота. Получится дихлорид меди, или CuCl₂.

Химию мы пока не проходим, но вот эти загадочные латинские буквы и крошечные цифры меня всегда завораживали. Не знаю, правда, был ли у мертвецов дихлорид меди и зачем они его бросали в пламя.

Анна рассказывала, что от огня не было тепла, но котёл кипел, бурлил. Оттуда вылезали мулло. Анна знала, что раз в год они варят в котле с росой самих себя, иначе их тела потеряют упругость и превратятся в ветошь, в старую тряпку. Она хотела спросить, что этим мертвецам от неё нужно, но не рискнула.

Анна вообще предпочитает лишний раз не говорить, а наблюдать.

– Почему ты ничего не спрашиваешь? – спросил мулло, который притащил Анну.

Она молча пожала плечами.

– Я Стантич, – начал он. – Когда-то я хотел достать золотое яйцо Гулы Камакри, но мне не повезло. Меня ужалила змея, и я вскоре умер. Меня долго боялись хоронить, а потом я стал мулло. И ты родилась мёртвой и должна была превратиться в мулли.

– Почему?

– Потому что мы забираем мертворождённых. А ты ещё и последняя наследница золота Гулы. Но ты вдруг задышала и ожила… Тебя спасла королева Ана. Ты даже не знаешь, что на тебе её невидимая рубашка.

Анне стало жутко, она подумала о кальмарах, которых терпеть не могла, и её чуть не стошнило. Мертвецы напоминали резиновых кальмаров в салате или в пицце, которых невозможно прожевать. Не было никакого желания расспрашивать. И вообще, лучше молчать и делать вид, что она – это не она. Всё равно ничего не сделаешь, ещё и разозлишь мёртвых.

Говорить сил не было. Анна просто ждала, что будет дальше. Она не верила, что может умереть в этом мире. Она живая, а здесь все ненастоящие – не живые и не мёртвые. В междумирье никто не умирает. Значит, решила Анна, это одна из версий кошмарного сна, который нужно пережить, перетерпеть, переждать.

Главное, чтобы не пытали. Боль в междумирье существует совершенно точно.

– Хочешь знать, что мне нужно? – не дожидаясь ответа, Стантич продолжил: – Мне нужно золото Гулы, которое ты ещё не успела вернуть нивашам. Оно не сделает меня живым, но может превратить в такого же человека междумирья, как люди из табора Гулы.

– У меня сейчас нет золота, – сказала Анна. – Я уже отдала его нивашам.

– Врёшь. Оно ещё осталось в мире живых. Недавно я вышел к реке. Было так тихо, что я слышал, о чём говорили под водой ниваши. Ты должна отдать мне то, что осталось. Я достаточно страдал с этими мертвецами. Я хочу вернуться к своим. Они должны меня простить. Да, золото я искал не для табора, а для себя. Я хотел богатства, хотел уехать в город и до конца жизни не трудиться и жить в своё удовольствие. Но этого хотел едва ли не каждый цыган, даже если делал вид, что его не интересует золото Гулы. Я оказался самым расторопным. Не жди, что я буду оправдываться. Мне нужно прощение табора. Я хочу стать человеком. Я был мертвецом много столетий. Этого наказания, по-твоему, мало?

Анна промолчала.

– Спрашивай. Почему ты не спрашиваешь? В следующий раз, когда ты окажешься здесь, я найду тебя. И ты отдашь золото. Можешь не всё, мне будет достаточно небольшого куска цепочки или одной монеты с мониста. Я знаю и это – золотое яйцо переплавили в монисто и серьги. Серьги ты уже по глупости продала, ряд мониста тоже. А теперь ты отправишься туда, откуда пришла. Видишь котёл? Залезай. Сбоку есть лестница.

– Нет, – ответила Анна. – Никуда я не полезу. Я знаю, что могу превратиться в мулли. Если честно, не очень хочется.

– Ерунда. В мулли могут превратиться мёртвые, а ты живая. На тебе к тому же рубашка королевы кешалий.

– Лучше отпустите меня. Выведите из пещеры, и я попробую сама найти способ вернуться. Извините.

– Другого способа нет. Тебя привела чириклия-жумгалия, она не ошибается. В мир живых тебя должна вернуть кипящая роса. Ныряй!

– Нет, я не буду нырять! Пожалуйста, отпустите меня. Одну монету мне не жалко, правда. Я принесу. Вам же будет хуже, если я сварюсь заживо.

– Подумай, зачем мне тебя губить? Мне нужно, чтобы ты вернулась.

Он схватил Анну, сжался в комок, резко выпрямился, вытолкнув её, и отскочил, как огромная резинка.

Анна, которой выстрелили, как из рогатки, ударилась о сталагнат и упала в котёл. Вода бурлила, как в джакузи, но была ледяной.

Остро пахло сухой мятой.

Начался град, точно на небе порвался невидимый мешок с круглым рисом. Град сгустился и посыпал сплошной стеной. Несколько секунд – и из него появилась белая, точно пенопластовая, фигура. На моих глазах она стала цветной и превратилась в Анну. Живую и насквозь мокрую.

– Сдуреть. Ну и как? – спросил я.

– Домой пошли. Никак. Потом.

Я заметил, что она сломала каблук.

Град не прекращался до ночи.

Эксперименты с превращением в другого человека Анна решила начать с Василия. Я пытался уговорить её превратиться для начала в кого-нибудь из училок, в математичку например, но, если Анну переклинило, переубеждать бесполезно. Сдался ей этот Василий! К тому же на занятиях в бассейне он без вещей, а для превращения нужна вещь. Анна вспомнила, что у него возле кабинета-каморки всегда сушатся ласты. Однако в ластах его никто из наших никогда не видел. Непонятно, зачем они ему вообще. Может, тренируется, когда в бассейне никого нет. Или с другой группой занимается.

– Рамиль, я не выяснила, куда пропадает тот, в кого я превращаюсь, – сказала вдруг Анна. – И куда я сама денусь.

Я задумался. Анна опять заморочилась.

– Ты попробуй давай, там разберёшься, – ответил я. – Чего теперь думать? Надо проверить.

– Допустим, я никуда не пропаду, а стану Василием. – Анна забрала у меня свой рюкзак. – А Василий? Куда денется моё тело, когда я окажусь в теле Василия? У меня будет моё сознание или сознание Василия? Если моё, то куда денется сознание Василия? Что он будет чувствовать? Или он станет мной?

– Много лишних вопросов. Если что-то пойдёт не так, вернёшься. Решила в своего Василия превращаться – ну и превращайся. Главное, чтобы тебя опять не надурили твои ниваши.

– Я хотя бы его узнаю… изнутри.

В бассейн мы ходим уже четыре года. Все эти четыре года Анна тайно влюблена в Василия. Удивительное постоянство. За это время мне нравились шесть девчонок. Сейчас я уже пару раз встречался с седьмой.

Анну это бесит, но не потому, что она ревнует. Я для неё нечто среднее между домашним животным и личным психологом. Как это я надумал тратить время на кого-то ещё? Неважно, девушка это или парень. (Например, Никита, с которым мы в игровой зоне рядом с фуд-кортом часами можем тупить в одну игру.) У Анны, кроме меня, близких друзей не наблюдается. Иногда она болтает на переменах с Ясминой, но за стены школы эта дружба не просачивается. Миллион раз говорил Анне, что пора вылезать из кокона и начинать общаться с миром. Василия нашего она наверняка выбрала потому, что он идеальный объект для созерцания. Никакие романы с ним в принципе невозможны. Любовь на расстоянии – отличный вариант для интроверта и социофоба.

Про Василия мы мало что знаем. Четыре года назад, когда мы пришли в секцию, он был студентом-первокурсником, а сейчас вроде бы заканчивает Лесгафта. Мастер спорта. В каморке у него стоят какие-то кубки и висит связка медалей. Анна пыталась за ним следить и выяснила, что Василий живёт в коммуналке на Литейном, где-то возле метро «Чернышевская». Питается водой Aquarium и яблоками, а также варёной курой с гречей. Всё это он приносит с собой в прозрачных контейнерах. Иногда покупает на улице мороженое. Всё.

Зачем он из центра мотается к нам на край земли в Купчино, неясно. Возможно, именно Купчино – истинный центр Питера.

Вчера было Восьмое марта. Праздник выпал на понедельник, мы получили три выходных подряд – отлично! – и поехали с родителями на нашу дачу в Вырицу. На шашлыки. Вернулась зима, намело снега, но открытию шашлычного сезона снег и мороз не помешали. В этом году на Восьмое марта началась Масленица, так что праздник два в одном, и шашлыки мы заворачивали в блины.

Анна терпеть не может Восьмое марта, хотя в детстве любила. Последние года два на неё в этот день что-то накатывает, она начинает зудеть про Розу Люксембург и права женщин, просит не дарить ей подарки и не поздравлять, сама никого не поздравляет, требует установить вместо Двадцать третьего февраля и Восьмого марта какой-то День человека, даже в соцсетях постит свои мрачные картинки про этот день. В этом году всё то же самое. Анна сидела на чердаке (там тепло и вполне можно жить на раскладушке) и рисовала чёрной и белой гуашью очередной плакат Дня человека. Потом записала зловещий танец с этим плакатом под зловещую песню и выложила в соцсети.

«Ещё десять плакатов нарисует», – подумал я.

Всё это раздражало. Неужели сложно посидеть нормально за столом и никому не портить настроение?

А я ещё три недели назад пригласил на дачу свою новую подругу – Олесю. Мои родители всем рады, Олесины не очень общительные, но решили в итоге Олесю отправить к нам, а сами внезапно полетели в Сочи. Видимо, встречать весну. У нас-то первая попытка весны провалилась. Из-за Олеси Анна вообще все три дня просидела на чердаке со своим котом Энди, даже поесть выходила только раз в день и то в чёрной маске с белыми буквами «ДЧБ» (замазкой написала). Как в пятницу приехала, сразу попросила раскладушку и утащила на чердак.

Анна всегда чувствовала себя здесь как дома. На её причуды никто не обращал внимания. Не хочет общаться – не надо.

Иногда я побаивался: вдруг Анна превратится в Олесю. Но Анна и не собиралась. Ей вообще было плевать на Олесю. Анну бесило, что я не обсуждаю с ней Василия и грандиозные планы вселения в Василия. Но от него меня уже тошнит.

8 марта Анна рано утром вынесла с чердака самодельное чучело из старых веников, облила его жидкостью для розжига и в одиночку спалила на мангале во дворе, пока все спали.

Я потом это видео с чучелом в соцсетях увидел.

Олесе я подарил красные гиацинты в горшке и винтажную пластинку «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Кто это такой, без понятия. Олеся коллекционирует древний винил и кассеты из девяностых. Считает себя антикварщицей.

У всех свои крайности.

Олеся вот взяла с собой на три дня гигантский чемодан и по пять раз в день переодевалась. В чём смысл, я не понял.

Операция «Василий» была назначена на девятое марта.

Мы нарочно задержались после тренировки. После нашей группы ни у кого уже занятий не было, и Василий отдыхал, то есть гонял по седьмой дорожке в одиночестве. Он всегда делает получасовой заплыв после тренировок. Не знаю, что Анна в нём нашла. Самый обыкновенный парень среднего роста и среднерусской внешности. Разве что мышечная масса внушает уважение, но когда Анна думала о мышечной массе? Василий гонял со скоростью торпеды и нас, конечно, не замечал. В общем, он был неплохим парнем, весёлым, беситься даже разрешал, но после занятий. Ещё у него была странная привычка напевать, когда задумается. Судя по всему, больше всего он любил рэпера Йоу-Ж и Лану дель Рей. Я представил, как сейчас Анна превратится в Василия. Смешно. Хотя, если честно, смешного тут было мало. Жутко как-то – Анна в теле Василия.

– Ты только долго в виде Василия не торчи, – шепнул я Анне. – Как я буду выкручиваться, когда ты не придёшь домой? А если тебя вообще три дня не будет?

– Я незаметно. Схожу к нему домой – и назад. Если всё нормально пойдёт, повторим потом ещё раз.

– Это ты сейчас на «Чернышевскую», забежишь в квартиру и назад? – я прикинул. – Час на метро, полчаса в квартире. Сейчас семь двадцать. Я пока на фуд-корте поторчу, до девяти. А то приду домой один, и спросят, куда ты подевалась. Если что, мы делали уроки на фуд-корте.

– Ладно. Бери мои часы. Отдашь, когда я превращусь. Лучше свою вещь держать под рукой на случай, если надо будет быстро превратиться обратно в себя.

Анна дотронулась до ласта и пропала. Я наблюдал за Василием. Он остановился, замер на пару секунд, потом вылез из бассейна. Я подошёл к нему и молча протянул часы Анны. Честно? Я побаивался это существо два в одном. Часы Анны, белые в красный горошек, на руке Василия выглядели странно. Василий-Анна кивнул и ушёл в каморку. А я двинулся в душевую, и почему-то мне показалось, что ласт, который держала Анна, шевелится. Ещё не хватало, чтоб он стал одушевлённым.

Одушевлённым душой Василия?! Я старался об этом не думать. Взял сумки, свою и Анны, позвонил Олесе и Никите и долго торчал с ними на фуд-корте.

Мне впервые казалось, что время на фуд-корте тащится жутко медленно.

Было почти десять. Нас с Никитой уже выгонял из ТЦ охранник, всем названивали родители, отец Олеси в полдесятого сам приехал в Galaxy и молча её увёз. Странная у него привычка везде ездить на машине. Вообще-то, мы все живём недалеко, минут пятнадцать пешком.

На Никиту по телефону орала бабушка. Каждые пять минут спрашивала: «Ты где? Ты скоро? Включи камеру, я не вижу, где ты».

Как он вообще с ней живёт? ФСБ какая-то.

Телефон Анны я выключил, и после девяти мне начала звонить не только моя мама, но и Саша, мама Анны. Один раз я соврал, что Анна ушла в туалет и у неё разрядился телефон. Потом сделал вид, что ничего не слышно, и отправил Саше сообщение, что у меня тоже почти разрядился телефон.

«Быстрее домой. Поздно уже», – написала мне мама.

Анна появилась в десять с небольшим с огромным букетом лилий. Никита уже ушёл, я остался один на улице возле ТЦ, целый час злился и изобретал казнь, но вид у Анны был такой, что орать на неё я сразу передумал.

Анна ревела и заикалась.

Мне стало страшно: что там с ней могло произойти?

Анна оказалась в теле Василия, но со своим сознанием. В новом теле ей было жутко неудобно, оно казалось тяжёлым, громоздким, слишком грубым. Она не понимала его габариты и чувствовала себя так, будто передвигается в скафандре. Анна переоделась, собрала вещи Василия, после этого первым делом разблокировала его телефон и на ходу начала читать сообщения. Обнаружила переписку с какой-то Капой, или Капелью, или Капелькой. Василий писал по-разному, но, судя по аккаунтам в соцсетях, куда Анна тоже влезла, девушку звали Капитолиной Логиновой. А Капа называла Василия Барсиком или Басиком и скидывала ему фотки игрушечных котов Басиков. Она оказалась однокурсницей и девушкой Василия. Тут Анна психанула серьёзно. Судя по фоткам, Капа была сероглазой блондинкой, и Анну вдвойне расстроило то, что они не похожи, а значит, она, Анна, наверняка не во вкусе Василия.

«Через пять лет зато я буду молодой, а эта белая крыса превратится в несвежую жирную целлюлитную бабищу», – отметила Анна.

Вчера, судя по всему, Василий вернулся со своей Капой из Москвы. (Анна злобно прокомментировала, что это сомнительная романтика и адски банально: все питерцы едут в романтическое путешествие в Москву, а все москвичи – в Питер, стоит только подвернуться длинным выходным. Выехать на сафари в Африку было бы интереснее раз в двести.) Судя по всему, по Москве они не нагулялись. Василий предлагал встретиться в 20:30 на Поцелуевом мосту.

«С Капой Василию нужно расстаться, – мигом решила Анна. – И никакого Поцелуева моста!» Анна не сумасшедшая и в курсе, что мост так называется по фамилии купца – никакой мистики. Все это знают, но продолжают на всякий случай совершать странные обряды: то замки вешают, то красные ленты, то бросают с моста свадебные цветы, то начинают целоваться на одной стороне моста и заканчивают на другой, чтобы скрепить союз.

Говорят, раньше вообще все, кто проходил по мосту, целовались друг с другом – и неважно, со знакомыми людьми или нет.

Про купца все в курсе. Но некоторые почему-то верят в легенды и утверждают, что здесь прощались со своими возлюбленными моряки, потому что мост ведёт к воротам Гвардейского флотского экипажа. Или арестанты прощались с родными, потому что рядом была тюрьма. И вообще, если на этом месте поцелуешь человека, он вернётся, даже если вы надолго расстаётесь.

Анна превзошла саму себя. Отправила Капе вначале голосовуху, что больше встречаться не хочет, типа во время поездки в Москву Василий понял, что ничего не сложится и Капу он не любит. И вообще именно это он и хотел сказать на Поцелуевом мосту. На том самом мосту, где, по легенде, расставались. Капа звонила, отправляла одну голосовуху за другой, писала, но «Василий» не реагировал.

Меж тем Анне в голову стукнула мысль поехать на Поцелуев мост и пройти его вместе с Василием. Точнее, с телом Василия. Где логика, не знаю. Видимо, Анна решила таким образом приворожить, скрепить союз или вообразила, что это тоже своего рода свидание. Дался ей этот мост!

Условный Василий вошёл в метро, доехал до «Сенной», а по дороге к мосту решил зайти в цветочный магазин на Садовой и купить самому себе букет гигантских розовых лилий. В кошельке у него лежали три тысячи наличкой и банковская карта.

Вот, значит, как, а ещё делала вид, что ненавидит цветы и Восьмое марта! Что там насчёт плакатов ДЧБ? Меня прямо распирало это сказать, но Анна так ревела, что я решил помолчать. Жалко дуру. Я только заметил вслух, что деньги она украла. Выходит, так.

«Василий» свернул с Садовой на Римского-Корсакова и начал вдруг чихать хуже чем ковидный. Как назло, носовых платков у него не было, а из носа лилось рекой и глаза слезились. «Ковид», – испугался «Василий». На всякий случай надел маску, а то прохожие странно поглядывали. Но заразиться за полчаса и сразу заболеть он вряд ли мог. Значит, из Москвы привёз? Нашёл куда мотаться со своей крысой!

На пересечении с Вознесенским проспектом «Василий» заметил торчащий из стены огромный нос майора Ковалёва. Сейчас нос «Василия» казался таким же каменным и большим, как эта скульптура. Как будто он набит старой газетой. Веки стали тяжёлыми и закрывались сами собой, будто «Василий» засыпал на ходу. Лицо стало неподвижным, превратилось в маску, тучный, неповоротливый язык еле двигался. «Василий» попробовал тихо поговорить с самим собой, но слова выползали еле-еле, увесистые и нечёткие, какое-то «ы-у-а-м». Стало трудно дышать. «Василий» ужаснулся и ускорил шаг.

Прошёл мимо дома старухи-процентщицы, вышел на набережную канала Грибоедова. Ещё немного – и мост. Здание консерватории гудело и визжало, как оркестр, который никак не может настроиться. Он наконец дошёл до Поцелуева моста. Что дальше – возмездие? За Капу? «Василий» не понимал, что с ним происходит. Достал телефон и переключил камеру на селфи, чтобы увидеть себя со стороны. Лицо отекло, будто надувное. Просто взяли трубочку для коктейля и надули. Жутко чесались нос и глаза. Дышать стало совсем трудно, чертовщина какая-то. «Василий» набрал на телефоне 103. Каждое слово выдавливалось из него с огромным трудом, как из сухого тюбика. «Василий» не верил, что ему могут помочь врачи, здесь явно действовала магия, и наверняка он обречён. Он умрёт. Умрёт, если не прекратит эту дьявольскую игру и не станет Анной. Приехала скорая. «Василий» влез внутрь, в салон. Какие-то люди неподалёку собрались поглазеть.

– На что у вас реакция? Да выбросьте вы эти лилии! – сказал врач и ввёл ему что-то в вену.

– Что… это?.. – выдавил «Василий». Получилось нечто типа «ву упу».

– Отёк Квинке. Вы вообще аллергик?

«Василий» пожал плечами. Он не знал. У Анны никогда не было никакой аллергии. И она совсем по-другому представляла себе аллергию – как мелкую сыпь, которая чешется. Или весенний насморк. А тут надувное лицо, еле дышишь, еле глотаешь… слюнявый, сопливый, отёкший.

Врач спросил паспорт и полис. «Василий» не знал, брал ли с собой Василий документы, и долго рылся в его сумке. Какой паспорт? Какой полис от него хотят? Он же умирает! Врач был молодой, лет двадцати пяти на вид, ненамного старше «Василия». Казалось, он мысленно посмеивается над пациентом-ровесником, хотя лицо у него оставалось серьёзным. Наконец «Василий» нашёл паспорт в обложке с олимпийским волчком Sochi 2014. Несмотря на то что обложке было уже семь лет, выглядела она как новая. Внутри оказался аккуратно сложенный полис. А под ним на форзаце карандашом написано «аллергия» и непонятные слова в столбик.

– Дайте. Так у вас тут целый список препаратов, Василий Данилович… двухтысячного года рождения… – врач сразу смекнул, что означают слова. – И на всё это у вас аллергия, как я понимаю? Ещё и цветы добавили! А что вы ели и пили последние два часа?

«Василий» помотал головой – «ничего».

– Так. Ну, поехали, что, – сказал он толстой кудрявой фельдшерице, которая годилась ему в бабушки, – запрашивай.

Фельдшерица тем временем допечатала что-то в своём медицинском планшете и вызвала диспетчера.

– Даю Мариинку, повезёте? – отозвался диспетчер.

– Да, спасибо.

«Василий» подумал было, что это Мариинский театр, но вовремя вспомнил, вроде как есть и Мариинская больница.

– В больницу? – в отчаянии промычал он, почти как глухонемой Герасим, только что утопивший Муму вот прямо здесь, в Мойке.

– Ну а куда? Распишитесь тут вот, – врач протянул какие-то листы.

«Василий» на ходу придумал подпись. Фельдшерица пересела в кабину к водителю. Врач остался рядом с Василием, захлопнул дверь и постучал в стекло, которое отделяло кабину от медицинского салона. Машина тронулась с места. Садовую закупорила плотная вечерняя пробка, и водитель включил сирену. Этот ноющий звук окончательно доканал Анну. Её уже просто трясло от ужаса, хотя отёк понемногу спадал и дышать становилось легче. Она струсила и дотронулась до часов в горошек: «Ту хохавэса, мэ джином».

Тут же Анна упала в темноту, вынырнула и почувствовала, что лицо окаменело. «Смерть», – решила она. Неподвижное ледяное лицо. Она увидела, как по Садовой с визгом протолкнулась через пробку скорая. Пошевелиться долго не получалось. Анне казалось, что она приросла к какому-то дому. Довольно быстро до неё дошло, что она вселилась в одну из каменных русалок на фасаде дома Никитиных на Садовой. Онемевшая голова постепенно оттаивала, оживала, и наконец Анне удалось вылезти из барельефа.

Всё это напоминало бред. Но Анна, вместо того чтобы быстро погнать домой, зачем-то решила проверить, уж не галлюцинация ли у неё была. Она боялась, что убила человека. Своего любимого человека. Убила и предала, бросив его тело страдать. Струсила. Сломалась.

Она пыталась убедить себя в том, что ничего этого не могло произойти. Померещилось.

Подуло снегом. Злобным и колким весенним снегом. Показалось, что от канала Грибоедова несёт гнилью и тиной, а Мойка йодисто и больнично пахнет морскими водорослями. Но и Мойка, и канал были во льду. Разве лёд пахнет? Возле Поцелуева моста лежал проклятый букет розовых лилий, уже немного присыпанный снегом. Анна подняла его и нарочно понюхала. Запах крепкий, мыльный, но никакой реакции. Всю дорогу до дома она старалась не разреветься.

Она терпеть не может показывать свою слабость чужим людям, случайным прохожим и пассажирам в метро особенно. Разревелась Анна, только увидев меня.

– Рамиль, я всё исправлю, Рамиль, я всё исправлю, – повторяла она, как мантру.

– Ты так исправишь, что ещё хуже сделаешь. Лучше не лезь больше ни к каким нивашам своим. Не чудеса, а чертовщина какая-то. Ты просто жизнь человеку изгадила, хоть сама-то поняла? Загнала его в больницу, разлучила с девушкой… Думаешь, можно полюбить или разлюбить насильно? Ну теперь пожелай, чтобы тебя любили по щелчку пальцами. Только это не любовь, если она против воли. Наваждение, одержимость, глюки, баги – что угодно. Но не она самая точно. Не любовь. И у тебя тоже не она, судя по всему. Тоже одержимость. Мания. Оставь ты в покое этого Василия!

Мы дошли до дома. Анна уже не рыдала, но была опухшей – нет, не отёк Квинке, конечно, просто от слёз немного разнесло. А Квинка мы с Анной загуглили. В общем, страшное дело, но вроде бы умереть Василий не должен, всё-таки Анна вовремя догадалась скорую вызвать.

Единственное разумное решение за весь вечер.

Дома нас, конечно, ругали. Неплохо так досталось, мы же почти до одиннадцати мотались с выключенными телефонами. И обоих лишили до конца месяца карманных денег. Чтоб не торчали лишний раз на фуд-корте и в игровой зоне. Анна соврала, что цветы ей подарил Никита. Нашла, на кого свалить.

Розовые лилии оказались неубиваемыми. Стояли, как свеженькие, аж до середины мая – это я так, забегая вперёд. Может, их опрыскали каким-то мумифицирующим химикатом?

Получив разнос от родителей, Анна достала монисто, отцепила ещё один ряд и заперлась в ванной. Она решила спасти Василия. На случай встречи с табором Гулы Анна написала на запястье: «Девла». Даже если она снова забудет слово, сможет прочитать.

Как только Анна открыла кран и вода полилась в раковину, её начало затягивать, закручивать в слив… Монисто она крепко зажала в кулаке.

Это был её пропуск в междумирье.

Не знаю, о чём думала Анна, когда снова решила связаться со своими нивашами. Наверное, думала не о нивашах, а о Василии. Решила его срочно спасти.

В очередной раз продать душу дьяволу.

И снова она оказалась в зале с горшками. И нивашей снова было трое. Тот, с бордовой бородой, который не произнёс в прошлый раз ни слова, сидел на какой-то подушке, похожей на огромную мутноватую медузу. Анна вдруг догадалась, что это тело мулло, то есть Стантича. Тело тяжело и шумно дышало.

– Ему несла золото или нам?! – булькающим от злости голосом спросил ниваш с малиновой бородой.

– Подожди, – перебил его алобородый. – Анна, ты не должна отдавать Стантичу ни монеты. Если он станет человеком, разделит судьбу табора и будет вечно скитаться. Мулло быть гораздо лучше, он хотя бы смертен.

– А куда он денется… когда умрёт?

– Туда же, куда попадают все мулло, – их призовёт бэнг, дьявол.

– Это лучше, чем вечно скитаться?

– Лучше, лучше, лучше, – повторил эхом ниваш. – Такая судьба лучше, чем неопределённость. А если табор Гулы вспомнит имя Того, кто правит миром, тем самым согласится на суд и на любую участь. Участь может оказаться страшной. Возможно, табор отправится в ад.

– Но ведь может и не отправиться?

– Стантич не заслужил света.

– А если он уже достаточно пострадал и загладил свою вину?

Ниваш с бордовой бородой вдруг встал, выкатил глаза и изрыгнул целый водопад, который чуть не смыл Анну.

Анна упала на пол. Ушиблась так, что с трудом смогла подняться. Она изо всех сил дёрнула одну монету с мониста. Монета упала и покатилась к Стантичу. Стантич, казавшийся полумёртвым, подполз, разинул склизкий рот и проглотил монету. Его тело постепенно превращалось в человеческое.

– Глупость, – сказал ниваш с малиновой бородой. – Из-за одной паршивой овцы пострадает всё стадо.

– Каждый отвечает за себя, мне кажется, – ответила Анна.

Ниваш с бордовой бородой рычал и бурлил. Вдруг он ударил тонкими копытцами, и появился огромный чёрный сом. Сом проглотил Стантича, уже окончательно принявшего человеческий облик, и не спеша уплыл.

– Выплюнет на берег, – объяснил ниваш с алой бородой. – Что тебе ещё нужно, Анна?

– Я хочу дар исцеления.

– Ты достаточно получила, – гневался ниваш с малиновой бородой. – Отдавай всё оставшееся золото. Ты зря нас испытываешь. Пора заканчивать торги. Мы слишком долго ждали. А если обманешь? Ты должна вернуть всё. Даже если этот дар тебя наконец устроит.

– Никуда она не денется, принесёт всё. Совсем скоро. Дар исцеления ей тоже не понравится, – возразил ниваш с алой бородой.

Анне стало тревожно: почему не понравится? Что опять они задумали? Обмануть? Подменить одну болезнь другой? Всё же дары у них очень странные. Недобрые – мягко сказано. Если бы не больница, не Василий…

– Чтобы исцелить человека, нужен его волос. Дунешь на волос – и исцелится человек. На этот раз ты вернёшься к нам ещё быстрее. А теперь уходи.

Ниваш с алой бородой посмотрел на жуткого бордовобородого, который наверняка был среди них главным. Но бордовобородый закрыл глаза и вроде как спал, от его храпа бежали крупные пузыри и долго плавали по залу, не лопаясь.

– Сейчас он выпустит пузырь для тебя, – сказал ниваш с малиновой бородой. – Ближе к нему подойди.

Анна подошла, но довольно долго ничего не менялось, разве что исчезли ниваш с алой бородой и ниваш с малиновой. И вот наконец бордовобородый начал выдувать огромный пузырь. Он вначале налез на голову Анны, как шлем от скафандра, затем продолжил расти и заглатывал Анну – до плеч, по пояс, до колен… Наконец она целиком поместилась в прозрачный шар, бордовобородый перестал дуть, и шар медленно поплыл.

Напоминало аттракцион, который привозят летом в парки: в бассейне плавают гигантские шары, залезаешь в такой шар, его накачивают воздухом, и ты плывёшь по воде.

Анну вынесло на берег реки. На том самом мосту, где Анна встретила Илоро, сидел Стантич. Он был парнем лет шестнадцати, а в виде мулло казался старше. Увидев Анну, Стантич взял палку, подошёл и попытался проткнуть пузырь. Это было непросто: пузырь оказался упругим и плотным. Анна и сама пыталась проколоть его ногтями, а ногти у неё почти всегда длинные и острые.

Она ходит на какие-то маникюры, на заточку, наращивание, или что там девушки делают с ногтями. Не уточнял.

После долгой и бесполезной возни Стантич просто откатил пузырь дальше от берега и, кажется, сказал, что попробует найти помощь и скоро вернётся. Слышно его было плохо. Анна крикнула, что табор остановился недалеко, и показала рукой. Она потыкала стенку пузыря ногтем, поскребла и даже прокусить попыталась – бесполезно, села и тупо начала ждать.

У Анны есть хорошее правило: если делать нечего – спи. Всё же приятнее, чем сидеть, смотреть в одну точку и ждать.

Анна способна заснуть где угодно и в любое время суток. Она часто отключается в автобусе или метро, падая на соседа-пассажира, спокойно может продрыхнуть всю большую перемену на лавке в коридоре, несмотря на то что кругом шум. Спит она даже в кресле у зубного и в парикмахерской, когда ей всякие причёски плетут.

Вот эту естественную сверхспособность и я бы с удовольствием получил.

Анна постаралась устроиться поудобнее, хотя внутри шара это сделать непросто, посмотрела на запястье и заметила, что слово, которое она написала, пропало и осталось только мутное синеватое пятно, будто писала она не обычной шариковой ручкой, а перьевой… Хотя нет: перьевая тоже сразу не сотрётся. Ну, допустим, прозрачной акварелью, сильно разбавленной водой. Это было неприятно.

Как будто что-то нехорошее произошло.

Анна закрыла глаза и попыталась представить себе слово. Вспомнить. Не торопясь, выплыла закрученная улиткой буква «Д». И тут Анна задремала. Проснулась она от резкого толчка. Кусты и деревья плясали, и Анна поняла, что снаружи сильный ветер. Ей показалось, что возле реки танцуют какой-то быстрый танец три прозрачные, почти невидимые девушки-великанши: самые высокие деревья были им по пояс. Ветер усиливался, кусты клонило к земле. Пузырь прокатился несколько метров, и Анна внутри чуть не расшиблась. Её швыряло о стенки, о землю, потом пузырь подняло высоко в воздух, и он медленно, плавно поплыл. Девушки летели за ним. Наконец они остановились, ветер стих, и пузырь, покружив над лесом, постепенно опустился на поляну, где стоял табор Гулы.

Судя по всему, появлению Стантича здесь были не рады. Анна увидела, как он ожесточённо спорит о чём-то со старым цыганом, а рядом стоят ещё несколько мужчин. Увидев Анну, старый цыган подошёл и коротким острым ножом распорол пузырь.

– Спасибо, – сказала Анна.

– Зачем тебя принесли сюда барвалёрра? И зачем ты вернула нам Стантича?

– Кто меня принёс? Извините…

– Барвалёрра. Три девы-ветреницы. Видимо, им просто понравилась эта игра в мяч.

– Они могли отнести её куда угодно, но ведь решили именно сюда, – возразил Стантич.

– Зачем ты сделала его одним из нас? Я уже наслышан о тебе, хранительнице золота Гулы. Все наши несчастья начались с этого золота и с проклятого Стантича! Теперь он вернулся, чтобы снова натворить бед?

Анна молчала.

Когда её начинали допрашивать, она всегда уходила в себя, пряталась, как черепаха, под воображаемый панцирь. Особенно эффектно это выглядело, когда её вызывали к доске на алгебре. Она замирала с мелком в руке и впадала в оцепенение – попробуй доораться.

Стантич умолял простить его и разрешить остаться в таборе, старик раздражался всё больше. Кажется, оба уже забыли про Анну, но, как только она попыталась уйти, старик крепко схватил её за руку:

– Зачем, я тебя спрашиваю?

– Не знаю, – ответила Анна. – Просто жалко.

– А раз жалко, – сказал решительно старик, – пусть он теперь на тебе женится. Пусть твоё благословение погасит его проклятие.

– На мне? – испугалась Анна. – Мне четырнадцать лет. Правда. Может… потом как-нибудь?

– Да вполне подходящий возраст. Свадьба будет на третий день, послезавтра. Чем скорее рассеется проклятие, тем лучше. Может, и барвалёрра хотели сказать нам об этом, потому и донесли тебя.

– Ну… я его вообще не люблю… мы плохо знакомы… простите… – Анна даже не знала, что сказать.

Перспективы ей казались ужасающими. Она снова ушла в себя, замоталась в невидимый мысленный кокон.

– Успеешь и полюбить, и познакомиться, раз успела его вернуть. Здесь ты была шустра. Пойдёшь пока в шатёр Мирелы. А он, – старик с силой ткнул пальцем в грудь Стантичу, точно собирался пронзить его насквозь, – этот будет строить вам шатёр. И одежду свою поганую в костёр брось, что ты мужчиной переоделась? В штанах пришла, опозорилась!

Анна разглядывала свои мокрые джинсы. Переодеться в сухое – отличная идея, но сжигать брюки, которые купили всего пару недель назад, – это слишком. Бадлон тоже жалко, хотя он старый, но цвет хороший, вишнёвый.

Анна любит вишнёвый, типа он ей подходит больше всего. У неё и рюкзак вишнёвый, и пенал, и ещё куча разной ерунды.

Конечно, про джинсы и бадлон она думала, чтобы отвлечься от главного – абсурдной, идиотской свадьбы. И этих дикарей она собиралась спасать? До завтрашнего дня нужно выбраться отсюда.

Стантич, казалось, тоже не очень обрадовался, хотя не сказал ни слова против. Раз надо – ничего не поделаешь. Его главной целью было остаться. На Анну он теперь старался не смотреть и перестал с ней разговаривать.

«Какое благородство, просто сказочная благодарность», – мысленно злилась Анна.

– Тебе не повезло, – вздохнула Мирела, когда старик привёл Анну в её шатёр и объяснил, что именно нужно подготовить к свадьбе. – Такая судьба. Я уже научилась её принимать.

– А я не научилась! – ответила Анна и забилась в угол, чтобы обдумать план побега.

Хорошо продумывать план, когда не знаешь, куда бежать.

На полу лежал линялый ковёр. Анна села, прислонившись спиной к горе из тонких одеял и набитых травой подушек. В соседнем углу к мачте шатра была прибита какая-то странная икона. Над иконой болталось на грубой толстой нитке пыльное безголовое чучело летучей мыши.

– Зачем вам этот ужас? Вон… сушёная эта… фу… – спросила Анна.

– Как зачем? Лилияко приносит в дом богатство и счастье. Этот настоящий, сам залетел к нам. А если лилияко к кому залетит, обязательно ловить нужно и хранить потом. Мы его повесили в главном углу, к святой Саре, на почётное место.

– Давай я тебе и о свадьбе расскажу, – предложила Мирела. – Дадим мы тебе в приданое две подушки, ковёр и перину. Ковёр, я слышала, сам Петру обещал. И белую рубашку мою бери. А красную юбку и платок я сошью. Я иногда выйду утром из шатра, а на земле ткань расстелена, значит, какие-то силы нам приносят. Всё приносят, что нам нужно, но не более того. Знаешь, ведь свадеб у нас не было с тех самых времён, когда мы покинули мир живых. Тогда, в мире живых, мы с раннего утра расстилали на земле ковры. И угощения стояли – на медных низких столиках. Голубцы и питимос[3] ещё с вечера готовили. Мужчины садились отдельно от женщин, но веселье ведь общее. Собирался весь табор и праздновал три дня, но самым главным был первый, когда к концу праздника самый старший мужчина и самая старшая женщина подносили жениху и невесте хлеб и соль: «Как соль и хлеб не могут друг без друга, так и вы живите одной душой».

И жених отламывал кусок хлеба, и макал его в соль, и съедал. А потом и невеста. И провожали их в шатёр, а из шатра выносили на подносе с красными цветами брачную рубашку невесты. И дарили каждому, кто пришёл, красную ленту или красный бумажный цветок. Красный – цвет счастья и радости, и свадьба потому красная. А с рубашкой невесты танцевала перед табором свекровь, и все дарили подарки родителям невесты.

– Я пойду погуляю, – перебила Анна. Танцы с рубашкой добили её окончательно. – Мне нужно подумать и… подготовиться.

Но Мирела всё же закончила рассказ:

– И выходила невеста из шатра женой, закручивала у лба тонкие жгутики и вплетала их в косу, надевали ей на голову красный платок. Вот на меня посмотри, как платок свит. И фартук на замужнюю надевают.

В этот момент в шатёр заглянул какой-то цыган, очевидно, муж Мирелы. Судя по всему, он уже знал про Анну.

– Я тебе ленты принёс, – сказал он. – Сделай из них цветы ей на венок.

– Можно мне пройтись немножко по лесу? – повторила Анна.

– Иди, что же… – ответил муж Мирелы. – Но подожди. Пусть с тобой идёт Илоро. Вдруг… Ты ведь можешь сбежать. Мы должны послушаться Петру. Он мудрый человек. Илоро, где тебя носит?

– Ладно. Пойду с Илоро, – Анна поняла, что возражать нет смысла, а от Илоро вполне можно сбежать.

Илоро найти было непросто, он появился только через полчаса (хотя были ли здесь часы и вообще время?). Они шли по лесу. Илоро играл на камышовой дудочке и почти не разговаривал с Анной. Казалось, таким образом он сочувствует ей и не хочет лишний раз лезть в душу. Попадались грибы, чаще всего крупные белые грузди, чистые, не червивые. Видимо, сейчас был конец лета или ранняя жаркая осень. Анна зачем-то собирала грибы в платок, будто их можно было переправить в наш мир, а ведь хотела сбежать. Илоро вдруг заметил, что на кустах ежевики и на траве, местами выгоревшей на солнце, бесцветной и сухой, блестит почти незаметная сеть паутины. Такую необычную паутину ни Анна, ни Илоро никогда не видели – тонкая-тонкая и переливается перламутром. Анна потрогала её, но паутина не порвалась, а от прикосновения расплелась в нитку. Анна заметила, что нитка ведёт к следующей сети, та тоже расплелась в свою очередь и позвала дальше. Паутины, видимо, устилали неведомую дорогу. Анна начала сматывать нить в клубок.

– Может, это волосы кешалий? Раз в этом мире есть ниваши, то наверняка и кешалии есть, – сказала она.

– Есть. Но я никогда их не видел.

Лес поднимался всё выше и выше, потом поредел. Анна поняла, что они у вершины горы. Они поднялись ещё и увидели, что лес с трёх сторон окружает гору и бесконечно тянется. С четвёртой стороны (наверняка это восток) виднелся вдалеке тот самый луг, на котором остановился табор. По лесу петляла река, в некоторых местах она была широкой, как канат, в других – тонкой, как волосок.

– Красиво, – сказала Анна.

– Ну да… красиво и скучно, – ответил Илоро. – Пойдём назад, уже темнеет. И сыро становится. Смотри, туман здесь какой.

Анна не заметила, когда появился туман – странный, густой, серебристый. Он стелился низко по земле небольшими облачками, облачка куда-то плыли, хотя ветра не было. Тем временем из паутины у Анны получился клубок. Кто-то сильно потянул за нитку назад и влево. Анна обернулась и увидела огромный светлый камень, похожий по форме на параллелепипед. На камне стояла девушка. Её белые волосы, густые и тонкие, как паутина, стелились по земле и растворялись в тумане.

– Кешалия! – восхищённо шепнул Илоро.

– Отпусти её, Илоро, – кешалия протянула руку к Анне. – Если она останется здесь, никто вас не спасёт. Она вернётся, не волнуйся.

– Меня будут ругать.

– Скажи, это я забрала у тебя Анну. Скажи, она будет ткать фату из моих волос. Уходи быстрее, иначе заблудишься в тумане.

– Ладно. Тогда я возьму с неё обещание. Не зря же мне из-за неё терпеть придётся. Анна, ты должна вспомнить то слово, которое никто из нас не помнит. Если ты спасёшь табор, тебе простят всё, даже побег перед свадьбой. И мне простят.

– Ниваш говорил, вы сами можете вспомнить, нужно только захотеть. Может, не все этого хотят?

– Все. Мы здесь слишком долго. Мы устали жить. Ты думаешь, здесь нам спокойно и хорошо? Нет. В этом мире есть всё, что нам нужно, но уже давно нет любви. Не то чтобы совсем нет, но её слишком мало.

– А если, допустим, вы умрёте – и окажетесь в месте, где ещё хуже… в аду… или как там.

– Я слышал, что Петру говорит: лучше страдание, чем пустота. Страдающий может заслужить прощение.

– Ладно. Я постараюсь не забыть. Видишь, я даже на руке записывала, а оно стёрлось.

– Уходи, Илоро. Когда пойдёшь, не оборачивайся, – сказала кешалия. – Анна, подойди ближе.

– Можно мне спросить? Я тут слышала… правда на мне рубашка королевы Аны? – вдруг спросила Анна.

– Правда. Но лучше не думай о ней и не гордись этим. Чтобы вернуться в мир живых, ты должна стать туманом. Отдай мне клубок.

Анна протянула клубок. Кешалия спрыгнула на землю и начала очень быстро обматывать Анну паутиной. Через несколько минут Анна почувствовала себя гусеницей в коконе. Потом и лес, и камень, и кешалия начали медленно исчезать, растворяясь в клубах холодного пара. Туман обволакивал Анну, её тело становилось прозрачнее и легче, и наконец она оттолкнулась от земли и поднялась над верхушками деревьев. Потом ещё выше, выше – и растворилась облаком.

В нашем мире Анна оказалась гигантской старой сосулей со множеством ледяных наростов. Она висела на крыше бассейна. Постепенно сосулька набирала вес, обрастая всё новыми наростами, сорвалась вниз и разбилась на крупные кривые льдинки. Мимо прошла бродячая собака и флегматично подняла на осколки лапу. Осколки увеличивались в размерах (вряд ли от собачьего полива), постепенно превращались в ледяные руки, ноги, туловище, голову – Анна, как душа, вышедшая из тела, видела ледяную скульптуру себя самой. Затем части тела потянулись друг к другу, точно намагниченные. Скульптура начала оживать и принимать человеческий облик. Удивительно, но на ней осталась одежда Мирелы.

Анна понимала, что заявиться в таком виде домой – слишком. Тем более мама видела, как Анна зашла в ванную. Наверняка там до сих пор закрыта дверь и льётся вода. Психушка на гастролях. Но не ночевать же на улице!

Пока Анна шла домой и тряслась от холода, она придумала малоубедительную версию своего исчезновения: она вышла из ванной, дверь случайно захлопнулась, потом пошла ко мне показывать костюм, который ей выдали для выступления в школе. Типа сейчас проходит городской конкурс детского творчества ко Дню Победы, Анну выбрали от нашей школы для выступления на районном уровне.

Если что, родителей на отборочные туры не пускают из-за угрозы ковида. Логика, конечно, железная: где фламенко и где День Победы?

Но у нас в школе и не такое бывало. В прошлом году, когда мы все торчали безвылазно по домам и учились онлайн, директор прислал распоряжение: к юбилею Победы подготовить клип. Типа все маршируют и поют под «Прощание славянки», каждый в своём интернетовском окошке. А три года назад Филёнков притащил в школу в качестве поделки картонный танк из коробки от двухстворчатого холодильника. И в этом танке выступал на сцене.

На этом фоне фламенко в цыганском костюме выглядит не так уж странно.

В общем, Анну опять поругали, но на этот раз в более лайтовой версии.

На следующий день Анна стала до меня докапываться: Василия нужно навестить в больнице. Она даже позвонила, сказала, что сестра, и выяснила номер палаты, а также что «состояние удовлетворительное» и часы приёма посетителей.

– Ну, слушай, это странно вообще, – я пытался отговорить Анну. – С чего бы мы к нему вот так нагрянули? И откуда мы могли про больницу узнать, ты подумала?

– Оттуда. Сообщения почитай в группе. Там пишут, что занятия завтра не будет, потому что тренер заболел.

– Ну и что? А про больницу мы откуда узнать могли?

– Да откуда угодно! Что мы, объяснять ему должны? Узнали – и всё.

– Иди сама, я тут при чём?

– Да не могу я сама, Рамиль, очнись! Как это выглядеть будет? Он сразу поймёт, что я влюбилась. А так мы типа от имени группы пришли поддержать. Что там приносят в больницу? Апельсины?

– Ну да, а то он дурак и не замечает, что ты влюбилась. И так знает. И вообще, апельсины вроде нельзя аллергикам. С едой идея не айс.

– Рамиль, пожалуйста! Ну он подумает, что я совсем ненормальная. Не понимаешь? Я же опозорюсь. Что ты меня подставляешь? Я хочу исправить ситуацию. Я виновата!

В общем, Анна забила на фламенко и мы поехали вечером в Мариинскую больницу.

Опять Анна меня использует. Я вообще планировал с Олесей сходить в кино.

Василий лежал в восьмиместной палате с какими-то невзрачными мужиками. Поздоровался с нами только один, остальные были заняты своими делами: кто ел, кто смотрел на планшете сериал, кто просто тупил. Вид у Василия был не очень распухший, но какой-то потерянный. Представляю себе: плыл себе в бассейне, бац – и в машине скорой помощи, ничего не помнишь, а потом ещё выясняется, что девушку послал куда подальше. Видимо, послала Анна не очень далеко, потому что на стуле рядом с кроватью Василия сидела… Капа. Это мне Анна успела шепнуть.

За привет от наших Василий вежливо благодарил, но чувствовалось, что мы нужны ему тут как собаке пятая нога. Тем более говорил он немного хрипло и с усилием. Анна вдруг выгрузила из рюкзака четыре бутылки воды Aquarium и пояснила, что мы принесли то, что он точно любит и что точно можно при аллергии.

Дебильная идея. Но я стоял и поддакивал.

Я ещё не успел подумать о том, каким образом Анна собирается незаметно выдрать Василию волосы, тем более у него довольно короткая стрижка, как Анна достала маникюрные ножницы, типа чтобы разрезать узел на пакете, в котором бутылки. Бутылки она деловито поставила прямо возле подушки Василия. И почти незаметно отрезала у него кусочек волос. Как она приложила их к своей голове, я так и не заметил, – неловко было смотреть в её сторону.

Мы явно мешали, поэтому я дёрнул Анну за руку, по-быстрому попрощался, и Анна тоже что-то проблеяла.

Когда мы вышли, она вдруг призналась, что теперь аллергия Василия передалась ей. У неё першит в горле и немеет язык. А ещё немного чешутся глаза. Этого только не хватало!

Рядом с кроватью Василия стояла стойка с капельницей, значит, ему нужно было серьёзное лечение, а вот куда теперь Анну тащить? В детскую больницу? Я перепугался. Анна тоже.

– Давай скорую вызовем, – сказал я.

– Не надо пока. Подожди. Может, пройдёт. Или это нервишки… не знаю. Давай минут пятнадцать погуляем, посмотрим, – предложила Анна. – Пойдём по Фонтанке, пока она не растаяла.

– Как ты?

– Пока терпимо.

Потом она добавила:

– Я вот что подумала: без магии жилось гораздо спокойнее. Не стоило с этим связываться. Пора развязываться.

– Странно, что ты это поняла только сейчас.

– Я же пыталась всё исправить, а получалось хуже. Вообще, мне нужно вернуться в табор Гулы, помочь им. Мне кажется, я за них… отвечаю, что ли.

– С чего бы ты за них отвечала?

– Ну… я просто поняла, что это часть меня, моего рода. И вообще, я их последний шанс.

Мы вышли на набережную, спустились по лестнице на лёд и пошли к Аничкову мосту. Под мостом виднелась широкая тёмная полоса промоины. Рядом копошились серые тощие чайки и воробьи.

– Мы дальше не пройдём, – сказал я. – Там вода уже.

Я вдруг заметил, что Анна шмыгает носом. У неё начинало отекать лицо.

– Слушай, по-моему, тебя реально разносит. Погнали назад в больницу!

Анна кивнула и вдруг побежала вперёд, под мост.

– Стой! Стой ты, дура! – орал я.

Но Анна с разбегу прыгнула в промоину, хрупкий лёд с треском проломился, и она провалилась в чёрную воду Фонтанки. Меня ошпарило паникой: а если утонет? Если это не вход в междумирье? Она что, взяла с собой последний ряд мониста? Она чуяла подвох с этим даром исцеления?

Самое странное, никто не заметил, как нырнула Анна. Парочка, зависшая на мосту, продолжала обниматься и смотреть на реку, никто из прохожих не остановился, по мосту проехал неторопливый троллейбус.

Я пошёл назад, к лестнице. Минут через пять Анна наверняка вернётся и догонит. Надоели уже её опыты и суперспособности.

Интересно, сколько времени пройдёт в междумирье?

Анна рассказывала, что подо льдом она заметила огромную усатую морду сома. (Сом? В Фонтанке?) Этот сом заглотил её, как только лёд проломился. Внутри сома было жарко, тесно и воняло. Они мчались с огромной скоростью, и Анну трясло – всё равно что в троллейбусе в час пик. Наконец сом остановился и выплюнул Анну в зале с горшками дворца нивашей. В зал выплыл только один ниваш – самый жуткий, молчащий, с бордовой бородой.

– Я хочу избавиться от всех способностей и ещё чтобы табор Гулы вспомнил слово и получил прощение. Откройте горшки с душами. Вы прямо сейчас, при мне, их откроете, а я отдам последнее золото. Вы всё время обманывали меня. Забирайте все свои дары, все способности, ничего мне от вас не нужно.

Ниваш молчал. Анна заметила жёлтые искры в его полупрозрачных глазах.

– Вот, я принесла последний ряд мониста. Открывайте горшки и берите.

– Мало. Дёшево, – сказал чей-то глухой, хриплый голос. Казалось, кто-то говорит через толстую подушку. Анна поняла, что это сом.

– Но у меня больше нет ничего.

Бордовобородый икнул. Изо рта вырвалась стая чёрных мальков. Пару секунд они странно подёргивались и вдруг всплыли кверху брюхом.

Сдохли.

– У тебя есть рубашка кешалий, – сказал сом.

Из носа ниваша медленно выползла пиявка и присосалась к его шее.

– Может, и есть. Но я же её не вижу и снять никак не могу.

– Отдашь ему рубашку и последний ряд мониста. И тогда он освободит души из горшков.

– А если не освободит?

Бордовобородый выпустил сильный фонтан воды на одну из нижних полок, точно выстрелил. Несколько банок разбились. «Кажется, не обманет», – подумала Анна.

– Да как я эту рубашку отдам? А монисто вот… – Анна протянула монисто нивашу. Он сунул его в рот и начал с хрустом пережёвывать. Изо рта потекла зелёная слюна, похожая на тину.

– Ты должна поцеловать его, – сказал сом. – Целуй его в губы!

Анна долго не могла решиться. Но ради людей… ради тех, кто столько веков страдает… Она подошла к нивашу, зажмурилась и прикоснулась губами к чему-то вонючему, гнилому, скользкому. Рот ниваша вдруг начал затягивать, как пылесос. Анна шарахнулась в сторону.

И вдруг на том месте, где стоял ниваш, поднялась огромная водяная воронка, проломила потолок дворца и утащила Анну. Анну несло по спирали с огромной скоростью и наконец шарахнуло обо что-то твёрдое, потом ещё раз и ещё. Это проламывается тонкий лёд над головой, поняла она. И наконец Анну вышвырнуло на поверхность. Она изо всех сил пыталась плыть к берегу в холодной воде среди ледяных осколков, похожих на куски битого стекла. Знакомый мост оказался слишком далеко.

Она заметила у берега девушку с длинными серебристо-белыми, точно седыми, волосами. Девушка стояла в облаке тумана и держала в руках тонкую прозрачную нить, похожую на рыболовную леску. Нить-леска сама поплыла к Анне, зацепилась за её правое плечо – и вытянула на берег.

Сугробы рядом с девушкой были гладкими, точно она была невесомой и не оставляла следов. Лес засыпал мягкий мокрый снег. От холода Анну било крупной дрожью, но от девушки исходило тепло, так что хотелось подойти к ней поближе и греться. Странно, что от этого тепла не таял снег. На голове у девушки переливалась небольшая корона из лунного камня. «Это королева кешалий Ана, – пронзило Анну. – Но ведь кешалии зимой спят! Что её разбудило?»

– Ниваш забрал не только мою рубашку – он вынул твою душу. Она теперь у него в горшке. Ничего уже не исправить. Ты наделала столько глупостей… Теперь ты должна разделить судьбу табора Гулы. Ты никогда не сможешь вернуться в мир живых. Иди к своему табору, Анна.

– Простите… – растерялась Анна. Она почувствовала, что одежда высохла и стало тепло. Тепло внушало надежду. – Я, может, смогу как-то вырваться… найти выход отсюда?

– Отсюда нет выхода. Я отнесу тебя в табор.

– Он же рядом…

– Нет. Уже нет. Здесь зима, здесь впервые наступила зима, и они поехали туда, где ещё тепло. Все цыгане табора Гулы собрались вместе и едут до тех мест, которые на земле принято называть югом, однако здесь нет ни юга, ни севера. Цыгане решили больше не прогонять Стантича, от которого ты сбежала. Тем более, сколько его ни прогоняли, он всё равно возвращался и пытался устроиться рядом с табором. Советую тебе всё же выйти за него замуж. Хочешь ты этого или нет, теперь будет так. Возьми меня за руку.

Анна протянула королеве руку, и туман превратился в метель – тёплую, точно это не снег, а тополиный пух. Они летели довольно быстро, но Анна успевала увидеть серые запорошенные реки с тёмными проталинами, заснеженные деревья, казавшиеся ватными игрушками… Они летели мимо гор и один раз промчались через длинное извилистое ущелье, которое, казалось, никогда не закончится. Глубоко внизу шипела и бесилась странная синеватая река.

За ущельем началась равнина. На лугах уже стало меньше снега, и наконец он пропал совсем.

Недалеко от берёзовой рощи по узкой дороге ехали телеги и кибитки. Их было так много, что Анна не сразу разглядела, где начало табора. Увидев королеву кешалий и Анну, которые спустились на землю, цыгане остановились. Кибитки сбились в кучу, люди повылезали и загалдели. Королева Ана тут же исчезла, не попрощавшись и сказав только одно: «Теперь у неё тоже отнята душа. Она так же проклята и останется с вами навсегда».

Судя по всему, про Анну уже были наслышаны все. Она поняла это из обрывков разговоров. Впрочем, вокруг начался такой шум и суета, что было невозможно понять, кто и что хочет сказать. Когда к Анне подошёл старик Петру, все отступили на почтительное расстояние, но продолжали галдеть.

– Что же ты пообещала Илоро? – Петру покачал головой. – Пообещала и не исполнила. Отправилась за свободой для нас, а вернулась проклятой.

Петру сделал движение, успокаивая цыган, – замолчите.

– Что же… пусть будет так. Мы потеряли последнюю надежду. Но я вспомнил старинную поговорку: «Поселилось терпение в камень – камень разбился, поселилось терпение в человека – он вытерпел».

Анна прикусила язык, чтобы не расплакаться, попыталась сосредоточиться вместо слёз. Уйти в панцирь. Не слышать. Да, она была неправа. Все они неправы, но неужели никто не заслужил прощения? Она вдруг вспомнила букву, свернувшуюся улиткой, – «Д». Буква потянула за собой завиток «е», сделала ещё два завитка – «в» и потянула за собой окончание.

– Дев! Девла! – закричала Анна. Но переорать гудящий табор было не так просто.

– Вспомнила… – тихо сказал Петру. И вдруг тоже крикнул: – Девла!

За ним повторило ещё несколько человек. Присоединились следующие. Анна увидела стайку крошечных, меньше синицы, белых птиц. Стайка покружила над дорогой, и птицы вдруг начали по одной садиться на плечо тем, кто повторил забытое слово. Где-то далеко отсюда разбивались глиняные горшки и из ледяной воды вылетали всё новые и новые стайки.

Белая птица села на плечо Анны и несколько раз чирикнула.

Я почти дошёл до лестницы, как вдруг лёд под моими ногами со скрипом треснул. Я испугался и ускорил шаг. Ботинки заливала вода, я чувствовал, как колеблется под ногами льдина.

Бежать я боялся.

– Вылезай, придурок! Быстрее! Куда понесло? – крикнул мне кто-то с набережной.

Последние шаги показались самыми сложными, я поскользнулся и чуть не упал. Когда я наконец выбрался на лестницу и обернулся, увидел Анну. Она как ни в чём не бывало шла по лопнувшему льду.

Никогда не видел, как начинает сходить лёд на реке, вот эти первые минуты (для питерца странно, конечно), но мне всегда казалось, что это долгий процесс и лёд ломается постепенно. А сейчас Фонтанка оттаивала буквально на глазах.

В какой-то момент мне показалось, что Анна уже идёт по воде. То есть она и шла в воде по щиколотку, но почему-то не тонула. Шла и бестолково улыбалась, и ей тоже орали: «Быстрее, дура!» Кто-то уже собирался набрать 112 и вызвать службу спасения.

А потом мы долго стояли на набережной и Анна рассказывала о своём последнем приключении. Надеюсь, оно действительно последнее.

Начался весенний дождь. Набережная стала скользкой, и мы катались по ней и падали. По Фонтанке плыли серые шумные льдины. Уже начинало темнеть, и вдруг откуда-то налетела огромная стая чаек. Никогда не видел столько чаек! Вообще-то, вечером птицы обычно не летают, люди удивлялись, останавливались и начинали их фоткать.

А вечером в новостях писали, что лёд совершенно неожиданно пошёл не только на Фонтанке, но и на Мойке, и на Неве, и на каналах, и всю ночь трещали, толкались, наползая друг на друга, старые льдины, точно торопились куда-то.

Я родилась 11 октября 1982 года в Москве, где благополучно живу по сей день. Несмотря на то что появилась я на свет в понедельник, на моём характере это, к счастью, не отразилось: характер у меня вполне воскресный и оптимистический. В детстве я мечтала стать балериной, но быстро поняла, что не выйдет: я неуклюжа, как гиппопотам.

На самом деле никакой я не писатель, потому что могу писать, а могу и не писать, а заниматься чем-то другим. Давным-давно я окончила филфак, я поучилась на режиссёра, потом на художника, но только одно искусство оставалось со мной всегда – музыка. Самое нематериальное и самое совершенное искусство. Как меня отдали в шесть лет петь в хор, так я тридцать лет и горланю. Кстати, в хоре я частенько пою партию баса и потому на моём надгробном камне завещаю высечь «Басиха» вместо «Здесь лежит великий русский писатель» (шутка).

Сочинять романы я начала, как только научилась писать. Сразу многотомные, конечно. Первая моя книга (два толстых ежедневника с картинками) была про Кикизюльку (некоторое подобие колобка, только с ножками и бантиками-кудряшками). Это непонятное существо странствовало в поисках друзей, попадая в царства Зимы, Весны, Лета и Осени. С сюжетом в ту пору я не дружила, и несколько сотен страниц заняло описание увиденного Кикизюлькой в дороге. Эдакие путевые заметки в духе «Путешествия из Петербурга в Москву». История без начала и без конца.

Немного повзрослев, ближе к сорока годам, я написала ещё несколько книжек: повести «Литеродура», «Поймать Внедорожника», «Мишангел», Gloria Mundi, а заодно эпопею о Великой Отечественной войне «Улица Ручей» (сейчас готовы два тома из трёх).

Руководитель редакционной группы Полина Властовская

Ответственный редактор Елена Абронова

Художественный редактор Татьяна Сырникова

Литературный редактор Елена Соковенина

Арт-директор Елизавета Краснова

Дизайн обложки Елизавета Краснова

Иллюстрация к обложке Вера Солнцева

Корректор Татьяна Князева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

ТурбоВИЧ – сленговый термин, означающий заболевания ВИЧ-инфекцией и туберкулезом одновременно. Прим. ред.

Всю эту чушь (англ.).

Острое блюдо из тушёной капусты, картошки, риса и мяса. Прим. ред.