Пётр Великий и Европа

Пётр был первым очень во многом. В том числе — и как основатель императорского юмора… Это были грубоватые потехи богатыря, в которых главным умением считалось искусство удивлять, ставить собеседника (а порой и весь мир) в непривычное, непредсказуемое положение. Ох, и мастером на такие штуки был наш император! Неординарность поведения была для него образом жизни. Это неизменно сказывалось в России, где он выглядел подчас пришельцем с другой планета, но аукалось и на Западе, где царь-мастеровой разрушал все представления о степенности монарха. Ведь он и в Европе не терпел канонов. Не любил торжественных встреч, ритуальных обедов, стремился увидеть настоящую жизнь, без декораций… К тому же, Петр, прививая в России иностранные вкусы, ничуть не преклонялся перед заезжими всезнайками. И умел урезонить их в своем стиле. «На большом празднестве один иноземный артиллерист, назойливый болтун, в разговоре с Петром расхвастался своими познаниями, не давая царю выговорить слова. Петр слушал-слушал хвастуна, наконец не вытерпел и, плюнув ему прямо в лицо, молча отошел в сторону. Простота обращения и обычная веселость делали иногда обхождение с ним столь же тяжелым, как и его вспыльчивость», — писал Василий Ключевский.

Он знал цену крепкому слову. Самый длинный, воистину эпический матерный русский перебор не зря называется “Большим Петровским загибом”.

И, что бы ни говорили недруги, в народе уважали его крепко. В фольклоре — а это массовая культура того времени — он остался как царь-воин, царь-работник, сильный и справедливый, хотя подчас и видящий в человеке только солдата.

О нем — о первом из наших царей — стали ходить «исторические анекдоты». Это неудивительно: ведь и светская литература, и светская болтовня тоже берут свое начало из петровской эпохи. До Петра царский быт был слишком тесно связан с церковным — и вельможи редко упражнялись в юморе. Хотя, конечно, остроумных людей на Руси хватало во все времена. Так, юмор считался родовой чертой Нарышкиных — и Пётр вполне перенял его по материнской линии.

Юность и молодость Петра — время бражничества и кощунственных выходок. Шутки его тех лет грубы запредельно. Зная, например, что Фёдор Головин не выносит салата и уксуса, царь решил позабавиться. За обедом полковник Иван Чемберс «по царскому повелению схватил сего боярина и крепко держал, а царь наполнял в это время ноздри и рот Головина салатом и уксусом, пока тот не закашлялся так, что у него бросилась из носу кровь».

Шутка жестокая, в духе преданий об Иване Грозном. Пётр добавил к этой «самовластительной» традиции казарменные черты. Полюбив такие выходки смолоду, он оставался верен им и в зрелые годы. В 1721 году, присутствуя на свадьбе, Пётр, зная пристрастие отца невесты к желе, велел открыть ему рот пошире и стал вливать ему туда это лакомство, ругаясь, если тот закрывал рот.

Чем-то схож с фантазиями Грозного, а во многом — разительно от нее отличен «Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» — пародия то ли на рыцарский орден, то ли на опричнину, то ли на саму церковь. Это была маскарадная потеха грандиозных масштабов — кощунственная и лихая. Тут, конечно, царь опирался на святочные традиции, на скоморошество, когда жизнь во время гуляний на время переворачивалась с ног на голову. Главой Собора считался «великий господин святейший кир Ианикита, архиепускуп Прешпурский и всея Яузы и всего Кокуя патриарх». И это шутливое прозвание, конечно, придумал сам Пётр. Но носил это звание не он, а любимый воспитатель царя Никита Зотов. Когда Зотов скончался, новому «архиепускупу», Петру Бутурлину пришлось жениться на его вдове. Такова была царская воля. Так он забавлялся.

Конечно, юмор императора был грубоват. На пиру по случаю рождения великого князя Петра Алексеевича (будущего императора Петра II) произошёл следующий случай. «На мужской стол подали пирог, из которого, когда его вскрыли, вышла хорошо сложенная карлица, совершенно голая, кроме головного убора и нескольких красных бантиков. Она обратилась к компании с изящной речью, налила в несколько стаканов вина, которое у неё было припрятано в пироге, и преподнесла несколько здравиц». Устраивал Петр и свадьбы карликов, на которые собирал десятки представителей низкорослого племени. Такие зрелища его — несмотря на цепкий ум — забавляли, давали отдохновение и разрядку.

Выпить царь любил — и токайского, и обыкновенной сивухи. И в разговорах нередко называл вина интимным прозвищем: «Хмельницкое» — отчасти в память о знаменитом гетмане, но по большей части — в честь Ивашки Хмельницкого, друга юности и отчаянного выпивохи. Так было заведено на Всешутейшем. Так продолжалось до последних его дней.

Петр испытывал потребность посмеиваться над самодержавной властью. Так, он назначил князя Федора Юрьевича Ромодановского князем-кесарем, то есть, почти императором, только полушутовским. Именно «полу» — потому что за многое Ромодановскому приходилось отвечать всерьез. Когда Петр выказывал князю знаки внимания, как монарху (даже руки целовал) — это, несомненно, была шутка, хотя и двусмысленная. Но, когда Ромодановский награждал Петра за воинские подвиги — это было всерьёз. Царь показывал подданным, что сражается наравне с ними. И награждают его не за царственное происхождение, а за самые настоящие заслуги. Так шутка оборачивалась серьезным государственным делом.

Все участники Собора носили прозвища, которые по словам Василия Ключевского, «никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати» и давали зарок не ложиться спать тверёзыми. Так хохотал над обычаями старины Петр. Главной задачей Собора считалось служение Бахусу. Но, вероятно, эти пародийные спектакли должны были еще и расшатать власть церкви, и так поколебавшуюся после раскола. Прежде всего — власть над умами, над образом жизни русских людей. При этом Петр немало пекся и о церковном Просвещении. Известны его почтительные высказывания о Писании…

Двойничество и похабство существовали всегда. Это неотъемлемая сторона жизни — в том числе самой благообразной. Но, в соответствии с традицией, ряженые «знали свое место» — как языческие пережитки в канве православных праздников. Как скоморошество. Лицедейства стало больше, чем прежде, уже во времена Алексея Михайловича — придворная жизнь на Руси усложнялась. Но Пётр в два счета превратил эту «темную» сторону в образ жизни. Безоглядно. Ему доставляло удовольствие время от времени жить под чужим именем, инкогнито. Он был прирожденным лицедеем. И, будучи еще и прагматиком, часто употреблял эти свои способности для развития ремёсел и вообще для политических нужд. Во многих ситуациях удобно иметь несколько лиц! Для нашей страны это было в новинку. В этой манере — одна из причин той демонической репутации, которую заслужил Пётр в ортодоксальных кругах. Прежде всего — среди староверов, но не только среди них. Оборотень, антихрист… Он же и в Великом посольстве участвовал инкогнито — под личиной урядника Петра Михайлова. В народе тут же появился слух, что в Европе царя подменили.

А еще в народе постоянно ходили анекдоты о том, как царь встретился с мужиком, и мужик его не признал. Потом этот сюжет перешел на других царей…

При все его похабстве, Петр был и просветителем. Торопливым, неутомимым. Одного из своих любимцев — храбреца Ивана Головина — он послал в Италию учиться кораблестроению. Тот вернулся совершенным неучем. Петр дал ему шуточный титул князь-баса за столь изрядное невежество. В результате князь взялся за ум и отличился в сражениях Северной войны, а потом и принял в командование галерный флот. Участвовал в победном для России Гангутском сражении, потом попал в плен к шведам, был выкуплен и продолжил служить — в том числе в адмиралтейств-коллегии. Так и переплетались в истории Петра шутки и победы, бражничество и отвага.

Он раздавал шуточные патенты — не жалея времени на такие потехи. Вот такую бумагу царь выдал думному дворянину Прокопию Ушакову:

«Потент любезнейшему и близнейшему свойственнику по отце, матери, жене и по протчим сродником и свойственником ево, яко неупрямому роду по обеим полам, господину господину думному дворянину, Прокопию Ушакову чернинькому мымричку дурачику — чку. Ведомо чиним всем, кому о том ведати надлежит, чтоб оного называли неупрямой фамилии веселинькой шутик или дурачик — чок; а хто ево назовет дураком, тем платить вышней саржи (по-французски — чина — прим.) по золотому, другим рубль, третьему полтина, четвертому пол-полтины, самым низким гривна».

На такие послания Петр не жалел часов, хотя всегда был удивительно бережлив к своему времени…

Потешиться, повеселиться было главной его страстью в молодые годы. Отсюда — потешные полки, ставшие колыбелью русской гвардии. А потешный флот на Плещеевом озере, с которого начинался русский военный флот? Потехи? Шуточки? Но именно так рождались традиции русской армии, в которой верность Отчизне, царю и флагу были превыше всего. И отделить одно от другого в исторической панораме непросто.

Репутацию царя-работника наш первый император заработал честно. С его пристрастием к труду связано немало баек. Однажды Пётр I приехал на железоделательный и чугунолитейный завод немца Вернера Миллера, который находился в Боровском уезде, на реке Истье. Приехал для того, чтобы напроситься в ученики и освоить кузнечное дело. Вскоре он уже хорошо умел ковать железо и в последний день своей учёбы изготовил 18 стальных полос весом в один пуд каждая. Причём, все полосы были помечены личным клеймом Петра. Окончив работу, царь снял кожаный фартук, вытер пот с лица и пошёл к заводчику.

Памятник царю-плотнику

— А что, Миллер, сколько получает у тебя кузнец за пуд поштучно вытянутых полос? — дерзко спросил подмастерье у хозяина.

— По алтыну с пуда, государь — вежливо ответил тот необычному практиканту.

— Так заплати мне 18 алтын, — сказал царь-кузнец, и объяснил, почему и за что именно должен Миллер заплатить ему такие деньги.

Хитрый немец Вернер Миллер открыл конторку и вынул оттуда 18 золотых червонцев. Но Пётр категорически отказался от золота, и попросил заплатить ему именно 18 медных алтын. В копейках это 54 штуки — ровно столько, сколько платили прочим кузнецам, сделавшим такую же работу.

Получив свой законный заработок в 54 копейки, русский царь Пётр I смог позволить себе обновку — он купил новые башмаки. И потом, показывая их своим гостям, говорил: — Вот те самые башмаки, которые я заработал своими собственными руками.

Зимой на Неве ставились рогатки, чтобы после наступления темноты не пропускать никого ни в город, ни из города. Однажды император Петр I решил сам проверить караулы. Подъехал он к одному часовому, прикинулся подгулявшим купцом и попросил пропустить его, предлагая за пропуск деньги. Часовой отказывался пропускать его, хотя Петр дошел уже до 10 рублей, суммы по тем временам очень значительной. Часовой же, видя такое упорство, пригрозил, что будет вынужден застрелить его.

Петр уехал и направился к другому часовому. Тот оказался сговорчив и немедленно пропустил Петра за 2 рубля. На следующий день был объявлен приказ по полку: продажного часового повесить, а полученные им рубли просверлить и подвесить ему на шею. Добросовестного же часового произвести в капралы и пожаловать его десятью рублями.

Петр Алексеевич, как известно, не чаял души в Меншикове. Однако это не мешало ему частенько поколачивать светлейшего князя палкой. Особенно — за мошеннические выходки нашего великого коррупционера. Как-то между ними произошла изрядная ссора, в которой Меншиков крепко пострадал — царь разбил ему нос и поставил под глазом здоровенный фонарь. А после чего выгнал со словами:

— Ступай вон, щучий сын, и чтоб ноги твоей у меня больше не было!

Меншиков ослушаться не смел, исчез, но через минуту снова вошел в кабинет… на руках!

Ну, а в знаменитых “Анекдотах о императоре Петре Великом, слышанные от разных знатных особ и собранные покойным действительным статским советником Яковом Штелиным» есть такой эпизод.

Петр Великий, бывши некогда в Сенате и услышавши о некоторых воровствах, случившихся в короткое время, весьма разгневался и во гневе вскричал:

— Клянусь Богом, что я прекращу это проклятое воровство!

Потом, оборотившись к тогдашнему генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому, сказал ему:

— Павел Иванович, напиши тотчас от моего имени указ по всему государству такого содержания: что всякий вор, который украдет на столько, чего веревка стоит, без замедления должен быть повешен.

Генерал-прокурор взял уже перо, но, выслушав строгое сие приказание, сказал государю: «Петр Алексеевич, подумай о следствиях такого указа». «Пиши, — отвечал государь, — что я тебе приказал». Но Ягужинский не начинал еще писать и смеясь говорил: «Однако ж, всемилостивый государь, разве хочешь ты остаться императором один, без подданных? Все мы воруем, только один больше, а другой меньше». Государь, выслушав его размышления, засмеялся сему шуточному замыслу и оставил приказание свое без подтверждения.

Штелин добавлял: “Известно сие от самого графа Павла Ивановича Ягужинского”. А уж верить ему или не верить — дело наше.

А лейб-хирург Ян Гофи сообщил Штелину следующее: «Петру Великому не было ничего противнее тараканов. Сей, впрочем, не весьма брезгливый государь, увидевши где-нибудь в комнатах сию гадину, уходил в другую комнату, а иногда и совсем из дому. Его Величество на частых путешествиях по своему государству при перемене лошадей не входил ни в какой дом, не пославши наперед кого-нибудь из своих служителей осмотреть комнаты и не уверившись в том, что там нет тараканов. Некогда один офицер угощал его в деревне недалеко от Москвы в деревянном доме. Государь весьма был доволен хорошим его хозяйством и домашним распоряжением. Севши уже за стол и начавши кушать, спросил он у хозяина, нет ли в его доме тараканов. «Очень мало, — отвечал неосторожный хозяин, — а чтобы и совсем от них избавиться, то я приковал здесь к стене одного живого таракана». При том указал на стену, где приколочен был гвоздочком таракан, который еще был жив и ворочался. Государь, увидевши столь нечаянно сию ненавистную ему гадину, так испугался, что вскочил из-за стола, дал хозяину жестокую пощечину и тотчас уехал от него со своею свитою». Этот факт стал широко известным.

Пётр — один из первых на Руси — держал при своей особе шутов. Его любимцем стал Ян д’Акоста — выходец из Португалии, с которым царь не только забавлялся, но и вел серьезные разговоры о Священном Писании. Он — попавший в Россию уже немолодым человеком — слыл не самым словоохотливым шутом, но однажды смертельно разозлил Александра Меншикова каким-то каламбуром, и Данилыч пригрозил шуту, что забьёт его до смерти. Перепуганный Д’ Акоста прибежал за защитой к Петру I. — Если он и вправду тебя убьёт, я велю его повесить, — с улыбкой сказал царь. — Я того не хочу, — возразил Д’ Акоста, — но желаю, чтобы ты, государь, велел повесить его прежде, пока я жив.

Высоко ценил Пётр и язвительные шутки князя Юрия Федоровича Шаховского. Впрочем, он был и серьезным вельможей, вершил государственными делами, носил титул ближнего боярина при дворе Санкт-Петербургского губернатора Меншикова… Но во время пирушек и забав он становился шутом. Князь Борис Куракин говорил о нем: «Был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяный, и всем злодейство делал с первого до последнего». То есть, в шутовском колпаке резал неприглядную для товарищей правду-матку.

Пётр, во хмелю по-прежнему любил шутки диковатые, в высшей степени «парвенюшные». Датский посланник и мореплаватель Юст Юль вспоминал об одном из его пиров: «В числе их были и два шута-заики, которых царь возил с собою для развлечения: они были весьма забавны, когда в разговоре друг с другом заикались, запинались и никак не могли высказать друг другу свои мысли… После обеда случилось, между прочим, следующее происшествие. Со стола еще не было убрано. Царь, стоя, болтал с кем-то. Вдруг к нему подошел один из шутов и намеренно высморкался мимо самого лица царя в лицо другому шуту. Впрочем, царь не обратил на это внимания». Конечно не стоит безоглядно доверять датчанину, который тоже руководствовался правилом «не соврешь — истории не расскажешь» и был изрядным мифотворцем.

Пётр, несомненно, был остроумным человеком. Русским языком владел отменно — как опытный фехтовальщик шпагой. Вот он, петровский штиль: «Все прожекты зело исправны быть должны, дабы казну зрящно не засорять и отечеству ущерба не чинить. Кто прожекты станет абы как ляпать, того чина лишу и кнутом драть велю». Слово и дело. И без кнута — никак.

Переписка Петра — для нас стилистически, конечно, архаичная — полна иронических замечаний. Он предпочитал речь образную. Если уж говорил о Выборге, то называл ее «подушкой Петербургу». «Место здешнее так весело, что мочно чесною тюрмою назвать, понеже междо таких гор сидит, что солнца почитай не видеть; всего пуще, что доброва пива нет», — жаловался он Екатерине Алексеевне из Познани, проходя лечение на водах.

Он умел припечатать не только кулаком да топориком, но и словцом. Правда, если проигрывал в словесной дуэли — не мог себя сдержать, доставал верную дубинку. Так было со знаменитым острословом Балакиревым. Между прочим, шутом он при Петре Великом не был. Был приближенным, придворным слугой, носил комический титул «хана касимовского», пока не угодил в опалу, но в шуты попал только при Анне Иоанновне. А острил, конечно, уже при Петре. Известно, как однажды он ответил на вопрос государя: «Что говорят в народе о строительстве Санкт-Петербурга?». Будущий шут ответил молниеносно: «А что говорят? С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох». Петр не долго думаю вытащил свою знаменитую дубинку и начал колотить ею своего верного слугу, приговаривая: «Вот тебе море, вот тебе горе, вот тебе мох и вот тебе ох!» Но в этой дуэли император, увы, проиграл.

Пётр ввел в обычай русской придворной жизни постоянные пирушки и возлияния. Пушкин писал почти в сказочной манере:

Не случайно это стихотворение — «Пир Петра Великого» — частенько издавали для детей, с картинками. В жизни всё было чуть обыденнее. Пили при петровском дворе в раблезианских масштабах.

Но застольные речи и шутки Петра с годами становились тоньше. Французский консул с изумлением сообщал своему патрону из России: «Несколько времени тому назад царь пил за здоровье шведского короля. Один из его любимцев спросил его, зачем он пьет за здоровье своего врага, на что Его Величество ответил, что тут его собственный интерес, так как покуда король жив, он постоянно будет ссориться со всеми». Это настоящий политический юмор. Такие изречение пересказывали по всей Европе, они повышали авторитет России.

Во время визита Петра на берега Туманного Альбиона Английский король Вильгельм III Оранский в честь своего высокого гостя устроил в акватории Портсмута крупные морские манёвры. От этого величественного зрелища, от мощного ветра в тугих парусах, от грохота орудий и слаженных действий британских моряков царь получил неописуемое удовольствие. Пётр Алексеевич так восхитился, что в полный голос произнёс слова, вошедшие в историю: — Если бы я не был русским царём, то я хотел бы быть английским адмиралом!

Высокое искусство политической риторики он проявил и после Полтавской битвы, провозгласив тост за шведских генералов — «За здоровье моих учителей, которые меня воевать научили!» Такое история запоминает восторженно — тем более, что этот сюжет прославил Пушкин в «Полтаве». Как и многие афоризмы Петра Великого (некоторые, как водится, были приписаны ему задним числом, но на то и слава!).

Вошел в легенду петровский визит во Францию. В Париже он потребовал хлеба, репы и пива и поселился в сравнительно скромном частном доме. Там он держал марку, несколько дней ожидая визита короля — семилетнего Луи XV. И визит состоялся, да какой! Восседая в одинаковых креслах, они заинтересованно беседовали. Пётр даже позволил себе порезвиться, легко подняв юношу-короля на руки. История сохранила восклицание царя: «Я держу на руках всю Францию! И, право, это не слишком тяжело». В этих словах можно обнаружить и едкость, но обоим монархам свидание понравилось. Русский царь пробыл в Париже полтора месяца, произвёл сильное впечатление на французов и, конечно, писал жене и близким письма в своеобразном ироническом стиле: «Объявляю вам, что в прошлый понедельник визитировал меня здешний королище, который пальца на два более Луки нашего (придворного карлика. — Прим. А.З.), дитя зело изрядное образом и станом, и по возрасту своему довольно разумен, которому семь лет».

Покидая Францию, Пётр рассуждал так: «Жалею, что домашние обстоятельства принуждают меня так скоро оставить то место, где науки и художества цветут, и жалею при том, что город сей рано или поздно от роскоши и необузданности претерпит великий вред, а от смрадности вымрет».

Замечание получилось проницательное. Петр, приучая свой двор к развлечениям на европейский лад, не любил чрезмерной пышности и быт его был достаточно скромен.

Немало бодрых шуток рождалось после встреч двух монархов — русского и польского. Известно, что Петр Великий и Август, король Польский, славились необычайной силушкой молодецкой. В Северную войну они были союзниками. При свидании с королем Августом в городке Бирже Царь Петр Алексеевич остался у него ужинать. Во время стола Август заметил, что поданная ему серебряная тарелка была не чиста. Согнув ее рукою в трубку, бросил в сторону. Петр, думая что король щеголяет пред ним силою, также согнул тарелку вместе и положил перед собою. Оба сильные, Государи начали вертеть по две тарелки и перепортили бы весь сервиз, ибо сплющили потом между ладонями две большие чаши, если бы эту шутку не кончил Петр следующею речью: «Брат Август, мы гнем серебро изрядно, только надобно потрудиться, как бы согнуть нам шведское железо» — то есть, одолеть, наконец, армию Карла XII…

Однажды случилось быть им вместе в городе Торне на зрелище битвы буйволов. Тут захотелось поблистать Августу пред Царем богатырством своим, и для этого, схватив за рога рассвирепевшего буйвола, который упрямился идти, — одним махом сабли отсек ему голову. — Постой, брат Август, — сказал ему Петр, — я не хочу являть силы своей над животным, прикажи подать сверток сукна.

Принесли сукно. Царь взял одною рукою сверток, кинул его вверх, а другою рукою, выдернув вдруг кортик, ударил на лету по нем так сильно, что раскроил его на две части. Август, сколько потом ни старался сделать то же, но был не в состоянии. По крайней мере, так рассказывали у нас, на Руси.

В начале турецкой войны 1711 года молдавский господарь князь Дмитрий Константинович Кантемир перешел под покровительство Петра I. После неудачного для русских Прутского похода, закончившегося поражением русской армии, турки при заключении мира потребовали выдачи Дмитрия Кантемира. Петр ответил: «Я лучше уступлю земли до самого Курска, нежели соглашусь на это, ибо тогда мне еще останется надежда когда-нибудь снова отвоевать потерянное. Но не сдержать данного слова — значит навсегда потерять веру и верность. Мы имеем своею собственностью одну только честь. Отречься от нее то же самое, что перестать быть государем». Что это — идеализация монарха? В любом случае, именно Петр высоко поднял в России понятие “воинской чести”, верность флагу, присяге и слову. Этого у нашего первого императора не могут отнять даже самые ярые недоброжелатели. Ведь это петровский принцип — «Служить, не щадя живота своего». И он заставил всю Россию принять этот принцип за основу жизни.

Не удивительно, что к изменникам Петр относился с яростной ненавистью. Гетман Мазепа был одним из первых кавалеров ордена Св. Андрея Первозванного. Гетман не попал в руки Петру, но русский царь устроил целый спектакль с участием пугала, изображавшего предателя: «Персону оного изменника Мазепы вынесли и, сняв кавалерию, которая на ту персону была надета с бантом, оную персону бросили в палаческие руки, которую палач взял и прицепил за веревку, тащил по улице и по площади даже до виселицы и потом повесил». Позже Пётр приказал доставить изменнику изготовленный для него «орден Иуды» — огромную 12-фунтовую железную медаль с цепью. На ней был изображен повесившийся над рассыпанными сребрениками Иуда и выбиты слова: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится».

После жестокого подавления стрелецкого бунта 1698 года одна из матерей, у которой в бунте принимали участие три ее сына и все трое были схвачены, умоляла Петра оставить им жизнь. Петр отказал ей, так как вина их была доказана, а преступления, ими совершенные, карались смертью. И все же несчастная мать вымолила у царя жизнь одного из трех — самого младшего. Царь разрешил ей попрощаться с двумя приговоренными к смерти и забрать из тюрьмы младшего. Мать долго прощалась с сыновьями и, наконец, вышла с помилованным сыном на волю. И когда они уже прошли ворота тюрьмы, ее сын вдруг упал и, ударившись головой о большой камень, умер мгновенно. Петру донесли о случившемся, и он был настолько сильно поражен этим, что впоследствии очень редко миловал преступников, если их вина была очевидна.

Петра веками идеализировали, а где восторги — там и разочарование. Показателен пример с художником Николаем Ге. Он, как и многие, смолоду был восхищен нашим первым императором, его стремительным характером, его подвигами. «Чувство это было так сильно, что я невольно увлёкся Петром и, под влиянием этого увлечения, задумал свою картину «Пётр I и царевич Алексей», — вспоминал художник.

Он стал изучать историю, прибегая ко всем доступным в те годы источникам. И что же? «Во время писания картины «Пётр I и царевич Алексей» я питал симпатии к Петру, но затем, изучив многие документы, увидел, что симпатии не может быть. Я взвинчивал в себе симпатию к Петру, говорил, что у него общественные интересы были выше чувства отца, и это оправдывало жестокость его, но убивало идеал». В итоге картина получилась глубокая, трактовать её можно по-разному. Пётр там — сильная личность, всё сметающая на своем пути, не щадящая и сына. Алексей слабоват, поединка на равных не получается. Тем интереснее.

Алексей то ли умер со страху, то ли был убит по приказу отца 26 июня 1718 года. Его похоронили в Петропавловском соборе. Отец стоял у гроба. А на следующий день Пётр I праздновал годовщину начала Полтавской битвы. Царь отменно отобедал в Почтовом двору, а вечером изрядно веселился. Дела государственные были для него куда важнее семейных.

В 1715 скончалась царица Марфа Матвеевна, вдова царя Федора Алексеевича, всю жизнь остававшаяся девицей. Петр, интересовавшийся анатомией, присутствовал при вскрытии ее тела. А потом, тыкая пальцем, говорил сопровождавшему его Меншикову: «Вот если бы ТУТ порушено было, не сидеть бы мне на троне». Сподвижники откликнулись на шутку царя дружным хохотом. Что может быть циничнее такого юмора возле тела только что скончавшейся родственницы? Но таков уж был Пётр. Мягко говоря, не святой.

Однажды молодой царь Пётр в Белом море, в его Унской губе попал в сильный шторм. Царь вместе с несколькими приближёнными плыл на маленьком судне, которым управлял опытный лоцман Антип Панов. Спутники Петра потеряли голову от страха, потому как гибель казалась им неизбежной. Шкипер Пётр стал ободрять их и даже попытался давать советы бывалому кормчему. Но Антип Панов грозно крикнул своему государю: — Поди прочь, дурак, и не мешай, коли жить хочешь! Я больше твоего смыслю и знаю, куда правлю!

Пётр, не говоря ни слова, отошёл от сурового рулевого, который вскоре благополучно довёл царскую лодку сквозь мощную бурю до мыса Красный Рог и причалил у Пертоминского Спасо-Преображенского монастыря. На Пертоминском берегу в память о чудесном спасении Пётр поставил собственноручно сделанный им крест с надписью на голландском языке «Этот крест сделал капитан Пётр в лето Христово 1694».

После благодарственного молебна молодой царь подошёл к строгому кормчему и спросил: — Помнишь ли, брат, как ты отпотчевал меня на судне?

Лоцман Панов упал на колени и воскликнул: — Прости меня, батюшка!

— Ничего, брат, — успокоил его Пётр, — по мне так лучше стерпеть «дурака», да остаться при этом в живых, нежели быть царём, да утопнуть… Благодарю тебя за твой ответ и твое мужество!

В итоге Пётр подарил Антипу Панову на память своё дорогое платье и назначил ему пожизненную пенсию.

Но в этой главе я хотел бы рассказать не только о флотских приключениях, но и о делах амурных, в которых наш царь был не менее опытным «мореплавателем».

Немало изведав в суматошной и поспешной жизни, Пётр говорил: «Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны». Андрей Андреевич Нартов, собиравший байки и свидетельства о Петре, насчет этого замечал: «Он употреблял ту, которая ему встретилась и нравилась, но всегда с согласия ее и без принуждения. Впрочем, имел такие молодецкие ухватки и так приятно умел обходиться с женским полом, что редкая отказать бы ему могла. Видали мы сие не токмо дома, но и в чужих государствах, а особливо в Польше, когда он на такую охоту с Августом езжал». Замечательно сказал Вольтер в своей Истории Петра: «Он любил женщин в той же мере, в какой король Шведский, соперник его, терпеть их и мог, и в любви царь поступал так же, как и за столом. Во время пиршества он склонен был более к тому, чтобы пить много и без всякого разбора, нежели пробовать утонченные вина».

У Петра был матросский аппетит — на еду, на сивуху, на женщин, на забавы… Из Спа, когда Петру пришлось долго лечиться на водах, он писал супружнице: «Иного сообщить отсюда нечего, только что мы сюда приехали вчера благополучно, а так как во время питья вод домашние забавы доктора употреблять запрещают, поэтому я метрессу свою отпустил к Вам, ибо не мог бы удержаться, если бы она при мне была». «Сего моменту письмо ваше, исполненное шуток получил, а что пишете, что я скоряя даму сыщу, и то моей старости не прилично». Откровенно и весело.

Каких только афоризмов и острот ему не приписывали… Это — далекие отголоски того изумления, которое испытывала Россия от реприз Петра.

Многим известно якобы петровское высказывание: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы не смущать начальство разумением своим». Как часто мы повторяем эти слова! Но они, скорее всего, принадлежат более позднему времени. Это армейский юмор сынов и внуков Петра. Но сформулировано, несомненно, в духе императора!

Трудно не припомнить и другое легендарное изречение: «Указую боярам в Думе говорить по ненаписанному, дабы дурь каждого видна была». Так цитировал Петра сатирик Михаил Задорнов, сделавший эту фразу всенародно известной. Ее источник — указ Ромодановскому: «Изволь объявить при съезде в Полате всем министром, которые в конзилию съезжаютца, чтоб они всякие дела, о которых советуют, записывали и каждой бы министр своею рукою подписывали, что зело нужно, надобно и без того отнюдь никакого дела не определяли, ибо сим всякого дурость явлена будет». Не правда ли, и суть, и речь — иные. Но уровень остроумия достойный.

К этому можно прибавить и другое: «Говори кратко, проси мало, уходи борзо!» Фраза истинно петровская, даже, если сам царь говорил несколько иначе. А вот это, скорее всего, из более позднего юмора, но «в стиле»: «Штурманов во время баталии на верхнюю палубу не пущать, ибо они своим гнусным видом, всю баталию расстраивают».

Будучи великим комедиантом, бессмысленного лицедейства Пётр не любил. Известен его скептический отзыв на гастроли иностранных циркачей — плясунов и балансеров — в Петербурге. «Шалунам сорить деньги без пользы — грех. К праздностям приучать не должно», — говорил он, умевший порезвиться и без помощи профессиональных артистов.

И, кажется, мощный хохот его до сих пор звучит над Россией. То с издёвкой, то одобрительно. Недаром так много легенд сложено о том, что Медный Всадник время от времени оживает… И Петра встречают то среди моряков, то вреди мастеровых. Слишком многое в России начинается с него, в том числе — с Петровых потешных выходок, которые на первый взгляд казались дикими, а стали — без дураков — славой России.

Исторические анекдоты о Петре Великом почти всегда комплиментарны по отношению к могучему герою. Все они связаны со вполне реальными сюжетами и имеют прямое отношение к характеру Петра, к его остроумию. Думаю, самому нашему первому императору понравилось бы такое чтение…

Первый исторический анекдот посвятим любимому детищу Петра, его граду на Неве. Так будет справедливо.

Все в Петербурге, да и в России, знают о существовании Крюкова канала, прорытого при Петре I. Назван он этим именем вот почему: Петр Великий, как покровитель наук и искусств, ежегодно отправлял за границу нескольких молодых людей для изучения той или другой науки, того или другого искусства.

Был в том числе послан за границу художник Иван Никитич Никитин, живописец замечательного, тонкого таланта. Когда он вернулся в Россию — Никитину приходилось весьма солоно: мало кто в нашей стране понимал его искусство. Когда узнал об этом Петр I, он посетил квартиру художника и предложил ему на другой день явиться во дворец с картинами. Никитин явился и увидел во дворце много собравшейся знати. Государь показал им картины художника. Две-три из них сейчас же были куплены за ничтожную сумму. Тогда Петр объявил, что остальные картины продает с аукциона. Одна была куплена за двести рублей, другая за триста, дороже четырехсот рублей не продали ни одной картины.

Государь сказал:

— Ну, эту картину (последнюю) купит тот, кто меня больше любит.

— Дам пятьсот, — крикнул Меншиков.

— Восемьсот, — крикнул Головин.

— Тысячу, — возразил Апраксин.

— Две, — перебивал неугомонный богач Меншиков.

— Две тысячи! — кричал предприимчивый остряк Балакирев, присутствовавший на том аукционе.

— Три тысячи! — закричал дородный Крюков, подрядчик, прорывавший канал в Санкт-Петербурге. Государь дал знак об окончании аукциона. Картина осталась за Крюковым. Государь подошел к нему, поцеловал его в лоб и сказал ему, что канал, прорываемый им в Петербурге, будет называться его именем.

О справедливости Петра нам поведали в таких тонах. Как-то в Архангельске Пётр увидел на реке Двине огромное количество различных судов и поинтересовался, что это за лодки и откуда они? Ему ответили, что называются они барки и на них холмогорские мужики привозят в город различные товары на продажу. Царю стало интересно и он пожелал лично поговорить с мужиками. Пётр пошёл по судам и увидел, что большая их часть была нагружена глиняными горшками и прочей посудой.

Пётр Алексеевич долго ходил по лодкам, переходя с барки на барку по узким доскам, положенным над товаром. Он внимательно всё осматривал и подробно расспрашивал крестьян. На одном из судов под царём проломилась доска, и он упал прямо на горшки. Сам Пётр не пострадал, но гончару был причинён изрядный урон. Хозяин разбитого товара почесал в затылке, печально взглянул на царя и грустно произнёс: — Не много же, батюшка, я теперь привезу домой денег с рынка!..

Пётр поинтересовался: — А сколько ты надеялся привезти денег домой?

Горшечник, недолго думая, произвёл расчёт: — Если бы посчастливилось, то привёз бы алтын сорок, а может и больше…

Алтын равнялся трём копейкам. Таким образом, предполагаемая выручка гончара составила бы один рубль двадцать копеек. И это — при условии удачной торговли.

Пётр вынул из кармана червонец и отдал его мужику со словами: — Вот деньги, которые ты надеялся выручить. Насколько они тебе милы, настолько и мне приятно знать, что ты не будешь на меня обижаться.

Интересный анекдот связан с британским путешествием Петра. Будучи в Лондоне, русский царь присутствовал на бое английских боксеров, или кулачных бойцов. Один из таких бойцов пользовался особой известностью: про него говорили, будто он непобедим. С поразительной ловкостью и силой поражал этот атлет своих противников в грудь лбом. Русский царь, как-то рассказывая об этом, спросил сопровождавших его гренадеров:

— А что, ребята, не найдется ли между вами такого, кто мог бы помериться удальством и силой с англичанином?

— Отчего бы не помериться, Ваше Величество, — ответил один из гренадеров, — можно помериться, надо только хоть разок взглянуть, как они на кулачках бьются.

Из толпы гренадер вышел плотный и крепкий солдат, сам нередко дравшийся в Москве. Царь оглядел его и дал согласие на поединок.

Гренадер долго присматривался к приемам боксеров и наконец объявил, что готов.

— Такого задам ему перцу, что ужо больше с русскими не пожелает, — весело сказал он государю.

— Полно, так ли? — улыбнулся царь. — Смотри, я намерен держать заклад, не постыди нас.

— Держи смело заклад, государь, — воскликнул гренадер, — я не только этого удальца, а и всех его товарищей с ним вместе размечу одним кулаком! Мне не раз доводилось за Сухаревой башней одному хаживать на целую стену. Я зубы с челюстями да ребра все этому англичанину высажу. Спустя несколько дней, на большом обеде у одного герцога, зашел разговор о боксе, и Петр Великий заметил, что у него в свите есть удалой боец. Лорды тотчас же предложили устроить состязание на пари.

— А как велик заклад? — спросил государь.

— Пятьсот фунтов стерлингов.

— Пятьсот… Хорошо, согласен. Но знайте, господа, мой боец лбом не бьет, а обороняется только кулаком, — сказал государь.

Для боя выбрали площадку в саду герцога Камертена. Государь со свитой и многочисленная знатная английская публика прибыли в назначенный день и час. Оба бойца ожидали их, стоя поодаль друг от друга. Англичанин был гораздо выше русского, и его мощный вид невольно посеял во всех зретелях уверенность, что он непременно останется победителем, сразит дерзкого варвара, который осмелился вступить с ним в бой.

По сигналу бой начался.

Боксер понемногу стал вызывать своего противника, но тот, поджав руки и зорко следя за его эволюциями, ожидал нападения, не трогаясь с места. Англичанин, выбрав удобную минуту, нагнул голову и бросился, как бык, на гренадера. Все затаили дыхание… как вдруг наш русак, допустив его только на один шаг к себе, отскочил в сторону и ударил его со всего маху богатырской руки по становой жиле в шею, так метко и быстро, что боксер упал и растянулся.

— Браво, браво! — раздалось отовсюду.

Царю тотчас же поднесли его выигрыш и удивились ловкости и силе его гренадера.

— Русский кулак стоит английского лба, — смеясь, сказал Петр, — я боюсь, однако, как бы ваш молодец не остался без шеи навсегда.

Правда ли это или фантазия, но находчивость Петра в этом сюжете выразилась сполна. Как и его вера в силу русских богатырей.

Важный сюжет для петровского мифа — его общение с оружейником Никитой Демидовым — Демидычем. Проезжая через Тулу в Воронеж, император дал в починку оружейному мастеру Никите Демидовичу немецкий пистолет.

Возвращаясь через два месяца в столицу, он позвал кузнеца и спросил, справился ли тот с заданием. Никита предъявил полностью исправное оружие. Петр похвалил мастера и, показывая ему опять на пистоль, с нескрываемым восхищением сказал:

— А пистолет-то каков! Доживу ли я до того времени, когда у меня на Руси будут так работать?

Видимо, государь ждал, что кузнец поддакнет, или вежливо промолчит. Но тот, неожиданно важно ответил:

— Что ж, авось и мы супротив немца постоим!

Пётр рассердился, счел это за пустую похвальбу:

— Ты, дурак, сначала сделай, а потом хвались! — и отвесил Демидычу пощечину.

Но находчивый мастер не смутился, а ответил в рифму:

— А ты, царь, сперва узнай, а потом дерись!

С этими словами он вытащил из кармана и передал Петру другой, но точно такой же, как и первый пистолет.

— Который у твоей милости, тот моей работы, а вот твой — немецкий-то.

Осмотрев пистолет, довольный царь крепко обнял мастера и даже извинился:

— Виноват я перед тобой, и ты, я вижу, малый дельный. Ты женат?

— Женат.

— Так ступай же домой и вели своей хозяйке мне приготовить закусить, а я кое-что осмотрю да часика через два приду к тебе, и мы потолкуем.

После этого ужина Демидыч получил ассигнования на строительство в Туле большого оружейного завода.

В печати появлялся и такой примечательный анекдот о Петре.

Кум и денщик Петра Великого, Афанасий Данилович Татищев, неисполнением какого-то приказания сильно прогневал Государя. Он велел наказать его за это батожьем перед окнами своего дворца. Офицер, которому поручено было исполнение экзекуции, приготовил барабанщиков, и виновный должен был сам явиться к ним. Но Татищев медлил идти и думал, авось гнев Государя пройдет. Поэтому он тихонько пошел вокруг дворца. На дороге ему встретился писарь Его Величества, некто Замятин. У Татищева мелькнула блестящая мысль — поставить вместо себя Замятина.

— Куда ты запропастился? — сказал он ему. — Государь тебя уж несколько раз спрашивал и страшно на тебя гневается. Мне велено тебя сыскать. Пойдем скорее.

И повел его к барабанщикам.

В это время Государь взглянул в окно и сказал:

— Раздевайте!

И отошел прочь.

Татищев, будто исполняя повеление Государя, закричал солдатам, указывая на Замятина:

— Что же вы стали? Принимайтесь!

Беднягу раздели, положили и начали исполнять приказание, а Татищев спрятался за угол.

Скоро Петру стало жаль Татищева. Выглянув из окна, он закричал:

— Полно!

Царь поехал в Адмиралтейство, а проказник между тем отправился к Екатерине. Государыня выразила ему свое сожаление по поводу наказания и сказала:

— Как ты дерзок! Забываешь исполнять то, что приказывают.

Татищев, не входя в дальнейшее рассуждение, бросился ей в ноги.

— Помилуй. Матушка-Государыня! Заступи и спаси. Ведь секли-то не меня, а подьячего Замятина.

— Как Замятина? — спросила Государыня с безпокойством.

— Так, Замятина! Я, грешник, вместо себя подвел его.

— Что это ты наделал! Ведь нельзя, чтобы Государь этого обмана не узнал: он тебя засечет.

— О том-то я тебя и молю, всемилостивейшая Государыня! Вступись за меня и отврати гнев его.

— Да как это случилось?

— Ведь под батожье-то ложиться не весело, — отвечал Татищев, стоя на коленях, и рассказал все, как было.

Государыня, пожуря его, обещалась похлопотать. К счастию. Царь приехал с работ очень веселый. За обедом Екатерина заговорила о Татищеве и просила простить его.

— Дело уже кончено. Он наказан, и гневу моему конец. — сказал Петр.

Надо заметить, что если Петр Великий говорил кому-нибудь: «Бог тебя простит», — то этим уже все забывалось, будто ничего и не было. Этих-то слов и добивалась государыня.

Немного погодя, она опять попросила, чтобы Государь не гневался более на Татищева. Петр промолчал.

Она в третий раз заговорила о том же.

— Да отвяжись, пожалуйста, от меня! — сказал, наконец. Царь. — Ну, Бог его простит.

Едва были произнесены эти слова, как Татищев уже обнимал колени Петру, который подтвердил свое прощение. Тогда Татищев признался, что сечен был не он, а Замятин, и в заключение прибавил:

— И ничто ему, подьячему-крючку.

Шутка эта, однако, не понравилась государю.

— Я тебе покажу, как надобно поступать с такими плутами, как ты! — сказал он, берясь за дубинку. Но тут Екатерина напомнила, что он уже именем Божиим простил виновного.

— Ну, быть так, — сказал Государь, останавливаясь, и приказал рассказать, как было дело. Татищев чистосердечно, не утаивая ничего, все рассказал. Призвали Замятина, и он подтвердил, что это правда.

— Ну, брат, — сказал Государь, — прости меня, пожалуйста! Мне тебя очень жаль, а что делать! Пеняй на плута Татищева. Однако ж я сего не забуду и зачту побои тебе вперед.

Впоследствии Петру Великому пришлось сдержать свое слово. Замятин попался в каком-то преступлении, за которое следовало жестокое наказание, но царь решил, что если подсудимый и заслуживает казни, то он уже достаточно наказан.

Петр Великий не раз устраивал свидания с королями Польским и Датским.

В одно из таких свиданий Их Величества, после веселого обеда, заспорили о том, чьи солдаты оказывают больше храбрости и безупречного повиновения. Всякий хвалил своих.

— Я советовал бы тебе молчать про твоих саксонцев, — сказал Петр королю Польскому, — я их отлично знаю: они немногим лучше трусов-поляков, а ваши (продолжал он, обращаясь к Датскому), как ни стары, но против моих новых не годятся.

Так как собеседники не уступали, то решено было произвести опыт.

— Прикажите призвать сюда по одному из ваших солдат, — сказал Петр, — самого храброго и верного, по вашему мнению, и велите броситься из окна. Посмотрим, окажут ли они беспрекословную готовность исполнить ваше повеление, а я в своих уверен и если бы хотел из тщеславия обесчестить себя, пожертвовав человеком, то каждый беспрекословно исполнил бы приказание. (Надо знать, что дело происходило в третьем этаже.)

Начали с датчан. Призвали одного из самых неустрашимых и преданнейших королю гренадеров. Король приказывает ему броситься из окна. Гренадер падает пред своим Государем на колени и умоляет о пощаде. Но король непреклонен и повторяет приказание. Солдат плачет и просит, по крайней мере, сказать ему его вину и дать время на покаяние.

Петр засмеялся и сказал королю:

— Полно, брат, дай ему время на покаяние. А с твоими саксонцами и пробы делать не стоит — только осрамишься. — Затем Петр призывает своего офицера и приказывает ему ввести какого-нибудь солдата, первого попавшегося. Входит русский солдат. Государь приказывает ему броситься из окна. Тот идет к окну и, перекрестясь, заносит ногу на подоконник.

— Остановись! — кричит ему Государь. — И выйди вон: мне тебя жаль.

Собеседники Петра были поражены и просили Царя наградить солдата офицерским чином. Русский Царь отвечал, что у него все солдаты таковы, так что пришлось бы всех произвести в офицеры.

— Не хотите ли, — продолжал он, — испытать других. Выбирайте сами самого храброго, по вашему мнению, и я уверен, что он поступит так же.

Но государи не хотели продолжать опыта, а настаивали на пожаловании солдата офицерским чином. Петр согласился на их просьбу, призвал гренадера и поздравил его офицером, а короли пожаловали ему от себя по сто червонных.

Эта притча подтверждает веру Петра в свой народ, в свою армию, в мощь русского государства. Недаром после первой морской победы над шведами — при Гангуте — Пётр сказал: «Природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет!» Эту фразу любил повторять Александр Суворов.

Есть и такое — истинно народное — предание о Петре. Турецкий султан хвастал перед русским царем, что в его власти несметная воинская сила. И достал султан из кармана шаровар пригоршню мака: — Попробуй-ка, сосчитай, сколько у меня войска. Петр пошарил у себя в пустом кармане и вытащил оттуда одно-единственное зернышко перцу, да и говорит: — Мое войско не велико, А попробуй раскуси-ка, Так узнаешь, каково. Против мака твоего… Похоже на фольклор? Несомненно. Но заметим, что рифмованная поэзия в России набрала “крейсерскую скорость” именно в эпоху Петра Алексеевича.

Ну, и, конечно, рассказы матросские. При возвращении из Англии в Голландию корабль Петра выдержал ужасную четырехдневную бурю. Самые опытные моряки объявили Царю, что положение очень опасное.

— Чего вы боитесь, господа? — ответил Петр весело. — Слыханное ли дело, чтобы Царь Русский утонул в море немецком?

Службу свою в армии и на флоте Петр демонстративно начинал с самых низких званий, и на флоте он дослужился до звания контр-адмирала. Как-то раз на флоте освободилось место вице-адмирала. Контр-адмирал Петр Алексеевич подал в адмиралтейскую коллегию прошение с просьбой назначить его на освободившееся место, при этом он описал свою прежнюю службу на флоте. Коллегия внимательно изучила это дело и рассмотрела дела всех претендентов. На свободную должность был рекомендован другой контр-адмирал, у которого был больше стаж морской службы и более морских заслуг. Петр Великий на такое решение адмиралтейской коллегии реагировал следующим образом:

«Члены коллегии судили справедливо и поступили, как должно. Если бы они были так подлы, что из искательства предпочли бы меня моему товарищу, то не остались бы без наказания».

Однажды в Петербург прибыл посол из прусского Бранденбурга, и царь назначил ему аудиенцию в четыре часа утра. Дело было летом. Петербург был окутан своей очаровательной белой ночью. Немец из-за этого долго не мог уснуть. И потому проспал. Явился он к дому русского императора только в пять часов утра, но Петра уже не застал — тот уехал в Адмиралтейство. Пришлось Бранденбургскому посланнику ехать в Адмиралтейство, чтобы там вручить свою верительную грамоту.

Пётр в это время находился на верхушке мачты строящегося корабля, и когда ему доложили о прибытии немецкого посла, он сказал: — Пусть побеспокоится взойти сюда, если не успел найти меня в назначенный час в аудиенц-зале.

И довелось тогда важному дипломату из Бранденбурга, франтовато разодетому и напудренному, в дорогом камзоле и массивном парике карабкаться по веревочной лестнице на грот-мачту. Где он и вручил свои посольские бумаги.

Потом император с посланником спустились вниз и долго ещё беседовали о различных политических вопросах, сидя на необтёсанном бревне.

В 1714 году Государь, будучи на Финском заливе с флотом на пути от Гельсингфорса к Аланду, претерпел великую опасность, угрожавшую самой жизни: ночью поднялась жестокая буря, и весь флот находился в крайней опасности, все думали, что погибнут. Его Величество, увидев робость корабельщиков своих, решился сесть на шлюпку и ехать к берегу, зажечь там огонь, чрез что дать знать близость берега. Бывшие на корабле офицеры, ужасаясь отважности Государя, все пали к ногам его и неотступно просили, чтоб он отменил такое крайне опасное намерение и чтоб повелел им это исполнить. Но Государь, показывая подданным на море безстрашие, не послушал их, сел с несколькими гребцами в шлюпку и поплыл. Рулем Его Величество управлял сам, а гребцы работали сильно в гребле, но, борясь долго против волн, они начали ослабевать и уже ожидали гибели. При таком их отчаянии, Петр встал с места и в ободрение кричал им: «Чего боитесь, Царя везете! Кто велий, яко Бог! Бог с нами, ребята, прибавляйте силы!» Такая речь возобновила мужество во всех; пробился он сквозь валы до берега, куда выйдя, зажег огонь и тем дал знак флоту, что он счастливо туда прибыл и что они также недалеко от берега. Государь, весь измоченный водою, обогревался у огня с гребцами и спросил: «Есть ли на морской шлюпке сбитень и сухари?» Ему подали, он выпил стакан, съел сухарь, велел выпить стакана по два матросам и потом заснул близ огня под деревом, покрывшись парусиною.

Этот сюжет хорошо известен. В ноябре 1724 года, возвращаясь в Петербург, неподалёку от устья Невы, возле селения Лахта, Петр Алексеевич — уже немолодой человек, страдавший от многих недомоганий — увидел сидевшее на мели судно с солдатами и матросами. Немедленно он бросился в Неву, увлекая за собой соратников, чтобы стащить судно с мели и спасти людей. Борьба с водной стихией продолжалась всю ночь. Переохлаждение сказалось на здоровье царя. На следующий день его стала трясти лихорадка, и Петр слег почти три месяца. Обострились все его болезни, царь не пережил этого испытания. Он всё-таки умер как солдат.

Вот таков он был, император Петр — и в сказке, и наяву. Человек, перед которым преклонялись Екатерина Великая и Александр Суворов, Григорий Потёмкин и Михайло Ломоносов, Николай I и вся императорская Россия. Человек непредсказуемых решений, до конца преданный армии и государству. Наш первый император, работник, острослов и затейник на троне. Многим он не угодил, но никого не оставил равнодушным. И не случайно со смертью его связаны самые высокие легенды: заболел, спасая несчастных моряков. Жертвовать собой он действительно умел.

Валерий Якоби. Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны

Анна Иоанновна любила держать при себе «дураков» и «карликов», а также диковинных зверей и птиц — павлинов, обезьян, певчих канареек. Ей нравился грубый юмор немецких фарсовых представлений — и она требовала, чтобы шуты повторяли перед ней самые затейливые эпизоды этих спектаклей. Нравилось ей и слушать русских сказительниц — которые рассказывали, в том числе, непристойные историйки.

В то же время, императрица не злоупотребляла «хмельницким» и прекратила при дворе неуёмное пьянство. Однако один исторический анекдот об Анне Иоанновне начинается так: «Однажды, отхлебнув из бокала иностранного вина, она протянула бокал послу князю Александру Куракину со словами: «Вам все европейские вина известны, каково это?». Князь, забывшись, взял салфетку и обтер протянутый ему бокал…

От жестокой расправы его спасло только заступничество Бирона, который сказал императрице, что Куракин давно не был в Петербурге при дворе и привык следовать иностранному этикету…».

Она — задолго до Михаила Горбачева и Егора Лигачева — начала борьбу с пьянством. Только всё тому же обер-шталмейстеру двора князю Александру Борисовичу Куракину, беспредельно преданному императрице и потому высоко ценимому, дозволено было пить вволю. Но фаворит, видя неподдельное горе придворных, уговорил самодержицу слегка смягчить суровые ограничения. С тех пор ежегодно в день ее восшествия на престол каждый приглашенный на празднование гость был обязан встать перед государыней на одно колено и выпить большой кубок венгерского вина.

Императрица не была сильна в науках, самых элементарных. Об этом ходило немало слухов. Так, однажды она повелела для управления церковными делами «составить Священный синод в числе 11 человек из двух равных половин, великороссийской и малороссийской». Указать императрице на арифметическую ошибку не решился никто.

Но главным фронтом смеховой культуры при дворе Анне Иоанновне были шуты. Литература от века благосклонна к ним. Чего стоят образы Шекспира, Вальтера Скотта и Дюма — мудрые шуты, к которым монархи относились как к лучшим друзьям. В жизни всё было жёстче. По крайней мере, у нас, в Российской империи. А расцветом придворного шутовства по праву считаются годы правления императрицы Анны Иоанновны, ценившей вульгарный юмор. Она находила в нем отдохновение, окружая себя карликами, горбунами и шутами. Это льстило ее самодержавному самолюбию. Известно, что её забавляли диковатые шутки с унижением человеческого достоинства «дураков», среди которых попадались и представители родовитой знати.

Среди них было два князя — Михаил Голицын и Никита Волконский. Один сиятельный граф — Алексей Апраксин. По — прежнему в строю оставался старый Ян д’Акоста, которому ещё Пётр Великий пожаловал титул «самоедского короля». Показывал свое шутовское искусство и Иван Балакирев, бывший слуга императора Петра, напяливший «дурацкий колпак» уже не в молодом возрасте. Был среди них и бывший боевой прапорщик Тимофей Кульковский. И неаполитанец Пьетро-Мира Педрилло, который приехал в Россию, чтобы выступать в опере, а оказался шутом Петрушкой. Словом, почти все — люди опытные.

Неаполитанец Педрилло оказался расторопным искателем удачи. Он стал любимым шутом императрицы. Умел подольститься к ней. Проявил себя как истинный царедворец, участвуя в придворных интригах. Вовремя умел изобразить круглого дурака, но оставался «себе на уме». Скопил немалое состояние и вернулся в Италию богатым сеньором, забыв Россию как страшный сон.

Среди шутов имелась и шутиха — Авдотья Ивановна Буженинова, калмычка, вдова поручика артиллерии. Анна Иоанновна вроде бы любила ее. Но странною любовью. Часто хохотала над ее «уродством»: непривычная азиатская внешность вызывала гогот царицы. Фамилию она получила за гастрономическое пристрастие: любила буженину. Императрицу забавляла эта её страсть, она бросала на пол огромные куски этого лакомства и заставляла Авдотью Ивановну алчно всё это поедать.

А однажды решила поженить ее на Голицыне — шуте, которого все называли Квасником, потому что он чуть ли не каждый вечер обносил вельмож квасом. Весельчаки любили плеснуть ему квасом в лицо. Что может быть комичнее для хозяев жизни, чем оплёванный князь? А ведь его дед — князь Василий Васильевич Голицын, был всесильным царедворцем, полководцем, фаворитом царевна Софьи. Всё перечеркнула одна романтическая история. Он путешествовал по Италии и там полюбил прекрасную Лючию, ревностную католичку. А князь хотел не просто позабавиться с нею. Он собирался разделить с ней жизнь до последних дней. И позвал ее под венец. Ради нее принял католичество и венчался по римскому обряду. Вместе они приехали в Москву, тихо жили в княжеских хоромах. Князь понимал, что за шашни с католиками его ожидает жестокая кара — и скрывал нюансы их свадьбы. Но нашелся доносчик — дошел до самой императрицы. Анна Иоанновна пришла в ярость. Голицына лишили титула, дворянского достоинства, состояния… Императрица вспомнила, что князь отличался остроумием — и силой надела на него шутовской колпак. Он чуть не лишился рассудка. Князю в то время уже исполнилось 45 лет. По тем временам — весьма солидный возраст. Полноватый, с подагрой — какие уж тут шутки?

Первое время Анна посмеивалась над его выходками — и даже не осознавала, что он действительно впадал в безумие. А потом он пришел в себя и стал относиться к шутовской службе с философским настроем.

И вот кто-то надоумил императрицу женить Голицына на Бужениновой. Смысл этой потехи понятен: лишний раз унизить представителя одной из самых известных княжеских фамилий империи. Анне Иоанновне хотелось, чтобы всё вышло как можно скабрёзнее. Она задумала воистину громоздкую театрализованную шутку — в духе Петра Великого, не меньше. Это был продуманный жестокий фарс, растянувшийся на несколько дней.

Венчали их по-настоящему — в церкви, с самым настоящим священником. А потом в клетке, запряженной свиньями, повезли в Ледяной дом. За ними на оленях, козлах и свиньях устремилась шутейная свита: черемисы, калмыки, мордва, самоеды, русские ямщики, веселившие публику громким свистом…

Первый поэт страны, профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский написал по этому случаю похабные стихи. И исполнил из на шутовской церемонии:

Благородная публика смеялась до колик. А Тредиаковский краснел. Василий Кириллович — человек просвещенный и добродушный — не желал писать таких стихов. Его заставили силой, сначала — кнутом, а потом и палкой. Стыдно ему было декламировать такие стихи, еще стыднее — писать. Но как иначе?

Императрица, которую считали набожной и богобоязненной, рассудила так: если они проведут брачную ночь в Ледяном доме и не помрут — пущай так и живут как муж с женой. Стояли морозы. Чтобы новобрачные не улизнули — вокруг студеных хором выставили стражу. Видимо, эта шутка порядочно повысила ей настроение, потому что никаких послаблений своим шутам она не дала. Развлекалась всерьез, до предела.

Правда, расторопная Авдотья подкупила охрану и пронесла в ледяной дом меховой тулуп и немного водки. Это спасло их. Они зажили вместе. Даже детишек родили. Голицын по-прежнему потешал почтенную публику шутками. Как-то одна дама забавы ради спросила его: «Кажется, я вас где-то видела». «Как же, сударыня, я там весьма часто бываю», — немедленно ответил седой шут. Анна Иоанновна была довольна ледяной потехой, которая и в те времена казалась варварской, а в наше время кажется чьей-то придумкой, легендой. Но это как раз чистая правда.

Но самым находчивым шутником в этой плеяде шутов был, пожалуй, Балакирев. Он многое познал: и царскую милость, и тюрьму, и жестокую опалу. Горемычная судьба вручила ему шутовской колпак, но не лишила острого ума. Его шутки десятилетиями пересказывались при дворе. Не раз выходили книги лучших остров Балакирева. Он обладал даром импровизации. Иной раз шутил дерзко, за что подвергался наказаниям. Но императрица не делала терять такого шута и вызволяла его из застенков Тайной канцелярии с «внушением лишнего не говорить». Опытный человек, он старался приберечь на черный день копеечку. И императрица не раз награждала его.

А балакиревские шутки и в наше время вызывают улыбку.

Один придворный, желая прилюдно унизить Балакирева, обратился к нему с вопросом: «Точно ли говорят при дворе, что ты дурак?». Балакирев спокойно ответил: «Не верь им, любезный! Они ошибаются, только людей морочат. Да мало ли что они говорят: они и тебя называют умным. Не верь им, пожалуйста, не верь».

Лубочная картинка. Шут верхом на свинье

Удивительна и трагична и судьба князя Никиты Волконского. Сын знатного воеводы, он был двоюродным братом царя Фёдора Алексеевича, а значит и Петру Великому приходился роднёй. Наш первый император зачислил его в первый гвардейский полк — Преображенский. Он женился на дочери Петра Бестужева — одного из фаворитов будущей императрицы Анны Иоанновны… Баловень судьбы, да и только. Но именно эта женитьба и стала для него роковой. Анна Иоанновна крепко невзлюбила Аграфена Бестужеву-Волконскую — скорее всего, это была взаимная ненависть двух дам. Аграфену Петровну сослали в монастырь, князя заставили отказаться от жены. Когда Анна стала императрицей — она вспомнила о провинностях Аграфены и решила еще раз отомстить ей. На сей раз — оригинальным способом. Зачислила ее бывшего мужа в штат шутов. В его обязанности входило ухаживать за личной левреткой императрицы. Над ним так не издевались, как над Голицыным, но и его императрица однажды потехи ради женила — правда, без настоящего церковного обряда. Бывало, что князю давали пинка — и он падал под гогот вельмож и самой императрицы.

Между тем, его сын от Бестужевой сделал недурную армейскую карьеру, в конце концов стал даже генерал-аншефом и московским главнокомандующем. Напоминали ли ему о позорной службе отца? Таков был русский 18 век — по словам Александр Радищева, «столетье безумно и мудро». Тут от шутовства до власти подчас один шаг.

В 1740 году регентша Анна Леопольдовна освободила шутов от их позорных обязанностей. Многим из них вернули дворянство. Кстати, Голицын от своей жену Бужениновой не отказался. Всю жизнь он был благодарен ей. Правда, умерла она рано — в 33 года, после очередных родов.

Ни Елизавета Петровна, ни Екатерина Великая не возродили дикую традицию держать при дворе шутов. Остряков они любили, но дураков при себе не держали. И правильно делали.

В памяти двора, в памяти церковной, в памяти литературной, а, значит, и народной о времени Анны Иоанновны сохранились мрачные воспоминания. Даже с некоторым перехлестом. Бироновщина. Всевластие пришлых людей, не уважающих русских обычаев… О Бироне говорили: «Он о лошадях говорит как человек, а о людях как лошадь». В эти годы делалось немало справедливого и полезного для России. Честнее и четче стала работать чиновничья вертикаль, фельдмаршал Миних привел в порядок кадетские корпуса, ставшие университетами непобедимой русской армии… Но всё это приписывали не Анне Иоанновне, а зернам Петровых, которые, наконец, взошли. Такова судьба любительницы грубых шутовских развлечений.

Она была дочерью Петра Великого. Походила на отца и статью, и ростом, и неугомонным нравом. Так же, как и он, ни минуты не могла усидеть на месте. Елизавете Петровне постоянно требовалось движение — в том числе движение мысли, спор, подчас — с самой собой. Императрица отменно держалась в седле и умела находить общий язык со своими гвардейцами — почти как отец Отечества, почти как Петр. Но во многом она, будучи женщиной до кончиков пальцев, от родителя разительно отличалась. Современники отмечают простодушную религиозность Елизаветы. Императрице были противны казни и войны, хотя в гневе у нее иногда проявлялся и отцовский нрав. Недаром, по примеру святого князя Владимира, она вполне осознанно избегала смертных казней! Хотя недругов своих наказывала подчас жестоко. По крайней мере, пыток в то время никто не запрещал.

Алексей Константинович Толстой назвал ее «веселой царице». Он так и написал:

В этом русле обыкновенно императрицу и вспоминают: известная красавица, самолюбивая поклонница балов и нарядов… Всё это так: никто из русских монархинь так серьезно не относился к платьям, как она. В чем же была весела Елизавета Петровна? Ее любила гвардия. Помогал не только ореол великого отца. Она умела общаться с молодыми дворянами, внушая им восхищение. Не только красота, но и обаяние было ей присуще.

В отличие от отца, она не обладала ни читательским аппетитом, ни писательским дарованием. Но стремилась соблюдать каноны просвещения — и — не слишком рьяно, но систематически — поддерживала литературу, науку, искусства. Ломоносов навеки прославил ее звучными стихами:

Он действительно многим был обязан Елизавете. Она его привечала как никто из монархов. И прежде всего — за стихи, в которых он не только восхищался, но и поучал. Это ее не обижало, напротив, нравилось. Тут тоже ощущался не мелочный петровский характер. Понимала ли она юмор Ломоносова? Часто граничивший с веселым кощунством:

Нет, набожная царица, наверняка, отшатнулась бы от таковских шуток, хотя они — вполне в духе ее отца.

Императрица Елизавета Петровна

Она ценила находчивость и остроумие. Действительный тайный советник князь Иван Васильевич Одоевский считался искусным лжецом — и императрица держала его в своем ближнем кругу. Сказывали, что на исповеди Иван Одоевский отвечал: «И на тех лгах, иже аз не знах». Его мать заведовала туалетами Елизаветы Петровны и допускалась чесать ей пятки перед сном. Но ценили Одоевского не за это, а за умение красиво приврать. Одоевскому прощалось даже то, что он был нечист на руку.

В 1741 году правительница Анна Леопольдовна опубликовала указ о запрете шутовства из-за “частых между [шутами] заведенных драках и других оным учиненным мучительствам и бесстыдных мужеска и женска пола обнажениях, и иных скаредных между ними… пакостях… что натуре противно и объявлять стыдно и непристойно”.

Елизавета не стала восстанавливать «шутовской штат» в аннинском стиле. Но одного «забавника» при царской особе все-таки держали. Иногда его называют последним шутом России.

Дворянин Пётр Аксаков стал любимцем императрицы, когда сумел потешить ее остроумными шутками по время поездки на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. С тех пор он сопровождал императрицу всюду.

А ведь когда-то был уфимским вице-губернатором… Говорят, что в остроумцы подался, чтобы избежать суда.

Уфимский заводчик Иван Твердышев вспоминал о нем: «Аксаков, что на Уфе обретался, в Москве проживая, дурь, шутовство на себя напустил. Паче молвит — юродствует; как начнет шутить — нету никому спуска: все под видом шутовства, напрямки, кто бы какого высокого ранга ни был; да шуту, да безумцу, да юроду все прощаемо, так и с Аксаковым. Он же Аксаков в дерзновении своем, под видом шутовства, воочию прямо его сиятельству, такой высокой персоне, встретя его, сказал: ”Здоровеньки-ли сиятельный! — маленький-де вор Аксаков челом бьет большому вору, вашему то есть сиятельству!” — И ничего: такая первая, такая высокая особа только смеху далась; другого бы всякого за такие продерзости… в Стуколков монастырь отсылают — только не Аксакова».

Куражился он на славу, с размахом, потешая императрицы. “Ездил по людным улицам, поставив большую лодку на колеса, и на этой лодке сидел, да еще посадил музыкантов; а он сам, Аксаков, сидел в разнополом кафтане; одна пола была красная, а другая желтая, а на голове колпак, как у китайцев рисуют”.

Однажды он хотел развлечь императрицу, подсунув ей в шапке ежа. Но Елизавета Петровна не на шутку испугалась… Разразился скандал. У шутника нашлись недоброжелатели, обвинявшие его чуть ли не в покушении на императорскую персону. Но Елизавета простила своего шута и вскоре произвела его в очередной придворный чин.

Она любила маскарады, любила переодеваться в мужские костюмы, которые шли высокой, красивой женщине. Общалась подчас аллегорически. Как заметила Екатерина Великая, неплохо изучившая Елизавету, «Довольно часто случалось, что когда ее императорское величество сердилась на кого-нибудь, она не бранила за дело, за которое следовало бы побранить, а брала предлогом что-нибудь такое, за что никто и не мог бы думать, что она могла рассердиться». В этом она могла видеть французский иносказательный стиль. Что ж, подданные должны внимательно следить не только за очевидными переменами настроения царицы, но и за тайными движениями её мысли.

Кстати, будущая Екатерина Великая умела найти ключ к самолюбию старевшей Елизаветы. Известен такой исторический анекдот: «Великая Княгиня Екатерина Алексеевна, желая польстить Императрице, однажды сказала: «Для всех женщин большое счастье, что Ваше Величество родились не мужчиной. Один Ваш портрет в таком виде, как теперь, мог бы вскружить голову любой женщине». Императрица не замедлила с ответным комплиментом: «Если бы я была мужчиной, то тебе первой отдала бы яблоко»».

Соперницей Елизаветы считалась другая признанная красавица русского высшего света — Наталья Лопухина. Во времена Анны Иоанновны последняя смотрела на дочь Петра свысока. Такое не прощается. Терпению императрицы пришел конец, когда Лопухина явилась на очередной бал с почти такой же розой в прическе, как у Елизаветы Петровны. За это дочь Петрова подвергла соперницу публичному унижению. Розу срезала, на колени поставила, пощёчин надавала… А вскоре Лопухиных обвинили в измене, в тайных замыслах против императрицы. Возможно, они действительно считали ее не самой законной самодержицей и тихомолком ворчали по этому поводу.

В 1743 году Наталья Лопухина бита кнутом, ей урезали язык. Наталья отправилась в Сибирь. Там она прожила почти 20 лет. Ее муж и сын умерли в ссылке.

Последние годы императрицы оказались самыми напряженными. Россия вела Семилетнюю войну. До предела дошло противостояние елизаветинских вельмож, меж которыми не было ладу. Неспокойное было время. …Умирала Елизавета, как и положено дочери Петра, в зареве побед над сильнейшей в мире Прусской армией. Правда, результаты этих викторий сведет на нет ее преемник — Пётр III, большой поклонник Фридриха Прусского. Все это только укрепит ностальгию по дочери Петра, которую долго испытывали многие русские дворяне.

У Елизаветы Петровны был любимый стремянной, Гаврила Извольский, который как-то в ее присутствии вынул из кармана березовую тавлинку, чтобы понюхать табаку. Государыня сказала ему: «Не стыдно ли тебе, Гаврила, нюхать из такой гадкой табакерки? Я тебе подарю золотую».

Прошло несколько месяцев, а Извольский так и не получил обещанного подарка. И он обмолвился в кругу придворных, что государыня не всегда говорит правду. Те донесли его слова Елизавете. На вопрос императрицы, что он имел в виду, стремянной ответил: «Обещала матушка золотую табакерку — да и до сих пор не сдержала слова». «Ах! Виновата, забыла», — сказала императрица и дала ему позолоченную.

Извольский посмотрел и сказал: «Все-таки несправедлива. Обещала золотую, а дала серебряную». «Ну подай же мне ее, я принесу тебе настоящую золотую», — сказала Елизавета. «Нет, матушка, пусть же эта останется у меня будничной, а пожалуй-ка мне за вину свою праздничную», — отвечал Извольский. Императрица рассмеялась и исполнила его желание.

В 1757 году императрица Елизавета Петровна, побуждаемая австрийским двором, решилась объявить войну королю прусскому королю Фридриху II, который претендовал на роль главного вершителя судеб Европы. Он отвоевал у Австрии важнейшую ее часть — Силезию. Вена решила взять реванш с помощью России. Елизавета приказала канцлеру графу Бестужеву-Рюмину составить манифест об объявлении войны Пруссии. Когда документ был готов, канцлер поднес его императрице. Та взяла перо и, подписав первую букву своего имени — Е, остановилась и о чем-то заговорила. В это время муха села на бумагу и, ползая по чернилам, испортила написанную букву. Императрица сочла это худым предзнаменованием и тотчас же уничтожила манифест. Бестужеву-Рюмину потребовалось несколько недель и немало хлопот, чтобы уговорить государыню подписать новое объявление войны.

Непомерно занесшихся вельмож императрица не жаловала. Однажды канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин — талантливейший политик того времени — на аудиенции у Елизаветы Петровны назвал себя «великим канцлером».

— Запомните, — сурово ответила ему императрица — В моей империи только и есть великого, что я да мой племянник — великий князь Петр Федорович, да и то величие последнего не более чем призрак.

Неудивительно, что неугомонный Бестужев последние месяцы правления Елизаветы Петровны провел в глухой опале.

Она была не первой дамой на российском престоле, но, безусловно, первой остроумной женщиной, носившей шапку Мономаха. Такова суть Екатерины Великой, таков её политический стиль. Эпоха просвещения — это не только пафос служения государству и обществу в стиле трагедий Корнеля, но и её величество галантность, которая непредставима без умения вести учтивую, но ироничную беседу с налётом легкомысленности. Непредставима она и без юмора.

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орлы, северная Минерва, русская Афина-Паллада, невская Семирамида — звучит торжественно. Тут уж не до смешков. Но она была звездой XVIII столетия, звездой первой величины, а в галантный век обойтись без иронии невозможно. А она и не собиралась без неё обходиться!

Женщина чуть ли не впервые в нашей истории завоевала право на юмор.

Причем, умела не только вставить словцо или иронически покачать головой, но действовала активно, со стратегией. Она сама расставляла ловушки, затягивая собеседников в репризный спектакль. И даже на портретах монархини всегда блуждает полуулыбка — почти джокондовская.

Императорский шаг Екатерины II из России в Констанинополь. Английская карикатура XVIII века

Кто научил её не только изъясняться и хитрить, но и шутить по-русски? Первым педагогом был Григорий Орлов, умевший колобродить с размахом. А довершил образование другой Григорий — Потёмкин с его образной, а иногда и обаятельно вульгарной речью. Их и сблизил, в первую очередь, юмор. Будущий князь Таврический славился даром пародиста. Изображал всех — вплоть до самой императрицы. А его словесные репризы открыли Екатерине гибкость и выразительность русской речи. Она, как оказалось, пригодна не только для приказов и воинственных кличей, но и для юмора.

Ее переписка с Потемкиным — это и постоянно действовавшее политическое совещание, и любовная игра. Но без юмора не обходилось ни одна их записка. Это то изящный, то грубоватый, то аллегорический, то простодушный юмор XVIII века. Их письма можно цитировать бесконечно: «Куда как нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать… Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав мое письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой вздор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет; авось либо и ты позабавишься». Обратите внимание: главная эмоция здесь — смех. В нём императрица нуждалась более всего. Наслаждалась, выдумывая своему возлюбленному шутовские клички: «Гяур, Москов, козак яицкий, Пугачев, индейский петух, кот заморский, павлин, фазан золотой, тигр, лев на тростнике». И он, как никто другой, понимал её шутки.

Ироническое, лёгкое отношение к жизни помогло им — натурам неуёмным — надолго сохранить близкие отношения. Они оставались любовниками (а, может, и супругами) всего лишь два — три года. Потом Потёмкина потянуло в Новороссию, а Екатерину — к другим кавалерам. Но он остался вторым человеком в государстве и незаменимым эпистолярным собеседником «матушки». Она по-прежнему нуждалась в его шутках. По-видимому, они тайно венчались, но узы юмора оказались сильнее брачных.

Граф Сегюр — французский посланник, ставший своим человеком при дворе Екатерины — как-то заметил, что «ум Екатерины, обширный в политике, не выдерживал утомительного труда прилаживать рифмы и стихи». Думается, он просто плохо понимал по-русски. А она однажды, будучи в Крыму, написала Потёмкину такое поэтическое послание, что сам Барков не отказался бы от таких виршей:

Однажды Императрица Екатерина II приехала в Сенат и приказала прочесть сочиненный ею и привезенный с собою новый «Устав о соли». Когда чтение было окончено, все сенаторы встали со своих мест, поклонились Государыне и единогласно осыпали устав похвалами.

Один только граф Петр Иванович Панин продолжал сидеть в креслах в глубокой задумчивости и по обыкновенно своему грыз ногти.

— Верно, вы не одобряете устав, граф? — спросила его Екатерина.

— По верноподданнической обязанности моей, я должен исполнять повеления Вашего Величества. — отвечал Панин.

— Но я не сего требую от вас. — сказала Государыня, — а желаю знать мнение ваше.

— В таком случае, — продолжал Панин. — я поставлю долгом представить Вашему Величеству, в чем именно нахожу устав этот неудобоисполнимым.

Екатерина встала со своего места, отошла к окну и подозвала к себе Панина, сказав:

— Сядем: здесь я лучше могу выслушать ваше мнение.

Тогда Панин начал объяснять свои мысли и замечания на каждую статью, а Императрица в то же время записывала карандашом его слова.

— Во многом одобряю я, — сказала она. — замечания ваши, граф, но по некоторым статьям еще поспорю с вами. Для этого приглашаю вас ко мне обедать. — Потом, подав Панину руку, она произнесла громко: — Сегодня я удостоверилась, что у меня есть Сенат и сенаторы.

Полковник Боборыкин, выпущенный из капитанов гвардии в армию, имел надобность быть в 1-м департаменте Сената, но входил туда по черной лестнице, темной и узкой. На этой лестнице Боборыкин встретился с канцелярским чиновником, и когда последний, усиливаясь пройти вниз, не посторонился, Боборыкин толкнул его и при этом ударил два раза хлыстиком. Это случилось во время собрания Сената, и происшествие немедленно сделалось известным. Экзекутор не мог не довести о нем до сведения генерал-прокурора. Последний был также в необходимости донести о том императрице.

Во внимание к важности места Екатерина, признавая поступок Боборыкина дерзким, оскорбительным для Сената, написала на докладе следующую резолюцию:

«Боборыкина надлежало за это отдать головою Сенату, но вместо того повелеваю выдержать его при Сенате под арестом две недели и потом отправить к отцу, чтоб наставил его в правилах доброй нравственности».

Однажды в Сенате старик Разумовский отказался подписать решение, которое считал несправедливым.

— Государыня желает, чтоб дело было решено таким образом. — объявили ему сенаторы.

— Когда так, — не смею ослушаться. — сказал Разумовский, взял бумагу, перевернул ее верхом вниз, и подписал свое имя…

Поступок этот был, разумеется, немедленно доведен до сведения Императрицы, которая потребовала от графа Кириллы Григорьевича объяснений.

— Я исполнил вашу волю, — отвечал он, — но так как дело, по моему мнению, неправое и товарищи мои покривили совестью, то я почел нужным криво подписать свое имя.

Государыня пересмотрела дело, отменила решение сенаторов и сказала Разумовскому:

— Вы мне настоящий друг, ибо не допустили меня совершить несправедливость.

Один сенатский регистратор, по рассеянности, изорвал вместе с другими ненужными бумагами указ, подписанный императрицей. Заметив свою ошибку, он пришел в ужас и в отчаянии решился на довольно смелый поступок: он отправился в Царское Село, где находилась тогда Екатерина, забрался в дворцовый сад и, засев в кустах, с замиранием сердца ожидал появления Великой. Прошло несколько томительных часов, пока громкий лай двух левреток возвестил несчастному чиновнику приближение Екатерины. Регистратор вышел из своей засады на дорожку и стал на колени.

— Что ты за человек? — спросила его Екатерина.

— Я погибший, государыня. — отвечал он, — и только вы одни можете спасти меня.

— В чем же состоит твое дело?

Регистратор подал ей разорванные куски указа и откровенно сознался в своей рассеянности и неосторожности.

— Ступай домой, — сказала императрица, — а завтра на этом месте и в этот же самый час ожидай меня.

На другой день, встретив чиновника, Екатерина подала ему новый, подписанный ею указ и промолвила:

— Возьми, вот тебе другой указ, беда твоя миновалась, отправляйся скорее в типографию, да смотри, никому не сказывай об этом происшествии, иначе тебе достанется от обер-прокурора.

Она считала себя писательницей. С годами всё чаще предпочитала вращаться в мире собственных фантазий. Редко расставалась с пером — слагала и стихи, и трагедии, и исторические очерки, не говоря уж об указах. И острила, как могла. Немка на русском троне не любила быстрой езды. И, когда просила кучеров умерить пыл, говаривала так: «Скоро ездят от долгов, чтобы кредиторы не остановили, а мои финансы, благодарю Бога, хороши». Реплика вполне театральная.

Однажды Екатерина написала комедию «За мухой, с обухом». В героях этого водевиля — Постреловой и Дурындине — все узнали Екатерину Дашкову и Алексея Нарышкина. Незадолго до этого они поссорились из-за свиньи, забредшей в чужой огород — совсем по-гоголевски, хотя и задолго до Гоголя. С особенным пылом императрица смеялась над хвастливыми рассказами Дашковой о том, как её принимали в Европах.

Дашкова в очередной раз обиделась на бывшую подругу, но суть не в этом. Главное, что Екатерина — «великая жена» — в пору войн, реформ и бунтов не жалела времени на сочинение комедий, весёлых безделиц. Таков был её образ жизни, порождавший «шумный рой» театральных комедий, даже по названиям которых ясно, что чувство юмора в них ночевало со всеми удобствами: «Именины госпожи Ворчалкиной», «За вздор пошлины не платят», «Сказка о горе-богатыре Косометовиче». Некоторые из этих пьес она целиком написала самостоятельно, к другим приложила руку в соавторстве с друзьями. В комедии «Обманщик» под шутовским именем Калифлакжерстона Екатерина вывела графа Калиостро, знаменитого волшебника-гастролёра которому повелела убираться из России… Чувство юмора помешало ей поверить в «эликсир бессмертия» и прочие чудеса от Жозефа Бальзамо!

Она любила и умела вести долгие беседы в режиме самоиронии. Это ещё один необходимый штрих к портрету императрицы. Все её замечания о собственном характере не лишены двойного дна. И для Елизаветы Петровны, и для Анны Иоанновны эта интонация оставалась недоступной. Так, Екатерина посмеивалась над своей боевитостью: «Если бы я была мужчиной, то была бы убита, не дослужась и до капитанского чина». Это не признание, не декларация, а именно ироническая самоаттестация, которую не следует понимать напрямки.

Однажды она прогуливалась по набережной с неизменной Марьей Саввичной Перекусихиной — главной фрейлиной и подругой императрицы. И попался им некий молодой вертопрах. Поглядел на дам свысока и прошёл мимо, даже не обнажив головы. Неслыханная дерзость! Но это, если не считать, что прогуливались они инкогнито. Впрочем, правило хорошего тона он нарушил в любом случае. «Он вас не узнал!», — попыталась смягчить ситуацию Перекусихина. «Конечно, не узнал. Но мы с тобой одеты порядочно. Он должен бы иметь к таким дамам уважение», — ответил Екатерина с обидой, но потом рассмеялась: «А просто устарели мы с тобой. Были бы помоложе — уж он бы нам поклонился».

Когда губернатор N.N. попался на краже казённых денег — императрица пожаловала ему подарок. Исполинских размеров кошелёк. Такой подарок — страшнее любой выволочки. Иносказательный упрёк, достойный пера сатирика.

В эпоху Екатерины в некоторые торжественные дни безденежно давались спектакли для увеселения всех сословий. Разве только «чернь» — по нравам того надменного времени — на такие спектакли не допускалась.

На одном из таких представлений в театре, в открытой и несколько выдававшейся вперед ложе, присутствовала Императрица. В продолжение пьесы на руку ее, которая лежала на перилах ложи, упал плевок. Она спокойно отерла его платком. Сидевший сзади нее обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин выбежал разыскивать виновного и поднял тревогу в ложах, бывших над императорскою ложею. По возвращении его Императрица спросила:

— О чем это хлопотал ты, Лев Александрович?

— Да как же, матушка-Государыня… такая неслыханная дерзость.

— Послушай, Лев Александрович. — сказала Екатерина. — если это сделано умышленно, то какое наказание тому, кто всенародно осмелился таким образом оскорбить меня, свою Императрицу?.. Если же неумышленно, а только по неосторожности, как я и полагаю, то виновный и теперь уже более пострадал, нежели заслуживает.

Остроумие помогало повелевать своенравными, честолюбивыми «орлами». Когда князь Николай Репнин, немало дел наворотивший в Речи Посполитой, доложил Екатерине, что князь Любомирский добивается польской короны, она ответила русской поговоркой, которую, верно, слыхала от Потёмкина: «Корове седло не пристало». Остроумие помогало выйти из щекотливого положения, приземлиться по-кошачьи на четыре лапы при падении. Для политика — качество неоценимое. И Россию она любила — научила себя любить её. Однажды Екатерина, будучи в Царском Селе, почувствовала себя нехорошо, приехал Роджерсон, ее любимый доктор, и нашел необходимым ей пустить кровь, что и сделано было тотчас.

В это самое время докладывают Государыне, что приехал из Петербурга граф Александр Андреевич Безбородко узнать о ее здоровье. Императрица приказала его принять. Лишь только граф Безбородко вошел, Императрица Екатерина, смеясь, ему сказала:

— Теперь все пойдет лучше: последнюю кровь немецкую выпустила.

С самим Безбородко однажды случился классический курьез. Однажды императрица поручила ему написать и представить ей назавтра указ, довольно важный и требовавший глубоких соображений. Срок был короток, обстоятельства не терпели отлагательств, но Безбородко, занятый, вероятно, другими спешными делами, забыл приказание и явился к ней на следующий день, не исполнив поручения.

— Готов ли указ? — тут же спросила его Екатерина.

Безбородко спохватился и, нисколько не смешавшись, вынул из портфеля лист бумаги и стал читать то, что ему было велено. За каждым параграфом Екатерина одобряла написанное и, совершенно довольная, потребовала мнимый указ для подписания.

Безбородко, не ожидавший такой скорой развязки и рассчитывавший на некоторые замечания, дополнения и изменения в частях, которые дали бы ему возможность обратить импровизацию в действительность, замялся и медлил.

Императрица повторила свое требование. Чрезвычайно смущенный Безбородко подал ей, наконец, лист белой бумаги. Екатерина с изумлением посмотрела на докладчика и вместо ожидаемого гнева выразила свое удивление к его необыкновенным способностям. С тех пор его репутация в её глазах только возросла. Царица века просвещения жила по логике парадокса!

Так повелось, что всех вояк екатерининского времени мы называем орлами. В память о братьях Орловых, приведших императрицу к власти… А побед в те времена было много, и воевала Россия беспрестанно.

Трудно не вспомнить и один из самых известных комических сюжетов, связанных с Екатериной. Адмирал Василий Чичагов прошёл не только огонь, воду и медные трубы, но и полярные льды. А его победы над шведской эскадрой при Эланде, Ревеле и Выборге определили исход войны, в результате которой Стокгольм окончательно отказался от притязаний на русские завоевания в Прибалтике. Екатерина знала, что старый моряк не привык гарцевать в светском обществе, но пригласила его на утреннюю аудиенцию. Начал он робко, а потом вошёл во вкус, принялся жестикулировать, повышать голос. И, наконец, когда речь пошла об окончательном разгроме шведского флота, перешёл на непечатные загибы. Сказанул — и тут же осекся, опасливо поглядывая на императрицу. А она ответствовала невозмутимо: «Продолжайте, Василий Яковлевич, я ваших морских терминов не разумею…». Получилось и тактично, и едко. Возможно, именно из-за этой легендарной беседы Чичагова включили в узкий круг «екатерининских орлов», окруживших её пьедестал в композиции памятника, что и ныне стоит возле Александринского театра.

В другой раз, в день Св. Георгия Победоносца, когда при дворе принимали и угощали всех георгиевских кавалеров, находящихся в столице, императрица, разумеется, присутствовала за обеденным столом. Кавалеры сидели не по чинам, а по старшинству получения ордена. Екатерина беседовала с героями, ей лично известными, о сражениях и победах, прославивших их имена и Отечество, вспоминая и рассказывая малейшие подробности каждого дела. Недалеко от нее сидел контр-адмирал NN, украшенный орденом 3-го класса, истый моряк и по наружности, и по всем своим приемам, совершенно чуждый придворных тонкостей и вежливостей. Он уже, по своему обычаю, осушил несколько рюмок доброго вина и несколько подогрел и без того неробкую и горячую свою душу. Императрица, желая почтить его своим вниманием, но не помня его подвигов, обратилась к нему с вопросом:

Адмирал Василий Чичагов

Эпоха Просвещения пронизана ностальгией по идеалам античности. Екатерина, оставаясь христианкой, не принимала апологии страдания. И намеревалась провести земную жизнь в трудах и наслаждениях. Она отдавала должное церковной жизни, усердно изучала православные традиции, без которых невозможно было стать настоящей русской царицей. Посещала монастыри, молилась перед чудотворными иконами. Но это не мешало ей (как и некоторым другим ключевым деятелям той эпохи) видеть красоту рационализма.

Она была земной женщиной, не любила обременительных «последних» мыслей и заботилась о душевном комфорте, который связывала, прежде всего, с ироническим восприятием реальности.

Не могла существовать без любовников, придумывая для себя на этот счет наивные оправдания.

Пушкин, рассуждая о Екатерине, почему-то впадал в несвойственное ему ханжество. Тут, скорее всего, не обошлось без семейных счётов. Но он прочувствовал, что даже для разговора о последних минутах Екатерины лучше всего подходит интонация добродушного юмора:

Старушка милая жила

Там есть ещё несколько комплиментов и обличений великой императрицы, но самые запоминающиеся строки — из смеховой культуры. Думаю, она сумела бы оценить лукавое обаяние этих строк. Так закончилась эпоха. Нелюбимый сын и нежеланный преемник комедий не сочинял, шутливых бесед не любил и самоиронией не отличался. Серьёзный настрой не помог ему надолго удержаться у власти.

Анекдоты о Екатерине — это, как правило, осторожный и почтительный светский юмор. Юмор, идеализирующий императрицу. Там нет места двусмысленным намекам и вмешательствам в запутанную личную жизнь Северной Семирамиды. Это рассказы о курьёзных случаях, высвечивающих добродушие императрицы, ее умение прощать, ее мягкую иронию. Сохранились в этих историях и важные черточки характера и быта самодержицы.

…Престарелый камердинер Императрицы Елисаветы Петровны и в царствование Екатерины продолжал свою службу, которая состояла в том, что ему несколько раз в год позволено было поутру подавать Императрице кофей. Однажды граф Воронцов явился к императрице с докладом в ту минуту, когда ей, по обыкновению, подавали кофей. Он увидел 80-летняго старца, едва движущегося на ногах, который принес на серебряном подносе кофейный прибор и после церемониальных поклонов того времени поставил его на стол пред Государыней и стал почтительно в отдалении на свое место. По окончании этого завтрака, он поклонился Императрице, приблизился к ней и протянул свои руки, сложенные одна на другую. Императрица положила на них свою руку, которую он благоговейно поцеловал, сделал снова церемониальный поклон, взял дрожащими руками поднос и, счастливый в душе своей, удалился. Нетерпеливый докладчик изъявил Государыне свое удивление, что неужели нельзя заменить престарелого человека молодым и не беспокоить его почтенную старость.

— Вы ошибаетесь. — сказала Екатерина, — это не беспокойство для него, а счастие, я это наверное знаю. Уважая его усердие, я не скучаю его медленностию. Я не хочу ускорить его смерть, лишив его удовольствия мне служить.

…После побед в первой русско-турецкой войне двор прибыл в Москву — чтобы отметить заключение выгодного для России мирного договора в Белокаменной. Кабинет императрицы помещен был возле парадных комнат на большую улицу и был очень холоден. Несмотря на сие она всегда очень продолжительно занималась делами и однажды заметила, что секретари ее, Григорий Николаевич Теплов и Сергей Матвеевич Кузьмин, очень прозябли, и приказала подать им кофе, какой всегда сама употребляла — крайне крепкий. Когда помянутые секретари по чашке оного выпили, то от непривычки почувствовали сильный жар, биение сердца и дрожание в руках и ногах, отчею приведены были в робость, а императрица, расхохотавшись, сказала: «Теперь я знаю средство согревать вас от стужи».

…Екатерина подарила одной из придворных дам, госпоже Верр, десять тысяч рублей на покупку дома. Покупая дом. Верр совершила купчую крепость на общее имя со своим мужем. Когда последний умер, наследники его отыскивали себе (за выделом указной части) половину дома, и Сенат утвердил их право. Императрица, основываясь на том, что деньги были подарены жене, нашла это решение несправедливым и поручила генерал-рекетмейстеру Маслову рассмотреть дело.

Через несколько времени Маслов доложил Государыне, что сенатское постановление правильно и сообразно с уставами.

— Так те уставы глупы и смешны, — сказала она.

— Ваше Величество имеете власть их переменить, — возразил Маслов, — но до тех пор никто иначе не должен поступать.

— Напишите указ, чтоб весь дом принадлежал вдове, — отвечала Екатерина. — я этого хочу!

— Но, Государыня, этим нарушится правосудие и право собственности. — заметил Маслов.

— Прошу не рассуждать! — крикнула Императрица с гневом.

Маслов замолчал, собрал бумаги, поклонился и вышел.

На другой день, явившись с докладом, Маслов подал Императрице две бумаги, сказав:

— Вот. Ваше Величество, два указа по делу Верр: один согласный с вашей волей, а другой — с законами.

Екатерина молча взяла бумаги и положила их в стол, затем, выслушав и разрешив остальные доклады Маслова, ласково и милостиво поговорила с ним и отпустила домой.

В тот же вечер Сенат получил подписанным тот указ, который соответствовал представлению Маслова, а следовательно, и справедливости.

…Заслуженный солдат, выждав удобный случай, когда Императрица выходила из кареты, стал перед нею на колени с бумагою в руке. Бумага принята и прочитана. Это была тайная жалоба целого полка, стоявшего в Малороссии, на полкового командира, князя Г., в том, что он не выдает жалованья, отчего солдаты терпят крайнюю нужду, что они выбрали единодушно лучшего из своих товарищей, унтер-офицера, чтоб он довел их горе до матушки их, правосудной Государыни.

Императрица приказала президенту Военной коллегии, графу Захару Григорьевичу Чернышеву, тайно разведать, точно ли жалоба справедлива, и хорошо содержать присланного. Чернышев поместил его в своем доме и производил розыски.

Между тем родные князя Г., узнав о его беде, всячески умоляли графа Чернышева спасти его. Дело тянулось долго и, наконец, казалось как бы забытым. Через несколько месяцев граф Чернышев для того, чтобы солдат, живший в его доме, не напоминал о деле и не попался бы когда-нибудь на глаза Императрице, отправил его на службу в один из сибирских полков, да и сам перестал думать и забыл об этом деле.

Но не забыла Екатерина.

— Что же, граф. — спросила она однажды Чернышева. — собраны ли сведения по жалобе полка?

— Нет, Ваше Величество, еще не получено полных и верных.

— А присланный от полка?

— Живет, Государыня, у меня в доме во всем довольстве. Ему идет и вино, и пиво, обед посылаю ему с моего стола.

— Захар! — грозно сказала Императрица. — Ты лжешь! Ты обманываешь меня! Я знаю все. Слушай же, Захар, начальника полка сменить и предать суду, присланного немедленно возвратить в Петербург.

Полку было возвращено все законное, присланный унтер-офицер был пожалован в офицеры и возвратился в свой полк, благословляя имя государыни.

…Дмитрий Прокофьевич Трощинский, бывший правитель канцелярии графа Безбородко, расторопный, умный чиновник, но тогда еще бедный, во время болезни своего начальника удостаивался чести ходить с докладными бумагами к Императрице.

Екатерина, видя его способности и довольная постоянным его усердием к службе, однажды по окончании доклада сказала ему:

— Я довольна вашею службою и хотела бы сделать вам что-нибудь приятное, но чтобы мне не ошибиться в этом, скажите, пожалуйста, чего бы вы желали?

Обрадованный таким вниманием Монархини. Трощинский отвечал с некоторым смущением:

— Ваше величество, в Малороссии продается хутор, смежный с моим, мне хотелось бы его купить, да не на что, так если милость ваша будет…

— Очень рада, очень рада!.. А что за него просят?

— Шестнадцать тысяч, ваше величество.

Екатерина взяла лист белой бумаги, написала несколько строк, сложила и отдала ему. Восхищенный Трощинский пролепетал какую-то благодарность, поклонился и вышел. Но, вышедши, развернул бумагу и к величайшему изумлению своему прочитал: «Купить в Малороссии такой-то хутор в собственность г. Трощинского и присоединить к нему триста душ из казенных смежных крестьян». Пораженный такой нечаянностью и, так сказать, одурелый Трощинский без доклада толкнулся в двери к Екатерине.

— Ваше Величество, это чересчур много, мне неприличны такие награды, какими вы удостаиваете своих приближенных. Что скажут Орловы, Зубовы?..

— Мой друг, — с кротостью промолвила Екатерина, — их награждает женщина, а тебя — императрица.

Трощинский надолго запомнил этот урок — и во времена Александра I преумножил свое политическое влияние.

…Однажды граф Салтыков поднес Императрице список о производстве в генералы. Чтобы облегчить Императрице труд и обратить ее внимание, подчеркнул он красными чернилами имена тех, которых производство, по его мнению, должно было остановить. Государыня нашла подчеркнутым имя бригадира князя Павла Дмитриевича Цицианова.

— Это за что? — спросила она.

— Офицер его ударил. — отвечал Салтыков.

— Так что ж? Ты выйдешь от меня, из-за угла накинется на тебя собака, укусит, и я должна Салтыкова отставить? Князь Цицианов отличный, умный, храбрый офицер, им должно дорожить, он нам пригодится. Таких людей у нас немного!

И собственноручно отметила: «Производится в генерал-майоры».

Екатерина не ошиблась: князь Цицианов оправдал ее мнение — пригодился и прославился храбростью, которую отмечали все выдающиеся полководцы, имевшие с ним дело.

…День бракосочетания любимого внука императрицы, великого князя Александра Павловича, а именно 3 сентября 1793 года, ознаменовался многими монаршими милостями, в том числе и наградами чиновников по разным ведомствам. Между последними, судье киевского совестного суда, коллежскому советнику Полетике был пожалован орден Св. Владимира. Но в рескрипте о том вместо «коллежского» он наименован был «статским советником». Получив этот рескрипт, Полетика представил его в губернское правление и требовал объявить ему по установленному порядку этот чин. Не имея указа от Сената о пожаловании Полетики в статские советники, губернское правление затруднялось в исполнении его требования и вошло с представлением в Сенат, испрашивая его разрешения. Когда, наконец, обстоятельство это через генерал-прокурора представлено было на рассмотрение Императрицы с означением именно того, что Полетика наименован в рескрипте статским советником по ошибке. Императрица сказала: — Государи не ошибаются, и ошибки их должно принимать за истину.

И Полетика стал статским советником.

…Екатерина не терпела шутов, но держала около себя одну женщину, по имени Матрена Даниловна, которая жила во дворце на всем готовом, могла всегда входить к государыне, звала ее сестрицей и рассказывала о городских новостях и слухах. Слова ее нередко принимались к сведению. Однажды Матрена Даниловна, питая почему-то неудовольствие на обер-полицмейстера Рылеева, начала отзываться о нем дурно.

— Знаешь ли, сестрица. — говорила она императрице, — все им недовольны: уверяют, что он нечист на руку.

На другой день Екатерина, увидев Рылеева, сказала ему:

— Никита Иванович! Пошли-ка Матрене Даниловне что-нибудь из земных запасов твоих, право, сделай это, только не говори, что я присоветовала.

Рылеев не понимал, с каким намерением Императрица давала ему этот совет, однако же отправил к шутихе несколько свиных туш, индеек, гусей и т. п. Все это было принято весьма благосклонно.

Через несколько времени Императрица сама начала в присутствии Матрены Даниловны дурно отзываться о Рылееве и выразила намерение сменить его.

— Ах нет, сестрица, — отвечала Матрена Даниловна. — я перед ним виновата: ошиблась в нем, все твердят, что он человек добрый и бескорыстный.

— Да, да, — возразила императрица с улыбкой, — тебе нашептали это его гуси и утки. Помни, что я не люблю, чтобы при мне порочили людей без основания. Прошу вперед быть осторожнее.

Было у Екатерины любимое правило: «Живи и давай жить другим». Это немецкая поговорка, которую позже в одну из своих трагедий вставил Фридрих Шиллер.

…Некий Яков Филиппович Фрейгольд был сослуживцем и другом графа Румянцева, участвовал во многих сражениях, а позже имел место чиновника, которое в то время обогатило бы всякого, но по собственной честности не нажил ничего и вышел из службы чист и беден. Его представили к пенсиону.

Государыня отвечала, что он, конечно, сберег что-нибудь из своих экстраординарных доходов.

Ей доложили, что он формально ничего не имеет.

— Или он дурак. — отвечала она, — или честнейший человек и в обоих случаях имеет надобность в пособии.

И подписала указ.

…Екатерина обыкновенно вставала в 6 часов утра и, чтобы никого не беспокоить, зимою сама зажигала дрова в камине, потом садилась за письменный свой стол и занималась делами. Однажды, взглянув нечаянно в окно, выходившее на задний двор, она увидела старушку, которая гонялась за курицею и не могла поймать ее.

— Что это за старушка и что это за курица? — спросила она, призвав дежурного камердинера, и послала узнать об этом. Ей принесли обстоятельный ответ:

— Государыня, эта бедная старушка ходила к своему внуку, который служит поваренком на придворной кухне. Он дал ей эту курицу, которая выскочила у нее из кулечка.

— Да этак, глупенький, он измучил свою бабушку. Ну, если она так бедна, — давать ей из моей кухни всякий день по курице, но битой.

Старушка до конца своей жизни пользовалась этою милостью Екатерины.

Так, в трудах и забавах, состарилась и завершила свой путь и сама императрица.

Недруги записали императора Павла в безумцы — еще при жизни, а в особенности — после его гибели. В основном потому, что действовал Павел Петрович порывисто, часто и быстро менял политический курс, не скрывал своей вспыльчивости.

Безумный император Павел. Английская карикатура

Светская болтовня о взаимной нелюбви императрицы и ее сына стала добычей мемуаристов, писателей, историков. Это красивый миф в шекспировском духе. Но — именно миф, в котором домыслов гораздо больше, чем правды. Во-первых, Павел всегда оставался для Екатерины родным человеком, во-вторых, в большой политике Северная Минерва никогда не руководствовалась чувствами. Главная причина их конфликта состояла в том, что мать и сын считали друг друга никудышными политиками. Так что это политическая, а не семейная история. И началась она в день рождения сына Екатерины, которого по решению находившейся тогда на троне Елизаветы Петровны сразу же разлучили с матерью.

Мы почти не будем говорить о сложных политических обстоятельствах того времени. Хотя тут есть о чём поспорить и что вывалить на уши… Сегодня нас интересуют легенды и оттенки характера императора. А беспощадная историческая реальность будет проступать в этих рассказах как фрагменты осыпавшейся мозаики.

Судьба императора Павла Петровича печальна и таинственна, а в чем-то и трагикомична. Трудно сказать, кто первым назвал его русским Гамлетом, но это прозвание за ним закрепилось намертво. И, как мы увидим, подобно Гамлету, он любил инсценировки, бросающие в дрожь тех, кому Павел Петрович хотел отомстить. Хотя, пожалуй, он был наивнее и прямодушнее своего датского собрата, о котором к тому времени уже рассказал русской публике поэт и драматург Александр Сумароков.

Когда его отца, императора Петра III, отстранили от власти, Павлу еще не исполнилось шести лет. Подразумевалось, что, достигнув совершеннолетия, он станет императором. Но его мать оказалась настолько талантливым политиком, что всерьез воспринимать перспективу ее отрешения от власти никто не мог. Несколько раз в аристократических кругах возникали идеи сделать ставку на воцарение Павла — но императрица пресекала эти начинания легко и бескровно. Десятилетиями Павел жил в Гатчине, в воображаемом мире. Держал собственный двор, лелеял мечты, непохожие на устремления его нелюбимой матери. Не ладил с ее фаворитами, с екатерининскими орлами, а всесильного Потемкина просто ненавидел. Однажды — уже став императором — в беседе с Василием Поповым — бывшим правителем канцелярии князя Таврического — император принялся обвинять Потёмкина во всех смертных грехах и вопрошал: «Как нам теперь исправить то зло, которое он причинил России?». — «Отдайте туркам Крым и южный берег», — ответил Попов, прекрасно понимая, что такая дерзость будет стоить ему свободы. Но император сдержался. По-видимому, высоко оценил остроумие Попова!

Отвергая Потемкина, он поклонялся пруссакам, прежде всего — великому королю Фридриху II. Заводил в Гатчине прусские порядки, находил наслаждение в муштре. Хотя, в отличие от прусского кумира, никогда не чурался амурных забав.

Во время путешествия по Франции цесаревич познакомился с королем Людовиком XVI. Тот, сразу приметив грусть в глазах Павла, спросил его: «Есть ли в вашей свите люди, на которых вы могли бы вполне положиться?».

Павел ответил с горькой иронией:

— Да если бы возле меня находился пудель, который был бы ко мне искренне привязан — моя мать велела бы его немедленно бросить в Неву или в Сену, если бы дело было в Париже…

Бывали у «принца» и гости. Некоторых он принимал не без удовольствия. Генерал-аншеф Александр Суворов, явившись к Павлу, по своему обыкновению, начал проказничать и кривляться, но цесаревич остановил его и произнес не без печали: «Остановитесь, граф. Мы и без того понимаем друг друга». Суворов сменил тон и удивил хозяина своим тонким остроумием и образованностью. После серьезного разговора, выйдя из кабинета, Суворов побежал вприпрыжку и запел: «Принц восхитительный, деспот неумолимый». По-французски это звучит в рифму. Павел этого каламбура не оценил.

Считалось, что Павел Петрович вовсе не понимает юмора. И только генерал Николай Саблуков — один из доброжелателей самодержца — вспоминал: «Об императоре Павле принято обыкновенно говорить как о человеке, чуждом всяких любезных качеств, всегда мрачном, раздражительном и суровом. На деле же характер его вовсе был не таков. Остроумную шутку он понимал и ценил не хуже всякого другого, лишь бы только в ней не видно было недоброжелательства и злобы». Он действительно ценил юмор. Так, во время одного смотра гатчинский офицер Иван Каннабих опрометью помчался исполнять поручение Павла. Он скакал так быстро, что с него слетела шляпа. Павел крикнул ему, что он потерял шляпу, на что Каннабих ответил: «Но голова тут, ваше величество», продолжая скакать. Ответ понравился Павлу и он велел: «Пожаловать ему 1000 душ».

И всё-таки шутки он предпочитал мрачные. Придя к власти, первым делом Павел установил культ своего убиенного отца — Петра III. Разумеется, в пику только что скончавшейся матери. При жизни императора Петра III не успели короновать. Павел решил исправить эту ошибку истории, вскрыв гроб отца. Он детально разработал ритуал сокоронования праха Петра III и тела Екатерины II. Такого мрачного спектакля мир еще не видел. Утром в Александро-Невском монастыре Павел возложил корону на гроб Петра III. Потом его перезахоронили в Петропавловском соборе как императора. При этом — вот она, ирония Павла! — регалии несли участники убийства императора Петра III: граф Алексей Орлов-Чесменский, гофмаршал Фёдор Барятинский и генерал-аншеф Пётр Пассек. Павел любовался ужасом в их глазах… Даже бывалый вояка Орлов с трудом сдерживал слезы.

А Барятинский вскоре после похорон был отправлен в отставку и получил приказ оставить столицу, выехав на жительство в деревню. Опала! Когда его дочь попросила помиловать отца, император мстительно ответил: «У меня тоже был отец, сударыня!»

Когда он стал полноправным монархом — миловал и карал без разбора, подчас — по прихоти, а не по расчету, хотя не был глупцом. Это как раз тот случай, когда досужая молва надолго повлияла на восприятие государственного деятеля… На Павла ходили злые эпиграммы:

Не венценосец ты в Петровом славном граде, А деспот и капрал на плац-параде.

Кто это написал? Не столь уж важно. Приписывали великому Суворову.

С юных лет любимцем Павла был Иван Кутайсов, которого современники называли «турчонком». Генерал Репнин взял его в плен в сражении при Бендерах и подарил Екатерине. Но, возможно, он был грузином — и генерал Генрих фон Тотлебен спас его от турок и прислал в столицу… На это намекает фамилия — Кутайсов, скорее всего — от города Кутаиси. В любом случае, он слыл безродным выскочкой. Вместе с Павлом от путешествовал по Европе, в Париже научился куаферскому искусству и с тех пор регулярно стриг и брил своего патрона. Он оказался искусным царедворцем, поверенным во всех любовных делах Павла Петровича.

Став императором, Павел произвел своего любимца сначала в бароны, а потом и в графы. Он, к негодованию придворных, сделался обер-шталмейстером и кавалером ордена Св. Андрея Первозванного, а кроме того — одним из самых богатых людей империи. И всё-таки продолжал ежедневно брить государя! Павел не доверял себя другим цирюльникам. Когда Кутайсов попытался отбояриться от этой обязанности, мол, у него с годами руки стали дрожать — он предложил вместо себя некоего гвардейского офицера, который тоже недурно владел парикмахерским ремеслом. Но Павел, увидев замену, сделал страшные глаза и закричал: «Иван! Брей ты!».

Пришлось Кутайсову вернуться к своим прямым обязанностям.

Однажды граф нанес визит Суворову. Фельдмаршал выбежал навстречу к нему, кланялся в пояс и бегал по комнате, покрикивая:

— Куда мне посадить такого великого, такого знатного человека! Прошка! Стул, другой, третий, — и Суворов громоздил стулья один на другой, кланяясь и предлагая Кутайсову садиться выше.

— Туда, туда, батюшка, а уж свалишься — не моя вина!

Высокородные вельможи Кутайсова терпеть не могли. В ночь заговора, когда погиб император, Кутайсов чудом спасся. Ареста он не избежал, но, конечно, его не казнили. Он обосновался в подмосковном имении, жил богато, завел великолепный конный завод.

Если и были у него грехи перед империей — их искупил сын, 27-летний генерал-майор Александр Кутайсов, погибший за Отечества на Бородинском поле.

Горячий нрав императора нашел отражение в истории, которую пересказывали на разные лады — с добавлением фантастических подробностей. Как-то на параде Павел остался чрезвычайно недоволен воинской выучкой одного полка. Он перед строем громко отчитал командира и бросил в раздражении: «Полк ни на что не годен, в Сибирь бы его отправить».

Полковник решил проявить находчивость и громко скомандовал: «Полк, в Сибирь шагом марш!»

И бравые молодцы промаршировали мимо императора куда-то на восток. Конечно, в тот же день их вернули на место дислокации, а остроумная выходка полковника сгладила царский гнев. Между тем в пересказах эта история превратилась в известный сюжет о странных причудах оголтелого деспота.

Дескать, полк так и шагал в сторону Уральских гор, пока Павла Петровича не убили. И эти пересуды многие воспринимают как историческую истину! Их даже перенес на экран режиссер Всеволод Пудовкин в кинофильме «Суворов» (1940). Надо ли говорить, что это не последняя экранизация анекдотов о Павле?

Недруги представляли императора неотесанным самодуром, но анекдоты все же донесли до нас и другой образ Павла: оказывается, он ценил находчивость и юмор, был способен к самоиронии и репризе, как и подобает истинному сыну галантного века. При дворе посмеивались над его «нецарской» внешностью: невысокий рост, курносый профиль. Павел улыбался:

«Мои вельможи… О, эти господа весьма желали вести меня за нос, но, к несчастью для них, у меня его нет!»

Как-то раз император обратился к расторопному царедворцу графу Федору Ростопчину, своему любимцу: «Наступают праздники, надобно раздать награды. Начнем с Андреевского ордена. Как ты думаешь, кому следует его пожаловать?»

Ростопчин обратил внимание государя на графа Андрея Разумовского, российского посланника в Вене. Император удивился: всем известно, что Разумовский был любовником великой княгини Натальи Алексеевны, его первой супруги. Изобразив с помощью рук на собственной голове рога, Павел воскликнул:

«Разве ты не знаешь?» Ростопчин повторил этот жест и ответил немедленно: «Вот именно поэтому и нужно его наградить, чтобы лишних разговоров не было!». Павел расхохотался.

Однажды Павел в порыве гнева решил объявить войну Англии и приказал Ростопчину, который тогда ведал иностранными делами, немедленно подготовить соответствующий манифест. Как тот ни доказывал все невыгоды несвоевременной войны, император оставался непреклонен. Монарх велел принести на подпись манифест уже следующим утром. Наутро Ростопчин пришел с докладом к императору с полным портфелем бумаг и документов. Подписав несколько из них, Павел спросил:

— А где же манифест?

Ростопчин указал на свой портфель и вздохнул:

— Здесь.

Злополучный манифест он положил на самое дно массивного портфеля. Но вот дошла очередь и до последней бумаги. Ростопчин опять попытался уговорить императора, но тщетно. Павел I взялся за перо, чтобы подписать роковой документ. Подписывал, однако, очень медленно и будто между прочим спросил Ростопчина:

— А тебе очень не нравится эта бумага?

— Не могу и выразить, как не нравится.

— И что ты готов сделать, чтобы я ее уничтожил?

Ростопчин сообразил, что государь может переменить свое решение, и не сплоховал:

— А все, что будет угодно вашему величеству. Например, могу пропеть арию из итальянской оперы! — И Ростопчин назвал любимую арию императора — кстати, тонкого ценителя вокального искусства.

Павел I отложил перо в сторону:

— Ну тогда пой!

Ростопчин не слишком умело, но громко запел, и вскоре император уже подтягивал ему. Вот так и не состоялась война двух империй.

Многие анекдоты изображают Павла монархом с замашками тирана. Недаром молва приписала ему фразу: «В России велик тот, с кем я говорю, и только до тех пор, пока я с ним говорю». Грозное кредо, и сформулировано мастерски.

Его часто сравнивали аж с самим Калигулой. Но «злодейства» у него выходили совсем не кровавые. Скажем, сенатор и статс-секретарь императора Петр Обресков впал в немилость к царю во время поездки в Казань и старался не попадаться тому на глаза.

В праздничный день он, конечно, был обязан присутствовать во дворце, но попытался затеряться в толпе. Впрочем, лакей, разносивший кофе, заметил Обрескова и, зная об опале, выдал беднягу сенатора, предательски громко предложив ему угощение. Несчастный стал отказываться, но был замечен императором, который тут же поинтересовался:

— Отчего ты не хочешь кофия, Обресков?

Сенатор тихо ответил:

— Я потерял вкус, ваше величество.

Павел пребывал в добром расположении духа, ему понравился ответ сенатора, и он сказал:

— Возвращаю тебе его!

Так находчивый Обресков вновь обрел милость императора. Опала завершилась так же неожиданно, как и началась.

Уничтожая екатерининское наследие, он не только самодурствовал, но и бил по недостаткам. Павел стремился стать отцом для всех подданных, стремился вернуть крестьянам человеческое достоинство, уравнять их с другими царевыми слугами — и принялся бороться с дворянскими злоупотреблениями, чем и вызвал ненависть аристократов. Барщина была сокращена до трех дней в неделю. Особым указом воспрещалось продавать порознь крепостных одной и той же крестьянской семьи. Император задумывался о «прямой связи» между подданными (даже самыми обездоленными) и отцом-государем. На стене Зимнего дворца был установлен ящик для прошений на высочайшее имя — первый «интернет-блог» того времени. Он сам читал эти бесконечные жалобы — на жестокое обращение офицеров с солдатами, на чиновников, на соседа-жулика, на легкомысленных сыновей или жадных родителей. Разумеется, хватало и откровенно курьезных кляуз.

Император оказывал покровительство иезуитам, пострадавшим от Французской революции. А для Мальтийского ордена и вовсе стал отцом родным. К своему титулу он повелел прибавить слова «и Великий Магистр Ордена Святого Иоанна Иерусалимского».

Он надеялся, что рыцарский союз католиков и православных сможет оказать сопротивление революционно настроенным безбожникам. Во многом Россия вступила в войну с французами в Италии «за мальтийские интересы». Он и римскому папе предлагал переселиться в Россию — пока не погаснет в Европе революционный костер.

Внешняя политика Павла была непоследовательной, сказывался темперамент государя. Он готов был с яростью наброситься на Французскую революцию и ее гения — генерала Бонапарта. Спешно организовал переброску частей русской армии в Европу. Но не сумел хладнокровно защитить интересы России в переговорах с союзниками — австрийцами и англичанами. В результате оскорбленный царь разорвал коалиционные соглашения и готов был вместе с Бонапартом бить недавних «братьев». Начался авантюристический, но опасный для Британии поход русской армии в Индию. Англичане не пожелали мириться с такой политикой Павла.

Двор отнесся к гибели царя бессердечно, многие не скрывали ликования. И даже Гавриил Державин, десятилетиями поддерживавший почтительные отношения с почившим Павлом Петровичем, написал в оде «На восшествие на престол Александра I»:

Век новый! Царь младой, прекрасный

Никакой скорби по убитому человеку. Такова участь государственных людей во все времена: вчерашний царь — уже не самодержец. А ведь Державин, женатый первым счастливым браком на дочери кормилицы «русского Гамлета», многим был обязан Павлу. Вдовствующая императрица Мария Федоровна возмутилась, прочитав эти стихи, но не сумела добиться опалы Державина. А новый государь прислал поэту перстень в пять тысяч рублей, но решил воздержаться от публикации этой двусмысленной оды.

Вот уж про кого рассказывали немало смешных и язвительных былей и небылиц! Ведь его ненавидели, как назло, самые остроумные люди империи — офицеры, аристократы… Над ним и при жизни втихомолку посмеивались, а уж после смерти кто только не приложил руку к созданию мифа о безумце на престоле. Хотя во многих анекдотах (а они нередко выходили из мемуаров, достаточно достоверных) чувствуется и самоирония монарха. Нет, это вовсе не прямолинейный солдафон.

…Одного камердинера Павел однажды прижал к стене, требуя, чтоб он признался, что виноват. Чем чаще этот человек повторял: «В чем?», тем яростнее становился император, пока наконец тот не вскричал:

— Ну да, виноват!

Тогда Павел мгновенно выпустил его и, улыбаясь, сказал:

— Дурак, разве ты не мог сказать это тотчас же.

…После запрещения Павлом всем служащим чиновникам и офицерам ходить в штатской одежде, а не в форменных мундирах многие из них нашли лазейку и велели своим слугам или солдатам-ординарцам носить за ними, одетыми в мундир и шинель, шубы и шпаги. Однажды Павел встретил на улице такого щеголя, за которым солдат нес шубу и шпагу. Павел остановил и офицера, и солдата и сказал: — Раз ему трудно носить шпагу, надень ее на себя, а ему отдай свой штык с портупеей. Одним махом император сделал солдата прапорщиком, а прапорщика — солдатом.

А этот исторический анекдот, благодаря писателю Юрию Тынянову, стал едва не самой популярной историей павловского времени:

Однажды некий писарь, сочиняя очередной приказ о производстве обер-офицеров из младших чинов в старшие, выводя слова: «Прапорщики ж такие-то в подпоручики», перенес на другую строку «Киж», да еще и начал строку с большой, прописной буквы. Император Павел, подписывая приказ, принял «Киж» за фамилию и великодушно начертал: «Подпоручика Киж в поручики». Редкая фамилия запомнилась Павлу. На следующий день, подписывая другой приказ, император произвел мифическую персону в капитаны, а на третий день — и в первый штаб-офицерский чин. Несуществовавший в природе Киж стал штабс-капитаном. На этом император не остановился — по крайней мере, в фольклоре. Через несколько дней Павел произвел Кижа в полковники и велел вызвать к себе. Высшее военное начальство переполошилось, предполагая, что император хочет произвести Кижа в генералы, но отыскать такого офицера нигде не смогли и, наконец, докопались до сути дела — канцелярской описки. Однако, опасаясь гнева императора, донесли Павлу, что полковник Киж умер. «Жаль, — сказал Павел, — он был хороший офицер».

…Встретился государю кто-то из самых простых и на вопрос: «Как вас зовут?» — отвечал: — Евграф такой-то. А государь недослышал и переспросил: — Граф такой-то? — Евграф такой-то, — повторил спрашиваемый. — Царское слово свято! — сказал государь, — поздравляю вас графом. И пошел с тех пор граф Евграф щеголять.

Кстати, это историю любил Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.

…Было дело, на посту у адмиралтейства стоял пьяный офицер. Император Павел Первый приказал арестовать офицера. — Согласно уставу, прежде чем арестовать, вы должны сменить меня с поста, — ответил офицер. — Он пьяный лучше нас трезвых свое дело знает, — сказал император. И офицер был повышен в чине.

…Конечно, главная слава недолгой павловской эпохи — это Суворов, его победы в Италии и Швейцарии. Они с полководцем далеко не всегда находили общий язык, хотя оба были эксцентриками хоть куда. В истории остались колкости Суворова, не принимавшего опруссачивание русской армии, ярым сторонником которого был Мальтийского ордена… «Пудра не пушка, букли не порох, коса не тесак, я — не немец, а природный русак». Но…

После Альпийского похода Суворова Павел решил выбить специальную медаль, на которой бы отражалось и участие австрийцев, которые лишь мешали общему делу. Суворов, к которому Павел обратился с просьбой предложить вариант текста, дал такой совет — медаль сделать одинаковой и для русских, и для австрийцев. Но на «русской» стороне выбить «С нами Бог», а на «австрийской» — «Бог с ними». Эта шутка полководца императору пришлась по душе. И это уже не издевка над Павлом, а скорее реприза о его остроумии!

…Изгоняя роскошь и желая приучить подданных своих к умеренности, император Павел назначил число кушаньев по сословиям, а у служащих — по чинам. Майору определено было иметь за столом три кушанья. Яков Петрович Кульнев, впоследствии генерал, истинный ученик Суворова и герой войны 1812 года, служил тогда майором в Сумском гусарском полку и не имел почти никакого состояния. Павел, увидев его, спросил:

— Господин майор, сколько у вас за обедом подают кушаньев?

— Три, Ваше Императорское Величество.

— А позвольте узнать, господин майор, какие?

— Курица плашмя, курица ребром и курица боком, — отвечал находчивый Кульнев.

…А в этой истории остроумие императора проявилось во всей красе. Одна богатая купчиха московская поднесла императору Павлу подушку, шитую по канве с изображением овцы, и к ней приложила следующие стихи:

Император рассмеялся и не замедлил ответить ей в стихах. Русскую рифму он чувствовал остро:

Случилось ли это в действительности? Бог весть. Но каламбур отменный, достойный царского величества.

О заговоре высокородных вельмож и об убийстве монарха, разумеется, официально не сообщалось. Официальной версией смерти императора был апоплексический удар. Это была последняя — и самая мрачная — шутка императора. В повеселевшем свете сразу же начали шутить, что «Павел I умер от апоплексического удара табакеркой в висок».

А других шуток, связанных с убийством Павла Петровича, мы приводить не будем. Не смешные они. Хотя остряков, ненавидевших императора, это не останавливала.

«Сфинкс, не разгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь», — говорил язвительный князь Пётр Вяземский об Александре.

Александр I, шарж

«Дней Александровых прекрасное начало» было прекрасным далеко не для всех. Например, Гаврила Державин — наш генерал-прокурор и первый министр юстиции — беспрестанно спорил с «молодыми друзьями императора», да и с самим Александром Павловичем.

Всё быстро завершилось предложением об отставке. Державин не ушел без объяснений. Александр I, по воспоминаниям Гаврилы Романовича, «ничего не мог сказать к обвинению его, как только: «Ты очень ревностно служишь». — «А как так, государь, — отвечал Державин, — то я иначе служить не могу. Простите». — «Оставайся в Совете и Сенате». — «Мне нечего там делать». — «Но подайте же просьбу, — подтвердил государь, — о увольнении вас от должности юстиц-министра». — «Исполню повеление»».

Вспоминая императора Александра Павловича, самое время определить законы жанра. Ведь то было классическое время светского и литературного остроумия. Анекдот XIX века — вовсе не то, к чему мы привыкли с века прошлого. Это история забавная, смешная, курьезная или просто любопытная, однако преподнесенная в ироническом ключе. Но главное, перед нами не придуманный сюжет, а пересказанная быль… В современных политических анекдотах гораздо больше сатиры, к тому же их, как правило, сочиняют для общей потехи, не слишком задумываясь об историческом правдоподобии. А в старину, в онегинские времена, анекдот — это непременно чье-то свидетельство, воспоминание, хотя подчас и изменившееся в пересказах. То есть остроумные пересуды с опорой на чьи-либо мемуары или просто устойчивые слухи. Мода на остроумие сочеталась с модой на сентиментализм, на душевные страдания — впрочем, легкие, как сентябрьский ветер. «Тогда находили удовольствие в том, чтобы плакать, и когда плакали, то были веселы», — заметил один журналист пушкинского времени.

Что может быть сладостнее в застолье, в досужей болтовне, чем занятные рассказы об известных людях и событиях?

Знатоком и ценителем таких анекдотов был Александр Пушкин, который усердно вел записи под названием Table-talk — исторические анекдоты для застольных бесед. А его герой Евгений Онегин…

В дни Венского конгресса Евгению Онегину было 20 лет. Самое время для острословий! Несомненно, он слышал те случаи и пересуды, о которых мы поведем речь. Вот мы и смотрим на политические события дней Александровых глазами светского повесы, внимательного к острым нюансам.

Анекдоты часто попадали в оборот из мемуаров. Так, многие анекдотические сюжеты о Венском конгрессе и дипломатии Александра I мы знаем из воспоминаний французского дипломата Огюста де Шуазель-Гуфье. Но в мемуары те же самые истории то и дело попадали из пересудов — и тут уж поди определи, что было раньше — яйцо или курица.

Победа над Бонапартием и Венский конгресс в известном смысле стали реваншем аристократии над честолюбивым третьим сословием. Это отражалось и на стиле поведения победителей, и на модном остроумии того времени. У революционеров и бонапартистов — ярость, целеустремленность, громкая риторика, романтический образ бури и натиска. У реставраторов монархии — непринужденность, изящество, налет изысканного меланхолического сентиментализма.

Российский император Александр I являлся воплощением такого аристократизма. Галантность для него была важнее грозного величия. Потому и не посвящал ему Бетховен тревожных аккордов. Недаром в 1814-м самым популярным в Европе анекдотом был такой.

Прогуливаясь по Парижу, русский царь прошелся и по Вандомской площади. А там, на длиннющей колонне, все еще стояла статуя Наполеона. Победитель не повелел свергнуть ее, а только бросил мимоходом: «Если б я забрался так высоко, то боялся бы, чтоб у меня не закружилась голова…» А когда французские роялисты вознамерились разгромить колонну — остановил их. И снова — без напора, всего лишь несколькими изящными фразами: «Беру эту колонну под свое покровительство! А статую заменим на изображение Мира». Когда французы предложили Александру присвоить его имя Аустерлицкому мосту, он уклонился от подобного реванша: «Не трудитесь. Довольно и того, чтобы все знали, что я проехал по нему со своей армией». Правы французы: стиль — это человек.

Александр I и Наполеон. Французская карикатура

В таком победном ореоле «Агамемнон среди монархов» прибыл на конгресс. Немало забавных историй сохранилось о том, как Александр инкогнито путешествовал по Европе, разгуливал по австрийской столице в дни конгресса. Тогда в Вене жили и сестры императора. Они устраивали балы и приемы, на которых Александр Павлович забывал про этикет, держался свободно, постоянно изобретая эффектные шутки.

Однажды русский царь вышел к гостям в платье и бриллиантах великой княгини Екатерины Павловны. Все поразились удивительному семейному сходству. И разумеется, хохотали до упаду.

Почти 80-летний принц Шарль де Линь так прокомментировал нравы венских переговорщиков: «Умеют развлекаться! Им недостает только церемониального шествия, которым сопровождают погребение имперского фельдмаршала. Что ж, я, пожалуй, устрою им такую потеху». И действительно, он умер до окончания конгресса. Предсмертное пророчество называли последней шуткой де Линя.

Не менее популярна была и такая острота об участниках конгресса: «Датский король пьет за всех, вюртембергский — ест за всех, прусский — думает за всех, баварский — говорит за всех, русский император любит за всех, а австрийский — за всех расплачивается!»

Веселые нравы царили и внутри русской делегации. В Австрии при императоре находился князь Павел Петрович Лопухин. Про него говорили: «Столь же глуп, сколь красив».

Однажды Александр послал его с деликатным поручением. Вернувшись, Лопухин все переврал, а потом острословы пересказывали вывод императора: «Что же, и я дурак, что вас послал».

Участвовал в работе конгресса и Дмитрий Львович Нарышкин — вот уж поистине гроссмейстер анекдотического ордена!

Шутник, озорник, циник, не боявшийся насмешек. Уж он-то, знаток парадоксов, хорошо понимал, что осмеяние нередко помогает карьере. 50-летний Нарышкин был значительно старше своей красавицы жены и дальновидно смирился с двойственным положением при дворе и при супруге. Петербург не знал более образцового рогоносца! Мария Антоновна Нарышкина, урожденная княжна Святополк-Четвертинская, была и любовницей, и близким другом императора.

Все дети Марии Антоновны, в том числе рожденные от Александра I, носили фамилию Нарышкина.

Однажды в Вене, на заседании конгресса, император спросил своего любимца о здоровье детей, а тот, не моргнув глазом, осведомился: «О каких детях, ваше величество, справляетесь? О моих или о ваших?» Так в австрийской столице родился ставший самым известным русский анекдот 1815 года.

Рассказывали, что в те же дни император прислал Дмитрию Львовичу книгу, в которую вплетены были 100 тыс. рублей ассигнациями. Нарышкин поручил передать Александру глубочайшую признательность и просил отметить, что «сочинение очень интересное и желательно получить продолжение». Государь не мог оставить столь остроумный ответ без награды и вторично прислал Нарышкину книгу с вплетенными в нее 100 тыс., но приказал фельдъегерю добавить, что «издание закончено».

Не менее легендарной личностью был брат знаменитого рогоносца, обер-камергер Александр Львович Нарышкин. Наследник огромного состояния, он всегда ходил в долгах как в шелках… Жил с размахом, любил роскошь, славился щедростью — как тут не появляться долгам? Широкую известность получила история о нем, допускающая некоторую вольность в изложении фактов. После взятия Парижа Александр I пожаловал своему тезке Нарышкину звезду ордена Святого Александра Невского с бриллиантами. Звезда оценивалась тогда примерно в 30 тыс. рублей, и Александр Львович поспешил заложить ее в ломбард, чтобы расплатиться с долгами. А тут, как на беду, был назначен прием, на котором обер-камергер Нарышкин просто обязан был присутствовать при всех регалиях.

Что делать? Деньги уже истрачены, и достать их, чтобы выкупить знак ордена, совершенно негде. Тогда Нарышкин обратился к камердинеру императора и каким-то чудом сумел растопить его сердце, чтобы тот дал ему на время праздника звезду императора. Камердинер выдал Нарышкину новую звезду с бриллиантами, которая стоила уже 60 тыс. рублей, но с клятвенным обещанием немедленного ее возврата сразу же после окончания приема.

Беззаботный обер-камергер явился во дворец при новой звезде, на которой сразу же остановил свое внимание государь. Александр тотчас приметил четыре очень крупных бриллианта, которые поразительно напомнили ему его собственную новенькую звезду. Император отозвал Нарышкина в сторону: «Вот странность, мой друг, вы носите звезду точь-в-точь такую, какую я недавно получил от моего ювелира». Нарышкин смутился, пролепетал нечто бессвязное и тем самым усилил подозрения Александра, который продолжал: «Не знаю, ошибаюсь ли я, но скажу вам прямо: полагаю, что это именно моя звезда. Сходство просто поразительное!»

Нарышкин сконфузился и поведал царю о своей проделке. Он был согласен на любую кару, но просил помиловать добросердечного камердинера. Александр тут же смягчился и милостиво ответил обер-камергеру: «Успокойтесь. Поступок ваш не настолько важен, чтобы я не умел его простить. Однако мне самому негоже уже носить этот орден. Право, остается подарить его вам — с условием, чтобы я вперед не подвергался подобным заимствованиям моих вещей». Вознагражденная находчивость — разве это не материал для анекдота?

Но самым популярным объектом политических анекдотов был другой участник Венского конгресса — Шарль Морис де Талейран-Перигор. Он стал символом вельможной изворотливости и цинизма. «Вовремя предать — значит предвидеть!» — это крылатое изречение Талейрана в Советском Союзе нередко повторяли, не указывая автора. Ведь его произнес один из героев завоевавшей любовь зрителей кинокомедии «Гараж»…

Когда в Париже после реставрации Бурбонов собрали палату депутатов, это было жалкое зрелище. Бонапартистов удалили, и оказалось, что судьбу страны решают лучшие из худших… Кто-то воскликнул: «Разве может такой сброд спасти Францию?» Талейран на это заметил: «Кто знает? Ведь спасли же гуси однажды Рим…»

Талейран на Венском конгрессе

А теперь имеет смысл вернуться назад — во времена главного, решающего противостояния, в котором принял участие Александр Павлович.

Николай Лесков в «Левше» приметил, что царь Александр (в отличие от младшего брата) не слишком верил в русских людей. Ни одного из нашенских главнокомандующих он не воспринимал всерьёз — ни Каменского, ни Кутузова. Они казались ему отжившими староверами. Другое дело — Моро, Веллингтон, Бернадот. Им он готов был доверить спасение России от Наполеона, а с Кутузовым уживался вынужденно. Россия открылась ему только через несколько лет после Отечественной войны, по мере погружения в православие.

В 1808 году он писал своей сестре Екатерине Павловне, с которой всегда бывал откровеннее, чем с другими: «Бонапарт воображает, что я не что иное, как дурак. Смеется тот, кто смеется последний»… Их противостояние не могло завершиться перемирием или примирением. «Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать» — он всегда держал в уме эту максиму. Даже, когда считался союзником Франции.

Казалось, сломить Наполеона невозможно. Но в 1812 году Россия поднялась, продолжали в 1813 — и к весне следующего года поставила «безбожных французишек» на колени.

Фаворит императора Алексей Андреевич Аракчеев недолюбливал Ермолова. После сражения под Лютценом Аракчеев наклеветал императору Александру, будто артиллерия плохо действовала в этом сражении по вине Ермолова. Император призвал к себе Ермолова, в то время начальствующего артиллерией, и спросил, почему бездействовала артиллерия. — Орудия точно бездействовали, ваше величество, — отвечал Ермолов, — не было лошадей. — Вы бы потребовали лошадей у начальствующего кавалерией графа Аракчеева. — Я несколько раз, государь, относился к нему, но ответа никогда не было. Тогда император призвал Аракчеева и спросил, почему артиллерии не предоставлены лошади. — Прошу прощения, ваше величество, — ответил Аракчеев, — у меня самого в лошадях был недостаток. Тогда Ермолов сказал: — Вот видите, ваше величество, репутация честного человека иногда зависит от скотины.

Во время парадного въезда в Париж весной 1814 года император (между прочим, он въехал в столицу Франции на серой лошади, которую подарил ему в свое время Наполеон) перебросился несколькими фразами с одним из самых остроумных русских генералов — Алексеем Ермоловым.

«Ну что, Алексей Петрович, скажут теперь в Петербурге? — обратился он к Ермолову. — Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка».

Эту фразу запомнил не только Ермолов. Ее запомнила вся Россия. Вот вам и «властитель слабый и лукавый». Да он был не только спасителем Европы, но и великолепным реваншистом.

Так оно и было.

Летом 1812 года в Александра Павловича не верил почти никто. Ни союзники, ни умудренные политическим опытом екатерининские орлы. И Державин встречался в Платоном Зубовым — поохать о том, что всё пропало. Что молодые друзья императора — сплошь предатели. А о том, что Михаил Сперанский — французский шпион — Державин говорил давно. Правда, Сперанского император успел заблаговременно отставить. Они с грустью вспоминали о екатерининских временах… Но то — летом 1912-го. А через два года Державин уже воспевал императора — и вполне искренне:

Спесь мы Франции посбили,

Он — недавний оппонент императора — одним из первых прозвал его Благословенным.

Это была вершина славы императора: он взял Париж. И, главное, проявил себя там великодушным победителем. Когда разбушевавшиеся парижане хотели повалить Вандомскую колонну, на которой стояла большая статуя Бонапарта, Александр I с великодушной улыбкой сказал, а точнее — молвил: — Я не хотел бы её разрушать.

Два генерала, герои Отечественной войны 1812 года — Милорадович и Уваров, очень плохо знали французский язык, но в аристократическом обществе непременно старались говорить по-французски. Однажды за обедом у Александра I они сели по обе стороны русского генерала графа Александра Ланжерона, француза по происхождению, и все время перебрасывались фразами. После обеда Александр I спросил Ланжерона, о чем так горячо говорили Уваров и Милорадович. — Извините, государь, но я ничего не понял: они говорили по-французски.

Император Александр I любил путешествовать инкогнито. Однажды, проезжая большим селением, Александр Павлович остановился в одном из домов и попросил напиться. Старуха-хозяйка не признала самодержца, приняла его за обычного офицера и подала ему холодного кваса. Напившись, император спросил: видела ли она царя?

— Где ж мне, батюшка, видеть-то его? Говорят, скоро проезжать будет: народ-то, чай, валом валит, куда уж мне, старухе.

В это время в избу вошли сопровождающие и сообщили:

— Экипажи готовы, Ваше Величество!

Хозяйка тут же сдернула с головы чепец и во весь голос закричала: — Караул!

Император, естественно, удивился: — Что с тобой, старушка? Чего ты кричишь?

— Прости меня, грешную, батюшка! Нам велено, как завидим тебя, так кричать! — ответила перепуганная старушка.

Император боролся с азартными играми, разорявшими молодых русских дворян. Однажды Александр I встретил обер-егермейстера генерала Василия Левашова и спросил его: — Я слышал, ты играешь в азартные игры?

— Играю, государь.

— Да разве ты не читал указа моего против игроков?

— Читал, Ваше Величество! Но этот указ обнародован в предостережение «неопытных юношей», а самому младшему из играющих со мною 50 лет.

Однажды князь Платон Зубов попросил Александра исполнить одну просьбу, но при этом не объяснил, в чём она состоит.

Александр пообещал. Тогда Зубов подал ему заранее подготовленный указ о возврате на военную службу своего друга. Подвох состоял в том, что тот товарищ, в знаменитом суворовском итальянском походе во время одного сражения скрылся из своего полка. В чём была причина его исчезновения — не известно, но у Александра I тот офицер был на плохом счету. Но слово-то дано! И указ императору пришлось подписать. В тот же день царь попросил Зубова об ответной услуге. Тот с готовностью согласился. Просьба была такая: порвать только что подписанный указ.

Многие забавные истории об Александре I связаны с его привычкой путешествовать по России. Как сказано о нем:

Всю жизнь провёл в дорогеИ умер в Таганроге.

Во время пребывания своего в Брянске, в 1823 году, возвратясь с осмотра города, заметил у крыльца занимаемого им дома восьмидесятипятилетнего старика в отличном от других наряде. Государь тотчас же велел позвать его к себе.

— Откуда вы? — спросил он старика.

— Вашего императорского величества верноподданный, Черниговской губернии, Мглинского повета, житель Василий Брешков.

— Зачем вы сюда приехали?

— Нарочно приехал узреть священную особу вашего императорского величества, отдать должный мой поклон и сказать: «Ныне отпущаеши раба твоего Владыко».

— Очень хорошо. Но не имеете ли ко мне какого дела?

Брешков объяснил, что он с родственниками давно уже отыскивает потерянное предками их дворянство, что племянник его пытается хлопотать по этому делу в столице, но безуспешно.

— Я не забуду вас, — сказал государь, — пишите к своему племяннику, чтоб он явился ко мне, когда я вернусь в Петербург. Этот кафтан у вас верно очень древен?

— Ему сто тринадцать лет! Он пожалован предком вашего величества великим государем императором Петром Первым.

— По какому случаю?

— При взятии Юнгергофской крепости под Ригою.

— Какое тяжелое и крепкое сукно! И сколько лет! — Сказал государь, пощупав полу кафтана. Затем, положив обе руки на плечи старика, прибавил: — Оставайтесь покойны и, если будете иметь какую нужду, пишите ко мне прямо: государю императору Александру I в собственные руки. Я вас не забуду.

И действительно, государь не забыл Брешкова и, по возвращении в Петербург, рассмотрел его дело и найдя его справедливым, решил в его пользу.

Путешествуя по Малороссии, Александр Павлович проезжал в полдень какое-то село и решил немного посидеть в волостном правлении. Там никого не было кроме дремлющего сторожа, но волостной голова узнал о том, что кто-то зашел в правление и тоже поспешил туда. В то время носились слухи о возможном проезде императора, и волостной голова решил узнать у заезжего офицера, не слышал ли тот чего о поездке императора.

В избе голова увидел какого-то офицера в запыленном сюртуке, решил, что это не слишком важная птица и стал чваниться, надуваясь от собственной важности и задирая нос:

«А какое дело пану требуется у нас?»

Фигура была очень потешная, и император улыбнулся в ответ:

«А ты кто такой, вероятно, десятский?»

Нос головы задрался чуть выше:

«Бери выше!»

Император продолжал, улыбаясь расспрашивать:

«Кто ж ты, сотский?»

Нос еще приподнялся:

«Бери выше!»

Император продолжал расспрашивать:

«Писарь?»

Нос поднялся чуть не к потолку:

«Бери выше!»

Император уже чуть не давился от смеху:

«Голова?»

Волостной голова милостиво кинул своим носом к правому плечу:

«А може буде и так».

Теперь с вершины своего великолепия голова решил поинтересоваться:

«А ты, пане, хто такой, поручик?»

Улыбаясь, царь ответил:

«Бери выше!»

Нос чуть опустился:

«Капитан?»

Император в ответ:

«Бери выше!»

Нос уже опустился, руки по швам:

«Полковник?»

Ответ спокоен, но страшен:

«Бери выше!»

Голова уже трусливо запинается:

«Янарал?»

Следует убийственный ответ:

«Бери выше!»

И только тут до волостного головы доходит, с кем он так беседовал. Он бросается в ноги императору и вопит отчаянным голосом:

«Батечко! Так оцеж-то ты наш белый, наш восточный царь! О, прости ж, твое царское величество меня, дурня старого!»

Однажды на маневрах Александр Павлович послал с поручением князя Павла Петровича Лопухина, который был столько же глуп, как красив. Вернувшись, тот всё переврал, а государь ему сказал:

«И я дурак, что вас послал».

Лёгкая самоирония всегда оставалась заметной чертой императора.

Адмирал Павел Васильевич Чичагов в 1807 году был назначен морским министром и стал членом Государственного совета. После нескольких заседаний он перестал ездить в Совет. Об этом донесли самому императору. Александр Павлович очень любил Чичагова, но всё же попросил его быть вперёд точнее в исполнении своих обязанностей.

После этого Чичагов несколько раз присутствовал на заседаниях Совета, а потом опять перестал. Узнав об этом, император с некоторым неудовольствием повторил ему своё замечание.

Чичагов на это ответил: «Извините, Ваше Величество, но в последнем заседании, на котором я был, шла речь об устройстве Камчатки, и я полагал, что всё уже устроено в России, и собираться Совету не для чего».

Александр I часто жаловался, что у него нет людей, что он окружен бездарностями, глупцами и мерзавцами. «Я многое мог бы успеть, но некем взять».

По этому поводу однажды Виктор Кочубей метко сказал Михаилу Михайловичу Сперанскому (1772–1839): “Иные заключают, что государь именно не хочет иметь людей с дарованиями. Способности подчиненных как будто даже ему неприятны”.

После небольшой паузы Кочубей добавил: “Тут есть что-то непостижимое и чего истолковать не можно”.

Он знал о тайных обществах, которые станут основой декабрьского восстания. Но не считал себя вправе карать их: ведь Александр Павлович сам в молодости «грешил» революционными республиканскими идеями.

В 1823 году князь Петр Витгенштейн просил императора назначить князя Сергея Волконского командиром дивизии, утверждая, что тот отлично знает службу. Александр Павлович, зная о причастности генерала к деятельности тайного общества, ответил: «Если бы он занимался только одной службой, он бы давно командовал дивизией».

Однажды на маневрах император подозвал к себе Волконского, который там командовал бригадой, составленной из Азовского и Днепровского полков, поздравил его с отличным состоянием вверенных ему частей и сказал: «Советую вам, князь, заниматься только вашей бригадой, а не государственными делами; это будет полезнее и для службы, и для вас».

О мудрости царя-философа свидетельствует такой приписываемый ему афоризм: «Когда я вижу в саду протоптанную тропу — я говорю садовнику: «Делай здесь дорожку!»

В Таганроге, незадолго до своей смерти Александр I встретился на улице с выпившим офицером, который никак не мог выбраться из уличной грязи на тротуар. Император помог ему и сказал:

«Где ты живешь? Пойдем, я доведу тебя, а то, если тебя встретит Дибич в этом положении, тебе достанется, он престрогий».

Узнав императора, офицер сразу же протрезвел.

А что было дальше — смерть или тайный уход, здесь мы обсуждать не станем.

Светский юмор — по преимуществу, досужий. Он рождается в атмосфере прекрасного ничегонеделания. В начале XIX века русские острословы достигли вершин изящества — правда, по большей части — на французском языке. А Николай Павлович из афоризма своего далекого предка царя Алексея Михайловича — «Делу время, потехе час» — предпочитал первую часть. Он говорил: «Я смотрю на человеческую жизнь как на службу, ибо каждый служит». И юмор был для него, прежде всего, легкой приправой, а не способом скоротать свободный вечер.

Именно в его годы — а правил Николай Павлович 30 лет — правила светского юмора сформировались, как казалось, окончательно. Правда, вскоре этот канон сломался, как это всегда и бывает с канонами. Но Николай I — это золотой век, пушкинский век, эпоха, пронизанная иронией.

Когда он родился в 1796 году, вряд ли кто-то мог представить, что ему суждено стать императором. Но проницательный Гаврила Державин написал тогда такие стихи:

Эта ода посвящена крещению младенца — всего лишь одного из внуков правящей императрицы. Не старшего! И даже не второго по старшинству. Когда Николай Павлович занял трон — Державина уже много лет не было в живых. Но именно тогда многим вспомнились эти «дежурные», малоизвестные стихи. И в покойном стихотворце и министре увидели настоящего прорицателя.

То было время расцвета салонного остроумия. Но хмурый, сосредоточенный царь, вжившийся в амплуа благородного отца, не соответствовал светским установкам… Тем он и интересен. Он был инженером среди мотов и вертопрахов. Ленивое остроумие мимоходом — это не его стиль. Светская легкость в те годы сочеталась с казарменным стилем и бюрократизацией жизни, которую, например, в самом жалком виде показал Николай Гоголь (кстати, поклонник императора) в «Шинели». А император строго утверждал: «Россией управляют столоначальники». И себя порой считал таким же столоначальником — только самым главным и несущим за все ответственность.

В России дышит всё военным ремеслом, А ангел делает на караул крестом. —

писал Пушкин об Александровской колонне, возведенной перед Зимним дворцом во времена Николая I.

Оноре Домье. Николай I изучает карикатуру на самого себя

Екатерина Великая так зафиксировала появление на свет своего очередного внука: «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

Он радовал её неуёмным аппетитом и богатырскими ухватками. Старая самодержица даже предвидела, что он, несмотря на старших братьев, сможет со временем занять престол…

Но Николая готовили не к престолу, а, скорее, к военной и военно-инженерной карьере. Это сказывалось. В том числе и на остроумии, и на сарказме. Он лучше познал мир и людей, чем его старший брат и предшественник, воспитанный в дворцовых покоях, в ореоле оранжерейной бабушкиной любви. «При нем не стеснялись… Великий князь мог наблюдать людей в том виде, в котором они держались в передней, то есть в удобнейшем для их наблюдения виде. Он здесь узнал отношения, лица, интриги, порядки… Эти мелкие знания очень понадобились ему на престоле», — рассуждал историк Василий Ключевский.

По многим признакам он был рожден царствовать. И политический темперамент в нём был, право, под стать Петру Великому.

Но Николай Павлович никогда не пришел бы к власти, если бы не стечение нескольких непростых обстоятельств. Назовем их. Это отсутствие сыновей у старшего брата — императора Александра I, а также — если бы не морганатический брак другого его старшего брата — Константина Павловича. И, несомненно, стоически довольствовался бы ролью великого князя, не помышляя о переворотах.

И еще он вряд ли занял бы трон, если бы не выдержал схватки с людьми, которых гораздо позже назовут декабристами. Тогда они воспользовались тем, что о том, что Константин Павлович отрекся от роли наследника престола (а, значит, и от самого престола) еще несколько лет назад — из-за той самой женитьбы на польской графине Жанетте Грудзинской. Об этом тайном решении знали только трое — император Александр I, Николай Павлович, ставший наследником и сам Константин Павлович. Если бы об этом было объявлено — вряд ли вождям тайного общества в декабре удалось бы поднять мятеж. А тут — всё началось с присяги Константину, которому пришлось еще дважды отрекаться от престола. И заговорщики (у которых, между прочим, не было единого представления о будущем России, о необходимых преобразованиях) воспользовались суматохой.

Что выкрикивали у Сената ничего не понимавшие солдаты, вовлеченные в мятеж? Они ратовали за легитимную власть — «За Константина и конституцию!».

Организаторам восстания важно было услышать это волшебное слово — «конституция» — из уст вышедшего на площадь народа.

Про Константина все и впрямь слыхали: как-никак это законный наследник. А вот о конституции, конечно, никто из чудо-богатырей ничего не знал. Но лозунг оказался звучный, кричать его — одно удовольствие. Неугомонные остроумцы продолжили эту историю. Вообразите себе допрос старого солдата, который был 14 декабря 1825 года на Сенатской площади.

— Что ты там выкрикивал?

— За Константина и Конституцию!

— Кого ты имел в виду?

— Известно кого, великого князя Константина Павловича…

— А при чем здесь конституция?

— Как при чем? Известное дело, Конституция — жена Константина. Так и кричали: за Константина и жену его Конституцию!

С этого исторического анекдота (скорее всего, достоверного) и начиналось правления Николая Павловича. А также — с расследований. И с энергичных действий по части умиротворения общества.

Генерала Алексея Ермолова — знаменитого острослова, не склонного, впрочем, к досужей болтовне, — многие считали тайным вождем заговорщиков: он был любимцем армии, да и просвещенное общество перед ним преклонялось. Однако его оценка движения декабристов была не только остроумной, но и неодобрительной: «Мне не нравится и самый способ секретного общества, — заявил он, — ибо я имею глупость не верить, чтобы дела добрые требовали тайны».

…После роковых петербургских событий 14 декабря тревожная молва о готовящемся возмущении разнеслась и по Первопрестольной. Всезнающие салонные ораторы были убеждены, что мятеж начнется, когда в Москву прибудет печальная процессия с телом покойного императора Александра I. Слухи ходили самые панические! Многие принимали меры, чтобы оградить свои городские усадьбы от нападения.

Даже очень прижимистые хозяева умоляли знакомых генералов назначить у них на этот день постоем нескольких солдат, обещая им сытное угощение. Страхи эти охватили все слои общества — отнюдь не только дворян и состоятельных купцов. И вот как-то вечером некая старушка шла по московской улице и несла в узелке что-то съестное. Вдруг, откуда ни возьмись, пронесся мимо мальчишка и выхватил припасы из рук несчастной… «Ах ты бездельник, ах ты головорез! — закричала ему вслед возмущенная дама. — Еще тело не привезено, а ты уже начинаешь бунтовать!»

Подобно бабушке, он любил театр. Сценические зрелища ему не приедались. Мы часто забываем, что многие традиции русской Мельпомены восходят к пристрастиям Николая Павловича… В нём и впрямь витало нечто актёрское. «Император всегда в своей роли, которую он исполняет, как большой актер. Масок у него много, и когда под ними ищешь человека, всегда находишь только императора», — утверждал маркиз Де Кюстин, существо необъективное, язвительное, но и наблюдательное.

Однажды во время антракта он разговорился с актёрами на сцене Александринского театра. В шутку государь обратился к знаменитому комику и драматургу Петру Каратыгину.

— Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь превращаться в кого угодно. Это мне нравится.

Каратыгин, поблагодарив государя за комплимент, согласился с ним и сказал:

— Да, Ваше Величество, я действительно могу играть и нищих, и царей.

— А вот меня ты, пожалуй, и не сыграл бы, — шутливо заметил Николай Павлович.

— А позвольте, Ваше Величество, даже сию минуту перед вами я изображу вас.

Добродушно настроенный царь заинтересовался: как это так? Пристально посмотрел на Каратыгина и сказал уже более серьёзно:

— Ну, попробуй.

Каратыгин немедленно встал в позу, наиболее характерную для Николая I, глаза его приобрели оловянный блеск, и, обратившись к тут же находившемуся директору императорских театров, он императорским голосом произнёс:

— Послушай, Гедеонов, распорядись завтра в двенадцать часов выдать актёришке Каратыгину двойное жалованье за этот месяц. И ящик французского шампанского прикажи доставить ему на квартиру!

Государь рассмеялся:

— Недурно играешь.

Распрощался и ушёл. На другой день в двенадцать часов Каратыгин получил, конечно, двойной оклад. И шампанское Каратыгину доставили без проволочек.

Но главная театральная легенда николаевского времени — это, конечно, «Ревизор». «Публика хохотала до упаду и осталась очень довольна исполнителями. Государь, уезжая, сказал: «Тут всем досталось, а более всего мне». Несмотря на то, запрещения комедии не последовало, и она игралась беспрестанно», — говорилось в одном из свидетельств о премьере. Этот царский афоризм забыть трудненько.

Более подробный отчёт оставил известный цензор и цепкий мемуарист Александр Васильевич Никитенко: «Комедия Гоголя «Ревизор» наделала много шуму. Ее беспрестанно дают почти через день. Государь был на первом представлении, хлопал и смеялся. Я попал на третье представление. Была государыня с наследником и великими княжнами. Их эта комедия тоже много тешила. Государь даже велел министрам ехать смотреть «Ревизора». Впереди меня в креслах сидели князь А. И. Чернышев и граф Е. Ф. Канкрин. Первый выражал свое полное удовольствие, второй только сказал: «Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу». Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается».

То есть, деловитый Канкрин — министр финансов — пьесу непременно запретил бы, а император дал ей ход. Гоголь и сам считал, что, «если бы не высокое заступничество государя, пьеса моя не была бы ни за что на сцене, и уже находились люди, хлопотавшие о запрещении ее».

Образ Ревизора долго преследовал императора. Он снова и снова к нему возвращался. Ведь Николай I и сам любил неожиданно наведываться с проверками и в армейские подразделения, и в чиновничьи ульи. И подчас чувствовал себя подобием если не Хлестакова, то так и не появившегося на сцене истинного ревизора. «Не одного, а многих увидишь подобных лицам «Ревизора», но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, но зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным», — наставлял император сына, когда тот собирался в длительное путешествие по России.

Однажды, как водится, в дороге, из-за каких-то неприятностей императору довелось на несколько дней задержаться в Пензенской губернии, в уездном Чембаре.

На утро он заметил, что в передней толпятся «лучшие люди городка» — посмотреть на императора. Лица их были приторны до невозможности. Император шепнул по-французски губернатору с усмешкой:

— Послушайте, ведь я их всех не только видел, а даже отлично знаю!

— Когда же вы изволили лицезреть их, ваше величество?

— Я видел их в Петербурге, в театре, в очень смешной комедии под названием «Ревизор».

Неудивительно, что и Гоголь так и остался одним из самых верных сторонников императора.

Иногда император просто развлекался. Это было остроумие трудоголика, которому требуется кратковременная разрядка в череде хлопот — ведь он, по собственному признанию, был «каторжником Зимнего дворца». Столь своеобразное остроумие проявилось уже в первые месяцы правления Николая I.

Репризы рождались ежедневно. Вот один благонамеренный дворянин решил подать Николаю I прошение о приёме своего сына в кадетский корпус. Опыта в подобных делах он не имел и долго ломал голову над тем, как следует обращаться к царю в таких случаях. Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют «Августейшим», но так как дело происходило в сентябре, то он написал «Сентябрейший государь». Получив бумагу, Николай, недолго думая, начертал такую резолюцию: «Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его!».

Жертвой его розыгрышей нередко становился прямодушный Михаил Петрович Бутурлин — герой войны 1812 года, за несколько десятилетий так и не вникнувший в хитросплетения статской службы. Он точь-в-точь напоминал карикатурных гоголевских героев.

Когда Бутурлин губернаторствовал в Нижнем — Николай I наведался туда. Он по секрету рассказал губернатору, что собирается осмотреть местный Кремль, но строго наказал держать этот план в секрете. Бутурлин тут же созвал всех полицейских чиновников и под величайшим секретом объявил им о намерении императора. В результате в урочный день в Кремле яблоку было негде упасть. Тысячи людей хотели поглазеть на императора.

Тем не менее, Бутурлин стал столичный полицмейстером.

Однажды весной, с утра пораньше, царь подмигнул ему: «Слыхал ли ты, что Медного всадника с постамента украли? Приказываю до вечера найти вора, а статую водрузить на прежнее место». Бутурлин срочно побежал на Сенатскую площадь — и убедился, что величественный медный император на вздыбленном коне по-прежнему скачет над Петербургом. О чём и доложил императору с подобающей торжественностью. Но Николай Павлович только улыбнулся:

«Да сегодня же 1 апреля, и как ты поверил подобной чепухе? Разве можно украсть такую тяжёлую и громадную вещь?».

На следующий год 1 апреля Бутурлин задумал угодить императору. Когда его величество находился в театра, он доложил ему: «Зимний дворец горит!».

Император срочно поспешил во дворец. Разумеется, никакого пожара не обнаружил. «Сегодня 1 апреля!», — улыбнулся Бутурлин.

Но в ответ услышал: «Ты, Бутурлин, дурак. Только не подумай, что я говорю неправду ради 1 апреля. Приди ко мне завтра — и я повторю тебе то же самое».

Любил он этот весёлый первоапрельский обычай — врать и разыгрывать товарищей.

Придворным мемуаристам царь запомнился отчаянным русификатором. При дворе стали всё чаще говорить по-русски. «Даже с женщинами!», — добавляла графиня Антонина Блудова не без удивления. Николай Лесков в «Левше» заметил: «Государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил». Сказано точно.

«Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное — глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза», — формулировал Александр Герцен.

Он нагнал страху на мемуаристов, и они, как водится, многое упустили. Народные анекдотчики во многом оказались прозорливее. Про этого основательного монарха и анекдоты рассказывали основательные. Как правило, комплиментарные. В них он представал богатырём, который одним движением руки улаживает все неурядицы.

До Петра самодержцев чаще представляли небожителями, которым не подобает действовать активно. Их почитали как фреску — за ореол, за Божье благословение. Какие уж тут походы, путешествия и неожиданные встречи с подданными… И — тем более — какие анекдоты… Всё это проявилось при Петре — деятельном, дерзновенном, сломавшем все представления о приличиях. Вот уж кто вовсю показал силушку молодецкую. Николай I (и не он один, конечно) считал Петра образцом. Он тоже знал службу. Тоже возвышался в любом строю. И о нём тоже рассказывали почтительные анекдоты. Любимый сюжет историй о Николае I, которые с восторгом и улыбкой пересказывали современники — это неожиданные встречи царя (он же — воинский начальник) с солдатом или офицером пребывающим в ненадлежащем виде. Так, однажды, встретив в стельку пьяного офицера, Николай прилюдно отчитал, а выволочку свою закончил вопросом:

— Ну, а как бы ты поступил, встретив подчиненного в таком состоянии?

Офицер гаркнул:

— Я бы с этой свиньей и разговаривать не стал!

Николай расхохотался и завершил дело примирением: «Бери извозчика, отправляйся домой и проспись!»

Многие сюжеты, связанные с Николаем I, перешли по наследству его внуку — Александру III — хотя по характеру эти два могучих императора вовсе не были сходны. Например, известный анекдот о том, как некий купчишка в кабаке до того расхрабрился, что, глядя на портрет императора, честил того дураком. Изначально дело было так. У солдат русской императорской армии большой популярностью пользовалась так называемая «Царская корчма». Царской её называли, потому что там на самом почётном месте красовался портрет Николая I. И, как вспоминал некий военный врач, «Один старослужащий солдат в день своих именин, получив из деревни денежное подкрепление, пригласил нескольких своих друзей в эту корчму. Пили, пели и именинник, перехватив лишнего, стал бушевать и придираться к корчмарю, а одного из своих друзей даже побил. Когда его стали увещевать и указывать, что он ведет себя недостойно перед портретом Государя, то он и вовсе распоясался: «Что мне портрет, я сам портрет». И мало того, свою реплику он сопроводил плевком в висевший портрет».

Фельдфебель был возмущен до крайности и дал делу ход. Всё закончилось резолюцией самого царя: «Объявить перед фронтом рядовому Агафону Сулейкину, что я сам на него плюю. А так как этот несчастный в пьяном виде не ведал, что творит, то дело прекратить, а в кабаках царских портретов не вешать».

Говорят, Сулейкин после этого дал обет — никогда не пить водки. Ни капли. И не нарушил клятвы.

А вот вам ещё история на все времена. В разгульные времена бонапартизма в Париже решили поставить бульварную пьеску из жизни Екатерины II, в которой русская императрица была представлена в весьма легкомысленном свете — как любвеобильная дама и только. Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил свое неудовольствие французскому правительству. Они ответили с вызовом: во Франции с давних пор царит свобода слова, и отменять спектакль из-за чьих-то политических претензий никто не собирается. Тогда Николай I просил передать французам, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч театралов в серых шинелях и уж они наверняка зашикают премьеру. Едва царский ответ дошел до Парижа, там без промедления отменили скандальный спектакль. А фразу про театралов остряки ещё долго повторяли на разные лады. Мрачноватый юмор императора в этой истории сказался как никогда выразительно. Воистину, классическим становится только тот литературный анекдот, в котором время и личность угаданы безошибочно. И, даже если это ложь, правды в ней поболее, чем в любом документе с печатью.

Всё это весьма и весьма почтительные шутки. И даже Пушкин — неудержимый эпиграммист — как правило, избегал соблазна зло посмеяться над императором, который «Россию оживил». Он представлял Николая I — в отличие от его старшего брата — форменным героем без страха и упрека. Без насмешек. «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю».

Хотя в минуты раздражения и записывал в свой дневник чью-то фразу: «Кто-то сказал о государе: в нем много прапорщика и мало Петра Великого». Конечно, трудно, обладая ироническим складом ума, сохранить благоговейное отношение к правителю при коротком знакомстве. Но это самое едкое пушкинское (да и то не вполне пушкинское) замечание о Николае Павловиче.

Создавался идиллический миф о всемогущем императоре.

В «Москве и москвичах» Михаил Загоскин рассуждал: «Вы посмотрели бы на Кремль тогда, как загудит наш большой колокол и русский царь, охваченный со всех сторон волнами бесчисленной толпы народа, пойдёт через всю площадь свершать молебствие в Успенском соборе… Нашему царю стража не нужна: его стража весь народ русский». Даже под пером памфлетиста — маркиза де Кюстина — он предстал сильной личностью.

Да, это был император, катавшийся с горки с мальчишками, повсюду шествовавший без охраны… Больше таких не было.

Вскоре после смерти Николая Павловича самодержавная идиллия рассыпалась — он был последним русским императором, свободно путешествовавшим по своей столице без охраны. И, как истинный рождественский дед, не боялся, что злые силы могут поколебать его власть. Кстати, немецкая традиция наряжать под Рождество елку получила широкое распространение тоже в Николаевскую эпоху.

Не было в то время в Европе более известного и более честолюбивого писателя, чем Александр Дюма. Между прочим, он совершил длительное путешествие по России — правда, это случится в конце 1850-х, уже при Александре II. А для Николая Павловича Дюма слыл нежеланным гостем. Прежде всего — за роман «Учитель фехтования», который в России был строго запрещен цензурой. А всё потому, что он рассказывал о романтической любви декабриста Ивана Анненкова и француженки Полины Гебль.

Драмы Дюма вовсю шли на русской сцене, и, судя по всему, нравились Николаю Павловичу, увлекавшемуся историческим жанром. В особенности — «Генрих III и его двор». Впрочем, именно с этого романтического спектакля начался и парижский успех Дюма… Шли и публиковались в России и другие драмы и повести знаменитого француза. А он — человек амбициозный — жаждал от русского императора наград. Для начала Дюма послал Николаю I парадно оформленную рукопись своей драмы «Алхимик», а почтительное посвящение многозначительно подписал: «Александр Дюма, кавалер бельгийского ордена Льва, ордена Почетного легиона и ордена Изабеллы Католической».

Министр просвещения Сергей Уваров счел известного писателя полезным человеком и стал хлопотать о награждении его орденом Святого Станислава III степени. Но император ответил холодно: «Довольно будет перстня с вензелем». Конечно, перстень драматург принял. И даже торопил русских корреспондентов, которые не спешили с присылкой царского подарка. Однако по ордену тосковал. И сделал атакующий выпад. Именно тогда он и написал роман о судьбе декабристов — «Записки учителя фехтования, или Восемнадцать месяцев в Санкт-Петербурге». После этого мечтать об орденах от Николая Павловича он уже не мог. Как не мог и стать гостем Российской империи — как минимум, вплоть до смерти Николая I.

Но запретный плод, как известно, сладок и желанен. Обходя препоны цензуры, жена Николая I императрица Александра Фёдоровна где-то раздобыла запрещённую книгу и для тайного её прочтения пригласила к себе в будуар свою подругу, княгиню Трубецкую. Да это самый настоящий заговор! Причём прямо под носом у самодержца всероссийского!

В самый разгар недозволенного, и оттого очень приятно чтения, дверь отворилась, и на пороге появился Николай. Трубецкая, исполнявшая обязанности чтицы, испугалась и поспешно спрятала книгу под подушку дивана.

Император обнаружил заговорщицкий вид у прекрасных дам, оценил повисшую тишину, подошёл к своей смущённой супруге и строго спросил ее:

— Вы читали, мадам?

— Да, Государь…

— Хотите, я вам скажу, что вы читали? Вы читали роман Дюма «Учитель фехтования».

Александра Фёдоровна ещё больше смутилась и удивлённо спросила:

— Откуда вам это известно, Государь?

— Нетрудно догадаться, ведь это последняя книга, которую я запретил! — улыбаясь ответил Николай.

Дюма, всегда питавший интерес к России, с наслаждением пересказал эту историю в своих мемуарах.

Складывалось впечатление, что без личного участия самодержца в России ни одна коляска не может с места сдвинуться. Свою миссию «главного инженера страны» он исполнял до изнеможения. Почтительные легенды слагались о том, как бравый царь, проезжая по России, примечал недостатки и незамедлительно исправлял их. Как пожарная команда. Так год за годом и шла в империи политическая жизнь.

Известно, что Николай Павлович сочувствовал идее освобождения крестьян, но на полноценную реформу не решался. Однажды по этому вопросу было созвано экстренное заседание Государственного совета. Председательствовал сам и император. Ждали только прибытия графа Павла Киселёва, ответственного за крестьянскую реформу. Прошло полчаса, а графа всё нет. Государь не скрывал волнения.

— Вы разве не посылали ему извещения? — спрашивает он попеременно то членов совета, то государственного секретаря.

Все отвечали утвердительно.

Наконец, когда стрелка показала целый час опоздания, с шумом раскрываются двери, и взъерошенный Киселёв появился в зале — с порванной эполетой и одним аксельбантом.

Император окинул его суровым взглядом.

— Простите, государь, — растерянно залепетал Киселёв. — Я не виноват, со мной случилась беда. Жена, от которой я не мог скрыть цели сегодняшнего заседания, вчера от радости проболталась прислуге, а с утра вся дворня разбежалась кто куда и оставила меня вот в таком виде…

Николай Павлович зычно расхохотался. С тех пор остроумца Киселёва (которого, кстати, и многие декабристы прочили в министры, а то и в диктаторы) он называл «начальником штаба по крестьянской части». В 1837 году графа назначили главой Министерства государственных имуществ, и он не худшим образом провёл реформу управления государственными крестьянами.

Николай не слишком увлекался живописью, но хороших портретистов ценил высоко. Немецкому художнику Францу Крюгеру, создавшему недурное изображение императора, Николай велел подарить золотые часы, усыпанные бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства преподнесли Крюгеру только золотые часы. Бриллианты отсутствовали… Николай Павлович, конечно, узнал об этом и сказал художнику: «Видите, как меня обкрадывают! Если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы всей Сибири, а вся Россия превратилась бы в Сибирь!»

Это характерный юмор сильного правителя, ощущающего свое превосходство над нерадивыми соратниками… Подобным образом лидеры иронизируют и в наше время. «Сначала я никак не мог вразумить себя, чтобы можно было хвалить кого-нибудь за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому-либо в заслугу. Но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью», — рассуждал император, набравшись политического опыта. Честность оказалась диковинным качеством. Из той же оперы такие его саркастические высказывания: «Среди всех членов первого департамента сената нет ни одного, которого можно было бы не только что послать с пользою для дела, но даже показать без стыда», «В Европе государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. Так учил политиков генерал Бонапарт. В России — только львом». Но, несмотря на политическую изощрённость, до последних дней он считал своей путеводной звездой солдатское прямодушие. И он не лукавил, когда говорил: «Честный человек, даже среди поляков, отдаст мне справедливость, сказав: я ненавижу его, потому что он не исполняет наших желаний, но я уважаю его, потому что он нас не обманывает». Он действительно на это надеялся, отбрасывая цинизм.

Любимому сыну и наследнику, Александру Николаевичу, он говаривал: «Пожалуй, во всей России только ты, да я не воруем». И это, пожалуй, тоже вечная история.

Однажды, осматривая строительство Брест-Литовской крепости, император Николай I взял в руки кирпич и поинтересовался у одного из окружавших его сановников, знает ли тот, из чего сделан этот кирпич?

— Полагаю, из глины, ваше величество — ответил чиновник.

— Нет, он сделан из золота, — произнёс император, — по крайней мере, я столько за него заплатил.

И это тоже история про коррупцию.

Уход императора сравним с последними днями Перикла. Свою вахту он отстоял. «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот», — такое завещание услыхал от него сын в горькие дни Крымской войны. Но величие политика, к счастью, определяется не только его последними днями.

В отличие от старшего брата и предшественника на троне, Николай Павлович любил военный флот и старался его развивать.

В 1827 году, перед отправкой русской эскадры в Средиземное море, корабли разыгрывали перед императором Николаем I учебный бой. «Азов», которым тогда командовал будущий адмирал Михаил Лазарев, сманеврировал столь неудачно, что подставил свою корму одному из линкоров противной стороны. По условиям учений это было равносильно уничтожению. Репутация Лазарева перед императором, как опытнейшего из моряков, была сильно подмочена. А потому уже на следующий день при посещении его корабля Лазарев приготовил Николаю приятный сюрприз. Когда царь со свитой спустились посмотреть крюйт-камеру, то увидели, что из орудийных замков на палубе выложена фраза: «Гангут, Чесма и…»

— Что же означает многоточие? — спросил император у командира.

— Первая из побед флота вашего величества! — четко доложил Лазарев, заготовленный заранее ответ.

Такой победой стало Наваринской сражение. Русско-британско-французская эскадра разбила турецкий флот, а «Азов» особо отличился в том морской сражении.

В мае 1839 года император Николай I утвердил разработанный Лазаревым и военным инженером Иваном Уптоном «план проектируемых улучшений Севастополя». Бюджет несколько урезали, но все-таки небывалое строительство началось. Город отстраивали продуманно, в соответствии с генеральным планом. В том же 1839 году в Севастополе был открыт первый городской памятник — в честь капитана Александра Казарского, который в 1829 году на бриге «Меркурий» с честью выдержал бой с двумя турецкими кораблями. Проект монумента создал архитектор Александр Брюллов, старший брат знаменитого художника Карла Брюллова. Лаконичную надпись на постаменте, по легенде, предложил сам Николай I. Она гласит: «Казарскому. Потомству в пример». Деньги на памятник собрали жители Севастополя и военные моряки, начиная с Лазарева, который внёс первую лепту — сто рублей.

Император трижды бывал в Севастополе в лазаревские времена. Император был доволен деятельностью адмирала, который отстраивал город с «изяществом» (это было любимое слово Лазарева). Но, принимая первоначальный проект, вычеркнул колоннаду на Графской пристани. «Слишком роскошно! Вы, моряки, хотите перещеголять Петербург!»

Но Лазарев проявил упорство, свойственное ему и в боях. И, в конце концов, добился царского разрешения на колоннаду. По замыслу адмирала, ее украсили замечательными скульптурами, заказанными в Италии — и обновленная Графская пристань стала символом великолепного Севастополя. Императору оставалось только махнуть рукой на такую расточительность: ведь, к счастью, Лазарев не забывал и о военном флоте.

В 1851 году великий русский мореплаватель, первооткрыватель Антарктиды и командующий Черноморским флотом адмирал Михаил Лазарев, уже страдавший от неизлечимой болезни, прибыл с докладом в Петербург. Император Николай I принял адмирала весьма радушно и его докладом остался очень доволен. В знак благодарности и уважения Николай обнял старого адмирала и растроганно произнес:

— Старик, останься у меня обедать!

Но Лазарев от царского предложения отказался, взглянул на свой хронометр, порывисто встал и, сославшись на срочные дела, откланялся. Николай I онемел от удивления…

Когда адмирал вышел, он обратился к присутствовавшему рядом начальнику Третьего отделения тайной полиции и шефу жандармов князю Алексею Орлову со следующими словами: — Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мною отобедать.

Он произнес эту тираду не только с удивлением, но и с уважением. Потому что сам трудился много и по строгому распорядку и ценил это качество в других. А попадались ему такие люди, как адмирал Лазарев, нечасто…

Когда однажды Николаю доставили бумагу о публичном оскорблении Лазаревым инженер-полковника Стоке, император, не читая, отложил ее в сторону:

— Если Лазарев оскорбил, значит, тому были причины!

А мореплаватель немного смущался императора еще и потому, что они слишком отличались внешне. Высокий, статный Николай Павлович — и малорослый, полноватый адмирал. Придворным трудно было не сдержать улыбок, когда они оказывались рядом.

Однажды генерал Пётр Михайлович Дараган, который был родом из казацко-старшинских дворян, взял и заговорил по-французски. Обычное дело для тех времён. Ничего странного в этом не было. Но русский человек, сын простого полтавского помещика Пётр Дараган, желая блеснуть своим парижским выговором, стал разговаривать по-французски сильно грассируя — то есть, преувеличенно картавя на галльский лад.

Услышав это, император Николай придал своему лицу комически серьезное выражение и стал повторять за генералом каждое слово, грассируя ещё сильнее. Дараган понял, что его дразнят, покраснел и выскочил в приёмную. Николай догнал его, обнял, расцеловал и сказал: — Зачем ты картавишь? За француза тебя никто не примет; благодари Бога, что ты русский, а обезьянничать никуда не годится.

В своих воспоминаниях генерал Дараган прокомментировал тот случай так: — Этот урок остался мне памятен на всю жизнь.

Главноуправляющими путями сообщения и публичными зданиями в годы царствования Николая I был нелюбимый многими граф Пётр Клейнмихель. Строительство первой железной дороги — из Петербурга в Царское Село, а затем и в Москву — было событием первостепенным. И вокруг него, конечно, не только ломались копья, но и состязались острословы. Да и император не раз давал им поводы для анекдотов.

Когда Клейнмихель принес императору на утверждение проект железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом, Николай Павлович с офицерской простотой приложил к карте железную линейку и провёл грифелем прямую линию от новой столицы до старой. В одном месте, где царь придерживал линейку пальцем, получился изгиб — Веребьинский обход, ведь никто не посмел нарушить волю императора. Это, конечно, легенда. Просто тогдашние паровозы не могли преодолеть резкий уклон, который получился бы на этом участке из-за ландшафта. И инженеры резонно предложили объезд. Но легенда жива до сих пор!

Как и другая — гораздо более вульгарная. Спросил Клейнмихель у императора: «А колею-то какую делать будем? Как в Европе или пошире?». Николай Павлович, якобы, ответил риторическим вопросом: «На … шире?». Клейнмихель посоветовался с лейб-медиком — и с тех пор ширина российской железнодорожной колеи была 1524 миллиметра против 1435-и европейских. Это, конечно, вызывает улыбку, но скорее всего Николая Павловича привлекла более высокая грузоподъемность широкой колеи.

Когда дорога была построена, император с небольшой свитой отправился из Петербурга в Москву. На одном из перегонов местное начальство, в соответствии с известной русской поговоркой «чтобы дело хорошо пошло, надо подмазать», густо смазало рельсы маслом. Паровоз (или как тогда называли, пароход), естественно, забуксовал и остановился. Пока дамы и господа прогуливались по ближайшему полю, солдаты протирали рельсы своими кителями. Работа шла медленно. Император рассердился: «Почему это должны делать солдаты? Где эти дураки — служители дороги? Почему я их не вижу здесь?» «Вот они, Государь!» — указали ему на неприметных серых людей, копошащихся вместе с солдатами. «Ну, ладно, — смягчился Николай — только пускай они впредь носят красные картузы, чтобы этих дураков за версту видно было!»

Так с тех пор и повелось.

После Венгерского похода, когда Россия выручила Австрию, приструнив мятежных мадьяр, кому-то из участвовавших в этой кампании пожалован был орден Андрея Первозванного. И в тот же день этого ордена удостоили Клейнмихеля.

— За что же Клейнмихелю? — спросил кто-то.

— Очень просто: тому за кампанию, а Клейнмихелю для компании.

Однажды Николай I, делая смотр Дворянскому полку, заметил на правом фланге незнакомого кадета ростом на голову выше его самого. А надо сказать, что Николай I был человеком огромного роста. — Как твоя фамилия? — спросил царь. — Романов, — ответил кадет. — Ты родственник мне? — пошутил царь. — Так точно, ваше величество. Вы — отец России, а я — ее сын.

Как-то ночью император прогуливался по столице, проверяя посты. И встретился ему прапорщик (в то время низший офицерский чин) одной из инженерных частей. Увидел царя и вытянулся во фронт. «Откуда ты?», спрашивает император. «Из депа, Ваше величество». «Дурак! Разве «депо склоняется?» «Все склоняется перед Вашим величеством». Наутро прапорщик проснулся капитаном.

Орест Кипренский. Иван Крылов и Николай Гнедич

Когда он родился — поэт Василий Жуковский послал матери будущего императора — великой княгине Александре Фёдоровне — послание в стихах:

Это было в 1818 году. Правил в России старший брат Николая Павловича и родной дядька и тёзка Александра Николаевича. В этом послании есть отсвет победы в наполеоновских войнах. Казалось, что все кровавые испытания для России уже позади. И нам необходим император милосердный и мудрый, созданный для мирной жизни.

А Жуковский сыграет в судьбе этого самодержца роль далеко не последнюю.

Да, он был именно джентльменом на троне. Более точного определения, наверное, не подобрать. А удел джентльменов — элегантные парадоксы. И первый из них таков. Никого так скрупулезно не готовили к роли императора, как Александра Николаевича. Отец надеялся на него как никто ни на кого не надеялся. Василий Андреевич Жуковский с детства воспитывал его как будущего монарха в духе своего гуманистического кредо: «Владычествуй не силой, а порядком, — истинное могущество государя не в числе его воинов, а в благоденствии народа. Люби народ свой: без любви царя к народу нет любви народа к царю». А получилось, что государственные обузы всю жизнь только тяготили императора, старавшегося, в отличие от отца-трудоголика, не решать, а обходить проблемы. Ему не хватало отцовского политического темперамента. Но, быть может, в то время России понадобился именно такой «царь-освободитель» — почти частный человек, без титанической мощи. Титаны среди его предков уже имелись — Петр Великий, Николай Павлович, да и Екатерина… А он — другое дело. Добропорядочный буржуа, постоянно нарушающий буржуазную мораль, но вынужденный с нею считаться. Настоящий офицер, которого великий Жуковский так и не сумел превратить в книгочея. Реформатор, в отличие от Петра, полагавшийся не столько на собственную энергию, сколько на команду работоспособных чиновников. Таким был он, снискавший в истории прозвание «Освободитель».

Правление его было долгим — 26 лет! И знаменательных событий на эти годы пришлось немало: и очередное усмирение Польши, и Великие реформы, и присоединение Средней Азии, и победная война с Турцией, в результате которой православная Болгария обрела независимость. Общество потрясли и покушения на императора. До Александра II такого в России не бывало. Дворцовые перевороты — сколько угодно, но не уличные покушения. И морганатический брак с княжной Екатериной Долгорукой, когда император предпочел любовь принятым в семье Романовых установках. Правда, Пётр Великий в таких вопросах придерживался еще больших вольностей…

Но сначала ему предстояло выдержать целую воспитательную эпопею, от которой, несмотря на муки детской совести, Александру Николаевичу постоянно хотелось увильнуть.

«Я хочу воспитать в нем человека прежде, чем воспитать государя», — говаривал его строгий отец, Николай Павлович. Его окружали строгости. И потому мальчишкой он был смиренным и слезливым, хотя и любил пуще всего на свете — несмотря на старания Жуковского — армейские занятия.

Другим воспитателем будущего царя был простоватый вояка Карл Карлович Мердер, в прошлом боевой офицер, награжденный за храбрость, проявленную при Аустерлице, неоднократно раненный, затем служивший в 1-м кадетском корпусе и Школе гвардейских юнкеров и подпрапорщиков, где, по словам Павла Плетнева, «приобрел навык и умение обращаться с детьми».

Подростком будущий император вел дневник — дневник жизнерадостного, счастливого, веселого человека. «Был вне себя от радости», «от радости прыгал» — часто мелькает в этих записях. Он бурно радовался возвращению домой из путешествия, жаворонку в небе, цветам в поле, прогулке в саду в 5–6 часов утра, иной раз целовал сестру Ольгу «так крепко, что она заплакала», а известие о рождении еще одного брата, Михаила, привело его в такой восторг, что он «не мог заснуть, движимый чувством необыкновенной радости». Он любил веселье («милая веселость, ему одному свойственная», по признанию Мердера) и осуждал в себе плохое настроение или скуку, что, впрочем, случалось редко. Напротив, запись «день провел весело» обычна для дневника. Всё это, конечно, было задолго до того, как на его плечи упало бремя власти.

Но не менее часто он и плакал. 25 апреля 1828 г. десятилетний Александр записал в дневнике: «Прощался с Папа. Он едет в Тульчин. Папа мне сказал, что когда мне захочется плакать, то вспомнить, что я солдат».

Чуть позже стали проявляться и другие его качества — вспыльчивость и гневливость пополам с одходчивостью. Как-то на уроке он отвлекся, залюбовавшись на кошку. Учитель Юревич хотел ее прогнать, но Александр крикнул ему: «Лучше пойдите прочь, нежели взять кошку» — и тут же «сожалел о своей грубости». Эта неуравновешенность с годами не сгладилась. Уже, будучи императором, он мог плюнуть в лицо незадачливому собеседнику, раскричаться, но тут же обнять, обласкать и даже просить прощения за свой необузданный порыв.

Обучение завершалось двумя большими путешествиями — по России и по Европе. В это время они много переписывались с отцом. Послания Николая I обычно были подписаны: «Твой старый верный друг Папа Н.»; письма наследника — как правило: «Твой навсегда Александр», но иногда и шутливо: «Твой дядюшка Александр», «Твой старый Мурфич», «Твой старый московский калач». Отец подчас поддерживал такие шутки, называя сына: «деде», «деденек».

Первые годы правления императора Александра II прошли в потрясениях. На престол он взошел, когда стало ясно, что Россия впервые за многие десятилетия проигрывает крупную войну, да еще и на собственной территории — в Крыму. Сегодня трудно вообразить, насколько это был болезненный удар по имперскому самосознанию.

Когда Александр II взошёл на престол, он начал чистку кабинета министров, удаляя ставленников своего отца — хотя и, следуя наставлениям последнего, не спешил с переменами, присматриваясь к делам. Когда в отставку был уволен главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями Петр Клейнмихель, разволновалась вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, у которой в голове не укладывалось, как это сын может не продолжать дело своего отца и удалять его любимцев. Александра Фёдоровна стала нервно выговаривать своему сыну: «Как можешь ты удалять с министерства такого преданного и усердного слугу? Его избрал твой отец, а кто лучше твоего отца умел распознавать и выбирать людей?»

Александр Николаевич сумел достойно выкрутиться из этой ситуации: «Папа был гений, и ему нужны были лишь усердные исполнители, а я — не гений, как был папа — мне нужны умные советники!»

Получив столь остроумный ответ, Александра Федоровна успокоилась.

А в народе отставку Клейнмихеля воспринимали как праздник. Нестор Кукольник вспоминал: «Я узнал об этом вожделенном событии на Московской железной дороге, на станции, где сменяются поезда. Радости, шуткам, толкам не было конца, но пуще других честил его какой-то ражий и рыжий купец в лисьей шубе.

Александр II, шарж

Об ироничном нраве молодого императора свидетельствует и такой сюжет. Однажды Александр II, проезжая небольшой провинциальный город, решил посетить церковную службу. Храм был переполнен. Начальник местной полиции, увидев императора, стал расчищать ему дорогу среди прихожан ударами кулаков и криками: «С почтением! С трепетом!» Александр Николаевич, услышав слова полицмейстера, засмеялся и сказал, что теперь понимает, как именно в России учат смирению и почтительности.

Однажды петербургский военный генерал-губернатор Александр Аркадьевич Суворов — внук великого полководца — был приглашён на обед к императору Александру II, на котором присутствовал и какой-то иностранный посланник. Во время обеда Суворов стал за что-то выговаривать генерал-адъютанту Константину Чевкину. Он ругал его по-французски, и в своей манере, не особенно выбирал выражения. Императору это быстро надоело, и он сквозь зубы приказал Суворову: «Замолчи!» После окончания обеда император отвёл Суворова в сторону и сказал ему: «Вот ведь ты дурак! Уж если тебе пришла охота ругаться, так ты делал бы это на русском языке, чтобы иностранцы тебя не понимали».

Остроумие было ему не чуждо, хотя и проявлялось нечасто. Однажды в светской беседе император заметил: «Иван Сергеевич Тургенев прекраснейший человек». И тут же иронически пояснил: «То есть, насколько литератор может быть прекрасным человеком!» И это при том, что «Записки охотника» в свое время оказали сильнейшее влияние на молодого императора. И он принял решение освободить крестьян во многом под впечатлением от этой книги… И всё-таки — «Прекрасен, насколько литератор может быть прекрасным человеком».

Воспоминания об императоре, как правило, выдерживались в жанре идиллии. Учитывая его трагическую гибель, это неудивительно. Так, в соответствии с мемуарами Любови Оглоблиной (дочери придворного художника Николая Лаврова), он любил общаться с детьми — с ними «отдыхал душой». Раздавал им потешные клички. Любил «попугать» неожиданными появлениями. Наконец, показывал детям свое искусство курить ртом, носом и ушами. Одного парнишку он прозвал «музыкантом» за то, что однажды услыхал, как скрипят его промокшие сапоги. Свою дочь Марию — Уткой, за ее походку. Карапуза, умевшего строить глазки — Женихом.

К царю на Руси относились подчас экстатически. И, катая детей на коляске (сам он любил садиться на место кучера), он предупреждал их, что привык, что институтки и кадеты рвут у него на память платки и кусочки шинели, но просит не брать папирос…

Однажды институтки все-таки выкрали у него «на сувениры» папиросы. Император решил проучить их, вернулся и потребовал, чтобы ему были возвращены все папиросы до одной. Навстречу ему выбежали смертельно перепуганные барышни. Увидев их, он тут же смягчился и признался что вернулся только, чтобы их попугать. Но не всерьез, а понарошку, в шутку. Гневаться всерьез — особенно на женщин и детей — он не умел. Разве что на поляков, да и то без отцовского размаха.

Это, конечно, восторженные, «святочные» по духу рассказы, но некоторые черты характера императора здесь ухвачены точно.

«Многие превосходили его способностями, но никто не сделал больше него для России, хотя ни ему, ни его современникам не было дано видеть добрые плоды его трудов, а пришлось только испытывать терния, рассеянные по пути», — писал правовед Борис Чичерин, сочувствовавший Великим реформам.

Он был миролюбивым человеком, но принял участие в одной из самых известных войн XIX века — в Русско-турецкой 1877 — 78 гг.

Кроме того, он первым из самодержцев, после основательницы этого воинского ордена Екатерины Великой, стал кавалером Святого Георгия 1-й степени. И император гордился этой наградой.

Перед поездкой в действующую армию было так: «— Я еду братом милосердия, — говорил государь многим в Петербурге.

Этими словами он ясно указал то место, которое желал занять среди участников кампании. Тяжкий и мучительный крест добровольно возложил на себя Царь-Освободитель! Он обрек себя на невыразимые страдания, ибо какие могут быть радости у брата милосердия вообще, а тем более когда горе каждого солдата должно было обратиться в горе самого утешителя!? Победы, которые неизбежно покупаются сотнями и тысячами жертв, доставляемыми на попечение братьев милосердия, лишь терзают сердце и душу… Кровь, все кровь, вечно страдания, плач, стоны и вопли — вот картина торжества в тылу армии. Пребывание Государя в тылу армии продолжалось восемь месяцев, и он явил себя там действительно незаменимым, несравненным и всеобщим… не братом, а отцом милосердия», — вспоминал участник той войны, гвардейский офицер Леонид Чичагов, в будущем, на склоне лет — митрополит Ленинградский, владыка Серафим Чичагов.

Осталось в памяти офицеров и солдат, как император Александр Николаевич в начале кампании, выходя из палатки, где лежали труднобольные, на прощание пожелал им поскорее выздороветь. Совершенно неожиданно для всех в ответ на это пожелание прокатилось дружное:

— Рады стараться, Ваше Императорское Величество!

Государь горьковато улыбнулся и промолвил:

— Не от вас это зависит…

Он, как мальчишка, воспитанный Жуковским, умел сопереживать человеческому страданию.

Как ни странно, о нем мало судачили в Европе. Николай I и Александр I вызывали куда больший ажиотаж и длинную вереницу слухов. И все-таки некоторые истории на тему заграничных путешествий императора рождались. Так, однажды Александр II, прогуливаясь по фешенебельному чешскому курорту Карлсбад, познакомился с немцем — местным жителем. Царь был в статском платье и гулял один. — Чем вы занимаетесь и как вообще вам живется? — спросил аборигена Александр на хорошем немецком. — Я имею сапожную мастерскую, и положение мое прекрасно, — ответил немец и спросил в свою очередь: — А вы кто такой и чем занимаетесь? — Я русский император, — ответил Александр. — Да, это тоже хорошее положение, — флегматично заметил немец. С одном стороны, этот бюргер и впрямь считал свою участь идеальной, а с другой — просто не верил, что перед ним император.

А для Александра Николаевича самой большой радостью было оказаться незамеченным, быть не на сцене царствования, а в антураже частного лица. Он Петра Великого он унаследовал страсть к женщинам, от других мужчин рода Романовых — любовь к охоте. А настоящее удовольствие от амурных и охотничьих приключений можно получать только, оставаясь неузнанным. И царь оказался выдающимся конспиратором! Не хуже революционеров, которые за ним охотились. Прятаться от чужих глаз умел виртуозно. И всякий раз успехи на этом поприще значительно улучшали ему настроение и даже заставляли хохотать. Как он любил, когда удавались столь невинные обманы! В его записях встречаются такие торжествующие рассказы: «Я пошел пешком, когда весь свет был на улице, ожидая моего приезда, и я очень рад был, что всех надул, прошел за спинами публики».

Ярких людей в России в те времена было немало, но император редко общался с ними. Во время предсмертной болезни Александр II посетил Фёдора Ивановича Тютчева. В прежние времена он никогда не бывал в гостях у поэта и дипломата. Когда это случилось, Тютчев, несмотря на недомогание, не мог не пошутить: — Это приводит меня в большое смущение, ибо будет крайне неделикатно не умереть на другой же день после царского посещения.

Реформы и свободы породили радикальную оппозицию. Такова неизбежность. Оппозиционеров, готовых к террористическим актам, в империи было немного, но именно они определяли политическую повестку дня в России.

Первый — хорошо известный многим — анекдот о царе-освободителе связан еще с его детскими годами… Ехал император Николай Павлович в экипаже с царевичем Александром и его наставником поэтом Василием Жуковским. Невинный царевич увидел на заборе известное слово из трех букв и спросил Жуковского, что оно означает. Государь с интересом посмотрел на пиита, ожидая, как виртуоз русского слова выйдет из положения.

— Ваше Императорское Высочество, — ответил Жуковский, — это повелительное наклонение от глагола «ховать», то есть — прятать. Призыв — «прячь!».

Государь промолчал, сдержал улыбку. Но по возвращении домой он улыбнулся Жуковскому, отстегнул цепочку с дорогими золотыми часами и протянул поэту со словами: «…прячь в карман!»

Этот анекдот на разные лады частенько рассказывают и в наше время.

В 1859 году, при отъезде Государя из Чугуева, после смотра, когда он вышел на крыльцо, ямщик, вместо того чтобы сидеть на козлах, стоял подле коляски, а на козлах торжественно восседал великолепный пудель, любимая государева собака, постоянно сопровождавшая его в путешествиях. Сначала этого не заметили, но когда Государь подошел к коляске, то губернатор спросил ямщика, отчего он не на козлах? Ямщик ответил:

— Никак нельзя, ваше превосходительство, там их благородие уселось.

Государь рассмеялся и сказал ямщику:

— А ты их оттуда кнутиком, кнутиком.

На полковом празднике лейб-казаков, совпадавшем со взятием кавказскою армиею Карса. Его Величество пожелал откушать пищу, приготовленную для праздничного обеда нижних чинов. Когда Государь подошел к столу, то Его Высочество главнокомандующий крикнул:

— Ребята, дайте ложку.

Казаки начали переминаться.

— Эх, да у них и ложки-то нет, — улыбаясь, сказал Государь.

Это замечание заставило близ стоящего казака полезть за голенище и достать ложку. Вынув ложку, казак вытер ее своими пальцами и подал Государю. Монарх, видя все это, улыбаясь, взял у казака ложку и принялся ею кушать казачьи щи. Он же укрепил традицию георгиевских праздников, когда император принимал не только кавалеров полководческого ордена, но и солдат, заслуживших кресты за храбрость в боях. И непременно выпивал с ними рюмку водки.

4 апреля 1866 года в четвертом часу дня после обычной прогулки в Летнем саду в сопровождении племянника, герцога Николая Лейхтенбергского, и племянницы, принцессы Марии Баденской, император садился в коляску, когда неизвестный выстрелил в него из пистолета. Покушение не удалось: по официальной версии, террориста толкнул почуявший беду крестьянин Осип Комиссаров. А покушался на жизнь его величества дворянин, бывший студент Дмитрий Каракозов, член тайной организации…

Царь спросил у схваченного Каракозова: «Ты поляк?». Он не мог представить, что в него мог стрелять соотечественник. «Нет, русский». «Почему ты стрелял в меня?» — спросил царь. «Ваше величество, вы обидели крестьян!».

О покушении и о казни Каракозова красочно вспоминал художник Илья Репин: «Первое покушение на жизнь Александра II озадачило всех простых людей до столбняка. Вместе с народною молвою средние обыватели Питера быстро установили, что это дело помещиков — за то, что у них отняли их собственность — тогда с душою и телом — крепостных; вот они и решились извести царя. Интеллигенция, конечно, думала иначе…

«Избавитель» Осип Иванович Комиссаров-Костромской быстро становился героем дня, но у нас он не имел успеха: злые языки говорили, что в толпе, тогда у Летнего сада, этот шапошник был выпивши и его самого страшно избили, принявши за покусителя. А потом болтали, что в разгаре его славы жена его в магазинах требовала от торговцев больших уступок на товарах ей как «жене спасителя»…

Ещё темненько было в роковое утро, на заре, а мы… уже стояли в бесконечной толпе на Большом проспекте Васильевского острова. Вся дорога к Галерной гавани, шпалерами, густо, по обе стороны улицы была полна народом, а посредине дороги быстро бежали непрерывные толпы — все на Смоленское поле. Понемногу продвигались и мы по тротуару к месту казни…».

Одновременно с казнями происходила и героизация терроризма — в особенности, в студенческой среде. Император, несмотря на реформы, не стал для них кумиром…

Ходила в свете и такая острота. Диалог после первого покушения на императора Александра II.

— Кто в него стрелял? — Дворянин. — А кто его спас? — Крестьянин. — Как его наградили? — Сделали дворянином.

Так оно, собственно говоря, и было.

Первое покушение не стало последним, хотя император и стал проявлять осторожность. Потом, в Париже, русского императора пытался пристрелить поляк, а в 1879 году — член общества «Земля и воля» Александр Соловьев. Потом были попытки устроить железнодорожную катастрофу.

«Что они имеют против меня, эти несчастные? Почему они преследуют меня, словно дикого зверя?», — вопрошал император. В начале 1880 года террористы устроили взрыв в Зимнем дворце, но царь остался жив. Его как будто берегла судьба.

1 марта 1881 года Александр II выехал из Зимнего дворца в Манеж. В обратный путь он направился через Екатерининский канал. Четверо народовольцев — Игнатий Гриневицкий, Николай Рысаков, Алексей Емельянов, Тимофей Михайлов — заняли позиции вдоль набережной. От первого взрыва император не пострадал. Но он пожелал увидеть террориста, подошел к нему. В этом время Гриневицкий, никем не замеченный, бросил в ноги царю вторую бомбу. Так трагически завершился путь жизнелюба и реформатора.

В последние годы этот император становится всё популярнее — в особенности среди политиков. Первым ввел Александра III в моду в наше время, пожалуй, Никита Михалков, сыгравший его в фильме «Сибирский цирюльник» как царя монументального образцового, идеального и, что важно, не лишенного чувства юмора. Ведь там, по существу, царская роль состоит из репризы. «Если бы я всегда вас слушал, государыня, у нас вообще не было бы детей», — говорит он супруге вполголоса.

Это только на полотнах Ильи Репина и Валентина Серова получается, как в сказке. Они, быть может, глубже и точнее реальности. Но это — метафора царствования. На самом деле, Александру пришлось царствовать в кризисное время — между великими реформами и революциями. Он проводил свою линию — искал потенциал развития в монархии с твердой опорой на дворянство, церковь и крестьянство. Как труженик, он сродни Николая Павловичу, своему деду. Хотя того мало кто считал «душевным» человеком. А Александра Александровича иногда считали тугодумом. Всё, конечно, куда сложнее.

Настоящий политик, стратег. Наверное, не стоит преувеличивать масштабы его триумфа над революционным движением, которое громко заявило о себе, в 1905 году, всего лишь через 9 лет после смерти императора… Но свою версию России, свой стиль он успел создать, а это немало.

Когда-то Василий Жуковский написал о Николае I:

К его внуку это подходит еще больше.

По аристократическим меркам того времени он считался далеко не красавцем. Это мнение преследовало Александра с детских лет. И отец, и другие близкие называли его то «бульдожкой», то «мопсом» — и звучало это явно не комплиментарно по отношению к наружности сына и брата. Отец писал о нем матери: «О, как я хотел бы задушить поцелуями этого милого дурнушку». Конечно, мальчишка всё это чувствовал. В семейную поговорку вошла и его «медвежатость», иными словами — мужиковатость. Неудивительно, что, став молодым богатырем, он махнул рукой на моду и создал собственный стиль — на русских дрожжах. Недаром он был воспитан на русской (не иностранной!) приключенческой литературе — на Лажечникове и Загоскине. А там — зипуны да сапожки, квас и мед. Недаром любил русскую старину и еще подростком восхищался Грановитой палатой, а не Зимним дворцом — и, скорее всего, считал, что именно так вели себя цари и великие князья прежних лет, не отделявшие себя от богатырской дружины.

Александр III

Царь, которого прозвали Миротворцем, будучи еще великим князем, успех понюхать пороху на самой настоящей войне. Это была та самая русско-турецкая война, которая принесла свободу болгарскому народу.

Он честно завоевал своего Георгия 2-й степени. За сражение на реке Лом и отбитие атаки на Мечку. В той кампании будущий император командовал Рущукским отрядом и лично участвовал в рекогносцировках. За всю историю этого славного ордена Александр III был единственным монархом, получившим столь высокую его степень на поле боя. Он понюхал пороху, проявил себя как отважный и распорядительный командир, но убедился и в том, что армия существует для того, чтобы избегать войны, избегать кровопролития. Каждый год в ноябре, откладывая все дела, цесаревич, а затем и император собирал для дружеского ужина своих боевых соратников «по делу под Мечкой».

Действующая армия — это не только постоянный риск, но и тоска по дому. А Александр Александрович был сентиментален (не случайно он так любил Чайковского!) и писал жене такие письма с фронта:

«И несмотря на всё это, нам дают только «чёрный хлеб в обед и ужин!» и что странно, что мы, несмотря на это, совершенно сыты, веселы, довольны и поём во всё горло «в крови горит огонь желанья» и т. д., но в особенности с эффектом и чудной интонацией мы ревём совершенно пиано «лобзай меня, твои лобзания мне слаще» и т. д., но как противно и неприятно, когда некого лобзать, как в Болгарии. Прочтя начало этого письма, ты конечно подумаешь, что процесс размягчения мозга уже начался у меня, но нет, это ещё слишком рано, и я ещё держусь!»

И держался он не неделю-другую, а целую кампанию. А сколько в этом письме подтрунивания над самим собой. И чувствуется та атмосфера добродушной иронии, которую создали супруги. Прежде всего — он, молодой глава семьи.

Солдатский хлеб цесаревич ел не ради потехи и не на учебных сборах, а на войне. И боевые товарищи погибали не его глазах. Может быть, именно поэтому за 13 лет правления Александра III Россия не вступила ни в одну крупную войну. Исключение — конфликт в Афганистане, на Кушке, когда российские интересы схлестнулись с британскими. Но разве это война по нашенским-то меркам? Небольшой вооруженный конфликт, кстати, победный для русского отряда и завершившийся вполне успешными дипломатическими переговорами Александра Александровича с англичанами. Да, он умел быть дипломатом. И к этой теме мы еще вернемся.

Его считали грубоватым. Да, он не стеснялся в узком кругу называть Бисмарка «обер-скотом», в французское правительство — «сбродом сволочей». Считать на этом основании императора парвеню — форменное ханжество. Без таких искр казарменного (почему бы и нет?) юмора наша речь становится пресной. В доверительной переписке Александр Александрович вообще предпочитал стиль простой и колоритный, со множеством просторечий.

Он взошел на престол в трагические дни, после гибели отца. Великий князь Александр Михайлович Романов вспоминал:

«Сформировав совет министров и выработав новую политическую программу, Александр III обратился к важному вопросу обеспечения безопасности Царской семьи. Он разрешил его единственным логическим способом — именно переехав на постоянное жительство в Гатчинский дворец. Гордость Царя была задета: — Я не боялся турецких пуль, и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране, — говорил он с раздражением. Но Император Александр III сознавал, что Российская Империя не должна подвергаться опасности потерять двух Государей в течение одного года».

Конечно, недруги упрекали его в трусости: заперся в Гатчине, значит, испугался. Но он с каждым днем всё явственнее чувствовал и показывал себя хозяином земли русской.

Многие шутки и репризы, в которых принял участие император, вошли в классику жанра. Вот генерал Михаил Романович Драгомиров запамятовал, что 30 августа — день именин Александра III. Спохватился он только 3 сентября и, чтобы выйти из положения, послал императору телеграмму с таким текстом: «Третий день пьем здоровье вашего величества. Драгомиров». На что Александр не долго думая, ответил: «Пора и кончить. Александр». Эти приёмы по-прежнему в нашенском арсенале.

Веками ходили и ходят слухи, что отцом императора Павла Петровича был граф Сергей Васильевич Салтыков.

Взойдя на престол, Александр III спросил у двоих историков, чьим же сыном на самом деле был Павел I.

— Скорее всего, графа Салтыкова — ответил первый историк.

— Слава тебе, Господи, — воскликнул Александр и перекрестился, — значит, во мне есть хоть немножко русской крови.

Другой историк ответил иначе: — Отец Павла Петровича — император Пётр Фёдорович.

На что Александр III отреагировал тоже весьма остроумно: Ну, слава Богу, мы законные!

Разные версии этой истории и в наше время помогают лекторам и острословам.

А чего стоит такая шутка про собственных министров: «Когда докладывает Дурново (директор Департамента полиции), я всё понимаю, а он ничего не понимает, когда докладывает Витте (министр финансов) — он всё понимает, зато я не понимаю, а когда Кривошеин (управляющий Министерством путей сообщения) — не понимаем ни он, ни я».

Когда Бухарский эмир прислал крупную сумму в императорский благотворительный комитет, император начертал: «Это любезно, но деньги награбленные». Так острит сильный лидер, уверенный в себе и успевший разочароваться в людях, подобно отцу и деду.

Расскажем и ещё одну хрестоматийную историю. Когда кузен императора великий князь Николай Николаевич задумал жениться на Софье Бурениной, дочери лавочника-меховщика, которая, к тому же, как и ее жених, увлекалась столоверчением. Император, по традиции, должен был одобрить этот брак. Он согласился, при условии, что у госпожи Бурениной не будет никакого положения при дворе. И тут она проявила характер и взбрыкнула. Получив нечто вроде ультиматума, Александр III заявил, что он в родстве со всеми европейскими дворами, а с Гостиным двором еще не был и быть не хочет. Это была истинно царская шутка. А неравный брак распался вскоре после помолвки.

Он производил сильное впечатление на подданных — в особенности на крестьян, видевших в нем подлинного царя из сказки. Ведь в те годы массовая культура еще не заменила фольклор…

Как-то раз царский поезд неожиданно остановился на маленьком разъезде. Один из собравшихся поглазеть мужиков увидел Александра Александровича, снял шапку и прошептал: «Вот это царь так царь!» И тут же приправил речь отборной деревенской матерщиной ввиду глубокого волнения. Его хотели арестовать, но император подозвал перепуганного мужика и дал тому 25-рублевку (где имелось изображение царя): «Вот тебе мой портрет на память!»

Он не хотел становиться светским человеком, ненавидел балы и пышные приемы. Если доводилось бывать на этих мероприятиях — держался раздраженно, грубовато комментировал танцевальные маневры молодых «хлыщей» и норовил поскорее удалиться. В любительском оркестре игрывал на трубе — для себя и узкого круга приятелей. Вот это другое дело! Там и пошутить можно — в бодром стиле, без лицемерных иносказаний.

В обращении он скорее напоминал миролюбивого генерала в отставке, чем монарха своего времени. Одежду предпочитал удобную, к франтовству склонности не имел, хотя на некоторых портретах выглядит настоящим денди. Питал склонность к головным уборам без козырьков. Во-первых — потому что таковы традиционные русские шапки. Во-вторых — вспоминал орлов, которые всю жизнь открыто смотрят на солнце, а зрением обладают острым.

Даже на коронационном обеде Александра III подавали перловый суп и горох в стручках. Самую простую крестьянскую еду. А ему и не требовалось большего. К тому же, такова была его программа — возвращение к русскому стилю во всём. От архитектуры до гастрономии.

Сергей Юльевич Витте — буржуа до кончиков ногтей, даром что граф — в мемуарах восхищался «умом сердца» и благородством, присущим царю, при котором его карьера протекала триумфально. «Он обладал благороднейшим — мало сказать благороднейшим, — он обладал именно царским сердцем. Такое благородство, какое было у Александра III, могло быть только, с одной стороны, врожденным, а с другой стороны — не испорченным жизнью», — рассуждал Витте.

Например, Витте вспоминал: «Он терпеть не мог излишней роскоши, терпеть не мог излишнего бросания денег — жил с замечательной скромностью. Конечно, при тех условиях, в которых приходилось жить императору, часто экономия его была довольно наивна. Так, например, я не могу не сказать, что в его царствование, когда я был министром, при дворе ели сравнительно очень скверно. Я не имел случая часто бывать за столом императора, но что касается так называемого гофмаршальского стола, то за этим столом так кормили, что, можно сказать, почти всегда, когда приходилось там есть, являлась опасность за желудок. И кажется, император Александр III не мог достигнуть того, чтобы исправить гофмаршальскую часть. Сам император Александр III любил пищу чрезвычайно простую, и когда ему его стол приедался, то он, будучи уже, бедный, больным, в последние полгода его жизни или немного более иногда просил как лакомства, чтобы ему приносили обед обыкновенный солдатский или охотничий из ближайших казарм или охотничьей команды».

Карикатурный образ Александра III на редкость далек от оригинала. Алкоголик, тугодум, осовремененная версия Ивана Грозного — всё это совсем не про него.

Вот уж кто не любил величественных жестов и не окружал себя имперским византийским ореолом. Говорить о пьянстве императора и вовсе не приходится: он имел обыкновение работать каждый день. Вина не чурался, но меру знал. Больше пил кваса, чем вина, иногда примешивая к нему шампанское. Разве что по молодости, еще будучи цесаревичем, мог покутить в веселой компании. Но это — до того, как на его плечи свалилась царская ответственность.

Россказни о том, как он прятал фляжку от строгой супруги — по большей части, фантазии, а по меньшей — обыкновенные шалости одного из немногих верных супругов на престоле, который в роли отца семейства вообще-то старался держаться строго.

В 1889 году писательница «демократического направления» Мария Цебрикова написала императору открытое письмо — достаточно умеренное, далеко не революционное, без ненависти, без тени злорадства по поводу убийства Александра II: «Свобода слова, неприкосновенность личности, свобода собраний, полная гласность суда, образование, широко открытое для всех способностей, отмена административного произвола, созвание земского собора, к которому все сословия призвали бы своих выборных, — вот в чем спасение… Одно слово Ваше — и в России переворот, который оставит светлый след в истории. Если Вы захотите оставить мрачный, Вы не услышите проклятий потомства, их услышат дети Ваши, и какое страшное наследство передадите Вы им! Вы, Ваше Величество, один из могущественнейших монархов мира; я рабочая единица в сотне миллионов, участь которых Вы держите в своих руках, и тем не менее я в совести своей глубоко сознаю свое нравственное право и свой долг русской сказать то, что сказала».

По существу, многие в окружении императора (правда, не в ближнем его кругу) рассуждали примерно так же. Это достаточно умеренные требования. Но открытое письмо Цебриковой, написанное эмоционально и заразительно, нелегально распространялось по России и наделало шуму. Вероятно, это и стало причиной ее ареста: ажиотаж напоминал шумиху вокруг письма Белинского Гоголю.

Известно, что Александр III наложил на ее дело резолюцию: «Отпустите старую дуру». Многие до сих пор повторяют эти слова с восторгом — мол, одним росчерком пера, без тюрем и ссылок он морально уничтожил противника. Но всё было сложнее. Ее отпустили, да не совсем. Без суда писательницу сослали в Вологодскую губернию, в Яренск, затем — в Сольвычегодск. В 1892 году условия ее ссылки значительно улучшились: она переселилась в усадьбу Воробьёво, что в Смоленской губернии. Конечно, под надзор полиции, но — в усадьбу, принадлежавшую подруге, О. Н. Поповой. Там и климат мягче, и возможностей для литературной деятельности больше. Может быть, именно к этому переселению и относится лапидарная запись императора, которого Цебрикова, кстати, надолго пережила? А умерла она в марте 1917 года, получив известие о Февральской революции. Возможно, чувствовала себя победительницей.

Ну, и, наконец, истории внешнеполитические, всем известные и милые сердцу патриота.

Однажды император, любивший порыбачить, сидел с удочкой на берегу пруда в своей любимой Гатчине. Ему доложили, что министр иностранных дел просит его принять — дело срочное, не терпящее отлагательств. Александр Александрович, не отвлекаясь от удочки, произнёс фразу, ставшую крылатой: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать».

В другой раз, во время дипломатического обеда австрийский посланник стал достаточно бестактно намекать на то, что Австро-Венгрии достаточно будет трех-четырех корпусов, чтобы ликвидировать беспорядки на Балканах. Император взял со стола серебряную вилку, согнул ее тремя пальцами в узел и тихо сказал:

— Вот что я сделаю с вашими корпусами.

Надо ли пояснять, что Россия ни в какую войну тогда не вмешалась. Но демонстрировать своё превосходство он умел.

До сих пор даже высокопоставленные государственные деятели часто повторяют шутку Александра III, которую в наше время знают даже дети:

«У России нет друзей. Нашей огромности боятся. Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас». Часто вместо друзей говорят «союзников». Можно припомнить и замечательный тост «За здоровье моего друга, князя Николая Черногорского, единственного искреннего и верного союзника России вне ее территории».

Конечно, это именно шутка. Конечно, в ней много правды — как и в поговорке «в картишки нет братишки». Но сам Александр Александрович вовсе не отрицал возможности дипломатии. И подписал, пожалуй, самый масштабный договор в истории России, объединивший Россию с Францией и политически, и экономически. А для наших нынешних дипломатов царская шутка стала своего рода индульгенцией: если всё равно у нас нет друзей (а некоторые говорят — нет и союзников) — то к чему старания? Так можно оправдать инертность в международных делах, а она приводит к поражениям. Александр III и его верный министр иностранных дел Николай Гирс отлично это понимали.

И потому завершить этот цикл крылатых историй, связанных с международными делами, следует всё-таки французским сюжетом. В июле 1891 года в Кронштадт прибыла эскадра адмирала Жерве. Встречали союзников по-царски. Император, обнажив голову, выслушал гимн республиканской Франции — революционную «Марсельезу». А в ответ на недоумение своего гофмаршала, ответил: «Это их гимн, значит, его и следует играть. Или, князь, Вы хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов. Нет уж, играйте тот, какой есть». И добавил: «Подождите. Сейчас они, республиканцы, окажут такое же почтение нашему гимну — «Боже, царя храни». И действительно: оркестр грянул русский гимн — и все штатские французы обнажили головы. Думаю, эта шутка императора для наших дипломатов должна быть важнее, чем ссылка на армию и флот. Хотя и идеализировать договор с французами не стоит. Это был компромисс, в котором был заложен и благотворный, и разрушительный для нашей страны потенциал. Так всегда и бывает в большой политике. Несмотря на почти детское благородство души, Александр III крепко это понимал.

Жена заслуженного морского офицера, адмирала Степана Лесовского — Елизавета Вестман — после смерти супруга получала за его заслуги пенсию от государства.

Однажды вдова Лесовского решила снова выйти замуж. Ну что же, вполне нормальное женское желание. Если бы только не одно меркантильное стремление — Елизавета, вступая в повторный брак, очень хотела сохранить приличную пенсию своего героического бывшего супруга. Она написала прошение на высочайшее имя о сохранении ей пенсии в надежде, что монарх и Россия «не забыли службу её мужа, адмирала Лесовского».

Но резолюция императора Александра III гласила: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать».

Однажды Александр III, проходя по парадным залам Гатчинского дворца, взглянул в окно, в которое была видна станция Балтийской железной дороги, и, удивившись, сказал:

— Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция находится между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его.

Никто в ответ ни сказал ни слова. Все почтительно молчали.

Спустя некоторое время император опять проходил по тем же залам и снова взглянул в окно. И на этот раз Александр сильно удивился, протёр глаза и спросил у своих спутников:

— Послушайте, со мной творится что-то странное — теперь я не вижу станции!..

Выяснилось, что станцию на днях усердные верноподданные перенесли в сторону. Самодержец пуще прежнего удивился и спросил:

— Да зачем же это сделали?!

И получил ответ:

— Ваше Величество… вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле.

И тогда Александр III то ли с неудовольствием, то ли с сомнением произнёс: — Что ни скажешь, из всего сделают высочайшее повеление!

Отзвук славы последнего русского императора невесёлый. Трагический. Отречение, распад империи, арест, наконец, расстрел в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге — вместе со всей многочисленной семьей и верными людьми.

Недруги его упрекали, главным образом, в заурядности. В том, что он — неплохой полковник, приятный собеседник, но не император…

Заурядным, казарменным, мещанским считался и юмор императора.

Сразу нужно оговориться: есть два мифа о Николае II, каждый из которых породил целую литературу. В первом — уничижительном — он представлен круглым идиотом. Во втором — идеализированном — к нему относятся как к святому без оговорок. На каждом повороте судьбы, не стесняясь необъективной слащавости.

На многие его фотографии (конечно, не на те, когда император намеренно балагурил и шутливо позировал) трудно смотреть: печать трагедии слишком явственно проступает на лице последнего русского императора. Как и на лицах его детей. Но он правил более двух десятилетий, на которые пришлись не только трагические годины двух войн и двух революций, но и относительно безмятежные, весёлые времена. Когда не грех и пошутить, и посмеяться. Устраивались балы, праздники, в том числе — грандиозное празднество 300-летия правления династии Романовых, растянувшееся на два года.

Николай Александрович, видимо, ощущал себя антиподом Петра Великого — и громогласных шуток не любил. Любопытные воспоминания на сей счет оставил генерал Александр Мосолов, начальник канцелярии Министерства императорского двора, то есть — постоянный спутник императора, влиятельный придворный:

«— Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что был бы неискренен, ежели бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечения западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев. Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время как переходный период и было необходимо, но мне оно несимпатично».

Вскоре в Крыму, в обожаемой императором Ливадии, они вернулись к этому разговору.

«Однажды, возвращаясь верхом по тропинке высоко над шоссе из Учан-Су с дивным видом на Ялту и ее окрестности, государь высказал, как он привязан к Южному берегу Крыма.

— Я бы хотел никогда не выезжать отсюда.

— Что бы Вашему Величеству перенести сюда столицу? — Эта мысль не раз мелькала у меня в голове.

Вмешалась в разговор свита. Кто-то возразил, что было бы тесно для столицы: горы слишком близки к морю. Другой не согласился:

— Где же будет Дума?

— На Ай-Петри.

— Да зимою туда и проезда нет из-за снежных заносов.

— Тем лучше, — заметил дежурный флигель-адъютант.

Мы двинулись дальше — государь и я с ним рядом — по узкой дорожке. Император полушутя сказал мне:

— Конечно, это невозможно. Да и будь здесь столица, я, вероятно, разлюбил бы это место. Одни мечты…

Потом, помолчав, добавил смеясь:

— А ваш Петр Великий, возымев такую фантазию, неминуемо провел бы ее в жизнь, невзирая на все политические и финансовые трудности. Было бы для России хорошо или нет — это другой вопрос».

Этот непритязательный — не для истории — диалог недурно раскрывает характер императора, в том числе — его самоиронию. Он понимал, что Пётр — мощная сила. Но считал его, говоря словами одного из героев любимого Николаем Александровичем Гоголя, «в сильнейшей степени моветоном».

Антиподом Петра он был еще и потому, что серьезно, с перехлестами, относился к вопросам «царской крови» и не любил морганатических связей, к которым Петр Алексеевич относился с солдатской простотой. Также, в отличие от Петра, Николай Александрович не любил скабрезностей. На него воздействовала «буржуазная мораль». Хотя шутки и анекдоты выслушивал не без удовольствия. Именно выслушивал, сам инициативу не перехватывал.

На некоторых фотографиях — а их от Николая Александровича осталось немало — в молодые годы он подчас выглядит счастливым человеком и даже балагуром, который умеет получать удовольствие от жизни, от дружбы, от молодецких забав, от семейных развлечений. Известны его снимки, сделанные в 1899 годы в замке Вольфсгартен в Германии. Целая серия. Там русская императорская чета провела дружескую встречу с великим князем Александром Михайловичем, принцессой Датской Ингеборгой и принцем Греческим Николаем. Как только они не позировали — и с клоунской мимикой, и верхом друг на друге…

Некоторая эксцентрика отличала и стиль, к которому император иногда прибегал в одежде. Обыкновенно он носил скромный и удобный полковничий мундир. Но иногда резвился — и, по мнению строгих критиков, даже совмещал несовместимое. При он исправно этом сохранял серьезное выражение лица.

«Недели через две от вас ничего не останется…»

Его юмор — камерного свойства. Выступая перед многочисленной аудиторией (даже военной), царь не добивался всеобщего хохота. Император не любил торжеств, громких речей, этикет ему был в тягость. Ему было не по душе все показное, искусственное, всякая широковещательная реклама, — отмечал историк Сергей Ольденбург, написавший подробное жизнеописание Николая II.

В несколько идиллических воспоминаниях Николая Дмитриевича Семёнова Тян-Шанского, внука знаменитого путешественника, служившего на императорских яхтах, есть такой эпизод: «Помню… один совершенно исключительный случай, говорящий о необычайной деликатности Государя. Накануне я стоял «собаку», то есть вахту, от двенадцати до четырех часов ночи, и Его Величество, выйдя в первом часу ночи на палубу, пожелал мне спокойной вахты.

Утром он обратился к вахтенному начальнику, прося его вызвать меня для прогулки на двойке, но потом, вспомнив, что я стоял «собаку», сказал, что не надо меня будить. По возвращении с прогулки все сопровождавшие Государя приглашались к чаю — подавалась чудная простокваша, молоко и фрукты. Государь сам обращал внимание на то, кто что ест, и приказывал Великим Княжнам угощать нас и сам же нередко рассказывал с большим юмором воспоминания о своих посещениях, когда он был еще наследником, иностранных государств. В обращении с матросами и нижними чинами чувствовалась неподдельная, искренняя любовь к простому русскому человеку. Это был поистине отец своего народа».

Юмор проступал в его речах и записках ненавязчиво, тихомолком. Хотя мог оказаться и обидным для некоторых персон.

Известна реплика императора, сказанная в ответ на что-то очень прогрессивное и либеральное министру иностранных дел Сергею Сазонову: «Поверьте мне, если когда-нибудь вы или другие вроде вас очутитесь лицом к лицу с русским народом, недели через две от вас ничего не останется».

Однажды — дело было на яхте — глава правительства, граф Сергей Витте, досаждал императору серьезным докладом в те минуты, когда Николай II был в настроении поразвлечься и отдохнуть.

Когда граф, наконец, уехал, государь весело сказал: «Ну, слава Богу, теперь не вредно сыграть партию в домино». И пригласил своих партнеров в царскую рубку. Когда все уселись, император, затянувшись толстой папиросой, заметил: «Хорошо быть дома, в своей компании и когда уйдут гости… Кто начинает?»

Он частенько, надевая маску беззаботности, высмеивал чиновников, которые казались ему скучными.

Витте, как известно, сторицей ответил ему в своих мемуарах. «Нужно заметить, что наш государь Николай II имеет женский характер. Кем-то было сделано замечание, что только по игре природы незадолго до рождения он был снабжен атрибутами, отличающими мужчину от женщины».

Иногда шуткой он хотел отгородиться от тяжелых мыслей, от черных событий, которых в те годы было немало. Заведующий канцелярией министерства императорского двора генерал Константин Рыдзевский вспоминал о том, что случилось после известия о сдаче Порт-Артура: «Новость, которая удручила всех, любящих свое отечество, царем была принята равнодушно, не видно на нем ни тени грусти. Тут же начались рассказы Сахарова, его анекдоты, и хохот не переставал. Сахаров умел забавлять царя. Это ли не печально и не возмутительно!»

Николай II. Русская карикатура

Анекдотов про Николая II ходило немало — с первых лет царствования до отречения. То было время развития городской цивилизации. То есть, фольклор сменяла массовая культура с её нахальными законами. И патриархальные фольклорные народные рассказы о встречах с царями сменились короткими язвительными (и, конечно, фантастическими) рассказами о монархе. Да, это была злая сатира.

Один из самых распространенных колких анекдотов о Николае II таков. Три российских достопримечательности: царь-колокол, который не звонит, царь-пушка, которая не стреляет, и царь Николай, который не правит.

… Однажды Николай II осматривал новый мост через Неву. Выразив в достаточной, как ему казалось, мере своё удовольствие, Николай II задумывается и обращается к сопровождающему инженеру-строителю с вопросом, почему быки моста с одной стороны заострены углом, а по другую сторону моста закруглены.

— Ваше Величество, — ответил инженер, — это делается для того, чтобы при ледоходе лёд разбивался об острия.

— Спасибо… Вполне правильно, — отвечает его величество, — но скажите, пожалуйста, как же это будет, если лёд двинется весной с другой стороны?

Как тут не вспомнить не менее колкие строки Саши Чёрного о том же герое:

Пожалуй, наиболее популярным был такой — кстати, вполне правдоподобный, анекдот. Купчиха Семиопова написала на высочайшее имя прошение об изменении фамилии. Николай наложил резолюцию: «Хватит и пяти». Но подобные истории есть и про других государей: казусы, связанный с переменами фамилий, народ любит.

А этот анекдот вошёл в классику жанра. Говорят, певец и большой баечник Леонид Утёсов (кстати, в молодости, бывало, он пародировал императора) умер, в который раз рассказывая эту историю.

Однажды, во время войны, Николай Второй прибыл на передовые позиции. Вдруг летит вражеский снаряд и, дымясь, падает к ногам царя. Еще секунда… Но в этот момент какой-то солдатик хватает снаряд, бросает его в рощу, где он и взрывается. Царь спрашивает:

— Фамилия?

— Так что Никифоров, Ваше Величество!

— Женат?

— Так что холост, Ваше Величество!

Царь говорит:

— Ах так, позвать сюда князя Голицына.

Князь является.

Царь:

— Князь, полковник Никифоров просит руки Вашей дочери.

Князь мнется.

— Понимаю, Князь, генерал Никифоров просит руки Вашей дочери.

— Ваше Величество, генералов много…

— Понимаю, Князь, мой близкий друг просит руки вашей дочери.

И в этот момент Никифоров говорит царю:

— Коля, друг, да пошли ты его подальше. Неужели мы без него бабы не сыщем?

Над этой историей смеялись десятилетиями. Начали еще при жизни самодержца, и продолжали до брежневских времен. Недурные длинные анекдоты всегда в цене.

При Николае II — хотя и вряд ли к его радости — в России случился настоящий бум политической сатиры. В ноябре 1905 года, в самый разгар Первой русской революции, в журнале «Зритель» состоялся дебют нового автора — 15-летнего поэта-сатирика Саши Чёрного (псевдоним Александра Гликберга). Очень быстро эти стихи выучили наизусть все политически активные граждане, а некоторые их строки стали поговорками: