В марте 1985 года, когда Михаил Сергеевич Горбачев единодушно, сначала голосованием членов Политбюро, а потом под аплодисменты членов ЦК КПСС был избран генеральным секретарем, Ни партийные бонзы, ни он сам не могли предвидеть, что, став седьмым по счету вождем партии и, следовательно, главой Советского государства, он будет последним на этом посту.

Смерть К. У. Черненко 10 марта 1985 года вряд ли кого удивила, особенно после того, как о ее неумолимом приближении оповестила всю страну показанная по телевидению тягостная сцена его голосования на выборах в «избирательном участке», сооруженном рядом с его больничной палатой. Тем не менее казалось, что тогдашнее партийное руководство она застала врасплох.

В отсутствие каких бы то ни было легальных институтов и традиций преемственности в руководстве советской власти и, естественно, при полной невозможности вслух обсуждать ее при живом (даже полуживом) начальнике, близкому окружению очередного вождя оставалось ждать финала затянувшейся пьесы и даже в ней усердно участвовать, а потом наспех импровизировать. Так было и на этот раз.

Хотя по негласному ранжиру членов Политбюро, порядку упоминания в депешах ТАСС, рассадке в различных президиумах и месту, отведенному на трибуне мавзолея во время государственных праздников, отвечавший за идеологию М. С. Горбачев к марту 1985 года занимал позицию второго лица в партии, это еще ничего не значило. И в самом Политбюро, и в спрессовавшемся за долгие годы брежневско-черненковском аппарате ЦК у него были весьма могущественные противники. Поэтому при решении вопроса о новом генсеке были «возможны варианты».

Однако на этот раз составлявший большинство членов ЦК второй эшелон «засидевшихся» областных партийных руководителей был отнюдь не настроен послушно одобрить любую рекомендацию своих маршалов. После трех похорон генсеков, происходивших на Красной площади с регулярностью государственных праздников, и перед лицом неуклонно накапливавшихся в их регионах и в стране проблем они были готовы открыто восстать против партийных старцев, не дававших им дороги, если бы те в очередной раз решили навязать им кого-то из своих.

Выступление «засадного полка» из числа участников пленума, ведомого Лигачевым и Рыжковым, не понадобилось. Вопрос о «бескровном» избрании нового генсека предрешил стратегический пакт, заключенный в канун заседания Политбюро Горбачевым с А. А. Громыко, последним после смерти Андропова и Устинова членом могущественной тройки, управлявшей Брежневым, а через него всей страной. Сразу после начала заседания Андрей Андрееевич взял слово на правах политического патриарха и, не дав себя никому опередить, предложил на должность генсека Горбачева.

Гвоздь в окончательное решение вопроса по шляпку забило выступление председателя КГБ Чебрикова, заявившего, что «чекисты поручили ему назвать кандидатуру Горбачева». «А, как вы понимаете, — напомнил членам Политбюро Чебриков, — голос чекистов — это и голос народа». В результате принятие судьбоносного решения свелось к состязанию участников заседания в выражении лояльности новому «хозяину».

Однако за привычным энтузиазмом, с которым Пленум (стоя) приветствовал нового лидера, скрывалось тогда еще трудно различимое сочетание разных и даже противоположных мотивов и ожиданий. Притом что почти все считали: дольше перемены откладывать нельзя, у людей, аплодировавших в этот день Горбачеву, были весьма разные представления о том, как они должны выглядеть.

Одно, по крайней мере, казалось очевидным: под новым генсеком, в отличие от его предшественников, придется жить (и служить) долго, хотя бы из-за его неприличного по кремлевским стандартам молодого возраста — ему едва исполнилось 54 года. (Правда, тогда еще никто, включая самого Горбачева, не мог себе представить, что отведенный ему срок окажется таким коротким.)

Должность генсека превращала Горбачева, возможно, в самого могущественного политического руководителя на международной арене. В отличие от его западных партнеров, он не должен был опасаться ни политической оппозиции, любые проявления которой в зародыше подавляли созданные для этого «органы», ни нападок или расследований со стороны независимой прессы, ни заботиться о перспективах собственного переизбрания, поскольку полученный им пост был пожизненным. Ему не грозили ни процесс импичмента в духе Уотергейтского, ни сюрпризы новых выборов.

На международной арене Советский Союз, надежно прикрытый своей военной мощью, и в особенности ядерным щитом, комфортно расположился в одном из двух кресел властителей мира — статусе, который он делил только с американским лидером западного мира.

Советское господство над Восточной Европой и разделение Германии казались увековеченными. Принятый в 1975 году Заключительный акт Хельсинкского совещания, в то время считавшийся выдающимся достижением советской дипломатии, стал подписанным Западом нотариальным свидетельством закрепления раздела Европы, одобренным в 1945 году в Ялте.

Западная Европа на всякий случай была взята на прицел советскими ядерными евроракетами СС–20, а Берлинская стена превратилась практически в привычную часть европейского ландшафта, почти столь же незыблемую, как кельтский Стоунхендж эпох неолита или остов Колизея.

Характеризуя стратегическое влияние СССР в эти годы, канцлер Российской империи XVIII века Александр Безбородко, мог бы, будь он жив, прошептать в уши советским руководителям ту же лестную фразу, которой он ублажал слух Екатерины Великой: «Ваше Величество, будьте уверены, ни одна пушка в Европе не может выстрелить без Вашего согласия». Он мог бы при этом заменить слово «Европа» на «весь мир».

Однако, заняв место на «Высоте», новый руководитель партии и страны Горбачев, как, кстати, и многие из его коллег, жившие и работавшие в «глубинке», отдавал себе отчет в том, что за впечатляющим фасадом мировой сверхдержавы скрывался пейзаж кризиса и упадка, ставший результатом 60-летних усилий по реализации утопического большевистского проекта.

К началу 80-х страна, претендовавшая на то, чтобы возглавить прогресс человечества, все больше отставала от современности. Неуклонно расширявшийся разрыв между универсальным историческим временем и внутренним «советским летоисчислением», в котором была обречена жить огромная страна, не мог существовать бесконечно.

Оптимистический прогноз Н. С. Хрущева, сформулированный в его докладе на XXI Съезде партии: «к 1967 году, а может быть даже еще раньше, Советский Союз выйдет на первое место в мире как по цифрам абсолютного производства, так и по показателям на душу населения, что ознаменует историческую победу социализма в мирном соревновании с капитализмом», — к 70-м годам был благополучно забыт. Патриарх американской советологии Джордж Кеннан писал: «Большевики всерьез верили в то, что они открыли антизападный вариант модернизации, но эта иллюзия выдохлась после того, как в 70-е годы страна вошла в период длительной стагнации».

Экономика одной из богатейших стран мира находилась «на искусственном дыхании», полностью завися от торговли ее природными ресурсами. Экономический рост фактически прекратился. Если в 1966–1970 годах темпы роста советской экономики достигали 7,8 %, то в 1971–1975 годах они опустились до 5,7 %, в 1976–1980 годах — до 3,2 и до 2,7 % в 1981–1985 годах, приближаясь к нулевому и даже «отрицательному росту», означающему системный кризис.

Сельскохозяйственное производство этой исторической мировой «житницы» было не в состоянии прокормить собственное население, выживавшее за счет закупок продовольствия в обмен на нефть и газ, а также труда на приусадебных участках. И поскольку в это время мировые цены на нефть упали до 12 долларов США за баррель, страна потеряла две трети прежней выручки от ее экспорта.

Советская наука и технология, подчиненные потребностям оборонного сектора экономики, с каждым годом все больше отставали от мирового уровня, сдавая свои позиции в международном научном и техническом соревновании одну за другой. В 1960 году лучший советский компьютер по своим характеристикам отставал от лучшего американского на девять лет, пять лет спустя разрыв составил уже четырнадцать лет.

Результатом узурпации власти партийной элитой, никому не подчиненной и не подотчетной, была атмосфера духовного и политического гнета, невозможности свободных слова и прессы, подавления большинства гражданских свобод, начиная с права выбора собственных руководителей и запрета на выезд за границу.

Можно сказать, что из-за специфики своей истории Россия стала площадкой для постановки эксперимента по определению предельного срока жизни утопии «в одной отдельно взятой стране».

Выиграв Вторую мировую войну, Советский Союз проиграл мир, потому что заложенная в его фундамент изначальная большевистская модель, рожденная войной, сначала мировой, а потом гражданской, в условиях мирного времени оказалась нежизнеспособной. Приспособленная больше для ведения «перманентной войны», чем «перманентной революции», она неизбежно провоцировала новые баталии — гражданскую, классовую, войну с врагами народа, «холодную войну».

По мере того как образованное, современное, не уступающее Западу советское общество погружалось в маразм, все больше отставая от мировой науки, экономики и исторического времени, заживо забальзамированное руководство страны имитировало управление второй по значению мировой державой. Ради этого, отрывая средства от развития экономики и удовлетворения социальных нужд населения, оно перекачивало их в единственную сферу, в которой СССР имел шанс состязаться с Западом, — оборонный бюджет.

Военно-промышленный комплекс поглощал колоссальные ресурсы, энергию и творческий потенциал самых квалифицированных кадров, на оборону работало до 90 % научных кадров. В начале 1985 года ни одна другая страна в мире не тратила на оборонные нужды такую долю национальных богатств в расчете на душу населения, как Советский Союз.

На обслуживание запросов ВПК и подготовку к гипотетической новой войне с неясным противником уходило от 40 до 60 % валового национального продукта. Несмотря на видимую сверхвооруженность СССР, эта ситуация вела на деле к ослаблению нашей безопасности и фактически разоружала страну перед лицом быстро уходивших вперед соперников, лишая возможности противостоять реальным новым вызовам, а не архаичным угрозам прошлых войн.

Превратившись в громадный военный лагерь, который должен был устрашать остальной мир, Советский Союз представлял угрозу и для собственного населения. Идеологический и стратегический экспансионизм этого супервооруженного колосса неизбежно генерировал атмосферу конфронтации, направленной во все стороны, регулярно провоцируя опасные международные кризисы.

Стоит в этой связи напомнить образ, приведенный Генри Киссинджером, который сравнивал поведение лидеров двух сверхдержав с дракой двух то ли слепых, то ли завязавших себе глаза гигантов, размахивавших в воздухе дубинами. О чем Киссинджер не сказал, так это о том, что этим опасным занятием двое громил занимались, находясь в стеклянном доме, вооруженные к тому же ядерными дубинами.

При этом, не довольствуясь статусом-кво в противостоянии со своим историческим соперником — США, кремлевские правители, считая, что они могут воспользоваться стратегическим отступлением Америки после унижения во Вьетнаме и краха шахского режима в Иране, решили передвинуть пограничные столбы на линии разграничения зон влияния с Западом, пустившись в авантюру афганской войны.

Растянувшаяся на десятилетие афганская война, ставшая советским Вьетнамом, унесла пятнадцать тысяч жизней наших солдат и, по некоторым оценкам, почти два миллиона жизней афганцев, превратив Советский Союз в глазах «третьего мира» из бывшего союзника в империалистическую державу. Соперничая с США в этом чувствительном и опасном регионе мира, мы, в сущности, сообща разбудили мусульманский фундаментализм и породили нынешних талибов.

За внешнеполитические авантюры руководства страны и поддержание престижа и статуса мировой сверхдержавы население должно было расплачиваться постоянным снижением уровня жизни, в результате чего по показателям реальных доходов населения СССР оказался далеко позади развитых стран Запада. «Мы окружены не армиями агрессоров, — скажет Горбачев на одном из заседаний Политбюро, — а превосходящими нас экономиками».

При этом, несмотря на непомерную цену, которую советская экономика платила за статус сверхдержавы — в виде безвозмездной помощи своим союзникам и в Восточной Европе, и в развивающемся мире — от Африки до Латинской Америки, — к середине 80-х СССР находился в беспрецедентной политической изоляции. «Кольцо врагов», которым мы себя окружили, включало не только наших традиционных противников на Западе (вместо того, чтобы помешать стратегическому альянсу Европы с США, мы его возродили, разместив у себя новые евроракеты и тем самым вернув в Европу американское ядерное оружие), но и еще недавно «братский» Китай и даже исламский мир, традиционно считавший СССР своим стратегическим союзником.

Но и в «кольце друзей», в семье стран Варшавского договора, отношения между старшим советским братом и его остальными членами развивались не лучшим образом. Вспышки мятежей и народных восстаний в Берлине в 1953 году, в Будапеште в 1956 году, подавление советскими танками «Пражской весны» в 1968 году и, наконец, введение военного положения в Польше в 1981 году служили напоминанием о том, что сохранение стабильности внутри социалистического лагеря зависело исключительно от присутствия на его территории советских войск. И все это несмотря на огромную цену, которую платило за лояльность своим союзникам Советское государство в виде колоссальных кредитов, субсидий и практически бесплатных поставок нефти и газа…

К началу 80-х СССР представлял собой государство, обанкротившееся идеологически и разоренное геополитическими амбициями режима, намеренного поддерживать статус сверхдержавы любой ценой, не считаясь с реальными возможностями и тем, что такая гонка подрывала интересы безопасности страны.

Исторический спор между капитализмом и социализмом был проигран до Горбачева. Подводя его итоги еще в начале 70-х годов, лидер итальянских коммунистов Энрико Берлингуэр констатировал, что «освободительный импульс», который придала России и всему миру русская революция 1917 года, уже давно выветрился.

Брежневская когорта не могла одержать верх в состязании с империализмом, а выйти из противоборства, в котором мирное существование объявлялось формой классовой борьбы, не хотела или не сумела. Зато она выиграла гонку со временем: никто из советских вождей «брежневского призыва» при жизни из власти не вышел.

Износившийся режим, паразитировавший на теле огромной страны, пытался всеми силами удержать ее в состоянии летаргического сна. Перед лицом стремительного углубления внутреннего кризиса, усугублявшегося безответственным поведением одряхлевших коммунистических вождей на мировой арене, миллионы советских людей могли лишь бессильно наблюдать за этим унизительным спектаклем. Жалкое зрелище ежегодных похорон руководителей воспринималось как отпевание системы. Но дело было не только в чувстве национального стыда, на который была обречена вся страна и общество.

Страна заждалась перемен. Об их необходимости уже шептались не только диссиденты на кухнях. Об этом пел Высоцкий, мечтала вслух интеллигенция, улица перемывала кости вождям в анекдотах. «Мы ждем перемен!» — во весь голос подпевали Виктору Цою тысячи слушателей на его концертах. Даже номенклатура, наблюдая процесс дискредитации режима, начинала все откровеннее фрондировать за спиной партийной верхушки. «Так жить нельзя», не дожидаясь фильма Станислава Говорухина, твердили в кулуарах друг другу республиканские и областные партийные секретари, отговорив свои официальные речи с трибун пленумов и съездов.

Сигналы о неблагополучном, если не взрывоопасном положении в стране и ее разных регионах должны были доходить и до верхов, но неизменно гасли в комфорте летаргического сна, в котором предпочитало пребывать ее руководство. Наиболее ответственные политики из числа местных руководителей, вынужденные закрывать брешь между парадным фасадом и удручающей реальностью повседневной жизни граждан страны (и все чаще принимать доставляемые по ночам на их территории гробы из Афганистана), понимали, что страна подошла к кромке кризиса, если не взрыва. Но всем им оставалось дожидаться, пока биологические часы качнут замерший политический маятник.

Даже наиболее информированный многолетний председатель КГБ Ю. В. Андропов, который тоже «хотел перемен» на свой лад, должен был дождаться «звездного часа» практически перед смертью для того, чтобы, сменив Брежнева, начать задавать вслух риторические вопросы о состоянии страны и разумности избранного пути. В это же время он исподволь готовил эшелон преемников, которые должны были заменить вымиравшее поколение, прошедшее сталинскую школу.

В воздухе повеяло будущей перестройкой, хотя само это слово еще не родилось, ее проект и программа не были сформулированы и имя того, кто ее возглавит и начнет осуществлять, было неизвестно никому, включая его самого.

Чтобы обновить кровь, застоявшуюся в номеклатурной и развращенной в брежневские годы коррупцией Москве, Андропов призвал из провинции новые фигуры — Н. И. Рыжкова, Е. К. Лигачева. Но выбор главного наследника пал на приглянувшегося ему молодого ставропольского секретаря крайкома Михаила Горбачева, на которого он недвусмысленно указал пальцем в своем предсмертном послании к Политбюро. Разумеется, главный чекист страны, посвятивший в значительной степени свои годы на Лубянке выявлению и преследованию диссидентов, не мог вообразить, что он советует вручить ключи от советского режима тому, кто станет его могильщиком.

Скоропалительная смерть Черненко сорвала планы остальных кремлевских долгожителей выторговать для себя и своих детей хотя бы еще несколько лет безмятежного пребывания во власти. После этого помешать приходу Горбачева на пост генсека уже ничто не могло. В его пользу говорили не только возраст, позволявший надеяться, что сезонные похороны на Красной площади прекратятся, но и посмертная рекомендация Андропова, которая должна была нейтрализовать возможные сомнения со стороны «органов».

Молодой и энергичный аппаратчик на этом посту олицетворял долгожданную смену поколений и был призван придать новые силы «уставшему режиму» и, таким образом, продлить жизнь и вернуть авторитет пораженной склерозом системе. В его пользу говорила его безупречно-плакатная анкета кандидата на должность главы коммунистического режима: рабоче-крестянское происхождение, отличная учеба в школе, орден за трудовые заслуги, престижный университетский диплом и, наконец, яркая комсомольско-партийная карьера. Как говорится, чего ж вам боле?

Всесильным партийным аппаратом он воспринимался как потенциально безопасный новичок, не успевший после своего недавнего переезда из Ставрополя в Москву обрасти столичными связями и покровителями, которого можно будет долгое время обучать и кем, стало быть, можно манипулировать.

Военные видели в нем фигуру нового динамичного главнокомандующего, способного модернизировать армию и выделить для нее новые средства из бюджета.

Рекомендуя кандидатуру Горбачева членам Политбюро, его старейшина, бессменный министр иностранных дел Андрей Громыко, назвал его человеком с «железной хваткой», в котором нуждаются партия и страна. В это время он еще не знал, что после того, как уступит свой пост никогда не занимавшемуся внешней политикой Эдуарду Шеварднадзе, и сам ненадолго задержится в полученной в обмен должности Председателя Верховного Совета СССР. Таким образом «хватку» нового руководителя, без лишних церемоний через три года отправившего его в отставку и на пенсию, он испытает на себе.

Что касается либеральной интеллигенции, и особенно диссидентов, то они ждали от нового энергичного лидера скорее ужесточения режима, не исключая возвращения к неосталинизму — его проявления наблюдались уже в годы позднего Брежнева. То же можно было сказать и о западных наблюдателях, которые, основываясь на прогнозах их секретных служб, предсказывали поворот советской внешней политики под лидерством нового молодого и амбициозного руководителя в сторону большей агрессивности.

Лишь немногие проницательные наблюдатели, такие как, в частности, Андрей Синявский, эмигрировавший в Париж после нескольких лет, проведенных в мордовских лагерях, проявили после первых публичных появлений и речей нового советского лидера осторожный оптимизм. Сравнивая поведение Горбачева во время встреч с населением на улицах с примелькавшимися силуэтами безликих вождей, периодически появлявшихся на трибуне мавзолея, Андрей Донатович сказал жене: «Ты знаешь, пожалуй, это первый советский руководитель, за которого мне не стыдно».

Другой Андрей, академик Сахаров, находившийся в ссылке в Нижнем Новгороде, тогдашнем Горьком, из-за его оппозиции по отношению к советскому вторжению в Афганистан и помещенный в больницу для принудительного питания после объявленной голодовки, сказал надзирателям: «Нашей стране повезло. Первый раз за многие годы мы имеем подлинно разумного руководителя».

А вот взгляд тоже из Парижа, но человека совершенно беспристрастного и наблюдавшего за нашей страной отстраненно и в то же время завороженного ее драматической судьбой, — французской писательницы Франсуазы Саган: «Появившись из недр советской системы, необычный новый лидер вызвал в мире не только изумление, энтузиазм, но и величайшее недоверие. Помнят ли теперь, что с 84-го по 89-й год ни о ком не говорили и не спорили так много во всем мире, как о Горбачеве? Самый любимый одними герой, самый страшный для других, самый почитаемый, самый ненавистный? Помнят ли сейчас все те споры, которые разгорались в ту пору по его поводу? А как осторожные люди говорили: „Очередная уловка русских! Вы еще увидите вашего Горбачева с танками у Триумфальной арки“. Вы думаете, что после 75 лет своего существования коммунизм рухнет со дня на день? Наивные!»

Не были наивными и ждали от нового руководителя доказательств того, что речь в Москве идет не просто о смене портрета на здании Центрального телеграфа, а об изменении политического курса и выброшенные советской властью из Союза «отщепенцы». «Что представляет собой политика Горбачева — исторический поворот, о котором мы мечтали, знаменующий собой конец угнетения и нищеты в Советском Союзе? Или мы стали свидетелями лишь короткой „оттепели“, тактического отхода перед новым наступлением, как выразился Ленин в 1921 году?» Письмо «Гласность или ловкость рук?», подписанное изгнанными из СССР деятелями культуры Василием Аксеновым, Владимиром Буковским, Юрием Любимовым, Владимиром Максимовым, Эрнстом Неизвестным, Юрием Орловым и другими, было опубликовано одновременно в New York Times, лондонской Times и парижской Figaro под заголовком «Горбачев, представьте доказательства». К их изумлению оно было перепечатано «Московскими новостями» и «Огоньком».

Будучи вознесенным на вершину пирамиды советской власти, Горбачев, как нетерпеливый преемник, начал с инвентаризации имущества. Итоги были обескураживающими. Наследство, полученное новым генеральным секретарем, представляло собой подлинный склад, начиненный взрывчаткой и другими легко воспламеняющимися материалами, накопленными за прошедшие десятилетия, которые грозили взрывом всему зданию Советского государства.

Помимо пустой казны и квитанций неуплаченных долгов он обнаружил миллионы скелетов в запечатанных шкафах режима. (Количество жертв большевистской диктатуры не поддается точному подсчету. Цифры, приводимые разными историками, не совпадают, и по мере их уточнения они растут, практически как число жертв Советского Союза за годы Великой Отечественной войны, но дают тем не менее представление о масштабах пережитого страной социального геноцида).

По подсчетам специалиста по этой проблеме В. Н. Земскова, строго следующего документам, жертвами политического террора и репрессий стали более 800 тысяч человек, приговоренных к высшей мере наказания по политическим мотивам, порядка 600 тысяч политических заключенных, умерших в местах лишения свободы, и около 1,2 млн человек, скончавшихся в местах высылки (включая «кулацкую ссылку»), а также при транспортировке туда. Жертвами голодомора 1932–1933 годов стали около 3 млн человек, из них примерно половина — на Украине.

А вот последние и наиболее точные данные о жертвах сталинизма, приведенные авторитетным исследователем этого этапа советской истории Олегом Хлевнюком: расстреляно по приговорам сталинских «судов» 1 млн человек (число расстреляных без судов, разумеется, неизвестно), через тюрьмы, лагеря и колонии прошли 17 млн человек. Жертвами депортации стали 6 млн. Количество арестованных и заключенных, не дождавшихся суда, — 2 млн человек. Плюс к этому различного рода наказаниям по политическим мотивам без лишения свободы подверглись 23 млн. Если суммировать эти головокружительные цифры, получится, что в общей сложности цена сталинской модели строительства социализма «в одной, отдельно взятой стране» составит 44 млн человек.

Обезвреживание этой бомбы замедленного действия представляло собой одновременно и срочную задачу, и операцию повышенного риска, поскольку от нового генерального секретаря требовалось провести ее «разминирование» с исключительной осторожностью, чтобы накопившаяся взрывчатка ненароком не взорвалась у него в руках.

По первым выступлениям Горбачева на пленумах 1985 года — мартовском и апрельском, — как и во время начавшегося «хождения в народ» — на встречах с трудящимися на заводе Лихачева, потом в Ленинграде, — трудно было составить ясное представление о намерениях нового руководителя.

Во-первых, потому, что, получив власть из рук большинства Политбюро и Пленума ЦК, Горбачев, по крайней мере до того, как состав этого большинства не сменился, был вынужден постоянно на него оглядываться и заверять всех в своей верности решениям предыдущего съезда. Для оправдания любых нововведений приходилось в каждом случае призывать безотказного Владимира Ильича и ленинскую традицию: «В ленинском понимании, — говорил он на апрельском пленуме, — преемственность означает движение вперед».

Во-вторых, сами намерения Горбачева и его достаточно разнородной команды (к ее первому эшелону: Е. К. Лигачеву, Н. И. Рыжкову, В. М. Чебрикову, с которыми он выиграл первую партию — избрание генсеком, — в течение 1985 года добавились А. Н. Яковлев, В. П. Никонов, Б. Н. Ельцин, Л. Н. Зайков, А. И. Лукьянов) были в то время еще далеки от ясности и конкретности. Программа объявленных им перемен включала и ускорение в экономике, и упор на машиностроение, и выход на мировой уровень в науке, и совершенствование демократии, и придание динамизма внешней политике. Плюс — скорую и окончательную победу над алкоголизмом. Все вместе это должно было способствовать, следуя ленинским заветам, «полному раскрытию потенциала социализма».

Отвечая задним числом своим критикам, обвиняющим «архитекторов» перестройки в отсутствии детально разработанного плана или «графика» реформ, сам Горбачев объясняет: «Было бы странно, если бы с самого начала мы имели программу предстоящих реформ, тот самый „четкий план“, отсутствие которого нам ставят в вину критики перестройки. Откуда бы он взялся после двух десятилетий застоя? Нам было ясно, что предстоит трудный поиск пути, и мы не претендовали на то, что у нас есть „расписание поездов“. Кроме того, на первых порах преобразования могли быть направлены только на совершенствование существующей системы и проводиться в ее рамках. Резкий разрыв с существующей „формулой власти“, политическим языком и традициями был невозможен. К этому было не готово подавляющее большинство общества, к этому были не готовы и сторонники перемен, в том числе те, кто впоследствии перешел на самые радикальные позиции».

На самом деле все было еще сложнее и не сводилось лишь к выбору осторожной тактики, которая должна была замаскировать радикальный характер и масштаб задуманных преобразований. Если инициаторы реформ были практически единодушны в отношении того, от чего они хотели «очистить» общество и избавить страну, их собственные представления о том, как может выглядеть реформированная политическая система, были достаточно смутными.

Начать с того, что зародыш проекта перестройки, обсужденный Горбачевым вместе с А. Н. Яковлевым в общих чертах в 1983 году во время их встречи в Канаде (Горбачев приехал во главе делегации советских аграриев в эту страну, куда «разжалованный» из ЦК Яковлев был сослан послом), сводился к трем-четырем «безусловным императивам»: утвердить верховенство закона, окончательно искоренить сталинизм, «обломать рога» военно-промышленному лобби и, насколько удастся, ограничить всевластие бюрократии. Этот лаконичный проект был призван сыграть роль наброска сценария для будущей «бархатной революции».

Однако даже между двумя единомышленниками согласие не шло дальше первого, «разрушительного» этапа реформ. Для Горбачева вплоть до сместившего его путча первоначальной целью перестройки было спасение социалистического (на последнем этапе — социал-демократического) проекта будущего Советского Союза.

Мечтая о соединении социалистического идеала с демократией, о «социализме с человеческим лицом», он, в сущности, пытался повторить в Советском Союзе проект реформаторов «Пражской весны» и воплотить мечту ее идеолога, своего соседа по студенческому общежитию МГУ в 50-е годы Зденека Млынаржа.

Как говорил мне позднее Яковлев, его «стилистические разногласия» с Горбачевым касались второй фазы перестройки («На первой мы оба добросовестно заблуждались насчет возможностей реформирования социализма»), которая стала для него «этапом великого лукавства»: необходимости ради осуществления перемен, выходящих за рамки социализма, утверждать, что они делаются для его спасения. Однако даже границу между этапами приходилось определять на ощупь, многократно пересекая ее то в одну, то в другую сторону.

Вторым принципиальным вопросом, над которым реформаторам предстояло задуматься, был метод осуществления назревших преобразований. Горбачев оказался редкой птицей среди российских реформаторов — человеком, убежденным в том, что по-настоящему глубокие преобразования проводятся не «железной рукой» и путем принуждения, а достигаются за счет высвобождения внутренних сил самого общества. Прийти к такому выводу бывшему комсомольскому вожаку и партийному функционеру было, надо думать, непросто.

Именно в этом вопросе — о методе осуществления реформ — Горбачев принципиально расходился с Лениным, которого продолжал почитать как неоспоримого политического авторитета, если не кумира. Если в том, что касалось проекта «обновленного» социализма, у Горбачева (особенно на ранних этапах перестройки), как он считал, были точки соприкосновения с «поздним» Лениным, как, впрочем, и у большинства шестидесятников и других «детей ХХ съезда», то в методах он его антипод. Реформист, а не революционер. Куда ближе к меньшевикам, чем к большевикам. Одним словом, «чужой среди своих», что как минимум нетипичный случай для генсека ленинской партии.

А с 90-го года и того пуще: Горбачев — открытый сторонник преодоления «рокового» раскола российского рабочего движения, навязанного Лениным и его сторонниками, примирения коммунистов с Социнтерном и, наконец, «перерожденец», не стесняющийся объявить себя социал-демократом. (Его хитроумная линия защиты здесь состоит в утверждении, что и сам Ильич, если судить по его последним работам, получившим название «Завещания», начал двигаться в этом же направлении. Получается, что, доживи вождь до 80-х, избежав репрессий со стороны «верных ленинцев», то оказался бы в одном лагере с Горбачевым).

Для всех как минимум было очевидно: проект обновления страны и советского общества, которым должна была стать перестройка, не мог ограничиться, как это бывало прежде, серией новых мобилизационных призывов на очередном пленуме или партийном съезде. Чтобы стать рычагом модернизации страны, перестройка должна была ответить на вызовы нового времени.

Тогда, в утренние часы перестройки, которой еще предстояло обрести это имя, выработать собственный язык и политическую философию, все еще казалось возможным: и уместить все эти пожелания в рамках одного, объединяющего все общество проекта, и реализовать его, не расплачиваясь за это ни кризисом в экономике, ни расколом в партии и активизацией оппозиции, ни распадом единой страны.

Но с чего начать? Из четырех главных подвигов, которые намеревался совершить новый Геракл, — демократизация политической системы, реформа экономики, обновление структуры многонационального государства и прекращение конфронтации с Западом, грозившей новой мировой войной, — парадоксальным образом именно последняя задача представлялась самой реалистичной. Так было в том числе потому, что прагматический подход Горбачева, не утратившего крестьянские рефлексы, убеждал его: прекращение совместной с Западом гонки СССР по направлению к третьей мировой войне отвечает общим интересам, а значит, и здравому смыслу.

Начинать с этого важно было и из-за того, что для серьезных преобразований в экономике страны было необходимо освободить ее от бремени разрушительной и, главное, бессмысленной гонки вооружений. Именно она придавливала к земле советскую экономику, отбирая у нее не только колоссальные средства и лишая миллионы советских людей достойного уровня жизни, истощала интеллектуальный и технологический потенциал страны, «забривая» на военную службу лучшие мозги и искажая сам смысл научно-технического прогресса.

Участие в этой гонке, куда Советский Союз умышленно втягивали американцы (лидеры США не скрывали, что, например, именно это было главной целью мифологической программы «звездных войн»), лишало СССР шансов на равноправное участие в конкуренции на мировой арене по магистральным направлениям мировой науки и техники и обрекало на скатывание в «третий мир».

Я впервые встретился лицом к лицу с Михаилом Сергеевичем в Женеве во время первого советско-американского саммита, в рамках которого встречались Горбачев и Рональд Рейган. Саммит состоялся после шестилетнего перерыва со времени встречи Брежнева с Картером в Вене.

К этому времени атмосфера советско-американских отношений безнадежно испортилась. Заменивший Брежнева Андропов в своем окружении прямо называл Рейгана фашистом, способным развязать ядерную войну против СССР. После решения НАТО разместить в странах Западной Европы американские ядерные «Першинги» и крылатые ракеты в ответ на установку нацеленных на Европу наших евроракет СС-20, все переговоры по вопросам ядерного разоружения между двумя странами были прерваны.

Почти как в 1962 году во время кубинского ракетного кризиса, две сверхдержавы находились на грани ядерной катастрофы и третьей мировой войны. После скандала, вызванного тем, что наши системы ПВО на Дальнем Востоке по недоразумению сбили 1 сентября 1983 года над Охотским морем южнокорейский гражданский самолет с 269 пассажирами на борту, мэр Нью-Йорка запретил принимать в аэропорту Далласа самолет «Аэрофлота», на котором А. А. Громыко летел в США на очередную Генеральную Ассамблею ООН. Громыко пришлось отменить поездку. Когда через некоторое время он встретился со своим американским коллегой Джорджем Шульцем, тот демонстративно отказался пожать ему руку.

Состоявшиеся в ноябре этого же года стратегические маневры Able Archer стран НАТО, имитировавшие ядерную атаку против СССР, были истолкованы военными и членами Политбюро как прикрытие для подготовки реального обезоруживающего ядерного удара по советской территории. В ответ ядерные ракеты в СССР были приведены в боевую готовность, а бомбардировщики 4-й воздушной армии, базировавшиеся в ГДР и Польше, получили приказ готовиться к вылету с ядерными бомбами на борту. Кризиса удалось избежать после того, как командование НАТО, осознав причину активизации советских ядерных сил, предприняло демонстративные шаги по деэскалации напряженности.

Опасный тупик, в который уперлись в своем соревновании две сверхдержавы, стал для их руководителей очередным моментом истины. Несмотря на то что у каждой из сторон время от времени появлялся соблазн «раскачать лодку» стратегического равновесия, надеясь добиться хотя бы временного перевеса, никто не хотел ее переворачивать.

Это понимал даже «фашист» Рейган, начавший после переизбрания на второй срок искать подходы к Кремлю, чтобы восстановить прерванный диалог. Однако ему фатально не везло. «Всякий раз, когда я собираюсь поговорить с кем-то в Кремле, — жаловался он своему окружению, — они умирают».

Появление во главе СССР 54-летнего лидера лишало Рейгана возможности воспользоваться этой отговоркой. К тому же любопытство американского президента и желание встретиться с Горбачевым подогрели отзывы о новом советском лидере Маргарет Тэтчер и Франсуа Миттерана, уже принимавших его в Лондоне и Париже. Свое предложение встретиться, не откладывая, Рейган передал Горбачеву через Джорджа Буша, приехавшего в Москву на похороны Черненко.

Как профессиональный актер, Рейган даже решил порепетировать встречу в Женеве, предложив Джеку Мэтлоку, будущему послу в Москве, сыграть роль Горбачева в воображаемом диалоге двух лидеров. Мэтлок, напоминавший Горбачева и ростом, и плотным сложением, задавал Рейгану неудобные вопросы, на которые тот должен был отвечать без запинки.

За два дня до начала саммита американский президент самолично проинспектировал зал заседаний на вилле Флер д’О, где должна была состояться первая встреча президентов. Он уселся в предназначенное для него кресло и попросил свою жену Нэнси сесть напротив него на место Горбачева. Поглядев на нее, Рейган, сказал: «Знаете, г-н генеральный секретарь, вы выглядите привлекательнее, чем я думал».

Как утверждает Нэнси, именно ей пришла в голову идея, чтобы ее муж предложил Горбачеву продолжить переговоры в более интимной обстановке — «у камина» во флигеле на берегу озера. Именно здесь американский президент и произнес, обращаясь к советскому лидеру, заранее заготовленную для него и международной прессы фразу: «Мы оба в состоянии развязать третью мировую войну, но именно мы способны подарить планете надежду на мир».

Такая тональность беседы вполне отвечала намерениям Горбачева использовать встречу в Женеве, чтобы, по его словам, «сломать лед» в отношениях СССР с Западом, и в особенности убедить лидера западного мира, что к руководству страной в Москве «пришли другие люди». От успеха этой операции по завоеванию доверия американского президента зависело решение главной задачи, которую он ставил перед собой, отправляясь на саммит: втянуть Вашингтон в новую разрядку, которая переломила бы логику конфронтации.

Сам Горбачев, готовясь к женевскому саммиту, тоже тренировался, но отрабатывал свои аргументы не перед Раисой Максимовной, а на заседаниях Политбюро, когда говорил: «Объясните мне, что такое безопасность. Для меня — это обладание достаточным потенциалом отпора, чтобы нанести потенциальному агрессору неприемлемый ущерб. Если у нас такой необходимый потенциал существует, значит, наша безопасность обеспечена, все остальное — бессмысленное состязание».

Этот аргумент он уже апробировал на Маргарет Тэтчер во время их беседы в ходе его поездки в Великобританию еще до избрания генеральным секретарем. Уже тогда он произвел впечатление на «железную леди», достав во время беседы из портфеля составленную советским Генштабом карту, на которой были точками отмечены основные места размещения советских и западных ядерных ракет. Каждая из точек по взрывному потенциалу была эквивалентной трем миллионам бомб, взорванных во время Второй мировой войны.

«Вы можете показать эту карту вашим военным, — сказал он Тэтчер, — и они не удивятся. Я думаю, что у них есть такие же, ведь со времени советского „Спутника“ у нас с вами друг от друга нет секретов. Мы с вами совместно накопили количество оружия, достаточное, чтобы минимум 25 раз уничтожить друг друга и заодно с нами всю планету. Не пора ли опуститься до уровня хотя бы одного гарантированного обоюдного истребления?»

Такие «нетипичные» для советского руководителя рассуждения настолько поразили Тэтчер, что она не только произнесла на публике ставшую знаменитой фразу о том, что с Горбачевым «можно иметь дело», но и не поленилась слетать за океан, чтобы рассказать своему другу Рональду о своем открытии не похожего на других советского политика.

Несмотря на проведенную обоюдную подготовку, итог первого дня женевских переговоров, с точки зрения Горбачева, был разочаровывающим. Собрав группу советников, он сказал про Рейгана: «Это динозавр. Его панцирь невозможно прошибить. Карманы у него набиты шпаргалками, которые он зачитывает. Этот саммит может ничего не дать».

Тем не менее задумка Нэнси сработала. После беседы у камина «лед холодной войны» начал таять хотя бы на уровне личных отношений между двумя лидерами. Проникшись симпатией к своему молодому партнеру, Рейган предложил ему перейти на «ты» (что по-английски в любом случае несложно), называя друг друга по именам — Рон и Майкл, а потом неожиданно спросил у нового друга: «Скажи, Майкл, а если бы однажды на США напали инопланетяне, могли бы мы рассчитывать на помощь с советской стороны?» Горбачев его, разумеется, успокоил.

Ни тот ни другой не могли вообразить, что двадцать лет спустя, 11 сентября 2001 года, на Нью-Йорк действительно совершит нападение другая цивилизация, и обещание, данное Рейгану Горбачевым, будет подтверждать уже не советский, а российский президент.

После нескольких часов изнурительных переговоров между экспертами обе команды договорились пойти на почетную ничью, и два лидера, пожав друг другу руки перед мировой прессой, сделали два символических заявления. Первое о том, что «в ядерной войне не может быть победителей, поэтому она никогда не должна быть развязана». Второе, более важное: США и СССР обязывались «не стремиться к достижению военного превосходства друг над другом».

…После окончания саммита, торопясь сообщить журналистам о его итогах, из-за оплошности службы безопасности я впрыгнул в кабину уходившего лифта и очутился лицом к лицу с генеральным секретарем. Его охранник посмотрел на меня свирепо, но при шефе «нейтрализовывать» меня было поздно. Горбачев принял меня то ли за лифтера, то ли за сотрудника советской миссии в Женеве и, чтобы не ехать между этажами молча, неожиданно обратился ко мне как к давнему знакомому: «Ну и что ты думаешь насчет саммита?» Стараясь угадать, что он хочет услышать, я ответил уклончиво: «Будущее покажет, Михаил Сергеевич». — «Я тоже так считаю. До скорого», — сказал он мне на прощание, выходя из лифта и возвращаясь под прикрытие охраны.

Горбачев испытывал смешанные чувства: хотя он и «подружился» с Рейганом, но прорыва в Женеве не состоялось. На «западном фронте» все пока оставалось без перемен. Но он мог по крайней мере надеяться, что превратил его в свой тыл. Ведь главное наступление ему предстояло у себя дома, где его ждал огромный фронт работ. А наша с ним новая встреча действительно вскоре состоялась.

Задача реформирования страны для Горбачева осложнялась немаловажным обстоятельством: он сам был продуктом той системы, которую собирался радикально изменять. В каком-то смысле изменения надо было начинать с самого себя. Вот почему траектория его проекта и его зигзаги должны были отражать собственную внутреннюю эволюцию лидера. Нередко, как подтверждали потом Горбачев и его соратники, «нам приходилось вылезать из локомотива на непроезжую дорогу, чтобы самим прокладывать рельсы».

Да и сама паровозная бригада за несколько лет должна была не раз смениться, чтобы соответствовать новому маршруту и другой скорости движения. Будущий советник Горбачева по международным вопросам, один из заместителей Бориса Пономарева, заведующего Международным отделом ЦК КПСС, А. Черняев, был готов предложить машинисту свой вариант списка срочных реформ, уже составленный им для будущего преемника Брежнева в день его смерти.

Вынув листок бумаги, датированный 11 ноября 1982 года, Черняев показал его мне. Вот что в нем было написано:

Разумеется, если бы в 1982 году Черняев показал эту программу Андропову, то сам мог бы присоединиться к Сахарову в его ссылке в Горьком. Вот почему крамольная записка этого мечтателя со Старой площади о путях выхода из «брежневизма» осталась в сейфе под надежным замком.

Два года спустя в марте 1985 года Горбачев становится генсеком, возвращенный из Канады Яковлев — одним из его ближайших сотрудников, а Черняев вместе с содержимым своего сейфа перемещается в кабинет советника по международным и политическим вопросам. Новая команда приступает к реализации своих прожектов.

Программа, которую они сформулировали, отражала философию целого поколения, рожденного послесталинской эпохой и разрядкой, провозглашенной Хрущевым в 60-е годы (отсюда и пошло «шестидесятничество»). Это было поколение наследников «комиссаров в пыльных шлемах», продолжавших верить в возможность вернуться к надеждам, порожденным в России и в мире революцией 1917 года.

Этот причудливый вариант советского либерализма, сочетавший традицию российского «западничества» XIX века с неизжитым революционным романтизмом первых большевиков, веривших в утопию коммунизма без сталинизма, породил целое поколение «детей ХХ съезда» с довольно смутными представлениями о том, какого типа общество они хотели бы видеть в России.

Какое-то время многие из них верили, что, если «отмыть» советскую модель от сталинских извращений, не поздно вернуться к незамутненным истокам утопического коммунистического проекта. Они было воспряли в конце 60-х, увидев шанс на возрождение своих надежд в идеях «Пражской весны» и романтических реформах чехословацких коммунистов.

Чехи, в сущности, предложили модель восточного «еврокоммунизма» — модного течения, представленного итальянской, испанской и французской компартиями. Она принципиально отличалась от большевистской модели «военного коммунизма», основанной на однопартийной монопольной власти и управлении обществом с помощью репрессий, идеологической цензуры и эксплуатации призрака внешней угрозы.

Но в августе 1968 года советские танки похоронили вместе с недоношенным проектом «социализма с человеческим лицом» и все надежды советских «шестидесятников», подтвердив, что сложившаяся система боится реформ больше, чем внешней агрессии.

Намереваясь в очередной раз окончательно «закопать» Сталина, дождавшиеся Горбачева «шестидесятники» одновременно подсознательно рассчитывали оправдаться за десятилетия вынужденного коллаборационизма с неосталинским режимом в эпоху застоя. Это позволяло им хотя бы частично легитимировать советскую историю страны и прожитую в ней жизнь.

Горбачев, переживший смерть и похороны Сталина во время учебы в Московском университете, тоже разделял мечты и иллюзии «шестидесятников». Именно этим объясняется и его почитание Ленина, томики которого можно было заметить на его столе (то же, кстати, говорили и о Франсуа Миттеране, относившемся к Ленину и русской революции 1917 года с нескрываемым восхищением). Правда, он не забывал уточнить, что вдохновляется «поздним» Лениным, пытавшимся заменить казарменный вариант большевистской версии социализма (придуманный им самим) на более либеральный — хотя бы в экономическом плане — НЭП.

Горбачев верил, что социалистическая реформация спустя двадцать лет после «Пражской весны» даст шанс возникнуть в России варианту истинно европейского, а не азиатского коммунизма. В конце концов, за прошедшие 70 лет, пусть и варварским способом, советское общество безусловно модернизовалось и приблизилось к Европе.

Соответственно, как он считал, наступило время наконец провести в России «евроремонт» и сменить большевистскую модель «военного коммунизма» на цивилизованный социализм с надеждой на то, что обещанные марксизмом преимущества этого строя подтвердятся как универсальная ценность в глобальном мире.

Смысл перестроечного проекта Горбачева состоял в том, чтобы после 70 лет попыток его насильственной реализации примирить социалистический идеал с реальностью и завершить большевистский эксперимент, похоронив его с почестями, избежав взрыва классового насилия, социального реванша, межнационального столкновения и не в последнюю очередь ядерной войны.

Именно для этого ему понадобились подсказки со стороны реформаторов из Праги, еврокоммунистов и даже — неслыханная смелость со стороны генсека советской компартии — западноевропейских социал-демократов. Тех самых, которых беспощадно клеймил за оппортунизм Ленин, а Сталин велел называть «социал-фашистами».

В первые годы — назовем этот этап периодом надежд на возможность модернизации большевистской модели — перестройка в речах Горбачева, пусть даже из тактических соображений, представлялась как прямое продолжение революции, одним словом, вела свою родословную «из Октября».

Тем, кто упрекает его в том, что он потратил слишком много времени на «реформацию нереформируемого», он отвечает, что удостовериться в нереформируемости прежней системы можно было, только предприняв попытку ее преобразовать.

Однако по мере того как надежды на возможность плавной трансформации сталинско-брежневской политической модели в советскую версию «социализма с человеческим лицом» испарялись, об октябрьских «корнях» перестройки ее лидеры вспоминали все реже.

Сопоставление с начавшим обременять перестройщиков Октябрем переместилось в формулу, объявлявшую саму перестройку «революцией», сравнимой по масштабу производимых перемен с Октябрем, но одновременно реформой по используемым методам.

На этом проводить параллель с Октябрьской революцией можно и закончить. Дальше начинаются отличия. Основная особенность горбачевской «рефолюции», если использовать термин, запущенный в оборот английским историком Тимоти Гартоном-Эшем, конечно, состояла в том, что она стала «революцией сверху». Иначе говоря, своего рода «превентивной революцией», явившейся не результатом общественного кризиса, а попыткой его предотвратить.

Интенсивная внутренняя работа происходила и в самом главном строителе, изменявшемся вместе со своим проектом. Войдя в перестройку тем ставропольским секретарем, за которого имели все основания единодушно проголосовать и бывшие члены брежневского Политбюро, и будущие путчисты, он, в отличие от них, вышел из нее, по существу, другим человеком. «Когда я начинал перестройку, — пишет Горбачев в предисловии к своей книге диалогов с Млынаржем, — я считал необходимым радикально изменить политику КПСС, которая завела страну в тупик и подталкивала мир в сторону ядерного противостояния». Может быть, Горбачев заплатил даже слишком большую цену за то, чтобы, пройдя в поисках «гуманного социализма» весь путь, убедиться, что в конце его — роковой выбор: либо ГУЛАГ, либо путч.

В результате ему пришлось отказаться от первоначально заявленной цели. Уже не «очеловечивание» большевизма и даже не слом прежней системы, а выход из нее, преодоление, «выдавливание» коммунизма из прежнего Homo sovieticus стали амбицией перестройки. Задача уже не столько политическая, сколько психологическая.

Так перестройка из проекта назревшей политической реформы стала превращаться для Горбачева в замысел подлинной культурной революции. Характеризуя этот замысел сегодня, он говорит то, что не мог позволить себе сказать, будучи генсеком и президентом: «Чтобы принести задуманные результаты, сроки перестройки надо измерять 1–2 поколениями». Ясно, что такой график не мог удовлетворить общество, нетерпеливо ожидавшее перемен к лучшему.

А. Н. Яковлев, готовый пойти еще дальше и не побоявшийся, чтобы отмежеваться от Октября, определить перестройку как «контрреволюцию», предпочел все-таки более мягкий термин, назвав ее первой «бархатной революцией» конца века. Наверное, только соединив вместе все противоречивые ипостаси перестройки, можно будет понять и объяснить характер этого уникального эпизода в истории России в конце ХХ века.

Понятно, что в условиях тогдашнего Советского Союза любая реальная реформа могла начаться только с вершины пирамиды власти, а ее инициатива исходить лишь от первого лица в государстве. В этом смысле можно сказать, что перестройка продолжила российскую историческую традицию, поскольку Россия, за редкими исключениями, не знала других вариантов модернизации, кроме реформы «сверху», по принуждению.

Издавна считалось, что перемены в России могут осуществляться только авторитарным лидером, способным «брить бороды», чтобы навязать стране свою волю, подкрепив ее, если требуется, не только подавлением оппонентов, но и принуждением колеблющихся.

Проблема таких реформ в том, что из каждого очередного витка такой форсированной модернизации, будь то петровские, екатерининские или большевистские реформы, страна выходила ослабленной. Как правило, «количественная» модернизация не только не сопровождалась «качественной», затрагивающей общество, но чаще всего происходила за его счет.

Вызов перестройки и по поставленным целям, и по методам состоял в том, чтобы избежать этой ловушки. Описывая эту парадоксальную ситуацию, советник Михаила Сергеевича по политическим вопросам Георгий Шахназаров как-то сказал мне: «Мы были постоянно зажаты в тиски трагического противоречия: чтобы разрушить систему, мы нуждались в диктатуре, разрушение которой и было нашей целью».

Естественно, поэтому перестройка была отмечена неизбежной половинчатостью, политической недоговоренностью и последствиями разнообразных компромиссов. Их готов признать сам Горбачев. В книге «Понять перестройку» он пишет: «Без политического маневрирования было бы невозможно одолеть всемогущественную бюрократию».

Еще во время I Съезда народных депутатов Андрей Сахаров, комментируя поведение Горбачева, сказал: «Мы никогда не знаем, какие из решений принимаются им, а какие возникают по его желанию, но как бы сами собой. Он умеет строить подобные комбинации, когда возникает „цугцванг“, выражаясь шахматным языком, и получается именно то, чего он хочет».

Но какова бы ни была новая модель «легкого», как «Marlboro Light», коммунизма, она должна была неизбежно поставить под вопрос монопольное правление одной партии — то принципиальное различие, на котором еще до революции раскололись на большевиков и меньшевиков российские социал-демократы, а потом II и III Интернационалы. В СССР эта идеологическая «находка» большевиков приняла форму полного слияния партии и государственного аппарата, превратив несостоявшуюся Страну Советов в Страну Партийной Номенклатуры.

Связь, теснее, чем сиамских близнецов, соединявшая партию с государством, в конечном счете оказалась фатальной для обоих, лишив государственный аппарат его «светского» характера и заставив забыть правящую партию о том, что когда-то она была политическим движением, а не только бюрократической машиной, ответственной за управление повседневной жизнью страны.

Операция по разделению этих сиамских близнецов была непростой и рискованной, если вообще осуществимой, поскольку предстояло пропихнуть раскормленного на государственных и партийных спецпайках номенклатурного «верблюда» через игольное «ушко» демократических процедур и самую неприемлемую из них — свободные выборы.

Как написал в своей книге «Похвала черепахе» французский журналист Бернар Гетта, «для Горбачева речь шла не о том, чтобы проклясть коммунизм, а чтобы из него выйти; не вести за собой людей на костер, а избежать того, чтобы от догоравшего пламени коммунизма не занялся новый пожар». Однако в условиях, когда одни подносили хворост, а другие нетерпеливо играли со спичками, пожара в еще недостроенном здании перестройки избежать не удалось.

Поскольку процесс прогрессирующего омертвления системы зашел так далеко, что не оставлял шансов на ее регенерацию, избежать кризиса было уже невозможно. В результате реформа лишь ускорила его и из-за этого в глазах многих стала его причиной.

По крайней мере до августовского путча целью перестройки для Горбачева была попытка спасти социалистический проект, опираясь на реформаторское крыло в партии, которую он рассчитывал превратить в свою политическую базу. Но, когда демократические процессы и гласность открыли крышку «кастрюли-скороварки», которую представляла собой монопольно правившая страной единственная партия, выяснилось, что она содержит «бульон» из самых разнообразных и экзотических политических течений, возросших на российской почве, — от неистовых националистов с тяжелым духом антисемитизма до ультразападников, считавших невозможным излечить страну от травмы большевизма без иностранной помощи.

Однако по мере того, как в стране развертывались демократические преобразования, партийная номенклатура, воспитаннная в духе послушания руководству, начала превращаться из инертной массы в фактор торможения реформ и даже в оппозиционную силу. В этом не было ничего удивительного: перспектива отлучения от наследственной власти сулила партийным кадрам, обточенным, как винтики бюрократического механизма, утрату должностей, привилегий и доходов.

Классические революции, включая большевистскую, отработали эффективные механизмы подавления сопротивления или саботажа со стороны оппозиционеров. Реальных либо воображаемых противников объявляли врагами народа и отправляли на гильотину, в ГУЛАГ, а в более гуманные эпохи высылали из страны или ссылали, назначая на посольские должности в дальние страны.

Сторонники Горбачева из числа реформаторов неоднократно предлагали ему размежеваться с консерваторами внутри партии и номенклатурой, которая, становясь все более агрессивной, «батальонами» перебегала в лагерь его противников. Однако всякий раз генсек отвечал: «Погодите, еще рано», используя при этом один и тот же аргумент: «Аппарат надо держать на жестком поводке, как злую собаку».

Были у него и другие резоны: в теократическом партийном государстве, которым стал Советский Союз, уже давно не было «светских» органов государственного управления и самоуправления на местах. Партия, как кора высохшего дерева, служила ему несущей опорой и, парадоксально, была тем единственным рычагом власти и, соответственно, инструментом реформ, которые должны были ее же устранить.

Беспрекословно подчиняющийся железной руке генсека партийный аппарат управлял всеми функциями государства и надзирал за остальными механизмами власти — идеологическим, экономическим и репрессивным.

Все важнейшие распоряжения правительства по экономическим и социальным вопросам должны были предварительно быть одобренными в Политбюро и стать приложениями к его решениям. Политбюро и Секретариат ЦК решали все — от определения цены на водку до выставления курса рубля на валютных рынках. Решениями Политбюро оформлялись расстрельные списки «вредителей и иностранных шпионов», которые спускались для выполнения органам ЧК и НКВД, санкционировались операции по массовой депортации целых народов, тайно уничтожались тысячи польских военнопленных и отправлялись войска в Чехословакию и Афганистан для выполнения «интернационального долга».

Поднять руку на партию, представлявшую собой единственную структуру государственной власти, которую знала эта страна со времени создания Советского государства, значило либо быть наивным идеалистом, либо безрассудно отважным бунтарем, не просчитывающим последствия своих поступков. Горбачев не был ни тем ни другим.

Никто не мог предсказать, ни сколько времени продлится эта уникальная ситуация, ни до каких пор выдрессированный в эпоху сталинских репрессий партийный аппарат будет послушно следовать за своим лидером, все яснее отдавая себе отчет в том, что тот ведет его на заклание.

Наблюдавший с явным сочувствием и недоверчивым восхищением за усилиями советского лидера Франсуа Миттеран как-то сказал своему другу министру иностранных дел Ролану Дюма: «Горбачев выступает в роли человека, который решил освежить краску на фасаде дома. Однако, начав чистить стены, он обнаружил, что они едва держатся и нуждаются в укреплении. За стенами пришла очередь перекрытий, а потом и фундамента. Я задаю себе вопрос, где он остановится. И понимает ли все возможные последствия в случае, если он, как утверждает, пойдет до конца?»

В марте 1990 года Горбачеву тем не менее удалось провести немыслимую операцию — заставить Пленум ЦК КПСС проголосовать за резолюцию, предлагающую Съезду народных депутатов отменить знаменитую статью 6 Конституции СССР, где, как в мраморе, была выбита формула, закрепляющая КПСС в роли «сердцевины» советской политической системы.

Торжественное принятие этой поправки новым советским парламентом, сформированным в результате первых в истории России свободных выборов, может по праву считаться датой «первой смерти» Советского Союза в том виде, в котором это государство было задумано и построено большевиками.

Устраняя таким образом одну из основных опор, на которых покоилось «здание», Горбачев, казалось, вел себя по меньшей мере неосмотрительно, ведь он тем самым обрывал династическую линию правления генеральных секретарей ЦК и лишал себя мандата на бессрочное правление, унаследованное им от своих предшественников.

Был ли настолько наивен Горбачев, что не понимал, чем рискует? Конечно, нет. Просто он видел, что, если вовремя не сменить курс, и Советский Союз, и мир могут ждать две катастрофы: кровавый коллапс СССР и возможный ядерный конфликт. Если и ставить ему что-то в вину, так это избыток оптимизма.

Он явно переоценил степень демократической зрелости советского общества и особенно готовность партийной номенклатуры послушно подняться вслед за ним на эшафот демократической реформы. В отличие от романтично настроенного генерального секретаря и нескольких его сподвижников, остальное окружение лидера вовсе не горело желанием придать человеческое лицо «реальному социализму», то есть повторить двадцать лет спустя плачевный, с ее точки зрения, опыт «Пражской весны».

Не случайно, вновь встретившись в 1993 году, два университетских друга Горбачев и Млынарж, оба познавшие к этому времени и горечь разочарований, и одиночество фактической ссылки (Млынарж в Австрию, а Горбачев на подмосковную дачу), задавали друг другу одни и те же вопросы. С чего начинать реформу, у которой так мало шансов на успех? Стоило ли браться за попытку реформирования (то есть спасения) того, что так или иначе было обречено на крах?

И хотя их объединяет схожая судьба: дорогу их замыслам преградили танки, в 1968 году вошедшие в Прагу, а в 1991-м блокировавшие крымскую дачу Горбачева, — на эти вопросы друзья отвечали по-разному. «Исторический оптимист» Горбачев готов был увидеть подтверждение своей правоты даже в путче: «Мои противники поняли, что политическими методами они не могут справиться с Горбачевым, им осталась только сила».

«Исторический реалист» Млынарж, напоминая о том, что оба в конечном счете не смогли довести задуманное до конца, призывал критически проанализировать все сделанное, чтобы определить, где и в чем были допущены ошибки.

Надо сказать, что генсек принял некоторые меры предосторожности, добившись одновременно с отменой 6-й статьи своего избрания Президентом СССР. Этот пост был учрежден с целью обезопасить его от того, что произошло с Хрущевым, уволенным в 1964 году взбунтовавшимся Политбюро. При этом, не доверяясь полностью новым правилам игры, Горбачев оставил за собой должность генсека, чтобы приглядывать за партией. Эта страховка не спасла его в августе 1991 года, когда Секретариат ЦК, который он номинально возглавлял, поддержал арестовавших его путчистов.

В сущности, Горбачев недооценил очевидные последствия собственных шагов. Стремясь высвободиться из партийных объятий, он одновременно освобождал и партийный аппарат от обязанности ему подчиняться. Можно сказать, что в конечном счете генсек добился своей цели — ему удалось превратить КПСС из административной, бюрократической и репрессивной структуры в оживший политический организм. С одной оговоркой: в «награду» за свои усилия по оживлению политически оскопленной партии он получил активную оппозиционную силу, готовую решительно сопротивляться его собственному проекту.

При этом, оттолкнув консерваторов типа Лигачева в лагерь оппозиционеров, он не смог избежать радикализации своих политических союзников в среде реформаторов, которые поначалу с энтузиазмом поддерживали его. По мере обострения политических боев в стране союзники начали перетекать под знамена его еще более грозного соперника — Бориса Ельцина. Тот, конечно, отнюдь не был бо́льшим демократом, чем Горбачев, но его политический инстинкт позволил ему освободиться от хватки умирающей партии раньше ее генсека.

«Горбачев — фигура трагическая, — сказал мне как-то Яковлев. — Вначале он перегнал время, а потом оно от него убежало». — «А может быть, он пришел слишком рано?» — попробовал я заступиться за автора перестройки. «Скорее, слишком поздно», — ответил Александр Николаевич.

Как будто для того, чтобы раскрасить разворачивавшуюся политическую драму перестройки в цвета шекспировской трагедии, ее сценарий был дополнен неразрешимым кофликтом двух главных персонажей — Горбачева и Ельцина. Ни в чем, начиная с внешности, не похожие друг на друга, эти два ровесника (даты их рождения разделял лишь месяц) уже своими корнями как бы воплотили контрастные черты русского национального характера. Один, Горбачев, уроженец южнороссийских степей, где селились вольные кубанские казаки, бежавшие от тяжелой руки царского режима. Другой, Ельцин, с уральскими корнями — с восточной границы Европейской России, где больше смотрят в сторону Азии и Китая, чем Европы и Запада.

И в то же время речь идет о двух персонажах, близких друг другу уже в карьерном смысле: оба местные партийные секретари Брежневской эпохи, принадлежащие одному и тому же новому поколению политиков. Они были свидетелями прогрессирующего разложения режима и с нетерпением ждали возможности принять власть из рук старцев, ответственных за маразм, в который погружалась страна.

Их сходство и контраст характеров объясняли первоначальное сближение между ними в 1985 году, перешедшее в столкновение в 1987-м и достигшее своего апогея в декабре 1991-го на руинах их общей родины — Советского Союза.

Однако еще за четыре года до этого ничто не предвещало такого яростного — скорее личного, чем политического — столкновения между ними, стоившего жизни целому государству. Именно Горбачев пригласил Ельцина переехать из Свердловска в Москву, чтобы занять пост первого секретаря Московского горкома. Практически до октября 1987 года Горбачев и Ельцин были едины в решимости противостоять консервативным силам внутри партийного аппарата.

Все начало меняться после во многом импульсивной попытки Ельцина бросить открытый вызов главе консервативного крыла внутрипартийного руководства — Егору Лигачеву. Это грозило нарушить деликатный баланс сил в Политбюро, тщательно соблюдавшийся Горбачевым, и уже потому смешивало карты в его замысловатом кадровом пасьянсе.

Не согласованная с шефом импровизированная выходка Ельцина, выступившего с резкой критикой Лигачева на Пленуме ЦК, оказалась вдвойне дерзкой еще и потому, что в своей речи он походя задел самого инициатора перестройки, высказав опасение, что вокруг его личности начинает складываться новый культ.

Разумеется, такое, даже косвенное, сопоставление Горбачева со Сталиным было воспринято Горбачевым как оскорбление не только неоправданное, но и особенно неприемлемое, поскольку борьба со сталинизмом и его возможными рецидивами была одним из главных лозунгов, написанных на знаменах перестройки.

Такая атака с тыла в порядках армии, ведущей боевое наступление, не могла остаться безнаказанной, и ее автор должен был быть поставлен на место. Наказание в виде публичного осуждения в лучших советских (то есть сталинских традициях) последовало на том же заседании ЦК, члены которого единодушно осудили «безответственное и незрелое» выступление их товарища по партии и поручили московской партийной организации рассмотреть вопрос о его освобождении от занимаемого поста.

Срочно созванный пленум Московского горкома превратился в публичную политическую экзекуцию нового партийного «диссидента» и завершился его снятием с должности. В соответствии со сценариями сталинских процессов сам обвиняемый признал свои ошибки и покаялся перед своими товарищами в том, что он не оправдал доверия партии и ее генерального секретаря.

По контрасту с предыдущими эпохами разжалование еретика не сопровождалось на этот раз его отправкой в подвалы Лубянки или в ГУЛАГ. Горбачев поначалу пригрозил Ельцину «больше не пускать его в политику» и разжаловал в замминистры Госстроя. Потом, остыв, отвечал тем, кто предлагал ему отправить этого потенциально опасного соперника куда-нибудь подальше послом: «Нет, ребята, так нельзя. Он же политик. Его нельзя просто так выкидывать».

Понимая, что в обстановке накалившихся отношений между ними любой инцидент с Ельциным бросал бы тень на него, он наказывал шефу КГБ Крючкову: «Смотри, если хоть волос упадет с его головы, будешь отвечать». В итоге Горбачев счел конфликт исчерпанным и оставил Ельцина в Москве, где его вскоре привлекли в свой лагерь радикальные оппоненты генсека, рассчитывавшие, как признавался Гавриил Попов, использовать его в качестве «тарана» для взлома кремлевских ворот. Дальнейшее известно.

До сих пор критики Горбачева ставят ему в вину передачу власти в стране Ельцину, его антиподу во всем — от характера личности до политических и нравственных ориентиров. Понимая, что продолжающийся конфликт между этими двумя персонажами советской драмы приведет к роковым политическим последствиям, советники Горбачева делали неоднократные попытки подтолкнуть двух бывших союзников, ставших антагонистами, к примирению. В очередном разговоре с президентом не удержался от этого и я. Горбачев, которому уже надоело выслушивать подобные советы, устало ответил: «Это бесполезно. Он не успокоится, пока не дорвется до единоличной власти».

Сам Ельцин на свой лад подтвердил эту характеристику Горбачева. Будучи еще председателем российского республиканского парламента, он оказался в Париже и был приглашен вместе с Александром Зиновьевым в телепередачу «Апостроф». Отбиваясь от наскоков советского диссидента, считавшего его не демократом, а амбициозным аппаратчиком, Ельцин, вспомнив свое прошлое волейболиста, сказал: «Разница между волейболом и политикой в том, что в политике надо бить не по мячу, а по противнику».

Валерий Болдин, будущий путчист, а до этого ближайший конфидент и секретарь Горбачева, который, по словам Раисы, «только что в спальне у нас не ночевал», рассказывал, как он по инициативе Горбачева устроил ему встречу с оппонентом «с глазу на глаз» (в его присутстствии). «Она ничего не дала, да и не могла дать: Ельцин не мог забыть не столько унижения от „публичной казни“, которой был подвергнут на Пленуме ЦК в октябре 1987 года, когда он осудил „славословие“ в адрес генсека, сколько собственной слабости, когда написал Горбачеву письмо, в котором каялся за свое „незрелое поведение“ и просил отпустить его на пенсию».

В новом климате, порожденном перестройкой, «репрессированный» Ельцин в глазах общественного мнения превратился в жертву, что сразу добавило ему популярности. Уже два года спустя этот «падший ангел» оказался среди лидеров радикальной демократической оппозиции Горбачеву в окружении таких респектабельных персонажей, как академик Сахаров и Гавриил Попов.

Однако главным плацдармом, с которого Ельцин смог начать подготовку для реванша и атаки против своего обидчика, стали институты Российской Федерации. Именно неожиданный выход на поверхность советской политической сцены проблем взаимоотношений между центром союзного государства и национальными республиками подарил Ельцину возможность возглавить его «долгий марш» против федерального Центра и Горбачева.

Лауреат Нобелевской премии по литературе, белорусская писательница Светлана Алексиевич писала: «Советский человек сформирован двумя главными институтами режима — ГУЛАГом и детским садом». Горбачев быстро обнаружил, что открыть ворота ГУЛАГа оказалось легче, чем научить советских людей жить за оградой детского сада. Однако и ограда ГУЛАГа обнимала, как русская матрешка, несколько внутренних лагерей, заключенных один в другой. Одной из таких «внутренних тюрем», спрятанных внутри многонационального государства, была старая империя.

Несмотря на революцию, которая свергла монархию, Советский Союз и с точки зрения унаследованной территории, и многонационального характера населения, и имперской методики управления необъятной страной стал безусловным продолжением Российской империи. Продлить ее жизнь в XX веке, когда остальные империи взрывались и распадались на национальные обломки, большевики смогли, превратив Советскую Россию в проект мировой пролетарской революции и создания особой, альтернативной цивилизации.

Однако в условиях, когда перспектива мировой революции ушла за горизонт, сохранять это необъятное пространство с множеством народов, различными культурами, религиями и даже цивилизациями в форме монолитного государства, опираясь только на призыв соединяться «пролетариям всех стран», было нереально.

Требовались более проверенные методы, такие как поддержание в стране дисциплины военного лагеря, атмосферы «осажденной крепости» или раздача на откуп местным «князьям» целых республик и областей в обмен на демонстрацию показной лояльности центру. Понятно, что центр при этом закрывал глаза на установленные в них феодальные порядки и коррупционные режимы.

За 60 лет существования СССР все эти методы были в разных сочетаниях использованы. Закрепленная в советской Конституции формула союзного государства как добровольного объединения республик с правом их отделения от него, была всем понятной фикцией и служила формальным прикрытием жестко централизованного государства.

Принцип «демократического централизма», перенесенный ленинской партией на межнациональные отношения, превратил СССР в строго пирамидальную структуру, устойчивости которой мог бы позавидовать царский режим. Если во времена царизма подавлением внутренних бунтов в «тюрьме народов», какой, по выражению Ленина, была Россия, занимались армия и охранка, то в советскую эпоху роль тюремных надзирателей взяли на себя партия и НКВД, а впоследствии его наследники.

Разумеется, форсированная «советизация» огромной разнородной территории, населенной народами с разнообразными культурными, религиозными и историческими традициями и особенностями, не могла устранить ни многовековые межнациональные конфликты, ни реальные проблемы во взаимоотношениях центральной власти с национальными республиками и территориями. Однако конфликты жестко подавлялись с помощью репрессий и маскировались официальной пропагандой.

Недаром львиную долю политических заключенных ГУЛАГа, по свидетельству Солженицына, составляли «буржуазные националисты», представлявшие практически весь многонациональный состав СССР. Очаги сепаратистских настроений, рассеянные по периферии союзного государства (главным образом на последних присоединенных к Союзу территориях Прибалтики и Западной Украины), находились под двойным контролем центрального репрессивного аппарата и местных номенклатур.

Понятно, что модель «Союза по понятиям» не могла быть устойчивой и продолжала существовать лишь постольку, поскольку центр гарантировал, во-первых, свою роль щедрого (и единственного) донора, во-вторых, эффективного и сурового надзирателя за соблюдением союзной дисциплины. Очевидно, что рано или поздно эта практически последняя мировая империя должна была последовать примеру подобных же исторических мастодонтов, обреченных на вымирание.

Приход Горбачева и политика гласности всколыхнули в этой многонациональной вселенной почти забытые надежды. После того как с началом перестройки политические структуры и властные механизмы единого государства вступили в период «турбулентности» с неясным возможным исходом, вся конструкция Союза стала терять устойчивость. Прежняя советская модель должна была столкнуться с заложенным в ней изначально противоречием между формально декларируемыми принципами и реальной практикой их осуществления.

Открытие болезненных страниц прошлого и осуждение сталинских преступлений ставили в повестку дня не только вопрос о реабилитации жертв, но и об исправлении государственных ошибок и преступлений. На местах активизировались разнородные оппозиционные силы, намеренные воспользоваться ослаблением диктата центральной власти и обещаниями «радикальных перемен», доносившимися из Москвы и транслируемыми на всю страну по телевидению.

Отдавая себе отчет в сложности реформы союзного государства, Горбачев всячески старался отодвинуть ее в самый конец списка своих приоритетов, надеясь, что продвижение перестройки поможет найти решение застарелых проблем. Он понимал, что добавлять эту тему в перегруженный график реформ означало открыть «ящик Пандоры».

Одновременно, как подлинный Homo soveticus, он продолжал верить, что наиболее острые национальные проблемы, унаследованные Советским Союзом от царской империи, были во многом разрешены или смягчены в рамках «советской семьи народов» на основе интернационализма коммунистической идеологии.

Казалось бы, представленные в ближайшем окружении Горбачева такие видные «нерусские» советники, как, например, грузин Шеварднадзе и армянин Шахназаров, родившийся в Баку, должны были быть чувствительны к деликатному характеру национального вопроса в СССР, но даже они считали его в целом разрешенным. Когда Горбачев предложил Шеварднадзе занять пост министра иностранных дел после Громыко и тот спросил, не вызовет ли назначение грузина вопросов у членов Политбюро, Горбачев ответил: «Для всех нас ты, прежде всего, советский человек».

Все оказалось не так просто. История догнала Российскую империю, несмотря на отсрочку, которую ей подарила советская власть. СССР, разумеется, не был «тюрьмой народов», но и он не смог пережить попытку Горбачева спасти его с помощью реформы.

Задача Горбачева по сохранению единого государства осложнялась сразу несколькими факторами. Помимо национализма классического, разъедающего все империи и многонациональные государства и отражающего обиды и требования угнетенных меньшинств и народов, ему пришлось столкнуться с национализмом «номенклатур».

Его политические партнеры в разных республиках раньше его самого осознали, каким могущественным инструментом в политической борьбе против центра может стать национальная идея (особенно когда терпит крах заменявшая ее идеология и ослабляется страх перед репрессиями). Удельные республиканские «князья», все бывшие члены Политбюро, обратились к национальным лозунгам для того, чтобы выставить заслоны против перестройки, грозившей оставить их один на один с собственными обществами.

Один из первых сигналов, свидетельствовавших о сложности проблемы, был послан Горбачеву из Алма-Аты уже в 1986 году, когда он решил заменить одного из «зубров» Брежневской эпохи, члена Политбюро, первого секретаря Компартии Казахстана казаха Кунаева более молодым русским партийным аппаратчиком Колбиным.

Это решение дало повод лидерам местных политических кланов, не желавшим расставаться с властью, вывести на улицы казахской столицы тысячи протестующих против назначения «варяга» молодых демонстрантов, спровоцировав один из первых национальных кризисов перестройки, приведших к кровопролитию. Горбачев поначалу отдал распоряжение применить против демонстрантов силу, но затем благоразумно отступил и снял своего кандидата.

События в Алма-Ате открыли новый политический фронт, к которому Горбачев был явно не готов. Для него реформа многонационального государства могла подождать, пока не будут разрешены главные задачи политической трансформации всей системы. Однако совсем не так думали лидеры националистических движений, не хотевшие упустить «шанса Горбачева», поскольку они не знали, сколько времени на него будет отведено.

Когда полный благих намерений Горбачев не только декларировал, но и подтвердил своими действиями отказ от использования силы как инструмента национальной политики, то оказался застигнут врасплох. Вместо благодарности со стороны национальных элит он столкнулся с их нетерпеливым желанием использовать этот шанс для самоутверждения и сведения застарелых счетов с соседями, не заботясь о судьбе общего государства.

За казахским кризисом вспыхнул Нагорный Карабах в Азербайджане, за ним последовали Узбекистан, Грузия, Армения, Молдавия, балтийские республики. Для некоторых народов, таких как крымские татары, чеченцы, ингуши, карачаевцы, калмыки, волжские немцы, речь шла о признании несправедливости и преступлений по отношению к ним, совершенных сталинским режимом, когда в годы войны десятки тысяч людей, включая женщин, детей и стариков, поголовно обвиненных в сотрудничестве с нацистами, были высланы в Сибирь и степи Средней Азии.

Для армян Нагорного Карабаха это была возможность потребовать воссоединения с родной Арменией, от которой они были отделены произвольными решениями большевистской власти. Для осетинцев и абхазов в Грузии — повод добиваться культурной и религиозной автономии, на которую покушались республиканские власти.

Республики Прибалтики напоминали, что они не смирились с насильственным включением в состав Советского Союза на основе пакта, заключенного Сталиным и Гитлером в 1939 году. Не желая «аншлюса» с Румынией, восстало прорусское молдавское Приднестровье.

У Горбачева не было оснований обвинять в провоцировании центробежных тенденций внутри Союза только «безответственных» лидеров националистов. Он сам подложил взрывчатку под опоры централизованного государства, предприняв тотальную ревизию идеологической догмы, заложенной в основу большевистского государства.

После того как перестройка взломала официальный панцирь коммунистического интернационализма, которым оно было стянуто, возникший идеологический вакуум немедленно заполнился возвращением религий и национального фундаментализма. Прав оказался один из интеллектуальных вождей польской «Солидарности» Адам Михник, когда, переиначив ленинскую формулу, сказал: «Национализм — это высшая стадия коммунизма».

На начальном этапе различные националистические течения и Национальные фронты в советских республиках выступали под флагами демократических движений, готовых поддержать перестройку и ее лидера. Однако по мере расширения их массовой основы они начали формулировать более специфические требования, переходя под влияние сепаратистских лидеров, настроенных более радикально. Это вело их в лагерь оппозиции федеральному Центру и, соответственно, Горбачеву.

Неожиданным дополнительным стимулом для активизации этих сил стала горбачевская доктрина Нового Политического Мышления и новый облик внешней политики советского руководства. Эффектные шаги, предпринятые Горбачевым в отношениях с западным миром с целью развеять представление о Советском Союзе как угрожающей и агрессивной державе, вопреки его ожиданиям спровоцировали дестабилизацию обстановки на Востоке — не только внутри членов Варшавского договора, но и в «семье» советских республик. В итоге новая политика открытости Советского Союза по отношению к странам Запада сыграла роль бумеранга, который, вернувшись, нанес удар по ситуации внутри СССР.

Так, в частности, знаменитая речь Горбачева в декабре 1988 года на Генеральной Ассамблее ООН, призванная похоронить «холодную войну» и доктрину Брежнева и предназначенная прежде всего Западу, была услышана и на Востоке. В своем заявлении инициатор перестройки провозглашал право всех народов на «свободу выбора» их социальных систем и внутреннего устройства, сопровождавшееся объявлением о выводе из Восточной Европы полумиллиона советских войск. Это заявление дало зеленый свет серии «бархатных революций» в 1989 году в странах Восточной Европы, приведших к падению установленных Сталиным коммунистических режимов и Берлинской стены, возведенной уже Хрущевым.

Однако распространение вируса «свободного выбора» среди народов СССР грозило степным пожаром уже и Советской империи, так как в затылок восточным европейцам выстроились кандидаты на выход из СССР. В «разогретой» перестройкой политической атмосфере внутри СССР не пришлось долго ждать, чтобы сенсационные перемены внутри «братских» стран — членов Варшавского договора привели к ускорению и радикализации политических (уже оппозиционных Горбачеву) внутренних течений (начиная с России) и, разумеется, сепаратистских и националистических движений в значительной части союзных республик.

То, что советские граждане видели на своих телеэкранах благодаря гласности — сцены массовых демостраций против коммунистических правителей и режимов в Праге, Бухаресте и некоторых городах Восточной Германии, — придавало более выраженный антикоммунистический характер их собственным акциям протеста.

К тому же принципиальный отказ Горбачева использовать силу для вмешательства в процессы смены власти в странах Восточной Европы, даже когда на смену прежним лояльным по отношению к Москве руководителям и режимам приходили совсем иные, в том числе антикоммунистически и антисоветски настроенные лидеры, не мог не подтолкнуть радикалов среди республиканских националистов к использованию неожиданно открывшегося в Кремле «окна возможностей».

Вполне закономерно, что балтийские республики — жертвы сговора между Гитлером и Сталиным — были первыми, кто захотел последовать за их собратьями из Восточной Европы. Летом 1989 года многокилометровая людская цепь соединила три столицы прибалтийских республик в годовщину заключения пакта Молотова — Риббентропа, требуя его аннулирования и возвращения суверенитета трем тогда еще советским республикам.

Угроза распада СССР, еще недавно выглядевшая немыслимой, превратилась в актуальную проблему и немедленно стала важным политическим козырем в руках противников Горбачева самых разных направлений. Радикалы в лагере демократов, поддерживая Национальные фронты в республиках, требовали ускорения перестроечных процессов и включения в них реформы унитарного государства. Консерваторы обвиняли его в мягкотелости и капитулянтстве перед напором националистов и сепаратистов, которые своими выступлениями ставили под вопрос территориальную целостность Советского государства и даже итоги Второй мировой войны.

«Стихийные» национальные мятежи стали следующим после распада внешнего «пояса безопасности» СССР — Варшавского договора — испытанием и для перестройки, и для Горбачева. Достаточно легко простившись с «внешней» Советской империей, представленной странами Восточной Европы, он, конечно, не мог с легким сердцем допустить распад страны, первым президентом которой его избрали совсем недавно. Перед ним во весь рост стала дилемма: жертвовать ли «вторым кольцом» окружения России, уже давно ставшим частью ее исторического имперского «тела», и, значит, смиряться с распадом СССР или «поступаться принципами», возвращаясь к насилию, — испытанному средству спасения государства.

Верный своему темпераменту реформатора-реформиста Горбачев и здесь попробовал выбрать «третий путь». В результате лидер-реформатор, катализатор перемен, воспринимавшийся многими как «пироман», оказался в статусе «пожарного», заботящегося о сдерживании развязанных им самим процессов и начавшего думать о союзе с консерваторами. Но поскольку возвращение назад в сталинский Союз для него было неприемлемо, оставалось только двигаться вперед — прыгать через пропасть «последнего шанса» — реформу Союза.

Если до 1989 года Горбачев сам задавал темп переменам и управлял событиями, то начиная с 1990 года из-за начавшегося необратимого «национального оползня» почва в буквальном смысле стала уходить у него из-под ног. Тем не менее стабильность союзной «галактики» в целом не подвергалась опасности до тех пор, пока ее центральное «светило» — Россия продолжала играть двойную роль исторического ядра и политического центра Союза.

В сущности, созданное большевиками государство стало жертвой стратегии, которую радикальный «антибольшевик» Ельцин позаимствовал у В. И. Ленина, подняв против столицы страны национальные окраины. С той разницей, что Ельцин не собирался совершать революцию, а рассчитывал всего-навсего занять место Горбачева в Кремле.

После того как логика политического и личного противостояния между Горбачевым и Ельциным расколола процесс реформирования страны, а руководство России призвало остальные республики последовать за ним в походе против союзного центра, участь Советского Союза была предрешена.

Когда в июле 1990 года Борис Ельцин, демонстративно пройдя через зал Кремлевского Дворца съездов, захлопнул за собой дверь, заявив о выходе из КПСС, он хотел тем самым объявить не только о том, что ставит крест на своей карьере партийного аппаратчика. Как гамельнский крысолов из сказки Гофмана, он рассчитывал увлечь за собой своих сторонников в Российской Федерации, а вслед за ними и в других республиках СССР. Правда, в тот момент он еще не ставил целью взорвать союзное государство, намереваясь лишь ослабить роль его центра, который олицетворял Горбачев.

Однако, едва успев сдать свой партийный билет, Ельцин оказался в совсем другой политической семье — русских националистов.

В Российской империи, где русские, естественно, не ощущали себя угнетаемым меньшинством, идеи националистов считались в обществе маргинальными и реакционными, а власть и монархисты обращались к ним за поддержкой не ради усмирения национальных бунтов, а, как правило, для подавления оппозиционеров и революционеров.

Большевики, придя к власти, преследовали националистов не только в силу верности идеалам пролетарского интернационализма, но и как идеологических конкурентов, потенциально опасных для стабильности в «Красной империи».

Основатель Советского государства В. И. Ленин беспощадно бичевал проявления «великорусского шовинизма», свойственные некоторым его ревностным соратникам, кстати, как правило, нерусского происхождния. В годы зрелого социализма цензоры ЦК КПСС держали под строгим контролем выходившие за утвержденные идеологические рамки высказывания националистов, квалифицировавшиеся как антисоветские.

Забота о сохранении великолепия фасада «дружбы народов» приводила к примерам парадоксальной «дискриминации» Российской Федерации в сравнении с другими республиками, которая, впрочем, никого не обманывала. В течение долгого времени «первая среди равных» РСФСР, например, не имела полного набора всех атрибутов суверенного государства, которыми были наделены остальные республики, — в частности, собственной Академии наук, своего Министерства внутренних дел и даже собственной компартии, поскольку, как всем было понятно, их роль выполняли общесоюзные структуры.

Вот почему, когда либеральные нравы перестройки позволили выйти на поверхность общественной жизни искусственно заглушенным течениям русских националистов, их голоса зазвучали в литературных и публицистических дебатах и в выступлениях общества «Память» с откровенно антисемитским уклоном.

Правда, к этому времени в условиях подъема националистических и сепаратистских настроений в национальных республиках, нередко принимавших антирусский характер, не только рассеянные по просторам империи русские начали ощущать себя дискриминируемым национальным меньшинством, но и обитатели «метропольной» России впервые в ее истории оказались перед необходимостью задуматься о собственном национальном государстве.

Тем не менее даже в этом изменяющемся климате публичные выступления с трибуны съезда народных депутатов в защиту национальных интересов России и русских таких авторитетов, как писатели Юрий Бондарев и Валентин Распутин, воспринимались как преувеличенно алармистские. Так, неожиданное предложение Распутина о выходе России из состава СССР прозвучало эмоциональной гиперболой, позволительной творческому человеку, оторванному от политики и повседневной реальности.

Однако эта ситуация начала быстро меняться по мере ослабления «вертикали власти» союзного центра и усиления претензий на самостоятельность со стороны национальных республик. Главным же фактором, пошатнувшим все здание Союза, оказалось то, что взаимоотношения Российской Федерации с центром стали новым полем конфронтации между Ельциным и Горбачевым, превратив судьбу союзного государства в заложника этого конфликта.

После своего избрания в мае 1990 года на пост преседателя российского парламента Ельцин добился одобрения парламентом Декларации о суверенитете Российской Федерации в рамках Советского Союза. За этим последовала принятая в нарушение Конституции СССР резолюция, провозглашавшая верховенство республиканских законов над федеральными.

Пример Российской Федерации вдохновил на принятие деклараций о суверенитете и некоторые другие республики. В большинстве случаев речь шла о символических актах, поскольку помимо России (и балтийских республик) немногие из союзных республик, весьма зависимых от федерального бюджета и решений центральной власти, могли реально претендовать на статус независимых государств. Тем не менее политический спектакль «парада суверенитетов» усиливал впечатление общего хаоса и подрывал авторитет центральной власти. Горбачев, связавший себе руки обещаниями не прибегать к силе для решения внутрисоюзных политических проблем, был вынужден бессильно наблюдать за тем, как разрушался механизм государственной власти.

Оказавшись в огненном кольце пожаров, которые он в значительной степени разжег сам, с 1990 года Горбачев находился в ситуации, когда ему предстояло сделать нелегкий выбор. Для сохранения начавшего распадаться государства ему было необходимо либо прибегать к силе, как это сделали бы его предшественники, либо вступить на путь радикальной реформы государства и выработки нового Союзного договора, который придал бы гибкость структурам, унаследованным от прежней эпохи.

Так или иначе очевидно, что после неудавшихся попыток реформировать советскую политическую систему вставал вопрос о спасении государства. Верный самому себе Горбачев и в этой ситуации предпринял попытку объединения противоположных вариантов и, чтобы не позволить своим самым агрессивным противникам применить для этого силу без него или против него, решил в ноябре 1990 года осуществить своего рода «превентивный» государственный переворот.

Шестнадцатого ноября 1990 года обстановка в зале заседаний Верховного Совета раскалилась. Президент был мишенью атак, исходивших как со стороны консервативного крыла депутатов, обвинявших его в том, что он ведет страну к кризису и распаду, так и со стороны радикалов из лагеря реформистов, которые требовали, чтобы он решительнее двинулся вперед, прекратив искать компромиссы с партийной бюрократией. Одни добивались введения в стране чрезвычайного положения, другие настаивали на отставке президента.

По окончании дня изнурительных дебатов Горбачев после консультации с рядом республиканских руководителей уединился в кабинете с несколькими ближайшими советниками. Их работа продолжалась всю ночь. Перед пришедшими на утреннее заседание депутатами предстал другой президент.

После его короткой двадцатиминутной речи зал, который накануне был на грани мятежа, проводил его с трибуны бурными аплодисментами. В своей программе выхода из кризиса Горбачев, отклонив предложение консерваторов о введении в стране чрезвычайного положения, сформулировал набор мер по радикальному укреплению полномочий исполнительной власти. Правительство, преобразованное в Кабинет министров, переходило под прямое президентское управление. Значительно усиливалась роль Совета Федерации, куда входили республиканские лидеры.

Но самым важным сигналом, посланным его критикам, была замена Президентского совета, состоявшего в основном из его соратников первого этапа перестройки — «реформаторов первого призыва», — на Совет безопасности, куда вошли «силовики»: министры внутренних дел и обороны Пуго и Язов, председатель КГБ Крючков и еще несколько фигур, представлявших лагерь консерваторов. При этом из президентского окружения были выведены такие известные либералы, как Александр Яковлев, Вадим Бакатин и Вадим Медведев.

Причины, по которым депутаты встретили эти решения и назначения с таким энтузиазмом, были разными. Одни видели в них обещание политики «твердой руки» и переход Горбачева в лагерь силовиков, способных обеспечить стабилизацию обстановки путем возвращения к привычным советским методам управления страной. Другие приветствовали отстранение его друзей-реформаторов.

Одобренные месяц спустя по предложению Горбачева IV Съездом народных депутатов изменения в Конституции должны были закрепить этот поворот к укреплению президентского режима.

Дебаты на съезде тем не менее показали, что рассчитывать на единодушие делегатов и успокоение страстей Горбачеву не приходится. Представлявшая лагерь консерваторов Сажи Умалатова уже на первой сессии предложила поставить в повестку дня вопрос об отставке президента, «предавшего» национальные интересы. Борис Ельцин, со своей стороны, заявил, что этап «реформ сверху» завершился и потребовал передачи больших полномочий от центра на республиканский уровень. Комментируя конституционные поправки, предложенные Горбачевым, Ельцин заявил, что подобного сосредоточения власти в руках одного человека «страна не знала ни при Сталине, ни при Берии».

Но, пожалуй, самый чувствительный «удар в спину», как его назвал Горбачев, он получил от своего давнего друга и соратника, министра иностранных дел Шеварднадзе, неожиданно объявившего о своей отставке по причине того, что «стране грозит диктатура».

Явно шокированный Горбачев выразил сожаление об «уходе с корабля» одного из его ключевых соратников. В своем окружении он сказал, что не понимает «эмоционального срыва» своего друга, которому, по его словам, он намеревался предложить новый введенный в Конституцию пост вице-президента. Реальность этого его намерения трудно подтвердить, тем более что на этом же заседании съезда, преодолев возражения многих депутатов, Горбачев настоял на назначении на этот пост человека с совсем иной политической биографией и репутацией, чем Шеварднадзе. Вице-президентом стал председатель объединения профсоюзов Геннадий Янаев, банальный аппаратчик советской школы.

Войдя в Совет безопасности вместе с новым премьер-министром Валентином Павловым, сменившим заболевшего Рыжкова, Янаев вскоре подтвердил существенное смещение центра тяжести в высшем эшелоне власти в сторону сторонников жесткого административного режима. Несколько месяцев спустя шесть из девяти членов нового Совета войдут в состав ГКЧП, организовавшего антигорбачевский путч в августе 1991 года.

Разумеется, демонстративно отодвинутые от власти либералы испытывали шок, а помощники Горбачева Черняев и Шахназаров, не скрывая своего разочарования, заявляли, что объявленные решения ставят крест на перспективах продолжения задуманных реформ. Тем не менее в частных разговорах с ними, а также с другими своими давними соратниками, Яковлевым и Примаковым, которые восприняли этот шаг не столько как личное предательство, сколько как измену их общим планам и надеждам, Горбачев пытался всех успокоить. Принятые решения он объявлял тактическим отступлением и объяснял их необходимостью «дать передышку» обессиленному темпом реформ обществу и желанием нейтрализовать реваншистские замыслы консерваторов.

Годом ранее он уже использовал этот аргумент в своем разговоре с Франсуа Миттераном в Киеве через месяц после падения Берлинской стены, добиваясь от своих западных партнеров помощи в том, чтобы притормозить «военный марш» немцев к объединению Германии. «Если мы не сможем поставить этот процесс под наш общий контроль, — говорил он французскому президенту, — имейте в виду, на моем месте в Кремле вы увидите генералов». Тогда западные лидеры считали, что Горбачев умышленно преувеличивает опасность военного реванша правых, чтобы предупредить возможные попытки Запада использовать перемены в Восточной Европе для изменения в свою пользу стратегического равновесия между НАТО и Варшавским договором.

Однако тогда Горбачев не преувеличивал зревший потенциал протеста не только внутри партийной номенклатуры, но и среди военных, считавших, что прогресс в отношениях с Западом оплачивается односторонними уступками с советской стороны. Как раз в ноябре 1990 года во время подписания в Париже Договора о сокращении обычных сил и вооружений в Европе будущий путчист маршал Язов, хотя и поставил под ним свою подпись, но в разговорах с другими членами советской делегации не скрывал своего неудовольствия: «Этот договор означает, что мы проиграли Третью мировую войну, не сделав ни одного выстрела».

Включая Язова и других своих консервативных критиков в Совете безопасности и намереваясь сделать «передышку» в реформах, Горбачев пытался убедить своих друзей-реформаторов и, верятно, самого себя в том, что он получает выигрыш во времени для подготовки следующего этапа реализации своей основной программы.

Однако эта схема превратилась в ловушку, потому что, укрываясь за спиной консерваторов, которых он хотел использовать как щит от угроз со стороны силовиков, Горбачев неизбежно превращался в их заложника. Начиная с января 1991 года уже не сам президент, даже облеченный новыми полномочиями, а новая «хунта», которой он себя окружил, определяла за него приоритеты во внутренней политике и методы ее реализации. Не откладывая дела надолго, силовой блок, получивший расширенные полномочия в руководстве страной, решил на конкретном примере продемонстрировать решимость центра поставить заслон на пути, ведущем к распаду страны.

Этим примером должна была стать Литва, первая советская республика, официально заявившая о намерении выйти из СССР и уже поэтому заслуживавшая того, чтобы получить урок.

Тринадцатого января в столице Литвы Вильнюсе спецотряд советских войск «Альфа» при поддержке танков штурмовал и оккупировал здание национального телецентра, находившегося под контролем мятежного республиканского парламента. Погибло 14 человек.

Эта операция должна была стать заключительным эпизодом сценария, по которому «отрядам рабочих», выступивших против «сепаратистов», предстояло спровоцировать столкновения с полицией в городе и, таким образом, дать повод для вмешательства военных, уже присланных из Москвы.

Представители мифического Комитета национального спасения, о котором раньше никто в республике не слышал, должны были потребовать отставки председателя Литовского сейма Ландсбергиса и введения в Литве режима президентского правления.

Эта схема поразительно напоминала сценарии, разрабатывавшиеся НКВД еще в 1940 году, когда Москва приступила к поглощению прибалтийских государств в соответствии с секретными протоколами пакта Молотова — Риббентропа и, кстати, едва не была применена в Финляндии, где встретила решительное сопротивление финнов.

Другую историческую аналогию, подтверждающую, что спецслужбы всего мира мало различаются по уровню своей изобретательности, можно провести с бесславной попыткой американского ЦРУ организовать в апреле 1961 года высадку десанта кубинских эмигрантов в заливе Кочинос с целью свергнуть режим Фиделя Кастро.

Задуманная стратегами КГБ операция по восстановлению в Литве «конституционного порядка» закончилась таким же фиаско, как и авантюра их коллег из ЦРУ, несмотря на то что для руководства ею из Москвы в Вильнюс заранее прибыли два высших чина — генералы Валентин Варенников и Виктор Ачалов. Если американских агентов, высадившихся в заливе Свиней на Кубе, подвело отсутствие обещанной ЦРУ авиационной поддержки, то планы литовских «рабочих» сорвали бронетранспортеры и танки «Альфы», прибывшие на место предполагаемых столкновений раньше, чем они начались.

Тем не менее жертвы среди защитников вильнюсского телевидения были вполне реальными, и они драматическим образом усугубили политический урон, нанесенный этой спецоперацией Горбачеву и его попыткам стабилизации обстановки в стране. Сразу после объявления плачевных результатов операции «Альфы» ему пришлось иметь дело с тремя новыми кризисами: резким обострением отношений со всеми тремя прибалтийскими республиками, взрывом политических страстей в Москве и осложнением отношений с США.

Горбачев несколько дней молчал, потом выступил перед Верховным Советом, осудив применение насилия и выразив соболезнования семьям погибших. Он собирался поехать на похороны и попросил Яковлева подготовить проект выступления. Поездка не состоялась. Утверждали, что его убедил не ехать один из организаторов вильнюсской спецоперации Крючков под предлогом невозможности обеспечить его безопасность. Яковлев мне говорил, что, по его мнению, Горбачева отговорила от поездки Раиса Максимовна, опасаясь, что жертвой провокации или новой «спецоперации» может стать он сам.

В отличие от Джона Кеннеди, взявшего на себя личную ответственность за провал авантюры в заливе Кочинос, советский президент заявил, что не был в курсе подготовки вильнюсской операции и не давал согласия на ее проведение.

Когда несколько лет спустя я спросил бывшего министра внутренних дел Вадима Бакатина, был ли, по его мнению, Горбачев осведомлен о планах КГБ, он сказал, что Крючков, Язов и Пуго не сообщали Горбачеву о своих подлинных намерениях. «Зная о патологическом отвращении Горбачева ко всему, что связано с насилием, они не сообщили ему, что будет использована армия и в ходе операции могут быть жертвы. Вообще в вопросе о применении силы Горбачев — полная противоположность Ельцину, который может сначала ударить, а после размышлять».

Разумеется, вильнюсская драма вызвала бурные дебаты в советском парламенте. Белорусский писатель Адамович еще накануне, выступая на съезде, предупредил президента: «Михаил Сергеевич, вокруг вас остались только эполеты. Эти люди спровоцируют кровопролитие и вытрут об вас свои руки, запачканные кровью».

Но помимо непосредственных последствий событий в Вильнюсе, повторившихся в аналогичной форме, хотя и без такого количества жертв, в Риге, Горбачеву надо было иметь дело с серьезным осложнением его отношений с оппозицией и ее безусловным лидером Ельциным.

Максимально используя ловушку, в которую попал Горбачев в Вильнюсе, и развивая свое политическое наступление против него, Ельцин отправился в Вильнюс и Таллин во главе «миссии солидарности» российского парламента, призвал к признанию независимости трех прибалтийских республик и потребовал отставки Горбачева, заявив, что страна наблюдает «агонию режима».

Неделю спустя Горбачев, решив внести ясность в свою позицию, выступил с осуждением применения силы против мирного населения. В личном письме Джорджу Бушу, переданном им через нового министра иностранных дел Александра Бессмертных, он написал, что использование силы противоречит его взглядам и операции, подобные вильнюсской, не повторятся.

Примерно в тех же выражениях он объяснил обстановку бывшему американскому президенту Никсону, позднее приехавшему в Москву с «исследовательской миссией», которую ему поручил Буш.

Отвечая на вопросы Никсона относительно событий в прибалтийских республиках и исключения либералов из его окружения, Горбачев сказал: «Вы должны понять мою ситуацию. Радикальные реформы, которые я начал, не только провоцируют сопротивление влиятельных групп, чьи интересы они затрагивают, но и сказываются на положении обычных людей. Я должен это учитывать. Это объясняет тактическую паузу, которую я взял».

Черняев, написавший было в разгар вильнюсских событий Горбачеву заявление об отставке, с облегчением констатировал в своем дневнике, что его шеф не изменил своим принципам и всего лишь предпринял «неуклюжий маневр».

На самом деле вильнюсский «маневр», осложнив отношения президента с его остававшимися союзниками слева, не позволил ему заручиться поддержкой правого фланга. Не испугав никого, провозглашение «сильного режима» вместо того, чтобы обепечить желаемую стабилизацию, привело к обратному результату: перспективе неизбежного выхода прибалтийских республик из СССР.

Что же касается руководителей спецслужб, ответственных за провал операции, выявившей их некомпетентность, они предпочли объяснить ее неудачу «предательством» Горбачева. Президент, по их мнению, проявил «слабость» и неспособность «идти до конца», что, с их точки зрения, означало пролить кровь, чтобы поставить на место лидеров сепаратистов. После произошедшего они пришли к выводу, что не могут положиться на своего главнокомандующего, который «сдаст» свои войска в случае неудачи.

Поскольку в их глазах Горбачев не прошел «испытания» Вильнюсом, оставалось готовиться к другим шагам по спасению Союза без него или нейтрализуя его, если он станет помехой. «Кто-то из нас должен будет уйти», — сказал Крючков своему окружению весной 1991 года…

Александр Яковлев, довольно часто не щадящий своего друга и критикуя Горбачева за колебания и непоследовательность, отмечает в мемуарах, что, «несмотря на неимоверное давление, которое он испытывал в эти годы, он войдет в историю без крови на своих руках».

Для родившегося в 1931 году Михаила Сергеевича Горбачева каждый год, оканчивающийся на единицу, — круглая дата. Вот и 1991-й — очередной юбилей, праздник для друзей и почитателей. Казалось бы, немало поводов для празднования: всего 60 лет, генсек, президент, да к тому же лауреат Нобелевской премии мира.

Если бы Горбачев был генсеком «как все», можно представить, как бы выглядел его тогдашний юбилей. Пусть и не был бы он нобелевским лауреатом, зато уж наверняка героем соцтруда, и выслушивал бы поздравления в Доме Союзов, а то и в Кремлевском Дворце съездов, принимал бы рапорты трудовых коллективов и пионерских дружин. Любой северокорейский маршал ему позавидовал бы. Юбиляр с интересом прочитал бы собственные воспоминания в «Новом мире», получил бы Ленинскую премию по литературе и стал бы героем телесериала под названием «Дорогой Михаил Сергеевич» или «Повесть о президенте». А там, глядишь, в столице открылся бы Музей подарков Горбачеву.

Ничего этого у Горбачева не было. 1991 год стал для него не просто тяжелым, а, можно сказать, роковым, по крайней мере политически. Этот год начался с драматических событий в еще советской Прибалтике, продолжился августовским путчем и добровольным уходом с поста генсека, а закончился распадом СССР и отставкой с должности президента.

Среди подарков, полученных Горбачевым от своего окружения в день его 60-летия 2 марта 1991 года, были два необычных. Маршал Язов вручил ему саблю в узорных ножнах. Пуго подарил пистолет Макарова (этот подарок позднее обрел символическое значение: после провала путча против Горбачева, в котором он принял участие, Пуго покончил с собой, застрелив перед этим жену из такого же пистолета).

Были ли эти «дары волхвов» попыткой напомнить президенту о его роли главнокомандующего или последним предупреждением перед разрывом отношений? В любом случае своей цели они не достигли. Горбачев упрямо отказывался облачаться в военный китель. И это объяснялось не только его органическим «отвращением» к использованию силы, о котором говорил Бакатин, но и сознательным личным и политическим выбором.

В одной из бесед с ним, пересказанной мне Шахназаровым, Михаил Сергеевич сказал: «Если меня будут продолжать толкать к установлению диктатуры, я предпочту уйти в отставку». Через несколько месяцев в декабре 1991 года он это докажет.

…Весна 91-го оказалась еще более хмурой, чем зима. К республиканским мятежам против Центра, поощряемым Россией, добавилось обострение противостояния между противоположными политическими флангами — консерваторами и радикалами. Весной оно чуть не вылилось в кровопролитие уже не на улицах Вильнюса, а Москвы.

В марте, когда надо было отмечать 60-летие Горбачева, Москва была на грани политического взрыва. Группа «Союз» в Верховном Совете требовала отставки слишком нерешительного президента и введения в стране чрезвычайного положения. Межрегиональная группа и ее лидер Ельцин, обвиняя Горбачева в «диктаторских наклонностях», настаивали на том, чтобы верховная власть в стране была передана Совету Федерации, иначе говоря, синклиту республиканских президентов. В то время как «Советская Россия» разоблачала связи Ельцина и его окружения с «чеченской мафией», проельцинские СМИ обвиняли Горбачева в том, что он рассчитывает с помощью реакционного союзного парламента и генералитета задушить демократию и физически устранить Ельцина.

Складывалось впечатление, что Горбачев мешал и тем, и другим. Он же, как мог, оттягивал прямое столкновение между радикалами с той и другой стороны, надеясь предотвратить «разборку», чреватую непредсказуемыми последствиями для всей страны.

В марте, когда 300-тысячная демонстрация сторонников Ельцина вышла на улицы столицы в знак протеста против требования депутатов-коммунистов отправить председателя российского парламента в отставку, министры Пуго и Язов направили в город войска.

Чтобы психологически воздействовать на Горбачева, силовики забросали его информацией о том, что демонстранты собираются штурмовать Кремль, используя лестницы и веревки, чтобы подняться на кремлевские стены. Кровопролития удалось избежать чудом.

Однако даже после этой очевидной провокации с их стороны Горбачев не изменил своей выжидательной позиции и не порвал публично с «ястребами», пока не подготовил альтернативное политическое решение. Когда позднее его упрекали в том, что он вовремя не избавился от Крючкова и Язова и, таким образом, не предотвратил августовский путч, он в свое оправдание говорил, что такой шаг, предпринятый весной, мог бы, наоборот, ускорить попытку переворота.

Среди прочих последствий неудачной попытки заигрывания с консерваторами Горбачеву пришлось считаться с ростом популярности его главного политического соперника Ельцина. Весной 1991 года впервые популярность российского лидера поднялась до 60 %, в то время как рейтинг Горбачева опустился до 30 %.

В парламенте стычки между радикалами и консерваторами приобретали все более ожесточенные формы. Единственное, в чем сходились те и другие, — это в требовании отставки президента. Одни предлагали немедленное объявление Верховным Советом чрезвычайного положения, другие настаивали на передаче власти коллективному «боярскому» совету из республиканских президентов.

Возникла необходимость коррекции избранного курса, поскольку, продолжая политику, навязанную силовиками, Горбачев рисковал рано или поздно оказаться повязанным «кровной связью» с теми силами, от которых он хотел освободить страну. Его безусловная заслуга в том, что он избежал соблазна упрощенных силовых решений и до конца старался пройти по узкой тропинке между позициями противостоящих лагерей.

Новая стратегия по выводу страны из политического тупика была подразделена на два этапа. Первым стала организация 17 марта Всесоюзного референдума по вопросу о сохранении СССР как «обновленной федерации 1991 года равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности». Такая объединяющая всех формулировка позволила получить одобрение более чем 70 % участников голосования в девяти республиках, согласившихся принять участие в референдуме, включая Россию и Украину.

В этой трудной ситуации такой результат стал безусловным политическим успехом Горбачева, хотя название референдума «общесоюзный» было условным. Оно скрывало тот факт, что референдум бойкотировали 6 из 15 союзных республик (республики Прибалтики, Армения, Грузия и Молдавия), не видевших своего будущего в составе реформированного Союза. Лидер одной из них — Армении — Л. А. Тер-Петросян прямо говорил о том, что воспринимает референдум как «чисто пропагандистскую акцию Центра для укрепления своей власти».

Чтобы сбалансировать очевидное укрепление позиций федерального центра в результате референдума, Ельцин сделал встречный ход, предложив российскому парламенту добавить к вопросу о сохранении союзного государства предложение об учреждении в Российской Федерации поста президента, избираемого всеобщим голосованием. Всем было понятно, кто был ожидаемым победителем таких выборов.

Поддержав это предложение теми же 70 % голосов, российские избиратели дали понять, что не готовы отдать предпочтение ни одному из двух основных соперников. Выяснение отношений между ними на этом этапе закончилось ничьей.

Результаты мартовского референдума, казалось, давали Горбачеву политическую и юридическую возможность быстро заключить новый Союзный договор. Однако эйфория, присутствовавшая в зале Верховного Совета при объявлении результатов голосования «всего советского народа», не должна была затушевать тот факт, что из-за отказа шести из пятнадцати республик в нем участвовать впервые со времени своего создания Советский Союз, не испытав ни военного поражения, ни внешнего вторжения, оказался лишенным значительной части своей территории. «Триумфальный» результат референдума стал де-факто анонсом «второй смерти» Советского Союза.

На пути к новому Союзному договору Горбачеву предстояло взять еще несколько барьеров. Сначала добиться «ратификации» концепции нового союзного государства республиканскими «баронами», рассчитывавшими выторговать за свое согласие на «мягкую» федерацию большую степень автономии. В теории такая формула должна была подтолкнуть «реформированный» Советский Союз на европейский путь, приближавший его к Европейскому союзу.

Новая инициатива Горбачева получила название «Ново-Огаревский процесс» по имени правительственной резиденции, построенной недалеко от Москвы в эпоху Хрущева. Избранная формула «1+9» (позднее она превратилась в «9+1») соответствовала числу республиканских лидеров, согласившихся собраться 23 апреля за столом, накрытым союзным президентом.

Вслед за Ельциным в ней решил принять участие и украинский лидер Леонид Кравчук — оба должны были считаться с тем, что в ходе референдума большинство населения обеих республик однозначно поддержало идею сохранения союзного государства.

Объясняя свою позицию, Кравчук писал в мемуарах: «Несмотря на то что Горбачеву, безусловно, были присущи противоречивость и непоследовательность, он представлял собой залог относительной демократии на советской территории. Реакционные силы, которые рвались к власти, были намного опаснее. Поэтому в интересах участников „ново-огаревских“ переговоров (подавляющее большинство из нас небезосновательно надеялись на быстрое и бескровное обретение нашими республиками независимости) было поддержать Горбачева».

По словам казахского лидера Назарбаева, заявление «9+1», отразившее позицию республик, где было сосредоточено 90 % экономического потенциала страны, являлось «мощной базой для сохранения государства; это была отчаянная попытка исправить колоссальную ошибку 1922 года — заложенное в то время деление страны по национальным квартирам, а не по административно-территориальному признаку».

Соглашаясь, по определению А. С. Черняева, «фактически на свободную конфедерацию», Горбачев понимал уязвимость положений Союзного договора и аморфность структур Центра в новом государственном образовании. На основе этого проекта можно было строить как федеративное, так и конфедеративное государство, но он надеялся в дальнейшем наполнить его политическим содержанием в свою пользу. Пока же подписание нового Союзного договора все же давало реальный шанс на сохранение единого государства, хотя оно уже не должно было быть ни советским, ни социалистическим.

Чтобы добиться результата, Горбачев, по словам его переводчика и помощника Павла Палажченко, должен был каждый раз «доставать из шляпы нового кролика». Перед Верховным Советом он выступал в роли хранителя целостности союзного государства, чей мандат был подтвержден общенародным референдумом. В Ново-Огареве он уже был дирижером оркестра, побуждающим музыкантов настроить свои инструменты на поиск компромисса (для того, чтобы приподнять свой пюпитр над головами остальных участников, он даже добился расширения их состава, добавив к республиканским «баронам» лидеров автономных республик).

Однако уже на первых заседаниях Ново-Огаревского процесса стало ясно, что Ельцин не даст его подписать до выборов президента РСФСР, назначенных на 12 июня. Другое условие, выдвинутое Ельциным, — перекройка всего высшего эшелона государственной власти, начиная с роспуска общесоюзного Верховного Совета, то есть того самого парламента, который должен был ратифицировать предложенный проект договора, и объявление новых президентских выборов. Было очевидно, что соперничество между двумя головами российского орла будет продолжаться и что «9+1» — просто временное перемирие…

Республиканские лидеры сочли выгодным для себя поддержать союзного президента еще и потому, что он был в сложной ситуации внутри собственной партии: на следующий день после встречи в Ново-Огареве ему предстояло уже в роли генсека выдержать атаки консервативно настроенного большинства участников пленума ЦК КПСС.

К весне 1991 года консервативная часть ЦК пошла в бой против своего генсека с открытым забралом, поскольку партия, как и Верховный Совет, оказались отстранены от участия в Ново-Огаревском процессе. Особое негодование партийных секретарей вызывал тот факт, что ценой за подписание ново-огаревского заявления республиканскими вождями стало исключение из будущего названия союзного государства, вопреки формулировке, одобренной на референдуме, слова «социалистических», замененного на «суверенных» для сохранения одной из трех букв «с» в названии.

По мнению секретаря ЦК и члена Политбюро А. С. Дзасохова, апрельский пленум 1991 года оказался самым скандальным за все годы перестройки. По словам Горбачева, пленум фактически был превращен в «судилище над перестройкой». Члены ЦК устроили настоящую «психическую атаку» на генсека, а выступления некоторых ораторов выглядели как обсуждение «персонального дела коммуниста Горбачева».

Когда нападки со стороны членов ЦК, обвинявших его кто в развале страны, кто в предательстве дела социализма, кто в том, что он «бросает на растерзание контрреволюции» наших союзников в странах Восточной Европы, слились в общий хор, генсек не выдержал и прервал оратора: «Я думаю, уже подошло время, что я должен все сказать. Хватит». В. А. Ивашко, заместитель генсека, обратился к залу с предложением устроить перерыв «примерно на час, полтора», но был остановлен Горбачевым. «У меня короткое выступление, — сказал он, — вы успеете и на перерыв, и пообедать. Я думаю, что нам надо обсудить ситуацию, как она складывается в партии. Практически 70 %, если не больше, выступивших здесь заявили о том, что сегодня положение такое, что уровень и авторитет Генерального секретаря ЦК КПСС упал до нуля и в таком состоянии оставлять во главе партии человека, сегодня не пользующегося доверием партийной массы, как вы говорите здесь, нельзя. Это просто преступно. Поэтому я предлагаю прекратить прения и решить вопрос о Генеральном секретаре ЦК КПСС, поскольку все сводится к этому. Для меня интересы партии, интересы нашего дела великого революционного обновления не менее дороги, чем некоторым, появившимся в последние две недели на политической арене. Я не готов больше возглавлять 6 или 7 партий, которые сегодня собрались в этом зале. Хватит. Подаю в отставку».

Горбачев собрал свои бумаги и вышел из зала. Группа его приверженцев, возглавленных Аркадием Вольским, подали в президиум записку с заявлением, что, если пленум примет отставку генсека, они выйдут из состава ЦК. С Горбачевым вместе готово было выйти из ЦК около трети его членов. Назревал раскол.

И тут выяснилось, что привыкшие к комфорту существования в статусе монопольной партии, защищенной государством и Конституцией, партийные бонзы испугались остаться без прикрытия президента лицом к лицу с обществом, с нетерпением стремившимся от них избавиться. После растерянной паузы они сформировали депутацию к Горбачеву с просьбой вернуться. Отставку пленум не принял, а сам Горбачев не настаивал (о чем впоследствии сожалел), поскольку рассчитывал, что на внеочередном съезде в ноябре партия сама разделится на консерваторов и реформистов. Таков был его «плавный» сценарий перехода от однопартийной к многопартийной системе.

Последнее препятствие к выработке текста нового договора было на время снято, хотя все его противники — от обреченного на роспуск союзного парламента до партийной номенклатуры — не смирились с поражением и готовились дать «предавшему» их Горбачеву последний бой.

…После успешного завершения финального заседания в Ново-Огареве «тройка» главных соавторов исторического соглашения — Горбачев, Ельцин и Назарбаев — расположились на террасе особняка, чтобы наметить основные практические шаги, которые предстояло сделать после подписания Союзного договора на первых этапах существования нового государства.

Удовлетворенный тем, что ему удалось свести функцию союзного центра к символическому статусу, и видя себя в роли регента будущего «короля», Ельцин великодушно предложил Горбачеву баллотироваться на пост президента. Назарбаев согласился занять пост премьера.

Естественно, в новых структурах не оставалось места ни для вице-президента Янаева, ни для премьера Павлова и большинства союзных «силовиков» — Пуго, Крючкова и Язова. Это же относилось и к председателю Верховного Совета Лукьянову, так как общесоюзный парламент предстояло распустить. Парадокс состоял в том, что он должен был участвовать в церемонии подписания нового договора, подтверждая своей подписью согласие депутатов советского парламента с актом о его самоликвидации.

Надо ли удивляться, что месяц спустя имена всех этих кандидатов для выхода на преждевременную пенсию оказались в списке членов ГКЧП (кроме Лукьянова, который формально в комитет не вошел).

В разгар разговора Ельцин забеспокоился, заподозрив, что сверхсекретная беседа записывается КГБ. Интуиция его не подвела. Быть может, «эта запись и стала спусковым крючком августа 91-го года», — писал потом Ельцин.

«Тройка» приняла решение ускорить дату подписания Договора, руководствуясь в первую очередь желанием «упредить» делегатов Верховного Совета, которые могли взбунтоваться и отказаться ратифицировать проект Договора о Союзе, — в его названии, как уже отмечалось, вопреки официальной формуле, утвержденной референдумом, слово «социалистических» было заменено на «суверенных». Участники «тройки», разумеется, не предполагали, что, назначив церемонию на 20 августа, они тем самым обозначали предельный срок для организаторов путча, который должен был ее сорвать.

Политический кризис весны и начала лета 1991 года усугублялся экономическим коллапсом. Свою «превентивную революцию», вызванную желанием упредить тотальный кризис системы и неконтролируемый распад государства, Горбачев начал с политических реформ. В этом он отступил от заветов своего идола — «позднего» Ленина. Тот, констатировав тупик, куда завела страну политика «военного коммунизма», развернулся на 180 градусов и ради спасения власти большевиков обратился к капитализму, провозгласив НЭП.

Новая программа должна была разрешить возвращение к рыночным отношениям «в допустимых рамках» для начала на селе, чтобы обеспечить страну продовольствием. Однако очень быстро безудержное половодье рынка и частного предпринимательства хлынуло в город. Свое вынужденное решение «пойти на поклон» к ненавистным буржуям и рыночным отношениям вождь мирового пролетариата оправдывал отчаянной ситуацией, в которой оказалась Россия после двух революций и Гражданской войны, усугубленной иностранным вмешательством.

Для Горбачева список приоритетов выглядел иначе. И он сам, и бо́льшая часть окружавших его соратников, даже оказавшись на вершине государственной власти и получив доступ к информации о реальном состоянии страны, жили иллюзией того, что экономика второй мировой сверхдержавы была достаточно прочной, чтобы позволить реформаторам сосредоточиться на политике.

Соответственно, преодоление отставания СССР от Запада могло быть достигнуто путем «ускорения», за счет снятия излишних бюрократических и административных ограничений. В этом случае большая экономическая реформа могла подождать. Эта иллюзия начала развеиваться по мере того, как новые руководители открывали для себя врожденные пороки всей экономической системы.

Помимо своего идеологического характера, заставлявшего ее «из принципа» отвергать законы рынка, а также мобилизационной модели, означавшей на деле продолжение экономического абсурда «военного коммунизма» в мирное время, она страдала еще одной неизлечимой болезнью — гипертрофированной милитаризацией.

Подлинные цифры расходов на военные цели не только надежно укрывались от общества, но и оставались неизвестными самим руководителям страны. Так, уже через несколько лет после начала перестройки члены команды Горбачева, ответственные за экономику, приводили самые разные данные, которые нельзя было проверить. (Например, оценки части национального продукта СССР, расходуемой на нужды обороны и потребности ВПК, в зависимости от того, кто их давал, — от «государственников»: премьера Рыжкова, его зама Абалкина и ответственного за ВПК Бакланова — до «рыночников»: Шаталина, Петракова, Медведева или Аганбегяна, — могли варьироваться от 18 до 40 %, а бюджетные затраты на те же цели от 12 до 25 %).

При этом государственные траты на предполагаемые оборонные нужды страны представляли собой лишь часть затрат Советского Союза на поддержание статуса мировой сверхдержавы. К ним надо добавить расходы на удовлетворение аппетитов руководителей многочисленных «клиентов» СССР, составлявших несколько концентрических кругов советской «красной империи», начиная от стран — членов Варшавского договора и кончая советскими «друзьями» в странах Азии, Африки и даже в Латинской Америке (одно только поддержание на искусственном дыхании кубинской экономики требовало от СССР 5 млрд рублей ежегодно).

При этом сами эти цифры имели чисто символическое значение, поскольку не отражали ни «дружеские» цены за энергоносители, ни безвозвратную военную помощь, ни то, что курс самого рубля определялся советским руководством «политическим», а не рыночным путем. Очевидно, что авантюризм внешней политики кремлевских «старцев», выражавшийся в конце 70-х годов в африканских «походах» в Эфиопию, Анголу, Мозамбик, и вторжении в Афганистан ускоряли сползание советской экономики к банкротству.

Можно сказать, что экономическое фиаско Советского Союза помимо врожденного и неизлечимого порока его антирыночной модели объяснялось двумя непомерными амбициями, которые руководители СССР пытались реализовывать одновременно: выполнять социальные обещания утопического коммунистического проекта, взвалив при этом на страну роль мировой супердержавы.

Тем не менее до какого-то времени даже представители либеральной элиты, сформировавшиеся в советские годы, оставались пленниками прежних идеологических догм. Так, например, немалое число «шестидесятников», воодушевленных хрущевской разрядкой, и в частности академик Сахаров, продолжали верить в возможность конвергенции капиталистической и социалистической экономических моделей, которая позволила бы соединить эффективность рыночной экономики с уровнем социальной защиты, обеспечиваемым (теоретически) при социализме.

Это может в какой-то степени объяснить сюрреалистическую картину многочасовых схоластических дебатов внутри Политбюро уже при Горбачеве о том, как следует окрестить выпускаемую из подполья частную собственность. Предложения официальных названий этого «запретного плода» варьировались от «трудовой собственности» до «коллективной и кооперативной». Эта схоластическая дискуссия показывает, что едва ли не главной заботой уже перестроечного Политбюро был не поиск срочных решений для спасения страны от надвигавшегося экономического и социального кризиса, а стремление во что бы то ни стало избежать публичной легализации этого «контрреволюционного» термина.

Георгий Шахназаров рассказывал, что озабоченность партийных «святош» вызывало опасение, что советское население воспримет меры по внедрению в экономику элементов рынка как угрозу того, что вместе с этим «застенчивым» капитализмом вернется пресловутая угроза «эксплуатации человека человеком», которую гневно обличали основатели марксизма в коммунистическом «Манифесте».

Давно оторвавшиеся от повседневной жизни советских людей партийные вожди вряд ли были в курсе одного из популярных анекдотов на эту тему в серии вопросов и ответов «армянского радио». Ответ на вопрос: «В чем разница между капитализмом и социализмом?» гласил: «При капитализме один человек эксплуатирует другого, а при социализме — все наоборот».

Однако если по мере расширения масштабов перестройки Горбачев все яснее отдавал себе отчет о необходимости радикального изменения всей экономической матрицы системы, он тянул с принятием давно назревших решений, откладывая экономические вопросы «на потом». Он понимал, что на этой скользкой почве ему будет трудно добиться консенсуса не только в Политбюро, но даже внутри своего окружения.

Не надо забывать, что у Горбачева не было той свободы, которой обладали его коллеги, новые лидеры в странах Восточной Европы, когда приступали к своим радикальным экономическим реформам. Они могли их начинать «с чистого листа» без оглядки на недавнее социалистическое прошлое еще и потому, что освобождение от него воспринималось населением как часть обретения национальной независимости после десятилетий вынужденного существования не только в условиях политических порядков, навязанных Москвой, но и чужой экономической модели, привнесенной советскими войсками.

Поскольку Горбачев не мог оправдать свой «родной» социализм иностранной оккупацией, он должен был сохранять связь с советской историей и из-за этого строить «подвесной мост» через пропасть, отделявшую командно-административную экономику Госплана от рыночной. Или же пытаться преодолеть эту пропасть в несколько прыжков с предсказуемыми результатами.

Все это, не оправдывая его колебаний, хотя бы объясняет попытки лавировать между все более острыми потребностями решения повседневных проблем разваливавшейся советской экономики и различными вариантами проектов отказа от нее, что добавляло к политическим страстям накапливавшиеся элементы экономического хаоса.

Естественным следствием этого было стремительное ухудшение условий жизни широких слоев населения, которые, не получая «дивидендов» от введения демократии, начинали разочаровываться в политических «подарочных наборах» перестройки.

В Москве дело не дошло до «Марша пустых кастрюль», как в Чили летом 1973 года при правительстве социалиста Альенде, но гул от стука по мостовой касок шахтеров, бастовавших из-за того, что в кузбасских магазинах пропало большинство продуктов и товаров, включая мыло, проникал в окна Верховного Совета.

Непродуманные решения о начале массовой антиалкогольной кампании, драматически сократив поступления в бюджет, одновременно нанесли ощутимый удар по популярности генсека, получившего в народе прозвище «минеральный секретарь». Контролируемый сторонниками Ельцина телевизионный канал немедленно провел параллель между этой кампанией и печально знаменитой «прохибишн» — эпохой антиалкогольной борьбы в США в 30-е годы, способствовавшей расцвету американской мафии.

Другой важнейший источник доходов национального бюджета — экспорт энергоресурсов — был к тому времени серьезно подорван из-за договоренности между администрацией Рональда Рейгана и саудовским королем о значительном увеличении продаж нефти на мировом рынке. В результате цена на нефть, основной источник наполнения государственного бюджета, не поднималась выше 10 долларов за баррель.

Горбачев говорил мне позднее: «Если бы я мог опереться, как Путин, на нефть ценой выше 100 долларов, бо́льшая часть политических проблем перестройки были бы решены». Возвращаться же к пополнению казны за счет массированной продажи водки, как делали до него практически все советские вожди, включая Андропова, Горбачев не хотел.

Однако открыть в конце концов досье экономической реформы Горбачева заставили не падение цен на нефть и не взлет нелегального спроса на водку, а сама логика начатых реформ.

Чтобы придать ее проекту максимально презентабельный вид, Горбачев поручил работу над ним двум популярным экономистам-рыночникам, Станиславу Шаталину и Григорию Явлинскому, представившим через несколько месяцев интенсивной работы эффектную программу поступенчатого перевода советской экономики на рыночные рельсы всего за «500 дней».

Несмотря на то что уже само название программы обещало, что менее чем за два года советская экономика окажется на другом берегу рыночного Рубикона, сам Явлинский потом признавался, что этот символический срок был избран скорее по политическим, нежели экономическим соображениям для того, чтобы легче «продать» программу недоверчиво настроенному населению.

С целью застраховать себя от дополнительных политических рисков при ее принятии Горбачев предложил Ельцину подписать программу вместе с ним. К удивлению собственного окружения, Ельцин согласился и подписал, не изменив в проекте ни строчки и даже, по выражению Явлинского, «не читая». «Брак по расчету» двух вождей демократической российской революции стал, казалось, реальностью.

Проблема состояла в том, чтобы убедить в состоятельности этого «брака» третью сторону — консерваторов в парламенте и непосредственно заинтересованное лицо — председателя правительства Рыжкова. Теперь надо было умасливать их. Столкнувшись с решительными возражениями своего премьера, который не принимал программу без внесения выхолащивавших ее существенных корректив, Горбачев в очередной раз попробовал найти компромисс и поручил «сгладить острые углы» программы более ортодоксальным экономистам из своего окружения. После этого весь карточный домик «брака» с Ельциным рассыпался. Российский лидер обвинил Горбачева в очередном «предательстве», заявив, что Россия берется за одностороннее осуществление мер, предусмотренных программой.

Окончательный экономический приговор союзному государству вынес российский парламент, проголосовавший за прекращение отчислений от сбора республиканских налогов в союзный бюджет (за исключением нескольких статей, о которых надо было торговаться). По мнению академика Станислава Шаталина, именно это решение предопределило будущий развал Союза.

В начале лета перед депутатами парламента с фактическим ультиматумом, адресованным собственному президенту, выступили сразу три силовых министра: обороны, внутренних дел и КГБ, — требовавших при поддержке нового премьера Павлова чрезвычайных полномочий для «наведения в стране порядка».

Автором этой постановки был, несомненно, Крючков, изложивший в своем выступлении зловещий сценарий, якобы подготовленный западными спецслужбами совместно с «экспертами из Гарварда», состоявший в том, чтобы с помощью «агентов», инфильтрованных в высшие эшелоны власти (он давал понять, что имеет в виду прежде всего Яковлева), захватить в них контрольные позиции и заставить служить иностранным интересам. На вопрос депутатов, была ли эта важнейшая информация доведена до сведения президента, Крючков ответил, что тот реагировал «неадекватно».

Подобное политическое шоу, выглядевшее как мини-путч, должно было насторожить Горбачева и заставить его принять решительные меры против мятежников, однако он предпочел не драматизировать ситуацию, ограничившись выступлением в Верховном Совете два дня спустя, когда пожурил паникеров и поставил на место своего премьер-министра.

Позже стало известно, что Крючков вербовал сторонников для будущего путча не только среди депутатов собственного парламента. Как мне рассказал Дмитрий Саймс, сопровождавший бывшего американского президента Никсона в поездке по взбаламученной Москве в апреле 1991 года, Никсон совершил ритуальный обход главных политических актеров — Горбачева и Ельцина, — побывал в Верховном Совете, не забыв ни правых, ни левых радикалов.

На следующий день после ничем не запомнившегося визита вежливости к председателю КГБ Крючкову, к большому удивлению Никсона, в резиденцию, где он находился, прибыл порученец от Крючкова. В явно согласованных с шефом формулировках он передал ветерану американской политики совет Крючкова: «Не зацикливаться на нынешних находящихся на авансцене фигурах — Горбачеве и Ельцине, — от которых „страна устала“, а присмотреться к новым лицам, выступавшим на вторых ролях, в частности в Верховном Совете, например к его председателю Лукьянову».

В тот момент, говорит Саймс, мы не придали этому совету должного значения, хотя, вернувшись в Вашингтон, упомянули произошедшее в нашем отчете. Только задним числом, после августовских событий все поняли, что уже тогда — неслыханная вещь! — получили от самого шефа КГБ и главного организатора будущего путча беспрецедентную целенаправленную «утечку», предупреждавшую американцев о заговоре «здоровых сил» против генсека и законного президента страны.

По правилам не только советских, но и любых других спецслужб, ответственные за такую «утечку» стратегической информации должны были рассматриваться как предатели. Инициатора нынешней от кары должно было спасти только то, что он сам определял, кто в данный момент был «врагом» или «агентом» и что есть предательство.

Возвращаясь в разговоре со мной к событиям 1991 года, Крючков в сердцах воскликнул: «Самым главным провалом КГБ я считаю то, что мы проглядели Горбачева». Но, если Крючков проглядел в своем прямом начальнике, назначившем его на эту должность, то ли «врага народа», то ли вражеского «агента влияния», то партийные сотоварищи Горбачева, в частности Лигачев, сокрушались, что не увидели в нем вовремя «социал-демократа». По меркам партийной инквизиции приверженность идеологической ереси была еще худшим преступлением.

После того как радикалы устами Ельцина потребовали запрета на деятельность партийных организаций на предприятиях, правая оппозиция опубликовала в «Советской России» коллективное «Слово к народу» с призывом к «патриотам» отобрать власть у «безответственных политиков и парламентариев».

К началу лета 1991 года Горбачев оказался в фактической изоляции под атаками своих политических противников слева и справа и с добавившимся к этому противостоянию двух лагерей социальным кризисом. Центристская политика себя исчерпала, прохода между Сциллой и Харибдой, несмотря на все тактическое мастерство Горбачева, больше не существовало. Надо было выбирать лагерь, с которым двигаться дальше.

После полученного согласия участников Ново-Огаревского процесса не только с концепцией, но и текстом нового Союзного договора у Горбачева, видимо, сложилось иллюзорное представление о том, что самые сложные проблемы решены, сохранение единого государства гарантировано и можно уже не опасаться новых ожесточенных столкновений между радикалами, верховодившими в обоих лагерях.

Однако то, что он воспринимал как уход туч с горизонта, на самом деле являлось лишь паузой в неразрешимом столкновении двух принципиально различных концепций будущего государства. Эту передышку каждый из лагерей рассчитывал использовать для перегруппировки сил.

В ожидании президентских выборов в России, намеченных на 12 июня, Ельцин даже пошел на смягчение своей оппозиции центру и лично отправился в Кузбасс, чтобы призвать шахтеров закончить забастовку. Лидер противоположного лагеря, председатель Верховного Совета Анатолий Лукьянов, вовлеченный Горбачевым в работу над проектом Союзного договора, дал согласие участвовать в церемонии его подписания 20 августа.

Оставалось разрешить проблему компартии — в новом федеральном или конфедеральном союзе она должна была неизбежно утратить роль «цемента», которую играла в течение всех лет советской власти, скрепляя всю государственную конструкцию. Горбачев надеялся подтолкнуть ее еще дальше к демократическому обновлению в сторону социал-демократии.

В проекте новой программы, представленном Горбачевым на Пленуме ЦК в июле, будущий Советский Союз определялся как «объединение суверенных республик» и как правовое государство, основанное на разделении властей и признании различных форм собственности. Комментируя этот проект, английский историк Арчи Браун написал, что такая программа могла вполне быть принята на съезде британских лейбористов или французских и испанских социалистов.

Представляя эту программу на Пленуме, генсек отважился даже упомянуть возможную перспективу перехода коммунистической партии в оппозицию (его наставник В. И. Ленин в этот момент должен был возмущенно пошевелиться в мавзолее). Его знаменитое восклицание «Есть такая партия!» на съезде Советов в Петрограде в 1917 году с объявлением о готовности большевиков взять власть в стране сейчас спровоцировало бы ехидный вопрос: «Какая?»

Для партии, свыкшейся за десятилетия советской истории с ролью монопольного правителя огромной страны, подобная перспектива должна была выглядеть почти как возвращение к нелегальному положению, в котором она находилась перед революцией.

Но Горбачева уже явно не интересовали эмоции партфункционеров, собравшихся в мраморном зале заседаний ЦК, напоминавшем внутренность мавзолея. Через их головы он обращался уже к будущей современной партии, которой предстояло «сменить кожу», чтобы выжить, или разделиться на два крыла — социал-демократическое и «большевистское».

Сидя в зале в качестве только что избранного члена ЦК, я наблюдал, как разъяренное этой перспективой большинство участников пленума набросились на своего еще недавно неприкасаемого партийного босса. Этот поход против «идеологического предательства» канонов коммунизма возглавил давний университетский друг Горбачева Анатолий Лукьянов. По окончании его речи зал приветствовал его стоя, как своего нового вождя.

Меньшинство сторонников Горбачева отмалчивались, предпочитая не ввязываться в баталию на чужом поле. Не очень рассчитывая получить слово, я попросил его, надеясь разрушить впечатление, будто весь состав пленума восстал против линии генсека. Вопреки моим ожиданиям, мне его предоставили.

Свою речь, несколько раз прерывавшуюся возмущенными выкриками, я закончил словами: «Сегодня мы решаем вопрос не только о Программе КПСС, но и об облике, и пути, который изберет для себя обновленная партия, чтобы восстановить контакт со своим народом, с историей и с международным сообществом. Если аббревиатура КПСС будет расшифровываться только как Консервативная партия Советского Союза, то на смену реформаторам неизбежно придут радикалы». Радикалы действительно вскоре пришли. Сначала коммунистические, потом демократические.

Еще со времени избрания Горбачева президентом его советники рекомендовали ему уйти с поста генсека партии, отказывавшейся признавать его своим руководителем, однако он считал, что время еще терпит и что свой мандат генсека он должен отработать до следующего съезда, намеченного на осень. Он не учел, что у его противников был свой календарь.

Сам Лукьянов мне впоследствии подтвердил, что «здоровые силы» в партии не собирались беспрекословно подчиняться генсеку и подниматься на эшафот. Уже в сентябре, по его словам, должен был быть созван чрезвычайный Пленум ЦК для рассмотрения вопроса о смещении Горбачева с его поста. Однако до сентября предстояло еще пережить август.

Если Горбачев и мог поддерживать ощущение, что наиболее острые сиюминутные проблемы разрешены, то в долговременной перспективе было понятно, что ситуация может превратиться во взрывоопасную. Это касалось в первую очередь экономики, положение в которой он не был способен радикально исправить никакими виртуозными тактическими шагами.

Понимая, что обремененная своим прошлым и системными пороками советская экономика будет не в силах самостоятельно осуществить прорыв к рынку без западных инвестиций, он сделал ставку на новый вариант «Плана Маршалла», который придал бы ей желанный импульс, а главное, подстраховал на период самого трудного переходного периода.

Поскольку программа «500 дней» умерла не родившись, став еще одной жертвой противостояния между Горбачевым и Ельциным, его новые надежды были обращены в сторону возможной западной помощи.

Она представлялась ему тем более обоснованной, что окончание «холодной войны», избавив Запад от призрака «советской угрозы», позволило ему получить значительные мирные «дивиденды». Советский Союз мог вполне оправданно претендовать на их часть.

Поэтому, получив приглашение от лидеров «Большой семерки» наиболее развитых западных стран принять участие в их очередном саммите в Лондоне в июле 1991 года, он воспринял его как возможность открытия нового этапа сотрудничества Советского Союза с крупнейшими экономиками Запада.

Горбачев искренне верил, что его усилия по обезвреживанию такого зловещего «фугаса», как советский тоталитарный режим, должны встретить понимание и поддержку за рубежом. Иначе говоря, что помощь России в трудном излечении от последствий большевистского эксперимента будет воспринята в мире как глобальная проблема. Он просчитался.

Его западные партнеры оказались не более надежными союзниками, чем его бывшие партийные соратники (хотя, с другой стороны, вряд ли стоило ждать от них большей лояльности). Заглядывая за спину Горбачеву и угадывая там силуэт Ельцина, лидеры «Большой семерки» не сочли новые политические и финансовые вложения в перестройку и в ее лидера, ослабленного внутренними кризисами, рентабельными инвестициями. (Правда, потом, потратив неизмеримо бо́льшие средства на ельцинскую Россию, некоторые из них об этом пожалели.)

Несмотря на обрисованную Горбачевым в драматических тонах в его выступлении перед «Семеркой» возможную перспективу скорого коллапса советской экономики без ощутимой помощи извне (что неизбежно приведет к политическому кризису и вероятному установлению в стране реакционного режима), западные руководители ограничились лишь выражением вежливого сочувствия.

Из Лондона Горбачев смог привезти домой только семь миллиардов кредитов вместо запрошенных им ста. Рассуждая в окружении своих советников на тему о помощи СССР, Джордж Буш сказал: «Этот парень ведет себя так, как будто мы ему что-то должны. Но мы не можем вкладывать американские деньги в нерентабельные проекты».

Конечно, в оценках того, что в этот момент происходило в Советском Союзе, между американским президентом и советским была принципиальная разница. В то время как для Горбачева воздушный шар перестройки, теряя подъемную силу, стремительно приближался к земле, для Буша речь шла о проекте политических и экономических инвестиций, которые должны были принести прибыль.

Кроме того, окружение Буша — министр обороны Дик Чейни, советник по вопросам национальной безопасности Брент Скоукрофт и его заместитель Роберт Гейтс — не скрывали, что считают стратегическое ослабление Советского Союза желательной перспективой и рекомендовали Бушу смотреть «через голову Горбачева» на Ельцина. Полагая, что время Горбачева заканчивается, они предлагали закрепить полученные результаты и начинать думать о будущем. Их позиция сводилась к лаконичной формуле: взять все, не отдавать ничего, требовать большего.

Действительно, Горбачев, расстрелявший все «патроны» (вывод войск из Афганистана и Восточной Европы, ликвидация советских ракет СС-20, согласие на вступление объединенной Германии в НАТО и поддержка в ООН американской военной операции против Саддама Хусейна в Ираке), уже не представлял в глазах прагматичных американских руководителей прежней «товарной ценности». А ведь всего лишь за год до этого, боясь, что соблазненная перспективой объединения Германия готова будет заплатить за него Москве своим нейтралитетом, Бейкер клялся Горбачеву, что НАТО «ни на дюйм не продвинется на Восток» и, готовясь к приему советского лидера в Вашингтоне, собирался «обеспечить ему Рождество в июне».

Из всех участников саммита в Лондоне только Коль и Миттеран попробовали добиться поддержки просьб Горбачева. Если Миттеран аргументировал свою позицию тем, что успех перестройки и демократическое преобразование России в историческом плане отвечают собственным интересам Запада, то для Коля эта поддержка была прежде всего выражением благодарности за роль Горбачева в объединении Германии. Поэтому, когда германский канцлер высказал свое мнение Бушу, тот сразу ему ответил: «Мы все знаем, что у немцев глубокие карманы».

Министр иностранных дел Франции Ролан Дюма с горечью признавал: «Мы бросили Горбачева». Президент Франции развил эту мысль: «Очевидно, что успех или неудача проекта Горбачева на 90 % зависят от внутренней ситуации у него дома, а не от западной помощи. Однако нельзя исключать, что в критической ситуации ему может не хватить тех 10 %, в которых мы ему отказали».

Позиция французского и немецкого лидеров имела бы больше шансов на успех, если бы страну — хозяйку саммита представлял не Джон Мейджор, не осмеливавшийся противоречить Бушу, а Маргарет Тэтчер, уже отстраненная от дел. Тем не менее, осознавая важность результатов встречи в Лондоне для Горбачева, Тэтчер, оказавшаяся в эти дни в Москве, не преминула в разговоре с послом США Джеком Мэтлоком потребовать от него передать ее мнение своему шефу. «Мы обязаны помочь Михаилу. Конечно, вы, американцы, не можете этого делать в одиночку, но напишите Джорджу, что он должен проявить качества лидера, как он это сделал во время войны против Ирака. Всего несколько лет назад мы с Рональдом, — сказала она, напоминая о своих тесных отношениях с Рейганом, — отдали бы все деньги на свете за то, что здесь сегодня происходит. Если Запад не придет на помощь Горбачеву, история нам этого не простит».

Позднее, уже после августовского путча в Москве, приехав на Генеральную Ассамблею ООН, Тэтчер сравнила историческое поражение коммунизма с разгромом нацизма. «Это обошлось всему миру в десятки миллионов смертей, в то время как советские люди добились этого сами и без кровопролития. Было бы ужасной ошибкой не помочь им в этом».

Мэтлок после своего разговора с Бушем написал в своем дневнике: «Разумеется, деньги не надо бросать на ветер, но мне кажется, что все его аргументы служили лишь предлогом для того, чтобы не принимать решения, которое могло бы дать результат».

Возвращаясь из Лондона фактически с пустыми руками, Горбачев сказал в самолете Черняеву: «Когда американцы готовили свою войну против Саддама, они без проблем нашли для нее сотни миллиардов долларов. Когда же речь идет о поддержке их потенциального стратегического партнера и проекта, который в перспективе обещает принципиальное изменение всей международной ситуации, они не могут найти несколько десятков».

После 12 июня Россия, за всю свою историю не имевшая ни одного президента, обрела сразу двоих — союзного и республиканского. Оставалось поделить между ними государства, которые они возглавляли.

Горбачев надеялся, что хотя в Ново-Огареве были представлены только девять республик из тех, что составляли в недавнем прошлом союзное государство, ему удастся вернуть хотя бы трех из шести «беглецов» (без прибалтийских республик). Для этого были основания, поскольку новая структура, предоставляя ее членам возможность пользоваться всеми преимуществами принадлежности к общему государству, начиная от субсидий из центрального бюджета, не должна была ограничить те сферы суверенитета, которыми они дорожили, и в частности возможность сохранения местных клановых структур и свободного распоряжения своими природными ресурсами.

На этих условиях они были готовы делегировать центру управление такими сложными и дорогостоящими сферами деятельности, как оборона и внешняя политика, сохранив для него те символы Союза, которые были важны для Горбачева: имя, флаг, герб, Конституцию и, конечно, президента. Такое разделение ролей устраивало восьмерых из девяти лидеров, собравшихся в Ново-Огареве, кроме девятого, считавшего себя первым, — Ельцина.

Со времени переезда советского правительства, возглавляемого Лениным, из Петрограда в Москву в 1918 году у России осталась только одна столица и, соответственно, единственный Кремль, который надо было как-то поделить. Практически сразу после своего избрания на пост президента России Ельцин начал проявлять признаки нетерпения. Его стремление подчеркнуть свою новую роль усиливалось тем фактом, что, в отличие от Горбачева, избранного Президентом СССР Верховным Советом, он сам получил мандат из рук российского народа.

Признаки этого нетерпения проявлялись по-разному. Одним из первых предложений, сделанных Ельциным Горбачеву, было организовать на Красной площади военный парад, чтобы отметить его избрание. Горбачев предложение отклонил, но Ельцин нашел способ отомстить, добившись принятия российским парламентом решения прекратить автоматическое перечисление в союзный бюджет налогов, собираемых на территории России.

Другим поводом показать всей стране и миру свой равный союзному президенту статус национального лидера стал приезд в конце июля в Москву американского президента Джорджа Буша. Игнорируя все нормы дипломатического протокола, Ельцин предложил, чтобы приглашения на все официальные мероприятия визита — приемы и другие — были подписаны им совместно с Горбачевым, давая понять, что Буша принимают оба политика. (Примечательно, что, в отличие от бланков приглашений, тексты важнейших соглашений по ядерному разоружению, которые должны были подписывать советский и американский президенты, его не интересовали.)

Явно недовольный тем, что и это его предложение было отвергнуто, Ельцин нашел другой способ доказать свой президентский статус. Во время официального приема в Кремле в честь Буша, организованного от имени Президента СССР, ко всеобщему удивлению, он попросил мэра Москвы Лужкова сопроводить к столу свою жену, а сам, взяв под руку Барбару Буш, провел ее в зал приемов.

Эти выходки, казалось, не производили особенного впечатления на Горбачева, который лишь воспользовался ими, чтобы в беседах с Бушем попытаться объяснить ему всю сложность своей задачи не только по примирению интересов разных республик, составляющих советскую вселенную, но и учету личных амбиций их лидеров.

Во время одного из разговоров с Маргарет Тэтчер Горбачев вспоминал знаменитую фразу генерала де Голля, сетовавшего на то, что ему сложно управлять страной, «в которой существует более ста сортов сыра». «Можете себе представить, госпожа премьер-министр, — сказал он Тэтчер, — уровень моих проблем, когда мне приходится иметь дело со страной, где больше ста национальностей». «Тем более когда в этой стране нет сыра», — прошептал соседу подслушавший этот разговор советник Горбачева…

В начале августа, несмотря на то что с начала 1991 года волны страстей, кризисов и конфликтов продолжали бушевать по всей стране, проглянула надежда на возможность политического урегулирования. У Горбачева были основания рассчитывать на достижение «исторического компромисса» между основными соперничающими силами и на то, что страна сможет пройти испытание перестройкой, избежав столкновения радикалов из противостоящих лагерей, не рухнув в гражданскую войну и не скатившись к развалу на местные уезды.

Конечно, экономический кризис продолжал углубляться, и надежды Горбачева на новый план Маршалла со стороны западных партнеров, о котором он вел разговор с лидерами «Большой семерки» в Лондоне в июле, не оправдались. Вместе с тем, казалось, всем было понятно, что преодолевать этот кризис проще вместе, чем порознь, соревнуясь друг с другом.

Очередной тактический триумф притупил бдительность Горбачева и привел к тому, что он проигнорировал тревожные сигналы, начавшие поступать к нему с разных сторон. Один из них со ссылкой на свои источники в окружении Крючкова передал ему А. Н. Яковлев.

Впоследствии, встретившись с «кротом», я получил подтверждение его информации. На ее основе Яковлев написал Горбачеву: «По моим данным, правыми силами ведется подготовка госпереворота с намерением установления в стране полуфашистского режима. Ваш проект, представленный в 1985 году, будет решительно осужден, против Вас лично и Ваших сторонников будет развязана компания очернения и репрессий».

Горбачев успокоил своего друга, считая, что он надежно защищен от любых авантюр «пактом о примирении», заключенным им с Ельциным и другими республиканскими лидерами. Несколько дней спустя схожая информация поступила из совсем другого источника — от американского посла в Москве Джека Мэтлока.

Тогдашний мэр Москвы, входивший в окружение Ельцина, Гавриил Попов, воспользовавшись приемом в американском посольстве, дал понять послу, что хочет с ним поговорить наедине. Поднеся палец к губам, он написал на клочке бумаги, что «против Горбачева замышляют переворот». Включившись в игру, Мэтлок, не произнося ни слова, прислал ответ: «Кто за ним?» Попов написал имена: «Павлов, Крючков, Язов, Лукьянов». Изумленный Мэтлок поставил большой вопросительный знак перед именем Лукьянова — Председателя Верховного Совета и давнего друга Горбачева. Попов кивнул в знак подтверждения.

Передав эту информацию в Вашингтон президенту Бушу с просьбой сообщить ее Ельцину, находившемуся в это время в США, Мэтлок от себя приписал, что такой сценарий представляется ему маловероятным. Буш в ответ поручил ему передать информацию Горбачеву без ссылок на ее источник.

На следующий день Горбачев принял его в компании с Черняевым. Поприветствовав «товарища посла» и выслушав его, Горбачев попросил передать его благодарность Бушу за истинно «дружеский жест», однако заверил Мэтлока, что все находится под контролем.

Находясь на грани нервного и физического истощения, Горбачев тем не менее был удовлетворен. Он считал, что главные риски остались в прошлом. Позднее он сравнит облегчение, испытанное им после достижения договоренности в Ново-Огареве, с эмоциями пассажиров самолета, взлетавшего в известном советском фильме-катастрофе. Взлет происходил в тот момент, когда из-за начавшегося землетрясения под самолетом уже разрушалась взлетная полоса и рушилось здание аэропорта. Ему не терпелось отключиться от всех забот хотя бы на пару недель и провести их вместе с Раисой Максимовной в кругу семьи.

В разных странах в народных календарях месяцы или сезоны называют по имени фруктов или цветов, с которыми их ассоциируют. В советском календаре не было, как в японском, «месяца цветения сакуры» или, как у французов, «сезона вишни». Зато был навсегда ставший «Красным» октябрь, а после 1968 года август превратился в «месяц танков».

Был ли путч действительно неизбежен? Зная задним числом о тех катастрофических последствиях, которыми он обернулся не только для судьбы Советского Союза и лично Горбачева, но и для самих его организаторов, не надо удивляться тому, что после его провала появилось немало версий альтернативного развития событий.

Черняев считал, что, если бы Горбачев не уехал 4 августа в Форос, у путчистов не хватило бы решимости организовать заговор против него в Москве. Ведь, не имея возможности объявить его «неспособным по состоянию здоровья» исполнять функции президента, они должны были бы действовать так же свирепо, как чилийские генералы против Сальвадора Альенде в 1973 году[1]. Зная личные качества и уровень этих людей, такое трудно себе представить.

Версия о том, что «любительский» и импровизированный характер путча объясняется тем, что он был организован в спешке, после того как стоявшие за ним фигуры получили результаты «прослушки» КГБ ключевого разговора трех лидеров в Ново-Огареве, из которого узнали о своем предстоящем увольнении, кажется слишком легковесной.

В любом случае ни одну из этих версий «случайного» путча невозможно проверить. Кроме того, они затушевывают более серьезный вопрос: можно ли считать, что если бы путч не состоялся в августе, он не произошел бы в другое время, приняв, возможно, иную форму.

Да и упрекая Горбачева в том, что он «просмотрел» назревавший путч в августе, не будет ли справедливо задать вопрос: а скольких возможных путчей ему удалось избежать за шесть лет своего пребывания у руля страны, часто лавируя, сбивая со следа своих противников и преследователей и нередко озадачивая собственных последователей?

Поэтому лучше сосредоточиться на политической логике развития ситуации, которая, невзирая на все тактические маневры и ухищрения Горбачева, неумолимо вела к фронтальному столкновению непримиримых политических лагерей. Поскольку пока представители двух альтернативных сценариев продолжения реформ: эволюционного, отстаивавшегося Горбачевым, и радикального, представленного Ельциным, — были заняты выяснением отношений друг с другом, в спор между ними вмешались приверженцы третьего — «китайского» — пути, заимствованного у организаторов силового подавления оппозиционеров в Пекине в июне 1989 года на площади Тяньаньмэнь.

Их выступление отнюдь не было импровизированным. Известно, что сторонники сохранения союзного государства в его традиционной советской форме не отказались от своих намерений силового подавления выступлений сепаратистов еще со времени событий в Прибалтике. Их планы проходили отработку в марте на улицах Москвы и вступили в стадию форсированной подготовки с момента, когда Горбачев решил ради спасения Союза пойти на компромисс с республиканскими вождями.

Еще весной некоторые члены окружения Горбачева начали получать «странные» телефонные звонки от Крючкова, очевидно, пытавшегося прощупать почву для возможных действий, заводившего разговор о «неадекватном» поведении Горбачева. Янаев, едва избранный на пост вице-президента, тоже не упускал случая упомянуть о «физическом и психическом истощении» своего босса.

На следующий день после отъезда Горбачева из Москвы Крючков пригласил попариться в сауне на секретном объекте КГБ, расположенном в московском предместье, министра обороны Язова, шефа кабинета и многолетнего помощника и секретаря Горбачева Валерия Болдина, а также двух партийных функционеров О. Бакланова и О. Шенина, оставленного Горбачевым в качестве своего зама по партии «отслеживать» ситуацию. Повод для встречи не был секретом для приглашенных: уже в течение нескольких недель они обменивались по телефону все более тревожными оценками изменений ситуации в стране, особенно после того, как поняли, что, вступив на путь поиска договоренности с республиканскими лидерами, Горбачев вскоре окончательно покинет свою прежнюю «семью».

Они могли себе позволить обсуждать эти чувствительные сюжеты по телефону, поскольку система прослушки была, естественно, под контролем служб Крючкова, а получаемые ею сводки регулярно попадали на стол Болдина. Он аккуратно складывал их в своем сейфе, откуда они и были извлечены после провала путча и представлены в качестве улик на процессе по обвинению членов ГКЧП в антигосударственном заговоре.

На этот раз Крючков мог предложить своим гостям особенно ценное блюдо — запись разговора в Ново-Огареве между Горбачевым, Ельциным и Назарбаевым, когда они обсуждали свои планы на будущее и обговаривали вопрос об отстранении Янаева, увольнении премьера и ключевых членов правительства. Список кандидатов в члены будущего ГКЧП было нетрудно составить.

Сценарий шагов, необходимых для введения чрезвычайного положения, был сверстан по схеме, уже обкатанной в Польше в 1981 году генералом Ярузельским, которого, разумеется, консультировали эксперты КГБ.

Собравшиеся в сауне не ждали серьезных проблем. Они были уверены, что республиканские вожди, прошедшие выучку в партийных школах, естественно, подчинятся решениям, принятым в Москве. Реакция публики их интересовала в наименьшей степени — они исходили из уроков Советской эпохи, один из которых был сформулирован однажды на заседании Политбюро долгожителем из сталинских лет Андреем Громыко: «Когда армия появится на улицах, люди разбегутся». Для наименее понятливых, как проинформировал своих гостей Крючков, — их списки уже составлены, — были припасены несколько сот пар наручников и приготовлены места «временного содержания».

Оставалось обсудить два вопроса: «проблему Ельцина» и как поступить с Горбачевым, возможная реакция которого на объявление в стране чрезвычайного положения по причине его «неспособности» управлять страной была неизвестна.

Что касается Ельцина, учитывая непредсказуемость поведения персонажа, были предусмотрены два варианта. Один «мягкий», предполагавший его сотрудничество с заговорщиками. Они считали, что из-за его соперничества с Горбачевым и хорошо известной взаимной неприязни российский лидер, удовлетворенный спектаклем унижения советского президента, пойдет на то, чтобы позволить ГКЧП выполнить «грязную работу» при условии гарантий его статуса непререкаемого правителя на российской территории.

На случай его отказа сотрудничать был предусмотрен более «жесткий» сценарий — «изоляция» в укромном месте на время, необходимое для того, чтобы ситуация успокоилась. Подобным образом Ярузельский поступил с лидером польской оппозиции Лехом Валенсой.

Чтобы дать возможность Ельцину выбрать из этих двух вариантов, была сформирована депутация в составе Язова и Павлова, которая должна была встретить его вечером 18 августа по возвращении из Алма-Аты. Предполагалось, что для обеспечения наиболее благоприятных условий для этих важных переговоров самолет с российским президентом будет посажен на военном аэродроме в Чкаловском вместо слишком людного Внукова. Как мне рассказал, уже выйдя на свободу после ареста, Янаев, в случае отказа сотрудничать Ельцина должны были «интернировать».

Что касается Горбачева, то путчисты исходили из прецедента Вильнюса, когда, как они считали, он дал молчаливое согласие на проведение спецоперации против литовских сепаратистов. Все, таким образом, не должно было выйти за рамки камерного «дворцового переворота» или закрытого заседания Политбюро и вызвать какие-либо потрясения внутри страны и тем более на мировой арене.

Этот безупречный план начал рассыпаться с первых попыток его реализации. Когда 18 августа около 5 часов пополудни в Крым к Горбачеву для его изложения прибыла депутация ГКЧП в составе О. Шенина, О. Бакланова, В. Варенникова, В. Болдина, а также начальника личной охраны Горбачева Ю. Плеханова, первый заданный им вопрос был: «Кто вас послал?»

Услышав про ГКЧП, он начал записывать фамилии его членов и поставил вопросительные знаки против двух фамилий — Язова и Лукьянова. Позже он мне сказал, что не мог поверить в предательство этих людей, которым полностью доверял.

«А Ельцин?» — был его следующий и логичный вопрос. «Он арестован или вот-вот будет интернирован», — сообщил ему Олег Шенин, недавно избранный в члены Политбюро по предложению Горбачева. После этого он изложил президенту намерения ГКЧП и варианты поведения президента, из которых ему предлагалось выбирать. Горбачев выматерил членов самозваного ГКЧП, назвал их авантюристами и потребовал его немедленного роспуска.

После этого «интернировать» решили его, изолировав от внешнего мира тройным кольцом оцепления с суши, военными кораблями в море и лишив средств связи и «ядерной кнопки». Двум офицерам, которые 24 часа в сутки носили за президентом пресловутый чемоданчик с кодами, позволяющими ему отдать приказ о запуске ядерных ракет, было приказано вернуться в Москву.

Мне, к сожалению, не удалось узнать у Янаева, доверили ли ему «ядерную кнопку» на те несколько часов, когда он исполнял роль главы государства. Так или иначе, на протяжении 73 часов — столько времени продолжалось «интернирование» Горбачева — Советский Союз по воле путчистов перестал быть второй мировой ядерной сверхдержавой.

Впоследствии особенно пенял Горбачеву на неласковый прием ветеран афганской войны и «усмирения» Вильнюса генерал Варенников, который в ответ на свое предложение «уйти в отставку» по-хорошему, услышал «непарламентские выражения». Тот же Варенников признал, что у членов ГКЧП не было запасного «плана Б» на случай отказа Горбачева сотрудничать с ними.

После того как депутация вернулась ночью 18 августа в Кремль с пустыми руками, там воцарилось уныние. Как вспоминал Валерий Болдин, «мы все растерялись, в дороге из аэропорта молчали, в Кремль вошли как роботы». Чтобы придать фактически совершенному государственному перевороту видимость легитимности, путчисты бросились разыскивать вице-президента Янаева и послали два (!) вертолета за председателем парламента Лукьяновым, предусмотрительно удалившимся из Москвы для обеспечения себе алиби. Роль Янаева и Лукьянова состояла в том, чтобы ввести ГКЧП в конституционные рамки.

Вот что рассказал мне о тех событиях в Кремле сам Янаев: «Меня до полуночи „топтали“, уговаривали, угрожали: сделаем без тебя, но пролитая кровь будет на тебе… Я отказывался, предлагал возглавить ГКЧП Лукьянову. Он сказал: ты по Конституции — второе лицо. Болдин добавил: мы уже все повязаны и у тебя один выбор — или идти со всеми или отправляться в Лефортово. Я, в конце концов, согласился, хотя знал, что приношу себя в жертву при любом исходе. Может быть, из-за этого на следующий день на пресс-конференции у меня действительно дрожали руки».

Когда три дня спустя арестовывать Янаева и действительно везти его в Лефортово явился член Президентского совета при Горбачеве Вениамин Ярин, Янаев крепко спал на диване, рядом стояла пустая бутылка виски. Ярин ему сказал: «Ну вот, сейчас я поеду тебя сажать, а был бы ты умнее, приехал бы освобождать».

Не удалась и попытка горе-стратегов ГКЧП «завербовать» Ельцина по банальной и специфически русской причине: после «проводов» с обильными возлияниями на аэродроме в Алма-Ате российский президент был не в состоянии не только что-то обсуждать, но и говорить. В результате заключение антигорбачевского пакта отложили до утра. «А наутро он нас обманул», — рассказывал Янаев.

Действительно, на следующий день «вербовать» Ельцина в сторонники путча было поздно. Его окружение успело ему объяснить, какие политические козыри неожиданно упали ему в руки в ситуации фарсового путча. После того как он скрепя сердце согласился на роль второго лица при президенте реформированного Советского Союза, он, разумеется, не был готов вернуться в статус провинциального секретаря при ком-нибудь вроде Лукьянова или Янаева.

Теоретически в этот момент должен был быть приведен в действие «жесткий» сценарий, однако группа «Альфа», которая провела ночь в лесу, окружавшем дачу Ельцина в Архангельском, так и не получила приказа выступить. По всей видимости, Крючков на это не решился, потому что первоначальный сценарий заговора начал рассыпаться и арест грозил уже ему самому.

В ночь на 19 августа 1991 года бронетехника Красной Армии прибыла на площадь с таким же названием не для очередного празднования Октября, а по распоряжению Государственного комитета по чрезвычайному положению. Его члены, чьи имена были известны далеко не всем, утром оповестили граждан и остальной мир о том, что «праздник непослушания» под названием «перестройка» закончился и что его инициатор Михаил Сергеевич Горбачев «временно» отстранен от власти и изолирован на госдаче в Крыму…

…Как и большинство моих коллег по аппарату ЦК, я ушел в отпуск в августе, дождавшись отъезда генсека и президента в Форос. Когда рано утром 19-го я услышал по радио сообщение о том, что «по состоянию здоровья» Горбачев не может выполнять функции главы государства и по этой причине заменен в этой роли вице-президентом Геннадием Янаевым, помню, что сказал сам себе: «Ну вот, чего и можно было ожидать».

Разумеется, до этого я не получал, как Горбачев, каких-либо сигналов или хотя бы намеков на то, что подобное может произойти и что за спиной президента зреет заговор. Тем не менее в наэлектризованной политической атмосфере последних месяцев было нетрудно услышать грозовые разряды.

Наблюдая и частично участвуя сам в беспрецедентных событиях и переменах, начавшихся в стране с избранием Горбачева и связанных с перестройкой, я иногда ловил себя на мысли о том, что они не могут продолжаться бесконечно и беспрепятственно. Наверное, это мое ощущение было сродни реакции бедуинов из Сахары, которых, как я где-то прочитал, привезли в Канаду полюбоваться на Ниагарский водопад. Они стояли перед ним, оцепенев, и, когда их спросили, почему они не уходят, кто-то из них ответил: «Мы ждем, когда это кончится». Бедняги не могли вообразить, что где-то на земле существует место, где чистая вода льется по воле природы беспрерывным и щедрым потоком.

Как и Горбачев, я был на даче, но не в Крыму, а в 50 километрах от Москвы. Торопиться теперь было некуда. «Первый день они потратят на отлов команды Горбачева в Москве», — прикидывал я (позднее моя догадка подтвердилась: для «временного сосредоточения» наиболее близких соратников президента были предусмотрены казармы на нескольких военных объектах неподалеку от столицы). «На следующий день приедут за мной, — рассуждал я, видимо, преувеличивая значимость моей персоны. — Значит, по крайней мере, есть день для того, чтобы понять, имеем ли мы дело с „чилийско-пиночетовским вариантом“, греческим „бунтом черных полковников“ или со специфическим русским „блюдом“».

В пользу последнего говорил тот факт, что исполняющим функции «заболевшего» главы государства объявили Янаева, которого я хорошо знал по прошлой совместной работе и кого мне трудно было представить в роли Пиночета.

Судя по тону деклараций ГКЧП (оказывается, и его провидел вещий Евгений Шварц в своем «Голом короле», назвав ВКБП — Временным Комитетом Безопасности Придворных), можно было предположить, что стрелять начнут не сразу. Прежде попробуют напугать всех, чтобы в наступившей тишине провести Чрезвычайный пленум ЦК или сессию Верховного Совета и сместить Горбачева, как Хрущева «за допущенные ошибки», а лучше — «освободить по его просьбе». Правда, как потом рассказывали свидетели, премьер Павлов, придя на заседание правительства, положил на стол рядом с собой пистолет и начал заседание фразой: «Ну что, будем сажать или расстреливать?»

Между тем очень скоро выяснилось, что шесть лет перестройки не прошли даром. Напугать путчистам удалось только республиканских вождей — от среднеазиатских партийных секретарей до украинского президента Кравчука, — которые немедленно встали «руки по швам», ожидая дальнейших указаний из Москвы, и заявили о готовности завтра так же ревностно служить ГКЧП, как еще вчера перестройке.

Судьба путча (и Горбачева) решилась в ночь с 20 на 21 августа, когда группа «Альфа» готовилась штурмовать Белый дом — центр сопротивления путчу, возглавленный Ельциным и окруженный символическим кольцом безоружных москвичей. Перед этим заместители руководителей трех силовых ведомств — Минобороны, МВД и КГБ — совершили последнюю инспекционную поездку и явились к своим шефам с выводом: штурм может кончиться «морем крови». Все трое отказались участвовать в операции.

Несколько лет спустя, проводя собственное расследование этой политической психодрамы, чуть было не закончившейся национальной трагедией, я спросил Крючкова, почему путчисты не применили силу. Его ответ был следующим: «Мы не хотели быть диктаторами».

После провала путча сам Лукьянов, которого путчисты прочили в преемники Горбачеву, разумеется, от прямой причастности к его организации открещивался. (Прокуратуру и суд, правда, он не убедил, в результате чего и был осужден вместе с остальными членами ГКЧП). Более того, Лукьянов презрительно отзывался о всей затее как о любительском «заговоре помощников, а не тех, кто принимает решения».

На мой прямой вопрос, а что же предполагали предпринять «профессионалы», он дал не менее прямой ответ: «Поставить вопрос о замене генсека на внеочередном пленуме ЦК в сентябре». Кто по этому сценарию должен был стать новым партийным вождем — сам Лукьянов, уже самовыдвигавшийся в замы генсека Лигачев, или молодой и энергичный Зюганов, успевший подписать «Слово к народу», ставшее прологом к путчу, — неизвестно, да, уже и неинтересно.

Пытался представить ГКЧП невинной пропагандистской акцией, а самого себя и коллег «новыми декабристами» и Янаев: «Мы с самого начала условились, что постараемся избежать кровопролития. Вообще, идея пригнать танки в город была глупостью — они ведь были без боекомплекта и должны были просто попугать население».

Не столько танки без боекомплекта, сколько остутствие лидера у заговорщиков, готового взять на себя ответственность за пролитие крови, превратило эту авантюру в ловушку для самих путчистов. Шенин, номинально возглавлявший группу, отправленную в Крым к Горбачеву, с сожалением констатировал: «Нам не хватало своего Дэн Сяопина».

…Не дождавшись «группы захвата» на своей даче, я день спустя сам поехал в Москву и, полюбовавшись на бронетранспортеры, одиноко стоявшие около Лобного места на Красной площади, явился в кабинет к Аркадию Вольскому, возглавлявшему Научно-промышленный союз.

Вольский собирался идти в Кремль, чтобы встретиться там со своим близким другом Примаковым, которого, несмотря на его статус члена Президентского совета, пока никто не арестовал и даже не потревожил. Достав из сейфа пистолет, Вольский вопросительно посмотрел на меня: «Как ты думаешь, стоит взять?» Я решительно отсоветовал ему идти «на приступ» Кремля вооруженным.

Взамен мы начали обсуждать варианты политических демаршей и в качестве членов ЦК сошлись на идее потребовать от Политбюро немедленного созыва чрезвычайного пленума, на котором можно было бы поставить вопрос об осуждении антиконституционного путча и потребовать возвращения в Москву генсека партии.

Однако стремительно разворачивавшиеся события нас опередили.

Случайная гибель под гусеницами танка на Садовом кольце троих молодых ребят, пытавшихся его остановить, не только вызвала взрыв возмущения среди защитников Белого дома, но и внесла разброд в ряды путчистов. Кое-кто из них, почувствовав, что что-то пошло не так, не дожидаясь развязки, потянулся к запасному выходу. Болдин, сославшись на обострение болезни, о которой он вспомнил, срочно лег в больницу. Павлов предпочел напиться до сердечного приступа и тоже дезертировал с фронта.

Получив сообщение о происшествии с танком, Язов, не советуясь ни с кем из своих коллег по плачевному ГКЧП, выругался и приказал начать вывод войск из Москвы: «Я, старый дурак, не для того воевал на фронте, чтобы, ввязавшись в авантюру с этими пьяницами, стрелять по своим гражданам. Полечу в Форос виниться перед Горбачевым и Раисой Максимовной». Приехавшим на следующее утро его переубеждать О. Шенину, О. Бакланову и В. Крючкову, к которым присоединился А. Лукьянов, он заявил: «Мы проиграли. Умели нашкодить, надо уметь и отвечать».

Двадцать второго августа подлинные авторы путча — Крючков, Язов и Лукьянов, а не их порученцы, прилетавшие в Форос накануне, — прибыли в Форос, чтобы отдать себя в руки (и под защиту) президента. В Москву они возвращались в качестве арестованных.

Крючков под присмотром охраны фактически в роли заложника летел в том же самолете, которым в Москву возвращался Президент СССР. Его взяли туда из предосторожности, чтобы никому из его подчиненных не пришло в голову довести фарсовый путч до трагедии. По делу ГКЧП арестовали двенадцать человек. Семи членам госкомитета было предъявлено обвинение по пункту «а» статьи 64 Уголовного кодекса РСФСР «Измена Родине с целью захвата власти». Восьмой член ГКЧП Пуго покончил с собой.

Конечно, после того как члены ГКЧП вышли на свободу по амнистии, их версии августовских событий и собственной роли в них существенно изменились. Язов, который в своем письме Горбачеву, отправленном из «Матросской тишины», писал: «Я прошу у Вас прощения. Я осуждаю эту авантюру и до конца дней своих меня будет жечь позор за принесенную Вам, стране и народу обиду», — теперь стал утверждать, что танки в Москву были посланы не для того, чтобы напугать население, а для защиты общественных зданий.

Профессиональный юрист Лукьянов публично давал юридически причесанную версию: «Это не был ни заговор, ни государственный переворот, а попытка спасти закрепленный Конституцией общественный строй».

Самое поразительное превращение получила позиция шефа КГБ Крючкова. На допросе, записанном на видеокамеру и попавшем в руки журнала Spiegel, он признавал свою вину в государственной измене и не исключал, что как военного человека, нарушившего присягу, его приговорят к высшей мере наказания.

В покаянном письме Горбачеву, написанном на Лубянке 25 августа, он признавал, что испытывает стыд за свой поступок, выражал «глубокое уважение Михаилу Сергеевичу» и просил заменить вероятное тюремное заключение домашним арестом. Далее он продолжал: «Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам, Раисе Максимовне, семье, и сам от этого приходил в ужас и отчаяние».

В письме своему преемнику на посту председателя КГБ Бакатину он писал: «Какими бы намерениями ни руководствовались организаторы государственного переворота, они совершили преступление… Осознаю, что своими преступными действиями нанес огромный ущерб своей Отчизне, которой в течение полувека трудовой жизни отдавал себя полностью». После амнистии он вышел на свободу в роли обличителя «предателя Горбачева», который «сознательно предпринимал шаги по разрушению Советского Союза».

Помимо случайно попавших под гусеницы танка трех защитников Белого дома были у путча еще три жертвы «с другой стороны». Застрелился понявший, что ввязался в авантюру, министр внутренних дел, бывший коллега Янаева по комсомольской карьере, латыш Борис Пуго. В своем кабинете в Кремле повесился, во избежание позора ареста и суда, маршал Ахромеев, прошедший и Отечественную войну, и афганскую кампанию. По официальной версии прокуратуры, выбросился из окна своего дома последний управляющий делами ЦК КПСС Н. Е. Кручина.

Путч провалился, но Горбачев не победил. Даже если обвинения в его скрытом пособничестве путчистам, с которыми выступали прежде всего они сами, быстро развеялись, он не мог уклониться от более тяжких обвинений в том, что сам окружил себя «шпаной», по выражению А. Н. Яковлева, и привел ее во власть.

Помимо политического удара Горбачев пережил и семейную драму: в дни заточения в Форосе Раиса Максимовна, узнав о намерении членов ГКЧП представить «медицинское подтверждение недееспособности президента», перенесла микроинсульт и у нее на время была парализована половина тела. Через несколько дней после возвращения в Москву, придя домой вечером, Горбачев застал жену в слезах, сжигавшую сотни писем, написанных ими друг другу за десятилетия совместной жизни. «Я не могу себе представить, что чужие руки и глаза будут шарить в нашей личной жизни», — сказала она мужу.

Михаил Сергеевич и его дочь Ирина, сама врач по специальности, считают, что пережитый стресс ускорил развитие роковой болезни, приведшей к преждевременной смерти Раисы Максимовны несколько лет спустя. Для меня, кстати, это самый убедительный ответ всем, кто во время путча и после него пытался обвинить Горбачева в закулисном манипулировании путчистами.

Вслед за матерью уничтожила свои дневники, которые она вела несколько лет, и Ирина. Если Раиса Максимовна сожгла переписку с мужем после путча коммунистов, Ирина — в предчувствии неминуемой отставки отца и прихода к власти ельцинской команды.

В политическом смысле безусловной жертвой путча стал Советский Союз. Путч перечеркнул последний остававшийся шанс спасти союзное государство, пусть даже под другим названием.

Проблема состояла не только в том, что, освободившись от статуса заложника путчистов, Горбачев оказался де-факто политическим пленником Ельцина, возглавившего сопротивление путчу в Москве и потребовавшего освобождения законного президента. Из-за того что в авантюру ГКЧП оказалась прямо или косвенно вовлечена вся верхушка государственной власти, а также партийное руководство и глава парламента, Президент СССР лишился каких-либо политических инструментов, с помощью которых он мог бы противостоять своему сопернику.

Формально сохранив после путча свою должность, Горбачев, по сути, проиграл главное пари — надежду на то, что принципиальные перемены в России станут результатом реформы, а не революции. Смена власти, спровоцированная путчем, и последовавший распад СССР оборвали его проект эволюционной «реформы сверху». И вместе с ним упразднили должность главного реформатора.

Ушли в прошлое времена, когда с начатой им перестройкой и с ним самим миллионы людей связывали надежды на быстрое и чудесное преображение их жизни. До путча центрист Горбачев, хотя и подставлял борта под обстрел с обоих флангов — радикалов и консерваторов, — препятствовал их прямому столкновению и воспринимался каждой из противоборствующих сторон как ключевая фигура, которую надо перетащить на свою сторону, а не устранить. Одна из газет в это время изобразила Горбачева канатоходцем, идущим с завязанными глазами, — ему собравшиеся внизу зрители кричат: «Давай чуть-чуть влево!» и «Давай немного вправо!»

Август показал, что перестройка «заблудилась» и ее дальнейшее продвижение сулит уже не розовые перспективы, а хмурые будни и драматические проблемы. Ее инициатор и вдохновитель утратил прежний ореол святости и репутацию непогрешимости. Путч отдал судьбу союзного государства в руки сторонников его скорейшего демонтажа и радикальных реформаторов, торопившихся побыстрее перевернуть страницу десятилетий советской истории.

Когда я увидел Горбачева в августе 91-го после его возвращения из трехдневного заточения в Крыму, меня потрясло необычное выражение его лица… Яркие и блестящие глаза южанина, привлекавшие внимание любого, кто видел Горбачева в первый раз, казались погасшими, они перестали излучать уверенность, которой он заражал своих сторонников и обезоруживал противников.

Мы — группа членов ЦК, избранного на последнем партийном съезде, подготовили текст заявления, призывавшего руководство партии признать свою политическую ответственность за августовскую драму и объявить о самороспуске Центрального комитета. Перед обнародованием этого текста мы решили вручить его генсеку.

В Кремль мы добирались с разных концов Москвы пешком. Проезд в центр был закрыт, улицы, прилегавшие к Красной площади, пустынны, и только патрули на перекрестках, одетые в непонятную форму, напоминали о недавнем путче. Встретились у Лобного места, где еще три дня назад стоял, повернув ствол к Спасской башне, десантный танк, и через проходную у Спасских ворот прошли на территорию Кремля.

Горбачев прочитал наш текст, кивнул головой и в обмен протянул пару листков бумаги. «Это мое заявление о сложении с себя полномочий генсека и указы о взятии под государственную охрану помещений партийных комитетов и другого имущества. Нельзя, чтобы в нынешней горячке пострадали ни в чем не повинные люди. Не дай бог нам скатиться к стихии венгерских событий 56-го года».

Он сдал свой партбилет только после того, как сама партия его «сдала», а танки, вошедшие в Москву, как те, что проехались за 23 года до этого по Праге, раздавили росток «социализма с человеческим лицом», который он попытался пересадить на суровую российскую почву. Но ему и всей стране пришлось уплатить слишком высокую цену за то, чтобы убедиться: в конце дороги к этой очередной утопии того, кто по ней пойдет, как пел Высоцкий, ждет символическая «плаха с топорами».

Разговор, естественно, зашел о судьбе партии. «Они сами перечеркнули шанс ее реформировать, который я им оставлял до последнего дня. У меня совесть чиста», — он как бы заранее защищался от обвинений в том, что, будучи руководителем партии, от нее отступился. Ему так и не удалось разделить «сиамских близнецов», в которых превратились партия и государство, задуманное и выпестованное Лениным и его последователями. На мой вопрос: «А кто, по-вашему, мог остановить путч, Михаил Сергеевич?» Горбачев, не раздумывая, ответил: «Два человека — Лукьянов, как спикер парламента, и Ивашко, как второй человек в партии, замещавший меня в мое отсутствие».

Парадокс в том, что отречение последнего генсека партии было произнесено в той самой Ореховой гостиной, примыкающей к залу заседаний бывшего Политбюро, где привыкли собираться «в узком составе» ее руководители и где в марте 1985 года после смерти Черненко его члены единодушно проголосовали за кандидатуру Михаила Сергеевича Горбачева на пост нового руководителя партии и страны. В тот день никому из присутствовавших на этой скромной церемонии не пришло бы в голову провести параллель между тем, что происходило на наших глазах в Кремле, и отречением от престола последнего российского императора в вагоне царского поезда на псковском разъезде. Горбачев отнюдь не походил на деморализованного Николая, да и наша депутация, хотя и состояла из своего рода разочаровавшихся «монархистов», явно не имела полномочий Шульгина и Гучкова. Если в чем-то мы их и напоминали, так, пожалуй, в наивной вере, что такими символическими жестами еще можно установить контроль над стихией политических событий.

Однако не была ли в принципе поставленная Горбачевым цель заведомо недостижимой? Хотя, с другой стороны, не подтвердил ли провал путча, что Горбачеву все-таки удалось свершить главное, к чему он стремился, — дотащить советское общество до рубежа, за которым невозможно возвращение вспять?

В одном из наших разговоров он сказал мне: «Понимаешь, Андрей, моей задачей было выиграть время для перемен, начавшихся внутри общества». Было ли это его замыслом с самого начала или стало итогом размышлений над собственным опытом? И в какой мере это удалось, если посмотреть на современную Россию? Трудно сказать, может быть, и ему самому.

Горе-путчисты, проиграв во всем, добились поставленной цели: сорвать намеченное на 20 августа подписание нового Союзного договора. Но какой ценой? Путч нанес смертельный удар по тому Советскому Союзу, сохранение которого было их объявленной целью. Парадоксально, что как перспектива его возможного успеха, так и его поражение вызвали в республиках, готовых еще недавно продолжать совместную жизнь в рамках единого государства, взрыв центробежных сил с необратимыми последствиями.

Для некоторых из них объявление о создании ГКЧП означало возвращение к временам жестко-централизованного Советского государства. Для других, наоборот, поражение путчистов и вероятность того, что на смену «мягкому» центру, возглавляемому Горбачевым, на который они дали согласие, придет ельцинская Россия с безусловно более авторитарным лидером с неоимперскими замашками, побудило как можно скорее окончательно порвать с Москвой.

Вчерашним партийным секретарям, ставшим самопровозглашенными республиканскими президентами, было психологически проще остаться «под рукой» союзного президента, к тому же по-прежнему партийного генсека, чем склоняться перед формально равным им республиканским собратом, да еще столь непредсказуемым, как Ельцин.

Вот почему развитие психодрамы путча почти синхронно сопровождалось каскадом деклараций о независимости, исходивших из республиканских столиц. После Литвы и Грузии, которые «открыли бал» еще раньше, последовали Эстония (20 августа), Латвия (21-го), Украина (24-го), Белоруссия (25-го), Молдавия (27-го), Киргизия (31-го), Армения (23 сентября).

На мой вопрос, заданный Крючкову, «осознавали ли инициаторы ГКЧП, что своей насильственной акцией они подписывали смертный приговор Союзу, который хотели спасти?», он ответил уклончиво: «Мы выполняли ту задачу, ради которой органы безопасности были созданы, — защитить Советский Союз от его врагов».

Отвечая на тот же вопрос, Лукьянов выбрал обтекаемую формулировку: «Мы лишь следовали букве решений общесоюзного референдума, в ходе которого большинство советского народа высказалось за сохранение Союза».

Для объяснения того, что эти благие намерения привели инициаторов путча и всю страну в «ад», он сказал лишь, что «дела такого рода должны выполнять профессионалы». Для меня перевод этой загадочной фразы на понятный язык означал, что за операции типа путча не должны браться люди с трясущимися руками.

Так выяснилось, что для настоящего политического переворота недостаточно танков в городе, нужен еще и свой Дэн Сяопин. Или на худой конец Ельцин, расстрелявший собственный парламент в 1993 году. Неудача московских путчистов объяснялась, стало быть, тем, что среди них своего Дэна не нашлось, а Ельцин вместо того, чтобы их возглавить, предпочел другой лагерь.

Помимо союзного государства побочной жертвой путча стала сросшаяся с ним компартия, давшая повод обвинить Секретариат ЦК в фактической поддержке ГКЧП. Утром 19 августа из ЦК в адрес первых секретарей обкомов и крайкомов ушла секретная телеграмма, где им предлагалось оказать «содействие» ГКЧП, но «в практической деятельности руководствоваться Конституцией СССР». Толкование этой формулы отдавалось на откуп местным властям, только и ждавшим, чтобы из Москвы наконец раздался хозяйский окрик.

Неудивительно, что без административных «костылей» и охранников, роль которых играли силовые органы, партийные структуры рухнули под собственной тяжестью, не вызвав проявлений симпатии населения и каких-либо попыток сопротивления со стороны собственных членов.

Не случайно толпы москвичей, праздновавших избавление от кошмара путча, повалив на землю статую Дзержинского перед зданием КГБ на Лубянке, направились в сторону Старой площади к кварталу зданий ЦК КПСС. Они были готовы штурмовать эту символическую коммунистическую Бастилию, поскольку большинство было убеждено, что двумя главными силами, стоявшими за ГКЧП, были КГБ и компартия.

В коридорах ЦК царила настоящая паника, а сотрудники цековского аппарата, постаравшись избавиться от самых «чувствительных» документов, покидали здания партийного штаба, проходя через строй возбужденных демонстрантов, изливавших свой гнев и презрение на представителей «авангарда» советского народа.

Писатель Даниил Гранин, в эти дни побывавший в опустевших зданиях ЦК партии, написал: «Кровавая история Коммунистической партии оказалась без защитников… Выйти из партии никто не мог. И вдруг она исчезла, растаяла, как мираж. Под ногами валяются обрывки бумаг, папки „для служебного пользования“ — ДСП, „секретно“. Развалины Бастилии, обломки Империи… А ликования не было, было удивление — неужели дожил? Увидел, как эта власть пала, бесшумно рассыпалась. Итак, все разбежались, бросили свою цитадель…» Воистину, как справедливо выразился Рой Медведев, «это был семнадцатый год наоборот».

Попытки Горбачева во время его выступления перед членами российского парламента защитить репутацию «честных» членов партии, которые не должны расплачиваться за грехи своего руководства и подвергнуться расправе, только подогрели страсти в разгоряченном зале и превратили его выступление в публичное унижение.

Председательствовавший на заседании Ельцин получал видимое удовольствие от своего реванша за ту «порку», которой он подвергся с благословения Горбачева на Пленуме ЦК в октябре 1987 года. Чтобы усугубить эффект от унижения своего соперника, он на глазах у всех прямо на трибуне подписал указ, запрещающий деятельность КПСС на территории России в ожидании приговора суда над этой «преступной организацией».

На практике изменение ролей между Ельциным и Горбачевым подтвердилось очень быстро на этапе назначения новых лиц на важные государственные посты. Отныне советский президент должен был согласовывать их с российским, и Ельцин очень быстро дал понять, что так будет и впредь. Без лишних церемоний он потребовал от Горбачева заменить выдвинутых им кандидатов на должности председателя КГБ и министра обороны — Л. В. Шебаршина и М. А. Моисеева — на В. В. Бакатина и Е. И. Шапошникова. Несколько месяцев спустя Шапошников, преемник Язова, на свой лад отблагодарит Ельцина, «сдав» в свою очередь своего Верховного главнокомандующего уже новым путчистам Беловежья.

Если продолжать проводить аналогию с 1917 годом, то, определяя период между сентябрем и декабрем 1991-го, стоит вспомнить о специфической и краткосрочной поре «двоевластия», установившегося в Петрограде вскоре после Февральской революции, когда власть в столице делили между собой Временное правительство и Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. На этот раз речь шла о не менее двусмысленной ситуации «сожительства» двух президентов — советского и российского, каждый из которых олицетворял проект будущей демократической России. Их общая победа над заговорщиками, казалось, вернула ситуацию в стране к тому состоянию, которое было до путча, однако на самом деле лишь формально.

Поначалу Б. Н. Ельцин и его окружение были готовы удовольствоваться значительным повышением своего престижа и символического веса в продолжавшемся противостоянии с главой союзного государства. Горбачев, со своей стороны, не жалел эпитетов для того, чтобы подчеркнуть решающую роль Ельцина в его собственном политическом (и физическом?) спасении и не упускал случая подчеркнуть, что отныне «дуэт» реформаторов будет трудиться рука об руку. Нельзя к тому же забывать, что в каком-то смысле они «были квиты»: ведь решительное «Нет!» Горбачева путчистам спутало их первоначальные планы, среди которых был арест или другая форма «нейтрализации» российского президента согласно «жесткому» сценарию.

Тем не менее он, не теряя времени и пользуясь отсутствием Ельцина в Москве (после пережитых в августе стрессов российский президент, чтобы «расслабиться», уединился на курорте в Сочи), начал «штопать» свое официальное президентское облачение, в клочья разорванное августовским путчем.

Освободившись от давления со стороны консерваторов, Горбачев вернул в свое ближайшее окружение тех, с кем на время расстался в период своего виража вправо в конце 1990 года — Яковлева, Бакатина, Медведева. Позже пост министра иностранных дел вновь согласился занять Эдуард Шеварднадзе, объявивший в свое время об уходе в отставку из-за «грозящей стране диктатуры». Видимо, президент заново открыл для себя ценность истины, гласящей, что опереться можно лишь на то, что сопротивляется.

В первые дни сентября Горбачев предложил и мне войти в президентскую команду в качестве помощника и пресс-секретаря. Так мне выпал уникальный шанс принять участие в отчаянных попытках Горбачева спасти союзное государство и сопровождать президента на последних этапах восхождения на Голгофу, завершившегося его отставкой.

Оправившись от «контузии» путча, он вновь излучал энергию и оптимизм и, казалось, вернул себе способность творить политические чудеса. Даже враждебно настроенные к нему до путча депутаты Верховного Совета после пережитых потрясений были готовы слушаться шефа, предлагавшего им конкретные меры по спасению страны от хаоса, в котором она чуть было не оказалась.

Чтобы удержать на плаву государство в эти дни, полные неопределенности, все поддерживали его остававшиеся символы: его название, его знамя и… его президента, который вернул себе контроль над ядерной кнопкой сверхдержавы. «Контуженный» путчем парламент напоминал в эти дни петуха с отрубленной головой, продолжавшего свой бег.

Выступая 4 сентября на сессии внеочередного заседания Съезда народных депутатов, Нурсултан Назарбаев, ссылаясь на «тысячи писем», поступающих от граждан, предлагал съезду сохранить единое союзное государство. Ельцин, со своей стороны, заявил, что после путча все республики, и прежде всего Россия, изменились. «Изменился и союзный президент, который многое переосмыслил. Сегодня я доверяю Михаилу Сергеевичу больше, чем три недели назад до переворота».

Говоря о судьбе Союза, он сказал, что Ново-Огаревский процесс должен быть скорректирован, но важно подтвердить, что «мы нуждаемся в Союзе суверенных республик», в котором будет обеспечено «сохранение единых вооруженных сил и безусловный контроль над ядерным потенциалом».

Уже 5 сентября Горбачев и президенты 10 республик, включая Ельцина, согласились возобновить работу над проектом Союзного договора. Полученные результаты вдохнули в Горбачева оптимизм отчаяния. «Объявим о процедуре подписания Договора, как только наберется минимальное число участников, хотя бы двое», — заявил он своему окружению через месяц после путча и… за три месяца до официального роспуска СССР.

Казалось даже, что политический горизонт проясняется. Возобновление противоборства между Горбачевым и Ельциным выглядело маловероятным. Москвичи начали привыкать к необычному зрелищу присутствия двух флагов над куполами Кремля — советского и российского. Неожиданно для многих сожительство «двух медведей в одной берлоге», как охарактеризовал необычную ситуацию сам Горбачев, оказалось возможным.

При этом в его собственном поведении можно было наблюдать качественные перемены. Прежний осторожный «центрист», пытающийся примирить консерваторов с радикалами, готовый терпеливо убеждать центристов и скептиков, ушел в прошлое.

Как будто освободившись от чугунного ядра партии, привязанного к его ногам, Горбачев торопился наверстать упущенное. Ему уже не требовалось, как до путча, опасаясь прослушек Крючкова, почти по секрету признаваться в разговоре с Яковлевым в симпатиях к европейским социал-демократам. Он торопился еще и потому, что хотел поскорее предстать перед страной в образе президента, способного предложить ей проект нового будущего.

Желая, чтобы и другие открыли «подлинного» Горбачева и забыли его многочисленные компромиссы, его колебания, отступления и измены, он вел себя в эти дни как радикальный демократ из лагеря Ельцина, предлагая ускорить процесс реформ по всем направлениям.

В один день он выступал с проектом аграрной реформы, в другой — создавал Комитет поддержки предпринимателей при президенте и призывал экономических экспертов в президиуме Академии наук провести сравнительный анализ различных национальных моделей ускоренного перехода к рынку.

Разумеется, смиряясь с новой реальностью, Горбачев должен был отказаться от иллюзорных надежд на возможность управлять экономикой огромной страны с 280-миллионным населением из Москвы. Поэтому, если в недавнем прошлом он скептически относился к инициативе казахского лидера Назарбаева начать процесс новой интеграции советских национальных республик с создания экономического Сообщества, а не политического Союза, то теперь был готов ухватиться за эту идею как за способ остановить процесс распада союзного государства. Так он надеялся вновь вернуть вышедший из берегов бурный поток советской истории в русло политической реформы.

Даже Ельцин, возвратившийся в Москву из своего затянувшегося «отпуска», несмотря на груз взаимных обид и претензий, обременявших отношения между двумя лидерами, неоднократно заявлял, что готов сотрудничать с «новым» Горбачевым. Михаил Сергеевич, со своей стороны, в одном из интервью квалифицировал уровень взаимного доверия, установившийся между ним и Ельциным как «нерушимый».

Объединенные этим политическим «браком по расчету», оба президента даже согласились дать 6 сентября совместное интервью американской телекомпании АВС. Знатокам российской истории этот теледуэт должен был напомнить уникальный эпизод конца XVII века, когда два брата, наследники царя Алексея, Иван и Петр, принимали иностранных гостей, сидя на двойном троне.

Отвечая на один из вопросов американского интервьюера, Ельцин с ухмылкой сказал: «Было время, когда президент Горбачев записал меня в политические трупы. Ну а я считал, что он не должен быть президентом. Сейчас же мы оба согласились работать вместе, чтобы выйти из кризиса». Горбачев подтвердил: «Мы обязаны работать вместе».

Помню, как уже в качестве пресс-секретаря я должен был ответить на вопрос одного из журналистов: «Не будет ли российский президент сопровождать советского во время его зарубежных визитов?» Не пускаясь в спекуляции на эту тему, я просто напомнил, что обычно Горбачева в его поездках за границу сопровождает Раиса Максимовна.

Сфера внешней политики тем не менее быстро превратилась в один из козырей, с помощью которого Горбачев мог набрать очки в продолжавшемся подспудном состязании обоих лидеров. Его статус лауреата Нобелевской премии и разрушителя Берлинской стены делал его превосходство над россиянином неоспоримым. Да и большинство западных лидеров, встревоженных бурными событиями в Москве, с облегчением восприняли возвращение в Кремль советского президента.

Это, в частности, относилось к лидерам «Большой семерки», в июле отказавшим Горбачеву в его просьбах об экстренной финансовой помощи, невзирая на его предупреждения о нарастающей опасности реванша со стороны консерваторов. Сейчас же они спешили заверить его в своей запоздалой солидарности.

В день своего назначения пресс-секретарем, ожидая очереди в приемной президента, я видел, как кабинет Горбачева один за другим посещали министры иностранных дел Италии и Испании, которых сменил госсекретарь США Джим Бейкер. Зайдя после Бейкера в кабинет, я услышал первую реакцию Горбачева на их беседу. «Знаешь, Андрей, что только что сказал мне Бейкер: „Только сейчас мы все поняли, до какой степени вы были правы“».

Правда, насчет угрызений совести, терзавших Джорджа Буша, не стоило заблуждаться. Отдавая себе отчет в нестабильности ситуации в Советском Союзе и неопределенности нового статуса Горбачева, американцы беспокоились в первую очередь о надежных гарантиях президентского контроля за ядерным оружием и заодно, пользуясь присутствием Горбачева в Кремле, торопились закрепить результаты уже заключенных соглашений о разоружении, стараясь выторговать дополнительные уступки.

Этим объяснялся неожиданный телефонный звонок Джорджа Буша Горбачеву 1 октября с сообщением о том, что американцы вопреки своим привычкам приняли решение об одностороннем сокращении тактического ядерного вооружения в Европе. Очевидно, что, заимствовав тактику Горбачева, они рассчитывали сподвигнуть советскую сторону на встречные шаги, не тратя время на долгие переговоры.

Позитивная реакция Горбачева на инициативу Буша прозвучала незамедлительно еще и потому, что таким образом союзный президент получал возможность напомнить и собственной стране, что «ядерный чемоданчик» находится в надежных руках. Со своей стороны, Горбачев попробовал использовать звонок Буша, чтобы втянуть американцев в более перспективные переговоры на заявленную тему, начав своего рода «гонку разоружения», и даже предложил подумать об организации нового советско-американского саммита.

Понятно, что участвовать в таком саммите смогли бы только два, а не три президента, и именно по этой причине американцы вежливо отклонили идею. Буш, несмотря на свои пылкие выражения поддержки своему испытанному «другу Михаилу», не был готов пожертвовать своим «новым другом» Борисом.

Не только глобальные проблемы мировой политики, но и более земные сюжеты внутренних конфликтов на территории СССР стали в эти дни полем для продолжающегося соперничества между двумя кремлевскими «медведями». Одним из камней преткновения на этом поле стал неразрешимый армяно-азербайджанский конфликт в Нагорном Карабахе.

Пока Горбачев пытался набрать очки за счет хорошо известных ему вопросов ядерного разоружения, Ельцин, находившийся недалеко от зоны карабахского конфликта в Сочи, решил продемонстрировать свое дипломатическое мастерство в решении армяно-азербайджанского спора.

Взяв в компанию Назарбаева, он пригласил на «саммит» в Железноводск армянского и азербайджанского президентов и после нескольких часов переговоров сообщил, что карабахский конфликт «решен раз и навсегда». Решив побаловать срочно свезенных в Железноводск журналистов яркой формулировкой, он объяснил им секрет успеха, сказав, что «великие решения — дело великих политиков». Адресатом этого выпада стал со всей очевидностью союзный президент Горбачев, которому, несмотря на все старания, не удалось найти решение карбахского конфликта. После победоносного явления прессе Ельцин вернулся в Сочи, а армяне с азербайджанцами — к своим вековым распрям и конфликту.

Горбачев, со своей стороны, не преминул воспользоваться темой Карабаха как аргументом в пользу сохранения Союза: «Конфликт вокруг Карабаха — это еще одно подтверждение необходимости сохранения сильной центральной власти в такой многонациональной стране, как наша. Отсутствие сильного центра — это гарантия распространения по всей территории подобных конфликтов и успеха сепаратистов».

Очевидное укрепление позиций Горбачева на фоне затянувшегося отсутствия Ельцина в Москве начало серьезно беспокоить окружение российского президента. Его ближайшие советники почувствовали реальную угрозу того, что впечатляющие политические успехи Ельцина, достигнутые в августовские дни, могут быть девальвированы. Они боялись, что сам Ельцин может быть оттеснен на второй план в результате возвращения на политическую авансцену Горбачева, который смог вновь собрать вокруг себя свою изначальную команду. Подтверждением этого стало примирение с Горбачевым Яковлева и Шеварднадзе, чьи имена ассоциировались с первыми победоносными шагами перестройки и были хорошо известны за рубежом.

«Серый кардинал» Ельцина Геннадий Бурбулис в конце концов смог достучаться до своего патрона и убедить его вернуться в Москву. Сочинские «каникулы» Ельцина закончились, а с ними и передышка, полученная Горбачевым для заполнения вакуума, образовавшегося в результате обрушения верхушки государственной власти в стране после путча.

Первые трещины прежних разногласий проступили, как только дебаты на заседаниях Государственного Совета о концепции будущего государства затронули его определение.

Несмотря на то что еще в сентябре совместно с Горбачевым Ельцин подписал обновленный проект Союзного договора, месяц спустя, когда в Ново-Огареве собралась «десятка», дебаты застряли на перекрестке. Горбачев настаивал на Союзном государстве, Ельцин — на Союзе государств.

За семантикой стоял контраст двух принципиально разных подходов. Проект Горбачева предусматривал создание единого государства с центром, которому его члены передадут полномочия для ведения единой политики в вопросах обороны, координированного перехода к рыночной экономике и внешней политики. Как говорил Горбачев, Союзное государство — это не просто «союз суверенитетов». Оно должно иметь общий парламент, конституцию и президента. «Если вы решите по-другому, — говорил он, обращаясь к членам Совета, — я готов уйти. — Хотите президента для декорации, на меня не рассчитывайте. Страна нуждается в сильном руководителе, избранном народом и способном уравновесить тот новый уровень децентрализаций, на который мы переходим». И, чтобы избежать кривотолков, сразу добавил: «Сам я на этот пост не претендую».

Изменившийся подход Ельцина, заставший врасплох участников заседания, предусматривал вопреки первоначальному проекту, с которым он был согласен, создание конфедерации независимых государств, объединенных в аморфную структуру без общей конституции и с нечеткими коллективными органами.

Компромисс между этими двумя формулами был в конце концов найден на заседании 14 ноября благодаря позиции Назарбаева, который от имени «молчаливого большинства» членов Совета, заинтересованных в сохранении общей союзной «крыши» над головой, поддержал концепцию Горбачева: «Надо как минимум подтвердить нашу готовность создать политический союз с общей армией, территорией и границами».

Оказавшись в изоляции и не располагая поддержкой украинского лидера Кравчука, еще не избранного президентом, Ельцин отступил. «Может быть, вы все правы. Я не хочу занимать крайнюю позицию. Напишем честно: конфедеративное государство».

Горбачев с великодушием победителя предложил ему утешительный приз: «Надо найти формулу поддержки руководства России по защите ее целостности в возможных конфликтах с республиками и краями на ее территории». Все поняли, что речь шла о разгоравшемся очаге чеченского сепаратизма.

Удовлетворенный Ельцин в ответ по своей инициативе затронул тему отсутствовавшей Украины: «Надо предусмотреть для них возможность присоединиться. Если они создадут собственную валюту и свою армию, их уже не удержишь». Почувствовав изменение направления ветра, белорус Шушкевич предложил еще более гибкую формулу: «Начнем с конфедерации, а потом вернемся к федерации».

Обсудив вопрос о выборах президента, задержались на вопросе о вице-президенте. Здесь Ельцин был категоричен и предложил упразднить пост. «После Янаева я не могу и слышать об этой должности». То же отношение он продемонстрировал и к должности председателя парламента: «Надо найти кого-то, кто не предаст». (Вряд ли в этот момент он имел в виду Хасбулатова.)

«Даже среди апостолов Христа нашлись предатели», — вспоминая свой опыт, меланхолично заметил Горбачев. Число собравшихся за столом в Ново-Огареве не дотягивало до тринадцати, поэтому все молчаливо решили, что предателей среди них нет. Как позже выяснилось, преждевременно.

Пока члены Госсовета препирались относительно концепции будущего государства, за их спиной разгорался пожар тяжелейшего экономического кризиса. Страна, так и не получившая за годы перестройки внятного ответа на вопрос об избранной модели перехода к рынку и о той социальной цене, которую за этот переход придется платить населению, погружалась в кризис все глубже.

Основная энергия перестройки ушла на политические реформы, подарившие стране прорыв к невиданной раньше свободе. Однако, демонтируя машину тоталитарного государства, реформы неизбежно разрушали и экономический механизм, поддерживавший существование системы, и худо-бедно обеспечивавший выживание миллионов советских граждан.

Постоянное откладывание «на потом» вопросов экономической реформы объяснялось не только антипатией Горбачева к экономическим вопросам, но и вполне оправданным опасением по поводу того, что «прыжок» в рынок с его неотвратимыми болезненными социальными последствиями подорвет популярность политической программы перестройки, если не сорвет ее. Все это вызвало драматический разрыв между политическими и экономическими переменами. «Политика оторвалась от экономики», — резюмировал, увы, задним числом, А. Н. Яковлев.

Конечно, Чернобыль, падение цен на нефть и августовский путч, ставший «политическим Чернобылем», усугубили экономическую ситуацию. Добавившееся к политическому противостоянию соперничество между командами Ельцина и Горбачева в вопросе выбора варианта реформы, похоронив программу «500 дней», фактически парализовало функционирование экономического механизма.

Двенадцатого сентября президент Российской Федерации приостановил деятельность на территории России союзных министерств угольной, нефтяной и газовой промышленности, атомной энергетики, а также концернов Газпром и Нефтегазстрой. Согласно указу Ельцина, предприятия и организации названных министерств со всем имуществом передавались в ведение российского Министерства топлива и энергетики.

К осени 1991 года миллионы жителей страны оказались в критической ситуации и даже нищете, сравнимой для многих из них с первыми послевоенными годами. В октябре 90 аэропортов страны были закрыты из-за нехватки авиационного топлива. Во время заседания Чрезвычайного комитета, созданного для разрешения продовольственной ситуации в столице, ее мэр Лужков проинформировал, что 350 магазинов прекратили продажу мяса. На городских рынках цена курицы могла достигать размеров месячной зарплаты. Как написали в эти дни «Московские новости», прилавки магазинов превратились в баррикады, разделявшие врагов.

В повестке дня всех встреч и переговоров, состоявшихся в эти дни у Горбачева с зарубежными лидерами — японцами, южнокорейцами, арабами, — неизменно присутствовал вопрос о возможности организации срочной продовольственной помощи. Но, конечно, основные надежды возлагались на прежних соперников по «холодной войне», тех, кто больше всех выиграл от ее окончания, — на американцев.

Возможность еще раз поставить перед ними вопрос об экономической помощи после неудачи в Лондоне у Горбачева появилась в конце октября во время конференции по Ближнему Востоку в Мадриде, сопредседателем которой он был вместе с Джорджем Бушем. Разумеется, американский президент не уставал повторять, что Вашингтон заинтересован в сохранении в Советском Союзе центра власти во главе с Горбачевым.

При этом Буш имел моральное право ссылаться на свою июльскую речь во время визита на Украину. В ней он призвал украинцев не гнаться за независимостью, а предпочесть ей ту новую свободу, которую обещало начатое Горбачевым демократическое преобразование СССР.

Однако, когда вставал вопрос о конкретной помощи, Буш не щадил Горбачева, связывая ее напрямую с подтверждением перспективы выживания СССР. Без этого американская администрация не готова была пойти на предоставление Москве существенной экономической поддержки. Все попытки Горбачева объяснить американцам, что в сложившейся драматической ситуации именно внешняя помощь может стать фактором внутренней консолидации в стране и помочь дать ответ на вопросы американцев, встречались с вежливым недоверием.

Чтобы подсластить горькую пилюлю отказа, Джеймс Бейкер во время переговоров двух президентов шепнул Борису Панкину, тогдашнему советскому министру иностранных дел, что он советует взять хотя бы предложенные Вашингтоном полтора миллиарда долларов экстренной помощи на продовольственные кредиты «наличными». «Дальше будет видно», — сказал он. Тот же Бейкер отреагировал на прямое обращение к нему Лужкова и добился от Пентагона переброски в Москву нескольких тонн продовольствия из резервов американской армии, предназначенных для размещенных в Европе войск, которые в свое время готовились к отправке в Ирак.

В то время как Горбачев вел переговоры о помощи с американцами, российский президент, воспользовавшись его отсутствием, объявил в парламенте, что Россия разрывает экономические отношения с союзным центром и отныне вступает самостоятельно на путь «радикальных» экономических реформ. Это предполагало освобождение цен, отмену правительственных субсидий на товары первой небходимости и программу ускоренной приватизации предприятий на всей территории Российской Федерации.

Программа, предложенная Егором Гайдаром, вдохновлялась рецептами «шоковой терапии», основанными на идеях апостола рыночной экономики Милтона Фридмана и примененными на практике в Польше министром экономики Бальцеровичем, а до него — в Чили после свержения президента Альенде правительством генерала Пиночета.

Программа Гайдара бросала вызов не только центральной союзной власти, но и отражала намерение ельцинского окружения оборвать «неравноправные» отношения России с остальными республиками, чтобы избавить ее от «обузы» поддержки их из союзного бюджета. Прожив несколько десятилетий в системе, унаследованной от «военного коммунизма», российское общество оказалось брошенным в стихию «военного капитализма».

…Месяц спустя 14 ноября после окончания затянувшегося заседания Госсовета в Ново-Огареве я в роли ответственного за прессу вывел «великолепную семерку» республиканских руководителей к телекамерам. Горбачев, отступив на шаг, предоставил Ельцину отвечать на вопрос, первым заданный журналистами на нескольких языках: «Что будет с Советским Союзом?» Ельцин торжественным тоном объявил: «Договорились, что будет Союз — единое демократическое конфедеративное государство».

Горбачев мог вздохнуть с облегчением, но эта очередная выигранная битва не решала исхода войны. Чуда воскрешения смертельно раненного Союза не произошло. «Сто дней» надежд после провалившегося путча близились к завершению, и на горизонте для него, как для чудом вернувшегося в Париж из заточения на острове Эльба Наполеона, замаячило «Ватерлоо» Беловежской Пущи.

Удовлетворенный результатами заседания Госсовета, Горбачев (в очередной раз) считал, что подписание Союзного договора наконец гарантировано. Текст договора должен был быть торжественно одобрен на заседании 25 ноября. Хозяйственные службы и протокол продумали все детали и украсили зал знаменами республик. Красное знамя будущего Союза, большее по размеру, чем остальные, доминировало над ними. Предусмотрено было все, кроме одной детали, — очередного изменения позиции российского президента.

Заседание началось неожиданным заявлением Ельцина: «непредвиденные обстоятельства» не позволяют ему парафировать проект договора в его нынешней форме и, таким образом, одобрить концепцию единого государства даже в форме конфедерации. Заявление россиянина немедленно поддержал его белорусский коллега Шушкевич, который, сославшись на то, что у депутатов его парламента не хватило времени обсудить проект в комиссиях, предложил отсрочить церемонию подписания на две недели.

Скоро станет понятен смысл той временной отсрочки, на которой настаивали Ельцин и Шушкевич: до украинского референдума по вопросу о независимости республики оставалась ровно неделя, и два славянских «брата» хотели дождаться третьего. Для того чтобы волейболист Ельцин мог окончательно «погасить» бесконечно разыгрываемый мяч, пробив все выставленные блоки, ему требовалась чья-то искусная подача над сеткой. Уязвленному таким вероломством Горбачеву и недоумевающим главам других республик, считавшим вопрос уже решенным, было сказано, что текст договора надо «пообсуждать» в комитетах Верховного Совета РСФСР. Было даже забавно видеть, насколько быстро партийные аппаратчики освоили ссылки на механизмы демократии для того, чтобы сформировать оппозицию центру. Но Горбачеву было не до сарказма, он понял, что речь идет о скоординированной позиции. «Если мы выйдем с этого заседания без общего одобренного текста, последствия могут быть непоправимыми. Вся страна погрузится в хаос. В этом случае я буду считать свою роль исчерпанной, но я вас предупреждаю, что вы берете на себя огромную отвественность перед страной и наносите тяжелейший удар по государству».

Открыто декларировать свою новую стратегическую цель российская команда еще не решалась. Стать инициатором развала единого государства, да еще в ситуации, когда большинство республик отнюдь не стремились «на волю», российскому лидеру было не с руки. Ельцин, судя по всему, не готовый к окончательному разрыву, особенно перед лицом большинства остальных членов Госсовета, удивленных радикальным изменением российской позиции, постарался успокоить разгоравшиеся страсти: «Не надо горячиться и слишком драматизировать обстановку. В конце концов, текст, который поступит в парламенты, будет тем же самым». Чтобы снять подозрения, Ельцин даже предложил записать в заявлении Госсовета, что текст договора был «в принципе одобрен».

Почувствовав переломный характер ситуации, Горбачев вопреки своим привычкам на этот раз не был готов идти на компромисс. «Я вынужден констатировать, что на этом решающем и даже драматическом этапе некоторые республиканские руководители предпочитают заняться маневрами и изменяют собственные позиции. Пусть тогда откровенно скажут, что они не хотят Союза. Но тогда вам не нужен и президент. Наверное, в этой ситуации представителям республик лучше поговорить между собой».

Он встал с председательского кресла и направился к выходу. И уже около двери, чтобы не превращать свой выход в уход, бросил в зал: «Перерыв». На этот раз, в отличие от некоторых аналогичных ситуаций на заседаниях пленумов ЦК, речь с его стороны не шла ни о шантаже, ни о блефе — он был готов к отставке, но собирался держаться до конца.

Сопровождаемый своими советниками и министрами Шапошниковым и Шеварднадзе, Горбачев спустился на этаж ниже в так называемый «каминный зал», оставив «республиканцев» наверху. Тем не менее он, конечно, не хотел оставлять судьбу Союза в руках явно растерянных лидеров республик, не готовых встать на ту или другую сторону в неразрешимом конфликте между союзным и российским президентами.

В последней попытке спасти текст Союзного договора Горбачев предложил, чтобы Госсовет от своего имени обратился к республиканским парламентам с призывом одобрить текст и сформировать делегации для подписания договора. Проект соответствующего заявления Госсовета отнесли наверх.

Через полчаса оттуда спустилась депутация «парламентеров» в составе Ельцина и Шушкевича. Они прибыли с компромиссным вариантом. Назревавший конфликт был разрешен, и Горбачев вернулся на свое председательское место. Он не знал, что, спускаясь по лестнице, Ельцин и Шушкевич договорились вслед за украинским референдумом провести встречу в Белоруссии, куда решили пригласить украинского лидера Кравчука после его избрания президентом. Поздней ночью члены Госсовета разъехались из Ново-Огарева, чтобы в него больше не вернуться…

День украинского референдума по вопросу о независимости страны и избрания ее президента приближался. Разумеется, главный кандидат на этот пост Леонид Кравчук ждал его с нетерпением. Избрание всеобщим голосованием давало ему возможность перевернуть сразу две страницы его еще недавнего прошлого: и работу в должности секретаря ЦК Компартии УССР по идеологии, и слишком поспешную, правда, под нажимом специально приехавшего в Киев генерала Варенникова, поддержку ГКЧП.

Помимо Кравчука результатов украинского референдума с нетерпением ждали еще три президента: российский, советский и… американский. Ельцину убедительное голосование большинства украинцев на референдуме за независимость должно было подарить недостающую фигуру в игре против горбачевского проекта сохранения единого государства. В роли главного и единственного инициатора разрушения Союза российский лидер чувствовал себя неуютно.

Еще недавно Ельцин говорил, что «Россия будет последней из советских республик, которая займет такую позицию». Но быть даже «последней» не означало отказаться следовать за другими. Накануне украинского референдума в интервью российскому телевидению российский президент говорил, что не может представить себе Союз без Украины. Этот сигнал был понят в Киеве, Украину приглашали сказать вслух то, что в России думали про себя.

Парадоксально, но еще один сигнал, адресованный украинским избирателям, пришел в эти дни из Вашингтона в форме «утечки», попавшей в прессу. Сообщалось, что в Белом доме в случае положительного результата на референдуме рассматривают возможность признания независимости Украины и установления с ней дипломатических отношений.

Это означало принципиальное изменение американской позиции, состоявшей в том, что «если одна из сверхдержав начнет поощрять распад другой, это может привести лишь к эффекту бумеранга и спровоцировать политический конфликт». Понятно, что за этой позицией стояла не забота американцев о сохранении СССР и желание поддержать Горбачева, а озабоченность тем, что неконтролируемый распад ядерной сверхдержавы может создать опасность утраты контроля центральной власти за ее ядерным оружием и угрозу его «расползания». Исходя из этого, до ноября 1991 года Буш воздерживался от поддержки выступлений за отделение от СССР даже в балтийских республиках.

Очевидно, что сигнал, пришедший из Вашингтона, не мог не выглядеть как поддержка сепаратистов и попытка повлиять на результаты голосования. Возмущенный этим «ударом в спину» со стороны его «друга Джорджа», Горбачев продиктовал мне сообщение от имени президентской пресс-службы, где Кремль выражал свое «непонимание».

Осознав, что Белый дом нарушил «приличия», Буш через день позвонил Горбачеву, заверив его, что в Вашингтоне не хотели никоим образом осложнять ему жизнь, и даже заявил, что разделяет мнение Горбачева о том, что голосование за независимость не должно помешать Украине принять участие в выработке нового Союзного договора. Принесенные извинения, конечно, выглядели неубедительно.

В разговоре с Бушем Горбачев сухо ответил ему, что американцы затронули чувствительный аспект внутренней ситуации в Советском Союзе, стране, которой он руководил. Как будто предвидя будущие проблемы внутри Украины и в ее отношениях с Россией, он напомнил о проблемах Крыма и Донбасса, где в случае, если результаты украинского референдума приведут к разрыву с Россией, «двенадцать миллионов русских, живущих на этих территорях, окажутся гражданами другой страны». Упомянув в этой связи об опасности раскола украинского общества и государства, он предупредил, что страна может превратиться в новую Югославию.

Эту же тему через несколько дней он развил в интервью американскому журналу U. S. News&World Report. Его анализ сегодня выглядит как пророчество или предвидение: «Если Украина выйдет из Союза, Крым может поднять вопрос об аннулировании своего присоединения к Украине в 1954 году. Если же Украина останется в Союзе, у крымчан не возникнет возражений против их принадлежности Украине».

Разумеется, говоря о русских и русскоязычных на Украине, Горбачев не мог не думать о той мозаике, которую представляло собой огромное пространство СССР, с более чем сотней наций и народов, рассеянных и перемешанных на этой территории. Вот почему он ждал объявления результатов референдума с особым беспокойством — ведь от них зависела судьба его проекта единого государства.

Узнав вечером в день голосования о впечатляющей победе сторонников независимости даже среди русскоязычного населения, он продолжал искать аргументы, которые бы убедили украинцев не порывать с остальной страной. Для этого он пробовал опереться на пример Казахстана, где выборы президента прошли в тот же день, что и на Украине, но чей президент Назарбаев подтвердил, что остается убежденным сторонником сохранения Союза.

Сразу после опубликования первых результатов голосования в обеих республиках Горбачев позвонил Кравчуку и Назарбаеву, чтобы их поздравить, и заявил обоим: «Желание населения двух республик упрочить свою независимость и суверенитет дает им дополнительную возможность для свободного выбора в пользу присоединения к новому Союзу суверенных государств».

Конечно, этот довод выглядел малоубедительным. Просто Горбачеву было трудно понять, почему население Украины, которое еще в марте этого же года большинством в 70 % высказалось за сохранение Союза, несколько месяцев спустя с еще более внушительным результатом в 90 % его отвергло.

Объяснение же было очевидно: после августовского путча Украина предпочитала не иметь больше дел с Россией — ни с той, которая собиралась восстанавливать Советский Союз под руководством Янаева, ни с постсоветской, возглавляемой Ельциным, ни даже с демократической и обновленной по замыслу Горбачева, который сам был наполовину украинцем…

С утверждением во главе независимой Украины Леонида Кравчука, готового подарить российскому руководству алиби для похорон идеи Союза, все актеры пьесы, написанной по сценарию Бурбулиса, были на месте, и ее режиссеру оставалось дать команду «Мотор!».

Не желая возбуждать подозрений Горбачева, Ельцин сообщил ему, что отправляется в Минск для обсуждения с Шушкевичем вопросов двустороннего сотрудничества и при этом поделился намерением пригласить на их встречу Кравчука, чтобы попытаться убедить украинского президента не отвергать идею Союза. И лишь перед отлетом бросил журналистам загадочную фразу: «Если это не получится, надо будет поискать другие варианты».

В эти дни крайнего напряжения Горбачев получал и сигналы моральной поддержки, но они приходили в основном из-за рубежа, в первую очередь от лидеров тех стран, которые благодаря его политике смогли высвободиться из клетки «холодной войны». Первым среди них был, по понятным причинам, Гельмут Коль, ведь благодаря Горбачеву он вторым после Бисмарка смог войти в немецкую историю как «канцлер объединения» Германии.

Бывший лидер польской «Солидарности», ставший президентом страны, Лех Валенса, тоже считавший, что в немалой степени обязан своим постом Горбачеву, передал через моего друга, посла Польши Станислава Чосека, что он готов приехать в Москву и подписать советско-польский договор о дружбе и сотрудничестве с новым Союзом, если это поможет его сохранению.

Пожалуй, самое неожиданное и по-своему трогательное выражение сочувствия и поддержки пришло из Будапешта от премьер-министра Йожефа Анталла, который в молодости принимал участие в антикоммунистическом восстании 1956 года, подавленном советскими танками, был арестован и приговорен к смертной казни.

Оказавшись с визитом в Москве, он во время беседы с Горбачевым поделился с ним венгерским опытом. «В распаде империи, как показал опыт Австро-Венгрии, нет трагедии. После Первой мировой войны Венгрия потеряла две трети своей исторической территории и почти половину населения. Такой страной, как ваша, невозможно управлять из одного центра. Надо, чтобы национальные республики обрели свой суверенитет и выработали формы самоуправления. На такой основе может вполне сложиться их естественный союз».

У Горбачева, однако, не было времени воспользоваться этими уроками истории. Его нес поток современности, дамбы на пути которого он взорвал сам, не оставив себе шансов его контролировать. После разговора с Ельциным 6 декабря он позвонил Кравчуку и Назарбаеву и предложил им встретиться в Москве 9 декабря, сообщив, что уже имеет на это согласие Ельцина и Шушкевича. Таким образом, подобно тому как он предопределил дату путча в августе, назначив подписание Союзного договора на 20 августа, он, сам того не зная, подтолкнул события к развязке 8 декабря.

…После обеда 8 декабря на моей служебной даче в Успенском раздался звонок «вертушки» — телефона правительственной связи. Незнакомый голос спросил, говорит ли он с Грачевым. Я ему это подтвердил. Собеседник сообщил, что со мной хочет переговорить Борис Николаевич Ельцин. Заинтригованный, я ждал продолжения. Через минуту уже другой собеседник, видимо, помощник Ельцина, переспросил: «Это Павел Грачев?» Я ответил: «Нет, Андрей». — «Извините, нам нужен Павел».

Мой однофамилец Павел Грачев, бывший командующий десантными войсками, после того как во время путча в августе оказал важную услугу Ельцину, стал заместителем министра обороны Шапошникова. Позже я узнал, что неожиданный звонок исходил из белорусской правительственной резиденции «Вискули», расположенной в Беловежском лесу недалеко от польской границы. В это время там уже собрались руководители трех славянских республик — России, Белоруссии и Украины. Бдительный помощник Ельцина лишил меня возможности поговорить с российским президентом и узнать, зачем ему понадобился Павел Грачев, несколько дней спустя назначенный на пост министра обороны России. Но уже назавтра все прояснилось…

Резиденция «Вискули» была хорошо известна в кругах высшей советской номенклатуры прекрасными условиями для охоты. Расположенная в Беловежском лесу, который Белоруссия делила с Польшей, она прославилась, в частности, как заповедник для зубров — реликтовых быков, европейского варианта американских бизонов, давших название знаменитой польской водке «Зубровка».

Леонид Брежнев, большой любитель охоты, нередко наведывался сюда охотиться на кабанов (охота на зубров, занесенных в Красную книгу, была официально запрещена).

На этот раз резиденция была избрана не из-за прекрасных условий для охоты, а благодаря ее скрытому расположению. Находясь недалеко от границы, она позволяла собравшимся здесь членам новой «тройки» в случае экстренной необходимости перелететь на вертолете в соседнюю Польшу.

После короткой остановки в Минске российский президент прибыл в «Вискули», сопровождаемый группой своих «шерпа» — вице-премьеров Бурбулиса и Гайдара, нового министра иностранных дел Козырева и юриста Шахрая. Именно они в предыдущие дни работали над сценарием «учредительного собрания» новой структуры, которая должна была заменить столь желаемый Горбачевым Союз и вывести из дальнейшей игры его самого.

Ключевая роль в сценарии отводилась только что избранному украинским президентом Леониду Кравчуку, чья позиция была решающей в судьбе «нового» Ново-Огаревского процесса. Как он сам потом подтверждал, он приехал в Беловежье с двумя вариантами, из которых должен был выбрать тот, что предпочтет Ельцин.

Роль хозяина укромной встречи Станислава Шушкевича, председателя белорусского парламента, в значительной степени сводилась к тому, чтобы накрыть стол для заседаний и застолий «тройки» и… растопить сауну, где проводили время руководители, пока их советники согласовывали текст приговора Советскому Союзу. В нем они широко использовали формулы, уже выработанные на разных стадиях Ново-Огаревского процесса, исключив из них упоминание об общем парламенте, конституции, знамени и, разумеется, президенте.

Работа над текстом, объявляющем о создании Содружества Независимых Государств, была закончена поздно ночью и, поскольку в это время машинистка, вызванная в «Вискули», уже давно спала, один из авторов текста Егор Гайдар оставил рукописные листки на коврике перед ее дверью. Проснувшаяся ранним утром машинистка спровоцировала всеобщую панику, объявив, что она ничего не нашла, — в процессе экстренного расследования документ обнаружили в мусорном баке, куда его выбросила, найдя под дверью, пришедшая уборщица.

Текст был напечатан и представлен на одобрение трех лидеров, собравшихся в Охотничьем зале. На этот раз «разделка» предстояла не охотничьему трофею, а огромному государству с 286 млн жителей, которое через год должно было отмечать свое 70-летие. Церемония состояла в чтении вслух поочередно разделов общей декларации. Каждый одобренный пассаж отмечался «зубровкой» местного производства.

На каком-то этапе, когда речь зашла об уточнении границ, Кравчук задал Ельцину каверзный вопрос относительно Крыма: «Что с ним будем делать, Борис Николаевич?» Ельцин, находясь в приподнятом настроении и готовый отблагодарить украинского собрата за услугу в реализации его замысла по освобождению от обременительного «Союза с Горбачевым», отрезал: «Забирайте!» В результате в обмен за подаренную Ельцину возможность взятия Московского Кремля украинский президент получил страну с границами, о которых не мечтали даже наиболее радикально настроенные украинские националисты.

Некоторое время спустя сценарист этой политической спецоперации Геннадий Бурбулис, заслуги которого Ельцин тоже отметил, позволив ему подписать вместе с ним от имени Российской Федерации итоговый документ, отвечая на вопрос начальника Генштаба генерала Моисеева «Для чего команда Ельцина так торопилась покончить с Союзом?», сказал: «Это был самый счастливый день в моей жизни. Теперь над нами никого больше не было».

Пройдясь по всему тексту, члены «тройки» поздравили друг друга, чокнулись и перешли к его подписанию. В зал внесли извлеченный из подсобного помещения стол, пригласили пятерых журналистов, представлявших местную прессу, и фотографа. Так, в 14:17 в воскресенье 8 декабря 1991 года лидеры трех советских республик подписали заявление о том, что «СССР как субъект международного права и как геополитическая реальность» перестает существовать. В соответствии с этим заявлением СССР должен был быть заменен Содружеством Независимых Государств, открытым для присоединения других возможных членов.

Работая в спешке, авторы текста не позаботились об уточнении некоторых важных моментов, и в частности вопроса о механизме контроля за ядерной кнопкой. Получалось, что, следуя общему принципу равного разделения между ними наследства уже бывшего государства и с учетом того, что на территории всех трех республик находилось ядерное оружие, каждый участник «тройки» получал к ней доступ. Таким образом, судьба вооруженных сил и ядерного оружия некоторое время осталась подвешенной в воздухе: объединенные вооруженные силы СНГ быстро распались, а недавнее заявление Ельцина о намерении «сохранять и поддерживать под объединенным командованием общее военно-стратегическое пространство, включая единый контроль над ядерным оружием», оказалось пустым звуком.

Каверзный вопрос о том, сколько пальцев отныне имеют возможность нажать на ядерную кнопку бывшей второй мировой сверхдержавы, был мне задан два дня спустя на очередном брифинге для прессы. Иностранный журналист, желавший мне его задать, никак не мог справиться с кнопкой микрофона. Я посоветовал ему, если он хочет, чтобы она сработала, нажимать на нее не тремя, а одним пальцем. Что же до того, как представляют себе три республиканских лидера механизм обеспечения защиты СНГ в случае ядерного нападения, сказал, что у меня никакой информации нет.

Находясь в приподнятом настроении после объявленного ими исторического решения, три сообщника тем не менее нервничали, понимая, что им предстоит пережить последствия только что спровоцированного геополитического землетрясения. Одной из первых забот лидеров «тройки» была, естественно, необходимость выяснить, как отреагирует на новость об упразднении СССР советский президент, которого они решили «уволить».

Поэтому надо было обезопасить себя от возможной силовой реакции. В «Вискули», например, для ареста участников собрания вполне могло быть направлено подразделение спецназа Кремля, поскольку они фактически действовали как банальные заговорщики, замыслившие антигосударственный переворот по типу августовского путча.

Чтобы застраховать себя от этого, требовалось обеспечить как минимум нейтралитет военных. Поэтому сразу после церемонии подписания последовал телефонный звонок Ельцина маршалу Шапошникову, назначенному в августе по инициативе Ельцина новым советским министром обороны взамен Язова. На этот раз российский президент делал маршалу новое предложение — стать командующим объединенными вооруженными силами Содружества Независимых Государств, которое рождалось в Беловежской Пуще.

Получив согласие Шапошникова, беловежские «лесные братья» лишали Горбачева гипотетической возможности опереться на армию для нейтрализации нового путча, если бы он этого захотел.

По всей вероятности, звонок Ельцина заместителю Шапошникова моему однофамильцу Павлу Грачеву был сделан с той же целью. Теоретически «сдавший» своего Верховного главнокомандующего маршал Шапошников мог бы присоединиться в Лефортове к своему предшественнику маршалу Язову, совершившему то же самое в августе, но Шапошникову повезло больше.

Заручившись поддержкой военных, Ельцин уже мог примерить на себя облачение руководителя второй мировой сверхдержавы и решил сообщить Джорджу Бушу о самоубийстве исторического противника США. Козырев в переговорах с телефонистками Госдепа, а потом Белого дома долго объяснял им, кто и почему хочет срочно поговорить с американским президентом. В конце концов Ельцина соединили с Бушем.

В разговоре с «дорогим Джорджем» он упомянул, что делится с ним доверительной информацией, поскольку Горбачев еще не поставлен в известность. «Учитывая наши дружеские отношения, — сказал он Бушу, — я решил позвонить вам первому». Пораженный неожиданным сообщением, поступившим от «друга Бориса», Буш отреагировал сдержанно. Положив трубку, он сказал своим помощникам: «Похоже, что Ельцин решил распустить СССР. Я задаю себе вопрос, не приведет ли это к новым потрясениям».

После этого пришло время поставить Горбачева перед свершившимся фактом. И Ельцин, и Кравчук предпочли отказаться от этой неблагодарной миссии. Она выпала на долю принимавшего гостей — Шушкевича. Когда он дозвонился до Горбачева, два других участника беловежской операции были неподалеку.

Чтобы предостеречь советского президента от импульсивной реакции, Шушкевич сразу сказал ему, что маршал Шапошников «в курсе дела». Когда разъяренный Горбачев потребовал к телефону Ельцина, Шушкевич ответил, что тот не может взять трубку, поскольку разговаривает с Бушем. Горбачев взорвался: «Вы позволяете себе разговаривать с американским президентом, даже не поставив в известность собственного. Это позор!» Он потребовал, чтобы члены «тройки» на следующий день прибыли в Москву для отчета.

Подойдя к телефону, Ельцин сказал, что приедет на встречу один, поскольку Кравчук уже уехал. Это было почти правдой, поскольку украинский президент торопился поскорее покинуть «место преступления», опасаясь, что на участников встречи с неба падет гром или парашютисты, посланные Москвой. Позднее Кравчук и Шушкевич объяснили свой отказ приехать в Москву тем, что опасались ареста. Ельцин в качестве представителя всех троих получал, таким образом, «запечатанный мандат», который он не мог бы изменить.

Тем не менее на следующий день в телефонном разговоре с шефом кабинета Горбачева Григорием Ревенко Шушкевич, крайне взволнованно и «всхлипывая от эмоций», объяснил, что не приехал, поскольку не спал всю ночь и должен осмыслить все, что «произошло очень стремительно и неожиданно». Естественно, добавил он, «если Михаил Сергеевич и Борис Николаевич договорятся расширить состав участников их встречи, он, разумеется, приедет».

В последующие годы многие критики Горбачева и в их числе августовские путчисты — Язов, Крючков и Лукьянов — осуждали его за то, что он не послал в Беловежье армию или спецназ для ареста заговорщиков. Это по меньшей мере парадоксально, потому что они сами по невыясненным причинам не решились арестовать Ельцина в августе.

После того как три президента пока еще советских республик договорились распустить СССР, Горбачев оказался, может быть, перед самым трудным выбором в своей жизни политика. Он был законно избранным президентом союзного государства, главой второй мировой ядерной державы и Верховным главнокомандующим чудовищного по мощи военного арсенала. Но в ту ночь Шушкевич и его гости могли не опасаться за свою безопасность. И не потому, что второй раз за четыре месяца министр обороны СССР, нарушив присягу, перешел на сторону политических противников президента.

Горбачев не собирался прибегать к силе потому, что, как и на предыдущих этапах перестройки, не желал спровоцировать политический конфликт, который мог бы перерасти в гражданскую войну. Для некоторых это было признаком слабости национального лидера, непростительной в условиях России. Но, может быть, именно это качество делало из него политика, больше подходящего для того, чтобы изменить Россию, чем управлять ею.

Конечно, решение о роспуске Советского Союза, принятое участниками беловежской встречи, было таким же антиконституционным преступлением, как и попытка создания ГКЧП. Однако если ее участники избежали участи августовских путчистов, то произошло это не столько из-за того, что маршал Шапошников, подобно Язову, присоединился к заговорщикам. Это случилось в силу того, что политический ресурс перестройки к тому времени оказался исчерпанным, а госпереворот, совершенный в Беловежье, в отличие от путча, не тянул страну в прошлое, а сулил, хотя и неясное, но по крайней мере еще не испробованное будущее.

…После 8 декабря территория государства, которым руководил Горбачев, начала съеживаться, как шагреневая кожа. Американский журнал Time, в 1990 году поместивший портрет Горбачева на обложку, назвав его «Человеком десятилетия», в декабре 1991 года опубликовал интервью с ним под заголовком «Президент без страны».

Изолированный в своем кабинете в Кремле, окруженный последними оставшимися верными ему соратниками, преданный бывшими союзниками, некоторые из которых превратились в соперников или противников, но по-прежнему убежденный в необходимости проекта, начатого им шесть лет назад, Горбачев готовился к своему последнему политическому бою.

В условиях, когда его отставка стала неизбежной, ему предстояло превратить и ее, как все, что он смог совершить за годы своего пребывания у власти, в новое событие российской политической жизни. Для этого надо было добиться, чтобы его отставка состоялась в соответствии с законом.

Утром 9 декабря, дождавшись приезда Горбачева в Кремль, я вошел вслед за ним в его кабинет, не дожидаясь приглашения, — причина была очевидной. Накануне вечером президент позвонил мне в машину сообщить о встрече в Беловежье.

Этим утром Горбачев ждал прихода в Кремль Бориса Ельцина с объяснением того, что произошло. На мой вопрос, подтвердил ли тот, что придет, Михаил Сергеевич ответил: «Сначала он спросил, не арестуют ли его. Я сказал ему, что он меня принимает за сумасшедшего. На что Ельцин заметил: „Может быть, не вам, но кому-то из вашего окружения эта идея может прийти в голову“».

Парадоксально, но этим «кем-то другим» в аналогичных обстоятельствах мог бы оказаться сам Ельцин. По словам украинского президента Кравчука, «Михаил Сергеевич, конечно, выдающийся человек, но ему не хватало характера. Будь на его месте в Кремле во время нашей встречи в Беловежье Борис Николаевич, боюсь, мы бы не разъехались живыми и здоровыми по домам и уж во всяком случае не остались бы на свободе». Это было сказано с сочувствием по отношению к одному и с безусловным почтением по отношению к другому.

Третьим участником встречи Горбачева с Ельциным стал казахский президент Назарбаев, прилетевший накануне из Алма-Аты. Он был почти так же, как Горбачев, возмущен новостью о закулисной договоренности трех «славянских» руководителей, решивших судьбу общего Союза без оглядки на остальных его членов, в частности республик Средней Азии.

Последняя встреча трех политиков с глазу на глаз состоялась в конце июля в Ново-Огареве после завершения работы над проектом нового Союзного договора. Четыре месяца спустя казалось, что она проходила в другом веке. За это время роли всех троих радикальным образом изменились.

Назарбаев, избранный президентом своей республики с «советским» результатом в 98 %, больше не был заинтересован в предложении стать премьер-министром призрачного государства. Горбачев, формально сохранивший свой официальный титул, вернулся из Фороса политическим заложником Ельцина. Что же касается российского президента, то он вышел главным триумфатором из политической катастрофы, спровоцированной путчем, и имел на руках все карты для того, чтобы диктовать условия капитуляции своему бывшему шефу. Момент реванша наступил.

Все более изолируемый Кремль в эти дни походил на форосскую дачу: если на подступах к «Высоте» — кабинету Горбачева — службу несла союзная охрана, то въезд и выезд с территории Кремля контролировали уже российские службы.

Ельцин прибыл в Кремль в сопровождении своей вооруженной охраны, расположившейся напротив охранников советского президента в коридоре перед приемной. Эта сцена почему-то напомнила мне кадры документальной съемки противостояния между советскими и американскими танками по обе стороны Бранденбургских ворот в Берлине в 1953 году. И, хотя речь о возможном начале мировой войны на этот раз не шла, атмосфера конфликта была почти такой же напряженной.

Встреча трех президентов продолжалась полтора часа. После ее окончания хмурый Назарбаев, выйдя из кабинета, направился прямо в аэропорт. Ельцин также не произнес ни слова. Позднее он пожаловался Кравчуку, что Горбачев с Назарбаевым учинили ему подлинный допрос.

Зайдя к Горбачеву сразу после ухода Ельцина, я застал его в задумчивости. «Что можно сказать прессе, Михаил Сергеевич? — задал я свой ритуальный вопрос. — Там меня ждет уже толпа журналистов со всего мира». Горбачев, выбирая слова, начал: «Скажи, что на встрече обсуждалась информация президента России. Условились, что инициатива (он сделал ударение на слове „инициатива“) лидеров трех республик будет разослана Президентом СССР в парламенты всех союзных республик для рассмотрения одновременно с уже начавшимся изучением проекта нового Союзного договора». На этом он остановился.

В заявлении, опубликованном несколько часов спустя, Горбачев упомянул, что не исключает проведения нового всенародного референдума по вопросу о судьбе Союза. Именно эта фраза вызвала наибольшее число вопросов ко мне на брифинге для печати. Журналистов интересовало, намерен ли президент дезавуировать решения, принятые в Беловежской Пуще. Когда и на территории каких республик может быть проведен референдум, одним словом, с помощью каких политических или, возможно, властных, или даже силовых приемов он собирается защищать союзное государство и самого себя.

Очевидно, что меня тоже интересовал ответ на этот вопрос, но, поскольку на этот счет Горбачев не дал мне инструкций, я сказал то, что думал сам: «Я уверен, что он не будет защищать свой пост и свою власть ценой риска нового раскола общества, провоцирования в нем дополнительных политических и тем более вооруженных конфликтов».

В Кремле президента удерживала не отнимаемая у него власть, а желание «сделать все цивилизованно» в нецивилизованной стране. В своем заявлении после беловежских событий Горбачев написал: «Судьба многонационального государства не может быть определена волей руководителей трех республик. Вопрос этот должен решаться только конституционным путем с участием всех суверенных государств и учетом воли их народов».

Однако реальных рычагов для того, чтобы действовать и защищать это государство и его Конституцию, у него уже не осталось. Три главные опоры бывшего Советского государства — армия, партия и КГБ — оказались организаторами и соучастниками августовского путча. Оставалось только поле политического маневра. Вот почему он обратился к парламентам, к общественному мнению, к прессе, наконец, к населению республик, живших в течение столетий бок о бок в рамках этого единого государства, надеясь, что они помогут ему, отреагируют на то, что произошло.

Те, кто говорят об участии отряда «Альфа» или десантной роты, которые могли быть посланы с целью ареста заговорщиков, решившихся, по существу, на государственное преступление, не понимают, что это означало бы оборвать старательно выстраиваемую Горбачевым политическую траекторию перестройки — с организацией свободных выборов и созданием парламентов. То есть перечеркнуть все, что было завоевано за годы перестройки и расписаться в полном политическом фиаско…

Поэтому Горбачев пытался вернуть процесс поиска формулы нового государства в конституционные рамки, чтобы избежать хаотического распада. «Вы же не с большой дороги», — пробовал он объяснить свою позицию Ельцину, уговаривая того дать союзному парламенту возможность принять официальное решение о самороспуске. Однако Ельцин отверг это предложениес убедительным советским аргументом: «Кто знает, как они проголосуют».

Что же касается общества, так верившего в Горбачева поначалу, то после шести лет «революции обещаний», как однажды назвал перестройку сам президент, оно устало ждать результатов, которые все время откладывались, и было готово повернуться к тому, кто обещал еще больше и говорил более громким голосом.

Те, кто клеймили Горбачева за то, что он «промотал» доставшуюся власть, не учитывали, что его первоначальное могущество было всесилием должности, опиравшимся на партийную диктатуру, и что именно разрушение диктатуры было частью его замысла. Чтобы не изменить самому себе, Горбачеву оставалось продемонстрировать пример того, что даже высшая государственная власть в России склоняется не перед заговорщиками и предателями, а перед новыми демократическими институтами. С надеждой на то, что когда-нибудь этими институтами начнут пользоваться не временщики, а сами граждане.

Не дождавшись поддержки от новых институтов власти — республиканские парламенты с советским единодушием одобрили решения беловежской «тройки», — Горбачев был вынужден смириться с результатами своих собственных трудов. «Что же мне еще было делать, — говорил он мне, — посылать танки, чтобы расстреливать те самые парламенты, на создание которых я положил столько сил?»

Два года спустя сменивший его в Кремле Борис Ельцин, столкнувшись с вызовом, брошенным ему российским парламентом, без колебаний отправил танки стрелять по тому самому Белому дому, который не решились штурмовать «неудавшиеся путчисты» августа 91-го.

Отказываясь капитулировать, Горбачев искал последние точки опоры, для того чтобы удержать страну от распада. Десятого декабря с явным намерением напомнить военным о своих конституционных полномочиях Верховного главнокомандующего Горбачев провел встречу с командующими родов войск и военных округов.

Генералы выслушали его безмолвно, но не продемонстрировали никакого желания выполнять роль преторианской гвардии. Выступивший перед ними же на следующий день Борис Ельцин был встречен со значительно бо́льшим энтузиазмом, особенно после того, как пообещал увеличить жалованье военным на 90 %.

Разумеется, встречи двух президентов с армейской верхушкой вызвали ажиотаж в среде журналистов. Когда на очередном брифинге мне задали вопрос, не собирается ли союзный президент обратиться за поддержкой к армии, мне пришлось импровизировать, поскольку такого вопроса я Горбачеву, естественно, не задавал. Как нередко бывало в подобных случаях и раньше, я сформулировал такой ответ, какой рассчитывал получить от президента.

Несколько дней спустя Горбачев ответил на вопрос сам в развернутой и категоричной форме: «Считаю, что государственный деятель, использующий армию для достижения своих политических целей, должен быть проклят. Армию надо использовать по ее прямому назначеннию. Политика, рассчитывающая пустить в ход танки, не достигает цели. Это тупик».

Вместо того чтобы спасать государство с помощью армии и спасаться самому, он попробовал обратиться за помощью к вызванным им к жизни общественным силам и конституционным структурам, надеясь, что они поддержат и выручат его как в августе.

Однако в дни, последовавшие за беловежским переворотом, обнаружилось, что Горбачева покинул не только министр обороны, но и политическая армия. Стремление «убрать Горбачева» объединило радикалов, сепаратистов и коммунистов — депутатов Верховного Совета России, дружно проголосовавших за одобрение сговора, состоявшегося в Беловежской Пуще.

За последние годы «уставшие от Горбачева» и изверившиеся в перестройке люди лишний раз убедились, что спущенная сверху свобода сама по себе не гарантирует счастья и может даже обернуться бедой. Воспользовавшись дарованным им «правом выбора», граждане готовы были вручить власть над собой тому, кто им больше посулит и сможет громче командовать.

Горбачеву не на кого было пенять, кроме самого себя и… России. Не предупреждал ли о рискованности, если не об обреченности его проекта, один из великих исследователей непознаваемой для иностранцев «русской души», Федор Достоевский, говоривший, что, даже получив возможность выбора, русский человек вовсе не всегда выбирает свободу? «Ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы, — словно предостерегал будущих российских реформаторов Великий Инквизитор из „Братьев Карамазовых“. — Нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается… Накорми, тогда и спрашивай с них добродетель…»

Перестройка, увы, не накормила людей и, хотя формально это не обещалось, граждане сочли себя обманутыми, тем более что дарованной всем свободой смогли воспользоваться и распорядиться лишь немногие. Позднее, защищая свою позицию в эти дни, Горбачев напишет: «Я использовал все политические полномочия, все средства, кроме силовых. Пойти на применение силы, чтобы удержать власть, — это уже был бы не Горбачев. Да и чем это могло бы кончиться? Расколом всего — армии, милиции, гражданским конфликтом, а возможно и гражданской войной. Этот путь был для меня закрыт».

Изменение стратегического баланса между двумя президентами было лишний раз продемонстрировано в ходе рекогносцировочного визита в Москву американского госсекретаря Джима Бейкера 12 декабря. Разумеется, перед встречей с Ельциным, соблюдая протокол, он встретился с Горбачевым и передал ему привет и слова горячей поддержки от Джорджа Буша. Однако, хотя обе встречи Бейкера с советским и российским лидерами проходили в одном и том же Екатерининском зале, ему не составило труда констатировать радикальную перемену кремлевских декораций.

В то время как Горбачев на встречу с Бейкером пришел в окружении давно знакомых тому Яковлева, Шеварднадзе и Черняева, Ельцин смог представить ему нового министра обороны СНГ. В присутствии Шапошникова Ельцин заявил Бейкеру, что он намерен в будущем соединить вооруженные силы СНГ с силами НАТО.

Осада Кремля продолжалась. Поскольку управление Госбанком еще раньше в соответствии с декретом российского президента перешло в компетенцию республиканских властей, следующим этапом стало прекращение выплат зарплаты персоналу советских посольств, военным и администрации союзного президента.

Из-за этого еще до Беловежской встречи возглавляемая Горбачевым советская делегация, отправившаяся на конференцию по Ближнему Востоку в Мадрид, не имела возможности оплатить расходы по своему пребыванию и вынуждена была обратиться с просьбой об этом к испанским властям.

Российские платежи в союзный бюджет окончательно прекратились, что сразу оставило без денег не только московских чиновников, но и других бюджетников — от учителей до военнослужащих. Выяснилось, что для захвата банков необязательно штурмовать Зимний (или Кремль), российскому президенту достаточно издать указ: в соответствии с ним 28 ноября под российскую юрисдикцию было переведено более 70 союзных министерств, Гохран и даже Госбанк. Однако поскольку это вызвало взрыв негодования у руководителей республик, Ельцин «на время» вернул банк обратно.

…После Беловежья прежде, чем принимать окончательные решения, Горбачев хотел дождаться результатов встречи глав советских республик, созванной Назарбаевым в Алма-Ате. Эта встреча, запланированная на 21 декабря, по курьезному совпадению в день рождения Иосифа Сталина, одного из главных архитекторов союзного государства, должна была компенсировать моральный ущерб, нанесенный престижу лидеров среднеазиатских республик односторонними решениями их славянских коллег.

Горбачев отправил участникам алма-атинской встречи пространное послание, где перечислил риски межнациональных конфликтов и международных проблем, которые могла спровоцировать наспех сработанная формула нового Содружества государств, и предложил свою помощь в работе по их урегулированию. Ответа на него он не получил.

Взамен участники встречи в совместном коммюнике заявили о «прекращении существования» СССР и ликвидации поста его президента. Решение практических вопросов, касающихся условий его отставки и размера президентской пенсии, было отдано на откуп победителю затянувшегося противостояния — президенту России.

Ведущий информационных программ американской телекомпании АВС Тед Коппель, получивший разрешение снимать последние дни пребывания советского президента в Кремле, в одной из бесед попросил Горбачева рассказать какой-нибудь памятный эпизод из его жизни, который мог бы показаться символическим. Усмехнувшись, Горбачев вспомнил случай в самом начале его будущей политической карьеры, когда молодого Мишу Горбачева его сверстники выбирали секретарем школьной комсомольской организации.

Когда кандидат встал, чтобы ответить на вопросы, кто-то из его приятелей ради шутки убрал стул, стоявший за его спиной. Попытавшись сесть на место, будущий комсомольский вождь оказался на полу. В конце своей политической карьеры Горбачев попал в сходную ситуацию, когда его бывшие соратники, лидеры нового Содружества государств, заменившего Советский Союз, сговорившись за его спиной, устранили пост президента Содружества.

Первым из иностранцев, кому он 20 декабря «в предварительной форме» сказал, что готовится к отставке, был Гельмут Коль: «Если в Алма-Ате участники выйдут на ратификацию соглашения о Содружестве в том виде, в котором это предлагается сейчас, я уйду в отставку и не буду долго откладывать это решение. Я уже говорил, что не буду дальше участвовать в процессе дезинтеграции государства».

Первым из западных лидеров, позвонившим Горбачеву сразу после объявления результатов алма-атинской встречи, был французский президент Франсуа Миттеран. Судя по его голосу — я переводил их беседу, — этот обычно невозмутимый патриарх европейской политики был крайне взволнован: «Как может такое происходить после того, как все они, как я знаю, согласились совместно работать над проектом нового Договора?»

Горбачев, услышав вопрос, только усмехнулся: «Вы вправе спросить, что у меня за партнеры, которые отбрасывают согласованные позиции и ведут себя как разбойники с большой дороги! Я прилагаю все усилия, чтобы ограничить возможный ущерб для страны». Это был, пожалуй, единственный момент, когда он позволил своим эмоциям, пусть всего только в реплике, вырваться наружу.

В других телефонных разговорах с зарубежными лидерами Горбачев старался быть сдержанным. «Я не ухожу из политики и не собираюсь прятаться в тайге», — сказал он Бушу. Всем звонившим он повторял, что продолжит «в любом качестве работать в интересах того большого и важного дела, которое мы начали сообща».

Не больше эмоций излил он и на осаждавшую его прессу. На встрече в Кремле с большой группой редакторов и тележурналистов в ответ на град вопросов только пожал плечами: «Что произошло, то произошло. Я должен признать случившееся реальностью. Буду уважать выбор представительных органов, другого себе не позволю. Но это не значит, что я не имею своей оценки, своей точки зрения. Я предложил обществу варианты, пусть люди размышляют. Вы знаете, что Горбачев способен идти на компромиссы, но есть вещи, через которые переступить нельзя».

Настырные журналисты из американской CBS задали вопрос в лоб: «Вы не считаете, что Ельцин и другие лидеры республик вас унижают?» В ответ — демонстративная отрешенность, явно используемая для защиты раненого самолюбия: «Я оставляю это на совести этих людей. Мне приходится быть выше эмоций!»

Однако после Алма-Аты в патронташе Горбачева больше не осталось патронов. В эти дни Черняев писал в своем дневнике: «Дело сделано, надо уходить, чтобы сохранить достоинство и не подорвать уважение к проделанной исторической работе. Каждый лишний день его в Кремле потерян для истории, которая назовет Горбачева великим человеком».

Горбачев уже не тянул время. На следующий день после того, как участники встречи в Алма-Ате проигнорировали его обращение к ним, он поручил Черняеву, Яковлеву и Шахназарову начать работу над текстом заявления об отставке. С Ельциным он договорился встретиться 23 декабря, чтобы обсудить практические вопросы передачи власти.

Эта встреча приобретала символическое значение. Она имела все шансы стать последней встречей двух людей, которые сначала общими усилиями, а потом своей непримиримой конфронтацией повлияли на форму перехода их страны из одной эпохи в другую. Разумеется, отдавая себе в этом отчет, я хотел, чтобы телевизионщики зафиксировали это событие для истории.

Горбачев дал согласие и российскому телевидению, и бригаде Теда Коппеля на то, чтобы снять приход Ельцина в Кремль и начало их встречи. Из предосторожности я решил спросить согласия Ельцина. «Исключено, — отрезал российский президент. — Если вы не уберете камеры, я отменяю встречу». Я скомандовал телевизионщикам отбой. Все время, пока они убирали свои камеры, провода и софиты, Ельцин с командой дожидались в укромном помещении.

Встреча двух президентов продолжалась больше восьми часов, закончившись поздно вечером. Она проходила в той же Ореховой гостиной, расположенной между кабинетом Горбачева и залом заседаний Политбюро, где меньше семи лет назад после смерти Черненко члены этого верховного партийного синклита во время предварительной консультации договорились предложить кандидатуру Михаила Сергеевича Горбачева на пост генерального секретаря. Дальше по коридору за поворотом находилась квартира Ленина, превращенная в музей.

По совместной договоренности «секундантом» для этой дуэли с заранее известным исходом оба ее участника избрали Александра Николаевича Яковлева. Среди вопросов, которые предстояло обсудить, были уточнение даты заявления Горбачева об отставке, процедура передачи ядерных кодов, а также секретных папок из архивов Политбюро (так называемого «сталинского архива»), содержание которых могло быть не менее взрывоопасным, чем ядерное оружие.

Именно в этих папках, как подозревали, должны были находиться документы, уличающие большевистский режим, причем не только со сталинских, но и с ленинских времен в организации массовых репрессий против оппонентов, десятков тысяч невиновных граждан и целых народов. В них же обнаружились до сих пор «не находившиеся» оригиналы секретных протоколов, прилагавшихся к пакту Молотова — Риббентропа, подтверждающих сговор советского руководства с нацистским режимом в вопросах о расчленении Польши и аннексии прибалтийских республик. Там же хранились протоколы решений Политбюро, санкционировавшие расстрел 22 тысяч пленных польских офицеров и «других контрреволюционных элементов» в Катыни, которые Горбачев, несмотря на настойчивые просьбы его друга генерала Ярузельского, так и не решился «найти», чтобы предать гласности и передать польскому руководству.

Передавая своему «наследнику» папки с этими «радиоактивными» документами, Горбачев, явно лукавя, сказал, что некоторые из них он сам обнаружил совсем недавно и в них не заглядывал и что теперь российскому президенту решать, как с ними поступать. Ельцин, не прикасаясь к этим материалам, как будто не желая оставлять на папках свои отпечатки пальцев, заметил, что все будет зарегистрировано и передано в архив для тщательного изучения и ознакомления историков и общественности.

Оба президента условились, что 25 декабря после выступления Горбачева с заявлением об отставке российский президент в сопровождении министра обороны прибудет в его кабинет в Кремле для процедуры передачи ядерных кодов. После этого Горбачев сможет использовать в течение трех дней свой кабинет, чтобы разобрать документы и упаковать личные вещи, и покинет Кремль 29 декабря. Советский флаг над куполом сенатского здания Кремля должен был быть спущен вечером 31 декабря ровно 69 лет спустя после образования СССР и заменен российским триколором.

Кроме этого, Ельцин согласился передать будущему Фонду Горбачева по политическим и социальным исследованиям здание бывшей партийной школы на Ленинградском проспекте в обмен на обещание Горбачева не превращать его в «гнездо оппозиции». Он также попросил советского президента «не критиковать его в течение первых шести месяцев» его президентского срока. За это время он рассчитывал пройти самую болезненную стадию экономической реформы, связанную с предстоящим освобождением цен, и смягчить ее социальные последствия для населения. Горбачев, со своей стороны, обещал свою поддержку деятельности российского руководителя «пока он будет идти по пути демократических реформ».

Последний раунд изнурительного боя между двумя претендентами на наследство бывшего Советского Союза завершался на руинах этого государства. Каждый из них на свой лад способствовал его разрушению. Один, расшатав его идеологический фундамент и демонтировав внутренний железный каркас, другой, — расчленив его на национальные сегменты.

После окончания встречи двух бывших соперников Александр Яковлев проводил победителя к выходу. Горбачева, который всю мучительную операцию по передаче ключей провел «спокойно и достойно», он застал уже лежащим на диване в комнате отдыха за его рабочим кабинетом с красными от слез глазами. «Вот видишь, Саша, вот так», — сказал он.

Как писал, вспоминая этот вечер, Яковлев, он сам был на грани того, чтобы расплакаться. «У меня было ощущение того, что совершается гигантская несправедливость. Человек, еще вчера управлявший судьбами миллионов людей и от кого зависело дальнейшее развитие его собственной страны и ситуация в мире, оказался жертвой исторического катаклизма, который сам спровоцировал». После 23 декабря Горбачев и Ельцин больше не встречались…

На следующий день, собрав свой аппарат в Кремле, Михаил Сергеевич постарался успокоить сотрудников: мол, состоялся «неплохой разговор» и новая власть обещала подумать о трудоустройстве людей. «То есть нас с вами, — невесело пошутил президент. — Он срезал мне пенсию и охрану, но это, в конце концов, не важно».

Свою версию этого же разговора Ельцин дал на встрече с журналистами через пару дней. Он утверждал, что бывший президент СССР запросил «непомерную охрану, обслугу и несколько служебных машин», но он на это «не пошел» и посоветовал тому «вовремя покаяться в совершенных прегрешениях», потому что «неприкосновенности у него не будет». (Об условиях своей собственной отставки он в тот момент, разумеется, не задумывался.) Российский президент сразу же потребовал изъять и опечатать архив Ставропольского крайкома партии, относящийся к периоду горбачевского правления. Этот архив, похоже, интересовал его больше, чем «сталинский».

Тед Коппель, звезда информационных программ американской телекомпании АВС, прилетел в Москву 20 декабря на 2–3 дня, чтобы взять одно из последних интервью у советского президента перед его уходом в отставку и… в историю. К 25-му он рассчитывал вернуться в Америку, чтобы, как положено, отметить Рождество в семейном кругу. Однако, прилетев, он обнаружил, что в Москве царит хаос, никакой договоренности об интервью нет, но взамен председатель российского телевидения Егор Яковлев предлагает ему приходить в Кремль со своей бригадой ежедневно и снимать то, что там происходит. Тед решил остаться.

Семьдесят четыре года тому назад другой американский журналист Джон Рид, оказавшись в революционном Петрограде, зафиксировал для истории «десять дней, которые потрясли мир». Тед понял, что он получил шанс наблюдать и снимать последние дни истории, начатой революцией 1917 года.

Двадцать пятого декабря, когда Черняев и я вошли в приемную Горбачева, Коппель и его бригада уже были там. Они готовились записать телефонный разговор Горбачева с Джорджем Бушем, встречавшим Рождество в Кемп-Дэвиде. Горбачев сказал Бушу, что объявит о своей отставке через два часа. Предвидя главный вопрос американского президента, он добавил, что перед отставкой подпишет указ о передаче российскому президенту права на использование ядерного оружия. «С передачей ядерной кнопки не будет никаких проблем, — сказал он, — вы с Барбарой можете спокойно праздновать Рождество».

Положив трубку, он повернулся к Коппелю: «Вы сможете наблюдать первую в российской истории мирную передачу власти. Получается, и в этой области я пионер». Потом продолжил, уже как бы разговаривая сам с собой: «Вообще в Советском Союзе в последнее время появилось слишком много президентов. После моей отставки будет на одного меньше. В чем проблема? Без Горбачева им просто некого будет критиковать, кроме самих себя».

Когда журналисты вышли, он предложил Егору Яковлеву и мне задержаться в кабинете и выпить кофе. Было видно, что ему не хочется оставаться в эти последние минуты одному с текстом своего заявления, уже перечитанным несколько раз, с ядерной кнопкой и наедине с самим собой. Час в разговоре пролетел незаметно. Без десяти семь Горбачев встал, взял с собой папку с текстом выступления и вышел из кабинета в соседнюю комнату. В свой кабинет в качестве президента он уже не вернулся.

В соседнем помещении, оборудованном под телевизионную студию и уже заполненном журналистами, он сел за стол и поправил микрофон. За ним, как и в его реальном, а не телевизионном кабинете, стояло красное знамя Советского Союза. На столе несколько телефонных аппаратов создавали иллюзию того, что президент обращается к гражданам своей страны и ко всему миру из своего кремлевского кабинета. Отличие было лишь в том, что аппараты были отключены. «Как в Форосе», — подумал я.

Перед Горбачевым на столе лежала папка с текстом его речи и указом о передаче Ельцину функций Верховного главнокомандующего. Неожиданно он задал нам с Яковлевым вопрос: «А когда я должен его подписать — до или после отставки?» Пока мы с Егором спорили, Горбачев подписал указ и положил рядом с папкой. Ядерное отречение советского президента прошло незамеченным.

Ровно в объявленное время Горбачев начал читать текст своего заявления. Поначалу он боролся с волнением, но потом его голос зазвучал с прежней силой и уверенностью. Заканчивая речь, он сказал: «Я покидаю свой пост с тревогой, но и с надеждой и верой…»

В конце выступления Горбачев показал телезрителям только что подписанный им в соответствии с договоренностью с Ельциным указ «О передаче права на применение ядерного оружия Президенту Российской Федерации». Однако договоренности двух президентов продержались недолго. Флаг СССР, развевавшийся над зданием Сената, был, не дожидаясь 31 декабря, сдернут с флагштока и свернут, как скатерть со стола после застолья, уже во время речи Горбачева.

И это было не последнее из отступлений Ельцина от договоренностей 23 декабря. Когда Горбачев вернулся в свой кабинет, в приемной его уже ждали маршал Шапошников, два незаметных офицера в штатском, носивших повсюду за президентом «ядерный чемоданчик», и… неожиданная новость: Ельцин передумал приходить, как обещал, за ядерными кодами к «бывшему» президенту и предлагал встречу на нейтральной территории — в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. На этот раз резко отреагировал Горбачев, отказавшись от этого предложения и сообщив, что передаст ему все необходимое через министра обороны.

Пока происходила эта непростая техническая процедура, я давал последние интервью иностранным журналистам. На вопрос: «Что все-таки произошло с Горбачевым — сам ли он ушел или был отправлен в отставку?», я сказал, что Горбачев стал жертвой тех процессов, которым сознательно дал дорогу. В конце концов, он и сам в прощальном выступлении 25 декабря сказал: «Я понимал, что начинать реформы такого масштаба и в таком обществе, как наше, — труднейшее и даже рискованное дело».

Горбачев был прав, когда еще на заре перестройки говорил, что советское общество беременно глубокими переменами. Истлевшие двойные стенки — государственного социализма и централизованного государства — уже не могли сдерживать напор рвущихся наружу внутренних сил, которым он решился дать свободу. Но они же были для него теми рамками его проекта, за которые он не смог или не захотел выйти. Он взял на себя роль акушера истории и опроверг классиков марксизма, учивших, что только насилие может быть ее повитухой.

…Из приемной Горбачева мне сообщили, что он хочет меня видеть. Я вернулся в Кремль. За накрытым столом в Ореховой гостиной, примыкавшей к его кабинету, вокруг Горбачева сидели его ближайшие соратники — Черняев, Александр и Егор Яковлевы.

Посмотрев на сидевших рядом Горбачева и Александра Николаевича Яковлева, я подумал об их первой встрече в Канаде, когда они обсуждали плачевное состояние своей страны и строили еще неясные планы по ее обновлению, выглядевшие в то время, как «воздушные замки». Они, конечно, не могли тогда себе представить, что восемь лет спустя будут, сидя в Кремле, подводить итоги поразительной политической эпопеи, которая преобразует мир, положит конец «холодной войне» и приведет их собственную страну к грани распада.

Конечно, настроение на этой тризне по усопшему Союзу было отнюдь не праздничное — прощались как бы с членом семьи. В конце концов все участники встречи родились и прожили свою жизнь внутри этого рухнувшего дома. Ветер истории сорвал с него крышу, но открывшееся небо оказалось не ясным, а затянутым облаками. С другой стороны, превалировало чувство выполненного долга. Хотелось верить, что основные перемены, произведенные в стране и в мире, необратимы и назад отката не будет.

Наверное, Горбачеву хотелось бы, чтобы в этот исторический вечер прощальный ужин в Кремле выглядел по-другому, но если за скромным столом кого-то и не хватало, то по крайней мере не было никого лишнего. Ни один из республиканских президентов, ставших неожиданно для них самих за последние месяцы главами суверенных государств, в этот вечер ему не позвонил. Тень нового «царя» — Ельцина — уже накрыла Кремль своим колпаком. Да и советская пресса стремительно, забывая уроки гласности, уже торопилась перевернуть страницу перестройки. Полный текст речи Горбачева на следующий день опубликовала только одна «Российская газета».

Когда мы расходились после ужина, в коридорах Кремля было пустынно. Только забытое хозслужбами в телевизионном «кабинете» Горбачева красное знамя и табличка на Музее-квартире В. И. Ленина напоминали о государстве, которое не дожило 6 дней до своей 69-й годовщины…

«Подниматься над эмоциями» Горбачеву пришлось уже на следующий день. Хозяйственники новой кремлевской администрации отвели ему три дня, чтобы освободить служебную дачу. И хотя одних книг в доме набралось на несколько машин, Горбачеву было сказано, чтобы на служебный транспорт он не рассчитывал.

Приехав на следующий день в Кремль, чтобы заняться разборкой бумаг и дать несколько обещанных интервью, Михаил Сергеевич выглядел мрачным: «С дачи гонят, машины не дают», — сказал он, когда я осведомился о самочувствии. Ирина рассказывала: когда комендант дачи сообщил ему о сроке, отведенном на эвакуацию, отец рассвирепел и начал было шуметь: «Это позор». Грозился звонить Ельцину: «Ведь с ним по-человечески обо всем договорились!» А мама сказала: «Никому ни звонить, ни просить ни о чем не надо. Мы лучше умрем с Ириной, но упакуемся и переедем. Люди нам помогут».

Переезжать на их старую дачу, выделенную для ушедшего в отставку президента, помогали ребята из охраны, те самые, которые остались с ними до конца в Форосе. Управляющий делами «Горбачев-фонда» на своей машине объезжал пустые госдачи, набирая, где кровать, где стол или шкаф, чтобы хоть как-то меблировать новое жилье Горбачевых.

Через два дня, вопреки предыдущей договоренности о том, что Горбачев до конца недели сможет пользоваться своим кабинетом, чтобы сделать последние звонки и дать несколько обещанных интервью журналистам, в 8:00 утра помощник Ельцина позвонил в приемную и сказал, что Борис Николаевич намерен занять «свой кабинет». Табличку на стене с надписью «Президент СССР М. С. Горбачев» сняли ночью. А в половине девятого утра Ельцин в компании Бурбулиса, Хасбулатова, Силаева и Полторанина вошел в пустой кабинет, сел в президентское кресло, подергал ящики письменного стола и дал команду открыть бутылку виски, чтобы отметить событие. Взятие Кремля состоялось. Водружать российский флаг в углу, где раньше стоял советский, не стали, тем более что никто не догадался его с собой захватить.

Черняев, узнав об операции по «захвату» кабинета Горбачева, посоветовал тому не приезжать в Кремль для обещанного интервью, «чтобы не унижаться». Но бывший президент, назвав утренний рейд «операцией мародеров», сказал, что выполнит обещанное. Интервью состоялось в кабинете бывшего шефа его администрации Ревенко.

Может быть, никогда еще знаменитая формула Карла Маркса о том, что «история повторяется дважды — сначала как трагедия, потом в виде фарса», не подтверждалась так наглядно, как в случае с финалом СССР. После почти 70 лет, посвященных попытке строительства альтернативного мира и создания «нового человека», большевистский проект завершился поражением. Фарс, разыгранный в двух актах — сначала в августе группой нетрезвых политических авантюристов, а потом в декабре распитием бутылки виски в кабинете президента страны, — положил символический конец трагической и героической истории государства, основанного В. И. Лениным в 1917 году.

На последнем брифинге для международной прессы, который я проводил в качестве пресс-секретаря президента СССР, мне задали вопрос: «Можно ли считать, что „время Горбачева“ закончилось?», — я ответил, что так не считаю. «Горбачев связал свою деятельность не с должностью, а с процессом, который продолжается и будет иметь долговременные последствия, — сказал я тогда. — Поэтому думаю, что не только время Горбачева еще не завершилось, но и история конца ХХ века останется поделенной на то, что было до Горбачева и то, что наступило после него».

Ценой, которую ему пришлось заплатить за преобразование мира и своей страны, стал распад СССР и его собственная отставка. Тем не менее на вопрос журналиста, заданный ему по случаю его 90-летия, считает ли он себя счастливым, первый и последний президент СССР ответил: «Судьба подарила мне возможность принять участие в процессе обновления, затронувшего весь мир. Что может быть ценнее для политика?!» И добавил: «Мы еще только на полпути по дороге от тоталитарного режима к демократии и свободе. Эта борьба продолжается».

…Кабинет Горбачева, а потом Ельцина не использовался Владимиром Путиным, который произвел коренную реконструкцию Кремля. Обстановка из квартиры Ленина была перевезена в Горки, где вождь провел последние месяцы своей жизни. Только пирамида мавзолея с его мумией, предназначенной для вечного хранения, подобно ее египетским аналогам, остается памятником, поставленным на Красной площади ушедшему в прошлое государству и исчезнувшей с ним цивилизации.