Chanel Cleeton

The Last Train to Key West

Тысячу раз я представляла себе смерть мужа. Как правило, в этих грезах он гибнет в лодке: море волнуется, дует ветер, Том перевешивается через край, падает в воду, и его уносит сильным течением — голова мелькает в бирюзовом водовороте, лодка качается посреди океана, и вокруг нет ни души, и никто не придет на помощь.

Порой видение приходит ко мне, когда я занимаюсь домашними делами, скажем, развешиваю белье — белые простыни полощутся на ветру, и в воздухе пахнет щелоком, — или когда я жарю рыбу, которую Том ловит, выходя в море на «Хелен». С этим суденышком меня роднят два обстоятельства: имя и тот факт, что дни нашей славы давно миновали.

Бывает, эта греза приходит ко мне во сне, и, вздрогнув, я просыпаюсь, дышу тяжело и прерывисто, в унисон с храпящим рядом мужем, чья волосатая рука давит мне на поясницу, а смердящее джином дыхание обжигает шею.

Сегодня это сон, и, проснувшись, я не чувствую на себе тяжесть его руки: постель пустует, и только вмятина в матрасе на том месте, где лежал мой супруг.

Как я могла проспать?

Я быстро одеваюсь и бегу в ванную, надеясь за оставшееся время привести себя в порядок настолько, насколько это возможно. Именно утренние часы — время до того, как Том уходит в море, а солнце показывает свой лик, — определяют для нас дальнейшее течение дня. Если Том доволен, погода хорошая, рыбы много, а я все делаю как положено, то день будет сносным. Если Том недоволен…

К горлу подкатывает тошнота. Пульсирующая боль в животе отдает в спину, и я вжимаюсь в стену спальни. Малыш пихается, я провожу рукой вниз, чтобы почувствовать, как он шевелится. Последние несколько дней ребенок ведет себя активнее, вертится и пинается — прокладывает себе путь на белый свет, ведь срок уже не за горами.

Тошнота отступает, я выпрямляюсь, и боль проходит так же быстро, как и пришла.

Я выхожу из спальни в большую комнату — она же кухня и гостиная, — где за столом, задвинутым в угол, сидит Том.

Когда девять лет назад после свадьбы Том впервые привел меня сюда, дом казался идеальным местом для начала совместной жизни и создания семьи. Я до блеска оттерла каждый его уголок, и, несмотря на то что мебель была нам не по карману, я бродила по пляжам в поисках любопытных вещиц, брошенных на берегу лодочниками и контрабандистами, которые можно было бы использовать. Обеденный стол, над которым сейчас нависал Том, когда-то был ящиком, в котором, вероятно, во времена сухого закона перевозили контрабандный алкоголь.

Место, которое я когда-то прибирала с воодушевлением, окрыленная его возможностями, теперь выглядит как свидетельство краха, постигшего нас. Дом, с которым я связывала столько надежд, оказался еще одним обманутым ожиданием: в полу не хватает досок, снаружи облупилась краска, жилое пространство стало прибежищем всевозможных тварей и паразитов, которые забиваются во все щели, и единственным плюсом осталась близость к морю — до него метров пятнадцать, не больше.

Лодка Тома пришвартована в бухте неподалеку. Когда он в море, домик кажется уютным, надежно защищенным от внешнего мира зарослями мангровых деревьев. Когда он дома, это руки, смыкающиеся у меня на горле.

— Шторм идет, — раскатисто произносит Том, сидя ко мне спиной. Из-за ребенка моя походка стала тяжелее обычной и извещает о моем приближении прежде, чем я успеваю настроиться на контакт. Его стул стоит так, чтобы он мог обозревать с него океан за окном. Для рыбака погода — это все.

— На Багамах ливень, — добавляет он хриплым со сна голосом, в котором слышится та самая неописуемая интонация, которая все росла с годами нашего брака. — В конце концов он сюда доберется.

В Томе меня привлекла эта его любовь к морю — капли воды на коже, привкус соли на губах при поцелуях украдкой, ветер в волосах и, когда он уходил на лодке, — ощущение приключения. Тогда я была моложе: мне было всего пятнадцать, когда мы начали встречаться, шестнадцать — когда поженились, и меня привлекали, казалось, безобидные вещи — его большие ладони, мускулистые загорелые руки, широкие плечи, накачанные тасканием коробок и ящиков с сомнительным содержимым. Я думала, что с таким мужчиной буду в безопасности, но это оказалось еще одним обманутым ожиданием.

— Погода испортится? — спрашиваю я.

В нашем захолустье штормов хватает. Да, последнее время не случалось сильных гроз, но когда я была девочкой, по Ки-Уэст ударил страшный ураган. К счастью, обошлось без жертв, однако я до сих пор помню, как задувал ветер, а вода едва не поглотила дом моих родителей. Я была вне себя от ужаса.

— Да похоже, можно не беспокоиться, — отвечает Том. — Бюро погоды считает, как сказали по радио, что он пройдет мимо.

— Ты сегодня выходишь в море? — Я стараюсь говорить ровным голосом. Я уже уяснила, что настойчиво интересоваться тем, куда он пойдет и что будет делать, не стоит. В такие времена мужчина может решиться на что угодно, чтобы добыть пропитание.

Том утвердительно вздыхает.

Я прохожу к столешнице, стараясь ничего не задеть, но мое бедро врезается в плиту, и я спотыкаюсь о ящик со льдом на полу.

В тесном домишке и в тисках семейных уз приноравливаешься использовать физическое пространство в качестве своего рода защиты, обретаешь текучесть и пластичность, чтобы прогибаться под чужую волю. Но сейчас мое тело изменилось, живот раздулся, ноги стали неуклюжими, и мне пришлось заново осваивать искусство занимать как можно меньше места — для себя и ребенка. Когда вас двое, трудно действовать быстро.

Я ставлю перед Томом завтрак.

Он хватает меня за запястье, сжимая его так, чтобы я поморщилась, но не настолько сильно, чтобы упала на колени. Состояние дома — не единственный показатель характера наших взаимоотношений. У нашего брака есть и другие отметины.

— Зачем тебе знать, пойду ли я сегодня в море? — требовательно спрашивает он.

— Я… испугалась. Если погода плохая, это будет опасно.

Он сжимает сильнее, впиваясь ногтями мне в кожу.

— Хочешь сказать, я плохо знаю море? Да я рыбачил в этих водах еще мальчишкой.

Кровь пульсирует в запястье, кожу обжигает боль, колени подкашиваются под тяжестью живота и из-за стискивающих руку пальцев.

Я цепляюсь другой рукой за край стола, стараясь не упасть.

— Я знаю. Это из-за малыша. Срок подходит, я нервничаю. Извини…

Боль нарастает, я уже не нахожу слов — бормочу что-то несвязное, лишь бы он отпустил меня — нас, — чтобы это не переросло во что-то другое, более ужасное, чем синяки на запястье.

— Женщины, — бормочет себе под нос Том и разжимает руку.

Запястье пульсирует, а он переключает внимание на еду, которую я ему приготовила.

Он впивается зубами в маисовую лепешку, и его ярость мгновенно улетучивается.

Он быстро ест, а я, как обычно по утрам, вожусь на кухне и погружаюсь в привычную, как заношенное платье, грезу, но внешние шумы нарушают ее — скрежет вилки по тарелке, звук отодвигаемого стула, тяжелые шаги до двери, и вот я снова остаюсь одна в маленьком домике, стоящем на сваях.

Тяжело ступая по песчаной земле, я иду от дома к ресторану, где работаю официанткой, проходя мимо очереди мужчин, ищущих себе хоть какую-то подработку. Мне повезло, что во времена Великой депрессии у меня есть место у Руби — возможностей для трудоустройства очень мало, особенно для женщин. Но Руби верности не занимать, она поддерживала меня и в хорошие, и в трудные времена.

Будучи «самым южным городом», Ки-Уэст — самый крайний пункт следования, где вы еще можете ступить на землю Соединенных Штатов до того, как ваши ступни коснутся воды. Такая особенность положения привлекает самую разношерстную публику: бродяг, преступников, тех, кому нужно затеряться в толпе, и тех, кому хочется обрести родственную душу, словно здесь, на краю земли, все возможно — по крайней мере, для большинства из нас. Когда-то добраться сюда можно было только на лодке, а сейчас над морем проложена железная дорога, связывающая островки архипелага Флорида-Кис с материком и Майами, общей протяженностью двести сорок километров, которые поезд преодолевает за несколько часов. Когда десятилетия назад Генри Флаглер, при жизни считавшийся одним из самых богатых людей в стране, заявил о своем амбициозном намерении, его подняли на смех. Но Флаглер упорствовал — строительство началось и обеспечило работой коренных кончи вроде моего отца, а также людей, приезжавших на архипелаг в поисках заработка, которые голыми руками укладывали рельсы Морской железной дороги.

«Эта дорога — одно из величайших человеческих творений, — говаривал мой отец. — Ты только представь, каково это — лететь над океаном в такой большой махине».

Мне не хватало воображения.

Что за люди мечтали возводить дороги над океаном? И что за люди по ним ездили?

Папа говорил, что в мире есть два типа людей: те, кто строит своими руками, и те, кто пользуется результатами их труда. Но потом случилась Великая депрессия и всех уравняла.

Когда-то давно, до моего рождения, Ки-Уэст был самым большим и богатым городом во Флориде. Но еще до того, как остальная страна почувствовала на себе последствия биржевого краха 1929 года, штат переживал кризис. Деньги и кредиты таяли, урожай цитрусовых был под угрозой. Сейчас люди остались без работы, в голоде и отчаянии, город оказался банкротом, воцарилась неразбериха, тысячи и тысячи отправляются на север в надежде на лучшую жизнь.

Федеральное правительство оказывает помощь. К примеру, для строительства нового шоссе, соединяющего острова Грасси-Ки и Лоуэр-Мэткемб, к нам направили солдат Первой мировой войны. Думается мне, все это, конечно, лучше, чем ничего, но все еще недостаточно.

На пересечении Трумбо-роуд и Кэролайн-стрит почти каждый день вот уже на протяжении последних девяти лет я прохожу мимо вокзала, за которым располагаются новые доки. «Паромная компания восточного побережья Флориды» совершает ежедневные рейсы до Гаваны на Кубе и обратно. Вагоны загружают на судно и вместе с пассажирами переправляют по морю. Несколько дней железнодорожного путешествия и несколько часов морского осуществляют мечту Флаглера о том, чтобы соединить Нью-Йорк с Гаваной.

Знакомая потрепанная вывеска попадается на глаза, когда я добираюсь до автостоянки возле ресторана Руби.

Близость к вокзалу и паромной пристани манит приезжих, а местных привлекает возможность поглазеть на прибывших и наесться по сходной цене. У Руби все почти идеально, и это видно сразу — обстановка простая, а порции большие. Это такое место, где с порога ясно, куда ты попал, — тут хорошо кормят, а атмосфера — дело десятое.

До середины дня поток посетителей не ослабевает, я перемещаюсь между столиками, спина все время ноет, ребенок давит на позвоночник. Когда выдается свободная минутка, я стою в служебном помещении, привалившись спиной к стене, чтобы уменьшить давление. От запахов из кухни меня мутит, но главная проблема на этом сроке — снизить нагрузку на ноги, остальное почти неважно.

Громко звякает колокольчик — входная дверь с треском открывается, хлипкой деревянной конструкции не под силу тягаться со здоровенным мужиком, который держится за ручку. Головы поворачиваются, шум заглушает звуки кухни и голоса посетителей. Здоровяк, слегка покраснев, протискивается в дверь и аккуратно притворяет ее за собой.

Я наперед знаю, чей столик он займет. Последние несколько месяцев он регулярно объявляется в ресторане, правда, сидит в углу и держится особняком. Мне известно только то, что его зовут Джон, но и это он сообщил с большой неохотой.

— А вот и твой любимый посетитель, — подмигивает мне из кухни Руби, вытирая руки о фартук. Таких работодателей, как она и ее муж, еще поискать. Учитывая, какие сейчас трудные времена, они платят хорошо и имеют привычку присматривать за персоналом из кухни. Если посетитель ведет себя слишком развязно или буйно, Руби и Макс всегда готовы вмешаться. Общительной ее не назовешь, она предпочитает заниматься стряпней, а приветливость и услужливость оставлять официанткам, нам с Сэнди, однако за эти годы она стала мне больше чем просто начальником — пожалуй, ее можно назвать подругой.

— Должно быть, была получка — в эти выходные народ валом валит. Он, судя по виду, проголодался, — добавляет она.

— У него всегда голодный вид, — возражаю я, предпочитая не замечать веселых ноток в ее голосе и озорного блеска в глазах.

— А забавно, что он всегда ест здесь, — говорит, растягивая слова, Руби. — С чего бы это?

— Наверное, из-за лаймового пирога, — ровным тоном говорю я. — Все знают, что у тебя лучший лаймовый пирог в Ки-Уэст.

Лаймовый пирог популярен не только потому, что заведение Руби — лучшее в городе. Просто людям надо есть, и пирог — одно из самых дешевых блюд в меню.

— Не сомневаюсь, он здесь именно из-за лаймового пирога, — улыбается Руби.

Джон всегда ведет себя вежливо и немногословно, но по его виду сразу становится ясно, что он много чего повидал на своем веку и война для него далеко не окончена. У меня нет причин нервничать в его присутствии — он всегда оставляет на чай больше многих и никогда не дает поводов для беспокойства, но чем-то он так напоминает Тома, что у меня невольно перехватывает дыхание, когда я нахожусь рядом с ним.

Когда я ставлю заказ ему на стол, мне кажется, что на его месте сидит другой человек — такой же огромный и сильный, способный причинить боль, и я постоянно жду, когда его мясистая лапа схватит меня за запястье, опрокинет тарелку с едой, потому что она недостаточно горячая, швырнет ее в меня, потому что ему надоело изо дня в день есть одно и то же, а я знать не знаю, как тяжело ему приходится, каково бывает там, в море, и не ценю пропитание, которое он добывает для меня, когда у многих почти ничего нет, когда люди голодают, и как я могу быть такой неблагодарной, такой…

И тут до меня доходит, что я не в маленьком домике среди мангровых зарослей, где таятся всевозможные опасности, а в ресторанчике у Руби, и я снова обретаю дыхание.

— Ты в порядке? — спрашивает Руби.

Я вздрагиваю.

— Да.

— Если ты дохаживаешь последние дни и тебе тяжело обслуживать, мы поймем. Я могу больше помогать или, возможно, Макс подсобит.

Хорошо, что меня не уволили, когда живот стал заметен. Остаться без работы, особенно для женщины в моем положении, которую никто не наймет, — непозволительная роскошь.

— Все отлично, спасибо. Кроме того, что у нас нет денег.

Сейчас нам двоим едва хватает, и я как-то не подумала над тем, как мы будем выживать втроем. Но что толку беспокоиться? Сколько ни переживай, а жизнь идет своим чередом, и самонадеянно считать, что кому-нибудь есть дело до нашего мнения.

Я усталым шагом тащусь к столику пришедшего, по пути доливая кофе одному-двум клиентам, — по возможности оттягиваю встречу.

Снова подступает тошнота, и я пошатываюсь.

— Может, присядете?

Моему удивлению нет предела.

До сих пор, помимо имени, я слышала от Джона только детали заказа, точно Господь Бог выдал ему определенное количество слов на день и на момент посещения ресторана он уже потратил свою квоту.

Это крупный мужчина с толстой шеей, широкоплечий и очень-очень высокий. Тело выпирает из-под его поношенной белой рубашки и потрепанного комбинезона, столовые приборы в сравнении с большими руками кажутся крохотными, но его манеры за столом разительно контрастируют с грубоватой внешностью.

Для такого крупного мужчины у него на удивление мягкий голос и выговор четкий и чистый, как будто нездешний.

— Я в порядке, — отвечаю я, сразу отцепившись от стола. — Но спасибо.

Он снова краснеет и боком отодвигается от меня. Он появляется в ресторане по выходным, но я никогда не видела его в компании других бывших солдат, работающих на строительстве шоссе. Они неизменно приветствуют его кивком или приподнимают шляпу, но проходят мимо, точно он воздвиг вокруг себя барьер. Он — один из них, но в то же время не с ними.

В городе от фронтовиков, приезжающих на выходные, стараются держаться подальше, сетуя на их повальное пьянство и дебоширство. В дружных общинах островков Мэткемб и Уиндли-Ки, где населения меньше, а дни — и ночи — спокойнее, их вообще не жалуют. Жизнь сейчас тяжелая, а когда все идет из рук вон плохо, у людей из-за страха и неопределенности возникает скверная привычка смыкать ряды и подозрительно относиться к чужакам, даже себе во вред. Учитывая, что городу нужны железная дорога и шоссе, чтобы привлечь туристов, местные могли бы быть капельку приветливее с людьми, которые для них работают… Впрочем, я уже перестала ломать себе голову над тем, почему некоторые поступают так или иначе.

Люди — загадочные существа, и стоит подумать, что ты их разгадала, как они подбрасывают тебе сюрприз.

— Сколько еще? — спрашивает Джон, выпрямляясь на стуле и упираясь взглядом в мой живот, выпирающий из-под линялого фартука. У него темно-карие глаза, чуть темнее каштановых волос, обрамленные длинными ресницами, которым позавидовали бы многие женщины.

Вопрос задан настолько прямолинейно, что я краснею.

Нравится тебе это или нет, но беременность выставляет всем напоказ самые интимные стороны жизни.

— Несколько недель, — отвечаю я.

Малыш снова пинается.

Джон слегка прищуривается, словно что-то мысленно прикидывает.

— Вам не следует так много быть на ногах.

Переживать из-за того, что «не следует», мне недосуг. Руби ко мне хорошо относится, но это ее бизнес, и бывали времена, когда Том слишком сильно прикладывался к бутылке и не мог выйти в море или пропивал всю получку, и тогда эта работа спасала нас от голода.

— Вы готовы сделать заказ? — спрашиваю я, пропуская его замечание мимо ушей.

— Яичницу с беконом, — отвечает он после паузы. — И черный кофе, пожалуйста.

Он всегда заказывает одно и то же.

— Будет готово через несколько минут, — говорю я.

Я наклоняюсь, чтобы смахнуть со стола крошку, оставленную предыдущим посетителем, — рукав задирается, обнаруживая на коже темно-багровые кровоподтеки.

А точнее — пять синюшных отметин от пальцев.

Щеки обдает жаром, я опускаю рукав.

— Что случилось? — тихим голосом спрашивает он.

— Ничего, — вру я.

Он точно не из местных, потому что в Ки-Уэст, похоже, всем известно, что Том Бернер грубо обращается с женой, когда напивается, — и когда бывает трезв как стеклышко, тоже.

— Вам еще что-нибудь нужно? — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и «надеваю» на лицо вежливую улыбку.

Мне не нужны его советы или сочувствие — толку-то в благонамеренных словах, от которых больше вреда, чем пользы. Муж в семье — голова, по крайней мере, так меня учили. Я — жена Тома, его собственность, и он вправе делать со мной что хочет.

И ребенок будет его — нравится мне это или нет.

В ответ на мой вопрос Джон качает головой, дескать, ему больше ничего не нужно, и снова превращается в уже привычного молчаливого чужака.

Опять брякает дверной колокольчик, и с появлением новых посетителей в помещении становится гораздо тише обычного.

Женщина, по здешним меркам, выглядит очень элегантно: ее платье наверняка из Парижа или другого шикарного города. Она прекрасна недостижимой красотой, как будто сошла со страниц «Синематографа» или иного голливудского журнала — у нее иссиня-черные волосы, ярко-красные губы и безупречная кожа. Темноволосый мужчина рядом с ней заходит так, будто он — хозяин этого места, она же словно скользит по воде, плывет по течению жизни.

Прибыли на поезде, как пить дать. Никогда в жизни не видела такого платья, как у нее.

Они садятся за свободный столик на моей половине, и я направляюсь в их сторону, но перед этим меня опять накрывает дневная греза, и я представляю себе Тома на лодке в море — ветер свищет, волны становятся выше, надвигается шторм, сверкает молния, грохочет гром, и небеса содрогаются в праведном гневе.

Я на мгновение закрываю глаза и произношу молитву, которая звучит у меня в голове бо́льшую часть моего девятилетнего брака.

Я молю море прибрать моего супруга, чтобы он больше не вернулся ко мне.

— С молоком?

Я поднимаю глаза на светловолосую официантку, пытаясь сформулировать ответ на ее вопрос.

Что ты за жена, если не знаешь, какой кофе пьет муж?

Стоило нам с Энтони войти в кафе «У Руби», как на нас устремились все взгляды. Для такого простого места мое платье выглядит слишком шикарным, драгоценности — чересчур кричащими, а кожа — темнее, чем у прочих посетителей.

Никогда в жизни не чувствовала себя настолько не в своей тарелке.

— Не уверена, — с запинкой отвечаю я на чужом мне языке.

Живот крутит от завтрака, съеденного много часов назад на пароме из Гаваны в Ки-Уэст, во рту металлический вкус. Всю дорогу я боялась проиграть битву с морской болезнью и облевать яйцами и фруктами роскошные черные кожаные туфли Энтони. Я почти не спала и изводила себя переживаниями о том, когда новоиспеченный муж решит предъявить свои супружеские права. Но, как оказалось, причин для опасений у меня не было — как именно Энтони провел ночь, мне неизвестно, но в любом случае — не в моей постели.

Услышав мой ответ, официантка приподнимает бровь, молочник зависает в воздухе. При виде кольца на моем безымянном пальце ее глаза округляются — несколько недель назад, когда Энтони подарил мне этот бриллиант, моя реакция была примерно такой же.

— С молоком, пожалуйста, — наугад решаю я, потому что Энтони отошел сделать звонок.

Официантка наклоняется, чтобы налить молоко в чашку, прядь ее почти белых волос выбивается из пучка на макушке. Она беременна, живот напористо выпирает из ее маленького тела, а значит, ребенок уже на подходе, и кофейник кажется слишком тяжелым для ее тонких запястий. Кожа на руках красноватая, обветренная и местами облезает.

На вид она примерно моего возраста — пожалуй, ей немногим за двадцать или чуть больше. Для такой молодой женщины у нее слишком печальные глаза и сгорбленные плечи.

И тем не менее она довольно миловидная.

Она напоминает мне акварель, которая когда-то висела в доме моих родителей в Гаване — приглушенные выцветшие краски придавали ей особое очарование, создавали призрачное ощущение красоты. Но в ее движениях чувствуется нервозность, конечности болезненно подрагивают, и это никак не согласуется с безмятежным выражением лица.

Я запоздало соображаю повернуть кольцо внутрь с глаз долой, испытывая укол совести из-за показушности камня и одежды, которую купил он. Повернись судьба иначе, возможно, на месте этой женщины была бы я — в поношенной, треснувшей по швам одежде, с усталым, отчаявшимся взглядом?

— Мы только поженились, — поясняю я свою оплошность с молоком, хотя это мало что объясняет. Даже у новобрачных бывает предыстория, общие склонности и взаимопонимание.

Официантка открывает рот, точно намереваясь что-то сказать, и тотчас закрывает его, переключая внимание на Энтони, который широким шагом переступает порог, — статное воплощение уверенности в себе и физической силы.

Он красивый мужчина, мой новоиспеченный муж, притягательный, как бриллиант у меня на пальце, — женщины таких обожают, а мужчины собираются вокруг них в прокуренных клубах, где между бокалами рома совершаются сомнительные сделки и даются рискованные советы по акциям, сколь ни редко это случается в наши дни. Появление Энтони в ресторане сопровождается многочисленными любопытными взглядами — его элегантный костюм здесь так же неуместен, как и мое платье.

Он красивый мужчина и — что самое важное, по крайней мере для моих родителей, — богатый и со связями, хотя слухи об источниках накопленного им состояния сильно разнятся — от неприличных до откровенно криминальных. За деньги он купил себе жену, чья семья оказалась в тяжелом положении. Я так и не узнала суть их договора с отцом — золото, недвижимость или иная стоимостная оценка единственной дочери, — но мое мнение вряд ли имело значение.

— Ты заказала ланч? — спрашивает Энтони.

Язык — это еще один разделяющий нас барьер. Мне удобнее всего общаться по-испански, он предпочитает итальянский, и поэтому нам приходится изъясняться на английском — единственном языке, который мы оба знаем.

Как же мы будем жить при таком количестве разногласий?

— Еще нет. Я побоялась ошибиться с выбором. Вот твой кофе.

Я указываю на чашку, ожидая его реакции. Я так мало знаю о нем — о его предпочтениях, характере, темпераменте.

Официантка удаляется, стараясь не уронить поднос.

— Я звонил приятелю, — говорит Энтони. — Мы проедем по шоссе и сядем на паром, который доставит нас прямиком в Айламораду. Там уже все готово к нашему приезду.

Я снова верчу кольцо на пальце — оно непривычно тяжелое, острые закрепки, удерживающие бриллиант, периодически вонзаются в кожу. Какому мужчине придет в голову в наше время покупать жене подобные украшения?

Энтони морщит темные брови, впиваясь взглядом в мою руку.

— Великовато?

— Прости, ты о чем?

— О кольце.

Я прекращаю его крутить.

— Оно тебе великовато, — поясняет он. — Когда будем в Нью-Йорке, можем зайти к моему ювелиру и подогнать по размеру.

Нью-Йорк — конечный пункт нашего путешествия по железной дороге восточного побережья Флориды, но до этого мы на неделю остановимся в доме мужнина приятеля в деревушке Айламорада. Я никогда не бывала в Нью-Йорке, никого там не знаю, но ему суждено стать моим домом, местом, где я рожу детей и проведу остаток своих дней. Сколько бы раз я ни говорила себе, что это моя судьба, я не могу свыкнуться с мыслью о том, как внезапно и бесповоротно изменилась моя жизнь. Я не могу представить себе, что с нами будет дальше и как я научусь быть женой этого мужчины.

Будут ли мои родные навещать нас? Родители? Брат? Поедем ли мы с мужем когда-нибудь на Кубу? Впервые он приехал на остров по делам после революции 1933 года, но ни словом не обмолвился о своих долгосрочных планах и намерении туда вернуться.

Окажусь ли я снова дома?

— Кольцо замечательное. Прекрасное. Кажется, я толком не поблагодарила тебя за него, — добавляю я, вспоминая слова мамы о том, что если мы найдем точки соприкосновения и я ему понравлюсь, то все будет легче.

Сильные мужчины — люди дела, Мирта. Им не надо докучать домашними проблемами, пустяками и перепадами настроения. Твоя задача — сделать мужа счастливым, облегчить его бремя, чтобы он смог тобой гордитья.

Так она говорила, застегивая на мне белое кружевное платье — оно держалось на булавках, которые слегка покалывали, — а потом сунула мне в руки букетик цвета слоновой кости. Это были поспешные напутствия перед поспешной свадьбой. О первой брачной ночи не было сказано ни слова.

— Когда я его увидел, то сразу понял, что оно для тебя, — говорит Энтони, и я давлю в себе желание скривить лицо.

Сама я едва ли выбрала бы подобное украшение. Оно слишком большое, слишком безвкусное — во всех смыслах «слишком». В наши дни, при нынешней политической обстановке на Кубе, мы научились выживать, не привлекая к себе внимания. Вряд ли я могу винить его в подобной оплошности, но все же она отправляется в кучу мелких досад, которыми постепенно обрастает мой брак.

— Мне нравится этот ресторанчик, — вдруг говорю я, лишь бы увести разговор от темы кольца.

— В самом деле? — Он обводит взглядом переполненный зал. — А я переживал, что он тебе покажется слишком простеньким. Ты же привыкла в Гаване к шикарным заведениям. Но я подумал, так будет легче, раз он находится близко к парому. Ты же почти не ела в дороге.

— Да, обычно я не бываю в подобных местах, — соглашаюсь я, хотя новизна — это именно то, что привлекает меня в этом месте.

Когда отец поддерживал президента Мачадо, наше положение было надежным, мы принадлежали к сливкам гаванского общества.

Два года назад все изменилось.

Куба устала от диктатуры Мачадо, экономические трудности, подогреваемые кризисом в Соединенных Штатах, и политическое движение, во главе которого стояли студенты университета, способствовали обострению напряженности и беспорядкам внутри страны. Проблемы нарастали, американцы осуществили дипломатическое вмешательство, и в конце концов Мачадо был смещен и в ходе восстания сержантов вынужденно бежал из страны. После военного переворота на его сторонников началась охота, вся Куба была усеяна их телами — они висели на фонарях, валялись на обочинах дорог, их сжигали на городских площадях.

Милостью Божьей или по прихоти судьбы отец не пострадал, но совершил ошибку, поддержав не того кандидата в президенты, и теперь на Кубе дергает за ниточки произведенный в полковники Фульхенсио Батиста, перед которым мы должны заискивать.

Моему старшему брату Эмилио вменили в обязанность курировать наш сахарный бизнес, наладить контакты с новым режимом и подлизаться к Батисте. Из-за тесных взаимоотношений с Мачадо отец оказался в немилости, но уцелел — в отличие от многих своих друзей, которые расстались с жизнью, — так что теперь во главе семьи стоит Эмилио.

— Когда-то мы вращались в обществе, — говорю я, тщательно подбирая слова. — Но в последнее время мы в основном сидим дома. Мы дружили с семьями, которые, подобно моему отцу, лишились должностей после революции 1933 года, когда к власти пришел Батиста.

Последние два года мы с Энтони жили на одном острове, находясь при этом практически в разных странах. Он прибыл на Кубу по делам игрового и отельного бизнеса благодаря новым связям, которые установил Батиста с американцами, однако все равно оставался чужаком, не ведающим об ужасе, в котором существовали мы.

— Мне было интересно знать, как ты проводишь время, — говорит он. — Я встречал тебя в Гаване, но ты всегда куда-то шла или откуда-то возвращалась. Я никогда не видел цель твой прогулки.

— Уверяю тебя, мои прогулки были гораздо менее занимательные, чем твои, — краснею я.

— Возможно, — он улыбается. — Мне и в голову не приходило, что дамы могут посещать ночные клубы и казино.

— Никогда не угадаешь, куда возникнет желание пойти, когда так много дверей перед тобой закрыты.

В его взгляде мелькает что-то похожее на понимание.

Хотя в этом мире мужчинам живется гораздо легче, чем женщинам, в одном у нас просматривается связь, пусть и непрочная, — между деньгами заработанными и полученными по праву рождения существует разница, и мой супруг, чье состояние, по всей вероятности, сколочено неправедным путем, несомненно, кое-что знает о закрытых дверях.

Тем не менее его пути с моим отцом каким-то образом пересеклись, и это послужило причиной засесть за карты и дало Энтони основания попросить моей руки. У меня так много вопросов, которые не дают мне покоя, но голос матери снова звучит в ушах, поэтому я умеряю жгучее любопытство и завожу светскую беседу.

— У тебя большой бизнес на архипелаге? — спрашиваю я.

— Сейчас уже не такой большой, как раньше. Благодаря парому и железной дороге регион очень выиграл. Скоро Ки-Уэст станет основным торговым маршрутом — близость к прочим американским штатам, Латинской Америке и Кубе открывает сказочные перспективы для бизнеса.

Если верить слухам о сфере деловых интересов моего мужа, похоже, у него нюх на возможности делать деньги. Поговаривают, что до того, как федеральное правительство два года назад отменило сухой закон, Энтони был бутлегером и промышлял контрабандой алкоголя с Кубы.

Говорят, что он, подобно многим американцам, которые укрепляют свои позиции в Гаване, дружен с Батистой, и, должно быть, это обстоятельство в значительной степени повлияло на решение отца поженить нас. В наше время породниться с человеком, к которому прислушивается самая влиятельная персона на Кубе, — это большая удача.

— Ты много путешествуешь по делам? — вопрошаю я, предпринимая очередную попытку предугадать наше будущее. Насколько мне известно, большинство мужчин хлебом не корми, только дай поговорить о себе, но мой супруг явно не горит желанием распространяться о своей жизни.

Такая продолжительная беседа у нас с ним, пожалуй, впервые.

— Иногда.

Я ожидаю продолжения.

Когда становится ясно, что его не последует, я предпринимаю новую попытку:

— Тебе нравится путешествовать?

На мгновение может показаться, что мой вопрос приводит его в замешательство.

— С годами область моих интересов расширилась, важно держать все под контролем. Можно нанять хороших работников, чтобы они трудились за тебя, но надо поддерживать личный интерес, напоминать им о том, что стоит на кону.

— А что насчет твоих интересов на Кубе? Ты намерен туда вернуться?

— Разумеется, там у меня тоже есть бизнес — отель и казино. Ты соскучишься и захочешь увидеться с семьей.

Нет смысла формулировать это в виде вопроса; ему отлично известно, как много для меня означает семья и на что я готова пойти ради них. Отец захотел, чтобы я вышла за Энтони, и я подчинилась, потому что мне с детства была привита необходимость беспрекословно исполнять желания родных.

Я завидую праву мужчин выбирать себе спутниц жизни. Они прицениваются к нам, точно к фруктам на рынке, а мы лишены права голоса.

Энтони рассказывает о доме, в котором мы проведем медовый месяц, а я наблюдаю за тем, как шевелятся его полные губы, и ничего не слышу, только киваю с понимающим видом, делая вид, будто бы я здесь, хотя на самом деле я далеко в море, тону, вскидываю руки, прошу проплывающих мимо людей прийти мне на помощь.

— Так годится? — спрашивает Энтони, и я, точно марионетка, дергаю головой.

Как мне выжить в этом странном браке?

— Зовите меня Элиза, — мурчу я. — Так меня называют все близкие друзья.

Это не совсем правда — для всех я Элизабет, а чаще всего, когда мама раздражена, а для нее это обычное состояние, — Элизабет Энн Престон. Впрочем, здесь, в поезде, следующем по железной дороге восточного побережья Флориды, это вряд ли имеет значение, и я могу быть Элизой, если мне так хочется. И трюк сработал, как я на то и рассчитывала. Студентик, сидящий напротив, пунцовеет, когда я откидываюсь на спинку кресла, — его взгляд моментально переключается с моего лица на бледный изгиб моей ноги, и тут я снова скрещиваю лодыжки.

Кто сказал, что поездка в Ки-Уэст — страшная скука?

С тех пор как на Пенсильванском вокзале я села в поезд, которому предстояло проехать почти две тысячи километров, за окном по большей части мелькали унылые безымянные городки и ничем не примечательные виды. Наконец пейзаж изменился. Коричневое и серое стало бирюзовым и сапфировым, и дорога мистера Флаглера начала оправдывать свою хваленую репутацию. Когда-то Флаглер с моим дедом были друзьями — ну, если точнее, добрыми знакомыми. Как бы ни мечтала моя матушка о другом, но таких денег, как у «Стандарт ойл», у нас даже в лучшие дни не было. Фамилия Престон, пожалуй, кое-что значит в этой стране, но если ты — седьмая вода на киселе, тогда участие в семейных сборищах, которые случаются раз в несколько лет — свадьбах и похоронах, — это максимум, на что можно рассчитывать.

Мы со Студентиком играем в эту игру по меньшей мере пять штатов. Он учится в каком-то мудреном университете в Коннектикуте и едет домой на каникулы, а мне, прямо скажем, очень не по себе при мысли, что путешествие вот-вот закончится.

Мы начали флиртовать, когда поезд отошел от вокзала в Нью-Йорке, — при виде его широких плеч и элегантного костюма мысль о долгой дороге уже не казалась настолько устрашающей. Мы обменялись любезностями, вступив в известную игру — нашли общих знакомых, его приятелей по колледжу, которых я знала тысячу лет. В вагоне, вопреки ожиданиям, многолюдно, вероятно из-за того, что это выходные перед Днем труда и железнодорожная компания объявила о заманчивой скидке, но нас как магнитом потянуло друг к другу — не успел поезд тронуться, а мы уже вместе курили и потягивали виски из фляжки.

В Ки-Ларго я позволила его взгляду проникнуть чуть глубже в вырез моего платья — оно уже несколько сезонов как вышло из моды, и такого старья в моем шкафу полным-полно.

Кто-нибудь скажет, что мне не следует привлекать к себе внимание, но меня чужое мнение всегда волновало мало, и в этом, пожалуй, одна из моих проблем. На мне красное платье в тон волосам и помаде, и этот цвет приковывает взгляды всех мужчин в вагоне — кроме одного.

Мужчины в сером костюме.

Я заметила его, когда он сел на поезд в Майами и без лишней суеты занял сиденье напротив меня. Я продолжила наблюдать за ним, потому что он упорно не замечал меня на протяжении нескольких часов, пока я строила предположения относительно того, кем он может быть.

В отличие от прочих пассажиров, которые по мере приближения к Ки-Уэст принялись глазеть в окна, восторгаясь видами величественного Атлантического океана с одной стороны и равно ошеломляющего Мексиканского залива — с другой, он оставался полностью погруженным в чтение, точно окружающие красоты его ничуть не интересуют.

— Вы видели? — спрашивает взволнованный Студентик. — Там внизу рыбы!

У мужчины в сером костюме кривится уголок рта.

— Мило, — с растяжкой говорю я, не удостаивая вниманием косяк рыбешек, проплывающий в каких-нибудь пяти метрах под нами, и продолжая смотреть на мужчину, сидящего напротив. С тех пор как он сел в поезд, эта полуулыбка — первое подобие человеческого чувства, которое мне удалось увидеть на его лице. И тем не менее…

Он не поднимает взгляда от газеты.

Что там такого интересного в этих старых пыльных страницах?

— Пойду проверю, может, в тамбуре обзор лучше, — объявляет Студентик.

Я отпускаю его небрежным взмахом руки, он — легкая добыча. Теперь мое внимание полностью приковано к мужчине в сером костюме, искушение слишком велико, чтобы его игнорировать. Путешествие почти подошло к концу. Он должен поднять глаза.

Я наклоняюсь и легко толкаю книгу, лежащую у меня на коленях — я и не думаю скрывать свои намерения.

Книга со стуком падает на пол.

Какой-то звук, очень похожий на вздох, слышится со стороны мужчины в сером костюме.

Я жду.

Он шевелится и, распрямляя крупное тело, наклоняется, чтобы поднять оброненную мной книгу. Я перемещаюсь на сиденье и подаюсь вперед точно в тот момент, когда он начинает выпрямляться, — я отлично знаю, что сейчас впечатляющее декольте моего плотно облегающего платья окажется прямо на линии его взгляда.

Он издает звук — нечто среднее между резким вдохом и бормотаньем, и я усмехаюсь.

Серый Костюм молча протягивает мне роман Патриции Вентворт.

У него глаза красивого темно-карего цвета и коротко подстриженные светлые волосы, местами каштановые и, пожалуй, чуть стального оттенка. Ему, должно быть, не меньше тридцати. Красавцем его не назовешь, но у него военная выправка и ровная квадратная челюсть.

— Я ждала, когда вы меня заметите, — с придыханием говорю я, хлопая ресницами и пытаясь придать щекам соответствующий румянец — увы, теряю навыки. Эта Депрессия катком проехалась по моей светской жизни, и сноровка у меня уже не та, как в ту пору, когда мужчины роились вокруг и угождали мне во всем.

Серый Костюм не отвечает, но слегка выпрямляется на сиденье и упирается в меня взглядом.

— Вы меня не заметили? — спрашиваю я.

У него дергаются губы.

— Конечно, заметил.

Еще один взмах ресниц.

— И что именно вы заметили?

— Что от вас могут быть неприятности, — фыркает он.

Я жду продолжения. По опыту знаю, что большинство мужчин не против неприятностей, что бы они там ни говорили. В этом вопросе я, если можно так выразиться, профессор.

Он не отвечает, и тогда я наклоняюсь ближе, обдавая его ароматом своих французских духов — последними их каплями, которые я разбавила водой, чтобы они еще чуть-чуть продержались.

— И как вы относитесь к неприятностям?

— У меня нет для них времени, — усмехается он. — Тем более — для несовершеннолетних.

— Мне двадцать три.

— И я о том же.

— А вам сколько лет? — вопрошаю я.

— Гораздо больше двадцати трех. У меня нет времени на избалованных девиц, в которых праздности больше, чем здравого смысла, — он указывает на газету. — В мире и так неприятностей хватает. Зачем искать лишние?

Меня не так-то легко осадить, иначе я не ехала бы на этом поезде, и мне еще не встречался мужчина, способный устоять перед парой чудных ножек и глубоким вырезом платья. Как известно, времена нынче тяжелые, а в тяжелые времена все происходит быстрее и бесшабашнее — по крайней мере, у людей нашего круга. Когда все пошло прахом, невольно приходишь к мысли, что следовать правилам и играть честно — бесперспективная тактика.

Мое сердцебиение учащается — я снова подаюсь вперед, так что еще чуть-чуть — и соскользну с сиденья, и мои губы оказываются почти возле его уха. От запаха мужского мыла и мужской кожи у меня бегут мурашки по телу.

— А вдруг вам понравится, — поддразниваю я.

От этих слов Серый Костюм не вздрагивает и не отодвигается в беспокойстве. Он не теряет выдержки, единственное, что его выдает, — это легкое подергивание челюсти.

Поначалу это была просто игра — я играю в нее с тех пор, как у меня обозначилась грудь и раздались бедра, и Серый Костюм действительно не ошибся: чего-чего, а времени у меня сейчас навалом. Но между тем моментом, когда я начала заигрывать с ним, и мгновением, когда мои губы оказались возле его теплой загорелой кожи, игра изменилась.

Мне захотелось его поцеловать.

Я резко отодвинулась.

Он смотрит не на меня, скорее — сквозь меня.

— Это вряд ли, — отвечает он, и выговор у него такой, что толком не понять, откуда он.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов — бравада, за которую я так долго цеплялась, куда-то испаряется.

Меня душат эмоции, щеки заливает краска стыда — я поднимаюсь на нетвердых ногах и пересаживаюсь на другое место, подальше от Студентика и всех остальных, и начинаю смотреть на воду, текущую под рельсами.

Когда-то мой отец владел акциями этой железной дороги — в то время я была еще девочкой и жила сладкой жизнью. Это было до краха. До того, как мы лишились всего. До того, как он совершил самоубийство.

Я достаю из сумочки письмо — потрепанный конверт, помятая бумага — и перечитываю его, цепляясь за слабую ниточку надежды, которая позвала меня в Ки-Уэст.

Мерное покачивание поезда убаюкивает меня.

Четыре часа спустя мы прибываем на главный вокзал Ки-Уэст, и я просыпаюсь от шума собирающихся пассажиров. Я укрыта пледом — кто-то позаботился обо мне.

Серого Костюма нигде не видно. Путешествие окончено, я на месте, и сил на флирт у меня нет.

Я выхожу из вагона, сжимая в руке саквояж. Воздух здесь невыносимо влажный, в двух шагах вода, кругом пальмы — здесь все совсем не так, как в Нью-Йорке.

В шуме и суматохе города, в безликом людском потоке, заполняющем улицы, в окружающих зданиях, похожих на фаланги пальцев, есть что-то успокаивающее. У города есть границы, улицы образуют карту, по которой ты следуешь, переставляя ноги и двигаясь вперед.

Я всегда держалась дальше от района, прилегающего к Уолл-стрит, куда мы с мамой ходили в контору к отцу. Но то было в другой жизни.

Я снова достаю из сумочки письмо, провожу пальцами по почтовому штемпелю Ки-Уэст.

В животе урчит — маму покоробило бы от этого звука. Неподалеку находится закусочная — видавшая виды белая вывеска с выцветшими буквами извещает о названии: Кафе «У Руби».

А внизу помельче многообещающая приписка:

Лучший лаймовый пирог в городе.

Я убираю письмо в сумочку, открываю кошелек и быстро пересчитываю деньги. Сердце сжимается.

Когда я кладу свои скудные капиталы назад в кошелек, пальцы натыкаются на что-то металлическое, — платиновые зубцы помолвочного кольца впиваются в кожу с такой силой, что выступает кровь.

Я делаю глубокий вдох и двигаюсь в направлении кафе «У Руби».

В выходные перед Днем труда у нас оживленнее, чем обычно, — нескончаемым потоком тянутся местные, туристы и военные, гуляющие на широкую ногу, отвлекая меня от недомоганий, связанных с беременностью.

В бестолковый промежуток между обедом и ужином толпа посетителей редеет — я вперевалку выхожу наружу и сажусь на одну из деревянных скамеек перед рестораном.

Неподалеку припаркован сияющий автомобиль. Возле него стоит молодая женщина, которую я недавно обслуживала, ее мужа нигде не видно.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Колесо спустилось, — отвечает она с легким акцентом, который мне знаком от кубинцев, часто наведывающихся в Ки-Уэст — здесь очень близко, и между островами ходит паром. — Муж пошел искать механика.

Лично я никогда не бывала на Кубе. Когда мы только поженились, Том постоянно твердил, что мы съездим. Сам он часто оказывался на острове по промысловому делу, порой пропадал неделями, а по возвращении от него пахло ромом, сигарами и немножко женскими духами. В конце концов обещания сошли на нет, и я совсем отказалась от этой идеи, когда поняла, что мне, пожалуй, лучше не знать, как он там проводит время.

Переднее правое колесо элегантного автомобиля действительно спущено из-за заметной пробоины.

— Вы что, в аварию попали? Тут сильный порез.

— Нет.

— Выходит, колесо спустилось, пока вы были в закусочной?

— Возможно. Мы точно не знаем, но ничего такого не замечали, пока не собрались уезжать. Когда автомобиль сгружали с парома, этого точно не было.

— Неласково вас встретили, мне жаль. Честно говоря, тут не лучший район. Полным-полно дебоширов, наклюкавшихся в барах на Дювал-стрит. Такой автомобиль привлекает внимание, — я указываю на закусочную у себя за спиной. — Если хотите, можете подождать внутри. Не стоит кормить москитов.

— Спасибо, но мне и тут отлично. Хочу побыть на свежем воздухе после целого дня на пароме.

— Вы останетесь в Ки-Уэст?

Многие здесь лишь проездом, и я обожаю узнавать, куда они направляются. Иногда я ищу эти места на карте в публичной библиотеке и представляю, как поехала бы туда сама. Так я уже объехала весь мир. Если место на карте западает мне в память, я прошу у библиотекарши книгу о нем. Когда Тома нет дома, я читаю часы напролет и чувствую себя невероятно счастливой. Когда он дома, книги лежат в тайнике. Том говорит, что женщине вредно читать слишком много, а точнее, вообще вредно читать.

— Мы направляемся в Айламораду, — отвечает она. — У нас медовый месяц. А потом в Нью-Йорк.

Айламорада как-то не вяжется с образом такой шикарной дамы — впрочем, если они в свой медовый месяц ищут уединения, тогда это правильный выбор.

Она переводит взгляд на мой живот.

— Сколько еще?

— Пару недель. У меня это первый, — добавляю я, предугадывая возможный вопрос о других детях. Подобная невинная беседа может затронуть очень больную тему.

Ее взгляд останавливается на простом оловянном колечке на моем безымянном пальце.

— Должно быть, вы с мужем очень счастливы.

Я кладу руку себе на живот.

— Мне всегда хотелось стать мамой, — просто говорю я.

Эта перемена в жизни меня страшит, и будущее сулит неопределенность, но любовь к моему малышу — это единственное, в чем я не сомневаюсь. Я не рассказываю ей о предыдущих выкидышах, случившихся то ли из-за кулаков Тома, то ли по вине моего собственного тела, о том, как отчаянно я молилась об этом младенце, пусть даже с моей стороны это было сущим эгоизмом, учитывая, какую жизнь я могу предложить своему ребенку.

Услышав мой ответ, она морщит лоб, и в ее лице проступает что-то…

— Вы в порядке? — снова спрашиваю я.

Ее глаза наполняются слезами.

— Кажется, это от нервов. Со всеми новобрачными так бывает?

— Не знаю, — честно говорю я, удивленная ее откровенностью, ее манерой держаться, которая совсем не согласуется с ее безупречной внешностью.

Когда я в шестнадцать лет выходила за Тома, я с радостью неслась к алтарю, и вот где в итоге оказалась.

— А ваш муж, он хороший человек? — спрашиваю я. — Добрый?

В ресторане он показался мне довольно вежливым — обычно люди, общаясь с теми, кто их обслуживает, показывают свое истинное лицо, и мне, конечно, попадались экземпляры погрубее, но я уже перестала подходить к людям с абсолютной меркой. Люди такие, какими их делают обстоятельства.

— Мы быстро поженились и толком не успели узнать друг друга.

Мой взгляд непроизвольно опускается ниже ее талии.

Она краснеет.

— Мои родные хотели, чтобы мы поженились.

— Тогда желаю вам удачи. — Я умолкаю. Обычно я не пускаюсь в откровения с незнакомыми, да и ни с кем вообще, но, несмотря на очевидную разницу между нами, что-то знакомое в ней угадывается. Что-то довольно знакомое мне — чувство одиночества.

— Брак — сложная штука. Связать свою жизнь с другим человеком непросто: твое настроение будет зависеть от его настроения, твои потребности — следовать за его потребностями, а ты — подчиняться его воле. Это выматывает, — признаюсь я.

— Не сомневаюсь. Меня зовут Мирта, — после паузы говорит она.

— Я Хелен, — я пытаюсь улыбнуться. — Надеюсь, у тебя все по-другому.

— Мне жаль, что у тебя иначе, — она сглатывает. — Так было всегда?

Я мысленно возвращаюсь к началу — девять лет брака затмевают воспоминания о том времени, когда мы были молоды и Том навещал меня у Руби. Он возвращался с моря, и от него пахло солью, рыбой, солнцем и свободой, а мне только и было надо, что уткнуться лицом ему в ключицу, тесно-тесно обхватить его руками, ощущая его силу, которую я считала надежным заслоном от мирских напастей.

Счастливое ли то было время? Пожалуй. Сейчас все стерлось, позабылось, точно это происходило с другим человеком, точно я — другой человек, но когда-то ведь это действительно было. Каким-то образом эти моменты отошли в прошлое быстрее, чем я успела понять, и другие составляющие нашего брака, прежде сопряженные с потрясением и страхом, стали повседневным явлением.

— Нет, не всегда, — отвечаю я. — Когда мы поженились, все было по-другому. Конечно, мы были бедны, но это была другая бедность. До того как все пошло наперекосяк, мы неплохо ладили. У нас был маленький домик и, возможно, родился бы малыш, и мы строили планы.

Тогда мы жили надеждой. Даже когда все пошло наперекосяк, у Тома была лодка. Он часто повторял, что тот, кто готов трудиться, может горы свернуть. Но, как выяснилось, одной лодки было недостаточно. Он умел ловить рыбу, но в ней мало толку, когда у людей нет денег, чтобы заплатить за нее.

— Он изменился, — подытоживаю я. — Или жизнь изменила нас.

Но ведь в этом мире есть много хороших мужчин, которые, подобно остальным, все потеряли, но не колотят своих жен и не пропивают остатки выручки. Может быть, эти склонности были у Тома всегда, а я просто не замечала их?

— И как это понять? — спрашивает Мирта. Она побледнела и широко раскрыла глаза.

Такая молодая.

— Как понять, что ты вышла замуж за мужчину, который изменится? — заканчиваю я за нее.

Она кивает.

— Не думаю, что это можно понять. Ты хотела выйти за него?

Неужели она, подобно мне, повелась на широкие плечи? Воображала океанский воздух и ветер, играющий в волосах? Мечтала о приключениях? Влюбилась настолько безоглядно, что слушала только собственное сердце, а его сердце не слышала?

— Не знаю. Я хотела стать женой. Иметь семью. Ничего лучше в голову не приходит.

Мне хочется сделать и сказать что-то более стоящее. Хотя у нас с ней ситуации разные, но я помню, каково это — быть молодой женой, пытаться создать семью и дом почти без всякой помощи. Я, по крайней мере, когда вышла замуж, стала жить неподалеку от родителей. Не могу представить, каково это — переезжать в другую страну с супругом, которого почти не знаешь.

За моей спиной слышится шум — Руби зовет меня.

— Вот и перерыв закончился. Надо возвращаться к работе.

— Спасибо, что поговорила со мной. — Мирта наклоняется и быстро обнимает меня, а когда разжимает руки, я проверяю, не осталось ли на ее шикарном платье грязных и жирных пятен от моего передника. — Спасибо, — снова шепчет она. — И удачи. Пусть у тебя и твоего малыша все будет хорошо.

— И тебе того же.

Я еще немного медлю, пытаясь найти для нее нужные слова, но ничего не приходит в голову.

Ощущать беспомощность тяжелее всего — осознание того, что ты в ловушке у жизни, у обстоятельств, и от тебя ничего не зависит, изматывает. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. От этого хочется бежать прочь со всех ног и без оглядки. От этого хочется ругаться на чем свет стоит.

Я вижу это в ее глазах — искорку, вспышку гнева, яростного и внезапного, преображающего ее в совершенно другого человека. В человека, которого я знаю.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— Еще одна, — говорит мне Руби, когда я возвращаюсь в ресторан.

Новая посетительница молоденькая и хорошенькая. На первый взгляд у нее отличный наряд, но в том, как этот наряд сидит на ней, есть что-то странное, точно он был сшит на юную девочку, до того, как ее формы стали более женственными. Подол платья короче, чем требует мода, и в талии, подчеркнутой пояском, оно ей тесно, несмотря на стройную фигуру. Впрочем, на шее прелестный кулон, который придает лоск всему образу — в наших краях это редко увидишь.

Ясно, что она нездешняя.

Возле ног на полу саквояж — когда-то он выглядел шикарно, но уже пообтрепался.

— Беглянка, — высказывает предположение Руби.

— Для беглянки одежда слишком хорошая.

— У богатеньких детишек тоже бывают трудности, — фыркает Руби.

Возможно, но когда твои собственные проблемы так или иначе связаны с деньгами, другое объяснение представляется с трудом.

— Похоже, у нее неприятности, — бормочу я.

— Или она приехала сюда, чтобы от них избавиться, — Руби обводит взглядом ресторан. — Жаль, если ураган доберется сюда, их планы на отдых полетят ко всем чертям.

Больше она ничего не говорит, но я слышу в ее голосе невысказанное беспокойство — если ударит ураган, ресторан понесет убытки, а сейчас нам, как никогда, нужна работа.

Я подхожу к столику приезжей.

— Добрый день. Добро пожаловать в кафе «У Руби». Что будете заказывать?

— Кофе, пожалуйста. Черный.

— Что-нибудь еще?

Девушка медлит с ответом, прикусывает нижнюю губу.

— Нет, спасибо.

Я вношу коррективы в первоначальную оценку. Возможно, когда-то она была богатой — ее наряд и модный саквояж явно это доказывают, но сейчас она выглядит голодной и испуганной.

— Сейчас принесу.

Я наливаю кофе и прихватываю из кухни кусок лаймового пирога.

Руби качает головой, когда я иду с тарелкой мимо нее.

— Ты, Хелен, добрая душа.

— Она совсем ребенок.

— А у тебя свой на подходе. И, судя по тому, как за последнюю неделю опустился живот, ждать уже недолго.

— Вот если мой малыш когда-нибудь будет голоден, одинок или испуган, кто-нибудь ему поможет.

— Запишу на твой счет, — вздыхает она.

Том спросит, почему я меньше заработала на этой неделе, но с этим мы потом разберемся.

Я направляюсь к столу, по пути принимаю еще один заказ и ставлю перед девушкой кофе и тарелку с фирменным лаймовым пирогом.

У нее округляются глаза.

— Это ошибка. Я пирог не заказывала. Только кофе.

— За счет заведения, — отвечаю я и, замечая в ее взгляде решительный блеск и уязвленную гордость, прибегаю ко лжи: — Его никто не заказывает, и в конце дня придется его выбросить. Сделаете одолжение, честное слово. Меня от его запаха мутит. На дух его не выношу.

Верит ли она мне или слишком голодна, только она берет вилку, поддевает кусочек и, прикрыв глаза, проглатывает его.

Она так красиво ест, с таким изяществом, что я снова укрепляюсь в мысли, что ее учили принимать пищу на званом обеде, сидя прямо и грациозно. По тому, как человек ест, можно многое о нем понять.

— Ну как, вкусно?

Ее лицо озаряется сияющей улыбкой.

— Да. Спасибо.

— Что-нибудь еще для вас?

— Вообще-то я кое-кого ищу.

— Рано или поздно «У Руби» бывают практически все в Ки-Уэст.

— Лучший лаймовый пирог в городе, — бормочет она себе под нос.

— Это действительно так, — усмехаюсь я. — И кого вы разыскиваете?

— Полагаю, он приехал сюда работать. В этом-то вся проблема. Я точно не знаю.

Она достает из сумочки письмо в потрепанном конверте. Почерк размашистый, мужской.

Скорее всего, от молодого человека.

Меня так и подмывает сказать, что лично мне еще не встречался в жизни мужчина, за которым стоит мчаться на край света, но я надеюсь, что ее случай исключительный.

Она протягивает мне конверт, и я принимаюсь его разглядывать. Почтовый штемпель Ки-Уэст, адресовано мисс Элизабет Престон, обратный адрес отсутствует.

— И где он работает? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, чем он занимается. Он воевал. Я только знаю, что он поехал сюда с другими военными.

Я возвращаю ей письмо и быстрым взглядом окидываю ресторан, стараясь разглядеть кого-нибудь из солдат.

— Они работают на строительстве к северу отсюда. По выходным любят приезжать в Ки-Уэст, выпустить пар, и ваш возлюбленный, должно быть, отправил письмо, когда был тут, а живут они на Лоуэр-Мэткемб и Уиндли-Ки.

У нее на лбу проступает морщинка.

— Мэткемб. Кажется, я видела эту остановку, когда ехала на поезде.

— Туда попасть можно двумя способами — по железной дороге и паромом. К парому надо ехать по дороге до Ноу-Нейм-Ки. Оттуда он отправляется и за несколько часов доплывает до Лоуэр-Мэткемб. Он непредсказуем — то не ходит, то опаздывает, но с Божьей помощью, глядишь, довезет.

С ее губ срывается ругательство, совсем неподобающее леди.

— Так далеко?

Приезжие не вполне понимают, как мы тут живем, пока не сталкиваются с этим лично. Острова соединяются между собой, точно жемчужины, неплотно нанизанные на нитку, — чтобы перебраться с одного на другой, нужно преодолеть водные преграды, плохие участки дороги и необжитые места. Железная дорога, само собой, упростила задачу, а когда достроят шоссе, станет еще лучше, но капризы матушки-природы и ограниченные человеческие возможности останутся.

— К сожалению, да. В детстве я ездила туда летом в гости к тете. Мне кажется, на Лоуэр-Мэткемб два лагеря. Их построили в прошлом году. И один на Уиндли. Те, кто приезжает сюда, не сказать чтобы были очень доброжелательны по отношению к местным. Они в основном держатся особняком.

Она засовывает письмо обратно в сумочку — страницы потрепанные и замусоленные, точно их читали и перечитывали. Видимо, такая преданность, что и разубеждать не стоит.

— Спасибо, — говорит она. — Вы мне очень помогли.

Я понимаю, что разговор окончен, но топчусь на месте — у нее подрагивает нижняя губа и сгорблены плечи, и это придает мне решимости.

— Позвольте предостеречь вас. В лагерях народ суровый. Девушке вроде вас там не место. Да и добираться на север нелегко.

— Я могу за себя постоять.

— Не сомневаюсь, но стоит ли бегать за мужчиной, который играет в прятки? Если он приехал сюда, чтобы затеряться, значит, не хочет, чтобы его нашли.

Она не отвечает, да в этом и нет необходимости. Упрямый блеск в глазах говорит сам за себя.

Я вздыхаю.

— Если будете искать, где остановиться, то лучше на Аппер-Мэткемб или Уиндли-Ки. На Лоуэр-Мэткемб, насколько мне помнится, остановиться почти негде. Моя тетя держит гостиницу на Аппер-Мэткемб. В Айламораде. Прямо перед железнодорожной станцией. Ничего особенного, но чисто и дешево. Могу сказать вам название, если хотите.

В ее зеленых глазах вспыхивает облегчение.

Девушка протягивает мне ручку и конверт с измятым письмом. На его обратной стороне я быстро записываю адрес и название.

Гостиница «Восход».

— Спасибо. Меня зовут Элизабет, — добавляет она с запоздалой улыбкой.

— Хелен. Откуда вы, Элизабет?

— Из Нью-Йорка.

Меня удивляет не столько само место, сколько расстояние до него.

— Далековато от дома. Вы приехали сюда одна?

— Да.

— Будьте осмотрительны. Не знаю, что за жизнь в городе, но здесь не поддавайтесь очарованию пляжей и голубого неба. Если не знать, куда направляешься, и довериться плохому человеку, можно попасть в большую беду. Народ тут отчаянный, как и повсюду. Отчаянные люди способны на опасные поступки.

Несмотря на предостережения, я могу лишь восхищаться ее мужеством и целеустремленностью. Сколько раз мне хотелось все бросить, но я сама себе говорила, что не должна этого делать, пасовала перед стоящими на пути препятствиями.

Краешком глаза я замечаю, что мне подают знаки с другого столика.

— Я к вам еще подойду через несколько минут, — говорю я и с неохотой оставляю ее.

Когда десять минут спустя я возвращаюсь, она уже ушла — на столике лежит мелочь за еду, включая пирог, и небольшие чаевые, оставлять которые ей вряд ли по карману.

Я заслоняю глаза от солнца, но все равно наворачиваются слезы. Облака набегают и проносятся мимо, давая легкую, слишком короткую передышку. Внутри ресторана было жарко, вентиляторы почти не охлаждали помещение, а теперь, когда я снова оказалась снаружи, влажный воздух невыносимо липнет к телу, а ветерок почти не обдувает.

Как я доберусь до Мэткемб?

Глупо, конечно, паниковать из-за слов официантки. Я одна проделала весь путь из Нью-Йорка. Мне вполне под силу преодолеть и последние несколько часов, но почему-то сейчас мне так не кажется.

Я была абсолютно уверена, что найду его в Ки-Уэст.

Я опускаю саквояж на пыльную землю — он вдруг становится слишком тяжелым.

Мимо проносится мышь, волоча по грязи свой хвостик.

Я взвизгиваю.

Когда родители подарили мне на шестнадцатилетие элегантный дорожный комплект с моими инициалами, я представляла, как буду разъезжать с ним на роскошных лайнерах — в Европу, Ньюпорт, Палм-Бич и тому подобные места. Столь бесславный конец я и представить себе не могла.

Я достаю кошелек и снова пересчитываю наличные. Едва хватает на еду и проживание, а с билетом на поезд от моего бюджета останется просто пшик. И что тогда? Капиталы водятся только у одного моего знакомого, но сомневаюсь, что он станет меня выручать, когда узнает, что я сбежала.

Я роюсь в сумке, царапаю пальцы о бриллиантовое кольцо, ищу носовой платок…

— Вам помочь? — слышится вопрос.

— Все в порядке, я… — Я поднимаю глаза и вижу прямо перед собой мужчину в сером костюме, моего недавнего попутчика, который смотрит на меня с высоты своего роста с необоснованным превосходством.

Вот черт.

Я комкаю в руке старенький платочек и принимаюсь тереть под глазами, молясь о том, чтобы тушь не потекла, а мои щеки заливаются краской от негодования.

Ну почему именно его принесло сюда, когда я нахожусь в таком унизительном положении?

— Я в порядке, — уже с нажимом повторяю я и добавляю «спасибо», потому что мама всегда говорила, что благовоспитанные девушки должны быть вежливыми, пусть даже мне сейчас не хочется быть ни «вежливой», ни «воспитанной».

Ну, будем надеяться, что он отправится восвояси.

— По вам не скажешь, — довольно бестактно замечает он.

— Спасибо, вы очень наблюдательны. Но я в порядке.

Я жду, что он извинится.

Не тут-то было.

— Я вас не задерживаю, — говорю я, решительно позабыв про «вежливость» и «воспитанность».

— Ах, теперь вам не терпится от меня избавиться — прежде за вами это не замечалось.

Он что, ухмыляется?

— Мне было скучно, — говорю я. — Когда долго едешь, такое случается. Оказавшись в тесном пространстве, все немного сходят с ума.

— Скучно? Что-то не верится. У вас отбоя не было от поклонников.

— Никакой радости от таких легких трофеев.

— Так вам хотелось большего?

— Почему, когда мужчина рассматривает женщин как трофей, его превозносят, а когда женщина выходит на охоту, ее клеймят как слишком агрессивную, энергичную и алчную? У мужчин нет монопольного права на рынок амбиций. Или на пристрастие к охоте.

Он смеется — к нашему обоюдному удивлению.

— Тут вы правы. Кстати, о трофеях — а где же ваш приятель из поезда? Все еще любуется рыбками в океане?

Выходит, он все-таки обращал внимание.

— Где-то там. А теперь, пожалуйста, уходите. Мы с вами мило побеседовали, исполнив ритуальный танец взаимных оскорблений, но у меня больше нет на это времени и, как ни больно мне развеивать ваши заблуждения, вы действительно интересовали меня лишь как возможность скоротать часы поездки.

Но он не уходит. Вместо этого он прислоняется к перилам рядом со мной и складывает руки на груди.

— Что ж, теперь, когда мы установили, что вы не страдаете от безнадежной любви ко мне, удовлетворите мое любопытство вот в чем: почему вы стоите тут на солнцепеке в том же самом платье, с саквояжем и выглядите совершенно потерянной. Вы кого-то ждете?

— Нет, я никого не жду. Я приехала сюда одна.

Почему он не уходит?

— Кроме шуток? А мне казалось, вы направляетесь к семье… друзьям…

— Я приехала, чтобы разыскать кое-кого, — после паузы отвечаю я. — Я думала, он здесь, а его нет. Поэтому я уезжаю. И вам тоже пора.

— Но если его здесь нет, тогда где он?

Мне хочется солгать или вообще не отвечать, но я слишком устала, чтобы утруждать себя, и потому говорю правду.

— Наверное, на Лоуэр-Мэткемб. Или Уиндли-Ки. Я точно не знаю. Мы не общались. Но, насколько я поняла, там находится лагерь бывших солдат.

— Он воевал?

— Да.

— В этих лагерях такой, как вы, не место.

— Я могу за себя постоять, — уже второй раз за день говорю я.

Знали бы они, что за жизнь была у меня дома. Ки-Уэст не идет ни в какое сравнение с Нью-Йорком. В наши дни девушка должна быть все время начеку, иначе ей крышка.

— Не сомневаюсь, что вы можете за себя постоять, но до Мэткемба неблизко. Вам предстоит долгая дорога.

— Я в курсе. Я проделала весь путь сюда из Нью-Йорка. Еще несколько часов, и что с того?

— Много чего. Как вы намерены добираться туда? Сегодня вечером поезда не будет.

Я чувствую острый укол разочарования.

— Вы уверены?

— Последний поезд отошел от вокзала час назад.

— Ну, тогда завтра, — с фальшивым смешком говорю я. Здесь, само собой, есть где остановиться. Не идеально, но могло быть хуже, и подобный вариант уже приходил мне в голову.

Он окидывает меня взглядом и слегка прищуривается. Кажется, поношенность моего наряда для него не тайна, и он прекрасно понимает, что лиф мне тесен не из-за кокетства, а скорее всего потому, что платье было сшито несколько лет назад.

— Вам есть где переночевать? — прямо спрашивает он.

— Я в порядке.

Он раскачивается с пятки на носок, хмурит лоб…

— Я сейчас за рулем, — он указывает на припаркованный у дороги «Студебекер». — Я могу отвезти вас на Мэткемб.

— Шутите?

— Ничуть. Но если мы хотим успеть на паром, времени у нас немного. Ну что, едете?

— Вы были непростительно грубы со мной в поезде, а теперь хотите помочь?

— Не люблю, когда со мной играют. Просто терпеть не могу. В поезде вам была нужна мышка. Сейчас мы выяснили, что у нас нет никакого романтического интереса друг к другу, и поэтому я думаю, что могу сделать доброе дело, а вы определенно могли бы воспользоваться моей помощью.

Он запускает руку в нагрудный карман и показывает мне жетон.

Агент Сэм Уотсон. Федеральное бюро расследований.

— Вы работаете на правительство?

— Именно так.

Я не уверена, говорит ли это в его пользу или наоборот, хотя, скорее всего, второе. Я прикидываю, насколько рискую, садясь в машину к незнакомцу, — предостережение официантки отдается эхом в моих ушах. Что бы там ни говорили обо мне, но я не совсем бесшабашная. Однако денег у меня почти не осталось, а двигаться на север надо как можно быстрее, и это непреложный факт.

И потом, учитывая, кто идет за мной по пятам, возможны варианты и похуже, чем общество госслужащего. Будем надеяться, что перед спецагентом даже Фрэнк спасует.

— Я Элизабет, — говорю я, принимая решение. Поехать с ним рискованная затея, но еще рискованнее — застрять тут.

Он кривит губы.

— Не Элиза?

— Элиза я только для друзей, — лгу я. — Официантка в закусочной рекомендовала гостиницу в Айламораде. Она сказала, это хорошее место.

— Как называется?

— «Восход».

— Я знаю эту гостиницу, правда, сам обычно останавливаюсь в отеле «Мэткемб». Так вы окажетесь между двумя лагерями. Доставлю вас на Мэткемб в целости и сохранности. Можете не сомневаться.

— Слово спецагента?

— Слово джентльмена.

— Почему вы мне помогаете?

Он пожимает плечами:

— Я все равно еду в том направлении. Кроме того, если вас предоставить самой себе, то, готов поспорить, вы вляпаетесь в историю, а я не хочу брать такой грех на душу.

— Я могу за себя…

— Ничуть не сомневаюсь, — нетерпеливо фыркает он, — но девушке оказаться ночью одной в подобном месте весьма неблагоразумно. Особенно если у вас с деньгами совсем негусто, как я подозреваю. Я рад оказать вам посильную помощь. Вы планируете остановиться в этой гостинице?

— Да.

Он поднимает глаза к небу — облака снова выглядят угрожающе.

— Если мы отправляемся, тогда нужно поторопиться. У меня дела на Аппер-Мэткемб, а я без того тут сильно задержался. К тому же вечером по прогнозу дождь, и мне не хотелось бы попасть в шторм.

— Что за дела?

— Расскажу по дороге. Ну что, едете?

Я не могу отделаться от тревожных мыслей.

— Если вы следовали на Мэткемб, то почему не сошли на станции в Айламораде? Почему проделали весь путь до Ки-Уэст, а теперь возвращаетесь на север?

— Во-первых, потому, что здесь стоял мой автомобиль. А во-вторых, потому, что мне сказали, что человек, с которым я должен встретиться, будет здесь. Мы разминулись. Он уехал на Мэткемб. Я не хочу разминуться с ним снова и потому не могу спокойно сидеть и ждать. Поедете вы или останетесь — дело ваше, но если едете, то лучше сказать об этом прямо сейчас.

— Ладно. Спасибо.

— Отличный выбор, — улыбается он.

Он меня просто бесит.

Сэм молча берет мой саквояж и идет с ним к автомобилю. Одной рукой он открывает мне дверцу и, когда я располагаюсь на бежевом кожаном сиденье, кладет саквояж в багажник, после чего занимает место за рулем.

Он заводит машину, и мы отправляемся в путь.

Дошло ли до Фрэнка, что я уехала из Нью-Йорка? Отправил ли он людей следом за мной? Он не привык упускать свое, и страшно представить, какой будет его реакция, когда он узнает, что лишился своей невесты.

Если люди Фрэнка выяснят, что я купила билет на поезд, по крайней мере, их поиски будут ограничены Ки-Уэст и не дойдут до того места, куда я на самом деле направляюсь. Если, конечно, он не поймет, кого я разыскиваю. Но к тому времени, на наше счастье, мы уже уедем.

Хорошо, что есть возможность убраться подальше от Ки-Уэст и пропасть из виду.

— Откуда вы? — интересуюсь я, когда Сэм выруливает на дорогу.

— Опять светская беседа? Мне казалось, мы стали попутчиками по необходимости — из-за ваших проблем, а не по доброй воле.

— Верно, но вам также известно, что мне быстро становится скучно. И потом, пожалуй, стоит чуть лучше узнать мужчину, с которым мне предстоит провести несколько часов в машине и на пароме.

— Я из Джексонвилля, Флорида, — вздыхает он. — Там родился и вырос.

Я морщу нос, вспоминая крохотный, ничем не примечательный городишко, мимо которого мы проезжали по железной дороге мистера Флаглера.

Я наклоняюсь ближе:

— И что такой мужчина, как вы, делает в Джексонвилле?

— Слушайте, заканчивайте с вашими дамскими штучками. Вам не очень удается образ роковой женщины, да и момент сейчас не совсем подходящий.

— Не очень удается… — У меня кровь приливает к щекам.

— Расслабьтесь, красавица. Вы, конечно, ослепительны, только я не мальчик и уже давно не падал к женским ножкам. И в обозримом будущем это не входит в мои намерения. Или вы это за собой даже не замечаете? Или это ваш способ контролировать ситуацию, когда нервничаете?

Ну что за субъект.

— Ладно. Чем вы занимаетесь в ФБР? — ровным тоном спрашиваю я — уже не мурлыкаю и не использую манящий язык телодвижений.

У него на губах проступает улыбка.

— Расследую.

— Что именно?

— Разные преступления.

— Типа ограблений банков?

— Нет, грабителями банков я не занимаюсь.

— Значит, гангстерами, — предполагаю я.

Он не подтверждает и не опровергает, отсюда я заключаю, что моя догадка верна.

— И много гангстеров в Ки-Уэст?

В Нью-Йорке они, разумеется, есть, но Ки-Уэст мне всегда представлялся эдаким сонным местечком, совсем непохожим на криминальный город.

— Здесь пролегает несколько оживленных контрабандных маршрутов.

— Значит, вы тут по делам, а не ради собственного удовольствия?

— Да.

— Охота на гангстеров — звучит опасно.

— Опасности случаются, но по большей части все обстоит довольно мирно — сплошная бумажная волокита.

— Она вам нравится?

Мои знакомые мужчины посвящали жизнь бизнесу и финансам — невозможно представить, чтобы кто-нибудь из них выбрал себе подобную стезю. Им скорее свойственно обходить закон, чем защищать его.

— Это часть работы, — он делает паузу. — Да, она мне нравится.

— Это требует определенного оптимизма. Люди всегда будут совершать преступления.

— Именно так.

Возможно, это не самая шикарная работа, но в этом климате даже я способна оценить выгоды подобной охраны.

— И вам нравится их ловить?

— Мне нравится привлекать их к ответственности. Приятно сознавать, что на улицах стало одной опасностью меньше. Сам факт того, что они ответят за свои преступления, дарит чувство облегчения.

И внешне он вполне тянет на нетерпимого в вопросах морали борца за добро и справедливость. Но есть одна загвоздка — я считаю, нельзя всю жизнь гоняться за преступниками и не запачкаться самому.

— А вы чем занимаетесь? — спрашивает он, ловко переводя стрелки в разговоре.

— Пожалуй, тем же самым, что и остальные, — пожимаю плечами я.

— И как вообще живется в Нью-Йорке?

Что на это ответить? «До того как», когда жизнь была сплошным праздником, или «после того как», когда мы, как и все, впали в отчаяние?

— Как и повсюду в стране в наши дни. Работы нет, и денег тоже.

— Кем вы работаете?

Несколько лет назад в ответ на такой вопрос я бы рассмеялась. Сейчас он вызывает некоторую неловкость.

— Пару раз ходила на биржу труда. Пыталась получить работу.

— И что нашли?

— Слишком много женщин находится в таком же отчаянном положении. У них есть опыт, им надо кормить детей, — я пожимаю плечами. — Мне предложили место продавщицы в универмаге, потому что я миловидная.

У красивых женщин есть шанс трудоустроиться даже во времена Депрессии.

— Я попробовала, но, честно говоря, оказалась ни на что не годной.

— Да ну?

— Мне не хватало терпения. Надо было весь день стоять и ждать, когда кто-нибудь к тебе подойдет. И денег было не настолько много, чтобы улучшить наше положение. Для хорошенькой девушки всегда найдутся другие занятия.

— Могу себе представить, — произносит он без тени юмора в голосе.

— Вряд ли. Мужчинам легче живется, разве нет? Слава богу, что я не родилась дурнушкой, без роду и племени, в голоде и нищете, обреченной заниматься поденной работой и мечтать о будущем, которое никогда не наступит.

Депрессия ударила по всем нам, но женщинам приходится тяжелее всех. Многие мечтали о замужестве и семье, но в наши дни браки заключаются все реже и реже. Другие мечтали о карьере, а в итоге их обвинили в том, что они отбирают работу у мужчин.

— Говорят, худшее уже позади, — замечает Сэм.

Меня совсем не удивляет, что госслужащий покупается на ложь, которую льют нам в уши.

— А что им еще говорить, а? — возражаю я. — Когда все потеряно, хуже уже не станет.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо виды. Здесь красиво — необжитая, дикая природа. Хотя Манхэттен населен довольно густо, нью-йоркское общество сравнительно невелико, и когда мы лишились всего, уединиться было невозможно, наш крах оказался у всех на виду. Мне понятно желание сбежать сюда и исчезнуть, получить передышку от слухов и сплетен. На земле есть места и похуже, а здесь за спиной океан, солнце светит в лицо и под ногами песок.

Я обязательно найду его в эти выходные.

Я должна.

После ланча, как только Энтони находит человека, который чинит нам колесо, мы опять отправляемся в дорогу, держа курс на север, и по пути, до прибытия на Но-Нейм-Ки, в основном молчим. Когда мы садимся на паром до Лоуэр-Мэткемб, солнце начинает клониться к закату. Энтони неразговорчив, на его лице сохраняется мрачное выражение. Судя по всему, он раздражен тем, что мы задержались из-за лопнувшего колеса, — я стараюсь поднять ему настроение, потом сдаюсь и остаток пути дремлю. Проснувшись, я вижу перед собой мужа, чьи карие глаза внимательно смотрят на меня. Мы сходим с парома и снова садимся в машину, но едем недолго и наконец прибываем в то место, где нам предстоит провести медовый месяц.

Дом на берегу моря — просто загляденье: большой, белый, с круговой верандой и темными ставнями. Въезд обрамляют высоченные пальмы, усиливая впечатление уединенности.

Очень романтично.

— Хозяин рыбачит на Лонг-Ки с членами Флаглеровского спортклуба, — говорит Энтони. — Вандербильтами и прочими.

Продолжения не требуется. Есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги, и, судя по всему, в Соединенных Штатах уважение так же бесценно, как и на Кубе.

Он паркует автомобиль, и нас приветствует немногочисленный персонал, который во время нашего пребывания здесь будет нам прислуживать. Мы проходим по дому, и один из работников — он представился как Гас — ведет нас в хозяйскую спальню и ставит мои чемоданы возле деревянного армуара напротив кровати. В комнате бледно-зеленые стены, из больших окон открывается вид на океан и песчаный пляж.

— Тут нет электричества, но по вечерам можно зажигать керосиновые лампы. К счастью, в доме есть водопровод, что в этих местах редкость, — говорит Гас.

Я смотрю на мужа.

Энтони стоит, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки. Когда мы выезжали из Ки-Уэст, он снял пиджак и опустил верх автомобиля — из-за приближающейся грозы сильно парит. Рукава его белой рубашки закатаны, обнажая загорелые руки, покрытые темными волосками.

Его взгляд направлен на меня.

Гас бесшумно выходит, и мы остаемся одни — нас разделяет огромная кровать.

Он что, имеет в виду, что мы… Затылок обдает жаром.

— Хочешь искупаться? — спрашивает Энтони. У него на губах играет улыбка, точно он угадывает мои мысли и желание любым способом оттянуть наступление брачной ночи. После скоропалительной свадьбы мы с ним не оставались наедине в Гаване. Энтони сказал, что отель-казино — не место для его жены, и нам обоим не улыбалась мысль провести ночь под крышей моих родителей. Физическая близость с малознакомым человеком — и так довольно неловкая ситуация, тем более в доме, где ты выросла.

Значит, сегодня вечером.

— Уже почти стемнело, — говорю я.

— Не совсем. Пожалуй, час светового дня еще есть. Пляж в нашем полном распоряжении — по крайней мере, мне так говорили, — добавляет Энтони, и его глаза горят почти мальчишеским восторгом.

Для жителя Нью-Йорка пляж, наверное, в новинку, но главный плюс для меня в том, что это дает отсрочку от исполнения супружеских обязанностей.

Он оставляет меня одну, и я быстро переодеваюсь в купальный костюм, который купила на свадебные деньги.

Энтони, в купальных шортах и с полотенцем на шее, ждет меня у лестницы.

Выходит, его багаж отнесли в другую комнату? Интересно, пока мы здесь, мы будем жить вместе или порознь, как мои родители на протяжении всей жизни? Супруги обсуждают подобные вопросы или они решаются сами собой, по обоюдной негласной договоренности?

— Готова? — спрашивает он.

Вряд ли.

Я следую за ним к воде.

Мы идем вдоль пляжа, возле нас разбиваются волны. С воды задувает ветер, слегка смягчая жару, но воздух непривычно липкий, насыщенный влагой. Энтони подходит вплотную к воде, и в этом его движении есть что-то ободряющее — доброжелательность, учтивость, стремление избавить меня от неловкости.

Он грубее мужчин, точнее — юношей, к которым я привыкла. Хотя в его манерах нет ничего явно предосудительного, по тому, как он держит себя, невозможно не заметить, что он принадлежит к иному миру, чем тот, в котором я жила на Кубе.

Кто он, мужчина, за которого я вышла замуж?

— Здесь красиво, — тихо произносит Энтони, вглядываясь в океанскую даль.

Здесь действительно красиво — дикой, суровой красотой, хотя, по правде говоря, до Кубы этим местам далеко.

Наш бледно-розовый, окруженный деревьями дом в районе Мирамар в Гаване занимает почти весь квартал. Наша семья проживает в нем на протяжении нескольких поколений, и когда-нибудь он перейдет к моему брату Эмилио — в нем он будет растить своих детей. Я часами плескалась в бассейне на заднем дворе, так что кожа сморщивалась от воды. Всякий раз, думая о доме, я представляю себе его прочные стены и яркое кубинское небо.

— Ты, наверное, повидала немало красивых пляжей, — добавляет Энтони.

— Да.

Куба, при всех ее изъянах и недостатках, невероятно прекрасна. Может, в этом-то все дело: красота лишь одно из лезвий обоюдоострого меча, она притягивает к себе как хорошее, так и плохое.

— Будешь скучать по дому?

— Конечно. А в Нью-Йорке мало пляжей, да? — спрашиваю я, меняя тему.

— В городе их почти нет. Но в штате есть другие, очень симпатичные, места.

— А где ты вырос? — Мне очень хочется узнать о нем больше.

— В Бруклине.

— Там тебе было хорошо?

— В детстве? Ну, я бы не сказал, что хорошо. Но там я стал тем, кто есть.

— А сейчас? Как сложилась твоя жизнь? Должно быть, теперь все по-другому.

— На деньги все не купишь.

Так говорят те, у кого их навалом.

— В самом деле?

— Честное имя не купишь.

— Зато купишь светскую жену.

Блеск в его глазах — скорее признак влечения, чем жадности.

— Это верно.

— Правда, со слегка подмоченной репутацией, — шучу я.

— По мне, так с твоей репутацией все в порядке.

Меня удивляет серьезность его голоса.

— Видишь ли, в нашей семье это своего рода традиция, — говорю я, пытаясь поднять ему настроение.

— Вот как?

— Мой дальний предок, Перес Первый, стремясь возвысить свое имя, завоевал себе титул и жену.

— Промышлял чем-то недостойным?

— По слухам, да.

— И какие же грехи за ним числились?

— Торговля женщинами. Пиратство.

— Ну, тогда мы с ним поладили бы, — улыбается Энтони.

Я смеюсь. Люди редко признают свои недостатки, но, опять же, это привилегия большой власти.

— А кем была его жена? — спрашивает Энтони.

— Девушка из родовитой семьи, оказавшейся в трудном положении. Верная супружескому долгу, она плавала на корабле вместе с мужем и так повидала почти полмира.

— Значит, у них все держалось на долге?

— По легенде, они любили друг друга, а как было на самом деле — это другой вопрос. И кто, кроме самих супругов, на самом деле знает, как обстоят дела в браке?

— Наверное, ей было страшно, — размышляет он, и я начинаю подозревать, что разговор идет не только о корсаре и его жене.

— Думаю, да, но она все равно исполняла свой долг. Мы, женщины, сделаны из прочного материала.

Я указываю на свой кулон, семейную реликвию, которую папа преподнес мне на свадьбу.

— Это ей подарил тот корсар.

На счастье, — сказал мне отец.

— Можно? — спрашивает Энтони.

Я киваю.

Он берет в руки кулон, потирает пальцами золотую оправу в форме сердца и красный камень. Потом, не говоря ни слова, выпускает из рук — кулон слегка царапает мне кожу.

Энтони не отходит.

Я так волнуюсь, что едва могу дышать.

Первый раз мы поцеловались на свадьбе — просто и поспешно, на публику, — а сейчас, кажется, намечается второй.

Энтони наклоняется, стирая расстояние между нами, его губы касаются моих, мягко, нежно и почти невесомо.

Меня пробирает дрожь.

Я делаю глубокий вдох, сердце гулко стучит в груди, а его поцелуй становится настойчивее.

Океан плещет вокруг, ветер раздувает мои волосы. Он целует дерзко, уверенно, соблазнительно.

Очень в его духе.

Из разговоров с двоюродными сестрами и подругами я знаю, что ему надо от меня, ощущаю желание в его напряженном теле, в том, как его руки касаются моей одежды, тянут бретельки купального костюма, как он прижимает меня к себе, точно я ему отчаянно нужна.

Раньше меня никто так не целовал.

Энтони отпускает меня — его глаза блестят от радости.

Я подношу руку ко рту, чувствуя, как губы все еще пульсируют от прикосновения.

— У нас все будет хорошо, — улыбается он.

Мне бы его уверенность.

Ужин — настоящий пир из местных морепродуктов, моллюсков и красного луциана, такого я никогда в жизни не пробовала. Я слишком нервничаю, я устала и быстро насыщаюсь, но у Энтони припасен целый ящик шампанского, который ему прислали из Нью-Йорка, и он предлагает тост за наш экстравагантный брак. После ужина мы разделяемся: он с сигарой отправляется в библиотеку, а я иду наверх готовиться ко сну.

Я моюсь в круглой ванне, чуть смазываю духами запястья и шею и выбираю самую элегантную сорочку из своего приданого.

Пока я принимала ванну, кто-то невидимый преобразил спальню — повсюду горят свечи, кровать и пол усыпаны белыми лепестками в тон белоснежным простыням.

Я подхожу к кровати и хватаюсь рукой за столбик — в животе нервная дрожь.

На ночном столике лежит роман, который, похоже, Энтони принес для себя — «Квартал Тортилья-Флэт» Стейнбека.

Выходит, не порознь.

Я пролистываю книгу — судя по закладке, он дошел до середины.

Я не могу устоять перед соблазном обшарить ящики. В туалетном столике обнаруживается коробка с сигарами, чей запах хорошо мне знаком — сигары он тоже предпочитает кубинские. Рядом — пачки купюр, невероятная уйма денег. На Кубе отец на всякий случай держал деньги в сейфе. Тот факт, что Энтони не видит необходимости их прятать, свидетельствует о его высокомерии и богатстве, а еще, возможно, о том, что он чувствует себя в безопасности. Если он действительно связан с мафией, как казалось на Кубе, значит, его слишком боятся и воровать у него не станут.

Носовой платок; я подношу его к лицу — в нос тут же бьет запах его одеколона. Я опускаю взгляд. Из глубины ящика…

На меня смотрит холодное дуло пистолета.

Я резко захлопываю ящик.

Ничего удивительного в том, что такой, как Энтони, имеет оружие, но одно дело — ночами мучиться бессонницей из-за странных догадок, а другое — увидеть все своими глазами.

Дверь спальни открывается.

Помимо пиджака, Энтони снял жилет и расстегнул две пуговицы белой рубашки.

Я сглатываю.

Это уже не тот мужчина, с которым я целовалась на пляже несколько часов назад; при виде пистолета, другой составляющей его жизни, старые страхи обрушиваются на меня с новой силой.

Разве можно быть хорошим, добрым человеком и в то же время ежедневно соприкасаться с насилием?

— Ты прекрасна, — чуть слышно шепчет Энтони. — Черт, «прекрасна» — это слабо сказано.

На мне белоснежная кружевная сорочка, почти не оставляющая пространства для фантазий. И, без ложной скромности, мама наставляла меня, что, ублажая мужа, я сделаю свой брак более сносным — блеск в глазах Энтони, то, как он пожирает меня взглядом, доказывают, что я на правильном пути.

— Иди ко мне, — призывает Энтони.

Я направляюсь к нему на трясущихся ногах, по коже разливается жар. Мое тело покрывает ажурное кружево и тончайшая полупрозрачная ткань, я почти что голая сейчас перед ним.

Не дойдя до него, я останавливаюсь. Сделать последний шаг выше моих сил.

— Ты напугана.

— Я никогда не делала этого раньше.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — он вздыхает. — Знаю, что тебе обо мне наговорили.

— Дело не только в этом.

— Но это все осложняет, так?

— Да.

— Там, где я вырос, если тебя боятся и считают способным на все, это только на руку, — говорит Энтони. — Со страхом приходит уважение, без которого этот мир выбрасывает тебя за борт. Когда я был маленьким, отца застрелили на улице на моих глазах, потому что он задолжал не тем людям. Сумма была небольшая, но они это сделали, чтобы другим было неповадно.

— Мне очень жаль…

— Тогда я понял, что тоже должен быть сильным, чтобы обезопасить себя и людей, которые мне дороги, и удержать то, что я построил. Настолько сильным, чтобы никто не посмел еще раз что-нибудь у меня отнять.

Мир, о котором он говорит, не очень разнится с тем, в котором выросла я. Политические игры на Кубе отличаются особой кровожадностью. И все же я сильно сомневаюсь, что мой отец способен на то, что совершал этот человек.

Я открываю рот, снова закрываю его, не будучи уверена в том, что готова услышать ответы на вопросы, которые роятся в моей голове.

— Спрашивай что хочешь. Ты моя жена.

Искренность его голоса удивляет. Равно как и благоговение, с которым он произносит слово «жена».

— Мои родители любили друг друга, а потом отца убили. Очень сильно любили. Мне не нужен бесстрастный светский брак.

— А разве он может быть настоящим? — вырывается у меня. — Мы ничего не знаем друг о друге.

Энтони делает шаг вперед, протягивает руку и проводит пальцами по моей руке, точно пытаясь успокоить.

У меня по телу бегут мурашки.

— Я хочу большего, — говорит он. — Мне нужно все.

— Ты не… — я втягиваю ноздрями воздух, собирая все свое мужество. — Мы не…

— Почему я еще не переспал с тобой? — договаривает он за меня.

Я краснею.

— Не из-за отсутствия желания, уж поверь мне, — кривится он.

— Тогда почему?

— Потому что наш брак начался не слишком удачно, и я не хочу рисковать нашим будущим, принуждая тебя к тому, к чему ты еще не готова. Когда ты окажешься в моей постели, я хочу, чтобы ты пришла туда по собственной воле. Потому что ты хочешь меня, — Энтони наклоняется и целует меня в лоб. — Спокойной ночи.

Меня переполняют эмоции и незнакомые ощущения — желание, разбуженное его нежным прикосновением, рассыпается искорками по всему телу.

— И… все?..

— Думаю, пока лучше остановиться на этом, — усмехается он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива в нашем браке, Мирта. Дай мне шанс.

Он уходит, а я гляжу ему в спину, разрываясь между чувством облегчения и разочарованием.

Всю ночь я читаю его «Квартал Тортилья-Флэт», размышляя, вернется ли он в спальню, куда ушел и чем занимается.

В какой-то момент я проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, книга снова лежит на ночном столике, закладка переместилась на то место, где остановилась я, а его половина кровати пуста.

Где мой муж?

Когда мы прибываем на Аппер-Мэткемб, небо уже совсем темнеет и пейзаж гораздо меньше радует глаз, чем в Ки-Уэст. Земля бедна растительностью, ландшафт оживляют только ветхие хибары на сваях. Пока мне встретилось больше диких животных, чем людей, — густая поросль кишмя кишит самыми разными тварями.

После нескольких попыток завязать беседу остаток пути мы с Сэмом провели в тишине, но, несмотря на все усилия, чем больше сокращалось расстояние до конца маршрута, тем труднее мне становилось сохранять молчание — пустынность здешних мест порождала уйму вопросов.

Возможно, при свете дня, когда сияет солнце, все выглядит приятнее, но сейчас все представало не в лучшем виде. Кому вообще может прийти в голову обосноваться здесь?

— Вы сражались на фронте? — спрашиваю я Сэма.

— Да.

— Должно быть, вы тогда были совсем мальчишкой.

— Мне было восемнадцать. Я сам обратился в ближайший призывной пункт.

— А когда вернулись, вы были…

— Под впечатлением от увиденного?

— Да.

— А разве могло быть иначе?

— И как вам жилось после этого?

— Трудно сказать. Пожалуй, я сильно об этом не думал. Просто жил.

Сэм сворачивает на дорогу, где еще больше ухабов, чем на той, по которой мы ехали прежде. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше у меня сомнений по поводу моей затеи отправиться в путь без толкового плана.

— Может, вы подробнее расскажете мне о том, что привело вас сюда из Нью-Йорка? — спрашивает Сэм.

— Это личное.

Он отрывисто смеется.

— Не вы ли последние несколько часов старались залезть мне в душу?

— Можно подумать, вы много откровенничали, — возражаю я.

— Больше, чем обычно, — усмехается он, при этом его суровое лицо смягчается и начинает казаться гораздо моложе. — Вам говорили, что вы довольно наблюдательны?

— Едва ли.

— Тогда знайте. Это хорошее качество, очень полезное в жизни.

— Пока, к сожалению, от него было мало толку.

— Почему вы приехали сюда одна? — спрашивает Сэм. — Почему никто из родных не составил вам компанию?

— Больше некому.

— Я охотно проеду с вами к военным, если хотите. Там живут и работают сотни мужчин. Среди них встречаются довольно грубые. В подобных местах одной вам делать нечего.

— Мужская компания мне не в новинку. Брани и грубостей я не боюсь.

— Если «брань» — худшее из того, что вы ожидаете, значит, вы плохо знакомы с нравами людей подобного сорта.

— Какого «подобного сорта»? — хмурюсь я.

— Вы должны быть готовы. У этих лагерей дурная слава. Вы хотя бы представляете себе, как будете искать этого человека?

— Я еще не придумала. Пока.

— Тогда осмелюсь предложить, что мы начнем завтра утром.

— Мы? — Я вопросительно вскидываю бровь.

— Да, мы. Я сказал, что помогу вам, и сделаю это. Вам нужен тот, кто знает эти места и у кого есть транспорт. Насколько мне известно, военные в основном проживают в двух лагерях — на Лоуэр-Мэткемб и на Уиндли-Ки. Мы начнем с Уиндли и будем двигаться вниз. Хотя большинство живут на Лоуэр-Мэткемб, на Уиндли находится госпиталь. Если условия работы настолько тяжелые, как говорят, значит, велика вероятность того, что он обращался за медицинской помощью.

Надо признать, по части планирования он может дать мне сто очков вперед.

— Откуда вы столько всего знаете про эти лагеря? — спрашиваю я.

— Мне случалось останавливаться там подолгу.

— В процессе охоты на бутлегеров, гангстеров и контрабандистов?

— Вы даже не представляете себе, как много между ними общего. Но да.

— Сухой закон отменен.

— Верно, но это не означает, что бандиты исчезли полностью. После отмены и двух лет не прошло. Многие не готовы менять свои привычки. Если они не возят с Кубы контрабандный ром, это не означает, что они не занимаются криминальной деятельностью. Судя по тому, как разворачивается мафия, они надеются укрепить свое влияние. Думаете, на архипелаге дело обстоит иначе? Деньги никуда не делись — многие слишком жадны или находятся в отчаянном положении, чтобы отказываться от менее лакомых кусочков.

— И как вы оказались на этой работе?

— Наверное, это у меня в крови. Мой отец был детективом.

— Должно быть, очень увлекательно.

Я думаю про романы, которые люблю читать, про тайны, которые разгадывают бесстрашные следователи.

— В этом есть своя прелесть, — отвечает он.

— А расследование, которым вы заняты сейчас, — как с ним обстоят дела?

— Чтобы прижать бутлегеров, была создана межведомственная целевая группа, куда, помимо нас, входили парни из Береговой охраны и Бюро по контролю за исполнением сухого закона. Когда в 1933-м его отменили, у нас остался список лиц, причастных к уголовной деятельности и входящих в криминальные структуры. Мы держим их в поле зрения, а учитывая, что здесь пролегают различные торговые маршруты, особенно между Соединенными Штатами и Кубой, это создает массу возможностей для контрабанды.

— Совершенно другой мир, — задумчиво говорю я.

— Да, тут вам не манхэттенское высшее общество.

Удивительно, как он ловко вычислил мое социальное происхождение. Я уже мало похожа на девушку из высшего общества.

— Это настолько бросается в глаза?

— Да, при некоторой наблюдательности.

— Значит, в поезде вы меня заметили.

— Разумеется, я вас заметил. Иначе что я за профессионал? Не разглядеть хорошенькую девушку — это надо сильно постараться.

— А мне показалось, вам ничуть не интересно.

— Я не мешаю работу с удовольствием.

При слове «удовольствие» у меня внутри что-то сжимается.

— Никогда?

— Никогда.

— Какая скукотища, — поддразниваю его я.

— Что бы вы там ни говорили о моей работе, скучной ее едва ли назовешь, — смеется он.

Кольца на заветном пальце у него нет, но это может ничего не значить. Хотя я с трудом могу представить его в семейной обстановке, с супругой и домочадцами. В его лице и манерах слишком много жесткости.

— А подруга у вас имеется? — спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство.

— Нет.

— Тогда вам, должно быть, бывает одиноко — мотаетесь один-одинешенек по стране, преступников ловите.

— Иногда.

— А тот человек, за которым вы прибыли сюда, — он опасный?

— Безусловно.

— А вам бывает страшно?

— Если все время бояться, тогда работать не получится. Конечно, опасность есть, но эти люди по большей части запугивают. Они хотят, чтобы их боялись, потому что страх — это власть. Фокус в том, чтобы воспринимать их как обычных людей, умалить их значимость, и тогда их угрозы и бахвальство потеряют вес.

— Вам это нравится — ловить.

— Да.

— Очень по-мужски.

— Можно подумать, у вас как-то иначе.

— У меня? Вообще-то я не гоняюсь за преступниками по стране.

Хотя, надо сказать, звучит заманчиво.

— Я видел, как вы играли с беднягой в поезде, забавлялись с ним, как кошка с мышкой.

— Как кошка? — фыркаю я.

— И вас это веселило. В вас говорил охотничий азарт. Пусть даже он подстегивался всего лишь нескромным взглядом в вырез платья…

— Вы что, совсем не имеете понятия о том, как надо разговаривать с леди?

— Я и не знал, что разговариваю с леди.

Сначала кошкой обозвал, теперь…

— Мне показалось, вы воображаете себя искательницей приключений, — добавляет он. — Это куда увлекательнее, чем быть леди.

— И много у вас знакомых леди?

— Если вы имеете в виду светских львиц, то ни одной.

— И я им сейчас не компания, — замечаю я. — Меня некоторым образом исключили из высшего общества.

— Вы слишком потрясли его устои?

— В каком-то смысле. Существуют правила, которые не следует обходить или нарушать.

— Тогда им же хуже. Готов поспорить, что вы вносили большое оживление в их скучную компанию.

Он бросает взгляд в окно и поворачивает на другую дорогу — шум океана усиливается.

— Долго еще? — спрашиваю я. Кругом кромешная тьма, судя по всему, в покосившихся домишках электричество отсутствует.

— Трудно сказать, — говорит Сэм. — На заправочной станции мне сказали ехать прямо.

Если моя репутация еще не окончательно погублена, то поездка с незнакомцем поздним вечером, вероятно, довершит дело.

И в то же время мне наплевать. Здесь нет осуждающих взглядов или перешептываний за спиной о том, как же низко пала моя семья, или разговоров о поруганной чести. Только свобода.

Если Фрэнк последовал за мной, ему не так-то просто будет меня отыскать.

Я глубоко вдыхаю океанский воздух.

— Приехали, — говорит Сэм, въезжая на стоянку.

В темноте не понять, оправдывает ли гостиница «Восход» свое название и гарантирует ли потрясающий вид на океан, но она довольно чистая внутри и не слишком дорогая для моего тощего кошелька. Деньги, которые я сэкономила на железнодорожном билете, отправившись с Сэмом, мне очень пригодятся.

Я так давно прозябаю в нищете — на протяжении шести лет после Великого краха, когда все пошло наперекосяк, — что совсем забыла, каково это — не переживать из-за подобных пустяков и, не моргнув глазом, останавливаться в самых шикарных отелях. Удивительно, насколько стремительно все может измениться. Жизнь движется по одной траектории, и вдруг практически без предупреждения ты оказываешься на совершенно другой, абсолютно неготовая к грядущим переменам.

Припарковав автомобиль, Сэм направляется в гостиницу, а я иду следом и тащу саквояж.

— Позвольте вам помочь, — предлагает он.

— Я сама.

Что-что, а саквояж донести я могу.

Его губы кривятся в насмешливой улыбке, но он решает не препираться.

Нас встречает мужчина, который представляется как Мэтью, и выдает нам два номера по соседству, а кроме того, предлагает принести из кухни легкий ужин.

Кусок пирога и чашка кофе в закусочной «У Руби» вряд ли можно назвать едой, но я говорю, что не голодна, ссылаясь на страшную усталость. Деньги надо экономить, а к томительной пустоте в желудке я уже привыкла.

Тело слушается с трудом, когда я поднимаюсь по лестнице в номер, — часы, проведенные в поезде, потом на пароме, потом в машине, берут свое. В коридоре мы прощаемся, я отправляюсь к себе и закрываю дверь. Комната маленькая и скудно меблированная, но довольно чистая, а перегородки точно бумажные — из номера Сэма слышен каждый звук, и я представляю себе, как он так же открывает саквояж, достает пижаму и стягивает пыльную дорожную одежду.

Покончив с делами, я падаю на прохладные хрустящие простыни — жужжание вентилятора под потолком смешивается с шумом волн за окнами гостиницы.

Мы договорились встретиться завтра утром и вместе отправиться в военный лагерь. На все мои заверения, что отлично справлюсь одна, Сэм упрямо повторял, что охотно составит мне компанию.

Невольно придет в голову, что парень на тебя запал, хотя в его случае это скорее чувство долга, и хотя в теории мне нравится сохранять независимость, жизненные принципы в такой момент — непозволительная роскошь.

Из-за перегородки доносится шорох, потом скрип и глухой стук.

Я проваливаюсь в сон.

Ктому времени, когда смена заканчивается, вместо местных жителей, спешащих по делам в дневные часы, на улицы в поисках веселого времяпрепровождения выходят туристы и хулиганы.

Когда я закрываю за собой служебную дверь, все тело болит и ноги отказываются идти домой. Карман фартука набит щедрыми чаевыми — почти весь день шел народ, в связи с праздничным днем посетителей было больше, чем обычно.

Небо затянуто тучами, луны не видно, в воздухе пахнет дождем.

На земле валяется выпуск «Городской газеты Ки-Уэст», на передней полосе которой помещен абзац о штормовом предупреждении. Сегодня в кафе только и разговоров было, что об урагане: предсказания, а скорее гадания на эту тему — своего рода спорт в здешних местах. Лучше всех обычно знают рыбаки. Когда живешь и умираешь рядом с водой, учишься читать ее знаки. Если Том считает, что шторм пройдет мимо, я склонна ему верить.

В кустах слышится шорох, и я невольно цепенею при мысли, что за животное нацелилось преградить мне дорогу. Тут на острове кого только не водится: аллигаторы, олени, змеи и крысы — и хотя я всегда готова посторониться, но делать это под покровом ночи мне не хочется.

Однако на моем пути возникает не животное.

Это мужчина.

Снова шорох.

Двое мужчин.

Я сразу узнаю их — они дольше других сидели сегодня за кофе с пирогом и оставили в пепельнице гору окурков.

— Добрый вечер, — обращается ко мне тот, что ближе, — шляпа надвинута на глаза, походка с ленцой, которая возникает в состоянии подпития, когда тело расслабляется.

— Добрый, — автоматически говорю я, переводя взгляд с одного на другого.

— Да ты не переживай, — говорит первый. — Нам нужны деньги, что у тебя в кармане, только и всего, — он скользит взглядом по моему животу и снова смотрит мне в лицо. — Ничего плохого тебе и твоему ребенку мы не сделаем. Так что не дергайся.

Я открываю рот, чтобы закричать о помощи, но голос пропал — паника и страх сдавили мне горло, ноги приросли к земле, тело оцепенело.

От него так воняет джином, что меня вот-вот вывернет. Он насквозь пропитался алкоголем, точно купался в нем, и этот вязкий, сладковатый, потный запах напоминает мне о Томе, когда тот уходит в очередной запой.

Я стараюсь пошевелиться, побежать, заорать, но не могу двинуться с места.

— Ты что, оглохла? Гони монеты, живо!

В его голосе звучит нетерпение — я сразу узнаю это «живо!», эта угроза мне слишком хорошо знакома.

Нам нужны деньги, страшно подумать, как рассердится Том, если я вернусь домой с пустыми руками, но…

Разве у меня есть выбор?

Я лезу в карман, захватываю пригоршню монет и дрожащей рукой подаю их мужчине.

Он мигом оказывается рядом, хватает меня своей лапищей и выкручивает мелочь из моей горсти.

Я содрогаюсь от его прикосновения. Грудь сжимает тисками.

— Это все? — вопрошает он.

Больше ничего нет. Мое обручальное кольцо ничего не стоит, но я принимаюсь крутить его, пытаясь стянуть с распухших костяшек.

Мужчина делает шаг назад.

— А ну отвали, — слышится голос в ночи.

Я поворачиваюсь и вижу недавнего клиента, Джона, который направляется в нашу сторону.

— Да мы бы ее не тронули, — блеет в ответ грабитель. — Нам проблемы не нужны.

— Тогда отвалите, — говорит Джон. — Верните ей деньги и валите отсюда.

Грабитель качается с носка на пятку и теребит карман своих поношенных штанов.

— Дважды повторять не стану, — грозно произносит Джон.

— Валим, Генри, — говорит второй, делая шаг назад. — Оно того не стоит.

— Заткнись, — рычит Генри и сует руку в карман.

Джон надвигается на него.

Генри достает руку из кармана.

О господи, у него нож!

Джон поворачивает голову в мою сторону, и я понимаю, что сказала это вслух.

— Пожалуйста, — тихо говорю я и, дрожа всем телом, пододвигаюсь к Джону и хватаю его за руку, чтобы оттащить.

Хотя ни один из них не сравнится в размерах с Джоном, сейчас у них численное преимущество и нож в придачу, поэтому шансы почти равны.

— Это всего лишь деньги, — молящим голосом говорю я. — Не стоит из-за них…

Я не успеваю закончить предложение, как Джон кидается к бандиту — Генри, — а тот, в свою очередь, выбрасывает руку с ножом вперед, целясь Джону в живот. Рука грабителя, дернувшись, взлетает выше, а Джон, взревев, с размаху бьет его кулаком в челюсть.

Голова Генри откидывается назад, но вместо того, чтобы опрокинуться навзничь, он валится вперед и снова задевает Джона ножом.

Джон охает. Из раны на груди начинает сочиться кровь и течет по одежде.

От вида крови я выхожу из ступора и кричу на пределе голоса:

— На помощь! На помощь!

Сообщник Генри, судя по всему, еще мгновение пребывает в нерешительности, подумывая, не присоединиться ли к потасовке, а затем бросается к зарослям и скрывается в ночи.

Перед рестораном, наверное, еще есть люди. Если я побегу за помощью…

Мужчины сходятся снова, и тут я замечаю обломок жердины, который Руби так и не удосужилась убрать.

Я быстро хватаю его и, размахнувшись, огреваю Генри жердиной по голове.

Жердина падает у меня из рук, и я внимательно смотрю на мужчину, рухнувшего на траву прямо у моих ног.

Я опускаюсь на землю.

— Вы в порядке? — спрашивает Джон.

— Думаю, да.

— Болей в животе нет? Не тянет?

— Нет.

— И крови нет?

— Вроде бы нет.

Я медленно поднимаюсь, опираясь на протянутую руку Джона, и, как только оказываюсь на ногах, он меня отпускает.

— Он… — Я перевожу дух, сердце бешено колотится. Монеты, которые Генри пытался отобрать, валяются рядом с ним. Из раны на голове стекает кровь и заливает ему лицо. — Он… Я его убила?

Джон наклоняется над телом, щупает пульс.

— Нет. Он просто без сознания.

Он собирает с земли монеты и протягивает мне.

Я растерянно смотрю на них — на одной запеклась кровь. Рука дрожит, когда я беру деньги из его руки и сую их в карман.

— Зря вы ту стойку схватили. На вашем сроке такие тяжести поднимать нельзя, — говорит Джон.

Я открываю рот от изумления.

— Он вас пырнул, — я делаю глубокий вдох, успокаиваясь. — И потом, я целый день таскаю подносы с едой. От обломка жердины точно хуже не станет.

— И тяжелые подносы вам тоже таскать нельзя, — настаивает он.

— А вы зря с ним сцепились. Вы же слышали — они хотели денег, только и всего.

— Никогда не знаешь, кто чего хочет, — возражает он. — Все могло обернуться гораздо хуже. Давайте-ка я хоть домой вас провожу. Вы близко живете?

— Километрах в трех отсюда.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Вы каждый вечер после работы одна идете пешком три километра?

Слова «в вашем положении» он опускает, но вполне мог бы добавить.

— Сейчас вы в состоянии идти? — спрашивает он.

— Конечно. А вы в состоянии? У вас же кровь идет.

— Я в порядке. Ну что, тогда пошли?

Хотя появление Джона в кафе всегда выбивало меня из колеи, теперь, после нападения, я радуюсь его компании, хоть и стараюсь держаться немного поодаль.

— Да. Я не поблагодарила вас за то, что пришли мне на помощь. Спасибо.

Ноги у меня дрожат, и идти получается медленнее, чем обычно. Я прикрываю рукой живот и мысленно молюсь о том, чтобы ребенок пошевелился.

Джон приноравливает свои шаги к моим, и я впервые обращаю внимание на то, что он слегка прихрамывает.

Я останавливаюсь, и он тоже.

В животе чувствуется шевеление, а за ним следует сильный, уверенный толчок.

Я кладу руку на живот, на то место, в которое ребенок пинает еще раз, и испытываю огромное облегчение.

— Малыш? — спрашивает Джон.

Я киваю — к глазам подступают слезы.

Ребенок перемещается — пинается то тут, то там. Никогда еще его движения не вызывали во мне такого облегчения.

Я иду дальше, а Джон держится чуть позади. Он не пытается продолжить разговор, и мы следуем в молчании, сопровождаемые вечерними звуками.

Погода довольно приятная, но в воздухе ощущается беспокойство — его вкус у меня на языке, оно в запахе, навевающем мысль о том, что шторм крепнет, вопреки всем уверениям Тома, что стихия пройдет стороной.

— Вы ведь нездешний? — спрашиваю я Джона. Большинство работающих на строительстве шоссе приехали сюда из других мест.

— Нет.

— Вам нравится архипелаг?

— И похуже видали, — говорит он. — Здесь, по крайней мере, тепло. И пейзаж красивый, если, конечно, дикие места по душе. Здесь вполне можно набраться сил.

— Вас ранили на войне?

— Подстрелили, — он указывает на прихрамывающую ногу. — Зажило хорошо, но при холоде или в конце долгого дня она деревенеет. Здесь почти не морозно, так что меня устраивает.

— Мне жаль.

Он издает неясный звук, шагая позади меня.

— Нет, в самом деле, спасибо вам, что помогли. Вы правы, все могло обернуться гораздо хуже.

— Я ничего такого не сделал. Так поступил бы всякий на моем месте.

— А мне так не кажется. Стоило ли лезть не в свое дело?

— Когда мы начнем считать, что в чужое дело лезть не стоит, значит, пришла пора заказывать гроб и похоронный марш.

— Не уверена, что многие с вами согласятся.

— К вам в кафе заходят разные люди. Вы узнали тех типов, которые пытались вас ограбить?

— Они были сегодня, но, по-моему, раньше я их не видела. У нас бывает много подобных личностей — проголодавшихся и озлобленных.

— Вы выросли в Ки-Уэст? — спрашивает он.

— Я живу здесь всю жизнь. Папа работал на строительстве железной дороги.

— Это тяжелый хлеб, — замечает он.

— И папа был тяжелым человеком. Хорошим, но вместе с тем тяжелым.

— Если в ту пору условия были такие же, как на строительстве шоссе, тогда нечему удивляться. Это опасная работа. Поневоле станешь тяжелым человеком.

— Поэтому вы так часто приезжаете в Ки-Уэст? Чтобы передохнуть?

— Возможно.

— Почему вас всех отправили на архипелаг? — спрашиваю я. — Разве в стране мало мест, где можно работать? Погода здесь, наверное, хорошая, но очень капризная.

— В Вашингтоне мы им мозолили глаза — создавали проблемы, напоминали американской общественности — избирателям — о том, что на нас наплевали, что правительство не выполняет своих обещаний. Наверное, они решили, что архипелаг довольно далеко, и если сослать нас сюда, то вскоре о нас забудут.

Несколько лет назад многие из тех, кто сражался на той войне, и члены их семей собрались в Вашингтоне, чтобы потребовать в тяжелое для экономики время от правительства единовременной, а не растянутой на годы выплаты ветеранских пособий. Газеты окрестили активистов «Бонусной Армией».

— Вы входили в состав «Бонусной Армии»? — спрашиваю я. — Участвовали в марше в Вашингтоне?

— Да. Я маршировал вместе со всеми. Многие ветераны лишились работы. Они голодали. Потеряли надежду. Правительство брало на себя обязательства, имело возможность помочь, выдать причитающиеся по закону деньги. Вместо этого нас просто разогнали.

— Фотографии в газетах…

На них были засняты цепи на воротах Белого дома, люди, живущие в палатках, гвардия, патрулирующая улицы, гранаты со слезоточивым газом, летящие в толпу ветеранов Первой мировой войны, их горящие палатки.

— Разумеется, движение изменилось, — говорит он. — Люди потеряли надежду. Отправились по домам. На их место пришли другие — они уже не имели к войне никакого отношения. Под конец в наших рядах оказались те, кто просто сеял смуту. То, что происходит с нашей страной, тот бардак, который засасывает нас, — это позор. Мы сражались на войне, чтобы положить конец всем войнам. Прошли сквозь ад. Мы победили. И, вернувшись домой, очутились в другом аду. И кто те деятели, которые в состоянии что-то предпринять? Конгрессмены, получающие в год почти девять тысяч долларов, в то время как люди, которым они служат, едва ли зарабатывают и малую толику этих денег.

Мой годовой заработок у Руби составляет несколько сотен, по сравнению с которыми девять тысяч долларов представляются невообразимой суммой.

— Почему вы не вернулись домой?

— Я пытался. После войны. Я не… — Он глубоко вздыхает, точно собирается с силами для чего-то неприятного. — Я уже не тот, кем был до войны. Когда мы вернулись, нам были рады, а потом никто не знал, что с нами делать. Мы притворялись, что мы те же самые, что и прежде, что мы не видели того, что видели.

— Вы здесь останетесь навсегда?

— Я не знаю. Ходят слухи, что лагеря собираются прикрыть. Нет, нам об этом не говорили. Нас отправили сюда якобы для того, чтобы возродить нас к жизни, а теперь они хотят снова от нас избавиться.

— Это несправедливо.

— Согласен, но в мире много несправедливости.

В этом с ним не поспорить.

— А что вы делаете в Ки-Уэст? — спрашиваю я.

Как только этот вопрос слетает с моего языка, я сразу об этом сожалею. Я — замужняя женщина, легко догадаться, зачем он может приезжать сюда.

— На неделе мы работаем на участке шоссе между Грасси-Ки и Лоуэр-Мэткемб. А в выходные парни кутят. Просиживают штаны в «Неряхе Джо» и подобных местах, — спокойно отвечает он.

— А вам не нравится кутить?

Он пожимает плечами:

— Мне этого еще до войны хватило. Я напивался чуть не до смерти. Сейчас мне не нужны проблемы.

— И что вы надеетесь здесь найти?

— Спокойствие, — отвечает он, и сразу задает встречный вопрос: — А вы? Чего вы ищете?

— Я никогда нигде не была.

— А будь возможность, куда вы поехали бы? — интересуется Джон.

Далеко. Очень далеко.

— Это правда, что рассказывают? — спрашиваю я, уклоняясь от ответа. — Про лагеря?

— А что именно?

— Про драки. Беспорядки. Пьянство.

— Вы про тех, которые приезжают сюда и дебоширят? Есть такие. Но есть и другие, которые надрываются на работе, чтобы отправлять деньги своим семьям. Этим парням просто нужно развеяться. После всего, что мы испытали, становишься другим, и большинство из нас просто старается выжить.

— Я заметила, что вы держитесь особняком. Вам, должно быть, одиноко. Ваши родные, наверное, по вам скучают.

— Понятия не имею, скучают ли. А я в полном порядке.

— Вы женаты?

Весь день прислуживать людям и не заинтересоваться их жизнью — это за пределами моего понимания. Порой я думаю о них, чтобы отвлечься от других мыслей, но нередко мне действительно хочется знать.

Он молчит, и это мгновение длится очень долго.

— Нет. Я никогда не был женат. А вы сколько лет замужем?

— Девять.

— Долго.

Порой мне кажется, что целую вечность, точно брак с Томом определил всю мою жизнь, и в каком-то смысле это действительно так. Воспоминания о той девушке, какой я была до него, принадлежат кому-то другому.

Я вздыхаю глубоко и прерывисто, глядя в чернильное небо.

— Иногда я думаю…

Как сложилась бы моя жизнь, если бы тогда я отказала Тому… Было бы все иначе, если бы в тот день я не оказалась на пристани, когда его лодка, полная рыбы и запахов моря, направлялась к берегу… если бы я уехала к тете Элис, когда он ударил меня в первый раз, и не поверила бы его словам о том, что этого больше не повторится… если бы не было всех этих выкидышей… если бы не случилась Депрессия… Был бы наш брак другим, если бы судьба не ударила нас со всей силы? Или мы всегда шли этим курсом, а я просто не замечала?

— Так о чем же вы думаете? — спрашивает он, и я понимаю, что замолчала на полуслове.

Не в моих привычках откровенничать с малознакомыми людьми, тем более с малознакомым мужчиной, но в его манерах есть что-то располагающее. Мало рассказывая о себе, он невольно приглашает собеседника заполнять паузы, создавая впечатление вежливой беседы.

И, честно говоря, я весь день расспрашиваю других, чего бы им хотелось, и потому не могу удержаться от искушения поговорить самой.

— По-моему, неправильно приводить ребенка в такую жизнь.

— Разве у вас никого нет? А как же ваши родные? — спрашивает он.

— Мои родители умерли.

— Соболезную вашей утрате.

— Думаете, где-то живется лучше? — спрашиваю я. — Лучше, чем тут?

Он снова молчит.

— Надеюсь, что да. И что такое, по-вашему, «жить лучше»?

Едва ли я могу открыть ему всю правду о своих снах и остальном. Порядочная женщина не грезит о смерти мужа.

— Где-нибудь далеко отсюда. В безопасном месте.

— Вы могли бы уехать, — говорит он.

При этих словах и высказанной в них возможности на меня накатывает знакомая тоска. Сколько раз я думала об этом, сколько раз планировала…

— Как? Куда? И на какие средства? Место женщины рядом с мужем.

По крайней мере, это хорошее оправдание для сокрытия всевозможных грехов.

— А может, мужчина лишается права называться мужем, если поднимает кулаки на ту, которую должен защищать?

— Хорошая мысль, — горько замечаю я.

— Я вас огорчил.

Пожалуй, есть немного — зачем лезть в то, о чем не имеешь понятия? Со стороны судить легко.

— Зря я упомянула об этом, — вместо этого говорю я. Что-то у меня этим странным вечером язык развязался. — То, что происходит между мужем и женой, никого не касается.

— А разве подруги вам не помогут? Я видел, как к вам относятся другие сотрудники и что хозяйка в вас души не чает.

— У Руби и без меня забот хватает — на ней весь бизнес. Ей нужно семью кормить. У нее куча обязанностей. Ей мои проблемы ни к чему.

— А может, ей есть дело до вас, и она будет рада помочь.

— А вы-то сами? Вы говорите, что ушли из семьи. Кто вам помогает? В ресторане вы всегда сидите один. Где же ваши друзья? За все время, что вы к нам ходите, вы ни разу со мной не заговорили, не потрудились завязать вежливую беседу.

Что-то я себя совсем не узнаю — видимо, возможность высказаться ударила мне в голову.

Застигнутый врасплох, он мгновенно конфузится, и его лицо сразу кажется моложе, мягче.

— Вы правы. Я только советы раздавать умею.

— Да нет, зря я это сказала. Грубо вышло — извините.

— Не нужно извиняться. Вы правы. Впредь надо быть осмотрительнее. И простите, если в ресторане выглядел грубияном. Я не хотел вас обидеть.

— Нет, грубияном вы не были. Просто неразговорчивым.

— После возвращения домой мне стало трудно сходиться с людьми.

Несмотря на досаду, я улыбаюсь.

— Сейчас у вас очень неплохо получается.

— С вами легко разговаривать.

— Думаю, это потому, что у меня такая работа.

— Дело не только в этом. В вас есть что-то успокаивающее.

— Успокаивающее?

Он кивает и отворачивается от меня.

Кажется, я его смутила, и вместе с тем у меня возникает безошибочное чувство, что у меня появился друг.

Чем больше сокращается расстояние до моего дома, тем мы разговариваем все меньше — Джон держится чуть позади меня. На последнем повороте я замедляю шаг. Сейчас до воды уже ближе, но слишком темно, и отсюда невозможно определить, на месте ли лодка Тома, вернулся ли он с промысла. Он всегда непредсказуем — я изо всех сил стараюсь предвидеть его потребности и не опаздывать на случай, если он ждет меня. Он, безусловно, знает, сколько времени мне нужно на дорогу от ресторана до дома, хотя велика вероятность того, что, сойдя на берег, он скорее направится в ближайший бар, чем станет омрачать наш дом своим присутствием.

— Дальше я пойду сама, — я останавливаюсь и смотрю в лицо Джону.

— Вы уверены?

— Да. Тут уже рукой подать. И нет никого. Спасибо еще раз, что помоги.

— И вам спасибо, — отвечает он. — Если что, я буду в Ки-Уэст все выходные.

— Со мной все будет в порядке.

Он грустно смотрит на меня, точно нам обоим известно, что это не совсем правда.

— Вас точно не нужно подлатать? — я указываю ему на грудь.

— Со мной все будет в порядке, — эхом откликается он и достает из кармана сигарету и зажигалку. — Я здесь подожду — хочу удостовериться, что вы точно дойдете.

— До свидания.

— До свидания, — слегка наклонив голову, отвечает Джон.

Последние несколько метров я иду одна. Обходя постройку, которую я называю домом, я замечаю в одном из окон слабый отсвет.

Я берусь за дверную ручку, поворачиваю ее, и по моей спине пробегает холодок.

В состоянии опьянения есть тонкая грань: можно быть пьяным и на кураже, а можно напиться до беспамятства. Я молюсь, чтобы Том просто выключился и лежал ничком на полу.

Комната погружена во тьму — только в углу слабо светит керосиновая лампа.

Дверь за мной закрывается.

Сначала меня окатывает запах бурбона, так что внутри все переворачивается — воздух буквально пропитан им, стоит зажечь спичку, и все сразу вспыхнет.

Я сглатываю комок в горле и направляюсь в спальню, кляня себя за громкий звук шагов.

И сдавленно вскрикиваю.

Том расположился прямо перед дверью — его тело частично в тени, в пальцах зажата наполовину опорожненная бутылка.

— Кто тебя провожал? — требовательно вопрошает он.

От его гулкого голоса я вздрагиваю — звук отражается от стен домика и проникает в меня, усиливая во мне дрожь.

— О ч-чем ты?

Откуда ему известно?

— Я слышал голоса.

Он поднимается со стула — оставленная на полу бутылка со стуком опрокидывается, и янтарная жидкость разливается по полу.

Как я потом буду это оттирать? Том не любит беспорядка.

Он подходит ближе, нависает надо мной, заслоняя свет, отбрасываемый керосиновой лампой.

— Не ври мне.

Час поздний, я весь день была на ногах, и еще ребенок — голова не соображает, тело не слушается, и я отвечаю с заминкой:

— Когда я выходила с работы, меня подкараулили двое. Они были пьяные. Пристали ко мне, — я перевожу дыхание. Том, подобно остальным в городе, недолюбливает военных. — Они работают на шоссе. Один из наших завсегдатаев увидел это и пришел мне на помощь. Он предложил проводить меня, чтобы те не увязались следом.

Том подходит еще ближе, и я невольно отодвигаюсь, задевая бедром острый угол кухонного стола.

Сердце бешено колотится.

— Как его зовут?

— Я не знаю, — вру я.

— Ты сказала, он здешний.

— Он постоянный посетитель, — говорю я, стараясь обойти слово «здешний».

— Он чьих будет? — напирает Том. — Возможно, мне придется с ним потолковать.

— Я не знаю. Обычно он сам по себе.

— Что-то тут не так. Похоже, ему что-то нужно от моей жены.

— Я на девятом месяце, — тихо говорю я с мольбой в голосе.

Когда мы только поженились, меня умиляло, что он так обо мне беспокоится и хочет знать, где я нахожусь. Но чем сильнее окружающий мир сходил с ума, тем крепче становилась хватка Тома, пока он не превратился из мужа в тюремщика, и тогда до меня дошло, что умиляться тут нечему.

— Ничего не было, — лепечу я. — Он просто оказал мне любезность.

Том поднимает руку.

— Пожалуйста.

Я оглядываю комнату, ища, чем бы защититься, чем бы…

Том опускает руку.

— У него к тебе интерес?

У меня трясется голова и клацают зубы.

Его движения такие быстрые, реакции настолько точные, что я начинаю подозревать, что все это время он притворялся и совсем не был так пьян, как хотел бы казаться.

Своей огромной лапищей он хватает меня за шею и поднимает мой подбородок так, что наши взгляды встречаются.

— Не ври мне.

— Я не вру. Правда, не вру. Отпусти меня.

— Чья ты жена?

Слезы застилают мне глаза, внутри вскипают страх и стыд.

— Твоя.

— То-то же. Заруби себе на носу. Еще раз услышу, как ты там с мужиками заигрываешь, не видать тебе ребенка как своих ушей. Поняла меня?

Он сдавливает мне лицо, так что голова начинает дергаться вверх и вниз, а потом, фыркнув, отпускает меня.

Я отступаю назад, радуясь передышке, а Том хватает меня за запястье, впиваясь пальцами в старые синяки.

У него это любимый прием: отпустить и дать мне свободу, а потом снова натянуть поводок, чтобы я опять оказалась в его власти.

— Это было неправильно, — шепчу я. — Не надо было позволять ему провожать меня до дома. Извини.

Его ногти вонзаются мне в кожу, от его вони меня мутит — желудок не выдерживает гремучей смеси из запахов рыбы, соли, пота и бурбона.

Умоляю, только не ребенка.

Том сильнее сдавливает руку, у меня подгибаются колени, зрение затуманивается, и, когда боль становится нестерпимой, перед глазами возникает черный туннель.

— Ты с ним больше не будешь видеться. Если он попытается заговорить с тобой, ты скажешь мне, и я разберусь.

Без толку спорить с ним насчет того, что это трудноосуществимо, что Джон, весьма вероятно, еще не раз придет в ресторанчик, — но в данный момент я готова пообещать и сделать что угодно, лишь бы прекратилась эта пронзительная боль.

Он сжимает руку еще сильнее.

Я оседаю на пол, прикрывая живот другой рукой, и тогда Том отпускает меня.

Ребенок пинается.

У меня по щеке течет слеза.

Как же мы дошли до такой жизни, а ведь когда-то обнимались на пристани, и от любви пресекалось дыхание.

— Завтра я ухожу на промысел. Вернусь через несколько дней.

Известие о его отсутствии вызывает у меня мгновенное чувство облегчения, приток воздуха к легким, но в то же время…

— А как же шторм.

Я стараюсь ступать осторожно, изъясняться обрывками фраз и мыслей, свести свое присутствие к минимуму, чтобы не сердить его.

— Шторма нет поблизости, — возражает он. — Я слышал последнюю сводку. Все будет отлично.

Мне ужасно хочется, чтобы он уехал, но в то же время я боюсь, и это печально. А вдруг роды начнутся раньше, а вдруг…

Должно быть, он разглядел страх в моих глазах, потому что его лицо мрачнеет.

— Кто кормилец в этом доме?

— Ты, — тихо говорю я.

— То-то и оно.

Моей спине жестко на полу, я пытаюсь принять сидячее положение, пошевелить ногами, но живот перевешивает и тянет меня назад.

Том презрительно фыркает и подает руку — мне очень хочется отвернуться, но я хватаюсь за нее и позволяю поднять себя с пола. Оказавшись на ногах, я достаю монеты, на одной из которых по-прежнему видна кровь Джона.

Борясь с приступом гнева, желанием не отдавать деньги и припрятать их куда-нибудь, я кладу мелочь в протянутую ладонь мужа.

Он быстро смотрит на монеты и опускает их себе в карман.

— Я спать, — объявляет он, и после девяти лет брака я точно знаю, что должна пойти следом.

Остаток вечера проходит в молчании, недавняя стычка отходит на задний план.

Я морщусь, снимая одежду, и надеваю через голову поношенную хлопчатобумажную сорочку — каждое движение отдается болью в запястье.

Когда моя голова касается подушки, я начинаю бояться, что сейчас Том перевернется лицом ко мне и нависнет надо мной всем телом, вдавливая в кровать. На этом сроке беременности наша супружеская жизнь значительно сократилась, но я по-прежнему опасаюсь, и потому лежу неподвижно, дышу ровно, притворяясь, что сплю.

Мой муж не признает слова «нет».

Текут минуты — слышится скрип кровати, шорох простыней, и наконец раздается долгожданный храп.

Я разглядываю потолок, ребенок шевелится в животе, боль в запястье не отпускает. В ночи тихо, вдалеке плещется вода, в мангровых зарослях шуршит местная живность. Поморщившись, я поднимаюсь с кровати и, прижав здоровую руку к пояснице, чтобы уменьшить давление на таз, подхожу к переднему окну. Я смотрю на небо, на луну, на звезды и представляю, как бы мне жилось далеко-далеко отсюда.

Рай.

Сквозь деревья я замечаю огонек — похоже на сигарету.

Человека, который там курит, в такой темноте разглядеть невозможно, но я знаю, что это Джон, и размышляю, видит ли он меня в лунном свете, знает ли, что я стою тут и наблюдаю за ним.

Я стою у окна гораздо дольше, чем следует, гораздо дольше, чем подсказывает здравый смысл, и вспоминаю, как схватила жердину, размахнулась со всей силы и врезала ей по голове Генри, а он рухнул на землю. Потом я возвращаюсь на свое место возле Тома и закрываю глаза.

Во сне я снова оказываюсь возле кафе, но на этот раз на земле лежит Том, кровь сочится из его головы, глаза остекленели, а я стою над ним с жердиной в руке и упиваюсь чувством мести.

На следующее утро, когда я спускаюсь к завтраку, Энтони сидит за огромным обеденным столом, перед ним чашка кофе, рядом с тарелкой лежит свернутая газета. Кто-то срезал цветы, собрав букет в кремовых оттенках, под цвет фарфора и скатерти, и поставил их в вазу в центре стола.

Энтони поднимает глаза от газеты и улыбается.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — отвечаю я.

Где он спал этой ночью, после того как ушел от меня?

Когда я подхожу к столу, он встает и отодвигает мне стул. Я сажусь, а Энтони наклоняется — запах его одеколона бьет мне в ноздри — и целует меня в щеку.

— Прекрасно выглядишь, — шепчет он, его губы едва касаются моего уха.

Кровь приливает к щекам.

— Спасибо.

Я сажусь и жду, пока он придвинет стул — интимность момента вновь смущает меня. Он, вероятно, на десяток лет старше, а впереди у нас сколько еще — лет сорок? Когда-нибудь вместе с нами за столом будут сидеть дети…

Я действительно уже не Мирта Перес, а кто-то совершенно другой.

— Как тебе спалось? — интересуется Энтони, когда кто-то из прислуги появляется из кухни и ставит перед нами завтрак: оладьи, яйца и бекон.

— Хорошо, — вру я, не осмеливаясь признаться в том, как непомерно долго я размышляла над нашими отношениями. — А тебе?

— Хорошо настолько, насколько могло быть в таких обстоятельствах, — усмехается он. — Хочешь взглянуть? — он указывает на сложенную рядом с тарелкой газету.

На Кубе я узнавала обо всех новостях и политических вопросах из застольных разговоров отца, и в основном это были лишь страхи и пересуды о неопределенности нашего положения. Есть смысл больше узнать о стране, в которой мне предстоит жизнь.

Я проглядываю заголовки, а муж пристально смотрит на меня. В газете только и речь, что о насилии и убийствах. Судя по всему, из-за какого-то типа по имени Фрэнк Морган Нью-Йорк захлестнула волна преступности, и я невольно задумываюсь над тем, как часто имя моего супруга мелькает на страницах газет в материалах подобного рода.

Я кладу газету.

— А я могу к этому привыкнуть, — говорит Энтони. — Начинать день с того, что ты сидишь напротив меня.

В столовую заходит Гас, и это избавляет меня от необходимости сформулировать подобающий ответ.

— Прошу прощения за беспокойство, — говорит он. — Я подумал, что вам нужно знать: шторм усиливается.

— Что-то серьезное? — спрашивает его Энтони.

— Пока не могу сказать наверняка. Люди заколачивают окна. Конечно, он может вообще пройти мимо. Сейчас кажется, что он ударит ближе к Кубе.

— Значит, мы вовремя убрались из Гаваны, — Энтони поворачивается ко мне: — Хочешь позвонить родным?

К горлу подкатывает ком.

— Да, хотелось бы.

Шторма отнюдь не редкое явление на Кубе, и родители примут необходимые меры, но я в своей жизни повидала достаточно ураганов и боюсь их.

— Мы здесь в безопасности? — спрашивает Энтони у Гаса. — В газете Ки-Уэста говорилось, что до него несколько сотен километров.

— Возможно, будет ветер и дождь. Море будет неспокойным. На лодке выходить нельзя. Надеюсь, что в самом худшем случае нас ожидают день-два плохой погоды. Я буду следить за барометром на случай, если давление станет падать, и слушать радио. С людьми поговорю. Рыбаки всю жизнь на воде. Им я доверяю больше, чем метеорологам. Но если станет худо, тогда мы заколотим окна.

На Кубе приготовлениями к шторму занимается прислуга, но я помню, как отец переживал из-за возможного ущерба для урожая сахарного тростника, который часто страдает от непогоды и политических распрей.

Гас выходит, и мы снова остаемся наедине.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спрашивает Энтони.

— Никаких.

— Можешь снова прогуляться по пляжу. Нужно ловить момент, пока погода хорошая.

Судя по формулировке, нам предстоит провести день порознь, и хотя в этой идее нет ничего неожиданного — отец проводил время вдали от матери, посвящая часы делам или общению, — быть замужем за незнакомцем и спать с ним в одной кровати — едва ли увлекательная перспектива.

— Может быть, мы могли бы провести немного времени вместе, — предлагаю я. — Узнать друг друга чуть лучше.

— Ты действительно хочешь узнать меня лучше?

— Мы женаты. Нам предстоит прожить жизнь вместе. Так что да, естественно.

Даже если вся эта ситуация совершенно неестественная.

— И что ты хочешь узнать? — спрашивает Энтони.

— Как ты представляешь нашу совместную жизнь? Как мы будем проводить время, когда приедем в Нью-Йорк?

— Честно говоря, я об этом не думал. Тебя это сильно волнует?

— Нет, просто я никак не могу понять, что меня ждет. Я всегда представляла себя женой, но то было на Кубе. В окружении семьи и друзей. Я думала, что выйду замуж за одного из мальчиков, с которыми росла, и мы поселимся неподалеку от моих родителей.

— Ты не хотела уезжать.

— Я согласилась выйти за тебя, — ровным голосом говорю я, не желая разматывать огромный клубок обуревающих меня эмоций. Хотела ли я уехать из дома или нет — не самый простой вопрос. Учитывая крах, постигший репутацию моей семьи, перспективы у меня были не из радужных, и я выбрала наилучший вариант, пусть даже совсем не так представляла себе свое будущее.

— Я прекрасно проводил время в Гаване, — замечает Энтони, — но бизнес у меня в Нью-Йорке, и, если отсутствовать слишком долго, мои враги оживятся и попытаются прибрать его к рукам. Я и так задержался дольше, чем следует.

При слове «враги» у меня пробегает холодок по спине.

— И много их?

— Врагов?

— Да.

— Судя по всему, немало. Путь к богатству всегда усыпан трупами.

У него вырывается смешок, а я чувствую, как бледнею.

— Я тебя огорчил, моя маленькая законопослушная девочка? — Он оценивающе прищуривается. — Полагаю, ты прочитала кое-что в газете. Мир, в котором живу я, не особенно отличается от мира политиков. Люди хотят власти, потому что думают, что она сделает их неприкасаемыми. И они готовы пойти на все, лишь бы эту власть у них не отняли.

— А твоя власть делает тебя неприкасаемым?

— Неприкасаемых не бывает. Верить в обратное — полная глупость. Власти всегда мало, в этом вся штука. Ее всегда хочется больше.

— Если так, тогда этот мир не особенно отличается от светского круга, — размышляю я, пытаясь разрядить обстановку и вспоминая негласную иерархию в Гаване и власть, которой мы обладали, шелестя юбками и щелкая веерами. Лучше уж это, чем воспоминания о трупах вдоль дороги, кружащих над ними насекомых, и запахах смерти и разложения, неизменно сопутствующих этой власти.

— Полагаю, нет. Я наблюдал за тобой в Гаване. Видел, как люди поворачивали головы, когда ты проходила мимо. Даже после семейного скандала вы остались силой, с которой надо считаться. В Нью-Йорке у тебя все будет отлично.

— Не уверена.

— Будет-будет. Но даже если ты там придешься не ко двору, плевать. Тебя все равно будут уважать.

— Потому что я твоя жена?

— Да.

— Мне бы твою уверенность, — сухо замечаю я.

— Это результат упорной борьбы, уверяю тебя. — Он наклоняется, точно хочет что-то сказать по секрету. — В юности я был довольно слабым. Я знаю, что такое бессилие и нищета, помню об этом и не хочу испытать это снова.

— А теперь все боятся тебя.

— Не все.

— Но многие.

Он не считает нужным возражать.

— И все же это как-то утомительно, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Иметь столько врагов довольно затратно. Тебя не утомляют эти расходы? Ты не боишься, что один из них достанет тебя?

Мой отец считал себя неприкасаемым, полагал, что дружба с Мачадо надежно защищает его. Он не замечал поднимающуюся волну, возвещающую приход Батисты, не догадывался, какое будущее нам уготовано. Если я что-то уяснила за последние два года, так это то, что жизнь может перемениться в одно мгновение, даже если этого никак нельзя было предугадать.

— Не самая подходящая тема для разговоров во время медового месяца. Хочешь, прогуляемся? — предлагает Энтони. — Мне нужно будет заняться делами, но до этого еще есть немного времени.

— Я не знала, что у тебя есть дела здесь.

— Тут пролегает важный грузовой маршрут.

Что за грузы он перевозит?

— А наш брак предполагает полное доверие? Мы будем делиться друг с другом секретами? — спрашиваю я.

— У тебя есть секреты, о которых мне следует знать?

Я пожимаю плечами, замечая, как его взгляд перемещается вслед за движением моего тела.

Разве между супругами бывает флирт?

— Знаешь, а я боялся, что потерял ее, — улыбается он. — В день нашей свадьбы, когда ты шла ко мне, ты выглядела ужасно напуганной, точно поднималась не к алтарю, а на эшафот.

— Боялся, что потерял кого?

— Девушку, которую увидел в Гаване.

— Здесь не Гавана.

— Да, но все равно ты ослепляешь.

Теперь приходит моя очередь рассмеяться.

— Банальное преувеличение.

Он поднимается из-за стола и протягивает мне руку.

— Может, вовсе не преувеличение.

Я кладу руку на его ладонь, мечтая заглушить сомнения и вопросы в своей голове.

Почему ему потребовалось проделать путь до Кубы, чтобы обзавестись женой? В Америке найдется немало девушек, желающих выйти замуж и готовых закрыть глаза на темное прошлое и слухи о достатке, нажитом неправедным путем.

И почему я? Зачем брать в жены девушку, с которой едва знаком? Моя семья соблазнилась его влиятельными связями на Кубе и дружбой с Батистой? Или он предложил отцу денег, чтобы жениться на мне?

Держась за руки, мы проходим через открытые двери, ведущие в патио, и направляемся к пляжу, находящемуся в двух шагах от дома.

— Встреча займет не слишком много времени, — говорит Энтони. — Потом, если захочешь, можем покататься на лодке.

— Отличная мысль. Вот уж не думала, что ты моряк.

— Увы, нет, — с сокрушенным видом говорит он. — Но кто-нибудь из персонала, конечно, покажет нам, как с ней управляться.

— Мой брат Эмилио часто катал меня на лодке. Мне очень нравилось.

— Тогда меня научишь ты, — улыбается он. — Вы с братом близки? В Гаване у меня не было возможности познакомиться с ним лучше.

— В детстве мы постоянно играли вместе. Иногда к нам присоединялась наша кузина Магдалена. Мы весь день проводили на заднем дворе, притворялись пиратами и дурачились. Это мои счастливейшие воспоминания. Но Магдалена выросла и уехала в Испанию. А Эмилио — он сейчас слишком много работает и слишком серьезный, чтобы проводить время с младшей сестренкой. Постарев, отец практически полностью возложил ответственность за бизнес на Эмилио.

Эмилио хотел стать врачом. До всей заварушки с Мачадо. Отец был уверен, что со временем это желание пройдет, но так не случилось. А потом у него не осталось выбора.

— Он так поступил из чувства долга. И ты тоже?

Мне не хотелось давать ответ на этот вопрос. Разве можно при этом не оскорбить?

— Прежде чем обратиться к твоему отцу, я навел о тебе справки, — продолжает Энтони. — Никто ни словом не обмолвился о том, что у тебя есть сердечная привязанность, но… У тебя был возлюбленный на Кубе?

В это мгновение мне очень хотелось, чтобы в моем прошлом у меня был милый юноша, который запечатлевал на моих губах нежные поцелуи и томными гаванскими вечерами читал мне стихи. Жаль, что я оказалась совсем не подготовлена к встрече с этим мужчиной, который слишком прозорлив и слишком напорист.

— Нет, никого не было.

— А если бы был? — спрашивает он.

— Выбрала бы я долг или любовь?

Энтони кивает.

— Я не знаю.

— Что ж, тогда, пожалуй, мне повезло, что не с кем соперничать за твои чувства.

— Соперничество предполагает больше усилий. А ты налетел коршуном, схватил и унес меня, прежде чем мы хоть как-то бы познакомились.

— Эта девушка, откровенно выражающая свои мысли, нравится мне больше, чем краснеющая и жеманничающая светская барышня, которую я обнаружил рядом с собой после свадьбы.

— На Кубе я нечасто краснела, — признаюсь я. — И точно не жеманничала.

— И со мной не надо. Мне хочется, чтобы ты была собой, а не той, кого я якобы хочу видеть.

Когда он наклоняется ко мне, я уже готова и тянусь навстречу — его руки смыкаются у меня на талии, он крепко прижимает меня к себе, и наши губы встречаются.

Его объятие становится теснее, его рот перекрывает мой, поцелуй делается глубже, мне становится нечем дышать и голова идет кругом.

— Ты в этом мастер, — говорю я, когда он выпускает меня. Сердце отчаянно колотится, губы становятся чувствительными и набухают.

В его глазах светится довольство.

— Похоже, у тебя очень большой опыт, — добавляю я, бесстыдно выуживая у него признание.

Он не считает нужным опровергать мое предположение, и я не могу винить его за честность.

— Ты никогда не врешь, да? — спрашиваю я. — Из вежливости или по расчету? Из желания пощадить чьи-то чувства?

— Нет.

— Если ты не лжец, тогда какой у тебя самый большой недостаток?

— Иной скажет, что жадность. — Его губы кривятся.

Он снова прямо передо мной, проводит пальцами по моему подбородку, и теперь уже я тянусь в поцелуе и первой касаюсь его губ. Он тихо вздыхает, и от сознания того, что я застала его врасплох, мое тело бросает в дрожь.

Это дает ощущение силы; как супруге, мне, вероятно, будет гораздо легче жить, если я смогу кружить ему голову, удерживать его внимание.

Не говоря уже о том, что мне это нравится.

На этот раз, когда поцелуй заканчивается, он не отпускает меня, а переплетает свои пальцы с моими.

— Мне надо идти на встречу, — сожаление, звучащее в его голосе, вызывает отклик в моем сердце. — Найдешь чем занять себя?

— Конечно, — отвечаю я. — Встреча здесь?

— Нет. Дальше по дороге есть дом, где мы обычно собираемся. Я скоро вернусь.

Он быстро целует меня в щеку и уходит в направлении дома — руки засунуты глубоко в карманы, рубашка плотно облегает фигуру.

После его ухода мне требуется гораздо больше времени, чтобы собраться с мыслями и переключить внимание на водную гладь, раскинувшуюся прямо передо мной.

Удивительно, насколько разными бывают пляжи, насколько ярко могут бросаться в глаза их особенности.

Куба прекрасна.

Айламорада — нечто совершенно иное.

Тут и там густая растительность, перед которой бессильны мои изящные сандалии, — она царапает мне ноги. Веточки впиваются в подол платья. Пейзаж выглядит почти зловещим, точно флора и фауна не боятся давать отпор нам, чужакам, и готовы проглотить нас целиком.

Услышав свищущий звук в мангровых зарослях, я подскакиваю. Мимо, извиваясь, в каких-то сантиметрах от моих голых ног проползает темная змея.

Я взвизгиваю…

Из мангровых зарослей на краю поместья появляется мужчина в потрепанном комбинезоне и грязной рубашке. Его волосы пропитались потом и морем, во рту торчит сигарета.

Это, наверное, садовник — его кожа задубела от постоянной работы под солнцем.

— Простите, — смущенно смеюсь я. — Наверное, я вас испугала. Там была змея, ну и… — Я с сокрушенным видом указываю на свою неуместную обувь. — Я не подготовилась к здешним условиям.

Он ничего не говорит, просто пристально смотрит на меня.

Я быстро прохожу мимо того места, где только что проползла змея.

Тяжелый взгляд мужчины сопровождает меня, когда я иду в сторону мангровых деревьев к открытой полоске пляжа. На Кубе я была приветлива с прислугой — многие из них работали в нашем доме, когда я была еще девочкой. Наш садовник Карлос рассказывал мне о цветах, и каждый сезон я помогала ему с посадками. Будь я дома, я подошла бы к мужчине и назвала себя. Но здесь другие правила. Я нездешняя, и это видно сразу. Прислуга соблюдает дистанцию, но не только потому, что я не отсюда, а скорее всего потому, что я — жена Энтони Кордеро.

Люди ведут себя почтительно, но не только из-за его богатства. Они боятся моего мужа.

Когда я обернулась, мужчина уже исчез.

Я просыпаюсь рано и быстро одеваюсь — мне не терпится приступить к делу.

Я подхожу к номеру Сэма и стучу в дверь. До коридора, где я нахожусь, доносятся разные звуки — скрип кровати, шорох простыней и тяжелое шлепанье ног по полу. Дверь со скрипом приотворяется, и в проеме возникает Сэм — волосы растрепаны, из одежды только майка и широкие штаны.

— Который час? — хриплым со сна голосом вопрошает он.

— Начало девятого.

Он морщится.

— Я ранняя пташка, — чирикаю я, разглядывая его с откровенным бесстыдством. Вид помятого и мрачного со сна мужчины — это всегда так упоительно, и Сэм в этом смысле не исключение.

— А мне казалось, девушки из высшего общества любят поваляться в постели.

— Меня изгнали из высшего общества, позвольте вам напомнить. И вообще, я никогда не была лежебокой, — усмехаюсь я. — Вот уж не подумала бы, что вы любите поспать подольше.

Сэм ерошит себе волосы.

— Я не первую неделю занимаюсь этим делом и сильно недосыпаю.

— Порок не дремлет?

— В каком-то смысле.

— Должно быть, тот, за кем вы охотитесь, очень опасен, раз вы не спите по ночам.

— Так и есть.

— Если он такой отъявленный злодей, как вы говорите, может, вам стоит отдохнуть? Вы точно хотите сегодня ехать со мной в лагерь?

— Да. У меня есть несколько часов. Только дайте мне время одеться.

— Тогда я прогуляюсь вдоль берега. Встретимся возле гостиницы через… — Я принимаю в расчет его внешний вид, мрачное выражение физиономии и поздний час прибытия. — …полчаса.

— Отлично, — Сэм без лишних слов закрывает дверь.

Я быстро спускаюсь по ступенькам и ослепляю улыбкой мужчину за стойкой, который вчера выдавал нам ключи от номера.

— Шторм надвигается, — говорит он, когда я прохожу мимо.

Вчера Сэм вскользь упоминал про шторм. Надеюсь, пока мы будем в дороге, сильно лить не будет.

Как только я выхожу из гостиницы, на меня обрушивается рев океана, незнакомый ландшафт вызывает ощущение, точно я нахожусь где-то очень далеко. Невозможно представить себе место, столь непохожее на Манхэттен. Пляж узкий, вдоль тонкой полоски песка идут мангровые заросли. Остатки цивилизации — обломки досок, пустые стеклянные бутылки, разломанные ящики — валяются на песке и качаются вдоль берега в этом не особенно тронутом цивилизацией месте.

Тем не менее, несмотря на странный маленький пляж, этот узенький островок не назовешь неприятным местом. Солнце яркое, воздух неподвижен, небо чистое. Он красив дикой, распутной красотой, которая вызывает во мне неистовую тягу к свободе.

По песчаной дорожке в направлении пляжа идет девушка. В нескольких шагах от меня она останавливается.

— А я уж было подумала, что я одна на этом краю света, — вместо приветствия говорю я.

— Это не совсем край света, — отзывается она, подходя ближе. — Хотя людей здесь и впрямь не так много.

Она говорит с акцентом, и вкупе с шикарным нарядом это наводит на мысль, что она не местная. Отделанное каймой платье, которое больше подходит для прогулок по Пятой авеню, роскошный бриллиант на безымянном пальце и изящные розовые туфли — я быстро понимаю, кто она такая. Она пахнет деньгами, и мгновение я упиваюсь этим запахом и вспоминаю, каков он на языке — устрицы и экзотические фрукты, чей сладковато-пряный вкус ласкает нёбо, шампанское и аромат парижских духов. Мне хочется дотронуться до ткани ее платья, просто чтобы ощутить что-то иное, отличное от дешевого, поношенного материала, которого касается моя кожа.

— Вы ведь не отсюда, да? — спрашиваю я.

— Нет, у меня здесь медовый месяц.

— Мои поздравления.

В ответ — ни улыбки молодой жены, опьяненной любовью, ни самодовольного выражения женщины, отхватившей завидный брачный трофей. Она вообще никак не реагирует, поэтому я сама заполняю паузу:

— Я Элизабет.

После позора, постигшего нашу семью, мои прежние подруги в буквальном смысле рванули в закат — лишь бы не замарать свою репутацию. И разве их можно осуждать? Доброе имя для девушки — это все, так мне, по крайней мере, говорили.

Она улыбается, и в ее улыбке тоже сквозит одиночество.

— Мирта. Приятно познакомиться.

— Интересное у вас место для медового месяца, Мирта.

— Мы поженились в Гаване и следуем в Нью-Йорк. Мы здесь на несколько дней — муж решил, что тут стоит остановиться.

— Мир тесен. Я приехала из Нью-Йорка. А как зовут вашего мужа?

Если он холостяк с приличным состоянием — или холостяк с неприлично большим состоянием и не столь приличной репутацией — значит, в свое время моя матушка взяла его на контроль.

— Энтони Кордеро, — говорит она.

Ее ответ повергает меня в шок.

Более неуместного персонажа даже вообразить невозможно: ассоциации, возникающие при упоминании этого имени, тянут в грязь большого города, в места, о которых девушкам вроде меня полагается знать только из газет. Хотя Энтони Кордеро и ему подобным вряд ли есть доступ в те круги, в которых когда-то вращалась мама, его имя на слуху у большинства жителей Нью-Йорка. Не говоря уже о том, что для меня тот мир — больная тема.

— Вы шутите?

Она поднимает подбородок, ее карие глаза светятся вызовом.

— Нет. Я знаю, что говорят люди. У нас на Кубе тоже ходят слухи.

— И вас это не смущает?

— Я еще не поняла.

Ну и ну, не просто обычная, скучная барышня из высшего общества.

— И что он за человек? — Я иду на поводу у любопытства.

У нее розовеют щеки.

Совсем не скучная.

— Настолько хорош? — подначиваю я.

Румянец становится гуще.

— Значит, настолько, — усмехаюсь я. — Я видела его фотографии в газетах. Довольно эффектный.

— А как вы сюда попали? Айламорада — это очень далеко от Нью-Йорка. — Она ловко меняет тему, чувствуется светская закалка.

Она пытается уклониться от моих откровенно грубых замечаний. Я улыбаюсь. Она мне нравится.

— Вы приехали сюда со спутником? — Она ищет взглядом кольцо на моем безымянном пальце. — С супругом?

— Нет, сама по себе.

— Вы приехали сюда совсем одна? — У нее отвисает челюсть.

— А что тут такого?

На ее лице отображается что-то похожее на зависть.

Я улыбаюсь. Я знаю эту девушку. Когда-то я была такой же: избалованной, защищенной и зажатой правилами и ожиданиями высшего общества. Разумеется, я взбунтовалась, но ощущаемое в ней напряжение узнаю безошибочно.

— Должно быть, здорово быть свободной, — говорит она.

— Это верно.

— И немного страшно.

— Тоже верно, — соглашаюсь я, сама не понимая, почему с ней откровенничаю. — Я помолвлена с одним человеком.

— Мои поздравления.

— Возможно, это поспешно. Браком по любви это вряд ли можно назвать.

— И потому вы здесь одна? — спрашивает она. — Чтобы сбежать?

— Может быть.

— Тогда удачи. — Она смотрит себе через плечо, а потом снова поворачивается ко мне: — Мне надо возвращаться в дом. Это выше по дороге. Большой белый дом с черными ставнями. Если будет скучно, заходите в гости.

— Не хочу надоедать во время медового месяца. Зачем зря беспокоить?

И к тому же я очень сомневаюсь в том, что Энтони Кордеро обрадуется, увидев меня в своем доме.

— Пока мы здесь, муж занимается делами, — говорит Мирта. — Не думаю, что он будет много времени проводить дома, а мне хочется компанию. И вам, возможно, наскучит быть одной.

Это рискованно, но мне действительно нужна настоящая подруга.

— Ладно, тогда договорились.

Мирта уходит — ветер раздувает ее темные волосы и играет подолом платья.

Я снова остаюсь одна.

Я вглядываюсь в даль, в глубину моря — оттуда, из-за горизонта, надвигается шторм. Я захожу в воду, поднимаю юбку выше, чем обычно, открывая икры и колени. Волна разбивается прямо передо мной и обдает лицо солеными брызгами.

Несмотря на ранний час, солнце припекает, согревая кожу, но из-за воды, омывающей мои ноги, и ветерка, треплющего волосы, духота совсем не чувствуется — более того, мне хочется сбросить одежду и войти в море.

Я оглядываюсь.

Теперь, когда Мирта ушла, вокруг ни души, и маловероятно, что кто-нибудь еще появится: время раннее, а этот кусок пляжа находится в отдалении. И Сэм, учитывая его растрепанный вид, вряд ли будет готов отправиться в путь в ближайшее время.

Решение принято мгновенно: океан искушает, а моя беспечность — давно известная истина. Я слишком долго играла по правилам, установленным родителями, — надеялась на хороший брак и была уверена в том, что моя жизнь, подобно маминой, будет проходить на светских раутах, в веселье и беззаботности. Само собой, я не в точности следовала этому пути, потому что я — это я, и престонское упрямство у меня в крови, но в основном держалась в рамках — бывало, меня наказывали, многократно заламывали передо мной руки и читали мне нотации такое количество раз, что можно сбиться со счета.

А потом случился крах.

И все переменилось.

И мне стало наплевать, потому что теперь все это неважно. Чужие поступки сломали мне жизнь, так почему бы не доломать ее окончательно? Какой смысл следовать чужим правилам, если я все равно ничего не контролирую? Я могу жить по собственным.

Я иду к берегу, стягиваю через голову хлопчатобумажное платье и аккуратно кладу его на песок, подальше от воды. Когда-то оно выглядело очень славным — тогда мое тело еще не оформилось и цветочный узор не полинял. Сейчас оно сильно отстает от того, что нынче в моде. Но это все еще одно из моих лучших платьев.

Я бреду назад к воде и легонько вскрикиваю, когда волна заливает мне ноги.

— Элизабет!

Я медленно-медленно поворачиваюсь — мгновенно выдыхаю — и вижу перед собой Сэма. Он стоит, одетый в свежий опрятный костюм, и смотрит на меня с открытым ртом.

Рубашка на мне отнюдь не будоражит воображение — изрядно поношенная, из белого хлопка, а не из соблазнительного шелка с кружевом, но дрожащая челюсть Сэма свидетельствует об обратном.

— Что… что вы делаете? — ошарашенно вопрошает он.

— Купаюсь, — со смехом отвечаю я. — Получаю удовольствие. Попробуйте тоже как-нибудь. Вдруг ваша жизнь переменится.

Я замечаю разгорающуюся искорку в его взгляде и улыбаюсь еще шире.

Выходит, интерес все же имеется?

Сэм сует руки в карманы и направляется к краю воды, пристально обозревая горизонт, точно пытаясь разглядеть возможную угрозу.

В паре шагов от меня он останавливается — волны лижут носки его практичных и скучных черных кожаных ботинок.

— Я полагал, мы собирались поехать в лагерь военных, а не развлекаться, — ворчит он.

— А я давным-давно собралась. Это вы разоспались. Ну что, составите мне компанию? — подначиваю я, поднимая тучу брызг.

Он отходит и устремляет на меня жесткий взгляд.

— Я полагал, вчера вечером мы заключили своего рода перемирие. Никакого флирта.

— Что вы, мой дорогой, флиртовать — это как дышать. Не стоит воспринимать все на свой счет.

— А вы не такая, как я ожидал, — с задумчивым видом произносит он.

— И что же вы ожидали?

— Черт его знает. Я думал, что светские барышни скромницы.

— Меня изгнали из светского общества, вы забыли?

— Ума не приложу, почему.

— Так и быть, — вздыхаю я, — придется вас просветить. Я даже отсюда ощущаю ваше смятение.

Я иду к берегу, надеясь, что он поведет себя по-джентльменски и отвернется.

Не тут-то было.

Вместо этого он внимательно оглядывает меня с головы до ног — влажный подол, липнущий к ногам, и выше, там, где остались пятна от морских брызг. Теперь, когда я вышла из воды, решение искупаться представляется глупостью: на одежде проступают следы от соли.

Я останавливаюсь — Сэм наклоняется, поднимает и молча вручает мне платье.

На короткий момент мы касаемся друг друга: его рука дрогнула, я же смогла сдержать трепет. Он кривит губы, и на его лице проступает язвительная улыбка.

— Будете ходить весь день мокрая и несчастная.

— В такую жару? Через десять минут высохну.

Я натягиваю платье через голову — грубый хлопок соприкасается с кожей, и от этого по телу бегут мурашки. Я оправляю платье, застегиваю планку спереди и снова встречаюсь с ним взглядом.

— Ну что, идем?

Сэм подается вперед и почти касается губами моего уха.

— Вы пуговку пропустили.

Я опускаю глаза, и точно: пониже выреза зияет петля. Я переделываю застежку и, к тому времени, когда заканчиваю и поднимаю взгляд, вижу перед собой его спину. Мне ничего не остается, кроме как пойти следом.

На гостиничной стоянке мы подходим к его машине, Сэм открывает мне дверцу, и я располагаюсь на пассажирском сиденье.

Он садится рядом, вставляет ключ в зажигание, и тут я уже не сдерживаюсь…

— Я собираюсь выйти замуж, — выпаливаю я.

Понятия не имею, зачем я это говорю, просто мне кажется, что это нужно сказать.

Сэм не отвечает.

— Дайте догадаюсь: вам жалко мужчину, который взвалил на себя такую проблему?

Он поворачивает ключ в зажигании, и машина оживает.

— Я бы так не сказал. Я так не думаю.

— Тогда что вы думаете?

— Что он везучий сукин сын, — к полной моей неожиданности говорит он, усмехаясь. — И надеюсь, он готов к беспокойной жизни. Очень беспокойной жизни, — поправляется он.

— Считаете, я такой баламут?

— Вам это известно. И, если я не ошибаюсь, вам это нравится.

Возможно.

— Должно быть, вы его очень любите, если согласились связать себя узами брака, — задумчиво произносит Сэм. — Признаться, не ожидал. Глядя на вас, кажется, что свободу вы цените превыше всего.

Теперь приходит моя очередь помолчать, потому что он подобрался как-то неприятно близко к правде. И в то же время свобода, как выяснилось, сопряжена с одиночеством, чего я не предполагала.

Возможно, мне просто нужен человек, с которым я могу чувствовать себя свободной.

На следующее утро я просыпаюсь до восхода солнца и готовлю Тому завтрак перед выходом в море. Погода вряд ли располагает к этому — надвигается шторм, но после вчерашнего скандала лучше лишний раз не провоцировать мужа: синяки на моем запястье — красноречивое свидетельство его бешеного нрава.

Когда Том уходит, я прибираюсь — соленой водой оттираю с пола пролитый бурбон, поднимаю раскиданные вещи. Пройдя до ресторанчика три километра под моросящим дождем и серым небом, я устаю больше обычного.

Несмотря на погоду и ранний час, народу полным-полно. Время от времени открывается дверь, заходит новый посетитель, и я напрягаюсь.

Неужели Том все же решил меня проверить?

— Я думала, погода их отпугнет, — произносит Руби, когда я, морщась, ставлю поднос. — А они все идут и идут. Бойкие намечаются выходные. Должно быть, из-за скидки на железнодорожные билеты по случаю Дня труда.

— Вероятно, — бормочу я, с трудом удерживаясь от искушения поднять волосы над затылком и обмахнуться. Из-за живота и жары голова кружится все сильнее. Сегодня я надела блузку с длинными рукавами и юбку, чтобы скрыть синяки, но сейчас почти готова попасть под обстрел любопытных взглядов, чем страдать хоть минуту дольше.

— Ну и вид у тебя, — замечает Руби.

— Я плохо спала, — отпираться нет смысла. Я выгляжу еще бледнее, чем обычно, под глазами темные круги.

— Под конец всегда тяжело, — в ее голосе слышится сочувствие. — Я это время хорошо помню, тебе не позавидуешь.

Входная дверь открывается, и я вздрагиваю…

Заходит пара — на лицах улыбки, щеки порозовели от солнца, глаза осоловели от недосыпа.

Туристы.

— Ты сегодня на нервах. Ждешь кого-нибудь? — спрашивает Руби.

— Я…

Дверь снова открывается, и на этот раз можно не оборачиваясь понять, кто пришел. Руби улыбается с оценивающим видом и слегка ухмыляется, и мне сразу все становится ясно.

— Сегодня лаймовый пирог в большом спросе, — говорит она, и в ее глазах читается озорной блеск.

Во рту у меня как-то сразу пересыхает, слова застревают в горле. Я делаю глубокий вдох и направляюсь к столику Джона.

По пути меня дважды останавливают — один раз просят долить кофе, а второй — потому что готов заказ для одного из моих столиков. К тому моменту, когда я добираюсь до Джона, запястье снова саднит из-за таскания тяжелых подносов, нагруженных тарелками, и на лбу выступает испарина.

На Джоне чистая белая рубашка и темные брюки — его вид составляет разительный контраст с тем, к которому я привыкла. Нынче утром он выглядит так, точно сидит на церковной скамье и слушает воскресную проповедь.

Должно быть, в этих лагерях сильно ощущается одиночество. Он кажется старше меня, но еще вполне молод для того, чтобы когда-нибудь обзавестись семьей. Интересно, у него здесь есть женщина? Или его любимая осталась дома?

Когда я подхожу, Джон поднимает глаза и внимательно осматривает меня с головы до ног, а потом останавливает взгляд на тяжелом подносе, который я держу.

— Вы в порядке? — тихим голосом спрашивает он.

— Да, — вру я.

В данный момент в кафе больше приезжих, чем местных, но вдруг кто-нибудь обмолвится Тому, что я разговаривала с незнакомцем? После вчерашнего так рисковать нельзя.

— А вы? — спрашиваю я.

— Подлатал себя.

— Хорошо. Я рада. Принести вам что-нибудь еще? — я предпринимаю неловкую попытку улыбнуться. — Может быть, лаймового пирога?

— Я пришел сюда не ради пирога. Я хотел увидеть вас. Убедиться, что с вами все хорошо. Я волновался за вас.

— У меня все отлично.

— А когда вы вчера вернулись, он был дома?

Я обвожу взглядом ресторанчик. За угловым столиком расположился Бобби из «Приманок и снастей». Они с Томом время от времени после работы пропускают по кружке. Через два столика от него сидит один из клиентов Тома вместе с супругой. Возле входной двери — закадычный друг мужнина брата с подружкой.

— Я не могу разговаривать, — я наклоняюсь, пытаясь сохранять нейтральное выражение, точно просто принимаю заказ. — Том будет недоволен.

— Тогда встретимся у служебного входа.

— Я на работе, — шиплю я.

— По-моему, у вас скоро перерыв.

— Я…

— Вы меня убедили. Я буду кусок лаймового пирога. Спасибо, — довольно громко, так, чтобы его слышали за соседними столиками, произносит Джон, после чего понижает голос: — Через десять минут.

Не говоря ни слова, я отправляюсь на кухню и передаю заказ на кусок пирога.

— Он, похоже, сегодня разговорчивее, чем обычно, — говорит Руби, останавливаясь рядом со мной.

— Угу.

— Ты пойдешь на перерыв? Отдохнуть тебе явно не помешает.

Я бросаю взгляд на Джона, одиноко сидящего за столиком ко мне спиной. Идти на встречу с ним было бы полной глупостью. Я благодарна ему за помощь вчера, но спасать меня из моей жизни не надо.

— Хелен, ты действительно неважно выглядишь.

— Я устала, и ребенок…

— Говорят, Том вчера напился. Макс видел, как он шел с Дювал-стрит буквально на рогах. Он дебоширил, когда вернулся домой?

— Вчера вечером со мной приключилась история возле ресторана. Какие-то два типа пытались меня ограбить, — я поворачиваю голову в сторону столика, за которым сидит Джон. — Он спас меня, а потом проводил домой, чтобы чего-нибудь не случилось. Тому это не понравилось.

— Что за история?

Я подробно рассказываю ей о том, что произошло.

— Тогда впредь ты не будешь закрывать сама. А если увидишь их поблизости, дай мне знать, — ее лицо мрачнеет. — Том тебя ударил, да?

— Он… да все это уже было прежде. Я справлюсь.

— Нехороший он человек.

— Он не всегда такой, — говорю я, движимая иррациональной потребностью защищать мужа. В конце концов, я давала супружескую клятву, ведь так?

В счастии и в несчастии, в болезни и в здравии. Чего стоит твое слово, если данное обещание можно забрать обратно?

Но ведь Том тоже давал обещание. И нарушил его.

И как это иначе назвать, если не «несчастием»? Мужчина, за которого я выходила замуж, — не тот, с кем я живу сейчас. Такое ощущение, что внутри у него болезнь, съедающая все хорошее, что мне полюбилось в нем много лет назад, и сейчас от тех давних чувств не осталось ничего, кроме страха и сожаления.

— Он и мальчишкой был дурным, уже тогда в нем была какая-то гадость, — возражает Руби. — Ты этого не замечала. Первая любовь и прочая чушь. Он всегда был диким. Считал, что может творить, что ему заблагорассудится, и плевать на всех хотел.

— В последнее время все так сложно. Рыбацкий промысел стал не тот. Он в страшных тисках.

— Многие в страшных тисках. Но они не бьют своих жен.

— Знаю. Когда родится малыш…

Все изменится. Обязательно. Мы будем семьей. Том станет меньше пить. Дела пойдут на лад. Я перестану мечтать о том, чтобы его не было.

— Когда родится малыш, ничего не изменится, — говорит Руби, и ее голос звучит мягко. — Ты хочешь, чтобы ребенок видел, как избивают его мать? Ты хочешь изо дня в день переживать о том, что однажды Том замахнется и на него?

— Я никогда не позволю, чтобы кто-нибудь обидел моего ребенка.

— Хелен, как бы ты ни старалась, но, пока ты с ним, ты в опасности. Все становится только хуже, разве нет?

— Да. Но думаешь, уйти так легко? Если я попытаюсь уйти, он поймает меня и убьет. Вчера он сказал, что отберет у меня ребенка.

— О, милая моя, ты могла бы обратиться в полицию.

— И что они сделают? Чем другие лучше Тома? Знаешь, сколько раз Том ночевал в кутузке, а на следующее утро его отпускали как ни в чем не бывало? Иногда он возит на рыбалку шерифа — показывает тому лучшие места для ловли марлина.

— А тебе есть куда уехать?

— Том меня разыщет.

И вообще, не так-то много мест, где я могла бы спрятаться. Когда наступили трудные времена, туризм замер, ситуация с рыболовством изменилась, единственным источником доходов стала контрабанда алкоголя и торговля оружием, а почти все мои подруги детства уехали на север.

— Никто не вправе приказывать тебе, что делать, Хелен. Ты должна решать сама. Он считает, что загнал тебя в угол, что тебе некуда идти и других вариантов, кроме него, нет, но это неправда. У тебя есть друзья, люди, которые тебе помогут, и, что самое важное, ты умная и ты сильнее, чем думаешь. Надо быть очень храброй, чтобы жить твоей жизнью. До встречи с Максом у меня были мужчины. Одни хорошие, другие не очень. Плохие будут внушать тебе, что ты — пустое место. Они будут принижать тебя, потому что только так они могут почувствовать собственную значимость. Это ложь. Как только ты перестанешь в нее верить, ты лишишь их власти.

— У меня будет ребенок. Ребенок Тома. Если я уйду, он станет нас искать. Я видела, на что он способен, когда злой, и не хочу думать о том, что он может сделать. Но даже если я уйду, если мне удастся где-нибудь укрыться, на что мы будем жить?

— Ты хорошо справляешься с работой сейчас. Сколько из того, что ты зарабатываешь тут, Том пропивает? Я не говорю, что будет легко, но, дорогая моя, в жизни все нелегко, и так было всегда. В тебе есть стержень, и тебе пора поверить в себя.

Малыш внутри меня — это тикающие часики, и хотя я убедила себя в том, что заслужила подобный брак и клятву нарушать нельзя, но я больше не одна. Я хочу лучшей доли для своего ребенка. Я хочу лучшей доли для себя.

— Вы с малышом всегда можете остаться у нас.

С ее стороны это любезное предложение, но я не могу навлекать неприятности на их семью, и во многих отношениях Ки-Уэст — действительно маленький городок со своим представлением о правах.

— А что твоя тетушка? — спрашивает она. — Сестра твоей мамы?

— Мы переписываемся, но виделись в последний раз, когда я была девочкой. Я не вправе сваливать на нее эти проблемы…

— Очень даже вправе. Ты переживаешь за свою жизнь. Остальное образуется.

Мама скончалась семь лет назад, и в такие моменты, когда нужен совет и утешение, мне ужасно ее не хватает. Возможно, она сказала бы, что мое место рядом с Томом, что все мужчины, когда напьются, дают волю рукам, но каковы бы ни были ее слова, самое тяжелое — это то, что ее нет со мной. Мягкой она не была, моя мама, — иначе не вышла бы замуж за человека вроде моего отца, но она любила меня, и как же горько, что ее нет рядом, когда в моей жизни грядут такие перемены.

Но ее нет со мной.

Есть только я и малыш.

А вдруг все может быть иначе для нас двоих? Где-нибудь в другом месте? Вдруг я могу быть свободной? Мне страшно, но усталость сильнее страха. Я жутко устала.

— Я сейчас схожу на перерыв, Руби.

Наши взгляды встречаются: она наклоняется, обвивает меня руками и слегка обнимает — это происходит впервые за все время нашего знакомства.

— Подумай о малыше. Подумай о себе.

Когда я открываю служебную дверь, мне в лицо ударяет порыв свежего воздуха — я приваливаюсь к стене ресторанчика и думаю, какое это облегчение, когда в ноздри не бьют запахи с кухни.

Услышав звук шагов за углом, я настораживаюсь. При свете дня задний двор не кажется таким зловещим местом, как вчера, но, наученная горьким опытом, я не расслабляюсь.

Сердце начинает биться ровно, когда из-за угла появляется Джон. Сейчас его хромота не так бросается в глаза, и до вчерашнего вечера я вообще не замечала ее.

— Вам нездоровится, — говорит он, внимательно глядя на меня.

— Это из-за ребенка. Неприятное ощущение.

— Я переживал за вас вчера. Не следовало отпускать вас в дом одну. Надо было пойти с вами и убедиться, что все в порядке.

— Вот этого как раз делать не следовало бы. Можете мне поверить. Так все было бы гораздо хуже.

— Вам ведь не только из-за ребенка плохо? Он вас обидел? — В его голосе слышатся гнев и потрясение, точно он не может понять, как такое вообще возможно, хотя доказательства вот они, прямо перед ним.

Я мысленно возвращаюсь к разговору с Руби. Больше всего меня страшит сам отъезд. Я не могу оставаться в Ки-Уэст. Но как отсюда уехать, если нет машины и денег? Бросить всех, кого ты знаешь, и поставить жизнь на кон — в свете этого отъезд кажется невозможным.

Когда мы поженились, я была совсем юной, почти девчонкой. Том стал для меня всем, вплоть до мелочей, которых я не замечала: он говорил мне, что носить, что есть и с кем дружить. И хотя мне с трудом представляется жизнь без него, оставаться с ним также невозможно.

В отдалении слышится стук молотков, отдающийся эхом, как орудийный огонь.

Я вздрагиваю.

Это в преддверии шторма заколачивают окна домов и лавок. Если он ударит, люди будут хвалить себя за прозорливость; если пройдет мимо — примутся ворчать, отдирая доски.

Вот такая ерунда выходит: то, что для одного — рай, для другого — тюрьма.

Мне в своей больше ни дня не прожить.

— Я ухожу от него.

Эти слова вылетают у меня сами собой, прежде чем я успеваю их осмыслить, но стоит мне их произнести, как сразу возникает ощущение правильности сказанного, несмотря на пронизывающий меня страх.

— Куда вы отправитесь? — спрашивает Джон.

— У меня на севере, в Айламораде, живет тетя. Мы много лет не виделись, но переписываемся. — Я всегда прятала письма от Тома, потому что характер у тетушки Элис независимый, и это ему не нравится. — Возможно, она подскажет, где устроиться.

Как добраться до Айламорады — вот в чем загвоздка: до парома около часа езды, потом на пароме…

— Парень, с которым я вырос, подолгу живет в этих местах, — говорит Джон. — Когда он в отъезде, я могу брать его машину. Я планирую выехать нынче утром — добраться до Ноу-Нейм-Ки, а оттуда паромом до лагеря. Я охотно сопровожу вас к вашей тете, — он бросает взгляд на удивительно элегантный брегет. — Паром отправляется около восьми. Если поторопиться, можем успеть.

Вот так я ушла от своего мужа.

Мы мчимся по шоссе с такой скоростью, будто за нами сам черт гонится. Возможно, так оно и есть.

Я отправилась налегке, взяв только то, что было на мне из одежды, и горсть чаевых в переднике, а также невыплаченное жалованье с небольшой прибавкой от Руби. Я хотела вернуться в домик и собрать сумку, но времени было в обрез, к тому же риск нарваться на Тома слишком велик. Паром — штука непредсказуемая, лучше отправиться сейчас, когда есть подмога и шанс сбежать, чем упустить такую возможность.

Я бросаю взгляд на Джона, сидящего за рулем «Плимута», и думаю: а вдруг он жалеет о своем решении помочь мне и боится, что Том последует за нами? Насколько законно вмешиваться в отношения супругов и помогать увозить ребенка от отца? В этих местах люди дорожат тем, что им принадлежит, и для пришлого, вроде Джона, цена может оказаться очень высокой.

— Простите, — говорю я.

— Это вы к чему?

— У вас из-за меня одни проблемы.

— Никаких проблем. Это вы меня вчера спасли. Всем нам время от времени требуется помощь. В этом нет ничего постыдного.

Это звучит как само собой разумеющееся, но ведь на деле все не так просто. Мир возлагает на нас надежды — нужно с достоинством нести свое бремя и исполнять свою роль, и если ты не оправдываешь этих ожиданий, проще списать тебя со счетов, чем изменить представления о мире.

Мы — это то, что мы делаем для других, наши взаимоотношения, и то, что мы способны предложить. Замужняя женщина под большей защитой, чем одинокая, у хорошенькой — больше шансов, чем у заурядной. Солдат, вернувшийся домой победителем — герой, а сломленный на войне предается забвению.

Чем дальше от Ки-Уэст, тем дорога становится все более ухабистой, а места — все пустыннее. Я очень давно не уезжала так далеко на север, это совсем другой мир. Вроде бы не такое большое пространство, а кажется, что можно целыми днями не встретить ни души.

— Спасибо, что помогаете мне, несмотря ни на что, — говорю я. — А странно, что мы с вами оказались вот так вместе. Из всех клиентов вы всегда были для меня загадкой. Обычно, садясь за твой столик, люди рассказывают о себе больше, чем нужно. Но с вами было совсем иначе.

— Раньше я не был таким молчаливым. Но когда разучиваешься болтать о пустяках, начинаются проблемы. Тебя спрашивают, как поживаешь, но на самом деле никому это не интересно — ответ нужен лишь для того, чтобы со спокойной душой заниматься собственными делами.

Я никогда не думала об этом под таким углом, но он прав. Есть формулы вежливости, обычные вопросы, которые часто задаешь на протяжении дня, но это делается больше всего по привычке. Так принято. Это порядок, при котором все чувствуют себя комфортнее, и ответы такие же механические, как и вопросы. Сценарий, который мы знаем назубок.

— Так казалось проще, чем делать вид, будто я кто-то другой, и изливать свою душу, — добавляет Джон.

— Всем нам время от времени требуется помощь, — повторяю я его слова, сказанные ранее. — В этом нет ничего постыдного.

— Вам прежде не предлагали сбежать?

— Все не так просто. — Я кручу на пальце оловянное колечко, все еще не решаясь снять его. Несмотря на то что физически я уезжаю все дальше и дальше, кажется, что я всегда буду связана с Томом.

— Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы жить в другом месте? — спрашивает меня Джон.

— Раньше все время думала об этом. Отчасти это и привлекло меня в Томе. Мы выходили на лодке в море, мечтали о том, как отправимся в плаванье, доберемся до Багам или до Кубы, увидим мир.

— И что потом?

— А потом вмешалась жизнь. Вам нравится работать на строительстве шоссе? — спрашиваю я, желая уйти от темы моих несбывшихся желаний.

— Да. Работа тяжелая, но под конец дня, когда голова касается подушки, почти никаких мыслей не остается.

— Наверное, тяжело было идти на войну.

— Идти на войну было легко — к этому готовят. Самое трудное было возвращаться. Когда мы уходили на фронт, в голове было полным-полно идей о том, как все будет, как ты себя проявишь, как пожертвуешь собой во имя чего-то более важного. Но что бы ты там себе ни придумал, война — совершенно другое. Однако в ней по крайней мере есть цель, задача. Ты стоишь плечом к плечу с людьми из самых разных слоев общества, и все вы связаны странной, но крепкой нитью. А потом все вдруг заканчивается.

Я беру его за руку. От моего прикосновения он вздрагивает — трудно сказать, кого из нас двоих больше удивляет это движение, — потом он выдыхает, его тело ощутимо содрогается, затем замирает на мгновение.

Не могу припомнить, когда в последний раз я прикасалась к другому мужчине, не к Тому, но боль, которую испытывает Джон, мне слишком хорошо знакома, и желание утешить было инстинктивным порывом.

Но ведь больше всего нам нужно, чтобы нас воспринимали такими, какие мы есть, чувствовали, когда нам больно, и проявляли участие.

Я быстро пожимаю его руку и отпускаю ее.

Как давно я живу без друзей.

— Как запястье — болит? — спрашивает он.

— Как вы…

— Вы старались не нагружать эту руку, когда носили поднос в ресторане. А по ранним синякам можно понять, что он жестоко обращается с вами.

— Он не всегда такой.

— Это вообще недопустимо.

Я цепляюсь за эту мысль и представляю себя живущей в мире таких отрадных абсолютных истин. Но мгновение оказывается мимолетным — его сдувает порыв ветра, ворвавшегося в открытое окно автомобиля.

К парому мы прибываем вовремя. Джон паркует машину, обходит ее сзади и открывает дверь для меня. Я морщусь, пытаясь приподняться, — большой живот тянет меня назад.

— Вы в порядке? — спрашивает Джон.

— Сейчас, одну минуту.

Я делаю глубокий вдох и рывком поднимаюсь с кресла. Джон берет меня под локоть — поддерживает, чтобы я могла встать на ноги, стараясь не касаться синяков, оставленных Томом на моей левой руке.

— Вы на паром? — слышится голос.

— Да, — отвечает Джон.

— Очень вовремя. Шторм надвигается. Это последний рейс. Вам лучше поторопиться.

Я спешу изо всех сил, насколько позволяет мое положение; Джон придерживает меня за поясницу — направляет и страхует.

Когда мы поднимаемся на судно, где уже стоит автомобиль, меня начинает мутить — море очень неспокойное.

Мы ждем, пока погрузятся остальные пассажиры — мужчины, работающие на строительстве шоссе. Некоторые кивком приветствуют Джона, но что именно это означает — дружбу, знакомство или просто тот факт, что он — один из них, трудно сказать.

Джон неподвижно стоит рядом со мной и напряженно всматривается в каждого нового пассажира, и я, оказывается, делаю то же самое, правда, понимаю это далеко не сразу — ищу среди всех этих людей лицо Тома. Отплытие на пароме моему супругу не помеха. Если он поймет, куда я направляюсь, запросто доберется на лодке до Мэткемб.

В нескольких шагах от того места, где стою я, на борт, склонив голову, взбирается крупный мужчина — у него широченные плечи и очень знакомое тело. Меня охватывает паника — я прячусь за Джона, изо всех сил вжимаясь в поручень и молясь, чтобы он меня не заметил.

Как Тому удалось так быстро разыскать меня?

Мужчина поднимает голову — у меня на мгновение замирает сердце и пресекается дыхание.

— Хелен? — говорит Джон, хмуря брови.

Я цепко держусь за поручень и всматриваюсь в воду. Какой-то жуткий момент я думаю о том, чтобы прыгнуть за борт, и пусть мою судьбу решает море.

Но прежде чем я успеваю принять решение, мужчина поворачивается — в его чертах мелькает что-то очень хорошо знакомое, но тотчас исчезает, и я понимаю, что обозналась.

Это незнакомый человек, внешне похожий, только и всего.

Я испытываю такое облегчение, что чуть не плачу.

Мужчины, крупные и щуплые, один за другим поднимаются на паром, но Тома среди них нет.

Мы отчаливаем, отталкиваясь от причала, и вода начинает бить в корпус судна.

От пережитых волнений мне вдруг становится плохо — я перегибаюсь через перила, не в силах сдержать тошноту.

Когда она проходит, я вижу прямо перед собой квадратный лоскут — молча беру его, удивляясь качеству ткани и инициалам, затейливо вышитым в уголке. Интересно, это подарок его девушки? Невесты?

Я тайком вытираюсь, а потом поднимаю глаза на Джона.

— Спасибо.

Надеюсь, я не сильно покраснела, потому что мне очень неловко.

— Не за что. Вас часто тошнит во время беременности?

— Поначалу да, но потом прошло. А не так давно снова началось, с удвоенной силой. И в море становится только хуже, — я хватаюсь за поручень, когда паром качает еще раз.

— Говорят, если сосредоточиться на неподвижном предмете, помогает, — советует Джон.

— От чего помогает?

— От морской болезни.

— И где здесь неподвижный предмет?

За последние несколько часов погода разгулялась не на шутку — ветер завывает, волны бьются о судно, их гребни поднимаются все выше и выше.

— Тогда упритесь ногами и надейтесь на лучшее.

Паром швыряет из стороны в сторону.

— Держитесь за поручень. Я вас подстрахую! — кричит Джон.

Судно подбрасывает — я валюсь вперед, а Джон подхватывает меня.

Внезапно мы сбрасываем ход и начинаем двигаться почти черепашьим шагом.

Я еще крепче вцепляюсь в поручень — ужасно тянет живот, точно внутри свинцовый шар.

— Почему мы замедляемся? — спрашиваю я Джона.

Что, если нас преследует Том?

— Сейчас узнаю, что происходит. Справитесь тут одна?

Я киваю.

Пассажиры поблизости тоже обращают внимание на то, что паром сбросил скорость, — звучат приглушенные голоса и крики.

Мы в открытом море, я ищу глазами «Хелен» — вдруг паром остановился из-за Тома, но, куда ни посмотри, кругом бушующие волны, которые того гляди поглотят наше суденышко.

Что я наделала?

Сзади слышатся шаги и голос Джона…

— Один винт полетел. Из-за этого ход замедлился. На том, что остался, добираться будем гораздо дольше, чем обычно.

Я перегибаюсь через борт и избавляюсь от остатков завтрака.

Ктому времени, когда мы отправляемся в дорогу, день уже в самом разгаре. Мы движемся к первому лагерю, в машине висит молчание, и вдруг мне становится невмоготу — необходимо срочно выкинуть из головы одолевающее меня беспокойство и занять мысли чем-то другим.

Я пялюсь в окно.

— Что за странное местечко. Можно встать посреди дороги, вытянуть в стороны руки, и они обе окажутся в воде.

— Живо представляю, как вы это проделываете, — хихикает Сэм. — И заодно создаете аварийную ситуацию.

— Да будет вам известно, я не только дебоширка. У меня есть другие достоинства. И потом, моя ли это вина, что мужчины теряют голову при виде хорошенькой девушки?

— Мне казалось, мы уже пришли к выводу, что вы не просто хорошенькая. Но вы правы. Когда речь идет о женщинах, мужчины действительно совершают редкие глупости.

— Скорее всего, мужчины совершают редкие глупости по собственному почину и просто прикрываются женщинами в качестве удобного предлога. Это вы говорите, исходя из собственного опыта, да?

— Возможно, — усмехается он.

— Даже не могу представить, какая женщина способна задеть вас за живое.

— Что вы имеете в виду? — Он бросает на меня любопытствующий взгляд.

— Вы не похожи на романтика.

— А вы, могу предположить, влюбляетесь каждую неделю.

— Только по вторникам. По понедельникам я слишком занята, а влюбляться в выходные — слишком банально.

— А по средам?

— К среде я начинаю скучать и переключаюсь на следующего. Тут очень тонкая грань.

— Понимаю. И кто же был вашей последней любовью? Ваш жених?

Тон нейтральный, но под наружным безразличием, где-то глубоко внутри, я улавливаю нотку интереса.

Я молчу, точно мысленно перебираю легион вариантов, тогда как на самом деле ответ до боли прост.

— Нет, не он, — я качаю головой. — Билли.

Когда я произношу его имя сейчас, по прошествии времени, мне больно только самую малость.

— Билли?

— Уильям Рэндольф Уортингтон-третий.

— Билли, — фыркает он.

— Да, Сэмюэл. Для друзей просто Билли.

— И вы, разумеется, были добрыми друзьями.

— Между прочим, да. Некоторым образом.

— И вы любили его?

— Билли все любили.

— И на следующий день он вам наскучил?

— Что-то в этом роде, — я натянуто улыбаюсь.

— А что случилось на самом деле?

— Почему вы спрашиваете?

— Может, просто чтобы убить время.

— Вы о чем? Тут два шага, через минуту будем на месте.

— Ну и развлеките меня в эту минуту.

— А я не говорила вам, что ненавижу, когда мне приказывают? — огрызаюсь я.

— Нет необходимости. По вашим манерам все видно.

— И тем не менее вы нарываетесь.

— Потому что вы любите провокации. Готов поспорить, Билли вас не провоцировал.

Это верно, но к делу не относится.

— Билли был душка. Чего нельзя сказать о его мамаше.

— Она не одобряла.

— Именно.

— А почему?

— Вам действительно непонятно?

— Вы довольно славная.

— Какая щедрая похвала, — фыркаю я.

— Так почему же миссис Уортингтон-вторая недолюбливала вас?

— Наверное, она считала, что я испорчу ее сына. Что и ее семья станет частью скандала, постигшего нашу.

— А мне казалось, скандалы в вашем кругу — обычное явление.

— Не такие. Когда вы занимаете высокое положение, о вас сплетничают и вам завидуют, а когда вы падаете, люди хотят только одного — забыть о вас.

— Они испугались, — говорит Сэм. — Испугались, что несчастья вашей семьи коснутся их.

— Возможно. Когда рушится здание, это всем в назидание, — я пожимаю плечами. — Абсурдно, в самом деле. Депрессия по большей части обошла стороной Уортингтонов и им подобных. Судьба — дама капризная, невозможно предугадать, кого она коснется. Одну семью пощадит, а другую — в порошок сотрет.

— Если бы Билли любил вас, он остался бы с вами.

— Полагаете, от этих слов мне станет легче? — смеюсь я.

— Если бы вы любили Билли, вы никогда не позволили бы ему отказаться от вас.

— Каким, интересно, образом? Если мужчина решил свалить, очень сомневаюсь, что женщина способна остановить его.

— Тогда вы себя недооцениваете. Не думаю, что найдется мужчина, который уйдет от вас и не пожалеет об этом.

Я открываю рот, чтобы сказать…

Мужчина, вы сбиваете меня с толку.

— Вы только посмотрите на себя. Вы проделали такой путь, чтобы найти нужного вам человека. Вас непросто остановить. Если Билли был вашей большой любовью и вы отказались от него, тогда что привело вас сюда? Разыскиваете жениха? Он сбежал прежде, чем оказался у алтаря?

— Я разыскиваю брата. Точнее, сводного брата. Его мать была первой женой моего отца.

Она умерла от рака, а отец восемь месяцев спустя женился на моей матери, что вызвало пересуды.

— Мы не видели друг друга уже несколько лет, — добавляю я. — Все из-за войны — вернувшись с нее, он стал другим. Время от времени он писал, но потом полностью исчез из нашей жизни.

— Когда он ушел на войну, вы, наверное, были совсем маленькой.

— Да. Но я помню, каким он был прежде. Это обрывки воспоминаний. Он был моим героем. У него был потрясающий смех. Он всегда приносил мне угощения, украдкой совал конфеты, чтобы мама не видела.

— А чем он занялся потом? — спрашивает Сэм.

— Он был врачом, когда ушел добровольцем на фронт. Он служил в госпитале.

— Тогда он повидал много смертей.

В той войне погибло почти сорок миллионов человек, и я часто думаю, сколько из них видели моего брата в свой последний час.

— Должно быть. Но он никогда не говорил об этом. Когда война завершилась, мы долго ждали, что он вернется домой, но он не появился. Потом, гораздо позже, пришло письмо с лондонским штемпелем, в котором брат сообщал, что живой. Несколько лет спустя он объявился у нас на пороге. Я едва узнала его. Он пробыл с нами пару дней и ушел. Долгое время он неожиданно появлялся и снова исчезал, пока наконец не пропал совсем.

— А вам известно, где он жил в это время?

— Нет.

— А потом вы получили письмо со штемпелем Ки-Уэст.

— Да.

— И вы решили, что самое разумное — сесть на поезд и самой притащить его домой?

— Есть обстоятельства, не терпящие отлагательства.

— А именно?

— Хватит с вас моих секретов, — в ответ говорю я.

— Почему вам так нужно разыскать брата?

— Он — все, что у меня осталось.

— У вас больше никого нет?

— Мама нездорова, — тон, каким это сказано, ясно дает понять, что это личная тема.

— А когда вы получили последнее известие от брата?

— Месяц назад.

Я умалчиваю о том, что письмо пришло в тот самый день, когда Фрэнк сделал предложение, и не рассказываю о том, какие чувства я испытала, когда открыла конверт и увидела знакомый почерк брата, и что письмо показалось мне ответом на все мои молитвы, точно мой старший брат почувствовал, что мне плохо, и протянул руку помощи, как это было в детстве.

Я умалчиваю о том, что брат — единственное, что стоит между мной и браком, которого я отчаянно пытаюсь избежать.

— Вон впереди лагерь, — говорит Сэм.

На первый взгляд лагерь на Уиндли-Ки, лагерь № 1, — бездушное место, лишенное цвета, где правит безучастный суровый прямоугольный порядок и военная точность. При ближайшем рассмотрении оказывается, что в этом бездушном, лишенном цвета месте очень дурно пахнет.

— Я слышал, житье здесь не сахар, — признается Сэм, — но такого не ожидал.

Он паркует машину, а я молча смотрю на лагерь, и от этого зрелища к сердцу подкатывает тоска. Несколько палаток расставлены в ряд, возле них — скромного вида постройки с брезентовыми крышами, нимало не оживляющие пейзаж.

Кругом мужчины в грязных, пропитанных по́том рубахах — дешевая ткань липнет к телу. В воздухе висит тихий звон — мужчина громко прихлопывает москита тыльной стороной руки.

Каких только болезней не водится в подобном месте, кишмя кишащем всевозможными паразитами, где люди ютятся в тесных, антисанитарных условиях. Они все точно на одно лицо — выглядят жутко усталыми, измученными, словно находятся в одном шаге от неминуемой трагедии, когда лишаешься всего.

Я жду, пока Сэм заглушит мотор и откроет мне дверь. Когда я выбираюсь из машины, каблуки сандалий проваливаются в землю — Сэм подхватывает меня, и я ощущаю кожей тепло его ладони.

Я наклоняюсь к нему и задерживаю дыхание — над лагерем стоит тяжелая тошнотворная вонь.

На нас бросают любопытствующие взгляды — Сэм придвигается ближе, кладет руку мне на пояс и тем самым придает мне уверенности.

Среди множества лиц я ищу лицо брата — надеюсь на проблеск ответного узнавания, но безуспешно.

— Сколько человек здесь работает? — шепотом спрашиваю я Сэма.

— Несколько сотен.

Островок довольно маленький, и кажется, что все тут друг друга знают, даже если между бывшими солдатами и местными есть какая-то напряженность. Но с момента нашей с братом последней встречи прошли годы, и фотография, которую я ношу с собой, безнадежно устарела — на ней запечатлен мальчик перед уходом на фронт.

— Держитесь ближе, — обращается ко мне Сэм. — Попробую найти того, кто тут за главного.

Я беру его под руку, и мы оказываемся вплотную друг к другу. Сэм почему-то напрягается, точно еще мгновение — и отпрянет назад, но этого не происходит.

Дела в лагере обстоят гораздо хуже, чем мне представлялось: кругом слоняются пьяные, по их нескромным взглядам и тычкам можно заключить, что к женскому обществу многие из них не привыкли. Висящее в воздухе зловоние с трудом поддается описанию — тут и рыба, и море, и пот, и гниль, и тошнотворная сладость, столь часто сопутствующая многим болезням. Я украдкой зажимаю кулаком нос. Я разыскиваю брата, пытаюсь представить, как могли измениться его черты, как на него повлиял ход времени.

Сэм рядом со мной тоже настораживается.

— Это была плохая идея.

Пару минут мы ходим по лагерю и наконец находим главного. Я попутно показываю старую фотографию, но никто ее не опознает, или люди слишком пьяны и ничего не соображают.

— Мы пытаемся разыскать этого человека, — говорит Сэм, показывая фотографию начальнику.

Он едва смотрит на снимок.

— Шторм надвигается. Для посещений момент неподходящий. Мне надо о людях подумать.

— Я разыскиваю брата, — встреваю я.

— Вы его здесь видели? Есть и другие лагеря. Может, он там. Многие уехали по случаю праздника. Надираются в Ки-Уэст или в Майами. И потом, многие приезжают сюда, а потом сваливают.

— Мой брат не такой.

Мужчина смотрит на меня почти жалостливым взглядом.

— Дорогуша, все они одинаковые.

— Когда-то они были героями, — возражаю я. — Вы могли бы по меньшей мере относиться к ним с уважением.

— Это верно. Они вам то же самое скажут, когда напьются. Это было давным-давно. Те, что сражались на фронте, и те, что работают здесь, — совсем разные люди.

— Да что вы говорите? — возмущаюсь я, обводя рукой лагерь, но взмах получается слишком энергичным, так что еще чуть-чуть, и я ударила бы Сэма. — А разве в подобных условиях можно жить по-человечески?

— Послушайте меня, у нас здесь отличный лагерь.

— Кругом чистота и порядок, — саркастически говорю я.

— Вам не хватает чистоты и порядка? По здешним условиям мы делаем все возможное. Тут у нас шторма и москиты, народ все время нарывается на неприятности, и сейчас у меня забот по горло. Они — взрослые мужики, и я им не нянька, хотя порой приходится ею быть. Вашего брата здесь нет, и, если я не ошибаюсь, раз вы его разыскиваете, значит, он не хочет, чтобы его нашли.

Он уходит не прощаясь, а мы с Сэмом остаемся стоять посреди лагеря.

— Может, поговорим с другими рабочими? — спрашиваю я Сэма.

— Лагерь сравнительно небольшой, и если кто-нибудь его видел, мы узнали бы об этом.

— Снимок старый. Возможно, он изменился.

— И тем не менее его никто не опознал.

— Тот человек сказал, что многие уехали на выходные. Может, мне следовало остаться в Ки-Уэст? Мне казалось, что больше шансов найти его здесь, а сейчас кажется, что он очень далеко.

Возможно, его нет в живых.

Я стараюсь не думать об этом, но теперь, когда я увидела, какие здесь условия, такую вероятность нельзя исключать. Жизнь тут тяжелая, и я не могу поручиться, что он был готов к чему-то подобному.

— Мы можем вернуться в другой раз, — говорит Сэм, и в его голосе явственно слышится сочувствие.

— Считаете, что это дурацкая затея, да?

— Возможно. Мне тот тип тоже не понравился, но он вам не врал. Люди приезжают сюда и пропадают. Порой по собственной воле, а иногда и нет. Я не говорю, что ваш брат — из их числа, но вам нужно быть к этому готовой.

— А вам откуда столько известно про здешнюю жизнь?

— В основном благодаря работе.

— И что там с вашей работой? С тем типом, за которым вы охотитесь?

— Я разузнал кое-что в гостинице — он там объявится. Они всегда объявляются. А сейчас давайте займемся вашим братом.

Мы едем в лагерь № 5 на Мэткемб-Ки. Он меньше первого лагеря, но такой же грязный, так же кишит москитами, и в воздухе висит такое же трудноопределимое зловоние.

У меня опять тошнота подкатывает к горлу.

— Как можно так обращаться с людьми? Мы даже к животным лучше относимся.

— Вот что бывает, когда проблема налицо, а решать ее не хочется. Надо убрать людей с глаз долой, перестать о них думать, выслать их из Вашингтона в надежде на то, что они больше не будут досаждать.

Я была слишком юной, когда «Бонусная Армия» прошла голодным маршем по Вашингтону — меня слишком занимали собственные переживания, чтобы думать о людях, далеких от моей жизни. Это была не моя проблема, и хотя мой брат сражался на войне, я воспринимала его отдельно от происходящего. Глядя на то, что стало с этими солдатами сегодня, я не могу не думать о том, сколько моих соотечественников совершило подобную ошибку и повернулось спиной к ветеранам, как только воспоминания о войне выветрились у них из головы и они погрузились в свои заботы.

Мы молча идем по лагерю и снова привлекаем взгляды — в основном я. Впрочем, Сэм тоже не обделен вниманием. Складывается впечатление, что всякий, имеющий отношение к правительству, вызывает недоверие у этих мужчин — учитывая, что они пережили, их трудно осуждать, — а Сэм в темном костюме и шляпе выглядит живым воплощением правительственного чиновника.

Здесь мы встречаемся с другим начальником, типа того, с которым разговаривали в лагере № 1, — он нетерпелив и резок, его мысли заняты надвигающимся штормом. Он не узнает брата на фотографии — как и десяток других мужчин, к которым мы обращаемся. С каждым разом я все сильнее падаю духом и того гляди разревусь — голос уже предательски дрожит, и тогда Сэм, обняв меня за талию, берет инициативу на себя и задает вопросы так, что я невольно думаю, как хорошо он умеет добывать информацию. Не сказать, чтобы люди чувствовали себя с ним свободно, но он определенно без особых усилий внушает к себе уважение. Мужчины, с которыми общалась я, швыряли деньгами направо и налево, точно это давало им право владеть всем миром. Сэм просто-напросто ведет себя открыто, без уловок и хитростей, и его манера держаться вызывает у меня восторг.

Меня восхищает его профессионализм, способность внушать уважение и задавать вопросы, которые побуждают к ответам. От него исходит спокойная уверенность, которой я не могу не завидовать.

Мы покидаем лагерь № 5 уже под вечер, и тут вдруг шторм, о котором так много говорилось, дает о себе знать — небо темнеет, и на мое платье падает капля дождя. Затем еще одна. И еще.

— Бежим. — Сэм хватает меня за руку и тащит прочь от лагеря и людей с потухшими взглядами.

С неба льются потоки воды, и мы несемся к припаркованной вдалеке машине.

Дождь длится недолго, но кажется — целую вечность. Мне отчаянно хочется вытянуть ноги и, после тех ужасов, которых мы насмотрелись сегодня, полной грудью вдохнуть свежий воздух. Сидящий рядом Сэм тоже, судя по всему, испытывает беспокойство — одной рукой он держит сигарету, а другой молча барабанит пальцами по колену. Когда он предлагает сигарету мне, я качаю головой и принимаюсь смотреть в окно.

Мы пережидаем дождь в машине перед «Восходом», и когда он заканчивается, идем к маленькому пляжу, который я изучила ранее. Я направляюсь к берегу и стою там одна — вода заливает мне ноги, а я стараюсь выровнять дыхание и смыть вонючую, липкую жару, от которой не могу избавиться после посещения лагерей.

Даже если я найду его, сейчас надо честно признаться себе в том, что брат, которого я когда-то знала и любила, потерян для меня навсегда.

Никто не спасет меня из этого кошмара.

Сэм держится поодаль, но между сигаретными затяжками сверлит меня взглядом — его внимание все больше озадачивает. Почему он так на меня пялится? За кого все эти люди меня принимают?

За взбалмошную особу, которая совсем не знает жизни?

Никогда прежде я не была настолько неуверенной в себе. Я лишилась всего, что делало меня мной — семьи, друзей, достатка и планов на будущее.

Я мечтала удрать из Нью-Йорка, скрыться от любопытных взглядов и слухов и даже не предполагала, что буду по нему скучать. В суматохе большого города, по крайней мере, можно затеряться. В людской толпе я становилась невидимкой, а здесь, среди этой суровой красоты, где нас только двое, я чувствую себя голой.

Теперь, когда дождь закончился, погода изменилась и наступило затишье. Облака точно подцвечены пигментом меди. Сколько было переживаний из-за предстоящего шторма, и вот, пожалуйста, — дождь прошел, непогода улеглась, кругом красота и спокойствие.

— Вы когда-нибудь видели такие облака? — спрашиваю я. — Здесь почти чудесно.

Сэм пожимает плечами:

— Вы видите пляжи, а я — контрабандистов в мангровых зарослях.

— Впервые в жизни встречаю такую прозаическую личность, как вы.

— Чего нельзя сказать о вас, — возражает он.

— Жизнь и без того тяжелая штука, — говорю я. — Легче идти по ней с улыбкой.

— Одними улыбками не обойтись, так ведь? Вы балансируете на грани, и вам это нравится.

В ответ я смеюсь — звучит просто восхитительно, но на самом деле быть женщиной, даже отчаянной, довольно скучно. Это я быстро уяснила себе после несчастья, постигшего нашу семью. Геройство — это, как правило, удел мужчин, которые способны рискнуть и поставить все на карту, а судьба женщины — ухаживать потом за ними и подбирать осколки.

— А разве погони за преступниками не связаны с риском? Я не единственная, кому нравится жить на грани.

Он наклоняет голову, точно в знак признания правоты моих слов.

— Я бы так не сказал. Хотя, чтобы исключить недоразумения, могу добавить, что я скорее склонен предотвращать проблемы, чем устраивать их.

— Ну и скукотища!

— Отнюдь, — он подходит ближе, точно собирается открыть мне тайну. — Все начинается с цели. С человека, чьи преступные действия бросают вызов законопослушному сообществу. Это может быть распутство, хулиганство или порочность в общепринятом смысле.

— Порочность — это совсем не скучно, — подтруниваю над ним я, хлопая ресницами и предчувствуя наступление того упоительного мгновения, когда все мои переживания улетучатся, оставив место лишь учащенному сердцебиению.

Он смотрит на меня оценивающим взглядом.

— Не могу понять, чем вызвана эта потребность во флирте — тем, что вы слишком умны для того мира, в котором оказались, и томитесь от скуки, или это у вас в натуре и вы не можете себя сдержать.

— Возможно, и то и другое. Будь у вас связаны руки, вы огорчились бы. Этим миром правят мужчины, и, честно говоря, результаты их действий меня не очень впечатляют.

Мгновение он молчит, а потом обращается ко мне непривычно мягким тоном:

— Что случилось с вашим отцом?

Я набираю в грудь воздуха и принимаюсь частить словами, точно желая отбросить их от себя как можно дальше.

— Он совершил самоубийство после краха тысяча девятьсот двадцать девятого года. У него была инвестиционная компания на Уолл-стрит. Он лишился не сразу всего, а постепенно. Несколько недель спустя все оказалось настолько плохо, что он сунул в рот пистолет и нажал на курок — это произошло в кабинете у нас дома. — В груди появляется знакомая тяжесть. — Обнаружила его я.

— Мне очень жаль.

— А еще через несколько месяцев самоубийство совершил мой брат Джордж.

Сэм чертыхается.

— У нас и прежде были долги, а после краха их стало больше, — добавляю я. — Никто из нас не знал. Отец делал вид, что все в порядке, а потом необходимость в притворстве отпала.

Я не в силах сдержать гнев в голосе. Возможно, кто-то в такие времена сохраняет веру в Бога, но за моими улыбками в основном прячется ярость.

— Говорят, Депрессия нам послана в наказание за нашу порочность, — продолжаю я.

— По опыту знаю, что люди говорят очень много глупостей, — у Сэма нестерпимо мягкий тон. — Страх и паника побуждают их искать виноватых.

— Верно.

— Наверное, вы очень скучаете по своим близким.

— Да, правда. И это странно — мы не были настолько близки. И папа, и брат были слишком заняты работой, а я была слишком юной. Но без них все переменилось. Мама нездорова. Говорят, это на нервной почве. Она уже давно болеет, с тех пор, как не стало отца и брата.

— Она на вашем попечении?

— Да. Отправляясь сюда, я оставила ее с экономкой. Она всегда жила в нашей семье и осталась, когда деньги закончились. В эти дни вариантов не так много. Некоторое время мы продавали что могли, чтобы сводить концы с концами. Сокращали расходы. И, точно приживалы, кочевали от одних родственников к другим. Но кому нынче нужны лишние рты, особенно с клеймом позора? Вариантов становилось все меньше — груз отцовских долгов тянул нас все ниже. И я сделала то, что было нужно.

— Обручились? — спрашивает Сэм.

— Да.

— А теперь сожалеете об этом?

— Должен быть какой-то иной выход. Будь моя воля, я уехала бы из Нью-Йорка, но мама не хочет. Ни одна из нас не может содержать семью, даже если бы нашлась работа. Ее лечение стоит слишком дорого.

— Что за лечение?

— Да там много всего. Ванны и тому подобное. По словам врачей, шоковые процедуры, которые они применяют, поставят маму на ноги. От них ее всю трясет, так что смотреть жутко, но доктора уверяют, что ей поможет. Пока от них особой пользы нет, но это все же лучше, чем альтернативный вариант — поместить ее в клинику.

Мы побывали в одной, которую нам рекомендовали, и условия оказались настолько ужасными, что я сразу поклялась: мама ни за что не окажется в подобном месте.

Сэм ничего не говорит — он смотрит на океан.

— Как вам водичка?

Я сглатываю комок в горле, чтобы сдержать подступающие слезы.

— Удивительно теплая.

— Все еще хотите искупаться? — интересуется он.

— Прямо сейчас? С вами?

Он кивает.

Сердце начинает биться чаще.

— Вот уж не думала, что мужчины вроде вас способны на такие поступки. У вас всегда такой серьезный вид.

— Искупаться с хорошенькой девушкой? Еще как способны.

У меня нет времени на всякие фривольности — чувства, желания и их последствия, — но искушение велико.

Дрожащими пальцами я расстегиваю пуговицы на платье, стягиваю его с плеч, и оно падает на песок.

Я не жду, пока Сэм последует моему примеру — разворачиваюсь и иду к воде. Я захожу глубже, вода уже доходит мне до живота, поднимается выше и скрывает грудь. Я ощущаю ногами рельеф океанского дна и жду того момента, когда подо мной останется только вода.

Если бы Сэм знал, с кем я обручилась, он бежал бы от меня со всех ног. Фрэнк Морган — не из тех, кто станет подставлять другую щеку, если у его невесты случится роман на стороне. Легкий флирт, тщательно скрытый от посторонних глаз, — это одно, а поцелуи и так далее — совсем другое дело.

Меня купили и рассчитались подчистую, мое тело уже не принадлежит мне — по условиям сделки я согласилась стать женой Фрэнка в обмен на его финансовую помощь.

И тут меня пронзает гнев, он заполняет легкие, сочится из пор — мне хочется раскинуть руки, поднять голову к небу и закричать. Ничего такого я, разумеется, не делаю, это просто немыслимо, но желание очень сильное. Я злюсь на отца, на братьев, на маму, на Билли Уортингтона, который «любил» меня настолько, что смог затащить в кровать, и выбросил, точно ненужный хлам, когда моя семья разорилась, на все, что обусловило мое нынешнее положение, на людей, которые загнали меня туда, где я быть не хочу.

Я не хочу ложиться в супружескую постель, которую создала собственными руками. Я хочу бороться и найти выход. И в данный момент, ради пары свободных вдохов, я хочу смыть чувство отчаяния и утраты, навеянное лагерями, хочу избавиться от ощущения поражения и поступить так, как мне хочется, а не так, как хотят другие.

Когда я бросаю взгляд через плечо, Сэм уже стоит в воде, на нем белая майка, а ниже пояса его тело скрыто волнами. Без костюма он выглядит куда более крепким — мускулистый, с широкой грудью.

— На берегу эта идея казалась более заманчивой, — ворчит он, и я смеюсь во весь голос.

— Видели бы вы свое лицо.

— Тут холоднее, чем казалось.

— Бросьте, здесь тепло, как в ванной.

— И рыбы плавают, — брюзжит он. — Скользят возле лодыжек.

— Вам напомнить, что это была ваша идея? — снова хохочу я.

— И притом дурацкая.

Я подхожу к нему чуть ближе.

— Это вам на пользу, — говорю я, заглядывая под маску угрюмости, которой он прикрывается.

— Так и есть, — признает он. — Эти лагеря — я не был готов к тому, что там увидел. Возможно, с кем-то из этих людей я был на фронте. Я знаю, что они там видели и как это может повлиять на человека. Я мог быть здесь, рядом с ними — спать в богом забытой палатке и заливать свои проблемы алкоголем.

— Ваше спасение — в работе. Она придает смысл вашей жизни.

Я не знаю, откуда мне это известно, просто знаю, и все.

— Ваша правда. На их несчастье, случилась Депрессия. Они и так боролись за жизнь, а тут произошла другая трагедия. Сколько неудач может снести человек?

— Не знаю.

— Там казалось, что я не могу дышать, — признается Сэм. — Я хочу помочь им, но за что хвататься, когда все настолько плохо?

— Я полагаю, что эти лагеря были организованы правительством с целью помочь, даже если эта затея с треском провалилась.

— Думаете, они помогали? Или избавлялись от проблемы? Может, им не хотелось, чтобы сограждане видели, как тяжело живется ветеранам, как скверно обращаются с людьми, которых когда-то превозносили как героев? Гораздо проще было бы выплатить им их ветеранские пособия. Я…

Мне инстинктивно хочется его утешить, и это удивительно — я преодолеваю разделяющее нас расстояние, кладу руки ему на плечи и стою так, как бы не обнимая его, а просто удерживая на месте.

— Простите. — Я толком не знаю, почему или за что я прошу прощения — меня приучили так говорить, когда кому-нибудь больно или грустно. Слова и жесты — это доступные мне способы облегчить чужую печаль.

Сэм сглатывает, его кадык реагирует на движение. Когда он начинает говорить, его голос звучит более хрипло, чем обычно.

— Мне не следовало заводить этот разговор. Вы, наверное, переживаете из-за брата.

Я испытываю прилив стыда, потому что в данный момент мои мысли заняты отнюдь не братом.

Я прижимаюсь к Сэму теснее — потребность утешать трансформируется в потребность быть утешенной. Я скольжу руками по его телу, его сердце стучит у меня под ладонями.

До сих пор мои отношения с Фрэнком были исключительно платоническими. Возможно, он считает меня невинной и не хочет переступать черту. Еще вероятнее, учитывая его репутацию, что для этих дел у него есть более опытные женщины, и для удовлетворения потребностей я ему не нужна. Я — кукла, которую выставляют на полке и редко берут в руки, с которой никогда не играют — она дорогая и красивая, а самое главное — вызывает зависть.

Но стоит мне коснуться Сэма, и желание, спящее внутри меня, свернувшись кольцами, поднимает голову и охватывает меня с такой силой, что я едва могу дышать.

Сэм втягивает носом воздух, глубоко и прерывисто, выражение его лица непроницаемо. Он убирает волосы с моего плеча, проводит пальцем по подбородку — его рука слегка подрагивает.

— Элизабет.

Мое имя, произнесенное им, звучит как самая прекрасная музыка.

Меня пронзает чувство торжества — я склоняю голову ему в ладонь, ощущая щекой нежную трепетность его пальцев.

Я уже давно веду всех за собой и забыла, что можно прикасаться вот так — точно я что-то хрупкое и меня надо холить и лелеять.

Билли это было невдомек.

В наших с ним отношениях мы были точно Далила с Самсоном, и я вела.

Но сейчас Сэм перехватывает у меня инициативу с уверенностью мужчины, знающего, чего он хочет, и от сознания того, что из загонщика я превращаюсь в объект охоты, по телу пробегает дрожь.

Сэм клонится вперед, ниже, ниже, его рот уже совсем близко, его дыхание обдает теплом мой подбородок, он тянет меня к себе, по коже разливается жар, наши губы вот-вот соприкоснутся…

Над нашими головами раздается громкий гудящий звук.

Я вздрагиваю в его объятиях.

— Что это?

Сэм быстро делает шаг вперед — наши руки расцеплены, и я снова вижу перед собой бывшего солдата, а ныне — федерального агента.

Он напряжен.

— Это самолет.

Мгновение спустя в поле зрения появляется небольшой объект — он ныряет между облаками, а за ним что-то полощется в воздухе.

Когда самолет пролетает над нами, мы поднимаем головы и читаем напечатанные на полотнище и теперь ясно различимые слова:

«Предупреждение об урагане».

— Это, наверное, самолет службы береговой охраны, — говорит Сэм.

— Есть основания для беспокойства?

Он отвечает далеко не сразу, и это затянувшееся молчание заглушает момент возникшей между нами близости.

— Я не знаю.

Я вижу, что его тяготит состояние нерешительности и незнание ответа.

У него на лице то же самое выражение, как несколько минут назад, когда он чуть не поцеловал меня.

Возможно, к большому сожалению.

Мне становится холодно, в воде уже некомфортно, все разом изменилось.

И после зловещих слов, мелькнувших в небе над нашими головами, эта крохотная полоска пляжа больше не кажется раем.

Когда паром наконец прибывает на Мэткемб-Ки, уже почти четыре часа дня — из-за сломанного винта путешествие заняло почти на три часа больше. Море было неспокойным, погода скверной, плавание бесконечным, а в животе у меня дискомфортно.

Вышел ли Том на промысел в такую непогоду? Или сидит дома в Ки-Уэст и догадывается, что я не вернусь? Или уже ринулся за мной в погоню?

Паромная пристань смыкается с небольшой гаванью, где швартуются рыбацкие лодки. Холодок пробегает по спине, когда я, стоя рядом с Джоном в ожидании высадки, окидываю взглядом ветхие суденышки и внимательно разглядываю лодки — ищу «Хелен».

На пристани выстроились машины, пассажиры надеются сесть на паром.

— Неужели он поплывет? — обращаюсь я к Джону.

— С одним винтом и в такую погоду — маловероятно.

— Вы правда считаете, что надвигается шторм? — На память приходят уверенные слова Тома, что все будет в порядке. Что-что, а море он знает.

— Трудно сказать. Но, надеюсь, будут приняты все меры предосторожности. Последние несколько месяцев народу в лагерях очень прибыло, многие понятия не имеют о том, какие тут условия, и никогда не сталкивались с ураганом. Лагеря затапливает даже при ливнях.

— А что будет со всеми вами, если начнется ураган?

— Должен прийти поезд, чтобы эвакуировать нас на север.

Тон, каким это сказано, выдает ход его мыслей.

— Думаете, не получится?

— Это будет сущий кошмар. Соблюдать порядок в лагере даже в погожий день сложно, а в критической ситуации вообще будет невозможно. Не говоря о том, что всех сразу не вывезешь, куда остальным деваться? Здесь нет возвышенностей, кругом вода, — он задумывается. — Если станет хуже, обещайте, что отправитесь на север. В Майами или дальше. В вашем положении попасть в шторм никак нельзя. Здесь вы хотя бы ближе к материку, чем в Ки-Уэст.

— Хорошо, — говорю я. — Надеюсь, шторм пройдет стороной.

Я понимаю его тревогу, и ребенок действительно все меняет, но тому, кто не отсюда, трудно объяснить, какая тут жизнь. Здесь развивается уважительное отношение к силам природы — в основном мы мирно сосуществуем, и они определяют наши судьбы гораздо больше, чем мы склонны признавать, — но жизнь в этих местах продолжается при любой погоде, хорошей или плохой. Когда борешься за выживание, бежать от трудностей — непозволительная роскошь. Тогда надо закопаться глубже и переждать.

Но я сбежала.

Я до сих пор не знаю, как к этому отнестись. Точно какая-то другая женщина села в машину, потом на паром и уплыла от мужа вместе с ребенком.

Что я скажу, когда мой ребенок спросит, как я могла уехать? А если бы он спросил, как я могла остаться?

Я объясняю Джону, как проехать к гостинице тетушки, — мы движемся по шоссе, и ветерок, задувающий в открытое окно машины, слегка облегчает тошноту. Прежде меня никогда так не укачивало — это еще один сюрприз, который мне припасла беременность.

Паромная пристань находится на юго-западной оконечности острова, рядом с лагерем, где проживает Джон. Мы движемся на север — шоссе и железная дорога идут на всем протяжении Лоуэр-Мэткемб и Аппер-Мэткемб. Последний раз я была здесь еще девочкой, но сохранила теплые воспоминания о том, как мы играли с тетушкой на воде, рыбачили, гонялись за ящерицами и строили замки из песка.

— Когда мне сказали, что на архипелаге Флорида-Кис есть работа, я представлял себе это немного иначе, — говорит Джон.

— А что вы себе представляли?

— Наверное, райский остров. И, несомненно, место, где можно затеряться. Но нечто настолько пустынное, настолько суровое и дикое — никогда. Здесь нет никакого притворства, и хотя прекрасные мгновения случаются, в них присутствует смертельная острота, которая затмевает все остальное — погода, вода. Я никак не могу понять, нравится мне тут или нет.

— Я знаю, о чем вы. В детстве мне казалось, что тут рай, потому что так много открытого пространства и не так многолюдно, как в Ки-Уэст. При желании можно весь день бродить и не встретить ни души.

— В этом смысле это действительно похоже на рай, — говорит он.

— Вам никогда не бывает одиноко?

— И да и нет. До войны у меня были друзья, хорошие друзья. А на фронте были те, кого я называл братьями, ради них я был готов пожертвовать жизнью. Того ощущения братства мне, пожалуй, не хватает. И здесь есть хорошие люди, но, как я уже говорил, это не то место, чтобы заводить друзей.

— Какая ерунда! Разве это не доказывает, что вы — хороший друг? Вы помогаете совершенно незнакомому человеку, когда другие просто отвернулись бы — и отворачивались.

— Вы не совершенно незнакомый человек. Я на протяжении месяцев видел вас в закусочной «У Руби».

— Мы никогда не разговаривали — я только принимала заказ.

— Возможно, но вы улыбались мне. И другим. Это было мило. Вы всегда, даже не осознавая того, скрашивали мой день, и не только мой, я в этом уверен.

Том всегда говорил, что я слишком много болтаю с посетителями, держусь с ними слишком по-дружески, по-приятельски, но дело в том, что мне нравится говорить с людьми, узнавать, как они живут. Это создает ощущение сопричастности к чужой жизни.

— Мне нравится работать официанткой, — признаюсь я. — Это тяжело, и порой попадаются грубияны, но находиться среди людей — это так здорово. Невольно вовлекаешься в жизнь посетителей. Вот в эти выходные я разговорилась с одной девушкой и рассказала ей про гостиницу. Она приехала по железной дороге и планировала отправиться сюда, в лагеря. Интересно, как у нее все сложилось?

— Лагеря — не место для молодой девицы.

— Я сказала ей об этом, но она была очень настойчивой. Надеюсь, тетя Элис смогла ей помочь.

— Ваша тетя — мамина или папина сестра?

— Мамина. Вообще-то они с мамой не ладили, — признаюсь я, испытывая чувство вины за то, что вот так говорю о своей семье, точно мама сидит тут же, в машине, и слышит мои слова. — Элис всегда поступала по-своему. Мама считала, что первейшая обязанность женщины — служить Богу. А вторая — служить мужу. Конечно, они любили друг друга как сестры, но они были очень-очень разными. Элис с мужем владели гостиницей «Восход», а когда он умер еще молодым, она взяла управление на себя. Во время сухого закона про Элис ходили всякие слухи. В этих местах орудуют контрабандисты, и, думаю, Элис при необходимости давала им приют, а властям не сообщала.

— Ваша мама, наверное, это не одобряла.

— Думаю, да. Но Элис нет дела до чужого мнения, и это сердило маму еще больше. Элис — она такая, всегда жила, как считала нужным. Это меня в ней восхищает.

— А у вас никогда не возникала мысль рассказать ей все?

— Это непросто, — отвечаю я.

Честно говоря, я сотню, даже тысячу раз думала о том, чтобы поехать к Элис. И всякий раз находила причину этого не делать.

А теперь я жду ребенка.

Джон притормаживает и указывает вперед:

— Вот она.

«Восход» находится на южной стороне Айламорады, выше того места, где шоссе пересекается с железной дорогой мистера Флаглера. Гостиница ничем не примечательная, и тетушка в своих письмах упоминала о том, что многие приезжие предпочитают останавливаться в отеле «Мэткемб».

Мне смутно помнится это здание — от прежних поездок сюда в памяти сохранились только звуки, текстуры, ощущение песка под ногами. Строение довольно славное — ярко-белое, судя по всему, недавно покрашенное, с веселыми голубыми ставнями, чуть более темного оттенка, чем цвет океана. В гостинице два этажа и симпатичная веранда, где расставлены стулья, чтобы гости могли присесть и поболтать. Но сейчас здесь никого нет, только две машины перед входом.

Малыш оживился и пинает меня — Джон между тем паркует «Плимут» и помогает мне подняться.

Перед входом я останавливаюсь — меня гложут сомнения.

— Последний раз мы виделись на маминых похоронах, когда мне было восемнадцать. И вот я объявляюсь, ну здравствуйте. Что она подумает?

— Судя по вашим рассказам о том времени, когда вы бывали здесь, она вас любит. Она вам обрадуется.

Я долго смотрю на него, меня переполняют эмоции.

— Вы действительно хороший друг. И не смейте думать иначе. Спасибо за все, что сделали для меня. Для нас. Я никогда не забуду этого.

— Сущие пустяки, — он краснеет.

— Нет, не пустяки.

Я неуверенно улыбаюсь ему, и мы поднимаемся по ступенькам к входу в гостиницу — я впереди, Джон следом.

Внутри все не такое новое, как снаружи, но мило и чисто. Стойка регистрации находится прямо в жилой зоне. За конторкой возле лестницы стоит мужчина — его лицо мне незнакомо, но, когда я подхожу ближе, он приветливо обращается ко мне:

— Вам нужен номер на уик-энд?

— Вообще-то я ищу свою тетю. Элис Джонс.

— Вы племянница Элис? Невероятно. Тогда вы, должно быть, Хелен. Она рассказывала мне о вас. Я Мэтью.

— Приятно познакомиться. Она здесь? Она не ждет меня…

— Здесь. И очень вам обрадуется. Элис! — зовет он.

Мгновение спустя на лестнице появляется миниатюрная женщина.

У нее светлые волосы с короткой, чуть ниже подбородка, стрижкой и голубое платье того же оттенка, что ставни на окнах. Она несет стопку белья и, склонив голову, одной рукой поправляет выбившиеся завязки, а другой — держится за перила.

— Не надо так вопить, Мэтью. Я не настолько старая и отлично слышу.

Дойдя до нижней ступеньки, Элис поднимает голову и останавливается как вкопанная — при виде меня у нее округляются глаза. С момента нашей последней встречи прошли годы, но я довольно похожа на маму, и меня несложно узнать. Хотя в одном из недавних писем я упоминала о своей беременности, размер моего живота и понимание того, что роды уже не за горами, несомненно, вызывают у нее тревогу. Не говоря уже о стоящем рядом со мной Джоне.

Ее губы растягиваются в широкую улыбку:

— Кого я вижу!

Она раскрывает объятия — я падаю в них, и вот я дома.

Мы с Джоном торопливо прощаемся под пристальным взглядом тетушки — он обещает заехать завтра и проведать меня. Он не спеша идет к выходу — под конец утомительного дня его хромота становится более заметной, — а Элис ведет меня в свою комнату на первом этаже.

— Значит, ты ушла от Тома, — говорит она.

Это звучит так буднично и прямолинейно, что я, застигнутая врасплох, почти готова рассмеяться, несмотря на ужас всей этой ситуации.

— Да.

— Что ж, давно пора.

— Хотя, пожалуй, учитывая это, момент не самый подходящий, — я указываю на живот.

— Не хочу тебя огорчать, но в жизни нет такого понятия, как «подходящий момент». Все случается тогда, когда должно случиться, и встает на свои места, — она суживает глаза. — Он тебя бьет?

Я киваю, испытывая знакомый прилив стыда.

— Подонок. И сколько осталось?

— Пару недель.

— Боишься?

— Ужасно.

— Ну конечно. Жуть, что происходит с женским телом. Тебе нужно где-то остановиться.

Я моргаю — мой помутненный усталый разум не успевает за быстрой сменой тем разговора.

— Да.

— Багажа у тебя нет, — ее лицо смягчается. — Он не позволил тебе ничего взять?

От ее доброго голоса, исполненного тревоги и сочувствия, к глазам подступают слезы.

— Я не возвращалась домой. Он был в море, а паром уходил. Я боялась возвращаться. Он мог такого натворить.

— Значит, он не в курсе, что ты ушла?

— Не знаю. Наверное, догадается, когда я не вернусь домой после смены. Если уже не догадался. Конечно, если сам будет дома. Иногда он пропадает целыми днями, а то и неделями. Я никогда не знаю, когда он вернется.

— У него и другие женщины бывали?

— Наверное. Точно были, но потом мне уже стало все равно.

— Значит, ты хочешь развода?

— Да, пожалуй. Честно говоря, так далеко я пока не загадывала.

— Тебе доставалось от него, когда ты была в положении? Беременная?

— Да.

— Было очень больно? Бил до крови?

— Нет. Малыш шевелится. Кажется, все в порядке. Просто появилась возможность уехать, и я ею воспользовалась. Сейчас кажется, что это было глупо. Если он приедет за мной, я…

— Давай поступим так, — говорит Элис. — Здесь ты оставаться не можешь. Когда Том поймет, что ты ушла, он примется тебя искать. Когда он может заявиться сюда?

— Я думала об этом. Мне больше некуда пойти. По крайней мере, где он меня не найдет. У меня есть чаевые, Руби дала аванс и немного сверху, но этого вряд ли хватит на первое время. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь заглушить нарастающую внутри панику. — Если нужно, я могу работать в ресторане. Я хорошая официантка. Или помогать тут. Могу убирать, обслуживать гостей, мне нравится работать с людьми. Я могла бы…

— Об этом пока не стоит переживать. Сейчас самое важное, чтобы вы с малышом оказались в безопасности. У меня есть приятель, который владеет рыбацкими домиками. В случае чего ты будешь поблизости, но Том не сможет тебя найти. Здешний народ умеет держать язык за зубами. Они помогут присмотреть за моей племянницей. Никто ему не проболтается.

Я почти сплю, когда мы выезжаем из гостиницы и направляемся в сторону рыбацких домиков. Элис не закрывает рот всю дорогу, без умолку что-то рассказывает про здешние места, а мне, в моем измученном состоянии, с трудом удается следить за ходом ее мыслей.

Рыбацкий домик замечательный — в нем одна комната с кроватью, застеленной накрахмаленными белыми простынями. Элис собрала в гостинице корзинку с провизией, захватила для меня несколько больших ночных рубашек и еще кое-что из необходимого.

— Ты, вероятно, совсем измучена, — говорит она, когда я оседаю на край кровати. — Хочешь, приготовлю поесть?

— Лучше я лягу спать, если ты не против, — зеваю я.

— Конечно. Утром я тебя навещу.

— Ты что-нибудь слышала про шторм? — спрашиваю я, снова припоминая разговор с Джоном. Я пыталась ухватить суть того, что он говорил, но слова проскальзывали, как песок сквозь пальцы. Слишком много всего держит меня в напряжении: ребенок, страх, что Том придет за нами, неопределенность будущего.

— Он должен пройти мимо, — говорит Элис.

Она наклоняется и прижимается губами к моей голове — это движение так напоминает мне о маме, что к горлу подкатывает комок.

— Не переживай. Сейчас ты в безопасности.

Это последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в сон.

В итоге наше свидание на лодке отменяется. Когда я днем возвращаюсь в дом с пляжа, начинается гроза. Большие капли падают мне на голову, последние несколько сотен метров я несусь со всех ног по неровной земле, растительность хлещет меня по лодыжкам. Вдруг, точно вспышка, возникает воспоминание о том, как мы с братом играли в догонялки возле нашего пляжного дома в Варадеро, а кузина Магдалена трусила сзади. Он всегда выигрывал, но я упорно старалась его обогнать, пока однажды мама не объявила, что девушке моих лет неприлично вести себя подобным образом, и нашим пляжным гонкам был положен конец.

Сквозь пелену дождя я замечаю стоящего на веранде Энтони.

Щеки горят румянцем, когда я подхожу ближе — насквозь мокрая, совсем не чета ему. Несмотря на то что он не из аристократической семьи, в нем есть невероятная утонченность, какую я вряд ли смогу развить в себе. С моих волос ручьями течет вода, пряди прилипли к лицу, тушь, вероятно, потекла — такой растрепой я себя никогда еще не чувствовала.

Энтони не меняет позы, пока я поднимаюсь по ступенькам и останавливаюсь в паре шагов от него — навес над верандой укрывает от непогоды. Не говоря ни слова, муж протягивает мне полотенце, которое прежде лежало свернутым на перилах.

Он не отводит взгляда, когда я начинаю вытираться — его темные глаза внимательно следят за моими движениями, скользят по изгибам моего тела. Все это ужасно интимно, я поражаюсь противоречиям, сосуществующим в человеке, за которого я вышла замуж. Прошлой ночью он отпустил меня на полпути к брачному ложу и ушел, а сегодня его откровенный взгляд вызывает во мне дрожь, как капли дождя, коснувшиеся кожи.

— Тебе нужно переодеться. Быстрее снимай мокрую одежду, пока не простыла.

Его голос звучит скрипуче, челюсти сжаты. В глазах попеременно вспыхивает то желание, то гнев — я невольно делаю шаг назад и ударяюсь о перила.

— Ты сердишься.

— Я послал людей искать тебя, — говорит он.

— Я гуляла. Наверное, потеряла представление о времени.

— Я беспокоился о тебе.

— Вот уж не думала, что ты будешь обо мне беспокоиться, — я пытаюсь улыбнуться. — Я только учусь быть женой.

Энтони набирает в грудь воздух, проводит рукой по волосам, слегка тронутым на висках сединой.

— Нет, это ты меня прости. Конечно, ты вольна приходить и уходить, когда хочешь. Я не это имел в виду. Но я беспокоился. Надеюсь, ты помнишь об опасности. — Его голос понижается до шепота. — Не знаю, что я буду делать, если с тобой что-то случится.

Меня переполняет удивление.

— Ерунда, я здесь в полной безопасности, — отшучиваюсь я, стараясь разрядить обстановку, смягчить напряженность в его взгляде и успокоить нарастающие внутри сомнения. — Что со мной может случиться? Мы здесь почти одни.

— При моем бизнесе ни в чем нельзя быть уверенным, — он замолкает. — У меня непростой характер.

Энтони накручивает на палец прядь моих волос и легонько привлекает меня к себе.

В груди у меня что-то ухает, его рот оказывается совсем близко от моих губ.

— У меня непростой характер, — продолжает он, — но я стараюсь. Я не привык быть мужем. Или беспокоиться о жене. Будь со мной терпеливой. Пожалуйста, — поправляется он.

— Хорошо. — Я нерешительно поднимаю руку и провожу пальцами по его подбородку.

У Энтони вырывается стон — он бьет кулаком по мокрой ткани моего снятого платья, подается вперед в ответ на мое прикосновение, так что я впиваюсь спиной в перила, и с силой прижимается к моему телу.

— Мирта!

Произнесенное им, мое имя звучит странно, точно это не я, а какая-то другая женщина.

Он наклоняется, я уже жду его поцелуя, и тут, к полной моей неожиданности, он упирается лбом в мой лоб.

— Я скучал по тебе, — шепчет он.

В его словах столько чувства, что я цепенею.

— Я беспокоился о тебе, — повторяет он — страсть, звучащая в его голосе, заставляет меня задуматься, что его жизнь в самом деле настолько опасна, как он говорит. Я считала, что все мои страхи остались на Кубе, и в какой-то момент даже хочу спросить его, может быть, мне надо беспокоиться, но это совсем нехоженая земля, мы — лишь на пороге близости, и я ужасно не хочу разрушить эту хрупкую связь вопросами, которые можно отложить на потом.

Я вскидываю руку, обнимаю его за шею и ерошу ему волосы — желание в его взгляде придает мне смелости.

Мышцы на его шее становятся каменными.

— Встреча плохо прошла? — спрашиваю я, пытаясь понять, почему он не в духе.

— Нет. Проблемы дома, в Нью-Йорке. Я слишком задержался в Гаване, слишком давно отсутствую. Враги решили, что могут претендовать на мою территорию.

— Ты говоришь так, словно дела обстоят неважно.

— Здесь другая война — ты к такой не привыкла. А может, и нет. Может, это только принято так считать. Может, все войны одинаковые — борьба за власть, за ресурсы. На улицах — за территорию. За уважение. Я защищаю то, что принадлежит мне. Людей, которые на меня работают, семьи, которые живут по соседству.

Звучит знакомо.

— А где мое место в этой иерархии?

— Твоя безопасность для меня превыше всего. Твоя и наших детей. Мои дела тебя не коснутся. Я тебе это обещаю.

— Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать.

Отец много чего утверждал на Кубе — что он действует осмотрительно, поддерживая Мачадо, что мы будем в полной безопасности. Мужчины ведут себя так, точно весь мир подконтролен им и их приказам, но в жизни бывает по-разному. Нередко за углом поджидает что-то такое, к чему ты не готов и будешь не в силах из этого выбраться.

— Ты не одобряешь моих занятий, да? — спрашивает Энтони.

— Это имеет значение, одобряю я или нет?

— Представь себе.

— Тогда, думаю, нет, не одобряю.

Он отпускает меня, делает шаг назад и пристально смотрит мне в глаза.

— Ты знала, какие слухи обо мне ходят. И все же вышла за меня замуж.

— Да. И от слухов никуда не деться. Они правдивы?

— Достаточно.

Значит, он преступник. Это не волнует меня в такой мере, как должно бы, — в Гаване я знавала немало видных граждан, испачкавших себе руки на пути к власти. Не скажу, что радуюсь присутствию американской мафии на Кубе, но кому есть дело до моего мнения? Они заявили о своих притязаниях на остров, так что лучше уж мы будем союзниками.

— Мне страшно, — признаюсь я. — Когда отец впал в немилость, мы жили в постоянной угрозе насилия. Я видела, как это отражалось на моих близких — жить в атмосфере страха и смерти. Отчасти поэтому мне хотелось уехать с Кубы, потому что я хотела, чтобы у моей семьи появился шанс на лучшую жизнь.

— Ты вышла за меня из-за моей дружбы с Батистой.

— Не только. Но да, с учетом того, что стояло на кону, я должна была поступить так во благо своей семьи. А ты? Ты заплатил отцу, чтобы жениться на мне?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я не глупа. От меня не укрылось, что после того, как я приняла твое предложение, отец сразу стал гораздо меньше переживать о деньгах. Появились средства на мое приданое и новые платья, тогда как старые мы донашивали два года. В тот день, когда он объявил о твоем предложении, он сказал мне, что семья крайне в нем заинтересована. Я предположила, что это связано с деньгами.

— Но ты не спросила его напрямик?

— У меня не было на это права.

Возможно, я захожу слишком далеко, обсуждая это с Энтони, но если он хочет, как он сказал, «настоящего» брака, то я хочу, чтобы этот брак был партнерством. Я видела, как тяжело приходилось маме во время семейных неурядиц из-за того, что отец полностью отстранил ее от дел. Возможно, он думал, что защищает ее, но в итоге мы лишились всего. Если Энтони не будет относиться ко мне как к равной, остальное не имеет смысла.

— Да, деньги были.

— Много?

— Это важно?

— Может, я хочу узнать, во сколько ты меня оцениваешь.

— Ты бесценна.

Он произносит это так серьезно, с такой убежденностью в голосе, что я почти готова ему поверить.

— Ты принесла себя в жертву ради спасения семьи. Я не хочу, чтобы в этом браке ты тоже приносила себя в жертву.

— Я хотела выйти замуж. Хотела иметь семью.

Хотя надеялась, что у меня будет право голоса при выборе супруга.

— Ты хотела сбежать оттуда, — говорит он.

— Возможно.

Все это время я считала, что меня подводили к этому браку, но, честно говоря, мне хотелось того, что воплощал собой Энтони, — потенциала для создания семьи, собственного дома, безопасности, пусть даже некоторые обстоятельства по-прежнему вызывают во мне настороженность.

— Мой бизнес не коснется тебя. Обещаю. Ты — самое дорогое, что у меня есть.

Учитывая наше короткое знакомство, это очень ответственное заявление, и я не вполне верю его словам, но мне приятно их слышать, хотя я не могу отделаться от тревожных мыслей.

На этот раз первый шаг делаю я и сокращаю расстояние между нами. Я снова обнимаю его за шею, притягиваю к себе и целую, как он учил меня прошлым вечером, захватывая его резкий вдох в то самое мгновение, как только он срывается с его губ.

— Возможно, мне понравится замужем, — шепчу я.

— Рад слышать, — смеется он. — Я ждал этого.

Кровь приливает к моим щекам, я вздрагиваю, по коже ползут мурашки.

Энтони со вздохом отпускает меня.

— Ты вся мокрая, пойди переоденься. А мне нужно узнать у Гаса новости насчет шторма.

Поцеловав его еще раз, я иду наверх, снимаю одежду и залезаю в ванну, которую мне уже приготовила горничная.

Дождь барабанит по окнам.

Я глубже погружаюсь в воду, глядя на потолок и проводя намыленной губкой по телу.

Слышится стук в дверь.

— Можно? — Это Энтони.

— Да.

Дверь открывается, и он заходит в маленькое помещение.

Этот новый интимный момент приводит меня в волнение, но Энтони никак не реагирует на мою наготу.

Он садится на стул у туалетного столика неподалеку от края ванны.

— Я разговаривал с Гасом. Люди обеспокоены штормом. Он может быть сильным. Мы собираемся занести в дом уличную мебель и заколотить окна. Надо успеть до того, как он ударит.

— Гас считает, что мы в опасности?

— Я не знаю. Думаю, у тебя в этом больше опыта, чем у меня. Местные волнуются, поэтому я склонен отнестись к этому серьезно, — он хмурится. — Вот тебе и медовый месяц. Когда вернемся в Нью-Йорк и все образуется, я отвезу тебя в Европу. Ты была в Париже?

— Нет.

На Кубе у нас были знакомые, которые путешествовали каждый сезон и покупали в Европе платья по последней моде, но к тому времени, когда я выросла, наше положение стало слишком шатким для подобных эскапад.

— Я хочу сделать тебя счастливой, — говорит он, и беспокойство в его глазах наводит на мысль, что это не так легко, как хотелось бы. — Я хочу, чтобы у тебя была такая жизнь, какой ты достойна.

Энтони наклоняется над ванной и целует меня в лоб, но сейчас в его движении не чувствуется страсти — судя по всему, его мысли заняты непогодой.

— Пойду займусь приготовлениями к шторму. Хочу убедиться, что все будет сделано как надо. Ужин для тебя оставлен на столе внизу — спускайся, когда будешь готова. Меня ждать не надо. Вряд ли мы управимся быстро.

Он уходит, а я вылезаю из ванны и надеваю одно из платьев, оставшихся от прежней жизни в Гаване, — бледно-розовое, которое мы с мамой купили несколько лет назад в «Эль-Энканто». Из-за многократной стирки ткань стала мягкой, подол слегка обтрепался, и мне пришлось отрезать выбившуюся нить крохотными ножницами из несессера, но от этого платья пахло домом.

Я звоню родным, обмениваюсь парой слов с братом, после чего он передает трубку отцу. Они не знают, ударит ли шторм по Гаване, и готовятся к возможному оползню. Я прощаюсь, чуть не плача — голос отца пробуждает во мне страшную тоску по дому и всему, что я оставила.

Я ужинаю в одиночестве в огромной пустынной столовой, периодически поглядывая на стул, который утром занимал Энтони. Снаружи доносится шум дождя, звуки передвигаемой в ночи мебели, а также сопутствующие этому крики и возгласы.

Взяв еду, я выхожу наружу и ставлю тарелку на один из столов, которые еще предстоит затащить в дом. Дождь уже стал косым и попадает внутрь веранды, но под навесом еда надежно защищена от непогоды.

Мне известно, насколько непредсказуемыми бывают шторма — одни налетают с ревом и неожиданно стихают, другие подкрадываются осторожно и застают врасплох, но то, что происходит сейчас, не предвещает ничего хорошего.

Перед входом в дом, где работники заколачивают окна, я высматриваю Энтони, но его нигде не видно.

Требуется несколько подходов, чтобы вынести всю еду — судя по всему, экономка руководствовалась той же идеей и наготовила столько еды, что впору накормить целую армию.

Я замечаю мужчину, с которым сталкивалась во время прогулки по пляжу. Он стоит в стороне от суетящихся работников с сигаретой в зубах.

— Если вы проголодались, на веранде есть еда, — кричу я ему. В ответ на мои слова он приподнимает шляпу и коротко кивает, после чего разворачивается и исчезает.

Через мгновение в моем поле зрения появляется Энтони — одежда прилипла к телу, мокрые волосы откинуты назад, рукава рубашки закатаны. Видеть его, обычно щеголевато одетого, в таком виде — мокрого и вспотевшего, с грязным лицом и в перепачканной одежде — мне непривычно. Он совсем не похож на миллионера, которым якобы является, зато вполне под стать мужчинам, с которыми о чем-то добродушно пересмеивается, после чего обращает взгляд в сторону веранды и замечает меня.

В два прыжка он преодолевает разделяющие нас ступеньки.

Мужчины держатся поодаль, точно ожидая его команды.

— Тебе не надо было ждать меня, — говорит Энтони. — Ты поела?

— Да. Мне… мне не хватало тебя за ужином. Я не знала, сколько вы еще провозитесь, но подумала, что вы все проголодаетесь. Отец с братом всегда помогали, когда шел шторм, и…

Я не успеваю договорить — он прижимается ртом к моим губам. В сравнении с прежними его поцелуями этот получается поспешным, но в нем ощущается уверенная гордость — в том, как его рука сжимается у меня на талии, вызывая румянец на моих щеках.

Энтони выпускает меня так же внезапно, как обнял.

— Спасибо, — тихо произносит он.

Он жестом приглашает работников подняться на веранду и перекусить, и, когда они принимаются за еду, которую принесла я, в их глазах я замечаю понимающий блеск, но после такого поцелуя уже не испытываю смущения.

Я почти сплю, когда Энтони приходит в кровать — он после ванны, волосы мокрые, от него пахнет мылом.

Я тянусь к нему в темноте и чувствую облегчение, когда наконец оказываюсь в его объятиях.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Мы заколотили большую часть окон внизу, подняли в дом всю мебель. Возможно, все напрасно. Как только закончили, Бюро погоды обновило прогноз по шторму. Он пройдет мимо. Скорее всего, ударит возле Тампы.

— Мне жаль, что вам пришлось столько провозиться.

— Зато как ты смотрела на меня — это того стоило. Никогда не забуду, как ты стояла на веранде в том платье и ждала меня домой. Никогда в жизни не испытывал подобной гордости.

Я смущаюсь и зарываюсь лицом в подушку.

— Я так понимаю, моей женушке нравится, когда у меня грязные руки, — усмехается он.

Честно говоря, ни о чем таком я даже не думала, но тогда со мной действительно что-то произошло, когда я его увидела.

Я слишком смущена и ничего не отвечаю.

— Не переживай, — шепчет он, касаясь губами мочки моего уха. — Всякий раз при виде тебя я испытываю то же самое.

Этих слов довольно, чтобы я подняла голову от подушки, снова взглянула ему в лицо, обвила его руками и позволила показать мне, что именно он чувствует — сейчас, когда за окнами льет дождь.

Когда я просыпаюсь на следующее утро — это понедельник, День труда, — погода под стать моему мрачному настроению.

Вчера вечером после предупреждения об урагане мы с Сэмом вернулись в гостиницу. О почти случившемся у нас поцелуе мы не обмолвились ни словом и разошлись по своим номерам. У меня осталось досадное ощущение, что я чересчур разоткровенничалась, позволила себе надолго выйти из образа. О чем думал Сэм, я не имела понятия и потому добрую часть ночи не могла уснуть, не говоря уже о том, что переживала из-за брата.

Я быстро одеваюсь, миную комнату Сэма и спускаюсь вниз — в лобби ни души, конторка пустует. Все утро с перерывами идет дождь, сейчас затишье, и мне ужасно нужно отвлечься, поэтому я иду к крохотной полоске пляжа, которую облюбовала накануне. Здесь, как и прежде, тихо и безлюдно — я смотрю на воду, а ветер поднимает песчаные вихри. Волны вздымаются слишком сильно — заходить в воду рискованно, и, честно говоря, сейчас мне достаточно просто находиться здесь, поэтому я лишь смотрю, как волны накатывают на рифы и разбиваются об узкую береговую полосу — в этом яростном выбросе энергии есть что-то успокаивающее. Вдалеке я замечаю лодку — она похожа на детский кораблик, сражающийся с волнами.

Что может сподвигнуть человека выйти в море в такую непогоду?

— Что вы тут делаете? — слышится голос позади меня.

Я поворачиваюсь и вижу Сэма, который, пройдя сквозь мангровые заросли, направляется ко мне, и вид у него при этом мрачнее тучи.

— Неподходящий для загара денек, да? — кричу я.

— Это точно. А какого черта вас понесло на пляж?

Я пропускаю его вопрос мимо ушей.

— Это ураган?

— Не думаю. По крайней мере, пока. Я поговорил с приятелем из Бюро погоды в Джексонвилле — они следят за ним, но считают, что он ударит дня через два, если вообще ударит. Прогноз все время меняется. Ураган медленно двигается.

— Через пару дней? — Я с недоверием смотрю на грозовое небо. — Вчера в лагере говорили, что он вот-вот ударит.

— В таких делах сложно сказать наверняка. Но поскольку он пока далеко, у нас еще есть время.

— Лагеря будут эвакуировать? — спрашиваю я.

— Не знаю. Возможно, если ситуация ухудшится. Пока говорить рано.

— Я думала, мы съездим сегодня еще в один лагерь. В тот, который находится у парома, — лагерь № 3. Если, конечно, вы не заняты. Есть какие-нибудь зацепки по тому типу, которого вы ищете? Если что, я могу и сама съездить в лагерь. Или, если хотите, потом помочь вам. Могу пофлиртовать с вашим кадром. Иногда мужчины охотно открываются женщине. Это может сработать.

Лучше что-то делать и приносить пользу, чем сидеть здесь сложа руки и переживать о брате.

— Абсолютно исключено. И зацепок у меня предостаточно. Он здесь и никуда не собирается. Я уже говорил вам, что помогу, только разыскивать брата в такую погоду — не лучшая идея. Лагеря расположены близко к воде, и их может легко затопить. Вряд ли вам хочется застрять там и внести свою лепту в общий хаос, когда начнется эвакуация. Лучше подождать, пока не прояснится, а потом мы съездим.

— Вы вроде бы сказали, что до шторма несколько дней.

— Честно говоря, в данный момент я не знаю, чему верить. Вы правы — судя по небу, о днях речи нет. Возможно, здесь это нормально. Скверный летний шторм. Кто, черт возьми, знает? Но лучше не рисковать. Разумнее пересидеть в гостинице вместе с другими постояльцами.

— А как же мой брат?

— Понимаю, вы переживаете за него, но если шторм ударит, то он, скорее всего, будет в большей безопасности, чем мы. Скорее всего, ветеранов эвакуируют. Было бы безответственно рисковать их жизнями после всего того, через что прошли эти люди. Если мы не доберемся туда сегодня, то завтра, когда все выйдут на работу после праздника, я позвоню в Джексонвилль и попробую через знакомых выйти на лагерное начальство, чтобы разыскать вашего брата.

— Я не умею сидеть и ждать помощи. Я приехала сюда не отдыхать, а привезти брата домой. Если я буду отсутствовать слишком долго, это станет заметно.

— Вы про свою маму?

— Нет, я не про маму.

Сэм переводит взгляд на мой безымянный палец, на котором нет кольца — оно отправилось в кошелек, — а затем вновь смотрит мне в глаза.

— Вас беспокоит, что он приедет за вами?

Что я могу ответить? Что я обручена с преступником, который многим внушает страх?

— Возможно. Вообще-то я не говорила ему, что еду сюда.

— Возможно, он о вас волнуется.

— Маловероятно, — фыркаю я.

— Значит, вы согласились выйти замуж за человека, которого не любите? Почему?

— Это не ваше дело.

— Я помогаю вам, а он нет, так что отчасти это мое дело. Я умею читать между строк. Вы выходите замуж за типа, который вам неинтересен, и надеетесь, что брат спасет вас от этого?

— Все немного сложнее, — огрызаюсь я, хотя, по правде говоря, мой план состоял примерно в этом.

— Тогда расскажите мне. Что вы намерены делать, если не найдете брата? Отправитесь назад в Нью-Йорк и выйдете замуж за этого человека?

— Кто говорил, что он мне неинтересен?

— Вы. В каждом нашем разговоре.

— Потому что я флиртовала с вами? Я уже говорила, вам не следует все принимать на свой счет.

— Отлично. Именно так я и сделаю. Но, Элизабет, вам нужно смириться с фактом, что вашего брата, возможно, здесь нет. Возможно, его даже нет в живых. И что тогда?

— Почему вы все время говорите, что мой брат, возможно, пропал?

— Потому что вы не понимаете, что тут за жизнь. Вы ведете себя так, точно ваш брат — тот же человек, которого вы помните с детства, но они все уже другие.

— Мы все другие! — кричу я. — Думаете, я — та же девочка, какой была до краха? До того, как мы всего лишились? Думаете, я не изменилась? Я — все, что осталось от нашей семьи. Отец сгинул, и один из братьев тоже, и мамы все равно что больше нет. Может быть, в самом начале я отправилась на поиски брата, потому что хотела, чтобы он решил мою проблему, но теперь мне просто нужно знать, что с ним. Пусть он не захочет вернуться со мной в Нью-Йорк, и да, я не знаю, что буду тогда делать. Но я видела эти лагеря, и я люблю брата. Мне нужно знать, что он жив.

— Не могу ничего обещать, но я позвоню в Джексонвилль и разузнаю, известно ли моему приятелю из Бюро погоды что-нибудь о планах насчет лагерей.

Мы возвращаемся в «Восход», я жду в гостиной, а Сэм идет в администраторскую, чтобы позвонить в Джексонвилль.

Погода тем временем кажется все более зловещей — дождь льет как из ведра, порывисто дует ветер. Небо становится темнее с каждой минутой.

— Похоже, шторм надвигается? — спрашиваю я у женщины за стойкой.

— Не знаю. В Бюро погоды говорят, он пройдет мимо, но мне эти волны совсем не по нраву. Лучше подстраховаться, чем рисковать. Надеюсь, он быстро минует нас. Оставайтесь в гостинице и не подходите к окнам. Это здание видело шторма не раз и не два, и этот переживет.

Ее слова сопровождаются раскатом грома, раздавшимся где-то в отдалении.

Сэм возвращается после телефонного разговора.

— Там все плохо, — предупреждаю я. — Что вам удалось узнать?

— Мой приятель не может нам помочь. В лагерях полный бардак. На материке многие обеспокоены надвигающимся штормом и отправляют сюда эвакуационный поезд, чтобы вывезти ветеранов. Бюро погоды придерживается иного мнения, чем опытные в этих делах люди. Вы заметили, что местные начинают нервничать?

— Да.

— Нужно подготовиться к тому, что шторм может добраться до нас быстрее, чем предполагается.

— Нам надо эвакуироваться? — спрашиваю я. — Я разговаривала с женщиной за стойкой — по ее словам, мы здесь в безопасности.

— Вы видели, что представляют собой эти лагеря, — говорит Сэм. — Половина палаток не устоит перед сильным ветром. А остальные снесет водой на раз-два. На месте начальства я бы тоже их эвакуировал. Гостиница кажется достаточно прочной — она стоит близко к воде, а значит, была спроектирована с учетом такой погоды. И вообще, ураган может пройти мимо. Возможно, погода перестанет портиться. Мы при необходимости найдем укрытие, а вывезти сотни людей — это гораздо сложнее.

— А вам известно, куда их повезут? — спрашиваю я.

— Приятель думает, что в Майами, но не уверен.

— Если их отправят в Майами, может, и нам держать путь туда?

— Их вывезут на день-два, самое большее. Лучше до их возвращения оставаться здесь. И потом, мы даже не знаем, будет ли ваш брат среди эвакуированных. Возможно, он уехал на выходные в Ки-Уэст. Я понимаю, что вы хотите его разыскать, и сделаю все возможное, чтобы помочь. Даю вам слово. Но жизнью рисковать не стоит. Нужно действовать с умом. Мне не улыбается мысль садиться за руль в такую погоду. Дороги скоро зальет. Мы плохо знаем эту местность. Лучше подождать здесь, чем застрять где-то под открытым небом.

Я смотрю в окно — там бушует стихия и нет ничего, кроме дождя и ветра. Мне отчаянно хочется поехать за братом, но мысль о том, что его, вероятно, спасут, позволяет примириться с тем, что я всегда ненавидела больше всего…

С ожиданием.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Энтони уже ушел, а рядом со мной на подушке лежит красная роза.

Никогда бы не подумала, что мой муж такой романтик.

Я касаюсь нежных лепестков, губы растягиваются в улыбке. Наша ночь прошла прекрасно, и хотя наш брак еще не состоялся до конца, надо признать, что возникшая между нами близость меня скорее волнует, чем пугает.

Я поднимаюсь, осознавая свое тело по-новому. Мама говорила, что супружеское ложе может дать сил и что муж будет добрее ко мне, если я буду ему угождать, не станет уходить на сторону, если будет испытывать удовлетворение со мной. По ее словам, это средство достижения цели, но она никогда не говорила, что мне может это понравиться, что муж может доставлять удовольствие мне.

Я выбираю прелестнейшее платьице из своего приданого — кружевное и легкомысленное, совершенно неуместное в текущих обстоятельствах, но я уверена, что Энтони оно понравится.

Но когда я бросаю взгляд за окно и вижу, что там происходит, все мысли о нарядах вылетают из моей головы. Когда я вчера ложилась в кровать, погода была спокойной. Сегодня ветер дует так, что все грохочет, и пальмы гнутся под его порывами. У меня начинает сосать под ложечкой — картина слишком знакомая. По всем приметам на нас идет ураган.

Я спешу вниз на поиски Энтони. Насколько ужасными бывают шторма, можно понять только на собственном опыте. Как революция — любой знает, что это страшно, но только тот, кто прошел через это, в полной мере осознает весь ужас.

Энтони стоит ко мне спиной у подножия лестницы и разговаривает с Гасом тихим встревоженным голосом. Я слишком далеко от них и всех слов не слышу, но тех, что доносятся до меня, вполне довольно…

«…барометр падает…»

«…похоже, сильный будет…»

Гас смотрит поверх плеча Энтони, и наши взгляды встречаются. Он приподнимает шляпу и с мрачным видом поспешно выходит наружу.

Энтони поворачивается, и при виде его серьезного лица я сразу все понимаю.

— Шторм сменил направление? — догадываюсь я.

— Местные обеспокоены. Барометр падает. Я точно не знаю, что это означает, — признается он, — но Гас опасается, что удар будет по нам.

— Надо эвакуироваться?

— Я спросил его, но он сказал, что некуда. Шторм близко. Скоро, — Энтони хмурится. — Вчера мы не успели все доделать — говорили, шторм пройдет мимо. Было уже поздно, все устали, и я подумал, что обойдется. Извини.

— Не за что извиняться. Шторма непредсказуемы. Он все еще может пройти мимо, но, даже если нет, все может оказаться не так плохо. Нередко они бушуют довольно угрожающе, но выдыхаются, почти дойдя до берега, — я делаю глубокий вдох. — Еды и запасов у нас достаточно. Думаю, самое лучшее — пересидеть, а там видно будет.

— Я пойду помогу с последними приготовлениями, пока погода окончательно не испортилась. Слуг я распустил по домам, к семьям. Осталась пара работников, которые заколачивают окна. Гас помогает им, и после они уйдут.

— Будь осторожен.

Энтони наклоняется ко мне и уже знакомым движением прижимается к моим губам.

— Обещаю.

Погода ухудшается с поразительной скоростью. Дом скрипит и стонет, погромыхивает и трещит, и от этих звуков у меня идет мороз по коже. В Гаване я точно знала, что крепкие стены дома, в котором я выросла, могут защитить от непогоды. Но этот дом я совсем не знаю, и с каждой минутой на душе становится все тревожнее.

Когда по прошествии часа от Энтони нет никаких известий, я выхожу на веранду, и сразу же мне в глаза летит горсть песка, принесенная с пляжа ветром.

Москитная дверь неистово бьет о косяк.

Шторм еще не пришел, но ветер уже шквалистый.

— Иди внутрь! — кричит Энтони, появляясь из-за дома и держась за перила побелевшими костяшками.

Мой муж отнюдь не слабак, но сейчас ветер дует так яростно, что, если бы не сила, с которой он вцепился в перила, он взлетел бы на воздух.

Преодолевая встречные порывы, он быстро поднимается на веранду — в глазах паника, тело напряжено, как лук.

Я подаюсь назад, но войти в дом удается лишь тогда, когда Энтони, с трудом дыша, добирается до входной двери. Из-за его спины видно, как мимо пролетает что-то похожее на кусок крыши.

Деревья клонятся под ветром так низко, точно еще чуть-чуть — и треснут напополам.

Энтони хватает меня рукой за талию и втягивает в дом, а затем, навалившись на входную дверь, с силой закрывает замки и поворачивается ко мне лицом.

— Он идет на нас.

Впервые за короткое время нашего супружества я вижу на его лице выражение беззащитности.

Он бегло осматривает меня и хмурится.

— У тебя кровь.

— Это от песка, — не сразу отвечаю я, разглядывая свои руки и с удивлением понимая, что он прав.

На коже проступают алые пятна.

— Ну зачем ты выходила?!

— Я беспокоилась за тебя.

— Нам удалось забить всего пару окон. Ветер такой свирепый, что это практически невозможно. Снаружи уже небезопасно. Люди, точно пушинки, взлетают на воздух.

И не только люди. Я с ужасом вижу через окно, как крыша одной из хозяйственных построек трепещет под порывами ветра, а затем отрывается напрочь, точно бумажный лист.

Шторм не пройдет мимо — он ударит со всей силой.

Мы идем на кухню, и Энтони обрабатывает мои царапины водой с мылом — ободранную кожу жжет. У него на лице и на руках тоже есть порезы — я нахожу на кухне нечто вроде аптечки и смазываю их йодом. Шторм между тем все крепчает, грохот летающих обломков становится все слышнее.

— Сколько это продлится? — спрашивает Энтони.

— Не знаю. Иногда они быстро проходят, а бывает, затягиваются. Этот, судя по силе, уже близко.

— И что нам теперь делать?

Впервые за время наших отношений у меня в чем-то больше опыта, и я могу дать совет:

— Только одно — ждать.

За считаные часы зловещая непогода превращается в опасный ураган. Мы в эпицентре какофонии звуков — скрипов и стонов, треска и визга, вздохов и охов дерева и металла. Точно гостиница говорит: «Довольно!» — шторм надвигается, как грузовой состав, и старые стены просто не в состоянии сопротивляться его мощи.

Внизу постояльцы — пожилая супружеская пара и семья из четырех человек — ругаются с администратором Мэтью по поводу того, эвакуироваться им или остаться.

Сэм присоединяется к перебранке — его спокойный голос в этом хоре паникеров точно бальзам на раны. Дети плачут, родители героически стараются их успокоить. Вопли и страхи достигают крещендо, и я, жаждущая тишины, удаляюсь в маленькую гостиную, подальше от стойки. В самые тяжелые моменты жизни люди способны брать очень высокие ноты — резонируя со страхом, они режут слух. Уж кому-кому, а мне это отлично известно.

Где же брат? Пережидает шторм в палатке или под брезентовой крышей? Или вообще где-нибудь не здесь, а в целости и сохранности? Я уже лишилась почти всех родных. Мысль о том, что могу потерять и его, просто невыносима.

Я бывала в церкви только на Рождество и Пасху, когда мама настаивала на том, что нам надо «показаться», но сейчас я обращаюсь к молитвам, которые, как казалось, забыла — слова застревают в горле из-за страха.

Сэм заходит в гостиную — он тяжело ступает, пол дрожит под его шагами.

И тут до меня доходит, что эта дрожь не из-за Сэма. Дом трясет совсем по другой причине.

Это под нами содрогается земля.

— Что это?

— Ветер и вода, — мрачным голосом отвечает Сэм. — Океан подбирается к дому. Надо делать ноги. На станцию в Айламораде за ветеранами отправлен спасательный поезд. Мы должны на него попасть.

Если брат действительно в одном из лагерей, тогда его, по крайней мере, отправят в безопасное место. А если он будет на станции в Айламораде, возможно, мне удастся с ним встретиться.

— Спасти нас может только эвакуация, — добавляет Сэм.

— Далеко до станции?

— Не очень. Это наш единственный шанс.

— Все так решили?

— Нет. Остальные не хотят уезжать. Они боятся, что снаружи слишком опасно и мы не сможем добраться до станции.

— А вы хотите ехать? Возможно, правильнее пересидеть тут.

— Другого выхода нет, — возражает Сэм. — Гостиница не настолько крепкая, чтобы противостоять стихии, а самое худшее, я думаю, еще впереди. Земля практически на одном уровне с водой — тут нет никакой возвышенности, куда можно подняться. Поезд — это единственный вариант. Надо попытаться обогнать шторм. Вода уже заливает дорогу.

Вчера было трудно возвращаться из лагерей под проливным дождем. Но то, что он предлагает сейчас, — совсем другая история. Хотя я не из тех, кто будет бездействовать перед лицом угрозы. Если есть шанс выжить, я ухвачусь за него двумя руками.

— Я с вами. Попробуем сесть за поезд.

— Хорошо. Я схожу к остальным — может, удастся убедить кого-нибудь еще присоединиться к нам. А вы пока бросьте свои и мои вещички в саквояж, на случай, если мы будем отсутствовать несколько дней.

Сэм уходит, а я почти взбегаю вверх по лестнице под грохот обломков, врезающихся в стены дома. Я спешно направляюсь сначала в свой номер — распахиваю настежь армуар в углу и кидаю в сумку смену одежды, белье и туалетные принадлежности. Потом нахожу старую фотографию брата и письмо, которое он отправил мне из Ки-Уэст, и тоже бросаю в сумку.

Слышится такой раскат грома, что я вздрагиваю.

Затем я иду в номер Сэма — возбужденные голоса внизу вплетаются в рев шторма.

В отличие от меня Сэм и не думал распаковываться — часть одежды по-прежнему лежит в черном чемодане, кое-что висит в армуаре, который похож на мой почти один в один. Копаться в его личных вещах — странно и как будто интимно, но я достаю рубашки, брюки и, краснея, перекладываю на кровать нижнее белье, чтобы освободить место в сумке для самого необходимого.

В спешке из чемодана выпадают бумаги. Я быстро поднимаю их — сердце колотится, шторм уже наступает на пятки. Я запихиваю бумаги назад в папку.

— Вы готовы? — кричит с лестницы Сэм.

— Почти! — кричу в ответ я.

Я наклоняюсь за последним листком.

Я знаю этот снимок — на нем изображена я, с сияющей улыбкой, на вечере дебютанток. Точно такой же стоял в рамочке на камине в нашей старой квартире с видом на Центральный парк.

Откуда он у Сэма?

Я кладу фотографию к стопке поднятых листков, пробегаю глазами другой и чувствую, как по телу бегут мурашки.

— Элизабет.

Я поворачиваюсь на голос Сэма.

Он стоит в дверях и не сводит взгляда с бумаг, которые я держу в руке.

— Я все объясню…

— Кто вы и почему преследуете меня?

Ясплю беспокойно, мне видятся те же самые странные вспышки и образы, которые сопровождали меня бо́льшую часть беременности, но на этот раз есть одно существенное отличие. В лодке — я, вокруг меня вскипает и обрушивается вода, и все настолько явственно, что я физически ощущаю, как океан омывает мне ноги и тело мотает из стороны в сторону, как было вчера на пароме.

Проснувшись, я не могу ничего понять и слышу в отдалении грохот. Я перекатываюсь в ту сторону, где обычно лежит Том, ожидая увидеть его рядом, но там пусто. Тут до меня доходит, что я в Айламораде, в домике, который нашла для меня тетушка Элис, а Том, слава богу, очень далеко.

Я поднимаюсь с постели — ночная рубашка почему-то мокрая, живот тянет, боль отдается в спину, и все тело в поту. Мышцы напряжены и скованы, так что я, пытаясь сориентироваться, вынуждена схватиться за матрас.

На матрасе, в том месте, где я лежала, влажное пятно, и на мгновение у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него, ожидая снова увидеть кровь. Сколько моих беременностей оканчивалось подобным образом — кровавое пятно на простыне поутру означало, что очередной мой малыш не появится на свет.

Но на этот раз это не кровь, а бесцветная жидкость.

Похоже, что…

Похоже, что у меня отошли воды.

Слишком рано. Я не готова, я…

Меня пронзает боль — тупая и ноющая, которая изводила меня на протяжении дней, она становится острой, почти невыносимой. Я морщусь, хватаюсь одной рукой за матрас, а другую прижимаю к животу и наклоняюсь вперед, чтобы уменьшить боль.

Это идет схватка — ноги подо мной подгибаются, и я оседаю на пол. Кажется, что боль будет длиться вечно, но в итоге она отступает и превращается в привычное чувство дискомфорта, которое преследует меня последние дни.

Когда же приедет Элис?

Грохот повторяется громче, чем прежде, — я на нетвердых ногах иду к ставням выяснить, что там за шум. Деревянная створка распахивается со свистом.

Я с силой захлопываю ставни.

Снова подступает схватка.

Я стискиваю зубы от боли, жалея, что под рукой нет ничего, во что можно вцепиться зубами, жалея…

Я кричу.

Ребенок идет — и, по-моему, быстро.

Снова схватка.

Снова крик.

От входа доносится стук, и дверь распахивается.

В комнату протискивается мужчина.

Я лежу на полу и почти уверена, что это галлюцинация.

— Я слышал крик, — говорит Джон, устремляясь ко мне. — Вы упали?

Я что, головой ударилась? Я моргаю, но он не исчезает — он рядом и обеспокоенно смотрит на меня.

— Нет. Я, кажется, рожаю. — Боль такая сильная, что я не испытываю никакого смущения. — Я проснулась, и воды уже отошли. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь обуздать нарастающую панику. — Слишком рано. Я должна была носить еще несколько недель.

— Дети появляются на свет, когда готовы, увы. Схватки частые?

— Да, — морщусь я. — А вы как здесь? Как вы меня нашли?

— Я заехал в гостиницу навестить вас, а ваша тетя попросила вас проведать. Она приедет сама, как только сможет. Ей надо позаботиться о постояльцах. Шторм надвигается, они заколачивают гостиницу.

Схватка проходит, и боль постепенно ослабевает.

— Я слышала шум и видела летящие обломки. Неужели ветер настолько сильный? — спрашиваю я.

— Он стал еще сильнее с тех пор, как я уехал из гостиницы. И дождь льет не переставая. Скоро дороги размоет, если уже не размыло.

— Все были уверены, что ураган пройдет мимо.

— В прогнозировании ураганов я не разбираюсь, но кто-то явно все не так понял, — мрачно говорит он.

Сейчас я способна сосредоточиться только на одной проблеме. Шторма мне не в новинку, а роды — это что-то пострашнее. А вдруг возникнут осложнения? Или с ребенком что-то не так? Рядом ни врача, ни повитухи, ни родных, ни близких. Я всегда хотела рожать дома и даже не думала, что это случится в незнакомом месте, посреди урагана.

— Я сказал вашей тете, что отвезу вас в гостиницу, но снаружи стихия. Если ребенок на подходе, вряд ли вам хочется застрять на дороге в ураган. Самое лучшее — пересидеть его здесь. — Джон осматривается. — Мне нужна горячая вода. И полотенца. Я сменю простыни, и мы уложим вас в постель.

Снова схватка, на этот раз сильнее предыдущей — я чуть не теряю сознание от боли. Джон садится на корточки рядом со мной, потирает мне спину, что-то говорит успокаивающим голосом — из-за шума в ушах я почти не слышу его слов.

Он сидит со мной и эту, и следующую схватку, а в интервалах между ними собирает все необходимое и снимает с постели грязные простыни. Он держится удивительно спокойно, действует быстро и, я бы даже сказала, уверенно.

Должно быть, на войне можно всякому научиться.

За то время, что Джон находится здесь, погода совсем испортилась. Ставни закрыты наглухо, то и дело снаружи доносятся гулкие удары.

Каждый раз Джон вздрагивает.

— Вы в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает — губы плотно сжаты, лицо бледное.

Джон помогает мне лечь на кровать, на чистую простыню, которую он нашел в шкафу.

— И часто вам случалось принимать роды? — шутливо интересуюсь я в коротенький промежуток между схватками, пытаясь отвлечь его от нарастающего рева стихии.

— Часто? Нет. Я пошел на войну сразу после окончания медицинской школы.

— Вы врач? — Я моргаю.

— Я был врачом.

Что-что, а такого ответа я никак не ожидала.

— Вы удивлены? — спрашивает он.

— Пожалуй. А почему вы никогда об этом не говорили?

— Потому что я был врачом. До и во время войны. Но это было давно. Когда я вернулся домой из Франции, я пытался возобновить практику, но это оказалось слишком сложно. Кровь, воспоминания. Я впадал в ступор в операционной, руки дрожали… — Он сглатывает. — Я больше не мог этим заниматься.

— И поэтому вы приехали в гостиницу? — спрашиваю я. — Потому что думали, что мне понадобится помощь с ребенком?

— Я беспокоился о вас. Сегодня в лагере только и разговоров, что об урагане. В Айламораду отправляют поезд для эвакуации.

— Так почему же вы не уехали с ними? Вам следовало сесть на поезд.

— Я там, где я нужен. Как вы — очень больно?

— Не очень, — лгу я.

— Я останусь с вами. Я никуда не уеду. С вами и с малышом все будет в порядке.

Я слишком боюсь, чтобы озвучивать обуревающие меня страхи. Однажды пережитая утрата не стирается из памяти, и невозможно игнорировать голос, тихо твердящий в голове, что это случится снова. Не видать мне покоя, пока не возьму малыша в руки, и даже тогда…

Я хватаю Джона за руку и стискиваю ее во время следующей схватки — боль такая, что невозможно произнести ни слова. Глаза застилает пеленой — Джон находится рядом, держит мою руку, и когда шум снаружи становится громче, его пальцы слегка подрагивают.

Мое тело уже как будто чужое, и все стыдливые мысли о том, что почти незнакомый мужчина видит меня в таком положении, окончательно забыты.

С каждой схваткой, с каждым пережитым мгновением я, прежняя, превращаюсь в кого-то нового, кого я почти не знаю.

Роды происходят так быстро, ребенок появляется на свет независимо от того, готова я или нет. Снаружи завывает ветер, дом содрогается, а мир вокруг меня просто исчезает. Джон стоит где-то там, у меня между ног, его голос звучит успокаивающе и побудительно, а затем и он пропадает, и теперь я одна, тужусь, тужусь…

Ребенок кричит.

Мы с Сэмом стоим напротив друг друга в его номере — на полу валяются фотографии, где я запечатлена на улицах Нью-Йорка, старые газетные вырезки, снимки, когда-то стоявшие в рамочках в доме моих родителей.

— Вы мне врали с самого начала, — говорю я.

— Нет… я… не все было ложью.

— Отлично. Тогда начнем с самого начала. Кто вы такой?

— Меня зовут Сэм Уотсон. Как я и говорил. Я работаю на правительство. Это — чистая правда. Значок настоящий. Я ловлю преступников — внедряюсь в их структуры, работаю под прикрытием и становлюсь для них своим. Это самый простой способ подобраться к ним близко и расположить к себе.

Все это время я переживала о том, что Фрэнк отправит кого-нибудь за мной. Мне даже в голову не приходило, что он уже это сделал.

— Ловите сбежавших невест в том числе?

— Да.

— Значит, все это дело рук Фрэнка.

— Да.

— И что он вам сказал, когда давал это поручение? Проследить за мной до Ки-Уэст?

— Сказал, что его невеста сбежала. Что она молодая, избалованная и взбалмошная. Возможно, при ней есть спутник. Он сказал, что беспокоится о ней — о вас, — и просил меня разыскать вас. Ему было известно, что вы направляетесь на архипелаг и что уехали во вторник. За вами с самого начала была слежка. Но сейчас у Фрэнка проблемы. В Нью-Йорке неспокойно, самые преданные ему люди должны быть там. Поэтому он отправил за вами меня. Ему известно, что я родом из Флориды и знаю эти места. Надо было лишь разыскать вас в поезде.

— Значит, мы не случайно оказались рядом в вагоне?

— Нет.

— А когда я флиртовала с вами… — Я прищуриваюсь. — …вы ведь должны были подобраться ко мне ближе, почему же вы оттолкнули меня?

— Потому что видел, как вам нравится крутить мужчинами и привлекать к себе внимание. Я понимал, что быстро наскучу вам, если окажусь легкой добычей. Вы отправите меня в копилку воздыхателей, и на этом все закончится. Я должен был стать для вас крепким орешком, — он смотрит на меня с виноватым видом. — Такая у меня работа. Разбираться в людях.

— Узнавать их слабости, — ехидно замечаю я. — А на фронте-то вы бывали? Или это тоже ложь, чтобы подобраться ближе ко мне и сыграть на моих чувствах и тревоге за брата?

— В этом я вас не обманул. Клянусь. Все, что я говорил вам, правда.

— Вот и нет — на Мэткемб вы доставили меня не из благородных чувств, а по договоренности.

И дружба, которая, казалось, зарождалась между нами, была ненастоящей, и почти поцелуй на пляже тоже был фальшивкой.

— Элизабет, — Сэм делает шаг вперед.

— Остановитесь. Стойте там. Не надо мне врать. В конце концов, я заслуживаю правды. Что именно поручил вам сделать Фрэнк?

— Он хотел, чтобы я проследил за вами. И убедился, что вы не вляпаетесь в неприятности.

— Хорошая попытка. Только Фрэнк не настолько альтруист.

— Он хотел, чтобы я доставил вас домой.

— А если я не захочу ехать домой?

— Вы действительно думаете, что я стал бы вас принуждать? Что я способен вести себя грубо по отношению к женщине?

— Я не знаю, на что вы способны. Мне лишь казалось, что я знаю.

Я наивно воображала, что он — рыцарь в сияющих доспехах, рядом с которым женщина может быть в безопасности. Предательство — вот что ранит больнее всего.

— Я не хотел причинять вам боль, Элизабет.

— Разве не это обычно говорят, после того как сделают больно?

— Мы должны ехать, — умоляющим голосом произносит он. — Шторм крепчает.

— Ни за что, пока вы не дадите мне ответ. Я никуда не поеду, пока вы не скажете мне правду.

— Все, что я сказал вам, — правда.

— Все, за исключением того, почему вы взялись помогать мне.

— Я взялся помогать вам, потому что это было правильно. Потому что вы нуждались в помощи.

— Фрэнк хотел, чтобы я разыскала брата? Никогда не поверю. Ему отлично известно, что в этом случае я не выйду за него замуж.

— Я взялся проследить за тем, чтобы вы не вляпались в неприятности, — говорит Сэм.

— Проследить за тем, чтобы я не устроила неприятностей Фрэнку, — уточняю я.

— Он сказал, что вы — его будущая жена.

— И это дает ему право посадить меня под замок? Шпионить за мной?

— Я выполнял свою работу. Мне надо было расположить его к себе, чтобы попасть в его ближайшее окружение. А вас как угораздило? Как вы связались с таким субъектом, как Фрэнк Морган?

— У меня не было другого выхода. Почему вы не рассказали мне все с самого начала? Что он — тот самый человек, за которым вы охотитесь?

— Потому что я не знал, можно ли вам доверять. Мы собираем на него досье. Это, мягко говоря, непросто. Его ближайшие соратники — надежные люди. Нужно было понять, что вы за штучка. Я не знал, почему вы собрались замуж за Фрэнка — может, у вас любовь или…

— Вы действительно думали, что у нас любовь?

— По роду своей деятельности я стараюсь избегать гипотетических умозаключений и предпочитаю оперировать фактами. Доверяю первому впечатлению. Я хотел приглядеться к вам. Понять, какие мотивы побуждают вас к браку с Фрэнком.

— Выходит, я прошла испытание? Когда мы почти поцеловались вчера на пляже — вы сочли это достаточным доказательством?

— Я хотел вам помочь, — у него на лице страдальческое выражение.

— Значит, теперь вы мне доверяете, — говорю я с сухим смешком.

— Да. И хочу, чтобы вы мне доверяли. Шторм надвигается. Стремительно. Прямо на нас. Надо выбираться отсюда. Если мы не попадем на поезд, то застрянем здесь, прямо в его эпицентре.

Он протягивает руку:

— Прошу вас, Элизабет. Сердитесь сколько хотите и можете не доверять мне, но сейчас самое главное — убраться отсюда подальше. Потом я отвечу на все ваши вопросы. Обещаю.

Снаружи все оказывается еще ужаснее, чем представлялось внутри. Мы едем медленно, дорога залита водой. Сэм вцепился в руль с такой силой, что у него побелели костяшки. Видимость почти нулевая, просматривается лишь кусочек дороги перед капотом, остальное погружено во мрак. Ветер задувает со всех сторон, так что машина кажется перышком — Сэму удается держать ее под контролем ценой невероятного напряжения. Сейчас не время сводить с ним счеты; главное — сесть на поезд, добраться до материка и избежать урагана.

Я не знаю, как Бюро погоды настолько ошиблось в вычислениях его траектории и времени удара, но сейчас их просчеты вряд ли имеют значение. Главное — это выжить.

Из-за непогоды дорога занимает гораздо больше времени, и когда мы прибываем на станцию, уже поздно. Я боюсь, что шанс на спасение мы упустили, но на подходе к депо мы видим толпы людей — мужчин, женщин и детей.

Сэм быстро паркует машину, берет меня за руку и тащит к станции. Шторм уже нанес ущерб зданию, ветер все крепчает, мимо со свистом пролетают обломки. Свободной рукой я прикрываю лицо от комьев земли и песка, кружащих в воздухе.

— Поезд уже ушел? — обращается Сэм к мужчине, который стоит ближе всех.

— Нет. Задержался в пути. Все еще ожидается.

Я оглядываю толпу. Много местных, которые держатся кучками, но немало и мужчин, похожих на тех, что мы видели в лагерях.

Сэм обнимает меня и привлекает к себе, защищая от толкотни и давки на пути к поезду. Царящий здесь хаос и отчаяние на лицах вызывают в памяти знакомые сцены после великого краха, когда люди, разгневанные и перепуганные, толпились перед банками…

— Я держу вас, — шепчет мне Сэм. Я прижимаюсь к нему, испытывая благодарность за то, что он такой сильный и не бросил меня в этом кошмаре. Я не доверяю ему, но в данный момент лучше быть с ним, чем самой по себе.

Откуда-то, перекрывая завывания шторма, доносится грохот, который начинает становиться все слышнее.

И вот вдали, подобно могучему чудовищу, возникает спешащий по рельсам поезд.

— У нас получилось! — кричу я, бросаясь Сэму на шею. Потом я подхватываю стоящую на земле сумку и, смешиваясь с пришедшей в волнение толпой, устремляюсь к поезду.

Но он не останавливается…

Он продолжает движение по рельсам и проезжает мимо.

К югу от нас расположен лагерь № 3. Поезд направляется туда? За ветеранами из того лагеря? Вернется ли он за нами? Но тогда будет слишком поздно. Шторм слишком сильный, он слишком близко.

За моей спиной слышатся крики и вопли — страх, царящий в толпе, достигает критической точки, когда поезд проходит мимо; вместе с ним мы лишаемся последней надежды.

Мы обречены.

Станционное здание уже существенно пострадало от разгула стихии — всем в нем не укрыться. Сколько людей погибнет?

Сотни.

— Он останавливается! — слышится крик.

Ну конечно, поезд затормозил впереди.

Люди бросаются к нему — матери с детьми на руках, пары, держащиеся за руки. Мы движемся в тумане, тела карабкаются вверх, отчаяние толкает нас вперед вопреки парализующей панике.

Меня задевает женщина, к юбке которой льнет крохотная девчушка. У женщины мрачный вид, шум толпы почти заглушает плач девчушки.

С другой стороны я слышу, как молится мужчина — он повторяет одни и те же слова, и его розовые губы составляют разительный контраст с мертвенной бледностью лица.

Люди подсаживают в вагоны детей, помогают взобраться пожилым, уплотняются, теснясь друг к другу. Сэм крепко держит меня за талию, увлекая к открытым дверям. Сверху тянутся руки и втаскивают меня внутрь. Я стою на краю и смотрю вниз, ожидая, когда поднимется Сэм.

Он обнимает меня, и я прижимаюсь к нему, сразу позабыв свои прежние опасения.

Мы спасены, и только это имеет значение.

— Говорят, поезд заберет ветеранов из лагеря № 3, а после мы уберемся отсюда! — кричит стоящий рядом мужчина.

Нам не удалось побывать в лагере № 3, и я надеюсь, что брат ожидает там поезда, и скоро мы с ним встретимся, и он тоже будет в безопасности.

По составу пробегает дрожь — поезд готовится прийти в движение.

— Держитесь! — кричит мне Сэм, когда происходит невозможное. Вагон, который мгновение назад казался таким прочным и большим, вдруг становится неустойчивым, как консервная банка.

Не знаю, как долго он раскачивается и трясется на рельсах, — кажется, что целую вечность.

Люди вокруг меня кричат, дети плачут.

И так же быстро, как началась, тряска прекращается — и воцаряется тишина.

Вагон смолкает.

Я наклоняюсь к маленькому окошку, всматриваясь в мокрое стекло.

Небо на удивление чистое.

Картина перед моими глазами меняется так внезапно, что я почти не замечаю, когда это происходит. Стоило мне моргнуть, и вот уже противоестественно пасторального пейзажа нет. Вместо земли и неба передо мной голубизна.

Голубая стена.

Точно драгоценный камень совершенной чистоты, она переливается всевозможными оттенками голубого — тут и аквамарин, и бирюза, и лазурь.

Мозг пытается осознать возникший перед глазами образ, и я понимаю — это вода, подобно деснице божьей, вздымается все выше и выше, перекрывая собой все, — и обрушивается на нас всей своей бесконечной мощью…

И достигает меня. Ясно как день.

Слишком рано. Я не готова. Я не хочу умирать.

Ветер завывает в праведном гневе, я точно во сне — мимо летят обломки, в голове возникает резкая боль, я пошатываюсь и падаю, вода подхватывает меня, и наступает тьма.

Волны бьются о берег, дождь молотит по жестяной кровле. Ветер оглушает — в его завываниях слышен нескончаемый свист.

Я вглядываюсь в окно, пытаясь понять, что происходит.

Я отдергиваю шторы…

Там, где был песок, теперь, подступая к белой веранде, плещется море.

Сердце бешено бьется.

— Вода поднимается. Надо переместиться выше, на второй этаж.

Я цепляюсь за протянутую руку Энтони и следую за ним вверх по лестнице.

Нога оступается — Энтони подхватывает меня на руки, несет наверх, и, только когда мы оказывается в спальне, он меня опускает.

— Сильно поднялась вода? — спрашивает он.

— Метра три, пожалуй. Дом стоит не так высоко над океаном.

— Возможно, не стоило подниматься наверх, — говорит он. — Что будем делать, если вода продолжит прибывать?

— Внизу оставаться тоже не вариант. Течение слишком сильное. Нас просто отнесет в море.

Откуда-то доносится звон разбитого стекла, и я вздрагиваю.

— Вероятно, окно. — Энтони гладит меня по спине, но в его голосе сквозит тревога.

Окружающий нас мир вдруг становится источником угрозы, мать-природа ополчилась на нас. И дело не только в опасностях, которые таятся в самом шторме, — а в том, что он сметает на своем пути и может обратить во зло.

— Думаю, ванная — самое безопасное место, — говорю я.

Внизу, по крайней мере, большая часть окон заколочена. Единственное, что нас сейчас отделяет от смерти, — это крыша, но ее прочность, судя по металлическому скрежету, внушает большие опасения. И если вода поднимается…

Хороших вариантов не остается.

Мы бежим в ванную и, закрыв дверь, вместе втискиваемся в ванну — Энтони крепко обнимает меня, жарко дыша мне в шею.

— Черт знает что, — бормочет он почти мне в ухо. — Ненавижу быть беспомощным. Надо было попытаться выбраться отсюда. Я должен был позаботиться о твоей безопасности.

— Разве ты знал, что все обернется настолько плохо? Такого шторма мне видеть не приходилось.

Энтони стискивает меня еще крепче.

— Если мы его не переживем…

— Не говори так.

— Если мы его не переживем, — продолжает он, — я хочу, чтобы ты знала, что эти последние дни были самыми счастливыми в моей жизни.

Я сглатываю комок в горле, сплетаю свои пальцы с его, подношу наши руки к губам и целую костяшки его пальцев.

Мы молчим, а вокруг лютует шторм.

Сколько часов у нас осталось?

И вдруг воцаряется тишина.

Энтони выпускает меня, и я иду за ним в спальню. Он вглядывается в одно из окон, которое осталось незаколоченным.

На чернильном небе проступают звезды, ветер утих, кругом тишина и спокойствие.

— Неужели все? — спрашивает Энтони, и я снова поражаюсь тому, что мы поменялись местами, и теперь он ищет поддержки у меня.

— Нет. — В памяти оживают детские годы на Кубе. — Будет еще хуже. Во время шторма такое порой случается. Вдруг все успокаивается, а затем начинается снова, иногда сильнее прежнего.

Энтони смачно ругается.

— Возвращайся в ванную. Я спущусь вниз, поищу еду, пока затишье. Неизвестно, сколько мы тут проторчим, надо подготовиться к худшему, — он кривится. — Такого поворота мы никак не ожидали.

— Это не твоя вина. Такого никто не ожидал.

— Я давал клятву оберегать тебя, — он протягивает мне керосиновую лампу, а другую берет себе. — Я недолго.

Я хватаю его за руку.

— Ты точно хочешь идти туда? Вода уже поднялась. Кто знает, что там сейчас происходит? Не стоит рисковать жизнью ради еды.

— А вдруг мы застрянем здесь на несколько дней в ожидании спасения? Я не хочу, чтобы стихия все смыла и разметала, когда шторм ударит снова.

Конечно, Энтони прав, только мне страшно, что он спустится вниз и не вернется.

— Тогда я пойду с тобой. Я хорошо плаваю. Можно сказать, я выросла в океане…

— Мирта, нет. Ты должна остаться тут.

— Вдвоем мы сможем больше принести.

— И больше риска, что с нами обоими что-то случится. Прошу тебя. Я быстро. Обещаю, — он прижимается к моим губам, и этот поцелуй очень напоминает прощальный.

Слезы застилают мне глаза, но я его отпускаю.

В ночной тишине я прислушиваюсь к звукам — может, снова поднялся ветер и волны бьются о стены дома или Энтони крикнет мне, если внизу слишком много воды.

Ожидание кажется бесконечным.

Наконец тишину нарушает звук шагов по деревянному полу.

Я подскакиваю с пола ванной, хватаю лампу и бросаюсь навстречу Энтони.

— Как там внизу, очень плохо? Удалось найти продукты? Я вся извелась, — я поворачиваю ручку и захожу в темную комнату. — Энтони?

Крепко сжимая в руке лампу, я повожу ею из стороны в сторону.

Ее свет падает на мужчину.

На нем потрепанный комбинезон и поношенная рубашка.

Я сразу узнаю его.

Вчера он попался мне возле дома — он курил сигарету, когда все забивали окна, и я приняла его за работника.

В руке он держит нож — металл поблескивает в свете лампы. Его взгляд безумен.

— Только пикни, перережу твою хорошенькую шейку.

Во рту пересыхает, от ужаса я не могу выдавить из себя ни звука. Может, он надеется укрыться здесь от шторма? Или явился сюда с совершенно иными целями?

— Давай сюда кольцо.

Он направляется ко мне тяжелыми шагами и, подойдя вплотную, останавливается, зависая надо мной.

Издали он казался внушительным, а сейчас, совсем близко, с ножом в руке, выглядит устрашающе.

— Ч-что?

— Кольцо. Давай сюда кольцо. Которое носишь, я видел.

Я бросаю взгляд на огромный бриллиант, который Энтони надел мне на палец в Гаване. Несмотря на связанный с ним дискомфорт, теперь, когда я снимаю его с руки, мне становится невыразимо жалко.

Мужчина хватает кольцо, едва не задевая меня ножом.

Где Энтони?

Шум внизу, очевидно, был из-за шторма. Или у этого типа есть сообщник. А вдруг Энтони ранен? Или погиб?

Слышится громкий удар в окно, а следом за ним — звон разбитого стекла. Ветер снова разгоняется, завывает, оглушая меня пронзительным свистом, — ураган возвращается.

— Давай сюда остальные цацки, — приказывает мужчина. — И деньги тоже.

Где Энтони?

— Цацки давай, — повторяет он, размахивая передо мной ножом.

Не говоря ни слова, я иду к туалетному столику, где стоит прелестная деревянная шкатулка, которая так понравилась мне при первом осмотре комнаты. Я поднимаю крышку, сгребаю подарки Энтони и с горечью гляжу на украшения, привезенные с Кубы, — на ожерелье, принадлежавшее поколениям женщин нашей семьи, которое отец вручил мне в день свадьбы.

Это смешно, но когда я протягиваю этому типу украшения, которые он распихивает по карманам, ощущение такое, точно я отдаю кусочек своей семьи.

Мне хочется позвать на помощь, но он делает выпад в мою сторону, почти задевая острием ножа.

Я охаю.

— Заткнись, — приказывает мужчина.

И тут в комнату входит Энтони.

Он замирает, переводя взгляд с меня на мужчину, который приставил нож к моей шее, после чего роняет на пол еду, принесенную снизу.

Это уже не мой муж — я впервые вижу этого человека. У него на лице появляется маска, и теплота, с которой он обычно смотрит на меня, уступает место холодному, расчетливому взгляду. Он выглядит свирепо, и сейчас это вселяет в меня уверенность.

— Убери от нее руки. Ты же не за ней пришел, а за деньгами. Я дам тебе столько, сколько хочешь.

Энтони делает шаг — мужчина дергается и выбрасывает руку вперед, когда он подходит близко, так что еще чуть-чуть, и удар пришелся бы в живот.

— Не ты, — рычит грабитель, — пусть она.

— Деньги в ночном столике, — говорит мне Энтони на удивление спокойным голосом. — Достань и отдай ему. Ты поняла?

Я киваю.

— Опусти лампу, — приказывает грабитель, и я ставлю ее на пол.

Мужчины стоят друг напротив друга, а я подхожу к ночному столику, открываю ящик и начинаю копаться в нем — пальцы нащупывают стопку хрустящих банкнот.

И ощущают холод металла.

— Она нашла деньги, — произносит у меня за спиной Энтони, и его спокойный голос лишь усиливает охватившую меня панику. — На безбедную жизнь тебе точно хватит.

Мужчина молчит.

— Что-то еще? — спрашивает Энтони. — В доме я тебя не видел.

— Его тут и не было, — говорю я. — Он околачивался поблизости.

Ну почему я не рассказала об этом раньше. Мне следовало предупредить Энтони, спросить, почему этот тип ошивается возле дома, но никогда не работает.

— Я тут не только ради денег, — говорит грабитель.

— Я так и предполагал. Кто тебя послал? Карло? Майкл? Фрэнк?

Сколько же у него врагов? Сколько у нас врагов?

— Мистер Морган шлет привет, — говорит мужчина.

— Следовало догадаться, что здесь замешан Фрэнк, — натравливать лакеев на беззащитных женщин в его стиле.

Снаружи доносится грохот, сопровождающийся пронзительным завыванием ветра, а следом раздается крик, когда Энтони всем телом бросается на грабителя.

Рухнув на пол, они начинают кататься по комнате, так что не разобрать, кто где.

Решение приходит быстро.

Чем бы Энтони ни занимался в прошлом, но перевес явно не на его стороне — противник слишком крупный, и шансов в рукопашной у него нет. Нож поблескивает в свете лампы.

Я поднимаю револьвер, который достала из ночного столика, и направляю на них. Прицелиться трудно, они все время двигаются, пытаясь схватить нож, все происходит слишком быстро, и я боюсь промахнуться. Грабитель больше, но из-за темноты я плохо их различаю, и стоит мне прицелиться, как они тотчас откатываются в сторону, и рев шторма смешивается с шумом их борьбы, и тут…

— Давай, Мирта, — доносится до меня сдавленный голос Энтони.

Пальцы трясутся, когда я нажимаю на спусковой крючок.

Раздается выстрел, и потом…

Слышно только завывание ветра и беснование шторма в ночи.

Я опираюсь о подушки и гляжу на дочку, спящую у меня на руках, — ее крохотное тельце завернуто в одеяло, которое обнаружилось среди белья. Я разглядываю ее личико — губки сжаты, глазки закрыты, на щечках румянец — и знаю, что сделаю все на свете, лишь бы защитить ее, что все решения, которые я приняла в своей жизни, вели меня к этому мгновению.

К ней.

Моей дочке.

Люси.

Я никогда не догадывалась, что можно любить так сильно, настолько переполняться чувством.

У нее мой нос. И рот, пожалуй, тоже. От Тома почти ничего нет, но, возможно, я просто не хочу замечать. В кого бы она ни пошла, она абсолютное совершенство.

Уже поздно, и за последний час или около того шторм заметно усилился. На лице Джона явственно читается тревога, с каждым мгновением он все больше мрачнеет и замыкается в себе. Во время родов и сразу после появления Люси на свет он так старался, чтобы у нас с ней все получилось, что, казалось, забыл о шторме. Но сейчас мы с ней в порядке, а шум снаружи становится все слышнее, и он с напряженным видом расхаживает взад и вперед по комнате.

— Эти звуки напоминают вам о войне, да?

— Да.

— А помочь как-нибудь можно?

— Не особенно, к сожалению.

— Мне казалось, раньше вы так не переживали. Во время родов. Наверное, отвлекались.

— Возможно. Это из-за волнения. Я ведь, как уже говорил, давно не практикую, а тут условия отнюдь не идеальные. Но вы отлично справились. Вы обе.

— Я страшно боялась, — сознаюсь я. — Но вы меня успокаивали. И, казалось, все держали под контролем. Спасибо вам за это. Что приехали. И за все, что сделали для нас.

— Я должен был быть тут и рад, что вы были не одни. Такой непогоды я никогда не видел.

— Я тоже. Все думали, что он пройдет мимо.

Интересно, Том был в море, когда разразился шторм? Ударил ли он и по Ки-Уэст? Возможно, он даже не знает, что я ушла, и ураган — идеальная возможность исчезнуть и начать все заново.

Я не могу вернуться к прежней жизни.

— Надеюсь, тетя Элис осталась в гостинице. Надеюсь, она никуда не поехала.

— Я уверен, что с ней все в порядке. Она, конечно, поняла, что садиться за руль нельзя. Вероятно, дороги какое-то время будут размыты, — в отдалении слышится треск, и он судорожно сглатывает. — Сколько обычно длится подобный шторм?

— Часами. Все зависит от того, насколько он сильный, как быстро движется и в какой его части мы оказались.

Джон морщится.

— Как только прояснится, нужно попытаться отправить вас в больницу. Просто чтобы удостовериться, что все хорошо. Пока вы спали, я проверил запасы на кухне — надолго их не хватит.

Снова слышится грохот, точно что-то врезалось в стену домика, и я вцепляюсь в Джона. Его рука дрожит, и я быстро и ободряюще пожимаю ее.

Люси шевелится, мордашка у нее сонная, и я перекладываю ее на другую руку. Она сжимает ротик и снова закрывает глазки.

— Она красавица, — шепчет Джон.

— Да. И что же нам делать?

— А что тут поделаешь? Только надеяться на лучшее.

Я держу Джона за руку — усталость начинает брать свое, и веки снова становятся тяжелыми.

Когда я просыпаюсь, снова грохочет, а еще слышится металлический скрежет и жуткий пронзительный треск.

Малышка плачет.

Рядом со мной Джон, его тело подрагивает, руки обнимают меня.

— Что происходит? — Я моргаю, пытаясь прийти в чувство. — Сколько я спала?

— Недолго. Час от силы, — мрачным голосом отвечает Джон. — Вода прибывает быстро.

— Море близко?

— Да.

Кровать — самое высокое место в комнате, и никаких высоких строений поблизости нет. Если вода зальет дом…

Снова раздается скрежет, точно крышку консервной банки срывают одним резким движением, только он громче, гораздо громче.

Я поднимаю глаза к потолку.

— Это что…

— Кусок крыши снесло, — подтверждает он.

В углу домика, возле двери, там, где ветер сорвал часть кровли, в образовавшуюся дыру льется дождь. Доски пола намокли, и до меня не сразу доходит, что причина тому не дождь — вода просачивается снизу.

Вокруг море. Деваться нам некуда.

Я так устала от родов, что кажется, будто я попала в один из своих снов, точно все это не взаправду. Это опять сон про лодку, и меня качает на волнах взад и вперед, из стороны в сторону.

Люси снова плачет — этот призывный звук разгоняет морок, я опускаю ворот ночной рубашки, которую одолжила мне Элис, и принимаюсь ее кормить. Мы приноравливаемся друг к другу не сразу, но в итоге она жадно смыкает ротик и начинает сосать.

Я разглядываю крохотный сверток, лежащий у меня на руках, и снова ощущаю, как накатывает усталость. Возможно, изнеможение — это благо, способ притупить остроту происходящего с нами.

Нас по-прежнему качает. Кажется, что домик движется, точно лодка, по морю, и кровать скользит и кренится.

Я пытаюсь подняться, но слабость такая, что я оседаю на кровати. Ноги плещутся в воде, подол рубашки намок. Море прибывает, поднимается к кровати, движется неуклонным потоком.

— А дом, что… — Я не могу закончить мысль, не могу примириться с тем, что вижу.

— Он плывет, — мрачным голосом отвечает Джон.

— Плывет? — Я сглатываю.

— Очевидно, его смыло штормом. Сорвало со свай.

— И мы утонем, да?

Он не отвечает.

Неужели это конец? Все эти годы я мечтала о ребенке, месяцы носила ее, прислушивалась к первым шевелениям, еле ощутимым толчкам, которых так напряженно ждешь, мое тело менялось, ребенок становился частью меня, пока наконец мы стали неразделимы. Муки, пережитые несколько часов назад, тупая боль в спине, обострившаяся до невыносимой, чувства и переживания, от которых пресекалось дыхание. Все надежды и мечты, связанные с этим ребенком, — истории, которые я мысленно сочиняла, приключения, которые нам предстояли, обычная повседневная жизнь, в которой я больше была не одна, а со светловолосой малышкой, чей уморительный лепет и заразительный смех будут наполнять наши дни. Ее первый осмысленный взгляд, забавно сморщенное личико, тельце, уютно устроившееся у меня на руках, точно она лежала там всегда.

Мы не можем умереть.

Я изо всех сил прижимаю к себе Люси, а руки Джона обнимают нас обеих, а дом между тем плывет по морю, в котором бушует шторм.

Как нам пережить эту ночь?

Мое тело оцепенело, грудь стискивает боль, дышать удается с трудом. Глаз урагана миновал нас, ветер возобновился, вода в доме прибывает, и, как я опасалась, все стало только хуже. Точно мир катится в тартарары, и его ткань трещит по швам.

И в паре метров от меня лежит труп.

Мы обмотали его простыней и подумали выбросить наружу, чтобы его отнесло штормом, но погода слишком опасная и непредсказуемая — лучше не рисковать. На белой ткани расплывается кровавое пятно — увеличивается все больше, и я не могу отвести от него взгляд, эта кровь не только на трупе, но и на мне.

Что я наделала?

— Мирта! — Энтони берет меня за плечи и встряхивает. — Мирта!

Я отвожу взгляд от тела и поднимаю глаза на мужа. Каждое движение требует невероятных усилий, ноги передвигаются с трудом, словно я иду по песку, руки отяжелели, точно под толщей воды.

— У тебя шок, — тихо произносит Энтони, растирая мне руки.

На рукаве платья красное пятнышко, в том месте, где кровь…

Я содрогаюсь.

— С тобой все в порядке, — шепчет мне на ухо Энтони. — Все будет отлично.

Я отшатываюсь от него — несмотря на холод, во мне вскипает ярость.

— Я убила человека. И ты говоришь, все будет отлично?

— Если бы ты не убила его, он убил бы тебя.

— Я убила его, — повторяю я и сама едва в это верю.

— Ты сделала то, что должна была, — он берет меня за руку. — Здесь тебя никто не осудит.

Да неужели? Что же это за мир, в который я попала? И вопреки всем маминым увещеваниям, всем ее серьезным наставлениям по поводу брака, мне хочется высказаться начистоту. Какой смысл притворяться дальше, если мы все равно умрем?

— Он появился здесь из-за твоих дел. Потому что у тебя есть враги. Это что, воздаяние за все те разы, когда ты наставлял оружие на людей и их близких?

— Я никогда не грозил оружием ничьим близким. Думай обо мне что хочешь, но у людей нашего круга есть понятия о чести и границах, которые нельзя переступать. Фрэнк Морган — вот кто не знает, что такое честь. Отправить подобного типа в дом, где я провожу медовый месяц, чтобы он напал на мою жену…

— Почему ты не предостерег меня? Ты говорил, что встреча прошла неважно, но разве я знала, что это означает, что меня могут убить? Знай я об этом, я сказала бы тебе, когда впервые заметила этого типа возле дома. Я решила, что это работник, и не хотела причинять беспокойство. Мне хотелось им понравиться.

— Ты права. Это все моя вина. Я встречался с людьми Фрэнка, чтобы заключить перемирие. Все прошло не так, как ожидалось, но я никак не предполагал, что он отважится на такие меры.

— Этот тип скрывался здесь все это время? — спрашиваю я.

— Возможно, он не собирался действовать так быстро, но дом, вероятно, показался ему хорошим укрытием. И он, как и мы, оказался в ловушке.

— Как думаешь, он был один?

— Не знаю, но сейчас, по крайней мере, мы готовы, — говорит Энтони, сжимая в руке револьвер.

Идти нам некуда, и остается только одно — ждать. Теперь все зависит от того, удастся ли нам переждать непогоду, поэтому мы вместе сидим в углу, уповая на то, что неведомые люди, построившие этот дом много лет назад, выполнили свою работу на совесть.

Текут минуты, часы…

Я почти сплю, когда Энтони толкает меня локтем.

— Кажется, все.

Он прав — снаружи стало значительно тише.

Он берет меня за руку, в другой сжимает револьвер, а я свободной рукой держу лампу, и мы выходим из спальни, минуя труп, на лестничную площадку. Я свечу лампой в лестничный пролет. Пол на первом этаже залит водой, но ее не так много, как я опасалась, пройти вполне можно, хотя ущерб может быть серьезный.

— С запасами можно попрощаться, — кривится Энтони.

— Возможно, не все пропало.

После беснования шторма кругом стоят такие тишина и спокойствие, что просто жуть берет.

— Ты это слышала? — спрашивает Энтони.

Я напрягаю слух: звук далекий, но различимый — тихий шелест.

Сердце начинает колотиться.

Энтони преодолевает оставшиеся ступеньки и ступает в воду на полу. Она доходит ему до колен.

— По-моему, звук идет с веранды.

— Пожалуйста, не ходи туда, — говорю я, сокращая расстояние между нами. — Вдруг шторм не закончился. Это может быть опасно.

— Я только посмотрю, может, там кто-то есть.

Я хватаю мужа за руку — он напряжен, и на лице такое выражение, какое, должно быть, видят его враги за мгновение до смерти. Вот он — человек, о котором шепталась вся Гавана, безжалостный преступник, сколотивший себе состояние силой и хитростью. Видеть другую сторону мужчины, за которого я вышла замуж, это одновременно и страх, и странное успокоение.

— Я буду осторожен, — говорит он. — Обещаю.

Я выпускаю его руку, и он подходит к окну.

Я отдаю ему лампу — он светит в оконное стекло.

— Вода ушла, — говорит он. — Там, где был океан, теперь песок.

Такое мне уже случалось видеть, и я отлично знаю, что будет дальше.

— Он вернется.

Труп лежит наверху у нас в спальне, пол заляпан кровью, а временной промежуток до следующего натиска океана все сокращается.

— Нужно избавиться от тела, — говорит Энтони.

— Каким образом?

Он бросает на меня взгляд, по которому можно заключить, что в этих делах он не новичок.

— А вдруг его найдут? — спрашиваю я.

— Надо сделать так, чтобы не нашли. Шторм поможет. Если действовать быстро, можно надеяться, что он исчезнет. А потом тут будет полный бардак.

— Он застрелен.

— Если тело не найдут, то это не важно.

— А вдруг найдут?

— Сомневаюсь, что еще один труп вызовет беспокойство. Особенно если речь идет о таком субъекте. Но даже если заведут дело, нас с ним ничего не связывает.

— И так будет везде? — спрашиваю я. — Враги на каждом углу? Если мы в этом браке партнеры, тогда ты должен мне доверять. Я не хочу, чтобы между нами были секреты. Сколько еще опасностей нас тут подстерегает?

— Да никаких не должно быть.

— А этот Фрэнк Морган — мы только что убили одного из его приспешников. Он будет мстить?

— Он даже не узнает об этом. Шторм — идеальное прикрытие. И потом, едва ли этот парень был ценным членом организации Фрэнка. Скорее всего, он из местных, которых покупают задешево и при необходимости легко пускают в расход. Поэтому надо действовать быстро. Я избавился бы от него прямо сейчас, до наступления утра, когда станет светло и его с большей вероятностью обнаружат. Закапывать слишком долго, даже если найдется подходящий инструмент, в чем я очень сомневаюсь. Кроме того, всегда есть риск, что какое-нибудь животное его разроет.

Он рассуждает об этом с большим знанием дела.

— Море непредсказуемо, без лодки его не вывезти, не идеальный вариант, но штормовой нагон смешал все карты, и кто знает, где этот труп в итоге окажется? Но даже если здесь, будем надеяться, что все спишут на ураган. Когда взойдет солнце, все будет выглядеть совсем иначе. Будь у меня нож или пила…

Картина, возникающая в моем воображении при этих словах, вызывает тошноту.

Энтони бросает взгляд на керосиновую лампу.

— Можно воспользоваться керосином, но если пожар уничтожит наше единственное укрытие, это будет совсем некстати, и опять же ветер…

— В море, да и дело с концом, — решительно говорю я.

Не знаю, как на меня повлияли этот брак и это место, только я веду себя так, точно избавляться от трупа — самое естественное занятие на свете.

Чтобы спустить покойника по лестнице пинками и волоком, а потом вытащить его через входную дверь на пляж, требуется больше времени, чем я ожидала. Невозможно знать точно, когда вода начнет прибывать, но это наш единственный шанс избавиться от трупа.

— Тяжелый ублюдок, — ворчит Энтони, прислоняясь к сломанным перилам веранды. Снаружи дом сильно пострадал, половина кровли отсутствует. Окна разбиты, ставни снесены, массивные деревья выворочены, их корни обнажены. Пока слишком темно, чтобы определить полный объем ущерба, но то немногое, что удается разглядеть в свете лампы и луны, ошеломляет. Хотя шторм уже миновал нас, хлещет дождь, и ветер по-прежнему сильный.

— Стой на веранде! — кричит мне Энтони. — Здесь дует сильнее, чем кажется. Держись за перила.

Я вцепляюсь в поручень — он ходит ходуном, местами сломан, другие части просто отсутствуют. Кажется, еще чуть-чуть, и вся конструкция взлетит на воздух, она шатается при каждом порыве ветра.

— Думаешь, в доме оставаться безопасно? — спрашиваю я Энтони.

— Учитывая обстоятельства, лучшего укрытия нам, пожалуй, не найти. Машину унесло, да и в любом случае ехать в такую погоду я бы не рискнул.

Энтони подтаскивает труп к воде и заходит в море, а я наблюдаю за происходящим с веранды. С той стороны слышатся возня и брань, потом Энтони исчезает в темноте, а у меня начинает колотиться сердце — я с беспокойством жду его возвращения.

Наконец я вижу, как он идет в направлении дома — кажется, прошла целая вечность.

— Дело дрянь, — мрачно говорит он.

— Что ты с ним сделал?

— Он застрял в мангровых зарослях. Надеюсь, его отнесет дальше, когда будет прилив. Так или иначе, но после такого шторма кругом будет еще множество трупов.

От такой жуткой мысли и возникшей перед глазами картины меня передергивает — Энтони обнимает меня за плечи и ведет к дому.

И лишь гораздо позже, когда мы, сплетясь пальцами, почти спим, я бросаю взгляд на руку и понимаю, что обручального кольца на ней нет.

Когда я просыпаюсь, уже светло. Это не привычное яркое солнце, а приглушенный отсвет, означающий, что день начался.

Джон стоит возле окошка, чьи ставни давно сорвало штормом, и держит на руках Люси.

— Все кончилось? — спрашиваю я.

— Вы проснулись. — Он подходит, передает мне дочь и отводит глаза, когда я прикладываю ее к груди.

Половина кровли отсутствует, в домике еще видны остатки воды, но мы уже не двигаемся.

— Кончилось, но где мы находимся, я толком не знаю, — отвечает Джон. — Может, мы поднялись выше, к Уиндли-Ки? Судя по всему, нас отнесло на север, но ландшафт я не узнаю. Деревьев нет. Вообще ничего нет. Одни дыры, где явно что-то было, но что именно, я не знаю.

— Не могу поверить, что я уснула. Что не проснулась.

— Из-за родов и урагана ваш организм испытал сильнейшее потрясение. Вам требовался отдых. Когда вы задремали, худшее уже было позади. Мы здесь стоим уже несколько часов.

Мои чувства притуплены, мысли текут вяло. Сквозь морок я различаю Люси, но в остальном кажется, что это происходит с кем-то другим, точно я — это кто-то другой. Где-то там существует Том, но в данный момент мы одни в этом мире, и я не могу осознать все, что случилось и сколько мы выдержали.

Я не знаю, что будет дальше.

Я гляжу на малышку, довольно сосущую мою грудь.

— С ней все в порядке? Она выглядит здоровенькой.

— Я сказал бы, что она — настоящий боец, — улыбается он. — И ее мама тоже.

— Я ничего такого не сделала — просто пережила шторм.

— Без вас я бы не справился. Вы помогли мне — держались молодцом ради меня и ради нее. А теперь нам надо отсюда выбираться. В кухне есть консервы, но с водой скоро будут проблемы, и вас должен осмотреть нормальный врач. И Люси тоже. Дом вроде бы прочно стоит на берегу, — добавляет Джон, — и никуда не уплывет. Я не советовал бы выносить Люси наружу до тех пор, пока мы не узнаем, что да как. Не хочу оставлять вас, но вам лучше побыть здесь. Лежите в кровати и отдыхайте. А я схожу за помощью.

Джон наклоняется и легонько касается губами моего лба.

— Я вернусь. Обещаю.

Мы ютимся вдвоем на кушетке в гостиной обнявшись, а длинные ноги Энтони свешиваются за край. Спать в такой позе неудобно, и нам удалось подремать от силы несколько часов, но, учитывая, какой был шторм, удивительно, что мы вообще пережили эту ночь.

Когда встает солнце, его лучи пробиваются сквозь сильную дымку.

— Надо выйти и посмотреть, что там. Попробую найти подмогу, — неуверенно произносит Энтони. — Не хочу оставлять тебя тут одну.

— Я пойду с тобой.

— Мирта.

— Ты сам сказал, что не хочешь оставлять меня одну. После урагана всякое случается. Мародерство и тому подобное. Я это помню по Гаване. Про Фрэнка Моргана я вообще молчу — откуда ты знаешь, кто здесь, а я не хочу сидеть и переживать, не объявится ли еще кто-нибудь по наши души.

— Тогда идем, — говорит Энтони и сует за пояс револьвер.

Он крепко берет меня за руку, и мы выходим из дома в поисках помощи. Дойдя до верхней ступеньки веранды, мы замираем. Пейзаж, ставший за последние дни нам привычным, исчез. Деревьев, обрамлявших подступы к дому — могучих пальм с гроздьями кокосовых орехов, — больше нет. И кокосов тоже. Веранда занесена песком, от дорожки, которая вела от дома к пляжу, не осталось и следа, а там, где она была, валяется холодильный шкаф, и я совершенно уверена, что он не отсюда.

Бо́льшая часть кровли отсутствует, окна выбиты, стены покорежены и пробиты, точно от взрыва бомбы. Веранда местами просела — там, где ураган снес перила.

Вокруг валяется всякая всячина — листва мангровых деревьев, метелки пальм, одежда, совсем непохожая на нашу.

Я осматриваю пляж и натыкаюсь взглядом на белый деревянный предмет с кривыми ножками.

С одной стороны его украшают нарисованные розовые ленточки, на которых я с трудом разбираю имя…

Рут.

Это колыбелька.

С колотящимся сердцем я бросаюсь к ней, ожидая услышать плач ребенка…

Она пуста.

— Мирта.

Энтони обнимает меня сзади и крепко прижимает к себе.

Я не могу отвести взгляда от букв, любовно выведенных на дереве.

— Как думаешь, ребенок выжил? Тела нет, а ближайший дом, должно быть, в полутора километрах отсюда. Как же…

— Ну конечно, с ребенком все в порядке, — отвечает Энтони, и его тон звучит менее уверенно, чем сами слова. — Люльку, наверное, отнесло ураганом.

Мы идем дальше, и как я ни стараюсь забыть про колыбель и имя Рут, этот образ преследует меня, как озноб, пробирающий до костей.

Сколько таких, кому, в отличие от нас, не повезло? Сколько людей не пережили эту ночь?

Мы направляемся к шоссе, и чем дальше идем, тем более явственным становится размах бедствия.

Я оступаюсь и почти теряю равновесие. Мне хочется крикнуть, но звук не идет из горла.

С дерева свисает тело, искореженное почти до неузнаваемости.

Мгновение мне кажется, что это тот тип, которого я застрелила, пришел по мою душу, но потом, подойдя ближе, я понимаю, что это женщина — прядь ее рыжих волос трепещет, точно ленточка на ветру.

Возможно, это та девушка из Нью-Йорка, с которой мы познакомились на пляже.

Элизабет.

Или не она.

Энтони чертыхается.

Мне случалось видеть последствия ураганов.

Но такое я вижу впервые.

— Может, нам следует…

Я умолкаю на полуслове, не договорив «помочь ей».

— Ей уже никто не поможет, — очень мягко произносит Энтони, точно боится, что еще немного, и я сорвусь.

И дальше везде тела — на земле, заваленные деревьями, уцелевшими под яростным ветром, в развалинах домов, уничтоженных ураганом. Энтони то и дело бросается вперед в надежде найти живых, которым нужна помощь, но очень скоро становится ясно, что это бессмысленно.

Кругом только мертвые.

Вдалеке я замечаю две фигуры, бредущие нам навстречу. Я вцепляюсь в руку мужа, он напрягается, и мы внимательно всматриваемся в путников — это мужчины, в рваной одежде, израненные, с потерянным выражением на лицах.

Они братья, их дом снесло ураганом. Они говорят об этом чуть не плача. Уму непостижимо, что должен чувствовать человек, когда его дом разрушен, а родные и друзья погибли.

Мы вместе продолжаем путь дальше, к нам присоединяются другие выжившие — все потрясены не меньше нас, у многих одежда пострадала от стихии, они полураздеты и без обуви, ступают босыми ногами по камням, бесцельно бродят, разыскивая своих близких.

То и дело кто-нибудь из местных наклоняется поднять что-то свое, унесенное ветром. К горлу подкатывает ком при виде страдания в их глазах, когда они сжимают в руках свои пожитки, при виде потерь, которые они понесли. Дома разрушены. Люди погибли. Весь остров, по сути, стерт с лица земли.

Этим людям и так жилось непросто. Что же им делать теперь?

Берег усыпан телами. Жители рыдают, узнавая своих знакомых, но чаще звучат вопросы, которые остаются без ответов.

Может, это Нэнси Томпсон?

Возможно.

Нет, Нэнси не такая рослая.

Тогда это, пожалуй, дочка Миллеров, да?

И так далее, и так далее. Женщины и мужчины. Дети. Младенцы.

Не дай бог никому видеть такое.

Энтони снова и снова убеждает меня вернуться в дом, но я не соглашаюсь и крепко держусь за его руку.

На каждом шагу нас поджидает жуткое, фантасмагорическое зрелище.

Железная дорога мистера Флаглера лежит в руинах, участки рельсов выкорчеваны, вагоны опрокинуты и смяты, а огромное грузовое судно, предназначенное бороздить океанские просторы, выброшено на берег — сила и мощь урагана просто поражает воображение. Отель «Мэткемб» сильно поврежден, но уцелел и сохранил жизнь своим постояльцам. Жертв так много, что я сбиваюсь со счета и немею душой: чем дальше мы движемся, тем меньше поражает жестокость людской кончины — ураган косил всех подряд, без разбора.

Самое страшное — возле железной дороги. Трупы валяются в мангровых зарослях, смрад просто невыносимый. Земля усыпана ими, точно мусором.

— У них не было шансов, — шепотом произносит женщина рядом со мной, осеняя себя крестом.

И вот что странно: среди всего этого хаоса встречается что-то уцелевшее — вещи, унесенные ветром, но чудом не пострадавшие. Платье, лежащее на земле. Туфля. Кровать. Это не поддается ни логике, ни объяснению.

Энтони показывает на группу мужчин, с которыми только что разговаривал.

— Они хотят переправить паромом тех, кому нужна медицинская помощь. Пострадавших как можно скорее нужно отправить на материк. Большинство запасов еды уничтожено. Тем, кто застрянет здесь, придется трудновато. В частности, будут проблемы с питьевой водой. Я останусь помочь, а ты отправляйся домой и отдохни. Уже поздно. Тебе не стоит оставаться здесь после наступления темноты. Прошу тебя. Я не хочу все время беспокоиться о тебе, — Энтони протягивает мне револьвер. — Возьми и держи наготове. Могут нагрянуть мародеры. Некоторые не прочь нагреть руки на чужой беде.

Мы обмениваемся тяжелыми взглядами — не только мародеры, но и его враги.

— Я не хочу оставлять тебя одну, но здесь нужна помощь — таскать раненых и…

Я прижимаюсь к его губам, не давая ему договорить.

Когда поцелуй заканчивается, я отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

— Возвращайся, я жду.

Когда Джон возвращается в домик, уже вечер, и Люси крепко спит. Я от души наелась консервов, но насчет питьевой воды он был прав — она уже на исходе. Оставаться здесь дольше мы не можем.

— Что там? — спрашиваю я. После его ухода я лишь украдкой взглянула в окно на незнакомый пейзаж.

— Мы определенно возле Уиндли-Ки. Кругом бардак. Телефон не работает. И телеграф тоже. Дороги размыло. Мосты разрушены.

— А больница?

— Тоже разрушена.

У меня холодеет на сердце.

— Все разрушено, — добавляет Джон. — Из Майами пришла лодка — они помогают переправлять раненых на материк. Вам с Люси надо туда.

— А вы?

— Я позже догоню вас, задержусь до тех пор, пока не станут вывозить остальных. А пока важно, чтобы вы обе оказались в безопасности.

После всего того, что нам пришлось вместе пережить, после того, как его присутствие придавало мне силы, я боюсь расставаться.

Должно быть, Джон видит в моих глазах растерянность и страх, и поэтому садится рядом на кровать и обнимает меня.

— Я приеду, как только смогу. Обещаю. Вы будете в надежных руках.

Час спустя, как и сказал Джон, за нами приезжает лодка. После родов я сильно ослабела и едва держусь на ногах, преодолевая путь от домика до воды, где она стоит. Джон подхватывает на руки меня вместе с Люси и несет оставшееся расстояние — ночная сорочка свешивается до земли, моя голова покоится на его плече, запах пота и мужского тела заполняет мне ноздри. Я прижимаюсь к нему, обхватив за шею.

Мы проходим мимо группы мужчин, стоящих на берегу, — у них измученный вид. Один кажется мне знакомым, и я пытаюсь вспомнить, где видела его раньше.

Джон несет меня по воде, и, по мере того как заходит все глубже, его штаны намокают все сильнее — наконец мы подходим к лодке, качающейся на волнах.

Никто из нас не говорит ни слова.

Владелец лодки прибыл из Майами, и он единственный, на ком шторм не оставил своих отметин — его одежда выглядит несравненно лучше, чем у тех, кто чудом уцелел.

Джон осторожно подсаживает нас — я прижимаю к груди Люси, из-за качки лодка кажется неустойчивой.

Мне хочется прижаться к Джону и снова испытать чувство защищенности, которое узнала в эти последние дни, но я делаю над собой усилие и отпускаю его.

— Я разыщу вас, как только выберусь отсюда, — клянется он.

Что дальше? Куда мы отправимся? И что ждет нас там?

Джон поворачивается к хозяину лодки, и, прежде чем отплыть, они обмениваются парой слов.

Я смахиваю рукой слезы, текущие у меня по лицу, и тихонько напеваю Люси, которая пришла в волнение из-за качки.

И только когда мы выходим в открытое море, я вспоминаю, где раньше видела этого мужчину — в закусочной «У Руби». Он приходил с молодой и очень красивой женой-кубинкой, которую звали Мирта. Как же он изменился за эти дни — одежда порвалась и запачкалась, лицо осунулось.

Что случилось с его женой?

Надеюсь, она жива и не пострадала.

Я привычным взглядом смотрю на воду, в сторону берега, где находится Джон, и вот уже архипелаг остается позади, а Джон превратился в крохотное пятнышко, и вокруг только океан, и мы снова одни.

Я так измучилась минувшей ночью, но уснуть все равно не могу. Я жду Энтони, держа револьвер наготове, и при каждом скрипе и шуме сердце готово выскочить из груди.

Связи по-прежнему нет — учитывая масштабы разрушений, вызванных ураганом, ее еще долго не восстановят, а если принять во внимание, что мы отрезаны от остального мира, то легко представить себя на этом крохотном острове как в полном одиночестве, так и в многолюдной компании. Интересно, здесь есть любители рыться в мусоре под покровом ночи? Опасения Энтони были не напрасны — непонятно, когда нас спасут, а еда и питьевая вода станут проблемой, весьма вероятно, очень скоро.

Какой-то шум нарушает относительную тишину ночи — шорох, за которым слышится звук шагов по деревянному крыльцу веранды.

Сжимая в руке револьвер, я с колотящимся сердцем иду из гостиной к входной двери.

— Это я, — звучит знакомый голос, и я открываю дверь в тот момент, когда Энтони ступает на веранду.

Я бросаюсь ему навстречу, и на полпути мы встречаемся — он чуть подается назад под моим весом и смыкает руки у меня на талии.

Мы стоим, вцепившись друг в друга, и не произносим ни слова. Что тут говорить? Ощущение такое, что за последние сутки мы прожили целую жизнь — я совершенно опустошена и натянута как струна. Единственное, чего мне сейчас хочется, — это про все забыть.

Я хочу Энтони.

Я прижимаюсь губами к его губам, давая волю телу.

Наш поцелуй меняется, и я чувствую в нем такую же отчаянность, какая живет во мне, — из податливого его тело становится властным. Уже в тот момент, когда наши губы соприкасаются, я понимаю, что это объятие не похоже на те, которые случались между нами прежде: возможно, он сдерживал себя и теперь я вижу его с новой стороны.

Или он просто так же, как и я, потрясен увиденным сегодня.

Мы опускаем руки — я смотрю на него, и вдруг внутри меня будто что-то размыкается.

— Почему ты захотел на мне жениться? — требовательно спрашиваю я.

В ушах раздается мамин голос, пеняющий мне за прямолинейность, но у меня нет сил к нему прислушиваться.

— Потому что я хотел тебя.

Его слова вызывают во мне трепетный отклик.

— А ты всегда получаешь то, чего хочешь?

— Почти всегда.

— И чего именно ты хотел? От меня?

— Всего.

Сердце ухает и замирает.

— Я хочу, чтобы ты уважала меня. И не хочу, чтобы ты об этом сожалела, — он делает глубокий вдох. — Я хочу, чтобы ты меня любила.

— Я тоже этого хочу, — признаюсь я, сама удивляясь тому, насколько это правда. — Но ты не можешь хотеть этого и не отдавать мне себя взамен. Почему ты захотел меня? Почему именно меня? Может, до тебя дошли слухи, что мой отец в отчаянном положении, а я — довольно хорошенькая и соответствую твоим запросам?

— Нет. Ты себя недооцениваешь.

— Я научилась смотреть на вещи прагматично.

— Тебе больше не надо об этом беспокоиться.

— Разве о таких вещах можно перестать беспокоиться?

— Пожалуй, нет. Но я был с тобой знаком. В некотором смысле.

— Ты про тот день в библиотеке…

— В тот день в библиотеке мы разговаривали в первый раз, но впервые я увидел тебя не тогда, а раньше, возле своего отеля. Ты шла с подругами. На тебе было платье, которое я никогда не забуду, — он умолкает, точно воспоминание заслуживает особого отношения.

— А какого цвета было платье? — спрашиваю я, желая стать частью этой истории, о существовании которой прежде не догадывалась.

— Голубое.

Мне смутно помнится тот вечер — пора невинных радостей и блеска, один из многих в длинной веренице, подобно жемчужинам, нанизанным на нитку, как ожерелье у меня на шее.

Рука Энтони тянется к моей талии.

— Вот здесь оно было облегающим, и, увидев тебя, я подумал, что смогу сомкнуть руки у тебя на поясе. — Я с изумлением смотрю на обнимающие меня руки. — Вот так, — добавляет он и сглатывает. — У тебя развевалась юбка. — Его руки спускаются ниже, скользят по моим бедрам, ласково касаются их.

— Я помню это платье, — отвечаю я, слабея.

— Тогда я подумал, что ничего прекраснее тебя я в этой жизни не видел.

— Ты не заговорил со мной.

— Нет. Да и кто осмелился бы — с моей-то репутацией? Я даже никогда не думал, что наши пути снова пересекутся. Ты возникала в самые неожиданные моменты, мерещилась мне по всей Гаване — твой локоть, изгиб шеи, взмах твоей юбки, — ты стала моей навязчивой идеей, как мелодия, от которой невозможно отделаться.

— Еще романтики, — поддразниваю его я, хотя сердце барабанит в груди, потому что это действительно романтично — мысль о том, как этот мужчина выглядывал меня на улицах Гаваны, очень возбуждает, хотя я понимаю, что подобные порывы не являются надежным основанием для счастливого брака и честного партнерства.

— Хочешь романтики? Будет тебе столько романтики, что покраснеешь до ушей.

Я требую подробностей.

— Как-то мы с твоим отцом оказались за покерным столом.

Эта часть истории для меня покрыта туманом. Ходили слухи, что отец Мирты Перес проиграл ее в карты.

— У тебя были определенные намерения, когда он подсел к тебе?

— Нет. Я не очень верю в судьбу, но ты все время попадалась на моем пути, а я никогда не упускал то, что хотел.

— И поэтому предложил поставить на карту меня.

— Я предложил жениться на тебе, да. Казалось, это решало все проблемы. Твоей семье требовалась помощь — дополнительные средства и благосклонность Батисты, а я позарез хотел…

Он не произносит это вслух, но я легко могу закончить его мысль.

Тебя.

А была ли я вообще нужна кому-нибудь до него?

Энтони стискивает меня сильнее.

— Тем вечером в библиотеке твоего отца, когда мы впервые разговаривали… — Его глаза сияют. — …я хотел сделать так…

Я могу лишь стоять неподвижно — к горлу подступают чувства, названий которых я не знаю.

Семья, которую мне хочется иметь, брак, о котором я мечтаю, — вот они, стоит лишь протянуть руку.

Мы можем быть счастливы. Я могу быть с ним счастлива.

Теперь уже я становлюсь ненасытной. Он говорит о моей красоте, о моем теле, а я безраздельно хочу его.

Я хочу его сердце.

Запах его одеколона заполняет мне ноздри, его тело крепкое там, где мое — сама мягкость. Рядом со мной мужчина, который пробился в жизни грубой силой и натиском.

Я склоняю к нему голову — он ловит мои губы, раздвигает их языком, и я, открывшись ему, откликаюсь на поцелуй.

Ничто в моей жизни не предвещало такой встречи. С ним.

— Дыши, — шепчет он в мои губы, гладя меня по волосам.

Я делаю глубокий вдох, и его слова помогают распутать плотный клубок внутри меня, когда я постигаю свое будущее.

Сорочка падает на пол, от его взгляда меня пробивает дрожь — я иду навстречу ему, и он сдавленным голосом произносит мое имя.

К исходу этой ночи я становлюсь его женой в полном смысле этого слова.

Когда-то меня безраздельно занимали мысли о смерти. Мама говорила, что девушке нашего круга противоестественно увлекаться подобными темами, но, учитывая историю нашего семейства, я не могла не думать о том, что чувствовали отец и брат в свои последние мгновения, понимали ли, что умрут, и был ли момент сожаления, когда им хотелось вернуть все назад. Порой я давала волю воображению, и тогда мне представлялся теплый белый свет и ангелы, возвещающие об их прибытии к последнему месту назначения.

Когда я умирала, было холодно. И темно.

Только что я была в поезде, держась за Сэма, и вот меня уже нет, и одна лишь мысль проносится в голове, прежде чем меркнет свет…

Я не хочу умирать.

Просыпаясь, я вижу над собой женщину — на ней белоснежная одежда, в глаза мне бьет свет. Ее голос снова и снова отдается в моих ушах.

— Элизабет, Элизабет…

В голове тупая боль, горло пересохло и саднит. Тело ноет, на руке — безобразный синяк. На запястье — еще один. Я пытаюсь поднять руку, но не могу ей пошевелить, я…

Меня охватывает паника.

— Элизабет.

Я сглатываю и, поморгав, вглядываюсь в пятно над плечом медсестры — этот голос мне знаком.

Сэм.

Он берет меня за руку.

Медсестра говорит, но звук доносится словно издалека, точно я нахожусь под водой.

Поезд…

— Вода…

— Хотите попить? — спрашивает она.

Я качаю головой, пытаюсь снова, слова мешаются у меня в голове.

— Вода. Там была вода.

— Вас смыло ураганом, — вмешивается Сэм. — Поднялась волна. И накрыла поезд. Когда она обрушилась, вас сбило с ног, и вы ударились головой о стену вагона. Вы были без сознания.

— Я оказалась под водой.

— Вы чуть не утонули.

— Где я?

— В больнице в Майами, — говорит Сэм. — Вас доставил сюда катер береговой охраны. Они эвакуируют людей с Мэткемб-Ки на материк. Вас отправили в числе первых, потому что вы были ранены.

— Я вас оставлю ненадолго, — говорит медсестра.

Цокая каблуками, она идет к двери и тихо притворяет ее за собой, после чего мы остаемся одни.

— Все произошло так быстро. — Он стискивает мне руку. — Штормовая волна накрыла поезд, вагоны залило водой. Я держался как мог и старался удержать вас. Остальные тоже пытались изо всех сил. Только что вы были рядом, и вдруг вас нет. Поток был слишком сильным. Меня снесло — мы чудом не утонули.

— Я вообще ничего не помню.

— Так страшно мне никогда еще не было. Эвакуационный поезд… — Он стискивает челюсти. — …его опрокинуло с рельсов. Люди выбирались через окна, одним удалось ухватиться за рельсы и за поезд, других смыло в океан, и они утонули. Все, в том числе дети. Количество жертв пока никто не знает. Еще продолжаются поиски выживших, находят тела, — он умолкает. — Там кошмар. Восстановление будет долгим и трудным. Кажется, будто ураган налетел и унес все с собой. Там пустая земля. Я нашел вас на земле в сотнях метров от станции. Не знаю, как вы там оказались, и поначалу я подумал, что вы мертвы. Вы не открывали глаза, и пульс тоже не прощупывался.

— Ветераны…

Брат.

— Я не знаю. Лагерей нет. Уничтожены ураганом. Эвакуировали не всех, только кого смогли…

У него на лице выражение неописуемого ужаса…

— А что с постояльцами гостиницы, которые отказались поехать с нами?

— Большинство построек разрушено. Не думаю, что что-то уцелело. И что случилось с остальными, я не знаю.

Слезы застилают мне глаза и катятся по щекам.

— У вас сотрясение мозга, — говорит Сэм. — Вас хотят понаблюдать несколько дней и убедиться, все ли в порядке. Вас сильно потрепало — вероятно, вы зацепились за что-то, и потому вас не смыло в океан. Это, по крайней мере, объясняет синяки.

— А у вас это откуда? — Я указываю на рваную рану у него под глазом.

— Ударило чем-то, я так думаю. Все было как в тумане, что-то я вообще не помню, но я отделался только порезами и синяками. Ничего страшного.

— Вы показались врачу?

— Меня осмотрели, как только мы прибыли сюда. Тут у людей такие ранения, что врачам дел хватает. Я в порядке.

— И сколько мы уже в Майами?

— Сутки. Люди приезжали на лодках, чтобы вывозить раненых. И все еще идут спасательные работы по оказанию помощи остальным.

— А есть список выживших? Мне нужно разыскать брата.

— Я найду с кем поговорить. Что-нибудь да выясню. А вам сейчас нужно поправляться. Врачи говорят, что самое главное для вас — отдыхать, — он сглатывает комок в горле. — Я думал, вы погибли.

Меня удивляет волнение в его голосе.

— Все так запутанно, — говорю я. — То, что вы рассказали мне в гостинице, потом бумаги, которые я нашла, — я не знаю, что думать.

— Понимаю.

— Я благодарна за то, что вы сделали для меня, что привезли сюда, но мне нужно больше ответов.

— Я расскажу вам все, как только вы сможете меня выслушать.

Мне хочется верить ему и думать, что после всего пережитого между нами есть доверие, но что-то мне мешает.

Я слишком часто обжигалась и знаю, что мое доверие завоевать нелегко.

Перевожу взгляд на прикроватный столик — на нем возвышается огромный букет красных роз.

— Красивые. Только не стоило вам посылать мне цветы.

— А это не я.

Из букета торчит белая карточка — Сэм вынимает ее и молча протягивает мне.

Дрожь пробегает по спине, когда я читаю слова, небрежно написанные черными чернилами.

Карточка выскальзывает из моей руки и падает на пол.

Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Фрэнк.

Лодка привозит нас в больницу «Риверсайд» в Майами. Доктора осматривают Люси, говорят, что она здорова, потом проверяют меня и определяют нас в одну из свободных палат. Я старательно отвечаю на их вопросы, заполняю бумаги, которые мне приносят, а потом мои веки сами собой опускаются, и недосып из-за родов и урагана берет свое.

Когда я просыпаюсь, в палате орудует медсестра, а в углу в кресле-качалке сидит Джон с Люси на руках. При виде их у меня комок подкатывает к горлу — он тихо напевает ей песенку, которую я помню с детства, и голос у него удивительно приятный.

Джон поднимает голову, и мы встречается взглядами.

Я улыбаюсь, испытывая облегчение.

— Вы вернулись.

— Я приехал на лодке нынче утром. Я хотел проведать вас. Как вы себя чувствуете?

— Усталой, — признаюсь я, принимая малышку, которую он кладет мне на руки.

Люси ищет грудь, тыкается в меня носиком, и я в этот деликатный момент не испытываю в его присутствии никакого смущения — до того ли после всего, что мы пережили. Когда вместе смотришь смерти в лицо, это как-то роднит.

— Я заглянул в вашу карту, — говорит он. — Кажется, все в порядке. Вы успешно поправляетесь. Говорят, через день-другой можете ехать домой. У Люси тоже все хорошо.

Домой.

Теперь я даже не знаю, где это. Я сообщила персоналу больницы сведения о тете Элис на случай, если ее поместили сюда, но пока она не появилась.

— Мы приняли основной удар. В Ки-Уэст в целом нормально. Но электричества нет, линии связи испорчены, многие числятся пропавшими или отправлены кто куда для оказания помощи. Всех раненых, кто пожелал уехать с архипелага, эвакуировали. Задействованы силы национальной гвардии.

— Я все думаю про Тома. Может, он отправился рыбачить южнее, в сторону Кубы? Или на север? Может, попал в шторм? И жив ли вообще? Я все время жду, что откроется дверь и он войдет. Если он разыскивает нас, то самое логичное — заглянуть в больницу.

— Здесь дежурят полицейские. И медперсонал будет за вами приглядывать. Он вас больше не обидит.

— Но лучше бы нам раньше уйти. — И исчезнуть. — Вам что-нибудь известно про мою тетушку?

— Нет. Но я поспрашиваю. Если она несильно пострадала во время урагана, ее, вероятно, эвакуировали в числе последних. Будем надеяться, что она скоро найдется.

— А военные из лагерей? Их вывезли поездом?

Мы с Люси устроились в больничной палате и оказались отрезаны от остального мира. Я все время думаю о людях, которые обедали у Руби, будучи проездом, и о тех, кто считал этот кусочек архипелага своим домом.

Джон молчит, уставившись взглядом в точку на стене у меня за спиной.

— Их попытались эвакуировать. Для этого был отправлен поезд, но он по каким-то причинам задержался в пути и не доехал даже до лагеря, в котором работал я. Но это не имело значения. К тому времени, когда он добрался до других лагерей, уже было поздно — их смыло штормовой волной. Вагоны опрокинуло, дорога была разрушена. Там все еще откапывают тела.

Я охаю.

— Сколько…

— Сотни. Так, по крайней мере, говорят. Что за жизнь? Что за треклятая жизнь? Они были славными парнями. Они не заслужили такой участи. — Он закашливается, на глазах выступают слезы. — Сейчас формируют спасательные бригады. Надо доставать тела. Из-за такого количества трупов существует реальная опасность распространения инфекции.

— Вы с вашей медицинской подготовкой можете быть полезным.

— Именно. Я не хочу оставлять вас с Люси, особенно когда вы не знаете, где ваш муж и где ваша тетя, и боитесь, но вы видели, что там творится. Со многими из этих парней я работал бок о бок. Я перед ними в долгу. Если нужно помогать и спасать, то любая помощь будет кстати.

— Конечно.

Меня переполняет тревога, но что значат мои страхи в сравнении с теми утратами, которые понесли другие?

— Через день-два я вернусь. — Джон наклоняется и легонько касается губами моего лба — запах его мыла щекочет мне ноздри.

Мне столько хочется сказать ему, но все слова кажутся неточными — я стараюсь подобрать правильные, но они ускользают от меня. Я никогда не думала, что роды — такой изматывающий труд, но я опустошена, мои ноги тяжелые, походка вялая, мозг затуманен. Медсестры говорят, что это реакция тела на двойной шок — ураган и роды, но мне уже кажется, что я останусь такой навсегда.

— Я скоро вернусь, — обещает он.

Все вокруг пропитано запахом смерти, запах разлагающейся плоти невыносим. Остров, казавшийся раем, сейчас превратился в сущий ад.

Здесь царит беззаконие, выживших не покидает чувство страха. Мародеры рыщут по берегу, разворовывают пустые, разрушенные ураганом дома.

Я больше не узнаю себя, я — одичавшее существо, потерявшее всякое представление о приличиях и вежливости, которое заботится лишь об одном.

О выживании.

— Вон она! — кричит Энтони, и я спешу вслед за ним от входной двери к тому месту, где до удара урагана был причал, а сейчас нас ожидает лодка.

Это береговая охрана.

Наконец-то и до нас дошла очередь.

В Хомстеде, Флорида, в здании Первой баптистской церкви организован центр помощи жертвам урагана — люди идут сюда весь день, тяжелораненых переправляют на север, в больницу Майами.

В церкви нас встречает местный знакомый и деловой партнер Энтони — он оставляет нам машину, чистую одежду и кое-что из предметов первой необходимости.

Ранним вечером мы прибываем в отель «Билтмор» в Корал-Гейблс и поселяемся в роскошном люксе.

Энтони оставляет меня, чтобы сделать несколько звонков и встретиться с деловыми партнерами. Я снимаю одежду, погружаюсь в теплую ванну и смываю с себя грязь последних дней. Посыльный приносит еду с запиской от Энтони, в которой говорится, чтобы я его не ждала, и после ванны и быстрого звонка родным в Гавану я ужинаю стейком, запивая его изысканным красным вином, — набрасываюсь на толстые сочные куски мяса с каким-то невероятным аппетитом.

Когда я расправляюсь с поданным на десерт шоколадным муссом, дверь открывается и на пороге возникает Энтони. Вид у него измученный, костюм измят, волосы растрепаны.

— Как прошла встреча? — спрашиваю я, поднимаясь, чтобы поцеловать его.

— Кажется, все в порядке. Я купил билеты на поезд до Нью-Йорка. После всего случившегося лучше поехать домой как можно скорее. Если Фрэнк Морган собирается выступить против меня, мне нужно подготовиться. Здесь я слишком уязвим, — он наливает себе вина из бутылки, стоящей на столе. — Давно надо было это сделать. Вместо того чтобы ночевать под открытым небом, надо было остановиться в шикарном отеле. Прости, что затащил тебя туда и подверг опасности. Я хотел, чтобы мы лучше узнали друг друга — вдали от людей и пересудов о моем прошлом, — он невесело хмыкает. — Мне хотелось, чтобы ты разглядела во мне кого-то другого, не гангстера, который тебя недостоин. Я знаю, что мы необычная пара. Я знаю, что в других обстоятельствах ты вышла бы замуж за человека гораздо лучше меня. Но я хотел сделать тебя счастливой.

Я обвиваю его руками, кладу голову ему на грудь, чувствуя себя уютно в его объятиях.

— Я не могу забыть, как тот тип приставил нож к твоей шее, — тихо произносит он.

— А я не могу забыть его глаза за мгновение до смерти, — признаюсь я.

— Ты не должна винить себя в этом.

— Ты все время говоришь так, но от этого не легче. Что, если объявятся другие? Значит, такое нам уготовано будущее? — Я глубоко вздыхаю. — А однажды нож приставят к шее нашего ребенка?

— Я не допущу этого.

— А как ты помешаешь? Ты говоришь, твои враги зарятся на твое, что власть — это мишень на твоей спине.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Чтобы я полностью отошел от дел? Найдутся те, кто расценит мой отказ от сферы не столь законных интересов как проявление слабости, воспрянут духом и нанесут по мне удар, решив, что теперь им это дозволено.

— Тогда сделай так, чтобы они не посмели считать тебя за слабого. Но при такой жизни разве возможно создать семью? Разве можно быть счастливыми, если все время оглядываться, опасаясь нападения?

— Ты этого хочешь от меня — семьи? После всего, что узнала обо мне?

— А есть другие предложения?

— Я не знаю, — он проводит рукой по волосам. — Ты могла бы вернуться на Кубу. Купить дом поблизости от родителей. Там ты была бы в безопасности. Если ты этого хочешь, я понял бы тебя. Что касается нашего брака, то я ошибся, считая, что с такой жизнью могу иметь жену. После всего, что я натворил. Извини.

Но извинений мне недостаточно.

Прежде я обрадовалась бы, схватила бы брошенную мне подачку, решив, что это поступок хорошего человека, что он уважает меня.

Теперь — недостаточно.

Мне нужно все — партнерство, его любовь, и чувство безопасности, и уверенность в будущем, когда мне не придется переживать о том, что я стану средством возмещения ущерба, возникшего по чужой прихоти.

Я требую этого.

— Я не вернусь на Кубу. Я твоя жена. Мое место рядом с тобой. Клятвы, которые мы дали в день нашей свадьбы, — я хочу их выполнить. Но такая жизнь невозможна, если постоянно находиться в опасности. И какие у нас варианты? Залечь на дно? Я устала. Устала принижать себя, чтобы не навлечь беды на себя и свою семью. Так мы жили на Кубе, когда из-за решений отца оказались в опале, и я не хочу испытать это снова. Я устала вечно бояться и зависеть от чужих решений. Ты хочешь меня, хочешь создать со мной семью, значит, разберешься с этим.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Все, что потребуется.

— И ты будешь рядом?

Это шанс начать наши отношения заново — с чего бы мы их ни начали, но сейчас, ради нашего будущего, я выбираю его.

— Да.

Он достает из кармана пиджака маленькую черную коробочку.

— В первый раз я сделал это не так, как следует. Сейчас надеюсь исправиться.

Энтони опускается передо мной на колено и открывает коробочку.

Бриллиант меньше, чем тот, который он подарил мне в Гаване — то кольцо нашло свое последнее пристанище где-то там, вместе с покойным. У нового — круглый камешек, окруженный маленькими бриллиантиками, закрепленными на тонком ободке.

— Как оно мне нравится!

Я протягиваю руку Энтони, и он надевает обручальное кольцо мне на палец рядом с простым, которое дал мне в день нашей свадьбы на Кубе.

Нами овладевает исступление — сила обуревающего меня желания ошеломляет.

Сколько я себя помню, мне всегда говорили: не желать большего, чем я могу получить, быть приятной, услужливой и соизмерять свои желания с потребностями семьи — меня наставляли, что моим высшим достижением в жизни будет момент, когда я стану принадлежать другому. С этим покончено. Теперь он будет принадлежать мне. Он будет добиваться моего расположения.

На меньшее я не согласна.

В «Майами Геральд» опубликовали список погибших и пропавших без вести — я с замиранием сердца просматриваю его, ища Тома.

Его фамилия там не значится.

А вдруг Том ищет в списках меня или уже здесь, разыскивает и думает, не оказалась ли я в числе безымянных жертв, чьи тела найдены, но пока не опознаны?

Меня изводит страх неизвестного.

После урагана мы живем в ожидании новостей. Сколько еще людей не могут найти ответы на вопросы о том, что произошло 2-го сентября? Я не могу представить, что должен чувствовать человек, узнающий из газеты о гибели тех, кто ему дорог. Как после этого жить? Откуда брать силы?

И хотя я очень надеюсь увидеть фамилию Тома среди погибших и пропавших без вести, одновременно я боюсь увидеть в списках тетю Элис.

Но ее фамилия тоже нигде не значится.

В отсутствие Джона я узнаю новости из газет и расспрашиваю медсестер. Говорят, Национальная гвардия не разрешает жителям возвращаться в родные места. Мол, так много трупов, что это небезопасно. Поиски жертв ведутся на земле и на море.

Каких ужасов насмотрелся Джон, помогая в спасательных операциях?

Люди продолжают умирать от травм, другие просто исчезли — их тела не найдены, родные отчаянно пытаются их разыскать.

Я не знаю, что тяжелее — окончательность смерти или состояние неопределенности, отсутствие тела, невозможность поставить точку. Но опять же, разве после такого можно поставить точку?

Некоторым это не удастся никогда.

Точно десница божья спустилась и изменила привычный для нас мир. Целые семьи исчезли с лица земли — их смыло водой и развеяло по ветру, а выжившие остались с вопросом: почему нас пощадило, а многих других — нет?

День за днем проходит без Тома, и мы с Люси все больше становимся семьей — я все сильнее проникаюсь идеей, что буду воспитывать ее сама, позволяя себе мечтать о жизни без него. Порой я вообще забываю о том, что он был, — мысли о дочери поглощают меня целиком, точно жизнь до ее прихода в мир почти не имела значения. Она разделилась на «до» и «после», и я, став матерью, сама родилась заново.

Но бывают моменты, когда я не могу отделаться от воспоминаний о нем — о его теле, вдавливающем меня в матрас, о жарком дыхании у меня на шее, о его руках…

Вздрогнув, я просыпаюсь — с колотящимся сердцем и вся в поту. Я поворачиваюсь к кроватке, в которой спит Люси.

Она пуста.

Я с трудом приподнимаюсь на постели, откидываю простыни.

— Хелен, малышка у меня. Вот она.

Джон с Люси на руках подходит к кровати и протягивает ее мне.

— Я не хотел вас напугать. Я вернулся вечером и захотел вас проведать. Вы спали, а Люси проснулась, и я решил не будить вас.

Я прикладываю малышку к груди, сердце отчаянно бьется.

— Все в порядке, просто у меня был плохой сон. Когда я проснулась и не нашла ее, я подумала: а вдруг ее забрал Том.

— Вы здесь в безопасности, — Джон гладит меня по волосам.

Буду ли я когда-нибудь чувствовать себя в безопасности? Или пока мой муж живет на белом свете, мне придется все время оглядываться?

— Я рада, что вы вернулись. Как там все — ужасно?

— Я думал, что на войне видел самое страшное, что может произойти с человеком, но к такому я не был готов. Смерть на поле боя не в диковинку, но эти люди не были солдатами. Это были женщины, дети. Когда ударил ураган, дома стали для них ловушкой, деваться им было некуда.

— Вы сами в порядке?

— Да. Как бы ужасно ни было, но помощь оказалась нужна. Мы нашли девчушку, у которой было травмировано плечо. Пришлось его вправить. Она держалась очень мужественно. Ее отец и брат погибли, мы вытащили ее из-под холодильного шкафа. Это был даже не их шкаф — соседский, пролетевший несколько километров. Поначалу, когда ее нашли, все решили, что она мертва. Но потом я понял, что она дышит. Шкаф стаскивали несколько человек, просто чудо, что она выжила. Но ей надо поправляться. Ее доставили в эту больницу.

— Здорово, что вы смогли ее спасти. У вас это замечательно получается — помогать людям.

— Это правильно. Даже посреди всех этих ужасов остается надежда. Я не знаю. Наверное, я скучаю по врачебной практике больше, чем мне казалось. На войне нечасто удается помочь. Тяжело смотреть в глаза человеку и знать, что с такими ранами ему не выжить, что при всем своем образовании и опыте я почти бессилен. Я забыл, как это прекрасно — давать людям шанс.

— Вы же можете вернуться к врачебной работе, разве нет?

— Пожалуй.

— А хотелось бы?

— Я не знаю. Когда я вернулся из Франции, я никак не мог понять, почему я остался в живых, а очень многие погибли. Какая-то часть меня тоже хотела умереть, потому что все время слышать в ушах их голоса, видеть перед глазами их последние мгновения — это бесконечно тяжело. Но теперь мне кажется, что кроме смерти должно быть что-то еще. Как будто, пока я на этой земле, у меня есть другое предназначение.

— Вы спасли нас.

— Нет. Вы сами себя спасли. Вы сделали бы все возможное, чтобы спасти Люси. А я просто оказался рядом в нужное время.

— Я убью его, — в ночной тишине мои слова звучат громче, чем хотелось бы, но я прекрасно понимаю, что говорю. — Господь свидетель, если он придет за мной и Люси и попробует сделать ей больно, я заберу ее, а его убью.

Джон молчит. Я думаю, вдруг моя откровенность ужаснула его, вдруг он не готов к той ярости, которая испепеляет меня.

Он наклоняется, целует меня в лоб и говорит мне на ухо:

— Он больше никогда не обидит вас.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Джона нет — медсестра говорит, что он ушел за едой и скоро вернется.

— Вы идете на поправку, — сообщает она мне. — Малышка тоже чувствует себя отлично. Скоро вас отпустят домой.

Я была так сосредоточена на выздоровлении, на том, что произойдет, если Том найдет нас, что совсем не думала о том, что будет дальше и куда мы отправимся после выписки из больницы. О тете Элис по-прежнему ничего не известно, а учитывая рассказ Джона и фотографии последствий урагана в газетах, о возвращении в Айломораду не может быть речи.

Но и в Ки-Уэст у нас тоже дороги нет, особенно если Том жив.

— К вам посетитель, — с округлившимися глазами объявляет медсестра. — Новый. Мужчина.

Сердце обрывается в груди.

— Он сказал, как его зовут?

— Говорит, что Мэтью.

Она возвращается в сопровождении мужчины, одетого в комбинезон и белую рубашку.

Я видела его в гостинице «Восход» и тотчас узнаю — он работал у тетушки администратором.

Скорбное выражение его лица и шляпа в руке объясняют мне все.

— Она погибла, — говорю я.

— Да, — с трудом выдавливает он.

Слезы выступают у меня на глазах и катятся по щекам.

— Как это случилось?

— Мы приняли сильный удар. Гостиница была не настолько прочной, чтобы устоять под напором ветра и воды. Элис собралась навестить вас, узнать, все ли в порядке. Когда она выехала, дороги уже размыло, и ей пришлось вернуться. Мы пережидали ураган в гостинице, больше податься было некуда. — Его глаза наполняются слезами. — Нас выжило только двое. Остальные…

Он вытирает лоб.

— Я любил ее. Вашу тетю. Работал у нее почти десять лет, еще когда ваш дядя был жив, и после этого. Я все ждал подходящего момента сказать ей об этом. Хотел, чтобы она привыкла к этой мысли. Я знал, что она хорошо ко мне относится, но не был уверен в ее чувствах, и если бы… — Его голос пресекается. — Я был бы счастлив поменяться с ней местами.

— Мне так жаль.

— Она вас любила, — говорит он. — Показывала мне все письма, которые вы ей присылали. Она вами так гордилась.

У меня комок подступает к горлу, слезы душат, я не могу сказать ни слова.

— После нее остались деньги, — говорит он. — По полису страхования жизни. Пять тысяч долларов. Полис оформлен на вас.

Я открываю рот. Это какая-то невообразимая сумма.

— Она исправно платила каждую неделю. Я знаю, Элис хотела, чтобы деньги достались вам. Она гордилась вами, но и переживала за вас. Ей не нравился Том, а после смерти ваших родителей и в случае ее кончины у вас совсем не осталось бы родных. Она хотела, чтобы у вас был выбор.

— Я не могу…

— Тем вечером, накануне ее гибели, когда вы приехали в гостиницу, она рассказала мне, от чего вы бежите. Она хотела, чтобы у вас с малышкой началась новая жизнь. Гостиница была смыслом ее жизни. Никто вас не осудит, если вы возьмете деньги и уедете. Но если вы захотите остаться и отстроить ее заново, я буду счастлив вам помочь. Земля, на которой стояла гостиница, принадлежала Элис, и она тоже станет вашей. Местные любили вашу тетю. Гостиница, которую она построила, давала людям работу, шанс на жизнь. Будет ужасно горько, если дело ее жизни исчезнет вместе с ураганом.

Слезы текут по моим щекам. Я не могу представить, как буду жить без Элис, без писем, которыми мы постоянно обменивались. Если меня что-то может утешить, так только вера в то, что сейчас она находится в лучшем мире и встретилась со своим любимым мужем. И все-таки это ужасно несправедливо, что ее больше нет.

— Пока нам не разрешат вернуться домой, я буду жить у сестры в Майами, — добавляет Мэтью. — На случай, если вам что-нибудь понадобится, вот ее адрес.

— А что с тетиными похоронами? Мне хотелось бы на них присутствовать.

— Она всю жизнь прожила в Айламораде. И хоронить ее надо там, — он сглатывает комок. — Ее муж похоронен на краю земельного участка. И она должна покоиться рядом с ним.

Лишившись родителей, я испытывала глубочайшую печаль, но тогда я только что вышла замуж и присутствие Тома было мне отрадой. Я не помню, чтобы он был как-то особенно сердечен со мной, но меня утешало сознание того, что я кому-то принадлежу. Я больше не была дочерью, я стала женой и в этом была не одинока.

Теперь, когда ушла Элис, из родных у меня осталась только дочь. Я ушла от мужа. Я никому не принадлежу.

И Элис, когда скончался ее муж, ощущала себя так же? В письмах она рассказывала мне о своей жизни в Айламораде, и я всегда восхищалась тем, что она шла своим путем, вместо того чтобы соответствовать чужим ожиданиям.

Порой я не могу понять, как устроен этот мир — почему хорошие люди вроде Элис уходят, а другие живут, несмотря на всю свою мерзость.

Все переживания последних дней накатывают на меня, и я, начав рыдать, уже не могу остановиться, точно внутри меня сорвало какой-то клапан.

— Что случилось?

Я поднимаю глаза — на пороге палаты стоит Джон и с тревогой смотрит на меня.

— Ваша тетя?

Я киваю.

Он садится рядом на постель, обнимает меня, а я продолжаю реветь, орошая слезами его рубашку.

Потом я высвобождаюсь из его рук и смотрю ему в глаза, стараясь восстановить дыхание.

— Мужчина, который работал в гостинице за конторкой, приходил сегодня и рассказал, что случилось, — говорю я. — В живых осталось только двое. Все остальные погибли. Ее хотят похоронить там.

Я снова реву, сотрясаясь всем телом, а он крепко держит меня.

Потом я проваливаюсь в сон.

Посреди ночи я просыпаюсь от очередного кошмара — слез не осталось, Джон спит рядом на больничной кровати, наполовину свешиваясь с края, ноги почти на полу.

В темноте, пока он спит, я решаюсь понаблюдать за ним. Он говорил, что после войны громкие звуки действуют ему на нервы, но мне интересно, мучают ли его кошмары, как меня, преследуют ли его во сне ужасы войны.

Я кладу голову ему на плечо, прислушиваясь к его дыханию, потом снова засыпаю, и кошмары проходят.

На следующий день в газете обновляется список жертв урагана. В числе пропавших есть одно новое имя:

Томас Бернер.

Я резко просыпаюсь в темноте, сердце бешено колотится — в кресле возле моей больничной кровати мерно похрапывает Сэм, но меня это не успокаивает.

Во сне я снова была в поезде, в гробу, наполненном водой. Я заново переживаю последние мгновения, надежду, которую так быстро у нас отняли. Меня не покидают мысли о тех, кто страдал до конца, кто умирал медленно. У меня было лишь секундное ощущение темноты, которая накрыла меня, а что чувствовали другие? Спасение было так близко, почти в руках, и его безжалостно вырвали у них, повергнув в бездну отчаяния, когда они осознали, что смерть неизбежна, когда видели, как дорогие им люди гибнут у них на глазах.

Почему одни страдают, а других судьба щадит?

О том, что творится на архипелаге, ходят жуткие слухи. Тела находят на расстоянии километров от пути урагана, люди гибнут от ран, другие слишком слабы и вряд ли поправятся. Кажется, что пережить саму стихию недостаточно — выжившие обречены на страдания и умирают в муках.

Едва ли я смогу уснуть этой ночью.

И нет никаких новостей о брате.

Сейчас, когда правительственные учреждения открыты, Сэму удалось выяснить, что брат действительно работал в лагере — в том, что находился у паромной пристани, куда мы так и не добрались.

Что с ним случилось, можно лишь гадать. Столько людей пропало без вести.

И погибло.

Физически я выздоравливаю — шишка на голове уменьшается, боль стихает, синюшные кровоподтеки меняют окраску, и медсестра уверяет меня, что я «иду на поправку». Хотелось бы сказать то же самое о моем душевном состоянии — жаль, что нельзя одним махом выкинуть из головы весь кошмар пережитого.

Я беру Сэма за руку — она лежит у меня на постели — переворачиваюсь на другой бок и сцепляю наши пальцы в замок.

Цветов больше нет на столике — я попросила медсестру убрать их. Жаль, что не получится с такой же легкостью забыть о словах, написанных Фрэнком.

Нам с Сэмом нужно так много сказать друг другу — пока я не до конца разобралась в его лжи, но сейчас это не важно. То, что меня волновало прежде, бледнеет в сравнении с утратами, постигшими многих, и сейчас имеет значение только то, что я жива и в безопасности.

Я закрываю глаза и, держа Сэма за руку, погружаюсь в сон.

К пятнице врачи готовы меня выписать, и Сэм помогает мне снять комнату в отеле в Майами, где ночует, когда не дежурит у меня в больнице. Я жду на веранде, пока он отходит сделать звонок по работе.

Рядом со мной сидит женщина с малышкой на руках.

— Какая красавица, — говорю я.

— Спасибо, — женщина расцветает в улыбке. — Ее зовут Люси.

Что-то в этой женщине…

— Мы ведь уже встречались, да? — спрашиваю я, начиная припоминать. — Тогда вы еще были беременной. В кафе «У Руби» в Ки-Уэст. Вы Хелен. Вы угостили меня пирогом.

У нее округляются глаза.

— Точно. Вас зовут Элизабет, верно? Вы разыскивали друга. Вам удалось его найти?

— Вообще-то не друга, а брата. Нет. Нам удалось узнать, что он работал в одном из лагерей, но что с ним случилось, никто не знает. Столько людей числятся пропавшими.

— Вы попали в ураган? — спрашивает Хелен.

— Да. Мы пытались выехать на эвакуационном поезде из Айламорады. Но его опрокинула штормовая волна.

— Какой ужас!

— Да, я ударилась головой, и врачи держали меня в больнице под наблюдением, но сегодня меня наконец выписывают. Мне хватило больниц до конца моих дней. — Тут я вспоминаю, что она рекомендовала мне гостиницу «Восход» и что рассказал Сэм о тех, кто остался в ней. — Я слышала про вашу тетю. Глубоко соболезную вашей утрате.

Ее глаза наполняются слезами.

— Спасибо.

— Я не так много общалась с ней, но, судя по всему, она была замечательной женщиной. И место было славное.

— Да, это так.

— А вы тоже попали в ураган? И потому оказались здесь? — спрашиваю я.

— Да, я уехала из Ки-Уэст незадолго до его удара. Пожалуй, совсем не вовремя.

— Она родилась до урагана? — Я указываю на малышку у нее на руках.

— Во время.

У меня отвисает челюсть. После всего, что довелось пережить нам, не могу вообразить, как можно было рожать в подобных условиях.

— Как же вы выжили?

— Сама не понимаю, — отвечает Хелен. — Нам повезло. — Она улыбается. — И у нас был ангел-хранитель, который нам помог. И что вы будете теперь делать? — спрашивает она меня.

— Еще не решила. Я хотела бы выяснить, что случилось с братом. Я приехала сюда в надежде на его помощь, но сейчас просто хочу знать, что с ним все в порядке.

— У меня есть друг, который работал в лагере, — говорит Хелен. — Возможно, он знает вашего брата и сможет помочь. Сейчас мы его спросим. — Она смотрит куда-то поверх моего плеча, и ее лицо озаряется улыбкой. — Он идет сюда.

Я поворачиваюсь и вижу крупного мужчину в поношенной одежде, который не сводит глаз с Хелен и малышки.

Я вцепляюсь рукой в подлокотник кресла.

— Мне сказали, вы пошли подышать свежим воздухом, — обращается он к ней. — Как самочувствие?

Сначала я узнаю голос — он не изменился, несмотря на разделявшие нас время, расстояние и войну. Он такой же, как у папы.

— Джон.

Он поворачивается и смотрит на меня. Моргает.

— А вы похожи на… — У него на лице отображается потрясение. — Элизабет?

Я реву.

Несколько дней назад я бросилась бы ему на шею. Сейчас я чуть лучше понимаю, что ему довелось пережить, сейчас я более осторожна, даю ему возможность прийти в себя.

Хелен извиняется и вместе с малышкой возвращается в палату, чтобы оставить нас с Джоном наедине.

— Ты живой, — говорю я. — Я боялась, что ты погиб.

— Что ты тут делаешь? Почему ты не в Нью-Йорке? — спрашивает он.

Я перевожу дух, стараясь успокоиться.

— Я искала тебя. Но я не знала, где ты, поэтому доехала до Ки-Уэст, потому что твое последнее письмо было оттуда, и зашла в кафе «У Руби», и местная официантка, твоя подруга Хелен, рассказала мне про лагеря военных на севере. Поэтому я отправилась в Айламораду. А потом начался шторм. Мы пытались выбраться, но было слишком поздно. Когда ударил ураган, мы находились в спасательном поезде.

В его глазах читается ужас.

— Слава богу, ты жива, — произносит Джон, делая шаг вперед и обнимая меня. — Не могу поверить, что ты здесь. — Он отступает назад и оглядывает меня с головы до ног. — Давненько мы не виделись. Я помню тебя совсем девчонкой.

— Теперь я выросла.

— Да, теперь ты выросла, — он морщит лоб. — Ты приехала сюда одна? Из Нью-Йорка?

— По железной дороге.

— Почему-то я не удивлен. Ты всегда была самой храброй из нас.

— Насчет храбрости не знаю. Скорее отчаянной. Да и нас тоже как бы нет. Ты уехал, оборвав все контакты.

Что-то похожее на стыд проступает на его лице.

— Мне казалось, я у вас лишний. Но ты права, мне следовало давать о себе знать.

— А почему ты этого не делал?

— Не знаю, — у него на лице страдальческое выражение. — Хотел бы я это объяснить и тебе, и себе. В Нью-Йорке я точно шел ко дну, мне было душно и нужно было уехать, где-то затеряться, там, где меня не знают и не видят во мне того человека, каким я был до войны. Я сказал себе, что без меня вам будет лучше.

— И ошибся. Нам не лучше. Все плохо. Мама больна. А после смерти Джона и папы и денег не стало.

Джон чертыхается.

— Прости, Элизабет. Про деньги я ничего не знал. По крайней мере, что все настолько плохо. Я предполагал, что их капиталы пострадали после краха, но не думал, что все потеряно.

— Но о том, что отца и брата больше нет, ты знал. Ты знал, что мы остались одни.

— Я думал, они позаботились о том, чтобы у вас все было в порядке.

— А вот и нет, — я горько смеюсь. — Дела шли из рук вон. Отец пытался спасти положение и сильно задолжал тому, у кого нельзя было брать взаймы.

— Кому? — спрашивает Джон.

— Ты его не знаешь. И знать не захочешь, уж поверь мне.

— Этот тип угрожает тебе? Пытается получить эти деньги с тебя?

— В каком-то смысле. Вернуть долг мы никак не могли, поэтому он согласился получить его иным образом. Я должна выйти за него.

— Шутишь?

— Ничуть, — я достаю из кошелька вульгарное кольцо с бриллиантом.

— Ну и колечко, — вздыхает он. — Ты не должна выходить за того, кого не любишь. В голове не укладывается, что отец был настолько неосмотрительным!

— Думаю, он просто был в отчаянии. Мы живем — точнее, жили — на широкую ногу. Наверное, он не хотел нас огорчать.

— И потому продал тебя гангстеру?

— Я решила, что так будет правильно — одним выстрелом убью двух зайцев: и долг погашу, и деньги на жизнь будут, — я содрогаюсь. — Но я не могу выйти за него.

— Конечно, нет. И как ты намерена поступить?

— Не знаю.

При всем желании я не могу придумать, как выпутаться из этого дерьма.

— Ты вспоминаешь о них? — спрашиваю я. — О папе и Джо?

— Иногда.

— Я тоже. — Я глубоко вздыхаю. — Перед самым ударом штормовой волны я оказалась на пороге смерти. И тогда я поняла, что не хочу умирать. Как думаешь, они чувствовали себя так же за мгновение до смерти?

— Я не знаю. Надеюсь, что нет.

— Долгое время я злилась на них. Злилась, что они оставили меня разгребать это дерьмо. И на тебя долго злилась, — сознаюсь я. — Переживала, что ты ушел, что у меня мало сил. — Мне становится стыдно. — Я не понимала, каково пришлось тебе.

— Никто не понимает, пока сам в этом не окажется.

— Мне снятся кошмары, — шепотом говорю я. — Крики. Плач. Трупы. Темнота. Было так холодно, я чувствовала, как меня уносит куда-то…

— Кошмары не пройдут. Хотел бы сказать другое, но это неправда, они станут частью тебя.

Я глубоко вздыхаю и задаю вопрос, с которым приехала сюда, хотя я уже знаю ответ и уже где-то для себя поняла, что Джон — не то решение, которое я ищу.

— Ты когда-нибудь вернешься домой? — спрашиваю я.

Теперь я понимаю — мальчик, ушедший на войну, стал мужчиной, которого я вижу перед собой. Я не узнаю его, но очень хочу узнать.

— Я не знаю, — отвечает Джон.

Остаток дня мы проводим вместе — я знакомлю его с Сэмом. После многочасового разговора в приемной больницы приходит время прощаться, и я сообщаю Джону название и адрес отеля, в котором Сэм снял для нас номера.

— А может, все-таки поживешь у меня? — спрашивает брат.

— Спасибо за предложение, но лучше так. Хочу оказаться подальше от больницы, спать в нормальной кровати, носить привычную одежду и снова почувствовать себя собой.

— У меня есть деньги. Немного, но бо́льшую часть заработанного мне удалось отложить.

Я достаю из кармана помолвочное кольцо, подаренное мне Фрэнком.

— Не беспокойся. В случае чего воспользуюсь этим.

Раньше я слишком боялась нести его в ломбард, но сейчас с его помощью я могу начать совершенно новую жизнь.

— Тот парень… — Джон указывает головой на дверь, через которую вышел Сэм, чтобы завести машину. — Похоже, он хороший.

— Надеюсь. Я уже не уверена, что хорошо разбираюсь в людях, но когда вместе переживаешь такое…

— …видишь человека насквозь и понимаешь, на что он годится, — договаривает за меня Джон.

Я киваю.

— А ты? — спрашиваю я.

— Что — я?

— Что у тебя с этой женщиной — Хелен? Малышка — моя племянница?

— Нет.

— А кто ее отец? — удивленно вопрошаю я.

Он не отвечает.

— Какие у тебя намерения? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Насчет этой женщины с ребенком? Ты о них заботишься.

— Я не знаю. Я… им никто. Я просто помог, когда ей было трудно.

— Она сказала, что ты — ее друг. И смотрела на тебя так, точно ты значишь для нее гораздо больше.

На его лице мелькает выражение, в котором читаются и надежда, и боль.

— У нее есть муж.

— Но ведь она не с ним, или не так? Она любит его?

— Я не знаю. Разве можно задавать такие вопросы?

— Они расстались? — спрашиваю я.

В моей голове плохо укладывается, как это мой старший брат, мой кумир и герой войны, может увести чью-то жену. С другой стороны, все могло измениться.

— Она ушла от него, — отвечает Джон.

— Значит, не совсем замужем.

— Не совсем. Его имя занесено в список пропавших. Но здесь такой дурдом, это ничего не значит. Может, он пропал, или погиб, или на пути в Майами.

— Тогда у тебя есть шанс. Его здесь нет, а ты рядом. Я так считаю: если бы ей хотелось остаться с ним, она так и сделала бы. Но она предпочла уйти и быть сама по себе. Так что бери инициативу в свои руки.

— А ты, я вижу, не изменилась, — усмехается он.

— Вообще-то изменилась. Я выросла. Так что пора мне самой решать собственные проблемы.

Мы с Сэмом регистрируемся в отеле в Майами под вымышленными именами, как брат и сестра, приехавшие из Коннектикута. Принимая во внимание наш скромный багаж и увечья, маскировка не самая правдоподобная — в нас легко опознать людей, переживших стихийное бедствие и не вполне оправившихся от потрясения, но мы надеемся, что на какое-то время это собьет с толку ищеек Фрэнка, если он пустил их по нашим следам.

Сам Фрэнк, разумеется, не соблаговолит пожаловать сюда — для этого он слишком важная персона, слишком не заинтересован в наших отношениях и потому отрядит на мои поиски парочку своих лакеев. Возможно, его устраивает, что со мной Сэм, и цветы — это чистая формальность.

Неизвестность хуже всего.

Мы молча идем к своим номерам. Между нами столько всего нерешенного, столько всего, что мы не успели обсудить.

Защитит ли меня Сэм, если Фрэнк вдруг объявится по мою душу? Можно ли ему доверять?

Дойдя до номеров, мы останавливаемся.

— Это наши, — говорит Сэм, сначала открывая дверь в мой номер. — Если хотите, я могу его осмотреть.

— Да, пожалуйста.

Он достает из-за пояса пистолет.

Я следую за ним, закрываю дверь и прислоняюсь спиной к стене. Сэм ставит наши сумки на пол и включает свет. С пистолетом в руке он по-военному сноровисто осматривает комнату, ванную и стенной шкаф, после чего опускает оружие.

— Порядок. Если что, я буду рядом.

— Вас беспокоит, что Фрэнк может за мной прийти?

— Я не знаю. Цветы…

— Они меня напугали, — против своего желания признаюсь я. Я всегда гордилась своей способностью выживать, тем, что я сильная, и мне противно, что Фрэнк Морган отчасти заставил меня усомниться в этом.

— Понимаю. У нас недостаточно улик, чтобы арестовать его, — говорит Сэм. — Фрэнк не дурак. Он многие годы налаживал контакты с нужными людьми в правительстве. Ходят слухи, что у него есть свои люди даже в ФБР, что меня не удивляет. Другие агенты пытались завести на него дело, а в итоге наживали себе одни неприятности, а то и пулю.

— Считаете, он понял, что вы работаете на правительство? Что вы из ФБР?

— Не знаю. Отчасти меня выбрали для этой миссии потому, что в Нью-Йорке меня никто не знает. Я работал в основном во Флориде и немного на Кубе. Но Фрэнк не показался мне очень доверчивым человеком, так что я не удивлюсь, если он копнул глубже.

— Должен же быть какой-то способ вытащить меня из этого. Должно же быть что-то такое, что позволит упечь его за решетку.

— Со своим ближайшим окружением он ведет себя очень предусмотрительно. Его политика — страх и подкуп. Мелкие сошки слишком ненадежны. У них нет никаких доказательств и реальных выходов на него.

— Я вхожу в его ближний круг. Жена, как никто другой, в курсе всех дел.

— Вы не будете выходить замуж за Фрэнка Моргана.

— Потому что он преступник? — с бьющимся сердцем спрашиваю я.

Скажи мне, что ты тоже. Скажи, что тоже хочешь меня, что для тебя это не просто работа, что ты захотел меня еще в тот раз, когда увидел в поезде, что…

У него дергается лицевой мускул.

— Нет, не только потому, что он преступник.

— Почему?

— Вы знаете, почему.

— Вы об этом никогда не говорили, — отвечаю я. — Откуда мне знать?

— Потому что ты — моя.

Это произнесено шепотом, но в номере стоит такая тишина, а мое сердце бьется так громко, что это вполне можно счесть за крик.

— Мне не хочется оставаться этой ночью одной, — говорю я, делая неуверенный шаг в его сторону.

Подойдя к нему почти вплотную, я останавливаюсь и, обняв его за шею, подтягиваю его голову к себе так, что еще чуть-чуть, и наши губы соприкоснутся.

— Ты веришь мне? — спрашивает он.

Да.

— Не больше, чем остальным. А ты поцелуешь меня? По-настоящему?

Вместо ответа он легко прикасается к моим губам и, обняв меня за талию, тесно прижимает к себе. Он целует меня с неожиданной нежностью, точно мы только-только узнаем друг друга, приноравливаемся друг к другу в объятии.

— У меня это не первый раз, — говорю я.

Мне кажется, я знаю его уже достаточно хорошо, чтобы не переживать из-за его реакции и не ждать осуждения. Но в то же время мужчины такие странные в этих вопросах, что невозможно предугадать, что он скажет.

— И у меня не первый, — с насмешливой улыбкой произносит он, ведя рукой по моей спине к застежке платья. — Сейчас начнутся сложности, — предупреждает он, расстегивая первую пуговицу.

— Сложностей я не боюсь, — шепчу я, целуя его в шею.

— Чего нельзя сказать обо мне.

Он расстегивает еще одну пуговицу. И еще одну.

Платье падает на пол.

Что меня больше всего удивляло в тех томных вечерах украдкой, когда мы с Билли валялись голышом на диване, пока его родители где-то прохлаждались, так это возможность чуть-чуть узнать другого — рассматривать веснушки на спине, прислушиваться к вздохам, ощущать дрожь тела, но в остальном все было загадкой. Мне казалось, физическая близость, возникшая между нами много лет назад, была ключом, дававшим доступ в запертую комнату, где хранится уйма интересного, тогда как на самом деле это была совсем другая комната — неинтересная, с продавленным диваном и скучным видом на дорогу.

Я не готова открыться Сэму целиком, и сейчас радуюсь тому, что между близостью телесной и душевной есть разница, и я могу выбирать, какую часть себя отдать другому, что есть свобода выбора.

Мы падаем на кровать, неуклюже шарим руками, и вот уже последняя одежда летит на пол, наши конечности переплетаются, и тут я хохочу во весь голос.

— Ты потрясающая, — шепчет мне Сэм.

Я улыбаюсь и, извернувшись, сажусь на него верхом.

— Мне хорошо, — говорю я, ловя его губы ртом.

С Билли было иначе. Возможно, кто-то скажет, что этот мужчина старше, он видел жизнь и сам все знает. А может быть, это я стала другой.

Несмотря на безумную ситуацию с Фрэнком, впервые в жизни я чувствую себя в ответе за свое будущее. Впервые, сколько я себя помню, я чувствую себя сильной.

— Так вот, насчет близости к Фрэнку, — я смотрю на потолок, моя голова лежит на согнутой руке Сэма. — Что, если воспользоваться этим? Я могла бы раздобыть для тебя информацию. Я могла бы…

— Абсолютно исключено. И не обсуждается. Даже не думай, что я позволю тебе подобраться к Фрэнку Моргану, чтобы упрятать его за решетку. Это слишком опасно. Он слишком опасен.

Я опираюсь на локоть и смотрю на Сэма, лежащего на спине.

— Запретишь мне?

— Ты знаешь, о чем я.

— Вообще-то нет. Фрэнк Морган — моя проблема. Мой отец взял у него взаймы. Такой, как он, так просто не отстанет. Мой долг — позаботиться о том, чтобы он оставил мою семью в покое.

— Это не игра. Он не какой-нибудь студентик, которого можно дразнить вырезом на платье и стыдливым румянцем. Это монстр. Он уничтожает всех, кто становится у него на пути. Его угрозы распространяются и на членов семей. На детей. Может, он еще не открылся перед тобой с другой стороны, но это только пока, потому что, если ты встанешь у него на пути, если полезешь в его дела, если будешь угрожать ему, он тебя убьет.

— А что он сделает с тобой? Если он такой страшный, как ты говоришь, значит, он не посмотрит на то, что ты — агент федеральной службы. Особенно если узнает, что ты кинул его дважды и переспал с его невестой.

— Я уже говорил, что это все осложнит.

— И теперь жалеешь? — спрашиваю я.

— Ничуть.

Два дня спустя после визита Мэтью, когда мои слезы уже высохли, я обдумываю его предложение насчет восстановления «Восхода», снова и снова мысленно прокручивая в голове эту идею.

Скорее всего, какое-то время эта земля будет необитаемой. Отстроить гостиницу заново, даже со страховыми деньгами и помощью Мэтью, будет очень непростой задачей. Когда я девчонкой приезжала на лето к тете Элис, я наблюдала, как она заправляет делами, но у нее все выходило легко, а я уверена, что в действительности это было совсем не так.

Я ничего не смыслю в бизнесе, не знаю, как привлекать постояльцев. Самое разумное было бы с этими деньгами начать новую жизнь где-нибудь в другом месте, ведь если Том жив, то рано или поздно, разыскивая нас, он доберется до Айламорады.

Но, несмотря на многочисленные сомнения, я опять и опять мысленно представляю себе, что сделала бы, будь гостиница моей: в какой цвет покрасила бы ставни, как мы с Люси сидели бы на веранде, смотрели на море, и я рассказывала бы ей про ее двоюродную бабушку Элис, ведь гостиница принадлежит и Люси тоже, по праву рождения. А может быть, на этой широкой веранде будем не только мы вдвоем. Если быть совсем честной, нередко я вижу рядом с нами Джона, хотя эта мысль меня ужасно пугает.

Неосуществимые мечты.

Бывают моменты, когда я вижу проблеск чувств в его глазах, слышу теплоту в его голосе и думаю: а вдруг он тоже представляет нас не просто друзьями?

Но я замужем, и между Джоном и мной остается столько всего несказанного и существует много всего такого, в чем я боюсь себе сознаться.

В воскресенье нас с Люси наконец-то выписывают из больницы, и мы вместе с Джоном идем на траурную церемонию в память ветеранов — жертв урагана. С нами идут его сестра Элизабет и ее друг Сэм.

Чем ближе мы подходим к парку, где будет проходить траурный митинг, тем Джон становится тише — я крепко сжимаю его руку, стараясь придать ему сил. Как ужасно несправедливо, что это случилось с людьми, которые прошли войну, вернулись домой и заслужили право жить в почете до конца своих дней. Вместо этого после одной трагедии на их долю выпала другая.

Сколько может выдержать человек, пока не сломается?

Приближаясь к толпе возле входа в Бэйфронт-парк, мы не разговариваем. Военные выстроились в ряд, но Джон не выказывает желания присоединиться к ним. Напротив, он еще крепче стискивает мою руку, точно боится, что я отниму ее, точно он не из их числа.

Сэм и Элизабет уважительно стоят поодаль, чуть дальше от Джона, и, обернувшись, я замечаю, что они держатся за руки.

В воздухе кружат военные аэропланы — они сбрасывают сотни роз. Звучат речи, молитвы, и все выглядит ужасно официально. С каждой минутой Джон нервничает все сильнее — теребит одежду, переминается с ноги на ногу, как будто каждая клеточка его тела хочет сбежать и он с трудом сдерживает себя, точно еще секунда — и он помчится отсюда со всех ног.

Когда все заканчивается, он молча поворачивается и быстро, не обращая внимания на сестру и Сэма, идет к выходу из парка. Я с Люси на руках следую за ним.

Дойдя до улицы, он останавливается — его челюсти крепко сжаты.

— Не надо было звать вас сюда. Я думал, что выдержу, что это правильно, но этот спектакль… — Он смачно ругается. — Их нужно было эвакуировать раньше. Почему этого не сделали? Им не оставили ни малейшего шанса. Какой смысл чествовать после смерти, когда бросили подыхать? Видели бы вы условия в этих лагерях, как мы там жили. Это все сплошной фарс, одна показуха. — Он кривится и тянет ворот рубашки. — Тут нечем дышать. У меня стоят перед глазами лица парней, я представляю, что они чувствовали в последние мгновения, надеялись и ждали помощи, и их снова обманули.

Я перекладываю Люси в другую руку, подхожу ближе и обнимаю Джона.

Он поначалу цепенеет, потом расслабляется, и напряжение немного его отпускает. Мы долго стоим так, обдуваемые ветром, а мимо нас проходят люди отдать долг памяти погибшим.

Потом Люси начинает возиться, и я опускаю руку.

Джон глубоко вздыхает, потом еще раз — у него порозовели щеки. Он смотрит на меня с высоты своего роста — глаза светятся теплотой, и мне снова кажется, что это те же чувства, которые живут во мне: смятение, страх, желание.

Слишком быстро. Я замужняя женщина. У меня есть Люси, и весь мир перевернулся вверх тормашками, и, что самое важное, я уже обожглась с одним мужчиной. Еще одного разочарования я не вынесу.

Я делаю шаг назад, прижимая дочь к груди.

— Не надо было мне… — морщится Джон.

— Нет, это мне не надо было…

Я делаю глубокий вдох. Глупо стыдиться этого мужчины, учитывая, сколько мы вместе пережили за последнюю неделю, но мне стыдно. А вдруг он думает, что, уйдя от Тома, я ищу себе новую опору? Кому охота связываться с чужой женой? С чужим ребенком?

Я проглатываю комок в горле.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Не знаю. Поговаривают, что оставшихся ветеранов с архипелага переведут сюда и определят в Гражданский корпус охраны окружающей среды, в один из здешних лагерей.

У меня пересыхает во рту, по спине бежит холодок, потом меня кидает в жар. Ну конечно, я знала, что он здесь временно.

— И вы отправитесь с ними?

— Я не… нет, я не хочу в Гражданский корпус. Хватит с меня подачек правительства. И военного ведомства. Я сыт ими по горло, — он немного молчит. — А вы что будете делать?

Я неуверенно улыбаюсь.

— От тети Элис осталась страховка. Об этом я узнала от Мэтью, который работал в гостинице. Еще есть земля при гостинице. Она тоже принадлежала тете. Мэтью хочет, чтобы я отстроила гостиницу заново. Гостиница была смыслом ее жизни. Это был бы хороший способ почтить ее память, но, с другой стороны, я ничего не смыслю в гостиничном бизнесе. Возможно, разумнее взять деньги и начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другом месте.

— Вы себя недооцениваете. Вы умеете общаться с людьми, располагать их к себе. Это было видно, когда вы работали в закусочной, людям всегда было с вами комфортно. У вас все получится.

— Спасибо, — я краснею.

— Вы переживаете о том, что муж разыщет вас? — спрашивает он. — Это вас беспокоит?

— Он по-прежнему считается пропавшим, — отвечаю я. — Я разговаривала с Руби, после Дня труда его никто не видел в Ки-Уэст. Возможно, он жив и здоров, а может быть, погиб. Все, что мне остается, — это надеяться, что он никогда не объявится. А если не в лагерь, то куда вы направитесь? — спрашиваю я Джона.

— Домой. В Нью-Йорк.

— Вы нужны своей семье.

— Я отсутствовал слишком долго. Увидев Элизабет, я понял это. Отец и брат, уйдя из жизни, оставили полный бардак — нечестно, что ей приходится разгребать его одной.

— Вы останетесь там навсегда?

— Не знаю, — отвечает он.

Я прерывисто вздыхаю, того и гляди из глаз польются слезы.

— Ну, тогда нам пора прощаться.

Он кивает — челюсти сжаты, взгляд устремлен куда-то поверх моего плеча.

— Вы сегодня переночуете в гостинице?

— Да. Завтра я съезжу к Мэтью, который остановился здесь у сестры, и поговорю насчет восстановления гостиницы.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Нет, вы и так много для нас сделали. Теперь мы будем заботиться о себе сами. С вами все будет в порядке?

— Да, — отвечает он. — Спасибо. Эта минувшая неделя была…

Его голос пресекается.

Я не могу плакать.

Я протягиваю ему руку.

— Я не могу выразить словами, как много вы сделали для нас. Вы были к нам очень добры.

Он не берет меня за руку — вместо этого он наклоняется и целует меня в щеку.

Я замираю.

Но окончательно разрешает мои сомнения то, что он говорит дальше:

— Однажды вы спросили меня, зачем я так часто приезжал в Ки-Уэст. Я приезжал в кафе. Чтобы увидеть вас.

А затем делает последнее признание:

— И я не люблю лаймовый пирог.

Он наклоняется, целует Люси в макушку, ласково проводит рукой по ее светлым волосам, а затем переводит взгляд на меня, и в его глазах стоят слезы.

Интуиция подсказывает мне протянуть руку, но я ей не верю. Я себе не верю. Слишком многое разделяет нас, в моей жизни столько сложностей, и прежде всего — мой страх.

Тогда он уходит.

На следующее утро я просыпаюсь — постель рядом пустует, на ночном столике пара железнодорожных билетов, а Сэма нигде нет.

До отправления поезда несколько часов, и сумки с нашими скудными пожитками стоят у двери. После того, что мы пережили, мне не улыбается мысль ни проторчать еще какое-то время в здешней тесноте, ни долго-долго ехать на поезде, но пора браться за ум и возвращаться домой.

Когда я почти оделась, приходит Сэм.

— Фрэнк Морган убит, — объявляет он.

У меня отваливается челюсть.

— С чего ты взял?

Сэм протягивает мне сложенную газету.

«Гангстер Фрэнк Морган застрелен на пороге собственного дома».

— Как? Когда?

— Прошлой ночью. Убийцу никто не видел, а если и видел, то все молчат. Я позвонил в Бюро, чтобы узнать, что к чему, но пока им толком ничего не известно.

— Значит, его убили. Это точно?

— Да.

Я опускаюсь на край кровати — сердце отчаянно бьется.

— Он больше ничего тебе не сделает, — говорит Сэм.

И мне не придется выходить замуж за человека, которого я не люблю.

— А что будет с долгами моего отца? — спрашиваю я. — Они упокоятся вместе с Фрэнком? Или их станет трясти с нас тот, кто займет его место?

— Кто бы ни занял место Фрэнка, пока у него найдутся дела поважнее. Сейчас среди преступных элементов Нью-Йорка идет борьба за власть, и это еще только начало.

— Думаешь, поэтому его убили?

— Скорее всего. Ходят слухи, что Энтони Кордеро возвращается в Нью-Йорк. Насколько я понимаю, за этим стоит он.

— Энтони Кордеро? — прищуриваюсь я.

— Да. Он — один из самых главных врагов Фрэнка.

— Мне известно, кто он. Он сейчас не в Нью-Йорке. У него медовый месяц. Я встречалась с его женой.

— С которой он познакомился в Гаване?

— Да.

— И где это вы с ней встретились? Какая она, по-твоему? — спрашивает Сэм. — Мы о ней толком ничего не знаем.

— Мы встретились на пляже в Айламораде. Она мне понравилась. Чем-то напоминает меня до того, как все полетело в тартарары. Она пригласила меня навестить ее, но из-за урагана я так и не успела воспользоваться ее приглашением.

— Тебя пригласили в дом Энтони Кордеро?

— Ну да, — я пожимаю плечами. — Что тебя удивляет? Я умею производить на людей хорошее впечатление.

— Дорого я дал бы за то, чтобы увидеть физиономию Кордеро при виде невесты Фрэнка Моргана на пороге своего дома.

— Думаешь, он знает, кто я?

— Он, несомненно, разузнал, что затевает Фрэнк и в чем его слабости.

— И что это означает в нашем случае? — спрашиваю я. — Фрэнка больше нет. Поначалу я была для тебя чем? Способом подобраться к нему поближе. Сейчас необходимость в этом отпала. Значит, здесь наши пути расходятся?

— Ты этого хочешь? — спрашивает Сэм. — Чтобы наши пути разошлись?

Я не совсем понимаю, чего мне хочется. Как ни ужасно это звучит, но смерть Фрэнка Моргана для меня своего рода подарок, решение проблемы.

— Тогда чего ты хочешь? Сейчас ты можешь вернуться в Нью-Йорк, не переживая из-за отцовского долга и из-за того, что тебе придется выйти замуж за человека, которого ты не любишь. Чего еще тебе хочется от жизни?

— Мне нужно хорошенько все обдумать. Хотелось бы иметь работу по душе, чтобы хватало денег на себя и на уход за мамой. Такую, где я могла бы проявить себя. Хотелось бы иметь друзей. Не тех, которые для виду, а настоящих. Интересных людей. И мне хотелось бы, чтобы в моей жизни был ты.

— Я? — он сглатывает.

— Да, ты.

В поезде, следующем из Майами в Нью-Йорк, мы сидим рядом, держась за руки, и моя голова лежит на плече у Сэма. Мы ничего друг другу не обещаем, и тем он нравится мне еще больше — невысказанным пониманием того, что пока я не хочу связывать себя новыми узами.

В дороге я то и дело прикладываюсь к бокалу — мерное покачивание вагона навевает воспоминания о той ночи. Сэм напряжен, от выпивки отказался и сидит, привалившись спиной к стене, разглядывая пассажиров.

Он возвращается на службу в Бюро — громить организованную преступность Нью-Йорка, а я надеюсь, что теперь, когда я по-настоящему свободна, у меня начнется новая жизнь. Времена сейчас тяжелые, и утраты мы понесли большие, но то, что мы выжили и стойко прошли через все это, придает мне сил.

— У меня появилась одна идея, — говорю я. — Расследования, которыми ты занимаешься…

— Нет. Абсолютно исключено.

— Ты даже не дал мне закончить, — возражаю я.

— Что бы ты ни придумала, это плохая идея. Ужасная.

— Ты не можешь утверждать наверняка, пока не дашь мне высказаться.

— Ладно. И что это за гениальный план?

— Преступники, которых ты ловишь, — они ведь мало чем отличаются от других мужчин. Готова поручиться, что они охотнее откроются женщине. Мужчины обожают хвастаться своими победами и все такое.

— Я не буду использовать тебя в качестве приманки для ловли преступников. Ты не федеральный агент.

— Я пока не федеральный агент.

— Охотиться за преступниками — не для тебя, если ты об этом.

Никогда не поверю, что у них нет женщин-детективов и частных сыщиков. Почему бы мне не попробовать себя в этом качестве? Денег за помолвочное кольцо, которое я отнесла в ломбард в Майами, хватит надолго, но ведь не на всю жизнь.

Я улыбаюсь — препираться с ним бессмысленно. Когда-нибудь он поймет, что проще уступить мне, чем стоять на своем. Чего-чего, а упрямства мне не занимать. В конце концов, я в одиночку проделала весь путь до архипелага.

— Скажи честно, ты обратил бы на меня внимание в поезде, если бы не искал меня по поручению Фрэнка? — спрашиваю я Сэма, переводя разговор на другую тему. — Ты стал бы разговаривать со мной?

— Честно? Я заметил тебя, как только сел на поезд. Я мог бы занять любое место, но сел напротив тебя, потому что ничего прекраснее тебя я никогда не видел. И ничего интереснее. И я решил держаться поблизости на тот случай, если из-за твоего кокетства бедного парнишку хватит удар.

— Я пыталась привлечь твое внимание, — признаюсь я. — Ты сидел, уткнувшись в папку, с таким видом, что это самая увлекательная вещь на свете.

— Я сидел, уткнувшись в папку, потому что, залюбовавшись тобой, несколько минут спустя понял, кто ты такая.

— Что от меня могут быть неприятности.

— Оказывается, они мне нравятся, — улыбается он. — И не просто нравятся, — уточняет он.

— До Нью-Йорка далеко.

— Да. Хочешь попрактиковаться на мне в искусстве флирта?

— Ты слишком легкая добыча, — смеюсь я. — Ты уже у меня в кармане.

— Уверена в себе, да?

— Как никогда, — я наклоняюсь и легонько прикасаюсь к его губам.

— Пожалуй, я действительно могу влюбиться в вас, Элизабет Престон, — шепчет он, и от этих слов у меня пробегает дрожь по спине.

Смешно, но я только что подумала о нем то же самое.

Впервые за долгое время будущее представляется мне в радужном свете.

Просматривая переднюю полосу воскресного выпуска «Майами Дейли Трибьюн», я содрогаюсь.

Судя по заголовку, количество жертв составляет порядка тысячи человек, а фотографии выглядят просто чудовищно. Глядя на ужасающие последствия урагана, кажется невероятным, что мы выжили. Точно это случилось с кем-то другим, и в каком-то смысле это так. Мы едем в комфортабельном, обитом бархатом вагоне по железной дороге восточного побережья Флориды, возвращаясь в апартаменты Энтони в Нью-Йорке. А дома местных жителей стерты с лица земли, и остров, который они называют своим домом, весьма вероятно, какое-то время будет непригоден для жизни.

— Что интересного пишут?

Я поднимаю взгляд — возле меня стоит мужчина в костюме, который выглядит скорее как рабочая форма, чем экстравагантная вещь: покрой не лучший, и в целом в образе его хозяина не чувствуется такого щегольства, как у Энтони. После нападения грабителя во время урагана я стала осторожнее и принимаюсь искать глазами мужа, который ушел мне за напитком.

— Лично я предпочитаю нью-йоркские газеты, — говорит мужчина вполне доброжелательным тоном, но глаза смотрят на меня внимательно, в упор.

И он подталкивает ко мне газету, сложенную так, что можно прочитать заголовок:

«Застрелен гангстер Фрэнк Морган».

Со снимка на меня взирает пресловутый мистер Морган, и вид у него насупленный. Он выглядит гораздо старше Энтони — глаза темные и холодные. Разумеется, я сразу понимаю, кто это. Разве такое забудешь, когда тебя пытались убить.

— Кто вы? — спрашиваю я, возвращая газету мужчине.

— Простите, мне следовало представиться, — он достает из кармана пиджака жетон.

Сэм Уотсон. Федеральное бюро расследований.

Я сглатываю, вскидываю подбородок и подпускаю металла в голос. Сейчас во мне говорят мама, мои тетушки и все женщины нашего круга, которые способны осадить мужчину легким изменением тона.

— И что вы расследуете, мистер Уотсон?

— У мистера Моргана было много недоброжелателей.

Я снова бросаю взгляд на заголовок, сердце отчаянно колотится.

— Это, вероятно, связано с территориальными вопросами, касающимися его рода деятельности, — отвечаю я, стараясь не выдать себя голосом.

— Держу пари, вы правы. Морган хотел отхватить себе бо́льшую часть Нью-Йорка, но кто-то стоял у него на пути. Можете угадать, кто это, миссис Кордеро?

— Агент, зачем вы докучаете моей супруге?

Энтони стоит у него спиной — в темных глазах светится гнев, в словах «моей супруге» слышится явная угроза.

— Он не докучал. — Я поднимаюсь и беру мужа под руку. Энтони не похож на человека, способного на бесконтрольную ярость, но, по-моему, атмосфера в вагоне начинает слишком накаляться.

Агент Уотсон переводит взгляд с меня на Энтони и обратно.

— Поздравляю с бракосочетанием, мистер Кордеро. Надо сказать, мы в Бюро удивились, узнав о том, что вы решили жениться, но теперь, увидев вашу прелестную жену, я вас прекрасно понимаю.

Энтони напрягается, его рука крепче сжимается на моей талии.

— Это все?

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не толкнуть Энтони в бок. Мужское самолюбие — это, конечно, хорошо, но раздражать федерального агента, расследующего убийство, к которому ты, очень даже может быть, причастен, — очевидная глупость.

— Вообще-то нет, — улыбается агент Уотсон. — Сейчас, когда Моргана нет, невольно задаешься вопросом: а кто же займет его место в Нью-Йорке?

— Признаюсь, я об этом не задумывался.

— О вас ходят слухи не только в связи с женитьбой. В Бюро поговаривают, что вы хотите легализоваться. Что вы встречались с представителями Моргана, чтобы ваш переход прошел без срывов. Странно, что вскоре после той встречи его застрелили.

— Каких только удивительных совпадений не бывает в жизни, — отвечает Энтони. — И ни о какой встрече я, разумеется, не знаю. Я приезжал сюда на медовый месяц, только и всего.

— Разумеется, — таким же ровным голосом говорит агент Уотсон. — Разве можно предугадать, на что способны жадные и безбашенные люди? И вам об этом, само собой, ничего не известно. Вы теперь человек семейный. И, я уверен, сделаете все возможное, чтобы защитить свою красавицу жену.

— Именно так.

Между ними что-то происходит — немой разговор, поверх пауз и произносимых слов.

Что бы там ни было, но агент Уотсон кивает.

— Всего доброго вам и вашей супруге.

Он сует газету под мышку и уходит.

— Извини, — тихо произносит Энтони, чуть касаясь моего уха. — Ему не следовало докучать тебе.

— Все в порядке. Я просто удивилась, только и всего.

Я возвращаюсь на место, Энтони садится рядом — спиной к остальной части вагона и лицом ко мне.

— Хочешь спросить, имею ли я к этому отношение? — тихим голосом осведомляется он.

— Нет, не хочу.

Я уже кое-что поняла про мужчину, за которого вышла замуж, чтобы самой отвечать на возникающие у меня вопросы. И еще, как бы там ни было, я кое-что поняла про себя и знаю, что при любом ответе причина его поступков для меня важнее.

— Ты огорчена, — говорит Энтони.

— Нет. Жаль, что нам приходится переживать о таких вещах, что они имеют к нам отношение, но я понимаю, почему ты это сделал. Мне известно, что такое защищать тех, кого любишь. В конце концов, именно так я поступила в Айламораде. И не жалею об этом.

Впервые в нашем разговоре возникло слово «любишь», но на этот вопрос, мне кажется, я знаю ответ.

Энтони берет меня за руку — бриллиант сверкает в вечернем солнце, проникающем сквозь стекла вагона.

— То, что я сказал во время бракосочетания, — это не пустые слова. Я буду оберегать тебя. С прежней жизнью покончено. Больше нас не будут преследовать, а если попробуют, я с ними разберусь.

Кто он — мужчина, за которого я вышла замуж?

Теперь я знаю.

Я наклоняюсь и целую его — мои губы обжигает его горячее дыхание, и дрожь пробегает по всему телу, когда его руки смыкаются у меня на талии и стискивают меня все сильнее.

Поезд рывком отъезжает от станции, и наши руки расцепляются. Он снова приобнимает меня и прижимает к себе, и мы продолжаем ехать на север, в Нью-Йорк, следуя домой.

Несколько часов я сплю, положив голову на плечо мужа. Проснувшись, я замечаю его внимательный, обращенный на меня взгляд — такое нежное выражение я вижу на его лице впервые.

Наверное, теперь, когда с Фрэнком Морганом покончено, мы заживем спокойно. А может, это лишь иллюзия, и нас всегда будет подстерегать опасность за углом. Кто знает? Если я что-то усвоила в этой жизни, так только то, что невозможно подготовиться к неожиданностям — они в любой момент могут подкрасться и перевернуть твой мир с ног на голову.

Мой муж счастлив. Моим родным на Кубе ничего не угрожает, революция закончилась, ураган обошел их стороной. Мы живы. Я люблю.

Есть столько всего, за что нужно поблагодарить судьбу.

Тем вечером мы идем в вагон-ресторан. Энтони заказывает бутылку шампанского, и мы ужинаем изысканными блюдами. Пассажиры разговаривают об урагане, строят догадки о том, каково, должно быть, пришлось тем, кто его пережил.

Агент Уотсон сидит в одиночестве — перед ним на столике напиток, его взгляд обращен к входу в ресторан, он напряжен, точно ожидает появления потенциальной угрозы.

В ресторане наступает оживление, и я невольно поворачиваю голову, чтобы понять причину общего волнения.

В вагон входит женщина — у нее рыжие волосы, ее красота притягивает взгляды.

Я сразу вспоминаю тот день на пляже, когда мы познакомились.

Элизабет.

Она подходит к столику агента Уотсона и улыбается. Нет никаких сомнений в том, что она знает, какое впечатление производит, и наслаждается этим.

Энтони наблюдает за тем, как она садится напротив агента Уотсона, и усмехается.

— Что?

— Думаю, насчет агента Уотсона можно не волноваться, — говорит он.

Сейчас он совсем не кажется грозным — он глядит на рыжую сияющими глазами, и в них читается обожание.

— Мы с ней познакомились до урагана. Она сказала, что приехала одна из Нью-Йорка.

— Она была невестой Фрэнка Моргана, — цедит Энтони.

Я изумленно смотрю на него.

Он пожимает плечами:

— Знать, чем дышат мои недруги, дело чести. Она была светской барышней, а потом ее отец связался с Морганом. Понятия не имею, каким чудом она оказалась в компании федерального агента, но, судя по физиономии Уотсона, кончина Моргана его не сильно огорчает.

Что верно, то верно. Он похож на влюбленного мужчину, и Элизабет отнюдь не выглядит убитой горем.

Она просто сияет.

Наши взгляды встречаются, и она молча наклоняет голову в знак приветствия.

Она улыбается.

Поезд движется дальше, увозя нас из Флориды на север, увозя нас домой.

Когда стихли ветра, вода отступила и песок вернулся на прежнее место, стали видны все последствия урагана: поваленные пальмы, сорванные крыши с домов и лачуг и покореженная дорога мистера Флаглера.

Повсюду горят погребальные костры, тела лежат кучей, одно на другом. Поговаривали о том, чтобы хоронить по правилам, но об этом быстро пришлось забыть — дело слишком спешное, велика опасность распространения заразы из-за гниющей плоти.

Тетю Элис тоже сожгли — ей так хотелось быть похороненной в земле, которую она любила, а вышло вот как. Но мы поставили маленький памятник на пути от гостиницы к океану, и я ношу туда цветы и думаю о том, что когда-то могла бы написать ей в письме.

Мне очень хочется надеяться, что новая гостиница пришлась бы ей по душе. Она очень похожа на прежнюю — в глубине располагается наша с Люси комната, которая выходит окнами на океан, и веранда, где я люблю ранним утром пить кофе.

Вокруг нас все отстраиваются заново, пытаясь преодолеть последствия урагана.

Материальные потери возместить легче всего, с остальными дело обстоит гораздо сложнее.

Почти половина бывших военных — более двухсот пятидесяти человек — погибли, лагеря были стерты с лица земли. Теперь уже известно, что количество жертв на всем архипелаге составляет не менее четырехсот человек. А сколько пропавших без вести, неопознанных, сколько семей не знают покоя, не могут предаться скорби, чьи мольбы остаются без ответа.

Наверное, мы никогда не будем жить как прежде.

Стихия уничтожила железную дорогу, которую человек возводил на протяжении десятилетий, — благодаря ей поток туристов должен был увеличиться, а местные жители — получить дополнительные возможности. Стихия уничтожила то, ради чего были принесены большие человеческие жертвы.

По иронии судьбы, именно эти несправедливо забытые люди — герои, которых сослали сюда, чтобы они не мозолили глаза в Вашингтоне, — помогли привлечь внимание к нашему бедственному положению. Их гибель подтолкнула к поискам виновника случившейся трагедии.

Бытует мнение, что Бюро погоды не осуществило своевременное оповещение и несет ответственность за допущенные ошибки. Другие винят во всем лагерное начальство. А третьи — правительство, которое в очередной раз кинуло свой народ. А есть те, кто проклинает Всевышнего, де это его рука, смешав песок и воду, перевернула мир вверх дном. Проводились расследования, и слушания в конгрессе, и чьи-то головы полетели, и кому-то может показаться, что правосудие свершилось. Негодование велико, и будет еще больше; горе велико, и будет еще больше.

Говорят, это был самый страшный ураган в истории Соединенных Штатов, и для тех из нас, кто его пережил, это неоспоримый факт. Можно рассуждать о скорости ветра и о категориях ураганов, но мне врезалась в память земля, усыпанная телами, и обломки жизни, которую многие пытались там построить. Это проявление Божественной воли, и, что бы там ни писали в газетах про оплошности и ошибки, которые привели к еще бо́льшим жертвам, чем можно было ожидать, во всем этом есть неотвратимость. Перед лицом надвигающейся стихии мы бессильны.

Сейчас мы — чистый лист, точно ураган стер все, что было до этого.

Гостиница пока не готова к приему постояльцев, и мы с Люси делим кров с Мэтью, который живет во флигеле неподалеку. Здание самое обычное, и работы еще уйма, но она довольно чистая, и, что самое главное, она наша.

По вечерам мы с Люси сидим на веранде и смотрим на воду — я рассказываю ей о том, как прошел мой день, а она в ответ агукает. Каждый день я поражаюсь происходящим с ней переменам, тому, как быстро она растет. Она крепенькая и здоровая, и хотя порой мне кажется, что у нее мои глаза, мой рот и нос, на самом деле она ни на кого не похожа.

Впервые, сколько я себя помню, у меня есть подобие мира.

Кошмары, преследовавшие меня после урагана, постепенно уменьшились; страх, что Том найдет нас, превратился в тихий звук, фоном звучащий в моей голове, между тем как я изо дня в день строю нашу новую жизнь возле Айламорады. Воспоминания останутся со мной до конца моих дней, вряд ли я когда-нибудь забуду, как жила с ним, только сейчас я работаю на себя и становлюсь сильнее, выковываю новое будущее.

Том по-прежнему значится в списке пропавших без вести.

Иногда я думаю: а вдруг он поехал искать меня в Айламораду и попал в ураган, или неправильно рассчитал время для выхода на промысел и поплатился за уверенность в том, что стихия пройдет мимо, или же он жив и здоров и пьянствует где-нибудь на Кубе?

Однажды вечером, стоило мне закончить мыть тарелки после ужина, раздается стук в дверь.

С Люси на руках я иду в гостевую часть дома и открываю.

На веранде стоит господин в сером костюме — в руке он держит шляпу, а на пальце у него золотое обручальное кольцо. А за его спиной…

От изумления у меня подкашиваются колени, и я хватаюсь рукой за косяк, чтобы не упасть.

— Джон.

Он делает шаг вперед и становится рядом с мужчиной в сером костюме.

Джон тоже в костюме — он кажется бледнее и менее внушительным, чем в ту пору, когда работал на строительстве шоссе. Он выглядит иначе, по-городскому, и я провожу себе рукой по волосам, запоздало понимая, что на подоле платья красуется пятно от краски, да и само платье старенькое, с полинялым рисунком.

— Хелен.

Он не произносит, а скорее выдыхает мое имя, и в его глазах такое выражение…

Он — тот, кого я помню.

— С вами все в порядке? — спрашивает он.

— Да.

Он внимательно смотрит мне в лицо, и под этим изучающим взглядом я краснею.

— Я не ждала гостей. Мы весь день красили гостиницу, готовимся к открытию.

— Вы замечательно выглядите, — говорит он. — Именно такой я вас запомнил.

Господин в сером костюме — я припоминаю, что его зовут Сэм и мы виделись на траурной церемонии, после которой мы с Джоном распрощались, — кашляет с вежливой улыбкой.

Джон переводит взгляд с меня на Люси.

— Как она выросла, — говорит он, и в его тоне слышится удивление.

— Это точно. — Я стараюсь не выдать голосом волнения и выдержать его взгляд. — Хотите ее подержать?

— Хочу, — выдыхает он.

Я отступаю назад, позволяя Джону и его спутнику войти в дом.

Люси ерзает, когда я передаю ее Джону, и при виде их вместе у меня начинает пощипывать в горле.

— Мэм…

Я поворачиваюсь к Сэму.

— Мы могли бы где-нибудь побеседовать? — спрашивает он, показывая мне жетон, удостоверяющий его статус федерального агента. — Поскольку Джон — мой шурин, я не возражал, когда он захотел сегодня поехать со мной, но я здесь по делам службы.

— Да, конечно.

— Все в порядке, Хелен, — тихо говорит Джон, а Люси тем временем держится кулачком за его палец.

У меня сжимается сердце.

Я закрываю за ними входную дверь и веду их в один из будующих гостиничных номеров. Пока здесь только две кровати — я сажусь на одну, а Джон с Люси на руках располагается рядом.

— Вы славно потрудились. Гостиница выглядит изумительно, — говорит Джон.

— Спасибо, — я улыбаюсь. — Мэтью здорово помогает, а еще мы наняли местных, искавших работу. После урагана все пытаются вернуться к прежней жизни.

Сэм садится на кровать напротив и внимательно смотрит на меня.

— Вам удобнее разговаривать с глазу на глаз? — интересуется он на удивление мягким голосом.

— Конечно, нет. Джон может остаться.

— Я подумал, что его присутствие может быть полезным. Мне жаль, но мы нашли вашего мужа, Тома.

В ушах возникает шум, сердце вот-вот оборвется.

— Похоже, у него был конфликт с кем-то, — добавляет Сэм. — Мы не знаем, когда это случилось и при каких обстоятельствах. В него стреляли. У него в кармане мы нашли это.

Он достает кольцо и протягивает его мне.

В свете заходящего солнца мерцает бриллиант — он держится на тонком ободке, и сам его размер просто повергает в трепет.

Кто из здешних мог позволить себе подобное кольцо? Каким образом этот камень оказался у Тома? Должно быть, он принадлежал какому-нибудь туристу или…

Я моргаю.

Почему-то кольцо кажется мне знакомым. Или я действительно видела раньше что-то похожее?

— Вы узнаете его? — спрашивает Сэм, прищуриваясь.

Да.

Оно было у той молодой женщины, Мирты.

Которая еще не знала, какой кофе предпочитает ее муж.

Это было давным-давно, в кафе «У Руби».

Как ее обручальное кольцо попало к Тому? И почему в него стреляли?

— Возможно, он украл его, — добавляет Сэм. — Извините, но это самое вероятное объяснение, которое приходит на ум. Ваш супруг переживал из-за денег? Он водился с дурной компанией?

Я могу лишь кивнуть, потому что кто в наше время не переживает из-за денег?

И разве есть те, кто не впадает в отчаяние?

Я пожимаю плечами и возвращаю бриллиант Сэму.

Я неплохо знаю своего супруга и не желаю зла Мирте, где бы она ни находилась.

— Нет, — лгу я. — Это кольцо мне незнакомо.

Люси возится на руках у Джона, тихонько вздыхает, и он молча передает ее мне, точно это самое естественное движение на свете.

— Извините, что побеспокоил, мэм. У меня к вам еще несколько вопросов, после чего я откланяюсь, — говорит Сэм. — Буду с вами откровенен — я работаю в отделе по борьбе с организованной преступностью. Во времена сухого закона контрабанда рома была поставлена в этих местах на широкую ногу, и порой рыбаки были замешаны в этом гнусном бизнесе. А некоторые не порвали прежних связей после его отмены. Ваш супруг имел к этому какое-то отношение?

— Я не знаю. Он не разговаривал со мной о своих делах.

— Может быть, кто-то имел на него зуб? — спрашивает Сэм. — У кого-нибудь были причины стрелять в него?

Я встречаюсь с ним взглядом и теперь вижу перед собой не агента в опрятном костюме, а молодую женщину в элегантном платье, чьи глаза выражают страх и безнадежность, а затем в них загорается огненный всполох.

— Я таких не знаю.

Агент набирает воздуха в грудь, точно собирается с силами, перед тем как нанести невидимый удар — это как занесенный в воздухе кулак, который вот-вот обрушится на тебя.

В голове снова и снова крутится молитва — лодка подпрыгивает на воде, мой муж перевешивается через край…

И затем…

«Ваш супруг мертв».

После ухода Сэма я кормлю Люси и укладываю ее спать, а потом стою на передней веранде гостиницы и смотрю на необъятный морской простор, откуда несколько месяцев назад пришла беда. Сегодня океан спокоен, и его воды переливаются под лучами солнца.

В это мгновение он прекрасен.

Мне вспоминается юноша, за которого я вышла замуж и который любил море, — я влюбилась в него, когда сама была почти ребенком. Возможно, Том всегда был дурным человеком, а я этого не замечала. Возможно, он старался, но жизнь скрутила его в бараний рог, и он изменился до неузнаваемости. А может быть, истина где-то посередине. Я не знаю. Где бы он ни был, хочется думать, что он в лучшем месте.

Уж я-то точно в лучшем.

Позади меня слышится звук шагов — рука Джона легко касается моей талии, в этом жесте — немой вопрос.

Сэм уехал, сославшись на то, что ему нужно возвращаться в Ки-Уэст к жене, с которой у них медовый месяц, а Джон остался.

Я глубоко вздыхаю, собираясь с силами.

— Как Нью-Йорк? — спрашиваю я.

— Как обычно. Слишком большой, слишком шумный, слишком суматошный. Но я правильно сделал, что вернулся. Элизабет вышла замуж. Они с Сэмом счастливы. За мамой ухаживает сиделка. Все идет как надо.

— А вы?

— Я скучал по вам, — говорит он.

От его слов у меня просто ноги подкашиваются.

— Скучал по Люси. И, как ни странно, по этому месту. Когда Сэм сказал, что собирается сюда, что вашего мужа нашли, я вызвался поехать с ним. У вас с Люси новая жизнь, и я пойму, если вам нужно время, но если бы в вашей жизни нашлось место для меня, я не желал бы большего. Я хочу провести остаток своих дней, заботясь о вас, строить будущее вместе с вами и с Люси. Я хотел бы иметь семью. Чтобы вы обе были моей семьей.

Он раскрывает мне объятия, и я иду к нему — сначала нерешительно, поднимаюсь на носки и прижимаюсь губами к его губам. Джон цепенеет, а затем, точно вернувшись к жизни, нежно смыкает руки у меня на талии и отвечает на поцелуй.

Удивительно, насколько быстро может измениться жизнь — только что ты влачил жалкое существование, изо дня в день пребывая в отчаянии, и вдруг из невообразимого ужаса, подобно ростку, пробивающемуся сквозь бесплодную почву, возникает нечто прекрасное.

Вокруг нас столько несчастья; возможно, все, на что мы способны — это давать друг другу утешение и сохранять эти бесценные моменты в мире, где так много потерь и печали.

Сон, который преследовал меня, когда я жила в тесном домишке, в душном браке, исчезает, и на его место приходит другой. Меня переполняет чувство, которое я так долго не испытывала, что почти его позабыла — от него во рту остается сладковато-острый вкус…

Надежда.

Маленький домик где-нибудь в тихом месте. Детский смех. Рука, обнимающая по ночам, ладонь, сжимающая мою. Будущее, о котором я мечтала много лет назад и считала неосуществимым.

Возможно, кто-нибудь скажет, что мои мечты слишком маленькие. Может быть, другие грезят о железных дорогах над морем, о чем-то большом и чудесном. Возможно, кто-то желает богатства и дальних странствий.

А у меня есть все, что мне нужно.

Райский уголок, который в этом жестоком мире я могу называть своим.

В конце лета 2017 года я практически завершила работу над «Когда мы покинули Кубу» и начала обдумывать следующий проект. Это был сезон ураганов, и мне, как уроженке Флориды, было слишком знакомо чувство неуверенности и страха, которое может вызывать природа. В публикациях, освещающих тему стихийных бедствий, мне встретился материал об урагане, про который я не слышала и который считается одним из самых сильных и смертоносных штормов, обрушившихся на Соединенные Штаты, — об урагане Дня труда 1935 года. Впрочем, мое внимание привлек не столько сам ураган, сколько история о ветеранах Первой мировой войны, которые были отправлены на строительство шоссе и трагически погибли. Чем глубже я погружалась в эту историю, тем больше она захватывала мое воображение, и вскоре я начала представлять себе женщин, которые станут населять эту книгу, и то, как пересекутся их жизни.

В своей работе я опиралась на такие бесценные источники, как «Шторм века» (Storm of the Century) Вилли Драя, «Категория 5: ураган Дня труда 1935 года» (Category 5: The 1935 Labor Day Hurricane) Томаса Нила Ноулза, «Ураган Хемингуэя: великий шторм 1935 года на архипелаге Флорида-Кис» (Hemingway’s Hurricane: The Great Florida Keys Storm of 1935) Фила Скотта и «Последний поезд в рай» (Last Train to Paradise) Леса Стэндифорда. Если вы хотите больше узнать об урагане Дня труда, я настоятельно рекомендую их прочитать.

Ураган 1935 года, обрушившийся на архипелаг Флорида-Кис, был одним из самых сильных ураганов в Атлантике. Хотя точное число жертв неизвестно, по разным оценкам оно составляет от четырехсот до восьмисот человек. В результате штормового удара погибли более трети ветеранов, проживавших на островах Уиндли-Ки и Мэткемб-Ки, и, по общему признанию, более половины жителей и рабочих, оказавшихся на пути следования стихии.

Морской участок железной дороги восточного побережья Флориды, который когда-то называли «блажью Флаглера», был разрушен и больше не восстанавливался. В 1938 году была открыта новая морская магистраль, которая задействовала участки разрушенной морской железной дороги. После Второй мировой войны Ки-Уэст стал популярным туристическим направлением, и в отдалении еще можно разглядеть остатки «блажи Флаглера».

Последние несколько лет прошли под знаком всепоглощающей мечты, и я невыразимо благодарна всем книгопродавцам, блогерам, библиотекарям, читателям и рецензентам, которые составили мне компанию в этом путешествии. Спасибо, что полюбили моих героинь и их истории.

Спасибо Риз Уизерспун и замечательной команде медиакомпании Hello Sunshine за то, что поддерживаете мои книги и представляете их в вашем потрясающем книжном клубе.

Моему редактору Кейт Сивер и агенту Кеван Лайон — без вас я не смогла бы, да и не захотела бы, ничего такого сделать. Спасибо, что двигали вперед и помогли осуществить мечту.

Мне очень повезло работать с невероятно талантливыми людьми, благодаря которым эта мечта воплотилась в жизнь. Спасибо моему публицисту Дайане Франко и маркетологу Фариде Буллерт за усердную работу во благо моей цели. Спасибо выдающейся команде издательства Berkley: Мэдлин Макинтош, Эллисон Добсон, Айвену Хелду, Кристин Болл, Клэр Зайон, Жанне-Мари Хадсон, Крейгу Берку, Таванне Салливан, Саре Блуменсток, Мэри Герен и Стефани Фелти, а также сотрудникам отдела по работе с авторскими правами и художественного отдела и всем остальным, кто поддерживает мои книги. Спасибо Патриции Нельсон и литературному агентству Marsal Lyon за вашу работу, а также команде Frolic Media.

Моим друзьям и семье — спасибо за вашу любовь и поддержку. Вы — лучшие.