© В. Сорокин, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Накануне того самого дня Алине приснился дурацкий сон:

Она идёт после школы со своей любимой учительницей биологии по Интернациональной улице, как обычно, до поворота на улицу Фрунзе, учительница что-то рассказывает ей о медицине и анатомии, потому что Алина уже год как решила, что после школы поедет поступать в Киев, в медицинский институт. О чём бы учительница ни рассказывала, это было всегда очень интересно и ново, Алина слушает её умную речь, как и всегда, не только с интересом, но и с удовольствием, потому что учительница переехала в Евпаторию из Ленинграда и говорит правильно, без южного акцента, совсем как дикторы в телевизоре или известные советские актёры. Они доходят до поворота, учительница поворачивается к Алине и произносит своим спокойным, уверенным, слегка кошачьим голосом:

– Учи латынь, но не просто так, а собирай гербарий или бабочек и записывай их латинские названия, чтобы привыкнуть к этому великому языку. Не забывай, что он хоть и мёртвый, но раньше на нём говорила вся Европа.

Учительница кивает Алине и улыбается своим небольшим, пухлым, кошачьим лицом. И вдруг Алина произносит:

– Наталья Родионовна, пожалуйста, научите меня правильно какать.

Это так неожиданно глупо, ужасно и дурасссно, что Алине становится страшно стыдно и она застывает на месте, как дерево. Она ждёт, что учительница скажет ей что-то беспощадно умное и унизительно резкое, отчего Алина побежит домой и будет долго рыдать в подушку и кусать свой кулак. Но совсем та вдруг спокойно произносит:

– Как захочется – приходи.

И вот Алина идёт к ней. Ночь. Евпатория спит, улицы темны, пыльно-душны, непривычно узки и завалены всяким хламом. Алина сворачивает на улицу Фрунзе, та вообще сузилась невероятно и наполнена рухлядью, как помойка. Алине приходится протискиваться, перебираться через всё это трухлявое, ветхое, рассыпающееся, а иногда и ползти. Наконец, она находит дом учительницы. Он такой маленький, кособокий, гнилой, как старый курятник соседей. Роскошное абрикосовое дерево сжалось до ободранного куста с засохшими ягодами, а вместо каменного крыльца здесь какая-то квадратная дверца, словно форточка.

Алина пролезает в эту форточку и вдруг оказывается в огромном пространстве. Это лес невероятных деревьев, широченных и уходящих ввысь мощными кронами, которые в вышине переплетаются, пропуская редкие солнечные лучи. В лесу сумрачно и великолепно. У Алины замирает сердце от величия этого леса.

– Пришла? – раздаётся голос учительницы.

Наталья Родионовна выходит из-за гигантского дерева. По сравнению с ним она – шахматная фигурка с кошачьей головой.

– Раздевайся.

Трепеща, Алина раздевается догола.

– Теперь пошли на полянку.

Учительница берёт её за руку и ведёт по лесу на небольшую поляну. Пробившийся сверху солнечный луч освещает её.

– Присядь, – звучит спокойный умный голос.

Алина опускается на корточки. Под ногами мягкие огромные листья, попадавшие с великих деревьев.

– Теперь успокойся и какай правильно, как ответственный и внимательный ученик нашей советской эпохи, который знает чем инфузории отличаются от обязательных домашних заданий медицинских кибернетиков геометрического труда космического гербария matricaria chamomilla чтобы в кабинете завуча накопление корневых минеральных веществ мясомолочных запасных ног директора знало подвиги восьмого “Б” если внимательные пробирки будут наполнены проросшими семенами магния и натрия а те в свою очередь принесут удобрительное освобождение квадратным сельскохозяйственным растениям…

Алина начинает какать, слушая этот спокойный, умный голос, ей так хорошо сидеть в солнечном луче на тёплых огромных листьях, так приятно, что она цепенеет от удовольствия и начинает благодарно всхлипывать, понимая, что теперь какать всю свою жизнь будет только в этом волшебном лесу, который открыла ей мудрая Наталья Родионовна, и всё в жизни Алины будет теперь правильно и хорошо, она всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает. И просыпается.

Очнувшись в ночи, она поняла, что очень хочет в туалет по-большому. Она встала, босая пошла по освещённому луной коридору, миновала дверь кухни, вошла в туалет, совмещённый с ванной, включила свет, зажмурилась. Глазам стало ярко. Ванна была наполнена водой, и на полу всё было заставлено кастрюлями, бидонами и банками с водой, которую, как всегда, ещё с августа стали давать только по утрам. Алина села на большой старый унитаз с новым, сделанным дедушкой деревянным кругом и стала какать. Это был не понос. Просто почему-то захотелось ночью, что случалось с ней очень редко. “Дыню ела, рис с кабачком, котлету…” – стала сонно вспоминать она. Закончив, подтёрлась нарезанной газетой “Крымская правда”, дёрнула металлическую ручку на цепочке, уходящей к висящему наверху зелёному бачку. С рёвом хлынула вода. Потом бачок заурчал.

Алина вернулась в постель. Бабушка спала на своей кровати с медными шарами, похрапывая и пришепётывая.

Накрывшись пустым пододеяльником, Алина вспомнила сон, застонала от своей глупости, потом засмеялась в подушку. И заснула.

Концлагерь был небольшим, на две тысячи женщин, совершивших преступления против Рейха. Восемь бараков стояли вокруг старого кирпичного здания, где были: пошивочная мастерская, прачечная, гладильная, мыловаренный цех, гараж с грузовиком и “опелем” коменданта, мехмастерская. Мужчины были: комендант лагеря, унтерштурмфюрер Мальц, его заместитель – штурмшарфюрер Тышлер, водитель Клаус, четверо ремонтников и взвод охраны СС. Надзирательницами были двенадцать женщины в форме вспомогательных войск СС. Начальниками цехов были поставлены женщины из заключённых. На кухне и в бане тоже работали заключённые; у СC, естественно, были свои повара и своя кухня. Лагерь шил солдатское исподнее, полотенца, наволочки, пододеяльники и варил мыло. Раньше семья Маришки жила в Котбусе, её отец был немец, рабочий, сочувствующий коммунистам, а мать – венгерка из-под Шопрона. Их всех арестовали в 1941-м за то, что по ночам слушали английское радио. Отец пропал. Маришку с матерью отправили сначала в большой лагерь под Мюнхеном, но потом разделили – Маришка оказалась в бельевом лагере, а мать поехала куда-то на восток. Куда – Маришка так и не узнала. К этому времени Маришке исполнилось семнадцать лет. Она работала в пошивочном цеху и шила наволочки. Однажды во время короткого обеденного перерыва, выйдя из длинного дощатого сортира, Маришка нашла на земле майского жука, положила его на липовый листок, присела на корточки и произнесла:

Маришка стала заворачивать жука в листок, чтобы, как положено, зашвырнуть его повыше в небо, но вдруг над ней раздалось зловещее:

– Ты что здесь ковыряешься, сучка?

Маришка оцепенела. Это был голос надзирательницы Ирмы по прозвищу Пружина. Вместо плётки или палки та ходила всегда с длинной узкой пружиной, вделанной в деревянную рукоятку. От этой пружины на спинах у заключённых оставались живописные синяки, похожие на татуировку. Несмотря на относительно миловидное лицо, Ирма всегда была налита злобой. Она была невысокой, с длинными руками, хранящими в сильных узловатых пальцах опыт крестьянской жизни. На Ирме была серая форма вспомогательного подразделения СС: серая пилотка, не очень длинная юбка, мужские сапоги, ремень и кобура с пистолетом.

– Встать! – Пружина ударила по идеально начищенному сапогу надзирательницы и кратко прозвенела.

Маришка встала, повернулась.

– Что у тебя в руке?

– Жук, Frau Aufseherin[2].

– Жук? Покажи!

Маришка разжала кулак. Жук лежал, шевелясь, в смятом липовом листе.

– Зачем тебе жук?

Маришка рассказала. Возникла пауза. Маришка внутренне сжалась, ожидая удара пружиной. Но удара не последовало.

– И так делали ваши девки?

– Да, Frau Aufseherin.

– И помогало? – Пружина постукивала по сапогу, позванивая.

– Да.

Ирма зло усмехнулась.

– И тебе помогло?

– Помогло, Frau Aufseherin.

– Жук принёс женишка?

– В меня после этого влюбился один парень, Frau Aufseherin.

– Трахнул тебя?

– Нет. Мы ходили в кино и целовались.

Ирма помолчала, постукивая пружиной по сапогу.

– Как его звали?

– Хорст.

– И где твой Хорст?

– Не знаю, Frau Aufseherin.

– Выкинь эту дрянь и ступай работать.

Ирма не ударила Маришку на прощанье. День прошёл как обычно: полосатые робы заключённых женщин, их унылые лица, команды, окрики, удары. Ночью, засыпая в своей кровати, Ирма думала всё о том же: почему у семи из двенадцати надзирательниц есть парни из взвода охраны, а у неё – нет. Даже такие уродины, как Эльфриде и Йоханна, нашли себе пару и отдаются парням в кладовой или в бельевой, а она, красивая Ирма, до сих пор ходит одна. Солдаты словно не видят её. Хотя она болтала больше обычного, шутила и вообще всячески заигрывала, привлекая к себе внимание. А результат – ноль.

Как сомнамбула, она заходила в бельевую или кладовую, когда их покидала очередная пара, и втягивала ноздрями запах пота и спермы. Её трясло от желания и бессилия. Это трансформировалось в злобу, и пружина Ирмы гуляла по полосатым телам заключённых. Она лупила их беспощадно. Пружина звенела. От Ирмы шарахались. Одной заключённой она выбила глаз. Польскую девку забила до бесчувствия. Старшая надзирательница сделала ей замечание: скот не калечить. Ей казалось, что подельницы подсмеиваются над ней. Засыпая, она засовывала кулак между ног и сжимала его ляжками. Работа в лагере, конечно, была противной. В феврале 44-го она нашла её по объявлению в газете, когда уже полгода проработала в ганноверском военном госпитале сиделкой и уборщицей. До этого она успела поработать на консервном заводе и в прачечной. Там было трудно, она валилась на кровать в конце дня как труп. А в госпитале было полегче, но платили гроши. Четырёх братьев забрали в вермахт, на Михеля уже пришла похоронка из Украины, трое воевали где-то восточней, в чёртовой России, письма от них перестали приходить. Старая мать-вдова не справлялась с крестьянским хозяйством, на работников нужны были деньги. А в лагере платили неплохо: 102 марки. Почти как на консервном заводе. Семьдесят она посылала матери в деревню, на остальные что-то позволяла себе, когда отпускали в местный городок: кино, мороженое, какао со взбитыми сливками в красивом кафе “Шарлотта”. Там сидели штатские и военные, но к ней ни разу никто не подсел.

“Словно заговорённая…” – думала она.

Как и все женщины в её деревне, она верила в заговоры и проклятия. Очень хотелось парня. Парня хотелось. Очень. Чтобы обнимал, говорил, лелеял и брал, брал по ночам. Теперь уже просто даже назло другим. И эта дурочка с жуком подтолкнула её. Сразу за колючей проволокой лагеря был луг, за ним – маленькая роща. Кончался апрель, жуки уже летали. И летали они, как она помнила по деревне, всегда вечерами. Отпросившись после ужина на прогулку у старшей надзирательницы, она вышла из лагеря, миновала луг и вошла в рощу. Солнце заходило. В роще росли дубы и берёзы. Прямо за рощей был овраг, куда сбрасывали из лагеря пристреленных больных и умерших. Их слегка присыпали землей. Из оврага смердело. Встав над оврагом, Ирма стала смотреть на заходящее солнце. И вскоре заметила жуков, летящих через дальнее поле к рощице. Солнце золотило их подкрылья, и жуков было хорошо видно из рощи. Большинство, пролетая поле, сразу поднимались выше и садились на берёзы. Один жук летел низко. Сняв пилотку, Ирма побежала и сбила его пилоткой. Он упал на край оврага. Выхватив его из травы, она надела пилотку, вошла в рощу, сорвала пару дубовых листьев, завернула в них ворочающегося и поскрипывающего жука, повернулась к солнцу, произнесла заклинание и изо всех сил зашвырнула жука в вечернее небо.

И вернулась в лагерь.

Прошёл день, другой. Ничего не изменилось в её жизни. Солдаты так же смотрели сквозь неё.

Первого мая комендант устроил пикник в честь национального Дня труда. Были офицеры, командиры отделений взвода и надзирательницы. Как положено, разложили майский костёр. Двое из взвода хорошо играли на аккордеоне, роттенфюрер Хюттель, выросший во Фленсбурге на севере, пел любимые морские песни. Голос у него был прекрасный, не хуже, чем у Ханса Альберса:

Пели и другие. Сабина с шарфюрером Шпрёде спели дуэтом “Liebe kleine Schaffnerin[4]”. Все подпевали, раскачиваясь. Из городка завезли пива, шнапса, жареных цыплят и сосисок. Глотнув для храбрости шнапса, Ирма вызвалась спеть популярную у солдат “Drei Lilien”[5]. Голос у неё был никакой; старалась, из кожи вон лезла, вся раскраснелась. Песню любили, все ей подпевали. А после того как совсем стемнело и костер прогорел, подвыпившие мужчины стали обнимать и тискать захмелевших надзирательниц. Некоторые парочки двинулись в рощу. А к Ирме даже никто и не подсел.

Ночью она рыдала. Две из четырёх коек в их комнате были пусты, а пьяная толстуха Хермине храпела вовсю.

Год протянулся как десять. Парня не было. Работу свою она всё сильней ненавидела. Дважды брала отпуск и ездила к матери в деревню. Двое братьев пропали без вести, один писал странные письма, в конце каждого рисуя розу с перепончатыми крыльями. Ирма целовала эти розы. Мать стала неразговорчивой и делала по дому всё как машина. Но Ирма наняла для неё постоянную работницу. Когда через пару недель вернулась в лагерь, там произошли изменения: стало много молодых полячек, чешек, венгерок, русских и украинок. Вместо двух тысяч в лагере было уже три тысячи шестьсот двадцать три заключённых. Шили они по-прежнему солдатские исподние, простыни с наволочками, но в мыльном цеху, помимо варки мыла, проваривали в мыльном растворе окровавленные бинты, проглаживали их и снова сворачивали. Кровавые бинты завозили грузовики из госпиталей почти каждый день. Кучи этих бинтов пахли смертью. В конце 44-го фронт приблизился, слышна была канонада, летали по небу и дрались между собой самолёты. Чувствуя катящуюся на Германию армию врага, эсэсовцы зверели: слабых и больных женщин пристреливали беспощадно, ров за рощей был почти полон. Надзирательницы тоже озлобились, лупили палками и плётками направо и налево. А Ирме, наоборот, почему-то совсем расхотелось бить женщин своей пружиной. Внутри у неё нарастала тревога и предчувствие плохого, что больше её и надвигается на всех них, как ледник. Пружину она повесила на гвоздь и ходила по баракам и цехам без неё. Стали поговаривать об эвакуации лагеря, провели учебную эвакуацию. Во время “эвакуации” пристрелили двух женщин. Заключённых было положено гнать пешком до городка, потом грузить в вагоны. Но до этого дело не дошло: в январе 45-го после массированных бомбометания и артподготовки началось мощное и быстрое наступление Красной армии. Танки ударного полка полковника Вырыпаева ворвались в городок и смяли оборону. Немцы бежали. Танки пошли веером по деревенским окрестностям, расстреливая дома и поливая из пулеметов всё живое. Три танка выкатились к лагерю, один раз выстрелили по зданию бельевого цеха и проломили ограждение. Им никто не сопротивлялся: эсэсовцы-охранники удирали из лагеря на двух битком набитых грузовиках. Ирма, Берта и один солдат замешкались с вещами в кладовой, в это время танк выстрелил по крыше здания. Побросав вещи, они выбежали, а грузовики дали ходу. Оставшиеся побежали за грузовиками. Танки стали стрелять по грузовикам, те прибавили ходу и скрылись. Трое продолжали бежать за грузовиками. Сидевшие по баракам заключённые высыпали танкам навстречу. Один танк погнался за тремя беглецами, стреляя по ним из пулемёта. Берту и солдата скосило очередью. Ирма остановилась и подняла руки.

Танк подъехал – большой, выкрашенный белой краской, с красной надписью “За Сталина!” на башне. На броне сидели четверо солдат из двух приданных танковому полку рот, составленных из уголовников: рядовые узбеки Шарипов и Каримов, осетин Джанаев и тамбовчанин Витька Баранов.

– Хенде хох! – прокричал Витька своим высоким наглым голосом одну из пяти фраз, которые выучил по-немецки.

Но Ирма и так держала руки кверху. В незастёгнутой серой шинели, чёрных сапогах и серой пилотке она стояла, глядя на танк. Верхний люк танка открылся, выглянул командир, лейтенант Козлов. Его серое, постаревшее за годы войны лицо со впалыми щеками и тусклыми глазами ничего не выражало. Он был разочарован, что погнался на своём ударном танке за бабой.

– Мадамка отстала, тащь командир! – объяснил ему Витька. – Раш-ш-ишите разобраться?

Ничего не произнеся, лицо Козлова исчезло, люк захлопнулся.

С автоматом в руке Витька спрыгнул с танка на замёрзшую, слегка припорошенную снегом землю. Узбеки заворочались, чтобы тоже спрыгнуть, но Витька предупредительно поднял руку:

– Отзынь на полкило!

Солдаты остались сидеть на броне. Танк резво развернулся и, чадя выхлопом, поехал в сторону лагеря.

В белом поле остались стоять Витька и Ирма.

Витька направил на неё автомат:

– Раздевайсь!

Она не поняла.

– Раздевайсь, сучара! – повысил он голос и добавил: – Капут-цурюк, бля!

Она поняла. Сняла шинель, положила на землю и снова встала с руками кверху.

– Раздевайся, пизда, я чо сказал?! – закричал Витька.

Ростом он был меньше Ирмы, в грязном ватнике, подпоясанном солдатским ремнём, ватных штанах и шапке-ушанке с красной звёздочкой. Лицо его было почти мальчишеским.

Несмотря на свои восемнадцать, он был урка со стажем, уже трижды судимый за кражи и грабежи. Из последнего колымского лагеря по срочному спецпризыву для уголовников, чей срок не превышал два года (а Витька и получил тогда двушку за кражу), он попал в Белоруссию, в армию маршала Рокоссовского, и участвовал в операции “Багратион”. Год на фронте шёл за год в лагере. По блатным понятиям, пойдя на сделку с лагерным начальством, он “ссучился”, но тогда ему было плевать – сидеть на Колыме в военные годы было несладко даже в блатном, привилегированном бараке, тем более что он ходил там в “шестёрках”, прислуживая авторитетным ворам.

Немецкие пули облетали Витьку: одна разорвала ему ватник под мышкой, другая обожгла скулу. Он был уверен, что это из-за алюминиевого крестика, что ещё со второго лагеря висел у него на шее и на котором дружбан по бараку, одесский вокзальный вор Канатик, нацарапал гвоздём: “Спаси и сохрани!”

– Гельд абгемахт давай, сучара! – Витька направил автомат на Ирму.

Она вытащила из кармана тридцать рейхсмарок с мелочью и протянула Витьке. Скинув шерстяную перчатку, снятую им с убитого немца, он выхватил уже бесполезные деньги из Ирминой руки. Не пересчитывая, сунул в карман и нервно облизал тонкие губы:

– Раздевайсь!

Она не поняла.

– Раздевайсь, сука, чо стоишь, бля?! – закричал он, подкинув её серую юбку дулом автомата.

Она поняла. И стала раздеваться. Сняла портупею с кобурой. Положила на шинель. Сняла китель. Потом сняла юбку. Тоже положила на шинель. Сняла исподницу. Сняла лифчик. Сняла длинные, обтяжные до самых сапог, трусы. И осталась стоять перед Витькой голой, в одних сапогах.

– Лягай! – Витька указал автоматом на шинель.

Она поняла, легла и развела ноги. Не отрывая от неё взгляда, Витька положил автомат рядом, расстегнул ширинку, лёг на Ирму и со словами “Молчи, сука!” стал тыкаться в её пах, ища входа. Вход не находился. Тогда он громко харкнул себе в горсть, смазал слюной член, грубо подхватил её под колени, навалился и сразу вошёл – резко и больно. Она застонала. И вдруг заметила татуировку на кулаке у Витьки: жук.

Жук!

На кулаке был вытатуирован жук!

Кликуха у вора Витьки Баранова была – Жучок.

– Молчи, сука! – выдохнул он с нарочитой злобой и стал насиловать её, быстро и сильно.

Свой первый половой акт Витька совершил в четырнадцать лет с двадцатилетней проституткой. Последний был в пересыльном лагере в Котласе, когда шестеро блатных затащили в холодный предбанник двух женщин, подняли им юбки с исподницами и завязали над головами. Эти безликие и безголовые женские тела долго насиловали при свете мутного окошка. Витька был один из шестерых. Ему очень понравилось тогда.

Сейчас он насиловал Ирму, зло бормоча в такт движению:

– Молчи, сука, молчи, молчи, молчи…

После того как Ирма увидела жука на руке Витьки, она забыла про боль. Боль ушла сразу, испарилась, уступив место тому, что мучило и разрывало её изнутри весь этот последний год. Это большое, желанное и бесконечно нежное навалилось на неё сейчас, как облако, вместе с Витькой и стало наполнять, наполнять, наполнять с каждым его движением.

Витька и был этим чудом, пахнущим соляркой, махоркой и давно не мытым мужчиной. И говорил на чудесно непонятном языке.

“Жук!” – подумала она и радостно улыбнулась, осознав, что с ней происходит настоящее чудо.

Настоящее чудо.

Кончив, Витька отвалился, встал, тяжело дыша. Раскорячив ноги, стал застёгиваться. Лицо его раскраснелось. Слетевшая с головы шапка лежала возле Ирмы.

– Вот так, сука, вот так… – бормотал он.

Голая Ирма лежала на своей шинели, разведя ноги в сапогах и глядя на Витьку, на это чудо в грязном ватнике, чудо с пылающим мальчишеским лицом и взъерошенными, слипшимися русыми волосами. В этом парне всё было чудесно. На фоне серого зимнего неба Витька стоял молодым богом, обожаемым и бесконечно любимым. Глаза Ирмы наполнились слезами, сердце её сжалось.

Застегнувшись, Витька шмыгнул носом, взял автомат, поднял шапку, нахлобучил себе на голову и воровато огляделся. Он заметил портупею с кобурой, лежащие на шинели Ирмы. Вынул из кобуры маленький браунинг, сунул в карман. Снова огляделся. Вокруг было только заснеженное поле. В полуверсте, в лагере, слышались человеческие голоса и радостные крики.

– Вот так, бля, – произнёс он без злобы, повесил автомат на плечо, повернулся и зашагал к лагерю.

Ирма вскочила на ноги:

– Warte![6]

Он обернулся, не поняв.

– Warte, bitte, warte![7] – выкрикнула Ирма и пошла к нему.

– Чево?

Она шла к нему, протягивая руки. Глаза её были полны слёз, лицо дрожало. Всё её тело было наполнено любовью, это чудесное облако впервые в жизни вошло в неё.

– Чево?

Он попятился.

– Verlass mich nicht, bitte, mein Liebster, ich liebe dich, ich liebe dich[8]… – забормотала она, пытаясь его обнять.

В её лице Витька увидел то, что ему было непонятно. Непонятное его с детства пугало и выводило из себя. Когда он шестилетним увидел, как корова не может разродиться (теленок шёл ногами вперёд), он убежал на сеновал и, уткнувшись лицом в сено, рыдал и трясся. Потом всякий раз, сталкиваясь с непонятным, он стал действовать решительней.

Ирма схватила его за ватные плечи:

– Hab so lange auf dich gewartet![9]

Её лицо надвинулось. Витька вдруг увидел это лицо, наполненное чем-то таким большим, плотным и невероятно серьёзным, что оторопел. Это плотное и большое хотело Витьку. Хотело его всего, навсегда. Это желание исходило от лица этой немки, словно плотный невидимый свет. Витькино сердце застыло от ужаса.

Молниеносным движением он выхватил из валенка кортик СА, ловко украденный им у мудака Морушко из первой роты, и всадил его в голый живот Ирмы.

Не заметив удара, она продолжала бормотать своё, держа его за плечи. Вытащив нож, он отскочил назад. Она же по-прежнему стояла с протянутыми руками, бормоча и улыбаясь дрожащими губами. Из её глаз текли слёзы; тонкая струйка тёмной, смешавшейся со спермой крови тонко и скупо текла по внутренней стороне её бёдра.

Из незаметной раны в животе просочилась другая кровь – алая. И закапала на снег.

Ирма замолчала, опустила полные радостных слёз глаза. И посмотрела на свою рану.

– Вот так, бля… – пробормотал Витька.

Опустившись вниз, лицо её перестало давить на него невидимым светом. Замершее сердце Витьки ожило и тяжко забилось, как после кружки чифиря.

– Вот так, бля…

Справляясь с оторопью, он сунул нож в валенок, где для этого невероятно красивого оружия Витькой были заботливо вшиты кожаные ножны. Хотел сплюнуть, но в пересохшем рту слюны не нашлось. Он вдруг почувствовал, что как-то сильно, как-то очень устал, словно день проработал, как фраер, на лесоповале. Пугливо глянув на Ирму, он повернулся и быстро пошёл к лагерю.

А потом побежал, побежал.

Побежал.

– Nein! – вскрикнула Ирма, заметив, что её чудо удаляется. – Nein! Nein! Bitte…[10]

Но тут боль заставила её схватиться за живот и присесть.

– Nein, nein, nein… – зашептала она.

Боль стала сильной, нестерпимой. Ирма застонала, упала на мёрзлую землю, поджав ноги к животу.

Кровь текла из раны сквозь пальцы, согревая их.

Тёплая, тёплая, тёплая кровь.

Вместе с кровью жизнь стала покидать тело Ирмы.

Она поискала глазами фигуру убегающего чуда. И не нашла. Вокруг было лишь белое поле.

Веки её прикрылись.

И побелевшие губы произнесли последнее слово:

– Жук.

К вечеру повалил снег и стал заносить скорчившееся остывающее тело Ирмы.

Утром на этом месте возник сугроб, из которого выглядывал носок хорошо начищенного сапога. Но вскоре пропал и он.

Моник, сорокадевятилетняя профессор факультета германистики старого университетского города Германии, 15 ноября 2021 года сделала себе третью прививку от ковида. В мае ей посчастливилось совершенно случайно уколоться AstraZeneca (организовано всё было безобразно, вакцин, которые производили в Германии, почему-то не хватало, прививали дико медленно, вначале только стариков и работников хосписов, потом врачей, все сидели по домам и тупо ждали своей очереди, которая официально у Моник была только на конец июля), за вторым уколом в июне она ездила во Франкфурт к семейному доктору отца. И теперь, посоветовавшись с кем только можно, решила уколоться Moderna. В их городе с этой вакциной была проблема: в конце года врачи всех кололи только Pfizer – BioNTech. Но у её подруги, ровесницы, после второго укола этой вакциной в августе начался опоясывающий лишай, промучивший её почти три месяца. И Моник выбрала Моderna. Для Моderna в городе был организован Impfbus[11] с живой очередью. Раз в неделю, по средам, он приезжал и стоял на центральной площади города возле ратуши. Туда приезжали колоться и из соседних деревень. Отстояв в очереди с девяти утра почти три часа под омерзительным мелким дождём, Моник привилась. Дома к вечеру её стало знобить, поднялась температура. Приняв таблетку парацетамола и двадцать капель диазепама, она заснула.

И увидела сон:

Президент маленькой европейской страны дремал на волновой кровати, когда на тумбе чёрного дерева слегка завибрировал его платиновый смартфон. Кровать так мягко и деликатно покачивала его шестидесятивосьмилетнее тело, что приподнимать веки не хотелось. Просто совсем не хотелось. Но смартфон журчал-вибрировал, а значит, был серьёзный повод это сделать. Протянув загорелую руку с короткими пальцами, он взял смартфон, нажал кнопку.

– Господин Президент, доставили.

– А… – вспомнил он. – Хорошо.

Положив холодный прибор на место, он потёр лицо, мягкое от только что принятой турецкой бани, выдохнул и одним движением мускулистого тела легко встал с поролоновой волны. Президент был невысок, приземист, широкоплеч, лысоват, с широкой шеей и крупной головой; черты его смуглого, чернобрового, волевого лица были правильными, если не считать маленьких мясистых ушей, словно случайно прилепленных к голове. На Президенте было только махровое полотенце под цвет его тела.

Сбросив влажное полотенце на пол, он прошёл в душевую из тёмно-зелёного жилистого мрамора. Три широкие душевые лейки нависали слева, но Президент двинулся не к ним, а к трём медным вёдрам, висящим на цепях справа. Встав под ведро, он дёрнул ручку. Ведро стало крениться, обдавая президента ледяной водой. Окатившись, он глухо ухнул, тряхнул головой и на крепких ногах зашлёпал в раздевалку. Там уже ждал слуга. Обтерев тело Президента, он деликатно обрызгал его кёльнской водой и помог одеться. Облачившись в просторные бежевые брюки, рубашку без рукавов и лёгкие ботинки, Президент вышел из раздевалки, покинул банно-спортивный комплекс, сел за руль одноместного электромобиля и поехал во дворец. Следом двинулся широкий электромобиль вооружённой автоматами охраны. Дорога плавно зазмеилась по ухоженному парку.

Буки, пихты, ивы, магнолии и всевозможные можжевеловые растения в сочетании с огромными камнями виднелись кругом. Идеальная подстриженная трава зеленела между ними. Проплыл остов великого пятиобхватного дуба, увитый хмелем и диким виноградом; потянулся дивный пруд с любимой беседкой и парой неразлучных лебедей, фонтан с мифологическими скульптурами; показалась гигантская цветистая клумба, в которой копошились четверо садовников. Они встали и поклонились Президенту. Он ответно кивнул. Обогнув клумбу, президент свернул на центральную липовую аллею, широкую и прямую. Расступаясь, вековые липы открывали впереди величественное здание дворца в викторианском стиле. Наплывая, дворец рос, гостеприимно расширяясь. Аллея оборвалась кругом с крестом, замощённым красным карпатским гранитом. Электромобиль пересёк крест и остановился у парадной лестницы дворца.

Стоящие на входе гвардейцы в ало-золотисто-фиолетовых мундирах вскинули винтовки на плечи, вытянув молодые лица.

Быстро поднявшись по розоватым ступеням, Президент вошёл в плавно раскрывшиеся двери. В огромном вестибюле с колоннами его ждал секретарь-референт Стефан. Они уже виделись сегодня, так что двинулись молча, пересекли зал, поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в одну из комнат. Здесь в ампирном кресле сидела полноватая девушка в светлом летнем костюме. Неподалёку стоял рослый мужчина в сером. Пухлое лицо девушки было заплаканным, тушь ресниц текла. Запястья её полных рук стягивали наручники. Завидя Президента, девушка всхлипнула и быстро встала, держа скованные руки перед собой.

– Здравствуй, Валерия! – громко произнёс Президент и вдруг нахмурил свои чёрные брови. – Нет… Что это?

Он шагнул к ней, ткнул коротким пальцем в наручники.

– Что это?!

Серый быстро подошёл:

– Господин президент, полковник Шешен распорядился.

Девушка зарыдала, держа руки перед собой.

Президент повернулся к Стефану:

– Арестовать!

– Слушаюсь! – ответил тот, приложил смартфон к уху и отошёл в сторону.

– Ну что, что, что это, я вас спрашиваю?! – Президент взял девушку за обездвиженные сталью руки. – Идиоты! Какие идиоты! Что это, дубина?!

Серый встал навытяжку.

– Что стоишь, болван, снимай! – рявкнул на него Президент.

Серый снял с девушки наручники. Она зарыдала громче, закрыв лицо руками.

– Валерия… Валерия… – забормотал Президент, достал из кармана пакетик с бумажными салфетками, вытянул пару и, отняв пухлые пальцы девушки от её зарёванного лица, принялся вытирать его. – Чёрт знает что… прости, прости моих костоломов… идиоты, ну просто имбецилы… садись… присядь, пожалуйста…

Он усадил её в кресло.

– Воды сюда!

Принесли воды. Со стаканом в руке Президент склонился над плачущей:

– Выпей, девочка моя. Выпей и успокойся.

Валерия выпила воды. Он бережно вытирал ей лицо.

– Всё, всё позади… идиотов больше не будет. И вообще, пошли отсюда. Ты с дороги, голодная?

Девушка всхлипывала.

– Голодная, а как же… Накрыть нам в малой столовой, живо!

Тодд был большой и громкий. В нём всё было большое и сразу громко заявляющее о себе: рост (2,04), лицо (белое, с россыпью рыжих веснушек, тяжёлым подбородком, толстыми очками, мутно-голубыми глазами, мясистыми, всегда полуоткрытыми влажными губами), голова (рыже-вихрастая, массивная, с выпуклым лбом и тяжёлыми мочками ушей), руки (длинные, с угрожающе толстыми локтями, с огромными, тоже веснушчатыми пальцами), ноги, вернее – ножищи в замшевых ботинках чудовищного размера. У этих ножищ, точнее, у пальцев ног было тоже громкое выражение, как заметила Маша в их первую ночь. Она с детства поняла, что у пальцев человеческих ног есть, как и у лиц, своё выражение. У пальцев рук – нет, а у ног – есть! Поэтому все и прячут эти пальцы в носки. Белые гигантские пальцы ног Тодда, с выпуклыми розовыми ногтями, слегка покрытые рыжими волосами, тоже были громкими, особенно средние пальцы, громогласно лезущие вперёд.

А уж голос Тодда… Он гремел в двухкомнатной советской квартирке Машиных родителей так, что замирали соседи за нетолстыми стенами. Хотя это был и не бас, а просто высокий голос, часто срывающийся на фальцет. Бабушкины вазы звенели от него.

Но самой громкой была улыбка Тодда. Когда его влажные губищи расползались, обнажая белые, оччччень здоровые зубы и мясистые десны, пространство вокруг словно раздвигалось, наполняясь чем-то новым, иностранным, и советские люди со своими вечными страхами и опасениями цепенели от этой громкой демонстрации чужой свободы.

– Не хохочи, это признак глупости! – учили Машу в семье и школе.

А Тодд хохотал, брызжа слюной и откидывая назад свою рыжую голову, хохотал так, что мама с папой неловко переглядывались. Но уж глупым он точно не был: его в очередной раз наняли в качестве переводчика для сделки по продаже партии высокоточных американских металлорежущих станков. Сделка завершилась удачно, босс с юристом и секретаршей сходили в Большой театр на “Лебединое озеро” и улетели к себе в Детройт, а Тодд остался на неделю, “чтобы посмотреть Москву”, в которой он был впервые. Друг его друга-слависта, живущий в Москве и пишущий репортажи для американской прессы, уехал с женой в путешествие по Сибири, оставив Тодду пустую квартиру в доме для иностранцев на Кутузовском проспекте. В Ленинграде Тодд бывал неоднократно: восемь раз – переводчиком на таких же сделках и дважды – студентом, когда учился на филфаке Стэнфорда. А в Москве – ни разу.

Машу он встретил на катке в парке Горького и влюбился сразу. “Gorky Park” – так назывался американский бестселлер, вышедший недавно, и в самолёте рейса Нью-Йорк – Москва 4 декабря 1981 года Тодд прочитал его, “готовясь к загадочной Москве, столице Красной Утопии”. Детектив про бесстрашного следователя Ренько, прекрасную Ирину, коварного кагэбэшника Приблуду и алчного Осборна он, филолог-славист, счёл слишком попсовым. Но парк Горького его возбудил. Не умея толком даже стоять на коньках, он отправился туда на каток. И въехал в Машу, как самосвал в легковушку. Они упали в сугроб, как в романе романа. С сугроба всё и началось.

Маша была привлекательной, стройной, с широкими плечами, живым лицом и большими тёмно-зелёными глазами; кончала престижный журфак МГУ, куда поступала дважды. Родители её происходили из московской технической интеллигенции. Она уже неплохо знала английский, а Тодд прекрасно говорил по-русски, хоть и с сильным американским акцентом. Он родился и окончил школу в Остине, где его отец торговал немецкими автомашинами, а мать со своей сестрой-художницей делали необычные ювелирные украшения и продавали их в салоне на главной улице города.

Первая ночь Маши и Тодда прошла в той самой квартире на Кутузовском. И в этой большой четырёхкомнатной квартире были белые стены, что для советского человека уж совсем непривычно и даже как-то… неприлично (это же только в больницах бывает!). Все вещи тут были иностранные, по-иностранному пахло всё. А в ванной комнате стоял фантастический американский унитаз, всегда наполненный водой. Рядом с ним сверкало загадочное биде.

В тот вечер они опять катались в парке, Маша учила Тодда. Но легче было научить фонарный столб. В Стэнфорде Тодд занимался греблей. Они замёрзли и охрипли от хохота…

Своими огромными ручищами Тодд зажёг две толстые свечи, откупорил бутылку французского вина, где на этикетке темнел старинный замок, разлил тёмно-рубиновый напиток по непривычно большим и идеально чистым бокалам, и они стали пить и говорить, сидя на иностранном серо-чёрно-красном диване.

У Тодда до Маши была подруга в университете, тоже довольно высокая, но потом ушла от него; позже, когда он учился в аспирантуре, тоже была подруга. Но их связь снова кончилась ничем. И у Маши было два романа. Первый завершился быстро; второй, со студентом-медиком Валентином, любителем травы и тяжёлого рока, тлел уже полтора года, готовясь погаснуть. Тодд свалился на Машу, как американская секвойя. Маша поняла, что понравилась ему, но сама… в общем… ей было пока непонятно, что будет с этим громким Тоддом и как. Но было необычно и интересно.

“Посмотрим, – сказала она себе. – Посмотрим…”

Вино их согрело и быстро опьянило. Тодд не предложил никакой закуски. У него её и не было: хозяева оставили холодильник пустым. Утром Тодд выпивал две чашки чёрного кофе, съедая с ними два огромных куска советского белого хлеба, намазанные один – арахисовым маслом, а другой – клубничным джемом, привезёнными с собой; обедал он в городе где придётся, вечером пил пиво с чипсами или чай с советскими пряниками, которые полюбил ещё в Ленинграде.

После второго бокала Тодд вдруг резко замолчал, окаменев. На мраморных щеках его проступили красные пятна. Он взял Машину руку. В его длани она смотрелась рукой ребёнка.

– Маша, ты очен мнэ нравишся, – произнёс он и добавил: – Очен!

Его влажные, раскрасневшиеся от вина губы раздвинулись, и громкая полуулыбка озарила иностранный интерьер.

Не ответив ничего, Маша в упор разглядывала лицо Тодда. Его пальцы сгребли с этого лица очки. Глаза его сразу стали больше и не такими мутными. Лицо приблизилось, заполняя гостиную. Большие влажные губы Тодда накрыли Машины губы. Они стали целоваться. Для Маши это было трудновато, губы великана ей ещё не встречались. Изо рта Тодда пахнуло пустым желудком.

– Маша, можьно? – раздалось у неё в ухе.

Ковш его ладони бережно накрыл её грудь, обтянутую мохеровым свитером.

– Да, – ответила она.

В постели, после объятий и влажных, громких поцелуев в её грудь и плечи, он потянул с неё трусики:

– Маша, можьно?

– Я сама. – Она положила свои детские руки на его ковши.

И честно призналась:

– Тодд, у меня кончаются месячные, это… ничего?

– Меся…чные? А, мэнструация? – вспомнил он.

– Ну да… совсем там… немного крови. Не помеха?

– О, нет, нет, – понял он и радостно закивал гигантской головой. – Это совсем не помэха, это нормално, нормално!

Маша стянула трусики вместе с их содержимым: самодельной гигиенической прокладкой, которые ежемесячно изготовляли миллионы советских женщин, ногой сбросила трусики с кровати. Тодд стянул с себя полосатые трусы и при свете всё тех же двух толстых свечей, перенесённых в спальню, Маша увидела его член – большой, белый, как и лицо Тодда. И рыжие волосы в паху.

Ненадолго он сгреб её в объятия, громко и влажно целуя, потом стал неловко искать дорогу в сад наслаждений. И Маша помогла её найти. Сильно и глубоко он вошёл. Поднявшись над ней на руках, застонал, закинув голову, и замер.

“Сфинкс”, – подумала Маша.

Он же ожил, обнял её, бережно поворачивая на бок. Маша увидела большой кадык сфинкса.

Тодд был опытен в постели, секс ему нравился. Но как он ни старался, Маша не кончила в их первую ночь. А он трижды впрыскивал в её лоно свою сперму, сжимая Машино тело в белых и прохладных ручищах и мыча ей в голову:

– Маше-е-е-енка… милая Маш-е-е-енка…

Маша проснулась рано утром и стала собираться. Раскинувшийся по всей двуспальной кровати Тодд открыл глаза:

– Машенка… ты… уже… торопишься?

– Да, увы. Мне к полдесятому в уник, надо домой успеть заскочить.

Стоя голой, Маша застегнула на себе лифчик и стала искать глазами свои розовые трусики на синем ковре. Но их нигде не было.

Тодд сел на кровати, обнял Машу, прижался лицом к её груди. Она погладила его голову.

– Это плохо, шьто ты торопишься.

– Прости, милый.

– Ты… тебе было хорошо?

– Очень. – Она поцеловала его в рыжие вихры.

Они пахли обычным парнем, не по-ино-странному.

– Ты… шьто ты делаешь сегодня?

– Вечером – ничего.

– Мы сходим куда-то… ну, you know… поужинать?

– Да, да. Куда хочешь. Можно в “Шоколадницу”.

– Лучше в “Метропол”.

– “Метрополь”? А меня туда пустят? – Она оглядывала ковёр. – “Ну где же они… чёрт…” – Пустат, пустат, you know! Обязателно! Иначе им будет очен плёхо!

Он произносил своё частое “you know” как “и-now”. “«И сейчас», – переводила мысленно Маша. – Все американцы живут «здесь и сейчас», а мы все в мечтах живём…”

Иностранный интерьер и ночь с американцем подействовали на неё. В голову полезли новые мысли. “Как бы и в Штатах побывала…”

Но трусики пропали. Она ходила по спальне, приседая, заглядывая под кровать. Тодд сбегал в гостиную за очками, вернулся – белый голый гигант в очках, мощно присел, треснув коленом, и тут же:

– Вот, Машенка!

Подцепив с пола трусики огромным пальцем, он протянул их ей.

– Ой! – воскликнула она, взяла. – Что значит вовремя очки надеть!

Они рассмеялись.

Из трусиков выпала самодельная прокладка со следами крови. Тодд тут же поймал её.

– И это ещё… – Маша смутилась, схватила, глянула на их ложе первой ночи и заметила там красные пятна на простыне.

– Ну вот… – Она пожала плечом. – А думала, что всё закончилось… дурёха…

– Это… нормално! – Тодд опустился перед ней на колени и обнял. – Маша, ты… ты просто, you know… не-ве-роятная!

– Насвинячила твоему другу…

– Ты очен… очен не-ве-роятная!

Он сильно прижал её, целуя в грудь, ключицы, шею. Потом поднял вверх и встал с колен. Маша повисла под потолком, рядом с иностранной люстрой, с трусиками в левой руке и с прокладкой в правой. “Так высоко меня ещё никто не поднимал…” Тодд смотрел на неё снизу. У него было какое-то новое лицо. Она вдруг увидела другого человека. Другой Тодд. И ей захотелось с ним в постель.

“Ехать надо…” – вспомнила она с досадой и шлёпнула трусиками по люстре.

Тодд опустил её на ковер. Она натянула трусики, зажала прокладку в руке:

– Милый, где здесь помойное ведро?

– Что? – не понял он.

– Мне надо выбросить.

– Я выброшу. – Он потянул ладонь.

Она помедлила секунду, потом положила прокладку на эту ладонь, как на тарелку:

– Вот.

Смятая, с запёкшейся кровью прокладка выглядела убого. Кусок ваты торчал из сложенного вчетверо бинта.

– Это у вас… так?

– Это у нас так! – Маша стала одеваться.

Тодд поднёс ладонь к лицу и взглянул на прокладку, как учёный на диковинное насекомое.

– Интересно? – Маша натянула свитер, вытряхнула из ворота свои каштановые волосы.

Она вообще не была стеснительной.

– You know, необично. Очен.

– А у нас обычно.

– Странная конструкция. Очен.

– Самодельная.

– Как?

– Ну, я сама это сделала. И делаю каждый месяц.

– Почему? А… аптека? Купить?

– Там есть только вата и бинт.

– А тампакс?

– Что?

– У вас можьно купить в аптеке тампакс?

– Там…пакс? Впервые слышу. Это что… для менструации?

– Да. У нас все женщины покупают тампакс. Очен удобно.

Натянув колготки и джинсы, она подошла к нему. Бросив прокладку на пол, он обнял её:

– Маша, мы сегодня вечером…

– Обязательно.

Она смотрела в его лицо: мутные глаза за толстыми линзами очков, полуоткрытые влажные губы, мраморная кожа с россыпью веснушек, тяжёлый подбородок с тремя прыщами, увесистые мочки ушей. Всё было замечательным. Даже очень замечательным.

Огромный, рыжий, странный. Иностранный.

“Хочу!”

Утро Призмы начинается чудовищно: не успев проснуться, она должна мучительно выбирать между Конусом и Кубом. Это два её старых друга-любовника. И необходимо в сотый раз выбрать. Это сопровождается стрессом и слезами. Кого предпочесть сегодня?! Шероховатую полупрозрачную поверхность Конуса, источающего ароматы субтропиков с обещанием неожиданного петтинга в водопаде, или гладкие прохладные грани Куба, напоминающие о грядущем поцелуе на морозе, объятиях под северным сиянием и загаданном тайном ледяном желании? Конус струится бесшабашностью, хохотом, ракушками, рыбками и потоками шальных радостей. Куб завораживает покоем устойчивого благополучия, пламенем в камине родового замка, окружённого заснеженными лесами, свистящим спуском с гор, северными комфортными сказками, развёртывающимися новыми пространствами жизни вдали от суеты и непредсказуемости, структурированием мира, который, как горная долина, разрастается бесконечным божественным пространством, не предполагающим потерь и разочарований.

Призма издает утренний стон.

Выбор!

Нет ничего страшнее его. Она глотает розовый шарик, запивает водой. Шарик делает проблему выбора между Конусом и Кубом не столь острой, снимает с процесса налёт катастрофичности.

“Выберу под душем!” – решает Призма.

Она никогда не делает этот выбор в постели. Только под душем, на унитазе или во время растяжки. Посидев на унитазе, она принимает душ. И решается на Куб.

– Куб! – произносит она.

И Куб сразу входит под душ, обнимает Призму, прижимается. Призма ощущает его идеальные плоскости, его мощный объём, завораживающую увесистость, совершенную статуарность. Она опирается на эти неизменные острые углы. Её грани трутся о каждую его плоскость, углы приятно давят и бодрят. Тёплая вода льётся сверху на Куб и Призму.

“Куб всё-таки поинтереснее Конуса, – решает Призма. – Конечно, в нём отсутствует непредсказуемость, спонтанность, внезапно-горячие радости, обжигающая лава кэша. Зато он наполняет меня такой уверенностью в себе, такой силой на преодоление всего внезапно опасного, его грани так чётки и точны, а углы столь беспощадно остры и правильны, что я сразу становлюсь сильнее и самоценнее как личность. От Куба веет защитой. Он укрепляет меня и расширяет горизонты уверенности”.

После душа Куб помогает ей заниматься растяжкой и раскруткой. Она тянется, крутится, растягивая и скручивая мышцы своего красивого и молодого тела под его руководством. А он мудр и последователен.

После растяжки Призма отдаётся Кубу. Их близость гармонична. Она предполагает долгое наслаждение, нарастающее, как знаменитое болеро.

После близости они завтракают. Куб – умный и интересный собеседник. Он сообщает Призме только то, что не заставляет её представлять невозможное или задумываться, теряя себя. Он любит рассказывать о новых приятных путешествиях, но в места, уже известные Призме, где радость узнавания ждёт её. Фьорды, замок на краю скалы, две милые лохматые собаки, прогулка на катере, рыбалка, пикник на замшелых валунах, национальное блюдо под крепкий национальный напиток, запиваемый самой чистой в мире горной водой, вечернее соитие на шкурах полярных песцов под треск дров в камине…

Призма пьёт марокканский кофе, сдобренный свежайшими сливками северной страны Куба.

Она благодарна ему. Она согласна на северное путешествие.

После обретения согласия Куб исчезает.

Начинается рабочий день Призмы. В комфортной и безопасной машине она перемещается в шумном городском пространстве. Оказавшись в офисе компании, которую она возглавляет уже восемь лет после смерти её отца Цилиндра, Призма занимает свой кабинет. К ней начинают заходить её подчиненные – разнообразные по форме и величине геометрические фигуры. Есть большие, с замысловатыми гранями, выступами и впадинами; есть поменьше, есть совсем маленькие, простые. Таких больше всего. Весь день Призма пристально занимается своими фигурами, складывая их, сопрягая или разъединяя. Фигуры взаимодействуют между собой. Призма следит, чтобы это взаимодействие было гармоничным и приносило компании и ей лично стабильную прибыль.

Во время ланча у неё происходит встреча с важной фигурой – Гексатетраэдром. Уже неделю как они собирались поланчевать, и вот это случилось. Гексатетраэдр был другом Цилиндра, их связывали долгие деловые отношения. В сложных ситуациях, когда комбинация из подвластных Призме фигур складывается неопределённым образом или в эту комбинацию вторгается враждебная воля внешних мощных фигур, она обращается за советом к Гексатетраэдру. Он советует. И ни разу его совет не оказался легковесным. Призма очень благодарна старому опытному Гексатетраэдру. Она дарит ему дорогие подарки на Рождество и на его день рождения.

После ланча она возвращается в офис и проводит заседание Совета компании. Рекомендации Гексатетраэдра вносят важные коррективы в комбинацию фигур компании. Призма издаёт приказ об увольнении четырёх Тетраэдров, шести Октаэдров и зачислении в штат компании опытного Додэкаэдра, протеже Гексатетраэдра.

Завершив заседание, Призма отправляется в знакомый бутик. Вчера ей сообщили оттуда, что пришли заказанные ею вещи. Прибыв, она начинает примерку. Выбрав три красивые вещи, она отправляется в спа. Четверо Кубоидов радостно встречают её, проводят в сауну, затем в хаммам. Искупавшись в бассейне, Призма отдаётся процедурам. Опытные Кубоиды, умастив её грани оздоровительными маслами, гладят и мнут её. Затем они кладут на тело Призмы горячие камни. Призма лежит, слушая медитативную музыку. В такие минуты она размышляет о жизни, неизбежно поглощаемой временем. И заставляет себя никуда не спешить, дорожа каждым днём, каждой минутой жизни. Призма старается забывать всё плохое и помнить только хорошее, получать удовольствие от всего, даже от потерь. Последнее трудно, но она старается…

После процедур Кубоиды проводят завершающее омовение, заворачивают её в простыню, сотканную из горного льна, и угощают чаем из оздоровительных трав. Напившись чаю и отдохнув, она покидает спа.

Полная новой энергии, Призма отправляется на вернисаж в галерею к своей старой подруге, Усечённой Пирамиде. На вернисаже известного художника Тетрагонтриоктаэдра собираются многие известные фигуры города. С бокалом вина Призма общается с ними, обмениваясь последними новостями и сплетнями. Краем глаза она смотрит на то, что висит на стенах: треугольники, круги, овалы, комбинации цветных линий. Её не очень интересует современное городское искусство. Она предпочитает изделия диких африканских племён. Но посещение вернисажа – дань уважения художнику и бизнесу её подруги, поэтому она здесь.

На вернисаже с ней знакомится молодой, симпатичный, модно и со вкусом припудренный Тетраэдр. В нём столько энергии и внимания! Конечно, он знает, кто она и какое положение занимает среди известных фигур города. Ей льстит это. И сам по себе он нравится ей. Тетраэдр приглашает Призму на ужин. Но сегодня вечером она обязательно должна посетить свою больную мать – Тора. Уже дважды она переносила визит. Призма договаривается с Тетраэдром встретиться в полночь в модном ночном клубе. От радости Тетраэдр стремительно вертится вокруг своей оси, его припудренные грани сверкают, радуя Призму и её подруг. Подруги подмигивают ей, шепчут слова одобрения.

Призма вызывает машину и едет в клинику, где содержится Тор, сорок три года назад родивший её. Тору не так много лет, но смертельная болезнь поразила его: совершенная фигура изуродована опухолью, которую уже нельзя удалять, операция может погубить Тора. Призма принесла с собой розовато-зелёные розы, любимые цветы Тора, она ставит их в вазу и присаживается на кровать к Тору. Призма обращается к Тору с приветствием, но Тор отвечает что-то малопонятное. Тор уже плохо говорит и соображает. Болезнь прогрессирует с каждым днём. К телу Тора тянутся шланги: он больше не может сам есть, пить и совершать естественные отправления. Поэтому в палате, несмотря на кондиционер, слегка чувствуется неприятный запах, от которого Призму начинает подташнивать. Призма любит Тора. Сидя в палате, она вспоминает своё детство, заботу родителей, Цилиндра и Тора, их совместные путешествия, семейные радости в уютном доме. Она гладит морщинистую поверхность Тора, говорит с ним. Тор бормочет что-то, потом засыпает. Призма сидит молча, глядя на спящего. Она думает о том, что рано или поздно она тоже может оказаться в такой палате. Жизнь, к сожалению, не только коротка, но и непредсказуема. Посидев ещё некоторое время, Призма встаёт, целует Тора и покидает палату.

После посещения умирающего Тора на Призму, как обычно, накатывает приступ булимии. Ей страшно хочется есть. Машина подвозит её к знакомому суши-бару. Она с жадностью поглощает суши, запивая их тёплым саке. Наевшись до тошноты, она идёт в туалет, запирается в кабинке. Её рвёт. Выйдя, умывшись и приведя свою лицевую грань в порядок, она покидает суши-бар и едет домой. Ложится на диван с айпадом и проводит пару часов в социальных сетях.

В полночь она подъезжает к модному ночному клубу. Тетраэдр радостно встречает её. Его грани покрыты уже другим напылением, он переливается в свете лучей, сияет. Они проходят в бар, присаживаются к барной стойке. Тетраэдр угощает Призму коктейлями. Потом приглашает танцевать. Они танцуют. Во время танца Тераэдр шепчет Призме приятные слова. Он в восторге от её фигуры, наслышан о её успехах в бизнесе, сообщает, что многие известные фигуры завидуют её красоте и уму. Призма смеётся. Они выпивают ещё. Тор шёпотом предлагает ей понюхать белого порошка. Раньше Призма обожала это делать, но теперь стала осторожнее: она бережёт свою нервную систему. Поэтому отказывается. Тогда Тетраэдр предлагает ей покурить травки. На это она соглашается. Они проходят в курительную комнату и выкуривают джойнт. Призме становится весело. Они снова танцуют. Тетраэдр обнимает её, деликатно касаясь её нежных мест. Это возбуждает Призму. Она предлагает Тетраэдру поехать к ней домой. В благодарность он нежно целует её верхний угол.

Оказавшись дома у Призмы, они занимаются любовью. Тетраэдр молод, полон энергии. Он доводит Призму до череды оргазмов, потом кончает сам и благодарно облизывает нижнюю грань Призмы. Призма в приятном изнеможении. Она целует Тетраэдра и деликатно просит его удалиться, потому что спит всегда одна. И предпочитает просыпаться в одиночестве. Тетраэдр понимает Призму. Он покидает её дом.

Засыпая, Призма командует:

– Луч!

В полутёмном пространстве спальни загорается тончайший луч света. Он упирается в грудь Призмы. Преломляясь, он распадается внутри Призмы на семь цветов радуги. Переливаясь, они заполняют внутреннее пространство Призмы.

Призма засыпает, счастливая и довольная.

– А вот холл уютный.

– Вполне. Кресла удобные, да?

– Удобные кресла.

– Да, удобно.

– Удобно.

– Вот так, да?

– Удобненько. Но, но, но…

– Что – но?

– Ждать ненавижу! У них по два часа ждёшь.

– Ну, милочка, ты многого хочешь. Слава великому ци, время для нас нашли.

– Хоть бы бар какой-нибудь устроили…

– Там автомат с напитками за углом.

– Да я видела эту хрень…

– Ты сегодня агрессивна.

– Ненавижу, не-на-вижу!

– Прекрати. Ты грязнишь своё поле.

– Да. Не буду. А то хейтинг всё смажет… Всё прекрасно!

– Туфли красивые.

– У тебя тоже. Где?

– В Берлине. “Маноло Бланик”. А твои?

– Это “Марни”. У нас в Виламоре. Шла с пляжа, увидела в бутике на витрине. Удобные, супер.

– Чувствуется.

– Фу… блин. Без айфона так херово тухнуть…

– Они же всегда отбирают. Условие. Жёстко. Никаких посторонних полей.

– Ну да, никаких полей… Хотя, если разобраться…

– Shut up. Это ему нужно для сквозного. Здесь всё серьёзно.

– Да я знаю, чего объясняешь. Серьёзно. Даже по одежде.

– Стильные у него девки, да?

– Да.

– И лица одухотворённые.

– Чего делать-то будем, подруга?

– Давай анекдоты рассказывать.

– Ой, я такая тупая, ни одного не могу запомнить.

– Пей гинкго билоба. Помогает.

– Расскажи ты.

– Да я тоже… не кладезь анекдотов.

– А чего ж тогда предлагаешь?

– Ха-ха-ха! Да, блин, действительно…

– Ха-ха-ха! Ну хоть один вспомни, а?

– Щас, погоди. Так…

– Ха-ха-ха!

– Погоди, ты меня сбиваешь…

– Не могу… ха-ха-ха! Гинкго билоба!

– Ну хватит! Всё. Вспомнила! Стоп!

– Давай!

– Значит, Париж. Ресторан. Официант подходит к девушке: “Мадам, что желаете?” – “Я бы хотела то, что ест вон тот мужчина”. – “Мадам, это невозможно”. – “Почему?” – “Он не отдаст”.

– Ничего… А ещё?

– Щас, подожди… Значит, старик приходит к врачу: “Доктор, я женюсь!” – “Прекрасно! Сколько вам лет?” – “Восемьдесят восемь”. – “А невесте?” – “Восемнадцать только что исполнилось”. – “Имейте в виду, интенсивный секс может привести к летальному исходу”. – “Пусть умирает, я женюсь в двенадцатый раз!”

– Ха-ха-ха! Вот это cool!

– Есть такие старички, да?

– О да! У меня был опыт. В Гармише. Романчик на фоне гор, так сказать…

– И прямо реальный старикан?

– Не, ну лет семьдесят пять ему было.

– И?

– Да в общем… вполне!

– Вполне?

– Вот поверь… вполне!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! Давай, расскажи ещё.

– Всё, пустая.

– Ну, давай… сыграем в загадки какие-нибудь?

– Скучно.

– Тогда давай… вот что! Давай расскажем…

– Про старичков-любовников?

– Это тоже скучно.

– Тогда – страшные истории?

– Типа чего? Хоррор?

– Ну, с каждым человеком в жизни что-то случалось страшное. Или просто странное.

– Странное?

– Ну да, когда ты одно можешь сказать: ни хрена себе!

– Странное, да? О! Блин! Со мной такое странное было, ты что… это такое… ха-ха-ха! Ой, ты меня вспомнить заставила! Супер!

– Вот и расскажи.

– Ты только не описайся.

– Описаюсь – подотрут.

– Короче, мне тринадцать, жили летом на даче в Кратове, на дедушкиной ещё. Год это был 97-й, точно знаю. Почему? Да потому что тогда “Морская” вышла у “Мумий Тролля”, я слушала её постоянно, с плейером на велосипеде гоняла. И вот однажды меня послали в магазин, в сельпо наше. За мороженым. Конец лета, жарища стояла крутая. Значит, я дошла до сельпо, купила четыре пачки сливочного, такое ещё советское было, помнишь.

– Конечно. Вкусное.

– Да, я обожала. Вот. Купила, в пакет сунула и пошла домой. А тут с электрички народ повалил, конец дня, ясное дело. Я иду, думаю, как щас наверну мороженого с нашей клубничкой. И вдруг вижу неподалёку – девочка лет шести ведёт на верёвочке мужика. Такого… ну, типичного служащего, полноватого, с портфелем. Ведёт его на верёвочке, как собаку. Ну, бывает, ясное дело…

– Ролевые игры.

– Да, ролевые игры. Типа: пойдём, папуля, домой, мультики смотреть. Мне сперва показалось, что верёвочка привязана к брючному ремню. Я пригляделась: блин! Она была привязана к его члену!

– Ничего себе!

– К члену, блин! Причём член такой, немаленький, но висячий, как хобот. И она этого дядю тянет, а он идёт и бормочет что-то. И рожа у него красная-красная. Я обмерла просто! А главное – народ валит, прутся все на дачи, рядом, поодаль, деловые, уставшие, после работы. И никто не обращает на эту парочку внимания! В упор не видят вообще! Я сперва подумала, что я обгляделась, может, мерещится от жары? Подошла к ним поближе, параллельно иду так. Нет! Всё точно! За член верёвочка привязана! И я услышала, что этот дядя бормотал. Одно и то же: “Я больше не буду, я больше не буду!”

– Пиздец!

– Именно! Пиздец! Здоровый такой, красномордый, толстожопый, с портфелем. А девочка такая, как Мальвина, в платьице голубеньком, ботиночки красные, косички. А личико злое-презлое. И так поддёргивает верёвочку, как лошадь, член болтается, дядя бормочет, красный весь. Капец! Я, как зачарованная, пошла за ними. Идут они, свернули на Горького, потом на Герцена, потом на Заречную и подходят к калитке дачи. И девочка стучит своим кулачком в калитку и кричит: “Баб! Баб!” Через какое-то время калитка открывается, и вижу, там стоит полная пожилая женщина. Полная такая тётя. И физиономия у неё ничего хорошего не выражает! И она вдруг руку так вот поднимает, а в руке у неё зеркало. И она молча так подносит зеркало к роже этого дяди с портфелем. Он в зеркало глянул и вообще завыл: “Я больше не буду, я больше не буду!!” Тётя отступила, девчонка дядю поддёрнула, вошли на участок. Тётя калитку захлопнула. Дядя воет. И они пошли к дому. И я просто к штакетнику припала и вижу сквозь него: девочка с дядей заходят в дачу, тетя – за ними. Время какое-то прошло, и вдруг слышу – удар! Окна у них распахнуты, жара же. И я понимаю, что удар этот – палкой или ещё чем-то по голой дядиной жопе! И он орёт так глухо, видимо в подушку, но очень сильно: “Больше не буду!!” И опять удар. И опять орёт. Я стою, слушаю. Короче, насчитала я тридцать ударов. И всё стихло. И я домой побежала.

– С ума сойти…

– Прибежала, маме с бабулей говорю: “Я такое видела!” – “Чего?” Говорю: “Девочка-дюймовочка дядю с портфелем вела на верёвочке за писю домой. А потом его тётя толстая била по попе палкой, а он кричал, что больше не будет”. Они переглянулись, мать мне руку на лоб: “Перегрелась. Почему без панамки пошла?” Уложили в постель. Бабушка из холодильника пакет с замороженными овощами достала – мне на лоб. Я – в слёзы. Ору: “Это правда!” Они мне: “Лежи, лежи”. А мороженое почти всё растаяло тогда. Вот.

– Да, это крутая история.

– Я потом на велике нашла ту дачу на Заречной, ездила мимо. Никого из них не встретила. Ни разу. Ну, теперь ты!

– Да у меня, как сказать, необычная история, но она не со мною связана.

– Ну, это неинтересно.

– То есть связана, конечно, но не впрямую.

– Как?

– Это случилось с моим отцом. Когда меня ещё не было.

– И что?

– Он курил много, как паровоз. И у него в молодости после армии, где они по глупости солдатской пили разные спиртовые жидкости, была язва желудка, потом прошла. И вдруг опять желудок стал болеть. Проверился – язвы нет. А желудок болит. Или пищевод, ну, повыше желудка. А доктор умный был и посоветовал проверить лёгкие. Он пошёл, сделали флюорографию: рак, низ обоих лёгких в метастазах. Запущенный рак. То есть болели у него лёгкие на самом деле.

– Ужас…

– Да, финиш полный. Больница, назначили облучение. Но маме там сразу сказали: поздновато обратились. Она в шоке. В общем, папе не много остаётся на этом свете. А бабушка маме посоветовала пойти в церковь, попросить у батюшки какого-нибудь духовной помощи. Но мать моя тогда верующей вообще не была, в церковных делах – ни уха ни рыла. Но сразу побежала в храм, службы не было, там пусто, она – туда, сюда, и прётся прямо в алтарь. И из алтаря ей навстречу выходит батюшка в облачении и так с улыбкой останавливает её: “Сюда вам нельзя”. Она на колени перед ним бухнулась, зарыдала. Он её поднял так спокойно. Мать рассказывала, что она прямо неожиданно для себя так разрыдалась, что не может остановиться, просто истерика. Батюшка её гладит, успокаивает. Она рассказала всё про отца. Тогда он ей говорит: наклонись. Она наклонилась. И он накрыл её епитрахилью. И стал молиться. А потом так погладил сверху и говорит: “Успокойся, всё в Божьих руках”. Ну, успокоил, короче. И говорит: “Ступай домой”. А она: “Батюшка, а можно к вам опять прийти?” – “Да, приходи”. – “А как вас зовут?” – “Николай”. – “А фамилия ваша как?”

– Ха-ха-ха… круто.

– Да. Мать – советский человек, простой. “Фамилия моя – Мирликийский”. Ну, она запомнила, пошла домой. Утром – к отцу в больницу. Его готовят к облучению, назначили день, прошло какое-то время. Короче, накануне облучения сделали ещё одну флюорографию, уже больничную. И ахнули: метастазов нет. Ни одного! Выписали. Объяснили: ошибка аппарата в поликлинике. А мать сразу в тот храм побежала, там служба идёт, она к дьякону: “Где ваш батюшка Николай?” А он ей: “Нашего батюшку зовут Андрей. Вон он. Когда служба закончится, подойдёте к нему”. – “А где отец Николай?” – “У нас никогда не служил отец Николай. Отец Андрей, а до него был отец Василий”. – “А отец Николай? Я же с ним неделю назад здесь встречалась, говорила, он мне очень помог, отец Николай по фамилии Мирликийский!” Дьякон заулыбался: “Мирликийский? Да, он у нас служит. Но не только у нас, в каждом храме. Вот он!” И показывает маме икону Николая Угодника. Она в шоке.

– Естественно…

– Снимает с себя серьги, кольцо с бриллиантом, деньги все достаёт и говорит дьякону: “Во-первых, я хочу всё это, и ещё принесу, отдать Николаю Мирликийскому, и во-вторых: мы с мужем хотим у вас креститься”. Дьякон ей: “Святому Николаю от вас нужно второе”. Короче, они с папашей тут же и окрестились. А потом она сильно въехала в православие, ты знаешь.

– Да.

– А через год я родилась. Вот такая необычная история.

– Знаешь, извини, но это – обычная история.

– Почему?

– Потому что святые часто являются людям. И помогают. На то они и святые… Всё, за нами идут.

– Можно я первой пойду?

– Иди. На, возьми! Значит, не перепутай: в левой руке – ступка, в правой – пест.

– Окей. Спасибо.

С плевритом положили в больницу на той стороне за трамваями там где дерево старушечье и завод когда уколы в попу больно и холодно Соня говорит потому что это барак и щели заткнуть нельзя нянечки вредные а какава плохая у бабушки в сто раз вкуснее у неё какава золотой ярлык и молоко цельное от Зины из Архангельского тараканы я шесть тараканов раздавила в туалете кашель дерёт и не помню когда утром будят на укол и в обед укол и вечером укол и в попу слева и справа и попа болит и картина на стене там куры снег клюют и петушок и таблетки на завтрак манная каша а манная котлета с подливой кисельной на полдник рисую в постели и читаю “Карика и Валю” Маше почему-то какать трудно а мне всегда легко девочки разные Соня самая старшая в пятом классе мы хотели вместе за столом порисовать но нянечка толстая всех уложила в постельный режим а потом банки мне ставила медсестра с зубами железными и моя спина стала как у ёжика а за окном кот ходит и снег идёт процедуры мне делали внутривена никогда раньше не делали внутривена всегда только в попу и я вырвалась и побежала и кровь брызгала из руки меня толстая нянечка поймала и доктор накричал на медсестру а та вышла громко как на каблуках каменных хорошо что в школу не ходить но плохо мамы нет и Костика и моего медведя Бельмедя папа в командировке а где бабушка не знаю там в другой палате мальчик кричал очень сильно и Варя плакала от страха что ей будут сверлить зубы и рвать у неё зуб недолеченно Соня сказала что у нас больница а не зубной кабинет спать надо всё время постельный режим а я не хочу и смотрю на петушка и на потолке пятно как Ксения Анатольевна мне сон приснился будто я ещё хожу в детский сад и там сделали школу где все учителя бородатые и говорят на непонятном языке и надо внимательно слушать чтобы понять что они говорят они в бороды говорят говорят так тихо-тихо и если прислушаться то эти слова совсем другие и они говорят плохие слова как пьяные у магазина но делают вид что они учителя нянечка говорит всегда подтирайте попу ватой там в туалете её много лежит куча ваты и мойте руки с мылом вода ледяная мама два дня не приходила пришла я так ждала утром пришла наконец и сказала что ездила в Болшево там бабушка тоже в больницу попала с грыжей и мама сидела с дедушкой он совсем слабый и кормила его и приехала утром прямо из Болшева и такая совсем некрасивая и не привезла ничего поесть только вафли и сливовый сок и все нянечки на маму так смотрели плохо потому что она некрасивая и пальто старое и рваный чулок и боты грязные а медсестра с зубами железными пошла курить и плохо посмотрела будто у меня нет мамы совсем и это не мама моя пришла а тётя какая-то как тётя Лена но мама красивее тёти Лены и вообще всех этих нянечек и медсестёр и врачихи из мальчикова отделения но она пришла некрасивой какой-то и я хотела поесть вкусного а ничего не принесла вкусного принесла только вафли и сок плохой как из тряпок я чуть не плакала но решила что если я заплачу то все точно решат что у меня плохая мама и я сидела и дулась а мама всё гладила меня и спрашивала как я дышу а я назло стала хрипеть и кашлять и мама сказала что лечение идёт надо потерпеть у неё тоже в детстве было воспаление лёгких всё быстро пройдёт и скоро вернусь домой а там папа приедет из Мурманска и будем ёлку наряжать и Дед Мороз всем необычные подарки привезёт а я сидела и не смотрела на маму а смотрела в пол и дулась а мама хотела поговорить с врачом но он сказал быстро всё нормально и убежал а всё потому что мама была некрасивой даже говорить с ней не захотел противный доктор и мама сказала что пойдёт домой а придёт ещё раз к вечеру а я даже не встала сидела и дулась она поцеловала меня и пошла а я легла в постель и притворилась что сплю а сама плакала в подушку что у меня такая плохая мама и заснула потом разбудили на градусник и на укол сделала больно с железными зубами она всегда колет больно а с узкими глазами медсестра колет не больно но её уже второй день нет и на обед пошли и я суп только поела а котлету с рисом не стала и запеканку немного поела с чаем потом легла и читала “Карика и Валю” и рисовала тропический цветок а потом мы с Варей Машей и Соней играли в слова и Соня конечно выиграла она же в пятом и читает вслух быстро-быстро а Маша рассказывала как она с родителями ездила в Крым и что была на станции где изучают рыб а на полдник дали не манную котлету противную а опять запеканку с киселём и я поела а потом опять рисовала и читала и поспала а потом нянечка пришла и разбудила говорит к тебе мама пришла а я как вспомнила про старое пальто и вафли дурацкие которые я в тумбочку засунула так не хотела идти но пошла и вышла а мама сидит в коридоре и я прямо ахнула это не моя мама а кинокрасавица и я не узнала и стою а мама сидит в новом пальто и с сумочкой красивой красной и туфли блестят красивые и лицо у неё всё киноактрисное и я стою а нянечка смеётся ты что стоишь маму не узнала и я стояла а мама говорит ну иди же ко мне Ирок и руки так развела и я прямо бросилась с разбега и мамочка так пахла иностранными духами и говорит я тебе кое что приготовила сюрприз и достаёт кастрюльку а там жареная курятина и цветная капуста в сухарях которую я обожаю и я села рядом и стала есть а мамочка сидела такая вся красивая и надушенная а я сидела и ела и мимо кто шёл все медсёстры нянечки смотрели какая у меня красивая мамочка и все нюхали её духи иностранные и понимали что мамочка самая красивая на свете и мы говорили когда папа вернётся как ёлку будем наряжать что дядя Коля купил новую гирлянду с синими и зелёными огнями которые мигают и это очень красиво а потом я так наелась что рыгнула а мамочка говорит хватит а то переешь и вырвет я тебе ещё завтра принесу пусть останется и я сидела и держала мамочку за руку и так сидела и сидела и сидела а мамочка сказала всё пора уходить а я говорю мамочка не уходи пожалуйста а мамочка говорит я приду утром не грусти а я ужасно не хотела чтобы мамочка ушла и говорю не уходи не уходи не уходи пожалуйста но мамочка меня поцеловала и сказала утром приду это скоро а я вцепилась в её пальто и говорю не уходи не уходи не уходи и мы стояли и все смотрели на нас и девочки смотрели из палаты какая у меня красивая мамочка а потом мамочка сказала я пойду и помашу тебе с улицы рукой и ты мне помаши из окна это значит что ты не грустишь и я сказала хорошо и мамочка ушла и я побежала в палату к окну чтобы посмотреть и помахать ей но там было так темно ничего не видно фонарь далеко-далеко и вдруг я вижу мамочка стоит под фонарём и машет мне рукой и я стала махать ей и махать махать и махать и мамочка ушла и под фонарём стало пусто и я хотела заплакать но подумала что назло всем не заплачу и легла в постель а Маша говорит у тебя на щеке губная помада осталась а я говорю вот и хорошо и я ужинать не стала потому что наелась вкуснятины мамочкиной и потом укол был и таблетки и градусник холодный а потом нянечка говорит “отбой!” и свет погасили но в нашей палате сразу никто не засыпает потому что Соня в темноте всегда рассказывает разные страшные истории она рассказывала про книгу “Тайна Кричащего Черепа” которую нигде купить нельзя она запрещённая там череп светящийся катится по улицам ночью и когда человека видит кричит и на человека нападает и поджигает и человек начинает гореть синим пламенем и хохотать так что всё вокруг трясётся а потом рассыпается как зола в печке ещё она рассказывала про то как недавно поймали бандитов которые девочек на улицах воровали и делали с ними разные тайные дела а одной девочке потом отрубили ноги и на порог дома поставили с запиской “мама я пришла домой” а сегодня она стала рассказывать не про страшное а про салон Красоты который в Москве и что там делают с девушками и тётями и если кому нос свой не очень нравится они могут нос поменять и глаза другие вставить и грудь большую сделать и как волосы с ног убирают воском пчелиным я это не поняла лежала и думала как хорошо что у меня мамочка такая красивая и у неё нет никаких волос на ножках и вообще всё у неё так красиво всё такое киноактрисное и носик менять не надо и глаза и грудь и есть много красивых платьев и мне она сшила красивое платье на лето и я его буду носить когда снег растает и зима кончится и я заснула и увидала сон что у нас в потолке торчит огромная лампа просто лампища толще нашей нянечки и Соня говорит что это бомба и что она загорится синим и взорвётся когда по радио начнут передавать утреннюю гимнастику но все в палате почему-то спокойны Варя рисует своих кукол Маша пошла какать а медсестра с железными зубами принесла градусники а я побежала из палаты и нашла дверь и выскочила на улицу и помчалась помчалась по улице и вижу у фонаря стоит мамочка я подбегаю но это не мамочка и вроде мамочка нет это не мамочка нет мамочка нет не мамочка а там стоит Ксения Анатольевна в мамином новом пальто и в туфлях и в руке у неё колокол в который звонят в школе в начале каждого учебного года и она смотрит на меня так строго-престрого как она обычно смотрит на нас в классе а потом вдруг смеётся как-то очень ехидно и противно и звонит в колокол и колокол звенит лениманно лениманно лениманно и это значит что надо идти в класс и есть противную манную котлету и мне обидно что это не мама под фонарём а учительница с этим дурацким колоколом и этим лениманно и надо идти в класс и я иду в противный класс и вся трясусь от обиды и вхожу в класс и там парты стоят вдоль стен и все не сидят а лежат за этими партами в больничных пижамах и посередине класса стоит огромный преогромный поднос и там лежит огромная преогромная манная голова Ленина в малиновом киселе и Ленин вдруг подмигивает мне и смеётся в кисель и я просыпаюсь.

Жук, очнись, лети, найди мне жениха и принеси! (нем.)

Госпожа надзирательница (нем.).

Милая маленькая кондукторша (нем.).

Три лилии (нем.).

Подожди! (нем.)

Подожди, пожалуйста, подожди! (нем.)

Не оставляй меня, пожалуйста, милый, я люблю тебя, люблю тебя (нем.).

Я тебя так долго ждала! (нем.)

Нет! Нет! Пожалуйста… (нем.)

Прививочный автобус (нем.).

Мы справимся (нем.).