Желтое солнце, похожее на яркое блюдце над головой, становится все меньше. Оно тонет за горизонтом, окрашивая алым небо, воду и стены одноэтажных домишек острова.

Я бесконечно щелкаю затвором, ловя каждый миг на свою камеру, боясь упустить тот самый единственный гениальный кадр, который оправдает долгую и дорогую дорогу сюда. Мельница на берегу отражает последние лучи уходящего солнца, небо заливается всеми возможными оттенками красного, и, наконец, это случается. Тишину маленького городка заполняют восторженные аплодисменты и громкие вскрики радости, знаменуя красивейший закат на планете.

Мужские руки, загорелые от природы, ложатся мне на талию и отвлекают, разворачивая к закату спиной. Никос — мой трофей в этой греческой поездке — горячо и страстно припадает к моему рту, вмиг заявляя на него свои права. От его напора я теряюсь, не привычная к столь откровенному проявлению чувств в толпе незнакомцев, но быстро расслабляюсь, напоминая себе, что это тоже часть приключения.

— Традиция, — на хорошем английском шепчет Никос, отрываясь от моих губ.

С легким головокружением от его чар я оборачиваюсь и замечаю, как парочки туристов, занявшие удобные места на подножии крепости Святого Николаса рядом с нами, слились в долгих пылких поцелуях. Мне говорили, что закат здесь — это представление, которому нужно отдать почести громкими хлопками и чувственными поцелуями, но я не думала, что стану его частью. Поднимаю камеру, повисшую на груди от неожиданного маневра моего спутника, и берусь за работу. Часть туристов, пришедших только лишь ради нескольких минут умирающего в сегодняшнем дне солнца, уже спешат по лестнице вниз, оставляя самым романтичным свободные метры. Раз за разом я ловлю в объектив влюбленных на фоне моря, неба и белоснежных стен, отливающих в сумерках рыжим. Беру камерой выше и успеваю запечатлеть наиболее удачливых и бесстрашных ловцов заката: гордо возвышающиеся над островом силуэты заняли развалины старого замка и крыши самых высоких домов.

Всего за несколько минут от падения солнца за горизонт маленький городок погружается в сумрак. Зажигаются фонари, подсветка бассейнов дорогих отелей и гирлянды на окнах местных жителей. Через объектив весь этот мир кажется насыщенно богатым, щедрым на красоту. Я упиваюсь глубиной цвета моря у подножия, блестящими боками катера, увозящего туристов на другую часть острова, вдохновляюсь тенями, что отбрасывает мельница на пешеходную тропинку, и стройным рядом мулов, поднимающихся к домам после тяжелого рабочего дня.

Как всегда это бывает во время работы, мое сердце заходится в удвоенном ритме, глуша любые звуки, комок ярких чувств скручивается животе и ломит под ребрами. Я будто все еще стою на земле, но касаюсь ее одними мысочками. Все тело парит, пульсирует жизнью, свободой и жаждой быть больше, чем я есть в эту минуту.

Шеи касаются настырные губы мужчины, о котором я смела позабыть на эти несколько ярких мгновений. Никос низко рычит, показывая свое нетерпение, и прихватывает кожу на оголенном плече зубами. Страстный грек неутомим и полон энергии, и совершенно не верит, что я приехала сюда работать, когда весь мир — отдыхать.

Я подцепила его в Афинах два дня назад. Высокий, черноволосый и горячий, как сам Адонис — бог красоты и желания. Хотя скорее это он подцепил белокожую туристку, с бомльшим восторгом смотрящую в небо, нежели себе под ноги. В чем греки сильны, так это в завоеваниях. Покорить мое избалованное вниманием сердце ему оказалось под силу в считанные часы. Еще днем он кормил меня местными фисташками с руки, а уже вечером того же дня выбивал звуки из скрипящей кровати в гостиничном номере, который я сняла на одну ночь. Импульсивный Никос клялся мне в вечной любви до утра, а потом рванул вслед за мной до Санторини, подтверждая свои слова действием.

Он познакомил меня со своей крестной из Фиры, поселил в ее маленьком домике с видом на рынок и опоил санторинским вином до полной капитуляции. А сегодня привез на юг острова, чтобы я смогла увидеть лучший закат в своей жизни с самой красивой смотровой площадки Санторини — городка Ия, затерянного на вершине потухшего вулкана. И кадры, что мне удалось запечатлеть, будут стоить каждой минуты нелегкого расставания с неутомимым Никосом завтра.

— Оморфимя, — опаляет ухо греческое слово, значение которого Ник объяснил как «красавица». — Пошли в постель, — уже на чистом английском.

Его наглые руки не стесняются прилюдно изучать мое тело, скользя под топ и опускаясь на шорты сзади. Я тихо смеюсь от разбегающихся мурашек. Люблю настойчивых мужчин, а еще таких неприкрыто сексуальных и кареглазых. Набор фотографий из разных уголков мира не будет врать: я везде нахожу такого. И это приятный бонус к работе международного фотографа. Моя жизнь — идеальна.

— Сейчас, сейчас, — уговариваю подождать, пока беру в кадр последних туристов, засидевшихся на ступенях.

Кадр, еще кадр. Теперь ночное небо над голубокрышей церквушкой. Поворачиваюсь к Никосу и беру его в объектив. У меня уже с тысячу его полуобнаженных фотографий и примерно на сотне из них один только его греческий профиль. Он не противится, а с нескрываемым удовольствием застывает, показывая лучший ракурс. Как‑то в пылу ночных утех он обронил, что все греки — потомки богов, поэтому так радуются этой жизни. Я посмеялась над шуткой, а он обиделся, посчитав оскорбительным мое неверие, и вознамерился тут же доказывать, что вынослив, как Эрот*, и могуч, как Кронос.* Доказал даже дважды.

— Повернись к морю, — прошу Никоса, захваченная божественной линией его прямого носа и точеных скул. Забираюсь на перила лестницы у самой крепости, хватаюсь для надежности за одинокий фонарь и направляю объектив сверху‑вниз, ловя тени от пушистых ресниц на щеках мужчины. В черно‑белом фильтре он прекрасен.

— Слезай, безумная, — широко улыбается Ник, тем не менее не двигаясь с места, позволяя мне сделать еще один выразительный кадр.

— Последний, — говорю, подхватывая камеру второй рукой, одной правой сделать достойный снимок не выходит, новый Canon, на который я зарабатывала год, нелегкий инструмент для съемок.

Затвор щелкает, оставляя на сенсорном экране величественный вид моего грека, и я проматываю последние кадры по осям, сразу удовлетворяясь полученными снимками. Нащупываю рукой стену крепости и медленно сползаю вниз. Никос делает шаг ко мне и протягивает руку, но не успевает ухватить мою, когда я поскальзываюсь на вылетевшем из‑под ног камешке и заваливаюсь назад.

Я успеваю испугаться, но не за себя, а за камеру, которая стоила мне баснословных денег, поэтому последнее, что запоминаю четко перед болезненным ударом, это крепко прижатый к груди фотоаппарат и карие‑карие глаза, смотрящие на меня с неподдельным испугом.

Голову ломит так, словно по ней прошлись ломом в подворотне. Я с трудом разлепляю глаза и сначала мне кажется, что я умерла. Все такое белое!

Но вряд ли рай полон боли, а на ад я уж точно не заработала. Я была примерной девочкой. Ну почти. С силой сжимаю веки и тут же слышу болезненный стон, свой стон. Боже, как же болит голова. Пытаюсь повернуть голову в бок, но от резкого прострела в шею на глаза наворачиваются слезы. Это не похоже на похмелье. Совсем, совсем не похоже.

А все бы так логично объяснялось. Что же произошло?

Сглатываю слюну, облизываю пересохшие губы и болезненно морщусь от кровоточащей ранки. Приложилась обо что‑то. Так, думай, голова, вспоминай. Нападение в Конго? Я была там весной, обошлось без рабства и грабежа. Минные поля Камбоджи тоже успешно удалось миновать, насколько я помню. Хотя не обошлось без ядовитых змей, которые, впрочем, отлично смотрелись на итоговых кадрах. Но после этого я точно взяла отпуск. Помню, собиралась на острова.

Острова, острова.

Во рту образуется неприятная горечь, и к горлу подкатывает знакомая тошнота. Оливки, точно! Меня пытались кормить ими с рук, такими большими, мясистыми, противными. Оливками. Руки были прекрасны. Я закрывала рот и пыталась в сторону них даже не дышать, и тогда загорелые мужские руки сжалились и протянули мне большую соленую фисташку. Божественный орех.

И тут как ясное солнышко средь зимы: Никос!

Мой прекрасный грек, закат, дурацкая крепость. Я упала. Не спас меня мой величественный Кронос. Вот почему такая боль.

— Ни‑кос, — тяну охрипшим голосом. — Подними меня, — на английском.

Не забыла. Хорошо, значит, мозг цел. Теперь главное, чтобы мой Кенни был жив. С трудом поднимаю ладонь и ощупываю свою грудь. Камеры нет. Нет, только не это, только не Кенни. Пытаюсь привстать и открыть глаза, но яркий дневной свет слепит, а тело пронзает стрела боли.

— Ни‑ко‑ос, — жалобно пищу я. Не бросит же он здесь, у подножия священного места, женщину? Даже если она теперь инвалид?

Из уголка глаза вытекает одинокая горькая слезинка. Она обжигает кожу, стекая к уху, и теряется там в волосах. Продолжаю попытки нащупать свой драгоценный фотоаппарат рядом, но все безуспешно, руки словно одеревенели, совсем не чувствую пальцев. И Никос не спешит на подмогу. В голове какая‑то сумятица. Все смешалось в экспрессивные кадры: вино, горы, закат, цветастые бабочки. Причем тут бабочки — загадка. Пытаюсь собрать себя в одно целое болезненное тело, но это труднее, чем кажется, словно на мне лежит тяжелое пуховое одеяло, плотно прижимая к земле.

Постепенно мир наполняется не только звенящей болью, но и другими ощущениями. Например, холодом. Мне холодно лежать на земле. Это странно. Влажная дорожка от глаза к уху, оставленная горькой слезинкой, первая это чувствует. Кожу стягивает и странно саднит. Я выдыхаю и чувствую, как изо рта вылетает облачко пара. Но это же невозможно, да? Не летом на Санторини!

Собрав силы, снова приоткрываю глаза. Слегка‑слегка, на миллиметр. Светло. Ночью? Я окончательно перестаю что‑либо понимать. Странное чувство безысходности топит все рациональные рассуждения в очередном потоке слез. Я всегда была человеком повышенной эмоциональности (а не истеричкой, как утверждала сестра), но тут даже прожженный жизнью сухарь бы зарыдал. Я ничегошеньки не понимаю, и это чертовски пугает.

— С вами все в порядке? — раздается над головой.

Я набираюсь сил ровно на то, чтобы выдохнуть:

— Нет, — и снова ощутить влагу на щеках.

А по раздробленному сознанию бьет еще одна немаловажная деталь: я ответила по‑русски. Потому что спросили меня тоже на родном языке.

— Вам помочь встать? — скорее чувствую, чем вижу, как надо мной кто‑то склоняется.

Лба касаются холодные пальцы, скользят в волосы, сдвигают шапку. Я в шапке! Господи, что происходит?!

— Ничего себе! — присвистывает добрая женщина. — Я вызову скорую.

И мне совершенно не нравятся ее слова. Этот тон, завуалированно спокойный, таким разговаривают со смертельно больными, обнадеживая.

— У меня мозги на тротуар вытекли? — спрашиваю самое красочное, что пришло мне в голову.

— Нет, просто… ушиб, царапина.

Я точно умираю!!! Помоги мне, Господи!

Осмеливаюсь поднять руку и поднести к лицу, сквозь щелочки глаз вижу, что в варежках. Вот почему казалось, что пальцев не чувствуется. Тяну варежку второй рукой, продрогшими пальцами дотрагиваюсь до лба. Кончики пальцев касаются чего‑то липкого, и я уже знаю, что увижу на них кровь. Не хорошо. Плохо. Я очень, очень плохо переношу вид крови.

Чувствую, как перехватывает дыхание, грозя вылиться в самую настоящую паническую атаку. Зима, Россия, я на земле вся в крови. Попахивает чем‑то очень скверным. Политический заговор! Контрабанда наркотиков! Похищение пришельцами! И это самые приемлемые варианты. Мне страшно, очень. И слезы все льются и льются, чуть ли не превращая лицо в маску изо льда.

— Потерпи, девочка, — гладит меня по руке милая женщина, — скорую вызвала, скоро будет.

Странно, ничего не слышала, словно в информационном вакууме нахожусь, все звуки извне, кроме каких‑то отрывочных, что обращены прямо ко мне, заглушил стук пульса в ушах. И паническая атака.

— Нужно кому‑нибудь позвонить?

— Да! — почти вскрикиваю. Конечно, нужно позвонить. — Сестре, — прошу я. — Только телефон…

Ощупываю руками карманы, но сквозь огромный пуховик (вот и одеяло, которым меня прибило к земле) чувствую только ключи.

— Может в коляске? — спрашивает сердобольная женщина.

В какой еще коляске? Я что и правда инвалид??? Греция закончилась не страстным прощанием в постели грека, а сломанными ногами и травмированной башкой?! Жизнь кончена. Просто… кончена.

— Ой, малыш проснулся, — щебечет тетка.

Какой еще малыш???

Словно в ответ на мой вопрос, все тело скручивает от жалобного детского плача. Какая же безумная головная боль, боже, только чьих‑то детей здесь не хватает, чтобы добить меня.

— Ну‑ка, — начинает сюсюкать моя спасительница. — Посмотри, какая погремушка, — воздух разрезает убийственный шорох адского приспособления для младенцев.

Словно гречку в воспалённый мозг засыпают.

— Хочешь к маме? Да? А ко мне на ручки пойдешь? Мама пока не может подойти, у мамы бо‑бо, — опытными методами успокаивает неугомонного ребенка женщина.

Так, стоп.

Чья мама бо‑бо?

— Мама упала и бах! Но все будет хорошо, с мамой все хорошо.

Эм…

— Это не мой ребенок! — вмиг прорезавшимся голосом утверждаю я.

— Но как же?..

И хотя это тяжело, глаза неумолимо режет светом, перевожу взгляд левее, чтоб увидеть, что там за ребенок и с чего женщина взяла, что он мой. Маленький, щекастый, в огромном синтепоновом комбинезоне. Никаких признаков общей генетики. Это чей‑то левый пацан, я к нему не имею ни малейшего отношения! Может, я и не понимаю, как оказалась здесь среди снегов России, когда только что провожала лето в Греции, но одно могу утверждать смело: этот младенец не мог вылезти из меня.

Не‑а. Никак.

— Но я видела, как вы гуляете с коляской, — голосом работницы интерната для умственно отсталых, оповещает меня спасительница.

— Нет, — твердо говорю я, убежденная, что это бред.

Похищение инопланетянами звучит правдоподобнее, чем я, нарезающая круги с коляской.

— А, вы — няня, — наконец, выдвигается новая версия.

Мозг уже начинает плавиться от этой бессмыслицы. Он и так не чувствовал себя достаточно уверенно для диалога, а теперь просто приказывает срочно устроить перезагрузку всех систем, отрубить все мониторы и, возможно, слегка отформатировать диск. Чувствую, как глаза закрываются под тяжестью безумных событий и давящей боли и успеваю только решительно прошептать очередное «Нет».

Мне плохо. Сильно тошнит. Опять попалось ведро с гвоздями, а не хорошо амортизированный туристический автобус. Такими темпами скоро придется возить с собой специальные пакетики.

Я морщусь и крепче сжимаю веки, не понимая, почему все тело болит, как после Нью‑Йоркского марафона. Я же отдыхала. А, нет, я упала. Точно.

А ещё мне снился странный глупый сон…

На очередной кочке автобус подскакивает, и я издаю болезненный стон. Всё‑таки крепко я о старинные камушки приложилась. Хорошо, что в транспорт погрузили и куда‑то везут.

— Никос? — мне бы воды. Пить хочется ужасно. И тошнит. Сильно.

— В сознании, — звучит поставленный женский голос.

Не Никос.

Чувствую странное похлопывание по правой руке.

— Как вас зовут? — обращается явно ко мне.

— Марина, — открываю глаза, темно. Из маленьких окошек автобуса льется рассеянный свет уличных фонарей, и я жмурюсь. Неприятно. Но успеваю рассмотреть медика.

Хорошо, что обо мне позаботились. Но черт его знает, как тут с этими делами для туристов.

— Страховка, — выходит хрипло. — В рюкзаке.

— Марина, грудью кормите?

Что за странный вопрос? Может у них тут это стандартный опросник для таких, как я, неудачниц, что летят с вековых лестниц башкой вниз? Кстати, вполне понятно, почему голова ощущается расколотой вазой.

— У меня трещина? — вместо ответа, спрашиваю.

— Что она сказала? — обращается к кому‑то врач.

— Бредит, путает языки, давай адреналин ставить, иначе в сознании не довезем, — доносится мужской голос.

— А если кормящая?

— Значит, закончит кормить. Главное довезти.

Я решительно ничего не понимаю. Хочу задать миллион вопросов, но сознание путается. Я то греюсь под солнцем Санторини, то лежу на холодной земле Москвы. И плач. Везде мерещится взрывающий голову детский плач.

Руку болезненно перетягивает жгутом, мне знакомо это ощущение, сколько анализов я сдаю перед каждой поездкой. Укол почти не чувствую, только как сердце начинает часто‑часто колотиться. Пульсирует в груди, в висках, даже в горле.

— Марина, что чувствуете?

— Сердце колотится, — разжимаю пересохшие губы. — Пить хочу. Тошнит, — перечисляю симптомы.

— Вадь, у нас вода есть?

— Тут в коляске бутылочка, подойдёт?

Коляска, коляска, коляска… Пытаюсь уцепиться за эту мысль. Но она тает на кончике языка, на который попадает спасительная жидкость.

— Как же тебя угораздило так? — заботливо спрашивает женщина‑врач, помогая мне напиться воды.

— Упала, — болезненно выдыхаю.

— Ну ничего, сейчас доставим вас в приемное, подлатают. Жить будешь.

Кого «вас»?

— Мужу‑то позвонить, наверное, нужно, беспокоиться будет.

— Нет мужа, — сглатываю.

Такие нетактичные вопросы могут задавать только в России. Я ни черта не в Греции. Я ни черта не упала. Странный сон о сугробах и младенце — не сон.

Сюр какой‑то.

— Ну, набери кому надо.

На живот ложится телефон, я машинально сжимаю его пальцами. Что‑то не так, он некомфортно ложится в руки. Я замечаю это, потому что мир становится четче. Мне лучше, я уже не «плыву» в пространстве, а подмечаю детали.

Я не в автобусе. Это отечественная газелька Скорой помощи. Сейчас ночь. Хотя нет, вечер, судя по тому, что в прошлый раз я открывала глаза посреди бела дня. У меня болезненная травма на голове. Неизвестного происхождения. И я понятия не имею, как, черт возьми, здесь оказалась.

Кручу телефон в руках, включаю, разблокирую. На экране одна из моих фотографий, Камбоджа. Я узнаю ее, но не помню, как поставила. Сразу выискиваю сестру в недавних вызовах. Включаю вызов на громкую связь.

Абонент — не абонент.

Черт.

Пробую ещё раз. А потом ещё.

Кроме сестры у меня в Москве никого нет, никто не сможет мне помочь.

Это ужасно.

Просматриваю недавние вызовы. Одни неизвестные номера. Бесполезно. Отупение снова переходит в страх.

Кто‑то должен мне помочь.

— Эй, ты спишь? — в мой беспокойный сон вклинивается тихий грудной голос.

Он раздвигает завесы сна и распугивает мельтешащие перед глазами картинки.

— Нет, — удается разлепить пересохшие губы.

— Как себя чувствуешь? — вкрадчиво и беспокойно.

— Нормально, — а может это все еще сон? Сладкий. Тут темно и спокойно, а незнакомый мужской баритон обтекает по венам, как шоколад.

Чувствую, как запястья касается теплая немного шершавая кожа. Большим пальцем незнакомец поглаживает мне ладонь, таким энергетически правильным жестом, словно всегда это делал. Да, мне нравится этот сон, нравится. Темнота и мужские руки. Огонь. Можно перейти и к более смелым действиям. Мне зябко и одиноко в постели, я бы не отказалась от теплых объятий, или даже согревающего…

— Поцелуй? — тянусь к невидимому мужчине рукой в надежде на горячее продолжение.

Где я его подцепила? В австрийском баре? При отеле в Дубаи? Или привезла с собой с какого‑то острова, как Лиуджи? Ах, Лу, загорелый весельчак с самыми нежными руками на свете. Его фотографии с руками оторвали в Нешнл Географик. Нет, это точно не Лу, слишком мозолистые пальцы. М‑м‑м, меня потянуло на работяг в клетчатых рубашках с фермы Айовы? Не похоже на меня.

Пальцы нащупывают крупный нос, по моим собственным приметам — лучший показатель либидо, и я улыбаюсь. Хорошо, я рада, что мой глазомер не ошибся в погоне за редкой красотой. Что же у нас дальше? Выразительные губы? Острые скулы Капитана Америки?

Борода.

Ауч.

Я не большая поклонница растительности на лице мужчины, особенно колючей, как чертополох в июне. Но я, однозначно, за разнообразие. Скорее всего меня подкупила его маскулинность. Такой первобытный инстинкт.

— Забирайся в постель, — томно шепчу моему новому приключению. Голова в такой приятной неге, не хочется просыпаться до конца.

— Ты точно ударилась головой, — усмехается.

Горячая ладонь соскальзывает с моей руки, лицо отстраняется от моих проворных пальцев. Какой бука.

— Марсель с моей мамой, можешь не беспокоиться, через пару дней вернем тебе в сохранности, — сухо констатирует мой любовник.

Доносится жалобный скрип, как от прохудившейся спинки старого стула, затем тяжелый выдох. Звуки напоминают Италию. «И запахи» — неожиданно понимаю я. Сырость и соль.

— Марсель?

Завела себе еще и француза? Или собачонку? С этими именами никогда не поймешь!

— Да, с сыном все в порядке, слава богу. Что с тобой произошло?

Со мной? Все прекрасно, я до конца не проснулась, и если он поторопится, то может получить мое «доброе утро» в самом лучшем исполнении. Обожаю такие моменты между сном и явью, все такое приглушенно‑томительное. Но какая‑то трезвая мысль все же проскальзывает сквозь мое матовое восприятие действительности.

— У тебя есть сын? — вопрос слетает с губ прежде, чем мозг даже конвертирует звуки в мысли.

Почему‑то новость меня огорошивает. Бородатый фермер, еще и папаша. Сколько же я выпила и на какой паром села?

— У нас.

— Пфф, шутник, — пытаюсь повернуться на бок, чтобы уютнее устроиться под теплым одеялом, а юморист пускай сыреет снаружи, раз такой несговорчивый, но что‑то мешает. Тело какое‑то нездорово отяжелевшее. А правая рука и вовсе к чему‑то присобачена.

Э‑э, нет‑нет‑нет, я в такие игры не играю, Айова. Так и знала, что рано или поздно нарвусь на извращенца. Дергаю рукой, прикладывая все силы, что наскребаю в опустошенном теле. Выходит жалкая и болезненная попытка.

— Тише, не дергайся, — успокаивающий тембр приближается к лицу.

— Отпусти меня к чертям собачьим! — говорю твердо и зло. — И вруби уже гребаный свет! — продолжаю выкручиваться из странного плена.

— У тебя просто повязка на глазах. Да хватит дергаться! — чуть повышает голос, оставаясь все в тех же низких рычащих нотках, опускает ладонь мне на плечо, придавливая к постели. — Катетер вырвешь.

Он чертов маньяк! Безумный поклонник! Вливает в меня какую‑то гадость, от которой как в нирване плывешь, не способный концентрироваться на реальности. Так и знала, что нельзя направо и налево раскидываться карточкой фотожурналиста. Теперь меня постигнет участь того чувака из фильма «Мизери», хорошо, если до сломанных ног не дойдет.

— Да что на тебя нашло? — звучит удивленное.

— Ты развяжи меня, и я тебе покажу, что нашло, — цежу сквозь зубы, даже щелкаю челюстью, пытаясь укусить похитителя за предплечье.

С маньяками так нельзя, я помню, но сюсюкать с извращенцем — это точно не ко мне. Отпустит, как миленький. Особенно, когда я его американскую задницу на флаги рвать начну.

— Видимо травма головы серьезнее, чем мне сказали, — очередной тяжкий выдох, щекочущий мне щеку. — Ты в больнице.

— Что?

— Ты ударилась, упала, потеряла сознание. Мне позвонили — я приехал. В руке катетер, ее зафиксировали, чтобы ты не дернула, пока спишь. На глазах повязка, — сухо перечисляет, отодвигаясь.

Упала…

Точно. Дурацкий камешек. Крепость. Нет. Снег. Больница.

Голова проясняется, и возвращается сильная боль. Помню, как везли, опрашивали, что‑то подписывала сослепу. Гудение какой‑то трубы. Никос. Нет, Никоса здесь нет, это не Греция.

— Где я?

— В больнице.

— Нет, страна.

— Россия. Я позову врача, — снова скрип.

— Стоять! — выходит почти твердо. — Повязку сними. Пожалуйста, — смягчаюсь.

Кто бы не был этот чувак — он пока единственный источник ответов и помощник.

— Наверное, лучше врач.

— Наверное, лучше я сама! — хватаюсь за края бинта свободной рукой и пытаюсь нащупать край. Завязали на славу. На бантик. Россия… — Я же не ослепла? — вдруг прорезается «гениальная» мысль.

То‑о‑олько не паниковать!

— Подожди, — грубые пальцы снова касаются моей руки, отодвигая.

Он долго возится, настолько, что я успеваю привыкнуть к теплу его рук у лица и запаху, что от него исходит. Теплого дерева. Странный аромат. Бинт спадает с глаз, искусственный свет бьет по зрачкам, заставляя зажмуриться. Но я вижу, слава богам.

— На брови швы, — вновь заговаривает мужчина. — Наверное, перевязали, как смогли.

— Коновалы, — откидываюсь на подушку, выставляю ладонь козырьком, защищаясь от слишком интенсивного света.

Глаза понемногу привыкают, открываются шире, перестают слезиться.

Я с интересом прохожусь взглядом по палате, в которой лежу. Наполовину выкрашенные в зеленый стены, коричневая плитка на полу, одеяло в цветочек на мне. Из сказки — в родные реалии. Да еще и с дырявой башкой. Круто.

Медленно перевожу взгляд на самый интересный объект в этой комнате. Колючий баритон. Даже с пеленой на глазах вижу, что мужчина и близко не похож на того, с кем я могла бы приятно провести время. Слишком тяжелый взгляд, слишком бородатый, слишком… обычный. Кто же ты?

— Ты еще что за хрен?! — выходит грубовато, но жизненно.

Угрюмый взгляд «не американца» становится еще более тяжелым, он открывает рот, желая, видимо, возмутиться моему эпитету «хрен», но не успевает. В двери появляется медсестра с капельницей в руках.

— А вот и наша черепно‑мозговая очнулась, — почему‑то восторженно говорит она. — Рады, что муж приехал?

Она кидает взгляд на лохматого чувака, чувак смотрит на меня, а я в свое безрадостное настоящее.

Нет. Ну нет.

Верните повязку мне на лицо, все‑таки я еще сплю.

— Это не мой муж, — тихо шепчу медсестре, когда она подходит менять мне капельницу.

Тихо, потому что итак мужика «хреном» назвала, неудобно продолжать тешиться над его эго. Кидаю взгляд на дверь, за которой он только что скрылся, бросив лаконичное «поговорю с доктором». Пусть поговорит, да, разберется в этой дикой путанице с женой, детьми, Марсельезой, или что он там плел…

— Ну а чей же? — удивляется круглощекая женщина, даже не пытаясь шифроваться, как я.

— Не знаю, — устало откидываюсь на подушках и прикрываю глаза. — Ай! — руку обжигает очередной жгут.

— Потерпи девочка, — мягко продолжает медсестра свои болезненные манипуляции. — Вот так, — тычет в меня иглой. — Это я ему набрала. Ты сама попросила кому‑нибудь позвонить, сил‑то не было. Это ж как тебя так, молодую и красивую угораздило? Напал кто?

Приклеивает к руке пластырь, фиксируя иглу, смотрит на штатив с капельницей, проверяя, пошло ли лекарство.

— Не помню, — болезненно морщусь я. — Подождите, с моего телефона ему позвонили?

— А то как же. Сама его мне в руки дала. Я контакты родных поискала, нашла «муж» и позвонила.

Такая прекрасная женщина. И бредит.

— И что, прямо «муж» написано было? — скептически смотрю на нее.

— Так и было, — кивает тетенька. — Вон, как примчался. С доктором договорился, так‑то тут в интенсивную терапию не пускают посетителей, — восхищается, собирая медицинские штучки от предыдущей капельницы.

Какого‑то левого мужика ко мне в палату пускают. Вот счастье‑то.

— А телефон мой где?

Наверняка там было написано что‑то типа «муж на час» или «муж…ик Катьки», а торопливая медсестра тыкнула не разобравшись.

— Так вот, — кивает на тумбочку. — Только он разрядился, — пожимает плечами. — А такой мудреной зарядки у нас нет, завтра новая смена выйдет, может у них будет.

— Спасибо, — благодарю, но не очень искренне. Устроила мне эта добрая женщина проблем на больную голову. Теперь разбирайся чей это лохматый лесник, и почему возле меня караулит.

Надо было звонить сестре, разве это не очевидно? Моя телефонная книга не так уж пестра на родственников!

— Ничего не жжет, не болит? — участливо интересуется.

— Нет, нормально, — чуть пододвигаю затекшую руку на кровати.

— Ты не шевелись, через двадцать минут приду, проверю. Если что — кричи.

Медсестра разворачивается и выходит из палаты, оставляя незабываемое послевкусие от российской медицины: если что, оказывается, надо кричать.

Я лежу на самой неудобной постели в мире с продавленным в районе поясницы матрасом и впервые критически анализирую сюр в котором оказалась. Я дома, вокруг зима, на мне пара приличных швов. Не был бы телефон разряжен, уже гуглила «необратимые повреждение мозга и их последствия». Мне срочно нужен врач.

Словно по мановению волшебной палочки, в дверях появляется доктор. Высокий, красивый и темноволосый. Кажется, я только что нашла новый фетиш — белый халат и стетоскоп. Уф, если бы не швы и капельница… Я привычно цепляю соблазнительную улыбку и пытаюсь приподняться, выставив единственное богатство в районе декольте на свет. Но больничный халат создан совсем не для красочных романов в рамках белых стен. Черт.

Завороженно наблюдаю, как статный мужчина уверенно входит в палату, вытаскивает ручку из нагрудного кармана, снимает с шеи стетоскоп.

— Королёва Мария Сергеевна, — зачитывает он с бумажки и поднимает на меня глаза.

— Марина, — поправляю я, переведя дыхание.

Как это часто со мной бывает, я заворожена мужчиной. Это происходит как по щелчку — раз — и я уже вижу его в кадре. Конкретно этого — раздетым. Я купаюсь в мягком тембре, впитываю плавные движения его тела, подмечаю лучшие ракурсы для новой истории, которую я могу поведать миру с помощью одного единственного идеального кадра. Я настолько глубоко погружаюсь в это медитативное состояние, что мужчина напротив смущается моего прямого взгляда и откашливается, пытаясь переключить фокус внимания. Хотя темные, как земли Камбоджи, глаза выдают: ему льстит такое неприкрытое восхищение.

— Итак, Марина Сергеевна, рассказывайте, — присаживается на стул рядом, складывает папку с историей у себя на коленях. — Как самочувствие? — захватывает свободную от капельницы руку манжетой тонометра, вставляет под нее диафрагму стетоскопа.

— Как будто мне провели вскрытие черепа, а потом криво зашили, — усмехаюсь. — Что со мной?

— Сто на шестьдесят четыре, — переводит взгляд с табло прибора на меня.

— Это плохо?

— С учетом травмы — в пределах нормы, — берет ручку, делает пометку на листе поверх папки.

Я заглядываюсь на то, как под наклоном движется его рука во время письма, и в голове мгновенно вспыхивают картинки, что еще он мог бы делать вот этими волшебными руками. Где трогать и как. Азарт будоражит кровь. Даже мой диагноз сейчас не так интересен, как это завораживающее предвкушение.

— Так, а у меня… — оттягиваю ворот казенной ночнушки и пускаю немного воздуха к груди, обмахиваясь.

— Черепно‑мозговая травма, сотрясение, — взгляд молодого доктора, наконец, останавливается на мне.

— Чудесно, — шепчу я.

— Нужна консультация невролога и нейрохирурга, чтобы исключить сопутствующие травме риски, — добавляет мягким тембром.

— Прекрасно.

— И психиатра, — приподнимает уголок тонких губ.

— Мне не помешает, да, — смеюсь в ответ.

Небольшой невинный флирт на основе моих травм ведь не выходит за рамки врачебной этики, да? А там я выпишусь…Давненько я не собирала такие экземпляры на просторах России‑матушки.

— А скоро мне можно будет домой? — спрашиваю невинно.

— Когда получим результаты анализов, проведем полную диагностику.

— Знаете, я ведь фотограф, — вставляю фирменную фишку, пытаюсь еще немного приподняться, но мешает злополучный катетер. Не самая выигрышная поза. — Камера не сможет долго без меня. А я без нее. Если задержите меня здесь, придется брать в объектив вас.

— Я не фотогеничен, — усмехается доктор, снимая с моей руки манжету тонометра.

— У вас очень выразительные руки, так и просятся в кадр, — кладу ладонь поверх широкого мужского запястья. Легко прохожусь подушечками пальцев по теплой коже и тут же убираю.

Словно и не было. Крючок работает безотказно. Взгляд доктора прожигает во мне дыру, я уверенно отвечаю.

— Кхм, Жень, можно тебя? — раздается от двери.

Мы с очаровательным доктором вскидываем глаза на проем, я, к своему неудовольствию, обнаруживаю там чьего‑то благородного мужа, которого я недавно одарила эпитетом «хрен». Надо бы извиниться, поблагодарить, что рванул к несчастной едва знакомой женщине, и отпустить с миром. Чего он все еще здесь трется?

Почти пойманный в мои сети врач кивает, поднимается с места и направляется в сторону слишком рьяно взявшегося за меня незнакомца.

Потасканный жизнью мужик недобро сверлит меня взглядом, все больше напоминая лесоруба из американских триллеров. Словно сейчас вытащит из‑за спины топор и…

Надеюсь, мой милый доктор будет жить?

— Ну что, Жень? — складываю руки на груди, привычно пряча ладони.

— Не Женя, а Евгений Александрович, попрошу, — стучит ручкой по бейджу на груди. Приколист хренов.

— Да хорош. Что с ней? — киваю на дверь палаты, от которой мы отошли на несколько шагов.

— Как и говорил, черепно‑мозговая, но сознание не спутанное, речь в норме, думаю обошлось, в порядке будет твоя благоверная, — щелкает ручкой и убирает ее в нагрудный карман.

Пропускаю мимо ушей это его «благоверная», сосредотачиваясь на главном.

— Скоро выпишешь?

— Ты куда торопишься? Еще анализы не все пришли, обследование нужно сделать, нескольких врачей пройти.

— Мать долго с сыном сидеть не будет, ты же знаешь. А у меня крупный заказ сейчас, совсем без вариантов.

— Придется что‑то придумать. Такие травмы несут сопутствующие риски, возможно проявление невидимой при первичном анализе симптоматики: внутричерепная гипертензия, гидроцефалия, ишемия, отек мозга…

— А нормальным языком ты сказать можешь, не для заучек с медицинского? — устало потираю лицо ладонью. Как это все не вовремя, боже.

— Нормальным языком: дай работать врачам, если не хочешь в итоге получить овощ.

— Она, вроде, ничего, — пожимаю плечами, снова бросая взгляд на дверь. Странная только. Но после такой травмы это нормально. Наверное.

— Ничего, — расплывается в своей классической улыбочке бывший одноклассник. Всю жизнь ему эта улыбка всё на блюдечке подносила. — Мне даже показалось, флиртовала со мной, — хмыкает.

Мне тоже так показалось. И это то, что я предпочел бы не видеть.

— Не обольщайся. Она занята, — кидаю на него прямой твердый взгляд, обозначая свою территорию. — Мне показалось, она не узнала меня, когда проснулась, — задаю интересующий меня вопрос.

Красноречивое «хрен» еще висит в воздухе.

— Ты б брился почаще, может, узнала бы, — Женька разворачивается в сторону своего кабинета и кивком приглашает двигаться за ним. — А вообще, легкая дезориентация после пробуждения — это норма. Сегодня придет невролог, протестирует ее по тесту комы Глазго, увидим, есть ли глубинные повреждения. К концу дня будет более подробная картина.

Открывает дверь кабинета, проходит к столу, заваленному папками.

— Ты мне напишешь? — опираюсь на косяк.

— Конечно. Повезло, что сюда привезли, иначе сидел бы ты за дверкой какой‑нибудь приемной и скулил от неведения, — перекладывает бумажки на столе, отпуская остроты. — А ребенка в соцслужбу бы определили до установления родства. Это же надо навернуться на детской площадке, — снова хмыкает.

Самому интересно как это вышло.

— Да, спасибо за Марса, — говорю без уверток. — И ребятам своим дежурным передай благодарность, не уверен, что все бы так к ребенку отнеслись.

— Ты знаешь, какая нынче валюта благодарностей, — говорит старый друг, присаживаясь в кресло.

Я киваю, понимая все без лишних слов. Будут им благодарственные пакеты.

— Я зайду к ней перед уходом?

— Ненадолго. Скоро на МРТ повезут.

— Спасибо, — в это простое слово вкладываю искренние эмоции. Я на них скуп, Женька знает, но признательность всегда в чести.

По коридору проезжает тележка с тарелками, наполненными кашей, которую толкает дородная женщина в халате. Кидаю взгляд на часы, если уже время завтрака, значит, я опаздываю. Навстречу идет еще одна работница, раскрасневшаяся, с тарелкой в руке.

— Королеву подложили, — кривит лицо, обращаясь к коллеге. — Не будет она, видите ли, кашу на молоке.

— Ну пусть голодная сидит, — фыркает вторая, открывая двери соседней с Марусей палаты.

Знаю я эту королеву.

— Ты почему не ешь? — спрашиваю, входя в палату.

Маруся хмурится, смотря в одну точку на криво окрашенной стене напротив кровати. На мой голос оборачивается и одаривает меня скользящим взглядом.

— Я не употребляю коровье молоко, — кривит свой маленький носик. — Разобрались с врачом?

И все же да. Странная. Не пойму, что с ней не так, но нутро кричит, что где‑то подвох.

— Придется полежать, — прохожу в палату. — С каких пор такая ненависть к молоку? — присаживаюсь на стул рядом. Надо обсудить, что будем делать с Марселем, он долго без нее не сможет, мама еле уложила его этой ночью. Но скидывать на нее эти проблемы с порога не хочется.

— Всю жизнь, — коротко отрезает.

Ну да. Семь пятниц на неделе. Сегодня пьет молоко — завтра нет, сегодня клянется в любви, а завтра…

Она опирается на кровать и приподнимается, откидываясь спиной на изголовье. В разрезе больничной рубашки мелькают острые ключицы, которые невольно притягивают взгляд. Я выпускаю задержавшийся в легких воздух.

Как давно это было.

— Что с волосами? — переключаюсь выше.

Не сразу понял, что в ее внешности так терзает глаз: привычные светлые локоны теперь отсвечивают сакурой. Думал, меня уже не удивить. Но она всегда умела.

— А что с ними? — дотрагивается кончиками пальцев до собранных на затылке волос.

— Они розовые.

— Да? Прикольно, — ее губ касается легкая улыбка.

И это тоже было давно. Я забыл, когда она улыбалась так мне.

— На работе не против?

— А почему они должны быть против? — отвечает вопросом на вопрос.

Значит, не хочет идти на контакт. Ладно. Я рассматриваю ее долгим взглядом. Нет, все же что‑то не так. Вроде она, и всё её — прямой нос, яркие губы, плавная линия шеи и острые манящие ключицы, всё, что покорило меня при первой встрече — а чувство, словно вижу ее впервые.

Или это последствия наших необдуманных решений? Может, мы поспешили ставить нашу жизнь на паузу?

— Послушайте, — начинает она после непродолжительного молчания. Взгляд отводит к той самой невидимой точке на стене. — Спасибо за внимание, и за то, что приехали. Но не стоило, правда. Если вы знаете контакты кого‑то из моих близких знакомых, свяжитесь с ними, пожалуйста. Этого будет более, чем достаточно.

Маруся возвращает взгляд мне и заглядывает своими светло‑зелеными глазами прямо в душу. И только сейчас я понимаю, что на самом деле с ней не так. В ее взгляде нет узнавания. Он пустой и безразличный.

Там нет меня.

— Расскажите о последних события, которые вы помните до травмы, — милый доктор вернулся и снова весь мой. Жаль, не он один.

Угрюмый благодетель тоже тут. Сидит на стульчике, подпирает лоб ладонью. Угрюмо. Это же какое чувство ответственности надо иметь, чтобы не отходить от малознакомой, а может и вовсе незнакомой женщины? Я все склоняюсь к версии «мужа на час», который решил поиграть в благородного рыцаря, когда ему позвонили. Или срубить бабла за функцию «посидеть у постели тяжело больной женщины».

В любом случае, мне это не нравится. Я бы предпочла остаться со своим будущим арт‑объектом наедине.

— Я была в Греции, — отвечаю уверенно несмотря на то, что врач светит мне в глаза каким‑то фонариком, вызывая новый приступ головной боли. — Вы бывали на Санторини, доктор?

Прекрасный темноволосый мужчина переворачивает мою руку и ведет по чувствительной коже железным наконечником фонарика, я смеюсь от щекочущих ощущений.

— Нет, не доводилось, — отстраненно отвечает он. — И как там? — он бросает какой‑то непонятный взгляд на мужика, издающего тяжкий вздох.

— Самые прекрасные сыр и вино, которые я пробовала, самые красивые закаты, что фотографировала. Вам стоит запланировать отпуск, доктор, я бы порекомендовала вам лучшие места и виды.

Губ касается легкая полуулыбка. Флиртовать с мужчиной в больничной палате, в халате в цветочек, на фоне левого мужика? Вызов принят!

— Что последнее помните? — игнорируя мое красноречивое предложение экскурсовода, врач переходит к моим ногам. Приподнимает одеяло, перехватывает ступню широкой ладонью. У меня в ответ перехватывает дыхание. Не только от вида его светлой кожи на моей загорелой, но и потому, что это одна их самых эрогенных зон в моем теле.

Металл снова скользит по коже, приливая кровь к низу живота. Да, продолжайте, доктор.

— Щекотно, — выдыхаю я. А сама заливаюсь жаром. Уф, с такими медицинскими процедурами я не прочь здесь задержаться. Что он там спрашивал?

— Хорошо, — вынимает из кармана ручку, щелкает стержнем, берет в руки неизменную папку, чтобы сделать пометки. — Так что последнее помните? — спрашивает, не поднимая головы.

— Эм, — напрягаю извилины. Наверное, про страстного грека упоминать не стоит? — Санторини, крепость святого Николаса, закат. Я упала. Точно. Честно говоря, понятия не имею, как оказалась на родине, — смеюсь, будто это такая мелочь.

Правда, ну мелочь же. Упала там в августе, очнулась тут зимой. Неожиданное понимание ситуации накатывает волной страха. Я успела уже попаниковать лежа в снегу с пробитой головой, но сейчас кажется, та паника была недостаточно объемной. Вот то, как перехватывает грудную клетку сейчас уже больше похоже на реакцию нормального человека.

Запоздалая ответка от нервной системы — это тоже последствия травмы?

— Когда она была в Греции? — мой прекрасный врач обращается к мужику, растирающему лоб с видом уставшего от жизни лесника. Ему‑то откуда знать?

— Я не знаю, она много ездит, — тихо подтверждает мои слова.

Боже, мы же даже не были знакомы в тот период! Не уверена, что и сейчас знакомы достаточно близко. Допускаю, что он все‑таки чей‑то муж. Кто умудрился подцепить этого йети? Катька, моя единственная подружка с универа, с которой мы видимся ровно раз в год? Или моя странная соседка по лестничной клетке, что искренне считает нас подругами, когда стучит в полвторого ночи в дверь, спрашивая про презики? Больше я ни с кем на постоянной основе не пересекаюсь, а значит других общих знакомых у нас быть не может.

Я пытаюсь дышать глубже, не давая себе уходить далеко в размышления. Мне хорошо известно, как быстро я могу впасть в удушающее состояние полного отсутствия контроля над телом. Повышенная эмоциональность — не диагноз, но путь к постоянному дискомфорту в жизни. Поэтому я стараюсь ни на одной мысли не останавливаться долго и всегда идти куда‑то вперед. Это помогает.

Но сейчас двигаться некуда.

Я в палате с дырой в башке, вокруг только мерзкие зелено‑белые стены, а телефон — единственный источник информации — в отключке.

— Какой сейчас месяц? — спрашиваю, обращаясь к врачу.

— Февраль.

— Полгода, — едва выдыхаю я, прикрывая глаза.

Ладонью пытаюсь притормозить разогнавшееся сердцебиение. Вот это меня стукнуло.

— Но как? — голос хрипит. — Как это возможно, куда делись полгода? — распахиваю глаза и тут же натыкаюсь на два тяжелых взгляда.

— Ретроградная амнезия не такое уж редкое последствие черепно‑мозговой травмы, — красивый безжалостный доктор присаживается на край больничной койки и смотрит мне прямо в глаза. Мягко и с жалостью. — Не стоит переживать. Как правило, при своевременной диагностике память удается вернуть за несколько дней интенсивной терапии.

— А если это не полгода? — хриплый мужской голос разносится в тишине палаты особенно устрашающе. — Не кратковременная потеря памяти?

В каком это смысле, йети?

— Сложно прогнозировать без подробных анализов, — хмурится темноволосый эскулап. — Какой сейчас год? — снова обращается ко мне.

— Две тысячи двадцатый, — выдыхаю, понимая, куда идет этот разговор.

Но этого же не может быть? Это же только в дешевых сериалах героиня теряет несколько лет своей жизни и приобретает новую личность. А где‑то на фоне обязательно маячит злодей, что не преминет воспользоваться ситуацией. Ну что ж, Марина, ты хотела в Бразилию? Бразилия пришла сама. Со всем своим карнавалом и тупыми сценариями прямо тебе в голову.

— Сколько? — шепчу онемевшими губами.

Врач и мужик с кислой миной переглядываются. Я начинаю психовать. Машины уже летают? Мне сорок? Россию захватил Китай?

— Ну! — сажусь в кровати, не в силах больше лежать.

— Полтора года.

Ладно. Хорошо. Это не так страшно, как я себе представила. За полтора года мало, что могло поменяться. У некоторых людей — вообще ничего. У меня — волосы. Все нормально. Нормально.

— Ла‑а‑адно, — снова откидываюсь на подушку, смотря в успокаивающие омуты глаз красивого врача. Он касается моей руки, я улыбаюсь и решаю не истерить, падая в его глазах ниже плинтуса. — Это можно пережить.

Уверенно киваю, доктор кивает в ответ, мягко сжимая мою ладонь.

— Мы женаты, — нетерпеливо влезает в разговор бородатый. — У нас ребенок.

А вот это пережить уже сложнее.

— Хорошо, а где кольцо?! — победно вскидываю правую руку, демонстрируя полное отсутствие украшений.

Этот поединок в формате «вопрос‑ответ» разгорается все сильнее. Потому что я ему не верю! Не верю! Засыпаю миллионами каверзных вопросов, но он на все находит ответ: и как звали бабушку, и какой институт я окончила, и сколько раз я умудрилась подхватить менингит. Словно выучил краткую инструкцию по моей жизни.

— Мы отказались от этой формальности, — устало говорит йети.

Черт, очень на меня похоже.

Я тяжело опускаю кисть руки на одеяло, полная отчаяния.

Мой свежеиспеченный муж в очередной раз громко выдыхает воздух и протирает лицо большой ладонью. Все его тело кричит о том, как ему некомфортно: и эта подрагивающая нога, закинутая на колено, и тяжелый немигающий взгляд исподлобья, и беспокойные пальцы, то и дело, теребящие бороду. Неаккуратную патлатую бороду.

Как будто мне легко!

Да я здесь самая настоящая жертва! Сначала коварного льда и металлического турника на детской площадке (но это все со слов бригады скорой помощи, что меня из‑под него вытаскивала), а теперь наглого надувательства!

Какая я к черту мать? А жена? Глупость несусветная.

— А печать в паспорте — тоже формальность? — ехидно прищуриваюсь. Требую паспорт и немедленно!

— С прошлого года печати в паспортах ставятся по желанию, — он распутывает ноги и опирается на них локтями, исследуя потертый больничный пол пристальным взглядом.

— А у нас, очевидно, его не было? — расплываюсь в кровожадной улыбочке. — Я потеряла воспоминания, а не половину мозга! Мы в стране вековой бюрократии, здесь штамп штампом погоняет, — всплескиваю руками, радостная, что его подловила.

Йети, он же сибирский лесоруб, судя по мохнатой парке, которую он с себя не снимает, молча лезет в карман и достает оттуда телефон. Что‑то быстро печатает, поднимается со стула и делает шаг ко мне, разворачивая смартфон экраном.

Читаю крупный заголовок: «Отмена штампов о браке, детях, ранее выданных паспортах…» Две тысячи двадцать первый год. Да чтоб его!

— А свидетельство о браке? — не устаю гнуть свою линию.

— Поищу, — коротко кивает, возвращаясь на свое место.

— И что, как это было? — наконец, сдаюсь.

Откидываюсь на подушку и в очередной раз прохожусь взглядом по незнакомому мужчине. Лесоруб, как он есть. Дать топор в руки и можно смело разжигать огонь. Грубые ботинки на толстой подошве, джинсы с каким‑то пятном на колене, жуткого вида серый свитер, виднеющийся из распахнутой куртки. И конечно, заросли на лице. Абсолютное попадание в мой стоп‑лист.

— Что именно?

— Свадьба.

— Просто роспись. Поужинали в ресторане.

И это тоже очень на меня похоже.

— А медовый месяц? — переворачиваюсь на бок, подкладывая руку под голову.

В моей голове рождается очень яркая картинка: огни Амстердама, ночные клубы, улица Красных фонарей. Разве что‑то может быть романтичнее для молодоженов? Никогда не думала о свадьбе, но, если б захотела связать с кем‑то жизнь — начали брак именно с этого приключения.

— Ты была не в состоянии на тот момент, мы отложили полет, — сверлит взглядом штукатурку над моей головой.

— Не в состоянии? — удивляюсь. Меня даже подозрение на аппендицит не остановил от переправы по Ла‑маншу.

— Беременность, — очередное краткое пояснение.

Я издаю громкий стон. Успела забыть об этом факторе «Р». Но в моей картине мира для ребенка просто нет места, я не могу представить себе, как он выглядит, что говорит, как я держу его на руках. Я вообще ничего о младенцах не знаю. Кроме того, что никогда о них не грезила.

— Марселю девять месяцев, — думает, я высчитываю, сколько ему может быть.

— Марсель? — удивляюсь. Я уже слышала из его уст это имя, но никак не связала с ребенком. — Кто так подставил пацана?

На секунду лицо йети преображается, становится мягче и интереснее. Я не сразу понимаю, что так на него повлияла легкая улыбка, коснувшаяся одного уголка губ, запрятанных под кустарником.

— Ты.

— Серьезно? — перебираю в голове всех мужчин, в честь кого могла бы так извратиться, но ни одного примера так и не нахожу. — Похоже, гормоны сыграли со мной злую шутку, — хмыкаю, упираясь носом в матрас. — Почему не образумил? — обращаюсь к мужу.

— Ты умеешь приводить доводы.

И снова весьма точная характеристика. Он действительно меня знает.

— Я дал свою фамилию и отчество, ты — имя. Все честно.

— Я не взяла твою фамилию? — вспоминаю, что на больничной карточке сияет моя девичья с инициалами.

— Нет.

— И какая у тебя фамилия?

— Потапов.

— Понятно почему, — смеюсь я.

Звучную Королёву променять на вяжущую язык Потапову? Не об этом я в детстве мечтала.

— Потапов, — пробую ее на вкус. Нет, категорически не отдает дворянским происхождением. — Потапов Марсель.

Произношу и заливаюсь хохотом. Слегка болезненным и нервным, но и то отдушина. Нет, я безумна, совершенно безумна. Или ненавидела это чадо в утробе. К моему похрюкиванию в цветастое одеяло добавляется тихий несмелый смешок. Кидаю взгляд на йети и снова подмечаю какие‑то интересные метаморфозы. Собравшиеся морщинки возле глаз должны отталкивать, но вместо этого оживляют хмурый собранный из противоречий образ. Так мне нравится больше. Может, это странное тепло, что маленьким огоньком разгорается внутри — отголоски нашего совместного прошлого? Чем‑то же он меня покорил? Может, улыбкой?

— И как мы зовем его сокращенно? — продолжаю допрос, заглядывая в потеплевшие глаза.

— Марс.

— Как шоколадку??? — я снова взрываюсь хохотом.

«Муж» присоединяется. Мы громко смеемся, оба, конечно, понимая, что это всего лишь реакция нервной системы на все, что происходит.

— У нас странная семья, — прерывает, наконец, тяжелый смех мужчина напротив.

— Вот в это я могу поверить, — прикрываю нижнюю часть лица одеялом и не отрываясь смотрю на мужа.

В то, что добровольно выскочила замуж и тут же запрыгнула в вагон материнства — нет. А вот в то, что из этого в итоге получилось нечто странное — весьма.

За окном автомобиля мелькает грустный пейзаж российских будней. Нечищеные тротуары, серые фасады домов, тусклые безрадостные витрины. И как завершение депрессивной картины — тяжелое небо над головой, давящее плитой. Вот почему я никогда не провожу зимы в Москве. Не проводила.

Огромный уродливый пикап рассекает дорогу с мягким шуршанием, в салоне остро пахнет древесиной, но я не задаю вопросов. Я все уже для себя поняла: грязные ботинки, мозолистые пальцы, багажник, заваленный какими‑то досками — мой муж обычный рабочий, без претензий на перспективы. Еще один пункт в задачи дня: постараться принять этот факт и не закатывать глаза, раздражаясь на собственный выбор. Чертов плотник, с которым нет ни единой точки соприкосновения.

У меня, какой я себя знаю.

Поток машин уплотняется по мере того, как мы приближаемся к спальным районам. Дома становятся ярче, выше, более «гудящими». Человеческие муравейники, обреченные на многолетнюю клетку. Ад на земле.

Чтобы отвлечься от неприятного чувства, растекающегося неправильностью происходящего в груди, я снова включаю телефон. Листаю галерею отработанным движением пальца, критично вглядываясь в каждый кадр. Она забита фотками маленького человека. С тех пор как мне добыли зарядку, это мое единственное занятие: рассматривать снимки, сделанные моей рукой — здесь нет никаких сомнений, свой профессиональный почерк я узнаю везде — и читать про таких же неудачников, как я, что очнулись в новой для себя жизни. Теша себя надеждой, что терапия поможет уже сегодня.

И теперь, после нескольких дней обследований и сопротивления фактам, мне предстоит окунуться в эту новую жизнь с головой и по самые ягодицы. Потому как ситуация — полная фигуристая жо…

— Ты как? — откашливается йети за рулем.

— Ничего. Голова болит. Нормально, — перенимаю его манеру к односложным ответам.

Как там говорят: муж и жена одна сатана? Сатана из меня отменная.

— Заеду в аптеку, когда поеду за Марселем, привезу все по списку, — слегка барабанит пальцами по рулю, не отрывая взгляда от дороги.

— Спасибо, — киваю, хотя знаю, что он не видит.

Он ведет себя как примерный супруг: сдержан, нетороплив, заботлив. Наверное, это и есть та самая каменная стена, за которую все так цепляются в жизни. Может, права был сестра, прогнозируя, что когда‑нибудь я тоже «набешусь»? Она‑то всегда была более прагматична и нацелена на обыденные вещи: карьера, семья, квартира. Два из трех пунктов в ее арсенале были реализованы сполна. Бабушкина квартира — наследство, на которое я претендовала не больше трех месяцев в году — полностью в ее распоряжении, успешная карьера с хорошим доходом также в реализации. С горем пополам ее сожителя вот уже седьмой год тоже можно было назвать ступенькой к воплощению четкого жизненного плана.

Не то что у меня, всё богатство — чемодан и Кенни, приносящий доход на любимую мной свободную жизнь.

Где же ты, систер? Сменила номер? Укатила в отпуск, следуя моему совету, быть подальше от депрессивной зимней Москвы, выжигающей из тебя всю радость? Кто ответит на вопросы, которые я не могу задать это хмурому лесопилу рядом? Уж точно не Катька, игнорирующая мое сообщение уже третий день.

Прислоняюсь лбом к стеклу, ловя в боковых зеркалах отражение огромных колес нашей несуразной тачки. Более уродского изделия автопрома представить невозможно. Не машина — муравей без жопки. Всегда задавалась вопросом, кто такие покупает, когда видела их на дорогах. Вот, оказывается, кто. Мой муж. Возможно, это даже совместная покупка, в семьях же обсуждают такие бездарные вложения средств?

Снова кидаю взгляд на Михаила. Миша. Перекатываю имя на языке — не ложится, чужеродно. Может, я звала его как‑то типа «кися»? Изо рта вырывается смешок, который я прячу в вороте пуховика. Ничего кроме «йети» на ум не приходит. Пытаюсь представить, что‑то более интимное, что должно отозваться внутри: как он снимает с меня одежду, гладит чувствительную кожу живота, покрывает поцелуями шею, спускаясь ниже. И тут же морщусь, чувствуя только фантомную щекотку и дискомфорт. Не могу представить нас счастливыми, не отрывающимися друг от друга молодоженами. И уже точно никак — ответственными родителями, планирующими беременность.

Все это какая‑то глупая нелепость. Я и он. И сын.

Снова включаю экран телефона, залезаю в галерею и в тысячный раз пытаюсь разглядеть в пухлощеком пацане себя. Пожалуй глаза, да — мои. Зеленоватые бусины, радостно смотрящие на мир, уверена, приложи мои детские фотки — будет один в один. Но все остальное — совершенно чуждо и не вызывает ни единого отклика в груди, кроме любопытства. Незнакомая беззубая улыбка, незнакомый маленький нос. Как это вообще работает? Должен же включится какой‑то тумблер внутри, который громко оповестит мозг: ты — мать! Но коварный разум играет в прятки, хотя я уже досчитала до десяти и даже крикнула «сдаюсь».

— Приехали, — вырывает из размышлений тихий голос.

Бросаю взгляд в окно, отстегиваю ремень.

— Подожди, — останавливает муж, когда я хватаюсь за дверцу ручки.

Выходит из машины, огибает капот и открывает пассажирскую дверь, протягивая мне руку.

— Высоко, — словно объясняет свой мужской порыв.

Я давлю очередную улыбку. Хмурый‑угрюмый, немногословный, но есть в нем то самое прямое мужское начало, что подкупает. Вкладываю ладонь в протянутую руку и по коже рассыпаются мелкие иголочки. Очень необычное чувство: грубая кожа касается моей, привыкшей к нежности, и отзывается. Наверное, вот они первые проблески узнавания родного человека. Не удерживаюсь от того, чтобы заглянуть в грозовое небо глаз напротив и рассмотреть что‑нибудь там, на их глубине. Может быть ту самую необъяснимую, но безграничную любовь, что нас, таких разных, объединила?

Но Миша избегает прямого взгляда. Смотрит на мою руку те две секунды, что держит, и отступает. Захлопывает за мной дверцу, закрывает машину с ключа.

— Третий подъезд, — машет головой в сторону многоэтажки, у которой мы припарковались.

Я задираю голову и рассматриваю шестнадцатиэтажное здание, обшитое синими панелями. Муравейник, как оно есть. Набираю морозного воздуха в легкие и шагаю за мужем.

Новая жизнь сама себя не проживет.

Странно, но я чувствую легкую дрожь предвкушения в момент, когда двери лифта разъезжаются, и мы попадаем на лестничную площадку. Точно такое же чувство я испытываю, когда самолет приземляется в неизвестном мне новом месте. Щекочущие пузырьки в животе, легкий озноб на затылке. Возбуждение.

Что‑то новое меня всегда будоражит. Даже если я предчувствую абсолютное разочарование.

Я нетерпеливо притопываю кроссовками по плитке подъезда, пока муж открывает дверь ключом. Делает два звучных оборота, немного надавливает плечом на дверное полотно и дергает ручку.

Я как та девочка, что обнаружила Нарнию за простым шкафом: делаю первый шаг и широко распахиваю глаза. Включается свет, дверь позади захлопывается. Я выискиваю следы своей прошлой жизни: разбросанные цветастые вещи, миллион журналов, обертки от мятных леденцов — всё, что выдаст мою натуру с порога. Но встречаюсь лишь с идеальной картинкой икеевского разворота: все до сахарной комы белое и обезличенное, квадратное и пустое. Даже детская коляска, перекрывающая проход в одну из комнат — огромная, белая, устрашающая. Особенно устрашающая. У нас разве не младенец?

Оседаю на мягкий пуфик у порога — единственное цветное пятно этой стерильной камеры — и расшнуровываю обувь.

— Почему ты в кроссовках? — напоминает о себе заботливый муж.

— Эм, я в них была, когда меня привезли, — стягиваю один с пятки и смотрю на Мишу.

— Ты гуляла с ребенком в кроссовках? Зимой? — его брови надвигаются ниже на глаза, и я испытываю неловкость. Действительно, в пуховике и кроссовках? Дичь.

Снимаю второй и заглядываю внутрь.

— Они зимние! — с победной улыбкой вытягиваю совсем новенькие найки ему в лицо, демонстрируя мех.

— Странная, — еле слышно произносит супруг, отворачиваясь и отодвигая зеркальную дверцу шкафа.

Снимает с плеч страшную депрессивного цвета куртку и ловко устраивает на вешалке, я расстегиваю свой ярко‑красный пуховик и протягиваю ему. Пока муж развешивает вещи, подмечаю, что гардеробная почти пустая.

— Мы недавно переехали? — вырывается у меня.

Миша поворачивается и одаривает меня долгим пристальным взглядом. «Подбирает слова» — почему‑то приходит мне на ум. Но в итоге выбирает только прозаичное:

— Нет.

Как емко. Незаметно закатываю глаза и оборачиваюсь, исследуя длинный коридор. Так и не найдя ничего интересного в пустых белых стенах, делаю уверенный шаг к ближайшей комнате и сразу же издаю несдержанный визг.

Да! Вот это точно моя комната.

С радостной улыбкой подхожу к огромной кровати, заваленной шмотками, спотыкаюсь о раскрытый чемодан у ног и хохочу, падая в ворох одежды. Она даже пахнет знакомо! Беру в руки свой любимый туристический комбез, без которого перелет — не перелет и подношу к носу. Запах дороги буквально въелся в волокна потрепанной ткани.

Наконец‑то, оазис спокойствия, посреди пустыни безумия. Все хорошо, я дома.

Ободренная первыми находками, под стук сердца, охваченного азартом, вскакиваю и принимаюсь выискивать новые улики. На тумбочке у кровати нахожу пару бесплатных журналов от авиакомпаний, что пихают в кармашки сидений перед полетом; россыпь монет и пару банкнот. Классика: забить карманы под завязку, а потом засорять все поверхности в квартире.

Прохожусь взглядом по стенам, они все так же отвратительно стерильны, как в коридоре, по шторам — похороните меня в этой шоколадной депрессии, и наконец, замечаю на полу грузные рамки со стеклом, прислоненные к одной из стен. Я знаю, что это!

В несколько шагов пересекаю комнату и разворачиваю находку лицевой стороной. Мои фотографии!

Пульс ускоряется, разгоняя бешеный восторг по венам. Впервые за несколько неуютных дней я чувствую себя собой. Мои новая жизнь — не новая, лишь продолжение старой. И вот доказательство, что ничего не в прошлом, прошлое все время со мной. Выставляю рамки в ряд — четыре фотографии.

Залипаю на утопающие в облаках поля Тосканы, вспоминая пронизывающий ветер, который еще долго откликался першащим горлом, провожу пальцами по яркой станции стокгольмского метро, прозванной «входом в ад» и останавливаюсь у цветущей сакуры на горе Фудзи, запечатанной под стекло. Сердцебиение учащается еще на десяток ударов в минуту. Я собиралась туда только следующей весной. Добралась.

— Удивительно, — выдыхаю, очарованная. Какой удачный кадр, невероятный.

Меня захватывают эмоции, глядя на пастельные цвета, в которые окрасилась природа. Многослойное небо, воскрешение жизни в нежных цветах, остроносый храм на горе. Я была там, чувствовала сладковатый запах цветения, дурманящий восторг атмосферы. Уверена, если я очень постараюсь, смогу все это вспомнить. Прикрываю глаза для большего эффекта и моделирую фотографию в проекции, пытаюсь представить, где стою, кто со мной рядом, сколько кадров использую, чтобы поймать лучший вид. Но все это лишь игра воображения, ничего не просыпается. Воспоминания все так же спят мертвым сном.

Словно я наглоталась феназепама.

Поджимаю губы от раздражения и распахиваю глаза.

Где этот хваленый оптимизм, на который все уповают? Сейчас во мне только злость.

— Красиво, — разносится приглушенное сзади.

Я дергаюсь и подпрыгиваю на месте. Этот мужчина не только неразговорчив, как тибетский монах, но и обладает способностью передвигаться бесшумно, словно ниндзя. Какие еще таланты сокрыты в этом не примечательном на первый взгляд человеке?

Кидаю на него мимолетный взгляд из‑за плеча и снова смотрю на фотографии.

— Это мои, — утверждаю, а не спрашиваю.

— Мне нравится, — обходит меня по дуге и останавливается возле Гальштата в сумерках.

Не самая любимая мной работа. Странно, что решила выделить ей такую почетную роль — скрасить унылый фасад безликой квартиры. Как красиво здесь смотрелись бы мои любимые ч/б мужчины… Скольжу взглядом по комнате, будто примеряясь, и натыкаюсь на серые грозовые глаза. Кажется, этот йети заглядывает в самую душу и считывает мои мысли на раз‑два, но я не смущаюсь. Выдерживаю тяжелый взгляд и спрашиваю, отвлекая от этой странной игры:

— Почему не повесили их?

Миша набирает в легкие воздух, проводит рукой по лицу и отворачивается.

— Не знаю, — ведет плечом.

Ощущение, что он хотел сказать что‑то другое.

Заводит руку за голову, потирает шею, отступает на шаг. Впервые мне кажется, что я его пугаю. Забавная мысль. Такого огромного и сурового и пугаю.

— Послушай, — выдыхает он, отворачиваясь к окну. — Нужно кое‑что обсудить… — кидает взгляд на кровать.

Ну конечно!

— Думаю, что пока не познакомимся чуть ближе, кто‑то поспит в другой комнате, — опережаю его.

Не то, чтобы я против эм… простимулировать память, но, честно говоря, он выглядит настолько растерянным, что боюсь, начнет тыкать не туда. А это не предел мечтаний для девушки в моем состоянии.

Михаил резко разворачивается, смотря на меня совершенно ошарашенным взглядом. Что? Неужели готов был кинуться на амбразуру восстановления моей памяти со всей прытью? Губ трогает едва сдерживаемая улыбка. В принципе, если приглушить свет, задернуть шторы, вручить ему хорошую бритву…

Я чуть наклоняю голову, изучая силуэт мужчины в полный рост. Вообще, перспектива на лицо: крепкие ноги, широкие плечи, где надо — бугор. За что‑то же я должна была его полюбить, так почему не за отличную мужскую генетику? Муж рассматривает меня в ответ. Так, словно это он потерял память и впервые видит меня.

Затем делает очередной шумный выдох и быстро выходит из комнаты.

— Я за Марселем, — информирует, уже вдевая ноги в ботинки.

— Ты обижаешься? — выхожу в прихожую вслед за ним.

— Нет, — следует мгновенно. — Совсем нет, — хмыкает, но не насмешливо, а скорее растерянно.

— Хорошо, — пожимаю плечами. — Скоро вернешься?

— Часа через два.

Я киваю. Окей.

Миша выходит, закрывает за собой дверь на ключ. Я отправляюсь исследовать свою квартиру дальше. Так странно, кроме того островка с моими следами в спальне — все совершенно чужое. Особенно детская.

В конце концов оседаю на кухне. Вытаскиваю из холодильника початую бутылку испанского вина — любимого — наливаю бокал и делаю большой глоток.

Оптимизм это все, конечно, хорошо, но вы пробовали пить?

Пару глотков вина, влитые в нетренированный организм, делают свое дело. Я немного расслабляюсь. Забираюсь на стул с ногами, опираюсь спиной на батарею, я теплолюбивое существо и, если в этом доме у меня и есть любимое место — это почти наверняка оно. Здесь мягкие подушечки на стуле, широкий чистый подоконник и отличный вид из окна, если правильно сесть. До холодильника — ровно вытянуть руку, а буквально под носом розетка. Можно зависнуть тут на часы.

Я стягиваю белые носочки, видавшие больничные полы, и разворачиваюсь к окну боком, чтобы погреть холодные пальцы о батарею. Вино в бокале заканчивается довольно быстро, где‑то между «почему это случилось со мной» и «возможно, активные физические нагрузки в горизонтальном положении спасут ситуацию». Уповать на то, что в итоге все мои проблемы решит мужчина — так на меня похоже. Всегда проще найти человека, который облегчит тебе путь, чем лезть покорять горы в одиночку. А разве разобраться с новой жизнью не самые настоящие горы?

Тянусь к бутылке и наливаю еще полбокала. Для храбрости. Обычно мне она не требуется, но как вспомню эту бороду…

Открываю дверцу холодильника и ставлю бутылку охлаждаться, как знать, возможно мне понадобится еще допинг. Закрываю дверцу и ловлю свой взгляд в её зеркальной поверхности. Возможно, допинг понадобится и моему мужу. Я выгляжу не айс.

Повязку сняли и некрасивые швы над бровью торчат нитками, которые снимут только через пару дней. А наливающаяся желтизной гематома от носа до правого виска придает образу некоторую… нотку «женщины, видавшей виды». Потёсанной и жалкой. А жалкой мне быть не нравится.

Встаю со стула и шлепаю до ванной комнаты. Там и освещение больше и зеркало лучше.

Черт.

Чудовище Франкенштейна. Гламурная версия.

Волосы ожидаемо скрутились грязными розовыми паклями, как я ни старалась привести их в порядок над раковиной в палате. Идеальное дополнение к образу. Включаю воду, переключаю с крана на душ. Стягиваю спортивный костюм и залезаю под струи. Помню, что мочить швы категорически нельзя, поэтому намываю голову в позе, которой позавидует любой практикующий йог. Под ноги течет окрашенная розовым водичка, смывая с меня цвет. Интересно, что сподвигло меня на этот эксперимент, уж не вынужденная ли зимовка в России? Мне всегда нравился мой натуральный от природы пепельный блонд, особенно в моменты, когда он выгорал под жарким солнцем очередных островов.

Не нахожу свой шампунь, которым пользуюсь много лет и приходится воспользоваться тем, что стоит на бортике ванны. Он немного другой текстуры, непривычный. Зато гель для душа — точно мой. Манго & кориандр — фирменный запах. Жаль, на самом донышке.

Выдавливаю остатки и закидываю пустую банку в раковину.

Из душа выхожу уже почти человеком. Бросаю одно из полотенец под ноги, чтобы не морозиться, вторым промакиваю мокрые волосы и заворачиваюсь в него. Убираю волосы с лица, немного воды попадает на швы и неприятно щиплет. Надо бы найти пластырь. Если в этом доме есть ребенок, некстати вспоминаю я, найдется и пластырь. Морщусь от того, что успела забыть, какой непоправимый кульбит сделала моя жизнь. Нет, пожалуй, подумаю об этом позже. Гораздо позже. Когда выбора уже не будет.

Итак, если бы я была аптечкой, где хранилась?

Перерываю полки на кухне, потом настает очередь комода в спальне. Так ничего и не найдя, решаю написать Мише, чтобы захватил по пути, он же собирался в аптеку. Помню, что так ни разу и не решилась набрать его номер, пока лежала в больнице. Он просто приходил каждый вечер, как по расписанию, а я просто смотрела на приговор «м. муж» в контактах и пыталась свыкнуться с мыслью.

Даже то, как я его подписала — выдаёт меня с потрохами. Я вечно все сокращаю. Не удивлюсь, если это должно было быть «мой муж». Хотя если произносить это вслух, звучит странновато.

Но это же я.

Отправляюсь на поиски телефона, но он словно исчез, растворился, выпал в небытие. Точно помню, что вынимала из кармана пуховика, а дальше — большой белый лист. Неужели с кратковременной памятью тоже начались перебои?

Оседаю на кровать и издаю громкий стон. Откидываюсь на ворох своих вещей и всматриваюсь в потолок. Ужасный светильник. Как и все в этом доме. Может, в Греции меня знатно стукнуло и произошла подмена личности? Такое тоже от травм бывает, невролог рассказывал. Это объяснило бы внезапную тягу к стабильности, замужеству, детям (боже, помоги) и полной безвкусице.

Разукрасить бы все здесь красками! Начать можно с моих фотографий.

Не спеша поднимаюсь с постели, придерживая полотенце на груди. Найти бы во что переодеться. Пижамку например. Но разгребать кучу вещей сейчас, если честно, не тянет. Вот на вино — тянет.

Снова спотыкаюсь о чемодан под ногами и отправляю его под кровать. Что вообще он тут делает? Может, я собиралась в путешествие? Или сбежать?

Да, пожалуй, это самая здравая мысль, если знать все вводные.

По пути цепляю пульт и включаю телевизор, находиться в тишине и дальше — выше моих сил. Пролистываю новостные каналы, добираюсь до музыкального и врубаю звук повыше, чтобы слышать и на кухне.

Скольжу по ламинату в сторону холодильника и бессовестно тянусь за новой порцией испанского вина. Это в сто раз лучше любого успокоительного. В замке поворачивается ключ, слышится скрип входной двери. Ставлю едва отпитый бокал на стол и выхожу навстречу мужу.

Испытываю некоторую тревогу от встречи с маленьким существом. Моим сыном. Стоит только представить, что он когда‑то жил в моем животе, а потом вылез наружу, причем не самым эстетически красивым образом — я покрываюсь испариной. Это пугает до чертиков!

Миша снимает куртку, на полу возле его ног стоит автокресло с маленьким пассажиром. На малыше красный пуховый комбинезон, из которого одни только щеки и торчат. Глазки закрыты, и я успокаиваюсь. Знакомство откладывается.

— Держи, — откашливается муж, привлекая внимание к себе.

Я перевожу взгляд на йети, оправдывающего свою кличку на двести процентов: его брови снова сурово нависают над веками, а глаза проходятся по мне тяжелым взглядом. Он протягивает мне увесистый пакет из аптеки и закладывает руки в карманы.

— Можешь подойти, — кивает на ребенка.

— Нет, я… он спит, — трясу головой с такой силой, что она снова начинает болеть.

Я не готова.

Йети кивает, вскользь кидает взгляд на мои босые ступни и уходит в сторону детской с люлькой в руках. Я прохожу на мысочкам вслед за ним и подсматриваю.

Он явно знает, что делать: вынимает ребенка из кресла, прижав к себе, укладывает на диван, расстегивает верхнюю одежду. Мелкий начинает кряхтеть, когда его дергают за ручки и ножки, чтобы высвободить из одежды, и я нервно поджимаю губы. Только не просыпайся, только не просыпайся!

Операция «разминировать бомбу» проходит успешно, и муж перекладывает сына в кроватку. Включает ночник, проецирующий животных на стену, и выходит.

— Я лягу на диване, — тихо говорит моему лбу, кивая на детскую комнату.

— Может… — показываю на кухню.

— Хочешь есть?

— Поговорим?

Одновременно произносим мы.

Серые глаза, наконец, упираются в мои. Это сложный взгляд, непонятный и сильный. Я немного теряюсь под ним, потому что обычно с мужчинами, обладающими таким взглядом, не связываюсь. В них слишком большой багаж, а я люблю путешествовать налегке.

Наконец, Миша кивает в излюбленной едва заметной манере и делает шаг к кухне.

Поговорим.

— Телевизор орет, — словно удивленно говорит Миша, останавливаясь возле открытой двери спальни.

— Мне было невыносимо тихо, — проскальзываю мимо него и берусь за пульт.

Делаю на несколько делений тише и оборачиваюсь к мужу. Я плохо переношу тишину, годы, проведенные в дороге, приучили к постоянному соседству и шуму. Даже засыпать мне привычнее под мерный стук колес или гудение двигателя. А храп соседей по хостелу заменяет для меня колыбельную.

— Лучше выключить, — взгляд мужа по‑прежнему напоминает сталинский: пристальный, испытующий.

Я удивленно приподнимаю брови, ощущая себя в собственном маленьком тоталитарном государстве. Он всегда просит так, словно его слово не обсуждается?

— Марсель спит, — все же объясняет он свою просьбу — не просьбу.

Точно. Ребенок прямо за стеной. Как привыкнуть думать не только о себе? Выключаю телевизор, комната погружается в напряженную тишину. Поворачиваюсь к супругу и успеваю застукать, как он изучает взглядом мои ноги. Он медленно скользит от ступней к бедрам и ненадолго останавливается на кромке полотенца.

Я прячу улыбку.

Возможно, ему допинг как раз и не понадобится. Слегка перетаптываюсь с ноги на ногу, ощущая мурашки на коже. Мне нравятся эти мурашки, они мне хорошо знакомы. Азарт.

Миша будто приходит в себя, поднимает глаза и, встречая мой веселый взгляд, тут же хмурится. Отводит глаза и закладывает руки в карманы джинс.

— Оденешься? — кивает на гору вещей, возвышающуюся на кровати.

— Ага, — разворачиваюсь на пятках и подхожу к постели. Задумчиво смотрю на кучу явно не стиранной одежды и разворачиваюсь к мужу. — А в чем я обычно хожу дома? — тереблю узел на груди, словно вот‑вот его распахну.

Мне доставляет удовольствие считывать его реакцию.

Муж старательно втягивает воздух в легкие и смотрит куда угодно только не на меня. Смешной такой. Может он девственником был до меня? Или у нас платонический союз? Чего так тушеваться?

Смешок подавить все же не выходит. Я и платоническая любовь — это тоже из разряда мистики. Если я перешла на эту ханжескую сторону, то смело можно вписывать в мою историю болезни еще и психические отклонения. А рядом теории о том, что после Греции я не только стукнулась головой, но еще и стала жертвой похищения инопланетянами, где меня перепрошили. Что может быть лучше секса?! Только много секса.

— Там шкаф, — откашливается йети, показывая на изголовье кровати.

Как хитро, встроенный выдвижной шкаф! Огибаю кровать и берусь за ручку, чтобы выдвинуть полки. Нет, я меняю свое мнение: выдвижной шкаф — это отстой. Он очень тугой и мои силы против него не равны.

— Черт, — ругаюсь вполголоса, дергая ручку, но что‑то, что должно мягко двигаться по направляющим, не двигается!

Упираюсь одной рукой в перегородку, а второй делаю сильный рывок. Полки поддаются, полотенце тоже. Только последнее — поддается гравитации и белым облаком приземляется у ног.

Упс.

Но да ладно. Все равно переодеваться.

Привстаю на мысочки, чтобы оглядеть верхние полки, на которых аккуратными стопками сложена одежда. Делаю это с умыслом: во‑первых, я точно прячу там что‑то незаконное, иначе такого порядка мой шкаф бы ни в жизнь бы не увидел, а, во‑вторых, знаю, что так моя фигура выглядит выигрышнее. А кто не захочет немного подогреть чувства собственного мужа, которого планирует сегодня соблазнить?

В сугубо медицинских целях, само собой.

Кидаю мимолетный взгляд из‑за плеча, чтобы насладиться эффектом, но Миши в дверях уже нет.

Чертов йети‑ниндзя. Подкрадывается незаметно, исчезает бесшумно, на провокации не ведется.

Что за мужчина?

Прохожусь пальцами по тканям, но натыкаюсь сплошняком на джинсы, майки и свитера. На боковой полке обнаруживается сорочка, такая тонкая и гладкая, с прозрачным кружевом в таких местах, что сомнений не остается: это ночнушка «поднять умершее». Которой в жизни не могло быть в моем гардеробе. Боже, я совсем отчаялась затащить мужика в постель, похоже.

Насколько все печально на нашем супружеском поле? Раньше мне не требовалась одежда, чтобы хорошо провести время с мужчиной. А теперь у меня стопка чего‑то дорогостоящего и ажурного. И это совсем не я.

Откладываю это шелковое чудо, под названием «последний шанс» и тянусь к более удобному варианту. Мягкий домашний костюм, состоящий из штанов на широкой резинке и клетчатой рубашки‑бойфренд. Все объемное, не сковывающее движений. Больше похожее на меня. Но у меня есть супердар: любую, даже самую пристойную, вещь превращать в сплошной порок.

И, просто чтобы доказать себе, что я — все еще я, расстегиваю две верхние пуговицы, спускаю рубашку с одного плеча. Оглядываю себя в зеркало.

Сопротивление бесполезно.

Он мне всё расскажет!

Выхожу из комнаты и тихой поступью ныряю на кухню. Миша стоит возле стола, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Встречает меня таким взглядом, что рубашка сама заползает обратно на плечо.

— Ты пила? — рычит на меня.

— Пару глотков, — трусливо не признаюсь в паре бокалов «до». Прислоняюсь к стене напротив и мужественно выдерживаю тяжелый взгляд.

Я что, алкоголичка? В завязке и только что сама не понимая, развязалась? К чему такой наезд?

— Ты же на лекарствах! — и вот этот обвиняющий тон мне тоже не нравится. Он что в «папочку» играет со мной?

— Это все миф, — отмахиваюсь рукой и приземляюсь на стул. — От пары бокалов с напичканным медикаментами организмом ничего не случится.

— Пары бокалов? — повышает на меня голос.

Черт, проговорилась.

— Тройки! — уверенно говорю я и хватаю недопитое вино.

Смотря прямо в глаза обозленному йети, с удовольствием делаю пару глотков.

Дурацкая, дурацкая привычка дергать тигров за усы.

Это странное чувство.

Дежавю. Но вместе с ним, будто что‑то совершенно новое.

Смотрю, как Маруся шлепает босыми ногами по полу, прокрадываясь в комнату, и не могу оторвать от нее взгляд. Не только потому, что на ней едва ли держится одно полотенце и простора для фантазии не остается, а я скучал, но еще и потому, что она сейчас совсем другая.

Лёгкая что ли. С широко распахнутыми глазами, трогательно незащищенная привычной броней хладнокровия. Такая, какой я ее встретил и навсегда отпечатал на подкорке.

Скольжу взглядом по красивым ногам, изящным ступням, выделяющим высокий подъем, когда она привстает на мысочки. И останавливаюсь на ее аккуратных пальчиках. Да, пожалуй, это первое, что я в ней полюбил. При первой встрече, я почти пятнадцать минут гипнотизировал маленькие пальчики с ярко‑розовым лаком, выглядывающие из‑под длинной цветастой юбки. Из‑за того, что нас разделяла толпа пассажиров метро, я видел только их и босоножки с тесьмой, перехватывающие тонкие щиколотки, когда она забрасывала ногу на ногу.

Шел за ней от метро, как полный псих. Единственное импульсивное желание за всю мою жизнь. Проводил до турагентства, смотрел на нее сквозь окна. На длинные светлые волосы, струящиеся по спине, на прямую спину, которую она держала даже сидя, и на улыбку. Да, это вторая вещь, в которую я безвозвратно влип.

Но со мной она чертовски мало улыбалась.

Давлю тяжёлые мысли на корню и продолжаю смотреть. Она такая… красивая, без печати воспоминаний на лице. Без своего испытующего взгляда, без слов, приговором звучавших из ее рта. Перевожу взгляд выше, на кромку полотенца, едва скрывающего бедра, прикрываю глаза на секунду, чтобы снова не превратится в одержимого психа. Нельзя пользоваться ситуацией. И наконец, поднимаю взгляд на родное лицо. Ее глаза лучатся неприкрытым весельем.

Непривычная. Новая Маруся. Или, хорошо забытая под слоем наших разногласий старая?

— Оденешься? — выходит хрипло и приходится прочистить горло.

Категорически невозможно быть рядом, когда она такая… раскрасневшаяся после душа, почти обнаженная. И эти волосы… Мы не виделись сколько? Несколько дней? Ничто не предвещало таких кардинальных перемен. Впрочем, то, что мне позвонят с незнакомого номера и скажут, что жена с ребенком в больнице, тоже ничто не предвещало.

Какой крутой кульбит сделала жизнь всего за пару часов, встряхнув едва устоявшийся мир с ног на голову.

И я не понимаю, стоит ли искать во всей этой истории светлые стороны. Пока не решил.

Маруся подходит к кровати, на которой горой свалена одежда (я не трогал, оставил все так, как было, когда заезжал, хотя руки чесались навести здесь порядок). Хмурится, осматривая кучу вещей и поворачивается ко мне.

— А в чем я обычно хожу дома?

Понятия не имею.

— Там шкаф, — киваю на изголовье кровати. Делал его своими руками, исполняя ее мечту.

Ещё мгновение наблюдаю, как она краткой поступью огибает кровать, как встряхивает влажными яркими волосами, и выхожу из комнаты, в которую так и не зашёл.

Эта территория больше не кажется мне моей.

Иду в ванную, чтобы помыть руки после поездки за рулём. Встречаюсь взглядом с собственным отражением и тяжело выдыхаю. Распирающий грудную клетку воздушный шар все никак не сдуется. Я не знаю, что делать, что говорить, как правильно себя вести.

Женька, врач от бога, сказал, что нельзя брать её мозг штурмом. Нельзя сваливать бомбы и ожидать, что память резко восстановится. Это длительный многоуровневый процесс, состоящий из медикаментозного лечения, поступательной терапии, погружения в привычную среду. Но не с головой под лёд, а шаг за шагом, позволяя теплой воде захватывать тело по миллиметру.

Что я должен ей рассказать? Что стоит скрыть? Что отложить до нужного момента?

Впиваюсь пальцами в раковину и опускаю голову вниз, все ещё пытаясь вытолкать распирающее нутро чувство тупика. Это тяжело. Как объяснить ей то, что я сам для себя никак не уясню?

В раковине валяется использованный бутылек из‑под геля для душа. Только сейчас замечаю, что вся ванна пропитана тонким парфюмированным ароматом. Она была здесь совсем недавно, принимала душ, и сейчас носит этот запах на себе. Как сумасшедший, пытаюсь не думать, каково это утонуть в этом запахе вместе в ней, зарыться носом в ямку возле ключиц и держать желанную женщину в руках.

Но мне больше нельзя, об этом нужно помнить.

Верчу бутылек в руках, снова кидаю в раковину. Мою руки, ополаскиваю лицо. Нужно собраться.

Поднимаю с пола брошенное полотенце, кидаю его на сушилку, беру пустую банку из‑под геля для душа и выхожу. Выкидываю источник моих навязчивых мыслей в мусорку и тут замечаю на столе бокал вина.

Она совсем сбрендила?

Точно. Травма головы влияет и на интеллект, очевидно. Как можно мешать курс препаратов и алкоголь?

Слышу мягкие шаги и оборачиваюсь.

Черт.

Она убьет меня.

— Ты пила? — за раздражением легче всего спрятать желание.

Желание схватить жену и оставить отпечаток своих губ на ее губах. А потом на плече, с которого спадает мужская рубашка. Чья‑то. Не моя. Мысль, что у нее кто‑то появился, до того, как… стреляет пулей в лоб, дробит кости и мозги.

Я скучаю. Я все еще надеюсь снять с паузы гребаную жизнь. Глупец.

— Пару глотков, — она мягко оседает на стул, поправляя спавшую с плеча ткань тонкими пальчиками.

Мы снова ругаемся, словно опять вернулись в исходную, до того, как прошли точку невозврата. Ее снова раздражает все, что я говорю, не удивлюсь, если даже то, как дышу и смотрю. Такими темпами память быстро вернется.

И эта мысль не приносит ожидаемого облегчения.

Маленькая перепалка заканчивается тем, что Маруся демонстративно хватает недопитый бокал и делает несколько жадных глотков, смотря прямо мне в глаза.

И это что‑то новенькое.

Обычно от конфликта она уходила с грацией кошки: молча и гордо. Мы вообще много молчали, пока накопленные слова не взорвались вулканом, отрезая нас на «до» и «после».

— Ну и что ты хотела этим доказать? — спокойно реагирую на ее провокацию.

На самом деле это даже забавляет. Она забавная. Не такая, как обычно. Это тоже последствия травмы или всего лишь то, какой она всегда была, только не со мной?

— Ничего, — поджимает губы и громко ставит бокал на стол, расплескивая вино на столешницу.

Я поворачиваюсь к раковине, отрываю бумажных полотенец и вытираю пятно.

— О, боже, — взрывается она. — Ты всегда такой?

— Какой? — поднимаю на нее взгляд.

— Зануда! Аккуратист, — делает какие‑то странные жесты руками в воздухе.

— Да, — пожимаю плечами.

Выбрасываю полотенца, достаю еще один бокал и вино из холодильника. Наливаю себе немного, чтобы тоже расслабиться. Это были непростые дни. И одному только богу известно, насколько сложные впереди. Когда я остаюсь здесь, в ее квартире, на ее диване.

Осушаю бокал одним глотком и сажусь напротив Маруси. Она с прищуром поглядывает на меня, а затем тянется к своему бокалу.

— Последний, — ставлю ее перед фактом. — С завтрашнего дня — только лекарства.

— Хорошо! — раздраженно бросает она и прибавляет уже тише, закатывая глаза. — Боже…

Пригубляет вино, откидывается на стуле и прикрывает глаза. Издает стон удовольствия.

В голове только одна мысль: она убьет меня, убьет, убьет.

Ну и пусть.

— Ну так что, — покачивая ножкой, обращается ко мне Маруся. — Ты любишь меня?

От провокационного вопроса прямо в лоб я теряюсь.

Не думал, что «поговорить» начнется с такого. Я не готов.

Она перебрасывает чуть влажные волосы на одну сторону и ненавязчиво ведет плечом, пока с него снова не сползает рубашка. Как приклеенный обвожу взглядом острое плечо с гладкой кожей и поднимаюсь чуть выше, на полные губы.

Да. Нет. Наверное.

«Все слишком сложно» — вот правильный ответ.

Я был одержим этой женщиной, был в нее влюблен, был в ней разочарован. А сейчас я просто не знаю. Что осталось от нее и меня спустя все это время? От нас?

Голубые глаза смотрят на меня с изучающим интересом, она подлавливает то, как жадно я ловлю ее жесты и терпеливо ждет ответ.

— Да, — выходит хрипло и вопреки внутренним противоречиям.

Ей нужно сейчас услышать именно это. А я чувствую облегчение, произнося слово, которое боялся уже не произнести. Может, хочу, чтобы оно было правдой? Чтобы не все еще было кончено?

— За что? — не сдается коварная женщина.

Игриво перекатывает в пальцах ножку бокала, наблюдая за мной из‑под опущенных ресниц.

Я шумно выдыхаю и прочесываю рукой бороду. Этот жест привычно успокаивает, дает почву под ногами: то якорь постоянства.

— Слишком сложный вопрос? — Маруся подается вперед, отставляет бокал с недопитым вином и складывает руки, как школьница за партой.

Только то, как приподнимается её грудь при этом простом жесте, совсем не тянет на целомудренную картинку. Она пытается поймать мой взгляд, пока я изучаю пуговицу на ее рубашке, которая вот‑вот вылетит из петли. Очень коварный женский ход. Не замечал за ней такого вероломства раньше.

Поднимаю взор и всматриваюсь в ее настырные глаза.

— Сложный, — подтверждаю факт.

Улыбка, ноги, глаза, локоны — все это недостаточный набор характеристик, чтобы любить человека. Но я успел забыть, что еще я видел в этой женщине до того, как… Но она мать моего ребенка, одно это затмевает все, что я мог бы перечислить.

— Понимаю, — кивает она. — «Любят не за что‑то, а несмотря на…» — цитирует какую‑то расхожую фразу. — Так несмотря на что ты меня любишь?

Маруся наклоняется совсем близко, настолько, что нос щекочет ее экзотический запах. Я поддаюсь искушению и втягиваю воздух, наполненный сладким ароматом, на полную ширину легких. Этот разговор похож на искусную пытку: с ловкость агента спецслужб она вытягивает из меня то, что я не говорил даже самому себе.

— Несмотря на то, что тебе не нужен мужчина, — выдаю прежде, чем хорошенько обдумать.

— Хм, — жена хмурится и поджимает губы. Красиво.

Я будто слышу то, что произнес со стороны. Звучит более чем двояко. Но если подумать, это чуть ли не основной камень преткновения в наших отношениях с первых дней знакомства. Я ей не нужен так, как мне бы того хотелось.

— Ты слишком самостоятельная. Не принимаешь помощь и заботу, — объясняю, как могу.

— Ха! — Маруся неожиданно заливается тихим смехом и откидывается на спинку стула, запуская пальцы в свои волосы. — А ты действительно хорошо меня знаешь, boy, — вворачивает иностранное словечко, и я морщусь. Звучит чужеродно. — И что же, ты даже знаешь почему?

Я киваю. Она рассказывала немного, но по пространным «росли без родителей», «воспитывала бабушка», «только мы с сестрой» — выводы сделать легко. Не обязательно быть гребанным психоаналитиком.

— А за что я люблю тебя? — неожиданно спрашивает.

Я решаюсь снова потянуться за бутылкой и плеснуть себе в бокал остатки вина. Вообще я не пью. Но это чертовски сложный разговор. Что ей ответить? Если бы я был уверен, что она вообще любила…

— Ты вспомнишь, — отделываюсь отговоркой, выпивая залпом вино.

— Точно не за бороду, — Маруся снова смеется. Пристально изучает мое лицо, скользит взглядом ниже, оценивая плечи. — Наверняка у тебя есть скрытые от глаз достоинства… — по нижней губе проходится кончик языка и тут же скрывается во рту. Непривычный жест. Завлекательный.

Её взгляд многозначительно опускается ниже и резко стреляет вверх, встречаясь с моими глазами. О каких достоинствах идет речь?

Стоп. Она флиртует?

Пульс ускоряется от этой догадки. Ее действительно крепко приложило головой. Но меня‑то нет.

Я встаю из‑за стола, получается резче, чем хотелось бы, и стул со скрипом проезжает по плитке. Хватаю бокалы, поворачиваюсь к мойке, включаю воду.

Флиртует?

Уму непостижимо.

Из легких вырывается едва слышный смешок. Совсем крыша поехала: выдавать желаемое за действительное. Вся устоявшаяся жизнь кувырком от короткого ночного звонка, необходимости быть рядом двадцать четыре на семь и мысли, что вынужден проводить ночи в нескольких метрах от нее, без возможности что‑либо изменить.

— Миша, — я вздрагиваю, но не от сладкого голоса, звучащего совсем близко, а от прикосновения теплой ладони к спине.

Оборачиваюсь, чтобы столкнуться с пристальным взглядом голубых глаз. Из ее уст мое имя звучит по‑особенному. Мягко и тягуче.

Маруся медленно поднимает руку и, словно спрашивая взглядом разрешения, подносит ее к моему лицу. Теплые пальчики ложатся на щеку, ноготки прочесывают жесткую бороду.

— Колючая, — усмехается уголком губ.

Я завороженно читаю эмоции на ее лице. Интерес, любопытство, удивление.

Маруся проводит большим пальцем по моим губам, и я впиваюсь руками в столешницу позади. Этого слишком много. Хочется увернуться, уйти, чтобы не дать слабину, но я стою и позволяю жене знакомиться со мной. Это честно.

Я справлюсь.

Она приподнимается на мысочках и несмело касается моих губ своими. Её тело льнет к моему, распространяя жар, забивая легкие запахом, а кровь — бурлящим желанием. Когда ее язычок раздвигает мои губы, а сдаюсь.

К черту.

Она этого хочет.

Обхватываю ее талию руками, впиваюсь пальцами в долбанную рубашку, желая разорвать ее на мелкие куски, лишь бы избавиться от любого намека на другого мужчину. Издаю утробные звуки, потому что не знаю, как все это сдержать в себе. Я скучал. Боже, как я скучал.

Отвечаю на ее несмелый поцелуй — глубоко и жестко — не раскидываясь на робкую пробу, потому что знаю — в любой момент она может отобрать и это. Тело колотит звенящей потребностью. По спине прокатывается волна дрожи, оседая в ногах. Маруся остается робкой совсем недолго, и вот, ее пальчики уже ныряют мне под свитер, поглаживая кожу, а язык борется с моим в поединке.

Она совершенно безумна.

Разве можно так со мной поступать?

— Нельзя, — шепчу, отрываясь от пьянящего рта, когда ее руки ложатся на пояс брюк.

Сумасшедшая. Она совсем не в себе.

— Это поможет, — нашептывает мне в рот, продолжая дергать мой ремень.

Я обхватываю ее лицо ладонями и вглядываюсь в горящие глаза. Затуманенный взгляд ловит меня на крючок, и я плюю на все договоренности с собственной совестью. Я так долго играл хорошего парня, может, он ей не нужен? Может, именно это и станет нашей новой точкой отправки?

— Маруся, — шепчу ей на ухо, покрывая поцелуями шею. Кожа под моими губами покрывается мурашками. Какая она чувствительная.

— Не называй меня так, — хрипло смеется она, впаивая пальчики мне в плечи. — Это ужасно.

Хорошо, хорошо, хорошо. Все, что скажешь.

Ее рот снова цепляет мой. Я крепче сжимаю жену в руках. Приподнимаю над полом и подсаживаю на стол, от которого мы в одном шаге. Тот глухо бьется о стену под нашим давлением. Маруся скрещивает ноги у меня за спиной, а сама откидывается назад, ловко орудуя пальцами над мелкими пуговками на рубашке. Я учащенно дышу, пытаясь реанимировать сжавшиеся от возбуждения легкие.

Не верится.

Все как во сне.

Впрочем, уже через секунду громкий плач из детской из него вырывает.

Он животное.

В хорошем смысле.

Эти руки, эта его борода. Завел меня с пол‑оборота, и я тут же поверила в сказку про «жили долго и счастливо». И почему я раньше на таких вот мужиков‑мужиков не заглядывала? Такой пласт утех пропустила!

Я тихо взвизгиваю, когда большие мозолистые руки сжимают мою талию до хруста костей и подсаживают на стол. О, да. Мне нравится такой поворот. Обхватываю йети ногами, чтобы не сбежал, и начинаю скоро расправляться с пуговицами на рубашке. Испытываю едва уловимое чувство проблеска памяти. У меня давненько этого не было. Да. Это не прямо воспоминание, но твердая уверенность. Не было. Давно. Все тело в предвкушении!

Муж тяжело дышит, прожигая взглядом на моем теле горячие дорожки. Губы, шея, ключицы, грудь. Погоди, ты еще лучшее не видел! Или видел? Конечно, видел, вот я глупая. Ну так сейчас увидишь больше! Или он уже знает все мои фишечки?

Черт. Это же для меня все впервой, ново и горячо, а он наверняка меня уже вдоль и поперек меня изучил. От этой мысли становится даже немного грустно. Но я достаточно эгоистична, чтобы радоваться, что не он на моем месте, а я, и испытаю сейчас что‑то феерическое, потому что со мной это еще не происходило.

Пуговицы поддаются легко, и уже через мгновение я распахиваю полы рубашки, чтобы продемонстрировать, что под ней ничего нет. Что? Я подготовилась.

Тянусь к бородатому мужу за поцелуем, но он останавливает меня за плечи.

— Марсель, — говорит, смотря в сторону коридору.

И тут я слышу. Да, точно. Ребенок плачет. Просто я не привыкла реагировать на такие звуки, я с ними себя не ассоциирую.

— Нужно его покормить, — Миша берется за полы моей рубашки и сводит их вместе, а затем делает шаг назад, выпутываясь из моих ног. Отстой. Надеюсь, он не намекает на то, что это сделать должна я?

Кидаю взгляд на свою грудь, пытаясь определить, являюсь ли молокозаводом для маленького существа за стеной. Я бы почувствовала, да? Типа, она же должна становиться больше, пышнее там, тяжелее, не? А у меня все та же аккуратная двоечка, гордо держащая форму.

— Я сделаю смесь, — Миша поворачивается к кухонным шкафам, уверенно достает синюю коробку, встряхивает, снимает крышку. — Ты пока иди его покачай.

Фух, пронесло. Но покачать?

— Э… нет, я…

— Боишься? — муж оборачивается и стреляет взглядом в мою все еще неприкрытую грудь.

— Я совершенно ничего о детях не знаю, — почему‑то шепотом отвечаю я.

Вроде как выдаю свою страшную тайну.

Слезаю со стола и застегиваю пару пуговиц. Криво. Я бы предпочла снять напряжение, которое сама же и создала. А еще, чтобы именно в этот момент память сошла на меня лавиной. Я боюсь детей. Своего — в тысячу раз сильнее, чем какого‑то незнакомого. Что мне с ним делать? Как? Почему?

Последнее — все еще обращено к насмешливой вселенной, закинувшей меня в эту альтернативную вселенную моей собственной жизни. Правда, за что так со мной? Почему я? Как откатать обратно всю эту дичь?

— Просто покачай кроватку, погладь его по спинке, я сейчас приду, — учит меня Миша, отсыпая мерными ложечками смесь в неизвестно откуда взявшуюся бутылочку.

Я беру себя в руки — бред, ничего я никуда не беру, просто делаю видимость — и иду в направлении детской комнаты. Медленно. Эгоистично пытаясь отсрочить знакомство с собственным сыном. Но от разрывающего мое сердечко крика, шаг прибавляю. Это, наверное, тот самый инстинкт, да? Материнский. Его проблески!

Вхожу в детскую и сразу к кроватке.

Ребенок стоит, держится пухлыми ручками за перилку, лицо красное, давится слезами. Зрелище не для слабонервных. Это точно из‑за еды? Вот так истерить, потому что хочешь есть, серьезно? Опасливо подхожу ближе, хватаюсь за угол кроватки и пытаюсь ее покачать.

Марсель валится на свой упакованный в огромный памперс попец, на секунду умолкает, а потом разражается неслыханном мне ранее звуком. О, господи, господи.

В стену смежную с соседней квартирой слышится глухой стук. Там живет кто‑то очень нервный. Меня кидает в панику. Что же делать, что делать?

Я качаю кроватку сильнее, в надежде, что мелкий крикун замолчит и завалится на бок, крепко засыпая. Не зря же придумали этот хитрый механизм! Но с отчаянием понимаю — ни фига. Его эта качка нервирует еще сильнее. В стену снова отборно… стучат. «Спинка!» — вспоминаю я. Погладить по спинке!

Делаю осторожный шаг ближе к кровати, протягиваю руку к малышу и касаюсь его спины. Так осторожно, словно подбираюсь к бешеному койоту. Ребенок плакать не прекращает, но вскидывает на меня свои мокрые глазки и тянет вверх руки.

О, боги. Он хочет на ручки!

Вот оно испытание на прочность: моих нервов и рук. Потому что он офигеть тяжелый! Не так я представляла себе младенца. Или его уже нельзя считать младенцем? Сколько ему там? Миша же говорил, точно говорил. С кратковременной памятью у меня тоже проблемы?

Руки отваливаются держать плачущего и дрыгающего конечностями ребенка на вытянутых руках. Как его взять‑то правильно, божечки? Давай, злополучный инстинкт, самое время проснуться!

Прижимаю малыша к себе, перехватывая за спину. Покрепче. Ну чего он дергается? Почему так орет?

Вспоминаю все, что когда‑либо видела о младенцах, плаче, матерях и начинаю подпрыгивать на месте. Укачиваю. Марсель от этой тряски, видимо, знатно офигевает и забывает, что надо плакать. Цепляется пухлыми ладонями мне в волосы и тянет их в очень слюнявый рот.

— Фу, кака! — пытаюсь вытянуть из его смертельной хватки локоны.

— Он не собачка, — тихо смеется подоспевший муж. — Не надо, Марс, смотри, — аккуратно подносит ребенку смесь и тот жадно обхватывает бутылочку пальцами.

Присасывается к резиновому носику и кладет голову мне на плечо. Прикрывает глазки и шумно дышит носом, пока глотает смесь.

А он прикольный.

Когда не орет. Как маленький плюшевый зверек.

— Возьми его снизу, ему неудобно, — Миша берет мою правую руку и перемещает под подгузник. Так, действительно, удобнее и Марселю и мне, он перестал съезжать по мне вниз. — И садись, — кивает на сложенный диван.

Я аккуратно присаживаюсь, Марсель тут же устраивается на моих руках, как в колыбели: укладывает головку на сгибе локтя, ножки на моих коленях. Словно это хорошо отработанная схема. Через несколько секунд его глаза окончательно слипаются, и бутылочка выпадает из рук и рта. Он слепо шевелит губами, пытаясь нащупать соску и начинает недовольно кряхтеть, когда ничего не выходит.

Миша садится на пол возле моих ног и поправляет бутылочку так, чтобы сын получил свою дозу спасительной смеси. Я поднимаю на мужа глаза, он смотрит в мои.

Это чертовски странный момент. Неправильный. Искаженный и ломанный, как из отражения кривого зеркала.

Но какого‑то лешего я испытываю необъяснимое чувство тепла в груди.

— Он тяжелый, — шепчу мужчине напротив.

— Да, крупный пацан, — почти улыбается Миша. Его взгляд то скользит по моим рукам, то возвращается к Марселю, который, похоже, уже в крепкой спячке.

Я отрываю ступню от пола и веду пальчиками по мужскому колену вверх, как бы напоминая, на чем мы остановились. Мы же продолжим? Муж резко вскидывает голову и впивается в меня потрясенным взглядом. Что? Мы никогда не устраивали хорошей прелюдии?

— Кхм, — откашливается он. — Давай уложу его, — Миша подхватывает сына под спину и ножки и встает с ним на руках.

Оставляя меня недоумевать.

Хотя нет, все правильно, не будем терять время на эти игры.

Он подходит к кроватке, нагибается, чтобы уложить ребенка и прикрыть его одеялком. Я тоже встаю и ровно за его спиной начинаю расстегивать пуговицы на своей рубашке.

Раз, два, три — к тому времени как муж разворачивается, я снова топлес.

— Что ты?.. — разве взгляд голодного мужчины должен быть таким ошеломлённым?

— Уложишь и меня? — томно шевелю плечиками, пытаясь сбросить рубашку окончательно.

Миша делает решительный шаг ко мне, я поднимаю лицо вверх, готовая встретить его такие захватывающие губы по пути. Но он сгребает полы моей рубашки и снова укутывает меня, как ребенка.

— Я лягу здесь, — хрипло говорит он.

— Что? С чего это? — говорю громче, чем надо, и Марсель в кроватке тут же принимается кряхтеть.

Мой страстный йети‑обломщик снова отходит к детской кроватке и принимается ее раскачивать, как я несколькими минутами ранее.

— Тебе нужен отдых. Я займусь Марсом, — большая шершавая ладонь взмывает вверх и очерчивает лицо в жесте вселенской усталости.

— Серьезно? — брови сами ползут вверх. Точно евнух. А отношения у нас платонические.

Красота.

Кладу дрожащие неудовлетворённым гневом пальцы на пуговицы и уже в который раз за вечер продеваю их в петли.

От резко вскинутых бровей швы начинают ныть. Касаюсь подушечкой пальца кожи под дурацкими рубцом и чувствую что‑то липкое. Только этого мне не хватало.

— Черт, — смачно выругиваюсь.

В полутьме детской комнаты не разглядеть, что за мокрое пятно я растираю на пальце, но вряд ли из меня начал течь мед. Скорее уж яд выходит. Вместе с кровью.

— Что такое? — обеспокоенно интересуется муж, продолжая укачивать Марселя в кроватке.

— Да шов… намочила его, пока мылась, — снова прикладывают пальцами под бровь. Определенно, пошла кровь. — У нас есть пластырь?

— Надо посмотреть.

Миша отпускает кроватку с притихшим сыном и надвигается на меня суровой глыбой. Полумрак делает его черты лица более угловатыми и жесткими, а взгляд по‑настоящему темным. Разительные перемены с тем человеком, что сидел у моих ног буквально мгновения назад.

Он останавливается совсем близко и хмурит брови в уже знакомом жесте, разглядывая меня. Явно неудовлетворенный увиденным, становится ещё мрачнее. Можно смело вешать табличку «лицо анти‑секс».

— Пошли, — кивает на дверь и касается моего плеча в противовес взгляду — очень мягко.

Я разворачиваюсь на выход, Миша притормаживает у детского комода и открывает верхние ящики по очереди, пока не достаёт большую коробку.

— Иди на кухню, — кратко инструктирует мой затылок.

Я забираюсь на полюбившийся мне стул у окна с ногами, упираю голые ступни в батарею. Шов над бровью немного ноет. Черт, надо было взглянуть по пути в зеркало, насколько там все страшно. Смотрю на указательный и большой палец левой руки — подушечки уже стянуло красноватой пленкой застывшей крови. Плохая идея, плохая. Не надо смотреть, не люблю вид крови.

Голова начинает кружиться, я прикрываю глаза.

Зря, наверное, пила. И легкомысленно полезла в душ. И хмурого йети так топорно пыталась соблазнить. Все сложилось в череду дурацких решений, где я сижу окровавленная на кухне и по-прежнему ни черта не помню. Блеск.

Амнезия — Я.

1:0.

— Болит? — на кухне появляется муж, я открываю глаза, чтобы снова встретиться взглядом с суровым совершенно чужим для меня человеком.

Кого я пыталась обмануть. Экспресс-знакомство никак не простимулирует память.

Тело тоже его не помнит, хотя было и не против продолжить. Но эти колючие поцелуи не рождают внутри знакомое чувство правильности или хотя бы отклика души. Просто голое влечение. Как к десятку других.

Я надеялась, что почувствую, если однажды встречу того самого. Но вполне очевидно, что наш брак построен на чем-то другом, более приземленном.

— Немного, — морщусь, когда грубые пальцы касаются кожи над швом.

— Вроде ничего. Только сбоку немного… — слегка оттягивает кожу у виска, и я не удерживаю возмущенное «Ай».

— Я купил мазь, которую врач для обработки шва прописал, — вытряхивает на стол содержимое из пакета с фирменным значком сети аптек города. — А пластырь должен быть… — открывает таинственную коробку из детского комода, которая оказывается домашней аптечкой.

А в детской комнате я посмотреть не догадалась.

— Марсель пару раз уже разбивал лоб, с тех пор как начал лазать — не удержать, — хмыкает Миша, доставая из аптечки упаковку бактерицидных пластырей. — Давай сюда, — разворачивается ко мне, обхватывает за подбородок и поворачивает мое лицо к свету.

Раскручивает тюбик с мазью и выдавливает небольшую каплю мне над бровью. Я приготовилась к боли, но, на удивление, ничего кроме прохлады не чувствую.

Пластырь быстро припечатывает мазь к шву.

Интересно, какими нежными могут быть эти грубые мужские руки. Какими заботливыми могут быть эти неотёсанные лесорубы.

— Страшно? — задаю волнующий меня вопрос.

— Что? — Миша закручивает тюбик с мазью, складывает пластырь в аптечку.

— Мое лицо. Оно теперь ужасно?

Муж возвращает свой острый взгляд мне. Внимательно осматривает лицо, словно действительно оценивает.

— Ты очень красивая.

От его низкого грубоватого голоса, так контрастирующего с прекрасными слова, внутри что-то отзывается. Я сглатываю скопившуюся слюну и изучаю его лицо в ответ.

Я не могу вернуть ему тот же комплимент, он все ещё совершенно не в моем притязательном вкусе. Но он, определённо, интересный. На него хочется смотреть. И чем дольше это делаешь, тем больше привлекательных глазу деталей подмечаешь: например, голубые глаза, уходящие в глубокую синеву ближе к радужке. Совершенно прямой нос. Немного широкий для идеальной пропорции лица, если смотреть анфас, но в профиль — образец для чеканных монет. Или губы. Да… под этими зарослями на лице скрываются красивые, очень чувственные губы. Привести бы его в порядок.

— У тебя есть бритва?

— Мне нравятся твои волосы.

Одновременно заговариваем мы.

— Что? — переспрашивает Миша.

— Ты не думал сбрить бороду? Тебе наверняка пойдет.

— Нет, — качает головой. — Решительно нет.

— Это принципиальная позиция или у тебя там страшный недуг? — насмешливо округляю глаза.

— Тебе не понравилось, — давит смешок, складывая руки на груди. — Мы это уже проходили.

— Ну вот, все самое лучшее мы уже пробовали, — поджимаю губы, но скорее подразнить его.

— Не всё, — говорит глухо, сверкая глазами. Будто вкладывает особый смысл в эти два коротких слова.

Мы снова замолкаем, позволяя тишине раскачаться до зудящего напряжения. Не всё, значит? Это интригует. Спросить напрямую или поразгадывать этот таинственный ребус? Хм.

Я не вовремя зеваю.

Чары рушатся.

— Пошли спать, — мой заботливый йети протягивает руку, я смело вкладываю свою ладонь в его.

— Ляжешь со мной?

— Маруся, — вздыхает он.

Ну вот, опять это странное обращение. Самое нелепое из всех вариаций моего имени. Но, наверное, это лучше всяких там «котенок» и «малыш». Я хмурюсь, но пропускаю это мимо ушей. Придет время и с этим разберемся.

— Просто поспим, — заглядываю в голубые глаза, ломая его сопротивление.

— Хорошо, — кивает в ответ.

Мы выключаем на кухне свет, проходим в спальню. Пока Миша раздевается, я скидываю с кровати ворох одежды прямо на пол. С этим тоже разберусь завтра.

Прежде, чем стеснительный муж гасит свет, успеваю усмотреть, что под безразмерным свитером неплохо прочерченная мускулатура. В принципе, я успела немного ощупать ее пальцами в короткий миг доступа, что он предоставил мне на кухне, прежде чем нас прервали.

Я стягиваю штаны и ныряю под одеяло в одной рубашке. Слышится бряцание ремня, Миша снимает джинсы. Глаза потихоньку привыкают к темноте и крепкий силуэт становится более отчётливым. Правильный мужской треугольник с широкими плечами и узкими бедрами неимоверно будоражит.

Если бы не упущенный момент и некстати накатившая усталость…

Он забирается под одеяло и ложится на бок, так, что оказывается лицом ко мне.

— Спокойной ночи? — теплое дыхание касается щеки.

— Тебе правда нравятся мои волосы? — зачем-то спрашиваю я.

— Правда.

— Это был сюрприз? — вспоминаю, что он удивился, увидев меня в больнице.

— Да.

— А ты любитель Анимэ или что-то типа того?

— Совсем нет, — хмыкает, явно позабавленный моим предположением.

— Просто зачем тогда?..

Вопрос остаётся без ответа. Ещё одна неспешная минута протекает, пока я не задаю очередной волнующий меня вопрос.

— А они розовые, как тошнота единорога или как клубничная мармеладка?

Миша тихо смеётся, прикрывая лицо ладонью. Я смеюсь вместе с ним, прикрывая рот уголком наволочки.

— Как мармеладка, — наконец, говорит муж. Его ладонь скользит вверх и накрывает мою макушку. — Спи, Мармеладка.

Гладит меня.

И я засыпаю.

Солнце такое интенсивное, что приходится прищурить глаза. Ветер играет с волосами, не успокаиваясь ни на минуту, наполняя их запахом соли и мелкими песчинками пляжа. Я поправляю съехавшую лямку топа на плечо, прикрывая выбеленные полосы кожи, которой не коснулся загар.

Делаю глубокий вдох, успокаивая сердцебиение и впитывая прогретый до сумасшествия воздух. Как же жарко. Никакого спасения от палящего солнца. Где же чертовы очки?

На меня ложится большая тень, и я приоткрываю один глаз. Губ касается лукавая улыбка. Греческий бог почти обнажен и весь покрыт капельками воды. Соблазнителен до невозможности, хотя еще пару минут назад ему уже удалось соблазнить меня на этом пустынном пляже. Со счетом два — ноль в мою пользу.

Скольжу взглядом по рельефному телу цвета кофе с молоком, где много, много молока, и размышляю, не отдать ли ему долг?

Длинные мужские ноги сгибаются в коленях, мужчина опускается ко мне на плед и божественно тело становится совсем близко. Черные глаза впиваются в меня голодным взглядом, словно читают мои мысли, красивый рот изгибается в соблазнительной улыбке, умелые пальцы снова сбрасывают лямку с моего плеча. Его губы приоткрываются, готовые захватить мои своим жарким пылом, но вместо огня, из них исходит громкий крик.

Я дергаюсь и просыпаюсь.

Ненавижу утро.

Ненавижу резкие подъемы.

Ненавижу то, что сейчас не на пляже, под солнцем, в руках неутомимого грека.

А здесь: в слишком жаркой постели, удушающей комнате, убивающей реальности.

Сонному мозгу приходится напомнить: амнезия, муж, ребенок. Никаких Адонисов, только йети-лесоруб. Который без пелены испанского винограда и томности вечера совсем не кажется мне героем из сказки. А вчерашний план отдает отчаянием, идиотизмом и головной болью. И вовсе не фантомной. Душераздирающий крик повторяется, и я с ужасом понимаю, что он раздается за стенкой и имеет ко мне прямое отношение.

Потому что это мой сын.

Где-то здесь должен быть мой персональный спасатель от этого пугающего существа. Поворачиваю голову и откидываю одеяло. Ау, йети, где ты? Но мужа нет.

Замечательно. Может, он решит проблему за стеной, а я смогу еще поспать?

Снова утыкаюсь носом в подушку и накидываю на голову одеяло. Этот своеобразный кокон — способ спрятаться от ужасной действительности. Прикрываю глаза, чтобы хоть на пару минуточек продлить то ощущение счастья на берегу солнечной Греции. Момент свободы и идеальности жизни, которого никогда не было — лишь плод моего воображения, но столь искусный, что не поверить в него тяжело.

Прекрасные мужские руки, скользящие по моему телу, тихое урчание не сдерживаемой страсти, горячие, горячие поцелуи…

— Мама, вставай, — раздается хриплое и раздражающее.

Взбешенная, что очередную прекрасную фантазию прервали, откидываю одеяло и упираю взгляд в мужчину на пороге комнаты. Он уже полностью одет и во всеоружии: со всхлипывающим ребенком на руках. Какая я ему, к дьяволу, «мама»?

— Пойдем, покажу тебе, как готовить смесь, — кивает в сторону кухни.

Я крепко стискиваю зубы, чтобы не послать его на всех известных мне языках и сажусь в постели. Убираю с лица налипшие пряди и раздраженно спускаю ноги на пол.

Голова просто раскалывается. Поправляю рубашку, в которой заснула и, не скрывая кислой мины, иду на встречу с неотвратимой реальностью.

— Голова болит? — хмуря свои выдающиеся брови, интересуется муж.

Я просто киваю. Чувствую, стоит открыть рот и поток ничем не сдерживаемого недовольства выльется на него нецензурным потоком. Но я вполне в адекватном состоянии, чтобы понимать, что все эти сцены ни к чему не приведут. Время не отмотается обратно, шов на лбу не исчезнет, ребенок и муж не растворяться в две тысячи двадцатом. Никос не вынесет дверь с ноги, чтобы спасти меня подобно герою.

Никто из моих снов меня не спасет.

— Выпей лекарства, — заботливо предлагает муж-лесоруб.

Я снова киваю. Само собой.

Марсель на руках у Миши недовольно кряхтит и все пытается извернуться и упасть на пол. Неугомонное, громкое существо. При свете дня кажется еще более незнакомым мне, чем вчера. Ни единого проблеска узнавания, боже.

Внимательно изучаю пухлые детские щеки, большую почти лысую голову и надутые в недовольстве губешки. Нет, ничего. Просто младенец. Как картинка из телевизора: симпатичный, даже местами умилительный, но чужой. Хотя одет в прикольный комбез с Микки Маусом. И глазищи эти его на пол-лица…

— Хочешь подержать? — замечая мое пристальное внимание к сыну, спрашивает Миша.

Я активно трясу головой, в ужасе округляя глаза. Что не только выглядит очень глупо, но еще и прибавляет к боли тошноту.

— Я в ванну, — выдаю приглушенно и проскальзываю мимо пугающей меня парочки.

Руки трясутся, когда я включаю кран с водой. Ополаскиваю лицо и заглядываю в зеркало. Сейчас даже мое отражение кажется отражением незнакомки. Дело в ярко-розовых волосах цвета клубничного мармелада, или в затравленном взгляде на фоне желтеющего синяка — сказать трудно. Наверное, это целый комплект факторов, сложившихся в незнакомку в зеркале.

— Кто же ты? — спрашиваю сама у себя, зная, что ответ здесь не найду. Может, найду у странного мужа, больше смахивающего на егеря сибирского леса, или в глазах ребенка, который видит во мне родного человека и доверительно тянет руки в поисках материнского утешения.

А может не найду вовсе.

Как насчет того, чтобы снова треснуть себя по голове? Каковы шансы заполучить свою память и жизнь обратно?

— Я готова, — стараюсь придать голосу бодрости, когда вхожу на кухню.

Миша окидывает меня цепким взглядом, за секунду сдирая слой напускной уверенности. Странное ощущение, когда кто-то совершенно тебе не знакомый, знает тебя до жути хорошо и способен одним лишь взглядом это тебе показать.

— Бутылочки там, — кивает на круглую штуку на кухонной столешнице, пока усаживает Марселя в детский стульчик и пристегивает его ремнем.

— Внутри?

— Да, открывай, это стерилизатор, он холодный.

Снимаю крышку с бандуры, достаю одну из бутылочек. Так, ну все не так сложно.

Поворачиваюсь к Мише, продемонстрировать добычу, и она выскальзывает у меня из рук. Прокатывается по полу и останавливается возле холодильника.

— Ой, — поднимаю ее с пола и быстро ополаскиваю под струей воды. Ставлю на стол, пока пальцы снова не подвели, и поднимаю взгляд на мужа. — Что теперь?

— Теперь нужно взять другую бутылочку, — спокойно произносит Миша, все еще увлеченный пристегиванием сына, болтающего ногами с ожесточенной амплитудой.

— Зачем? Я хорошо помыла.

— Как бы ты не помыла, на ней теперь опасные бактерии. В стерилизаторе должна быть еще одна.

Закатываю глаза, но послушно достаю другую бутылочку. Опасные бактерии, опасные бактерии… разве ребенку не вредно жить в абсолютно стерильной среде?

Как у него иммунитет будет вырабатываться с таким подходом?

— Смесь на верхней полке, — дает дальнейшие указания Миша.

Я открываю один шкафчик, второй, кажется, он брал ее вчера где-то здесь. Но в упор не вижу никакой банки!

— Тут, — раздается возле макушки.

Мужская рука тянется к дверце, которую я уже открывала, и достает синюю металлическую коробку. Я же там смотрела!

— Отмерь три ложки, я подогрею воду, — и нет в этих словах никакого подтекста, флирта или уловки, но сказанные приглушенно мне в затылок — вызывают мурашки.

Миша опускает руку, задевает запястьем мое голое предплечье и делает полшага назад.

Но тепло его тела уже просочилось мне под кожу. Я ощущаю большого надежного мужчину позади себя каждой клеточкой, каждым волоском, что приподнялись на коже.

И это странно, но напряжение, сковавшее меня при пробуждении, раздражение, страх — всё испаряется под действием этого согревающего тепла. Неосознанно, задолго до того, как осознаю, я отклоняюсь назад и ложусь в крепкие объятия мужчины, способного одним только безмолвным присутствием облегчить мое существование.

Он не делает попыток отстраниться, не прижимает меня с силой к себе. Просто стоит и позволяет моей спине покоиться на его груди, а голове устроиться на мягком вороте безобразного свитера. Я ловлю себя на короткой мысли: есть ли у него другие свитера, или этот — его самый-самый любимый, потому что ни разу еще не видела его в другом и это странно… Но потом его подбородок опускается мне на макушку, а одна рука все-таки ложится на талию в робком собственническом жесте.

И я забываю о чертовом свитере.

Прикрываю глаза и на секунду позволяю себе быть слабой, беззащитной и просящей об этой незримой поддержке. Всего на секунду, потому что ровно столько отмеряют часы, пока кухня не наполняется детским визгом и громким стуком. Мы с Мишей отлипаем друг от друга и поворачиваемся на звук.

Марсель бьет ладошкой по пластиковому столику и весьма недвусмысленно выражает свое недовольство.

— Голодный, — объясняет Миша и так очевидную причину бунтарства мелкого чертёнка. — Одень ему пока слюнявчик, — подталкивает меня рукой в поясницу. — На подоконнике лежит.

Я делаю пару шагов к сыну, стягиваю кусок клеенки с завязками с подоконника и, пока на меня таращатся две зеленые бусинки, завязываю ее вокруг его шеи.

— Ай! — одергиваю руку. — Он меня укусил! — с ужасом поворачиваюсь к Мише и демонстрирую четыре кривых отпечатка на руке.

— Зубы режутся, — со смешком выдает муж.

Марсель отчего-то тоже становится очень веселым: широко улыбается, демонстрируя те самые острые зубы, след которых красуется на моей коже, гогочет, вскидывая пухлые ручонки вверх. Ему просто нужна моя кровь. Вампирюга!

— Смотри, — обращается ко мне Миша. — Заливаешь 90 миллилитров воды, засыпаешь 3 мерных ложки без горки, — достает из банки смесь и всыпает в бутылочку. — Хорошо размешиваешь, закрываешь, трясешь. Проверяешь, что не горячо, — берет мою руку, переворачивает ладонью вверх и капает молочной смесью мне на запястье.

— Ай, — выдергиваю руку, несмотря на приятные чувства от его мозолистых пальцев на моей коже. — Вы вдвоем в сговоре! — насмешливо указываю на сына и мужа. — Горячо же.

Миша низко смеется и ставит бутылочку на стол.

— Пусть остынет тогда.

Он опирается бедром о холодильник и запускает руку в свои лохматые после сна волосы. Расческой он тоже брезгует, как и бритвой?

— Послушай, мне на работу нужно будет уехать, — начинает он.

— О, нет. Ты же не оставишь меня одну? — опускаюсь до шепота с примесью ужаса.

— Я тебе все покажу, а потом нужно ехать. У меня там срочный заказ, я сейчас один работаю…

— А кем ты работаешь?

Надо было раньше спросить, наверное, но, по правде сказать, я уже сделала определенные выводы и боюсь, что реальность окажется еще более непривлекательной. Непрезентабельный пикап, убогая одежда, мозоли на руках. И запах. Странный, ни с чем не ассоциирующийся запах теплого дерева.

— У меня свое мебельное производство, — ошарашивает меня. И прежде, чем я успеваю восхититься, — небольшое. Работаю только под заказ, в основном сам.

А вот и причина въевшегося в кожу запаха.

— Из дерева?

— Дерево, металл.

— И… бизнес успешный? — мягко интересуюсь, кто тянет ипотеку, меня и ребенка.

Навряд ли мои фотографии. Кстати, а где Кенни?

Оборачиваюсь, будто могу найти его в зоне видимости. По приезду домой собиралась первым делом заняться поисками фотоаппарата, а потом то, да сё…

Мужчины с колючими поцелуями, дети с душераздирающим криком.

— Нормально, — привлекает на себя мое внимание муж — Но работы много, так что…

— Понятно.

Я киваю, хотя в горле становится ком и не проталкивается ни туда, ни обратно. Он же не бросит меня прямо сейчас, да? Нас?

Поворачиваюсь к затихшему Марсу и ловлю его на том, что он жует собственный кулак. По подбородку стекают слюни прямо на слюнявчик. А, так вот, почему его так называют! Миша кладет руку мне на плечо и немного сдвигает в бок, берет со стола бутылочку и вручает ее любителю поточить зубы о человеческую плоть. Потираю следы на запястье от его неровной четверки, размышляя, надолго ли этот отпечаток теперь со мной.

Марсель принимается жадно сосать смесь, попутно поглядывая то на меня, то на отца своими раскрасневшимися от плача глазками. Его бледная кожа точно в меня.

Если сдвинуть рубашку с плеча, то можно ужаснуться от моего «туристического» загара. Если сдвинуть рубашку…

Мысль бьет меня наотмашь. Но полосок нет! Я судорожно расстегиваю две пуговки на рубашке и спускаю ее с плеча. Вожу ладонью туда-сюда, словно могу нащупать переход выгоревшей на солнце кожи к своей бледной от природы. Но ничего нет. Одергиваю рубашку на груди — никакого треугольника от купальника… Тянусь к штанам…

— Эй, ты что устраиваешь! — шипит на меня ошеломленный йети-муж. Хватает за руки и возвращает на место рубашку. Его хмурый взгляд сверлит меня почти устрашающе. — Не при Марсе же, — выговаривает приглушенно, щекоча ухо дыханием.

— Ты не понимаешь. Загар! Его нет.

— Эм, — Миша заботливо застегивает пуговицы у меня на груди и все так же хмурит брови.

— То есть, он есть, но не как обычно.

— И что это значит?

— Никаких полосок! — раздраженно объясняю я. Ну неужели не понятно!

Вырываю у него из рук рубашку и снова стягиваю с плеча.

— Видишь?

— Нет.

— Вот именно! — победно заявляю я.

Миша скользит взглядом по моей коже, шумно выдыхает и, наконец, поднимает глаза.

— Поешь и выпей лекарства, — устало говорит он. — Мне еще нужно показать тебе…

— Я куда-то ездила недавно? По работе? — перебиваю его.

Он не понимает, но мне важно это услышать. Возможно, моя жизнь не так уж безнадежна. Возможно, я все еще в строю, путешествую, а он сидит с сыном. А потом возвращаюсь, сижу с сыном, а работает он. Может, у нас такой брак, построенный на компромиссах, и моя личность все еще не погребена под этими подгузниками, смесями, слюнями…

Сердце выстукивает в груди, получившее порцию спасительной надежды. В голове мелькают какие-то картинки: самолет, море, солнце, белозубая улыбка на загорелом лице. Может, это воспоминания?

На мне сплошной загар, боже! Будто я месяц с нудистского пляжа не вылезала! И это вполне могло быть правдой, я совсем не ханжа.

— Ты уже год не выезжала. Даже больше, — уверенно говорит муж.

— Тогда откуда…Черт, — прикладываю руку ко лбу. Головная боль пульсирует в висках, словно красный флаг-предупреждение: слишком много мыслительных нагрузок.

В конце концов я вполне могла ходить в солярий. Этакая альтернатива южному солнцу. Бред. Солярий в жизни не заменит голубого неба, прогретого воздуха, соленого запаха, которыми я живу.

С силой сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать боль болью.

— Садись, сделаю тебе чай, — крупные ладони путешествуют по моим плечам в успокаивающем жесте, голос мужа вкрадчивый и спокойный.

Я поддаюсь его уверенности и присаживаюсь на стул. Ставлю локоть на стол и прикрываю глаза ладонью. Я словно только что окончательно проснулась. Пока не появился проблеск тупой надежды, что во мне осталось что-то от старой и хорошо знакомой мне версии меня самой, я не понимала, в какой патовой ситуации оказалась.

Но сейчас все вырисовывается как никогда четко: совершенно чужой мужчина готовит мне чай на незнакомой мне кухне, чужой ребенок шумно сбрасывает на пол пустую бутылочку и громко смеется, неизвестная женщина отражается в глянцевой поверхности холодильника.

И это все не может быть правдой.

— Ты не можешь бросить меня здесь одну, — я впиваюсь пальцами в рукав мужской парки и смотрю на своего мужа с ужасом в глазах. Он не может, не может так со мной поступить!

— Мне нужно на работу, Марусь, — устало говорит он, аккуратно снимая мою ладонь со своего рукава.

Я привычно морщусь от этого корявого обращения, но ничего не говорю, бесполезно, он меня даже не слушает. Ну какая я Маруся? Это самое извращенное уменьшительно-ласкательное производное моего красивого имени! Неужели я разрешила так себя называть?

— Я не знаю, что делать!

Паника подкатывает к самому горлу, перехватывая дыхание. Я очень близка к тому, чтобы рухнуть в ноги этому угрюмому человеку и приклеиться к его подошве, как жвачка, чтоб не отодрать.

— Я тебе все показал, материнский инстинкт включится сам, — он кидает на меня тяжелый взгляд из-под сдвинутых на переносице бровей и натягивает шапку, превращаясь в самого настоящего лесоруба.

Сейчас как никогда не могу поверить, что этот человек покорил мое свободолюбивое сердце и окольцевал. Это все похоже на какую-то шутку, серьезно.

Весь заросший, с вечно хмурым лицом и в одной единственной толстовке под безразмерную парку. Лесоруб на спецзадании, а никак не герой моего романа. Что у нас вообще может быть общего? Ах да, ребенок.

Я кидаю взгляд в сторону комнаты, где в манеже ползает наш сын. Не укладывающийся в моей голове факт материнства щемит грудную клетку. Снова.

Я все боюсь спросить, не было ли то последствием совершенно случайной (зная себя — абсолютно пьяной) связи, ведь я бы никогда… никогда… на такого как он не посмотрела, не будь я под вином, адреналином и еще бог знает чем. Даже его теплые объятия не могли бы покорить меня до такой степени — сейчас этот факт прозрачен, как небо за окном.

Но задать все эти вопросы моему свежеприобретенному супругу в глаза — выше моих сил. Нужен проверенный человек, тот, кто не станет мне врать про любовь с первого взгляда, блеск в моих глазах и умопомрачительную харизму, которой взял меня этот лохматый йети. Потому что всего этого нет. Я смотрела в зеркало на себя, потом на него. Между нами нет ничего. Только отработанная привязанность и какая-то иррациональная ответственность с его стороны.

Как же мне сейчас нужна сестра! Где же ее черти носят, почему не выходит на связь? Как могла оставить меня в таком положении? Как глупо, что я не попыталась отыскать ее сразу же, ведь совершенно очевидно — она единственная, кто может помочь мне разобраться с этим бедламом, в который превратилась моя сказочная жизнь.

А теперь еще и этот мужчина, не устающий утверждать, что является моим мужем, бессовестно бросает меня здесь на произвол судьбы. Подтверждая, что совершенно меня не любит. Потому что, ну… разве любящий оставил бы ради работы? Сначала умело запудрил мне мозги своими сильными руками, надежным плечом, «Мармеладкой» и благородством, а потом — на тебе!

— Приду вечером, — кидает йети уже в дверях.

И как я не уговариваю его своим молящим взглядом, уже через мгновение слышится хлопок двери, а затем удаляющиеся тяжелые шаги по лестничной клетке.

Я смотрю на дверь, дверь смотрит на меня. Она мигает мне полуприкрытым глазком, намекая, что там, за пределами этих стен, есть свет… и настоящая жизнь, из которой я по какой-то нелепой случайности выпала. Чудесные закаты на Санторини, волшебное Средиземье Новой Зеландии, чарующие поля Тосканы — вот где я должна быть! Я никак не могла оказаться здесь, черт возьми!

— Ма! — раздается неразборчивое у ног. Я дергаюсь от испуга и слегка подпрыгиваю на месте.

Он же был в манеже, как выбрался оттуда?! Присаживаюсь на корточки и подхватываю сына на вытянутых руках. Мальчишка широко улыбается, светя четырьмя устрашающими зубами, отметка от которых до сих пор алеет у меня на руке.

Он заливисто смеется и дрыгает ногами, считая меня своей личной каруселькой.

А у меня руки отваливаются, едва я доношу его до комнаты, тяжеленный парень.

Толстун явно не в меня. Перебрасываю пухлые ножки через перила кроватки и усаживаю его на матрас. Он сразу кривит лицо, грозясь устроить очередной концерт по заявкам, к чему я морально просто не готова, поэтому отыскиваю завалившуюся за подушку соску и пихаю ему в рот. Но фокус не прокатывает.

Пустышка вылетает изо рта, описывая кривую дугу в воздухе и приземляясь на пол. Из маленького человечка вылетают совершенно нечеловеческие звуки. А потом я чувствую это. Запах.

Черт, только не это. Я не готова, не готова, не готова.

Миша показал, как тут все устроено — подгузники, салфетки, присыпка, мазь — но это все для меня слишком.

Запускаю руки в волосы, отхожу на пару шагов назад. Паника снова берет верх, и на глазах наворачиваются слезы. Наверняка это все от накопленного стресса, пережитой травмы, одиночества и отчаяния, но прямо сейчас я рыдаю похлеще девятимесячного пацана.

Наши завывания сливаются в целую оперу недовольных жизнью людей и перерастают в концерт по заявкам. За стеной слышится брань, и кто-то очень нервный стучит кулаком в стену. А вот и постоянный слушатель.

Всхлипывая, как последняя истеричка, я беру на руки сына (господи, как же уложить в голове, что моего) и, пытаясь не дышать, несу его к пеленальному столику.

Он туда не помещается. Всемогущая матерь, как же йети-муж это делал? Кручу здоровяка, пытаясь уложить, но он, не прекращая голосить, выворачивается и все норовит сесть. Ну конечно, как ходить начать, так это еще рано, а как сидеть в собственных какашках и орать — тут пожалуйста!

В конце концов, снимаю его со стола и кладу на пол. Пушистый бежевый ковер явно нравится пацану, он затихает и смотрит на меня своими зелеными бусинками. Я расстегиваю миллион пуговиц на его комбезе и вытягиваю ножки наружу. Запах становится активнее. Боже, дай мне сил. Мысленно отсчитываю «раз, два, три», чтобы д̶е̶р̶н̶у̶т̶ь̶ ̶ч̶е̶к̶у̶ расстегнуть подгузник и приступаю. Стоп. А где липучки? Где эти чертовы липучки??? Ощупываю плотно сидящий памперс на ребенке и не понимаю, это что, новый квест какой-то? Найди отверстие, чтоб разминировать бомбу? Меня подставили! Это самые настоящие трусы!

Так, спокойно, вдох-выдох, нет, пожалуй, только выдох. Трусы — это даже проще, да? У меня тоже такие есть, я справлюсь. Тяну странное изобретение за края вниз, тяну, тяну сильнее, глаза слезятся уже не столько от отчаяния, сколько от запаха, смешанного с картинкой происходящего. Да чтоб тебя, Марсель! Лежи спокойно!

Но мальчишка, с безумным именем, данным ему психопаткой — я все еще не верю, что мной — считает, что мне нужна помощь. Он дрыгает ногами, пытаясь поскорее выбраться из адовых трусов, попутно измазывая себя в их содержимом. Нет, пожалуйста, нет.

— Марсель! — чуть не хнычу я.

Оперативно скручиваю полный радостей подгузник и откидываю в сторону, зажимая пухлые ножки на весу. Черт, бежевый ковер! Салфетки! Мои руки!

Тянусь к пеленальному столику за неблагоразумно оставленной там пачкой влажных салфеток, подцепляю их кончиком пальцев, изгибаясь чуть ли не мостиком, и сбрасываю на пол. Достаю сразу горсть спасительных средств гигиены и подкладываю под младенца. Еще горсть помогает стереть мне следы детской неожиданности с собственных рук, потом с ребенка. Что делать с ковром, черт побери?!

Отпускаю ноги сына и принимаюсь очищать длинный светлый ворс. Марсель, почувствовавший свободу, тут же перекатывается на живот и уползает на четвереньках за кровать. Голозадый. Да и плевать. Все самое интересное он уже сделал в эти чертовы подгузники-трусики. А меня больше волнует, кто додумался стелить в детской этот гребаный бежевый ковролин?

Тру злосчастный ворс, проклиная тот турник, что встал на пути моего счастья.

Если бы не эта дурацкая травма, вполне вероятно, я сейчас чувствовала бы эйфорию от этих мамских дел, летала на крыльях гормона, нюхала попку младенца, словно пыльцу единорога, и не помнила, что была и другая жизнь. Что была другая я.

Но, как назло, я все помню.

Словно это было вчера.

За диваном раздается странное журчание, и меня охватывает новый приступ подкатывающей истерии. Это не может быть моя жизнь, просто не может!

— Господи, — возвожу глаза к потолку, беззвучно взывая к парню наверху, хотя никогда в него не верила. — Пусть это не будет огромной лужей, — молюсь впервые в жизни. А говорят, только тряска самолета способна сделать атеиста верующим.

Но, судя по распространяющемуся по комнате запаху, я так и умру ни во что не веря.

— Марсель, — хнычу, пробираясь к неугомонному пацану за диван. — Нет! Фу! — кричу, увидев в его руке соску. — Где ты ее взял?!

Выхватываю пустышку ровно за мгновение, как она окажется в распахнутом рту и получаю новую порцию воя. Со слезами, соплями и слюнями. К захлебывающемуся плачу присоединяется очередной стук в стену.

— Себе постучи! — ору в ответ.

Нервы окончательно сдают. Нужно выбираться отсюда. Хватать чемодан, деньги, шампунь и линять! Точно. Найти бы еще телефон! И ребенок… не оставлять же его посреди надутой лужи в близи к опасным предметам? Я не опытная мать, но и не совсем идиотка.

Так. План. План.

Дитё — помыть. Телефон — отрыть. Сестру — найти.

План — отстой, но каким-то чудом придает моральных сил, потому что зажигает свет в конце этого адского туннеля.

Подхватываю орущего писуна на руки и несу в ванну. Пока я, жестокая женщина, игнорировала его ор, он успел изваляться в луже, которую надул и теперь никакие салфетки ни его, ни меня не спасут. Закидываю младенца в ванну, он тут же прекращает плакать и с интересом смотрит на меня. Что? Любишь купаться, крикун?

Это хорошо.

Открываю воду над раковиной, жду, пока прольется. Поворачиваюсь к Марсу — он уже на четвереньках и ползет по дну керамической ванны к свисающей с крана мочалке. Ни на мгновение глаз не оторвать! Что за неугомонное существо?!

Поднимаю его и снова усаживаю на попец, стягиваю грязный полурасстегнутый комбез, который это не спасло. Фу, хоть перчатки надевай, ткань вся пропиталась детским фонтаном. Откидываю грязную тряпку на пол и морщусь. Марсель изворачивается и ложится животом на дно холодной ванны, задорно молотя ее кулачками. Да, очень здорово, приятель, но как же тебя мыть?

Переключаю кран на душ и направляю струю на барахтающегося Марса, он теплому дождику явно рад. Переворачивается на спину одним движением и пытается перехватить лейку из моих рук. Ручки оказываются достаточно короткими для такого маневра, поэтому сын принимает решение сесть, но только скользит по дну ванны и ударяется головой. Губешки тут же изгибаются в гримасе, и я понимаю, что сейчас снова рванет. Я точно делаю что-то не так!

Бросаю душевую лейку и подхватываю мелкого на руки. Вода тут же устремляется потоком мне в лицо, шланг змеей извивается в ванной, раздавая струи во все стороны. Черт. Дотягиваюсь до крана и закручиваю вентили. Вся мокрая с головы до ног.

Ну хотя бы ребенок доволен, гогочет, как будто представление циркача увидел.

Что, собственно, очень близко к реальности. На этом мытьё считаю оконченным.

Обойдемся без душистого мыла и очередной травмы.

Беру полотенце, протираю им лицо и накидываю на голову сына.

Так.

Пункт первый с горем пополам выполнен. Что дальше?

Если я что-то и поняла о детях в это ужасное утро — так это то, что ничего в них не понимаю.

Разве они не должны быть маленькими ангелочками, пускающими слюни на подушку большую часть дня? Тихими пухлощекими очаровашками, с изумлением изучающими собственные пальцы часы напролет? Складывающими пирамидку из кубиков в уголочке, пока мать восторгается привалившем на ее долю счастьем?

Так какого, скажите мне, черта, я уже час гуляю по квартире с десятикилограммовым голозадым чудом, пытающимся оставить меня без волос?

Хитрые тактики, предложенные мужем перед уходом на работу, провалились на корню. Манеж полный игрушек вызвал такое негодование у девятимесячного пацана, что стена вновь сотрясалась от громкого стука неадекватного соседа. Мультики в большой родительской кровати тоже мало заинтересовали мелкого узурпатора. Только руки, только хардкор.

Еще и чертов телефон как в бездну провалился.

Вчера в машине еще держала в руках — сегодня и с лупой не отыщешь. Мозг, как назло, отказывается вспоминать, где и при каких обстоятельствах я держала его в последний раз, словно блокируя эти воспоминания. А без единственного способа связи с внешним миром — я обречена застрять в этих четырех удушающих белизной стенах с непредсказуемым существом, уже прицеливающимся на мою плоть.

Фу, плохой мальчик. Нельзя есть т̶е̶т̶ю̶ маму.

Все плечо обслюнявлено, четверть волос осталось в цепком кулачке, а рука онемела от тяжести. В нем же килограмм десять веса! И это все откормлено на какой-то вшивой смеси?

Точно не в меня.

Сажусь на кровать и снова включаю телевизор. Может у меня на руках мультики будет интереснее смотреть? Щелкаю кнопки, пока не натыкаюсь на детский канал.

Плохо нарисованные звери скачут под бодрую музыку, но похоже Марсель не из тех, кому это интересно. Вот серьги у меня в ушах другое дело!

— Ай!

Ухо обжигает острой болью и в рот сына направляется серебряный полумесяц, выдранный из меня с особой жестокостью.

— Нельзя, Марсель! — кричу в испуге и вырываю у него из пальцев сережку.

Мелкий дергается от испуга и снова заливается горьким плачем. Что же мне с тобой делать, горе? Слезные каналы предлагают отличный вариант: присоединиться.

Но порция слабости из меня уже вытекла часом ранее, пора брать себя в руки.

Прижимаю круглую как яйцо головку к плечу и начинаю раскачиваться на месте.

Случается чудо — это помогает, и я не могу не отметить, каким инстинктивным было это движение, словно мне не впервой.

Давай же память, подкинь еще кадров!

Но если и существует что-то глуше нутра танка — это моя непрошибаемая голова.

Я раскачиваюсь и раскачиваюсь, честно говоря, уже не понимая, успокаиваю затихшего ребенка или себя.

Телефон. Найти, звонить всем подряд, искать ответы в соцсетях. Нужно что-то делать! Мне необходимы ответы, пазлы в головоломке, ключи от дверей и чертов ответ «кто убийца». Невозможно представить себе ситуацию хуже, чем полная неизвестность.

Только полная неизвестность и ребенок в придачу.

Который, к счастью, затих. Опускаю взгляд на потяжелевшее в моих руках создание и обнаруживаю крепко спящее чудо. Заснул. С ума сойти.

Аккуратно поднимаюсь на ноги и перекладываю сына на кровать. Обкладываю подушками на случай, если ему приспичит ползать во сне, и медленно выгибаюсь.

Трясу рукой, на которую пришлась основная нагрузка и разминаю затекшую шею.

Начинает возвращаться головная боль.

Смотрю на мирно спящего младенца и руки тянутся к фотоаппарату, который тоже куда-то запропастился. Понимаю, почему у меня в галерее телефона было столько его фотографий во сне. Он умиляет. Какой-то особенной безмятежностью и мягкостью.

Все, что меня нервировало, пока он бодрствовал: изогнутый в крике рот, круглые неразумные глаза-бусины, неугомонные ручонки, теперь трогательно милы.

Маленький кулачок подпирает пухлую щеку, рот приоткрыт маленькой «о», через которую выходит тихое сопение, ресницы такие длинные и черные, что легко спутать с девчачьими.

И если бы мне удалось надеть на него что-то кроме подгузника, это был бы прекрасный кадр — для любого женского журнала на тему: радости материнства.

Которых, как я уже успела прочувствовать, не существует. Какая искусная печатная ложь. Как и все в этом мире.

Но неожиданная мысль глушит никчемные рассуждения: я ведь могла работать на эти журналы! С путешествиями завязала, но тут такой пласт для коммерческой фотографии. Конечно же. Как эта мысль не пришла мне раньше? Я бы ни за что не отказалась от дела своей жизни.

Итак, новая цель: найти телефон и Кенни.

Неожиданно квартиру наполняют звуки тяжелого рока, которые сотрясают стены и заставляют дребезжать предметы на столе. Марсель кривится во сне и начинает хныкать. Только не просыпайся, только не просыпайся! Ну все, поздно.

Дополненный план: сначала убить соседа.

Марс снова не слезает с рук, так что убийство любителя хэви-метал откладывается. Я несу сына в детскую комнату и принимаюсь рыться в комоде с вещами, чтобы найти, во что одеть это неугомонное существо. Оставить его одного, пока я разбираюсь с уродом за стеной — не вариант. Нести его голым на лестничную клетку — идиотизм.

А стены все трясутся, барабанные перепонки кровоточат. Марсель плачет.

Симфонический оркестр в психушке и скоро с меня начнут снимать мерки для смирительной рубашки.

Выдвигаю пару верхних ящиков: аптечка, салфетки, крема, запасные пустышки, какие-то бумажки. Ясно, понятно. Второй ящик — полотенца и какие-то тряпки с цветастым узором, четко ассоциирующиеся у меня с больницей, после двух менингитов-то. Третий — одежда, аллилуйя. Достаю какую-то кофту с длинным рукавом и мягкие штанцы. Или это колготки? Не важно. Главная задача — тупо одеть.

Марс видит в руках тряпки и тут же тянет к ним ручонки. Бороться с девятимесячным пацаном оказывается непростым делом. Откуда столько силы в этих пухлых ручонках? Он тянет на себя синюю кофту и нервно кряхтит, подвывая в ритм Металлики, так что в целях собственного душевного спокойствия я сдаюсь и отдаю ему чертов кусок хлопка.

Он тут же нервно кидает его на пол.

Вот за… маленький негодник. Это игра такая? Или ты просто не любишь эту кофту?

— Ладно, а как тебе эта? — вытягиваю нечто бежевое.

Что повторяет путь синей кофты.

— Может эта? — достаю красную футболку.

Она присоединяется к кучке на полу, сопровождаясь громким писком.

— Может, ты вообще не любишь одеваться? — серьезно заглядываю в круглые глазки с нахмуренными бровями. Боже, вылитый папа-йети. Тут анализы ни к чему, гены пальцем не размажешь. — Будешь таким же лохматым и угрюмым, да? — зачем-то спрашиваю у пацана, продолжая рыться в удивительно аккуратной полке.

Сплошные стопочки, стопочки. По категориям, цвету, размеру. Боже, меня укусил педант?

Подкидываю Марселя немного вверх, поправляя на руке, и продолжаю перебирать сложенную вчетверо одежду пальцами. Неожиданный визг прямо мне в ухо, чуть не лишает ребенка матери. Что? Вот эта вырвиглаз зеленая штука? Достаю тонкую кофточку с каким-то синим чудиком на животе. Боже, вкус этот мальчишка унаследовал тоже не от меня.

— Окей, одеваемся.

Поворачиваюсь к дивану, отмечаю разбросанные по полу вещи, не высохшую лужу и странное пятно на месте, где я оттирала маленький сюрприз Марселя, и разворачиваюсь обратно.

— Переоденемся в другой комнате, — твердо решаю я.

Марс снова хватает меня за прядь волос и тянет себе в слюнявый рот. Пихает в рот свой кулак с зажатыми розовыми прядями и радостно агукает. Соска. Нужна соска.

Срочно.

Так, верхний ящик, ага. Вытягиваю одну из пустышек с колпачком и надеюсь, что она стерильная. Ну, выглядит по крайней мере чистой.

— Марс, Марсель, смотри! Соска! Это гораздо лучше волос, да? Го-раз-до, — уговариваю слюнявого выпустить мои волосы. Он поддается. Тянется за пустышкой, ловко снимает с нее колпак и сует в рот.

Красавчик.

— А теперь пойдем убьем дядю за стеной!

Я кидаю крышку от соски в выдвижной ящик, чтобы она не потерялась среди этого бедлама и взгляд падает на вырванный из блокнота листок. С моим почерком.

Так, а это интересно.

Небольшой лист бумаги весь исписан мелкими быстрыми закорючками.

07:00 Первое кормление. Смесь 3 мерные ложки, 90 мл воды.

10:00 Второе кормление. Овощное пюре, 1 банка (кабачок, брокколи, цветная капуста) 11:00 Прогулка…

Да это же расписание, черт возьми. Я составила расписание!

Вчитываюсь в подробный распорядок дня, список продуктов, которые можно давать, одежду, которую одевать. А вот и любимая зеленая кофта.

— Написано, она для дома, дружочек, — отрываюсь от листа, чтобы взглянуть в лицо сына. — А впрочем ладно, один разочек можно и на выход.

Список лекарств, телефон поликлиники, врача, еще бог весть кого…

Переворачиваю страницу: подробное описание как укладывать спать, как купать.

— Оказывается, там какая-то горка для купания у тебя есть, — снова обращаюсь к Марсу, притихшему в процессе жевания соски.

Вот это я постаралась. Может, предчувствовала, что меня шандарахнет, и я потеряю память? Иначе для чего… совсем не в моем духе фиксировать каждый шаг и жить в таком диком режиме.

Боже, я вся взмокла.

Глядя на эту подчиненную маленькому существу жизнь, описанную на небольшом листе, мне все больше не по себе. То есть, я понимаю, я мать. Этот факт укладывается нестройными кирпичами в моем сознании, но осознания, что это все-таки значит — его нет. Не было. До этой минуты.

Я заложница.

Я чертова заложница.

Очередные панические нотки вплетаются в новый тяжелый трек, отбивающийся от стен дребезжанием. Марсель дергается у меня на руках, я возвращаюсь в реальность, не успевая впасть в то состояние, из которого не вернусь.

Перехватываю Марселя другой рукой и несу в спальню. С удивительной ловкостью одеваю его, подгоняемая все разгорающимся гневом. Музыка бьет по ушам, подкидывая дров в и так мощное пламя.

Чувак, ты выбрал плохое время.

У меня болит голова, я раздражена, расстроена, зла и я мать. Ты не захочешь этой встречи.

Я выхожу в подъезд и сразу определяю направление звука. Цель захвачена, жаль нет биты. Какая неожиданность, что звук идет из соседней квартиры, откуда всего пару часов назад стучали нам, требуя тишины.

Поправляю на голове Марселя наспех натянутую шапочку, подхожу к железной двери. Остервенело вдавливаю палец в звонок. До боли.

— Сейчас будет шоу, Марс, ты готов? — постукиваю тапком на голую ногу по плитке.

Музыка за дверью стихает, слышится поворот замка. Дверь резко распахивается, чуть не ударяя меня по носу.

— Чего тебе опять? — огрызается забитая с верху до низу девица.

Я проглатываю слова, олицетворяющие нелестные эпитеты рогатых мужиков, которые успела подготовить.

Потому что передо мной явно особь с женскими половыми признаками. И явно видит меня не впервой.

— Мы знакомы? — выдавливаю, сквозь ускорившееся сердцебиение.

Она точно меня знает. А значит, у нее есть ответы.

— Мы знакомы? — повторяю вопрос, нервно сглатывая.

Марс оттягивает шапку на макушке, и та летит на серую плитку под ногами. Я игнорирую этот факт, не сводя взгляд с неожиданной соседки. Почему-то при взгляде на нее пульс учащается, словно пытается пробить сознание: я не могла не запомнить такую фактуру! Мой натренированный взгляд видит каждую деталь ее яркого образа и выносит вердикт: я бы не прошла мимо такого типажа. Просто не могла. Даже сейчас рука тянется к фотоаппарату, чтобы словить свет, льющийся из-за ее спины и запечатлеть расписанную чернилами, от и до, кожу.

— Послушай, — девица прочесывает дреды у корней и опирается о дверной косяк. — Мы же договорились вроде. Мне работать надо, а ты в это время гуляешь.

Она оборачивается на квартиру, высматривая что-то взглядом.

— Полдвенадцатого. У меня еще полтора часа, — складывает руки на груди и смотрит на меня с вызовом.

— Ничего не понимаю, — раздраженно отмахиваюсь. — Так мы общались?

— И не единожды, — выдыхает она, явно раздражаясь в ответ. — И вроде пришли к соглашению. Нет?

— Не знаю.

— Чудно, — закатывает глаза. — Так мне теперь снова полночи слушать эту очаровательную какофонию звуков? — кивает головой на Марселя. — Потому что я правда вот на столько близка к тому, чтобы топить за чайлдфри, — сужает пальцы до пары миллиметров.

— Что ж, ты такая не одна, — из меня вырывается нервный смешок. — Так, о чем мы договаривались?

Вглядываюсь в густо подведенные глаза соседки-неформалки и вспоминаю, что сама сегодня даже не расчесалась. А рубашка на мне наполовину мокрая после ванных развлечений Марса. Прекрасный образец того, почему чайлдфри вообще появились.

— Это тебя от недосыпа так клинит? Или это такой тупой способ все переиграть?

Я до конца не понимаю, мы в дружеских отношениях или враждующих, так что про амнезию решаю умолчать и просто красноречиво машу головой.

— С трех ночи до девяти — от вас полная тишина, я сплю. Если пацан орет — ты его забираешь к себе в комнату. С одиннадцати до часа дня мое время, а ты идешь выгуливать своего мелкого пакостника. В остальное время я веду себя тише воды, ниже травы. Взаимоуважение. Помнишь?

— Ах да, — притворяюсь, что все поняла. — Взаимоуважение, — с важным видом киваю.

Марс выдергивает изо рта соску, и та летит на пол, следом лестничную клетку заполняет его недовольное нытье.

— О, боже, опять, — цокает языком девица. — Неужели у него нет какой-нибудь кнопки, чтоб отключать?

— Сама ее ищу, — вздыхаю, наклоняясь за грязной пустышкой и шапочкой.

Марс тут же тянет руки к желанной соске и еще пуще начинает орать, когда ее не получает.

— Ну всё, — девчонка хватается за дверь и начинает ее прикрывать.

— Подожди, — чуть ли не выкрикиваю я. Ответы на свои вопросы я так и не получила, но что спросить даже и не знаю. — Мы, может… не хочешь пообщаться?

Я слегка подпрыгиваю на месте, чтобы утихомирить Марселя. Этакая малиновая лошадка, а не мать. Он перестает орать и переходит в режим тихого кряхтения.

— Я работаю, — соседская дверь снова начинает закрываться.

— Ладно, хорошо, — сдаюсь.

Мы явно не подруги. Она видит меня от силы шестой раз и вряд ли хоть один разговор ограничивался взаимными претензиями. Так себе источник информации.

— Но волосы класс, — почти в закрытую щелку говорит она. — Синяк только все портит. Бывший твой настоящая козлина, — добавляет вполголоса.

— Что? — я, уже было сделавшая шаг к своей квартире, резко разворачиваюсь.

— Мой тебе совет: поменяй замки, он тут без тебя шастает постоянно, — выглядывает из-за двери.

— Кто?

— Мужик твой, кто ж еще, — соседка снова опирается на косяк, придерживая рукой дверь. — Знала, что однажды этим все закончится, — кивает на мой синяк.

— Нет, это… — я поднимаю ладонь к лицу, прикрывая шов на брови. — Это случайность.

— Ага, с лестницы упала, — хмыкает девица. — Мне-то можешь не заливать, я ваши скандалы полгода слушала, пока он не свалил.

— Что? — уши закладывает, как при посадке самолета. Слова звучат из-за толстой ваты непонимания и никак не доберутся до центра анализа в голове.

— Ладно, не мое это дело, — поднимает ладони и окончательно отступает в глубь квартиры.

— Постой, что значит, свалил? — спрашиваю уже у закрытой двери.

Стою и пялюсь на обшитое бордовым сукном дверное полотно, пока из квартиры вновь не раздаются громкие басы. Марсель окончательно затихает, выдирая из моих рук свою шапочку.

Черт, черт, черт.

И что это значит?

Что значит, свалил? Что за скандалы? Что Миша мне не рассказал?

Возвращаюсь в квартиру, закидываю Марса в манеж, несмотря на его ярые протесты, и иду в спальню. Кое-что должно было смутить меня еще вчера, но слишком большой поток информации не позволил холодно и здраво оценить ситуацию.

Мужских вещей в этом доме нет.

Нет в шкафу, на полках, в ванной. Ни одной куртки в коридоре, ботинок на полу, носков в стирке. Ни единого следа.

Меня снова захватывает ураган эмоций, совладать с которыми очень сложно. Я мечусь по комнате, собирая по кусочкам разорванную на куски картинку. Я попала в клетку или кто-то очень виртуозно меня в нее посадил. Возможно, мой телефон тоже пропал не случайно. Такой способ оградить меня от внешнего мира, а значит, лишить информации.

Но зачем? Зачем этому хмурому йети это нужно, если однажды я все равно все вспомню?

Кожа вспыхивает от ощущения его шершавых ладоней на мне, его очень мягких губ, контрастирующих с жесткой бородой, и бережных объятий. Против воли по затылку пробегают мурашки. Может с длительной памятью у меня и проблемы, но кратковременная очень ярко подбрасывает кадры. На психа мой муж совсем не тянет.

На агрессора тоже.

Но тогда… зачем?

Раскидываю вещи в шкафу, чтобы найти, что одеть. Много неудобной одежды.

Слишком много. Где хоть одни джинсы, боги? Что за стопка колготок? Зачем они мне вообще?

Вытягиваю из шкафа подобие спортивного костюма. Очень похожий был на мне, когда я попала в больницу. Только этот пудрового цвета и с нехилым начесом, так, что кажется, даже на размер больше. И точно. Сорок шестой. Боже, что это за женщина, скупающая странную одинаковую одежду, этот гардероб и она мне не знакомы.

— Ма, па, гаа, — раздается раскатистое за кроватью и пугает меня до чертиков.

Марсель, чтоб тебя!

— Да как ты выбираешься из чертова манежа? — обхожу диван и поднимаю с пола тяжеловеса. — Господи, ты как будто с каждой минутой все тяжелее, — подкидываю его на руках, примеряясь. — Или это… — кладу руку на подгузник и чувствую там нехилое прибавление. — Да сколько ж можно-то!

Возвращаюсь в детскую за сменным подгузниками и салфетками. Взгляд сразу цепляет дикий хаос, организовавшийся всего за пару часов моего материнства. Что ж, я мастер делать вид, что ничего этого не замечаю. А если прикрыть здесь дверь так и вообще, словно все хорошо. Все равно мы с Марсом отсюда сваливаем!

Возвращаюсь в спальню и кладу веселого пацана на кровать. Как быстро его настроение изменилось. Еще недавно — беспрестанно хныкал на руках, а теперь весело агукает, лепеча что-то на своем детском языке. Словно разговаривает со мной.

Дергает ручонками, вертит головой и трындит. Смешной.

Даже не осознаю, что улыбалась, пока не стягиваю с него штанцы и эти неудобные подгузники-трусики. Лицо дергается от количества содержимого.

— Откуда в тебе столько жидкости, Марс? Этим убивать можно!

Кидаю полный памперс на пол, раздается глухой шлепок. Точно, сбрось такую бомбу с пятого этажа на чью-нибудь голову и всё. Непреднамеренное, но очень жестокое убийство. Марсель игриво дергает ножками, пока я пытаюсь обтереть его салфеткой. Нет, все-таки мальчишки это фу. Эта их мелкая штуковина… Я не хочу это трогать. Даже несмотря на то, что это вроде как мой сын.

И думать о том, как эта штука вырастет тоже странно.

Хотя не сказать, что мне она прям не нравится… У некоторых даже весьма-весьма. Но это же мой сын, боже. Я бы предпочла, чтобы у него тут все как у Кена было, пока он не станет достаточно взрослым, чтоб сам за своей пипеткой следить.

Я переодеваю радостного Марса, с трудом запихиваю его активные ножки в штаны и снова беру на руки. Так, нам нужен тот чудо список. И немного одежды. А еще сумка.

— Мы отправляемся в путешествие, Марсель! — радостно сообщаю ребенку. — К твоей тете!

Если сестра не идет к Марине, Марина идет к сестре. В конце концов, я точно знаю, где она. Наша квартира наверняка все еще стоит на месте, а она не сможет отказать мне в приюте с младенцем на руках. Даже если мы рассорились в пух и прах, что, кстати, объяснило бы ее полное радиомолчание.

Поводов всегда хватало.

Я беру накарябанный своей рукой список, прохожусь по нему взглядом, подбираю Марсу одежду для улицы согласно нему и иду готовить смесь. У него как раз сейчас третье кормление, а потом сон. Как удачно, как раз поспит в дороге!

Сажаю сына в детское кресло, с горем пополам пристегиваю, даю ему в руки ложки, чтоб развлекался. Кухню тут же заполняет оглушающий звон, стук и радостные вскрики. Я чертов гений.

Согласно подробнейшей инструкции — спасибо я из будущего — ставлю в стерилизатор бутылочки и соски. Кипячу воду. Развожу нужную консистенцию смеси и, проверив ее температуру, как учил меня Миша — этот лжец и врун — вручаю Марсу бутылочку.

Ложки ожидаемо летят на пол, громко дребезжа, но маленький весельчак не обращает на это внимание. Он цепко держит свой обед и жадно глотает, забывая дышать. Боже, ну и звуки. Он так не задохнется?

Пока Марс занят, я упаковываю небольшой набор одежды, подгузников, салфеток и запасную бутылочку с готовой смесью с собой в сумку, которая крепится к коляске.

Там же нахожу свой кошелек. Жаль, не телефон, но тоже хорошо. Не хотелось рыться по шкафам в поисках какой-нибудь заначки. А тут даже наскребется на такси, если что. Но не с коляской, конечно.

Осталось самое сложное. Вывести эту бандуру вместе с десятикилограммовым чадом на улицу. А потом в метро. И из него.

Но я справлюсь. В конце концов, не скутером управлять. Четыре колеса и ручка.

Мой Кенни и то сложнее в управлении.

На кухне слышится глухой стук и следом возмущенное «Ма!».

Бутылочка, ожидаемо, валяется на полу (весь в мать, честное слово), а сам ребенок наполовину измазан в густой смеси. Подбородок, щеки и кофточка с его любимым диковинным зверем. Да чтоб его, слюнявчик забыла!

Быстро протираю лицо негодующего ребенка салфеткой и вынимаю его из стульчика.

— Так, пошли-ка переодеваться, дружок.

Укладываю Марселя на кровать, рядом разложенную одежду. Кофточку удается поменять под ворчливое кряхтение толстяка, а вот натянуть шапку уже нет.

Начинаются крики, слезы и сдирание с себя неудобной тряпки. Может, я не той стороной одеваю? Наверное, уши не должны из-под нее выглядывать?

В конце концов, с помощью одной отвлекающей от одевания соски и пары неловких движений, шапка оказывается на пацане.

Достаю зимний комбинезон Марса, раскладываю его на кровати рядом. Так, и как в него засовывать ребенка? Что за пыточная конструкция?! Снова берусь за спасительный листик. Одежда для прогулки, так…

Штаны на флисе (что за мат?), носки, кофта с длинным рукавом — есть. Шапка — есть. Манишка… Эм… Боже, что за ребус? Что это вообще такое? Ладно, пропустим.

Комбинезон. Всё. Отлично, никаких инструкций.

Приподнимаю Марселя и кладу на комбез. Так, начнем с ног. Они же гнутся, да?

Ножки, ручки, молния. Готово!

И почему никто не видит, когда тут есть, чем похвастаться?

Улыбаюсь круглым щекам, торчащим из шапки, и сама себя хвалю. Я справляюсь, правда, справляюсь. Марс, очевидно, разморенный теплым коконом, прикрывает глазки.

Вот это способность вырубаться на раз-два. Даже завидую.

Пока одеваюсь сама, укладываю Марса в коляску и вывожу его на лестничную клетку, проходит еще десять минут. Коляска оказывается тяжелее и менее маневренной, чем я представляла. Нужно приноровиться.

Закрываю дверь на ключ, честно выданный мне мужем — а мужем ли? — вчера и кидаю его в сумку.

С тех пор, как план по собственному спасению сформировался в голове — я чувствую себя увереннее. Доберусь до дома, расспрошу сестру, передам ей в руки Марса ненадолго. Она всегда любила детей, вот, пусть с племянником повозится.

А что, если в ее жизни тоже произошли изменения за эти полтора года? Я же ничего о ней не знаю. Может, она уже замужем за своим амёбным Славкой, с которым семь лет пытается играть в семью? Или даже больше… тоже мать?

Вот это был бы настоящий эпик.

Хотя я бы не удивилась, Машка всегда ненавидела от меня отставать.

Я проталкиваю коляску по заметенному тротуару и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела столько снега.

Лет семь назад, наверное, и то — не на просторах родины. Все-таки холод — это не мое. Ледяной ветер, кусающий за щеки, слезящиеся глаза, шмыгающий нос. Как чувствовать себя легкой и красивой в огромном пуховике и стремной вязанной шапке?

Прибавим к этому мои нечесаные волосы, свисающие розовыми паклями из-под нее и желтеющий синяк на четверть лица, который я даже не потрудилась загримировать, потому что косметичка, так же как и расческа, обнаружена не была — и получим жертву материнства и, возможно, насилия. Не объяснишь же всем и каждому, что это совершенно случайная травма!

Мне кажется, на меня все смотрят.

И хотя обычно я люблю внимание в свою сторону, сегодня — не те обстоятельства.

Потому что поводом для внимания является не моя редкая для этих мест красота, а скорее полностью наоборот — нередкая для российской действительности картина: полностью побежденная жизнью женщина.

Боже, в кого я превратилась.

Набрасываю на шапку огромный капюшон, скрываясь от любопытствующих глаз и с упорством продвигаюсь в сторону дороги. Где-то там должно быть метро. На улице коляска оказывается более маневренной, нежели в стенах узкого подъезда, благодаря большим колесам она с легкостью преодолевает бордюры и заледеневшую колею на дороге. Разве Москву не должны чистить реагентами или чем там посыпают дороги в крупных городах развитых стран? Или Бутово уже не столица?

Боже, Бутово… даже звучит, как анекдот. Как, имея в наследстве квартиру в пределах МКАД, можно было умудриться оказаться здесь?

Или мы с сестрой действительно рассорились в пух и прах до заМКАДной ипотек?

Захожу в вагон метро вся запыхавшаяся, сразу расстегиваю пуховик и стягиваю шапку. На меня снова пялятся, но мне глубоко плевать. Они пробовали спускать по пандусу огромную коляску с ребенком внутри? Вот и нечего обдавать меня презрительным взглядом! У меня тяжелые дни!

От меня разит по́том и самое ужасное, что даже я сама это чувствую. Не стоило натягивать дурацкий костюм с начесом под пуховик. Зима зимой, но физическая нагрузка в виде коляски разогрела каждую мышцу.

Сажусь на освободившееся возле самых дверей место, придвигаю коляску поближе. Заглядываю внутрь — Марс спит без задних ног. Все такой же смешной с толстыми щеками, выглядывающими из шапки и маленьким сопящим носиком.

Надеюсь, он не спарится в своем обмундировании. Я вот чувствую себя слегка сваренной на пару брокколи. Откидываюсь на сиденье, кидаю взгляд на собственное отражение в темных окнах вагона. Рука тянется пригладить волосы, немного прочесываю их, но сильно лучше не становится. Обмахиваюсь злополучной шапкой, ища глазами схему метро. Мало того, что до него добиралась добрых сорок минут по нечищеным тротуарам, так теперь пилить через всю оранжевую ветку, чтобы в итоге сделать еще две пересадки.

Еще раз: Бутово — очень странный выбор.

Когда я, наконец, достигаю цели, меня накрывает дикая усталость. Почти у самого бабушкиного дома я вспоминаю, что так ничего сегодня и не поела. Обезболивающее перестало действовать, шрам ноет, голова раскалывается. Я чувствую такую слабость, что, кажется, завалюсь в ближайший сугроб, не дойдя всего ничего. Но видя цель — старенькую панельку со свежевыкрашенным подъездом, беру себя в руки.

Очень вовремя из подъезда выходит девочка с собакой на поводке, и я проскальзываю внутрь.

Ну как проскальзываю, шумно и неповоротливо пытаюсь придерживать дверь и затолкать огромную бандуру в подъезд. Но главное испытание — это старый маленький лифт, в который эта гребаная современная коляска не влезает. Поэтому на последнем издыхании я затаскиваю себя и ребенка в громоздком транспортном средстве по лестнице на третий этаж и останавливаюсь у родной двери. Глаза начинает щипать от облегчения. Наконец-то я дома.

Только в такие моменты понимаешь, как, черт возьми, важно иметь дом.

Звонок возле двери закрашен белой краской, как и остальные на площадке, и я с удивлением отмечаю, что здесь недавно был ремонт. За все тридцать лет, что я здесь жила и приживала, кажется, это первый. Вдавливаю кнопку звонка, она хрустит под пальцами, словно ее давно не нажимали. Слышу с той стороны знакомый перезвон, от которого привычно дергаюсь, но дверь никто не открывает.

Я предполагала, что сестра на работе, но Славик-то, протирающий штаны за компом, сколько я его помню, должен быть дома. На него вся надежда.

Продолжаю вжимать звонок в стену, надеясь на то, что он просто в наушниках и скоро сквозь рев его перестрелок прорвется шумом извне, но напрасно. В квартире тишина.

Ну и что теперь делать?

Прислоняюсь спиной к двери и начинаю медленно по ней сползать. Я могу подождать. Рано или поздно кто-то явится. Возвращаться назад ни с чем, после того, какой путь я преодолела, сейчас кажется просто немыслимым.

И пугающим.

Меня до чертиков пугает Миша и то, как ловко он мной манипулировал. Меня пугает то, что он мне еще не рассказал, то, какими на самом деле были наши отношения. Но больше всего меня пугает, что я лишилась своей виртуозной чуйки на мужиков. Ни разу не почувствовала, что он мне врет или что он опасен.

Хотя в последнее все еще не верю. То накрученная до максимума реакция на слова соседки-неформалки «так и думала, что все этим кончится». Нет, мой муж категорически не из этой породы мужчин с вольными руками. Вспомнить только, как мягко он гладил меня по голове, пока я не заснула. Просто он… скрытный. И явно имеет свои мотивы.

А я вот это все не люблю.

Со мной нужно в лоб и без увертываний. Ненавижу все эти привычные обществу игры в молчанку, намеки и манипуляции чувствами.

Я громко вздыхаю, расстегивая ворот пуховика. Если моя задумка не увенчается успехом, мне придется вернуться в ту квартиру. К нему. Но думать об этом сейчас не хочется, я пытаюсь мыслить оптимистично.

В коляске просыпается Марсель. Сначала негромко кряхтит и ворочается, а потом привычно оглашает округу своим ором. Я с трудом встаю с пола и заглядываю в коляску. Черт, он весь красный. Наверное, изжарился в трех слоях одежды.

Расстегиваю его комбез, развязываю шапочку.

— Вот так лучше, да, Марс? — пытаюсь заговорить его, чтобы отвлечь от криков.

Боже, где же его соска?

Ощупываю рукой матрасик под ним и вытягиваю пустышку. Выглядит довольно чисто… А я твердо уверена, что ребенка нужно знакомить с бактериями, так что почти без зазрения совести пихаю ему ее в рот. Марсель замолкает и упирает в меня две своих зеленовато-серых бусинки.

А потом поворачивается на бок и из этого положения садится. Осматривает окружающее его пространство и, как мне кажется, еще более нервно начинает грызть несчастную пустышку. Я опираюсь на ручку коляски и устало сгибаюсь пополам. Что я буду делать здесь несколько часов с ребенком, я, надо признать, не подумала.

Хорошо, что взяла ему готовую смесь и сменные подгузники. Плохо, что не подумала, как буду его развлекать.

Марс вынимает изо рта соску и, смотря прямо мне в глаза, кидает ее на пол.

— Черт, — не удерживаюсь я. — Ты специально это сделал! Это твоя любимая игра, да?

Мелкий заливается смехом и подпрыгивает на попке, раскачивая коляску.

Чудесно, теперь затыкатель младенцев выбыл из игры.

Дверь соседней квартиры с характерным скрежетом открывается и на лестничной клетке появляется заспанное хорошо знакомое лицо. Точно, как я могла забыть про распутную Риту!

— Ой, привет, Мариш, а ты что здесь делаешь?

Я привычно морщусь. И от ее елейного голоска, никак не соотносящегося с помятым видом, и от самого имени. Ненавижу, ненавижу все эти уменьшительно-ласкательные вариации. И если незнакомцам это простительно, и я пропускаю эти вольности мимо ушей, потому что они не владеют полной информацией, то со старыми знакомыми не вижу смысла любезничать.

— Марина, — поправляю соседку.

Выходит немного раздраженно, потому что я ей сто раз говорила так меня не называть. И, уверена, сестра тоже, но у Ритки удивительная способность слышать через слово и только то, что ей нравится. Хотя надо признать, что этот навык я бы не прочь у нее перенять. Чертовски полезная штука.

— А, это ты, — она открывает дверь пошире и оценивающе проходится по мне взглядом, теряя всю напускную любезность. — Вечно я не угадываю, — ее низкий хохот проносится по лестничной клетке и пугает Марселя.

Беру уже было поджавшего губешки сына на руки и заранее начинаю укачивать.

Полдня — и я уже почти боец спецназа, а не мать, предупреждаю сирену заранее.

— Хотя сразу надо было понять, — описывает пальцем в воздухе полукруг, как бы обозначая мой новый облик с розовыми волосами. — Фух, слава яйцам, — продолжает бывшая соседка. — А то мы с твоей сестрой… кхрр, — проводит пальцем по горлу, пытаясь что-то изобразить. — Того. Ну, ты в курсе.

Что означает это ее красноречивое «кхрр» я не понимаю. Они не так, чтобы закадычные подруги, конечно, но и я с Риткой общалась по верхам. Поржать над очередным мужиком, оказавшимся не готовым к ее темпераменту — всегда за, но на чай по-соседски это никогда не переходило.

— Не знаешь, где сестра? — решаю сразу взять быка за рога. У меня тут младенец в пяти минутах от очередного затяжного скандала на руках и терпение с горсточку после двухчасовой прогулки с тяжеленной коляской.

— Сто лет ее не видела! — фыркает.

— А Славку?

— Этот дрыхнет ещё, всю ночь по сетке рубился, — машет рукой, словно очевидные вещи объясняет. — Я и сама только встала, — снова прикрывает рот рукой, подавляя зевок.

Я опускаю вопрос о том, откуда она это знает, честно говоря, плевать, даже если она вместе с ним немцев под Берлином бьет, и снова спрашиваю про Машку.

— Так что, сестра уехала куда-то?

— Ну да. Давно. Больше года уже как, — вглядываясь в мое лицо, неуверенно говорит Ритка. — Вы ж квартиру сдали!

— Как? — чуть снова не оседаю на пол.

Как сдали? Бабушкино наследство? Наш единственный дом?

— Ты это… нормально все? — потирает голые руки, недоуменно на меня поглядывая.

Я пытаюсь справится с очередным шоком своей новой жизни. За каким чертом надо было сдавать трешку чуть ли не в центре? Хотя в голове сразу возникает предположение, что, если я вляпалась в ипотеку, она могла помочь мне с выплатами.

Да, так бы она и поступила, определенно. Но… куда делась сама? Куда ты свалила, Машка, оставив меня в лапах угрюмого йети?

— У меня амнезия, — слабо ворочая языком, признаюсь.

Вообще, озвученный вслух, этот диагноз звучит, как полная дичь. То, что просто не может случится с обычным человеком, да? Не вот так, среди обычной жизни мегаполиса. Но произносить его хотя бы мало-мальски знакомому человеку, кажется не таким диким, как совсем постороннему.

— Да ты гонишь, — восхищенно распахивая свои глаза, присвистывает Ритка.

— Серьезно, — горько усмехаюсь. — Ни черта не помню за последние полтора года.

Даже его, — кидаю взгляд на Марселя, притихшего в меня на руках.

Занялся собственной шапкой и очевидно, вкуснющими завязками, судя по тому, что одна из них уже у него во рту. Боже.

— Твой?

— Похоже, — пожимаю плечами, поправляя съехавшую набок шапочку сына и вытягивая из его рта обслюнявленный шнурок.

Каковы шансы, что он не окажется там снова?

— Прикол. Нет, реально ничего не помнишь? — соседка прищуривается, оценивая мой внешний вид. — Это кто тебя так? Муженек? — кивает на лицо, очевидно, соотнося мое живописное лицо и слова.

Да что, блин, все так зациклились на домашнем насилии! Будто других версий вообще не существует: авария, грабеж, кирпич на голову, в конце концов, мог упасть с большей вероятностью. Я тяжело вздыхаю, пытаясь не раздражаться.

— Нет, — отвечаю коротко. — Но из-за травмы случилась кратковременная потеря памяти. Пытаюсь выяснить, что произошло. Найти сестру.

— О, это я тебе не помогу, — почти разочарованно тянет Ритка.

— Рит, чё тянет так? — в темном коридоре, за спиной соседки, появляется мужской силуэт. — Кто там? — на свет появляется лицо Славика с комичным выражение на нем.

— Маричка, — еле слышно выдыхает он, за что получает тычок в бок острым локтем Ритки.

Еще один любитель глупых ласковых прозвищ. Господи, зачем создавать столько сложностей окружающим, когда мы с сестрой уже все за вас решили: Марика — Маша, Марина — Марина. Всё. И нечего всех подряд вводить в заблуждение, называя нас одинаково тупыми вариациями.

— А, это ты, — тут же понимает свою ошибку Слава и поджимает губы. — Привет, Марин, — неловко почесывает раздобревший за последнее время живот и отводит взгляд.

— Никогда не могла вас отличить. Два близнеца — одинаковых с лица, — пытаясь разрядить неловкую ситуацию, заливается весьма неправдоподобным смехом соседка.

А мне не до смеха. Чертов Славик — та еще кобелина оказывается! А Распутная Рита — та еще коза. Так вот откуда она так много знает о диванном парне моей сестры.

Потому что теперь это ее диванный парень!

— Вы мне все расскажете, — тычу в них пальцем, грозно выдавливая слова.

Кажется, я нащупала жирную нить к выходу из темного лабиринта. И собираюсь идти по ней до конца.

Я даже не разуваюсь. Стягиваю шапку, запихивая ее в карман, расстегиваю пуховик и так и прохожу вглубь квартиры. Марсель следует моему примеру и тоже стягивает со своей головы шапку и, задорно агукая, бросает ее на пол. Снова вовлекая в придуманное им развлечение.

— Не сейчас, Марс, — объясняю младенцу, что мне не до игр.

— Эм, его зовут Марс? Как планету что ль? — почесывая затылок, спрашивает Славик, мелькающий рядом.

Я начинаю подозревать у него лишай. Не может человек чесаться без остановки!

— Как бога, дурень, — кидает в его сторону раздраженный взгляд Ритка, сбрасывая со старого дивана какие-то тряпки. У них тут бардак, как будто тоже потеряли память и теперь возятся с малознакомым ребенком. — Чё, в честь итальяшки своего назвала? — подмигивает мне.

— Ка-кого итальяшки? — весь мой запал распотрошить и подвесить эту парочку предателей вместо трофея на стену улетучивается от резкой смены темы.

— Ну ты ж вроде иностранца подхватила? Не? — Ритка плюхается на диван и скрещивает ноги, демонстрируя совершенно контрастирующие с окружающей нас постсоветской обстановкой ярко-алые тапочки со стразами и перьями.

Я приклеиваюсь к ним взглядом, словно загипнотизированная. Итальяшка? Но я в Италии года четыре не была!

Отрицательно машу головой, пытаясь усмирить вырывающегося из рук Марселя.

Но сын буквально выкручивается, не желая больше стоять на одном месте и бездействовать. Я перехватываю его второй рукой и сажаю на диван рядом с соседкой. Окончательно стягиваю с него комбинезон и спускаю на пол. Потертый ковер выглядит не лучшим образом, но там он хотя бы не найдет как убиться.

— Я почему-то думала, что ты на ПМЖ в заграницу свалила, — снова обращает на себя мое внимание Ритка. — Ты ж вроде говорил, Славк?

— Не было такого, — открещивается бывший сестры, теперь скрябая ногтями шею.

Он предпочел стоять в дверях, на безопасном от меня расстоянии. Чует, гад, опасность.

— Так что… как вы… — пытаюсь сформулировать не матный вопрос. — Когда?

— Да года два уже, да, Слав? — спрашивает Ритка у дружка. Тот дергается и даже прекращает себя чесать. На пару секунд.

— Не, меньше, — опускает взгляд на свои дырявые клетчатые тапочки, а руки засовывает в карманы растянутых трико.

— Ах ты гад, — протягиваю я, все понимая. — Изменял, значит, втихаря?

— Марин, ну…

— Ясно всё, — прерываю его потуги. — И что, когда она узнала? Как?

— А то ты не знаешь, — снова берется раздирать кожу, теперь на плохо выбритой щеке.

— У нее амнезия, прикинь? — почти весело говорит Ритка.

Ее эта ситуация явно забавляет. Она задорно раскачивает один из несуразных тапочков на ступне, забрасывая ногу на ногу. Марс тут же устремляется к яркому мельтешащему перед глазами предмету и хватается за него двумя руками. Распутная Рита подскакивает от неожиданности и теряет злополучный тапок. Марс, обрадованный трофеем, гулко гудит и тут же тянет его в рот.

— Нет, фу, Марсель! — шиплю на него, отбирая дурацкий тапок. Ему это, естественно, не нравится, и сын тут же широко открывает рот, набирая воздух.

Три, два… Квартира наполняется душераздирающим криком.

— Я сейчас, — под округленные глаза парочки изменщиков выхожу в коридор, где оставила коляску.

Достаю из болтающейся на ручке сумки бутылочку со смесью и какую-то прорезиненную ягодку на пластиковом кольце, которая здесь валялась. Может, это его любимая игрушка?

Возвращаюсь в комнату, где Марс все еще орет, раскрасневшийся и очень несчастный, а Славик о чем-то скрытно перешептывается с Риткой. Но я застаю только обрывок фразы.

— …зачем позвала вообще?

При виде меня замолкают, бывший сестры плюхается на диван рядом с подружкой и складывает руки на груди. Атмосфера в комнате как-то поменялась за ту минуту, что меня не было. Теперь Славка не отводит от меня прямого взгляда и явно не чувствует себя столь же неуютно, как раньше. Решил включить альфа-самца. Которого в нем размером с кузнечика.

— Рассказывайте, давайте, — не тушуюсь под этим взглядом. Опускаюсь на пол и показываю Марселю, что принесла. Думала, он проголодался настолько, что выхватит у меня бутылочку вместе с руками, но вместо этого он счастлива угукает и тянется к дурацкой ягодке. Чтобы тут же запихнуть ее себе в рот.

А, ладно. Надеюсь только, что она нигде не падала.

— Ну, — оборачиваюсь на молчунов и стреляю в них смертельным взглядом.

Это помогает. Не растеряла хватку, ты погляди.

— Да нечего рассказывать, — отфыркивается Славка. — Застала — ушла, вернулась — выгнала. Через пару месяцев хату сдала и съехала.

— Куда? — не сдерживая уже нервную дрожь в голосе, спрашиваю я.

— Не знаю, — врет, даже не удосуживаясь посмотреть мне в лицо.

— Послушай, Слава, — я поднимаюсь на ноги и делаю шаг к дивану, нависая над этими двумя. — У меня не очень хорошие выдались дни, — говорю обманчиво вкрадчивым голосом. — Я получила травму, — тычу пальцем себе в лицо. — А вместе с ней амнезию, лохматого мужика и вечно орущего младенца. А сейчас узнаю, что ты пудрил мозги моей единственной сестре почти восемь лет, жил практически за ее счет и, в конце концов, поступил с ней как последний ублюдок, из-за чего она сбежала в неизвестном направлении. Как думаешь, насколько велико сейчас мое желание отыграться на тебе за всё-ё-ё это? — я улыбаюсь кровожадной улыбкой, раскидывая руки в стороны, словно желаю объять весь этот треш последних дней.

Потому что да, стресс давит на меня такой плитой, что я готова вгрызца зубами в лодыжки мимо проходящего мужика, лишь бы страдать не одной. Или в яйца. Не только за сестру.

— Я ее с каким-то мужиком видела, — подает голос Ритка, буквально ложась грудью на амбразуру, спасая своего диванного мужика от моего гнева. — Забирал ее на машине с вещами. Так что она долго не страдала. А может и вообще, сама того… пока со Славкой жила.

— Машка никогда бы так исподтишка не сделала! — возмущаюсь тому, как ловко эта выдра на мою сестру стрелки перевела.

Да Машка институт брака уважала больше конституции, даже гражданский.

Сколько раз предлагала ее с нормальным мужиком познакомить, она только отмахивалась, заглядывая этому козлу в рот.

— Да много ты о своей сестре знаешь! — цокает Ритка, закатывая глаза. Снова запрокидывает ногу на ногу и принимается нервно покачивать тапком.

А я с уверенностью могу сказать: всё. Я знаю о сестре всё, вплоть до того, как она дышит, когда спит, а как, когда притворяется. Потому что сколько бы мы не были в разлуке, мы всегда оставались самыми близкими людьми в этом мире.

Она рассказывала мне всё.

Надеюсь.

Мне нечем особо гордиться.

Я импульсивна, злопамятна и, видит бог, все это в себе люблю. Что автоматически приписывает мне еще и довольно раздутое эго.

Но что совершенно точно во мне прекрасно — четкий хук справа.

А как еще обезопасить себя хрупкой девушке, путешествующей в одиночку девять месяцев в году? Только элементарными навыками по самообороне, с примесью грязных боксерских приемчиков.

Я разминаю запястье, толкая коляску левой рукой. Честное слово, еще мало приложила. После ехидного «ну-ну» от Славика, надо было бить на полкорпуса ниже и ногой, а сверху еще и приложить злополучным красным тапком его подружки по физиономии, но застилающая глаза пелена гнева включила рефлексы. Надеюсь, его подправленная мной перегородка не даст жить ни ему, ни бессовестной Ритке. До конца их жизни.

На улице потемнело. Пока я сюда добиралась, пока разбиралась с этими двумя — наступил вечер. Марсель на удивление тих, послушен и доволен жизнью. Правда, укладываться в коляску отказался. Сидит сейчас, тщательно запакованный в комбинезон, и с радостным блеском в глазах осматривает дорогу и прохожих. Он успел поесть, пока я примерялась в челюсть задвинуть мудаку Славке или в глаз, и теперь абсолютно образцово-показательный ребенок.

Собирать его под крики Ритки, правда, было не с руки, одевала его уже в подъезде.

Ну какие же уроды, а?

Так поступить с Машкой — я будто сама на ее месте побывала. Испытала всю боль и саднящее разочарование, а еще гнев, сжигающий до последней косточки, которые, должно быть, пришлось пережить ей. Столько лет вложить в отношения с человеком ни во что тебя не ставящим, в надежде на печать в паспорте, а получить такой вот «сюрприз». Должна сказать, когда они только начали встречаться, мне Славка был симпатичен. Он был этаким весельчаком-активистом, красиво ухаживал за Машкой и даже — совсем недолго — нравился и мне. Но он, конечно, был героем совсем не моего остросюжетного романа. Однажды под Новый год, когда они только-только начали что-то мутить, он принес к нам домой огромную живую елку, зная, что на бабушкину зарплату мы себе такую позволить не можем. И покорил сразу три сердца семьи Королёвых. Хотя одно — навсегда.

Изменения в нем я увидела не сразу. Году, наверное, на четвертом, когда они уже жили вместе в нашей квартире, Машка работала как лошадь, а он проводил день уткнувшись в свой навороченный комп.

«Слава работает!» — убеждала меня сестра, хотя я видела только как он бесконечно рубился в свои кровавые стрелялки.

Я тогда уже почти не бывала в Москве, найдя призвание и реализацию в постоянном движении. Но возвращаясь набегами домой видела неизменную картину: удобно устроившегося Славку и вечно носящуюся вокруг него Машку.

И вот все это длительное и изматывающее путешествие моей сестры закончилось неожиданной и болезненной остановкой. Лобовым столкновением с нелицеприятной правдой. Понятно, почему она решила сдать квартиру и съехать, видеть эти две физиономии каждый день и, не дай боже, слышать их за собственной стенкой — было бы выше даже моих моральных сил.

Но где она теперь?

Где искать ее, не зная совершенно ничего?

Я возвращаю перчатку на правую руку и продолжаю катить коляску по тротуару.

Кисть немного ноет, за отсутствием долгой практики — выбрала неправильный угол удара. Но хоть костяшки не сбила, хотя было желание почесать лицо Славика несколько раз.

Легкая боль немного отвлекает от насущной проблемы: я мало того, что не нашла никаких ответов на свои многочисленные вопросы, так еще и до кучи получила пару загадок. Кто тот таинственный мужчина, подвозивший сестру? И где она, черт возьми?

Возможно, стоило сразу пойти к ней на работу. Но, надо признать, я в душе не чаю, где она сейчас работает. Какая-то туристическая фирма, в которую она перешла из другого агентства — это все, что я удосужилась запомнить из того, что она рассказывала. Ну… потому что это же скучища. Сидеть весь день за столом, бесконечно подбирая идеальные варианты путешествий для всех, кроме себя. И названия у этих контор все на одно лицо.

Главное ей нравилось и у нее были карьерные планы и перспективы. Этого мне, как сестре, было достаточно.

В метро спускаюсь окончательно вымотанной.

Только прислонившись к закрытым дверям вагона понимаю, как устала. Желудок подает сигналы о своем существовании и моей забывчивости, голова — о недавней травме, а ребенок в коляске — о том, куда мне сейчас предстоит вернуться.

В совершенный бардак.

И я даже не о том, как выглядит сейчас квартира, после пары часов меня в роли матери. А об откровенном информационном хаосе, в котором нахожусь. Миша многое скрывает. И я вообще не уверена, что могу ему довериться. Что ему стоит запудрить мне мозги очередной красиво сплетенной ложью, если я не могу отчленить правду от обмана в силу обстоятельств, в которые меня поставила эта тупая травма?

Мне сейчас можно сказать, что я недавно на Марсе побывала — я поверю, если все скрасить деталями. Вот и доказательство в коляске сидит. В честь чего-то же его так назвала?

Вспоминаю, как уродец Славка спрашивал про планету, а Ритка предположила, что это в честь Марса — бога войны. Или то был Арес? Я не слишком сильна в мифологии: римская, греческая, я с трудом отделю одну от второй, даже после краткого экскурса Никоса, в процессе его изучения моего тела.

Ах, Никос.

Прекрасный, могучий, совершенный Никос. Если бы он не был моим последним перед ужасным пробуждением воспоминанием, вероятно, я не вспоминала бы его так часто. Таких было много. И прекрасных, и совершенных. Всех их стирало время и удаленность от места нашей встречи, оставляя лишь сладкое послевкусие приключения.

Но крючок сознания работает на редкость прямо. Крепко вцепился в последний эпизод из моей идеальной жизни и крутит в голове, натирая мозоль. Крепкие руки, загорелая кожа, поцелуи с привкусом соли. Кажется, закрой сейчас глаза, зажмурься посильнее — и всё, что окружает меня, окажется лишь сном.

С примесью кошмара.

Когда метро, наконец, доставляет меня к месту, откуда я сбежала сегодня днем, я окончательно теряю силы. Ноги совершенно не идут, коляска не едет, а голова опасно кружится.

Я останавливаюсь возле сетевого магазина и смело качу коляску в небольшой супермаркет.

Мне нужно поесть. И вода. Много, много воды, в идеале, в прикуску с обезболивающим.

Хватаю полуторалитровую бутылку и втихаря открываю ее прямо посреди продуктовых рядов. Жадно вливаю в себя сразу треть и издаю облегченный стон.

Словно по пустыне Намибии ехала шесть часов. Какая-то женщина, завернувшая в мое укрытие между хлебом и фруктами, странно косится на меня, чем невероятно раздражает. Я куплю эту бутылку, ясно?

Хватаю на пустующей полке одинокую упаковку с баранками, что сопровождается радостным возгласом Марселя, и иду на кассу.

На улице заворачиваю в ближайший двор и нахожу заметенную наполовину скамейку. Сажусь на нее, радуясь, что пуховик достаточно длинный и теплый, чтобы ничего себе не отморозить, и открываю баранки. Марс радостно подскакивает в коляске и тянет ко мне руки.

— Прости, дружок, я без сил. Посиди-ка в коляске, окей?

Он издает какой-то булькающий звук, типа «опфуууу», выпуская слюни пузырями, и продолжает нетерпеливо тянуть ко мне руки, подвывая.

— Баранку хочешь? — догадываюсь я. — А тебе не рановато? — с сомнением поглядываю на жесткий крендель в руках и всего четыре, хотя и очень резвых, зуба во рту сына.

Марс что-то эмоционально лепечет на своем детском языке, продолжая подпрыгивать на месте.

— Ладно, ладно, давай попробуем, но только из моих рук! — протягиваю ему баранку в левой руке, а сама впиваюсь зубами в ту, что в правой.

Марс обхватывает ладошками в варежках мое запястье и начинает пилить булку имеющимися зубами. Больше выходит, конечно, обсасывать ее и параллельно слюнявить мою руку, но он выглядит довольным, как слон.

В очередной раз обидно, что рядом нет Кенни, запечатлеть эту комичную картину.

Или хотя бы телефона.

Мы догрызаем баранки, Марс прикладывается полежать, играя с подвешенными в коляске зверьками, а я собираюсь с силами и направляюсь в сторону дома, от которого так хотела сбежать.

И впервые в своей жизни сталкиваюсь с тем, что не знаю, где я. Просто понятия не имею, который из десятка одинаковых домов в ряд — мой.

Этот рыже-белый? Или тот, что бело-рыжий?

Господи, зачем строить дома-близнецы, как в американском ужастике? Будто мне недостаточно ужасов на мою страдающую голову.

Качу коляску, внимательно вглядываясь в абсолютно одинаковые дворы. Детская площадка, парковка, семь подъездов. Точно знаю только одно: наш дом по этой стороне дороги. Остальное — как в тумане. Меня привозил Миша, я даже не подумала, что нужно запомнить номер дома, когда уходила. Я вообще рассчитывала, что не придется сюда возвращаться.

— Марс, хорошо бы ты прямо сейчас заговорил и указал нам путь, — опускаю взгляд в коляску, а сын нагло дрыхнет.

Ну чудесно.

Единственный помощник — больше в моих мечтах, конечно — и спит сладким сном.

Наверное, такого насыщенного событиями дня у этого пацана еще не было. За исключением того, когда меня шандарахнуло по голове и он покатался на машине скорой помощи с незнакомцами, а потом оказался в больнице в руках добрых женщин, пока не приехал отец.

Насыщенная жизнь тебе предстоит с такой мамаше, Марс, гарантирую.

Останавливаюсь на очередной детской площадке и оседаю на обледенелую скамейку. Достаю воду, чтобы запить подкатывающий к горлу комок страха. Марселя скоро кормить, я валюсь с ног, никакого средства связи у меня нет. Я почти чувствую, как отчаяние прогрызает себе путь наверх через мои слезные каналы.

Что делать? Что же делать?

— Маруся, мать твою! — слова, больше похожие на рычание, заставляют меня поднять взгляд.

Передо мной во плоти — но больше в гневе — Миша. Весь такой огромный и пугающий своей энергетикой и страшной бородой. Смотрит на меня так, словно уже приготовил большой строительный мешок для мусора и лобзик, и всё для моего бренного тела.

— Я заблудилась, — выдыхаю, чувствуя две холодные струйки на щеках.

Все-таки потекло.

Йети-муж поправляет шапку на затылке и беззвучно произносит одно из самых отборных словечек, что я знаю. И не угадать его по шевелению губ — невозможно. Да, это… он самый.

— И сколько ты уже здесь? — спрашивает тихо, но словно орет на меня, обвиняя во всех смертных грехах. Кидает взгляд в коляску, убеждаясь, что сын там, в целости и сохранности.

— Здесь — минут сорок, — ухожу от прямого ответа, поднимаясь с холодной скамьи.

Не понимаю пока, он — друг или враг? Что ему можно рассказать? Может, он прячет меня от сестры, а ее от меня, этакий тихий домашний тиран. Или не тихий, если верить соседке-неформалке.

— И зачем врешь мне? — выдыхает практически мне в лицо, отчего его приглушенный голос кажется ужасно громким.

— Кто бы говорил! — раздраженно всплескиваю руками.

О чем врет он?

— Где ты была все это время? Я уже два часа, как дома. Приехал, а там — просто апокалипсис. Ты хоть представляешь, что я себе понадумал?!

— Не кричи на меня! — делаю шаг от него, но спотыкаюсь о лавочку позади и падаю назад.

Крепкие мужские пальцы удерживают меня за рукав.

— Ты же на ногах не стоишь! — еще тише «орет» он. — Пошли домой, здесь не место для этого.

Миша выпускает из своего железного обхвата мой локоть и поворачивается к коляске. С опытом бывалого папашки ловко разворачивает коляску на месте и катит в сторону дороги. Но все его движения все равно кажутся нервными и отрывистыми.

Я семеню позади, стирая злые слезы с щек. Я сейчас не в той форме, чтобы защищаться. Особенно, когда должна нападать.

Мы доезжаем до соседнего дома, бело-рыжего, который я, оказывается, прошла, и поворачиваем к подъезду.

— Как ты меня нашел? — сухо интересуюсь в напряженную спину.

— Пошел искать по дворам, как идиот. Что с твоим телефоном? — оборачивается на меня и стреляет таким взглядом, что меня снова начинает колотить, как от холода.

— Я потеряла его, — признаюсь с отчаянием. — Всю квартиру перерыла.

— Я заметил.

Миша прикладывает ключ от домофона к двери и снова поворачивается ко мне.

— Подержи, — распахивает железную дверь подъезда.

Я придерживаю ее, пока муж затаскивает коляску через металлический порожек и восхищаюсь, как четко у него это выходит. Оказывается, это нужно было делать спиной вперед, а не выделывать немыслимые гимнастические фокусы с упором ногой в дверь и позой собаки мордой вниз.

Мы заходим в лифт, я ловлю очередной недовольный нахмуренный взгляд и отворачиваюсь, давая понять, что злюсь на него. Он же не совсем идиот, должен понять, что просто так жены не исчезают из квартиры на полдня?

В полной тишине мы заходим в квартиру, закатываем коляску. Миша быстро скидывает ботинки и куртку, вынимает Марселя и несет в комнату.

Я неспешно расправляюсь с кроссовками, хоть и утепленными, но довольно короткими, чтобы считаться по-настоящему зимней обувью. И хватило же ума купить такие с маленьким ребенком. Вешаю пуховик на плечики в шкаф и аккуратно пробираюсь в детскую комнату. Миша как раз разминирует бомбу в виде нашего сына, вынимая его из комбинезона, и перекладывает с дивана в его кроватку. Я не могу не заметить, что комната вернулась в исходное состояние чистоты. Неужели этот огромный угрюмый мужчина и на такие подвиги способен?

Миша разворачивается ко мне и ловит мой взгляд своим. Безмолвным и осуждающим. Я роюсь в памяти, чтобы воскресить воспоминание, почему должна на него злиться. Очень-очень злиться. Но, честно говоря, усталость накатила такой волной, что ни вспоминать, ни тем более говорить о чем-то, совершенно не хочется.

Только в кровать и покоя.

Но усталость настолько сильна, что даже отодрать себя от этого дверного проема и сделать несколько шагов к спальне и большой, манящей кровати — кажется слишком большим испытанием. Тем более, когда такой тяжелый взгляд пригвождает тебя к месту.

Йети-муж отрывается от детской кроватки, которую качал по инерции, и делает решительные шаги ко мне. Как огромная чудовищная лавина, глядя на которую тебя парализует. За мгновение до нашего столкновения мое сердце подскакивает и останавливается от ужаса, чтобы потом забиться в сумасшедшем припадке, когда этот большой человек заключает меня в объятия.

— Маруся, Маруся, — Миша выпускает эти слова горячим облачком мне в волосы, продолжая крепко сжимать руками. Крепко, но очень бережно. Словно успокаивает маленького провинившегося ребенка, который не понимает, что натворил. — Ты не можешь так делать. Просто нельзя, — произносит, словно в подтверждение.

Я несмело поднимаю руки и обхватываю широкую спину мужа. Ужасный на вид свитер оказывается очень мягким и теплым. Глубоко втягиваю воздух, чтобы почувствовать такой необычный мужской запах с примесью дерева. Он меня успокаивает. Каждая косточка в теле обмякает и ноги, наконец, подкашиваются. Миша ловит меня и крепче прижимает к себе. А затем, будто миллисекунду спустя, я оказываюсь у него на руках, положив голову на его грудь.

Прикрываю глаза.

И мне почти хорошо.

Знаю, что не должно. Точно помню, что не должно. Но впервые за этот длинный тяжелый день я действительно чувствую себя спокойно.

Миша не включает свет, когда заносит меня в спальню. На память подходит к кровати, ставит одно колено на матрас и аккуратно опускает меня на прохладное покрывало. «Он и здесь прибрался» — мелькает дурацкая мысль, пока мои руки соскальзывают с его напряженной шеи.

— Ты же ничего не ела сегодня?

Я отрицательно машу головой, признавая поражение. Да, сейчас я очень похожа на того самого маленького неразумного ребенка. Ничего не ела, поперлась черти куда, черти зачем, без связи и плана Б. Заблудилась в трех соснах.

Свет из коридора подсвечивает силуэт Миши, сидящего на краю кровати, и слепит мне глаза. Может, поэтому они снова слезятся?

— И лекарства не пила? — убирает налипшие после шапки волосы у меня со лба.

Я снова трясу головой, только сейчас осознавая, насколько сильно головная боль разрослась, когда я оказалась в тепле и безопасности квартиры. Это уже не тихое постукивание молоточков в висках, это самая настоящая каменоломня, сводящая судорогой половину лица, отдающая болью в ухо, челюсть и даже глаза.

— Так нельзя, — снова повторяет Миша, очерчивая теплой ладонью мне щеку.

Я издаю стон облегчения. Кажется, тепло облегчает боль.

— Болит?

— Очень, — выдыхаю, не открывая глаз, чтобы не расплакаться.

Размазня. Я такая размазня.

— Сейчас сделаю тебе компресс, принесу лекарства. Но сначала нужно поесть, ладно?

Я едва киваю, боясь лишних движений. Матрас подо мной пружинит, обозначая, что Миша поднялся. Я не слышу его шагов к двери, возможно, он не просто йети-лесоруб, но еще и ниндзя. Поэтому приоткрываю глаза, чтобы взглянуть на его удаляющийся силуэт.

Но он не ушел. Стоит, нависает надо мной темной глыбой. И внимательно вглядывается в лицо. Я не вижу его холодных глаз, но чувствую обжигающий взгляд.

Почему-то на губах.

— Нам нужно поговорить, — наконец, произносит он.

Смотрит на меня еще несколько секунд, дожидаясь кивка согласия, шумно выдыхает воздух и разворачивается в сторону коридора.

Хорошо, что у меня есть время подготовиться к этому разговору.

Чайник бурлит и освещает темный кухонный угол синей подсветкой. Нужно сделать всего шаг, чтобы отключить его, но я продолжаю стоять на месте, не сводя взгляд с пузырьков воды сквозь прозрачное стекло.

Руки по-прежнему дрожат.

Это чувство безосновательного страха давно позабылось и сейчас, возрожденное, бьет острее и глубже привычного. Я не могу себя успокоить. Ни тем, что они нашлись, ни тем, что все это просто глупое стечение обстоятельств.

Заблудилась!

С ума можно сойти.

Наверное, только после этих слов реальность — пугающая и дикая — наконец показала свои острые зубы. Маруся действительно ничего не помнит. Ни меня, ни сына, ни собственную жизнь, выстроенную из стен, заборов и направляющих. Нет никакого внутреннего голоса, шепчущего ей что нужно делать, а что делать нельзя.

Никакой физической памяти, позволяющей найти собственный дом, или материнского инстинкта, который обезопасит ребенка.

Ни-че-го.

И это пугает меня до чертиков.

Лавина эмоций, тщательно сдерживаемая, пока я, гонимый страхом, искал семью — обрушивается на плечи чудовищной тяжестью. Я упираюсь ладонями в стол и опускаю голову, переводя дыхание. Никому не пожелаю прийти в словно перевернутый мародерами дом и в конце концов понять, что семья исчезла. Не знать, куда правильнее бежать, кому звонить и что думать.

Настроить тысячи теорий — одна хуже другой. Особенно, когда «абонент недоступен» сотню раз к ряду.

Чем она думала, уходя из безопасного дома, не озаботившись элементарным путем возвращения? Почему вообще это взбрело ей в голову в ее состоянии? А если бы я вернулся в обычное время, не чувствуя потребности закончить пораньше?

Сколько они с Марсом провели бы времени на улице? На холоде и без еды.

Чувство страха затмевается другой не менее противоречивой эмоцией — гневом.

Да, я злюсь на нее. За безалаберность. Разве она не понимает, что несет ответственность не только за себя, но и ребенка? Как это возможно, что один удар полностью стер все инстинкты и превратил знакомую мне собранную женщину в почти другого человека?

И что мне со всем эти делать?

Воздух рывками освобождает легкие, выпрямляю напряженную спину и с силой сжимаю лицо ладонями. Нужно собраться. Нужно принять непростое решение.

Нужно сделать чай.

Делаю шаг к мойке, вынимаю пару чашек из сушилки. В голове крутится колесо мыслей, ни на секунду не останавливая свой бег. Сколько займет восстановление Маруси? Чем это все для нас обернется?

Понятно только одно — я нужен ей и сыну. Сейчас и в полной мере.

Вытаскиваю телефон из кармана и набираю старого друга, которого еще неделю назад со спокойной душой отправил в отпуск. Первый за три года.

После нескольких гудков, в трубке раздается веселое, хорошо знакомое приветствие.

— Внимательно!

— Здоро́во. Еще не насытился отдыхом, Андрюх?

Зажимаю телефон плечом, берусь за чайник и разливаю по чашкам кипяток.

— Не нравится мне к чему ты ведешь! — смеется в трубку приятель.

— Ты в городе?

— Не, на даче. Шашлычок каждый день, воздух свежий, м-м-м. Первый раз за три года нос отложило.

— Поздравляю.

— Не слышу энтузиазма, — продолжает веселиться друг. — Зависть грызет? Так приезжай! Сосны, снег, тишина — слышно, как совы ухают!

— Дело есть, — нехотя прерываю его. И через короткую паузу добавляю — Сможешь вернуться в город?

С грохотом возвращаю чайник на подставку и снова шумно выдыхаю.

— Случилось что? — тут же становится серьезным Андрюха.

— Да.

— Завтра буду, — без лишних вопросов говорит он.

— Спасибо, Андрюх. Буду должен.

Смотрю на гаснущий экран в своей руке и прокручиваю план дальнейших действий. Закидываю чай в кружки, размешиваю сахар. Беру со стола детское печенье и таблетки для Маруси. Нужно приготовить что-то более существенное, но сначала лекарства. И разговор.

Нам нужно серьезно поговорить.

— Детское печенье? — Маруся морщит нос и вскидывает на меня свои покрасневшие глаза.

Свет из коридора хорошо освещает ее, несмотря на полумрак в комнате. Я вижу и боль, написанную на ее лице, и то, как она устала.

— Нужно кинуть что-то в желудок, прежде чем пить лекарства, — протягиваю ей кружку с чаем и несколько разноцветных пачек с таблетками, выписанными врачом.

— Во мне уже барахтается пара баранок, — хмурится, приподнимаясь и садясь в постели.

— Тогда просто запей таблетки, — кидаю пачки на одеяло. — Сейчас принесу компресс.

— Угу, — холодные пальцы смыкается на моих, когда она берет чашку. Наши взгляды встречаются.

Почему с ней всегда так тяжело? Слова застревают в горле, когда так необходимо их произнести. Ведь все просто:

«Я места себе не находил».

«Ты меня напугала».

«Надо что-то менять, так больше нельзя».

Пока Маруся распаковывает лекарства и сверяется с инструкцией по применению, иду в ванную. Здесь творится такой же хаос, какой встретил меня в остальной квартире. Мокрая детская одежда под ногами, грязная ванна, сброшенная душевая лейка.

Ее нельзя оставлять одну. Кем бы ни проснулась эта женщина после травмы, она точно не та Маруся, которую я помню. Поборница порядка и человек высокой организации, способный даже меня довести до судорог своими «правилами» — теперь совершенно другой человек.

Которого я не понимаю.

Вчера вечером мне на миг показалось, что я снова вижу ту девушку, с которой познакомился — забавную и легкую, способную уложить меня на лопатки одними своими губами. Вчера мне очень хотелось верить во второй шанс, в то, что эту дурацкую жизнь можно переиграть и в итоге остаться победителем. Но на лжи и утаивании ничего не построишь, нельзя вернуть ту Марусю, пользуясь ее временной амнезией, как нельзя вернуть и того меня, что безотчетно и с головой влип в красивую умную женщину. Настолько, что непреодолимые разногласия казались преодолимыми.

А стечения обстоятельств — провидением судьбы.

Но ничего не вышло. Не срослось.

И попытка — дубль два — вряд ли изменит хоть что-то.

Хотя на несколько мгновений — счастливых мгновений вчерашнего вечера и ночи с желанной женщиной в одной постели — я считал, что попробовать стоит.

Возвращаюсь в комнату с теплым полотенцем, скрученным валиком. У кровати горит ночник, Маруся сидит с полупустой чашкой в руках, обернутая в одеяло, как кокон — торчит только голова и кисти рук по бокам.

— Держи, — протягиваю ей импровизированный компресс.

— Спасибо, — она берет полотенце, откидывается на подушку и с громким стоном закрывает лоб теплой тканью. — Как же болит. В жизни так голова не болела.

Одеяло сползает по плечам вниз и оказывается, что она разделась. Взгляд улавливает светло-розовое пятно ее спортивного костюма на полу с другой стороны кровати. Рядом с другой кучкой одежды, выглядывающей из-под кровати.

Совершенно другая женщина.

— У тебя сотрясение, — сажусь на край кровати, тянусь к своей чашке. — Заказать еды?

— Тошни-ит, — протяжно говорит она, не открывая глаз.

— Надо поесть. Могу что-нибудь приготовить…

— Нет, — хрупкая ладонь ложится на мое запястье. — Не уходи, посиди со мной, отвлеки разговором. В тишине боль кажется просто невыносимой!

— Хорошо, — говорю и замолкаю.

Как раз собирались поговорить, но слова, какого-то черта, опять не хотят вырываться наружу. С чего начать?

— Я бы съела суши, — наконец, оживляет пространство Маруся.

— Суши? Ты же…

— Да, знаешь, какие-нибудь выпендрежные. С угрем! — ее голос полон энтузиазма, а на последнем слове даже глаза распахиваются. — Мне почему-то кажется, что я их сто лет не ела! Не ела же? — спрашивает у меня.

— Ты вроде не любишь это всё, — пытаюсь собрать по памяти кусочки того, что о ней знаю. Ну да, точно, мы никогда не заказывали суши. Рестораны я всегда выбирал с европейской кухней, потому что сам не любитель всей этой азиатской приблуды. А рис ненавижу с детства. И она никогда не выказывала интерес к японским блюдам.

— А я особо и не люблю, — объясняет Маруся. — Но, когда долго что-то не ешь, начинаешь скучать. Как по гречке. Знаешь, иногда в длительной командировке, со всеми этим обилием традиционной кухни разных народов, больше всего мечтаешь об обычной гречке. С маслом, — она громко сглатывает, словно и правда мечтает о гречке.

— Могу представить, — губ невольно касается улыбка. Хотя мне сложно представить, как в отелях «все включено» можно скучать по гречке. — Так может, сварить кашу? — накрываю ее запястье своей рукой.

— А можешь?

— Конечно.

— Ты — супер, — прикрывает глаза. — А я вообще не умею ее варить, вечно то пригорает, то разваривается, — голос опускается до шепота. — Ее же быстро варить?

Вернешься?

— Быстро, — не удерживаюсь и провожу костяшками пальцев по ее щеке, убирая налипшую, мокрую от полотенца, яркую прядь.

Как бы не хотелось остаться здесь с ней, просто сидеть, просто говорить, даже если совсем ни о том, что планировал, встаю и иду на кухню. На то, чтобы поставить вариться крупу много времени не уходит, ставлю на медленный огонь и таймер себе на телефон.

— Не спишь? — тихо возвращаюсь в комнату.

— Местами, — уголок ее губ приподнимается, но глаза так и остаются прикрытыми.

Так даже легче. Да, так легче говорить.

— Миша, — первой начинает она. — Расскажешь мне всё?

Светло-зеленые глаза, кажущиеся в темноте почти черными, все-таки распахиваются. В глубине этого взгляда больше нет насмешливого флирта или болезненной усталости. Только железный настрой.

— Да.

— Я ездила домой, — ошарашивает меня Маруся, прежде чем я набираю воздуха в легких для покаянной речи.

— Зачем? — спрашиваю на выдохе.

— Хотела найти сестру, — она опускает взгляд на одеяло и принимается перебирать стеганую ткань пальцами.

— Вы сдали квартиру, — просто объясняю я. Иногда я забываю, как далеко уходит ее амнезия. И элементарные, казалось бы, вещи становятся для нее настоящим открытием.

— Да, я уже знаю, встретила Славика, — ее лицо кривится, словно говорит не о человеке, а о разновидности модной болезни.

— Соседа? — что за загадочный Славик, я должен его знать?

Маруся вскидывает на меня взгляд, а затем прищуривается.

— Я не рассказывала про Славика?

— Впервые слышу.

— Хм, — она задумчиво морщит брови и жует губу. — А о сестре?

— Конечно. Хотя лично мы не знакомы.

— Не знакомы? — она резко садится в кровати, придерживая компресс, одеяло сползает до неприличия, и я отворачиваюсь.

Мой скакнувший в висках пульс совершенно не к месту.

— А как же свадьба? Ее там не было? — будто не замечая почти оголившуюся грудь, выспрашивает она.

— Ты не много рассказывала о ваших взаимоотношениях, но как я понял, у вас был не слишком гладкий период, — упираю локти в колени и опускаю голову, чтобы не поддаваться соблазну запечатлеть желанную картинку. — Я не могу с уверенностью сказать, то ли она отказалась приезжать, то ли ты не стала ее звать. Как я и говорил, это была просто роспись, ничего грандиозного.

— Ты знаешь, где она сейчас?

— Где-то заграницей, — пожимаю плечами.

— По работе? — неуверенно спрашивает Маруся.

— Это слишком сложный вопрос.

Запускаю ладони в волосы и прочесываю затылок. Как же ей объяснить, насколько малой информацией я владею? Насколько она от меня была закрыта?

Что я знаю о ее сестре? Только то, что та была не в восторге от скорой свадьбы и племянника на горизонте. И что она на редкость ветренная девица себе на уме.

— Хорошо, — мокрое полотенце с шумом приземляется на прикроватную тумбу, силой ее руки. — Вот тебе вопрос попроще, — раздраженно говорит она. — У нас вообще семья?

Я резко разворачиваюсь корпусом и встречаю блестящий негодованием взгляд.

Она догадалась. Догадалась. Но как?

— Этот вопрос еще сложнее предыдущего, — из груди вырывается болезненный смешок.

— Что тут сложного: да или нет? — она подтягивает одеяло к груди и закрепляет его скрещенными руками.

Я снова берусь за чашку и делаю спасительный глоток теплого чая, чтобы оттянуть момент, который тянуть дальше некуда. Черт, стоило заварить покрепче.

— Как же меня бесит, что ты молчишь! — всплескивает руками Маруся.

— Хоть что-то не меняется, — говорю чашке с чаем. — У нас… не все гладко, — наконец, выдавливаю.

— Мы разводимся?

— Нет, — говорю твердо и спустя секунду добавляю болезненное, — пока нет.

— Но ты с нами не живешь, — уничтожает фактом. Значит, сложила картину.

— Нет.

— Почему? Что мы… что произошло?

— Ты уверена, что хочешь услышать полную версию? Что для тебя сейчас это не будет слишком? — нахожу в себе силы снова встретится с ней взглядом. И, черт, лучше на нее не смотреть такую: с разметавшимися по голым плечам волосами, с широко распахнутыми глазами и такой жаждой во взгляде. Жаждой правды.

— Как ты не понимаешь, что делаешь только хуже, скрывая от меня информацию.

Как я должна вспомнить хоть что-то, если нахожусь в информационном вакууме?

Сегодня я чуть с ума не сошла. Сначала, когда поняла, что ты меня обманываешь, а потом, когда не нашла сестру. Я в полной изоляции от мира, от единственного близкого человека, который мог бы мне хоть что-то объяснить. Есть только ты! — она тычет в меня пальцем, словно обвиняя. — Единственный, кто действительно может помочь. Пожалуйста.

Голос Маруси опускается до дрожащего шепота, а глаза начинают блестеть влагой. Это все для меня слишком. Видеть ее такой, зная, что ответственен за это — тяжкий груз. Похоже, я недооценил силу того, что теперь лежит на моих плечах.

— Хорошо. Что ж, — отставляю чашку и сцепляю руки в замок. — У нас все произошло очень быстро. Встретились, съехались, Марс…

— Это случайность? — шепчет она.

Одна из тех, что я принял за судьбу, да. Просто киваю, подтверждая ее догадки и продолжаю:

— Расписались, взяли квартиру. Мы правда старались. Ради Марселя — с удвоенной силой. Но в итоге стало очевидным, что его недостаточно, чтобы склеить то, что просто не подходит друг другу по форме. Ты поняла это первой, — добавляю с горечью.

— Какое клише, — выдыхает Маруся, снова откидываясь на подушку. Прикрывает глаза сгибом локтя и шумно выдыхает. — Жениться по залету! Никогда не думала, что со мной может такое случится.

— Не думай, что всё только из-за Марса. Были чувства. На самом деле, очень сильные.

— Недостаточно, раз всё закончилось так, — она открывает лицо и описывает рукой в воздухе дугу. — Давно мы разъехались?

— Примерно полгода назад.

— Почему же не развелись? — она переворачивается на бок и подпирает голову рукой, не выпуская меня из плена своих глаз.

— По многим причинам, — уклончиво говорю я. — Я предпочитаю думать, что мы просто на паузе и когда-нибудь…

— Ты меня любишь? — прерывает меня вопросом в лоб.

Сердце снова подпрыгивает в груди. Я не привык к тому, что Маруся такая прямая.

Всегда создавалось впечатление, что она больше думает, чем говорит и она не разрешила себе быть слишком откровенной с кем бы то ни было.

И что я ей просто не нужен.

Я внимательно рассматриваю лицо своей жены, пытаясь усмотреть там что-то, что подскажет мне правильный ответ. Но на самом деле я знаю, что ответ абсолютно очевиден:

— Да.

— А я тебя? — еще более коварный вопрос заставляет меня невесело усмехнуться.

— Думаю, тебе придется все вспомнить, чтобы самой на него ответить.

— Это честно, — кивает она.

Мы оба замолкаем. Комната погружается в напряженную тишину. Настолько хрупкую, что я слышу, как за стенкой кряхтит и ворочается Марс. Скоро проснется на кормление.

Таймер на телефоне сигнализирует, что наш ужин готов.

Я встаю с кровати и молча иду на кухню. Запах гари встречает еще в коридоре.

Черт, как сглазили. Выключаю плиту, заглядываю под крышку. Не полное уничтожение, но успела подгореть.

— Это заразно, — раздается в дверях.

Я поворачиваю голову и осматриваю женский силуэт, завернутый в вязанный плед-покрывало.

— Зачем встала?

— Голове легче, чудо-лекарства и волшебный компресс, видимо, — пожимает хрупким плечом, выглядывающим из пледа, и проходит на кухню. — Или это оздоровительная правда? — забирается на стул с ногами и прислоняется спиной к стене.

— Пригорело, — зачем-то констатирую факт, прикрывая кастрюлю крышкой.

Отвлеченная тема после непростого разговора кажется спасительным плотом.

— Говорю ж, это заразно, — Маруся почти улыбается. Почти. — Ничего, если будет с дымком. Я такая голодная.

— Сейчас положу.

Вытаскиваю тарелки с верхних ящиков, достаю из холодильника сливочное масло.

— Запас продуктов закончился, надо завтра закупиться, — рассказываю ей. — Так что к каше особо и предложить нечего.

— Ничего. Я люблю просто гречку. А ты неплохо ориентируешься в квартире.

— Конечно, — киваю. — Я же здесь жил.

— И с Марсом ты просто супер-папаша. Часто с ним возишься?

— У нас договоренность, что я беру его на выходные. Иногда сижу с ним, когда ты просишь. Это настолько же мой ребенок, как и твой, так что это нормально, разделять родительство в равных частях.

— Вау. Никогда не слышала такого от мужчин. Впрочем, я не часто интересовалась их отношению к детям. Я не…

— Знаю, — прерываю ее. — Ты говорила, что не готова. Но в итоге справилась куда лучше меня.

Ставлю на стол две тарелки, сажусь напротив Маруси.

— Сомневаюсь. Нашла собственноручную инструкцию к Марселю, — она берет ложку и запускает в кашу.

— Инструкцию?

— Ага. Ты не видел? Там каждый шаг описан, вплоть до того, как не надо называть сына. Например, Марсюшой.

Я не удерживаюсь от смешка. Да, ее всегда бесили эти уменьшительно-ласкательные. Хотя себя все же разрешила называть так. Но это все равно странно, зачем это записывать?

— Не думал, что тебе нужна такая инструкция, ты очень ответственная мама.

— Серьезно? — удивленно спрашивает Маруся, отправляя первую ложку в рот.

Блаженно закрывает глаза и с чувством жует.

Боже, она с ума меня сведет.

— Ты хорошая мать, — просто ставлю точку в ее глупых сомнениях. Правда, хорошая.

— Ты тоже отличный отец. Ну, из того, что я видела, — пожимает плечами и поправляет ползущий вниз плед. — Странно, что у нас ничего не вышло.

Опускает взгляд в тарелку и снова отправляет в рот ложку.

Да, странно. Ведь все начиналось перспективно. С ней было легко и интересно.

Мы так похожи во многих жизненных взглядах. Я даже не могу вспомнить, в какой точно момент все начало расползаться по швам?

Когда переросло в непримиримые разногласия?

— Я чувствую себя с тобой спокойно, — прерывает мои размышления Маруся.

И что это значит? Поднимаю на нее взгляд и жду продолжения. Пульс снова грохочет, грозясь оглушить к чертям.

— Думаю, это подсознательная память, — она смотрит с таким выражением… его сложно интерпретировать. — И мне страшно представить, что ты можешь меня бросить. Это уже новое ощущение, рожденное последними событиями. Ты мне нужен.

Как опасно звучат эти слова. Как они желанны.

— Я тебя не брошу, — обещаю.

Я бы и не смог.

— Это было прекрасно, — откладываю ложку на стол и поднимаю глаза на Мишу.

— Каша? — скептически интересуется он.

— Разговор. А каша совершенно ужасна! — тихо смеюсь, запуская пальцы в волосы.

Откидываюсь на спинку стула и прочесываю спутанные пряди. Чувствую себя лучше. Головная боль значительно снизилась, от сердца отлегло. Картинка моего настоящего, наконец, из размытого пятна начала приобретать четкие очертания. И пусть она мне, подобно импрессионизму Дали, совсем не по вкусу, теперь я не чувствую себя слепой, бродящей по картинной галерее на ощупь.

— Обычно у меня получается лучше, — сухо констатирует почти-бывший-муж, вставая из-за стола.

— Правда? Не мужчина — мечта, — игриво бросаю ему в спину.

Поправляю колючий плед на плечах и жалею, что поперлась на кухню чуть ли не нагишом. Но, лежа в кровати, я чувствовала себя ужасно не комфортно в толстом, пропахшем потом после сегодняшнего кросса, костюме. Ткань будто давила на каждый нерв.

— Я люблю готовить, — не оборачиваясь, говорит Миша.

Ставит тарелки в раковину, включает воду. Боже, картинка, как из рекламы: хозяйственный муж, на все руки дюж.

— А я совсем нет. Или да? Может, во мне развился кулинарный талант за последние годы? Тихо дремал, а потом для любимого мужчины — ап!.. — я прищелкиваю пальцами и замолкаю на этой насмешливой фразе. — А, ну да, — добавляю тихо.

«Для любимого ли?» — задаю себе вопрос в свете последнего разговора.

— А мы часто ругались? — меняю русло беседы. Да, мы только что вышли на легкую волну, после штормового известия, но ведь есть еще пара фактов, что не дают мне покоя.

— Немного.

— Я разговаривала с соседкой сегодня…

— С которой? — он оборачивается.

— Которая любит долбить в стену.

— А, эта. Она вечно слышит то, чего нет.

— Значит, мы не так, чтобы ссорились?

Миша снова поворачивается к посуде и пожимает плечами. Я уже говорила, как меня бесит его уход от прямого ответа? Что сложного просто сказать: да. Или: нет.

Ненавижу неопределенность!

— Это да? — встаю со стула и подбираюсь поближе к Мише. Опираюсь о кухонную столешницу возле мойки и скрещиваю ноги в лодыжках.

— Временами, — бросает он, намывая тарелку. — Перед тем, как я съехал… нам трудно давался быт.

— Правда? — удивленно вскидываю здоровую бровь. О — опыт. — Странно. Пока всё, что я вижу — образец идеального соседства: готовишь, убираешь за мной.

— Да уж, — хмыкает он, берясь за кастрюлю, и поворачивается ко мне. — Ты сегодня учудила. Обычно я — тот, кто метит территорию вещами.

— Никогда не поверю.

Миша вглядывается в мои глаза, кажется, пробирается до самого дна сознания, пытаясь вытащить оттуда какую-то информацию. Но там всё то же зеро. Абсолютный нуль по любой математической шкале.

— Ты странная, — выдает он после некоторой паузы. — Я тебя такой никогда не знал.

Звучит как-то загадочно. Вот и что это значит?

— Какой? — спрашиваю приглушенно, потому что кран с водой он закручивает и наступает какая-то особенная тишина.

Он задумчиво осматривает мое лицо, скользит взглядом по линии скул, подбородка, ненадолго останавливается на губах и продолжает путешествие вверх, до глаз.

— Это сложно объяснить. Наверное, легкая. С тобой сейчас не сложно.

— А обычно было? — разворачиваюсь корпусом и прислоняюсь бедром к столешнице.

Чем дальше, тем более запутанным становится мой собственный образ из настоящего. Не понимаю. Я самый прямолинейный человек в мире, со мной не бывает сложно. Или это он и называет «сложно»? Я слишком резкая для такого степенного человека, как он?

— Да, — коротко отвечает Миша, все еще всматриваясь в меня своими светло-серыми, как жидкая сталь, глазами.

— Да это…

— С тобой не легко. Хотя, когда мы только встретились, казалось иначе.

— Это не в счет! — отмахиваюсь я. — При знакомстве все выставляют себя идеальными.

В этом плюс коротких романов — вы навсегда остаетесь только на стадии идеализации друг друга. Никаких разочарований, которые неизбежны. Отличное подтверждение прямо передо мной. Более того, я всегда знала, что все закончится именно так, стоит мне кого-то пустить дальше. Так какого же черта решилась?

Отвечаю Мише тем же пристальным взглядом, изучающим глубину его содержания. Из чего же ты состоишь, лохматый йети? Мысленно складываю факты, которые знаю о нем: он заботливый, надежный, хозяйственный, действительно отличный отец. Ответственный, серьезный, немногословный. Что еще? Есть же что-то еще… Чуть наклоняю голову, словно под таким углом будет легче забраться в его душу и вытрясти из нее все ответы. Нежный.

Да, пожалуй, за всей этой суровой внешностью сибирского лесоруба, запрятан очень мягкий человек. С теплыми руками и удивительными объятиями.

И еще он, пожалуй, красив. Не хотела оценивать, потому что обложка всегда мешает мне заглянуть глубже, но, чем больше я смотрю на Мишу, тем более привлекательным его вижу. Если бы только не эта его борода…

Неосознанно поднимаю ладонь и пальцами касаюсь жестких зарослей на лице мужа. Экс-мужа. Или около того. Провожу подушечками пальцев по этому кустарнику, испытывая странное удовольствие от звука, который издает его кожа под моими ногтями.

— А мне нравилась твоя борода? — интересуюсь скептически, прерывая молчание.

— Нет, — на выдохе говорит муж. — Но без нее еще хуже, — его голос совсем тихий и очень низкий. Мне нравится.

— Пожалуй, в ней можно найти плюсы, — не отрывая ладонь от его бороды и взгляда от запрятанных красиво очерченных губ, говорю я.

— И какие же? — еще приглушеннее выдыхает он.

— Думаю, мне бы понравились твои укусы, — провокационно заглядываю ему в глаза, а затем отрываю руку от лица Миши и показываю пальцем, где именно мне бы это понравилось.

Шея, плечо, грудь.

Плед соскальзывает по тому же пути, что прокладывают пальцы. Это странно, что во мне снова разгорается любопытство?

«Странно» — девиз сегодняшнего дня и всех дней после моего пробуждения в этой реальности.

Но жаркое любопытство сворачивается шаром внизу живота и проходится морозом по коже. Именно тот контраст, который я люблю.

Я знаю, ситуация у нас дикая. Мы почти разведены, судя по всему, совсем друг другу не подходим, и все окончательно запутается, если я… Но как же хочется. Это дело привычки — любую сложность решать таким низменным способом, но бог не даст соврать — это всегда помогает прочистить мозги.

А мне ой, как это нужно сейчас.

Миша не отрывает глаз от движения моей руки. Его взгляд затягивается поволокой, которая мне льстит. Я чувствую, что еще мгновение и он сделает этот шаг ко мне. Покажет на практике, на что может сгодится его борода и этот красивый чувственный рот.

— Давай спать, — хрипло говорит Миша.

Он все-таки делает этот шаг мне навстречу, но не для того, чтобы запечатлеть горящий огнем поцелуй на любом из представленных мной участков кожи, а лишь за тем, чтобы крепче завернуть в колючий плед и оставить невесомый след своих губ у меня на лбу.

Боже, чувствую себя ребенком в его руках.

Меня будит не плач.

Из сна, залитого ярким солнцем и напитанного запахом соли, меня вырывает чей-то тихий голос. Я сопротивляюсь пробуждению сколько могу, но, в конце концов, реальность захватывает меня и выдирает из загорелых рук горячего грека. Первые секунды пробуждения я ужасно раздражена, потому что очень хотела, чтобы тесемки сарафана, которые умелый Никос пытался развязать зубами, наконец, поддались… но потом понимаю, что мозг все еще подбрасывает навязчивые фантазии на основе последних запечатленных мной воспоминаний.

Коварный, коварный мозг.

Никак не дает мне уйти с того раскаленного пляжа.

Тихий голос перемещается по коридору до кухни, и я окончательно просыпаюсь.

Всматриваюсь в белый потолок своей квартиры и со вздохом неудовлетворения принимаю реальность. Которая полный отстой. Не то, чтобы я не понимала это вчера или позавчера, но переспав с мыслью, что я без пяти минут разведенная мать-одиночка, заточённая в ипотеку — отстой. И муж-йети-евнух не украшает эту картину.

Спускаю ноги с постели и встаю. Из-за штор пробивается редкое для средней полосы зимнее солнце. Оно отзывается щемящим чувством в груди, будто напоминая, где я сейчас должна быть. И где я в действительности. Раздвигаю шторы, впуская больше света и направляюсь к шкафу, перешагивая кучку вещей на полу. Надо бы ее разобрать и заняться стиркой. Как-нибудь.

Вытаскиваю уже проверенную бытом рубашку и мягкие штаны, перехватываю волосы на затылке рукой и сворачиваю в загогулину. Нужно в душ. Прижимаю одежду к груди и аккуратно выскальзываю из комнаты. С кухни по-прежнему доносится тихий голос Миши, наверное, ведет сверх интеллектуальные беседы с Марсом. Странно, что тот не отвечает в своей привычной пронзительно-громкой манере. На секунду останавливаюсь возле двери ванной комнаты, думая, не заглянуть ли, проверить, как там слюнявое чудо после вчерашних приключений? На секунду, просто умерить беспокойство.

Но тут же отгоняю от себя эти мысли. Во-первых, это нерациональные эмоции — с Марсом явно все в порядке, я доставила его вчера домой в целости и сохранности, и рядом с ним есть ответственный, чего не скажешь обо мне, взрослый. А во-вторых, встречу с этим самым ответственным взрослым хочется по максимуму отсрочить.

Чувствую себя ужасно глупо после вчерашнего вечера, когда я уже второй раз ему себя, словно обнаженная Ева, предлагаю, а он отвергает. Целомудренный поцелуй в лоб с последующим укладыванием меня в постель, подтыкая одеялко, окончательно подвели черту: мы не пара.

Он спал сегодня в детской, а встав, даже не стал меня будить.

Все более чем неловко.

Захожу в ванну, кидаю вещи на стиральную машину и забираюсь под душ.

Подставляю лицо теплой воде и тут же вспоминаю, почему делать этого не стоит.

Чертов шов над бровью. Пластырь, очевидно, остался где-то на подушке. Быстро споласкиваюсь и промываю голову совершенно неподходящим для моих окрашенных волос шампунем, розовые реки воды стекают по дну ванны, напоминая, что срочно нужно купить уход, иначе они превратятся в солому.

Но для начала неплохо бы найти хотя бы расческу. И косметичку. Надоело смотреть на зеленовато-желтое лицо.

Вглядываюсь в не успевшее запотеть зеркало и в очередной раз с удивлением рассматриваю себя. И все же: что сподвигло меня к смене имиджа? Может, нестабильное семейное положение? Говорят, волосы первыми страдают после расставания с мужчиной.

Надеваю домашний комплект одежды, оборачиваю голову полотенцем и выхожу.

— Завтракать будешь? — от тихого голоса справа невольно подскакиваю.

Он что, караулил меня возле двери?

— Нет, спасибо, — встречаюсь с настороженным взглядом мужа и тут же увожу его ему за спину. Оправдывая себя тем, что это выглядит не как слабость, а как забота о сыне. — Марсель проснулся?

— Давно уже. Давай, — кивает он в сторону кухни. — Надо поесть перед приемом лекарств.

Сама забота.

Я киваю и прохожу на кухню. Та неловкость, что я успела себе понадумать, вспыхивает еще ярче, когда мы с Мишей оказываемся на тесных квадратах кухни, где едва можно развернуться. Я сразу переключаюсь на Марса, радостно агукающего при моем появлении.

— Ну привет, красавчик, — сажусь возле его детского стульчика и треплю по голове.

Так же поступают матери, да? Или как?

Марсель подпрыгивает в стульчике, повторяя «ма, ма, ма» и тянет ко мне руки.

— Что он хочет? — спрашиваю у мужа, увлеченного содержимым сковородки.

— На руки. Он очень остро переживает разлуку с тобой даже на пару часов.

— Как же ты тогда забираешь его на выходные?

— Зачастую с боем. Но по мне он тоже скучает, так что всегда рад меня видеть.

— Конечно, — приглушенно соглашаюсь я.

Ловлю себя на мысли, что в груди растекается какая-то непонятная, гложущая меня эмоция. Жалость. Мне жалко этого ребенка. Своего ребенка. У него никогда не будет нормальной полной семьи просто потому, что когда-то его родители не потрудились лучше друг друга узнать, прежде чем играть в семью. Знаю, у него все же есть оба родителя, и, наверняка, любящие, многие этим похвастаться не могут. Но все равно это печально. Мы с Машкой, живя на попечении бабушки, конечно, не страдали, она была классная, но у меня так и не сформировалась модель того, какой же должна быть семья. Или не должна. Возможно поэтому я никогда и не хотела в это влезать — это как прыгать с парашютом не пройдя инструктаж — точно приведет к травмам.

И вот очередное доказательство моих жизненных устоев — травма у трех людей сразу.

— Мне его вынуть? — неуверенно спрашиваю Мишу, наблюдая, как Марс капризно дует губы, повторяя полюбившийся слог.

— Да, просто отстегни там снизу ремни.

Я щелкаю карабин, Марсель тут же пытается соскользнуть со стула вниз на пол, как жидкий металл. Терминатор нового поколения, блин. Вовремя подхватываю его и вынимаю из стульчика. Он весело гогочет и прикладывает голову мне на грудь, обхватывая ее ладошкой. Хотела было возмутиться его непристойному поведению, но, по правде, это чертовски мило. Он же ребенок, я — его мать, что может быть естественнее? Прижимаюсь щекой к его пушистой головке и ощущаю разрастающееся внутри тепло. Да, что-то просыпается, во мне определенно, что-то просыпается!

— Омлет? — Миша ставит передо мной тарелку и садится напротив.

— На молоке? — непроизвольно морщусь я.

— Нет, — коротко отвечает он, снова вглядываясь в мое лицо так, словно хочет прочесть. Вчера не начитался? А я ведь предлагала углубить чтение.

Берусь за вилку левой рукой, правой придерживая Марса у себя на коленях. Он отрывается от моей груди и начинает выкручиваться из рук, пытаясь дотянуться до тарелки на столе.

— Он тебе поесть не даст, верни его в стульчик, — дает совет йети-муж, приступая к еде.

— Да как его вернуть, когда он… нет, Марс, положи вилку! — пытаюсь разжать намертво сцепленную на приборе ладошку.

Господи, а если он себе ей в глаз ткнет? Он же вообще конечности не контролирует!

Миша молча встает со стула, огибает наш маленький обеденный стол и снимает с моих колен Марселя. Как раз, когда вилка оказывается отобранной. Сажает его в детский стульчик и в три секунды пристегивает. Начавшийся было ор, останавливает столь же легким движением, дав сыну в руки очередную прорезиненную ягодку на кольце. Теперь рот занят более интересным делом.

— Как искусно ты это делаешь, — комментирую действия мужа, принимаясь за завтрак.

— Я не поеду на работу, — говорит он, игнорируя мой комплимент. — Попросил заменить меня напарника, так что буду с вами столько, сколько понадобится.

Застываю с вилкой, недонесенной до рта. Серьезно? Останется?

— Вау, — только и остается выдохнуть мне.

— И у меня есть предложение, — наконец, удостаивает меня своим серьезным взглядом. — Как насчет небольшого путешествия?

Мне нравится это чувство.

Оно, как мне кажется, сродни первым симптомам влюбленности: в животе скручивается узел, по позвонкам бежит дрожь, пальцы нетерпеливо постукивают по бедру. Сердцебиение убыстряется и в кровь в ударной дозе впрыскивается адреналин.

Предвкушение.

И пускай все не как обычно: в моих руках нет чемодана вещей, в руках паспорта, а перед глазами взмывающих в небо самолетов — я все равно в предвкушении.

В лобовом стекле мелькает освещенная солнцем зимняя дорога, по краям проносится стройный ряд заснеженных деревьев, а в салоне играет приятная музыка.

Впервые за несколько по-настоящему удручающих дней я чувствую себя на подъеме.

— А там большой дом? — спрашиваю у Миши сотый вопрос за час.

— Нормальный, — как всегда кратко отвечает он, не отрывая взгляд от дороги.

— Там точно не будет холодно? Я ненавижу мерзнуть, — не отстаю.

— Нет, — сворачивает с шоссе на проселочную дорогу.

— Хорошо, — задумчиво выстукиваю пальцами чечетку.

В багажнике лежат по крайней мере три огромных сумки с вещами и продуктами, которые собирал Миша, пока я, откровенно говоря — не делала вообще ничего.

Присмотр за Марсом не в счет, я тут выяснила, что, если он не голоден, не замерз, не мокрый и в поле зрения куча игрушек, сидеть с ним — плёвое дело!

А сейчас он и вовсе блаженно дрыхнет в автокресле размером с маленького медведя.

Поворачиваюсь, чтобы взглянуть, как ему там лежится, пристегнутому пятиточечными ремнями. И все-таки на редкость симпатичный пацан вышел у нас с этим хмурым йети. Ресницы вон какие огромные на круглых щеках лежат. И губешки прикольные: верхняя чуть пухлее и забавно топорщится, когда он дышит через рот.

Как же руки чешутся взять Кенни и запечатлеть этот кадр с солнечными бликами на пухлой мордашке.

— Дай свой телефон, — оборачиваюсь на мужа.

— Зачем?

— Я свой так и не нашла. Сфоткать Марса хочу.

Миша тянется в карман штанов под толстой паркой и не без труда вытягивает телефон. Что за странность таскать мобильник в карманах джинс? Неужели удобно?

— Там пароль…

— Да не надо мне твой пароль, — отмахиваюсь. Включаю камеру с главного экрана, с минуту разбираюсь в настройках, смотрю какие фильтры тут есть, выстраиваю горизонт и цвет, и делаю несколько кадров.

С удовлетворением отмечаю, что даже на плохонький андроид во время движения машины у меня выходит весьма профессиональный кадр.

— Классный, — поворачиваю телефон экраном к Мише, он на секунду отрывает взгляд от дороги и кидает его на снимок.

— Да, — подтверждает.

Но мне хочется треснуть его чем-нибудь тяжелым. Простого «да» мне мало. У меня на редкость тщеславная душонка, я привыкла, что моими работами восхищаются, что их с руками отрывают издательства и они разлетаются на тысячные выкупы на стоках.

И эта эмоциональная скупость со стороны моего без пяти минут бывшего мужа просто выводит.

— Понятно, почему мы разводимся, — бурчу себе под нос, рассматривая кадры с Марселем. Третий — просто пушка, хоть сейчас на билборд с рекламой автокресел.

— Мы не разводимся, — в тон мне хмуро отвечает Миша.

Ага, значит слух, в отличие от речевого аппарата, развит у него отлично.

— Ой, да будем реалистами, — цокаю и отворачиваюсь к окну, выключая экран телефона и кладя его в подстаканник у локтя.

— Что… что не так? — словно через силу спрашивает скупой йети.

— Ты эмоциональный инвалид! — горячо выпаливаю я.

— Что?

— Ты не умеешь выражать чувства. Ты даже разговаривать нормально не умеешь.

Твои односложные ответы меня до белого каления доведут, у-у-у, — закипаю все больше. — Разве я никогда тебе не говорила, как бесит это твое «да, нет, наверное»?

Миша молчит, по-прежнему крепко сжимая руль. Только его глубоко насупленные брови выдают мыслительный процесс в черепной коробке.

— Нет, — говорит, наконец. — Ты никогда не говорила. Я думал, кхм…

— Что? — потираю лоб под шапкой, шов, хоть и заклеенный пластырем, начинает чесаться.

— Мне казалось, что я все время говорю не то, что ты хочешь слышать.

— Поэтому ты решил тупо молчать? Какой блестящий план! — закатываю глаза. Как все сложно, когда ты во взаимообязывающих отношениях. — Так, давай-ка я тебе объясню, — разворачиваюсь корпусом к нерадивому муженьку. — Женщина хочет знать, что ты чувствуешь. Женщина хочет слышать твое мнение, желательно с яркими эпитетами и наполненное прилагательными. Я хочу, чтобы ты со мной разговаривал, сам задавал вопросы, развернуто отвечал на мои. Это и есть общение! — всплескиваю руками.

Миша снижает скорость и заворачивает на очередную проселочную дорогу. И молчит. Опять.

Я издаю булькающий звук недовольства и снова откидываюсь в кресле.

— Ты хочешь о чем-то поговорить? — осторожно спрашивает Миша.

— Ну не прямо вот так, в лоб, боже. Просто хочу нормального общения. Диалога, понимаешь? Говорят, в отношениях это важная вещь, — добавляю саркастично.

— Говорят?

— Говорят, — складываю руки на груди.

— Ладно.

— Что, ладно? — снова бешусь.

— Я тебя понял, — кивает Миша.

Ни черта он не понял.

Механический голос навигатора обещает последний поворот направо и остановку через двести метров. Я решаю не зацикливаться на том, что рядом со мной совершенно непробиваемый мужчина и не строить несбыточный планов по спасению наших потухших страстей. В конце концов, я прекрасно жила и без глубокомысленных полуночных разговоров по душам, заменяя их простым и логичным постельным режимом. Лучшего места для мужчины и не придумаешь.

Беда лишь в том, что конкретно этот мужчина принимать позу лежа рядом со мной, на мне или подо мной — отказывается, а потому мне мучительно хочется заполнить пустое время между нами хотя бы разговорами.

Но что толку. Возможно здесь, на свежем воздухе, вне панельной клетки, мы будем встречаться реже и мучить друг друга не придется.

Миша паркует машину возле довольно впечатляющего двухэтажного домика из бруса. Я выхожу на заботливо очищенную кем-то подъездную дорожку и оглядываюсь.

Вокруг ни души. Только деревья, стройными рядами огораживающие дом от посторонних глаз, много снега и никакого забора. Выглядит почти как рай, если не думать о том, что мы посреди колючей зимы в средней полосе, а не где-то в гостеприимных Альпах.

Миша подхватывает автокресло со спящим Марселем с заднего сидения и кивает в сторону дома. Я послушно иду за ним, оглядывая фасад дома с застекленной террасой и торчащую из крыши трубу. Печь — это хорошо, если это не единственный источник тепла в таком не маленьком доме.

Я захожу в заботливо распахнутую передо мной дверь и сразу погружаюсь в знакомый древесный запах и тепло. С некоторых пор это сочетание действует на меня успокаивающе.

— Надеюсь, тебе здесь понравится, — нарушает молчание мой неразговорчивый муж.

И я впервые отвечаю ему его же оружием — простым кивком.

— Посмотри за Марсом, я схожу за вещами, — Миша ставит автокресло на деревянный пол и разворачивается на выход, когда раздается оглушительный топот. — Черт, — едва слышно ругается он.

Резким движением йети-муж подхватывает сына и поднимает вверх. Ровно за секунду до появления в небольшой прихожей огромного пса. Золотистый ретривер размером с маленького и очень волосатого кабана не лает, но упирает в нас такой серьезный взгляд, что мне становится не по себе. Из-за его повышенной пушистости габариты кажутся весьма внушительными, а лапы и вовсе убийственными. Я не боюсь собак, но зная, как многие хозяева натаскивают своих домашних питомцев на чужаков, немного нервничаю.

— Какао, — Миша выставляет вперед руку, давая ее понюхать псу. — Друзья, — спокойно объясняет он.

Собака обнюхивает протянутую ладонь и дает потрепать себя за ухом.

— Хорошая девочка, — с чувством говорит он. — Помнишь меня? Сидеть!

Пес цвета крем-брюле послушно опускает пушистый зад на пол и преданно смотрит на большого человека перед собой. А лесоруб, оказывается, еще и укротитель тигров. Действительно, как за каменной стеной.

— Это твоего друга? — интересуюсь я.

То, что мы едем в лесное убежище партнера по бизнесу я уже в курсе, но живность в придачу — сюрприз.

— Да, забыл тебя предупредить. Андрюха не стал Какао в город тащить, ей здесь лучше, чем в четырех стенах весь день сидеть.

И не ей одной.

— Надеюсь, она не агрессивная? — делаю полшага к собаке и аккуратно протягиваю ей руку, как делал это Миша. Вообще, выглядит примерным псом, но мало ли…

— Ретриверы самая добродушная порода. К тому же обожают детей, не беспокойся, — муж снова опускает люльку с Марселей на пол и присаживается рядом, отстегивая его.

Золотистая мордочка упирается мне в ладонь и с чувством обнюхивает. Я решаюсь погладить ее.

— А почему Какао? — оборачиваюсь на Мишу.

— Из-за глаз.

Я снова смотрю на пса передо мной, внимательно разглядывая глубокие карие глазки. Действительно, необыкновенно глубокий цвет. И очень умный взгляд.

— Хорошая девочка, — не удерживаюсь и повторяю комплимент, который услышала ранее.

— Ничего, что здесь собака? — спрашивает Миша, вставая в полный рост.

— Нет, — пожимаю плечами. — У меня никогда не было домашних животных, но если бы были, то это была бы собака, — продолжаю наглаживать Какао, пока она все активнее подметает пол хвостом.

— Хорошо.

Миша еще секунду стоит за моей спиной, потом разворачивается и выходит из дома. Я отрываюсь от лохматого антидепрессанта и берусь за автокресло.

— Ну что, Какао, показывай, где у вас тут что?

Пёсель тут же вскакивает на все четыре лапы и бежит впереди меня, показывая дорогу к гостиной. Словно понимает каждое мое слово. Останавливается возле дивана и снова присаживается. Интересная она такая, первый раз вижу, чтобы собаки вообще не лаяли.

Внутри дом выглядит таким же уютным, как и снаружи. Стены обшиты деревянными панелями, большие окна, много света. Мебели же напротив — самый необходимый минимум: классический икеевский диван, журнальный столик а-ля «подставка под ноги», плазма напротив, большой камин сбоку. В целом здесь царит простота и аскетизм, что очень мне по душе, если бы не одно огромное «но». Самая настоящая шкура распотрошенного медведя на полу. С огромной раскрытой пастью, устрашающими клыками и застывшими глазами-бусинами. Боги, у него даже когти на распростертых лапах!

— Какао, ты завалила? — спрашиваю у благородного пса, кивая на шкуру.

Та, конечно, не отвечает, но я начинаю подозревать, что не просто так тут дружок моего мужа себе дом отгрохал, в такой глуши посреди лесного массива. Остается только надеяться, что ружья под замком и Миша не один из этих сумасшедших любителей пристрелить ни в чем не повинную животину себе на потеху. Терпеть не могу эту жестокость ради развлечения.

Ставлю автокресло с Марсом на диван и оглядываюсь, боясь наткнутся взглядом на очередные «трофеи». Хлопает входная дверь, в проеме появляется йети-муж с пакетами.

— Разложу продукты и схожу за дровами, — видя мой растерянный взгляд, говорит он.

— Ага, — киваю я. — Слушай, а твой друг случайно не охотник?

— Нет. Он плотник.

— А медведь? — тычу пальцем в распластанного у ног зверя.

— Это ему подарил кто-то. Не нравится? — наклоняет голову и всматривается в мое лицо.

— Пугает до чертиков, — признаюсь я.

Миша пытается спрятать улыбку, но ему плохо это удается, даже густая борода не помогает.

— Прощайте планы о романтическом вечере на шкуре медведя, — насмешливо говорит он.

— А у тебя были такие планы? — удивленно выгибаю брови.

Он смотрит на меня пару ударов сердца и отвечает:

— Были.

Миша разворачивается в противоположную гостиной сторону и топает туда прямо в сапогах, облепленных снегом. Хорошо, что он не дождался моей ответной улыбки.

Так что, значит, теперь, после моего виртуозного копошения в его мозгах, он решил обрушить на меня все, что творится в его голове? Я не против, но… Серьезно, он мечтает делать это на шкуре?!

Почему-то эта мысль веселит и немного нервирует. Или будоражит. Я не до конца понимаю, что это за чувство лопающихся пузырьков внутри.

По коридору снова проносятся тяжелые шаги, Миша выходит из дома. Пока я тестирую диван на пригодность и выносливость, он возвращается, неся в охапке сухие дрова. Не снимая куртки и обуви, принимается укладывать их в очаг. Обливает их пахучей жидкостью, затем достает из кармана заготовленную бумажку и спички.

Спустя пару секунд огонь начинает набирать силу.

— Тут отопление работает, так что скоро станет даже жарко, — муж поднимается на ноги и расстегивает парку. На нем все тот же свитер, что был вчера, позавчера и вообще… Мне не дает покоя, у него вообще есть другие вещи? Где-то же должны быть. Где он живет? Был ли он вообще дома в последние дни?

— На тебе та же одежда, — констатирую я, скидывая свой пуховик.

— Не успел заехать к себе, — объясняет Миша.

Ну да, уже который день подряд.

— Но у Андрюхи здесь есть сменная одежда, думаю, он не будет против, если я воспользуюсь, — продолжает.

— Вы хорошие друзья? — стягиваю кроссовки и забираюсь на диван с ногами.

Марсель все так же сладко спит в автокресле рядом, Миша садится на пресловутую шкуру медведя напротив и тоже расстегивает сапоги.

— Да. Я помогал ему строить дом.

— Этот?

— Да. Всё в четыре руки поставили, — кивает он.

— Ого. Ты действительно рукастый! — усмехаюсь. А умение работать руками — полезный и легко применимый в других сферах навык. Вот мне повезло. — А себе не думал строить?

— Я хотел, но ты не была в восторге от это идеи. И мы решили брать ипотеку под квартиру. А сейчас не знаю есть ли смысл делать это для себя.

— Я отказалась жить за городом? — спрашиваю неверяще.

— Да. У тебя было много доводов, — выпускает он смешок, стягивая с головы шапку и прочесывая волосы ладонью.

— Странно. После квартиры, дом кажется настоящей роскошью, — обвожу взглядом высокий потолок, под которым циркулирует поток воздуха, так, что даже дышится легче.

Миша молчит, смотрит на меня своим классическим вдумчивым взглядом, почесывая теперь уже бороду, и, наконец, изрекает:

— Дай-ка вспомнить, было что-то вроде: это дорого в обслуживании…

— Но лес за окном! — перебиваю я глупый довод.

— Удаленность от города…

— Но елки! — машу за окно на заснеженные верхушки.

— Времязатратно.

— Но лес и елки! — повторяю, улыбаясь.

Ну да, все логично, если так подумать. И далеко от города, и инфраструктуры никакой, и сдохнешь, пока все уберешь, а уж сколько стоит протопить такой дом… Но, честно говоря, я удивлена, что все эти веские доводы когда-то звучали из моих уст.

Просто я не из тех, кто так глубоко копает, потому что, если загораюсь идеей — меня не остановить. Какие глупости эти мелочи, когда ты в любой момент можешь отправится с фотоаппаратом на прогулку, поймать в кадр дикого зайца или утопающий за макушками сосен закат? Что можно поймать из окна квартиры? Только депрессию.

— Мне нравится, что ты сейчас такая, — тихо говорит Миша, продолжая рассматривать меня, как диковинную зверушку. — Я уже говорил, — снова чешет затылок, уводя взгляд. — Может, когда ты выздоровеешь…

— А мне нравится, что ты со мной разговариваешь, — прерываю его далеко идущие планы.

Просто пугаюсь. В груди от иррационального страха все сжимается, будто меня собираются приковать к батарее, хотя я вроде как уже давненько пристегнута к ней.

Это ж странно бояться таких далеко идущих планов, когда я уже совершила эти прыжки веры в светлое будущее, которое оказалось темной пропастью во ржи? Но сейчас я снова чувствую ту бьющую по нервам тревожность от слов «может, когда…».

Потому что я никогда не позволяю себя связывать обещаниями. Не позволяла.

Миша мне улыбается. Раз четвертый за наше знакомство. Может поэтому эти улыбки такие щемяще-проникновенные?

— Надолго мы сюда? — спрашиваю, упирая подбородок в подтянутые к лицу колени.

— Настолько, насколько сама захочешь. Как только тебе станет лучше, или ты захочешь вернуться — мы уедем.

— И чем будем заниматься здесь? — многозначительно понижаю тембр.

— Гулять, читать, разговаривать… — неуверенно добавляет он.

— Пить вино у камина?

— Тебе нельзя вино.

— Тогда чай? Ты купил чай?

— Конечно. Чай и какао.

Я снова улыбаюсь.

— Бабушка в детстве готовила нам его с…

— Зефирками. Ты рассказывала.

— Это так вкусно, когда чуть кисловатый зефир начинает таять в какао! Лучший напиток в мире!

— Мне кажется, после этого рассказа я в тебя и влюбился, — говорит Миша. Его голос звучит приглушенно и хрипло, пробираясь мурашками по моим рукам. — Ты минут пятнадцать рассказывала, почему маршмеллоу — отстой, и нужен именно зефир, пока мы стояли в кофейне и выбирали из меню.

— Правда?

— Да, это была первая встреча.

— А как мы познакомились? — я потираю предплечья, словно мне холодно, хотя камин разогрел воздух до испарины на затылке.

Миша закатывает рукава, удерживая паузу, кажется, целую вечность.

— История настолько темная? — смеюсь, пытаясь разрядить собственную нервозность.

— Я тебя преследовал, — выдает он.

Я замираю на диване, проворачивая в голове самые жуткие картинки, складывая то, где мы сейчас находимся, как далеко до ближайших людей, кто знает где мы вообще и остальные мало успокаивающие факторы: мою полную по отношению к мужу-йети амнезию и очень сомнительную фортуну. Пока он молчит, я успеваю записать его в серийные убийцы и спрогнозировать, сколько ножей я найду на кухне для самообороны.

— Увидел тебя в метро и… Черт, начал не с того, — низко смеется, видя мое застывшее лицо. — Был какой-то тяжелый день, — начинает он сильно из далека. Но я не подгоняю, боясь спугнуть прорвавшего, наконец, йети. — Крупный заказ ушел из-под носа, пришел крупный административный штраф за какую-то хрень, машина встала прямо у работы. День был очень жаркий, и пришлось ехать на метро. Я вообще не любитель мест скопления людей, а тут толпа, запахи, все раздраженные. И ты.

Сидишь, перекинув ногу на ногу, читаешь какую-то брошюру, словно не замечая окружение. Из-под длинной немыслимо цветастой юбки торчит красивая ножка с ярко накрашенными пальчиками, которые дергаются, словно в такт музыке, что звучит у тебя в голове. Я присмотрелся, а наушников на тебе нет.

Я так живо представляю эту картину, что кажется, она превращается в воспоминание, настолько осязаемой становится. Моя любимая цветастая юбка, малиновый вырви-глаз лак на ногтях, которым я скрашиваю каждый приезд на родину, привычка что-то читать в пути и совершенно неконтролируемые движения на музыку в голове. Привычка, которая всех раздражает.

Удивленно распахиваю глаза, спуская ноги на пол, по ступням проходится тепло от камина, и я сползаю с дивана на пол, чтобы быть немного ближе к Мише. Впитать эту потрясающую историю глубже, чтобы запустить, наконец, чертову память. Я чувствую, что мы близки. Как никогда.

— И что было дальше? — с трепетом спрашиваю едва разговорившегося мужчину.

— Я все не решался с тобой познакомиться. Глупо так. В метро, в час пик, вроде взрослый мужик и клеиться к девушке… Поэтому просто вышел за тобой на станции и, как идиот, шел за тобой до турагентства. Ты зашла внутрь, а там такие прозрачные окна, как витрина, и всё видно внутри. И остался там стоять.

Наверное, к Машке забегала. Может, за ключами. Я вечно теряю их на дне багажа после длительных путешествий.

— Это было в июле? — уточняю я.

— Да.

Ну точно, сразу после Греции, получается.

— Я успел потоптаться на тротуаре и почувствовать себя настоящим придурком, готовый уже развернуться и идти по делам, как и планировал. А потом ты вышла. И налетела на меня этим цветастым облаком, сладким запахом и звенящими ключами.

Буквально сбила с ног, — йети-муж выглядит сейчас по-особенному счастливым.

Воспоминания буквально оживляют его вечно мрачное лицо.

Странно, но я словно испытываю дежавю. Вроде и не помню все эти детали, ощущения, запахи, но словно знаю, что это точно со мной было. В том кусочке жизни вся я.

— Изваляла меня по асфальту и принялась эмоционально извиняться, — широко улыбается Миша. Так широко, что становится похож на мальчишку. — И пригласила оплатить кофе или любой напиток на мой выбор. Завела в кофейню, без остановки тараторила про все на свете, я слово не мог вставить. Только слушал и…

— И я дала тебе свой номер? Мы договорились встретиться снова? — выдвигаю гипотезы, словно смотрю увлекательный сериал по Netflix.

— Вообще-то нет. Сказала, что тебе скоро уезжать и ты вообще не свободна.

Классическая отмазка. Ну да, он же совсем не в моем вкусе. А порыв извиниться за свою нерасторопность — просто красивый жест. Мне нравится, когда в глазах мужчины я остаюсь приятным воспоминанием.

— Так что вторая встреча тоже была случайной. Сама судьба, — Миша тянется к подолу свитера и одним движением стягивает его с себя, оставаясь в футболке.

Да, мне тоже становится все жарче.

— Но как? — придвигаюсь к мужу немного ближе, словно так можно вытянуть больше информации, словно получится дотянуться до воспоминаний в его голове и вычерпать их ложкой.

— Через пару недель знакомые пригласили на открытие их дизайн-студии. Ты там была. Не узнала меня, — хмыкает, смотря прямо в глаза.

Скорее сделала вид, зная себя. У меня потрясающая память на лица.

— Оттуда мы ушли уже вместе, — ставит точку в увлекательном рассказе.

И видимо, уже не расставались.

Мне становится жарко.

Хотя поленья в камине уже тлеют, а не горят ярким пламенем, распространяя жар по комнате, я вся горю. Пылает мое лицо, с которого не сводит взгляда почти-бывший-муж, и грудь, за которой усиленно стучит сердце. Лоб покрывается испариной, и я неловко стираю ее рукавом толстовки. Протираю нос, кожу над верхней губой и, в конце концов, сдаюсь — стягиваю с себя утепленное худи, оставаясь в одном бюстье.

Понимаю, что в жар меня бросило не из-за того, как нагрелся дом, а из-за чересчур красочного рассказа Миши. Я будто окунулась в кратер вулкана и сразу с головой. Это не мои воспоминания, но я улавливаю себя в них. Мне так хочется вспомнить всё, узнать, что я чувствовала в тот момент, а не просто догадываться, видя себя глазами и эмоциями мужчины, что от напряжения в висках начинает стучать.

— Странно ничего не помнить, — прерываю затянувшуюся между нами тишину.

— Наверняка, — Миша берет мою руку в свою, мягко сжимая. Его сухая и немного шершавая ладонь на удивление нежна, а мы сидим очень близко. Пульс бьет ушах.

— Хотя есть плюсы, да? — заглядываю в его серые глаза. — Например, не помнить и плохое.

— Плохого было не так уж и много, — тихо врет муж.

— Мы почти в разводе, — напоминаю с иронией. — Больше, чем хорошего.

Миша молчит, гипнотизируя наши сплетенные руки. Гладит большим пальцем мое запястье, посылая электричество вверх по коже.

— Я расскажу тебе только хорошее, — так тихо, что мне приходится наклониться ближе, шепчет он.

— Лучше покажи, — прошу, обхватывая его лицо свободной ладонью. Колючая борода усиливает покалывание в теле. — Покажи, что кое-что хорошее было, — подаюсь вперед и прижимаюсь к его губам.

Он не отвечает, упрямо не позволяя своим губам открыться навстречу мне. Только сильнее стискивает руку в своей ладони и отстраняется.

— Это все запутает, — едва слышно объясняет он.

Мне нравится смотреть на него сейчас: на то, как черный зрачок поглощает светлую радужку, как движется кадык на мужской шее, когда он тяжело сглатывает.

Почему же сопротивляется?

— Не меня. Я чистый лист и меня можно заполнить с нуля, — максимально двусмысленно говорю я, подбираясь ближе к его коленям.

— Но, когда ты вспомнишь… — сопротивляется он.

— То я вспомню и это, — кладу ладони на его джинсы и веду вверх. — И то, какой ты заботливый, и то, какой благородный, — тянусь к его губам и едва касаюсь их.

Провожу языком по сомкнутым губам мужа и оставляю поцелуй в уголке его рта.

Борода колет, но мне это даже нравится. Обостряет ощущения. Обхватываю лицо мужа ладонями и придвигаюсь ближе, забираясь к нему на колени. Смотрю в затянутые тьмой глаза, пока он не сдается: сжимает своими сильными ладонями мою талию и сминает губы — неистово и очень горячо. С тихим грудным стоном.

По телу пробегает знакомая дрожь предвкушения, она охватывает позвонки и кончики пальцев, все еще впаянные в колючие щеки Миши. Я сжимаю его так сильно, что кажется, причиняю боль, но я не знаю другого способа показать, как мне мало того, что он дает. Убираю руки на его шею и обхватываю двумя ладонями так, что под большими пальцами громко бьется пульс. Дай мне больше, боже.

Я валю его на спину и нависаю сверху. От неожиданности из его рта вырывается сдавленный выдох, а ладони крепче сжимаются на моей талии. Да, вот так.

Наклоняюсь ниже, пока мои волосы не завешивают наши лица яркой ширмой, и в этом маленьком мире, окрашенном в розовый цвет, остаются только наши глаза в глаза. Я изучаю пальцами его скулы, нос, вечно хмурые брови. Едва касаюсь подушечкой его рта, как он обхватывает палец губами и прикусывает. Я не могу сдержать стон удовольствия. Он такой… просто до сумасшествия темпераментный.

Темная заросшая лошадка.

Руки Миши скользят по оголенной коже, пока одна не зарывается в мои волосы. Я подаюсь вперед, крепче прижимаясь к крепкому торсу и накрываю его дерзкий рот своим. Как же он целует. Как опьяняюще сладко, как до слабости в коленях чувственно. Как крепко держит меня в своих руках, словно пойманную дикую птицу.

— Маруся, — жарко шепчет мне в щеку, перебираясь губами вниз. — Маруся, — на выдохе.

Черт, весь кайф ломает. Упираю руку ему в грудь и немного отстраняюсь. Он смотрит на меня полным тьмы взглядом, с трудом переводя дыхание.

— У меня есть просьба, — мурлычу я. — Не называй меня больше так.

— Но ты… — я зажимаю ему рот ладонью, не давая продолжить.

— А сейчас мне не нравится. Мы же начинаем сначала?

Миша прикрывает глаза, безмолвно соглашаясь, я убираю руку.

— Хорошо, — едва слышно шепчет он. Перемещает ладонь с моего затылка к лицу и заводит несколько прядей за ухо. — Мармеладка.

Это ужасно по́шло и совершенно по-дурацки, но почему-то срывает невидимый тумблер во мне, распаляя до предела. В этом его едва уловимом жесте, в этом приторно-сладком обращении чувств больше, чем в любом самом горячем греке, которого я знала. И это ужасно возбуждает.

Наши движения совершенно сумбурны: руки и ноги путаются друг в друге, одежда летит в камин, чуть не поджигая весь дом. Мы валимся на пресловутую шкуру медведя, еще час назад ненавистную — сейчас лучшее место на земле. Одежда спасена, но спастись от возгорания самой — задача невыполнимая. Горит каждый нерв, каждый участок кожи, которому достаются поцелуи.

Плечи, грудь и живот. Миша доходит до самого низа и останавливается возле шрама от аппендицита. Доктор-коновал разрезал четырнадцатилетнюю девчонку без всякого сострадания, поэтому даже спустя годы это выглядит ужасно. Давно собиралась спрятать его под умелой чернильной лозой, но все не решалась. Мало кто из мужчин уделял ей внимания, но сейчас Миша на удивление сосредоточен. Обводит края дрожащими пальцами и поднимает на меня странный взгляд.

Что? Что такого он там увидел?

Его глаза горят ярче пламени камина, когда он смотрит на меня, поглаживая шрам на животе. Косой и длинный, словно мне пересаживали жизненно важные органы, а не вытягивали какой-то вшивый аппендицит. Хорошо затянувшаяся и все же уродская белая полоса на пол живота. Но во взгляде Миши нет отвращения, только странный огонь. Может, сзади все же разгорелся пожар, который отражается сейчас в этих темных зрачках, поглотивших туманную радужку?

Я оглядываюсь, чтобы убедиться: нет. Это пылает внутри него.

Муж — бывший, настоящий, с которого хочется снять все эти запутывающие ярлыки — снова опускается вниз с поцелуями. На этот раз не жадными и колючими, а наполненными такой нежностью, что меня всю выгибает. Он касается кожи едва-едва, опаляя мокрые следы теплым дыханием, а затем начинает снова: медленно, чувственно, словно боготворя.

Я наблюдаю за его склонившейся головой из-под опущенных век и задыхаюсь.

Каждое касание — сжатие легких до предела. Каждое тихое слово — остановка сердечной мышцы.

«Красивая».

«Какая же красива».

«Спасибо».

Меня скручивает от странных слов благодарности, я раскалена до такого предела, что почти готова расплакаться, когда жесткие ладони опускаются ниже и подцепляют кружевную ткань. Легкая вискоза ощущается драпом, сдирающим нежную кожу — вот настолько пылает тело.

Я приподнимаю бедра, чтобы помочь Мише, не растягивать пытку. Его поцелуи опускаются ниже, раскаленные губы касаются косточки на бедре, заставляя почти кричать, а пальцы…

— Мама! — не удерживаю тихого выкрика и распахиваю глаза.

Боже, боже, боже. Поворачиваю голову, желая заглушить крики в шкуре трофейного медведя, и натыкаюсь на любопытный взгляд.

— Миша, — шепчу я, ища его голову рукой. — Миша! — запускаю пальцы в жесткие волосы, чтобы оторвать от себя. — Он смотрит, — приподнимаюсь на локтях, пытаясь перевести дух, дыхание, вернуться из астрала в свое бренное возбужденное тело.

Потому что Марсель не спит. Не кричит, сидит в автокресле и просто смотрит с высоты дивана на двух полуголых родителей своими круглыми глазами-бусинками.

Черт. Мой ласковый йети поднимает затуманенный взор на меня, еще не придя в эту реальность. Через мгновение тьма в его взгляде рассеивается, и он поворачивается туда, откуда на нас смотрит сын. И Какао. Собаки, оказываются, тоже любители подглядывать.

Протяжный выдох и тихий смех гасит мой живот, куда падает голова мужа.

Я падаю на спину и прикрываю лицо сгибом локтя. Тело все еще трясет от накопившейся и нерастраченной энергии. Если такое происходит все время — понятно, почему наш брак пошел под откос. От воздержания! Марсель — лучшее средство охраны маминой чести. И жесткого целибата у нее же.

Миша подтягивается выше и ложится рядом со мной, кладя руку мне на подрагивающий живот. Его возбуждение так же явно, как и мое, упирается мне в ногу и вызывает новый поток раздражения, потому что я очень, очень хочу изучить все, что йети-муж от меня прячет. Но заниматься этим при ребенке… странно даже для такой не принципиальной женщины, как я.

— Он еще ничего не понимает, — опаляет дыханием чувствительное ухо Миша. Его пальцы все еще обводят шрам по краям, словно обрисовывая его или боясь причинить дискомфорт.

— Ты предлагаешь?.. — я разворачиваюсь к нему лицом и упираюсь носом в небритую щеку. Его густой мужской запах забирается в ноздри и тело снова затапливает волна желания.

— Нет, просто если ты волнуешься, что он это запомнит… Не запомнит.

Я издаю совершенно жалобный стон. Не запомнит. Понятно. А что делать с неутомимым желанием? Как же унять теперь это невыносимое покалывание в каждой клетке, как утолить жажду, которую так умело возвел до максимума в моем теле этот мужчина?

— Но мы же продолжим? — прикусываю колючий подбородок.

— Вечером, — обещает муж.

Миша перекатывается на другой бок и тянется за футболкой и моими штанами.

— Кажется, вселенная подает знаки, что пора сменить одежду, — хмыкает он, разворачивая ко мне опаленную горловину. Мы были очень эмоциональны.

Я нехотя поднимаюсь на ноги и натягиваю штаны. Пристальный взгляд Миши снова приклеивается к шраму, и я неловко прикрываю его рукой, ища толстовку. Я не стесняюсь этого огреха своей кожи, но такое внимание к нему все равно смущает.

Зачем он так? Разве нет негласного правила не смотреть на уродство напрямую и делать вид, что упорно его не замечаешь? Все мои партнеры именно так и поступали, за что моя самооценка весьма им благодарна.

— Не надо, — глухо говорит Миша, все еще сидя у моих ног. — Он тебя только красит, — убирает мою руку и снова целует, на этот раз смотря прямо мне в глаза.

Новый поток жара окатывает низ живота, стекая до самых кончиков пальцев ног.

Дикий секс, а не мужчина. И как я сразу не разглядела?

Даже не пытаюсь скрыть улыбку, когда натягиваю худи и вынимаю Марса из автокресла.

— Ну что, красавчик, понравилось представление? — спрашиваю у агукающего человека. Судя по тому, что он не стал орать, как бешеный, едва открыл глаза — представление было завораживающим. Лучше дурацких мультиков по ТВ. Но повторять не будем.

— Посмотри подгузник, я пока разведу ему кашу, — уже собранный, хоть и все еще обнаженный по пояс, говорит муж.

Он проходит мимо, оставляя поцелуй на моей макушке и быстро поднимается по лестнице на второй этаж. Смотрю вслед удаляющейся спине и ловлю себя на мысли о глупом чувстве, сродни счастью. Впервые за все эти безумные дни, даже не дойдя до финальной и моей излюбленной части отношений, я испытываю что-то сродни удовольствия. Мне нравится мужчина, который рядом со мной, нравится смешной ребенок на моих руках и даже собака с умными глазами у ног. И дом этот нравится, и то, что готовит сегодняшний вечер тоже. Очень. Предвкушение всё только усиливает.

— Ну что, Марс, где там наши подгузники?

— Я пойду выгуляю Какао, — Миша прижимается к моей спине, пока я мою посуду после ужина, и упирается подбородком в плечо.

— Возьмёшь с собой? — перекрываю воду и встряхиваю руки.

— Выгулять?

— Мы разве не за этим сюда приехали? — смеюсь, когда он щекочет бородой мою шею.

— Не думал, что тебе будет интересно ходить по сугробам в лесу. Ты больше из тех, кто хорошо себя чувствует у камина с какао. Не с тем Какао, — смеётся, когда в ногу упирается влажный нос собаки, мгновенно реагирующей на своё имя.

— Боже, да ты же вообще меня не знаешь! — шутливо ужасаюсь, разворачиваясь в его объятиях. — Я обожаю гулять! — кладу ладони на его плечи.

Все кажется таким естественным, все эти объятия и флирт с собственным мужем.

Что я даже перестаю окрашивать это словом «странно». Перестаю пугаться того, что раньше этот флирт значил только одно — неминуемую точку в конце, а теперь мы вроде как на середине длинной истории и дальше только новый лист. Перестаю постоянно задаваться вопросами: «а как было раньше?» и «как будет, когда…» Просто сейчас хорошо. Я же могу позволить себе это чувство?

— Последние две твоих прогулки закончились не слишком благоприятно.

— Благоприятно? — подтруниваю над ним. — Ты воспитывался в школе благородных мальчиков?

— Что? — смеётся он. — Плачевно? Катастрофой? — подбирает варианты, хмурит брови, под которыми скрываются искрящиеся весельем глаза.

— Плачевно. Да, вот это слово, — похлопываю его по плечу. — Но это же просто стечение обстоятельств. Здесь со мной ничего не случится.

— Ладно, собирайся. Марс, думаю, тоже не будет против прогулки.

— Точно, — выглядываю из-за широкой спины мужа и смотрю на сына, с удовольствием жующего детское печенье, пока Какао рядом измазывает слюнями его столик. — Ты взял коляску?

— Прогулочную. Она лежит в машине.

— Оденешь Марселя? — заглядываю в серые глаза Миши почти умоляюще.

Он просто кивает и, оставив горячий след своих ладоней на моей талии, отступает к сыну. Миша неизменно меня удивляет. Когда сам берется за ужин, даже не предлагая мне эту миссию (очевидно помнит, что я в этом не сильна), когда напоминает о лекарствах, график приема которых уже выветрился из моей головы, когда за минуту собирает Марса, успев умыть и передать мне на руки, увлеченного своей пустышкой. Надёжный, как скала, уверенный, как несущийся по рельсам бронепоезд. Ни грамма упрёков в моей несостоятельности или намека на то, что пора бы вливаться в свою настоящую жизнь.

При взгляде на него никогда не скажешь, что ему что-то в тягость, скорее наоборот, кажется, ему нравится быть нужным. И сыну, и мне. И, черт возьми, это ужасно возбуждает.

Как может не возбуждать мужчина, берущий все проблемы на себя, правда?

— Какао, гулять! — зовёт из коридора Миша.

Радостный пёс скользит когтями по ламинату, припрыгивая от радости. Мы с Марсом выходим следом. Я накидываю пуховик и шапку, жду, когда Миша заберёт с моих рук запакованного в теплый комбез Марса, чтобы посадить в коляску, уже ждущую на крыльце.

— Надо было заехать и купить тебе нормальные сапоги, — говорит муж, выпуская на улицу Какао, и перехватывая сына на руки.

Я вдеваю ноги в кроссовки, и сама поражаюсь своей глупости. Правда, почему у меня нет нормальных сапог, если я каждый день гуляю с Марселем?

— Они теплые, — вяло возражаю я, чтобы Миша не чувствовал себя виноватым.

— Они короткие, снег набьется и ноги промокнут. Ещё заболеешь…

— Будешь меня лечить, — поднимаю голову, улыбаясь.

— Не смешно.

— Растирать спиртом грудь…

— Какое соблазнительное предложение, — не удерживает смешка Миша. — Почему ты не взяла нормальную обувь?

— У меня ее нет, — пожимаю плечами, выпрямляясь. — Пошли, я не буду залезать в сугробы, обещаю, — закатываю глаза, зная, что вряд ли сдержу это обещание.

Сомневаюсь, что тут кто-то протоптал пригодные для кроссовок тропинки.

Мы прикрываем входную дверь и всем семейством двигаемся в сторону леса.

Далеко ходить не надо — обогнул дом с любой стороны и вот ты уже блуждаешь среди сосен. Как я и думала, закат здесь утопает прямо в посеребрённых макушках, оставляя красно-желтые дорожки из света между деревьями. Вид умопомрачительный.

Я качу коляску с угукающим от восторга Марсом, рядом идёт Миша, присматривая то за мной, то за бегающей вокруг собакой.

— Почему без поводка? — спрашиваю его, когда мы заходим довольно далеко от дома.

— Здесь не нужно. Людей здесь не бывает, животных тоже, благодаря забору вон там, видишь, — указывает рукой на металлическую сетку между деревьями вдалеке. — А Какао очень послушная собака, никуда от хозяев не убежит.

— Но ты не хозяин.

— Она меня знает, этого достаточно. Не тяжело? — кивает на коляску.

— Ну так, — признаюсь я, прокатывая небольшие колеса по снегу. — Лучше, чем та, что дома. Та коляска просто ужасна!

Миша одаривает меня странным взглядом.

— Что? — спрашиваю удивлённо.

— Я лучше промолчу, а то припомнишь мне потом, — прячет от меня насмешливую улыбку.

— Да говори.

— Ладно. Я тебя предупреждал, что коляска — дерьмо.

— Что за выражения, Миша, — притворно округляю глаза, хотя сама выразилась бы так же, честное слово. Она же ужасно громоздкая, неповоротливая, не маневренная.

И ещё куча слов с приставкой «не».

Миша останавливается и поворачивается ко мне, уже не скрывая улыбки.

— Но ты в нее так вцепилась!

— Я была не права, — смеюсь, примирительно приподнимая ладони вверх.

— Это впервые. Стоит записать, — хмыкает муж, стирая с бороды редкие снежинки.

— Что я не права?

— Что ты это признаешь.

Мы замолкаем, закопавшись каждый в своих мыслях. Я в моменте, когда же стала не способной признавать свои ошибки, Миша — не знаю. Может, в моменте, где снова меня любит? Эта мысль мне нравится. Да. Та, где он тоже забывает все прошлое и начинает с такого же чистого листа, как и я.

— Не знаешь, где мой фотоаппарат? — разбиваю повисшую тишину.

— Нет, — качает головой.

— Я начинаю подозревать, что наша квартира — черная дыра. И телефон, и Кенни… — говорю задумчиво, поднимая голову к небу. Так красиво, невозможно оставить этот кадр только в своей голове.

— Кенни?

— Дашь свой телефон? — осеняет меня.

Снимки Марса на него вышли классные. Может, и закат удастся запечатлеть во всей красе.

Миша без слов достаёт телефон из кармана и протягивает мне.

— Прокатишь Марселя? Сделаю пару снимков, — говорю, залезая сразу в настройки камеры.

Мы с Мишей меняемся местами и продолжаем прогулку. Я беру в фокус пару серебристых верхушек сосен, утопающих в ярко-алом закате, заснеженную дорогу перед нами, Какао, ловящую снег языком. Привычный адреналин хлещет по венам, увлекая меня в состояние на грани транса.

Я забываю, где я, с кем, куда иду. Перед глазами только мелькающие кадры, слияние белого и черного, алые пятна, ветер в ушах.

Моя настоящая жизнь.

Миша опять сопротивляется. Теперь не моим чарам, а объективу. Как только заметил, что телефон направлен на него — тут же поспешил укрыться своим безразмерным лохматым капюшоном. Я успела сорвать пару непринужденных кадров, пока он не смотрел на меня, но мне хотелось сделать портретный снимок. В окружении парящего снега его туманные глаза и рыжеватая борода смотрелись бы очень лаконично.

Но он сопротивляется.

Тогда я переключаюсь на Марса. Приседаю на колени, чтобы не ломать пропорции щекастого мальчишки, раскрасневшегося от мороза. Подкидываю немного снега, чтобы поймать завороженный взгляд сына, а потом еще немного, чтобы создать красивую картинку.

На телефоне появляется предупреждение, что память заполнена. Черт. Какой бесполезный девайс, я и полсотни снимков не сделала. Эх, Кенни, где же ты, когда так нужен?

— Тебе нужно почистить память, — встаю с колен и протягиваю телефон мужу.

— Он не рассчитан на такой объем, — перехватывает из моих рук сотовый и разблокирует его. Что-то листает, щелкает, следует тяжелый вздох. — Черт, не ловит.

Ладно, дома перекину часть в облако.

— Интернета нет?

— Вообще связи нет. Надо было запасную симку взять, забыл, что здесь мой оператор не ловит.

— Так мы не сможем никому позвонить, если что? — почему-то мысль меня слегка пугает. Мало ли понадобится помощь, мы в глухом лесу, совершенно одни.

— Не беспокойся, — выключает экран и засовывает телефон в карман джинс. — У дороги отличная связь. Если что, — успокаивающе улыбается мне.

Это помогает. Я не привыкла быть вообще без связи, но уже научилась полностью полагаться на мужчину рядом. Он надежная скала, я — податливая река. Мы отличная команда.

— Тут так красиво, — засовываю замерзшие руки в карманы пуховика, увлекая разговор в другое русло. Немного ежусь, штаны промокли от снега и пальцы буквально одеревенели, пока я скакала без перчаток, увлеченная пейзажем.

— Да, красиво, — ловлю кривоватую улыбку и теплый взгляд. — Там дальше есть небольшой пруд, летом там водятся утки.

— Утки? Забавно. И Какао на них охотится? — мы продолжаем идти в сторону от дома, веселый пес скачет неподалеку, разрывая норы в снегу.

— Не знаю. Может быть. Не замерзла?

— Немного, — говорю уклончиво.

— Ты так увлеклась, — хмыкает он. — Дай руки.

Я послушно вытягиваю одну из кармана, Миша стягивает с себя перчатки и заключает ее в свою теплую ладонь.

— Ледышка. Пошли домой.

Он ловко разворачивает коляску одной рукой и тянет меня за собой, не выпуская мои пальцы из своей большой, до мурашек согревающей, ладони. Так мы и идем: рука в руке, как подростки из сопливых двухтысячных, оставляя багровый закат за спиной.

— Я подброшу дров в камин, раздень Марса, — привычно инструктирует Миша, едва мы переступаем порог.

Я укладываю Марселя на диван, стягиваю с него верхнюю одежду и спускаю его на пол, на шкуру медведя, которая теперь уже не так уж пугает. Даже наоборот — рождает трепетные мыслишки. Мелкий радостно ползет к раскрытой пасти бедного животного и с интересом заглядывает туда. Интересно, а мы взяли какие-нибудь игрушки для него?

Мой йети-муж приносит поленья, закидывает в уже остывший очаг и заново разжигает.

— Скоро здесь станет жарко, ты взяла другую одежду? — стягивает с себя свой единственный свитер и остается в белой футболке, которую позаимствовал в гардеробе у хозяина дома. Он явно шире своего друга, потому что ткань безжалостно натягивается на его спине при малейшем движении и кажется, вот-вот поползет.

— Да, пойду переоденусь, — отлипаю от широкой спины и встаю на ноги.

Штаны действительно пропитались снегом, пока я стояла на коленях, ловя идеальный кадр.

— А где наши вещи? — кричу из коридора.

— Отнес в комнату на втором этаже. Та, что прямо, — раздается из гостиной.

Я поднимаюсь по широкой лестнице наверх, все острее ощущая запах дерева.

Мне нравится этот дом и тем, что он такой компактный, и тем, что весь пропитан энергетикой леса, которым окружен. Провожу ладонью по деревянным панелям на стенах, остро ощущая уют в каждой трещинке. Тот, кто его построил — строил его с большой душой.

Комната, в которой мы (мы ли?) будем гостить оказывается довольно просторной.

Добротный шкаф, комод и огромная, просто гигантских размеров кровать. На такой грех спать одному. Надеюсь, Мишино благородство не проснется вновь некстати, оставив меня мерзнуть тут в одиночестве?

У кровати стоят сумки с вещами, которые собирала я. Там мой домашний комплект одежды и кое-что необычное с дальней полки шкафа, из разряда «маленькие женские хитрости». Очень кружевные, не оставляющие фантазии, хитрости.

Видимо из того периода, когда я еще боролась за брак. Что ж, у них появился второй шанс.

Я полностью раздеваюсь и влезаю в один из совсем не прагматичных комплектов: очень низкое бюстье с эффектом пуш-ап и совершенно не оставляющий простора для фантазии низ из черного атласа. Все это маскирую уже привычной хлопковой рубашкой и мягкими штанами на резинке. Никогда не носила ни то, ни другое, но сейчас начинаю понимать, свой выбор нового гардероба. Для непробиваемых мужчин — лучшая наживка.

Просто раньше мне не приходилось опускаться до таких вот уловок. Все было просто: да — да, нет — нет. Если мужчина ставил галочку в нужной графе ни разу об этом потом не жалел. А с Мишей все сложно. С ним не подходит напрямую и бездумно, только такими вот окольными путями соблазна.

Спускаюсь как раз под горячее какао.

Кружка ждет меня на столике возле дивана, а в ней плавают нарезанные и уже слегка подтаявшие кусочки зефира. Муж сидит на полу и играет с Марселем. Катит к нему маленький мячик, Марс ловит его пухлыми ручками и отправляет по полу обратно отцу, звонко хохоча.

Я обхватываю кружку ладонями, чувствуя жар в ладонях и груди. Подбираю ноги под себя, облокачиваюсь на спинку дивана и делаю первый глоток. Мне нравится эта картинка со стороны. Как одна из открыток с идеальной семьей на ней.

И я чувствую себя в ней на правильном месте.

Спускаю ноги с дивана и упираюсь коленями в широкую спину, облепленную белой тканью. Рукой зарываюсь в густые небрежно отросшие волосы, прочесывая их пальцами. Следует утробный стон, а затем Миша оборачивается.

Он одаривает меня таким проникновенным взглядом, что мурашки снова собираются на коже. Немного скользит назад, вклиниваясь между моими коленями и забрасывает мои ноги себе на плечи, обхватывая щиколотки шершавыми ладонями, и отбрасывает голову назад, призывая продолжать. Так мы и сидим, сцепленные в странную, чересчур интимную для обычных людей, позу, наблюдая, как Марс увлеченно прокатывает какие-то бусины по металлической загогулине.

Миша гладит пальцами оголившуюся на икрах кожу и даже оставляет на ней колючий поцелуй, пока я массирую ему голову. Мысленно ставлю пометку, что еще одно «никогда прежде» мы преодолели. Хотя не вычеркиваю и вариант, где уже делала это раньше: сидела вот так с мужчиной у моих ног и чувствовала этот невероятный трепет от близости за гранью простого желания. Ради этого же и затевают весь этот фарс с ЗАГСом и «долго и счастливо»?

Мы молчим, впитывая этот момент кожей. Слова кажутся лишними в этой уютной атмосфере максимальной интимности. В камине потрескивает огонь, желудок согревает какао, а сердце — картинка перед глазами. Мой муж, ребенок и даже собака, откликающаяся на звук своего имени с неизменным упорством.

— Хочешь еще какао? — спрашивает мой заботливый муж.

— Нет, хочу в постель, — шепчу ему на ухо.

С удовлетворением отмечаю, как от этих слов по его шее пробегают так знакомые мне мурашки.

— Если хочешь, иди отдыхай, — отвечает он приглушенно.

— Нет, я не хочу спать, — продолжаю выдыхать ему на ухо. — Хочу туда с тобой, — скольжу ладонью ему на грудь и ныряю за ворот футболки.

— Марса скоро укладывать, — он шумно сглатывает и поворачивается ко мне, чтобы в очередной раз подарить пробирающий до низа живота взгляд.

— А потом ты уложишь меня? — спрашиваю провокационно.

— Да, — скорее выдох, чем ответ.

Черт. Я вся в ожидании.

Когда Марсель начинает капризничать, Миша поднимается на ноги, аккуратно высвобождаясь из моего плена. Я немного расстраиваюсь, потеряв его тепло, но понимаю, что за этим последует что-то более интересное.

— Пойду подготовлю ему кровать, — объясняет муж, поворачиваясь ко мне.

На лице расплывается улыбка, когда я вижу его настрой, который выдают слишком тесные джинсы. Даже от простых касаний…

— Где его уложим?

— В комнате Андрюхи есть два кресла, я их сдвину и получится кроватка с перегородками из подлокотников, — прячет от меня взгляд муж.

Стеснение?

— Какой ты предусмотрительный, — ловлю его ладонь и крепко сжимаю.

Удостаиваюсь скользящего поцелуя в уголок губ и зачаровывающего «я скоро».

Марс устраивает целое представление: раскидывает игрушки, еще пару минут вызывающие у него неподдельный интерес, кривит губешки и начинает горько плакать. Я спускаюсь к нему на пол и подхватываю на руки. Знаю, что это помогает.

Марсель немного затихает, когда я встаю и начинаю раскачивать его из стороны в сторону. Даже начинает прикрывать глаза, пока я нарезаю круги по гостиной. Но тут же открывает, стоит появиться Мише, и начинает недовольно кряхтеть, заслышав его голос.

— Пошли наверх, — зовет с собой.

Мы поднимаемся на второй этаж, входим в комнату, где я еще не была. Миша действительно постарался: два кресла превратились в настоящую безопасную для ребенка кровать.

— А он не вылезет отсюда? — спрашиваю, все еще качая капризного малыша на руках. Все же подлокотники недостаточно высоки, чтобы оградить ребенка, если он встанет в полный рост.

— Он не проснется до утра, я сделал кашу, — показывает полную бутылочку для кормления. — После нее он спит всю ночь. И рядом будет Какао, — показывает на угол, где притаилась идеальная собака. — Позовет нас, если мы не услышим.

Я киваю, доверяя его экспертному мнению. Миша дает сыну бутылочку, тот жадно присасывается, прикрывая глаза.

— Когда поест, сразу дай ему пустышку. Укладывай и спускайся, — инструктирует меня, приобнимая за плечи.

— Ты оставишь меня одну?

— Ты справишься, — целует в висок и выходит.

Я чувствую себя немного увереннее, чем вчера, но все равно боюсь не справиться. На словах так просто — накорми, положи — но что делать, если он не заснет? Если снова начнет плакать?

Но мои опасения оказываются напрасными, как только Марсель высасывает бутылочку досуха, отрубается сладким сном. Я легко перекладываю его в импровизированную кровать, вставляю соску, укрываю его одеялком и выхожу, оставляя дверь открытой.

— Какао, сторожи! — кидаю напоследок мирно лежащему у кресел псу. Она поднимает голову и в ее глазах читается полное понимание ответственной миссии.

Даю себе пару секунд переключиться с бремя родительства на предстоящую ночь. Странно, но я немного нервничаю. Обычно прелюдия так долго не длится и времени на лишние раздумья нет. Сейчас же я прокручиваю в голове как все будет, где, кто первый начнет. И это нервирует.

Поэтому я принимаю решение не думать. Решение, всегда облегчающее мою жизнь. Стягиваю штаны и закидываю в соседнюю комнату на кровать, оставаясь в одной рубашке, прочесываю пальцами волосы у корней, придавая немного хаоса.

Помедлив секунду, расстегиваю лишнюю пуговку на рубашке, оголив немного черного атласа, провокационно приподнимающего скромную грудь.

И спускаюсь.

Гостиная утопает в полумраке. Верхний свет выключен, оставив только красноватое свечение от камина и заглядывающую в большое окно луну. Из телефона, лежащего на столе, льется лирическая мелодия, похожая на одну из тех, что используют для медитации, и я выпускаю нервный смешок. Да, расслабиться не помешает.

— Ты не помнишь, но в первый раз было так же, — сзади ко мне прижимается Миша, рождая уже знакомый озноб от его тела. — Только вместо камина — свечи, — его рука ложится на мой живот и сминает ткань рубашки.

Я не удерживаю тихого стона. Не помню. Совсем ничего не помню, но может, и к лучшему.

— Как… романтично, — выдаю, хотя мне никогда не нужны были эти киношные атрибуты. Я не из тех женщин, к которым нужен многоступенчатый подход до кровати.

— Ты так нервничала, — смеется, целуя мою шею.

— Нервничала? — переводя дыхание, спрашиваю я. Совсем не похоже на меня.

— Мы были почти незнакомы, — а вот поехать к почти незнакомцу — очень похоже. — Поэтому было много вина, — поцелуй в шею повторяется, высекая из меня искры глубокого томления. — Много, много вина. Сегодня обойдемся без него?

Вместо ответа я всхлипываю, потому что вторая рука Миши скользит к кромке рубашки и задирает ее, скользя грубыми пальцами по чувствительной коже бедра. Он ласкает так мягко и ненавязчиво, что можно спутать это с обычными объятиями, но в тоже время так виртуозно, что нет сомнений, куда это нас заведет.

Я не привыкла отдавать инициативу мужчине, но сейчас не прочь побыть немного на месте соблазняемой. Это удивительный новый опыт, и я хочу его испытать.

Пуговицы на моей рубашки расстегиваются умелой рукой мужа, ткань скользит с плеч на пол, оставляя меня в одном вызывающем белье. Миша не разворачивает меня к себе, чтобы взглянуть, оценить, он изучает меня по-другому: руками, умелыми пальцами и губами.

Ставит колючее клеймо на плече, отодвигая черную лямку, проходится языком по отметине от нее на коже. Меня разбирает крупная дрожь. Ощущения очень острые, не похожие ни на какие изведанные мной ранее.

— Ты такая красивая, — шепчет Миша, утыкаясь в основание моей шеи. Вторая лямка падает с плеча, уводимая его осторожными пальцами. — С ума меня сводишь.

Я прикрываю глаза лишь на секунду, чтобы немного унять головокружение от его слов и касаний, а уже через секунду лежу на полу, придавленная тяжелым телом.

Миша очень терпелив и неспешен, но в моей голове время течет по кривой, то замедляя, то ускоряя происходящее.

Я упускаю момент, когда под моими пальцами оказывается его голая спина, но по секундам могу расписать, как умело он выводил рисунок языком у моего пупка. Не помню, как оказалась на коленях, но точно могу посчитать сколько раз выкрикивала его имя.

Память не на моей стороне, но время — мой бесспорный союзник.

Я просыпаюсь с рассветом. Солнце не радует нас этим утром, но за окном уже светло. Несмотря на ночной марафон и то, что Марсель всё же потревожил нас единожды под утро, чувствую себя отдохнувшей.

Под моей щекой волосатая мужская грудь и я не отказываю себе в удовольствии ткнутся в нее носом, чтобы втянуть насыщенный запах секса, которым покрыта его кожа. Уверена, этот запах теперь витает в гостиной, насквозь пропитав злополучную шкуру медведя, на лестнице, которая оказалась своеобразной остановкой к спальне и на всей огромной кровати, которую мы хорошенько потревожили этой ночью.

От ярких воспоминаний по позвонкам бежит ток, оседая тянущим чувством внизу живота. Как я и предполагала, Миша — равно дикий, дикий секс. Теперь причины скоропалительного окольцевания приобретают смысл. Не сказать, что у меня никогда не было ничего похожего, но какие-то новые грани чувственного удовольствия мы явно раздвинули.

Соскальзываю с твердой груди и сажусь в кровати, прикрывая уголком одеяла грудь. Миша крепко спит, и его расслабленная поза с закинутой за голову рукой и красивым профилем снова рождает зуд в пальцах. Я должна сделать пару кадров.

Просто обязана, пока он не сопротивляется.

Тянусь к его телефону на комоде, открываю галерею фотографий и, помня, что у него забита память, а почистить вчера мы не успели, удаляю несколько не слишком удачных снимков. Затем навожу камеру на него, нависая сверху, и без зазрения совести делаю лучшие в его жизни фотографии. Скорее всего единственные, с его дикой нелюбовью к камере.

Он открывает глаза ровно в момент, когда я ловлю крупным планом его приоткрытые губы.

— Эй, я не разрешал, — хрипло спросонья ругается он, прикрывая лицо сгибом локтя.

— А мне и не нужно разрешение, я твоя жена! — смеюсь, пытаясь сделать хотя бы ещё один кадр.

А что, мне нравится этот новый аргумент.

— Бессовестная, — резко подаётся вперёд и валит меня на кровать, прижимая своим телом. — Дай-ка сюда, — отбирает телефон. — Моя очередь!

Наводит на меня камеру и делает пару снимков, хотя я совершенно не уместно хохочу и прикрываю глаза.

— Ты не умеешь, отдай в руки профессионалу! — возмущаюсь, потому что предпочитаю быть по другую сторону объектива.

Закрываю камеру на телефоне рукой, и только тогда неугомонный мужчина успокаивается. Откидывает телефон в сторону и нависает надо мной.

— Видишь, как неприятно, когда кто-то делает то, что тебе не нравится.

— Хорошо, хорошо, я официально признаю неправоту. Больше не буду, — подаюсь вперёд, выгибаясь в спине, и касаюсь его губ лёгким поцелуем.

Миша тут же проскальзывает ладонями мне за спину и крепко прижимает к себе.

Утыкается носом в мою шею и глубоко втягивает воздух.

— Ты пахнешь, как…

— Секс? — вожу ладонью по его затылку, зарываясь пальцами в густые волосы.

— Мармеладка, — выдыхает мне в шею и проходится по ней языком.

Я заливаюсь смехом от щекотки и счастья.

Миша перекатывается на бок, увлекая меня с собой. Мы сталкиваемся носами и упираем взгляд глаза в глаза. Его ладонь мягко-шершаво путешествуют по моей обнаженной спине, моя — по его плечу. Мы молчим, но молчание кажется наполнено кучей слов-признаний. Я читаю их в его восхищённом взгляде, наверняка отражающиеся и в моем.

— Это всегда было так? — спрашиваю тихо.

Он точно знает о чем я. Так ярко, так чувственно, так горячо.

— Нет, — наверняка врёт, чтобы скрасить мой первый раз с ним.

Но я не против. Для меня это действительно впервые, пусть ненадолго сохранится иллюзия, что эти объемные эмоции он разделил со мной тоже по новой.

— Расскажи что-нибудь о нас, — прошу, устраиваясь у него подмышкой.

— Что ты хочешь узнать?

— Буквально всё. Но лучше хорошее.

— Тогда о Марселе.

— Это было хорошее? — зачем-то спрашиваю я.

— Совру, если скажу, что сразу, — начинает поглаживать мое плечо, выводя там трепетное узоры. — Я был в таком же недоумении, как и ты поначалу. Мы встречались всего несколько раз, до постели дошло единожды, ответственно защищались. И через три недели — новость.

— О, боже, — прикрываю глаза. История звучит именно так ужасно постыдно, как я и предполагала. — Стой, один раз? — даже вскидываю голову вверх, чтобы заглянуть в серьезные серые глаза. — Один раз? — неверяще переспрашиваю я.

— Все произошло слишком быстро и потом мы решили… или ты… что стоит немного притормозить события. Помнишь, я говорил тебе, как мы встретились на открытии дизайн-студии моих знакомых?

Я киваю, опуская подбородок на его грудь, но не отпускаю его взгляда.

— Оттуда мы поехали ко мне. И…

— Дальше я помню: свечи, тантрическая музыка, вино. И потом всё? Больше не…

— А потом мы притворились приличными людьми, которые сначала знакомятся по всем правилам, — выпускает вздох.

— Какая глупость! — цокаю я, снова упираясь щекой в его грудь. — Совершенно на меня не похоже, — тихо шепчу.

— Но тем не менее.

— И что дальше?

— А дальше тест.

— Ужасно, — горько шепчу я. — Я же просила рассказать что-нибудь хорошее! — возмущаюсь упавшему настроению.

— Это стало таковым. Через несколько дней, когда прошел первый шок. Не знаю, я просто представил себе эту жизнь. Вот как сейчас, — наклоняется к моей макушке и упирается в нее носом. — Когда мы просыпаемся вместе, смеемся, разговариваем. Ты бесконечно болтаешь и пьешь какао с зефирками. За соседней стенкой наш ребенок.

Собака. Уютный дом.

— Но дом и собака не наши, — напоминаю, оттаивая. Красивая картинка передается и мне, и я улыбаюсь.

— Но я мечтал.

— Хорошие мечты, — подтверждаю я. — Мне нравятся.

— Я сейчас скажу вещь, которую не должен, — спустя минуту тишины, говорит Миша.

Я задерживаю дыхание в ожидании. А я точно должна это слышать?

— Хотя нет, забудь, — утыкается носом в мою макушку.

— Говори давай, — прикусываю кожу на его груди.

— Все что ни делается — к лучшему, — очень тихо говорит он. — И это не честно по отношению к тебе и совершенно неправильно, но я рад, что так вышло.

— Это ты про мою травму?

— Угу, — выдыхает мне в волосы. — Знаю, не должен! — оправдывается он. — Но очень эгоистично рад, что появился шанс начать все сначала.

Я замираю в его объятиях, сраженная признанием. Испытываю противоречивые чувства: лёгкое негодование и абсурдное удовлетворение. Мне плохо без большого отрезка своей жизни в голове, но вспоминать не лучший период тоже не имею желания. Если бы можно было вернуть только лучшую часть — без зазрения совести отправила остальное в утиль. Но так не бывает. Поэтому в итоге… наверное, все действительно к лучшему. Хотя бы потому, что теперь в голове будут и эти прекрасные дни.

— Я понимаю, — шепчу, поднимаясь на локтях. И это понимание стараюсь вложить в свой утренний поцелуй.

— Такими темпами мы прикончим все продукты уже к вечеру, — я опираюсь на кухонную мойку и подгибаю одну из ног, как цапля. Дурацкая привычка.

— Думаю, на завтра хватит. И есть запас детского печенья, — шутит Миша, убирая со стола.

Кидаю взгляд на Марселя, с удовольствием обсасывающего свой десерт, сидя в детском кресле, и расплываюсь в улыбке.

— Я как раз собиралась напасть на него!

— Хорошо, что к тебе возвращается аппетит, — муж подходит ближе, ставит грязную посуду мне за спину и не отказывает себе в удовольствии задержаться ладонями на моей талии.

Даже сквозь рубашку его руки опаляют знакомым жаром. Я почти урчу, потому что, как голодная кошка в марте, снова хочу себе кота.

— Это все активная физическая нагрузка, — я немного подаюсь вперед и прикусываю его подбородок.

Колючий, зараза. Но от воспоминаний, как эта жесткая борода оставляла на мне красные отметины сегодня ночью, вновь ловлю стройный рой мурашек.

— Значит, нужно запастись продуктами, — Миша приклеивает свой жадный взгляд к моим губам, провоцируя лукавую улыбку.

— Мне нравится такая перспектива.

— Мне завтра нужно съездить в город, переговорить с заказчиком. Могу захватить вас с Марсом, пока буду занят, пройдетесь по магазинам.

— Ну уж нет. Я лучше тебя подожду, — поглаживаю ладонями его торс. Знаю, там, под плотной футболкой, крепкий такой заметно намечающийся пресс. Все-таки есть плюсы в муже-работяге.

— Уверена, что хочешь остаться тут одна на полдня? — собирает пальцами ткань моей рубашки, все больше оголяя бедра.

— Вообще, когда ты озвучил это, — уже тянусь к пуговке на его джинсах. — Нет, не хочу. Давай мы поедем с тобой.

— Марс смотрит, — шепотом мне на ушко напоминает муж, убирая ладонь со своего паха.

Упс, что-то я увлеклась. Но как тут устоять, когда уже открыла эту пачку печенья!

Для голодного сладкоежки слишком великий соблазн.

— Могу забросить вас в квартиру, пока съезжу на производство, а потом вместе поедем в магазин, закупимся на неделю, а лучше — на целый месяц, чтобы не было повода покидать этот дом, — он прикусывает мне мочку ушка, и я глупо хихикаю. Не знаю, от разбегающихся мурашек или от его предложения пожить отшельниками только для себя. Потому что картинки, наводнившие мой любящий фантазировать мозг очень яркие. И очень развратные.

— Прекрасный план.

Мы нехотя отлипаем друг от друга, я берусь за мытье посуды — самая необременительная часть домашних обязанностей, которую я с чувством долга взвалила на себя, раз уж все остальное делает муж. Миша вытаскивает Марса из стульчика и идет его умывать. Через полчаса мы все собираемся на улицу выгуливать Какао.

Сегодня морознее, чем вчера, возможно потому, что солнце благополучно скрылось за тяжелыми серыми тучами, которые бывают только в России. С неба валит крупный снег, заметая едва протоптанную дорогу, и прогулка выходит не долгой. Мне в кроссовки быстро набивается снег, а щеки начинает покалывать от пронизывающего ветра в лицо, и мы разворачиваемся к дому, не пройдя и половины вчерашнего пути.

Дома я сразу устраиваюсь у камина, грея заледеневшие ступни, Марсель отрубается, попав в спасительное тепло после пытки морозом. Миша укладывает его наверху в импровизированной кроватке из кресел и присоединяется ко мне на диване.

Мои ноги сразу оказываются в его теплых руках и парой отточенных массажных движений ему удается выбить у меня громкий стон.

— Боже, да ты кладезь зарытых талантов, — мычу я, устраиваясь на диване удобнее. — Дай угадаю, натренировался на моих беременных ступнях?

— Нет, — выпускает короткий смешок, продолжая творить какие-то чудеса со сводом стопы. — Ты категорически не позволяла себе слабости, а мне — проявлять участие. Все время твердила, что беременность — не болезнь. Скакала до последнего дня, единственное, что мне позволялось — помогать одевать тебе носочки.

Миша подносит мою ступню к лицу и оставляет поцелуй на высоком подъеме, будто говоря, какая это была честь для него, натягивать носочки. Меня пробирает спазмом от чувственного удовольствия. Господи, он нашел мою ахиллесову пяту, сейчас со мной можно делать что угодно.

— Не могу поверить, что отказывалась от такого, — с громким стоном выгибаюсь в пояснице, когда его зубы прикусывают большой палец, а пальцы скользят на щиколотку.

— Я много раз пытался тебя в этом убедить, — урчит муж, продолжая то сжимать меня до приятной боли, то нежно массировать до головокружения.

— Готова наверстать упущенное, — опускаюсь второй ступней на его ногу и начинаю путешествие вверх. — Проверим, могу ли я доставить тебе ответное удовольствие?

И все, что происходит на этом диване дальше больше похоже на грязную сексуальную фантазию фетишиста. И мне это чертовски, чертовски нравится.

— Хочешь что-нибудь посмотреть? — Миша держит меня в своих объятиях так крепко, что я и шелохнуться не могу. Узкий диван этому способствует.

Его влажный торс приклеен к моему, после нашего дикого марафона, и самое время пойти освежиться, воспользовавшись благами цивилизации, заботливо проведенной в этот дом его хозяином. Но, по правде сказать, мне не хочется. Мне лениво и уютно одновременно. Странно интимно оттого, что мы не спешим отдалиться друг от друга, прочертив границу одеждой или глупыми разговорами. Просто лежим.

Просто обнажены.

— Можно, — соглашаюсь продлить немного эту негу, где мы будем максимально близки и даже слова будут не к месту. Одеваться тоже не обязательно. — На чём?

— Я захватил ноутбук и роутер, — утыкается мне шею горячими губами.

— Как предусмотрительно, — покрываю его руку на своей талии.

— Придется встать.

— М-м-м, — недовольно мычу я. А потом еще раз, когда он поднимается, выпуская меня из объятий, потому что становится зябко.

— Я быстро.

Натягивает штаны, впрочем, не застегивая, что дает мне надежду, что это ненадолго, и выходит из гостиной. Я стягиваю со спинки дивана тонкий плед, служащий здесь скорее декоративным элементом, и прикрываюсь. Пока не пришел мой личный обогреватель.

— Что хочешь посмотреть? — Миша возвращается, ставит ноутбук на столик перед нами и подключает 3G-модем.

— Какой у тебя любимый фильм? — подпираю щеку ладонью, заглядывая за спину мужу.

— Аватар.

— Как предсказуемо, — фыркаю я. Он оборачивается. — Что?

— Ты уже это говорила, — улыбается он. — Знаю, ты не любишь этот фильм.

— Что-то не меняет даже амнезия, — смеюсь я.

— Выбор за тобой, — разворачивает ко мне экран ноутбука.

— А какой фильм люблю я? — лукаво прищурившись, спрашиваю у Миши.

Интересно, он пройдет этот тест?

— Тебе многие нравятся, — пожимает плечами. — Но мы не особо много смотрели вместе.

— Правда? Я думала, семейные пары только и занимаются тем, что по вечерам утыкаются в экраны.

— Мы не типичная семья, — просто объясняет он.

Как будто я уже не поняла.

— Так чем же мы тогда занимались? — мой голос опускается до игривых ноток, когда я протягиваю ногу и прохожусь пальчиками по мужской спине.

Миша поворачивается, перехватывает мою голень, и тянет меня на себя, так, что я буквально слетаю с дивана в его объятия. Он сажает меня к себе на колени, разворачивая из пледа, и утыкается носом в шею, собирая мои волосы сзади в охапку.

— Точно не этим, — хрипло выдыхает на мою разгоряченную кожу.

— Сколько упущенных возможностей, — с придыханием говорю я, потираясь о него всем телом.

— Мне все кажется, что у нас мало времени и нужно скорее все наверстать, — приглушенно говорит он.

— У нас куча, куча времени, — убеждаю его, поглаживая заросший затылок. — Ну или пока Марс не проснется, — смеюсь.

— Меня пугает завтрашний день, — признается он едва слышно.

— Переговоры с заказчиком?

— Нет, тот завтрашний день, в котором ты все вспомнишь, и мы откатимся назад.

Миша произносит каждое слово с таким чувством, что и меня сжимает от липкого страха. Я тоже боюсь, что все изменится. Но предпочитаю соврать ему, чтобы не утопать в этом неприятном чувстве, когда можно наслаждаться каждой минутой совершенно других ощущений.

— Мы туда уже не вернемся, — шепчу, целуя его в висок.

— Я люблю тебя, моя Мармеладка, — он вскидывает голову и заглядывает в мои глаза, нежно поглаживая по волосам.

В его взгляде столько неподдельной страсти и восхищения, что я не подвергаю сомнению сказанное, хотя всегда относилась к этому громкому слову скептически.

Просто Миша — это что-то большее, чем все, что было до него. Наверное, я сразу это почувствовала, еще полтора года назад, иначе Марселя и «нас» не было бы. Я обхватываю колючую — родную — щеку ладонью и вкладываю в это касание все, что чувствую сама: близость, которой не знала раньше. Я не могу признаться в большем просто потому, что для меня наш путь не такой длинный и наполненный событиями.

Но Миша все понимает. Одним движением он опрокидывает меня на спину и нависает сверху, чтобы продолжить шептать между поцелуями: люблю, люблю, люблю.

И, в конце концов, любит, любит, любит.

— И что, твой напарник сам не может встретиться с заказчиком? — мы садимся в машину, и я смачно зеваю.

На улице едва рассвело, а мы убийственно мало спали за последние сутки.

— Он столяр от бога, но разговоры не по его части, — объясняет Миша, пристегивая сзади автокресло с Марселем.

Еще одним виновником сегодняшней бессонной ночи.

— Ты дом запер? — спрашиваю, когда муж садится за руль.

— Дом запер, Какао покормил. Эй, а ты втягиваешься в роль жены, — он наклоняется ко мне и легким мазком касается губ.

— А ты с первого дня весьма убедителен в роли мужа, — урчу, задерживая ладонью его лицо.

— Лекарства выпила? — спрашивает серьезно.

— Вот про это я и говорю, — вздыхаю, выпуская его из плена.

Миша пристегивается и заводит машину.

— Может, сегодня вечером все же доберемся до киномарафона? — тоже пристегиваюсь.

— Обязательно.

— Кстати, это «В джазе только девушки».

— Что? — Миша не оборачивается, выруливая с подъездной дорожки.

— Мой любимый фильм. Старая добрая Мэрилин Монро и ее «упу-пи-ду».

— Никогда бы не подумал.

— Да брось. Классный юмор, американский дух двадцатых и бесподобная Мэрилин. Ничего подобного больше так и не сняли!

— Куда там «Аватару», и правда, — насмешливо говорит Миша. Кажется, у моего мужа прорезается сарказм. Чудеса. — Он же черно-белый!

— В этом и суть! — защищаю свой любимый фильм. — В те годы уже снимали на цветную пленку, но из-за сложностей в гриме — борода героев пробивалась сквозь толстый слой косметики, когда из них делали женщин — пришлось снимать на ч/б. И знаешь что? Обожаю ч/б, — эмоционально выдаю я. — Краски никогда не передадут то, что могут сказать тени!

Миша кидает мимолетный взгляд на меня и снова возвращает его дороге.

— Что?

— Ничего. Просто мне нравится, когда ты говоришь так.

— Как?

— Увлеченно. Мне сразу вспоминается наша первая встреча.

— Странно, это одна из тех вещей, что мужчин непременно начинает раздражать через пару недель.

Так я решила, поэтому более пары недель обычно и не задерживаюсь.

— Только не меня, — его губы разъезжаются в белозубой улыбке, и я тоже улыбаюсь.

По салону разносится звук входящего сообщения.

— О, связь появилась.

Телефон в его кармане пиликает еще раз, а через секунду снова.

— Не посмотришь? — интересуюсь у сосредоточенного на дороге мужчины.

— Да нет, это обычные оповещения. Тем более сейчас на шоссе выедем.

Как раз в этот момент сосны, окружающие проселочную дорогу, раздвигаются, и наша машина ныряет в поток других автомобилей.

Миша не лихачит, соблюдает скоростной режим и от этого нравится мне еще больше. Если по дороге сюда мне казалось, что он раздражающе медлителен, то сейчас я вижу картину под другим углом: он заботится о нашей безопасности. Моей и сына. И это проявляется во всем: в его постоянном контроле, мягком наставничестве и даже желанием слушать меня, когда я говорю. Даже не думала, что мужчины с таким твердым плечом существуют.

В приливе незнакомых мне чувств, накрываю ладонь Миши на рычаге переключения скоростей своей рукой. Он тут же сжимает мои пальцы и больше не отпускает. Из проигрывателя звучит какая-то ненавязчивая мелодия, сменяясь знакомой более ритмичной, и я начинаю подпевать. Когда Миша переключает скорость, моя рука движется за его и это вызывает необычное ощущение партнерства.

Мы действительно пара, со всеми этими «рука в руке» и «разговоры ночи напролет». И не только разговоры, слава богу.

Удивительно, но теперь, спустя всего несколько дней после пробуждения, эта мысль не кажется мне безумной. Скорее наоборот, логичной. Да. Если я и могла сделать такое со своей жизнью, то только ради такого человека, как мой йети-муж.

— Отнесешь Марса наверх? — спрашиваю, когда машина паркуется на стоянке перед домом.

— Конечно.

Миша глушит автомобиль, отстегивает ремень и выходит. Я выбираюсь следом.

Оглядываю злополучную площадку, которую сейчас наводнили мамаши с детьми и мысленно содрогаюсь. Нет, все-таки эти каменные джунгли не идут ни в какое сравнение с нашим временным убежищем в лесу. Я не представляю себя среди этого инородного мне племени. Хотя вполне себе уже представляю матерью.

— Ты скоро вернешься? — спрашиваю мужа, обходя машину.

— Через пару часов, — перекидывает автокресло со спящим Марсом в другую руку, закрывает машину и обнимает меня за плечи, прижимая к себе. — Собери пока еще вещей. Особенно удели внимание тому, что я буду снимать с тебя последним, — шепчет мне на ухо.

— Ты о чем-то очень тонком и кружевном? — смеюсь, опоясывая его талию.

— О чем-то очень сексуальном, — низко говорит он, открывая дверь подъезда.

Мы вваливаемся в лифт раздражающе хихикающей парочкой. Именно такой, которая способна довести до сахарной комы любого, кто окажется невольным свидетелем нашей приторности. И пока табло отмеряет этажи красными цифрами, успеваем раззадорить друг друга поцелуями. Неторопливыми и тягучими, морозно-разгоряченными и очень томительными.

— У тебя ключи близко? — спрашивает Миша, подталкивая меня к нашей квартире.

— Ага, — лезу в карман пуховика. — Я открою.

Муж ставит автокресло на пол, прижимается ко мне сзади и нагло прикусывает ухо, пользуясь тем, что я без шапки.

— У меня есть немного времени, может, пока Марсель спит… — соблазнительно предлагает он, пока я пытаюсь вставить ключ в замочную скважину.

Он снова прикусывает мочку уха, я громко смеюсь. Пытаюсь отвертеться от его слюнявого рта, потому что это очень-очень щекотно, когда дверь перед нами распахивается сама.

На пороге стоит сестра.

Первое мгновение меня затапливает безграничная радость от родного лица.

Сердце ускоряется и громко пробивает грудную клетку. Второе — непонятная мне нервозность, потому что у Машки очень встревоженный вид и красные глаза. Она плакала, а я никогда не могла не перенимать ее боль на себя. И только после приходит то, чего я ждала целую неделю: лавиной меня штурмуют воспоминания.

Кадр за кадром, одна болезненная вспышка за другой. Целая жизнь за несколько ужасных, отвратительных, выворачивающих наизнанку мгновений. О, господи.

Господи, господи, господи.

— Марина, где тебя черти носили?! — Машка влетает в мои объятия и крепко стискивает.

Голос сестры бьет по мозгам похлеще злосчастного турника, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Не только мою.

Я кидаю взгляд через плечо сестры на Мишу и болезненно морщусь. Он еще не понял. Он ничего не понял.

Боже, что же мы натворили.

Неделю назад

Самолет взмывает в небо, оставляя взлетную полосу далеко позади.

Я привычно отсчитываю секунды, пока мы набираем высоту, и не свожу взгляд от отдаляющейся земли. Это успокаивает.

Хотя полностью напряжение все же не отпускает, и дело сегодня вовсе не в страхе полетов — я с ним удачно борюсь — а в грызущем чувстве беспокойства.

Необоснованного, конечно. Я все верчу в руках телефон, хотя знаю, что режим «в полете» сделал меня недоступной. Но не могу выпустить его из рук и расслабиться, словно вот-вот меня ждет важное сообщение.

Сама себя ругаю за этот идиотизм, но продолжаю крепко сжимать телефон вплоть до момента, когда начинается раздача напитков и ужина. И даже после продолжаю сверлить темный экран взглядом, словно он способен ожить в любой момент.

К концу долго и утомительно перелета я заглушаю иррациональную тревожность мыслями о предстоящей работе и совсем успокаиваюсь. Марина — взрослый человек с подробной инструкцией и телефонами экстренной связи на руках. Марс вполне спокойный ребенок. А я слишком мнительная мать.

Знала, что такой и буду, в конце концов, после бабушки — я была главным воспитателем для себя самой и сестры, а потом с непреклонной жертвенностью несла на своих плечах и заботу о беспомощном Славе. Весь парадокс моей привязанности к нему, как к объекту, который позволял мне проявлять свою нерастраченную материнскую энергию, дошел до меня только с появлением сына. Наверное, я умею любить только тех, кто во мне нуждается. И, наверное, поэтому, хороший во всех отношения, но совершенно состоявшийся Миша, так и не смог занять в моем сердце места. У нас слишком разные потребности в партнере.

А Слава… Ужасный, капризный взрослый ребенок, бездушный эгоист и последний мудак — так там и остался. Вопреки любой логике и фактам, назло здравому смыслу.

Меня отпустило от той дикой боли предательства, после его измены, но так до конца и не выпустило из тех созависимых отношений. Может, правы те, кто говорят, что первая любовь остается с нами навсегда, а может, я из тех, кому непременно нужно страдать, потому что счастья в тех отношениях было — ровно на первые два года из семи. А может, я просто однолюб и в моем сердце есть место ровно на одного мужчину.

И теперь там — Марсель.

Я улыбаюсь, вспоминая радостную улыбку, которую любит дарить мне сын, когда просыпается, его большие чистые глазки, смотрящие на меня с абсолютной любовью и его запах — родной и сладкий. Это лучший ребенок на свете. Я осознаю, что так говорит каждая мать, но совершенно здраво понимаю, что это не переизбыток гормонов или состояние измененного сознания после родов, просто я так долго его ждала. Кажется — с самого детства, когда пеленала кукол, пока Маринка играла в войнушку с соседскими мальчишками, и когда старательно изображала старшую сестру, стоило ей накосячить или заболеть, хотя у нас разница в каких-то восемь минут. С появлением Марселя я словно стала самой собой, цельной и спокойной.

Теперь я точно знаю ради чего живу, ради кого стараюсь, теперь я снова не одинока, как в то время, когда мы с сестрой были вместе каждую минуту, не разлучаясь ни на шаг.

Мне необходимо это ощущение, так же остро, как ей — свобода.

Шасси касается доминиканской земли и самолет оглушают громкие хлопки радостных пассажиров. С вероятностью в девяносто девять процентов все они приехали сюда отдыхать, спасаясь от депрессивной холодной столицы в разгаре здешнего сезона. Тогда как мне предстоит большей частью погрузится в рабочий процесс, проверяя предоставляемый сервис, экскурсионную и развлекательную программы для русскоговорящих туристов. Необычный функционал моих обязанностей обусловлен тем, что деятельность агентство, в котором я работаю, направлена на премиум сегмент, а значит, в подборке предлагаемых нами туров только лучшие отели.

На звание которого претендует и недавно открывшийся эко-отель из сети знаменитого Иберостар Пунта Кана.

Здание аэропорта заливает жарким солнцем, и я расстегиваю пиджак, наброшенный в прохладном салоне. Пуховик свернут подушкой подмышкой, шапка и все атрибуты зимы глубоко запрятаны в чемодан. Воздух сухой и разогретый, приятно ласкает не привычную к прямым солнечным лучам кожу. Мои попытки поддержать забытый загар с помощью солярия сейчас кажутся глупыми, потому что удовольствия от этого, словно от заменителя сахара — только для диабетиков. И только подставив лицо настоящему солнцу, чувствуешь прилив неподдельного счастья.

Выключаю режим полета и телефон тут же засыпает уведомлениями о входящих звонках. Моя недолгая и тщательно организованная радость от встречи с летом тут же стирается. Пропущенные звонки от Марины, едва я взлетела, ни о чем хорошем говорить не могут. Я нажимаю «вызов» и слушаю сначала сообщение оператора о диком роуминге, в котором я хочу осуществить звонок, и лишь потом — о том, что телефон абонента недоступен. Подавляя первые панические нотки, сразу пытаюсь представить зачем могла понадобиться сестре так быстро и срочно, и успокаиваю себя банальным выводом: она забыла, когда у меня вылет и просто хотела успеть что-то спросить. А то, что сейчас она недоступна — еще логичнее, потому что сейчас в Москве раннее утро, а поставить на ночь заряжаться телефон — вообще не в ее стиле.

И все же со временем тревога лишь разрастается. В этот день в сети она так и не появляется. Спустя сутки от нее высвечивается еще один пропущенный, и когда я пытаюсь перезвонить — телефон снова недоступен. Я набираю ей снова и снова, раз за разом, в течение трех дней, четырех, пяти, что нахожусь между адом и землей, сгорая в тревоге, не в силах обменять обратный билет и оказаться дома.

Решаюсь набрать Мише только в финальной стадии паники — на пятый день, но он, какого-то черта тоже оказывается недоступным. Хотя уже готова пуститься в долгие объяснения, какого черта оставила нашего сына с совершенно безалаберным и ненадежным человеком, не поставив его в известность. Все что угодно, лишь бы он тут же, прямо сейчас поехал и проверил, все ли в порядке. Но он оказывается так же далек, как и Марина. Вне моего доступа, а значит, не в силах унять разрастающийся ужас.

Я предпринимаю попытки связаться то с ним, то с сестрой весь путь до аэропорта и сразу же при приземлении в Москве, надеясь на то, что так некрасиво со мной пошутил оператор, не пожелавший наживиться на горе-туристе. Но нет, причина того, почему эти оба все также недоступны для меня вовсе не в разделяющих нас континентах. Причина в чем-то гораздо более страшном.

Мысленно поторапливая такси, а затем и чертов лифт в собственном доме, я влетаю в квартиру. Надежда, что глупость моей сестры распространяется только на ее наплевательское отношение к моему психологическому здоровью и заряд собственного телефона, тает в ту же минуту, как я понимаю, что дома — никого.

Сердце ускоренно стучит, разгоняя панику по венам, как кислород по крови. Вся сдерживаемая в окружении чужих стен агония выплескивается наружу в непрекращающуюся истерию. Я не могу мыслить здраво, не могу успокоиться и дать себе время подумать и найти ответы на миллион роящихся в голове вопросов.

Моего ребенка нет.

Более глубоко ужаса я никогда не испытывала.

Сейчас

— Надолго останешься? — шепотом спрашивает сестра.

Марсель уже спит, а сама Машка тихонько раскладывает диван в детской комнате.

— Пока не знаю, — нервно грызу ноготь, наблюдая за ней. — Слушай, мне неудобно, не хочу занимать твою кровать, — кидаю ей в спину.

«И так уже заняла твоего мужа».

— Да брось, я все равно не хочу отходить от Марса ни на секунду. К тому же он точно проснется ночью на кормление, — достает из дивана постельное белье и застилает. Очевидно, это спальное место частенько использовалось раньше.

— Ну как знаешь, — бурчу себе под нос.

Боже, добродушие моей сестры меня убивает. И то, что она такая заботливая — тоже. Отдала мне свою огромную кровать, накормила ужином, с легкой руки простила все седые по моей причине волосы и даже, оказывается, перестирала все мои вещи из чемодана, пока находилась тут в нервном припадке. И совесть не позволила мне ранить ее хоть на йоту. Каким бы бывшим не был ее муж или путь в ту сторону для них двоих, эта голая правда только разрушит между ними всё окончательно. А быть настолько эгоистичной, чтобы облегчить душу, но окончательно лишить Марселя отца — я не могу.

Я не настолько наивна, чтобы полагать, что они снова сойдутся — теперь как никогда очевидно, что этих двоих свела насмешка судьбы и одна дурная ночь с последствиями. Но узнай Машка, как ее муж развлекался со мной, думая, что я — это она, он навсегда потеряет в ее глазах уважение. Даже если я буду очень убедительна и объясню, как сама его соблазняла. Успешно и трижды.

Черт.

Иду в комнату, где мои фотографии уже украшают стену напротив постели.

Должна признаться, это немного оживило пространство. Если лечь в кровать, то словно попадаешь в аллею памяти, глядя прямо на них прежде, чем твои глаза закроются. Беру телефон с прикроватной тумбочки, Машка и здесь позаботилась обо мне и зарядила его, когда нашла, и проверяю мессенджеры, а затем и сообщения.

Ожидаемо, умный провайдер прислал оповещение о несколько пропущенных с греческого номера, пока телефон был в ауте.

То ли Никос очухался, то ли мой Кенни, наконец, готов вернуться к мамочке.

В любом случае, нужно взять билет на ближайшее время, забрать фотоаппарат и спланировать дальнейший маршрут. Пора возвращаться к работе и своей настоящей жизни. Но как вернуться к прежней жизни, когда ты совсем не чувствуешь себя прежней?

Выключаю экран и, не выпуская телефон из рук, сворачиваюсь под одеялом.

Самое верное решение сейчас — просто заснуть. Но это непосильная задача для человека, чей мозг спал почти неделю и сейчас, возбужденный от наплывов памяти, сгорает в агонии.

Я сгораю в агонии.

Колючий поцелуй в шею, влажный — на груди. Горячее сильное тело надо мной, как мраморная статуя — совершенное в своем мужском великолепии, гладкое и мускулистое. Требующее, чтобы его захватили в плен рук и ног. Туманный взгляд цепляет и не отпускает мой собственный, каждую чертову минуту идеальных, сжигающих клетки дотла движений…

Низ живота сводит знакомым спазмом, и я рвано выпускаю воздух из легких.

Это же просто секс. Какого черта меня так держит?

Переворачиваюсь лицом к окну и вглядываюсь в кромешную тьму улицы. Она не совсем непроглядная, во дворе спального района такой быть и не может, особенно с хорошо работающими коммунальными службами, обеспечивающими освещение приподъездной территории. Совсем не так, как в лесу.

Я прикрываю глаза, пытаясь переключиться на виды зимнего леса, освещенную тусклым солнцем пешую тропу между соснами и собаку, выделяющуюся кремовым пятном на снегу. Но все это не помогает заснуть, потому что какого-то черта в видения врывается мягкая шкура медведя и камин, пляшущий огнем в зрачках мужчины.

Зараза.

Кажется, я лежу очень долго. Смотрю в окно, на потолок, на едва различимые в темноте фотографии из моей жизни. Но когда беру телефон — на нем по-прежнему нет и полуночи. Залезаю в галерею фотографий и убеждаюсь, что сделала очень много фотографий племянника по приезду, но какого-то черта не поняла, что все они из одного дня, когда исследовала свою жизнь после больницы. Наверное потому, что не захотела лезть дальше первого десятка однотипных кадров с пухлощеким младенцем.

Сейчас же я с нескрываемым удовольствием рассматриваю Марселя в его естественной среде обитания. Это не самый красивый младенец в мире — все же у него слишком большая голова — но он чертовски фотогеничен. И если форма головы у него в отца, то дар получаться на фотографии самым очаровательным младенцем в мире — явно в нашу с Машкой породу.

Пожалуй, его снимки отлично уйдут на рынке рекламы и журналов узкой направленности. Если Машка разрешит, я сделаю ее сына звездой.

Жаль, что самые лучшие кадры остались на чужом телефоне.

Я тяжело и раздраженно вздыхаю, потому что мысли опять вернулись туда, откуда я пыталась их прогнать поганой метлой. К тому, из-за кого я теперь долго не смогу спать.

Я залезаю в телефонную книгу и пролистываю до контакта «М. муж», где первая М была вовсе не принадлежность к сестре, а яркая такая характеристика. Тогда мне показалось это смешным, навесить на него ярлык, зная только со слов сестры. Но теперь, когда я прожила с ним свою новую короткую жизнь, очевидно, что Миша совсем не «М». Совсем-совсем.

И это делает только хуже!

Палец замирает над значком трубки. Кажется логичным позвонить ему и договориться о показаниях. Не хочу, чтобы его загрызла совесть, и он потопил себя никому не нужными откровениями в каком-нибудь разговоре с сестрой. С матерью его ребенка. С его женой.

Боже.

Нет, отвратительная идея. Не нужно нам больше разговаривать. И встречаться не нужно. Самое правильное решение поступить так, как я всегда поступаю: сесть на самолет, помахать земле, на которой со мной случилось так много ярких приключений — горячих, умопомрачительных, ужасающих — и перевернуть этот лист. Все забывается. Время, работа, новый континент и люди способны затереть любые пережитые ранее эмоции.

Хотя одно лаконичное смс вреда не нанесет.

Я залезаю в вотсап, нахожу нужный контакт и зависаю на его фотографии. Потому что это просто бездушная аватарка, никакого лохматого йети, никаких серых глаз, только бездушный кругляшок с белым силуэтом. Ничего мне не оставит.

Нажимаю «набрать сообщение» и в этот момент в квартире раздается звонок входной двери.

Сердце подскакивает к горлу, обрадованное раньше времени. Я его успокаиваю: вряд ли это он. Даже лучше, если это не он!

Но, когда сестра проходит по коридору, тихо ругаясь, что кто-то заявился в такое время, и открывает дверь, звучит знакомое низкое «Маруся».

И я уже не могу остановить сжимающий грудную клетку спазм и чертовы мурашки.

Я вскакиваю с постели прежде, чем понимаю, как это глупо. Он пришел к ней.

Скорее всего — каяться. Оседаю обратно на кровать и приглаживаю волосы, успокаивая свое рвущееся сердце. Розовой пакле срочно нужен хороший шампунь. А мне билеты до Греции.

Пытаюсь вслушаться в их разговор, но все слова тонут в ударах моего сердца, грохочущих шумом в ушах. Она впустила его? Он уже стоит на коленях?

Бредовая картинка того, как Миша исповедуется моей сестре с наших общих грехах буквально вводит в бешенство. Он ведь реально настолько благородный, что даже до утра ждать не стал.

Я должна его остановить!

Вылетаю в коридор, цепляя пальцем дверной косяк и негромко шиплю от боли.

Черт, эти мои эмоциональные порывы еще ни разу до добра не доводили. Сгибаюсь пополам, захватывая ногу пальцами и растираю ушиб. Вспышка боли почти сразу проходит, и я выпрямляюсь, чтобы тут же столкнуться хмурым взглядом мужчины в дверях.

Это тот самый взгляд йети-лесоруба, не зная причину которого можно запросто подумать, что тебя сейчас повезут закапывать в лес. И очень легко представить, что только мне он понятен, а потому, совершенно не страшен. Но я слишком много на себя беру.

Прислоняюсь к стене напротив двери, поправляю сползшую с плеча лямку сорочки и делаю глубокий вдох. Миша в метре от меня, между нами сестра, но кажется, он так близко, что может услышать мой выбивающий чечетку пульс.

— Я привез тебе лекарства, — говорит он наконец. Говорит мне. Его голос тихий и вкрадчивый настолько, что приходится практически читать по губам.

Прекрасным губам.

— Ты ездил в дом? — спрашиваю, забирая пакет, который какого-то дьявола держит сестра.

— Нужно было забрать Какао… — засовывает руки в карман куртки. — И вещи, — отпускает мой взгляд и теперь рассматривает собственные ботинки.

— Спасибо, это очень… — я закрываю рот, не зная, как продолжить. Мило? Нет, это чертовски круто, что он вообще об этом подумал. Подумал обо мне, о собаке, о вещах, когда проще было зайти в какой-нибудь бар и напиться до потери памяти, после всего, что он сегодня выяснил.

Видит бог, я бы поступила именно так, если бы не разговор с сестрой и дурацкая травма, отвлекающая меня головной болью.

— Не надо было так мчать, мог привезти и завтра, это же не горит, да? — поворачивается ко мне сестра.

Горит, всё горит, Маш.

— Мы уже легли спать, так что…

— Я ей рассказала, — игнорирую сестру и обращаюсь к Мише. От моих слов он резко вскидывает голову и упирает в меня взгляд. На дне серых омутов пляшут панические нотки. Боже, он реально боится. Боится этого, но все же явился сюда. А может, пришел как раз, чтобы попросить ничего ей не рассказывать.

— Да, — кивает головой Машка. — Спасибо, что позаботился о ней, — кладет руку ему на рукав куртки в таком собственническом жесте… — Хотя вышло забавно, да?

Странно, что ты нас спутал, — улыбается.

— Странно… — повторяет за ней, словно пробуя это слово на вкус. И оно ему не нравится, оно горчит, поэтому он болезненно морщится.

— Черт, кажется, Марсель проснулся, — цокает Машка. — Разбудили, — кидает на меня недовольный взгляд и быстрым шагом идет в детскую.

Мы с моим недавним мужем остаемся одни.

— Рассказала? — хрипло спрашивает он.

— Не беспокойся, не все, — деланно равнодушно пожимаю плечами. — Только суть.

Удар, амнезия, как все приняли меня за нее, включая тебя. Никаких… подробностей, — вызывающе смотрю ему в глаза, он обращает глаза к потолку и тяжело выпускает воздух.

Очевидно, от облегчения.

— Как это вообще произошло? — шепотом спрашивает у штукатурки.

— Идиотское стечение обстоятельств, — повторяю ту же фразу, которой все объяснила сестре.

— Мне нужно… можно с тобой поговорить? — возвращает взгляд мне. И что это за взгляд!

Совсем не тот, что ожидаешь увидеть. Горячий, обжигающий кожу, которой касается.

— Мы и так говорим, — обнимаю себя за плечи, которые выдают меня мурашками.

— Нет, — смотрит в сторону детской комнаты, где скрылась сестра, а потом снова на меня. — Давай выйдем, — кивает на дверь.

Я молчаливо соглашаюсь. Да, стоит убедиться, что он все понял. Миша открывает входную дверь, шагает в подъезд, я вытягиваю из шкафа пуховик и набрасываю на плечи. Вставляю босые ноги в кроссовки и выхожу вслед за ним, тихо прикрывая за нами.

На лестничной клетке прохладно, и я тут же зябко ежусь, укутываясь в пуховик плотнее.

Миша стоит напротив и сверлит меня неуютным взглядом. Как незнакомку. Это что-то новенькое. Для меня ничего не изменилось — он все тот же прекрасный муж, которым я его успела узнать, просто теперь с поправочкой «не мой». Для него же, изменилось решительно все.

— Объясни мне. Я хочу… мне нужно знать, — начинает именно так, как я и предполагала.

— Что именно ты хочешь узнать?

— Как ты оказалась на ее месте? Где была Маруся?

От ласкового прозвища, которым он звал меня, и которое так меня раздражало, теперь веет разочарованием. Это ее имя. Не мое. И чувства, вложенные в него тоже — все ее.

— Маша поехала в командировку, попросила меня приехать и посидеть с Марсом пока ее не будет. Да близнеца одинаковых с лица и все такое, — пытаюсь пошутить и даже изобразить улыбку на онемевшем лице. Но это не работает. Ни для немигающего мужчины напротив, ни для меня в нервном ознобе. — Чтобы Марселю было комфортнее.

— Не понимаю, почему она ничего мне не сказала, почему не предупредила?..

— О том, что мы близняшки? — сверлю его провокационным взглядом.

— О том, что уедет! И что вы идентичны, как под копирку, да, — наконец, переходит из сдержанного равнодушия в эмоциональную тираду.

Теперь я «почти улыбаюсь» по-настоящему. С таким Мишей иметь дело приятнее, чем с холодным замкнутым йети.

— Отличный вопрос, — поддеваю его.

Может, с помощью еще парочки он откроет глаза и увидит всю картину, как она есть, а не то, как он ее себе придумал?

— Что? — недоуменно переспрашивает Миша, снова одаривая меня своим взглядом.

— Да ничего, — складывая руки в карманы, продолжая держать на лице равнодушную полуулыбку. — Отличная у вас семья, говорю. Полное доверие, близость и взаимопонимание. Настолько, что ты во мне усмотрел её, — киваю на дверь квартиры, за которой сестра укачивает его ребенка.

«Его ребенка. Его жена» — повторяю себе как мантру.

Миша стискивает зубы до такой степени, что колючие щеки ходят ходуном. На больное надавила, да. Бессердечная зараза, которая не щадит его чувства. Но это оттого, что мне какого-то черта не все равно.

— Когда ты вспомнила? — почти шепотом спрашивает он.

— Как только она открыла нам дверь. Когда дошло до тебя?

— Минутой позже.

Мы замолкаем, каждый купаясь в своих чувствах. Да, мне тоже надсадно и тяжело, я ведь погрузилась в эту новую жизнь и мне в ней понравилось. Хотя не должно было, не должно.

— Поверить не могу, — ломко говорит Миша. — Все еще не могу поверить.

Опирается плечом на оштукатуренную стену подъезда и уводит взгляд себе под ноги. Потерянный, отрешенный, осунувшийся всего за полдня до неузнаваемости.

— Послушай, не обязательно ей говорить, — говорю через силу. Он же это хочет слышать, да? То, что снимет с него груз? — Оставим эту полуправду: ты перепутал, мы немного поиграли в вашу обычную семью. Кому станет лучше, если мы выложим ей все подробности?

Миша снова молчит, я даже не понимаю, слышит ли он мои доводы. Поэтому делаю шаг к нему, сокращая ту дистанцию, что мы оба установили. И заговариваю снова, глядя прямо в его лицо.

— Я была в больнице, потом ты забрал меня домой. Помог с ребенком и бытом.

Отвез на несколько дней на природу. Мы много гуляли, спали отдельно, играли с Марселем. Выходные закончились, и мы вернулись. Это всё.

Лицо Миши не меняет отрешенного выражения. Он все так же неподвижно стоит, словно застывший в моменте, словно с грузом мыслей в голове и на плечах. Мне отчаянно хочется протянуть руки и заключить его колючие щеки в свои ладони. Развернуть лицо так, чтобы его туманные глаза встретились с моими, увидеть в них жизнь. Но поскольку права на это я не имею, просто кладу руку на его предплечье, привлекая внимание. В голове мелькает мысль, что этот жест в точности повторил движение сестры, и я тут же одергиваю ладонь. Слишком много совпадений. Слишком много ее во мне.

— Понимаешь? — немного нагибаюсь, чтобы поймать его взгляд, теперь переместившийся на мою руку.

— Да, — хрипло выдыхает он.

И смотрит. Теперь точно смотрит на меня.

Легкие снова сжимает от раздавшегося в размерах сердца. Оно барабанит по ребрам и тревожит желудок. Так глупо. Может это последствия сотрясения?

— Значит, договорились? — проглатываю слова.

— О чем? Забыть, что случилось или притвориться, что ничего и не было?

— Выбирай любой вариант, — легкомысленно взмахиваю рукой.

— Это все неправильно, — сводит густые брови.

— Отталкиваемся от того, что есть, — раздраженно парирую.

Наш перекрестный взгляд только накаляет атмосферу. Не знаю, что он высматривает в моих глазах, но я перестаю дрожать, хотя обнаженные ноги все еще леденеют от сквозняка на лестничной клетке. Так мне становится жарко.

— Боже, вы так похожи, — наконец, шевелятся его губы.

— Это неправда, — морщусь.

Отчего-то из его уст эта заезженная фраза звучит неприятно. Она скребет внутренности и рождает протест, хотя всю жизнь я наслаждалась тем, что в мире есть еще одна я.

— Правда. Всё в тебе… только волосы, — его пальцы взмывают вверх и цепляют одну розовую прядь. — Даже шрам…

— Какой шрам? — еле ворочаю языком, завороженная тем, как пружинит локон, когда он его отпускает, и от близости его кожи. Шершавой, натруженной.

— Здесь, — знакомая рука распахивает пуховик и скользит к животу, почти соприкасаясь с тонкой тканью сорочки.

Я вспыхиваю от отголоска ощущений его губ там, внизу. Тягучий жар растекается по телу, электризуя кожу. Как же он целовал…

— Ты подумал… — прикрываю глаза, смаргивая воспоминание.

— Было кесарево, ты знала? — его ладонь опадает, так и не прикоснувшись ко мне.

— Это от аппендицита, — объясняю я. — Разве они похожи?

— Я никогда не видел тот, но почему-то подумал…

Боже, что за отвратительная минута. Какой чудовищный момент. Он боготворил меня, мое тело, считая, что оно её. Все эти восхитительные минуты близости были посвящены ей.

— Что ж, теперь ты знаешь, что мы совсем не похожи, — отступаю от него на шаг, запахивая пуховик и свое сердце.

Всегда говорила себе, что его нужно держать закрытым и сама же нарушила собственное правило, за что и поплатилась.

— На самом деле, похожи даже больше, чем ты думаешь, — усмехается он.

— Ты совсем меня не знаешь, — резко обрываю его.

«И её» — добавляю мысленно.

— Да, ты права, — отступает, снова становясь отстраненным. — И что теперь?

Будем избегать друг друга? Какой идиотизм, — проходится ладонью по щеке, устало ее растирая.

— Это излишнее, я скоро уеду.

— Ах да, ты же живешь где-то в Италии?

И почему все так считают?

— В Греции. Да, у меня там… работа.

— Ясно. Маруся говорила, да. Ты фотожурналист. Теперь понятно, почему ты все снимала…

— И парень, — зачем-то мстительно добавляю. Наверное, чтобы сжечь мосты.

Они ярко горят во взгляде напротив.

— Кенни?

— Что?

— Ты как-то спрашивала про него, — сверлит взглядом.

— Нет, Кенни — это фотоаппарат, я не могла его найти. Никос. Его зовут Никос.

И хотя Никос в прошлом, теперь кажется, что очень далеком, это имя подливает масла в огонь, охвативший наш мост. И это хорошо. Отлично. На таком фоне очень красиво уходить в закат.

— Понятно, — кивает Миша. — И скоро ты уезжаешь?

— Да. Как только возьму билеты.

— Хорошо, — продолжает согласно кивать.

Ему хорошо, правда? А мне хреново. Очень. До слез.

Но чем мне хуже, тем ярче я улыбаюсь — это же закон сильных и независимых. А я именно такая. Снова буду ей. Поэтому я раздвигаю губы в белозубой улыбке и говорю самые лживые слова на свете:

— Жду не дождусь, когда вернусь к прежней жизни.

— Могу представить, — сухо отвечает он. Отрывается от стены и добавляет. — Скажи Марусе, что я ей позвоню.

— Да, хорошо, — теперь киваю я, отступая к самой квартире, кладу пальцы на дверную ручку.

Это первый шаг к логическому прощанию.

— Я пойду, — делает спиной шаг к лифту.

Это второй.

— Пока, Миш.

— Прощай, Марина.

Его низкий и безэмоциональный голос никак не окрашивает мое имя, но произнесенное им впервые, все равно колет шипом в груди.

Это первый и последний раз.

Эти удаляющиеся тяжелые шаги по лестничной клетке, этот хлопок металлической двери, отделяющий нас с ним — всё в последний раз. То, как дерёт меня изнутри — первый.

Но я сделаю его последним.

— Мих, распаковал сейчас опоры для столов, вместо 114-ых матовых, пришли глянец, чё делать?

— М? — отрываю взгляд от экрана телефона, который кручу в руках последние полчаса и смотрю на напарника.

— Говорю, что с глянцем делать?

— Ставь, — отмахиваюсь.

— Куда ставить, ёпта? — возмущается. — Половина уже матовых установлены.

— Не глуми голову, а? — прячу трубку в карман джинс и выхожу из мастерской.

Голова действительно захламлена и весь рабочий процесс проходит мимо.

Хорошо, что Андрюха держит руку на пульсе.

Позади хлопает дверь, я останавливаюсь возле машины, не решаясь в нее сесть.

Все нутро кричит, что нужно ехать, но, как только задаю себе вопрос «зачем?», доводы тут же испаряются. Не за чем. Все было сказано вчера.

Но идиотское состояние незавершенности буквально разрывает на части и голову, и грудь. Меня что-то терзает, какая-то мысль, подобно занозе, забралась под кожу и саднит, а ее никак не вытащить наружу.

— Мих, все в порядке? — Андрюха выходит следом и останавливается возле импровизированной курилки.

— Да.

Щелкаю сигналкой и разблокирую машину. Неосознанно. Рука тянется к ручке, меня рвет туда, но я знаю, что не поеду. Щелкаю еще раз и двери блокируются.

— Нет, — разворачиваюсь к другу.

— Это я уже понял, — подносит к лицу зажигалку и подкуривает. — Моя собака после целого дня взаперти выглядит лучше, чем ты сейчас.

— Ну спасибо.

— Что, твоя опять нервы крутит?

— Да нет, — хотя да, крутит. Но не моя, которая моя. Чужая.

— Да у тебя на роже все написано, сколько жил она тебе вытащила уже. Вот поэтому я и не женат, — самодовольно выпускает дым изо рта.

— Маруся здесь ни при чем.

— Да рассказывай. Ты как женился, я еще ни разу твою рожу довольной не видел.

Неужели?

— Чё, разводиться не надумал? — подливает масла в огонь.

— Нет, — качаю головой.

— Ну и дурак. Ночуешь то тут как бомж, то у матери, как малолетка, все ждешь, что позовет. Давно бы хату снял или вон, дом отгрохал, участок твой так и стоит — кладбище надежд, тьфу, — тушит окурок о металлический бак и воинственно складывает руки на груди. — Вон, ща снег растает, можно фундамент заливать, за лето в две руки конструкцию отгрохаем…

— Не время сейчас, — прислоняюсь к машине и закладываю руки в карманы.

Холодный февральский ветер забирается за ворот распахнутой парки и напоминает, как я заледенел.

До самого дна.

— Ты уже второй год это талдычишь. И все из-за бабы.

— Не бабы, а жены.

— Да она тебе такая же жена, как и я. Только в юбке и с претензиями.

— Так, давай закругляться с этим разговором, — обрываю напарника, который пусть и самый близкий друг, но лезет не в свое дело.

Отрываюсь от машины и снова иду в цех. Нужно себя чем-то занять, кажется, там ошибка в маркировке подстольев? Все лучше, чем бесконечно возвращаться к фотографиям в галерее и самобичеванию.

— А я еще не все сказал, — Андрюха следует за мной. — Если бабы — зло, то твоя — их предводитель. Такого мужика в тряпку превратила.

Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь к другу. Чувствую, как закипаю изнутри. Он любого человека выбесить может, но не думал, что когда-то будет оттачивать мастерство на мне.

— Что, вмазать мне хочешь? Не могу тебя винить. Правду слушать всегда неприятно.

— Закрыли тему, — обрубаю его.

— Что в этот раз случилось-то скажешь? Или дождемся твоего инсульта?

— С чего это? — разворачиваюсь и направляюсь в глубь мастерской. Вот все в Андрюхе хорошо, руки золотые и работает за четверых, но языком чешет — в дурку сдать охота.

— Так, кто эмоции все внутри держит, первыми от сердечка-то и дохнут. Не слышал, что ли?

Я игнорирую его высказывание и берусь сверять номер накладной с артикулом товара на сайте продавца. Кто накосячил с этим глянцем?

Напарник дышит мне в спину, терпеливо ожидая реакции на свои слова. Я продолжаю его игнорировать. Не до него сейчас, и так весь в раздрае, собрать бы себя по кускам.

— Ладно, как знаешь. Только когда тебя прихватит тут на диванчике, меня не вспоминай.

— Уж будь уверен, — разворачиваю экран ноута к напарнику. — Не те заказал.

— Обменять можем? — смотрит на монитор и морщится. Не любит признавать свои косяки.

— Сейчас позвоню, — вздыхаю и берусь за телефон.

Разблокирую экран и в глаза тут же бросаются розовые волосы, разброшенные по подушке. Половину лица прикрывает рука, но широко раскрытый в смехе рот тут же притягивает взгляд. Забыл выйти из галереи. И на кой черт вообще туда полез. Опять.

— Ого, что за деваха? — перегибаясь через стол, Андрюха бесцеремонно таращится в мой телефон.

— Маруся, — выдыхаю почти болезненно. Но тут же понимаю, как ошибся. Не Маруся, Марина. Хотя было так удобно думать иначе.

В груди снова колет, словно ее проткнули рапирой. Может прав Андрюха и это первые признаки надвигающегося инфаркта? Как иначе объяснить эту непрекращающуюся ноющую боль?

— Твоя жена? — удивленно тянет он.

— Нет, — выхожу из галереи фотографий и открываю контакты.

— Стой, так ты себе телку завел? — не успокаивается этот любитель покопаться в душе ржавой ножовкой. — Потому хмурый такой? Совесть заела?

— Заела, — против воли говорю я.

Потому что, действительно, заела, одолела, измучила. Не могу думать, спать, работать. В голове бесконечно крутится эта неделя — высшего счастья и низших удовольствий. И чувство, что так хорошо никогда не было, только усугубляет ситуацию. Потому что неправильно и ложно. Все было ложно.

— Слушай, я, конечно, не эксперт отношениях, — отбирая у меня из рук телефон, начинает дружище. — Но, если двое людей не живут вместе, — тычет что-то на экране. — Не строят планы, не спят, — переводит на меня многозначительный взгляд, словно ища подтверждение. — То их сложно назвать парой. А значит и приравнять к измене роман на стороне — нельзя. Черт, это ты? — разворачивает ко мне телефон, показывая кадр, который успела сделать Маруся-Марина.

Там я улыбаюсь.

— Чувак, кто этот человек и куда ты засунул его сейчас? — продолжает листать фотографии на моем телефоне.

Я устало откидываюсь на стуле и сдаюсь. Пусть ищет что хочет. И найдет.

— Стой. А разве это не твоя жена? — снова разворачивает ко мне экран, там видно лицо Марины.

— Это ее сестра, — выходит глухо.

— Вот это ты попал!

— Отдай сюда, — резким рывком выхватываю телефон из рук приятеля и снова оседаю на стул.

Выключаю экран и прикрываю глаза для надежности. Как будто это может помочь стереть изображение с подкорки. Самое правильное решение — одним стремительным действием уничтожить его навсегда, но палец упорно зависает над кнопкой «удалить», никак не решаясь нажать.

Слабак.

— Так и… что за история? — никак не хочет отстать от меня Андрюха. Садится на край стола, того и гляди, закурит прямо в цеху, с видом заправского детектива на допросе.

Я в его личную жизнь не лезу, а он, какого-то черта, из моей свой непомерный интерес не вынимает.

— Закрученная многосерийная мелодрама с потерей памяти и подменой жены, — хмыкаю, смотря на скептическое выражение лица друга.

— Смешно. А похищение с выкупом там планируется? А то без этого драма — не драма, — берет в руку маркер и начинает крутить по столу.

Ну точно, опытный следак на допросе с применением психического воздействия.

— Нет, никакого похищения, только сплошные повороты сюжета.

— Хм, и что же, финал выдавит из зрителя потоки слез?

— Я пока не решил, — задумчиво смотрю на новый слэб[1], зачищенный под эпоксидку, из которого скоро получится стол.

— Чё ты такой тяжелый, Мих, все из тебя клещами тащить надо. Шпилитесь с сестрой за спиной у женушки? — в лоб спрашивает Андрюха, не выдержав образ сдержанного полицая.

Я морщусь от нелицеприятной правды. Шпилимся. Можно сказать и так, да.

— А, собственно, больше рассказывать и нечего, — встаю из-за стола и подхожу к заготовкам для лофтовой столешницы. — Потеря памяти, подмена жены, измена, — говорю, не поворачиваясь.

— Стой, так ты серьезно? — друг вскакивает со стола и тут же оказывается по ту сторону от зачищенного массива дерева.

Я просто киваю, проверяя ладонью поверхность дуба. Не идеально. Нужно еще подрихтовать.

— Кто память потерял?

— Марина.

— А Марина — это…

— Сестра.

— И она…

— Идентичный близнец.

Наш диалог больше похож на партию в настольный теннис: подача — отбивка. Но так даже легче. Язык сам развязывается, хотя еще с час назад казалось, что правда никогда не выйдет из моего рта. Будет навсегда похоронена в сознании, под плитой грызущей совести.

— И ты их типа перепутал? Или они спецом поменялись? — не может скрыть горящие жаждой узнать интересную историю глаз.

— Ни то, ни то. Мне позвонили из больницы, сказали жена поступила с сотрясением, ты помнишь. Приехал — а она меня не узнает. Неделю провели вместе. А оказалось, что это сестра. Маруси даже в городе не было.

— Вот это кино! — восторженно восклицает Андрюха. — И че дальше?

— Ничего. Это всё.

— Так вы того… жили полной семейной жизнью, пока сестричка без памяти была? — напарник картинно потирает два указательных пальца друг о друга, очевидно, намекая на сексуальное действо. А я снова морщусь.

— Жили, — сквозь режущее ощущение в груди, подтверждаю я.

Красивое обнаженное тело стреляет флешбэками в голове. И секундное теплое ощущение счастья прокатывает по венам, тут же превращаясь в колючую боль. Я позволил себе слишком надеяться на счастливый исход. И вот расплата — новый виток терзаний, как после слов «давай поживем отдельно».

И может пора уже признать, что это «отдельно» так затянулось, что назад уже не вернуться? А я как последний идиот держу в голове призрачную надежду на ту жизнь, которую придумал, как только встретил Марусю. Настолько цепляюсь за нее, что не увидел очевидного: передо мной не она. И заигрался с чужой женщиной в семью, о которой грезил все эти годы.

Почему же с ней это было так легко?

— Чувак, тебя Малахов к себе еще не звал? Я б отправил заявку, — хохотом друг вырывает меня из бесцельных дум.

Игнорирую его выпад, надеваю перчатки для работы с деревом и берусь за шлифовальный станок. Работа — лучший способ не задаваться бредовыми вопросами.

Включаю машинку и звуки глушат слова друга. Жаль, они не способны сделать того же мыслями в моей голове. Я прохожусь шлифовальным кругом раз за разом, пытаясь вывести поверхность дерева под ноль, а заодно стереть любые картинки перед глазами. Розовые волосы на моей груди, расстегнутые пуговки на рубашке, смеющийся взгляд.

Черт.

Станок выскальзывает из руки и проделывает ненужный скос на кромке массива.

Я несдержанно матерюсь, выключаю шлифовальную машинку и проверяю пальцами, насколько велик косяк. На самом деле, скос едва заметный, но теперь выводить в уровень придется дольше.

— Слушай, тебе сейчас в руки давать инструмент опасно, — тут же подает голос товарищ.

— Ты еще здесь? — поднимаю на него взгляд. Надеялся, что пошел заниматься своими делами, потеряв ко мне интерес. Но видимо сегодня новость дня — интригующая жизнь Михаила Потапова и его женщин, а не чертовы глянцевые подстолья.

— Да хорош уже херней страдать, Мих. Либо напейся до чертиков, чтоб на завтра вся мысля кристально очистилась, либо иди и разберись со своим многосерийным детективом сегодня.

Есть резон в его словах. Но ни то, ни другое выходом мне не видится.

— Драмой. Это все — сплошная драма, — угрюмо замечаю я, складывая шлифовальный станок на место.

К черту, действительно. Работать в таком состоянии — себе дороже.

— Драма, комедия, детектив, главное, чтоб в конце все хорошей порнушкой закончилось! — гогочет приятель.

Меня коробит его отношение к моей моральной проблеме и особенно слова про низкопробное кино, которым он, очевидно не пренебрегает. Поэтому я предпочитаю удалиться. Какого хрена все так зациклены на этом «расскажи, полегчает», ни на грамм легче от разговора даже с близким другом лучше не стало. Только разбередило какие-то совершенно неподобающие мысли.

Красиво играющий свет от камина на обнаженной коже и сладкие звуки не сдерживаемого женского удовольствия. Клубничные. Мармеладные.

Меня бросает в жар, даже не смотря на ледяной ветер, который бьет в лицо, едва я открываю дверь мастерской. Будь проклят Андрюха с этим своим порно-настроем.

И ее с этими адскими звуками.

Сажусь за руль и минуту тупо барабаню по рулю пальцами, пытаясь придумать, куда поехать. Напарник прав, моим домом последние месяцы в большей степени стал этот цех с его жестким диваном. И квартира матери, где она тихо отвела мне мою детскую комнату «на время». Это «на время» так затянулось, что я чаще просыпаюсь глядя на холодную плитку мастерской, чем на выбеленный потолок уютной квартиры, чтобы ее не стеснять. Моя мать не самый терпимый человек на свете, и, хотя внука любит, наше с ним общество предпочитает минимизировать.

Почему до сих пор не озаботился своей квартирой? Да, на мне половина платежа за ипотеку — мы так договаривались и то, что я съехал никак моих обязательств перед семьей не снимает. Но это не главная причина. Основная в том, что я все надеюсь, что мне позволят вернуться. Все жду того самого знака, отмашки, любого шага навстречу, который она обещала дать, как только разберется в себе.

Ведь «на время» — это троеточие, а не жирная точка в конце. И я все сижу и жду, когда оно перерастет во множество запятых. Я устал жить так. Особенно сейчас, когда глотнул этого удовольствия полноценной нормальной семьи. Пусть там роль примеряла на себя другая женщина и справилась с ней выше всяких похвал, но я помню, что это все ложное. Напоминаю себе, что то смесь обстоятельств и собственных желаний, превративших ее в ту, кого я хотел видеть рядом с собой. Она четко продемонстрировала это во вчерашнем разговоре.

Марина быть в этой роли не может, априори не может. А настоящая Маруся, она другая. Знаю, она может быть такой, как я ее вижу, в ней все еще есть та, кого я увидел в метро, кто сбил меня с ног и очаровал болтовней в очереди за кофе. Я точно знаю. Она не могла исчезнуть навсегда.

Уверен, если поговорить… если сделать шаги навстречу, быть настойчивее, показать, как это реально может работать, она со мной согласится.

Маруся просто обязана согласиться.

Словно знак вселенной телефон оживает. На экране светится имя жены, но я отчего-то оттягиваю ответ. Немного теряюсь, потому что еще не сформировал в голове до конца, как же теперь действовать. Но все же отвечаю уверенно.

— Да.

— Миш, сможешь заехать сегодня, поговорить с тобой хотела? — звучит ее мягкий голос.

— Да, конечно. Я как раз закончил работу. Сейчас выезжаю и буду дома через час, — тут же завожу машину, прижав телефон к уху плечом.

Маруся на том конце провода замолкает. Возможно, ее поразило слово «дом», которым я охарактеризовал место, которое таковым уже полгода как не считаю. Пусть привыкает, я намерен бороться за право туда вернуться.

— Нет, через час не очень удобно, мы с Марселем гулять будем. Давай через два, — говорит наконец.

— Давай я приеду и погуляем вместе.

Она снова замолкает, очевидно, обдумывая.

— Ладно, — соглашается в конце.

На этом бьющем ключом адреналине я доезжаю до нашего микрорайона даже меньше, чем за час. Она хочет поговорить, это ли не шаг с ее стороны? Может, и правда, все что произошло за прошедшую неделю привело нас всех, застрявших в каком-то стационаре, к движению? И теперь все будет по-другому?

Марусю с Марселем нахожу на детской площадке во дворе. Сын в коляске, жена сидит на скамейке, хотя и холодно, и что-то пишет в телефоне. Ее светлые волосы выглядывают из-за шапки и кажутся мне отчего-то чужеродными в ее образе. Но я отгоняю эту мысль.

— Привет! — подхожу к ним, заглядываю в коляску. Марсель спит, как и всегда на свежем воздухе.

— Привет, — отзывается Маруся. — Сейчас, погоди, Марина напишет, что села в самолет. А то с нее станется опять во что-то вляпаться.

От упоминания этого имени ломит ребра. Значит, действительно уехала. К своей прежней жизни, к своему греку.

Это к лучшему.

Но какого черта так тяжело дышится? Вот же она — моя настоящая жена. И вот оно — будущее рядом с ней. И волосы у нее правильные. А я сущий придурок, никак не могу сам в себе навести порядок.

— Послушай, — смущенно смотрит на меня Маруся, откладывая телефон. — Давай уже подадим на развод?

Чертов Кенни.

Чёртовы криворукие греки. Так и знала, что нельзя доверять этим широко улыбающимся мерзавцам, которые уважают сиесту больше, чем свой рабочий график, мою маленькую рабочую лошадку. Сделать — сделали, но как? Через одно привлекательное место. Поработал три месяца — и умер прямо посреди Тихого океана, запечатлев напоследок глубокие синие воды и лица веселых японцев.

И хотя отснятого материала вполне достаточно, до ближайшего материка еще четыре дня пути. Я сдохну тут от качки и безделья.

Мертвый Кенни повисает на шее после очередной попытки оживить его всеми волшебными методами, о которых я только слышала. Понимаю, что винить во всем нужно только себя, я же искупала его в соленом море несколько месяцев назад, но приятнее скинуть ответственность на кого-то другого. Например, огорчившую меня нацию. И хотя всех греков из-за одного конкретного индивида грести под одну гребенку — глупо, я все равно это делаю.

Потому что Никос расстарался.

Никогда не видела мужских истерик, но то, что предстало передо мной, когда я вернулась и выяснила, что мой коварный Адонис забрал Кенни из сервисного центра за меня — не поддается иному описанию. Он ждал благодарную благоверную, а получил разрыв в лицо. Были крики на всю улицу, выбрасывание моих вещей вместе с чемоданом в дверь, угрозу убить себя, меня и Кенни (за что он поплатился кровью), а следом попытки страстного примирения. Но все не возымело эффект.

Я забрала многострадальный фотоаппарат из рук исцарапанного в кровь Никоса, подобрала чемодан с вывалившимися на тротуар трусами и гордо рванула в закат.

Потому что позади уже ничего не ждало. Если, уезжая, я только раздумывала, стоит ли заканчивать наш страстный роман, то вернувшись, убедилась окончательно — то роман остросюжетный, но никак не любовный. Никос уже давно подогревал страсть хорошим выносом мозга, а не тем, что мне так нравилось в нем на первых порах. И сейчас я будто увидела его без прикрас: ревнивец, эгоист и истерик. Так долго нас держало вместе только то, что я частенько лежала на спине с закрытыми глазами. Но сейчас будто прозрела.

Мужчина быть таким не должен.

А каким он должен быть теперь для меня очевидно.

Я смотрю на мирно покачивающиеся за бортом темные воды и жмурюсь от бьющего в глаза солнца. Свешиваюсь через перила и глубоко вдыхаю соленый воздух. Все дни этого невыносимого путешествия стоит на редкость прекрасная погода. Никаких тебе циклонов, штормовых ветров и ураганов, которыми я сама себя напугала, когда готовилась к этому путешествию. Но мне все равно паршиво.

Сказывается усталость. Так я себе говорю. Три месяца бесконечных разъездов, ни одного мало-мальски приличного привала. Словно за мной кто-то гонится, а я убегаю, хотя совершенно очевидно, что никто и не собирался пускаться в погоню.

Разве что Никос, но то на одних лишь словах.

А совсем не тот, кто нужен.

Очередной тяжелый вздох раздражает даже меня саму. Идиотизм же какой-то.

Прекрасное путешествие. Новый маршрут, что я разработала — просто сказка.

Фотографии — выше всяких похвал, даже с учетом, что я всегда так говорю. Так какого черта я бесконечно возвращаюсь мыслями в те пронизанные ледяным ветром дни, в заснеженный лес, на отвратительную шкуру медведя?

Словно после короткой амнезии воспоминания решили намертво закрепиться на подкорке и сделать всю мою оставшуюся жизнь просто невыносимой!

— Простите, сфотографируете нас? — на ломаном английском просят очередные пассажиры.

Я оборачиваюсь и виновато улыбаюсь.

— Простите, поломка, — приподнимаю мертвого Кенни, демонстрируя, что лавочка закрылась.

Мной и так беззастенчиво пользовались десять дней в обмен на простое разрешение на съемку от организаторов круиза. Я в принципе не против, получилось много интересных кадров с интернациональными семьями, что очень любит тот же National Geographic. И еще больше их довольных детей на фоне бескрайнего океана, что люблю лично я. С недавних пор.

Я всегда думала, что детей очень сложно фотографировать, а личная неприязнь к маленьким несмышленым созданиям и вовсе рубила идею на корню. Но побыв немного в роли матери, мой панический страх куда-то ушел. Я по-прежнему не горю желанием заводить такого для себя, но работать с ними прикольно. И они очень благодатная для творчества почва — никаких наигранных скованных поз и непроизвольно надутых губ, только естественная непосредственность. А уж я знаю, как все это красиво обрамить.

— Скучаете, Марина? — уже на безупречном английском спрашивает сотрудник лайнера.

Тео беззастенчиво клеится ко мне всю дорогу до его родной Канады. Очень симпатичный мальчишка, голубоглазый и высокий, с красиво вылепленными скулами, что я, по своей ветренной привычке ляпнула в первый же день путешествия, беря его в кадр. Тогда я еще с оптимизмом смотрела на широкий выбор прекрасных мужчин в белоснежной форме и не видела проблемы прекратить, наконец, затянувшуюся засуху в своей пустыне.

Теперь вижу: меня закодировали.

Это сглаз от Никоса, летевший из его несдержанного рта мне в спину, пока я тащила чемодан по косой мостовой от его дома. Вокруг так и витает избыток тестостерона, некоторый излишек даже падает мне в руки сам по себе, а у меня ничего не шевелится.

И это ненормально. Нужно показаться доктору. И какому-нибудь шаману в Новом Орлеане, когда до него доберусь.

— Нет, Теодор. Тео же сокращение от Теодора? — опираюсь на перила позади и снова прищуриваюсь от солнца над головой.

— Да, — отчего-то краснеет мальчишка. Боже, совсем юный. Не уверена даже, что у него растет борода, у него всегда такое гладкое лицо.

— Красивое имя.

— Ваше имя тоже очень красивое, — снимает головной убор, в котором они обязаны лавировать между гостями. — Я прочел, что оно переводится, как «морская».

Вы просто созданы для моря.

Я издаю нервный смешок. Да уж. Для места, из которого не сбежать — самое оно, ага.

— Вы придете сегодня на концерт? — несмело интересуется Тео.

— Да, — киваю я.

Что еще здесь делать по вечерам? Особенно без фотоаппарата.

— А покажете потом мои снимки? — снова заливается краской морячок. Его пальцы нервно перебирают фуражку, а кадык дергается в ожидании моего ответа.

О, боги. Такой милый неумелый подкат. Как не согласиться, правда?

— Простите, Тео, я не свободна, — само по себе вырывается из меня. — А снимки я пришлю организаторам круиза, не беспокойтесь.

Отталкиваюсь от поручней и неспешно иду в сторону кают.

Ну какого черта, а?! Что за дурацкий язык, совершенно не слушающийся хозяйку?

Все еще ругая себя за идиотизм, который неминуемо приведет к какой-нибудь дикой выходке в итоге, спускаюсь в каюту и сразу берусь за ноут. Хорошо, что есть на что отвлечься. А еще, что у меня всегда при себе картридер и перенести информацию с накопителя в Кенни не составляет труда. Даже, когда он в предсмертной коме и уже не реагирует на зарядку.

Скидываю фотографии в папку и берусь их править. Видимо, остаток пути я проведу в маленькой качающейся коробке, а не наслаждаясь солнцем и морским воздухом. Хотя кому он сдался. За последние месяцы я надышалась на жизнь вперед.

Непонятная мне апатия снова берет за горло.

Вся проблема в том, что впервые в жизни меня тянет туда, откуда я всегда старалась вырваться. Домой.

— Миш, ты скоро? — раздается в трубке взвинченный голос Маруси.

— Да, уже выдвигаюсь.

— Отлично. Слушай, не забудь документы о разводе сегодня.

— Угу, — невольно кривлюсь. Эта зеленая бумажка терзает мне взгляд каждый раз, когда я открываю бардачок.

— Мне на работу нужно отнести для налогового вычета матери-одиночке.

— Ты не мать-одиночка, — в раздражении говорю ей.

И она это знает. Пусть суд и развел нас без лишних проволочек в силу отсутствия предметов спора, но наши договоренности предельно ясны. Все остается так же, как было до развода: все выходные — мои, я по-прежнему оплачиваю свою часть ипотеки и в силу возможностей во всем им помогаю. И мне до чертиков надоело, что Маруся не упускает подчеркнуть то, что мы больше не семья.

— С юридической точки зрения мать-одиночка. Это формальность, ты же знаешь, — отмахивается она. — Только не забудь, ладно, кадры на меня наседают.

— Угу, — повторяю.

Кладу трубку и забираюсь в машину. На заднем сидении стоит коробка с шариками для завтрашнего праздника. Сегодня я беру Марселя к себе, а завтра должен привезти к двенадцати на его день рождения. Праздник планируется более масштабный, чем того требует годовалый ребенок, который ничего не запомнит, но Маруся очень тщательно готовится. А мне все еще хочется сделать ей приятно.

Это инстинктивное желание, быть для близкого человека опорой и оставаться хорошим, несмотря ни на что. Хотя иллюзий я больше не питаю. Ничего не вышло, как я ни старался.

И ответ на вопрос «почему», терзающий меня многие месяцы, оказался до банальности прост: Маруся так и не смогла меня полюбить. Это простая правда была брошена мне в лицо так же безжалостно, как предложение о разводе. Она никогда не любила, согласилась поиграть в семью ради ребенка, но ничего не срослось. Не для нее.

Болезненный удар сыпался один за другим, стоило только приоткрыть эту дверцу с никому не нужной правдой. И в итоге вся моя иллюзорная жизнь закончилась простым штампом в документе о расторжении брака.

Подъезжаю к дому бывшей жены, который окончательно перестал быть хоть отчасти моим, и паркуюсь. Беру с заднего сиденья коробку-сюрприз и поднимаюсь наверх. В моем кармане по-прежнему лежат ключи от квартиры, но пользоваться ими уже кажется неправильным. Поэтому я вдавливаю дверной звонок, прислушиваясь к громким переливам за стеной.

Дверь распахивается словно сама по себе, из глубины квартиры слышится голос:

— Я опаздываю, поставь коробку в коридоре.

Вхожу в квартиру, прикрываю за собой дверь. Мне на встречу семенит Марс, радостно лепечущий что-то на своем языке. Он не так давно пошел и все еще делает это весьма неуверенно, то и дело, спотыкаясь о собственные ноги, но уже категорически не согласен сидеть и гулять в коляске.

— Привет, дружочек, — беру его на руки и поднимаю высоко над полом, отчего он заливисто хохочет.

— Вот, я собрала сумку. Там рыбное суфле — это на ужин, перед сном дашь ему кефир, — из комнаты появляется Маруся, уже одетая в строгий офисный костюм. — Соску постарайся не давать, мы отучаемся. Раз в час высаживай его на горшок, — привычно инструктирует, вдевая ноги в туфли. — И погуляйте сегодня подольше, погода отличная и так он пораньше заснет.

Она достает из сумочки помаду и подкрашивает губы перед зеркалом. Светлые волосы собраны в высокий тугой хвост. Давно ее такой не видел. Но этот образ кажется на ней лаконичным, и как я раньше не замечал? Куда лаконичнее той яркой юбки-вспышки, что я запомнил и отложил в памяти как тщательно лелеемый образ.

— Хорошо выглядишь, — не удерживаюсь от комплимента.

Она впервые с момента, как я вошел, смотрит прямо на меня.

— Спасибо, — благодарит больше удивленно, чем искренне.

— Как на работе? — пытаюсь поддерживать разговор. Мы же не чужие люди, не обязательно отделываться сухими фразами о ребенке при каждой встрече.

— Нормально. Самый сезон начинается, запара, сам понимаешь.

Опускается на корточки и достает из шкафа ботинки Марселя. Я спускаю сына с рук.

— Возможно, в конце мая придется снова съездить в командировку, — начинает она, обувая сына, и поднимает на меня глаза. — Сможешь несколько дней с ним побыть? С утра отвезти в сад, вечером забрать. Ничего трудозатратного.

— Конечно, — ловлю ком в горле.

Предыдущая ее командировка еще рикошетит последствиями прямо в грудную клетку.

— А Марина? — впервые решаюсь задать вопрос напрямую. Столько раз собирался и не смог.

— Она в Канаде сейчас вроде. Или уже двинулась южнее. Не знаю точно, но на праздник не приедет. У нее большой тур.

Значит не в Греции. Или взяла Грецию с собой? Хотя к чему мне вся эта информация?

— Вот так, — Маруся натягивает на сына куртку и застегивает на пуговицы. — Проследи, чтобы он шапочку не сдирал, в последнее время все время вредничает.

— Угу, — поднимаю с пола сумку и беру Марселя за руку. — Пойдем, приятель.

Прокатимся сегодня в лес.

— Опять повезешь его на участок? — хмурится бывшая жена.

— Ему там нравится, там много песка и игрушки его ждут.

— Там точно безопасно? Все-таки стройка.

— Там пока только фундамент. Территория огорожена забором, рядом будет собака.

— Собаки — это так негигиенично, — снова недовольно отмечает она, вешая на плечо сумку.

Хотя этот разговор уже был. Какао прекрасная ухоженная собака, к тому же отличная нянька для ребенка, пока мы с Андрюхой будем работать, но Маруся не любит животных и не доверяет им.

— Все будет хорошо, — заверяю ее.

— Ладно, — мы выходим, она запирает дверь ключом. — Это твоя ответственность.

Кстати, твоя мама завтра придет?

— Да, заедет поздравить.

— Хорошо. В двенадцать, ты помнишь? — напоминает, пока мы едем в лифте.

— Конечно, — смотрю на ее отражение в зеркале. Как она достает телефон, быстро что-то на нем печатает и возвращает в сумку.

— Надо еще каким-то чудом успеть сегодня забрать торт, — говорит, словно сама себе.

— Попроси его доставить.

— Да, наверное, так и сделаю. А шарики проверял, с цифрой один сделали, как я заказывала? — оборачивается ко мне.

— Да, все хорошо, машинка, цифра один и простые шары.

— Хорошо.

Мы выходим на улицу, Маруся сгибается и целует Марса в щеку, прощаясь. Мне достается сухое «до завтра».

Смотрю в след бывшей жены и ощущаю странное чувство: словно вижу совершенно незнакомую женщину. Фильтр, который делал ее моей Марусей давно спал и разбился вдребезги. Теперь передо мной едва знакомая незнакомка, упакованная в строгий костюм. Цепкая, собранная, целеустремленная, жесткая. И я не могу не задаваться вопросом: она всегда была такой, а я был слеп, или время рядом со мной ее изменило?

Я же помню ее другую.

Но помнит ли она себя другой? И хочет ли быть?

Ответ перед глазами: нет. И это жирная точка, с которой я уже смирился.

— Ну что, Марсель, прокатимся до твоей подружки Какао? — спрашиваю сына, сажая его в автокресло.

Он мгновенно реагирует на любимое имя. Они с золотистым псом лучшие друзья.

Каждые выходные мы катаемся на участок, где полным ходом идет работа над будущим домом. Андрюха был прав — нет смысла откладывать строительство просто потому, что там никогда не будет той семьи, о которой я мечтал. Ее не будет и здесь. А я всегда мечтал жить ближе к природе, пусть и в гордом одиночестве, с редкими набегами сына.

Марсу тоже будет полезно проводить на свежем воздухе больше времени. Как знать, может однажды я пойду по пути своего напарника-холостяка и тоже заведу верного хвостатого друга, чтобы гонял уток на пруду за лесом и составлял мне компанию скучными вечерами. Кто-то же должен.

В памяти всплывает яркая вспышка никак не меркнущих воспоминаний: розовые волосы цвета клубничного мармелада на фоне зимнего леса, заливистый смех и блестящие глаза. Нежные поцелуи.

Как только фантазия заходит дальше, я себя одергиваю. Заниматься душевным мазохизмом мне не нравится. Еще одна иллюзия, созданная моими руками и стечением обстоятельств, никогда не перерастет в реальность. По миллиону причин.

Поэтому я просто сосредотачиваюсь на дороге и еду в свое одинокое будущее.

Как делал это последние три месяца.

Мы с Марселем опаздываем. Сегодня он проснулся не в духе, отказался от каши и очень категорично выторговал соску криком. Не знает, какой важный это для него день.

Я одеваю его в приготовленный Марусей костюм, что сыну тоже не по душе, и сажаю в машину. По пути мы неожиданно цепляем пару пробок и мой телефон обрывается звонками от нервной матери.

— Мы уже подъезжаем, — в третий раз отвечаю на ее вызов.

— Миша, — разочарованно выдыхает мне в трубку, словно я всегда это делаю — разочаровываю ее. — Все ждут.

— Пять минут.

Останавливаюсь на платной парковке перед торговым центром, в котором будет проходить праздник. Для чего весь этот фарс с аниматором и детской комнатой мне не понять, Марсу все это пока не интересно. Но Маруся так загорелась идеей — не остановить.

Я притормаживаю на первом этаже и захожу в цветочный магазин. Подарок для сына мы купили вместе — стильный электроавтомобиль, чтобы рассекать по квартире, но маме ведь тоже полагается подарок? Это ее огромная заслуга — мой сын. И праздник даже в большей степени ее.

Наверху нас встречает толпа гостей. И откуда только столько набралось? Две семейные пары с детьми-погодками, Маруся, моя мать и мы с Марсом — вместе составляем небольшую футбольную команду, если приписать сюда еще и аниматора.

— Прости, — наклоняюсь к Марусе и оставляю едва заметный поцелуй на ее щеке. — Это тебе, — вручаю ей цветы. — С праздником.

Раздражение на ее лице сменяется более мягким выражением. Она принимает розы и благодарит. Она хорошо выглядит сегодня, уже не так, как вчера, в более простом платье, хотя все еще в тщательно собранном образе. Хочется приобнять ее и на миг снова притвориться одной большой и радостной семьей, но я себе не позволяю. Помню, как категорично она просила так больше не делать, проведя между нами очень четкую границу.

Я пытаюсь ее уважать.

Марс радуется другим детям и всему, что происходит вокруг. Он озорно бегает за большой собачкой, в костюме которой сегодня развлекает гостей аниматор, и даже умудряется стащить шарики, пока мама отвернулась.

Маруся непринужденно общается с гостями, успевая контролировать ход веселья.

Я застываю возле игровой, наблюдая за сыном. Еще час и он отрубится прямо здесь.

Но жена была права, этот праздник был нужен. Не хватает только фотографий на память. Странно, что Маруся об этом не подумала.

— А вот и я! — звучит перебивающий веселую музыку голос. — Простите, что опоздала!

Я непроизвольно дергаюсь и стремительно оборачиваюсь на звук. Пульс ускоряется и заполняет шумом барабанные перепонки. Разум меня подводит, потому что я явственно вижу девушку из своих непрекращающихся фантазий.

Копия моей жены подходит к гостям и, светя яркой улыбкой, объясняет что-то, поднимая в руках фотоаппарат.

Я смотрю на нее не моргая. Боюсь, что видение исчезнет. А это видение, а не что иное, потому что она же в Канаде со своим греком, или в Греции со своим канадцем, я уже начинаю путаться. А еще она не может быть настоящей, потому что только в моей фантазии она выглядит так же, как в нашу первую встречу: легкий загар, распущенные белокурые волосы и цветастая юбка в пол.

Я с жадностью осматриваю ее силуэт, готовый смирится с тем, что у меня поехала крыша.

Но вот наши взгляды встречаются, и ток, пронзивший каждую клетку моего существа, говорит об обратном: Марина здесь, Марина реальна.

И все это время это была она.

— Я приехала! — радостно сообщаю сестре в трубку, едва сойдя с трапа.

— Куда? — тупит она.

— Домой, — смеюсь. — Разве у моего любимого племянника сегодня не день рождения?

Я отстраняю телефон от уха, перевожу его в режим громкой связи и залезаю в календарь. Я же ничего не напутала?

— Сегодня, — удивленно тянет Машка. — Погоди, так ты не шутишь? Ты реально прилетела?

— Ага, — возвращаю телефон к уху.

— Я же тебя три недели назад спрашивала, ты сказала, что не сможешь. Тур по океану, а там следом Северная Америка и бог весть что еще!

— Я передумала, — снова смеюсь ей в трубку.

Боюсь, что она заметит, насколько нервно это выходит. Я сама от себя не ожидала. Просто круиз закончился, я ступила на земли Канады и, прежде чем все хорошенько обдумать, взяла билет домой.

Почувствовала, что мне это необходимо. Как воздух.

— Так ты уже едешь ко мне? Вызвала такси?

— Еще даже багаж не получила. Сразу, как приземлились, тебе набрала.

— Бери сразу такси, так быстрее будет.

— Хорошо. Скоро буду, жди.

Когда белый Логан въезжает в знакомый двор, я испытываю легкий дискомфорт в груди. Нервничаю. Хотя не из-за чего. Я дома, сестра приютит меня на сколько нужно, в этом я уверена. А дальше у меня созреет очередной план, куда двигаться дальше.

Но правда в том, что я нервничаю не из-за неизвестности. А как раз-таки наоборот. Из-за вполне известного человека.

Даже при косвенной мысли о нем в желудке все сворачивается. Неминуемая встреча будет очень нелепой. Но может, мне просто нужно закрыть этот гештальт, чтобы вернуться к прежней жизни? Это будет гораздо дешевле работы с психологом, который скажет мне ровно тоже самое: нужно закрыть гребаный гештальт. Увидеть, разочароваться, победить.

— Ты правда здесь! — кричит Машка, открывая дверь.

Она такая радостная, что и меня заражает. Давно ее не видела на таком позитиве.

Особенно воочию.

Мы обнимаемся прямо на пороге, даже не закрыв входную дверь. Потом меня все-таки выпускают из плена и помогают затащить чемодан в квартиру.

— Поверить не могу, что ты правда здесь! — сокрушается Машка.

— А где же именинник? — сбрасываю кеды и тихой поступью иду в детскую.

— Он с Мишей, — кричит мне в спину сестра. — Чай будешь?

— Ага, — отвечаю, слегка вздрогнув от знакомого имени. — Он взял его на выходные? — заглядываю на кухню.

— Только на день. У меня вчера смена была и плюсом надо было решить еще пару вопросов по празднику. Он привезет его сразу в детский центр.

— Ого, праздник с размахом планируется? — сажусь на стул и смотрю на светящуюся счастьем сестру. Я ее очень, очень давно не видела такой.

— Знаю, глупо устраивать такой праздник для ребенка, который этого даже не запомнит. Но мы-то запомним. И для меня это важно.

— Да не, это прикольно. Фотки-то в любом случае останутся на память. Марс подрастет и увидит, как мать для него расстаралась.

— О, боже, ты права! Надо было нанять фотографа!

— Как вовремя я появилась, — смеюсь над комичным лицом сестры.

— Нет, ты представляешь, обо всем подумала, об этом — нет.

— У тебя много дел. Кстати, как работа? В график уже вошла?

— О, Маринка, ты даже не представляешь, какой это кайф снова работать. С людьми. Взрослыми. Которые могут отвечать тебе словами! — передо мной появляется кружка с чаем, Машка садится напротив. — Декрет — это конечно все очень хорошо, но выйти на работу было просто спасением.

— Я вижу. Ты на таком подъеме.

— У меня даже сил больше появилось. И жить так хочется, ты не представляешь.

— А как Марс без мамы обходится?

— Слушай, ему вообще лучше всех. В этих частных садиках с ними как с золотыми яйцами носятся.

— Он же мелкий совсем, как взяли вообще?

— Ты не представляешь, сколько у нас в стране работающих мам, которые не готовы сидеть с ребенком до трех лет. Садиков этих развелось — хоть с полугода отдавай. И Марселю там очень нравится. И мне, если честно, тоже. Появилось время на себя, — смущенно добавляет она.

— У тебя кто-то появился? — с подозрением спрашиваю я. Или надеждой.

Почему с надеждой — сама не знаю, я же ни на что не надеюсь. Только немного облегчить совесть.

— У меня появилась я сама, — снова смеется Машка. — Поверь, никакой мужчина не способен так вдохновить, как правильная цель. Мне сейчас очень хорошо.

Любимая работа, ребенок, которого я очень хотела, самодостаточность. Я ни от кого не завишу и надо мной не висят дамокловым мечом неразрешенные проблемы. Как только мы с Мишей развелись стало гораздо легче дышать.

«А ему?» — хочется мне спросить. Ему стало легче?

— Так вы всё? Окончательно?

— Конечно. Я же тебе говорила, помнишь? — она встает из-за стола и принимается убирать.

— Да, помню, просто… — не могу понять, как ты отпустила Мишу? — Но я рада, что ты сейчас такая счастливая. Может и правда, не всем нужны мужчины.

— Мне уж точно нет, — фыркает сестра. — Я не зарекаюсь, — поворачивается ко мне с салфеткой. — Но точно не в ближайшие годы. А как у тебя? Я готова слушать твои красочные рассказы, от которых зависть берет, — заливается смехом.

— Да ничего. После Никоса и мне нужен был перерыв. Вся в работе, вся в работе.

Настолько, что Кенни приказал долго жить.

— Снова сломался?

— Да. Прямо посреди Тихого океана, прикинь? А плыть еще четыре дня оставалось до ближайшей суши.

— Хорошо, что в этот раз это не отразилось на твоих волосах, — Машка обводит пальцем мое лицо и хитро прищуривается. — Блонд нам идет больше.

— Тут не поспоришь, — смотрю на свои натуральные белокурые пряди, разбросанные по плечам. И что на меня тогда нашло?

«Мармеладка» — топит жаром голос в голове.

Я его прогоняю. Достал.

— Подожди, а как ты снимать будешь? — задается вопросом сестра.

— Не волнуйся, я уже нашла аналог. Поеду сейчас в магазин, они есть в наличие с гарантией. Старый можно будет сдать на утилизацию в счет нового.

— Успеешь до двенадцати? — бросает взгляд на часы.

— Должна. Сейчас только переоденусь и поеду, — встаю из-за стола. — Кстати, дресс-код есть?

— Оденься прилично! Это же праздник.

— Окей.

— Кстати, я твои вещи забрала из нашей квартиры. Может там платье какое завалялось, я все перестирала.

— Боже, ты лучшая, — коротко целую сестру и исчезаю в ванной.

Наскоро принимаю душ, голову сушу уже одеваясь. Глаз сразу цепляется за мою любимую юбку. Сто лет ее не надевала. С ней у меня какая-то странная неуловимая ассоциация. Точно хорошая, но хоть убей, не могу сложить в голове почему.

— Кинь адрес сообщением, — кричу сестре, уже захлопывая дверь.

Кенни номер два оказывается даже лучше первого. Прости, дружочек, покойся с миром. Он легче, затвор плавнее, оснащен усиленной защитой от попадания воды и песка — словно создан для моих кривых рук. И все такой-же красивый.

Пока еду до места празднования, копаюсь в настройках и делаю все под себя. В магазине его немного зарядили, так что должно хватить на хорошую часовую фотосессию для Марса.

Машка написывает мне, бесконечно спрашивая, когда я уже приеду. Чтобы не нервировать сестру в такой прекрасный день, буквально взлетаю по эскалатору на третий этаж торгового центра, движимая указательными стрелками. От самого входа кричу, что уже здесь, чтобы все обратили на меня внимание и у Машки не было шанса на меня орнуть.

Хотя она, похоже, и не собирается. Маша лучится счастьем. Встречает нас с Кенни-2 с улыбкой и сразу интересуется, как все прошло. Представляет своим знакомым, которые привели на праздник детей, чтобы Марсу не было скучно, а затем кивает на игровую зону, объясняя, куда мне двигаться. Я перевожу взгляд вправо и сразу же цепляюсь за туманные серые глаза.

Сердце падает в пропасть, а я замираю.

Хотя точно знала, что увижу его здесь.

Отсчитываю пару секунд и, наконец, моргаю. Глупо продолжать стоять изваянием, поэтому я беру себя в руки, которые заметно дрожат, и делаю первый шаг. На лице бесстрастная улыбка, не смотря на перекатывающийся по позвонкам жар. Черт, он совсем не спешит облегчить мне задачу, не делает и попытки двинуться на встречу или, напротив, отвести взгляд.

Хоть что-то, чтобы я понимала, как действовать дальше.

В желудке все переворачивается, когда до Миши остается пара шагов. Я всматриваюсь в знакомое лицо, ищу отличия с тем, каким его запомнила. Но их нет, мой профессиональный мозг запечатлел каждую черточку этого чужого мужчины в моей памяти. Словно в наказание за временное помутнение.

Мой угрюмый лохматый йети.

Не мой.

Я ныряю в его запах — мгновенно и с головой — стоит нам только поравняться.

Хочется остановиться здесь, на расстоянии согнутой руки, протянуть к нему ладонь, коснуться его лица. Вспомнить ощущение его колючей бороды на своей коже. Втянуть носом глубже, чтобы заполнить легкие теплым уютным запахом дерева. Дома.

Он пахнет как дом.

Боги, он пахнет домом.

Я провожу пару секунд в этом открытии, пугаюсь его и делаю то, что должна: шаг влево. Становлюсь сбоку от него, облокачиваюсь на ограждение детской площадки, оставляя между нашими плечами целую пропасть, а не расстояние.

— Привет, — первой прерываю молчание. Не слишком громко, не слишком радостно. Нейтрально, насколько это возможно, когда тебя всю колотит от близости мужчины, что никаким Тихим океаном не удалось выветрить из головы.

Миша молчит. Я поднимаю к лицу фотоаппарат, безошибочно выцепляю на игровой площадке племянника и делаю первый кадр.

— Он так подрос, — зачем-то озвучиваю вслух. Наверное потому, что ненавижу тишину, а Миша по-прежнему продолжает молчать. — И уже бегает! — очередной щелчок затвора.

Выпрямляюсь и делаю несколько снимков сверху-вниз, ловя счастливую улыбку Марса. Тут же проверяю полученные кадры — малец по-прежнему фотогеничен, как бог. Неслышно усмехаюсь, увеличивая один из снимков — на нем племянник хмурит брови совсем, как отец.

Неожиданно вздрагиваю, когда локтя касаются шершавые пальцы, Кенни-2 выпадает из рук и повисает на шее, благодаря ремню. Я прижимаю ладонь к груди, неосознанно желая утихомирить сердце, панически ускорившее пульс. Поворачиваю голову и смотрю на Мишу, наблюдающего, как его собственные пальцы скользят по моей руке вниз, пока не касаются ладони. Кончики пальцев покалывает от его касаний. Ток пробегает по коже до самого плеча и бьет точно в позвонки.

Я не понимаю.

Дышать становится трудно.

Я оборачиваюсь через плечо, чтобы убедиться: никто не видит. Мы творим что-то неправильное, преступное, запретное. Мои пальцы переплетаются с его, крепко сжимая, и я прикрываю глаза от удовольствия. Тягучий жар тут же заполняет низ живота. Словно мы снова стоим посреди гостиной тайного дома в лесу и не было всех этих месяцев.

— Что же ты творишь? — шепчу на грани слышимости.

— Я так тебя ждал, — опаляет ухо.

Миша плавным движением перемещается мне за спину, застывает, не касаясь телом, но я все равно ощущаю его тепло. Наши руки все еще сжимают друг друга, его большой палец неустанно гладит мое запястье, причиняя удовольствие, граничащее с болью.

Неправильно. Правильно. Безумно.

Меня ведет, как под алкоголем. Голова кружится, а кожа горит в желании, нет, потребности, касаться этого мужчины. Как глупо я полагала, что все прошло. Почему я верила, что так может быть с любым?

— Пойдем, — Миша отступает на шаг, тянет мою руку за собой, а потом выпускает.

Я снова окидываю взглядом людей, никто, даже Маша, не обращает внимание на нашу странную парочку. Адреналин от опасности быть застуканными бьет по нервам, растекается огнем по венам. Неправильно. Так неправильно. Я шагаю за мужчиной, который выпустил мою руку, но все еще словно держит, ведет. Мы выходим в безлюдный коридор. Гардеробная, которой поздней весной не пользуются.

Музыка из игрового зала здесь почти не слышна. Значит и нас не услышат. Миша проходит на несколько шагов вперед и останавливается ко мне спиной. Я вижу напряженные плечи под очередным неудачным свитером и замечаю, как часто вздымается моя собственная грудь.

Опасно.

Неразумно.

Зачем я пошла?

— Марина, — он оборачивается и тут же цепляет мой взгляд своим.

В его столько чувств. Я не знаю, что он видит в моем, но тут же сокращает ненужное расстояние и оказывается передо мной. Поднимает любимую шершавую ладонь и проводит ей по моему лбу, в месте, где остался едва заметный шрам от удара. Он уже давно выцвел и превратился в тонкую белую полоску над бровью, но сейчас я ощущаю фантомную пульсирующую боль там, где жесткая подушечка большого пальца поглаживает.

— Ты уже поняла? — хрипло спрашивает Миша.

— Что? — выдыхаю я, купаясь в ощущениях настолько острых, что дыхание спирает.

— Наша первая встреча, помнишь?

— В больнице?

Он качает головой.

— Я рассказывал, вспомни, — приближает ко мне лицо, ныряет пальцами в волосы и прижимается к моей щеке. Господи, как хорошо. — Метро, я шел за тобой, а потом ты сбила меня с ног. Кафе, история про бабушку и горячий шоколад, — урчит мне на ухо.

Мое сердце екает. Та самая история. Я помню, да. Это и моя история тоже.

Я впиваюсь пальцами в его крепкие плечи и выпускаю тихий стон.

— Ты встретил меня. Это была я.

— Да, — хриплый смех опаляет ушную раковину. — Я только что понял. Это всегда была ты, понимаешь?

— Нет, — качаю головой. — Что это значит?

Миша отстраняется и смотрит в мои глаза. Как умеет только он: до самой глубины души, со всей неукротимой страстью, спрятанной за этой стеной сдержанности.

— Что все было по-настоящему. Ты и я. Так и должно было быть с самого начала.

— Но Маша…

— Останется Машей, — твердо говорит он.

«Останется Машей». Она всегда ей была, а он не видел. Теперь видит?

— А грек? — спрашивает перекрестно.

— Остался в Греции. Уже давно.

— Хорошо.

— И что теперь? — спрашиваю осторожно.

— Что ты хочешь? — прислоняется лбом к моему и прикрывает глаза. Его теплые ладони опускаются на мою талию и мягко ее сжимают. До дрожи.

Не верится, что прошло три месяца. Не верится, что нам понадобилось столько времени, чтобы снова прийти друг к другу. Потому что я помню всё, как вчера.

— Хочу собаку. И шкуру медведя. Камин и лес за окном, — слова так легко срываются с моих губ, что удивляют даже меня. Неужели и правда этого хочу?

Да, хочу. Очень хочу.

— Я строю дом. Если ты останешься…

— Я останусь, — беру его колючие щеки в ладони. — Останусь, — прижимаюсь носом к носу, слепо ищу его губы.

— Но твоя работа?.. — хрипло спрашивает он.

— Я так устала, Миш. Я так хочу домой.

Его губы, наконец, касаются моих. Запечатывают все слова и дарят долгожданное облегчение. Это медленный тягучий поцелуй, изучающий и робкий. Колючий.

Любимый. Но уже через мгновение, он перерастает в кипящую страсть, в жадные глотки, несдержанные касания. Так, словно мы снова одни, отрезанные от мира.

Глоток за глотком, до самого дна, пока мы оба не истощимся.

Не знаю, кто останавливается первым. Когда и почему.

Мы просто замираем в объятиях друг друга, тяжело дыша.

— А если тебе снова захочется бежать? — задает сложный вопрос Миша, укачивая в своих руках. — Ты же не можешь долго оставаться на одном месте. Никогда этого не делала.

Я хочу опровергнуть и рассказать про Никоса, но кажется, это совсем не к месту.

Но если я полтора года прожила с ним, с правильным мужчиной смогу и всю жизнь.

Наверное.

— Тогда ты меня отпустишь, а я обязательно вернусь к тебе. Или поедешь со мной, — отвечаю без утайки.

Потому что да, скорее всего, захочу. Но когда есть куда возвращаться, бежать далеко и надолго не хочется.

— А что с Машей? — спрашиваю, поднимая на него взгляд.

— Я поговорю с ней, — серьезно кивает он.

— Нет уж, — смеюсь. — Разговоры не твоя сильная сторона. Я сама ей все расскажу.

Она поймет. Должна.

— Прости, что снова это говорю… — наклоняется к моему уху. — Но как же хорошо, что ты потеряла память.

— Тебе повезло влюбить меня в себя, — улыбаюсь. — Пока я спала.