Наима Костер Что моё, что твоё

1. Октябрь 1992 года

В центре города, в Пидмонте, Северная Каролина

Когда Рэй остановился за пекарней, было темно. Так рано утром не спали только птицы, щебетавшие в деревьях, под глубоким безоблачным синим небом. Его сынок, Джи, спал на заднем сиденье, такой опрятный, по-школьному нарядный. Его дыхание затуманивало стекло. Рэй тихонько взял его на руки, держа ключи от кафе свободной рукой. Обошел здание, подошел к главному входу. Мальчик уже успел обслюнявить воротничок его выглаженной рубашки, красно-розовой в клетку.

— Мой талисман, — прошептал Рэй, открывая решетку и крепко прижимая мальчика к себе.

«Суперфайн» стояла на углу Бирд-стрит, примерно в миле к северу от центральной площади. Над входом висела неоновая вывеска, на окнах — ящики с желтыми хризантемами. Раньше в этой части города только заправлялись — на выезде из города или когда проезжали мимо. На том конце квартала была автомастерская и заправка, где принимали только наличные. Но в целом весь район состоял из пустырей и поля, где летом тренировались команды младшей лиги. Территории заброшенных фабрик, заваленные старыми покрышками, зарастали полевыми цветами. Но в прошлом году в одном из старых зданий открылась пивоварня. Там проводили экскурсии и подавали пиво в крошечных стаканчиках. Рядом открылось окошко, где несколько часов в обеденный перерыв можно было купить ребрышки гриль и хот-доги. И конечно же «Суперфайн», открытая от рассвета до заката. По утрам, на завтрак, у них продавались булочки и кофе. В обед — сэндвичи и свежий хлеб. К вечеру они добавляли печенья, лимонные пирожные, шоколадный торт. Посетители заходили по дороге на работу в центр или останавливались протрезветь после тура по пивоварне. В «Суперфайн» было дешевле, чем в кофейне в центре города, да и нигде поблизости нельзя было достать свежий сэндвич с ветчиной, булочки с абрикосовым джемом и кофе, который на вкус не напоминал бы смесь кипятка с варом.

Идея открыть кафе принадлежала Рэю, но спонсировала ее Линетт из денег, доставшихся ей по страховке после смерти мужа. Они познакомились в «Старбаксе» в часе езды отсюда, где она работала менеджером, а он — баристой. Тогда у него было сразу три работы, но теперь «Суперфайн» стала его миром.

Рэй усадил мальчика на широкий подоконник. Забежал за кассу, достал из холодильника бутылку холодного кофе, нацедил унцию-другую в стакан молока, помешал пальцем и отнес Джи. Мальчик раскинулся на подушках у окна, одну руку закинул за голову, а другую положил на грудь ладонью вниз, как будто защищался от чего-то и укрывал во сне сердце.

— Доброе утро, дружище, — прошептал Рэй. — Выпей, — сказал он, поднеся стакан ко рту мальчика. Джи предстоял такой долгий день, немножко кофеина ему не помешает.

— Папа, зачем ты меня сюда привел?

— Потому что сегодня важный день. Я думал, ты мне поможешь.

Джи просиял и слегка расправил плечи.

— А в школу я все равно пойду?

— Мы ходим в школу каждый день, — сказал Рэй. — Я тебя отведу, когда будет пора. А пока пошли, найдем тебе фартук.

Фартук пришлось сложить вдвое, чтобы он подошел Джи, который даже для шести лет был маловат. Взглянув в зеркало, Джи засмеялся. У него не хватало одного переднего зуба — молочного, от которого откололся такой большой кусок, что теперь его надо было вырывать, — но он все равно был очень хорошенький: смуглая кожа, каштановые волосы, не по росту крупные ладони и ступни. Ямка на подбородке, ямочки на щеках, влажный блеск в глазах от улыбки. Голос у него больше походил на хриплый шепот — Рэй шутил, что это от болтливости. Джи был правдолюб: он всегда говорил, что видел, а видел он все. Рэй боялся, что однажды мальчик увидит какую-нибудь такую правду, о которой лучше помалкивать.

Они закатали рукава и помыли руки в раковине. Потом Рэй посадил Джи на табурет в кухне и попросил его включить радио. Рэй принялся скручивать круассаны и закидывать их в расстоечный шкаф. Потом налепил из теста аккуратных кругляшков для утренних булочек и посыпал их сахаром. Все свои действия он объяснял и иногда спрашивал Джи, сколько на его вкус надо мазать масла на печенье, нравится ли ему, как раскаталось тесто в машинке. Сегодня он больше ничего не мог доверить Джи. В этот день для них всех — для пекарни, для Линетт, но главное, для него, Джи и Джейд — может измениться все. Если после статьи дела пойдут лучше, как они надеялись, у Рэя был целый список задумок: он купит Джейд кольцо с рубином и попросит ее руки; купит Джи комод для его вещей; свозит их в какое-нибудь путешествие, например, в Вашингтон или во Флориду. А там будет снимать Джи на фоне мемориала Линкольна, Джейд — на фоне цветущих вишен, всех вместе — на фоне замка в Волшебном королевстве Диснея; они попросят кого-нибудь их сфотографировать, а Джи наденут эти дурацкие уши.

Но сперва дело за журналистом и его статьей о Бирд-стрит, о ее возрождении. Мы должны стать гвоздем программы, говорила Линетт, и Рэй знал, что она права. Он готовил сегодня особое блюдо: дьявольски шоколадные пончики. Все выходные дорабатывал рецепт с Джи. Пончики Рэй особенно любил, потому что по большому счету в них нет необходимости. С кофе иначе, на кофе можно подсесть так, что без него не жить. А вот пончики — мягкие, в корице и сахарной пудре, глазированные, политые карамелью, с сочной фруктовой начинкой в серединке — существуют просто так. В них и заключалась его тайная сила, его собственный вклад в «Суперфайн».

Линетт приехала в семь утра, как раз перед открытием. Джи пересчитывал мелочь в кассе, Рэй выписывал мелом на доске сегодняшнее меню. Он назвал свои пончики «Дьявольски шоколадные пончики Джи». Мальчик был в восторге.

Линетт вошла с огромным букетом гардений в вощеной бумаге. Вид у нее был боевой. Рэй иногда шутил, что он успеет состариться, прежде чем она уйдет на пенсию и оставит пекарню ему. Она выпивала чашек шесть кофе в день и никогда не сидела на месте. Седая, каждый день с новой палитрой цветов на лице, она вся состояла из мышц и жира. С ее приходом появился запах духов и масла для волос. Из сумки у нее торчал секатор.

— У тебя усталый вид, Рэймонд. Ты что, забыл, что нас будут снимать? Я рассчитывала, что твоя мордашка привлечет покупательниц.

Линетт засмеялась собственной шутке. Навстречу ей подбежал Джи. Он замер прямо перед ней, как будто ждал ее реакции — возьмет она его на руки или обнимет. С ним такое бывало: он как будто не решался — как будто не ожидал получить, чего хотел. Рэй расстраивался, когда замечал это в сыне.

— Ну же, обними мисс Линетт, — сказал он. — Поздоровайся.

Он отсыпал кофейных зерен в кофемолку и включил машину.

— А что мой Джи тут делает?

— Папе нужна моя помощь. — Джи гордо указал на доску с пончиком в его честь.

— Дьявольски шоколадные? Ты мой сладкий. Значит, и пончик будет такой же сладкий? — Линетт, смеясь, отправила мальчика мыть руки. Когда он убежал, она повернулась к Рэю.

— Нельзя было сегодня обойтись без него?

— Он мне не мешал, честное слово.

Линетт покачала головой и стала расставлять гардении по вазочкам, которые достала из сумки.

— А что, мальчику сегодня не надо в школу?

— Я отведу его, меня всего пять минут не будет.

— Я думала, это должна делать его мать.

— Он и мой сын тоже.

— А в чем тогда обязанности его мамы? Или она умыла руки, когда родила его и вручила тебе?

Рэй не стал спорить. Он не хотел в это утро ссориться из-за Джейд.

— Знаешь, поэтому я так и не стала заводить детей, — сказала Линетт. — Не хотела заботиться ни о ком, кроме себя. Я этого сполна хлебнула в молодости. Моя мать…

— Родила пятерых, которых воспитывала ты. Я знаю.

Линетт любила рассказывать эту историю, как будто все самое важное в ее жизни решилось, когда она была девочкой, в те дни, когда она пропускала школу, чтобы позаботиться о братьях и сестрах, сводить их к врачу.

— Ты никогда не думал, что ты столько для этих двоих делаешь, хотя мог бы потратить это время на себя? Мог бы пойти учиться, получить диплом.

— Зачем мне диплом? Ты же оставишь мне «Суперфайн»? Или ты передумала, Линетт?

Линетт, протиравшая столы в передней комнате, помрачнела.

— Нельзя так рассчитывать на других, Рэй. Даже на меня. Когда-нибудь я умру. Как и все.

— Тогда погоди умирать, пока не пришел репортер.

Линетт улыбнулась и махнула на Рэя тряпкой. Он, довольный собой, чмокнул ее в щеку и стал накрывать стол на троих.

Они сидели у окна, пили свежий кофе и поглощали печенья. В пекарне пахло дьявольским кремом: густой шоколад, сахар и дрожжи. В половину восьмого пришли обе официантки, Мишель и Микаэла. Они посюсюкали с Джи, надели сетки на волосы и стали воевать за право ставить музыку. Линетт положила войне конец, поймав станцию с госпелами, хотя она и не ходила в церковь. Скорее она хотела призвать благословение на всех них и на кафе. Все подпевали под нос, а Джи сидел на окне, совсем потерянный, когда Рэй ушел на кухню. С ним мальчик был одним ребенком — веселым, спокойным, а без него — другим.

В кафе было полно народу, когда Джейд ворвалась в «Суперфайн» в солнечных очках и с уже растрепавшейся косой набок. Она так и не переодела серые леггинсы и майку «Бэд брэйнз», в которой спала, только накинула рыжий плащ. Джи вскочил ее поцеловать, и Джейд подалась к нему, а потом отстранилась и спросила, где Рэй.

— Зачем ты его забрал? — кинулась она на Рэя, когда тот вышел из кухни. Она говорила высоким резким голосом, и посетители стали оборачиваться. — Я сама могу позаботиться о своем сыне.

Рэй взял ее под руку и вывел на улицу.

— Ты как?

— Голова болит, — сказала Джейд, надавив пальцами на виски.

Она не сказала, где была вчера вечером, но Рэй догадывался. На шоссе стоял ресторан, куда они любили ходить с подружками с курса. Там подавали «Джек Дэниэлз» со льдом и колой.

— Я поставила будильник. Я бы его отвела. А тут просыпаюсь, и никого нет.

— Я не хотел, чтобы он опять пропускал школу.

— Я бы его отвела, — повторила она.

Джейд подняла очки, и он увидел вчерашнюю подводку, размазавшуюся по ее тяжелым векам. Она была в высоких ботинках на шнуровке, ногти накрасила черным. Такая красивая, такая миниатюрная, и темная мешковатая одежда это только подчеркивала. На фотографиях из старшей школы, прямо перед тем, как она забеременела Джи, он видел девочку-готичку, которая носила только черное, читала комиксы, отвисала с гиками и мечтала попасть на панк-концерт за чертой города любым способом. Забеременела она от мальчика гораздо старше из двухгодичного колледжа, куда ходила на математику. Он не хотел знать Джи, поэтому Джейд жила с матерью, пока не познакомилась с Рэем, который сказал: давай найдем квартиру и будем жить втроем.

Джейд смотрела на него так, как будто собиралась извиниться.

— Репортер еще не приходил?

Рэй почувствовал перемену в ее настроении. Она раскаивалась, может быть, потому, что хотела, чтобы у него получилось сегодня произвести впечатление на репортера потрясающей выпечкой, а может, и без всякой причины. Иногда на Джейд находила нежность, и она обхватывала Рэя и Джи и говорила, как ей повезло — у нее есть семья, где ее любят. А иногда металась по дому, пинала все, что лежит не на месте, и ругалась: на тесную квартиру, на поломанную машину, на Джи, который вечно не дает ей поспать, когда до ее смены остается два часа.

— Следим за входом, — сказал Рэй. — Он должен прийти до трех.

— У меня тоже сегодня экзамен. Забор крови. Я собиралась потренироваться на тебе вчера вечером, но не уследила за временем.

— Ты собиралась тыкать в меня иглой, когда пришла домой совсем косая?

Джейд засмеялась и прикрыла рот ладонью.

— Нет, я бы только нашла вену и сделала вид, что втыкаю иглу.

— Сделаешь вид потом. Сегодня вечером. Покажешь мне, как отличилась на экзамене.

— Почему ты такой хороший, Рэймонд?

Рэй наклонился и поцеловал Джейд. Она пахла затертым диваном, на котором сегодня заснула, розовыми духами и кремом, которым мазалась после душа голышом в ванной, растопырив руки и ноги в разные стороны. Одни ребра, маленькая грудь, чуть-чуть волос между ног. Не сдержавшись, Рэй слегка застонал, представив ее. Последнее время у них не было на это времени: по утрам, когда он уходил в кофейню, Джейд крепко спала.

Линетт могла говорить что угодно про Джейд, но та заслуживала как минимум уважения. Никто из ее родни не получил образования, а она взяла и пробилась и бьется за свое. Разве можно винить ее, если порой ей нужна передышка и пара бокалов?

Рэй еще раз поцеловал ее.

— Ты заслуживаешь всего самого хорошего в мире, — сказал он и пошел внутрь за Джи.

Когда они вернулись, у Джейд в наушниках уже орала какая-то песня. Рэй протянул ей кофе и дьявольски шоколадный пончик, а потом поцеловал своего мальчика два, три, четыре раза.

— Приходи к нам после работы. Мы будем у Уилсона. Он попросил помочь.

— Что ему надо? — спросил Рэй.

— Передвинуть мебель, что-то такое.

— Он что, не может попросить своих парней?

Джейд пожала плечами.

— Я не задаю Уилсону вопросов.

— Я не хочу, чтобы ты туда ходила одна.

Уилсон жил в не самом лучшем районе на восточной стороне, но Рэю не нравился не только район. Уилсон был из тех, кто врет даже по пустякам: сколько он заплатил за микроволновку, почему его уволили с работы. Он дразнил Джи за его сколотый зуб, хлопал Джейд под зад вместо приветствия и прощания. Не раз Рэю приходилось вмешиваться в его барные ссоры. И не раз они давали ему в долг, когда им самим нужны были деньги. Но Джейд терпела его, потому что он — ее двоюродный брат и потому что он хорошо к ней относился. Когда ей было шестнадцать, он покупал ей пиво и водил ее к врачу, когда она была беременна Джи.

— Он просил тебя принести денег? Кто еще там будет?

— Ты слишком много беспокоишься, — сказала Джейд и поцеловала Рэя на прощание. Она притянула Джи за руку, и мальчик так и навалился на нее, наконец заполучив ее внимание.

Рэй смотрел им вслед, когда они завернули за угол. У него было отчетливое чувство, будто он смотрит, как вся его жизнь уходит от него: изящная фигура Джейд, ее растрепанные волосы, огромный рюкзак на крошечном Джи. Ему хотелось броситься за ними, схватить их, привести обратно в кафе и не выпускать из-под своей защиты. Но от чего их защищать? От Уилсона? Рэй понимал, что это глупо — так безотчетно хотеть прижать к себе и не отпускать все, что любишь, и испытывать вдруг такой страх от того, как много можешь потерять. Может, он волновался, что репортеру не понравятся его пончики. Может, выпил слишком много кофе. Он хотел было пойти за ними, еще раз поцеловать Джейд, обнять мальчика, но понимал, что это просто нервы. И остался на месте. К вечеру они все будут дома.

К полудню репортер так и не пришел, и Микаэла с Мишель бросили ждать и пошли обедать. Линетт была у себя в кабинете — в чулане с вентилятором и свисающей с потолка лампочкой. Рэй один стоял за кассой и смотрел в окно на Бирд-стрит. Машин было мало: в сторону шоссе проехала фура, дорогие машины подъезжали к окошку с обедами. Люди из города были в костюмах, но Рэй понятия не имел, чем они занимаются. В кофейню зашли за сэндвичами двое копов, потом рабочие-латиноамериканцы пришли выпить кофе. Они сносили старую табачную фабрику неподалеку. Наконец из автомастерской пришел механик за своим еженедельным сэндвичем.

Он был почти ровесником Рэя, но выглядел гораздо старше: поджарый мужчина с намечающимся пузиком, с загорелым лицом, темными усами и без бороды. Кудрявые волосы он приглаживал гелем. Он вошел в кафе в авиаторах и белой рубашке-поло, каким-то чудом не вымазанной маслом.

— Белая рубашка, мужик? Ты в белом собираешься работать с машинами?

Механик засмеялся. Рэй никак не мог запомнить, как его зовут, но фамилия была вышита на кармашке его формы, которую он обычно носил: Вентура.

— Просто надо делать все аккуратно. Брал бы с меня пример.

Он был наглый, и Рэю это нравилось. Сначала он думал, что Вентура гей, что он флиртует с ним, когда подмигивает, хвастается и выпячивает губы. Но потом понял, что у Вентуры просто такая манера общения, хотя и непонятно было, сколько в этом латиноамериканского, а сколько — нью-йоркского.

Как-то после работы у Рэя не завелась машина, и он прошел по улице к мастерской и попросил кого-нибудь помочь. Ему сказали, что подогнать машину будет стоить пятьдесят баксов, даже на полквартала. Но один механик согласился помочь подтолкнуть автомобиль бесплатно, потому что у него как раз закончилась смена.

— Ничего, он мой сосед, — сказал механик, хотя они друг друга никогда раньше не видели.

Он помог Рэю завезти машину в мастерскую, и на следующий день Рэй принес ему сэндвич и кофе. После этого каждую неделю механик стал приходить на ланч.

Рэй покачал головой.

— Но здесь-то для кого стараться? Тут же никого нет.

Вентура рассмеялся и показал на себя и на Рэя, как будто ради них двоих уже стоило постараться. Он достал из кармана джинсов пачку сигарет и помахал ими.

Из кабинета вышла Линетт, будто прочитав их мысли.

— У тебя перерыв, Рэй, иди обедай, только недалеко.

— Да, мэм, — сказал Рэй, и они с Вентурой побежали, как мальчишки, которых отпустили погулять.

Они зашли за «Суперфайн» и закурили.

— Я покупаю дом. Я тебе говорил? — сказал Вентура. — За городом, у леса. Будем жить среди деревьев. — Он улыбнулся, сверкнув крепкими зубами. Из-под воротника показалась золотая цепь. Вентура всегда выглядел с иголочки. — Моя жена вот прямо сейчас собирает вещи.

— У тебя две дочки, да?

— Три. Младшей как раз исполнился год. А у тебя один, да?

Рэю неохота было объяснять про Джи, и он просто кивнул.

— С ума сойти, да? Я думал, что люблю жену — а я очень ее люблю. Но ради детей пойдешь на все. Как будто с мозгами что-то сделали. Они залезают тебе в голову, и всё. Они теперь главные. Они-то не знают, но это же так.

Рэй решил, что нет смысла объяснять, что это не случается само собой. Какая-то перестановка внутри него и правда произошла, но только потому, что он впустил мальчика и позволил ему все в себе переделать. А с его собственными родителями такого не было: отец бросил их с матерью, а мать бросала его присматривать за детьми, которых она нянчила, и только иногда приходила с соком, чипсами и кашей, а в конце концов просто не вернулась, и Рэй переехал к бабушке и жил с ней до самой ее смерти. Тогда ему было двадцать, и он встретил Джейд в очереди на регистрационный учет. Она впервые получала права, на груди у нее спал Джи, и она казалась слишком худенькой, чтобы быть матерью, с такими красивыми зубами со щелкой между передними, а Рэй пришел поменять фамилию. Он решил, что не хочет ничего ни от матери, ни от отца, и взял имя бабушки вместо фамилии: переделал Джилберту в Джилберта. Джейд это позабавило. Если он хотел почтить память бабушки, зачем менять ее имя на мужское.

— Раз придумал, делай до конца, — сказала она, и он сразу понял, что так она живет свою жизнь, во всем, и не важно — пьет она, или учится, или спит со студентами, или высказывает свое мнение о музыкальной группе, о выборах или о том, сколько сахара Рэй положил ей в кофе. Он быстро понял, что хочет жить именно так, с ней, до конца.

Вентура не унимался с домом:

— На севере округа. Как будто в деревне. Здесь слишком высокая преступность. Я-то думал, в Нью-Йорке плохо. Но тут только открой газету — какой-нибудь парень переехал сюда из Бронкса, потому что мамочка решила, что тут спокойнее, а потом бац — его убили.

Вентура изобразил рукой пистолет и выстрелил.

Рэй кивнул. Он слышал немало таких историй.

— Много стоил дом?

— Считай ничего не стоил, представляешь? Не думал, что так бывает. Им главное, чтобы ты платил вовремя. — Вентура зажмурился от солнца и провел языком по нижней губе. — Знаешь, у меня в семье ни у кого не было собственности. Ни в Колумбии, ни тут. Будет что оставить детям.

Рэй засмеялся.

— Все сегодня говорят про смерть. Ты смертельно болен, или я чего-то не знаю?

— Сам подумай, мужик, — сказал Вентура. — Моя жена опять забеременеет, вот я и думаю про следующее поколение. Нам пора на покой. Должно им что-то остаться, когда нас не станет.

— Да-а, — протянул Рэй. — Воспоминания. Хорошие воспоминания.

Вентура затянулся, покачал головой.

— Воспоминаниями сыт не будешь. И жить в воспоминаниях нельзя. Жить можно, когда есть собственность и есть бумажка.

Из-за кофейни открывался вид на центр города: компактные кирпичные дома, водокачки, новые стеклянные высотки. За городом на севере возвышались длиннохвойные сосны. А еще дальше виднелись покрасневшие и пожелтевшие деревья заповедника.

Рэй рассказал Вентуре о репортере.

— Так пора и тебе подумать о доме. Начинай откладывать. Ты ведь живешь на восточной стороне?

— Всю жизнь, — ответил Рэй.

Вентура покачал головой.

— Тебе пора думать о школе. Если твой сынок пойдет в началку на восточной стороне, он обречен.

Рэй пожал плечами. Меньше всего его волновало, где Джи будет учиться. Мальчик быстро схватывал. У него в любой школе все получится, лишь бы было то, чего не было у Джейд и Рэя, — два родителя, мирный дом. Поэтому Рэй все время занимался Джейд. Она не раз говорила ему в припадке ярости, что для такой жизни она слишком умная. И Рэя в этих словах пугала не их злоба, а правда.

— Я тебе говорю, — продолжал Вентура. — Я одно усвоил про эту страну: адрес решает все. Тебе надо оттуда выбираться.

— Может быть, — сказал Рэй.

Вентура проделал большой путь из родной страны в Нью-Йорк, а потом в Северную Каролину. Значит, и он, если захочет по-настоящему, сможет перебраться в другую часть города.

Вентура осушил кружку.

— Странная штука жизнь. Вот только что ты собирал кофе в горах. А вот ты уже тут, с женой-американкой, с домом, пьешь кофе.

— Понимаю, о чем ты, — сказал Рэй.

У него не было дома, но он знал это чувство. Вот ты маленький мальчик, суешь чужому ребенку пососать свой палец, а вот ты уже взрослый мужчина, у тебя свой сын, и ты ждешь репортера, который сфотографирует тебя для газеты.

— Если у нас когда-нибудь будет дом, мы вас позовем, — сказал Рэй. — На ужин, например.

Рэй сам удивился своим словам — они с Джейд редко звали гостей, но, может быть, в собственном доме стали бы делать это чаще. Вентуре такая идея пришлась по душе. Он улыбнулся, потушил сигарету о стену, уже придумывая шутку, которой закончит их пятнадцатиминутный перекур, чтобы посмешить Рэя, прежде чем они вернутся к работе.

— Договорились, Рэй, — сказал он. — Только чур никаких сэндвичей. Приду только на нормальную еду.

К половине третьего Рэй не находил себе места — репортер так и не явился. Он работал уже почти десять часов подряд, Микаэла и Мишель пошли забирать детей, а Линетт не могла дозвониться в газету, сколько ни пыталась.

— Может, они передумали? — сказала она.

В кофейне было пусто — затишье перед толпой после рабочего дня. Линетт говорила, что однажды это будет самое занятое время: люди будут заходить днем на кофе и оставаться. Женщины, которые сидят дома с детьми, или у кого выходной, студенты из университета. Просто пока они не знают про «Суперфайн», но еще узнают. У них лучше, чем в «Старбаксе», да и не собираются в городе в ближайшее время открывать «Старбакс». Рэя восхищало это бесстрашное умение Линетт мечтать, стоило ей найти кого-то, кто будет готов мечтать вместе с ней.

Рэй позвонил Джейд с телефона в подсобке и спросил про ее экзамен.

— Я получила как минимум сто, — сказала она.

— Умница. Как голова?

— Я помогла Уилсону выставить все во двор — он распродает свою мебель. Мне бы полежать, но надо забрать Джи.

— Давай я его заберу. Тут все равно ничего не происходит.

— Точно?

— Принесу тебе еще пончик. Много осталось.

Джейд смягчилась, как будто понимала, что ему неприятно говорить вслух о нераспроданных вопреки ожиданиям пончиках.

— Принеси два, — сказала она и положила трубку.

Он разогревал двигатель, когда из задней двери вывалилась Линетт.

— Придут! — крикнула она. — Репортер и фотограф. Будут здесь через полчаса.

— С нас начнут?

— Не знаю.

Рэй хотел было глушить машину, но потом вспомнил про Джейд и ее головную боль. На самом деле его портрет в газете не нужен, главное, чтобы показали кофейню и вставили пару строк о его превосходной выпечке. Он сказал Линетт, что его ждут Джейд и Джи.

— Но ты мне тут нужен.

— Я быстро, — сказал Рэй.

От школы Джи пять минут до дома Уилсона, а оттуда десять минут до «Суперфайн» по шоссе. Даже меньше, если поторопиться.

— Я мигом вернусь, Линетт, вот увидишь.

Рэй выехал с парковки и понесся к шоссе.

Джи ждал перед школой с учительницей. Рэй расписался в ведомости, что он забрал ребенка, и подхватил его на руки. Джи устроился в кресле, и Рэй велел ему пристегнуться — репортер уже едет, придется поднажать.

Уилсон жил в пригороде, в районе потертых кирпичных одноэтажек с заросшими газонами. У них с Джейд в районе хотя бы были какие-то признаки жизни: велосипеды под верандами, пластмассовые горки во дворах. И все равно с западной стороной было не сравнить: там все дома были с цветниками, с просторными верандами, с колоннами цвета слоновой кости. Квартира Джейд и Рэя располагалась в старом складском здании, когда-то принадлежавшем рабочим с табачного завода. Говорили, что раньше на восточной стороне было неплохо, но потом заводы закрылись, город стал вымирать, и нетронутой осталась только западная сторона. Может Вентура и прав, что покупает дом на краю округа. Может, и Джейд больше нужен дом, а не кольцо с рубином, не поездка во Флориду.

Рэй посмотрел на Джи в зеркальце заднего вида.

— Ты бы хотел жить в собственном доме? Чтобы он был только наш и больше ничей?

— А наш дом чей?

Рэю не хотелось объяснять про аренду и ипотеку, да он и сам не знал толком, как это все работает. Но он хотел, чтобы мальчик его понял.

— Когда дом твой, никто не может его отнять. Сначала дом мой, потом твой. На нем твое имя. Знаешь, что такое наследие?

Рэй свернул на улицу Уилсона и припарковался. Ему хотелось продолжить разговор с Джи, но не было времени. Он повернулся и велел было мальчику добежать до дома, а потом увидел Джейд и Уилсона во дворе. Они разговаривали с мужчиной в синей толстовке. Он стоял спиной к дороге, и Рэй не видел его лица. Он почти не двигался, но Рэй сразу понял, что что-то не так. Джейд тыкала пальцем в мужчину и кричала. Уилсон стоял с непроницаемым видом, засунув руки в карманы, как будто изо всех сил старался не взорваться.

— Не вылезай из машины, — сказал Рэй и отпер дверь.

— Папочка?

Рэй повернулся к сынку.

— Слушайся, — сказал он строго.

Джи кивнул. Он выпрямился в кресле, стараясь разглядеть что-то в окно. Рэй протянул ему коробку с пончиками.

— Я сейчас вернусь, — сказал он мягче и побежал по лужайке.

Едва увидев его, Джейд произнесла его имя, и человек в синем обернулся. Он был бледен, во рту болталась зубочистка. Он прищурился и сказал:

— Это кто нахер? Вы кому звонили?

Он ткнул пальцем в Уилсона, который постукивал ногой по земле. То ли он боялся, то ли готовился к чему-то. Джейд явно и боялась, и не знала, чего ожидать, это Рэй видел. Он подошел и встал рядом с ней.

— Что тут происходит? — спросил он. Он забыл снять фартук, но расставил плечи и понизил голос.

— Твой братишка должен мне денег. А с мебели денег, чтобы расплатиться со мной, не хватит. Мне надоело ждать.

— Я уже говорил, у меня сейчас нет денег, — сказал Уилсон.

Человек в синем покачал головой.

— Значит, пойдем сейчас в банк, достанешь. Или мы с ней пойдем в банк, — он кивнул на Джейд. — Мне все равно. Кто-то из вас мне сегодня заплатит.

Он так орал, что Рэю захотелось просто взять Джейд, посадить ее в машину и отвезти их с Джи в «Суперфайн», но он знал, что так не выйдет. Он понимал, что этот человек их не отпустит, и если они не будут очень осторожны, дело дойдет до драки. Ему не хотелось драться, когда Джи сидит в машине. Мальчик прижался к стеклу и положил на него ладонь.

— Сколько он вам должен? — спросил Рэй. Человек назвал цифру, и Рэй покачал головой. — Не могу вам ничем помочь.

— Значит, она может, — сказал мужчина в синем и шагнул к Джейд.

Рэй приобнял ее, хотя это было бессмысленно — надо было держать руки наготове. Она смотрела не на них троих, а в сторону машины, на своего сына.

— Ладно, — сказал наконец Уилсон. — Пошли в банк. Не впутывай мою сестру.

Он потянулся рукой к заднему карману.

— Ты что делаешь? — закричал мужчина в синем. — Эй, ты что творишь?

Не успел Уилсон ответить, как мужчина выхватил пистолет и ткнул им прямо Уилсону в лицо. Джейд ахнула, и Рэй схватил ее за плечи и отпихнул за спину. Но мужчина в синем увидел только движение Рэя. Он направил на него пистолет и выстрелил.

Папа велел ему не выходить из машины, и Джи не хотел не слушаться, но его тело стало действовать само по себе. Он бежал по газону. Его мама скорчилась, как будто ее тоже застрелили, и кричала. Вдоль улицы распахивались двери, но Джи не мог обернуться — он смотрел только на отца, который упал, как будто понарошку, как в игре: только что стоял, а потом вдруг резко повалился на землю. Джи протиснулся между взрослыми и склонился над папой. Потом почувствовал, как мама его уносит. Он пихался и не давал себя оттащить. Она выпустила его из рук, и он лег поближе к человеку, которого любил. Он цеплялся руками за плечи отца, за его наглаженную рубашку, любимую, в розово-красную клетку. Джи тряс его, звал, но тот не шевелился. Он просунул руку под тело отца, чтобы его усадить, чтобы тот услышал. Папочка, говорил он. Папочка. Когда он вытащил руку, она вся блестела от крови.

2. Ноябрь 1996 года

На окраине города в Пидмонте, Северная Каролина

В среду ранним ноябрем Лэйси-Мэй Вентура сгребала во дворе листья. Пальцы у нее покраснели и ныли, и она подумала, что пора проверить газовый баллон за домом. В Пидмонте зима приходит незаметно: дни то теплеют, то холодеют, и первый снег выпадает потихоньку, без предупреждения.

Лэйси-Мэй подняла металлическую крышку и увидела, что стрелка на циферблате показывает меньше пятнадцати процентов. Она побежала в дом, не выпуская из рук грабли, и выставила самую низкую температуру, какую можно терпеть.

Остаток дня она провела в теплом пальто и с чайником на плите. Она пила кофе чашку за чашкой, чтобы согреть руки, и к полудню ее трясло от кофеина, а ногти посинели. Ей хотелось, чтобы Робби позвонил, и она бы спросила, сколько можно протянуть на пятнадцати процентах, но он не звонил. Вместо этого она сама позвонила в агентство узнать, не нашлось ли для нее места.

— Это довольно сложно, учитывая, что вы нигде не работали последние шесть лет. И ничего в жизни не делали, только жарили картошку, — секретарша говорила медленно, как будто боялась, что Лэйси-Мэй не поймет.

— Я растила своих девочек, — сказала Лэйси.

— Я говорю про настоящую работу, не домашнюю.

— Думаю, отвечать на звонки я бы сумела.

— У вас никакой квалификации.

Лэйси хотелось бросить трубку или опять оскорбить ее, но нельзя было так рисковать с этой женщиной, которая может положить ее папку в самый низ стопки. Поэтому Лэйси стала рассказывать, что в школе у нее были неплохие отметки, что она хорошо готовит, что она водит лучше многих. Секретарша некоторое время молчала, потом обещала сделать приписку к файлу Лэйси и положила трубку.

Позже, услышав, что к дому поворачивает школьный автобус, она встала у двери с охапкой шерстяных вещей. Раскрасневшиеся девочки с обветренными щеками вбежали, щебеча, и Лэйси протянула каждой свитер и варежки, а Диане еще и шарф.

— У нас дома зима! — сказала она, и девочки сразу все поняли.

Они побросали сумки и стали облачаться в новые слои одежды, нарочно топая по гостиной. Скоро все превратились в первооткрывателей на льдине в Аляске. Лэйси каким-то образом оказалась санями, и девочки стали на нее забираться. Маргарита изображала ездовую собаку, встала на четвереньки и завыла, отчего их настоящая собака, Дженкинс, рванула за диван и спряталась.

Пока готовили гренки с сыром, никто не снимал свитера и шарфы. Лэйси-Мэй не успевала класть желтые квадратики на сковородку, как их уже съедали. Девочки были так довольны, когда Лэйси разрешила им лечь к ней в кровать, что она не стала заставлять их вылезать из-под одеял и мыть руки. Под кроватью сопел Дженкинс, а девочки наблюдали за облачками пара над их головами.

— Это кислород, — сказала Лэйси. — Мы им дышим. Пишется к-и-с-л-о-…

Старшей, Ноэль, вечно самой умной, было десять. Она любила книжки про космос и океан; она могла бы стать однажды ученым. Лэйси считала, что из ее девочек эта пойдет дальше всех. И именно для нее она рассказывала про слова.

Ноэль закончила за мать: «р-о-д». Диана и Маргарита зааплодировали.

На следующее утро девочки ушли в школу: у них порозовели носы и слезились глаза. Лэйси смотрела им вслед, пока они спускались к дороге, и завидовала, что они отправляются в тепло, где температура куда выше пятнадцати градусов.

Чтобы отогнать холод, она приняла душ — большего удовольствия она не испытывала с самого ухода Робби. Неужели вода всегда была такой теплой и приятной? Она прошлась пальцами по каждому миллиметру тела, и тепло проникло куда-то глубоко, под верхние слои кожи — как это называется? Эпидермис? Это слово она узнала в старшей школе. Только последние несколько недель, с тех пор как в соседний дом въехала медсестра, Лэйси стала вспоминать, что у нее в школе было очень даже неплохо с биологией. Она видела, как медсестра проезжает мимо на машине — едет на смену в больницу, и думала: «это могла бы быть я». Конечно, медсестра была толстая и без мужа, а сына оставляла на ночь с няней, и даже не притрагивалась к листьям в саду, но зато в ее коттедже было наверняка больше двадцати-двадцати пяти градусов, а это чего-нибудь да стоит.

Лэйси задрожала и обернула голову полотенцем. Мокрые волосы казались грехом. Сколько она сейчас истратила газа? Сколько процентов нужно каждый день, чтобы нагреть дом?

Она раскрыла все шторы, чтобы впустить солнце — ей казалось, что свет немного прогреет комнаты. Через полчаса она обошла весь дом и задернула шторы, потому что ей показалось, что стало дуть. Она жила в этом доме четыре года, с тех пор как Робби перевез их всех на север округа, но до сих пор не разобралась, как что работает. Пока она одевалась, ей вдруг пришла в голову ужасная мысль: а как нагревается вода? Тоже газом?

Ей не хотелось звонить бывшей начальнице Робби, но пришлось. Другого выхода не было.

— Я боюсь, это вредно для девочек. Тут так холодно.

— А нельзя продать ваши талоны на еду?

— Нам же нужно есть, Аннетт.

— Ну, от холода еще никто не умирал. Взять хоть Робби. Вырос в тропиках, где всегда жарко, и взгляни на него теперь…

— Аннетт, я же тебе говорю, он не виноват. У него просто… — Лэйси пыталась подобрать слово, вспомнить точную формулировку адвоката. — Химический дисбаланс.

Аннетт вздохнула.

— Сколько можно строить из себя дурочку, Лэйси-Мэй.

— Нам бы занять, совсем немножко.

— Нет уж. Робби меня уже один раз обчистил, помнишь?

Лэйси-Мэй не любила, когда Аннетт вспоминала про гараж. После стольких лет верной службы Аннетт чуть его не сдала — Лэйси-Мэй пришлось заявиться на Бирд-стрит и умолять ее закрыть на его поступок глаза, только один раз. Он всего лишь продал несколько лишних запчастей.

— А что, вы разве не получаете государственное пособие? — спросила Аннетт. — Как вы так быстро спустили все деньги?

Когда Лэйси не ответила, Аннетт выругалась.

— Ты такая же гадина, как и он, — сказала она. — Эти девочки заслуживают вдвое больше твоей полулюбви.

Лэйси улеглась в кровать, от волос все подушки намокли. Собака, поскуливая, приплелась за ней в комнату. Она натянула на себя три одеяла и стала разговаривать вслух. «Зачем ты купил мне этот дом, раз тут так холодно? Зачем ты купил мне этот дом, раз ты оставил меня?»

Довольно долго им было хорошо. Они купили деревянный домик, синий с белыми ставнями, потому что он стоял на большом участке у подножия холма. Робби сам обстроил его верандой со всех сторон, и раньше они часто сидели за домом и пили пиво, уложив девочек. Иногда, перепив, он делал это прямо на веранде. «Это и есть свобода, — говорил он. — Захочу, буду трахаться со своей женой под открытым небом». Иногда он мог шлепнуть ее и потянуть за волосы, а она прикусывала его палец, и Лэйси этого и хотелось: ей нравилось, как он обращался с ней, нравилось ощущение, будто им принадлежит не только дом, но и холм, и лес, и их кожа, и они сами.

Только в такие моменты он бывал груб. Он никогда не бил ни ее, ни девочек, даже когда совсем скатился. Он мог кричать, рыдать, но руку поднимал, только если она его просила, только потому, что им так нравилось, и это было так же приятно, как ощущение его члена внутри нее, от которого хотелось петь.

Ее утешили слова адвоката о нарушении в мозгу Робби. Вот почему ему нужны были наркотики, вот почему он пропадал и занимался бог знает чем. Он не переставал любить ее и девочек. Просто, по словам адвоката, он в каком-то смысле был болен. Вот только судье было все равно.

Скорее всего, его спровоцировало какое-то событие, какая-то катастрофа, трагедия. Триггер. Лэйси-Мэй пыталась понять, что это могло быть за событие, но все самое важное случилось так давно. Переезд Робби в эту страну, потом переезд сюда из Нью-Йорка, смерть его матери в Колумбии. Еще был какой-то человек с работы, у которого остался маленький мальчик. Лэйси даже никогда про него не слышала, а потом как-то Робби пришел домой, включил новости и показал на ужасный кадр на экране — лужайка перед домом на западной стороне, все затянуто желтыми лентами. «Убили моего друга», — сказал тогда Робби, но не может же быть, что все из-за этого. Сколько она ни рылась в прошлом, Лэйси-Мэй не могла отыскать причину.

Выплакав все слезы, Лэйси-Мэй достала из-под раковины копилку с мелочью, погладила Дженкинса на прощание и поехала по объездной дороге в магазин. Там она нашла продавца и спросила, где Хэнк. Она подождала его у разменного автомата, которому скормила всю мелочь и получила чек, согласно которому ей причиталось девять долларов. Хэнк вышел из одного из отделов в джинсах и отражающем желтом рабочем жилете. У него были длинные волосы, и он зачесывал их набок на одну сторону. Он знаком пригласил ее за автоматические двери на парковку, и, выйдя, чмокнул ее куда-то в районе уха и закурил сигарету.

— Лэйси, а ты такая же красотка, как и всегда. Ты в курсе? Зубы у тебя — так бы и съел.

Последнее время Лэйси совсем не чувствовала себя красивой. От недосыпа глаза у нее были красные, и уже не первую неделю она не могла себе позволить даже нормальный шампунь. Хотя бы улыбка была при ней. Она взглянула на Хэнка, врубила улыбку на полную и стала объяснять про пятнадцать процентов. Она была осторожна и экономила на всем, кроме газа. С тех пор как нет Робби, холода еще не наступали. Она ничего не знает.

— Ты не думала продать этот дом?

— Робби бы это не понравилось. Нам больше нечего оставить девочкам.

— Что толку в доме, если вы там околеете?

— Ты можешь взять меня на работу или нет?

Хэнк стукнул по пачке и протянул ей сигарету. Она склонилась над зажигалкой, а когда выпрямилась, увидела, что он на нее пялится. Они втроем были подростками, она, Хэнк и Робби втроем учились в старшей школе и работали в «Хот уингз». Хэнк тогда был весь в прыщах, но теперь остались только шрамы, темные пятна на щеках. Она знала, что он всегда ее хотел, и ей нравилось просить его достать что-нибудь с верхней полки, принести ей полотенце, когда она ошпаривалась маслом. Но очаровал ее Робби, и они и думать забыли про Хэнка, пока как-то не пришли в магазин с девочками и увидели, что он ходит по отделам с рацией в отражающем жилете.

— Ты знаешь, что у меня есть дом? — Хэнк затянулся и оставил сигарету приплясывать на губах. — С садом, все как полагается. Как раз для вас с девочками.

— Ты серьезно? У тебя есть свободная комната?

— Раздвижной диван в подвале.

— Нам будет тесно вчетвером на диване, но это лучше, чем заморозить их насмерть…

Хэнк усмехнулся и покачал головой.

— Лэйси-Мэй, ты никогда не понимала намеков.

Лэйси посмотрела на него с недоумением.

— Скажем так, если останетесь у меня, я не стану брать денег, но это не бесплатно.

С заправки на том конце парковки понесло бензином. Лэйси плотнее запахнула пальто.

— Как я объясню это девочкам? Они думают, что их папа работает моряком на побережье.

Хэнк пожал плечами.

— Я человек, а не святой, Лэйси.

Она уставилась на белый значок у него на жилете: главный менеджер. До этого момента она никогда не верила всяким историям про Хэнка. Ходили слухи, что он переплачивал старшеклассницам, которые раскладывали товар, и давал им любые смены на выбор, если во время перерыва они давали ему потискать грудь в подсобке. Мужчины и не на такое способны, но она бы никогда не подумала этого о Хэнке.

— Я, пожалуй, пойду внутрь и возьму кое-что для девочек, — сказала Лэйси.

Она обошла его и пошла к магазину. Хэнк окликнул ее.

— Ты всегда была слишком гордой, Лэйси-Мэй.

На девять долларов Лэйси-Мэй купила банку кофе, еще кусок сыра, журнал про звезд и их свадьбы и пригоршню жвачек-леденцов для девочек. Обратно она ехала с небольшим обогревом, чтобы постоять немного у дома с включенным двигателем.

Когда девочки с гвалтом вернулись из школы, Лэйси дала каждой по леденцу, и Диана, у которой три молочных зуба съел кариес, взглянула на мать, будто хотела проверить, не передумает ли она. Лэйси кивнула и сказала:

— Давай-давай, милая. Ну же, портить зубы так портить.

Пока она готовила сэндвичи и разбавляла какао-порошок горячим молоком, она попросила девочек рассказать, что они узнали в школе. Ноэль разрезала сыр на идеальные квадратики.

— Такими руками впору делать операции, — сказала Лэйси. — Одаренные руки!

Она где-то уже слышала эти слова, но не могла вспомнить где. Ноэль комплимент, похоже, не тронул.

— Почему папа не приезжает на выходные? Мы же ездили на пляж — это недалеко.

Лэйси шлепнула ее по носу.

— Потому что по выходным ловится самая крупная рыба — кажется, из-за прилива. Когда он позвонит, я попрошу объяснить.

— У нас дома все еще зима? — спросила Маргарита, и Лэйси поцеловала ее в макушку.

— Да, мэм. Разве не здорово? — Она включила телевизор.

Они сели смотреть сериал про полицейских, и девочки больше не заговаривали про отца. Они не заметили, как Лэйси отвернулась, когда полицейские поймали вора и повалили его на обочине шоссе.

Зазвонил телефон, Лэйси вскочила. Робби! Он получил деньги, которые она положила ему на счет, и скоро все окажется не зря. Девочки услышат голос отца, узнают, что он не собирался их бросать.

— Мисс Вентура, — сказал равнодушный голос. Это была вчерашняя секретарша.

— Да, это миссис Вентура.

Она надеялась услышать, что ей нашли работу — может, продавать бутылочки с отбеливателем в химчистке тем, кто забыл, или подписывать баночки с мочой в медицинском кабинете, показывать пациентам туалет: сюда, пожалуйста. Она обходительная, так ей говорила начальница в «Хот уингз». У нее хорошая улыбка. А главное, она не глупая. Она может научиться чему угодно.

— Миссис Вентура, чек, который вы приложили к заявке, вернулся. Мы не можем обработать ваши данные, пока вы не выпишете другой и не вернете тридцать долларов, которые с нас сняли за ваш недействительный чек.

— У меня были деньги, когда я его только выписала. Почему вы так долго его не обналичивали?

Лэйси не расслышала ответ, потому что в этот момент Маргарита стала плакать.

— Мама, мне так холодно. Почему тут так холодно?

— Потому что папочка нас бросил, — сказала Ноэль. — Мы ему больше не нужны.

Лэйси уронила телефон и ударила дочь. Диана попыталась защитить сестру и сказать, что драться нехорошо, но тогда Лэйси ударила и ее, а потом и Маргариту для ровного счета, и отправила всех спать.

Она знала, что будет теплее, если все набьются в ее кровать, но оставила их тихонько плакать в темноте. Они так себя вели, как будто отопление вообще не работает, как будто она не старается изо всех сил. Она не хотела посылать последние деньги Робби, но ему там столько всего нужно: белье, растворимый суп. И чтобы позвонить, ему нужны деньги.

Ночью Лэйси пошла проведать дочерей. Она подоткнула одеяла под их худенькие тела, так, что получились маленькие коконы. Они спали крепко. Везучие. Ничего не знают. Они ощущали его отсутствие только в короткие часы перед сном — она не могла избавиться от этого чувства никогда.

Диана проснулась с температурой. Она долго возилась с хлопьями, и, коснувшись ладонью ее лба, Лэйси почувствовала жар.

Ноэль выскочила из-за стола и уткнула руки в боки.

— Это ты виновата. Это все ты.

— Да тут пятнадцать градусов! — заорала Лэйси. — В Калифорнии сейчас столько же!

Это она выдумала, но звучало убедительно. Она принялась кричать, что они избалованные неблагодарные дети. Они-то скоро окажутся в теплой школе, а ей тут торчать.

— Вот только сегодня пятница! — закричала Ноэль. — Что с нами будет на выходных?

И пока Ноэль на нее орала, Маргарита стала ныть про папочку, а Диану вырвало прямо на пол. Дженкинс кинулся подлизывать, и Лэйси с силой его пнула.

Девочки чуть не пропустили автобус, и Лэйси пришлось бежать за ним в халате и тапочках. На прощание ее поцеловала только больная Диана с багровым лицом и налипшими на лоб потными прядями. Она понимала, что к их возвращению должна наладить отопление.

Лэйси пошла в сарай за граблями и садовыми ножницами, а потом перешла четверть акра леса и постучалась к толстой одинокой медсестре. Лэйси прочла ее имя на почтовом ящике: Рут Грин. В голове она уже репетировала разговор.

Дверь открылась не сразу, и появилась Рут, полная, высокая, в клетчатой пижаме и с мокрыми волосами, завязанными в высокий пучок. На Лэйси так и пахнуло жаром из открытых дверей. По кончикам пальцев, по растрескавшимся губам.

— Доброе утро. Хотела узнать, не могу ли я помочь вам убрать сад?

Рут Грин так на нее уставилась, как будто у нее не было зубов.

— Ну знаете, подрезать кусты, собрать листья. Вычистить водостоки, если у вас есть стремянка.

Тут она поняла, что надо было переодеть тапочки и халат, надеть хорошую рубашку, ботинки, одеться как женщина, которая работает.

Рут Грин цокнула языком.

— Зачем мне платить за уборку сада, если через пару недель он покроется льдом?

Лэйси вдруг подумала, а знает ли эта медсестра с ее ярким светом, с ее теплым домом и нянькой, которая присматривает за сыном, пока ее нет, что значит иметь мужа и любить его всеми фибрами души.

— У меня осталось пятнадцать процентов пропана. Может, уже десять.

— Этого вам хватит до понедельника, когда приедет грузовик. Дать вам их номер?

Лэйси объяснила, что у ее младшей температура, ей всего пять. Они как-то обходятся без Робби, речь только об отоплении.

Рут скрестила руки.

— Понимаете, мы — мы все работаем. И не зависим от правительства или от какого-нибудь мужа.

— Может, вы могли бы одолжить мне несколько галлонов из вашего баллона? Мы протянем.

— Если вы ждете от меня жалости, то зря. Не вы одна вышли за очередного пройдоху, который даже не может позаботиться о своих детях.

— Он не виноват. У него химический дисбаланс…

— У всех у них дисбаланс, — сказал Рут и стала закрывать дверь.

Лэйси уперлась в дверь рукой.

— У меня дети замерзают.

— Добро пожаловать в настоящую жизнь, милочка. А чего вы ждали?

— Пожалуйста.

— Выкрутитесь — это мы, женщины, умеем.

— Тупая пизда.

Медсестра захлопнула дверь.

Лэйси яростно зашагала обратно через лесок, специально наступая на хрустящие ветки. Приблизившись к дому, она услышала, что звонит телефон. Она побежала, чтобы успеть подойти.

— Робби?

Это была школьная медсестра. Диану опять вырвало в автобусе, ее надо забрать домой. Не могла бы Лэйси за ней приехать? Всю дорогу до школы Лэйси трясло.

Выложила все Маргарита. Когда учительница спросила, почему она все время кладет голову на парту, она сказала, что плохо спала, потому что у них дома зима. А поскольку Диану вырвало в автобусе, сложить два и два было легко.

— Я еще не придумала, как быть, — сказала Лэйси в кабинете директрисы.

Директриса покачала головой и спросила, что у них происходит. Лэйси и не подумала, что они не в курсе. Разве суд не должен был написать школе письмо? Неужели власти не должны были избавить ее от этого унижения?

— Мой муж под наркотиками угнал полицейскую машину. Не черно-белую, как у шерифа, обычную. Просто машину какого-то копа. Она стояла перед баром где-то в центре. Он не знал.

— Мне очень жаль, миссис Вентура, — сказала директриса. — Но в понедельник мне придется что-то предпринять. Даю вам выходные.

Лэйси обошла классы и забрала всех девочек. Домой ехали молча: сперва через улицы с рядами домов в городе, затем через поля с заброшенными амбарами, через железнодорожные пути, перед которыми пришлось остановиться, чтобы пропустить поезд.

— Чух-чух! — сказала Маргарита, на что раскрасневшаяся Диана чуть-чуть улыбнулась.

Дома она вскипятила девочкам бульон из банки, почистила и нарезала в него картошки, вывалила банку куриной тушенки. Потом сделала им еще гренки и какао, все это отнесла к себе в кровать, и там накрыла девочек всеми одеялами, а потом забралась к ним сама.

— Раз одна заболела, можем поболеть все вместе, — сказала она и поцеловала каждую в нос. На улице было еще светло — всего около часа.

— Ты не включишь отопление? Ты же слышала, что сказала директриса.

Ноэль по-прежнему на нее не смотрела. У нее горели уши, и Лэйси не могла понять от чего — от температуры или от стыда.

— Тише, — сказала Лэйси. — Я расскажу вам историю.

Девочки прижались поближе к матери, даже Ноэль, хотя она, наверное, сделала это только ради тепла.

— Давным-давно жила-была принцесса. Жила она в замке в самой чаще леса со своими сестрами. Все мужчины были на войне, а в этом королевстве не было стариков, поэтому некому было показать им, как жить. Как наполнять ров, как кормить лошадей, как не дать потухнуть факелам, как чистить подземелья…

— Что такое ров? — спросила Диана, рассасывая тайленол с недовольным лицом. Лэйси велела его проглотить.

— И вот они оседлали лошадей и поскакали далеко-далеко, через долины и ручьи, в королевство, куда все мужчины ушли воевать и не вернулись. И тамошние принцессы показали им, как делать все, чего они боялись: как чистить конюшни, как выращивать пшеницу, как налагать заклятие, как сжигать мертвых…

— Как наполнять ров?

— Ага. А когда они узнали все, что хотели, они поскакали обратно в свое королевство и скакали весь день и всю ночь, и им не было страшно. Они были готовы править. Но в конце концов править им не пришлось, потому что пока их не было, принцы вернулись домой. Они победили.

Ноэль закатила глаза.

— Короткая какая война, — сказала она. — Тупая история. Они столько проехали и столько всего узнали, а в результате все зря.

Лэйси хотела объяснить ей, что нельзя забывать принца, если принц по-настоящему любит, но Ноэль заткнула уши, Маргарита заверещала, что хочет быть принцессой, а Диана спокойно встала и очень серьезно попросила кого-нибудь пойти с ней в туалет, потому что ее опять тошнит.

Когда девочки уснули, Лэйси выбралась из-под одеял. Она выключила свет и вышла на заднюю веранду с последним леденцом из супермаркета. Она разгрызла твердый леденец передними зубами и посчитала на пальцах, сколько дней прошло с тех пор, как она отправила Робби деньги, — пять, а он так и не позвонил. Чтоб тебя, Робби, подумала она. Чтоб тебя.

Она вернулась домой и теперь уже совсем не почувствовала разницы между температурой внутри и снаружи. Лэйси отыскала в ящике старую записную книжку, пролистнула страницы, нашла его телефон по фамилии. Гиббз, Хэнк. Записную книжку и телефон она вынесла в гостиную. Выключила звук на телевизоре и набрала номер. Раздались гудки.

— Я знал, что ты передумаешь, — сказал он, и свободной рукой Лэйси выкрутила ручку термостата на десять градусов.

3. Сентябрь 2018 года

Пригород на севере Атланты, Джорджия

Солнце еще не встало, когда Ноэль вышла на веранду чтобы решить, что делать с приглашением на вечеринку. Саттоны устраивали эту вечеринку каждый год: на первой она была с Нельсоном, когда они только переехали в Золотой Ручей. Тогда их это завораживало: немецкие машины их соседей, хрустальные бокалы, женщины и мужчины в сверкающих чистотой одеждах нежно-кремовых цветов. Говорили про местную политику, про районную инициативу построить более просторный парк для собак. Как будто им дали небольшие роли на съемках в каком-то скучном, но приятном кино.

Теперь весь лоск сошел — и с Саттонов, и с их дома с фронтоном, со всего Золотого Ручья. Теперь даже их с Нельсоном коттедж казался ей слишком маленьким с дороги. Лужайка, на которой она хотела разводить цветы, так и стояла лысая, не считая синего знака, который они вдолбили в землю: голосуем за левых.

Несмотря на раннее утро, было тепло, и Ноэль вышла с чашкой кофе, баночкой витаминов, пилкой для ногтей и приглашением. Она разложила его на коленках и стала подтачивать ногти. Сколько всего она забросила? Она перестала заниматься спортом; слишком много пила; волосы стали ломкими на кончиках. Хотя бы не бросила принимать витамины. Она и не помнила, когда последний раз читала пьесу.

Этот уголок Золотого Ручья осеняли дубы, такие огромные, что не верилось, как дерево может расти так долго. «Они тут со времен рабства», — сказал Нельсон, когда они только переехали. Со временем она научилась смеяться, когда он так шутил, но сама бы не осмелилась такое сказать.

Если идти вечером к Саттонам, она хотела по крайней мере выглядеть подобающе. Она сделает йогуртовую маску на волосы, побреет ноги, намажется сывороткой с цитрусовым запахом, которая обещала подтянуть, укрепить и разгладить. Нельсон был живым доказательством старой поговорки: черные как вощеные. У нее, наоборот, вокруг глаз и губ лучились морщины. На самом деле выглядеть старше она не боялась совсем. Ее больше беспокоило, что морщины символизируют: времени осталось мало.

Во Франции уже полдень, но еще слишком рано для дневных встреч и уже поздно для утренних съемок. Ноэль позвонила Нельсону. Телефон звонил и звонил.

— Милый, — сказала она, когда включился автоответчик. — Я, считай, рада, что тебя нет. А то пришлось бы тебе идти к Саттонам. Везунчик же ты, а? Люблю.

Она думала, что он будет чаще звонить, несмотря на разницу во времени и на работу. Но они так расстались — не ей его винить. Она снова позвонила.

— Наверное, ты работаешь. Мне вчера не хватало твоего голоса. Позвони скорее.

Ноэль почувствовала, как ей сдавило грудь, как будто ее сжимают, урезают. Мерзкое чувство. Она написала ему сообщение.

Не могу идти к Саттонам одна. Я с ними себя чувствую, как будто опять в старшей школе.

Он поймет, что она имеет в виду. Как будто надо что-то скрывать, подстраиваться, выбирать между мирным сосуществованием и твердыми убеждениями. Несколько минут она смотрела на телефон. Если он не может говорить, мог бы хоть написать. Она выпила витамин для беременных. И допила кофе.

Затем она пошла в дом, поставила телефон на полную громкость, чтобы не пропустить звонок, пока будет в душе. Когда телефон зазвонил, она вздрогнула. Она уже не надеялась, что Нельсон перезвонит. Она побежала к телефону, но потом увидела, что это ее мать, Лэйси-Мэй. Ноэль не стала подходить.

Какая извращенная цепочка, подумала она. Нельсон игнорирует меня. Я игнорирую мать. Я охочусь на своего мужа. Моя мать охотится на меня.

Ноэль вышла из дома в спортивной одежде. Она уже точно решила, кого попросит пойти с ней на вечеринку, чтобы пережить ее. И Инес согласится. Точно. Их дружба росла в те золотые годы в колледже, когда сделаешь все что угодно друг для друга, когда нет ничего более важного и настоящего, чем любовь подруг. Они прокалывали друг другу уши, вместе ездили на автобусе в секс-шоп и вместе покупали дилдо. Они перестали общаться с родными и держались вместе, как будто прежних жизней больше не будет.

В машине она еще раз позвонила Нельсону: «Еду в город, надеюсь, это будут лучшие фотографии в твоей жизни». Потом повесила трубку и выехала на трассу.

От Золотого Ручья было меньше часа езды до города, до ее прежней жизни, и тем не менее она позволила своему миру сузиться до пределов нескольких миль. Иногда она целый день ездила из дома в продуктовый, потом на один рынок, потом на другой. Раньше им с Нельсоном так нравилось жить недалеко от центра. В настоящем городе, не то что в детстве. Голубое и серое стекло на горизонте, здания больше похожи на космические корабли. Сердце у нее забилось чаще, когда она въехала на улицы. Она опустила окно и вдохнула запах цветущих деревьев и выхлопных газов. До студии она доехала, как раз когда начинался урок.

Инес стояла у входа в черном трико и бирюзовых шортиках, закатанных донельзя высоко. Она не обращала внимания на проходивших мимо учеников и, увидев Ноэль в зеркало, вскинула брови. Волосы завязаны в круглый пучок на макушке, никакого макияжа, золотое колечко в носу сияет на фоне смуглой кожи. Она была великолепна. Ноэль встала в последний ряд и потянула руки вверх, как будто знала, что делает.

Инес дала команду: три, четыре! Ноэль не поспевала за остальными, а это была только разминка. Руки и ноги у нее стали тяжелыми, неповоротливыми. Она попыталась подпрыгнуть и едва оторвалась от пола. В глубоком приседе ей пришлось придерживаться рукой за перила. Голос у Инес был как у попугайчика, звонкий и приятный. Молодцы! — кричала она с таким задором, что легко было поверить. Когда занятие подошло к концу, Ноэль осталась в стороне, глядя, как ученики обступили Инес, как будто не зная, прощаться или просто уходить. Недоступная, статная, завораживающая. Совсем как Нельсон. Может, этим Ноэль всю жизнь и занимается: собирает звезды, которые вовсе не хотят, чтобы их собирали.

Когда в зале никого не осталось, Инес к ней подошла.

— Извините, мэм, вы платили за занятие? Не помню, чтобы я выдавала вам пропуск.

Она опустилась на пол рядом с Ноэль и обхватила ее.

— Что ты тут делаешь?

Ноэль взяла подругу за руки.

— Хочу угостить тебя ланчем. Когда у тебя следующее занятие?

— Все в порядке? Что случилось? Ты беременна?

— Если бы. Мне нужна твоя помощь, малыш.

Ноэль отвезла их в Вестсайд, в кафе с разноцветными окнами и маленькими круглыми столиками. Заказали яичницу, кофе для Инес и бокал вина для Ноэль.

— Боже, сколько же мы не виделись. Я уж думала, ты совсем застряла в своем лесу. Как он называется, Золотая Лощина?

— Это пригород, а не деревня.

— Одно и то же. Нельсон уехал? Куда теперь?

— В Париж.

— Куда же еще.

Инес улыбнулась и покачала головой. Как и четырнадцать лет назад, она была самым красивым человеком в жизни Ноэль. Когда Ноэль приезжала домой из колледжа на День благодарения, Лэйси-Мэй даже как-то сказала про нее: «эта красивая черная девочка». Она не темнее моей сестры Дианы, стала спорить Ноэль. Потом ее мучило, почему ей так важно было подчеркнуть, что у любимой подруги не такая уж темная кожа.

Ноэль отпивала вино большими глотками, а Инес наблюдала. Было одиннадцать утра.

— Ты не скучаешь по городу, Нелли? Ты там, наверное, сходишь с ума от скуки без работы и друзей. Ты хоть с кем-нибудь видишься? Или только с продавцом в магазине, когда выбираешь самую свежую курицу на ужин?

Какое мучительно точное изображение ее жизни.

— Если бы эти месяцы прошли так, как я хотела, я была бы только рада тишине, свежему воздуху, обилию зелени.

— Обилию зелени? Ты сама себя слышишь?

— Мне хотелось перемен.

— Вот тебе и перемены. — Инес капнула кленового сиропа себе в кофе и изящно помешала ложечкой. — Ну, давай рассказывай. Мне через полчаса возвращаться.

— Мы теперь состоим в ассоциации домовладельцев.

— Естественно.

— И сегодня будет прием. Если я не пойду, это воспримут неправильно, но я ненавижу эти их сборища, особенно без Нельсона.

— Нельсон ведь тоже не большой любитель вечеринок? Сидит хмурый в углу на диване, пока кто-нибудь не спросит его о фотографии, и тогда его не заткнуть. Или напивается, веселеет, а через час уже трезвеет и превращается в мрачного зануду. Только не обижайся.

Ноэль знала, что в какой-то момент их отношений мнение подруги о Нельсоне изменилось. Сперва Инес, как и все их одноклассники, восхищалась его спокойствием. Но в конце концов ей надоело, что его ничем не проберешь, как будто у него всегда одинаковое настроение. Все хорошо, ничто не нарушает ход жизни, но и восторга ничего не вызывает. Ей и не надо было, чтобы Инес его любила, пусть просто оставит в покое. После такой жизни чего все от него хотят? Песен и плясок? Он и так достаточно сделал.

— Пожалуйста, Инес. Каждый раз, когда я где-нибудь без Нельсона, меня по сто раз спрашивают: «А где ваш муж? Он так часто уезжает? Вам, наверное, одиноко?» И выходит, будто мы с ним все неправильно делаем.

Инес так на нее посмотрела, как будто хотела сказать: «Может, и неправильно».

— Какая разница, что они думают?

— Мы и так тут себя чувствуем какой-то аномалией.

— Потому что он черный, а ты белая?

Ноэль поразило, что подруга назвала ее белой — она же знала про ее семью, про ее отца, Робби. Но решила не цепляться.

— Нет, потому что у нас нет детей.

На Инес это не произвело никакого впечатления.

— Пожалуйста, с тобой будет гораздо веселее. Напьемся, поедим всякой модной еды, останешься ночевать. А утром я отвезу тебя в город.

— Надеюсь, выпивка у них дорогая.

— Можешь не сомневаться, — заверила ее Ноэль.

— Ладно, но только потому, что я тебя люблю. Будем считать это небольшим социальным экспериментом.

— Такая у меня жизнь. — Ноэль перегнулась было через столик, чтобы поцеловать подругу.

— Знаю, — сказала Инес, отмахнулась от Ноэль и допила остатки кофе.

Ноэль провела день в городе, ожидая, когда у Инес закончится последний урок. Она припарковалась в их старом районе. Раньше они с Нельсоном ходили гулять вдоль таунхаусов с розами и гортензиями в палисадниках. Вместо того чтобы идти в воскресенье в церковь, как положено хорошим южанам, они шли на фермерский рынок, а потом готовили замысловатые завтраки, слушая подкасты. Пили кофе, потом занимались любовью в гостиной, по очереди лаская друг друга. Потом Ноэль уходила на работу в театр, а Нельсон шел в ботанический сад на традиционную долгую пробежку. Секс и пробежка по выходным успокаивали его и поддерживали. Он не мог без этих десяти-двенадцати миль. А она никогда не смеялась над его ритуалами, не лишала его того, без чего он не мог жить.

Теперь Ноэль некуда было идти — ни квартиры, ни кабинета в театре, — и она ходила по магазинам. Купила себе чай, потом подвеску из платинового золота и еще заколку для волос. Нельсону она не звонила, потому что стыдилась своей мелочной скучной жизни. Она занимала время покупками и пережидала, когда день кончится и рядом снова кто-то будет.

Казалось, быть женой в основном значит ждать. Ждать звонка, ждать благодарности, ждать доставки, сантехника, возвращения мужа, вопроса, как она, его руки в ее трусах. Ждать с задранными ногами. Ждать, потому что так она проявляла любовь. Когда она работала в городе, ее это не слишком беспокоило. Если он замыкался в себе, она знала, что это не потому, что он ее не любит. Просто он такой. Но теперь, без театра, у нее было ощущение, что все, чем она занимается, бессмысленно; если что, Нельсон сам справится. Если одна рубашка помнется, он наденет другую. Если ужин так и не появится, он сделает сэндвич. Он может сам выжить и обеспечить себя; в Париже вон прекрасно справляется. Может, поэтому она и хотела ребенка. Чтобы хотя бы какое-то время быть нужной, незаменимой. Нельсон всегда, всегда казался абсолютно независимым. Она привыкла к этому, как и к тому, как одиноко иногда чувствовать себя лишь придатком к мужчине. Она знала, что материнство — только временное спасение. Однажды ребенок оставит ее; это уж точно. Но разве ради нескольких упоительных лет оно того не стоит? Мягкая головка утыкается ей в шею, десны потягивают грудь, дом наполнен ни с чем не сравнимым младенческим запахом присыпки и молока. Она знала, что это не современно. Университетский диплом и годы городской жизни должны были ее исцелить, но не смогли.

По дороге они попали в пробку. Инес опустила окно, чтобы покурить, и предложила Ноэль сигарету.

Ноэль покачала головой.

— Я бросила, забыла?

— Да, но ты ведь не беременна. Да ладно тебе. Я же видела, как ты хлестала вино за обедом. Сколько ты уже пытаешься забеременеть?

— Не помню. — Ноэль уставилась на дорогу.

— В этом нет ничего постыдного, Нелл. Поэтому ты перестала заходить? Чтобы не обсуждать эту тему?

— Не в этом дело. Просто я теперь далеко.

Какое-то время они сидели молча под гудки машин и шум моторов.

— Так легко ты не отделаешься. Неправильно это — так исчезать. — Инес повернулась к ней всем телом, уперев лоб в ладонь и закусив губу.

— Ты вообще заходила в «Электрик хаус» с тех пор? Они только что поставили «Орландо». В ролях только женщины, в том числе квир, костюмы прекрасные — несколько спектаклей полностью распродали.

— Я переросла это место, Инес. Ты же знаешь.

— И прямиком вросла в Золотую Лощину?

Ноэль нажала на тормоза жестче, чем надо.

— Я знаю, вы считаете, что это падение — повторять все, что делали наши матери, когда я вольна делать что угодно.

— Говори за себя, — вставила Инес. — Моя мама всю жизнь работала.

Ноэль не видела смысла защищать Лэйси-Мэй. Та тоже работала, но не гордилась этим. Она жила так, как будто все в жизни ей навязали. Этого Ноэль не собиралась повторять.

— Я хочу ребенка. Что в этом плохого? Разве суть феминизма не в том, чтобы решать, чего ты хочешь?

— Не совсем.

— Ты бы тоже могла меня иногда навещать. Или Атланта — пуп земли?

— Мне сама идея пригорода отвратительна. А беременность… — Инес передернуло. — Мне всегда казалось, что кормить грудью — это как… стать дойной коровой. И что такого особенного в этом материнстве? У меня есть все, что мне нужно.

— Я хочу испытать материнство, хочу им заниматься. Не могу объяснить.

— Заниматься материнством? Так теперь говорят?

— Если не говорят, то должны бы.

— А Нельсон? Он тоже помешался на занимательном отцовстве?

— Оставь его в покое.

— Это почему?

— Если мне придется выбирать между мужем и тобой, я знаю, кого выберу.

Наступило неловкое молчание. У Ноэль мучительно застучало в висках. Она стала нервно постукивать по рулю кулаком. Инес схватила ее руку и поцеловала костяшки.

— Прости, — сказала она. — Но я тоже в ярости.

— Потому что я переехала?

— Потому что ты забыла меня и себя.

Ноэль не знала, как ей ответить. Инес говорила так, как будто эту «себя» нельзя изменить, как будто бы «я» — константа. Но «я» Ноэль ничего не утратит из-за ее выбора. Стать матерью значит преумножиться.

Саттоны жили на холме. Примыкавший к их дому гараж был размером с дом, в котором Ноэль выросла. Огромная магнолия вся в цветах на лужайке, гирлянды на крыльце, ставни распахнуты. Разносить закуски Саттоны наняли несколько человек. Ноэль с облегчением вздохнула, увидев, что это белые студенты в дешевых жилетах. Когда они поднимались к дому, Инес взяла ее под руку, и Ноэль решила, что она почти прощена.

В прихожей Ноэль быстро оглядела себя и Инес в отражении в большом зеркале. Рядом с Инес она казалась не такой живой, не такой молодой. У Инес было крепкое тело, а у нее — мягкое. Такая бледная, высокая, с растрепанными волосами. Зеленое платье, которое она считала довольно милым, теперь казалось безвкусным. Инес была в облегающем платье винного цвета, подчеркивающим талию, и как всегда в поблескивающих украшениях.

— Ты такая красивая, — сказала Инес, будто читая ее мысли.

— Кто бы говорил.

Они повернули в гостиную, рука об руку, и все стали здороваться. Как Ноэль и ожидала, пожимая ей руку, все спрашивали про Нельсона, но Инес ее спасла. Она очаровала всех своей богемной жизнью, и все пялились на нее, раскрыв рот. Танцовщица! Из города! Одинокая! Такая красивая! И, хотя они никогда не произнесли бы этого вслух, — черная! Ее жизнь была для них загадкой, и Инес не пыталась эту загадочность преуменьшать. При первой возможности они потихоньку сбежали, прихватив с ближайшего подноса бурбон и лимонад.

— Они такие старперы, — прошептала Инес. — Моя бабушка и то не так удивляется моей жизни.

— Добро пожаловать на золотую милю, детка, — сказала Ноэль, и они засмеялись.

Они пробрались на кухню, где на столах были разложены брускетты, оливки, пахучие сыры, мисочки с тапенадой и маслом, подносы с разными кишами, греческий пирог на серебряном блюде.

— Всегда так с белыми в этой стране, — сказала Инес. — Вечно хотят быть откуда-нибудь еще.

— Только не в Северной Каролине, — сказала Ноэль. Ей представился стол с сырным соусом, мармеладом из перца чили, крекерами и фаршированными яйцами.

Положив себе еды, они пошли искать, где бы сесть, где уединиться, чтобы поесть и выпить по второму стакану, но Саттоны их обнаружили, а с ними и Радлеры.

Джон Саттон, нарочито молчаливый, с волосами до плеч, слишком длинными для врача, больше слушал, чем говорил. По нему трудно было сказать, кто он, во что верит. Нельсону он не нравился — как не нравился любой белый, который не раскрывал карты сразу. Его рыжую жену Аву — приветливую, с безупречными манерами — тоже было не раскусить. Обе их дочки играли в лакросс. Радлеры были из Северной Каролины, и Ноэль чувствовала с ними связь, хотя они жили не в самом Райли, а на ферме в доме с витражными окнами, курами и сворой овчарок. Брент продавал какие-то компьютерные программы; Хелен сидела дома с близнецами. Богатое наследство — единственное объяснение, сказал как-то Нельсон. А потом поднял брови и добавил: «Откуда, по-твоему, у белых такие дома в Северной Каролине?» Зато Радлеры волонтерствовали в «Клубе мальчиков и девочек»[1]. Ноэль видела в этом какой-то прогресс.

— Джон и Ава. Брент и Хелен.

Инес повторила их имена, показывая на каждую пару сложенными домиком пальцами.

— Именно так, — сказала Ава. — Тут все только парами. Если кто-нибудь разводится, сразу переезжают. — Она засмеялась.

— Не обязательно, разумеется, — прозвенела Хелен.

Инес удивленно закинула руки за голову.

— Разумеется, — повторила она.

Инес стали вежливо расспрашивать про ее последнюю постановку, и пока она объясняла, как эта пьеса работала с темой патриотизма, все терпеливо, но немного ошарашенно кивали. Выручка с билетов шла на организацию, занимавшуюся правами избирателей.

— Вот проблема, которая может всех объединить, — сказал Джон Саттон и без тени иронии поднял бокал. Никто не чокнулся, но все выпили.

Когда вошла еще одна пара, Ава взглянула на дверь.

— Надеюсь, эта новая женщина с семьей придет сегодня? Как ее зовут, Патрисия?

— Я не стала бы ее винить, если она не появится, — сказала Хелен. — Слышали, что случилось у бассейна?

Ноэль потянулась за стаканом. Третьим, ну и что. Она знала, что никакой жизни в ней нет.

— А что случилось?

Джон Саттон начал объяснять:

— На днях сюда переехала новая семья. Милая пара. У них сын, почти ровесник наших девочек. В общем, на этой неделе мы не успели отправить рассылку и объявить об их приезде. Сегодня утром Патрисия пошла с сыном в бассейн. Она читала журнал, а он нырял и брызгался.

— Ничего такого, — добавила Хелен.

— Абсолютно ничего, — сказал Брент.

Инес тронула Ноэль за руку, как будто знала, что сейчас будет.

— Короче говоря, ее обругал сосед. Спросил, живет ли она в этом районе, и сказал, что никогда ее тут не видел. Потребовал удостоверение личности, а когда она отказалась показывать ему документы, вызвал полицию.

— О боже, — сказала Ава, хотя она, конечно, уже слышала эту историю.

— Все кончилось хорошо. Она показала офицеру документы и свою карточку для прохода в бассейн, и он ушел. Но, кажется, ее сын был очень расстроен. А сосед…

— Кто это был? — спросила Ноэль.

— Знаешь седеющего мужчину, который вечно выгуливает такс? И не убирает за ними, если никто не смотрит?

— Какая мерзость, — сказала Хелен.

— О боже, — повторила Ава.

— И что ему за это будет?

Все повернулись к Инес. Она опустила стакан.

— Я так понимаю, самое главное осталось за рамками, хотя и так понятно. Патрисия и ее сын черные. Я права?

— Кажется, они из Вест-Индии, — сказала Хелен.

— С Ямайки, — сказал Брент.

— Так значит, он точно расист. Почему еще он мог решить, что у них нет права пользоваться бассейном?

— Да, но рассылка письма на этой неделе задержалась… — начал Джон Саттон.

— Он обязан извиниться, — сказала Инес.

Джон Саттон кивнул.

— Он поступил плохо. Извиниться — хорошая идея.

— Это не хорошая идея, а обязательное требование. Как минимум.

— Представляете, получить такое приветствие от соседей, — сказала Хелен, качая головой, а Ава прошептала что-то вроде «упаси господь» и взяла с подноса официанта бокал игристого.

— Интересно, каково будет ему ходить в школу с вашими девочками, — едко сказала Инес Джону и Аве. — Школы тут, наверное, преимущественно белые? Надеюсь, он хотя бы сможет чувствовать себя в безопасности в своем районе.

— Вообще-то он никогда и не был в опасности, — сказал Брент. — Тут полиция не такая, как в городе. Они приезжают и расследуют, а не валят сразу.

Инес сдвинула брови с недоумением и поморщилась.

— Но в любом случае лучше перестраховаться, — продолжал Брент напряженно, а потом повернулся к Джону Саттону. — Может быть, вставим что-нибудь в рассылку? — предложил он.

После вечеринки они сидели на задней веранде у Ноэль, чтобы протрезветь. Они пили кокосовую воду и хлопали себя по плечам — даже фонарики с цитронеллой не спасали от комаров.

— Надеюсь, ты тут приживешься, — сказала Инес.

— Пожалуй, приглашу ее в гости, эту Патрисию. С семьей. Пусть знают, что могут на нас рассчитывать.

— Ты ни слова не сказала за весь разговор про бассейн. Это на тебя не похоже, Нелл.

— Знаю. Но это мои соседи. Сейчас у меня больше ничего нет.

Инес сжала ее руку.

— Не потеряйся тут, милая.

— Знаешь, я ведь уже была беременна.

— И потеряла ребенка? Господи, Нелл, почему ты молчала?

— Сначала это была наша прекрасная тайна, знали только я и Нельсон. А когда я была готова всем сказать, все кончилось. Нельсон так спокойно к этому отнесся. Говорит, ничего не остается, только принять случившееся и пробовать дальше.

— Такой он странный. И дело не в том, что он толстокожий. Это ненормально.

— Он не такой непробиваемый, как кажется, — сказала Ноэль, защищая мужа, оберегая его секреты.

Впервые Ноэль увидела, как Нельсон плачет, когда они уже заканчивали колледж. Умерла одна девушка, с которой Ноэль была знакома. Много месяцев они сидели рядом на семинаре, делились конспектами, ныли из-за ужасного почерка профессора. Она была больна, но Ноэль этого не знала. Профессор объявил о случившемся к концу занятия. Вернувшись в комнату, Ноэль плакала и плакала, повторяя, что жизнь непредсказуема, что все они умрут, хотя никто не знает когда. Нельсон пытался ее утешить. Он обнимал ее, перебирал по кругу все афоризмы про прекрасное мгновение, какие знал. Когда успокоить ее не получилось, он сам стал заводиться, а потом принялся колотить себя по голове. Повалившись на пол, он просил ее прекратить. В ее переживаниях нет смысла, они ничего не исправят, не вернут к жизни ее подругу. Только выбьют из колеи. Кончилось тем, что Ноэль пришлось его утешать, целовать и укачивать, пока он не затих. Они занялись любовью. И больше никогда не говорили о ее подруге.

— Ты его так поддерживаешь, ему все должно быть нипочем — сказала Инес. — Я больше за тебя волнуюсь.

— Я тоже во многом виновата. Я была совсем никакая. Думаю, поэтому он и взял работу в Париже — немного продышаться.

— Он дурак, если перестанет тебя любить.

Ноэль пожала плечами.

— Мы давно вместе.

— И что? — спросила Инес с вызовом. — Мы тоже, и с нашей любовью все в порядке. — Она улыбнулась Ноэль и, откинувшись на спинку, качнула кресло-качалку.

Ноэль не хотела обижать подругу и говорить, что в браке все иначе: сколько топлива нужно, чтобы он работал, как изматывает такая близость, как трудно смотреть на человека с той же смесью сочувствия и презрения, с какой видишь себя. И не нужно ни капли жестокости, чтобы обнаружить, что человек, которому ты доверила всю свою жизнь, может тебя подвести.

— Он не может быть для тебя всем, — сказала Инес.

— Знаю, знаю, никогда не полагайся на мужчин. — В колледже все те годы, когда Ноэль продолжала встречаться с Нельсоном, это была их мантра. Она не верила в эти слова, но знала, что Инес хотела их слышать.

— Нет-нет, — сказала Инес, и ее лицо осветил огонь фонарика. — Это тут ни при чем.

Инес спала рядом. Ее дыхание наполняло спальню человеческим присутствием, по которому Ноэль так скучала. И все равно заснуть не получалось. Она набрала ванну и взяла с собой телефон, на случай, если позвонит Нельсон. В Париже уже начинался день.

Она насыпала роз с календулой, якобы помогавших при бесплодии, и опустилась в горячую воду. Сушеные цветы плавали на поверхности. Ноэль не верила, что они помогут, но все эти ведьминские снадобья хотя бы ее занимали. Можно было пить чай с примулой для смягчения матки, принимать рыбий жир и ходить гулять, превратить зачатие в работу. Как бы повысить шансы. Нельсон говорил, что у них еще получится, но она не была в этом уверена. Как она забеременеет, если его никогда нет рядом.

Нельсон велел ей не думать о выкидыше как о ребенке, а скорее представлять его как маленькое «если», которое она носила в себе, пока оно не превратилось в «нет». Но ее ребенок был размером с манго, когда она его потеряла. Он укоренился в ней с кровью, как новый орган, созданный ее телом. Она знала, что дети размером с зернышко, с орешек, зачинаются и умирают каждую секунду, но это ничего не меняло. Это было ее «если», и она ждала заключенной в нем жизни.

Зазвонил телефон, и Ноэль кинулась к нему. Наконец-то. Нельсон. Ей нужно было услышать его голос, его теплую хрипотцу.

Но голос в трубке был резкий и женский. Ее младшая сестра Диана. Они обычно созванивались по утрам, когда та куда-нибудь ехала. На протяжении лет они ни о чем по-настоящему не говорили, как будто им надо было только узнать, все ли в порядке. Ноэль любила сестру, но потеряла ее из виду, пока убегала от Лэйси-Мэй.

— Ласточка, почему ты не спишь так поздно? Все в порядке?

— Мама сегодня утром упала. Прямо с крыльца.

Ноэль резко замутило. Она вспомнила, что мама звонила, а она не подошла. Если мать сильно повредилась, она никогда ей этого не забудет — блудная дочь, теперь даже хуже Маргариты.

— Все в порядке?

— Она в сознании. Но довольно сильно ударилась головой.

— Так, хорошо. Значит она в порядке.

— Она не просто упала, она потеряла сознание, Ноэль. Она больна. Ей сказали, что у нее рак.

Это слово вышибло из Ноэль дух.

— Не все умирают от рака, — сказала она.

— Она спрашивает про тебя. Все время говорит, что ты точно не приедешь, даже если она будет умирать, так ты ее ненавидишь.

— Мама, конечно, умеет сказануть, чтобы всех убедить.

— По-моему, тебе надо приехать домой. Чем ты так занята?

— Ты уже звонила Маргарите?

— Да. Никакой реакции, как и у тебя. Хорошие у меня сестрички.

— Что я, по-твоему, сделаю, Диана? Я же не онколог.

— Блин, тогда хоть ради меня приезжай. По-твоему это нормально, что я одна за всех отдуваюсь?

Ноэль почувствовала, что ее сестра, малышка Диана, которая никогда ни о чем не просила и из всех Вентура была самой доброй, надежной и мирной, закипает на том конце провода.

— Ладно, приеду, только жить с мамой я не буду.

— У меня ты не можешь остаться — ты же знаешь, у меня соседка. У нас тесно.

— Мне все равно. Посплю на диване. Вы с Альмой можете спать в своих комнатах.

— Ладно.

— Завтра выезжаю.

— Хорошо. Поторопись.

— Да расслабься, Диана. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

— Я не буду пытаться наладить ваши с мамой отношения, когда ты приедешь. Или твои отношения с Маргаритой, если она изволит приехать. У меня своя жизнь. Свои проблемы. Не знаю, почему я вечно оказываюсь главным миротворцем.

— Сестричка, это потому, что ты не такая, как мы. Ты у нас хорошая.

Ноэль хотела сделать ей приятно, но Диана пришла в ярость.

— Просто приезжай быстрее и постарайся все тут не испортить. Может, тебе плевать на всех нас, раз у тебя теперь своя семья, но это серьезно. У мамы опухоль мозга.

4. Ноябрь 1992 года

Пидмонт, Северная Каролина

Джейд соорудила на кухне алтарь Рэя. Он бы сам выбрал именно кухню. На стену она повесила его портрет, деревянные четки на гвоздик, под ними поставила горшки с фиалками, и рядом — толстую свечу, которая пахла табаком, когда горела. Джейд не то чтобы верила в Бога, но если Он существует, она хотела бы, чтобы Он присмотрел за Рэем. Поэтому каждый день рано утром она зажигала свечу, садилась перед своим святилищем и пыталась молиться. Она начинала с разговора с Богом, а в результате говорила с Рэем. Это его голос она хотела услышать. Но до сих пор не слышала ничего и все равно склонялась перед алтарем и ждала. Если у него есть дух, он точно рядом, точно попытается с ней общаться. Надо только подождать.

Поначалу она просила прощения. По ее вине он спутался с ее семьей — с людьми, которых надо было бросить, будь она поумнее. Она извинялась, проклинала себя, проклинала Уилсона. Однажды она так раскричалась, что разбудила Джи. Он прокрался на кухню, а она не заметила. Обернулась, а он стоит, прижавшись к двери, и смотрит на нее с ужасом. Она сразу велела ему идти в комнату, повторяя, что все хорошо. Она прекрасно знала, что горе заразно. Как и гнев. Нельзя было ему видеть, как ее поглощает горе.

Теперь она в основном просила Рэя о помощи. Просила помочь ей встать пораньше, чтобы успеть сделать все, что раньше делал он: приготовить завтрак, разлить молоко по стаканам, помыть посуду, погладить одежду. Помочь ей не сдаваться. Помочь найти покой, потому что у Рэя была эта суперспособность: улыбаться жизни, сохранять спокойствие, находить радость. Она не такая. Но теперь, ради Джи, ей надо научиться быть такой.

А она устала, так устала. Рэй погиб шесть недель назад, а она не чувствовала себя такой измотанной с первых дней после родов. Сколько часов она тогда провела у своей мамы дома одна, не зная, как кормить, качать и успокаивать этого ребенка. Зная только, что надо держать себя в руках. Что нельзя срываться. Ему нельзя видеть, как она плачет. Ребенок смотрит на твое лицо, слушает твой голос и так познает мир. Он не выдержит неприкрытой боли ее одиночества и ужаса. И потому она улыбалась ему, заставляла себя не реагировать, когда он срыгивал на нее молоко, и, выползая среди ночи из кровати, чтобы его покормить, ласково приговаривать, не чувствуя никакой нежности. Столько в те дни приложено усилий, и все равно ее сын оказался мальчиком, у которого умер отец. И теперь она снова играла ту же роль. Она была спокойна. Она улыбалась Джи. Она приходила к нему, даже когда ей не хотелось вставать с кровати. Она делала вид, что не так уж скучает по Рэю, что жить дальше — возможно. Предчувствуя, что скоро не выдержит, она всегда одергивала себя: ее мальчику и так хватает.

В свой первый выходной после похорон Джейд села перед алтарем и стала ждать Рэя. Она была опустошена после череды дурных снов, в голове стоял туман. Иногда сны были довольно безобидные: она ищет Рэя, бродит по коридорам своей школы, по анфиладам пустых больничных палат. Рэй виднеется впереди, она бежит за ним, но он всегда исчезает в тот момент, когда она его нагоняет. Но иногда ей снились настоящие кошмары. Пожар, и Рэй идет прямо в горящий дом. Буря, и Рэй несется в самое ее сердце. Землетрясение, а Рэй стоит посреди дороги и не прячется. И всегда она бежит к нему. А он всегда уходит.

Джейд сидела в позе лотоса на ковре. Все болело: колени, бедра, челюсть. Она знала, что горе может завладеть всем телом. Так писали в буклетах, которые оставил социальный работник. В них предлагали списки советов, как будто траур — это очередная диета. Поставьте галочку, и вы на верном пути. «Говорите с усопшими близкими вслух» — это она пыталась делать каждое утро перед алтарем. «Положитесь на высшую силу» — тоже пыталась. Еще в одном пункте советовали сидеть неподвижно и прислушиваться к своим мыслям, но это она быстро бросила. Мысли выстраивались в похоронную процессию. «Мы так и не поженились, а я все равно вдова. Рэй заботился обо мне, и это его убило. Когда я получу диплом, некому будет порадоваться. Я больше никого не хочу любить. Джи никогда не забудет, что он видел. Рэй, где ты? Рэй, ты меня слышишь? Рэй, Рэй!»

Джейд сидела и просила Рэя о помощи — единственной помощи, которую он мог предоставить: она просила дать ей идею. Ей нужно было придумать что-то со счетами. За электричество, газ, телефон, аренду. Она везде задолжала. С тех пор как она вернулась на учебу, с деньгами было туго, но без Рэя стало еще хуже. Они с Джи уже питались одной быстрорастворимой лапшой, консервированной фасолью и бутербродами с арахисовой пастой. Вчера вечером Джейд нашла в шкафчике под раковиной десерт: персики в сиропе, которые они с Джи ели ложками, сидя на диване, по очереди отпивая из банки сироп.

Пока Рэй был жив, легко было не замечать, как она от него зависит. Конечно, она любила его, но дело не только в этом — он не давал ей заплутать, и она никогда бы не призналась, насколько это было важно. Он был распорядителем их жизни, он покупал Джи ботинки, когда тот вырастал из старых, он выключал на ночь отопление, он покупал средство для стирки и заводил будильник, он укрывал ее одеялом, когда она засыпала над своими книжками или за бокалом.

Спустя несколько минут пустоты перед алтарем Джейд сдалась и попрощалась с Рэем. Новый день не терпит, скоро встанет Джи. Она поцеловала пальцы и коснулась ими портрета. Фотография была с того дня, когда они с Джи пошли в парк. Весь парк состоял из лысого поля с парой дубов, и она вспомнила, как умирала со скуки и мечтала оказаться где-нибудь еще, побыть одной в кои-то веки, поучиться. Но Рэй так веселил Джи, придумывал игры, бегал в догонялки, закидывал их сына травой. Радость, которую он черпал в Джи, довольство, которое он находил в их жизни, тронуло ее. Она сфотографировала их вдвоем.

Теперь, когда Рэй был неизвестно где и не мог помочь советом, оставалось только следовать единственному плану, а именно переселить Джи к себе в комнату и сдать его крохотную комнатушку. Джейд села за стол на кухне и составила объявление. Много она не получит, но всяко лучше, чем ничего. Насколько велика вероятность, что она найдет кого-то, кого не страшно пустить в дом, например женщину?

Дописав, она с усилием поднялась к плите и сварила какао из двух пыльных пакетиков, которые нашла в буфете. Подрумянила хлеб в духовке, намазала маслом два оставшихся куска и положила Джи тот, что побольше. Потом пошла к нему в комнату и включила свет.

— Подъем, — сказала она. Через несколько минут он с мрачным видом выполз на кухню в пижаме.

— Мамочка, еще слишком рано.

— У нас сегодня много дел. — Она показала ему на тост и какао.

Это был приказ, и Джи опустился на стул, потер глаза и стал грызть корку.

На вид у Джи все было нормально, даже нормальнее, чем она ожидала. Иногда он зависал, слишком долго не реагировал на вопрос, но его надо было только немножко встряхнуть, чтобы он очнулся. Он ходил в школу, делал уроки, смотрел мультики и сидел с раскрасками на кухне. Пока он продолжал заниматься с социальной работницей, но насколько она знала, он и там почти не плакал. Он был тем же Джи, разве что немного пришибленным, но с ней он всегда был такой: робкий, серьезный. Он привык беречь задор и ласки для Рэя. По-настоящему изменилось одно — Джи задавал ей много вопросов, и она подозревала, что он совсем не понимает, что произошло. Он так говорил, как будто есть небольшая вероятность, что Рэй вернется. «Когда наступит лето, кто меня поведет переходить вброд ручей?» — спрашивал он, как будто она ответит: папа. Или «Кто научит меня играть в баскетбол?», или «Кто теперь будет мне делать бутерброды с ростбифом?» От каждого вопроса можно было сломаться. Но она все равно отвечала. А что ей оставалось?

Джейд вдруг поняла, что у нее нет аппетита. Она переложила свой тост на тарелку Джи.

— Что скажешь, если мы заведем соседа?

— Другого мальчика?

— Нет, какую-нибудь симпатичную тетеньку. Чтобы с ней было весело завтракать?

— Чужую?

— Чужие люди бывают хорошие, — сказал она. — А некоторые даже лучше родни.

— Но я не хочу жить с чужой тетенькой.

Джейд не дала ему договорить и шикнула. Она знала, с кем он хочет жить, и не вынесла бы, если бы он сказал это вслух.

— Доедай тост, — сказала она, и он не стал спорить, доел и встал, чтобы положить тарелку в раковину. Порой она удивлялась, как у нее мог родиться такой покладистый ребенок. Джейд развернула его к себе за плечи и строго посмотрела ему в глаза:

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, малыш?

И едва открыв рот, сразу поняла, как это неправильно прозвучало. Это должно было быть утверждение, а не вопрос. Джи кивнул и промычал «угу», а потом ускользнул к себе в комнату одеваться. Надо было просто сказать ему: «Джи, я люблю тебя, люблю, люблю».

Когда они развесили все объявления, было десять тридцать, и Джейд поехала в «Суперфайн», где их бесплатно накормят завтраком, а она сможет поговорить с Линетт.

Кафе оказалось закрыто, рольставни опущены, решетка заперта. Хризантемы в ящиках на окнах пожухли и завяли. У Джейд в машине была бутылка воды. Она смочила землю, но этого было мало.

— Принесем еще воды, мамочка?

Джейд покачала головой.

— Теперь уже поздно.

— Они умерли?

Она кивнула.

— И уже не вырастут обратно?

— Нет, они уже не смогут вырасти, малыш.

Она наблюдала, как он пытается понять, что это значит. Она положила руку ему на плечо, и вдруг ее накрыло запахом гниющих цветов и сырой земли. Прямо перед кафе ее скрючило пополам и вырвало.

Джи похлопал ее по спине.

— Мамочка, мамочка, — приговаривал он, и она огрызнулась.

— Да блин, хватит стучать мне по спине!

Глаза у него расширились, и лицо исказилось страхом. Она одернулась, утерла рот рукавом и взяла его за подбородок.

— Пойдем, — сказала она. — Надо найти мисс Линетт.

Дорогу к дому Линетт она знала на память. Ее кирпичный таунхаус с белыми окнами с двух сторон зажимали такие же здания. Перед домом был небольшой садик с сиренью. Цветы уже опали, и вся парковка и тротуар были устланы лепестками, размокшими от дождя. Джи шел впереди. Джейд дважды его окликнула, прежде чем он обернулся и взял ее за руку. Он сделал это только из послушания, как будто ему, как и ей, казалось странным идти за руку.

У дверей Джейд осмотрела себя и его, чтобы проверить, нормально ли они выглядят. У Линетт были странные представления о том, как люди должны одеваться. На Джейд была черная водолазка, юбка и ботинки на высокой шнуровке, а на Джи — шерстяной свитер из секонд-хенда, кроссовки и джинсы. Глаза у него покраснели, но выглядел он опрятно. Придраться старухе будет не к чему.

— Мой маленький друг! — сказала Линетт, распахнув дверь. Джи потянулся к ней, и та подхватила его на бедро. — Ты, наверное, замерз. На улице без куртки? Без пальто? О чем только думала твоя мама?

Джейд еле сдержалась, чтобы не закатить глаза, и вошла за ними в дом.

В гостиной было темно: на окнах висели бархатные шторы. На полу у Линетт лежал противный ковер, вонявший пылью и спертым воздухом, как в автомобиле. На фанерном журнальном столике стояло несколько фарфоровых фигурок — белый ягненок, двое детей, склонившиеся над колодцем. Линетт усадила Джи и Джейд на диван и пошла ставить чай.

Они застали Линетт в мятом домашнем голубом платье, со съехавшим набок пучком. Лицо у нее было круглое, опухшее, ненакрашенное, губы бледные. Она вернулась с подносом, на котором звенели чашки и тарелка песочных печений. Джи сказал спасибо и принялся есть.

— Не надо было ничего, — сказала Джейд. — Я не хотела приходить с пустыми руками.

— Но пришла, — улыбнулась Линетт, поднеся ко рту фарфоровую чашку и глядя поверх нее, прищурившись.

Золотой ободок на чашке, голубые розы на блюдце. Джейд представила, что Линетт пользовалась этим сервизом, когда ее муж был жив, и что все вещи Линетт — это только останки прежней жизни. Он умер от инсульта, когда стоял в очереди в банк.

— Любуешься моим фарфором? — спросила Линетт. — Этот достался мне от бабушки. Она тут жила, представляешь? Еще в те времена, когда всем районом владели черные, целый город внутри города. Когда через него еще не провели трассу. Слышала про это? Небось в школе на истории такое не проходили.

Джейд не любила, когда пожилые женщины разговаривали с ней так, будто она их ребенок, будто раз они старые, то имеют право воспитывать кого угодно. Ей трудно было сдержаться, когда с ней вот так по-матерински снисходительно разговаривали. Они как будто хотели сказать: «Это же ради твоей пользы», но звучало больше как «От тебя никакой пользы».

В груди у Джейд что-то задрожало, и она ощутила, как усталость разливается откуда-то из-за глаз по всему телу. Ей показалось, что она сейчас упадет в обморок, потому что надо было больше съесть утром, но ее тошнило от одной мысли о еде.

— Мамочка, что с тобой? Ты опять стошнишь?

Линетт поперхнулась кофе.

— Все нормально, — сказала Джейд. — Просто у меня странное чувство с тех пор.

— Странное — это как?

Джейд попыталась объяснить:

— Иногда после смены я иду к машине, и мне кажется, что я вне своего тела. Как будто я не здесь, как будто — раз — и я просто провалюсь под землю.

Линетт внимательно смотрела на нее, сжимая и разжимая руки.

— Джи, пойди-ка во двор поиграй. Туда иногда приходит большой кот, он любит валяться на солнце. Пойди найди его.

Джи сделал последний глоток чая и вышел через заднюю дверь.

— Нельзя такое при нем говорить, — сказала Линетт. — У него теперь никого, кроме тебя, придется тебе научиться служить ему опорой.

Джейд это задело. Она пыталась открыться Линетт, поделиться с ней чем-то настоящим.

— Знаете, Джи у меня был и до Рэя, и я его сама растила.

— Ты его растила так, как тебя вырастили. Следила, чтобы был живой, но даже не смотрела на него толком.

— Ой, Линетт, перестаньте.

— Рэй рассказывал мне, сколько раз Джи пропускал школу, потому что ты спала после пьянки. Надеюсь, тебе хотя бы стыдно.

— Стыдно? Нет, это не по моей части, — сказала Джейд и решила, что более подходящего момента не будет и нет смысла умасливать Линетт. — Я пришла попросить у вас в долг.

Линетт сплела пальцы и покачала головой.

— Я закрыла «Суперфайн». С тех пор как опубликовали репортаж, мне стали звонить. Делать заказы. Предлагать кейтеринг. Но никто не поможет мне выполнять заказы. Без Рэя мне не справиться.

— Мне нужно каких-нибудь двадцать долларов. Просто переждать до следующей зарплаты.

— Знаешь, я ведь тебя с похорон не видела. Ты ни разу меня не проведала.

— Не помню, чтобы мы ходили друг к другу в гости.

— Мне тоже нелегко, — продолжала Линетт. — Сперва я потеряла Билли. Теперь Рэя. Умирать плохо, но иногда я думаю, что тем, кто остается, хуже.

Джейд не могла согласиться. Она бы что угодно сделала, чтобы вернуть Рэя, — что угодно, только не умирать самой. Она точно знала, что хочет жить. И для сына своего хотела только этого.

Линетт вздохнула и поднялась с дивана. Она казалась шире, чем на похоронах. Вернулась она со своей мандариновой кожаной сумкой. Покопалась в ней и протянула Джейд двадцать долларов.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь, — сказала Линетт. — И как не отношусь. У меня нет секретов.

— Не уверена, что знаю, — сказала Джейд, — но это наверняка взаимно.

Она сунула банкноту в кошелек.

Линетт откинулась на спинку дивана, как будто она слишком устала, чтобы мериться силами с Джейд.

— Рэй мне был почти как сын. Я не дам вам голодать, особенно Джи.

— Спасибо за честность, — сказала Джейд.

Она пошла к задней двери, чтобы позвать сына.

— Подожди, — сказала Линетт. Она встала, охнула, и положила тяжелую руку Джейд на плечо. — Я просто не знаю, на ком выместить гнев. И вымещаю на тебе. Это неправильно. — Линетт посмотрела на нее с мольбой. Ее голос стал мягче. — Я знаю, что вы с Рэем думали завести еще одного ребенка.

Джейд высвободила руку. Ей не хотелось говорить об этих моментах, о которых Линетт ничего не могла знать, как Рэй шептал ей на ухо, когда они занимались любовью: «Зайка, представь, видишь ее — нашу девочку?»

— Ты изменилась, — сказала Линетт. — Не могу объяснить. Что-то изменилось во взгляде, в том, как ты двигаешься, в руках и ногах. Я заметила, когда ты вошла в дом. И Джи сказал, что утром тебя вырвало.

— Он умер шесть недель назад. Это слишком долго. Я бы уже знала.

— У тебя были месячные?

— Говорят, горе на все влияет. Может, это просто стресс — я не задумывалась об этом. Это невозможно.

— Сделай тест.

— Его не вернешь, Линетт.

Линетт вздохнула, и теперь Джейд увидела, что она плачет.

— Разве это было бы такой ужасной трагедией, Джейд. Рэй уже однажды подарил тебе жизнь. Что если он снова дарит тебе жизнь, напоследок. Может, в тебе хранится последний кусочек Рэя.

В супермаркете Джи обогнал ее и стал хватать с полок все, что она велела. Она хотела скорее попасть домой и приготовить ему обед, чтобы успеть поспать пару часов, а потом отвезти его к ее двоюродной сестре Кармеле. Ей не нравилось оставлять сына у Кармелы, но теперь его некому больше было оставить. С Уилсоном она не разговаривала. Обычно, когда Джейд приходила утром, Кармела храпела на полу под телевизор, а Джи сидел, скрючившись в уголке на диване, как будто он вообще не спал, всю ночь не смыкал глаз, отгоняя дурные мысли.

Джи положил в тележку хлопья, молоко, бананы и все, что было нужно для ее любимого блюда: куриную грудку, помидоры-сливки, пачку спагетти, панировочные сухари и банку соуса.

— Знаешь, когда я еще не познакомилась с твоим папой, я сама себе готовила ужин и умела готовить только одно блюдо: курицу под сыром. И больше я ничего не готовила, потому что даже не хотела пробовать — так это вкусно.

Она чмокнула пальцы для эффекта, и Джи захихикал. Она хотела удержать его смех в себе. Это было ее величайшее достижение за день.

— Пойди принеси сыр, — сказала она, и он снова убежал. Хороший мальчик.

Вернулся он, размахивая зеленой банкой. Она поблагодарила его и быстро подсчитала покупки. На остатках они протянут несколько дней, с соусом можно будет сделать пасту, а курицу положить на хлеб. Она велела ему отнести на место помидоры и идти к кассам.

В аптеке Джейд посмотрела тесты на беременность. Она слишком близко приняла слова Линетт и теперь чувствовала себя глупо. Линетт всегда смотрела на Джейд так, как будто она не имеет права быть матерью — многие женщины так на нее смотрели, особенно когда она была помладше и везде таскала Джи с собой. Если бы она сделала аборт, они считали бы ее убийцей, а теперь они считали, что она и Джи — пустая трата жизни. Зачем этому миру еще один ребенок?

Однажды ее остановили за сломанный поворотник. До дома оставалось ехать пять минут, а ее остановили аж четыре копа. Все вышли из машины, светили ей в лицо фонариками, уложили Джи на землю рядом с ней, щекой на асфальт. Ее трясло от ярости, как будто по всему телу прошел электрический заряд. Ее отпустили с предупреждением. По дороге домой у нее непроизвольно дергалась нога, а с ней и машина. Гнев уступил место страху, страху за сына, страху перед миром, от которого она не сможет его защитить. И это все до того, как они потеряли Рэя.

За кассой сидел мужчина с худым лицом и волосами до плеч. В отражающем желтом жилете поверх клетчатой рубашки. Он поздоровался с ней, она проворчала что-то в ответ и посмотрела на кассу, чтобы проверить, правильно ли все посчитала.

— Какой у вас милый мальчик.

Джейд кивнула кассиру и сказала спасибо.

— Это он в маму такой хорошенький, да? Но вас мало назвать хорошенькой, вы не просто хорошенькая.

— Не смейте со мной так разговаривать при моем сыне.

— Я просто сделал вам комплимент.

— Еще один комплимент, и мне придется позвать вашего администратора.

Худой мужчина засмеялся и показал на значок у себя на груди: «Главный менеджер».

— Администратор тут я, лапочка. Хочешь написать жалобу?

— Просто дайте мне чек. Я вам не лапочка.

Она протянула ему двадцать долларов.

— Этого мало, — сказал мужчина, и Джейд увидела, что ей не хватает семидесяти девяти центов.

Она порылась в кошельке, зная, что там ничего нет. Потом взяла пачку хлопьев и отложила ее.

— Не торопись, — сказал менеджер. Он выгреб мелочь из пластиковой коробочки у кассового аппарата. — Позволь мне.

Он великодушно понизил голос, как будто не хотел ставить ее в неловкое положение. Но ей не было неловко. Он бросил мелочь в кассу, оторвал чек и протянул ей.

— И как тебя зовут?

— Оникс.

— Так вот, Оникс, в следующий раз будешь тут, подходи ко мне. Это моя касса. Я почти всегда тут. Навести меня, я о тебе позабочусь.

Он подмигнул ей, и у Джейд свело живот. Она знала, что хочет сказать: «Да пошел ты, самодовольная свинья!» Ей хотелось дать ему кулаком в нос.

Но она только велела Джи встать на тележку. Она толкала тележку к выходу и старательно не оборачивалась. Он точно смотрел им вслед.

— Мамочка, ты не очень вежливо говорила с этим дядей. Он дал нам денег.

— Он сделал это не по доброте душевной.

— А почему?

— В мире много плохих людей, Джи.

— И он плохой?

Ей хотелось сказать: «Плохой, как и человек, который убил твоего отца, как мой отец, как отец Рэя, как твой отец, как Уилсон, как много кто». Она прокашлялась.

— Может быть. Не знаю. Но порой лучше не ждать, пока узнаешь наверняка.

Их первое свидание подпортил Джи. Джейд никогда никуда не ходила с мужчиной. Никогда мужчина не ждал ее у дома, чтобы отвезти на свидание, а потом поцеловать на прощание и уйти. С парнем из колледжа она ходила только в Кук-аут-авто после занятий. Послушать хард-рок, выкурить косяк на двоих, поехать куда-нибудь позаниматься сексом на заднем сиденье — и все. Свиданий у нее не было.

Она сказала Рэю, что ей не с кем оставить Джи, и он предложил взять его с собой.

Он повел ее в кафе в соседнем округе, недалеко от кампуса университета, куда она не пошла из-за Джи, хотя ее и приняли. Кафе оказалось маленькой хижиной посреди леса: столики расставлены среди деревьев, повсюду каменные скульптуры, тропы, холмики. В кафе не спрашивали документы, и Рэй заказал два пива и два куска пирога. Они могли сесть, куда хотели. Нашли каменную скамейку под гирляндой лампочек. Дул ветерок, кусались комары, Джи вертелся и хныкал. Ему пора было спать. Она встала покачать его, чтобы он замолчал и она могла бы выпить пива, поболтать с Рэем, но ничего не помогало. Он измазал ее платье слюнями.

В конце концов Рэй попросил взять мальчика на руки. Джи был заворожен — новый человек. Он положил ручку Рэю на щеку и глазел на него. Джейд поспешила доесть пирог и допить пиво и наконец почувствовала, что плывет и успокаивается. Затрещали цикады. Она не могла поверить, что в получасе от ее дома есть такое место. Он сказал ей, что тоже хочет открыть кафе и поэтому специально ходит в разные заведения, запоминает меню, изучает разные вкусы. Самое главное — замедлиться. Чтобы распробовать вкус, нужно замедлиться.

Когда они вернулись в машину, Джейд села назад и усадила Джи на коленки, пристегнув себя и его одним ремнем. «В следующий раз захвати детское кресло», — сказал Рэй, и, к ее удивлению, она не услышала в этом приказа. Он был такой милый, такой спокойный, и ей уже хотелось встретиться с ним еще раз.

«Новая надежда» прорезала лес. Дорога была новая и шла через самое сердце восточной стороны, черная, сверкающая, еще без трещин. Деревья склонялись над ней туннелем. Если свернуть налево и выехать на шоссе, можно было доехать до того кафе, куда они с Рэем тогда ходили.

— Мамочка!

Голос Джи вернул ее в машину.

— А?

— У папы были другие дети?

— Кто тебе такое сказал?

— Кармела сказала, что папа был мне ненастоящий папа. Я хотел спросить, кому тогда он настоящий?

Джейд посмотрела в зеркальце на сына. Он уже выглядел так, будто ему отказали, хотя она еще ничего не ответила. А что она могла сказать, чтобы сбить сомнения, посеянные ее сестрой?

Они ехали со скоростью 70 километров по двухполосной дороге с узкой полоской земли вместо обочины, но Джейд резко остановилась и поставила машину на ручник. Ей надо было обернуться, чтобы посмотреть ему в глаза и убедиться, что он все понял.

— Иногда люди тебе родные, потому что у вас одна кровь. Но само по себе это ничего не значит. Настоящая-настоящая семья — это те, кто стоят за тебя горой. Твой папа стоял бы за нас каждый день до конца времен, если бы мог. Вы не одной крови, но он твой папа. И в следующий раз, когда кто-нибудь скажет тебе иначе, ты им ответь: идите в жопу. Даже Кармеле. Именно так: в жопу. А если они начнут ругаться, не волнуйся — просто скажи, что это привет от мамы. Только при таких обстоятельствах я даю тебе разрешение. Это некрасиво, но иногда люди по-другому не слышат.

Доехав до дома, Джейд сразу позвонила Линетт.

— Я знаю, вам бы хотелось, чтобы я оказалась беременна, — сказала она. — Но у Рэя уже есть сын. Он уже что-то оставил нам от себя.

Потом она рассказала про Кармелу, как она не следит за Джи, не накрывает его одеялом, когда он засыпает на диване. Линетт это как будто не тронуло.

— Она ему сказала, что Рэй ему не настоящий отец.

— Я возьму его к себе, — сказала Линетт.

Это было такое облегчение, что Джейд подхватила Джи и поцеловала его в губы. Он ошарашенно улыбнулся и заковылял разбирать продукты.

— Но ты должна кое-что для меня сделать, Джейд, — сказала Линетт — она еще не положила трубку. — Сделай тест. У меня предчувствие.

— Вы только зря надеетесь.

— Пожалуйста.

— Хорошо, но будьте готовы к плохим новостям.

Джейд положила трубку и достала из холодильника пиво. Старое, выдохлось. Она глотнула залпом, потом еще раз. Если она и беременна, от одной банки вреда не будет, решила она, хотя кто знает. Она сделала еще глоток.

Джи подвинул табуретку к раковине и набрал большую кастрюлю воды. Потом поставил ее на плиту и стал доставать все нужные приборы. Он столько времени проводил на кухне с Рэем, что теперь быстро повторял его движения. И хотя Рэй отпечатался на каждом миллиметре Джи, Джейд не могла отделаться от чувства, что принадлежит он ей. Не потому, что он на нее похож — не похож, не потому, что у него ее мимика — у него мимика Рэя. Но потому, что она никогда не желала никому жизни с такой силой, с какой она желала жизни Джи. Как будто она должна была жить почти только ради него. Можно было бы сказать, не велика заслуга, но никто никогда не любил так Рэя; никто не любил так ее. В тот день, когда Джейд ушла из дома, ее мать едва подняла глаза от банки пива. «Пока», — сказала она, даже не поднявшись с дивана, не помахав. Мать ее била, кидала об стену, однажды состригла ей волосы садовыми ножницами, но ничто так не ранило, как ее равнодушие. Джейд ушла и никогда не оборачивалась, а мать никогда ее не искала.

Если она и могла что-то сделать для сына, так это никогда не быть равнодушной к тому, как устраивается его жизнь. Она может давать ему советы. Она может его охранять. Либо она, либо никто, а он заслуживает большего.

Они вместе хозяйничали на кухне: Джи посолил воду и показал ей, где Рэй держал красный перец. Они ждали, пока сварится паста, и ели тертый сыр ложками. Мальчик выглядел довольным.

— Неплохо получается, — сказала она, попробовав спиральку спагетти.

Вслух она больше ничего не сказала, но надеялась, что он поймет, о чем еще она думает: у них не так плохо получается, пусть они и остались вдвоем. Она сама не вполне в это верила, но ей не хотелось, чтобы ему было одиноко. Может, и правда будет лучше, если она окажется беременна, как сказала Линетт?

Когда она была беременна Джи, у нее долго болело внизу живота, и она думала, что это просто месячные никак не приходят. В этот раз она ничего не чувствовала, но, даже если в ней что-то шевелилось, если в ней образуются новые клетки, разве она бы не почувствовала? Они не всегда были осторожны. Ей не нравилось, когда между ними было что-то лишнее, и она не беспокоилась, потому что хорошо отслеживала цикл. После секса Рэй всегда порывался пойти в душ, но она не давала ему встать, удерживала там, где ей надо. Она редко когда еще показывала, насколько он ей нужен. Ей казалось, что по их жизни, по тому, насколько они едины, это и так должно быть ясно, но теперь она сомневалась: вдруг она слишком редко демонстрировала эти чувства? От этой мысли она отмахнулась — у таких мыслей нет дна. И тут его голос стал ее утешать: «Ты же не могла знать, как мало у нас времени».

Джейд открыла рот. Этого пришествия она и ждала. Его духа. Она насторожилась, пытаясь опять его расслышать.

— Мамочка!

Она впервые заплакала на глазах у сына. Изо всех сил держалась на похоронах, в последующие дни, чтобы защитить его, быть сильной. И алтарь соорудила специально, чтобы горевать в одиночестве.

— Мамочка, — повторил он и потянулся к ней. Она отстранила его руки.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Больше никаких слез. — Хотя плакала она. — Помнишь, что я тебе говорила? Мы должны двигаться дальше. Папа бы этого хотел.

Джи уставился на нее. Она погладила его по голове и попросила накрыть на стол. Но Джи не шевелился, и она велела ему слушаться. Она не повышала голос, только спокойно командовала. Лучше так: успокоить его, отвлечь на что-нибудь. Она делала все на автомате: накрыла на стол, поела, прибралась, но все еще ждала голоса Рэя. Его не было. Он уже был где-то далеко от нее.

Той ночью в больнице Джейд пошла в перерыв к терапевту. Она принесла ему чашку кофе и постучала. Ей нравилось работать с доктором Энрикесом. У него были густые седые волосы, зеленые глаза, худое лицо и широкие пухлые губы. Он вечно смеялся над своими шутками, хлопал коллег по плечу, когда им удавалась какая-нибудь мелочь — деликатно провести прием пациента, аккуратно взять кровь. На вид ему было не больше сорока, несмотря на седину, и Джейд иногда думала, что поседел он от всех этих жутких ночных смен.

Он предложил ей леденец с ананасом из хрустального блюда у него на столе. Джейд отказалась — она никак не могла собраться с духом, чтобы сказать, зачем пришла.

— Вы знаете, что нам на этой работе не полагается страховка?

— Вы работаете на полставки, — ответил доктор Энрикес. — И они это не просто так придумали.

— В прошлом месяце умер мой молодой человек. Я об этом не говорила, потому что терапевт каждый раз новый, а мне не хотелось повторять это из раза в раз.

Доктор Энрикес захлопнул рот и опустил брови. Такое же выражение лица она видела у него с пациентами. Интересно, это он по-настоящему так устойчив к плохим новостям или просто научился что-то в себе выключать.

— Джейд, мне так жаль. Тебе нужен небольшой отпуск?

— Я не могу себе этого позволить. У меня маленький сын.

Доктор Энрикес не отреагировал на упоминание Джи, и Джейд была за это признательна. Ей уже надоело выслушивать: «Но вы же еще так молоды», от удивленных врачей. Хуже было с женщинами-резидентами, которые были старше нее, но не имели детей. Они почти не скрывали свою зависть и отвращение.

— Это тяжелая ноша, растить его теперь одной.

— Я раньше тоже так думала. Как будто мне к ноге привязали гирю. Но с Рэем я стала думать иначе. Вроде как моя очередь еще не настала, и у меня еще есть шанс что-то сделать со своей жизнью. Знаете, я ведь пошла учиться. Я не всю жизнь собираюсь быть ассистенткой.

— Однажды вы станете прекрасной медсестрой. Ваш парень был хорошим человеком, раз поддерживал вас. Молодец.

— Да, он был хорошим. И сын мой тоже хороший. Мы зовем его Джи.

Она взяла конфетку с блюда. Она прилипла к языку — неестественно-кислая, едкая, желтая.

— Кажется, я беременна.

— Это надо проверить.

— Вы могли бы дать мне тест?

— Конечно, — сказал он, вставая. — Сейчас все сделаем.

Доктор Энрикес пригласил ее в кабинет. Он расчистил место на столе и взял пластиковую баночку, которую Джейд принесла из туалета. Неловко было смотреть на банку ее мочи у него в руках. Он окунул тестовую полоску и положил ее на расстеленное бумажное полотенце.

— Теперь ждем, — сказал он.

Джейд кивнула. Она боялась смотреть, как проявятся или не проявятся две полоски. Она уставилась на доктора. Когда-то он был красивым молодым человеком, пока не поседел и вокруг рта не появились морщинки. Почему-то она знала, что может ему доверять, хотя они общались только во время ночных смен. Почему-то она была уверена, что он не раскроет ее тайну.

— Откуда вы, доктор Энрикес?

— Из Майами, — сказал он, а потом оговорился: — В смысле первоначально? Из Перу. Мои родители оба были врачами. Они отправили меня сюда учиться.

Он не сказал, что они были богаты, но Джейд и сама догадалась. Он кивнул, как будто прочел ее мысли.

— Я не заслужил такой удачи в жизни. Медицина меня одному научила: жизнь несправедлива. Природа несправедлива, а из-за нас все только хуже.

— Долго еще?

— Пару минут.

— Вы женаты?

— Жена ушла от меня во время учебы. Ей не нравилась Северная Каролина, а меня никогда не было дома. Когда она ушла, у меня больше не было причин не остаться. Мне тут нравится.

— Тут неплохо.

— Если честно, без семьи не так плохо, учитывая обстоятельства. Когда постоянно кого-то подводишь просто потому, что делаешь свое дело, это тяжело.

Он постучал пальцами по столу.

— Понимаю, о чем вы, — сказала Джейд.

Когда родился Джи, Джейд не могла перестать плакать. Она даже взглянуть на него не могла: слишком много крови. До рождения он казался ей чем-то теоретическим. Сначала он был бластомой, и она следила, как развиваются его клетки. В колледже она хотела заниматься молекулярной биологией, и беременность превратилась в своего рода научный эксперимент в ее собственном теле, который она не контролировала. А потом ей вручили какую-то визжащую багровую штуку. Он пах больницей, чем-то едким, и она хотела, чтобы его унесли.

У нее никогда не было ребенка от человека, которого она любила. Может, тут все было бы иначе.

— Мне жаль, Джейд, — сказал доктор Энрикес.

Она подошла к столу и посмотрела на полоску. Одна розовая полоска — контрольная. Не беременна. Ноги у нее подкосились, и она осела на пол. Доктор Энрикес подошел и взял ее за плечи.

— Мне так жаль, — сказал он опять.

Она не могла ему объяснить, что ноги подкосились от облегчения. Лучше так. Это благословение. Когда она была совсем девочкой, она выбрала Джи, потому что не знала другого выхода. Теперь она сделала бы другой выбор.

Сам собой ее голос сказал:

— Рэй…

Она ждала, что он заговорит, вернется. Простит ее.

— Рэй, — повторила она. Она ничего не услышала в ответ и вообразила его голос сама. «Как мало у нас будет времени». Нет, фантазией не утешишься. Да и разве он пришел бы к ней теперь? Она эгоистка, и она это знала. Так ужасно сделать выбор в пользу своей жизни, захотеть ее жить.

5. Июль 1998 года

Пидмонт, Северная Каролина

Лэйси-Мэй лежала на животе, прикрыв лицо руками, и делала вид, что еще спит. На секунду открыла глаза посмотреть на время. Тридцать четыре минуты до приезда автобуса Робби. В ушах гудело. Он все ближе.

Стукнула передняя дверь, и она услышала приближающиеся тяжелые шаги Хэнка. Она глубоко вздохнула, как будто крепко спит. Вот он уже встал рядом на коленки и шепчет ей ласковые слова на ухо. Они все еще были на этом этапе, даже спустя год: они будили друг друга поцелуями, приносили друг другу воду в постель, при любом случае мурчали «милый» и «сладкая». Они все еще пытались сделать вид, что все по-настоящему, и не спешили поймать друг друга на лжи.

— Милая, — сказал он. — Сладкая. Я все загрузил в машину. Ты готова?

Лэйси-Мэй пробормотала что-то невнятное, и он стал трясти ее за плечи, пока она не бросила притворяться.

— Еще рано. Девочкам надо позавтракать и собраться.

— Мы поедем на пляж. Они могут не мыться, а поедят в машине.

Хэнк уже был в плавках; он побрился, зачесал влажные волосы назад. Он не случайно запланировал поездку ровно на тот день, когда Робби выходил. Лэйси-Мэй взглянула на часы. Еще двадцать семь минут.

Лэйси-Мэй поцеловала Хэнка, чтобы он не раздражался, и прижала его руки прямо к груди. Он тут же ее сжал.

— Детка, — сказал он. — Сладкая моя.

Вообще эта часть ее жизни с Хэнком была не так плоха. Он ждал ее указаний, был рад услужить, да и сама она многого могла добиться, слегка повернув бедра, представив правильную картинку в голове. То, что с Робби она считала волшебством, оказалось чем-то более грубым, животным — предсказуемая искра, которая может проскользнуть между любыми двумя телами.

Лэйси-Мэй поцеловала его в затылок и прижала к плечу. Она не опускала голову и одним глазом следила за часами.

Она уговорила Хэнка сделать оладьи; девочки уже сидели на кухне в купальниках. Ела только Маргарита, слизывая кленовый сироп с пальцев и перечисляя все, что она сделает на пляже: закопается в песок, добежит до ларька с леденцами, поиграет с кем-нибудь в волейбол. Она так рассказывала про день, как будто все уже случилось, и она точно знала, что все будет хорошо. Диана, мрачная, тайком подсовывала свой бекон Дженкинсу под столом. Ноэль не отрываясь следила за улицей. В своем летнем платье она выглядела не на двенадцать, а как маленькая леди. Она выбрала любимый цвет Робби — желтый.

Хэнк расхаживал по комнате с третьей чашкой кофе в руках. Он раздвинул занавески.

— Надвигаются тучи, — сказал он, как будто пляж прямо тут, а не за сто миль.

Теперь девочки уже знали, что их папа в тюрьме. Когда они переехали к Хэнку и сдали дом, она плюнула на историю про работу на побережье. Они никогда к нему не ездили, но Лэйси-Мэй исправно переводила ему деньги на тюремные покупки. Хэнк не мог ей это запретить. Она распоряжалась деньгами, которые зарабатывала в магазине, а Робби, хотя бы по закону, все еще был ее мужем.

— Пойду покурю, — сказала Лэйси-Мэй, и Хэнк не стал ее останавливать. Наверное, он уже понял, что они будут тянуть время, что бы он ни делал.

На улице было тихо как всегда. Дальше по улице стояли симпатичные домишки, построенные и проданные после войны. Свой Хэнк унаследовал от отца. Простой, с кирпичными столбами, черепичной крышей, панорамным окном с видом на газон с гортензиями. За домом, окруженный кустами жимолости, стоял полусдутый бассейн, засыпанный листьями и покрытый пленкой желтой пыльцы. И для нее, и для девочек это было хорошее место, хотя сама она никогда бы не выбрала такой дом, вот только именно это она и сделала.

Она и раньше жила на этой стороне города к западу от Центральной улицы, еще когда училась в старшей школе. Робби жил на восточной стороне, где в основном оседали приезжие из Центральной и Южной Америки. Сколько Лэйси себя помнила, весь город примерно так и делился: на белых и черных, потом на белых и небелых. Так было и до их рождения, когда каждый вечер по городу расходились рабочие с фабрики. Так было и когда западная сторона вымерла, и все, кто мог позволить переезд, уехали из города. Семья Лэйси осталась. Но она была рада переехать на север округа, кода Робби купил им дом. Там они были на месте. Их соседями стали реки, фруктовые сады, молочный завод, поле битвы времен Гражданской войны.

Здесь она иногда замечала, что соседи бросают странные взгляды на ее Диану. Никто ничего не говорил, но Лэйси-Мэй не могла не замечать. Из всех девочек у Ноэль — худой, большеглазой — была самая светлая кожа, самые длинные волосы. Маргарита была похожа на отца: темные глаза, полные губы, что-то чуждое в том, как строилось ее лицо. А Диана не была похожа ни на кого: высокие скулы, кудрявые волосы, жгучий загар каждое лето. Но Лэйси-Мэй не смотрела на своих дочерей так: для нее они — ее дочки, похожие сами на себя. Просто их папа был из Колумбии, а мог бы быть из Ирландии или Франции. Все откуда-нибудь родом. Даже коренные американцы. И какая разница? Когда-то вся земля была одним континентом; она слышала это по телевизору.

Лэйси сдавала дом бразильской паре. Оба учились в университете, выращивали, как хиппи, зелень в саду и оставляли стопки толстых книг на веранде. Она часто думала, что бы сказал Робби, если бы узнал, что какая-то пара живет в их доме, читает книжки, пьет вино — или что там они пьют, — обсуждает свое будущее и придумывает, где жить потом. Они с Робби никогда не хотели жить где-то еще.

Она услышала его до того, как увидела. Он напевал под нос. Она даже не успела закурить.

На нем была та же одежда, что и в тот день, когда его забрали: джинсы и черная рубашка. Все украшения тоже были на нем: гвоздик в ухе, золотые часы. В руках он нес пакет. Когда он подошел ближе, у него на пальце она заметила обручальное кольцо, слишком большое. Он похудел, загорел, как будто действительно все это время работал на побережье.

Он поднялся на крыльцо, все еще напевая. Лэйси знала мелодию. Это была одна из его баллад. В голове у нее зазвучали трубы, конги, пианино. Он еще будет считать ее красивой? Она накрасила ногти розовым. И надела блузку цвета подсолнуха.

Робби стоял перед ней и улыбался. На правой стороне виднелась дырка в зубах, большая. Это ее убило.

— С возвращением, — сказала она наконец, и ее вдруг накрыла печаль непонятно отчего.

Она не хотела, чтобы он оставался в тюрьме, но и здесь ему тоже было не место. Он попытался обнять ее, она далась. Он прижимал ее слишком крепко, слишком долго.

Дверь распахнулась.

— Смотри, кто тут, — сказала Лэйси, показав на Робби, как будто он просто случайный гость, сюрприз, а не тот самый мужчина, давший ей жизнь, а потом эту жизнь отнявший.

Хэнк стоял в дверях, сжимая кружку кофе, и смотрел на них прищурившись. Выглядел он неуверенно и напряженно. Не успел он сказать и слова, как девочки выбежали из дома под лай собаки.

Маргарита добежала первая и подпрыгнула на своих длинных ногах. Робби подхватил ее на руки, и в тот же момент Диана обхватила его колени, уткнулась в них лицом. Ноэль пришла последней, но растолкала сестер и отпихнула их в сторону. Она одна плакала, скорчив лицо, как будто ей невыносимо больно. Лэйси-Мэй знала это чувство. Робби улыбнулся и потрепал ее по голове.

— Доченьки, такие большие, — сказал он таким бодрым, веселым голосом, как будто просто рассказывал анекдот, как будто все это просто розыгрыш. Даже сейчас он хотел быть человеком, который всегда их рассмешит.

За столом на кухне Робби рассказывал про мужчину, который сидел с ним рядом в автобусе по дороге домой. У него было больше сотни разноцветных татуировок, например пухлые губки на бицепсе, которые посылали поцелуй, когда он напрягал мышцу. Девочки, зачарованные, смеялись. Даже пес уселся у его ног и прижимал уши от удовольствия всякий раз, когда Робби протягивал руку почесать ему морду. Только Лэйси-Мэй его как будто игнорировала, собирала вещи на пляж — запасные полотенца, присыпку, чтобы не лип песок, — но Хэнк знал, что она прислушивается. Она пробегала по нему глазами и тут же отворачивалась, когда заходила в комнату.

Когда Лэйси-Мэй прошла мимо с бутылкой лимонада и задела его, Хэнк схватил ее за пояс шорт и сказал:

— Зайка, ты что, весь дом с собой берешь? Поехали уже.

— Ладно. — Лэйси-Мэй улыбнулась как будто почти по-настоящему. Он, наверное, никогда не узнает, что происходит у нее внутри.

Она велела девочкам пописать на дорожку и выходить к машине. Они еще увидятся с папой, когда вернутся, он у них ночует. Она тоже вышла из дома, не прощаясь. Хэнк и Робби остались за столом вдвоем.

Оба смотрели друг на друга не отрываясь, а потом Робби подмигнул. Такой же наглый, как и всегда, только потертый, побитый. Он прошел почти две мили по солнцу от автобуса до дома.

— Прости, что не смогли тебя сегодня утром забрать, но я думал, что мы к тому времени уже уедем, — сказал Хэнк. — Ты знаешь, на сколько останешься?

— Я так далеко не планировал. Мне еще надо это все осознать. Дочки выглядят хорошо. Спасибо, что заботился о них.

Хэнк не понимал, искренне ли это или Робби просто пытался сказать ему, что он теперь не нужен. Хэнк всегда чувствовал себя рядом с Робби дураком, особенно перед Лэйси. Хэнк предложил Робби сигарету, но тот отказался.

— Знаешь, я ведь помню, как ты о ней говорил.

— Я был подростком, — сказал Хэнк. — И мы вообще-то говорили о ней вдвоем, забыл?

— Пока она не стала моей женой.

— Пока ты не стал наркоманом. — От собственной наглости Хэнк даже побагровел.

— Да, такая у меня проблемка.

Робби бесцеремонно встал из-за стола и стал звать девочек, как-то иначе произнося их имена. Хэнк пошел за ним. Лэйси с девочками собрались у машины, уже заведенной. Они ждут его или Робби? Пригласить Робби на пляж? Вопросы висели в воздухе.

— Я думал что-нибудь приготовить на ужин, — сказал Робби. — Поедим вместе, когда вы вернетесь.

— Мы, наверное, поедим по дороге, — сказал Хэнк. — Сэндвичей с курицей, например. Не утруждайся.

— Пожалуйста, — сказал Робби жестко, как будто вовсе не просил, и Хэнк неуклюже уступил:

— Ладно, но тебе придется долго ждать. Кто знает, когда мы вернемся.

Это выходило почти инстинктивно — он поддавался другу и повторял за ним, красивым и обаятельным, каким ему никогда не быть.

Лэйси-Мэй дала Робби ключи от своей машины, хотя все прекрасно знали, что это его машина и она все еще зарегистрирована на его имя.

У побережья пейзаж сменился пожелтевшей травой и солончаками. Деревянные оштукатуренные дома, едкий соленый воздух. Хэнк разогнался до 90 миль в час, девочки опустили окна и высунулись наружу. Лэйси-Мэй спала, бедра у нее обгорели докрасна. Над ними пролетела птица с длинной шеей, с сизо-серыми крыльями, может, цапля.

Маргарита отстегнула ремень, чтобы разглядеть ее, и Лэйси-Мэй инстинктивно раскрыла глаза.

— Маргарита Вентура, ты с ума сошла? Ну-ка быстро села и пристегнулась!

Маргарита не сразу послушалась, пришлось повторить:

— Прямо как твой отец! Думаешь, что ничего никогда не случится, а потом ой — случилось!

Диана усадила пса на коленки. При упоминании Робби она спросила:

— Дядя Хэнк, а почему мы не взяли папу с собой на пляж?

Хэнк сдержался и не поморщился. Остальные звали его по имени, но Диана так и не поняла, как теперь устроены их отношения. Никто не говорил ей называть его дядей, она сама это придумала.

— Ты же сама видела, ласточка. Он не просил взять его с собой. Ему надо отдохнуть. К тому же ты его сегодня увидишь.

Ноэль цокнула языком.

— Зачем мы вообще едем на этот тупой пляж? Ненавижу его.

— Цыц, — сказала Лэйси-Мэй. — День на море, будет хорошо.

Хэнк включил радио и стал крутить станции. Рэп с руганью, нудный госпел. Новости про мальчика, который потерял руку из-за укуса акулы в Атлантик-Бич. Как назло, атмосферу в машине отравляло дурное настроение. Пока он переводит бензин, чтобы отвезти их на пляж, они все только и мечтают оказаться дома с Робби.

— Голова разболелась, — сказала Лэйси-Мэй. — У тебя нет аспирина? — Она стала расстегивать рюкзак, который Хэнк поставил у нее в ногах.

— Там нет, — огрызнулся он, и Лэйси-Мэй выпрямилась. В верхнее отделение он положил солнцезащитный крем, очки и черную бархатную коробочку с кольцом. Большой красивый аквамарин между двумя белыми камушками на тонком золотом ободке.

Лэйси-Мэй смотрела на него ошарашенно, и он улыбнулся, как бы извиняясь за свой тон, но потом вспомнил про свои зубы и сжал губы. Зубы у него были такие кривые, что смотрели друг на друга. Он собирался их выпрямить — им обоим не помешало бы, если Лэйси-Мэй полюбила бы его улыбку. У Робби зубы были идеальные от природы. Как это несправедливо, и тут природа его наградила, а он не ценит. Робби уже потерял один зуб, а если продолжит в том же духе, скоро потеряет всю обойму. Хэнк не хотел желать зла старому другу, но и добра он ему не желал.

Хэнк не знал, объясняла ли Лэйси Робби, как у них все началось. Хэнку казалось, что это все условности, какие-то обстоятельства, которые они преодолели, чтобы добиться нынешнего положения. Сперва они были просто соседями по койке, не считая того, что по ночам Хэнк касался Лэйси и она охотно придвигалась к нему. Он оплачивал счета; она убирала за ним и за девочками. Скоро они уже вместе ездили на работу, потом вместе курили, потом целовались взасос, когда он был в ней. Как-то раз он подслушал, как она сказала работнику магазина, что ее бывший сидит в тюрьме. Бывший. У Хэнка появилась безумная надежда, что Робби в прошлом, а он теперь — настоящее.

Они въехали в город и проехали мимо магазинов «Всё за доллар», ларьков с хот-догами, рядов ресторанов с испанскими названиями. Хэнк подумал, что, если так и дальше пойдет, через пару лет он и вовсе не сможет прочитать ни одной вывески. Он припарковался в переулке перед чьим-то бело-зеленым летним домиком. Они разгрузили машину и пошли к набережной. Девочки дулись и ныли из-за жары, пока не увидели пляж.

— Это же рай! — закричала Маргарита с показным восторгом, как всегда, и Диана захохотала. Они понеслись по песку с Дженкинсом, путаясь в его поводке. Ноэль в наушниках тащилась следом.

— Ты бы лучше взяла у мамы тяжести, — сказал Хэнк, но Ноэль только вскинула брови.

— Она уже большая. Сама взвалила — сама пусть и разбирается.

И она припустила вперед, пиная песок.

Робби, не теряя времени, принялся за подготовку. Он долго принимал горячий душ и умасливался всякими притирками Лэйси-Мэй и девочек, которые нашел в ванной. Потом поехал на восток в «Супер-супер» на Валентин-роуд. Все было так упоительно знакомо — пыхтение мотора, запах виниловых сидений. На полу машины валялись клоки шерсти, мотки волос, и все пахло Лэйси-Мэй — ее куревом и духами. Как будто он только ушел на секунду, а тюрьма — это один нескончаемый день.

В этой части города были сплошные carnicerías[2], бильярдные, парикмахерские и крошечные церквушки. Деревья облепляли объявления на испанском. Трасса превратилась в пятиполосную дорогу, разделявшую ряды низких кирпичных длинных домов и аллеи сосен; посредине тянулась полоска пурпурных эхинацей. Он уехал из Нью-Йорка, потому что дядя клялся, что жизнь на юге проще и дешевле. Мать привезла его на Восточное побережье подростком, а несколько лет спустя сама уехала. Она сделала то, что задумала — проследила, чтобы ее единственный ребенок окончил школу, — и тогда вернулась в Боготу.

Робби вошел в «Супер-супер» и взмолился — лишь бы не наткнуться на знакомых. Он не стыдился того, где провел это время, но невыносимо было признаться, что у него больше нет собственного угла, а его жена живет с другим.

В магазине было светло и просторно, и Робби катал тележку, чувствуя, как странно быть на свободе. Он брал что-нибудь с полки, потом ставил на место. Никто за ним не следил. Это было непривычно, но знакомо, как будто он подхватил старую роль, которую когда-то знал наизусть.

В конце супермаркета был мясной отдел, «Вестерн юнион», стойка мобильного оператора, ларек с гавайским мороженым и маленькая карусель, которая работала за четвертак. «Супер-супер» напоминал рынок, только крытый бетоном, магазин «всё в одном» для заезжавших сюда мексиканцев и сальвадорцев. Здесь были и карибские покупатели, но колумбийцев Робби не видел. Он знал, что в Райли и Шарлотт есть колумбийцы, но не такие, как он. Они приехали уже с хорошим английским по всяким программам в университете Северной Каролины и Дьюк. Он приучил себя смотреть на всех латиноамериканцев как на соотечественников. В барах он распевал ранчеры[3], покупал дочкам пупусы[4] с тележек перед католическими церквями в центре. Лучше уж так — он хотя бы не чувствовал себя совсем одиноким.

На кассе стояла симпатичная девушка с огромным животом и сверкающим гвоздиком в подбородке. Она пробивала продукты и болтала с ним на испанском. «Как дела?» В паху зашевелилось. Как давно он не был с женщиной. Ну да, она беременная, но Робби же только смотрел. И что в этом плохого? У него вообще еще есть жена? Жена — это женщина, которая держит свои обещания мужу, а он держит обещания ей. Самые важные Робби сдержал. Даже под кайфом он вел себя как святой — никогда не спал с другими женщинами, по крайней мере он такого не помнил.

Робби попросил у кассирши телефон. Она не дала, и он быстро ушел, пройдя с пакетами через весь супермаркет в бар.

Он сел один в загородке, заказал тамале, рюмку текилы и пиво. Картинки на стенах были новые. Красный перец-чили в сомбреро верхом на лошади расстреливает банду зеленых перцев-чили и спасает желтую перчиху в белом платье, которую держали в плену. Робби пялился на роспись и пил. Может, все ходят под наркотой, просто виду не подают.

Наверное, Амадо заметил его первым, потому что, когда Робби поднял глаза, тот уже шел через бар к нему. Робби ругнулся. Несколько часов назад вышел, а Амадо уже тут как тут, подсаживается к нему в загородку.

— Роберто, — сказал он. — Совсем пропал. Мы слышали, что случилось.

Робби пожал плечами.

— Мне нужна была тачка. Я плохо соображал. Сам знаешь, как оно бывает.

Амадо не застегивал рубашку, выставляя напоказ золотую цепь. На мизинце сверкало бриллиантовое кольцо. Он был старше Робби, мускулистый, стройный. Рядом с ним Робби казался щуплым, слишком худым.

— Работать пришлось?

— Да по всему Востоку. Дороги строили. Многому научился. Не возьмут в мастерскую — найду работу в строительстве.

— Рад за тебя, hermano[5]. Легко соскочил.

— Мне везет, — сказал Робби и отпил пива.

— На воле непросто, сам знаешь — в тюрьме хоть понятно, чего ожидать. А тут все вечно меняется. Полиция теперь шарит. Всех в лицо знают.

— Я не собираюсь больше на тебя работать, Амадо.

— Но я же о тебе забочусь, мужик. Раньше у тебя была мастерская. Не так-то просто будет вернуться. У тебя судимость. Благодари Бога, что у тебя есть гражданство — иначе бы тебя депортировали.

— Я живу тут всю жизнь.

— Им-то что?

— Сам разберусь.

— Какой благородный, — Амадо усмехнулся. — Ты оптимист. Я вот никогда, глядя на мир, не думал: «Все само образуется».

Робби молчал. Он не боялся. Что ему сделает Амадо, чего он сам уже не научился с собой делать, чтобы выжить?

— Ну, эрмано, не буду держать зла, если ты сам потом ко мне прибежишь. Приходи, если захочешь работать. Или еще чего.

Амадо показал на пустую рюмку и предложил еще по одной.

Робби встал.

— Мне пора домой. Меня ждет жена.

— Это хорошо, — улыбнулся Амадо. — Увидимся, эрмано.

К середине дня девочки совсем обалдели от солнца. Песок в купальниках кололся, они проголодались и устали, но домой было нельзя. Они столько проехали, небо сверкало и не кончалось. При всех их несчастьях, день на море все равно казался подарком.

Лэйси-Мэй и Хэнк купили Маргарите воздушного змея, чтобы подлизаться. Она кружилась под ним, когда его подхватывал ветер, устраивала представление, даже если никто не смотрел. Ноэль сидела в воде, каталась на волнах и болтала с компанией мальчиков постарше, лет четырнадцати на вид. Только Диана держалась поближе. Она накладывала песок в ведерко — копала ров. Хэнку надо было ее отослать. Лэйси-Мэй опрокидывала одно пиво за другим, и если он не наберется храбрости сейчас, скоро она будет слишком пьяной.

— Тебе не жарко, ласточка? Сидишь и жаришься на солнце. Пойди лучше поиграй с Дженкинсом под причалом, в теньке.

Диана, по натуре послушная, вскочила и убежала с псом. Хэнк повернулся к Лэйси и схватил ее за руку.

— Давно собираюсь тебя спросить. Ты не найдешь побольше места для меня в своем сердце?

Лэйси залпом допила пиво и потянулась за другой бутылкой.

— Ты и так в моем сердце, Хэнк.

Она смотрела на море. Волны разбивались о берег. Вдали слышался лай.

— Я в том смысле, что… — начал Хэнк, копаясь в рюкзаке под креслом. — Вот черт.

Он услышал крик Дианы, обернулся к пирсу и увидел, что вокруг нее и Дженкинса кружит большая ржаво-рыжая собака. Диана стояла между собаками, путаясь в поводке, а Дженкинс срывался. Бурая собака зарычала и бросилась. И вот Хэнк уже несется по берегу, а за ним Лэйси-Мэй.

Хэнк отбросил собаку одним ударом в грудь. Другой рукой он оттолкнул Диану, и она упала на песок. Он отцепил Дженкинса, который тут же удрал подальше от клацающих челюстей рыжей собаки. Он дал собаке в нос, потом еще раз, а потом и Лэйси-Мэй добежала и обхватила Диану. Обе во все глаза смотрели на Хэнка.

Вальяжно, куда медленнее, чем надо, подошел мужчина в авиаторах. Он схватил рыжую собаку за ошейник и ударил ее по носу. Хэнк завелся.

— Сукин сын! С ума сошел с такой собакой сюда прийти, тут же дети! Да он чуть мою дочь не загрыз.

Лэйси-Мэй вздрогнула при этом слове.

Мужчина стал бормотать какие-то извинения, но Хэнк только показал ему кулак.

— Разберись со своей собакой, или я вызову полицию.

Диана прошептала на ухо Лэйси-Мэй:

— Дядя Хэнк меня спас.

Лэйси-Мэй поцеловала ее и унесла, ощупала живот, убедилась, что девочка цела, но думала все время о Хэнке, как он бросился защитить ее дочь от собаки. Как настоящий отец. Она никогда не видела его таким злым, таким сильным. Он раньше нее заметил, что что-то не так. Она была занята другим, следила за Ноэль и мальчишками. Пока она мечтала о тех временах, когда они с Робби были подростками, какая-то псина чуть не съела ее малышку.

Остальные девочки собрались вокруг них, а Дженкинс втерся к Лэйси-Мэй между ног. Ноэль дрожала и кричала:

— Ди, ты в порядке?

А Маргарита, онемевшая от шока, стояла, прижав к груди змея.

Когда Хэнк вернулся, он приобнял Лэйси-Мэй и Диану, которая вся раскраснелась, стараясь не заплакать.

— Пойдем купим газировки и успокоимся, — сказала Лэйси-Мэй, и девочки пошли вперед с Дженкинсом, прижавшись друг к другу своими худенькими телами. Они редко мирились, эти девочки, но в такие моменты как-то сближались и сплачивались, как единый организм.

Забравшись на дюну, Хэнк прислонился к Лэйси-Мэй и прижал губы к уху:

— Надеюсь, это не знак свыше, не дурное предзнаменование. Потому что я собирался сделать тебе предложение. Я бы еще подумал, но ты пойми, я слишком тебя люблю.

У Лэйси-Мэй по шее пробежали мурашки. То ли остатки страха, то ли еще что. Она повернулась к нему. Глаза у Хэнка были мутно-голубые, кожа морщинистая, блестящая. Он сжал губы, пряча зубы, и получилось жалкое, просящее выражение лица. Он оказался совершенно безобидным. Так смотреть на нее мог бы ее ребенок.

Хэнк поцеловал ее, и она почувствовала, как его руки на ее плечах дрожат.

— Если ты скажешь нет, Лэйси, все может оставаться по-прежнему, — сказал он. — Я тебя не выгоню. Но я молю Бога, чтобы ты сказала да и стала моей женой.

Когда они подъехали к дому, уже стемнело. Фары осветили гостиную, где Робби расставил на столе все, что приготовил: рис с бобами, жареные бананы, карне мечада[6]. В последний момент он сбегал в магазин за тортом-мороженым — клубничным с бисквитной прослойкой, Дианиным любимым. Торт уже начал подтаивать, но Робби не решался его убрать. Он хотел, чтобы они вошли и увидели торт, захлопали в ладоши и полезли к нему на колени. Он знал, что в конце концов вернет девочек. Он их отец: у них в ДНК заложено всегда выбирать его. С Лэйси будет сложнее, но он готов биться за нее. Иногда, чтобы сохранить то, что принадлежит тебе, приходится бороться с миром, с неправильным порядком вещей, с собственным телом и мозгами.

Взять хоть его друга пекаря. Хороший человек, талантливый. Рассудительный, никогда не лез в неприятности, и все равно Вселенная порвала его мечты на кусочки. Жизнь — только порыв ветра, облачко дыхания, больше ничего, — Робби должен это помнить. Ему нельзя терять ни минуты.

Девочки ворвались в дом, обгоревшие, все в песке. Они окружили его, серьезно поцеловали в щеку, и Робби тут же понял, что что-то не так. Лэйси-Мэй и Хэнк стояли в дверях, держась за руки. Улыбка у Хэнка была слишком довольная.

— Что тянуть, скажем сразу, — сказал он.

Глаза Робби инстинктивно метнулись к руке Лэйси-Мэй.

— Но мы с Лэйси еще женаты, — сказал он. — Я ничего не подписывал. А она и не просила.

— Я пойду поставлю торт в морозилку, — сказал Хэнк и позвал девочек в другую комнату.

Лэйси-Мэй вытащила Робби за руку на крыльцо, но он не чувствовал ее прикосновения. Ночь была влажная. По лужайке летали светлячки.

— Зря я запретил тебе меня навещать, — сказал Робби. — Мы врали девочкам, а они все равно узнали. Может, если бы они со мной виделись, все было бы иначе. Может, ты бы не забыла, что любишь меня.

— Робби, не в любви дело.

Ее голос был как иголка ему под кожу.

— Он тебе больше не нужен, Лэйси. Я тут. Я встану на ноги.

— И не в деньгах.

— Ой, еще скажи, что это физическое влечение.

— Он хороший человек. Я могу на него рассчитывать.

— Он водил старшеклассниц в подсобку, чтобы потискать. Он изображал, как щиплет тебя за задницу, когда мы работали в ресторане. С чего тебе ему доверять? Ноэль через пару лет будет уже совсем девушка.

— Это просто слухи. К тому же тогда ему было одиноко. Теперь все иначе.

— Как ты могла надеть это кольцо при мне? Я только вышел.

— Я больше не верю в сказки, Робби. Не верю, что любовь все решает. Мы по-прежнему семья, хорошо? Я никогда не разлучу вас с девочками. Но я не могу оставаться твоей женой.

Робби вдруг представил, как забегает в дом, замахивается на Хэнка, вмазывает кулаком по его щуплой башке и бьет, пока она не превратится в мясо. Он отбросил эту фантазию; надо было действовать быстро. Кольцо еще ничего не значит; обещание — не то же, что прожитая жизнь. Он мог предложить ей больше: будущее, да, но еще и их прошлое. Свои корни не изменишь, а он и есть ее корни. Лэйси выросла из него, как Ева из Адамова ребра. Они не существовали по-отдельности. Он должен заставить ее понять.

— Лэйси, помнишь, когда мы вместе пошли на карьер? И ты учила меня плавать?

— Робби, я могу много чего хорошего вспомнить. Но это было давно.

— Ты помнишь? — спросил он снова.

Они тогда рано ушли из «Хот уингз». Лэйси отвезла их на пустую стоянку, к заросшей тропе. Отвела на заброшенный карьер. Там были другие подростки. Пили, ныряли со скал. Озеро, утопленное в кольце деревьев, теплая зеленая вода, шестьдесят футов глубины посередине. Сначала купались поближе к краю, на мелководье. Робби заплыл слишком далеко, и когда перестал чувствовать дно, запаниковал и ушел под воду. Ему казалось, что он видел ее там, наверху, как она скользила над ним по воде, взмахивая бледными руками. Она обхватила его подмышками и вытащила на берег.

Они так хохотали, как будто Робби и не тонул. Он уже открыл рот, когда она повалила его на траву. Земля липла к их мокрым телам; повсюду ползали муравьи. Они долго целовались. У Робби в шортах было горячее, тягучее ощущение, а в голове пустота. Это было лучшее ощущение в жизни, лучшее, что он испытывал, пока не попробовал кокаин.

— Пока я сидел, я прокручивал в голове разные картинки. Чтобы не унывать. Чтобы правильно все сделать. И даже когда я знал, что ты с ним, я все время вспоминал эту картину, как ты меня вытаскиваешь. Я видел себя, с головой ушедшего под воду, а потом тебя, мое спасение.

— А ты не думал, что спасать надо не тебя одного?

— Это заболевание, — сказал Робби. — Я болен.

— Если ты болен, то я тоже больна.

— Так будем болеть вместе.

— Два больных не могут вести хозяйство. Робби, я уже решила.

Она обняла его, но не так, как ему хотелось. Похлопала его по плечу, но не прижалась всем телом, чтобы не коснуться бедрами. Это было хуже, куда хуже, чем совсем к нему не прикоснуться.

Они установили ритуал: каждые выходные Робби приезжал на старом синем шевроле, сигналил, и девочки выбегали ему навстречу. Для собственных детей он стал звездой, увозившей их в торговый центр, или в боулинг, или пить молочные коктейли. Когда он привозил их обратно, девочки мрачнели и грубили Лэйси-Мэй, как будто это она нанюхалась, угнала полицейскую машину и испортила им всю жизнь.

Она уже носила кольцо Хэнка, хотя он и пообещал дать ей время разобраться с делами. Он имел в виду развод, дом. Хэнк не просил его продать, но и так было ясно, чего он хочет. Он дулся всякий раз, когда она уезжала заниматься домом, как будто она ехала к любовнику. Она чистила водостоки или косила газон, а по возвращении Хэнк ее игнорировал, пока они не оказывались в постели, и он был грубее, чем обычно, хватал ее за волосы, переворачивал и прижимал к кровати — не убежишь. Не злобно, но и не ласково.

Он был в магазине, а девочки гуляли с Робби в парке, когда она наконец договорилась о встрече насчет дома. Она ждала риелтора, и тут ее бывшая соседка, толстая медсестра в розовой форме и резиновых тапках, без приглашения тяжело поднялась на крыльцо.

— Привет! — сказала она, и Лэйси-Мэй не удержалась и насупилась.

Столько времени прошло, а Рут Грин по-прежнему тут, живет в этих лесах и разъезжает на кремовой машине с больничным пропуском на парковку на лобовом стекле.

— Чем могу помочь?

— Слышала, вы оцениваете дом? Жильцы мне сказали.

— Ага.

— Я хотела бы с вами поговорить.

— А сейчас мы что делаем?

— Я надеялась, что вы зайдете. Я кое-что приготовила.

Лэйси сказала да, не успев собраться с мыслями, и сама удивилась своей реакции. Она что, в таком отчаянии, что примет предложение от Рут Грин? Эта женщина видела, как Лэйси потеряла свою жизнь, как она приходила ухаживать за домом, и даже ни разу не поздоровалась. Она отказалась дать ей взаймы даже ту небольшую сумму, которая могла бы избавить ее от всего. И все равно Лэйси пошла за ней к ее дому.

У Рут бы простой, но милый домик: светлые деревянные полы, стены цвета морской пены, по комнатам валяются игрушки сына, ее вязание, разложенные по корзинам. Они попили чаю с сахаром и теперь любовались садом, где сын Рут поливал свои помидоры. Лэйси сказала что-то приятное про дом и спросила, не собирается ли Рут тоже его продавать.

— Да что вы, нет. Нам тут нравится, мне и Бэйли. Я хочу умереть в этом доме.

Лэйси вспомнила, что и она когда-то так думала.

— Какие-то застройщики собираются скупить тут всю землю. Хотят построить район с таунхаусами, детскими площадками, бассейнами. Я боюсь, что, если они купят вашу землю, они просто обстроят меня. Вырубят весь лес, и буду я смотреть из окна на какой-нибудь забор.

— Вы хотите, чтобы я не продавала дом, потому что вам будет не хватать деревьев?

Рут показала на палец Лэйси.

— Вы опять вышли замуж?

— Пока нет.

— Будете еще рожать?

Лэйси засмеялась.

— Я перевязала трубы, как только ушла от мужа.

— И жених знает об этом?

Лэйси пожала плечами.

— Он не спрашивал. Иногда лучше просто дать мужчине помечтать.

— При условии, что вы сами не размечтаетесь.

— Как же. Я при всем желании не могу забыть о своем положении.

— Конечно, не можете. Мать себе не может этого позволить. Ваше положение сидит прямо перед вами каждое утро и спрашивает, что на завтрак.

Лэйси-Мэй усмехнулась, и Рут продолжила.

— Мой бывший вечно витал в облаках. Постоянно: «Поедем туда, переедем сюда, заведем десять детей». Приходилось мне быть занудой, которая спрашивает: «А как же кредит на машину?» или «Бэйли нужны новые ботинки». Он меня называл обломщицей. — Рут покачала головой и глотнула чаю. — Теперь он преподает серфинг, живет со своей девушкой на побережье. Ну, то есть девушки всегда разные, но живет он на побережье. Он редко приезжает навестить Бэйли.

— Мне очень жаль, — сказала Лэйси.

Рут помрачнела.

— Я хотела попросить вас не продавать дом. Но дело не во мне, не в моем виде из окна. С той зимы, как вы уехали, я чувствую себя виноватой. Я не помогла вам, и с тех пор пытаюсь представить, чего вам это стоило. Поэтому я никогда не здороваюсь — мне стыдно. Понимаете, меня так воспитали, быть сильной, а вы казались такой… Вы не поверите, но я считала, что помогаю вам.

— А надо было дать мне взаймы.

— Я была так рада, что вам не пришлось продавать дом. И теперь я тоже прошу вас не делать этого. Дом — это ваше богатство. Ваше будущее.

— За этот дом надо платить каждый месяц, а от бывшего я помощи не дождусь.

— А как же ваши девочки? Это их наследство.

— Мой жених не хочет, чтобы я оставила себе дом.

— Так не его же имя на документах на собственность? Не позволяйте этим двоим перетягивать вас туда-сюда, пока вы не забудете, что на самом деле важно.

Вот наглая женщина. Лэйси-Мэй встала, чтобы уйти, и Рут встала и, запинаясь, сказала:

— Я не умею держать язык за зубами. Простите меня, пожалуйста. Надеюсь, вы еще придете. В следующий раз никаких лекций. Просто попьем чаю. Приводите девочек.

Лэйси ничего не обещала и направилась к двери. К ее ужасу, Рут кинулась ее обнимать. Лэйси не сопротивлялась сильным рукам. Она позволила себя удержать. Рут была как дерево с глубокими корнями — и она будто знала, что больше всего Лэйси нужно что-то постоянное.

Риелтор ничего не сказал про застройщика и цену назвал не сильно выше той, что Лэйси и Робби заплатили за дом. Лэйси не нравилось думать, что ее обманывают, но еще больше ее раздражало, что он искренне не понимает, сколько на самом деле стоит дом. Они с Робби любили этот дом и любили в этом доме. Такая любовь меняет место, поселяется в стенах. Зайдя в дом, можно было ее почувствовать. Дом — это не просто окна, дерево и каркас.

Девочки ждали ее на крыльце, когда она вернулась. Они все были в грязи и трещали, как наэлектризованные, рассказывая, как провели утро с Робби.

— Папа поймал змею! — сказала Диана. — Он поднял ее палкой, голыми руками.

— Такой храбрый! — ахнула Маргарита.

— Ничего себе, — сказала Лэйси, потому что не хотела портить им веселье. — А что за змея?

— Медноголовка, — вставила Ноэль, и все ввалились в дом, не переставая болтать про папу, как он отвез их потом к ларьку с едой. Все вместе они съели аж восемнадцать тако: с картошкой и чоризо, с бобами, с яйцами, с кактусом.

— С кактусом? — подыграла Лэйси-Мэй.

— С кактусом! — воскликнули они, сбрасывая верхнюю одежду в грязное белье.

Настроение у них было лучше, чем обычно, как будто они забыли, что злятся на нее по каким-то причинам, о которых они никогда не говорили. Пока они спорили, кто первый пойдет в душ, пока не кончится горячая вода, Лэйси-Мэй отнесла одежду вниз в подвал.

В подвале было царство девочек. Чтобы как-то разбавить тусклый свет из крохотного окошка, они расставили по комнате розовые кресла и положили на пол ковер-радугу. Диана и Маргарита спали на двухэтажной кровати, а Ноэль на раскладном диване. Здесь же стояли телевизор и стиральная машина. Лэйси-Мэй загрузила стирку и пошла наверх, где Ноэль, естественно, отвоевала себе душ. Диана и Маргарита уже разделись до трусов, укрылись одеялом и смотрели мультики на диване. После такого количества тако они все равно насыпали миску хлопьев.

— Это еще что? Смотрите, как бы Хэнк вас не застал тут полуголыми.

Лэйси-Мэй велела девочкам пойти надеть хотя бы штаны и тут заметила на журнальном столике букет полевых цветов, перевязанный бечевкой.

— Это от папы, — сказала Маргарита. — Он тебе передал. Прости, мы забыли.

— Мы поехали их собирать… — начала Диана, но Лэйси не нужно было говорить, где они их собрали.

Белые и лиловые астры росли на тропе к карьеру, к тому озеру, куда она отвела его в детстве, где он чуть не утонул. Может, эти самые цветы с великолепными стройными бутонами росли там и тогда, много лет назад.

Лэйси только пробормотала, что ей надо сбегать в магазин купить что-нибудь на ужин, и выбежала, пока девочки не начали задавать вопросы. Она поехала в сторону Валентин-роуд, пытаясь вспомнить название мотеля, которое дал ей Робби.

Робби открыл дверь. Он был в майке и джинсах, с бутылкой пива в руке. Майка была полупрозрачная, и через нее просвечивала кожа. Лэйси-Мэй посмотрела на него так, чтобы он понял. Он запер дверь, опустил жалюзи. Она не могла произнести ни слова и села на край кровати, Робби встал перед ней на колени и ждал. Она первая его поцеловала. Они долго целовались, как будто хотели заново познать вкус друг друга: его марка пива, ее сигареты. Потом они легли на кровать, и Робби расстегнул джинсы, ясно показав, чего хочет. Ее удивило, что он именно этого желал спустя столько времени, но она не возражала. На какое-то время Робби и его удовольствие стали главными, а она только служила ему, и после всего, что произошло, в этом было что-то правильное. Он столько страдал. Его столько не было. Он тихонько вздыхал, вцепившись ей в волосы.

Потом настала ее очередь, и она кричала и вертелась, как будто не хотела, чтобы он довел ее до оргазма, как будто она этого не заслужила. Она вздымалась и прогибалась на волне ощущений. Робби вышел из нее, и скоро она уже плакала. Робби поспешно обнял ее, но она не хотела его объятий, она хотела, чтобы он ее имел, и она так и сказала, а он так и сделал, и больше она не плакала.

Потом он обвил ее руками. Она даже не сняла блузку и длинную юбку, в которой ходила на встречу с риелтором. Волосы у нее намокли от пота. От нее пахло. Робби сунул палец ей в пупок по старой привычке.

— Прости меня, — сказала она, и Робби не стал мучить ее и уточнять за что. Он поцеловал ее.

— Я думал, так ты меня встретишь, когда я вернусь домой.

— У нас больше нет дома.

— Почему, есть, — сказал Робби, поднимая бутылку с грязного пола.

— У тебя есть еще?

Лэйси подошла к крошечному холодильнику и вытащила бутылку. Ей хотелось спросить Робби, сколько еще женщин побывало тут до нее с тех пор, как он вышел, но она знала, что это несправедливо. Ей хотелось услышать «ноль». Ни одной. Она сорвала ладонью крышку с бутылки и сделала большой глоток.

— У меня сегодня была встреча насчет продажи дома.

— Зачем это? — сказал Робби. Он говорил легко и ласково, как будто они просто играют. Он всегда старался, чтобы все было легко, даже забавно.

— Посмотри, где ты живешь, Робби. Он только на бумаге наш дом. А когда мы разведемся, будет еще сложнее.

— То есть как разведемся? — Робби вскочил. Одна проблема была в его чувстве юмора и легкости — когда он их терял, он сходил с ума. — Сама сюда пришла, сама попросила меня заняться с тобой сексом и все еще собираешься выйти за Хэнка?

— Я запуталась.

— Так дай я тебе все разъясню. — Робби похлопал по кровати рядышком. Он весь покрылся гусиной кожей, такой темноволосый, такой длинный. Без одежды он так хорош собой, с широкими плечами и новым шрамом через все ребра. — Иди сюда.

— Нельзя все проблемы решать в постели.

— А о чем тут разговаривать? Разве мы не сказали все своими телами? Своими прикосновениями?

Лэйси не хотела говорить о том, что они сделали, когда все уже закончилось. Кем угодно, но вот изменницей она себя никогда не представляла. Кто ее муж? Кому она обязана быть верной? Кому она обязана жизнью? Все потеряло смысл.

Лэйси допила пиво до последней капли.

— Мне пора.

Робби подошел к ней и взял ее лицо в руки.

— Лэйси-Мэй, у нас еще есть время.

— Мне надо приготовить ужин к возвращению Хэнка.

— Я не про сейчас. Ты жива, и я жив, вот я о чем. Все возможно.

Лэйси ненавидела, когда Робби вот так вдруг заговаривал про смерть, как будто они должны быть благодарны за все, что бы жизнь с ними ни делала, потому что однажды они умрут. Но она не такая, как он, — ей не нужен экстаз наркотиков, чтобы радоваться жизни; ей не нужно было похоронить друга, чтобы понять, как ценна жизнь. Она никогда бы не устала от их прошлой жизни, даже если бы они так и жили вечно вдвоем в своем голубом домике, а девочки бы никогда не вырастали и листья никогда бы не опадали, а Дженкинс бесконечно наматывал бы круги по двору.

— Чтоб тебя, Робби, — сказала Лэйси. — Зачем ты взял и все испортил?

Робби шикнул на нее.

— Мы еще разберемся. Дом оставим себе…

Лэйси хотела бы ему верить. Он сделал из нее дуру, а она ему это позволила. Она поцеловала его в губы и ушла поскорее, чтобы он не успел ничего сказать и залезть ей в голову. Вечно получалось, что он главный. И без него она понятия не имела, что правильно.

Лэйси-Мэй ушла и оставила его в огне. Он так старался вести себя хорошо и успокоиться, но в одиночестве долго не протянул. Сперва пошел в один бар, потом в другой. Солнце закатилось, наступила ночь, а он не мог вспомнить, что делал с тех пор, как пришла Лэйси. И от огня было никак не избавиться.

Первая девушка, которую он затащил в туалет, была очень красива, но он не мог на нее смотреть. Он зажмурился. От ее сладкого языка он запульсировал, нагрелся, затвердел. Он спросил, как он ей нравится, и она сказала: очень. Он спросил, любит ли она его, и она сказала: да, да, очень. Робби пригвоздил ее к стенке и несколько минут они сталкивались телами. Девушка стонала ему в ухо. У него гудели кости, член казался огромным. Из-под двери доносилась музыка, аккордеон и залихватская гитара.

Она взяла его за руку и отвела обратно к друзьям. Конечно, ей хотелось, чтобы их видели вместе — она гордилась их поступком. Он купил пиво ей, ее друзьям. У девушек были темные волосы и расстегнутые блузки. Он их смешил. По-испански он был смешнее.

«Сколько вам лет?» — спросил он, и та, которая понравилась ему больше всех, ответила: «А сколько тебе нравится», как в кино. Он решил, что все в порядке, раз им достаточно лет, чтобы сидеть в баре.

На танцполе он заметил в углу затаившегося дьявола — Амадо с его бриллиантом на мизинце. Девушка, с которой он ходил в туалет, подвела его к загородке. Она была из девочек Амадо; он назвал ее каким-то красивым именем — как цветок. Роза, Лилия, Флора. Она опустила Робби в карман мешочек. В подарок. Он поцеловал ее как мужик прямо на глазах Амадо. Но хотелось ему, чтобы это видела Лэйси-Мэй. Он прошептал Лилии на ухо, что хочет с ней сделать, и она рассмеялась. Они потанцевали, он держал руки на ее бедрах. Амадо купил им еще выпить. Что еще ему нужно? Если Лэйси продала дом, если она больше никогда к нему не придет, он переживет, у него будет новая жизнь с Розой, и они еще увидят. Увидят, что это он дал им все, что они считали своим.

На следующие выходные Лэйси-Мэй въехала на парковку мотеля, просигналила и сказала девочкам вылезать. Она опаздывала на встречу, чтобы показать дом другому риелтору. В то утро Робби так и не приехал, и она названивала ему, пока он не подошел. Она решила, что он ее наказывает, вымещая то, что произошло между ними, на девочках. Она опять просигналила.

— Господи, мам, хватит, — сказала Ноэль.

— Кому я тут помешаю? Местному совету? Ну-ка давайте, вылезайте.

Девочки вышли на раскаленный асфальт и встали рядом, не двигаясь с места.

— В чем дело? — спросила Лэйси-Мэй.

— Мы не знаем, где его номер, — ответила Ноэль.

— А, да, — Лэйси-Мэй забыла, что девочки тут не бывали и, насколько им было известно, она тоже никогда тут не была. — Вроде этот? — указала она. — Номер сорок четыре.

Лэйси-Мэй просигналила на всякий случай еще раз и укатила.

Девочки стучали довольно долго, а потом Маргарита плюхнулась на тротуар и скрестила руки.

— Вы что, тупые, не видите, что его нет дома?

Диана попыталась заглянуть за шторы.

— А где еще ему быть?

— Может, он просто вырубился, — сказала Ноэль.

— Заснул? — спросила Диана.

— Да, ласточка. Просто заснул. — И Ноэль посильнее ударила в дверь.

Маргарита закатила глаза.

— Давайте просто вернемся попозже. Я голодная. Я хочу такие же тако с кактусом, как в тот раз.

— Они называются нопал, — сказала Ноэль. — И одним нам туда нельзя. С ума сошла?

Они понимали, что она имеет в виду. В восточной части было опасно гулять.

— Но еще светло, Ноэль.

— И можем попробовать опять поймать змею, — сказала Диана. — Может, в тех лесах они водятся.

Она показала куда-то за пятиполосное шоссе на всякие заведения: прием покрышек, магазин тканей, ряд ларьков с фастфудом. За торговыми рядами виднелась полоска сосен.

Маргарита взяла младшую сестру за руку и стала спускаться по лестнице.

— Эй вы, куда это вы собрались?

— Оставайся тут, если хочешь, и колоти хоть до посинения. Мы идем на ту сторону.

— У вас нет денег!

— Тогда пошли с нами.

Ноэль закричала и топнула ногой. Она пошла за сестрами — за Маргаритой в слишком коротких шортиках, за Дианой в старой байкерской футболке Хэнка. На шоссе не было светофора, надо было дождаться затишья в движении, чтобы перебежать к разделительной полосе. Они вскарабкались на полоску бетона, как на островок посреди моря машин. Подождали и побежали опять.

Когда они оказались на той стороне дороги, Маргарита задыхалась от восторга. Она сдвинула солнечные очки на лоб.

— Ну как, понравилось, манзанита[7]? — спросила она, и Диана захлопала.

Ноэль хотелось ударить обеих.

— Пошли сначала в лес, нагуляем аппетит, а потом найдем те тако, — сказала Маргарита. — Нопал, нопал, нопале, — напевала она, и Диана засмеялась. И они побежали к ряду щуплых сосенок…

За деревьями был пустырь, весь покрытый травой, с двумя серебристыми трубами над землей. По трубам они дошли до грязно-коричневого быстрого ручья. Диана объявила, что пошла искать змей, и двинулась вниз к воде. Спустившись, она стала переходить ручей, прыгая с камня на камень, торчащий из воды. Маргарита сидела на пеньке и смотрела.

— Полный бред, — сказала Ноэль. — Вы же даже не любите лес. Нарушаете правила, просто чтобы нарушить.

Маргарита показала Ноэль язык и, довольная, повернулась к воде.

— Поскорее бы в колледж, — сказала Ноэль, на этот раз погромче, нарочно, чтобы обидеть. — Поскорее бы уехать из этого тупого города, от этой тупой семьи, от всех вас.

— Да уж, поскорее бы ты уехала. Хорошо, что мама тебя так любит, потому что она такая одна. Ты сучка, это все знают.

Ноэль спихнула Маргариту с пенька. Та больно упала на попу. Она бросилась на сестру и попыталась повалить ее на землю, но Ноэль была крупнее. Маргарита стала царапать ей руки, шлепать по лицу, злобно ударила ее в наметившуюся грудь. Ноэль пихнула ее, и вот уже обе катятся под откос, треща ветками, пинаясь и дерясь. Они никогда раньше не дрались вот так, по-настоящему; в этом было что-то приятное, звериное. Ноэль взяла сестру за плечи и ударила головой оземь. Маргарита укусила сестру за руку и закричала, как победитель. Они катались в грязи, как вдруг услышали позади всплеск, с которым Диана упала в воду, а потом жуткий глухой удар, с которым ее голова приземлилась на камень.

Робби проснулся от голоса Лэйси-Мэй. Она стучала и звала. Он как-то доплелся до двери, открыл. Мир резал глаза. Какой сегодня день? Сколько времени прошло? Он провел одну, две, три ночи в баре с Амадо и его девочками. Интересно, заметит ли Лэйси-Мэй, подумал Робби. Он постоял, продрал глаза; он узнал ее неясный силуэт, ее двигающийся рот, длинные волосы. Что-то про девочек. Он их не видел. Что им тут делать?

Лэйси-Мэй отпихнула его и прошла в комнату. Позвала их. Забежала в ванную, обратно, а Робби так и стоял у двери. Он изо всех сил пытался прийти в себя и смотрел на нее не отрываясь, пытаясь сообразить, что происходит. Она была голая, она любила его, они занимались любовью.

Лэйси-Мэй встряхнула его за плечи и сказала что-то еще, чего он не понял. А потом, очень ясно:

— Пустое место.

Она захлопнула дверь, и Робби, спотыкаясь, пошел за ней. Солнце выжгло небо добела, и Робби чувствовал, что жара его уничтожит. Он впитывал его, весь этот свет. Ему хотелось спрятаться в доме, скукожиться под одеялом, но почему-то он пошел за ней, упал на пассажирское место в ее машину. Ему казалось, что кожа на черепушке вот-вот лопнет.

— В эту секунду я тебя ненавижу, Робби Вентура, — сказала Лэйси. Это он услышал. Теперь он воспринимал ее немножко четче. Она выпучила глаза и оглядывала парковку. Потом выехала на дорогу. Надо найти телефонную будку. Лэйси собиралась звонить 911.

У них был час, прежде чем офицер позвонит на телефон Робби в его номер, и Лэйси сказала, что они в это время могут поискать у ларьков на той стороне дороги. Они зашли в каждый магазинчик, и Лэйси уговаривала менеджеров дать объявление по громкоговорителям. Она описала каждую девочку, вплоть до родинок на плечах и оттенка их темных волос: у Ноэль пепельные, у Маргариты золотистые, У Дианы — с красноватым отливом. Они прошли еще два торговых центра — и ничего. Лэйси-Мэй мелькала перед Робби. Иногда она оборачивалась, чтобы поторопить его или обругать. Он старался не отставать, жмурясь от флуоресцентных ламп, и в голове крутилось ее оскорбление. Пустое место.

Когда они вернулись к мотелю, Лэйси даже не успела припарковаться, а уже выскочила из машины. Робби потянул ручник и побежал за ней. Он хотел, чтобы она заметила, поблагодарила его за сообразительность. Он вылез из машины и почувствовал, что вместо головы у него — шар. Размером с волейбольный мяч. Он подумал, что его сейчас стошнит. Он уперся в колени и стоял, наклонившись, пока не отпустило. Подняв голову, он увидел их: девочки с мамой стояли на верхней ступеньке. Лэйси-Мэй взяла у него ключи. Она запустила их внутрь, усадила на кровать и осмотрела.

Девочки были все в грязи и дрожали, Ноэль с Дианой держались друг за друга. Лэйси-Мэй кричала. Робби спросил, что случилось.

— Они чуть не утонули, — оскалилась она. Она раздвигала волосы на голове Дианы и прижимала ладонь. На руках оставалась кровь.

Робби опять почувствовал, что его сейчас стошнит.

— Мне надо отвезти их в больницу, — сказала Лэйси. — Девочки, идите подождите в машине.

Робби не мог смотреть, как они уходят. Он смотрел под ноги. Ноги были бледные, волосатые, в тапочках, а ногти длинные и кривые. В трениках и майке он наверняка выглядел как бомж. А голова… Если сунуть палец в ухо, там такое давление, что он взорвется. Хотелось пить. Но он мог бы сейчас упасть замертво перед Лэйси — она бы и пальцем не пошевелила. Девочки исчезли, не попрощавшись. Опять он их подвел. Он плюхнулся на кровать. Наверное, он должен первый заговорить. Он знал, что не вынесет никаких ее слов сейчас.

— Как ты могла вот так прийти сюда и заниматься со мной любовью, Лэйси? Ты мне все нутро перекорежила.

Лэйси-Мэй усмехнулась.

— Почему ты не могла просто сказать, что не будешь продавать дом, что ты любишь меня, что меня никто не заменит — я же был в тюрьме?

— Не смей винить меня на этот раз! Ты уходишь в запой, а виновата я? Вот не надо. И не заменяла я тебя. Я тебя не стала бы заменять, потому что другого такого мне не надо! Чтобы приносить мне проблемы? И горе? Ты сломал мне жизнь, Робби, ты всем нам сломал жизнь, безо всяких на то причин. Надо было больше меня любить. Знала бы, какими наркотиками ты себя угробишь, сама бы тебе дала, чтобы ты перестал тратить наше время. Мы же знаем, к чему все идет!

Лэйси-Мэй сжала кулаки, уставила руки в боки, раскраснелась и дрожала. Ему вдруг захотелось поднять руки, прикрыться, будто она могла его ударить. Она смотрела на него злобно, сжав губы, покачивая головой из стороны в сторону, как будто непроизвольно. У ее взгляда было название: asco, так смотрят на сбитое животное на обочине, asco, так смотрят на человека, который тянется к вам грязными руками, asco, при виде вывороченных кишок, гниющего дерева, кишащего личинками. Может, так она на него и смотрела всякий раз, как он упарывался, и это отложилось где-то у него в мозгах, потому что теперь он узнал этот взгляд. Он видел, что это самое ее глубокое чувство к нему. Ему хотелось сказать, это же только один раз. Хотелось сказать, я завяжу. Хотелось сказать, я найду помощь. Но она не станет от этого иначе на него смотреть. Он ничего не может сделать. Робби осел на пол, скрестил ноги и заплакал. Лэйси-Мэй даже и не думала его утешать. Она снова ушла.

Дверь в ванную распахнулась, и при этом звуке он поднял глаза. Из того конца номера появилась Маргарита, с распухшей губой и порезом под глазом. Он не знал, что она не ушла с остальными. Интересно, что она успела услышать.

— Пепита, — сказал он и встал на четвереньки. — Мне так жаль, доченька. Прости меня. Ты должна понять…

Маргарита покачала головой, успокаивая его.

— Ничего, папочка. Ты не виноват. Это я придумала. Я виновата.

6. Август 2002 года

Пидмонт, Северная Каролина

У Джейд чесались губы, так хотелось покурить, ноги под сиденьем тряслись, когда она въехала на парковку Первой старшей школы. Она припарковалась и обернулась к Джи. Он прислонился к окну, прижавшись лицом к стеклу. Она потрясла его за плечо и позвала.

— Это к лучшему, — сказала она. — Хотела бы я, чтобы у меня была такая возможность, когда мне было, сколько тебе.

Он все равно не смотрел на нее.

— Конечно, будет непросто.

Джи перестал слушать мать и оглядел парковку. Свободных мест уже было мало, хотя до собрания оставалось еще полчаса. Он все лето с ужасом ждал начала учебного года. С тех пор как он получил письмо, что ему разрешают перевестись в Первую, он перестал спать. Он опять стал скрежетать зубами.

— Ты не представляешь, — продолжала Джейд, — как много это тебе даст. Это хорошая школа. Мне всегда везло. А чтобы ты полагался на везение, я не хочу.

Мама Джи умела читать наставления, напоминать ему перепроверить уроки, намазать руки кремом. Она любила все отслеживать, давать советы, задавать ему нужное направление. Иногда он думал, что должен быть благодарен. Но она как будто не замечала, что внутри у него все дрожит. Джи снова почувствовал, как сжимаются зубы. Он разжал челюсть, чтобы заговорить.

— Какой смысл в этой встрече? Что тут обсуждать? Уже ведь все решено?

— Чтобы ты знал, что тебе тут рады.

— Так уж и рады.

— Конечно. — Джейд натянуто улыбнулась, а потом похлопала его по коленке и сказала: — Поверь мне.

Они вылезли из машины, и Джейд обняла его. Ощущение было странное, но он не сопротивлялся.

Школа была четырехэтажная, кирпичная, с белыми рамами и карнизами. Маленькую лужайку перед входом ограждали от парковки кусты дерена.

Захлопали двери машин. Среди бредущих к школе детей с матерями Джи узнал нескольких одноклассников. Адира подходила к школе в ветровке цвета фуксии и потертых джинсах. Она пришла в обычной одежде, и Джи чувствовал, что выделяется в своих выходных брюках и рубашке в полосочку. Адира всегда вела себя спокойно, расслабленно, даже сейчас, между своими высоченными родителями, Говардсами. Во всей школе он мог назвать другом ее и еще пару человек, но это ничего не значило, потому что Адира дружила со всеми. Она была из тех девочек, которые целуют друзей в щечку и говорят незнакомым людям, что у них классные кроссовки или прическа, причем совершенно искренне. Она могла потянуться к тебе, обнять, подмигнуть, засмеяться и при этом не флиртовать. Она кинулась к нему и схватила его за руку. Так приятно, естественно. Его не обожгло.

Говардсы избавили его от Джейд: взрослые ушли вперед, так и припали друг к другу, опустив головы и заговорив тише. Джи не понимал, волнуются ли они. В газетах писали, что решение объединить городскую и окружную школы многие восприняли хорошо. Придумывали новые программы, чтобы дети со всего округа хотели перевестись в городские школы. Большинство учеников останутся на месте. Но Джи с трудом верилось, что столько народу пришло на собрание, просто чтобы пожать ему руку. Поговаривали о группе белых родителей, которые собирались протестовать. Не то чтобы он боялся белых; как и всех людей, Джи разделял их на плохих и хороших, опасных и неопасных. Но он знал, что даже хорошие люди могут легко переметнуться на другую сторону, а уж тем более хорошие белые.

Адира взяла его под руку — она как будто и думать забыла про собрание. Она восхищалась Джейд. Какие у нее крутые сапоги до колена, какое крутое черное платье с серебряной цепочкой на талии.

— Она такая стильная, — сказала Адира. — Вообще на маму не похожа.

Джейд недавно постриглась и сделала ирокез: сверху волосы длинные, у ушей выбриты. Став медсестрой, она перестала носить колечко в носу, но в ушах у нее сверкало золото, а ногти были выкрашены темным, почти черным красным. Она любила выделяться всегда, даже сегодня, когда Джи надо было слиться со всеми. В ответ Адире Джи хмыкнул, и она удивленно посмотрела на него, как будто сделала ему комплимент, и если все будут принимать Джейд за его сестру, а его самого будут считать ошибкой природы, это только повод для радости.

— Что такое? Ты не рад? Я даже никогда не была в этом здании. Смотри, какие окна! Столько света.

— У меня голова болит, — сказал Джи.

Это была его коронная отмазка, когда надо было объяснить, почему он не идет со всеми попить газировки после школы, почему он не поднимает руку на уроках, почему он не хочет познакомиться с какими-нибудь девчонками. А когда не срабатывало и все понимали, что он врет, он все равно получал, что хотел, — его оставляли в покое.

Они пошли по знакам в коридоре. В основном толпа состояла из незнакомых детей и пасущих их светловолосых родителей.

Дойдя до зала, они увидели, что почти все места заняты и толпа гудит. Линетт сторожила три места в первом ряду, среди кучки учеников из школы Джи и их семей. Он повторил их имена про себя, как псалом: Рози, Иезекиль, Магдалена, Хамфри, Остин, Элизабет, Ивонн. Почти всех он знал с начальной школы, и хотя сейчас они держались стайкой, скоро их разлучат, и они превратятся в каплю в море из двухсот новых учеников Первой школы. Какая разница, что тут они все вместе? Смогут ли они потом друг друга отыскать? Зубы непроизвольно заскрежетали туда-сюда. В ушах раздался звук, как будто разрывают бумагу.

Линетт всегда как-то чувствовала, что он нервничает. Она поцеловала его в щеку, что не умерило дрожи, но все равно было приятно. Они уселись в потрепанные кресла, мягкие в отличие от жестких стульев в его школе. Джи сел между двумя женщинами, и они стали смотреть на сцену.

Синий бархатный занавес был отдернут и человек десять из школьной администрации сидели в ряд за длинным деревянным столом. Джи узнал одну женщину — директрису. На ней был серый костюм и туфли на шпильках, светлые волосы забраны в тугой пучок. Джи уже видел ее в июне на той первой встрече для новых учеников, которые собирались в школу осенью. Тогда она пожала ему руку, но как-то поспешно, неохотно. К его облегчению, говорила она мало, а ему вообще не нужно было ничего говорить, правда, от ее молчания и прохладной улыбки у него сложилось впечатление, что он ей отвратителен.

С краю стола сидел черный мужчина — Джи не знал, кто это. Широкоплечий, гладко выбритый, красивый, в блейзере и с галстуком. Может, Джи тоже надо было надеть галстук? Он сощурился, чтобы прочитать имя и должность мужчины, написанные мелкими буквами на маленькой бумажке, но не смог разглядеть, а скоро уже директриса попросила всеобщего внимания.

Она поприветствовала родителей и учеников, старых и новых. Раздались жидкие безрадостные аплодисменты. Джи старательно не смотрел на мать. Он чувствовал, как она закипает. Ее так и подмывало сказать что-нибудь, сказать вслух. А ему от этого хотелось провалиться сквозь землю.

Директриса объявила, что их ждет хорошего: почти не изменившееся соотношение учеников и учителей, классы размером не больше тридцати человек, финансирование на целую новую программу: хор, горн в мастерской, театральный кружок, постановки которого будут проходить в этом самом театре. Все это им пообещали за новеньких. Другие школы получили микроскопы или специалистов, которые переделают программу по математике; Первой дали деньги на творческие кружки. Они получают больше, чем теряют, а ведь они еще не успели ничего узнать про новых учеников, которые сделают их сообщество только сильнее благодаря своим отличиям.

— Теперь мы можем сказать, что еще лучше отражаем город, округ и меняющийся облик Северной Каролины. Но, что самое главное, закон сказал свое слово. Наши представители сказали свое слово. Наш гражданский долг — распахнуть наши двери и шагнуть в будущее.

По залу прокатились недовольные улюлюканья. Директриса подняла руки.

— Мы здесь не для обсуждения. Пора посмотреть вперед. Теперь пришло время для вопросов и приветственных слов — за этим мы собрались.

Она не успела договорить, как с двух сторон зала к микрофонам стали выстраиваться очереди — одна сзади, другая в проходе рядом с Джи, Джейд и Линетт. Джи сполз пониже в кресле. Зубы стиснулись, и он почувствовал знакомый прострел от челюсти к уху. Он передернулся от боли и стал слушать речи.

Первой говорила седая женщина с очками толстыми, как донышки бутылки из-под кока-колы.

— Тут все говорят про приветствия. Про новые начала! А как насчет прощаний? Как насчет оплакивания?

Ее встретили аплодисментами и одобрительными «да!».

— Чтобы освободить места для этих двухсот человек, двум сотням детей пришлось уйти из школы, детям, которые ходили в Первую со средней школы. И все ради каких-то там целей школьного совета и города? Из-за этой новой программы моя дочь потеряет всех до одного своих друзей, а она идет в одиннадцатый класс! Это такой важный год, а ей придется начинать заново! Где тут справедливость?

К концу она уже кричала, и все так долго ей аплодировали, что директрисе пришлось встать и попросить всех успокоиться. Но плотину уже прорвало.

— Ну да, у нас остались наши учителя; да, в классах будет столько же учеников, как раньше. Это не значит, что школа остается той же, что раньше. Все знают, что школа — это прежде всего ученики. А теперь двадцать пять процентов каждого класса будут составлять эти дети — дети из отстающих школ. Двадцать пять процентов! Наши дети тоже из-за них будут отставать! Ни в школе, ни дома эти дети не на одном уровне с нашими. Может, они и не виноваты, но и мой ребенок тоже не виноват!

Робкая женщина с коротким черным каре и в очках подошла к микрофону, как будто делала это через силу. Тихим голосом она начала:

— Все заслуживают шанса в жизни — это мое убеждение. Я всегда так считала. Это самое главное в Америке. В этом году мой сын поступает в университет, и я слышала от знающих людей, что это не случайные дети. Их тщательно отбирали, потому что они — лучшие ученики. И теперь рейтинг моего сына упадет. Зачем мой сын столько работал, если эти новенькие придут и утащат у него из-под носа все, ради чего он старался, все, ради чего мы все старались, ведь мы все делаем ради него.

— Я знаю, что дело не в интеграции. Дело не в том, что правильно. Это всё красивые слова из их буклетов, но меня они не убедят. Я знаю, что все дело в деньгах — деньги-деньги-деньги — и в жадности города. Они играются с будущим моего сына. В этом году наша школа может не выполнить окружную квоту не более сорока процентов учеников с бесплатными или уцененными обедами. Потому что мы уйдем. И не только мы. Я уже присматриваюсь к частным школам для моих девочек, потому что местной администрации я не могу доверять, как и городу, в котором я живу всю жизнь, в котором моя семья жила много поколений, больше ста лет!

Линетт рядом с Джи зашевелилась. Она сжала ладони на коленях и задергала ногой. Она нервничала, и это было заразно. Он отклонился от нее. Джейд взяла Линетт за руку, чтобы успокоить ее. Женщины сплели пальцы. Джейд качала головой из стороны в сторону, не соглашаясь с предыдущим оратором. Джи понял, что она вот-вот взорвется.

Следующим выступал мужчина в клетчатой рубашке, с длинной бородой и бакенбардами. На каждом предложении он тыкал пальцем в пол для эффекта. Он говорил на одном дыхании, так гладко, что в этом было что-то ужасное.

— Я один не боюсь об этом сказать? Что, если эти дети плохие? Кто-нибудь проверял их дела? Как вы защитите наших детей? Введем металлоискатели? А что будет в коридоре, когда моя дочь переходит из одного класса в другой? А на парковке? Там придется установить камеры.

Джи уставился в одну точку, все вокруг потемнело. Он вытер лоб рукавом. Он закрывался, уходил в себя. Он чуть не пропустил, как Адира подошла к микрофону, прилежно сложив руки перед собой, и, высоко подняв голову, сказала:

— Меня зовут Адира Говард, и с осени я пойду в одиннадцатый класс в Первой школе. Сегодня я пришла сюда, потому что меня переполняли чувства. Потому что я тоже хочу будущего…

Джи поразился Адире. Она одновременно казалась такой глупой, храброй и красивой.

— Моя семья тоже живет тут много поколений. И я заслуживаю будущего не меньше других. Мне больно знать, что мне тут не рады, в школе, до которой от моего дома всего пятнадцать минут, и все только из-за цвета моей кожи.

С переднего ряда раздались одобрительные свистки, и Говарды поднялись, аплодируя дочери. Несколько белых взрослых тоже встали ей похлопать, и Джи подумал: а они почему до сих пор молчали? Где все те люди, которые публиковали в газетах заметки о достоинствах этой программы? Где это большинство, которое выступало за перемены?

Адира еще стояла у микрофона, и когда снова раздались неодобрительные крики, Джейд вскочила, чтобы встать в очередь. К микрофону подошел лысеющий мужчина в бордовом поло. Он долго качал головой, прежде чем заговорить.

— Дело тут не в расе, — сказал он. — Дело в справедливости. Мы не обязаны отказываться от своих прав по прихоти очередного чиновника, который оказался у власти. Я знаю, что этой девочке стоило немалой храбрости вот так вот встать и сказать все это, но вы, девушка, категорически не правы. Все это никакого отношения не имеет к цвету вашей кожи. Я двадцать лет преподавал в Сельскохозяйственном техникуме Северной Каролины — а это исторически черный вуз, — прежде чем переехать сюда, так что я не расист, и с вашей и чьей-либо еще стороны было бы преступлением такое обо мне говорить.

В ответ на его слова в зале загикали и закричали. На сцене директриса застучала молотком, к которому до этого не притрагивалась. Сидевшие на сцене представители школы заерзали — все, кроме черного мужчины, который спокойно сидел на краешке стула, сложив руки домиком. Джи не мог понять, как он так спокойно сидит у всех на виду — может, на сцене в такие моменты лучше, чем в толпе. Следующей была Джейд.

— Мой муж хотел всего самого лучшего для нашего сына. Мы всю жизнь тратили на то, чтобы придумать, как дать ему все. Нам не все в жизни дали просто так, как многим в этом зале. Ваши дети ходят в эту школу просто потому, что унаследовали это право — они к этому будущему движутся с рождения. А для моего сына это меняет всю его судьбу. А его судьба уже не раз менялась, причем не всегда к лучшему, и ни разу он не был в этом виноват.

Джи весь сжался.

— И теперь, раз у него появился такой шанс, мы не позволим его у нас отнять. Не позволим бросить его в хвосте. И каждое утро, каждый день, я буду приходить сюда, чтобы удостовериться, что его встречают так, как должно, как, согласно закону, он того заслуживает. Ставьте свои металлоискатели. Ставьте камеры на парковке. Знаете, что вы увидите на них? Мое лицо.

Пока Джейд шла к своему месту, ей вслед кричали. Весь гнев Джи сконцентрировался на матери. Она села в кресло рядом с ним, и он отвернулся, скрестив руки.

— Что я теперь не так сделала? — спросила она, и он подумал, есть ли смысл сейчас в честности.

— Я хочу быть как все, а ты так говоришь, как будто готова с ними воевать.

— Ты слышал, что говорят другие родители?

— Да плевать мне на них. А обо мне ты подумала? Мне не нужны проблемы.

Джейд покачала головой.

— Они разглагольствуют, потому что больше ничего не могут сделать. Сам увидишь. Просто надо дать им знать, что ты не слабак, что ты ответишь, если что…

Он чуть не подсочил от визгливого голоса. Кто-то говорил что-то Джейд с самого конца зала.

— Я хочу кое-что сказать девушке, которая сейчас выступала…

К микрофону встала изящная светловолосая женщина с пышной распушенной прической.

— Как вы смеете говорить, что мне в жизни что-то досталось просто так! Если ваш муж хотел дать вашему сыну все, надо было просто взять и переехать в этот район, как сделала я. Мне многим пришлось пожертвовать, чтобы тут оказаться. Это многого мне стоило. И моим детям. И я не собираюсь от этого всего отказываться, чтобы вам просто так дали то, чего вы, по-вашему, заслуживаете, — это неправильно и не по-американски.

На это зал захлопал так рьяно, как никому до того не хлопал. Люди затопали и повставали с мест. Директриса тщетно стучала молотком. Женщина с пышной прической не замолкала, и Джи никак не мог отвести глаз от ее узкого лица, от ее горящих расширенных глаз.

— Я такая не одна, — продолжала она. — Мы собираемся устроить шествие! И на этом мы не остановимся. Учебный год еще не начался. У нас есть время. Если кто-то еще хочет к нам присоединиться, я буду тут стоять с флаерами. Подходите. Меня зовут Лэйси-Мэй Гиббс.

После собрания Джи поехал домой с Линетт. Фары Джейд освещали их машину сзади — она ехала за ними по дороге. Он не знал, поедет ли она тоже домой или свернет раньше и поедет еще куда-то, куда там она ездила, когда была не дома и не на работе. Она никогда не предупреждала, что уедет, — просто уезжала. Бывало, ни он, ни Линетт не могли сказать, где Джейд провела несколько часов. Не то чтобы им ее не хватало. Дома она либо сидела и слушала музыку в наушниках у себя в комнате, либо пила виски с колой и читала свои книжки про медицину. Но пока она ехала за ними хвостом, и Джи мечтал, что она просигналит и исчезнет за углом.

— Ты со мной поехал, чтобы наказать маму? — Линетт глядела на Джи искоса. — Не любишь ты, когда она выступает. Даже ради тебя.

— Ей просто нравится всегда быть правой. Сама знаешь.

— Она говорила искренне.

— Она сказала, что они женаты. Она так про него говорила, как будто он еще жив.

— Может, она так и считает, — сказала Линетт. — Может, для нее это правда.

Джи закатил глаза.

— Твоя мама сильно изменилась. Знаешь, после того что случилось, из тебя могло вырасти что угодно. Но посмотри на себя. Она здорово постаралась. И спасла тебя.

Джи не любил, когда Линетт так говорила, как будто он какой-то мамин проект и вырос таким только благодаря ее заслугам. Как будто без нее он был бы ходячим несчастьем, мальчиком, обреченным на ничтожную жизнь.

Он потер ноющую челюсть. Зубы у него так и вибрировали; даже разжав их, он чувствовал, как они давят друг на друга.

— Знаешь, тебя было слышно в зале. Как ты зубами скрежетал. Смотри осторожнее, а то недолго и зуб расколоть.

— Я не могу сдержаться, Линетт.

— А пробовал? Нельзя так на всех реагировать, Джи. Не мне тебе говорить, каково тебе будет учиться в этой школе. Ты сам видел. И слышал.

Линетт с Джейд вечно рассказывали ему, какая его ждет тяжелая жизнь — можно подумать, сам он забудет.

— Это только родители, — сказал он.

— Думаешь, с подростками будет лучше?

— Давай поговорим о чем-нибудь еще.

— Ладно. Адира сегодня была такая хорошенькая.

— Господи, Линетт, ну не надо. Не хочу я говорить о девочках.

— Почему? Что плохого в легкой влюбленности.

— Она мой друг.

Линетт взглянула на Джи, поигрывая бровями. Это было так нелепо, что он не мог не рассмеяться. На собрание Линетт надела чистенькую голубую блузку, накрасила ногти. Он уже не помнил, когда в последний раз видел ее такой нарядной. Обычно она выглядела неухоженной, лохматой, со сплюшками в уголках глаз.

Большую часть времени она проводила перед телевизором, за готовкой или уборкой, пока Джейд была на работе. Она не казалась счастливой, но несчастной ее тоже было не назвать. С ним она была ласкова, с Джейд они ладили тоже неплохо. Они не пересекались орбитами, просто ели за одним столом, как будто это на самом деле не их жизнь, а только что-то временное, промежуточное, как будто они только коротают время и ждут, когда наступит что-то новое. Но что? Он уедет в колледж? Накопится достаточно времени между ними и тем, что случилось с Рэем?

Они ехали все дальше на восток по широким тихим дорогам.

— Знаешь, сблизиться с кем-то — совсем не плохо, — сказала Линетт.

— Ага, как вы с мамой?

— Не нагличай со мной, юноша.

— Извини, — Джи не хотел грубить Линетт, но ему некуда была девать все плохие эмоции. Он картинно вздохнул и стал гудеть губами, чтобы расслабить челюсть. Не помогло.

В зеркало заднего вида он увидел, что Джейд включила поворотник. До дома оставалась где-то миля. Она повернула налево и исчезла. Он взглянул на Линетт и сделал лицо, мол, видишь, ей вообще все равно, но Линетт смотрела на дорогу.

Дома Линетт приземлилась перед телевизором. Она истратила весь запас внимания к нему и кинулась к своим спицам и новостям. Он оставил ее в покое, удалился в свою комнату на втором этаже. Раньше это была гардеробная, теперь — его комната: узкая кровать, стол с компьютером, большие колонки, чтобы слушать музыку, голая лампочка на потолке и фотография — он с Рэем.

Раньше, пока Джейд не сняла ее, эта фотография висела в ее алтаре. Она сказала, что Рэй у них в сердцах — незачем держать его на стене. В том же году начались его кошмары, хотя он не помнил, сколько ему было лет, началось ли это в старой квартире или уже у Линетт. Сначала он спал слишком много, потом перестал спать вообще. Потом начались головные боли, настоящие, благодаря которым получалось убедить всех в ненастоящих, которые он теперь использовал для отмазки.

Поначалу сны были почти одинаковые. Он едет куда-то на машине. Потом он один: на темной улице, в лесу, на старой ярмарке. В конце его всегда кто-то хватает со спины и тащит, только он не знает куда. Как-то утром он проснулся, оттого что поперхнулся: он выплюнул на ладонь беловатый осколок и понял, что расколол надвое передний зуб. Он не знал, сколько стоило его восстановить, но знал, что Джейд взяла для этого кредит и долго его потом выплачивала. Стоматолог сказал, что у него внутренние повреждения и в других зубах и, если он продолжит скрипеть зубами, рано или поздно они тоже расколются. Он так говорил, как будто Джи мог как-то повлиять на ситуацию, мог остановиться, стоит только сильно захотеть.

Он достал фотографию с ним и Рэем в парке из коробки в шкафу Джейд и сам повесил ее на стену. Не потому, что ему так нравилась эта фотография — скорее наоборот. Это был портрет чужого мертвого человека. И себя он тоже не узнавал в этом щекастом солнечном мальчике. Фотография не передавала самого ощущения — быть сыном Рэя, сидеть с ним по утрам на кухне и пробовать новые блюда, засыпать у него на плече в окне «Суперфайн». Он помнил Рэя только смутно, так что не совсем скучал по нему, но думал о нем каждый день. Когда видел мальчика своего возраста с отцом. Или счастливую пару с ребенком. Когда ел вкусный пирог, когда видел ржавеющие старые седаны зеленого цвета, как у Рэя. Он не помнил, как Рэй умирал у него на глазах, хотя и Линетт, и Джейд спрашивали, и в суде спрашивали, что он видел. Он только помнил свое «не знаю» и ощущение, будто он подвел их, всех этих взрослых, которые смотрели на него с таким видом, что было понятно — они ожидали услышать что-то другое.

Один в комнате Джи повалился на кровать и стал трогать языком коронку. Вроде пока цела, в отличие от каппы, которую он надевал на ночь. Он не знал, почему это происходит: он ложился спать, ни о чем не беспокоясь, и кошмары ему снились редко. Но каждое утро он обнаруживал последствия своей привычки. Челюсть болела, а чтобы разжать зубы, открыть рот и почувствовать, что снова можешь говорить, требовалось несколько секунд.

Проблема как будто не касалась его сознания — неважно, как проходил его день, о чем он думал, — он скрежетал не меньше и не больше. Проблема была в теле. И дело не только в больных деснах, не только в крови, которую он сплевывал в раковину, когда чистил зубы. Иногда он вдруг понимал, что стоит, подняв плечи до ушей или сжав кулаки, а иногда, когда он лежа слушал музыку, он вдруг замечал, что ноги у него как палки. Он нашел способ справляться, выплескивать мерзкие чувства. Он делал это в школьном туалете, под одеялом у телевизора, у себя в комнате. Проблема все равно возвращалась, но пригасить ее на время тоже помогало.

Джи потянулся, выключил свет и сунул руку в штаны. Он стал двигать рукой туда-сюда. Кожа была сухая, но было приятно, и он проигнорировал привычное чувство неловкости за то, что делал. Он не остановится, об этом не могло быть и речи. Он стал тереть сильнее, и дело пошло глаже, ровнее. Рука скользила, а он помогал себе мыслями. Эти пальцы — не его, это дыхание — не его. Женщины — женщины у него в воображении, женщины у него в комнате. Женщины старше него, женщины, которые его любят. Женщины без лиц, их части тела, которых он никогда не видел вживую. Женщины, которые существовали только в этот момент. Они говорили: ты идеален. Они говорили: кончай. Говорили раз за разом, раз за разом. И скоро он улетел, и повсюду разлилось удовольствие — там, где он держал руку, но и в других местах: в пальцах ног, по взбудораженной коже, по потеплевшему лицу. Он был свободен, он был нигде. Он чувствовал свою легкость, он чувствовал, как парит. Все его нутро вытекло наружу и превратилось в большое облако энергии, мерцающее вокруг. Он был опустошен. Было мокро, пусто, хорошо. Его челюсти разжались.

Одни говорили, что инициатива началась в округе. Город менялся. Многие переезжали поближе к центру; деловой совет разработал пятилетний план возрождения Главной улицы; старые фабричные дома ремонтировали под дома для одной семьи. В город возвращались деньги, надо было опережать перемены. Если свести воедино школьные системы города и округа, можно будет распределить детей — и налоги — правильно.

Другие говорили, что это все выдумки мэра. Он черный, близится конец его срока, и прежде чем уйти, он хочет оставить такой след: обратить вспять исход белых, который так ударил по городским школам много лет назад, особенно на восточной стороне, где он вырос. Он рассчитывал, что в центре города в его честь повесят табличку, прямо напротив памятника солдатам Конфедерации.

Были и те, кто говорил, что давно пришло время, что федеральные законы уже не одно десятилетие требуют того, что делается только сейчас. Наконец-то школьный совет отвечает за свои слова на деле. Автобус доезжал за детьми до любых уголков, в школах пробовались новые программы по пению, компьютерным технологиям, искусству. Большинство родителей примирила с объединением именно возможность перевести ребенка в школу с новыми программами.

Поначалу в буклетах использовали слова интеграция и равенство. Местные газеты завалили заметками, грозившими исками за то, что общеобразовательные школы вообще учитывают цвет кожи. Группа белых родителей назвала это дискриминацией; как пример приводили неудобство басинга[8]. Они собирались в гостиных и обклеивали витрины магазинов в центре своими розовыми листовками.

Когда буклеты перевыпустили, в них появились слова возможности и выбор, а также в двух абзацах приводилась квота на число учеников с бесплатными обедами. В остальном делали упор на новые программы и способы перевода. Трюк сработал, идея пользовалась успехом. Но Лэйси-Мэй они не провели.

Она не собиралась в это влезать, но все эти разговоры про неравенство и равные шансы для всех семей выводили ее из себя. Конечно, в этой жизни много проблем, но они, как правило, дело рук самих людей. Лэйси-Мэй так считала: можно винить мир, можно придумывать аргументы и винить прошлое. Но это все равно что винить тень, выискивать причину, когда в конечном итоге причина — ты сам.

Когда Ноэль наконец поднялась из подвала, Лэйси-Мэй сидела за кухонным столом и делала плакаты. После того как они вернулись домой с собрания, Ноэль заперлась внизу и не стала ужинать. Теперь уже стемнело, и она прокралась на кухню, налила себе стакан воды из-под крана. Разрезала пополам лимон и выдавила в стакан, прямо с косточками. Она посмотрела на сделанные матерью таблички. «Наш Техас, наши школы! Защитим наших детей! Не наши проблемы!»

— Тебе плохо? — спросила Лэйси-Мэй.

— Как сказать, глядя на эти плакаты, хочется блевануть. — Ноэль осушила стакан и наполнила еще один. — Ты в курсе, что мы живем в городе, да? А твои друзья пытаются не пустить городских детей в окружные школы.

— Западная сторона — совсем другое дело, — сказала Лэйси-Мэй. — Наши школы — хорошие. Ты хочешь, чтобы их испортили? Могла бы помочь.

— Не дождешься.

Ноэль пошла в гостиную, где ее сестры смотрели по телевизору сериал про вампиров. Маргарита сохла по бледному главному герою, у Дианы на коленках разлегся вверх пузом Дженкинс. Хэнк пил пиво в своем кресле и морщился от каждого удара и вскрика на экране. Ноэль присела на пол, чтобы завязать шнурки.

— Уходишь? — спросил Хэнк. — Уже поздно.

— Вернусь до утра.

— Очень смешно, — сказал он и повернулся к телевизору.

Он давно понял, что Ноэль лучше оставить в покое, а она поняла, что может этим пользоваться. Снаружи раздался гудок, и Лэйси-Мэй влетела в гостиную.

— И куда это ты намылилась?

Ноэль спокойно завязывала шнурки.

— Ты думаешь, я какая-то расистка, но я просто реалистка. Знаешь, что это значит, Ноэль? Это значит внимательно следить за настоящим, чтобы быть готовым к будущему.

— Спасибо за нравоучение. — Ноэль зашагала вон, а Лэйси-Мэй — за ней.

— Думаешь, ты такая особенная и все у тебя будет хорошо, что бы ни случилось? Ну так я тебе скажу: у нас тут не страна изобилия. Когда вырастешь, придется бороться за все, что ты считаешь своим, и никто за тебя этого не сделает. Никто не поможет. За меня бы моя мамочка так боролась! Ты себя ведешь так, будто тебе гарантировано будущее.

Ноэль резко развернулась к матери лицом.

— За мое будущее не волнуйся, мамочка. Мне не грозит кончить замужем за Хэнком.

Опять гудок.

— За мной приехали, — сказала она и ушла в ночь.

Дьюк ждал ее в машине, и Ноэль быстро пересекла лужайку. Ее трясло от ярости и стыда. Ее матери никогда не было дела до школы — хоть бы раз испекла печенье для ярмарки. Но вот уже много недель она принимает у себя на кухне других мамаш, угощает их кофе и заклеивает конверты. Она даже подписалась под заметкой в газете. Ноэль была рада, что ее мать сменила фамилию, и в печати не было ничего, что могло бы связать ее с Лэйси-Мэй.

Она села в машину, и Дьюк протянул ей пиво. Пока они катили по западной стороне к трассе, она зажала открытую банку ногами. Когда они оказались под защитой темноты и скорости на 85-м, она сделала глоток. Дьюк скользнул рукой по ее бедру и потер пальцами между ног. Она не шевелилась в ответ. Она пила, пока не выпила всю банку, а потом смяла ее и сунула в бардачок.

— Ты пойдешь на шествие? — спросила она.

— Не знаю. Мы собирались пойти после церкви.

— Прогуляешься с моей мамой.

— А что такого?

— Это просто кино. Все делают плакаты, пытаются не пустить новых ребят. Как будто у нас шестидесятые.

— Что ты драматизируешь, — сказал Дьюк. — Их цвет кожи тут вообще ни при чем.

— Не строй идиота. Конечно, при чем.

Дьюк повернулся к ней, оскорбленный, раскрасневшийся от пива.

— Прости. — Ноэль потянулась, чтобы поцеловать его за ухом. — Не очень хорошо себя чувствую. Слишком много проблем.

Дьюк смотре на нее с осуждением, но ничего не сказал. Он знал, когда лучше не спорить, и не любил разочаровывать — ни свою мать, ни Ноэль. В том числе поэтому из него получился вполне приличный бойфренд. Перед концертом он поставил свои светло-рыжие волосы стоймя, надел майку с «Блэк сэббат», которую Ноэль купила ему в музыкальном магазине на одном из свиданий.

— Давай я извинюсь как следует, — предложила она и провела рукой у него между ног.

Дьюк смотрел на нее оценивающе. Глаза у него были чисто-зеленого цвета сосны. Она расстегнула ему ширинку, расстегнула ремень, он приподнял бедра, и она поняла, что прощена. Она обхватила его, и он вздохнул, не успела она начать. Он поставил машину на автопилот.

— Пристегни ремень, — велел он, а потом: — Быстрее.

Он продолжал смотреть на дорогу.

Клуб был в пятидесяти милях к западу. Дьюк заплатил за вход. В баре проверяли документы, так что он взял им по газировке с лаймом. Ноэль сжевала оба лайма, свой и его, отделяя мякоть от кожуры зубами.

— Живот болит, — объяснила она, запивая кислотный привкус в горле.

Сцена находилась в грязной комнатушке без окон, обклеенной афишами прошедших концертов и черно-белыми стикерами: «Есть мясо — значит убивать», «Поддержи полицию — избей себя сам!». Группа приехала из Нью-Джерси, Дьюк и Ноэль считали себя фанатами. Музыка у них была громкая и простая, с достаточно легкими гитарными партиями, которые Дьюк мог повторить на своей гитаре, и ором вместо пения. В их звучании была ярость и сила, под их басы хорошо было крутить бедрами, под барабаны — трясти башкой, на проигрышах тело парило, как будто музыка поднимала на воздух. В сетевом магазине в торговом центре не было их дисков, но Ноэль нашла все их альбомы в сети и скачала — каждый трек она ждала час.

Начался первый сет, толпа двинулась к сцене приветствовать группу. Сталкиваясь с другими телами, Ноэль ощущала себя частью какого-то движения, компании изгоев, которых, наверное, не объединяло ничего, кроме того, что больше нигде им не было места. Из-за этого чувства тусовки она и стала носить черные резиновые браслеты — по дюжине на руке — и красить губы кроваво-красным. Поэтому отчасти она и выбрала Дьюка. Может, родители у него и служат в церкви, но сам он не такой уж зануда.

Она в каком-то смысле понимала, почему чувствует себя подвешенной, лишней в Северной Каролине. Группа была из соседнего с Нью-Йорком штата, где наверняка легко найти других таких же веганов, анархистов и феминисток, других белых парней со слишком длинными волосами. Она орала и бесновалась вместе с мальчиками с подведенными глазами, с девочками с титановыми кольцами в хрящиках ушей. Они перекидывались надутыми, как воздушные шарики, презервативами. Они сталкивались телами и поскальзывались на лужах пота.

Первый сет почти закончился, когда Ноэль заметила кучку темнокожих ребят — мальчиков, не считая одной девочки — Ноэль не видела ее лица, потому что она повязала красную бандану до глаз. На ней была короткая белая рубашка, оголявшая длинный крепкий живот и большую синюю птицу, поднимавшуюся из ее спортивных штанов и взлетавшую к ребрам. Татуировка. Ноэль иногда представляла черную бабочку на косточке над бедром, ракушку в ложбинке на груди. Не хватало для этого только наличных, попутки в Шарлотт и мастера, который не станет смотреть, что ей еще нет восемнадцати. Но вот перед ней девчонка едва старше нее, которая не сидит и не мечтает, а делает. Ноэль смотрела, как она размахивает руками, хватает белых мальчиков за воротник и кружится с ними. Со своими друзьями девочка образовывала кружок безопасности в самом месиве у сцены, и Ноэль, оказавшаяся рядом, выставила руки, чтобы отпихнуть любого, кто подойдет слишком близко. Красивая девочка с птицей на теле так и не подошла. Дьюк крепко обнимал Ноэль за талию. А она так хотела бы дотронуться до этой девочки.

Когда накатила тошнота, сет уже подошел к концу. Ноэль почувствовала, как жидкость скапливается в горле и побежала, расталкивая толпу. Когда она добежала до кабинки, ее вырвало.

Она села на стульчак, чтобы перевести дух. Голова кружилась, было жарко. Она стояла у раковины и полоскала рот, когда вошла та девочка. Бандану она опустила на шею. У нее было широкое красивое лицо, макияж размазался вокруг глаз. Она кивнула Ноэль.

Ноэль выпалила свое имя полностью, не успев моргнуть, и девочка снисходительно улыбнулась. Она сказала, что ее зовут Александра и она учится в Университете Северной Каролины, и они с друзьями всегда ходят на эти концерты. Они тоже собрали группу в стиле хардкорных групп из Чикаго и Лос-Анджелеса, хотя они все из Северной Каролины, плюс два мексиканца. Сама Александра из Сальвадора.

— Ты тоже наполовину белая? — спросила Александра и протянула Ноэль жвачку.

— У меня папа из Колумбии.

— Круто, — сказала она. — Ну, приходи как-нибудь. Мы называемся «Мега фуэрза». Приходи на концерт.

Девушка подправила макияж и ушла. И только тогда Ноэль призналась себе, что у нее проблемы. Рвота, как и вид Александры, блестящей от пота, сияющей, со стройным телом, только подтвердили то, что она уже и так знала. Ноэль выглядела не так. Что-то внутри нее переменилось.

Дьюк ждал ее у выхода из туалета, сжимая стакан газировки с лаймом. Вид у него был напряженный.

— Отвези меня домой, — сказала она, и они вышли на улицу в ночь. В ушах еще гудело.

Дьюк вел машину по темному незнакомому городу. Может быть, однажды она будет здесь учиться, думала Ноэль, а может, она уедет куда-нибудь еще дальше. Дьюк с ней не поедет, это не про него. Он останется в своей церкви, найдет хорошую девочку, какую-нибудь работу, купит дом на западной стороне. Он снимет свои браслеты с заклепками, сострижет волосы и проживет ровно ту жизнь, какую и должен был прожить.

Ноэль этого было мало. Она хотела уехать подальше от Робби, который то был рядом, то не был. Подальше от матери, которая расхаживала с полными ненависти плакатами и делала вид, что никого не ненавидит, которая вышла за Хэнка, но все еще давала деньги Робби и не продавала их старый дом. Такая маленькая, слабая. Ноэль хотела быть другой. Она хотела жить в большом городе. Она хотела, чтобы ее друзья говорили по-испански. Она хотела заказывать кофе в кофейне. Хотела что-то создавать, общаться с людьми, которые что-то создают. Прочь из подвала, в свою комнату, куда она сможет приводить мальчиков, а может, и девочек, таких как эта из «Мега фуэрза». Она не знала, что будет делать, где будет жить, но она может уехать куда угодно, стать кем угодно. Если бы она могла уехать сейчас, она бы так и сделала. Ей не хотелось смотреть, как будут развиваться события в Первой школе.

— Ноэль, — Дьюк звал ее. Она очнулась, ощутила теплую ночь, его прохладную, мягкую руку. — Ты как? Ты же только одно пиво выпила.

Такой милый мальчик. И пока ей хватало этого — с ним было легко и приятно. Прежде чем вернуться домой, они свернут куда-нибудь и поразвлекаются в машине. Будут касаться ушей кончиком языка. Они не остановятся, пока он так или иначе не кончит. Он был ее первым парнем, но она научилась, как это делается, — руками, ртом, сверху на нем. Она чувствовала себя умелой, властной. Она могла заставить его стонать, произносить ее имя.

— Ноэль, — сказал он по-прежнему обеспокоенно.

Она улыбнулась и поцеловала его в костяшки пальцев.

— Все нормально, — сказала она. — Это так, пустяки.

7. Сентябрь 2018 года

Париж, Франция

Современное кафе странно смотрелось на этой улице в одиннадцатом округе. Бетонные стены и полы, яркое освещение — индустриальный стиль. Стеклянная стена отделяла переднюю часть кафе от задней, где пекари лепили, складывали, взбивали тесто, намазывали маслом круассаны. Нельсон сидел у окна и смотрел, как они задвигают противни в печи. У кафе было какое-то восторженное название вроде «Доброй надежды», и оно ютилось в уголке оживленного бульвара недалеко от Бастилии. Ноэль бы понравилось здешнее сочетание лоска и шероховатости. Он посмотрел в окно и подумал о ней.

Этот район был не такой живописный, как районы ближе к Сене, рю де Риволи. Тут повсюду попадались автобусные остановки, ларьки с блинами за два евро, аптеки и магазины оптики, лужайки, где дети гоняли мяч. В четверти мили виднелся столп зеленого с золотом — колонна Бастилии. Обнаженная мужская фигура на верхушке с крыльями, факелом в одной руке и разорванной цепью в другой. И звездой над головой. Le Génie de la Liberté, Дух свободы. Нельсон достаточно помнил из университетского французского, чтобы знать — Génie в этом случае значит дух, а не гений, и ему это нравилось, поскольку в гениев он не верил. Верил только в удачу и социальный капитал, как и в капитал обычный. И для него, и для его карьеры это имело значение. Но какая разница? Он ведь тут.

По слухам, владельцем кафе был черный. Он заказал бенье с кофе, отказавшись от эспрессо в пользу фильтрованного кофе, un café américain. Даже за океаном он не мог отказаться от своего происхождения.

Бенье был пышный, жирный, припудренный сахаром. Он надкусил мягкое тесто с кислинкой малинового варенья, очищенного от косточек. Просто и идеально. Многие искусства не считаются искусством, а напрасно. Он ел, закрыв глаза. И не заметил, как влетела Джемайма, пока не услышал, как стул царапнул по полу.

— Что с тобой? Ты плачешь?

— Просто общаюсь с мертвыми, — сказал Нельсон и, когда она недоуменно наклонила голову набок, продолжил: — Это так, просто впал в медитативное состояние.

— Ага, — сказала она, открывая меню. — Как скажешь. У них тут есть нормальная еда или только выпечка? Уже время обеда вообще-то.

Джемайма одевалась как парижский подросток: шелковое платье в цветочек, белые кроссовки, короткая челка до середины лба. У нее были кофейные волосы и оливковые глаза. Телефон не отлеплялся от ее ладони. Каждый день, что он ее знал, и сегодня тоже, она подводила глаза фиолетовым. Ей было двадцать четыре, и Нельсон был почти уверен, что это ее первая работа.

Она спросила, как прошло его утро, и Нельсон ответил, что ходил гулять в сады, а потом бегал. После душа он поймал такси в одиннадцатый округ на кофе и десерт.

— Трудишься вовсю, а? — Джемайма помахала официанту.

— Это мой первый выходной.

— А ты не мог бы включить звонок жене в свой выходной?

— Ноэль опять звонила?

— Последний раз она звонила одиннадцать раз подряд. Я чуть не заблокировала ее номер. Но, слава богу, последние несколько дней — ни звонка.

— Мне тоже.

— И тебя это не беспокоит?

— Она оставляла сообщение про какую-то вечеринку у соседей. Ничего важного.

— Для тебя ничего, — сказала Джемайма и покачала головой таким знакомым движением.

Ему нравилось, что она всегда была откровенна, не обдумывала слова, не беспокоилась, как ее воспримут. Почти невыносимо самоуверенная — потому что белая, потому что молодая, потому что все в ее жизни всегда складывалось удачно. Почему-то в мужчинах такая непоколебимая уверенность его раздражала, но с Джемаймой было иначе.

Он смотрел, как она скинула свою кожаную куртку, такую маленькую, будто кукольную. На ее верхней губе, на округлой груди рассыпались капельки пота.

Джемайма была младшим редактором во французском отделении издательства, которое согласилось напечатать альбом его фотографий. Последние несколько недель работы она была его куратором. Она согласовывала встречи с редактором, с нужными людьми и фирмами. Предварительно он назвал книгу «Париж черно-коричневый», и хотя он был уверен, что никогда не окупит аванс, контракт включал эту поездку, и в тот момент она оказалась очень кстати, — ему хотелось быть подальше от Золотого Ручья. В его контракте значился пункт про еще одно путешествие, если ему понадобится больше снимков. Он не думал, что воспользуется им, но все зависело от Ноэль.

Официант подошел забрать у него тарелку. Нельсон провел по ней пальцем и слизнул сахар с привкусом масла. Джемайма заказала им обоим по салату и графин белого вина.

— Так что, это настоящая встреча? Я думал, мы все закончили. Я уезжаю через два дня.

— Знаю, это я тебе бронировала билеты, если ты забыл. Я хочу попросить тебя остаться.

Нельсон уставился на нее, не веря.

— Пожалуйста, — она закатила глаза. — Это просьба издательства. У них для тебя предложение.

Какой-то драматург услышал о его проекте и захотел работать с Нельсоном. Он написал пьесу о француженке, вдове, у который сына убили террористы. У нее роман с мусульманином, и смерть ее сына может уничтожить и их отношения, и все сообщество.

— Сообщество? — повторил Нельсон. — Ты шутишь?

— Он хочет использовать твои фотографии в декорациях. Увеличить и напечатать шелкографией. Это прекрасная возможность показать твои работы. Ты же слышал его имя? Он делает очень актуальные вещи. Наверняка будет много прессы. Французский национализм, исламофобия, смертники, кросскультурная любовь — все, что пожелаешь.

Принесли салаты, и Джемайма, продолжая расхваливать ему проект, стала разделять их еду. Она выбрала все картофелины и яйца из своего салата и переложила ему на тарелку, так что скоро у нее осталась только зелень и кусочки бледно-розовой рыбы. В ее манере есть не было ничего очаровательного: она ела как будто через силу, как будто еда — это неприятная обязанность, которую приходится исполнять с минимальным использованием калорий. Она не притрагивалась к корзине с хлебом, хотя они ведь не где-нибудь, а в Париже. Может быть, это единственное, в чем она была обделена, в чем она себе отказывала. Нельсон наворачивал хлеб. Он утопил салат в масле. И спросил, сколько дней добавится к поездке с этим проектом.

— Надо будет вместе с ним прочитать сценарий, сделать макеты декораций. На это нужно время, — уклончиво ответила Джемайма и глотнула вина.

— Мне надо обсудить это с женой.

— И еще кое-что. Это бесплатно.

Нельсон рассмеялся.

— Тогда я пас. Что они думают, я студент на летней практике?

— Ты будешь получать командировочные, мы оплатим отель. Просто представь, как это украсит твое резюме. Это, считай, бесплатная реклама.

Он понимал, что глупо слушаться советов по карьерному росту от Джемаймы. Она молода, недальновидна, она не художник. Ее дело — имейлы, ланчи и хайп.

— Я не могу работать бесплатно. У меня семья.

— Поправка — у тебя жена. И большую часть времени ты не особо о ней беспокоишься.

Нельсону не нравился ее тон: можно подумать, она что-то знает о нем и Ноэль.

— Не делай такое лицо, — сказала Джемайма. Она говорила и жевала одновременно, и кусок рыбы крутился у нее во рту, как второй язык. — Я не хотела тебя обидеть. Но ты просто не можешь отказаться, и не только из-за книжки. Ты не готов ехать домой. Я же вижу.

Уже после, в его номере, Джемайма надела халат и пошла курить на балкон. Их было видно с улицы: Джемайму с голыми ногами, Нельсона, уже в трусах и майке. Ветер трепал ее волосы, закрывая лицо, она предложила ему сигарету, и Нельсон не мог отогнать мысль, что они только исполняют роли — художник и его любовница, двое американцев в Париже, белая женщина, готовящаяся начать жизнь, и ее черный возлюбленный.

Иногда у него возникало такое чувство, будто за его жизнью наблюдают, будто люди видят не только, что он делает, но и что он думает. Он пытался ограничивать свои мысли, как будто это монолог, который кто-то может подслушать. В этом моменте не было ничего романтичного — внизу гудят машины, Джемайма печатает что-то на телефоне.

Нельсон оглядел панораму, голубые крыши, лабиринт зданий песчаного цвета. Это был великолепный вид, куда эффектнее, чем отдаленный шпиль Эйфелевой башни, зеленый коридор Елисейских полей, чем все виды, которые печатают на открытках для туристов. Город так мало изменился с тех пор, как он учился за границей. Тогда он был совсем парнишкой, бойким, влюбленным в Ноэль. Он до сих пор влюблен в нее. Просто спит с кем-то другим.

— Прочти, — сказала Джемайма, протягивая ему телефон. — Это первая сцена пьесы. Она небольшая.

У нее еще розовели щеки, и Нельсон вдруг увидел, как она лежит, распластанная на матрасе, лицом вниз. Он входил в нее и выходил медленно, как она любила, хотя ему трудно было себя сдерживать. Но оно того стоило — ради ее вздохов и метаний. Он умел доставлять ей глубокое удовлетворение, раз за разом. А она любила покричать, что ему нравилось. Он запоминал ее вскрики и стоны и потом проигрывал их в голове. У него совершенно не получалось совладать с этой историей.

Нельсон прислонился к железной решетке и прокрутил текст.

— Господи, — сказал он.

— Да, это, конечно, не Шекспир.

Нельсон зачитал вслух: «Самое худшее в бесконечной войне то, что в ней нет победителей, но всегда льется кровь».

— Это как бы правда.

— Это нравоучительные сопли.

— Ты бы видел, в каком театре это будет идти. Может, тогда бы согласился.

— У меня сегодня должен быть выходной. Я даже не успел толком побыть туристом.

— У тебя будет на это полно времени, когда ты согласишься остаться.

— Знаешь, моя жена раньше была театральным режиссером.

— Я думала, она домохозяйка.

— Неправильно думала.

Джемайма подняла руки.

— Вот не надо. Я очень уважаю домохозяек. Моя мама сидела со мной дома много лет — Она стряхнула пепел на улицу. — А ты никогда не говоришь про своих родителей. Иногда про жену, как будто хочешь напомнить мне про ее существование, но она столько звонит, что как тут забудешь. Но то, что ты женат, не очень интересно. В твоей биографии даже не сказано, где ты вырос. Столько портретов Юга, но ни слова о том, откуда ты так его знаешь. Жил ты там или ездил к бабушке с дедушкой на лето. Или твои предки были рабами.

— Естественно, они были рабами.

— Но ты как будто хочешь, чтобы люди считали, что ты возник из ниоткуда. Ты думаешь, это таинственно, но людям не этого надо. Людям подавай хорошую историю становления.

— Вопросы про мое искусство, а не про меня — интереснее.

— Но продается-то не только искусство.

Джемайма встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Губы у нее были теплые от сигареты.

— Так что, хочешь посмотреть этот театр?

Нельсон начал фотографировать, когда много ездил по стране с Ноэль. Они оба не хотели возвращаться домой на каникулы, так что просто арендовали машину и катались. Они ездили в Саванну, Чарлстон, в Смоки-Маунтинс, один раз даже во Флориду. Нельсон снимал мужчин у придорожных фруктовых ларьков, апельсиновые рощи, болота, высокую траву, которая всегда предвещала приближение к сточным водам.

С помощью старой мыльницы он снимал автопортреты в ванных мотелей и крупные планы Ноэль, девятнадцатилетней, прыщавой и такой красивой под жесткими грязными простынями. Ему нравилось, как фотография сохраняет тайную жизнь человека, места. Как будто мир постоянно открывается тебе, стоит только посмотреть.

Он наскреб нужную сумму со своих университетских подработок, чтобы оплатить мастерскую и курс фотографии. Он выигрывал гранты, получил финансирование от декана. Одно лето проучился в Париже, следующее — в Бразилии. Благодаря своим фотографиям он избежал лицемерных комплиментов однокурсников и преподавателей — он был бесспорно талантлив. Какое облегчение — что-то уметь от природы.

На его первую выставку после колледжа пришло достаточно народу — в основном друзья Ноэль по театру. Он не собирался делать серию из своих путешествий; он только что отснял серию пожилых черных мужчин, чьи лица казались ему прекрасными. Продал он очень мало, но отзывы были хорошие. Их жизнь не изменилась. Он работал в продакшене на киносъемках, по выходным снимал пошловатые семейные портреты. В основном они с Ноэль пополняли копилку подработками в барах, в кофейнях, и это преисполняло их чувства собственного достоинства, как будто они платили по долгам. Этот период длился всего несколько лет. В конце концов Ноэль стала режиссером в известном театре, а Нельсону стали предлагать работу в журналах и выставки в галереях.

Скоро им стало хватать и на ужины, и на коктейли, и на театр, и на длинные выходные на Карибах, где они плавали с трубкой, выпивали на пляже, ели жареную рыбу руками. Они стали настоящим средним классом, но чувствовали себя богачами, и не только из-за роскоши. Они жили простой мирной жизнью. Работали, приходили домой, виделись с друзьями. Они готовили овощи, пили овсяное молоко, принимали витамины. Ходили по ночам гулять по району и чувствовали себя в безопасности. Они не болели, не нуждались, они не умерли и не умирали. Не знали за собой никаких зависимостей. В прихожей висели их дипломы в рамочке. Нельсон никогда и не думал, что два человека могут жить так хорошо.

Иногда во время пробежки Нельсона вдруг охватывало чудовищное предчувствие, будто с Ноэль случилось что-нибудь ужасное. Не страх, а просто осознание факта, катастрофы, которую он ощущал всеми фибрами, как шестым чувством. Ее сбил автобус, на нее напала дворняга, она попала в перестрелку и истекла кровью, потому что добрый прохожий не смог зажать рану. Он изо всех сил несся к дому, а там она, сидит на диване в очках, читает пьесу. Он вставал перед ней на колени, клал голову ей на ноги и не рассказывал, что видел.

Он успокаивался, и жизнь — их ничем не испорченная уютная жизнь — продолжалась. При всех его амбициях он знал, что на самом деле ему нужна только она. Ноэль была его ключом к хорошей жизни.

Другие женщины появлялись только в поездках. Официантка, которую он пригласил к себе в номер на конференции в Рио. Кураторка манхэттенской галереи, которая жила в квартире со стенами цвета сливы. Студентка на лекции, которую он читал в Чикаго. Художница в творческой колонии в Мэне.

Значили все они только одно: что без Ноэль он не знал, как успокоиться. Никто никогда не посягал на ее место в его сердце. Он звонил ей и возвращался, всегда. Но с Джемаймой он делал что-то иное. Он расхаживал с ней по городу так, как будто принадлежит ей. И не отвечал жене. Это было отвратительно, он сам себе был отвратителен.

Может, он хотел опередить удар Вселенной. Разрушить свою жизнь до того, как ее у него отнимут. Но даже такое объяснение его поступков было слишком снисходительно. Может, он просто хотел ее наказать. Ноэль нарушила их первое и самое важное обещание: жить хорошо и не оглядываться. Перейти границу возможного для таких, как они. Она позволила себе упасть, а он не хотел падать с ней. Если спать с Джемаймой и переключать Ноэль на автоответчик, может, она услышит: «Ты меня с собой не потащишь».

Пространство под театр оказалось перестроенной старой церковью недалеко от Сорбонны. Высокие потолки, стены с позолотой, пыльные кресла с бархатной обивкой. Джемайма не преминула заметить, что здесь пятьсот мест, а значит, за первую неделю его работы увидит больше людей, чем за всю его карьеру.

Когда они вышли, Джемайма выглядела довольной. Она надела солнечные очки, помахала ему и зашагала прочь совершенно спокойно, как будто знала, что еще увидит его, никуда не денется.

Он присел на ступени церкви, чтобы прийти в себя. Было тепло, ветрено, ему стало жарко. Прокрутив историю на телефоне, он увидел список пропущенных звонков от Ноэль, а потом, в последние несколько дней — ничего. Слишком она гордая, чтобы гоняться за ним, когда он ясно говорил своим молчанием: оставь меня в покое. Он знал, что прятаться от нее — малодушно, но, ответив, лишил бы всю поездку смысла. Ее печаль зацепит его, утащит обратно. Он не позвал ее с собой именно из-за этой ее одержимости выкидышем. Ее присутствие больше не успокаивало; все его попытки найти равновесие проваливались из-за нее. Когда он возвращался с пробежки, она набрасывалась на него со своими теориями: ванны были слишком горячими; у нее слишком высокий кортизол. Надо было пить больше рыбьего жира, надо было отказаться от кофеина. Когда он выходил из темной комнаты после вечерней медитации, спокойный, без мыслей, она сидела с пустым взглядом перед телевизором во вчерашней одежде. Когда в постели он поворачивался к ней и касался талии, она дрожала от беззвучных рыданий.

Он каждый день боялся потерять Ноэль, но почему-то ему никогда не приходило в голову, что можно потерять ребенка. Это только показывало, насколько извратила его сознание хорошая жизнь, которой он не заслужил, — он был уверен, что все будет в порядке. А ведь это в первую очередь и привлекло его в Ноэль: она понимала, что жизнь несправедлива, жестока, и остается только лелеять все хорошее, что есть, пока оно есть. И все равно он принимал их судьбу как должное и представлял, что все легко разрешится. Она раздастся, потом родит; они полюбят ребенка и станут его защитой. Он не фантазировал, каким будет отцом; он был уверен, что у него не будет получаться. Но расти с Ноэль, меняться с ней, отправиться в это приключение казалось так естественно, как будто эта жизнь им причитается. Может, он куда больше похож на Джемайму, чем мог признать.

Нельсон убрал телефон в карман. Он пока не был готов ей звонить и насчет пьесы еще не решил. Он не знал, готова ли Ноэль его принять, или он вернется домой и обнаружит все то же самое. Она осталась в Золотом Ручье — этому он сочувствовал. Невозможно находиться дома и не горевать, не вспоминать. А здесь, здесь столько красоты, столько всего, на что можно отвлечься. Мосты, реки, узкие мощеные улочки, вино и бенье, сады и луна, и секс, Le Génie de la Liberté.

Он пошел в сторону метро до Бельвилля. Ему хотелось найти парк, где он гулял один раз студентом. Там были одни темнокожие и небелые парижане, и он чувствовал, как сливается с толпой, исчезает. В этом была прелесть его цвета кожи в путешествиях. В некоторых уголках мира он мог быть кем угодно, откуда угодно. Мог быть бразильцем, доминиканцем, мог быть с Ямайки, мог быть черным лондонцем, эмигрантом из Африки в Париже. В других местах это было невозможно: в Австрии, на юге Франции, даже в Бостоне и кое-где в Северной Каролине, как раз где жила семья Ноэль. В тех местах, где еще больше чувствовалось, что его разглядывают, за ним следят, ждут, когда он оступится. Но не здесь, не сейчас.

Он поднялся из метро и стал спрашивать, как пройти к парку Дебутт-Шамон. По дороге зашел в магазин, купил персиков, бутылку вина, хлеб с семечками и камамбер. Он быстро нашел парк — зеленые склоны, мутный пруд, острые белые скалы, заплетенные виноградом. С вершины холма он смотрел на десятки парочек, которые разлеглись на пледах и, сплетясь телами, целуются, или читают, или дремлют на солнце. Такой картины он и желал.

Нельсон вынул пробку из бутылки. Налил несколько капель в пластиковый стаканчик и отставил, не пробуя. Склонил голову. Затем вылил вино на траву и снова наполнил стаканчик.

В первое его лето тут стипендия покрыла курс истории искусства, билеты на самолет, общежитие, то есть все, кроме повседневных нужд. Он так и питался — багетами и сырной нарезкой. Вино и травку стрелял у однокурсников. Чтобы не платить за метро, он проходил много миль в день. Ему еле хватало на билеты во все музеи, но он твердо решил гулять и фотографировать, когда в музей было не попасть. Его однокурсники ходили в рестораны, заказывали утку и улиток, ужинали на сорок евро и считали это обязательным элементом их пребывания в Париже. Нельсон ел фалафели с острым соусом, блины с маслом, ветчину в нарезке, которые запивал белым вином. Он ел на берегу Сены, ел на скамейках в парках, ел на бордюре тротуара в Марэ. Он посылал Ноэль открытки на ломаном французском. Он мастурбировал, думая о ее груди, и пытался намекнуть на это всякий раз, когда одалживал у соседа телефон и созванивался с ней — она вернулась обратно, в Северную Каролину, и страдала под материнской крышей. Иногда она запиралась в ванной, и они трогали себя в тандеме. Когда она кончала, он принимался громким голосом рассказывать про все, что видел за день, в основном про книжные магазины и сады — где вход бесплатный, а потом вытирал руки и отдавал телефон соседу, не глядя на него, и один уходил в ночь, снимал на долгой выдержке птиц и граффити, детей в фонтанах, витражи соборов, плеск реки о набережную.

В то лето он чувствовал себя человеком без прошлого. Он жил анонимно, и эта жизнь казалась ему шикарной. Он выскользнул из собственной кожи, он стал новым собой, он был в Европе. Ему казалось, что он так далеко от своих первых шагов. От дома ему хотелось оставить только одно — Ноэль. Ему не хватало ее; он представлял, как поведет ее в Же-де-Пом смотреть фотографии. Воображал, как покупает ей мороженое, как они гуляют по Тюильри и Ноэль любуется красными цветами и уговаривает его сделать совместную фотографию. Она приглаживает его брови, облизнув палец. Он ведет ее через Пер-Лашез, и они не говорят о мертвых, о том, что потеряли; они держатся за руки, крепко, и становятся ближе. Прохожему они покажутся веселыми, беспечными. Даже тогда он ее обожал; любовь к ней возникла до всего, когда он еще ничего не знал о себе.

Первый раз он изменил ей в выпускном классе. Ноэль ушла на поминки по своей знакомой, которая неожиданно умерла, исчезла с занятий. Она не сказала ему, куда идет, но он знал. Оставшись один, он пошел в общую комнату, гостиную на первом этаже общежития. Ни с кем на этаже он не общался, но не знал, куда еще себя деть. Все смотрели футбол, передавая по кругу огромную пачку чипсов. С ними была девушка с огромными глазами и челкой, закрывавшей пол-лица. Она сидела, сгорбившись, нога на ногу — худенькие коленки, сетчатые колготки. Поглядывала на него и угощала пивом. Когда он пил, она тоже пила, как его отражение. Так долго он старался вести себя хорошо — и теперь все испортить из-за нее. Наверняка она знала, что он с Ноэль. Ей было все равно. Он встал, чтобы уйти, и она пошла за ним. Они поднялись по лестнице, и она коснулась его ладони и переплела пальцы. Он сжал руку, и все кончилось. Скоро они уже оказались в его комнате, он — в ней, и она сильно прикусила его указательный палец, чего Ноэль никогда не делала и что возбудило его до крайности. Он кончил слишком быстро, чему был только рад, — ему хотелось, чтобы она ушла. Жаль, что нельзя прокипятить простыни, думал он, загружая стирку. А потом все подливал и подливал отбеливатель. Когда той ночью Ноэль зашла к нему в комнату, у нее были красные глаза, но про поминки она ничего не сказала. Пока она спала, он обнимал ее и с отвращением думал о том, что сделал. Но шли дни, и никто ничего не узнал; большеглазая девушка больше не объявлялась. Он сумеет сохранить еще один секрет — еще одну жизнь, которую он спрячет и будет доставать, когда надо. Он все повторял про себя, что от этого он Ноэль оградит. До сих пор он держал эту другую жизнь в узде.

Он решил позвонить. Услышит ее голос и в нем найдет ответ. Услышит свою Ноэль, придет в себя, поедет домой. Или услышит, что она по-прежнему в трясине, — тогда привезет ее сюда. Покажет ей пекарню, Сену. Телефон звонил, звонил. Она не отвечала. Так ему и надо. Он подлил себе вина. А затем его телефон завибрировал — ее имя на экране, Ноэль, его жена, ее фотография. Снятая на телефон, с мокрыми волосами, скрестив ноги, сидит на полу в их старой квартире и держит в руках газету с рецензией на ее новую постановку. Критик назвал спектакль блистательным. И она, Ноэль, действительно блистательна. Нельсон взял трубку.

— Малыш, — сказал он. — Никак не совпадем. — Намекать, что он тоже звонил, было не совсем честно. — Как ты?

— Смотрите-ка, кто это у нас пропал и нашелся.

Голос его тещи, слишком высокий и слабый.

— Мой блудный зять. Он возвращается домой? И ждет праздника в свою честь? Упитанного тельца?

Нельсон услышал глухой кашель. Тишину наполнило ритмичное пиканье. Он старался не подать виду, как удивлен, что Ноэль навещает мать. После стольких лет.

— Где моя жена?

— Они с Дианой пошли кое-что мне купить. Я хотела кока-колы и лакрицы. Я в больнице. Но Ноэль ведь тебе уже об этом сказала.

— Она оставила вам свой телефон?

— В больнице не работает телефон, а я жду звонка от Маргариты. Или Робби. Они оба пропали.

— Пропали?

— Не подходят к телефону, а мы не знаем, где они. Значит, пропали. А ты что? Тоже пропал?

— Я работаю.

— Мне звонила твоя мама. Очень мило с ее стороны. Ноэль, наверное, говорила ей, что я болею. Я ей сказала, что не доживу до внуков, что очень грустно. Она меня поняла. Я бы хотела с ними познакомиться. Я бы их любила до безумия, представь себе. Да, несмотря ни на что. Несмотря на то что мне не нравится, как повернулась жизнь Ноэль.

Нельсон поморщился. Как всегда, причины ее неприязни к нему были яснее ясного. Теща расистка. Если она умрет, он не будет скучать, но лучше бы она не умирала, ради Ноэль. Потерять родителя — это как потерять часть себя, даже если эту часть вы предпочли бы забыть.

— Но что все обо мне, — сказала Лэйси-Мэй. — Ей что-нибудь передать?

— Передайте ей, что мою поездку продлили. Я ей объясню позже, когда она позвонит.

— А она позвонит. Ты же знаешь мою девочку — она всегда держит слово.

— Надеюсь, мы успеем увидеться до того, как вы умрете. — Никогда еще он не был так груб с тещей, но не смог удержаться. Она с ним так разговаривала, как будто — как будто знала, чем он занимается.

— Хм-м, — протянула Лэйси-Мэй. — Что ж, поживем — увидим, так ведь? Я теперь понимаю, что мы не всегда получаем то, чего хотели, а некоторые получают больше, чем заслужили.

— Попросите ее мне позвонить.

— Обязательно, — сказала Лэйси-Мэй. — Но ты не торопись. Развлекайся. Тут никто тебя не ждет, а если я умру, не увидев твоего лица, меня это вполне устроит.

8. Сентябрь 2018 года

Лос-Анджелес, Калифорния

Маргарита ушла до рассвета. В дни, когда она работала, она любила ехать по 405-й трассе, выезжать из Черритос и смотреть на рассвет. В это свободное время она любила прочищать голову и представлять, как купит все, что ей нужно. Она опустила окна, посмотрела на прическу в зеркальце и стала напевать про себя: «Это лицо на тебя работает, заработаем лицом».

На этот раз они снимали рекламу банковского приложения, которое держит все ваши деньги онлайн. Работа приличная, клиент сам ее выбрал. До приезда в Лос-Анджелес она считала себя симпатичной. Она побеждала на конкурсах красоты, засветилась в журнальной рекламе тюбиков для йогурта. Теперь, проведя тут много лет, она знала, что это не совсем правда. У нее была необычная, интересная внешность, но никак не потрясная, не сногсшибательная, как у ее партнерки Селест. В каком-то смысле ей повезло — хуже быть заурядной. Тут все сногсшибательные, причем не только модели.

У нее была одна проблема — слишком широкий подбородок. Из-за него лицо казалось квадратным. Такой овал ей достался от Робби, и она бы все отдала, чтобы ее лицо заканчивалось остреньким подбородком сердечком (как у Дианы), или аккуратной горизонтальной гранью, как у алмаза (как у ее матери и Ноэль). Но лицо приносило ей заказы, так что нечего жаловаться. День намечался неплохой.

Пока машина скользила по шоссе, она представляла, как блеснет на работе. Исполнительный продюсер протягивает ей чек. Она подъезжает к дому Селест в Венис-Бич с коробкой шоколадных капкейков, бутылкой розового вина и закрученным пакетиком кокаина. Они запостят селфи, где они вдвоем слизывают глазурь с пальцев, и луп, как они чокаются. Потом они поедут в эту кафешку с кирпичными печами на Аббот-Кинни, закажут вместе тарелки со свеклой, баклажанами и сердечками артишоков — только не трогать бесплатный хлеб. Маргарита расплатится сама, пофлиртует с официантом, переспит с ним в кровати Селест. А утром вернется на машине в Черритос и отдаст все долги менеджеру здания. Потом выпьет кофе на балконе с видом на огромный магазин «Хоум депо» и придумает контент на следующий день. С таким количеством налички она может все.

Приближаясь к центру, она еще раз прослушала свои сообщения, чтобы проверить, не оставил ли ее агент каких-нибудь советов в последний момент перед съемкой. Все три сообщения оказались от Дианы.

Я тут с мамой в больнице, — говорила она, как будто Маргарита не знала. — Ноэль тоже тут. — Естественно. — Слушай, я понимаю, что у тебя много дел, но скажи хотя бы, приедешь ли. Ноэль говорит, раз ты не отвечаешь, можно считать, что нет, но вдруг ты меня неправильно поняла. Похоже, все очень плохо. Мама про тебя спрашивает. Думаю, сейчас мы должны быть вместе, хоть раз…

Маргарита все удалила. Диана расчувствовалась — это Лэйси-Мэй ей мозги промыла. Поэтому-то у бедняжки и нет своей жизни. А Ноэль — лицемерка; плевать она хотела на всех них, просто хотела сохранить лицо, не оказаться худшей из сестер. Если они думают, что она уедет из Лос-Анджелеса, сами дуры. У нее тут вся жизнь. У них есть ее телефон. Пусть напишут, когда получат снимки мозга.

Наконец стало видно город: пожухлые холмы, сверкающая флотилия небоскребов в центре. Прекрасный фон. Маргарита подняла телефон над головой и улыбнулась крошечной картинке себя на экране. Волосы развевались на ветру. Одним глазом она посматривала на дорогу, пока писала подпись: соскучилась по дому. Потом поставила геолокацию — Лос-Анджелес — и подобрала фильтр, чтобы осветлить кожу. И отправила подписчикам.

Она въехала на стоянку и ухом не повела, когда служащий сказал, что парковка стоит сорок долларов. Сегодня никто не испортит ей настроение, никто.

По дороге к складскому зданию она заметила стену приятного персикового цвета и остановилась, чтобы снять еще одно видео. Так круто, сегодня работаю с новым брендом! Она прижала палец к губам: ЭТО СЕКРЕТ! Не могу сказать с кем, но весь день буду выкладывать подсказки и картинки.

Она проверила, сколько просмотров у предыдущей записи — уже больше двухсот, — и это ее подбодрило. Она восстановила в голове картинку: она на бикрам-йоге, и Селест снимает ее в позе танцовщицы: идеальный юзерпик (ее длинные ноги, крепкая грудь, и голова в профиль не такая квадратная).

Когда зазвонил телефон, она по привычке хотела отклонить звонок Дианы, а потом увидела, что это ее домоуправляющий Гэвин.

— Малыш, — сказала она как можно нежнее, — доброе утро. Чем могу помочь?

— Маргарита, ты где? Я у твоей двери, стою стучу. Владелец хотел, чтобы я лично тебе сказал, что завтра он меняет замки. Он отправил тебе последнее предупреждение.

— Но мне сегодня заплатят. Он что, не может один день подождать?

— Он тебе больше не верит, Маргарита.

Она сделала Гэвину столько минетов. Не в обмен на ренту, вообще не в обмен на что-то, а исключительно ради его хорошего отношения, чтобы, когда понадобится, она могла рассчитывать на его помощь.

— Ты ничего не можешь сделать? Не можешь мне помочь?

— Детка, не я придумал правила. Он мой начальник. И это он еще добрый. Ты уже столько должна, что он мог бы тебя давным-давно вышвырнуть.

Маргарита сделала пару глубоких океанических вдохов, пока поднималась на грузовом лифте. Все будет хорошо. Кому вообще нужно жилье в Черритос? Океан далеко, все как везде. Как будто и не Лос-Анджелес.

На ресепшене ее ждал мужчина в растянутой футболке, в дорогих замшевых ботинках, с планшетом в руках. Она включила улыбку.

— Марго? — спросил он, оглядывая ее с ног до головы, как будто немного задержавшись на подбородке. — Ты вовремя.

— Разумеется, — засмеялась Маргарита. — А что в этом такого? — Она опять засмеялась и подумала, не перебарщивает ли с веселостью.

— С вами никогда не знаешь, вы же талантливые, — сказал он. Она просияла при этом слове.

Он оказался продюсером, Олли, и когда они вошли, он представил ее команде. Красивый темноволосый режиссер, не совсем белый, может, из Колумбии или из Ливана. С продолговатым лицом. Маргарита помахала ему ручкой, он снова уставился в телефон. Операторка — женщина с невыразительным лицом, в черной футболке, с копной грязных волос под кепкой «Лэйкерз». Одной рукой она держала стаканчик кофе и отхлебывала. Маргарита не сомневалась, что у них нет ничего общего. Стилистка больше подходила Лос-Анджелесу — клоги, льняное платье, высокий пучок рыже-золотистых волос. Маргарита решила, что возьмет у нее инстаграм к концу дня.

Съемочная площадка была крошечная: дубовая кровать со светлыми простынями, соломенная циновка, медный прикроватный столик с композицией изящных предметов: хрустальное пресс-папье, синий будильник. Маргарита все это хотела себе. У нее в спальне был только матрас на железной основе с колесиками. Когда она занималась сексом, он ездил по полу.

Когда начали съемки, она распласталась по кровати, как будто это конец рабочего дня. Она возвращает деньги подружке за ланч, заказывает цветы бабушке в дом престарелых и, наконец, кидает деньги красивому белому парню в толпе в Бангкоке. Он получает сообщение, въезжает в роскошный отель, врубает ноутбук и звонит ей. Она смеется в экран и посылает ему воздушный поцелуй. Конец.

Начинали ровно в девять, так что с макияжем и прической пришлось поторопиться. Олли показал ей стол с завтраком: растворимый кофе и жирные сэндвичи. От такого бренда она ждала большего: колд-брю, тостов с авокадо, йогуртов и дынь.

— Обалдеть, как вкусно! — сказала она, откусив кусок круассана с ветчиной и рыжеватым сыром.

У визажистки были фиолетовые волосы и искусственные ресницы. Она явно скрывала, что ей уже не так мало лет, но ведь и Маргарита (а ей двадцать девять) делала то же самое.

— Какая красотка, — сказала она. — Только посмотрите на эту кожу. Тебя вообще трогать не надо.

Маргарита знала, что это неправда. Визажистка сначала сотрет ее лицо, а потом нарисует заново. Она обожала наблюдать за этим процессом — как будто она рождалась заново, что-то такое. Она прислонила телефон к зеркалу, чтобы снять таймлапс. И смотрела, как сначала ее лицо становилось кремовым, однородным, квадратнее некуда, а потом появлялся бронзер, румяна, и она снова обретала трехмерность, и превращалась во что-то иное, в розовощекую Марго.

Визажистка прошлась по ее лбу золотистой пудрой.

— Что-то есть в твоей внешности экзотическое, — сказала она. — Но без перебора, знаешь? Очень деликатно. Тебе не обязательно специализироваться на экзотике. Ты везде подойдешь. Знаешь, у меня есть клиентка, так она такая белая, белее некуда, из Вермонта, но по ней вообще не скажешь. Вся в веснушках и с огромной копной волос. Она работает на один бренд, ты им стопроцентно понравишься. Они как раз запускают линию продуктов для волос для небелых, ты им подойдешь.

У Маргариты завибрировал телефон. Мама. Она пропустила звонок.

— Перезвоню попозже, — сказала она на случай, если визажистка заметила. — Мы все время видимся. У нас хорошие отношения.

Она проверила, не слетело ли видео, а потом загрузила его с подписью Все девушки красивы. И прослушала сообщение от Лэйси-Мэй.

Маргарита, почему ты не перезваниваешь? Я уже несколько дней пытаюсь дозвониться. Не понимаю, что ты хочешь показать. Пока лечение нельзя начать, потому что в мозгу слишком много отеков. Я пью лекарство от отеков. Собираются делать операцию. Я хочу собрать перед этим всю семью. Вдруг что пойдет не так. Ты не разговаривала с отцом? Я и до него не могу дозвониться.

Маргарита почувствовала, как проваливается. Мало того, что мать никогда раньше не звала ее домой. Дождалась, пока начала умирать. Так теперь она еще и гоняется за Робби — это без него ей не обойтись.

Подошел Олли, нервно постукивая ногой. Уже девять тридцать. Они забыли про время.

— И так сойдет, — сказал он и поторопил ее одеваться.

В десять она прошлепала на площадку в крошечной пижамке. Ей вручили планшет с открытой страницей банковского приложения. Ей дали поддельное имя — Эмми — и лже-счет в банке — 38 292 доллара 6 центов.

С самого первого кадра, с самого начала съемки все пошло не так. Она нажимала, когда должна была пролистывать, переворачивалась на живот, когда должна была лечь на бок. И от нее вовсе не исходило ощущение довольства — онлайн-деньги должны были приносить удовольствие. Режиссер все время наклонялся к Олли и что-то шептал. Что он такого говорил, чего не мог сказать вслух? Ничего не выходит или Посмотри на ее голову?

Маргарита пыталась излучать легкость и восторг. Она вообразила Тихий океан, серый, под облаками. Они с Селест купаются. Вода теплая, течение тихое. Но вместо этого у нее перед глазами предстала мать на больничной койке, жадно глотающая воздух. По сторонам ее сестры, они все сплели руки на груди Лэйси-Мэй. Маргарита услышала, что ее зовет Олли. Она забыла, где она, что должна делать. Режиссер дал всем перерыв на пять минут.

В туалете она столкнулась с операторкой и стилисткой. Они мыли руки и говорили о президенте. В новостях он сравнил людей, которые пересекают границу, со скотом.

— Мои родители приехали на самолете, потому что мы из Кореи, — сказала операторка. — Они не пересекали границу, но он ведь и нас имеет в виду, когда такое говорит.

— Не знаю, — сказала стилистка. — Может, он говорит про наркоманов и дилеров из картеля. — Она взглянула на Маргариту, ожидая ее комментария.

— Ага, — сказала Маргарита, — то есть о людях, которым тут вообще нечего делать.

— Вот именно, — стилистка ей улыбнулась. — Марго, а ты где живешь?

— Ой, я в Венис. У меня такой маленький розовый домик, совсем крошка, но я его обожаю.

— То-то я думаю, что лицо у тебя знакомое, — сказала операторка. — Мы соседки. Я как раз купила дом недалеко от Роуз. Ты где именно?

Ее спасла стилистка.

— Была когда-нибудь в «Черном медведе»? Они там подмешивают тминовый сироп в сазерак, так это вообще. Знаю, ты думаешь, какого хера я вообще пью сазерак…

Обе женщины побрели обратно на площадку, операторка жаловалась на стоимость дома. Маргарита посочувствовала ей и спросила, не знают ли они, когда выплатят гонорары. Ей никто не сказал, когда ей должны заплатить.

Тут вмешался директор, впервые посмотрев Маргарите в глаза:

— Кто-нибудь когда-нибудь читает договоры? Зачем вообще составлять договор, если никто его не читает?

Тут Маргарита поняла, что у нее один шанс выиграть — показать ему, что она не то, что он думает. Она попросила еще раз начать с самого начала. Олли ее натаскивал. Ты вспомнила, сколько вы выпили коктейлей. Твоя бабушка любит тюльпаны. Ты скучаешь по парню, а он в Таиланде. Маргарита все сделала идеально. Последнее ее действие — откинуться на подушки, зажмуриться и вздохнуть. Она представила оргазм, соблазнительную дорожку кокаина и — стоп, снято. Кто-то даже похлопал.

Маргарита пошла со всеми попрощаться, пока команда уже готовила площадку к следующей съемке. У визажистки в кресле уже сидела другая женщина. Маргарита сама вышла. Она ждала лифта, когда ее нагнал Олли.

— Я спросил, когда тебе заплатят, — сказал он. — Половину тебе уже перевели, когда ты подписала договор. Должно было прийти какое-то время назад. Остальное получишь, когда клипу дадут зеленый свет.

Маргарита молчала, стараясь не показать ужаса. Она давным-давно все истратила, даже не заметила, когда деньги пришли. Если она и получит остальное, то сколько еще пройдет недель. Она поблагодарила Олли и ушла.

До деловой встречи с Селест оставался час, но для начала она хотела успеть выложить еще один пост. Как раз время обеда. Она побродила, нашла кафе со столиками на улице, пустой круглый столик, на котором кто-то оставил оплаченный счет и недоеденное ризотто. Маргарита быстро села, выбросила выжатый лимон, посыпала тарелку перцем. Она сняла столик, себя, улицу. Потом загрузила фотки и пообещала, что выложит еще еды попозже.

Днем они с Селест собирались записать еще одно видео с рецептом, хотя агент Маргариты считал, что это пустая трата времени. Но Селест сказала, что, если ты нравишься людям, ты нравишься брендам, а это, по сути, самое важное, важнее самого материала. Маргарита не раз видела, как люди на этом поднимались. Так почему она не может так же подняться?

Она закрыла глаза. Они снимут сегодня хорошее видео. Получат четырнадцать тысяч лайков. Ей предложат сделать спонсорскую рекламу нетоксичного крема или доставки смузи, а потом переехать в Западный Голливуд или в Силвер-Лейк. Да хрена ли — в Венис. Вот она заходит в «Черного медведя», случайно сталкивается в баре с режиссером, заказывает сазерак. Она знает, чего он хочет, затаскивает его в туалет, на полке горит дорогая свеча. Он просовывает руку ей под белье, ставит ее на унитаз. Она упирается в потолок, вскрываясь от его языка.

Она так и видела, как все проблемы улетучиваются. До ее плеча дотронулся официант и попросил ее уйти.

Снимать решили на кухне Селест, короткими оборванными клипами: они пьют саке, собирают холодный рамен. Надели джинсовые шорты и купальники, чтобы продемонстрировать татуировки у Селест на ребре и тяжелые груди Маргариты. Они пропускали через терку тыкву и мягкие вареные яйца, Селест нарезала помидоры, покачивая бедрами, а Маргарита положила на язык кусочек бонито[9] и зажмурилась от резкого вкуса. В конце они раскланялись.

Они никак не могли договориться, на чьей странице выкладывать видео. В конце концов Селест победила, потому что она покупала продукты и снимались они у нее дома. Маргарита могла сделать репост на @Margot_doez_LA, но это не то же самое, что быть автором контента.

— Что ты жалуешься? — сказал Селест. — Ты и так будешь симпатичнее меня.

Имелся в виду профессиональный макияж, но она сама своим словам не верила. Селест была блондинкой с карими глазами, белая, но с золотистой кожей. Отбеленные зубы, интересная розовая родинка на щеке, изящно очерченная челюсть и крохотный округлый подбородок (ромбовидный).

Ворчливую мальтийскую болонку Селест Аннелиз они заперли в ванной, пока снимали. Теперь они выпустили собаку и пошли во двор с вейпом и бутылкой виски. Наступил закат — магический час в Венис. Они сели под лаймом, и Маргарита почесала собаку между ушей.

— У меня тоже был пес. Он пропал.

— Да ладно, — сказала Селест и сделала затяжку. — Вот бы она тоже пропала. Шучу. Просто мне не хватает ресурса на собаку последнее время. Да вообще, возьми ты ее. Венис — сплошной цирк. Ее тут чуть не переехал парень на моноцикле.

Дом Селест снимали родители. Розовый, с бугенвиллией по стенам, с одной спальней, но зато с чердаком с маленьким лунным окошком.

— Ну как на тебя сегодня поработало лицо? Стала богатой сучкой?

— Съемка прошла нормально, но денег придется ждать. Вообще, кажется, у меня проблемы. Я много задолжала за квартиру.

Селест покачала головой и протянула ей вейп.

— Ты никогда не думаешь, в чем смысл?

— Работать моделью?

— Жить в городе. Платишь столько за жилье. Но дома сидеть не хочешь, поэтому выжимаешь из себя кучу денег, чтобы куда-нибудь выбираться. На ужин, выпить, на пилатес. Набегает хорошенькая сумма. А потом тебе тридцать, а ты даже не можешь купить дом, разве что где-нибудь на Лонг-Бич. Моим родителям легко все досталось. Дом в ипотеку, никаких пробок, все в пяти минутах езды. А наше поколение? Мы хоть всю жизнь проживем в Лос-Анджелесе. И вот блин, как нас так развели? На эту тупую неподъемную жизнь? Ненавижу этот город.

— У тебя хорошо получается, — сказала Маргарита.

Даже в этот момент в виниловом уличном кресле Селеста выглядела как готовая картинка для подписчиков. У ее страницы @Celestial_LA их было почти в два раза больше, чем у Маргариты.

— Мне одиноко, — сказала Селест. — Мне двадцать семь, и я совсем одна. Без обид.

— Так может нам стать соседками? Все равно я тут все время торчу.

Селест затянулась вейпом, мерцая цветными огоньками.

— Ты слишком тут все идеализируешь. Говорю тебе, в Венис не так круто. На пляже никогда даже машину не поставишь.

— Не в Венис дело. Меня вышвырнут из квартиры.

— Ты разве не трахалась с тем чуваком, как его, Гевином?

— Мне дали срок до завтра.

— Вот я о чем и говорю — город. Из тебя вытягивают деньги, и ты за это ничего не получаешь.

Селест уставилась в телефон.

— Мою жизнь тут никто не спонсирует, — сказала Маргарита. — Мне не на кого положиться.

— А как же твои родители?

— Моя мама болеет.

— Вот блин. Давно?

— У нее рак. Она в больнице.

— А сестры? Они тебе не помогут?

— У нас не такие отношения. Можно, я просто поживу тут? Я буду спать на чердаке.

— Марго, ты же знаешь, какой у меня уговор с родителями. Если я кого-нибудь подселю, они перестанут платить. Это мое святилище. Чтобы я могла сосредоточиться.

— Не обязательно же им говорить.

— У моей мамы шестое чувство. Она узнает.

Наступило неловкое молчание. За все годы их знакомства Маргарите никогда ничего не было нужно от Селест, кроме компании, чтобы пойти поесть суши, в бар, в маникюрный салон, на костер на пляже с какими-нибудь серферами. Селест всегда говорила да. Больше ни о чем Маргарита никогда ее не просила.

Селест улыбнулась и предложила сгонять в Малибу, чтобы развеселиться. Можно выпить на берегу, полюбоваться на волны.

— Я же тебе сказала, я на мели, — огрызнулась Маргарита и уткнулась в телефон.

У видео уже набралось несколько сотен просмотров, у нее в директе было с десяток сообщений. Она прокрутила их, игнорируя Селест, и замерла, когда увидела новое сообщение от Ноэль. Сестра даже не подписана на ее аккаунты, но вот же, ее фотография в профиле, в крошечном кружочке на экране. Сообщение состояло из одной строчки:

Рада видеть, что ты не подходишь к телефону, потому что занята большими важными делами.

Маргарита встала и выхватила у Селест виски.

— Ладно, погнали, — сказала она и отпила прямо из горла, залпом глотнув как можно больше. — Только по дороге затаримся чем-нибудь покрепче.

Из всех наркотиков, какие она пробовала, лучше всего были грибы. От них она чувствовала, как сглаживаются все ее углы, как все вокруг становится ближе, как будто она плывет через бытие. Чистое чувство, экстаз. Зато потом она могла днями лежать в кровати, плакать без причины, хотя это на нее не похоже — она не склонна к приступам грусти. Трава — это весело, но ей не нравилось, когда прибивало, — она любила слоняться по Лос-Анджелесу, хихикать, болтать, есть в кои-то веки мороженое и запивать холодной газировкой. МДМА и алкоголь служили надежными средствами для запуска вечеринки. Как подзарядка. Весело, мутно. Кокаин хорош, когда вместе со всеми, когда это ритуал, который связывает незнакомцев на ночь, но с кокаином она старалась быть осторожней.

Они взяли эдиблз: по темному квадратику шоколада на каждую. Селест гнала по трассе СШ1, чтобы добраться до пляжа, пока их не накрыло. Небо синело бархатом, волны накатывали одна на другую.

По-настоящему их накрыло, когда они уже доехали до пляжа. Селест все время хихикала и несла какую-то фигню. Маргарита распласталась на песке, смотрела, как кучатся облака, и ей казалось, что она погружается в землю.

С самого детства ее не покидало чувство, что она — пустое место. Не то что голос в голове; даже не четкое осознание. Просто чувство, накрывавшее ее тело одеялом, чтобы она исчезла. Не потому, что папа попал в тюрьму и был наркоманом; не потому, что у матери не было никакого «я» за пределами ее браков. Не потому, что она метиска и всегда знала, что она и с небелыми только наполовину, и с белыми не по-настоящему Все это было не важно, точнее, важно было не только это. Все потому, что она ускользнула из поля зрения тех, кому хотела быть заметной. И она знала, что это не классическая хрень среднего ребенка, потому что у других средних детей такого не было.

Маргарита закрыла глаза, мечтая, чтобы океан набежал на берег и унес ее с собой.

Вдруг Селест пихнула ее в бок.

— Вставай. Я голодная. Хочу бургер.

Маргарита резко села и зыркнула на нее.

— Почему ты не дашь мне остаться у тебя? Чего тебе стоит? У тебя и так все есть. Дом, родители, лицо ромбиком…

— Только не начинай про свое квадратное лицо, как будто ты, блин, жертва.

— Мне некуда идти.

Селест села рядом на корточки и запустила пальцы в волосы.

— Что-нибудь придумаешь. Ты такая сильная! И красивая.

Маргарита оттолкнула ее.

— Эгоистичная сука.

— Сама не знаешь, что говоришь, — сказала Селест. Она подняла Маргариту двумя руками и оттащила в сторону дороги.

Как-то раз Маргарита нашла Робби у них во дворе. Стояла осень, земля была усыпана листьями. Они хрустели под ногами, когда она шла к нему. Он лежал плашмя на спине в темноте. Маргарита часто просыпалась раньше сестер и одна смотрела телевизор в гостиной. Она услышала какой-то шум, вышла на заднее крыльцо и увидела отца. Его дыхание поднималось над ним облачком. Это было где-то за год до того, как Робби ушел, до того, как Лэйси-Мэй сказала, что он ушел не попрощавшись, чтобы успеть получить работу на судне на побережье.

Он был в рабочей одежде, на нагрудном карманчике блестела его фамилия, вышитая блестящей ниткой. Она видела, как под опущенными веками бегают его глаза. Губы дергались, как будто он пытался что-то сказать. Она позвала его, но он не ответил. Она схватила его за плечи, и он приоткрыл глаза. Потом закрыл. Что-то запел. Маргарита закричала, и тогда ее нашла Лэйси-Мэй. Отругала ее за то, что она вечно преувеличивает, и отправила домой.

Маргарита смотрела в окно: Лэйси-Мэй подсунула руки ему подмышки и попыталась оттащить его к дому. Он встал, потом упал. Лэйси-Мэй перевернула его на бок, и тут его вырвало.

Чуть позже они вошли в дом, и Робби повалился на диван. Лэйси-Мэй позвала Маргариту на кухню, подальше от отца, и та послушалась. Мать налила ей чашку какао, дала кусочек тоста. Она сказала, что Робби ходит во сне. Маргарита спросила, кто их охраняет по ночам, если папа бродит по двору.

— Так затем он это и делает, — сказала Лэйси-Мэй. — Присматривает за нами.

Маргарита проснулась от тошноты. Селест поставила с ее стороны кровати бумажный пакет. Хотелось пить, голова гудела. Каким-то образом они добрались до Венис. Каким-то образом достали бургеры. Кровать была усыпана обертками. Рядом храпела Селест. Свет горит, на часах — час ночи. Она стала нащупывать телефон.

Проверила сообщения, звуковые, обычные, все соцсети, но ни мать, ни сестры больше не писали. Сдались. Разумеется. Зато видео, которое они запостили с Селест, набрало больше десяти тысяч лайков. Это ее ободрило. Она открыла страницу Селест и увидела, что у нее прибавилось подписчиков минимум на сотню. Маргарита вернулась к своему аккаунту и сосчитала новых подписчиков — шестнадцать.

Она взглянула на Селест, ее стройное тело, обвившееся вокруг собаки. Селест тоже вырвало: желтая корка на хорошеньком подбородке, кусочки лапши и помидоров на покрывале. Светлые волосы прилипли к лицу, голая грудь вывалилась из топа. Она ничем не лучше Маргариты, и тем не менее Маргарита зачем-то к ней прицепилась. Почему она вечно забывает, что ее самой по себе вполне достаточно?

Маргарита встала и наставила телефон на Селест. Она вместила в кадр ее лицо, собаку, пятна рвоты, болезненно розовый сосок. Потом приделала к голове Селест мультяшную золотую корону, поставила все, какие могла вспомнить, хэштеги моделей в Лос-Анджелесе, актрис в Лос-Анджелесе, работы в Лос-Анджелесе и калифорнийского стиля. Потом отметила @Celestial_LA, поставила геотег «Венис-Бич», поделилась видео и ушла.

На улице было тихо, дома темнели за пальмовыми изгородями, ясное небо чернело. Маргарита села на тротуар и сказала себе, что уедет совсем ненадолго. Придут деньги за рекламу, она снимет что-нибудь получше, подальше от Черритос. Найдет хорошего агента, нормальных друзей. Упоительная мечта. Она припрятала ее подальше и набрала номер отца.

На его конце было шумно. На заднем плане слышались ранчерас. Видимо, он в баре.

— Привет, папочка.

— Привет… — Он не узнал, которая она из дочерей.

— Это я, Маргарита. Я в Лос-Анджелесе.

— Qué hubo, pepita? Как поживаешь?

— Нормально, па. Мама…

Ее отец застонал.

— Ох, не напоминай мне об этом, дочка. Худшие новости в моей жизни.

— Значит, тебе они тоже звонили?

Он не ответил, как будто не слышал. На фоне послышались крики и аплодисменты, кто-то позвал его «Робби, Робби» по-испански.

— Папи, я хочу домой, но у меня нет денег.

— Ничего там не клеится, пепита?

— Все нормально, па. Карьера продвигается. Только что сделала рекламу для IT-компании. Типа «Эппл». Они когда-нибудь будут не меньше «Эппл». Просто я жду чек, но я же понимаю, что я нужна семье. Больше не хочу быть вдали от них.

Маргарита знала, что он не откажет. Робби всегда заглаживал вину тем, что давал ей все, чего ни попросишь. Маргарита знала, что должна была испытать облегчение, но вместо этого почувствовала себя маленькой, никчемной, как будто ее тело — ракушка, забытая сошедшей волной океана.

— Дай мне пару дней, пепита. Достану я тебе денег.

— Спасибо, па. Увидимся в больнице.

— Нет-нет, — сказал Робби, — я не поеду. Не могу видеть ее в таком состоянии. А ты поезжай. Ей нужны ее дочки. Она всегда любила вас больше меня.

Странно было такое сказать, как будто он предпочел бы, чтобы Лэйси-Мэй любила их меньше. Ей не хотелось сегодня бодаться с жалостью Робби к себе. Ей надо было протрезветь, доехать до Черритос, отвезти вещи на склад. И посчитать, сколько ночей в отеле она сможет оплатить, прежде чем придется спать в машине.

— Просто поторопись и пошли мне денег, па. А я побуду с мамой вместо тебя.

— И с сестрами.

— Если я им нужна.

Музыка в баре переключилась с ранчерас на кумбию, и Маргарита снова услышала, как незнакомцы выкрикивают имя ее отца, вызывая его на танцпол. Робби крикнул им «отстаньте» и, кажется, отошел в более тихий угол бара.

— Я так рад, — сказал он, хотя по звукам больше похоже было, что он плачет. — Даже если я вас всех потерял, вы не потеряли друг друга. Семья выжила, несмотря ни на что. Это настоящее чудо. Аминь.

9. Сентябрь 2018 года

Пидмонт, Северная Каролина

С приездом сестер Диана стала еще чаще сбегать в детский сад. Она уезжала до рассвета, пока Ноэль еще спала, заварив ей полный кофейник и оставив тарелку горячих печений на кухонном столе. Она ехала на запад, к садику, а там они с Альмой отпирали ворота, снимали с растяжки паутину и стряхивали росу. Растяжка гласила: «Четвероногие друзья». Разноцветные шарики, мультяшные собаки бегают по лужайке. Территория сада, около двух акров, делилась на игровые зоны — одну для больших буйных собак и вторую для маленьких или пугливых собачек, которые предпочитают вынюхивать что-нибудь в траве или вылизывать лапы, а не кувыркаться. На каждой площадке был маленький бассейн, пластиковая горка, трубы для лазания и канаты для перетягивания.

Рано утром, пока Альма с Дианой убирались в кабинете — деревянном сарае, который они снабдили полками и стационарным телефоном, — тут стояла тишина. Ночью заболел один пес — покорный бассет-хаунд с янтарными глазами и обвислыми ушами, — и Альма пошла к будкам проверить, как он. Диана осталась поговорить с Корой, ее любимой сотрудницей, которая доложила ей, как бассет провел ночь.

Кора была на десять лет моложе Дианы, только что закончила школу, и у нее были стройные матовые ноги, которые она никогда не прикрывала, вне зависимости от погоды. Летом она носила спортивные шорты, а зимой — шерстяные юбки. И почти всегда ходила без лифчика: Диане хотелось верить, что это потому, что современные девочки-подростки свободнее, чем она.

Кора начала загружать грузовик, чтобы ехать за подобранными собаками, и футболка школьной волейбольной команды задралась, обнажив изгиб талии и зеленоватые ручейки вен. Диана не хотела пялиться — просто из борзой стажерки, которая не боится вытащить камень из пасти лабрадора или схватить за лапы гаванскую болонку, упирающуюся перед ванной, Кора вдруг превратилась в цветущую женщину. Ей больше не надо было убегать пораньше, чтобы подготовиться к контрольной или уехать на выходные на соревнования. Теперь отсутствие лифчика стало заметнее, и хлопковая футболка очерчивала форму сосков. Глядя на них, Диана чувствовала себя старой и похотливой, хотя знала, что никогда ничего не предпримет, разве что набросится ночью на Альму или помассирует себе соски в душе, стараясь не представлять лицо Коры и придумать кого-нибудь более подходящего — актрису постарше, которую Диана никогда в жизни не встретит, а если бы и встретила, ни за что не решилась бы заговорить. Ей нравилась одна актриса, которая когда-то снялась в фильме про бокс, латиноамериканка с сильными руками и карими глазами. Еще ей нравилась та актриса из сериала про вампиров, хотя она слишком крошка и слишком блондинка. Но Диана где-то прочла, что она лесбиянка, и это все изменило. Теперь все были моложе нее. Она была в том пограничном возрасте, когда певицы на радио и девушки из любимых ситкомов все оказывались младше. Ей было двадцать семь.

Когда Кора уехала, Диана повернулась к Альме и рассказала, о чем думала. Они пили кофе в последние минутки затишья перед открытием. В семь тридцать они выпускали собак во двор, отодвигали загородки и, если на парковке уже ждали клиенты, приглашали их.

— Ничего такого в твоих мыслях нет, — сказала Альма. — От смерти все становятся похотливыми.

— Это все из-за мамы. Мне кажется, что все нормально, а потом вдруг бац — и я уже думаю про секс.

— Жаль, что я ничем не могу тут помочь.

— Мы это уже обсуждали, — сказала Диана. — Ты же понимаешь, я не могу при сестре.

Лицо Альмы ничего не выдало, и она продолжила пить кофе. В офисе, при лампах дневного света, она могла сосчитать все Альмины веснушки. Один клиент как-то хотел сделать Альме комплимент и сказал, что она очень милая, но выглядит странно, как прекрасная инопланетянка. Все дело было в сочетании ее черт лица и рыже-золотистых волос, в ее светлой, но явно не белой коже. Тут никто не узнавал в ней пуэрториканку; всем просто казалось, что это какая-то необычная, незнакомая им смесь. Но Диана поняла все с первого взгляда, когда они познакомились на ориентации в школе ветеринарии, из которой обе ушли, чтобы открыть детский сад для собак. Диана не особо верила в другую жизнь помимо этой, но она не удивилась бы, если бы они с Альмой были знакомы во всех прежних жизнях.

Она убрала волосы со лба Альмы и поцеловала ее с силой, чтобы показать, как любит ее.

— Если собираешься так целоваться, прикрой сначала жалюзи, — сказала Альма холодным непреклонным голосом.

Она поставила кофе на стол, отперла дверь и пошла во двор. Диана не успела окликнуть ее, потому что в этот момент вбежала миссис Уилкинз с Камиллой — помесью корги и колли. Камилла была тяжелая, почти двадцать килограмм, но миссис Уилкинз все равно держала ее на руках.

— У нее ужасное утро, — сказала женщина. — Еле натянула на нее ошейник. И это только после того, как я сказала ей: мисс Камилла, пойдем поиграем, поедем в твое любимое место.

Альма зашла в офис, чтобы забрать собаку. Она нацепила на нее поводок и вышла, не глядя на Диану. Диана вносила в компьютер время приема Камиллы и злилась.

— Знаешь, я думала заехать проведать твою маму, — сказала миссис Уилкинз.

— Очень мило с вашей стороны.

— Я за нее молюсь. И за тебя тоже. Представляю, как это тяжело для всей семьи. С этим всегда так.

— С чем этим?

— С раком.

— А, ну да.

Тут зашел другой клиент с лупоглазым шпицем, и Диана уже ждала, что миссис Уилкинз отойдет в сторону.

— Я знаю, что ваша мама никогда не ходила в церковь. Я бы с ней никогда не познакомилась, если бы не тогдашняя школьная кампания. Помнишь? Мы с несколькими женщинами, которые в ней участвовали, теперь в одном приходе.

Дверь звякнула, и вошел другой клиент, на этот раз краснолицый мужчина с прыгучим терьером.

— А как твои сестры? Они заезжают?

— Ноэль тут, Маргарита приедет завтра.

Диана старалась не смотреть на миссис Уилкинз, в надежде, что та поймет намек. Клиенты уже выстроились в очередь, а ей вообще не хотелось говорить на работе про сестер, когда они и так оккупировали всю остальную ее жизнь.

— А я, кстати, подписалась на Маргариту! — сказала миссис Уилкинз. — Мне так нравятся ее посты. Она такая модная. А вот про Ноэль я за все это время ничего не слышала. Она ведь вышла замуж, да? И живет где-то под Атлантой? Я тебе так скажу, нет ничего хуже, чем семье разъехаться по всей стране. Твоей маме так повезло, что ты рядом. Уверена, она и сама тебе так говорит.

— Моя мама не из тех, кто будет благодарить своих детей за то, что они, по ее мнению, и так обязаны делать.

Тут вошел мужчина в непроницаемых солнечных очках и рыбацкой жилетке с огромным мастифом. На оформление нового клиента понадобится больше времени.

— Извините, миссис Уилкинз, — сказала Диана. — Мне нужно заняться другими клиентами.

— Вот я бестолковая, — не умолкала та. — Задерживаю очередь. Ну, если как-нибудь захочешь присоединиться к нашей группе, заходи. Из всей вашей семьи, включая твою мать, я только тебя представляю в церкви. Ты всегда была такой хорошей девочкой, даже маленькая, я всегда знала…

В офис решительно вошла Альма и потянула Диану за рукав.

— Иди, — прошептала она. — Я разберусь.

Диана послушно зашагала во двор.

В каждом вольере уже кружило по пять-шесть собак. Стояло туманное, влажное утро, белый солнечный свет только начал пробиваться сквозь облака. День был прохладный, пахло утоптанной землей и застоявшейся водой в бассейнах. Диана, стоя в грязи, расставила ноги и подставила лицо ветру. Несколько собак подбежали к ней, она похлопала их по спине и отправила играть дальше. К полудню они выдохнутся и заберутся отдыхать в свои будки, пока им не наполнят плошки с водой и не выдадут корм. В собаках все было просто, даже когда все сложно. Все их желания казались предсказуемыми: поесть, погулять, приласкаться. Быть с собаками легко.

Диана привыкла, что на нее больше не смотрят как на очередную дочку Вентура, крошечную фигурку на фоне ее сестер. Она жила в городе отдельной от них жизнью, даже отдельно от Лэйси-Мэй, Робби и всех его проблем. Отчасти благодаря Альме и маленькому мирку, который они построили. У них был сад, собаки, кирпичный домик. По вечерам Диана работала в саду, а Альма готовила ужин. Иногда они ездили покататься на машине, за молочными коктейлями или ватными палочками в супермаркет. Они пользовались любым поводом, чтобы покататься на закате, полюбоваться розовым небом, усыпанным золотом, бесконечным небом, не нарушаемым ничем, кроме шпилей сосен. По выходным они ходили гулять, пили пиво, занимались сексом, и Диане никогда не надоедало тело Альмы, сама Альма, ее убеждения, ее ворчливость по утрам до кофе, ее акцент, оставшийся после детства в Бронксе, ее словечки вроде шарит и парит, слово jíbara[10], которому Альма научила ее, чтобы объяснить, почему у них обязательно должен быть компост и органические деодоранты, ее любовь к деревьям. Она говорила с Дианой на испанском, даже если та понимала только половину. Случались у них и ссоры, но они проходили бесследно, даже когда Диана потребовала, чтобы Альма не ходила с ней на еженедельные обеды к Лэйси-Мэй и Хэнку. Альма оставалась дома, и когда Диана возвращалась, она могла забыть про свою семью, про эту досадную кочку в размеренном ходе их жизни. Но теперь, когда приехали сестры, все стало иначе. Ноэль жила у них дома, и скоро приедет Маргарита.

Дасти, одна из любимых собак Дианы, подбежала к ней, помахивая хвостом. Это был голубоносый питбуль с бархатистой серой шерстью. Пугливая девочка. Ее только недавно перевели в загон для больших, и она все еще побаивалась прикусов и игривых драк больших собак. Диана присела на корточки и уткнулась в нее лицом.

— Хорошая девочка, — сказала она. — Молодец. — Она поцеловала собаку в нос, чтобы подбодрить, и отправила играть.

Дасти отбежала всего на пару ярдов, когда на нее со всего разбегу налетел лабрадор. Дасти от страха огрызнулась, а рыжий лабрадор придавил ее к земле и вцепился в глотку. Дасти тявкнула и замерла. Первой до них добежала сотрудница сада, подняла лабрадора за задние лапы, оттянула его, а потом взяла на поводок и оттащила. Диана склонилась над Дасти. Собака поскуливала, но крови не было. Если бы лабрадор хотел причинить ей боль, он бы укусил ее как следует, но он только прихватил ее, чтобы показать свою власть.

На ужин они повели Ноэль в новый барбекю-ресторан неподалеку от сада. Вокруг ничего не было — только деревья да темные дома. Незаметные проходы в городской парк прятались где-то между деревьями, в глубине вился ручей. Именно в этой части города чаще всего можно был встретить флаг Конфедерации на лужайках, но ресторан казался продвинутым — сплошное стекло и неоновый свет. Почти все пространство занимала овальная барная стойка в центре со сверкающими рядами бутылок. Гастропаб, как гласила вывеска: «Элитное барбекю, элитные напитки».

Диане было стыдно оттого, как ей хотелось, чтобы ресторан понравился сестре, чтобы она посмотрела на ее жизнь и похвалила ее. Ноэль подыгрывала, охала и ахала, читая барное меню. Она заказала шот за четырнадцать долларов и салат с кейлом, а Диана с Альмой заказали свое любимое: пенистое разливное пиво и целое блюдо рубленой свинины на начос. Ноэль нахваливала еду, но Диане от этого не стало легче. Ноэль как будто старалась ради них, хотя на самом деле все было ниже ее стандартов.

— Не знаю, почему только сейчас тут появилось такое место, — сказала Ноэль. — Университет всегда был рядом. Всегда хватало людей с деньгами. За таким ужином раньше приходилось ехать в другой город.

— Ну, теперь тут больше белых, — сказала Альма. — Даже за то время, что я здесь, все успело поменяться. Раньше, еще в девяностые, из Нью-Йорка приезжали только черные женщины. А теперь из Нью-Йорка переезжают белые женщины, которые раньше жили в Бруклине.

— Это где же ты встречаешь столько ньюйоркцев?

— В книжном клубе. На йоге. Да мало ли где. — Альма пожала плечами и отпила пива.

— На йоге? Какая у вас милая жизнь, — сказала Ноэль, и Альма тут же среагировала:

— Мне тут очень хорошо.

— Не сомневаюсь, — ответила Ноэль, и сделала глоток бурбона. — Не могу представить тебя в пригороде. Ты бы там отсвечивала, как белая ворона.

Альма покраснела и гневно выскочила из-за стола. Диана смотрела ей вслед. Она еще не понимала, что Ноэль не хочет никого провоцировать. В плохом настроении она превращалась во всезнайку и начинала рассказывать всем, кто они на самом деле.

— А знаешь, при всем твоем презрении к маме, ты бываешь ох как на нее похожа. У тебя что-то не так, а страдают окружающие. Ты оскорбила Альму.

— Я не хотела, — сказала Ноэль и уставилась в окно на темную дорогу.

Можно было даже подумать, что она раскаивается, хотя с самого приезда вела себя холодно, как будто все их передряги ее утомляют: мамин рак, Северная Каролина, их воссоединение. Когда они приехали в больницу, Лэйси-Мэй прямо не отлипала от нее. Она делала Ноэль комплименты про ее прическу, угощала ее фруктами со своего подноса, вручала ей пульт от телевизора. Ноэль не обращала внимания, читала или дремала в углу комнаты, надев темные очки. Иногда она вмешивалась в их разговор на нейтральные темы — о погоде, о доброте медсестер — лишь бы не о президенте или о политике. В конце концов она говорила: «Я пошла за кофе», и уходила. Проходило десять минут, потом час, потом Диана шла искать Ноэль и обнаруживала ее на парковке с сигаретой. Так Ноэль показывала ей, что готова уезжать, — она уходила, а Диана шла следом.

Но если она не хотела их видеть, зачем приехала?

— Я заметила, Нельсон не звонит.

— Я тоже ему не звоню, это взаимно.

— Я думала, у вас все хорошо, — сказала Диана и поняла, что не верит в собственные слова.

Когда они говорили по телефону, Ноэль мало рассказывала про свою жизнь, как будто не могла доверять Диане просто потому, что они одной крови. Когда-то они были близки, по крайней мере так помнила Диана. Иногда ей казалось, что она придумала эту близость, это ощущение легкости между ними, которое было в детстве.

— Как думаешь, вы справитесь?

— Нельсон не очень любит обсуждать отношения. Обычно я могу что-то из него вытянуть, когда он мне нужен. Но сейчас он, похоже, этого не хочет, а я не собираюсь просить. Сама могу о себе позаботиться.

— Звучит здраво, — сказала Диана и оглядела ресторан в поисках Альмы. Ей хотелось домой. Приятный ужин с Ноэль — оксюморон; зря она даже пыталась.

— Не так много времени прошло, — сказала Ноэль. — Я просто знаю, что не могу вдобавок ко всему, что происходит, пытаться дозвониться до него. И перестала звонить, когда приехала сюда.

— Это было неделю назад.

Ноэль пожала плечами.

— В браке не бывает гармонии.

— Это, наверное, зависит от того, с кем ты в браке.

Ноэль покачала головой.

— Сначала думаешь, что знаешь человека, и вся проблема в том, что так и есть. Ты прекрасно знаешь человека и все равно выходишь за него. — Она глотнула бурбона. — От друзей, по крайней мере, не ждешь, что они избавят тебя от одиночества. — Ноэль кивнула на пустое место напротив. — Взять хоть Альму. Вы так близки. Это видно. И у вас все работает: дружба, совместная жизнь, бизнес. С мужчиной такого бы не получилось.

— Пожалуй, — сказала Диана.

— Только не говори маме. — Ноэль утерла глаза. — Это только временно. Мы разберемся.

— Не скажу.

— И Маргарите не говори. Как думаешь, она правда завтра приедет?

— Конечно. Папи дал ей денег на самолет.

— Господи, ей пришлось одалживать у папы? Так наша королева Голливуда не получила королевства? — Ноэль снова стала самой собой и с радостью обратила свою критику на сестер. — Как она его нашла? Он знает, что я тут, но не отвечает на телефон.

— Со мной то же самое. Я иногда с ним вижусь, потом звоню, а он говорит, что не может приехать, потому что он в Делавэре. Как будто это пустяки. Как будто не надо сообщить дочери, что он переезжает в другой штат.

— Классная у нас семейка, — сказала Ноэль и осушила стакан.

Диана хотела было сказать, что и Ноэль тоже переехала, но передумала.

Той ночью, когда Ноэль уснула, Диана тихонько слезла с дивана. Сестра спала в гостевой комнате, но они сказали, что это комната Дианы; Альма ждала ее в их спальне. После ужина она вела себя отстраненно, но теперь протянула руки к Диане. Она затянула волосы бордовой лентой и уже пахла сном, душно и тепло. Диана поцеловала ее, Альма ответила, но слишком мягко, как будто просто не хотела ее отталкивать. Диана попыталась поцеловать ее с языком, провести рукой между бедер, но ничего не получилось. Она сдалась и просто обняла Альму. Больше всего ей хотелось быть к ней как можно ближе. Она рассказала ей про питбуля, про ее страх и беззащитность.

— Может, ее просто пригвоздило. Может, она не такая сильная, как кажется.

— Она сильная, — сказала Диана. — Сильная милая девочка.

Альма закатила глаза.

— Они все тебе кажутся милыми.

Альма любила собак, но для нее детский сад был в первую очередь бизнесом. Она не полагалась на собак так, как Диана. Ее жизнь была куда шире. Группа испанского, клуб вязания. Она всем открыто рассказывала об их отношениях, и Диана не возражала. Она наложила запрет только на круг семьи, что было довольно маленьким исключением в масштабе их жизни.

— Это просто смешно, — сказала Альма.

— Ты же видела Ноэль. Она про всех скажет какую-нибудь гадость.

— Так почему тебя заботит, что она нам скажет? Просто она такая.

— Она моя старшая сестра.

— Но ты уже большая девочка. К тому же она уже наверняка догадалась. Ты правда думаешь, что она верит в эту сказку «Мы просто шесть лет вместе снимаем дом»?

— Они не ожидают от меня такого.

— Не ожидают, что ты меня любишь?

— Они понятия не имеют, кто я на самом деле. И им так больше нравится. Удобно, когда я Диана, малышка, милая. Таким образом я не мешаюсь под ногами, пока они воюют.

— Тебе же так лучше, — сказала Альма тихо. — Теперь ты уже сама прячешься.

Диана потянулась к ее руке, но Альма оттолкнула ее.

— Я так больше не могу. Скоро приедет Маргарита, и перед ней мне тоже придется притворяться.

— Но ты не понимаешь, это не Нью-Йорк.

— Только не начинай эту песню — мы же на Юге. Мы с тобой знаем кучу лесбиянок в этом городе.

— Моя мама до сих пор ненавидит Нельсона. А он мужчина.

— Даже если она гомофобка, я все равно хочу, чтобы она меня узнала.

— Ее иначе воспитывали…

— Господи боже мой, это что, какая-то семейная традиция Вентура? Столько вранья и притворства. Неудивительно, что тебя называют паинькой. Ты их всех прикрываешь.

— Чего ты от меня хочешь? Семью вообще-то не выбирают.

Альма внимательно посмотрела на Диану в темноте, ткнула себя пальцем в грудь.

— Выбирают, Диана, еще как выбирают.

На следующий день они встретили Маргариту в аэропорту, и Диану поразило, насколько естественным казалось видеть ее, обнимать, вдыхать запах ее духов. Они с Ноэль тоже обнялись, и Ноэль поинтересовалась, как прошел полет, предложила помочь с сумками. Маргарита привезла им одинаковые подарки: соль для ванной и модное мыло с засушенными лепестками. Они уселись в машину, Ноэль — на переднем сиденье, Маргарита — сзади, у окна, чтобы снимать.

— Я забыла, как тут зелено.

Это немного обнадежило Диану. Может, это и значит быть сестрами: вы встречаетесь после стольких лет, и оказывается, что совершенно нормально чувствуете себя рядом друг с другом.

По радио заиграла какая-то попса, дуэт двух звезд девяностых. Узнав песню, они все невольно принялись тихонько подпевать. Ноэль покачивалась, Диана постукивала пальцами по рулю. Маргарита спела высокую ноту фальшиво, чтобы насмешить их.

— Знаешь, тебе стоит попробовать себя в комедии, — сказала Ноэль, перекрикивая музыку. — В театре я встречала много людей, которым трудно было добиться успеха в качестве серьезных актеров, но они умели смешить. Это гораздо лучше у них получалось, но они не понимали…

Маргарита перестала петь, и Диана поняла, что Ноэль добилась своего.

— В театре, — повторила Маргарита, изображая утонченное произношение. — Мне не нужны твои подачки, Ноэль. Независимый театр Атланты — не то чтобы высшая лига.

— Я просто пытаюсь тебе помочь.

— Как же я забыла, — теперь уже Маргарита кричала. — Моя старшая сестричка, мой главный фанат. Как ты в последний раз меня поддержала? — Она прокрутила сообщение в телефоне. — Приятно знать, что ты не подходишь к телефону, потому что занята такими важными, серьезными…

— Мы не знали, приедешь ли ты, и я разозлилась.

— А извиниться никак? Может, попробуешь? Я бы подождала, пока ты остынешь, но я не Диана.

— Я тут ни при чем, — сказала Диана и выключила музыку. — Можете хотя бы один день вести себя нормально? Это все не для нас. А для мамы.

Маргарита засмеялась.

— Ну конечно же, манзанита. Столько лет прошло, и все по-прежнему.

Девочки приехали после обеда, и Лэйси-Мэй поняла, что никогда их не видела такими взрослыми, вместе. Получилась бы идеальная семейная фотография, если бы не потертый халат, распухшее от всех этих накачивающих ее водой машин тело.

Маргарита выглядела как звезда — волосы с прядями, покрашенными в искусственный карамельный цвет, с большой грудью, — Лэйси-Мэй не помнила такой. И все-таки почему-то она была копией Робби. Диана рядом с ней казалась такой домашней, крепкой, темной, с завитками волос за ушами. На ней не было ничего красивого, кроме кулона с изумрудом на шее — отец подарил его ей в детстве. А Ноэль была настоящей красавицей, но увядшей; она выглядела гораздо старше тридцати двух. Тело у нее стало мягким и пухлым в одних местах, с неожиданными ямочками на руках, на коленках, и наоборот, худым в кистях, в шее. Она выглядела как женщина, чье тело менялось с отеками и пустотами беременностей, которые шли подряд, так что в перерывах она никогда не успевала прийти в себя. Но Ноэль не было оправдания. Она должна была сохраниться в целости. Эти мысли Лэйси-Мэй не стала озвучивать.

— Мои доченьки! — сказала она. — Ну подойдите!

Все поздоровались, расцеловались по кругу, склоняясь к Лэйси-Мэй. Хэнк стоял в ногах кровати, кивал девочкам и ждал, когда они сами подойдут обняться. Ее несчастный мужчина. Он до сих пор вел себя как актер массовки, который счастлив оказаться в их жизни и только старается не мешать. Девочки неохотно его обняли, а Лэйси-Мэй сжала его руку. А ведь даже тем, что они живы, они были обязаны Хэнку, даже если девочки так не считают. Она вечно будет ему благодарна.

Через несколько минут все успокоилось, девочки разошлись по местам: Ноэль плюхнулась, как обычно, в кресло в углу; Маргарита забралась на подоконник и стала что-то писать на телефоне. Диана осталась у постели Лэйси-Мэй и стала возиться с больничной кроватью, пытаясь установить спинку вертикально.

Лэйси-Мэй не знала, как заставить их заметить друг друга. Из всех троих вышла замуж только Ноэль, да и то казалась безмужней. Однажды Лэйси-Мэй не станет, и у них не будет никого, кроме друг друга. Как они не понимают?

Доктора пока не знали, понадобится ли ей химия, облучение или операция. Они откладывали все многообещающие способы лечения, чтобы сбить отек в мозгу. Ее предупредили, что иногда она будет путаться, что будет больно. Пока хуже всего была тошнота, которая напоминала ей о схватках. Ее рвало трижды, со всеми девочками. Она и представляла смерть примерно как роды. Тебя разрывает пополам, наизнанку. И до последнего невозможно поверить в это преображение, пока не окажешься в его эпицентре, уже на пути из одного состояния бытия в другое и уже без всякого права голоса.

Лэйси-Мэй прокашлялась.

— Сегодня утром приходил врач. Он сказал, что отек не спадает достаточно быстро, но у меня не было новых припадков, а это уже хорошие новости.

Ноэль очнулась.

— В каком смысле припадков? Я думала, ты упала с крыльца и ударилась головой.

— Ну, они говорят, что это был припадок, а я ничего не могу сказать, потому что не помню.

— Может, ты так описала, что они сделали неправильное заключение? Ты любишь преувеличивать.

Маргарита на подоконнике рассмеялась.

— Ноэль надо просто записывать. Включу диктофон. Ее обиды — такое удовольствие. Лучше любого реалити-шоу.

— Если это спасет твою никчемную карьеру — мне не жалко.

— Я хоть работаю. А ты чем занимаешься? Столько было разговоров, как ты отсюда выберешься, ужасно, наверное, оказаться на том же месте.

— Это на каком же месте? Сама-то? Выклянчила денег у папи. Как думаешь, кто теперь больше юзает, ты или он?

— Господи! — заорала Лэйси-Мэй. — Как вы разговариваете друг с другом. Я вас не так воспитывала.

— Очень даже так, — сказала Ноэль. — Кто-нибудь вообще слышал прогноз? Мы все тут собрались, как будто маме зачитали смертный приговор, а фактов даже не знаем.

— Мама больна, — сказала Диана.

— Я знаю, что она больна, но до какой степени? Мы не можем верить ей на слово.

— Эта девчонка думает, что я выдумала свой рак!

— Я не говорю, что ты…

— Вы что, не понимаете, что это может быть конец? — Лэйси-Мэй хлопнула жилистыми ладонями по кровати. — Может быть, мы последний раз вместе, а вы тратите его впустую. Надо найти вашего отца. Если просто ждать, когда он сам явится, будет уже поздно.

Накричать на них стоило ей всех оставшихся сил, и девочки замолкли, ошеломленные.

— Ох, мама, — сказала Маргарита. — Теперь ты главный кандидат на лучшую драматическую роль.

— Я серьезно. Вы нужны мне, девочки, чтобы найти вашего отца.

— Маргарита последняя с ним общалась, но это было несколько дней назад, — сказала Диана. — Мы ничего не можем сделать. Приедет, когда сам захочет, мама.

Наконец подал голос Хэнк.

— Типичный Робби. Вечно его нет, когда он нужен. Является только в удобный для себя момент.

— На твоем месте, Хэнк, я бы не рассуждала про удобные моменты, — сказала Ноэль.

Тут уже Лэйси-Мэй набросилась на нее с криками, обругала, назвала неблагодарной. Маргарита ее поддержала, и Ноэль схватила сумку и ушла. Диане стало нехорошо, и она опустилась на кровать. Альма была права — она просто врет себе, делая вид, будто может сохранить мир в их семье. Она взяла мать за руку.

— Не принимай слишком близко к сердцу. Она просто напугана.

— С ней что-то не так. Уверена, все из-за Нельсона.

— Мам, каждый раз, как с Ноэль что-нибудь не так, ты винишь в этом Нельсона.

— И в девяносто девяти процентах случаев оказываюсь права.

Маргарита тяжело вздохнула и слезла с окна.

— Знала бы, что мы тут собираемся на конференцию по вопросам состояния Ноэль, осталась бы в Лос-Анджелесе.

— Она твоя сестра, — сказала Лэйси-Мэй.

— И пуп вселенной. Давайте-давайте, придумывайте, как будете ее спасать. Как вернусь, расскажете мне, чем я могу помочь моей обожаемой сестре.

Маргарита склонила голову, как святая, положив руку на сердце, затем развернулась и тоже ушла.

Лэйси-Мэй чуть не плакала от того, как легко дочери ее покинули. Они же видели ее в больничной робе, с иголками в руках, и все равно она не заслужила их сочувствия. Ей хотелось взвыть: «Что я такого сделала?», чтобы Хэнк обнял ее. Диана бы стала утешать ее: «Ничего, мамочка, ничего». И она могла бы сказать: «Детей невозможно контролировать, их можно только любить» или «Они вырастают, кем вырастают, ничего не поделаешь». Но все это ложь. Она столько всего могла бы сделать иначе. Могла бы остаться с Робби; могла бы вообще не участвовать в школьной кампании; могла бы полюбить и принять Нельсона; могла бы оставить своих дочерей в покое. Вот только заставить себя пожалеть о том, что не сделала все иначе, она не могла. Она их мать, она старалась пользоваться своим влиянием им во благо. Будь у нее возможность прожить все заново, она не поменяла бы ничегошеньки.

Когда Диана вернулась в сад, Альма стояла снаружи и возилась с провисшей растяжкой. Альма отрезала и перевязала веревку, чтобы натянуть ее.

— Твоя собака тут, — сказала она. — Голубоносый питбуль. Я перевела ее к маленьким собачкам, и она выглядит довольной. Пока все ведут себя хорошо.

— Хотела бы я то же самое сказать про Вентура и Гиббсов.

— Все так плохо?

— Надо найти моего отца. Врачи наконец сообщили диагноз.

— Она умирает?

— Не знаю. Там столько цифр. Даже если сорок процентов пациентов выживает, это не значит, что у тебя сорок процентов шансов выжить. Тут либо ты умрешь на все сто, либо нет.

Альма отложила плоскогубцы и обняла Диану. Диана уткнулась лицом ей в плечо, вдохнула запах ее пота, чуть металлический, запах ее цветочного геля для волос, густой запах ее подмышек. Они отстранились, и Диана увидела, что Альма почти плачет.

— Я знаю, сейчас не лучшее время давить на тебя. Но если твоя мать никогда не узнает, кто я на самом деле, это разобьет мне сердце.

— Я не могу сейчас об этом говорить. Это слишком.

— Хорошо. Тогда вечером.

— Я больше не смогу пробираться к тебе тайком. Маргарита будет спать со мной на диване, она заметит, если я исчезну.

Альма отпустила ее и нахмурилась.

— В этом списке людей, которым нельзя про нас знать, все твои родственники до единого?

— Это не очень большой список.

Альма опустила глаза на свои кеды, измазанные грязью. Когда она снова взглянула на Диану, ее лицо изменилось. Оно смягчилось, но в то же время как будто замкнулось, и Диана подумала, что это, возможно, тот момент, когда она начнет терять Альму, что через некоторое время она сдастся и уйдет.

Альма заговорила тихо — лицо наполовину в тени, на запястье накручена ржавая проволока:

— Эта жизнь принадлежит нам, только если мы захотим. А так она принадлежит им.

10. Сентябрь 2002 года

Пидмонт, Северная Каролина

Желающих поступить в Первую школу оказалось гораздо больше, чем все ожидали. Некоторые говорили, что новые ученики не справятся, когда поймут, что от них требуется: неудобное расписание автобусов, ранние подъемы, неловкость за то, что ты новичок. Но школу заполнили под завязку — двести новичков на четыре класса, — и Джи чувствовал их, других детей, бродя по коридорам, узнавая одноклассников по начальной школе в столовой, на физре, где все черные мальчики, оставленные на шестой урок, объединились в отдельную группку. Они вместе переоделись в раздевалке, вместе пробежали по кругу и разделились, только когда тренер поделил их на команды.

На уроке английского у мистера Райли было не так много новеньких, хотя Джи не знал наверняка. Он знал, что белые дети тоже участвовали в программе, но они не выделялись настолько. Помимо себя он насчитал двоих: девочку из Камбоджи, которая сидела на последнем ряду и строчила стихи в тетрадке, и девочку из Сальвадора, которая собрала свой пышный пучок так, чтобы закрывать им лицо всякий раз, как мистер Райли вызывал кого-нибудь по желанию. Джи тоже сгорбился за партой и натянул на лицо капюшон. Все трое старались спрятаться.

На дом мистер Райли задал первую сцену первого акта пьесы Шекспира. Джи читал и перечитывал строчки, но ничего не понимал. Он знал, что он такой не один, потому что почти весь урок они перечитывали отрывок и переводили его. Мистер Райли задавал вопросы, а потом сам отвечал.

Джи понял, что мистер Райли спросит его до того, как это случилось. Почему-то этот учитель как-то особенно к нему относился. Он вызывал его к доске делать конспект чаще, чем остальных; он просил его читать вслух, хотя Джи нарочно читал как можно тише, чтобы его больше не вызывали. Когда Джи смотрел на него на сцене на собрании, он был заинтригован этим черным учителем, таким спокойным по сравнению с остальными взрослыми, перекрикивавшими друг друга. Теперь он видел, что дело не в хладнокровии; мистер Райли оказался подделкой. Он улыбался ученикам, даже когда они не делали ничего выдающегося; он в отличие от большинства учителей носил галстук; между уроками он проходился щеткой по пиджаку и разглаживал складочки. Выходит, он был из тех, кто вечно старается, чтобы на него посмотрели, а Джи, наоборот, всегда думал, как бы исчезнуть.

— Почитаешь нам, пожалуйста? — спросил он перед всем классом, как будто у Джи был выбор.

Он поднес книгу близко к лицу, чтобы никто его не видел, и затараторил:

Как факелы, нас небо зажигает Не для того, чтоб для себя горели. Когда таим мы доблести свои — Их все равно что нет.[11]

Язык путался и застревал, но учитель его не прерывал.

— Итак, что говорит тут Шекспир? — В классе воцарилась привычная тишина. — Джи?

Джи почувствовал, как нижние передние зубы наехали на верхние. Мистер Райли уставился на него, как будто пытался телепатически передать ему правильный ответ. Так почему самому не ответить, раз он уже знает?

— Я не знаю, — сказал Джи в конце концов.

Мистер Райли и ухом не повел.

— Он говорит, что не нужно бояться блистать. Не тебе — всем нам.

Джи казалось, что он должен что-то сказать, хоть что-нибудь, чтобы мистер Райли уже от него отстал.

— Ага.

— Сиять, как пламя факела. Ведь оно существует не для себя, а для других.

Мистер Райли ждал, что кто-нибудь подхватит беседу, предложит какое-нибудь соображение, но, к счастью, зазвонил звонок, и все повскакали из-за парт. Мистер Райли прокричал задание на следующий урок, и Джи, с рюкзаком с учебниками на спине, уже повернулся к двери, когда учитель позвал его к доске. Он протянул Джи сложенный лист бумаги.

— Это мой адрес, — сказал он. — Мы с твоей мамой договорились поужинать вместе.

— Мы пойдем к вам в гости? Это вообще законно?

— Вполне. Там будут моя жена и дочь.

Теперь Джи начинал думать, что это какая-то ловушка.

— Ваша дочь? Она тоже тут учится?

Мистер Райли засмеялся.

— Ей семь месяцев.

Джи сунул бумажку в карман и собрался уходить. Мистер Райли поймал его за руку.

— Ты очень достойно прошел эти недели.

— Ага.

— Хотя я и вижу, как ты надеешься, что я тебя пропущу. Я же вижу, как ты прячешься за партой.

Джи молчал.

— Люди видят тебя, Джи. Хочешь ты того или нет.

Иногда у Джи возникало странное ощущение, как будто его записывают, как будто эту пленку будут потом крутить, чтобы он мог посмотреть, как вел себя, и решить, был ли он прав. Да и Мистер Райли так с ним говорил, как будто вся последующая жизнь — это тест или какое-то внеклассное занятие, которое надо выбирать с умом, иначе можно все потерять. Джейд была такая же. Неудивительно, что эти двое сошлись.

— У меня сейчас математика, — сказал Джи.

Мистер Райли похлопал его по плечу.

— Увидимся в пятницу вечером.

В коридоре слонялись и терлись школьники, лишь бы не идти на уроки. Джи пошел к своему шкафчику и увидел, что его поджидает Адира. Она прислонилась к его шкафчику, скрестив руки на груди. Он подошел ближе и увидел, что она плачет. Джи подбежал к ней, и она обхватила его шею, прижалась губами к уху. Никогда ни одна девочка так к нему не прижималась, Джи это поразило. Он изо всех сил старался не думать о том, как ощущаются эти объятия. Что-то было не так.

— Эти девчонки, — рыдала Адира. — Эти белые. Они меня дергали за волосы.

Ее волосы были завязаны в два пучка, но теперь они растрепались и свисали на уши. Наверное, это был такой милый лук — она всегда выглядела хорошо — розовая водолазка, потертые джинсы, кремовые кроссовки. Она всегда одевалась, как в восьмидесятые.

— Они стали спрашивать, настоящие ли у меня волосы. Подошли сзади. Я не обращала на них внимания, но они не отставали, так что я обернулась и сказала да, они сказали, что я вру, что у меня ненастоящие волосы, и стали дергать меня. Я схватила одну из них за руку и оттолкнула, а потом ее подружка подошла ко мне и сказала: «Не тронь ее, черная сука», и потом они ушли как ни в чем не бывало.

Адира снова заплакала.

— Хочешь кому-нибудь рассказать?

— Они просто хотели меня позлить. Пойду к директору — они победят.

С другой стороны коридора за ними наблюдало несколько человек, но никто не подошел спросить, в чем дело, предложить помощь.

— Надо устроить им проблемы, — сказал Джи.

Он знал, что сейчас транслирует Джейд. Она бы именно так и поступила. Она никогда не боялась, что ее назовут стукачкой.

Адира застонала и прижала к лицу кулаки.

— Думаешь, у них будут проблемы? Джи, я тебя люблю, но честное слово, ты вообще ничего не понимаешь.

Она покачала головой и сделала такое лицо, как будто он ей отвратителен, а потом схватила рюкзак и убежала. Джи окликнул ее, но она не обернулась. На другом конце коридора две белые девочки стояли, прислонившись к шкафчикам, и смотрели. Блондинка так и уставилась на него; а вторая, рыжая, как будто слегка сочувственно ему улыбалась, но Джи не был в этом уверен: она не смотрела ему в глаза.

Он не стал открывать шкафчик, чтобы убрать листок с адресом или забрать учебник. Он как оглушенный прошел по коридору. В голове слышался плач Адиры, ее слова: ты ничего не понимаешь. Перед глазами стояли ее слезы, катящиеся по щекам, ее растрепанные волосы. Сам того не желая, он стал мысленно оправдывать учеников Первой. Они не все такие, думал он. Это всегда кто-то один. А потом, невольно, не успев себя оборвать: Так одного и достаточно.

Джи плохо помнил суд над человеком, который убил Рэя. Когда он пытался что-то восстановить в памяти, он видел себя на месте свидетеля, маленького мальчика в слишком большом пиджаке, хотя, естественно, это было ненастоящее воспоминание, потому что он не смотрел на себя из зала суда. Кажется, женщина со скрипучим голосом задавала ему вопросы, на которые он не знал ответов. Он говорил, что не помнит, не знает, и каждый раз что-то внутри него обрывалось, как будто все ждали от него другого — судья, женщина, задававшая вопросы, Уилсон, Джейд. Но они велели ему говорить только правду, и никто не объяснил, не должен ли он на самом деле что-то доказать.

Джи помнил, что того человека в зале не было, хотя по идее он должен был быть там. Когда Джи пытался его представить, у него получалось, но он знал, что и это все выдумка. Он составил образ этого человека из людей, которых видел по телевизору: широкое мужское тело в оранжевом комбинезоне, татуировка вокруг мускулистой шеи, наручники на запястьях.

Джи не знал его имени, не знал, о чем они с Уилсоном спорили. Ему так ничего этого и не объяснили, ни тогда, ни все эти годы спустя. Он не знал: может, Уилсон впутался в долги, в какие-то делишки, мало ли во что. Мама выдала ему детскую версию произошедшего, а остальное так и не удосужилась рассказать.

Уилсон потом пропал. Он был частью их семьи, а потом просто исчез, насовсем, скорее всего, по решению Джейд. Его сестра Кармела тоже пропала, хотя какое-то время она сидела с Джи. Пару недель? Месяцев? Он не знал. Все, с кем они раньше общались, исчезли, кроме Линетт. Даже Рэй исчез из жизни, как только Джейд сняла со стены его портрет.

После школы Ноэль села на автобус от станции в центре города, в полумиле от Первой школы. Она поехала на север и вышла на шоссе, даже без тротуара. Она старалась держаться подальше от проезжей части, пока шла по обочине, на блестящие сапоги налипла грязь. Некоторое время спустя она вышла к старой гравиевой дороге, уходившей куда-то вниз сквозь арку деревьев. А затем она вышла к трем домам: первый нежно-розовый, второй, который принадлежал когда-то им, по-прежнему темно-синий. Последний принадлежал Рут, единственной подруге ее матери.

Бэйли сидел на качелях на террасе и читал комикс. Они помахали друг другу. Он был в восьмом классе, как Маргарита, но казался гораздо младше своих лет. Он обожал свои комиксы и сад, и когда Ноэль с сестрами приходили в гости с Лэйси-Мэй, он даже не прерывал своих занятий. Не скучный, не противный, просто тихий.

Ноэль спросила, где Рут, и Бэйли провел ее в их хорошенький зеленый домик. Рут сидела в халате перед телевизором, ела йогурт из огромной банки и смотрела новости. В Рэйли случился пожар, среди ночи сгорела заживо целая семья.

— Ноэль, милая, что ты тут делаешь? Что-то случилось? Где твоя мама?

— Я одна.

Рут как будто сразу поняла ситуацию. Она отправила Бэйли играть и вышла с Ноэль во двор.

Они сели на вымощенном кирпичом патио с видом на огород. Бэйли выращивал свеклу, капусту, редис, малину, и плоды наливались на солнце.

— Он так любит свои растения.

Рут кивнула ей.

— Они составляют ему компанию. Знаешь, тут иногда одиноко. Сегодня звонила твоя мама, хотела пригласить меня на какое-то срочное собрание обеспокоенных родителей. Она сейчас как раз там, да?

— А вы почему не пошли?

— Люди так заводятся из-за пустяков. Мне-то что, если теперь у каких-то ребят появится больше шансов на нормальное образование? Я кто такая, чтобы им мешать? У всех бывают хорошие периоды и плохие. Это жизнь.

Ноэль не видела смысла спорить с Рут, говорить ей, что, может быть, ей стоит подумать о школьниках вне города или о том, сколько проблем будет из-за всего, что устроили Лэйси-Мэй и другие родители. Ей не хотелось обижать Рут, ведь ей так нужна была ее помощь, и потом, Рут была настолько лучше ее матери.

Ноэль даже не заметила, что плачет, пока Рут не стала рыться в карманах в поисках носового платка. Она сунула мятую салфетку себе под нос.

— Милая, в чем дело? Все обойдется, так или иначе. Просто твоя мама перевозбудилась.

— Я не из-за нее. И не из-за школы.

— Тогда из-за чего?

— Мне нужно записаться в больницу. В гинекологию. Может быть, вы меня отвезете, когда поедете на работу, и покажете, куда идти?

— Тебе нужны таблетки, детка?

— Они мне уже не помогут.

Рут уставилась на нее. Это был не плохой взгляд, и Ноэль не стало стыдно. Все женщины, которых она знала, занимались сексом сейчас или когда-то. А Лэйси-Мэй была не сильно старше Ноэль, когда вышла за Робби. Нет, она чувствовала себя в ловушке, как будто ее загнали в угол, и она должна признаться в том, чем все занимаются в темноте, как будто она одна такая.

— Ты не можешь поехать в больницу, — сказала Рут. — Они не смогут помочь. Но есть клиника минутах в сорока от нас. Я тебя туда отвезу. Какой у тебя срок, как думаешь? Может оказаться, что уже поздно.

Ноэль сказала ей, сколько прошло времени с ее последних месячных, и Рут сжала ее плечо.

— Это хорошо, — сказала она. — Не волнуйся. Пока он размером не больше сливы.

Ноэль оставалась в объятиях Рут: приятно было, когда тебя так прижимают. Вот только зря Рут сказала про размер. Проще было не гадать, что она думает обо всем этом, не думать про большие вопросы, которые они обсуждали на школьных дебатах: Когда начинается жизнь? Где кончаются права одного человека и начинаются права другого? На ее взгляд, на эти вопросы не было ответов, и только одно было ясно: ей нельзя заводить ребенка. Это навсегда привяжет ее к Лэйси-Мэй, к Хэнку, к их дому. Она станет ничем, никем, ее жизнь окажется захвачена, не успев начаться.

Она знала, что Рут поймет, не только потому, что она медсестра, но и потому, что она по собственному выбору была свободной женщиной: жила одна, сама растила сына, работала. Хотя они были не одной крови, Ноэль всякий раз переполняла гордость за Рут, когда она поднималась и говорила гостям: «Мне пора на смену». Потом она исчезала в ванной, а выходила раскрасневшаяся, с блестящим лицом, слишком сильно выщипанными бровями, и пахла розами, горячей водой и мылом. Она наливала свежий кофе в термос, целовала Бэйли на прощание, оставляла ему деньги на пиццу или объясняла, как разогреть ужин. Тогда Лэйси-Мэй везла их домой, к Хэнку, садилась к нему на диван, смотрела с ним телевизор, пила его любимое пиво, а потом шла за ним в спальню, и Ноэль слышала их из подвала — неприличные стоны матери, скрипы и стуки, трясущийся потолок. Так Лэйси-Мэй платила за жизнь, которую не могла бы сама позволить. И какой был бы смысл во всех ее мечтах, если бы она просто кончила точно так же, как Лэйси-Мэй?

Рут взяла ее за руку и помогла ей встать, как будто ей нужно было быть осторожнее в ее положении.

— Пойдем, — сказала она, подталкивая ее обратно к дому. — Разберемся.

Мистер Райли и его жена жили к востоку от центра, в не самой обустроенной, но возрождающейся части города. Заброшенные фабрики, пустыри, несколько больших жилых домов, ожидающих ремонта. Райли жили в комплексе с парикмахерской, с салоном тату, с магазином велосипедов. Их квартира находилась в торце пустого двора, через дорогу от ряда просевших голубых домиков.

Джи и Джейд позвонили в домофон, поднялись по девственно чистой белой лестнице, которая напоминала Джи школу. Они дошли до третьего этажа, где в прихожей их уже встречали мистер Райли с женой. Мистер Райли был в галстуке-бабочке, брюках и бордовом фартуке. Его жена была в сине-белом тюрбане, серьгах с голубыми камнями и джинсовом платье в цвет. На бедре она держала их дочку в комбинезончике с надписью «Я чудо».

При встрече все обнялись, поцеловались в щеку. Мистер Райли представил свою жену, Эндрию, и их дочь Катину; они обе носили его фамилию.

В квартире была одна комната, окна в пол, диван с гостевой зоной, смежная кухня. На гипсовой стене висели два велосипеда. Длинная лестница вела на антресоли, где они, наверное, спали.

Джи думал, что квартира будет больше, но она оказалась красивее, чем он представлял. Почему-то он стал думать, что мистеру Райли одновременно дано слишком много и слишком мало.

— Догадываюсь, что вы думаете про эту лестницу, — сказала Эндриа. — Но мы очень осторожны с Катиной. И как только накопим, переедем в дом. А вы где живете?

— На восточной стороне, — сказал мистер Райли за них.

Он налил Джейд бокал белого вина, хотя она не сказала, чего хочет.

— Выходит, мы соседи, — сказала Эндриа.

Мистер Райли пожал плечами.

— Пожалуй. Тут почти центр.

— Мы на восточной стороне, малыш, — сказала Эндриа и сменила тему, спросив Джи, чего он хочет: имбирной газировки, морковного сока или кокосовой воды.

Джи пошел сам себе налить стакан, но Эндриа его остановила. Она двигалась быстро, даже с ребенком в одной руке. У нее была тяжелая грудь, усталые глаза, широкое открытое лицо. Джи поразило, насколько она при этом симпатичная; интересно, где мистер Райли нашел такую женщину.

Они разлили напитки и накрыли на стол, а когда сели ужинать, поняли, что у них очень мало общего. Джи спрашивал в машине, зачем они вообще это делают, и Джейд сказала: «Связи — хорошая штука, Джи», но даже она уже как будто слабо в это верила.

Эндриа приготовила большую миску салата с тыквой, красным луком и изюмом, пасту со сливочным соусом и овощами, которых Джи не мог распознать под густым желтым соусом.

— Надеюсь, ни у кого нет аллергии. — Эндриа посадила ребенка в слинг. — Тут есть соя, и орехи, и все, отчего может стать плохо при аллергии.

— Но никаких морепродуктов, — сказал мистер Райли с улыбкой. — Эндриа — веган. Даже во время беременности не отступилась.

У Джи свело живот. Он посмотрел на пасту, которая еще секунду назад пахла приятно, как плавленым сыром. Они не помолились, ничего не сказали, и все начали есть молча, пока Джейд не спросила, что привело их в эти края.

Райли сказали что-то про смог в Джерси и слишком дорогую аренду. Сказали, что здесь им нравится, что это зарождающийся город, где еще можно найти парковочные места в центре. Здесь не приходится ждать места в ресторане. Можно поехать на запад и приехать в горы, на восток — к побережью. Плюс — много черных, а для них обоих это важно. Эндриа объяснила Джи, чем занимается в университете: она водила спонсоров играть в гольф и смотреть футбол, а взамен они выписывали чеки, с помощью которых потом строили новые столовые и лаборатории.

Джи это не удивляло, ей любой бы выписал большой чек. Он представил, как она играет в гольф в полосатой рубашке и брюках, в маленькой беретке. Он почувствовал, как у него встал, и задохнулся от стыда. Она была так мила с ним, ухаживала за ним, спрашивала, нравится ли ему еда. Мистер Райли не заслужил такой доброй, такой красивой женщины. Джи нравилось ее большое мягкое тело, ее густые брови, цеплявшаяся к ней дочка. Когда она вытащила грудь из платья, чтобы покормить Катину, он едва выдержал. К счастью, когда он снова поднял глаза, оказалось, что он при всем желании не мог бы ничего увидеть.

Что это его мать хотела ему показать? Пышногрудую жену мистера Райли, его квартиру с матовыми окнами и спальней на втором этаже? Что, увидев это, он должен был почувствовать признательность за новую школу, за возможность пойти дальше, чем могла она, даже, может быть, так далеко, как мистер Райли? Жизнь Райли не казалась такой уж исключительной, и все равно, он не мог ничего подобного представить в своей жизни и понятия не имел, как это все можно заполучить.

Теперь разговор вела Джейд: она рассказывала, какое облегчение испытала, увидев на собрании мистера Райли.

— Я знала, что это важно, — сказала она. — Что моему сыну будет на кого равняться в школе. На кого он сам похож.

Джи злобно взглянул на мать. Это звучало так пошло. Он в жизни не слышал, чтобы она кому-то льстила. Что такого в этом мистере Райли?

Он поблагодарил ее, просияв, и поднял бокал, как будто собирался выпить за себя.

— Поэтому я и пошел в образование, — сказал он. — Ради наших мальчиков. Когда я учился в школе, я всегда искал образ успешного черного. И я тоже не знал своего отца.

— Я знал своего отца, — сказал Джи. — Он умер. Но я знал его.

— Очень соболезную, — сказала Эндриа. — Как давно это произошло?

— Почти десять лет назад, — сказала Джейд, опуская подробности его смерти.

Она никогда никому не говорила, что Рэя убили, и Джи понял по ней, что и ему не следует никому говорить об этом. Он ощутил, как грудь, руки заливает жар. Ему нужно было как-то разрядиться, освободиться от позора и стыда, но он остался на месте, только сжал зубы.

— Он был пекарем, — продолжала Джейд. — Как моя теща, которая приготовила этот пирог. — Линетт передала с ними сливовый пирог, ждавший на кухонном столе. — Как я уже говорила, для меня очень важно, чтобы у Джи был кто-то в школе, кто мог бы за ним присмотреть. С начала занятий эти озабоченные родители притихли, но ходит слух, что они что-то готовят. Не думаю, что они смогут отменить программу, по крайней мере, Джи успеет доучиться. Но меня беспокоит атмосфера, отношение к нему.

Джейд могла быть дерзкой и смелой, но умела и просчитывать риски, замечать все, что может помешать жизни воплотиться. Через несколько недель после убийства в районе дети в начальной школе хуже пишут контрольные. Черных мальчиков чаще отправляют к директору. Он годами слушал, как она брызжет этими фактами, как будто он сможет обойти все мины, если будет знать, куда смотреть.

— Джи с вами повезло, — сказал мистер Райли. — Моя мать не умела меня направить. Ей хотелось, но она не знала как. Приходилось самому всему учиться, особенно в колледже и педе. Со временем придумал мантру, которая меня спасала…

— О господи, — Эндриа закатила глаза. — Начинается.

— Не хочу звучать как проповедник, но, может, и юноше поможет. — Он взглянул на Джи, поднял бокал и прокашлялся. — Готов? — Все, даже младенец, замолкли в ожидании торжественного заявления. — «Раз уж на тебя смотрят, пусть будет на что посмотреть».

— Как-как? — переспросила Джейд, но мистер Райли не обратил внимания — он обращался к Джи.

— На тебя всегда будут смотреть. Проверять, соответствуешь ли ты их требованиям. Следить, не ошибешься ли ты. Всегда будут пытаться понять, так ли ты умен, как они боялись. А ты должен всегда отвечать им. Ты должен показать им, что к чему. «Зажегши свечу, не ставят ее под сосудом»[12] — это из Библии, но это то же, о чем мы сегодня говорили на уроке. Факел. Будь как факел.

Скептичный голос Джейд прорезал комнату:

— Мой сын никому ничего не должен. Он имеет право учиться в этой школе, и если белым детям не нужно доказывать, что они имеют на это право, то и ему не нужно.

— Что ж, тут я с вами не согласен. Понимаете, факел — это метафора…

— Мне не нравится ваша метафора.

— Она не моя, а Шекспира.

— Когда дело касается моего сына, важно только мое мнение.

— И Джи, — вставила Эндриа ясным, тихим голосом, но Джи все равно расслышал в нем вызов.

Женщины улыбнулись друг другу.

— Естественно, — сказала Джейд. — Важно, чего хочет Джи.

В этот момент кто-нибудь мог бы спросить его, чего он хочет, что он думает, но никто не спросил. Тишину нарушила Эндриа, спросив, кто будет пирог. Мистер Райли поднялся, чтобы помочь ей, и они стали варить кофе и расставлять тарелки. Джейд осталась с Джи за столом. Она улыбнулась ему и подняла брови, показав взглядом на Райли, стоявших к ним спиной, но Джи не улыбнулся в ответ. Он предпочел бы оказаться сейчас дома, в своей комнате, с фантазиями об Эндрии. Он так напряженно сидел весь вечер за этим столом — на взводе, как часовой, — что у него заныли плечи.

Он вспомнил Адиру, девчонок, которые дергали ее за волосы. Он не рассказал об этом маме, да и никогда, наверное, не расскажет. Если он и знал кого-то, похожего на факел, то это была Адира, и ей это не помогло. Не помогли ей ее родители, не поможет ни мистер Райли, ни Джейд. Что должно случиться — случится, с Адирой, с ним, со всеми. Взрослые ничего не могут сделать, чтобы уберечь их, хотя им нравилось рассуждать так, как будто все в их власти. Так пускай говорят, думал Джи. Все равно они делают это в первую очередь для себя. Им это необходимо, чтобы как-то жить.

По дороге домой Джи был особенно молчалив, и Джейд включила рок-станцию, надеясь, что поставят что-нибудь знакомое, из тех песен, которые помогали ей слать на три буквы всех, кто не принимал ее. Музыка дарила ей храбрость, ясность ярости. Но даже к этому идеальному противоядию от влияния мистера Райли Джи не проявлял интереса.

Заиграла песня «Нирваны», и она сделала погромче.

— Послушай, — сказала она.

Джи старательно избегал ее взгляда, мимо проносились огни шоссе.

— Послушай, — повторила она, и он-таки обернулся.

У песни был свой неровный, гипнотический ритм, от которого она закачалась из стороны в сторону. Джи не двигался.

— О чем вообще эта песня?

— Не знаю, — сказала Джейд, впервые осознав, что действительно не знает.

Она знала слова, но они не имели никакого значения. Все дело было в том, что эта музыка в ней вызывала; в Курте Кобейне, его хриплом голосе, в том, как он повторяет одну и ту же строчку раз за разом. Как молитву, как заклинание. От гитарного проигрыша ее просто вскрывало.

Ей хотелось, чтобы Джи знал: эта музыка и для него тоже, не только белым мальчикам дано право на ярость и наглость. Если захочет, может немного напиться; вступить в группу; шокировать, провоцировать, носить платья, проколоть уши, да хоть любую часть тела; может кричать, ломать вещи, только свои собственные и не у нее дома. Ей не хотелось, чтобы он срывался, но и не хотелось, чтобы его слишком заботило, каким его видит мир. Этим он в результате только себя накажет. А ей хотелось, чтобы он был свободен.

— Ну, что скажешь?

— Я вообще ничего не понял, что он говорил, — сказал Джи, — но это не важно.

Он стал покачивать головой под музыку, и Джейд почувствовала, что сердце у нее сейчас взорвется. Это и значит быть матерью: пытаться вырваться из капкана, каждый день отчаянно бороться за себя с собственным ребенком, думать о его будущем, а не о своем. А потом вдруг захлебываться от любви к нему, чувствовать, что его дыхание — твое, твоя музыка — его, что вы с ним одно. Давно она не испытывала такого. Она отдалась этому ощущению.

Высадив его у дома, она не стала придумывать никаких объяснений, куда она едет. Просто пожелала спокойной ночи и уехала.

Леон Энрикес жил в тупике на южной окраине города, недалеко от дороги между двумя университетскими больницами. Все дома в его районе были высокие и белые; в темноте они напоминали свадебные торты. Машины стояли на больших вымощенных площадках у лужаек. Джейд поставила машину, поднялась по лестнице к двери Леона и вошла.

Он сидел, скрестив ноги, в кресле в гостиной с раскрытой книгой на коленях. Он поднял палец, чтобы она подождала секунду, а потом захлопнул книгу и подошел к ней. Поцеловал ее нежно и влажно, потом показал ей книжку.

— Эпигенетика, — сказал он, стукнув по обложке. — Не такие плохие новости. Велика вероятность, что мы можем переписать себя, точнее, свой генетический код, в лучшую сторону. В каком-то смысле даже можем переписать историю.

— Неужели?

Джейд скинула куртку, подвела его обратно к креслу и устроилась у него на коленках. Леон вечно читал о мировых проблемах, один том за другим. Казалось, это помогает ему справиться с неловкостью, которую он испытывал за свой большой дом, за пропасть между его жизнью и его пациентами. По крайней мере, чтение давало ему выход, но Джейд не любила слушать его рассуждения о неравенстве и травме. Она забрала у него книгу и положила на столик.

— Как прошло? — спросил Леон.

— Никогда в жизни не встречала таких претенциозных черных.

— Никогда? — Леон недоверчиво усмехнулся.

Он был совсем седой — борода, волосы, — а вокруг рта и на висках распускался веер морщинок. Глаза у него были ясные, зеленые, с янтарными ободками вокруг зрачка. Она обожала его разглядывать.

— Не думаешь, что ты уже слишком далеко зашла? Джи захочет опять к ним пойти.

— Откуда ты знаешь, чего захочет Джи?

— Ты сама говорила, что ему нужен ментор.

— Этот учитель хочет одного — заставить Джи доказывать всей школе, что он ничуть не хуже белых.

— Отчасти это то же самое, чему пытаешься научить его ты.

— На сто процентов не то же самое, — сказала Джейд. — Я учу его соответствовать собственным стандартам, а не чьим-то там еще.

— А, — сказал Леон. — Виноват. В любом случае, в таком возрасте в его жизни должен быть мужчина.

— Не начинай, — сказала Джейд и немного отстранилась. Леон прижал ее крепче. — Что я ему скажу? Познакомься, это доктор Энрикес, иногда я у него ночую.

— Или, может быть: «Это Леон. Я знаю его много лет, и мы очень важны друг для друга»?

— Джи и так хватает трудностей.

— Не думаешь, что, если бы он знал правду, это сблизило бы вас?

— Я его мать. Нам не нужно знать друг о друге любую мелочь.

Джейд скрестила руки, показывая, что недовольна и не хочет больше об этом говорить. Иногда с Леоном она становилась капризной, но не потому, что он был на тринадцать лет старше, просто он не боялся ее настроений, даже самых инфантильных. Она могла донимать его по мелочам, раздражаться, восторгаться, и он каждый раз просто смотрел на нее так, как будто нет в ней ничего, чем он не мог бы любоваться.

— Наверное, я ревную. — Леон приподнял ее голову и поцеловал подбородок. — Они удостоились ужина с тобой и твоим сыном, а я — до сих пор нет. — Он заговорил тише и серьезнее. — Однажды он уедет, и тебе придется снова жить своей жизнью.

— Не вижу смысла заглядывать так далеко вперед.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда позволь мне занять тебя настоящим.

Он поцеловал ее горло, проведя языком по изгибу ее шеи. Джейд с радостью сдалась. Зачем спорить, когда есть вот это?

Леон отнес ее в библиотеку и усадил на шкафчик с книгами. Когда они были вместе, он играл роль пожирателя, и ей нравилось сдаваться ему, отдавать всю власть. Джейд закрыла глаза и откинулась, целиком сосредоточившись на ощущении от его касаний, от всего, что он делал с ее телом. Ее затылок чиркнул по стене, и он погрузился в нее, загремев книжками на полках. Первой кончила она, затем Леон, и когда она открыла глаза, он смотрел на нее строго и решительно. Она пошла в душ, и он пошел за ней.

Они стояли под струей воды, намыливая друг друга. У него было стройное золотистое тело, с узором волос на груди и бедрах. Суровое выражение сошло с его лица, и теперь он ликующе улыбался, уже собираясь вернуться к той же теме, как будто на этот раз она передумает.

— Ты могла бы переехать сюда, когда Джи уедет.

— Это вряд ли.

— Ты волнуешься за Линетт? Я и ей буду рад. — Он подмигнул, но Джейд не могла подыгрывать. Ей надо было заставить его понять.

Она понимала, что ей не так много лет. Когда Джи уедет, ей еще будет далеко до сорока. Она могла бы забеременеть. Выйти замуж. Она знала женщин-врачей ее возраста, которые только начинали с кем-то жить, планировать будущее. Но когда она представляла свою жизнь после материнства, ей нравилось видеть в ней неопределенность. Она знала, что не может начать ровно с того места, где она перестала быть подростком в сетчатых колготах с хэви-метал-альбомами, но и стоять на месте не собиралась. Джи начнет свое будущее, а она — свое.

— Жизнь, которой хочешь ты, — она у меня уже была, пусть и недолго. — Она поцеловала его. — Если бы я встретила тебя первым, — сказала она, хотя эти слова ощущались как богохульство.

— Я же не о том говорю, чтобы тебе стать домохозяйкой. Я хочу, чтобы у тебя была своя жизнь. Я так горжусь тобой и всем, чего ты добилась.

— Думаю, когда Джи вырастет, мне захочется быть одной.

— Можно быть одной вместе. — Он улыбнулся, все такой же самоуверенный, даже когда она ему отказывала.

Она обхватила его лицо ладонями.

— Послушай, Леон. Я этого не представляю. Я не хочу проживать одну и ту же жизнь дважды.

Двухэтажная кирпичная клиника с серой черепичной крышей. Если бы не зеркальные окна, можно было бы принять ее за распластанный приземистый дом.

Только войдя в приемную и увидев администратора за пуленепробиваемым стеклом, Ноэль испугалась. Она просунула документы в щелку и дождалась, когда ей откроют дверь. Только в зале ожидания она догадалась, что такие предосторожности — не для защиты сотрудников от пациентов; их установили на случай, если сюда ворвется кто-то с оружием и начнет кричать, как священна каждая жизнь до рождения.

Рут с невозмутимым видом выуживала из стопки журналов что-нибудь читабельное. Она заранее переоделась в форму, чтобы, как довезет Ноэль до школы, сразу поехать на работу. Процедура не займет много времени. Она успеет вернуться до шестого урока.

— Пропущу контрольную по английскому.

— Ничего страшного. Подумай, сколько всего ты пропустила бы, если бы не пришла сюда.

Ноэль сначала боялась, что Рут станет ее отговаривать, но она ни разу и слова не сказала. Она потянулась к Рут, и та взяла ее за руку, не поднимая глаз от журнала.

Когда настала ее очередь, Рут проводила ее улыбкой. В просторном кабинете пахло кастильским мылом и горячей водой, как будто тут только что убирались. Расторопная строгая сестра взвесила ее, сняла показания, усадила на стул напротив стола для обследования и стала объяснять процедуру. Ноэль не сразу узнала ее; в мятно-зеленой форме, без темной помады она выглядела совсем иначе. Это она выступала на собрании, это она так взбесила Лэйси-Мэй, что та решила выступить и высказаться о кампании.

Медсестра спросила, есть ли у нее вопросы.

— Через минутку подпишем документы на согласие, — сказала она. — Но только когда ты поймешь, что готова и все понимаешь.

— Ваш сын учится в Первой школе.

Джейд вздрогнула и подняла глаза от блокнота. Она вгляделась в лицо девочки, но никак не могла ее вспомнить.

— Ты тоже?

Ноэль кивнула.

— Моим родителям… им ведь не сообщат?

— Знать будут только те, кому ты сама скажешь, — сказала Джейд. — Можешь рассказать всем, можешь никому не говорить всю оставшуюся жизнь. Тебе решать.

Девочка сосредоточенно нахмурилась и прилежно сложила руки на коленях. Джейд смотрела на нее и едва сдерживала желание сказать что-нибудь еще. Многие медсестры старались подбодрить пациенток, особенно молодых, говорили, что они молодцы, что все в порядке, что все будет хорошо. Джейд поняла со временем: чем меньше скажешь — тем лучше. Лучше делать все расторопно и не церемониться. В шестнадцать ее распирало от желаний и мнений, и она умела чувствовать глубоко и судить здраво. Ее, как и большинство девочек, не нужно было ни учить, ни утешать. Им нужно было только дать выбор.

Джейд подождала, чтобы не торопить ее.

— Я готова, — наконец сказала Ноэль и подписала бумаги.

Джейд объяснила, что ее обследуют, и, если ничего не найдут, перейдут к процедуре. Она положила руку на сжатые пальцы Ноэль и хотела ее погладить, но тут девочка зарыдала.

Дело было не в том, что она сомневалась в решении или боялась боли. Она не боялась. Но эта рука — эта мягкая, смуглая, пахучая рука. Она протянулась к ней с такой легкостью, что Ноэль стало стыдно, как приятно ей было это прикосновение — прикосновение женщины старше нее, красивой и теплой, женщины, которая не собирается ей ничего говорить. Откуда берутся такие женщины, нежные и уязвимые?

Джейд протянула девочке платки. Когда та успокоилась, Джейд спросила, откуда она знает про ее сына и школу.

— Я не знаю его, но вас помню, — сказала Ноэль. — Моя мать была на том собрании. Она одна из озабоченных родителей. Она расистка.

Джейд оценивающе посмотрела на нее.

— Что ж, матерей не выбирают.

Если бы Ноэль могла выбрать, она бы выбрала кого-нибудь похожего на эту медсестру или на Рут.

— А ваш сын, его как зовут? — спросила она.

Джи стал садиться за один стол с Адирой за ланчем, чтобы как-то загладить историю у шкафчиков. Она молча простила его, и он понял, что ей не нужна его компания, как и его защита. Вокруг нее уже образовалась небольшая компания, частично из тех, кого она знала раньше по церкви или по району, частично из новых друзей, которые уже учились в Первой, — среди них было и несколько белых девочек. Джи не удивило бы, если бы к концу года Адиру выбрали королевой выпускного. Если кто этого и достоин, так это она. Она красивая, веселая и настоящая. Ему приятно было представлять ее в короне. Для всех них это стало бы победой, символом того, что родительские интриги не касаются школы. Они бы сами проголосовали, выбрали бы свою королеву.

За ланчем Джи старательно ел, предпочитая слушать остальных. Чтобы отметиться и показать, что он не какой-то фрик, он старался периодически смеяться. Срабатывало неплохо. Как раз этим он и занимался, когда к его столу подошла девочка и спросила, как его зовут. У нее были длинные волосы, изящное лицо, слишком милое для ее черного прикида.

— Ты Джи, да? Я Ноэль. Хочу позвать тебя на прослушивание для школьного спектакля. «Мера за меру».

— Тебя мистер Райли послал?

— Нет, это моя идея. Я сама тебя отыскала.

Кто-то за столом заулюлюкал, но тут Джи не растерялся — цыкнул и вполголоса велел им заткнуться.

— Джи? — перебила Адира. — В спектакле? В каком?

— Мы ставим Шекспира, — сказала Ноэль. — Можно поговорить с тобой наедине?

Ноэль поманила его рукой, и Джи пошел за ней через столовую. Она подвела его в тихий уголок к автоматам с едой. Сунула четвертак, спросила, чего он хочет. Она купила ему пачку кислых леденцов и вишневую газировку. Он не понимал, откуда такое внимание к нему.

— У меня с мистером Райли уговор. Я пропустила контрольную, а он сказал, что не поставит мне плохую оценку, если я соглашусь быть режиссером спектакля. Очень выгодно. Мне все равно надо было от— влечься.

— Но не он тебя за мной послал?

— Я же тебе уже сказала, это моя идея. Постановка займет много времени, это большое дело, и я хочу, чтобы этим занимались крутые чуваки, а не какие-нибудь придурки.

— Но ты меня даже не знаешь.

— Я слышала о тебе много хорошего.

— От кого?

— Мало ли от кого. Так что?

— Ты уверена, что это не мистер Райли придумал? Потому что он странный. Не знаю, чего ему от меня надо.

— Слушай, на самом деле у меня есть своя повестка.

Джи засмеялся, сам того не желая. Ноэль была странная, с этим ее плащом и тяжелыми ботинками. Говорила она почти как взрослая, прямо и ясно.

— Я подумала, что это хороший способ всех нас объединить. Ну понимаешь, старых учеников и новичков. Сделаем что-нибудь вместе, покажем этим озабоченным говно-родителям. К тому же будет весело.

— Круто, — сказал Джи, сам не зная, правда ли он так считает. Он привык говорить что-то просто так, не думая, только чтобы перетерпеть, пока от него не отстанут.

— Но я не уверен, — продолжал он. — Не думаю, что из меня получится актер. Я не особо люблю разговаривать.

— Тогда ты идеально подходишь, — сказала Ноэль. — За тебя уже все написано.

11. Октябрь 2018 года

Пидмонт, Северная Калифорния

В темноте у Ноэль зазвонил телефон. Нельсон. Она схватила трубку, спеша ответить, услышать его голос. Прижав телефон к уху, она ничего не услышала.

— Погоди, — сказала она, — выйду на улицу.

Она быстро накинула пальто на пижаму, сунула ноги в тапки. Даже спросонья она двигалась быстро.

Уже выйдя на крыльцо, она так ничего и не услышала на том конце.

— Алло? Алло? Я тут, — повторяла Ноэль.

Она уже не боялась показать, как сильно соскучилась. Позвонив, он нарушил долгое молчание между ними, а значит, они еще могли выбраться. У них так было заведено: после ссоры, после долгого разлада кто-то один всегда делал первый шаг. Они вдруг сближались ненадолго и целовали друг друга, будто прикладывались к краеугольному камню их брака, чтобы удостовериться, что он на месте. Она читала на диване, а Нельсон подходил к ней и клал голову ей на колени, брал ее за руку. Он вытирал стол на кухне, а она подходила к нему сзади и обнимала его за талию, прижималась к нему всем телом, чтобы показать, что он любим.

Небо чернело глубоким ночным синим; в Париже как раз близилось время обеда. Она опустилась на ступеньки и уставилась на лес по ту сторону сада. У помойки в конце лужайки стоял койот. Он повернул к ней свои сверкающие глаза, а потом скрылся в чаще.

Ноэль услышала в трубке голос, но сдавленный. Она стала вслушиваться.

— Нельсон?

Только это был высокий тонкий голос. Женский. Она не клала трубку. Наконец она услышала голос Нельсона, но слишком тихо — слов было не разобрать. Ни звука машин, ни звона бокалов, ни других разговоров на заднем плане не слышалось. Они были где-то вдвоем, одни, их голоса звучали то тише, то громче, хотя Ноэль все равно не могла ничего разобрать. Ноэль сжала трубку. Кровь застучала у нее в голове, в горле. Спустя всего несколько минут она услышала первый стон — ее. Он раздался неожиданно, а потом на него ответил вздох, который она узнала. Вздох Нельсона. Несколько секунд стоны не замолкали, потом раздался шлепок, стон громче. Ноэль нажала отбой, сама того не заметив, даже не решив, хочет ли она слышать что-то еще. Инстинктивно, не думая. Она бросила телефон на крыльцо, вскочила, перегнулась через перила, и ее вырвало. Ее рвало на клумбу лириопе, голубевшей высокими стеблями в темноте. Когда в ней ничего не осталось, она вытерла губы и повалилась обратно на ступеньки.

Она решила перезвонить. Позвонила раз, но он не подошел. Она позвонила снова. Третий раз, четвертый. Каждый раз, когда он не подходил, она клала трубку и набирала заново. Она не знала, что скажет, если он подойдет. Сначала она решила, что он просто не видит свой телефон, раз он с другой женщиной; а если и видит, он не дурак, чтобы брать трубку. Ему хватило бы пары нажатий кнопки, чтобы понять, что произошло, и он был бы в ужасе. Наверное, какая-то ее часть ждала, что он попытается все исправить — это же по-прежнему ее Нельсон. Когда гудки раздались и на девятый, и на десятый раз, она уже плакала. На секунду она представила, что все это ей только послышалось, но тут же отбросила эту мысль. Все складывалось в ясную картину, хотя раньше она не задумывалась об этом по-настоящему. Это гадкое подозрение прокрадывалось иногда в ее мысли, но она никогда не давала ему ходу. Отложенный рейс, выключенный телефон, еле заметный запах чьих-то духов на его пальто. С чего ей было подозревать? Ее жизнь держалась на доверии, клятвах и презумпции невиновности. Отстраненность не означает, что ты больше не любишь; выключенный телефон не значит, что ты спишь с кем-то еще. У нее не было оснований считать себя дурой, пока это с ней не случилось.

Он ответил на двенадцатый звонок. На этот раз она услышала шум: звуки улицы, ветер. Он вышел куда-то.

— Милая, — сказал он. — Все в порядке? Я увидел все твои звонки — Он разыгрывал спокойствие, проверял, знает ли она что-нибудь.

Ноэль была уверена, что он услышит по голосу, сколько она плакала, но решила подыграть.

— Я просто увидела, что ты звонил.

— Да? Случайно, наверно.

— Разумеется, случайно. Ты мне уже много недель не звонил.

— А ты — мне.

— Значит, мы квиты.

— Ноэль, я старался. Я написал тебе про постановку, но ты так и не ответила.

— А что я должна была ответить? Я так долго не могла тебе дозвониться. Я даже пыталась звонить твоей ассистентке, а потом мне пришло письмо, что ты продлеваешь поездку.

— Я испугался.

— Чего? Что я расстанусь с тобой? Ты мой муж.

— Может, это неправильное слово — мне было стыдно.

У Ноэль перехватило дыхание — она ждала признания.

— Я тут так забегался — наверное, я хотел все забыть. Гордиться тут нечем. Мне было так стыдно, что я даже не знал, что ты уехала, пока не поговорил с твоей матерью. Она тебе сказала, что я звонил?

— Нет, не сказала.

— Я так рад слышать твой голос. Может, я позвонил подсознательно. Может, это знак.

Ноэль ощущала каждый вдох.

— Где ты?

— Сижу в кафе, у меня рабочая встреча.

— Неужели? И что ты ешь?

— Я бы хотел еще поговорить, малыш, но вообще-то…

— Трус хренов.

— Ноэль.

— Я привыкла, что ты врешь себе, но мне ты врать не будешь.

— Ноэль, дай объясню. Что ты слышала?

— Ты обманщик и врун, ненавижу тебя. Чтоб я никогда тебя больше не видела.

— Ноэль, выслушай меня. Успокойся.

— Это сейчас ты должен сказать мне, что проблема в моей реакции? Все мои чувства…

— Почему не может быть нескольких проблем сразу? И да, отчасти проблема в том, как ты болезненно реагируешь…

— Да заткнись ты на хрен, — она сказала это, не успев остановиться, и тут уже Нельсон заорал на нее.

— Сама иди на хрен!

Она сидела, оглушенная, услышав, как он задохнулся. Она думала, что Нельсон начнет умолять, извиняться, просить ее остаться. Она заговорила сдавленным голосом.

— Представь, что было бы, если бы он был тут? И увидел бы нас? Представь, как ему повезло не получить таких родителей? Может, это к лучшему — что мы потеряли его.

— Ты это не всерьез…

— Еще как всерьез. Можешь не возвращаться.

Она положила трубку, и тут вся ее решительность обрушилась. Когда стукнула дверь и на террасу вышла Диана, натягивавшая свитер, она вовсю рыдала. Диана тут же подсела к ней и обхватила ее руками.

— Что случилось? — спросила она, и Ноэль перестала сдерживаться.

Она рассказала сестре все, что держала в себе, — про потерю ребенка, про Золотой Ручей, про свою жалкую домашнюю жизнь, про отстраненность Нельсона, про секс и про стоны, которые она подслушала по телефону.

— Я могла бы сказать, что он не виноват, — говорила она. — Я сама тогда стала пораженцем. Но, конечно, это его вина. Ненавижу его.

Ругать Нельсона, перестать инстинктивно отгораживать его от собственного разочарования, перестать его щадить было приятно и действенно.

— Не могу поверить, что он тебе изменяет. — Диана прижала ее к себе. — Я даже думаю, не позвонить ли его маме. Уж она бы с ним разобралась.

— Знаешь, она мне всегда нравилась, но Нельсон с ней практически больше не общается, и я, получается, тоже. По крайней мере официально. Он просто отдалился от нее.

Диана задумалась.

— Может, у него такой паттерн, Нелли. Может, он всегда так делает. Достигает новой стадии в жизни и бросает очередную женщину.

— Но он женился на мне. Мы дали друг другу клятву. — Она попыталась успокоиться, но слезы набегали на глаза. — Пожалуйста, не говори маме.

— Никому не скажу.

Диана обнимала Ноэль, и та положила голову ей на плечо. У младшей сестры было такое крепкое надежное тело — приятно было на него опереться.

— Может, вы еще что-то придумаете.

Ноэль отстранилась от сестры и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я не говорю, что это ваш долг, но некоторые остаются вместе после такого.

Диана не стала говорить этого вслух, но она думала об Альме. Диана не сомневалась, что, если бы Альма ей изменила, она бы ее простила. Любая жизнь без Альмы казалась хуже, чем жизнь с ней.

Ноэль покачала головой, не веря.

— Я никогда не смогу простить его. Я не хочу кончить, как мама, с мужчиной, которому нельзя доверять.

— Дай себе время, — сказала Диана. — Ты слишком зла сейчас. Тебе не нужно ничего решать сразу.

Обе сестры замолкли. Они держались за руки и сидели на ступеньках, глядя на сад.

Хотя было еще темно, птицы уже защебетали на деревьях. В светлое время они носились по саду от одной кормушки к другой, как разноцветные пули — синицы, кардиналы, воробьи. Иногда горлицы. Ноэль любила пить кофе на террасе и смотреть, как птицы летают от столбика к столбику. На лужайку часто выходили олени, жевали веточки; они исчезали, как только мимо проезжала машина. Эти места напоминали ей о доме, где они все росли, пока не переехали к Хэнку, хотя дом Дианы был меньше, в стиле ранчо. Но все здесь было так знакомо: густой аромат перегноя и травы, сад, сосны, живность во дворе, косые лучи сквозь ветви, тишина и скромные просторы, паутинки на окнах веранды. Иногда в дом пробирались сверчки и трещали, прыгая по гостиной. Ноэль видела, как Альма ловит их голыми руками и отпускает на улицу.

— Знаешь, если бы я тут не выросла, мне было бы тут так хорошо…

Диана усмехнулась.

— Тут божественно. Зря ты так долго не приезжала.

— Хорошие вещи легко перестаешь ценить. Не думай, что ты сможешь завести детей, когда захочешь, Диана. Это не так просто, как кажется. Начинай как можно раньше. Начинай вчера. Ты хочешь детей?

— Ну да, — сказала Диана равнодушно.

— Из тебя получилась бы прекрасная мать.

— Из тебя тоже.

— Может быть, — пробормотала Ноэль. — Легко быть хорошей матерью, когда только воображаешь детей. Не уверена, что смогу стать достойным примером. Знаешь, я иногда вспоминаю старшую школу и ту постановку в одиннадцатом классе. Помнишь? Я вспоминаю, какая я тогда была храбрая, решительная. Мне казалось, что все возможно — достаточно только вырваться, свалить из Северной Каролины.

— И у тебя все получилось.

— В каком-то смысле это было лучшее время в моей жизни. Я была влюблена. Я так любила Джи.

— Не позволяй ностальгии сбивать тебя с толку, — сказала Диана. — Не время идеализировать первую любовь.

Ноэль пихнула сестру плечом.

— Ты-то что знаешь о первой любви? Ты никогда никого домой не приводила.

— Как и Маргарита.

— Да, но от нее всегда пахло мужчинами. Она вся была в засосах. Про нее все было понятно.

— А про меня нет?

— Тебя я никогда не могла раскусить, сестричка, и уверена, в один прекрасный день ты поразишь нас всех своими секретами.

Альма приготовила завтрак: булочки на кефире, яйца, салат с кейлом, капустой и фенхелем, все с огорода. Диана сварила кофе и сделала морковный сок. Они кружили вокруг друг друга на кухне под романтичную сальсу. Маргарита сидела в телефоне, а Ноэль, пока накрывали на стол, листала вчерашнюю газету.

— У вас такие милые утренние ритуалы, — сказала Маргарита. — И целый день в таком духе?

— Обычно нет, — ответила Альма. — Но сегодня особенный день — вы приехали.

Она села к ним за стол с тарелкой овощей, яичницей и булочками, на которых поблескивал апельсиновый джем. Вчера она накрасила ногти ярко-красным. На ней была футболка группы «Слейтер-Кинни», обрезанные джинсовые шорты и кожаные сапоги по колено.

— Ты так одеваешься, чтобы работать с собаками? — спросила Маргарита. У Альмы свой стиль, это ей нравилось.

— Я просто надеваю, что захочется. Иначе я вечно ходила бы в джинсах и футболке.

Диана рассмеялась и подсела к Альме.

— Ты все запачкаешь грязью.

Она чуть не протянула руку, чтобы коснуться Альмы, ее ладони на столе, но осеклась. Так легко было ее касаться.

— Я тоже чуть не обзавелась соседкой в Лос-Анджелесе, — сказала Маргарита. — Но она оказалась такой сволочью. Наверное, оно только к лучшему, что мы так и не съехались. Я бы ее убила. И ее собачку заодно.

Ноэль взглянула на Маргариту, подняв брови, а потом снова уткнулась в газету. Сегодня утром она была непривычно молчалива. Бледное лицо, покрасневшие веки. Маргарита заметила, как Диана на нее поглядывает, и даже Альма все время предлагала ей еще салата, еще кофе. Они ухаживали за ней, и Маргарита сразу поняла, что что-то не так. Если спросить прямо, они ни за что не ответят. Она раздавила булочку вилкой, чтобы казалось, что она что-то съела, и стала придумывать, как вытянуть из них, что произошло. Они обсуждали какую-то историю в газете — закрывали допотопный супермаркет; на месте магазина для рукоделия и химчистки будет пивоварня и зал для боулинга.

— Мама столько сил вложила в эту кампанию, столько беспокоилась, и что? Взгляните, что стало с этим городом. Даже на восточной стороне теперь все вылизано. — Она обернулась к Альме. — Диана тебе не рассказывала? Про нашу матушку-активистку? Тебе вряд ли понравится. И Лэйси-Мэй тебе вряд ли понравится после этой истории, даже если она тебе нравится сейчас. Понимаешь, наши родители, они оба психи. Просто разного рода. Единственным вменяемым членом нашей семьи всегда был Дженкинс. Диана рассказывала тебе про нашу собаку?

— Вы все сегодня вечером поедете искать отца? — Альма с легкостью обезвредила все мины, разложенные Маргаритой. Она не попалась на ее удочку, но и из разговора ее не вытеснила. Маргариту это впечатлило.

Альма, с темным маникюром, пышными кудрями, розовой кружкой «Планирования семьи», которую она держала двумя руками, идеально подходила для черно-белой фотографии. Маргарита сделала снимок на телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Альма.

— Просто хочу запечатлеть момент. Мне нравится твоя эстетика.

Альма отошла от стола якобы помыть свою тарелку. Она наклонилась над раковиной и продолжила есть, отвернувшись всем телом от Маргариты и ее телефона.

Маргарита быстро загрузила снимки того утра: вид с террасы («древо-терапия»), накрытый стол («Все свое, с грядки»), Альму («Новый Юг»), сестер («Наверстываем упущенное» и «Старые друзья»). Она не стала писать, что она дома.

— Нам пора, — сказала Диана и стала объяснять, какой у них план на утро.

Они с Ноэль возьмут грузовик Альмы. Ее высадят у садика, а потом поедут по мотелям, где Робби часто бывал за все эти годы, и автомастерские, где он халтурил. Маргарита возьмет седан Дианы и поедет на восточную сторону, проверит всякие заведения там — пекарни, мясные, «Супер супер».

— Я, значит, на восточную сторону? Одна? А вы вместе будете кататься?

Диана покраснела.

— Я так думала, но план всегда можно поменять.

— Ты поезжай с Дианой, — предложила Ноэль с редким великодушием.

— Или вы поезжайте вдвоем, — сказала Диана.

— Забейте, — сказала Маргарита, взяла со стола тарелку и кинула ее в раковину. — Могла бы догадаться, что так будет. Тогда поехали.

Сперва Маргариту просто раздражало, что сестры оставили ее одну. Но потом она поняла, что с Ноэль что-то не так, а у Дианы генетически заложено сразу бежать к тому, кто в беде. Как у собаки. Собаки порой жмутся к ногам самых отвратительных людей. Находят самых больных, одиноких, злых и выбирают их, потому что собаки знают, кому нужно утешение. Она решила, что не может винить Диану, и тогда ей стало легче, спокойнее. Она просто отпустила свой гнев во Вселенную. Незачем больше сидеть в припаркованной машине, то колотя кулаками по рулю, то пытаясь следить за дыханием.

Она стала ездить по району, заезжать в разные мастерские, спрашивать про Робби Вентуру; она показывала его фотографию, описывала рост и походку. Иногда приходилось говорить по-испански, она запиналась. Она знала mi papá, но не знала, как сказать, что он пропал, исчез, поэтому говорила: Él no está aquí, но это было бессмысленно. Все соглашались и повторяли за ней: Él no está aquí. Она разговаривала с кассирами, с грузчиками, с официантом в такерии, и в конце концов все сводилось к твердому «нет». Никто не знал, где он, а по большей части никто и его не знал. В лучшем случае говорили «знакомое лицо», но никто не знал его имени, и никто не мог вспомнить, где видел его последний раз.

До обеда еще был час, когда Маргарита решила вернуться к сестрам и рапортовать. Они собирались встретиться в центре поесть суши. Пока за все платила Диана, и Маргарита не возражала. По дороге она развлекалась тем, что представляла, какие закажет роллы, и как расставит все, и керамическую мисочку для соевого соуса, чтобы сфотографировать и днем сделать пост. Но после семи остановок она устала, и ей нужно было чем-то взбодриться. Ей не нравилось чувствовать себя некомпетентной, когда люди смотрели на нее, не понимая, нахмурившись, пока непослушный язык коверкал слова. И ей не понравилось, как они избавились от нее — ее сестры. Если бы ей надо было подобрать слово для этого чувства, она бы сказала, что уязвлена. Так что она решила подкрепиться одна, без них. Устроить себе ранний перекус, вернее, перекур.

В стороне от главной артерии Валентин-роуд к углу торгового центра лепился ресторан в терракотовых цветах. В окне мигал знак: TAMALES, CERVEZA Y MÁS[13].

В самом ресторане был бар, виниловые загородки, плохенькая роспись со сценами похождения перчика чили. Было довольно темно, хотя ничего скабрезного она не заметила. В основном столики занимали парочки и семьи, все ели бобы с рисом, пили газировку из стаканов со льдом. К ней подошел официант и спросил:

— Сеньорита, чем могу помочь?

Маргарите это понравилось. Она попросила усадить ее за баром.

Она заказала пиво и рюмку текилы. Бармен взглянул на нее, моргнул, но промолчал. К выпивке прилагалась корзиночка с чипсами тортилья. Она налегла на чипсы, хотя сальса оказалась гораздо острее, чем она ожидала. Опустошив рюмку, она попросила еще, в пару к пиву. Когда бармен вернулся с текилой, она показала ему фотографию отца.

Фотография была старая, примерно того времени, когда Маргарита училась в старшей школе. Отцу, судя по всему, было лет тридцать. Загорелый, с проколотыми ушами, но без серег — бриллиантовых гвоздиков, которые он то ли заложил, то ли потерял. Он казался слишком худым, с выпирающими жилами, как у человека, чье тело истощилось от физического труда, хотя работа в автомастерских у него была не такая: он залезал под автомобили, выкатывался из-под них, занимался покраской, а все тяжести поднимали машины. Его загар отливал бронзой, и он улыбался, несмотря на выпавшие зубы: один передний, нижний клык, несколько задних. Правда, сощуренные глаза не улыбались — он как будто пытался пробурить дырку в авторе фотографии. Маргарита не знала, кто снял эту фотографию, откуда она. Ее дала ей Лэйси-Мэй.

— Так что? — спросила она.

— No lo conozco[14], — ответил бармен, и даже со своим испанским она поняла.

Он спросил, будет ли она заказывать еду, но она попросила вместо еды еще рюмку текилы. Маргарита почувствовала, как алкоголь разъедает желудок. От острых чипсов у нее заболели десны. Все было не так, и теперь это «не так» захватывало и ее тело. Ее мать умрет, может быть, скорее всего. Все умрут, но Лэйси-Мэй умрет быстрее, гораздо быстрее, чем они ожидали. А ее отец уже, вполне вероятно, мертв. Когда Робби только начал пропадать, они все боялись, что с ним что-то случилось, но он всегда возвращался в порядке. Это превратилось в привычку, в норму, но Маргарита всегда знала, что однажды он пропадет навсегда. Она не особо об этом думала — какой смысл? Когда умрет, тогда и умрет, как и все, но теперь она задумалась. Может, самым неожиданным поворотом в этой истории окажется, что Робби уже мертв. Она все равно нашла бы деньги на билет обратно в Калифорнию, но ей не нравилось представлять отца мертвым. Ей было проще, если бы родители придерживались заданного ритма: Лэйси-Мэй с Хэнком работали бы в магазине и продолжали изображать временный брак, а Робби чинил бы машины, упарывался, исчезал и возвращался, звонил бы дочкам пьяный, чтобы сказать, как он их любит. Так она знала, чего ожидать, она могла сосредоточиться на собственной жизни и карьере. Много лет родители, как телевизор без звука, разыгрывали одну и ту же знакомую пьесу. Можно даже не смотреть — все равно знаешь, что они на месте.

Она вернулась к реальности. С Робби наверняка все в порядке. Прошло всего несколько недель.

Когда бармен принес еще одну рюмку, он встал перед ней, меряя ее взглядом. Он был почти ее ровесник, кареглазый, поджарый. Довольно красивый, не считая отколотого зуба. Маргарита думала, что он сейчас будет к ней подкатывать или спросит, справится ли она с таким количеством выпивки. В любом случае, ответ был бы «да, конечно».

— Сеньорита, — сказал он. — Вот ваша текила. Но не желаете ли чего-нибудь покрепче?

— Как покрепче? Типа двойную текилу?

— Нет, я не про алкоголь. Про кое-что еще.

Он закусил губу и оглянулся, как будто за баром кто-то прячется. Он нервничал, и тут Маргарита поняла.

— Что, таблетки?

— Таблетки, порошок, крэк. Все, что пожелаешь.

— Тут, в ресторане?

Он покачал головой.

— Только у меня. Я знаю нужных людей.

Это казалось так неправдоподобно: голубое поло, гладко выбритое лицо. Так вот как оно работает в Северной Каролине? Маргарита сомневалась, что у него есть грибы, но вдруг. От травы слишком слабый эффект, чтобы рисковать, — тут вам не Лос-Анджелес. Она слышала про друзей из школы, у которых были неприятности из-за всяких причиндалов типа бонгов и трубок, хотя при них ничего не было. Да и потом, ей скоро встречаться с сестрами.

— Давайте просто текилу, — сказала она, и он кивнул и запустил по барной стойке свежую рюмку.

— Но если передумаете, — сказал он, натирая стойку, — вы знаете, где меня найти.

— Да-да. — И она махнула на него рукой.

Она знала, что это грубо, но, если она хочет пережить эти дни и сестер, надо держать себя в руках. Они бы сразу поняли, что она под чем-то. Диана стала бы крутиться вокруг нее, как будто это ей нужна помощь, а Ноэль фыркала бы, как и сейчас, только с хорошим предлогом. Лучше держаться чего-нибудь полегче, что не слишком мутит мозги. Еще одно пиво, и она пойдет.

Когда Маргарита въехала на стоянку перед рестораном суши, капот ее седана дымился. Бампер просел, а из разбитого левого зеркальца торчали провода. На передней фаре виднелась трещина.

Ее сестры уже сидели в ресторане в уголке за столиком у окна. Они заказали, не дождавшись ее: на столе между ними стояла тарелка соевых бобов. Одна на двоих. Естественно. Она с грохотом уселась на свое место, и они уставились на нее, раскрыв рот.

Она молча взяла меню.

— Мы хотели дождаться, — сказала Ноэль, — но проголодались. Ты опоздала на час.

В ее голосе было что-то извиняющееся, но Маргарите от этого не стало лучше. Любой жест Ноэль — всегда временный, она всегда в конечном итоге думает только о себе, всегда уверена в своей правоте, в том, что она одна понимает всю правду об их семье, об их городе, обо всем мире.

— Ой, да иди ты, — сказала Маргарита. — Почему меня это не удивляет?

При этих словах у нее защипало глаза, и она полезла в сумку, чтобы надеть солнечные очки. Она снова уставилась на меню, но все названия расплывались.

— Ты что, пьяная? — Диана положила руку ей на плечо, но Маргарита отдернулась.

— Да ладно, почему не рассказать вам, раз вы так озабочены, — сказала Маргарита. — Я въехала в машину какого-то парня. Немножко покарябала. Но я убедила его не вызывать копов. Я взяла у него телефон, дала ему свой. Разберусь.

Диана поднялась из-за стола и выглянула в окно. Она увидела столб дыма, поднимающийся из-под капота.

— О господи.

— Ничего страшного, — сказала Маргарита. — Я отвезу ее в мастерскую, когда мы тут закончим.

— Пьяная? — сказала Ноэль. — Ты собираешься и дальше ездить на этой развалине?

Подошла официантка в короткой лавандовой блузе с пышным воротником. Маргарита опустила взгляд — вниз, по облегающей черной юбке, к паре туфель на шпильках. Впервые она заметила белые скатерти, меню — листок бумаги в кожаной обложке. Это не просто ресторан суши. Это модный ресторан.

— Здрасьте, — сказала Маргарита. — Можно вас попросить нас сфотографировать?

Женщина любезно согласилась. В ее руках телефон казался огромным. Маргарита придвинула стул поближе к сестрам. Ноэль и Диана молчали, а Маргарита обняла обеих, выпрямила спину, подняла голову и склонила набок.

— Скажите су-ши, — улыбнулась она.

Потом посмотрела фотографию, и, довольная результатом, попросила у официантки салат из водорослей, острый ролл с тунцом и карту саке.

Ей показалось, что она уже нормально себя чувствует и может снять очки и посмотреть сестрам в глаза. Диана скрестила руки на груди и уставилась себе на коленки, как капризная девчонка. Ноэль качала головой в непроизвольном ритме. На ней были жемчужные сережки, а волосы забраны в хвост, подчеркивая идеальный абрис ее ромбовидного лица. Чтоб ее, такая красотка.

Маргарита наклонила голову, уставилась на Ноэль и стала ждать, когда та взорвется.

— Ты нарочно нас троллишь, — сказала наконец Ноэль. — Думаешь, это все игрушки. Папи пропал, мама в больнице. Я тоже предпочла бы быть где-нибудь в другом месте, но мы все здесь не просто так.

— Не просто, да неужели? — сказала Маргарита. — Да просто нам нечего больше делать. Мама ни разу не умирает. И не мы делаем ей капельницу и уколы. Так что мы тут делаем?

— Мы собрались, чтобы быть вместе, — сказала Диана. — Разве не понятно? В тяжелые времена семьи должны держаться вместе.

— Замечательно, — сказала Маргарита. — Напишешь это на открытке. Никогда не думала подзаработать на этом, помимо своего собачьего садика? Ты просто рождена писать слоганы для открыток, Диана.

Диана сидела, как оглушенная. Обычно Маргарита так на нее не бросалась. Маргарита и сама себе удивилась. Она отвернулась от сестер и посмотрела в окно. Ясный день, зеленая и золотая листва. По тротуарам прогуливаются прохожие. Перестроенные табачные фабрики — сплошной кирпич и стекло, офисные здания и кондоминиумы — сверкали чистотой. Тихий обеденный час. Когда она обернулась, Ноэль трясло от ярости, а Диана тихонько вытирала глаза кулаком.

— Ты права, — сказал Ноэль. — Мне действительно больше нечего делать. Я уехала от вас, чтобы построить собственную жизнь. Жизнь, которую я построила, разваливается. Я ушла с работы. У меня был выкидыш. Нельсон мне изменяет.

Маргарита очнулась от таких новостей. Ноэль продолжала.

— Но это не значит, что я зря уехала. Как и ты. Я много думала. У наших родителей всегда будут свои проблемы, но это не значит, что нам надо держаться подальше друг от друга. Мы можем быть сестрами на своих условиях.

Ноэль положила на стол руку ладонью вверх. Она ждала, что Маргарита ее возьмет.

— О чем ты вообще? — сказала Маргарита. — Что случилось?

— Не знаю, почему я с тобой всегда такая жесткая. Я думала про сегодня, пока мы ездили с Дианой. Думаю, дело в том, что я злюсь. Я ненавижу это место. Но ты-то не виновата. Не ты его таким сделала.

— Вы меня обсуждали, что ли?

— Да нет, не то чтобы обсуждали, — сказала Диана. Она всхлипнула.

Маргарита сунула ей салфетку.

— Ну конечно, давай, выплачь все. Деточка не может справиться с чувствами.

— Хватит, — сказала Ноэль. — Что ты на нее взъелась?

— Можешь меня не защищать, — сказала Диана. — Мне уже двадцать семь, и меня достало торчать между вами двумя.

Диана говорила шепотом, но жестко. Ее голос перекрывал щебетание в зале.

— Вы все считаете, что я никуда не денусь. Вы считаете, что я вроде как такая мелкая, так и не выросла и просто хочу, чтобы все дружили. Это правда — я хочу, чтобы мы ладили. Но проживу и без этого. Нет так нет, я переживу. Вы мне больше не нужны. У меня своя семья. У меня есть Альма.

— Не обижайся, малыш, но вся эта фигня, типа друзья навеки — брехня, — сказала Маргарита. — Друзья расстаются точно так же, как любовники. Друзья тоже могут подвести.

— А я и не говорю про дружбу. Альма мне не подруга. Она моя партнерка.

Сестры уставились на нее. Диана чувствовала, как ноги дрожат под столом, но ей не было страшно. Она была в ярости. Она чувствовала, как заряд ярости прошел через все конечности.

Ноэль заговорила первая.

— Это замечательно, — сказала она тихо и потянулась к сестре.

Диана оттолкнула ее.

— Я пошла, — сказала она. — Я вас двоих уже видеть не могу, с вашими проблемами. И дело не в маме и папи и Хэнке. Вы обе — обуза. Я забираю грузовик и уезжаю. А вы ищите папи. С меня хватит. И кстати, Маргарита, только попробуй не починить машину.

Официантка вернулась с едой Маргариты, с маленькой чашечкой саке. Ноэль и Маргарита сидели молча, уставившись в окно, глядя на пустое место, где стояла машина сестры. В конце концов его заняла другая машина; из нее вышла на улицу другая семья.

— Давай, доедай, — сказала наконец Ноэль. — Поедем искать папи.

Она взяла чашечку саке, стоявшую перед Маргаритой. Глотнула.

— Я поведу.

Они оставили машину Дианы в мастерской и вместе прошли милю до аренды автомобилей. Ноэль взяла машину на свое имя, и они стали ездить вокруг Валентин, ломая голову, где еще стоит проверить.

— Так значит, это был мальчик?

— Я так и не узнала. Нельсон хотел, чтобы был сюрприз. А когда его не стало, знать уже не было смысла.

— На каком ты была сроке? В смысле, это был уже ребенок или только куча клеток?

— Я была на первых неделях второго триместра. Чувствовала, как он шевелится.

— Похоже на бабочек в животе? Говорят, похоже.

Ноэль улыбнулась.

— На газы похоже.

Они засмеялись. Ноэль продолжала ехать.

— Ты отписалась от меня, — сказала Маргарита.

— Да.

— Почему?

— Ты выглядела такой счастливой, но я знала, что это неправда. Меня это вгоняло в тоску.

— А кто теперь по-настоящему счастлив? Есть вещи поважнее счастья.

— Например?

— Внутренний покой, — сказала Маргарита, но Ноэль поняла, что она не шутит.

Маргарита порылась в сумке, достала пачку сигарет.

— Ты не против?

— Я уже не беременна, — сказала Ноэль. Она открыла окно.

Они как раз проезжали отрезок Валентин, где были сплошные фастфуды. Хот-доги, курица-гриль, глазированные пончики.

— Хочу пончик, — сказала Маргарита, ткнув сигаретой в их направлении. Надпись гласила: горячие и свежие.

Ноэль ухмыльнулась.

— Накурилась?

— У меня похмелье. Голова начинает болеть.

Они сели на бордюр на парковке и съели по жирному пончику, обсыпанному пудрой, прямо перед зеленым фургоном, который арендовала Ноэль. Ноэль пила жженый черный кофе, а Маргарита посасывала лимонад и облизывала пальцы.

— Как ты не толстеешь от такой еды?

— Расчет, — ответила Маргарита. — Просто нужно следить. Побаловались — потом потерпели.

— Лишь бы не наркотиками, — сказала Ноэль. — Помнишь, как папа похудел? Надеюсь, ты не притрагиваешься к тяжелым наркотикам. Только к легким.

— Все наркотики легкие, — засмеялась Маргарита, и тут до нее дошло, и она вскочила с бордюра, уронив стакан с лимонадом. Лед и вода разлились по асфальту.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, как найти папи.

Припарковались у вывески TAMALES, CERVEZA Y MÁS. Маргарита пошла прямо к барной стойке. Она не увидела того бармена, поэтому позвала нового.

— Oye! — крикнула она, используя те крохи испанского, какие знала.

Ноэль встала у нее за спиной, еле сдерживаясь, чтобы не попросить Маргариту говорить потише. Она стала описывать бармена, с которым говорила сегодня, и попыталась объяснить, что ей нужно с ним поговорить. Женщина за стойкой поняла и пошла за ним — у него еще не закончилась смена.

Маргарита держала старую фотографию Робби, зажав ее в кулаке. Ноэль забрала ее, положила на барную стойку и разгладила.

— Это уже после, — заговорила Ноэль. — После того, как папочка все изговнил окончательно.

Маргарита усмехнулась.

— Который раз?

— Ты знаешь.

— Ах да. Он еще пытался все исправить всякими подарками. Как будто это что-то могло поменять.

— Он тогда подарил Диане кулон, она до сих пор его носит. С изумрудом. — Ноэль покачала головой. — А мне — кожаную куртку. Мужскую. Представляешь? Она была мне велика.

Маргарита посмотрела на портрет отца. Обычно она ничего к нему не испытывала: ни хороших чувств, ни плохих. На это ушли годы.

— А тебе он что подарил, чтобы загладить вину? — спросила Ноэль.

— Не помню, — сказала Маргарита.

Она отвернулась от его лица, от фотографии, утратившей цвет, как будто ей уже лет сто.

— Ты похожа на него, — сказала Ноэль, проведя пальцем по широким отцовским скулам.

Маргарита показала на его глаза, на его выражение, как будто он хмурится, хотя улыбается во весь рот.

— Ты тоже, — сказала она.

Бармен пришел, оглядел сестер и ухмыльнулся. Пока он ничего не нафантазировал, Маргарита объяснила ему, что ей нужно. Ноэль поразила ее конкретность — она и не знала, что выбор так разнообразен, что при заказе можно назвать столько предпочтений. Бармен, судя по виду, тоже не знал. Ноэль чуть не сказала Маргарите: «мы не в Лос-Анджелесе». Бармен сказал, что все сделает, и начал писать свой номер на салфетке. Маргарита выхватила у него ручку и положила ее на стол. Она покачала головой.

— Раз я плачу, — сказала она, — я хочу встретиться с твоим дилером. Заплачу обоим, мне все равно. Просто хочу знать, что покупаю что-то стоящее.

12. Октябрь 2002 года

Пидмонт, Северная Каролина

Когда Лэйси-Мэй поняла, что Ноэль пропала, она выбежала во двор к Хэнку. Он поливал из шланга собаку, ее шерсть вся была в пене.

— Она ушла, — сказала Лэйси-Мэй. — Не могу ее найти.

Хэнк выключил воду со спокойным видом.

— Посреди дня? Мало ли куда она ушла.

— Ты не понимаешь, — сказала Лэйси-Мэй. — У меня плохое предчувствие. Мать сразу знает, когда что-то не так.

— Так пойдем найдем ее.

Она уже проверила гостиную, кухню, за домом и перед. Маргарита с Дианой хихикали в ванной, намазывая волосы майонезом. Но Ноэль она не видела все утро и, подумав было, что дочь решила отоспаться, заглянула в подвал. Ноэль там не было.

Они вернулись в дом, Дженкинс прошлепал за ними, оставляя за собой пенный след. Лэйси-Мэй стала расхаживать по гостиной и думать, откуда начать поиски. Она знала, что Ноэль вполне могла просто уйти куда-нибудь, не сказав, и скоро вернется с очередной черной футболкой и стаканом колы со льдом, которые ясно скажут, что она была в торговом центре, хотя она все равно не станет отвечать ни на один вопрос Лэйси-Мэй. Но Лэйси-Мэй не могла избавиться от мерзкого ощущения. Прямо как в тот раз, когда она поехала забрать девочек от Робби и их не оказалось в мотеле. Диане пришлось наложить швы. Чувство было такое, как будто она проглотила булыжник, и он давил на желудок.

Ноэль умерла. Ноэль забеременела. Нет, ни то, ни другое. Если быть честной, она знала, что ее беспокоит. Последнее время Ноэль спала допоздна, слонялась по дому. Ноэль наркоманка. В брошюрах, которые ей выдавали давным-давно, когда Робби первый раз положили в больницу, до тюрьмы, до угона коповской машины, были похожие предупреждения. Он не мог связать двух слов, издавал какие-то звуки, она повезла его в больницу, и ради чего? Ей просто сказали, что у него отходняк. Она заорала: «От чего?» Ей было стыдно, что врачи, медсестры, которые не живут с Робби, не любят его, знают о нем что-то, чего не знает она. Ее предупреждали: наркомания передается по наследству. Она запомнила эти слова и отложила эти сведения на будущее. Девочки тогда были еще маленькие. Если кто из них и уязвим больше остальных — это теперь Ноэль. Когда Робби ушел, она была старше всех, на нее это могло повлиять хуже, чем на остальных.

Маргарита вышла из ванной, смеясь и вытирая руки полотенцем. Она подошла к холодильнику, достала лимон, положила его на стол и разрезала пополам. Проходя через гостиную, она застыла при виде расшагивающей взад-вперед мамы.

— Мама? — Маргарита подалась к ней, так и держа половинку лимона в руках. — Что случилось?

Ответил Хэнк.

— Она не может найти Ноэль.

— Ты смотрела внизу?

Лэйси-Мэй зыркнула на нее.

— Она наверняка внизу, — стала оправдываться Маргарита.

Лэйси-Мэй ткнула ей в лицо пальцем.

— Ты вечно витаешь в облаках, Маргарита. А нам всем приходится жить тут внизу.

Маргарита молчала, держа свои лимоны.

— Иди дальше проводи свои косметические эксперименты. Сами разберемся.

Лэйси-Мэй отвернулась от нее, и Маргарита поняла, что может идти. Диана сидела в ванной на краешке унитаза в насквозь мокрой одежде. От нее воняло яйцами.

— Маргарита, — сказала она нараспев. Она еще хихикала после холодной ванны и всего веселья. — Ке пасо, Маргарита?

— Заткнись и свесь волосы, — сказала Маргарита. И выжала на голову сестре едкий лимон.

Тем временем в гостиной Лэйси-Мэй взяла себя в руки и решила, что, прежде чем отправляться на поиски, нужно всех обзвонить. Позвонили Дьюку — он не подошел. Позвонили Рут. Она подошла тут же.

— Я не видела ее несколько дней, — ответила она. — Лэйси-Мэй, почему ты мне не сказала? Почему не сказала, что вы решили продать дом?

— При чем тут дом?

— Ты соврала мне. Я видела, как прежние жильцы съехали, и ты мне сказала, что у тебя уже на примете есть другие.

— Так и есть. Они хотели подумать до ноября, я им сказала, что мы подождем.

— А сегодня утром приехал инспектор. Я вышла его встретить, как только увидела его грузовик, и он мне сказал, что через пару часов приедет новый хозяин.

— Господи. Что еще он сказал?

— Сказал, что дом продан.

— Робби, — сказала Лэйси-Мэй. — Чтоб его. Это Робби.

— Успокойся, может, я что-то неправильно поняла. Он не может без тебя продать дом. Он ведь и на твое имя, нет?

— Видимо, это его не остановило. Мне надо идти, Рут.

Лэйси-Мэй повесила трубку. Сердце у нее колотилось. Она почувствовала, как кто-то из девочек вошел в комнату. Волосы Ноэль были забраны в высокий пучок, кожа под глазами была розовая и опухшая, как от удара.

— Где тебя носило?

— Я была внизу, слушала музыку в чулане.

— В чулане?

Ноэль кивнула, но Лэйси-Мэй не стала ее отчитывать — в голове было слишком пусто, слишком мутно. Она встала, и Хэнк встал с ней.

— Мне надо с ним поговорить, — сказала она. — Но я пойду сама.

Теперь она поняла, что странное ощущение не было связано с Ноэль. Вот какую катастрофу она предчувствовала, что бы там Робби ни сделал с домом.

— Я не думала, что он на такое способен, — сказала она, уставившись в стол, разглядывая искусственный узор древесины. — Вот так, думаешь, что знаешь человека, — начала она, но не закончила.

В школе вовсю шли репетиции «Меры за меру», и Ноэль была только рада задерживаться допоздна. Как главный помощник режиссера она приходила первая и уходила последняя. Это ее более чем устраивало. Она помогала мистеру Райли с мизансценами, вела список инвентаря. Она указывала труппе, на какой они сейчас странице. Но часто она подолгу не была нужна, и тогда она сидела с Джи в зале.

Первой подсаживаться к нему стала она. И хотя сам он не искал с ней общения, он не возражал. Когда они разговаривали, он сидел прямо, как палка, лицом к сцене, и только иногда поглядывал на нее искоса, как будто не хотел оказаться с ней лицом к лицу. Ее не раздражало ни это, ни его манера произносить не больше двух фраз за раз. Он выслушивал все ее теории по поводу пьесы, про классические рок-альбомы, которые она слушала для самообразования. Она говорила про что угодно, только не про Лэйси-Мэй, Робби и телефонные разговоры матери с адвокатом, которые она подслушивала. Почему-то у нее было такое чувство, что, если когда-нибудь она решит все ему рассказать, он не будет смотреть на нее, как Дьюк: как будто она конченая неудачница и из-за семьи ей уже ничего не светит. Последнее время она стала думать, что затем и нужна была Дьюку: он считал ее сломленной, доступной, и только.

А Джи казался мальчиком с собственными секретами. Умный и уравновешенный, он почему-то выглядел почти взрослым мужчиной, когда не натягивал капюшон и не начинал жевать завязки. От его молчания не казалось, что он пустышка, — ровно наоборот. Внутри Джи все кипело.

И потом, он был довольно симпатичный. У него были продолговатые ямочки на щеках, непослушные редкие брови, относительно чистая для подростка кожа. Он аккуратно подбривал свои только обозначившиеся усики. У него были глубоко посаженные глаза с длинными ресницами. От большинства парней в школе воняло одеколоном, или дезодорантом, или влажными, никогда не просыхающими полотенцами, а от Джи пахло зеленым мылом, травами и лаймом.

Он идеально подходил на роль Клавдио, который был в центре всех перипетий, но почти все время молчал. Без него не было бы сюжета, не было бы проблемы, остальным персонажам нечего было бы решать. Развязка наступала, когда его отпускают на свободу. У него был один большой монолог и отдельные реплики на протяжении пьесы, которые он должен был произносить с чувством. Все остальное время он должен был сидеть, скрючившись, за решеткой, падать на колени и молить о пощаде. Пока он не очень разыгрался, как, впрочем, и все остальные. Он мямлил и тараторил на читках, и раз за разом мистер Райли просил его: говори членораздельно. Но в Клавдио главное было молча транслировать выносливость и страх, а это Джи мог.

Они сидели рядом и ели сэндвич с арахисовой пастой. Ноэль дала половинку Джи, и он взял ее, не сказав ни слова, что она восприняла как знак, что они почти друзья. Мистер Райли объявил перерыв пять минут, и все остальные собрались на сцене, кривляясь со старым инвентарем из сундука. Адира напялила золотую пластиковую корону и выносила какие-то идиотские указы, все время повторяя «отныне», «отсель» и «покуда». Ее окружила кучка мальчишек, и все зачарованно смеялись. Шон, который играл Анджело, Беккет, который играл герцога, Алекс, который играл Люцио, друга Клавдио, и еще несколько человек из горожан. Они смотрели на нее с восхищением, протыкали воздух резиновыми шпагами и тыкали друг друга под мышку.

Джи и Ноэль смотрели, как одноклассники идиотничают на сцене, и понимали, что они не такие, что они уже выросли из этих детских игр. Лучше им смотреть со стороны, с пустых рядов, сидя плечом к плечу.

— Такая странная пьеса, — сказала Ноэль, слизывая арахисовую пасту с пальцев. — Надеюсь, у мистера Райли не будет проблем из-за постановки.

— Да не, — протянул Джи. — Никто все равно ничего не поймет.

Они засмеялись.

Пьеса была про герцога, который сделал вид, что покинул Вену, чтобы посмотреть, как горожане будут вести себя в его отсутствие. Анджело, которого он назначил на свое место, оказался жестоким и бесчестным извращенцем. Он посадил Клавдио в тюрьму за то, что от него забеременела его же невеста, Джульетта, которую играла десятиклассница по имени Роза. Болеть можно было только за них, за Клавдио с Джульеттой, хотя они почти в каждом действии оказывались разлучены. Они — жертвы, они любили друг друга, а почти все вокруг были отвратительны и не могли поступить правильно, потому что цеплялись за свои тупые принципы.

Звездой пьесы была Изабелла, сестра Клавдио, которая в конце концов отвоевала его свободу, обыграв Анджело. Мистер Райли догадался назначить на главную роль Адиру. Ноэль сразу поняла, что она будет неотразима, даже в монашеской рясе и чепце, и не просто потому, что она красивая. Просто она была, пожалуй, самой популярной девочкой в школе. Старшеклассники приглашали ее на вечеринки по выходным, она порхала от одной тусовки к другой — она дружила с новенькими и со старожилами, с ботаниками и крутыми, с черными и белыми. Она соберет кучу народу, как и Беккет в роли герцога. Его знали все, кто ходил в церковь его родителей. Посмотреть на них двоих будет много желающих — учеников, родителей, озабоченных и не слишком. Все они окажутся в одном зале, под воздействием одного действа. Они узрят добродетельность Адиры, самоуверенность Беккета, отчаяние Джи, последствия фарисейства и ложных суждений. Пьеса может сыграть важную роль; она может что-то им объяснить. Все это Ноэль высказала Джи, похвалив идею мистера Райли. Джи промолчал.

— Меня только одно бесит: как же Шекспир ненавидит женщин, — сказала Ноэль. — По крайней мере женщин, которые занимаются сексом. Все шлюхи, кроме Изабеллы, а она вообще монашка.

Джи не знал, как реагировать на упоминание секса. Ему не хотелось ляпнуть что-нибудь не то и обидеть Ноэль или раскрыть слишком много. Когда он впервые прочел пьесу, он не мог понять, почему мистер Райли дал ему роль мужчины, который не может сдержать своих порывов и который переспал с женщиной, на которой обещал жениться, до того как исполнил обещание. Как будто мистер Райли знал, что с ним что-то не так. Джи понимал, что он не один этим занимался: тщетно искал бесплатное порно в интернете, мастурбировал, чтобы заснуть, фантазировал практически о любой женщине или девушке, которая на него хотя бы посмотрела или коснулась его в очереди в супермаркете. Но сложно было понять, насколько это нормально. Иногда он казался себе ненормальным, маньяком, как будто он умрет, если не найдет способа облегчиться и почувствовать себя лучше. А иногда это вообще не касалось его тела, он смотрел эти видео в плохом разрешении, только чтобы почувствовать себя кем-то другим: мужчиной, которого хотят, у которого есть власть.

— Прекрати, — сказала Ноэль, и он испугался, что она читает его мысли.

Она потянулась к его лицу, взяла его за щеки обеими руками.

— Ты скрипишь зубами, — сказала она и провела большим пальцем по его челюсти до мочки уха. Он вздрогнул. Может быть, Ноэль не заметила.

— Знаешь, у тебя моя же проблема, только наоборот — я говорю все, что думаю, а ты всегда выглядишь так, как будто столько думаешь, но ничего не говоришь.

— Думаешь, это проблема?

— Не совсем. Это скорее загадка. Но я рада — не всем повезло тебя узнать.

Джи пожал плечами.

— Не знаю. Никто не говорит всего, что думает.

Ноэль улыбнулась. Он поймал ее на собственной лжи.

— Не хочешь куда-нибудь сходить после репетиции? — сказала она и позвала его в «Кедр» — кафе с сэндвичами у подножия холма.

Джи не мог понять, чего она хочет, почему она выбрала его.

— Разве у тебя нет парня? Ты же с этим готом?

— И что? — спросила она.

— За мной бабушка приедет.

— Ничего. Мы ее тоже позовем.

Линетт отвезла их в «Кедр» на своем обшарпанном золотистом седане. Было ясно, дул легкий ветерок, и они сели за столик на улице. Они с Линетт скинули куртки и вцепились в газировку, пока Ноэль стояла в очереди за едой. Линетт ничего не говорила, но так смотрела на Джи, что ему становилось не по себе, как будто он делает что-нибудь нехорошее, а она рада быть его сообщницей.

— Перестань, Линетт, — сказал он наконец.

— Что перестань? Я ничего не делаю.

— Мы просто друзья.

— Ага.

— Раз ты тут, что это за свидание?

— Тут ты прав. — Она подмигнула. — Что же это за свидание?

Ноэль рассыпалась в благодарностях, когда Линетт оплатила еду. Она это так сделала, как будто ей это ничего не стоило, хотя Джи знал, что у нее много лет нет никакого дохода. Но Линетт казалась такой бодрой, такой живой, какой он не видел ее много лет, — она была рада выйти из дома, пусть Ноэль и заказала не то, что выбрала бы она: чили хот-доги, картофельные шарики, крылышки, жареную маринованную бамию.

— Знаете, я ведь держала пекарню совсем недалеко отсюда. Задолго до всяких «Кедров» и всех этих новых заведений. Она называлась «Суперфайн» — не слышала?

Ноэль покачала головой.

— Отец Джи работал у меня пекарем. Знаешь, он был очень талантливый. Как раз перед его смертью про нас должны были написать в газете. Его не успели сфотографировать для репортажа, но зато напечатали все, что он приготовил в свое последнее утро — булочки, печенья, дьявольский пирог. Или пончики? Я забыла.

— Пончики, — сказал Джи.

Что-что, а еду, которую Рэй ему готовил, он помнил: ростбиф с плавленым сыром и луком, овсяное печенье с горячим какао, суп из красных перцев, каша с бананом и горкой коричневого сахара в центре.

— Твой отец умер? — спросила Ноэль.

— Он и похож на него. Смотришь на Джи и видишь Рэя.

Брови Джи поползли наверх от удивления.

— Я серьезно, — сказала Линетт. — А ты не знал, что, когда любишь кого-то, это меняет мозг? Его форму. Значит, и лицо может поменять, почему нет.

— Меняет форму мозга? — Ноэль передернуло.

— Поэтому надо осторожнее выбирать, кого любить.

Джи почувствовал, как заливается краской; он стал кусать губу. Сначала Рэй, теперь разговоры про любовь. Он бросил на Линетт злобный взгляд.

Она, кажется, поняла, пробормотала что-то про корицу и встала, чтобы дать им поговорить вдвоем. Как только она ушла, Ноэль насела на него со своими соображениями.

— Не могу поверить, что у тебя умер папа. Ты кажешься таким нормальным.

— Спасибо.

— Я в том смысле, что с тобой произошла настоящая трагедия, а с тобой все в порядке. Ты такой спокойный. У меня в семье таких нет. Папа суперлузер, а мама еще хуже, потому что она всегда его прощает. Притом что вышла за другого. Честное слово, сплошная драма. И все жалкие слабаки.

— Ты не кажешься слабачкой.

— Это все моя черная одежда. — Ноэль подняла воротник плаща, и они рассмеялись. — У меня даже нет такого хорошего повода, как у тебя, а все равно все через одно место.

Джи нравилось, как она говорит о себе, так честно, неприкрыто. Он чувствовал то же — у него не было причины быть таким, учитывая все, что сделала Джейд, учитывая, кем она стала, сколько времени прошло и как мало он помнит.

— Может, я такой же, просто хорошо это скрываю.

— Значит, круто скрываешь, — сказала Ноэль.

Ее глаза казались золотыми в солнечном свете. Его вдруг что-то пронзило. Она не заметила.

— Знаешь, какое мое любимое место в пьесе?

— Нравится же тебе этот Шекспир.

— А тебе нет? Зачем ты тогда этим занимаешься?

Потому что ты меня попросила, хотелось ему ответить. Такая целеустремленная, прямолинейная, но Джи не казалось, что она его использует. Рядом с ней он чувствовал себя естественно, даже тогда, когда они стояли у автомата, она вбила цифры и дала ему шоколадку.

— Ладно, какое твое любимое место?

Ноэль описала ту сцену, которую мистер Райли вырезал, и Джи поразился — она прочитала все целиком. В пьесе была сцена, где пьяный узник Бернардин отказывается идти на казнь. Герцогу нужна его голова, чтобы провести Анджело. Но Бернардин просто отказывается. «Зря уговариваешь. Будь я проклят, если соглашусь сегодня помереть»[15]. И как ни странно, все его слушаются. Его оставляют сидеть в тюрьме, пьеса продолжается.

— Он просто говорит: «Нет, я не такой. Меня вы в это не втянете», и это его спасает. Спасает, понимаешь?

— Прикольно, — сказал Джи. — Но не похоже на настоящую жизнь.

— Для Бернардина она вполне настоящая.

— Но это же все выдумки.

— У тебя все слишком серьезно.

— Тогда рассмеши меня, — сказал Джи, сам не понимая, что флиртует. Он не готовил эту строчку, ни за кем не повторял. Она просто сорвалась с языка. Просто ему захотелось так сказать.

Ноэль улыбнулась ему.

— Много хочешь. И потом, кажется, теперь твоя очередь.

Линетт вернулась, и Джи был рад ее видеть. При взгляде на нее жар, разошедшийся по всему его телу, вполне вероятно ощутимый Ноэль на расстоянии, стал утихать. В нем все играло, гудело. Он хотел, чтобы она осталась, но Ноэль сказала, что ей пора возвращаться. Линетт предложила подвезти ее, но она сказала, что сама доберется. Она обняла Линетт, как будто они старые друзья, и помахала Джи. Она пошла вверх по холму, мимо старого бейсбольного поля, заброшенного, заколоченного, назад в школу.

Лэйси-Мэй ждала ее на парковке. Она довольно долго орала, а Ноэль просто спокойно смотрела на нее и не говорила, где была.

— Ты знала, что у меня встреча. Знала, и все равно меня нарочно задержала.

— Встреча? — переспросила Ноэль с невинным видом. — Какая встреча?

— Знаешь ты какая.

— Кампания загнулась. Уже октябрь. Слишком поздно. Что ты теперь будешь делать?

— Мы обсуждаем стратегию.

— Наделаете плакатов, встанете перед школой и будете кричать на всех черных детей? Такой у вас план?

— Быстро села в машину, — приказала Лэйси-Мэй, и хотя Ноэль послушалась, Лэйси-Мэй понимала, что проиграла.

Они сидели и ждали, пока прогреется мотор, и Ноэль достала большую стопку бумаги из рюкзака и стала просматривать текст. Делать вид, что просматривает.

— Ты вообще не представляешь, что происходит, — сказала Лэйси-Мэй. — Думаешь только про свою идиотскую постановку, а твоя жизнь висит на волоске.

— Это из-за новеньких в школе или из-за папочки?

— Заткнись, — сказала Лэйси-Мэй и рывком выехала со стоянки.

Она пыталась сосредоточиться на дороге, на руле, на форме облаков впереди. Если не заполнить чем-нибудь мысли, она не выдержит и ударит Ноэль, а та уже слишком большая для такого. Она бы этого не стерпела.

— Закрой свой рот, — сказала она опять.

Она не обсуждала с девочками происходящее, но знала, что они слышали ее телефонные разговоры с Робби, с Рут, с адвокатом. Напрасно она не сохранила это в тайне. Слишком погрузилась в свою злость и растерянность. Надо было объяснить все девочкам потом, когда все устаканится. Надо было вести себя спокойнее и успокоить их. Но Лэйси-Мэй не думала о девочках, пусть и боролась за дом ради них и их наследства. В основном она жалела себя, за то, как с ней обошелся Робби в который раз, за то, что превратилась в женщину, которую так мало любят.

Когда она решила открыто поговорить с Робби, он прикинулся дурачком. Сказал, что не понимает, о чем она говорит, что он дом не продавал. Все было точно так же, когда она узнала, что он употребляет. Он все отрицал, все, чтобы она себя почувствовала дурочкой. Она ушла из его квартиры в слезах, в ярости. Несколько дней спустя он ей позвонил, под кайфом, и она пошла с ним встретиться в обеденный перерыв. Робби лежал калачиком на полу на кухне и плакал. Он рассказал ей всю правду. Просил прощения. Он задолжал за квартиру, да и много еще за что, у него большие неприятности. Он не мог без этого. Она обнимала его, он вымочил ее рабочую жилетку слезами. Никто не знает, каково это — видеть любимого мужчину таким раздавленным, быть рядом со своим избранником и все равно ощущать его отсутствие, потерю, хотя он и рядом. Сейчас его никак нельзя было наказывать, что бы там не говорили Хэнк и Рут. Каждый раз, когда она наказывала его, она наказывала себя, девочек. Уж этому она научилась за годы.

Она поцеловала его один раз, нежно, потом еще раз. Остановилась, пока он чего не подумал, пока она могла себя сдерживать. Тут немного надо было. Его запах, его теплая кожа, его голодная страсть — все это пробирало насквозь. Может, это то же, что у него с наркотиками. Если сейчас поддаться, она знала, что уже никогда не сможет сказать нет.

Дома Маргарита и Диана, прижавшись друг к другу, смотрели сериал про подростков, которые залезают друг к другу в спальни через окно, но у Лэйси-Мэй не хватало духа его запретить. Хэнк сидел в спальне, избегал ее, Ноэль уже ушла вниз. Лэйси-Мэй налила себе кофе, закурила. Потом позвонила Рут, просто чтобы с кем-нибудь поговорить, но никто не подошел к телефону.

Маргарита исподтишка следила за матерью с дивана. Она никогда не видела, чтобы мать курила в доме; она даже не встала, чтобы приоткрыть окно. На экране целовались подростки, Маргарита пыталась сосредоточиться на их движениях, чтобы все запомнить, одна губа под другую, рот широко открыть, резкое движение языком.

В комнату вошел Дженкинс, и Диана похлопала по дивану, чтобы он запрыгнул. Старый пес не справился, и она взяла его на руки и посадила между ними. Девочки смотрели, как отвергнутый любовник — он застал свою девушку и лучшего друга, когда они целовались, — гребет по речке.

— Пойдем позовем Ноэль, — сказала Диана. — Она все пропустит.

Маргарита закатила глаза.

— Ноэль ничего не понимает. Не знаю, зачем ей эта тупая пьеса. Ей вообще не нравятся сериалы.

— Она же помощник режиссера.

— Это потому, что ей вечно надо всеми командовать.

— Тебе тоже.

— Тсс.

Маргарита еще раз искоса посмотрела на мать за кухонным столом. Лэйси-Мэй сидела с закрытыми глазами, сжав сигарету губами, откинув голову.

Маргарита наклонилась к уху сестры и зашептала:

— Мама была бы хорошей актрисой.

— Это почему? Потому что делает вид, что не злится?

— Потому что она красивая, — сказала Маргарита. — Даже когда грустная.

Хэнк приготовил обед: стейк в луковом соусе с горошком и морковью с маслом. Ноэль не поднялась, когда ее позвали, так что они сели за стол вчетвером, возя вилками по тарелкам. Даже Хэнк не пытался прикрыть молчание, и Диану это беспокоило. Что если он собирается уйти от них? Они еще сидели за столом, когда на крыльце раздался звонкий свист Робби.

— Ты его позвала? — спросил Хэнк.

— Нет, конечно.

— Значит, ты что-то сделала, раз он решил, что ему тут рады.

— Девочки, вниз, — скомандовала Лэйси-Мэй.

— Но папи… — начала Диана.

— Сию секунду.

Девочки торопливо ушли. Маргарита забралась на двухъярусную кровать, Диана устроилась рядом с Ноэль, которая сидела на раскладушке и листала какие-то бумаги. Маргарита сразу поняла, что Ноэль на самом деле не читает. Она делала то же, что и остальные: пыталась расслышать, что происходит наверху.

— Ты пропустила ужин, — сказала Маргарита.

— Я уже ела.

— С Дьюком?

— Не-а.

— Он тебе больше не нравится? — спросила Диана. — Но он же такой высокий.

— Ты в курсе, что любовь меняет мозги, ласточка? Я не хочу, чтобы мои мозги стали как у Дьюка. И потом, мне нравится кое-кто еще.

Маргарита на верхней полке усмехнулась.

— У тебя жизнь как этот сериал.

— Нет, это их жизнь как сериал. — Ноэль ткнула пальцем в потолок. — Прям мыльная опера.

— Не смешно, — сказала Маргарита. — У папи ничего нет. Он совсем один. А теперь мама отправит его в тюрьму.

— Папа возвращается в тюрьму? — сказала Диана.

— Ой, заткнись. Ты пересмотрела телевизора, — сказала Ноэль.

— А ты тупая шлюха!

Ноэль вскочила, как будто сейчас ударит ее, и Маргарита спрыгнула вниз с кровати, чтобы показать, что она не боится.

— Девочки! — позвала Лэйси-Мэй сверху. — Ваш отец хочет с вами поговорить.

Робби они увидели у входной двери, как будто он так и не зашел в дом ни на шаг с самого прихода. На нем была красная рубашка, слишком сильно расстегнутая. На шее висела золотая цепочка. Он улыбнулся, и они увидели, что у него нет одного зуба: левого клыка. Маргарита с Ноэль не спешили подходить, а Диана кинулась на него и обхватила за талию. Лэйси-Мэй с Хэнком вышли из комнаты.

— Mis hijas![16] — сказал Робби. — Как мы давно не виделись! Соскучились?

Девочки пробормотали что-то утвердительное.

— Я принес подарки. Садитесь.

Тогда они заметили большие бумажные пакеты на диване, и Дженкинса, распростершегося у них.

— Старый пес меня не узнает, — сказал Робби, сев рядом с ним и потрепав его по ушам.

— Мы тебя сто лет не видели, — сказала Ноэль, но Робби ее как будто не слышал. Он взял один из пакетов.

— Сперва Диана — я тебе кое-что принес, preciosa[17].

Робби положил руки на колени ладонями вверх и протянул ей продолговатую сверкающую коробочку. И велел ее открыть.

На тоненькой цепочке, такой тонкой, что Диана боялась ее порвать, висел золотой медальон. Медальон казался погнутым — он был похож на продолговатую монету. В центре сверкал зеленый камень.

— Esmeralda[18], — сказал Робби. — Из Колумбии. У меня тоже такой был — только в кольце, но его украли. Но с тобой такого не случится. У тебя будет не такая жизнь, mi niña[19].

Он взял цепочку, и Диана торжественно наклонила голову, чтобы он ее надел. Потом зажала медальон пальцами и повертела, чтобы изумруд засверкал на свету. Следующей Робби позвал Ноэль, и она шагнула к нему, скрестив руки на груди.

Робби стащил пакет с кожаной куртки. Широкие плечи, несколько черепаховых пуговиц, черная зернистая кожа. Он примерил ее к Ноэль, и она оказалась такой длинной, что доходила ей до колен. Ноэль покачала головой. Робби только улыбался.

— Это для концертов, — сказал он. — Чтобы ты была похожа на рокеров, которых так любишь слушать.

— Как ты мог нас обокрасть?

Робби поднял руки извиняющимся жестом. Ноэль топнула ногой и повторила вопрос.

— Это мой дом, mi hijita. Я за него заплатил. Вы все там жили, но платил я.

— Это неправда. Мама находила жильцов.

— Ты пока не знаешь, как все работает во взрослом мире, Ноэль. Поэтому ты так злишься, потому что не понимаешь.

— Все я прекрасно понимаю. Я знаю, зачем тебе деньги.

— Мы с вашей мамой обо всем договорились.

Ноэль взяла куртку, уткнулась в нее лицом и закричала. Потом швырнула ее на пол и вылетела из комнаты. Хлопнула дверь подвала. Робби поднял куртку, аккуратно сложил ее и положил на диван.

Осталась Маргарита; она чувствовала, как у нее гудит все тело. Она была так зла, только не понимала, на кого именно — на Ноэль за ее капризы, на мать, за то, что она оставила их наедине с Робби, или на себя — за то, что она последняя осталась без подарка.

— А тебе, пепита, — сказал Робби. — Я купил полподарка.

Маргарита вся опала. Конечно, ей только полподарка. Конечно, ее он и забыл.

— Ну что ты, — начал Робби, — ты же знаешь, я люблю всех дочек. Я всех вас люблю одинаково. Но в тебе, Маргарита, в тебе одной я вижу себя, когда смотрю на тебя. Смотрю на тебя и говорю: она получилась совсем как я.

Робби открыл коробочку, которую держал в руках, и достал из нее одно золотое колечко, а потом другое. Первое было маленькое, и он надел его Маргарите на безымянный палец, но оно прокрутилось, и он снял его и надел на средний. На нем была печатка с буквой Р. Другое кольцо он надел себе на мизинец; на его кольце было выгравировано курсивом М.

Маргарита подняла руку с кольцом, и залюбовалась его сверканием. Откуда отец знал? Откуда он знал, как она видит их обоих? Как она видит себя? Ноэль и Диана так явно состояли из мамы — не только внешне, но и по темпераменту. Но каждый раз, когда уходил отец, она пыталась побороть ощущение, что должна идти с ним, что они должны быть вместе. В ее жилах его кровь, в его — ее. Никогда он ничего не говорил, но всегда знал.

Она хотела поблагодарить его, но не могла произнести ни слова. Ей казалось, что она лопнет.

— Это тебе, — сказал он, — а это мне. И так, где бы мы ни были, я буду с тобой. И мы всегда будем вместе.

Когда Робби ушел, девочки вернулись к телевизору, а Лэйси-Мэй забралась под одеяло. Ей не хотелось говорить с Хэнком, и он сопел, расхаживал по комнате, долго возился с пижамой, наводил порядок, а потом не выдержал.

— Знаешь, нам бы пригодились эти деньги. Твоим дочерям они бы не помешали.

— Робби обещал мне дать сколько-то для девочек.

— И ты ему поверила?

— Не лезь в это, Хэнк.

— Я твой муж.

— Робби тоже был моим мужем. У меня с ним свои дела, а с тобой — свои.

— Ты их потеряешь.

— Неужели? А если я подам на Робби в суд и разрушу его жизнь, не потеряю?

— Ты не туда смотришь. Кампания, Робби. А ты нужна дочерям.

— Эта кампания и есть для моих дочерей! Однажды Маргарита и Диана тоже пойдут в эту школу. Я делаю это для них. Я их защищаю.

— Может, им больше не нужна защита. Ты их вытащила. Может, теперь их будущее обеспечено.

— Будущее женщины никогда не обеспечено, — сказала Лэйси-Мэй и вышла из комнаты.

Маргарита и Диана сидели на диване, собака лежала у их ног, как будто Робби и вовсе не приходил и не было никаких волнений. Они надели новые украшения. Ноэль нигде не было, но в этот раз Лэйси-Мэй знала, что не нужно идти ее искать.

Она подсела к дочерям и обняла их. К ее удивлению, они прижались к ней.

На экране хрупкая блондинка швыряла мужчин с кровавыми клыками о кирпичные стены в переулке. Девочки с головой ушли в экран. Блондинка выхватила острый кол из рукава кожаной куртки, повернулась к нападающим и всех их испепелила, одного за другим. Девочки ахали, хлопали. Вот, разве не ясно: ее девочкам нужна героиня. Как Хэнк мог подумать, что она просто отступится и оставит всех в покое?

Во время рекламы показали краткий выпуск вечерних новостей. На восточной стороне кого-то обстреляли из машины. На какой-то вечеринке девочку-подростка выпихнули из окна, насмерть, хотя она вообще не имела отношения к спору. Показали ее портрет: пышная фиолетовая резинка на волосах и лицо, слишком молодое. Лэйси-Мэй цыкнула и покачала головой, но не успела она сказать что-нибудь вслух про девочек и вечеринки, про преступность в их городе, ей пришла в голову другая идея. Яркая, горячая, ровно такая идея, какой она ждала.

На следующей репетиции Ноэль не сидела рядом с Джи в зале. Она выходила во время перерывов и возвращалась, когда мистер Райли звал всех на сцену. Вид у нее был рассеянный, несколько раз она не смогла просуфлировать. Джи не мог понять, что с ней не так, но она отводила глаза, когда они встречались взглядами.

Мистер Райли, похоже, тоже почувствовал, что она сама не своя, что это заражает весь зал, потому что он сократил время репетиции и предложил напоследок сыграть в зип-зап-зоп для подзарядки. Они без особого энтузиазма хлопали, а Адира встала рядом с Джи и зашептала ему на ухо.

— Она тебе нравится. И если она пока не догадалась, то скоро догадается. Если будешь дальше так на нее пялиться.

— Я не встречаюсь с белыми, — сказал Джи, как будто это его принцип, хотя он вообще никогда ни с кем не встречался.

— Она не белая. У нее фамилия Вентура.

Джи пожал плечами и хлопнул на одного из актеров.

— Что ты за консерватор. Никогда не видела, чтобы ты с кем-нибудь столько разговаривал.

— Разговаривает в основном она.

— Ага.

— А сегодня она со мной не разговаривает.

Они еще играли, когда двери зала распахнулись и вбежал парень Ноэль. Высокий, с рыжими волосами, уложенными шипами, с силиконовыми браслетами на руках, как всегда в отражающих солнечных очках, пусть внутри и не было солнца. Плащ по колено развевался за ним; на поясе штанов болталась цепь для кошелька. Он сел на передний ряд, как будто его присутствие им не помешает, не нарушит ритм. Он казался слишком худым и бледным, и вид у него был зловещий.

Наконец Ноэль не выдержала:

— Мистер Райли, уже десять минут. — И мистер Райли разочарованно вздохнул и велел всем расходиться.

Ноэль подошла к Дьюку; он ткнулся ей в лицо и поцеловал ее, сунул руку в задний карман ее джинсов. Это было мерзко: он как будто помечал территорию. Джи отвернулся. Адира заметила это и подняла брови. Она будто хотела сказать: ага, как же, не нравится она тебе.

Адира взяла под руку Шона, и они вышли из зала вместе, смеясь. Когда они успели превратиться в пару? Джи и не заметил, как это произошло. Может, поэтому столько народу захотели участвовать в спектакле. Когда речь идет о любви, мало кто может устоять. Всем хочется любви, даже если они не признаются в этом. Даже его мать менялась, когда дело касалось Рэя — памяти о нем, его имени. Но и такая любовь прожила недолго; мать спрятала Рэя подальше, как секрет. Все любят друг друга какое-то время, а потом забывают и хоронят.

Забавно, что Джи играл единственного в пьесе человека, которого любят по-настоящему. Анджело и герцог тоже в конце концов заполучили по женщине, но это были странные пары. Отчасти поэтому мистер Райли назвал «Меру за меру» проблемной пьесой; все кончалось свадьбами, а не смертями, так что трагедией ее не назовешь, но и для комедии это слишком мрачная, тяжелая пьеса.

Джи ушел последним: он прокрался в заднюю дверь, чтобы не столкнуться ни с кем из участников спектакля на крыльце, пока они там решают, куда пойти: в торговый центр или в «Кедр». Выйти на парковку, чтобы не заметили, отыскать Линетт, доехать до дома, добежать до комнаты и там первым делом броситься на кровать и подрочить быстро и жестко на воображаемую безымянную женщину у него в голове, с большими сосками и раскрытым ртом, из которого раздается его имя.

Он уже размечтался и, с головой погрузившись в фантазию, вышел на улицу и вдруг натолкнулся на Ноэль, сидевшую на корточках у стены школы. Она ковырялась палкой в подошве своих тяжелых ботинок: выковыривала грязь и траву. Лицо у нее перекосилось от злости и покраснело, как будто она только что кричала.

— Что ты делаешь?

— Тебя жду, — сказала она, и Джи не поверил.

— А где же твой бойфренд? Ты с ним уходила.

— Он зашел, потому что был рядом — помогал нашим мамочкам с кампанией. Знаешь стенд перед администрацией, куда родители могут вешать объявления? Так вот они его захватили, обклеили в три слоя. В такое время в офисе никого нет, кроме секретарши, а она на их стороне. Она ходит в церковь родителей Дьюка.

— Что они повесили?

— Листовки. Бред какой-нибудь. Не знаю. Я его чуть прямо там не бросила.

— А почему не бросила?

Ноэль пожала плечами, и Джи понял ее. Если бы у него кто-то был, ему тоже было бы сложно представить, как бросить человека.

— Он так говорит про переведенных новеньких, как будто мы их не знаем лично. Как будто речь не об Адире, не о тебе, не о моих друзьях.

— Может, он и знает, про кого говорит.

Ноэль задумалась на минуту.

— Пойдешь со мной посмотреть, что они наклеили? С тобой как будто не так страшно.

— Ладно, — согласился Джи, но не потому, что ему хотелось посмотреть, а потому что он хотел быть с Ноэль.

У входа несколько человек стояли на ступеньках, смеялись, пихали друг друга в плечо, бегали вокруг перил. Родителей, заклеивших стенд, как и Дьюка, уже не было.

В коридорах было пусто. Кроме драмкружка до такой поздноты в школе оставались только качки, да и те еще не вернулись с поля. Школьный охранник просто равнодушно кивнул, когда они вошли, — ему было все равно, что они задумали. Интересно, подумал Джи, он так же отреагировал, когда родители прокрались мимо с рулонами бумаги и скотчем.

Когда они зашли в коридор, ведущий к администрации, они увидели, что все стены покрыты огромными листами белой бумаги, длинными, почти с Джи высотой. Они покрывали все, от цоколя до потолка. Их наклеили кривыми рядами, беспорядочно, и листы налезали друг на друга, как будто вырвались из стены.

Джи с Ноэль прошли дальше по коридору, и Джи увидел, что это не листовки: это были вырезки из газет, которые родители увеличили и распечатали. Он не сразу понял, по какому принципу их отбирали, но заголовки все разъясняли.

«Первая смертельная перестрелка года» — гласил один. «Бывший школьный учитель обвинен в нападении». «Одиннадцатилетний ребенок в тяжелом состоянии». «Развод с проколотой шиной среди ночи: чего опасаться».

Статьи за много лет. Взломы, похищения, конфискация наркотиков, все на восточной стороне. Джи видел, что некоторые статьи распечатали и наклеили не один раз; дублировали самые жуткие истории.

Ноэль ахнула и прикрыла рот ладонью, а другой рукой потянулась к Джи, но он уже отошел от нее дальше. В ушах гудело, тело как будто оторвалось от пола, зрение стало орлиным. Он просматривал каждый кусочек стены.

Все вырезки были наклеены без логики, не по хронологии, не по роду преступления. Тут были и неважные новости про столкнувшиеся в пробке на бульваре машины, и такие ужасы, как дети, случайно попавшие под огонь в перестрелке на автомобилях. Огромные выцветшие листы, расплывчатый шрифт, искаженные фотографии.

Может, Джи и сам нашел эту статью, но казалось, будто она нашла его. Огромный шрифт заголовка манил его, как маяк: «Местный житель убит на Ивинг-стрит». Джи не знал названия улицы. Он никогда не видел новостей того дня.

«Рэймонд Джилберт, — гласила статья, — двадцати четырех лет». Ни «Суперфайн», ни другой репортаж, который скоро напечатают в той же газете, не упоминались ни разу, как будто это были два разных человека, пекарь и жертва убийства, Рэй и Рэй.

Имя Уилсона не называлось, как и имя «нападавшего». Ни слова про кровь, про мебель на газоне перед домом. У Джи перед глазами вдруг всплыл образ: массивное розовое кресло, дубовый комод. Он бегал между ними как по лабиринту. В статье говорилось что-то про ссору, про долг. Нападавший уже один раз отсидел за нападение, рукоприкладство и незаконное владение смертельным оружием. Он не платил алименты. В стычке больше никто не пострадал.

Между двумя узкими колонками статьи зависла фотография Рэя. Слишком темная, слишком зернистая, чтобы дать реальное представление о его лице, но он казался таким молодым, каким Джи его не помнил. Неужели он был так молод, когда умер, когда был его отцом? Выглядел он так, будто не успел подготовиться к снимку: рот слегка приоткрыт в полуулыбке. Неловкая, постановочная фотография, как для выпускного альбома.

Сколько Джи видел таких статей и таких портретов, и как легко всегда было поверить, что этих людей давно нет, потому что для Джи они никогда и не существовали. Но с лицом Рэя было иначе: при взгляде на него будто какой-то далекий факт, какое-то знание, которого он сам в себе не осознавал, вновь всплыло на поверхность со всем ужасом реальности.

У Рэймонда Джилберта осталась девушка и ее сын. Там не говорилось, что Рэй был ему отцом, и не упоминалось его имя, только фамилия Джилберт, но этого было мало, чтобы кто-то догадался.

Вот о чем он думал: догадается ли кто-нибудь. Джи чувствовал, как дрожит. Он осел на пол. Как бы он хотел, чтобы Рэй никогда не умирал, а лучше, чтобы у него никогда не было отца, который умер. Он предатель, думает только о себе. Он опустил голову к полу и прижался к холодной плитке. Зубы сжались, челюсти запечатались. Ребра вздымались и сокращались с каждой попыткой вдохнуть.

Он слышал, как издалека, все дальше, его зовет Ноэль, хотя и знал, что она, наоборот, приближается. Вот она смотрит на него. Тянется к нему. Положила руки ему на плечи. Надо быть осторожнее, чтобы она не увидела. Джи нашел в себе силы как-то успокоиться. Оттолкнулся руками. Встал на ноги.

13. Октябрь 2018 года

Пидмонт, Северная Каролина

Часовней в больнице служила одна аскетичная зала. Золотое распятие на сосновом алтаре, а перед ним — складные стулья узкими рядами. Робби сидел в заднем ряду под рисованным витражом. Воздух в церкви был душный, затхлый.

Он решил помолиться. В этой полузаброшенной комнате он сказал Богу все, что не решался сказать Лэйси-Мэй, когда видел ее.

Все это время после развода он не переставал верить, что они найдут дорогу обратно. Когда он представлял смерть, они были вместе. Кто-то уйдет первым, а за ним и второй. Но только в старости. Не такая уж безумная мечта.

Он не сомневался, что она научилась любить Хэнка, как любят дальнего родственника, собаку, старушку из церкви, — эта любовь в основном состояла из привязанности, благодарности и смутного желания увидеть человека еще раз. Спокойная, приятная любовь, но ограниченная. У них с Лэйси-Мэй все было иначе, и он не сомневался, что она еще хранит это чувство и отдалась бы ему, если б только увидела в нем того человека, который был ей нужен, подходящего человека, которым он так и не стал.

Ушла Ноэль, потом Маргарита, потом Диана, и он упустил все возможности ее отвоевать. Сам виноват. Можно было бы взмолиться: «лучше бы и не начинал», но какой смысл. Молитвами не обратишь время вспять, не переделаешь себя.

Если бы однажды он оказался достоин, разве имело бы значение, что он так надолго ее оставил? Что он ее обокрал? Она бы не держала обиды, если бы он снова стал ее мужчиной, если бы она снова могла ему доверять, если бы от него был толк. Она была к нему добра, никогда не запрещала девочкам с ним общаться, только сама держалась подальше, и он ее понимал. Он и сам держался бы от себя подальше, если бы мог.

Несколько раз у него почти получилось. Он работал, копил деньги, тратил их, начинал сначала. Его увольняли, он находил новую работу, его опять увольняли. В промежутках были женщины, квартиры; в какие-то дни ему казалось, что это предел, но предела не было. Жил он не наркотиками, а Лэйси-Мэй. Ради нее он проходил по кругу мотели, города, годы. Дочки в нем теперь — или никогда — не нуждались. Но одной Лэйси, мечты о Лэйси, о том, что он завяжет и снова будет любить ее, было достаточно, чтобы продолжать красить машины, проверять тормоза, менять шины, чистить зубы, тушить перед сном сигарету, чтобы не спалить кровать.

Он хотел помолиться о ее опухоли, но в результате говорил только о себе. Что он мог сказать Богу? «Не забирай ее»? Смерть за всеми придет. «Помоги мне ее отпустить»? Этого никто не мог сделать, даже сам Творец. Наконец он стал молиться: «Не сейчас, Por favor, Señor[20], дай ей немного времени на меня». Эгоистично, но какой смысл врать Богу. Он и так уже все знает, знает, что Робби ничего не заслужил. Но еще он знает, что Лэйси-Мэй всегда была его женой; в своем сердце он ее не предавал. А это чего-нибудь да стоит.

Двери часовни распахнулись, и Робби обернулся и увидел Маргариту: его рослую девочку в высоких сапогах. Юбка едва прикрывала бедра, кофточка с пышными рукавами тоже совсем ничего не прикрывала. Он постарался улыбнуться ради нее, но у него болело везде: в костяшках, за глазами, в деснах. Больно быть таким трезвым.

Маргарита села рядом, и юбочка исчезла под ней. Он не знал, как она догадалась, где он. Шестое чувство. Остальные ее всегда недооценивали.

— Где твои сестры?

— Ноэль не придет. Диана и Альма уже в палате.

— La novia[21]?

Маргарита кивнула.

Робби вздохнул. Новости Дианы его не удивили; у его американских дочек американская жизнь. Они уже большие. Да и потом, он не мог не признать, что Альма, с этими ее волосами — просто нечто.

— Мы с Ноэль не пересечемся, если она не приедет.

— Ты что, опять уедешь? Диана заплатила за мотель до конца недели.

— Почему родная дочь не хочет меня видеть?

— Она говорит, что для нее это слишком. Просто устраивает драму.

Робби хитро улыбнулся.

— Интересно, в кого она такая?

— В вас обоих, — сказала Маргарита резко, не ответив на его улыбку, но Робби понимал. Все находили свои способы выживания; у Маргариты были свои.

Он так и не спросил ее, как она связалась с людьми Амадо, не приставали ли они к ней. Так и не признался, что, когда они с Ноэль приехали к его номеру, в двух часах езды на юго-запад от города, он ждал доставку и готов был выскочить из собственной кожи, так его ломало.

Маргарита скрестила руки, и Робби заметил у нее на мизинце кольцо, которое он ей подарил, с буквой Р, выгравированной на золоте.

— Бог ты мой, — сказал он, показав на кольцо. — Оно по-прежнему у тебя.

— Забрала из маминого дома. Она его для меня приберегла.

Робби немного задело, что она уехала без кольца, не взяла его в Калифорнию.

— А где твое?

— Потерял, — сказал Робби, хотя не мог бы объяснить как. Может, оставил в мыльнице в мотеле. Может, кто-то стянул его, обокрал Робби как-то ночью, когда он был в бессознанке. Может, сам заложил. Пропало оно десять лет назад или пять. Он не мог сказать точно.

Если Маргарита и была разочарована, она и виду не показала.

— Пойдем, — сказала она. — Мама ждет.

— Может, мне лучше уйти.

Он что-то наврал, мол, Лэйси-Мэй вряд ли хочет его видеть. Он знал, что она ждала его, но ему страшно было увидеть, как она больна, как злится на него, как далеки они от его фантазий о совместной старости.

— Ой, да иди ты, — сказала Маргарита, и Робби поразило, как она его приструнила. — Хватит делать вид, что ты никому не нужен.

— Ладно.

Робби встал и перекрестился. Вместе они вышли из часовни.

Лэйси-Мэй не лежала в кровати, а сидела в кресле в углу комнаты. На ней был тоненький халат винного цвета, и она скрестила голые ноги, только что побритые, намазанные кремом. Робби не мог вспомнить, когда он последний раз видел столько ее тела. Ее ноги стали шире, с толстыми венами под коленками, на щиколотках. Она ела виноград из картонной коробки и выглядела более-менее похожей на себя, разве что немного бледнее. Хэнк и Диана сидели на подоконнике, а Альма — рядом с Лэйси-Мэй, на подлокотнике. Они обе отрывали красные виноградины от веточки.

В этом покое было что-то жутковатое, по телевизору шел без звука прогноз погоды. Безоблачно. Сильные порывы ветра.

— Робби, — Лэйси-Мэй улыбнулась ему.

Она встала, чтобы поздороваться, и Альма предложила ей руку, но Лэйси-Мэй отказалась от помощи.

Робби зашаркал, подошел к ней. Они обнялись; от нее пахло антисептиком, жесткими больничными простынями. Когда она вернулась в кресло, он встал рядом на коленки, и она предложила ему веточку винограда. Ягоды были сладкие, упругие — они лопались на зубах.

Робби увидел, что они устроили маленький пикник на столике в ногах свободной кровати. Тарелка маслянистого рыжего сыра, пачка крекеров, поделенная на кусочки плитка шоколада, брокколи, фермерский соус.

— Настоящая вечеринка, — сказал Робби, потому что не знал, что еще сказать.

Он бросал всем улыбки — Альме, Маргарите, Диане, Лэйси, даже Хэнку, который и не обернулся, чтобы посмотреть на него, даже не кивнул в знак приветствия. Просто уткнулся в телефон.

Теперь, оказавшись тут, Робби хотелось их рассмешить, показать, как хорошо быть всем вместе. В жизни столько всего, что невозможно контролировать, столько всяких ужасов. Хотя бы ненадолго, хотя бы сейчас, они должны быть счастливы.

Врачи сказали, что, если опухоль продолжит расти, Лэйси-Мэй может потерять зрение и способность говорить. Но пока отек спал, и скоро ее отпустят домой. Ей надо будет вернуться на облучение; опухоль выжгут, ей станет лучше, начнется ремиссия. Или понадобится операция, тогда вскроют череп и вынут все образование. Или химия. А может, ничего не сработает, и она умрет. Робби не нравился такой расклад. Но Лэйси-Мэй была воодушевлена и спокойна. Даже беспечна. Она улыбалась ему, а он думал, интересно, на каких она таблетках.

— Ты уже видел дом Дианы? — спросила Лэйси-Мэй. — Такой красивый. С большим участком, как наш.

Робби ощутил, как девочки напряглись при упоминании дома. Даже Хэнк поднял голову от телефона, с которым все это время игрался, как будто там что-то захватывающее.

— Он кирпичный, — сказал Лэйси-Мэй. — Не как наш, не синий. Но его наверняка можно покрасить. Сейчас он серый. Все новые дома серые. Знаешь, которые продают в центре? Они все одного оттенка серого, с такими серебряными номерками и фонариками на лужайке.

Лэйси-Мэй скосила рот набок, как будто собиралась раскрыть всем какую-то тайну:

— Я уже говорила Альме. Я ей сказала: осторожнее с моей дочерью. Она же Вентура. Даже если твое имя стоит на документах на дом, обзаведись заранее хорошим адвокатом.

Лэйси-Мэй закинула голову и захохотала. Девочки смотрели на нее с ужасом. Хэнк опять уткнулся в телефон, а Робби решил, что ему ничего не остается, только засмеяться вместе с Лэйси-Мэй.

— У нее бред, — сказала Маргарита. — Она не понимает, с кем разговаривает.

— Я вообще-то тебя слышу. И я прекрасно понимаю, что происходит, — сказала Лэйси-Мэй. — Просто я рада, потому что моя семья рядом. Все тут, то есть почти все, Ноэль еще не пришла.

Хэнк, стоявший у окна, пробормотал что-то про кофе и быстро вышел, пока никто ничего не сказал. Лэйси-Мэй смотрела ему вслед.

— Знаете, говорят, что перед смертью все становится ясно? — Лэйси-Мэй прислонилась к Робби, как будто они были одни в комнате. — Ничего не ясно, — сказала она. — Вообще ничего. Все так запутано. Но когда я проснулась сегодня утром, я порадовалась, что увижу тебя сегодня. Столько лет прошло, да, Робби? Но что может быть естественнее. После всего что произошло, я хочу видеть тебя, чтобы ты был рядом. Ты моя семья. Я так рада, что девочки тебя нашли.

Теперь Альма с Дианой переглядывались. Диана придумала какое-то оправдание — ей надо было проверить машину. Они вышли, Маргарита поняла намек. Она немного помедлила, сомневаясь, надо ли оставлять родителей наедине. Они вели себя не как пятидесятилетняя пара, расставшаяся полжизни назад, а как влюбленные подростки. Она все равно взяла сумочку и вышла, сказав, что пойдет пройтись и выпить зеленого чаю. Лэйси-Мэй и Робби даже не взглянули ей вслед. Лэйси-Мэй взяла руки Робби в свои. Руки были холодные, и Робби захотелось на них подышать.

— Где ты был все это время?

— Да так, тут и там.

Она вглядывалась в него, сжав ладони.

— В конце концов я бы все равно вернулся, — сказал он. — Я бы не заставил тебя ждать слишком долго.

Лэйси-Мэй кивнула, хотя оба знали, что это неправда. Робби вполне мог прождать слишком долго, например, до ее смерти, если до этого дойдет. Она не стала этого говорить. Она поцеловала его в руку, в костяшки, один раз, и Робби совсем смутился, сердце у него заколотилось. Он представил, как Лэйси-Мэй скидывает халат и бросается голая в его объятия, хотя дверь в палату открыта. Ничего такого она не сделала, но не выпускала его рук.

Он решил, почему бы не сказать теперь:

— Лэйси, я по-прежнему представляю нас с тобой вместе.

— Я тоже. Вспоминаю хорошие годы, которые мы провели в нашем домике. Иногда просыпаюсь и понимаю, что мне снилось, будто мы все опять там.

— А я про сейчас, — сказал Робби. — И про будущее.

— Будущее принадлежит девочкам, Робби. Я уже давно перестала мечтать и беспокоиться о себе. В тот день, когда я осознала, что не дождусь тебя, я поняла, что для нас все кончено. Поэтому в каком-то смысле и хорошо, что девочки до сих пор не обзавелись семьей — ну, по крайней мере Маргарита с Дианой. Им не придется пройти через все, через что прошла я. С тобой я потеряла все, кроме того, что ты мне оставил.

— Кроме девочек?

— Кроме девочек и дома.

Робби уже не видел смысла извиняться за дом. Лэйси-Мэй смотрела на него слишком спокойно, с такой ясной улыбкой. Робби чувствовал, что готов ее поцеловать, но она не подавала явных знаков, что и она этого хочет, а ему не хотелось, чтобы она его оттолкнула. Ей что, достаточно вот этого — просто держать его за руки? Или она готова признать то, что он знает уже давно: что и в прошлом, и в будущем — всегда — есть только они вдвоем?

Робби решил, что должен дать ей какое-то обещание, чтобы ей было чего ждать от будущего. Вдруг это поможет, поддержит ее во время лечения. А вдруг и сбудется.

— Я могу завязать, — сказал он. — Я знаю, что теперь нужен тебе. Лэйси, если я тебе нужен…

Она покачала головой и сказала «ш-шш».

— Все, что мне от тебя нужно, у меня есть, любимый.

У Робби загудело в ушах. Он тяжело дышал.

— Что ты хочешь сказать, Лэйси? Что ты пытаешься мне сказать?

Лэйси-Мэй взяла его руки и прижала их к своему сердцу.

— Ты не слушаешь меня, Робби. Я ничего не пытаюсь сказать. И ничего больше не хочу менять.

Нельсон ехал в такси и удивлялся, как красив путь от аэропорта — он не таким его помнил. Пышные деревья, зеленые с янтарем. Они отгораживали дорогу от стройки по обеим сторонам, от тракторов, пробирающихся через песчаные карьеры. Он смотрел на листья, на нетронутое небо. Глядя на что-то настолько прекрасное, он на мгновение исполнялся легкости. Вскоре он уже ехал через город, мимо непримечательного центра небольшого городишки, где горящее табло указывало водителям на съезд к Главной улице. Машина поехала на запад к окраине графства. Съехали с шоссе, загремели по гравию. Нельсон силой воли заставил себя успокоиться. Иначе ему не убедить ее и себя, что все будет в порядке. Он повторял, зачем приехал, раз за разом, как мантру: я приехал забрать жену. Мы едем домой.

Он расплатился наличными, разноцветные евро еще лежали аккуратной пачкой у него в кошельке. Такси уже взбиралось обратно в гору, когда дверь кирпичного ранчо с грохотом распахнулась, и он увидел Ноэль. Она еще не оделась и вышла в одной серебристой майке и шортах, и толстом фланелевом халате, которого он у нее раньше не видел. Прошло уже почти два месяца — они никогда не расставались так надолго. Странно было смотреть на нее и видеть каждый знакомый сантиметр ее тела даже через весь двор: волосы, спадающие на плечи, силуэт ее бедер, знакомый изгиб губ, сжатых от злости, скрещенные руки, прижатые к груди.

Он зашагал к ней и не смог сдержать улыбку. Он скучал по ней. Он любил ее, и она по-прежнему любила его. Этого достаточно, чтобы они выкарабкались.

Она не сошла с порога, не опустила руки, даже когда он подошел к ней вплотную и обнял ее. Он расцеловал ее в обе щеки, но она застыла неподвижно и ничего не говорила, только открыла дверь и ввела его в дом.

Внутри было тепло и светло, окна смотрели на лес и поляну, на кучки рыжих и бордовых листьев на траве. На столе еще стояли остатки завтрака, повсюду на крючках, на спинках стульев, висели разные предметы женского гардероба. Обычный беспорядок, такой приветливый по сравнению со всем, что он видел за последнее время.

— Что ты тут делаешь? — спросила она наконец.

Она уселась за стол, поднесла ко рту кусочек тоста, откусила корку, долго жевала и глотала.

Нельсон объяснил, что он говорил с Хэнком, и тот рассказал ему, что сегодня утром она не в больнице, и дал ему адрес. Ноэль смотрела на него, ничего не понимая. Он никогда раньше не созванивался с ее семьей, тем более с Хэнком.

— Я решил, что лучше не впутывать твоих сестер. Если бы я им сказал, они могли тебя предупредить, и ты бы уехала.

— У меня что, нет такого права? Сейчас совершенно неподходящее время. Моя мама, может быть, умирает.

— Как ты себя чувствуешь?

Ноэль засмеялась.

— Как я себя чувствую? И это спрашивает человек, который не позволяет себе чувствовать ни черта?

Нельсон не клюнул и промолчал, хотя она и ошибалась на его счет. Он еще как чувствовал, чувствовал так, что до самого дна, даже когда в этом не было смысла.

Ноэль продолжала:

— Мою семью было гораздо проще терпеть, когда я знала, что у нас с тобой есть своя. Я могла думать, что мы построим что-то иное. Как будто у меня был запасной выход.

Она налила себе апельсинового сока из пакета. Он потянулся к ее дрожащей руке.

— Нелли, — сказал он.

— Я не ожидала, что ты приедешь. Я же знаю, как ты любишь Северную Каролину.

— Я приехал ради нас.

Потом она заплакала, а Нельсон утер ей глаза. Такой маленький жест, но она только сильнее заплакала. Он перехватил ее руку и стал целовать пальцы, а она забралась ему на колени. Он держал ее, пока она плакала, а потом уже она целовала его, а Нельсон — ее. Она была как безумная, и Нельсон помог ей успокоиться. Его язык коснулся ее, и он почувствовал вкус утра, сна, кислого сока. У нее был другой шампунь, другой крем для тела, но ее запах, который он так хорошо знал, все равно не поменялся: смесь запаха ее головы, ее кожи, особый запах ее пота. Она обвила его талию ногами, его лицо все было мокрое от ее слез. Он поднял ее с усилием и отнес в комнату. Она сбросила халат, майку, и повела его в спальню, где он сможет ее положить.

Они ничего не обсуждали, ничего не использовали. Он по-прежнему был ее мужем, а она — его женой. Какое-то время они двигались вместе. Влага, мягкость тел — все превратилось в обволакивающее тепло. Он не закрывал глаза и смотрел на лицо Ноэль, сосредоточенное, серьезное. Раз он мог доставить ей какое-то удовольствие, он хотел сделать все, чтобы ей полегчало. Он кончил, застонал, и Ноэль опять заплакала. Он не хотел останавливаться и сказал ей об этом, но она отвернулась от него и закрыла лицо руками.

Он попытался отвести ее пальцы от лица и поцеловать ее.

— Прости, — сказал он.

Она уставилась в потолок и задрожала, и он наконец решил заткнуться и просто лежать рядом, пока она проплачется. Это было трудно. Он ощущал, как чувства Ноэль проникают в него. Неопределенные, аморфные чувства, отравляющие все, как яд. Он закрыл глаза, вздохнул. Наконец она перестала рыдать, заикала и повернулась к нему.

— Я пыталась найти ответ. Не хочу, чтобы эта история просто превратилась в очередной кусок жизни, про который так ничего никогда и не поймешь. Все из-за того, что ты никогда не встречался с другими женщинами? Мы были слишком молоды? Или что?

Нельсон попытался ее успокоить, но Ноэль огрызнулась.

— Мне не нужны твои утешения. Мне нужен ответ.

— Просто так случилось. А я не сопротивлялся.

— Это не ответ. Я заслужила правду.

Ей вдруг вспомнилась строчка из прошлого, она не могла понять откуда: «Ведь правда будет правдой до конца, как ни считай»[22].

— Мне нравилось чувствовать, что меня хотят. Вот и все.

— Вот не надо. Я всегда тебя хотела.

По-своему, она была права, но Нельсон не понимал, какой смысл это дальше обсуждать. Джемайма хотела его так, что он не мог противиться. Она хотела его из-за того, что предвидела в его будущем. Она хотела его за имя, за красивую историю о неделе в Париже с художником и фотографом. Она была как зеркало, отражающее образ, который он сам для себя создал. С Ноэль он не мог быть кем-то другим. Только собой, четким, в фокусе. Что было приятно, но не очень возбуждало. Это она хотела услышать?

— Я хотел убежать от своей жизни. — Это была самая щадящая версия правды, какую он смог придумать. — Хотел побыть другим человеком. После выкидыша…

Ноэль вскочила с постели, голая, яростная.

— Что, с этого все началось? Ты уже давно запутался, милый. И я тут ни при чем.

Она встала, оделась быстро и злобно и вышла.

Нельсон нашел ее на потрепанном бирюзовом диване с подушками и пледами, покрытыми собачьей шерстью. Солнце пробивалось сквозь узорчатое окно. Он подсел к ней. Она заговорила, не глядя на него.

— Я не могу тебе этого простить, Нельсон. Не могу забыть.

— Забыть можно все, Ноэль. Ты просто не пыталась.

— У меня было много времени. Я была с сестрами.

— Ты хотела сказать: с матерью?

— Она тут ни при чем. Я не рассказывала ей, что ты сделал, и не собираюсь.

У Нельсона напряглась челюсть.

— Я не хочу жить без тебя.

— Я тоже не хочу, но я не могу просто жить дальше после такого.

— И что, бросишь меня из принципа? Это жестоко, Ноэль.

— А я-то думала, я, наоборот, слишком мягкая.

— Ты и то и другое, — сказал Нельсон.

Он не хотел, чтобы это прозвучало обидно. Они оба не идеальны. Она одновременно была слишком жесткой и слишком ранимой.

— Ты больше не имеешь права говорить, какой мне быть.

— Почему? Мы всегда пытались друг друга подстегивать, помогать друг другу быть лучше.

— Я не давала обещания сделать тебя лучше. Я твоя жена. Я обещала любить тебя, и я свое обещание сдержала.

Она говорила спокойно и строго, и лицо у нее было опухшее от слез, серьезное. Нельсон сидел рядом с ней, пристыженный. Он знал такую Ноэль — ее бесстрастную собранность, которая означала, что Ноэль ушла в себя и захлопнула дверь. То же самое она сделала, когда доктор сообщила им новости, — он видел, как Ноэль застыла, как статуя, поблагодарила врача. Иногда на вечеринке, в гостях, она замечала, что кто-то ведет себя с ним непочтительно, и вдруг вырастала на дюйм, поднималась над толпой и окатывала холодом обидчика, чтобы все знали, что отныне он у нее в немилости. Так она проводила линию между собой и Лэйси-Мэй — никакой жестокости, зато едкая, элегантная холодность. То же самое она проделывала с отцом, в котором научилась не нуждаться, хотя и терпела его. В каком-то смысле ему стало спокойнее, когда он увидел прежнюю Ноэль; увидел тот же дух, то же упорство, которое он любил. Но тогда же он понял, что все кончено. Много лет у нее были свои представления о нем, но теперь они поменялись. Больше никогда она не будет с ним рыдающей Ноэль, соблазнительной Ноэль, милой, обнаженной, любопытной. Она закрыла дверь, которую ему не открыть теперь даже силой. В этом они были похожи, Ноэль знала, как запрятать часть себя подальше.

Он коснулся ее руки, и она позволила ему взять ее. Сколько он еще хотел сказать ей. И сказал мысленно. Они сидели, сцепившись руками, как будто она слушала его мысли, а потом Ноэль отняла руку.

— Мне надо проведать маму.

— Я думал, ты решила больше с ней не видеться.

— Вообще-то я не хотела видеть отца. Не хотела, чтобы мне стало еще хуже, но теперь какая разница. И потом, о чем еще нам говорить?

Ужасно было слышать, как спокойно она говорит о конце их совместной жизни. Он хотел ей это сказать и умолять ее остаться, но это было бы жалко и бессмысленно. Он не мог вообразить, что когда-то они перестанут друг с другом разговаривать. Лучше об этом не думать. Существует только это мгновение и следующее. Больше он ничего не мог сделать.

— Тогда я поеду в аэропорт.

— Ты просто развернешься и поедешь обратно в Европу?

— А что мне здесь делать?

Ноэль сидела, вся залитая солнцем, невозмутимая.

— Я бы хотела, чтобы ты думал иначе, — сказала она. — Значит, это прощание.

Она повела его к двери; он шел за ней как во сне; он хотел обняться, но она покачала головой; она открыла дверь и так же просто закрыла ее; он оказался один на пороге.

Чтобы успокоиться, он прислонился к стене. Он хотел услышать Ноэль по ту сторону двери. Но услышал только насекомых, птиц, шум ветра в листве. Он взглянул на лес, на стройные сосны. Внутри него что-то пошатнулось.

Когда он уехал в Париж, она столько плакала. Обычно они прощались поспешно, без сантиментов, но в этот раз она так горько плакала, пока искала ключи от машины, чтобы отвезти его, что он предложил ей остаться; он бы вызвал такси. На самом деле ему просто хотелось поскорее уехать от нее подальше — он не хотел смотреть, как она рыдает. Ее слезы приводили его в отчаяние, и он боялся, что не выдержит и скажет что-нибудь, о чем потом пожалеет: «Это тянется слишком долго», или «Я не могу избавить тебя от боли», или «Ты сама себе вредишь». Но он сдержался и сказал только, что хочет проехаться один.

В одно мгновение она успокоилась, села мирно на кровати, поджав под себя ноги. Может, в тот момент она и начала его отпускать. «Надеюсь, ты найдешь там, что ищешь», — сказала она, и ему показалось, что она видит его насквозь.

Он уехал, мечтая, что Европа будет чем-то вроде интерлюдии. Альбом, пьеса, другая женщина — все это только на время. Он собирался вернуться домой. Ведь его жизнь — это Ноэль.

Как долго он скрывал эту правду; ему повезло, что она так долго не знала. Но теперь все вскрылось, и ему не спрятаться. Теперь она знает, что он плохой человек.

Хэнк сидел на обочине, когда Ноэль приехала в больницу. В руках он держал огромную кружку кофе и смотрел, сощурившись, куда-то вдаль. Он не повернулся к Ноэль, и она не поняла — он действительно ее не заметил или просто хотел побыть один.

— Эй, — крикнула она. — Что ты тут делаешь?

— Я думал, ты не приедешь.

— Меня нашел Нельсон.

— Значит, все хорошо прошло, раз тебе лучше и ты решила сюда приехать.

— Это поэтому ты тут? Потому что тебе так хорошо?

Хэнк усмехнулся, и Ноэль подсела к нему. Они вытянули ноги и следили за проезжавшими машинами, как бы на них не наехали. Ноэль заглянула в кружку и увидела, что Хэнк почти все допил. Раньше он выпивал только полчашки кофе утром, а потом вечером, когда приходил домой, допивал остальное.

— Ты не хочешь сталкиваться с отцом?

— Это так заметно?

— Я тоже не хотела его видеть, — сказала Ноэль. — Как и своего мужа, пока ты не вмешался. — Она взяла у Хэнка кружку и отпила стылого кофе. — Моему браку пришел конец. Не знаю, встретимся ли мы еще когда-нибудь.

Хэнк сделал скептическое лицо.

— Вот так думаешь, что у тебя все кончено с человеком, но нет, если любовь была настоящая, ничего никогда не кончено.

— Знаешь, меня так бесило, что вы с мамой так быстро сошлись. Я думала: «Как можно бросить человека, когда ты поклялась быть с ним вечно?» Но теперь я понимаю. Мне все равно, что я обещала. Нельсону было все равно, когда он разрушил нашу жизнь, и мне этого вполне достаточно.

— Не буду спрашивать, что он сделал. Все равно вряд ли ты мне скажешь.

— Мне пора обратно в Джорджию. Разобраться с делами.

Хэнк нахмурился.

— Мне не хочется, чтобы вы уезжали. У меня такое предчувствие о вашей маме — мне кажется, она протянет ровно столько, сколько вы тут пробудете. Вы даете ей силу.

— Мы даем ей повод позлиться. Вот ее источник силы, — сказала Ноэль. — Злость.

Она засмеялась. Хэнк даже не улыбнулся, и она попыталась его утешить.

— Не представляй сразу самое ужасное. Ее лечение только началось.

Хэнк покачал головой.

— Я не так боюсь ее смерти. Это вас она пугает, потому что вы уезжаете, — вы пытаетесь убедить себя, что она еще будет жива, когда вы вернетесь. А я боюсь того, что ждет нас сейчас, в ближайшем будущем. Кто знает, сколько это все продлится. Плохое настроение, врачи, лекарства. Мне же с ней быть все это время. И я с ней был все время до этого.

Ноэль никогда толком не задумывалась о том времени, что Хэнк провел с ее матерью вдвоем, когда сестры разъехались. Она не представляла себе, о чем они разговаривали в темноте, как они проводили утро и вечер столько лет, как они проводили молчаливые часы, составляющие бесконечный тайный танец совместной жизни.

Она всегда смотрела на Хэнка как на помеху; ей не приходило в голову посмотреть на него как на мужа, на влюбленного человека. Она коснулась его руки.

— Пойдем, — сказала она. — Пошли к ним.

— Да нет, — сказал Хэнк, но Ноэль не сдалась.

— Твое место там, — сказала она. — И все.

14. Ноябрь 2002 года

Пидмонт, Северная Каролина

Если раньше в Первой школе и царила относительная гармония (насколько вообще гармония может царить в старшей школе, переполненной подростками со всего округа), то после постеров она начала рушиться. Состоялось два собрания: сначала по поводу обеспокоенных родителей, чьи действия директор назвала постыдными. Она не произносила слов «черные и белые». Зато она сказала, что школа — место, где важны мысли детей, а не их родителей. Затем группа черных девочек организовала клуб «Обеспокоенные школьники за справедливость», но им не давали разрешение использовать класс для своих встреч, потому что школа не признала их клуб официально. Адира написала петицию, и, когда количество подписей перевалило за сто, администрация признала их клубом, заявив, что им просто нужно было с самого начала заполнить анкету. Дети родителей, оклеивших коридор, никак не проявились. Они как будто хотели остаться в тени; боялись расстроить родителей, но и не хотели, чтобы их раскрыли одноклассники. Но все и так всё знали по слухам.

Школа продолжила жить обычной жизнью: компании, тусовки, флирт в столовой, поцелуйчики на лестнице, ярмарка пирогов, чтобы собрать денег на школьную поездку. Новенькие приезжали и уезжали на автобусе; учителя следили за посадкой. На уроках в самой сдержанной манере обсуждали историю и войну, столкновения, казавшиеся такими далекими. Мистер Райли считал дни до премьеры.

Впервые слово на «н» написали несмываемым маркером на стене кабинки в мужском туалете. Директор собрала всех второй раз и объявила, что будет проведено расследование, потому что в школе серьезно относятся к вандализму, но спешить с выводами тоже не следует. Возможно, это сделал охранник, или кто-то посторонний, или наивный школьник хотел написать слова к рэп-треку. А потом на белой стене перед спортивным полем появилась свастика, о ней написали в газете, пошли нервные шепотки.

Постановка стала для них параллельной вселенной, в которой они наряжались, говорили на смешном языке, и вся трагедия заключалась в том, выживет ли Клавдио или умрет, женится ли он на Джульетте, завоюет ли герцог Изабеллу, получит ли Анджело по заслугам. По большей части все шло мирно, не считая репетиции, на которой Шон поссорился с Беккетом, потому что его отец владел типографией, в которой озабоченные родители напечатали свои постеры. Беккет кинулся на Шона, ткнул ему пальцем в лицо и заорал: «Свобода слова, а? Есть у меня свобода слова??» Шон велел ему успокоиться, сжав кулаки, но потом мистер Райли вмешался и попросил всех сесть в кружок.

Он сказал, что постановка должна была служить им всем убежищем; репетиции он назвал пространством свободы. И если они все сделают хорошо, пьеса может стать почвой для дискуссии и послужить сообществу с помощью искусства. Все это звучало пошло и тянулось слишком долго, но никто так не поддакивал ему, как Ноэль и Адира, которые сидели вместе, взявшись за руки. Ноэль вступила в клуб «Озабоченных школьников за справедливость» и позвала туда Джи. Когда он спросил, что они задумали, Ноэль сказала, что пока никто ничего не знает, пока они просто общаются. Он держался от клуба подальше, но Ноэль от него не отставала. Когда он отнекивался, она спрашивала: «Почему ты не приходишь? Что такое?», и он понимал, что она пытается вызнать, что произошло в тот день в коридоре. Но при одном воспоминании, при одной мысли об этом ужасном заголовке «Ивинг-стрит» ему начинало казаться, что комнату заливает тьма и его глаза затягивает черной пленкой.

Как-то между уроками Ноэль нашла его в коридоре и попросила встретиться с ней в зале за полчаса до репетиции.

— И я прошу не как друг, — сказала она, — а как твой продюсер.

И ушла, топая массивными ботинками, покачивая хвостиком.

Когда он пришел в зал, она стояла на сцене на коленках над рулоном бумаги. Она рисовала серой краской тюремную решетку, оставляя в промежутках белое. Она часто приходила заранее и большую часть декораций сделала сама. Она работала так, будто верила во все, что говорил мистер Райли, и ее стараниями можно изменить школу и родителей. Пусть она и казалась наивной, он не мог ей не восхищаться. Ему хотелось быть рядом с ней.

— Ты путаешь строчки, — сказала она. — Я хочу с тобой пробежаться по твоим репликам. Их не так много, а ты точно их уже выучил.

— А вдруг не выучил?

Ноэль вздохнула.

— Либо выучил, либо нет, Джи. Сам решай.

Джи пожал плечами, и Ноэль покачала головой. Впервые она показала, что устала от него.

— Знаешь что? — сказала она. — Ты мне нравишься, Джи, но я не уверена, что я нравлюсь тебе.

У Джи загудело в ушах.

— Ты мне ничего не говоришь, вот я тебя о чем-нибудь спрашиваю, а ты только пожимаешь плечами, что-то бормочешь — с друзьями так себя не ведут.

Когда она сказала «с друзьями», в нем что-то опало, хотя, наверное, это правда — они просто друзья.

Она спросила, что случилось в тот день в коридоре, почему он так расстроился, почему не произнес ни слова, пока они шли к парковке, чтобы встретиться с Линетт.

— Я думал, ты хочешь прогнать мои реплики, — сказал он.

— Ладно. — Ноэль стянула с шеи ярко-розовый шарф и повязала его на голову как бандану. — Давай тогда я первая тебе кое-что расскажу. Садись.

Он сел рядом с ней, и она рассказала ему про отца, который то есть, то нет, про наркотики, про тупую кожаную куртку, которую он ей подарил, про дом, который он купил, украл и продал.

— Ужасно так говорить, но, кажется, он плохой человек. И моя мама тоже. Я из плохой семьи.

— Ты так говоришь, как будто гордишься этим.

— Мне не стыдно. Я же ничего не сделала.

— Но когда все узнают, на тебя будут иначе смотреть.

— Мне все равно, как на меня будут смотреть.

— Да брось, — сказал Джи.

— А что? Мне плевать.

— Н-да. Я не такой, как ты.

— И хорошо.

Она взяла его за руку, прижала ее к груди, к плоскому месту посередине, под горлом. Его это удивило, наполнило теплом.

— У всех есть секреты, — сказала она. — У всех. Вот что мне нравится в музыке, в театре. Там все твои грязные секреты оказываются на поверхности.

— Но ты не рассказала мне про свои грязные секреты — только про родительские.

И Ноэль рассказала ему про аборт.

— Почему ты так смотришь на меня? Что, теперь меня тоже считаешь плохой?

Джи покачал головой.

— Моя мама забеременела в старшей школе. Если бы она сделала аборт, меня бы не было.

— Да, но она не сделала аборт.

— Он был Дьюка?

— Он был мой.

— Так что, ты хочешь поменяться? Секрет за секрет?

Ноэль молчала, ожидая, что он скажет. Ему захотелось рассказать ей все, как будто, если он расскажет все здесь, в зале, правда будет сохранена. Ему казалось, что они сидят где-то далеко от города, как будто этот зал был не в школе, а где-то еще. Как будто не здесь проходило первое школьное собрание. Здесь он был другим. Он произносил вслух вещи, которых он бы никогда нигде не сказал, например: «О, смерть ужасна!» или «Жизнь так опостылела мне, что я буду рад отделаться или избавиться от нее». Здесь можно было говорить такие вещи; настоящие, жизненные, они пробирали до мозга костей, пусть и написал их кто-то другой.

Он рассказал ей про Рэя. Он не стал говорить «это был несчастный случай». Он не сказал «его больше нет с нами», потому что в его уходе не было ничего, вообще ничего естественного. Он рассказал, что Рэя убили.

— Он меня любил, — сказал Джи. — Хотя я его и плохо помню. Там на стене была его фотография. Ты не видела?

Ноэль слушала молча, обняв коленки и положив на них голову.

— Тебе было пять?

— Шесть.

Ноэль прижала Джи к груди. Она ничего не говорила, просто держала его, и Джи опал, обмяк, как будто его тело потерялось в ней. Это было приятно.

Когда она отстранилась, лицо у нее было серьезное.

— Я тебе помогу, — сказала она. — А теперь давай повторим твою роль.

Вместе их увидел Беккет. Он прокрался в зал через заднюю дверь, потому что забыл на прошлой репетиции наушники. Он знал, что Ноэль с Джи проводят вдвоем много времени, но не наедине, не так. Он увидел, как они сидели на сцене, прижавшись слишком близко. Он пробрался за кулисы, чтобы послушать.

На следующий день, когда Джи шел на урок, какой-то незнакомый белый парень толкнул его об шкафчики. С ним были еще двое, но Джи их тоже не знал, и они по очереди стали вышибать им дверцы. Он заговорил не думая, слова сами из него полились. «Какого хрена вы делаете?» «Отстаньте». И когда он оттолкнул одного из белых парней, это тоже была непроизвольная реакция.

Он не видел всего коридора, других учеников. Только этих троих прямо перед ним: их злобные лица, их ругань, их рубашки с воротничками. Они обозвали его лимитой, которой нечего делать в их школе, сказали, что его батя — уличная шпана, потому и подох. И что ему лучше держаться подальше от чужих девушек. Один так сильно толкнул Джи, что он ударился головой о железный шкафчик. У него зазвенело в ушах.

Он попытался ударить одного из парней и попал кулаком ему в скулу. Джи немного дрался с мальчишками в детстве, но они только играли, и в любой момент можно было выйти из игры и пожаловаться, если тебя слишком сильно ударили. Никто тогда не загонял тебя в угол. А тут все было иначе: грубо, неудобно. И не выбраться. Они прижали его к стене, схватили его за воротник, притянули за лямки рюкзака, Джи согнулся, чтобы прикрыться, и почувствовал, как его бьют, руками, ногами. Они били куда угодно, куда могли. Он услышал крик какой-то девочки, кто-то позвал учителей, но Джи не мог представить, что помощь придет, что кто-то вмешается. Ничего не существовало, кроме этого момента, чувства тяжести в животе, ударов в лицо, в плечо, между ног. Как будто из него выдавливали воздух. Один глаз закрылся, потом другой. Парни над ним перекрыли свет. Он попытался встать, но они не дали. Он тонул, а они его заливали. Он сопротивлялся, пока его не накрыла тьма.

В больнице Джейд спрашивала у каждой медсестры, которая заходила проверить Джи, когда придет полицейский и составит рапорт. Почему его так долго нет; так не должно быть по протоколу. Было совершено преступление, и относиться к этому надо именно так.

Джи лежал в реанимации, в отделенной занавесками палате. Он полусидел в постели с распухшими скулами, с гипсом на пальце, еле ворочая языком от обезболивающих. На одном глазе виднелся порез, и еще один на руке — на него пришлось наложить швы. Джейд видела, как сотням пациентов, даже больше, накладывали швы на куда более нежные места, но ей все равно стало дурно, пока она смотрела, как врач накладывает проволоку на рану Джи.

— Вам очень повезло, молодой человек, — сказал врач, потому что на снимках Джи ничего плохого не нашли.

Джейд стала скандалить и попросила прислать другого врача. Теперь они сидели и ждали.

Джи наблюдал за ней через дымку обезболивающих. Она расхаживала по тесной палате, вся на нервах. Она даже не подняла глаз, когда вошел другой врач. У него были седые волосы и ясные глаза за круглыми очками. Он представился: доктор Энрикес.

— Я раньше работал с твоей мамой, — он протянул руку. — Всегда хотел с тобой познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал Джи. — Когда нас отпустят домой?

Джейд попросила врача поговорить с ней наедине, и они ушли за занавеску. Джи не мог разобрать, о чем они спорят, а когда они вернулись, Джейд утирала глаза. Доктор Энрикес сказал, что узнает как можно скорее, когда Джи можно будет ехать домой. А пока он обещал принести ему желе и новую порцию обезболивающих. Он подмигнул Джи на прощание и задернул штору.

Джейд села в единственное кресло около кровати Джи.

— Кто бы это ни сделал, я их убью, — сказала она.

Джи хотел сказать ей, что лучше не произносить таких вещей вслух — вдруг кто-то подслушивает, вдруг в результате проблемы будут у нее, — но он промолчал и просто слушал ее ругань. Он весь онемел, в голове стоял туман. Среди его знакомых многих избивали, но его — никогда. Он выжил; все кончилось; он уже по другую сторону. Но с ним осталось ощущение беспомощности. Он оказался слаб, его загнали в угол. Он не мог ничего сделать — только сдаться. Это он помнил.

Ноэль появилась совершенно неожиданно: зашла в его загородку, резко раздвинув шторы, и бросилась его обнимать. Она плакала, а увидев его лицо, заплакала еще горше. Джи не знал, насколько побитым он выглядит — он не просил зеркало.

Ноэль обвила его шею руками, и Джи поддался ее объятиям. Отпустив его, Ноэль обернулась к Джейд и сказала:

— Я знаю, кто это сделал. Я знаю, кто избил Джи.

У девочки было знакомое лицо, но Джейд не могла вспомнить, где она ее видела. Она была в огромных потертых ботинках и в черном жилете, скрепленном несколькими английскими булавками.

Девочка объяснила, что это сделали три парня из церкви, куда ходят родители Дьюка Редфилда. Эти тупицы дружили с Дьюком и решили помахаться за него. В чем был их посыл, она не знала, но он точно был.

— Есть у меня догадка, — сказала Джейд, но дети ее, кажется, не слушали.

Ноэль держала Джи за руку, и Джейд быстро поняла, что между ними происходит. Она выбралась наружу, чтобы найти Леона.

Джейд устало ходила по коридорам. Голова кружилась, тело стало как невесомое. Когда ей позвонили из школы и сказали что-то про нападение, она вся сжалась и подумала: мой малыш мертв. Она вылетела из клиники и помчалась со скоростью восемьдесят пять, девяносто миль, обгоняя всех на шоссе. Рэй, молила она по дороге, помоги своему сыну. Столько лет прошло, а все равно это была самая естественная для нее реакция — позвать на помощь Рэя. Чтобы ей хватило храбрости увидеть Джи, увидеть, что с ним сделали эти мальчишки, больше ей никого не нужно, ничьей поддержки, ничьего присутствия.

Джейд нашла Леона — он был у стойки регистрации, в окружении медсестер. Женщины улыбались, он беспечно болтал, и Джейд хотелось встряхнуть его, такого спокойного, расслабленного, — ведь ее сын тем временем избит в мясо. Джейд подождала, когда он договорит. Кода он обернулся к ней, она заговорила холодно и формально о физическом состоянии Джи. Их отпустят через час.

— Полиция так и не пришла взять у него показания. Пока этого не произойдет, мы не можем уехать.

Леон заговорил знакомым ей мягким голосом, который он использовал для особо неуравновешенных пациентов.

— Я говорил с его врачом. Джи сказал полицейскому, что у него нет показаний. До того, как ты пришла. Его не смогли заставить говорить.

— Так я заставлю.

— Джейд, у него наверняка есть причина молчать. Может, тебе стоит к нему прислушаться.

— Чтобы эти парни вышли сухими из воды? Если бы все было наоборот — если бы Джи набросился на кого-нибудь из них, — он бы уже был за решеткой. Или вообще мертв.

— Давай просто поблагодарим Бога, что с ним все в порядке. И пусть он сам принимает решение. Иначе он не оправится.

— Это тебя вообще не касается, — фыркнула Джейд. — У тебя тут нет никакого права голоса.

Леон приобнял ее за плечи, хотя они договаривались не касаться друг друга на людях.

— Технически я его врач.

— Технически ты ему никто.

Леон опустил руки, и она поняла, что ранила его.

— Почему ты так напираешь? Зачем ты вмешиваешься? Ты ему не отец. У него был отец. Его звали Рэй.

— Я не пытаюсь никого заменить. Я просто пытаюсь помочь.

— Тогда пришли нам полицейского.

Леон покачал головой.

— Ты не можешь его вечно защищать, Джейд.

— Ты серьезно? Это моя главная обязанность. И я ее не выполняю.

Леон снова приподнял руки и прижал ее к себе.

— Что ты делаешь? На нас смотрят.

— Мне все равно.

Она отпихнула его.

— Ты меня не слушаешь. Если ты не пришлешь полицейского, между нами все кончено. Мне больше ничего от тебя не нужно.

Вернувшись в палату, Джейд увидела, что Джи чем-то обеспокоен — рот съехал набок, как будто он ждал, когда отступит боль. Она спросила, все ли в порядке, но, не успел он ответить, она услышала за шторой голос его подруги. Она говорила с женщиной постарше, обе стояли вплотную к шторе. Она покачивалась от их движений. Джейд прислушалась и сразу поняла, почему ее сын так расстроен.

— Я думала, тебе хватит ума не связываться с такими парнями.

— Виноваты Дьюк и его друзья. Это их надо избегать.

— Именно поэтому я и не хотела, чтобы в школе все менялось, но ты меня не слушала. Ты ничего не хотела слышать — лишь бы критиковать меня, хотя я только пыталась помочь.

— Джи не сделал ничего плохого.

— Джи! Что это за имя? Ноэль, я не думала, что ты такая глупая. Я думала, ты умнее меня.

Джейд отдернула занавеску и увидела рядом с Ноэль женщину — очевидно, ее мать. Волосы у нее были заколоты крупной заколкой, и кончики торчали во все стороны, как спицы колеса. Она была худая, красивая, но со злобным лицом. На ней был желтый жилет, который Джейд узнала по магазину. А к жилету приколот значок «Лидер команды».

— Будьте добры, ведите эти разговоры где-нибудь подальше, где мой сын не услышит. Честно говоря, я тоже не хочу это слушать.

Ноэль поспешно извинилась, но женщина презрительно улыбнулась Джейд.

— А вы кто?

— Я мать Джи — того самого молодого человека со странным именем. А вы кто такая?

— А я вас помню. Вы были на собрании. — Женщина сощурилась и уставилась на Джейд. — Скажите своему сыну, пусть держится подальше от моей дочери.

— Мама, это я пришла его навестить, — взмолилась Ноэль. — Он мой друг.

— Тебе не нужны друзья, от которых одни проблемы. Тебе не нужны друзья, которые испортят тебе жизнь.

Джейд поразило, как откровенно эта белая женщина говорила прямо перед ней, не стесняясь, не боясь оскорбить. Как будто она считала, что ее слова — неоспоримая истина, как будто она делала им одолжение, сообщая правду. Невежественная, опасная женщина. У другой матери ребенок лежит в больнице, а она видит только воображаемую опасность своему ребенку.

— Ноэль, лучше тебе уйти. И мать свою уведи.

— Это свободная страна, когда хочу — тогда и уйду.

— Да что у вас, совсем нет совести? — сказала Джейд. — На моего сына только что напали, а вы тут стоите и обзываете его. Хорошенький же пример вы показываете дочке.

Лэйси-Мэй стояла остолбенев. Она уперла одну руку в бок и хотела было ответить, но Ноэль схватила ее за руку и закричала:

— Мама, хватит уже!

Она потащила мать по коридору, но Лэйси-Мэй шла неохотно. Она несколько раз обернулась, чтобы бросить Джейд злобный взгляд, правда, молча. Ноэль опять плакала.

Ярость охватила Джейд. Ей казалось, что надо было еще что-то сделать, чтобы поставить эту женщину на место, чтобы защитить сына. Потом ее позвал Джи, и при звуке его голоса она пришла в себя. Ему она нужна. А эту женщину с ее дочерью они, очень может быть, никогда больше не увидят.

Тем вечером Ноэль объявила, что съезжает. Она не тратила время на сборы и запихала одежду в одну сумку, а обувь и учебники — в коробку. Потом позвонила Рут и попросила за ней приехать.

— Ты же понимаешь, я не могу этого сделать, — сказала Рут.

— Либо вы приедете за мной и я останусь у вас, либо я просто уйду из дома и буду искать, где остановиться. Начну с автобусной остановки.

— Ладно. Приеду с Бэйли.

Лэйси-Мэй не переставала орать всю дорогу, пока Ноэль собирала вещи. Хэнк заперся в спальне от греха подальше. Маргарита сидела перед телевизором с бесстрастным видом и в основном смотрела сериал, только иногда вставляя, что и Лэйси-Мэй, и Ноэль обе неправы, что они — два сапога пара и стоят друг друга. Диана ходила везде за старшей сестрой, хватала ее за коленки и плакала.

Больше всего был напуган Дженкинс. Последнее время пес обычно лежал у дивана, а теперь разнервничался и громко скулил. Он таскался за Ноэль, лаял на нее, как будто понимал, что происходит. Он прикусил ее подол, чтобы она осталась, но она его отпихнула. Но он все равно не отставал и отошел от нее, только когда с улицы раздался гудок и Ноэль ушла с коробкой и чемоданом. К этому моменту Лэйси-Мэй уже сдалась и захлопнула за ней дверь. Дженкинс остался сидеть у двери, поскуливая и плача, пока Лэйси-Мэй не велела ему заткнуться и не пнула его под ребра. Диана взяла пса на руки и унесла к себе в подвал; сам он уже не мог спуститься по лестнице.

Только оставшись в спальне наедине с Хэнком, Лэйси-Мэй наконец спросила вслух:

— Я не права? Я сошла с ума?

Хэнк в пижаме сидел, скрестив ноги, на кровати и читал журнал про мотоциклы. У него был усталый вид, седые волосы слишком отросли над ушами.

— Он не Робби, — заметил он.

— Он черный.

— Господи боже, Лэйси-Мэй. Какое это имеет значение?

— Само по себе — никакого. Но на такие вещи надо смотреть в контексте: подумай, как его воспитывали, где он рос. И кто его мать…

— Ты даже не знаешь этого парня.

— Только не говори, что мне теперь нельзя называть вещи своими именами в моем собственном доме. Какого хрена, Хэнк!

Она пришла к нему за утешением, а он ее подвел. Она яростно натянула ночнушку, как будто хотела ее порвать, и Хэнк вздохнул и подозвал ее.

— Можешь сколько угодно называть все своими именами. А твоя дочь тем временем убегает в чужой дом.

— Хочешь сказать, я не права?

— А что, если и так? Тебе надо решить, чего ты больше хочешь — чтобы ты была права или чтобы твоя дочь была рядом.

Лэйси-Мэй считала, что это вообще не выбор.

Первые дни у Рут прошли мирно. Ноэль отвели свободную комнату с кушеткой, тренажером и коробками старых игрушек и одежды Бэйли. Она довольно редко оставалась одна. Завтракали и обедали они вместе, втроем, каждый день. По утрам Рут отвозила Ноэль до съезда на шоссе, где она ждала в сумерках на маленькой лужайке автобус. Она делала уроки в комнате, и иногда Рут поднималась к ней покрутить тренажер. И все равно ей было одиноко, как никогда раньше. Ее это удивляло, потому что она уж точно не скучала по Лэйси-Мэй.

Джи уже много дней не ходил в школу, а парней, которые на него напали, отстранили от уроков. Ноэль дождалась обеда, чтобы сказать Дьюку, что между ними все кончено, чтобы сообщить это при всех его друзьях, при детях друзей его родителей по церкви. И все равно даже при всех он пытался ее уговорить, и так приятно было завопить: «Ты меня окончательно достал со своим говном!», как будто они разводились, как будто они вместе уже много лет, как будто они в реалити-шоу.

Мистер Райли попросил Алекса, который обычно играл Луцио, почитать за Джи на репетиции. Как он сказал, что-то ему подсказывает, что Джи не вернется.

— Я пытался ему помочь, — сказал мистер Райли. — Но человеку не поможешь, пока он не готов.

Ноэль еле удержалась, чтобы не ответить: «Да что вы говорите».

Когда тишина начинала пугать — ни сестер, ни собаки, — она шла к Бэйли в сад. Он никогда не искал ее общества, но и не возражал. Она помогала ему собирать урожай морковки и капусты. Теперь они обкладывали все опилками и листьями перед следующими заморозками. Бэйли распоряжался, но без заносчивости. Веснушчатое лицо, немного красноватое, сбритые машинкой виски. Ему было почти четырнадцать, и тело у него было по-мальчишески стройное, но голос уже ломался, особенно когда он смеялся.

Они мало разговаривали — он был из тех, кому не надо заполнять тишину. Ноэль поняла, что она не такая. Все-таки она Вентура, хочет она того или нет.

Когда в саду не оставалось дел, они шли домой, мыли собранные овощи. Иногда они сидели на крыльце, оставив овощи в дуршлаге, подложив кухонное полотенце, чтобы на него стекала вода.

Они собрали с грядки зеленые бобы и теперь сидели на качелях, положив дуршлаг между собой. Бэйли читал комиксы и грыз бобы, Ноэль читала пьесу, перечитывала любимые места. Почему-то, даже когда она не вполне понимала смысл, эти строки ее будоражили: «Вы в собственное сердце постучитесь, его спросите: знало ли оно»[23].

Она прожила у них уже шесть дней, когда наконец спросила Бэйли про его отца.

— Ты никогда о нем не думаешь?

— Думаю все время. Скорее всего, больше, чем он о нас.

— Иногда мне кажется, что я думаю только о родителях. Это так тупо.

— А как же этот мальчик из постановки? Ты и о нем наверняка думаешь.

— Боюсь, он безнадежен. Наверняка все бросит.

— А может, и нет. Может, не бросит из-за тебя.

Ноэль не сдержала улыбки. Бэйли говорил так ясно, как будто в жизни все просто. В нем сохранялась чистота и честность ребенка. Она пихнула его в бок.

— А ты что? Есть у тебя девушка?

Бэйли покраснел.

— Нет. Но твоя сестра Маргарита очень даже красивая.

Ноэль поморщилась.

— У нее странное лицо.

Бэйли удивился, и Ноэль поняла, как со стороны выглядят ее злобные слова. Он не похож на нее. Такой милый мальчик, зубы все в брекетах, засохшая грязь под ногтями. Разве он может понять все, что она унаследовала, все, что делает ее ею. У него все-таки мама Рут, а не Лэйси-Мэй.

— Прости, — сказала она. — Я иногда такая злая. Это у меня в крови.

— Не говори так про себя. Может, ты задумывалась такой, какая есть.

— Задумывалась? Ты что, в церковь слишком много ходил, Бэйли?

— Может, твои странности и делают тебя тобой. Может, ты и не должна быть другой. И не только ты, все.

— Мне это как-то не очень нравится, — сказала она. — Что если мы, наоборот, должны быть другими.

Бэйли пожал плечами.

— Но это довольно глубокая мысль. Где ты этого набрался?

— Да из манги, которая мне нравится, — сказал он, и Ноэль засмеялась.

Когда подъехал грузовик Хэнка, они так и подскочили, и Ноэль тут же слезла с качелей. Она скрестила руки, уже готовясь биться за право остаться. Бэйли позвал маму.

Едва грузовик остановился, из него выскочила Диана и бросилась к дому. Лицо у нее было красное и опухшее.

— Дженкинс убежал! — рыдала она. — Мы уже два дня не можем его найти. Он тут?

За ней выскочила Маргарита. Она нахмурилась и скрестила руки на груди — точная копия Ноэль.

— Я ей уже говорила — он наверняка сбежал, чтобы умереть.

Глаза Дианы наполнились слезами.

— Если он умирает, зачем ему оставаться одному? Если он умирает, я хочу его обнять. — Она повернулась к Ноэль. — По-моему, он ушел искать тебя.

Ноэль протянула руки к сестре, но Диана не шевельнулась. Она уронила голову на руки и заплакала. Бэйли снова позвал мать.

На террасу поднялся Хэнк, руки в карманах.

— Она такая с самого твоего отъезда, — сказал он.

Диана побежала к Рут, как только та открыла дверь. Рут схватила ее на руки, успокоила и понесла внутрь. Не сказав ни слова, Хэнк пошел за ней. Ноэль почувствовала, что у нее внутри все дрожит. Она вспомнила, как отпихнула пса, как он заскулил и поплелся за ней.

— Думаешь, Дженкинс правда умер?

Маргарита теребила кольцо, которое ей подарил Робби.

— Мы все знали, что это скоро произойдет. Просто я не думала, что он убежит. Думала, найдем его где-нибудь во дворе.

— Диана наверняка считает, что это я виновата. Она даже не дала мне себя обнять.

— Просто она скучает по тебе. Поэтому мы и приехали на самом деле.

— А ты?

Маргарита пожала плечами.

— Мама работает в магазине, а мне не разрешают оставаться дома одной.

— Ага-а, — протянула Ноэль и вдруг почувствовала такую близость с сестрой, как никогда раньше. Вот в чем они похожи: они обе не показывали, как сильно им кто-то нужен. Ноэль пожалела о своих словах про лицо сестры.

— С собаками ведь как, к ним привязываешься, — сказала Маргарита. — Когда они просто рядом.

— Понимаю, о чем ты.

Ноэль села обратно на качели, похлопала по свободному месту между ней и Бэйли. Бэйли вспыхнул и молча ушел, только передняя дверь чуть хлопнула. Маргарита помедлила, смерила сестру взглядом. Наконец забралась на качели рядом с ней.

— Можешь представить, мы раньше тут жили? — Ноэль показала на пустой голубой дом по соседству со знаком «ПРОДАЕТСЯ», вбитым в мерзлую землю.

— Нет, — сказала Маргарита. — Не могу.

Они закачались, в ритм двигая ногами, и стали есть сладкие твердые бобы.

Дома Линетт развела вокруг Джи слишком много возни. Она кормила его чили, утопленным в плавленом сыре, бесконечно поила горячим молоком. У него болел копчик, и он не мог сидеть за столом, не мог играть в компьютер. Он ел на кухне стоя, а потом шел к себе наверх, ложился на кровать под голой лампочкой и слушал музыку на CD-плеере. Он часто спал, а когда не мог уснуть, помогал себе. Это не всегда приносило удовольствие, но всегда — облегчение. Вибрирующие пальцы. Пустота в мыслях. Разжатая челюсть.

Джейд разрешила ему остаться дома и не ходить в школу: у него была записка от врача; дни проходили скучно, спокойно, если не считать кошмаров. Он бежит по переулкам, по полям, темно, он один, он не видит, кто его преследует. Но в каждом сне Джи знал, что не сможет убежать. И если не проснуться, ему конец. Однажды он проснулся в слезах, и ему стало стыдно. Обычно он вскакивал с таким чувством, как будто наглотался холодной воды; зубы у него ныли и гудели. Он спускался в кухню выпить кружку кипятка. Как-то ночью он вскипятил воду, выпил, а потом открыл заднюю дверь и сел на ступеньках.

Таунхаусы в комплексе были из узкого кирпича. Они стояли близко друг к другу и разделялись только маленькими озерцами травы, которые служили соседям дворами. Под большими навесами там держали грили, велосипеды, инструменты. От дороги, за которой виднелись приземистые дома, комплекс отделял деревянный забор. Земля была усыпана сосновыми иглами, колючими шишками. Ночь была темная, безлунная.

Воздух приятно холодил кожу. Отек еще не спал с лица — интересно, как он будет выглядеть, когда придется возвращаться в школу. Наверняка все будут его обсуждать. Все уже знают, что случилось, знают о Рэе. Но хуже всего, Джи был уверен, что большинство одноклассников даже не представляют, кто он. Они, наверное, спрашивают: «Кто из них Джи? Где он?»

Несколько раз ему звонила Адира, звонил и мистер Райли. Он ни разу не подошел, хотя Линетт пыталась его уговорить. От Ноэль не было ни слова, и он все думал — наверное, если и что-то между ними и намечалось, ее отпугнули матери. Он так и не успел проверить, видит ли она его иначе после того, что узнала о Рэе, не успел узнать, что она имела в виду, когда сказала, что он ей нравится. Возможно, он для нее очередной проект, как и для собственной матери, и для мистера Райли. Может, ей просто хотелось быть такой девочкой, которая дружит с таким мальчиком. Или она просто пыталась показать, что знает, где хорошо, а где плохо. Какова бы ни была причина, он не собирался передумывать из-за Ноэль.

— Что ты тут делаешь?

В дверях стояла Джейд, серьезная, без макияжа, без сережек. На ней была большая футболка какой-то группы, о которой он никогда не слышал, мужские трусы и высокие носки.

— Тебе надо отдыхать, — сказала она. — Пошли, холодно.

— Посиди со мной, — сказал Джи, и, к его удивлению, она села.

— Что случилось?

— Ничего. Можно мы просто поговорим?

— Ладно.

Между ними просочилась тишина.

— Ты когда-нибудь играла в театре?

— Я раньше мечтала играть в группе, — сказала Джейд. — На барабанах.

— А я думал, ты мечтала стать ученым.

— Я много о чем мечтала.

— Но не о папе. Его ты просто нашла.

— Мы его нашли. Ты там тоже был.

Джейд рассказывала про тот день в очереди на учет, как некоторые мамы рассказывают про роды: там начинался Джи. Он ничего не знал про день, в который родился; наверное, думал он, этот день она не хочет помнить. Он не расспрашивал про обстоятельства, про ее возраст. Не спрашивал про биологического отца. Он знал его имя, знал, что отец ушел. Этого было достаточно.

— Так что случилось? — просила Джейд. — Ты влюбился, что ли?

Джи пожал плечами.

— Мы друзья.

— Эта девочка тебе не подходит. У нее слишком много проблем.

— Ты ее даже не знаешь.

— Мне хватило одного взгляда на ее семейку. От крови не убежишь, уж точно не в таком возрасте. Такие девочки приносят хорошим мужчинам несчастья.

Джейд потерла бедра от холода. Взглянула на темные пятна сосен на фоне неба.

— Что случилось с Кармелой? И с Уилсоном?

— Меня это больше не касается, — сказала Джейд. — И тебя не должно. Я говорю тебе про эту девчонку…

— Ноэль.

— Из-за нее ты играешь в этом спектакле?

— Мистер Райли дал мне важную роль.

— Я читала про эту пьесу. Он дал тебе роль человека за решеткой. Мистер Райли тебе не друг.

— Мне нравится быть Клавдио.

— Да ладно, мы оба знаем, какой из тебя актер. Все дело в ней.

Джи почувствовал, что повышает голос. Ему надоело, что мать вечно лучше него знает, кто он на самом деле.

— Вообще-то это ты хотела, чтобы я пошел в эту школу.

— И по-прежнему хочу. У тебя больше не будет проблем с этими парнями. Они просто шпана, думали, что им это сойдет с рук. Потому что их было трое.

Джи весь сжался при мысли, что он — легкая добыча.

— Но больше это не повторится. Я уже позвонила их родителям и сказала, что, если эти мальчишки еще хоть раз посмотрят на тебя, я жизнь положу на то, чтобы отправить их за решетку.

— Ма, я тебе говорил, что не хочу с ними связываться. Я хочу просто все это забыть.

— И что, они тебя избили, и теперь это сойдет им с рук? Джи, честное слово, я тебя никогда не пойму. Как будто у тебя вообще нет чувства собственного достоинства.

— Какого достоинства? Ты просто хочешь исправить мою жизнь, потому что свою не смогла.

— Я совершенно не так тебя вижу.

— А как тогда?

Джи услышал в своих словах мольбу. Что она скажет? Он хотел слышать.

— Неважно, как я тебя вижу. Важно, как ты себя видишь. Когда ты это поймешь, Джи? Я не знаю, как еще тебе это объяснить. — Джейд встала и вздохнула. — Ты не будешь играть в спектакле. Хватит драм.

— Я не брошу спектакль, — сказал Джи тихо.

В ее голосе не было и следа гнева, когда она ответила:

— Это мы еще посмотрим.

15. Апрель 2019 года

Город неподалеку от Кристал-Кост, Северная Каролина

В будни театр превращался в храм, оставленный прихожанами. В зале было прохладно, свет не горел, занавес поднят, и ряды металлических стульев казались особенно суровыми. Ноэль чувствовала себя крошечным зернышком в огромной темной пещере.

Ноэль рисовала декорации с Северным полюсом для следующего спектакля — «Франкенштейна»: темно-синяя вода, сияющие выступы льдин. Она макала кисточку в бирюзу и серебро, чтобы края, где лед касается воды, сверкали по-настоящему. Лист, над которым она работала, лежал развернутый на полу сцены, в переносных колонках играла музыка. Она подпевала на своем ломаном испанском.

Sombras nada más, entre tu vida y mi vida…[24]

Снаружи было ясно, тепло, дул легкий ветерок. Весна на побережье. До встречи с Рут оставалось несколько часов, и она не могла отказаться от утра в театре. В этой работе при мягком свете, льющимся из окна, руками, испачканными синей краской, были покой, утешение. Закончив, она опрыскала бумагу фиксативом и повесила сушиться.

Несколько миль от театра до центра она проехала на велосипеде. Она катила мимо кладбищ, мимо домов в стиле королевы Анны, на которых часто красовались медные таблички с датой постройки. Все вокруг переливалось, когда она проезжала по мосту, но не звук воды, а растения больше всего напоминали ей, что это другое место, ее новый дом. Миртовые кусты, золотарник, веерные листья карликовых пальм перед домами, туи, дикие оливы. Ноэль нравилось думать, что это красивые имена для ребенка: Мирта, Оливия. Даже Туя. А что? Если голливудским актерам можно называть детей в честь фруктов и насекомых, почему она не может назвать ребенка в честь дерева или куста.

Рут ждала ее на настиле в скверике, под сенью погнутых ветром деревьев. Она сидела на бордюре фонтана. Осветленные волосы, забранные в толстую косу, синие спортивные штаны, козырек от солнца, ярко-зеленая рубашка с надписью «Клементин фармс». Она казалась тяжелой, крепкой. При виде Ноэль она распахнула объятия.

— Какая ты красавица, — сказала Рут, и Ноэль взглянула на себя. В ее черных брюках, рубашке в мелкую клетку, в сандалиях на пробковой подошве не было ничего особенного.

— Я об этом, — сказала Рут и коснулась ее лица. — Вид у тебя счастливый. Ты счастлива?

— Да, мэм. Счастлива. А где Бэйли?

— Он пока отошел, хотел оставить нас ненадолго наедине. Вы еще встретитесь до моего ухода.

— Сколько я его не видела, шестнадцать лет получается? Все еще представляю его маленьким мальчиком.

— Он стал мужчиной. Я так горжусь вами двумя. Пошли. Пошли поедим.

Ноэль привела Рут в свой любимый паб. Столики тут стояли на деревянном настиле с видом на океан, на пришвартованные в заливе лодки, на птиц, кормящихся у набережной. А вдалеке на отмели в заливе видно было, как пасущиеся лошади бьют землю копытом в поисках воды. Заказали быстро, чтобы побольше поговорить. Ноэль выбрала креветки в панировке и зеленый салат, а Рут — котлеты из голубого краба и кукурузную кашу с чеддером. Обе взяли пиво: Рут — с привкусом персика, а Ноэль — огурца с имбирем.

— Тебе идет, — сказала Рут, — этот городок с крафтовым пивом и модными меню.

— Это все для туристов, — сказала Ноэль. — Но мне правда нравятся пивоварни. Как в большом городе.

— Ты в душе городская.

— Я уже в этом не уверена. Мне тут так нравится.

— А как иначе? — Рут развела руками — вид на океан, мерцающая вода.

— Пока мне хорошо. Но тут одни белые.

— Ты сама такая белая, милая. Уж наверное, ты это теперь понимаешь.

— Может быть, — сказала Ноэль. — Но мой ребенок белым не будет.

— Ты все еще копишь на усыновление? Сделала бы сайт. Для краудфандинга. Бэйли так купил свою ферму.

Рут приехала к Бэйли на ферму в девяноста милях к северо-западу. Когда Рут сказала Ноэль, что будет рядом, Ноэль пригласила ее на обед. Побережье было в противоположной стороне от дома, и возвращаться придется дольше, но Рут сказала, что не возражает. Теперь у них было несколько часов на общение. Ноэль была ей благодарна.

Когда принесли еду, Рут спросила про театр, и Ноэль с радостью все рассказала. Она стала менеджером труппы, и это значило больше, чем на ее последней работе, потому что тут театр был поменьше, а бюджет и вовсе почти отсутствовал. Почти все, кроме нее, работали на полставки. Она сама делала листовки для спектаклей, сама писала пресс-релизы для местных газет. Иногда сама мыла окна, проверяла и устанавливала декорации, обзванивала спонсоров. Еще до того, как в театре поставили первый спектакль под ее руководством, Ноэль уже точно знала, что правильно сделала, переехав сюда одна и сняв квартиру над фермерским домом в нескольких милях от центра. Все время она проводила в театре, а вечерами пила дома крафтовое пиво, бутыль из-под которого пополняла каждые несколько дней в какой-нибудь пивоварне. Она жарила рыбу, варила чаудер, стала мариновать овощи, которые каждую неделю покупала на местном рынке. Ей не хотелось тратить деньги на машину, поэтому она везде ездила на велосипеде. Ноги у нее стали шире, крепче, руки покрылись загаром и веснушками. Одиноко — да, монотонно — да, но без унылой тоски Золотого Ручья. Она никого не ждала — ни мужа, ни будущего, ни улучшенной версии себя. Ее жизнь стала компактной и завершенной. А когда появится ребенок, она окружит его жизнью, которую уже построила для себя. Она будет растить его в своей квартире, приделает небольшую коляску к велосипеду, будет брать его с собой в театр, будет кататься с ним на каяке на побережье.

— Ты справишься сама, — сказала Рут, хотя Ноэль ничего не говорила. — Это не так тяжело, как говорят. Нелегко, но тяжело и трудно — разные вещи. Ты же знаешь, что Бэйли — любовь всей моей жизни.

Ноэль кивнула, хотя ей трудно было это слышать. Ей хотелось, чтобы Рут сказала, что и она ее любовь, но она знала, что не имеет права такого желать.

— Давно видела мою маму?

— Недавно столкнулась с ними с Хэнком в торговом центре. Ходила в салон, — Рут показала на свой жгучий блонд. — И вдруг натыкаюсь на них — покупали подарок Альме и Диане. Она мне сказала, что они только что взяли собаку из приюта, и Лэйси хотела купить ошейник. Собаку назвали Принцессой. Представляешь? Твоя мама очень изменилась.

— Может быть. Я не замечаю.

После операции Лэйси-Мэй стала носить в городе рыжеватый парик. Теперь ждали, не вырастет ли опухоль снова, а пока она ушла с работы в магазине, заявив, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на закупку товаров. Иногда она помогала Диане в садике, потому что, по ее словам, ей нравилось проводить время с собаками — они напоминали ей Дженкинса. Альма теперь приходила к ним в гости на обед; Лэйси-Мэй угощала их кофе и десертом.

— Мы все учимся на своих ошибках, Ноэль. Она не будет вести себя с Альмой, как ты с Нельсоном. Честно, я поражена! Альма мало того что женщина, так еще и другой расы.

— Да, но это не то же самое.

Рут непонимающе нахмурилась, и Ноэль решила еще немного надавить.

— Она не черная, это не то же самое.

Рут улыбнулась и скептически покачала головой, как будто слова Ноэль совершенно абсурдны, но спорить с ней не имеет смысла. Она была снисходительна, она не собиралась отказывать Ноэль в праве на эти глупые идеи. Она снова принялась за свои крабовые котлеты. Ноэль понимала, что такой ее жизнь и будет, пока она сохраняет связи с людьми, которых знала с детства. В чем-то они будут казаться продвинутыми; они будут поражать ее своей видимой осведомленностью, своим интересом к последним новостям из мира расовой и гендерной идентичности. Как-то раз она даже слышала, что Лэйси-Мэй назвала себя белой гетеросексуальной женщиной. Но их всегда будет возмущать любое покушение на их мир — каких звезд теперь ставят на роли во франшизах, которые они раньше обожали, какие люди смеют выступать с маршами, жаловаться и ходить на выборы. Они будут оберегать все, что у них было, каждую мелочь, как будто их жизнь — награда за победу и никто не имеет права на нее покушаться. Они никогда не признают, как охотно они играли свои роли.

За все те годы, что Рут любила ее, звонила ей время от времени, посылала открытки на Рождество, она очень редко спрашивала про Нельсона, не просила поговорить с ним, передать привет. Люди с такой легкостью готовы были не видеть никакой подоплеки в своих предпочтениях, как будто это чистые производные их желаний и особенностей характера. Просто им не особо нравится Нельсон; просто больше душа лежит к другому кандидату в мэры; просто что-то в этом враче их настораживает. Она бы и сама не поверила, если бы не Нельсон. Может, это и доказывает, насколько она белая, — чтобы по-настоящему прозреть, ей надо было полюбить его.

— А как мой отец? Его видела?

— Твоя мама говорит, он в порядке. Иногда навещает Диану, что-то делает для нее по дому, потом просит денег.

— Да, это в его стиле.

— Работает на грузовую компанию, часто уезжает из штата. У него квартира где-то на восточной стороне. Он ходит в группу.

— Он и раньше ходил.

— Лэйси-Мэй говорит, это хорошо.

— Они всю жизнь так и будут?

Рут пожала плечами.

— Ты сама спросила.

— Да, прости, — сказала Ноэль. — Хватит говорить про Вентура и Гиббсов. Ты завтра возвращаешься в больницу. Надо побольше упихнуть в твой последний день отпуска.

— И это отпуск? — Рут закатила глаза. — Только и делала, что возилась с ульями и полола сорняки для Бэйли.

Она фыркнула и потянулась за счетом. Ноэль не возражала и позволила ей расплатиться.

Музей пиратства располагался на набережной, и Рут спросила Ноэль, не возражает ли она, если к ним присоединится Бэйли. В детстве он с ума сходил по Черной Бороде, и ему наверняка будет интересно посмотреть на остатки вещей, спасенных с кораблей.

— Это не он разве убил всех своих жен?

Рут захохотала и хлопнула ее по плечу.

— Нет, конечно. То был Синяя Борода.

Рут рассказала, что, когда Бэйли был маленьким, он читал книжки про английских пиратов, кораблекрушения, необитаемые острова, Кладбище Атлантики. Он надевал на себя ее бусы и расхаживал по дому, как маленький мародер. Рассказывая Ноэль про его детство, Рут сияла, как будто мальчишка Бэйли стоял у нее перед глазами. Приятно было смотреть, сколько удовольствия Рут черпает из воспоминаний о детстве сына. Ноэль это вдохновляло, и она не могла дождаться, когда сама будет вот так же утопать в радостях материнства.

Они ждали Бэйли перед музеем, и когда Рут только замахала ему, Ноэль его не узнала. Высокий, загорелый, заросший: борода, усы и бакенбарды почти полностью закрывали его лицо. Темные кудри доходили до плеч. Увидев его голубые глаза, Ноэль не могла не вспомнить слова песни, которую слушала тем утром: Tus ojos azules, azul que tienen el cielo y el mar[25]. Вообще она была равнодушна к голубым глазам, но его почему-то ее взволновали: они были цвета замерзшей воды.

Он поцеловал мать, потом неловко кивнул Ноэль и неуклюже приобнял ее. От него пахло опилками и табаком. На нем тоже, как на его маме, была футболка «Клементин фармс», коричневые рабочие ботинки и джинсы. В бороде виднелась проседь, а морщины в уголках глаз распускались по вискам, когда он улыбался. Но она вспомнила, что он младше нее, скорее ближе к Маргарите: ему тридцать или около того.

— Ты совсем большой, — сказала она, растерявшись.

Бэйли улыбнулся.

— Ты тоже.

Он повел мать внутрь, с солнца.

Музей оказался скучным и фальшивым. Старые деревянные штурвалы висели на стенах рядом с литыми бронзовыми русалками, которые якобы украшали когда-то носы кораблей. В стеклянных витринах висели судоходные карты; огромный дырявый парус свисал с потолка. Рут показала на стенды, которые могли заинтересовать Бэйли. Они с Ноэль стояли за ней, разглядывая друг друга больше, чем экспонаты. Когда она ловила его взгляд, он резко отводил глаза, а потом опять искоса смотрел на нее, как будто просил разрешения пялиться дальше. Она улыбнулась ему, и они пошли дальше вместе.

— Как твоя сестра? — спросил наконец Бэйли.

— Которая?

— Маргарита. Модель.

— А, она теперь актриса. Только что получила эпизодическую роль в сериале на целый сезон. Она играет медсестру в медицинской драме.

— Ты рассказала моей маме? Она была бы в восторге.

Они прошли мимо стенда с типичным обедом моряка: резиновая рыба, миска кукурузной каши, пластмассовый кубок с пластмассовым ромом.

— Знаешь, я ведь был в нее влюблен. Считал ее безумно красивой. — Бэйли запнулся и поправился: — Всех вас.

Ноэль улыбнулась.

— Я не помню такого.

Он спросил ее про театр, и она стала рассказывать, хотя он как будто знал о ней гораздо больше, но не подавал виду. Он не говорил про рак Лэйси-Мэй, про развод. Она поинтересовалась, как его ферма. Он разводил кур и пчел; зарабатывал яйцами, медом и воском. Еще он собирал виноград, и цветы, и садовые овощи, которые выращивал еще в детстве: помидоры, сладкие перцы, огурцы, тыквы.

— Клементин — это моя бывшая жена. Когда мы разошлись, я выкупил ее долю фермы. Теперь мы с другом ее держим.

— Значит, так и остался садоводом? — поддразнила его Ноэль. Она спросила, почему они с женой расстались.

— Мы оставались вместе какое-то время после того, как она спаслась и родилась заново, но все переменилось. Она вечно придиралась ко мне за что-нибудь — то я курю сигару, то пью слишком много. А я, поверь мне, не такой уж выпивоха. В конце концов она решила, что развод — это плохо, но всю жизнь жить на привязи с неверующим — еще хуже.

— Ты не веришь в Бога?

— Меня больше интересует эта жизнь, — сказал Бэйли. — Мне ее хватает.

Ноэль долго смотрела на него, такого странного, непонятного.

— Мы слишком рано поженились. Мне было двадцать два, я еще учился. Нам нравилось вместе кататься на серфе. Я ее считал самой красивой девушкой на свете. Дурак.

— Красивее Маргариты?

Бэйли положил руку на сердце:

— О нет. Нет, для меня никто никогда не превзойдет красоту четырнадцатилетней Маргариты Вентура.

Скоро, слегка разочаровавшись в экспозиции, они ушли из музея, но Рут вся сияла, так рада она была видеть их вместе. Она приобняла обоих и предложила пойти поесть мороженого. Ноэль показала им кафе, предупредила, что оно средненькое, но они все равно заказали по рожку, и Бэйли расплатился.

— Сельскохозяйственный бизнес идет хорошо? — засмеялась Ноэль и вдруг поняла, что флиртует.

— Следующий круг с тебя, — сказал он, и они пошли обратно к воде.

Они уселись на скамейку с видом на заводь, где паслись лошади.

— Скажите, как хорошо? — сказала Рут.

Она как будто нервничала и говорила, чтобы заполнить тишину, как будто чувствовала, что между ними пробежало. Они полизали рожки и в конце концов выбросили их. Мороженое оказалось слишком жирным и недостаточно сладким. Рут пробормотала, как жаль. Пустые калории, сказала она. Ей скоро пора на автобус.

— Что ж, теперь ты знаешь, где меня искать, — сказала Ноэль.

Она прижала Рут к себе и почувствовала себя совсем нагой в своей тяге к этой женщине. Она восхищалась Рут, нуждалась в ней. Вот о какой матери Ноэль всегда мечтала. Иногда ей казалось, что Рут должна все это услышать от нее, но потом она думала: нет, Рут и так все знает.

— В следующий раз, как поеду к Бэйли, навещу и тебя тоже. А ты мне скажи, если соберешься в город. В прошлый раз мы совсем не виделись. Просто преступление.

— Это было не лучшее время.

— Знаю, — сказала Рут.

Она обхватила лицо Ноэль ладонями и расцеловала ее в обе щеки.

Поднимаясь в автобус, она ткнула пальцем в сына.

— Так, ты отвези Ноэль домой, прежде чем уезжать. Нечего ей разъезжать на велосипеде в темноте.

— Со мной все будет в порядке, Рут. Я всегда так делаю.

Рут покачала головой и погрозила ей пальцем.

— Пусть он тебя отвезет.

Они так и стояли на улице, пока автобус не скрылся за поворотом к шоссе. Солнце заходило, свет над водой превращался в золото.

— Да, тут действительно красиво, — сказал Бэйли. — Ты, наверно, все лето проведешь в воде.

— Вот уж нет. Ты что, не слушаешь новости? Каждое лето где-нибудь случается нападение акул. На пляже Атлантик, на пляже Райтсвиль. По всему побережью, и обязательно какому-нибудь ребенку откусили руку, ногу. Причем на мелководье. Так что нет, спасибо.

— А когда мы были детьми, разве вы не ходили все время купаться?

— Но я уже не ребенок.

— Это я вижу, — сказал Бэйли, щурясь из-за заходящего солнца. — Давай отвезу тебя домой.

Они забрали велосипед Ноэль, и Бэйли поехал вдоль пролива к ее квартире. Он все время оборачивался посмотреть на нее, и она почувствовала, как теплеет. В этом городе было не так много одиноких мужчин ее возраста. Все были женаты, а если не было жены, за этим обязательно скрывалась какая-нибудь мутная история. Ей не нравилось знакомиться с мужчинами в барах, а все, с кем она знакомилась онлайн, жили слишком далеко. Ноэль не понимала, как еще люди знакомятся. Она не встречалась ни с кем всю свою взрослую жизнь.

Под взглядом Бэйли она ощущала, как становится больше. Ее кожа задышала, в горле, в руках, в ногах приятно загудело. Она не удивилась, когда он съехал на обочину и сказал:

— Пошли искупаемся.

— А как же акулы?

— Так то в океане. А здесь пролив.

— Холодно же, — сказала Ноэль.

— Ничего страшного.

Они оставили машину на вершине холма и сбежали к воде через заросли кермека. Полоску песчаного пляжа отделяла высокая трава, а за ним — спокойная серо-синяя вода. Чуть дальше по берегу стояло несколько лодок, пришвартованных у больших домов готического возрождения, обращенных шпилями к проливу. К крошечному пляжу не было никакой тропы, и никого рядом. У самой воды стояла одинокая скамейка.

Бэйли стянул трусы, Ноэль последовала его примеру. Они вошли в воду. Было холодно, но Ноэль окунулась и впустила воду в рот. На вкус она оказалась как пресная, только с легким привкусом соли.

— Я думал, ты не пойдешь, — сказал Бэйли. Его волосы намокли, он держался на воде. — Мама сказала, у тебя был тяжелый год. Но надо продолжать жить дальше. Надо продолжать делать вот такие вещи, например.

Ноэль подплыла к нему.

— Это почему?

— Планета умирает. Надо все это ценить.

— Это правда, — сказала Ноэль и с удивлением подумала, как редко она сама вспоминает о том, какое их ждет крушение. Она хотела детей. Хотела, чтобы они жили на этой земле. Может, это опять потому, что она белая: ей гораздо легче игнорировать все несчастья, уделять внимание только тому, чего хочет она.

Она подплыла совсем близко к Бэйли. На плечах у него блестели капли. К берегу неслись темные тучи.

— Знаешь, говорят, жизнь потому и имеет смысл. Потому, что мы все умрем, — сказал он. — Я вообще не верю в это. Я и без смерти помню, как прекрасна жизнь. Если бы у меня была бесконечная жизнь, я с удовольствием жил бы и жил. Только полюбуйся.

Он показал рукой на бесконечную воду, на бледно-розовое небо.

— Так красиво, — сказал он, и это были такие простые, такие большие и правдивые слова, что Ноэль не знала, как ответить, и только повторила:

— Да, красиво.

Они вылезли на берег, дрожа и пританцовывая от холода, дрыгая ногами, облепленными песком, чтобы стряхнуть воду, и вдруг у Ноэль запищал телефон. Она была в трусах и вся покрылась мурашками, когда открыла сообщение и увидела, что это Диана просит ее как можно скорее перезвонить. Сперва она подумала про маму, потом про отца, про все, что могло произойти ужасного.

Диана сразу взяла трубку, и Ноэль не удержалась.

— Ну, что такое? — выпалила она.

— Я наконец решилась, — сказала Диана. — Я попросила Альму выйти за меня.

Ноэль испытала облегчение, а потом ее накрыло волной восторга.

— Это же замечательно. Я так рада за тебя.

— Так что лучше залезай в машину. Мне понадобится столько помощи от моей подружки невесты.

— А что скажет Маргарита?

— Расслабься, у меня две подружки.

— Неплохо придумано, сестричка.

— Слушай, мне пора идти. Собака грызет какие-то провода.

— Люблю тебя.

— А я тебя.

Сестры попрощались и повесили трубки. Легкость, с которой она сказала сестре, что чувствует, с которой ее сестра ответила, прошла незамеченной. Ноэль решила, что так и должно быть. Любовь — это что-то обычное, что-то повседневное.

— Отвезти тебя домой? — спросил Бэйли.

Он уже оделся и смотрел на нее со скамейки.

— Моя сестра женится.

Он сделал мрачное лицо.

— Не Маргарита же?

Они рассмеялись, и Ноэль первой пошла к машине через заросли.

Ферма стояла в конце длинной пыльной дороги примерно в четверть мили длиной. Они проехали мимо пруда с утками, мимо дерева с качелями, на которых, наверное, катались хозяйские дети, когда были маленькими, мимо сарая, где любили прятаться старые злобные бассет-хаунды, гроза фермы. Они выскочили, как только услышали мотор Бэйли. Ноэль опустила окно и отпугнула их. Медленные, толстые, они все равно выглядели внушительно.

Ее квартира состояла из двух комнат. Одна служила кухней и гостиной, здесь уже стояли деревянный стол, старые кресла в клетку и бархатный диван. В спальне она положила матрас на пружинах. И повсюду висели чучела уток, цапля на потолке, а над дверями — рогатый олень.

— Старый фермер — охотник, — пояснила Ноэль, вытаскивая из шкафа полотенца.

Одно она дала Бэйли и занялась чаем. Его ждал долгий обратный путь, почти два часа, но они оба молчали. В холодильнике ничего не нашлось на ужин, и она намазала мед с маслом на хлеб, налила молока в молочник. Он сел с ней за стол, в свете низкой лампы. Она поставила болеро на телефоне и включила колонки. Последнее время она больше ничего не слушала, хотя и не могла понять почему. Может, потому что она развелась и ей хотелось пошленьких песен об утраченной любви. Или ей хотелось слышать больше испанского перед усыновлением. А может, музыка наполняла ее жизнь романтикой без всех отягощающих обстоятельств: без мужа, без общего счета в банке, без необходимости ублажать мужчину.

Бэйли прихлебывал чай.

— Как тебе жить одной? Одиноко, но проще, скажи?

— Я хотя бы знаю, чего ожидать, — сказала Ноэль. — Когда выходишь замуж, кажется, что проведешь с человеком всю жизнь, но это не так. Жизнь можно провести только с собой.

— Я пытаюсь вспомнить, как был женат, и не понимаю, как мы проводили все это время с Клем. Наверное, готовили обеды, спорили о каких-нибудь глупостях. — Он намазал еще меда на тост. — А сейчас у меня вся жизнь нараспашку.

Ноэль молчала.

— Я усыновляю ребенка, так что скоро у меня не будет никакого времени. Но я не против. У меня было много своего времени.

— Усыновляешь ребенка? Одна?

— Конечно. Ты-то кое-что об этом знаешь.

— Моя мама королева. О лучшей я не мог бы и мечтать.

— Я тебе всегда завидовала. Мне всегда хотелось, чтобы Рут считала меня своей дочерью.

— Так она и считает, разве нет?

— Наверное.

— Правда, не могу сказать, что когда-нибудь видел в тебе сестру. Даже когда ты с нами жила. Иначе сейчас было бы совсем неловко. — Бэйли перегнулся через стол. — Ну, понимаешь, между мной и Маргаритой…

— Ой, да ладно, — сказала она и взяла его за руку.

Они раздели друг друга быстро, еще влажные и холодные после купания. Они разглядывали друг друга, и Бэйли оказался так хорош, как она и ожидала, — мышцы его рук, его широкая грудь, форма ног, его член. Первое, что он сделал, — прижался к ней ртом. Он целовал ее лицо, веки, ключицы, грудь. Он уложил ее на кровать, поцеловал наконец в губы, потом опустился к ее животу. Ноэль пронзило сквозь все тело. Она потянулась к нему. Ей было так хорошо, что он еще не остановился, а она уже кончила. У нее кружилась голова. Она куда-то плыла и блаженно улыбалась. Он спросил, можно ли ему в нее, и она сказала да. Он спросил, есть ли у нее презервативы.

Она помотала головой.

— Я так давно одна. А у тебя нет?

— Я собирался провести день с мамой. — Голый, он все еще стоял над ней на коленях.

— Мне все равно, если тебе все равно, — сказала Ноэль.

— Ладно.

Он подвинулся вперед и поставил локти по сторонам от ее лица. Потом поцеловал ее долго, медленно, раздвинул ее ноги своими и опустился в нее. Она вздрогнула от тепла и веса его тела. Вот чего ей так не хватало. Он двигался все быстрее, и она постанывала с ним, хотя знала, что больше не кончит. Наконец он эффектно вскрикнул ей в ухо. Она целовала и целовала его плечо, как будто любила его, как будто предлагала ему свое благословение. И вдруг почувствовала, что плачет.

— Прости, — сказала она. — Прости.

Он перевернулся на бок, сплел свои пальцы с ее.

— За что ты извиняешься? — Он протянул ей свою мятую футболку. Она высморкалась в «Клементин фармс».

— Просто мне давно не было так хорошо.

— Рад быть полезным. Поступок, достойный письма домой.

Ноэль рассмеялась сквозь слезы.

— Только не рассказывай мамочке.

— Она была бы в восторге, — сказал он. — Но я не расскажу.

Они лежали, пытаясь отдышаться, купаясь в запахах друг друга, влаги, воды и ила с пролива. Ноэль как будто отходила после наплыва чувств: она так хотела Бэйли и в то же время скучала по Нельсону, она ушла глубоко в свое тело и в то же время — в свои мысли. Бэйли перегнулся через нее и стал искать на полу джинсы. Он вытащил тоненькую коричневую сигариллу и показал ею на Ноэль.

— Ты не против?

— Это вредно.

— Да ладно. Серьезно? Никогда не знал. — Он подмигнул и закурил.

Он курил молча, свободной рукой поглаживая ее бедро. Докурив, он потушил бычок и задремал. Ноэль решила, пускай спит, — она разбудит его через несколько часов, и он поедет домой. Насколько она знала, работа на ферме начинается рано — ему придется вернуться.

С закрытыми глазами он был похож на Рут, с морщинками, с такой обветренной кожей. Она вдруг подумала, что надо было спать с мужчинами больше, пока у нее была возможность. Когда в доме появится ребенок, такой возможности уже не будет.

То ли из-за секса, то ли из-за новостей про свадьбу Дианы — почему-то ее мысли обратились к Нельсону. Она часто думала о нем, хотя он и вышел для нее за кадр, как будто их прошлая жизнь была в дымке, как будто память милосердно сыграла какую-то шутку. Она смутно помнила, как чувствовала себя, когда они спорили, как она скучала по нему, когда он уезжал. Вспомнила, как он умел смотреть на нее, какие у него были поцелуи. Все это стало привычкой. Отдельные моменты, которые она помнила отчетливо, все были из последнего этапа: этот мерзкий звонок на крыльце Дианы, то утро, когда она его отослала.

Когда она только приехала на побережье, они еще переписывались по имейлу, договаривались, что делать с домом, с мебелью, с небольшими накоплениями в банке. В конце концов они просто продали все и поделили пополам. Обоим нужны были только наличные. Все прошло настолько дружественно, насколько возможно при разводе. Ноэль отдала сколько-то денег Маргарите, чтобы помочь ей найти нормальное жилье в Лос-Анджелесе, а остальное решила откладывать и жила как можно экономнее. Она почти накопила на усыновление, но ей еще не хватало на первый взнос за жилье, чтобы они могли переехать, когда ребенок подрастет. Она хотела взять мальчика из Колумбии; у нее в семье и так хватает женщин. Но она не возражала и против девочки или ребенка из любой другой страны в Южной Америке.

Нельсон знал, что она собирается взять ребенка, но в письмах они обсуждали только развод. В переговорах они вели себя подчеркнуто вежливо, пассивно. «Конечно, если пожелаешь», писали они, или «Я не против, как тебе удобно». Наконец они все разделили, и письма прекратились. А потом он еще раз написал ей.

Он получил стипендию где-то еще в Европе. Ноэль не запоминала подробности его новой жизни. Теперь разве это ее дело?

Но он написал ей так откровенно, так чистосердечно, что она даже подумала, не отправил ли он письмо случайно. Все время, пока она была его женой, ей этого и не хватало. Она много раз перечитывала письмо. Пока Бэйли спал рядом с ней, она открыла письмо на телефоне. Она отвернула экран от него и снова жадно вчиталась.

Ноэль!

Кажется, через каждый город Европы течет река. Я знаю, что это след прежних дней, когда торговля велась по воде, но не могу отделаться от ощущения, что в этом есть что-то символичное. Этот берег, тот берег, восточная сторона, западная сторона — как будто все города в мире одинаковые.

Иногда я воображаю, что мы по-прежнему в одном городе и между нами река, но в любой момент ты или я можем ее перейти. Мы живем раздельно, но рядом. Я знаю, что это не так.

Я должен был сказать тебе, как на меня повлияла потеря ребенка. В основном я думал о тебе, о моей обязанности вытащить тебя, вернуть нашу прежнюю жизнь. Мне всегда казалось, что мы легко можем потерять нашу жизнь, если не будем осторожны. Я не понимал, что наша жизнь — вокруг нас, во всем вокруг, во всем, что мы делаем вместе каждый день.

Может быть, больше всего в жизни я всегда дорожил своим потенциалом, самой идеей, что я должен как-то воплотить, исполнить обещание своей жизни, своей удачи. Но однажды мне стукнет пятьдесят, сто, и все, что я сделал, все, что мог бы сделать, потеряет значение. Нечего будет сказать про мой потенциал, про двери, которые передо мной открыты или закрыты. Никто вообще меня не вспомнит. Не хочу звучать как нигилист.

Мне трудно было смотреть, как ты тонешь. Все держалось на тебе, без тебя бы все распалось. Твоя сила была частью моей жизни, а я делал вид, что это моя сила. Прости меня за это. Иногда мне кажется, что я так и остался маленьким мальчиком, который ищет во всем подтверждения, что он не хуже других. Мальчиком, который все ждет, когда придут белые люди и прогонят его. Мальчиком, который забыл свою роль. Но мне нельзя скатываться в пессимизм. Я не так много о чем жалею — ведь в результате я оказался здесь, с жизнью, какой я не мог и вообразить.

В общем, я сижу в кафе с видом на реку, тут совсем не Штаты. Не нужно все время заказывать, чтобы тебя не выгнали. Всего одна чашечка кофе — и часами никто не тронет. Даже меня. А официанты грубят всем подряд, так что не надо беспокоиться, что дело в тебе.

Я решил написать тебе, потому что я сидел тут, пил кофе, и вдруг заходят муж с женой. Он черный, а она, не знаю, может быть, из Египта. Не поймешь. Но с ними была девочка, зеленоглазая, с темной кожей. Волосы заплетены в косички. Они заказали ей пирожное. Сами пили вино. И так было мило, девочка все время чем-то была занята: сковыривала вишенку с пирожного, глядела в окно на воду, болтала с родителями время от времени, а они сидели очень тихо. Смотрели на нее, на воду. Под столом они держались за руки и изредка подносили к губам бокалы. Как будто они жили в своем мире, и, хотя девочка тоже была его частью, на самом деле это был мир для двоих. Я представил, как девочка будет расти, появляться в их жизни, исчезать, как все дети, когда вырастают, а они так и будут сидеть за столом, держась за руки, и посматривать друг на друга. Это было прекрасно. И душераздирающе.

Ноэль закрыла глаза и попыталась представить ребенка, которого Нельсон описал в письме, но перед глазами была только она сама девочкой: худенькая, с длинными волосами, вечно возмущенная, вечно в ожидании, когда же придет папа и заберет их домой. И ребенка, которого они потеряли, она не могла представить: он был только комочком у нее в животе, чем-то живущим только за счет нее.

Она проверила, не проснулся ли Бэйли. Он крепко спал. Ноэль поцеловала его в лоб, и ее переполнила благодарность. Она подсунула под себя подушку, еще одну и выгнулась тазом к потолку. Приготовившись, она включила телефон и дочитала:

Наверное, я пытаюсь сказать, что только с тобой я не хотел ничего доказывать. Меня не волновало, что про меня подумают, что скажут. Все было просто. Я только хотел, чтобы ты была моей.

16. Декабрь 2002 года

Пидмонт, Северная Каролина

Родители встречались в отдельной комнате в ресторане к северу от центра на Бирд-стрит. Кто-то из матерей знал владельца, и он принес им сладкий чай и лимонные пирожные за счет заведения. Все члены комитета сидели за длинным столом под хрустальной люстрой и заказывали ланч без меню. Миссис Йорк в конце концов призовет их к порядку, но Лэйси-Мэй не могла так долго ждать. Она ворвалась в комнату, не глядя никому в глаза и подошла прямо к председательнице.

— Лэйси-Мэй, мы не знали, что ты придешь, — сказала миссис Йорк. — Я думала, тебя не ждать.

Она выглядела такой собранной в голубом пиджаке, с шариковой ручкой за ухом. Лэйси-Мэй восхищалась ею и знала, что нужно как можно скорее сказать все, что хотела, пока не передумала.

— Я пришла сказать лично, что я ухожу.

Десяток лиц обратился к Лэйси-Мэй, но она не позволила их вниманию себя остановить.

— У меня слишком много проблем в семье из-за кампании. Я так больше не могу.

Несколько человек затараторили одновременно, попытались ее отговорить. У них теперь новая политика; дочери будут ей потом благодарны. Лэйси-Мэй им нужна; она может присесть ненадолго и увидит сама.

У Лэйси-Мэй всегда было мало друзей. Она редко ладила с другими женщинами, или они не очень ладили с ней. Она не ходила в церковь, не участвовала в районных собраниях. Со старшей школы это была первая группа, в которую ее приняли. Ее просили помочь с выбором слов для листовок, просили подписать колонку в газете. Они шли плечом к плечу, чтобы наклеить те постеры в школьном коридоре. Они стояли вместе, стояли за своих детей. Лэйси-Мэй не хотелось их бросать, но она знала, что Ноэль не вернется, пока она участвует в кампании. Иначе никак.

— Хотя бы останься на встречу, — сказала миссис Йорк. — Мы обсуждаем, что делать дальше, чтобы реабилитироваться после фиаско с постерами. Вся эта история не помогла нам продвинуться ни на шаг к желаемому результату. Даже ходят слухи, что мэр хочет сделать нам выговор. Это ничего не значит, но это просто позор. Он говорит, что мы нарушили право собственности и устроили вандализм.

Тут заговорила миссис Грэй, молодая мать с каре:

— Это просто смехотворно!

Поначалу Лэйси-Мэй в ней сомневалась. У нее был бриллиантовый гвоздик в носу и татуировка со скворцами на груди. Но она оказалась предана их делу как никто, и Лэйси-Мэй она нравилась. Она работала в начальной школе в центре.

— Мы меняем установку, — продолжала миссис Йорк. — Есть способ победить.

— Простите, — сказала Лэйси-Мэй. — Я больше не могу в этом участвовать.

— Мы хотим собраться перед следующими выборами школьного совета. Предоставим своих кандидатов, запустим петиции против тех, кто против нас.

— А школьников оставите в покое?

Миссис Йорк и миссис Грэй закивали.

— Так мы в конечном итоге и получим то, чего хотим, — сказала миссис Грэй.

Лэйси-Мэй стояла в нерешительности. Наконец она помотала головой. Пусть она и нужна им, дочерям она нужна больше.

— Удачи, — сказала она и поспешила уйти, не оглядываясь.

Выйдя на Бирд-стрит, она с облегчением выдохнула. Стоял тихий полдень, зимнее солнце белело, воздух холодил. Здесь неподалеку должна была быть мастерская, где раньше работал Робби. Она оглядела улицу и увидела на другой стороне гаражи с поднятыми дверями. При одном взгляде на мастерскую нахлынули воспоминания: как Робби смотрелся в рабочей рубахе и комбинезоне, как его кожа пахла разбавителем. За годы улица переменилась, постепенно на ней открылось с полдюжины новых заведений. И не только рестораны — одна пивоварня, окошко с ланчами, ночной клуб, кафе с сэндвичами. В витрине стояли цветы, над ними горел неоновый знак «КОФЕ».

И там, под мигающим знаком, она увидела Робби. Он тряс бумажным стаканчиком на прохожего, но мужчина в костюме не обратил внимания. Робби отошел от кафе и пошел за мужчиной, что-то бормоча, потом остановился у ночного клуба с зашторенными окнами. Он прислонился к стене и закурил, а потом их взгляды встретились.

Лэйси-Мэй направилась к нему, и он сунул стаканчик в карман. Приблизившись, она разглядела, что у него побитый вид, волосы топорщатся, а рубашка висит мешком. Золотой цепи не было. Он обнял ее, и на нее пахнуло запахом пота и чего-то противно-сладковатого, вроде виски, хотя обычно он виски не пил. Руки у него провоняли куревом.

— Ох, Робби, — сказала она. — Что ты тут делаешь?

Робби пожал плечами.

— Я тут бываю, — сказал он и добавил: — Представляешь, у меня угнали машину.

— Неужели? — Лэйси-Мэй осеклась. — Ужасно.

Робби закивал, глядя вдаль.

— Я заявил в полицию, все как надо. Вызвал копов. Они ничего не могут. Вот и жду попутку.

Лэйси-Мэй не стала спрашивать, кто за ним приедет. Все равно это либо никто, либо кто-то, про кого она не хочет слышать.

Робби показал на дорогу.

— Я оставил машину там, потом прихожу — а ее нет.

— И сколько она там стояла?

— Не так долго.

— Может, ее эвакуировали?

— Ее кто-то угнал, — сказал Робби упрямо.

— Ужасно, — повторила Лэйси-Мэй.

Они постояли, помолчали, пока вранье Робби немного уляжется. Он спросил про девочек.

— У них все хорошо, — Лэйси-Мэй решила не рассказывать ему подробностей. Какой смысл? Что он сделает? У него своих проблем хватает.

— Ноэль ставит спектакль, — сказала она. — Приходи.

— Ага, пожалуй. Приду, — сказал он.

Она смотрела, как он курит, как дрожат его пальцы при каждой затяжке. Лэйси-Мэй вдруг поняла, что, не знай она его, она бы решила, что он бездомный. Ладони у него порыжели, шея была грязная, небритая. Он как-то обычно приводил себя в порядок, прежде чем встречаться с ней, с девочками. Они были недалеко от Первой. Здесь неподалеку был «Кедр», через несколько улиц, дети туда любили ходить.

— Давай отвезу тебя домой, — сказала она.

— Давай, если ты не занята.

Они переходили дорогу, и Робби шаркал за ней, когда Лэйси-Мэй сказала ему про Дженкинса. Робби остановился как вкопанный.

— Ты проверяла питомник?

— Звоню каждый день, но зря. Ты же знаешь, там не держат собак подолгу.

— Может, кто-то его подобрал и взял домой?

— Он такой старый, — сказала Лэйси-Мэй. Она увидела, какое у Робби сделалось лицо, и добавила: — Но все может быть.

Робби стоял, замерев, посреди улицы, нахмурившись, приоткрыв рот.

— Такой был хороший пес, — сказала он.

Лэйси-Мэй взяла его за рукав и оттащила от проезжей части.

В машине от него разило еще сильнее. Лэйси-Мэй опустила окно.

— Бедные мои девочки, — сказал он. — Что они будут делать без любимой собаки?

Лэйси-Мэй завела машину.

— Переживут.

— Нет, Лэйси.

Он говорил с жаром, и она увидела, что он уставился на нее горящими выпученными глазами.

— Как ты можешь так говорить? Как ты могла сказать…?

Робби ударил ладонями по приборной доске. Потом заколотил кулаками. Да чтоб тебя, кричал он. Машина зашаталась от его ударов.

В конце концов, тяжело дыша, сипя, раскрасневшись, он успокоился. Потом положил голову на руки и согнулся.

— Так нечестно, — сказал он, и Лэйси-Мэй потерла ему спину.

Она делала и не делала столько всего, чтобы избавить его. А в результате, от чего она его избавила и избавила ли?

— Не переживай, — сказала она. — Может, я не права. Может, он еще найдется.

Утром перед первой репетицией в костюмах Джи проснулся рано, чтобы прогнать свой монолог. Это была речь из начала третьего акта, когда Клавдио пытается убедить свою сестру Изабеллу отдаться Анджело, чтобы спасти ему жизнь. Не слишком благородно, и сразу видно, что Клавдио — это не сплошные добрые намерения. Он вел себя эгоистично, умолял ее, но Джи понимал Клавдио, понимал его ужас перед смертью. Он говорил: «Да, да. Но умереть, куда-то кануть в безвестность. В холодной тесноте лежать и гнить…»[26]. Эти слова запоминались сами собой. Он спотыкался в середине монолога, на всех этих «иль», на бесконечных придаточных, за которыми терялся смысл. Он торопился, пока не добирался до фраз, которые его удерживали, напоминали, что он хочет сказать. «И самая мучительная жизнь <…> [будет] раем в сравненье с тем, чего боимся в смерти»[27].

Монолог вышел неплохо, и дочитав, он поцеловал пальцы и приложил их к портрету Рэя на стене. Он бы так хотел, чтобы отец пришел посмотреть спектакль. Он пошел вниз.

Линетт уже оделась и жарила яичницу на кухне. Она согласилась подвезти его до школы. К его удивлению, Джейд тоже сидела за столом, с черными кругами вокруг глаз, и держала в руках еще полную чашку кофе. Она была в пижаме, но выглядела так, будто вообще не спала. Джи бы не удивился, узнав, что она тихонько пришла домой под утро, переоделась в пижаму и спустилась на кухню. Она любила притворяться. Ему это надоело.

— Линетт сказала мне, куда ты идешь.

— А я и не скрываю.

— Ты меня вообще не слышишь, да? И не слушаешь.

— Мы это уже обсуждали, — сказал он, но Джейд не унималась.

— Ты играешь с огнем, а я пытаюсь тебе показать, что одно неправильное решение может испоганить тебе всю жизнь.

— Почему ты просто не скажешь, что мое рождение испоганило жизнь тебе? Ты же это хочешь сказать?

— Джи! — вмешалась Линетт. — Не хами матери.

— Хватит уже притворяться, как будто я не знаю, что она думает, давно пора все сказать.

Джейд спокойно сидела за столом, перебирая пальцами.

— Моя жизнь не разрушена, — сказала она. — Но поверь мне, я знаю про эту твою девчонку такое, что ты не обрадуешься.

— Да мне все равно.

— Это потому, что ты не думаешь головой.

Джи вдруг стало стыдно. Он промолчал и поднялся на ступеньку, как будто можно было просто развернуться, убежать к себе в комнату и захлопнуть дверь.

— Если ты собираешься-таки играть в спектакле, можешь меня не ждать.

Джи так и встал, онемев.

— Ты что, серьезно?

— Хочешь вести себя как мужчина — я могу к тебе так относиться. Считаешь себя взрослым — так будь взрослым.

— Но там будут все родители.

— Я не собираюсь сидеть и хлопать, как будто очень горжусь тобой, и не надейся.

Джи чувствовал, что мать его испытывает. Она хотела продемонстрировать, насколько он слабее по сравнению с ней. Хотела, чтобы он сдался. И она была права — он действительно слабак. Он хотел, чтобы она сказала, что передумала, что она несерьезно. Он ждал, а она молчала.

— Линетт, отвезешь меня?

Линетт перестала возиться у плиты. Она прислонилась к стене, сильно закусила губу и выглядела так, будто сейчас расплачется. Кивнув ему, она выключила плиту и так и оставила яичницу в горячей сковороде. Она поспешно собрала вещи, и Джи вывалился во двор. Джейд с Линетт спорили. Когда Линетт вышла, она приобняла его одной рукой, подвела так к машине, и они поехали в школу.

— Я наверняка рассказывала тебе, почему никогда не хотела детей.

— Ага. Ты и так всю жизнь о них заботилась, с тебя этого хватило.

— А теперь посмотри на меня. Полюбуйся на эту жизнь. Присматриваю за тобой уже десять лет. — Линетт заморгала, как будто от слез. — Хотя теперь-то я тебе почти не нужна.

— Перестань, Линетт, — сказал он, потому что больше ничего не мог придумать. Нужна ли она ему? Ему нравилось, когда она рядом. Но по-настоящему разве кто-то кому-то нужен?

— Но в моей жизни не было большей чести. Знаешь почему?

— Потому что ты любила папу.

— Нет уж, молодой человек. Я тебе не мученица. Несмотря на возраст. — Она погладила его по лицу, по нежной части. — Я с тобой потому, что хочу быть с тобой.

Джи это не тронуло — он все еще думал о Джейд.

— Ну да. Это она со мной застряла против воли, — сказал он.

— Ты должен понять. Если бы твой отец прожил дольше, она могла бы стать другим человеком. Он помогал ей. Но у тебя такая мать, и она у тебя одна. Она старается.

Джи было все равно. Он устал, что все всё время придумывают оправдания для взрослых, которые не знают, как себя вести. Только проснувшись, он чувствовал себя победителем: он возвращался в Первую, он займет свое место в спектакле. А она взяла и лишила его этого чувства. Она не видела ничего хорошего, что бы он ни делал.

— Меня побили.

— Я знаю, милый.

— А ей все равно надо, чтобы все было по ее.

— Знаю.

Они свернули с шоссе и теперь ехали по дороге вдоль железнодорожных путей за старыми фабриками. Скоро они приедут к школе.

— Я знаю, я не твоя мать, но ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Линетт, все со мной будет нормально. Просто следи за дорогой.

— Ты серьезно? Я ездила по этому городу еще до твоего рождения. Я бы довезла тебя с закрытыми глазами. Ты меня слышал? Я приду, раз сказала. Буду в первом ряду. Пусть даже ни слова не пойму…

Слезы полились из Джи, не успел он остановиться. Он смеялся. Ему полегчало, хотя и не совсем. Тяжесть, оставленная Джейд, никуда не делась. Он хотел бы забыть ее, стереть, если б мог.

— Так о чем этот спектакль? — спросила Линетт. — Объясни сейчас, чтобы я хоть что-то понимала.

Она слушала, сощурив глаза, демонстративно внимательно. У нее был глупый, но милый вид, с этими ее растрепанными кудрями, завивающимися у ушей. Он хотел бы сфотографировать ее, вот именно в этот момент.

Он рассказал, как Клавдио бросили в тюрьму, как он хотел добра, а кончилось все плохо для него. У него был один большой монолог, отдельные фразы тут и там, но в основном он просто расхаживал по клетке и боролся с отчаянием в ожидании свободы.

— А это не так просто, как кажется, — сказала Линетт. — Я только этим и занимаюсь вот уже почти пятнадцать лет.

Когда Джи вошел на репетицию, раздались бурные аплодисменты: некоторые свистели, улюлюкали, топали ногами. Он весь запылал под взглядами, но приятно было видеть лица друзей, которые рады видеть его: Адиру, Шона, Роуз, всех актеров, кроме Беккета, которого почему-то не было. Мистер Райли похлопал Джи по спине, по плечу, втащил его в круг. Ноэль стояла перед сценой в большой не по размеру фланелевой рубашке, в леггинсах и неизменных ботинках. Лицо у нее порозовело, она хлопала изо всех сил и смотрела на него, сияя. Джи почувствовал, как все гадкие ощущения утра испарились. Он подошел к Ноэль и встал рядом с ней, а она обняла его одной рукой. Джи почувствовал, как все нехорошее в нем куда-то уплывает.

Наконец мистер Райли попросил успокоиться, и все притихли. Они собирались прогнать всю пьесу с начала без остановок, но сперва хотели обсудить концовку, череду помолвок — Джульетты и Клавдио, герцога и Изабеллы, Марианны и Анджело. Мистер Райли пояснил, что сыграть концовку можно очень по-разному. Можно попробовать сделать все просто и весело, но любой внимательный зритель сразу заметит нестыковки: не все браки равны. Сыграть все тревожно, абсурдно — рискованно: публика может решить, что они схалтурили. Зрители скорее решат, что исполнители неправильно поняли концовку и плохо ее сыграли, чем подумают, что она и должна быть странной по замыслу Шекспира. Мистер Райли решил, что за вариант концовки они проголосуют.

Ноэль заговорила первой — пусть будет странная. Зрители все равно будут в недоумении, а они не должны пытаться все разложить по полочкам. В жизни ведь не так, даже когда все хорошо.

Адира и Роуз предпочитали праздничную концовку, и так и сказали. Труппа разделилась ровно пополам.

Мистер Райли попросил Джи разбить спор, и на этот раз он не взбесился на мистера Райли за излишнее внимание. Он ни капли не сомневался в ответе.

— Сделаем, как сказала Ноэль, — ответил он. — Сделаем, как она хочет.

Так Джи сказал последнее слово, и они прогнали всю пьесу с начала.

Когда театр опустел, Ноэль осталась убирать декорации. Джи предложил ей помочь, и мистер Райли оставил их вдвоем. Они понимали, что он им потакает, но не возражали. Он только велел погасить свет перед уходом.

Они вешали костюмы на вешалки, когда Ноэль коснулась его лба, пореза у него над глазом, помазанного мазью.

— Болит?

Кроме пореза у него еще не сошел синяк на щеке, палец еще был в шине, и копчик ныл.

— Ничего страшного.

— Перестань, — сказала Ноэль. — Очень даже чего.

— Мама хотела, чтобы я ушел.

— Так зачем ты вернулся?

— Ты знаешь зачем, — сказал Джи, и щеки у Ноэль окрасились в очаровательный персиковый розовый.

— С каких пор ты так осмелел, Джи? — спросила она, и он пожал плечами, чувствуя, как теряет смелость.

— Пойди сюда, — сказала она и стянула его со сцены на пустой ряд стульев.

Она хотела его о чем-то спросить. Они сели рядом, а она стала рыться в своей сумке. Потом достала программку: простой черный шрифт на дешевой сине-зеленой бумаге.

Она показала на его имя в начале списка, напротив роли Клавдио.

— Объясни, — сказала она.

— Ну, это папа меня стал называть Джи. У него была фамилия Джилберт, я стал Джи-младшим. Меня так всю жизнь все зовут. Но в программке я хотел использовать свое настоящее имя.

— Почему?

— Я больше не ребенок.

Ноэль серьезно кивнула.

— Мне нравится. Нельсон Джеймс Джилберт.

— Можно просто Нельсон.

Ноэль улыбнулась, зажав программку в руке. Она опустила глаза, почти смущенно. В кои-то веки она ждала. Джи был уверен, что первый шаг сделает она. Ведь это у нее столько опыта, а он вообще не знает, что делать. И все-таки он подался вперед и поцеловал ее. Она поцеловала его. Он закрыл глаза и весь отдался чувству.

Все было иначе, чем он ожидал. Мокрее, слюнявее и куда удивительнее. Он думал, что ему будет страшно. Думал, что будет чувствовать себя виноватым, грязным, как когда он смотрел свои видео и испытывал непреодолимое желание, которое не должен был испытывать. Вместо этого он ощущал ясность, уверенность. Он как будто растекался. Он обвил ее шею руками. Она обхватила его грудь. Так близко, еще ближе. Он открыл рот, она тоже, и Джи попытался передать ей все, что он чувствовал за жизнь, все, что чувствовал теперь, языком, мыслями. Он передавал ей послания в надежде, что она услышит. Ты прекрасна, говорил он, и Я хочу тебя. Навсегда, говорил он. Я твой.

17. Февраль 2020 года

Пидмонт, Северная Каролина

На Альме было розовое платье и крошечная вуаль, спадавшая на глаза. В закатном свете ее волосы отливали красным еще сильнее, чем обычно; двери амбара стояли распахнутые, несмотря на холод, чтобы гостям было видно золотое небо над полями за фермой.

Ее плечи под вязаной накидкой были оголены, скулы и губы отсвечивали бронзой, и Диана ждала ее у входа с сестрами, с собакой Принцессой, которой по случаю повязали розовый бант. Гости обернулись и стали смотреть на Альму так, как не стали бы смотреть на Диану, но ее это не задело. Для ощущения чуда достаточно было просто знать, что это она ждет Альму, и потом, Диана знала, что хорошо выглядит в простом белом платье по колено. Она сливалась с сестрами, тоже в белом. На Ноэль было платье в пол, на бедре она держала новорожденную Агнес, наряженную в белые кружева. Платье Маргариты напоминало белый халатик с глубоким вырезом и едва прикрывало бедра, а на талии завязывалось огромным бантом. Никогда они не были так похожи, все трое, и их самих поражало, как заметно их родство на фотографиях, для которых они позировали у амбара перед церемонией. Про них никогда не говорили, что они похожи; наоборот, иногда говорили, что они так непохожи, будто у них разные родители. Но при этом освещении, в белых платьях, не могло быть сомнений — они рождены одной кровью.

Вот она, первая радость этого дня — позировать с сестрами, чувствовать, что они собрались вместе ради нее. На нескольких снимках она держала свою племянницу, и маленькая Агнес сжимала в кулачке ее кудри. Бабушка Альмы — парикмахерша, привезла из Бронкса все свои принадлежности. Утром в их домике, пока они пили кофе и боялись опоздать, она сделала прически всем сестрам и Альме тоже. Маргарита то снимала их на телефон, то красилась, а потом сама вызвалась провести всем коллективную дыхательную практику.

Вторая радость пришла теперь, когда она смотрела, как Альма вышагивает ей навстречу, и тюльпаны у нее в руках кажутся такими невыносимо алыми, как будто они сейчас загорятся. Свадьбу устроили скромную, не больше семидесяти человек, в амбаре — перед приемом все просто помогут переставить стулья, чтобы освободить место для танцев.

Лэйси-Мэй с Хэнком сидели в первом ряду, она в белом костюме с юбкой и новыми рыжеватыми волосами, он — в пиджаке. Когда священник спросил, кто выдает Диану замуж, они оба встали, и Диана увидела, что Хэнк плачет. Она послала ему воздушный поцелуй, он в ответ помахал мокрым носовым платком.

Всю проповедь о верности и доверии, о том, как необходимо милосердие в любой связи, особенно в браке, они с Альмой держались за руки. «Отче! прости им, ибо не знают, что делают», — сказал священник. Потом прочли стихотворение, Альмино любимое, они обменялись кольцами и произнесли клятвы. Эти обещания обе давным-давно дали и сдержали, но произнести их вслух, прилюдно — Диану это будоражило. Она поцеловала Альму, прижала ее к себе; собака просунула нос между их коленями.

Началась вечеринка, все танцевали под хип-хоп девяностых и романтическую сальсу, «Wagon Wheel» для жителей Каролины. Альма с Дианой кормили друг друга ванильно-розовым тортом. Они обе подбросили букет. Маргарита и Ноэль произнесли тосты, Хэнк покрутил худенькую Лэйси-Мэй на дубовом полу, и каждый раз, когда музыку включали слишком громко, собака лаяла. Диана с Альмой даже не делали вид, что должны танцевать с кем-то еще, хотя Диана танцевала не очень хорошо, особенно сальсу. Альма увела ее на другую сторону зала. Они склонились над маленькой Агнес, соприкасаясь головами, и засюсюкали, с балок на потолке свисали красивые фонарики. Про Робби не говорили, хотя он не въехал в мотель, который ему забронировали, даже не позвонил. В кои-то веки Диана не думала, что он мертв, — он был он, где-то еще, как всегда.

Только один раз она чуть не упомянула его отсутствие, когда шепнула на ухо Альме: «Сегодня было как-то незаслуженно прекрасно», и Альма нахмурилась и сказала: «Ты чего? Мы заслуживаем счастья».

Никто не продумал рассадку, поэтому Нельсон оказался за одним столом с работниками собачьего садика. Они все время пили бурбон и повторяли фразы типа «Я так и знал» или «Они так друг другу подходят» про Альму и Диану. Они спросили Нельсона, откуда он знает молодоженов, и он честно ответил, что Ноэль его бывшая жена. Они взглянули на малышку Агнес, на ее белую кожу и слишком рыжие волосы, и сообразили, что между ними все кончилось не слишком хорошо. Они притворялись, что им интересна его работа, спрашивали, снимает ли он на свадьбах, а когда он ответил, что он не такой фотограф, перестали обращать на него внимание. Нельсон допил бокал вина, налил себе еще один и старательно изображал, что занят своей едой — креветками и кашей, — а не Ноэль.

Под складками ее платья виднелся мягкий живот. От постоянных купаний кожа у нее стала грубее, волосы, завязанные в тугой пучок на макушке, совсем выгорели. Девочку передавали с рук на руки то тетям, то Инес, самой давней подруге Ноэль по колледжу, которая была с ней в качестве пары. Они с Нельсоном вместе стояли в очереди за едой, и она была с ним вежливо-любезна. Ему стало ясно, что они потеряли всякую связь, какая у них была; Инес твердо хранила верность Ноэль. И хотя он не испытывал особой привязанности к Инес, он знал ее так давно, что казалось, она всегда будет в его жизни: они будут периодически видеться на днях рождения, праздниках, а когда-нибудь и на похоронах. И теперь так странно было видеть, что они стали чужими друг другу.

Еще страннее было находиться среди Вентура и Гиббсов. Они так долго были его семьей, пусть и отдаленной. Несмотря на его презрение к Лэйси-Мэй, их связь не была хрупкой — скорее, как у Ноэль, это была дурная, но крепкая связь. А кто он им теперь? Ноэль порхала от сестры к сестре, от Альмы к ее родственникам из Нью-Йорка, к матери, к Хэнку. Она была по-прежнему привязана к ним, неважно, сколько лет они не общались. Она никогда их не потеряет, тогда как его отрезали так легко, так быстро. Для него больше не было места.

Когда он только пришел, она обняла его мимолетом. Она снималась с сестрами и отошла на секунду, чтобы поблагодарить его за то, что пришел, а потом вернулась обратно в кадр. Он не видел ребенка вблизи; девочка сидела у Маргариты на руках, и та смотрела на него мрачно. Вид у нее был неприветливый: голые ноги, лицо раскрашено, как боевой щит.

Он впервые был на свадьбе без Ноэль. Раньше, когда они ходили на свадьбы, его она просила подержать бокал, ему говорила «я пошла в туалет». Это она напоминала ему не пить много, она макала палец в крем на его куске торта, не спросив разрешения, без малейшего сомнения, что она имеет на это право. Теперь он пил один бокал за другим и ждал, когда можно будет поговорить с ней наедине. Ее постоянно окружали доброжелатели, сестры, ребенок. Никогда еще он чувствовал себя таким оторванным ото всего.

Он старался игнорировать, что работники «Четвероногих друзей» его игнорируют, когда кто-то похлопал его по плечу. Он обернулся и увидел Адиру, полную, красивую, в бордовом платье с воланами на плечах.

— Джи, ничего себе, — сказала она и обняла его.

— Сенатор Говард, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Пока только член Генеральной Ассамблеи. Я тебя не узнала — ты так изменился.

— Это все маскировка, — сказал он. — Не ожидал тебя тут встретить.

— Почему? Кто не хочет заполучить важную шишку на свадьбу. — Адира подвинула к нему стул. — И потом, пока я не переехала в Райли, я водила свою собаку к Альме и Диане.

— Ты одна?

— Если ты спрашиваешь, замужем ли я — нет. Не всем повезло найти любовь всей жизни в школе.

Он улыбнулся, но она, наверное, сразу увидела грусть за улыбкой.

— Что случилось? Знаешь, Ноэль писала в соцсетях про рождение ребенка, и я глазам не поверила, когда увидела фотографию и ни слова про тебя.

— И каким-то образом ты догадалась, что рыжий младенец не мой?

Шутка Нельсона прозвучало жалко, и он решил, что лучше рассказать всю правду.

— И не один раз? — сказала Адира. — Не похоже на тебя.

— Наверное, я пытался разрушить свою жизнь.

— Что ж, у тебя получилось.

Она говорила строго, но положила руку ему на колено и сжала его.

— Знаешь, я правда думала, что вы будете вместе навсегда. Для Первой школы вы были настоящей историей успеха. Были бы у нас буклеты, вы были бы на обложке.

— Я нас так не видел.

— Причем сказка тянулась и дальше. Вы вместе поступили в колледж, потом женились. Вы оба построили карьеру. Не хватало только ребенка.

— Не было у нас никакой сказки. Но я ее любил.

Адира глубокомысленно кивнула.

— Вам многое пришлось перебороть.

— Это ты о чем?

— Ну, просто обе ваши жизни, ваши истории. Ваше детство. Брак — это и так сложно. И наверное, было бы проще, если бы у одного из вас была жизнь полегче.

Эти слова Адиры кольнули его, как будто у них с Ноэль не было выбора, как будто они ничего не могли поделать. Но это было похоже на правду. Он часто думал, что вся проблема — в нем. Он так и не похоронил мальчика, которым был в школе.

Адира забрала у него вино и налила ему воды.

— Пойди поговори с ней. У тебя осталось мало времени.

Она кивнула на бармена, который сворачивал бар, и планировщик свадьбы уже раздавал всем пакетики с рисом, чтобы проводить невест.

Нельсон подошел к ее столу, и Ноэль перехватила ребенка, чтобы встретить его. Она поставила дочку на ножки себе на колени, помахала ее ручкой и сказала:

— Поздоровайся с мистером Нельсоном.

Это было почти невыносимо.

Он подсел к ним, и ребенок потянулся к нему, пошатываясь на некрепких ножках. Ноэль держала девочку ловко, двумя руками за талию, и он знал, что зря удивляется, как легко она это делает, как профессионально. Ему не хотелось брать девочку, касаться ее, но он склонился к ней и постарался сделать приветливое лицо, показать, что он рад знакомству. У нее были пухлые ручки и ножки, а лицо как будто целиком состояло из лба. Она вообще не была похожа на Ноэль, не похожа на их ребенка, как он его представлял. Он хотел бы знать, думает ли она о том же, но сам ответил на свой вопрос. Ноэль смотрела на свою дочь с такой любовью, целовала ее в голову. С чего бы ей держаться за ребенка, которого никогда не было.

Насколько ему было известно, Ноэль никому не открыла имя отца. Она не говорила, был ли это донор спермы или она просто переспала с кем-то на побережье. Если она с кем-то и встречалась, на свадьбу он с ней не пришел.

Она представила ему всех за столом: Инес, Рут, которую он помнил, и ее сын, Бэйли. Нельсон увидел в его лице презрение и решил, что Рут рассказала ему, почему распался их брак. Ноэль всегда была близка с Рут. Он не стал обращать внимания на гневные взгляды Бэйли и пригласил Ноэль на танец.

Она отдала малышку Рут и протянула ему руку. На танцполе она вжалась в его тело, положив руки ему на плечи, как будто они старые друзья, как будто стоять так близко — ничего не значит.

— Как твоя мать?

— У нее ремиссия, — сказала Ноэль. — Она отказывается умирать.

Они рассмеялись.

— Говорит, что хочет прожить столько, чтобы увидеть всех своих внуков. Боюсь, Агнес ей мало. Она уже сделала пару намеков Альме и Диане, и Маргариту спрашивает, нет ли у нее кого в Лос-Анджелесе.

— Лэйси-Мэй вышла на тропу войны… Да поможет вам Бог.

— Она и сейчас, несмотря ни на что, говорит, что лучшее в ее жизни — это дети и брак. Я правда не спрашиваю, который — первый или второй.

— Не помню, чтобы она была таким сторонником брака, когда пришла наша очередь.

— Да уж, — сказала Ноэль, и Нельсон с облегчением понял, что они по-прежнему могут говорить друг другу правду, что все прожитое вместе не стерто напрочь.

— Светленькая у тебя получилась дочка. Откуда такая рыжая?

— Да уж. Всю жизнь бесилась на всех белых вокруг, а потом взяла и родила рыжего ребенка. Странно. Иногда людям даже не верится, что я ее мать.

— А про отца ты никому не рассказывала? Даже сестрам?

— С тобой уж мы точно не будем об этом говорить.

— Я всегда знал, что если ты уйдешь от меня, то к какому-нибудь хорошо устроенному белому мальчику.

— А я всегда знала, что никогда от тебя не уйду. Вот тебе и пожалуйста.

Музыка замедлилась, они закачались на месте. Нельсон посмотрел через ее плечо на стол, за которым Бэйли держал Агнес и малышка тянула его за ухо.

— Она такая красивая, — сказал он, и Ноэль как будто простила его.

Они кружили по комнате. Музыка играла тихо, проникновенно, и они держались друг друга под мерцающими огоньками. Она спросила его про Вену, и он не стал перед ней притворяться, рисовать ей красивую картинку с кафе и парками, безупречными поездами и первоклассными музеями.

— В барах встречаешь кучу бывших нацистов. А один раз женщина плюнула в меня на улице. Но в целом там неплохо. У меня квартира с видом на Дунай.

— У тебя все та же пиарщица? Джемайма, да?

Не имело смысла рассказывать Ноэль про всех женщин, с которыми он что-то начинал, бросал, которые начинали что-то с ним и бросали. Они для него ничего не значили. Ему нравилось варить кому-то кофе по утрам, чувствовать, как простыни пахнут женщиной. Секс, близость — это могло быть так просто и приятно. Джемайма иногда к нему приезжала, и оба понимали, что сейчас это просто привычка, а потом ее не станет.

— Никого, как ты, у меня нет, — сказал Нельсон.

— Как жаль, что ты не вспомнил этого, когда решил ее трахнуть.

Он ничего не сказал. Он это заслужил. Он почувствовал, как она сжалась, как будто сейчас отстранится, оставит его одного на танцполе, но она не ушла. Под всем макияжем вид у нее был усталый. Ему хотелось поцеловать темные круги у нее под глазами.

— И как оно, как ты представляла? Быть матерью?

— Хуже. Я не могла кормить грудью. Во время родов меня всю порвало. До сих пор не могу ездить на велосипеде. Плюс руководителям публичных театров не дают декрет. Приходится платить няньке несколько раз в неделю. С деньгами совсем туго. Но объективно — она идеальна. Посмотри на нее.

Нельсон кивнул, но на ребенка смотреть не стал. Он вдруг увидел Ноэль в тот день, когда они только начали пытаться. Он лежал на кровати и читал, и вдруг она ворвалась в спальню, уже голая, размахивая маленькой бело-голубой полоской. Она сказала, что у нее овуляция. Она сказала: я готова. Это Нельсон не знал наверняка; ему не хотелось, чтобы что-то нарушило баланс их жизни. Но потом он увидел, как она приближается к нему по матрасу на коленках, распахнув объятия, и не было никаких сомнений, что он сделает все, что она попросит.

Он прижался к ее лицу. Ему хотелось ее поцеловать.

— Знаешь, о чем я думала во время церемонии? — сказала она.

— О нашей свадьбе?

— О пьесе.

— Какой?

— «Мера за меру».

— Боже мой, — сказал он. — Мой дебют и моя развязка.

Оба засмеялись.

— Все такие парадные, и все эти церемонии — проход к алтарю, аплодисменты. Напомнило мне вечер премьеры.

Первое представление прошло так гладко, как только можно было желать. Людей было меньше, чем рассчитывал мистер Райли: только родители и близкие актеров, несколько девочек из клуба «Обеспокоенные школьники за справедливость». Но и при небольшом количестве зрителей все волновались. Алекса, которого поставили на роль герцога, вырвало за кулисами. Адира, которая так и сияла в своем костюме монашки, позвала всех помолиться, пока не подняли занавес. А Нельсон почему-то был совершенно спокоен. Он знал, что вся постановка не на нем держится — пьеса не про него. Он должен был только стать частью организма, и вместе они смогут создать спектакль, как они уже делали на репетициях. Это было волшебное ощущение.

Каким-то чудом никто не забыл слова. Ноэль постаралась, и занавес опускался и поднимался тогда, когда надо; она расставляла их за кулисами, смахивала пылинки с костюмов. Нельсон так управлял голосом, что сам себе дивился, и ослепительные огни рампы только помогали в этом: он почти не видел зал.

И все же, несмотря на все их победы, зрители почти не смеялись в нужных местах, а эмоции, которые актеры пытались передать, выходили не теми. Вместо ужаса Изабеллы перед хищничеством Анджело получалось просто легкое раздражение; герцог вместо важного получался яростным; только похотливость Анджело удалась хорошо, отчего родители смущенно ерзали в креслах. Помолвки в развязке привели зрителей в замешательство, и они аплодировали вполсилы, пытаясь понять, что произошло и хороший ли это конец. Никто не играл идеально, и все это знали, но это не имело значения. На два мимолетных часа они сплотились — старые ученики Первой школы и новенькие. В конце они взялись за руки и поклонились, и мистер Райли раздал всем по розе, а Ноэль — две. Ноэль с Нельсоном спустились со сцены, чтобы поздороваться с родными, с Линетт в первом ряду, с Лэйси-Мэй, Хэнком и девочками. Джейд и Робби нигде не было. Они взялись за руки и впервые представились как пара: Нельсон и Ноэль.

— Мне так повезло, что ты меня тогда любила, несмотря на все мои проблемы.

— Да брось, какие проблемы, — сказала Ноэль. — Это я напивалась, сбегала из дома и беременела.

— Ты хотя бы знала, кто ты. А мне невыносимо было быть мной.

— В тебе нет ничего плохого, знаешь. Никогда не было, просто ты до сих пор этого не видишь.

Она отлепилась от него и посмотрела ему прямо в глаза. У Нельсона завибрировала кожа: ему не терпелось услышать, что еще она скажет.

— Прости, — сказала она, качая головой. Глаза у нее блестели. — Я не могу помочь тебе это понять. Это больше не моя работа.

Она поцеловала его в ладонь и вернулась к дочери. Нельсону хотелось пойти за ней, и он еле удержался. Оставшись на танцполе один, он наконец понял, насколько он пьян: его шатало, в черепушке за глазами давило. Адира поймала его и удержала. Она отвела его за амбар по деревянному настилу. Ноги проваливались в грязь. В темноте они перешли через поляну к парковке.

— Куда тебя подбросить? — спросила она.

Отель был рядом с аэропортом, но он знал, куда хочет, чтобы Адира его отвезла.

— Мне надо ее увидеть, — сказал он. — Отвези меня к ней.

Новый дом, где жила Джейд, стоял недалеко от главной улицы. Кирпичный, двухэтажный, с застекленной верандой, отгороженной огромным кустом рододендронов. Это был тихий, пропитанный довольством район. На одной стороне улицы — начальная школа с площадкой, на другой — каменная баптистская церковь; дубы и кизил перед домами, большой парк в конце дороги, сплошные холмы и высокие магнолии. В таких районах много лет назад покупали дома университетские профессора, а теперь сюда переезжали айтишники. Раньше эту часть города он только проезжал мимо.

Адира аккуратно припарковалась перед домом, и он предложил ей зайти.

— Нет, спасибо. Не хочу присутствовать при этом разговоре. Но пока ты еще тут, Джи, пожалуйста… — Она протянула ему баночку мятных леденцов и помахала крошечным освежителем воздуха. Он с трудом открыл крышку и проглотил несколько штук, а она опрыскала его.

Он поблагодарил Адиру и крепко обнял ее. Она поехала в Райли, а он смотрел ей вслед. Он вдруг понял, что весь дрожит от ужаса перед встречей с родной матерью. Прошло столько лет.

Джейд отшатнулась, когда открыла дверь. Он смотрел, как выражение ее лица с удивления сменилось на подозрительность, а потом появилась улыбка, усталая, неуверенная. Она была в длинном черном халате, с заплетенными в косички волосами в высоком пучке. За ней на пороге появился Леон в клетчатых пижамных штанах и таком же халате. Что-то было в этом почти неприличное — застать их в таком виде, перед сном, но чего еще он ожидал. Нельсон опустил голову, посмотрел на ботинки, которые расплывались перед глазами, и подумал, заметят ли они, как его шатает.

Он прошел за ними внутрь. На кухне все было из настоящего дерева, синяя плитка, яркая живопись на стенах. Черная кошка терлась у них в ногах, потом запрыгнула на подоконник. Он не знал, что у мамы есть кошка; она никогда на его памяти не любила животных.

Леон заваривал чай и поддерживал вежливую беседу. Когда Нельсон объяснил, что делает в городе, он спросил про свадьбу. Потом спросил про Вену, его последнюю резиденцию. Пожаловался на свою работу в больнице, сказал, что на самом деле это Джейд занимается настоящим делом. Ее избрали членом совета штата по репродуктивным правам. Леон заполнял молчание, а Нельсон с Джейд попивали чай и старались не смотреть друг на друга.

Нельсон не понимал, злится ли на него мать. Он никогда не приходил к ней в гости сюда, в этот дом, хотя знал адрес по редким письмам и рождественским открыткам. Время от времени он звонил, когда мог рассказать что-нибудь хорошее, и они вскользь, за пару минут, делились новостями последних месяцев. Мы купили дом; я еду в Париж; альбом выходит в твердой обложке. Он походя рассказал ей про развод, много времени спустя после того, как ему пришли документы от Ноэль. Больше он про это не говорил, а она не спрашивала.

Но лицо Джейд ничего не выдавало, ни возбуждения, ни гнева. Ему хотелось, чтобы она сказала, что зла на него за то, что он пересек океан ради Вентура, но не ради нее. Хотел, чтобы она сказала, что он напрасно отдал всю жизнь Ноэль, а потом предал ее. Но она только прихлебывала чай, прислонившись к своему любовнику.

Леон сказал, что они недавно навещали Линетт в доме престарелых. Она перестала узнавать Джейд, но они все равно приносили ей цветы и водили ее на прогулки.

— Навести ее, если у тебя есть время. Ты надолго в городе?

— Теперь уже нет смысла. Надо было тебе раньше приехать, когда она про тебя спрашивала. Она все время про тебя спрашивала раньше.

Наконец Джейд смотрела ему в глаза. Что-то в ней переменилось. Сквозь дурман алкоголя он ощутил, как вздрогнул. Может, она ему устроит, и это будет правильно. Кто-то же должен его наказать.

Леон как будто почувствовал напряжение между ними. Он сказал, что утром у него обходы, и пошел спать. Похлопал Нельсона по плечу, поцеловал Джейд и поднялся по лестнице, слишком ловко для шестидесятилетнего.

Джейд с Нельсоном остались одни, босиком на холодной плитке.

— А что моя старая подруга, была на свадьбе? Лэйси-Мэй.

— Я с ней не разговаривал, но видел ее. У нее все хорошо.

Джейд усмехнулась.

— Знаешь, говорят, лучшие уходят рано. Вот и пожалуйста.

Теперь кошка устроилась на кухонном столе и нюхала грязную посуду у мойки. Нельсон осторожно протянул руку к кошке, но она отдернулась и спряталась за Джейд.

— Ты злишься на меня из-за Линетт?

— Это я виновата, — сказала Джейд. — Я давно уже поняла, что, раз ты не знаешь, что должен однажды вернуться домой, это потому, что я тебя не научила.

— И ты никогда не звала меня домой.

— Ты мне поверишь, если я скажу, что не знала как?

У нее было изможденное лицо, из косичек выбивались тоненькие седые прядки. На пальцах у нее, как и раньше, блестели золотые кольца с белыми и черными камнями. Вокруг глаз еще виднелись полусмытые следы черной подводки. У нее был такой же непобедимый вид, как и прежде. Он знал, что ему никогда не быть таким удивительным человеком, как она, — эта мысль всплывала в подсознании всякий раз, когда он чего-то достигал: будь то заграничная резиденция или новый стильный дизайн его сайта. Ему столько всего дали, и все равно он ее разочаровал.

— Хочу тебе кое-что показать, — сказала Джейд и отвела его вглубь дома.

Солнечная комната состояла из трех стеклянных стен, смотревших в темноту. В одном углу стоял проигрыватель, колонки и коллекция альбомов Джейд. У столика с огромной стопкой книг ютилось обитое кресло-качалка. По всей комнате были расставлены большие кадки с пальмами.

— Тут мой уголок в доме, — сказала Джейд. — У Леона на чердаке есть его личная комната. Мы по ним расходимся, когда хотим побыть одни.

Нельсон оглядел комнату и попытался представить все часы, которые его мать провела тут одна. Он представил, как они живут свои параллельные жизни на разных континентах в одиноких просторных комнатах, поигрывая стаканами виски или ухаживая за растениями, глядя в окно в разные стороны земли.

— Мы держим кур во дворе, — сказала Джейд. — Попрошу Леона сделать тебе яичницу утром.

— К тому времени я уже уеду.

— Ладно.

Она опять его отпускала, и от этого он снова ощутил знакомое чувство пустоты в груди.

Он сам заметил алтарь. Это был небольшой сосновый буфет, уставленный цветами, свешивавшими листья с полок. Буфет был заполнен вещицами, значения которых он не знал: открытка с пляжа в Орландо, сложенная красно-розовая клетчатая рубашка, полдесятка керамических горшочков. И фотография его с Рэем, та самая, которая висела на кухне в их первой квартире, а потом у него в спальне у Линетт. Нельсон посмотрел на их лица, освещенные солнцем. Джейд протянула ему вырезку из газеты в золотой рамке.

Это была заметка о булочной, о Линетт, о Рэе и шоколадных пончиках, о возрождении Бирд-стрит. На черно-белых зернистых снимках невозможно было разглядеть все лакомства, которые в тот день наготовил Рэй, но Джейд наклеила его фотографию поверх страницы. На выцветшей фотографии Рэй в фартуке улыбался, сложив руки за спиной. У него было сосредоточенное лицо с ямочками на щеках, и он был куда моложе, чем представлял Нельсон. Он смотрел на Рэя и видел молодого двадцатилетнего человека, только начинавшего жить, слишком молодого для того, что с ним случится. Он дожил до возраста, до которого его отец никогда уже не доживет. Он уже почти на десять лет старше своего отца.

— Его так и не сфотографировали в тот день, я решила приклеить эту, — сказала Джейд.

— И Леон не против, что ты все это тут держишь?

— Рэй — часть меня. Куда бы я ни отправилась, он со мной. Леон не хочет, чтобы я его прятала.

— Тогда почему ты вообще сняла фотографию? Почему так долго не вешала ее?

Джейд откинулась на кресло.

— Я злилась на мир за то, что тебе досталось. Я не хотела, чтобы ты слишком сильно по нему скучал, чтобы эта ноша была еще непосильнее.

— Но он мой отец.

— Я хотела, чтобы ты знал, что справишься и сам, один, как справилась я.

— Но мы были вдвоем.

— Теперь я это понимаю, — сказала Джейд, глядя на него. Это был серьезный, нежный взгляд. — Я скучаю по нему. Я тебе когда-нибудь это говорила? И всегда скучала.

Нельсон вдруг понял, что закусил щеку. Еще немножко, и прокусит до крови. Он разжал челюсть, и все закружилось, его затошнило. Он сел на пол напротив матери. Ему не хотелось заканчивать разговор. Он хотел ей все рассказать.

— У Ноэль теперь ребенок. От кого-то еще.

— Быстро она.

— Мы тоже хотели ребенка, но у нее был выкидыш. Я тебе не рассказывал. Хотел сделать вид, что ничего не случилось.

Джейд попыталась его успокоить. Она потянулась к нему. Но он покачал головой, оттолкнул ее. Ему было страшно, как будто кто-то за ними следит, как будто какая-то невидимая опасность — катастрофическая, абсолютная — поглотит их, если они не будут осторожны.

— Она нуждалась во мне, а я уехал. Кто так поступает? Что я за человек?

Джейд упала на колени и обхватила сына. Он попытался освободиться, но она не ослабляла объятия. Он перестал сопротивляться. Она прижала его к груди и закачала его.

— Мальчик мой, — говорила она. — Милый мой мальчик.